Мельниченко Олегу Владимировичу

Губернатору Пензенской области

Павлуткиной Тамаре Анатольевне

Главе Башмаковского района Пензенской области

Фирюлину Алексею Ивановичу

Главе СПК Петровский

Бородину Олегу Алексеевичу, г. Москва

Иванкову Сергею Николаевичу, г. Пенза

Тимуру из города Москвы

Гражданам

Башмаковского района Пензенской области, Москвы и Московской области

за тот вклад, который они вносят в победу нашей славной и доблестной России над нацизмом.

Лучше прожить один день как лев, чем сто лет как овца.

Посвящается моему боевому брату Алану Вячеславовичу Хосроеву, человеку, который отдал всего себя на благо своей Родины, человеку с чистой душой, истинной отвагой и сердцем льва. Прекрасному и талантливому врачу-травматологу. Это невосполнимая утрата. Спи спокойно, брат. Пусть земля тебе будет пухом. Россия никогда не забудет твоего подвига. Память о тебе всегда будет жить в наших сердцах.

Посвящается моему коллеге Олегу Александровичу Марченко, другу, прекрасному врачу, патриоту великой России. Человеку, чьи помыслы и действия всегда были направлены на сохранение и спасение человеческой жизни. Спи спокойно, дорогой мой друг. Пусть земля будет тебе пухом.

Посвящается моему брату Всеволоду Витальевичу Трухтанову, человеку, который, превозмогая страх, недуг и печали, физические лишения, сквозь пули и разрывы снарядов, выполняя свой долг перед Родиной, вернулся за истекающим кровью Рузаем и, выполняя эвакуацию с передовой, на призывы оставить его и уходить, сказал свою коронную фразу: «Да пошел ты, хрен тебе».

Благодаря тебе я жив, брат. Я скорблю о тебе и бережно храню воспоминания о нашей службе. Спи спокойно. Пусть земля тебе будет пухом.

Ведьма

Варак

Автор

Хулиган

Момед

Трек

Бро

Шадр

Жид

Копченый

Ява

Таджик

Ушан

Аватар

Дюга

Чебер

Пермяк

Кипяток

Рюрик

Церетели

Заяц

Моторхед

Алмаз

Игра

Инок

Спите спокойно, братья, пусть земля вам будет пухом.

Скорбим.

Мы обязательно победим.

«Сердце добровольца» это книга памяти. Она была написана с целью показать обществу истинных героев специальной военной операции. Кто, несмотря на все лишения, тяготы солдатских будней, продолжают оставаться верными русским традициям.

Добровольческая бригада имени Александра Невского это не просто боевое подразделение. Это слаженный и четкий механизм, выполняющий поставленные боевые задачи на вверенном бригаде участке фронта.

Добровольцы, сильные духом, крепки сердцем и крепки верой в Господа. Крепки верой и любовью к своей Отчизне и Родине. Мы есть то, что нами движет, наши действия, наше стремление и наша вера. Вера в наш сплоченный народ, в нашу историю, в нашего президента.

Нет лучшей смерти, чем сложить главы за други своя. Каждодневный подвиг бригады полностью соответствует данному изречению.

На небе Бог, на земле Россия. Глубокий смысл, заложенный в этих словах, пронесшихся к нам через столетия, показывает истинную природу нашей великой страны. Каждый человек нашей Родины с Богом в сердце. Своими поступками и действиями они доказывают свою крепкую связь и нерушимую веру. Смешон тот западнический разум, который физически и эмоционально пытается сломить нашу нацию, что всецело чтит память подвигов предков и хранит в своем сердце истинно традиционные православные законы.

Мои уважаемые друзья, не судите строго человека, который рискнул написать о данной теме. Места и некоторые лица были заимствованы из моей памяти, часть – из моих исторических запасов, часть – из моего собственного опыта.

Эх, жизнь!.. Кому нужна бесцельно прожитая и скучная жизнь?! Тебе? Не думаю, мой друг. Что вообще ты ищешь в жизни? Богатство, почести и роскошь? Думаю, это не последнее в твоем огромном списке на ближайшие девяносто лет. Предаваясь людским грехам, мы забываем одну простую мудрость, которая дошла к нам через века и поколения. Я надеюсь, что она будет посеяна в твоем сердце благими семенами, которые непременно дадут всходы:

«Оставить след, с благой думы, навеки запечатлев себя, как человека, который превозмогая страх и разочарование, недуги и печали, нес СВЕТ ЛЮДЯМ. БЕСКОРЫСТНЫЙ СВЕТ, ДОБРОТЫ И ПРАВДЫ, СТОЯЛ НАСМЕРТЬ ЗА ЧЕРТОГИ СВОЕЙ РОДИНЫ И ОТЧЕГО ДОМА»

И помни, мой друг, наши предки, пребывая в светлых садах, тихо прогуливаясь по пустынным аллеям, осведомляются у Бога нашего: «Как поживает мой потомок?» И неужели нам будет приятно, если Бог разведет руками и печально промолчит?

Ноябрьское небо, серое и мрачное, утопало в дождливых тучах. Порывы ветра взбивали пожелтевшую листву на ветвях деревьев. Первые тяжелые капли дождя забарабанили по железным крышам советских многоэтажек. На пересечении улиц Крещатика, Софиевской, Житомирской и Костельной было очень людно. Столь разношерстная масса людей двигалась колоннами в сторону площади Незалежности. Со стороны переулка Тараса Шевченко и улицы Городецкой громогласно, словно огромная волна цунами, маршировали многотысячные группы с плакатами, кричалками:

«Януковича – на Соловки! Слава Украине!

Не хочешь в Европу, иди в жопу!»

Столь многочисленные лозунги были обращены к действующей на тот момент власти во главе с легитимным президентом страны Виктором Януковичем. Суть акции движения была не чем иным, как средством волеизъявления, протеста людей против улучшения и нормализации экономических отношений с Российской Федерацией и слепой готовности интегрироваться в Европейский союз. Основными движимыми политическими «шестеренками» на тот момент были: Арсений Яценюк из партии «Батькивщина», Виталий Кличко из партии «Удар» и Олег Тягнибок, представляющий партию «Свобода». Трио весьма эксцентричных политиков (и в случае с Виталием Кличко весьма далеких от политики) было на виду у людей. Виталий Кличко, словно гора на рассвете, возвышался над толпой. Он громогласно и торопливо подгонял идущих с плакатами на площадь митингующих. Спеша высказывать свои идеи, Кличко глотал слова, коверкал и менял местами целые предложения, поэтому для неподготовленного ума данная речь показалась бы абсурдной.

Яценюк, пытаясь согреть заледеневшие ладони, улыбался в свойственной ему манере. Внешне этот лысый человек смахивал на кролика: его непропорциональные зубы, отличавшиеся неестественной белизной, то и дело выпирали из-под верхней губы. Он горделиво и по-простецки похлопывал всех по плечу и, бросив вслух несколько лозунгов, обращался к Тягнибоку.

– Олег, распределяй людей на площади, – Яценюк указывал на пустые места подле монумента.

«Берегиня» печально и устало со своего шестидесятиметрового постамента наблюдала за происходящим. «Куда же вы, глупцы?» – взывала она к митингующим. Словно предчувствуя неотвратимость беды и несчастья, Тягнибок подтягивал последние ряды людей. Председатель партии «Свобода» был среднего роста, брюнет, с окрашенными сединой прядями. Он довольно сдержанно улыбался узкими полосками губ, то и дело бубня лозунги протеста, а зрачки мелких глаз сновали взад и вперед. Народ стянул ряды и, расположившись подле монумента, стал разворачивать стяги и плакаты. На каменных ступенях молниеносно образовывались кучи мусора. Полевая кухня в виде палаток и расставленных столов начала свою работу. Перловая каша и сладкий чай в ноябрьское морозное утро пришлись по душе митингующим. На их простецких лицах читалась готовность к длительным протестам и политической осаде. На импровизированном постаменте, наспех сконструированном рабочими руками, стали появляться лидеры евромайдана.

– Наша победа – в движении в сторону европейских стран! – Яценюк, брызжа и окропляя слюной присутствующих, обращался к народу. – Долой Таможенный союз, долой псевдобратские узы между Незалежной и Россией.

Митингующие одобрительно закивали головами. Из толпы послышались первые призывы к действию вкупе с оскорблениями россиян. Кличко, изрыгая клубы горячего воздуха, заходился в своего рода политической истерике. Жестами, словно глухонемой, он указывал пальцем в сторону Рады. Его пофыркивания были в большей степени обращены к Януковичу, а потрясывание огромными кулачищами подтверждало воинственный настрой. На ступенях импровизированной трибуны появился Парубий. Он легонько потянул за рукав Тягнибока, предлагая отойти в сторону.

– Олег, готовы тенты и палатки, – тихо произнес Парубий.

– Отлично, Андрюша, – отозвался Тягнибок. Он мельком и слегка исподлобья окинул взглядом присутствующих. – Разворачивай по периметру, а штаб… – Тягнибок призадумался, – …а штаб мы организуем чуть поодаль трибуны.

Парубий, удовлетворительно хмыкнув, ушел в толпу. По бокам трибун, тотчас же, словно по велению волшебной палочки, стали подниматься брезентовые тенты. Народ одобрительно закивал головой, загудел, словно улей роящихся пчел. Раздались единичные рукоплескания. На политическом помосте митингующих показался Кириленко. Бывший вице-премьер Украины кутался в двубортное пальто. Он пританцовывал, словно марионетка, пытаясь согреться. Гордящийся своей новой должностью на майдане – начальник информационно-пропагандистской службы – он с головой постарался уйти в работу. Первые клацанья и щелчки фотоаппаратов раздались перед трибуной. Новостные репортеры, цепкой хваткой сжимая трость длинного микрофона, судорожно передавали отчеты в свои новостные студии. Ни для кого не стало секретом, что постоянное правительство молниеносно отреагировало на акцию протеста, и на передовых позициях площади майдана произошли первые стычки протестующих с полицией. Цепь правоохранителей, пытаясь обойти митингующих, нарвалась на довольно жесткий отпор. Самые ярые противники режима Януковича с остервенением налетели на ряды полицейских. Завязалась драка. Часть протестующих полегла под тяжелыми взмахами дубинок. Схватившись за головы, они повалились на холодный камень. Задние ряды митингующих постарались втянуть павших товарищей обратно в толпу. Где-то это увенчалось успехом, где-то силы правопорядка оказались проворнее, и вот уже не один десяток людей ведут в припаркованные у обочины дороги автозаки. С трибун продолжали вещать лидеры оппозиции. Их речь эхом прокатилась по рядам протестующих. Вверх взметнулись стяги Евросоюза, жовто-блакитные тряпки и изображения УПА. Полицейские, видя превосходящие силы противника, отошли на несколько десятков шагов назад и, организовав цепь из живой силы, замерли.

Так закончился первый день многотысячной акции протеста.

Ноябрьское солнце устало показалось на голубом небосводе. В воздухе повисла долгая пауза молчания. Десятки тысяч людей оппозиции выстраивались на площади. Второй день акции протеста привнес в атмосферу мятежа дух осознанности и бесовства. Практически каждый второй из пришедших на Майдан держал в руках знамена бунтарства и новой власти. В глазах митингующих горел огонек новшества и стремления доказать свою псевдоправоту. Многие бесновались, обматывая кулаки колючей проволокой и самодельными кастетами. Они били ногами о плиты площади, словно быки на испанской корриде. Они требовали крови. На трибуне, подняв руку в призыве успокоиться, появился Яценюк. Его писклявый голос был лишен некоего авторитета и харизматичности, присущий настоящим лидерам. Он улыбался.

Он был доволен увиденным, и после того как стих гул толпы, обратился к людям:

– Дорогие соратники, братья. В это морозное солнечное ноябрьское утро я лицезрею, стоя здесь на трибуне, начало нового мира. Начало новой Украины. Новой Украины, лишенной советских и российских отголосков, – Украины, нацеленной на движение вперед, в Европу.

Раздались одобрительные возгласы первых рядов протестующих.

– Мы вместе с вами построим новую Украину. Дорогие друзья, – голос Яценюка задрожал. Кое-как справившись с волнением, он продолжил: – По всей стране мы соберем миллионы подписей в поддержку евроинтеграции, принятия Незалежной в ЕС. Нашими общими усилиями мы добьемся смены президента и власти. И в распростертые объятия ЕС мы войдем с новым, обновленным кабинетом министров и главой нашей страны.

Народ закричал. Послышались единичные, а затем всеобщие возгласы одобрения и поддержки произнесенных с трибуны слов. Складывалось впечатление, что тотальная пелена дезинформации, лжи и коварства застилала взор присутствующих. В дальних рядах митингующих появились двуручные стяги с изображением нацистских преступников Бандеры и Шухевича. Словно реликвию, они крепко сжимали деревянные древки, боясь уронить сатанинские лики кровопийц, предателей и убийц. Яценюк был явно в прекрасном настроении: он захлопал в ладоши и, выбрав из толпы некую даму, жестом пригласил ее подняться. Это была девушка лет двадцати пяти – тридцати, с ничем не примечательной внешностью. Ее серо-голубые глаза источали холодность вперемежку с презрением. Легким движением руки она смахнула каштановую прядь с лица и, обнажив ровный ряд слегка пожелтевших зубов, улыбнулась. Яценюк сделал повторный жест рукой, вновь приглашая ее на трибуну. Девушка не спеша, почти вразвалку, поднялась на помост. Яценюк приобнял ее за талию и, показав народу, отошел в сторону.

– Дорогие мои друзья, братья и сестры, меня зовут Евгения Тимошенко. Как вы могли догадаться, я дочь небезызвестной Юлии Тимошенко, главы партии «Батькивщина», – ее голос отдавал металлическими нотками. – К сожалению, моя мать не смогла присутствовать здесь из-за подорванного здоровья, находясь сейчас в следственном изоляторе. Все мы знаем, насколько верна и патриотична моя мать. Она блюдет и чтит законы нашей страны. Каждое ее решение было направлено на благо нашего народа и процветание нашей Украины. Процветание в рамках демократической Европы, а не в кандалах и устоях, навязанных нам постсоветской страной, называющей себя нашим братом. Тьфу, – она сплюнула на пол, продолжая: – Моя мать подготовила письмо, которое вам зачитаю. – Порывшись за пазухой, она показала на свет свернутый вдвое лист бумаги.

Народ утих.

«Дорогие граждане свободной и независимой Украины. Я обращаюсь к вам как истинная патриотка своей страны. К сожалению, в настоящий момент я не могу присутствовать здесь рядом с вами. Мое подорванное здоровье не позволяет мне этого. Но всеми мыслями, каждой частичкой своего патриотичного сердца, души я здесь. Мы все дети сильной и гордой страны Украины. Мы едины в своем порыве наконец-то быть независимыми. Мы поднимаемся с колен и сбрасываем с себя путы, навязанные нам Советским Союзом и отголоском всего советского. Каждый из присутствующих здесь своими действиями, убеждениями солидарен со мной и лидерами „Новой Украины“. Дорогие друзья, позвольте мне поздравить вас с началом новой эпохи нашей великой Родины. Слава Украине!»

Народ одобрительно загудел, рукоплеща услышанному. В глазах собравшихся появились огоньки надежды, стремления закончить начатое. В лагере протестующих накалялась обстановка. Все чаще можно было слышать гневные лозунги и ярые призывы к действию. То тут, то там стали появляться сомнительные личности. Укрывшиеся под маски и черные капюшоны, они, словно заводилы, стремились сцепиться в рукопашную с представителями легитимной власти. В их руках звенели цепи и металлические трубы. Они усмехались и, подойдя вплотную к милиционерам, вызывали их на бой.

– Мрази, твари, идите сюда, – один из протестующих жестом подзывал людей в форме к себе. – Отведаешь этого? – Словно торговец на площади, он указывал на свою длинную цепь, часть колец которой тащилась за ним по плитке.

Кто-то бросил дымовую шашку. В воздухе повис густой, практически молочный смог. Кучка правоохранителей стройными шагами выдвинулась вперед. Самые нерасторопные из митингующих попали в их цепкие руки. Щелкали браслеты. Правоохранители оттаскивали бунтующих в сторону автозаков.

Утром в помощь органам правопорядка прибыли колоны бойцов подразделения «Беркут». Без головных уборов, в доспехах, словно средневековые рыцари, они медленно выходили из автобусов. На их каменных лицах был отпечаток некоей тревоги вперемежку с решительностью. В руках были щиты и резиновые дубинки. Стройной шеренгой «Беркут» выдвинулся к передовым позициям протестующих.

– Вы посмотрите, кто это у нас? – толпа загудела.

С дальних рядов ввысь взметнулись стяги с лозунгами и ликами бесов Шухевича и Бандеры. Толпа, словно океанская волна, стала напирать вперед. В воздухе просвистели камни и пустые бутылки. Бойцы «Беркута», подняв вверх щиты, укрывались от летящих в них импровизированных самодельных снарядов. Толпа подошла практически вплотную. Поток ругани и словесного мата не прекращался. «Беркут», сомкнув ряды, не поддавался на провокацию. В лица правоохранителей полетели плевки, сопровождаемые насмешками. Первые удары дубинок принял на себя молодой лейтенант Алексей Кужель. Это был среднего роста широкоплечий, приятной внешности парень. В его светло-голубых глазах застыла печать печали и смутной тревоги. Нет, в них не было страха, какой-то агрессии, возможно, боль, такая едкая и тяжелая, боль за свою страну и своих близких. Скомканные под шлемом черные волосы мешали четко видеть происходящее. Алексей, подняв вверх щит и приняв удар, инстинктивно оттолкнул нападавшего. Последний упал на брусчатку и, словно насекомое, отталкиваясь локтями и ступнями, полез обратно. «Беркут» еще плотнее сомкнул ряды. Каменные лица, словно мраморные бюсты, четко и целенаправленно смотрели вперед. Митингующие отошли.

«Народное вече», так себя называвшие обычные преступники и предатели собственной Родины и своих законов, собрались в центральном шатре, оцепленном импровизированной охраной в масках и противогазах. Под потолком, раскачиваясь взад-вперед, тускло светила лампа. В центре стоял раскладной стол, заваленный бумагами и планами площади. Порывистый ветер сотрясал хлипкие стены шатра, заставляя присутствующих еще сильнее кутаться в одежду. Яценюк обежал всех глазами и после недолгой паузы молчания представил человека.

– Друзья, позвольте представить вам Джона. – Яценюк указал на человека, стоявшего в дверях.

Это был высокий широкоплечий мужчина старше пятидесяти лет. Его седые волосы, аккуратно уложенные на левую сторону, отливали серебром. Высокий лоб, интеллектуально развитые надбровные дуги делали его взгляд хищным, даже немного коварным. Узкие полоски губ расплылись в ухмылке. Он не спеша, как и полагается главным героям представления, подошел к столу. Яценюк улыбнулся.

– Джон, представьтесь, пожалуйста.

В ответ он заговорил на английском:

– Меня зовут Джон Смит. Я прибыл к вам из Теннесси.

Присутствующие одобрительно закивали головами, словно стадо телят. Кличко, в свойственной ему манере, тупо оскалился.

– Наверняка вы задаетесь вопросом, что я здесь делаю. Что ж… Мое правительство и правительство Евросоюза горячо сопереживают вам и вашему стремлению отколоться от постсоветского режима и стать частью интеллектуально развитой Европы. – Стадо вновь закивало головой. – Так вот, я прибыл сюда с одной единственной целью – помочь вам в этом. У нас имеется огромный опыт проведения так называемых революций, – Смит изобразил руками импровизированные кавычки. – Запомните, мирным путем ничего не получится. Слишком глубоки корни устоявшейся легитимной власти, вырвать которые словами и плакатами не получится. – Смит прервался. Вероятнее всего, он давал возможность переосмыслить сказанное. Повисла недолгая пауза молчания. – Мы применим силу! – кулак Смита обрушился на стол. – Что от вас потребуется, вы уже поняли, – воинственный настрой толпы. Он словно костер, его необходимо поддерживать, дабы огонь не угас. Хворостом для этого будут наши деньги и наши возможности. В течение недели сюда, на площадь, будут прибывать мои люди под видом местных. Это хорошо обученные профессиональные военные, каждый из которых прошел не одну горячую точку.

Собравшимся разговор пришелся по душе. Кто-то потирал ладони, предвкушая предстоящий пыл битвы, кто-то в некотором роде скептически отнесся ко всему происходящему, предпочитая плакатную акцию агрессивным действиям, а кто-то просто, словно болванчик, впитал в себя услышанное и, медленно переваривая, вышел из шатра.

Сознание человека, обремененное житейскими проблемами, лишенное собственного стержня, легко поддается внешнему воздействию. Словно пластилин, он податлив и мягок, как масса, из которой так легко ваять и творить нужные формы.

После якобы силового вмешательства бойцов подразделения «Беркут» информационное поле раскалилось до предела. Все доступные каналы вещали о нечеловеческом подавлении мирной акции протеста, о попытке силового воздействия на оплот оппозиции, конституционные права граждан, чьи лозунги и убеждения так бесцеремонно и так явно постаралась пресечь правоохранительная система, поддерживаемая легитимной властью. 19 декабря 2013 года, под давлением общественности, средств массовой информации, большинством голосов парламентариев Верховной рады было принято постановление о прекращении всех уголовных дел в отношении лиц, принимавших участие в акциях протеста и массовых мероприятиях, проходивших на территории площади Майдана. Как была воспринята эта новость? Сказать, что сдержанно, значит, просто отмолчаться. Это был эффект разорвавшейся бомбы. Эффект вседозволенности, принятия осознания того, что масса движется в правильном направлении, поддерживая европейский вектор. Словно волна цунами, поднимавшаяся из глубин океана, шествие принимало катастрофические объемы. Признаками агрессии и перехода движения в более масштабное русло стал захват здания Киевской городской администрации членами террористической организации «Правый сектор». О мирном урегулировании конфликта никто уже на тот момент не вспоминал. Словно дикари, вооруженные дубинками, трубами и металлическими шестами, группа из 15–20 человек, разбив стекла и выломав входные двери, ворвалась в главный вестибюль здания. Сотрудники, опешив и не без основания переживая за свою безопасность и жизнь, прятались в кабинетах. Дом профсоюзов пал под напором митингующих, возглавляемых членами партии «Батькивщина». Лишенные адекватного восприятия данной ситуации, партийцы сметали все на своем пути, формируя в здании так называемый «штаб национального сопротивления». То тут, то там вспыхивали стычки митингующих с правоохранителями. Вооруженные подручными средствами, они с остервенением, яростью доказывали свою псевдоправоту. Их лица, полные ненависти, агрессии, скрывали импровизированные маски. Их руки сжимали древки дубин, металлические шесты, мотки колючей проволоки. Это была война. Война между легитимной властью, президентом, изначально избранным народом, и толпой, жаждущей смены власти и прихода на родную землю европейских ценностей. Разрозненные группы протестующих кооперировались вокруг особо рьяных и агрессивно настроенных евромайданщиков. В пылу протеста им подносили бутыли с зажигательной смесью, которые тут же летели в сторону здания администрации президента. Языки пламени весело и игриво поползли по отделанным резным деревом дверям и фасаду.

– Слава Украине! – словно зигуя, изображая нацистское приветствие, кричали протестующие. Несколько смельчаков завели бульдозер и попытались въехать по ступеням к администрации президента.

Алексей Кужель стоял в первом эшелоне оцепления. Молча и невозмутимо, словно изваяние, он наблюдал за беснованием митингующих. Сверху поступил приказ – отнестись максимально лояльно к протестующим, оружие не применять. Все, что оставалось, – это надежда на скорое завершение конфликта и договор о мире. Алексей думал о детях. Яне уже исполнилось восемь, а Кирилл только-только собирался пойти. Словно маленький и любознательный паучок, он ползал под ногами у родителей, исследуя каждый закуток ведомственной квартиры. Алексей вспоминал каждую мелочь, связанную с домом. Спину тянуло. Пару недель назад они всей семьей ездили в Донецк к родителям, и отец, сославшись на плохое самочувствие, попросил его помочь со старенькими «Жигулями». Ох, как сложно было перебирать мотор этой старушонки! Весь день провозившись с ним, наутро Алексей еле поднялся с постели. Благо дело, Любушка – жена была рядом, растерла спину и сделала массаж. Последние спокойные дни, проведенные в окружении семьи, и вот поступает приказ. Слишком мало дней на сборы, слишком мало дней, чтобы попрощаться с семьей. Любушка стоит с Кириллом на руках, а Яна держится за мамино платье. Алексей всматривается в лицо жены, такое милое и такое родное. Он пытается запомнить и впитать в себя каждое мгновение перед расставанием. Яна плачет, она понимает, что работа у папы слишком опасная. Тихими и нежными шагами она подходит к Алексею и, протянув свои тоненькие миниатюрные ручки, просится к нему. Алексей поднимает ее. Ладонью он смахивает детские слезы и, улыбнувшись, заверяет, что скоро вернется домой. Дочь обнимает отца и все сильнее прижимается к его исполинской груди. Кирилл еще многого не понимает. Он улыбается, думая, что отец, как всегда, шутит и играет с ним. Алексей подыгрывает. Он улюлюкает и, пощекотав по животу, целует в едва покрытую волосами головку. Любушка держится. Ее волнение заметно лишь по тому, как она закусывает верхнюю губу. Алексей нежно целует ее, шепча слова о любви на ухо.

На площади темно, лишь прожектора и оставшиеся в живых фонари освещают происходящее. Костры горят по периметру, в ход идет все – доски, сваленные в кучи покрышки, изрыгающие в небо черный и густой дым, пластик и бумага. Все это напоминает поле боя. Снова стычка митингующих с представителями власти. Подразделение «Беркут», растянувшись в цепь, удерживает позиции. Алексей краем глаза замечает, как коктейль Молотова врезается в гущу силовиков. Цепь прервана. Языки пламени агрессивно и молниеносно расползаются по людским телам. Он слышит истошный вопль и нечеловеческий крик. Сотрудники пытаются потушить одного из силовиков. Гул одобрения, крики и возгласы, довольные вопли митингующих наполняют и без того раскаленную добела атмосферу площади Незалежности. Радости нет границ. Еще чуть-чуть, и протестующие пустятся в пляс. Одна лишь мысль, что человеческая жертва, единица, скорчившись в неестественной позе, обугленная до черноты, прекратила свое существование, у людей с четкими жизненными принципами, моралью, сердечной составляющей, вызывает горечь, грусть и непонимание. В противовес стаду, лишенному этических и моральных принципов, Алексей внутренне содрогнулся, поежился, но не от холода, а от увиденного. По долгу своей службы он часто встречался с проявлением агрессии, людским насилием, но здесь было что-то другое, больше смахивающее на средневековые игрища, побоища с гильотиной и деревянными колодками, но никак не признаками цивилизованного общества. Раздались выстрелы, затем автоматная очередь. Послышались крики и сдавленные стоны. Часть раненых силовиков поспешно выводили за задние ряды оцепления, чтобы постараться помочь им. Чуть поодаль, вблизи насаждений, ровными рядами аккуратно лежали тела убитых бойцов «Беркута». Алексей молчаливо оценивал ситуацию и внутренне сокрушался от одной мысли, что они, бойцы элитного подразделения, фактически лишены права на ответные действия. Он сжал кулаки и еще сильнее притянул к себе гладкую поверхность щита.

Соседнее здание по улице Крещатик было серым и ничем не примечательным. Окна, выходившие на площадь Незалежности, были завешаны шторами, где-то был выключен свет. Складывалось впечатление, что здание пустовало и было заброшено. Алекс Корвел ловко пробирался в толпе. Крепко сжимая лямки футляра, что висел у него за спиной, он перебежал дорогу и, не оборачиваясь, прошмыгнул в одну из открытых дверей подъезда. Внутри было темно. Где-то на верхних этажах шумела кабина лифта. Он, не останавливаясь и не сбавляя шага, побежал по ступеням. В его висках шумела барабанная дробь, сердце выпрыгивало из груди. Это был адреналин. И так было постоянно. Ирак, Ливия. Все одно и то же. На площадке восьмого этажа он остановился. Электронные часы на запястье показали четверть десятого. Еще есть время. До лестницы на чердак он дошел ровным шагом. Замок был открыт. Подъем дался легко. В нос ударил запах голубиного помета и кошачьих испражнений. Было темно, лишь слабый свет пробивался из полуовального окна, выходившего на площадь Незалежности. Алекс не спеша, почти демонстративно, приблизился к окну. Окинув беглым взглядом картину происходящего, он остался доволен увиденным.

– Приступим.

Максимально комфортно расположившись перед окном, Алекс расстегнул футляр. В нем покоилась винтовка «Ремингтон–700». Нежно, почти с нескрываемым восхищением, он провел ладонью по холодной стали. Электронные часы показали ровно десять. Приготовление заняло не больше минуты. Дыхание Алекса до этого момента было прерывистым. Он сосредоточился. Пульс стал меньше. Выходной зрачок прицела показал всю картину стихийного столкновения, происходившего на площади Незалежности. Зрачок медленно и плавно переходил с одной цели на другую. В некоторых местах глаз Алекса закрывался. Отблески с кострищ и разрывы светошумовых гранат мешали ему. Объектив прицела остановился на выстроенном в массивную цепь подразделении «Беркута». Алекс улыбнулся. Про себя он отметил всю нелепость положения цепи и скученности правоохранителей. Где-то глубоко внутри просыпался дух отважного охотника и ковбоя диких прерий. Щелкнул затвор, и патрон молниеносно оказался в стволе. Целей было предостаточно, выбирай любую. Зрачок замер на одном из бойцов «Беркута». Алекс плавно, выдыхая порцию горячего воздуха, нажал на спусковой крючок.

Алексей посмотрел на часы – было две минуты одиннадцатого. По правую руку боец Михаил разворачивал завернутые в фольгу бутерброды. Он толкнул под бок Алексея, максимально незаметно протягивая ему один из них. Алексей улыбнулся. Раздался выстрел. Алексей почувствовал, что все происходящее скрылось под темной и непроглядной пеленой. Ему вдруг стало очень трудно дышать. Во рту мгновенно появился тошнотворный привкус крови. Перед глазами возникла размытая фигура Михаила. Алексей почувствовал, что его тянут куда-то в сторону. Он слышал речь, словно в вакууме. Обрывки фраз и неоконченные предложения.

– Леша, брат, держись! – Михаил прижимал рукой входное пулевое отверстие на груди Алексея. Его руки окрасились кровью, которая нескончаемым потоком сочилась между пальцами.

Алексей подумал о Любе, дочке Яне и сыне Кирилле. В уголках глаз появились слабые ручейки слез.

– Леша!

Алексей не слышал его. Восковой взор застыл в одной точке. Черты лица вмиг заострились. Отблески костров отбрасывали печальные тени во мраке ночи…

На протяжении пяти месяцев история Украины переписывалась росчерком воинственного пера. Писали всем: начиная с агрессивной риторики и заканчивая цевьем огнестрельного орудия. Группы кооперировались в целые армии. Каждый из них верил в свою псевдоправоту искренне и всем сердцем. Доселе спавшие и выжидавшие своего часа террористические организации поднимали головы. Они чувствовали безнаказанность. Образ Христа им сменил образ героев Холокоста. Идейными лидерами стали Степан Бандера, Шухевич. Плечи украшали шевроны с изображением УПА в цвете красно-черной огранки, нацистской символики. Централизация и скопление данного контингента по всей стране обесценивали наличие власти как таковой. Средства массовой информации, перебивая друг друга, словно борясь за право быть первыми, выставляли все в положительном свете для евромайданщиков. Газеты, радио, телевидение при поддержке широких и бездонных карманов Нового Света и Дяди Сэма не скупились на бравады и похвалы для тех, кто якобы боролся за процветание и независимость новой Украины. Рукоплесканием встречали жесты ликвидации всего советского на территории Незалежной. Триколор России попал под запрет. Каждый человек, симпатизировавший братьям славянам, мог запросто оказаться лежащим с проломленным черепом, кормящим червей у обочины дороги.

Юго-восточные регионы Украины ответили полномасштабным отказом, непринятием нового правительства в Киеве. Массы людей, единые в своем порыве сохранить связь с великой Россией, вышли на протесты. В первую очередь ими двигало непринятие обозримых в будущем европейских ценностей. Их русский дух, наполненный до краев христианскими ценностями семьи, общей истории, правды, не давал склонить головы перед разношерстной публикой киевских псевдополитиков и агрессивно настроенных радикалов. В Донецке и Луганске были проведены легитимные референдумы, которые показали практически стопроцентную солидарность народа в избранном векторе движения своих регионов. Ответом нового правительства Украины стало проведение так называемой антитеррористической операции на территории Луганской и Донецких областей. Киевские власти анонсировали данную операцию как искоренение русской заразы. Националистические батальоны, получив полный картбланш на ведение боевых действий на территориях самопровозглашенных Донецкой и Луганской Народных Республик, с остервенением, агрессией, присущим нелюдям и националистам, выполняли боевой приказ верхушки киевских властей. Колонны бронетехники, автомобили, груженные солдатами, самоходные артиллерийские установки кооперировались на границах самопровозглашенных республик. Начались полномасштабные боевые действия. Залп за залпом, выход за выходом, и днем и ночью, бойцы АТО сокрушали и уничтожали так называемых сепаратистов. Во главе с проевропейскими и американскими политиками людям, чьим ремеслом в рамках мирного времени было врачевание, учение, вождение автомобиля, добыча полезных ископаемых, воспитание детей и прочие мирные специальности, киевские власти навесили ярлык. Были спутаны все грани. Грани мирного и военного времени…

У России есть два союзника – это армия и флот.

Как быть, когда за столом переговоров шуты и индивидуумы, которые своими действиями и решениями ставят под вопрос само существование многополярности мира. Мира с правильными идеями, честным вектором движения и поддержкой традиционных ценностей. Мы знали суверенную Украину, с изначально выбранным легитимным президентом, правительством. В одночасье был совершен переворот, который в корне изменил существование мира как такового. Ценность принятия решения, правильность выбора все это больше не имело никакого значения. Позиция силы и попрание закона – вот чем руководствовалась верхушка евромайдана.

– Саня, Саня, держи, – перед молодым человеком возникла фигура мужчины, одетого в синие джинсы, куртку, из-под которой выбивалось белое худи с капюшоном. Его лицо было закрыто черной маской с оскалом смеющегося черепа. В глазах искрился неестественный блеск на фоне больших зрачков.

– Толя, это ты?

– Ну а кто еще, держи, – он протянул Александру две бутылки с зажигательной смесью. Руки тут же почувствовали холодную гладь стекла.

– На фига, ты к чему это?

– Саня, это для дела, не унимался Анатолий.

– Что мне с ними делать?

– Зажигаешь и бросаешь в ментов, что непонятно?

– Ты в своем уме? Нас же арестуют, – голос Александра дрожал. Ему стало не по себе. Страх сковал все его члены.

– Да не робей ты, слышишь?

Александр прислушался. Гул, вопли и крики раздавались повсеместно по всей арене площади Майдана. Краем глаза он отметил боевое столкновение протестующих с представителями закона. В ход шло все, начиная от арматур и заканчивая импровизированными копьями. Словно средневековое сражение разыгрывалось на полях двадцать первого века.

– Давай, не робей. – Анатолий практически силой выдворил Сашу с места.

Александр медленно и робко шел в сторону битвы. Запах гари разъедал нос. Слезились глаза. Он медленно поднял взор в небо. Последнее было с оттенками копоти. Грязные облака бесшумно двигались на запад. Лязг. Протестующие вновь ударили по плотному строю полиции. Один из правоохранителей пострадал. Его шлем, словно скорлупа из-под ореха треснула на темени, обнажая ворох черненных волос. Тонкая струя алой крови засочилась из раны. Протестующие требовали крови. Александр подошел практически вплотную. Девушка лет двадцати, с замотанным на лице черным шарфом зажгла зиппу. Огонь колыхался на ветру, предательски грозя потухнуть.

– Сюда, ближе, ну. – Александр поднес фитиль одного из коктейлей. Руки тряслись в неестественной пляске. Огонь моментально схватился. – Бросай, дурак.

Александр швырнул что есть силы. По панцирной защите полицейских весело и игриво поползли языки пламени. Протестующие ликовали. С шеренги силовиков поднялся истошный нечеловеческий вопль. Строй был нарушен. Силовики попытались потушить пламя.

– Давай второй, сюда. – Девица вновь подожгла фитиль и, указав перчаткой место, потерла ладони.

Александр бросил бутылку. Огонь разгорелся вблизи автозаков, где дежурили полицейские без защиты. Один за другим они повалились наземь, крича и катаясь по брусчатке площади. Одежда, сгоревшая дотла, пластами сходила вместе с кожей. Цепь правоохранителей отошла назад. Ликованию не было предела. Александр замер. Словно со стороны он наблюдал картину фактически дикой казни. На глаза навернулись слезы. Сзади раздавались выстрелы, затем автоматная очередь. Пара смельчаков попыталась въехать на бульдозере в Дом профсоюзов. Опять ликование. В голове Александра, словно мелкие огоньки, вспыхивали мысли о праведности своих действий. Он понюхал руки. Запах бензина резко ударил в ноздри. Театральное кровавое представление фактически перешло в точку активности, развязки. Александр уже не был уверен. Он обернулся. Группа студентов в легких синтепоновых пуховиках, обнявшись, прыгали, изрыгая антироссийские кричалки. Сомнительные личности, говоря на английском, немецком и еще не пойми на каком, подносили коктейли Молотова группам особенно рьяных протестующих, кому-то вкладывали в руки цепи и биты с вбитыми на конце гвоздями, кому-то пистолеты и винтовки. Александр, студент четвертого курса медицинского университета, пришедший на мирную акцию протеста, стал вовлечен в своего рода бунтарское восстание с элементами западнического руководства и влияния.

Город, расположенный в 70 км от Донецка. Пригороды Горловки, с их торговыми рядами, узкими улочками и зелеными парками, аккуратными насаждениями, испытали на себе всю мощь артиллерийских орудий ВСУ. Нескончаемым потоком, рассекая воздушное пространство, ракетные системы залпового огня отрабатывали приказы по мирным целям. Ужас вперемежку с непониманием, горечь, муки и телесные страдания стали постоянными спутниками жителей города. Счастливые солнечные дни постепенно сменялись затхлыми и серыми видами подвалов и бомбоубежищ. Сгрудившись вместе, женщины и дети, старики пережидали ракетные обстрелы родного города…

Ане было чуть больше десяти лет. Прежде это была веселая и жизнерадостная девочка, мысли которой были полны детского счастья, улыбок, воздушной сладкой ваты и мягких игрушек. Ее открытое и нежное лицо, лишенное двойственности и негатива, искренне, словно лучезарная звезда, дарило свет. Своей ручкой она прижимала к себе младшую сестру Елену, которой на тот момент было пять годиков. Малышка, уткнувшись носом в бок Анны, сопела от страха.

– Мне страшно, – шептала Лена, все сильнее зарываясь в кофточку своей сестры.

Снаружи продолжали рваться снаряды, со свойственным им свистом и тяжелым гулом сотрясая стены и пороги подвала. Аня сильнее прижимала сестренку к себе, нежно гладя ее по волосам.

– Ничего, скоро все закончится и выйдет солнышко.

– Ты обещаешь?

– Конечно, – она ущипнула Лену за бок и, хихикнув, чмокнула в щеку.

Нежности и игривое расположение сестры подействовали на малышку. Она стала потихоньку забываться. На ее ангельском личике появилась улыбка.

– Хочешь Потапыча? – В руках Лены появился старый плюшевый медведь. Правой лапки у него не было, кое-где торчали поролон и порванные нитки.

– А что это с Потапычем? – спросила Анна.

– У него нет лапки, – грустно ответила Лена, – ты сможешь ему помочь?

Анна улыбнулась.

– Конечно, скоро мы его подлечим, – она оглядела присутствующих.

В углу, оперевшись на трость и опустив голову, сидел дед Миша. Его сын, Паша, был в рядах ополчения. Напротив – тетя Галя, воспитательница из детского садика «Улыбка». Ее нежное, почти материнское лицо выражало тревогу и озабоченность. Она то и дело смотрела на входную подвальную дверь, мысленно прося Господа прекратить обстрелы. Анна думала о маме и папе. Когда начался обстрел, ее мать, тридцатидвухлетняя продавщица из местной пекарни, с сотрудниками укрылась в подвале помещения. Анна чувствовала тревогу за маму, но, боясь испугать младшую сестру, не показывала вида. Отец девочек, как и большая часть мужского населения, сражался в рядах ополчения. Анна частенько представляла, как вернется папа, пыльный и уставший с дороги, а она, надев свое выходное платье, встретит его в дверях. Он поднимет ее на руки. Она проведет ладонью по его густой щетине и, улыбнувшись, поцелует. А он, как всегда, щекоча и смеясь, назовет ее своим маленьким солнышком. Слезы навернулись на глаза. Но Анна, смахнув их рукой, взяла Потапыча у Лены.

– Давай что-нибудь придумаем ему вместо лапки.

– Давай, – с надеждой ответила Лена.

Ее глаза искрились. В них не было страха, несмотря на продолжающийся обстрел.

Где-то в три часа дня все смолкло. Тишина немного давила, даря мнимое ощущение покоя. Из приоткрытой подвальной двери пробивалось полуденное солнце. Анна с опаской и не спеша поднялась по ступеням. За ней, словно маленький хвостик, семенила Лена. Она прижимала к груди однолапого Потапыча.

– Ань, не бросай меня!

– Ты чего, а? – взяв за руку сестру, ответила Анна. – Как считаешь, успеем к маме?

Сестренка молча кивнула головой.

– Девочки, а вы куда? – спросила тетя Галя в свойственной ей воспитательной манере, приблизившись вплотную к сестрам.

– Теть Галь, мы к маме, – ответила Анна, открывая все шире подвальную дверь.

– Мама на работе, в пекарне?

Девочки кивнули.

– У меня есть идея. – Тетя Галя обняла их поматерински. – Давайте-ка я вас провожу. Хлеба у меня дома нет, куплю заодно.

Девочки улыбнулись. Встав по обе стороны от воспитательницы и взяв ее за руки, они вышли вместе на улицу. Летний ветер качал могучие кроны вязов, посаженных возле дороги. На асфальте кучно зияли следы от прилетов ракет. Где-то дымились одноэтажные постройки. На нижних этажах пятиэтажек были выбиты стекла вместе с рамами. На улице стали появляться люди. С опаской, озираясь по верхам, они спешно покидали точки укрытий. Пекарня была всего в паре сотен метров от подвала. Тетя Галя, крепко сжав руки девочек, заспешила вперед. Ее подгоняло чувство тревоги. Мысленно она отсчитывала пройденные шаги.

– Пятьдесят шесть, пятьдесят семь, пятьдесят восемь.

Вдалеке замаячила местная булочная. Девочки не отставали. Впереди два перекрестка. Пустые, безжизненные. Светофоры автономно переключали цвета, томно выполняя свою работу.

– Сто восемьдесят пять, сто восемьдесят шесть, сто восемьдесят семь.

Очертания пекарни становились все яснее и ближе.

– Теть Галь, вон и булочная, – по-детски улыбаясь, сказала Аня. Она вытянула тоненькую ручку вперед. – Еще чуть-чуть.

Лена улыбнулась. Она крепко держала Потапыча, прижимая его к груди. Вспоминала данное ей обещание сестры, что Потапыч поправится, и у него снова будет две лапы.

– Двести сорок один, двести сорок два, двести сорок три.

Справа на пригорке возвышалась местная церковь. Отблески от позолоченного купола весело искрились на солнце. Над входом в святое учреждение, словно освящая всех, внутрь входящих, висела икона Богородицы.

– Двести шестьдесят семь, двести шестьдесят восемь, – тетя Галя все больше чувствовала прилив уверенности. Ее неспокойное дыхание становилось тише и ритмичнее. – Девочки, скоро уже будем.

Внезапно, разрывая воздух со свистом и глухим гулом, раздались выстрелы артиллерии. Где-то там, со стороны ВСУ, пошли выходы. Раз, два, три. Свист приближался, он был практически рядом. Тетя Галя, рванув вперед, сжала еще сильнее ручки сестер. Сто двадцатые мины целенаправленно и с предельной точностью разорвались в нескольких метрах от бегущих вперед воспитательницы тети Гали и двух сестер, которым на тот момент было пять и десять лет. Огромная взрывная волна, доверху начиненная смертоносными осколками, словно цунами, отбросила в сторону девочек.

Удар был настолько сильным, что тетя Галя погибла мгновенно. Осколок, ударив ее в грудь, разорвал ей сердце. Аня, словно в тумане, попыталась встать, но боль, словно острое шило, била ее снова и снова. Краем глаза она увидела маленькую фигурку своей пятилетней сестры. Лена лежала на спине и не двигалась. Ее ситцевое платье было красным от крови. Слипшиеся каштановые кудри сбились колтунами на лице. Аня попыталась произнести имя сестры, но слабость и нарастающая боль не позволяли ей это сделать. В руке Лена сжимала однолапого Потапыча. Анна попыталась закричать, но крик потонул где-то внутри. Голова становилась все тяжелее. Она не чувствовала своих рук и ног. Глаза бороздили просторы необъятного голубого неба. Она не хотела умирать. Ей хотелось жить. Она хотела обнять маму, обнять отца. Она хотела сделать Потапычу вторую лапку, чтобы ее сестренка больше не плакала. Дыхание Анны стало прерывистым. Она задыхалась. Ее узкая детская грудь в попытках зачерпнуть как можно больше воздуха поднималась все реже и реже. Взор затмила густая молочная пелена. Ее редкие вздохи терялись в оратории канонады выходов артиллерии ВСУ. Через несколько минут Анны не стало.

2 мая 2014 года войдет в историю как день, когда народ Одессы, смирно и покорно, опустив свои головы и внезапно лишившись языка и силы в кулаках, лицезрел казнь больше ста человек. Людей, кто искренне верил и допускал братско-соседские отношения с матушкой Россией. Мирная акция по сбору подписей о сохранении и придании государственности русского языка переросла в кровавую бойню.

…Ирине на тот момент исполнилось 26 лет. Это была яркая белокурая девушка, с веснушками на лице и щеках. Задорный взгляд ее широких зеленых глаз притягивал и манил. В них читалась воля и желание жить. Она была хрупкой, миниатюрной. Внутри этого человека было скопление положительных эмоций, доброты, любви. Ее чистая речь, лишенная бессмысленных лозунгов, была спокойна и рассудительна.

Утром, проснувшись в своей двухкомнатной квартире в районе Куликова поля, Ира быстро соскочила с постели и, просунув ноги в тапочки, побежала умываться. Было без четверти восемь. В соседней комнате играло радио. Дедуля уже встал. Ира улыбнулась. Она приоткрыла дверь в комнату.

– Дедуль, доброе утро.

– Доброе, Ириш.

Ира рано лишилась родителей, и воспитанием ее занимался дедушка. Виктор Степанович был фронтовиком. В углу на дверце комода на вешалке висел его пиджак, увешанный медалями и орденами. Виктор Степанович начал войну под Москвой, а закончил, в связи со своим ранением, в 1944-м под Варшавой. Идейно подкованный, глубокомыслящий, с большим и добрым сердцем человек чисто советской закалки, никак не мог понять того, что происходило в его родной стране. Он сокрушался, частенько отстукивая палкой по полу. Его кустистые брови хмурились, отчего морщин на старческом лице становилось еще больше.

– Глупцы, – часто говорил он и, смахнув слезу, глядя на шевроны и плакаты с военным преступником Бандерой, замыкался.

Ему было невдомек, отчего процветающая страна, которая меньше семидесяти лет назад испытала такое потрясение во времена Второй мировой войны, вновь добровольно становится на эти рельсы. Отчего вдруг военные преступники, повинные в смертях сотен тысяч человек, стали чуть ли не святыми. Идейными идолами.

– Ир, ты сегодня идешь на встречу? – голос дедушки задрожал. Он знал, чем живет Ира, и теперь, в связи с последними событиями, очень переживал за нее.

– Да, дедуль, – Ира ответила из ванны.

– Ира, – дедушка не спеша, шаркая тапочками по деревянному паркету, вышел из комнаты. Его печальные глаза были полны тревоги. Старческие кисти слабо сжимали рукоять трости. – Ир, не ходи сегодня!

Ира вышла из ванны и молча подошла к дедушке.

– Дедуль, ты чего, – она по-родственному обняла старика и, поцеловав в щеку, усмехнулась, – чего ты переживаешь?

– Переживаю, посмотри, что творится в стране.

– Дедуль, у нас же мирная встреча, мы не собираемся кому-либо что-то доказывать. Просто сбор подписей. Ты же знаешь.

Дедушка кивнул головой. Он знал. Но понимание того, что львиная доля свободного населения страны вдруг стали ярыми националистами, повергала его в шок. Он обнял внучку. От нее пахло душистым мылом и цветочными духами, которые он подарил ей на прошлый день рождения. К сожалению, он слишком хорошо знал Иру. Ее пламенное сердце не могло оставаться в стороне. Слишком идейная, слишком непоседливая. Сердце старика сжалось. Скупая слеза показалась в уголках глаз.

– Береги себя, солнышко, и будь осторожна, – тревога дедушки передалась и Ире. Она постаралась отогнать плохие мысли и, чмокнув деда, ушла собираться.

Утро выдалось на редкость солнечным. Лето принимало свои права от уходящей весны, даря всем прекрасное и легкое настроение. Ветер теплыми порывами нежно ласкал лица улыбающихся прохожих. Палаточный лагерь по сбору подписей находился на поляне Куликова поля, недалеко от Дома профсоюзов. Это был наспех сконструированный лагерь, с палатками и столами. Ира приветствовала всех улыбкой. Присутствующие отвечали ей взаимностью. Достав из кармана повязку с триколором, она повязала ее себе на шею.

– Ира, ну ты чего опаздываешь? – молодой человек с косматой и нечесаной шевелюрой подошел к Ире. Его глаза, скрытые круглой оправой очков, сузились, а полноватые губы расплылись в улыбке. – У нас уже все готово.

– Андрей, прости, проспала, – Ира улыбнулась. – Как все идет?

– Отлично, все по плану, – приобняв ее, Андрей проводил Иру к столу. – Слышала, что учинили нацики в Кривом Роге?

– Нет, а что?

– Очернили памятник Пушкину, – Андрей опустил глаза.

– Вот же какие!.. – Ира по-детски сжала свои кулачки. – Ничего святого.

– И я об этом, – Андрей замолчал. Он указал на папку с документами. – Люди приходят, расписываются.

– Много народу было?

– Много, и мы ожидаем еще больше. – Все идет так, как надо.

Ира осмотрелась. Десятки людей, движимые одной целью, скооперировавшись, выполняли свою миссию. Кого здесь только не было: вот Сергей Витальевич, педиатр из городской больницы. Ему за шестьдесят, но возраст мало сказался на подтянутом и энергичном человеке. Он верит в то, что делает. Его дочь живет в Москве, и он часто ездит к ней. Запрет на знание русского языка и русских традиций для него не приемлем. Вот Клавдия Петровна, художественный руководитель местного театра. Она постоянно цитирует русских классиков и просто обожает свои поездки по Алтаю. Когда был брошен клич, она тут же отложила свои дела и пришла поддержать идею движения. И стар и млад пришли на помощь активистам.

Шум, раздавшийся в дальнем конце лагеря, привлек внимание волонтеров. В нескольких десятках шагов от центральной палатки, грубо толкаясь, срывая плакаты с лозунгами «Не дадим умереть русскому языку», показалась толпа людей. Столь разношерстная публика вызвала недоумение и опаску. Из толпы вышел молодой человек в баффе. Он был крепко сложен, с широкими плечами и огромными руками. Его короткая стрижка скрывалась под сдвинутым набок серым беретом. Облаченный в военную форму, с шевронами террористической организации «Правый сектор», он на правах хозяина демонстративно публично достал из кармана увесистых размеров кастет.

– Ну что, ублюдки, – в его голосе слышались металлические нотки. Он говорил на украинской мове. Хищный проницательный взгляд остановился на мужчине, на шее которого висел платок с триколором. – Вот оно что. Когда наша страна воюет за свою свободу, вы, уроды недоделанные, крысы, собрались тут на полянке, шепчетесь себе, подписи собираете, чтоб язык ватников государственным стал.

Он подошел к мужчине с платком и, не думая, ударил его наотмашь. Послышался скрежет и хруст ломающихся костей. Мужчина, словно подкошенный, повалился на землю. Из толпы к нему тут же бросились на помощь. Мужчина был без сознания. Его нижняя челюсть была повернута в неестественном положении. Ира опешила. Она потеряла дар речи. Толпа правосеков засмеялась. Им пришелся по вкусу мастерский удар воинственно настроенного вожака.

– Вы что творите? – вперед выступил Андрей. Он поправил рукой съехавшие на нос очки. – У нас мирная акция. Приходят все желающие, никого насильно мы не принуждаем.

Повисла недолгая пауза молчания, после чего последовал взрыв смеха в толпе правосеков.

– А ты кто? Руководитель? Ребятки, разнесите тут все к чертям собачьим.

Толпа восприняла приказ с энтузиазмом.

– Перестаньте! – Андрей попытался помешать вандализму.

Толпа напирала, круша все на своем пути. Часть из присутствующих активистов тут же полегла под ярым напором правосеков. В ход шло все: дубинки, трубы, ножи и кастеты. С дальних рядов полетели бутылки с зажигательной смесью. Матерчатые палатки тут же вспыхнули, словно спички. Огонь быстро распространялся. Ира, как вкопанная, продолжала стоять на месте. Крики с призывами разделаться с активистами вывели ее из ступора.

– Ира, нужно уходить! – Над правой бровью Андрея зияла широкая рассеченная рана. Кровь заливала глаза.

– Долбаные ватники! – правосеки методично и последовательно расправлялись с активистами. Ира краем глаза увидела, как девушка лет 25, с повязкой жовто-блакитного флага на лице с яростью и остервенением глумилась над бездыханным телом Сергея Витальевича. Снова и снова она наносила удары металлической трубой, пока голова врача не превратилась в бесформенное месиво.

– Ира! – Андрей, схватив ее за руку, бросился бежать в сторону Дома профсоюзов.

Вслед за ними еще около сорока активистов, с побоями, хромая и держась за голову, побежали вперед.

Дом профсоюзов представлял собой здание советской постройки с массивными колоннами, верх которых украшал гипсовый декор. Большие окна выходили на Куликово поле. Активисты поднялись на верхние этажи. Они спрятались в кабинетах, предварительно забаррикадировав входные двери.

– Ира, отойди от окон, – Андрей понемногу успокаивался. Он приложил кусок футболки к ране над глазом.

– Андрей, посмотри!

За окном, глумясь и крича лозунги, собиралась толпа правосеков. Некоторые из них зиговали, вскидывая руку вверх. Молодые девушки, скромно и неброско одетые, заливали горючую жидкость в стеклотару. На их лицах читалась вера в свои действия и безнаказанность. Для пущего эффекта их плечи покрывали национальные флаги Украины.

– Что они хотят сделать? Почему нет полиции? Это же произвол, убийство, Андрей!.. – голос Иры срывался. Она утерла слезы рукавом кофты.

– Какая полиция, Ир, им все равно… Будь они нормальными, разве допустили бы они это?

– Фашисты, – сквозь зубы процедила Ира, горько вспоминая слова и предупреждения дедушки.

Звук разбитого стекла в соседней комнате заставил Иру отойти от окна. Затем крик. В нем мало что было человеческого. Крик животного, попавшего в западню. А на улице смех и ор. Запахло гарью. Из-под зиявших щелей медленно и кучно пополз дым. Андрей снял футболку и положил ее под дверь. Снова крики, теперь уже на улице. Ира поняла, что активисты пытаются спастись, выпрыгивая из окон. Ей стало очень страшно. Она инстинктивно прижалась к Андрею. Последний постарался ее успокоить. Они отошли в дальний конец помещения. Звук разбитого окна заставил ее вздрогнуть. Коктейль с горючей смесью разорвался в комнате. Огонь тут же охватил деревянные стены, столы и стулья. Гарь и едкий дым стали заполнять легкие Иры и Андрея. Дым разъедал глаза. Нечем было дышать. Мутное очертание окна казалось единственным выходом. Ира взобралась на подоконник и, перевалившись через край окна, повисла на руках. Она кричала и плакала. Но ее крик растворялся в адовом смехе и приступе веселья правосеков, наблюдавших драматическую картину с улицы.

– Андрей! – Ира продолжала висеть на подоконнике.

Из окна валил густой дым и вырывались языки пламени. Андрея не было. Руки постепенно стали уставать. Ира приготовилась. Внезапно раздался выстрел. Ира почувствовала острую боль в животе, словно внутрь заливали кипящее масло. Она закричала, отпуская руки.

– Сеня, ты красавец, – один из правосеков держал на вытянутой руке пистолет Макарова. Словно в тире, он расстреливал живые мишени. Точный выстрел оборвал жизнь юной Иры, активистки. Ей было всего 26 лет.

Что за безумие охватило юные и зрелые умы той Украины, которую мы знали? Символики трезубцев, волчьих крюков, УПА, черно-красные фоны, которые ждали и вымаливали фашистские изваяния. Что это? Честь, право влиться в так называемую тусовку неонацистов? Агрессивная военная риторика, направленная на популяризацию того, что так долго и упорно ценою многомиллионных потерь Советский Союз пытался уничтожить? Да что там говорить… Мой тоненький писк о рациональности всего происходящего тонет в тысячном факельном шествии.

Факельное шествие в Киеве

Стройные ряды, и стар и млад, сжав древки импровизированных факелов, укрывшись под маской, шагают по площадям и узким улицам украинских городов. В толпе лозунги – Степану Бандере[1]. Антихрист изображен на стягах, словно это святыня. Его фон черно-красный, словно та, далекая память о геноциде евреев, белорусов, просоветских украинцев. Как уже упоминалось ранее, все, что имело русские корни, уничтожалось и попадало под запрет. В один миг все встало с ног на голову. Начиная со школьной скамьи, дети – еще не окрепшие умы, губки, которые так нещадно впитывают все то, что вещает им их учитель – принимают за чистую монету бредни и словесные козни о вреде всего русского. Им твердят о том, что Россия с ее триколором, Советский Союз с серпом и молотом – яд, который так беспощадно уничтожит в них украинские и будущие европейские ценности. Для кого-то это быстрый процесс, со смешками и ухмылками, для кого-то болезненный. Им приходится с корнем вырывать все то, что было в них заложено предыдущим поколением. Они становятся пленниками новой системы, и голос протеста, который, может быть, зрел и зреет в их душе, приходится гасить в себе. Почему? Да потому что это реально опасно для жизни. Стать изгоем – это еще полдела. Погибнуть, лишиться своего имущества, положения – вот что было страшным. Бред лавиной поглощал умы украинцев, тотально заставляя их верить в те небылицы, которые вещались по всем информационным каналам. Украина произошла от греков? Ха, скажите еще, что это высшая раса. Ничего не напоминает? Арийство, шаблон блондинистых красавчиков, которые, как один, на подбор интеллектуальны, спортивно развиты, без какой-либо внутренней аномалии. Чувствуете, куда клонится жовто-блокитная земля? Лозунги, общая клоунада со словами: «Кто не скачет, тот москаль». Взгляните в их бесноватые лица. Вы не увидите там ничего христианского, доброго. С пеной у рта они доказывают, что колорад должен быть уничтожен. Раз и навсегда. Эх, бедная наша Георгиевская ленточка, наш добрый, мужественный символ великой Победы. Он затоптан ногами. Втоптан в грязь и пыль теми, кто напрочь забыл свои корни и страницы великой истории.

Король говорит. Народ слушает. Конфетный принц, размахивая своими пухленькими ручками, то и дело изрыгает проклятия на мове. Он твердит одно и то же: сепаратисты должны поплатиться за свои деяния. В его речи напрочь отсутствует намек, интеллектуальное осознание и понимание слов народного референдума и желания народа.

– Наши дети пойдут в садик, а ихние дети будут сидеть в подвале. – Он тычет пальцем с трибуны, явно удовлетворенный своим ораторским потенциалом.

Его широкое лицо, обрюзгшее, с большими мешками под глазами, расплывается в улыбке. Король говорит, народ слушает. А дальше продолжение антитеррористической операции против своего же народа. Дальше Азов, Донбасс и Правый сектор, чувствуя свою безнаказанность, продолжает штурмовать мирные цели. Как же хочется крикнуть: «Куда же вы, глупцы?!» Но что такое один голос против миллионной зомботолпы… Дальше церковный раскол. Долой православие и устоявшиеся христианские традиции. И ничего, что православная церковь веками поддерживала своих прихожан на территории страны.

Украина свежа на нововведения. Чего только стоит желание народа избрать шута и скомороха на пост президента в такое тяжелое и неспокойное время для страны. Вспомните сценку с Зеленским, где он без рук наигрывает веселую мелодию на пианино своими причиндалами на канале развлечений в России. И это представитель многомиллионной нации? Предназначение шута – шутить и веселить. Предназначение же правителя – мудро править вверенным ему Богом государством. Править на благо народа. А что Володя, спросите вы? А Володя – субъект, лишенный стержня, хребта, совсем не имеющий своего голоса. У него есть шикарная обертка власти, та, которую он представляет на мировой политической арене. Только вот обертка-то пуста. Нет в ней содержимого. Конфликт на Украине посредством вмешательства Российской Федерации на дипломатической арене удалось частично погасить, вернув всех за стол переговоров. Минские соглашения, словно нити, так тонки и ненадежны. Не в этом случае. Не сидеть великой, интеллектуальной державе в лице России за одним столом с псевдопатриотами и лицами, получившими власть в результате государственного переворота. Минские соглашения один раз, два, три, да хоть сто. Когда за душой нет патриотичности, нет цели, сплоченности, нет истории, и будущего здесь не будет.

Кто такой этот самый доброволец и почему в это самое тяжелое для страны время это так актуально? Доброволец – это тот человек, который по своему желанию отправляется в зону проведения боевых действий. Ему не приходила повестка из Министерства обороны, не было приказа, не было всеобщей мобилизации, но человек изъявляет свою волю идти на фронт. Движимые им соображения различны, но в первую очередь это патриотизм, глубокая вера в правильность вектора своего государства, своего президента. Как истинный сын своих предков, он заботится и печется о безопасности своих детей, пожилых родителей. Человек искренен в побуждениях. Он верит в собственные силы, верит в боевое содружество, братство. Он знает, что он на правильном пути. Вспомните, издревле во время надвигающейся опасности мужчины оставляли плуги, соху, невозделанное поле и, вооружившись, пополняли ряды ополчения и дружины, стояли насмерть за чертоги своей Родины. Сквозь века к нам проносится песнь о великих деяниях и подвигах наших предков, кто плечом к плечу, под стягами Христа, сражался и умирал. «Нет большей любви, чем умереть за свою Отчизну». В сердцах добровольцев – правда, выкованная историей, подогреваемая огнем патриотичности, глубиной любви к своей Родине. Это мощный и нерушимый кулак. И скуден и смешон тот западнический разум, который так сильно верит в безуспешность нашей правды.

24.02.2022 Президент Российской Федерации Владимир Владимирович Путин выступил с громким и всеобъемлющим обращением. Президент говорил как глава великого государства, как истинный патриот всего русского на территориях нашей страны и Новороссии, отмечая уничтожение, попрание наших великих ценностей, православия. Более того, видя геноцид русскоязычного населения на территории Донбасса, Запорожья, Херсонских областей, видя зарождение, популяризацию нацизма на территории Украины, принял непростое решение о начале проведения специальной военной операции на территории Донбасса. Ее цель – защита людей, которые на протяжении долгих восьми лет находились под гнетом, издевательством нелегитимных киевских властей. Ее цель – демилитаризация и, что самое важное, – денацификация Украины, той самой Украины, где в 1943–1944 годах шли кровавые бои с нацистской поганью, грозившей полным уничтожением советского человека.

Западная общественность, возмущенная таким поворотом событий, окрестила Российскую Федерацию агрессором и убийцей. Нас называли орочьей ордой, которая якобы вторглась в земли прекрасных, добрых идейных рыцарей в сияющих доспехах и венцах. Весь мир во главе с Европейским союзом и Соединенными Штатами Америки осудил, заклеймил то, во что верила Россия – ту правду, которая была доступна общественности во всем мире на протяжении долгих восьми лет. Но нет, в европейских головах, лишенных обычных моральных принципов, христианства, добропорядочности и, наконец, здравого смысла, не проснулось ничего, от слова «совсем». Цели России показались им агрессивными и в какой-то мере смешными. Их политика тут же сменила формат общения с дипломатии на агрессивную риторику. Возрастало и санкционное давление, ежедневно, в геометрической прогрессии. Уничтожались дипломатические связи, общие политические и экономические проекты. Цепные шавки в лице прибалтийских государств открыто, чувствуя обозримую и весомую поддержку блока НАТО, усиливают гонения русскоязычного населения. Мир постепенно сходит с ума.

Внутри России часть так называемой культурной элиты: певцы, артисты, комики – осуждают действия родной страны на территории Донбасса. Словно скулящие псы, поджав хвосты, они переметнулись в противоположные лагеря, восхваляя действия Незалежной и проевропейских сил. Те, кто прекрасно говорил на русском языке, коверкая слова, перешли на украинскую мову и чопорный английский язык. Почему-то в их сердцах, душах, мыслях и действиях больше не находится места родному русскому. Им стало стыдно за Александра Сергеевича Пушкина, Льва Николаевича Толстого, Лермонтова. Почему-то красивые пейзажи горного Алтая, объекты архитектуры Санкт-Петербурга, Москвы, Самары померкли на фоне загаженных пляжей Испании, наводненных афроамериканцами улиц Парижа, Лондона и Марселя. Находясь в Европе, США, участвуя в своего рода шалманах, культурных посиделках, клоунских стендапах, каждый уважающий себя перебежчик был просто обязан поглумиться над матушкой Россией на потеху разношерстной публике.

Некоторые индивидуумы пошли еще дальше, открыто поддерживая и выражая полную солидарность с действиями Незалежной. Что наша великая страна потеряла от всего этого? Ничего. Очистилась. Стала еще светлее, краше и лучше. Дорогие европейцы, встречайте ваш новый биологический мусор: псевдоэлита, бумажные звезды и гении фонограммы.

Я помню тот день, когда, сидя в просторной и светлой ординаторской, расположенной на шестом этаже городской клинической больницы города Жуковский, принял решение отправиться добровольцем в зону проведения специальной военной операции. Это было взвешенное и обдуманное решение. Осознанное. Как патриот своей страны, врач, оперирующий хирург, я посчитал, что просто не имею права оставаться в стороне. Отсидеться точно не получится. Не в этот раз. Мои жизненные принципы, основанные на почитании предков, любви к своей Родине, лишенные фальши, предательства и меркантильности, толкали меня вперед. И я шел. Шел, часто встречая отклики одобрения и уважения. Иногда… иногда это было непонимание и недоумение, частенько с пальцем у виска. С чего бы? Вроде как святая цель, доброволец, патриот своей страны. К сожалению, часть общества до сих живет по принципу: тебе хорошо, пусть так и будет. К чему менять светлый кабинет и комфорт обыденной жизни на быт солдатских будней? Док, ты совсем ку-ку? Остановись! Быть может, так и было где-то в кулуарах светской жизни. Но решение принято, и оно было окончательным.

Выбор подразделения, где я должен был проходить свою службу, пал на Добровольческую разведывательно-штурмовую бригаду имени Александра Невского. Бригада была образована в 2022 году. На тот момент это был отряд добровольцев, объединенных одной общей целью – служение своей стране и Отчизне. В декабре того же года отряд принял активное участие в боевых действиях на Артемовском направлении. В 2023 году добровольческий отряд получил статус бригады, которая вошла в состав Первого армейского добровольческого корпуса группировки «Юг». В 2023 году бригада сосредоточила свои силы на Соледарско-Артемовском направлении. Показывая недюжинную силу, мастерство в обороне и атаке, бригада выполняла сложнейшие задания на вверенном ей участке фронта. Это были профессионалы, подкованные идейно, связанные общими патриотическими помыслами, силой русского духа. Это был четко слаженный механизм, основой которого и движимой частью была и оставалась любовь к Родине.

Исторически каждый аспект развития подразделения строился на людях, чьи подвиги и действия граничили с самопожертвованием, несгибаемой волей к победе. Такими людьми, кто кровью доказал свою нерушимую позицию, приверженность к заповедям и устоям бригады, были и есть добровольцы с позывными Тимоха, Барракуда, Дерзкий. Люди жесткого характера, скорые на дела военные, выполнение поставленных боевых задач в тяжелых условиях. Для них нет лучшей смерти, чем сложить главы за други своя, Отчизну. В тяжелых боях под с. Водяное Донецкой Народной Республики, Соледаром добровольцы бригады «Невский» проявили чудеса героизма, стойкости и отваги. Словно исполины, преисполненные чувством долга, патриотизма, они бились за каждую пядь земли исконно русской. Бились даже тогда, когда не было сил, когда множественные осколочные ранения от вражеских снарядов полностью обсыпали их тела. Раненые, но не сломленные, люди сильного духа. Настоящие патриоты своей Родины.

Приготовление и сборы заняли не больше двух недель. И вот в назначенный час с рюкзаками наперевес я стоял у КПП тренировочной базы бригады. Меня встретил человек с позывным Крот, который любезно согласился помочь мне с вещами. Мы беседовали на отвлеченные темы, пока размеренным шагом двигались в сторону места расположения. На улице стояла прекрасная летняя погода, с порывами теплого, порой горячего ветра. Кроны деревьев величаво и неспешно покачивались в разные стороны, отбрасывая полуденные тени на асфальт.

– Вон уже и располага, – Крот указал в сторону палаточного лагеря. – Вон там вагончики командования, а тебе туда. – Он показал на одну из палаток.

– Спасибо, Крот!

– Да что уж там, – он поставил мой рюкзак на землю и, попрощавшись, оставил меня одного.

Внутренне я был немного встревожен. Новое место, новый коллектив. Я не был из тех людей, кто смущался при первой встрече, не был застенчив, считал, что достаточно быстро иду на контакт.

На дальнем конце площадки бойцы-добровольцы отрабатывали маневры. Они были в полной боевой амуниции. Их руки сжимали автоматы АК–74.

– Лежа, ползком! – командный голос инструктора гремел, словно раскаты грома.

Он подгонял бойцов, заставляя до автоматизма отрабатывать перемещение по полю. Кто-то выказывал недюжинную прыть, ловкость и физическую выносливость, кому-то данные маневры давались с трудом: при каждом движении они замедлялись, отставали, стараясь украдкой перевести дух. Но визуально было ясно, что каждый доброволец на уровне подсознания, двигаясь, старается выкладываться по полной, понимая и осознавая, каковы ставки в этом конфликте.

Палаточный лагерь был расположен обособленно. К нему вела импровизированная тропинка, выложенная досками. Палатки представляли собой металлические конструкции, укрытые брезентом. Каждая из них вмещала до двадцати человек. Между жилищами на деревянных срубах стояли длинные столы с лавками, за которыми добровольцы собирались после занятий, вели беседы и чистили оружие. Возле входа в мою палатку я увидел довольно крупного человека. Он вальяжно, словно на отдыхе, курил сигарету, выпуская струи дыма в воздух. Обратив на меня внимание, он улыбнулся, обнажая ровный ряд белых зубов.

– Новенький?

– Ага, – ответил я.

– Велес, – протянув руку, сказал он.

– Рузай.

Велес был ростом метр восемьдесят, крупного телосложения, массивный. Его темные волосы, сбившиеся на макушке, были мокрыми от пота. Массивными ладонями он протер лицо.

– А что значит «рузай»? – Он вновь улыбнулся.

В его голубых глазах читалось подлинное удивление. Я заметил краем глаза серьгу в его левом ухе, слабо поблескивающую на солнце.

– «Рузай» значит «русский человек» в переводе с мордовского, – ответил я.

– Мордвин, что ли? – как бы удивленно спросил Велес.

Его руки украшали изображения коловрата, рун и всевозможных оберегов.

– Чистокровный.

– А по специальности кто?

– Медик. Врач-хирург, – ответил я.

Велес удивленно повел глазами, запустив руку в густую кудрявую бороду.

– Слушай, это здорово, нам медиков как раз таки не хватает.

– А ты? Штурмовик?

– Да не, коллега твой, – ухмыльнувшись, ответил Велес.

– Врач?

– Медбрат. Давай помогу!

Он подхватил один из моих рюкзаков и, приоткрыв брезент палатки, пропустил меня вперед. Внутри было жарко. Слабый воздух просачивался сквозь полузавешанные окна и дыры в потолке. Пол был деревянным, из наспех сколоченных досок. Я прошел вперед по проходу. По обе стороны – двухэтажные нары, небрежно заправленные серыми простынями. Нижние ярусы были заняты. Впереди, возле сквозного выхода, стоял стол, заваленный лапшой быстрого приготовления, пакетами с кофе, грязными кружками и тарелками.

– Ну вот, выбирай любую койку… ну, ту, что свободна. – Велес опустил рюкзак на пол и, распрощавшись, вышел из палатки.

Я осмотрелся. Внутри было людно: часть добровольцев отдыхала. Растянувшись на постели, одни тихо, другие громче, храпели, посапывали после тяжелого дня, проведенного на полигоне. Я шел, осторожно лавируя между тюками с вещами и армейскими рюкзаками. На верхнем ярусе, ближе к выходу, было свободно. Я остановился на этом месте. Спать мне не хотелось, и поэтому, сбросив вещи, я отправился на улицу. День клонился к концу. Солнце, еще несколько часов назад так нещадно испепелявшее все вокруг, успокоилось, медленно и грузно погружаясь за кустистые облака. Воздух стал чуточку свежее. Я заметил Велеса. Он стоял ко мне спиной, о чем-то оживленно беседуя с двумя парнями в форме.

– Кузбасс, опять ты воду мутишь?

– Да что я такого сказал-то?

Кузбасс был высокого роста, широкоплечий, эдакий исполин. Он держался ровно и статно. Короткая стрижка, чуть вытянутое лицо обветрено, с небольшим загаром. Он постоянно покусывал потрескавшиеся губы, то и дело морща физиономию.

– Тебе же сказали, что выезд планируется на ближайшее время. – Велес похлопал Кузбасса по плечу. – Не паникуй!

Кузбасс закурил, выпуская мощную струю сигаретного дыма.

– Кузбасс, кури в сторону, не на меня. Цедишь, как паровоз.

Коренастый парень в форме, разгоняя руками сигаретный смог, отошел в сторону. Это был Гладиатор. Среднего роста и крепкого телосложения. Лицо было открытым, честным, лишенным пафоса и надменности. Вытянув вперед подбородок, он почесал свою бороду. На лице появилась скромная улыбка. Добрые открытые глаза остановились на мне.

– Новенький? – Велес и Кузбасс обернулись.

– Ну да, – ответил я, подойдя поближе. Как и полагается при встрече, я протянул руку.

– Рузай.

– Кузбасс, Гладиатор, – ребята ответили рукопожатием.

– Рузай у нас доктор, – сказал Велес. – Хирург.

– Ничего себе, – удивленно ответил Гладиатор. С интересом он посмотрел в мои глаза. – Хирурги, не представляешь, как нужны на фронте-то.

– Верно. Кто нас латать будет? – Кузбасс ухмыльнулся.

– Лучше без этого, ребят, – ответил я.

Мы дружно засмеялись. Теплая обстановка общения, лишенная высокомерности, каких-то различий, сближала. Каждый из нас на мгновение представил то место, которое было для него чем-то родным и очень близким – то место, куда каждый непременно хотел бы вернуться после командировки. Где-то внутри появилась легкая тревога.

– Планируется скорый выезд? – спросил я.

– Вроде как, нас уже около сорока человек, – ответил Велес. – Рузай, а ты вроде как незаконтрактованный?

– Еще нет.

– Так пойдем, Татарин наверняка у себя. Вдвоем, лавируя между раскинутым брезентом, сучьями и прочим мусором, валявшимся на земле, мы отправились в сторону вагончиков командования. Путь был недалек. Появился легкий вечерний ветер. Чувство прохлады освежало. На поляне я увидел несколько жестяных вагонов, сгруппированных квадратом. По периметру были зажжены фонари, заиграла музыка, похожая на русский рок.

– Вон, видишь, второй вагончик? Спроси Татарина, он тебе все объяснит. – Велес удалился.

Постучав, я услышал ответное «Заходи!»

Внутри было светло и уютно. Помещение небольшое, разделенное импровизированной стенкой на две комнаты.

– Тебе кто нужен? – слева за столом сидел парень. Он, не поднимая головы, работал за компьютером.

– Мне нужен Татарин, – ответил я.

– Новенький?

– Так точно.

– Проходи, садись. – Парень указал мне на стул.

Я присмотрелся. Татарин был высокого роста, сухой. Его жилистые руки уверенно работали на клавиатуре. Он лишь изредка бросал на меня вопросительные взгляды. Я молчаливо ждал. В руке я сжимал папку с документами.

– Кто по образованию? – голос был мягким, немного напористым.

– Врач-хирург, – ответил я.

Он облизнул пересохшие узкие губы.

– Врач, значит, хм. – Татарин отодвинул в сторону клавиатуру. – Нам нужны хирурги. Давай документы.

Я протянул ему папку. Через пару минут на столе оказались мой паспорт, анализы, дипломы и врачебные сертификаты.

– Вот еще фото.

– Хорошо. – Он привстал и, порывшись в железном ящике у окна, достал бланки. – Держи! Вот тебе образец. Постарайся не пачкать. Заполняй последовательно, не спеши.

Я кивнул.

– Потом мне принесешь. – Татарин вновь погрузился в работу, своим молчанием давая мне понять, что разговор окончен.

Я управился за несколько часов. Красиво и стараясь без ошибок, заполнил все нужные графы. В строке я увидел вопрос «Как вы относитесь к специальной военной операции?»

Что я мог ответить? Хм, наверное, то, что я патриот своей страны. Искренне и всем сердцем поддерживаю курс, взятый нашим Верховным главнокомандующим. Сопереживаю и чувствую всю ту боль, которая непомерным грузом лежит на жителях Донбасса. Я осмотрелся. Краем глаза заметил, что два добровольца ведут веселый непринужденный разговор. В их беседе не было высокомерия, какой-то фальши. Они чистили АК–74 и говорили о своих детях. На их рукавах я заметил шеврон с триколором. Каждый из присутствующих чувствовал силу и правду в своих действиях, желаниях. Правда была в том, что патриотизм, чувство ответственности за свою страну, за своих детей и близких они принесли с собой. Она была в их сердцах, воспитанная с каждым лучом восходящего солнца на своей родной земле, с запахом свежескошенной травы на поле рядом с домом, с каждым добрым словом, улыбкой пожилых родителей, смехом и блеском в глазах родных детей. Я улыбнулся. Я почувствовал, что такое боевое братство, пропитанное любовью к Родине. Где-то в районе груди стало тепло, как от мягкого и нежного прикосновения материнской руки. В тот день официально по бумагам и по совести я стал бойцом Добровольческой разведывательно-штурмовой бригады имени Александра Невского.

Я взглянул на часы: было без четверти шесть утра. Верхний ярус коек был просто ужасным. Сетка без опоры на доски выгнулась колесом под тяжестью моего веса. Я кряхтел. В палатке было душно. Я внутренне содрогнулся, представляя, какое пекло ожидает нас, когда солнце покажется во всей своей красе. Спрыгнул на пол и, размявшись, подошел к столу. За столом сидело двое парней. Они тихо беседовали.

– Присаживайся! – один из добровольцев пододвинул мне стул ближе. – Чай, кофе будешь?

– Не откажусь, – ответил я.

– Ты новенький? – он немного картавил.

– Ага.

– Трек, – он протянул мне руку.

– Рузай.

Трек был невысокого роста, щупловатый, с узкими плечами. Что-то в его внешности было мальчишеским, незрелым. На фоне мужских персон добровольцев Трек с его неоформленной редкой бородкой и усиками смахивал на школьника старших классов. Я присмотрелся. Его голубые глаза были чистыми, с некой крупицей задорности и игривости. Когда он улыбался, его белоснежная улыбка заставляла присутствующих улыбаться ему в ответ. На его практически наголо бритой голове красовалась бейсболка защитного цвета с нашивкой посередине «Кошу укроп». Я усмехнулся.

– Позитивно.

– Еще как, – ответил Трек.

Ему было не больше двадцати пяти лет. Факт того, что молодой парень осознанно переступает черту мирной жизни и рвется, так сказать, за ленточку, просто восхищал.

– Ты не видел еще его костюма, настоящий Рэмбо. Кстати, меня Бодрый зовут.

Мы обменялись рукопожатиями. Бодрому было за тридцать. Он был невысокого роста, по комплекции больше похож на Трека. В его рукопожатии чувствовалась сила, присущая настоящим мужчинам.

– Тот еще фраерок. – Он усмехнулся. Его добрый взгляд карих глаз остановился на Треке. – Про тебя, про тебя говорим. – Он почесал свою черную бороду. – Ну а ты, Рузай… Слышал разговор, что ты врач…

– Да, хирург, – ответил я, допивая свой чай.

– Это успокаивает, правда, Трек?

– Ага. Хирурги под боком – это роскошь.

– Да, тем более на войне.

Потихоньку добровольцы просыпались. Я услышал первые шутки и легкую брань в конце палатки. Заиграла блютуз-колонка. Репертуар «Арии» всем пришелся по душе. Общей массой мы двинулись в сторону столовой на завтрак. Рацион был прекрасен: молочная каша, свежие сосиски, компот и выпечка. Все, как в пионерлагере. Добровольцы, поглощая еду, были в приподнятом настроении. Шутка за шуткой взрывали атмосферу в столовой. Посыпались пошлые анекдоты и случаи из жизни. Если бы не командировка, можно было бы смело видеть во всей этой картине встречу давних друзей.

– Алкашки только, жаль, нет.

– Ну-ну, ты чего, какая алкашка.

– Да я пошутил, чего вы.

Шутка не прошла. Алкогольные возлияния здесь не приветствовались. Все прекрасно понимали, ради какой цели они здесь. Веселая атмосфера потихоньку сошла на нет. Добровольцы готовились к изнурительной и тяжелой тренировке на полигоне.

Надев свой плитник и уложив аккуратно боезапасы в передних карманах разгрузки, я вышел из палатки. Солнце было в зените. Ни намека на прохладный ветерок и какую-то свежесть. Было очень душно. Я искренне сожалел, что надел под броню военную рубаху на замке. Крупные пятна пота равномерно выступили на спине и подмышках, и это без физической нагрузки. Часть добровольцев были в строю, остальные заканчивали свои приготовления. Было около восьми.

– Рузай, иди получи оружие, – Велес указал в сторону командования. – Там оружейная. Не заблудишься.

Поблагодарив его, я отправился на поиски арсенала. По пути мне встречались добровольцы, облаченные, как и я, в бронежилеты, разгрузки, доверху набитые боекомплектами, ножами, свернутыми в змейки резиновыми жгутами и турникетами. Складывалось впечатление, что ребята проверяли свои физические возможности. Выкладка была на пределе. Арсенал располагался в одном из металлических контейнеров. На дверях висели массивные железные замки. Часовой ответил кивком на мое приветствие. Железная дверь отворилась с шумом. Внутри одиноко висела лампочка. Тусклый свет отбрасывал тени на стойки с АК–74, ровно выстроенные в ряд. Пахло маслом для чистки оружия. Терпкий запах щекотал ноздри.

– Позывной?

– Рузай.

– Так, Рузай, – часовой обошел ряды с автоматами. Прошло не больше минуты. – Ага, вот твой, получи и черкни здесь.

Я расписался. Холодная сталь автомата приятно легла в мои руки. Я погладил дерево коричневого приклада, испытав при этом некую дрожь. Передернул затвор. Механизм благоговейно мне ответил. В стволе пусто. Я нажал на спусковой крючок. Характерный щелчок. Удовлетворенный, я поставил на предохранитель.

– Новенький, – часовой улыбнулся.

– Спасибо, – ответил я.

До полигона мы шли ровным шагом, в две шеренги. Расстояние было неблизким, порядка шести-семи километров. Отсутствие каждодневной физической нагрузки в моем повседневном графике сказывалось. Мои икры налились свинцом, приятного покалывания не было. Была боль, такая тянущая и неприятная. Размеренный шаг с некоторой периодичностью сменялся на шарканье. Я был смешон. Со всей амуницией, с боекомплектом и оружием вес был запредельный. Мысленно я пытался привести свои ощущения в порядок, внутренне укоряя себя за физическое бездействие на гражданке.

Велес вместе с Кузбассом и Гладиатором шли в одной шеренге. Их шаг был ровным и стремительным. Они словно летели на боевые учения.

Сзади меня догонял Трек. Он был в спортивных солнцезащитных очках.

– Рузай, не отставай!

Я ответил сбивчиво, что-то вроде спешу, как могу. Лямка автомата давила на плечо, ствол то и дело терся о спину. Новые тактические ботинки натерли мозоль, отчего к шарканью прибавилась легкая хромота. Полигон замаячил впереди. Некоторые добровольцы, включая меня, вздохнули с облегчением. Инструктор жестом приказал разделиться на две группы. Первая должна была отработать маневры перемещения, тактики в бою на поле и в условиях построек. Вторая выходила на огневой рубеж. Он жестом указал на деревянные ящики.

– Забить рожки и строиться возле того поля.

Полем это было назвать сложно: что-то типа заросшей сухой травой поляны. Некоторые кусты были в человеческий рост. Поляна была окружена стволами почерневших на солнце хвойных деревьев.

– Группа два человека, отработка маневра в связке, – голос инструктора был жестким, практически командным. Добровольцы разбрелись в группы по двое.

– Автомат в боевую готовность. Снять с предохранителя.

Я приготовился. Внутри все сжалось, словно все тело вмиг превратилось в кокон. Сердечные удары были громкими, периодичными. Они то и дело меняли свой ритм на галоп. Я облизнул пересохшие губы. Рука потянулась к фляге. С прискорбием я осознал, что забыл заполнить бутыль чистой и прохладной водой.

– Значит, так. Первая двойка – Трек, Бодрый. На линию! – голос ревел, словно волны бушующего океана.

Инструктор придвинулся к линии:

– Всем понятно, что нужно делать?

Часть добровольцев стояли как вкопанные. Им было сложно сориентироваться. Инструктор постепенно начинал вскипать, видя, как некоторые воины держат автомат цевьем вверх.

– Тебя кто учил так держать оружие?

Обстановка накалялась. Возмездие не заставило себя долго ждать. Горе-доброволец принял упор лежа и под счет товарища принялся отжиматься.

– Трек, Бодрый, вперед!

Трек прытко, словно заяц, вскочив с колена, с автоматом на огневой линии, пробежал несколько метров, слыша за своей спиной голос Бодрого:

– Держу.

Трек присел на колено, держа обзор на прицеле.

– Держу! – крикнул он, давая Бодрому время на перебежку.

– Бегу, – немного сбив дыхание, отвечал Бодрый, двигаясь по диагонали в сторону и вперед.

Через несколько метров Бодрый остановился, присев на колено. Его четкий взгляд зондировал предполагаемый периметр, зону укрытия противника.

– Держу.

Трек шустро стал двигаться в обратном направлении. Вновь присев на колено, он прикрывал Бодрого. Через минуту двойка возвратилась на обратный рубеж, где их ждал инструктор и добровольческая группа.

– Молодцы, парни. – Инструктор явно был доволен. Он похлопал Трека по плечу. – Служил где?

– Да нет, – чуть картавя, ответил Трек.

– Ну и шустрый же ты. Так, вторая двойка.

Мне вспоминается с неким ужасом и иронией, как я, стокилограммовый доктор, во всеоружии, пытался показать себя с положительной стороны. Одышка настигла меня после первой же команды «Держу». Крупные капли пота застилали мне взор. Я утерся перчаткой и, вскочив, двинулся по диагонали. Бежать было еще сложнее, боль в икрах давала о себе знать. В моей голове были четкие, жесткие принципы, которыми я руководствовался. Один из них – не отступать, как бы это банально ни звучало. Стиснув зубы и собрав волю в кулак, я повторял маневр раз за разом, пока мои ноги и руки не привыкли к нагрузкам.

– Отлично, – инструктор махнул рукой. – На изготовку. Упор лежа. Пятьдесят отжиманий, затем автомат на вытянутых руках и пятьдесят приседаний. Начали.

Фыркая, вспоминая про себя тысячу проклятий, добровольцы принялись выполнять приказ. Было сложно, чертовски сложно. Но, наверное, так и куется стальной характер с величайшей выдержкой, силой, крепким духом и настроем.

В течение часа мы отрабатывали стрельбу по мишеням на расстоянии десять, двадцать и тридцать метров. После каждой стрельбы боец собственноручно проверял свои мишени. Чья-то стрельба была кучна и собранна. Профессиональный взгляд, оценка расстояния, помеха ветра – вот о чем в тот момент думал доброволец. Ну а кто-то, сменив режим одиночной стрельбы на очередь, уныло отмечал множественный расстрел «молока» и окружающей территории.

Подошла моя очередь. Я опустился на одно колено и, приготовив автомат в режим одиночных, прицелился. Мне казалось, что многие ребята воспринимали меня с некоей долей иронии. Мол, доктор, хирург, какого черта он здесь делает? Хоть автомат правильно держит, и то хорошо. Могу поклясться, что слышал единичные смешки в толпе. Я собрался. Вот она, цель, на расстоянии двадцати метров. Клочок бумаги с кругами внутри. Цевье плавало, никак не желая встать точно на поражение цели.

– Успокойся, здесь все свои, – инструктор по-отечески похлопал меня по плечу. – Это же тренировка, расслабься и нажми на спусковой крючок. Усек?

– Усек, товарищ инструктор, – не отрывая цели от глаз, промямлил я.

– Делай на выдохе, плавно, мягко.

Голос инструктора был где-то позади, далеко. Все мои мысли были сосредоточены на попадании в цель.

– Шесть выстрелов одиночными, давай.

Раздался первый выстрел, приклад немного повело, плечо поползло назад. Я вновь собрался, нажимая на спусковой крючок. Последние выстрелы были сделаны четко, без суеты и суматохи.

– Ну что, товарищ доктор, посмотрим, что и как?

Вдвоем с инструктором мы преодолели расстояние до мишени.

– Смотри-ка, – он сдернул мишень с деревянной штакетины. – Кучно, ничего не скажешь, постарался. – Инструктор улыбнулся.

– Спасибо, – ответил я.

– Ну все, марш в строй!

– Слушаюсь.

В течение последних двух часов мы тренировались в обращении с тяжелым видом вооружения, таким как ПКМ, РПГ. Учились вести бой лежа, сидя на одном колене, в движении, стоя, из-за угла. Отрабатывали навыки перемещения ползком по земле, и да, я крайне был разочарован передними карманами разгрузки, доверху набитыми боекомплектом. Словно якорь у корабля, при движении ползком он цеплял мягкие комья земли, отчего ползти было практически невозможно.

– Рузай, в следующий раз надевай тактический пояс и боекомплекты прячь назад. – Трек похлопал по подсумкам, где, как я понял, он прятал автоматные рожки. – Так проще.

Тренировочный день подходил к концу. Добровольцы выстроились в две шеренги. Измученные, грязные, но счастливые в душе. Я всматривался в лица бойцов и удивлялся, читая по ним мысли о перспективах службы и замечая крепчающие день ото дня узы солдатского братства.

Всю дорогу до лагеря я вел беседу с Гладиатором. Это был настоящий типаж сурового мужчины с добрым и нежным сердцем. С какой же любовью и теплотой он рассказывал мне о своем сыне! Его семейный очаг пылал не на шутку, однако не было какого-то лживого тленья, угасания. Нет, наоборот. Человек был полон планов, энтузиазма и рвения.

Где-то через час наши шеренги вошли на территорию лагеря. Добровольцы разбредались по свободным местам за столами, чтобы почистить свое оружие. Устроившись за одним из них, я медленно и аккуратно стал разбирать свой АК.

– Неправильно. Смотри, сначала крышку снять нужно, – я обернулся.

Рядом со мной присел молодой парень, лет двадцати пяти – двадцати семи. Светлые волосы аккуратно зачесаны набок, открытое лицо, без шрамов и оспин. Он говорил тихо и медленно, с расстановкой. Меня поразили его глаза, широкие, чистые, с длинным ворохом темных ресниц. Готический нос, прямой, без горбинки. Когда он улыбался, становилось чуточку теплее, словно ты знал этого человека всю жизнь.

– Спасибо за подсказку, – ответил я. – Рузай.

– Якшур, – его рукопожатие было крепким, настоящим, попросту говоря, мужским. – Ты давно приехал?

– Да нет, вчера только заехал, а ты?

– Уже почти три недели как здесь.

– Ну и как тебе?

– Нормально. Если не считать духоты в палатке, все отлично, – он улыбнулся. – Знаешь, мы скоро уезжаем.

– Я слышал об этом. Как считаешь, я смогу с вами поехать?

– Ты по специальности кто?

– Хирург.

– Думаю, что они могут тебя включить в список. Медики, говорят, очень нужны. А тренировка тебе в принципе такая не нужна. Это для штурмов, понимаешь, о чем я?

Да, я понимал, что он имеет в виду.

– Обратись к Татарину, может, включит тебя в список. И уедешь с нами.

То, что говорил Якшур, для меня было сущей правдой. Как специалист, оперирующий врач, я бы смог принести больше пользы там, за ленточкой, нежели здесь, на полигоне, стреляя по мишеням и выполняя в своем роде тактические маневры.

Сдав свой почищенный автомат в арсенал, я отправился к Татарину.

Я нашел его на улице возле вагончика. Он вел беседу с одним из добровольцев. Последний что-то активно пытался доказать Татарину. Жестикулируя, он говорил:

– Татарин, это был первый и последний раз. В его словах чувствовалась нотка отчаяния.

– Здесь тебе не место. Я все сказал. Черным по белому, алкоголь запрещен. Вы что, бл… дь, себе позволяете? Я предупреждал?

Доброволец, опустив голову, молча слушал.

– Здесь ребята обучаются, тренируются. Каждый из них, – он махнул рукой в сторону палаток, – каждый из них понимает, куда он пришел.

– Я понимаю, Татарин.

– Что ты понимаешь? – Татарин того и гляди готов был взорваться. Его поза была угрожающей. – С тобой разговор окончен. Собираешь вещи и покидаешь лагерь, ты меня понял?

Доброволец кивнул головой в знак согласия.

Я выждал несколько минут, давая Татарину время остыть.

– Татарин, на разговор можно?

Последний обернулся. Его вид выражал гнев и недоумение.

– Нет, представь какой… Еще оправдывается! Алкашкой за километр тащит. – Он смачно сплюнул на землю. – А ты чего хотел?

– Татарин, я слышал, добровольцы завтра выезжают?

– Да, вечером автобус будет.

– Послушай, я бы тоже хотел отправиться.

– Хм, Рузай, ты только вчера прибыл, эти уже больше трех недель занимаются.

– Татарин, как хирург я все-таки полезнее буду там, нежели здесь, как считаешь?

Татарин задумался.

– Тоже верно. Все равно к медикам пойдешь, дело свое знаешь.

Татарин жестом пригласил проследовать за ним. В вагончике было душно. Крупные капли пота сочились по моему лицу.

– Смотри, вот списки, кто едет. Познакомился с Велесом?

– Так точно, – ответил я.

– Хорошо, завтра отправляешься.

– Во сколько?

– Скажу за пару часов. Но шмурдяк лучше подготовить заранее. Все понял?

– Так точно, – ответил я.

– Ладно, свободен.

Я вышел на улицу, чувствуя явное облегчение. Все стало более-менее прозрачным. Перспектива остаться в лагере еще дней на двадцать удручала. На улице смеркалось. Первые звезды показались на небе. Их тусклый свет был таким далеким и призрачным. Я молча подошел к своей палатке. За столом рядом я услышал дикое гоготание и смех. Затем последовала нецензурная брань.

– Я сейчас тебе такого подзатыльника ввалю, ты меня понял?

– Ох ты, испугал, – и снова дикий, заражавший всех вокруг, смех.

Я сел с краю на лавку.

– Бл…дь, вот приедем домой.

– Ох, бать, еще не уехали, а ты уже домой собрался. – Снова смех.

Весельчака звали Азнеп. Добрый и суровый в одном стакане. Круглолицый, с легким загаром, с огромной пушистой бородой, он смахивал на пирата далеких морей и океанов. При виде меня он улыбнулся.

– С тобой еще не знакомы ведь?

– Нет, – ответил я.

– Азнеп, а его – Пух. – Он указал на мужчину, который стоял рядом. Пуху было за пятьдесят. Он был немного суров и предпочитал отмалчиваться.

– Пух, отец этого балбеса, – он указал на Азнепа. – А твой позывной?

– Рузай.

– Рузай, не мордвин случайно?

– Ага.

– А ты с каких краев к нам?

– Пенза, – ответил я.

Азнеп и Пух изменились в лице.

– Иди ты!.. Что, правда?

– Как есть.

Пух улыбнулся, подсаживаясь рядом на скамью.

– Мы ведь тоже с Пензы.

Приятно было встретить земляков. На душе потеплело.

– А сюда каким ветром? – спросил Азнеп.

– Принял решение. Патриот все-таки.

– Да, мы тоже. Нечего дома отсиживаться, когда такая ситуация.

– Вот-вот, посмотри. И стар и млад.

– Завтра уезжаем. Ты с нами?

– Конечно, – ответил я.

– Кстати, ты кем идешь? Штурмом?

– Да нет, я медик. Хирург.

– Ничего себе! – Азнеп от удивления присвистнул. – Слышь, бать, хирург.

– Слышу, не глухой.

На улице стало практически темно. Такое чувство, что природа накрыла землю темным непроницаемым покрывалом.

Зажглись мириады звезд на небосводе. Я закурил. Сигаретный дым приятно наполнял меня. Я подумал о завтрашнем дне. О том, что мы завтра уезжаем на фронт.

На следующий день в лагере царила всеобщая суматоха. Добровольцы упаковывали свои рюкзаки, трамбуя вещи и принадлежности. Их оказалось настолько много, что я мысленно пытался представить, как все это поместится в одном автобусе. Каждый настраивал себя по-разному: кто-то шутил, смеясь полной грудью, заражая присутствующих, а кто-то был собран, натянут, словно струна. Мысли были полностью поглощены предстоящей командировкой. Татарин не спеша прохаживался по палаткам, изредка давая советы, куда лучше примостить спальник, а вот берцы – берцы лучше повесить на шнурках снаружи рюкзака. Аптечками ведал Велес. Со знанием дела и толком он раскрывал подсумки с изображением Красного Креста и постепенно томно неоднократно объяснял добровольцам значение того или иного препарата. Для пущего эффекта лекарства подписывались маркером. Добровольцы задавали интересующие их вопросы касаемо медицины, Велес с радостью им отвечал. В тех местах, где он начинал плавать, вступал в разговор я, стараясь доступным и простым языком объяснить, для чего нужна та или иная таблетка, ампула или мазь.

– Помните, самое основное, это ваше умение лично зажгутовать себя, – сказал я. – Саможгутование спасет вам жизнь. Эвакуационные бригады, медики, в зависимости от ситуации на отдельном участке фронта могут не успеть к вам вовремя добраться, тогда вот это, – я растянул жгут Эсмарха, – поможет вам. Всем понятно? – Добровольцы кивнули головой.

Дальше продолжил Велес. В его руках, словно в картине немого кино, стали появляться таблетницы, шприцы и системы. Я обратил внимание, что часть добровольцев была заинтересована в лекции медика, другим было скучно. Они играли карабинами в руках, курили сигареты и вели оживленные беседы на совершенно иные темы. Это опечалило меня. Некоторые добровольцы хотели жить вечно, ставя себя на пьедестал бессмертия. Отнюдь не плохое качество, но все же опрометчивое.

Татарин дал нам время собраться. Все как один сосредоточены и собраны. Улыбки и шутки куда-то делись. На их смену пришло четкое осознание неизбежного. Словно ты уже в деле, словно отсчет уже пошел. Дороги обратно не было. Постепенно подписанные мелками шмурдяки громоздились горой возле стволов деревьев. Я аккуратно с краю положил свои вещи. Все было готово.

– Ребят, автобус на территории. Аккуратно складываем вещи в багаж и рассаживаемся, мест хватит. Давка не нужна.

Добровольцы выстроились плотной шеренгой. Толкотни и суматохи не было. Я внутренне был собран, но некая дрожь, мелкая, невидимая, присутствовала. Я собрался. На повороте медленно и грузно, минуя шлагбаум, показались очертания автобуса.

– Наше такси, – шутливо сказал Велес.

– Поедем с комфортом, – поддержали остальные.

Краем глаза я обратил внимание на добровольца, который стоял сбоку от меня. Облаченный в легкий мультикам, летние берцы, он переминался с ноги на ногу. В руке он держал штурмовой рюкзак. «Инок» – прочитал я на нашивке.

– Именной? – я указал на шеврон.

– Да.

Инок был высокого роста, крепкого телосложения. Устремленный вперед взгляд сперва показался суровым. Но присмотревшись, я увидел, что за светло-серыми глазами прятались доброта, чистота души и помыслов. Рукой он теребил деревянный крестик на простом гайтане.

– Ну вот… Пора.

Он говорил как будто бы со мной и не со мной. Я постарался поймать его взгляд. Но он смотрел вперед и сквозь.

– Грузимся. Спокойно, не толкаемся. – Татарин подходил к каждому из добровольцев и, крепко пожав ему руку, обнимал. Его напутствие состояло всего лишь из одной фразы «Вернуться целыми и невредимыми».

Каждый из добровольцев в своей душе и наполненном патриотизмом сердце лелеял, холил, нянчил, словно младенца, веру в то, что он с честью выполнит свой долг и вернется домой.

Автобус громко издал троекратное ура клаксоном, медленно и аккуратно выезжая с территории учебной базы. За окном мелькали бетонные ограждения, заборы, хвойные деревья и мелкие кустарники. На контрольно-пропускном пункте, скрытом зеленой сетью, нас провожали вояки. С автоматами наперевес, приложив руку к козырьку, они отдавали дань уважения тем, кто, оставив свою прошлую жизнь, шел к новой, полной опасности, тревоги и неких призрачных шансов избежать категорий 200 и 300.

Мы были на границе где-то через десять часов нашего путешествия. Добровольцы порядком устали и частенько доставали водителя просьбами остановиться на перекур, чтобы лишний раз поразмять свои затекшие конечности. Сигарета за сигаретой, кофе «три в одном», байки о предстоящих сражениях и битвах. Пропускная система работала в оба направления. Движение было плотное. Автобус, словно улитка, медленно и грузно подходил к своей очереди. Я сидел на переднем сидении. В лицо дул слабый ветерок мини-вентилятора, питаемый от прикуривателя. Он то и дело не контачил, поэтому со свежестью и прохладой было крайне туго. Рядом сидел, точнее, дремал, Азнеп. Я ткнул его локтем.

– Уже граница, хватит спать.

– Отстань, – отмахнулся он и, уткнувшись лбом в стекло, засопел.

«Везет тебе», – подумал я.

К нам, фыркая и дребезжа, подъезжала на осмотр старенькая «Лада» вишневого цвета. На номерах горделиво и величаво значилась Луганская Народная Республика. Из автомобиля, тяжело кряхтя, сгибаясь в три погибели, вылез пожилой мужчина. Осмотр транспортного средства и визуальный досмотр занял не больше десяти минут. Наша очередь. Двери бесшумно распахнулись. В салон автобуса ступил сотрудник миграционной службы. Он шел между рядами сидений, про себя считая каждого. Его взгляд то и дело останавливался на добровольцах в темных баффах. Он движением руки, деликатно, просил приспустить повязку. Удовлетворенный осмотром, он направился к выходу.

– Мне нужен один человек, со всеми паспортами, вот в это окошко. Давка ни к чему.

Гладиатор привстал со своего места.

– Ты куда? – его одернул Кузбасс.

– Как куда? Ты его слышал, давай паспорт.

– Вечно тебе больше всех нужно.

Паспорта переходили из рук в руки. В скором времени в руках у Гладиатора появилась внушительная стопка документов. Пересчитав паспорта и добровольцев, Гладиатор медленно подошел к окну. Очереди не было. Во время досмотра документов проволочек с занесением добровольцев в базу данных практически не было. Конвейер, работавший днем и ночью.

Автобус медленно пересек зону досмотра, и вот уже последний шлагбаум остался позади. Впереди нас встречала земля Луганской Народной Республики. Погода стояла прекрасная: солнце, словно подвешенное высоко в небе, яркое, лучистое, сопровождало нас на пути к пункту временной дислокации. По подсчетам ехать было не больше часа. Дорога было ровной и чистой: ощущалась укладка нового асфальта и недавно проведенные ремонтные работы. По бокам мелькали высохшие посадки. Кое-где стволы деревьев были повалены, словно после урагана. Кучи сухих веток образовали валы неприступных ограждений. На полях, чуть покачиваясь под напором и порывами летнего ветра, колосилась пшеница и рожь.

Навстречу постоянно двигались колонны КрАЗов, груженных бронетехникой и ГСМ. В кузовах автомобилей, крытых брезентом, в боевой амуниции сидели солдаты. Они спокойно, а некоторые весело, выглядывали из-за борта. Кто-то бросал джамбо. Лица практически всех были скрыты баффами. Дорога пролегала через город М. С виду город был ухоженным, с несколькими центральными улицами. Зеленые насаждения по бокам тротуаров и домов создавали приятную атмосферу. Облагораживание города шло полным ходом. Шефство одного из российских регионов над городом визуально было очень заметно. Баннеры, возвышающиеся над проезжей частью, пестрили триколором с кричащими лозунгами: «С Россией вперед!», «Вместе мы сила!», «Образование, здравоохранение – для людей!»

Я мысленно был горд своей страной. Сказано – сделано. Путь процветания Луганщины шел четко и уверенно, прямолинейно, без витиеватостей, хитрых приемов и пустых обещаний. Автобус шел, не дергаясь, ровным и плавным ходом. Ровная гладь асфальта отдавала новизной. Нашей следующей остановкой стал город Р. Последний еще хранил отголоски боевых столкновений, но не прямых, артиллерийских. Проезжая по главной улице, я увидел груды искореженного камня и металлических балок. Когда-то это было общественное здание, в котором собирались простые люди, военные, гости приветливого города. Несколько прямых попаданий ракетами оборвали жизни десяткам людей. Мы свернули в сторону населенного пункта Д. Накатанная дорога стремительно несла нас вниз. Справа горнодобывающая шахта. Линии транспортировки угля работали в штатном режиме. Большегрузы, наполнившись до краев, выезжали с шахты круглосуточно. Где-то на горизонте появились размытые очертания части. Каменные стены еще советской постройки, кое-где полуразрушенные. Моим первым впечатлением было некое замешательство. Что я ожидал увидеть? Казармы с лозунгами на стенах, плацы, железные изгороди с пулеметчиками на сторожевых вышках? Мы повернули к металлическим воротам, которые медленно, со скрипом отворялись нам навстречу. Часовые с автоматами в руках, с ухмылкой и неким интересом наблюдали за приездом новичков. Автобус остановился возле постройки серого цвета. Нам скомандовали на выход. Гуськом, плотной цепочкой, мы покинули автобус и, сгрудившись толпой, стали разбирать свой шмурдяк.

– Добровольцы, собираем свои вещи, становимся в две шеренги. Рюкзаки рядом.

Командный голос продолжил:

– Каждый из вас понимает, куда он попал. – Все одобрительно кивнули.

– Мой позывной Боксер, – человек разминал кулаки, с прищуром оценивая каждого. Он прохаживался перед нами, словно надзиратель. Высокого роста, широкоплечий, с непропорционально длинными руками. Узкие глаза, словно две мелкие щели, становились еще уже, когда Боксер обращался лицом к солнцу. – Вы теперь добровольцы штурмовой бригады «Невский». Кто-то из вас служил уже?

Некоторые добровольцы, включая меня, подняли руки. Боксер кивнул. На его лице появилась ухмылка.

– Те из вас, кто служил, на разговор в дом, ко мне. Шмурдяк оставляете здесь.

Не спеша, ровным шагом, я прошел в серое здание. Темный коридор, освещенный тусклым светом, был пуст, лишь в конце, возле двери, я увидел человека с автоматом. Прыткий и юркий, переминаясь с ноги на ногу, он кивком головы указал мне на дверь.

– Тебе сюда.

Его лицо было скрыто баффом пиксельной расцветки. Хитрые глаза изучали меня. Инстинктивно я чувствовал его ухмылку. Он побряцал нательной пистолетной кобурой.

– Чего ждешь, заходи.

Приоткрыв дверь, я вошел в скромно обставленное помещение. Посередине стоял стол и два стула. Окно было завешано серыми, местами с желтыми пятнами шторами. За столом сидел Боксер.

– Присаживайся. Так как тебя зовут?

– Сергей, – ответил я. Воздух здесь был тяжелым, даже тягучим. Духота сказывалась. Мое лицо полностью покрылось липкой испариной.

– Нервничаешь?

– Да нет, с чего бы. – Хотя внутри все клокотало. Атмосфера напоминала советское время, когда энкавэдэшник ведет допрос подозреваемого.

– Наверное, показалось, – Боксер усмехнулся, обнажая ровный ряд зубов. – Как твой позывной?

– Рузай.

– Рузай, я из комендантской роты, наверняка тебе известно, что это?

Я ответил кивком головы.

– У нас сложные задачи, направленные на сохранение порядка здесь, – Боксер покрутил пальцем в воздухе. – Ты знаешь, какой контингент у нас тут?

– Добровольческий?

– Точно, но помимо вас, еще есть бойцы подразделения «Шторм Z», слышал о таких?

Естественно, я слышал о людях из мест лишения свободы, которые добровольно заключали контракт с Министерством обороны для прохождения, несения военной службы на территории проведения специальной военной операции. Их призом становилось условно-досрочное освобождение, фактически их сроки сгорали. Человек потом и кровью, в бою, доказывал свою причастность к цивилизованному обществу.

– Да, я знаю, кто это.

– Ну так вот, здесь нужен глаз да глаз: сам понимаешь, люди там всякие, что у них на уме…

Он замолчал, краем глаза наблюдая за мной.

– Так вот, мне нужны здравые парни, с головой, крепкие, не трусливые. Пойдешь ко мне?

Сказать, что его предложение меня смутило, значит просто отмолчаться. Оно повергло меня в шок.

– Я же хирург, врач. Какой из меня сотрудник комендантской роты?! – Моему удивлению не было предела.

Боксера это не удивило. Он продолжил:

– Я думаю, ты справишься. Думаешь, все в нашей службе имеют звания и специальности, нужные мне? Перестань. Втянешься. Ну так как?

Я молчал, обдумывая, как бы деликатнее отказаться от предложенной должности.

– Вы знаете, я приехал сюда спасать людей, выполнять долг врача. То, о чем вы говорите, не совсем то, о чем я думал, когда ехал сюда. Все-таки я останусь врачом, – поделикатнее постарался выразиться я.

Я привстал из-за стола, давая понять, что наш разговор окончен. Вышел из комнаты. Внутри было странное ощущение какого-то ликования и чувство собственного удовлетворения.

На улице отряд добровольцев потихоньку редел. Командиры разбирали бойцов в свои отряды. На горизонте я обратил внимание на фигуру очень крупного мужчины, двигавшегося вразвалку. Он шел медленно и не спеша. Ростом больше метра девяносто, больше ста килограммов весом. Он не был полным. Это был массив живой ткани, сильный и твердый. Коротко стриженный, по-армейски, в солнцезащитных очках. Облаченный в черную футболку с изображением оскала серого волка, в бриджах цвета хаки и резиновых кроссах, он походил скорее на байкера на отдыхе, нежели на одного из командиров штурмового батальона. Круглое лицо, с равномерной посадкой широких глаз, прямой нос и довольно крупные губы. Щетина украшала его, делая более жестким и стержневым. Я с интересом провожал его взглядом, прежде чем осознал, что он направляется ко мне.

– Ты Рузай? – Его голос басил.

– Да, – коротко ответил я.

– Рузай, пойдешь ко мне начмедом в батальон?

Я, честно говоря, опешил. Должность манила меня, поэтому я больше склонялся согласиться.

– Пойду.

– Борей, – здоровяк протянул мне руку. Я ответил рукопожатием.

– Я командир Второго штурмового батальона. Работы у тебя будет навалом, – он усмехнулся. – Этих ты уже знаешь.

Невдалеке, прячась от палящих лучей солнца, стояли Гладиатор, Кузбасс и Велес.

– Они тоже в команде.

Я ответил кивком головы, мысленно благодаря Бога за то, что со мной будут знакомые лица.

– Бери шмурдяк, и все вместе идем в расположение.

Гуськом, семеня за нашим командиром по асфальтовой дорожке, мы прошли мимо одного из корпусов: стены были обшарпаны, кое-где зияли дыры в кладке. В основании здания, переплетаясь, рос чертополох. Стояла сушь, и потому картина напоминала чем-то местность из игры «Сталкер». Через пятьдесят метров мы остановились. Борей указал на белое здание с двумя лестницами, одна из которых следовала в подвал.

– Так, мужики, поднимаетесь на этаж, найдете Химика или Вайфая, они объяснят, что к чему.

– Все ясно, – ответил Гладиатор. Кузбасс, Велес и я молчали.

На этаже пахло сыростью. Направо уходила лестница наверх. Стены были покрыты синей краской, в некоторых местах зияла серая шпаклевка, там где краска отходила целыми пластами. Мы прошли вперед. Дверь отворилась. В проеме показалась длинная мужская фигура. Это был Химик. Ростом чуть больше метра девяносто, сухой, в то же время жилистый. Он каждому протянул руку. Чувствовалось мужское рукопожатие. В лице не было лжи, ехидства. Он с интересом наблюдал за нами.

Закурив, он сказал:

– Налево дверь, посмотрите, там склад с гуманитаркой. Что из вещей нужно в плане трусов, маек, носков, можете взять. Уяснили? Так вот, спускаетесь на минус первый этаж, ищете свободную шконку, занимаете ее и потом ко мне, объясню, где получить оружие. Все понятно?

– Так точно, – ответили мы.

– Если что, я буду здесь, найдете меня.

Вход на минус первый этаж был низким, а потому приходилось сгибаться в три погибели. Запах сырости становился еще сильнее. Мы шли по узкому коридору. Справа была дверь из металлических решеток. Краем глаза я отметил большое количество оружия, аккуратно сложенного на деревянных полках. Дальше были жилые помещения. Двухъярусные деревянные шконки-койки, застланные спальными мешками. Практически все было занято. Вторая комната была просторнее: в центре была столешница, заваленная сухпайками, коробками с чаем и лапшой быстрого приготовления. Ближе к стенке стоял стол с парой наспех сколоченных лавок.

– Ребят, второй ярус практически свободен. Вы как хотите, а я себе место нашел.

Гладиатор сбросил рюкзак и, немного подумав, стал вить свое гнездышко на втором этаже шконки. Мы последовали его примеру. Через полчаса, скинув бремя рюкзаков и вещмешков, мы в сопровождении Химика шли в сторону оружейки. Шли бодро, лишь изредка перекидываясь банальными фразами, что-то типа «Здесь хорошо, природа!» До оружейной было идти не больше ста метров. Помимо арсенала, в здании располагалась разведрота, а на втором этаже – медицинский взвод. В здании были высокие потолки. На стенах в некоторых местах радовала глаз мозаика советских времен с изображением счастливых лиц атлетов, художественных гимнастов с разноцветными лентами и обручами. Направо уходила лестница на второй этаж, к медикам. Химик целенаправленно прошел к дальней стене, туда, где была открыта дверь. Облокотившись на деревянную перегородку, разделявшую вход, на нас смотрел оружейник. Он безо всякого интереса ответил кивком головы на наши приветствия.

– Ну-с, начнем. Так, Гладиатор, ты у нас пулеметчик.

Оружейник снял со стены массивного размера ПКМ. Он осмотрел короб, рукоятку, передернул затвор. Удовлетворенный увиденным, он торжественно вручил оружие Гладиатору. Последний восхищенно принял в свои руки пулемет. Увесистое орудие практически сразу же пришлось Гладиатору по вкусу. Он нежно погладил ствол.

– Родненький ты мой.

Я улыбнулся. Странно было видеть такую любовь к оружию. Кузбасс и Велес дико загоготали.

– Велес, держи, распишись.

В руки медика попал АК–74. Велес со знанием дела передернул затвор, осмотрел, нажал на спусковой крючок. Он остался доволен увиденным. Кузбасс, так же как и Гладиатор, был пулеметчиком. Страсть к такому роду оружия была написана на его лице. Не передать словами и литературными оборотами сияние его глаз и хитрую ухмылку.

– Так, остался у нас Рузай, – как бы беседуя с собой, тихо сказал оружейник.

Он подошел к дальней стойке с автоматами. АК–74 перемежались АК–12. Он достал двенашку. Она была новенькая, черная, вороненая, еще в заводском масле. Приклад складывался, механизм работал на ура. Приняв данное орудие в свои руки, я как будто бы почувствовал некую связь, словно с родным существом. Словно теперь мы были едины.

– Ну вот, теперь вы при оружии. Советую разобрать их, все посмотреть, чтобы не было недочетов, а то мало ли, – сказал Химик. – У каждого из вас будет удостоверение добровольца, ламинированная карта, если быть точным. Держите ее всегда при себе, усекли?

Мы кивнули головой. Все потихоньку вставало на свои места. Доброволец, орудие – такое чувство, ощущение, что это происходит не со мной. Словно я зритель и наблюдаю за собой со стороны. Как я выглядел? Сложно сказать: автомат в руках не сделал меня более брутальным, героическим, этаким воякой. Но в душе крепла и росла уверенность в правильности совершенного мною поступка. На выходе нас встретили Инок и Якшур. Их рота разведки базировалась в этом здании. Они искренне обрадовались нашему приходу и после некоторых любезностей принялись расспрашивать про батальон: как к нам отнеслись, как командир, какие планы. Что касаемо командира, мы были полностью солидарны друг с другом. Борей был тем человеком, за которым хотелось идти, четко выполняя его распоряжения и приказы. Чувствовалась железная рука, тот стержень, о котором так много пишут в военных бестселлерах.

– Ну а как у вас? Как сослуживцы, руководство? – спросил Гладиатор.

– Наш командир Бай вот такой мужик! – Инок поднял большой палец вверх. – Да и все ребята, в принципе, хорошие. Подсказывают, что и как. Нет солдафонства, духов, понимаешь?

– Да, это хорошо, – ответил Гладиатор.

– Пушки классные у вас. – Инок постучал по металлическому коробу. – Еще не отстрелянные, похоже.

– Да, новье! – Кузбасс засмеялся. – Скоро испытаем в действии.

– Ладно, мы пойдем. Еще разобрать их нужно и собрать, уже темнеет, лучше по свету все это делать.

– Еще искупаться хотели. – Велес почесал свою бороду. – Помыться бы не мешало.

Попрощавшись, мы с оружием в руках группой двинулись в сторону расположения. Гладиатор и Кузбасс обнимали свои пулеметы, словно барышень. Это вызывало некое умиление. По дороге навстречу нам двигались самосвалы, крытые пикапы, УАЗы, добровольцы из различных подразделений, группами и единицами. Уже смеркалось, посему решили в первую очередь осмотреть и разобрать оружие. Любая неточность, поломка, самая мелочь, могла привести в дальнейшем к катастрофическим последствиям, так что к этому моменту мы постарались отнестись со всей щепетильностью. Закончили мы где-то через час. Солнце медленно, но верно клонилось в сторону полоски горизонта. Закат отливал бронзой вперемешку с желтизной. Воздух был теплым. Ветра не было. Такое чувство, что природа стагнировала.

Следующий день выдался на редкость солнечным. Уже с раннего утра чувствовался горячий и испепеляющий настрой солнца на весь предстоящий день. Кое-как, кряхтя и охая, я спустился со второго яруса шконки. Бока болели, тянуло поясницу. Я ухмыльнулся, спрашивая себя в душе: каким образом такой «дед» будет полезен штурмовому батальону? На часах было семь утра. В соседней комнате я услышал тихие беседы добровольцев, затем смех и гоготание. Несколько раз я услышал позывной Терем, мне стало любопытно, кто же это. Терем сидел на краю шконки в темно-зеленых шортах с широкими оттопыренными в сторону карманами и светлой футболке. Он, жестикулируя, отчитывал одного из добровольцев.

– Это тебе не Масленица, Каток. Сказали ползти – ползи, сказали бежать – беги, что за самоуправство?

– Терем, больше не повторится.

Терем, привстав со шконки, отвесил сильный щелбан Катку. Терем был высокого роста, крепкий, эдакий русский мужик. Черные волосы, лишенные седины, были коротко стрижены. Его кустистая черная борода была аккуратно вычесана и приглажена, волосок к волоску. Глаза карие, практически кофейного цвета, несмотря на всю его жесткость и напускную агрессию, источали доброту и простодушие.

– Вон, Рыжий вам Масленицу всем покажет! – Терем ухмыльнулся.

В проеме между шконками я увидел Рыжего. В моем понимании он не был истинно огненно-рыжим. Его темные волосы были аккуратно подстрижены и уложены на правый бок. Длинная борода конусом была черно-рыжего цвета, этакая бронза. Мягкой походкой он подошел к Терему.

– Опять воспитываешь? Скоро уже на полигон, а вы все трещите тут. – Голос был мягким, даже где-то тянущим. Он улыбнулся, обнажая ровный ряд белых зубов. – Поднимай всех, Терем, грузимся и на полигон. – Подняв глаза, он увидел меня.

– Ты новенький?

– Да, начмед.

Рыжий подошел ближе. Протянув руку, он сказал:

– Будем знакомы, Док. – Мы обменялись рукопожатием. – Ты Рузай, правильно?

– Да.

– Рузай, сегодня на полигон: постреляем, затем займешься своими делами.

Я утвердительно кивнул головой.

– А вы?

Я почувствовал движение за спиной.

– Велес, медик.

Велес был заспанным, он теребил глаза кулаками, пытаясь проснуться.

– Гладиатор!

– Кузбасс!

– Ну что, ребята, добро пожаловать во второй батальон!.. – Рыжий поприветствовал каждого. – Быстренько одеваемся и на полигон.

Разговор был окончен.

Две группы добровольцев, по восемь человек в каждой, в полной боевой амуниции, с оружием наизготовку, ехали ухабистыми дорогами и тропами на полигон, где под контролем доблестных инструкторов постигали искусство ведения боя. На контрольно-пропускном пункте нас остановили бойцы.

Облаченные в новенькую форму цвета мультикам, в арамидных касках, с АК–74 в руках, они деловито обошли «таблетки» с обеих сторон и, подойдя к водительскому окну, спросили:

– Цель прибытия на полигон, подразделение.

– Добровольцы Второго ШБ, на учение, – громким басом выпалил Терем.

Рация «Лира» пшикнула несколько раз, пока на другом конце провода не последовал ответ.

– Пропускайте.

Бойцы не спеша открыли импровизированный шлагбаум, давая двум «буханкам» проехать на территорию полигона. По обе стороны от грунтовой дороги кипела работа: часть бойцов находилась на учении, отрабатывая тактику и стрельбы, часть бойцов была занята ремесленными работами по возведению блиндажей, полевых кухонь и рытьем окопов.

«Буханки» тормознули у одного из блиндажей.

– Выгружаемся. Берем оружие, тащим бк, – Терем указал на пригорок, за которым шла россыпь окопов, полуразваленных бревенчатых блиндажей и элементов искореженной техники. Группами добровольцы переносили ящики с бк ближе к огневому рубежу.

– Все забиваются, каждый рожок, чтоб было по четыре штуки, а там, – Терем указал на зеленый деревянный ящик, – возьмете по две гранаты. Сегодня штурмуем окопы.

Рыжий на правах командира осматривал местность. Натянув кепу еще плотнее, он был словно в стороне, как наблюдатель. Его орлиный взгляд фиксировал все происходящее. На поясе, постукивая в такт шагам, висела кобура с пистолетом. Было крайне жарко. Принесли бутилированную воду, сгрудив ее в одну кучу. В течение полутора часов добровольцы под прикрытием импровизированных атак артиллерии штурмовали линии окопов. Были и 300, были 200. Добровольцы, ползком входя в красную зону боестолкновения, проверяли свои навыки военно-тактической медицины. Как начальник медицинской службы батальона, я со стороны отмечал и замечал однотипные ошибки, совершаемые при оказании первой помощи раненым. Рыжий остановил штурм.

– Рузай, мне кажется, что в первую очередь тебе необходимо ознакомить наших бойцов с правильным поведением на поле боя, когда они видят бойца 300, как считаете? – Он размотал жгут Эсмарха и бросил его добровольцу.

– Ты ранен в ногу, кровотечение, твои действия?

Боец, схватив жгут, стал судорожно, змейкой, жгутовать свою ногу, корчась от боли.

– Стоп, – я подошел к добровольцу.

Это был Каток. Крупный парень небольшого роста. На его юношеском лице отпечаталась боль от усилий, прилагаемых к саможгутованию конечности.

– Посмотри, – я указал ему на зазоры между турами жгута, – это некроз. А здесь, – я потянул жгут, часть туров свободно болталась между пальцами. – В общем так, как сказал Рыжий, сейчас я вам преподам урок военно-тактической медицины, которая в принципе спасет жизнь вам и вашим боевым товарищам.

Лекция длилась не больше сорока минут. В основном это были принципы тактической медицины системы «кулак – барин», разработанной общими усилиями специалистов ГВМУ, которая всеобъемлюще давала четкие и последовательные рекомендации по оказанию первой и доврачебной помощи в красной и желтой зонах. Что-то я добавлял из своего личного опыта. По лицам добровольцев я понял, что лекция пришлась им по вкусу. Еще не один десяток минут бойцы самоотверженно саможгутовались на поляне, останавливая мнимые кровотечения из артерий рук и ног.

Некий центр сбора вояк, с кострищем посередине, спальными блиндажами, послужил точкой сбора добровольцев перед отправкой на базу. Я присел на деревянную лавку. От чая не отказался. Боец с позывным Батяня был очень любезен. В дальнем конце лавки, играя мускулами, сидел огромного роста и ширины боец с позывным Шрек. Он был одет в тельняшку, голубой берет и широкие штаны мультикам. Сказать, что он был огромен, значит просто отмолчаться: широкие плечи с бугристыми дельтовидными мышцами плавно переходили в накачанные до невероятных размеров руки. Татуаж на них был интересен: советская символика с серпами, молотами, кличем командиров «В атаку!» перекликалась с современным образом российского солдата и тяжелой техники. Круглое широкое лицо, отливавшее бронзовым загаром, покрывала густая растительность. Он играл ножом, попутно отпивая из кружки горячий чай.

– Э, пострел, – он остановил одного из бойцов.

Последний смутился. Крадучись, он подошел к великану.

– Капитан Шрек, чем могу быть полезным?

– Какого хрена устроили гадюшник? Мухи задолбали уже. Вонь эта, – он с силой воткнул лезвие ножа в деревянную гладь стола. – Где этот чертов Маугли? Слышь, сгоняй за ним.

Боец с позывным Готя шементом метнулся из лагеря, выполняя поручение Шрека.

– Натренировал ты их тут, а, Шрек, – улыбнувшись, сказал Рыжий.

Он спокойно допивал свой черный чай.

– Ладно, хоть не чифир, – он сплюнул на землю. – Рузай!

Я подошел ближе.

– Рузай, завтра отбирай медиков, санинструкторов из взводов, начинай их готовить.

Шрек

– Какая численность примерно?

– Человек 15, не больше.

– Принял, – ответил я.

– Вы вдвоем, с Велесом.

– Хорошо, завтра начнем. – Мы переглянулись с Велесом.

…Шрек усмехнулся. Его рука сжалась в огромный массивный кулак. Он глубоко вдохнул свежий воздух. Щебетание птиц успокаивало. Грудная клетка мерно вздымалась. В голове проносились картинки из прошлого.

Воздухе повис запах пота. Клацанье железа перекликалось с восторженными возгласами посетителей силового зала. Шел третий раунд соревнования по жиму лежа. Шрек готовился к своей последней попытке. Он был собран. Краем глаза он уловил восхищенные взгляды женской половины. Не спеша, словно вымеряя каждый свой шаг, Шрек подошел к скамье. Заявленный вес был крайне опасен, сложен.

Он понимал, что от него потребуется вся его сила, энергия и стремление к победе. Откинувшись на скамью и удобно устроив свою массивную спину, Шрек взглянул в потолок. Одна-единственная точка стала для него ориентиром. Он медленно прикоснулся к холодной стали грифа. Кисти образовали замок. Выдохнув несколько раз, Шрек принял штангу на грудь. Мышечные волокна растянулись, внутренне причиняя некий дискомфорт. Шрек сосредоточился. Чуть выгнув спину, на выдохе, с неимоверными титаническими усилиями, Шрек потянул гриф штанги вверх. Его зубы сжались, вены, словно тяжи, приобретя багровый оттенок, переплетали каждый участок его мышечного массива.

Карьера и спортивные достижения – на одном конце жизни, и вера, способность противостоять надвигающейся опасности в тяжкие времена для своей страны – на другом конце. Как истинный патриот своей Родины и Отчизны, Шрек, не задумываясь, отправился на фронт. Каждодневная боевая рутина превратила его в настоящую машину, лишенную страха и неопределенности. Он выполнял боевые задачи своего подразделения, вне зависимости от сложности и опасности. Его девизом, кредо, стало самопожертвование и готовность прийти на помощь в любой момент, будь то боевое задание на линии боевого соприкосновения, либо рутина и обыденность на пункте временного базирования батальона.

На следующий день погода не принесла каких-либо изменений: пекло, чередуясь с горячими порывами ветра, нещадно выжигало все вокруг. Стояла сушь. По дороге на полигон я заметил островки пламени, стелющиеся по сухой траве полей. Смог быстро распространялся, подгоняемый горячим ветром. Видимость упала. Груженая «буханка» двигалась на своих тридцати – сорока километрах. На въезде, как и всегда, дежурили бойцы. Все та же процедура досмотра, доклад, и вновь импровизированный шлагбаум отъезжает в сторону, давая «таблетке» проскочить на территорию полигона.

Мы с Велесом, отдельно от остальных добровольцев, занялись подбором кандидатов на должности будущих санинструкторов.

Вот что мы вкладывали в это понятие, то есть каким мы видели настоящего боевого медика: сильного физически, выносливого, крепкого духовно, эмоционально устойчивого, не лишенного сострадания. Бойцов было предостаточно. Мы неспешно вели беседы со взводниками, объясняя, по каким параметрам мы ищем себе бойцов в медицинский взвод. Буквально через пару часов перед нами, выстроенные в одну шеренгу, практически все как на подбор, стояли будущие санинструкторы.

– Назовите свои позывные, – Велес приготовился записывать.

– Молоток. – Парень был силен и крепок физически.

Его выправке мог бы позавидовать бывалый солдат. Держался прямо, ровно, подбородок чуть вздернут.

– Ирландец. – Огненно-рыжий, с кучей веснушек, раскиданных по всему лицу.

Телосложение было правильным, без искривлений и перекосов.

– Фродо. – Позывной явно не соответствовал его росту.

Высокий и статный, с широкими плечами и длинными руками.

– Солард. – На вид ему можно было бы дать больше пятидесяти лет. Он старался перенести вес на левую ногу, попутно оберегая правую.

– Что с тобой? – спросил я.

Крупная испарина покрывала раскрасневшееся лицо Соларда. Ему было больно, и он слишком плохо умел это скрывать. Я подошел ближе.

– Согни ногу в колене, ну, давай.

Колено с диким скрипом, словно ржавая шестеренка, сгибалось. Оно было отечное. Гримаса боли появилась на лице Соларда.

– Да я смогу, – он не унимался. – Шеф, все нормально будет, ну?

– Нет, брат, с таким коленом ты вряд ли чем поможешь. После занятий найди меня, полечим тебя.

– Понял, командир, – Солард, удрученный и опустошенный, заковылял в сторону блиндажей.

– Так, следующий кто? – спросил Велес.

– Рикошет!

Парень был молодой, лет этак 23–24, стандартного телосложения, черноволосый. Отличительная черта – татуировка на шее с изображением скорпиона. Взгляд немного надменный, резкий.

– Лин!

На тот момент ему было 24 года. Крепкая мускулатура, широкая спина и плечи делали из него идеального кандидата на должность санитарного инструктора и члена эвакуационной бригады.

– Ванес!

Ванесу было не больше двадцати лет. Он был по-юношески дерзок и в какой-то мере нахален. Вскинув подбородок, он обратился ко мне:

– Ну и что это за учения? Где больные, раненые, где жгуты? Чем заниматься-то? Да и все я умею, нового ничего вы мне не покажете, – Ванес возмущался.

Велес ухмыльнулся.

– Так, Ванес, у тебя осколочное ранение, нога и рука. Быстро зажгутовался, – голос Велеса звучал громко и очень четко. – Ты находишься в красной зоне. К тебе никто не может подползти, работает пулеметчик, у тебя осколок в руке, ноге. Вот, – Велес швырнул ему два жгута Эсмарха. – Пробуй, посмотрим, что ты из себя представляешь. Ванес с неким остервенением принялся жгутовать раненую руку. Получалось, скажу я вам, так себе. С большим трудом, при помощи руки и зубов, он все-таки зажгутовался. Я медленно приблизился к нему. Пальпаторно пульс на лучевой артерии был сохранен.

– Говоришь, все умеешь, а? – жестко спросил его я. – Ты даже себя зажгутовать не можешь.

– Но Рузай!..

– Отставить, закрой рот и учись, когда тебе показывают и учат, усек?

– Да, Рузай, – Ванес эмоционально и морально был опущен.

Встав в строй, он замолчал.

– Следующий! – крикнул Велес.

– Психолог, – голос этого кандидата был спокойным, медленным и тягучим. На вид это был обычный парень, лет 35–36, коротко стриженный, с гладко выбритым лицом. Обращали на себя внимание глаза: узкие, хищные, слегка лукавые и ненадежные. Я подошел к нему поближе.

– Почему Психолог? – спросил я.

– Потому что я и есть психолог, по образованию.

– А за что сел?

– Торговля сильнодействующими препаратами.

– Вот оно что, торчок, значит.

– Нет-нет, ни в коем случае. Это было только на продажу.

– Химик, короче, – Велес загоготал.

Дальше по списку шел Крик. Сухой и жилистый, в нем чувствовалась какая-то энергия, стремление, что ли. На вопросы он отвечал четко и слаженно.

– Крик, готов будешь вытаскивать окровавленные тела, куски человеческой плоти, под пулями и снарядами?

– Готов, товарищ командир, – отвечал Крик, – не сомневайтесь во мне, – он сморкнулся, – все будет тип-топ.

– У тебя статья какая, родненький ты наш?

– 228.

– Понятно, иди в строй. – Велес, просмотрев свой список, продолжил:

– Панама.

Хм, кандидат на должность санинструктора, с весом более 100 кг, меня немного смущал. Я видел потенциал в ребятах, в Панаме его почему-то не увидел. Панама был среднего роста, в теле.

Он комично пытался втянуть свой живот, но быстро выдыхался. На его практически лысой голове красовались белесоватые шрамы. Можно было подумать либо представить, что это какой-то узор или орнамент.

– Панама, сколько тебе?

– 38, – ответил он.

Мысленно я ужаснулся.

– Ты сидел на чем-то?

– Было дело. Но завязал.

Цвет лица был практически серым, выгоревшим, лишенным жизненной силы и какого-то потенциала.

– Ты потянешь?

– Что?

– Должность санинструктора.

– Потяну, буду стараться.

Его ответ мне понравился, и я приказал Панаме вернуться в строй. В этот день, раздав всем кандидатам жгуты, мы тренировали навыки саможгутования. Жгутовались правильно, без перетяжек и кусков кожи, защемленных между неравномерно затянутыми турами жгута. Затем Велес усложнял задачу. Бойцы должны были ползком добраться до 300-го и, определив источник кровотечения, правильно и быстро наложить жгут.

– Что думаешь, Рузай? – Велес в свойственной ему манере задал вопрос.

– Ты о чем?

– Ну, о наших птенцах, медиках.

– Что говорить-то, первый день, рано еще судить. Время покажет.

В течение нескольких недель мы усиленно старались подготовить медиков перед отправкой на линию боевого соприкосновения. Задачи постепенно усложнялись. Мы имитировали настоящий бой, с дымовыми шашками, гранатами, автоматными очередями. Медики по-пластунски, ловко орудуя локтями и ногами, шли на помощь импровизированным 300. В красной зоне медики жгутовали и только после остановки кровотечения тащили раненого в укрытие. На наших глазах шло зарождение и, что самое главное – осознание предстоящей миссии. Для пущего эффекта мы с Велесом распечатали полные рекомендации по военно-тактической медицине. Раздав их нашим бойцам, мы искренне надеялись, что данное чтиво поможет санинструкторам заполнить пробелы их знаний.

Помню тот жаркий августовский день, когда Борей вызвал меня к себе. Лучи палящего солнца нагревали воздух до предела. Борей сидел за столом нашей общей поляны. Он ловко орудовал вилкой, поглощая куски жареного мяса. Справа от стола еще тлели угли.

– Присаживайся, Рузай. Я присел рядом.

– Мы через пару дней меняем первый батальон на Соледаре. Ты в курсе?

Я положительно кивнул головой.

– Что с медиками?

– Медики практически готовы. Хорошо себя показали и зарекомендовали.

– Это хорошо. Я рад, потому что им скоро заходить на позиции.

– Они будут готовы, – ответил я.

– Рузай, сегодня вечером идет машина на Соледар. Я бы хотел, чтобы ты отправился с ними. – Борей закурил. – Оценить обстановку на позициях, определиться с точками эвакуации, познакомиться с медиками, которые там в настоящий момент. Как ты смотришь на это?

– Только за, товарищ командир! – я искренне обрадовался этой новости.

Появилась некая дрожь, сладкое чувство запредельного страха. Я был готов ко всему.

Мой шмурдяк был практически собран. Я проверил свой плитник, уложил рожки в разгрузку, еще раз проверил АК–12.

– Готовишься, брат? Сегодня уезжаешь?

Я обернулся. На меня с теплотой и искренностью смотрел доброволец с позывным Хулиган. Он был дагестанских кровей. Темный, Смугловатый, с большой кустистой бородой и добрыми глазами.

– Уезжаю, брат, сегодня в ночь.

– Береги себя, братишка, – Хулиган обнял меня. В этих объятиях было так много теплоты и искренности, что мне стало немного неловко.

– Брат, все хорошо будет.

Хулиган помог мне вытащить мой рюкзак, положил его в распахнутые настежь задние двери «буханки».

Мы готовились к отправке. После того, как боевое распоряжение будет подписано, можно будет выезжать. Я сидел в салоне автомобиля, курил. Смог витиевато и причудливо стелился по обшивке УАЗа.

– Братух, – к двери подошел Борей. – Там, на нашей точке, будет Икар. Он тебе расскажет все и покажет. На передке не подставляйся, уяснил?

Я утвердительно кивнул головой. Дважды повторять мне было не нужно.

В руках водителя появилось боевое распоряжение на выезд. На улице смеркалось, день клонился ко сну. Воздух стал легче, духоты не было. На небе постепенно стали появляться отблески далеких звезд.

– Ну что, поехали? – водитель Юсуп, быстро окинув взглядом салон автомобиля, включил зажигание. Мотор заработал, как часы.

– С Богом, – пожимая мне руку, сказал Борей. Он был собран. Как командир батальона, он обозначил задачи для каждого, кто отправлялся на Соледар. На его лице не было иронии и какого-то ехидства. Он был сдержан. Каждый понимал, кто и куда отправляется. На выезде Юсуп показал документы, подтверждающие наш выезд, и вот уже мы мчим окольными путями. Перед нами шоссе, глади которого позавидуют крупные автомагистрали Центральной России. Мимо нас проносились груженые фуры, тягачи, военные «Линзы», УАЗы, КамАЗы, груженные солдатами. Мы остановились только раз, на развалинах бывшей заправки. Наш путь пролегал через Дебальцево. Город тихий и красивый, с ночными фонарями, подсветкой, аккуратными насаждениями деревьев и кустарников. Краем глаза я отмечал разительные перемены города, попавшего под крыло Российской Федерации. Некоторые заведения были открыты. Возле них, смеясь и шутя, кооперировалась молодежь. Они травили шутки, некоторые пританцовывали под глухие звуки блютуз-колонок. Складывалось впечатление, что мы на экскурсии. Чистота города просто поражала. Я искренне был горд своей страной. На душе стало тепло и нежно.

– Выезжаем в сторону Попасной! – крикнул Юсуп.

Я мысленно приготовился. Попасная давно уже наша, но отголоски тяжелых боевых действий, словно на картине, мазками передавали весь ужас войны. Мы проехали первый КПП. Это был укрепленный объект – бетонированный дот с противотанковыми заграждениями. Бойцы, проверив наше боевое распоряжение, пожелали нам удачи. Дороги практически не было: ухабы с воронками от снарядов делали наше дальнейшее путешествие крайне проблемным. Тряска была просто ужасная. Отблеск красного света скудно освещал наш путь. Еще один КПП. Боец, помахав фонарем, указал на остановку.

– Вы кто? Добровольцы?

– «Невский», – Юсуп протянул боевое распоряжение.

Боец пробежал глазами по листку бумаги. После этого он открыл салон. Осмотр занял не больше пяти секунд.

– Удачи, мужики, и берегите себя, – его слова прозвучали как-то печально, с тоской, что ли.

Первые дома Попасной встретили нас тотальным разрушением, кое-где виднелись остатки фундамента. Серые многоэтажки, фасад, обугленный от артиллерийских обстрелов и тяжелых боев, проходивших здесь. Пустые, черные зияющие окна, которые выражали лишь безмолвие и ужас. «Буханка» двигалась медленно, ловко лавируя мимо воронок от снарядов, глубоких колей, мусора и покореженной техники. Юсуп включил «Лиру». На фоне раздалось шипение, затем я услышал беседы штурмовиков с позывными и местами позиций. Командование отдавало приказ укрепиться в занятой точке. Стало понятно, что идет штурм и зачистка позиций неприятеля. Было известно о трех 200 и пятерых 300. Эвакуационная бригада работала в красной зоне, пытаясь эвакуировать тяжелораненых.

– Якут, Якут, я Доктор, мы на нулях, с нами двое 300, один тяжелый.

– Якут на приеме. Будем через две малых.

– Плюс, плюс, – голос был запыхавшимся.

В то же время ощущалась некая сила духа, твердости и решимости. Чувствовалось, что Доктор знает свое дело.

– Доктор Дубаю, Доктор Дубаю.

– Доктор на приеме.

– Доктор, опиши ранения, что с эвакуацией остальных?

– Те, что 200 – там осколочное в голову. На месте умерли. 300 легкие – осколочное в руку и бедро, без сильного кровотечения, один тяжелый осколочное в ногу, частичный отрыв правой ноги, зажгутован, помощь оказана.

– Плюс, – на другом конце подытожил Дубай.

Мне как доктору все было предельно ясно и понятно. То, что отрапортовал Док, с какой оперативностью он сработал, было просто нечто. Я искреннее зауважал этого человека, при этом еще не зная его.

– Жарко у них там, похоже, – Юсуп сделал рацию чуть тише.

Монотонный диалог продолжился, но уже на низких частотах. Темное небо периодами озарялось работой ракетной системы залпового огня. Выходы нашей артиллерии отдельными залпами эхом звучали в ушах. Мы все чаще обгоняли тяжелую технику, артиллерийские установки самоходные и движимые на прицепе. Где-то укрытые брезентом КамАЗы мчались без остановок, памятуя о вездесущих дронах-камикадзе. Внутри кузова, облокотившись на борта, в баффах, печально всматривались в ночную пустоту солдаты.

– Юсуп, как долго нам еще?

– Пять малых.

На частотах «Лиры» продолжались жаркие разговоры о 300, 200, всплыл позывной Хаус (медик, как я понял) и проскочило сообщение, что основная масса раненых бойцов идет к нему в лазарет.

Мы въехали в Соледар глубокой ночью. Помню, смотрел по сторонам в оба глаза: война не пощадила маленький соляной городок. Постройки практически разрушены. Там, где есть жизнь, обычно мелом либо краской подписывали свой батальон и свою службу. Через пару минут наша «буханка» завернула во двор одного из ничем не примечательных домов. «Буханка» встала под маскировочной сетью, натянутой на территории. Я, наконец, ощутил твердость земли соледарской. Потянулся, разминая свои затекшие члены. Справа был разрушенный дом. От прилета сто двадцатой мины не осталось камня на камне. Слева гараж. Внутри горел свет и был слышен шум раций. Я прошел внутрь. Было тепло и пахло тушенкой.

– Приветствую, Икар, а ты, видимо, наш новый начальник медицинской службы Рузай? – голос Икара был мягким и непринужденным.

Складывалось такое впечатление, что это происходит на гражданке, не на войне. Икар был среднего роста, достаточно крепкого телосложения. В его движениях была плавность и легкость. Он периодически почесывал свою седую бороду, при этом улыбаясь, пытаясь отшутиться: мол, чертовы блохи. Его карие глаза, казалось, смотрели на тебя и внутрь. Мне показалось, что этот человек глубоко рационален и все чувствует наперед. Он указал мне на старый диван, наспех заправленный старым покрывалом. Я поставил в угол свой АК–12, воспользовавшись быстросбросом, снял плитник. Почувствовав себя легче килограммов на 20, я вздохнул с облегчением. В гараж вошел невысокого роста мужичок с длинной густой бородой. Он держался скромно и непринужденно. Глаза по-своему добрые, где-то даже застенчивые. Он протянул руку.

– Бадуся. Это мой позывной.

– Рузай, – ответил я.

Бадуся чем-то смахивал на домового, эдакий хранитель очага базы второго штурмового батальона. Он тихо, почти незаметно взял в руки коробку и, повернувшись к нам, сказал:

– Ужин будет готов через минут двадцать, подходите.

Икар кивнул и вновь обратился ко мне:

– Рузай, сегодня отдыхай. Завтра я тебе все покажу, расскажу уже на месте. В том доме, – он указал на развалины, – в подвале можешь устроиться на ночлег.

– Спасибо, – ответил я.

– Есть будешь?

– Нет, я лучше посплю. – Попрощавшись, я тропой подошел к открытой двери подвала и на ощупь, чтобы не упасть, спустился по лестнице. В подвале было пять-шесть спальных мест. В дальнем конце, возле стены, похрапывая, спал один из добровольцев. Шум стоял приличный. Но учитывая мою усталость, мне было все равно.

Я устроился в одном из спальников и, закрыв глаза, практически сразу же уснул. Мне снился дом. Снилась каменная тропинка, ведущая к пруду, цепи по бокам тропы. Мне снились пионы, аккуратно высаженные мамой возле дома. Мне снился старенький мостик с прогнившими досками, баня и пошатнувшийся забор. Я чувствовал во сне родной запах дома.

Проснулся я где-то между семью и восемью утра. Осмотревшись, я понял, что в подвальном помещении я один. Пахло сыростью, витал запах затхлости. Краем глаза я уловил шустрых мышей, перебегавших с одного конца комнаты в другой.

На улице стояла прекрасная солнечная погода. Небо было светло-голубым, насыщенным. Намеков на облака не было. Где-то отзвучали залпы артиллерийских орудий. Но это было далеко, 5–7 километров от нас. Работала наша артиллерия в сторону противника. Осмотревшись, я заметил УАЗ, стоявший под навесом. Он был весь в грязи. Вчера и позавчера шел дождь. Маскировочная сеть, натянутая на кузов, давала некую маскировку в вечернее время. Дом, в подвале которого я спал, представлял собой груду камней, кирпичей и железных балок. На железных воротах гаража, а также оставшихся стенах дома, виднелись глубокие отметины, выемки, впадины разной ширины и глубины от осколков мин, пулеметных очередей. Справа шла тропинка, которая уходила под импровизированный навес. Оттуда доносились голоса. Там был Икар и кто-то еще, басистый, с небольшим акцентом. Тихо, не спеша я подошел вплотную к навесу. Оказалось, это был старый сарай. По правую руку я увидел клетку для пернатых. Она была пуста. Основная комната была небольшая, где-то пять на пять квадратов. Потолки очень низкие, поэтому приходилось пригибаться, чтоб не задеть деревянные балки головой. По правую руку стоял старый пожелтевший от времени диван. Столешница с пакетами чая, конфетами, вилками и ложками, грудой паштета и тушенки стояла возле стены. В центре стол и несколько табуретов. По левую сторону был газовый баллон с решеткой для готовки пищи. Я увидел Икара. Он стоял, облокотившись на косяк двери и вел беседу с незнакомым мне человеком.

– А вот и Рузай, наш новый начмед, – Икар улыбнулся.

– Наконец-то еще один доктор.

– Меня Алан зовут. Позывной – Доктор, – он крепко пожал мне руку. – В рукопожатии чувствовалась настоящая мужская сила и крепость духа. Алану было 37–38 лет. По специальности он был врачом-травматологом. Оперирующий доктор, патриот своей страны, родом из солнечного Краснодара. Он оставил все свои дела, дабы вступить в ряды Добровольческого первого штурмового батальона. В его открытых глазах я прочитал волю к победе, жизни, стремление спасти побольше ребят. Он был высокого роста, поэтому в помещении, где мы находились, стоял, пригнувшись. Черные волосы с проседью по бокам. Широкий открытый лоб с массивными надбровными дугами. Открытые карие глаза с ворохом длинных ресниц. Нос с горбинкой. Когда он улыбался, обнажая ровный ряд белых зубов, вокруг улыбались все. Он был крайне позитивным и харизматичным человеком.

– Икар, теперь в вашем батальоне есть настоящий доктор. Рузай, ты кто по специальности? – Низкий тембр голоса добавлял нотку харизмы Алану.

– Сосудистый хирург.

– Ого, настоящий, оперирующий?

– Да, – ответил я.

– Это очень круто. Но здесь, братец, мало что пригодится из твоих навыков. Здесь в основном первая врачебная помощь и даже доврачебная. Вот как я, например, и то, и то делаю. Периодически приходится на вылазки ходить. Понимаешь, о чем я? – В его глазах блеснул хищный огонек.

Алан, начальник медицинской службы первого штурмового батальона

Да, я понимал, о чем говорил мне Алан. Несколько недель назад я видел ролик про дока, который не хуже штурмовиков атаковал укрепления и окопы противника. Скромный от природы, он очень скупо о себе отзывался. Замалчивал свои достоинства и достижения. На вопрос: «Где ваша каска?» Док поднял взор к небу: «Господь хранит меня, зачем мне каска!»

– Так, док, нечего мне нашего начмеда подбивать на всякого рода авантюры, – ухмыльнувшись, сказал Икар. Он жестом предложил мне сесть. В проеме показалась фигура Бадуси. Он хлопотал по кухне, словно хозяюшка. В руке был чайник с кипятком. Он предложил мне кофе. Я согласился.

– Рузай, сейчас поедем в госпиталь, познакомишься с местными медиками, они из «Волков». Посмотришь больничку. Потом поедем в штаб. На Дубай. Там познакомим тебя с Юричем.

– Он замещает Патриота сейчас, – включился в разговор Алан.

– Ну, а потом с Доком на позиции выйдешь. Я кивнул головой в знак согласия.

– Смотри, обычно мы не ездим по свету. Обычно по серой перемещаемся по городу, и бронник лучше не снимать. Автомат с собой возьми. Покажем сейчас, что и как.

Надев свой плитник и натянув кепу поглубже на голову, я сел в «Ниву» Дока. Икар сел на переднее сиденье. Все были в боевой амуниции. Машина тронулась по разбитой дороге с десятками ухабов и отметин артиллерии. Кое-где грудой металла, бесформенными лежали сожженные танки и БТРы. На въезде в Соледар нас остановил боец с КПП. Его лицо скрывал бафф. После рутинной проверки он пропустил нас. Дорога крутанула резко вверх. Док мчал, редко останавливаясь и сбавляя скорость на поворотах. Мимо нас проносились выжженные многоэтажки, одноэтажные постройки. Редко встречались бойцы, которые ловко управляли квадроциклами, мотоциклами, «буханками». Дорога повернула резко направо, Док притормозил.

– Почти приехали. – Он спрятал машину под навесом. – Дальше пешком.

Путь пролегал по тропинке, которая весело лавировала по когда-то местной детской площадке. Впереди я увидел полуразрушенное здание. У него было два входа, замаскированных сетью. Своего рода беседка с двумя длинными лавками, на которых сидели и курили раненые бойцы и члены медроты. Мы прошли внутрь. Ступеньки спускались в подвальное помещение. Перешагнув через трубу, мы оказались в мини-операционной. В нос ударил резкий запах всевозможных мазей, лекарств и растворов. Три стола освещались потолочными широкими лампами. На среднем столе лежал боец с раной голени. При каждой манипуляции он ахал и вздыхал. Операционная сестра быстро делала свое дело. И вот уже свежая повязка, пропитанная йодопироном, красовалась на ноге раненого. Мы прошли в соседнюю комнату.

– Хаус, брат мой! – Икар подошел к столу. Хаус был высокого роста, довольно крупный.

На его вытянутом лице красовались усы, чуть закрученные кверху, и небольшая кустистая борода. Он увидел нас. На лице появилась широкая улыбка. Встреча была довольно теплой. Хаус привстал из-за стола, горячо нас приветствуя.

– Рузай, – я крепко пожал ему руку.

Хаус, недопонимая, посмотрел на Икара и Алана.

– Это новый начмед второго бата, – ответил ему Алан. – Настоящий доктор, хирург, сосудистый.

– Ого, в наших рядах пополнение, – голос Хауса был степенным и размеренным. Он улыбнулся. – Помощь не помешает.

– В любое время, – ответил я.

– Так, нам еще к Юричу дойти нужно. Пойдем, – Икар вышел первый.

Я замыкал нашу мини-колонну. На улице стояла прекрасная погода. Солнечные лучи приятно и мягко ласкали кожу. Периодически дул свежий ветер. Наш путь пролегал к пятиэтажке, расположенной от нас в пятидесяти шагах. Мысленно я представил довоенное время: красиво убранный и ухоженный двор с разбитыми подле дороги и подъездов палисадниками с цветами и кустарниками. На площадке – детвора, радостная и игривая, носится друг за другом. В голубом небе вместо камикадзе – воздушные расписные змеи. Они парят, подгоняемые резкими порывами ветра. Счастливые люди, счастливое время, лишенное ужасов войны и разрушений. Время, когда не существовало понятий «колорад» и «москаль». Время, когда каждый свободный украинец в тихой и милой беседе спокойно и как-то невзначай переходил с украинской мовы на чистый русский язык.

Мы подошли к пункту назначения. Дверь в подвал открыта. На посту часовой. Он мягко и деликатно предлагает нам сдать свое оружие. Я вешаю автомат на стойку и прохожу вслед за Аланом и Икаром в большое и просторное помещение. Посреди комнаты огромный обеденный стол. В центре стола – две вазы, доверху наполненные пряниками и конфетами. По левую руку – проход со ступеньками. Параллельно полу идет полуржавая труба. Перешагнув ее, мы проходим в следующую комнату. Здесь темно. Мы идем по узкому проходу. По обе стороны – железные кровати и топчаны. Кое-где, спокойно посапывая после ночного караула, спят бойцы. В дальнем конце комнаты идет тихая беседа. Доброволец считает дни до отпуска. Дома его ждут жена и семилетний сын.

Наша конечная точка – центр управления, информационный штаб. Это то место, где корректируются задачи, выполняемые добровольческой бригадой на Соледарском фронте. Узел связи с позывным Дубай, ежеминутно вопросительно-утвердительно контролирует обстановку на линии боевого соприкосновения.

– Бам! Бам, я Дубай, наша птичка над вами. Повторяю, наша птичка над вами.

На стенах – крупные жидкокристалические экраны ведут трансляцию с FPV-дронов в режиме реального времени.

За всем в оба глаза следит заместитель командира бригады по бою, доброволец с позывным Юрич. Он сидит во главе стола. Склонившись над тактической картой вместе с бойцами, он указывает новые маршруты доставки бк и провианта на дальние позиции.

Юрич был невысокого роста, крупный, массивный. На его слегка одутловатом лице красовалась недельная щетина. Глаза узкие, слегка припухшие после бессонных ночей. Тембр его голоса заставлял слушаться.

– Юрич, – Алан улыбнулся. Юрич улыбнулся в ответ. Они обменялись рукопожатиями.

– Доктор, как дела с нашими ранеными? – спросил Юрич.

Он встал из-за стола и подошел вплотную к нам.

– Все отправлены в госпиталя, живые, – ответил Алан.

– А 200?

– Вынесли вчера по серому.

– Молодцы. Сам ходил, поди? – глаза Юрича превратились в две маленькие бусинки.

Он с прищуром, лукаво подошел к вопросу.

– Точно, сам, – Юрич сам же и ответил на вопрос.

Алан улыбался.

– Доктор, ну не твоя же это забота. Есть эвакуационщики. Адреналина не хватает, что ли? Хватит. Понимаю, прыти и храбрости тебе не занимать. Но ты же врач. Не твое это дело.

– Юрич, медицинские дела батальона мои, значит, дело мое, – ответил Алан. Он похлопал себя по разгрузке. – Ты ведь меня знаешь.

– В том-то и дело, что знаю, поэтому и постоянно предупреждаю тебя, а ты меня не слышишь. Лезешь на рожон.

Юрич поздоровался с Икаром.

– Ваш батальон заходит?

– Наш, Юрич, – Икар придвинул меня вперед. – Юрич, это наш начмед новый. Рузай.

Юрич протянул руку, мы обменялись крепким рукопожатием.

– Рузай, надеюсь, ты не как Алан? Понимаешь границы? Где твои обязанности, а где санинструкторов? Ну, чего молчишь?

– Буду выполнять задачи батальона прежде всего, – ответил я.

– Во-о-от, – протяжно сказал Юрич. – Послушай, Рузай, Алан у нас хороший врач, рукастый, но вот геройство его, ептеть, – Юрич вновь обратился к Алану. – Понял меня, брат?

– Понял, Юрич, – ответил Алан. – Буду осторожнее.

– Икар, зайди сегодня к 7, задачи накидаем перед ротацией.

– Хорошо, – ответил Икар.

Ротация была своего рода сменой постов на направлении Соледарского фронта, когда один батальон уходил на отдых, глубоко в тыл, а другой принимал бразды правления. Все это делалось постепенно, слаженно, без всякой суеты. Четко обозначенная дата, приготовление. Без шума, тактично.

Я вышел на улицу. Алан шел следом. Колонну замыкал Икар. Алан шутил, говорил, мол, вдвоем, с новым доком, будет проще и в окопе, и на операционном столе. Икар всем своим видом выражал скепсис.

– Нашего начмеда не тяни за собой. Слышал, что Юрич сказал?

– Да слышал. Успокойся, мой брат, я так, шучу. – Алан курил, выпуская в воздух мощные струи дыма. – Рузай, сегодня выйдем на передовые по серому.

Я кивнул в знак согласия. На часах было шесть вечера. Я сидел и пил кофе под навесом. Бадуся хлопотал на кухне. На ужин были макароны с тушенкой. Смеркалось. Солнце медленно и методично садилось за полоску горизонта. Воздух становился свежее. Приближался вечер. Я надел камуфляжную куртку. Клаксон автомобиля оповестил о приезде Доктора к нам, в расположение Второго батальона. Поставив кружку на стол, я вышел на улицу. Доктор, стоя рядом со своей «Нивой», беседовал с Икаром.

– Мы обойдем позиции. Рузай познакомится с местностью, чтобы хоть как-то ориентироваться ему впоследствии, когда ваш батальон зайдет. Икар кивнул головой. Он обернулся ко мне.

– В броннике и в каске, Рузай.

– Я понял, – взяв свой собранный рюкзак, кое-какие вещи, я положил на заднее сидение машины Дока автомат и свой арамидный шлем.

На улице стало практически темно. Я сел вперед. Док завел машину. Двигатель работал, как часы.

– Рузай, едем быстро. Если какие-то ситуации на дороге, мало ли, поломка, форс-мажор, не кучкуемся, птички палят.

Алан включил музыку. Из колонок послышалось пение осетинского исполнителя. Пел про свою родину и любовь к матери. Голос был плавным и мелодичным. Док подпевал.

– Хороший голос, – сказал я.

– Да, я очень люблю петь, – ответил Алан.

Он улыбнулся и вновь что есть силы запел. За окном проносились печальные картины разрушенного города, разбитые дороги с огромными колеями, кучами мусора, вывороченными с корнем деревьями. Мы проехали один пост КПП. Дорога лавировала. Прямо перед нами автобусная остановка, точнее, то, что от нее осталось. Некогда синяя краска пластами отходила, обнажая проржавевший от времени металлический остов. Часть остановки была изрешечена пулями, часть осколками. На заднем плане – пятиэтажка с черным обугленным фасадом. Прямо над входом красовалась зловещая надпись ярко-белыми буквами, гласившая: «Добро пожаловать в ад!» Внутренне меня немного потряхивало от одной лишь мысли, что мы находимся в зоне проведения боевых действий, и малейшая оплошность, недочет, случайность могут стать для нас последним моментом в нашей жизни. Сердце отстукивало чечетку. Мы подъехали к развалинам моста, дорога понесла нас резко вправо. Асфальт сменился на глину, чуть подмоченную каплями дождя.

– Здесь нужно быть осторожным: почва скользкая, машину может повести, а тут, брат, это сплошь и рядом.

Мы медленно, практически на двадцати километрах, подъехали к понтонной переправе. Оказавшись на другой стороне понтонного моста, Док прибавил ходу.

– Рузай, здесь поедем побыстрее, в паре километров – линия фронта, камикадзе пасут небо, – Алан прибавил газу.

Машина, виляя из стороны в сторону, выехала на более-менее твердую поверхность. По правую руку – груды искореженного металла танка Т–72. Изредка на пути нам попадались проносящиеся мимо зеленые крытые маскировочной сетью УАЗы типа «буханки». Они ехали с красным светом. Один из элементов маскировки, дабы дронам было сложно их заметить в движении.

– Мы подъезжаем к нулям. Рузай, посмотри. – За окном, параллельно дороге, с обеих сторон, ряды полуразваленных одноэтажных построек. Здесь базируется караван.

– Караван? – переспросил я.

– Ну да, отчаянные ребята, обеспечивающие доставку продовольствия, воды и бк на передок, нашим парням. Адская, тяжелая и очень опасная работа. Представь себе, они грузят рюкзаки с бутылками с водой, сухпаями, всякими вкусняшками, и рядком, один за другим, несут это через окопы, открытые участки, перебежками. Возвращаются, снова грузятся, и снова в путь.

Я искренне восхитился работой этих храбрецов, без которых нормальное и полноценное существование позиций было бы невозможным. Я обратил внимание, что на некоторых железных воротах мелом большими буквами было написано «Невский».

– Так себя обозначают, когда дом или подвал занят, – ответил Алан.

Он повернул направо. Дорога пошла грунтовая. Она проходила параллельно лесным посадкам. Алан приглушил красный свет. Автомобиль перешел на медленный ход.

– Еще метров триста, и в одной из посадок спрячем авто и пойдем пешком. Опасно на машине ближе, – сказал Алан. Ухо уловило работу артиллерии. Залп за залпом.

– Это наши работают, – пояснил Алан.

В метрах шестистах появились отблески на темном небе. Сначала это было с периодичностью тридцати-сорока секунд. Затем отблески стали появляться постоянно.

– А это РСЗО работают. «Град».

Машина остановилась возле массива деревьев. Алан ушел вглубь. Через несколько минут он появился, таща за собой охапки ветвей и листвы. Проезд внутрь стал более заметен. На тихом ходу машина заехала в неприметное место в посадке. Выключив зажигание, мы вышли. В нос ударил запах травы. Он показался мне таким родным и близким. Я вспомнил насаждения деревьев на въезде в родное село. Кроны берез и тополей, которые мягко и практически бесшумно гнулись под порывами ветра, кучи разноцветной листвы: желтой, красной, зеленой в осенний период, которая нежно шуршит под ногами.

– Выйдем на дорогу, здесь рукой подать до Бама, – сказал Алан. Он махнул на север. – Шагов сто, не больше.

Шли быстро, не останавливаясь. Тяжело пыхтя и обливаясь потом, в полной боевой выкладке, я нес свой медицинский рюкзак. И искренне сокрушался, что не довел вес содержимого перед отъездом до минимума, как советовал Алан. По пути нам встретилась группа бойцов: они шли тихо, крадучись, лица разглядеть было практически невозможно. Они узнали Дока. Последовало короткое приветствие, и мы продолжили наш путь.

– Там, в трехстах метрах от нас, хохлы, – Док махнул рукой на восток. – Где-то они ближе, где-то дальше. Пойдем быстрее, мы практически на месте.

Я ускорился. Шагать стало немного легче. Дорога выровнялась, рытвин и углублений не было. Через десяток шагов я услышал тихий разговор и беседу. Тихо бряцнула рука о струны гитары, и голос с хрипотцой стал заунывно что-то мурлыкать себе под нос. Мы приближались к позиции Бам. Это был своего рода узел связи. Когда дальние позиции пытались выйти на связь с командным центром, они передавали свое сообщение Баму, а тот в свою очередь выходил на связь с Дубаем. Связь была двусторонняя. Бам располагался в самом начале посадки, в глубине; это был своего рода форпост с окопами, блиндажами и наблюдательными точками.

Один из часовых, видя наше приближение, крикнул:

– Соледар!

– Донецк! – ответил Алан. – Свои!

– Слышь, не то Док пожаловал? – Бренчание гитары прекратилось.

Шепот поутих. Свет луны, подобно яркому прожектору, осветил нам последние метры до укрытия. Мы шагнули вглубь посадки.

– Алан, брат, ты ли это?

Теплая атмосфера дружбы и соратничества мгновенно повисла в воздухе. Я присмотрелся. Под покрывалом ночи сложно было рассмотреть тех, кто был на позиции. Периодически вспыхивал огонек карманного фонарика, озаряя смеющиеся бородатые лица. По говору и речевым оборотам было понятно, что здесь собралась настоящая всенародная многонациональная солянка.

– Здесь я, братья, – Алан спустился по земляным ступеням внутрь окопа.

Он прошелся по кругу, пожимая протянутые ему руки. Я стоял на входе. Алан отложил автомат. Приняв протянутую ему кружку с кофе, он отпил и после, указав пальцем на меня, сказал:

– Новый врач, начмед Второго бата, позывной Рузай, хирург.

Я поздоровался. Ребята предложили присесть на край термоодеяла, расстеленного на земле.

– Чаю? – На земле появилась нехитрая конструкция, в центре которой белая круглая таблетка запылала синеватым пламенем. Белая кружка с обожженными до черноты боками приятно потрескивала. Атмосфера в кругу позиции была самая что ни на есть располагающая.

Алан попросил гитару.

– Док, что сбацаешь?

Ребята ухмыльнулись. Док после нескольких минут настройки тональности тихим и мелодичным голосом запел о бригаде «Невский». На словах «Мы, бригады „Невского“ сыны», солдаты стали тихонько подпевать. Док пел о долге. О долге перед Родиной, долге перед родителями, о долге в воспитании здоровых в физическом и патриотическом плане детей.

Алан закончил и отложил гитару в сторону.

– Барс, как обстановка?

Барс был крепким малым. Он сидел на пустом ящике из-под бк. Закинув ногу на ногу, он внимательно слушал.

– Бьют, поганцы, сегодня уже раз пять рядом, метрах в десяти. Говорят, по Гочиной полке сильно прилетело, но, слава Богу, без раненых. Полка Морока воюет как обычно. Хохлы на том направлении пробуют пройти, но наши ребята крепко стоят.

– А ферма?

– По ферме тоже прилеты были. Багратион передавал. Одного рикошетом задело. Но там вроде как ссадина. Перевязали сами.

Док кивнул.

– Ротация через пару дней начинается, скоро на отдых пойдем.

– Побыстрее бы, – ответил Барс.

– Мы с Рузаем сейчас на Гочу пойдем, там переночуем. Покажу ему госпиталь, – Док улыбнулся. – Слышь, Рузай, всем батальоном трудились.

Я кивнул. Путь до Гочиной полки был близким, метров пятьдесят от нас. Перебежка сквозь высокие кусты, через поле, и вот мы на следующей позиции. В темени было сложно разобраться. Я достал карманный фонарик.

Док предупредил:

– Светить осторожно, по несколько секунд. Включил, осмотрелся, выключил. Включил, осмотрелся, выключил.

Приноровиться было сложно, тем более, когда ты на этой местности впервые. Система окопов полностью испещряла Гочину полку на всем протяжении посадки. Одно неверное движение в темноте, и ты падаешь с высоты собственного роста в траншею. Поэтому шел я аккуратно, практически крадучись, метр за метром. Док остановился.

– Мы пришли.

Он включил фонарь. Луч света обозначил ступени, вырытые в земле. Они спускались вниз. Тихо и осторожно я отправился вслед за Аланом. Госпиталь был не чем иным как вырытым в земле помещением, обитым внутри черным целлофаном. По обе стенки стояли импровизированные столы, поверх которых были раскинуты спальники.

– Здесь у нас мини-лазарет, – Алан положил фонарь на ящик, который находился между столов.

– А здесь? – я указал на ящик.

– Здесь все, что необходимо для работы доктора. Перевязки, системы, растворы.

– Работал уже здесь?

– Пришлось пару раз. Где-то неделю назад группа караванщиков попала под обстрел. Ну, знаешь, заварушка была. Крыли их всем, чем только можно. Начиная с восьмидесяток и кончая стодвадцатыми. Там дальше, в низине, ближе к полке Морока. Эвакуационная команда сработала хорошо. Эвакуировали их быстро. Трое легких и двое тяжелых было.

– А что за ранение?

– Ну, у одного полный отрыв правой нижней конечности, знаешь, на мягких тканях болталась. Крови много потерял. Нестабильный был. А второй – осколки в легком, пневмоторакс. Пришлось повозиться.

– Дренировал? – спросил я.

– Да, пришлось трубку ставить, не довезли бы. – Алан обвел глазами помещение. – Вот здесь, прям на этих столах.

– Ты молодец, Док. Сложно, такие ранения, в таких условиях.

Как хирург, я представил ситуацию, в которой оказался Алан: раненый, с размозженной конечностью, зажгутованный, с большой потерей крови, признаками шока, нестабильный, второй с признаками дыхательной недостаточности, цианотичный, судорожно хватающий воздух ртом. Минуты, и ты должен принять правильное решение, экстренное, забыв рамки и нормы теоретической и гражданской медицины. Ты должен взять ситуацию в свои руки. Быть жестким, с полностью отключенным холодным рассудком. И ты должен выйти победителем в этой ситуации. Должен сработать как профи, невзирая на полную антисанитарию, дефицит света, усталость и еще много-много чего. Я посмотрел на Алана. Это врач-травматолог из солнечного и светлого, кипящего жизнью Краснодара. Города с тысячами улочек, авторских булочных, кафе, увеселительных заведений. Из больницы, где полы отливают небесно-белым цветом, где каждый предмет, инструмент пропитан дезинфицирующим раствором, где соблюдены нормы и правила асептики и антисептики, где каждый сложный, кричащий случай с пациентом требует коллегиальности, дополнительных методов лечения и обследования. На другом конце параллели – лазарет, вырытый в земле, на передовых позициях, и там, где ты один. Есть только раненые и твоя воля, самообладание и умение.

Устроившись на ночлег и закутавшись в спальный мешок, я еще долго не спал, слушая мерное посапывание Дока на соседнем столе. По земляным стенам, закрытым целлофаном, бегали мыши, издавая неприятный, шаркающий звук. Временами они пищали, словно выражая свое негодование внезапному нашему присутствию.

В течение следующего дня мы с Аланом обошли все основные позиции, где должна была пройти ротация: полка Морока, Ферма, Тортуга. Мы спускались в окопы и шли пешком, отмечая точки предполагаемых эвакуаций, гнезд с ранеными и где, по мнению Дока, мог расположиться на случай атаки врач. Это был бесценный опыт и, что самое важное, за эти пару дней я понял, как все устроено на передовых позициях. Морально я готовился ко всему, что могло произойти во время ротации. Док отмечал, что при заводе наших бойцов с той стороны дремать не будут.

– Там ведь не просто хохлы, – Док указал на позиции ВСУ. – Там нацбатальон «Кракен», «Грузинский легион». Те еще изверги.

Я кивнул. О зверствах данного контингента был наслышан.

– Поэтому, брат, когда говорю держать ухо востро, значит, держи ухо востро. Они максимально постараются помешать вашему батальону спокойно зайти.

Я вернулся в наше расположение ближе к пяти вечера. Под сетью стояло два батальонных УАЗа. Рядом в кучу был свален шмурдяк. Под навесом шла оживленная беседа, раздавались взрывы смеха и протяжного хохота.

– Вернулся?

Икар был на улице. В его руках шумела рация «Лира». Дубай передавал сводку.

– Да, – ответил я.

– Ну и как? Как впечатления?

– Отлично. Прошлись по позициям, увидел местный лазарет на Гочиной полке, – Икар кивнул.

– Детище Алана.

– Познакомился с ребятами, наметил план эвакуации, если потребуется, при ротации.

– Хорошо.

– А там кто? – Я указал на навес. Хохот стоял знатный.

– Старички приехали, – Икар ухмыльнулся. – Иди познакомься. Ребята что надо.

Я тихо, не спеша прошел к навесу. На горелке, фыркая и свистя, закипал чайник. Атмосфера была дружелюбной. На диване, закинув ногу на ногу, смеясь, пуская струи сигаретного дыма, сидел Боря. Он представился, крепко пожимая протянутую руку. Это был высокий и статный парень, весельчак. Краем глаза я отметил разнообразие шрамов и пулевых отметин на торсе Бори. Он постоянно их почесывал.

– Рузай, так значит, ты наш новый медик, правильно? – Боря улыбнулся.

Несколько металлических коронок в ряду зубов поблескивали в тусклом свете потолочной лампы.

– Он самый, – ответил я.

– Рузай… А как зовут? – справа от Бори сидел невысокого роста парень, черноволосый, коротко стриженный.

Его глаз я не разглядел за стеклами затемненных прямоугольных очков. Он представился Гошей.

– Серега.

– Ну вот, рад познакомиться. Наконец в батальоне квалифицированный врач появился. Это многого стоит. – Гоша присвистнул. – Ты, наверное, еще не всех знаешь, не со всеми познакомился?

Я отрицательно покачал головой.

– Еще нет, в процессе ознакомления.

– Познакомишься, – Боря закурил вновь. – Батальон у нас дружный и крепкий. Сам поймешь, чего тебе рассказывать. Завтра ротация. Основная масса добровольцев будет с кашниками заходить. Поедут с полигона. Прям на позиции.

– Борей?

– Борей в отпуск уходит. Вместо него Икар.

– Много бойцов заводим?

– Человек двести, наверное.

– Сразу же?

– Да нет, постепенно. Сразу завести опасно. Один из водителей, с позывным Будулай, зевал. Чтобы не заснуть, он пичкал себя кофе, кружка за кружкой. Его густая широкая борода была предметом легких насмешек со стороны добровольцев. Он чесал ее, словно медведь, постоянно посматривая на окружающих. Он был одет в костюм мультикам. По бокам – шевроны с Невским и ликом Христа.

– Что на завтра с погодой? Никто не знает? – спросил Будулай.

Он поежился. Казалось, что ему было холодно.

– Замерз, что ли?

– Да нет, я про дождь. Хмурится что-то. – Взгляд Будулая скользнул на небо. – Заводить ребят будем, а если слякоть, сами понимаете. Дорога и все такое. Машину ведет из стороны в сторону, а там переправы, «буханка» перегружена. Мрак.

– Да брось, Будулай. Не все так страшно, – Боря засмеялся. В свете луны его коронки отблескивали зловещим светом. – Справимся, мы же штурмовой батальон!

– Точно, справимся, – Будулай махнул рукой. – Кто как, а я спать.

После долгих разговоров я отправился в подвал. Писк мышей был просто невыносим. На дальней шконке, посапывая и разговаривая во сне, спал Будулай. Я еще сильнее укутался в спальник. Сквозь щели в двери гулял ночной ветер. Он взбивал клубы пыли с пола, причудливо заворачивая ворох частиц. Я думал о завтрашнем дне. Предстоящей ротации и о миссии, возложенной на меня и моих санитаров. «Это тебе не гражданская медицина!» – шепнул я себе под нос. Все было очень серьезно. От действия начальника медицинской службы батальона зависели жизни бойцов. И я внутренне был к этому готов.

Я проснулся в 8 утра. Электронные часы характерным писком оповестили меня об этом. Будулая не было. Подвал был пуст. Наощупь я пробрался к двери, попутно стараясь не наступить на целый мышиный выводок, копошащийся под ногами. Входная дверь с тяжелым скрипом отворилась. С улицы повеяло свежестью. Пахло дождем. Утренние лучи солнца приятно ласкали кожу. Было ощущение легкости и какой-то надежды. Внутренне было проще, чем вчера. В голове постепенно выстраивалась цепь моих предстоящих действий как начальника медицинской службы во время ротации. Под навесом Бадуся готовил завтрак. В его руках дело спорилось. Легкими движениями он взбивал яйца на сковороде, готовя омлет. Терпкий аромат черного кофе приятно ощущался в воздухе. Я поприветствовал Бадусю и, пройдя в гараж, принялся упаковывать свой медицинский рюкзак. Часть вещей, которые мне показались лишними, я убрал, оставляя место для большего количества жгутов и турникетов. Я брал системы для внутривенной инфузии, растворы при кровопотере, окклюзионные повязки, пластыри, антибиотики, мини-набор хирургических инструментов. Сбоку от рюкзака на ремни я повесил складные носилки. Поднял рюкзак, пытаясь оценить его вес. В собранном состоянии он весил более двадцати килограммов. Я мысленно представил пробежку с таким весом, в полной боевой выкладке. Мне стало немного не по себе, но учитывая отсутствие значительного опыта пребывания на линии боевого соприкосновения, я все-таки решил оставить все как есть и ничего не выкладывать. У меня была толика некоей уверенности, что все это понадобится. Груз ответственности за бойцов, подобно дамоклову мечу, висел надо мной, грозно раскачиваясь взад и вперед.

Время летело быстро. Несколько раз «Лира» передала предупреждение о том, что вражеский дрон направляется в сторону Н. Четкие выходы нашей артиллерии с регулярной точностью вели обстрелы вражеских позиций. «Лира» постоянно передавала сообщения артиллерийских расчетов, корректируемых разведкой. Где-то ближе к восьми часам вечера добровольцы постепенно приходили в боевую готовность. Поступило сообщение о том, что первые взводы Второго штурмового батальона уже в пути и проезжают населенный пункт Д. Расчетное время прибытия 22:00. Какого-то переполоха, разрозненных действий я не увидел. Добровольцы четко и слаженно вели приготовления к выезду на линию боевого соприкосновения. Боря бережно, почти с нежностью, протирал свой АК–74. Вскинув орудие, он включил коллиматор и, отметив высокую точность, остался доволен увиденным. Он проверил боекомплекты, грузно висевшие у него спереди и по бокам на разгрузке. Отряхнул от пыли свой плитник, проверил ремни и нагрудные карманы. С теплотой и любовью он переклеил шеврон с изображением лика Христа ближе к сердцу, на грудь. В это время Будулай и второй водитель с позывным Массажист проверяли свои УАЗы. Долго и кропотливо каждый из них осматривал двигатель, проверял наличие масла, бензина, состояние протекторов шин. Все должно быть идеально. Как говорится, без сучка и задоринки. Поломка в автомобиле, произошедшая на момент перевозки бойцов, могла привести к очень печальным последствиям. Малейшая незапланированная остановка, скученность бойцов возле автомобиля – все это могло привлечь вражеские дроны-камикадзе, которые незамедлительно постараются нанести удар.

Икар был на рации. На тот момент в эфире шли десятки сообщений. Говорилось о погоде, о наших FPV-дронах, вылетающих на боевое дежурство, просьбах бойцам с антидроновыми ружьями не сажать наших птичек. Каждая позиция передавала кодированные сообщения о том, насколько близок и активен враг на их направлении. Для меня это было в новинку. Я долго вслушивался в информационное поле, боясь прервать своими расспросами сосредоточенного Икара.

Зашел Гоша. Он взял из коробки с гуманитаркой лапшу.

– Рузай, пошли поедим. Скоро выезд, не до еды будет. Пока есть время. – Он похлопал себя по животу.

– Иди, поешь, – сказал Икар. – Гоша правильно говорит. На, возьми, – Икар протянул мне «Лиру». – Она уже настроена. Твоя личная.

Поблагодарив его, я отправился вслед за Гошей, прихватив с собой пакет лапши.

КамАЗы, груженные бойцами, прибыли на место в 22:30. Было темно настолько, что новоиспеченные бойцы, со шмурдяками, оружием аккуратно, цепочкой, ступали по тропинке. Мелкими шагами, друг за другом, они заходили в здание бывшего склада, просторного и широкого, которое могло вместить в себя до ста человек одномоментно. Яркий диск луны печально освещал верхушки деревьев, скудно бросая свои блики на зеленую тропу. Последними заходили прибывшие на ротацию добровольцы.

В дверях, то тускнея, то ярче разгораясь, горел уголек сигареты. Я не знал этого человека. Он был высокого роста, достаточно крепкий. Облаченный в бронежилет с защитой для шеи, плеч, паха и области ягодиц, он казался еще крупнее. На лямке, покачиваясь из стороны в сторону, висел АК–74. При более детальном рассмотрении я заметил довольно специфичную раскраску орудия: светло-зеленая краска хаотично покрывала автомат бойца. Он улыбнулся, отметив мой интерес к нему.

– Ты новенький? Не видел тебя раньше, – голос был с хрипотцой, харизматичный. Когда он смеялся, смех чередовался с кашлем курильщика.

– Да, я новый медик, – я протянул ему руку. Он пожал ее. Его кисть была облачена в тактическую перчатку. – Рузай.

– Мот. – Он указал на новобранцев. – Ишь ты, сколько заводим, поди, всю ночь развлекаться будем. И это только половина.

– Не знаешь, сколько медиков прибыло?

– Не-а, не знаю, тебе лучше самому. Иди спроси. По головам посмотри. Знаешь ведь их в лицо?

Я кивнул.

– Ну вот. Давай быстрее, а то скоро на позиции уже.

Я прошел в помещение. От такого скопления народа в комнате было душно. Многие из бойцов, побросав шмурдяки на пол, улеглись на них. Я включил фонарик.

– Медики есть? – Мой голос прозвучал довольно-таки грозно. Как я ни пытался придать ему более дружелюбные нотки, но тщетно.

– Я, Рузай. – Свет фонаря указал на Молотка. Он был в полной боевой экипировке. Часть его лица скрывал бафф цвета хаки. – Там Солард и Рикошет. – Из толпы поднялись руки. Я кивнул. В соседней комнате тихо вели беседу Ирландец и Фродо.

– Страшно? – спрашивал Ирландец.

– Да нет, более-менее, – Фродо открыл флягу с водой. – Я бы быстрее на позицию.

– Вы чего? Не слышали меня? – спросил я.

Негодование переполняло мой разум: «Звал же всех!» При виде меня Ирландец с Фродо встали. Их вид казался смущенным.

– Рузай, извини. Не услышали. – Фродо потянулся за шмурдяком.

– Пока не нужно. Просто будьте наготове, – Ответил я. – И когда вас зовут, отвечайте. А то устроили тут милое щебетание.

– Поняли тебя, Рузай, – сказал Ирландец.

Я ушел, оставив их. В соседней комнате уже шло приготовление первой партии бойцов. Выстроившись в шеренгу, они слушали указания взводного.

– Грузимся в две машины, по восемь человек. Шмурдяк в багажник.

Взводный был с позывным Председатель. Это был среднего роста доброволец обычной комплекции. В свете фонаря я рассмотрел его лицо. Острые черты, длинный с заостренным кончиком нос, узкие полоски губ. Он улыбался, обнажая неровный ряд с кое-где отсутствующими зубами. Куцая, местами поредевшая борода росла одиноким пучком на подбородке.

– Тихо, машина вроде как. – Председатель выскочил на улицу и так же быстро вернулся. – Все, первая восьмерка пошла, тихо и без разговоров.

Председатель пошел первым. Его движения были тихими, практически бесшумными. Группа погрузилась в УАЗ Массажиста. Председатель вернулся за второй восьмеркой.

– Председатель?

– Да, а это кто? – Он на мгновение включил налобный фонарь и, осветив меня, быстро выключил.

– Меня зовут Рузай, я начальник медицинской службы батальона.

– Ну, будем знакомы, Рузай, – мы обменялись рукопожатиями.

– В свою группу возьми медика. – Я указал на Молотка. – Парень толковый, обученный.

– Конечно, давай, санинструктор нам не помешает, тем более толковый. Идем, чего замер.

Молоток выдвинулся с группой. Будулай притормозил рядом с тропинкой. Выскочив из «буханки», он открыл задние двери УАЗа.

– Быстрее быстрее, не кучкуемся! – Особо не церемонясь, он закидывал рюкзаки и спальники, упорно трамбуя их в багажном отсеке.

Перед тем, как отправиться со своей группой на передовую, я обозначил санинструкторам их будущие позиции. Каждый из медиков знал, с кем, куда и когда он выезжает. Каких-то лишних действий не было. Было осознание и принятие действительности, четкая и грамотно выстроенная предстоящая цепь работы. Я был спокоен за них.

Дорога на Бам заняла где-то минут двадцать. Мы остановились метров за двести от позиции. По «Лире» передавались движения бойцов и подтверждения конечных точек. Мысленно я благодарил Господа Бога за относительно спокойный первый заход взвода на позицию полки Морока.

– Икар Председателю, Икар Председателю.

На приеме Икар.

– Икар, мы на месте. Как принял?

– Принял тебя, Председатель. Молодцы.

Второй взвод с командиром с позывным Вест быстро и беспрепятственно занял позицию Гочиной полки. Собрав свою группу из пяти медиков, с Велесом мы тихо и практически бесшумно двинулись в сторону Тортуги, которая негласно была объявлена полкой медиков и эвакуационных групп. Путь пролегал через Гочу. Осторожно и тихо, минуя выступы и резкие обрывы, грозящие в темноте ушибами, растяжением связок и чего доброго переломами конечностей, мы проходили вереницей систему окопов, пока не вышли на край посадки. Путь до Тортуги был относительно близким. От оврага, где мирно покоилась Тортуга, нас разделяло более ста метров открытой местности. Риск попасть под обстрел был высок, поэтому предполагалось покрыть этот путь максимально быстро.

– Идем с расстоянием более десяти метров друг от друга, тихо, без разговоров. Будет птичка, рассредотачиваемся, – сказал я.

– Понятно, Рузай.

– Ясно.

– Веди уже.

Я ступил на поле. Часть кустов достигала пояса во время ходьбы, поэтому поначалу все было относительно спокойно. Затем пошло практически чистое поле. Я побежал, слыша позади себя грузные, периодами шаркающие шаги. Вереница из бойцов растянулась на всем нашем маршруте. Впереди замаячили очертания оврага и густой растительности позиции Тортуга. Достигнув ее, мы вздохнули с облегчением. В тех местах, где мы перебежкой переходили открытое поле, повисла «Люстра» противника. Она была словно огромный и яркий фонарь, подвешенный в воздухе.

Мысленно я представил, что было бы, если бы мы замешкались. Отогнав от себя дурные мысли, мы расположились в блиндаже, ожидая новых инструкций. «Лира» вещала о все новых удачных заходах взводов на наши позиции. На часах было уже около трех часов ночи. Сваренный кофе был очень кстати. Тянуло в сон.

– Сколько еще должны зайти? – спросил Велес.

Он закурил. Сладкий вкус сигарет «Бостон» повис в воздухе.

– По моим подсчетам, осталась только Ферма.

– Гоша и его восемнадцать человек. Позиция самая дальняя. Как считаешь, хохлы в курсе?

– Честно, понятия не имею. Будем надеяться, что все пойдет гладко, и Гоша пройдет без потерь, – ответил я.

Санинструкторы терли глаза и протяжно зевали.

– Слышь, Рикошет, стелитесь здесь, пока отдыхайте, – приказал я. – Толку от вас, если вы носом сидите клюете.

Почти с благодарностью медики расстилали свои спальные мешки под навесом блиндажа. Через пару минут послышалось сопение и тихий приглушенный храп.

Мы продолжили беседовать с Велесом, обсуждая тактику ведения раненых при осколочном и пулевом ранении. Велес делился последними данными по военно-тактической медицине, я в свою очередь более углубленно и детально объяснял ему смысл оказания первой врачебной помощи в наших условиях.

На часах было четыре утра. От Гоши и его отряда пока вестей не было. Понемногу легкая дрожь появилась в моих кистях. Смутное чувство тревоги стало овладевать мной. Мой взгляд был прикован к «Лире». Мысленно я словно вымаливал сообщение с позиции Фермы о благоприятном заходе бойцов. На часах четыре пятнадцать. «Лира» зашипела.

– У нас трое 300, как поняли, это Гоша.

Я схватил рацию.

– На приеме Рузай. Гош, какой характер ранений?

– Двое осколочное в руку легкие и один тяжелый. Осколочное в ногу. Похоже, у него отрыв.

Голос Гоши был сбивчив. Я легонько пнул растянувшегося на земле Рикошета.

– Где вы?

– Мы на подходе к Ферме, как слышно?

– Принял тебя, Гош. Помощь оказана?

– Двоим наложили повязки. А третьему – жгут. Крови много потерял.

– Выдвигаемся к вам. – Я схватил рюкзак. Рикошет и Велес отправились за мной. Пробираться пришлось сквозь кусты чертополоха и густой поросли. Первые проблески утреннего солнца появились на горизонте, поэтому идти стало немного легче. Очертания тропы становились все явней. До Фермы оставалось идти не больше ста метров.

– Гоша, ответь Рузаю.

– Гоша на приеме.

– Гоша, мы будем у вас через пять малых. Как принял?

– Принял, Рузай.

– Как состояние 300?

– Двое стабильные, третий тяжелый.

– Принял.

До Фермы мы добрались без происшествий. На входе на позицию нас встретил Психолог, санинструктор.

– Рузай, пойдем.

Раненых расположили в полуразваленном доме с осыпавшейся кладкой. Внутри было темно. Двое бойцов сидели на корточках, прислонившись к стене.

– Велес, посмотри, что с ними, – сказал я. – Рикошет, за мной.

Третий 300 лежал на настиле. Он охал и вздыхал.

– Психолог, ты его обезболил?

– Да, один нефопам сделал.

– Ты чего? Отрыв конечности. Делай второй.

Пока санинструктор выполнял мои назначения, я принялся осматривать раненого: гримаса боли на лице, землистый оттенок, заостренные черты. Я пощупал пульс: частый, больше ста двадцати в минуту. Взгляд скользнул вниз. На средней трети бедра туго затянутый жгут Эсмарха. Ниже колена нога в неестественном положении с признаками частичного краевого отрыва. С внутренней стороны голени зияли множественные раны, с признаками открытого перелома берцовых костей.

– Рикошет, достань систему и ставь пятьсот миллилитров физраствора в вену.

Рикошет старательно и очень аккуратно попал в вену на руке и, подсоединив раствор, поднял пакет над головой.

– Струйно делай. Когда жгут наложили?

– Рузай, где-то минут сорок назад, – ответил Психолог.

– Где-то? Что я тебе объяснял? Накладываешь жгут, фиксируешь время на лбу, маркером.

Психолог молчал. Вдвоем с Рикошетом мы приспустили жгут, отметив признаки активного кровотечения на уровне раны. Подзатянув жгут обратно и наложив шину, мы перевязали открытую рану с гемостатиком.

– Велес, что с ними? – Я указал на 300 у стены.

– Осколочное в мягкие ткани. Судя по всему, кость не задета. Кровотечения нет. Повязки снимать я не стал.

– Правильно.

– Что дальше? – спросил Рикошет.

– Дальше их эвакуировать нужно. – Я расстелил мобильные носилки на земле. – Давайте осторожно, без лишних движений, перекладываем его.

Главой службы эвакуации был доброволец с позывным Якут. Это был мужчина лет сорока сорока пяти. Грамотный и четкий руководитель, в бывшем фельдшер скорой медицинской помощи.

– Якут, Якут, ответь Рузаю. – Тишина.

– Якут на приеме для Рузая.

– Якут, у нас три 300, двое легких, один тяжелый на позиции Ферма. Как принял?

– Принял, Рузай.

– Эвакуация на нулях?

– Так точно.

– Нужно две «буханки». Тяжелого транспортировать в город Бахмут. Помощь оказали на месте. Легких – в город Соледар.

– Принято. Через сколько будете на месте?

– Ориентировочно один большой и тридцать малых, как принял?

– Принято. За десять малых прошу выйти на связь.

– Добро, – ответил я.

В дверях появился Гоша. Он подошел к 300 на носилках. Наши взгляды встретились.

– Рузай, как он?

– Стабильный. Думаю, выживет.

– Отлично.

– Гош, а как это случилось?

– На подходе к позиции нас спалил вражеский дрон. Мы рассредоточились. Эти замешкались, а дальше минометы заработали. Ну, и практически прямое попадание.

– Понял тебя, Гош. Выделишь нам пару бойцов для эвакуации?

– Конечно, сейчас.

Гоша вышел на улицу. Через пару минут он вернулся с парнем на вид лет тридцати, широкоплечим, грузным, с большой головой, коротко стриженнным.

– Это Рис. – Гоша похлопал его по плечу. – И Психолога берите.

Вчетвером мы приподняли носилки.

– Несем четверо. Двое отдыхают, меняемся каждые триста метров, – сказал я. – Рикошет, ты сопровождаешь легкораненых. Выходим.

Группа покинула Ферму. На часах было пять тридцать. На небе постепенно вставало солнце. Все тропы, скрытые во мраке ночи, стали видны как на ладони. Идти было значительно легче. Мы шли, озираясь по сторонам, периодически просматривая небо на предмет вражеских дронов. Спустившись в овраг и зайдя на позицию Тортуга, мы прошли сквозь нее, не останавливаясь. Дальше шли позиции В. Долгий путь до точки эвакуации занял примерно час. Мы менялись, отдыхая попутно во время ходьбы. Руки с непривычки ломило и сводило судорогой. Я попросил Рикошета поменять пакет с раствором и сделать еще один укол нефопама.

– Якут, Якут Рузаю. – «Лира» зашипела.

– Якут на приеме.

– Якут, десять малых, и мы на точке эвакуации. Как принял?

– Принял тебя, Рузай.

В назначенном месте нас ожидали две «буханки». Оперативно погрузив 300, мы проводили взглядами удаляющиеся от нас санитарные борты.

Весь день, словно укоряя себя за бездействие при проведении нашей ротации, ВСУ поливали наши позиции стодвадцатыми минами. Прицельного огня не наблюдалось, лишь разрозненные залпы, после которых на земле оставались глубокие неправильной формы воронки. Множество FPV-дронов, жужжа, словно рой диких пчел, патрулировали небесное пространство. Больше всех досталось полке Морока и Ферме. На тот момент обошлось без жертв.

Ротация прошла удачно, не считая 300 с Фермы. Бойцы беспрепятственно зашли на свои позиции, сменив тем самым первый штурмовой батальон. Началась позиционная борьба. Каждодневный обмен артиллерии, стрелковые бои, эвакуации раненых. Каждый день был насыщен событиями.

Я пробирался по окопам Гочины полки. Мне поступил приказ выйти на Н. Все утро лил ливневый дождь, отчего земля вперемешку с глиной превратилась в своего рода кашу. Идти было сложно. В некоторых низинах уровень воды достигал тридцати – сорока сантиметров. Я проходил выставленные в дозор посты бойцов. Увидя меня, они спрашивали пароль и, удостоверившись, что перед ними не враг, пропускали меня дальше. Перебежками я добрался до Бама. На ящике, чистя яблоко и ведя беседу, сидел Трек. Он был в приподнятом расположении духа, много шутил и смеялся.

– Рузай, привет, – он протянул мне дольку яблока. – Слышал, у вас вчера эвакуация была?

– Точно, с Фермы тащили.

– Тяжелый?

– Два легких и один тяжелый.

Из блиндажа вышел заспанный Бодрый. Мы поздоровались.

– А у вас тут как? Прилеты были?

– Иногда, – как-то безучастно ответил Трек.

Он приподнялся и, порывшись в ящике, достал сухпаек.

– Вчера вот, например, вон там, метрах в пятнадцати от нас, бам-бам-бам, три прилета сразу же, одномоментно. Гляди, какая воронка.

Зашипела таблетка. Трек поставил греться гречку с мясом. По листьям вновь зашелестели капли дождя.

– А ты чего? Уезжаешь?

– Да, Икар вызывает.

– А Велес где?

– На Тортуге вместе с медиками. – Трек кивнул. – Транспорт будет?

– Будулай вроде как. Послушай, а где Гладиатор, Кузбасс?

– Они на Туфельке вместе с Алмазом.

– Алмаз?

– Ну да, ты, наверное, его не знаешь. Я покачал головой.

– Не знаю.

– Еще узнаешь.

– Рузай Будулаю, Рузай Будулаю.

– На связи Рузай.

– Рузай, через пять малых буду на Баме. Готов?

– На месте, Будулай.

Попрощавшись с ребятами, я пошел вдоль посадки в точку эвакуации, туда, куда должен был подъехать Будулай. Взбив клубы пыли, «буханка» неслась на скорости по грунтовке. Будулай резко развернул автомобиль. Я запрыгнул на пассажирское сидение. В машине было душно. Сигаретный смог стелился по потолку УАЗа. Будулай курил одну сигарету за другой. При последней затяжке его сковал приступ кашля.

– Завязывал бы ты.

– А чего теперь, всю жизнь курю, – Будулай рассмеялся тем самым скрипучим смехом. Складывалось впечатление, будто несмазанная телега катится с горы. Он бросил мне пачку «Тройки».

– Кури.

– Да иди ты, – рассмеявшись, ответил я. – Нормальных нет?

– Все, что есть. Другого не имеем.

– Что там в расположении?

– Да ничего, все по-старому. Икар на Дубаях.

– Мы туда едем?

– Да, он у Патриота.

– Патриот – это командир бригады?

– Ага.

– Не знаешь, что хотели?

– Нет, просто сказал привезти тебя туда.

Я замолчал. Некая тревога закралась в мою душу. Я нервно заерзал на сидушке.

– Кстати, как раненые? Ничего не слышал?

– Нет. У Икара узнаешь или в медичке, у Хауса.

– Добро, – ответил я.

Дорога до Дубая заняла не больше десяти минут. На переправе я заметил обугленный остов медицинского УАЗа.

– Его не было, свежий?

– Да, сегодня ночью, камикадзе, пока медики через переправу переезжали.

– Погибшие?

– Да что там, все 200. – Будулай махнул рукой. – Четверо.

– Царство небесное ребятам!

– Точно. Пусть земля будет пухом. – Будулай сосредоточился на дороге.

Под потолком, раскачиваясь взад и вперед, висело распятие. Глубокие колеи на дороге были после переезда танков. Управлять автомобилем было сложно. Будулай маневрировал, стараясь держать автомобиль ровно. Перескочив переправы и оставив позади контрольно-пропускной пункт, мы въехали в Соледар.

– Сначала давай на Дубай, а там я пешком до медиков.

– Хорошо. Я здесь буду. Вон под тем навесом.

Оставив Будулая, я прошел к пятиэтажке. Дверь в подвал сбоку была открыта. Чуть поодаль за столом сидели добровольцы. Они курили и о чем-то вели беседу. Спустившись вниз и оставив свой автомат на стойке, я направился в командный центр. В центре было многолюдно. На мониторах отражались позиции противника с камер дронов. Шла оживленная беседа в эфире. Во главе стола, чуть сгорбившись, молчаливо и вдумчиво, смотря на раскинутую перед ним карту, сидел Патриот. Рядом находился Икар. Патриот водил ручкой по линиям позиций, акцентируя внимание на интересующих его местах. В комнату вошел Рыжий. Мы переглянулись. Он прошел к столу и после короткого приветствия присоединился к обсуждению.

– Рузай, подойди, – сказал Икар. Патриот молчал. Он оценивающим взглядом смотрел на меня как бы со стороны. Взгляд был суров. Патриот был высокий мужчина лет сорока сорока пяти, могучий и широкоплечий. Коротко стриженный, с высоким лбом и выделяющимися надбровными дугами. Взгляд холодный, вдумчивый, интеллектуальный, с крупицей жесткости и силы. Готический прямой нос, узкая полоска губ, переходившая в четкую резную линию подбородка. Я обратил внимание на кисть, где отсутствовал первый палец.

– Садись. – Голос Патриота был низким, чуть с хрипотцой. Говорил он медленно и ровно, грамотно строя каждое предложение. – Ты Рузай?

– Так точно, товарищ командир, – ответил я.

– Икар поведал о медиках, которых ты подготовил. Они уже на позициях?

– Да, товарищ командир, на каждой из позиций есть свой санинструктор. К выполнению своих обязанностей они уже приступили.

– Слышал про вашу эвакуацию. Молодцы.

– Спасибо.

– Сработали четко. Кстати, что с тяжелым?

– Пока не могу сказать. Его сразу отправили в Бахмут, в Рюмку.

– Правильно.

– На момент транспортировки состояние оценивалось как тяжелое, но стабильное.

– А те двое?

– Легкие ранения, мягкие ткани, плечо, предплечье. Они здесь, в Соледаре.

– Добро. – Патриот достал сигарету. Он медленно ее прокручивал между пальцами, катая из стороны в сторону. – В общем, смотри, Рузай. Ваш батальон сейчас на позициях.

– Так точно.

– Вот. – Патриот указал ручкой место на карте: лесной массив в виде рукоятки и лезвия, чем-то отдаленно напоминавший столовый топорик. – Здесь, – он провел ручкой по линиям, – в окопах, остаются наши 200. Здесь и здесь. После столкновения с ВСУ у нас была проблема с их эвакуацией. Позиции постоянно простреливаются. Дроны ведут наблюдение. Сейчас Первый батальон вышел, миссия по эвакуации на вас. Ты меня понимаешь?

– Так точно, товарищ командир, – отчеканил я.

– Каждого 200 забрать и доставить на Соледар. Это принципиально. – За спиной Патриота, на стене, висел лик Богородицы. – Каждая семья должна получить тело своего сына, брата, мужа, отца. Мы своих не оставляем. Поэтому подумай над этим. В процессе выполнения жду от вас отчета.

– Понял, товарищ командир.

Позывной Патриот. Командир Добровольческой разведывательно-штурмовой бригады имени Александра Невского.

Можно многое написать о боевом офицере, командире, лидере, кто своими правильными, тактически верными и грамотными действиями рвет и уничтожает противника на вверенном ему участке фронта. Истинного патриота, культурно и духовно развитого человека, отца семейства, любящего мужа, чтящего семейные традиции и устои. Великий ум, великий характер, патриотизм, воспитанный и выкованный в горниле боевых действий. Волевой, сильный духом.

Алексей Верещагин родился в Киеве, в семье инженера-кибернетика и сотрудницы Национального историко-культурного заповедника «София Киевская».

Учился в гимназии, в физико-математическом классе, в Русановке. В последующем связал свою жизнь со страховой службой. Достиг определенных высот в этой области.

Алексей Верещагин с детства отличался пытливым умом, любознательностью, умел четко ставить цели и достигать их. Глубоко начитанный, уважающий и любящий свои корни.

В своем развитии всегда стремился достичь совершенства. Никогда не отступал перед сложностями, что в последующем сформировало его крепкий патриотичный и сильный характер.

Алексей Верещагин, командир Добровольческой бригады имени Александра Невского

В 1994–1996 гг. проходил срочную службу в рядах Вооруженных сил. Отмечен благодарностью высшего командного состава за успехи в физической и военно-тактической подготовке.

После возвращения из армии поступил в высшее учебное заведение, в Киевский институт народного хозяйства. В течение пяти лет активно участвовал в студенческой жизни.

Постигал азы, совершенствовался в выбранной специальности. Окончил институт с отличием. В течение десяти лет продолжал работать в страховой области, в последующем дойдя до должности председателя правления крупнейших страховых компаний Украины. Человек, который всегда отличался жесткой и твердой волей к познанию всего нового, совершенствованию своих навыков, никогда не останавливался на достигнутом. О таких людях говорят в народе: любое дело спорится и горит в руках. Чем чище и праведнее человек, тем правильнее, активнее и перспективнее он будет действовать в выбранном векторе. Столь разносторонний человек, просчитав все риски и правильность предстоящего предприятия, Алексей Верещагин открывает завод по производству подсолнечного масла. Сутками он пропадает на своем рабочем месте, добиваясь высокого качества производимой им продукции. Сделать так, как получится – это не про него. Сделать так, как нужно, с высокой оценкой от населения – вот к чему он стремился. И определенно добившись больших высот в этом, он продолжает свое развитие.

Действия нынешней киевской власти, пришедшей к руководству страны через государственный переворот, осудил, и как человек чести, воли и добропорядочности, сформировал, в отличие от большинства, свою жесткую и нерушимую позицию. Позицию правды, поддержки истинных христианских ценностей и реального историзма. С негодованием, яростью, клокотавшей в груди, смотрел на искоренение всего русского на родных территориях страны. Легитимность и выбор народа – для него были не просто слова, а прописная истина.

Цветные революции с участием западных кураторов рассматривал как бесцеремонное и попирающее честь страны вмешательство. Как глубоко верующий человек, стремившийся всю свою праведную жизнь следовать законам Божьим, с глубокой печалью и ненавистью воспринял новости о вмешательстве и фактически ликвидации всего православного.

Быть человеком идеи и сквозь пальцы лицезреть вакханалию – это похвально. О таких говорят: словесные критики и диванные эксперты. Но хватит ли мужества и стойкости превратить слова в действия? Алексей Верещагин смог. Он не остался в стороне, тихо шепча слова проклятия новой власти. Он поднялся, словно русский исполин, и встал на защиту русских ценностей. Активно действуя вместе со своими сторонниками, Алексей Верещагин не принимает новую власть, осевшую в стенах Харьковской администрации.

Когда у порядочного человека заканчиваются слова, мы слышим звук разминающихся кулаков, и бывшие майданщики чувствуют эти кулаки на себе. Всю мощь и всю праведность настоящего мужика, крепко стоящего за правильные ценности. История ведает нам о многих людях, которые, бившись за правду, попадают в заключение. Не обошло стороной это и Алексея Верещагина.

Не сломленного ни душевно, ни физически Алексея Верещагина отправляют в места лишения свободы. Но даже там голос, идущий из самых недр души, не заглушить. Подачки и посулы новой власти его совершенно не заботят. Он остается верен своим принципам до конца, и даже предложенная амнистия не меняет его мировоззрения.

Выйдя на свободу, Алексей Верещагин со свойственной ему активностью продолжает свою борьбу, но уже с оружием в руках, давя и уничтожая пособников Киевской хунты в рядах ополчения. Алексей Верещагин и его «сотня», водрузившись на пикапы с крупнокалиберным орудием, стоят под Киевом. Целеустремленные, активные, поборники истинных христианских ценностей, ведут борьбу под Изюмом и на других участках фронта, давя и искореняя пособников и приспешников новой киевской власти. Грамотные действия в военно-тактическом плане приводят Алексея Верещагина в ряды добровольческого отряда, а затем разведывательно-штурмовой бригады имени Александра Невского на должность командира бригады.

Со всей нашей необъятной Родины стекаются добровольцы под крыло грамотного и уверенного командира, умеющего побеждать и отстаивать вверенные ему рубежи. Алексей Верещагин с позывным Патриот в полном смысле этого слова духовно и своими действиями подтверждает значение и суть своего позывного.

На улице было жарко. Уличный термометр остановился на отметке тридцать восемь градусов. После дождя солнце стало палить с удвоенной силой, испепеляя все вокруг. Икар, Рыжий и я сидели под навесом. Разговор проходил на пониженных тонах. Бадуся сварил кофе и медленно, методично разливал его по кружкам.

– Дело не совсем простое, – Рыжий отпил глоток и взглянул на Икара. Последний постукивал пальцами по столу.

– Сколько примерно там 200? – спросил я.

– Около тридцати, – ответил Икар. – По моим сведениям. На самом деле огромная проблема в самом расстоянии. От Топоров до точки эвакуации несколько километров.

– А нет ли другого пути?

– Более близкий через точку Союз, по дороге на Бахмут.

– Нет, это не вариант, – сказал Рыжий. – Она же вся простреливается.

– Вот и я об этом. – Икар замолчал.

– Так и что тогда получается? – спросил я.

– Получается, нам нужна группа эвакуации, пока что не задействованная на позициях.

– Мы можем набрать их на Луче, правильно я понимаю?

– Правильно, – ответил Икар. – Нужны крепкие ребята, не особо брезгливые. Вот что, Рузай. Сегодня выезжаешь на Луч, занимаешься на полигоне отбором. Как соберешь группу, возвращаешься обратно. Вместо тебя пока будет Велес.

– Я тебя понял, Икар. Сделаем.

– Будь на связи и держи нас в курсе.

Стоял солнечный день. Белые кустистые облака скользили по небесной голубой глади, словно могучие корабли. Легкие порывы ветра ласкали кожу. Наш путь пролегал по грунтовой дороге, испещренной десятками плотных земляных гребней. Водитель умело лавировал, там, где нужно, сбавляя или прибавляя скорость. Мы проехали впадину, затем переправу. На лугу тихо и мирно паслось стадо коров. В тени деревьев, прислонившись к кроне, отдыхал пастух. На въезде на полигон мы остановились. Два часовых в форме с оружием в руках, обливаясь пóтом, осмотрели УАЗ.

– Назовитесь.

– Рузай, начальник медицинской службы, Второй штурмовой батальон.

Часовой вызвал начальника охраны. Он четко и ровно отчеканил доклад о нас, сделав паузу и ожидая решения.

– Пропустить.

Машина, дребезжа и фыркая, проехала на территорию учебного полигона. По левую руку, словно спрятавшись в тени, укрытый сверху маскировочными сетями, стоял танковый полк. Величественные машины, полностью покрытые динамической броней, с пулеметами на башне, вселяли гордость за свою страну и бригаду. Автомобиль остановился. На входе меня встретил один из инструкторов с позывным Экзорцист. Мы обменялись рукопожатиями. Экзорцист был невысокого роста, достаточно крепкого телосложения. Его походка источала уверенность и силу. На открытом лице появилась улыбка. Добродушно, по-братски, он провел меня к блиндажам. Мы сели на скамью.

– Что тебя привело сюда, Рузай?

Он открыл пачку «Бостона» и протянул мне сигарету.

Я вкратце поведал ему о своей миссии. Повисла недолгая пауза молчания. Он взглянул на выстроенных перед нами бойцов.

– Рузай, вот у нас кто остался в наличии. Объясни им ситуацию. Пусть знают, на что им предстоит идти. Выбирай крепких и тех, кто не свалится при первом же походе.

Экзорцист встал и, обойдя ряды воинов, обратился к ним.

– Ребята, это Рузай, – он указал на меня. – Начмед Второго батальона. Как вы знаете, сейчас батальон стоит на позициях Соледара. У Рузая есть что вам сказать, поэтому слушаем и делаем то, что вам говорят.

– Так точно, – хором ответили солдаты.

Я встал со своего места и, подойдя вплотную, начал говорить.

– В настоящий момент на позициях Топоры лежат больше тридцати наших с вами собратьев, русских воинов, кто сложил свои головы за Отчизну в бою. Каждый из павших войнов – чей-то сын, чей-то отец, брат. До этого момента они числятся все без вести пропавшими. Представьте на минуту горе, волну непонимания, отчаяния родственников этих павших бойцов. Так вот, приказом нашего командира бригады Патриота мы должны эвакуировать наших павших товарищей с позиций и доставить тела на Соледар. Я не буду лукавить и утверждать, что это будет просто, нет. Представьте на минуту, что будет с телом в такую жару. Вы увидите и ощутите то, с чем вы до сих пор не сталкивались. Разложение, запах, сам вид может повергнуть в шок неподготовленного человека. Хотя к этому привыкнуть и подготовиться наверняка невозможно. Осложняют эвакуацию павших бойцов регулярные обстрелы со стороны ВСУ. – Я замолчал, давая им возможность переварить услышанное. Сложно представить, какие чувства и какие сомнения одолевали каждого стоящего передо мной. – Помните, друзья мои, мы бы сделали то же самое, если бы на месте павших товарищей оказались вы.

– Рузай, сколько нужно человек? – спросил Экзорцист.

– Пятнадцать будет вполне достаточно.

Я молча стоял перед группой бойцов, всматриваясь в их лица. На некоторых из них я увидел замешательство и страх, некоторые были полны готовности выполнить задание. Из отряда постепенно выходили бойцы, полные решимости. Когда я насчитал пятнадцать человек, я поднял руку.

– Довольно, ребят. Остальные могут разойтись.

Экзорцист наблюдал за всем со стороны. Он ободрительно кивнул головой.

– Ну вот, Рузай, целая команда готова. Орлы прям, – Экзорцист ухмыльнулся. Я не разделял такого уж рьяного энтузиазма Экзорциста, так как понимал, что самое худшее будет впереди. И удары ВСУ по позициям Топоры будут не самой большой проблемой. Самое сложное будет совладать с собой, со своими внутренними страхами и определенной долей брезгливости.

Я вернулся на Соледар через несколько дней после того, как выполнил поручение Икара. Мы сидели под навесом, молча склонив головы над планом наших позиций. На столе стояла кружка кофе, которая манила, медленно испуская клубы ароматного пара. Я отпил глоток.

– Рузай, расскажи, как будешь действовать?

Икар стряхнул пепел. Его взгляд буравил меня.

– Посмотрите, – я указал на линию позиций В. с переходом на Топоры. – У нас пятнадцать человек. Глупо идти всем вместе. Такое скопление точно привлечет внимание хохлов. Предлагаю разбить группу на подгруппы. Одна группа вытаскивает тела и несет их до определенной точки. Делает гнездо с 200. Вторая группа забирает тела из гнезда и несет их на другую точку, где ждет третья группа. Третья группа принимает 200 и относит их уже на точку эвакуации. То есть мы работаем конвейером. Грамотно, четко и быстро. – Все равно расстояние очень приличное.

– Конечно, приличное, никто ведь и не говорил, что будет легко, – вступил в разговор Рыжий. – Рузай правильно говорит. Это наиболее оптимальный вариант наших действий.

– Рузай, а ты привез перчатки, мешки? – спросил Икар.

– Конечно, все здесь, – я указал на «буханку», стоящую под навесом.

– Хорошо, тогда с Богом.

На следующий день группа эвакуации была доставлена на точку Кресты, откуда мы должны были начать свой путь. Мы шли медленно, периодически делая перебежки на открытых участках. Солнце жарило не на шутку. Бойцы пробирались сквозь заросли посадок, обливаясь пóтом. Ровные тропы сменялись траншеями окопов, наспех сооруженных блиндажей и нор. Через пару километров первая группа осела на точке эвакуации. Им была дана команда ждать первых 200. Остальные десять человек двинулись дальше. Чем ближе мы подбирались к дальним позициям В., тем реже становилась лесополоса. Выжженная земля с кучей воронок и голых стволов обугленных деревьев. Заработала артиллерия противника. Залп за залпом. Стодвадцатые снаряды рвались в нескольких десятках метров от нас. Рассредоточившись, мы пережидали обстрел в окопе. Артиллерия стихла. Жужжащий звук ознаменовал приближение дронов. Коптеры зависли в паре метров от нас, паря и выслеживая движения на позиции. Это продолжалось не больше десяти минут. Наш отряд двинулся дальше. На позиции «Ж 123» мы оставили группу из пяти человек. Обозначив место гнезда для 200, мы пошли дальше. До Топоров оставалось не больше километра. Движение осложнялось открытой местностью, где-то около ста пятидесяти метров. Перебежками мы добрались до позиции Топор. Первое, что я отметил в глазах своих бойцов, был запредельный страх вперемешку с отчаянием. Один из эвакуационщиков судорожно хватал воздух ртом, словно рыба, выброшенная на берег. Мы спустились в окоп. В неестественных позах, замершие и уснувшие навсегда, лежали наши мертвые собратья. Жаркие лучи солнца покрывали землю, каждый сантиметр. Трупный запах резко и убийственно ударил в ноздри. Я сдержал приступ рвоты, взяв себя в руки, чего не могу сказать о членах своей команды. Одного за другим ребят выворачивало наизнанку. Бледные лица, частично скованные страхом, уставились на меня.

– Рузай, посмотри, многих ведь на части разорвало.

– Я вижу, действуем по плану. Так, как было задумано. Давай сюда мешки, – приказал я.

Черная накидь была расстелена на земле. Надев перчатки, мы принялись перетаскивать тела. Разложение настолько сильно поразило тела убитых, что при малейшей нагрузке, тяге, они разваливались на месте. Бережно мы упаковывали их в полиэтиленовые мешки. Там, где это было невозможно, мы собирали тела по частям. Первых 200 мы эвакуировали через несколько часов после того, как прибыли на место. Небо было чистым. Где-то вдалеке работала артиллерия. Группа эвакуации эвакуировала тела до первой точки, так называемого гнезда, где вторая группа принималась за работу. Постепенно бойцы привыкали к запаху и специфике нашего задания. Я подбадривал каждого, понимая, какие усилия эти люди делают над собой. Христианские ценности, мораль, искренняя вера в святость нашей миссии придавала им сил, надежды и уверенности. Солнце постепенно уходило за горизонт. Воздух становился прохладнее. Становилось легче дышать. Каждый из членов эвакуационной команды был выжат, словно лимон. Первый день нашей миссии позволил эвакуировать семерых 200. Мы справились без потерь, сработав четко и грамотно.

В последующие несколько дней, проявив недюжинную силу, выносливость, в какой-то мере ловкость и сноровку, мы эвакуировали последних 200 с позиции Топор. Последние дни дались крайне тяжело. Приходилось работать в условиях непрекращающихся обстрелов со стороны ВСУ. Мы пережидали прилеты, лежа в окопах вместе с 200. Каждый разрыв снаряда отстукивал в сердцах и голове животным страхом в противовес стеклянным взорам наших павших товарищей, спокойно покоившихся в земляных траншеях.

Четыре сорок утра. Рассвет над Соледаром команда медиков бригады встречала за работой. Над тремя операционными столами колдовали медики, стабилизируя, буквально вытаскивая раненых с того света. Хаус, словно предводитель, командным голосом проводил сортировку раненых.

– Градус, что там?

На столе, корчась и хватая воздух ртом, напрягая мышцы живота и увеличивая экскурсию грудной клетки, лежал боец с позывным Ястреб. Это был молодой парень, практически юнец. Его светлые волосы сбились в один большой сплошной колтун. Голова перебинтована. Повязка промокла от крови. Левый глаз заплыл. Медсестра с позывным Победа аккуратно срезала одежду с тела бойца. При каждом резком движении гримаса боли сопровождалась конвульсией Ястреба.

– Потерпи, мой хороший. – Она нежно, по-матерински, теплой ладонью гладила его, стараясь успокоить.

– Сделай ему промедол, – сказал Хаус.

На грудной клетке, справа, зияли отметины от осколков. Хаус, надев фонендоскоп, внимательно слушал легкие бойца.

– Справа легкое не дышит. Победа, дай набор для дренирования.

– Что это, какой набор? – Ястреб был крайне встревожен. Он стал метаться на столе.

– Успокойся, потерпи немного, тебе будет лучше, – голос Победы успокаивал. Из коробки она достала набор для дренирования плевральных полостей.

– Победа, новокаин.

Сделав местное обезболивание и наметив точку для дренирования, Хаус проколол межреберное пространство и установил катетер в правой плевральной полости. Тут же по дренажу пошла кровь. Хаус внимательно слушал плевральную полость.

– Держись, мой хороший, ты умница. – Ястреб с надеждой, практически с мольбой, смотрел на медиков.

Хаус удовлетворенно кивнул. Он осмотрел голову и после нескольких движений ножницами срезал повязку. Ближе к темени зияла широкая резаная рана с признаками активного кровотечения.

– Победа, приготовь шить.

В руках Хауса дело спорилось. Аккуратные стежки постепенно стянули края раны, остановив кровотечение.

На втором столе Градус, спустив жгут, оценивал признаки продолжающегося кровотечения. Рана с неровными краями, размером до пяти сантиметров, на голени. После снятия жгута признаков активного кровотечения не отмечено.

Медсестра быстро и оперативно, засыпав рану гемостатиком и обработав ее антисептиком, туго забинтовала. Раненых бойцов становилось все больше. Мелкие осколки, контузии терпеливо и спокойно ожидали своей очереди, пока медики справлялись с тяжело ранеными.

Наплыв раненых закончился ближе к девяти утра. Медики спокойно, расслабленно и не спеша, поднимались из подвального лазарета на улицу. Позже, сидя на лавке и закуривая, каждый из них осознавал значимость своей работы в масштабах всей компании. Каждое прожитое мгновение стоило всех затраченных усилий, приложенных сил, нервов. Когда вопрос стоит о жизни раненого бойца, включается так называемое медицинское чутье, рвение. Пусть ты сражаешься не на передовой, нет. Твоя передовая подле операционного стола, где ставки могут быть еще выше, нежели взятая позиция и ликвидация противника. Это есть те, кто носит крылья за спиной.

Боря вместе с Анаром шли по узкой траншее, огибавшей кустистый выступ. Они прошли в блиндаж. Анар был добровольцем. Прошлая командировка в Ахмате дала ему четкие представления о тактике и методах борьбы националистических батальонов ВСУ. Это был молодой парень, до тридцати. Статно сложен, брюнет с вихром густых волос. Он аккуратно зачесывал их. У него были правильные черты лица, острые скулы, прямой нос и острый подбородок. Манера его общения частенько сводилась к шуткам. Так он разряжал обстановку.

Свист минометных снарядов раздавался снаружи. Словно лавина, накатом, он разрезал тяжелый воздух на позициях.

– Опять начали, чего им неймется?

Анар поставил свой АК к стене. Боря сидел за столом. На горелке шипела белая таблетка.

– Чай будешь?

– Давай.

Кружка с обожженными боками постепенно закипала. Боря порылся в коробке из-под сухпайка.

– Чай закончился.

– Посмотри, там был кофе.

Приятный и терпкий аромат черного кофе наполнил атмосферу помещения.

– Вкуснотища, прям как дома, – сказал Боря.

– А как дома? – спросил Анар.

Стены блиндажа сотрясались с каждым ударом минометной артиллерии. С потолка сыпалась земля.

– Как дома? – Боря призадумался.

Он словно вытаскивал из своего подсознания позитивные воспоминания.

– Дом – это то место, куда хочется возвращаться изо дня в день.

Анар кивнул головой. Его взгляд стал мечтательным.

– Продолжай. Что ты помнишь?

– Я помню теплые и нежные кисти своей дочери. Помню биение ее сердца, когда она обнимала меня. Я помню ее взгляд, когда она просила дочитать сказку про ледяную принцессу. – На глазах Бори появились слезы. – Я помню всю нежность и теплоту своей семьи. Она вот здесь, – Боря указал на грудь. Повисла недолгая пауза молчания.

– Брат, так скажи, зачем ты здесь? К чему все это? Там, на гражданке, у тебя хорошая высокооплачиваемая работа, любящая семья, дом, куда ты спешишь каждый день. К чему все это? – Анар не унимался. – Мне невдомек.

Их взгляды встретились.

– Пришел, потому что так нужно. Потому что патриот своей страны. Потому что чту заповеди и подвиги своих предков. Думаешь, я бы мог спокойно оставаться в стороне? Ты что? – Голос Бори приобрел более твердые нотки. – Посмотри, что здесь творится, против кого мы воюем. Изукрашенные свастиками и орлами нацисты, наемники, предатели. Все это отродье нацелено на нашу страну. Там, за ленточкой, – все то, что мне дорого. И мой священный долг – стоять, если придется, насмерть, вот на этих самых рубежах.

– Истину говоришь, брат, – сказал Анар.

Снаружи раздался взрыв, далее последовала стрельба.

– Это еще что?! – Боря вскочил со своего места и, натянув каску, выскочил из блиндажа.

Анар последовал вслед за ним. Минометы противника продолжали работать, кучно обстреливая позицию.

– Борь, у нас 300, легкий, – боец с позывным Терех отчитался перед командиром.

– Помощь оказана?

– Так точно.

– Хорошо.

Боря взглянул на позицию противника. Там был явно какой-то переполох. Националисты готовили наступление.

– На прорыв пойдут. Анар, держи правый фланг.

– Понял тебя.

– Терех, давай за АГС, пошуми немного.

– Так точно. – Через пару минут заработала «собака». Отзвуки выстрелов повисли в воздухе. С обеих сторон продолжалась стрельба. На стороне националистов показался БМП. Задние двери отворились, наружу выползли двенадцать нациков. Вооруженные до зубов, они тут же приняли боевую позицию. В сторону «Невского» полетели дымовые гранаты. Постепенно густой непроглядный смог, стелясь и извиваясь, пополз по земле. Зашипела «Лира». На том конце был Дубай. Работает FPV-дрон, корректирует артиллерию. В сторону позиций противника заработал наш расчет. Снаряды с поразительной точностью сметали ряды противника. Нацики, пригнувшись и скрывшись в дыму, поползли в сторону окопов «Невского». Полетели гранаты. Осколками посекло нескольких бойцов добровольческой бригады. Завязался бой. Боря отстреливал рожок за рожком, поражая противника. Правый фланг был под надежной защитой Анара. В ответ из окопа в сторону националистов полетели гранаты. Звуки взрывов перемешались с криками и отчаянными воплями нациков. Поняв свое бедственное положение, они стали отходить. Штурмовики «Невского» продолжали поливать их свинцом. Дым постепенно рассеивался. На земле оставалось лежать больше десяти националистов. В этой стычке «Невский» потерял 300 троих. 200 не было.

Председатель был явно навеселе. Он без умолку рассказывал о своих похождениях в родном селе. Не забывал упоминать про красивые виды, зеленые деревья, пруд с гнилыми мостками. Вспоминал, как молодыми они собирались на берегу. Ловили рыбу, купались, жарили мясо. Он с таким наслаждением предавался воспоминаниям, что в конце пустил слезу. Не то чтобы он совсем размяк, нет. Просто душа и сердце истосковались по родным краям. Он замолчал. Напротив него сидел доброволец с позывным Котя. Они были из одной деревни, лучшие друзья. Котя был пулеметчиком. Он сидел на импровизированном стуле и чистил свое оружие. Периодически посмеивался над ностальгическим расположением духа Председателя. Но не перебивал его. У Коти совсем недавно родилась дочь. Он еще не видел малышку. Только фото. Он мог часами смотреть на свое дитя, с умилением и некоторой грустью.

Пальцами он проводил по экрану телефона, словно пытаясь ощутить теплоту и нежность родного существа.

Председатель давал четкие указания бойцам: на позиции смотреть в оба, обязательно в момент наступления сумерек. Тепловизоры были направлены в сторону противника. Частенько ВСУ отдельными группами, медленно, исподволь пытались перейти болотистую полосу и навязать бой. Они ползли, пытаясь укрыться от глаз часовых. Но этого никогда не происходило. Пара автоматных очередей остужала пыл хохлов, и те, поняв глупость своих действий, старались быстренько ретироваться. Отходили группами, иногда врозь, путаясь, петляя и теряя ориентир. И так происходило практически ежедневно.

Котя был вспыльчив на словах, но в момент действий его разум был холоден. Он подходил к решению задач со всей ответственностью. За это его уважали бойцы позиции, выполняя беспрекословно отданные им приказы. Полка Морока была своего рода целым аванпостом, который отделял линию противника от центра, сердцевины позиций бригады «Невского».

Позиция более пятисот метров, с кучей зеленых насаждений, углублений. Тропинка, на входе петляя и изгибаясь, испещряла позицию на всем ее протяжении. По бокам вырытые норы для бойцов, единичные блиндажи. В кустах спрятался генератор, шумевший и тарахтевший в зеленой тиши. Два командира позиции, добровольцы с позывными Каток и Карат. Они были чем-то похожи. Оба с прекрасным чувством юмора и запредельным уровнем ответственности. На Тортуге располагались группы эвакуации. Те самые, которые, услышав слово «300», выдвигались вперед для оказания помощи в красной зоне и эвакуации раненых в безопасное место.

В блиндаже сидели: Карат и Велес, Церетели, Заяц. Они обсуждали прошлую эвакуацию.

Велес был грамотен, спокоен. Он мог поддержать беседу, где-то сострить, где-то проявить деликатность. Сейчас он молчал.

– Ты чего пригорюнился? – Карат усмехнулся.

Церетели услужливо предложил всем чаю.

– Да нет, просто анализирую.

– А чего анализировать?

– Ну вспомни, как все было. Если бы не Кузбасс, который прикрыл нас от пулеметчика… – На этих словах он замолчал.

– То было бы не один 300, а все 200.

– Вот и я об этом. Долбаные Жешки. Все время там так.

Церетели вместе с Зайцем собирались за провизией.

– Поосторожнее там, слышите? – крикнул Карат.

– Так точно, – ответил Заяц.

Карат придвинулся ближе к Велесу.

– Послушай, здесь ведь везде, к сожалению, есть большая возможность погибнуть. Будь ты на Жешках, Баме, Гоче. Везде. И это нужно принять.

– Думаешь, я этого не понимаю? – сухо ответил Велес. – Просто не хотелось бы вот так просто изрешеченным. Дома жена, родители.

Казалось, что его сковывала тревога.

– Я тебя понимаю, прекрасно понимаю. Сам, Велес, в такой ситуации. Дочь, жена в положении. Каждый выход, словно последний. Вот и носишься с этой мыслью. А она, зараза, гнетет так, словно тебя изнутри съедает.

Велес кивнул.

– И как справляешься?

– Да как, просто принимаю все как есть. Каждый из нас понимает, почему он здесь, а не там, за ленточкой, где тихо и спокойно.

– А ты для чего здесь? Точно не из-за денег ведь.

– Да каких денег!.. – Карат махнул рукой. – Деньги и там были. Просто отсидеться не получится, понимаешь? Мы же патриоты все-таки. Наша Россия! Наша страна!!!

Голос Карата стал понемногу срываться. Казалось, что невидимая игла кольнула его прямо в сердце, бренькнула струнка души.

– Мы воины. Наше место здесь, и черт бы меня побрал, если бы я думал и делал по-другому.

– Ты правильно говоришь, – сказал Велес. – Вон моих знакомых сколько попрятались, словно мыши: кто-то сбежал в Казахстан, Грузию.

– Крысы, – на эмоциях выпалил Карат.

– Ну все, давайте пить чай. – Церетели налил каждому в кружку нечто похожее на чифир. – Сахар?

Все отрицательно покачали головой. Повисла пауза молчания.

В этот вечер «Лира» передала сообщение о двух 300 на позиции Жешка. Санинструктор с позывным Ирландец оказал первую помощь.

Требовалась эвакуация с позиции.

Группа с Тортуги выдвинулась в сторону «Ж 123». Шли медленно, аккуратно, растянувшись в длинную цепочку. Вышли по серому, и с каждой сотней метров идти было все сложнее и сложнее.

Ландшафт менялся, становясь все более открытым. От стволов деревьев местами оставались только поваленные на бок кроны. Щепки и осыпавшаяся листва шуршали под ногами группы.

На 122-й позиции Велес рассмотрел группу, двигавшуюся им навстречу. В их руках были сети, где, корчась от боли, стонали трехсотые. Велес остановился, бегло осматривая раненых. Первый, с позывным Лещ, был мелкого роста, не больше метра шестидесяти. Краем глаза он отметил наличие жгута чуть выше колена. Ткань брюк обильно пропиталась кровью. Велес тут же пережгутовал раненого выше, ближе к паху. Разрезав штанину, он отметил отсутствие продолжающегося кровотечения. Взял в руку индивидуальный перевязочный пакет. Укрыв рану, он передал эвакуационщикам раненого и приступил к осмотру второго 300. Последний был легкий: множественные осколки посекли обе нижние конечности, оставляя мелкие отметины на голенях. Велес обратил внимание на сухие повязки и, утвердительно кивнув головой, с остальной группой эвакуации потащил раненого в сторону Крестов. Шли медленно, аккуратно лавируя между окопами и повалившимися деревьями. Луна частично отбрасывала тусклый свет на тропы. Велес периодически кратковременно зажигал фонарь, проверяя правильность движения группы.

ВСУ активно сосредотачивали свои артиллерийские обстрелы по данной позиции, не прекращая, порой ежеминутно, посылая мины в окопы на прилегающую к позиции территорию. Точка «Ж 123» визуально казалась своего рода кладбищем выжженной и почерневшей от прилетов земли. Голые стволы деревьев с множественными отметинами от осколков являли собой крайне удручающую картину. В центральном блиндаже, ведя беседу с добровольцами, сидел Яныч. Он был невысокого роста, добрый и позитивный человек. Брюнет, с небольшой растительностью на лице, узкими карими глазами и свойственной ему манерой ухмылки. Голос был мелодичен. Говорил он медленно, словно подбирая нужные слова.

– Кузбасс, как прошла эвакуация?

– Меня там не было, Яныч. Ирландец до 122-й дотащил 300, а там Велес уже.

– Ты с ним не связывался?

– Нет, Гладиатор был на связи.

– Живы, Яныч, отправлены в госпиталь, – вступил в разговор Гладиатор.

– Тяжелые?

– Один да. Второй легкий, посекло, правда, множество осколочных, мелкие.

– Не страшно, – ответил Яныч. – Что со снабжением?

– Сухпаи и воду доставили. – Гладиатор нервничал.

– Хорошо.

– Послушай, Яныч, мы там с Кузбассом позицию определили. Судя по всему, нациков там не много. Ротации у них не было. Что по этому поводу командование думает?

– Не знаю, Гладиатор, Дубай ничего такого не передавал. Можно запросить FPV, пусть разведают.

– Было бы неплохо. Кажись, там минометный расчет у них. Перебежка до Топоров просматривается как на ладони. Что караван, что медики страдают.

– Взять бы их, – твердил Кузбасс.

– Свяжемся с Икаром, оповестим его. Пусть они принимают решение.

Гладиатор и Кузбасс покинули блиндаж. Яныч остался один. В голове он прокручивал всевозможные исходы и, придя к выводу, что это грамотная цель, и неплохо было бы наведаться к ним, взял «Лиру» в руки.

– Икар Янычу, Икар Янычу. – В эфир постоянно влезали бойцы с других позиций. Эфир был переполнен.

– Икар Янычу, Икар Янычу.

– Икар на связи для Яныча.

Яныч поведал ему о своих предположениях касаемо позиции противника. На другом конце эфира наступило молчание. Икар переваривал услышанное.

– Я свяжусь с Патриотом. Мы поговорим об этой ситуации. Я поставлю тебя в известность. Конец связи.

Яныч был в блиндаже. Гладиатор обходил окопы, попутно общаясь с бойцами. Подбадривал их. Он старался поговорить с каждым, делая упор в разговоре на то, кто ждет кого дома. Он задевал струнки души бойцов, словно указывая, чтобы все помнили, ради чего они сражаются. Похлопывание по плечу, рукопожатие, он словно устанавливал с каждым некую связь. Кузбасс был более сдержан. Он был на точке. Приняв положение лежа и растянув сошки у ПКМ, он молча целенаправленно наблюдал за позицией противника. На той стороне было движение. Противник, словно чувствуя неотвратимость приближения наших бойцов, вел себя сдержанно и крайне осторожно.

– Яныч для Икара, Яныч для Икара.

– Яныч на приеме.

– Яныч, наши БПЛА поднимут дрон в воздух, осмотрятся, что и как там, потом с тобой свяжемся.

– Принял, Икар.

На позиции Яныча было больше двадцати человек. Люди обученные, закаленные в постоянных перестрелках и стычках. Гордые люди, с жестким и волевым характером, лишенные слабостей. Физически выносливые, нацеленные на результат.

Спустя пару минут Дубай оповестил о работе дрона на позициях В. Коптер, паря над позицией противника, давал ценную информацию. В окопах было насчитано пятеро вээсушников, еще несколько прятались в норах. Движение было зафиксировано.

Постепенно наступали сумерки. На небе отдельными яркими точками зажигались звезды. Небо словно темное полотно с проблесками бордовых и золотистых тонов. На позиции бригады «Невского» «Ж 123» готовилась диверсионная группа.

– Берите больше гранат, – сказал Яныч, надевая бронежилет и распихивая по карманам разгрузки боекомплекты.

– Сколько, Яныч, идет человек? – спросил Кузбасс.

– Идут восемь человек.

– Мы с Гладиатором?

– Идете.

– Отлично, – ответил Кузбасс. Он подошел к краю окопа, поставив свой ПКМ на землю. – Идем группой, зайдем с северной стороны окопа, бесшумно. При приближении к позиции противника ползем медленно и аккуратно. Всем понятно?

– Так точно, – ответили бойцы.

– Группа из четырех человек выходит вслед за нами. Они – на подносе бк. Как только занимаем позицию, сразу окапываемся. С Богом, – тихо сказал Яныч.

Он взял в руки свой АК и, поднявшись по земляным ступеням, вышел из лесополосы. За ним последовала группа. Кузбасс был замыкающим. Группа прошла не замеченной противником. Метрах в пятидесяти от позиции группа приняла упор лежа и, заработав локтями, поползла в сторону окопа. Ползти было тяжело. Разгрузка спереди, словно гарпун, тормозила и тащила обратно. Каждый из бойцов в душе и сердце молился об успехе данной операции. Молился о выдержке и силе, твердости духа и о том, чтобы остаться в живых. Северная сторона окопа была пуста. Яныч опустился в траншею. Когда почва оказалась под ногами, он взвел предохранитель и, нацелив автомат, ждал, пока вся группа не окажется рядом.

– Гладиатор, бери с собой троих и попытайтесь тихо и бесшумно зайти в тыл к противнику. Осмотритесь на предмет минометного расчета.

– Я понял тебя, Яныч, – тихо ответил Гладиатор.

Взяв с собой троих, он перелез в лесополосу и аккуратно, тихо и не спеша, они двинулись параллельно Янычу.

На первом разветвлении, в траншее на входе в блиндаж, стоя спиной, нес вахту часовой. Он что-то мурлыкал себе под нос, периодически посматривая на небо. Яныч тихо, практически бесшумно подойдя сзади, ударил часового ножом в горло. Последний сразу присел, схватившись за шею. Струя крови мелким фонтаном орошала землю. Он попытался что-то сказать, но изнутри раздался лишь сдавленный хрип.

– Уберите его, – прошептал Яныч.

В блиндаже было тихо, лишь посапывания и храп выдавали присутствующих здесь противников. Команда сработала быстро. Двое нациков заснули вечным сном.

Яныч с группой двинулись дальше. Внезапно выстрелы, автоматная и пулеметная очередь нарушили тишину и покой. Послышались крики и обрывки слов на украинской мове.

– Быстро вперед! – крикнул Яныч. В небо взмыла «люстра», ярко освещая позицию.

Гладиатор, пробираясь сквозь кусты и деревья, наткнулся на минометный расчет. Двое солдат вели приготовления к началу минометного обстрела. Гладиатор отдал приказ расстрелять всех на месте. Дело было сделано. Группа обошла позицию с юга и, спрыгнув в окоп, отправилась навстречу Янычу. По пути бойцы забрасывали «лисьи норы» гранатами. Пыль вперемешку с дымом мешала четко видеть цели. Еще один блиндаж был зачищен Кузбассом, который, не дрогнув, повалил всех обитателей. Позиция была взята. Четверо бойцов, дотянув ящики с боекомплектом, перевалили через окоп.

– Молодцы, ребята, – похвалил всех Яныч. – Теперь настало время нам отчитаться.

Командир позиции с позывным Вест шел по вырытым недавно окопам, попутно осматривая точки установки тяжелого вооружения. На небе сгущались серые тучи, снопы ярких молний вспышками озаряли лесополосу. Заморосил дождь, мягко шелестя по листьям деревьев. Идти становилось сложнее. Подошвы тактических ботинок практически утопали в земле, набивая огромные комья. Часовой, признав Веста, кивнул головой.

– Все спокойно?

– Спокойно, без происшествий.

– Хорошо, – ответил Вест.

Он направился в свой блиндаж. Откинув полиэтилен, он прошел в помещение. На шконке спал местный кот по кличке Прилет. Он выгнул спинку дугой, когда Вест аккуратно погладил его. Прилет заурчал. Вест улыбнулся. На столе в беспорядке лежали: пакеты с конфетами и печеньем, пакетики черного чая и маленькая банка с растворимым кофе.

Мысли Веста были далеко от этого места: дома, рядом с его беременной супругой. Он с большой теплотой и нежностью лелеял мысли о скорой встрече с ней. Частенько он представлял себе рождение своего ребенка. Тактильно он ощущал прикосновение маленьких теплых кистей к своему лицу. От этого на сердце становилось тепло и уютно. Он всячески старался продлить это время мысленного релакса. Это была его зона максимального комфорта. Вест достал из кармана иконку с ликом Богородицы. Его губы медленно и практически бесшумно шептали слова молитвы. Он просил только о том, чтобы Господь смиловался над его семьей, послал им здорового ребенка, и чтобы он вернулся живым и невредимым.

На пороге блиндажа появился боец с позывным Король. Он пожал руку Весту и, присев на соседнюю шконку, обратился к нему.

– Вест, тебя по «Лире» вызывали. Ты не слышал? Вест покрутил тумблер громкости и, поняв, что рация разряжена, взглянул на Короля.

– Моя не работает, возьми, поставь ее на зарядку. Король забрал «Лиру».

– Кто вызывал?

– Икар.

– Давно?

– Нет, где-то тридцать малых назад.

– Дай твою рацию.

После недолгого молчания Вест вызвал Икара.

– Икар Весту, Икар Весту. Икар для Веста.

– Икар, я слышал, ты меня искал?

– Искал. Послушай, Вест, к тебе на позицию зайдет батюшка.

– Батюшка? – переспросил Вест.

– Да. Батюшка. Его Терем сопровождать будет. Приказ Патриота.

– Для чего?

– Чтобы все, кто изъявит желание, могли прийти и исповедаться. Как принял?

– Я тебя понял, Икар. Сколько он пробудет на позиции?

– Сутки, затем Терем его выведет.

– Принял.

– На связи.

Утро следующего дня выдалось солнечным и теплым. Небо было голубым, чистым, без единого облака. Краем глаза Вест заметил движение. На позиции показался Терем. Он был в полном боевом облачении. Шел он медленно, аккуратно ступая по тропинке. За ним шел молодой мужчина лет тридцати пяти. Мужчина держался ровно, стараясь ступать небыстро и не отставать от Терема. На нем был пиксельный военный костюм, плитник с разгрузкой, несколько жгутов Эсмарха, скрученных в гармошку и прицепленных к рубахе. Его лицо было чистым и открытым. Голубые глаза смотрели с пониманием, как будто бы оценивая не только тебя, но и твою душу. Что-то в них было таким бездонным и глубоким. Его большая кустистая борода покачивалась на легком ветру. Вест задумался. Он пошел навстречу Терему.

– Брат мой, – Терем обнял Веста. – Прошу, познакомься. Отец Константин.

– Приятно познакомиться, – ответил Вест, пожимая протянутую батюшкой руку. – Прошу, за мной. Вест провел батюшку в свой блиндаж.

– Располагайтесь. Может быть, хотите чаю?

– Нет, спасибо, – ответил отец Константин. Он положил свой рюкзак на шконку. – Исповедальня здесь будет? – Батюшка осмотрел блиндаж.

– Да, здесь лучше всего.

– Хорошо. А скажи, сын мой, знают ли обо мне бойцы, кто хотел бы причаститься?

– Знают, батюшка, оповестили все позиции. Народ будет подходить небольшими группами. Так будет спокойнее. – Отец Константин кивнул головой.

Через десять минут батюшка облачился в наперсный крест, на руки он надел поручи, сверху на шею легла епитрахиль. Он перекрестился.

– Сын мой, готов ли ты?

Вест опешил. Он не знал, что сказать. Он был верующим человеком и всегда стремился жить по законам Божьим. И где, как не здесь, на войне, открыть свое сердце Богу в молитве и исповеди.

– Готов, отец Константин.

Батюшка аккуратно накрыл голову Веста епитрахилью. Голос его становился все тише, мягче. Сердце и душа Веста открылись. Этот суровый воин с железными нервами испытал прилив благочестия, искренности и теплоты. Он поведал отцу Константину о своих прегрешениях, своих тяготах и душевных терзаниях, муках, переживаниях за свое будущее дитя, жену, рассказав, как он надеется и искренне верит в то, что вернется в родной дом целым и невредимым. Отец Константин отпустил грехи Весту.

В течение целого дня десятки бойцов, открытых Господу, прошли процедуру таинства исповеди и причастия. Каждый боец после беседы с отцом Константином в душу и сердце забрал с собой частицу Бога. Господь с нами, в наших делах, наших помыслах, каждом нашем действии. Мы здесь, где мы должны быть. Мы все то, что зовется русским. Мы есть Отчизна в наших сердцах и наших душах. С нами Бог, с нами Россия.

В один из дней на Соледар приехал незнакомый мне человек. Это был доброволец с позывным Шахид. Он был высокого роста и крепкого телосложения. Выражение его лица было твердым и источало некую решительность. Он смотрел своими темными глазами как бы внутрь, глубоко, оценивая и предполагая, что ты за человек. Я немного смутился. Протянув ему руку, я отметил, что это крепкое рукопожатие. Он был осетином. В его речи присутствовал акцент.

– Рузай, – представился я.

– Шахид, – басом ответил он.

– Ты врач? – он указал на мой рюкзак с красным крестом.

– Да.

– Мой брат тоже врач, он здесь. Может быть, ты его знаешь? Алан.

– Как же не знаю, – удивился я. – Конечно, знаю. – Мне было приятно познакомиться с братом моего боевого товарища.

Шахид был одет в комплект мультикам. На шею была повязана клетчатая арафатка. На правом плече я заметил шеврон с изображением костлявой смерти в темном капюшоне. Своими длинными пальцами она держала карту червонного туза. На левом плече был шеврон с флагом Осетии. По своей специальности Шахид был подрывником. Человек, грамотно и профессионально обращавшийся со взрывчатыми веществами, нордической натуры, выдержанный, любивший просчитывать будущие шаги наперед. Участвовавший не в одном конфликте, он чувствовал себя здесь как в родной стихии. Он был медленен, методичен. В своих действиях и работе опирался прежде всего на качество, а не на количество. Он расположился под навесом.

– Будешь чай? – предложил он.

Я не отказался. Разговор теплился. Он был без натуги, живой и интересный. Он мало говорил, в основном слушал, временами задавая интересующие его вопросы.

– Рузай, а почему ты поехал сюда? – Чайная ложка мелодично постукивала по краям стакана. – Ты же ведь врач, на гражданке сосудистый хирург. В чем причина?

Я задумался. Мне неоднократно задавали этот вопрос без подоплеки, из чистого интереса.

– Ты оперирующий врач в Москве… Думаю, дело здесь не в материальных благах?

– Нет, конечно, – ответил я. На мгновение в воздухе повисла пауза. Наши взгляды встретились. – Истинная причина моего решения кроется в моей любви к Родине и готовности к самопожертвованию.

– Вот как?

– Да. Здесь руками наших солдат, добровольцев, куется наша история.

Шахид кивнул. Он понимал меня.

– Как можно оставаться в стороне от всего этого? Наша страна одна-единственная, кто встал на защиту мирских ценностей, таких как человеческая жизнь, семья и Отчизна. Мы есть те, кем видит нас Господь Бог. Каждый, кто находится здесь, бесконечно и искренне верен своим принципам, о которых я тебе сейчас поведал.

– Я согласен с тобой, – ответил Шахид.

На улице смеркалось. Солнце постепенно уходило за дальнюю полоску горизонта. Появились первые легкие порывы вечернего ветра.

– Ну а ты? Как понимать твой поступок? Чем ты руководствовался, приехав сюда?

Шахид улыбнулся.

– Чем я руководствовался?

– Да.

– Знаешь, брат, в моей жизни многое происходило, – его взгляд стал немного мечтательным. – Я был свидетелем и участником многих конфликтов, столкновений, жизненных драм, запечатленных на страницах нашей истории. Они отложились в моей памяти, словно гравировка на камне. На всю жизнь и навсегда. Я придерживаюсь четких принципов и правил в своей жизни: я патриот своей страны. Любящий отец своих детей. Почтительно и с любовью отношусь к своим родителям и предкам. Я искренне и всем сердцем сопереживаю в сложившейся ситуации людям Донецкой и Луганской Народных Республик. Бороться с этой нечистью, которая стоит против нас, для меня приоритет. Как и мой брат, я не мог оставаться в стороне. С моими знаниями и умениями я буду полезен нашей бригаде.

– Воистину говоришь, брат, – ответил я. Чувствовалась искра в этом человеке, который медленно и монотонно говорил мне о своих принципах в жизни. Твердый от природы, не лишенный чуткости и нежности к своим родным и близким, он представлял собой некую конструкцию – мощную и стальную снаружи, мягкую и податливую внутри. Слова о патриотизме, произнесенные его устами, наполнялись большим смыслом. Успехи в мирной жизни, материальные блага уходили на второй план. Оставался только стержень и целенаправленное стремление в реализации своего потенциала на полях проведения специальной военной операции.

На протяжении нескольких недель я лицезрел его работу в действии. Как грамотный специалист и мастер своего дела, каждый день он стремился передать свой опыт и мудрость бойцам нашей бригады. На всех позициях бойцы с большим уважением относились к Шахиду, ценя в первую очередь его боевой опыт и готовность применить его на практике. Он не отсиживался в тылу, предпочитая быть рядом с собратом, в окопе, будь то наступление или предупреждение прорыва противника. Сильный духом, выдержанный, словно кремень, он неоднократно впоследствии доказывал свою приверженность устоям бригады с оружием в руках, делом и правдой. Последняя диверсионная вылазка Шахида на линии боевого соприкосновения позволила ликвидировать укрепление противника – дот, служивший прикрытием для тяжелого орудия ВСУ. Диверсионная группа под руководством Шахида была представлена бригадой к медали за отвагу. Я часто наблюдал за ним и понимал одну простую истину: в момент, когда наша великая Родина и Отчизна стояла на изломе истории, такие люди, как Шахид, шли вперед, неся с собой огонь справедливости и правды добровольно, не по принуждению. Они делали это просто оттого, что так нужно, просто оттого, что позади отчий дом и родные края, те места, где мирно покоятся предки, молчаливо и с гордостью наблюдающие за твоими действиями и решениями. Истина в таких людях, добровольцах, в каждом их поступке и в каждом движении, в их готовности принести себя в жертву на благо нашего Великого Отечества. Прозапад и Незалежная росчерком воинственного пера пытаясь истребить и уничтожить все то русское, воспитанное и взращенное в наших душах и сердцах, осеклись, споткнулись. Непонимание и великое удивление читается на их лицах. Вывод таков: можно иметь сотни, тысячи единиц орудия и пустоту внутри, отсутствие гордости, силы, правды и несгибаемой воли к победе. Можно стоять на коленях, мнимо считая себя праведными, посыпать свою голову пеплом, сокрушаясь и бранясь. А можно просто собрать всю свою волю и отвагу, любовь к Родине, память предков, родных и близких в кулак и двигаться только вперед четкой и твердой поступью.

Я приехал из Соледара в город Р. рано утром 22 сентября. Чувствовалось приближение осенних дней. Понемногу зеленеющая листва деревьев менялась на пожелтевший, играющий разными красками наряд. На базе было людно. Ворота со скрипом отворились, и после проверки наших документов УАЗ проследовал в сторону нашего расположения. По пути нам встречались разрозненные группы добровольцев, медленно идущих по своим делам. Я приветствовал их. В ответ они кивали мне головой, продолжая свой путь. На первом этаже располаги я встретился с Химиком. Он сидел возле компьютера. Его пальцы искусно и бегло набирали текст. В пепельнице, медленно испуская клубы дыма, тлел сигаретный окурок.

– Рузай, приветствую тебя. – Он протянул мне руку.

Обменявшись рукопожатиями, я присел на стул рядом с ним.

– Как ты?

– Потихоньку, Химик, устал немного, – ответил я. – Есть новости?

– Хм… – он задумался. – В принципе, все спокойно. Борей вернулся из отпуска.

– Борей?

– Ага.

– А где он сейчас?

– У себя, в подвале.

– Спасибо.

Я спустился в подвальный этаж. Густой воздух был спертым. Под потолком, раскачиваясь взад и вперед, одиноко висела лампочка, бросая тусклый свет на выбеленные стены. По пути мне встретился Баек, завскладом. Он улыбнулся мне.

– Давненько тебя не видел, Рузай, – сказал он.

Его глаза источали неподдельную радость и дружелюбие. Он указал на АК–12, висевший на моем плече.

– Давай я открою арсенал. Оставишь его.

Скрипнула железная дверь. Я прошел в помещение. На полке нашел пустое место и определил туда свой автомат, после вышел в коридор. Из соседней комнаты раздавался тихий разговор, периодически переходивший на смех. Отдернув в сторону матерчатую штору, я прошел в казарму. На шконке первого яруса, облокотившись на деревянную балку, сидел Борей. Он выглядел отдохнувшим. В его глазах чувствовался запал. Он улыбался искренне и без подвоха, просто. Облаченный в штаны цвета хаки и футболку с изображением медведя на фоне российского триколора, он походил на эдакого добродушного великана из русских преданий. Заметив меня, он обрадовался.

– Рузай, братуха, рад тебя видеть! – Рукопожатие было крепким и настоящим.

– Борей, взаимно, рад тебя видеть. – Я присел на край постели.

– Как там на Соледаре? – спросил он.

– Все хорошо, командир. Свое дело делаем, – ответил я.

Краем глаза я заметил стопку писем и рисунков, лежавших рядом с Бореем.

Обратив внимание на мой интерес, командир сказал:

– То дети передали, старались. Здесь для каждого из нас. Посмотри.

Я пролистал рисунки, вчитываясь в слова, аккуратно выведенные детской рукой: «Вернитесь живыми. Мы с вами. Мы гордимся нашей страной и теми людьми, кто живет в ней. Спасибо за то, что вы оберегаете наш покой!» – на мои глаза навернулись слезы. Читая эти строки, я чувствовал, как струны души и каждая клеточка моего сердца наполнялись теплотой и любовью. Я представил светлый и просторный класс. Ряд белеющих парт. Десятки детей с открытыми и добрыми, ангельскими и неиспорченными лицами, кто искренне и по доброте своей натуры аккуратно выводит каждую строчку письма, вкладывая в нее всю теплоту и свою любовь. Каждый штрих письма прочувствован. Каждая завитушка настоящая, лишенная фальши и показухи. Я передал письма обратно Борею.

– Наверное, ты не знаешь, Рузай, кем я был и являюсь на гражданке?

– Нет.

– Так вот, я учитель.

– Учитель? – переспросил я, искренне удивившись.

– Да, преподаю физкультуру. – Он усмехнулся. – Не ожидал такого?

– Честно говоря, нет, – ответил я.

Мой взгляд скользнул по волевому лицу командира, и я отметил некую жесткость в его глазах. Присмотревшись, я понял, что этот человек, который работает с детьми, сделал, предпринял неимоверное и титаническое усилие над собой, дабы впустить твердость и необходимую жесткость в свое доброе сердце, закалить себя для предстоящих побед и свершений как командир, от которого зависят сотни жизней во вверенном ему батальоне. Искренность Борея поражала.

Я увидел две его грани, одна из которых была дана ему с рождения. Грань милосердия, доброты, теплоты, умения работать с детьми, сея в неокрепших сердцах волю к самореализации, собственному становлению, здоровому духу. Вторая грань, словно щит, доспех, выкованный ситуацией. Та грань, которая есть, к сожалению, не у всех. Грань, которая просыпается в трудный час, делая тебя волевым, твердым, решительным и смелым.

– Борей, у меня есть просьба.

– Говори.

– Послушай, есть у меня некоторые соображения по поводу улучшения нашей эвакуации, именно с передовых позиций.

– Продолжай.

– Хотелось бы усилить ее, сделать более мобильной, как ты считаешь?

Борей на мгновение задумался.

– Квадрики? – спросил он.

– Именно. Возможно, багги. Опыт на Соледаре показал всю сложность эвакуации 300 с дальних позиций. Система отточена, но сам понимаешь, фактор времени – определяющий в нашей ситуации.

Борей кивнул.

– Можем постараться сократить это время.

– Дело-то хорошее. Я согласен. Что ты предлагаешь?

Я передернул плечами.

– Позволь мне попытаться найти отклик от граждан моей родной области? У нас много неравнодушных граждан, кто постарается помочь нам в данной ситуации.

– Тебе нужно уехать?

– Да, Борей. Я прошу твоего разрешения отправиться с гуманитарной миссией в Пензенскую область.

– Думаешь, получится? – спросил он.

– Думаю, да, – ответил я.

На принятие решения Борею потребовалось не больше пяти минут. Он дал добро. Мудрое решение, принятое на благо развития нашего батальона и бригады в целом. На следующий день, одевшись по гражданке и прихватив с собой рекомендательные письма, я отправился за ленточку. Многие мысли обуревали меня. Охватывала дрожь, нарастало волнение. Я представлял радостные лица моих родителей и близких, родные места. Дорога заняла у меня несколько дней. В аэропорту города Пензы меня встретил отец. Встреча была искренней, теплой, полной радостных мгновений и гордости. Глаза отца светились искрами счастья, нежности. Он крепко меня обнял, затем отодвинув, спросил, я это или нет. Я заметил разительные перемены в отце: серебристая седина, которая полностью покрывала его волосы, и растительность на лице. Множество мелких морщин обрамляли его светло-серые глаза. Казалось, что груз переживаний и внутренних психологических мытарств надломил его.

Мой приезд в корне изменил ситуацию. Его лицо засветилось от счастья. По дороге домой мы вели беседу. Я вкратце поведал ему о цели своего приезда, о миссии, возложенной на меня. Отец отнесся с пониманием и заверил меня, что всячески постарается в этой миссии мне помочь. Родом я был из Пензенской области, Башмаковского района, СПК «Петровский». Родные края встречали меня солнечной погодой, воздушными белыми облаками, величаво плывущими на голубом небе. Череда посадок длинной вереницей тянулась по бокам асфальтированной трассы. Обочины были чистыми, словно выметенными и убранными. По левую руку виднелась черная гладь плодоносных полей, бесконечно тянущихся до полоски далекого горизонта. Отец свернул направо, въезжая в СПК. Огромные кованые приветственные ворота, украшенные искусной резьбой, подсвеченные, встречали нас теплыми словами приветствия на Никульевской земле. Слева, горделиво возносясь к небесам, находилась местная церковь из красного кирпича. Позолоченные купола отливали в ярких лучах осеннего солнца. С каждым моим приездом я отмечал поразительные перемены в родном селе. Ровные линейки домов, выбеленные и отштукатуренные, с чистыми придомовыми палисадниками, деревьями представляли гостю живописную картину. Мы проехали детский садик. Справа автобусная остановка в виде голубой кареты, запряженной двумя прекрасными декорированными зеленеющей листвой жеребцами.

Отец остановился на парковке возле администрации. Знакомые специалисты дружественно и любезно приветствовали его. Отец отвечал взаимностью. Двухэтажное здание администрации с дорогим фасадом из бежевой плитки было своего рода командным центром могучего и преуспевающего СПК «Петровский». У руля огромного сельского аппарата стоял волевой и твердый человек с четкими жизненными и моральными принципами – Алексей Иванович Фирюлин. В своей среде довольно известный человек. Решительный, жесткий поборник истинных человеческих ценностей, постоянно нацеленный на результат. Его каждодневный труд, направленный на процветание и улучшение вверенного ему хозяйства, приносил результат. Он пользовался огромным уважением и авторитетом среди специалистов района и области. Отец набрал телефон Алексея Ивановича, и после нескольких длинных гудков на том конце телефона ответил твердый и решительный голос. Отец вкратце объяснил ситуацию и после нескольких минут разговора попросил о встрече. Алексей Иванович с готовностью согласился принять нас.

Его кабинет был на втором этаже администрации. Внутри было тепло и уютно. Посередине комнаты стоял длинный деревянный стол, здесь Алексей Иванович проводил планерки со специалистами. Стулья были задвинуты. По обе руки, возле стен, находились загруженные разной документацией шкафы. На одной из деревянных дверец висел фотокалендарь с пейзажами родного села. Возле окна, на стене – огромных размеров портрет президента Российской Федерации Владимира Владимировича Путина. На массивном дубовом рабочем столе, в углу, стоял флагшток с российским триколором. Алексей Иванович приподнялся с кожаного кресла и, шагнув вперед, обменялся рукопожатием с отцом и со мной. Это был высокого роста, крепкого телосложения мужчина до сорока лет. Его открытое лицо, лишенное недостатков, выражало крайнюю степень сосредоточенности, твердости и решительности.

– Сергей Егорович, Сергей, чем я могу помочь? – Алексей Иванович жестом указал на стулья.

Мне было немного неудобно обращаться со своими просьбами, поэтому отец начал разговор за меня. Он поведал историю нашей бригады, место нашего расположения на фронте, рассказал о моей должности и о том, с какими проблемами мы столкнулись при эвакуации раненых бойцов с передовых позиций. В некоторых местах повествования я поправлял отца, делая добавления. Алексей Иванович слушал очень внимательно, задавал интересующие его вопросы. По своей сути он был патриотом своей страны, искренне стараясь помогать бойцам Российской армии на передовой. Гуманитарные грузы, собранные людьми СПК «Петровский», отправлялись за ленточку: это были медикаменты, продукты, коптеры, средства личной гигиены, маскировочные сети, теплая одежда, окопные свечи и многое-многое другое. С любовью и надеждой на скорую победу нашей армии трудились и трудятся люди глубинки Пензенской области.

– Сергей, – обратился Алексей Иванович ко мне. – Я прекрасно понимаю всю ответственность и тяжесть твоей работы на передовой.

С заверением о том, что в ближайшее время администрация СПК «Петровский» и лично Алексей Иванович Фирюлин предоставят необходимую помощь, мы попрощались. Окрыленный надеждой, я покидал кабинет директора СПК. В течение нескольких дней я ждал вестей от Алексея Ивановича. На закате третьих суток возле отчего дома стоял новенький серый УАЗ типа «буханка». На лобовом стекле была наклейка с изображением российского флага, георгиевской ленты и буквы Z. Медленно я обошел автомобиль. Открыв задние двери, увидел лежащие в салоне коробки с медикаментами, крупами, окопными свечами и маскировочными сетями. В углу кузова лежал пакет с цветными письмами от школьников общеобразовательной школы «Петровского». В моей душе на тот момент зажегся огонь надежды и радости. Я искренне был благодарен людям и лично директору СПК «Петровский» Алексею Ивановичу за то, что не остались в стороне, за то, что приближают победу, как могут, своими действиями и поступками. Это ли не высшая мера доброты, правды, любви к своей Родине и Отчизне? В момент, когда на рубеже противостояния всего западного и русского бьются наши славные воины, здесь, в тылу, обычный народ, без громких лозунгов, кричалок, поднятия общественности своим трудом, руками, держат оплот нашей славной могучей Родины.

Следующей остановкой на моем пути стали освещение проблемы и просьба в стенах правительства Пензенской области. Как известно из всех источников, Пензенская область взяла шефство над Пологовским районом Запорожья. В момент тяжелейшего испытания, выпавшего на долю простых граждан, Пенза оказалась рядом. Специалисты Пензенской губернии в области строительства, здравоохранения, жилищно-коммунального хозяйства, продовольствия, дорожных служб оказывали посильную помощь на месте.

Со всей присущей Олегу Владимировичу добротой и отзывчивостью, качествами настоящего народного руководителя целого субъекта великой страны, он ни на минуту не ослаблял поддержку Пологовского района. Тысячи тонн гуманитарного груза регулярно покидали отправные точки Пензы в направлении Запорожья. «Мы с вами!», «Вместе мы победим!» Лозунги – это не просто слова, начертанные на бумаге, нет, это слова, идущие из глубин души и недр горячих сердец пензенских земляков.

Мою просьбу о помощи представили на решение губернатора очень быстро. Николай Егорович Гудожников, советник Олега Владимировича Мельниченко, взяв мои сопроводительные письма и обратившись напрямую к губернатору, четко и выразительно ходатайствовал о решении проблемы, с которой мы столкнулись на полях Соледарского фронта. Олег Владимирович, выслушав доклад очень внимательно, распорядился выделить единицы мобильного транспорта в помощь добровольческой бригаде. Это была реальная поддержка в момент нужды. А мог ли он ответить словами о том, что вся помощь идет на благо Пологовского района и средства, собранные в бюджете, просто не могут пойти на другие цели? Нет. Такого не было. Был оперативный приказ: снарядить квадроциклы и отправить их гуманитарным транспортом прямиком в бригаду. Сопереживание, долг, патриотичность, любовь к Родине не измеряются цифрами бюджета, они измеряются стремлением и готовностью идти до конца, используя для этого все средства и возможности. Мы есть те, что мы делаем. Наши поступки и дела это все. Они лишены хвалебности и бравады. Не в этом случае и не в этом конфликте. Мы все заодно. Мы стоим ровным строем и ровной шеренгой перед нашим Верховным главнокомандующим и перед Богом.

Я вернулся в бригаду через десять дней после отъезда. Город Р. встретил меня мелким и холодным дождем, моросившим по оцинкованным крышам и мостовой. Я проезжал по улицам, следуя в населенный пункт Д. Передо мной проплывали сотни незнакомых мне людей, в вакууме спешивших по своим делам. На их лицах была печать пережитого ужаса, горя и мук, в прошлом бередившие их сердца и души. С приходом России бремя навязанных киевским режимом ярлыков постепенно уходило. АТО кануло в небытие. Старший брат в лице России, разбив путы и цепи, принял под свое крыло исконно русское население, общину, народ, так истосковавшийся по нормальной человеческой, правильной жизни. Прибыв на базу, я узнал, что в скором времени наш Второй штурмовой батальон заходит на Клещеевку – место, которое одним своим видом напоминало общую могилу, с искореженной от взрывов землей, воздухом, наполненным болью, страданием и печалью.

Батальон готовился к выходу. Руководящий состав давал ценные указания взводным, готовя наступление, прорыв в области так называемой насыпи. Как начальник медицинской службы батальона, я готовил своих медиков ко всему. Я искренне верил, что когда придется, каждый из санитарных инструкторов, не дрогнув, молча, жестко стиснув зубы, выполнит свое предназначение. От этого зависело многое. Я грузил в коробки перевязочные средства, шприцы, системы, растворы, инструменты, жгуты – одним словом, все, что могло потребоваться в момент наступления, захвата позиции и дальнейшей, если придется, позиционной борьбе. Десятого октября, получив боевое распоряжение, батальон выдвинулся на Клещеевку. Я помню лица добровольцев: мягкие, добрые, периодами заходившиеся в безудержном смехе. Их глаза, в которых не было страха, такие бездонные и глубокие, с искрами отваги, ратной жесткости и рвения к победе. Я помню мелкую дрожь в своих руках, которая барабанной дробью отстукивала по прикладу моего автомата. Военные КамАЗы, груженные солдатами, медленно и верно неслись по широкой автомагистрали. У нас были временные рамки, и мы старались соблюсти этот временной отрезок. Прибыли мы в расположение уже ночью.

Одиннадцатого октября Борей, Икар и Рыжий, склонившись над тактической картой, прорабатывали план наступления. Грифель карандаша чертил линии прорыва, обороны, места закладки мин, окопов. Ближе к ночи группа бойцов Второго штурмового батальона отправилась на штурм. Это была сильная битва, в которой каждый доброволец показал себя человеком со стальной сердцевиной. Четко и целенаправленно бойцы добровольческой бригады «Невский» выбивали противника с позиций. Борьба была страшной, кровопролитной. Складывалось впечатление, что в этом месте линия фронта была подобием узла, который связывал все линии сопротивления противника в единое целое. Отблесками огня печально отсвечивал искореженный металл. Свист и разрывы снарядов до того заполняли воздух, что казалось, кислород загустевал, становился вязким и тягучим. Шум стрельбы наполнил атмосферу, перекликаясь с криками 300 и предсмертным криком умирающих. Высоко в небе огромный диск луны молчаливо и печально отбрасывал тусклый свет на покрасневшую от крови землю. В этом противостоянии мы потеряли Трека и Хулигана, которые, словно исполины, бились до конца, невзирая на свои ранения и потерю крови. Добровольцы, павшие в этом бою, навсегда останутся в наших сердцах храбрыми воинами, которые, превозмогая боль, усталость, страх, положили на алтарь победы самое дорогое, что можно было отдать, – свою жизнь за свободу и процветание русского человека и нашей великой России в целом. В этом бою, выполняя свой долг врача, я получил тяжелое ранение. Кассетным снарядом мне оторвало руку. Я помню те темные мысли, которые роем ворошились в моей голове. Помню всю безысходность и пустоту, наполняющие мою душу. Слабеющие удары моего сердца, ледяные пальцы смерти. Дыхание сбивалось. Оно становилось учащенным. Словно рыба, выброшенная на берег, я с усилием пробовал дышать. Подозревая осколочное ранение в легкое, я прильнул к земле, пытаясь найти и закрыть входное отверстие в груди. Я чувствовал приближение конца.

Раненного, меня эвакуировал доброволец с позывным Якшур. Под разрывами снарядов он, прилагая титанические усилия, тащил меня на точку эвакуации. Каждая минута, проведенная под градами снарядов, грозила оборвать наши жизни.

– Брось меня, брат, – шептал я ему.

Вкус крови, такой яркий, терпкий и металлический, чувствовался во рту.

– Да иди ты! – единственное, что ответил мне Якшур. – Хрен тебе.

Эвакуация Якшуром Рузая с Клещеевки после боя

Помню, как я улыбнулся. Кожа на губах треснула.

– С меня магарыч, – устало и тихо пробормотал я.

– А как же, Рузай. С тебя станется, – он усмехнулся.

Летящие журавли

Стихи Расула Гамзатова с искрометной точностью через бурю десятилетий окликают нас. Тех, кто, оставив отчий дом, вступил в жесточайшее противостояние за свою Отчизну, Родину. За все то русское, вымученное слезами, горем, печалью и отвагой на протяжении долгих восьми лет (2014–2022).

Мы повторяем подвиги наших дедов, приближавших победу в Великой Отечественной войне, с кровью, потом, слезами, как могли. Стоя, сжимая приклады винтовок и автоматов. В морозы, дни слякоти и жары.

Я повторюсь, кто же такой доброволец? Чем он руководствуется? Какая правда и сила заключена в его сердце, душе, что делает его несгибаемым, нерушимым, твердым и верным данной Отчизне и Родине клятве? Любовь к Родине, воспитанная с младенческих лет, пронесенная через года и увековеченная в подвиге. В десятках, сотнях, тысячах подвигов, совершаемых добровольцами ежедневно на полях сражений. О многих из них не трубят средства массовой информации, они остаются безвестными для масс людей. Но всякий ежедневный подвиг приближает победу нашей великой и необъятной Родины каждую секунду, мгновение.

Рузай на ЛБС

Когда я находился в госпитале, мне часто задавали один и тот же вопрос. Оперирующий врач, который лишился руки, по сути, потерял свою специальность и все то, к чему стремился всю жизнь. «Если бы ты знал, что будет так, пошел бы ты добровольцем на фронт или нет?» – и однозначный, не требующий раздумий ответ: «Конечно, да!» Если бы потребовалось, на благо Родины я проживал бы это время, находясь в рядах добровольческой бригады, снова и снова. Не задумываясь, отдал бы свою жизнь за великую победу нашей страны и всего русского в целом. Помните, друзья, что мы умирали стоя, чтобы наш славный народ и будущие поколения не стояли на коленях.

В декабре 2023 г. на Соледарском направлении шли позиционные бои. Дождливой осенней погоде на смену пришли морозы. Мелкие сугробы, навеянные ветром, одели полуразрушенные здания Соледара в белоснежную накидь. Снег приятно поскрипывал под ногами добровольцев. Чувствовалось приближение Нового года. На позициях стоял Второй штурмовой батальон. Закаленные в стычках и полномасштабных боях воины несли свое боевое дежурство. Артиллерия работала ежедневно, с обеих сторон накрывая стодвадцатыми квадрат за квадратом. FPV-дроны, рассекая серое небо, ввинчивались в воздушное пространство противника, ведя постоянное наблюдение за перемещением групп.

На позиции Туфелька было относительно спокойно. Караульный лишь изредка выходил в эфир, подтверждая отсутствие противника в поле видимости. Боестолкновение ограничивалось редкими выстрелами из крупнокалиберных орудий. Якшур был в блиндаже. На горелке, шипя и фыркая, готовилась гречка с мясом. Приятный и терпкий ароматный черный чай согревал. В углу, свернувшись клубком, тихонько посапывая и мурча, грелся кот Гришка. Он выгибал спинку, попутно запуская свои когтистые лапки в свернутую в калач шерстяную накидку. Якшур улыбнулся. Он вспомнил отчий дом, родных и близких, как будто ощутил теплые прикосновения материнской руки. Всего лишь несколько недель отделяло его от конца контракта. Мысленно он был уже дома. Его любимая супруга была беременна вторым малышом. Частенько он перебирал в голове детские имена, пытаясь представить и ощутить всю нежность и теплоту новорожденного дитя.

Якшур был не из тех, кто живет одним днем. Он любил строить планы. Он видел яркие краски будущего. Видел, как его дети растут, набираются сил для предстоящей взрослой жизни. Его рука нащупала свернутую семейную фотографию, мирно покоившуюся в нагрудном кармане камуфляжа. На улице смеркалось. Постепенно зимнее солнце медленно и величаво садилось за горизонт. На небе серые тучи приобретали багрово-темный оттенок, грозя излиться на мерзлую землю крупным пушистым снегом. В серой зоне, в ста пятидесяти метрах от линии окопов, на белеющей глади сугробов, печально в неестественной позе лежал 200 боец бригады «Невский» с позывным Кречет. Учитывая всю сложность ландшафта и боевой обстановки, ранняя эвакуация 200 не предоставлялась возможной. Якшур думал. В своих мыслях он перебирал всевозможные варианты эвакуации Кречета. Как истинный православный человек, Якшур понимал и предвидел, чувствовал всю боль, отчаяние родных и близких Кречета, ведь каждая мать имеет право проститься со своим сыном, героически погибшим при защите своей Родины. Его одолевала легкая тень сомнения. Мельком он взглянул на свои руки. Кисти потряхивало. Что это было? Страх? Не думаю. Возможно, голос свыше, голос разума.

Якшур отмахнулся. Праведность его души полностью отмела все его сомнения. Сжав кулаки и приняв решение, он взял тактические носилки и не говоря ни слова, отправился за Кречетом. Выйдя из окопа, он потонул в сугробах. Идти было сложно, в некоторых местах практически невозможно. Якшур мысленно отсчитывал пройденные метры, темный силуэт 200 бойца приобретал все более реальные очертания. Краем глаза вдалеке на небе Якшур заметил кассетный снаряд. Он был, словно падающая звезда, такой же быстрый и искрометный. На последних метрах Якшур полз, таща за собой носилки. Кречет лежал на боку. Его оторванная нога была припорошена снегом. Крепкие морозы сделали свое дело. Якшур с большим усилием и трудом переложил Кречета на носилки. Его дыхание сбивалось. Накинув лямку носилок себе на руки, он пополз обратно, в сторону своих позиций. Ползти было сложно, крайне тяжело. Прикладывая неимоверные усилия, Якшур одолевал метр за метром.

В окопах ВСУ оператор БПЛА поднимал дрон для отслеживания перемещения противника на позиции Туфелька. FPV-дрон медленно и методично набирал высоту. Держа джойстик, оператор, играючи, пальцами прорабатывал каждый метр серой зоны. На экране телефона он увидел очертание, силуэт ползущего по снегу человека. Он наблюдал за ним, смакуя каждое мгновение. Понимал, что боец вытаскивает 200. Он продолжал наблюдение. Что на тот момент он чувствовал и представлял себе? Быть может, скорую ротацию, возможность поездки домой. Приятная теплота и удовлетворение медленно растекались по его телу.

Он взял в руки рацию, бегло передавая на мове координаты ползущего по снегу бойца. Лишь несколько залпов услышал Якшур перед тем, как минометные снаряды накрыли его квадрат. Темная пелена, такая густая и тягучая, застилала ему взор. Острая боль кинжалом пронзила его тело, ему стало трудно дышать, дыхание сбивалось, становясь все реже и реже. Он попытался зажать осколочное отверстие рукой, но силы покидали его. Он перевернулся на спину, его взгляд скользнул в небеса. Его последней мыслью было неистовое желание увидеть своих родных и близких. Он силился привстать, но руки не слушались его. Белоснежная корка снега окрасилась в кроваво-красный цвет. Доброволец с позывным Якшур пал смертью храбрых при эвакуации 200 бойца. Спи спокойно, брат!.. Пусть земля тебе будет пухом. Ты настоящий патриот своей страны.

Утренние лучи солнца сквозь чистую гладь оконного стекла весело искрились на сонном и улыбающемся лице белокурой девочки с растрепанными по подушке волосами. Она медленно открыла глаза и, прищурившись, посмотрела на входную дверь. Как странно, что мама, которая каждое утро будила ее, не заходит. Она опустила босые ноги на пол. Мягкий ворс ковра приятно щекотал стопы. В углу, сгрудившись, лежали мягкие игрушки. Ее взгляд скользнул на стол, где аккуратно были сложены учебники и тетради. Она провела рукой по идеально сложенной фигуре карандашей. На середине стола стояла фотография в деревянной оправе, на подставке. За стеклом улыбающееся лицо ее отца. Мягкие, нежные черты лица гармонировали с некой твердостью и решимостью голубых глаз. Она взглянула на мелкий, неправильной формы белесоватый шрам над верхней губой. На его четко очерченные геометрически правильные скулы и нижнюю челюсть. Ей всего 8 лет, но она знает, что папа на фронте, с оружием в руках защищает родную страну. Его нет уже больше 6 месяцев, и тоска, которая поначалу имела масштаб небольшого огонька, со временем превращалась в какую-то дикую и необузданную огненную стихию. Ей хотелось плакать, но она понимала, что маме вдвойне тяжело. И каждая ее слеза так больно ударит по ней. Она стиснула зубы и, сжав свои костистые кулачки, направилась прямиком из комнаты. В коридоре ее встретил пушистый кот Васька, который, совершив свой утренний ритуал умывания, игриво просился на руки. На кухне шумела вытяжка. Приятный запах жареных блинов, словно по велению волшебной палочки, манил за стол. Мама, высокая и красивая женщина лет 35, стояла у окна. Скрипнула половица. Она обернулась и, увидев дочь, улыбнулась. Что-то в ней было загадочным сегодня. Светлые пряди мягкой россыпью ниспадали на плечи. Тонкая полоска губ расплылась в улыбке, обнажая ровный ряд белоснежных зубов.

– Встала, моя хорошая, – голос матери был мягким и нежным. Глаза заискрились.

– Ага, – ответила девочка.

Она уселась на стул и, бросив взгляд в сторону стопки блинов, приготовилась. Мама аккуратно раскладывала чуть подгоревшие с боков толстые блинчики. Картину на тарелке дополняло смородиновое варенье.

– И как-то в школу сегодня не хочется, – улыбнувшись, сказала девочка. Она старательно пережевывала блин, запивая все это чуть подогретым молоком. Васька терся возле ног.

– Ну что ты, дочь, сегодня такой чудесный день, – щеки матери покрылись густым румянцем.

– А что сегодня за день? – непонимающе спросила дочь. – Праздник какой-то? – Она перестала есть.

– Да нет, обычный день.

– Хм, – прошептала дочь.

– Ты кушай, кушай, тебе уже пора в школу.

Глаза матери скользнули по стене, где часы монотонно отстукивали свой каждодневный ритм.

Дорога до школы занимала не больше десяти минут. Девочка поправляла воланы белоснежных бантов, ленточки которых развевались по ветру. Прохожие улыбались, видя девочку в нарядом школьном костюме, с белыми бантами и поднятыми до колен гольфами. Девочка шагала бойко, чуть пританцовывая. Зеленая листва вязов и кленов, аккуратно высаженных по бокам дороги, мягко шелестела, качая своими могучими ветвями. На небосводе, отливавшем голубыми тонами и местами утопавшем в густоте облаков, линии, словно белоснежные стрелы, отметки полетов нашей доблестной авиации. Девочка указала пальцем:

– Мам, самолеты.

Мама кивнула головой. Они ускорили шаг. Возле школьных ворот их встретила классная руководительница. Она была среднего роста, с милой и доброй улыбкой. Ее каштановые волосы закрывали широкий лоб и полоски декоративных бровей. Ее наряд был неброским, но со вкусом. Белая блузка, застегнутая на ряд перламутровых пуговиц, отливала белым. Возле ворота, словно модная изюминка, был розовый цветок с двумя небольшими лепестками. Черные брюки приятно гармонировали с черными туфлями на небольшом широком каблуке.

– Ну что, готова к занятиям? – голос был приятным, тихим, словно щебечущим.

– Конечно, – ответила девочка. – Она повернулась к маме. – Мам, придешь за мной?

– Конечно, – мама улыбнулась. В ее глазах промелькнул огонек.

Девочка с неким прищуром посмотрела в лицо матери.

– Мам, точно все хорошо?

– Конечно, солнышко, она обняла дочь и, поцеловав ее в щеку, передала классной руководительнице.

В школе было прохладно. Путь пролегал через рамки металлоискателей. Справа, за столом охранник в черной форме, с шевроном ЧОПа. Он кивнул головой. Напротив гардероб, где, слегка облокотившись на дверной косяк, молчаливо стояла гардеробщица. Дети в ожидании звонка кучковались по углам. В их руках маячили телефоны, книги, игрушечные фигурки и просто сладости. Помещение класса было просторным и светлым. Девочка прошла на второй ряд и, положив учебники на гладь парты, уселась на стул. Постепенно класс заполнялся детьми. Шумные компании, понизив тембр голосов, удобно устраивались на своих местах. Девочка взглянула в окно. На спортплощадке дети гоняли мяч, сопровождая игру громким смехом. Класс был в сборе. Тихо в кабинете. Руки учеников аккуратно сложены на партах. Учебники и тетради закрыты. Учительница встала из-за стола и, пройдя в центр кабинета, остановилась.

– Дорогие дети, сегодня я хочу начать наш урок с одного замечательного и доброго события.

Она приложила руки к груди. По ее виду было понятно, что она волнуется. Ее волнение передалось некоторым ученикам.

– Все мы знаем, что сейчас происходит. Специальная военная операция. Мы прекрасно понимаем, для чего и с какой целью все это делается. Практически в каждой семье есть свой герой. Патриот своей страны, Отчизны. Человек, свято любящий свою Родину. С оружием в руках они стоят на передовых позициях в дождь, снег, жару и… – на этих словах голос учительницы дрогнул. – Мы все ждем наших защитников домой, и каждый их приезд это радость, улыбки и счастье. Мы чувствуем, что наш родной человек вернулся домой целым и невредимым. – Учительница медленным шагом подошла к входным дверям. – И сегодня у нас гость, который приехал домой с территории проведения специальной военной операции.

Дети привстали со своих мест. Двери широко распахнулись. Девочка потеряла дар речи. На нее, улыбаясь своей белоснежной и искренней улыбкой, смотрел отец. Сильный, могучий, в военном костюме, с рядом медалей и орденов на груди. На правой руке гордо и величаво возвышался шеврон России. Он прошел чуть вперед. Его взгляд, полный любви, нежности и доброты, был обращен к белокурой девочке с двумя белоснежными бантами.

– Папа, – единственное, что прошептала она. Тонкие ручейки слез покатились из ее детских глаз. – Папочка! Она выскочила из-за парты и, бросившись к отцу, повисла на его крепкой и загорелой шее. Ее маленькие кисти так сильно сжали ее.

Отец поднял дочь одной рукой. В другой руке был букет желтых хризантем. Он прислонился к ее теплой и нежной щеке. За спиной, улыбаясь и в то же время плача, стояла мама. Она обняла их обоих. Теплота сердец, родственных душ воссоединилась. Девочка всматривалась в лицо отца, попутно гладя его голову своей миниатюрной кистью. Гордость и бесконечная любовь переполняли ее маленькое сердце. Ее отец, герой, солдат, стоящий на защите своей Родины, вернулся. Тысячи слов и порядком надоевшие репортажи, порой скучные, а иногда чуть-чуть попахивающие экшеном, телевизионкой, меркнут перед столь чудесными явлениями. Воссоединение семьи, родственные чувства, любовь отца и ребенка все это вместе с православными заповедями ведут нашу страну и Отчизну сквозь непроглядные дебри разврата и содомии, что так популярна у европейцев и новых украинцев. Россия велика. Велика в своих деяниях и в своем каждодневном пути. Любая секунда, день или год, прожитый в лучах родной страны, наполнял и наполняет собрата гордостью и стремлением к преумножению наследия и нашей великой истории. Слава России!

А есть ли она? Все эти шевроны с кричащими названиями, тактическая форма, оружие, мобильные средства передвижения, обстановка тренировок, привлечение юкрейн югенд, вся та же небезызвестная зига. Проекция понятна. Ориентируемся на Третий рейх. Арийские корни под большим вопросом, мифически притянутые за уши. Вероятная связь лишь через идейную личность, воспетую на Незалежной. Всем небезызвестный бандера. Даже рука не поднимается писать о нем с большой буквы. Наречие. Олицетворение прислуги с потенциалом царька. Изображенный на тысячах холстов и стягов вместе с еще одним грязным сапогом шухевичем. Националистическим батальонам необходима идея и картина, на что можно ориентироваться и чем можно оправдывать свои бесконтрольные жестокие действия. «Азов», «Кракен», «Грузинский легион», РДК. Ох, и расплодилось же вас. С виду крепки, физическая удаль так и прет визуально. Ох, какие. Но только с виду. Внутри спички, стебельки, колышащиеся под напором правды общественности. Может, провести параллель? С кем, спросите вы? С русским солдатом. Да что уж вы прям. Как можно? Сравнивать стебелек с железным прутом. Чем будете мериться? Я чувствую, вы подавили смешок. Оно и к лучшему. Бравада командиров националистических батальонов рано или поздно рушится о стойкость и историческую правду, которую несет не прокаженная западническим и киевским режимом общественность. Вот посмотрите: их заледенелые ладони, с побелевшими костяшками пальцев, крепко сжимают древки стягов. Сам стяг, под напором пронизывающего ветра, перестает колыхаться на ветру. Заледенелый взор Бандеры обращен вперед. Его впавшие щеки озаряются пламенем факелов. Тысячные шествия, словно горная река, огибая пороги, несутся вперед. Потрескавшиеся губы, словно читая мантру, продолжают твердить: «Слава Украине, героям слава!» По правую руку миловидное лицо девятнадцатилетней девушки. Оно искажено от гнева. Еще плотнее и выше она натягивает кашемировый шарф на нос. «Героям слава», голос писклявый. Такое чувство, что он остановился в своем развитии, где-то там, на уровне ссаных колготок и розовых детских сандалий. Но она движется вперед в той самой массе, толпе. И таких тысячи. Десятки, сотни тысяч. Каждый вносит свой вклад. Кто-то медийно, идейно, а кто-то, в случае с националистическими батальонами, с оружием в руках. Есть и третьи. Те, кто мельком, почти испуганно, лицезреет толпы факелов из-за угла, из зашторенного окна просторной квартиры, проявляя свою патриотичность и идейность на уровне наблюдателя. Конклав новой, точнее, обновленной Незалежной, с множеством шестеренок с острыми гранями и углами.

Напротив журналиста крупный парень лет двадцати – двадцати одного года. Он сидит ровно, чуть подавшись вперед. По всей видимости, ему не очень комфортно. Он то и дело проводит своей широкой ладонью по массивной шее, вытирая крупные капли пота.

– Душно у вас тут.

– Есть немного. Виктор, журналист, просит сделать температуру в студии чуть комфортнее. – Нормально так?

– Да, спасибо, – парень облегченно вздохнул. Он расстегнул молнию тактической футболки.

– Начнем?

– Конечно.

Молодой человек приготовился.

Яркий свет лампы так неудобно скользил по проблемным местам на лице: вытянутый овал, коротко стриженный, по-армейски, с парой довольно несуразных длинных ушей. Слева мочка бесформенна, широка, с зияющей дырой после туннеля. Молодой человек то и дело щупал ее пальцами, словно проверяя, на месте ли она.

– Представьтесь, – голос журналиста монотонен и спокоен. Слышен акцент. Мова, вперемешку с русским языком, эдакий суржик.

– Алексей Иванов, – его глаза, слишком высоко посаженные, отливали странным блеском, отчего изначально серый цвет становился еще светлее.

– Алексей, вы боец так называемого подразделения РДК?

– Правильно.

– На какой должности?

– Взводник.

– Хм. Подскажите, пожалуйста, а сколько человек в вашем подчинении? – банальный вопрос был задан с банальной интонацией.

– Кх, хм, двадцать пять, или нет, постойте, около тридцати, готический нос с парой крупных ноздрей грубо хмыкнул. Узкая и тонкая полоска губ изобразила ухмылку, словно в оправдание.

– Так сколько же? – Журналист прицельно буравил его острым взглядом.

– Тридцать, да, так точно, – удовлетворившись своим ответом, парень откинулся на спинку пластмассового стула.

– Угу, – ответил журналист. Его пальцы музыкально бегали по виртуальной клавиатуре планшета. Он делал заметки. – Расскажите немного о себе: откуда вы родом, где учились?

– Я из Санкт-Петербурга. Родился и вырос там. Закончил школу и поступил в техникум.

– Интересно. А что за техникум?

– Транспорт, – хихикнув, ответил парень. – Трамвайчики там разные, автобусы.

– А кто ваши родители?

– А-а-а, – махнул рукой молодой человек. Он принял более уверенную позу и продолжил. – Отец токарь, мать учитель.

– А что за предмет?

– Какой предмет?

– Ну, тот, что преподает ваша мама.

– История.

Журналист долго не сводил глаз с молодого человека. Ему искренне хотелось понять, что скрывается за немой бетонной стеной бойца РДК, ответы которого казались ему слишком уж простыми и однообразными.

– Вы, наверное, прекрасно осведомлены об истории Украины, России, Советского Союза? – Журналист краем пальца утопил мостик очков глубже на переносицу. Вопрос ввел молодого человека в некий ступор.

– Ну-у-у, как сказать, знаю, конечно, – как-то неуверенно ответил боец.

– Угу, – многозначительно произнес журналист. – Что вас сподвигло прийти в ряды РДК? Чем вы руководствовались? Как на это посмотрели ваши родители?

– Да что там, – махнув рукой, ответил парень. – Отец с кулаками на меня, ишь ты, говорит, гаденыш, что делает. А он такой советский, прям коммуняка-коммуняка.

– А что мать?

– А что она? Свернула платочек и давай сопеть в него. Сидит и плачет. Да приговаривает: «Кого ж мы вырастили».

– Ну а вы?

– А что я? Собрал манатки и ушел.

– Так, а какие мотивы у вас?

– Мотивы? – парень задумался. В своем слегка атрофичном мозгу он судорожно пытался выстроить речь, которая его якобы не посрамила. – Я не силен в политике.

– Это я уже понял.

– Так вот. Я смотрел много видосов про командира, его речи меня, скажем так, заинтересовали.

– Чем же?

– Ну, во-первых, он ненавидит власть в России, во-вторых, он был футбольным хулиганом, а мне это очень импонировало, ну а в-третьих, я не вижу своего будущего в России. – Парень вновь откинулся на спинку стула. Он дико потел. Каждый его ответ давался ему с большим усилием.

– Хм. А что касается идеи?

– Какой идеи?

– Ну, о чем твердит постоянно Капустин: что мы сделаем Россию свободной, вновь процветающей.

– Полностью согласен с ним.

– И как вы это видите? Как это осуществить?

– Победами на поле брани, как же еще, – улыбка сошла с физиономии парня. Он оскалился.

– Позвольте, мы покажем видео вашего отряда нашим зрителям.

На большом экране после нескольких минут молчания появилось изображение бойцов РДК с растянутыми стягами подразделения на крыльце слегка покосившегося деревянного дома. Камера снимала видео в режиме селфи, где после нескольких минут панорамной видеосъемки появился гость программы. Он деловито приспустил черный бафф и, крикнув несколько воодушевленных лозунгов, обратился к россиянам: «Ватники, пока не поздно, сдавайтесь, иначе вас ждет расплата». Он поднял вверх дуло автомата. Очередь за очередью под громкие крики бойцов РДК.

Журналист молчал. Он постукивал ногтем по экрану планшета.

– Где это было снято? Что за бой?

– Эм, ну, а-а-а, хм… это диверсионная вылазка на территорию приграничных районов России.

– Ну и как успехи? – совершенно серьезно задал вопрос журналист.

– Продвинулись, захватили несколько зданий, отметили точки, – голос молодого человека стал менее твердым и внушительным.

– Стычки с российскими солдатами?

– Да, конечно.

– Не вспомните, когда это было? И точное место?

– К сожалению, столько уже было всего, что деталей и не помню. – Молодой человек был явно взволнован, и что самое главное, не в своей тарелке. Его кожа покрылась мелкими каплями пота, образуя на поверхности тактической футболки целые озера.

– Странно. Просто ту же самую картину, вот это все, – журналист пальцем очертил некие границы на экране, – вот тот же самый домик и, что самое интересное, я запомнил синий почтовый ящик. Если не ошибаюсь, пару месяцев назад Капустин выкладывал похожее видео у себя в телеграм-канале.

Лицо молодого человека приобретало ярко пунцовый окрас. На его висках выступили очертания артерий и вен. Он был явно раздосадован.

– Складывается впечатление, что РДК воюет в этом квадрате уже не один месяц. Позвольте, поправьте меня, если не прав, журналист на полном серьезе монотонно продолжал интервьюировать бойца РДК.

Последний встал со стула. Его лицо выражало некую страдальческую гримасу. Он был потерян.

– Куда вы? – спросил журналист.

– Знаете, я не готов отвечать на ваши провокационные вопросы, – ответил молодой человек. Повернувшись, он неуверенно зашагал в сторону выхода. Журналист развел руками.

– Что поделать, медийность, она такая, словно для себя, – прошептал он.

С виду вроде как крепкий, сильный и симпатичный молодой человек. Широкое лицо, арийские скулы, шевелюра густых и черных волос. У него широкие плечи, сильные руки, испещренные десятками чернильных карикатур, беспорядочно наколотых на руках, груди и икрах. Человек, чьи великие победы складывались и складываются лишь в перегруженном от фантазий больном и атрофичном мозгу. Посмотрите на него: он сидит в черном худи, с шевронами РДК и желто-голубого флага. Несколько кожаных браслетов украшают сильное запястье. На нем шорты и белые носки. Он закинул ногу на ногу, и мы видим, что у командира так называемого добровольческого корпуса черные кеды, зашнурованные белыми шнурками. Эдакий бунтарь. Революционер. Человек, предавший свою Родину и Отчизну. В его словах, подогретых ухмылками, жеманством и европейским сленгом, потеряна суть. Сердцевина. Позиционируя себя потомком Власова, человек попросту не имеет исторической почвы и обоснования под своими речами. Но он полезен Незалежной. Очень полезен своей антироссийской риторикой, которая, словно вирус, так легко проникает в умы людей без Родины внутри.

Возле железных полозьев многокилометрового ограждения припарковался пассажирский автобус. Черный, длинный, без опознавательных знаков. Окна зашторены, лишь изредка мы можем видеть усталые и больные лица российских солдат, их измученные лики. Держатся строго и как бы с опаской. Их твердый взор по-прежнему остер и глубок. Они многое видели. Ужасы войны и плена. Но несломленные. С надеждой и любовью к своей Отчизне и государству. Водитель на месте, но автобус стоит. Солдаты косо смотрят друг на друга. В души вкрадываются негативные мысли, словно черные пауки, плетущие километровые сети. В голове автобуса распахиваются передние двери. Бесшумно, мягко и плавно. Слышен чуть писклявый, протяжный смешок, затем гогот снаружи. В сопровождении людей в баффах и молодой девушки славянской внешности, сжимающей черную камеру на трости, в салон автобуса поднимается Капустин. Он коротко стрижен, по бокам черной шевелюры выбрито несколько узких полос. Спереди вихор аккуратно уложен гелем. Эспаньолка. Улыбнувшись, он проводит кистью, облаченной в черную тактическую перчатку с кевларовыми ребрами на костяшках, по пустой черной разгрузке, с пустыми карманами и свободно болтающимися по бокам ремнями. Джинсы, плотно облегающие широкие бедра и аккуратно утягивающиеся книзу, выглядят дорого, даже чуть броско на общем фоне искалеченных пленом солдат. Пара новых кроссовок на довольно внушительной подошве отлично вписывается в имидж так называемого командира медийного отряда. Капустин прищуривает взгляд. Он мельком отмечает один из атрибутов своего гардероба, мирно покоящихся на его плече. Национальный флаг Украины и трезубец. Сотни усталых, но несломленных глаз наблюдают за франтом. Последний мягкой походкой двигается по проходу, демонстративно прикасаясь к плечам солдат. За ним невесомо следует шлейф резкого и тяжелого парфюма. Девушка как бы невзначай и понарошку держит камеру на штативе перед лицами солдат. Она демонстративно жует жвачку, бесцеремонно надувая розовые пузыри. Капустин ухмыляется, ухмыляется и она. Причмокивая, она перемещается медленно по проходу автобуса, попутно делая снимки и записывая видео.

– Ну что, парни, вот и обещанная вам свобода, обмен, Капустин смотрит на циферблат гарминов. У нас с вами есть еще минут десять.

Русские солдаты молча наблюдают за происходящим.

– Что я хочу вам сказать. Это не ваша война. Не, ну вот честно, Капустин оскалился. Его речь прервалась. Видимо, он собирался с мыслями.

Перед объективом не упасть в грязь, показать результат. Какой он идейный и замечательный не только на линиях боевых соприкосновений, но и в диалоге с неприятелем. Хотя о каких линиях боевых соприкосновений идет речь? Медийных? Вероятнее всего, о тех, которые он целенаправленно штурмовал в своей голове. Тактично, медленно и фантастично.

– Вы прошли тяготы и лишения на благо кого, чего? Какие цели вы преследовали здесь? Что вам здесь было нужно? – он потер палец о палец и, ухмыльнувшись, продолжил: Деньги, деньги и еще раз деньги. Вот ты, да-да, ты, он подошел к молодому парню лет двадцати пяти. Последний был довольно высокого роста, широкоплечий. На его открытом и добром лице читалось отвращение вперемешку с неким желанием, суть которого сводилась к силовому нажиму и давлению на умасленную парфюмом голову медийного командира.

– Как тебя зовут?

– Олег.

– Олег, Капустин приблизился к нему вплотную. Ты крепкий парень, он потрогал руки солдата. Откуда ты?

Олег медленно и неторопливо, с расстановкой и гордостью, ответил:

– Из России.

Солдаты, сидевшие на соседних креслах, выпрямились. Выпрямился и Капустин. Он потерял некую линию своего повествования, то, что он хотел донести, но, отмахнувшись, вновь обратился, но уже ко всем.

– Ребят, вы все знаете, что я сам родом из России, понимаете? Я люблю эту страну, но мне не по душе то, что там сейчас происходит.

Капустин шел медленно в конец автобуса, попутно вглядываясь в лица солдат. Что он хотел найти в них? Быть может, слишком понадеявшись на свой мнимый ораторский талант, он пытался заразить простого русского солдата болячкой, в простонародье зовущейся предательством? Может быть. Быть может, он пытался склонить русского солдата совершить необдуманный поступок и попрать честь и достоинство русского мундира? И это возможно. На лбу Капустина выступила испарина. Краем глаза он отметил искреннее возмущение и недовольство девушки с камерой. Она хотела действия, экшена. На это смотрят и за это платят. А здесь все так вязко. Поди раскачай этих солдат после плена.

Солдаты, как командир одного из самых боеспособных подразделений, – смешки и ухмылки появились на лицах русских солдат, я предлагаю вам перейти под мое начало. – Капустин приложил руку к груди. Его глаза перескакивали с места на место, выискивая одобрение и поддержку у русских солдат. – У нас самое лучшее вооружение, техника, амуниция. Финансово вы все будете обеспечены не какими-то там деревянными, а вот этим, – в руке Капустина показался пресс долларовых купюр. – Каждый после конфликта сможет остановиться и, так сказать, пустить корни там, где ему заблагорассудится. Да-да, я вас не обманываю. Только представьте: лазурный берег, чистейшие пляжи, морской бриз, играет красивая музыка, девочки, – Капустин ухмыльнулся. – Ну, и что думаете?

О чем мог думать русский солдат с Родиной и Отчизной внутри? О своем доме в родном поселке Калужской области. Сын Лешенька и дочка Люба встречают его на пороге. Супруга вместе с мамой хлопочет на кухне. Подгорает кастрюля, и Люба начинает нервничать. На столе вареный картофель, обильно посыпанный укропом с огорода, малосольные огурцы, чуть с кислинкой, квашеная капуста, зеленый лук и петрушка. В центре стола бутылка горячительного и кувшин с красным компотом. Отец на улице, размахивая фанеркой, поддерживает тлеющие угли в мангале. Солдат вдыхает полной грудью и чувствует запах маринованного мяса. Возле калитки, перескакивая с места на место, верный пес Митька, дворняга, но такой родной и такой шумный. На лице солдата появляется легкая и мечтательная улыбка. А на другом конце Капустин продолжает расписывать прелести той далекой западной жизни. Белоснежный песок, такой чистый и ровный, что бежит между пальцами, словно струя воды… А солдат помнит луг с полевыми разноцветными цветами, запахом скошенной травы и крутой берег, омываемый местным серебряным прудом.

– А как же девочки? Ну, куда же без них? – Капустин пускает в ход настоящее мужское орудие. – А солдат помнит лицо своей нежной и прекрасной жены: мелкие морщинки в уголках ее глаз, милую улыбку и ямочки на щеках. Он помнит ее теплые руки. Такие нежные и в то же время сильные. Помнит ее прикосновения, как пальцы беспорядочно перебирают его волосы и игриво касаются носа и подбородка.

А Капустин все продолжал. Монотонно, деловито, искрометно, где-то грамотно, а где-то не очень. Его возмущению не было предела, когда, окончательно окинув взглядом переполненный автобус, понял, что здесь его речи, какими бы они ни были пылкими и страстными, встречают лишь одно стену безразличия. Слова, словно галька, отскакивают от нерушимой идеи и любви к своей Родине и Отчизне.

– А, одним словом, ватники, – Капустин, не оглядываясь, покинул автобус.

Последующие «битвы» Капустина и его разношерстной толпы показали истинный потенциал современных власовцев. Их предельный максимум, планка это фотографии на фоне дымящихся домиков мирных жителей, больниц, школ. Ни одного реального боя, ни одной победы, закрепа и контратаки с прорывом на российскую территорию. Медийная личность велика и нерушима лишь в многочисленных видеороликах, подкастах и интервью, в любимой позе нога на ногу, с монотонным говором и колкостями в адрес бойцов Российской армии. Что сказать, стыд, да и позор совсем близко. Здесь, вот прям рядом.

Есть, была и будет. Реальность такова, что сотни строк желтой прессы, колкие и, как говорят в народе, вопросы с подковыркой, за уши тянут небезызвестную в западных странах, Незалежной и, что самое постыдное, у нас в стране, молву о золотении русского солдата на территориях проведения специальной военной операции. Цена двести с лишним тысяч. Приятное число, с несколькими нулями, моношрифтом, прописываемая в чеке. А еще и подъемные, да такие, что на мгновение буквально кажется, что жизнь удалась, да и будущее предстает в карнавальных цветах и красках. Фиеста, одним словом. Только вот не карнавал это, да и банджо молчит, а из радиоприемников и строк телеграм-каналов печально вещаются сводки с линий боевых соприкосновений. Участие в боевых действиях без идеи, руководствуясь только лишь звоном монет, в простонародье кличут наемничеством. Этакое мужское дело. Только вот одно «но». Шеврон триколора неспроста теплится на рукаве бойца. Неспроста и лик Христа занимает почетное место на груди штурмовика, образно и с верой укрепляя дух и стремление к победе русского солдата. Люди, подкованные идейно, с воспитанным патриотизмом внутри, любовью к своей Родине, с оглядкой на подвиги прошлых поколений творили и творят историю на полях проведения специальной военной операции.

Большой черный автомобиль свернул с шоссе. Яркие фары озарили сквозь массивные кроны деревьев весело петлявшую дорогу. Стоял ноябрь, и первые мелкие снежинки медленно и грациозно, словно в волшебном танце, падали на холодную поверхность земли. Под протекторами хрустели сухие ветви и ворох опавшей листвы. Автомобиль свернул и, почувствовав более-менее ровную поверхность под собой, стремительно понесся вперед. Радиоприемник вещал бизнес-новости: котировки акций, анонсы новых проектов на территории Москвы и Московской области.

Автомобиль бесшумно остановился возле двухметрового забора из камня. Посредине кованые ворота и железная дверь с металлическим орнаментом. Рисунок стальной лозы и гроздьев винограда причудливо смотрелся в тусклом свете луны. Под ногами шуршал гравий.

Мужчина лет сорока – сорока пяти прошел вдоль аккуратно высаженных туй. Узкая дорожка в свете декоративных фонарей вела в трехэтажный особняк с большими панорамными окнами в деревянной темной оправе. По левую руку одноэтажное белое здание с темно-вишневой черепицей и каменной трубой. Поднявшись по ступеням, мужчина инстинктивно вытер ноги о жесткий ковер с надписью «Добро пожаловать». Внутри было просторно и очень светло. Ряд светильников на стенах и потолке бросали яркий свет на дорогое убранство и обстановку дома. Мужчина снял обувь. Под ногами безупречная гладь дорогого дерева и декоративной плитки. Мужчина посмотрел на себя в зеркало: правильный овал лица, четко очерченные скулы и острый подбородок. Голубые глаза под ворохом густых и длинных ресниц смотрели прямо, сдержанно, с некоторой толикой печали и вдумчивости. Прямой нос и узкая полоска губ дополняли спокойный и необычный образ. Мужчина провел рукой по недельной жесткой щетине, внутренне ухмыльнувшись себе. Его супруга искренне возмущалась, когда маленькие, колкие волоски доставляли неудобство ее белоснежной и нежной коже.

– Привет, милый.

Мужчина обернулся. На ступеньках, чуть опершись на деревянные перила, стояла его жена. Он улыбнулся. В его сердце и душе появилась та самая теплота и нежность, которую чувствует любящий человек. Мужчина подошел. Его ладони медленно, не спеша, словно в первый раз, прикоснулись к ее лицу. Она была прекрасна, ее волнистые длинные каштановые пряди аккуратной россыпью падали на узкие плечи. Она прильнула щекой к его крупной ладони. Голос был мелодичен и певуч. Улыбка лучезарна. Ее широкие глаза, наполненные изумрудным цветом, источали искреннюю радость и любовь. Своими худыми руками она обхватила его шею.

– Ты сегодня припозднился, много работы?

– Да, – устало вздохнув, ответил мужчина.

– Будешь ужинать?

– Потом, спасибо, – он отпустил супругу.

Сложив аккуратно свои вещи в гардеробной, он прошел в кабинет. Внутри было темно. Посредством хлопка в ладоши зажглись огни на потолке и стенах. Возле широкого окна, занавешенного бархатным тюлем, стоял массивный дубовый стол. С боков подставки поддерживали ровный ряд старинных книг. На стене зигзагообразно висели семейные фотографии, кое-где разбавленные фотографиями с деловых встреч и работы. Мужчина опустился в кресло. Его рука потянулась к стеклянному шкафу, где стояли бутылки с дорогим алкоголем. Купажированный виски обжигал горло. Появилась некая теплота, которая медленно и приятно двигалась по его телу, заставляя каждый участок замереть в неком томном ожидании.

На экране смартфона то и дело появлялись сообщения из российских групп телеграм-каналов, несущих сводки с территории проведения специальной военной операции. Дальше был «Рутуб» и канал одного из военных корреспондентов. Последний вещал о беспринципности и жестокости украинских формирований, точнее, националистического батальона «Кракен». Внутри мужчины постепенно нарастала волна негодования, вызванная жестокостью ВСУ. Картину дополняли фотографии детей возле куч мусора, кирпича и шифера. Их лица, искаженные от страха, безысходности, вперемешку с гневом и отчаянием. Внезапный звонок вывел мужчину из оцепенения.

– Я слушаю.

– Привет, наконец-то, в твоей глуши связи вообще нет. – Звонил компаньон. Его голос был звонким, словно ребячьим. – Ты что делаешь на выходных?

– А что?

– Хотел предложить вам отдохнуть, тебе и супруге.

– Вместе с вами?

– Ну да. Мы едем на острова, на пять дней, давай с нами. – Его голос фонил нотками сокрушительного веселья. Он был просто неудержим.

Мужчина молчал. Его мысли были далеко за пределами островов в Карибском море. Он медленно, методично вспоминал, все ли коробки с гуманитарной помощью были переданы фронтовому фонду.

– Ау, ты меня слышишь? – компаньон был нетерпелив. – Отдохнем как следует.

– Прости, я не могу, дела.

– Послушай, какие дела? Пять дней не убудет с тебя. Ну?

– Я подумаю.

– Думай быстрее. Пока.

Мужчина положил трубку.

– Компаньон? – В дверях, чуть облокотившись на дверной косяк, стояла его жена.

– Он самый. Предлагает нам отдых на островах, на пять дней, их взгляды встретились.

– Ну а ты?

– Я сказал, что подумаю.

Явно неудовлетворенная ответом жена подошла к мужу. Она присела на колени подле него и, сложив руки, посмотрела ему в глаза.

– Послушай, что тут думать.

Мужчина вопросительно взглянул на супругу.

– О чем ты?

– Я слишком хорошо знаю тебя, – она улыбнулась нежной и доброй улыбкой, от чего на щеках появились небольшие ямочки, – ты ведь весь в этом, – она пальцем начертила букву Z и вновь посмотрела на мужа. – Я вижу.

Его внутреннее «я» молчаливо соглашалось со всем вышесказанным. Он посмотрел супруге в глаза. В них читалась лишь поддержка, без капли и малейшей тени сомнения. Он подался вперед.

– Ты ведь не можешь по-другому. – Супруга встала с колен и, подойдя к стулу, мягко опустилась. – Ты директор крупной компании, порядочный и честный человек, твои проекты, связанные с Сибирью, вообще выше всяких похвал, – мужчина улыбнулся. – Но ты ведь до мозга костей патриот, тот человек, который радеет и болеет душой и сердцем за свою страну.

Мужчина кивнул головой.

– А как по-другому? – голос был монотонен и спокоен. Он был лишен импульсивности. – Наша страна дала мне все, что мы имеем. Учебу, возможности для работы и дальнейшего развития. Если ты порядочен в своих делах, результат будет. Вот все это, – он обвел взглядом богатое убранство комнаты. – Я не могу по-другому. – Он встал с кресла. Шаг за шагом он отмерял расстояние по комнате. – Мы помогаем гуманитарно, наши конвои ежемесячно уходят на фронт. Мы даем то, что просят у нас ребята. Но ведь я могу сделать и больше, – голос потихоньку приобретал более эмоциональный окрас. – Больше, понимаешь?

– Я понимаю, дорогой.

– Я думаю об этом постоянно, и это не дает мне покоя.

Супруга обняла мужчину. Монотонное биение ее сердца перешло на более быстрый ритм. Она поцеловала его.

– Просто я переживаю.

На следующее утро доклад финансового управляющего был встречен руководством компании с большим воодушевлением. Цифры и прогнозы роста поражали. Все это сулило немалую денежную прибыль в следующем квартале.

– Я думаю, это стоит отметить. Сегодня, в ресторане «Шале», столик с меня. Выпьем, расслабимся. – Компаньон просто светился от счастья. Он поправил ворот белоснежной рубашки. – Можем потом продолжить. Ну, ты понимаешь меня. Девочек позовем. В общем, решайся, отказа не приму. – Он засмеялся. Его смех еще какое то время был слышен в стенах компании.

Мужчина включил телевизор. На новостном канале шел специальный репортаж: ракеты ВСУ поразили гражданские объекты на новых территориях, есть жертвы среди мирного населения. Видеорепортаж показывал побитые гражданские автомобили, опавшую стену жилого дома после артиллерийского обстрела, погибших людей, чьи тела были накрыты простынями. Одно из таких тел было телом ребенка. Левая ножка в неестественном положении, в красной туфельке с разорванными ремешками. Часть голени была забрызгана кровью вперемешку с кирпичной пылью. Пожилая женщина с отсутствующим взглядом, полным боли и отчаяния, сжимала ее маленькую кисть. Запястье украшал пластмассовый браслет с изображенными фигурками лесных зверей.

– Шеф, нам сказали, сегодня у нас фиеста? – в открытом дверном проеме показалась кудрявая шевелюра технического директора компании. – Джага-джага! – импровизация достигла своего апогея, когда он демонстративно задвигал руками и бедрами. – Шеф?

Мужчина смотрел на техдиректора и сквозь него. Его сознание балансировало на грани, разрываясь между обыденностью и суровыми реалиями настоящей жизни.

– Мы идем?

Мужчина поднялся с места, тихо и аккуратно положил свои вещи в портфель и, не говоря ни слова, вышел из кабинета, заставив кудрявую голову технического директора теряться в догадках.

Следующий час мужчина провел в пункте отбора на военную службу по контракту. Затем в течение двух недель он оттачивал свои навыки стрельбы, оказания первой медицинской помощи, тактики на полигоне, а затем отправился на фронт. Искреннее недоумение и непонимание охватило умы его ближайшего окружения. Зачем? Почему? Вопросы… вопросы. Почему-то каждый мерил человека и его поступки по себе. Вот я бы не стал. Куда приятнее быть в теплой и комфортной обстановке, вкушать яства, запивая это дорогим алкоголем. А воевать, пусть воюет кто-нибудь другой, там, с периферии, им нужнее, да и кэш для них баснословный.

Но мы-то должны понимать, что жизнь, словно дикая и необъезженная дорога на твоем пути. Ты мчишь вперед, попутно останавливаясь на стоянках, сворачиваешь с основной трассы, пробуешь новые и непроторенные дороги. Асфальт, грунтовка, все, как ты того захочешь. Все зависит от тебя. Зависит от тебя и то, с какой точки зрения и позиции вспомнит тебя твое окружение, родные, близкие. Будут помнить твою несокрушимую веру в праведное дело, твои стремления, твою незыблемость и чистоту души и характера. Две параллели: и одна из них вычерчена глубокими чувствами отваги, доброты, праведности, другая же финансовое довольствие, кутеж и проживание своего отрезка, конечно же, в вакууме от своего народа и своей страны. Человек волен сам выбирать то, что по Божьим и православным законам делает человека человеком.

Никогда не сомневайся в своем народе, в правильности принятых решений, действиях, ведущих к выполнению цели. Реальность такова, что Россия с 2022 года оказалась в международном вакууме политического изолирования со стороны западных стран и Соединенных Штатов Америки. Эмоциональные обвинения в предполагаемой агрессии России звучали на всех зарубежных телеканалах. Украина для всех стала чуть ли не мученицей. Страной, которая, несмотря на обозримое преимущество России, гордо и с честью якобы дала отпор агрессорам. Очень просто и как бы все прозрачно. Как по наитию средства массовой информации опускали события, сведения, факты, данные о том, что было первоисточником всего происходящего и почему супердержава в лице России объявила о начале проведения специальной военной операции. Боль и страдания, угнетение, уничтожение и геноцид русскоязычного населения, статусность русского языка, плодовитость националистических батальонов и возрождение нацизма это лишь толика того, против чего с честью бился и бьется российский солдат. Крепкий дух, стержень патриотизма, с оглядкой на величие предков, сопровождает в бою нашу доблестную армию. Каждодневные прорывы, продвижения на всех участках фронтов, приближают нашу великую победу над прогнившей Незалежной под патронажем западной коалиции.

Наш великий русский народ, сплотившись, пишет новую историю росчерком справедливого воинственного пера. В Украине нет места зарождению и, что самое важное, жизни и существованию славянского государства, народа без русской сердцевины и русских традиций. Это исконное, так было и так будет. Россия отстоит свои интересы, выполнит поставленные задачи, будь то боевые либо социальные, на новых территориях. Мировая общественность признает сей факт, и мириться ей с этим либо гнуть свою бестолковую линию, решать уже не нам. Можно многое было бы написать и подобрать сотни разных сравнений: собаки лают, караван идет, слон и моська. Что-то такое, обозримое, но сей смысл нам всем понятен. Не тягаться погрязшим в содомии, разврате и увеселеньях странам Запада и Незалежной с мировой державой, с православными традициями, устоями, великой историей и целенаправленным вектором развития. Сплоченный народ, полностью солидарный с политикой своего президента. Россия велика. Россия могуча. Россия хранимое Богом государство.

С. Бандера – лидер «Организации украинских националистов», один из инициаторов создания «Украинской повстанческой армии» (УПА) – организация признана экстремистской и запрещена в России.