Род Никитиных происходит из владимирских земель. Никитиных на свете много, первым из “наших” Никитиных считается Никита Алексеевич, родившийся в 1783 году в семье крепостного села Черкутино, принадлежавшего графу, а затем светлейшему князю Николаю Ивановичу Салтыкову. Десятью годами ранее в том же Черкутине в семье местного священника родился знаменитый русский реформатор Михаил Михайлович Сперанский. Село и по сей день носит своё историческое название. Известно, что в 1836-м Никита Алексеевич вместе с сыном Андреем Никитичем вышли из крепостной зависимости и занялись предпринимательством. Благодаря каким талантам отец с сыном обрели свободу, неизвестно.

В возрасте тринадцати лет Андрей Никитич Никитин поступил в московскую плотницкую артель и через три года сделался старшим десятником, а позже самостоятельно занялся подрядами и поставками. Строил и ремонтировал шоссейные дороги, мосты, станционные дома. За сорок шесть лет трудового пути выполнил работ на многие миллионы. Недалеко от Владимира основал бумаготкацкую фабрику. В течение двадцати лет трудился в должности владимирского городского головы с титулом надворного советника. При Андрее Никитиче хозяйство города стояло на довольно прочной основе, город не имел долгов. Именно при нём, в 1865–1871 годах, был построен первый владимирский водопровод. После смерти Андрея Никитича владимирская торговля перешла к его сыну, Андрею Андреевичу Никитину. Тот был и почётным гражданином Владимира, и гласным[3] Владимирского губернского земского собрания по Владимирскому уезду, и директором правления “Товарищества Лемешинской мануфактуры Андрея Никитина”. Постепенно представители этой купеческой фамилии стали разворачивать торговлю и в других городах, в том числе в Рыбинске.

Ярким представителем семьи стал Константин Андреевич Никитин.

Родился 25 февраля 1873 года в Рыбинске, его матери Аграфене Абрамовне (по другим данным, Агриппине Абрамовне или даже Егоровне) было сорок четыре года. Здесь у исследователей возникает таинственная развилка: одни полагают, что отцом Константина Андреевича был Андрей Андреевич Никитин, о котором шла речь выше, другие настаивают, что отцовство принадлежит другому представителю семьи Никитиных – Андрею Ефимовичу. Ни подтвердить, ни опровергнуть отцовство мы не можем, поэтому и рассматриваем обоих Никитиных. Сочтём это двоеотцовство за вечное продолжение судьбы хотя бы Тесея, являвшегося сыном одновременно афинского царя Эгея и бога Посейдона. Об Андрее Ефимовиче известно, что происходил он тоже из Владимирской земли, из села Клементьево, и скончался в пять утра 7 августа 1876 года. До наших дней дошёл могильный камень Андрея Ефимовича. После XX века, когда многие кладбища в СССР были уничтожены, редкий русский покойник может похвастать не то что сохранившимся могильным камнем, но даже просто могилой. Камень Андрея Ефимовича украшен живописной эпитафией:

Трудно сказать с уверенностью, в самом ли деле вдова и сироты столь страстно желали воскрешения, представим себе их лица, если бы покойник в самом деле вернулся домой, но если именно этот отец и супруг приходился Константину Андреевичу папой, то сына он нянчил всего три с половиной года.

Семья занималась хлебной торговлей, но Константин Андреевич семейного дела не продолжил, а открыл типографию и канцелярский магазин. Типография, впоследствии ставшая лучшей в городе, была расположена на углу Стоялой и Крестовой улиц. Для своих работников Константин Андреевич установил восьмичасовой рабочий день, регулярные отпуска, систему премирования за добросовестный труд – невиданная продвинутость для тех лет.

Константин Андреевич отличался тягой к искусству. В 1899 году организовал в Рыбинске музыкально-драматический кружок.

В то время понятие “кружок” означало сообщество граждан по интересам, со своей программой, выборным правлением, отчётными собраниями и кассой. Настоящее юрлицо. Устав кружка был утверждён ярославским губернатором Борисом Владимировичем Штюрмером. Позже, будучи во время Первой мировой войны министром иностранных дел, Борис Владимирович так эффективно отстаивал интересы России на переговорах с союзниками, что стал жертвой интриг и был отправлен в отставку. В ходе Февральской революции Штюрмера арестовали и поместили в Петропавловскую крепость. Серьёзное заболевание требовало перевода в больницу, что и было сделано, но поздно. Узник скончался в больнице “Крестов” 2 сентября 1917 года по старому стилю.

Судьба Константина Андреевича сложилась более удачно. Кружком он не ограничился и арендовал для своей труппы целый театр. В труппу входили как рыбинские артисты-любители, так и профессионалы из Москвы. Репертуар Константин Андреевич подбирал сам. В результате никитинских финансовых вливаний в Рыбинске осели многие хорошие актёры, уровень постановок вырос. На рыбинской сцене выступали знаменитости: Михаил Москвин-Тарханов, Александра Яблочкина.

Искусство не отвлекало Константина Андреевича от дел, канцелярской лавкой он управлял самостоятельно. “За прилавком всегда днём сидел сам Никитин, перед ним стоял стакан с чаем и лимон. Который стакан – сказать невозможно, так как он менялся непрерывно. К Никитину всё время заходили гости – артисты театра. Посидят, выпьют стаканчик чая, поговорят и уходят. Тут же решались и репертуарные дела, если заходил главный режиссёр или кто-нибудь из «ведущих», что́ ставить очередной еженедельной премьерой или в бенефисе. Константин Андреевич – всегда улыбающийся, тучный, красный от чая и тепла”, – вспоминал позже один из родственников.

С искусством Мельпомены Константина Андреевича связывали не только отношения увлечённого мецената. Вопреки воле матери, Константин Андреевич женился на дочери театрального антрепренёра Анастасии Никаноровне Максимовой. Мать, оставившая после себя ряд документов о серьёзных сделках, была, видимо, особой волевой. Брак оставался невенчаным до 1903 года, пока не родилась дочь Евгения. Восприемниками (крёстными) выступили дедушка с бабушкой: отец Анастасии Никанор Егорович, астраханский мещанин, и смирившаяся с выбором сына Аграфена (Агриппина) Абрамовна Никитина, купеческая вдова. В 1909-м на свет появился сын Андрей. Рыбинские краеведы предполагают, что причиной погружения Константина Андреевича в театральную жизнь стала страсть к Анастасии Никаноровне. Она исполняла все главные роли.

Мировая война не принесла пользы российской экономике, и в 1917 году Константин Андреевич вынужден был заложить свой дом купцу Николаю Алексеевичу Веретенникову. Полученная сумма составила тридцать пять тысяч рублей и должна была быть выплачена не позднее 9 марта 1919 года. Возвращать кредит Константину Андреевичу не пришлось, Октябрьская революция отменила все обязательства, но дома он всё равно лишился – в результате реквизиции ему оставили только две комнаты.

В первые советские годы Константин Андреевич работал бухгалтером губсовнархоза, администратором в театре Пролеткульта. В период НЭПа играл в составе трио на виолончели в ресторане “Сан-Ремо” и кинотеатре “Совкино”. Пианисткой в трио выступала Мария Луарсабовна Челищева, урождённая Абуладзе, – она-то и стала новой музой и женой Константина Андреевича. Если об Анастасии Никаноровне говорили, что она похожа на цыганку, то Мария Луарсабовна была настоящей грузинкой. Напрашивается вывод: Константин Андреевич предпочитал артистических женщин южного типа. Круг творческих увлечений Константина Андреевича ограничился театром и музыкой, поэтому на Марии Луарсабовне перипетии его личной жизни завершились.

Андрей Константинович Никитин, сын Константина Андреевича, стал инженером; дочь Евгения Константиновна, унаследовав, по словам бытописателей, “авантюристические” свойства матери, принесла родителям немало “огорчения”. Не совсем понятно, какие именно авантюристические свойства имел в виду летописец, зато известно, что в годы Первой мировой войны Анастасия Никаноровна возглавляла дамский кружок при рыбинском отделении общества Красного Креста. Члены кружка собирали подарки для земляков на фронте. Если о непутёвой Евгении известно мало, то об Андрее мы знаем чуть больше. Сохранилось его письмо из лагеря военной подготовки, написанное друзьям по кружку юных натуралистов. Письмо это хочется привести с минимальными купюрами, уж очень точно оно отражает эпоху романтических надежд.

Строчки письма Андрея Никитина исполнены непритворного интереса и любви к природе, это чувство неслучайное. Его отец Константин Андреевич и сам любил флору родного края, 15 марта 1915 года он передал имение Борок под общественный ботанический сад. Имение это упоминается в письме Михаила Павловича Никитина, знаменитого доктора, приходившегося Константину Андреевичу племянником, о нём речь пойдёт позже. 6 сентября 1917 года Михаил Павлович пишет возлюбленной Анфисе: “Лежал я целыми днями у себя на верхнем балконе. Столетние сосны и ели с двух сторон почти касались пушистыми ветвями моего балкона. Прямо под балконом – усыпанная песком дорожка, сбегающая с горы к речке”. К Михаилу Павловичу и Анфисе мы ещё вернёмся.

Константин Андреевич вполне мог бы дожить до глубокой старости, радуясь успехам сына-студента, печалясь о судьбе дочери-авантюристки и аккомпанируя немому кино своей виолончелью, если бы не обострение классовой борьбы. 26 ноября 1930 года его арестовали в собственной квартире № 4 на улице Герцена, 16. На следующий день следователь Жохов предъявил Константину Андреевичу обвинение в принадлежности к антисоветской группе заговорщиков-монархистов. По версии следствия, группа состояла из одиннадцати бывших купцов, самому старшему на момент ареста шёл семьдесят седьмой год. Арестованных обвинили в активном участии в рыбинской ячейке Союза русского народа. Во время волнений 1905 года местные торговцы якобы нанимали погромщиков и “подпаивали крючников[4]”, избивавших недовольных рабочих и студентов. По версии следователей, с роспуском Союза русского народа коварные рыбинские торгаши не успокоились, а, преобразовавшись в Торгово-промышленный союз, а затем в общество хоругвеносцев, продолжили свою бурную вредительскую деятельность. В качестве доказательств использовались свидетельские показания такого уровня: “Стоя где-либо около стены, беседовали между собой, а иногда толкались без всякого дела среди торгующих на рынке и Мытном дворе”. На основании этих туманных тезисов девяти арестованным вменили контрреволюционную деятельность. Константина Андреевича Никитина приговорили к высылке на три года в Северный край, считая срок с 26 ноября 1930 года.

Выписка из протокола

В Архангельском округе Константин Андреевич угодил на лесоповал, откуда ему удалось выбраться. Об этом сохранился его рассказ: “Иду в этапе и думаю: погибнут мои руки в лесу на лесозаготовках, и пропаду я как музыкант, надо, значит, выгребаться. Ну и говорю возчикам, которые везут наши вещи: «А нельзя ли их вместе со мной отвезти назад в Архангельск?» – «Что же, можно. Закопай вещи в сено. А сам выходи лесом на дорогу. Мы тебя подождём». Вернулся я в Архангельск. Ещё горше помучился, скитался по чужим дворам в поисках безопасного ночлега. А потом по ходатайству театра был прикреплён к Архангельску, а когда выстроили новый большой театр, вон даже и квартиру дали”.

Новое здание театра в Архангельске было построено к 1932 году, Константина Андреевича приняли в оркестр виолончелистом. По истечении срока ссылки Константин Андреевич обратно в Рыбинск не поехал, хотя никаких ограничений на передвижение не имел. Умер 11 марта 1939 года от грудной жабы, по-нашему – стенокардии, спустя ровно двадцать лет от последней даты предполагаемой выплаты залога за дом. Следователь Жохов Сергей Николаевич был арестован 5 мая 1937 года и пробыл в заключении до 1943 года. Его дальнейшая судьба неизвестна. Разве что реабилитирован Жохов был существенно раньше Константина Андреевича, в мае 1954 года. Самого Константина Андреевича реабилитировали десятки лет спустя: он посмертно подпал под действие Указа Президиума Верховного Совета СССР от 16 января 1989 года “О дополнительных мерах по восстановлению справедливости в отношении жертв репрессий, имевших место в период 1930–1940-х и начала 1950-х годов”.

Старшего брата Константина Андреевича звали Павел Андреевич. Разница в возрасте между братьями так велика, что генеологи предполагают, будто матерью Павла Андреевича была другая, неизвестная нам женщина.

Константин родился в 1873-м, а Павел – в 1855-м. В 1884-м Павел Андреевич был избран членом учётного комитета Рыбинского отделения Государственного банка, в том же году в посёлке Песочное Романово-Борисоглебского уезда Ярославской губернии основал кирпичный завод. Через год на заводе было освоено производство фарфоровой и фаянсовой посуды и предприятие стало называться “Фабрика фарфоровой и фаянсовой посуды Павла Андреевича Никитина и К° в Рыбинске”[5]. В 1886 году предприятие продали торговому дому “Карякин и Рахманов”, а в 1894 году оно вошло в состав фарфоровой империи “Товарищества по производству фарфоровых и фаянсовых изделий М.С. Кузнецова”. К началу ХХ века завод выпускал в основном чайные и кофейные сервизы, декоративные вазы и “восточный товар”: наборы для плова, пиалы, чайники, блюда. “Восточный” ассортимент составлял 70 % продукции, из них 13 % шло на экспорт.

В 1887 году, уже будучи семейным человеком, отцом пятерых детей, шестой на подходе, Павел Андреевич перебрался на родину супруги Валентины Антоновны (в девичестве Красниковой), в Симбирск (Ульяновск). Инициатором переезда, скорее всего, стал тесть Антон Фёдорович Красников. У того не было сыновей, требовался преемник.

Валентина Антоновна Никитина (Красникова) в венчальном платье

Антон Фёдорович состоял в комиссии городской думы по заготовкам хлеба на случай голода, и голод таки наступил. Из-за весенне-летней засухи в Среднем Поволжье в 1891-м случился неурожай, и в начале 1892 года в Симбирске был учреждён благотворительный комитет, временно объединивший все благотворительные комитеты губернии, включая епархиальный и губернское попечительство Красного Креста.

Павел Андреевич и Валентина Антоновна Никитины

Многие симбирские предприниматели вошли в состав комитета, в том числе и Павел Андреевич. Ему было поручено заниматься поставками хлеба для голодающих через Епархиальное ведомство. С марта по июль 1892 года он доставлял печёный хлеб в симбирский Архиерейский дом. Хлеб закупали на многочисленные пожертвования, приходившие из разных уголков страны, и раздавали четырём сотням бедняков по два фунта на человека в день. За пять месяцев Павел Андреевич привёз в город около трёх тысяч пудов[6] хлеба.

Чертёж фасада дома Красникова в Симбирске

В Симбирске Никитины поселились вблизи Германовской церкви, став её прихожанами. В 1892 году местное епархиальное начальство утвердило Павла Андреевича в должности церковного старосты. В его обязанности входило управление церковными средствами, полученными от прихожан, забота об их пополнении и забота о самом церковном здании.

Не откладывая, Павел Андреевич обратился в епархию за разрешением на собственные средства перестроить трапезную и колокольню. В клировой ведомости церкви за 1905 год записано: “…трапезная и колокольня построены в 1894 году по новому плану, рассмотренному в 1892 году губернским строительным отделом. Перестройка осуществлена тщанием церковного старосты – купцом Павлом Андреевичем Никитиным частью на его средства, частью на средства церкви и благотворительности прихожан с прибавлением церковных сумм, а в ноябре 1895 года купола и стены всего храма внутри тщанием оного же старосты Никитина частью на его средства и благотворителей, с прибавлением церковных сумм, расписаны живописью”.

У Павла Андреевича и Валентины Антоновны Никитиных было шестеро детей: Михаил, Александра, Андрей, Владимир, Ольга и Лидия.

Про младшего из сыновей, Владимира, к сожалению, нам ничего не известно, кроме года рождения, написанного на единственной фотографии (1884), про старшего сына Михаила расскажем дальше, в отдельной главе.

Средний, Андрей Павлович, родился 24 апреля 1883 года. Юного Андрея выделяли как наиболее развитого из всех выпускников класса Симбирской классической гимназии, особо отмечались успехи в словесности. В характеристике про Андрея написано: “Юноша с прекрасными способностями, к занятиям относится с полным прилежанием, всеми предметами занимается отлично. При серьёзном складе ума имеет наклонность к основательному исследованию интересующих его вопросов”. Гимназию способный мальчик окончил с золотой медалью и в 1901 году подал прошение о принятии его на естественное отделение физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета. Далее документов университета в архиве нет, зато есть данные, что Андрей Павлович вроде как учился в Горном институте Императрицы Екатерины II. В Горный институт он предоставлял справки, что под судом и следствием не состоит, из Горного его исключали, администрацию Горного он просил оставить его на второй год, его высокородие господина инспектора Горного института он просил выслать документ, удостоверяющий его право на льготный проезд до Мариуполя.

Верхний ряд: няня с Николенькой (р. 1981; сын Маргариты Красниковой и Ивана Кузьмина), Михаил (р. 1879), Владимир (р. 1884), Андрей (р. 1883) Никитины; нижний ряд: Лидия (р. 1887) и Ольга (р. 1885) Никитины

В 1912 году Андрей Павлович на продолжительное время арендовал несколько помещений: водопроводную, канализационную, электротехническую и слесарно-кузнечную мастерские в доме Загряжского. В следующий раз он фигурирует в бумагах спустя семь лет. В письме старшего брата Михаила Павловича от 3 февраля 1919 года упоминается душевная болезнь Андрея Павловича. Из другого письма Михаила Павловича, написанного спустя две недели, 16 февраля, мы узнаём, что Андрей Павлович скончался. “Он умер, как умирает теперь большинство душевнобольных в петроградских клиниках, – от голода”.

Младшей дочерью Павла Андреевича и Валентины Антоновны была Лидия. Муж Лидии Павловны Фёдор Васильевич Карташёв происходил из дворянской семьи Орловской губернии, учился на истфиле Петербургского университета и проявлял, судя по всему, изрядные способности. После окончания университета в 1907 году Фёдор Васильевич вместе, видимо, с Лидией Павловной оказался в германском Тюбингене, а в сентябре 1908 года скончался.

Андрей Павлович Никитин

Лидия Павловна больше никогда замуж не выходила. Сохранилась её трудовая книжка, позволяющая взглянуть на Лидию Павловну сквозь призму советских анкетных данных. Родилась 20 декабря 1887/1888 года в Симбирске (Ульяновске), там же окончила Мариинскую гимназию, по происхождению мещанка, окончила экстернатуру (учебное заведение указано неразборчиво) и акушерскую школу. На момент заполнения анкеты занимает должность заведующей здравпунктом Ленинградского хлебозавода № 2. В партиях не состояла, к антипартийным группировкам не примыкала. В годы империалистической войны работала медсестрой в санитарном поезде и в госпитале в Евпатории (“Приморская санатория имени Её Императорского Величества императрицы Александры Фёдоровны” в трудовой, естественно, не упомянута), затем медсестрой и фельдшером в различных учреждениях Ленинграда. В годы Великой Отечественной – ленинградский эвакогоспиталь, с ноября 1945-го – хлебозавод. Отец указан не купцом, а служащим городской управы, на вопрос о родственниках за границей стандартный для тех времён отрицательный ответ.

Лидия Павловна Никитина

Винить Лидию Павловну в лукавстве нельзя: какой был смысл сообщать, что обе её сестры в эмиграции – Ольга в Париже, Александра в Китае, а позже в Австралии? Трудовая книжка заполнялась 20 марта 1953 года – не самое подходящее время афишировать наличие родственниц в капиталистических странах. Можно предположить, что Лидия Павловна ничего о сёстрах не знала, однако сохранилось письмо Ольги, написанное, вероятнее всего, во время Второй мировой войны. Письмо это переполнено подлинной болью и радостью обретения близкого человека. Будучи уверенной, что никогда больше не увидит сестру, Ольга Павловна получила от Лидии ответ. Он не сохранился, зато сохранилось следующее письмо Ольги Павловны. Описывая своё отчаянное положение после кончины мужа, она подумывает о возвращении в Россию. “В моём возрасте смогу ли я рассчитывать на какую-нибудь работу, например, по шитью, чтобы заработать что-нибудь?” Ольга пишет, что дочери покойной сестры Александры звали её в Харбин, где ещё была жива их мать Валентина Антоновна. Ради свидания с сестрой и возвращения на родину Ольга Павловна была готова расстаться с французским гражданством: “Если бы пожелали мне дать русский [паспорт][7] и позволить поехать к тебе, моя родненькая, единственная, всё моё, жизнь моя”. Ольга Павловна сообщает, что живёт в маленькой комнатке в отеле по адресу: Париж, ru du Sommerard, 17. Пятый округ, знаменитый Латинский квартал. В здании и теперь расположен отель, называется Home Latin (“Латинский дом”). Номер на одного обойдётся в сотню с лишним евро в сутки. Хозяева отеля уверяют, что до Люксембургского сада, Сорбонны, Пантеона и собора Парижской Богоматери всего пара минут, просторные номера оснащены ванной комнатой с душем или ванной, гости могут посмотреть программы спутникового телевидения. Есть лифт.

Эта парижанка, Ольга Павловна Никитина, средняя дочь Павла Андреевича и Валентины Антоновны, родилась 22 мая 1885 года. Знаем мы больше не о ней, а о её муже – архитекторе Эрнесте Спаннере (1871(?)–1927). Эрнест был сыном австрийского подданного, мать – француженка. Он приходился сводным братом известному симбирскому архитектору Августу Шодэ. В 1897-м Спаннер окончил Высшее художественное училище при Императорской академии художеств, получил звание художника-архитектора, определён на должность архитектора в Симбирскую епархию, тогда же принял православие. Работал с Шодэ, у которого не было диплома о высшем образовании. С начала 1910-х служил в Херсоне в должности губернского архитектора, в 1911 и 1916 годах Ольга Павловна писала Лидии из Киева и Харькова. В годы Гражданской войны Эрнест и Ольга эмигрировали в одну из французских африканских колоний. В письме Лидии Ольга пишет, что получает пособие – двенадцать тысяч франков раз в три месяца. Ещё около двух тысяч франков в месяц она получала от министерства колоний. После смерти мужа Ольга оказалась во Франции – “никаких уже сил для жизни не имела и чувствовала желание броситься в море”. Как сложилась дальнейшая судьба Ольги Павловны, неизвестно, в Россию она не вернулась.

Александра Павловна Подставина (Никитина) со старшими дочерьми Галей и Ольгой

Старшая сестра, Александра Павловна, появилась на свет 11 февраля 1882 года. На фотокарточке, датированной 3 декабря 1904 года, Александра Павловна запечатлена с двумя дочерьми – Галей (которая потом будет называться Гали, но об этом ниже) и Ольгой. Александре Павловне всего двадцать два, а у неё уже двое малышей, и каких – бархатные пальтишки с отороченными мехом воротничками и капюшончиками, чепчики пенятся белоснежными оборками, преобразуя детские личики в подобия цветков, обуты эти божественные создания в кукольные туфельки, выражения на личиках ангельские. У самой Александры Павловны громадный каракулевый воротник, два украшенных гребня в волосах и шляпа в кружевах. Впоследствии Александра Павловна подарила жизнь ещё трём дочерям, и можно предположить, что одевались они с не меньшим блеском.

Слева направо: Галя, Ирина (?), Маргарита (?), Ольга. Владивосток, начало 1920-х

На фотографии в бутафорской лодке “Русалка” запечатлены четыре девочки. Возможно, причина в тёплом времени года, но ни мехов, ни бархата на них нет, зато есть вязаные кофты с большими пуговицами в два ряда, игрушечный медведь, Пиноккио и цветочная гирлянда. На каждой девочке бескозырка, на каждой бескозырке своё название корабля: “Смелый”, “Бесстрашный”, “Грозовой”, “Умный”. Последний на самом деле не “Умный”, но начала слова не видно и разглядеть можно только “…умный”. Вероятно, “Бесшумный” или, наоборот, “Шумный”.

Фотография размещена на картонном паспарту с подписью «Э. Хосита. г. Владивосток». Эймацу Хосита был заметным фотографом во Владивостоке, работал там до начала Русско-японской войны и потом вплоть до прихода советской власти. Говорят, оставил множество выдающихся детских фотопортретов, погиб при бомбардировке Хиросимы. Деликатной пронзительностью изображение русских девочек-морячек наполняет тот факт, что сделано оно соотечественником недавних губителей русского флота.

Супругом Александры Павловны и отцом этого выводка ангелочков был Григорий Владимирович Подставин, выпускник факультета восточных языков Санкт-Петербургского университета. Подставин происходил из семьи личного почётного гражданина Рыбинска, окончил гимназию с золотой медалью и лишь с двумя четвёрками (по русскому и немецкому). В университете учился со стипендией от Министерства народного просвещения. Не просто знал, но исследовал корейский, китайский, японский, маньчжурский и монгольский языки. Учёный был человек – неудивительно, что после потрясений Гражданской войны Григорий Владимирович с супругой, детьми и тёщей оказался в Харбине. К этой части семейной истории мы ещё вернёмся.

Среди людей, которым посвящено наше исследование, немало учёных, и Михаил Павлович Никитин – один из них. Известный невропатолог, доктор медицины, профессор. В 1902 году окончил Военно-медицинскую академию, три года работал там же ординатором под руководством В.М. Бехтерева. В 1905 году защитил диссертацию “О влиянии головного мозга на функцию молочной железы”. Опубликовал более пятидесяти научных работ, в том числе о воздействии на мозг боевых удушливых газов. Один из организаторов первого в СССР нейрохирургического учреждения – клиники хирургической невропатологии. Владел несколькими иностранными языками, стажировался у немецкого невропатолога Оппенгейма[8], награждён медалями.

Михаил Никитин в гимназии

Все эти замечательные детали биографии доктора Никитина нам сообщает предуведомление брошюры, выпущенной к его столетнему юбилею в 1979 году. К 130-летнему юбилею появилась статья побольше: из неё мы узнаём, что Михаил Павлович родился в Рыбинске 17 октября 1879 года. Его отец, Павел Андреевич, был 1-й гильдии купеческий сын, а мать, Валентина Антоновна, урождённая Красникова, дочь симбирского купца также 1-й гильдии. В 1897 году Михаил Павлович окончил симбирскую гимназию, где ранее учился Володя Ульянов, а директором состоял Фёдор Михайлович Керенский, известный как отец главы Временного правительства Александра Керенского. В Императорскую военно-медицинскую академию Михаил Павлович поступил по конкурсу аттестатов, на пятом курсе был старостой, окончил с отличием. Сохранилось прошение Михаила Никитина его превосходительству начальнику Императорской военно-медицинской академии. Почерк с завитушками, к концу, правда, строчки бледнеют, будто перо забыли обмакнуть в чернила, имя выведено совсем прозрачно. И почерк другой. Видимо, писарь за Михаила Павловича написал, а Михаил Павлович только имя добавил. В 1908-м, будучи уже доктором, сотрудником той самой академии, он снова подаёт прошение начальнику, на этот раз о получении метрики. Прошение написано явно им самим, почерк докторский – не разобрать. В 1915 году возглавил кафедру. Научные работы Михаил Павлович посвящал не только воздействию удушливых газов, но также истерии в связи с военными действиями, кликушеству. Он посещал известные монастыри, в частности Саровский, где наблюдал паломников. Некоторых подвергал неврологическому осмотру, детально выяснял анамнез у тех, кто, прикоснувшись к священному объекту, впадал в истерический припадок.

Научное наследие Михаила Павловича содержит доклад “Чехов как изобразитель больной души”. На большом количестве примеров Никитин показывает, что “психиатры могут считать Чехова своим соратником в деле обнажения общественных язв”, указывает на целый ряд социальных недугов, “борьба с которыми составляет задачу общественной психиатрии”. Невольно вспоминаются письма, написанные Михаилом Павловичем его возлюбленной Анфисе Ильиничне Меркульевой-Кузнецовой. Они сохранились и для читателя, не искушённого в нервных болезнях, представляют куда больший интерес, чем его многочисленные научные труды. В своём письме к Анфисе от 22 марта 1912 года Михаил Павлович пишет: “…прочёл «Даму с собачкой». Да, правда, некоторое сходство есть. Но разве ты так же, как Анна Сергеевна, испытывала угрызения совести после 19 февраля? Разве ты смотришь на наши отношения, как на своё падение? Разве человек, получивший крупинку счастья, должен терзаться мыслями о какой-то отвлечённой морали?” Доклад о Чехове Михаил Павлович сделал за семь с половиной лет до этого – возможно, после знакомства с Анфисой и прочтения “Дамы с собачкой” доклад получился бы более полным.

Спустя два дня, 24 марта, приват-доцент пишет смелее: “…моё тело рвётся к тебе, я хочу жить так, чтобы мои стремления были осуществлены, – это моё право, если бы я старался заглушить своё чувство во имя отвлечённых понятий о супружеском долге, о верности семье, я был бы лицемером. Я горд своим счастьем и хочу пользоваться им. Вот моя психология”. Что и говорить, знакомые каждому мужчине тезисы.

Письма к Анфисе рисуют весьма выразительный портрет Михаила Павловича. Он восторженно-сентиментален: “Пробуждение весны. Молодая трава. Тают льдинки у берегов. Отчего тебя нет со мной?” 9 мая 1912 года он пишет: “…после твоего поезда чувствую себя осиротелым. На душе печально и даже совсем скверно. Отношения с женой чрезвычайно обострились. На днях произошёл следующий диалог: «Ты ездил не к больному! – Я ездил не к больному. – Дай мне слово, что этой поездкой всё закончится! – Не могу! – Кто она? – Разве я могу это сказать! – Свободна или не свободна? – О её личности я не скажу ни слова! – Ты хочешь жить отдельно от семьи? – Пока нет»”. В конце Михаил Павлович добавляет, что чувствует себя во враждебном лагере и невыразимо страдает оттого, что Анфиса живёт с другим. Не будучи знатоками научных трудов Михаила Павловича, осмелимся, однако, предположить, что его письма к Анфисе тоже являются своего рода исследованием. Исследованием, созданным поневоле, со всей искренностью человека, не видящего себя отчётливо со стороны, а потому чрезвычайно откровенным.

В свете этих раскованных, вполне ницшеанских трактовок морали показательно выглядит аттестат первоклассника Седьмой Санкт-Петербургской гимназии, совсем ещё юного Михаила Павловича, за 1889–1890 учебный год. Наибольших успехов он достиг в Законе Божьем, а также в прилежании, поведении и внимании. В 1890 году мальчика перевели в Симбирскую гимназию, прошение подал дед, Антон Фёдорович Красников. Городской врач Смоленский выдал свидетельство, что мальчик “не одержим никакими физическими или умственными недостатками”, особо указав на хорошо принявшуюся прививку от оспы. На первом курсе оценки у Михаила Павловича почти сплошь пятёрки, на пятом – удовлетворительные. Судя по всему, Михаил Павлович был баловнем, хорошим мальчиком, паинькой, решившим вкусить плоды свободы. Фотография студенческих лет, на которой запечатлён молодой человек с, что называется, приятным лицом, густой, зачёсанной назад шевелюрой и пушистыми усами, это подтверждает.

Анфиса Меркульева-Кузнецова, адресат писем М.П. Никитина и мать его дочери Вероники

Вернёмся к дате рокового свидания – 19 февраля 1912 года пришлось на первый день Великого поста, на понедельник, на Чистый понедельник. Бунин написал свой великий рассказ в 1944 году; описанные события происходят в Чистый понедельник то ли 1912, то ли 1913 года. Если бы Анфисе довелось прочитать рассказ, она бы непременно усмотрела в нём роковую связь со своей собственной жизнью. Кстати, в том самом докладе о чеховских произведениях Михаил Павлович высказывает любопытную мысль о роли искусства: “Искусство есть, прежде всего, сокращение действительности. Художник для создания своих образов выбирает из действительности лишь некоторое количество черт”. Позволим себе, прибегнув к методу сокращения, изучить его письма. Нарезав из писем Михаила Павловича к Анфисе самые выразительные слова и фразы, получаем вполне себе стихотворение. Михаил Павлович, кстати, писал стихи. Впрочем, стихи, появившиеся помимо его воли, пожалуй, повыразительнее.

В том самом докладе о Чехове приведена реплика героя повести “Дуэль” Лаевского: “…клянусь тебе, я буду человеком. Буду! <…> Я давно не переживал таких светлых, чистых минут, как сейчас у тебя”. Лаевскому двадцатипятилетний Михаил Павлович ставит истерию со всеми её типичными чертами. Что Михаил Павлович сказал бы о самом себе, если бы смог оценить свои письма беспристрастно? Возможен, впрочем, и другой взгляд: Михаил Павлович неосознанно подражает Лаевскому, как и все мы подражаем литературным персонажам.

Переписка с Анфисой длилась вплоть до 1925 года, когда Михаил Павлович назвал Анфису уже не “милой моей деточкой”, а человеком и женщиной.

Но вернёмся в 1914 год. Эссенция писем Михаила Павловича к Анфисе на тот момент выглядит так:

Эти письма не уступают текстам Чехова. По крайней мере, по уровню душевных метаний и всяческих противоречий. Тут и психологическое насилие, и безыскусный эгоцентризм, и последствия детской избалованности вкупе с наказаниями, и желание выговориться, и получение специфического наслаждения от собственных фантазий. Михаил Павлович был не только экстраординарным профессором по должности, но и незаурядным персонажем по призванию. Что именно он подразумевал в своём письме под искусством (“у меня наука, у тебя искусство”), понять нелегко. Судя по сохранившейся трудовой книжке Анфисы Ильиничны двадцатых-тридцатых годов, работала она в таких организациях, как “Мясохладобойня” и “Мясопродукт”, специалистом по заготовкам кож. Сохранился запрос к Анфисе Ильиничне от школьного совета Вольской школы труда и знаний с просьбой принять должность учительницы сапожному ремеслу. Каким бы искусством Анфиса Ильинична ни занималась, очередной порыв Михаила Павловича соединить их тела и души прервала Первая мировая война.

За 1915 год писем нет или они не сохранились, но именно в 1915 году, 15 февраля, у Анфисы Ильиничны и Михаила Павловича родилась дочь Вероника. Есть фотография: дама в чёрной шубе стоит возле могилы Михаила Павловича, опершись на ограду. Фотография датирована концом тридцатых годов, дама атрибутирована как Вероника. Если всё так, то в двадцать с небольшим лет Вероника имела весьма солидную внешность. В 1916 году Михаил Павлович пишет, что “не вправе отдавать своё время личной жизни”. В сентябре того же года на фронте погибает его двоюродный брат – засыпан землёй от взрыва. Судя по письму Михаила Павловича, брат мог избежать службы, но отправился воевать по собственному желанию. Доктор Никитин едет на фронт, забирает тело любимого кузена и хоронит его на Никольском кладбище Александро-Невской лавры рядом со своим отцом Павлом Андреевичем Никитиным. Примечательно, что за год до этого Михаил Павлович ездил за телом отца в Стокгольм, где тот скончался то ли во время лечения, то ли скрываясь от преследований в России за долги.

Вероника Никитина на могиле отца. 1938–1939 гг.

Засыпанный землёй – это Николенька, Николай Иванович Кузьмин, сын Маргариты Антоновны Красниковой-Кузьминой, родной сестры Валентины Антоновны, матери Михаила Павловича. Сохранилось несколько его фотографий. Мальчик в матроске переступает через борт декоративной лодочки “Cito”, мальчик в другой матроске, мальчик в третьей матроске, мужчина в пенсне, в папахе и шинели с погонами прапорщика. Рассматривая ретроспективно фотографии детей конца XIX – начала XX века, обращаешь внимание на чрезвычайную популярность матросок и невольно задумываешься, не было ли это поветрие детской моды своеобразным предвестием событий осени – зимы 1917 года, не последнюю роль в которых сыграли матросы. Кстати, жене Николая Ивановича, Марии Дмитриевне Гнединой, суждено было пережить не только мужа, но и дочь Киру, и внучку Наташу, умерших в блокадном 1942 году. Кира Николаевна и Наташа похоронены в общей могиле Пискарёвского кладбища под берёзой, их муж, отец и дед, прапорщик Николай Иванович Кузьмин, – на Никольском под индивидуальным камнем.

Вернёмся к нашему доктору. 4 марта 1917 года у Михаила Павловича ощущение светлого праздника. Подразумевая Февральскую революцию, он поздравляет Анфису с началом новой счастливой жизни. В августе он сообщает, что предстоящую зиму в Петрограде будет жить один, “семью решил оставить в Рыбинске из-за опасения, [что] дети в Петрограде будут голодать”. Он также сообщает Анфисе, что у него “гостит мамочка”, с которой они часто говорят о ней, об Анфисе. “Она тебя любит за то, что ты любишь меня. Вероничка на снимках привела её в умиление”. Из этого краткого описания “мамочки” делается понятнее, откуда Михаил Павлович такой баловень. Кстати, мамочке, Валентине Антоновне, суждено пережить и этого своего сыночка. Она умрёт в Харбине 14 декабря 1940 года в возрасте восьмидесяти трёх лет.

Девочки Никитины и Кирочка Кузьмина (вторая справа)

За три дня до большевистского переворота, 22 октября 1917 года, Михаил Павлович пишет: “В моей душе душевная боль – я принуждён пользоваться уходом со стороны человека, душа которого мне чужда (ему чужда душа жены. – Авт.). Есть план поехать на две недели в Крым. Меня манит Симеиз”.

Неизвестно, удалась ли поездка в манящий Симеиз, но первым января 1918 года датировано такое письмо: “Желаю тебе душевных сил, чтобы с наименьшим надломом перенести впечатления от кошмара, который творится кругом. Переживаю всё, что происходит, с душевной болью”. Душа в письмах Михаила Павловича упоминается часто, особенно если учесть, что автор – практикующий психиатр, профессор, автор научных трудов. Завершается письмо словами: “Верю, что и нас с тобой новая жизнь подарит счастьем”.

К 25 мая 1918 года оптимизм Михаила Павловича улетучивается: “Всё, связанное с углублением революции, кошмарно. Дети живут в Симбирске у моей матери в такой же обстановке, в какой приходится жить тебе, – в атмосфере обысков, реквизиций и угроз”. На фоне Гражданской войны мамочка превратилась в мать. В 1919 году “девочки ютятся в крохотном наёмном помещении, не имеют зимних пальто, которые были реквизированы. Жена в Петрограде. Живу без прислуги. Отказался от многих культурных привычек. Голодно. Хвораю. Похудел”. 31 мая 1919 года Михаил Павлович просит Анфису о помощи: “Мне удалось обеспечить моих девочек до конца августа. Если к этому времени я буду лишён возможности снестись с ними, если ты не будешь отдалена от них, вспомни о них и сделай для них то, что будешь в состоянии сделать. Спаси от объятий нужды”.

В 1921 году переписка возобновляется при участии некоей Марии Семёновны Хессинг: “Это письмо передаст тебе женщина-врач Мария Семёновна Хессинг. Она в течение двух месяцев проводила целые дни, а иногда и ночи около моей постели. Её заботами я был окружён и последующие два месяца. Женской любви за годы разлуки с тобой я не знал, и дружеское отношение Хессинг было единственным прикосновением женской души”. У придирчивого читателя может сложиться ощущение, что под душой Михаил Павлович подразумевал нечто вполне осязаемое, прозаическое.

Оправившись от тягот революции и Гражданской войны, в 1922 году Михаил Павлович берётся за старое: “Всё моё существо охвачено мыслями о нашем будущем. Мне не нужно было сообщать Л.В., что я с тобой виделся”. Михаилу Павловичу явно доставляют удовольствие любовные интрижки напоказ.

Михаил Павлович Никитин

Отдаваясь мечтательному порыву, оперируя в квартирном вопросе дореволюционными площадями (сократив, впрочем, аппетиты с двух соседних квартир до одной), Михаил Павлович заранее готовит отступление. В 1924 году он сообщает Анфисе об очередном ухудшении отношений с женой. Казалось бы, куда хуже, но потенциал ещё не исчерпан:

Трудно найти человека душевнее Михаила Павловича. 6 февраля 1924 года он предлагает Анфисе провести два летних месяца в Евпатории.

Лирические образы у Михаила Павловича изменились под стать эпохе, сделались более пролетарскими: в 1914 году он хотел, чтобы нити сплелись, спустя десять лет – чтобы жизни спаялись. На этот раз Михаил Павлович, видимо, получил от Анфисы окончательный от ворот поворот, потому что 9 апреля он пишет: “Получил от тебя письмо и пожелание найти счастье в собственной семье. Не бойся, о совместной жизни больше говорить не буду”. Тема Крыма, правда, не даёт ему покоя, он не хочет выглядеть проигравшим: “Если моему желанию увидеться с тобой летом не суждено осуществиться, отправлю в Крым семью”. Сохранились фотографии стоящих по щиколотку в море дочерей Михаила Павловича – свой посул отправить в Крым семью он осуществил.

7 июня 1925 года он написал самое объёмное (из дошедших до нас) письмо Анфисе. До этого он позволил себе многословие лишь однажды, в сентябре 1917 года, когда с трагической увлечённостью описывал собственные недуги. Составим самые выразительные отрывки этого письма в поэтический столбик.

Кроме новой жены – пустого места, там ещё есть про минувшее счастье и нахлынувшую потребность, но всё это отблески роскоши основного массива письма. По этому письму можно снять целый фильм. Тут и страсть, и погоня за призраком, и летняя жара, и уязвлённая гордость, и желание отомстить, уколоть. Уже в августе того же 1925 года Михаил Павлович называет Анфису человеком, матерью и женщиной и пишет, что совместная жизнь невозможна. Последнее слово в этом эротическом поединке осталось за ним.

Из отрывков писем близких о последних днях и похоронах Михаила Павловича тоже можно составить нечто поэтическое.

У Михаила Павловича было четыре дочери: Вера, Ирина и Евгения от первой официальной жены Любови Владимировны Серковой и Вероника от Анфисы. Ирина была замужем за Борисом Вавресюком, арестованным чуть больше чем через год после кончины Михаила Павловича. Про супруга Евгении известно, что он был не только инженером, но и евреем, что, впрочем, совершенно не помешало семейному счастью. Любопытно, что дочери Михаила Павловича, в свою очередь, произвели на свет исключительно дочерей.

В советский период Михаил Павлович Никитин продолжал работу в уже не Императорской военно-медицинской академии. Внешность его изменилась: лицо и голова теперь гладко выбриты, он стал похож на красноармейского командира. Именно таким его изобразил скульптор Матвей Манизер, изготовивший чёрного цвета бюст. Помимо бюста Михаила Павловича, Манизер известен знаменитыми скульптурами на московской станции метро “Площадь Революции”.

Незадолго до смерти Михаил Павлович пожелал видеть внучек. Ксения Константиновна Рунич, дочь Веры Михайловны, старшей дочери Михаила Павловича, вспоминает: “Мы по очереди вошли в кабинет дедушки. Мне было четыре года. Каждому из нас он подарил кому куклу, кому мячик от его имени. Он лежал на таком кабинетном диване, который был такой кожей обшитый, такие подлокотники были там либо со львами, либо лапы львов. И потом шла высокая такая стенка и заканчивалась эта стенка небольшой такой полочкой, на которой могли стоять слоники, могли стоять фотографии какие-то”.

Лидия Никитина (Серкова) с дочерьми на море

К моменту кончины Михаил Павлович расстался-таки со своей первой супругой и был женат на некоей Лидии Валериановне Гриценко. Вероника, его дочь от Анфисы, носила фамилию Колесниченко, но позже поменяла на Никитину. Говорят, она долго боролась за право считаться дочерью Михаила Павловича.

Согласно официальному некрологу, Михаил Павлович скончался 22 января 1937 года в 3:45 то ли утра, то ли пополудни. В частной переписке указано другое время: “…обед после 5:45 вечера, пятиминутный приступ, кислородная подушка, укол кофеину”.

Та самая тяготившая Михаила Павловича жена, мать трёх его дочерей Любовь Владимировна Серкова-Никитина пережила бывшего мужа на пять лет и умерла в марте 1942 года в блокадном Ленинграде: ей было всего пятьдесят четыре года. Анфиса Ильинична, адресатка его многочисленных страстных писем и мать его четвёртой дочери, покинула этот мир 12 января 1961 года в возрасте семидесяти пяти лет.

В некрологе Михаила Павловича от парткома, профкома и месткома отмечено: “Своё постоянное стремление познать не только больной орган, но и исследовать больную личность Михаил Павлович прививал своим ученикам”. Его похоронили на кладбище Александро-Невской лавры, на могиле, вопреки эпохе воинствующего атеизма и не слишком большой религиозности покойного, установили массивный чёрный каменный крест, венчающий старомодное добротное надгробие. В день кончины Михаила Павловича, 22 января 1937 года, Николай Бухарин написал письмо Иосифу Сталину: “Услышишь ли ты меня, Коба? Поймёшь ли, что происходит?..”

От Билли Бонса, персонажа Роберта Стивенсона, остался сундук с новым, старательно вычищенным и выутюженным костюмом, квадрантом, жестяной кружкой, несколькими кусками табаку, двумя парами изящных пистолетов, слитком серебра, старинными испанскими часами, несколькими безделушками, двумя компасами в медной оправе, с пятью или шестью причудливыми раковинами из Вест-Индии, старым, побелевшим от воды шлюпочным плащом, холщовым мешком с дублонами, луидорами, гинеями и пиастрами и завёрнутым в клеёнку пакетом. В пакете, как мы помним, хранилась карта сокровищ. Билли Бонс хоть и был кровожадным пиратом и горьким пьяницей, но наследство оставил образцовое: оружие, наличные, ценные бумаги и романтическая деталь в виде морских раковин.

Владимир Иванович Серков, петербургский архитектор и действительный статский советник, тоже одарил наследников вполне упорядоченными делами. На момент его кончины в Ссудо-сберегательной кассе Артиллерийской академии лежали 954 р. 5 к., в ценных бумагах – 4918 р. 20 к., имущество оценивалось в 15 512 р. 74 к. Долги покойного составляли 651 р. 79 к.

План дома Владимира Ивановича Серкова

На Петроградской стороне у Владимира Ивановича имелся дом по адресу Большая Ружейная[9], 23. Если мы правильно понимаем сохранившиеся документы, здание было двухэтажным, с подвалом, трёхуровневым. Площадь 212 квадратных саженей, что равно примерно 420 квадратным метрам, площадь флигелей 227 квадратных саженей (450 квадратных метров). Сад – 130 саженей, 270 квадратов, весь участок насчитывал 291 сажень, 620 квадратных метров, чуть больше шести соток. В 1882 году при спрямлении улицы у сада отрезали 31 сажень, за которую Владимиру Ивановичу было уплачено 372 р., по 12 р. за сажень. Дом был оснащён двумя санузлами (ватерклозетами) с двумя умывальниками, в одном из ватерклозетов стояла ванна. Ещё имелся умывальник и один кран в прачечной. Всё это было обустроено в 1890 году, а уже в 1891-м в прачечной появился второй кран[10]. Домохозяйство насчитывало одиннадцать-двенадцать человек, лошадь и корову.

Все эти подробности мы знаем благодаря сохранившимся бумагам Английского общества новых водопроводов Санкт-Петербурга. Подписав в 1890 году договор с Обществом, Владимир Иванович заплатил 75 рублей серебром и взял на себя обязательство не обустраивать фонтанов, зимних садов, бань и подземных резервуаров. Выносить воду с участка и тем более торговать ею строжайше запрещалось. Исключение – пожар. На участке, помимо дома: крытый землёй бетонный ледник, двухэтажный флигель, нежилая деревянная служебная постройка, парник, бетонная помойная яма.

Наследники продали дом в 1913 году за тридцать шесть тысяч рублей. Сделка была завершена 15 июня вместе с финальным платежом. Покупательницей выступила купеческая вдова Эмилия Иосифовна Шоле. Её покойный муж Эзра Самойлович Шоле был гильзовым фабрикантом, а дочь Лидия Эзровна – художницей. Она погибла в марте 1943 года в Варшаве – попала в облаву и была расстреляна прямо во дворе дома, в котором жила. Сегодня цена на квадратный метр жилой недвижимости на улице Мира составляет примерно триста тысяч рублей. По минимальной оценке, один только дом сегодня стоил бы сто тридцать три миллиона, плюс участок, плюс сам по себе факт собственного домовладения на Петроградской стороне.

Происхождение Владимира Ивановича окутано романтикой. По одной из версий, род восходит к знаменитому кошевому атаману Ивану Дмитриевичу Сирко (Сърко), известному своими набегами на Крым, шутовским письмом турецкому султану, ставшему известным благодаря художнику Репину, бурными отношениями с Москвой и всякими лихими делами. Доподлинно известно, что отец Владимира Ивановича Иван Данилович Серков родился в 1800 году. Данных немного: в марте 1840 года состоял в лейб-гвардии, в конно-пионерном[11] эскадроне унтер-офицером четвёртого взвода, во второй половине 1841 – первой половине 1842 года поступил на службу в Дворянский полк, был женат на некоей Дарье Петровне, особе лютеранского вероисповедания. В исповедных ведомостях церкви Святого Николая Чудотворца Дворянского полка за 1845–1846 годы имя Ивана Даниловича не упоминается: либо оставил службу, либо умер.

В 1843 году, 7 июля, у Дарьи Петровны и Ивана Даниловича родился сын Владимир. Крестили Владимира Ивановича в домовой церкви во имя святого благоверного князя Александра Невского при 2-м кадетском корпусе. Крёстными выступили дворянин, губернский секретарь Пётр Николаевич Галкин и Елена Лаврентьева, жена Карла Рейгеля, бутафора, служившего при императорских театрах. Возможно, эта жена бутафора и передала Владимиру Ивановичу некоторую тягу к артистической среде, о которой пойдёт речь позже. Церковь, где свершилось таинство, располагалась на Петроградской стороне. Видимо, семья жила поблизости. Владимир Иванович всю жизнь провёл на Петроградской. Через пять лет после его кончины, в ноябре 1918-го, церковь закрыли, а в конце 1922 года ликвидировали. Имущество вывезли в собор Святого равноапостольного князя Владимира, иконостас – весной 1927 года – в Музей отжившего культа. Сейчас в храме расположен актовый зал Военно-космической академии им. А.Ф. Можайского.

Если Владимир Иванович хранил верность Петроградской стороне, то его батюшка – женщинам лютеранского вероисповедания. Запрос в Федеральное казённое учреждение “Центр хранения страхового фонда” принёс любопытные результаты: супруга Ивана Даниловича Дарья Петровна на деле оказалась Доротеей Витт и была у Ивана Даниловича второй по счёту супругой-лютеранкой, сменившей Иоганну Росс родом из города Любека. Судьба Иоганны неизвестна, а Доротея-Дарья, судя по надписи на поваленном могильном камне, скончалась 15 марта 1898 года и на момент кончины носила фамилию Константинова.

Кстати, в Российском военно-историческом архиве в списках штаб- и обер-офицеров первого мушкетёрского батальона Санкт-Петербургского легиона за 1774 год обнаружился ещё один Серков. Цирюльник Михайла. 45 лет, ростом 2 аршина и 5 1/4 вершков. На службу поступил 1 января 1744 года. Бывал в походах Семилетней войны в 1759-м, 1760-м и 1762-м. Бранденбург, Померания. Как говорят бывалые люди, три ходки. Родом из Селенгинской губернии, Троице-Сергиева монастыря, села Алексеева, крестьянин. Как таковой Селенгинской губернии в Российской империи не существовало. Возможно, подразумевался Селенгинский округ, который в первой половине XVIII века входил в состав сначала Сибирской губернии, а с 1724 года – Иркутской провинции. Напрашиваются три вывода: Михайла Серков вполне мог приходиться Ивану Серкову дедом, а Владимиру – прадедом, а интерес к лютеранкам достался Ивану именно от Михайлы, участника походов по германским землям.

Владимир Иванович Серков по документам своего времени имел происхождение “из кантонистов”. Кантонистами назывались сыновья нижних воинских чинов, обязанные к военной службе в силу происхождения. Обязанность, видимо, имела исключения, поскольку, окончив в 1869 году Санкт-Петербургскую академию художеств с дипломом “неклассного художника” с правом производить постройки, Владимир Иванович пошёл по архитектурной части. Получив диплом “неклассного” 2 ноября 1869 года, он уже 7 января 1870-го подал прошение на допуск к конкурсу на звание художника “классного”.

Карьера Владимира Ивановича развивалась ровно и поступательно, за свою жизнь он был награждён орденом Святого Станислава III степени, серебряной медалью “За усердие” для ношения на шее на Аннинской ленте, орденом Святого Владимира IV степени, орденом Святой Анны II и III степеней. Служил архитектором в Главном артиллерийском управлении, в отставку вышел действительным статским советником с мундиром и пенсией. Лишь одно пятнышко затуманивает это светило – выговор по месту службы (Главное артиллерийское управление) за несоблюдение сроков подачи проекта и сметы по перестройке церковного дома. По этому поводу между Владимиром Ивановичем и чиновниками состоялся обмен письмами. Слог писем не только погружает в атмосферу минувшей эпохи, но и является хорошим уроком ведущим деловую корреспонденцию потомкам. Кстати, перед тем как представить Владимира Ивановича к первой в его жизни награде (ордену Святого Станислава) за многочисленную полезную деятельность во время работ по перестройке нового помещения для Главного артиллерийского управления, руководство управления направило запрос санкт-петербургскому обер-полицмейстеру. Артиллеристы спросили у полицейских: не числится ли за юным Серковым чего предосудительного, не состоит ли он в раскольничьих сектах, не подвергался ли наказаниям, не привлекался ли, нет ли препятствий для награждения? Полицейский ответ краток: препятствий нет, генерал-адъютант Трепов. Тот самый Фёдор Фёдорович Трепов-старший – знаменитый генерал, активный участник подавления польских восстаний, фактический глава Санкт-Петербурга, переживший не одно покушение, в том числе Веры Засулич.

Но мы обещали рассказать о тяге Владимира Ивановича к артистической среде. Официальный брак за Владимиром Ивановичем числится, как положено, один – с Надеждой Николаевной Доброхотовой-Серковой, детей в браке родилось двое – погодки Серёжа и Маша. Однако у Владимира Ивановича были и другие дети, и вовсе не от Надежды Николаевны, а от артистки Анны Селиверстовны Реут: Надежда Владимировна, Вера Владимировна, Любовь Владимировна и даже Владимир Владимирович. Все четверо появились на свет прежде Серёжи с Машей. Интересно, в каком составе многодетное семейство проживало на Большой Ружейной в доме с двумя ватерклозетами, двумя раковинами и одной ванной. О потомках мы кое-что знаем. Например, в 1971 году внучка Владимира Ивановича от брака его дочери Надежды с Владимиром Оппенгеймом завещала всё своё скромное имущество Ирине Михайловне Вавресюк-Никитиной, о которой пойдёт речь позже, а дочь Любовь вышла замуж за врача-невропатолога и мастера чувственного эпистолярного жанра Михаила Павловича Никитина, родила четырёх дочерей и, как мы уже знаем, умерла от голода в блокадном Ленинграде в марте 1942 года.

Архитектурный справочник Санкт-Петербурга сообщает данные о некоторых сохранившихся постройках Владимира Ивановича. Доходный дом на улице Чайковского, 26, жилой дом Сергиевского собора (ул. Чайковского, 25), Офицерский корпус Михайловской артиллерийской академии и здание артиллерийского училища (ул. Комсомола, 22–24, ул. Академика Лебедева, 16–20).

Владимир Иванович умер 6 января 1912 года, похоронен на Смоленском кладбище Санкт-Петербурга. Надгробный камень сохранился; навершие, вероятно скульптурное, возможно, выполненное из чугуна или бронзы, утрачено.

“Имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство о выдаче мне удостоверения в моей благонадёжности для предоставления в Восточных языков испытательную Комиссию”. Эти слова юный Григорий Подставин адресует “Его Превосходительству Господину Инспектору студентов Императорского Санкт-Петербургского университета”. Среди сохранившихся архивных бумаг это не единственная просьба о подтверждении благонадёжности. Есть и письменные предписания о строгой необходимости при перемещении из одной губернии в другую вставать на учёт в полиции. Советский институт прописки и современная регистрация по месту жительства – прямые преемницы практик Российской империи.

Григорий Владимирович Подставин родился 9 июня 1875 года в Рыбинске. В гимназии отличался любознательностью и прилежанием, обнаружил себя отличником – разве что знания немецкого и русского были оценены в четыре балла. Впрочем, эти четвёрки не стали преградой для золотой медали. Помимо медали, Григорий получил документ-разрешение с печатью Рыбинской мещанской управы. В документе указано: “…объявитель сего Ярославской губернии рыбинский мещанин, холостой, уволен в разные города и селения Российской империи для собственных надобностей от ниже писанного числа впредь на один год, а по прошествии срока явиться ему обратно, в противном случае поступлено с ним будет по закону”. Указаны приметы: лет 19, рост 2 аршина 6 вершков, волосы чёрные, глаза чёрные, брови чёрные, лицо чистое, грамотный. 1894 год 17 августа. Смесь описания животного и раба, совершенно приемлемая в то время.

Молодые Подставины

Высокие оценки в гимназии в соединении с усердием и невеликим ростом (168 см) не могли не высечь искры честолюбия. Черноглазый Григорий Владимирович окончил факультет восточных языков Санкт-Петербургского университета. Учился со стипендией от Министерства народного просвещения. Знал китайский, японский, корейский, маньчжурский и монгольский языки. В 1899 году магистра Подставина отправили в Корею для совершенствования языка. Молодого человека готовили на преподавательское место в Восточный институт во Владивостоке. Годового содержания было выделено три тысячи рублей.

С 1900 года Григорий Владимирович трудился в должности профессора корейской словесности в Восточном институте. В некоторые годы совмещал преподавательскую деятельность с административной – в 1901 году занимал должность и.о. директора института и одновременно инспектора. Это сообщает то ли о выдающихся способностях Григория Владимировича, то ли о дефиците кадров. Жалованья в ту пору он получал четыре тысячи рублей в год, из которых тысяча рублей были столовыми, а ещё тысяча – надбавка за инспекторство. Квартира Григорию Владимировичу и семье полагалась казённая. На Дальний Восток Григорий Владимирович отбыл с женой, Александрой Павловной Никитиной-Подставиной, ещё одной представительницей уже не чужого нам рыбинско-симбирского семейства. В том же 1901 году новоиспечённого профессора, инспектора и директора наградили орденом Святого Станислава III степени. Архивисты сообщают любопытный факт: со свежеиспечённого кавалера было взыскано пятнадцать рублей за сам орден[12]. Григория Владимировича награждали не раз, но документ об орденском взносе сохранился лишь один.

Первенцем Григория Владимировича и Александры Павловны стал сын Владимир. Не прожив и года, мальчик умер накануне своего дня рождения – 6 июля 1901 года. Спустя почти восемь месяцев, 26 февраля 1902 года, на свет появилась дочь Гали. Крёстной пригласили Наталью Иосифовну Бринер, супругу купца Юлия Иоганновича Бринера. Наталья Иосифовна и Юлий Иоганнович известны в том числе и в качестве бабушки и дедушки звезды Голливуда Юла Бриннера, названного в честь деда и приписавшего к фамилии вторую “н”. В декабре 1903-го родилась Ольга, крёстным выбрали Владимира Николаевича Френца, о котором известно лишь, что спустя восемь лет, 26 мая 1911 года, он покончил с собой. Таинство крещения осуществил священник Пётр Иванович Булгаков, о котором сайт Владивостокской епархии сообщает любопытные вещи. Пишут, преподавал богословие, был склочным, писал анонимные кляузы на коллег, был вычислен, обвинён во “враждебных тенденциях”, нанесении “урона престижу” и “внесении раздора”. Записки его якобы отличала беззастенчивая непристойность как по форме изложения, так и по содержанию. Современного читателя слово “непристойность” наводит на совершенно определённые мысли; интересно, что подразумевалось под непристойностью сто двадцать лет назад. Уволили скандалиста Булгакова в 1907 году.

Александра Подставина с дочерьми

Во время Русско-японской войны семьи сотрудников института были эвакуированы, Григорий Владимирович вывез своих 15 апреля 1904-го, в следующем году эвакуация потребовалась уже всему институту, сотрудники которого прибыли в Верхнеудинск 4 февраля 1905 года. Александра Павловна отправилась в родительский дом в Симбирск, где 14 апреля 1905 года произвела на свет дочь Маргариту. Верхнеудинск тем временем оказался не слишком гостеприимным: Подставиных ограбили. Сохранилось дело “О грабеже, произведённом в квартире инспектора Восточного института Г.В. Подставина 24 сентября 1905 года”. Открывается дело обращением потерпевшего к директору Восточного института: “…проснувшись сегодня утром в 6 часов, я обнаружил, что всё моё ценное имущество, состоявшее в иконах, серебряных вещах, мехах, платье, дамском и женском белье и жениных платьях, хранившихся дотоле в сундуках, похищено неизвестными злоумышленниками”. Далее Григорий Владимирович сообщает о криминогенной обстановке в Верхнеудинске, тревогах о близких и регулярной ночной стрельбе за окном. Следуют жалобы на утрату имущества, накопленного годами честного труда, о материальных и душевных потерях. Григорий Владимирович решительно требует установить возле дома караул, упоминает о письмах уездному начальнику, воинскому начальнику и военному губернатору Забайкальской области. Будучи настоящим интеллигентом, Григорий Владимирович своим оружием выбирает перо.

Галя и Оля Подставины

Никакого караула возле дома не выставили: в распоряжении городских властей было только шесть городовых, а если бы даже их было больше, то закон таких мер не предусматривает. Обещали солдата, который бы спал в соседнем помещении, но и солдата не прислали. Во втором призыве о помощи Григорий Владимирович пишет о запряжённой телеге и грубых мужских голосах. С наступлением темноты раздаются выстрелы, а в час ночи кто-то начал вскрывать запоры ставень на окнах детской. Подставины разбудили хозяйку и других её жильцов, шум спугнул злоумышленников, телега укатила. Этим, однако, дело не кончилось, Подставиным не спалось, с улицы доносились странные глухие удары, телега проезжала мимо с часовыми промежутками аж до пяти утра.

Григорий Владимирович пишет о бессилии полиции и невозможности в такой обстановке выполнять возложенные на него обязанности. Следующую просьбу об охране Подставин подкрепляет весомым аргументом: у него казённые деньги и чрезвычайно важные документы института. Уже 25 сентября директор обещает Григорию Владимировичу переезд в один из домов, занимаемых институтом, сулит частную вооружённую охрану. Тем временем верхнеудинский уездный начальник оправдывается нехваткой городовых и их скудным жалованьем – двадцать пять рублей. Он, мол, ещё с 1899 года подаёт прошения об увеличении числа городовых, но городское самоуправление отклоняет. Не походатайствует ли уважаемый директор института об увеличении числа городовых в Верхнеудинске, раз он теперь в курсе плачевной ситуации с правопорядком? Далее Подставин испрашивает разрешение на оружие. Судя по этим документам, Верхнеудинск образца 1905 года представлял собой настоящий город грехов, где по ночам без стеснения вскрывались дома, а сундуки взламывались и потрошились прямо на улице.

9 сентября 1906 года родилась дочь Ирина; произошло это не где-нибудь, а в Японии. Открытые источники местом рождения называют Токио; сама Ирина, заполняя анкету Бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурской империи, указала город Камакуру. Камакура – один из древнейших городов Японии на острове Хонсю. Японию, кстати, сёстры называют в стиле того времени Ниппоном. Вскоре после окончания войны русские профессора снова начали ездить в Страну восходящего солнца, но отношения с японцами, разумеется, складывались непросто. Если в преподавательской среде японские коллеги русских всячески привечали, то на улицах реагировали иначе. Например, коллегу Подставина по институту, профессора Евгения Спальвина, обвинили в шпионаже, неизвестные бросали в него камни. Видимо, профессиональный интерес был в Григории Владимировиче настолько силён, что даже в такое время он решил отправиться в Токио с беременной женой.

Подставины с детьми и родственниками. Слева направо: сидят – Александра Подставина, Александра Яковлевна и Антон Фёдорович Красниковы, Ира (?) и (стоит) Маргарита (?) Подставины, Лидия Никитина, Григорий Подставин; стоят – Галя Подставина, Ольга Никитина (?), Валентина Никитина, Оля Подставина (?)

Младшая Ариадна обрадовала родителей своим появлением 5 сентября 1912 года во Владивостоке. Восприемницей выбрали женщину-врача, специалистку по женским болезням, хирургии и акушерству, принимавшую пациенток с трёх до шести вечера, Павлу Николаевну Конде-Марквот-Ренгартен. Столь звучная фамилия не может остаться без нашего внимания, пускай даже носителей этой фамилии в дореволюционной России было немало. Причиной распространения потомков принца Конде по Российской империи стала Великая французская революция: родственники герцога Бурбона принца де Конде рассеялись по Европе, породнились в том числе с Ренгартенами. В результате векового фейерверка браков, войн, интриг и эмиграций в 1883 году мещанин Николай Конде-Марквот-Ренгартен просит городскую думу Владивостока передать ему в аренду на двадцать пять лет пять десятин земли под огороды и распашку, а также семь десятин луга. Вся земля расположена по реке Лянчихэ, ныне – Богатой. Запрашиваемую землю мещанину выделили, это, кстати, примерно тринадцать дальневосточных гектаров по нашим меркам. Как сложилась сельскохозяйственная деятельность далёкого потомка принца, мы не знаем, зато знаем, что его дочь, та самая докторка Павла Николаевна, про себя писала не “мещанка”, а “потомственная дворянка”.

Григорий Подставин

Во время Гражданской войны Григорий Владимирович состоял в Белой армии в войсках генерала Дитерихса. В 1922 году уехал с семьёй в Сеул, затем в Харбин, где заведовал изучением русского языка на курсах для китайских рабочих КВЖД. Он скоропостижно скончался от кровоизлияния в мозг 23 марта 1924 года, пережив на два месяца самого Ленина. Генерал Михаил Константинович Дитерихс тоже закончил свои дни в Китае, он умер в Шанхае 9 октября 1937 года и был похоронен на кладбище Лю-Кавей. В годы культурной революции кладбище снесли, теперь на его месте автобусно-троллейбусный парк. Кстати, сестра генерала, Анна, в молодости часто позировала художникам. Самое известное её живописное воплощение – картина “Курсистка” передвижника Ярошенко. Анна была замужем за Владимиром Григорьевичем Чертковым, другом, редактором и издателем Льва Толстого.

Сохранилось дело Гали Григорьевны Подставиной, заведённое 9 октября 1919 года на историко-филологическом факультете Дальневосточного университета. Последняя запись сделана 16 января 1921 года. Обращают на себя внимание несколько фактов: Гали Григорьевна именуется Гали, не Галина и не Галя (точно неизвестно, но мы подозреваем, что такая форма имени – это её собственное изобретение в уже осознанном возрасте); в деле всего пять листов, один лист – разрешение на проживание во Владивостоке; почерки сильно отличаются от дореволюционных, и не в лучшую сторону. Второе дело Гали Григорьевны заведено в 1938 году в Бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурской империи. На фотографии собранная строгая женщина, похожая на себя подростка. Из анкеты узнаём, что гражданство у неё на тот момент советское и она собирается его менять – “подала на эмигрантство”.

Гали окончила восемь классов владивостокской Пушкинской гимназии и прошла три курса истфила Дальневосточного университета, работает преподавательницей Ниппонского института, получает восемьдесят габи. Проживает в отеле “Селект”, за комнату платит двадцать восемь габи, прибыла 13 октября 1923 года из Кореи. Гали не замужем, на иждивении бабушка – Валентина Антоновна Никитина, та самая дочь симбирского купца Красникова. В графе “Политические убеждения” Гали пишет: “правые (русская националистка)”. На вопрос о причине отказа от советского гражданства Гали отвечает, что не желает быть советской подданной. В качестве поручителя называет Георгия Константиновича Гинса, известного учёного-юриста, члена колчаковского правительства.

В заявлении уполномоченному по делам российских эмигрантов Гали указывает, что сохраняла советское гражданство, поскольку планировала отвезти в Петроград бабушку: в Петрограде у бабушки сын, Михаил Павлович Никитин, доктор. Однако доктор умер, необходимость в путешествии отпала. Ничего общего с коммунизмом Гали ни по происхождению, ни по воспитанию, ни по взглядам не имеет, потому и хочет выйти из гражданства. Используется термин “перечисление” – перечисление из подданства СССР в эмигрантское состояние. В это же время от советского гражданства отказывается и сестра Гали, Ольга. Сохранился список членов семьи от 11 мая 1944 года, составленный Маргаритой Подставиной и содержащий краткую практическую информацию. Гали Григорьевна учительствует уже за двести пятьдесят габи в месяц, сестра Ариадна замужем за Борисом Костериным (зарабатывает сто пятьдесят габи), Ольга – библиотекарша в Шанхае, Ирина – машинистка.

Анкета Гали Подставиной

В аналогичном прошении о выходе из советского гражданства Маргарита Подставина пишет, что живёт случайными заработками (примерно сорок габи в месяц), по происхождению дворянка из Рыбинска, на КВЖД служила с 1924-го по 1931-й машинисткой, во время советско-китайского конфликта не увольнялась. Вероисповедание православное, отношение к СССР отрицательное. Училась Маргарита в “коричневой”[13] правительственной гимназии Владивостока. Никакого имущества ни эта наследница купеческих родов, именующая себя дворянкой, ни её сёстры не имели. Зато у Маргариты были кубки: в 1930 году она завоевала переходящий кубок по теннису среди участниц клуба одиноких леди, в 1932-м опять победа и в 1933-м победа.

Анкета Маргариты Подставиной

Ариадна Подставина-Костерина, младшая и единственная на то время замужняя из пяти сестёр, в анкете пишет, что хорошо знает английский и является безработной. По политическим взглядам антибольшевичка (позже монархистка), в Шанхае работала в фирме “Бринер и К°”. В эмиграции Ариадна училась в гимназии имени генерала Д.Л. Хорвата и гимназии М.А. Оксаковской. Окончила косметические курсы доктора Чунихина. Постоянной работы не имела, супруг Борис Костерин зарабатывал тридцать габи. В 1942 году у них уже был сын Алексей двух с половиной лет.

Подставины с дочерьми и бабушкой В.А. Никитиной (Красниковой)

Ольга Григорьевна, как и Гали, проживала в “Селекте” и тоже оставалась незамужней. Ответы на анкетные вопросы знакомые: девица, эмигрантка, прибыла из Кореи, безработная. Ольга немного знала английский, жила уроками.

Гали Подставина. Камакура, 1964

Лучше остальных сестёр иностранными языками владела Ирина Григорьевна, по крайней мере согласно анкете. Английский свободно, французский и немецкий немного. Работала в том числе секретаршей у профессора-геолога Эдуарда Эдуардовича Анерта, который первым спрогнозировал потенциал полезных ископаемых Дальнего Востока, в частности Колымского края и Чукотки. Советские геологи опирались на его труды, колымские гулаговские прииски возникли отчасти благодаря научным предположениям профессора Анерта.

Сохранился газетный некролог от 15 декабря 1940 года, посвящённый кончине бабушки вышеперечисленных девиц Валентины Антоновны Никитиной. “Сёстры Подставины и семья Костериных с глубокой печалью сообщают о смерти любимой бабушки и прабабушки Валентины Антоновны Никитиной, скончавшейся в 8 час. веч. 14 декабря. Вынос из часовни Монастырской больницы в Николаевский собор сегодня в 4 ч. дня. В 4:30 дня будет отслужена панихида. Отпевание – в понедельник, 16 декабря, в 12 ч. дня. Погребение на Новом кладбище”. Другая харбинская газета уделила внимание душевным качествам Валентины Антоновны: “Покойная обладала прекрасными душевными качествами, и смерть её вызвала искреннее сожаление как у родных, так и всех знавших её”. Отпевание давно завершилось, когда поздним вечером того дня британские Королевские военно-воздушные силы совершили налёт на немецкий город Мангейм.

Валентина Антоновна Никитина (Красникова). Подпись на обороте: “От любящей мамы милой моей дочери Лидии”

Маргарита Подставина скончалась 9 сентября 1984 года, Ирина Подставина – 26 июля 1990 года. Обе завершили земной путь в Сан-Матео, в Калифорнии. На фотографиях начала шестидесятых годов седовласая Гали Подставина часто запечатлена в кокетливых позах. Это уже не строгая служащая конца тридцатых. Бескозырка «Смелый» с детского фотопортрета работы Хоситы оказалась пророческой, Гали, судя по всему, и правда всю жизнь была не робкого десятка.

Последние годы она провела в Японии и, судя по собственным комментариям к фото, сделанным в том числе и в городе рождения сестры Ирины – Камакуре, пребывала в игривом настроении: “Послеобеденный отдых у себя на кровати. Вся постель в розовых тонах” или “Ем грейпфрут, соблазняю, чем старше, тем легкомысленнее”.

Рассматривая старые портреты, читая строчки, написанные теми, кого давно нет, понимаешь: одна из граней, пардон за пафос, мудрости таится в умении быть легкомысленным. Чем старше, тем легкомысленнее.

Род Вавресюков уходит корнями в тёмные пучины истории и начинает приобретать очертания только с появлением на свет Ивана Васильевича. Родился он в 1838 году в Царстве Польском спустя шесть с половиной лет после Польского восстания и спустя почти две недели после смерти индейского вождя Оцеолы. В клировой ведомости Дрогичинской Свято-Преображенской церкви есть запись о старшем псаломщике Иване Васильевиче Вавресюке: “…мещанский сын, уроженец посада Остров, Седлецкой губернии, Венгровского уезда, родился 30.01.1838 г. Обучался в училище в посаде Остров, где и окончил курс наук – в 1849 г. Обучался в Холмской причётнической школе – 1864 г. Исполнял должность псаломщика при Гродиской церкви и должность учителя Гродиского начального училища – 1867 г. Состоял псаломщиком Соколовской церкви – 1876 г. Назначен псаломщиком в Дрогичинскую церковь – 15.03.1882 г.” Точное место рождения Ивана Васильевича установить не удалось, чисто юридически это точно не Седлецкая губерния, потому как она была учреждена только в 1867 году. Населённых пунктов, в названии которых фигурирует “Остров”, в тех краях существует несколько, определить, какой именно Остров, не удалось. Вероятнее всего, Остров-Любельский, он расположен ближе всего к другим городкам, в которых Ивану Васильевичу приходилось учиться и служить. Теперь эти территории принадлежат Польше и Беларуси.

О детях Ивана Васильевича сохранились противоречивые сведения. Один сын, Владимир Иванович, будущий банковский служащий, точно был. Ещё двое под вопросом. В архивах Семинарии сохранились записи об Иване Ивановиче Вавресюке, выпускнике Московской духовной академии, преподавателе Благовещенской духовной семинарии, а также о Николае Ивановиче Вавресюке, священнике 19-го стрелкового Оренбургского полка времён Гражданской войны. Можно предположить, что Иван Иванович, Николай Иванович и Владимир Иванович были братьями. Их объединяют фамилия, отчество и обучение в Холмской духовной семинарии[14]. Есть, впрочем, и другое мнение. Ирина Вячеславовна Вавресюк, внучка Владимира Ивановича по линии младшего сына, вспоминает, что дед говорил о брате Станиславе, который якобы жил в Москве, ни о каких других братьях упоминаний не было. Существует и третий источник, клировая ведомость, сообщающая состав семьи Ивана Васильевича. Согласно ей в семействе у него, помимо супруги, Марии Леонтьевны, урождённой Струкович, тридцати шести лет, была дочь Александра тринадцати лет, сын Владимир двенадцати лет, дочь Елена десяти лет и сын Николай пяти лет. Ни Иван, ни Станислав не упомянуты. Зато личность полкового священника Николая Ивановича обретает уверенную телесность.

Кем бы ни приходились Ивану Васильевичу все эти Вавресюки, они пошли дальше него и карьерно, и географически. В обязанности псаломщика (дьячка) входили весьма скромные задачи: под наблюдением священника и по его распоряжению читать или петь тексты Священного Писания, сопровождать священника при посещении прихожан, вести метрические книги. Задачи скромные, но именно благодаря записям Ивана Васильевича и его коллег мы хоть что-то узнаём о предках, о появлении на свет и заключении брака. Узнаём имена и даты, узнаём то немногое, что чаще всего остаётся в этом мире после нас.

В Российском государственном историческом архиве сохранилось дело Владимира Ивановича Вавресюка, заведённое канцелярией Государственного банка Российской империи в 1897 году. Оно состоит из двух томов и заканчивается мартом 1920 года. Более двухсот страниц содержат информацию об официальной стороне жизненного пути Владимира Ивановича, неофициальность тоже, впрочем, кое-где пробивается. На момент составления дела Владимир Иванович носил чин статского советника и служил управляющим Оренбургским отделением Государственного банка. Вероисповедания православного, награждён орденами Святой Анны II степени, Святого Станислава II и III степеней и Святого Владимира IV степени. Также светло-бронзовой медалью в честь 300-летия дома Романовых. Жалованья в год получал 2700 рублей, столовых – 1300 рублей, итого 4 тысячи рублей.

Родился Владимир Иванович 27 июля 1872 года в семье псаломщика Ивана Васильевича и Марии Леонтьевны Вавресюк, имений родовых или благоприобретённых не имел, в походах и сражениях не участвовал, наказаниям и взысканиям не подвергался. В 1902, 1906, 1909, 1910 и 1912 годах бывал в двухмесячных и двухнедельных отпусках, всегда возвращался в срок. В 1902 году вступил в брак с девицей Юлией Александровной Петровой. Церемония заключения брака состоялась 24 июля, а значит, первый отпуск был потрачен Владимиром Ивановичем на подготовку к бракосочетанию и медовый месяц. 23 апреля 1903 года родилась Елена, 31 декабря 1904 года – Борис, 15 мая 1906 года – Ольга, 19 августа 1907 года – Вячеслав.

Владимир Иванович Вавресюк

Образование Владимир Иванович получил в Холмской духовной семинарии и Санкт-Петербургской духовной академии, которую окончил в 1897 году со степенью кандидата богословия. Спустя год, 15 апреля 1898 года, ректор академии напишет в рекомендательном письме, что на занятиях Владимир Иванович отличался усердием и благонравием. Ректор не лукавил, послужной список Владимира Ивановича – наилучшее тому подтверждение. 1 июня 1898 года он определён канцелярским чиновником в Государственный банк. 21 декабря того же года утверждён в чине коллежского секретаря. 1 января 1899 года назначен помощником делопроизводителя 3-го разряда, 1 августа – повышение до 2-го разряда, а ровно за сто лет до крушения башен-близнецов (с поправкой на расхождение в календарях), 11 сентября 1901 года, Владимир Иванович становится помощником делопроизводителя 1-го разряда. 19 ноября того же года ему присваивается чин титулярного советника.

Карьера Владимира Ивановича в Российской империи завершилась титулом статского советника, присвоенным ему Высочайшим приказом по гражданскому ведомству от 15 ноября 1916 года. Последовательный, многолетний трудовой путь в одной сфере, усердие и благонравие. Осмелимся предположить, что сам Владимир Иванович предпочёл бы и дальше существовать в рамках такого вот личного дела с неспешным восхождением по ступеням общественного положения, но судьбе было угодно распорядиться иначе, судьба и раньше позволяла себе некоторую экзотику. Например, согласно сохранившемуся в деле прошению, поданному Владимиром Ивановичем в апреле 1898 года на имя его превосходительства господина управляющего Государственным банком, Владимир Иванович сообщает, что, окончив Духовную академию в 1897 году, он отправился в Бразилию. Правда, по работе. Едет к русскому посланнику Михаилу Николаевичу Гирсу в качестве домашнего учителя его сына. Уже в марте 1898 года Владимир Иванович из Бразилии вернулся, привезя своего ученика, который поступил в Петербурге в училище правоведения. В том же году Михаил Николаевич Гирс был переведён посланником в Китай, за активные действия на благо России в период боксёрского восстания награждён Святой Анной I степени с мечами, во время Гражданской войны в России был представителем генерала Врангеля при командовании союзников, умер в Париже в 1932 году.

Поступив на службу в Государственный банк, Владимир Иванович дал письменное обязательство сохранять в тайне всё, касающееся операций банка и его счетов, а также подтвердил, что не принадлежит ни к каким масонским ложам и другим тайным обществам, под какими бы названиями они ни существовали, и впредь к оным принадлежать не будет. Банком был направлен секретный запрос в департамент полиции, не был ли Владимир Иванович замечен в чём-либо предосудительном. В ответ департамент полиции уведомил Государственный банк (тоже секретно), что сведениями, порочащими Владимира Ивановича, не располагает.

Владимир Иванович подаёт прошение на имя обер-прокурора Священного синода Константина Петровича Победоносцева. Просит освободить от обязанности трудиться в духовном ведомстве и сложить с него долг за казённое содержание в Холмской духовной семинарии. Десятки лет спустя глава Русской православной церкви за рубежом митрополит Евлогий вспоминал, что уже в конце XIX века наметилась тенденция: выпускники семинарий по всей Российской империи повально отказывались связывать свою жизнь с церковью. Синод постановил долг за содержание в семинарии (660 рублей) Владимиру Ивановичу простить, а выплату долга за обучение в сумме 900 рублей отсрочить на три года с последующей беспроцентной рассрочкой на десять лет. 16 июля 1897 года из Холмской духовной консистории ему выдан билет на свободное проживание во всех местах Российской империи и Царства Польского. Место составления документа – Варшава.

Выписка из Высочайшего приказа по гражданскому ведомству по Госбанку, его конторам и отделениям от 21 декабря 1898 года сообщает, что “Вавресюк В.И. числится канцелярским чиновником банка с 1 июня 1898 года”. На одной с ним странице содержатся фамилии других банковских чиновников, среди которых попадаются литературные. Помощник бухгалтера второго разряда Фрост, помощник бухгалтера второго разряда Жуковский, помощник делопроизводителя третьего разряда Улиссов. В марте-апреле Владимир Иванович приносит присягу на верность банку. Живёт Владимир Иванович в этот период по следующим адресам: Обводный канал, д. 17, Кузнечная, д. 8, наб. реки Фонтанки, д. 53, Большая Московская, д. 7.

9 января 1901 года Владимир Иванович получает положительную характеристику от управляющего Виленским отделением банка. Управляющий отмечает его рвение “не только в операционные часы, но и вечерами”, “примерное трудолюбие” и “большие способности”. Управляющий счёл Владимира Ивановича “вполне подготовленным лицом для занятия ответственной должности в провинциальном учреждении Банка”. Весной 1902 года, а именно 15 мая, Владимир Иванович подаёт прошение управляющему Государственным банком. В документе сообщается о желании вступить в брак и просьбе выдать “необходимое для сей цели свидетельство”. Ниже на прошении резолюция: “К разрешению вступления в брак препятствий не встречаю” и подпись “инспектор Н. Бояновский”. Судя по всему, это Николай Игнатьевич Бояновский, которого мы ещё встретим. В ответе на прошение небрежным почерком написано, что препятствий для бракосочетания нет, жених холост. Согласно выписке из метрической книги, брак был заключён тем же летом: 24 июля Владимир Иванович, двадцати девяти лет от роду, взял в жёны уже упомянутую девицу, дочь умершего коллежского асессора Юлию Александровну Петрову, двадцати пяти лет. Для обоих этот брак был первым.

Место помощника делопроизводителя 3-го разряда сменилось должностью делопроизводителя 1-го разряда в чине коллежского асессора. По военной линии Владимир Иванович не двигается, оставаясь ратником ополчения второго разряда, в походах против неприятеля участия не принимает. К моменту рождения в 1907 году второго сына Вячеслава Владимир Иванович уже контролёр Уфимского отделения Госбанка и коллежский асессор. 17 сентября 1909 года получает предложение возглавить Одесскую контору банка. По такому случаю причитаются “прогонные деньги” на переезд 243 рубля 84 копейки на 4 лошадях по 7-му классу. 29 сентября Владимир Иванович отправляет в Уфу телеграмму: “Всею душою благодарю Вас за несомненное участие в назначении в Одессу”. Следом летит вторая телеграмма: “Почтительнейше прошу Ваше Превосходительство принять мою глубокую благодарность за назначение в Одессу. Приложу все старания, чтобы оправдать Ваше доверие. Вавресюк”. Каким благодетелям эти телеграммы адресованы, остаётся только гадать. С 23 сентября 1909 года Владимир Иванович – директор Одесской конторы Государственного банка. 8 декабря 1912 года министр финансов Алексей Владимирович Коншин утвердил ему оклад, как у Подставина во Владивостоке, – четыре тысячи рублей.

Ежегодно Владимир Иванович ходатайствует об отпуске, форма обращения в этих рутинных прошениях заслуживает внимания: “…имею честь покорнейше просить Ваше Превосходительство”. 22 марта 1912 года Владимир Иванович покорнейше просит двухмесячный отпуск, “необходимый для поправления здоровья”. 1 июня того же года он получает отпуск и очередное повышение – Владимира Ивановича производят из надворных советников в советники коллежские, а ещё он получает перевод в другой город, тоже на О. С 1 января 1913 года Владимир Иванович назначается управляющим Оренбургским отделением Государственного банка Российской империи. Оклад прежний.

Переезд из приморской О. в степной О. не показался подарком ни Владимиру Ивановичу, ни его супруге. 20 января 1916 года он отправляет в Госбанк телеграмму:

Владимир Вавресюк с женой Юлией Александровной и детьми Борисом, Еленой (стоит), Ольгой и Вячеславом. Уфа, 1909–1910 гг.

19 апреля он снова телеграфирует:

Просьбы о переводе сыплются одна за другой.

24 апреля датировано письмо очередному “его превосходительству”, однофамильцу одной из будущих невесток Владимира Ивановича, Д.Т. Никитину, приведём здесь большую его часть.

14 мая того же 1916 года к переписке подключается та самая изнервничавшаяся супруга Юлия Александровна. Пишет она знакомому нам Николаю Игнатьевичу Бояновскому:

“Бесконечно” Юлия Александровна написала через “з”, на паспортной книжке Владимира Ивановича стоит надпись “безсрочно”, орфографические правила с тех пор изменились.

В августе и октябре Владимира Ивановича дважды вызывают в Петроград. Что там происходило, не знаем, но следующее сохранившееся письмо датировано 4 августа 1917 года и отправлено снова из Оренбурга. Владимир Иванович пишет некоему глубокоуважаемому Афанасию Владимировичу. Владимир Иванович сообщает, что после отъезда Афанасия Владимировича жизнь отделения некоторое время продолжалась беспечно, “советы не тревожили нас”, но в конце июля некто Галицкий принялся распространять среди чиновников слухи, будто некое дело выиграно, кто-то скоро вернётся в Оренбург и Владимир Иванович будет переведён. Далее удаётся разобрать лишь фрагменты фраз: “очередная нелепость, поспособствовать назначению, впредь до окончательного решения, поддерживаемые слухи, перестал ходить на службу, взяли на военную службу, выселили из квартиры, обстоятельство встревожило чиновников отделения…” Всё это касается перипетий в коллективе отделения банка, с февраля живущего при новом правительстве. Есть и такой фрагмент: “Вы, вероятно, помните историю помощника бухгалтера Некрасова: под влиянием угрозы быть убитым мужем любовницы он покинул Оренбург и подал прошение о переводе в другое отделение банка. Сидит в Орле, хотя отпуск его кончился 29 июля. Оттуда бомбардирует меня телеграммами”. И немного о семье: “Жена моя с первого дня приезда в Оренбурге ноет, шлёт Вам свой искренний привет и наилучшие пожелания”. Нельзя не отметить, что бухгалтер Некрасов, в отличие от Вавресюка, нашёл-таки способ выбраться из Оренбурга.

Выбраться из Оренбурга Владимиру Ивановичу всё-таки в каком-то смысле удалось. Но не о таком переводе он мечтал. Второй том его личного дела открывается документом от 12 марта 1919 года. Владимир Иванович пишет управляющему Государственного банка:

Иван Григорьевич Акулинин в дни встречи с Владимиром Ивановичем Вавресюком занимал пост главного начальника Оренбургского военного округа белого движения на Урале, в 1928 году посвящён в масонство, умер в 1944 году в Париже.

Завершается это объёмное письмо так:

22 марта 1919 года Владимир Иванович письменно сообщает о краже бумажника. “Вчера, 21 марта 1919 года, на малороссийском концерте в военном театре (здание «Модерат») у меня похищен из кармана бумажник, в коем находилось выданное мне удостоверение Губфинотдела о том, что я состоял в составе ликвидационной комиссии по делам Госбанка. Ввиду чего покорнейше прошу войти и представиться в Губфинотделе и выдать мне новое удостоверение взамен утраченного. Заявление о похищении мною подано в Иркутскую милицию”. Нашёлся ли бумажник, не знаем, но 9 апреля 1919 года Владимир Иванович с женой и, видимо, детьми размещён в Омске. Указом министра финансов он утверждён в должности старшего инспектора Государственного банка, а приказом от 27 июня назначен уже директором отдела местных учреждений Госбанка. Министром в то время в том краю был Иван Адрианович Михайлов. Он способствовал приходу к власти Колчака и даже считался серым кардиналом колчаковского правительства, старался в условиях Гражданской войны проводить эффективную экономическую политику, в конце 1919 года эмигрировал в Китай, во время японской оккупации сотрудничал с японской военной миссией, в 1945-м был арестован Смершем, 30 августа 1946 года расстрелян в Москве.

Владимир Иванович Вавресюк

4 сентября 1919 года Владимира Ивановича командировали в Читу. При нём жена. В Омск вернулся тоже с женой. О таких ли поездках помышляла Юлия Александровна? Затем с ревизионными задачами Владимир Иванович перемещается в Иркутск. 2 февраля 1920 года подаёт прошение в канцелярию банка: “Покорнейше прошу выдать отдельную паспортную книжку на имя моей жены…” Уже 6 марта датирован документ, где среди прочих упомянут и Владимир Иванович Вавресюк. Документ подписан заведующим финансовым отделом губревкома Бисенеком и обязует сотрудников Государственного банка составить отчёт по сметным расходам с сентября 1919 года. Вольдемар Иванович Бисенек (Bisenieks) был арестован то ли в 1937-м, то ли в 1938-м и 6 сентября 1938 года расстрелян. Правнуком Вольдемара Ивановича является историк, политик, в 2022 году внесённый Минюстом Российской Федерации в список иноагентов, в 2023-м приговорённый к 25 годам лишения свободы по обвинению в государственной измене, а 1 августа 2024 года вышедший на свободу в рамках обмена заключёнными между Российской Федерацией и западными странами, Владимир Кара-Мурза.

На этом пожелтевшие, как водится, документы, сохранившие столько событий и дат из жизни Владимира Ивановича Вавресюка, почти заканчиваются. Книга записей о проживающих в Ленинграде в доме 25 по набережной реки Карповка, в квартире 20, за 1933–1941 годы сообщает, что Владимир Иванович и Юлия Александровна прибыли 1 ноября 1922 года из Харькова. “Харьков” написан без мягкого знака – Харков. Из домовой книги 1927–1928 годов узнаём, что Владимир Иванович занимает две комнаты и трудится заместителем главбуха в Ленинградском кровельном тресте, сын Вячеслав записан учащимся Ленинградского механического техникума, а дочь Ольга – счетоводом производственного союза. Ольга занимает одну комнату. Юлия Александровна записана домохозяйкой на иждивении мужа, отдельных комнат за ней не числится, её мечта о переезде из Оренбурга осуществилась.

Юлии Александровны не стало 23 июля 1940 года. Жену Владимир Иванович пережил чуть больше чем на год, а своего старшего сына Бориса, казнённого в 1938-м, почти на три года – Владимир Иванович умер 31 июля 1941 года. Совинформбюро в тот день сообщило, что “вражеские самолёты трижды пытались совершить налёт на Ленинград. Все попытки были отбиты зенитной артиллерией и нашими истребителями”.

Юлия Александровна родилась в Санкт-Петербурге 15 июля 1877 года – в разгар Русско-турецкой войны в день временного отступления русских войск из городка Ловча в тридцати километрах от Плевны. Из метрической книги собора преподобного Сампсона Странноприимца, содержащей запись о браке Юлии Александровны, мы узнаём, что поручителями с её стороны выступили двое её однофамильцев, видимо, братьев: отставной губернский секретарь Александр Александрович Петров и студент Санкт-Петербургского императорского университета Сергей Александрович Петров. Другая метрическая книга, на этот раз Введенской церкви, сообщает о крещении дочери Елены, восприемницей уже не записана, а впечатана на машинке вдова коллежского асессора Пелагея Петровна Петрова. Причастность к усопшему коллежскому асессору и фамилия наводят на мысль, что Пелагея Петровна приходилась Юлии Александровне матерью.

Владимир и Юлия Вавресюки в советские годы

При крещении сына Бориса восприемниками выступили уже знакомый нам Александр Александрович и жена потомственного дворянина Клавдия Александровна Орлицкая. Если это сестра Юлии Александровны, то у их родителей явно была склонность наделять дочерей древнеримскими именами. Про Клавдию Александровну известно, что родилась она в 1878 году, а умерла в блокадном августе 1942-го. Проживала на набережной реки Карповки д. 28, кв. 12. Сейчас по этому адресу находится дом 1957 года постройки.

Выйдя замуж за банковского служащего, Юлия Александровна обрекла себя на переезды. Петербург, как мы знаем, сменился Уфой, Уфа – Одессой, Одесса – Оренбургом. Интересно, что своих четверых детей Юлия Александровна родила в Санкт-Петербурге, по крайней мере, крестили их всех именно там. Одним из восприемников на крещении сына Вячеслава 2 сентября 1907 года выступил Сергей Александрович Петров, указанный в метрической книге дворянином. За пять лет до этого Сергей Александрович был записан студентом.

По воспоминаниям Ирины Вячеславовны Вавресюк, дочери Вячеслава Владимировича, внучки Юлии Александровны, у той были проблемы с психикой. Вспоминая упомянутые Владимиром Ивановичем “нервозность” с “нытьём” и собственное Юлии Александровны драматичное письмо Бояновскому, можно предположить наличие у неё некоторой экзальтированности, но было ли это симптомом душевной болезни или результатом стресса от необходимости воспитывать четверых детей в атмосфере постоянных переездов, плюс “азиатский уклад жизни”, плюс Гражданская война… Великую Отечественную Юлия Александровна уже не застала, скончалась она 23 июля 1940 года.

Кстати, место последних лет жизни Юлии Александровны, дом на набережной реки Карповки, сохранился по сей день, сейчас в нём находится Центр психотерапии и психиатрии.

Расхожий тезис, что историю следует изучать либо по документам, либо по свидетельствам очевидцев, не то чтобы разбивается, но несколько блёкнет на фоне судьбы Бориса Владимировича Вавресюка. Так случилось, что о нём сохранилось некоторое количество документов и свидетельств и все они содержат порой противоречивую, а порой и вовсе фантастическую информацию. Согласно справке на арест (были и такие документы) от 11 февраля 1938 года, Борис Владимирович Вавресюк родился 31 декабря 1904 года в Седлецкой губернии, с первого дня своей жизни был поляком и не просто поляком, а сыном крупного польского помещика, в справке написано “помещика Польши”. Помещик Польши… звучит как “наместник Бога на земле”. Точно известно, что в 1938 году Борис Владимирович был гражданином СССР, беспартийным и работал на московском заводе № 205 заместителем главного конструктора. Проживал Борис Владимирович на шоссе Энтузиастов, в районе Дангауэровка, корп. 9, кв. 28.

Анкета арестованного Бориса Вавресюка

Дангауэровка заслуживает отдельного внимания. Это и теперь существующий в Лефортове микрорайон из двадцати четырёх пятиэтажных конструктивистских корпусов, построенный с 1928 по 1932 год на территории рабочей слободы бывшего завода Дангауэра и Кайзера. В ордере на арест № 3676, выданном сотруднику оперативного отдела УГБ управления НКВД СССР по Московской области Михайлову, написано: “шоссе Энтузиастов, новые дома”. Итак, Борис Владимирович Вавресюк был арестован в собственной квартире в новом ЖК.

Но вернёмся к справке на арест. Справка сообщает, что Борис Владимирович был настроен к советской власти враждебно и высказывал свои взгляды среди работников завода № 205. Помимо этого греха, за Борисом Владимировичем числились и другие. Скрыл связь с отцом, польским помещиком, и наличие родственников за границей. В свободное от работы время Борис Владимирович собирал вокруг себя контрреволюционно настроенных лиц и занимался шпионской деятельностью.

Борис Вавресюк. Фото из следственного дела

Арестовали Бориса Владимировича в пятницу, 18 февраля 1938 года, арест проводил комиссар оперативного отдела УГБ Михайлов, присутствовал представитель домоуправления Борис Иосифович Шварцман. Сотрудники НКВД в протоколе обозначены фамилиями, остальные присутствовавшие записаны с именами и отчествами. В тот же день Борис Владимирович ответил на вопросы анкеты: родился в 1904 году в Ленинграде, поляк из мещан, работает на заводе № 205 заместителем главного конструктора. Член профсоюза. В царской армии не служил, в белой армии не служил, в Красной армии не служил. Не судим, здоров. Жена – Вавресюк Ирина Михайловна, тридцать лет, домохозяйка. Дочери: Галина, семь лет, Наталья, полтора года.

Два официальных документа, и в каждом разное место рождения. Но это не предел: в протоколе единственного допроса Бориса Владимировича, состоявшегося в праздничный день 23 февраля 1938 года, указано, что родился он не в Седлецкой губернии и не в Ленинграде, а в Варшаве. Разве что год всё тот же, 1904-й. Сын помещика, конструктор на заводе № 205, женат, две дочери. Никого из перебежчиков и политэмигрантов не знает, имел тесные связи с работавшими на заводе иностранными специалистами, например с конструктором электромеханического сектора немцем Саком и его соплеменником Каулем. Стал захаживать к Саку в гости, Сак наносил ответные визиты. Тем временем Кауль уехал за границу, а Сака арестовали. Сак оказался шпионом. Из числа знакомых арестованы Страшнов, Сосенский, Синицкий – все на С и все в 1937 году. Обычно встречались на квартире специалиста Синицкого, по совместительству одного из участников шпионско-разведывательной группы.

Следствие интересовалось почему-то именно Саком. В ходе допроса выяснилось, что ещё в 1934 году Сак завербовал Бориса Владимировича для выполнения шпионско-разведывательной работы на территории Москвы. При одном из посещений квартиры Сака тот предложил Борису Владимировичу передавать ему секретные сведения оборонного значения, а Борис Владимирович взял и согласился. В протоколе отмечено, что те самые секретные сведения были добыты нечестным путём. Борис Владимирович долго колебался, но конструктор Сак убедил его, что об этом никто и никогда не узнает, зато Борис Владимирович получит хорошее вознаграждение. Кроме того, Сак убедил Бориса Владимировича, что они не одиноки, дело верное, бояться не нужно. В протоколе так и написано.

После заключения шпионского соглашения с Саком Борис Владимирович принялся передавать ему секреты. “Передал сведения о конструкции прибора для управления артиллерийским зенитным огнём, так называемый прибор ВЕСТ, передал точные сведения о конструкции кабельного хозяйства телефонии по обслуживанию артиллерии, так называемой СИРЕНЫ”. Больше ничего передать не успел, Сака арестовали как шпиона немецкой контрразведки. Читателю может показаться странным, что шпион немецкой контрразведки работал в Советском Союзе, ведь контрразведка занимается борьбой со шпионской деятельностью в собственном государстве. Предложим читателю воспринимать это противоречие как часть стиля той противоречивой эпохи. В любом случае, кем бы ни был конструктор Сак, его арест шпионскую карьеру Бориса Владимировича не прервал: уже летом 1935 года к нему на квартиру явился начальник заводского финотдела Синицкий. Этот самый Синицкий сказал Борису Владимировичу, что контрреволюционную деятельность надо продолжать, работать он теперь будет с ним, с Синицким. Недолго думая, Борис Владимирович передал Синицкому сведения о конструкции прибора СКА со всеми введёнными в этот прибор изменениями, сведения о конструкции секретного прибора ВИРАЖ и в качестве бонуса – данные ещё о каком-то приборе, написано неразборчиво. В общей сложности он передал сведения о трёх приборах и, возможно, передавал бы ещё, но в 1937 году Синицкий был взят под стражу.

На первом и единственном допросе Борис Владимирович признал себя виновным, но на этом расследование не закончилось. Уже 8 апреля майор госбезопасности Якубович утвердил обвинительное заключение, в котором постановил направить в суд дело Вавресюка (№ 767), обвиняемого по статье 58 пункт 6 УК РСФСР. На тот момент Борис Владимирович содержался в Таганской тюрьме. Пункт вменённой ему статьи звучал так:

Спустя месяц и неделю после отправки дела в суд, 17 мая 1938 года, был допрошен единственный свидетель, заместитель парторга Павел Андреевич Стрельников. Видимо, даже в те времена молниеносных приговоров обвинению требовался хоть какой-нибудь аргумент. На допросе Павел Андреевич первым делом сообщил, что взаимоотношения с Борисом Владимировичем у него нормальные. Тем не менее Стрельников понимал: Борис Владимирович – враждебный элемент, ко всем политическим мероприятиям относился дезорганизующе и даже вёл работу среди окружающих беспартийных масс, дабы сорвать очередное политическое мероприятие. Агитировал не входить в политические кружки, не посещать общезаводские политические доклады, используя своё начальственное положение, умышленно загружал сотрудников сверхурочной работой. Но и этого Борису Владимировичу было мало. Каждого работника он изучал, группировал вокруг себя лиц, заражённых пережитками буржуазной идеологии, и направлял их против партийно-общественных мероприятий, митингов и демонстраций. Последней каплей для Стрельникова стало то, что в конце 1937 года на его предложение записаться в новый политический кружок Борис Владимирович ответил отказом, заявив, что ему там делать нечего. Невольно видишь параллель между претензиями зама парторга Стрельникова к заму главного конструктора Вавресюку и претензиями императора Нерона к сенатору Тразее Пету: в 56 году нашей эры последнему вменили “склонность подвергать всё молчаливому осуждению” и “уклонение от общественных обязанностей в пользу бездеятельного досуга”, приговор – смерть.

В судьбе Бориса Владимировича Стрельников фигурирует не единожды. Ещё 5 мая 1937 года он написал тревожное письмо в райком ВКП(б) Первомайского района, приведём условно поэтическую выжимку с сохранением стиля и вокабуляра.

Не о каждом инженере-конструкторе можно узнать столько противоречивой информации – а в случае с Борисом Владимировичем Вавресюком мы добрались только до середины. В день выписки справки на арест была выдана и другая справка – с места работы, с завода № 205 имени Н.С. Хрущёва. Подписана эта справка директором завода по найму и увольнению Сапранцевым.

Обвинительное заключение Бориса Вавресюка

Допрос единственного свидетеля Стрельникова ещё не состоялся, но 13 апреля 1938 года обвинительное заключение уже было вынесено. Обвиняемый признал себя виновным.

Восемнадцать лет спустя, 1 октября 1956 года старшая дочь Бориса Владимировича, Галина Борисовна Терехова, подала заявление в военную прокуратуру Москвы.

Удивительно, но тут-то и началось дотошное расследование не столько дела Вавресюка, сколько расследования против него. Следователи попытались добросовестно разобраться в деятельности своих предшественников. 28 мая 1956 года в Риге был допрошен специалист Синицкий, прошедший восемь лет исправительно-трудовых лагерей. Ян Карлович Синицкий, 1896 года рождения, по национальности поляк, награждённый медалью “За трудовое отличие”, тот самый, который убедил Бориса Владимировича продолжать шпионить, тот самый, которому Борис Владимирович запросто передал чертежи по двум секретным приборам СКА и ВИРАЖ и ещё по одному, который указан неразборчиво, тот самый Синицкий, арестованный 2 сентября 1937 года и не признавший себя виновным на допросах, заявил, что никакого Вавресюка Бориса Владимировича никогда не знал и никаких сведений о нём не имеет. Спустя неделю в Саратове допросили одного из конструкторов завода № 205, Брызгалова Анатолия Васильевича. Анатолий Васильевич показал, что Вавресюк был хорошим руководителем, ежедневно проверял выполнение работ и с конструкторами на рабочем месте обсуждал их выполнение. Был энергичным и жизнерадостным. Антисоветских или антипартийных выступлений он никогда от Вавресюка не слышал. Его выступления на производственных совещаниях носили деловой характер и были направлены на устранение неполадок. Был честным специалистом, среди конструкторов пользовался заслуженным авторитетом. Брызгалов отметил склонность Вавресюка к спиртным напиткам и встречам с женщинами.

В случае со свидетелем Анатолием Васильевичем Брызгаловым можно разглядеть пустяковое совпадение: за пятьдесят девять лет до июньского допроса симбирский нотариус Михаил Васильевич Брызгалов заверял различные документы будущего тестя Бориса Владимировича Вавресюка Михаила Павловича Никитина, тогдашнего выпускника гимназии. Идентичность фамилий и отчеств, вероятнее всего, является случайностью, однако мы не вправе пренебрегать даже случайными совпадениями. Мишель Уэльбек пишет: “Совпадение – это когда Господь подмигивает тебе”[16].

29 июня 1957 года было вынесено заключение начальника управления Комитета госбезопасности при СМ СССР по г. Москве генерал-майора В.С. Белоконева по архивно-следственному делу № 477312. Проверкой Вавресюка Б.В. каких-либо материалов, уличающих его в шпионской деятельности, добыто не было. 11 сентября 1957 года в военный трибунал Московского военного округа был подан протест в порядке надзора главного военного прокурора А.Г. Горного. Результатом стало заключение:

Справка на получение компенсации за имущество Бориса Вавресюка

14 октября 1957 года военный трибунал Московского военного округа вынес постановление Н-3157/Д, отменяющее решение от 2 августа 1938 года, дело закрыли за отсутствием состава преступления. 2 ноября 1957 года мужу Галины Тереховой Валентину Терехову была вручена справка о реабилитации Бориса Владимировича. В том же 1957 году, 13 апреля, родственникам было выдано свидетельство о смерти Бориса Владимировича. Согласно этому документу, он умер 17 декабря 1943 года от общего заражения крови. 9 января 1959 года Галина Борисовна Терехова получила от государства компенсацию за конфискованное у Бориса Владимировича имущество. Сумма выплаты составила 3293 рубля 90 копеек. Квитанция сохранилась.

Майор Якубович Григорий Матвеевич, заместитель начальника управления НКВД по Московской области, подписавший обвинительное заключение в деле Вавресюка, был арестован 19 сентября 1938 года, а 26 февраля 1939 года расстрелян. Начальник 3-го отдела УГБ управления НКВД по Московской области капитан Иван Сорокин, подписавший справку на арест и обвинительное заключение, прославился тем, что вскрыл и ликвидировал шпионско-террористическую организацию, созданную чешскими разведывательными органами. Одним из арестованных стал некий Дмитрий Быстролётов. Быстролётову дали двадцать лет. Судьба Быстролётова заслуживает внимания, ведь он и в самом деле был шпионом, точнее, разведчиком, советским разведчиком. Капитана Сорокина арестовали 16 сентября 1938 года, 13 августа 1939 года – расстрел. Помощник начальника Первомайского РО УГБ Управления НКВД по Московской области Будейкин Александр Васильевич, подписавший постановление об избрании меры пресечения и сразу после ареста заполнивший анкету Бориса Владимировича, был уволен из органов 29 декабря 1938 года и арестован. Через несколько месяцев Будейкина освободили и повысили в звании до старшего лейтенанта. Он погиб 6 октября 1941 года. Следователь Меняшкин Алексей Иванович, проведший первый и единственный допрос Бориса Владимировича, был убит 23 сентября 1944 года на Украине в селе Жихтинец Черновицкого района в ходе боестолкновения с отрядом УПА[17].

На месте его гибели был установлен памятник “Скала трёх чекистов”, ныне демонтированный. Капитан КГБ Карл Петерович Витолс, опросивший в Риге специалиста Синицкого, в декабре 1962 года был назначен прокурором Латвийской ССР, в дальнейшем работал в органах прокуратуры на руководящих должностях, с 1986-го на пенсии. Владимир Семёнович Белоконев, курировавший дело по реабилитации Бориса Владимировича и выросший в процессе расследования с полковника до генерал-майора, умер в 1974 году и был похоронен на Введенском кладбище, неподалёку от района Дангауэровка. Следов единственного свидетеля обвинения Павла Андреевича Стрельникова найти не удалось, во время Великой Отечественной войны завод был эвакуирован в Саратов, но и в Саратове Стрельников не обнаружился. Шпион Сак испарился. Приборы ВИРАЖ, СК и КД завод на момент доследования не изготовлял, а данными по их разработкам в 1936–1937 годах не располагал.

Борис Владимирович Вавресюк родился в Санкт-Петербурге в пятницу, 31 декабря 1904 года по юлианскому календарю. В метрической книге № 19577 есть запись из Петербургской духовной консистории, что в приходе церкви Введения во храм Пресвятой Богородицы в Санкт-Петербурге на Петербургской стороне 9 января 1905 года состоялось таинство крещения. Церковь эту в 1932 году снесли, разбив на её месте Пушкарский сквер. Родителями записаны коллежский асессор Владимир Иванович Вавресюк и законная жена его Юлия Александровна, оба православные и первобрачные. Таинство крещения совершил протоиерей Николай Соболев с псаломщиком Александром Преображенским. Восприемниками выступили упомянутые выше отставной губернский секретарь Александр Александрович Петров и жена потомственного дворянина Клавдия Александровна Орлицкая. Петров и Орлицкая приходились Борису Владимировичу дядей и тётей по матери.

Отец, Владимир Иванович, ни помещиком, ни архиереем не был, а был банковским служащим, имением не владел, руководил различными отделениями Госбанка. Ордена Святого Владимира IV степени и Святой Анны II степени давали ему право на личное дворянство. К революционному 1917 году Владимир Иванович носил густые подкрученные усы и звание коллежского советника, его супруга Юлия Александровна носила отороченную мехом шляпу. У Бориса Владимировича были младший брат Вячеслав и сёстры Ольга и Елена.

Согласно следственной анкете, Борис Владимирович окончил техникум, согласно одной из немногих сохранившихся своих фотографий, был мужчиной импозантным. Домовая книга по месту прописки его родителей, сохранившая записи о постоянно проживающих и приехавших погостить, сообщает, что 1 февраля 1938 года Борис Владимирович приезжал в Ленинград. Дата отъезда в Москву неизвестна. Вероятнее всего, это была его последняя встреча с родителями. В то время они были потрёпанными и увядшими советскими стариками. Постановление о расстреле Бориса Владимировича было вынесено 2 августа 1938 года и носило номер 222, приговор был приведён в исполнение воскресным днём 2 октября на Бутовском полигоне. Сохранилось стихотворное послание Бориса Владимировича будущей жене Ирине Михайловне, написанное 6 июля 1924 года.

И последние строки:

В письме от 1 апреля 1913 года доктор Михаил Павлович Никитин благодарит возлюбленную Анфису за присланные букеты, которые были доставлены в день рождения средней дочери, пришедшийся на Благовещенье. В 1913 году праздник Благовещенья Пресвятой Богородицы по юлианскому календарю выпал на понедельник, 25 марта, что по григорианскому календарю соответствует 7 апреля. Средней дочерью Михаила Павловича была Ирина, родившаяся в 1908 году.

В письме от 16 июня 1914 года, фантазируя о совместной жизни с Анфисой и разделе детей с женой, Михаил Павлович, как мы помним, пишет, что “себе взял бы двух старших девочек”, то есть Ирину и Веру. По утрам школа, во второй половине дня воспитательница, “на которую можно положиться”. В письме Михаил Павлович размышляет: “Встречаясь с тобой и со мной, они будут находить ту ласку, которая так нужна детской душе”.

Вера и Ирина Никитины

26 ноября 1916 года влюблённый доктор сообщает, что отправил семью в Финляндию. В августе 1917 года, опасаясь голода, он решает оставить семью на зиму в Рыбинске. В сентябре того же года Ирину и Евгению отправляют в Симбирск. В 1918 году их выселяют из собственного дома, реквизируют имущество, вплоть до зимних пальто. Девочки живут с двоюродной бабушкой Маргаритой Антоновной Красниковой-Кузьминой в съёмной каморке на Мартынова и Смоленской в доме 56/15 (ныне – пересечение Радищева и Рылеева).

В 1928 году Ира Никитина, уже двадцатилетняя гражданка советского Ленинграда, окончила школу-девятилетку. 26 февраля 1937 года Маруся (Маргарита Антоновна) Кузьмина писала Веронике (дочери Анфисы от Михаила Павловича), что Ирина приехала из Москвы к самому концу гражданской панихиды по Михаилу Павловичу, поезд опоздал. Ирине двадцать восемь лет, она “хорошая хозяйка, жена и мать”, но “в смысле воспитания [детей] не на высоте, воспитанием руководит отец”. Отец – тот самый Борис Вавресюк, до ареста чуть меньше года, до расстрела – полтора. За четырнадцать лет до этого, 6 июля 1924 года, двадцатилетний Борис написал шестнадцатилетней Ирине:

Оставшись после ареста мужа с двумя дочерьми и, видимо, без средств к существованию, Ирина уже 9 марта 1938 года поступила учётчицей на трикотажную фабрику, образование у Ирины среднее. Продолжительное время она носила мужу в тюрьму передачи, не зная, что его уже нет в живых.

Ирина Вавресюк (Никитина)

4 марта 1941 года Ирина окончила четырёхмесячные курсы воспитателей детских садов. Рисование и лепка в аттестате оценены на отлично, знание Конституции – посредственно. Спустя почти три с половиной года после ареста мужа, 12 июля 1941 года, Ирина расторгает брак и возвращает себе девичью фамилию. 15 августа 1941-го принята бухгалтером на завод “Компрессор”, 16 октября уволена ввиду… далее неразборчиво. Именно на 16 октября 1941 года пришёлся апогей так называемой московской паники, вызванной приближением гитлеровских войск. 27 января 1947 года Ирина принята в Морской научно-исследовательский институт на должность комплектовщицы в ОТК. 28 января 1952 года уволена в связи с выездом из Москвы по месту работы мужа.

Ирина Михайловна и Лев Маркович (Лейба Менделевич) Клебанов

Мужем Ирины Михайловны на тот момент был Лев Маркович (Лейба Менделевич) Клебанов. На одной из сохранившихся фотографий Ирина Михайловна поправляет Льву Марковичу шляпу. Её жест трогательный и одновременно любовный. На другой размытой карточке она обнимает его, её глаза, что называется, светятся. С 1952 по 1960 год Ирина Михайловна жила в Хабаровском крае. Работала в том числе в тресте “Дальлесосплав”, была экономистом, фактуристом, заведующей столовой. На Дальний Восток она поехала вслед за мужем, который по причине государственной антисемитской кампании был вынужден покинуть Москву. Со 2 января 1962 года по 8 октября 1963-го работала заведующей столовой № 10 треста столовых Калининского района Москвы. 12 апреля 1962 года Ирине Михайловне назначена пенсия по старости в размере 52 рублей, 15 июня Ирина Михайловна вступает со Львом Марковичем в официальный брак. Церемония бракосочетания происходит в загсе Калининского района. С 1 января по 3 марта 1971 года Ирина Михайловна недолго проработала техником в московской школе-интернате № 10. В сохранившемся письме Ирины Михайловны сестре Евгении упоминаются её подработки на пенсии:

Лев Маркович умер 11 июня 1981 года. Ирина Михайловна пережила его на шесть лет и умерла 13 июля 1987 года

22 сентября 1986 года дочь Ирины Михайловны Галина Борисовна подала заявление в исполком Калининского района Москвы.

Причиной заявления стало уведомление от начальника 32-го отделения милиции Калининского района А.П. Разгоняева от 16.09.1986 года – у Ирины Михайловны Никитиной в нарушение паспортной системы города Москвы проживает посторонняя гражданка. Нарушение начальник предписывает устранить в десятидневный срок. Осенью 1986 года дважды вдова Ирина Михайловна Никитина была советской пенсионеркой, нуждавшейся в сиделке, разрешение на которую ещё надо выхлопотать.

Напрашивается не абы какой вывод – мол, вот была прелестная девочка с белой лентой в волосах и с белой чашечкой в руках на детском празднике, наследница положения и состояния, а потом всё пошло наперекосяк: адюльтер отца, война, революции, реквизиции, голод, девятилетка; жена врага народа, учётчица, комплектовщица, столовщица, продавщица лотерейных билетов. Предугадать развитие судьбы нам не дано, но сохранить этот самый огонь в глазах мы можем попытаться. Ирине Михайловне это удалось – и, как знать, возможно, и мы, всматриваясь в зыбкие следы её жизненного пути, однажды постигнем её секрет.

Хочется написать, что Галина Борисовна родилась на следующий день после ареста отца. Бориса Владимировича арестовали накануне её восьмого дня рождения – 18 февраля 1938 года, Гале было без одного дня семь. Много лет спустя её двоюродная сестра Ксана Рунич вспоминала, что Галя постоянно твердила: “Папочка обязательно вернётся”.

Трудно рассуждать о людях, о которых осталось много свидетельств и воспоминаний. Трудно рассуждать о людях, которых помнят живые. Можно, конечно, всех опросить, составить портрет комплиментарный или, напротив, как говорится, беспристрастный. Но хочется составить портрет неожиданный. Хочется порыться в уликах и выбрать ракурс. А какие у нас улики? Фотографии. Плюс несколько официальных писем, личные записи, подростковые рисунки. Карандашный автопортрет, акварельное изображение одинокой сосны с глазом в углу листа, ещё один карандашный портрет, на этот раз военного с выразительными глазами и таинственной подписью “Весьма и весьма неудачно, но рвать почему-то не хочется” и акварель “Дом Паулюса” со знаменитым сталинградским универмагом, в котором располагался последний штаб фельдмаршала.

Сохранились три школьные похвальные грамоты за отличную учёбу и примерное поведение, грамоты были вручены маленькой Галине Борисовне в 1942, 1943 и 1945 годах. Первые две – в школе села Дмитриевское Ильинского района Молотовской (Пермской) области – два года Галя провела в эвакуации. В старших классах её награждали уже не за примерное поведение, а за прыжки в высоту и лыжные достижения.

Галина Борисовна Вавресюк

Фотографий сохранилось немало, в основном чёрно-белые. Красивая женщина, волосы тёмные, но не брюнетка. В возрасте красилась. Пожилая Галина Борисовна запечатлена на цветную плёнку с волосами цвета хны. Профиль очень похож на отцовский. В таких случаях говорят “вылитый отец”. Галина Борисовна часто позирует. Не у каждой женщины в альбоме столько подобных карточек. Позирует в студии, опершись на берёзу, облокотившись на спинку дивана, запрокинув голову, подперев голову, с веслом, с водными лыжами, на беговых лыжах, на горных, европейские города, европейские пейзажи, элегантные импортные наряды, леопардовое пальто, щегольские чёрные перчатки. Галина Борисовна не стеснялась позировать в купальнике, на пляже, в воде, в воде без купальника. Не стеснялась хохотать. Нередко на фото Галина Борисовна с двумя мужчинами. Она смотрит на одного, второй смотрит на неё. Взгляды содержательные. На другой фотографии она смотрит на того, который смотрел на неё на предыдущей, роль третьего выполняет кто-то новый. Некоторые фото зафиксировали небольшой изъян: правый глаз Галины Борисовны косил. Возможно, от волнения. На одной фотографии позади Галины Борисовны к стене приколот её же фотографический портрет. Невольно возникшее концептуальное произведение искусства – портрет Галины Борисовны на фоне портрета Галины Борисовны. Она осознаёт свою привлекательность, знает свои выгодные ракурсы, ведёт активный образ жизни. Внуку Мите казалось, что даже чересчур активный. Второму мужу, Евгению Ивановичу Белене, видимо, тоже так казалось.

Галина Вавресюк на соревнованиях

Если первый муж Галины Борисовны, Валентин Фёдорович Терехов, сохранился в семейном архиве по большей части в виде фотоизображений, то второй, Евгений Иванович Беленя, предстаёт перед нами почти исключительно благодаря лирическим письмам и запискам Галины Борисовны, которые она писала ему и после его смерти тоже. В день его шестидесятилетнего юбилея Галина Борисовна пишет очень старательным почерком двухстраничное письмо. В начале эпиграф:

Не каждый мужчина удостаивается такого.

Галина Борисовна Терехова (Вавресюк) с первым мужем Валентином Фёдоровичем Тереховым

Вместо подписи:

Белой Лебедью подписана и сохранившаяся новогодняя открытка. В строчках весьма замысловатого поздравления фигурирует “сосед по пропасти” и обещание оказывать содействие в осуществлении всех желаний.

Вспоминаются письма деда Галины Борисовны Михаила Павловича Никитина к Анфисе, налицо семейная склонность к страстям в письменной форме. Обращением к литературным образам Галина Борисовна похожа и на Анфису: если Анфиса упомянула “Даму с собачкой”, то строчка “я боюсь стать печальной, а значит, злой” отсылает к знаменитым словам романа, опубликованного за три года до этого и ставшего невероятно популярным. “Я стала ведьмой от горя и бедствий, поразивших меня”, – говорит булгаковская Маргарита.

Сохранились дневниковые записи Галины Борисовны – своеобразный итог почти двадцатилетней совместной жизни с Евгением Ивановичем. Бо́льшая часть записей касается домов отдыха, санаториев и турбаз, где Галине Борисовне довелось побывать одной, с друзьями или с Евгением Ивановичем; взглянем на фрагменты этих записей.

Галина Вавресюк (Терехова) и Евгений Беленя

Сопоставляя даты из первой записи с письмом от Белой Лебеди, можно предположить, что в Цахкадзоре (Цехкадзоре, как пишет Галина Борисовна) между влюблёнными произошёл разлад, вскоре обернувшийся бракосочетанием. 25 января 1990 года Галина Борисовна делает последнюю запись в своём отчётном дневнике. Это, собственно, письмо Евгению Ивановичу.

Первый абзац посвящён горьким воспоминаниям и размышлениям, во втором Галина Борисовна обращается к излюбленной теме: “Вот поехала с Китевой на Кавказ кататься на горных лыжах”. Далее снова воспоминания, размышления, что недостаточно Евгения Ивановича берегла, процитированы его же слова: “Я не знаю, какая из жён меня угробила”. Видимо, покойному, ценившему покой и комфорт, попадались сплошь активные женщины. Галина Борисовна пишет, что грех было не воспользоваться возможностью съездить на курорт, кто знает, что ждёт впереди. В этих строчках она как бы ищет оправдание себе и тому, что быстро сменила траур на горные спуски. Вспоминает поездку в Грузию с Евгением Ивановичем, как его обхаживали, без него не то. В конце письма примета времени: “Обстановка в городе и в целом по Грузии неспокойная, недоброжелательная, мечтают о независимости”.

Сохранилась программка Московской консерватории сезона 1981–1982 годов. На сцене Государственный академический симфонический оркестр СССР. Дирижёр – Пааво Берглунд, главный дирижёр Хельсинкской филармонии, Финляндия, солист – народный артист СССР, лауреат Ленинской премии, Герой Социалистического Труда Эмиль Гилельс. В первом отделении исполнили Сибелиуса, во втором – Сен-Санса и Дебюсси.

Прямо на программке, между отпечатанными именами и регалиями музыкантов, рукописные строчки – это переписка Галины Борисовны с дочерью Татьяной. Видимо, у Галины Борисовны не нашлось под рукой другой бумаги для срочной записки в роддом и программка стала доской для обмена посланиями. Татьяна только что родила Галине Борисовне внучку.

Татьяна начала писать ответ под именами Берглунда и Гилельса, но места не хватило, дописала наверху.

Строчки про двойной обвив пуповиной кем-то позже зачернены и видны только при внимательном изучении скана.

Слова Галины Борисовны о предназначении содержат какую-то задумчивость, возможно, печаль. Осмелимся предположить, что в юности Галина Борисовна решила ограничиться одним ребёнком, а когда встретила Евгения Ивановича, новых детей не завела. Неизвестно, вняла ли Галина Борисовна просьбе Татьяны подумать над именем для новорождённой, но назвали крошку, как и второго мужа Галины Борисовны, Евгенией.

Среди множества фотоизображений Галины Борисовны выделим три чёрно-белые карточки. На первой кружевная салфетка уголком свисает со стола, на салфетке выложен голый младенец с выразительным личиком, позади листва. Мизансцена наталкивает на ветхозаветную мысль: младенцу уготовано стать жертвенным блюдом на пикнике. На обороте подпись: “Как смешно смотреть на это фото сейчас, по прошествии шестнадцати лет. Лежит какое-то создание с высунутым языком и широко открытыми на всё глазами. Даже не верится, что когда-то была такою”. Вторая фотография запечатлела Галину Борисовну девочкой-подростком, она сидит, улыбаясь, упёршись руками в расставленные колени на лавочке под шляпкой садово-паркового декоративного мухомора. Подпись: “Всё получилось хорошо, кроме меня. Измайловский парк”.

На третьей карточке – 8 “Б” класс, это фотография от 23 января 1947 года. С ареста отца прошло девять лет и пять дней. Ученицы (в послевоенном СССР школы делились на мужские и женские) в свободной одежде, форму ещё не ввели. Галя в первом ряду в тёмной юбке и светлом свитере. Она самая интересная девушка среди двадцати пяти одноклассниц. По крайней мере, так решил фотограф, он поставил её в центр первого ряда. Возможно, Галя специально надела броский свитер, чтобы выделяться, возможно, у неё не было другой одежды. Волосы заплетены в косы, руки опущены вдоль тела и напряжены, мизинец и безымянный палец левой руки поджаты, ноготь указательного пальца правой руки вонзился в большой. Галя смотрит прямо на нас, на её лице выражение… И тут мы понимаем, что нижняя половина лица у Гали отсутствует.

8 “Б” класс. Галя Вавресюк – в первом ряду в центре

Бросившему быстрый взгляд на фотографию может показаться, что у светлого свитера высокое горло, но это не горло, это дыра. Прямо в фотографии на месте нижней половины лица Галины Борисовны прорезана квадратная дырка, резали бритвой или ещё чем острым. Зачем? Недовольство собственной внешностью, не понравилось, как получились губы? Скептичные по отношению к себе подписи на двух предыдущих фото говорят в пользу этой версии. Очень может быть, прооперированный портрет иллюстрирует судьбу Галины Борисовны, и никакие многочисленные её последующие изображения не могут поспорить с ним в выразительности. Здесь и внимание к себе, и неприятие себя. Желание совершенствоваться даже путём резких вмешательств. Через прорезанное отверстие видны и Татры, и Карпаты, и Хибины, и Кавказ, видны байдарки с палатками, санатории с турбазами, мужчины и дети, цветы и платья, принятие себя и отторжение, мантра “папочка обязательно вернётся” и посмертное расследование его судьбы, вечный поиск отца – и вечный покой.

Папу звали Рунич Константин Николаевич. В 1917 году окончил кадетский корпус во Владикавказе. Родители жили во Владикавказе. Они были потомственные военные. Как выпускник кадетского корпуса он среди лучших был рекомендован в Николаевское инженерное училище, которое находилось в Михайловском замке. К какому-то июня он должен был явиться в Ропшу под Петербургом. А дальше началась революция. Они как-то растерялись все. В результате мой папа оказался у себя во Владикавказе в 1920 году.

Из личного дела моего прадеда со стороны папы – он был военным. И одно время был генерал-губернатором Одессы. У бабушки моего папы фамилия Яниковская – она полька была; у неё были две дочери: папина мама Вера Константиновна Яниковская и вторая, по-моему, её звали Татьяна – про неё я ничего не нашла. И она писала прошение, что дочери замужем, а мне вообще не на что жить, прошу выделить пенсию.

Константин Рунич

Папа чуть-чуть прихрамывал, мама[19] сказала, у папы был полиомиелит. Но я когда сама стала думать – кто бы его взял в военное училище с полиомиелитом? Где он был с 1917 по 1920 год?[20] В его личном деле есть анкета. Он не пишет, что он кадетский корпус закончил, он пишет “военная гимназия”. Это полуправда.

Во Владикавказе он поступает в политехнический институт. Там ещё старый строй, Красная армия пришла только в 1922 году. В 1922-м он пишет прошение о переводе его в Петербург. Его переводят.

Родители познакомились на катке. Мама рассказывала, что папа достал из-за пазухи одну розочку. Мама с папой в 1930 году уже были женаты. Папа был дворником, он учился в политехе и работал дворником, потому что раньше надо было платить за образование. У папы в детстве во дворе дома был грецкий орех. Он мне говорил: “Тебе будет восемнадцать лет, и мы поедем с тобой [во Владикавказ]”. Но он заболел, и не случилось.

Он говорил, бабушка варила тыквенную кашу. И я тыквенную кашу варю. Папа не любил крепкий чай, а любил блины и пельмени. Перед войной у нас по воскресеньям бывали то блины, то пельмени. Мама готовить не умела. Папа подшучивал над мамой, говорил: “Ну ты настоящая профессорская дочка”. К концу жизни у неё [всё же] был свой рецепт. Коврижка у неё была. Кроме коврижки, ничего не помню. В моей поваренной книге тоже есть коврижка.

У меня была няня, Мотя её звали. И я помню, что я [иду] из кухни с тарелочкой, в которой жареная картошечка с котлеткой. И я тащусь в комнату и там подкушиваю.

Мама мне как-то сказала, что она неделю была в заключении и мыла там полы и стены. Это было при жизни её папы. Может быть, какие-то были подозрения на дедушку Мишу, я не знаю.

От мамы я впервые услышала стихи Ахматовой. Она иногда вот вдруг читала:

Я запомнила на всю жизнь. От мамы я услышала стихотворение детское. Его помню до сих пор:

Мама училась в классе с будущим секретарём Шаляпина, такой Исайя Дворищин[23]. Недавно я увидела фотографию 1922 года как раз, которую Шаляпин перед тем, как он покинул Россию, пишет на память “Дорогому Исайе”. Благодаря тому, что они так дружили и так он любил этого своего секретаря, секретарь сберёг всё его музыкальное и чисто бытовое наследство. Музей-квартира Шаляпина сейчас в идеальном состоянии. Ничего не разворовано, ничего не видоизменено. Мама мне говорила: “Мы были в квартире Шаляпина и прыгали на диване шаляпинском”.

Моя няня Мотя вышла замуж, и меня отдали в немецкую группу. 1939–1949 годы. Это была такая частная немецкая группа с преподавателем. Гуляли, разговаривали на самые [разные] темы. Без всяких, конечно, грамматик, разговорный такой язык. Мы подучились немножко и поставили спектакль. Спектакль мы ставили в доме – угол Зелениной и Малого проспекта. Там, где сейчас метро “Чкаловская”. Мы поднимались на лифте, входили в квартиру. Большая была комната. Там стоял рояль. Это было из “Красной Шапочки”, и я была там бабушкой. И у меня на голове – я помню прекрасно, шили из старинных каких-то кружев – был чепец. И я лежала, это не кровать была, это была либо кушетка, либо канапе, я не помню, в общем, я возлежала там. Раздавался стук, и я произносила по-немецки: “Красная Шапочка, подойди ко мне” – “Rotkäppchen, komm her”.

Ксения Рунич

Я на даче. Со стороны вокзала много идёт народу. И потом мне почему-то кажется, что из всех домов выходят люди, что не должно было так много народу идти. И я только помню – не знаю, от кого это я слышала, то ли кто-то там произнёс, то ли это мама сказала, я не помню абсолютно, – война! Вот я помню это слово “война”. Шли люди, такие вот какие-то они были другие совсем. Их было много.

Сначала папу призвали, а потом отпустили. Он работал в ЦБТС, Центральное бюро тяжёлого станкостроения. Он получил назначение в Нижний Тагил. Там находился знаменитый тракторный завод[24]. Надо было организовать производство танков. Папа уехал в Нижний Тагил, а мы с мамой остались в Ленинграде.

Нас эвакуировали уже последним эшелоном в конце августа. Папа сказал: “Оставайся, квартира уже почти отремонтирована, всё это быстро кончится”. А мама, как все девочки Никитины, как о них говорили, были не очень приспособлены к жизни, и поэтому она сказала, что “нет-нет-нет, я с Ксаной одна не останусь”. Причём ей руководствовал никакой не страх, она сказала: “Я поеду туда, где он. Я не останусь здесь без него”. И в результате, значит, мы уехали последним товарным поездом. Мы слышали, эшелон разбомбили до нас или после нас. То есть в сентябре началась уже блокада практически.

Детский праздник. Конец 1910-х. Стоят с чашками в руках Вера (будущая мама Ксении Рунич) и Ира, сидит крайняя справа – Женя

Когда мы где-то останавливались, мама меня брала за руку, мы как-то вылезаем из этой теплушки, какая-то там лесенка была. Она с каким-то бидоном, и мы идём через пути, она всё время оглядывается, мы идём к вокзалу, и там стоят на улице такие – титан называется – такой большой бак с водой. И мама набирает воды. Я не помню, что́ мы ели, я абсолютно не помню. Следующее моё воспоминание – мы приехали в эвакуацию, станция называется Бисертский завод[25]. Всех, кто из ЦБТС ехал, всех там выгрузили и расселили по индивидуальным домам.

Центральная улица там называется Елань. Елань – это просека. Туда ссылали раскольников и всяких бандитов. Там было маленькое озеро. Мне казалось, что в нём Герасим утопил Муму.

Мы жили за занавеской в кухне. Мы жили там вместе с хозяевами. Там пожилая семья Ганиных жила, папа Ганин был, мама Ганина и девочка Ганина, они втроём спали в комнате, а мы на кухне. Папа спал под столом. Нас называли “ковырянные” вместо “эвакуированные”.

На горе была деревянная школа двухэтажная, нам устроили с Ириной проверочку: нас – и ту, и другую – спустили с лестницы деревянной. Вот так просто катушком, ну не то что там со всего маху, но я помню, как я катилась. Ирка начала кричать как сумасшедшая, а я молчала. Они от меня потом отстали, а её долго мучили, приставали к ней мальчишки.

Мама привезла старинные, что называлось, каретные часы. Такие продолговатые часы, у них стеклянное всё, гранёные дверцы и окошечки, и потом переднее окошечко, оно открывается, все они так облицованы вот бронзой. И бронзовые эти часы, то есть в металлической оправе. И циферблат там был с цветочками со всякими. Эвакуированные ходили к черемисам[26], они жили на расстоянии каких-то километров, относили, что сумели из Ленинграда вывезти. Мама однажды приехала, и у неё санки были заполнены дровами. И она сказала: “Катенька, я так удачно съездила!” А Катерина Ивановна сказала: “Верочка, посмотрите вокруг себя. Ведь тут вокруг дрова”. Мама эти часы на дрова поменяла.

Я научилась там стирать. Была цинковая такая ванна, и в неё была вставлена доска деревянная, и по ней металлическая волнистая штука прибита. И дальше нужно было из ванной руками, нужно было драть вот это всё то, что ты стираешь. Я научилась. Потом я научилась колоть дрова. Стыдно сказать, но скажу. Там, значит, были [деревяшки] такие, как забор. Столбик, второй столбик и между ними жердь. Таким образом, это ограда.

Мы с Ириной – а мы, значит, были во втором классе – мы снимали эту жердину, брали вместе, тащили её по земле и доходили до дома. Там такие были заборы, доски внахлёст и ничего не видно, что делают за забором. Мы в темноте эту жердину втаскивали и пилили, заготавливали дровишки.

Однажды я прибежала к соседям и кричу: “Тётечка Катечка, тётечка Катечка, папа и мама мои лежат и не встают!” Там был сделан такой настил из досок, и я первая залезала на эти доски, заползала туда, к стенке, чтобы не перевернулась эта доска. И дальше укладывалась мама. И вот, значит, в какое-то утро мама не встала. Она обычно была очень полная, а тогда, наоборот, похудела до сорока шести, что ли, килограмм, а папа, наоборот, от дистрофии весь распух.

У моего папы в трудовой книжке с 1942 года написано: “По состоянию здоровья признан негодным к работе”. У него была инвалидность. С 1942 года по конец 1943-го или по начало 1944-го, точно не помню, он был на инвалидности, без права работы. И я его помню, как он приходил со своей работы, – у него был через плечо футляр, если так можно сказать, от противогаза. У него было небритое колючее седое лицо, седая щетина, у него были опухшие ноги и привязанные к ногам галоши, он подрабатывал на хлебозаводе, писал плакаты. И приносил домой хлеб, который некондиция: либо это были одни корки, либо это был один мякиш. Мне было тогда девять лет, и я ходила на рынок, я знала, к каким людям мне надо подойти, я подходила, давала порцию хлеба, а они мне давали картошки. Другим я давала порцию мякиша, они мне давали варенец. Помню, что я куда-то со жбаном по шоссе ходила, такой жестяной бидон. Я ходила, и там давали щи – капуста, морковка, вот такое вот.

Папа сказал [в Новосибирске]: “Ну что, займёмся огородничеством?” Я сказала: “Займёмся”. И мы весной поехали куда-то, вот я не помню, на каком-то поезде, и станция называлась Чик, а папа называл её Чик-чирик. И вот эта станция Чик, на ней находилось овощное хозяйство или подсобное хозяйство завода, где работал папа. Завод назывался “[Станкостроительный завод имени] XVI Партсъезда”. И, кстати говоря, в Новосибирске же был в эвакуации ТЮЗ, и там был свой хороший очень театр. Он назывался “Красный факел”[27].

Мы жили в части, которая называлась Соцгород[28]. Центром этого города был рынок. Недалеко была школа, где я училась и где закончила четыре класса. Наши дома стояли на пустыре и были окружены незастроенным пространством. Куда бы ты ни шёл, в лицо дует ветер. Там морозы и очень сильные ветры. Колючие были ветры. Там была учительница французского языка, она откуда-то тоже была эвакуирована. У неё были серёжки – они были коралловые, такие шарики. И там внутри не то какой-то крестик был, не то просто ну как вставочка такая. Я в первый раз увидела такие серьги. Мы были очень плохо одеты, у нас ничего путного не было с собой, потому что все считали, война скоро кончится.

Гибнет [однажды в дороге] лошадь, мама меня берёт за руку и уводит. И поэтому мне так кажется, что лошадь погибла. Я как бы помню остановившиеся глаза. Может быть, она потом встала, я этого ничего не знаю. Я стояла, потому что и мама стояла, мы не знали, нам можно уйти или надо подождать, что лошадь встанет. И она как-то затихла. И мама меня взяла за руку, и мы с ней просто пошли. Вещи наши не выгружали, чемоданы, портплед потом, по-видимому, привезли.

Мы вернулись в сентябре-августе 1945 года, наша квартира была занята людьми из разбомблённого дома. Правило было такое: если ты из разбомблённого дома, то занимаешь квартиру. У нас на фронте никто не был – квартира не была опечатана. Поэтому там поселились вот из разбомблённого дома [а нам предложили другое жильё]. Но папа мой так любил свою эту квартирку, половину которой мы [до войны ещё] получили и её отремонтировали. Нам досталась ванная, они как-то расширяли туалет, у нас такой скос был в комнате. [Нас спасло то, что папа] всю войну пересылал [за эту квартиру] деньги. Раньше не было такого, как сейчас ЖКХ. Раньше был управдом. И он управдому пересылал плату за целый год. Ему сказали: вы должны подать в суд, и тогда те люди смогут поехать туда, куда вам предлагают. А они не хотели из нашей квартиры уезжать. Там жили зубной техник и его мама. И там был от этого кресла, такой был круг на полу масляный. Видимо, как-то поворачивалось это кресло, поднималось и опускалось, крутилось. И вот получилось так, что мы получили эту обратно квартиру.

Управдом сказала маме: “Пойдёмте, я вам покажу. Мы же не знали, вернётесь вы, не вернётесь. Кое-какие вещи взяли от вас”. Может, благодаря этому и сохранились. Короче говоря, два трюмо вернулись к нам домой. Ещё портрет моей мамы. Представь себе, у людей висело на стене – чужой ребёнок сидит в кресле. Помогали принести обратно, не говорили: “Мы вам не отдадим”.

Кира родилась в 1915 году. В 1916 году её папа Кузьмин Николай Иваныч погиб на фронте, под Петроградом. Бабушка Маргариточка[29] осталась в Ленинграде. Кирочка была в положении, и [её мама] тётя Маруся[30] с ней осталась, и Кирочка осталась. А муж тёти Маруси артист Алексей Волков уехал с театром в эвакуацию в Душанбе. Никто не думал, что это долго продлится. А Кирин муж Павел был на Ленинградском фронте, его иногда отпускали, он приходил, и ей было легче. И тётя Маруся – я её называла не баба Утя, а тётя Маруся, – она прикупила марлю стерилизованную, она договорилась – в нашем доме жила акушерка такая Рапапорт, – с ней договорилась. Дальше они запасли дров, они лежали, прямо вот у печки лежали, чтоб это было всё сухое, всё было готово. Кирочка должна была родить в феврале.

Вера, Ира, Женя Подставины и Кира Кузьмина

Баба Утя преподавала: она ездила в Александровский лицей, и они занимались там в подвале. Не знаю, возвращалась она домой или она там ночевала, – этого я не знаю. Наступил февраль. Уже ничто не работало, я имею в виду лифты всякие, всё прочее…

Кира в феврале родила девочку, через неделю девочка – Наташа – умерла. А у Киры произошёл так называемый послеродовой сепсис – заражение крови. И она прожила ещё до шестого мая. Шестое мая – это день рождения бабы Ути. [И каждый год 6 мая] дядя Алексей утром играл “Реквием” Моцарта, и нам слышно было в нашей квартире. Рояль “Бехштейн”, чудесный рояль, старинный. После этой музыки мы с [тётей Марусей] ездили на Волково кладбище.

Я сейчас вот даже в смущении каком-то [потому что вспомнила, как] тётя Маруся, когда я приехала из эвакуации, меня стала [везде] водить. Первое, куда она меня привела, – на Серафимовское кладбище, где братское захоронение. Я не спрашивала, и мы подходили к церкви на Волковом кладбище, и я считала, что иду к Кирочке.

Биби[31], сама еле-еле передвигаясь, Кирочку довезла туда и похоронила по-настоящему. А бабушку Маргариточку не смогла. Она[32] сказала: “Вот здесь у этой берёзки она [Кира] похоронена”. Сейчас уже огромное это дерево.

С фронта вернулся её зять [Павел, Кирин муж], у него на фронте была связь с женщиной. Родился мальчик. Он всю жизнь помогал этому мальчику, но на женщине не женился.

Муж тёти Жени[33] приехал с фронта как бы поздравить свою семью, его военная часть стояла в Рыбацком, это окраина Петербурга была, Ленинграда. Домой пришёл, а тётя Женя в это время поступила на работу в столовую, и [дочь] Люсю она взяла с собой. А Миша, это Люсин брат, тёти-Женин младший сын, был в круглосуточных яслях в подвале Казанского собора. Они жили у Казанского собора – там за собором дом такой стоял, он и сейчас стоит. Тётя Женя говорила, что ей надо было выбирать между Люсей и [своей] мамой[34] [и она выбрала Люсю]. [Ну так вот] Женин муж приехал из военной части, что-то в мешочке привёз, чтобы своих подкормить. А обратно когда ехал в каком-то товарном поезде, поезд разбомбили. Женя уехала, когда погиб её муж.

С [моей няней] Мотей у мамы сложились чудные отношения. Мама, по существу, её выдала замуж, знала, где она живёт. И потом, когда мы уезжали, мама повидалась с Мотей. У Моти родилась девочка, и мы уехали в эвакуацию. Когда мы вернулись из эвакуации, мама съездила в Пушкин и узнала, что в блокаду Моти не стало и ребёнка не стало.

Мы ели много горохового супа. Я помню, что его варили, потом жарили лук и опускали [в кастрюлю]. Больше ничего не было, карточки же были. И потом много ели чечевицы. И я помню, что чечевица была очень вкусная. И я сейчас чечевицей увлекаюсь.

Пенсии были чуть ли не сорок, тридцать рублей. Но я вот видела, как баба Утя [тётя Маруся] готовила. Алексей – его [в семье] звали дядя А. – любил очень рыбу. Рыба была какая: треска. Сорок или пятьдесят копеек стоила. Красная рыба лежала, но никто её не покупал, потому что очень дорого.

[Тётя Маруся и Алексей] поздно вставали утром, поскольку в театре работали. И соответственно, потом уже, когда она не работала, то всё равно [жила] по режиму своего мужа. Он [поздно] возвращался из театра, и они поздно вставали. Он плохо слышал, и она его будила. “Алексей! Алексей!” – с акцентом на А, чтобы было погромче. За стенкой у нас в комнате это было слышно. И они завтракали, у них [у каждого] были отдельные маслёночки, отдельные сахарницы. На ужин было [тоже всё] отдельно.

Любовь в моей жизни появилась очень рано. Я училась в женской школе, и у меня была подружка, у которой сводный брат учился в морском училище. И однажды на майские праздники меня пригласили в эту семью. И там я познакомилась с молодым человеком из Морского училища имени Фрунзе. Выпускники этих училищ очень хотели жениться до окончания училища, чтобы уехать [по месту службы] уже с женой. Молодой человек, с которым я познакомилась, был не из очень счастливой семьи. Он сам не оказался счастливым и не сумел сделать меня счастливой. Его отец работал в военном ведомстве. Он здесь оказался в блокаду, его жена умерла. Это и была мама молодого человека, с которым я познакомилась. Когда война закончилась, его отец женился на женщине, с которой он познакомился как раз в военные годы. И так получилось, что у этой женщины тоже был сын и не было мужа. И он, и она отдали своих сыновей в военное училище. Молодые люди жили, по существу, без семьи. В восемнадцать лет я вышла за него замуж. И в те же самые восемнадцать лет я с ним разошлась. Я ушла от него. Почему?

Ксения Рунич

Он прекрасно рисовал, он любил поэзию, он меня увлекал чтением стихов – того, что было в то время запрещено. Я от него услышала стихи Есенина. Мы гуляли по Петровскому острову, шуршали листьями. Он читал мне эти стихи. Потом мы, бывало, после университета гуляли по Невскому. Это были уже пятидесятые годы, время стиляг. И это было время, когда группы молодых людей прогуливались по Невскому туда и обратно. Иногда заходили в рестораны. Поэтому я в такой ранней молодости и побывала в ресторанах. Вот, в частности, в “Кавказском” ресторане. И слышала эти песни хорошие, которые звучали. Кавказские песни, грузинские песни. Чуть-чуть познакомилась с грузинской кухней.

Я очень благодарна своему [первому] мужу, но жизнь семейная – он её не знал. Он не видел образца в своей семье, поэтому у нас ничего не получилось.

Мама хотела в медицинский институт, она закончила курсы для поступающих, а её, как дочку профессора, не приняли, её в списки не включили вообще. Она поступила на годичные полиграфические курсы, стала редактором-корректором. Работала в Военно-воздушной академии, у них там своё было издательство, она занимала почётную должность – главного технического редактора. То есть она прочитывала все рукописи, правила, работала с авторами. Они к нам часто приходили, у нас запах “Белой сирени” не исчезал. Такие были очень красивые конфеты, “Жар-птица” назывались, в синей коробке. Это у нас всегда было. На работе [дарить] не принято было, они приходили домой.

Ксения Рунич

[Мой второй муж] Никита работал в Германии. Мне разрешило начальство поехать на неделю к мужу. [Он] прислал телеграмму, что сам хочет встретить меня. И я приехала. Чем это кончилось? Катерина родилась спустя девять месяцев. Муж работал при штабе армии, мы жили рядом с Веймаром, городом Шиллера, городом Гёте.

Там был так называемый гарнизонный магазин. И я там примерила две шубки. Одна мне очень понравилась. Такая котиковая шуба. У нас здесь продавались эти “котики” – это как бы кролики стриженые, а в Германии это тоже кролик, но он был щипаный, поэтому шубка выглядела как бархатная такая. И вот, значит, в результате я получила эту шубку. А потом мне понравилась одна ещё шубка – мутоновая, и она у меня лежит, уже старенькая.

Получилось так, что она долго служила мне, а потом я её вывесила на балкон посушиться. И у меня была норковая шапочка – я в Германии её купила к этой шубке. Шубу я как-то так повесила между двумя верёвками, а шапку положила между, где люлька была такая. И пошла по своим делам – не помню зачем – на Ланское шоссе. Смотрю: что такое? Всё небо потемнело, сильнейший ветер начался. И вдруг я так прямо побежала на остановку, думаю: что я побежала! Я инстинктивно подумала: что с моим там, с шубой что с моей?! Что с моей шапкой! И точно! Приехала – шапки нет. Ветер сдул. Я по всем кустам шарила. Представляете, кто-то идёт под нашим балконом, тут школа была, теперь тут налоговая инспекция, а тут кардиоцентр. Я говорю: представляете, кто-то идёт по такому узенькому проходу – и вдруг шапка! Прямо “Иван Васильевич меняет профессию”. Я не нашла её.

Хорошо помню [в детстве] поле ржи или пшеницы, мы там играли в прятки. Нужно было ползти, раздвигая колосья, там мелькали маленькие цветы вишнёвого цвета. Я не могла больше найти этих цветов нигде. У них четыре больших вот таких лепестка чистого густого вишнёвого цвета. Не густого, как чёрный почти, а вот чисто вишнёвый цвет такой. У них были чуть-чуть мохнатенькие стебельки. И я этих цветочков так и не увидела после войны нигде.

28 февраля 1906 года родился я в землянке. Был шестым ребёнком у родителей. Непосредственно старше меня были две сестры – Лида и Клава, мне выпадала доля няньки – сидеть дома с сестрой Зиной и братом Митей. В детском возрасте двое детей, мальчик и девочка, умерли, а семь человек, четыре брата и три сестры, были выращены и воспитаны родителями в добром здоровии.

Мы жили в землянке, в лесу дубовом помещика Пушечникова. Лес этот сводился, и отец работал там рабочим. Почему и по какому поводу, я не могу объяснить, крёстным отцом моим был молодой помещик Пушечников Н.В., а крёстной матерью – его тётка, помещица Орлова О.И.

[Позже] отец снимал у помещика Пушечникова дом, при доме была усадьба, около двух десятин земли, за это платил сто руб. в год. Домик представлял из себя большую комнату, перегороженную дощатыми перегородками. Отгорожены были кухня с большой русской печью, маленькая спаленка и общая комната. Полы были деревянные, на кухне земляные, т. к. на кухне находились телёнок, поросята, ягнята.

Трудовую деятельность я начал двенадцати лет: косьба, пахота земли, основным сельскохозяйственным орудием была деревянная соха. Сельскую начальную школу окончил десяти лет, учиться пошёл шести лет.

В 1921 году поступил в реальное училище, но оно через три месяца закрылось. В 1923 году меня избрали членом сельсовета и назначили секретарём, а потом председателем кассы крестьянской взаимопомощи. На моей обязанности лежало обеспечить более четырёхсот семей продовольствием и посевным материалом. В 1925 году поступил учиться на рабфак в г. Бежице Брянской области, здесь же и окончил в феврале 1935 года механико-машиностроительный институт, в 1925 году вступил в комсомол, в 1931 году [стал] кандидатом в члены Коммунистической партии. Работал на паровозо-вагоностроительном заводе “Красный Профинтерн” и ездил на паровозе, первоначально помощником, потом машинистом.

Большинство молодых людей – парней, девушек – уезжали в Харьков. Парни, получив в Харькове какую-то профессию, возвращались домой и пополняли армию ремесленников, а девушки возвращались проститутками. Фиона Глобина приехала из Харькова домой и организовала секту баптистов.

Ранней весной ремесленники уходили в город на заработки и в октябре-ноябре возвращались. Двадцать пять – тридцать человек идут на Кубань, на так называемую косовицу. Из дома выходили в конце марта – в начале апреля, шли пешком. На какое-то время хватало продуктов питания, взятых из дома, а дальше шли на подаяния. На место работы приходили к началу сенокошения. Пройдя пешком более тысячи километров, приходили они уставшими и отощавшими, а иногда и больными, но отдыхать и болеть, говорил отец, некогда было, нужно было работать. За такой сезон работы зарабатывали до 20–25 рублей на каждого и домой возвращались уже поездом по железной дороге. По тем временам 20 рублей были большими деньгами, хорошую корову можно было купить за 10–15 руб. Некоторые на заработанные деньги, оставшиеся от различных оброчных налогов и податей, поправляли своё хозяйство, а в большинстве случаев всё оставшееся пропивалось, оставалось у кабатчика. Забегая немного вперёд: в 1967 году я был в родных местах и ничего не узнал: ручеёк Нетрубеж почти пересох, никакой растительности, даже изменился рельеф.

Отец, Терехов Иван Фёдорович, потомственный крепостной помещика Селиванова, родился в январе 1855 года в деревне Ревякино, умер в 1938 году, 25 июля, 83 лет, никогда ничем не болел. Бедность никогда не угнетала и не подавляла отца, отец никогда не ругался, излюбленным его ругательством было “Фу-ты, животное, фу-ты, лошадь”, так и умер с “фу-ты”. Он очень редко ходил в церковь. Священников и вообще всех священнослужителей считал дармоедами. Выписывал газету “Русское слово” и был недоволен, а иногда даже негодовал, что его газетами пользовались священнослужители – священник и дьякон, но ничего не имел против пользования его газетой учителями и урядником. Купец, у которого работал отец, построил склад, а при складе какое-то жильё. После смерти купца его жена решила прекратить торговлю. Купчиха подарила отцу домик, который был выстроен при складах на ст. Нетрубеж. Отец заимел собственное жильё, решил жениться, а годков-то ему было уже сорок. Женился на сироте, мещанке Рощиной Марии Дмитриевне. Она моложе отца была на девятнадцать лет.

Мать, Мария Дмитриевна Рощина, родилась в 1874 году, в июне месяце; её отец, наш дед Рощин Дмитрий Анисимович, имел недвижимое имущество – дом, усадьбу – и служил при городской управе. По словам мамы, её мать, а наша бабушка Людмила Андреевна происходила из обедневшего польского [шляхетского] сословия. После смерти бабушки дед сильно запил и за короткое время всё пропил.

По рассказу одного из дядюшек, за бутылкой водки приятель деда поспорил с ним, что [тот] из охотничьего ружья не собьёт с его головы шапку. Договорились, отмерили определённое расстояние, приятель деда встал и поставил на голову шапку, именно поставил, a не надел, дед приложился – выстрелил и шапку сбил с головы своего приятеля. Последний запротестовал, что якобы неправильно что-то по уговору было сделано, и решил переиграть этот спор. И вот когда дед приложился вторично, чтобы стрелять, приятель в это время взял да и надвинул шапку на голову; конечно, дед смертельно ранил приятеля, был составлен протокол об этом происшествии, где дед обвинялся в убийстве, и когда зачитали этот протокол умирающему, то он попросил, чтобы ему дали этот протокол; когда ему дали, он его сжевал и сказал, что он сам виноват. Дед обязался воспитывать семью погибшего. После этого дед ещё пуще запил и вскоре сам скончался, а дети – четыре сына и дочь – буквально пошли по миру.

Наша мама воспитывалась у своих родных тёток по линии матери Конкордии Андреевны и Евы Андреевны. Наши прадеды по линии мамы – польские шляхтичи – были причастны к Польскому освободительному восстанию 1830–1831 годов, их старшая дочь Конкордия [тоже], за что была выслана в захолустные деревни тогда Орловской губернии, где жил тогда наш дедушка Рощин Дмитрий Анисимович, вот там-то они и познакомились с нашей бабушкой Людмилой Андреевной Сазанович. По некоторым данным, и дедушка наш Дмитрий Анисимович Рощин был ссыльным за принадлежность к декабристскому восстанию 1825 года. Мама была малограмотной и так же, как и отец, грамоту постигла самоучкой. Умерла мама в 1933 году 7 декабря в возрасте 59 лет.

Внешне из нас никто не походил на своих родителей, за исключением Зины, которая немного походила на маму. А вот между собой мы имеем сходство, и большое: у всех у нас карие глаза, только у Дмитрия голубые, у всех, можно сказать, был овал лица, выражение глаз, нас звали тереховцами.

Отец занялся разработкой торфа. В нижних слоях торфа отрывали целые большие деревья более десяти метров длины, не отвердевшие, а размокшие, легко резались резаком, которым резали торф, но попадались иногда чёрные деревья твёрдых пород, и их трудно было извлечь. Очень много находили оленьих рогов, совершенно сохранившихся.

[Мы] возились в песке, строя различные сооружения с подземными ходами, барахтались в ручейке Долгое, а чтобы можно было поплавать, делали запруды. Пекли картошку и жарили на палочках задние лягушечьи ножки, на современном языке это был деликатес, а лягушки водились в лавах, это места, откуда был выброшен торф, большие зелёные, у них задние лапки были, что булдыжечки крупных цыплят.

С приятелем Васькой Чушкой решили начинать курить. [Мой старший брат Иван заметил нас.] Он брал нас по очереди за воротник рубашки, нагинал голову и к шее подставлял горящую папиросу. После этого он отобрал у нас папиросы и, чтобы мы больше не курили и не думали об этом, ещё по два-три раза подставил нам к шее горящую папиросу. Долго мы носили волдыри на шее, а главное, беда заключалась в том, что с волдырями нельзя было купаться.

Ивана [отец] определил в высшее начальное училище в уездном городе Малоархангельске. Иван успешно учился, с отличием окончил это училище и как отличник был принят на государственный счёт в Нобелевскую мужскую гимназию[35] в г. Орле, но жить ему нужно было на частной квартире, его нужно было содержать ничуть не хуже гимназистов [из] состоятельных семей.

Организовывались походы в поле, лес. Однажды из такого похода [Иван] принёс птенца кобчика[36], ещё совсем маленького, пушистого. Этого кобчика мы воспитали, и он у нас жил около двух лет. Причём воспитывался он свободно, без всяких клеток; когда он стал летать, он всегда нас сопровождал, куда бы мы ни шли, брат приучил его к свисту: свистнет, и он летит за ним. Очень любил живую рыбу: мы пойдём на ручей, и он за нами, сядет на ракиту и ждёт; поймаешь гольца, крикнешь “Кобчик!” и бросишь вверх – и Кобчик ловил его на лету. Наестся вволю и улетит домой – жил он под карнизом на крыльце. Прослышал об этом племянник помещика Селиванова Володя, он был юнкером. Однажды подъезжает к нашему дому целая кавалькада верхами во главе с этим Володей, он вызвал отца и заявил, что птенец кобчика взят якобы в их лесу, а поэтому его должны возвратить хозяину, но отец, как говорят, дал поворот от ворот, и больше претензий не предъявлялось.

[В школе] экзамены сдавали по математике, русскому языку письменно и устно и Закону Божию.

В 1916 году нас было постигло большое горе. Мама, очевидно желая прервать очередную беременность, а делала она это при помощи деревенской бабки, и вот она подплыла вся кровью, умирала, а по христианскому обычаю к умирающему приглашался священник, чтобы отпустить грехи и перед смертью его пособоровать или причастить. Так было и в том случае. Был приглашён священник отец Алексей. Он приказал немедленно пойти к нему и привезти врача, у него в доме был врач. Вот так Алексей Павлович Тебеньков спас жизнь нашей мамы.

Перед самой революцией у нас были лошадь, иногда две, и две коровы.

Помню, в один из дней марта месяца [1917 года] – в это время была Масленица, мама пекла блины – буквально врывается к нам в дом Яков Матвеевич Сопин, становится перед иконами на колени и начинает молиться, чуть ли не рыдая: “Господи, на кого ты нас оставил?” – и т. д. Мама спрашивает: “Что случилось?” Он отвечает: “Мария Дмитриевна, нас постигло ужасное горе: царь отказался от престола и нас покинул, – как же мы теперь будем жить?” – а сам плачет и бьётся головой об пол.

Через несколько часов врывается волостной старшина Логачёв и тоже становится перед иконами на колени и молится: “Господи, наконец-то ты услыхал нашу молитву и надоумил этого дурака отказаться от престола, ещё немного, и мы погибли бы с твоим помазанником”. Он очень сожалел, что не было дома отца, а то бы по этому случаю можно было и по рюмочке пропустить.

Как-то в мае или июне месяце один из старших сыновей Якова Матвеевича – Иван – шёл на бугры за своими лошадьми и взял меня с собой. И вот по дороге на бугры он мне, мальчишке в одиннадцать лет, толковал, почему царь отказался от престола. Он говорил: “Это всё Сашка, бл… (это жена царя), виновата, завела там себе разных кобелей Распутиных и других и царя этим сгубила”.

Помещик Селиванов созвал у себя совещание окружающих помещиков, зажиточных мужиков. Об этом стало известно селивановским крестьянам; к тому времени среди них были люди, которые понюхали пороху и покормили в окопах вшей. Спустились мы в низ сада и видим: за рекой большая толпа крестьян, крестьяне решили обложить соломой дом Селиванова и сжечь сборище. Крестьяне пошумели, покричали, малость побили окна в доме, но разошлись.

Вскорости помещик Селиванов с семьёй куда-то уехал. Вначале крестьяне начали потихоньку с помещичьих полей увозить копны убранного хлеба. В имении помещика Арсеньева были привезённые им специально сторожевые собаки: когда их спускали с цепи на ночь, то вокруг всё замирало, и были случаи, когда эти собаки порвали несколько человек. В течение нескольких дней все сторожевые собаки в обоих именьях были уничтожены. Шёл сентябрь месяц, мы уезжали из сада, а в именьях потихоньку начали растаскивать имущество, прежде всего крестьяне тащили хлеб. Женщина, зацепив головным платком за рога огромного бугая, уговаривает его: “Мишенька, Мишенька, пойдём”. Один мужик несёт две стопки столовой посуды, да такие стопки, что мог нести только взрослый мужчина. Другой несёт чучела – лебедя, павлина и ещё какой-то птицы, ещё мужчина тащит конскую сбрую, у него несколько хомутов в руках, даже на голове был надет хомут. Далее мужчина и женщина несут большой кожаный диван. Женщины растаскивали хозяйственное мыло, помню, там много было ящиков с мылом и бутыли с каким-то маслом да ещё порожние мешки. Заглянули и мы в этот [селивановский] дом, там творилось такое, что туда было опасно пробраться.

Все постройки в имении помещика Селиванова были расположены на большой площади полукругом. Посередине этой площади стоял столб и на нём висел маленький колокол, как звуковой сигнал: начало работы, перерыв на завтрак, обед и т. п. Вот вокруг этого столба с колоколом и разгорелся бой между нами и селивановскими ребятами. Этот столб подрубали, жгли огнём, а столб-то был солидный, вкопан в землю, наконец столб рухнул, и наступил кульминационный момент “боя” за овладение колоколом[37].

Прибыл отряд казаков, начали отбирать у крестьян помещичье имущество, прежде всего отобрали живность, кое-кого постегали плетьми, и что тут началось: крестьяне стали выбрасывать, чем воспользовались при разгроме имений. Вокруг Нетрубежа местность пересечённая, есть глубокие балки и даже овраги, и вот можно было наблюдать такую картину: где-нибудь в балке или овраге были выброшены стулья, столы, кресла, диваны, посуда и сельхозинвентарь, ну а мы, ребята, срезали кожу с кресел и диванов, а посуду били, хорошая была забава. В начале октября месяца зажгли именье Селиванова, а через несколько дней именье Арсеньева. По старому стилю 25–26 октября у нас был престольный праздник Дмитров день.

Весной 1918 года мужики Пушкарки[38] вышли в поле, чтобы распределить земли, принадлежащие помещикам Орловым, Пушечниковым и мещанам Ураловым. Сколько было нового и интересного в этом явлении. Все готовились, как к какому-то торжеству, заготавливались колышки со своими пометками, чтобы остолбить свой загон. Заготовил и отец колышки. Распределение земли происходило путём жеребьёвки: на клочках бумаги были написаны фамилии, и эти бумажки скатывались в трубочки и складывались в шапку, тащил же этот жребий самый почётный и самый честный в деревне человек. Получив первый надел земли, многие выходили в поле всей семьёй на поглядение своего участка, обходили его по периметру, рассматривая его со всех сторон.

Старший брат Иван по окончании гимназии в 1916 году поступил в Тимирязевскую сельскохозяйственную академию[39] в Москве, проучился там до весны 1918 года и приехал домой. Тут же был привлечён военкомом к общественной работе по народному образованию. В Цыгановке и Зубарёвке учительствовали дочери помещика и генерала Гололобова, в Селивановке – бывший царский офицер Князев и Уралов, на Ниженке – Логачёв, это товарищ брата. У нас на Логачёвке начали учительствовать бывший псаломщик Вертоградский и жена священника Тебенькова. Все эти люди работали с полной ответственностью и отдачей своих сил. Под школы использовались дома помещиков и зажиточных крестьян. Особая активность и самодеятельность развилась при строительстве народного театра. У помещика Селиванова был каретный сарай – кирпичное здание, оно почти полностью сохранилось, 35 на 15 метров, вот в этом каретном сарае был и отстроен народный театр, он вмещал 300 человек. Сценическая обстановка: мебель, музыкальные инструменты и весь необходимый инвентарь, – всё было взято у помещиков, за что брат чуть не поплатился жизнью при приходе белых. Особенно в этом вопросе злобствовала помещица Нелюбова. Ивану пришлось даже её немного облагоразумить. Мы узнали об этом спустя некоторое время после прихода белых. В один из дней к нам приехал помещик Нелюбов, вызвал отца и вёл с ним такой разговор, что однажды поздно вечером к ним заявился Иван, попросил всех выйти из комнаты, кроме его жены. Через 5–7 минут хлопнула входная дверь, это значит, Иван ушёл, и, когда они вошли в комнату, на полу лежала без сознания помещица, жена Нелюбова; когда её привели в чувство, она рассказала, что Иван, угрожая ей револьвером, сказал, что если ещё поступит белым хотя бы один донос на него, то он перестреляет всю их семью, вот после чего жена и лишилась сознания и после этого сильно болела. Помещик просил передать: “Скажите Ивану Ивановичу, что мы против него совершенно ничего не имеем”.

Однажды дежуривший милиционер, услышавший слово “антракт”, но не зная его значения, решил использовать в своём служебном назначении. Действительно, во время антракта он встал на скамью и объявил: “Товарищи, кто будет во время антракта разговаривать, шуметь, того оштрафую на три рубля”, – и зрители притихли и стали бесшумно выходить в парк.

Весной 1919 года закончился надел землёй. Норма надела на душу населения у нас была 1,43 десятины, таким образом, мы получили без малого 13 десятин земли.

В первых числах июля месяца 1919 года появились первые отряды беляков.

Прибежал знакомый мужик Пожидаев и сказал, что Ивана Ивановича беляки повели в Козловский лес расстреливать. Когда выехали за Ниженку в поле, навстречу им ехала повозка, какой-то селивановский мужик вёз церковный причт во главе со священником отцом Алексеем. Когда повозка поравнялась с кавалькадой офицера с казаками, и среди них Иван, отец Алексей остановил своего возчика [и оценил] обстановку: он, очевидно, ещё издали видел, как казаки крупами лошадей зажимали между собой Ивана. Отец Алексей обратился к офицеру с просьбой сказать, что предъявляется Ивану; получив ответ, он в категорической форме стал отвергать предъявленные обвинения, и, учитывая серьёзность предъявленных обвинений Ивану, Алексей Павлович не поехал на требу, а вернулся домой, пригласив к себе офицера и казаков, чтобы разобраться во всём серьёзно, а вернее, [придумать] как выцарапать из рук беляков Ивана. Вот так в доме отца Алексея за чашкой чая, а может быть, бутылкой водки или вина, решалась судьба Ивана. Как впоследствии рассказывал Иван, когда он сообщил офицеру, что он учился в гимназии в Орле, в Сельскохозяйственной академии в Москве, офицер ему сказал, что у них в штабе [служит] офицер, назвал его фамилию, который тоже учился в академии, Иван сказал, что он его знает. Тогда офицер стал склонять Ивана, чтобы он пришёл к ним в штаб работать. Отец Алексей поддакивал: “Да, хорошо бы вам, Иван Иванович, перейти к ним в штаб работать”. Офицер предложил Ивану поехать к ним в штаб, Иван сказал, что он к ним приедет. Отец Алексей поручился, взяв на себя такую ответственность, что Иван обязательно к ним приедет. Вот при таких обстоятельствах Иван был отпущен. После этого офицер неоднократно приезжал к нам и к отцу Алексею, но все твёрдо говорили, что Иван уехал к ним в штаб, а где он на самом деле – никто не знает.

Я уже писал о моральных высоких качествах Алексея Павловича Тебенькова: он был свободомыслящим человеком, был готов отказаться от священного сана и при правильном и внимательном подходе к нему мог [бы] принести большую пользу нашему обществу. Он мог быть хорошим учителем, агрономом, даже руководителем, в области образования и ведения сельского хозяйства был всесторонне развитым человеком. Но он был священником, а раз священник, значит, враг советской власти.

В конце сентября месяца мы с отцом подъезжаем к дому, а у дома целый обоз пароконных подвод, много солдат – более пятидесяти человек. Солдаты не русские – чеченцы и по-русски ничего не понимают. На трёх повозках лежали связанные, все избитые три мужчины, на остальных повозках – сундуки, корзины, ящики, узды с награбленным добром. Отец оценил всю обстановку, собрал нас и приказал, чтобы мы никого из взрослых не подпускали близко к нашему дому, а такие попытки были. С Логачёвки некоторые были не прочь пожаловаться. Одного мужичка, Логачёва Алексея Григорьевича, мы так напугали, что он бежал без оглядки. Мы наговорили, что чеченцы всё, что увидят хорошего, – рубашку, штаны, сапоги, – всё снимают без разговору, даже с нашего отца сняли картуз. Это подействовало очень убедительно, и никто не осмеливался подходить близко к дому. Отец познакомился с начотряда, на столе уже стояли бутылки с самогонкой, мама жарила яичницу и приготавливала ещё что-то, и началось “утоление жажды”. Отец постарался так накачать начальство, что начальника, когда они уезжали, вынесли на руках, а зам. нач., его, помню, звали Жорж, всё примерял на себя костюмы, рубашки, сапоги, всё это, конечно, было награбленное.

Пока начальство пьянствовало, чечены зря время не теряли, кое-что тащили из награбленного и делили между собой, набивая свои вещмешки, а также промышляли насчёт курочек и яичек, короче говоря, это был какой-то гработряд. Такое явление не могло не привлечь внимания наших сверстников, ребят [из] деревни, пришёл и один из тройки “лихачей” Васька Салух. Сестра Клава подала мысль освободить троих мужчин связанных, за это взялся Васька Салух. Он пробрался под повозками к последней, перерезал ножом все верёвки связанного, мужик немного полежал и, воспользовавшись тем, что чеченцы делили между собой, он сполз с повозки и ползком между ними выскочил за наш сарай, а там по огороду и в болото. Когда мы убедились, что он ушёл, приготовились освобождать другого связанного, но в это время [начальник] вышел из дома и направился к повозкам, он обнаружил, что одного арестованного нет, объявил тревогу, начались поиски и обыски, но освобождённого нами товарища не нашли. Тогда он скомандовал “сбор”. Отряд двинулся по направлению на Селивановку. Были расстреляны оставшиеся двое арестованных и один чеченец, который отвечал за третьего арестованного.

Примерно в первой половине октября месяца с Селивановки и Ниженки появились войска, хорошо экипированы, пехота и конница в небольшом количестве, а так больше обозы с различным военным имуществом, а сопровождающие – не солдаты-пехотинцы, а по обмундированию всё офицеры, но без всяких знаков различия и отличия, и мы не знаем, кто же они – белые или красные? Только через два или три дня выяснилось, что это сын царского генерала Брусилова[40] с частью работников штаба и небольшим количеством пехоты и конницы армии отца шёл сдаваться белым.

На Логачёвке жили зажиточные мужики, а на Пушкарке – голытьба. И вот в предвидении боя и прихода красных логачёвцы узлы с добром, мешки с продовольствием и зерном тащили всё в болото прятать, а пушкарцы сидели у своих дворов и наблюдали, как логачёвцы поднимались из болота к себе домой; пушкарцы спускались в болото и всё забирали, спрятанное логачёвцами. Можно было слышать такой диалог: “Что же вы, сукины дети, делаете, грабите своих, креста у вас нет на шее?” Пушкарцы: “Вы богатые, у вас много, давайте тащите ещё”.

Будучи в Щиграх, мне пришлось видеть Троцкого. Рассказывали, что в Щиграх командиры какого-то соединения Красной армии якобы забражничали и задерживали дальнейшее преследование отступающего противника. Подошёл бронепоезд, и из него на руках матросы вынесли Троцкого и несли его до импровизированной трибуны. Все побросали своих лошадей и бросились на предстанционную площадь. Плохо было слышно, что говорил Троцкий, но говорил очень энергично, сильно жестикулируя руками. Командиров, которые забражничали и приостановили преследование противника, расстреляли.

В конце декабря 1919 года или в начале января 1920 года к нашему дому подъехали четыре военных человека на санях, запряжённых парой лошадей, и пара подсёдланных лошадей привязаны были к оглоблям. Командир попросил разрешения немного обогреться и дать отдохнуть лошадям, мама пригласила их в комнату, она пекла нам к завтраку блины и сказала, что сейчас их угостит блинами, командир поблагодарил, но от блинов отказался, солдаты с карабинами в руках встали у входной двери. В это время в комнате у нас находился военком Гущин, он ухаживал за нашей старшей сестрой Лидой, и, когда в комнату вошёл приезжий командир, Гущин отрекомендовался, кто он. Приезжий с гримасой на лице ответил, что он очень не одобряет, когда военные люди надевают штатское платье. Гущин был одет в полушубок, крытый чёрным сукном сверху, конечно, ремень с кобурой на поясе. Замечанием приезжего Гущин сильно был смущён и ничего не мог сказать, а не то что спросить приезжего, кто он и что он. Так вот сидели и молчали. Приезжий командир посидел 15–20 минут, поднялся, поблагодарил за гостеприимство, вышел, сопровождаемый солдатами, сел в сани, и они уехали. А через час или полтора к нам подскакали 10–20 человек конных всадников, старший из них вскочил в дом и спрашивает, давно ли от нас уехали четверо военных и куда они поехали. Гущин начал ему объяснять, что и как, тогда старший спросил у Гущина, а кто сам он такой, и, когда узнал, что он военком, он ему сказал: “Ну и шляпа же ты, брат, ведь с тобой в одной комнате сидел заядлый разведчик деникинской армии”.

Я взялся за сельское хозяйство, и если бы не уехал в 1925 году в Бежицу, то в 1929 году при проведении сплошной коллективизации я был бы раскулачен и, возможно, выслан. Подобных примеров у нас было очень много, когда потомственные батраки и пастухи были раскулачены. Мужички собственными силами построили себе ветряные мельницы, просорушки, без найма какой бы то рабочей силы, в этих хозяйствах даже женщины-девушки исполняли мужскую работу: пахали, косили и т. п. И вот эти хозяйства были раскулачены, а семьи были высланы в отдалённые края.

[Старшая сестра] Клава много рассказывала о Бежице, что в Бежице есть большой завод “Красный Профинтерн”[41], имеется рабфак, есть Нина Прокахина, очень отчаянная девушка, лихо катается на велосипеде, верхом на лошади, и рассказывала, как она, катаясь на лошади, полетела через голову и, несмотря на то что сильно ушиблась, опять-таки взобралась в седло. Во второй половине августа [1925 года] начались приёмные экзамены на рабфак. Первый экзамен я держал по русскому языку. Помню, мне дали прочитать что-то из Некрасова и пересказать, потом написал четыре-пять предложений под диктовку и разбор предложений по частям речи. Второй экзамен – по математике: была задача [в] два или три действия, и потом у меня спросили, что такое квадрат суммы и квадрат разности двух чисел. Третьим экзаменом была история, принимал экзамен по истории зам. директора рабфака преподаватель истории Соловьёв М.Н. Высокообразованный человек, даже можно сказать, эрудированный. Когда я сел за стол перед экзаменатором, в кабинет вошёл Вася Замыслов, он обратился к Соловьёву и говорит: “Ты спроси у него, какие у них есть хорошие бойцовые гусаки?” Вот и начался разговор о бойцовых гусаках, на том и кончился мой экзамен.

Учёба мне давалась сравнительно нетрудно; трудновато было с освоением французского языка, мы с преподавательницей французского языка взаимно питали друг к другу антисимпатию. Она меня иначе не называла, как “пучеглазый хорёк”. Я на уроке французского языка был весь внимание и не сводил с неё глаз, я не только слушал, что она говорит, но смотрел на выражение её лица, как она говорит, слушал интонацию её голоса, мне казалось, что это поможет мне в усвоении франц<узского> языка.

Однажды я сдавал задание по математике, выполнил всё задание, решил дополнительно три задачи, но преподаватель, Нина Ивановна Суслова, дала мне ещё одну задачу, и на этой задаче немного запутался, и Суслова сделала мне замечание: “Лучше бы было, если бы вы поменьше уделяли внимание Прокахиной”. Конечно, с её стороны это было бестактно, но она была старой девой, и её можно понять.

<…>

Наступил день, когда мы должны пойти и оформить своё бракосочетание. В заводском жилом доме была выделена комната, а вернее, каморка, вот там и оформлялись гражданские акты бракосочетания. С родителями Нины[42] я договорился, что отмечать бракосочетание наше мы будем 3 сентября 1927 года, на том и порешили. Нина не совсем хорошо себя чувствовала, но мы всё же пошли. С нами пошла Нинина подружка Рита Латышева, дошли до Пожарного парка, Нина почувствовала себя плохо, мы сели на лавочку и решили, что мы с Ритой пойдём расписываться, а Нина полежит на лавочке. Так и сделали. Пришлось инструктировать Риту, чтобы она не ошиблась и не сказала бы своего настоящего имени, а говорила бы, что она Нина Прокахина и что фамилию будет носить мою. Вот так и случилось, что я расписывался с Ритой Латышевой, она так и осталась до сего времени юридической женой вместо Нины Прокахиной, которая стала фактической женой. После женитьбы мы некоторое время жили у родителей Нины, а потом сняли себе комнату рядом у соседей. За комнату мы платили 7 рублей в месяц, а стипендию я получал 17 рублей в месяц. Нина продолжала работать на заводе, а я учиться на рабфаке. У нас возник вопрос о возможности появления ребёнка, чему я был бесконечно рад и категорически заявил, что я против применения каких-либо мер противорождения.

По окончании рабфака мне дали направление в педагогический вуз. По этому вопросу я поехал в Москву в Наркомпрос ходатайствовать, чтобы меня направили только в технический вуз. Я записался на приём к наркому Луначарскому. Когда должен был начаться приём, Луначарский объявил, что принимать не будет, его вызывают в Кремль, и всех нас, жалобщиков, направил к своему заместителю – Яковлевой[43]. Когда дошла моя очередь, я вошёл в кабинет Яковлевой, это была очень красивая женщина, она долго меня уговаривала, чтобы я пошёл в педагогический вуз, но я наотрез отказался. Тогда она заявила, что в технический вуз можно будет направить только на следующий год. После чего она позвонила в управление рабфаков, чтобы мне дали на руки распоряжение Бежицкому рабфаку об оставлении меня на рабфаке ещё на год. Как всё было просто и доступно тогда в Москве решить любой вопрос.

Новый учебный год для меня больших трудностей не представлял, он, по сути, был повторением, и я свободно мог уделять много внимания домашним делам. Нина, будучи ещё в положении, рассчиталась с завода. Но вот наступил момент, когда ей нужно было устраиваться на работу, и в январе 1929 года она поступила работать уборщицей в одну из городских столовых. В то время очень трудно было куда-либо устроиться, помогли знакомые.

В начале нового учебного года у нас на рабфаке произошло большое событие: к нам приехала Надежда Константиновна Крупская. Бежицкий рабфак был её имени. Около рабфака на улице Карачевской собралась огромная толпа, в своём большинстве женщины. Надежда Константиновна решила выступить перед собравшимися. Мы со студентом Гаврюшиным вывели её под руки на крыльцо. Надежда Константиновна говорила очень тихо, усиливающих средств тогда ещё не было. Среди собравшихся воцарилась буквально мёртвая тишина. Выступление длилось 15–20 минут, но оно было выслушано с огромным вниманием; женщины прорывались через цепь окружения, чтобы пожать руку Надежде Константиновне.

В 1929 году я успешно окончил рабфак и получил направление в Донской политехнический институт в Новочеркасск.

В институте я начал заниматься на металлургическом факультете, как ещё в детстве мне рекомендовал мой крёстный отец Пушечников. Между прочим, в институте были буквально аномалии: некоторые студенты учились [по] десять-двенадцать лет. Был такой случай, что учились отец с сыном вместе, говорили, что отец учится уже пятнадцатый год. Дело было в том, что до 1929 года управление институтом было в руках реакционного профессорского состава, да и сам профессорско-преподавательский состав в своём большинстве был крайне реакционный. К примеру, читается курсовая лекция по химии, вдруг из зала голос: “Товарищ профессор!” – профессор поворачивается к залу, спрашивает: “Кто сказал «товарищ»?” В зале молчание, лекция продолжается. Через некоторое время опять раздаётся голос: “Товарищ профессор!” – это делал Александров – профессор, размахнувшись, бьёт мелом о доску и демонстративно, хлопнув дверью, уходит из зала. Или другой пример: это было чуть ли не массовым явлением, когда студенты сдавали тот или другой предмет по три-четыре раза. Да и среди студенчества была большая засорённость. Это особенно выявилось во время партийной чистки, когда некоторых “коммунистов” прямо от стола забирали соответствующие органы. Много было исключено из партии по причине политической неграмотности.

В 1929 году в Северо-Кавказском крае неблагополучно обстояло дело с выполнением продналога, а вернее, в связи с проведением сплошной коллективизации. Казачество края отказалось выполнять продналог. Для проведения разъяснительной работы среди казачества в станицы были посланы студенты института, в своём большинстве – старшекурсники, даже дипломанты. Я по приезде из Бежицы после ноябрьских праздников тоже ездил в одну из станиц в сорока км от Новочеркасска. Настроение казачества в то время было, можно сказать, воинственное, даже страшное. Было несколько случаев, когда в богатых, зажиточных станицах убивали студентов, а в одной станице двух студентов живьём закопали в землю. Вот когда все товарищи вернулись из командировки, начали обмениваться мнениями, и многие считали, что существующие ножницы цен на промышленные товары и сельхозпродукты являются результатом неправильной политики нагаек партии. Студенты, коммунисты во время чистки так и заявляли: чтобы крестьянину купить сапоги, ему нужно продать двадцать – двадцать пять пудов зерна пшеницы, поэтому, мол, казачество возмущается и выступает против советской власти. Вот по этой причине очень многих исключили из партии, а значит, исключали и из института. В эту группу попало много дипломантов, без двух дней уже инженеров.

В один из дней, уже поздно вечером, нас, коммунистов и комсомольцев, вызвали в клуб металлистов. Когда собрались все в клубе, председательствующий таинственно спрашивает: закрыты ли окна, двери, выставлены ли часовые? Такое предисловие всех заинтересовало: в чём дело? После чего председательствующий объявил, что в течение этой ночи мы должны собрать всю задолженность по государственному налогу с зажиточных слоёв населения города. Причём в счёт погашения долга можно брать все ценности и ценные бумаги, даже царские бумажные деньги крупных купюр. Разрешалось производить детальные обыски. Если ценности – кольца, серьги, браслеты, броши, золотые часы и другие ценные вещи – надеты на кого-то из членов семей, разрешалось снимать; если же это надето на женщин, последних доставлять в штаб, где с них будут снимать женщины. Собравшиеся были разбиты на тройки со старшим во главе, и каждой тройке были даны два адреса.

В моей тройке были Саша Александров и Коля Савоничев, и нам были даны два адреса – крупного бывшего торговца и жены какого-то атамана. Операцию начали ровно в 24:00. Когда мы пришли к купцу и предъявили ему, чтобы он добровольно уплатил числящейся за ним долг по государственному налогу, он ответил, что у него нет никаких средств и что он уже не однажды сидел за это в тюрьме. Тогда мы приступили к тщательному обыску, хозяйка было запротестовала, но её пришлось призвать к порядку. Сам купец уже был в преклонном возрасте, а жена у него была молодая, у них была девочка лет двенадцати, и вот, когда хозяйка зашумела, девочка проснулась и выбежала из спальни, увидев такую картину, она начала биться головой о стену совершенно без крика и плача, причём биться исступлённо, Александров, как увидел такое явление, запсиховал и хотел уйти, пришлось его успокаивать и приказать Коле Савоничеву заняться девочкой.

При обыске в иконах нашли много царских бумажных денег крупных купюр, в трубе голландки нашли чертежи какой-то новой конструкции мощного паровоза, у них сын или брат хозяйки работал где-то в Москве, они об этом отказались сообщить что-либо. Чертежи мы тоже забрали, они оказались ценными.

А вот когда мы пришли по второму адресу, тут нас ожидало много неприятностей. Как это ни проводилось тайно, однако каким-то образом слух прополз, и наша атаманша была вся увешана и обвешана и к себе близь не подпускала. Пришлось применить некоторую силу, чтобы её одеть и доставить в штаб, и по дороге в штаб тоже пришлось с ней повозиться, т. к. она всё стремилась как-то сбросить с пальцев кольца и перстни, нужно было держать её за руки, так она покусала мне руки и невольно пришлось “поднять” ей повыше подбородок. В общем, наш поход оказался очень удачным.

Стипендию мы получали всего 35 рублей, большинство из нас были семейные люди, поэтому было нужно жить экономно. Мы у себя в комнате создали общий котёл из трёх человек: я, Александров и Коля Савоничев. Мы получали стипендию и деньги отдавали Сашке Александрову, а он уже планировал, сколько нужно израсходовать на завтрак, обед и ужин и сколько должны послать своим семьям. Завтрак мы покупали на рынке, он состоял из холодца и арбуза, иногда – винограда и, конечно же, чёрного хлеба. Обедали в студенческой столовой, ужинали в кафетерии, где съедали кружечку кефира с пятикопеечной булочкой. Однажды приходим мы с Колей Савоничевым с лекции, Александров не ходил, оставался дома, мы говорим, что время идти в столовую, Александров заявляет, что он не пойдёт, мы спрашиваем почему, а он отвечает, что идти обедать не на что, он проиграл в карты все деньги. Всё что угодно можно было ожидать от Сашки, только не этого. У меня была двадцатипятирублёвая облигация золотого займа первого выпуска, пришлось её заложить, таким образом вышли из положения.

В январе 1930 года в Бежице открылся институт в том же здании, где и был рабфак. Перевод из института в институт не только разрешался, но даже приветствовался.

В первой половине декабря 1929 года по дороге от Брянска до Льгова у меня стащили вещевую корзинку. Это первое событие. Приехал в Воронеж, сын[44] не узнал и не пошёл к родному отцу. Это второе событие. В двадцатых числах декабря я уже был дома в Бежице, с Новочеркасском было покончено.

На факультете паровозостроения мы занимались на режиме без отрыва от производства, т. е. учились и работали. Я ездил на паровозе помощником, а потом машинистом с Брянского вокзала: Брянск – Хорол, Брянск – Смоленск, Брянск – Льгов, Брянск – Москва, Брянск – Конотоп.

В конце лета 1930 года кулачество и так называемые кулаки бросились кто куда спасаться. Куда бежали? Конечно, в город, где можно как-то затеряться среди городского населения, да и у многих были какие-то связи с городом. В Бежице, в городке, этих “беженцев” было набито полно. И вот ночью нас мобилизовали, и мы ходили на облавы, вылавливая этих беглецов, а на станции стояли наготове товарные вагоны, куда всех пойманных сводили, свозили и запирали, а утром эти вагоны отправлялись по назначению. Это была ужасная трагедия. Подходишь к дому, окружаешь его со всех сторон, а один кто-то стучится в дверь, а в доме там уже все наготове, и вот глава семьи пытается бежать через заднюю дверь и через забор в лес, а тут его и ловят. У некоторых забирали только главу семьи, а некоторых – всей семьёй. Расставание родителей с детьми, душераздирающий крик, вопли; были случаи, что тут же покушались на самоубийство на глазах всей семьи.

В 1933 году Василия[45] отстраняют от занимаемой должности председателя колхоза, арестовывают и сажают в тюрьму без предъявления каких-либо обвинений; старичков-умельцев, которые работали в колхозе, кого лишают избирательных прав, кого “раскулачивают” и высылают. На Московке и Андреевке в то время объединённым колхозом руководил дядя Андрей, его тоже отстраняют от руководства колхозом и тоже сажают в тюрьму. Вася просидел в районной тюрьме всего около месяца, и его выпустили, а дядя Андрей просидел более двух лет. И всё это делалось в соответствии с “теорией” товарища Сталина: чем мы ближе движемся к социализму, тем ожесточённей становится классовая борьба.

В ноябре 1934 года родилась дочь, которую мы назвали Светланой. В начале февраля 1935 года состоялась защита дипломного проекта “Проект отдела механического цеха по обработке деталей паровых молотов с годичным выпуском последних – 500 штук в год”. Я защитил на отлично и был премирован какой-то суммой денег и мужским велосипедом. Вся наша группа была направлена на Новокраматорский завод тяжёлого машиностроения[46]. На этом заводе я проработал с марта 1935 года по июль 1941 года. Среди нас была одна девушка – Оля Кондратьева.

Посредине шла асфальтированная аллея с востока на юго-запад протяжённостью около трёх километров, обсаженная с обеих сторон тополями. Вправо и влево шли цветники на расстоянии ста метров, а дальше были расположены цехи, среди цветников уголки с фонтанами, песочком. До 1940 года завод не был закрыт, поэтому [в] выходные дни на заводе можно было видеть отдыхающих – рабочих, пионеров; ездили на велосипедах и мы туда отдыхать. В механических цехах первой очереди завода было установлено исключительно уникальное импортное оборудование, почти всё только немецких фирм. Американские специалисты помога<ли> нам в производстве первого в Европе прокатного тонколистового стана.

Первым директором [Новокраматорского] завода был некто Кирилкин[47], потомственный рабочий-шахтёр – говорили, он родился на шахте. Кирилкин всегда был выпивши, и к нему боялись обращаться работавшие на заводе, т. к. всегда можно было услышать мат или ещё какое-либо оскорбление. Это был распоясавшийся грубиян и бюрократ. При нём на заводе была организована закрытая столовая для высшего командного состава. Вечерами в этой столовой на столе всегда была водка и различные вина, поздними вечерами там были и сомнительные девицы, которые иногда в нагом виде танцевали на столах. Мы собрались и пошли к нему на приём спросить, когда же нам предоставят квартиры, чтобы мы могли забрать к себе свои семьи. Он нас выслушал и в наглой, оскорбительной форме заявил, что вы, мол, живёте в комнате и среди вас есть одна женщина, а мы действительно жили в бараке в одной комнате всей группой, как приехали из института, с нами была Оля Кондратьева, мы её койку отгородили простынями. Так вот, дескать, и развлекайтесь по вечерам с этой девицей, она вам и заменит жён.

В конце 1936 года Кирилкина с завода взяли, а на завод директором был прислан бывший промпартиец[48] Э.А. Сатель[49] – немец по национальности, профессор, высокообразованный и эрудированный человек. Партией он был прислан на завод как бы для искупления своей вины – участия в Промпартии. На заводе было много промпартийцев, да ещё Сатель привёз с собой несколько человек: главного конструктора, инженера профессора Зиле[50], главного инженера Кригера, нач<альника> производства инженера Тилле[51], все немцы. На заводе в это время очень много работало иностранных рабочих, в большинстве это были немцы.

Как я уже писал выше, в цехах было установлено уникальнейшее оборудование и в своём подавляющем большинстве закуплено в Германии. Однако мы в скором времени овладели этим оборудованием, и наши рабочие стали работать более производительно, но по качеству работы не могли так работать, как немцы – у них можно было принимать работу не проверяя. Для иностранных рабочих был специально выстроен большой дом, и снабжались они через торгсин[52]. Директор Сатель начал с дисциплины командного состава. Например, начал знакомиться, вызывая к себе на определённый час, – если опоздал на 3–5 минут, он уже не принимал, говоря, что он занят уже другой работой. Сатель сам не курил, но всегда у него с собой была в кармане коробка папирос. Он заходил в кабинет начальника цеха, садился, вынимал из кармана коробку с папиросами, открывал коробку, вынимал папиросу и постукивал ею по коробке, и тут инстинктивно лезешь в карман, вынимаешь свою коробку папирос и начинаешь закуривать, а он спрашивает: “Кто вам разрешил курить, ведь я здесь старший”, – или посмотрит на тебя и скажет: “Вы сегодня не побриты и у вас несвежая сорочка и грязный в ней воротничок, возьмите мою машину и поезжайте домой, смените сорочку”. Он говорил: “Вы начальник цеха, выйдете в цех небритый, в несвежей сорочке да ещё с грязным воротничком, а рабочий пришёл на работу побритый, в чистой сорочке, как же вы будете выглядеть перед этим рабочим!” У нас в цехе на некоторых уникальных станках одновременно в смену работало по три человека; старший рабочий в белом халате, в чистой сорочке и при галстуке сидел за пультом управления перед электрифицированной схемой станка.

В своей практической работе я проверял это. Если рабочий внешне аккуратный, побрит, в чистой спецовке или комбинезоне, у этого рабочего всегда порядок на рабочем месте, станок у него всегда в порядке, а самое главное – этот рабочий работает высокопроизводительно и качественно. Инженерно-технических работников я большей частью определял по внешнему виду, обращал внимание на руки, как они их содержат. И редко когда ошибался.

Сателя у нас взяли с завода в наркомат вооружения, и во время Отечественной войны он был награждён шестью орденами Ленина[53], как большой полководец. И вот с этим человеком я встретился в 1956 году в Москве у председателя Центрального [правления] научно-технического общества. Он уже в преклонных летах, но так же аккуратен, собран и пунктуален.

Трагедия 1937–1938 годов коснулась завода мало. Правда, взяты были почти все бывшие промпартийцы, некоторые иностранные рабочие, а вообще все иностранные рабочие были высланы из СССР. Обстановка в то время была крайне напряжённая: каждый инженерно-технический работник, идя на работу, не знал, придёт ли он с работы домой, да и при условии – благополучно пришёл домой с работы, а пройдёт ли благополучно ночь? Подробности ареста [начальника мартеновского цеха] Исокяна как “врага народа” стали известны всем. Жена его была тоже членом партии, в университете марксизма-ленинизма читала историю партии. Когда пришли арестовывать Исокяна, предъявив, что он арестовывается как враг народа, жена его на глазах арестовывающих порвала свой партийный билет, а потом несколько дней ходила по городку как помешанная.

После ареста секретаря партбюро цеха тов. Мишутина секретарём был избран рабочий – токарь Гонтарь Иван, хороший как специалист и как человек, бесхитростный, но недостаточно волевой; мы даже немного дружили семейно. Вот он прибежит после очередной накачки, и бегает из угла в угол по комнате, и плюётся, говорит, что его наждачили: почему он не докладывает о врагах народа, что, в цехе нет врагов народа? Немного успокоится, и мы с ним начнём чуть ли не персонально каждого работающего просматривать, а ведь в цехе работало 1650 чел. Нет, не находили мы с ним врагов народа. Ему в горкоме подсказывали, указывая на зам. нач. цеха по монтажу инженера Хенкина, по национальности он был еврей, это был грамотный специалист, беззаветно преданный своей Родине, морально и идеологически чистейший человек. Мы из цеха не отдали ни одного человека в руки “правосудия”.

В конце 1938 года до сведения партийных организаций было доведено закрытое письмо ЦК партии “о нарушениях социалистической законности”[54]. В этом письме вся вина в нарушении социалистической законности относилась к бывшему наркому внутренних дел, пьянице, так его сам Сталин охарактеризовал, Ежову. А сколько же погибло прекрасных, талантливых полководцев, политических деятелей, учёных, инженеров, врачей. В этом же письме указывалось, чтобы партийные организации подобрали и выдвинули из своих рядов лучших коммунистов для работы в органах внутренних дел для укрепления социалистической законности. Во исполнение данного письма в апреле или мае месяце 1939 года Донецкий (Сталинский[55]) областной комитет партии вызвал к себе на собеседование с нашего завода трёх инженеров: зам. нач. цеха металлоконструкций, фамилию его сейчас не помню, нач. спеццеха тов. Кузнецова и меня. Принимал нас и занимался с нами персонально второй секретарь обкома партии. Через несколько дней нас, меня и Кузнецова, вызвали только вдвоём и предупредили, что на очередном заседании бюро обкома нас утвердят и будут рекомендовать на работу в органы внутренних дел. Так и произошло: на бюро обкома меня утвердили и рекомендовали на должность зам. начальника главного управления внутренних дел, тов. Кузнецова – на начальника горотдела внутренних дел. Через некоторое время из обкома партии позвонили директору завода, чтобы мне предоставили двухнедельный отпуск и дали бы путёвку в дом отдыха. Так всё и было сделано, я получил путёвку в Славяногорский (Святогорский) дом отдыха, куда и уехал.

Крутой правый берег р<еки> Северский Донец как бы опоясан зелёной каймой лесного массива, лес – лиственных пород. В излучине реки, у подножия [горы] был когда-то построен монастырь[56]. Святые отцы знали, где строить. Живописнейшее место, им можно любоваться долгое время, не отрывая своего взгляда. Вот в этом монастыре после революции и был организован дом отдыха для трудящихся Донбасса. На самой вершине крутого выступа правого берега р<еки> Север<ский> Донец установлен памятник профессиональному революционеру, коммунисту-большевику, руководителю украинских большевиков Артёму[57] (Сергееву Фёдору Андреевичу). Когда едешь на юг и проедешь город Изюм, из окна вагона увидишь километров за 10–15 на высоком берегу Север<ского> Донца белую фигуру памятника.

Пробыл я в доме отдыха пять дней. Вдруг приезжает ко мне нач. горотдела Краматорска, некто Морозов, с женой в гости, мы уже с ним были знакомы. Погуляли по лесу, покупались в реке, потом он мне говорит: “А я приехал за тобой, мы договорились в обкоме и областном Управлении внутренних дел, что ты начнёшь работать в горотделе, не прекращая работы на заводе, а потом примешь у меня дела, а меня отпускают, мол, по болезни”. Я был в большом недоумении, но и не верить тов. Морозову было нельзя, это был старый чекист, работавший ещё у Дзержинского, и достаточно солидный и авторитетный человек. Я согласился поехать с ним домой при условии, что я лично съезжу в обком и выясню всё. На заводе я приступил к своей работе – в то время я ещё работал инспектором наркома[58] при директоре завода. Дня через два после работы я поехал в горотдел знакомиться с работой. Первоначально у нас с Морозовым шли разговоры ознакомительного характера, но я начал улавливать истинные причины ухода Морозова. Он был готов передать свою работу первому своему преемнику, и чем скорее, тем лучше. В дальнейшем это моё мнение полностью подтвердилось. Дальше я начал знакомиться с обстановкой и положением дел в горотделе. Вот тут я столкнулся и увидел трагизм теории Сталина “Чем мы ближе подходим к социализму, тем больше ожесточается классовая борьба”. В камерах полуподвального помещения полно ни в чём не повинных людей. В камере 25 кв. м – 100 человек, т. е. на каждый квадратный метр четыре человека; правда, их быстро отправляли в места [не] столь отдалённые. Далее я начал знакомиться с “врагами народа”. Оказалось, бывший начальник обрубного цеха нашего завода Александров находился ещё при горотделе, я попросил Морозова, чтобы его привели. Когда ввели его в кабинет и конвой удалился, я его спросил, кто он. Он как заведённый автомат отвечает: “Я враг народа”; когда я пытался его вразумить, что он клевещет на себя, от него я слышал только одно: “Я враг народа”. Это был окончательно морально сломленный человек. Но были и такие, как Григорий Закс, который ни на йоту не поколебался в своих убеждениях и в своей правоте. Его дважды судили, но не могли ничего ему инкриминировать, а так как он был арестован как “враг народа”, то ему дали 10 лет за потерю бдительности. Ещё до его ареста на собрании городского партактива ему бросили обвинение в участии во “вражеской” работе, но он мужественно и стойко, как подобает настоящему, идейно-принципиальному коммунисту, отвечал, что это ложь. На этом собрании выступил директор завода Задорожный[59], он буквально обрушился на “ораторов”, которые обвиняли Закса во вражеских делах. Он заявил, что лично поедет к Сталину и расскажет, как шельмуют честных людей. Собрание было прервано, потом через пару дней продолжалось, и уже начали клепать Задорожного, говоря, что, мол, не знаем, за что тебе “враг народа” Межлаук[60] подарил автомашину ЗИМ. Действительно, Задорожному наркомом Межлауком была подарена автомашина за то, что Задорожный лично занимался отладкой насосных станций шлюзов на канале Москва – Волга.

Мне нужно было выяснить своё положение. Я прошу [у] директора завода Задорожного разрешения воспользоваться заводским самолётом и слетать в обком. Прилетев в Донецк, я решил зайти в областное управление НКВД. Захожу в здание, всюду стоят вооружённые часовые, спрашивают, к кому я иду, я отвечаю, что иду к начальнику управления, предъявляя при этом партбилет, поднимаюсь наверх, меня опять останавливают и спрашивают, к кому я вызван, я опять отвечаю, что иду к нач. управления, меня спрашивают, к какому? – я отвечаю, что иду к тов. Чичкову, тут меня как обухом по голове – со злостью, ненавистью и таким зычным голосом: “Тут нет никаких товарищей, врагов народа Чичковых”. Я пытался объяснить, в чём дело, но меня и слушать не захотели, у них на устах только два слова: “враг народа”. Причём это говорится с такой ненавистью и таким тоном, что невольно думаешь: люди ли перед тобой? Я на это обратил внимание ещё в горотделе Краматорска, и сам собой возникал вопрос: где, когда и кто готовил эти кадры?

Из областного управления я направился в обком партии, зашёл в промышленно-транспортный отдел, там были свои ребята с завода, рассказал им, что́ произошло со мной только что, мне сказали, что второй секретарь обкома арестован, первый, Любавин, никого не принимает, и посоветовали мне ехать домой и работать на заводе, я так и поступил. Весь обратный путь от Сталино до Краматорска я был полон крайне противоречивых сомнений, меня всю дорогу била нервная дрожь, я не находил ответов на свои вопросы, и это в какой-то степени отразилось на моём заболевании.

Через некоторое время до сведения парторганизации довели, что арестованы как враги народа первый секретарь горкома и нач. горотдела Морозов, а ещё через несколько дней меня вызвали на бюро горкома, где мне предъявили персональное дело, что при проверке моей родословной (для этого были посланы три работника из областного управления на мою родину) оказалось, что я скрыл своё социальное происхождение, для того чтобы пролезть в органы. Отец мой был якобы крупный торговец, лишенец, что старший мой брат женат на дочери царского генерала и что младший брат, будучи председателем колхоза, был репрессирован. Это для меня было больше чем обух по голове, у меня перехватило дыхание. Слушая это, я какое-то мгновение ничего не слышал и ничего не видел, но, овладев собой, я категорически всё отверг и квалифицировал всё это как клевету. Я тогда обратился к членам бюро с просьбой разрешить мне самому поехать и привезти оправдательные документы.

Я поехал на родину и, конечно же, привёз документы, реабилитирующие меня, но меня обвинили в том, что я скрыл от парторганизации факт лишения отца избирательных прав в 1934 году. Действительно, он лишался, но был в том же году восстановлен. Лишение отца избирательных прав было не нарушением социалистической законности, а политическим преступлением. Во-первых, он ни по каким мотивам не подлежал этой акции, во-вторых, ему в то время было уже 79 лет. Отец как был колхозником с 1929 года, так и оставался до 1935 года, т. е. до того момента, когда он всё порвал с деревней и уехал в Брянск к дочери Клаве. Но с того времени прошло около сорока лет, а [тогда] я действительно не знал, что отец лишался избирательных прав, не знал также и о том, что арестовывался брат Василий. Знал, что он был освобождён от должности председателя колхоза, т. к. он тоже перебрался в Брянск и уже поступил учиться в Бежицкий рабфак. Да и сам Василий только в 1957 году узнал, что он в 1933 году был не просто арестован, а был репрессирован; [это выяснилось] когда его вызвали в соответствующие органы и объявили ему, что он полностью реабилитирован, спросили, какие претензии он имеет, что у него отобрано во время ареста, и выразили сожаление, что он просидел в тюрьме три с половиной года, ну и предложили расписаться в соответствующих документах, а “документов” на него лежало два солидных гроссбуха.

В конце 1939 года я серьёзно заболел, у меня был микроинфаркт. По состоянию болезни я в 1938 году при переаттестации был переведён со строевого офицера запаса в политсостав с той мотивировкой, что в случае войны политсостав будет в резерве, но началась война, и я был призван как строевой офицер-артиллерист и три года провоевал на командных должностях как строевой офицер. В Великой Отечественной войне мы участвовали все четыре брата, старший брат Иван с сыном и младшая сестра с сыном, она партизанила в брянских лесах.

Было ли это неожиданностью? Мы на заводе делали многое для укрепления новой, после 1939 года, границы. Товарищи, которые ездили в 1940 году для монтирования и установки этого оборонительного оборудования, говорили, что может вспыхнуть война в самом скором времени и совершенно неожиданно. Мы очень медленно готовились к обороне, на заводе в течение двух-трёх лет делались оборонительные сооружения, т. н. колпаки, а установку их начали только с 1941 года. Мы делали башенные пушки для линкоров, которые были заложены (два) на судостроительном заводе в Николаеве, а ведь линкор строился не год и не два; они так, недостроенные, были затоплены около Новороссийска, а мы изготовили три пушки, две из них были установлены в Кронштадте для береговой обороны, а третья так и осталась на заводе, не смогли вывезти.

Такие задачи, как строительство Московского метрополитена (его строила вся страна), можно было бы отодвинуть на три-пять лет. Метрополитен Москве нужен, но вооружение армии было нужнее и необходимее. Новокраматорский завод пушки осваивать стал только в 1939 году, а оборудование и детали для метро мы начали делать, как только пустили первый станок[61]. Завод около года занимался освоением выпуска стали для отливки так называемых опорных башмаков под колонны Дворца Советов – так эта сталь вошла в марочник сталей как сталь ДС. Сколько было затрачено средств, времени и внимания к этому вопросу! Единственным памятником Дворца Советов остался бассейн на “Кропоткинской”.

18 июля 1941 года я был призван в ряды Красной армии. Было решение создать Донбасскую дивизию. Нас погрузили в эшелон и повезли в направлении Харькова. В Харьков мы приехали ночью и впервые увидели ужасную картину как следствие начавшейся войны. Все ж.д. пути забиты эшелонами с беженцами, все вокзальные помещения, привокзальная площадь – всюду беженцы. Дети, потерявшие своих родителей, родители – детей, крики и плач слышатся всюду. 297-я ст<релковая> дивизия, в которой я начал свою службу, была направлена на Днепр, в район Кременчуга, не вооружённая полностью. Офицерский состав вместо седла на лошадь подстилал шинель. Личным оружием, револьверами офицерский состав был обеспечен на 15–20 процентов. С 10 августа по 9 сентября 1941 года мы держали оборону на Днепре в районе Кременчуга. Днем вели оборонительные операции, а ночью ездили на большой сожжённый элеватор, грузили в эшелон пшеницу. Масса зерна прогорела всего на глубину 30–40 см, а там было хорошее зерно, только пропахшее дымом, и этого зерна погружено было до десятка эшелонов. Тогда же был поставлен вопрос о предании суду руководства элеватора. Директор и главный инженер, прихватив якобы энную сумму денег, скрылись. Потом был разговор, что их поймали в Харькове.

В артполку и, в частности, в нашей батарее было много сумчан, и у меня в разведке особенно запомнились два товарища: Афоня Середа и Гриша Стрельцов – бесстрашные люди. Когда начиналась авиационная бомбёжка, все немедленно спускались в подвальное помещение, а Афоня с Григорием развязывали вещмешки и начинали есть всё, что у них было, говоря: “А вдруг убьют, и это всё останется”, – и никакие приказы на них не действовали, чтобы они спустились в подвал.

НП[62] у нас был обставлен с комфортом: мягкие кресла, кожаный диван, круглый стол, раскладушки. Откуда всё это? У элеватора была пристань, и здесь было брошено или оставлено много пароходиков, барж, гружённых продовольствием, промтоварами, а на одном пароходике обнаружили даже кондитерские изделия – печенья, конфеты. Вот мы ночью и шуровали на этих пароходиках, а днём противник вёл методический артогонь по скоплению этих пароходиков и, опять-таки не без “пользы” для нас, много глушили рыбы, ну а мы пользовались свежей рыбой. Кроме того, чем мы пользовались с пароходиков, мы ещё пользовались продукцией с беконного завода. Курили папиросы высшего сорта, недалеко от нас была табачно-папиросная фабрика, папирос, конечно, там не было, а вот табака всех сортов и гильз – полны склады.

Заняв ОП[63] юго-западнее Омельника, мы утром 7 сентября столкнулись с психической атакой немцев. Наша пехота, а её было всего около батальона, не выдержала и побежала, мы расстреливали немцев чуть ли не в упор, но всё же остановили. На второй день повторилось то же самое, немцы, пьяные, не обращая внимания, что их расстреливают в упор, шли в полный рост, горланя какие-то песни, тут начали пятиться и мы, поорудийно, побатарейно сниматься и отходить к Большой Кахновке. К вечеру 8 сентября мы сосредоточились в Большой Кахновке.

Севернее Кахновки был временный аэродром[64], и там были оставлены три наших самолёта ТБ-3[65], совершенно исправные. Мы с командиром дивизиона капитаном Ковалёвым решили уничтожить эти самолёты, подходим к аэродрому и видим: среди самолётов ходит пьяный немец, мы спрятались за какое-то временное строение и стали наблюдать, один ли этот немец или их там много. Оказалось, немец был один, мы были вооружены, помимо револьверов были карабины, да ещё мы взяли восемь гранат, чтобы подорвать самолёты. Убрав немца, мы подорвали все три самолёта и вернулись в Кахновку.

9 сентября рано утром мы выехали в Кременчуг и увидели такую картину: местное население вскрыло пакгаузы и растаскивало находящиеся там продукты и промтовары. А было в пакгаузах больше всего – это пшеничная мука, сахарный песок, соль, мыло и другое. Нам принесли завтрак, но мне было не до завтрака. Я подошёл к окну, чтобы посмотреть на Днепр. Через Днепр, на чём только можно плыть, переправлялись немцы, это в километре или даже меньше от нас; когда я сообщил об этом Ковалёву и он сам увидел, от ужаса онемел и предложил немедленно уничтожить партбилеты и офицерские удостоверения.

По улице бежали немецкие автоматчики, мы переулком проскочили на другую, параллельную улицу, и там со стороны Днепра тоже бежали немецкие автоматчики. Местный житель машет рукой, мы подскакали к нему, он показывает на разрушенный забор и говорит: “В этот пролом, через двор, огородами, там маленький ручеёк, будет топко, но лошади могут пройти, если не пройдут, бросьте их и сами проберётесь, а там за ручейком площадь около двух гектаров засеяна подсолнухом, вот по подсолнухам и можете выбраться на бугор, на северную окраину города”.

Связь была только телефонно-проводная, но мы были снабжены и радиоприёмной связью с радиусом действия не более двух километров, но мы не могли пользоваться этим видом связи, т. к. совершенно не было подготовлено кадров. Начальник связи артполка лейтенант Шаробан Сергей – замечательный человек, бывший директор совхоза тутового шелкопряда – приложил много усилий, чтобы освоить этот вид связи, так ничего и не сделал, вся радиосвязь фактически была выброшена.

Вечером 11 сентября командир боевого охранения доложил, что от Днепра в Недогарки идёт группа в 20–25 человек немцев во главе с офицером – что предпринять? Ему было приказано – пропустить, потом отрезать отход, пленить, в крайнем случае уничтожить. Так было и сделано. Завязалась перестрелка, большинство немцев было уничтожено, остальные пленены, офицер был ранен, у него были перебиты ноги. Через некоторое время из Недогарок стали доноситься крики. Трём фрицам намазали мёдом рожи и подставили их к клеткам ульев.

Последние дни я очень плохо себя чувствовал, у меня обострился геморрой, я ежедневно терял буквально более полстакана крови, и, когда я приехал вечером на НП артполка, я с большим трудом вошёл в землянку командира артполка. Шевченко и Цинёв знали моё состояние, а последний неоднократно предлагал, чтобы я поехал во второй эшелон и там бы полежал несколько дней, о медсанбате и разговора не могло быть. Ну а в тот вечер, вернее ночь с 11 на 12 сентября, Цинёв [сказал] в порядке приказа, чтобы я немедленно отправился на КП полка и там бы полежал, но я туда не поехал, а поехал в Гориславцы, там располагался штаб артдивизии. Приехал я туда часов в двенадцать или час ночи. Хозяин дома, где я разместился, замечательный старик, участник Русско-японской войны, видя моё состояние, сделал мне горячую ванну. Нагрел воды, налил в лоханку, насыпал каких-то сухих листьев и заставил меня сесть в эту ванну, а он в это время зарезал курицу и сварил с курицей суп. Я хорошо попарился, поел горячего и уже в пятом часу утра, как говорят, уснул мёртвым сном.

Часов в девять утра слышу сквозь сон: “Немцы, немцы”. Влетает в хату Гриша Стрельцов и говорит: “Немецкие танки идут”. Быстро одеваюсь, выскакиваю на улицу и вижу: по полю со стороны Днепра, из-за гребня, там, где были наши боевые порядки, ползут немецкие танки. Неподалёку в поле стояли две наши гаубичные батареи, танки обстреляли батареи и медленно начинают их окружать, я приказываю ездовым и шофёрам тракторов, которые располагались тут же, в колхозной конюшне, немедленно выехать на огневые и взять орудия и расчёты. Выехали четыре трактора, вышли две упряжки, при подходе к огневым танки тут же их расстреляли из пушек и крупнокалиберных пулемётов. До слёз было больно, что я ничем не могу помочь товарищам.

Штабу артдивизиона я приказал немедленно эвакуироваться в Твердохлебы. Танки противника начали вести огонь по колхозной конюшне и ближайшим домам. От бегущих солдат узнаю, что из Власовки, Недогарок и Кременчуга вышло много танков противника. Наш НП был окружён танками противника, я решаю немедленно ехать в Твердохлебы. В Гориславцах были коноводы с лошадьми командира артполка, замполита, командира дивизиона, забираю всех товарищей и скачу в Твердохлебы, по дороге к Рублёвке нагоняю идущего пешком командира артполка РГК[66] полковника Даниленко, он мне говорит, чтобы я немедля скакал в Твердохлебы – там находятся его два дивизиона – и передал бы его приказание командирам дивизионов, чтобы они выдвинулись на юго-восточную окраину Твердохлебов и приготовились к противотанковой обороне.

Населённый пункт Твердохлебы буквально был забит автомашинами, обозами, подводами, сапёрными и понтонными частями. На огородах, в садах – всюду были машины, подводы; тут же, кроме двух дивизионов РГК, была и ещё чья-то артиллерия. По большаку в направлении Семёновка – Хорол двигались в два ряда автомашины и конные подводы. Я нашёл командиров артдивизионов РГК и передал им приказание полковника Даниленко. Дивизионы поорудийно начали выползать из этой каши, в это время со стороны Днепра с немецкой наглостью в эту кашу врезались немецкие танки и сбросили небольшой десант пьяных автоматчиков, создалась ужасная паника. Все всё бросают и бегут в болото, с восточной стороны Твердохлебов протекает какая-то речушка, а вернее ручеёк. Паника усилилась ещё тем, что высаженный танковый десант автоматчиков перерезал дорогу, выходящую из Твердохлебов, а дорога, выходя из Твердохлебов, поворачивает чуть ли не под прямым углом и по мосточку через ручеёк выходит на большак Семёновка – Хорол, вот на этом повороте в саду автоматчики перерезали дорогу и таким образом закупорили движение, создали паническую трескотню из автоматов и приостановили всякое движение. Нужно было во что бы то ни стало открыть движение автомашин и обозов. С оружием в руках удалось сколотить небольшой отряд, помогли свои артиллеристы и артиллеристы РГК. Зашли по саду в тыл этим автоматчикам и открыли по ним огонь из винтовок, револьверов, большую часть перебили, остальные сбежали, так был открыт путь движению. Создалась пробка на мостике, пришлось и здесь навести порядок, но, несмотря на это, вклиниться с лошадьми в этот поток не было никакой возможности, а бросить лошадей было жаль, но кое-как удалось проскочить по мосточку. Часть товарищей попали с правой стороны движения колонны, а я, младший лейтенант Шпарберг и Гриша Стрельцов – с левой. Первые минуты немецкие танки не преследовали там в Твердохлебах, а потом начали преследовать колонну. Колонна по большаку Семёновка – Хорол двигалась в два-три ряда и с такой притиркой, что проскочить с левой стороны на правую не было никакой возможности. Танки противника вели огонь по автомашинам: разобьют автомашину, идущую впереди, – на четыреста-пятьсот метров создаётся пробка, потом таким же образом следующую автомашину и т. д. Конечно же, от преследования танков пришлось уходить со скоростью, сколько хватило сил у лошади, а лошадь подо мной была очень хорошая – чистокровная англичанка, ведь лошадей-то для дивизии я отбирал. Во время этой бешеной скачки я был ранен в ногу, мне пулей развернуло подошву правой стопы. Где-то за Глобином[67] лошадка моя превратилась из вороной в белую[68].

Полтава произвела странное впечатление. По улицам гуляет молодёжь, офицеры гуляют с девушками в надраенных до блеска сапогах, старшие по званию останавливали и требовали, чтобы их приветствовали строго по уставу. В течение 15–16 сентября в Полтаве к нам ещё присоединилось очень много солдат и офицеров нашей дивизии, нас собралось более пятисот человек. 18, 19, 20 сентября всё ещё подходили солдаты и офицеры из-под Кременчуга, среди них было несколько солдат, которые ушли из плена из Кременчуга, они сообщили, что среди пленных был и капитан Ковалёв, командир артдивизиона, и, как знающий немецкий язык, уже начал прислуживать немцам, начал командовать пленными, вчерашними своими солдатами.

16 сентября мы получили приказ от какого-то высшего начальства прикрыть подход двух эшелонов [какой-то дивизии] с Днепропетровска; как оказалось впоследствии, это была 226-я ст<релковая> дивизия, в которой я с 14 ноября 1941 года по 10 июля 1944 года проходил службу. Рано утром 18 сентября 1941 года мы вышли из Полтавы в северном направлении. Мне было приказано выехать в штаб Юго-Западного фронта, который находился в Харькове, за оружием. Дивизия под Кременчугом потеряла не только артиллерию, но и частично стрелковое оружие. В Харькове на отдельных улицах были построены баррикады из штабелей мешков с песком, перевёрнутые трамвайные вагоны и другие заграждения. Видя это, я считал, что Харьков является неприступной крепостью.

Не помню сейчас фамилии [генерал-лейтенанта] командующего артиллерией фронта, помню только, он был очень туг на ухо – докладывая, я кричал чуть ли не на ухо ему. Когда он узнал, что я [из] 297-й ст<релковой> дивизии, [он сказал] что такой дивизии уже не существует[69], я ему показал документы, письмо командования, показал на карте, где располагается дивизия, но всё это не возымело значения. Он мне заявил в категорической форме, что оружия не даст, потому что не хочет увеличивать трофеи противника. Адъютант посоветовал мне обратиться к члену военного совета фронта тов. Н.С. Хрущёву[70].

Принял он меня уже вечером, крепко отругал командование дивизии, в том числе и меня, что мы плохо боролись с противником, оставив ему своё оружие, потом написал записку и сказал, чтобы с этой запиской я обратился к командующему Харьковским военным округом полковнику Павлову. У полковника Павлова я был 26 сентября, он приказал отпустить со складов округа стрелковое оружие: винтовки, станковые и ручные пулемёты, винтовочные патроны, гранаты и две полковые пушки.

Авиация противника разбомбила на станции Основа (узловая станция недалеко от Харькова) несколько вагонов с эвакуированными, я ходил по территории станции, я видел – детские ручки, ножки, голова, валявшаяся на земле. Моё воображение о семье разыгралось, ведь я был от неё всего в двухстах километрах. Иду и вижу: невдалеке впереди идёт мальчик, почти такой, как мой сын, моему сыну в то время было 13 лет. Такое же пальтишко, кепчонка на голове – ну мой сын, и только. Я побежал за этим мальчиком, он же до этого шёл тихо, а потом тоже побежал, и вот я бежал, спотыкаясь, догоняя его и крича: “Валя, Валя!” Мальчик остановился, оглянулся, и я увидел, что это не мой сын. Как оказалось, в это время мой сын убежал на фронт, был уже в какой-то воинской части, там оказались хорошие командиры, узнав от сына, откуда он, они сообщили жене, что её сын находится в их части, и жена съездила и забрала его.

28 сентября мы прибыли в дивизию, штаб находился в Надежде. Артиллеристы размещались в деревне Шишаки. Перед артиллеристами была поставлена задача прикрывать переход через реку Псёл – из окружения шли наши части мелкими подразделениями, а больше в одиночку. Однажды утром [мы] увидели, что немцы-мотоциклисты и автоматчики на бронетранспортёре преследуют наше небольшое подразделение. Мы открыли артогонь, и отсекли противника, и переправили наших товарищей через Псёл – нужно было видеть, с какой радостью они бросились к нам. Обмундирование на них висело клочками, т. к. они шли, всё время отбиваясь от преследующего их противника, где-то ползком. За их мужество у нас не хватало совести отобрать у них оружие. А было такое положение, чтобы у всех выходящих из окружения отбирать оружие и направлять в тыл.

Привезли генерала в полной генеральской форме, с оружием, командир дивизии. Он подошёл к хатке, в которой мы располагались, сел на брёвна и так горько плакал, неудобно было смотреть. Так продолжалось с генералом около часа. Когда он успокоился, я предложил ему со мной позавтракать. Во время завтрака я спросил, что так растрогало генерала. Он мне ответил: “Всё погибло, младший лейтенант, всё пропало”. Когда он уходил, то просил: “Если будет выходить женщина с двумя мальчиками, посодействовать, чтобы они вышли, и передать им, что я уже на этой стороне”. Я спросил, кто она, он сказал: “Жена и мои дети”. На память он мне подарил очень хорошую топографическую карту от самой западной границы. Когда я лежал в госпитале в Москве, у меня её стащили из чемодана.

После приезда из Харькова на меня была возложена ответственность за разведку. Было замечено, что противник начинает понемногу накапливаться в Яреськах. В Шишаки нам приносил разведданные пожилой человек, культурный, кто он – сам не говорил, но местные жители говорили, что это секретарь райкома партии. Из Вел<икой> Богачки приходил товарищ немного помоложе, тоже говорили – секретарь райкома. Видимо, эти товарищи были оставлены для работы в тылу противника. Товарищи, принеся разведданные, говорили о беспечности противника. Мы решили сделать ночью налёт на Яреськи. Был создан отряд примерно из сорока человек. В одну из ночей, вооружившись автоматами, гранатами, ножами, с сопровождающим, которого нам рекомендовал секретарь Шишацкого райкома, мы бесшумно вошли в Яреськи, тихо “сняли” только двух часовых. На улице – около двух десятков автомашин, артиллерийская батарея 105-миллиметровых пушек, бронетранспортёр, машины санитарные и другое. Хаты и помещения, [где] располагался гарнизон, были окружены, и мало кому из немцев пришлось бежать живым, после чего были подорваны орудия, подорваны и сожжены автомашины, нужно было уже уходить, т. к. из-за реки противник открыл миномётный огонь.

Однажды вечером пришли какие-то автомашины, закрытые все брезентами, на охрану собрали коммунистов, комсомольцев, мы охраняли их, не подходя к ним ближе чем на 26 метров. Это были две “катюши”. На второй день на рассвете был сделан залп по Яреське, и “катюши” тут же ушли. В Яреське пожар продолжался в течение двух дней. Я выехал вперёд на разведку в Диканьку[71], там столкнулся с разъездом немецких мотоциклистов, “отсалютовали” друг другу автоматными очередями и “любезно” расстались.

Спуск к Ворскле поистине был геройским – бугор в этом месте чуть ли не отвесный, густо поросший мелколесьем. Пришлось прорубить дорогу и на руках спускать пушки, у нас их уже было две, повозки, кухню, а спустившись вниз, попали в болото, но и это было преодолено. Пошли обследовать берег, встретили двух стариков-рыбаков. Мы рассказали своё положение, что решили переправляться на плотах, тогда один старик обратился к другому и говорит: “Ты помнишь, выше впадения реки Мерлы в Ворсклу мы переходили последнюю вброд?” Великая благодарность и слава этим русским патриотам.

Выехал на разведку в Богодухов, там дивизии не оказалось, но я узнал, что немцы заняли Харьков, т. е. мы уже оказались в тылу у противника. С этого момента на меня была возложена ответственность вести дивизию, обходя северо-западнее Белгород и по возможности большие НСП[72]. Я со своими разведчиками буквально не слазил с седла, к тому же резко изменилась погода, дожди шли день и ночь, мы никогда не просыхали, больше того, на нас расползалось нательное бельё, т. е. прело. Остановившись где-либо, отожмёшь бельё, портянки, выкрутишь шинели, и опять в дорогу. Даже привыкли в таких условиях и немного вздремнуть в седле. Однажды по дороге в Великомихайловку мы остановились в Плотавце у одной хозяюшки, чтобы чуть-чуть обсушиться. Со мной Бойко старший и младший, Гриша Стрельцов и ещё два товарища. Пока просушивали шинели, бельё [у неё и] ещё в двух хатах рядом, младший Бойко, Сеня, завёл знакомство с дочками первой хозяйки, и, когда в 1942 году пришлось второй раз быть у этой хозяйки, она спросила: “А где же, батюшка, твои Бойки?” – я ей ответил, что старший Бойко жив, а младший погиб смертью храбрых. Она так и ахнула, да в голос: “А ведь Тамарка-то моя с ним всё время переписывалась, и он обещал после войны приехать к ней”. Вот так короткие знакомства могли приводить к серьёзным человеческим трагедиям.

Когда артполк уходил из района Шишаки, командир полка капитан Шевченко взял с собой пять человек местных девушек, я это квалифицировал гаремом. Этих девушек сдали в армейский госпиталь.

Помню ещё мальчишкой – кочующие цыгане между собой говорили: “Чтоб тебе весной или осенью захлебнуться в корочанской грязи”, – и действительно, по улице Корочи как бы сель двигался лошади по колено, да ещё в такую погоду, как осень 1941 года. Командир дивизии полковник Афанасьев приказал мне взять под уздцы его лошадь и лошадь полковника Шарова и так вести всю дорогу. Я вёл лошадей, на которых в сёдлах сидели два старых “барана”, грязь мне заливалась за голенища. В ночь по прибытии в Большую Халань дезертировал мой неизменный Гриша Стрельцов. У меня опять обострился геморрой, я еле передвигался, была мучительная боль.

Приближался праздник – 24-я годовщина Великого Октября. Несмотря на горечь поражения и беспрерывного отступления в центр европейской части нашей страны, приближение праздника воспринималось нами торжественно и, я бы сказал, вливало в нас силу и веру в победу. Я решил приготовить стол: первое – суп с бараниной, на второе – котлеты и жареная баранина кусками с рисовым гарниром, на третье – компот с пирогами. Продуктов – пшеничной муки, мяса, риса, конечно, – всё завезли из Чернянки. Решив готовить такой праздничный обед, мы столкнулись с такой трудностью: нельзя было достать нигде мясорубки. Хозяин говорил, что во всей здесь округе не найдёшь мясорубки: “Но ты не горюй, я тебе топором так нашинкую мясо, что так не сделаешь мясорубкой”. Со всей деревни собрались женщины – смотрели, как я делал котлеты и жарил их, а ещё большее любопытство было, когда я готовил и пёк пироги. В разгар нашего торжества вдруг вбежал связист и сообщил, что в Москве на Красной площади был парад наших войск и на параде выступал товарищ Сталин.

Через несколько дней я там узнал, что 824-й артполк нашей 297-й артдивизии расформировывается. Офицерский состав артполка направляется в резерв фронта в Воронеж. Я решил, что в резерв фронта не поеду, и попросил, чтобы меня направили в какую-либо действующую часть, со мной просился и Бойко-старший. Мы с Бойко П.Д. 14 ноября отправились для прохождения дальнейшей службы в 226-й стр<елковой> дивизии.

Необходимо было подобрать хороший конский состав, так как батарея была на конной тяге, это было непосредственно моей задачей, я знал толк в лошадях, любил и до сего времени люблю этих животных. Когда я видел хорошую лошадь, я её обязательно выменивал на менее ценную, за это меня прозвали Цыганом. Бывали случаи, что и отбирал хороших лошадей, но война есть война. У меня в батарее были лучшие лошади во всем артполку. Началась упорная учёба личного состава и его политическое воспитание. Глубоко изучали доклад товарища Сталина на торжественном заседании, посвящённом 24-й годовщине Великого Октября, и его речь на Красной площади 7 ноября во время парада наших войск. Впервые в декабре, с июля месяца, ложась ночью спать, снимал с себя сапоги.

Был у нас в одном орудийном расчёте товарищ, по профессии сельский учитель. Он категорически не хотел мыться, бриться, стричься, даже не хотел умываться. Во время учебных ночных выездов с изменением огневой позиции он неоднократно терялся, приходилось находить его где-либо спящим в кустах. Командир огневого взвода категорически отказывался от него, товарищи рекомендовали отправить его в пехоту, но нельзя было терять человека, а воздействию он никакому не поддавался.

Начальник артиллерии армии полковник Д.И. Турбин, Герой Советского Союза за участие в войне с финнами, делал инспекцию артчастей армии. Из артполка сообщили, что начальник артиллерии армии с командиром полка, возможно, будет у нас на батарее. Вечером вызываю этого товарища, а его фамилия Иванов, и говорю ему, что завтра он будет часовым на ОП батареи и не исключена возможность, что во время его дежурства на батарею приедет начарт армии с командиром полка. Не приказываю, прошу, чтобы он побрился и умылся. Товарищи, которые с ним жили, рассказывали, как товарищ Иванов готовился: побрился, умылся, подшил новый воротничок, попришил все пуговицы на шинели, надраил сапоги, товарищи смеялись, что так на свадьбу не собираются, как собирался Иванов на пост.

Утром на следующий день я был сам на ОП батареи, проверял работу огневых взводов, Иванов уже стоял на посту, [я] одобрительно на него посмотрел и сказал “молодец”, он мне отрапортовал: “Служу Советскому Союзу”. Мой заместитель и политрук сильно беспокоились, что Иванов нас может подвести. Я спустился к себе в хатку позавтракать, вдруг вбегает солдат и сообщает, что на ОП батареи – нач<альник> артиллерии и ком<андир> полка. Выбегаю на бугор и вижу: начарт армии и командир полка стоят невдалеке от ОП батареи, Иванов их не подпускает к ОП, он ещё не знал [их] в лицо и сообщил дежурному, что на ОП “посторонние люди”. Я подбегаю и докладываю о состоянии дел на батарее. Мы входим на огневую, Иванов замечательно приветствует их по-ефрейторски, это ещё больше впечатляет начальство, а когда начарт армии обращается с каким-то вопросом к Иванову, то последний говорит, что часовому на посту разговаривать не разрешается, это увеличивает впечатление, начарт говорит, что присутствующие комполка и комбатареи разрешают нам поговорить, и он задаёт несколько вопросов товарищу Иванову, последний отвечает вполне удовлетворительно и на последний вопрос, победим ли мы фашистов, отвечает, что разобьём в пух и прах. Начарт его благодарит, Иванов отвечает: “Служу Советскому Союзу!” Иванов как бы народился заново, из подносчика снарядов впоследствии стал отличным наводчиком орудия.

В конце декабря 1941 года дивизия проводила боевую операцию по освобождению населённого пункта в непосредственной близости от Белгорода. Основной гарнизон противника, конечно, находился в Белгороде, а занятые им населённые пункты, на юге – Шебекино, Маслова Пристань, на востоке – Ястребово, Мясоедово, на севере – Гостищево, Сажное – это было как бы боевое охранение основного гарнизона войск, чтобы он мог спокойно отсиживаться на этом трамплине для будущего прыжка.

В последних числах декабря уходящего 1941 года командование дивизии решило освободить два НСП: Мясоедово и Ястребово. В этой операции принимала участие и наша батарея. Был сильный предновогодний мороз, 28–30 градусов, мы ещё полностью не получили зимнее обмундирование, но всех нас согревала одна мысль, что мы должны будем уничтожить врага и освободить два НСП. Операция началась во второй половине дня, с наступлением темноты Мясоедово было освобождено[73] и бой завязался на северной окраине Ястребова. Ночью противник оставил Ястребово, уведя с собой взрослое население. [От того], что увидели солдаты в Ястребове после ухода фашистов, даже сейчас стынет кровь. Немцы выгоняли взрослое население, дети бежали за своими родителями, так вся дорога по деревне была усеяна детскими трупиками, стреляными, а больше с размозжёнными головками. Это значит, их били прикладами винтовок или ещё чем-то тяжёлым, но дети всё же бежали за родителями, а выйдя за деревню, [поняли, что] никого уже не было. Глухая, сильно морозная ночь. Ребятки сели в кучечки, видимо для тепла, в таких позах все и помёрзли, как кочанчики, одеты и обуты были кто в чём, кто-то в материной кофте, а другой только обёрнут шалью, на одной ноге ботинок, на другой – валенок или какой-то опорок, то есть то, что скорее всего попадалось под руку.

Во время проведения операции генерал Горбатов[74] расположился прямо в поле около копёнок, проверив готовность всех участвующих. Он без особой суматохи и нервозности дал команду началу операции и совершенно спокойно руководил проведением намеченной операции. И получилось, как при хорошо сыгранном оркестре и при хорошем дирижёре. Если бы в начале войны вместо Афанасьевых, Шаровых и им подобных были Горбатовы, наши потери были бы значительно меньшими при всём преимуществе противника. НП организовали на опушке, слева, восточнее Шебекина. Новый 1942 год встречали вместе с рабочими и служащими сахарного завода.

В один из первых дней января к нам на батарею приехал командир дивизии генерал Горбатов, это было необычно. Почему? Потому что командир полка майор Манило на батарее был всего один раз, да и то с начальником арт<иллерии> армии, а тут вдруг сам командир дивизии. Он поздоровался со мной и говорит: “А мне сказали, ты цыган, лошадей воруешь”. Я ему отвечаю, что я есть самый потомственный русак и что на меня напраслину наговаривают. Он приказал познакомить его с личным составом батареи. Во время беседы донёсся из конюшни крик. Оказалось, один ездовой чистил лошадь. В переднем уносе[75] у него был один жеребец по кличке Перец, лошадь строптивая, с бешеным норовом. Когда мы зашли в конюшню, то увидели такую картину: ездовой крадучись, из-за станка чистит Перца скребницей, а Перец не только ногами, но и зубами норовит поймать ездового. Генерал хорошо отругал ездового за то, что он боится лошадей, взял у него скребницу, вошёл в станок, Перец покосился одним глазом, генерал толкнул его под бок скребницей и начал от холки и до хвоста с усилием чистить. Перец покорно стоял, а генерал приговаривал: “Вот как надо чистить лошадь, чтобы она чувствовала, что её чистят, и чтобы ты чувствовал, что лошадь чистишь, а ты обрядился – фуфайка, шинель, ты бы ещё ушанку распустил, сейчас же сними шинель и заходи в станок, я посмотрю, как ты будешь чистить”.

ОП батареи мы заняли в балочке на северной и северо-восточной окраине Кривцова. День клонился к своему концу, принесли обед, я спустился с потолка, чтобы поесть, только начал обедать, вдруг слышу, разведчики кричат: “Танки!” Буквально взлетаю на потолок и вижу: действительно из Гостищева вышли около пятнадцати танков, сзади их движется пехота. Пехоту отсекли от танков, а вот поставить заградительный огонь перед танками не смогли. Наша пехота оказалась зажатой между танками и гарнизоном противника, который находился в Сажном. Приказываю выкатить орудия на прямую наводку: хотя расстояние около четырёх км, но чтобы наводчики и орудийные расчеты видели своими глазами танки. Продолжаю вести огонь, один танк остановился, явно подбит, но остальные движутся, сея кругом смерть. Подбит ещё один танк, но у нас на батарее очень мало снарядов. Танки противника дошли почти что до самой юго-восточной окраины Сажного, т. е. они прошли через весь боевой порядок нашей пехоты, потом взяли на буксир подбитые танки и двинулись обратно в Гостищево. Мы увидели ужасную картину: некоторые танки останавливались, из них вылезали солдаты, обливали бензином, видимо, легкораненых наших солдат, лежащих на снегу, и зажигали. Невыносимо было видеть эти живые факелы, катающиеся по снегу или ползущие и бегущие в кусты.

Наша батарея находилась на старом месте в районе Сажного. За несколько часов до начала наступления дивизии мы прибыли в её распоряжение на восточный берег Сев<ерского> Донца, против Рубежного[76], это было на рассвете 8 марта. Разыскивая штаб дивизиона или артполка, я встретил генерала Горбатова. Он мне говорит: “Времени мало, занимай здесь ОП, а НП – на западном берегу Сев<ерского> Донца, на опушке леса поближе к восточной окраине Рубежного. Будь очень осторожен, там всё заминировано противопехотными минами с различными сюрпризами, ходить надо след в след и боже упаси не дотрагиваться ни до каких висящих или торчащих из-под снега проволочек”. Противник отодвинул опушку леса от Рубежного метров на четыреста к Донцу – вырубил весь лес. Всё было заминировано: мины висели на ветках деревьев, как ёлочные украшения, были понатыканы в снегу, и всё это было связано тонкими цветными проводками. Мы срубили длинные шесты и ими выковыривали из снега мины, а висящие на ветках расстреливали из винтовок. Несмотря на предупреждение, мы всё же потеряли одного разведчика, тов. Артамонова. Хороший был товарищ, учитель по профессии. Он хотел поднять валявшийся на снегу красный проводочек и за это отдал свою жизнь.

Читая роман Л. Толстого “Война и мир”, там описывается, как во время Бородинского сражения генералы Багратион, Раевский, Давыдов[77] и др. водили пехоту в атаку, – но это ведь было более ста лет назад, а вот в марте 1942 года генерал Горбатов [лично] повёл свои полки в атаку. Противник метался, ища укрытия от артиллерийского огня и от справедливого гнева наступающей пехоты, но нашу пехоту остановить уже было нельзя, и она ворвалась на окраину Рубежного, генерал Горбатов впереди.

Утром пехота начала наступление, взойдя на полбугра, дальше идти не могли: противник открыл такой сильной плотности пулемётный и миномётный огонь, что нельзя даже было поднять головы. Генерал вынужден был лечь, смотрю, он машет палкой, посылаю комвзвода разведки узнать, в чём дело. Генерал приказал вызвать танк, комвзвода срочно смотался в Рубежное и привёл танк Т-70, но он не мог взобраться на бугор, т. к. был сильный гололёд. За ним следом шёл танк Т-34, этот танк быстро взобрался на бугор и с ходу повёл огонь по колокольне церкви.

Утром на рассвете въезжаю в Стар<ый> Салтов[78], еду верхом на лошади впереди батареи, равняюсь с одним домом и вдруг слышу стук в окно, слезаю с коня, вхожу в дом и прямо с порога попадаю под перекрёстный генеральский “огонь”: “У тебя в батарее кто, солдаты или бандиты и головорезы? Ты выясни, кто из твоих разведчиков украл генеральских лошадей с санками, да ещё кучеру морду набили. Всех отдай в пехоту и об исполнении доложи”. Встречаю своего командира взвода разведки лейтенанта Федю Евтюхова, и он мне поведал всю историю. Когда они ночью вошли в Стар<ый> Салтов, заглянули во двор седьмого или восьмого домика – он им показался наиболее богатым домиком, увидели во дворе пару лошадок, запряжённых в ковровые санки, посчитали, что это трофеи, брошенные немцами; когда стали выводить со двора, из дома выскочил солдат-кучер генерала, поднял шум, разведчики подумали, что это лошади и солдат из другой какой-то части, надавали солдату, а лошадок продолжали уводить. Тут на шум и вышел генерал Горбатов, оказывается, он ночью приехал вперёд всех. Жаль было отдавать разведчиков в пехоту. С командирами стрелковых полков был уже знаком и с двумя из них сумел договориться, что я им отдам не шесть человек, а четыре, но они чтобы сказали генералу, что я им отдал шесть человек.

Генерал Горбатов пригласил: “Поедем в Песчаное, посмотрим, как там обстоят дела”. Приехали в Песчаное, а в это время была Масленица, хозяйка захлопотала насчёт блинов, ведь приехал советский генерал. [Даже] для нас это было ново, а для нашего населения, которое находилось в оккупации, это [и подавно] было большим новшеством[79]. Мы уже угощались блинами со сметаной и вдруг слышим на улице шум и крики: “Танки, танки!” Мы вышли на крыльцо – и действительно, со стороны Непокрытого[80] медленно движутся более десятка танков противника, а воздух дрожит от приближающихся самолётов. Это была третья или четвёртая контратака противника за этот день. Танки начали обстрел Песчаного с дальней дистанции, приближалась авиация, нужно было уходить. Нашей артиллерии в Песчаном не было, а с закрытых огневых позиций мы ничего танкам противника сделать не могли. По дороге до Фёдоровки генерал всё возмущался: “Вот нахалы, не дали по-человечески отведать русских блинов”. Это было сказано в шутку, а всерьёз Горбатов ужасно негодовал, что в результате непродуманного планирования и организации проведения подобных боевых операций сверху приходится оставлять такой прекрасный плацдарм, с которого можно было не только угрожать, но и вести в дальнейшем наступление на Харьков.

[Однажды] хозяин [дома], где располагался НП комбатареи Билецкого[81], где-то отсутствовал два дня, а потом появился. А на третий день прилетела авиация противника и сильно бомбила наши боевые порядки и особенно наш НП. Как выяснилось, этот хозяин ходил к немцам в Песчаное и сообщил им данные о наших боевых порядках. Тов. Билецкий принял соответствующие меры к этому предателю, он уже больше предателем не будет.

Между Песчаным и Сороковкой был небольшой посёлочек, где проживали старые люди, среди которых были и долгожители, собранные из соседних колхозов и поселенные в одном месте с полным обеспечением всем необходимым для жизни. Что и говорить, очень хорошее мероприятие. И вот, когда наш передовой отряд прорывался из Песчаного в Сороковку, немцы, отступая из этого посёлочка, перестреляли всех жителей. Был там один дедушка – 104 года, большого роста, белая борода чуть ли не до пояса. Он лежал застреленный среди посёлка, бабушка, [которая] видимо, плакала, сидя на корточках над лицом убитого, застрелена в затылок, в таком же положении и осталась. Это я пишу со слов комвзвода разведки батареи лейтенанта Евтюхова.

Апрель 1942 года на редкость был тёплым месяцем. У нас прибавилось работы, поползли наши землянки, пришлось строить нары, а ночью назначать дневального, чтобы отчерпывал воду. В один из дней прилетела “рама”, двухкилевой разведывательный самолёт “фокке-вульф”[82], покружилась над лесом и улетела. Часа через два прилетело около десятка бомбардировочной авиации и бомбило участок леса, где находилась ОП батарей. Во время этой бомбёжки был смертельно ранен ком<андир> огневого взвода, лейтенант, фамилию не помню, по национальности грузин. В феврале или начале марта 1944 года на участке Злынка – Плетёный Ташлык мы поехали осматривать участок, я вдруг слышу, кто-то окликает меня по фамилии. Остановились, подбегает тот самый лейтенант, который был смертельно ранен во время бомбёжки ОП батареи в апреле 1942 года. Я просто онемел при виде этого товарища, но он вывел меня из оцепенения, говоря: “Товарищ майор, я всё знаю, я сам читал извещение о своей смерти, но, как видите, я жив”.

Однажды наш кукурузник, видимо, увлёкшись бомбёжкой Песчаного – а возможно, летал и дальше, – возвращался обратно уже утром, хорошо развиднело. Очевидно, его подкарауливали немецкие истребители “мессершмитт”. Наш самолёт чуть ли не полз по земле, спасаясь от истребителя, и вот нашему самолёту нужно было подняться, чтобы перелететь лесок, на опушке которого находился наш НП, в этот момент истребитель противника хотел раздавить наш самолёт, но, видимо, в нашем самолёте был хороший лётчик – он, чуть не цепляя шасси верхушек деревьев, перевалив через гребешок леса, развернул самолёт прямо-таки под прямым углом и полетел на север, вдоль балки, по которой протекала речонка Бабка. А истребитель противника, перевалив через гребешок леса на большой скорости, врезался в восточный склон балки и зарылся носом по самый фонарь. Мы побежали к самолёту, вытащили бездыханное тело фашиста. В планшетах у него была поздравительная телеграмма самого Геринга. Последний поздравляет его с очередным награждением Железным крестом с дубовыми листьями и [сообщает] что фюрер возлагает на него большие надежды.

Стало известно, что противник начнёт наступление 15 мая[83]. Наше фронтовое командование решило упредить наступление противника и начать своё наступление 12 мая 1942 года. Дивизии был отведён узкий участок действия – дорога Стар<ый> Салтов – Фёдоровка – Непокрытое. В полосе нашей дивизии действовали 36-я танковая бригада и артиллерийский полк РГК из 152-миллиметровых пушек. Танковая бригада, вооруженная Т-34, лёгкими танками Т-70 и тяжёлыми английскими танками “Матильда”, в основном была сосредоточена на исходном положении в Фёдоровке и Октябрьском. Чтобы остановить продвижение нашей пехоты, противник бросил бомбардировочную авиацию, правда, в небольшом количестве, но наступательный порыв нашей пехоты остановить было уже нельзя[84].

Я задержался на старом НП, у меня случился сердечный приступ, даже с потерей сознания, но к вечеру я уже был на передовом НП. С наступлением сумерек противник окончательно был выбит из Непокрытого, была открыта дорога на Харьков. Я отдал приказание батарее переместиться на новое ОП, примерно в 13 часов дня я сам со связистами и разведчиками отправился на новый НП – на западную окраину Непокрытого. По пути мы столкнулись со странным обстоятельством: в промоине полулежали два офицера – майор и старший лейтенант, танкисты, а около прохаживался в форме особиста капитан. Мне показалось это очень странным, я решил обратиться к майору, не знает ли он танковую бригаду, с которой мы были связаны. Он мне ответил, что не знает. Выходя на западную окраину Непокрытого, мы увидели такую картину: со стороны Харькова движется около двадцати танков противника. Было отдано приказание срочно вернуться и открыть заградительный огонь. Большинство наших танков было сожжено, наша пехота спустилась в Непокрытое, авиация противника буквально “ходила” по головам отступающих. Убегая на старый НП, мы наткнулись на тех же офицеров-танкистов и особиста и в таком же положении. Я решил обратить внимание майора на создавшуюся обстановку, он мне сказал, что это не моё дело, и в это время раздалась автоматная очередь. Разведчик убил “особиста”. Им оказался немец, так как он был в немецком офицерском костюме и сверху была надета наша шинель, а эти два “офицера-танкиста” оказались предателями. Мы их тут же с рук в руки передали настоящим нашим танкистам. Когда я пререкался с “майором”, этот немец хотел мне всадить в затылок пулю, но разведчик его опередил.

Прилетела наша истребительная авиация, вступила в бой с авиацией противника. Было обидно, даже больно смотреть, как “мессершмитты” расстреливали наши истребители, которые значительно уступали в скорости, и чувствовалась неопытность наших лётчиков. Для усиления ошеломляющего действия мощной контратаки во второй половине дня противник сбросил воздушный десант в тылы наших войск, но эта авантюра дорого обошлась фашистам, их [ни] один головорез не спустился живым на землю.

В последних числах мая нашей батарее разрешили переправиться на восточный берег Сев<ерского> Донца и занять ОП в районе Писаревки, которая была немцами организованно сожжена дотла. [Когда в декабре] немцы праздновали Рождество, офицеры собрались в двух домах Писаревки. Мужественные и бесстрашные партизаны пробрались в Писаревку, окружили эти два дома, сожгли их и уничтожили там всех собравшихся фрицев. За это немецкое командование объявило населению Писаревки, чтобы они в течение 24 часов выбрались из своих домов, т. к. вся Писаревка будет сожжена. И, по рассказам оставшихся жителей, на второй день несколько бензовозов ездили по Писаревке, обливали каждый дом, каждое строение бензином или керосином, а за ними шли вслед факельщики и поджигали. Вот так была сожжена Писаревка. Оставшиеся жители Писаревки жили в погребах, землянках, и, когда узнали, что мы бедствуем с продовольствием и особенно с фуражом для лошадей, они, как настоящие русские патриоты, с большой теплотой поделились с нами продовольствием, указали, у кого были ямки с кукурузным силосом, мы откапывали эти силосохранилища, не только кормили лошадей, но початки молочной зрелости кукурузы ели сами. Нужно отметить, что приготовление кукурузного силоса было сделано с таким знанием этого дела, что початки были вкуса хорошего мочёного яблока.

18 июня рота пехоты, которая была с нами, снялась и ушла на восточный берег Сев<ерского> Донца, 20 июня в 10 часов утра мы получили приказ начать отход в направлении Белый Колодезь, Волоконовка и далее на северо-восток[85].

Можно себе представить, что это был за отход, в начале светлого дня и на глазах у противника, – он немедленно бросил свою истребительную и бомбардировочную авиацию на наши отходящие части. Авиация противника гонялась за каждой упряжкой, повозкой, за каждым человеком. Лётчики-фашисты, я бы сказал, “развлекались”, преследуя нас. Я выпроводил свою батарею, сам выехал последним, и вот тут я испытал на себе лично это “развлечение” фашистских лётчиков. Подо мной был верховой конь белой масти по кличке Орёл. Когда я выехал в поле, за мной и началась охота не только истребителей, но и бомбардировщиков. Пришлось бросить коня, но он был так привязан ко мне, что бегал за мной, как самая привязанная собака. Видишь, летит на тебя самолёт, сейчас же ложишься куда-либо под копёнку, смотришь – и Орёл тут же стоит, а это значит, ожидай пулемётной очереди в лучшем случае, а то гранату или 50-килограммовку. Так надо мной “развлекались” около двух часов.

В болоте застряло одно орудие, а заехал расчёт этого орудия в болото, спасаясь от авиации противника. Была убита одна из лошадей и перебито дышло. Орудие вытащили и в Белый Колодезь выступили только ночью. Чтобы двигаться дальше, нужно было исправить дышло, требовалась электрическая или автогенная сварка, нам подсказали, что на сахарном заводе имеется и то и другое, пришлось побеспокоить администрацию завода. Когда я пришёл на квартиру к главному инженеру завода, разбудил его и объяснил цель своего посещения, он мне ответил, что это его не касается. Пришлось под силой оружия заставить найти сварщика и сделать нам всё необходимое. В наказание мы взяли на заводе двух хороших лошадей.

С наступлением утра авиация противника опять начала наше преследование, особенно массированный был налёт при подходе к Ольховатке[86]. Мы с политруком Куликовым каким-то чудом уцелели, самолёт зашёл с целью нас бомбить, мы слезли с лошадей и легли прямо на дороге, выбирать место было некогда, т. к. прямо на нас летит бомба, с нами же лёг лейтенант-пехотинец, при приближении бомбы лейтенант не выдержал, подскочил и побежал. Мы с Толиком обнялись и “притёрлись” носом к земле, бомба пролетела над нашими головами и разорвалась в 10 метрах от нас, и мы услышали крик лейтенанта. Побежали к нему, а он уже бьётся в предсмертной агонии. У него оторваны обе ноги по самый таз.

Собрав орудийные расчёты батареи, мы двинулись дальше. Выезжая за Ольховатку, мы встретились с маршалом Советского Союза тов<арищем> Тимошенко. Он приказал вернуться в Ольховатку и занять ОП на северной окраине. Ольховатка расположена в глубокой впадине. С наступлением утра следующего дня мы увидели следующую картину: с запада, юго-запада и даже юго-востока Ольховатка окружена танками, бронетранспортёрами, орудиями [противника] различных калибров. Присмотрелись получше, оказалось: стволы кривые, танки и бронетранспортёры – фанерные, среди них было и несколько боевых машин, но противник не предпринимал пока что активных действий. С наступлением темноты мы двинулись в направлении Волоконовки.

В Волоконовке находился винно-водочный склад, и вот одна отступающая пехотная часть обнаружила это, и там образовалась повальная пьянка, пришлось сделать ложную тревогу – произвести несколько артиллерийских выстрелов и пустить слух, что в Волоконовку входят танки противника. Это возымело своё действие, пехотную часть пришлось выдворить из Волоконовки, а водку и вино – принять меры к уничтожению.

Я решил двигаться через Песчаное, где мы праздновали 24-ю годовщину Великого Октября. Подъезжаю к дому, кругом всё закрыто, даже оконные ставни, начинаю стучать, слышу, робко окликает женский голос: “Кто там?”, я отвечаю: “Это я, седой дед”, – слышу взволнованный голос: “Батюшки, к нам Иваныч приехал!” – это была невестка хозяина. Открыла калитку, захожу в дом, а там пир горой – прощальный ужин, два сына и зять хозяина уходят с нашими отступающими частями. Пригласили и нас на пол, “застолье” было расположено на полу в горнице. Приятной и радостной была встреча, но омрачалась тем, что мы опять отступаем. Мы твёрдо заверили, что это расставание будет ненадолго. Тут подошли соседи и уже распределили солдат на ночлег, но я заявил, что мы должны двигаться дальше и ночевать не останемся. Как выяснилось впоследствии, только мы вышли из Песчаного, как туда ворвались немецкие танки.

В Бол<ьшой> Халани нашей дивизии не оказалось, разведчики всю ночь разыскивали и не могли найти. Отдохнув, с наступлением рассвета мы двинулись в направлении р<еки> Оскол в Чернянку. Выехав на большак, мы увидели [что] между Яблоновом и Лозным по ту сторону балки ходят немецкие танки. Я приказал дивизиону спуститься в балку слева, по которой протекает р<ека> Халань, и двигаться в направлении Чернянки, а сам с группой разведчиков направился в Лозное. Въехав на северо-западную окраину Лозного, мы спешились и стали выяснять, кто же есть в Лозном, а там даже и жителей не было. В это время из балки на юго-восточную окраину выскочили пять-шесть мотоциклистов противника, мы были на виду друг у друга. Первоначально обменялись любезностями: “Русс, Иван, иди сюда”, а с нашей стороны: “А ты, фриц, видал вот это…” Потом последовали автоматные очереди, и мотоциклисты немедленно скрылись. Мы начали спускаться в Прилепы, там нас должен был ожидать дивизион. Откуда ни возьмись вдруг появился совершенно один начподива[87] тов. Урьев. Я ему доложил о событиях вчерашнего дня, спросил, где находится дивизия, и [сказал] что я с дивизионом двигаюсь в направлении Чернянки, чтобы перебраться через р<еку> Оскол. Он мне ничего не ответил, а приказал немедленно выдвинуться с батарей в Лозное и стать на противотанковую оборону. Я ему заявил, что приказание его выполнить не могу, потому что наших войск каких-либо частей или подразделений совершенно нет, подвижных групп противника тоже нет, а главное, единственная переправа через реку Оскол в Чернянке может быть с минуты на минуту взорвана, и тогда придётся бросать дивизион. После этих доводов он не стал настаивать на своём приказании и так же таинственно исчез, как и появился.

Мы спустились в Прилепы, соединились с дивизионом и двинулись в Чернянку, где нас уже ожидал с нетерпением офицер связи с приказанием комдива: переправиться через р<еку> Оскол и занять ОП на противотанковую оборону в НСП Волотово, а потом через два-три дня переместиться в укреплённый район НСП Круглое и там с наличным составом укрепрайона занять твёрдую оборону, а вообще двигаться в направлении Острогожск, Лиски. И действительно, только что мы переехали на восточный берег р<еки> Оскол, как была подана команда о взрыве моста, там сидели сапёры и ожидали этого. На полпути между Чернянкой и Волотовом нас настигла авиация противника, и чем она нас бомбила? – бочками из-под горючего, наполненными камнями, металлическими боронами и другой дрянью, своего рода развлечение немецких лётчиков.

Два дня прошли спокойно, на третий день появилась авиация противника, а на южной окраине стан<ции> Безгинка, что южнее Волотова, появились танки, порядка тридцати-сорока машин. Я приказал дивизиону сниматься и срочно двигаться в укрепрайон Круглое. Прошло более тридцати лет с тех пор[88], а я до сего времени слышу вопли отчаяния, безысходности жителей Волотова. Это были душераздирающие вопли народа. Второй год приходилось отступать, почти теми же дорогами, и вот первый раз пришлось встретиться с таким отчаянием и безысходностью жителей, которых мы оставили под временное угнетение ненавистного врага – немецкого фашизма.

При выходе из Лубяного мы видели, как противник шёл вслед за нами большой колонной, но повернул на Староуколово, как бы охватывая нас с северо-запада; голова этой колонны уже втягивалась в Репьёвку. Я не удержался от соблазна, приказал сбросить три орудия с передков и открыть огонь по голове колонны, и [мы] видели, как и противник отцепил несколько орудий от тягачей и открыл ответный огонь по нашим орудиям. Эта дуэль могла бы продолжаться, но появилась авиация противника, и нам пришлось уходить.

Мы вступили в укрепрайон Круглое. Это был действительно укреплённый район, были построены дзоты, капониры, район был обнесён противотанковым рвом, через танковый ров был переброшен небольшой мостик, далее всё было заминировано, но в укрепрайоне не было никаких частей и подразделений и, конечно, никакого вооружения, больше того, в самом НСП Круглое почти что не было жителей, а какие остались, заявили, что наши войска ушли три дня тому назад. ОП дивизиона мы заняли на западной окраине укрепрайона с расчётом вести противотанковую оборону, с этих ОП открывалась видимость на 180 градусов. Несколько часов прошло спокойно, что дало возможность немного отдохнуть и людям, и лошадям. И вот появилась бомбардировочная авиация Ю-88[89] и начала бомбить противотанковый ров правее нас, это значит, что нужно было ожидать вскорости появления танков; и действительно, как только улетела авиация, показались танки, шли по опушке леса как бы ощупью, принюхиваясь. Дуэль произошла скоро: четыре танка закрутились на месте, остальные попятились назад и скрылись за лесом. Я тогда командую “отбой”, но не успели мы выехать из Круглого, как прилетела бомбардировочная авиация противника и жестоко бомбила весь населённый пункт. Были убиты четыре лошади, убито одно орудие, человек восемь солдат из орудийных расчётов было ранено. Я верхом на лошади стоял за одним домиком – он был железом крытый, с противоположной стороны дома разорвалась авиабомба, взрывной волной с дома была сорвана крыша и отброшена метров на пятьдесят, нас с Орлом засыпало песком и опилками. Мы долго чихали, выбрасывая из себя грязь.

В НСП Шубное[90] авиация противника ещё раз нас бомбила, но всё обошлось благополучно, т. к. авиацию больше привлекло стадо скота, которое угоняли в тыл колхозники. От этого стада ничего не осталось, даже трудно было проехать, вся дорога была усеяна трупами животных.

Я выслал вперёд разведку, которая, въехав на западную окраину Острогожска, обнаружила трупы наших красноармейцев с отрубленными головами, в это время нас встретил офицер связи и сообщил, что Острогожск занят противником и что дивизия находится северо-западнее Острогожска в НСП Терновое. В Терновое прибыли поздно ночью.

Не помню сейчас название НСП, выезжая из которого, мы нагнали одиночную подводу: приличная, на рессорах бричка, прекрасный конь запряжён, вот этот конь и привлёк моё внимание. Седоками на бричке были мужчина средних лет и молодая девушка. На бричке были мешки, ящики, а сзади был приторочен бидон, в чём возят молоко. Я предложил мужчине обменять лошадь, ему дать менее ценную лошадь, а у него забрать его коня, т. к. он подходит к артиллерии. Хозяин воспротивился и категорически отказался произвести обмен. Тогда мы решили лошадь отобрать и дать ему взамен другую, он начал нас всячески поносить. Тут мы решили проверить и его, что он за тип и что везёт. Оказалось, он завмаг, отступает откуда-то из Нов<ого> Оскола, а на бричке у него оказалось: два мешка сахарного песка, мешок пшена, два ящика мыла, один ящик хозяйственного, другой – туалетного, ящик чая, ящик спичек, а в бидоне – целый бидон водки. Конечно, мы всё у него забрали. Дали ему лошадёнку и пожелали ему доброго пути и в тылу честно трудиться.

Подъезжая к Коротояку[91], мы увидели такую картину: все балки, все рощицы за два-три километра западнее Коротояка, всё было забито войсками, тут была и артиллерия РГК – полк 152-миллиметровых пушек на тягачах, тут были “катюши”, тут были танки, я уже не говорю о пехоте. Авиация противника безнаказанно бомбит и расстреливает на выбор. Это было 4 июля 1942 года. Мы, хлебнув малость отобранной у торгаша водки, что называется, начали “локтями” пробивать себе дорогу к переправе.

Въехали в Коротояк, а там пальца некуда проткнуть, всё забито. Говорят, начальство, которое находилось в то время по ту сторону Дона в Петропавловке[92], не разрешает войскам переправляться через Дон.

А так как мы были малость под хмельком, мы решили пройти до сбмой переправы, чтобы просмотреть, как будет лучше протолкнуться к переправе и не последними переправиться на левый берег Дона. Появилась бомбардировочная авиация противника, двадцать самолётов Ю-87[93], и начала бомбить переправу и скопление войск перед переправой. Несколько машин с минами “катюш” оказались у переправы и попали под бомбёжку, а полёт ненаправленных мин “катюш” происходит по таким замысловатым кривым, что бывает страшновато. Кругом стоны, крики раненых о помощи, ржание покалеченных лошадей, удручающее впечатление. В результате бомбёжки переправы было выбито среднее звено наплавного моста.

А паника поднялась невообразимая, крики о помощи тонущих в Дону, а тут ещё кто-то пустил слух, что от Острогожска к Коротояку подходят немцы. Мы заметили заведённую легковую автомашину “эмку”. Машина совершенно исправная, пассажиров ни живых, ни мёртвых нет, дверцы открыты. В машине оказались: маузер в колодке, кожаное мужское пальто, полевая сумка с документами на имя начальника курского областного управления НКВД, его личная записная книжка. Кроме этого, в машине было два литра водки и сеточка с разной снедью. Всё это мы, конечно, забрали, выпили ещё немного водочки. Закуска была – консервированные абрикосы. Это было для нас деликатесом. Личные документы нач. курского областного управления НКВД я сдал в политотдел, а вот его записная книжка представляла некоторый интерес. Там были его личные записи о встрече с маршалом Будённым, с зам. командующего Южным фронтом генералом Костенко, его мнение о ходе военных действий. По всему видно, это был человек умный.

Мы разыскали понтонников. Нас встретил подполковник, командир этой части, с орденом боевого Красного Знамени на груди. Мы ему представились и говорим: разбита переправа. Нужно восстановить, а возможно, и организовать новую переправу при наличии их средств – [у них] было около двадцати автомашин со всем понтонным снаряжением. Он нам ответил, что не имеет на то приказания свыше. Мы обратили его внимание на панику, которая началась в Коротояке с уничтожением переправы, на то, что люди начали перебираться на ту сторону вплавь, есть тонущие, и главное – его же машины со всеми средствами могут остаться в Коротояке и стать трофеями немцев. Все наши доводы не возымели никакого действия на подполковника, он твёрдо ссылался на то, что не имеет приказа свыше на восстановление, а тем паче на наведение новой переправы. Решили силой оружия заставить его восстанавливать мост, а он спокойно показал на своих солдат, которых было более ста человек, и сказал, чтобы мы не “баловались”. Пришлось малость охладиться, сильно петушился Коля Ковалёв – беспрерывно кричал “застрелю”.

День клонился к вечеру, и мы решили сами восстанавливать переправу. Набрали у местного населения необходимого материала, недалеко от переправы разобрали какие-то две постройки. Предварительно подтянув всю свою артиллерию к переправе, мы приступили к восстановлению переправы. Установили порядок: первоначально переправляются тяжелораненые на повозках, потом ходячие раненые, далее штабные машины, потом пехота, а за ней артиллерия на конной тяге. Я стихийно заделался начальником переправы. Бывалые солдаты, да и офицеры, переправлялись по-умному вплавь. Выпрягали из повозок лошадей, а проще – рубили постромки, подводили лошадь к берегу, толкали её в воду, брались за гриву или хвост и переплывали на ту сторону. [Бывало] на эту лошадку цеплялось пять-шесть человек и вместе с ней шли на дно. Крики тонущих были бесконечны.

Как только появилась первая возможность переправы, трудно себе представить, что происходило, всё пришло в движение: люди, лошади, машины. Слышались пистолетные и автоматные очереди, нужно было остановить толпу – стреляли по радиаторам и колёсам автомашин.

Пришлось установить у въезда на переправу два пулемёта, этим заправлял политрук батареи лейтенант Куликов. Переправа наладилась. Командир артполка РГК настойчиво просил, чтобы я разрешил ему хотя бы одно орудие переправить на правый берег Дона, оставить как знамя полка. Я доказывал, что отремонтированное место переправы не выдержит такой тяжести. Пока мы спорили до хрипоты, тягач с орудием уже въехал на переправу, я командира полка, майора, предупредил: если переправа будет разрушена, я застрелю его на месте. Так и получилось: тягач с орудием въехал на отремонтированное место переправы, проломил всё и вместе с орудием и водителем пошёл на дно Дона. Командир полка оказался предусмотрительным. Он [уже] был на той стороне переправы, а то бы расправа над ним была учинена безапелляционно. Когда переправа была опять разрушена, была подана команда: вынуть из орудий замки и выбросить в реку, моторы автомашин подорвать, испортить всю резину, что можно – выбросить и скатить в реку. Ну а разрушенную переправу мы начали восстанавливать вновь, нужно ещё было переправить людей и лёгкое вооружение. Переправа была восстановлена, и мы до четырёх часов утра 5 июля продолжали переправу. Одно орудие нашей батареи в такой суматохе где-то затерялось, и вот оно последним въехало на переправу, а понтонное место переправы опять осело и, когда орудие въехало на это место, доски проломились, и орудие вместе с лошадьми пошло на дно. Нужно было слышать рёв, именно рёв, а не ржание тонущих лошадей, это было что-то жуткое, что трудно спокойно перенести. К пяти часам всё стихло.

В Коротояке было оставлено столько техники, что, [когда] спустя пятнадцать лет мне пришлось работать и жить в Воронеже, так товарищи – партийные работники – говорили, что ещё не всё растащено и передано в металлолом.

Выйдя за Петропавловку, я увидел личный состав артполка РГК во главе с командиром, они меня пригласили выпить за упокой матчасти, я отказался. Меня нагнал всадник, выехавший из леса. Я решил отобрать у этого всадника лошадь, и я это сделал, я был в каком-то шоковом состоянии. Впоследствии оказалось, что этот всадник был работником прокуратуры 297-й дивизии, в которой я начал свою службу.

В Бутурлиновке[94] мы погрузились в эшелоны и поехали в направлении Сталинграда. В один из дней, утром, авиация противника застала нас на станции Филоново и сильно бомбила. Двигаться дальше ж.д. путём нельзя было, мы разгрузились и пошли пешим порядком. Дойдя до Сухово-1 и Сухово-2, нас остановили, и здесь решилась судьба остатков нашей дивизии. У дивизии были отобраны оставшиеся части и подразделения пехоты, вся материальная часть и другие виды вооружения, конский состав переданы другим соединениям, часть офицерского состава дивизии во главе с НШ [начальником штаба] Бойко П.В.[95] была направлена в Бугуруслан для <пере>формирования. Это было в последних числах июля месяца 1942 года.

Проезжая ночью станции, мы как бы ехали в мирное время: везде электрическое освещение, автомашины бегут с открытыми зажжёнными фарами. Днём наши иллюзии рассеивались: недалеко от железной дороги, прямо в лесу, без стен и крыши стояли металлорежущие станки и работали.

Я был назначен ответственным за приёмку и распределение по частям и подразделениям дивизии всего поступающего конского состава. Конский состав приходил эшелонами, это буквально дикие лошади, они не только не видели хомута или седла, но и первой необходимой сбруи-обрети[96], уздечки. Много было с ними мороки.

Моим помощником или заместителем был назначен лейтенант Асриев, по национальности армянин, по образованию инженер, культурный и очень интересный человек, даже можно сказать, с эрудицией. Легче было подобрать рядовых работников штаба, так называемых писарей. Ими были взяты два солдата – Галах, учитель по специальности и образованию, и Щербатюк с законченным средним образованием. Оба – украинцы, дисциплинированные и очень работоспособные ребята.

Не оставляла одна мысль: в восьмидесяти км северо-западнее Бугуруслана, в Исаклы, живёт с семьёй и работает в райкоме партии старшая сестра, эвакуировавшаяся из Брянска, а недалеко от Бугуруслана, в Кунгуре, живёт моя семья: жена, дети, эвакуировавшиеся из Краматорска. Сестре написал открыточку, указав шифрованно свои координаты. И командование даёт мне пятидневный отпуск повидаться с семьёй. Ехать в Кунгур полтора суток. Мой приезд к семье был не как снег на голову и не гром среди бела дня, нет, – это было явление настолько волнительное, что никакое природное явление не может вызвать такого эмоционального переживания. В Кунгур я приехал часов в двенадцать дня и пошёл по адресу искать, где проживает семья, а проживала она на территории чугунного завода. На этом заводе работают жена и четырнадцатилетний сын. Вечером в кругу семьи меня и всех нас обрадовал и развеселил наш сын Валентин. Ему было четырнадцать лет, и работал он учеником токаря. Пришёл из цеха, у него блестели радостно глаза, не только его одежда была вся в масле и мазуте, но и лицо было всё в масле. В прошлом завод – колония заключённых уголовников и т. н. политических. Достопримечательностью Кунгура является ледяная пещера со своими ледяными сталактитами и сталагмитами, занавесями и наплывами и, как ни странно, озёрами. Три дня, которые я провёл с семьёй, были коротким сном, и наступило время расставания – это было тяжелейшим испытанием нервов. Пожалуй, не было так тяжело при первом расставании, когда я уходил на фронт. Тогда казалось, война будет недолгой и всё закончится благополучно. Очень тяжёлым расставанием было прощание с дочерью. Ей тогда было восемь лет, её выражение глаз очень долго преследовало меня.

В Бугуруслане мне было присвоено звание майора.

В последних числах сентября 1942 года дивизия погрузилась и – эшелон за эшелоном, с разрывом в один пролёт – ускоренным маршем направилась в район Сталинграда. Не доезжая до Сталинграда двести – двести пятьдесят километров, эшелоны выгружались. На участке двести – триста километров от Сталинграда по ж.д. Сталинград – Саратов зрелище было ужасное: все станционные посёлки разбиты, ж.д. здания разбиты или сожжены, а в некоторых местах ближе к Сталинграду отдельные эшелоны других частей и соединений разбиты в щепки. Горели вагоны, дымились ещё не сгоревшие трупы животных, кое-где не убраны были и трупы людей.

В двадцатых числах октября дивизия сосредоточилась в районе Ерзовки в сорока – пятидесяти км северо-восточнее Сталинграда. Кругом голая степь, ни деревца, ни кустика, куда ни глянешь, везде стояли наши войска открыто, без какой бы то ни было маскировки. Правда, нас прикрывала наша авиация, всё время барражируя в воздухе. Авиация противника, видимо, слишком была занята непосредственно в самом Сталинграде, откуда беспрерывно слышались канонада, бомбовые разрывы и высоко в небо поднимались чёрные клубы дыма. Ночью это зрелище выглядело ещё более зловеще: всполохи багрово-красного зарева, то вспыхивая более ярко, то бледнея, далеко озаряли окрестности.

23 октября командование дивизии было вызвано в штарм[97], где была поставлена задача: в ночь на 24-е занять боевые порядки на участке сменившихся двух дивизий.

[Считалось, что] на левом фланге дивизии МТФ (молочно-товарная ферма) “13 лет Октября” занята нашими обороняющимися войсками. В действительности никакой МТФ [уже] не было, она была полностью разрушена и сгорела в предшествующих боях, но на карте это название значилось, и там был укреплённый узел противника.

Кругом голая степь, к тому же северо-западнее и западнее Сталинграда местность крайне пересечена. Глубокие балки, начинавшиеся на высотах. Эти балки были прекрасным естественным укрытием для войск противника. С этих высот противник не только хорошо просматривал наш передний край, но и видел наши тылы. При выходе на исходное положение левый фланг дивизии подвергся сильному миномётно-артиллерийскому огню, дивизия понесла значительные потери.

Насколько хватало глаз, всюду виделось кладбище танков. Подбитые танки [противник] использовал для своей обороны, организовывая под ними пулемётные гнёзда и снайперскую службу, чуть ли не под каждым танком сидел снайпер противника. Снайперским выстрелом противника был убит дивизионный комиссар Александр Леонтьевич Езовских[98], большой души человек, эрудированный политический работник высоких моральных качеств. Когда он спал, к нему можно было подсесть, взять за руку и вести с ним разговор, он совершенно разумно, как бы в бодрствовании, вёл разговор, потом вдруг просыпался и спрашивал: “Я с вами разговаривал?”

В день его гибели я был на НП командира дивизии, где находился и дивизионный комиссар Езовских. Во второй половине дня он начал собираться, чтобы пойти в один из полков дивизии, его отговаривали – ещё светло, в это время нельзя идти, – он с этим не согласился, тогда ему советовали снять с себя командирский плащ и одеть обыкновенную солдатскую шинель, [но] и с этим он не согласился. Через тридцать минут после его ухода позвонили на НП, что Езовских убит. Противник вёл артиллерийский обстрел одной из балок Бирючья, в которой временно расположился командный пункт дивизии, и вот прямым попаданием снаряда была разбита легковая автомашина Езовских[99].

Противник с самолёта ночью разбрасывал очень много противопехотных мин в виде ярко раскрашенных бабочек, стрекоз. Неискушённый человек не мог не залюбоваться таким “искусством”; стоило на эту бабочку наступить или взять в руки и небрежно с ней обращаться, она взрывалась. Вот такую бабочку и подобрал командир сапёрного батальона и принёс на НП командира дивизии для демонстрации, говоря, что он знает, как обезвреживать эти мины. Комдив полковник Н.С. Никитченко буквально выгнал его из землянки и приказал немедленно выбросить эту мину и её подорвать, майор вышел из землянки, вылез на бруствер хода сообщения, видимо, хотел её обезвредить, тут мы услышали взрыв, выбежали из землянки, а майор лежал в ходе сообщения уже бездыханным со снесённым черепком. Хороший, добропорядочный человек.

Необходимо было знать расположение огневых средств противника, а они были расположены на обратных скатах командных высот или в балках, занимаемых противником. Особенно [в сборе этой информации] отличился начальник разведки 806-го артполка дивизии старший лейтенант Костенко И.П. Русокудрый юноша, внешне совершенно ещё мальчик. Я беспредельно был рад, когда узнал, что Костенко после войны окончил высшее учебное заведение и защитил [диссертацию, получив] кандидатскую степень историка и занимается педагогической работой в педагогическом институте[100] в городе Нежине Черниговской области.

А заместитель командира артполка майор Ревин[101] поднимался [для сбора информации] на воздушном шаре.

Кругом голая степь, воду и дрова возили за пятнадцать – двадцать км. В конце октября начались заморозки. Мы с пом. НШ [помощником начальника штаба] Асриевым в крутом склоне балки вырыли себе мышиную нору, на ночь туда забирались на четвереньках, посередине этой норы разводили костерок. Пойдём к артиллеристам, пару ящиков из-под снарядов возьмём, наколем лучинок, и [так] обогревались.

Мы нашли в балке хороший крутой обрыв, в нём решили выкопать временную рабочую землянку. Грунт оказался песчаный, мы выдолбили себе двухкомнатную землянку с нормальным входом, вместо двери вход завесили палаткой. Первая комната была рабочей, вторая спальней. Из ящиков из-под снарядов сделали стол, сиденья. Балка время от времени обстреливалась артиллерией противника, [и] хотя у нас над головой был потолок толщиной два метра, мы всё же на противоположной стороне балки вырыли себе ровик, куда уходили при обстреле балки.

При очередном обстреле балки в двадцати метрах от нашей землянки разорвался тяжёлый 150-миллиметровый артиллерийский снаряд противника, и наша землянка рухнула; хорошо, мы её оставили и перешли в ровики. Через несколько дней мы получили хорошую, капитально сделанную землянку с окном, дверью и достаточно просторную.

В первоснежье, в первые два-три дня, как выпал снег, пользовались им – растапливали и на снежной воде готовили пищу. Потом всё это было покрыто копотью и пылью от взрывов и снег был уже непригоден, но зато уж мы отмылись, растапливали снег и мылись от души, а то крепко закарявили[102].

Отбили у противника одну балочку, в ней было небольшое озерцо. Водой из этого озерца пользовались и немцы, потом начали пользоваться и мы, но противник вёл методический артогонь по этому озерцу, так что в этом озерце плавали, а потом и вмёрзли трупы людей и лошадей. Трупы людей вылавливали, вырубали и хоронили, а [у] лошадей использовали мягкие части, а всё остальное оставалось в этом озерце.

Всё же солдату нужно было где-то отогреться. С наступлением темноты собирали на поле боя замёрзшие трупы убитых немцев, да и своих, и строили что-то в виде юрты, сверху прикрывали плащ-палатками, а внутри разжигали костёр. Жгли резину с подбитых машин, и все машины сжигали, за исключением металла, или находили танки, на которых были резиновые [траки], срезали и жгли. Трупы-мерзляки оттаивали и начинали расползаться, но тут же была готова вторая юрта. Рыть ровики трудно, а иногда и некогда в связи с боевой обстановкой, а вот положишь два замёрзших трупа друг на друга и между ними проложишь что-нибудь, чтобы был зазор, и вот лежишь за ними, и ведёшь наблюдение, и даже ведёшь огонь. Так мне лично пришлось сделать во время боевых операций перед балками Сету[103] и Коренной. Зима была очень снежной, и орудия нельзя было везти ни на лошадях, ни на машинах. До самых стен Сталинградского тракторного завода пришлось перемещать на руках. Во второй половине ноября месяца 1942 года наши войска окружили группировку войск противника. Это было праздником вдохновения.

Нужно [было] уничтожить сильно укреплённый опорный пункт противника – МТФ “13 лет Октября”. Пункт врезался в линию нашей обороны и был ключом к высотам, укреплён он был основательно. Немцы выбросили всю начинку у корпусов наших танков “КВ”, закопали их в землю и вооружили крупнокалиберными пулемётами, мелкокалиберными автоматическими пушками 75-мм. 25–26 ноября месяца было проведение этой операции. После артиллерийской подготовки – а в ней участвовали и приданный артполк РГК 152-миллиметровых пушек-гаубиц, и примерно около пятидесяти штук тяжёлых метательных аппаратов “андрюш”[104]. “Андрюши” – это тяжёлые 300-миллиметровые мины большой разрушительной силы. В МТФ мы обнаружили смертников: легко раненные немцы были прикованы к автоматическим пушкам и пулемётам. Ещё обнаружили недоработки наших заводов – изготовителей тяжёлых метательных аппаратов. Балка вся была утыкана “андрюшами”, и ни один из них не взорвался, некоторые были в полной упаковке, т. е. в ящиках. С пусковых рам они все поднялись с характерным звуком и огненным хвостом, но ни один из них не взорвался. После этой операции немцы сбрасывали листовки: “Рус скоро сараями будет бросаться”.

В один из погожих последних ноябрьских дней сильно задрожал воздух от приближения авиационной армады – на большой высоте летела эскадрилья за эскадрильей, бомбардировочная авиация, прикрываемая истребительной. Это вызвало не только насторожённость, но и беспокойство: самолётов летело около двухсот штук, но они проплыли над нами на северо-восток. Впоследствии выяснилось: противник со Сталинградского фронта снимал что мог, в частности авиацию, и перебрасывал на другие участки фронта, т. к. горючего для этой авиации у него не было.

В нашей дивизии к моменту, когда мы подошли к стенам Сталинградского тракторного завода, было 187 действующих штыков[105]. Правда, почти при полном сохранении личного состава артиллерии и её материальной части. Дивизии был придан танковый корпус и две батареи тяжёлых метательных аппаратов. На артиллерию всё больше ложилась ответственность, так как пехоты становилось всё меньше и меньше, а пополнений не было.

Ночью я вылез из “мышиной норы” – решил малость поразмяться, зашёл в группу танков, да и потерял ориентировку; гляжу, из-под одного танка светится огонёк, подошёл поближе, присмотрелся, а под танком в выкопанной ямке сидят немцы и режутся в карты. Хорошо, что ни часового, ни охраняющего. Я задним ходом да еле выбрался из такой обстановки – услышал кашель: у моей землянки стоял простуженный часовой и сильно кашлял, вот я и вышел на кашель.

Новый 1943 год мы, по примеру майских и ноябрьских праздников 1942 года, встретили мощным салютом по переднему краю противника. Ровно в 24:00 из всех видов дивизионной и полковой артиллерии, предварительно приблизив её к переднему краю. Под Новый год получили много подарков от своего многонационального народа, особенно из Средней Азии.

К концу дня 1 января новогоднее настроение было омрачено: снайпер одним выстрелом убил всеми любимого командира 4-й батареи старшего лейтенанта Павла Пинчука[106] и командира взвода управления батареи лейтенанта Вишневского. Посмотреть с НП в сторону противника даже через стереотрубу нельзя – моментально будет разбита стереотруба. Проре́зали ножом узкие щели в снежном бруствере, начали вести наблюдение – должен же где-то зашевелиться и показаться снайпер, ведь не усидишь 12–15 часов, не шевелясь, при морозе 30–32 градуса. Ближе к сумеркам наши расчёты оправдались. В ста пятидесяти метрах справа от НП один брустверок стал то увеличиваться, то уменьшаться. Значит, фриц промёрз, начал шевелиться. Он же в белом халате, поэтому нам и показалось, что брустверок то увеличивался, то уменьшался. У нас было противотанковое ружьё, и мы ждали, когда же фриц выглянет из-за брустверка. Фриц выглянул и спрятался, потом стал на колени и начал пехотинской лопатой углублять свою ямку. [Мы замерли] хотелось дать ему понять, что он вне опасности. Фриц чуть приподнялся, тут грохнул выстрел. С наступлением полной темноты два разведчика поползли на проверку: принесли снайперскую винтовку, автомат и личные трофеи убитого фрица.

Разведчики и связисты откопали маленькую фрицевскую земляночку, спать в ней приходилось по очереди, всем сразу негде было лечь. Наша радость длилась недолго. Как-то ночью нас чуть не придавило обрушившейся землянкой. Примерно в ста м<етрах> рухнул транспортный самолёт Ю-54[107] с бочками горючего. Хорошо, не взорвался. [Это] четырёхмоторные мощные, но тихоходные самолёты, первоначально они летали днём, и их сбивали буквально десятками. Они стали летать только ночью, но их и ночью сбивали. За сбитый из личного оружия [самолёт] награждали орденом Ленина. Первоначально шло широкое соревнование, по летавшему самолёту стреляли даже из пистолетов. В последнее время самолёты возили только продовольствие для господ офицеров: колбасы, окорока, ветчина, различные консервы, да плюс к тому ещё различные вина. Самолёты сбрасывали контейнеры с этой снедью на световые сигналы фрицев; вот тут-то и началось соперничество.

Солдаты запаслись трофейными ракетницами, и, как только появлялся транспортный самолёт противника – а он был отличим по звуку от других самолётов, – по всему фронту был фейерверк. И вот самолёт летает, летает и не разберётся, где же свои, а где противник, и в подавляющем большинстве сбрасывал на участках наших войск. Так было в ту ночь, самолёт, видимо, [собирался] сбросить бочки с горючим, а для этого снизился более чем следует, а тут стоял часовой какого-то подразделения, видит – самолёт идёт на бреющем, он и решил в него пальнуть, да пальнул так удачно, что самолёт так и ткнулся носом в снежный сугроб.

8 января получили приказ: не стрелять. Командование нашего Донского фронта вместе с представителем ставки Верховного главного командования предъявило командованию окружённых фашистских войск ультиматум. Командование противника отвергло этот ультиматум. Вечером 8 января мы получили приказ готовиться к решительному наступлению.

Наблюдая за поведением противника, мы обнаружили, что в центре оборонительного рубежа противника, перед нашей дивизией, находится пункт, где сосредоточены все нити руководства. От него шла разветвлённая система ходов сообщения, видно было, как по этим ходам мелькали головы разведчиков, связистов и других посыльных. Посоветовавшись с Ревиным и Билецким, мы решили подтянуть ночью одно орудие – гаубицу 122 мм – и навесным огнём уничтожить этот пункт. Ночью подтянули гаубицу, замаскировали её снежными брустверами, артиллерии противника не боялись, на нашем участке её не было, подобрали соответствующий заряд, чтобы получить строго вертикальную траекторию падения снаряда, и начали пристрелку. После пятого или шестого выстрела было прямое попадание в этот блиндаж, так что шпалы полетели в разные стороны, а после ещё двух выстрелов там разлетелось всё в пух и прах, и кто там остался жив, побежали оттуда прямо по полю. Солдаты, увидев, что их офицеры бегут, повыскочили из укрытий, убежищ, окопов, землянок, и балка Сабу превратилась в кишащий людской поток. Наши, когда увидели эту картину, кто был в полушубках, поскидывали их, сбросили шинели и налегке, в одних телогрейках, бросились преследовать убегающего противника. В плен не брали.

При входе в балку Коренная на высоте 141,1 был дзот, и он представлял беспокойство. Дзот разрушить не удалось, сделан он был добротно, пехоту пришлось подвести артогнём к самому дзоту, пехота наша лежала на северных скатах этого “пука” и обменивалась с фрицами гранатами. Так закончился день. Командиры стрелковых полков отчитались перед [начальниками] штабов дивизии, что высота взята и выход противника из балки закрыт. Штаб дивизии отправил об этом боевое донесение в штарм, я же, по своей линии, отправил боевое донесение в штаб артиллерии армии, что высота нами не была взята. В штарме сопоставили оба эти донесения и, конечно, позвонили командиру дивизии. Я тогда был на НП, вдруг телефонный звонок комдива полковника Никитченко, и он начинает меня отчитывать, вплоть до угрозы расстрелять за ложные сведения, что-де, мол, нашёлся умник, два подполковника донесли, что высота взята, а тут какой-то “цивильный” майоришка ложью занимается. Обвинение очень тяжёлое и оскорбительное, я предложил, что готов сейчас же вместе с этими двумя командирами полков пойти на эту высоту, кстати, от этой высоты я находился менее чем в полутора км. Когда это предложили командирам стрелковых полков, они категорически отказались, мол, ночь, и можно нарваться на шальную пулю. Потом я напомнил комдиву Никитченко, как дивизия 24 октября, выходя на исходное положение, понесла около трети потерь, так как в штарме нам заявили, что МТФ “13 лет Октября” в наших руках.

Только 23 февраля, в день Красной армии, комдив Никитченко собрал у себя командный состав для вручения наград, было небольшое застолье, вот тогда два командира стрелковых полков – два брехуна – Ляхов А.Н. и Накаидзе В.С.[108] – признались, что высота 141,1 в действительности была не взята. После войны долго существовало выражение “Брешет, как на фронте”. Действительно, было такое: получаешь из полков боевое донесение – и чуть ли не каждый день подбивали по пятнадцать-двадцать танков, уничтожали по батальону, а то и больше, пехоты. Почитаешь такое донесение, и кажется, что перед нами уже никого нет.

[Однажды] я слишком близко находился от переднего края и чем-то себя обнаружил. Был обстрелян ротным миномётом, несколько мин разорвалось в непосредственной близости, и несмотря на то что был притёрт к снегу носом, однако получил несколько мелких осколков в лицо. Обнаружил, когда почувствовал, что во рту что-то колет и мешает, а это, оказалось, осколки прошли через щёку, пара осколков была в сантиметре-полутора от глаза.

Со взятием Орловки мы обнаружили на ветке железной дороги, идущей на Сталинградский тракторный завод, смертников, прикованных к рельсам. С 28 января начался решительный штурм, снарядами нас не ограничивали: где только замечали отдельного фрица, тут же обрушивали на него артогонь. Выйдя с северной стороны к забору Сталинградского тракторного завода, мы были обстреляны шестиствольным миномётом. Нужно отдать должное нашей авиации: стоило дать заявку и указать цель, как прилетала авиация и не оставляла камня на камне. Так было в данном случае: проскрипел шестиствольный миномёт противника, сделав два залпа, а через тридцать минут там вдребезги [всё] разнесла наша авиация.

Вечером 31 января из 985-го стрелкового полка позвонил командир полка подполковник Накаидзе: у них там ЧП, нужно ехать. Спускаюсь в землянку и вижу: на столе окорока, колбасы, различные консервы, рыба и бутылки с винами. Оказывается, артиллеристы полковой артиллерии перекатывали на руках к забору Сталинградского тракторного завода пушку, а в это время кружил транспортный самолёт противника, не зная, куда сбросить груз. Сбросил, да угодил прямо на пушку и вдавил своим грузом её в снег. Орудийный расчёт, конечно, разбежался и залёг, ожидая взрыва. Командир орудия полежал в снегу, видит, взрыва нет, поднял голову, а на пушке чуть ли не целая хата стоит. Подполз, ощупал, видит, взрывного ничего нет, разрезал ножом, а оттуда и повалилась различная снедь.

1 февраля назначался последним днём [битвы]. За ночь в заборе Сталинградского тракторного завода с западной, северо-западной и северной сторон пробили бреши и установили орудия, чтобы прямой наводкой расстреливать фрицев. С рассветом началась канонада и с земли, и с воздуха, и так продолжалось целый день. К двенадцати часам дня 2 февраля 1943 года [всех] облетела весть о полной капитуляции немецкой группировки. Жаль, нельзя было стрелять.

Во время взятия высот 137,8 и 139,7 командир батальона был убит, батальон залёг, поднялась санинструктор Аня Кухарская, взяла наган убитого командира и подала батальону команду: “За Родину! За Сталина! Вперёд!” И батальон ворвался в окопы противника. Санинструктор Нина Агаркова[109] ни одного раненого не оставляла на поле. Однажды Нина Агаркова отправляла раненых, начался артиллерийский обстрел противника, и она как наседка прикрывала своих “цыплят”-раненых, бегала вокруг и “кудахтала”. В штабе артиллерии была телефонистка Миля Проць[110]. В ответственные периоды боя она никому не доверяла телефон.

Первые группы военнопленных сопровождались нашими автоматчиками, а потом уже некому было их сопровождать, мы это поручили немецким же офицерам, давали им направление на Дубовку и говорили, что они несут полную ответственность за сохранность доставки своей группы.

Среди военнопленных были и румыны. При подходе следующей группы вперёд выбегал румын и на ломаном русском языке предлагал свои услуги – сопровождать свою группу – и просил дать ему автомат. Мы не подозревали ничего, некоторым румынам давали автоматы. Румын, получив автомат, отводил свою группу на полтора-два километра и начинал расстреливать немцев; мы это заметили и оружие сопровождающим уже не давали.

Были эксцессы и с нашей стороны. О пленении Паулюса[111] в Москве уже знали вечером 31 января, и вот из Москвы прилетели любители “отличиться”; шла группа военнопленных, и вот из этих любителей, по званию даже полковники приказывали сопровождавшим отвести трёх-пятерых пленных немцев, вынимали из кобуры пистолет и тут же расстреливали. Мы, несмотря на [их] звания и ранги, немедленно пресекали подобные эксцессы, вплоть до применения оружия. Дорога до Дубовки была усеяна трупами немецких солдат. Выводили пленных из Сталинграда до наступления темноты, а морозец был свыше двадцати градусов. На привале по дороге многие мёрзли, одеты все они были по-летнему. Вывод всех пленных закончили во второй половине дня 3 февраля.

Был интересный пленный – разведчик 16-го артполка 16-й танковой дивизии, с которым пришлось беседовать. Доктор экономических наук, в совершенстве владел русским языком. Мы обратили внимание, что у него забинтованы обе руки, спросили: не ранен ли он и не требуется ли ему медицинская помощь? Он ответил, что не ранен и медпомощь ему не требуется. Мы приказали ему разбинтовать и показать руки. Когда он их разбинтовал, мы ужаснулись: у него руки были обморожены, и так сильно, причём всё это в грязи и гное, на отдельных пальцах даже были видны кости. Ему была оказана медицинская помощь, была произведена санобработка, и были перебинтованы руки. Вот с этого у нас с ним и начался разговор. Я ему говорю, что он умный человек, и с очевидностью видит полное поражение, и, сидя на НП, поморозил себе руки, и не сделал для себя выводы, что Гитлеру капут. Он вскипел и говорит: он национал-социалист и верит в победу Гитлера, как мы, коммунисты, верим в свою победу. Ну а почему он допустил до такого состояния с обморожением своих рук? Он отвечал, что командир артполка приказал ему выйти на передний край пехоты, сесть на НП и изучить действия нашей артиллерии. Вот он и сидел две недели на НП, изучал действия нашей артиллерии. Приказ есть приказ – дисциплина.

Вечером спала суматоха, в землянку вошёл начальник оперативного отдела штаба дивизии с приказом комдива: разместить на ночь в землянках служб штаба дивизии более ста немецких офицеров, от старшего лейтенанта до майора. Ко мне привели майора – командира 16-го артполка 16-й танковой дивизии. Во-первых, этот немец чувствовал себя не как военнопленный, а как якобы пришёл ко мне в гости, как хороший приятель; во-вторых, он в совершенстве владел русским языком, и мы с ним проговорили всю ночь. Меня очень многое интересовало: кто он, как и откуда попал в Сталинград, как у них готовятся артиллерийские кадры, какая роль отводится артиллерии в действиях их армий? Ну и, конечно, его политические взгляды и как он смотрит на совершившееся? Взаимно такие же вопросы и его интересовали.

Он сын военного и хотел быть учёным-физиком. Но отец настоял, чтобы он стал военным, т. к. при существующем строе, т. е. при фашизме, больше интереса проявляют к военным, нежели к учёным. И вот он десять лет учился, чтобы стать артиллеристом и, как он выразился, “стажировался” в Испании, т. е. принимал участие в войне в Испании. Их танковая дивизия пришла на Дон из Франции. При форсировании Дона был убит командир артполка, вместо него назначили его, присвоили звание майора – до этого он был в вычислительной группе в звании капитана. Так как их артиллерия призвана вести огонь только по площадям, то при полку существует вычислительная группа, которая готовит данные для ведения огня артиллерией, и он был немало удивлён, что боевые порядки нашей артиллерии находятся вместе с пехотой и что артиллеристы у нас сидят на НП вместе с пехотными командирами, они тоже, мол, начали такое практиковать у себя. Он сказал, у него был замечательный разведчик – наблюдатель, учёный, мол, человек, но вот в декабре месяце погиб на НП. Когда я ему заявил, что его учёный разведчик-наблюдатель жив и здоров и что он, может быть, с ним встретится, этому сообщению он был рад. Был очень удивлён, что я инженер, не военный, а командую артиллерией дивизии. Он высказал мнение о том, что в наших войсках артиллерии придаётся особое значение, чего нет в войсках немецкой армии; у них господствующее положение придаётся двум родам войск – танкам и авиации. Совершившееся событие он рассматривал как недоработку их верховного главного командования; такими силами, хотя это и были отборные соединения 6-й армии Паулюса и 4-й танковой армии, Сталинград взять нельзя было. И если такой видный полководец, как Паулюс, решил капитулировать, значит, что-то неладно на “верхах”.

Вывели группу наших русских, в большинстве своём это [были] женщины, которые были пленены немцами во время наступления. На внутреннем обводе обороны Сталинграда стояла зенитная дивизия, личный состав которой состоял исключительно из женщин. Часть из них геройски погибла, защищая Сталинград, а большая часть была пленена немцами. Это были живые человеческие скелеты – если немцам нечего было есть, то уж русских они совсем не кормили. В плен они были взяты в летние месяцы, в летнем обмундировании, в том их и вывели из Сталинграда при более чем двадцатиградусном морозе. Кто отдавал свою телогрейку, кто – гимнастёрку и брюки, кто – пару белья или варежки, а кто расстёгивал полушубок и прижимал к своему телу. Эта группа была тут же размещена в землянках, в оставшихся жилых помещениях. Им была оказана медицинская помощь, одеты, обуты, накормлены и на машинах куда-то отправлены.

В освобождённом Сталинграде мне так и не пришлось побывать.

Меня утром вызвал командир дивизии полковник Никитченко и приказал выехать в Городище. Этот районный центр в пятнадцати км северо-западнее Сталинграда был назначен для дислокации дивизии. Я решил идти пешком, надоело ползать, хотелось размяться. Со мной пошли: нач. оперативного отдела штаба артиллерии капитан Ковалёв Н.А., зам. нач. артснабжения дивизии старший лейтенант Павлюченко М.Г. и два писаря штаба артиллерии дивизии Щербатюк и Галах.

Отойдя километра три от Сталинграда, мы увидели на снегу свежий след человека, причём шёл не один человек, а несколько, аккуратно идя ступка в ступку. Но всё же было заметно, что шёл не один человек. След вёл в разрушенную землянку. Мы окружили землянку, куда вели следы, но выходных следов из землянки не было. Было ясно: кто шёл – находились в землянке. Я приказал: “Кто есть в землянке, выходи”, – но никаких признаков не обнаружилось. В это время к нам подошли три солдата во главе со старшим сержантом – это прибыли в Сталинград погранвойска; тогда я приказал старшему сержанту произвести залп поверх землянки, и только после второго залпа из землянки показались поднятые руки. Эсэсовцы, капитан и два старших лейтенанта, все в чёрных мундирах с эмблемой – череп и кости – на рукавах. Хотелось тут же с ними покончить, но пограничник – старший сержант попросил, чтобы эти “трофеи” мы отдали ему: он только вышел на охрану, и вдруг такой “трофей”. На карте, отобранной у этих эсэсовцев, маршрут был намечен на Элисту.

Пройдя километра три, мы заметили “пляшущего” немчину за снежным брустверком. Подошли ближе, окружили, приказали руки поднять вверх. Это был здоровенный фашист, но, видимо, промёрз, поэтому и топтался, как гусак, за снежным брустверком. Одет он был в полушубок, ноги обёрнуты одеялами, на руках овчинные рукавицы, хорошая меховая шапка. Всё это, конечно, наше. Щербатюк и Галах занимались обследованием его вещмешка и рюкзака. Павлюченко разгружал карманы. Капитан Ковалёв стоял спереди этого немчуры с револьвером наготове, я сзади; этот немчура то опустит, то поднимет руки. Я подталкивал его пистолетом в спину, приказывая руки не опускать, и вдруг раздаются выстрелы. Мы как бы в шоковом состоянии, но факт: убит Павлюченко, и убит немец. Оказалось, этот немчура в рукавице имел пистолет, и, когда Павлюченко, нагнувшись, вытряхивал карманы его брюк, немчура выстрелил ему в голову, и в тот же момент капитан Ковалёв всадил две пули в грудь этого фашиста. Когда мы стали осматривать Павлюченко – во-первых, никаких признаков жизни. В голове раны не оказалось, сняли шинель, крови нигде нет, и когда расстегнули стёганку и отвернули шарфик, то сзади из шеи брызнул фонтан крови. Я зажал рану пальцем, наложили пакет, забинтовали и стали приводить Павлюченко в чувства, растёрли лицо снегом, и вдруг он открыл глаза и медленно задышал. Потом осмысленно огляделся и тихо проговорил, что у него сильно болит голова. Наконец мы его привели более или менее в нормальное состояние, чтобы можно было транспортировать. Щербатюк поймал на дороге первую попавшую подводу, мы уложили Павлюченко на сани, и с ним я направил Щербатюка и Галаха, а сам с капитаном Ковалёвым пошёл в Городище.

Пройдя ещё два-три км, мы опять наткнулись на след, ведущий к разрушенной землянке, у нас появился уже охотничий азарт. Капитан Ковалёв зашёл со стороны входа в землянку, я же пошёл прямо на землянку, конечно, с пистолетом наготове. Подойдя к землянке, успел заметить: к противоположной стенке землянки прижался немец и вытянута в мою сторону рука с револьвером. Я отпрянул назад, прогремел выстрел, над головой просвистела пуля, дело осложнялось. Мы залегли, я ползком начал подползать к землянке, увидел, что мой “дуэлянт” копается с револьвером. Я прицелился пистолетом по его рукам, но у меня не получилось выстрела – недостатком пистолета ТТ в зимнее время было то, что при замерзании смазки ударный механизм не действовал мгновенно, а буквально сползал, и выстрела не получалось. Хорошо, что под полушубком, на ремне, был у меня второй пистолет, трофейный мелкокалиберный системы “вальтер”. Я выглянул вторично из-за брустверка, немец продолжал копаться со своим револьвером, я выстрелил по его рукам и, видимо, попал в левую руку, т. к. он вскинул правую руку с револьвером в моем направлении, но я выстрелил второй и третий раз и выбил у него из рук револьвер. Он тогда в бессильной злобе стал ногами подкатывать к себе гранаты. Я встал в рост и приказал ему прекратить всякое сопротивление; подошёл и капитан Ковалёв. Нам интересно было знать, большая ли их группа решила выходить из окружения. По топографическим картам, отобранным у всех, маршрут был намечен – Элиста.

Все офицеры из армии Паулюса, с кем мне приходилось встречаться, в совершенстве говорили на нашем русском языке. На вопросы он отвечать отказался, всячески поносил Паулюса, называя его предателем, изменником, и [говорил] что фюрер всё равно снимет с него голову, и очень сожалел, что они не сумели пристрелить Паулюса. Он в бешенстве стал ногами подталкивать к нам гранаты, а руки-то у него серьёзно были ранены, что послужило сигналом к тому, чтобы кончать с этой бешеной собакой.

По документам и письмам мы узнали, что за птица была перед нами: сын фон Розенберга[112], экономического идеолога фашизма. После этого случая капитан Ковалёв категорически отказался идти со мной целиком по полю, а предложил выйти на дорогу. Мы не могли пройти мимо одной землянки, из её трубы струился дымок. Мы зашли сзади и опустили в трубу пару гранат. Землянка рухнула, из-под развалин слышны были стоны.

Павлюченко М.Г. здравствует и поныне, [проживая] в Карловке под Полтавой с немецкой пулей в шейном позвонке. Извлечь её нельзя, т. к. может быть затронут основной нерв позвоночника, и человек тогда может лишиться подвижности конечностей, а могло это случиться и сразу, и так бы жил человек прикованным к постели.

В Городище я занял землянку, в которой жил личный пастор Паулюса. Землянка состояла из двух комнат, стены, пол и потолок – всё было обшито досками и покрашено масляной краской. Рядом землянка, где расположился штаб артиллерии, это была кухня, оборудованная по всем правилам пищеблоков, а некоторые землянки были отделаны и оборудованы даже с некоторым комфортом: на стенах висели картины, в комнатах стояла мягкая мебель и музыкальные инструменты.

В центре Городища была большая площадь, в восточной части этой площади высилась кирпичная церковь, в которой немцы организовали госпиталь для офицерского состава. Этот госпиталь ещё существовал некоторое время. Под церковью на площади было организовано офицерское кладбище, а в балке Коренная было организовано солдатское кладбище. Офицерское кладбище было приказано ликвидировать, захороненных откопать, если будут на них обнаружены какие ценности – кольца, часы, браслеты, кресты, – снять, трупы сжечь или захоронить в виде братских могил. И вот можно было наблюдать такую картину: солдаты откапывали труп захороненного и обнаруживали, что на пальцах руки есть кольца, но ведь кольцо-то с убитого не снимешь, солдаты отрубали пальцы с кольцами и бросали в котелок с кипящей водой и таким образом снимали кольцо, а в рядом висящем котелке солдаты готовили себе поесть.

Как-то ко мне пришла женщина, местная жительница, и сказала, что у неё во дворе в землянке жили немцы и оставили какие-то ружья. Я послал писарей штаба. И вот они принесли шесть замечательных ружей. Из них два зауэра (одно садочное[113]), одно ружьё дамское шестнадцатого калибра, бескурковочка – французское, два ружья браунинг. Среди этих трофеев была без ножен шпага, изготовленная в 80-х годах прошлого столетия в Златоусте. В той землянке жил егерь Паулюса, ружья принадлежали Паулюсу. Себе я оставил одно ружье зауэр – садочное – и шпагу. Все остальные ружья отдал комдиву полковнику. Шпага, очевидно, была где-то взята в музее. Если взять её за кончик острия, можно было согнуть в кольцо к эфесу, и это можно было проделывать сколько угодно.

Начальником госпиталя был старый немецкий врач, и мне пришлось с ним познакомиться. Он частенько проводил у меня вечера, играли мы в шахматы. Самого Паулюса он характеризовал положительно, а вот его приближённых иначе не называл, как грабителями и насильниками. Говорил, что поехал на фронт только по просьбе Паулюса, он был вроде их домашнего врача. И по убеждению был антифашистом. Когда госпиталь ликвидировался, он расставался со мной со слезами, подарил мне все свои трубки, каких только там не было, шахматы, сделанные из кости, и маленькие наручные часы. Говорил, это часы его дочери. У меня ничего не сохранилось: трубки я сам раздарил, а остальное у меня стащили, всё это хранилось в штабной машине, куда вход никому не был запрещён.

Когда дивизия вышла под Сталинград, ей был придан дивизион зенитчиков, командовал дивизионом капитан, фамилию не помню, а вот имя и отчество хорошо помню, звали его Иваном Фомичём, мы его все звали просто Фомич. В один из дней Фомич позвонил и пригласил приехать к нему в дивизион, я поблагодарил, но отказался. Через некоторое время последовал второй звонок, я немного догадывался, зачем меня приглашают, и я окончательно отказался. Через некоторое время поступила радиограмма, в дивизионе ЧП, нужно ехать. Вошёл в землянку и увидел богатейшее застолье: икра, красная рыба, различные соленья и кондитерские изделия, апельсины, мандарины. За столом одни офицеры, уже малость выпивши, но хозяин приглашает и меня за стол. Конечно же, отказываться нельзя было. Выпил стакан водки и почувствовал себя плохо. Поблагодарив за угощение, я решил немедля ехать домой; когда садился в седло на коня, почувствовал себя ещё хуже. Спустился в Городище и чувствую себя всё хуже. В седле я удержался, конь привёз меня домой, как меня сняли, ничего не помнил, только в конце второго дня очнулся и начал чувствовать, что сердечная боль начинает уменьшаться. Рядом сидит врач, комдив шагает по комнате из угла в угол, и, когда я заговорил, он начал меня отчитывать: “Не умеешь пить, не пей, чёрт бы тебя взял, сердце больное – нельзя пить”. Спустя некоторое время я был в этом дивизионе с проверкой, спросил Фомича: откуда был такой стол? Он сказал, у него родная сестра врач и во время Сталинградской эпопеи была в Ахтубе за Волгой главврачом госпиталя-санатория для высшего начальствующего состава.

Как-то гулял со своим конём Васильком, нам повстречался чистокровный охотничий пёс сеттерлаверак. Я ему подсвистнул, он безбоязненно подошёл ко мне, как к своему хозяину, и с того момента от меня ни на шаг. Когда мы уезжали из Городища, я этого пса взял с собой. На станции Иловлинская, это в девяноста км северо-западнее Сталинграда, мы долго стояли. День был весенний, погожий, я сидел на порожках пассажирского вагона, со мной был и пёс, я ехал первым эшелоном и был начальником этого эшелона, смотрю, идёт в окружении приближённых генерал-танкист, это был Рыбалко[114]. Увидев моего пса, спрашивает: “Чей пёс?” Я ответил: мой, он говорит, чтобы я продал ему собаку, я объясняю, что сам не покупал и продавать не собираюсь, а подарить генералу могу. Он сердечно меня поблагодарил и пса буквально силой оттащил от меня, и мне стало очень его жаль. Когда прибыли на место сбора остальные эшелоны, товарищи рассказывали, что через три или четыре дня этот пёс прибежал в расположение штаба артиллерии дивизии, дня два выл около моей землянки, ни к кому не шёл и никакой еды ни от кого не брал, а потом скрылся. Я места себе не находил и не прощал себе, что поддался влиянию Рыбалко.

Перед отправлением эшелона по платформе прогуливалась стайка девушек из части или соединения, которые грузились рядом с нами. Одна из девушек, видимо побойчей других, обратилась к нам с просьбой-шуткой: “Возьмите нас с собой”. Мы, также шутя, ответили: “Поедемте”, на том и кончилось. В пути, далеко уже от Сталинграда, в вагон ко мне зашёл Билецкий и сказал: девушка, которая просилась с нами, едет с ними. Не было печали, но делать было нечего, надо было оформить санинструктором. Билецкому эта девушка явно нравилась: была она внешне симпатичной, а Билецкий был свободным. Он был до войны женат, а когда мы были в Бугуруслане, он ездил к семье и узнал, что его жена вышла замуж. Нравственно он был скромным и цельным человеком. И вот мне пришлось впоследствии принимать активное участие в их семейном устройстве. Девушка, звали её Зина, была малость сумбурна и неуравновешенна. Бывали случаи, придёт в штаб артиллерии и заявит, что она больше в артполк не пойдёт и Билецкого видеть не хочет, и вот живёт день, другой, третий, вижу, переживает, мучается, ну что же, надо их сводить. Вызываю Билецкого, и начинается нелицеприятный разговор, так как Билецкий был уже командиром полка. И так случалось не однажды. В штабе артиллерии были три девушки-телефонистки, и вот они её честили, особенно Миля Проць. В конце концов эта семья устоялась, и Зина вместе с Билецким прошла всю войну и живут до сего времени, у них есть дочь и даже, кажется, внук.

В пути мы были около месяца, на некоторых станциях стояли по два-три, а то и больше дней, шли эшелон к эшелону, пропускали поезда в Сталинград. Чуть не в каждом вагоне трофейный аккордеон или просто гармошка, вечером на станциях были сплошные гулянья. Солдаты меняли трофеи прежде всего на самогон, в то время сто грамм “наркомовских” нам не полагалось. Часы, гармошки, кольца, зажигалки, бритвы, ремни, одеяла, а кое у кого было бельё. Это нами пресекалось; с другой стороны, зачем солдату пять-шесть часов, или десяток губных гармошек, или десяток зажигалок, ему ещё воевать.

В первой половине апреля мы разгружались в Воронежской области, где-то в районе Таловой. Мы имели сведения о новых танках противника “Тигр” и “Пантера”, самоходном орудии “Фердинанд”. Подбитые в бою танки были доставлены для обучения орудийных расчётов. “Тигр” – хорошее изделие, на поверхности корпуса нигде нет ни заклёпки, не увидишь сварочного шва, даже незаметно соединения броневых листов корпуса. Корпус башни соединялся с корпусом танка только при помощи зубчатого венца или вращался в пазах на роликах и ничем не крепился с корпусом, это было очень уязвимым местом. [При выстреле] с расстояния 500–600 метров из гаубицы 122-мм бронебойным или кумулятивным снарядом башня слетала с танка, как отрубленная голова от курёнка.

Командиру дивизии Никитченко Н.С. было присвоено звание генерал-майора. Старики [местные жители], участники войны с японцами и Первой мировой, приходили к комдиву и просили, чтобы он представился им в полной генеральской форме. И когда генерал Никитченко выходил к старикам в полной генеральской форме с золотыми погонами на плечах и с красными лампасами на галифе, старики с большим уважением и чуть ли не с военными приветствиями встречали “его превосходительство”.

Как-то под вечер погода была хорошая, я решил прокатиться на трофейном немецком мотоцикле с коляской фирмы БМВ. Выехал на опушку балки, где мы размещались, и поехал вдоль опушки; примерно за полкилометра навстречу ехал обоз подвод, везли продовольствие, боеприпасы и другое. Мне почему-то показалось, что я могу столкнуться с передними подводами, и я решил свернуть с дороги не вправо в поле, а влево в кустарник, почему? И сейчас, спустя более тридцати лет, объяснить себе не могу. Опушка была поросшая тёрном и дикой грушей. Свернул влево в кустарник, нужно было сбросить газ, а я, наоборот, включил газ на полную катушку, меня рвануло по этому колючему кустарнику, пока мотоцикл не упёрся в какое-то дерево и не остановился. Меня ободрало всего до ниточки.

Воспоминания Фёдора Ивановича за этот период ограничиваются по большей части идеологической и технической сторонами сражения на Курской дуге, а затем обрываются. Есть живой эпизод с поимкой немецкого разведчика, переодетого украинским парнем. “У одного из немцев была записная книжка. В ней записано около трёхсот женских имён и фамилий. Там были француженки, испанки, итальянки, конечно же, и наши русские. Это был матёрый шпион, побывавший в ряде стран, «коллекционируя» женщин. Он сидел на земле у моих ног, если бы меня не оторвали от него, я бы его удушил”. Сохранились наградные листы, за этот период Терехов получил ордена Красного Знамени и Отечественной войны II степени. В наградном листе к “Красному Знамени” указано: “20 ноября 1943 года в р-не Зыбкое-Ивановка выдвинул артиллерию в боевые порядки пехоты и губительным огнём подавил всякое сопротивление противника”. С орденом Отечественной войны интереснее: в наградном листе указан орден Отечественной войны I степени, а вручили II степень. Причину такого понижения выяснить вряд ли удастся, зато известно, за что наградили: “13 июля 1943 года 4 контратаки танков и пехоты противника огнём артиллерии были отбиты, уничтожены 2 самоходные пушки, сожжено 2 танка типа Т-IV, подбито 6 танков, уничтожено свыше 150 солдат и офицеров противника”.

После третьего тяжёлого ранения в Румынии под гор<одом> Яссы я десять месяцев находился в госпиталях и в марте 1945 года Московским эвакогоспиталем 5004 (бывшая Яузская больница, ныне московская городская 23-я больница им. Медсантруда) был списан по негодности к дальнейшему несению службы в армии со снятием с военного учёта. Это было тяжёлым моральным переживанием для меня.

В ноябре 1944 года семья переехала из Новосибирска в Воронеж. В декабре 1944 года Нина приезжала ко мне в Москву. По выписке из госпиталя я поехал в Воронеж. Нина была извещена о дне моего приезда, и она с Валей встречала меня, но на вокзале им сказали, что московский поезд уже пришёл, а он опаздывал. Я вышел из вагона, встречающих никого. Вышел из вокзала и не знал, куда идти, да идти-то мне с протезом трудно, транспорта никакого нет. Решил немного подождать около вокзала, вдруг придут меня встречать. Все приехавшие пассажиры разошлись, я вышел на привокзальную площадь, вижу, стоит лошадка, запряжённая в сани, и около неё топчется в тулупе солдат. Подхожу к нему и спрашиваю: кого он встречает? Говорит, что выехал за командиром, который должен был приехать с московским поездом, а его нет. Тогда я прошу его, чтобы он подвёз меня. Кругом пусто, кое-где стоят остовы сожжённых и разрушенных зданий, забитые досками, листами железа. Подъезжая примерно к областной больнице, я вспомнил, что семья живёт не около завода [им.] Сталина, а около завода [им.] Ленина, и мы повернули обратно, а спросить не у кого, на улице ни души. Только подъезжая к Кольцовской улице, нам встретился мужчина, он нам и рассказал, как добраться до дома, где жила семья. Он был единственным уцелевшим домом на всей улице Карла Маркса. Пять взрослых человек, Светлане было уже одиннадцать лет, а Валя был в девятом классе, жили в комнате шестнадцать метров. Воронеж был полностью разрушен.

Помню, в ночь со 2 на 3 мая я не спал и по радио слушал, что фашистская Германия капитулировала и война окончена. Я разбудил всех своих, постучал в стену Проскуриным. Все выпили по рюмочке, и до утра уж никто не уснул.

В июле месяце 1945 года поступил я на завод [им. Ленина][115] старшим технологом. Первоначально я считал, что я свою инженерную специальность забыл, т. к. во время войны приобрёл другую специальность: убивать врагов, разрушать всё, что может достаться врагу, и всё, что находится у врага, – казалось, на другое я не способен. Но врождённое трудолюбие и воспитанное советской властью, комсомолом и Коммунистической партией новое чувство созидания взяло верх. На заводе были два строителя-монтажника: [один по фамилии] Матвеев, а другой фамилии не помню. Они откуда-то привозили сварщика, он варил нам фермы перекрытия, а мы с Матвеевым при помощи стрелы и талей поднимали эти фермы. Это было очень рискованное мероприятие.

В ноябре месяце я лёг в больницу на долечивание своих ног. Профессор Бобров дважды ещё делал мне операции левой ноги, пришивал лоскут пятки.

Заводский дом был заселён ответственными областными, городскими партийными и советскими работниками. Это был единственный дом на всей улице Карла Маркса. И вот в мае или июле месяце мы узнаём, что областной прокурор г. Воронежа получил новое назначение и должен уехать, освободив двухкомнатную квартиру. Ордер мне был выписан, а под день отъезда прокурора Нина взяла раскладушку и пошла ночевать в эту квартиру, конечно, с разрешения прокурора. Прокурор выехал рано утром, и мы тут же перебрались в эту квартиру, вещей-то у нас было кот наплакал. А часов в одиннадцать дня во двор въезжают две грузовые автомашины, нагруженные доверху вещами, в квартиру поднимается “хозяин” и обнаруживает, что квартира занята; вот тут-то и началась свара. Часа через два из приёмной секретаря обкома звонят, что меня вызывает секретарь обкома, на что я заявил, что прийти не могу, потому что хожу на костылях, пришлют машину – приеду. Через некоторое время меня соединяют по телефону с секретарём обкома. Я ему объяснил, что я инвалид первой группы ВОВ, работаю на заводе и что квартиру я получил совершенно на законном основании. Однако свара на этом не закончилась. Зам. облпрокурора обратился к председателю облисполкома. Повторилось то же самое, только с той разницей, что пред. облисполкома начал с оскорблений и угроз. Я положил телефонную трубку и не стал с ним разговаривать, тогда он опять звонит и заявляет, что выселит меня в административном порядке. И действительно, на второй день после нашего телефонного разговора с ним звонят в дверь, выхожу, у двери стоят два милиционера и заявляют, что по распоряжению председателя облисполкома они пришли, чтобы выселить меня из квартиры. Я им объяснил, что квартиру я занял на законном основании, на это у меня есть ордер, выписанный заводом, и что им приказали совершить незаконный акт; и в запальчивости я им сказал, что если они дотронутся хотя бы до одной вещи, то я их перестреляю на месте – в то время у меня было личное оружие, дарственное на фронте. Вот тут-то разговор пошёл всерьёз, я сам вынужден был просить, чтобы меня принял секретарь обкома партии товарищ Тищенко. На приёме я высказал всё, что знал о председателе облисполкома Васильеве[116], о его беззаконных действиях, об оскорблении меня, о том, что он, когда приехал из эвакуации, его со станции перевозили на четырёх грузовых автомашинах, разгружали рояль, пианино и другие ценные вещи, об этом говорят все рабочие завода, а я до войны не менее ответственно работал, а во время войны жизнью жертвовал, и у меня даже стола нет; Васильев не коммунист, и его надо проверить, кто он на самом деле. В характеристике Васильева я не ошибся. Во время проведения денежной реформы 1947 года Васильев хотел обменять свои деньги сто на сто, и на этом его зарубили. Сняли с занимаемой должности и записали в личную учётную карточку строгий выговор с предупреждением, а его надо было исключить из партии и послать работать на завод, но его послали директором Курского сахаротреста. В общем, наказали щуку: вынули из реки и пустили в озеро, где водятся караси.

В конце ноября месяца [1946 года] меня вызвали в Москву в главк[117] и предложили должность главного инженера на горьковском заводе им. Воробьёва[118]. В Воронеже я остаться не мог, директор завода и и.о. глав<ного> инженера болели одной болезнью – консерватизмом, а [второй] был вдобавок большим педантом: чтобы что-то сделать, он требовал расписку и чтобы на расписке были поставлены дата и время.

[В Горьком] мы вышли из вагона с узелками в руках. Нач. отдела снабжения говорит своему заместителю, чтобы он занялся получением и погрузкой вещей, и обращается ко мне, чтобы я дал им документы на получение вещей. Немало были оба удивлены, когда я сказал, что вещей у нас нет, вот всё, что в руках. Они переглянулись и, вероятно, подумали: вот, мол, главный инженер на палочке. По дороге я спросил нач. отдела снабжения относительно квартиры, он ответил, что квартира ещё не готова и что мы будем временно жить в квартире вместе с директором завода. Мы прожили вместе с семьёй директора завода более месяца, они выделили нам одну комнату, а стол у нас был общий.

Когда начальник техотдела тов. Моргун характеризовал мне свои кадры, он говорил, что они все сапожники. Я это понял в переносном смысле, а оказалось – действительно, все конструкторы, технологи занимались сапожным делом. Шили дамские туфли, ботинки и продавали на рынке. Один талантливый инженер-конструктор тов. Крук шил модельную дамскую обувь. Послевоенные годы были трудными: Нина покупала на рынке хлеб по 100–150 руб. за буханку. Нужно было срочно предпринимать меры по отвлечению инженерно-технических работников от сапожной профессии. Развернулась большая рационализаторская работа, люди ощутили материальную заинтересованность, уже не спешили в обеденный перерыв и после работы на рынок со сбытом своей продукции.

Однажды вечером захожу в сборочный цех, вижу [начальник производства] Кутырёв с нач. сбороч<ного> цеха возятся около старого шелушильного постава. Спрашиваю: “Откуда эта древность?” Кутырёв отвечает, что привезли с одного крупного завода, просят подремонтировать. Интересуюсь: это разрешено директором, оформление прошло через плановый отдел? Кутырёв показывает в угол цеха и говорит: “Вон стоит оформление”, – а в цеху два мешка гречневой крупы. Второй раз ремонтировали масляный пресс, а в кабинете нач. цеха стоял бидон с подсолнечным маслом.

Я при знакомстве с заводом в конце первой смены пошёл на второй участок, навстречу с завода выходили женщины и шли как-то странно, у них на ногах как бы по гире было привязано, я спрашиваю охранников: “Эти женщины больные?” – а охранники мне отвечают: “Да нет, они затаренные, посмотрите – они сейчас будут растариваться”. И действительно, женщины зашли за угол склада и начали “растариваться”. Зимой все женщины ходили в шароварах, и вот по окончании работы они в шаровары набирают древесные отходы или жестяные. Древесных отходов у нас было столько, что мы не могли их сжигать в двух котельных и выбрасывали в озеро. Я подготовил проект приказа, что каждый рабочий, служащий завода может раз в месяц выписать себе машину древесных обрезков или отходов за минимальную плату.

В цехах тайком что-то делалось “налево”, и я это объясняю не трудностями, а развращённостью людей Нижегородской ярмаркой – она как раз располагалась в Канавине, недалеко от завода. И вот купля-продажа, обман и даже воровство вошли в плоть и кровь жителей Канавина. В этом можно было убедиться, придя на рынок. Сидят и торгуют кучечками древесных обрезков, обрезками оцинкованного железа, обрезками ситяных полотен, торгуют изделиями из материалов завода: корытами, бидонами и другими ёмкостями из оцинкованного железа, ситами, решетами. Пришлось пересмотреть нормативы расхода материалов на производство машин, и действительно: нормативы были заложены на такие материалы с большим запасом.

Однажды на химзавод шёл эшелон с солью, соль была погружена навалом на платформах, почему-то эшелон остановился у стрелки ветки, идущей на наш завод, жители близлежащих домов кто с чем бросились за солью. Был охранник, но он побежит в хвост эшелона – “разгружают” голову, бежит в голову – “разгружают” хвост. Я в это время шёл на второй участок, прохожу мимо своих домов, из подъезда выходит жена нашего главного механика Шемагонова и с ведёрочком в руках направляется к платформе с солью, я начинаю её стыдить, а она мне: “Я возьму вот небольшое ведёрко, а посмотрите, берут-то мешками, а во-вторых, берут все, почему же мне нельзя?”

Со стороны Кирова шёл эшелон с торфом и был задержан у моста. Жители с горы увидели, что эшелон с торфом стоит, бросились его “разгружать”, пока эшелон постоял, его весь разгрузили. Весь посёлок в этом участвовал, судить-то некого.

Через забор был расположен завод авиационной промышленности. После войны в этом заводе надобность отпала, за городом строился новый большой завод. Мы решили просить о присоединении [территорий старого авиационного] завода к нашему заводу. Однажды мы с Несиненко[119] решили пойти на этот завод и попланировать на месте. В конторах цехов оконные рамы повыломаны, двери с кабинетов сняты, в инструментальном цехе начали срывать полы… Как-то вечером я решил [в одиночку] заглянуть на территорию этого завода. Зашёл в инструментальный цех, темно, слышу скрип выдёргиваемого гвоздя, срывают половые доски, иду на скрип, вижу силуэт человека, освещаю карманным фонариком, и моему взору представился… мой шофёр. И опять те же объяснения: “Все тащат, почему мне нельзя?”

4 ноября заводом на моё имя была получена правительственная телеграмма, я приказом министра назначен директором Болшевского машиностроительного завода[120].

Первое, что мне сообщили: нач. транспортного цеха, растратив 260 тысяч рублей, скрылся в неизвестном направлении, зам. директора по коммерческой части перед моим приездом на завод покончил с собой – повесился дома, по разговорам, был очень порядочным человеком. Начальник планового отдела арестован и посажен за распространение якобы политически вредных анекдотов. Начинаю знакомиться с делами завода, зная, что завод досрочно к октябрьским праздникам выполнил годовой план, а в действительности оказалось, завод находится на банковской просрочке и не имеет денег для выплаты заработной платы рабочим. На складе готовой продукции значится сверх норматива около двух миллионов рублей готовой продукции. Спрашиваю: почему не реализуется готовая продукция? Отвечают: а её нет. Была создана комиссия, которая занялась приёмкой завода. А я в это время подыскал квартиру – снял у одного московского рвача дачу, и то только до лета. Дача была построена капитально, недалеко от завода. Съездил в Горький и перевёз семью в Болшево.

Фёдор Иванович Терехов

Кто был наказан? Главный инженер Губанов – и.о. директора завода – и начальник ППО[121] завода тов. Феофилов, который в планировании не понимал ни уха ни рыла и вообще по специальности был физкультурником, что ему говорили, то он и писал, в чём сам чистосердечно признался. Мой предшественник Ударов[122] был назначен директором Московского [насосного] завода им. Калинина и работал там преспокойно. Главбух завода Анохин был отъявленный пройдоха и проходимец – воспитанник Костинской детской колонии[123], где снимался знаменитый кинофильм “Путёвка в жизнь”. Работал по принципу: “А сколько вам нужно?” Знал он о приписках, а как стало известно впоследствии, знал о преступлениях начальника транспортного цеха, а в балансах всё было гладко и чисто. Да и как он мог показать истинное состояние дел на заводе, когда директор завода Ударов выстроил ему домик за счёт завода! Анохину было уже за пятьдесят, женился на молодой, крышу над головой сделал завод, и решил [он] потихонечку уйти под эту крышу. Дополнительное следствие ещё велось, и Анохин, чувствуя, что ниточки тянутся к нему, решил откупиться. Помню, в один из дней после работы было общезаводское партсобрание, вдруг меня вызывают из зала клуба, выхожу – в коридоре бьётся об стенку головой и рвёт на себе волосы кассирша завода и говорит, что у неё только что Анохин, якобы по моему разрешению, взял 6 тысяч рублей денег. Чувствуя, что она совершила преступление, прибежала и сообщила об этом. Она сама многодетная вдова, муж погиб на фронте. Как выяснилось в дальнейшем, она подобные “операции” делала, давала Анохину на слово [по] 200–300 рублей, эти деньги шли директору завода, он ехал гулять в Москву, и это выяснилось, когда нашли в стене тайный сейф Анохина, откуда был извлечён его кондуит, куда он записывал, сколько на гулянки передал денег директору Ударову – всего около 8 тысяч рублей. Как только сообщила кассирша, что дала Анохину 6 тысяч, тут же была послана машина с двумя человеками на квартиру Анохина, но его не было дома и на завод он не показывался в течение трёх дней, и в течение этих дней его и дома не было.

Явившись на завод, Анохин, нимало не смущаясь, заявил, что ему очень нужны были деньги и что он их вернёт через пять дней, но я тут же отстранил его от работы и, не выпуская из кабинета, позвонил в ОБХС, откуда приехали, забрали его и посадили. Началось следствие, тут же выявилось, что завод в Болшевском сельпо покупал конскую сбрую, сани, телеги и задолжал ему более 15 тысяч р., в действительности же различной сбруи было куплено на сумму около 5 тысяч р., а на остальную сумму покупали вино, водку, закуски и другое. Всеми такими делами занимался нач. финчасти. Забрали и его.

Как-то [в один] из дней всей сумятицы приходит нач. сборочного цеха Стрельцов, потомственный московский рабочий, и сообщает, что скрывающийся нач. транспортного цеха Мухин живёт на квартире у бывшего директора завода Ударова по адресу Москва, Садовое кольцо, дом № 76, номер квартиры забыл. Я тут же сообщил в ОБХС, и Мухина там забрали. Начались судебные процессы, в итоге Мухина присуждают к 25 годам тюремного заключения, Анохина к 20 годам и нач. финчасти к 12 годам. Во время судебного разбирательства дела Анохина последний заявил, чтобы на суд был вызван главный свидетель по его делу, бывший директор завода Ударов. Судья, посовещавшись с заседателями, просьбу Анохина удовлетворил, [суд] отложили, чтобы на следующее заседание вызвать директора Ударова. Дня через два или три после этого на завод поступил из областного суда запрос: работает ли Ударов на заводе и кем? Если не работает, указать, где работает в данное время. Даю указание написать такую бумагу: Ударов с августа месяца 1948 года на заводе не работает, а работает в данное время на Московском насосном заводе им. Калинина директором. Такая бумага за моей подписью и пошла в суд. Дней через десять после первого заседания облсуда по делу Анохина открылось второе заседание, судья объявляет, по какой причине первое заседание суда было отложено и что в это время был сделан запрос на Болшевский завод, где работал Ударов, и был получен ответ: где работает и проживает Ударов, заводу неизвестно. Говорят, при некоторых явлениях и состояниях у человека волос на голове становится дыбом, – так было и со мной, когда я услышал сообщение судьи.

Ко мне однажды вечером приехал начальник Мытищинского городского ОБХС, старый коммунист, чекист, и, когда мы с ним познакомились, он мне поведал такую историю: на заводе работала зав. столовой коммунистка Степанова, когда я приехал на завод, она была и осталась зав. клубом. Эта Степанова была сожительницей директора завода, в дальнейшем стала его женой. Будучи зав. столовой, она растратила ни много ни мало более 250 тысяч рублей, и, когда дело следствием было закончено и его нужно было передавать в суд, к [этому начальнику ОБХС] явились два работника из центрального аппарата с Лубянки и попросили познакомить их с делом Степановой. Один из них начал знакомиться с делом, а второй сидел на диване, курил, поторапливал и спрашивал. Первый отвечал, что, судя по делу, менее “четвертака”, т. е. 25 лет, не может быть, тогда второй поднялся и предъявил второй свой документ, что он является личным секретарем Берии и что дело Степановой он забирает с собой; и если кто-либо об этом будет знать, он [начальник ОБХС], мол, должен понимать, что́ может быть с ним. И вот этот начальник говорит, что после этого он три месяца не застёгивал брюк, особенно вечером, как собачка гавкнет, он бежал в туалет, а утром, когда уходил на работу, прощался с женой, вдруг не придёт, хорошо зная методы работы Берии.

Почему-то проникшись ко мне доверием, он и поведал об этой истории, предупреждал и просил меня, чтобы я прекратил что-либо возбуждать против Ударова. А ещё через несколько дней для меня открылся секрет всей “магии” Ударова. Как-то приходит финансист завода и сообщает мне, что со счёта завода по решению Госарбитража при Совете Министров СССР снято 110 тысяч рублей в пользу архитектурной мастерской Академии наук СССР за выполнение каких-то лепных работ по клубу завода. Спрашиваю, какие заключались договора с архитектурной мастерской, получаю ответ – никаких, и он ничего не знает о подобных договорах. Еду в Госарбитраж, знакомлюсь со всеми документами по данному делу: состряпан договор на производство каких-то фресок в клубе завода, причём договор никем не подписан и не утверждён, а вот акт о приёмке работ подписан Ударовым в сентябре месяце 1948 года, т. е. когда он на заводе [уже] не работал, и стоит гербовая печать завода на этом акте. Секретарь директора Прянишникова призналась, что в сентябре месяце Ударов приезжал на завод и просил поставить печать на этом акте, и она поставила. Пришлось её уволить. И вот этот “акт” послужил основным документом для Госарбитража, чтобы вынести решение о снятии 110-ти тысяч рублей со счёта завода в пользу арх. мастерской. Приехав в главк, я чуть ли не с кулаками набросился на нач. главка, что у него под боком и на его глазах делаются уголовные преступления и он не принимает никаких мер. Он спокойно меня выслушал и порекомендовал по этому вопросу поговорить с главным инженером главка Крикуновым. Крикунов также выслушал меня спокойно, а потом сказал, что Ударов – друг детства Берии, и было бы для меня лучше, если бы я поменьше предъявлял претензии к Ударову. Он сказал, что деньги, мол, не из вашего кармана берут, вот тут-то я чуть не ударил его палкой. Он мне заявил: ну что же, идите жаловаться в ЦК, а на кого? И действительно, на кого? На фронте передо мной был враг открытый, а тут вот передо мной был тоже враг, и что я мог с ним сделать?

Когда нашли тайник Анохина, там среди других бумаг была и такая. Руководящему составу завода за IV квартал 1947 года полагалась премия, но главк по каким-то причинам задержал разрешение на выплату этой премии и разрешил только в феврале 1948 года. На этой бумаге резолюция Ударова: “Глав. бухгалтеру произвести выплату с учётом денежной реформы, мне – без учёта денежной реформы, Ударов”. После всего этого я собрал все документы, написал большое письмо министру Паршину[124] с расшифровкой и значением всех документов и просил в письме принять меня по всем этим вопросам. Через несколько дней справляюсь в канцелярии министра о результате своего письма, мне ответили, что моё письмо передано первому замминистра Погребенко, справляюсь у секретаря Погребенко, она мне сообщает, что моё письмо направлено третьему замминистра Владимирову; для меня стало всё понятно. Через несколько дней последовал звонок из приёмной Владимирова, он меня вызывает. Приезжаю, вхожу в приёмную Владимирова, секретарша мне заявляет, что сейчас Владимиров занят, подождите. Ожидаю полчаса, час, говорю секретарше, чтобы она доложила, что я уже как час ожидаю приёма, секретарша скрывается за дверью, а для меня уже всё понятно, выходит и приглашает, чтобы я зашёл. Захожу; он недавно был взят со старого Московского госчасзавода, где работал главным инж<енером>, внешне очень смахивал на индюка, только не хватало сопли. В кабинете у него никого нет, сажусь, вижу, перед ним лежит моё письмо со всеми копиями приложенных к нему документов. Первый вопрос, который задал мне Владимиров, чем я занимаюсь на заводе. Я с удивлением пожал плечами и ответил, что мне странно, что замминистра не знает, чем занимается директор завода на заводе. Вот в таком духе у нас начался разговор. В то время завод не выполнял плана, и тут же мне началась нотация: “Лучше бы вот занимались выполнением плана, а не писаниной клеветнического характера на добросовестного и честного человека”. После чего я встал и заявил, что по данному вопросу я больше разговаривать не желаю и если нет ко мне чисто производственных вопросов, прошу разрешения уйти. С тем и уехал на завод. Через несколько дней вечером мне с квартиры позвонил зам. нач. управления руководящих кадров, некто Ларин Фёдор Иванович, мы с ним с первых дней знакомства симпатизировали друг другу, так вот он мне сообщил, что после моей встречи с Владимировым министр Паршин созвал своих заместителей, начальника главка и ещё кого следует и сделал им разнос, говоря: “Вы не можете заткнуть этому г… (это мне) глотку?” После этого начались поиски рецептов исполнения сказанного министром.

День 24 апреля 1949 года остался мне памятным на всю жизнь. В то время в связи с недостатком эл<ектро>энергии у заводов и фабрик не было общего выходного дня. Наша группа заводов имела выходной день на неделе – в среду, а 24 апреля было воскресенье, к тому же Пасха. 24 апреля, как обычно, началась работа первой смены, не было опоздавших и невыходов, всё началось нормально. До одиннадцати часов дня сам был в цехах, никаких происшествий, а в двенадцать часов обеденный перерыв, после обеденного перерыва, т. е. во втором часу, я ехал домой обедать. Только собрался ехать, входят в кабинет секретарь парткома и председатель завкома, видят, что я собираюсь на обед, говорят: “Фёдор Иванович, завод весь пьяный”. Я сказал, что 1 апреля прошло давно, а они повторяют, что все рабочие на заводе пьяные, и пригласили меня пойти по цехам. Входим в механический цех: никто не работает, гармонист с гармоникой в руках сидит на ящике и играет “Барыню”, женщины, девушки, молодые парни кружатся в общем хороводе, притоптывают, присвистывают. И никакого внимания на вошедших. Я понял опасность создавшегося положения и приказал начальнику цеха всё обесточить, никого не допускать до работы, собрать группу трезвых рабочих и выпроводить с завода всех пьяных. Такая картина была в сборочном цехе, в котельном ещё допивали и начинали запевать, а когда мы вошли в литейный цех, рабочие стали лезть христосоваться.

[Я] приказал составить список самых заядлых выпивох. Отобрали что-то более шестидесяти человек, на которых я приказал оформить дела и передать в суд. Было осуждено более тридцати человек к принудительным работам от шести месяцев до года с удержанием до 25 процентов заработной платы. Суд судом, а что же дальше? Пришлось пойти на квартиры к рабочим, ознакомиться с их жизнью. Впечатления от этого посещения самые удручающие. Я решил собрать заядлых выпивох и заявить им, что заработную плату на руки выдавать не будут, а будут выдавать [тем], кому они поручат из своих ближайших родственников. Тут же, конечно, мне был дан “бой”, а назавтра я уже имел звонок из ЦК <проф>союза, что я занимаюсь самоуправством. Но я твёрдо проводил своё решение, с большими потугами и со скрипом стали поступать заявления от выпивох с указанием, кому они поручают получать свою заработную плату. После чего пришлось собрать тех, кому поручалось получать заработную плату своих кормильцев, и с ними провести разъяснительную работу. Дано было указание начальникам цехов, чтобы они провели собрания и сказали, чтобы таким-то товарищам взаймы денег никто не давал. За день или два до первой получки эти товарищи пошли ко мне с заявлениями с просьбой дать 10 [или хотя бы] 5 рублей, мотивируя: “Товарищи же с получки пойдут выпивать, а как же мне?” Пришлось набираться терпения, объяснять, разъяснять, что они дома выпьют, жёны или родители уже приготовили. “Но всё это не то, вот с товарищами нужно выпить!” В дни получки я уезжал в министерство или в главк, подальше с глаз долой. А потом эта болезнь стала потихоньку затихать, и всё вошло в нормальную колею.

Отдельных рабочих посылали лечиться от алкоголя. В частности, слесаря-сборщика Сафонова. Он участник Великой Отечественной войны, офицер в отставке, имел золотые руки, но когда запивал, то пропивал всё с себя. Я его вызвал и поинтересовался: каковы же результаты лечения? И вот что он мне рассказал: его поместили в одну палату с народным артистом Лемешевым[125] и сыном Булганина[126], майором, и как же они лечились? Они давали уборщице деньги, она им приносила два-три литра водки, они закрывали палату на ключ, спокойно распивали эту водку.

Во время майских торжеств [1949 года] в посёлке собирается демонстрация завода, текстильных фабрик и некоторых поселковых учреждений, проводится митинг, после чего расходятся по домам. После митинга я иду домой, меня окружают рабочие завода и говорят, что по случаю праздника нужно выпить. Я им отвечаю: придёте домой и каждый со своей семьёй будете отмечать этот праздник, а они мне говорят, что это само собой понятно, а вот я должен им положить на бочку сотняшку. Я воспринял это за шутку, а оказывается, это всерьёз, и мне приводят пример, что вот, мол, Ударов на майские и ноябрьские праздники клал по сотенной на бочку, вот, мол, это директор. Пришлось вести разъяснительную работу, что я не старый хозяин, своих денег – сотню – положить на бочку не могу, я не настолько богат, а из государственного кармана я на это не имею права, да и государственный карман – ведь это наш общий карман, как же мы можем вот так его растранжиривать? Была проведена целая лекция и затрачено время больше, чем на всю демонстрацию и проведение митинга, но, кажется, то время не пропало даром. Пришлось рассказать и об Ударове, как он скрывал у себя на квартире преступника Мухина, который растратил более 250 тысяч рублей их же денег. Конечно, всё это [стало] известно на второй же день Ударову. Спустя несколько дней после майских праздников вошла секретарь и говорит, что пришли два милиционера и просят, чтобы я их принял. Милиционеры вошли и спрашивают: знаю ли я, что на заводе занимаются самогоноварением? При таком вопросе я готов был показать им на дверь, я готов был что угодно услышать, но только не это. Милиционеры спокойно говорят: “Товарищ директор, пойдёмте, мы вам покажем”. Выходим из конторы, и они меня ведут по направлению пожарного депо, оно было расположено позади всех цехов на самом берегу реки Клязьма. Входим в депо, и действительно стоит аппарат и курится самогон. Первым моим действием было: отстранить нач. депо от должности и отдать под суд, это событие стало известно в тот же день всему заводу. В конце рабочего дня ко мне пришла зам. нач. прессового цеха, уже пожилая женщина, старая коммунистка, и говорит, что я очень жестоко поступил с нач. пожарного депо, что дело, мол, не в нём, а всё дело в председателе завкома Разорёнове, он опоил всех на заводе, и в дни получки и вне этих дней мы, мол, ежедневно должны были ставить ему как минимум пол-литра, а то и больше, и вот мы решили варить самогон; и что массовая пьянка на Пасху – дело рук Разорёнова.

Звоню Разорёнову, его уже нет, [уехал] он жил в Москве, а может быть, [был] где-то на выпивке. Его вообще редко можно было видеть на заводе. Это был действительно пьяница и окончательно морально разложившийся человек. Я спрашиваю: а как же его избрали предзавкома? – и получил ответ: так вот, мол, и избрали, ведь рекомендовал-то его ЦК <проф>союза. С первого нашего знакомства Разорёнов мне крайне не понравился. Вскорости после моего приезда состоялось отчётно-выборное партийное собрание. После собрания Разорёнов приглашает нас зайти в кабинет зав. клубом. Заходим, и вот картина: на столе два литра водки и всякая закуска. Я был поставлен в крайне неловкое положение: во-первых, что это за обмывание и за чей счёт, во-вторых, я не пью. Отказаться и уйти нетактично, когда секретарь горкома воспринял это как должное; пришлось принять участие. Всё это организовал Разорёнов, конечно же, за средства профсоюза.

Начальнику охраны завода я приказал Разорёнова на завод не пускать, а сам поехал в ЦК союза на объяснение и договориться о назначении досрочного отчётно-выборного профсобрания. Председатель ЦК союза дал своё согласие на проведение такого собрания. Разорёнов на собрание не явился, с ним произошёл несчастный случай, жена или ещё какая-то женщина плеснула ему в лицо кислотой.

Как-то меня вызывает Мытищинский райотдел МВД, начальник райотдела мне заявляет, чтобы я отстранил от работы главного инженера завода Губанова – его троюродный брат якобы участвовал в заговоре по убийству товарища Кирова. Я был очень поражён и удивлён: главного инженера завода снимать с работы может только министр. Тов. Губанов как специалист, как человек, коммунист с 1927 года меня вполне удовлетворяет, и я никаких докладных записок писать не буду. В конце концов я был вызван в центральный аппарат на Лубянку. Там со мной вёл разговор полковник, он очень тактично убеждал меня, но я остался при своём мнении.

Губанов знал, что меня терроризируют по поводу его, и просил меня, чтобы я написал министру такую докладную, а я его взял и отправил на Камчатку испытывать рыборазделывающий и краборазделывающий автоматы и приказал ему, чтобы он оттуда не возвращался до тех пор, пока не испытает, как полагается по ТУ, автоматы, и больше ни о чём другом не думал. В 1960 году был создан научно-исследовательский институт продовольственного машиностроения – НИИПРОДМАШ, и Губанова взяли с завода и назначили туда главным инженером.

На заводе появились несколько новых руководящих работников. Кордюков был мною принят по вольному найму, инженер, достаточно культурный. Во время ВОВ командовал особой ударной сапёрной бригадой РГК, по окончании войны за присвоение трофейного имущества исключён из партии. Были приняты ещё ряд инженеров, в частности Гольдберг, ранее работавший в Москве на заводе Ильича; за использование служебного положения – строил себе дачу и чем-то пользовался с завода – был исключён из партии и уволен с завода. Инженер Забелин, главный конструктор 45-миллиметровой противотанковой пушки[127], тоже исключённый из партии, был осуждён на 10 лет за то, что во время испытаний зимних не сработало противооткатное устройство, залито было не то масло, что полагалось по ТУ, посчитали это как факт вредительства. Оба инженера были, можно сказать, с эрудицией, и для завода они были просто находкой.

Фёдор Иванович Терехов с женой Ниной Фёдоровной Тереховой (Прокахиной)

И вот в высшие партийные инстанции поступает очередная кляуза о засорённости неблагонадёжными людьми инженерно-технических кадров завода. С Забелиным получилась такая же история, как с Губановым. Меня таскали, чтобы я уволил с завода Забелина, против чего я категорически возражал. Тогда меня просили уговорить Забелина, чтобы он уехал из Подмосковья в любой город, кроме Москвы, Ленинграда, Киева, Одессы и Куйбышева, и что будет дано указание о его трудоустройстве туда, куда он пожелает уехать. Я отказался это сделать, Забелин не хотел никуда уезжать из Подмосковья, у него была своя собственность – полдомика, и он жил со своей матерью-старушкой.

Не закончилась эта кляуза, поступила новая: якобы я выселил три семьи рабочих и сделал себе квартиру, затратив на ремонт около 150 тысяч рублей. Действительно, в заводском доме в одной квартире жили три семьи рабочих завода, двое из них построили свои домики и перешли жить в свои дома, а третья, одинокая женщина, была переселена с её согласия в комнату рядом с её сыном. И таким образом освободилась четырёхкомнатная квартира [для директора завода]: я ли с семьёй буду в ней жить (а я с семьёй на частных квартирах прожил около двух лет) или придёт другой директор. Квартира была расположена на втором этаже, её нужно было ремонтировать, обрушилось перекрытие, на ремонт было затрачено всего 14 тысяч 520 рублей. Проверяющие по этому заявлению товарищи из обкома партии сделали следующие замечания: так не делают ремонт директорских квартир – побелены были стены и потолок и покрашены полы. В одну из комнат я поселил начальника планового отдела. Для нас, пяти человек семьи[128], такая жилплощадь была велика.

Приехала новая комиссия главснаба министерства. Результаты проверки были сообщены московскому областному комитету партии, было назначено слушание на бюро МК, секретарём МК и ЦК тогда был Н.С. Хрущёв. Был подготовлен проект решения – объявить мне выговор без занесения в учётную карточку. Когда я говорил, Хрущёв внимательно смотрел на меня, потом говорит: “Это ты в сентябре 1941 года приезжал ко мне за оружием?” Я ответил: да, это был я, – и Хрущёв тогда рассказал членам бюро, как это было, и обратился ко мне с вопросом: “А чем же ты занимаешься сейчас?” Я ответил, что преступным ничем не занимался, а если нашему заводу оказали помощь, а наш завод взаимно оказал помощь другому заводу, так это не является преступлением, а является настоящими экономическими связями между социалистическими предприятиями.

В конце мая месяца состоялась коллегия министерства, где делали доклады зам. нач. ПО[129] министерства Жигарев, проверявший завод, и нач. главснаба министерства. После этих докладов министр представил мне слово, я отвечаю: “Жигарев всё фальсифицировал”. Члены коллегии потребовали, чтобы Жигарев объяснился. Жигарев отказался что-либо объяснять, тогда министр видит, что дело может принять неприятный характер, вынимает из кармана красную книжечку – закрытое письмо Сталина по вопросу министра сельхозмашиностроения, которого судили судом чести при ЦК, исключили из партии и осудили на три года тюремного заключения за якобы антигосударственное деяние[130]. Потрясая этой книжечкой, обращается к членам коллегии, [мол] они потеряли бдительность, и формулирует решение коллегии: “За приписки товарной продукции и за бесконтрольность оформления готовой продукции с работы снять директора завода, главного инженера и главного бухгалтера”.

После приказа министра я заявил начальнику главка, что не хочу и дня оставаться на заводе, пусть он сам принимает завод, – ожидать, когда подыщут директора, я не желал. Московский комитет партии предложил мне должность начальника механического завода на ВДНХ, там обеспечивали жильём и оклад был больше, но я не хотел оставаться и дня в Москве. С приходом Хрущёва в МК произошли разительные перемены. До Хрущёва приезжал в МК как в святая святых. Как появился Хрущёв, приехав в МК, можно было услышать окрики, стук кулаком по столу и даже мат. Я просил начальника главка направить меня на Воронежский завод им. Ленина.

В начале июля месяца 1951 года мы уехали в Воронеж. Я стал работать на Воронежском заводе им. Ленина в техническом отделе в должности старшего технолога. Основным видом выпускаемой заводом продукции были мельничные вальцевые станки и к ним шлифовально-рифельные станки.

В приложении № 35 к постановлению Совмина СССР от 29.09.59 года за № 1135, в частности, было записано: “…разработать документацию и изготовить автомат для расфасовки сушёных дрожжей в пакеты из термосклеивающейся пленки развесом 15–20 грамм, производительностью 0,5 тонн в смену”. При размножении этого приложения кто-то по ошибке записал вместо 15–20 грамм – 150–250 грамм, но я-то знал, что автомат нужен для расфасовки сушёных дрожжей именно 15–20 грамм. Эту ошибку нужно было исправить, но никто не хотел этого сделать, а мы не могли разрабатывать такого автомата, да и заказчика на него не было. Так и спустили этот вопрос на тормозах, и никто за это не спросил.

Придёт Никола[131], и придёт с ним тепло.

Сенокос и уборка сена – это самая хорошая, самая весёлая, сплачивающая народ общественная работа.

На колёсах или не доездишь две недели до Покрова[132], или переездишь две недели.

Войдёшь к соседу в хату, не снимешь шапку и не скажешь “здравствуйте” – бог накажет, в хате, где висят иконы, будешь свистеть – бог накажет, будешь сидеть на столе, на котором принимается пища, – бог накажет, бросишь кусок хлеба на землю – бог накажет.

Сегодня ты жив, а завтра можешь быть трупом, и тебя могут приспосабливать для НП или для строительства юрты.

Наиболее эффективным оружием в борьбе с тяжёлыми танками (стрельбой прямой наводкой с расстояния четыреста-пятьсот метров) является 122-миллиметровая гаубица.

Зачем иметь десять техников с окладом по сто рублей, если можно иметь пять техников, но платить им по двести.

Если рабочий внешне аккуратный, побрит, в чистой спецовке, у этого рабочего всегда порядок на рабочем месте, станок всегда в порядке, а самое главное – этот рабочий работает высокопроизводительно и качественно.

Терехов – настоящий самородок, и в писательском смысле тоже. Судьба забросила его внутрь легендарной битвы, он не только выжил, сохранил имена сослуживцев, названия населённых пунктов и номера тактических высот, но и осмелился, не поленился на старости лет засесть за пишущую машинку. Бесхитростность языка и одновременная попытка придерживаться некоего собирательного литературного стиля, противоречивость размышлений и острая память порождают череду выразительных личностей внутри невероятной эпохи. Естественно и подлинно описаны локальные кровожадные эпизоды Гражданской войны, разграбление помещичьей усадьбы, раздел земли. Наглядно показан плановый характер и советской экономики, и репрессий, когда стояла задача не найти преступников, а назначить преступниками требуемое количество коллег. Интересны не только приведённые факты, но и недосказанности. Священник Алексей Тебеньков, спасший от казни старшего брата Фёдора Ивановича, описан наидостойнейшим человеком, который, однако, в силу своего сана “враг советской власти”. Что стоит за этим кратким выводом, можно только гадать. У истории освобождённых в Сталинграде пленных советских зенитчиц тоже открытый зловещий финал: “накормлены и на машинах куда-то отправлены”. Зная трагические судьбы бывших пленных, нетрудно предположить, куда именно были отправлены зенитчицы. Цена победному донесению на любой войне предъявлена в сцене, когда полковник Накаидзе рапортует о выполненной боевой задаче, а “майоришка” Терехов доказывает обратное. Заметная нестыковка есть и в словах самого Терехова о гибели комиссара Езовских: сначала Терехов сообщает, что комиссар погиб от пули снайпера, и буквально через несколько строк упоминает артобстрел. Старший лейтенант Пинчук, согласно Терехову, был убит днём 1 января (дата, которую трудно перепутать с любой другой), а по официальным данным это случилось на пять дней раньше. Поимка сына Розенберга тоже противоречит официальным историческим сведениям. Но самые, наверное, знаковые противоречия – нравственные: вспоминая о коллективизации, Терехов рассуждает, что, не уедь он из деревни учиться, сам бы попал под несправедливые репрессии, и рядом подробно описывает ночь одобренного властями ограбления состоятельных жителей Новочеркасска, в которой с большим задором участвовал лично.

Особняком стоят два разговора Терехова с пленными германскими артиллеристами. Недавние враги общаются с интересом, не без взаимного уважения. Отчётлив контраст с поведением тыловых командировочных полковников, расстреливающих пленных, чтобы “отличиться”. Трудно не обратить внимание на весьма отдалённое, но всё же родство спора Терехова с разведчиком-артиллеристом со спором комиссара Мостовского с комендантом Лиссом в романе “Жизнь и судьба”, спором Ауэ с Правдиным в “Благоволительницах”. Ни Гроссмана, ни тем более Литтелла Терехов читать не мог, эта рифма жизни отдельного человека с большой литературой лишний раз доказывает экзистенциальный, архетипический масштаб описываемых событий. Доказывает, что жизнь – это литература.

Хищение деревянных обрезков на горьковском заводе, “разгрузка” эшелонов торфа и соли, обувные “халтуры” рабочих лучше любых исследований и статистики показывают общую нищету и нерациональное управление страной в послевоенный период. Ярко, почти по-булгаковски, описаны воровство, кумовство и пьянство на болшевском заводе. Дионисийская картина пасхального веселья в цехах в совокупности с фактами пропажи громадных сумм из бухгалтерии совершенно не соответствует стереотипу о едва не казарменном порядке, якобы повсеместно царившем в те годы. Живописуя сеть коррупционных связей, тянущихся от болшевского завода на самый верх, Терехов прямо говорит: “волос на голове становится дыбом”, “на фронте передо мной был враг открытый, а тут тоже враг, и что я мог с ним сделать?”. Невольно он рисует угасание революционной, а затем патриотической энергии, смены их беспомощностью, вялостью, халтурой, бардаком, интригами.

Записи Терехова представляют обширный, местами избыточный текст, надеемся, что в результате просеиваний все эти удивительные и рутинные нюансы эпохи, иногда совпадающие, а иногда расходящиеся с официальными документами, события, которые невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть, всё это собирается в особенную пульсирующую реальность без жёстких моральных и временны́х рамок. Названия рек и населённых пунктов, где воевал Терехов, и теперь фигурируют в военных новостях. Судьбы верного коня по кличке Орёл и трофейного пса, привязавшегося к Фёдору Ивановичу и легкомысленно подаренного им маршалу, не дают покоя. Оживлённая из осколков эпоха не желает чинно украшать музейную витрину – скалится, урчит, разрушает личные границы, погружает в себя, и мы, подобно Терехову, вдруг сворачиваем в колючие кусты и продираемся невесть куда и зачем.