Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

© Ольга Погодина-Кузмина, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Мальчик Ким, заворожённый обыденностью смерти, пристально разглядывал крошечные розовые ладони, младенческие пальцы и когти погибшего зверька. Мех с отливом серебра и широко открытые, словно бы удивлённые чёрные глаза. Милое существо, словно вылепленное искусным игрушечным мастером, было прихлопнуто железной скобой ровно поперёк невесомого тельца.

Мальчик почувствовал, как слёзы подступают к глазам. Вчера, помогая дяде Лёше устанавливать мышеловку, он не успел задуматься о том, что мышь и правда может в неё угодить, и не предполагал, что зверёк окажется таким прекрасным.

– Попалась? – дядя Лёша вышел из ванной, энергично вытирая голову жёстким полотенцем.

Ким перевёл взгляд на крепкие плечи, на шрамы от ранений на груди отчима.

Мальчику было стыдно распускать нюни перед ним, героем войны. Ким изо всех сил сдерживал рыдание, но сухой комок в горле не давал вздохнуть, и что-то сильное, неодолимое, распирало грудь.

– Ну-ну, – Нестеров потрепал мальчика по волосам. – Давай-ка выкинем её в ведро.

Но Ким уже рыдал, стыдливо уткнувшись лицом в локоть, сотрясаясь всем своим худеньким телом.

Алексей опустился на табурет, чтобы стать вровень глазами с десятилетним Кимом.

– Ну, развёл мокрое дело… Мне ведь тоже мышку жаль. Убивать – работа нелёгкая.

Взял из кармана пиджака, висящего на спинке стула, свой отглаженный, одеколоном пахнущий платок, протянул мальчишке.

– Но есть в жизни правило, Ким: на чужую территорию не заходи. Если ты мышь – живи в поле, в лесу, мы тебе не причиним вреда. А раз пришла в наш дом, не обессудь. Тут уж мы с тобой как с оккупантом… Вроде как с Гитлером, понимаешь?

Утирая лицо, мальчик кивнул. Нестеров открыл мышеловку, сбросил зверька на старую газету, завернул и выкинул в мусорное ведро. Накинул куртку и пошёл выносить мусор во двор.

Вернулась Анна, мать Кима – бегала снимать мерки к заказчице, принесла с рынка свежих яиц, плетёнку с маком. Сели завтракать.

Вчера Алексей за вечерними хлопотами забыл, а скорее, не стал торопиться сообщать вроде бы и важную, но в неопределённость будущего направленную новость. Однако утром появилось стойкое чувство, что предназначенное свершится именно так, как он предполагал, словно бы за ночь стрелка его жизненного компаса выбрала направление и материя времени оформилась в непреложный факт.

Он проговорил словно между прочим:

– Помнишь, Лысогоров – кучерявый такой, недотёпа? Представь – руку сломал на тренировке!

Анна повернулась к Нестерову. По её лицу, словно тень пролетевшей птицы, скользнула тревога.

В чёрных глазах этой молчаливой, бледной, хрупкой, словно подросток, женщины обитала целая стая трепетных птиц: нежность, растерянность, радость и вечное ожидание новой какой-нибудь беды. Нестеров знал, что птиц не обманешь улыбкой или показной беспечностью. Нужно быть честным, не фальшивить даже ради самых добрых побуждений, всё выкладывать начистоту.

– Срочно ищут ему замену… Если не найдут, придётся ехать мне.

Ким, уже забывший о недавних слезах, с аппетитом уплетал бутерброд.

– Куда ехать, дядя Лёша?

– На Олимпиаду в Хельсинки.

Анна молча, непонимающе моргала, словно пыталась перевести слова Нестерова с чужого языка. А Ким задохнулся от радостного изумления.

– На Олимпиаду?! Вот прямо сейчас?

– На той неделе. Сначала на базу в Эстонию, а оттуда…

Обхватив прозрачными ладонями чашку с синими цветами – почти в цвет голубым жилкам на её руках, – Анна сделала несколько глотков остывшего чая. Вскочила, начала суетливо убирать посуду со стола.

Голос Кима звенел счастливым отчаянием.

– Вот здорово! В школе скажу – ведь не поверят! Дядя Лёша! Ты будешь там стрелять?

– Да, Ким, буду стрелять… А в школе скажи – я, как вернусь, к ним сам приду, всё расскажу, пускай не сомневаются. Только ты потом скажи, когда мы золото возьмём.

– А вдруг не возьмём? – растерялся Ким.

– Значит, пока им лучше не знать, согласен? Пусть будет приятный сюрприз.

Мальчик серьёзно кивнул.

Нестеров поднялся, взглянув на Анну, пытаясь продолжить молчаливый разговор с тревожными птицами. Женщина отвела глаза.

Алексей Нестеров, тридцати восьми лет, мастер спорта, инструктор стрелкового клуба, войну окончил в звании капитана. Командовал батальоном связи пограничных войск. Был трижды ранен, имел боевые награды.

Внешность свою считал самой обыкновенной – тёмно-русые волосы, серые глаза, рост чуть выше среднего, руки и ноги на месте. Внимание слабого пола к своей персоне объяснял вполне понятным дефицитом мужчин в послевоенное время. Глазастые сестрички в медсанчасти, разбитные малярши в рабочих бригадах, томные буфетчицы с начёсами и совсем юные, вошедшие в пору уже после войны, дочки партхозактива – Алексей мог выбрать любую. Но полгода назад, под новогодние праздники, в жизнь его случайно вошла неприметная мать-одиночка с вечно опущенными ресницами и плотно сжатыми губами.

Жалел её? Да. Хотел отогреть, заслонить собой от призраков страшного прошлого. Привязался к её парнишке, видел свою общественную задачу в том, чтобы Ким вырос хорошим, правильным человеком с душой и совестью. Да что лукавить, Алексей и сам питался их нерассуждающей беззаветной любовью, вокруг себя выстраивая стену. Потому и выбрал Анну, что она ничем не напоминала ту давнюю, виной и болью застрявшую в сердце, погибшую в двадцать лет…

Нестеров думал об этом, пока шёл по Гоголевскому бульвару на спортивную базу, чтобы узнать решение комиссии.

После дождя выглянуло солнце, осветило мокрую листву. Москва нарядная, мирная, сытая. 1952 год – а будто и не было страшной войны. Карточки отменили, открылись новые рынки, столовые, рестораны. Пенсионеры играют в шахматы на скамейке. С лотка продают мороженое – вафельные брикеты в пергаментной бумаге. Гуляют женщины с колясками. Взявшись за руки, парами, идут-щебечут школьники, не знавшие голода, бомбёжек, страха. Даст бог, и не будут знать.

Мужчина в строгом пиджаке, высокий, седоватый, в роговых очках, вдруг привстал со скамейки.

– Товарищ Нестеров! Видел вас на базе… Вы на комиссию?

– Да.

– Пойдёмте, я провожу. Меня зовут Серов, Павел Андреевич, спортивный клуб «Динамо». Назначен в руководство тренерского штаба, заведующий по общим вопросами.

Алексей протянул руку.

– Нестеров, Алексей Петрович. Спортивный клуб Советской Армии.

Вместе пошли вверх по бульвару.

– Посмотрел вашу анкету. Войну прошли. Войсковая разведка, операции в тылу противника… Потом налаживали связь. А до войны успели послужить в Германии. И языками владеете.

Нестеров уже догадался, что за человек его поджидал на бульваре. Но куда повернёт разговор, ещё не понимал.

– Алексей Петрович, вы включены в состав сборной. Поздравляю.

Нестеров кивнул.

– Благодарю.

– Не буду говорить красивые фразы… Сами понимаете – в Хельсинки под видом дипломатов, журналистов съедутся сотрудники всех западных спецслужб. Возможны провокации, вербовки. Да что угодно может быть!

Серов достал серебряный портсигар с красивой чеканкой – Кремль, Красная площадь. Открыл и протянул Нестерову. Алексей мотнул головой.

– Спасибо, бросил полгода назад. Сразу предупреждаю – шпионить и доносить на товарищей не буду, не приучен.

Серов остановился, чтобы прикурить папиросу.

– Неравнодушных граждан у нас хватает, Алексей Петрович, даже с избытком… Тут другое дело… – Серов выдержал паузу. – Впрочем, поговорим в спокойной обстановке. Сможете зайти к нам в приёмную, Кузнецкий мост, 22? В понедельник, около шестнадцати ноль-ноль. Там коммутатор, мой служебный 30–25. Давайте я вам запишу.

Нестеров сделал отрицательный жест.

– Не надо, я запомнил.

Попрощался кивком. Разошлись.

Через пару шагов, сворачивая на тротуар, Нестеров обернулся. Ему захотелось навсегда запечатлеть в памяти этот тёплый день, бульвар, гуляющих граждан советской страны, которых не смогли поработить и уничтожить полчища врагов, вооружённых лучшими технологиями мира. В эту минуту Нестеров ощутил, что может уже никогда не вернуться в это счастливое настоящее из того неизвестного будущего, которое ему предстоит.

День в редакции хельсинкской «Рабочей газеты» начался как обычно. В кабинете главного редактора Ярвинена обсуждали план субботнего номера: интервью с министром спорта, репортаж о готовности стадионов, расписание радиотрансляций футбольных матчей.

Пухленькая, лупоглазая, с ямочками на щеках секретарша Лемпи, встряхивая светлыми кудряшками, делала пометки в блокноте. Её нарядная блузка цвета нежной бирюзы оживляла сумрак кабинета, захламлённого книгами, бумагами, газетными подшивками.

Ярвинен, бывший бригадир рыбацкой артели, могучий, с крупными чертами лица, с вечно озабоченным выражением – спорил с выпускающим редактором, близоруким и въедливым Раймо Ранта, который, не прекращая спора, привычно просматривал полосы, выискивая «блох», пропущенных корректором. Штатный репортёр и фоторедактор Матиас Саволайнен, худощавый, высокий, лет сорока на вид, так же привычно отбирал иллюстрации под материал.

То и дело входили и выходили репортёры, открывалась дверь, от сквозняка шевелились гранки, прикреплённые к пробковой доске, а в кабинет врывался шум редакции – голоса, телефонные звонки, стук печатных машинок.

– Где этот Линд? – хмурился Ярвинен, поглядывая на часы. Редактор отдела новостей по обыкновению запаздывал на планёрку.

Наконец, вместе со сквозняком в кабинет вкатился человечек небольшого роста, с набок свёрнутым носом, напоминавшем утиный клюв, с вечно торчащими на макушке чёрными жидкими волосами. Мешковатые штаны и засаленный пиджак подчёркивали его сходство с комиком Чарли Чаплиным.

– Где тебя носит, дьявол побери? – без церемоний набросился Ярвинен на давнего соратника и приятеля. – Где обзор по воскресным ярмаркам?

Линд не отвечал, он явно был взволнован. Плотно прикрыв дверь, оглянулся на бирюзовую Лемпи, словно прикидывая, стоит ли при ней сообщать важную новость. Но дело не терпело отлагательств.

– Русские обстреляли над Балтикой два шведских самолёта… Машины затонули. Лётчиков подобрало торговое судно. Направляются в порт. К нам, в Хельсинки…

Ярвинен, человек взрывного, холерического темперамента, мгновенно пришёл в раздражение.

– Чёрт побери! За две недели до Олимпиады… Зачем Советы это делают?!

Линд развёл руками.

– Кто может знать?

Раймо Ранта, протирая очки, по обыкновению нарисовал самый пессимистический сценарий.

– Сейчас поднимется шумиха, заявления послов, выступления в Совбезе… США объявят бойкот состязаниям, к нам никто не приедет.

– Не каркай! И без тебя знаю, чем все может обернуться!

Дождавшись, пока Ярвинен выплеснет первое раздражение, Линд толстым пальцем нарисовал в воздухе вопросительный знак.

– Ещё успеем дать новость в тираж?..

Ярвинен в раздумье схватился за подбородок. Молодые репортёры любили тайком передразнивать эту его привычку мять и трогать пальцами щеки, словно проверяя, хорошо ли он выбрит.

– Шведы искали свой пропавший самолёт-разведчик, – вдруг произнёс глуховатым голосом фотограф Саволайнен, до этого молчавший.

Линд и Ярвинен удивлённо переглянулись.

– Их самолёт потерял связь и пропал в этом районе над Балтикой два дня назад, 13 июня.

Словно купаясь в морском отсвете бирюзовой блузки, Лемпи захлопала белёсыми ресницами.

– Матиас, а откуда ты это знаешь? Мы про это не писали!

Саволайнен отложил пачку фотографий, которые перебирал, словно карты Таро.

– Мне звонила Хильда Брук, журналистка из Стокгольма. Была у нас на практике в прошлом году.

– Да, помню! Такая, в штанах, с короткой стрижкой, – оживился Ярвинен.

– Фигурка отпад, – себе под нос, но довольно внятно пробормотал Ранта. Лемпи скривила губки, выражая свой скепсис в отношении этого утверждения.

– Брат Хильды, инженер-радиотехник, работал на военном аэродроме, – продолжил Саволайнен. – В ночь на тринадцатое он вышел на смену, на другой день не вернулся домой. Вроде бы они испытывали какое-то новое оборудование… Мощные радиолокаторы или что-то в этом роде. Возможно, американские. Чтобы прощупывать советскую границу до самого Ленинграда.

Повисла пауза, Ярвинен отчаянно чесал подбородок пятерней.

– Но Швеция – нейтральная страна! Ты думаешь, они пустили американцев на свой борт, чтобы дать Советам повод сбивать их самолёты?

Матиас Саволайнен пожал плечами.

– Ничего я не думаю. Знаю только, что брат Хильды не вернулся домой. И шесть других радиотехников, штурман и пилот, тоже не вернулись к своим семьям.

Ярвинен набычился, уставясь в одну точку – верный признак, что решение будет неожиданным, но окончательным и не подлежащим обсуждению.

– Вот что, Матиас, позвони этой Брук. Пусть приедет.

Линд оживился.

– Если сделать материал – будет бомба!

Ярвинен вздохнул.

– Дело рисковое, большая политика… Но мы постараемся что-то узнать. Запросим Москву через руководство Компартии… Только ничего не обещай.

Кивнув, Саволайнен взялся за фотографии, а Ярвинен снова повернулся к Линду.

– Дьявол побери, так где твой обзор воскресных ярмарок, который ты мне обещал ещё во вторник?

Бум-бом, бум-бом. Дождь стучал по жестяному подоконнику, словно траурный барабан. За окном был виден шпиль древнего собора, площадь с торговыми навесами, мокрые кусты.

Девушка двадцати двух лет в зелёном джемпере, с рыжеватыми, коротко стриженными волосами, с бледными веснушками на переносице, говорила по телефону. Голос звучал устало и раздражённо.

– Я журналист, Хильда Брук. По поводу пропавшего самолёта…

И снова ей отвечали формальной, ничего не значащей фразой. «Мы не занимаемся этим вопросом». Или: «У нас нет информации». А чаще всего: «Звоните в другое ведомство».

Эта уклончивость возвышалась над ней, словно глухая стена, бетонное цунами. Всё, что прежде казалось понятным, «своим» – город Стокгольм, любезные полицейские на улицах, деловитые чиновники в кабинетах и знакомые депутаты в Риксдаге, вдруг обернулось страшной, ледяной, нечеловеческой машиной по производству бессмысленных фраз.

– Что значит, нет информации? – кричала в отчаянии Хильда. – Я звонила везде, мне дали ваш номер!.. Мой отец был депутатом парламента!

– Нет, это не к нам.

– Но самолёт не мог просто так исчезнуть! Вы должны сказать, что там произошло!..

И снова в трубке длинные гудки, и траурный дождь за окном – бум-бом-бум-бом…

Мать, растерянно озираясь, словно потерявшаяся девочка, зашла в комнату.

– Хильда, он не мог быть в этом самолёте. Ведь он не лётчик, он просто инженер… Он чинит рации в диспетчерской.

– Да, мама…

– Значит, с ним все хорошо. Может, его просто задержали в связи с этим делом? И скоро отпустят домой.

Они с матерью будто бы поменялись местами, пришёл черёд дочери заботиться, опекать, решать проблемы. Хильда нахмурилась, возвысила голос:

– Мама, нельзя сдаваться! Я добьюсь, я всё узнаю! Я пойду к премьер-министру!..

Потоптавшись в комнате, словно не найдя того, что искала, мать отрешённо повернулась к двери.

– Отец так любил Томаса… Отец бы нашёл его и вернул домой.

Звук рыдания надрывает душу, но вдруг звонит телефон, и Хильда бросается к аппарату одним прыжком, как зверь к добыче, хватает трубку.

– Да, слушаю, Хильда Брук!.. Что?!. Хельсинки? Саволайнен?..

У вдовы Брук глаза как дождевые капли – серые, прозрачные, с дрожащим в них отражением комнаты. Ей всего пятьдесят два, но у неё больное сердце, она едва оправилась после смерти мужа, известного политика и журналиста. Секундная вспышка надежды погасла, нет сил больше плакать, она вышла на кухню, машинально поставила пустой кофейник на плиту.

– Мне нужно быть с мамой, – слышится голос Хильды. – Ну хорошо, я с ней поговорю. Я постараюсь приехать…

Вдова Брук открыла холодильник. В голове рассеянно мелькали мысли: «Томас пьёт кофе со сливками. Нужно пойти на рынок, взять хорошие сливки. И зелень, и немного козьего сыра. Магазинные продукты все же не те, в них мало вкуса, только красивая упаковка».

В ту же секунду она вспоминает: нет смысла идти на рынок за сливками. Томаса больше нет.

Степан Касьянович Шимко так и ходит в выцветшей гимнастёрке, будто только вчера уволился в запас. Ему под семьдесят, на фронт не взяли, но всю войну в учебке старик готовил снайперов, и кое-кто из них прославился, попал в газеты.

– Спокойней, Лёша, мягче. Кисть не напрягай.

Говор у Шимко южнорусский, звучит в голосе ласковость днепровской ночи, будто видишь девчат и хлопцев, идущих с гулянки пыльным просёлком, слышишь запах дымка, что поднимается над хутором, над крышами белых мазанок.

– Ты не спеши, примерься. Осознай. Тебе ещё надо форму набрать…

Нестеров и сам понимал: задача, ему предстоящая, требует не столько техники и верности глаза – это, допустим, имеется, – но и морально-волевых, первейших в спорте качеств. В соревнованиях победителем выходит тот, кто не утратил самообладания и хладнокровно отработал цель. Впрочем, холодная голова требуется не только в спорте, в любой жизненной ситуации. На той же войне.

Нестеров прищурил глаз, выровнял дыхание. Расслабил руку, привычно представляя пистолет продолжением пальцев, тяжёлым и послушным сгустком нервов, крови, мышц.

Выстрелил, выбивая пять мишеней из пяти.

– Как в маслице вошли! – обрадовался тренер. – Вот так бы и на отборочных…

Нестеров перезарядил обойму. На нем наушники, спортивная рубашка со значком Спортивного клуба Армии, широкие брюки из тонкого габардина. Аня обшила, отгладила, модником отправила на улицу, не думая о том, что провоцирует интерес к хорошо одетому мужчине в посторонних девушках.

Вот и Нина Ромашкова, перед тем как открыть дверь в подвальный зал, где проходят тренировки по стрельбе, пальцами разгладила брови, одёрнула кофточку на могучей груди. Забежала, крикнула зычным голосом, огрубевшим от привычки отдавать спортивные команды:

– Товарищи, поднимайтесь в главный зал! Общее собрание! Ждём!

Нина – метательница диска, крупная, плечистая, русоволосая. Весёлая, как псковитянка Василиса из фильма «Александр Невский». Та сражалась в битве наравне с мужчинами, и Нина за словом в карман не полезет, и за дело постоит. По вечерам с красной повязкой дружинницы патрулирует улицы; было дело, защитила подростка со скрипочкой от хулиганов, одна двоих балбесов притащила в отделение милиции.

Пока сдавали оружие, запирали зал, Нина успела обежать ещё несколько комнат. Поднимаясь по лестнице, все оглядывалась на Нестерова, играя ямочками на щеках. Алексей подумал: «Вот какие чудеса творит твой, Анюта, габардин».

В большом спортивном зале собралось человек сорок. Тут в основном «армейцы», но есть ребята из «Динамо», «Спартака», других спортклубов. Сидят на скамейках, стоят у шведской стенки. Слушают молодого инструктора партхозактива. Тот румяный, высокий, в полосатой рубашке, говорит хорошо поставленным голосом:

– Товарищи! Участие в Олимпийских играх – это не весёлая прогулка, а громадная ответственность. Наша задача – не осрамиться перед капиталистами и доказать, на что способен советский массовый спорт!..

Ромашкова села на скамейку к девушкам, те подвинулись, давая ей место. Нина осторожно толкнула худенькую Машу Гороховскую, гимнастку.

– Это кто?

– Инструктор, из горкома комсомола, Юрий Бовин, – отвечает Маша. – Говорят, холостой.

Обе тихонько прыскают, о чём-то своём, девичьем, перешёптываются.

Видно, что Бовин старается говорить доходчиво и просто, но получается немного свысока, будто воспитатель с детьми.

– За границей всё для вас будет внове. Вы впервые увидите жизнь в зарубежной стране. Эта жизнь вам может показаться сладкой. За яркой витриной не все разглядят кризис перепроизводства, оглупление трудовых масс, разложение нравов…

Мускулистый Ваня Удодов, тяжелоатлет, негромко шутит с места, подмигивая товарищам.

– О нравах можно подробнее!

Бовин хмурится, услыхав негромкие смешки.

– Товарищи, это серьёзная тема! Не все ещё готовы к встрече с порочным миром капитализма.

Гимнаст Грант Шагинян подаёт голос:

– А мы, товарищ инструктор, капитализма не боимся. Он ведь все равно одной ногой в могиле!..

Грант слова не скажет без шутки, любит повеселить народ; утверждает, что все смеются только из-за его армянского акцента, который действует на безусловные рефлексы смеха в гипоталамусе. Штангист Николай Саксонов, крепкий, приземистый, с бритой головой, негромко добавляет:

– Да и в капстранах многие бывали.

Инструктор Бовин вскинул брови.

– В каком это смысле?

– Вон, Ваня Удодов в Тюрингии два года. Повидал сладкую жизнь… В лагере Бухенвальд.

Удодов кивнул, улыбнулся.

– Было такое… Сам ходить не мог, весил 26 килограммов. А теперь – вот! – Иван показывает бицепсы. – Триста десять выжимаю…

Бовин повысил голос, перекрывая звучащие в зале смешки:

– Товарищи, я сам люблю юмор… Но тут дело серьёзное. Никто из вас не участвовал в международных состязаниях.

Саксонов возразил, но негромко, будто про себя:

– Не только участвовали, а ещё победили. В таких международных состязаниях, что эти нам семечки…

Удодов тоже решил успокоить растерянного инструктора.

– Вы, товарищ Бовин, не переживайте. Капиталистам нас не взять, зубы обломают.

Ромашкова вскинула руку.

– Покажем буржуям, что советский человек не только воевать – и в спорте побеждать умеет!..

Зал ответил одобрительным гулом.

Под этот гул в зал вошёл главный тренер команды, а с ним, в числе сопровождающих, Серов – тот самый темноволосый с проседью человек, который окликнул Алексея на бульваре. В тёмно-сером костюме, в крупных роговых очках, Серов был похож скорее на научного работника, чем на офицера госбезопасности. Встретившись с ним взглядом, Нестеров слегка кивнул.

– Простите, задержался, прямо от министра, – объявил тренер, оглядывая спортсменов. – Если кто не знает – меня зовут Борис Андреевич Аркадьев, я тренер сборной по футболу… Назначен главным тренером команды.

Тут все поняли, что надо встать и аплодировать. Сухощавый Аркадьев выждал, поднял руку.

– Ну что, ребятки, дело нам предстоит новое, ответственное. Выбрал вас советский народ – лучших из лучших. И не ради прошлых заслуг, а ради будущих побед…

И снова Нестеров аплодировал вместе со всеми – волна энтузиазма охватила зал.

– Как ни крути, Олимпиада – тот же фронт, ребята… Спортивный фронт.

Отбивая ладони, Нестеров оглянулся на Серова. При этом он заметил, как Евдокия Платоновна, врач команды пятиборцев, посмотрев на золотые наручные часики, вышла из зала.

Дорога отвлекла и немного подбодрила Хильду. С мамой осталась практичная, здравомыслящая тётя Агата, которая взяла отпуск на работе и приехала из Треллеборга; за них можно было не волноваться. А на переполненном пароме Хильде встретилась компания знакомых аспирантов.

Всю ночь на палубе они пили пиво, орали песни, делали ставки на исход футбольных матчей, которые собирались смотреть. Долговязый застенчивый Эрик ещё во время учёбы в университете пытался ухаживать за Хильдой, а теперь снова смотрел печальными влюблёнными глазами. Под утро они оказались вдвоём в узком лестничном пролёте, ведущем на нижние палубы, и когда Эрик неумело поцеловал её, Хильда вдруг расплакалась, уткнувшись в его плечо.

– Я знаю про твоего брата, – просто сказал ей парень. – Если тебе нужна моя помощь, я сделаю всё, что могу.

Молодость приказывала жить дальше, переступить через боль.

Паром подходил к Хельсинки. Стоя на палубе рядом с Эриком, который бережно обнимал её за плечи, Хильда словно мысленно нырнула в прошлое. Вспомнила практику в «Рабочей газете», свои первые репортажи на финском, над которыми смеялись всем отделом, когда Линд зачитывал их вслух. Вспомнила свою глупую детскую влюблённость в фоторепортёра Матиаса Саволайнена. Интересно, как он – изменился, постарел? Все такой же верный муж и любящий отец, или завёл интрижку с хорошенькой секретаршей?

Аспирантов встречал автобус, они ехали в университетский кампус, расположенный неподалёку от стадиона. Хильда оставила Эрику свой чемодан и пошла в редакцию пешком, чтобы побыть наедине с собой и городом, в котором она была так счастлива, хотя и казалась себе самой несчастной всего каких-то два года назад.

В редакции всё было по-прежнему. Стук печатных машинок, старомодные телефонные аппараты на деревянных подставках, запах кофе и крепкого трубочного табака, массивный письменный стол в кабинете Ярвинена, весь заваленный бумагами.

Ей обрадовались. Девушки-машинистки принялись рассматривать наряд и причёску, расспрашивать, угощать лимонадом. Потом явился Ярвинен, устроили заседание. Хильде поставили стул посреди кабинета, пришли редакторы отделов – ещё больше располневший и полысевший Линд, все такой же подтянутый, такой же непроницаемый Саволайнен.

Хильда готовилась к этой встрече, но не могла справиться с нарастающим волнением, рассказывая о том, что ей удалось узнать.

– Брат говорил, что работает в диспетчерской, обслуживает радиотрансляторы. Ещё рассказывал, что собирает отпугиватели для птиц, чтобы они не попадали в двигатели самолётов. Только теперь мы с мамой узнали, чем он занимался на самом деле. Мне рассказала жена одного из пропавших инженеров… Её муж был не такой скрытный, как Томас.

Ярвинен слушал, посасывая трубку, мрачно глядя на Хильду.

– Значит, ты говоришь, разведка?..

– Да. Всё это очень страшно. Я не могу называть имён. Они все служили в каком-то секретном подразделении F. Совершали полёты вдоль советской границы, перехватывали радиосигналы и отмечали на картах передвижение войск… На самолётах были американские радары и какие-то новые штуки, которыми управлял инструктор из Пентагона.

– Чертовы янки! – пробормотал Линд.

Саволайнен ободряюще кивнул Хильде, она продолжала:

– Этот парень, инженер, говорил жене, что их вынуждают рисковать, вылеты становятся всё опаснее, ближе к советской границе. Он хотел уволиться, но не успел. Я пыталась узнать об этом подразделении F, но везде – в министерствах, правительстве, в дирекции аэродрома – все говорят, что такой структуры у них нет и не было.

Пенковая трубка Ярвинена погасла, он придвинул большую керамическую пепельницу, которая давно из рыжей превратилась в серую от табачной золы.

– Даже не знаю, что тебе сказать на это…

– У меня есть интервью, ответы из военного министерства…

Хильда поспешно достала из своего портфельчика бумаги – записи разговоров, план аэродрома, вырезки из шведских газет. Нужно было доказать, что она провела серьёзное расследование и объективно рассмотрела проблему.

Тесёмки как назло не поддавались, Хильда дёрнула со всей силы, и плотно набитая картонная папка разорвалась по шву – бумаги вывалились на пол, разлетелись по кабинету. Саволайнен и Линд бросились собирать упавшие листки. Хильда едва сдерживала слёзы.

– Все шведские газеты отказались заниматься нашим делом! Но вы, вы можете дать этот материал… Вы же коммунистическая газета! Вот, я всё записала. Здесь фотографии… рассказы людей… Один из инженеров вёл дневник, жена обещала, что передаст его мне, если я договорюсь о публикации…

Повисла пауза. Ярвинен тяжело поднялся из-за стола, подошёл к Хильде, взял её за плечи своими большими жилистыми ручищами.

– Ты мужественная девочка, Хильда. И хорошая журналистка. Но мы не будем заниматься этой темой. Я говорил с нашим министром печати, звонил в Москву. Они не хотят обнародовать эту информацию… Прости.

Хильда, запрокинув голову, сквозь пелену слёз смотрела на «дядюшку Ярвинена», как называли его машинистки.

– Но ведь это люди! Восемь человек экипажа… И среди них мой брат. Что с ними стало? Я должна узнать правду…

Ярвинен тихонько сжал её плечо, отвернулся. Линд сочувственно шмыгнул своим утиным носом.

– Хильда, слезами горю не поможешь. Давай рассуждать спокойно. Стокгольм никогда не признает, что занимался разведывательной деятельностью для американцев. Если самолёт захватили русские – заставили сесть на своём аэродроме – возможно, экипаж предложат обменять…

– Такие случаи были, – оживился Саволайнен. – Мы можем сделать запрос через МИД…

– Не можем! – оборвал его Ярвинен. – И не будем касаться этой темы!

Он резко повернулся к Хильде.

– Ты понимаешь, какие силы тут замешаны? На носу открытие Олимпиады, никому не нужен международный скандал! Дипломаты обменяются нотами, родным выплатят пенсии. А потом, лет через семьдесят, может быть, правда всплывёт…

Хильда проглотила слёзы, собрала документы и сунула папку в портфельчик. Она чувствовала себя униженной, и в сердце поднималась злость – на Ярвинена, на молчащего Матиаса, на все правительства и государства мира.

– Ваше дело! – она встряхнула волосами и вскинула вверх свой круглый, крепкий подбородок.

– Я знаю, за такой материал ухватятся в любой редакции! Это будет сенсация! А вы ещё пожалеете, что оказались банальными трусами.

Чеканя шаг квадратными каблуками туфель, Хильда вышла в коридор. Слёзы снова подступили к глазам, и она шагала, не видя ничего вокруг, заставляя себя не разреветься на глазах у всей редакции.

Матиас догнал её уже на лестнице. В руках он держал пиджак и летнюю шляпу.

– Постой… Скажи, сколько редакций ты уже обошла?

У Хильды задрожали губы.

– Десять… В Стокгольме. Я думала, что здесь…

Саволайнен смотрел отстранённо, не пытаясь её утешить или подбодрить – и это заставило Хильду собраться.

– …Что здесь кому-то интересно независимое расследование! Но, оказывается, редактор коммунистической газеты, сотрудничающий с Москвой, такой же засранец и приспособленец, как издатель дешёвого рекламного листка!

– Ярвинен хороший человек. Но он не хочет неприятностей.

– Зачем ты вызвал меня? Я бросила маму, примчалась…

Вместе они вышли на улицу. Саволайнен надел пиджак.

– Вот что, Хильда, оставайся в Хельсинки. Будет много работы – Олимпиада, политика. Приедет советская команда. Они захотят показать себя в лучшем свете.

В его голосе послышалась странная неопределённость, из-за которой Хильда обернулась и вопросительно заглянула ему в лицо.

– Ты хочешь сказать?..

– Просто оставайся. Я знаю, надежда есть всегда. – Приподняв обшлаг пиджака, Матиас посмотрел на часы. – Пойдём, пообедаем в ресторанчике на Эспланаде. Я познакомлю тебя с женой. Она будет рада.

– Ты так уверен? – со злой насмешкой спросила Хильда.

– Да, уверен.

Саволайнен взял у Хильды портфель и аккуратно защёлкнул замок.

Бульвар, ведущий от центра города к порту, в солнечный день чем-то напоминает Париж. На скамейках старики играют в шахматы, гуляют женщины с колясками, играют дети. Вот прошёл пожилой господин со старомодной тростью, приподнял шляпу навстречу дородной даме с терьером на поводке. Кажется, в Хельсинки все знакомы друг с другом, и это даёт ощущение общей семьи, но вместе с тем немного огорчает юную Айно, продавщицу тканей в ателье мод на бульваре Эспланада.

Сквозь стекло витрины, на котором чёрной и синей краской отпечатана реклама ателье, пухленькая, белокожая Айно наблюдает за прохожими и думает о том, что её родной город, в сущности, большая деревня, провинциальный угол Европы, куда слишком поздно доходят и модные выкройки, и голливудские фильмы, и парижские манеры.

Айно темноволосая, с чуть раскосыми чёрными глазами, в ней течёт лапландская северная кровь. В свободную минуту Айно вечно торчит у окна и глазеет на публику, мечтая бог знает о чем – о тропических странах, жгучих танцах под кастаньеты, о больших кабриолетах, сверкающих лаком, или огнях ночного Нью-Йорка.

Ей нравится работать в ателье, хозяйка добра и можно научиться швейному делу, но в погожий летний день торчать за стойкой, отмеряя ткани, – та ещё мука. И вот Айно снова тяжело вздыхает, а из-за ширмы, заслышав вздох, выглядывает старая швея, эстонка Лииде, или Лидия Оскаровна, и тут же находит работу продавщице.

– Айно, вымети за прилавком, смотри, сколько пыли набралось!

Лииде вечно ворчит, когда девчонка томится от безделья. Ох уж это новое поколение, не знавшее голода, бесприютности, подлинной тоски, разрывающей сердце – всего того, что выпало на долю русских эмигрантов, оказавшихся в Финляндии. Вот одна из них, госпожа Мезенцева, немолодая, но все ещё элегантная дама со следами былой аристократической красоты, стоит сейчас перед Лииде и примеряет недошитый костюм из шевиота с лавандовым отливом.

Чулок заштопан, подол нижней юбки обтрепался и пожелтел, но Мезенцева смотрит в зеркало с видом великой княгини, которую прислуга наряжает на придворный бал. Одёргивая полы пиджака, с брезгливостью отзывается на брошенную фразу:

– Олимпиада! Набьётся полный город всякой швали… Арабы, африканцы. А с ними проститутки и прочий пьяный сброд. Конечно, в магазинах вздуют цены!

Лидия Оскаровна политично возразила:

– Говорят, это хорошо для экономики.

Мезенцева дёрнула плечом.

– Вот помяните моё слово: придут Советы и покажут вам экономику! Хлеб и масло по карточкам, спекулянты на толкучке, а в ресторанах комиссары в кожанках с толстыми шлюхами… Моя сестра в России. Я не поддерживаю с ней отношений, но знаю – они живут ужасно. Разруха, нищета. Я ненавижу коммунистов!..

Айно, лениво выметая из-под прилавка шерстяную пыль, решилась поспорить. Бабка, малограмотная попадья, научила её говорить по-русски, но избавиться от акцента не помогла.

– А я слыхать, в Советах не так уж плохо. В журнале быть фото ВДНХ – это есть лес, то есть парк с большой дворцы и колоннада.

Мезенцева фыркнула.

– Фальшивка, видимость! – злым голосом она передразнила стиль газетных статей. – «Приветствуем советскую сборную в дружной семье северных народов!» И это пишут в тот же день, когда Советы сбили два шведских самолёта. Как мух прихлопнули!

Айно увидела сквозь стекло витрины хозяина, который подходил к дверям. С ним была рыжеволосая стриженая девушка в синих брюках и безрукавке с яркими пуговицами, по виду иностранка. В мечтательной головке Айно тут же вспыхнул интерес – кто эта девушка, любовница Саволайнена? Ну нет, он не привёл бы её в ателье. Значит, коллега… Но все его коллеги – мужчины. Может, дочь от первого брака?.. Айно терялась в догадках.

Рыжая осталась ждать на бульваре, а Саволайнен зашёл и обратился к Айно по-фински:

– Моя жена здесь?

Продавщица присела в книксене.

– Госпожа с вашим сыном пошли в ресторан «Эспланада», – здесь, чутьём прислуги догадалась Айно, будет уместна будет восторженная лесть. – Ваш мальчик такой чудесный! Он знает разные стихи…

– Очень умный мальчик, – поддакнула Лииде. – И так похож на вас!

Мезенцева выглянула из-за ширмы.

– А, господин Саволайнен, добрый день! Почему вы не напишете в своей газетке, что коммунисты обожают сбивать чужие самолёты? Не делайте вид, что не слышали! Я знаю, вы отлично говорите по-русски! Вы коммунист! Вы получаете деньги из Москвы. Но почему хоть раз не написать правду?..

Сдержанно кивнув, Саволайнен вышел из ателье. Мезенцева засмеялась ему вслед злым, каркающим смехом.

– Пошёл куда-то со стриженой девкой! А жёнушка, небось, считает, что он будет вечно держаться за её юбку. Принцесса на горошине! Наполовину немка – в них всех сидит пустое чванство. Я их повидала во время войны. Это сентиментальные болваны без воображения. Машины для эвтаназии… Я сразу поняла, что они проиграют.

Лииде подумала, как было бы приятно воткнуть в бок Мезенцевой булавку, но вместо этого с улыбкой попросила госпожу клиентку повернуться к зеркалу. Айно снова подошла к окну и посмотрела в небо – над водами Балтики пролетал самолёт.

Сквозь витрину ресторанчика можно было видеть, как за столом оживлённо болтали Саволайнен, рыжеволосая Хильда и женщина в светлой кофточке, которая сидела спиной к окну. Мальчик лет десяти ел мороженое и тоже глазел в окно на проходящую мимо старуху в больших лакированных туфлях, в берете и в чёрных перчатках. Она держала в руке бумажный пакет из соседней булочной и, отщипывая на ходу кусочки, с аппетитом жевала.

Мезенцева не видела наблюдавшего за ней ребёнка, но слышала весёлые вопли детей, играющих на бульваре. «Поймать бы всех, да заклеить пластырем рты», – при этой мысли она криво усмехалась. Впрочем, нелепо было думать о таких мелочах, когда её ждала важнейшая, решительная встреча.

Пройдя по набережной в сторону порта, она села на скамейку, достала из пакета и съела сэндвич, сухощавой ногой в лакированной туфле отгоняя назойливых голубей.

Крупный, тучный мужчина в помятом сером плаще, подходя, обратился к ней, коверкая финский:

– Вы мне позволите присесть?

Кравец – всё такой же тупица и хам. С годами его грубое лицо всё больше напоминало кабанью морду. Жёсткий волос торчал из ушей и ноздрей, оспины на щеках превратились в морщины. Сломанный нос придавал ему сходство с неудачливым боксёром или с вышибалой из дешёвой пивной.

С презрением покосившись на соседа, Мезенцева обронила:

– У вас ужасный акцент, Кравец. Лучше говорите по-русски – здесь никого нет.

Тот недовольно хмыкнул, сел рядом, развернул газету.

– Не называйть имён! Я пожелаю, что у вас направде важный вопрос. Я вылетайть из Стокгольм четыре утра…

– Да, у меня срочный вопрос, – пиная голубя, Мезенцева брезгливо поморщилась. – Даже три вопроса, Кравец. Извольте послушать.

Она стала загибать пальцы в чёрных перчатках, будто рефери отсчитывал время нокдауна.

– Во-первых, мне обрыдло сидеть в этой промозглой дыре! Во-вторых, надоело следить за дурачками из красной газетёнки, где ровным счётом ничего не происходит. В-третьих, мне нужны деньги! Много денег. И раз уж вы не нашли мне достойного применения, я всё устроила сама.

Кравец, слушая, удивлённо и мрачно смотрел на Мезенцеву.

– Что вы задумайть?

Подождав, пока мимо пройдёт влюблённая пара, она проговорила, чеканя слова:

– Передайте Шилле: я, Глафира Мезенцева, одна подготовила и сама проведу операцию, которой позавидует любая разведка мира.

– Не называйть имен!

– Плевать на ваши запреты! Слышали, русские создают мощную систему воздушной обороны Москвы? Скоро этот план будет у меня в руках.

Мезенцева поднялась, отряхивая с юбки крошки и снова отгоняя налетевших голубей.

– В який способ?

Кравец тоже встал. Как бы прогуливаясь, они направились в сторону доков, где виднелись портовые краны.

– Допустим, мой информатор работает в конструкторском бюро. Допустим, он имеет любовницу. Остальное вас не касается.

– Вы втягните нас в провокацию! Как пешка в игре Советов, – зашипел Кравец.

Мезенцева усмехнулась.

– Эти люди ненавидят Советы так же, как и я. Они хотят бежать. Но не на пустое место. Квартира или домик в пригороде Парижа. Счёт в швейцарском банке на предъявителя, чтобы жить безбедно на проценты… Только не ждите, что я продамся по дешёвке! Пусть Шилле готовит полмиллиона долларов наличными. И после этого, Кравец, мы расстанемся навсегда.

Они свернули в пустынный переулок, Кравец вдруг сделал шаг и с угрожающим видом прижал Мезенцеву к стене.

– Не называйть имён! Не смейть так мовить до мине!

– Эй, уберите руки! Я закричу, здесь за углом охрана порта. А в полиции расскажу, что вы никакой не чертёжник Мартин Хьюз, а бывший советский подданный, жалкий полячишка, перебежавший на службу к нацистам!..

– Пржеклята стара курва!

Рожа Кравеца скривилась от недовольства, он отступил, но на лице было написано: «Свернуть бы тебе шею в тёмном углу!»

– Мне плевать на ваши угрозы. Передайте Шилле, что я готова продать документы. Но если он не поспешит, микрофильмы уйдут в другие руки.

– Вы маете микрофильмы? Гдзже взято?

– Я всё сказала, Кравец. Адьё.

Мезенцева повернула обратно в сторону набережной. Навстречу шли докеры в рабочих спецовках. Кравец остановился, прикурил сигарету. Понимая, что ни уговорами, ни угрозами не победит упрямство старой ведьмы, он с ненавистью посмотрел ей вслед.

В воскресенье Нестеров повёл семью в кинотеатр «Родина», недавно открытый на Семёновской площади. Анна надела лучшее платье, даже подкрасила губы, но в фойе огромного дворца, украшенного лепниной и фресками, робко оглядывалась и жалась к Алексею, словно растерянная школьница.

Перед фильмом показывали киножурнал – к радости Кима, про Олимпиаду. Звучал спортивный марш, перемежались виды города Хельсинки и наших стадионов, показали тренировки спортсменов и передачу Олимпийского огня.

Комментатор рассказывал, что столица Финляндии выиграла право принять мировые состязания ещё в 1940 году, но эти планы отменила война. И вот наконец этим летом отложенные игры должны состояться: шестьдесят девять стран, почти пять тысяч спортсменов примут участие в международных соревнованиях. Будут разыграны сто сорок девять комплектов наград в семнадцати спортивных дисциплинах. Среди них фехтование, парусный спорт, бокс, гимнастика, тяжёлая атлетика… Включены в программу и командные игры.

Развевалось алое знамя, тренерский штаб докладывал, что советские спортсмены готовы к борьбе за медали. Диктор с особым волнением объявлял: «19 июля алые стяги Советской страны поднимутся над столицей страны Суоми. Пятнадцатым Летним Олимпийским играм быть!»

Потом пустили новый фильм «Садко».

Анна вышла из зала в полном восторге. Хвалила артистов, костюмы, декорации. Как хорош древний город, царские палаты! И заморские земли, и птица феникс… А прощание с Любавой на стенах крепости! А встреча в берёзовой роще…

Ким дёрнул плечом.

– Любовь – для девчонок!

– А я-то думал, тебе понравилось, – удивился Нестеров.

Весь фильм парнишка просидел открыв рот, но теперь вдруг отрёкся от своего детского восхищения.

– Да ну, какая-то сказка, для малышни. Вот «Чапаев» – это я понимаю. И киножурнал был интересный. Про Олимпиаду.

Дома ужинали. Киму в школе задали читать Гайдара, «Сказку о военной тайне». За столом, дождавшись минуты, когда Анна вышла бросить фартук в стирку, мальчик наклонился к Нестерову:

– Дядя Лёша! Я хотел… ну, в общем, спросить… А ты знаешь военную тайну?

– А ты почему интересуешься? – так же заговорщицки ответил Нестеров.

– Просто я подумал… Если снова будет война, и немцы нас угонят в лагерь, я там скажу, что знаю от тебя важную тайну, – Ким оглянулся, не идёт ли мать. – Я подниму восстание. И спасу всех, взрослых и детей. Ведь раньше, когда маму угнали в Тростенец, я был маленький. А теперь большой.

Нестеров помолчал. Ответил негромко, серьёзно:

– Войны не будет, Ким. Никто нас больше не посмеет тронуть.

Анна вошла, услышала обрывок разговора.

– Потому что у нас бомба? – спросил Ким.

– И бомба, и танки, и самолёты. И радиолокаторы, – Нестеров перешёл на весёлый тон. – И все наши тайны под строгой охраной!.. Так что про лагерь ты никому не говори. Идёт?

В десять уложили Кима, вдвоём на кухне допили вино.

Квартира на Чистых прудах, всего двадцать пять метров, бывшая дворницкая в доходном доме, первый этаж. Сырая, тесная, но своя, с газовой колонкой и совмещённым санузлом. Когда переселялись из общежития, они вместе с Анютой вымели, вычистили всю грязь, купоросом вывели грибок, покрасили полы и стены, спаленку оклеили обоями. Анна сочинила занавески, нашила наволочек, одеял из разноцветных лоскутов. Дом небогатый, но чистый, уютный. Одна беда: как ни заделывай щели цементом с битым стеклом, мыши проедали половицы и лезли в дом к человеку – в тепло, к запасам хлеба и крупы.

Алексей не говорил об этом, но не любил он и старый портновский манекен, который Анна выкупила у артели, где работала прежде. Вот и сейчас в полутьме манекен маячил возле их постели белым крепдешиновым платьем; безголовый призрак – то ли давно умершая женщина, то ли сама смерть.

Анна уже легла, невесомо скрипнула панцирная сетка. Нестеров стал раздеваться, чтобы лечь. Они привыкли к шёпоту – не разбудить мальчишку. Анна снова вспоминала «Садко», потом вдруг спросила:

– Я всё думаю… Как же вы к ним поедете, Алёша? К этим финнам… После всего – блокады, налётов, сожжённых городов… Как это можно простить?

Нестеров сам для себя давно нашёл ответ.

– Простить нельзя. А жить дальше – нужно.

Но, как бывает часто, отвечая на вопрос, ты будто бы обмениваешь свою уверенность на сомнения другого человека. Так и сейчас, когда Анюта поправляла одеяло, взгляд Алексея скользнул по тыльной стороне её предплечья, где был наколот лагерный номер. Может, и верно сказано в Библии: «Мне отмщение и аз воздам»?

Анна поймала его взгляд, прижала руку к груди. И Нестеров именно в эту минуту решил рассказать о встрече на бульваре, которой тяготился почти неделю. Мало ли что случится завтра, жена должна знать, если он не вернётся домой.

– Меня вызвали в Министерство безопасности.

Анна села на постели, прижала руку к губам. На бледном виске пульсировала жилка.

– Зачем? Они узнали про меня?..

– Ты тут ни при чем. Это связано с поездкой. И с моим прошлым.

Анна покачала головой.

– Алёша, я так боюсь, что у тебя будут неприятности… из-за нас. Стук в дверь, или машина проедет ночью – я вздрагиваю. Сердце болит. У них ведь там есть списки. Неблагонадёжных…

Нестеров прижал её к себе, поцеловал в висок, рядом с завитком волос.

– Как думаешь, в понедельник загс работает?

– Загс? Не знаю…

– Если работает – пойдём и распишемся. Возьмёшь мою фамилию. И никто тебя больше не найдёт.

Анна зажмурилась, закусила губу. Отрывисто зашептала, будто с мясом отрывая от себя слова:

– Алёша, ну какая я тебе жена… Я в лагерях была, сперва в немецком, после в нашем. Сын у меня, – совсем беззвучно выдохнула, – от насильника, полицая…

– Кима я усыновлю. Тут нечего обсуждать.

Словно выполнив тяжёлую, но необходимую работу, Алексей опустил голову на подушку.

Тревога уходила, и сон наваливался ватным одеялом.

– Ты хороший. Добрый… Да только на одной жалости, Лёшенька, счастья не наживёшь. Для этого любовь нужна, – шептала Анна, гладила по волосам. – А так за мужика цепляться гордость мне не позволяет…

Нестеров спал уже, а женщина всё смотрела на него в темноте, и не ему – сама себе рассказывала мирно, без упрёка:

– Ты меня чужим именем вчера опять назвал, даже не заметил. Мне больно, а что поделаешь. Ты в своей любви не виноват, и я не виновата…

Нестеров спал, и вздрагивали во сне ресницы, и вырастал вокруг него цветущий сад. И оживала тень юной девушки в крепдешиновом платье. Она звала во сне:

– Алёша-а!..

– Мария-а! – голос отдавался эхом. – Мария-а! Где ты?

– Я здесь!

Падали с дерева лепестки, облетала цветущая яблоня. Алексей смотрел в синее небо, видел белые гроздья цветов. Душа наполнялась счастьем, полноводным широким течением первой в жизни любви.

На поляне, под деревом – девушка в белом платье, с лёгкими светлыми волосами. Ей недавно исполнился двадцать один год, она добра и прекрасна, как воплощение весенней природы. Подняв руки к солнцу, она восклицала:

– Солнце-Гелиос, божественный космос! Сфера небес! Вам я клянусь, что буду вечно любить, вечно любить одного человека!

Нестеров делал шаг вперёд, протягивал руки. Но Мария убегала в зелёный сумрак.

– Скорей! Догони!

Близкий друг, которого Алексей не видел много лет, стоял на берегу озера. Он в белой рубашке, льняные волосы зачёсаны назад. В руках – массивный чёрный фотографический аппарат.

– Почему Сталин не требует от Гитлера освободить политзаключённых? – он прямо смотрел в лицо Алексея. – Почему не потребует вернуть коммунистов в Рейхстаг? Я читал письма Тельмана из застенка… Он тоже не понимает. Почему?

Мария с букетом полевых цветов шла рядом с ними по лесной тропинке.

– Мы такие глупые, Алёша… У нас любовь, а кругом убийства, облавы. В тюрьме Плетцензее казнили Мориса Баво – помнишь, швейцарский активист, который покушался на Гитлера? Ему отрубили голову… В той же тюрьме мой отец.

Её речь горяча и немного бессвязна, но Нестеров всё понимал без слов, и чувствовал во сне своё бессилие, отчаяние, боль.

– Нацисты заставляют отца работать на войну… Они понимают, как важны его открытия. Теория ядерной цепной реакции…

С неба падали лепестки, словно белые мухи – нет, смотри, это чёрные мухи, откуда они налетели?

– Гитлер хочет получить новое оружие огромной мощности… Он готовится к большой войне.

Высокий худощавый фотограф в белой рубашке отгоняет муху с лица. Что там чернеет в сумраке, в глубине леса?

– Войны не будет. Английские газеты пишут, что Сталин на днях приедет в Германию. Уже шьют красные флаги для встречи… Москва и Берлин заключат военный пакт, и вместе нападут на Англию.

Слышится гул самолётов. Облетают цветы… Нет, это падают бомбы.

Мухи роем вьются над ямой, а в яме – белое платье. В размокшую грязь погружается женское тело, видны только руки, и светлые волосы на затылке спеклись от чёрной крови. И солнце-Гелиос чёрной звездой прожигает в небе дыру.

Пока Серов доставал с полки книгу, Нестеров изучал обстановку. Массивный стол, довоенный письменный прибор серого мрамора, большой портрет вождя на стене. В шкафу – тома собраний сочинений, юридические книги, в том числе на иностранных языках. Несколько изданий серии «Литературные памятники». Всё говорило об основательности, надёжной приземлённости хозяина кабинета. Такой человек не станет полагаться на первое впечатление, проверит каждое слово, будет копать до самого дна.

Книга, которую Серов взял в руки, тоже оказалась большой и весомой. На обложке буквы, стилизованные под древние руны – трудно прочесть издалека.

– Алексей Петрович, вот о чём я вас хотел спросить. Вы знакомы со скандинавской мифологией? «Старшая Эдда», «Легенда об Олафе Святом»?

– Признаюсь, нет.

Нестеров решил не скрывать своего удивления. Проявляя искренность в мелочах, ты даёшь собеседнику ложное впечатление о своём простодушии, так проще усыпить его бдительность и выиграть время.

Серов открыл книгу, нашёл нужное место. Прочёл неторопливо, с выражением:

Нестеров вопросительно смотрел на комиссара государственной безопасности третьего ранга – так значилось в удостоверении, которое перед началом разговора показал ему Серов.

– Хугин означает «Мысль», а Мунин – «Память». В скандинавских мифах так называют воронов бога Одина. Они летали по миру и сообщали хозяину обо всем происходящем.

«Сейчас вынет козырь из колоды», – подумал Нестеров.

И правда, Серов открыл аккуратную папку в синем переплёте и достал фотографию молодого мужчины в белой рубашке, с фотоаппаратом в руках.

– Вы знаете этого человека?

Нестеров взял фотографию, но не торопился отвечать. Всем нутром он чувствовал, что тут дело поважней благонадёжности или вербовки.

– Это Матиас Саволайнен, финский репортёр, – подсказал Серов. – Коммунист, сотрудник «Рабочей газеты» Хельсинки. Вы встречались в Германии, незадолго до войны. Вспомнили?

Нестеров кивнул.

– Да, мы были знакомы по линии Коминтерна, когда я служил в Берлине.

Серов не стал уходить в околичности, спросил прямо:

– Алексей Петрович, вы сможете снова наладить с ним контакт? Это не вызовет подозрений. Саволайнен фоторепортёр, он будет освещать Олимпиаду для «Рабочей газеты».

Алексей пожал плечами.

– Павел Андреевич, мы с ним не виделись с сорок первого года… Конечно, я готов помочь. Но скажите прямо, для чего это нужно?

Серов убрал фотографию в папку.

– Скажу, и даже не буду брать с вас расписку о неразглашении – сами всё понимаете. Нам сообщили, что в Хельсинки должен прибыть важный чин американской внешней разведки. Его цель – выйти на связь с представителями советской сборной… – Серов сделал паузу. – Предполагаем, что в нашей команде есть завербованный американцами агент.

– Кто? – Нестеров снова дал волю непосредственному чувству.

– К сожалению, мы этого не знаем. Но американцы ищут любую зацепку, чтобы добраться до наших военных секретов. А шведы хотят получить информацию о своём пропавшем самолёте-разведчике…

В голове Нестерова наконец сошлись скандинавские руны, Один, финский репортёр.

– Два ворона?..

Серов бросил на Алексея одобрительный взгляд, дав понять, что тот прошёл первую проверку на сообразительность.

– «Хугин» и «Мунин», так шведы назвали два самолёта, под завязку набитых американской шпионской аппаратурой. Их задача – перехват сигналов советских кораблей и систем радиолокации. 13 июня, во время разведывательного полёта, «Хугин» был потерян шведскими диспетчерами.

Нестеров не стал спрашивать, куда исчез самолёт. Это не меняло сути дела, а праздное любопытство в подобных делах не проявляют.

Серов аккуратно поставил книгу обратно на полку.

– Поможете вычислить агента, Алексей Петрович? Что поделать, не получается у нас «Олимпиада вне политики». Боюсь, и не получится никогда – до полной победы коммунизма на всей планете.

Подумав, он поправил себя:

– Да и после победы тоже нет уверенности. Алчность и гордыня – вот что движет политикой. Этих двух воронов не так-то просто истребить.

22 июня 1941 года Германия напала на Советский Союз, и всем советским представительствам был дан приказ в течение трёх суток подготовиться к депортации – должен был пройти обмен дипломатических сотрудников Берлина и Москвы.

Разговоры про войну велись постоянно, обе стороны вооружались, но никто не мог поверить, что нападение и правда случится. Нестеров часто вспоминал тот день: утром оцепили особняк, который занимало их торгпредство, в помещение ворвался отряд гестапо. Обыски, аресты, изъятие бумаг, в том числе договоров, по которым через Минск и Киев в Берлин продолжали идти составы с зерном, углём и минеральными удобрениями.

Каким-то чудом в особняк пробрался Саволайнен, улучив момент в суматохе, и сообщил Нестерову, что Марию арестовали.

– Она в той самой тюрьме Плетцензее. Задержали за шпионаж и госизмену вместе с группой французских коммунистов.

От чувства страшного бессилия и злости сводило скулы.

– Что мне делать, Матиас? Сбежать, остаться в Берлине? Наши решат, что я дезертир… Да и здесь найдут и схватят, – Алексей в отчаянии сжимал кулаки. – Чёртов Гитлер, будь он проклят!

Матиас хорошо говорил по-русски, выучил язык, ещё когда жил в Выборге, до финской войны. Выдавал его происхождение только лёгкий скандинавский акцент.

– Мне передали – завтра ночью партию заключённых повезут на Веймар… Кажется, в лагерь. Мария и её отец должны быть в этой партии.

Алексей помнил, как уцепился за его слова, в которых блеснула надежда.

– Что ты задумал?

– В тюрьме есть охранник, поляк… Он хочет бежать в деревню – боится, что его отправят на восточный фронт. Ему нужны деньги и поддельные документы.

Разговор шёл в помещении котельной, ключ от которой по случайности оказался у Нестерова. Алексей пообещал, что раздобудет паспорт из запаса документов Коминтерна, и отдал Матиасу две тысячи марок, которые были при нем.

– Риск большой. Но мы должны попробовать, – обнадёжил его Саволайнен, назначив место встречи.

Нестеров из окна показал ему забор, где в неприметном месте были раздвинуты прутья решётки, ровно настолько, чтобы мог пролезть худощавый человек.

Уже тогда их план казался абсолютным безумием. Берлин тех дней вспоминался как чёрный, безвременный сгусток смерти и страха. Многие подробности начисто стёрлись, и лишь короткие вспышки озаряли провал.

Нестеров помнил, как выбрался из особняка сквозь ту же дыру в заборе. Помнил мотоцикл, который вёл Саволайнен, а он сидел позади, крепко вцепившись в карманы кожаной куртки товарища. Помнил лесную дорогу. Два грузовых «Хеншеля» с брезентовыми бортами маячили вдалеке, и Нестеров представлял в одном из них Марию, испуганную и продрогшую, а рядом с ней мужчин и женщин, знакомых ей по работе в Коминтерне.

Что они собирались сделать? Подъехать к лагерю во время передачи заключённых и, показав поддельные бумаги, при помощи знакомого охранника увезти Марию и её отца якобы на допрос в контрразведку. Им обещал помочь товарищ из местного подполья, кажется, ждала машина… Скорее всего, их расстреляли бы на месте – это Нестеров понимал сейчас. Но в тот момент они оба утратили способность трезво рассуждать. Казалось, что в обезумевшем мире сыграет только жизнь, поставленная на карту. И вот они ехали на мотоцикле вслед за «Мерседесом» сопровождения и «Хеншелями», в которых перевозили три десятка людей.

Машины отклонились от маршрута и повернули в лес, к военному аэродрому.

Шёл поезд, задержавший мотоцикл. Нестеров и Саволайнен сбились с дороги, слетели в кювет. В сумерках заблудились в лесу, не зная, в какую сторону двигаться, пока вдалеке не послышались выстрелы.

Грузовики стояли у кромки болота, брезентовые тенты были откинуты, внутри – пусто.

Прожектор освещал поляну, на которой возились солдаты с лопатами, перебрасывая землю. Нестеров запомнил полицая с кабаньими глазками и распухшим, заклеенным бинтами носом, который шагал по краю ямы и ногами спихивал вниз трупы людей.

В его сознание впечатались и резкие птичьи черты сухощавого офицера, который достреливал раненых из пистолета – кажется, это был «люгер».

Кажется, вечность Нестеров и Саволайнен лежали в кустах, ослеплённые низким светом прожектора, и ждали, пока грузовики уедут.

Да, лаяли собаки. Или нет, там не было собак?

Эсэсовцы закончили работу уже под утро, расселись по машинам. В лесу настала тишина, лишь заливались трелью птицы. И Нестеров припал лицом к земле – пытался разрывать могилу. Он видел женщину с отверстием от пули в центре лба – нет, это было позже, под Курском. Торчащие из глины пальцы, пуговицы на одежде. И это тоже не в тот раз, потом.

Алексей не помнил, как они вернулись в Берлин, почему их не схватил патруль, как удалось объяснить отлучку в торгпредстве. Помнил только, как в голове пульсировала, воспалялась, перекатывалась одна-единственная фраза: «Они убили всех».

На площади перед собором толстая девочка в капоре и такая же толстая мамаша кормили голубей. Глафира Мезенцева брезгливо прикрыла нос платком и обошла шумную стаю, поднявшую облако пыли.

Пыль осела на туфлях и нарядной лаковой сумке, которую Глафира по случаю купила на распродаже и берегла для особых случаев. Пришлось остановиться на ступеньках и протереть платком блестящий лак.

Ей показалось, что два темнокожих индуса, которые глазели на собор, провожают её восхищёнными взглядами. Что ж, фигуру она сохранила, а под вуалью не видно морщин, ей можно дать не больше сорока. Наверное, приняли за француженку или англичанку. Эй, прочь пошли – колониальным обезьянам нечего пялиться на госпожу.

Она зашла в собор, поправив шляпку. Там пахло воском, ладаном и прочей похоронной дребеденью – за это Глафира не любила церкви. Шаги её, как стук по рельсу, разносились гулом под сводами, и это тоже было неприятно. Она увидела, как худой человек в лёгком пальто, сидевший к ней спиной в левом приделе, слегка передёрнул плечами.

Мезенцева села на скамейку неподалёку от мужчины. Он заговорил по- немецки:

– Вы опоздали. Мне передали ваше предложение, но я должен увидеть чертежи. Они у вас?

Глафира посмотрела на икону – они сидели под тёмным ликом Николая Угодника.

– Мой связной прибудет в ближайшее время.

– Кто ваш связной?

– Надёжный человек.

– Кто-то из советской сборной? Спортсмен, тренер?

Святой Николай напоминал затрапезного старикашку из эмигрантов, вроде бывшего министра Временного правительства, который на благотворительных ужинах читает пламенные речи о скорой гибели Советов, а потом украдкой прячет в карман пирог, завёрнутый в салфетку.

– Видите ли, группенфюрер… Ох, простите, я ошиблась, господин Шилле…

Мужчина обернулся. В его лице было что-то птичье – глубоко посаженные чёрные глаза, хищный нос, впалые щеки. Мезенцева невольно вспомнила прежнее время, когда этот человек внушал ей и всем окружающим животный страх.

– Моё имя Сайрус Крамп. Я коммивояжёр из Луизианы. И я попрошу вас впредь не ошибаться…

«Нет уж, голубчик, прошло твоё время командовать», – весело подумала Мезенцева и поднялась, взяла со столика восковую свечу, не опустив положенной монетки.

– Что ж, мистер Крамп, в этом деле вам придётся довериться мне. И своему чутью… Но игра стоит свеч, поверьте.

Она обошла затрапезного Николая и встала перед образом «Всех скорбящих радость», который ещё в гимназии развлекал её во время долгих церковных служб: можно было разглядывать одеяния и лики, пересчитывать камни на короне богородицы, представляя себя царицей, перед которой склоняются народы.

– Так что насчёт оплаты?

В собор вошли зеваки, выползли откуда-то церковные старухи, приставленные соскребать воск с подсвечников.

– Вы получите свою цену. Если меня устроит товар.

Шилле бросил пару монет в ящик для пожертвований и, не оглядываясь, направился к выходу.

Для стран соцлагеря построена своя Олимпийская деревня – жилые корпуса, столовая, тренировочная база. Рядом роща с дорожками для бега, озеро, конный клуб. Финляндия лесная, хуторская, малолюдная. Но каждый встреченный долгим взглядом провожает колонну автобусов с красными флагами на лобовых стёклах.

Спортсмены в дороге поют: всем известные мелодии из фильмов, и народные – тут каждый старается себя показать. Украинские, грузинские, армянские, молдавские напевы веселят, очаровывают, радуют душу. Не обходится и без военных песен, и Нестеров сливает свой голос с общим хором, пусть не всегда впопад.

Дорогая долгая, но нет усталости. Все охвачены бодрым волнением, ожиданием праздника, надеждой. На въезде в Олимпийскую деревню установлены флагштоки, красное знамя поднимается первым среди флагов других государств.

К автобусам советской сборной спешат журналисты. Камеры снимают выход тренеров и спортсменов. Нестеров думает, что в какой-то мере происходящее можно назвать новой встречей цивилизаций. Так дружина Олега прибывала в Константинополь; так Афанасий Никитин ходил за три моря. И куда веселей такой вот повод для встречи, чем разглядывать друг друга сквозь прицел.

– Товарищи, все вопросы на пресс-конференции! – отбивается от журналистов тренер Аркадьев. – Спортсмены должны отдохнуть… Потом, товарищи, потом!

Переводчики повторяют его слова по-английски, по-фински. Но журналисты не отступают, тянут микрофоны, выкрикивают вопросы. Сверкают вспышки фотоаппаратов.

Нестеров, Саксонов, Булаков пристроились у задней двери выгружать из автобуса сумки и рюкзаки, заодно глазеют по сторонам, оценивают обстановку. И тут прямо к ним с другой стороны автобуса выскакивает девчонка в синих штанах, с короткой стрижкой. Симпатичная, с прямым изящным носиком, на плече на широкой ленте висит большой и тяжёлый на вид прибор с двумя катушками и подключённым к нему микрофоном.

– Are you Russians?

Саксонов добродушно улыбнулся.

– Терве! – произнёс заученное слово, показывает на магнитофон. – Шикарная машинка. Фантастик! О'кей!

Но вместо улыбки лицо девчонки вдруг исказилось ненавистью – словно бес укусил.

– You, Russians! You kill people! My brother is dead! Monsters!

«Вы, русские, убийцы! – про себя переводит Нестеров. – Чудовища! Убили моего брата!»

Кто, интересно, её брат – какой-нибудь фашист, угодивший в мясорубку под Сталинградом или в Курляндском котле? Да нет, слишком живое в ней чувство, чтобы так переживать за события десятилетней давности. И совсем молодая, в сорок пятом ей было от силы четырнадцать. Губы прыгают, дрожит подбородок, вот-вот сорвётся в рыдания. На шее карта с журналистской аккредитацией, а на карте – шведский флажок. Похоже, не зря Серов рассказал Алексею про воронов Одина.

Ребята застыли в замешательстве, не зная, как реагировать на такое явление, но тут подбежал другой журналист с фотокамерой, и Нестеров вспомнил дедовскую присказку: «Про волка речь, а он навстречь».

Саволайнен вытаращил глаза, будто увидел покойника. Алексей подмигнул незаметно – мол, шума не поднимай. Матиас взял за локоть рыжую девчонку, забормотал по-шведски, оттаскивая её от автобуса. Она расплакалась, зашлась в истерике. Трудно таким живётся, всё близко к сердцу принимают. Ищут правды и справедливости, а не найдя, бросаются в крайности, ненавидят весь мир.

Тут как тут нарисовался инструктор Бовин.

– Что у вас происходит? Это провокация! Что она сказала?

Саксонов пожал плечами.

– Да я откуда знаю? Я по словарю всего три фразы выучил… А эта кинулась как бешеная, «рашенс, рашенс»!

– Припадочная какая-то, – согласился Булаков.

Бовин, любитель раздавать приказы, навёл строгача:

– Всё, быстро в корпус и по номерам! Видите, что здесь творится? Больше никаких контактов с иностранцами! По территории ходим в сопровождении!

Нагрузив на спины несколько сумок, Саксонов и Нестеров двинулись к жилым корпусам.

– Ты-то понял, что она сказала? – глянул на Алексея Саксонов.

– Мол, мы все убийцы… Убили её брата.

– Это что, про войну?

Нестеров пожал плечами.

– Чего ты ожидал? У них теперь всё время будет про войну. Пока не отомстят нам каким-нибудь способом.

В своей квартире, в небольшой кладовке рядом с ванной, Саволайнен обустроил фотомастерскую. Проявка фотографий – почти священнодействие. Ты колдуешь с плёнкой в полутьме, в тусклом красном свете, вдыхая химический запах реактивов. Придвигаешь увеличитель, колышется в кювете вода. И вот на белом листе проявляется изображение – дом, или дерево, или лицо человека.

Матиас машинально отбирал, проявлял, обрезал фотографии встречи советских спортсменов, но вспоминал совсем другой день. Тогда в июне сорок первого, в Берлине, после провала безумной попытки спасти профессора Шваба и его дочь, он пролежал два дня, заглушая горе анисовой водкой, то засыпая, то просыпаясь в полубреду. С улицы слышались грубые окрики, пулемётные очереди, лай собак. Пару раз он хотел выйти к ним, крикнуть в голос ругательство или проклятье, чтоб получить пулю в сердце и разом все покончить.

На третий день поднялся, чтобы пойти в ванную комнату, тогда служившую ему лабораторией. И остался там на несколько часов, увеличивая, проявляя, обрезая фотоснимки. Окружил себя портретами улыбающейся Марии, грустной Марии, поющей, бегущей, читающей книгу Марии Плещеевой-Шваб.

Он первым полюбил её, дочку немецкого физика и русской артистки, а Нестеров отнял его любовь, кажется, даже не зная об этом. Саволайнен тогда сотрудничал с Die Rote Fahne, а Мария со старших классов школы занималась делами отца; втянулась в работу Коминтерна, была избрана в совет Комитета трудящихся женщин, выступала на Бернской партконференции в тридцать девятом году.

После поджога Рейхстага и начала гонений на коммунистов Саволайнен остался в Берлине, хотя мог и должен был уехать. Он работал в финском рекламном агентстве, ночами помогая издавать подпольные агитлистки и бюллетени Коминтерна.

Нестеров появился в Берлине в октябре тридцать девятого года, после Пакта и раздела Польши. Официально он числился закупщиком промтоваров при русском торговом полпредстве, на деле занимался осуществлением связей между отделами Коминтерна и Москвой.

Почему Мария влюбилась в этого русского, симпатичного, но в общем-то заурядного парня? Женщин трудно понять, а спрашивать об этом не имеет смысла. Но пока она была жива, Матиас жил надеждой, что всё ещё изменится, и он получит шанс.

Но теперь всё было кончено, и он сидел в тесной ванной, окружённый портретами мёртвой возлюбленной, и задавал себе вопрос – как, для чего жить дальше?

Услышав стук в дверь, он даже почувствовал облегчение – за ним пришли. Он тут же решил, что усыпит их бдительность, изобразит покорность, а на улице бросится бежать, и его застрелят в спину – быстро, насмерть, без мучений.

За дверью стоял тот польский охранник, Веслав, с которым они договаривались о паспорте и деньгах.

– Ты один?

Саволайнен кивнул.

– Прости, что тогда не вышел на связь. Тем вечером мы получили другой приказ.

Саволайнен догадался – Веслав должен выманить его на улицу, наверняка уже дал показания. Поляк слегка замялся.

– Меня отправляют в разведшколу. Хотя бы пока не на фронт… Пришёл попрощаться.

– Прощай, – машинально ответил Матиас.

Веслав сунул ему в руку пакет.

– Возвращаю деньги… Я взял половину, ничего? И там записка для тебя.

Матиас, все ещё уверенный, что участвует в полицейской игре и через минуту будет арестован, развернул обрывок конверта и пробежал глазами наспех нацарапанные буквы.

Саволайнен потрясённо уставился на Веслава.

– Мария Шваб жива?..

Охранник кивнул.

– Да. Их отправляют в Аушвиц в начале сентября…

…И снова здесь, в безопасном Хельсинки 1952 года стук в дверь кладовки заставил Матиаса вздрогнуть. Память прошлого, разбуженная встречей с Алексеем Нестеровым, оказалась мучительно живой. Но хуже всего, эта встреча могла перевернуть всю его налаженную сегодняшнюю жизнь.

– Папа, ты здесь? – послышался детский голос.

Саволайнен ответил:

– Да, сынок! Я скоро закончу…

Задумался, не услышал, как жена с сыном вернулись домой – и это плохо, сейчас может дорого стоить любая оплошность.

Саволайнен быстро достал из кюветки фотографии Нестерова, разорвал на мелкие клочки и выбросил в корзину – словно прятал следы преступления. Развесив сушиться оставшиеся фотографии, погасил лампу, сбросил с двери крючок.

В темноту кладовки словно обрушился солнечный свет. Слегка ослеплённый, Матиас прикрыл глаза, и сквозь ресницы увидел силуэт женщины, с которой он жил девять лет, так и не привыкнув считать её своей.

– Извини, я проявлял фотографии.

– А мы с Алекси собрали железную дорогу! – сообщила Мария. Его жена. Любовь и смысл всей его жизни.

Утром на пробежке вокруг озера Нестерова догнал крепкий, бритоголовый Николай Саксонов.

– Привет, снайпера! – понизил голос. – Нестеров, не знаешь, как бы нам по-тихому в город смыться?

– Почему ко мне вопрос?

Они остановились на поляне, делая наклоны и махи руками. Николай подмигнул.

– Ты, я вижу, парень бывалый. Языки знаешь… А мне бы в клуб филуменистов попасть. Я с одним по почте списался, привёз кое-что на обмен…

– Так ты филателист?

Саксонов привычно поморщился.

– Да нет, говорю же – филуменист. Спичечные коробки собираю. Давно ещё, со школы…

Они повернули и снова побежали по дорожке мимо тренерского стола, за которым, разложив бумаги, что-то обсуждали Киреев и Шимко.

– Не боишься, Бовину доложу? – сощурился Нестеров.

– Да вроде не похож ты на стукача.

– Ладно. Подумаем, как быть. Мне и самому бы в город надо. Одной женщине подарок привезти.

Саксонов понимающе улыбнулся.

Саволайнен и Хильда с утра засели в кустах у озера. Саволайнен делал репортажные снимки, Хильда наблюдала за тренировкой советских спортсменов в бинокль.

– Они держатся вместе… Все время рядом тренеры и вон тот человек в полосатой рубашке. Наверняка это надзиратель! Мы не сможем с ними поговорить…

– Надо ждать, – Саволайнен прикусил травинку. – Всегда бывает случай.

Спортсмены снимали одежду у берега пруда, собираясь купаться; Саволайнен с Хильдой рискнули подобраться ближе. Почти у всех мужчин, входивших в воду, на теле виднелись затянувшиеся рубцы. Журналистка, раскрыв рот, в бинокль рассматривала следы разрезов и швов, синие пятна ожогов, келоидные рубцы.

– Смотри, они все… в шрамах? Почему?

– Потому что война, – пожал плечами Саволайнен.

Хильда потрясённо замолчала.

Матиас, конечно, ожидал, что их могут заметить, и готовился предъявить журналистские карточки, но появление Нестерова застало его врасплох. Кусты раздвинулись внезапно и бесшумно, Алексей поднырнул под ветки и лёг на землю рядом с Саволайненом, протянул для рукопожатия широкую шершавую ладонь.

– Полчаса вас тут наблюдаю… По маскировке – неуд. Сразу видно, в боевых не участвовал.

– Не участвовал, – признался Саволайнен.

Нестеров улыбнулся весело и просто – Матиас помнил эту обаятельную улыбку с тех, берлинских времён.

– Вот и хорошо! Хорошо, что не с фашистами, – Алексей без церемоний взял у Хильды бинокль и начал смотреть на заплыв советских спортсменов, одновременно спрашивая: – Как живёшь, Матиас? Построил дом, родил сына?

– Да. У меня сын.

Они говорили по-русски, и Хильда, поначалу оторопевшая от внезапного вторжения, дёрнула Саволайнена за рукав.

– О чём вы говорите? Я не понимаю… Спроси его про шведский самолёт! Скажи, мой брат пропал…

Со стороны озера слышались выкрики тренеров, смех, всплески прыжков.

– Алексей, нам нужна помощь, – проговорил Матиас. – Это Хильда Брук, журналист из Стокгольма. Ты слышал про шведский самолёт, который пропал у советской границы? Её брат был там… Мы пытаемся хоть что-то узнать.

Нестеров развёл руками.

– Ты же понимаешь, Матиас, нет у меня доступа к такой информации. Скорее всего, самолёт залетел в наше воздушное пространство и его просто сбили…

– Но тут ходят слухи, что машину могли взять под конвой и увести на советский аэродром. Значит, экипаж жив… Нам нужно только это! Узнать, что стало с экипажем.

Хильда жадно слушала, пытаясь по лицам Саволайнена и Нестерова понять смысл разговора.

Нестеров усмехнулся, пристально глядя на Саволайнена.

– И с оборудованием?

– Что? Я не понимаю…

– Шпионское оборудование США могло попасть в руки советских спецов. Про это вы тоже хотите узнать?

Матиас очень убедительно покраснел, затряс головой, отрицая саму возможность подобного интереса.

– Нет, нет! Это личное дело. Я не работаю на разведку, если ты это имеешь в виду… Я коммунист.

– Да ничего я не имею в виду, – снова усмехнулся Нестеров и отдал Хильде бинокль. – Хотя, если честно, очень похоже на то.

Саволайнен выглядел подавленным.

– Нас многое связывает, Алексей. И если ты можешь помочь – ради нашей прежней дружбы – просто помоги этой девушке узнать правду.

Хильда попросила по-шведски:

– Скажи ему, что я не хотела обидеть спортсменов. Зря я на них набросилась. Я бы могла сделать с ними интервью…

– Хильда просит прощения, – перевёл Саволайнен.

– Да, я понял, интервью… Ну, посмотрим.

На прощание Нестеров протянул руку.

– Увидимся на пресс-конференции.

Он кивнул Хильде и, придержав ветку, скрылся в кустах.

Через минуту он уже бежал по берегу озера вместе с командой пятиборцев в сторону тренерского стола.

Для пресс-конференции сборной СССР предоставили Дворец государственных приёмов в Хельсинки. Зал большой, но и зрителей набилось под завязку. У сцены толкаются операторы, расставляют камеры, переговариваются на разных языках. Щёлкают фотокамеры, то и дело работают вспышки. Атмосфера наэлектризована, много охраны.

Зал поделён на две части. Слева члены советской делегации и спортсмены, справа – журналисты, представители общественных организаций, тренеры и персонал других сборных.

– Народу сколько, ужас, – шепчет растерянная Нина Ромашкова, оглядывая публику.

– Всем любопытно посмотреть, что за зверь такой: советский человек, – усмехается Шагинян.

Между рядами пробирается Бовин, садится рядом со спортсменами, строго поглядывая, как бы кто не нарушил инструкции.

На сцене – столы, микрофоны. Наконец появляется финский представитель Олимпийского комитета, за ним наши тренеры, административный состав. Все заметно нервничают, Аркадьев время от времени промокает лоб платком.

– Дамы и господа! Начинаем пресс-конференцию олимпийской сборной Советского Союза. Я рад представить вам господина Аркадьева, главного тренера сборной, а также…

Гулко разносится под сводами речь ведущего, голоса переводчиков. Серов читает вступительный текст, заглядывая в записи:

– Товарищи! Как вы знаете, советская команда впервые с момента основания СССР согласилась на участие в Олимпийских играх. Решение было принято по инициативе генерального секретаря Центрального комитета партии Иосифа Виссарионовича Сталина…

«Советская» часть зала аплодирует, «западная» хранит тяжёлое молчание. Чванливая Европа хочет видеть «русских варваров» голодными, агрессивными, жестокими животными, ей не по нутру победный шаг СССР в науке, культуре, спорте. Серов продолжает:

– В 1951 году по предложению товарища Сталина был создан Советский Олимпийский комитет, который стал полноправным членом Международного Олимпийского комитета…

Один переводчик повторяет речь по-английски, второй по-фински. Зал демонстративно теряет внимание, журналисты начинают переговариваться, кое-кто из «западников» выходит из зала.

Нестеров оглядывает «фирмачей». Есть люди как люди, а некоторые сидят с брезгливой миной, изображая недовольство всем, что слышат со сцены. Вот молодой американец в дымчатых очках вытянул ноги в проход и демонстративно жуёт жвачку, работая челюстями, как дворник лопатой. Вот седой канадец с кленовым листком на лацкане пиджака опасливо поглядывает на «русских медведей» – тяжелоатлетов, сидящих в третьем ряду. Вот пожилая дама в кружевной накидке, с чёрными волосами, похожими на парик, высокая и прямая как палка, не мигая смотрит на докладчика. Её глаза полны холодной, еле сдерживаемой ненависти. Нестеров задерживает взгляд на её элегантные туфлях. Сколько ей – лет шестьдесят? А ноги в шёлковых чулках всё ещё стройны и красивы. У ног стоит довольно большой старомодный саквояж.

Тренер Аркадьев читает по бумажке.

– …Наша делегация, самая многочисленная на Олимпиаде. Завтра во время открытия игр на стадион выйдут 295 спортсменов…

Не дав переводчику закончить, американский журналист, перекатывая жвачку во рту, выкрикивает с места вопрос:

– Почему ваши спортсмены ходят в красных галстуках? Мы знаем, что это форма советских скаутов, пионеров?..

Со сцены отвечает Серов:

– Пионеры означает «первые». Мы здесь впервые… И, конечно, хотим стать первыми в олимпийском зачёте.

Тут же другие журналисты начали выкрикивать с мест по-английски, по-фински, по-французски:

– Почему советские спортсмены живут отдельно от других?

– Чего вы боитесь?

– Вы боитесь Сталина?

– Если ваша команда проиграет, всех отправят в Сибирь? Или вас расстреляют?

Тренеры растеряны, они переглядываются, не понимая вопросов. Переводчик наклоняется к уху Аркадьева.

Рыжеволосая Хильда машет рукой, привлекая внимание:

– Хей! Расскажите про сбитый шведский самолёт! Люди должны знать правду!

Ведущий призывает к порядку. Нестеров оглядывает зал и краем глаза замечает, как дама в чёрных туфлях нагибается вниз, быстрым движением открывает свой саквояж и вдруг начинает кричать, как в припадке, на чистом русском языке:

– Краснопузая сволочь! Горите в аду!.. Под трибуной бомба!..

Нечто страшное, будто кровавый ошмёток мяса, вылетает из саквояжа. Слышится женский визг.

– Крысы! Крысы!..

Да, это крысы, облитые чем-то красным, разбегаются по залу.

– Крысы! Бомба! Бегите! Спасите! Сталин убийца! Откройте все двери!..

Визг, паника, через ряды бархатных кресел люди бросаются к выходу. А Нестеров видит, как дама в чёрных чулках быстро поднимает с пола спичечный коробок.

Когда она успела сбросить парик и накидку, надеть тёмные очки? Неузнаваемая, она поднимается до конца прохода и скрывается за служебной дверью, прикрытой занавеской. Только стройные ноги быстро мелькают на ступенях чёрной лестницы.

Коробок! Нестеров бросается вслед за дамой, проталкиваясь сквозь толпу. За его спиной со сцены Серов пытается призвать к порядку:

– Товарищи, не надо паники! Это провокация, никакой бомбы нет! Выходите из левой двери, не толпитесь…

Повсюду на полу кровавые следы, оставленные крысами. Нестеров толкает дверь, за которой скрылась дама, но кто-то уже запер дверь на ключ.

У выхода из здания, пробравшись сквозь толпу, Нестеров догнал Серова.

– Павел Андреевич, надо поговорить.

– Хорошо, садитесь в машину…

Было видно, что сотрудник госбезопасности крайне раздражён всем, что произошло.

– Столько охраны, и не могли проверить сумку… А нам оправдываться, почему допустили, почему отреагировали не так, как надо! Обвинят ещё, что мы и бомбу привезли!.. Сумасшедший дом…

– Она не сумасшедшая. Эта женщина с крысами действовала очень расчётливо, – возразил Нестеров. – Я думаю, она – опытный агент. Организовала панику, быстро сменила внешность и вышла через служебную дверь, которую заперла за собой… Она не просто так устроила представление, у неё была цель.

– Какая?

Серов слушал сосредоточенно, без тени насмешки или недоверия.

– Кто-то бросил ей спичечный коробок. Вероятно, контейнер с секретной информацией.

– Вы сами это видели? – Серов подался вперёд, вглядываясь в лицо Алексея.

– Да. К сожалению, не заметил, кто бросал… Но этот человек сидел в седьмом или восьмом ряду. Кто-то из наших.

Серов помолчал.

– Нужно составить список… Кто где сидел.

– Только бы не спугнуть. Мы должны его вычислить и понять, что именно он передал.

– Хорошо, мы этим займёмся.

Нестеров решил рассказать и о встрече с Матиасом во время тренировки.

– У меня был контакт с Саволайненом. Как вы и говорили, они хотят узнать про шведский самолёт. По их легенде, на борту был брат этой журналистки…

– Хильды Брук. Мы узнали, это правда – её брат, радиотехник, служил на аэродроме.

Все нити сходились, и где-то в глубине паутины сидел паук, который её сплёл.

– Нужно найти эту женщину с крысами… Не знаю, можно ли доверять Саволайнену. Но я готов включиться в игру…

– Хорошо, действуйте по обстановке. Я даю вам свободу. Но держите меня в курсе…

– Что, если устроить интервью для финских репортёров? И ещё – мне нужно выйти в город. Проверить одну версию…

Серов кивнул без раздумий.

– Мы организуем для спортсменов экскурсию на главный стадион. У вас будет возможность незаметно уйти. Личность этой дамы установим, я думаю, быстро. Организуем наблюдение, я сообщу в наше посольство, – Серов снял очки и поднял на Нестерова близорукие глаза. – Значит, коробок?

– Да. Обычный советский спичечный коробок с самолётом.

Со смотровой башни Олимпийского стадиона открывается прекрасный вид на Хельсинки. Парк с живописными озёрами, жилые кварталы, широкая чаша спортивной арены. Глафира Мезенцева поднимается по лестнице, тяжело дыша – она уже не рада, что назначила встречу с Шилле именно здесь, из одной любви к эффектам. Глупо, надо было встречаться в рыбном ресторане и заказывать лобстеров – пусть начальство платит, как раньше ей это не приходило в голову? Впрочем, раньше она побаивалась Шилле и не хотела его раздражать. Но теперь-то у неё все козыри в руках, нечего церемониться.

Стадион и высоченную тонкую башню над ним финны строили всей страной, собирая деньги, обсуждая проекты. Они готовились принять Олимпийские игры в 1940 году, вместо Токио – японцы тогда всерьёз взялись за Китай, им было не до спорта. А затем мировая война покатилась по странам, Гитлер и Сталин делили границы Европы, Англия и Америка отжимали у конкурентов колонии и торговые пути. Олимпиаду отменили. И только сейчас, в 1952 году, настырные финны добились своего. И фотографии их стадиона теперь красуются на обложках всех мировых газет.

Глафира остановилась на верхнем пролёте башни, успокаивая дыхание. Всё, вот уже смотровая площадка. Стекла ограждения приоткрыты, ветер треплет волосы и шарф. Шилле в клетчатом плаще стоит, глядя в сторону залива, держит в руке шляпу. Группа туристов, какие-то пёстро одетые азиаты, глазеют по сторонам, делают фотографии.

– Для чего вы устроили этот цирк? Крысы, паника, срыв пресс-конференции… Теперь вас разыскивает полиция.

У Шилле неприятный, сиплый голос, в раздражении звучащий будто клёкот, на затылке проглядывает лысина. Глафира думает: «Неужели когда-то она была до дрожи, страстно влюблена в этого самодовольного болвана? Вот идиотка!»

– Наплевать… В полиции давно знают, что я всего лишь сумасшедшая старуха, эмигрантка из бывших, ненавидящая Советы. Дело замнут.

Шилле помолчал.

– Надеюсь, это имело смысл. Вы получили данные?

Толстяк со шкиперской бородкой фотографировал группу студентов. Он прицелился объективом в Мезенцеву, она поспешила отвернуться.

– Видите ли, группенфюрер… Ох, простите, мистер Крамп. Это предприятие далось мне дорогой ценой. Пришлось заплатить порядочную сумму информатору – золото, камни. Я переправила в СССР фотографическое оборудование. Я оплатила перевоз контейнера через советскую границу – мои помощники рисковали жизнью…

– Вы набиваете цену?

– Натюрлих. Париж стоит мессы. Полмиллиона плюс компенсация расходов. Сто тысяч меня вполне удовлетворят.

Шилле издал горловой звук – этот его фирменный кашель, знак недовольства, когда-то заставлял людей бледнеть.

– Признаться, я уже жалею, что связался с вами. Я рискую своей репутацией…

– Репутацией?! – расхохоталась Глафира. – Каким щепетильным вы стали после мая сорок пятого года… Впрочем, чтобы вы понимали, какие козыри у меня на руках…

Мезенцева открыла сумочку, достала спичечный коробок, в котором было устроено двойное дно, и там, под спичками, между слоями папиросной бумаги, лежали десять микроплёнок, которые с огромным риском добыла для неё сестра.

– Здесь первая часть документов. Можете проверить, проконсультироваться с вашим начальством… Но самые секретные сведения я получу чуть позже.

Шилле протянул руку в перчатке, но Мезенцева не спешила отдавать коробок.

– Аванс?

Шилле достал из кармана небольшой потрёпанный молитвенник.

– Пятьдесят тысяч. Остальное зависит от того, интересен ли нам материал.

– Мало! Но так и быть. В четверг встретимся в парке, в ресторане «Берег». Надеюсь, к этому времени вы приготовите мой гонорар – триста тысяч в долларах, остальное в золотых изделиях. Я предпочитаю кольца с крупными бриллиантами, изумруды, рубины. Их проще вывезти из страны. Только не вздумайте подсунуть мне подделки!

Шилле посмотрел на Мезенцеву долгим и мрачным взглядом.

– Да вы и правда сумасшедшая старуха.

Глафира придвинула к нему лицо и зашептала, брызгая слюной:

– О нет, мой господин… Просто я безумно хочу выбраться из этой чухонской дыры! Всего-то жалкие полмиллиона за «Буревестник» – роскошный военный план, который разрабатывали лучшие умы страны Советов! Новые системы ПВО, схемы их размещения, карта с шахтами базирования. Это шикарная сделка. Без обмана. Клянусь, ваше начальство будет счастливо заполучить такую добычу!

Шилле брезгливо отстранился, платком вытирая щёку.

– Мы изучим документы, вскоре вы получите ответ, – он повернулся, чтобы уйти, но застыл, поднял руку в перчатке.

– Кстати, где вы взяли столько крови, чтобы измазать этих крыс?

Мезенцева снова расхохоталась.

– Я вылила на них бутыль томатного соуса… Отборного американского кетчупа «Хайнс»! Отличная штука, даже странно, что основатель был немцем. Америка – вот кто новый хозяин мира!.. Я рада, что они даже вас заставили работать для блага и процветания США.

Не дослушав, Шилле спускался по ступеням вниз.

У подножия смотровой башни расположились кассы стадиона. Туристы и местные толпятся в очереди за билетами, счастливчики забирают из окошка заранее оплаченный заказ. Мария Саволайнен, жена известного репортёра, блондинка с нежными чертами всегда немного грустного лица, отходит от окошка с билетами в руках. Она в красном дождевом плаще поверх приталенного узкого платья, в изящных туфельках с перемычками. Мальчик лет одиннадцати, такой же светловолосый и стройный, как мама, ждёт её, задрав голову и глядя на башню.

– Алекси, – женщина говорит с сыном по-фински. – Мы будем смотреть футбол, плаванье, конные состязания. Ты ведь любишь лошадей?

Мальчик серьёзно кивает.

Два дня назад муж почему-то стал отговаривать Марию идти на стадион, даже предложил купить путёвки и отправить их с Алекси к морю на время Олимпиады. Это звучало странно – раньше он говорил, что такое событие нельзя пропустить.

Матиас прекрасный муж и любящий отец, их многое связывает. Они почти не ссорятся – это удивляет закройщицу Лидию Оскаровну и продавщиц, работающих в ателье Марии. Но удивляться нечему, ссоры бывают в семьях, где страстно любят или ненавидят, а Мария давно живёт с замороженным сердцем, не испытывая ни сильной радости, ни печали. В этой северной земле ей спокойно, нет желания стремиться куда-то, что-то менять. Она охладела к политике, разочаровалась в идеях, которым так пылко служила в юности. А смыслом существования стал единственный сын, выношенный в нацистском лагере и рождённый в бараке, чудом спасённый в голоде и болезни.

Война прожевала её и выплюнула – бесплодной, застывшей, жаждущей только покоя и мирных домашних занятий.

Рассеянно перебирая билеты, она чуть не столкнулась с мужчиной в клетчатом плаще. Он приподнял шляпу и произнёс с сильным американским акцентом:

– Pardon me…

Лицо со впалыми щеками, цепкий птичий взгляд. Нет, этого не может быть. Ужас неуверенности был страшнее узнавания, Мария оглянулась и поняла, что мужчина тоже узнал её.

Ошибки быть не могло. Ей перешёл дорогу Готлиб Шилле, офицер СС, начальник тюрьмы Плетцензее.

Открытие пятнадцатых Олимпийских игр в Хельсинки состоялось 9 июля. Был пасмурный день, накрапывал дождь, но голос комментатора звучал бодро и торжественно.

– Честь зажечь олимпийский огонь предоставлена финскому легкоатлету Пааво Нурми. Его рекорд в беге на длинные и средние дистанции – двенадцать олимпийских медалей, из которых девять золотых. Вот он появляется на беговой дорожке стадиона с олимпийским факелом… Взлетают голуби. Вспыхивает огонь в олимпийской чаше… Слышны аплодисменты и восторженные крики зрителей.

Ким прильнул к радиоприёмнику, жадно слушает трансляцию с открытия игр. А посреди кухни стоит Гуля Наркисовна, жена заведующего овощебазой, постоянная заказчица Анны. Она примеряет то самое белой платье из лёгкого крепдешина.

– На стадион выходят советские атлеты и представители Олимпийского комитета СССР, – объявляет комментатор. – Женщины – в бело-голубых костюмах, на мужчинах белые костюмы с ярко горящими на груди красными галстуками. Знаменосец сборной – украинский штангист Яков Куценко. Пожелаем нашим спортсменам побед и медалей!

Зазвучал спортивный марш.

– Все активней внедряется механизация в колхозных хозяйствах Кубани…

Ким вздохнул, прикрутил громкость радио.

– Ничего толком не сказали… Даже расписания нет.

Гуля Наркисовна ядовито усмехнулась своими изогнутыми, как две гусеницы, накрашенными губами.

– Что же вы думаете, про вашего Алексея будут по радио говорить? Пятиборье и стрельбу даже не транслируют! Всех интересует только футбол.

Ким посмотрел на женщину, не скрывая своей неприязни.

– Про дядю Лёшу будут говорить! Потому что он станет чемпионом… Его наградят в Кремле! Мы с мамой тоже пойдём.

Анна смутилась.

– Ким, я же тебя просила… не мешай нам! Сядь спокойно, книжку почитай.

Ким послушно взял книгу, сел у окна – не хотел спорить с матерью при чужих.

Платье облегало пышные формы Гули Наркисовны, она подняла руку.

– Вот здесь, подмышкой, тянет.

Анна немного распустила шов, придержала булавкой.

– Так лучше?

Заказчица вскрикнула.

– Осторожнее! Вы меня чуть не укололи!

– Простите, ради бога… Вот так хорошо?

– Всё равно тянет!

Анна распустила всю намётку.

Ким, уткнувшись в книгу, молча сердился на мать – вечно она робеет, извиняется перед этой буржуйкой. А та и рада издеваться над людьми.

Нет, с женщинами не сваришь каши! Ким перелистнул книжку, которую почти что выучил наизусть, нашёл любимый отрывок.

Анна украдкой смотрела на сына, а Гуля Наркисовна смотрела в зеркало и, оправляя белое платье, недовольно выговаривала:

– Ну хорошо, хорошо. Только почему-то полнит. Будто бы я уж такая толстуха! Нет, вы сделайте так, чтобы стройнило. И поскорее, уж пожалуйста. А то лето кончится, я поносить его не успею. Я приду к вам в четверг…

– Посмотрите на меня…

Рука в чёрной лайковой перчатке берёт за подбородок и поднимает голову Марии. Они вдвоём в одиночной камере в тюрьме Плетцензее, она сидит на железной койке, отрешённо глядя в стену. Колет в боку, саднят разбитые ноги, губы распухли и онемели.

Отец любил повторять, что в любой трудной ситуации на помощь приходит математика, и Мария мысленно рисует в воздухе тождество Эйлера – Е, Игрек, Икс равняется косинусу Икс Игрек Синус Икс…

Затянутый в серый мундир, будто в корсет бального платья, Шилле стоит перед ней, заложив руку за спину, другой рукой сжимая её подбородок.

– Вас били? Какой безвкусный метод. Красивой женщине нужно позволить сохранить хотя бы лицо…

Острая боль пронизывает надкостницу, Мария отталкивает руку. Шилле ждал этого, чтобы с удовольствием, с оттяжкой хлопнуть её по щеке. Удар головой о стену, вспышка, звон в ушах.

«Косинус Пи равняется минус единице…»

– Вы можете меня изуродовать, даже убить. Но вы ничего не добьётесь… Отец никогда не согласится работать на вас.

Он снова бьёт. Его бритый кадык движется под кожей, как при глотательном движении.

– Ваш отец сегодня ночью повесился в камере.

Шилле впивается взглядом, чтобы снова глотнуть, насладиться энергией боли. Мария прижимает руку ко рту, сдерживая крик.

– Вы нам больше не интересны. Я подписал документы на вашу отправку в лагерь Аушвиц – вы, коммунисты, распространяете мрачные слухи про это место. Слухи лгут, на деле всё гораздо страшнее…

Он изящно поворачивается на каблуках.

– Но вы можете купить себе свободу, – он снова наклоняется к Марии. – Нам нужен архив. Научные записи, тетради вашего отца. Сообщите, где они хранятся. И мы отпустим вас в СССР. К вашему русскому любовнику…

«Сумма корней из единицы n-ой степени при n меньше единицы равна нулю…»

Мария вскидывает голову.

– Отец уничтожил свой архив.

Шилле по-собачьи обнажает верхнюю губу и хватает её за одежду, рвёт залитую кровью рубашку на её груди.

– Жидовская подстилка! Коммунистка! Завтра я отдам тебя в казарму, к солдатским отбросам из зондер-команды. Они будут насиловать тебя без остановки несколько часов! Никто не заметит, как ты сдохнешь, и пьяные скоты будут продолжать насиловать твой труп…

«Тождество Эйлера как символ единства математики, соединяет три основные математические операции и пять фундаментальных математических констант, принадлежащих к четырём классическим областям… и часто приводится как пример математической красоты…»

Сон, бред, искажение памяти? Но ей отчётливо представляется, как Шилле рычит и набрасывается на неё, чтобы впиться зубами в её шею, перекусить артерию. Откуда взялась могучая сила в слабых руках, как удалось его оттолкнуть? Помнила только, что в отчаянии стучала по железной двери кулаками.

– Помогите! Помогите!..

Открылась «кормушка», показалось грубое лицо унтер-офицера Кравеца со следами перелома на переносице.

– Нужна помощь, господин группенфюрер?

Шилле сделал знак, Кравец отпер дверь.

– Заключённую 15/41 включить в списки на отправку в Аушвиц.

Мария помнила, как стояла, прижавшись к стене, тяжело дыша.

– Вы будете прокляты… Вас будет ненавидеть весь мир. Вы можете убить тысячи, миллионы людей… Но вам не победить! Никогда! Никогда!.. Вас ждёт расплата.

Нет, конечно, ничего этого она ему не сказала. Избитая, напуганная, растерянная девочка… Но как ей хотелось это сказать! Сколько раз она повторяла мысленно эти слова. Сколько раз удивлялась, что её тогдашнее пророчество сбылось.

Дверь в камере захлопнулась, в замке повернулся ключ.

Мария вздрогнула, услышав поворот ключа в двери. В коридоре вспыхнул свет.

– Я дома! – крикнул Саволайнен. Зашёл, щёлкнул выключателем в комнате. – Прости, задержался. Ярвинен никого не отпускал, срочно перевёрстывали номер…

Матиас снял пиджак, понюхав ткань.

– Прокурили мне весь костюм. Скорей бы развязаться с этой Олимпиадой… А почему ты сидишь в темноте?

Мария посмотрела на мужа и тихо сказала:

– Я видела Шилле.

– Что? – Саволайнен опустился на диван. – Ты ошиблась. Шилле давно убит.

– Это был Шилле. Мы столкнулись у кассы стадиона… Он тоже узнал меня.

Матиас помотал головой.

– Но я видел выписку о его смерти, когда искал тебя по лагерям, в сорок пятом году…

Мария поднялась, плотнее прикрыла дверь в комнату сына.

– Мне страшно, Матиас. Я закрываю глаза и вижу тюрьму. Допросы, камеру. То утро, когда выводили людей… Шилле стоял во дворе. Старики падали, Кравец бил их рукояткой пистолета… Там были женщины, старухи, дети.

Саволайнен обнял Марию, поцеловал её лёгкие светлые волосы.

– Милая, я с тобой. Я люблю тебя… Всё плохое осталось в прошлом. Нужно забыть.

– Нет, забывать нельзя! – проговорила она с внезапным, не свойственным ей ожесточением. – Пока он жив, я буду думать обо всех тех людях, которых он убил. Пока он жив, мы все в опасности – ты, я, Алекси!

Матиас потрясённо замолчал. А если это правда, и жена не ошиблась?

– Хорошо. Я попробую навести справки. Попрошу редакцию сделать запрос…

Тревога, вдруг охватившая его, заставила подойти к шкафу и достать высоко спрятанную обувную коробку.

– Здесь лежит пистолет. Просто, чтобы ты знала.

Матиас открыл коробку. Мария подошла, взяла и осмотрела пистолет привычно и деловито. Саволайнен невольно подумал, как мало знает о женщине, которая живёт с ним бок о бок столько лет.

Они почти не говорили о лагере, она никогда не вспоминала тюрьму, хотя он догадывался, какой ад ей пришлось пережить.

– Я купила билеты на футбол и конные соревнования, – голос Марии снова звучал привычно, немного устало. – Но мне уже не хочется никуда идти. Не оставляй меня одну, прошу тебя…

Саволайнен порывисто обнял жену. Она уткнулась лбом в его плечо.

– Поскорей бы кончилась эта Олимпиада!

– Показатели в норме.

Нестеров, голый по пояс, сидя на стуле, ощущал прикосновение к коже тёплых женских рук и холодного кружка стетоскопа. Глубоко вдыхал, задерживал дыхание. Наконец, врач отложила стетоскоп, раскрыла свою тетрадку для записей. Неодобрительно покосилась на кипятильник в стакане, на банку кильки в томате, прикрытую льняной салфеткой. Золотые часики блеснули на её запястье.

Евдокия Платоновна – крашеная брюнетка лет сорока восьми, с красивым, но каким-то застывшим, всегда непроницаемым лицом. Видимо, строгая манера и категоричность выработалась в ней от долгой работы в мужском коллективе, где в ходу и насмешки, и солёные шуточки.

– Показатели в норме. Одевайтесь.

Нестеров натянул майку, освободил место Саксонову. Коля, садясь на стул, украдкой заглянул в тетрадь докторши Гусевой.

– Давление у тебя… Хоть сейчас жениться, Лёша!

Чемпион-пятиборец Дечин, который у окна разминал плечи немолодому уже спортсмену Андрееву, высказал мнение:

– Вот отстреляется на медаль, тогда и женим. – Подмигнул Нестерову: – Девок-то много, в очередь стоят. Хоть за валюту продавай!

Гусева пристально, с научным интересом посмотрела на Алексея.

– А вы что, не женаты, товарищ Нестеров?

Алексей улыбнулся.

– Да уже почти женат. Подали заявление перед самыми играми…

Саксонов обернулся.

– Да ну? Долго ты держался, Лёха, а всё равно приплыл!

– На свадьбу приглашай! – пробасил Андреев. – Так не отделаешься!

Гусева жестом приказала Саксонову молчать, стянула его руку манжетой аппарата для измерения давления.

В комнату без стука зашёл инструктор Бовин с какими-то бумагами.

– Товарищи, важное объявление! – Бовин принюхался. – А чем у вас так пахнет?

– Скипидар! – Дечин плеснул из бутылочки на руки, растёр, снова взялся за плечи Андреева. – Самое лучшее средство – мышцы разогреть. А то у этих западников кремы всякие – химия!

Андреев как бы в оправдание указал на врачиху.

– Вот и Евдокия Платоновна одобряет!

Не удостаивая ни Дечина, ни Андреева взглядом, Гусева проронила:

– Медицина признает народные средства, но только как дополнение к научным методам лечения и профилактики.

Дечин посетовал:

– Строгая женщина Евдокия Платоновна. Живём как в пионерском лагере. В шесть – подъём, в десять – отбой. Свет вырубает и всё, не поспоришь…

– Вот и не надо спорить! – одобрил Бовин. – Товарищи, важное объявление! Сегодня после ужина в «красном уголке» пройдёт встреча с финскими журналистами. Будьте осторожны! Все ваши ответы могут быть использованы в целях капиталистической пропаганды. Короче, помешьше болтать…

Инструктор замолчал на полуслове, глядя под стол. Нагнулся, ногой придвинул к себе пластмассовое мусорное ведро и двумя пальцами достал «улику» – стеклянную бутылочку из-под кока-колы. Демонстрируя находку, он оглядел спортсменов с возмущением и укоризной.

– Товарищи, вас же предупреждали! Неизвестные напитки употреблять запрещено!

Саксонов попытался отшутиться – он, дежурный по комнате, забыл вынести ведро к общему мусорному баку.

– Да разве мы употребляли? В ихней кока-коле даже градуса нет. Что пил – что на баяне играл…

Бовин повысил голос:

– Вам все шуточки, а тут серьёзное дело! В субботу ещё экскурсия на стадион! Учтите, за самовольную отлучку будем строго наказывать…

– Попросите их ещё в комнате прибрать, – добавила Гусева. – Гантели, сумки на проходе. Нарушена пожарная безопасность.

Она показала на кипятильник.

Нестеров, убирая свою сумку под кровать, случайно увидел раскрытый чемодан Саксонова. В нём лежали пачки спичечных этикеток и коробков.

Алексей натянул через голову олимпийку и вышел в коридор.

Серов в своей комнате, напоминавшей кабинет, сидя за столом, заполнял какие-то бумаги.

– Алексей Петрович, вот хорошо, что зашли. Есть новости по нашей даме с крысами.

Он запер дверь, показал Алексею отпечатанную на машинке выписку.

– Глафира Мезенцева, эмигрантка, из семьи богатых фабрикантов. После Кронштадтского мятежа бежала по льду в Финляндию. Имеет связи с белоэмигрантским подпольем, жила в Берлине, Париже. По некоторым сведениям, во время войны служила переводчицей в одной из тюрем гестапо… Вернулась в Финляндию пять лет назад.

Алексей пробежал глазами справку.

– Наверняка остались родственники в СССР.

– Проверяем, – кивнул Серов. – Кстати, вы знали, что жена Саволайнена – тоже русская? Держит швейное ателье, где одеваются дамы из эмигрантской среды. И Мезенцева там тоже бывает.

Алексей пожал плечами.

– Нет, он не говорил. Но я могу спросить.

– Вот что… Сегодня, во время интервью журналистам «Рабочей газеты» попробуйте договориться с Саволайненом о встрече. Мы вам организуем выход в город… Постарайтесь как можно больше разузнать про эту Хильду Брук, ну и прочее, по обстановке. Не мне вас учить…

Нестеров кивнул.

– До вечера.

Серов напоследок сообщил самое важное:

– Да, во время пресс-конференции в восьмом ряду у прохода сидели Саксонов, Гороховская и Гусева, а на седьмом – Шагинян, Ромашкова и Бовин.

– А я почти не волновался, – говорит улыбчивый Витя Чукарин, гимнаст. – Ну, Олимпиада… Что такого? Просто вышел и выполнил программу.

Чемпионов собрали в «красном уголке», посадили на фоне знамён, вымпелов и портретов. Тренеры, спортсмены – всего человек тридцать – стоят у стен и окон, готовы выступить в поддержку товарищей.

За столом сидит главный редактор финской «Рабочей газеты» Ярвинен, перед ним крутятся бобины солидного, отделанного хромом магнитофона. Переводчик из советского посольства чешет по-фински как на родном. Тут и Саволайнен с фотоаппаратом: щёлкает спортсменов, ловит удачные, живые кадры. Рыжеволосая Хильда тоже напросилась, пообещав, что будет молчать и записывать – и правда, сидит в углу, делая пометки в блокноте.

Переводчик ставит микрофон перед Ниной Ромашковой.

– Я? А что говорить?..

– Что вы почувствовали, когда поняли, что побили рекорд?

– Помню, посмотрела на табло, увидела свой результат… Подумала – наверное, тут какая-то ошибка. То есть я на тренировках бросала и на 54, но здесь волнуешься сильно… А девочки уже ко мне бегут. Кричат: «рекорд, рекорд!» А я ничего не понимаю… Тренер им говорит – погодите радоваться. Может, они ещё все пересчитают…

Ярвинен спрашивает через переводчика:

– Кто пересчитает?

– Ну, судьи, организаторы… Они же ко всему стараются прицепиться, чтобы нашим медали не дать. А потом слышу, объявляют… моё имя!

Нина вдруг, без всякого перехода, заливается слезами. Прячет лицо в ладони. К ней бросаются подружки. Саксонов смеётся.

– Плачь, Нинка, плачь! Тебе можно, ты теперь навек в истории. Первая олимпийская чемпионка СССР!

Бовин приподнимается.

– Товарищи, посерьёзнее! Времени мало, не отвлекайтесь!

Ярвинен говорит по-фински, переводчик спрашивает:

– Это правда, что гимнаст Грант Шагинян имеет повреждение ноги?

Шагинян смущённо прячет глаза.

– Было дело… Ранило в сорок третьем году, на фронте. Думал, не то что гимнастикой, ходить не смогу. Инвалидом жизнь закончу…

Тренер перебивает гимнаста:

– Видали инвалида? Да у него соскок с коня – это же песня армянской зурны! Он же в Будапеште шесть золотых медалей взял на гимнастическом турнире. Сразу на четырёх снарядах! И здесь уже золото и серебро.

Шагинян улыбается.

– И ещё возьму. Завтра на брусьях…

Саволайнен фотографирует Шагиняна, Ромашкову, Саксонова. Ярвинен спрашивает:

– А всего – сколько фронтовиков в вашей команде?

Бовин пожимает плечами.

– Мы не вели подсчёт. Но, кажется, не меньше половины. Что вы хотите – всего одиннадцать лет прошло с сорок первого года…

Гимнастка Маша Гороховская поднимает руку, как в школе. Оглядывается на спортсменов.

– Можно я скажу, ребята? Многие из вас сражались на фронте, были ранены, контужены… Кто-то – как Ваня Удодов, как Витя Чукарин – чудом выжили в нацистских лагерях смерти. А кто-то работал в тылу, на заводе. Или, как я, пережили блокаду Ленинграда. В пустом холодном общежитии, когда нет сил подняться с постели… Но ты встаёшь, идёшь на крышу тушить зажигательные бомбы.

Саволайнен делает фотографии. Нестеров встречается с ним взглядом, сжимая в руке записку, в которой назначено время и место встречи. Когда все потянутся к выходу, Алексей найдёт случай сунуть записку Матиасу в карман.

– Знаете, что я думаю? Мы все фронтовики, – продолжает Маша, оглядывая ребят. – Вся страна, от мала до велика. Только война не сломила нас, а закалила. Сжала в тугие пружины. Мы узнали большое горе, но не перестали мечтать и дерзать. И мы будем бороться за то, чтобы жизнь наша была по-настоящему счастливой!

Спортсмены хлопают в ладоши – не по разнарядке, от души. Ярвинен смотрит на девушку.

– Я хотел спросить… Сборная ФРГ тоже впервые участвует в Олимпиаде. В Советском Союзе до сих пор испытывают ненависть к Германии? И к тем странам, которые воевали на стороне Гитлера?

Бовин с тревогой оглядывается на Серова, но тот молчит, молчат и спортсмены. Нестеров, сам не зная, почему вдруг вспомнил эти стихи, начинает негромко читать отрывок из Гейне:

– Ein neues Lied, ein besseres Lied, o Freunde, will ich euch dichten, – и сам переводит: – Новую песню, лучшую песню, друзья мои, я напишу для вас…

Гороховская подаётся вперёд, показывая на блокнот Хильды Брук.

– Запишите там себе… У советских людей нет ненависти к другим народам. Мы ненавидим только нацизм. Только нацизм!.. И мы никогда не позволим ему возродиться.

Зелёные лобстеры медлительно шевелят клешнями, словно монахи возносят молитвы морскому богу. Рядом аквариум с рыбой. Карпы и сазаны, перебирая плавниками, сквозь мутное стекло наблюдают за сухопутными чудовищами. Слышен стук ножей и вилок, на террасе играет оркестр.

Перед Мезенцевой на белоснежной скатерти бокал белого вина, соус, мисочка с лимонной водой для ополаскивания пальцев. Перед Шилле стакан виски со льдом.

– O! Manific! Великолепно… Я мечтала об этом два года, – Глафира с наслаждением разломила лобстера, наклонилась, чтобы высосать сок из клешни. – Мы здесь живём в нищете и убожестве, господин Крамп… В нищете и убожестве.

Шилле профессионал маскировки – в этот раз надел парик, золотые очочки с круглыми стёклами, приклеил пшеничные усы и, кажется, засунул за щеки вату, чтобы выглядеть полнее. Поэтому не ест, а только глотает виски.

– Много русских осталось в Хельсинки после войны?

Мезенцева до дна выпила бокал вина, сделала знак официанту «повторить».

– Хватает…

– Вы знаете всех?

Немец рассеянно оглядел помещение ресторана. Он задаёт вопросы как бы между прочим, но Глафиру не проведёшь.

– Я не рыба, господин Крамп, не подводите свой сачок. Кто конкретно вас интересует?

Шилле сделал глоток виски.

– Не вспомню имени, Марта или Магда… Дочь русской певички и немецкого физика. Она жила в Берлине перед началом войны… У нас было что-то вроде интрижки. Я слышал, она переехала в Хельсинки.

– Может, Мария? Её девичья фамилия Шваб. Жена репортёра из коммунистической газетёнки. У неё швейное ателье на Эспланаде. Я у них шила жакет… Ужасная обдираловка!

Шилле поморщился.

– Нет, ту звали Магда… Впрочем, забудьте. Нет смысла ворошить прошлое.

Кельнер в белой ливрее сачком вылавливал из аквариума рыбу. Крупный сазан повернулся в воде, ударил хвостом, но тут же был ловко закручен в сетку.

Мезенцева сладостно обсасывала хвост лобстера.

– Прекрасно! Жаль, что меня не видят старухи из «Русского дома». Они бы лопнули от зависти… Что скажете о деле, Крамп?

Он ответил после паузы:

– Что ж, я посмотрел материалы. Пожалуй, ваши сведения представляют некоторый интерес.

– Некоторый интерес! – передразнила Мезенцева. – Да это настоящее сокровище! А скоро я заполучу всю документацию. Средства связи, радары, передающие устройства.

Глафира подметила, как алчно блеснули его глаза за стёклами очков.

– Повторяю: мне нужно знать, как к вам попали эти сведения. Кто ваш связной?

– Хотите, чтобы я сдала вам курицу? Ну нет. Сначала купите золотые яйца.

– Вы получите свой гонорар, если выведете нас на всю цепочку от агента до курьера.

Мезенцева задумчиво отодвинула тарелку с остатками панциря.

– Зря вы отказались, лобстеры божественны. Что ж, в общем мне всё равно, как вы будете дальше разбираться с этой историей. Вы всё узнаете… Только деньги вперёд.

Шилле допил виски и щёлкнул пальцами, подзывая кельнера:

– Счёт!

– Но я собиралась взять десерт.

– Я не располагаю временем. Вы ставите передо мной нелёгкую задачу, но так и быть. Вам соберут деньги – часть наличными, часть в ювелирных изделиях, как вы просили. Встретимся в субботу в пять часов, у входа в парк Эспланада.

Принесли счёт, Шилле внимательно изучил бумагу и полез за портмоне. Мезенцева по-фински обратилась к парню в белой ливрее:

– Вызовите мне такси. Цветочная улица, дом девять. И включите сумму в счёт.

Официант вопросительно глянул на Шилле. Тот холодно кивнул.

В ателье тоже пили белое вино, загородив ширмой витрину, поставив бокалы и бутылку на раскроечный стол. Хильда и Мария сидели на диванчике, Саволайнен примостился на высоком табурете.

– Они все время говорили о войне, – недоумевала рыжеволосая Хильда. – Я понимаю, это было страшное время. Но почему русские не хотят поскорее все забыть?

– Если на твоих глазах убивают ребёнка, старую женщину, брата… Ты будешь это помнить всегда. Русские потеряли миллионы жизней.

Хильда хмурила тонкие брови.

– Значит, это будет продолжаться вечно! Мы ненавидим и боимся их, поэтому готовим новое оружие… Они в ответ боятся нас и ненавидят. И самолёт над нейтральными водами – для них угроза. Его уничтожают…

Саволайнен попытался подбодрить девушку:

– Я уверен, надежда есть. Дай мне время, на днях я что-то узнаю…

Хильда допила вино и поднялась, расправляя юбку.

– Матиас, Мария, я хочу вас поблагодарить за участие. Вы мне стали как родные, помогли пережить это трудное время. Знаете, я рада, что приехала в Хельсинки. Иначе, наверное, мы бы не встретились с Эриком. Не знаю, что бы я делала без него!

Мария дружески обняла Хильду.

– Эрик отличный парень, смотри – не упусти.

– Уж постараюсь, – впервые за весь вечер улыбнулась девушка. – Мне пора.

Саволайнен открыл дверь в кабинетик Марии, где стоял телефон.

– Хильда, мне нужно сделать звонок в редакцию. Подожди, мы тебя подвезём до отеля.

Девушка взяла свою сумку.

– Спасибо, Матиас, я хочу пройтись.

– Но на улице дождь!

– Ничего. Я люблю такую погоду.

Мария сняла с вешалки свой красный плащ с капюшоном.

– Возьми хотя бы плащ.

Хильда, поблагодарив, обняв на прощание финских друзей, накинула на голову капюшон и вышла из ателье.

Накрапывал дождь, шелестели мокрые кусты, улицы были безлюдны. Хильда шла по бульвару, думая о словах Марии. Да, боль, которую нам причиняют, отнимая близких, невозможно забыть. Война как древний скандинавский уроборос – змей, кусающий себя за хвост. Как вырваться из этого убийственного круга? Простить врага? Но разве это не признание слабости? Эрик говорит, что мы должны восстановить доверие, которое когда-то было у России и Европы. Он пацифист и выступает за сокращение вооружённых сил и расходов на оборону, за прекращение военного сотрудничества с Америкой. Пока это только студенческие выступления, но ведь они и меняют политику. Так говорил отец.

Если Эрик решится делать политическую карьеру, Хильда поможет ему. Такие люди нужны в парламенте – честные, добрые, скромные. Конечно, будет непросто пробиться, это дело нескольких лет…

Думая об этом, Хильда подходила к железнодорожному мосту, за которым начиналась улица, ведущая к университетскому кампусу. Выходя из ателье, она, конечно не заметила, как за её спиной из-под навеса автобусной остановки вышел коренастый мужчина в шляпе. Из-за шума дождя она не слышала его тяжёлой поступи, и, поднимаясь по скользким ступеням моста, и не подумала обернуться, когда за её плечом возникла тень незнакомца.

– Нет ли спичек?

– Простите…

Недоумение, попытка осознания, ужас, погружение в кошмар – Хильда пережила этот переход за две или три секунды, которые понадобились Кравецу, чтобы опрокинуть её на перила, схватить за лодыжку и сбросить с моста.

Она летела в воздухе, и её мозг перестал анализировать реальность, воспринимая происходящее как внезапно случившийся сон. Хильда увидела рассвет над бескрайним пространством свинцово-серой воды, низко над водой летящий шведский самолёт-разведчик «Дуглас». Сквозь радиопомехи звучал голос диспетчера. Это был чужой язык, но Хильда понимала каждое слово:

– Экипаж ДС-3, вы нарушили воздушную границу СССР… Экипаж ДС-3 – следуйте за бортом пограничной службы… Экипаж ДС-3, требуем подчиниться приказу.

Но шведский самолёт не поворачивал, он уходил в сторону нейтральных вод. И тогда в небе показался советский истребитель, стремительно приближаясь, накрывая «Дуглас» своей тенью.

– Огонь!

Хильда упала на рельсы. Боль взорвала её изнутри, но за мгновение до гибели она успела увидеть, как шведский самолёт, охваченный пламенем, падает в воду.

– Башня Олимпийского стадиона имеет высоту 72 метра 71 сантиметр. Именно на такую длину метнул копье рекордсмен Матти Ярвинен на Олимпийских играх 1932 года, – молодая женщина-экскурсовод подвела группу советских спортсменов к башне стадиона.

Мужчины задрали головы, оценивая высоту, а девушки-спортсменки продолжали украдкой разглядывать костюм и туфельки экскурсоводши.

– Чаша стадиона достигает в длину 243 метра и в ширину 159 метров. Внутренний вид арены напоминает древние стадионы античности…

Нестеров встал поближе к Саксонову.

– Ну что, Коля? Айда? Лучше момента не будет…

Саксонов почесал бритый затылок, украдкой глянул на часы.

– Бовин узнает – убьёт.

– Дрейфишь? А ещё фронтовик!

За стенами стадиона слышался гул толпы болельщиков, голос комментатора оглашал результаты, – шли соревнования по лёгкой атлетике. Экскурсоводша с приятным северным акцентом продолжала рассказывать:

– Стадион построен по проекту двух архитекторов: Юрьё Линдегрена и Тойво Янтти. К нынешней Олимпиаде все спортивные объекты были обновлены и перестроены.

Нестеров потянул Саксонова за рукав.

– Пошли, пока они на башню лезут… Лучше случая не будет. Скажем, что потерялись.

– Ладно. Черт с тобой!

Когда группа подошла к башне, Нестеров и Саксонов незаметно отделились от экскурсии, замешались в толпу возле кассовых окошек и уже через минуту скрылись за углом здания.

Они прошли через парк, глазея по сторонам. Коля заранее нашёл на карте адрес клуба коллекционеров – недалеко, в прогулочной части города. Нестеров проводил Саксонова и один двинулся вниз по бульвару.

Портновский манекен, выставленный в витрине небольшого ателье, привлёк его внимание. Молоденькая продавщица с чуть раскосыми глазами говорила по-русски. Она принесла ему целую стопку модных журналов с выкройками, и Нестеров купил четыре штуки, кое-как засунул во внутренний карман пиджака.

Он вышел на набережную чуть раньше назначенного времени, но Саволайнен уже ждал его, сидя на парапете, покуривая сигарету. Матиас поднял глаза на Алексея и сказал вместо приветствия:

– Вчера погибла журналистка Хильда Брук. Я не верю, что она покончила с собой. И не хочу думать, что это сделали ваши… из-за этого чёртова самолёта!

Нестеров не знал, что сказать, но Саволайнен и не ждал ответа. Он развернулся и пошёл в сторону бульвара.

– Куда ты?

Матиас махнул рукой.

– Пойдём, выпьем пива.

Потом они сидели на заброшенном причале в портовой заводи. Нестеров разулся, опустил ноги в воду. Он с удовольствием потягивал прохладное пиво из стеклянной бутылки с длинным горлышком, слушал нервную, сбивчивую речь Матиаса.

– Почему не признаться, что ваши сбили самолёт? Вот за это не любят политику Советов – вы скрываете, отрицаете очевидное… Поэтому вас все боятся!

– Пускай боятся. Лишь бы не лезли к нашим границам, – Нестеров неторопливо отпил из бутылки. – Ты хоть понимаешь, что сегодня даже одиночный самолёт может причинить противнику серьёзный вред? А если он прорвётся с ядерной бомбой?..

– У вас тоже есть бомба! Никто в здравом уме не станет на вас нападать!

Вдалеке у небольшой отмели на воду сели три большие белые птицы. Неужели лебеди? Нестеров вдохнул всей грудью, чувствуя непривычный покой и отрешённость.

– Скажи мне, Матиас… На кого ты работаешь? На американцев?

Саволайнен, не в силах сдержать раздражения, вскочил, размахивая руками.

– Ты совсем дурак? Я коммунист! Я жизнь отдал этой партии!

Он прошёлся по причалу, взъерошил волосы.

– Русские! Вы весь мир втянули в свою затею! Построить рай на земле! Но оказалось, что вместе с раем непременно надо строить ад для всех, кто не соответствует вашей картине будущего!

Нестеров усмехнулся.

– Ничего себе, разошёлся! Что тебя так припекло?..

Саволайнен, немного успокоившись, снова сел рядом.

– Не будем спорить, Алексей. У меня к тебе серьёзный разговор, – он полез в карман и достал вырезку из немецкой газеты. – Помнишь его? Готлиб Шилле, начальник тюрьмы Плетцензее…

Нестеров сощурился на солнце, разглядывая портрет.

– Я всё помню, Матиас. И тот лес, и тот день… И ту могилу, где осталась Мария.

Саволайнен торопливо перебил:

– Захоронение перенесли. В тюрьме хотят открыть музей… Я делал запрос в архив, и мне написали, что в феврале сорок пятого года Шилле погиб на линии Курляндской обороны.

Саволайнен помолчал. Затем достал другую фотографию. У большого стеклянного окна стоял человек с залысинами на лбу, с небольшими усиками. Шилле постарел, усох, но это был тот самый нацистский офицер, который летом сорок первого года расстреливал французских коммунистов в лесу рядом с военным аэродромом. За его плечом виднелся профиль женщины с заострённым носом. Нестеров узнал Мезенцеву.

– А эту фотографию несколько дней назад случайно сделал наш репортёр. На башне Олимпийского стадиона…

Нестеров быстро взглянул на Саволайнена, взял фотографию, пристально разглядывая.

– Значит, Шилле жив?

– Да. Пришлось провести целое расследование… Он въехал в страну как Сайрус Крамп, американский фабрикант. Цель – туризм и отдых.

Нестеров показал на Мезенцеву.

– Эта женщина – та, с крысами, на пресс-конференции.

Саволайнен кивнул.

– Мадам Мезенцева. Я её немного знаю. Эмигрантская община устраивает акции у русского посольства, она всегда участвует…

Нестеров почесал переносицу.

– Знаешь, у нас в газетах пишут – США принимает нацистов, даёт им работу в спецслужбах, на военных заводах… Я думал – так, преувеличение.

– Не «так»… В ФРГ год назад проходили слушания по делам двадцати пяти командиров айннзатскоманд. Тех, что казнили мирных жителей, сгоняли в лагеря. Тех, кто убил тысячи евреев в Бабьем Яре под Киевом. К реальным срокам приговорили только двоих… Остальные были отпущены на свободу.

– Ну… Зато пиво у вас хорошее, ничего не скажу.

Нестеров поднялся на ноги и начал надевать носки и ботинки.

– Мне пора идти. Дай мне эти фотографии. Поговорю с нашими… Подумаем, как быть.

– Я решил сделать репортаж о тайном расстреле французских коммунистов, – сказал Матиас.

– У меня сохранились фотографии – там, в лесу, помнишь? Можно опросить свидетелей. Отправлю материал в Париж, в еврейские организации. Попробуем возобновить дело, подать в суд. Шилле не должен оставаться на свободе.

Вместе они двинулись по набережной в сторону парка.

– Вот ты говоришь, мы, русские, перенесли на землю рай и ад. А разве Шилле не заслуживает ада? Не когда-то там, в загробной жизни, предположительно, а прямо здесь, на земле? Чтоб как следует ад, чтобы наверняка? За Марию, за всех невинно убитых и замученных? За чудом выживших? Разве он не заслужил мучительной казни?

Всё это время Саволайнен осознавал, что поступает бесчестно, и страшно тяготился своим положением. Он понимал, что должен рассказать Нестерову, как узнал, что Мария жива. Как отыскал её в конце войны и помог выехать из Германии. Но страх, который Матиас испытывал при мысли, что может потерять эту женщину, буквально парализовал его волю. Уже понимая, что Нестеров сейчас уйдёт и другого шанса открыть правду не будет, Саволайнен решительно повернулся к нему.

– Алексей, я хотел тебе сказать…

Но Нестеров озабоченно взглянул на часы.

– Прости, Матиас, спешу! Автобус отходит в пять. Завтра придёшь на стрелковые состязания? Мы выступаем в Мальми.

Пружинистой, спортивной походкой Нестеров удалялся вдоль по набережной. Саволайнен смотрел ему вслед и думал: «Так лучше. Пусть они оба ничего не знают».

Три большие белые птицы поднялись над водой и полетели в сторону заповедника.

Снова лил дождь, начинались сумерки. Шилле в рыбачьем брезентовом плаще, в резиновых сапогах, сунув руки в карманы, шагал по берегу пруда. У Мезенцевой промокли туфли, зонт сломался и обвис.

– Охота вам гулять в такую омерзительную погоду? Меня ждёт такси. Деньги при вас?

– Кто ваш агент? Где назначена встреча? – снова спрашивал Шилле с дотошностью, наводящей скуку. – Я должен отчитаться в центр. Я отвечаю за расходование средств.

Порыв ветра пробирал до костей, Мезенцева поёжилась в своей лёгкой накидке – она выходила из дома, не имея намерения разгуливать под дождём.

– Шут с вами, я скажу. Завтра, в четыре часа, у нас назначена личная встреча на стадионе в Мальми. Никаких паролей и посредников. Я получу документы сама, в женском туалете…

– Курьер – женщина? – Шилле резко повернул голову. – Спортсменка?

Глафира почувствовала злость.

– Шилле, какого чёрта вы устраиваете мне допрос? Где деньги?

Он пожал плечами.

– Глупо гулять по парку, набив карманы долларами, мадам Мезенцева. Деньги в машине. Там, у бокового входа.

– Так идёмте!

Дождь усилился, но за деревьями показались огни ресторана, послышалась музыка. В зале танцевали – тени кружащихся пар виднелись сквозь стекла, залитые дождём.

– Дьявол, неужели наконец всё закончится? – пробормотала Глафира. – Париж!.. Или сразу Нью-Йорк! Так хочется ещё пожить! По утрам пить кофе на террасе с видом на Сену или Гудзон, завести молодого любовника – араба или африканца… У вас есть любовник, Шилле? Ведь вы, кажется, не по женской части…

Мезенцева не успела договорить – её ударили сзади по голове чем-то тяжёлым. Парик смягчил удар, с ловкостью кошки она отскочила и, увидев Кравца с монтировкой в руке, мгновенно оценила опасность и бросилась бежать в сторону ресторана с криком:

– На помощь! Помогите!

Страх придал ей сил. Глафира стремилась под электрический свет, к ресторану, но, завидев Шилле, который бросился ей наперерез, свернула на боковую дорожку. Она попала в западню. Каблуки тут же увязли в глине, она поскользнулась на мокрых листьях, упала, и Кравец настиг её, зажал рот и своими огромными ручищами умело свернул ей шею.

Пока тело содрогалось в агонии, из темноты появился Шилле. Он поддел носком ноги и поднял сумочку убитой, вытряхнул в карман своего плаща содержимое – деньги, документы, ключи.

Затем Шилле и Кравец привычно взяли труп за ноги и за руки и, раскачав, сбросили в озеро.

Все дело заняло не больше минуты. Силуэты мужчин и женщин всё так же двигались в танце на веранде ресторана, звучал саксофон. Дождь усиливался. Одежда Мезенцевой, пузырясь, набирала воду, и труп, образуя чёрную воронку, погружался на дно.

– Вы не имеете права снимать спортсмена с соревнований! Он же всё объяснил! Хватит уже везде искать шпионов… Богом прошу!

Пожилой тренер Шимко, покрывшись краской от усилия, то и дело проводил пальцем под тугим воротом рубашки, где скапливался пот. В небольшой комнатке без окон, выделенной советским тренерам, было невыносимо душно, но Бовин не давал открыть двери – а вдруг до чужих ушей дойдёт их важный, политической значимости разговор?

– Бога нет! А есть – нарушение дисциплины! Побег с мероприятия! Ладно Саксонов… филуменист! А ваш Нестеров где шатался два часа? С кем встречался? Что у него на уме?

Нестеров стоял у стеллажа с журналами, косился на корешки. Всё на финском, и в основном про спорт.

– Да сказал же он: гулял, покупал жене выкройки. Оставьте вы парня в покое! – Степан Касьянович умоляюще сложил руки. – Миленькие, у вас своё начальство, у меня своё. С вас требуют шпионов, а с меня – медалей! Дайте выступить спортсмену, а потом забирайте куда хотите!..

– Что значит – куда хотите? Вы на что намекаете?

Шимко сообразил, что ляпнул лишнее, и придётся снова извиняться, но тут открылась дверь и в комнату зашёл Серов.

– Что у вас происходит?

– Снимаем Нестерова с соревнований, – категорично заявил инструктор Бовин. – За самовольную отлучку и нарушение дисциплины.

Серов молча взял из рук Бовина бумаги, перелистал, нашёл разрешение Нестерова на участие в соревнованиях. Достал из кармана перо и сделал росчерк.

– Товарищ Нестеров допущен к соревнованиям. Он отлучался в город по моей просьбе. – Серов обратился к Нестерову: – Почему вы не сообщили, Алексей Петрович?

Нестеров вздохнул.

– Да как-то не догадался…

Тренер всплеснул руками.

– Ну слава тебе, господи!

Бовин напоследок сорвал на нем злость:

– Снова про бога?! У вас что там в команде, религиозная секта?

Шимко потянул Нестерова за рукав, открыл дверь.

– Пойдём, Алексей. А то ещё каких-нибудь грехов навешают… Подготовиться спортсмену не дают!

– Степан Касьянович, я буквально на два слова с Алексеем, – попросил Серов. – И вы, товарищ Бовин, можете идти.

Оставшись вдвоём с комиссаром, Нестеров виновато поёжился.

– Как-то глупо получилось… Думал, Бовин в курсе, а тут такая ерунда.

Серов прикрыл дверь. Поправил очки.

– Алексей Петрович, хочу сообщить, что в Москве арестован шпион, который похищал сведения о наших важных военных разработках. Благодаря вам удалось вскрыть эту цепочку. Я буду ходатайствовать о представлении вас к государственной награде.

Алексей глубоко вдохнул, чувствуя нехватку кислорода – и правда, надо бы проветрить помещение. Небось, шведам и финнам дали комнаты с окнами, а советских можно и в угол запихнуть.

– Значит, спичечный коробок?

Серов кивнул.

– Да. Шпион сознался, что пошёл на преступление под влиянием любовницы. Вместе они планировали бежать из СССР.

– Значит, женщина, – Нестеров огорчённо покачал головой. – Неужели это Маша Гороховская?

– Нет, – Серов выдержал многозначительную паузу. – Мы выяснили, что у нашей «дамы с крысами», Глафиры Платоновны Мезенцевой, в Петрограде оставалась младшая сестра, Евдокия. Она поменяла фамилию, поступила в медицинский техникум… Стала врачом.

– Евдокия Платоновна? Докторша?!

– Да.

Нестеров попытался уложить в голове услышанное.

– Значит, коробок… микрофильмы… Ну, хорошо. А как же Шилле? Вы докладывали о нем? Он ведь как-то связан с этим делом?

Серов помолчал.

– Пока мы ничего не сможем предпринять. Сайрус Крамп имеет дипломатический иммунитет. Нужно ещё доказать, что он и Шилле – одно лицо. Или поймать его на передаче агентурных сведений… Но я обещаю, мы не оставим это дело. Отправим запрос в международные организации…

Нестеров пристально посмотрел на Серова.

– Понятно. Я могу идти?

Павел Андреевич со вздохом пожал плечами.

Примерно в то же время Мария Саволайнен в своём ателье обсуждала с продавщицей Айно новый заказ на ткани. Её одиннадцатилетний сын с русским именем Алексей, или по-фински Алекси, сидел у стеклянной витрины и смотрел, как на бульваре дети играют с большой, белой, по виду доброй собакой. Девочки обнимали, тискали пса, и он покорно давал садиться на себя верхом, но научить его скакать, как лошадь, у детей пока не получалось.

День снова выдался солнечным, и зелень была яркой после вчерашнего дождя. И когда тень заслонила свет, Алекси не испугался. Он смотрел на игрушку, которую держал в руках незнакомец – это был слон из лилового плюша, с бивнями из валяной шерсти и стеклянными глазами. Лицо человека, который держал слона, было скрыто в тени, но сама игрушка оказалась на солнце. Слон смущённо улыбался, в уголках его глаз виднелись морщинки, и выражение плюшевого лица было немного растерянным, но очень, очень милым.

Айно прикладывала пуговицы к тканям, а Мария записывала, какой запас необходимо сделать. В последнее время заказчицы стали выбирать большие пластиковые пуговицы, которые придавали нарядности костюмам и пальто. Скоро осень, пойдут заказы на верхнюю одежду, нужно заранее сменить ассортимент тканей и фурнитуры.

Делая пометки в книжечке, Мария вдруг осознала, что давно не слышит мурлыканье сына, который обычно, если играл один или смотрел на улицу, что-то напевал себе под нос. Женщина обернулась.

Маленький Алекси прильнул к окну, заворожённо разглядывая игрушку, которую держал коренастый человек в сером плаще, с грубым, недобрым лицом. Мария сразу узнала – это был Кравец, надзиратель в тюрьме Плетцензее.

Сквозь стекло Кравец прямо смотрел на Марию из-под нависших бровей, и его тяжёлый остановившийся взгляд явно предупреждал её о чем-то ужасном, что должно совершиться.

Звонкий стук – это рассыпались пуговицы из коробки. Голос Айно – Мария не различала, не понимала слов. Она бросилась к сыну, подхватила, унося от окна.

– Что случилось, роува Мария? Mikä pelotti sinua niin? Что вас испугало? – мешая финские и русские слова, пыталась добиться ответа продавщица.

Мария опомнилась, оглянулась. За стеклом уже никого не было, Кравец исчез.

Готлиб Шилле по материнской линии происходил из древнего рыцарского рода. В эпоху Наполеоновских войн его предки лишись баронского титула из-за семейных интриг вокруг наследства. Но мать с ранних лет внушала мальчику мысль о его блестящих перспективах, и он привык считать себя аристократом – по праву крови, личной доблести, талантов и ума. Это и заставило кадрового офицера в тридцатом году примкнуть к национал-социалистам, несмотря на то презрение, которое он испытывал к уличному сброду и, в глубине души, к самому Гитлеру, фанатику и вырожденцу.

Решив, что в его личной войне хороши все средства, Шилле перешёл на службу в СС, но не оборвал связей с военной элитой. Он разделял их надежды на то, что аристократия, сметённая с политической сцены в итоге Первой мировой, должна восстановить свои исконные права на управление Европой. Он лично знал и несчастного графа фон Штауффенберга, совершившего покушение на Гитлера в 1944 году; в глубине души восхищался его поступком.

Гитлер закономерно проиграл, но не выиграла и ставка Шилле. Германия, расчленённая и поверженная, одна приняла на себя весь позор капитуляции, а её элиты пошли в услужение – одни к большевикам, другие – к американцам и англичанам, которые весьма успешно строили новый, англо-саксонский Рейх.

Триумф торгашей, наступивший вслед за поражением великой немецкой идеи, был противен Шилле. Но Готлиб служил этому новому миропорядку из чувства высшей справедливости. В нём кипела ненависть к победившему плебсу, презрение волка к стаду баранов. Именно это общее чувство свело их с Глафирой Мезенцевой много лет назад.

Сейчас, изучая тесную, сумрачную квартирку старухи, заставленную подержанной мебелью, завешенную второсортными картинами в облупленных рамах, Шилле впервые задался мыслью – не устарел ли так же он сам с его рыцарским духом, верой в высшее предназначение, ненавистью к победителям, изрядно поизносившейся в послевоенные годы?

Нет – он поспешно отверг эту мысль. Глафира, выжившая из ума старуха, окружила себя портретами цариц и князей, чьи кости давно сгнили на разорённых большевиками погостах. Она жила прошлым, он же, Готлиб Шилле, созидает будущее. Он готовит возрождение Германии. Когда-то, может, после его смерти, а может быть и на его веку, объединённая Европа должна сбросить с плеч красного плебея, и подняться на небывалую высоту, чтобы по своим законам править миром, как это не раз бывало в истории.

Шилле стоял посреди комнаты в одном белье и в женских чулках, разглядывая поблёкшие фотографии девиц в гимназических платьях, мужчин в мундирах русской царской гвардии, и мысленно отвергал этот пыльный умерший мир. Нет, не обветшалой мишурой приманит и обманет новых плебеев Европа. Она предложит им комфорт, стремительные автомобили, морские курорты, домашние агрегаты, заменяющие прислугу. Европа создаст новый мир ярких, привлекательных, избыточных игрушек; мир видимой свободы для рабов и утончённого разврата для их господина. Мир виртуозной, наглой, необходимой, действенной лжи для всех, и блистательной правды для избранных – тех, кто управляет ложью.

Шилле включил радио и открыл платяной шкаф. Его идея была проста и великолепна в своей смелости. Он собирался стать Мезенцевой, чтобы пойти на встречу с информатором.

Любой мужчина может изобразить женщину, нужна лишь небольшая практика. Но не наоборот – лишь редкий тип женщин убедителен в мужской роли. Не нужно много косметики, иначе лицо становится клоунской маской. Увлажнить кожу, дать впитаться тональному крему, осторожно вбивая подушечками пальцев, заполняя грубые поры. Чёрный карандаш придаёт чертам грубость, лучше использовать серый или коричневый. Лёгкими движениями, будто рисуешь картину, выделить брови, подвести глаза. Нанести тени кисточкой, растушевать. Тонкие губы обвести карандашом в цвет неяркой, телесного цвета помады.

Шилле застегнул пуговицы блузки. На нем прекрасно сидел новый тёмно-лиловый костюм – тот самый, который Мезенцева заказала в швейном ателье на бульваре Эспланада. Пиджак чуть тесноват в плечах, и пояс юбки врезается в бока, но этот лёгкий дискомфорт даже нравился Шилле. Он полюбовался на свои выбритые ноги, изящные и сухощавые в тонких чулках. Туфли нужного размера он захватил с собой.

Переодетых мужчин выдаёт походка, они вихляют бёдрами и шатаются на каблуках, как портовые потаскухи. Но Шилле долго упражнялся и достиг естественности, копируя движения матери, которые с детства пленяли его грациозной плавностью.

Парик он тоже подобрал заранее – оттенок благородной серебристой седины.

Воскрешённая Мезенцева подошла к зеркалу и посмотрела на себя. Даже при жизни она не держалась с таким достоинством. Осталось припудрить лицо – лёгким прикосновением меховой пуховки.

Шилле отдёрнул занавеску, в комнату хлынул солнечный свет. Он постоял, глядя на улицу, и, дождавшись, пока Кравец, куривший сигарету возле автомобиля, поднимет вверх глаза, махнул рукой – как дама из башни замка подаёт знак призрачной надежды безнадёжно влюблённому в неё простолюдину.

Круглое здание старого аэропорта в Мальми стало местом проведения соревнований сразу по нескольким видам спорта. На взлётной полосе ещё садились и взлетали самолёты, но прилегающая территория была отдана спортсменам и болельщикам. На стоянке перед входом – машины, автобусы, велосипеды. Вокруг толпился народ, слышны были звуки музыки. На фасаде здания – большие круглые часы показывали половину четвёртого.

Мария подъехала к зданию аэропорта на своём тёмно-зелёном Saab-92. В редакции ей сообщили, что Матиас в Мальми на стрелковых состязаниях, и она решила найти мужа, чтобы срочно рассказать о том, что случилось. Что их сыну угрожает смертельная опасность, и надзиратель Кравец тоже здесь.

Стрельбы уже начались, из-за ограждения был слышен голос комментатора, выкрики тренеров и зрителей. Мария вышла из машины, взяла за руку сына. Торопливо двинулась через площадь ко входу на трибуны. Алекси потянул мать в сторону лотка, где продавали сладости.

– Мама, я хочу мороженое.

Мария оглянулась по сторонам.

– Хорошо, сынок! Сейчас мы найдём папу, и он купит тебе мороженое… Немного потерпи.

Стрелковые соревнования проходили на огороженной площадке за зданием аэропорта. На открытом воздухе были установлены мишени, расчерчены стрелковые позиции. Вокруг площадки – зрительские трибуны, почти заполненные. Мария увидела зону для журналистов, и стала пробираться туда, где были расставлены камеры, и репортёры смотрели в бинокли, что-то записывали, болтали между собой.

Диктор объявил новый этап соревнований. По именам вызывали спортсменов.

Мария подошла ко входу на трибуны, возле которого стоял полицейский. Она увидела Матиаса – тот проходил вдоль стрелкового поля с фотокамерой, делал снимки.

– Там мой муж. Мне нужно с ним срочно поговорить.

Позвали Саволайнена, он обернулся. Встревоженный, начал пробираться к выходу. Показал охране свою аккредитацию, и Марию пропустили за ограждение.

– Что случилось?

– Они нашли меня.

– Кто?

– Кравец, надзиратель в Плетцензее… Он приходил в ателье.

Саволайнен провёл Марию в журналистскую зону и усадил на скамейку. Алекси сразу встал у перил, с интересом наблюдая за стрельбой.

– Он угрожал вам?

– Он подошёл к окну и показал Алекси игрушку… Это было очень страшно! Теперь я уверена, это они убили Хильду, а хотели убить меня. Она взяла мой плащ…

Алекси подбежал.

– Папа, можно мне бинокль?

– Конечно, милый, – Матиас снял с груди бинокль и передал сыну. Взял за руку Марию. – Успокойся. Здесь ты в безопасности… Я переговорю с охраной. Потом поедем в полицию.

Саволайнен направился к охране стадиона, Мария осталась сидеть на трибуне. Она подозвала Алекси и усадила к себе на колени.

– Никуда не убегай, понял? Есть люди, которые хотят нам зла, мы в опасности.

Мальчик кивнул.

– Мама, а почему дяди стреляют?

– Это соревнования, милый… Они соревнуются, кто лучше попадёт по мишени.

– А зачем?

Диктор объявлял выход новой группы спортсменов.

– Ерхо Саар… Збигнев Сметан! Ханс Нордстрем… Алексей Нестеров!

Мария вздрогнула. Не такая уж редкая фамилия, наверняка в СССР тысячи, десятки тысяч Алексеев Нестеровых, и вот один из них сейчас выходит на поле. Но, подчиняясь любопытству, Мария взяла у сына бинокль. Как он выглядит, этот Алексей Нестеров – взрослый или совсем молодой?

Журналисты подтаскивали штативы ближе к мишеням. На поле выходили спортсмены – разминали руки, делали приседания. Тренер в бело-синей форме что-то помечал в своих листках. Мария слышала русскую речь.

– Андреев, Нестеров, приготовиться!

Мария никак не могла поймать поле в объектив бинокля, всё расплывалось перед глазами. Наконец, она сообразила покрутить колёсико настройки, увидела ряд мишеней, спины, затылки стреляющих. Взрослый, молодой? Вот этот, с рыжими бакенбардами? Или тот, в зелёной куртке? Наушники на головах спортсменов делали их всех похожими.

Команда. Спортсмены подняли руки с пистолетами, прицеливаясь. Команда. Раздались выстрелы.

Мария прошептала.

– Не может быть… Нет, этого не может быть.

Она опустила бинокль. Второй слева, плечистый, с тёмным стриженым затылком, повернулся, и ей показалось… Нет, это просто глупая фантазия. Снова зазвучали выстрелы.

– Мама, когда мы пойдём есть мороженое? – напомнил Алекси.

Мария взяла его за руку и поднялась с места, оставив на трибуне бинокль.

Арбитры снова подбежали к мишеням. Нестеров и Андреев ушли с позиции, сняли наушники. Киреев записывал результаты. Шимко хлопал спортсменов по плечам.

– Андреев – молодец! Обстрелял норвежца! Нестеров, идём на бронзу!

– В раздевалку! – отправил всех Киреев.

Но Алексей уже заприметил за ограждением Саволайнена и протиснулся к выходу. Нужно найти Матиаса и сообщить ему новости насчёт Шилле. И адресами, что ли, обменяться, а то снова потеряют друг друга на десять лет.

Зрители уходили с трибун на перерыв, который объявили до выступления винтовочников. Награждение позже. Бронза в командном зачёте – ну что ж, хорошо!

Народ толпился на небольшой площади перед зданием аэропорта, покупали сладости и лимонад. Ребятня кружилась на каруселях, у входа в детский городок возвышался огромный гусёнок и, чуть поменьше, мышь в красных трусах, с круглыми ушами. «Вот бы Кима с Анютой сюда», – подумал Нестеров, осознавая вдруг, что успел соскучиться по жене и сыну. Сын… Он вернётся, сядет и поговорит с Кимом. Скажет, что он – его настоящий отец, что знал его мать до войны. Есть неправда, которая рано или поздно становится правдой, и это будет самая правильная правда из всех.

Саволайнен стоял у лотка с мороженым, в небольшой толпе зрителей.

– Матиас! – окликнул Нестеров, но тот не услышал.

В небе развевались разноцветные флаги, звучал финский спортивный марш.

Кравец наконец припарковался, заняв освободившееся место рядом с зелёным «Саабом», вышел из машины, открыл дверь и галантно подал руку даме в тёмно-лиловом костюме.

Дама огляделась и неторопливой плавной походкой направилась в сторону детского городка.

Большие часы на здании аэропорта показывали без пяти минут четыре.

Врач Гусева, бледная, внезапно постаревшая, с глубоко очерченными складками носогубных морщин, медленно поднималась по ступенькам уборной. Пережитый ужас разоблачения, выматывающий многочасовой допрос, подробный инструктаж перед операцией – она спала этой ночью не больше двух часов и двигалась механически, словно в тумане.

Евдокия понимала, что документы успели подменить, и значит, она вовлекает сестру в опасную игру спецслужб. Но в эту минуту её меньше всего интересовала судьба Глафиры. Гусева слишком хорошо понимала, что ждёт её по возвращении в СССР. Она оглянулась на сотрудницу, которая на небольшом удалении сопровождала её к уборным. В голове стучало одно только слово: «Побег, побег…»

Румяная молодая лоточница быстрым круговым движением скрутила шарик шоколадного пломбира и отправила в конус вафельного стаканчика. Алекси взял мороженое, вежливо поблагодарил. Саволайнен протянул продавщице купюру.

– Матиас! – раздался голос Нестерова.

Молодая женщина в синем платье, стоявшая в очереди за мороженым, обернулась, и Нестеров подумал, что впервые видит человека, который был бы так похож на другого, давно умершего. Но вдруг её глаза расширились, на лице отразился ужас узнавания.

Нестеров застыл на месте.

Саволайнен продолжал искать по карманам сдачу, продавщица наполнила мороженым ещё один стаканчик. Матиас машинально взял его.

– Здравствуй, – сказала Мария по-русски.

– Здравствуй, – эхом ответил Алексей.

Они стояли, глядя друг на друга, не находя слов. Наконец, Нестеров перевёл глаза на мальчика. Почти ровесник Кима, но выражение лица такое детское, беспечное.

– Это твой сын?

– Да, – Мария взяла под руку Саволайнена. – А это мой муж…

Нестеров посмотрел на Саволайнена. Спросил без злости, по-дружески:

– Почему ты мне не сказал? Ведь это ничего не изменит…

Матиас молчал.

Алекси разглядывал Микки-Мауса, раздумывая, стоит ли просить родителей покатать его на карусели, или он уже слишком взрослый для этого. Потом он увидел девочку с красным воздушным шариком, которая шла вместе с родителями в сторону автомобильной стоянки. Алекси загляделся на шарик, сам не замечая, что идёт вслед за девочкой, облизывая мороженое, ни о чем не думая, просто озираясь по сторонам.

Со стороны уборной послышался истошный крик. Мужчина в юбке и в женских туфлях, петляя, бежал сквозь толпу. Парик упал с его коротко стриженной головы, он смешно перебирал тонкими ногами.

«Это клоун, – подумал Алекси. – Смешной клоун из детского городка».

Люди почему-то отскакивали от него, а сзади бежали какие-то люди.

«Это представление, как в цирке. Сейчас они придумают что-то смешное, и все удивятся, и будут хлопать в ладоши».

Другой клоун в клетчатом костюме тоже бежал, на бегу вынимая пистолет.

– Стой! Буду стрелять!..

Алекси не боялся, поэтому не отскочил и не испугался, когда клоун на бегу схватил его за плечи, поднял вверх и прижал к себе.

– Не стреляйте, ради бога! – громко закричала мама, Алекси узнал её голос.

– Пусти, – попросил он противного клоуна, но тот не слышал. Он пятился к машине, прижимая мальчика к своей груди.

Мама и какой-то незнакомый мужчина бежали и что-то кричали. В машине сидел ещё один клоун с толстым красным носом. Алекси уже не нравилась эта игра, но он не знал, как её остановить.

Совершенно потерянный Саволайнен, не понимая, что произошло, продолжал стоять возле лотка. Мороженое в его руках таяло и капало на землю.

Зелёный «Сааб» Марии летел по дороге. Увидев, как Шилле схватил её сына, не помня себя, она бросилась к машине. Нестеров оказался рядом.

«Сааб» то и дело заносило, сигналили встречные.

– Давай я сяду за руль?

– Нет, я сама… Там, возьми, пистолет…

Он открыл «бардачок», взял привычный руке «макаров». Чёрный «Опель» показался впереди за поворотом, он быстро уходил по трассе.

– Алекси! – вскрикнула Мария, увидев голову мальчика на заднем сиденье «Опеля».

Нестеров открутил окно.

– Уйдут. Надо стрелять.

– Только не убей его, – взмолилась Мария.

– Я снайпер. Я буду стрелять по колёсам.

Мария надавила на газ. «Опель» съехал с трассы, повернул в сторону леса.

Нестеров вытянул руку с пистолетом в окно и выстрелил.

Мария увидела, как «Опель» занесло, крутануло на дороге, машина мордой въехала в дерево. Задняя дверь распахнулась, и Шилле в женской одежде выскочил, схватил Алекси и потащил в заросли.

Мария подъехала, остановила «Сааб». Нестеров выскочил из машины и бросился наперерез убегающему нацисту. Закричал по-немецки:

– Отпусти ребёнка!

Шилле оскалился.

– Попробуй забрать!..

Нестеров, пробегая мимо «Опеля», увидел раненого Кравеца, который разбил лбом стекло и теперь пытался вытереть залитые кровью глаза. Нестеров выстрелил без раздумий. Прозвучал ещё один выстрел, боль обожгла плечо.

– У него оружие! – закричала Мария.

Шилле, ковыляя, приближался к зарослям ольхи, за которыми тянулась лесополоса. Левой рукой прижимая к себе мальчика, в правой он держал «люгер».

– Отпусти ребёнка, гнида! – снова потребовал Нестеров.

– Забери!

Шилле выставил ребёнка перед собой, и, прикрываясь им, снова сделал выстрел. Нестеров вскинул пистолет.

– Не-ет! – закричала Мария и закрыла лицо ладонями.

Пуля коммуниста Нестерова вошла ровно посередине лба Готлиба Шилле, бывшего офицера СС, несостоявшегося барона, разоблачённого агента и несмешного клоуна. Алекси вырвался из его ослабевших рук и бросился к Марии с криком:

– Мама!..

Мария схватила сына, прижала к себе и окаменела, закрыв глаза. Тонкая паутина мгновений всё дальше отодвигала её от пропасти ада, в который Шилле был вынужден провалиться в одиночестве.

Нестеров стоял на опушке леса и смотрел на воскресшую женщину, которую он по-прежнему любил горячо и неизбывно. На мальчика, который мог быть его сыном, но оказался сыном забытого друга. Он мысленно прощался с ними навсегда.

Всё ближе звучала сирена. Подъехали машины, из машин выскочили полицейские, с ними был Саволайнен.

«Я же ранен», – вспомнил Нестеров, увидев, как кровь течёт по руке. Кружилась голова, он уронил пистолет и упал на мягкую землю.

Мария склонилась над ним, и пока полицейские не подбежали, Нестеров успел прошептать:

– Нам ничего не изменить. Не изменить себе…

Газеты, радио, киножурналы и новинка в советских домах – телевидение – освещали ход Олимпиады-1952. Наши спортсмены с боем брали одну награду за другой, это был настоящий прорыв! Гребля, бокс, тяжёлая и лёгкая атлетика, борьба – корреспонденты всех стран отмечали, что русские отлично выступают в разных дисциплинах. Конечно, футбол – больной вопрос отечественного спорта, прозвучал трагической нотой в общем хоре триумфа… Зато в гимнастике нам не было равных. Командное многоборье у мужчин и женщин, кольца, брусья, прыжки. Семь золотых медалей у гимнастки Марии Гороховской! Этот рекорд так и не будет побит.

Мальчик Ким бегал в телевизионный клуб, где можно было смотреть трансляцию соревнований на небольшом экранчике КВН-49, а дома просиживал возле радиоточки, жадно ожидая репортажей со стадиона.

Как назло, стрелковые состязания освещались очень слабо, и узнавать их результат приходилось из газет, иногда лишь на другой после событий.

А тут ещё к маме снова пришла эта противная Гуля Наркисовна, опять недовольная тем, что швея не распустила подмышками и не подтянула в талии платье, сшитое по картинке из трофейного фильма «Мост Ватерлоо».

– Вы что, сами не видите – здесь мне туго, а тут широко! – тон заказчицы становился все более требовательным, пока мать терпеливо перекалывала булавки. – Смотрите, теперь здесь торчит!

– Здесь вытачка, я заглажу утюгом.

– А воротник? Я же показывала вам на картинке. Воротник лежит красивой фалдой, а не висит, как занавеска!

– Там другой материал, – оправдывалась мать.

Ким вдруг услышал заветное слово «стрельба» и до упора выкрутил ручку громкости радио.

– Произвольная винтовка с трех позиций, Анатолий Богданов, золото! Малокалиберная винтовка с трех позиций, Борис Андреев, бронза! Малокалиберная винтовка лёжа, Борис Андреев, серебро… Пистолет пятьдесят метров – Алексей Нестеров, к сожалению, выбыл из соревнований с четвёртым результатом. Но его товарищ по команде Борис Андреев получает сразу две медали…

Ким закричал, услышав знакомое имя.

– Четыре медали! У наших четыре медали в стрельбе!.. Мама, ты слышала? Наш папка там, на Олимпиаде! У нас четыре медали в стрельбе!!! Ура!..

Он бросился прыгать возле плиты на крошечной кухне от радости, что услышал долгожданное имя, что наши взяли медали, что сам он тоже хоть немного причастен к этому празднику ловкости, силы и меткости, в котором лучшая в мире страна показала такой результат!

Гуля Наркисовна, стоявшая в коридоре у зеркала, повернулась к мальчику всем своим корпусом. В розовом платье с воланами она напоминала очень большую конфету-батончик в скрученной с двух концов обёртке.

– И чему ты радуешься? Ничего ваш Нестеров не получил.

– Ну и пусть! – огрызнулся Ким. – Все равно он был в команде! Мой папка участвовал в первых Олимпийских играх от СССР… Понятно вам?

– Ким, я тебя прошу, – вздохнула мать.

– Тут не просить, тут ремня ему дать! – вскипела Гуля Наркисовна. – Грубиян, отребье! И какой он тебе папка? Так, подженился на время… Как пришёл, так и уйдёт!

Анна от неловкости выронила коробочку с булавками, а Ким вдруг сжал кулаки и шагнул к противной женщине, набычив упрямый лоб и подбородок.

– А это не ваше дело! В нашем доме мы сами разбёремся, как нам жить! Тут наша территория! А вы… вы уходите!.. И забирайте ваше платье!..

От изумления Гуля Наркисовна вытаращила глаза. Анна хотела что-то сказать, но Ким вдруг оборвал её сурово, по-мужски:

– Мама, не унижайся! Не надо нам её денег! Как-нибудь проживём.

Пока заказчица собирала вещи, все молчали. Уходя, Гуля Наркисовна хлопнула дверью, крикнув уже из подъезда:

– Он вам ещё покажет! Отребье!

Мать села на табуретку, пристально и странно глядя на сына.

– Ты только не плачь, – Ким погладил мать по плечу. – И не ругайся. Проживём. Я на рынок пойду помогать. И дядя Лёша скоро вернётся…

Анна порывисто обняла сына и прижала к себе. Нет, она не плакала – наоборот, улыбалась.

– Ну раз уж назвал… называй его папкой.

Первое выступление советской команды на Олимпиаде кардинально изменило соотношение сил в мировом спорте, наши чемпионы установили несколько мировых рекордов. Сборная СССР завоевала 22 золотых, 30 серебряных и 19 бронзовых медалей, уступив в медальном зачёте только США.

Олимпиада в Хельсинки вошла в историю как Игры, которые формально не были завершены. Президент МОК Зигфрид Эдстрем во время своей заключительной речи забыл произнести формулу, предусмотренную Олимпийской хартией: «Объявляю Игры XV Олимпиады закрытыми».

Шведский самолёт «ХУГИН», сбитый советским истребителем, был найден в нейтральных водах неподалёку от острова Готланд только в 2007 году. В самолёте были обнаружены останки четырёх членов экипажа. Судьба четырёх других шведских разведчиков, которые находились в самолёте, до сих пор остаётся неизвестной.

Правительства Швеции и Финляндии долгие годы скрывали своё участие в операциях НАТО против СССР, а впоследствии и России под видом сохранения формального нейтралитета. Но начало СВО в 2022 году расставило все шахматные фигуры по местам. Наследники нацистских преступников и полицаев вновь пытаются взять реванш за своё тотальное поражение, пользуясь забвением и невежеством своих народов. Но мы, потомки победителей, не забудем подвиг наших отцов и дедов. И не примем оправданий за преступления нацистов никогда.