© ООО «МайнМедиа», автор Александр Медведев, 2026

© ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Я решил написать эту книгу, когда почувствовал необходимость глубже понять самого себя. Мне вдруг стало ясно, что выступления со сцены – прекрасный формат, но его недостаточно. В моей жизни было всё – громкая слава, деньги, успех, падение, отчаяние и новый взлёт. В какой-то момент я буквально воскрес. Казалось бы, лучшего и желать нельзя. Но почему всё произошло именно так и именно со мной? Начав работу над книгой, я был удивлён – в процессе написания текст сам начал подсказывать решения и ответы на те вопросы, на которые я никогда бы не смог ответить, крутясь в бесконечном водовороте концертов, тусовок и интервью.

В книге я намеренно опустил некоторые моменты своей биографии. Также хочу извиниться перед читателями за некоторую непоследовательность и калейдоскопичность повествования – это продиктовано самим ритмом жизни поп-звезды. Заметки, которые позже превратились в книгу, я писал в перерывах между концертами – в самолётах, в гримёрках и отелях. Тем более я никогда раньше не писал книг – это для меня новый и совершенно удивительный опыт, который мне хотелось бы разделить с каждым, кто готов потратить время на чтение этих страниц.

Я родился в Новосибирске, но одно из моих самых ярких детских воспоминаний – замечательный город Алматы, куда мы с мамой и бабушкой ездили каждое лето. В Алматы жили наши родственники – мамина двоюродная сестра, родная сестра бабушки и моя племянница Юля. Это был короткий, но удивительный период моей жизни. Жили мы на Элеваторе. Не самый, конечно, удачный район – грязноватый, индустриальный. Но всё равно для нас, детей, это было прекрасное, весёлое и беззаботное время.

Весь Алматы опутан сетью арыков – бетонных каналов с холодной водой из горных рек. В жарком и засушливом климате без таких сооружений никак. Помню, как мы катались на кусках пенопласта с этих бетонных водяных горок. Было очень круто и весело. Может быть, именно тогда у меня завязались особые отношения с водой. Я очень люблю воду и считаю, что она правит миром. Она запоминает наши слова, чувствует настроения и мысли. Не будет воды – не будет земли и вообще ничего не будет.

Моё первое воспоминание о Новосибирске – наша пятиэтажка на улице Новая Заря, в которой мы жили с мамой, бабушкой и братом Мишей, песочница во дворе, где я лепил куличики, и моя бабушка Вера Михайловна, шагающая через двор в цыганской юбке с прицепленными к ней железными пробками. Эти пробки жутко гремели, и весь двор сразу узнавал, кто идёт.

Бабушка по специальности была парикмахером, но кроме того, окончила кулинарный техникум. У неё был шестой разряд поварского искусства – кухня народов мира, – но когда семье понадобились деньги, она его продала. Летом бабушка работала поваром в пионерском лагере имени Олега Кошевого. Это моё место силы, с ним у меня связаны лучшие детские воспоминания. Высокий берег Оби, лес, воздух, громадные пионерские костры, песни… Современной молодёжи, наверное, очень не хватает всего этого.

Я вспоминаю утро, скрипящую кровать с железными прутьями, солнечный свет, льющийся в маленькое окошко барака. Уже около одиннадцати часов, все дети сделали зарядку, отстояли линейку, подняли флаг и разошлись по своим делам. А я только просыпаюсь. Я не торопясь вставал, запирал дверь барака на ключ и направлялся в столовую. От нашего барака к корпусу столовой вела широкая бетонная дорога, и в сильный ливень по ней бежали потоки воды – настоящие реки. Иногда с трудом можно было устоять на ногах. В те моменты я любил скинуть башмаки и пройти до столовой босиком. Это было невероятно круто и чем-то напоминало бетонные горки Алматы.

В столовой меня ждала тарелка манной каши, заботливо накрытая другой тарелкой, кусочек масла и кусочек хлеба. Чего ещё желать? Жизнь удалась! Я король положения! По вечерам дети выстраивались ко мне в очередь за хлебом, потому что у меня был доступ к хлеборезке. Это устройство всегда меня пугало, но зато я мог нарезать целую гору хлеба и всех угощать. Перед сном полагался один кефир, но дети хотели большего.

Поскольку бабушка была главным человеком на кухне, её все обожали. Она была круче директора пионерского лагеря, и это понятно – поесть любят все. Так что для меня лето в пионерском лагере было настоящим раем.

Я всегда любил природу, обожал собирать грибы. Как-то раз я обнаружил на берегу Оби бескрайние поля сморчков, которые росли прямо на песке. Это выглядело завораживающе. Если бы это увидел владелец какого-нибудь ресторана, он бы, наверно, решил, что нашёл своё счастье. Помню, я набрал несколько пакетов сморчков, притащил на кухню, а бабушка пожарила их с картошкой и накормила всех работников лагеря. Я до сих пор знаю все грибные места у себя на родине. У нас есть почти все съедобные грибы – подосиновики, маслята, белые, но почему-то нет моих любимых лисичек.

Однажды, когда, уже будучи звездой, я приехал в лагерь Кошевого и оказался на территории, ко мне подошёл охранник и спросил: «Вы что тут забыли?» Я ответил: «Как что? Здесь дом моего детства». Разглядев меня, он засмеялся: «А я вас сразу не узнал. Здесь о вас на каждой линейке рассказывают». Я сказал, что просто хочу спокойно побродить, посмотреть по сторонам и подышать здешним воздухом. Он не препятствовал.

Рядом с лагерем находился известный пансионат «Сосновка». Каждый день я ходил туда загорать и слушать музыку. Помню, лежу на пляже, уже вечер, закат, лодки, а из динамиков в пансионате поют Татьяна Буланова с группой «Летний сад», Марина Журавлёва, «Мираж»… Я воображал, что и мой голос звучит оттуда… Наверняка все помнят популярный в своё время мультфильм «Чип и Дейл спешат на помощь». Мне очень нравилась песня из заставки, и я вдохновлялся ей даже больше, чем песнями известных исполнителей. Я хотел петь именно так. Кстати, благодаря этой песне не только у меня, но и у многих наших артистов возникло стремление к качественным аранжировкам и хорошему танцевальному ритму. Многие наши звёзды вышли из «Чипа и Дейла»… Я говорил себе: я должен стать артистом, я сделаю это. И я сделал.

Позже мне удалось реализовать свою детскую мечту, причём в буквальном смысле. Приехав в «Сосновку», я попросил звукорежиссёра погромче включить мои песни, а сам вышел на берег своей любимой Оби и сел в лодку. Было уже холодно и ветрено, пляж пустовал, пансионат был закрыт, а я сидел в лодке и слушал себя. Это было прекрасно.

Помню, очень любил приезжать в лагерь Кошевого на новогодние каникулы. Это было особенное, магическое время. Уснувший лес, в лучах зимнего солнца искрится снежная пыль… Чистый, бездонный воздух. Тихое слово или хруст ветки слышны за километр. Благодаря бабушке мне была доверена ответственная и почётная миссия – упаковывать подарки. Я сидел в комнате, окружённый горами коробок конфет, мандаринов, печений и шоколадных дедов морозов, и раскладывал всё это в подарочные коробки. И заодно наедался от пуза. До сих пор помню особый, ни на что не похожий запах – свежей упаковки, сладостей, мандариновой кожуры. Друзья звали меня кататься с горки, но какая, к чёрту, горка, когда ты распоряжаешься двадцатью килограммами конфет?

Лагерь имени Кошевого навсегда останется со мной. Земля меня там бьёт током. И, конечно, это память о бабушке.

* * *

У моей бабушки, по её собственным словам, были цыганские корни. Род её происходил из города Алейска Алтайского края. В семье росли шесть детей, жизнь была непростой, поэтому бабушка рано начала работать. Как бы там ни было, темперамент у неё был определённо цыганский – она обожала свободу, размах, щедрость. Шла по жизни с лёгкостью и удалью; никакие трудности не могли её испугать. В отличие от мамы, которая по характеру была скорее сдержанной и закрытой, бабушка обладала бойкой, решительной, артистичной натурой. Что называется, душа нараспашку. Я всегда смотрел на неё с восхищением и очень многое от неё перенял. Она научила меня не отворачиваться от своего предназначения. Я считаю, что именно благодаря бабушке я стал тем, кем стал.

Помню, когда в лагере Кошевого устраивались ночные тусовки с песнями и шашлыками на берегу Оби, бабушка всегда брала меня с собой. Она была душой компании – красиво и увлекательно говорила, великолепно пела и танцевала у костра в своей цыганской юбке с гремящими пробками. Люди всегда к ней тянулись – она умела зажечь их своей мощной, необузданной энергией.

Поскольку во мне очень много от бабушки, у нас с ней всегда была прочнейшая связь, которая сохраняется и по сей день, когда она уже оставила этот мир… За какое бы дело бабушка ни бралась – у неё всё выходило чётко и ладно; всё сделанное ей оставалось надолго – и в мире, и в памяти людей. Вещи и люди ей покорялись… А материлась она так, что это достойно отдельной книги. Помню, её любимым выражением было: «Рот закрой, землю видно». Сам не знаю, что это значит, но в бабушкином исполнении звучало очень смешно. Я, если честно, сам обожаю материться, делаю это хорошо и не без гордости признаю, что это искусство передалось мне от бабушки. Она всегда напоминала мне Фаину Раневскую – женщину такого же огненного темперамента и абсолютно независимого характера.

* * *

Бабушка работала главным поваром в ресторане «Русь» и поддерживала нашу семью не только морально, но и материально; без неё мы бы точно не выжили. В те времена, когда в магазинах купить практически ничего было нельзя, через мой детский желудок прошла кухня всего мира. Поэтому я абсолютно всеядный. Только рыбу не ем, разве что очень редко. И ещё не люблю чеснок, петрушку и кинзу. Зато гречку и мясо по-французски могу есть с утра до ночи.

Ресторана чище бабушкиного я в жизни не видел. Мясной цех в целях дезинфекции каждый вечер засыпался двенадцатью килограммами соли – у мух не было шансов. Всё было очень аккуратно, ножи-вилки в ящиках, каждый кабинет запломбирован. Как-то ночью, во времена сухого закона, в «Русь» приехали депутаты: «Вера Михайловна, водочки дашь?» Бабушка сказала: «Ну, водочки-то дам». Но какой уважающий себя депутат станет пить водку без закуски – даже во времена сухого закона? В ресторане никакой еды на тот момент уже не осталось. Бабушка, недолго думая, нашла где-то отрезанные кончики огурцов-помидоров на выброс, нашинковала, сбрызнула чем-то, и вуаля: «Мальчики, салатик!» В итоге депутаты уехали домой сытые, пьяные и счастливые.

С прабабушкой

Бабушка была с фантазией и очень весёлая. Она каким-то удивительным образом успевала всё. Придя домой после работы в ресторане, она накрахмаливала марлю, вешала её сушиться на кухне и ложилась спать на пару часов. А утром в нашей «однушке» уже выстраивались в очередь пять официанток из ресторана «Русь». Бабушка сооружала для них колпаки из марли, делала им причёски, причём всё это должно было соответствовать тогдашним стандартам общепитовского заведения. Я наблюдал за процессом с раскладушки, на которой мы с братом спали по очереди. После этого надо было ещё накормить Мишу завтраком и отправить в школу (благо я не учился), собрать раскладушку и выгулять собаку. Наверное, хорошо, что в то время не было гаджетов, – никто не отвлекался на всякую ерунду. Иначе как можно было всё это успеть?

* * *

Помню, как однажды влюбился в девочку из пригорода. Это была неразделённая любовь. Девочка была с голубыми глазами и нежным голосом; я очень по ней страдал. Бабушка выгребала для меня двушки из ресторанной кассы, и я бегал звонить своей возлюбленной из телефона-автомата. Занимал будку часа на два, объяснялся в любви, плакал, а снаружи выстраивалась огромная очередь, где меня крыли последними словами, так как телефон был один на весь район. Это было очень чистое, светлое и весёлое время.

* * *

Когда мне было лет десять, я оказался в интернате для трудных подростков. Отдать меня туда было коллегиальным решением школы, и мама была с ним согласна. Я её, в общем-то, вполне понимаю: её и бабушки целыми днями не было дома, мы с Мишей были предоставлены сами себе и всё время дрались. При этом Миша был тихим и спокойным ребёнком, чего нельзя сказать обо мне. Мама поговорила с завучем школы, где я учился, и та предложила отдать меня в интернат, заметив, что я «совершенно неуправляемый». Я и правда был таким.

В интернате я провёл недели две. Помню, там был очень высокий забор. Когда в интервью меня спрашивают, как мне там жилось, я привожу в качестве примера фильм «Хозяйка детского дома» с Натальей Гундаревой. Там есть пронзительный эпизод, когда главная героиня приходит в интернат и приносит ребёнку яблоко, он протягивает за ним руку через решётку, а оно застревает… Маме этот пример не нравится, она говорит, что я слишком сгущаю краски и со мной ничего подобного не было. Может, и так, но зато лупили меня там почти каждый день. Дело в том, что в интернате жили подростки, которые были намного старше меня. У каждого из них родители либо сидели в тюрьме, либо были лишены родительских прав, либо умерли, и тут пришёл я – такой холёный, красивый, да ещё и при живых родителях. Кроме того, все знали, что моя бабушка работает в ресторане. Это при том, что эти подростки находились в интернате постоянно, а я пришёл всего на пару недель. Как бы там ни было, я всегда мог за себя постоять – слава богу, рука у меня тяжёлая. И всё-таки нелегко было осознавать, что родная мать выставила тебя из дома.

Плюсом интерната было то, что днём меня никто не ограничивал в передвижении – я садился на трамвай, проезжал пару остановок до бабушкиного ресторана и шёл к ней обедать. Кроме того, на выходные меня отпускали домой. Насколько я понимаю, бабушка не знала о мамином решении, но мама никогда не настаивала, чтобы я держал это в тайне. Я сам не хотел об этом говорить. И о том, что меня бьют, тоже молчал, а то бабушка всем бы головы поотрывала. Я просто приходил к ней, обедал, а вечером возвращался обратно. Было слегка грустно, но я не унывал. Пару раз я приводил в ресторан ребят из интерната, и бабушка их кормила. Когда спрашивала, кто это, я говорил, что друзья.

Однажды подростки чуть не устроили в интернате пожар, и после этого мама решила, что мне там оставаться опасно. Вскоре я вернулся домой.

* * *

Всё моё безумно счастливое детство прошло в ресторане «Русь». Он был в двух шагах от моей песочницы, поэтому ходить туда я начал лет с трёх. Я шёл через двор с гордым и важным видом, чувствуя себя под бабушкиным покровительством. Директриса ресторана терпеть меня не могла, потому что я был, что называется, не комильфо. Например, одним из моих развлечений было залезть под стол и связать посетителям шнурки. Клиент приглашал даму на танец, вставал из-за стола и тут же падал.

Ещё я развлекался тем, что подсовывал пьяным клиентам чужие номерки, и они уезжали домой не в своих шубах. Завсегдатаи ресторана, которые уже привыкли ко мне, говорили бабушке: «Смотри, опять твой лазает под столами. Коленки все порваны». У меня тогда были роскошные кудри, из-за чего за мной закрепилась кличка «Пушкин». Из-под столов я слышал разговоры посетителей: «Девки, смотрите, вон Пушкин лазает. Прячьте номерки, а то опять в чужих шубах домой пойдёте». За эти шубы бабушка утром готова была меня убить. «Ты чего творишь? – кричала она. – Мне опять из-за тебя идти ресторан открывать, с шубами этими разбираться?» В ресторане от меня никому житья не было, а я очень веселился. И если что – нырял за красную бархатную занавеску, за кулисы, где никто не мог меня найти.

Меня воспитывали женщины. Мой отчим Николай – мамин муж и отец брата Миши – с нами не жил, мама развелась с ним, когда мне было четыре года. Тем не менее я знал о его существовании и долгое время считал своим родным отцом. Правда о моём рождении всплыла, когда мне исполнилось шестнадцать и мы с мамой отправились в паспортный стол. Она сказала, чтобы я в своём паспорте вместо отчества «Николаевич» написал «Владимирович». Для меня это был шок. До шестнадцати лет у меня даже на школьных тетрадях было написано: «Медведев Александр Николаевич». В тот момент я понял, почему ревел всё детство.

Позже я узнал, что все эти годы Владимир, мой настоящий отец, жил в двух шагах от нас, через дом. Говорили, что он сидел в тюрьме, любил выпить и поискать приключений на свою голову, был любимцем женщин и красиво пел под гитару. Насколько я понимаю, бабушка и мама категорически пресекали всякие его попытки встретиться со мной. А может быть, таких попыток с его стороны и не было. Когда правда вышла наружу, бабушка посмотрела на меня и сказала: «Станешь таким же, как отец, голову откручу».

О Владимире говорили, что, несмотря на крутой нрав, он был человеком добрым и отзывчивым, всегда готов был прийти на помощь. Он умер молодым – по слухам, его убили в какой-то уличной драке. Насколько мне известно, кроме меня, детей у него не было.

Много лет спустя я нашёл его могилу. Помню, стояла осень, темнело, накрапывал дождь, тяжело падали мокрые листья. Я обошёл пять кладбищ – безрезультатно. На последнем из них, уже в полной темноте, ко мне из темноты вышел сторож с фонарём и сказал, что кладбище закрывается для посещений. Мы вместе пошли к выходу, освещая себе путь между могилами. Вдруг я застыл. На одном из надгробий я увидел себя. Только в военной форме. Подошёл поближе, взглянул на фото… Можно было даже не читать фамилию и инициалы. Это была вторая фотография моего отца, которую я видел в жизни, – первую показала бабушка, но об этом чуть позже. Думаю, их и осталось-то всего две, потому что остальные мама уничтожила. Закрылась в ванной и сожгла их. От ядовитого дыма она потеряла сознание и могла умереть – благо у нас на кухне оказался топор, которым бабушка вышибла дверь.

Не так давно, в мой 50-летний юбилей, Лера Кудрявцева пригласила меня поучаствовать в шоу «Секрет на миллион». Там я неожиданно узнал, что у меня есть родственники по отцовской линии – племянница Альбина и её девятимесячная дочь Эмилия, моя двоюродная внучка. Я был рад встрече. Особенно мне понравилась девочка – с детьми у меня особенные, трогательные и доверительные отношения.

Мой тихий и спокойный брат Миша был в семье любимчиком – в отличие от меня, он всегда получал на Новый год подарки. Каждый Новый год я плакал у ёлки, потому что под ней лежали подарки только для брата. Я искал свой подарок от папы Коли (так я называл отчима) и не находил. Я не мог понять, почему родной отец ничего мне не дарит, в то время как Миша всегда получал подарки. У меня в голове не укладывалась эта несправедливость. Я считал себя нелюбимым ребёнком.

Отчим побаивался моей бабушки, поэтому перед праздниками мама встречалась с ним где-то на нейтральной территории, и он передавал ей подарки для Миши. Бабушка не сразу поняла, почему я каждый Новый год реву. Когда догадалась, в чём дело, стала подкладывать под ёлку подарки для меня. Это были подарки от отца, которого не было.

Не могу сказать, что у нас с братом была явная и открытая вражда, но некоторый холодок в отношениях всегда присутствовал. У нас в квартире в углу стояла тяжёлая розовая кегля, и как-то в мой день рождения Миша схватил её и с криком: «Сашка, зырь!» со всей силы двинул мне по зубам. У меня потемнело в глазах, а несчастный зуб повис на одном нерве. Мы были дома одни, стоял страшный ор. Я побежал к соседке, тёте Тане Ариповой, которая жила этажом выше и иногда приглядывала за нами. Она была совершенно слепа и долго не могла понять, что происходит. Мне было дико больно, но я всегда очень боялся врачей, поэтому лечиться не пошёл и оставил всё как есть. Кто бы мог подумать, что брат сыграет решающую роль в формировании моего сценического имиджа!

Зубы я вставил уже намного позже – в возрасте 35 лет. Всех, кто меня знал, вполне устраивала моя беззубость, и первым человеком, который указал на необходимость что-то с этим сделать, был Александр Волков, директор и муж Кати Лель. Но я не решался до тех пор, пока к делу не подключилась сама Алла Борисовна Пугачёва. Замечу в скобках, что жизнь почему-то всегда сводила меня со звёздами эстрады, которых я видел по телевизору и которыми восхищался. С Аллой Борисовной у меня сложились крепкие дружеские отношения; она мне определённо симпатизировала и постоянно делала комплименты. Однажды я даже удостоился чести застегнуть ей сапоги. Увидев состояние моих зубов, она сказала: «Иди и немедленно что-то с этим сделай. Или я своими руками тебе зубы вставлю». Она была властной женщиной. Конечно, она сказала это полушутя, но я решился. Стоматолог сконструировал для меня мост весом 400 граммов, и когда я его вставил, у меня отвисла челюсть и изменилась форма лица. Со временем из-за этой конструкции у меня развились широкие, громоздкие скулы. Пришлось потом идти к другому врачу, который избавил меня от моста и поставил импланты. Но я сильно забегаю вперёд.

Не думаю, что брат хотел намеренно меня покалечить, может быть, это был своеобразный способ сблизиться со мной. Или отплатить мне за мою неординарность. Я и правда не был похож на других детей – общался большей частью с девчонками, надевал на себя что-то странное и вызывающее, был не в меру активным и творческим и всегда находил на свою голову приключения. Миша неловко чувствовал себя в роли моего брата, и я его понимаю: в суровых реалиях того времени непросто было иметь такого брата, как я. Друзья смотрели на него косо. За это нужно было держать ответ, и он держал – один раз даже подрался с кем-то из-за меня. Наверно, он устал находиться меж двух огней, и в итоге так получилось, что мы не общались лет тридцать, хотя, как я сказал, явного конфликта у нас не было. Сейчас у нас хорошие отношения, периодически я даже получаю от него эсэмэски. А ещё я очень благодарен ему за его замечательную дочь – мою племянницу Алину.

* * *

Полная свобода, которую мне предоставили мама и бабушка, сформировала мой характер. И за это я им безумно благодарен. Не помню, чтобы меня когда-нибудь за что-нибудь ругали. Я, например, категорически не хотел учиться, и никто мне в этом не препятствовал. На уроках геометрии я, вместо того чтобы доказывать теорему Пифагора, плёл макраме. Результатом такого обучения стало то, что я не умею ни складывать, ни отнимать, ни делить. Таблицу умножения, конечно, видел в глаза, но не всю. Я рано понял, что учиться – это вообще не про меня. Помню, когда лет в пять-шесть бабушка в конце рабочего дня посадила меня на кассу, у меня очень хорошо получалось считать деньги. Я их складывал в аккуратные стопки – двушки, десятки, двадцатки. В этом было что-то красивое, завораживающее и надёжное. Бабушка посмотрела на это и вечером, после работы, сказала матери: «Светка, сама подумай, зачем ему школа? Он уже деньги считает. Он мне кассу подбил». Так школа была сброшена с корабля современности.

Я, как «блатной», знался с элитой – детьми учителей и завучей. В приоритете у меня был культмассовый сектор – я состоял во всех кружках и участвовал во всех школьных постановках. У меня был ключ от актового зала и от главного святилища – гримёрки. Это была такая халупа за кулисами с кучей декораций – там всегда пахло краской, и я обожал этот запах. Сидя там в одиночестве, я мечтал стать режиссёром.

Ближе к окончанию школы маме позвонила завуч – та самая, что посоветовала отдать меня в интернат, – и сказала: «Саше нужно прийти за аттестатом». Мама спросила прямо: «На фига он нужен?» Завуч ответила: «Светлана Ивановна, не переживайте, там одни пятёрки».

Наверняка многие меня осудят, но я дышал вольным духом той эпохи и пользовался её безграничными возможностями. Сейчас ничего подобного и представить нельзя, а в девяностые можно было запросто позволить себе не учиться. Приоритеты в обществе были другими – людям нужно было как-то выживать. Поэтому все учились покупать и продавать. Важнее аттестата была картонка, которую можно было постелить на толкучке под ноги, чтобы переодеться. Меня эта коммерческая волна тоже накрыла. Я торговал на барахолке, и дела у меня шли отлично – наверно, из-за хорошо подвешенного языка. Я покупал какой-нибудь товар и тут же, через две палатки, продавал втридорога. Торговал всем подряд – шляпами, нижним бельём, «варёнкой». Под кроватью у меня стояла коробка из-под обуви, всегда набитая деньгами. Если маме нужны были средства, она брала их оттуда. И всегда отчитывалась передо мной. Я чувствовал себя взрослым и самостоятельным.

Как-то ночью, накануне восьмого марта, я возвращался домой и прямо передо мной из-под забора выползли две пьяные бомжихи с огромными охапками цветов. Я спросил их: «Девочки, вы откуда столько взяли?» Они ответили: «Да тут рядом, в теплице. Там ещё много». Я сказал: «Показывайте дорогу».

С этого момента я стал воровать с бомжихами цветы из теплиц, принадлежавших компании «Цветы Сибири». Эпопея затянулась на три с лишним года. К делу я подходил профессионально: надевал на себя старый пододеяльник и полз к теплицам по снегу. Это была отличная маскировка – на войне как на войне. Мы трудились пять дней в неделю, а по выходным выставляли награбленное у станций метро. Продажи шли отлично. Мама каждое утро видела ванну, полную цветов, и ни разу не спросила, откуда они. Мол, решай сам, сидеть тебе… Мне нравилось такое философское отношение к происходящему.

По вечерам я тусовался в ночном клубе «Отдых» на улице Богдана Хмельницкого. Это было заведение на четыреста с чем-то мест, с огромным танцполом; в те времена оно славилось своими ретро-дискотеками. Возле него меня всегда ждала толпа народу, потому что за вход для всех платил я. Мне это нравилось. Каждый мой вечер в клубе сопровождался безудержным весельем с морем алкоголя и танцами.

Однажды я напился и заснул на украденных хризантемах. Проснулся оттого, что меня кто-то трясёт за плечо. Оказалось – милиция. Суд назначили на 20 мая, день моего совершеннолетия. Вот тут уже мама вмешалась. У неё была знакомая из комиссии по делам несовершеннолетних, которая посоветовала перенести дату слушания с 20-го на 19-е. Слава богу, в суде толком не поняли, зачем это было сделано. Да и я не понял. Выйдя из зала заседаний, я увидел, что бабушка в слезах. Подошёл и спросил: «Ты чего?» Она подняла заплаканное лицо: «Придурок! Если бы не мать, тебя бы на пять лет засадили!» Позже, в интервью в Новосибирске, я официально извинился перед компанией «Цветы Сибири». Её представители отреагировали и даже вручили бабушке, как почётной жительнице города, какой-то подарок.

После этого случая я слегка остепенился, но бизнес не бросил. Должен сказать, что у меня природная склонность к рукоделию, и на вольном просторе девяностых, когда голодный человечий глаз цеплялся за любой китч, она отлично нашла себе применение. На этот раз я решил заняться изготовлением шляп. Всё началось с песни Аллы Борисовны Пугачёвой «Сильная женщина у окна». Мама увидела этот клип по телевизору, и ей очень захотелось такую же шляпу, как у Пугачёвой. Я нашёл дома какую-то старую фетровую шляпу и за пару часов сварганил из неё шедевр, похожий на шляпу Пугачёвой. Вышло очень хорошо, мама была в восторге.

Вдохновившись успехом, я по протекции бабушки стал покупать мужские фетровые шляпы в «Военторге». Процесс выглядел так: купив шляпу, я отпарывал кожаный ободок, потом (сам не знаю, где я это подсмотрел) замачивал шляпу в кипятке, надевал себе на голову и, вращая, придавал ей нужную форму. Позже я узнал, что для этого есть специальные деревянные болванки, но мне моя голова была ближе. После того как шляпа меняла форму, я натягивал её на трёхлитровую банку и ставил в духовку на 20–30 минут. Важно было проследить, чтобы шляпа не сгорела. После этих процедур шляпа преображалась, и я крепил к ней цветы из кожи или ещё какие-нибудь самодельные украшения. Когда я выходил с готовым товаром на барахолку, женщины мгновенно выстраивались ко мне в очередь. Кое у кого мои шляпы сохранились до сих пор. А маме так ни одна и не досталась, кроме той, первой, – всё, что я делал, тут же продавалось. У меня был очень насыщенный график, я почти не спал.

Однажды у меня купила шляпу женщина, работавшая на заводе НЗХЛ, при котором были курсы АЖУР (ассоциация женщин, увлечённых рукоделием). Она посчитала, что мой удивительный талант ни в коем случае не должен пропасть даром, и предложила мне вести занятия на этих курсах. Начался новый период моей жизни, затянувшийся на три года. Это было забавно: я, восемнадцатилетний, веду курсы для серьёзных взрослых тёток. У меня было три группы по 40 человек в каждой. Смешно было то, что самим тёткам курсы были не особенно нужны – они приводили туда своих дочек, чтобы познакомить с «талантливым мальчиком».

Вскоре моя воровская натура снова дала о себе знать. Теперь моим вниманием завладели обрезки прессованной кожи, которые я стал по ночам воровать со склада Новосибирской кожгалантерейной фабрики. Команда у меня была та же, «цветочная», – своим не изменял. Ворованные обрезки я потом продавал на курсах за копейки, и бизнес процветал. Из обрезков мы делали заколки, ободки, цветы. Когда эта история дошла до бабушки, она сказала: «На хрена по ночам лазить на склад, если утром всё можно взять на проходной бесплатно?»

Поделки, которые изготавливались на АЖУРе, сейчас, конечно, будут выглядеть смешно, но в те годы, когда в стране не было ничего подобного, это был настоящий шик. И моим фантазии и изобретательности не было предела. Помню, как однажды привёз из Риги партию белых шнурков и покрасил их фломастерами в яркие цвета – лимонный, малиновый, фиолетовый, синий. Шнурки разошлись на ура. Также я делал заколки в виде медвежат на махровой резинке, срезанной с носков. Чтобы сделать медвежонку глаза, я брал пустой блистер от таблеток, снимал фольгу, вырезал две пластиковые ячейки и в каждую вкладывал по зёрнышку чёрного перца. Выходило очень натурально. Поделки, изготовленные на курсах, я относил на барахолку и сдавал в ларьки на продажу. Барахолка трещала по шву от всех этих заколок и медвежат, потому что мои зрелые ученицы, как выяснилось, тоже стали таскать сюда свои изделия и продавать. Я был в шоке от такой предприимчивости.

Привет всем девочкам с моих курсов АЖУР!

Между тем мой криминальный бизнес развивался. После кожаных цветов и махровых медведей с перцем в глазах пришла очередь икебан и цветов из ткани. Я не поленился распечатать у бабушки на работе книгу – руководство по изготовлению цветов для декора. Материал для своих икебан я собирал в лесу, который находился сразу за нашим домом. Я бродил там часами в поисках сухих цветов, веток, еловых лап, шишек. Всё это я приносил домой и красил по ночам в ванной гуашью. Как-то раз мне срочно потребовались пальмовые ветви, и я заранее присмотрел в Новосибирской филармонии горшок с пальмой. Замечу, она уже умирала. Будем считать, что я её спас и, покрасив гуашью, вернул к жизни.

Икебаны у меня выходили отличные и продавались дорого. Единственно, трудно было довезти их до заказчиков – они были хрупкие, могли разлететься от порыва ветра, а ветра в Новосибирске свирепые. Чтобы уберечь свои изделия, я заворачивал их в старые газеты и с этой конструкцией, которая была на голову выше меня, пытался добраться до заказчиков. Не каждый таксист соглашался везти меня через весь город, не понимая, что в этих газетах – гора красоты. Люди обожали мои поделки. Перед Новым годом даже не любившая меня директриса ресторана «Русь» обращалась ко мне с просьбой сделать что-нибудь необычное, и мои икебаны украшали каждый праздничный стол в моём любимом ресторане. Искусственный снег для них я делал из растёртого пенопласта, которым посыпал обмазанные клеем еловые ветки. Получались великолепные маленькие ёлки. В городе не было места, где бы меня не ждали. И если меня долго не было, начинали беспокоиться: «А что, Сашка с цветами сегодня не приезжал? Неужели уже всё продал?» Деньги, как я говорил, в то время у меня были постоянно, но они никогда не задерживались. Думаю, озаботься я тогда сбережениями на будущее, вряд ли сейчас писал бы книгу, а жил бы в какой-нибудь кремлёвской квартире с видом на мавзолей. А если бы и написал, вам скучно было бы это читать.

Я всегда с теплом вспоминаю «торговый» период своей юности, а в особенности курсы АЖУР. Когда в 2016 году Андрей Малахов снимал выпуск программы «Пусть говорят», посвящённый мне, мы специально приехали в Новосибирск, чтобы найти моих бывших учениц. Я очень удивился, когда узнал, что у многих из них сохранились не проданные поделки времён АЖУРа, и они с удовольствием принесли их показать. Это было очень приятно и трогательно.

Для меня до сих пор остаётся загадкой, как мне удавалось успевать делать столько всего – вести занятия на курсах, изготавливать все эти нелепые заколки и шляпы, собирать и красить цветы, да ещё и успешно всё это продавать, учитывая, что тогда я уже начал петь в ресторанах. Как только я выжил во всём этом великолепии девяностых! Тогда в Новосибирске бандиты были на каждом шагу. Несмотря на мой дикий имидж, который к тому времени уже приобретал вполне определённые черты, никто ни разу не выразил мне претензий. Даже затрудняюсь сказать, почему это было так. Возможно, из-за того, что я умел себя честно поставить; мне всегда было наплевать на мнение других, я одевался, как хотел, и всегда говорил, что думаю. А может быть, дело было в покровительстве людей, о которых речь впереди. Как бы там ни было, барахолка меня любила. Однажды, уже будучи звездой, я заглянул туда и был в шоке – те же торгаши, те же ларьки, а из динамиков звучат мои песни…

Я очень благодарен тому весёлому и беззаботному времени – в атмосфере безграничной свободы и первобытной коммерции я формировался как артист. Как бы странно это ни звучало, но всё, что у меня есть сейчас, взросло на той дикой и благодатной почве девяностых, от которой всегда било током.

* * *

Я всегда был творческим ребёнком, и выступать перед публикой начал, наверное, лет с пяти. Первые воспоминания, связанные с этим, – банкетный зал в ресторане бабушки. Я забирался на табуретку и читал стихи. Как сейчас помню, это была Есенинская «Белая берёза под моим окном…» Бабушка даже завела правило: пока я не закончу выступление, горячего никому не подавать. А уж водки и подавно. Иногда мне хотелось после стихов ещё и спеть, и бабушка вновь требовала от посетителей внимания и тишины. Бабушка воспринимала меня всерьёз – именно благодаря этому я поверил в себя и в свои силы. И никогда потом не терял этой веры.

Какое-то время я посещал детский ДК имени Пичугина, расположенный недалеко от нашего дома. Там я был солистом хора, но поскольку не знал нотной грамоты, меня раз семь оттуда выгоняли. И раз восемь умоляли вернуться. Они видели, что я талантлив, и верили в меня. Но моей заветной мечтой было петь на сцене ресторана «Русь». Банкетный зал – это одно; хотелось именно на сцену, в те самые заветные красные бархатные кулисы. Помню, в бабушкином ресторане выступала певица Света – ей тогда было лет шестнадцать. Каждый раз во время её выступления я порывался вылезти на сцену и спеть вместе с ней. Бабушка с трудом меня оттаскивала. Я уже чувствовал себя вполне состоявшимся артистом, хотя был ещё мелковат для выступлений на сцене. Мне не оставалось ничего другого, кроме как создать сцену в домашних условиях. Я сделал её из старого чемодана, туго набитого каким-то барахлом. Новогодняя елочная гирлянда, прикреплённая прищепками к натянутой бельевой верёвке, служила световым оформлением.

Мама часто заставала меня поющим и танцующим на чемодане перед трюмо с зеркалом, которое я придвигал к «сцене», чтобы видеть себя в полный рост. В руках у меня был «микрофон» – массажная расчёска или флакон лака. В мой тогдашний репертуар входили песни Аллы Пугачёвой и Анны Герман – это были единственные пластинки, которые нашлись дома. Старый виниловый проигрыватель не функционировал, поэтому мне пришлось сделать приспособление для проигрывания пластинок из иголки и карандаша. Пластинку нужно было крутить самому, но часть записи удавалось расслышать.

По воскресеньям я ходил гулять в парк имени Игоря Кио, расположенный недалеко от дома, через трамвайные пути. Я любил это место – в нём было что-то от лагеря Кошевого – огромные сосны, широкие тропинки, детские голоса, чистый ветер, пропитанный запахами смолы и хвои. Там чувствовался дух свободы, который провоцировал меня, заставлял искать приключений, проверять себя на прочность.

На Масленицу бабушка организовывала в парке большую ярмарку. Всё было как положено: тройка белых коней, запряжённая в сани, народные гулянья, блины, шашлыки и горящее чучело. А самое главное, там можно было взять в руки настоящий микрофон, со шнуром. Это вам не массажная расчёска перед зеркалом. Я брал микрофон, забирался на сцену и пел популярную в то время песню Игоря Николаева «Мельница». Люди останавливались, смотрели с интересом. Наверно, я хорошо пел, потому что многие не уходили до конца выступления. Тогда было необычно услышать песню не из колонки, а в живом исполнении мальчика десяти лет. Когда же мне вдруг начинали аплодировать, я уносился куда-то совсем далеко. Люди полюбили мои выступления и в преддверии очередной Масленицы спрашивали у бабушки: «Вера Михайловна, а Шурик будет сегодня петь»? И у меня случался праздник. Наверно, именно тогда я впервые по-настоящему почувствовал себя эстрадным певцом.

* * *

К слову сказать, спустя много лет Игорь Кио предложил мне поучаствовать в его шоу. Это было в Кирове, в гостинице артистов цирка, где мы тогда вместе остановились. Он сказал мне прямо: «Саш, а давай, я тебя сожгу? Помнишь, как Пугачёва улетела? Она же вернулась. Ты, главное, не волнуйся, всё получится. Вместо тебя в клетке окажется лев». Но этим он меня не успокоил, я решил, что сгорать мне пока рано.

Когда мне было лет тринадцать, моя одноклассница Катя с третьего этажа сообщила, что её друзья собрали группу и ищут вокалиста. Зная мою страсть к пению, она предложила сходить к ним на прослушивание в ДК имени Горького, напротив школы № 110, где я должен был учиться. Я сначала отказывался – стеснялся выбитых зубов, – но потом всё-таки решил пойти. Я спел ребятам пару песен из репертуара группы «Ласковый май», которая тогда была на пике популярности. Послушав, они сказали Кате: «Годится». Так возникла группа «Светофор», обязанная своим названием обычному городскому светофору, который мы вырвали из земли на пересечении улиц Богдана Хмельницкого и Горького, а затем вытащили на сцену, положили на бок и включили.

Поскольку я был несовершеннолетним и не имел трудовой книжки, подобные выступления могли расцениваться как незаконное привлечение ребёнка к труду. Всей взрослой команде приходилось осторожничать. Но гастролей было много, я пел «Ласковый май» и не только… И вдруг, совершенно неожиданно, меня взяли под крыло влиятельные люди… В то время в Новосибирске существовал клуб боевых искусств «Успех», и его создатель Вениамин Александрович Пак, один из самых знаменитых каратистов Советского Союза, заметил меня и очень проникся моим талантом. Он верил в меня и считал, что меня ждёт большое будущее. Пак и его команда буквально нянчились со мной и никому не давали в обиду.

Выступления в составе «Светофора» открыли для меня путь на сцену всех новосибирских ресторанов, хотя в самой «Руси», как я об этом ни мечтал, бабушка так ни разу и не позволила мне спеть. Мы порой даже ссорились с ней из-за этого. И тут друзья предложили мне спеть в «Солнечном зале», на окраине Новосибирска. Там на постоянной основе выступали две молодые девчонки, и когда я вышел на сцену и спел песни из репертуара группы «Мираж», хозяин ресторана сказал: «На хрена я им зарплату плачу, если этот пацан может спеть всё?» Так девчонки остались без работы и долго не могли мне этого простить. Впрочем, я на них не в обиде.

В те времена в стране был сухой закон. Мы с группой «Светофор» составляли музыкальную программу и проводили мероприятия «закрытого типа». Выглядело это так: люди приходили в ресторан со сменными сапогами, завёрнутыми в газеты, и одеждой в полиэтиленовых мешках, затем какая-нибудь официантка выбиралась на улицу через окно, по крыше гаража спускалась вниз, вешала на дверь амбарный замок и залезала обратно. Так ресторан «закрывался». А внутри начиналось веселье без границ, музыка и море алкоголя. Такие мероприятия могли затянуться дня на три-четыре. Мы существовали в этом вакууме, добровольно запертые под замок, и для нас это было абсолютно нормально. У нас был особый камерный мир, который жил по своим законам. На этих тусовках я неплохо зарабатывал, время летело беззаботно и весело.

График выступлений был плотный – за ночь я успевал отработать программу в трёх ресторанах. Пел песни всех известных в то время исполнителей – Аллегровой, Шуфутинского, «Лесоповала» и других. В то время левый и правый берега Оби были поделены между Новосибирскими группировками на зоны влияния, но, слава богу, ко мне на концерты приходили оба берега. И тогда на время между ними случалось перемирие, что я ставлю себе в заслугу.

Тогда же Вениамин Пак открыл клуб «Бегемот», и я был первым артистом, который начал там выступать. Отпев программу в ресторанах, я отправлялся туда. Клуб был самым популярным в Новосибирске.

Вениамин Пак любил повторять, что человек должен быть благодарным за всё, и я перенял эту жизненную философию. Главным словом в моей жизни стало слово «благодарю».

* * *

В период, о котором я рассказываю, новосибирский композитор Павел Есенин писал музыку для участников конкурса молодых исполнителей «Ялта-90», и ему нужен был человек на бэк-вокал. Я предстал перед Есениным как есть – беззубым, в каких-то сверкающих лохмотьях. Он судорожно на меня взглянул, но к микрофону допустил. Послушав, как я пою, поинтересовался, чем я занимаюсь. Я на тот момент ещё был успешным торговцем ворованными цветами и решил не кривить душой. Есенин усмехнулся и посоветовал мне и дальше заниматься тем же самым. Я спросил: «Неужели всё так плохо?» Но он не ответил – просто указал на дверь. Мне ничего не оставалось, кроме как уйти.

Буквально через пару дней меня нашёл Вениамин Пак и сообщил, что Есенин просит меня приехать к нему в студию. Я приехал. Есенин хмуро взглянул на меня и сказал, что у него есть для меня песня. Я ответил: «Окей», и мы сразу, в один дубль, записали композицию Funkey mouse из нового Есенинского проекта. Я пел по бумажке с транскрипцией английского текста. Мой внешний вид так пугал Есенина, что он не позволял даже подойти и пожать ему руку, но без моего вокала, видимо, обойтись не мог. Очевидно, работая со мной, он находился в сильнейшем внутреннем конфликте.

Funkey mouse впоследствии была переработана мной в композицию «Зимушка-зима» с текстом в русском народным стиле, которая стала любимой песней Аллы Борисовны Пугачёвой. Помню, как она объявляла мой выход на фестивале «Звуковая дорожка» в Санкт-Петербурге: «А теперь – Шура. И вы не поверите – в брюках!» Дело в том, что перед этим выступлением Пугачёва лично позаботилась о моём гардеробе, купила мне брюки и белую рубашку; кроме того, я настоял на мужском корсете и в довершение попросил шляпу. Чтобы отдать дань уважения Примадонне, я держался в границах дозволенного. Хотя и с трудом.

Несмотря на некоторую степень отчуждения, мне всё-таки нравилось работать с Есениным. Когда он однажды публично заявил, что видел меня всего два раза в жизни, меня это, мягко говоря, задело. Почему-то он всегда предпочитал держать меня на расстоянии, словно стыдился. Тем не менее я до сих пор отношусь к нему с большим уважением, считаю его огромным талантом и мечтаю о совместных проектах, хотя у меня достаточно своего материала.

Вскоре мне стало тесно на новосибирской сцене. В родном городе я уже стал популярным – нужно было двигаться дальше. Как раз в момент, когда я это осознал, случилось так, что представители одной бандитской группировки из Твери задолжали деньги новосибирской братве. Вениамин Александрович Пак, чьё мнение в подобных вопросах всегда считалось авторитетным, предложил решение: долг будет прощён, если молодому и талантливому артисту из Новосибирска (то есть мне) будет предоставлена возможность бесплатно записать свои песни в Твери, на местной студии звукозаписи.

Я стал собираться. В Москве меня встретил человек, который должен был отвезти меня в Тверь, на студию «Салам». В то время это была единственная звукозаписывающая компания на всю Россию, созданная легендарным Михаилом Саламовым в 1988 году. Все тогдашние звёзды эстрады – Пугачёва, Губин, Агутин, Шуфутинский, Успенская и многие другие – записывались у него.

Прибыв в Тверь, я заселился в гостиницу «Волга» и стал готовиться к записи. В моём распоряжении были три инструментальные композиции, написанные Есениным. Впоследствии я написал к ним слова, и они превратились в хиты: «Холодная луна», «Порушка-Пораню» и «Don-don-don». Звукорежиссёром выступил Игорь Лалетин, замечательный человек, который на протяжении всего процесса во всём меня поддерживал.

В тот же период на студию «Салам» приехала записываться Татьяна Овсиенко. Я помню, как она несколько лет назад приезжала к нам в Новосибирск с группой «Мираж» и выступала на единственной концертной площадке в городе – стадионе «Сибирь». На территории стадиона было маленькое кафе, куда в своё время приглашали работать мою бабушку. Помню, мне очень хотелось услышать группу «Мираж» и Татьяну Овсиенко, и я бродил вокруг стадиона в надежде найти какую-нибудь щель и просочиться на концерт, потому что на тот момент у меня не было денег на билет. Наконец мне удалось проникнуть внутрь через дебаркадер, во время разгрузки товаров для кафе. Охранники заметили меня почти сразу и велели покинуть помещение. Я сделал вид, что ухожу, но до выхода не дошёл, нырнул за какие-то шторы и переждал там, а потом пробрался на галёрку и посмотрел концерт от начала до конца. Татьяна была великолепна. С того концерта у меня сохранилась чёрно-белая открытка с её фотографией и автографом, которую я купил на входе.

В «Саламе» были жёсткие ограничения по времени – посекундная тарификация. На запись каждой песни мне выделяли от силы минут сорок. И это при том, что у меня ни к одной из песен не было готового текста, кроме разве что «Don-don-don». Там было всего четыре строчки:

Если честно, я сам до сих пор не знаю, что это значит, но предыстория у текста интересная. Есенин набросал его на клочке бумаги ещё в самом начале нашего знакомства, и никакого отношения к музыке, сочинённой им к самой песне, этот текст не имел. Все фразы были взяты из англо-русского словаря. Сам не зная зачем, я сохранил эту бумажку, и когда в Твери перед записью у меня спросили, есть ли у меня готовый текст, я ответил, что да. Это был отчаянный поступок. В то время цифровой техники ещё не было, запись делалась на катушечный магнитофон без возможности бесконечных дублей. Катушка TDK стоила бешеных денег. А тем временем в студии уже разбирали стены для барабанной установки Леонида Агутина, который через 15 минут должен был записываться, а пока отошёл подкрепиться пирогами Татьяны Овсиенко. Было тревожно.

В итоге песню «Don-don-don» мы записали с первого раза, сумев уложиться в эти 15 минут. Сняв наушники, я не выдержал и разревелся. Песня заняла первое место на хит-параде Viva в Берлине. До сих пор не понимаю, как мне это удалось. Порой кажется, что в тот момент кто-то руководил мною свыше, – всё получалось как бы само собой.

На «Порушку-пораню» выделили полчаса. Я просто начал петь всё, что приходит в голову. Вышло, как и в предыдущий раз, – песня родилась словно из ниоткуда.

Текст для «Холодной луны» уже пришлось писать самому, ночью в номере гостиницы «Волга», глядя в окно на полную луну. Было красиво и страшно. У меня не было возможности послушать музыку, поэтому приходилось восстанавливать мелодию по памяти и подгонять под неё слова. И они тоже возникли так, словно кто-то водил моей рукой и диктовал текст.

Работа над записью уже близилась к концу, платить за гостиницу стало нечем, а запись нужно было закончить. Мне разрешили пожить в студии, на чердаке. Однажды ночью, когда я там спал, внизу начался пожар. Я проснулся от запаха гари, схватил огнетушитель и довольно быстро погасил огонь. Так что своим спасением первая российская студия звукозаписи обязана мне.

Когда я решил, что готов покорять Москву, Вениамин Пак дал мне немного денег – на дорогу и на то, чтобы освоиться первое время. Провожая меня в большой мир, он сказал: «Если ты и правда настоящий артист, каким я тебя считаю, ты в Новосибирск не вернёшься».

В Москву я привёз кассеты с записями своих песен и сразу начал ходить по разным московским клубам, предлагая их диджеям. Я был готов выступать где угодно. В то время самым культовым клубом Москвы считался «Манхэттен Экспресс». О его существовании знали все. Он открылся в 1993 году и работал ежедневно. Этим заведением владели американцы, поэтому там ставили только хорошую иностранную музыку. Всё было серьёзно, качественно и многопланово. По понедельникам и средам – андеграунд, регги, рэп, техно и другие модные и продвинутые направления, вторник был днём студенческих тусовок, четверг принадлежал иностранным фанатам американского диско 1970-х, а в выходные «Манхэттен» открывался для всех: предпринимателей, поэтов, бандитов, алкоголиков, милиционеров и просто красивых женщин.

В вечер, когда я отважился заглянуть в «Манхэттен», чтобы предложить свои записи, там шёл сольный концерт Татьяны Булановой параллельно с показом мод, организованным тогда ещё малоизвестным модельером и дизайнером Алишером, который тоже должен был выступать со своей музыкальной программой. Тогдашнему концертному директору клуба Алексею Кану позвонили с поста охраны и доложили, что «какой-то парень пришёл с кассетой и просит её послушать». Кан спустился, взял у меня кассету и, попросив подождать, ушёл к себе наверх.

Послушав песню «Don-don-don», Кан счёл её «замечательной», и это мнение вполне можно было считать авторитетным – он хорошо разбирался в музыке, знал нотную грамоту и вообще был, что называется, наслушанным человеком. У него хранилась огромная коробка с кассетами, и, по его собственным словам, он слышал почти всё и вряд ли пропустит, если ему принесут что-то действительно интересное и стоящее.

Кан сразу предложил мне выступить в «Манхэттене». Я слегка растерялся, потому что у меня не было подходящего костюма для сцены. Дело в том, что деньги, которые Вениамин Александрович выделил мне на поездку, закончились, я уже три дня ночевал в ботаническом саду в компании проституток, и на мне были просто джинсы, кеды и какая-то рубашка. Кан сказал: «Не переживай, у нас тут сегодня как раз работает модельер, он тебе что-нибудь подберёт. Иди пока в гримёрную».

Вскоре ко мне в гримёрку пришли Алишер и Игорь Григорьев – журналист, музыкант и главный редактор журнала «ОМ». Алишер начинал свою карьеру в доме моды Славы Зайцева, а позже стал стилистом Аллы Борисовны Пугачёвой, благодаря чему обрёл популярность. Он дал мне какие-то блестящие шорты и шубу до пола, и в таком облачении я впервые вышел на сцену «Манхэттена». Григорьев настолько проникся моим имиджем и манерой исполнения, что решил поместить меня на обложку нового выпуска своего журнала. Через три дня «ОМ» вышел.

После выступления Алексей Кан пригласил меня в ресторан, накормил и заплатил небольшую сумму. Это не было гонораром – просто добрый жест, чтобы меня поддержать. Этот человек проникся ко мне симпатией и сочувствием. Он предложил мне выступать в «Манхэттене» два раза в неделю и за это обещал меня кормить.

В то время я жил на Ленинском проспекте у проститутки Тани, с которой познакомился в ботаническом саду. Денег у меня не было совсем, и в «Манхэттен» я ходил пешком. Ума не приложу, как меня не убили по дороге – с косметикой было тяжело, для выступлений я красился всего два раза в неделю и ничего с себя не смывал. И в таком виде – накрашенный, в шортах, в шубе и высоких сапогах шёл «на работу». Бабушка страшно за меня переживала: «Как ты в таком виде по Москве-то ходишь, морду почему не умываешь? А если убьют?» Но неприятности меня каким-то чудом обходили.

Случалось, что домой после выступлений меня подвозили на троллейбусе. Без лишних вопросов – открывали двери и говорили: «Садись». Водителями обычно были женщины. Они уже знали, где я живу, и высаживали меня не на остановке, а напротив арки моего дома. Сейчас я сам не верю, что всё это происходило со мной. Видимо, Господь меня берёг.

Как-то раз Таня послала меня в магазин за едой. Я встал в очередь и, когда дошёл до кассы, увидел журнал «ОМ» с собой на обложке. Кассирша взглянула на меня, расширила глаза: «Это вы?!»

Так я за три дня стал звездой. Но на журнал с собственным фото денег не хватило.

Вскоре Алишер заявил, что мне срочно нужно раскручиваться, потому что с моим талантом не годится петь в клубах за еду. Он заверил меня, что выбитые зубы, шорты и шуба – моя фишка, и это именно то, что обеспечит мне успех. Мы подружились, стали вместе ходить по секонд-хендам и выбирать шмотки лучших европейских брендов.

Через некоторое время Алексей Кан организовал мне второе выступление в «Манхэттене», уже официальное, с подтанцовкой, за которое мне был выплачен гонорар – сейчас не помню, то ли 200, то ли 250 долларов. Тогда я спел свои три песни.

Эти выступления мы с Алишером записали на видео и показали в казино «Метелица», где арт-директором была Нонна Шатова – очень серьёзная и строгая дама, известная и авторитетная. Все концерты, проходящие в «Метелице» находились в её ведении. Для многих артистов её казино стало родным домом. У Шатовой поначалу были, мягко выражаясь, вопросы к моему имиджу, но вскоре чутьё подсказало ей, что я талантлив, а главное, перспективен. Она разрешила мне выступать у неё. Так начиналась моя московская карьера.

В скором времени Вениамин Пак снял мне мою первую квартиру в Москве на Малых Каменщиках. Он оказался прав – в Новосибирск я не вернулся. Меня очень быстро затянуло в яркий водоворот мира звёзд – со всеми вытекающими отсюда последствиями. Я, что называется, пошёл вразнос. Стал много пить и тусоваться; в алкогольном угаре часто полностью терял контроль и вёл себя просто жутко. Узнав об этом, Вениамин Пак огорчился, но опекать меня не перестал; мало того – приставил ко мне охрану из своих подопечных, членов клуба боевых искусств «Успех». Сторожили меня четыре каратиста посменно – двое в один день, двое – в другой. Несколько лет спустя я узнал, что этих людей Пак отправлял ко мне в наказание. Он, оказывается, всех предупреждал: «Кто будет плохо тренироваться, поедет охранять Шуру». Я, со своей стороны, очень сочувствую ребятам, которым выпало меня охранять. Но в благодарность за их работу они получили от меня две вишнёвые «девятки».

Охранники были при мне постоянно, контролировали каждый мой шаг. Я уже не знал, куда от них деться. Думаю, они тоже. Однажды в Москве, после концерта, часов в шесть утра, мне пришла мысль убежать от них. Возле станции метро «Тульская» я вдруг сорвался с места и нырнул в подземный переход. В это время как раз подходил первый поезд, я вошёл в пустой вагон и сел на первое попавшееся место. Я испытывал невероятное облегчение, что освободился от пристального внимания сторожей.

Неожиданно ко мне подсела видавшая виды тётка с синяком под глазом и мощным алкогольным амбре, в какой-то сумасшедшей розовой куртке. Она спросила: «Как жизнь?» Сначала я был немного груб: «Тебе чего, места мало?» В ответ она заявила, что знает меня. Когда я спросил, откуда, она ответила, что видела меня по телевизору в витрине магазина. И добавила, что, хоть изображение было без звука, «мою рожу» она запомнила навсегда. Я достал из кармана шубы шоколадку и подарил этой женщине.

На следующей станции мы вышли из вагона и стали подниматься по эскалатору. В метро уже становилось людно, а мы с моей подругой так увлеклись разговором, что заняли весь проход и не замечали, что за нами образовалась толпа народу. Неожиданно из громкоговорителя раздался голос дежурной по эскалатору: «Женщина в шубе из чернобурки! Не занимайте левую сторону!» И тут я представил, как мы выглядим: я в шубе до пола, с покрашенными белой гуашью волосами, и рядом абсолютно счастливая алкоголичка в розовой куртке и с синяком. Пассажиры смотрели на нас с восхищением. Они узнали меня, стали просить автограф. Они подступали всё ближе… Алкоголичка сказала: «Бежим отсюда. Видишь, как народ тебя любит».

И мы куда-то убежали…

Несмотря на то, что я иногда позволял себе шутить с охранниками, я всегда относился к ним с большим уважением. Уже позже, когда я лежал в московской клинике под антиалкогольной капельницей, охранник, что дежурил на входе, заглянул ко мне и спросил: «Ты меня не помнишь?» Я вытаращил глаза: «Дед, ты кто?» Он сказал: «Ты же мне вишнёвую «девятку» подарил».

Одним из ярких моментов начала моей московской карьеры было знакомство с Игорем Яковлевичем Крутым. Думаю, что студия «Салам» дала Крутому рекомендацию, и три мои песни, записанные в Твери, попали к нему в офис. Послушав, он сразу заявил: «Слишком по-американски, у нас не пойдёт». Я на его месте, наверно, сказал бы то же самое, но дело в том, что творчество Павла Есенина обладало особой магией – это была музыка на все времена. Найти в Новосибирске человека, который умел делать такие качественные вещи, было настоящим чудом, потому что в те времена в России не было ничего подобного. Без особенного Есенинского саунда, на одном эпатаже, я бы точно не выехал. Не понимаю, как ему это удавалось, но его песни актуальны до сих пор, о них не скажешь, что для девяностых они были хороши, а сейчас устарели. Послушайте те же «Отшумели летние дожди» или проект Orbita, и вам всё станет ясно. Но, как бы там ни было, Крутой сразу этого не понял и выдворил меня.

Пару недель спустя музыкальный продюсер Марина Репко, также известная как Мама Марина, решила мне помочь. Она уже начала интересоваться моим творчеством и относилась ко мне с большой симпатией. Впервые она увидела меня в клубе «Утопия», что находился в кинотеатре «Россия» на месте бывшего казино. Там проходила презентация моего первого диска «Shura-1», организованная студией «Союз». Послушав мои песни, Мама Марина сказала, что «от них веет энергией солнца, безграничного добра и непосредственности». Мы подружились. Мама Марина была активной и многогранной личностью, ей было интересно всё новое и необычное. При этом она очень хорошо умела разглядеть настоящий талант и пустить его в оборот. Она работала в «Гостелерадио», параллельно училась на звукорежиссёра и вела кучу разных проектов. У неё были многочисленные связи в мире шоу-бизнеса.

Как-то один её знакомый искал артиста для участия в программе «Акулы пера». Мама Марина сказала ему: «У меня есть замечательный артист, которого ты просто обязан показать». Знакомый согласился, я принял участие в программе и на меня обратили ещё больше внимания. Через какое-то время меня стали приглашать выступать в разные клубы.

Ещё один знакомый Мамы Марины, Юрий Аксюта, работал на недавно открывшейся радиостанции «Европа-плюс», и она предложила ему запустить в эфир песню «Don-don-don». Он согласился, но с условием: пока не объявлять имя исполнителя и представить песню как зарубежную, потому что совершенно невозможно было понять, что я там пою.

В итоге композиция крутилась четыре раза в день, и очень скоро мой голос услышала вся страна. Я звучал в такси, парках и торговых центрах. Вскоре на «Европу» стали звонить и интересоваться, кто исполнитель. Тогда Мама Марина обратилась ко мне уже с вполне конкретным вопросом: сколько я буду стоить, если пригласить меня туда-то спеть такую-то песню. Я предложил ей стать моим музыкальным директором, обещав платить 300 долларов. По тем временам это были хорошие деньги, даже на «Гостелерадио» столько не платили. Мама Марина согласилась.

Вскоре Мама Марина занялась организацией моего первого сольного концерта. С этим она обратилась к дизайнеру и музыкальному продюсеру Борису Аркадьевичу Краснову, и он согласился помочь. На тот момент ещё не было понимания, какая публика придёт на моё выступление, поэтому концерт решили назвать «Шура – детям». Когда концерт состоялся, на него действительно пришло очень много детей, которые уже знали мои песни наизусть и подпевали. Концерт получился замечательным. Я нарисовал ромашки, а Краснов сделал из моих рисунков декорации. Во время выступления я приглашал детей на сцену и раздавал им игрушки.

Вскоре меня начал разыскивать сам Игорь Крутой. Во второй раз я явился к нему окрылённый успехом, с гордо поднятой головой. С этого момента между нами завязались приятельские отношения. Игорь Яковлевич дал мне замечательного человека в помощь, которого, к сожалению, уже нет с нами. Его имя было Рашида, и он взял на себя организацию моих концертов.

Благодаря сотрудничеству с Игорем я собирал стадионы, и примечательно, что сам Крутой не заработал на этом ни копейки. Игорь всегда был очень душевным, отзывчивым и бескорыстным человеком. Когда однажды его спросили, был ли у него хоть раз в жизни артист, о сотрудничестве с которым он жалеет, он ответил, что все, с кем ему приходилось работать, были талантливыми и интересными людьми и что он ко всем относится с большим уважением и благодарностью.

Однажды Игорь пригласил меня и ещё одного автора к себе домой, усадил на красный бухарский ковёр и сказал: «Ребята, у меня есть новый инструментальный альбом. Мне нужны тексты к двум композициям. Кто из вас к завтрашнему дню сможет это для меня сделать, поедет со мной записываться в Америку».

За ночь я сочинил две песни. Запомнился отрывок из одной:

На следующий день я показал песни Игорю. Ему понравилось, и он взял меня с собой в Нью-Йорк. Там я побывал у него дома, познакомился с его мамой и женой Ольгой, с его дочерью Викой и с замечательной собакой, рыжим спаниелем, но с записью, к сожалению, не срослось, и мне пришлось вернуться.

После Нью-Йорка мы с Игорем не виделись несколько лет и случайно встретились на Лазурном Берегу, на праздновании дня рождения одной важной особы Катюши. Было очень шумно, жарко и феерично. Выступала гастролирующая труппа «Чиппендейлс» в галстуках-бабочках на голое тело. Идти до дома было далеко, поэтому я решил сделать свои дела на улице, в кустах. Выйдя из кустов, я встретился взглядом с Игорем Крутым. Я сказал: «Игорь Яковлевич, здравствуйте!» Он ответил: «Здравствуй, Саша». Потом добавил: «Аккуратней ходи в темноте по лужайке, там фейерверки заряженные». Кто бы мог подумать, что через столько лет мы встретимся именно здесь, на Лазурном Берегу, перешагивая через заряженные фейерверки… Игорь замечательный человек, я бесконечно благодарен ему за всё, что он для меня сделал.

На этом мероприятии главной певицей вечера была Патрисия Каас. Россию, по пожеланию Катюши, представлял я. Когда нас с Патрисией знакомили, я довольно развязно сказал ей: «Хелло!» Она смерила меня взглядом: «Crazy Russia? No! Сначала дайте мне послушать, как он поёт, а я подумаю, будет ли он со мной на сцене». Пришлось искать по всему побережью китайский плеер, чтобы поставить Патрисии что-нибудь из моего. Ей включили «Отшумели летние дожди». Она слушала с серьёзным видом. Иногда в глазах мелькала чуть заметная улыбка. Когда песня закончилась, Патрисия довольно долго молчала. Казалось, она вообще забыла обо мне и о песне и думала о чём-то своём. Может, так оно и было. Наконец она произнесла: «А что – очень даже неплохо». И согласилась со мной петь. В итоге получилось отличное выступление. С тех пор мы поддерживаем дружеские отношения. У меня до сих пор сохранилась большая фотография с того мероприятия, где мы с Патрисией вместе.

* * *

Мой первый клип – на песню «Холодная луна» – сняла студия «Союз» при содействии замечательной Алёны Михайловой. Съёмки проходили в Санкт-Петербурге, на Крестовском острове, в заброшенном особняке. В те времена ещё можно было встретить такие дома – роскошные, никому не нужные развалины с колоннами, львами и барельефами. В нашем распоряжении было целых четыре особняка; мы выбрали самый большой.

Внутри была широкая парадная лестница с балясинами, стены с отставшей штукатуркой, запах плесени. Немного бесприютно, но дух былой роскоши ещё витал. В широкой зале с потолка свисала огромная люстра. В целом интерьер отвечал творческой задаче.

Мы старались действовать быстро, потому что никакого договора аренды никто не подписывал, и в любой момент могла нагрянуть милиция. Декораторы обклеили стены фольгой, и мы приступили.

Клип сняли буквально за несколько часов. Это было феерическое, безумное действо с бешеной энергетикой. От наших танцев и криков люстра внизу сорвалась с крюка и рухнула на пол, и мои танцовщицы потом разобрали её на украшения.

Чуть позже Мама Марина, используя свои каналы, попыталась протащить «Холодную луну» на телевидение, но там ей сказали, что не возьмут. Мама Марина не сдалась и обратилась к своему знакомому из программы «Клипса», которая шла на телеканале «2×2». Она сказала ему: «Я принесла тебе клип очень талантливого и очень оригинального молодого артиста. Его нигде не берут, называют сатанинским. Так что вся надежда на тебя». Знакомый согласился помочь, но предупредил, что сатанинское можно показывать только поздно вечером, когда все спят. Поэтому так вышло, что программа «Клипса» всегда заканчивалась клипом «Холодная луна».

* * *

С одной музыкальной студией у меня был заключён контракт на восемь лет, и, отработав положенное время, я отправился в Сбербанк, чтобы получить роялти с продажи моих дисков. До сих пор помню сумму, которую мне выдали: 17 рублей 15 копеек. Я ревел так, как не ревел никогда. И понял, что впредь надо внимательно читать договоры.

* * *

Через некоторое время был снят следующий клип – на песню «Отшумели летние дожди». Возникла она совершенно спонтанно, как и многие мои песни. Павел Есенин написал музыку и включил её мне. Я надел наушники и начал петь. Слова полились сами. Есенин удивился: «Откуда текст?» Я сказал: «Понятия не имею. Давай записывать, иначе я всё забуду». В итоге песню мы записали одним дублем. Видимо, всё искреннее, настоящее рождается именно так, сразу. Таким же образом появилась песня «Твори добро», но о ней чуть позже.

Клип снимался в Москве, в Парке Горького. Режиссёром стал тот самый Алишер, с которым я познакомился в клубе «Манхэттен». Гениальное решение с каруселью под дождём принадлежит именно ему. Эта старая карусель с облезлыми лошадьми потом раз сто переезжала из парка в парк, и когда много лет спустя снималась программа с моим участием с моим участием, мы решили её найти и отыскали где-то в районе метро «Улица 1905 года».

Итак, карусель у нас была, а вот дождь пришлось делать самим. Нам очень помог один молодой военный, как выяснилось, мой большой фанат, которому очень захотелось принять участие в съёмках. Ему сунули в руки шланг с водой, и он на протяжении двенадцати часов делал нам дождь. В итоге парень жутко устал и насквозь промок; мы пригласили его в вагончик и накормили. Я очень ему благодарен.

«Отшумели летние дожди» я считаю одной из лучших своих песен. Она о любви, о добре и о том, что в жизни важно всегда придерживаться своего пути и следовать внутреннему зову, что бы с тобой ни происходило. Особенно мне нравится фраза «…но не стала осень зиму ждать, остаюсь я с вами зимовать». Сам не знаю почему. Просто гениально. Слушая всё это сейчас, я думаю, что тогда, в девяностые, мы серьёзно относились к тому, что делали. Выкладывались по полной, себя не щадя…

Вспоминается история, как однажды я отправился в стадионный тур по тридцати городам с группой «Блестящие». Мы пели, пели и пели. Казалось, этому не будет конца. Усталость была бешеная; ни кофе, ни алкоголь уже не помогали. Я вышел на футбольное поле и начал петь «Холодную луну». Децибелы из огромных колонок раскачивали на мне шубу, как на вешалке. И вдруг всё смолкло и исчезло. Я куда-то провалился. Очнулся оттого, что девчонки из «Блестящих» волокли меня на моей же шубе. Я просто уснул от усталости у этих огромных колонок.

Это была работа на износ. И тексты были качественные и мудрые. Современные исполнители, по-моему, вообще не заботятся о словах и мелодии. И боятся разбиться вдребезги на сцене.

Для песни «Отшумели летние дожди» Есенин создал настолько гениальную музыку – очень простую и при этом абсолютно органичную и запоминающуюся, – что на неё невозможно было не написать хорошие и правильные слова. Не зря она заняла первое место в хит-параде Муз-ТВ.

Так уж получилось, что со мной всегда одновременно работали два-три, а то и четыре концертных директора. Мама Марина уже была, когда появилась Элла. Я познакомился с ней на Новом Арбате, где её друг-бизнесмен, торговавший российскими окорочками, арендовал огромное помещение. Элле там тоже отвели офис, в котором она открыла фирму «Искусство торговли». Элла продавала одежду из Европы и неплохо зарабатывала, потому что рядом находилось Министерство угольной промышленности и в магазин часто заходили шахтёры.

Меня с Эллой познакомил знакомый моего друга Миши Горбачёва. Я был представлен как начинающий артист. Элла уже слышала мои песни, в частности «Холодную луну», и мы, лишь взглянув друг на друга, как-то сразу ощутили себя на одной волне. Я всегда хорошо чувствую людей и понимаю, с кем можно и нужно работать, а с кем нет. Элла была определённо моим человеком. Она на тот момент была беременна и одинока, я подошёл к ней, обнял и сказал: «У тебя будет девочка». Она удивилась. Я сказал: «Когда родишь, я тебя жду». Она спросила: «В каком смысле?» Я сказал: «Потом поймёшь».

Мы встретились года через три. У Эллы уже родилась девочка, которую она назвала Сашей. Элла потом рассказывала, что это имя она дала ей в честь бабушки, которую безумно любила, и оно стало для неё судьбоносным, потому что появился я и изменил всю её жизнь. Я спросил: «Будешь со мной работать?» Сначала она сомневалась, говорила, что она инженер по специальности, закончила «Бауманку» и это к шоу-бизнесу не имеет никакого отношения. Я сказал: «Всё в порядке, я знаю, что ты наш человек». После этого её сомнения развеялись. Тем более моё предложение обещало хороший доход, а это было важно для Эллы и маленькой Саши. Кроме того, Элла сама признавалась, что всегда чувствовала себя творческим человеком – она окончила музыкальную школу по классу фортепьяно.

Помню, первое, что я попросил её сделать, это купить букет жёлтых тюльпанов и съездить в казино «Метелица», чтобы познакомиться с Нонной Шатовой. На тот момент Нонна была не в ладах со всеми, кто работал со мной. Элла приехала в «Метелицу», вручила букет. Нонна посмотрела на неё строго: «А вы, собственно, кто?» Элла сказала, что она мой новый директор. Нонна усмехнулась: «Очередной?» Потом приняла букет, поблагодарила и сказала: «Ладно, время покажет. Но не дай бог вы его обидите!»

После этого началась работа, гастроли. С Эллой мы очень хорошо ладили. Встречу со мной она считала поворотным моментом в своей жизни. Она признавалась потом, что мои слова «я тебя жду» стали для неё путеводной звездой. Элла была открыта всему новому, ей было интересно познавать мир. Теперь для неё каждый день был новым и отличался от предыдущего. Она гордилась, что работает со мной, – артистом, которым восхищались все – и дети, и взрослые.

В какой-то момент мне пришлось съехать с очередной съёмной квартиры, и я полгода прожил у Эллы в Южном Измайлове. Её дочь Саша занималась в танцевальной школе, и я помню, как водил её за ручку на занятия. Район был маленький, а я находился на пике популярности, поэтому можно представить себе реакцию местных жителей… Скоро все соседи стали думать, что я – муж Эллы. Территория её дома была обнесена забором с воротами, в будке сидел охранник, и я помню, как въезжал туда на лимузине… Люди до сих пор вспоминают, как я там жил. Элла говорит, что своим присутствием я там произвёл фурор.

В Южном Измайлове был маленький ресторанчик «Засада», мы с Эллой ходили туда ужинать, и я иногда там выступал. Бывало, пел просто для настроения, а капелла.

Я очень подружился с Сашей; для меня было радостью заботиться о ней, готовить ей завтрак. Эллу я к плите вообще не подпускал – видимо, во мне заговорило детство, проведённое в бабушкином ресторане. Я мог приготовить всё что угодно из чего угодно. Саша очень ко мне привязалась, я к ней тоже. Я называл её «моя доча». Помню, как на день города мы пошли втроём гулять на площадь, и Саша стала танцевать под музыку. Это было очень трогательно. Я обожаю детей. То, чего у меня не было в детстве, я восполнял, даря любовь другим, и за это огромное спасибо Элле, Саше и тому времени, что я провёл с ними.

Мне вспоминается, как Сергей Майоров, ведущий программы «Однажды», пригласил меня и Эллу в театр имени Маяковского на встречу с актёрами Светланой Лазаревой и Николаем Немоляевым. В подарок им я сделал икебану.

Никогда не забуду атмосферу закулисья – запах бархата, приглушённый свет; где-то тихо звучала классическая музыка. Я, человек шоу-бизнеса, почувствовал совершенно иной мир. В нём всё было классическое, подлинное, надёжное. Не похожее на ту реальность, к которой я привык. Я словно попал в зазеркалье. Я стоял, прижавшись к стене, зачарованный каждым окружавшим меня предметом. Элла потом призналась, что в тот момент увидела меня совсем другим. Помню, сказал ей: «Чувствуешь, какая здесь аура? Как будто музы летают». Можно было этого и не говорить – я видел, что она чувствует то же самое.

В гримёрке Лазаревой и Немоляева было огромное количество цветов. Они их обожали, называли своими детьми, гладили, разговаривали с ними. Прощались с ними, уезжая на гастроли. Всё это, с одной стороны, было так не похоже на привычный мне мир, и в то же время внутренне очень созвучно. Я всегда тонко чувствовал душу природы, чувствовал хрупкость и уязвимость живого. Эти ощущения были со мной с детства, когда я сидел у костра на берегу Оби, бродил по лесу, собирая сухие цветы для своих икебан. И сейчас, в закулисье, нас всех пронизывало особое ощущение другого мира – тонкого, чистого и возвышенного. Это был дух театра и жизни двух великих людей, которых объединяла большая любовь – они прожили вместе 51 год.

Когда я вручил икебану, они обрадовались как дети. А я, выйдя из театра, долго не мог опомниться – нёс в себе ауру их особого мира.

Однажды нас с Эллой пригласили в Киев на юбилей Бориса Краснова. Среди присутствующих были Юрий Башмет, Алла Пугачёва, Филипп Киркоров, Владимир Винокур и Людмила Гурченко, которая явилась в пуховом оренбургском платке, покрывающем её всю. К ней просто страшно было подойти. Мне пришлось выпить. Вдруг Гурченко ткнула в меня пальцем, сверкнула глазами и шикнула: «Не растрачивай себя!» Я мгновенно протрезвел. Такой взгляд невозможно было забыть. В этой женщине было столько энергии, силы, чистоты и строгости, что я почувствовал себя каким-то маленьким и неправильным. Я был восхищён ей.

Как-то раз, 8 марта, мы с Эллой полетели в Норильск. За меня проголосовали работницы «Норильского никеля». Нас приняли на высшем уровне и после концерта позвали на банкет в закрытом частном клубе.

На следующий день у меня планировалось выступление в казино «Кристалл», а в Норильске минус сорок, жуткий ветер, снежные заносы. Все рейсы были отменены. Нам дали самолёт с опытным капитаном, который 25 лет снимал людей с льдин. Тут мне стало по-настоящему страшно. Но лететь было нужно. Мы сели в самолёт, как-то очень легко и быстро поднялись в воздух, пронеслись через снег и ветер и вскоре я увидел ясное голубое небо. В Москву мы прибыли вовремя.

В своё время меня очень поддерживал Сергей – один из самых влиятельных бизнесменов, которому я передаю привет с этих страниц. Он всегда относился ко мне с большим уважением, видел во мне личность и талант. То, что он для меня сделал, невозможно переоценить. С его подачи у меня проходили концерты в клубе «Университетский», где также выступала Любовь Успенская. От таких предложений я никогда не отказывался. За выступления там я получал огромные гонорары, но при этом был уверен, что меня никто не тронет, потому что я под серьёзной и надёжной защитой.

Я быстро стал своим в мире шоу-бизнеса. Вместе с популярностью росли гонорары. Один мой концерт стоил около 10000 долларов – тогда это были огромные деньги. Вспоминаю, как однажды в Санкт-Петербурге в новогоднюю ночь у меня было десять выступлений в разных клубах. Я пел по две-три песни и, чтобы успеть во все места, мы с Диной, которая короткое время, параллельно с Эллой и Мамой Мариной, тоже работала со мной в качестве директора, обращались за помощью к замечательной ГАИ, и она с удовольствием нас сопровождала со включёнными мигалками. Тогда мы не успели только в два клуба, потому что для прохода ледокола развели мосты. Когда мы возвращались в Москву поездом, я увидел в нашем купе на полке огромную спортивную сумку. Расстегнул молнию, думая найти что-нибудь поесть, и обалдел: сумка была битком набита долларовыми купюрами.

Сейчас в это трудно поверить, но тогда сумка с деньгами, заработанными за ночь выступлений, была вполне в порядке вещей. При этом всё заработанное легко пускалось на ветер, деньги не имели для нас ценности. Мы, звёзды эстрады девяностых, жили на вольном просторе, без царя в голове; просто плыли, захваченные ослепительным и мощным потоком жизни. О будущем никто не думал – его просто не существовало. Мы отрабатывали концерты, потом шли тусоваться, тратили целое состояние на алкоголь и прочие радости жизни. Наверное, единственными из нас, кто подошёл к делу серьёзно, – то есть задумался о будущем и понял, что вся эта малина не будет продолжаться вечно, – были Кирилл и Рыжий из «Иванушек International». Им повезло: влияние на них оказали жёны. Замечу в скобках, что с жёнами их познакомил я; они были моими танцовщицами… А я продолжал в том же духе.

Не стану говорить, что жалею о своей тогдашней жизни. Зачем Бога гневить. Как говорится, после драки кулаками не машут. Кто-то успел создать себе задел на будущее, а кто-то всё пустил на ветер. Я благодарен Богу за всё, что произошло со мной. Главное, что у меня осталось здоровье.

И всё-таки я считаю, что того жуткого угара, в котором я находился, тогда избежать было невозможно. Это было воздухом той эпохи, её особыми флюидами. И мы дышали полной грудью. Наши поры впитывали ослепительный яд свободы. Нам казалось, что так и должно быть. Мы все поголовно находились в состоянии какого-то вечного опьянения. Сейчас страшно об этом вспоминать и осознавать, к чему это привело лично меня. Но, слава Богу, я смог пережить всё, что со мной произошло, и сделать выводы. Надеюсь, правильные…

Я сейчас сам не верю, что когда-то смог выйти в трусах на Красную площадь. И людям это нравилось. Сейчас меня начали хейтить, а Госдума, кажется, приняла или собирается принять закон о дресс-коде на концертах. В целом я с этим согласен – должны же соблюдаться хотя бы минимальные приличия… Учитывая, что на концерты ходят дети… Вспоминаю свой тогдашний прикид: сверкающие трусы, высокие ботинки Dockers, шуба Diesel. И ещё детская ушанка, в которой я ходил в школу. Волосы я красил белой гуашью при помощи зубной щётки. Эта гуашь въедалась в волосы и кожу так, что мне приходилось мыть голову стиральным порошком. Причём не один раз. Артисты, которые видели это, были в шоке. А я напускал на себя надменный вид: мол, вы ничего не понимаете в театральном гриме… И ещё у меня был баллончик с искусственным снегом, который знакомая привезла из Австралии. Где-то сохранилось видео выступления на «Песне года», где я пою «Ты не верь слезам» и брызгаю на зрителей из этого баллончика. Тогда в России ничего подобного не было, и люди были в диком восторге, но и в лёгком ужасе: вдруг обсыплют чем-то ядовитым… На самом деле снег оказался безопасным и нетоксичным, легко отряхивался и не портил одежду. В итоге всем было весело.

Было время, когда на сцену я выходил с сумкой, потому что не было никого, кто мог бы присмотреть за моими вещами в гримёрке, а там были паспорт, деньги, ключи, вся моя жизнь… И вот я вытаскивал сумку на сцену, пел и танцевал вокруг неё, а зрители не могли понять, в чём дело.

По концертам я ездил на лимузине от компании «Лимузин сервис». Аренда такой машины стоила около 40 долларов в день. У меня был очень крутой водитель Алексей, который, если случались пробки, ездил по тротуарам и быстро доставлял меня до места. После концертов ко мне в машину набивалась куча фанатов, и мы ехали в ресторан. На деньги мне было наплевать, я всегда платил за всех.

Никогда не мог взять в толк, зачем артисту лимузин – это крайне неудобная машина. Из-за её габаритов нигде ни встать, ни развернуться. Часто бывало, что мой водитель парковался в какой-нибудь арке, а я в шубе и на каблуках шёл дворами до клуба, в котором у меня должен состояться концерт.

Однажды мне пришла в голову идея поехать на лимузине за грибами (другой машины у меня не было). Вдруг счастье мне улыбнётся, и я наконец найду лисички! Я велел водителю ехать – всё равно куда, главное, из города, к лесу. По грибы я отправился в высоких сапогах от Dolce & Gabbana и ещё в чём-то ярком и сверкающем. Шуба, разумеется, тоже присутствовала.

Куда именно ехать, мы были не в курсе. Отъехав на приличное расстояние от города, остановились в какой-то почернелой косой деревушке возле облезлого магазинчика. Рядом бабушки торговали овощами и грибами. Мы намеревались справиться у этих добрых женщин, есть ли где-нибудь поблизости грибные места, но они, увидев приближающийся лимузин, вытаращили глаза и завопили: «Пугачёва!!! Бежим!!!» После чего похватали свой товар и испарились. Я был в шоке: «При чём тут вообще Пугачёва?»

Во второй деревне произошло то же самое. Мы с водителем озадачились: куда идти за грибами? Решили действовать наугад. Выбрали достаточно привлекательный лес, припарковались на обочине. Я прихватил заранее припасённое лукошко и весь такой красивый, с накрученными рожками, в сапогах и в шубе полез через заросли. Грибов не нашёл, зато сломал каблук и нахватал целое кило репейников на шубу и на причёску. Я был зол на лимузин: ну на фига нужна такая машина? И во дворе не развернуться, и за грибами не съездить. Подумав так, я решил передать эту машину Лолите Милявской. Как выяснилось, ей лимузин тоже был не нужен… По всей видимости, она, как и я, предпочитала ГАИ.

Кстати, о милиции. Мне вспоминается случай, когда 8 марта я за очень хороший гонорар выступал на Рублёвке, на девичнике, в женском образе. После выступления я вышел на улицу и, будучи совсем не в кондиции, рухнул в сугроб и тут же заснул.

Меня растолкали люди в форме: «Уважаемая! Почему спим в сугробе?» Я продрал глаза: «Здрассте! А я звезда». Люди в форме сказали: «Сегодня все женщины звёзды. Проедемте».

Меня погрузили, привезли в ближайшее отделение, поместили в обезьянник. Там, в сыром и кислом полумраке, уже сидели двое бомжей, мужчина и женщина, как оказалось впоследствии, супружеская пара. Бомжиха сначала тяжело клевала носом, но когда лязгнул замок клетки, и меня заперли, подняла голову, и глаза её расширились и озарились мутным сиянием. Она пихнула локтем своего мужчину: «Вася, глянь! Это же Твори добро!» Бомжиха поднялась и нетвёрдо двинулась ко мне, на ходу распахивая объятия…

Часа два мы сидели в обезьяннике и втроём пели песню «Твори добро». Удивлённо-напуганная милиция ушла на пересменку.

Я был одним из самых высокооплачиваемых артистов постсоветского периода. Меня окружало огромное количество поклонников и друзей, хотя, думаю, что на тот момент настоящих друзей у меня не было. Я всегда старался держаться особняком, по крайней мере, внутри меня существовала чёткая граница между мной и миром. Моя давняя страсть к алкогольным напиткам стала превращаться в проблему. Постепенно меня засасывало на дно. Наверное, скажу банальность, но популярность обостряет чувство одиночества. Когда приходишь домой после концерта с охапкой цветов и кучей подарков от поклонников, особенно ясно понимаешь, насколько ты одинок. Дома ждут пустые стены, звенящая тишина комнат и темнота за окном. Поэтому домой я не спешил – любил посидеть после концерта с поклонниками, хорошенько выпить и щедро угостить всех. Привычка всех угощать осталась со мной ещё со времён разгульной новосибирской юности. Маму Марину очень тревожила эта ситуация. Она осторожно намекала, что это добром не кончится, что алкоголь рано или поздно уничтожит меня, что людей, которые меня окружают, интересуют только мои деньги. Но я ничего не хотел слушать. А между тем звоночки уже звенели: появились сильные боли, я стал быстро уставать, но был настолько захвачен той яркой и текучей реальностью, в которую попал, что мне казалось, что всё как-нибудь образуется и всё плохое обойдёт меня стороной.

* * *

Поскольку я круто выпивал, часто бывали большие задержки концертов, но я понимал, что меня ждут тысячи людей. Поэтому мы с Мамой Мариной придумывали всевозможные объяснения, кое-как собирались и ехали.

Зная себя и боясь сразу пропить все заработанные за концерт деньги, я стал думать, как их сохранить. Решение нашлось. После концерта я оправлялся в ночной ювелирный магазин «Золотой сундучок», что рядом с рестораном «Шинок» на улице 1905 года. Там мои гонорары превращались в бриллианты, броши, кольца и золотые запонки. Однажды, нагрузившись драгоценностями, я пришёл домой и стал искать место, где можно всё это спрятать. В моём специфическом состоянии идеальным местом показалась люстра. На ней я всё это и развесил. Выглядело красиво, а главное, органично и неприметно. Вписывалось в ансамбль.

Утром моя помощница по дому, Царствие ей Небесное, пришла делать уборку, и после её посещения все драгоценности с люстры испарились. Помощница объяснила это так: она решила протереть запылившиеся подвески, и вдруг с люстры стали падать какие-то предметы. Она, по её собственному выражению, сослепу не разобрала, что это такое, приняла за мусор, сгребла в совок и выбросила. Здесь было нечего возразить: уборка входила в её обязанности, и она выполняла их добросовестно.

А ещё часто бывало, что в моей квартире в беспорядке валялись новые вещи – с бирками и ценниками. Ловкая помощница складывала их в чёрные мешки для мусора и выбрасывала в окно, а потом спускалась вниз и подбирала. Однажды, когда она, закончив уборку, ушла домой, я услышал за окном странный шум. Отодвинув штору, увидел, что чёрный мешок с «мусором» застрял в кроне берёзы, а помощница внизу изо всех сил раскачивает несчастное дерево, почти вырывая его с корнем. Однако мешок держался крепко. Я высунулся в окно и крикнул: «Это же мусор! Зачем он тебе?» Она даже головы не подняла: «Негоже мусору на деревьях болтаться».

Помню, один раз дошёл до того, что засунул деньги в презерватив, а презерватив затолкал в кусок свинины и убрал в морозилку. Мне подумалось: какой дурак станет искать деньги в мясе? Утром меня разбудил необычный звук. Я вышел на кухню и увидел, что помощница прокручивает мою свинину через мясорубку. Увидев меня, она сказала: «Хорошо, Саша, что ты проснулся. Скоро котлетки будут».

Однажды я спрятал несколько тысяч долларов в бумажный пакет из «Макдональдса». Моя помощница по дому на тот момент уже оставила этот мир, и порядок в квартире наводила Мама Марина. Увидев пакет, она решила, что он пустой, и выбросила его. Я был, мягко говоря, расстроен. В результате Маме Марине пришлось искать главного по дому, звонить в ЖЭК, просить, чтобы ей открыли дверь в помещение, куда сваливается мусор из мусоропровода. В итоге пакет нашёлся, хотя и не без труда.

* * *

Я был любимцем публики, и меня постоянно куда-нибудь приглашали. Однажды Саша Волков, продюсер Кати Лель, пригласил нас с Мамой Мариной в свой ресторан «Сумасан» в гостинице Redisson, в районе метро «Киевская». Это был первый ресторан суши в Москве. Я не люблю рыбу, тем более сырую, но Маме Марине нравилось, и мы довольно часто там бывали.

Когда мы пришли туда в первый раз и нам подали суши, Мама Марина впервые в жизни увидела соус васаби. Ей стало интересно, что это за экзотическая зелёная штука. Кто-то из присутствующих удовлетворил её любопытство и добавил, что этой штукой очень хорошо чистить зубы. Мама Марина решила взять немного на пробу, завернула васаби в салфетку и убрала в сумку.

На следующий день у нас должен был состояться концерт в казино «Метелица». На пункте охраны Маму Марину попросили открыть сумку – в «Метелице» очень строгий досмотр. Когда охранник нашёл и развернул салфетку, мы увидели, что соус васаби высох и приобрёл белый цвет. В результате досмотр затянулся – Маме Марине довольно долго пришлось объяснять, что за вещество она пыталась пронести в сумке. В итоге мы опоздали, зал уже был полон, публика с вожделением смотрела на сцену. Когда я вышел, меня встретила лавина рукоплесканий.

* * *

Ураган шоу-бизнеса кружил меня, и мне в этой круговерти было хорошо. Во мне была тяга к саморазрушению, но я заметил, что, разрушая себя, я становился самим собой. Я никогда себя не жалел, тем более под действием алкоголя инстинкт самосохранения полностью отказывал. Я жил в режиме праздника на краю пропасти. Наверно, где-то глубоко внутри у меня засела такая боль, что мне хотелось просто исчезнуть из этого мира, но катастрофа, которая случилась совсем скоро, как раз и удержала меня здесь. И я благодарен за это Богу.

А пока жизнь мелькала, как в калейдоскопе. Друзья, подруги, поклонники, сумасшедшие тусовки, деньги, рукоплескания и море водки. Успех, похожий на падение со стрелы башенного крана.

* * *

Однажды я очень серьёзно поссорился с мамой, и после этого мы не общались двадцать пять лет. Причина была в том, что у неё вдруг неожиданно появился мужчина; мало того – они прилетели в Москву и поселились у меня. Мамин новый друг недавно вернулся из мест не столь отдалённых и на жизнь зарабатывал изготовлением гробов. С его появлением квартира превратилась в столярный цех. Повсюду валялись стружки и всякий мусор, воздух был отравлен ненавистью. После концертов я возвращался в квартиру, заставленную гробами. Словно нёс охапки цветов будущим покойникам. У меня в голове не укладывалось, что всё это происходит у меня дома. Мамин ухажёр постоянно на меня наезжал, а я, конечно, в долгу не оставался. Больше всего меня бесило, что в этих конфликтах мама всегда была на его стороне.

Кончилось тем, что мы с этим мужиком серьёзно подрались. Он меня здорово избил – Мама Марина возила меня в больницу. Помню, как сидел на полу с разбитым лицом, и смотрел, как мама со своим ухажёром собирают вещи. Они уехали в Новосибирск, и с тех пор между мной и мамой пролегла полоса отчуждения длиною в четверть века.

Мне было горько, больно и обидно. Я не мог этого понять и принять. Наверное, мне казалось, что раз я не сумел стать для своей матери главным и единственным человеком, будучи ребёнком, то вполне имею право претендовать на это сейчас, когда я богат, знаменит и поддерживаю её финансово. Но я ошибался. У меня снова не вышло завоевать её любовь… Если честно, мне не слишком приятно вспоминать эту историю…

* * *

Со всех сторон окружённый людьми, я был один. Единственной моей отдушиной была сцена – там я мог позволить себе быть самим собой. Я всегда считал, что призвание артиста – нести людям добро, заряжать их положительной энергией, чистыми и светлыми эмоциями. На сцене у меня всегда это получалось, и я чувствовал ответ из зала. Я был выхвачен из хаоса световым лучом и обретал устойчивость. Это и было точкой настоящего взаимодействия – здесь мне казалось, что я не одинок, что я со всеми. В моменте так оно и было. Но когда заканчивался концерт, я терялся во времени, погружался в густой и текучий сон наяву. В нём тоже было много людей и вещей, но я уже не владел всем этим хаосом, я был лишён своего места. Меня кружило и швыряло, как одинокий обрывок яркой картины… Водка. Бессонница. Бесконечное похмелье. Безумные слёзы и безумный смех. Яркие вспышки, потом темнота… Затем снова свет, и я словно оживал и видел, что из плотного тусклого марева ко мне приближается что-то большое, тёмное и тревожное. Я чувствовал: случится что-то плохое. Но у меня не было времени разбираться и задумываться. Да и не хотелось. Я снова бросался в безумный бесконечный праздник.

* * *

Вспоминаю, как мне позвонили с Муз-ТВ и предложили поучаствовать в программе «Напросились». Суть проекта была в том, чтобы с камерами и микрофонами приходить в дома поп-звёзд и рассказывать телезрителям, как живут их кумиры. Поскольку в свою квартиру я после случая с мамой никого не пускал, в первом выпуске программы «моим домом» стал ресторан «Момо» на Пятницкой. Хозяйкой заведения была моя подруга Лена, и она помогла всё организовать. Помню, на лестнице висели фотографии знаменитостей, в разное время посещавших ресторан, и я, в шубе, на каблуках, в очках St. Dupont с 48 бриллиантами в оправе и с накрученными рогами на голове, еле держась на ногах, гордо тыкал пальцем в эти фото и говорил: «А это мои друзья». И тут же падал с лестницы. Падал я раз пять, и все разы съёмочная группа меня ловила. А я, покачиваясь у них на руках, вещал: «Ребят, видите, как я живу? Все наши звёзды живут на съёмных хатах, а у меня парадная лестница и четыре сортира…» Было очень весело.

Через некоторое время снова позвонили с Муз-ТВ и поставили перед фактом: нужно срочно снимать второй выпуск. На этот раз в качестве «моего дома» было решено использовать квартиру Эллы. Мы стали готовиться к съёмкам. Времени было в обрез. У Эллы дома стоял шкаф с вещами её бывшего мужа – брюки, рубашки, пиджаки. Я добавил туда кое-что из своего: шубу, лосины, какие-то блестящие трусы… Когда приехала съёмочная группа, я распахнул перед ними шкаф, и вдруг неожиданно в углу, прямо за моей шубой, обнаружились… костюм аквалангиста, маска и ласты. И два баллона с кислородом. У меня как-то вылетело из головы, что бывший муж Эллы в своё время увлекался дайвингом. До сих пор не могу понять, как можно было не заметить акваланг в шкафу. Видимо, мы слишком спешили. Как бы там ни было, нужно было выкручиваться. Пришлось «признаться», что в свободное от гастролей время я занимаюсь подводным плаванием.

* * *

Несмотря на то, что я человек публичный, людей я всегда побаивался и никогда никого не приглашал домой – даже в съёмную квартиру. Мне вполне хватает взаимодействия с залом во время живых выступлений. Квартира – моё личное пространство, место тишины и одиночества, с иконами, свечами, святой водой. Мне не хотелось бы, чтобы это вызвало у кого-то ненужные вопросы. Единственное существо, которому я позволяю находиться в моём доме, это моя собака, чихуахуа по кличке Муха. Только она может разделить со мной одиночество и, наверное, только ей я по-настоящему доверяю. Сейчас у меня дома страшный беспорядок, Мухе там негде даже побегать, поэтому она временно живёт у моего администратора Дениса. У него тоже есть собака, и Муха с ней подружилась. До Мухи у меня была Матильда, которая прожила восемнадцать лет и однажды буквально спасла мне жизнь, но об этом чуть позже.

Если кто-то из моих знакомых собирается завести собаку, я всегда рекомендую чихуахуа, потому что они умные, дружелюбные и прекрасно ладят с детьми. Замечу для справки, что это уникальная и очень древняя порода из Мексики – эти собаки были частью культуры ацтеков ещё 11 тысяч лет назад. Их особенность в том, что они часто появляются на свет с незакрытым родничком. У многих пластины черепа со временем так и не срастаются, и на темени остаётся мягкое пятно. Древние считали, что это портал в мир богов.

Думаю, Бог создал животных, чтобы они помогали людям, когда близкие уже ничем им помочь не могут. Во всяком случае, таков мой личный опыт. Так уж вышло, что с собаками у меня отношения сложились лучше, чем с людьми.

Как-то раз из Новосибирска позвонила мама. Учитывая, что мы в ссоре, я подумал, что раз уж она решила мне позвонить, значит, случилось что-то серьёзное.

Бабушка уже болела и не вставала с постели. Мама была сильно встревожена и рассказала, что Машка, любимая кошка бабушки, куда-то исчезла. Для мамы, по её собственным словам, это был плохой знак. Для меня – тем более.

Через какое-то время из-под дивана в бабушкиной комнате потекла кровь. Кошку нашли там – она разорвала себе зубами живот. Моя мама, в отличие от меня, никогда не была склонна к мистицизму, но эта история даже её заставила поверить в знаки. Она сказала, что бабушка умирает, и просила меня срочно приехать.

Я постарался как можно скорее вылететь в Новосибирск. Приехав, застал бабушку очень слабой, она уже не могла говорить. Приходилось общаться жестами. За бабушкой ухаживала медсестра из больницы, сменив жену брата.

Бабушка уже несколько дней ничего не ела – её пытались покормить, но организм пищу не принимал. Из Москвы я специально привёз красной и чёрной икры и по бутылке красного и белого вина – то, что она всегда любила. Я попытался накормить бабулю, и у меня получилось. Почему-то на тот момент я посчитал, что ей это было нужно. Ей стало заметно лучше, а главное, отторжения не было. Медсестра была удивлена и сказала, что, видимо, у нас с бабушкой очень прочная связь, раз привезённая мною еда нормально усвоилась. Но это значит, что на этом всё.

Я обнимал и целовал бабушку, понимая, что прощаюсь с ней.

На следующий день у меня должен был быть концерт в «Метелице», и бабушка постоянно указывала на часы, что висели у неё над головой, намекая, что мне нужно лететь. Позже, когда мы остались одни, она знаками дала мне понять, что у неё под подушкой спрятано что-то важное для меня. Запустив туда руку, я достал потрёпанную чёрно-белую фотографию. На снимке оказался мужчина с колли на фоне нашего роддома. На обороте значилось: «День рождения сына» и стояла дата: 20 мая 1975 года. Это была единственная фотография Владимира, моего настоящего отца. Она до сих пор хранится у меня.

В тот же день я сел в самолёт авиакомпании «Сибирь» – мне помогли организовать перелёт. Я успел прибыть в Москву вовремя и отработать концерт. Буквально в этот же день пришло известие о смерти бабушки. Я сразу позвонил своему другу Генке Сапогову, владельцу сети цветочных магазинов и сказал: «Ген, нужна тонна гвоздик». Когда я полетел обратно в Новосибирск, мы погрузили в самолёт двенадцать коробок гвоздик. Багажное отделение было забито до отказа. По прилёте компания «Аэрофлот» предоставила транспорт из аэропорта до моего дома, за что я ей безмерно благодарен.

Увидев, сколько народу собралось на похороны, я не поверил своим глазам. Здесь была, наверное, половина Новосибирска. Присутствовал даже Александр Карелин – давний друг нашей семьи, на дне рождения которого в ресторане «Восток» я когда-то выступал. В Новосибирске мою бабушку любили все. Дорога от нашего дома на Новой Заре до самого кладбища была устлана цветами. Поскольку мы с мамой старались лишний раз не пересекаться, то заранее условились, что она поедет на кладбище, а я займусь организацией поминок.

У моей бабушки всегда было лёгкое отношение к смерти. Она любила повторять: «Когда умру, даже не вздумайте плакать на моих похоронах. Чай не в ад провожаете. Лучше пойте мои любимые песни». Мы так и поступили: по старому обычаю, на два дня закрылись в караоке-баре. И пели. Люди не могли понять, что мы там празднуем, а когда узнали, что это были поминки, раскрыли рты от удивления.

Моя бабушка ушла так же, как и прожила свою интересную и насыщенную жизнь, – легко и весело. Она навсегда останется в моём сердце.

От бабушки мне передалось спокойное, философское отношение к смерти. Я отдаю себе отчёт, что человек смертен, и что, как говорится, «все мы там будем». Конечно, страшно, когда родители хоронят детей. Страшно, если человек умирает, мучаясь от боли. Но я считаю, что всегда нужно бороться до конца, особенно если дело касается здоровья. Если человек опускает руки, перестаёт верить в свои силы, он очень быстро сгорает.

В Новосибирске у меня есть подруга Верка; её профессия называется труднопроизносимым словом «танатокосметолог». В переводе на русский – визажист для мёртвых, который заботится, чтобы люди, уходящие в мир иной, выглядели на похоронах достойно. Это высокооплачиваемая профессия. Тогда за хорошо сделанный грим, если не ошибаюсь, платили 10000 долларов.

Помню, приходил к Верке в «гримёрку», и пока она занималась своей работой, мы выпивали и говорили за жизнь. На ногах хрустели бахилы, а вокруг невкусно пахло формальдегидом… Верка была не только интересным, но и состоятельным человеком – владела четырьмя частными домами в Новосибирске. Как-то раз я пошутил: «Верка, не хочешь в Москву? У нас мрут быстрее, станешь ещё богаче». Она засмеялась: «Далась мне твоя Москва! Здесь по пять штук в день дохнут».

Извините – лихие девяностые…

Я люблю кладбища; считаю что кладбище – самое спокойное место в мире. Можно остановиться у ограды, в приятной тени большого дуба, присесть где-нибудь на могилке, выпить своё и подумать о сокровенном. И никто тебя не побеспокоит – у мёртвых свои заботы. Но вот хоронить людей мне не по душе, а делать это приходилось довольно часто.

Хорошо помню день, когда я хоронил сразу двоих людей – Юрия Айзеншписа и своего пластического хирурга Евгения Борисовича Лапутина. Это было тяжело (ребята, земля вам пухом).

Юрий Айзеншпис – прекрасный человек, он сразу проникся ко мне симпатией, помогал мне; он был и остался мне другом. Однажды он позвонил Элле и сообщил, что сегодня в «Метелице» состоится первый концерт Димы Билана – его нового подопечного, тогда ещё никому не известного. Айзеншпис сказал, что это очень талантливый и многообещающий артист и что мы сразу это поймём, стоит только нам услышать его песни. Он попросил, чтобы я пришёл и объявил выход нового молодого исполнителя.

Вспоминаю, как мы с Эллой сидели за столиком в «Метелице» и слушали выступление Димы Билана. Он пел одну из своих первых песен, «Капелька крови», которая была ещё до «Ночного хулигана» – хита, взорвавшего эфир. Мне понравилось, как он поёт – это звучало живо, простодушно и трогательно. Когда он закончил, я громко закричал: «Браво!!!» Народ в «Метелице» пару секунд сидел в недоумении – всё-таки заведение серьёзное, дорогое, сама атмосфера настраивала на пафосный и надменный лад. Но увидев мою реакцию, все тоже стали кричать «браво» и аплодировать.

В скобках замечу, что никогда не испытывал ревности к начинающим молодым артистам, чем, по-моему, грешат многие наши звёзды. Я считаю Диму действительно талантливым человеком, и я в тот же вечер прямо ему об этом сказал. Мне кажется, он был счастлив. С тех пор мы поддерживаем хорошие отношения.

Юрий Айзеншпис одно время был продюсером группы «Динамит». Я тогда был рад любой возможности выступить на любой сцене нашей любимой Москвы, и как-то перед большим концертом в Парке Горького, где было много разных исполнителей, он предложил мне выйти на сцену и спеть. Я обрадовался: «Конечно, не вопрос!» После этого ребята из «Динамита» на меня обиделись – оказалось, что Айзеншпис поставил вместо них меня. Мне стало как-то неловко, и я спросил: «Юра, зачем же вы так?» Он ответил: «Я же тебе обещал. А мои подождут». Великий был человек.

На похороны я надел чёрный балахон до пола. В нём было два глубоких кармана. Элла спрашивала, зачем они, и я объяснял: «Как зачем? Как раз две бутылки водки войдут». Карманы пригодились – день выдался тяжёлым. Юрия Айзеншписа в последний путь провожали все, кто считал себя причастным к нашему шоу-бизнесу. Толпа была немаленькая. Поскольку карманы моего балахона были сильно оттянуты, я почти ничего не помню, кроме шума ветра и гула голосов, и ещё стука сухих земляных комьев о гробовые крышки.

Помню, откуда-то вдруг возникала куча фанатов с просьбами сфотографироваться со мной. Я сказал: «Ребят, вы с ума сошли? Похороны же идут». Но они ничего не понимали и не оставляли меня в покое.

Кстати, в этом же балахоне я потом выступил у Вадима Такменёва на шоу «Ты – Суперстар!» в 2007 году с песней «Улетаю» группы «А-студио». Что поделать – у нас, артистов, и такое бывает: в чём хоронили, в том и выходим на сцену.

В тот же день были похороны Евгения Борисовича Лапутина – гениального пластического хирурга, писателя и просто замечательного человека. Он создал несколько произведений, в том числе роман «Мои встречи с Огастесом Кьюницем», высоко оценённый критиками.

Одно время Лапутин занимался нейрохирургией и работал в институте имени Склифосовского. Позже стал изучать эстетическую медицину, написал огромное количество трудов на эту тему и был признан лучшим пластическим хирургом Москвы.

Я познакомился с Лапутиным с подачи Сергея Майорова. Забегая вперёд, скажу, что после болезни я стал весить 140 килограммов и прошёл несколько липосакций. В то время в России операции по удалению лишнего жира только входили в практику, врачам не хватало опыта, и нередко бывали смертельные случаи – например, одному из пациентов проткнули лёгкое. Решиться на липосакцию означало пойти на большой риск, но что-то мне подсказывало, что такому человеку, как Евгений Борисович, я могу доверять, и лёг на операцию в клинику «КЛАЗКО», где он тогда работал. Майоров посвятил этому целую программу – почти весь ход операции был заснят. Так мы подружились с Лапутиным, и он стал приходить на мои выступления.

Моя первая липосакция прошла успешно, но, очнувшись после наркоза, весь обмотанный бинтами, я вдруг обнаружил, что у меня забинтован ещё и член. Первая мысль была: с липосакцией всё понятно, но член-то тут причём? Мне стало страшно. Я не знал, что думать. Мне что, увеличили его? Или укоротили? Или, может быть, удалили совсем? Или удалили случайно, а потом пришили обратно? Или пересадили чужой, а мой пришили кому-то другому? И самое главное, зачем всё это? Устав путаться в вариантах, я выбежал в коридор и стал звать медсестру. Медсестра с невозмутимым видом сказала, что Евгений Борисович на выходные уехал на дачу. И сразу добавила, что дозвониться ему не получится, потому что он на это время обычно отключает телефон. Меня мучил вопрос, что сделали с моим членом. Медсестра была не в курсе. Приготовившись к самому плохому, я стал разматывать бинты. Медсестра запретила мне это делать, велела вернуться в палату и спокойно дожидаться врача… Спокойно! Легко сказать… Три дня до приезда Лапутина прошли, как в аду. Я не находил себе места, не ел, не пил и не спал.

Наконец Евгений Борисович вернулся, и кошмар закончился. Оказалось, что, проводя липосакцию, он обнаружил, что у меня фимоз, и решил избавить меня заодно и от этой патологии, чреватой множеством опасных осложнений. Моя благодарность ему безгранична.

Осенью 2005 года Евгений Борисович Лапутин был убит. В день своей смерти он позвонил мне и сказал: «Сашка, я тебя очень сильно люблю». Тут что-то явно было не так. Я спросил: «Что случилось?» Но он положил трубку.

Вечером его не стало.

Тему смерти и похорон завершу историей про свою кровать. У меня есть огромная кованая кровать, которую мне делали по моему эскизу в течение двадцати пяти лет… Эту кровать я однажды увидел во сне, ясно и чётко, во всех деталях, и мне захотелось воплотить этот прекрасный сон в реальности. Сразу скажу: кровать шикарная, высокая, размер два двадцать на два двадцать, весит чуть ли не тонну, увита железными листьями и гроздьями винограда. А наверху виноградный вензель. Очень тонкая работа… Но в изголовье до сих пор не хватает заветного вензеля – мне его никак не могут приковать, потому что я постоянно переезжаю с квартиры на квартиру и кровать всё время приходится разбирать.

Однажды я вместе с грузчиками по частям заносил кровать в подъезд дома, где снимал очередное жильё. Проходя мимо лавки, где сидели несколько очень бдительных бабулек, я услышал тихий голос: «Петровна, смотри, вот Шурочка молодец – заботится о будущем, уже оградку себе приготовил». Держа ногой подъездную дверь, я услышал их разговор и не мог смолчать: «Какая ещё оградка? Это же моя кровать!» Бабули за словом в карман не полезли: «Где кроватка, там и оградка!» На это я не нашёлся, что ответить – звучало слишком весомо. И вдруг меня осенило: а ведь отличная идея! Пусть любимая кровать останется со мной навсегда! Тем более изножье очень похоже на низкие кованые воротца – прямо как вход на могилу.

Главное, чтобы её успели закончить, прежде чем я перееду навсегда.

После смерти бабушки к маме из Алматы переехала моя племянница Юля. С тех пор они живут вместе, и я считаю, что это хорошо, потому что иначе мама осталась бы совсем одна, а это для неё было бы тяжело. Пока была жива бабушка, я ещё посылал какие-то деньги из Москвы, но потом перестал это делать совсем. Так получилось, что все эти годы, что мы с мамой были в ссоре, я жил в своё удовольствие, пьянствовал и тусовался, а мама с Юлей в Новосибирске вынуждены были каким-то образом выживать.

Мне не хотелось бы на страницах этой книги углубляться в подробности долгой истории примирения с мамой. Я считаю, что это очень интимный момент нашей общей биографии, возможно, до сих пор не до конца понятный нам обоим. В своё время эта история стала медийным поводом – дошло то того, что маму на лестнице у дверей её квартиры караулили люди с камерами. Один раз они забрались даже на козырёк подъезда. Всё это произошло не без моего содействия и участия – мне тогда казалось, что таким способом будет легче всего достигнуть примирения. Но законы жизни отличаются от законов шоу-бизнеса, поэтому на деле вышло всё наоборот. Мама по характеру человек очень закрытый и всячески избегает публичности, поэтому такие действия напугали её и в итоге ещё сильнее отдалили нас друг от друга. Мне жаль, что так произошло, что я поддался искушению и решился на этот легкомысленный и неосторожный шаг. С тех пор никаких камер и телевизионщиков не было.

Я очень рад, что сейчас ситуация изменилась, и нам всё-таки удалось достигнуть примирения. Произошло это совершенно спонтанно, во время одного из туров по городам Сибири. Мы ехали из Томска в Барнаул; Новосибирска в туре не было. В автобусе я спал, а проснувшись, увидел на коленях букет цветов. В окне был мой дом. В этот момент я услышал колокольный звон – за время моего отсутствия у нас во дворе построили храм. Все хором сказали мне: «Иди к маме». А мой будущий продюсер Паша Депершмидт добавил: «Наконец-то без камер».

Вот так всё и случилось – просто, быстро и душевно. А самое главное – без чужих глаз и глупых домыслов. В детали вдаваться не хочу. История нашего конфликта и так обросла кучей ненужных подробностей, не имеющих никакого отношения к действительности. Теперь у нас всё хорошо – и нам обоим этого вполне достаточно. Возможно, у каждого из нас в глубине души остались вопросы друг к другу, сохранились следы старых обид. Но важно, что плотная граница отчуждения преодолена, и между нами снова установился контакт, появилась надежда на взаимодействие и понимание. Двадцать пять лет – слишком долгий срок, и у нас накопилось многое, что мы хотели бы друг другу сказать. И теперь мы готовы говорить и слушать. И стараемся уважать и беречь друг друга.

Сейчас моя аудитория – люди старше сорока. Те, кто рос в девяностые и делал бизнес, слушая мои песни. Свою публику я называю «мой электорат». Но часто после концертов ко мне подходят дети лет двенадцати и просят сфотографироваться со мной. Я спрашиваю: «Для мамы?» Они отвечают: «Да, но мы тоже любим ваши песни». Это приятно.

Поклонники часто дарят мне подарки. Иногда я получаю удивительные вещи. Например, среди моих слушателей есть девочка по имени Валя. Ей лет 13–14, и она очень любит мои песни. Как, впрочем, и её мама. Они не пропускают ни одного моего выступления. Когда я со сцены вижу Валины глаза, понимаю, что мои песни заняли важное место в её душе. И это для меня дороже всяких наград.

Валя – удивительный ребёнок, очень творческий, и я храню все её подарки. Последний раз она сделала для меня стеклянные ёлочные шары с фотографиями. На этих фото запечатлены я сам и все мои близкие и друзья: бабушка, мама и даже мой продюсер Паша Депершмидт.

Ещё один подарок от Вали – букет тюльпанов из бисера. Увидев это волшебство, я чуть не разревелся – чтобы такое сделать, нужно, наверное, месяца два сидеть, не поднимая головы. Тем более я обожаю тюльпаны. Это было безумно трогательно.

Валечка, огромное тебе спасибо!

Бывают и другие подарки. Однажды, после выступления в клубе «Роза ветров», не помню, в каком это было городе, ко мне подошла некая дама преклонного возраста, как потом выяснилось, моя горячая поклонница, и сказала: «Руки подставь!» Я подставил, и она положила мне на руки громадный свёрток. Это был запечённый гусь. Дело в том, что в одном из интервью я на свою голову обмолвился, что моя бабушка в совершенстве владела искусством запекания гуся. Это очень долгий и нудный процесс, иногда занимающий несколько дней… Нужна нумерация перьев… Не буду посвящать читателей во все тонкости – понадобится отдельная глава. Как бы там ни было, эта тётка проделала все необходимые операции с гусём, после чего села с ним в поезд и проехала тысячу километров, чтобы поймать меня, когда я сам уже садился в вагон. В общем, сдала мне этого гуся с рук на руки. Я, как человек тактичный, подарок принял. И у меня подкосились ноги: мало того, что гусь весил целую тонну, – он ещё и прокис. Меня охватила паника. Я не знал, что со всем этим делать. До отправления моего поезда оставалось минут пять, поэтому я поднялся в вагон, вошёл в купе проводницы, положил ей гуся на стол и сказал: «Умоляю, сделайте что-нибудь, только избавьте меня от этого. И постарайтесь, чтобы вон та женщина за окном ничего не видела. А то обидится». Проводница сначала вытаращила глаза и зажала нос, но потом быстро всё сообразила и проявила удивительную смекалку: упаковала гуся в два полиэтиленовых мешка и где-то на платформе затолкала в урну. Потом она мне сказала: «Гусь-то был славный, откормленный. Я его еле в урну затолкала, ноготь сломала». Я слушал это, благодарил проводницу и помахивал своей поклоннице в окно. Мы уже отъехали довольно далеко, а она всё стояла и махала мне в ответ.

Почти такая же история случилась после концерта в Рязани. В Уфе у меня есть фанатка по имени Розалия. Ей за пятьдесят, она лысая, и на шее у неё татуировка с моим именем. Как-то раз она приехала в Рязань из Уфы поездом и привезла мне в дар две отварные курицы и огромную банку гурьевской каши. Она сказала: «Ребятки, вам же ещё ехать. Вот в поезде и покушаете… Вы не волнуйтесь, курочек я перед выездом подморозила и ещё ледком обложила».

В поезде мы с Денисом попытались сбыть этих кур проводнице. Она сказала: «Вы с ума сошли? Тут вонь уже на весь вагон, пассажиры жалуются». Я сказал: «Ну выбросьте их куда-нибудь». Она ответила: «Некуда».

В результате с этими двумя курами и банкой гурьевской каши я оказался в аэропорту. На всём пути мне так и не представилось возможности избавиться от страшного моего пайка. Мне уже хотелось плакать. Я начинал думать, что это моё проклятие. Ни урн, ни бомжей, словно мы попали в далёкое светлое будущее. В аэропорту, уже перед посадкой, мне чудом удалось затолкать кур и кашу в какую-то дыру… С тех пор я дал себе слово никогда не брать от поклонников никакой еды.

Как-то раз одна замечательная художница из Якутска, которая пишет только политических деятелей, спросив разрешения у всех, кого она рисует, взялась за мой портрет. Работа заняла месяца четыре. Портрет был такой огромный, что мы с трудом затащили его в самолёт. В багажное отделение он не поместился, пришлось взять его с собой в салон. Кроме того, он не до конца просох, поэтому самолёт быстро наполнился стойким запахом масляной краски. Пассажиры еле удерживались от мата. Зато портрет вышел просто замечательный; он до сих пор стоит у меня дома.

Однажды владелица журнала «Птюч» подарила мне огромную брошь Дома Романовых. Надев её на меня, она шепнула мне на ухо: «Саш, единственная просьба: пусть эта вещь останется в России». Через несколько дней этой женщины не стало. И её щедрый подарок я, к сожалению, не сохранил.

Наверное, самый запоминающийся подарок я получил в «Метелице» в новогоднюю ночь. Когда я закончил петь, на сцену вышла красивая женщина в белой песцовой шубе до пола, подошла ко мне, набросила шубу мне на плечи и сказала: «На счастье». Эту шубу я потом переделал в шазюбль без рукавов, поскольку она была узка мне в плечах, и лет двенадцать в ней выступал… А женщину звали Лариса, мы с ней до сих пор дружны и всегда с теплом вспоминаем чудесную белую шубу, которую давно побила моль.

А ещё – как же я мог забыть – мне подарили место на Новодевичьем кладбище. И в довесок – белый гроб с двумя дверями. Помню, очень удивился: двери-то зачем? Первая ещё ладно, но вторая? Выходить вроде не собираюсь…

Бывает, что от фанатов и фанаток приходится спасаться бегством. Буквально. Помню случай, когда мне пришлось убегать от одного слишком назойливого поклонника. Парень всё же догнал меня и стал хватать за руки, за одежду… Он готов был продать душу ради автографа. Когда я послал его подальше, он полез на меня с кулаками. Хорошо, что рядом оказался Денис, который спас меня, повалив этого фанатика на землю и, по-моему, даже слегка двинув ему в челюсть.

Самое забавное во всём этом то, что собственно на мои выступления эти так называемые поклонники не ходят – они торчат у входа и охотятся за автографами. У некоторых фанатов есть раритетные старые афиши со мной – ума не приложу, где они их достают. Кроме того, я однажды узнал, что вышло четыре винила с моими песнями. Купить их невозможно, и неизвестно, кто является издателем.

В описанном случае меня выручил Денис, но сразу скажу: я и сам могу за себя постоять. Рука у меня, как я говорил, тяжёлая, просто с некоторых пор я стараюсь не ввязываться в конфликты.

Ещё помню, как после выступления на огромном стадионе в Тольятти в честь дня рождения радио «Европа Плюс» фанаты осадили вагончик, который мне выделили под гримёрку. Пришлось попросить мою танцовщицу Алладору надеть мою шубу, выскочить из гримёрки и бежать, изображая меня. Алладора, дама крепкая и быстроногая, согласилась выручить. Все фанаты ринулись за ней, а у меня появилась возможность пробраться в лимузин. Но тут неожиданно, как из-под земли, выросла ещё одна толпа, вдвое больше прежней. Она обступила машину, стала её раскачивать, а потом подняла в воздух и понесла. Водитель завёл мотор, стал нажимать на газ, но без толку – колёса крутились вхолостую, и мы плыли по воздуху, на руках фанатов. Это было ещё в те времена, когда людям недоставало хлеба и зрелищ, поэтому такое поведение вполне объяснимо. Это был глоток свободы, которой народ впоследствии захлебнулся.

* * *

Вспоминается ещё случай: проснувшись как-то утром после выступления в гостиничном номере, я увидел, что из-под моей кровати торчит рука. Даже в сером полумраке рассвета было видно, что она имела какой-то неживой цвет. Набравшись храбрости и заглянув под кровать, я разглядел там женщину. Она лежала ничком и не подавала признаков жизни. Я окликнул её и даже, кажется, потряс за плечо… Ничего. Мне стало страшно. Я набросил халат и, чуть не наступив на торчащую из-под кровати руку, побежал вызывать скорую. Несчастную фанатку привели в чувство – правда, с трудом. Могла умереть. В воздухе носилось слово «инсульт». Как потом выяснилось, её в мой номер сразу после концерта провела горничная. Там женщина спряталась под кроватью, и с ней случился удар – то ли сразу, то ли после моего возвращения. Наверное, переволновалась. Понятное дело: не каждый день залезаешь под кровати к звёздам. А я стоял в стороне и чувствовал, что сам еле жив…

Наконец моё время пришло. То тёмное, тревожное и неопределённое, что я видел во снах, постучалось в мои двери. Не могу сказать, что не был к этому готов. Я уже давно чувствовал усталость, странное недомогание. Знал, что ко мне что-то подбирается. Просто старался не придавать этому значения. Я привык идти по жизни с удалью и отвагой, пусть и подогретыми водкой. Но сейчас, видимо, пришло время признать поражение.

Во время одного из концертов мне стало настолько плохо, что я с трудом смог допеть программу. У меня начались сильные боли, кружилась голова, темнело в глазах, лица людей в зале расплывались, менялись, выглядели враждебно и пугающе. Я словно терял контакт с аудиторией. И с самим собой. Казалось, какой-то странный яд сжигает меня изнутри. Впервые подумалось: неужели моя звезда закатывается? Для меня это было невозможно. Я никогда бы не смирился с этим. Но я понимал, что со мной что-то не так, что ещё один неосторожный шаг – и наступит катастрофа. Видимо, пришло время больших перемен.

Про Емельяну (или, как я её называл, бабу Валю), ясновидящую из Новосибирска, говорили, что она очень сильная и может вылечить кого угодно от чего угодно. Сам я её никогда раньше не видел, да и слышал о ней как-то вскользь. Теперь же меня привела к ней некая сила, словно мир раскрыл специально для меня потайную дверцу. Не понимаю, откуда у меня взялся номер её телефона, но я её нашёл.

Я всегда был мистиком и боялся врачей. Элла и Мама Марина уже давно осторожно намекали мне, что неплохо бы сходить и обследоваться, но что-то подсказывало, что правильнее будет сначала позвонить Емельяне.

Когда я услышал её голос в трубке, мне показалось, что мы сто лет знаем друг друга. Она как будто давно ждала моего звонка. Её голос был глубоким, как осенняя ночь; при этом от него исходил чистый и лёгкий свет. Емельяна сказала, что ей уже давно снятся обо мне сны, она чувствует, что должна мне помочь, и ждёт меня в Новосибирск.

Баба Валя жила в коммунальной квартире. В три часа ночи я оказался у заветной двери и стал искать звонок. Звонка не было. Тогда я толкнул дверь и вошёл. Откуда-то из полутьмы прозвучал голос: «Пить больше нельзя. Ещё вижу онкологию и проблему с правой ногой. Алкоголизм и онкологию вытяну, а с ногой не помогу, это ещё на бабку твою было наговорено».

Мы говорили недолго, но очень тепло и душевно. Больше общались как-то внутренне. Я чувствовал, что приехал не зря. Про онкологию Емельяна больше не сказала ничего определённого, кроме того, чтобы я возвращался в Москву и что скоро всё само разрешится. Я как то сразу ей доверился, хотя было немного тревожно.

Желающих попасть к Емельяне было очень много. Очереди тянулись до её четвёртого этажа. Она всех принимала.

После этой встречи я улетел в Москву – меня ждал концерт в «Метелице». Поскольку в итоге у меня сложились хорошие отношения с Нонной Шатовой, моё выступление там стоило больше, чем у других звёзд. Несмотря на предостережения бабы Вали, я продолжал пить. Я просто не мог без этого – алкоголь помогал мне выдерживать рабочий ритм. Во время концерта мне опять стало плохо, я снова чувствовал знакомую тревогу.

Ночью, после выступления, я увидел во сне Николая Чудотворца.

На следующий день я рассказал Нонне о своих плохих предчувствиях и о разговоре с Емельяной. Нонна сказала, что мне нужно заняться здоровьем, и добавила: «Пока не разберешься с этим, у тебя стоп на концерты в “Метелице”».

Анализы я сдавал в ближайшей лаборатории, расположенной в проходном подъезде жилого дома. Слава Богу, мне попался старый военный врач, который, осмотрев меня, сразу сказал: «Вам к онкологу».

Я позвонил Нонне. Она сказала: «Бери две пары носков и трусов; выезжаем». Я полностью доверился ей. Я сразу знал, куда мы – в Одинцовский военный госпиталь.

Мы приехали, я прошёл обследование. Мне диагностировали рак яичка четвёртой степени. Видимо, алкоголь притуплял боль, которая уже давно должна была стать сигналом болезни. Врачи сказали, что мне повезло: приди я чуть-чуть позже, лечение было бы бесполезно (дай Бог здоровья Нонне Шатовой).

Когда объявили диагноз, на какую-то долю секунды у меня мелькнула мысль: да, это, конечно, полный кошмар. Но после слов Емельяны я уже был к этому готов. Просто я тут же запретил себе в это верить, словно это происходило не со мной. У меня появилась какая-то небывалая уверенность в себе, которая передалась и Элле, и Маме Марине, и всем, кто меня тогда окружал. Ни у кого не было сомнений, что я справлюсь с болезнью. Кроме того, через меня прошло столько алкоголя, что никакая химиотерапия уже не пугала.

В то время лечение рака стоило очень дорого. Таких денег у меня не было. Мне помогли. Огромное спасибо Серёге, всем пацанам и компании «Вимм-Билль-Дан». И, конечно, моей любимой Нонночке.

Лёжа в больнице и ожидая операции, я написал песню «Твори добро». Это был черновик на нескольких листках бумаги. Я не знал, каким будет исход. Вряд ли мне было так уж страшно – о своём отношении к смерти я уже говорил. Но всё-таки… Уйти из жизни – не на базар сходить. Не знаю, может быть, этот текст был прощанием с миром и людьми.

На следующий день меня прооперировали. Когда я отошёл от наркоза и меня перевели в палату, медсестра принесла мне обрывки бумаг. Я не сразу вспомнил, что перед операцией, оказывается, написал песню. Прочитав текст ещё раз, я увидел его другими глазами. Я кое-что поправил и вдруг понял, что это лучшее из всего, что было когда-либо написано мною.

* * *

В Одинцовском госпитале я провёл около двух месяцев. Помню, не мог ходить, меня возили в инвалидной коляске. Затем перевели в больницу на Беговой, где я должен был пройти несколько курсов химиотерапии. Параллельно я получал капельницы от алкогольной интоксикации. Но совсем без алкоголя было нельзя – при онкологии организм теряет эритроциты, и мужики, соседи по палате, сказали, что красное вино помогает их восстановить. Они притащили целый ящик красного вина и поставили у меня под кроватью. Даже свинтили крышки с бутылок.

В больнице со мной постоянно была Мама Марина. Элла не смогла всё время присутствовать – её дочка жаловалась, что совсем её не видит. Иногда приходили друзья, приносили пирожные из «Метелицы». Пару раз приезжала Люба Успенская.

Нонна позвонила моей маме и рассказала о случившемся. Мама прилетела в Москву. Они с Мамой Мариной, сменяя друг друга, дежурили в моей палате. Мама Марина каждый день ездила в онкологическую аптеку «Белый лотос» и покупала ампулы для инъекций. Эта зловещая аптека была расположена напротив салона Сергея Зверева.

Помню огромное помещение, коек на пятьдесят. Медсестру, которая приходила делать инъекции. Толком я не осознавал, что происходит вокруг. Но видя каждый день, как кого-нибудь увозят на каталке ногами вперёд, я понимал, что люди умирают.

Емельяна однажды сказала: «Бог даёт память только о том, что важно для тебя». Помню, что было тяжело. В какие-то моменты не хотелось жить. Но я не позволял себе поддаваться таким настроениям. Я говорил себе: если я сдамся, мне конец. Я не должен бросать творчество. Я нужен. Меня ждут. Я должен снова выйти на сцену. Думаю, именно так мне в итоге удалось победить болезнь. Ну, конечно, не без помощи Емельяны и наших врачей, которые могут вылечить всё. Я считаю, что лучшие врачи – в России. На Западе их интересуют только деньги, а у нас в больном видят человека.

Огромное спасибо Одинцовскому военному госпиталю!

* * *

Я прошёл тринадцать курсов химиотерапии. Лечение продолжалось около года. Состояние было ужасное, но я сразу сказал Элле и Маме Марине, что концерты мы отменять не будем.

Помню, как поехали с Эллой в Берлин по приглашению очень известной дамы, русской эмигрантки, владелицы салонов красоты. Она была большой поклонницей моего творчества, и её муж решил сделать ей подарок на день рождения. В то время я проходил очередной курс, поэтому со мной был врач.

Нас приняли на высшем уровне, разместили в «Хилтоне». Среди гостей был Саша Волков, муж Кати Лель. Перед выходом на сцену мне сделали инъекцию. Помню, я выходил, отрабатывал песню, а в перерывах бежал за кулисы, потому что меня постоянно тошнило. Но я знал, что за меня заплачены деньги, что люди ждут праздника. Я никому не говорил, что прохожу химиотерапию.

* * *

Я ещё не знал, удалось ли мне победить рак или он продолжает тихо пожирать мои клетки, поэтому часто звонил Емельяне и разговаривал с ней по нескольку часов. Она говорила, что мне ещё требуется её поддержка, поэтому я должен иногда к ней приезжать. В перерывах между концертами я летал в Новосибирск.

К слову, Емельяна как-то сказала мне, что у меня тоже есть целительский дар и что, мол, «хватит смешить людей». Так она оценивала моё творчество.

* * *

Однажды, когда я собрался ехать на студию для записи песни «Твори добро», у меня неожиданно пропал голос. Я позвонил Емельяне – посоветоваться, как быть. Она сказала, что поможет, но для этого мне нужно приехать к ней.

Когда я прилетел, Емельяна заявила, что песня должна быть записана здесь, в Новосибирске, и что нужно прямо сейчас ехать на студию. Сначала я не мог понять, какой смысл ехать, если голоса всё равно нет. Она сказала, что голос появится и что у меня будет всего несколько минут на запись, потому что потом голос снова пропадёт.

Баба Валя взяла с собой банку маринованных помидоров и огурцов, две бутылки водки, и мы поехали на студию Сергея Бугаёва, мужа Татьяны Снежиной, замечательной поэтессы, автора песни «Позови меня с собой». В студии Емельяна велела мне сразу идти в вокальную кабину. Не понимая, зачем я это делаю, я вошёл туда, надел наушники… Когда включили дорожку, я запел. Я не мог себе объяснить, что происходит. Голос просто откуда-то появился. За четыре дубля песня была записана. Из кабины я вышел весь в испарине. Пришлось присесть и выпить водки. Как и предрекала Емельяна, вскоре голос снова пропал. Емельяна сказала, что эту песню необходимо было записать, что она нужна людям. Те, кто был на студии, не могли ничего понять, они решили, что мы их разыгрываем.

Сейчас «Твори добро» – одна из главных песен в моём репертуаре. Недавно я узнал, что её текст вошёл в казахстанские учебники по естествознанию для 4-го класса. Мне кажется, ради такого стоит жить.

* * *

Как-то раз, во время особенно тяжёлого запоя, мне приснилась белая корова с рыжими пятнами. Когда я в очередной раз позвонил Емельяне, она сказала: «Саша, тебе нужно кого-нибудь полюбить. Тогда болезнь уйдёт окончательно. Жить нужно ради кого-то. Женись, заведи детей». Я сказал, что мне это не нужно, что я привык быть один. Тем более после всего, через что я прошёл, – какой ребёнок может от меня родиться? Тогда баба Валя сказала: «Заведи собаку». И добавила: «Белую с рыжими пятнами».

После этого одна моя знакомая нашла мне такую собаку породы чихуахуа. Я назвал её Матильдой. Я очень полюбил её. Когда я после концертов возвращался домой, она радостно меня встречала. Я обнимал и целовал её. Емельяна была права: жить нужно ради кого-то.

* * *

Баба Валя умерла через пять лет со дня нашего знакомства. О том, что она оставила этот мир, я узнал во время одного из туров, когда мы уже работали с Павлом Депершмидтом. К тому времени болезнь ушла, жизнь стала более или менее устойчивой, но я помнил загадочные слова Емельяны о проблеме с правой ногой. Я чувствовал, что испытания ещё не закончились.

Наконец лечение завершилось. Болезнь была побеждена. И, странным образом, я вдруг почувствовал огромную пустоту. Казалось бы, победа над раком – событие огромной важности, поворот в жизни, начало чего-то нового. У меня получилось наоборот. Наверное, я собрал все силы для борьбы с болезнью, и всё остальное на фоне этого поблекло для меня, перестало иметь какое-то значение. Теперь я словно оказался победителем в пустыне. Всё плохое закончилось – и как будто незачем стало жить.

Концертов было по-прежнему много, люди приходили меня слушать, но я чувствовал, что постепенно теряю силы. Словно медленно разрушалось то поле взаимодействия с залом, где я чувствовал себя по-настоящему свободным, был самим собой. В какой-то момент у меня стали выпадать волосы и ресницы – давали о себе знать последствия химиотерапии. У Эллы в старом телефоне сохранилось фото, на котором я запечатлён в таком виде. Стоять на сцене было тяжело, поэтому я пел, сидя на складном стульчике, который мне подарила Ирина Аллегрова. Из-за лекарств у меня долгое время был тремор руки, причём она тряслась так, что я не мог заснуть – приходилось класть на руку подушку и прижимать её головой или класть на руку небольшой мешок с песком. Перед концертом мне всегда делали укол, чтобы рука не дрожала.

Элла и Мама Марина жалели меня и уговаривали хотя бы на время воздержаться от выступлений, но я объяснял им, что не могу без сцены, что она меня лечит. Они и сами понимали, что мне нельзя без творчества, и я видел, что они горды тем, что за мной следят тысячи глаз. Но я чувствовал, что моё время проходит. Счастливые девяностые – время прекрасной и странной свободы, когда было возможно всё, когда всё могло получиться, когда всё уникальное было достойно внимания и находило себе место, – остались позади.

В пьяном угаре и мареве болезни я не заметил, как сменилась эпоха. На сцену пришли новые артисты – яркие, смелые, молодые. Но у них уже не было той счастливой наивности и самобытности, что были свойственны людям моего времени. Больно было это признавать, но я чувствовал, что мой яркий и уникальный имидж, мои песни и всё, что я считал своим, уходит в прошлое. Всё это стало просто никому не нужно. Я всё больше терял контакт с аудиторией. Не могу сказать, что мои слушатели отвернулись от меня, просто взаимодействие стало каким-то ровным, правильным. Мир вокруг словно медленно остывал, делая все яркие формы приблизительными и бледными. Кроме того, я сам постепенно терял форму – не соглашался на концерты, игнорировал интересные предложения, позволял себе выходки, о которых мне стыдно говорить на этих страницах. Люди стали понимать, что взаимодействовать со мной – не слишком надёжное дело, и всё реже обращались ко мне с предложениями. Скоро дошло до того, что меня уже практически никуда не приглашали. У меня началась бессонница, как потом оказалось, я не спал целую неделю.

К тому времени я переехал с Малых Каменщиков в новую квартиру на Ленинском проспекте. Это была моя первая несъёмная квартира. Я купил её по себестоимости с подачи тогдашнего мэра Юрия Михайловича Лужкова, который посчитал, что нехорошо такой «известной личности», как я, постоянно снимать жильё. Я внёс основную сумму, и мне предстояло доплатить оставшиеся 30 процентов от стоимости. На тот момент этих денег у меня не было, и в итоге так получилось, что квартиру записали на имя другого человека. Сделано это было якобы от большой любви ко мне и потому, что собственники опасались, что я в пьяном угаре потеряю квартиру. Как нетрудно догадаться, квартиры я впоследствии лишился, но это отдельная история, в которой мне самому до сих пор не всё ясно.

Новая квартира стала местом моего затворничества. Кроме голых бетонных стен, окон, заклеенных полиэтиленом и для тепла завешенных одеялами, стиральной машинки и моей неизменной кованой кровати, там не было ничего. Со мной жила моя собака Матильда. Мама Марина и Элла к тому времени перестали со мной работать. Я отнёсся к этому с пониманием. Мы расстались друзьями. Просто им захотелось вернуться к нормальной жизни – у них были дети, с которыми они несколько лет практически не общались. Тем более чтобы работать со мной, нужно нечеловеческое терпение.

Выступления прекратились. Люди стали меня забывать. Я лежал на своей кровати, пил водку и смотрел на чёрный экран телефона. Никто не звонил с предложениями о концертах. Долгое время я не мог принять того, что больше я не любимец публики – ведь мне казалось, что так будет продолжаться всегда и время не властно над моей самобытностью. Теперь приходилось признать, что и я не настолько хорош, чтобы всегда быть в луче славы.

Постепенно на меня опускалось безразличие. Время превратилось в монотонный серый поток. Я лежал среди голых стен, слушал завывание ветра в щелях заклеенных полиэтиленом окон, и не знал что там, за этими условно закрытыми окнами, – зима или лето. Я замечал только смену дня и ночи, и иногда мне казалось, что это чередование света и тьмы ускоряется до предела, как будто кто-то быстро включает и выключает свет. Кажется, иногда Мама Марина навещала меня, что-то приносила. Я не помню, о чём мы говорили. Я выходил на улицу, только чтобы выгулять собаку и купить водки. Под ногами были снег и грязь. Иногда я видел солнце, листья на деревьях. Мне вспоминались слова Емельяны о том, что Бог даёт память только для самого важного. Видимо, эти пять лет должны были быть стёрты из моей жизни. Я утратил интерес ко всему, кроме водки, которой требовалось всё больше. Мне уже трудно было опьянеть так, чтобы забыться, я находился в каком-то постоянном бредовом бдении. Даже не знаю, спал ли я в привычном смысле этого слова. Иногда мне кажется, что на протяжении всех этих лет у меня не закрывались глаза, словно водка сделала мои веки прозрачными. Но сны или видения были – тесные, поверхностные, навязчивые. Я видел карусель под дождём, маму, ресторан «Русь», бабушку в цыганской юбке. Почему-то было жаль, что у меня больше нет выбитых зубов, и я плакал.

В какой-то момент я был внезапно вырван из этого бреда, наступило прояснение. Меня разбудили шум и странный запах. Открыв глаза, я увидел, что комната окутана горячим туманом. Подушка была в крови, дико болело ухо, а рядом на кровати сидела Матильда. Я слышал стук в дверь, крики. При этом у меня надрывался телефон – впервые за всё это время. Я не мог понять, что происходит. Потом увидел, что вся квартира затоплена кипятком, и от него поднимается пар, как в бане. Было жарко, влажно и очень страшно. Я кое-как спустился с кровати, добежал до двери, открыл. На лестничной клетке толпились соседи. Они кричали и возмущались. Говорили, что я их заливаю.

Выяснилось, что, пока я спал, на одной из оконных рам лопнул полиэтилен и в квартиру стал поступать холодный воздух с улицы. Стояли сильные морозы. В итоге батарею прорвало, и мою квартиру стало заливать горячей водой. Это происходило долго, я затопил две нижних квартиры. Стук в дверь и крики не помогали – я не реагировал. Спасла ситуацию Матильда, которая умудрилась запрыгнуть на мою кровать и прокусить мне мочку уха, пытаясь разбудить меня. Это был первый раз, когда Матильда смогла залезть на мою кровать. Только тогда я проснулся. Соседи уже собирались ломать дверь. Кончилось тем, что кто-то из них вызвал сантехника, и воду перекрыли.

Эта история меня напугала и отрезвила. Я плакал, целовал Матильду и благодарил её за то, что она меня разбудила. Со мной что-то произошло. Я понял, что нужно что-то менять, что дальше так просто нельзя.

Когда суета улеглась, я проверил телефон. У меня было несколько неотвеченных звонков от Вадима Такменёва, телеведущего с НТВ. Я сразу ему перезвонил. Он сказал, что уже два дня не может до меня дозвониться, что у него есть что-то, что может меня заинтересовать, и предложил встретиться.

Через пару дней мы встретились напротив «Останкино», в кафе «Твин Пикс». Такменёв сказал, что сейчас готовится к выходу новое грандиозное музыкальное шоу «Ты – Суперстар!», и предложил мне принять в нём участие. Учитывая то, как я провёл последние годы, я сомневался, что у меня что-то получится, но Вадим сумел меня убедить. Он сказал, что люди помнят мои песни и по-прежнему меня любят и ждут. При этом участие в таком серьёзном проекте снова откроет для меня путь на сцену, меня будут приглашать на концерты. Позже я убедился, что «Ты – Суперстар!» – действительно очень мощное, красивое и качественное шоу. В итоге я согласился. И не пожалел.

На шоу «Ты – Суперстар!» у меня произошла судьбоносная встреча с Павлом Депершмидтом, моим продюсером, с которым мы работаем по сей день. Как выяснилось, до этого он вообще не знал, кто я такой и не был знаком с моим творчеством, потому что жил в другой стране. Он в принципе не слишком хорошо ориентировался в русской попсе, но когда услышал мои песни на этом проекте и увидел, что люди их знают и поют, что-то его зацепило, и он решил поработать со мной. Несмотря на то, что я только что вышел из затвора и был, мягко говоря, не в лучшей форме, он в меня поверил.

Первое наше знакомство было очень странным. Произошло оно на Казанском вокзале, который в то время выглядел чудовищно – грязь, бомжи и полная разруха. У Павла тогда был заключён контракт с несколькими нашими артистами, которых он собирался везти в гастрольный тур по стране. Никого из них он толком не знал, в том числе меня. Я предстал перед ним в шубе из трёх зверей, под аплодисменты вокзальных бомжей. Паша чуть не упал. После этого мы отправились в тур. Должен сказать, что за всё время этой поездки я капли в рот не взял – мне предстояло выступать в финале, и я не мог себе позволить такой безответственности.

Вспоминаю, как мы с гастрольной командой ехали ночью по какой-то незнакомой местности. К сожалению, не помню, что это был за город. По краям дороги темнел заснеженный лес. Мы ехали уже около двенадцати часов, страшно проголодались, нас мучила жажда. С собой у нас не было ничего. Наконец Миша Муромов попросил водителя остановиться у какого-то качающегося в снегу фонаря. Мы толпой ринулись из автобуса в надежде, что там будет ночной магазин. Это оказалось маленькое придорожное кафе; изнутри доносились приглушённые голоса, музыка, смех. Мы вошли. В банкетном зале шумно праздновали свадьбу. Увидев нас, жених закричал: «Мама! Спасибо тебе! Такого подарка я не ожидал!» Ну ещё бы. Азиза, Челобанов, Муромов… И Шура. Подарок царей. А мы хором сипло выдавили: «Воды…» Мама жениха чуть не свалилась в обморок. Потом стала оправдываться: «Это не я! Я никого не приглашала!» А мы уже нацелились на витрину с пирожками…

Так проходил первый гастрольный тур первого проекта «Ты – Суперстар!»

* * *

Активно мы с Пашей стали работать году в 2008-м. Гастрольные туры продолжались. Смешно было то, что Паша считал меня непьющим, – по крайней мере, по сравнению с теми, кого возил раньше. Какое-то время я действительно держал себя в узде – были даже периоды, когда я не пил совсем, – но вскоре снова взялся за старое. Несмотря на то, что очень скоро Паша увидел меня во всей красе, он решил всё-таки продолжать со мной работать. Вкладывал в это деньги, делал афиши. Как он сам признавался, люди смотрели на него странно – многие считали меня «сбитым лётчиком» и полагали, что вкладываться в меня бессмысленно, учитывая, что это были немалые деньги.

Вскоре Паше и самому стало ясно, что он терпит со мной огромные убытки. Народу на выступления приходило немного. Билеты стоили дёшево, но даже за такие деньги мало кто хотел их покупать. Меня же после моего пятилетнего затворничества такая ситуация вполне устраивала, на большее я не претендовал. После шоу Такменёва я снова чувствовал себя на коне, пил водку литрами и вытворял такое, что Паша называл «адом». Допивался до того, что не мог выйти на сцену. Кричал, дрался, устраивал истерики, оскорблял всех, кого можно и кого нельзя, срывал выступления. Иногда концерты задерживались на несколько часов, потому что мне нужно было элементарно протрезветь. Случалось, что Паша с Денисом ломились ко мне в гримёрку, потому что нас уже ждал самолёт, а я, будучи мертвецки пьяным, спал и не открывал. После этого я сказал им, что в следующий раз просто не буду запирать дверь, а у них в голове не укладывалось, как можно спокойно пить с открытой дверью. А мне уже ничего было не нужно, кроме нескольких рублей на бутылку. Признаю, что вёл себя совершенно аморально и безответственно.

Вскоре слухи о сорванных концертах и моём вызывающем поведении стали распространяться, и меня, даже невзирая на хороший старт у Такменёва, опять перестали куда-либо приглашать. Паша понимал, что дальше так продолжаться не может, что меня нужно каким-то образом раскручивать либо же прекращать со мной работать вообще. Несмотря на мою бывшую громкую славу, никто даже не хотел брать у меня интервью. Понимая, что вернуть моё доброе имя через ТВ на данном этапе невозможно, Паша решил использовать жёлтую прессу.

Мы стали потихоньку проталкиваться в «СПИД-инфо» и прочие подобные газетёнки, но их интересовал исключительно трешовый материал, вроде историй о том, как я в очередной раз напился и начудил. Например, однажды я в пьяном угаре упал дома и довольно сильно поранился, что не помешало мне пойти за водкой. По дороге я понял, что рана серьёзная, что я истекаю кровью, поэтому вместо магазина отправился в клинику. Там у меня спросили, что случилось, и я, будучи в кураже, сказал, что меня избили и ограбили. Клиника тут же слила эту информацию в СМИ, и я эту утку поддержал, радуясь, что хоть кому-то нужен. К сожалению или к счастью, так строится шоу-бизнес – ему нужен скандал. На подобных фейках мне и пришлось постепенно раскручиваться, хотя впредь я себе такого не позволял. Артист должен быть интересен своей реальной жизнью.

На работу с жёлтой прессой ушло несколько лет; я начинал чувствовать, что смертельно от всего этого устал. Я говорил Паше прямо: «Мне это не нужно», но он убеждал меня, что это необходимо, что сейчас другого пути вернуться на сцену нет, что нужно потерпеть и пофантазировать ещё немного.

Концерты организовывались, но крайне редко. Я отрабатывал две-три песни, после чего шёл в какой-нибудь бар и напивался. Паша зарабатывал на мне копейки. Любой другой на его месте давно плюнул бы на всё и ушёл, но Паша верил в меня и продолжал методично гнуть свою линию. За это я ему безумно благодарен – без него моё возвращение на любимую сцену было бы невозможно.

* * *

Как-то раз я забыл запереть входную дверь, и Паша, придя ко мне домой, невольно узрел моё жилище во всей красе. Сказать, что он был в шоке, – значит отказать Паше в способности по-настоящему глубоко чувствовать и переживать… Я ведь никогда никого к себе не приглашал, и он был уверен, что я живу в нормальной квартире со всеми удобствами… Я со своей высокой кровати, где он не сразу меня разглядел, тускло произнёс: «Теперь ты всё видишь своими глазами. И после этого ты удивляешься, что я пью? Да в такой квартире повеситься можно». А он всё смотрел на голые стены, на обрывки полиэтилена на рамах, на вздувшийся паркет, на горы хлама и не мог поверить, что это происходит наяву. Чтобы разрядить обстановку, я решил поговорить о насущном. То есть попросил Пашу помочь мне с ремонтом. Немного придя в себя после увиденного, он сказал: «А ты знаешь, сколько на это нужно денег? У тебя будет ремонт, но сначала давай поработаем, чтобы я видел результат. Я не готов просто выбрасывать деньги на ветер».

В итоге ремонт обошёлся миллионов в шесть. На тот момент за такие деньги в том районе можно было купить однокомнатную квартиру. Паша мне очень помог. В этой квартире у меня было огромное количество старых вещей – элементов моего тогдашнего сценического образа, – и Паша посоветовал мне всё это выбросить. Он сказал, что раз началась новая жизнь, имидж тоже нужно менять. Я не стал спорить. Паша умел быть убедительным. Мы упаковывали старые вещи и мусор в чёрные полиэтиленовые мешки и ночью потихоньку выносили на помойку. Нам никто не помогал, потому что я не хотел, чтобы у кого-то сложилось неверное представление о том, как живут звёзды… Весь подъезд думал, что у меня ремонт. Уборка длилась довольно долго. Мы вынесли огромное количество мешков, освободили место для настоящей жизни и уехали в Алматы.

Когда вернулись, почти сразу раздался стук в дверь. Редкий случай. Посмотрев в глазок, я увидел человека в милицейской форме. Это был наш участковый. Когда я открыл, он сказал: «Саша, что же вы наделали?» Я спросил: «А что?» Участковый сказал: «Пойдёмте вниз, сами увидите».

Мы вышли на улицу, прошли через дворы до места, где за гаражами начинался лесопарк с небольшим оврагом. Там я увидел костёр, возле которого грелась группа бомжей разного пола. Сначала мне показалось, что это обман зрения, но потом я узнал на этих людях свои вещи – лосины, боа, ботинки на высоком каблуке… При виде меня лица бомжей озарились светом. И тут я заметил, что ко мне, широко раскрыв объятия, направляется женщина неопределённого возраста. Ей стоило большого труда ступать на высоких каблуках сорок третьего размера по осенней грязи. Да и вообще держаться на ногах. Но выглядела она очень нарядно. На секунду мне показалось, что это та самая бомжиха, с которой я познакомился в метро, когда убегал от охраны Вениамина Пака. Впрочем, все бомжи на одно лицо. Кто знает, может, это и правда была она. У меня слишком много знакомых в Москве… Приблизившись, женщина сказала: «Родной! Ты мех-то почто выкинул?» Тут я испугался – неужели мы с Пашей в спешке выбросили какую-нибудь шубу? И спросил: «Какой мех?» Бомжиха сказала: «Секунду. Сейчас будет». Вскоре она вернулась, неся в руках замусоленный полиэтиленовый пакет с боа. Я вздохнул с облегчением: «Женщина, носите этот мех на здоровье!» Она тут же крикнула кому-то у костра: «Галя, у нас отмена!»

Эти бомжи очень подружились со мной и в течение двух лет, что я жил на Ленинском, были моими телохранителями. Если на улице кто-нибудь узнавал меня и подходил с просьбой сфотографироваться, словно из-под земли появлялась та самая бомжиха и кричала: «А ну отвалите от него!» Даже Вениамин Пак не смог бы обеспечить мне такую охрану.

* * *

После того как ремонт в квартире был завершён, Павел сказал мне прямо: «Если хочешь, чтобы всё было хорошо, ты должен слушать меня». Пусть он немного на меня давил и в чём-то ограничивал мою свободу, но я понимал, что другого пути нет и мне пора приводить мозги в порядок. Он стал брать меня с собой в командировки, на отдых. Взял надо мной шефство. И постепенно я начал чувствовать, что прихожу в себя, оживаю после пятилетней спячки, чувствую хотя бы какую-то заботу о себе. Нашей главной задачей было изменить общественное мнение обо мне, сообщить и доказать, что я изменился. Срывы продолжались, но Паша умел взять это под контроль. Мой образ в глазах людей стал понемногу меняться на позитивный. И я тоже стал меняться, потому что поверил в себя.

Я понял, что Паша знает, что делает, и стал прислушиваться к каждому его совету. Постепенно я почувствовал себя в новом образе, и мне это понравилось. Стали организовываться выступления. Мы начали с одного концерта в месяц. Я старался держаться в рамках, но иногда сходил с колеи. На какой-нибудь презентации или вручении премии я мог первое время вести себя прилично, но потом напивался, и всё летело в тартарары. Я крушил всё вокруг себя и посылал всех куда подальше. Паша спасал ситуацию, как мог, но всё-таки мы старались не посещать важные мероприятия. В итоге Пашино терпение лопнуло, и он настоял на том, чтобы мне подшили антиалкогольный препарат.

* * *

Как я уже упоминал, после болезни я стал весить 140 килограммов и прошёл три липосакции. Огромный вес создавал нагрузку на суставы, и в итоге я начал хромать. Сначала я, по своему обыкновению, не обращал на это внимания, но в какой-то момент у меня начались жуткие боли в правой ноге. В памяти сразу всплыли загадочные слова бабы Вали.

Однажды во время концерта я упал. Вызвали скорую, меня привезли в больницу, и при обследовании выяснилось, что тазобедренный сустав полностью стёрт. Врачи сказали, что срочно нужна операция, иначе пострадает и вторая нога, я не смогу ходить и пересяду в кресло.

На операцию по замене сустава Паша повёз меня в город Курган, в исследовательский центр травматологии и ортопедии имени Илизарова (огромное спасибо всем сотрудникам!). Только там имелись лучшие эндопротезы тазобедренного сустава. Я купил американский.

Операция прошла успешно, но после неё у меня начались такие боли, что я орал на всю больницу. Меня даже приковали к кровати, чтобы я не нанёс себе увечий. Оказалось, боли при таких операциях неминуемо должны быть. Моя физическая боль догнала душевную.

В фойе больницы я быстро скорефанился с местными жителями. Скоро почти весь Курган знал, что в одной из больниц города лежит звезда, и все захотели во что бы то ни стало со мной познакомиться. Как-то ночью муж с женой, мои большие фанаты, залезли ко мне в палату через окно – с бутылкой вина, кальяном наперевес и тату-машинкой. Мы отлично провели время, а утром я проснулся в страшном кальянном чаду, с татуировкой на ноге. Войдя ко мне, врачи обалдели. Они велели мне немедленно прекратить этот беспредел и пригрозили, что в противном случае вышвырнут меня из больницы (дорогие мои, простите меня!). Я понял, что зашёл слишком далеко. Хорош больной, нечего сказать. Но мне было скучно, не хватало простора для творчества. Кроме того, в больнице каждый день кормили свёклой и рыбой (специальная лечебная диета по ГОСТу), а я ни то, ни другое терпеть не могу…

Чтобы не свихнуться, я по старой памяти организовал в больнице что-то вроде кружка «Умелые руки». С детьми из детского отделения мы делали цветы из салфеток. По соседству со мной лежали пожилые женщины, у которых тоже были страшные боли. Ума не приложу, как они справлялись с ними. Я бы поставил им памятник. Понимая, что лежать нам не одну неделю, мы с этими бабульками создали музыкальный коллектив и пели мои, а также русские народные песни. Медсёстры снимали видео. Они, эти медсёстры, почему-то все поголовно были в меня влюблены…

Поскольку у меня ещё не зажила нога после операции, прогулок мне не полагалось – стояла зима, улицы Кургана были покрыты льдом, и если бы я вдруг упал, лучше даже не представлять себе последствий. Но иногда мне всё же удавалось ускользнуть. Понятно, что с ходунками далеко не уйдёшь, но дорогу к единственной в городе чайхане я знал, как свои пять. Это заведение мне показал один местный музыкант, у которого была своя группа; мы иногда ходили туда поесть и выпить. За самоволку мне жутко доставалось от врачей.

* * *

В курганском исследовательском центре я провёл 51 день. Когда всё закончилось, в благодарность клинике мною был организован благотворительный концерт по случаю успешного лечения. На выступление прилетел весь мой коллектив.

Затем состоялась пресс-конференция. Она прошла не очень удачно. После неё гравврачу срочно захотелось меня послать. Я сначала подумал, что в Москву. Но оказалось, что дальше.

После этого он поклялся, что больше ни одного артиста на лечение не возьмёт – даже по квоте.

* * *

Постепенно я выходил из тени. Моя популярность набирала обороты. Паша выкладывал видео со мной в соцсети, редактировал, убирал мат. В частности он обнародовал видео, снятое медсёстрами в курганской больнице, где мы с бабулями поём мои песни. Оно имело колоссальный успех, и я в очередной раз убедился, что Паша – настоящий профессионал.

Концертов становилось всё больше. Во время выступлений я вёл себя прилично, не позволял себе выходок, общался с людьми на равных и этим располагал их к себе. Не скажу, что мне это давалось легко. Важным было ещё и то, что информация обо мне подавалась сдержанно, небольшими блоками. Всё, что говорилось обо мне, заходило на ура, и я всегда с радостью готов был пообщаться с публикой.

Понемногу я снова привыкал к статусу звезды. Я чувствовал, что наконец вернулся из небытия.

* * *

Однажды в Краснодаре нас с Пашей посадили в тюрьму. Концерт закончился, самолёт в Москву должен был вылететь в четыре с чем-то утра, и у нас оставалось ещё достаточно времени. По традиции, после концерта все захотели со мной выпить. В итоге мы с Пашей изрядно набрались. На прощание нам вручили пакет с краснодарскими помидорами. Несмотря на то, что после гусей и кур я зарёкся принимать от поклонников съестное, здесь отказываться было неудобно, так как подарок вручили представители власти.

Когда пришло время идти на посадку, наш звукорежиссёр сказал: «Ребят, только не бузите. Садитесь в самолёт тихо». Мы кое-как поднялись по трапу, приготовились зайти в салон, и в этот злосчастный момент у меня порвался пакет с помидорами, которые покатились по всему самолёту. Я наклонился, чтобы собрать урожай, но не тут-то было. Очень властная женщина в некрасивой униформе смерила нас Пашей взглядом и сказала: «Закуску не забыли, алкаши. Молодцы. Но на борт не пущу». В ответ я отпустил несколько замечаний по поводу её одежды, в результате чего мы с Пашей оказались в руках представителей закона.

Надо отдать должное краснодарской полиции – нас везли не в уазике с решётками, а в довольно удобной легковушке. Я совсем разошёлся и кричал: «Я вас всех засажу!» Деликатный полицейский, который вёл машину, обратился к Паше, как более трезвому: «Прошу вас, угомоните его. Мы его любим и всё понимаем, но сделать уже ничего нельзя. Не надо было так себя вести. По закону все равны».

Вскоре мы прибыли в следственный изолятор. Нас заставили снять шнурки и ремни. Помню, всё никак не мог поверить, что это происходит на самом деле: как так, известного артиста забрали в полицию? Но страшный запах мочи и грязная лампочка в отделении быстро вернули меня с небес на землю. Дежурная отнеслась к нам по-человечески, не стала сажать в обезьянник и разрешила подождать во дворе на лавочке.

После этого нас повезли в суд. Мы полностью признали свою вину, и строгий судья в мантии и в парике приговорил нас к штрафу 550 рублей, который я до сих пор не оплатил (извините! Буквально завтра!). Затем нам вернули шнурки и ремни, отвезли в аэропорт. В ВИП-зале я сказал: «Паша, надо бухнуть, такой стресс»… Мы технично выпили водки из заварочного чайника, чтобы не запалиться и точно сесть на борт… Закусывали чёрной икрой…

* * *

У Паши есть три замечательных дочки – Эвелина (старшая), Кристина (средняя) и Николина (младшая), которой я прихожусь крёстным. Эвелину и Кристину я помню ещё маленькими, у меня с ними всегда были прекрасные отношения.

Однажды, когда мы сидели в ресторане, я заметил, что девчонки скучают в компании взрослых, и стал думать, чем их развлечь. Мне вспомнилось собственное детство – с икебанами, шляпами и АЖУРом, – и я предложил им попробовать сделать розы из бумажных салфеток. Розы у нас вышли замечательные. Я немного обжёг бутоны сверху, чтобы придать им более живой и естественный вид, и девчонки были в восторге.

С тех пор это стало у нас ритуалом – каждый поход в ресторан сопровождался изготовлением цветов из салфеток. Иногда мы делали целые букеты, и их размер зависел от времени, которое Паша с женой Ульяной были намерены провести в заведении. Из ресторана девочки выходили с букетами самодельных цветов «от Шуры». Они до сих пор вспоминают эти белые бумажные розочки и говорят, что они стали для них символом их счастливого детства и знаком моего присутствия в их жизни.

Помню, как-то купил в цветочном магазине две открытки. Мы с Эвелиной и Кристиной разрезали их на маленькие полоски и склеили так, что из двух открыток получилась одна. В итоге у нас вышла объёмная 3D-открытка. Девчонкам очень понравилось наше изобретение.

Летом я постоянно ездил к ним на дачу и привозил огромные книжки-раскраски. Мы могли раскрашивать их бесконечно. Я всегда подходил к процессу творчески – добавлял какие-то узоры, смешивал цвета. Девчонки говорили, что я настоящий художник. Вспоминая об этом сейчас, я думаю: а может, они были правы?

* * *

Пашина жена Ульяна – ярая сторонница здорового образа жизни, поэтому Кристина с Эвелиной жили почти в спартанских условиях. Дома у них никогда не было хлеба, потому что их мама признавала только полезную еду, а хлеб считался неполезным; соль и сахар также были исключены из рациона.

Однажды Паша с Ульяной отпустили Кристину и Эвелину ко мне в гости. Я решил устроить им полный отрыв – сварил пачку пельменей позволил им самим приготовить совершенно убийственный соус, который они называли кетчунез (смесь майонеза с кетчупом). Девчонки макали пельмени в этот розовый ад и были на седьмом небе от счастья. В итоге они съели целую пачку, а когда пельмени закончились, ложками доедали кетчунез, потому что его получилось огромное количество. Мне даже страшно представить, что бы было со всеми нами, если бы об этом узнала их мама.

Глядя тогда на девчонок, я понимал, что не только детям, но и вообще людям не нужны широкие жесты или дорогостоящие подарки, потому что самые тёплые воспоминания, самые классные моменты в жизни, которые мы будем помнить до конца наших дней, – это вот такие маленькие проявления заботы, позитива и добра.

* * *

Когда в Пашиной семье появилась младшая дочь Николина, они с женой стали думать, кого взять в крёстные. Кандидатов было много, но они ни на ком не могли остановить свой выбор. А потом обратили внимание, что всякий раз, когда я оказываюсь у них дома, Николина проявляет ко мне особое расположение – подходит, смотрит на меня и чуть ли не просится на ручки. Это было удивительно, потому что Кристина и Эвелина, несмотря на всю любовь, всё-таки относились ко мне с некоторым опасением – я ведь очень громкий и эмоциональный. А вот Николина совсем меня не боялась. В итоге всё сложилось само собой; Паша с женой решили, что это знак судьбы, и крёстным их младшей дочери суждено стать мне.

Когда они сообщили мне о своём решении, я очень обрадовался и долгое время не мог осознать, что мне выпала столь ответственная миссия. Все-таки мне доверили ребёнка. Поначалу я сомневался, смогу ли. Паша с женой стали меня убеждать, что у меня всё получится – ведь я же практически воспитал Кристину, был при ней с самого её детства и, стало быть, опыт у меня огромный. В итоге я согласился. И не пожалел. Я безумно благодарен судьбе за то, что она подарила мне возможность стать крёстным этой замечательной девочки. Я с гордостью говорил всем: «Теперь я тоже отец». И к самому Таинству подошёл очень серьёзно и ответственно. Это случилось в 2023 году. Николине было три года.

Николина меня любит. Когда я приезжаю к Паше, всегда привожу ей подарки. Я считаю, что нельзя приходить к ребёнку без подарка, – лучше уж не прийти совсем. Паша с Ульяной говорят мне, что подарки не так важны, что гораздо важнее проводить с девочкой время, общаться с ней. Я с ними согласен. Иногда я гуляю с Николиной, и мы с ней прекрасно взаимодействуем. Конечно, хотелось бы общаться больше, но, с другой стороны, всё хорошо в меру.

Как-то Пашина жена Ульяна рассказала мне, что услышала в самолёте разговор Николины с девочками, с которыми она подружилась во время перелёта. Николина с гордостью говорила: «А у меня крёстный – известный певец».

* * *

В середине 2023 года я снова оказался в больнице. Всё началось с того, что я был дома, разговаривал по телефону, и в какой-то момент обратил внимание, что мне трудно ворочать языком и речь стала вязкой. Взглянув в зеркало, я увидел, что мне перекосило половину лица. Это было перед концертом – до выступления оставалось около двух часов. Я позвонил Паше. Меня отвезли в больницу, поставили капельницу. Выяснилось, что это микроинсульт.

Сейчас я, по возможности, стараюсь следить за своим здоровьем, соблюдаю режим питания и сна. Я сделал выводы и стал осторожнее. У меня нормальный вес и хорошая физическая форма. И всегда под рукой две бутылки охлаждённого белого вина – как сказала одна из моих подруг, «для блеску глаз».

Моё детство в Новосибирске, 1970-е

С младшим братом Мишей

Бабушка в цыганской юбке

С мамой

В пионерлагере им. Олега Кошевого

Первый раз в Москве

Моё первое выступление с группой «Светофор»

Моя афиша

Мои лихие 1990-е

Конец эпохи 1990-х

Начало 2000-х

2010-е. С моим продюсером Павлом Депершмидтом

С моей крестницей Николиной

Перед операцией в Кургане

В разных образах

2020-е

С любимой чихуахуа Мухой