Я отправилась в больницу, чтобы сделать прививки от столбняка и гриппа. Когда я сообщила врачу о цели визита, он спросил, куда я собираюсь.

– В Антарктиду.

– А, так это у вас не туристическая поездка?

– Да, точно, – поспешно согласилась я и тут же почему-то почувствовала неловкость. Я просто сказала, что еду в Антарктиду, на самом же деле меня переполняла гордость за то, что исполняю свою давнюю мечту. Если учитывать масштабы моих мечтаний, властям Антарктиды уже пора бы дать мне гражданство. Я, правда, ни к научным открытиям, ни к исследованиям отношения не имею, так что могу оказаться там «лишним» гражданином. Но ведь в Антарктиде нет властей, как нет валюты, границ и, конечно же, городов.

Сейчас первая неделя 2024 года, в моей гостиной – распахнутый чемодан сантиметров шестьдесят в высоту, набитый всякой всячиной. Я подготовилась так хорошо, что могла бы прямо сейчас схватить его и побежать в аэропорт, вот только есть одно но – я пока что не в Пунта-Аренасе, чилийском городе, который называют воротами в Антарктиду. Я собрала чемодан заранее, потому что мне нужно выяснить его вес и отправить эту информацию в Институт полярных исследований Республики Кореи. Пытаясь прикинуть, сколько весят мои вещи, я начала сборы, которые с тех пор так и не пришли к логическому завершению, и все же сейчас передо мной стоит полностью собранный чемодан, осталось только дождаться даты вылета. Придется потерпеть три недели, тщетно пытаясь скрыть свое беспокойство и воодушевление. Неужели я действительно еду в Антарктиду?!

Каждое лето Институт полярных исследований набирает ученых для экспедиции. У Кореи есть две станции: «Король Седжон», она ближе к Южной Америке, и «Чан Бого» – на территории материка. Раньше я понятия не имела, как выглядит Антарктида, но после прочтения одной книги мне врезалось в память описание: по форме она похожа на тыльную сторону ладони с поднятым большим пальцем. На кончике большого пальца – остров Кинг-Джордж, там находится станция «Король Седжон», сам большой палец – это Антарктический полуостров, а вся остальная ладонь – это собственно материк Антарктида, где расположен Южный полюс. Часть с большим пальцем – это Западная Антарктида, а часть со стороны мизинца – Восточная. Исследовательская станция «Чан Бого» находится в заливе Терра-Нова, где-то посередине запястья.

Я уже давно размышляла о поездке в Антарктиду. Меня манило не то, что там есть, а то, чего там как раз таки нет. Прежде всего, в Антарктиде нет денег. Ты можешь взять с собой наличные и карточки, но проку от них не будет. Судя по прочитанным мной рассказам, зимовавшие на станции в основном выражали благодарность и иные теплые чувства с помощью разных сладостей. Поэтому я запаслась шоколадом. Не знаю, понадобится ли он мне для того, чтобы выразить свое доброе отношение и признательность, или же мне придется есть этот высококалорийный продукт в гордом одиночестве, если не смогу наладить с людьми дружеские отношения. Иногда мне представлялось, что все примут меня с радостью, а иногда – что я стану отщепенкой и никому не будет до меня дела.

Я не занимаюсь наукой, терпеть не могу спорт, моя физическая форма оставляет желать лучшего. Я много лет читаю книги об Антарктиде, но все эти знания – точно снежинка на вечном ледяном покрове. Во время общения с новыми людьми я вся как на иголках, а холод ненавижу настолько, что на зиму закупаю не меньше сотни химических грелок. Но даже это не может заставить меня отказаться от поездки в Антарктиду. Я сама не в состоянии объяснить, откуда у меня такая страсть и решимость.

В Антарктиде (почти) нет людей. На материке нет животных, которые находились бы там на протяжении всего года. Когда я говорю, что была в Антарктиде, меня всегда спрашивают, видела ли я белого медведя. Несколько дней назад я опять услышала: «Ого, так ты, наверное, и белого медведя видела!»

К счастью, белые медведи водятся лишь на Северном полюсе. Если бы они обитали и на Южном, это было бы опасно не только для человека, но и для пингвинов: эти птицы плавают со скоростью 40–50 километров в час, но по суше они передвигаются медленно. Я мечтала испытать то ошеломляющее ощущение чуда, когда видишь природу, нетронутую людьми и их цивилизацией. Мне не хотелось, чтобы это стало краткой туристической поездкой, я стремилась пробыть в Антарктиде как можно дольше и почувствовать себя крошечным и незначительным представителем рода человеческого перед лицом величественной природы.

А еще меня завораживало то, что здесь не существует иных рубежей, кроме природных. Антарктида никому не принадлежит, здесь нет государственных границ. Ледяные поля, айсберги и дрейфующие льдины не были объединены и провозглашены территорией некоего государства. Антарктида – словно планета в космическом пространстве. Мысль о том, что на Земле может быть место, где отсутствует всякое подобие границ, была для меня точно глоток свежего воздуха.

Когда мне было двадцать с небольшим, я работала редактором, и однажды меня отправили по работе в Институт полярных исследований, расположенный в Инчхоне. Истории об Антарктиде разожгли мой интерес, который я и прежде испытывала к этому месту. Автобус Инчхон – Сеул вез меня домой по темной скоростной автомагистрали Кёнин, а я смотрела на гладкую, как лед, темноту, пролетающую за окном, и вспоминала об этом неземном материке. Даже через много лет, когда я стала писателем, мечта так и не исчезла, и, если во время интервью заходил разговор о будущих произведениях или читатели спрашивали, о каких местах я буду писать в следующей книге, я неожиданно для себя стала то и дело осторожно упоминать Антарктиду.

Путь в Антарктиду не был легким. За годы я перепробовала множество разных способов и неоднократно получала отказ. В этом нет ничего удивительного. В тех краях присутствие человека должно быть сведено к минимуму. Каждый раз, когда я слышала вежливый отказ, я падала духом, но не сдавалась. Перед моим мысленным взором живо всплывали пейзажи Антарктиды. Закрывая глаза, я представляла звуки, которые я никогда не слышала, картины, которые я никогда не видела, людей, которые там жили, работали, любили, преодолевали трудности. И во мне крепла решимость не сдаваться. Ведь нерассказанные истории так и бурлили бы в моей голове до тех пор, пока не превратились бы в литературные произведения.

Я заполнила еще одну заявку и стала ждать ответа. «Если и сейчас не получится, ничего, просто подожду следующего раза» – так мне хотелось думать, но на деле меня одолевали тревожные мысли: а хватит ли у меня упорства? И вот наконец я получаю положительный ответ из Института полярных исследований! Я тогда, как обычно, работала над текстом в кафе, но, вместо того чтобы прыгать и кричать, размахивая руками от радости, я сразу же отправилась к врачу и записалась на медицинское обследование. Я всегда считала себя довольно организованным человеком, но в тот момент я переходила от одного этапа к следующему так четко и быстро, словно у меня была инструкция. Через два дня я прошла все обследования. Очнувшись от наркоза после гастроскопии, я подумала: «Надеюсь, у меня ничего не нашли, мне же в Антарктиду надо…»

Чтобы получить разрешение поехать на антарктическую станцию, необходимо пройти специальную подготовку. Что-то можно сделать самому, но есть и обязательные программы. Я прошла те же тренинги, которые проходят ученые, перед тем как отправиться работать на станцию: курс по общей полярной подготовке, по безопасности на суше, базовую программу по технике безопасности, курс по выживанию на море и программу обучения по планированию управления в ООРА. Вся Антарктида нуждается в особой охране, но есть районы, где требуется особая осторожность из-за их экологической, научной и исторической значимости, такие места называются Особо охраняемыми районами Антарктики, или, сокращенно, ООРА (Antarctic Specially Protected Area – ASPA – по-английски). Чтобы попасть в ООРА, необходимо получить разрешение, а также предоставить план потенциального ущерба окружающей среде, который должен быть одобрен Министерством охраны окружающей среды и Министерством иностранных дел. Да, я тоже его оформляла.

Расположенный в двух километрах от исследовательской станции «Седжон» мыс Наребски, который также называют деревней пингвинов, является первым ООРА, который был зарегистрирован Южной Кореей. Летом более десяти тысяч папуанских и антарктических пингвинов собираются там, чтобы построить гнезда, а также прилетают птицы: бурые поморники, снежные буревестники и антарктические буревестники. Взрослые пингвины осторожно перекатывают гальку для своих гнезд, а их детеныши собираются вместе в «детском саду». Когда я пришла на курсы, меня переполняло предвкушение, которое свойственно каждому, кто собирается в Антарктиду, но инструктор сразу начал с мрачной лекции обо «всем плохом, что может случиться с Антарктидой, если вы туда отправитесь». Он сказал, что мы можем стать посредниками в перемещении бактерий, растений и насекомых, которые будут угрожать экосистеме Антарктиды.

«Одежда, по возможности, должна быть новая. Выбирайте одежду и обувь из натуральных материалов, например из кожи» – эта фраза глубоко врезалась в мою память, и именно она стала поводом пойти за покупками. Инструктор показывал нам фотографии насекомых: моли, мошек и уховерток, которые попали в Антарктиду из-за людей.

Также нас предупредили, что, если, прибыв в Антарктиду, мы заметим этих насекомых, к примеру, в ванной комнате, мы должны немедленно их убить. Смогу ли я быстро справиться с насекомым в ванной, где и себя-то чувствуешь беззащитным и не ожидаешь угрозы? Не уверена. Но если нужно минимизировать ущерб, который я могу нанести Антарктиде, придется постараться.

Конечно, это не значит, что в Антарктиде вообще нет насекомых. Там есть не только насекомые, но и растения, например лишайники. Мошки Parochlus steinenii являются эндемичным видом, который обитал в Антарктиде многие-многие годы, они были найдены в вечной мерзлоте, которой уже две тысячи лет. Это единственное летающее насекомое в Антарктиде прекрасно выжило в «убежищах»[1], разбросанных по всей стране, в том числе в озере Лимнополярное на острове Ливингстон[2].

Однако, в отличие от эндемиков, инвазивные виды представляют опасность для экосистемы Антарктиды. Я не была уверена, что смогу отличить инвазивных зимних мошек от местных антарктических, но поклялась разобраться со всеми, какие мне попадутся.

Инструктор подчеркнул, что мы неизбежно оставим свой след в Антарктиде, даже если приехали туда для научной работы. К примеру, в последнее время в Антарктиде продолжает увеличиваться концентрация микропластика – во многом из-за предметов повседневного использования, таких как зубная паста, шампунь, косметика и гель для душа. Услышав об этом, я отправилась по магазинам в поисках экологически чистых товаров.

Первая образовательная программа, которую я прошла, была посвящена выживанию в море и основам безопасности. Хотя у меня еще оставался запас времени до отъезда, я подала заявку на обучение сразу же и в августе отправилась в Пусан.

Я родилась в Пусане, но уехала оттуда еще в детстве, и обычно я или приезжала туда вместе с мамой, или, по крайней мере, сообщала о том, что еду в родной город. Однако в этот раз я не поставила никого в известность. Потому что не могла собраться с духом и рассказать маме, что отправляюсь в Антарктиду.

Каждый раз, когда я намеревалась что-то сделать, мои родители останавливали меня. В их действиях всегда ощущались тревога и осторожность, которые неизбежно появляются у людей, вынужденных внезапно переехать с детьми в мегаполис, где они никого не знают. Порой, когда меня спрашивали: «Каким было твое детство?», я то ли шутя, то ли всерьез отвечала, что мое детство было похоже на фильм «Укрытие». Это картина о человеке, который строит убежище на заднем дворе, чтобы защитить свою семью от торнадо, который так и не случается. Родители перестали твердить, что у меня не получится написать книгу, только когда мои книги начали издавать, но в остальном их тревога и осторожность никуда не делись. Что же будет, если я расскажу им, что поеду в Антарктиду? Я решила вообще ничего не говорить, иначе пришлось бы разбираться с их недовольством задолго до поездки. Я торжественно пообещала себе позвонить и рассказать им обо всем, когда прилечу в Чили: оттуда дороги назад уже не будет.

Меня нередко называют растяпой: иногда я всем на удивление продумываю все самым тщательным образом, а потом совершаю какую-нибудь нелепую, но критическую ошибку. Из-за этого моя жизнь полна взлетов и падений. Однажды я перепутала дату собеседования в университете и пришла туда на день позже, а несколько лет назад я опоздала на самолет в Киото. В день, когда я поехала на тренинг в Пусан, я снова допустила подобную ошибку. В сообщении в качестве места проведения тренинга был указан Институт океанических исследований и рыболовства, кампус Ёндан, но на последние два слова я внимания не обратила. Мне не хотелось приезжать слишком рано, я добралась до главного здания на общественном транспорте – и только тогда заподозрила неладное. Нигде не было бассейна, в котором мог бы проводиться тренинг по безопасности на воде.

Впав в ступор, я позвонила в Институт полярных исследований и спросила, что мне делать. Ответ сотрудника, который поднял трубку, хотя его рабочий день еще даже не начался, меня отрезвил: «Что делать? Приезжать скорее!» И правда, а какие у меня могли быть варианты?

Точно очнувшись ото сна, я поймала такси и сказала водителю, что нужно ехать как можно скорее, и вот такси помчалось по загадочным докам, заставленным ржавыми контейнерами, и наконец прибыло к учебному центру. Именно там были люди, к которым я испытывала такой интерес. Люди, которым по каким-то причинам нужно было поехать в Антарктиду.

Как это часто бывает в учебных центрах, где обучают взрослых, большого энтузиазма и активности присутствующие не проявляли, и даже во время перерывов атмосфера была спокойной и несколько прохладной. Но у меня было совершенно другое настроение. Все, что я слышала здесь, казалось мне новым и удивительным. С каждым произнесенным словом я как будто получала еще один пазл тайного знания.

Я записывала выражения, которые мне раньше никогда не доводилось использовать: морской якорь, апвеллинг, поза HELP[3], фальшфайер красного огня, эвакуация судна, правило 3S (Sit, Seat, Silence)[4] и даже такие страшные словосочетания, как физическая недееспособность, холодовой шок, психологическая кома, – и меня переполнял восторг. Я была точно демон обжорства перед столом, полным яств.

Утром мы с головой погрузились в практические занятия, приобретая навыки выживания на тонущем корабле. Сначала запомнили сигнал тревоги: семь коротких гудков и один длинный – услышав его, все должны немедленно прекратить работу и собраться в назначенном месте на палубе. Спасательные жилеты нужно надевать не в помещениях, а уже на месте сбора, потому что они могут помешать во время эвакуации. После прыжка в воду необходимо быстро создать бадди-лайн, или «цепочку выживания»[5], – схватиться за соседей, образовав живую цепь. А когда надувной плот раскроется, следует перекатиться на него, опираясь на коленки.

Я была невероятно увлечена новой информацией, но, когда инструктор упомянул о распределении питьевой воды, мне стало не по себе. Среди аварийных запасов был мерный стакан, чтобы с точностью до миллилитра разделить воду. Только тогда я осознала: опасность – это не просто физическая угроза, но и проверка на выносливость.

«Когда проводишь несколько дней на спасательном плоту, капля воды перестает быть просто каплей. Это вопрос выживания. Поэтому обязанность распределять воду переходит от человека к человеку – от этой обязанности освобождается только капитан, поскольку у него может возникнуть искушение спастись в одиночку».

Если самый опытный человек на море – капитан – поддастся эгоизму, жизнь остальных окажется под угрозой. Ведь он единственный, кто может выжить, даже когда остальные погибнут. Я подумала о том, что этот протокол выживания, который мы сейчас изучаем, наверняка стал таким детализированным после уже случившихся трагедий.

Перед началом дневного занятия инструктор спросил у участниц, не против ли они, если группы будут смешанными: тренинг предполагает физический контакт. По желанию можно было создать женскую группу. Нас, женщин, было недостаточно, всего четыре. Я занервничала, но, к счастью, в нашей группе оказался исследователь, который бывал в Антарктиде уже дважды. Этот человек сидел позади меня и сосредоточенно смотрел в ноутбук, и мне показалось, что у него есть некая особая аура, но почему у меня сложилось такое впечатление я поняла лишь после того, как он подал голос в ответ на наше смятение. Когда мы, наивные новички, спросили его, как следует объединиться, он ответил лаконично: «Не переживайте, обычно ничего в этом такого нет».

После обеда, облачившись в оранжевые тренировочные костюмы, мы собрались у бассейна. Началась разминка, затем мы по очереди носили друг друга на спине, укрепляя командный дух. Когда я без труда подняла двадцатилетнего парня, мелькнула мысль: «Ого, а я, оказывается, в неплохой физической форме». Я почувствовала сиюминутную уверенность. Вскоре инструктор дунул в свисток и скомандовал: «В воду!»

За три часа мы нахлебались воды, переплыли огромный бассейн вдоль и поперек, отработали сигналы бедствия и построение в «цепочку выживания». Я хватала за шиворот участников, которых относило в сторону, кувырком перекатывалась на спасательный плот. Отработка посадки на плот далась мне тяжелее всего. После занятий мои колени были покрыты синяками.

При построении в «цепочку выживания» нужно было поместить стопы соседа себе под мышки, а свои ноги засунуть под мышки человека впереди, чтобы вместе держаться на воде. Каждый раз, когда я чувствовала, что стопы человека позади удаляются от меня, я кричала: «Держите ноги ближе ко мне, чтобы не унесло течением!» Кто меня держал, кого изо всех сил держала я – этого я не запомнила и не вспомню сейчас, но что я помню отлично, так это то, что нельзя было отпускать ни того, кто впереди, ни того, кто сзади.

В тот день тренировка завершилась на сценарии спасения с плота на вертолете. Конечно, самого вертолета не было, но был механизм, который вытягивал тренирующихся из воды с помощью страховочных ремней. Нас, совершенно изможденных, вытащили из бассейна, и мы расселись на кафельном полу. Когда в бассейне воцарилась тишина, инструктор вдруг произнес: «Ого, да тут у нас тритон» – и выловил что-то из воды. В отличие от того строгого наставника, что мучил нас, включая в бассейне искусственные волны, этот молодой человек казался мягким и добрым.

Тритон был крошечным, с тонким, как карандашная линия, тельцем. Удивительно, как инструктор вообще разглядел этого кроху. Участники подошли поближе, чтобы рассмотреть его, а потом инструктор вынес тритона на улицу и отпустил. Только что раз за разом мы попадали в мнимые опасности и преодолевали их, а теперь радостно наблюдали, как заблудившееся создание возвращалось к своей обычной жизни.

Закончив двухдневное обучение, я поехала на пусанский вокзал на такси. Водитель, должно быть ровесник моего отца, спросил меня, что это за здание, и я объяснила, что проходила там тренинг перед поездкой в Антарктиду.

– Даже родителям еще не рассказала.

Начался дождь, и стекло стало покрываться крошечными полусферами.

– Почему? Туда ведь так просто не попадешь, даже за деньги! Думаю, они бы очень гордились вами. Разве нет?

Я рассказала ему, что тоже когда-то жила с семьей в Пусане и мой отец здесь родился. О том, что нам не пришлось бы уезжать, если бы он не потерял работу, я говорить не стала.

Воодушевившись поддержкой водителя, я заказала на фудкорте вокзала сырный рамён и позвонила маме, которая к моим авантюрным идеям относилась вполне благосклонно.

– Куда? В Антарктиду? – переспросила мама, а после этого сразу раздался крик отца: «Какая еще Антарктида!»

– Но я с таким трудом этого добилась! Все мне говорили, что родители будут мной гордиться…

Расстроившись, я применила запрещенный в нашей семье прием «что скажут люди», и вскоре мама сдалась.

– Нельзя же столько времени уделять работе! – не сдавался отец, однако сейчас я уже лечу в Чили из аэропорта Инчхон. Сейчас 27 января, 21:40 по корейскому времени, мы пролетаем над Турцией. Я приземлюсь в парижском аэропорту «Шарль-де-Голль», подожду четыре часа и пересяду на рейс до Сантьяго, столицы Чили. «Цепочка выживания» протянулась от лета до зимы.

Кажется, сегодня 28-е число, а я сижу в самолете, летящем в Сантьяго. Не знаю, в каком мы сейчас часовом поясе, но ноутбук показывает семь утра. У меня было четырнадцать часов полета, пересадка, а теперь предстоит провести еще четырнадцать часов в воздухе – не то путешествие, которое хочется повторять! Но в марте мне предстоит проделать тот же путь обратно. Впрочем, тогда все будет иначе, и время, проведенное в Антарктике, само расставит все по местам.

Когда я закончила собирать два своих чемодана, они закрывались с трудом – столько там было вещей. А еще рюкзак и дорожная сумка, которые я тащу на себе. Большая часть вещей – предметы первой необходимости, книги пришлось выложить – взяла только две.

Перед отъездом я пообщалась с доктором Л. из Института полярных исследований и спросила, что можно привезти в подарок сотрудникам станции. Он тепло ответил: «Да просто привезите одну из ваших книг, этого будет достаточно». Я и сама планировала привезти туда свою книгу в подарок – мне сказали, что на станции «Седжон» есть библиотека. Моя книга окажется на краю света, в самом отдаленном уголке планеты из тех, куда может добраться человек, на этой призрачной ледяной земле, сияющей белизной… Я долго стояла перед книжной полкой, размышляя, что взять, и в итоге положила в чемодан «Сердце, полное любви и уважения».

Вообще-то, для меня нехарактерно брать так мало книг. Писатели не только одержимы созданием текстов, они столь же страстно любят читать. Мне пришлось загрузить электронные книги в планшет (к этому формату я еще не привыкла), а из бумажных взять лишь одну – «Путешествие на Южный полюс» (издательство «Окно в мир», 2005)[6] британского исследователя Р. Ф. Скотта, который добрался до Южного полюса, но так и не смог вернуться обратно. Я решила, что неплохо будет почитать ее в самолете, но сейчас задаюсь вопросом: о чем я вообще тогда думала? В книге были письма Скотта к семье и друзьям, которые он написал перед смертью… Он был исполнен спокойствия, принятия неизбежности смерти, любви к тем, кто остается в живых. Книга давалась мне тяжело с первых же страниц.

Сейчас я читаю о том, как Скотт преодолевал синие ледяные гряды, изрезанные ветром. Его записи обычно начинались с описания погоды и заканчивались оптимистичным «завтра будет лучше». Если убрать даты, его дневники мало чем отличались бы от современных. Антарктида по-прежнему прекрасна, полна чудес и ужасов.

Скотт пишет своему близкому другу Дж. М. Барри, что совсем не боится смерти, но сожалеет, что придется отказаться от скромных радостей, на которые он надеялся в будущем. Само слово «скромные» намекает на то, о чем он тосковал до конца. Адресат письма, Барри, – создатель известного цикла сказочных произведений о Питере Пэне – опубликовал и отредактировал дневники Скотта, увековечив последние дни товарища.

Другие пассажиры уснули, а я продолжала сидеть с включенным светом. Доброжелательный стюард поинтересовался:

– Are you okay?

– Можно мне теплой воды? – спросила я по-английски.

– Вам апельсинового сока?

Это у меня настолько скверное произношение? Вскоре мы разобрались, и он с улыбкой протянул мне стаканчик. И все же, почему я не могу уснуть? Неужели я уже соскучилась по тем, кто остался в Корее?

Когда спасатели обнаружили палатку, Скотт лежал, прижимая дневник и письма правой рукой. Он специально оставил их на видном месте. «Не так ценен результат, как путь к нему», – писал он. Ранние научные исследования Антарктики во многом основаны на данных его экспедиции. Даже потеряв конечности из-за обморожения, участники не бросили собранные образцы – 15 килограммов горных пород и биологических материалов.

Самолет добрался до самого края карты и вошел в воздушное пространство Южной Америки. До Сантьяго осталось 4281 км – но и это еще не конечный пункт! Впрочем, скоро я хотя бы смогу ощутить твердую землю под ногами после 28 часов полета. Со мной точно все в порядке?

В аэропорту Сантьяго я, как сомнамбула, сошла с рейса «Air France» и стала тыкаться в карты, разыскивая отель, расположенный в непосредственной близости от аэропорта. На карте я ясно видела соединительный коридор, ведущий к нему, но усталость полностью отключила мне мозг – я не могла сообразить, куда идти. Я так и бродила туда-сюда со смартфоном в руках, пока не привлекла внимание сотрудника аэропорта. О ангел во плоти! Все мои путешествия завершаются благополучно лишь благодаря таким земным ангелам.

– Девушка! Следуйте за мной! – Работник, толкая перед собой тележку с моим багажом, повел меня за собой. Мы миновали парковку, он показал, куда идти дальше, пожелал хорошего дня и исчез.

Наконец-то можно почувствовать на коже тепло яркого южноамериканского солнца и подышать свежим воздухом – настроение у меня тут же улучшилось, но после долгого пути сознание по-прежнему было затуманенным, а ноги отекшими и ватными. Я катила перед собой тележку с вещами, но, когда добралась до отеля, узнала, что – о ужас! – до заселения еще целых четыре часа.

В полной прострации я рухнула на диван в фойе, вяло пытаясь оценить, способна ли я сейчас на какие-то экскурсии. Вокруг аэропорта Сантьяго не было ничего интересного – чтобы увидеть город, нужно было вызывать Uber или другое такси. Но сейчас я представляла собой полуживую субстанцию, состоявшую в равной пропорции из сонливости и усталости. Казалось, я не смогу даже подняться с этого дивана.

И все же четыре часа в фойе – это перебор. Я подошла к стойке регистрации, чтобы хотя бы оставить им свой багаж, и там меня встретил второй ангел, чилийский:

– Может быть, вы хотите заселиться сейчас?

– Да, да и еще раз да!

Сотрудник, к моей радости, протянул мне бутылку воды и объяснил, что ранний заезд возможен, если оформить членство в программе лояльности. Я тут же выпила драгоценную живительную влагу и принялась заполнять анкету. После трех дней в пути мои волосы отчаянно нуждались в шампуне. Я мечтала лечь на нормальную кровать и хоть на несколько часов забыться сном. Быстро разобравшись с регистрацией, я рванула с тележкой к лифту – и тут меня ждал сюрприз. Оказалось, что тележка из аэропорта просто не поместится в гостиничном лифте. Ну я и дурочка! Собралась притащить ее из аэропорта прямо в номер? Слегка смущенная, я оставила вещи в лобби и, пошатываясь, побрела возвращать тележку обратно в аэропорт. Но тут, словно ангелы (уже в третий раз!), передо мной появилась супружеская пара из Америки, они как раз выселялись из отеля:

– Можно, мы заберем вашу тележку?

– Да, да, конечно! – закивала я.

После всех этих перипетий мне наконец удалось добраться до номера, где я тут же рухнула на кровать без сил. Я быстро приняла душ, съела сэндвич, а затем отключилась до следующего утра.

Переночевав в Сантьяго, 29 января я прибыла в Пунта-Аренас – и снова попала в другой климат. Покинув зимнюю Корею, я ненадолго окунулась в 33-градусную жару Сантьяго, а теперь опять оказалась в начале зимы. Если в Сантьяго таксисты кричали «Такси надо?» прямо у выхода из аэропорта, то здесь машин не было вовсе. Я попробовала вызвать Uber, но приложение отказывалось работать, требуя изменить способ оплаты. Решив, что дело в моей карте, я ввела данные другой карты – тщетно. Я смогла поймать машину, только переключившись на оплату наличными. После завершения поездки водитель дал мне сдачу, оставив себе небольшие чаевые.

– Откуда ты?

– Из Южной Кореи.

– Пунта-Аренас – красивый город.

– Согласна.

Тихий город был залит спокойным серым светом. Формально сейчас было лето, но это было совсем не то лето, к которому мы привыкли, – скорее, небольшая передышка между периодами холода. Кому-то эти пустынные пейзажи покажутся безрадостными, но за время короткой поездки я прониклась к ним симпатией. Они до боли напоминали мой родной Инчхон: море цвета тяжелой железной руды, снующие туда-сюда грузовики, свирепый ветер Магелланова пролива. У причала стояли корабли, груженные контейнерами, напротив них – старые склады.

Когда я добралась до отеля «Диего де Альмагро», на стойке регистрации уже собралась толпа. Повсюду были люди в униформе с эмблемами, связанными с Антарктикой.

Едва я распаковала вещи и вышла перекусить, как за мной увязался коричневый пес. Собаки в Пунта-Аренасе по большей части крупные и свободно бродят по улицам – здесь встречаются и домашние питомцы на вольном выгуле, и настоящие бродяги.

На стенах портовых складов я увидела трогательные граффити, отражающие будни городка: дети, катающиеся на санках в переулке, пес, виляющий хвостом и готовый принять участие в их играх, черный кот с белой манишкой, сидящий на деревянном заборе, пушистые овцы с густой шерстью. А рядом – изображение белых китовых костей, напоминающее о китобойном прошлом этого города.

Останки китов, убитых много лет назад, угасшая эпоха процветания китобойного промысла… В середине XIX века сюда прибыли вооруженные гарпунами европейцы. К моменту вступления в силу Договора об Антарктике в 1961 году в антарктических водах исчезло почти два миллиона китов. Немыслимая бойня.

Но то, что мы больше не рассматриваем антарктических китов как объект охоты, – это важное достижение. Мы больше не воспринимаем китов как источник мяса, кожи и жира, осознав, что этих животных нужно защищать и уважать, и это понимание – не что-то само собой разумеющееся. Мы отложили гарпуны и ружья, избрав восхищение жизнью и любовь к ней, – именно такие изменения в человеческом сознании и являются истинным прогрессом.

Когда я пошла в парк, передо мной предстали высокие хвойные деревья, их ветви и листья изогнулись, подчиняясь антарктическим ветрам. Эти деревья вторили дыханию ветра. Здесь же были и крупные араукарии, похожие на те, что растут у меня дома. Глядя на неестественно круглые деревья, я представляла садовников, которые, взобравшись по лестницам, методично подрезали их, как будто придавали форму самому ветру.

30 января, после четырех дней в дороге, которые я провела в одиночестве, я наконец встретилась со своими будущими спутниками, направлявшимися в Антарктиду. Все они были учеными – все, кроме меня. По дороге из отеля в ресторан я так разнервничалась, что болтала без умолку. Раньше мы общались только по телефону, но я сразу бросилась обсуждать результаты недавнего матча 1/8 финала Кубка Азии. Доктор Л., мужчина с красивыми глазами и бархатным баритоном, понимающе кивнул: «Похоже, отсутствие собеседников вас изрядно утомило».

Оглядываясь на свое прошлое, я вдруг поняла, что обычно путешествовала одна. После выхода каждой книги я уезжала туда, где не услышу корейской речи. Учитывая мой низкий уровень владения иностранными языками, обходиться без общения было несложно. В таких странствиях, в тишине другой страны, я переплавляла одиночество и отчужденность в возможность снова приступить к писательству. Но в Антарктиде так не получится: без напарника запрещено даже выходить за пределы станции.

Доктор M. теплотой и добрым выражением лица напоминал мне белого мишку. Выяснилось, что ему, как и мне, нужно следить за сахаром в крови и давлением. Позже, когда мы разговорились, я узнала, что он тоже застенчив и нервничает при общении с новыми людьми, – похоже, именно поэтому он сразу же выложил мне весь свой анамнез. Инженер по имени Вектор, направленный сюда в командировку, был настоящим энтузиастом своего дела – он даже привез с собой персональный дрон. С ним мы уже пересекались на летних тренировках.

Мы бродили по оживленным улицам в поисках места, где можно было поесть, но все приличные рестораны были забиты народом – из-за только что прибывшего круизного лайнера. Пришлось пойти в единственное заведение, где не было посетителей. Увидев нас, официант и повар переполошились и бросились искать фартуки – весьма колоритно. Отчасти наши сложности с попытками поужинать были связаны с нетипичным для ужина временем: в Пунта-Аренасе солнце садится около половины десятого, ужинают обычно после восьми, а в пять часов, как правило, устраивают легкий перекус. Мы заказали большую пиццу и ассорти из чилийских мясных блюд.

Изначально предполагалось, что в нашей группе будет больше участников, но из-за сокращения бюджета на государственные научные исследования многие ученые не смогли приехать. Представляю, как это обидно: мои планы тоже несколько раз оказывались под угрозой. Доктор Л. попросил меня присоединиться к продовольственной команде. Он аргументировал свое предложение с вполне практической точки зрения, сказав, что «не помешают дополнительные руки», но я угадала в этом жесте заботу – он хотел помочь мне, новичку, чувствовать себя на своем месте. Так я начала постепенно вливаться в жизнь станции. Позже я, правда, стала все чаще ворчать: «А все ученые такие трудоголики?», а однажды и вовсе взмолилась: «Давайте хоть немного отдохнем!» Но тогда с энтузиазмом заявила: «Поручите мне что угодно, я тоже люблю растения – я настоящий садовод!» – и начала перечислять свои любимые домашние цветы. Однако реакция оказалась неожиданной.

– А вот мы дома не держим растения, – категорично отрезал доктор M., продолжая улыбаться.

Как мне это знакомо: иногда литератор так устает от работы, что не может написать даже строчку в своем личном дневнике.

– Вообще-то, тут мы их скорее мучаем, – объяснил он.

В ходе экспериментов приходится помещать растения в экстремальные условия, и некоторые ученые признаются, что испытывают при этом что-то наподобие странного катарсиса. Это заставило меня вспомнить о том, как писатели, устав от персонажа, внезапно «убивают» его в ДТП. Доктор M. признался, что после того, как он за время исследований отправил на тот свет тысяч десять образцов шпината, он больше не может есть это растение.

«Ученые, работающие в сфере фундаментальных наук, – люди своеобразные. Многие обладают яркой индивидуальностью. Собственно, поэтому они и оказываются здесь», – добавил доктор Л. Я тут же заверила его в том, что ему не о чем беспокоиться: «Многих людей, которые мне очень нравятся, можно назвать в той или иной мере странными». Я ведь и сама была чудаковатой писательницей, грезящей об Антарктиде.

После двух дней в Пунта-Аренасе, в 10:40 утра 1 февраля, я наконец поднялась на борт самолета, летящего к Южному полюсу. Это был небольшой среднемагистральный лайнер вместимостью около ста человек. Места не были закреплены за пассажирами, а людей оказалось так мало, что я заняла сразу три места. Уже сам факт, что рейс отбывал вовремя, казался невероятной удачей. Вскоре лайнер «Antarctic Airways» взмыл в небо, взяв курс на Антарктиду. Из иллюминатора открывался невероятный вид на Южный океан, но я снова клевала носом.

Когда доктор M. протянул мне штамп, я была в полудреме. Думая, что это виза, я шлепнула его в паспорт – и лишь потом увидела, что это сувенирный штамп авиакомпании. Позже я ругалась на него за это, ведь такая отметка может сделать мой паспорт недействительным.

– Я просто передавал его и не думал, что вы поставите штамп в паспорт, – оправдывался он.

«Как же мы привыкли ко всем этим искусственным границам», – подумала тогда я.

Через три часа самолет с грохотом приземлился на гравийную дорогу, не вполне похожую на взлетно-посадочную полосу. Мы зааплодировали – все пассажиры, независимо от национальности, радовались благополучному прибытию. Аэропорт (если его можно так назвать) обслуживала чилийская авиакомпания DAP (Departmento de Aerovias del Sur), специализирующаяся на полярных рейсах.

При первом же взгляде на Антарктиду мне открылась горная гряда, пологая, как спина оленя. Летом снег стаял, и обнажившиеся скалы и галька окрашивали пейзаж в красивый темно-коричневый оттенок. Вечная мерзлота сверкала белыми узорами.

Меня переполняло абсолютное счастье – простое и ясное. Даже когда автобус – нас трясло в нем так, будто мы ехали по подвесному мосту, – вез нас из аэропорта к побережью, даже когда я переодевалась в оранжевый спасательный костюм на пронизывающем ветру на берегу залива Максвелла – одно осознание того, что я в Антарктиде, заставляло сердце трепетать от гордости.

На берегу нас ждала команда зимовщиков с «зодиаком», пришвартованным к льдине, похожей на тюленя. Лодку закрепили, чтобы ее не унесло ветром. Вот она, настоящая Антарктида – место, где лодки пришвартовывают к льдинам, а не к специальным причалам.

Правила пользования надувной лодкой «зодиак» просты: надо подловить момент, когда волны не слишком сильные, быстро запрыгнуть на надувной борт и перевалиться внутрь. Мы рассаживаемся по бортам, крепко держась за прочный канат, но, если, испугавшись, вцепиться в него обеими руками, есть риск опрокинуться назад. Ни в коем случае нельзя наматывать веревку на запястье, пытаясь «обезопасить» себя.

– Если упадете за борт – вытащим, а если веревку завяжете – кости переломаете, – предупредил один из зимовщиков.

Я тут же схватилась за канат левой рукой. Сидевший за штурвалом спросил, нет ли у меня перчаток. Я привезла с собой из Кореи две пары, но куда-то их запихнула… Сейчас не найти. Когда я пропищала, что перчаток нет, он протянул мне свои: «Уже не новые, но…» Пока мы плыли, никто не разговаривал: все силы уходили на то, чтобы удержаться, такие сильные были волны. У причала станции нас, размахивая руками, приветствовали полярники. Поднявшись по трапу, мы провели дезинфекцию, смыв следы, оставшиеся после морского путешествия, и наконец прибыли на исследовательскую станцию «Седжон», которую я раньше видела лишь на фото, размещенном на сайте. В ближайший месяц она будет для меня домом.

– Что вас больше всего вдохновляет в Антарктиде? – спросил меня Вектор, еще когда мы были в Пунта-Аренасе.

– Синева льда. Этот невероятный оттенок спрессованных ледяных глыб.

Перед поездкой я беседовала с профессором Чхве Бёнгаком, специалистом по метеоритам. Он много раз бывал здесь начиная с 2006 года и говорил, что его больше всего впечатлил шельфовый ледник: лед, сползая в море, образует идеально ровные пласты. «Ты будто оказываешься в белом кубе без единого намека на цвет, и внутри тебя возникает абсолютная тишина», – вспоминал он. Возможно, это и есть самая чистая форма покоя, которую дает пребывание на Северном или Южном полюсе. Для меня чем-то подобным стала синева льда. В ответ на встречный вопрос Вектор заметил, что его больше всего вдохновляет уединение.

Зайдя в столовую под названием «Седжон» – единственное в далекой Антарктиде место, где можно почувствовать корейский вкус и корейский стиль, – я наполнила желудок жареным рисом с кимчи, а затем прослушала инструктаж. Летом на станции «Седжон» находились участники 37-й зимовочной экспедиции и летняя вспомогательная команда[7].

Главной темой инструктажа был Интернет. С января 2024 года на станции «Седжон» начали использовать Starlink – систему низкоорбитальных спутников для доступа к высокоскоростному Интернету. Его скорость была намного выше прежних 5 мбит/с, поэтому Вектор, мечтавший о полной изоляции, с тоскливым выражением лица участвовал в корпоративных Zoom-совещаниях в 9 вечера по местному времени. Все из-за беспощадных технологий Илона Маска, запустившего 1600 спутников.

Мне выделили комнату № 218 в исследовательском корпусе. Как правило, здесь живут по двое, но, поскольку нас было не много, я получила комнату в единоличное пользование. Шкаф, письменный стол, узкая кровать и квадратное окно. В жизни мне доводилось пожить в разных комнатах – даже в роскошных курортных номерах, – но я чувствовала: этой буду гордиться больше всего. Подойдя к окну, я увидела на противоположном берегу пологие склоны полуострова Вебер.

Изучив комнату, я взяла приготовленные в подарок конфеты с медом из мануки и отправилась в кабинет начальника станции. Объяснив свои задачи, я попросила разрешения взять интервью у нескольких сотрудников и в первую очередь посетить так называемую деревню пингвинов у мыса Наребски. Я приводила формальные доводы: мол, мне это нужно для серии путевых очерков, меня интересует район, который курирует наша станция, и тому подобное… Но, если уж говорить честно, пингвины – это та самая «романтика Антарктиды», о которой мечтает каждый, кто приезжает сюда. Почему мы так любим этих птиц? Из-за сходства с человеком во фраке? Из-за того, что они живут где-то далеко от нас? Из-за смешной походки? В этой любви есть что-то трогательное и нежное. Хотя для ученых они не просто милые существа.

– А еще я слышала, что на станции есть библиотека, – хочу поскорее ее увидеть!

Как только я это произнесла, два моих собеседника немного смутились.

– Библиотеку… сейчас приводят в порядок.

– Автоматические стеллажи[8] сломались, – осторожно объяснил администратор в круглых очках, Квон Ёнхун.

– Раньше мы тратили около миллиона вон[9] на бумажные книги, но сейчас, с развитием Интернета…

Начальник станции Ли Хёнгын двадцать лет назад был здесь связистом, затем работал на станции «Чан Бого», а теперь вернулся руководить «Седжоном» и, по словам местных зимовщиков, сейчас активно набирал молодых сотрудников – нынешний подбор кадров называют «революционным».

– Сейчас и без книг развлечений хватает; кроме того, электронные книги читают чаще.

Я кивнула, соглашаясь. Место для книги должно быть тихим и укромным. Ребенок сядет с книгой в уголке двора, под тенью глицинии, а не на залитой солнцем спортивной площадке, где другие дети резво гоняют мяч.

Мы вышли из кабинета, спустились по лестнице и оказались у библиотеки. За дверью с изображением книжного червячка оказалась маленькая комната с деревянными полами и потолком.

Все полки были плотно заставлены книгами, от собрания сочинений Фрейда до манги «One piece» – а имена читателей аккуратно записывали в отдельной тетради. Эта библиотека была совершенна. Я взяла почитать «Эндьюранс – великий провал Эрнеста Шеклтона» (издательство «Туиндоль», 2003)[10] и вернулась в жилой корпус. Там я обнаружила, что кто-то уже перенес мой чемодан в комнату. Я так и не узнала, кем был этот тайный ангел, но такое приветствие меня тронуло.

Чтобы представить структуру станции «Седжон», вообразите себя антарктическим пингвином (Pygoscelis antarctica). В Антарктиде живут красноклювые папуанские пингвины и более смелые антарктические пингвины с характерной черной полоской под клювом. Через десять дней после моего прибытия один такой любопытный пингвин действительно наведался на станцию.

Вы (вы пингвин, не забывайте) направляетесь с утесов мыса Наребски на охоту в открытое море и вдруг замечаете странные сооружения. Вынырнув из воды, вы раскидываете крылья и важно шагаете по причалу. Осматриваете декомпрессионную камеру для дайверов, гудящий генераторный цех, склад резиновых лодок с рельсами – и обнаруживаете несколько не похожих на пингвинов существ.

Сперва вы оказываетесь у генераторного цеха и встречаете там парня лет двадцати пяти. K. – самый молодой член команды. Он устроился в стабильную компанию и начал строить в ней карьеру, но так и не смог отказаться от своей антарктической мечты. После переговоров с работодателем он взял отпуск и приехал сюда. Череда поломок генератора привела к тому, что он решительно побрился наголо – и теперь его круглая голова точь-в-точь как у пингвина.

Пройдя мимо мемориальной доски в честь погибшего полярника Чона Джэгю[11], нежданный гость попадает в жилой блок зимовочной команды. Зимой во время снежных бурь здесь не видно даже собственных ног, поэтому все ключевые объекты: командный пункт, радиорубка, медпункт, жилые помещения, кладовая и кухня – сосредоточены в одном месте. Южный гигантский поморник – главный хищник антарктической экосистемы – иногда поджидает неподалеку, зная, что в этом здании есть пища. Благородство и самодостаточность? Этим созданиям дикой природы они чужды. Непингвин (человек) выходит из здания, преграждает поморнику путь, размахивая руками в попытках прогнать птицу, но потом опускает свои крылья вниз, будто говоря: «Ой, да шут с тобой», и уходит в сторону исследовательского корпуса. У непингвина угрюмый вид – не писатель ли он, часом?

С трудом открыв тяжелую железную дверь исследовательского корпуса, построенного на сваях, я увидела просторную обувную полку, забитую тапочками и трекинговыми ботинками всевозможного вида и цвета. По запаху было ясно: многие владельцы этих ботинок побывали в пингвиньей деревне. Десять тысяч пингвинов ежедневно потребляют по три тонны криля – и производят соответствующее количество помета, который смешивается с грязью и снегом, превращая землю в липкую кашу. Запах не для слабонервных. Даже ученые, целыми днями работающие рядом с пингвинами, после одного сезона перестают есть креветочные чипсы.

На первом этаже корпуса расположены «мокрые» лаборатории, биоинформатические «сухие» лаборатории, заполненные оборудованием, и лаборатория атмосферных исследований. В зонах отдыха на первом и втором этажах – горы лапши, снеков, хлопьев, попкорна, риса быстрого приготовления и консервированных супов. Не понимаю, как можно питаться этой сухомяткой, но прямо сейчас кто-то тихо поглощает углеводы, спрятавшись за перегородкой. В комнате отдыха – большой монитор с информацией о погоде, а на подоконнике второго этажа лежат разноцветные кубики LEGO. Все обитатели Антарктики вынуждены строить здесь свой дом, как из кубиков LEGO: пингвины – из гальки, поморники – из камешков, а люди – из своих сложных нагромождений.

Эти мысли навеял мне разговор с Х. из команды зимовщиков. Он поводил меня по станции и на прощание сообщил, что мои книги находятся в пути на станцию «Седжон».

– Там письма для вас и ваши книги, кто-то из наших просил заказать. Не знаю, успеют ли прибыть до вашего отъезда. Если что, подпишете нам их?

– Конечно, я и на письма постараюсь ответить.

Сама идея того, что мои книги сейчас пересекали экватор на пути в Антарктику, вызывала восхищение. Меня переполняли искренние эмоции. Попрощавшись с Х., я отправилась к человеку, который должен был сопроводить меня в деревню пингвинов. Я задумалась: возможно, станция совсем скоро станет мне по-настоящему родной.

Я сложила в рюкзак одноразовый защитный костюм и отправилась к деревне пингвинов. Под ногами – галька и скалы. Привычная нам земля закончилась сразу, как только мы отошли от станции. Температура была около +3 °C, но ветер дул со скоростью 11 м/с. Вскоре я пожалела, что не надела несколько пар носков. У меня когда-то была травма лодыжки, и теперь нога болела от каждого шага по острым камням. И все же мне было радостно осознавать, что я иду по земле Антарктиды: я то и дело расплывалась в улыбке, пряча ее от своего сопровождающего. У меня чуть ли не слезы наворачивались. Я была так счастлива, что это счастье достигало своего пика, переходя в грусть. Вскоре мой напарник крикнул мне, что мы добрались, и у обветшалого знака ООРА (ASPA) приподнял китовую кость, обозначающую проход.

Миновав скалы, занятые антарктическими буревестниками, мы вышли к побережью – и перед нами открылся мир пингвинов. Папуанские пингвины стояли рядами, наслаждаясь антарктическим летом. Сероватая галька идеально сочеталась с их черно-белыми телами, точно на тщательно продуманной картине. А вот мы с напарником в своих пуховиках кислотных цветов выглядели здесь неуместными пятнами.

Если бы пингвины описывали людей, они сказали бы: «Их туловища покрыты красной кожей, лапы – черные, синие или коричневые, толстые, глаза черные, без белков, а от глаз до ушей у них тянутся тонкие кости». Ведь без солнцезащитных очков здесь никуда.

– Раз в год пингвины линяют, сейчас как раз начинается сезон линьки, – отметил напарник.

На берегу были в основном взрослые особи, уже видевшие лето. Они жили в соответствии с циклическими ритмами, которым подчинено все в Антарктике. Они знали, что такое опасность, страх, голод, царапины от острых камней и изматывающие побеги от морских леопардов. Но им были знакомы и дары лета: солнце, заставляющее холод отступить, ручейки, пробивающиеся из-под земли, легкий ветерок, криль, всплывающий из глубин после зимней спячки. Одним словом, это были «выжившие».

Я тоже стояла на пляже перед пингвинами не просто так – мне пришлось пересечь полмира, чтобы оказаться здесь. Я подумала о том, что мы молодцы, мы выжили. Но то, что мы уцелели, означает также и то, что мы прошли через многие трудности. Через кризисы, которые поджидают каждого на жизненном пути.

Нас с пингвинами и снежными буревестниками били порывы ветра – но вокруг ощущалось умиротворение. Некоторые пингвины стояли неподвижно, подставив спину ветру. Они как будто дремали. Мне кажется, люди любят пингвинов за их храбрость. Не за грозное рычание и демонстрацию силы, а за невозмутимость, которую эти медлительные существа умудряются сохранять. Глядя на то, как пингвины плывут среди льдин в экстремально холодную погоду, люди испытывают волнение и благоговение…

– Как вы попали в Антарктиду? – спросила я у напарника; мои онемевшие губы едва шевелились.

– Я с детства мечтал стать моряком и объехать весь мир. И вот эта мечта привела меня в Антарктиду. А вы, какой вы были в детстве?

– Я?

Я смотрела на пингвинов, которые, переваливаясь, дрожали, беспорядочно хлопая крыльями. В книгах, которые я читала, говорилось, что в животном мире каждая особь имеет свой характер. Пингвины, на которых я смотрела, подтверждали это: кто-то не мог сдержать любопытства, кто-то был упрям и то и дело клевал соседей, а кто-то робел, не решаясь создать пару, и так и проводил лето в одиночестве.

– Да… Я была обычным ребенком. Любила писать, любила читать. Ничего такого.

Обычный ребенок. Рассказывая о детстве, я часто прибегала к этому выражению. Не потому, что оно точно передает смысл. Я использую его скорее как некий буфер, когда хочу, чтобы мое детство было похоже на детство любого другого человека.

Напарник предложил подняться по склону. Мы начали карабкаться по мокрой и скользкой галечной тропе. Позже я узнала, что у моего спутника есть особый талант – он мог подняться на любую горку одним рывком. И шел он всегда прямо, каким бы крутым ни был подъем, какие бы препятствия ни встречались на пути. Терпение, с которым он ждал меня, учитывая, как медленно и неуверенно я передвигалась, вызывало у меня искреннюю признательность. При этом он всегда следил за своими товарищами, и, если кто-то начинал сомневаться, стоит ли продолжать путь, он подбадривал: «Все будет хорошо, мы справимся!» Правда, когда через несколько дней я послушала его, то тут же растянулась на обледеневшей горке.

Когда мы поднялись на середину склона, от обилия пингвинов у меня буквально закружилась голова. В поле зрения были сотни птиц, и никто из них не стоял на месте. Один пингвин, балансируя на ледяном откосе, делал рискованный прыжок – и другой тут же бросался за ним, словно непременно хотел догнать его. Должно быть, это взрослый пингвин, только что вернувшийся из моря с запасом свежего криля, и его птенец. Говорят, после такой гонки пингвины кормят того птенца, который оказался проворнее остальных. Я подумала о том, что, если бы интроверт вроде меня родился пингвином, голодать ему пришлось бы гораздо чаще.

Птенцы, которые вылупились в середине ноября – им сейчас всего месяц от роду, – толпились на гребнях, склонах и утесах пингвиньей деревни. Белый пух на животиках у них рос клоками, напоминая неправильно постиранный шерстяной свитер, а спинки были пушистыми и лохматыми. Также взрослых от детенышей можно было отличить по хвостовым перьям: у взрослых папуанских пингвинов хвосты резко очерченные, как будто выведенные уверенным мазком кисти (поэтому их еще иногда называют кистехвостыми), тогда как у птенцов они пока округлые и мягкие.

Поднявшись на холм, мы увидели так называемые ясли – что-то вроде детского сада для пингвинят. Здесь птенцы находились, когда их родители отправлялись в море за пищей. Несколько взрослых пингвинов, исполнявших роль воспитателей, присматривали за любопытными и энергичными малышами, только-только начинавшими познавать мир.

Каждый раз, когда я проходила мимо шумной стайки, пингвины реагировали. Одни нехотя уступали дорогу, другие в испуге шарахались в сторону, а иные, гордо выпятив грудь, подходили поближе… Только чтобы резко поднять хвост и выстрелить струей белого помета, словно краской из баллончика. Это было не простое испражнение, а настоящий залп, и все из-за невероятной скорости. Доктор Ли Вонён в своей книге «Птицы, летающие под водой» (Science Books, 2018) ссылается на одного немецкого ученого, который в ходе исследований выяснил, что пингвиний помет вылетает под давлением 60 килопаскалей и может пролететь до 40 сантиметров. Для сравнения: это в восемь раз быстрее, чем скорость человеческого испражнения. Такие выводы были сделаны на основе наблюдений и математических расчетов – вот она, неутомимая решимость ученых докопаться до сути даже в самых неожиданных вопросах!

И действительно, повсюду виднелись следы этих «высокоскоростных залпов»: белые и розоватые брызги, будто размашистые мазки художника-экспрессиониста, украшали серые галечные склоны. Розовый оттенок – признак не до конца переваренного криля.

Вблизи взрослые пингвины выглядели просто великолепно. Тела обтекаемой формы, хорошо развитая грудь, неожиданно длинные и сильные лапы, ведь пингвинов обычно все считают коротконогими.

Совсем иначе выглядели птенцы. Их маленькие головки, утопающие в пуху, делали их похожими на миниатюрных снеговиков. Они еще не сменили свой мягкий пушок на отталкивающие влагу перья.

Поднявшись на вершину склона, мы вышли на ровную площадку, где наконец увидели антарктических пингвинов. В этой колонии соседствовали два вида: папуанские пингвины (также известные как субантарктические) и антарктические. Папуанские пингвины предпочитали селиться на равнинах и пологих склонах, тогда как антарктические обитали на скалах и прибрежных утесах[12]. Суровый каменистый ландшафт выглядел недружелюбно, но, как выяснилось, они выбрали эту территорию осознанно – им удобнее отправляться на охоту, находясь ближе к морю.

Вживую антарктические пингвины оказались невероятно обаятельными. Черная полоска под клювом, которая на фотографиях казалась несколько странной, в реальности смотрелась вполне органично. Мне рассказывали, что эти пингвины более агрессивны и могут кусаться, но по сравнению с папуанскими они проявляли ко мне гораздо меньше интереса.

Вспомнились предостережения, которые я слышала перед поездкой: «Удар крыла может выбить зуб», «Укус пингвина оставит синяк размером с кулак». Я не стала рисковать и подходить ближе. Ведь я здесь была лишь временной гостьей, а они – полноправными хозяевами, поэтому я только наблюдала издалека. Рассматривая пингвинов, я заметила, что их птенцы были разного возраста. Некоторые уже сменили пуховый наряд на водонепроницаемое оперение, но родители все равно прижимали их к себе, надежно защищая от холода. Говорят, папуанские пингвины заботятся о потомстве дольше, чем антарктические.

Пока я с головой погрузилась в жизнь пингвиньей деревни, поднялся сильный ветер, и началась метель.

«Ким Гымхи, Ким Гымхи, вас вызывает связной», – раздался голос со станции. Я проходила соответствующее обучение, находясь в Корее, но, когда настал момент действовать, я растерялась – не могла сообразить, когда нажимать кнопку, когда говорить, а когда слушать. Из-за этого я пропустила продолжение сообщения и максимально серьезно отрапортовала: «В настоящее время провожу исследование».

Позже выяснилось, что связной вызывал меня из-за ухудшения погоды и передавал, что нужно немедленно вернуться. Получилось, что я с важным видом проигнорировала приказ станции. Надо мной потом еще все подшучивали, ведь переговоры по рации транслировались на всю станцию и их мог услышать каждый желающий.

Напарник предложил возвращаться, и мы выбрались из поселка пингвинов, где пингвиний помет и талая вода смешивались, образуя ярко-зеленые болотистые участки.

Мы прошли мимо антарктических пингвинов, которые, соприкасаясь клювами, оживленно переговаривались (мне казалось, что звук, который они издают, похож на «крур-крур»), мимо группы папуанских пингвинов, которые теснились под опорами метеорологической антенны, установленной полярниками: она им, похоже, чем-то особенно приглянулась. Мы нехотя двинулись в обратный путь.

Всю дорогу шел снег, морозный антарктический воздух так и искрился. Таких «летних пейзажей» с заснеженными холмами я еще не видала.

– О, вот там тюлень, – указал напарник трекинговой палкой в сторону берега.

Я посмотрела в том направлении, но сначала заметила только пингвинов. «Где?» – переспросила я, и в этот момент один из «камней» медленно приподнялся. Это был тюлень черного цвета.

– Здесь нужно ходить осторожно, – предупредил напарник. – Лежащий тюлень так похож на камень, что можно случайно наступить на него.

– А что будет, если наступить? – спросила я, наблюдая, как тюлень поднимается, опираясь на передние ласты… Дикое животное оказалось огромным и мощным.

– Зависит от настроения того, на кого наступили. Если он не боится людей и умеет быстро бегать, может напасть.

Я задумалась: а смогу ли я убежать? Даже поход к пингвинам вымотал меня невероятно. Что, если разъяренный тюлень с рычанием бросится за мной? Я приняла твердое решение быть максимально осторожной, чтобы не попасть в такую ситуацию.

– Но вот кого по-настоящему следует опасаться – так это морского леопарда, – предупредил напарник.

Он рассказал, что на соседней станции произошла трагедия – морской леопард утащил сотрудника в воду.

– Утащил человека?! – ахнула я.

Видимо, заметив мой испуг, напарник поспешил меня успокоить: в отличие от других тюленей, на суше морские леопарды передвигаются крайне медленно. По его словам, они ползают, перемещая свое тело с помощью волнообразных движений.

Вернувшись на станцию после первого по-настоящему антарктического приключения, я в изнеможении рухнула на кровать. После тяжелой прогулки по галечному пляжу под ледяными порывами ветра я полностью выбилась из сил, но почувствовала, что впервые по-настоящему соприкоснулась с Антарктидой.

Я проспала до самого ужина. Обычно в шесть вечера на станции «Седжон» раздается бодрый детский голос: «Время ужина. Отложите свои дела и приходите есть. Не забывайте хорошо питаться». Но даже он не разбудил меня.

Проснувшись чуть позже, я, растрепанная после сна, натянула на себя полярную куртку и побрела из лабораторного корпуса в столовую.

– О, а вот и вы! Мы звонили в вашу комнату, но никто не отвечал, и мы уже начали беспокоиться, – приветствовал меня начальник станции.

Я только-только проснулась и еще не успела прийти в себя.

– Я спала, – пробормотала я в ответ и наполнила поднос рисом и гарнирами. В меню были замечательные говяжьи ребрышки по-лос-анджелесски в соусе кальби, сладкий картофель в остро-сладком соусе и густой суп из говяжьей грудинки.

Блюда, по всей видимости прошедшие тщательный отбор перед тем, как попасть в меню, здесь были просто отменные, и я с жадностью набросилась на еду. Тогда я еще не осознавала, что нарушила неписаное правило.

– Как вам прогулка в деревню пингвинов? – обратился ко мне начальник команды полевых исследований.

Рассказывая про него родным в Корее, я в шутку называла его «симпатичным учителем по соседству». У него был приятный глубокий голос, почти как у профессионального актера дубляжа. Когда я впервые его услышала, он напомнил мне Пак Иля – легендарного корейского актера, голосом которого в старых фильмах говорили Марлон Брандо, Аль Пачино и Клинт Иствуд.

Но в тот момент мои мозги напоминали перезревшую кимчи, поэтому я просто ответила, что все было хорошо и я увидела пингвинов.

– Вы не отчитались о возвращении, и начальник станции беспокоился о вас, – продолжал он. – Когда наступило время ужина, он стал вас искать и даже отправил администратора проверить, все ли с вами в порядке.

Я растерянно пробормотала, что мы с администратором разминулись, а звонок я, видимо, проспала – ничего не слышала. Начальник экспедиции, встретив мой смущенный взгляд, мягко порекомендовал чуть позже незаметно подойти к начальнику станции и сказать, что все в порядке.

– О… Я уже поздоровалась с ним, когда заходила в столовую, – неуверенно ответила я.

– Ах, вот как? Тогда отлично. Все правильно сделали. – Он одарил меня очередной обаятельной улыбкой и сменил тему.

Я же погрузилась в раздумья: почему я так запаниковала? Почему инстинктивно начала защищаться? Осознала, что из-за привычки действовать на автомате могла упустить что-то важное. Я решила, что нужно как можно скорее последовать его совету.

На станции каждый самостоятельно ополаскивал поднос после еды и загружал его в посудомоечную машину. Подойдя к раковине с подносом, я увидела там начальника станции. Быстро собравшись с духом, я объяснила, что забыла сообщить о возвращении на станцию по рации, а потом сразу заснула и не слышала звонков, и извинилась за то, что заставила его волноваться.

– Нет-нет, все в порядке. Вы нормально себя чувствовали в деревне пингвинов? Я вот не переношу этот запах.

Я была наслышана об этом печально известном зловонии. Даже самые преданные поклонники пингвинов бегут прочь от гремучей смеси помета, разлагающегося криля и грязи, тем более что в солнечные дни все это еще вступает в бурные химические реакции.

Однако мне запах не показался столь уж невыносимым. Возможно, потому, что день был пасмурным, а быть может – как ни странно, – из-за моей любви к корейским ферментированным морепродуктам. Пингвины питаются крилем, а мне этот запах напомнил ядреные соусы из креветок или устриц.

– Я легко переносила этот запах! Он напомнил мне чоткаль[13]. Может, и вам стоит представить, что это просто аромат чоткаля?

Я в Антарктиде всего два дня и, будучи человеком весьма неловким в светских беседах, уже успела дать полярнику с двадцатилетним опытом идиотский совет. К счастью, он лишь воскликнул:

– Ого, так вот как вам это удается! – и пообещал в следующий раз попробовать «переключить» обоняние.

В ту ночь, вернувшись в комнату, я направила телескоп на полуостров Вебер, что находился на противоположном берегу. Это было место, которое я заранее определила главной сценой своего будущего антарктического романа. Я мечтала попасть в Антарктиду, а точнее – на остров Кинг-Джордж, на станцию «Седжон» и, конечно, на полуостров Вебера тоже. До него от станции было всего пять минут по морю.

Глазами я смотрела в телескоп, но мыслями – внутрь себя. Почему мне так неспокойно? В итоге мне пришлось признать горькую правду: я все еще не могу смириться с тем, что тоже способна ошибаться, поступать неправильно, вызывать у людей раздражение. Параллельно я осознала и другое: если я буду вести себя в Антарктиде так же, как привыкла дома, ничего хорошего не выйдет. Антарктида – место, изначально не предназначенное для человека. Станция же – это своего рода убежище для непрошеных гостей. Даже после двух дней пребывания (а ведь это только лето!) я в полной мере почувствовала: холода здесь нешуточные, ветер сильный, а дороги – не для легкой прогулки. Каждый выход за пределы станции нужно было совершать в сопровождении напарника. Кто-то всегда должен знать, где я и что делаю. Моя жизнь теперь была неразрывно связана с остальными. Какой контраст с прежней жизнью в мегаполисе, где я могла провести целый день, не сказав никому ни слова, кроме разве что: «Мне айс латте, пожалуйста».

В своем дневнике я тогда записала: «Жизнь в сообществе» и «Люди пока ничего не знают обо мне». А значит, мне придется приложить усилия, чтобы они узнали меня. Чтобы недоразумения не копились, нужно быть более искренней и сразу говорить, что у меня на сердце.

На следующее утро, решив продемонстрировать несвойственную мне общительность, я встала пораньше. Однако, к своему сожалению, обнаружила, что это была суббота – день самообслуживания. По выходным каждый готовил себе завтрак самостоятельно, давая отдохнуть поварам. В столовой были подготовлены полуфабрикаты: суп юккеджан, суп из морских ушек, кимчи-чигэ, лапша быстрого приготовления, а также свежая зелень из теплицы: салаты латук и ромэн, цикорий. Свежие овощи появлялись в Антарктиде благодаря умной ферме в ISO-контейнере, который находился за исследовательским корпусом.

Два дня назад я уже заглядывала в теплицу. Там растения росли не в почве, а на гидропонике, под светом LED-ламп, и выглядели очень достойно. Я люблю растения, поэтому мне захотелось испытать чувство гордости, которое, должно быть, появляется, когда ты собираешь урожай на Южном полюсе, но сдержалась: я ведь прибыла сюда совсем недавно. Меня терзала мысль: «А вдруг я что-то испорчу и команда останется без свежих овощей? Или, не дай бог, заболеет цингой?»

Позавтракав консервированным рисом с острой соевой пастой и овощным салатом, я переоделась в рабочую одежду и направилась в лабораторию. Наконец-то настал день моей первой полевой вылазки в составе команды экологов.

– Вот ваш рюкзак. – К моему удивлению, доктор Л. заранее приготовил для меня салатовый рюкзак с именной биркой. До места исследований решено было добираться на машине. Спустившись по лестнице, я увидела побитый внедорожник. Машина, которую использовали сотрудники станции, гордо демонстрировала следы всех испытаний, выпавших на ее долю: ржавые подтеки на всех углах кузова, отслоившаяся обшивка, на полу в салоне валяется пластиковый контейнер, забытый предыдущим пассажиром. Ремни безопасности были на месте, но их растянутый вид вызывал вопросы. Впрочем, сама машина была не такой уж старой, а проехать нам нужно было всего несколько километров. Правда, здесь не то что дорог, даже колеи не было. Антарктические ветра, мороз и ледяная крошка превратили автомобиль в развалину, во всяком случае снаружи.

За руль сел M., а доктор Л., пока мы ехали, объяснял, в каком районе нам предстоит проводить исследования. Окрестности станции «Седжон» были разделены на сектора с обозначениями вроде KGL1, KGL2, но, когда я вдруг спросила, что означают эти аббревиатуры, оказалось, что никто точно не знает.

– KG – это, вероятно, Кинг-Джордж, но что тогда означает буква L? – спрашивали друг друга ученые.

– «Long-term»[14], – спокойно пояснил профессор Хон, заметив нашу растерянность. Именно он когда-то предложил эту систему обозначений. – «Программа долгосрочного экологического мониторинга острова Кинг-Джордж».

– Если Бах – отец музыки, то профессор Хон – отец станции «Седжон», – удачно подобрал сравнение М. Он прибыл на станцию недавно и сейчас как раз разрабатывал план научной работы, желая связать свои прежние исследования с полярной тематикой. Специализация доктора М. – «стресс у растений», и, к моему удивлению, для проработки этой темы он даже ездил в США. Пожертвовать своей молодостью ради изучения страданий растений – не Швейцер[15] ли он от мира ботаники?

Однако мое отношение причиняло ему дискомфорт. И не ему одному, – похоже, все исследователи на станции чувствовали некоторую неловкость в моем присутствии. Ведь я смотрела на их работу наивно, через призму всяческих предрассудков, проявляя избыточное восхищение и умиление. В мир науки вдруг вторгся странный, излишне восторженный наблюдатель. Честно говоря, я и сама от себя такого не ожидала.

Летом территории возле станции «Седжон» покрываются буйной растительностью. Конечно, здесь не встретишь одиноких деревьев или полноценных лесов, только низкорослые растения «во всем цвету» (насколько это возможно для Антарктики), которые облепляют камни и скалы, даже уходят под воду, спасаясь от ветра. Наша первая остановка была возле спортзала и отдела исследования космической среды. Выйдя из машины и закинув рюкзаки, мы добрались до участка, на котором доктор Л. стал знакомить нас с местной флорой. Это была особая лекция по антарктическим растениям – подробная, университетского уровня. Антарктический растительный покров напоминал пушистый ковер – все благодаря мхам.

– Ой… Пожалуйста, постарайтесь не наступать на них… – обратился ко мне доктор Л., пока я наслаждалась неожиданно мягкой поверхностью под ногами. Под моими трекинговыми ботинками были смятые пучки мха, который с таким трудом выстоял в антарктическую зиму.

– Ой, простите! Буду осторожнее. – Я поторопилась переступить на ближайший камень.

– Это саниониа унцината, или саниониа крючковатая. Потрогайте этот мох – влажный и мягкий, правда? А если приглядеться, ниточки загнуты в виде серпа.

Каждая ниточка мха действительно плавно изгибалась, а вокруг центрального стебля располагались тонкие ответвления, похожие на птичьи перья. Пока мы вчетвером изучали мох, у меня закапало из носа. С доктором M. было то же самое – мы достали салфетки из рюкзаков, но стоило снова наклониться, как все повторялось.

– Лучше просто смириться, что цивилизованным человеком здесь быть не получится, – с покорной, но добродушной улыбкой посоветовал доктор Л., это был уже его седьмой визит в Антарктиду.

– Но почему только у нас течет из носа? У вас же, доктор, все в порядке! – ворчала я, с удивлением наблюдая за тем, как доктор Л. ловко передвигается по камням, не наступая на ковер из мха.

– Это потому, что у нас с вами слабый иммунитет. Наверное, все из-за стресса, – ответил M., не зря же он эксперт по стрессу, новое светило полярных исследований.

Периодически он неловко наступал на мох, причиняя тому стресс, и шел дальше. Я же просто свернула две трубочки из салфеток, заткнула ими ноздри и пошла за ними следом. Кажется, это был лучший способ сохранить достоинство.

Объектами наблюдений были растения – их состояние нужно было оценить визуально, кроме того, мы проверяли датчики температуры и влажности, фиксирующие условия роста каждый час.

– Отрежьте здесь, пожалуйста! – Когда ученые заканчивали устанавливать оборудование и звали меня, я хватала ножницы, аккуратно обходила мох и бежала к ним, чтобы отрезать все с точностью до миллиметра. Сбор оставшихся кабельных стяжек был не менее важен. «Если чего-то изначально не было, оно не должно здесь появиться» – основное правило в Антарктиде. Ведь никто не мог предсказать, какую цепь событий вызовет случайно оброненный кусочек пластика на этом белом, как чистый лист, континенте. Доктор Л. подбирал мусор на ходу, и вскоре я начала делать то же самое. У нас получился эдакий антарктический плоггинг[16].

Работа с ножницами была важна, но, по сути, большую часть времени приходилось просто ждать, поэтому вскоре я насобирала изрядное количество мусора. Это был самый разный хлам: полиэтилен, мелкие пластиковые обломки, деревянные планки, ржавые гвозди, металлические балки, обрезки ПВХ-труб. Из небольшой канавки я выловила даже пустую упаковку от лапши быстрого приготовления. На оранжевой обертке старомодным шрифтом было написано «Ён-рамён». Я, считавшая себя знатоком лапши, удивилась – неужели есть виды, которые мне не попадались? – но, конечно же, подобрала и ее тоже.

Обломки стройматериалов, как мне объяснили, были следами чудовищного снежного шторма, обрушившегося на станцию прошлой зимой. Один из складов тогда буквально разнесло в щепки. Снежная буря с ураганным ветром[17] – в Антарктике обычное дело, средняя скорость ветра при таких бурях достигает 160 километров в час. Один из бывалых полярников пояснил: «Представь, что не видишь даже собственной руки перед лицом». Цвета и тени исчезают, кристаллы льда и снежинки рассеивают свет, все очертания – даже линия горизонта – растворяются, и ты теряешь ориентацию, оставаясь прикованным к одному месту. Это ощущение белой мглы, поглощающей все, мне не довелось испытать на собственном опыте (летом на станции «Седжон» таких снежных бурь не бывает), но разрушенные стены склада красноречиво свидетельствовали об их мощи.

– Антарктический мох, уснея, кукушкин лен, кладония, гимантормия… – Доктор Л. продолжал наш урок.

Мне хотелось запомнить все эти названия, но, увы, термины всегда были моим слабым местом. Даже во время лекции о флоре Антарктиды, которую я слушала сейчас, стоя на мелких антарктических камешках и глядя на волны залива Максвелла, названия растений и лишайников, дождавшихся лета под двухметровыми зимними снегами, звучали для меня загадочно и таинственно – и тут же вылетали из головы.

И вот, сделав несколько шагов, доктор Л. задал мне неожиданный вопрос:

– Как называется это растение?

– Кукушкин лен, – на мое счастье, в первый раз я угадала.

– Ого, вы запомнили! А это что?

– Э-э… Андреа, кажется?

Доктор Л. поправил меня, объяснив, что это гимантормия.

– А, гимантормия, значит! – воскликнула я, будто наконец-то смогла запомнить название. Гимантормия с ее толстыми, извилистыми слоевищами, напоминающими дреды, встречалась на полуострове Бартон чаще всего. Она относилась к удивительным организмам – лишайникам, которые представляют собой симбиоз гриба и водоросли. Иероглифы, которыми записывается это слово по-корейски – «чи-и» [地衣], означают «одежда земли» и прекрасно отражают их суть. Лишайники покрывают самые недружелюбные уголки нашей планеты: от полярных регионов до раскаленных пустынь, а некоторые виды способны выживать даже в открытом космосе. Существуют документальные подтверждения, что отдельные виды лишайников провели в космическом вакууме целых четыре недели без малейшего ущерба.

Но больше всего меня заворожила другая представительница лишайников – уснея (usnea aurantiaco-atra). Ее тонкие, похожие на корешки ветви песочного цвета с черными споровыми коробочками, напоминающими спутниковые тарелки, обладали невероятной, почти инопланетной красотой. Когда я наклонялась к ней, мне представлялось, будто она переносит меня куда-то в невообразимо далекие миры – хотя, казалось бы, куда уж дальше Антарктиды?

– Ты такая необычная, такая особенная… – прошептала я.

Дома моя привычка разговаривать с растениями часто вызывала у родных беспокойство, но сейчас я не могла удержаться. Теперь, когда я буду вспоминать Антарктиду, перед глазами встанет не только ослепительная белизна ледяных скал и айсбергов, но и эти контрастные черно-желтые оттенки уснеи – ее настоящие, ни на что не похожие цвета.

– Помните, как называется? – снова поинтересовался доктор Л. через некоторое время.

Пока я размышляла, доктор М. назвал правильный ответ – антарктический луговик. Мы с М. проходили у доктора Л. ботанический ликбез вместе, и, разумеется, М. куда лучше запоминал названия. Он, конечно, утверждал, что плохо разбирается в полярной флоре, но он все-таки был профессиональным биологом, в отличие от меня.

Антарктический луговик, который мы сейчас рассматривали, казался почти мертвым – даже летнее солнце не могло вернуть его к жизни. Все листья полностью засохли. Хотя Антарктиду в основном покрывают лишайники и мхи, здесь все же встречаются два вида цветковых растений. Главные герои этой ледяной флоры – антарктический луговик и колобантус кито.

Антарктический луговик выглядит как обычная газонная трава, а колобантус кито с его сотнями крошечных выростов напоминает соцветия брокколи. Эти два вида растений стремительно распространяются по Антарктиде, и ученые связывают это с глобальным потеплением и сокращением численности тюленей. Меньше вытаптывания – больше фотосинтеза: идеальные условия для выживания.

Мне показалось, что выражение «глобальное потепление» теперь неразрывно связано с Антарктидой. За обеденным столом ученые буднично обсуждали, насколько стремительны и драматичны эти изменения. Я, отчаянно цепляясь за крупицы надежды – пусть она была хрупка, как этот самый колобантус, – ловила каждое их слово. Когда кто-то ронял фразу вроде «Но ведь есть небольшой спад?», я тут же оживлялась: «Правда? Значит, есть хоть какое-то улучшение?» Но исследователи быстро охладили мой пыл, объяснив, что это может быть временным следствием пандемии COVID-19 или просто частью естественных циклов природы.

Но больше всего меня поразил один практический совет: прежде чем покупать дом, проверь, не окажется ли он в зоне затопления из-за подъема уровня моря. Вот ирония – теперь при выборе жилья важно не близко ли метро или есть ли парк рядом, а не окажется ли оно под водой.

– Сейчас, вероятно, кажется, что последствия глобального потепления мы ощутим не скоро, но, как только они станут очевидными, это мгновенно отразится на ценах на жилье. И такое может произойти буквально через несколько лет, – сказал один из ученых.

Именно из-за этого он выбрал для жизни небольшой городок в часе езды от того места, где живу я, – подальше от потенциальных зон затопления.

Доктор Л., осматривая окрестности участка KGL9, заметил, что по сравнению с его прошлым визитом здесь сохранилось больше снега. Снежных участков было меньше, чем ожидалось, поэтому фотографию для отчета делали на фоне айсберга, но тем не менее, по его словам, в этом году пейзажи выглядели гораздо более антарктическими.

Я с тревогой смотрела на покрытые галькой горы и скалы, но даже в этом пейзаже было что-то прекрасное – блестевшие от влаги мхи убеждали, что и антарктическое лето может быть весьма красивым.

Вернувшись на станцию, мы выбросили собранный мусор и пошли проверить прибывшие грузовые ящики. Это были припасы Вектора – в каждом ящике находились снеки, газировка и лапша быстрого приготовления.

– Но здесь ведь тоже полно еды, зачем вы столько привезли? – воскликнула я, разглядывая горы упаковок, которых хватило бы на небольшой магазинчик. Ассортимент лапши впечатлял.

– Но крабовых чипсов-то нет! – возразил Вектор.

Конечно, кому-то без крабовых чипсов и жизнь не мила – прямо как я не могу жить без любимых креветочных. Вскрыв пачку чокопаев, я обнаружила, что шоколад побелел, будто покрывшись плесенью.

– Они испортились? – спросила я, демонстрируя его спутникам.

– Нет, просто пересекли экватор, – объяснил доктор Л.

За месяцы плавания шоколад успел растаять и снова замерзнуть.

На самом деле на станции редко встречались продукты с неистекшим сроком годности. Быстрая логистика возможна разве что в Корее. Здесь же мы привыкли есть все, что привезли, даже если срок истек месяц назад, – «все равно свежее». Проблем не возникало никогда: в Антарктиде все замирает, даже вирусы.

Поднимаясь в жилой корпус, я заметила в дальнем конце коридора незнакомую женщину. Из-за расстояния я не видела ее лица – она распустила длинные волосы, встряхнула их рукой и снова собрала в тугой хвост, после чего исчезла в одном из помещений. Видимо, она прибыла сегодняшним рейсом. Первая мысль, которая пришла мне в голову: какое облегчение – теперь нам будет легче поддерживать порядок. По четвергам в пять вечера проводилась генеральная уборка, и три женщины (включая меня) отвечали за все женские туалеты и душевые. Лишние руки никогда не помешают.

Однако за ужином я узнала, что эта «женщина» на самом деле Андреа – исследователь аэрозолей с длинными, как у хиппи, волосами. Он молился перед едой и делал это поразительно быстро и элегантно. А еще у него в Корее остался грудной ребенок. Мне стало неловко за свое первоначальное предположение.

Во время ужина все делились своими новостями – что Антарктида сегодня показала каждому и что утаила. Слушая эти разговоры, я ловила себя на мысли, что будущее планеты, кажется, целиком зависит именно от тех явлений, которыми занимаются находящиеся здесь ученые. После беседы с физиком, специалистом по атмосфере, думалось, что миром правят кислород и углерод, разговор с морским биологом оставлял впечатление, что истинные хозяева Земли – простейшие и фитопланктон. В тот вечер дискуссия плавно перетекла к вопросу использования искусственного интеллекта при написании научных работ и проведении исследований.

– Раньше мы изучали фотографии растений одну за другой, выявляли взаимосвязи, проводили расчеты и только потом строили модели. Но теперь все единодушно согласились: если «натренировать» ИИ на уже собранном материале, он сможет быстрее прогнозировать и создавать модели, – говорили исследователи.

– А не опасно ли обучать такому машину? – спросила я, проявляя почти луддитский скепсис по отношению к технологиям, свойственный скорее людям XIX века.

– Мне больше нравится старый способ. Не люблю я этот ИИ, – поддержал профессор Хон. Казалось, он предпочитал полагаться на собственные глаза, ноги и голову, сохраняя верность традиционным методам исследований.

– А откуда вы родом, профессор? – поинтересовалась я.

– Я родился и вырос в глухой деревне, – ответил он.

Тут я поняла, почему профессор Хон отличался от других ученых. Он исходил Антарктиду вдоль и поперек со своим круглым складным стулом, вечно пристегнутым к рюкзаку (я сначала приняла его за походный котелок). Добравшись до цели, он пристегивал стул к поясу и таким образом передвигался по местности – выглядело это так, будто он не просто изучал землю, а буквально ощупывал ее. Оказалось, это точно такой же стул, который используют деревенские бабушки при сборе красного перца.

С присущим ему обаянием он увлеченно рассказывал о гимантормии, которая недавно привлекла его внимание.

– Каждый из этих черных лишайников, – говорил он, – если приглядеться, обладает абсолютно уникальными чертами.

Особенно его заинтриговало то, что у этого лишайника есть две различные формы. Когда я предположила, что это может иметь особое значение, его глаза загорелись.

– Да-да, именно это меня и интересует!

И тут же эта проблема показалась мне главным вызовом сезона.

– Но что нам даст это знание? – пробормотал кто-то себе под нос, пока мы возвращались вечером, гонимые ветром.

Ученые-теоретики, писатели – все мы теряемся, когда нас начинают мерить прагматичной линейкой полезности.

– А почему бы и нет? Придумаем, например, антарктическую лапшу с уснеей! – предложила я.

– А, как рамён с морской капустой, только вместо капусты – уснея? – Доктор М. тут же подхватил идею, подключив воображение.

– Точно! Это же будет безумно популярно!

Если бы полярные поморники, тщательно собирающие уснею для своих гнезд, услышали этот разговор, они бы наверняка нас заклевали. Но тем вечером мы с энтузиазмом строили планы, как через новые продукты познакомить мир со вкусом Антарктиды. Энтузиазм такого рода может появиться только благодаря чашке горячего рамёна холодным антарктическим вечером.

Проснувшись утром, я увидела, что к берегу у станции прибило множество льдин. Ледяные глыбы в белой пене заполонили побережье – некоторые из них неуклюже вылезали на сушу, подталкиваемые волнами. Моя комната находилась как раз с той стороны, где лучше всего было видно это скопление льда, и каждое утро, наблюдая за этим зрелищем, я словно растворялась в нем. Если бы у людей была способность перевоплощаться в других существ, то, направленная на саму природу, эта способность, пожалуй, сделала бы нас прекраснее и великодушнее.

– Вам чем-нибудь помочь?

Я вздрогнула и обернулась – передо мной стоял зимовщик M., которого позже я назову Ангелом. Был выходной, и я бесцельно бродила по столовой в одиночестве.

Ангел не стал ждать ответа и, хотя я не просила, принялся подробно объяснять, как все устроено: где хранятся гарниры, как пользоваться аппаратом для приготовления лапши, как сделать газированную воду.

На станции оказалась даже кофемашина для эспрессо. У меня высокая чувствительность к кофеину, поэтому обычно я пью только латте, добавляя в него еще немного молока. Перед отъездом из Кореи я протестировала множество сортов растворимого кофе и в итоге привезла с собой целых пятьдесят упаковок двойного латте – и вот теперь все эти ухищрения оказались напрасными. В кофемашине был капучинатор, с помощью которого можно было приготовить любой кофейный напиток.

– Может, нужна еще какая-нибудь помощь? – спросил Ангел.

Я задумалась. Дело в том, что я до сих пор не настроила подключение к локальной сети станции и не установила мессенджер для персонала. Несмотря на все попытки следовать инструкции, у меня ничего не получалось, и я уже махнула на это рукой. Пока я раздумывала, не будет ли слишком просить еще и об этом, Ангел, словно прочитав мои мысли, сказал:

– Похоже, вы действительно столкнулись с какой-то проблемой.

Удивительная наблюдательность – замечать малейшие признаки беспокойства на лице собеседника! Настоящий ангел-хранитель, не иначе. Я молча достала телефон.

– Я так удивилась, проснувшись и увидев столько льда!

– Да, в ясную погоду ледяные обвалы случаются чаще. А потом, через несколько часов, эти льдины приплывают к нашей станции, – ответил он.

Мой Ангел-зимовщик оказался специалистом в области геологии и геофизики.

– Самое странное, что многие льдины принимают формы пингвинов или птиц. Мы, зимовщики, даже шутим, что это сама Антарктида подбрасывает нам темы для исследований.

Присмотревшись, я заметила, что и правда одни льдины изгибались, словно утки с S-образными шеями, другие, заостренные, напоминали клювы пингвинов.

– Может, это просто такая привычка у людей – сводить все незнакомое к знакомым образам? – предположила я.

– Возможно, – согласился он и рассказал историю, услышанную от участников прошлой экспедиции.

Однажды во время зимнего шторма на причале станции «Седжон» заметили одинокую фигуру. Человек стоял спиной к станции, глядя на белый замерзший залив Максвелла, хотя весь персонал был внутри. «Кто это там решил рискнуть жизнью?» – обеспокоились ученые. Когда они бросились к причалу, то обнаружили… королевского пингвина.

Королевские пингвины – вторые по величине среди современных видов – обычно обитают колониями на острове Южная Георгия в южной Атлантике, поэтому у станции «Седжон» шанс встретить их крайне мал. Но у каждого живого существа свои обстоятельства и своя история – вот этот странник и оказался на 62°13 южной широты, демонстрируя исследователям свою усталую спину, будто согнувшуюся под грузом непростой пингвиньей жизни.

– Если будут еще какие-то трудности – сразу говорите, – сказал мой собеседник после того, как решил мою проблему с подключением к локальной сети, и внезапно исчез, я даже не успела его поблагодарить.

Не прошло и недели, как я ощутила себя значительно потяжелевшей. Весы в душевой каждый раз показывали новые цифры. Обычно я слежу за весом: нельзя давать ему опускаться ниже необходимого, чтобы не терять работоспособности, но здесь в этом не было нужды – я била личные рекорды. Наш одаренный шеф-повар, специализирующийся на китайской кухне, обильно кормил команду высококалорийными блюдами, чтобы мы были устойчивы к холоду: острая жареная курица таккальби, пулькоги, свиной и куриный шницель тонкацу, рис со свининой в медовом маринаде, самгёпсаль… Его фирменные жареные блюда – особенно хрустящие шницели тонкацу и пряная сычуаньская курица – были вкуснее, чем в известных ресторанах в Корее.

Выстроившись в очередь с подносами, уставленными тарелками и суповыми мисками, мы наблюдали, как два сотрудника кухни торопливо накладывают нам еду. Помимо шеф-повара в летний сезон, когда на станции больше людей, работал и его помощник. У повара было круглое, как у панды, лицо и крепкое телосложение, а его манера держаться с невозмутимой суровостью настоящего мастера китайской кухни внушала уважение.

Но стоило заговорить с ним, и становилось ясно, что он добрейшей души человек – и, точно заботливая мама, переживает, что мы едим недостаточно. Он сетовал на то, что у него нет профессионального пекарского образования и потому он не сможет баловать нас хорошим хлебом, но в итоге все равно пек его, изучая рецепты самостоятельно. Благодаря ему мы обрастали жирком, как птенцы пингвинов пухом.

– Вы и правда едите с таким аппетитом, – заметил как-то доктор М., – хотя при первой встрече почти не притрагивались к еде…

Я призналась М., что я из тех людей, которые живут, чтобы есть, а не едят, чтобы жить. М., несмотря на свой высокий рост и крепкое телосложение, ел мало, а когда волновался или нервничал, его порции становились еще меньше. За ужином он тяжело вздохнул, – видимо, предстоящий семинар, где каждый должен был представить свою область исследований, вызывал у него беспокойство. Доктор М. должен был выступать завтра от имени команды экологов, и переложить эту обязанность на своего руководителя, доктора Л., он не мог.

– А почему вы не выступаете? Наверняка вас было бы интересно послушать, – спросил он, постепенно превращаясь в «водяного демона»[18] (так я называла его в моменты особого стресса).

– Я здесь для того, чтобы слушать ваши истории, а не рассказывать свои, – твердо ответила я, поскольку не была готова к публичным выступлениям. – К тому же я изложу свои мысли в книге – так что вы все так или иначе узнаете.

Вектор тоже должен был выступать, но он казался совершенно спокойным. Возможно, потому, что он привык общаться со множеством людей. Его ноутбук был украшен десятками эмблем разных организаций, которые ему надарили за годы работы, а в памяти телефона, к моему удивлению, хранилось больше 5000 контактов. Позже я даже в шутку спросила его: «Ты хоть имя-то мое запомнишь?»

На первом этаже, в коридоре у столовой, висели групповые фотографии зимовочных экспедиций, работавших на станции «Седжон» в течение всех этих лет. Среди них выделялся снимок повара – не в стандартной униформе, а в поварском колпаке и фартуке, с гордостью демонстрирующего свою профессиональную принадлежность. Мне так понравилось это фото, что я каждый раз, проходя мимо в библиотеку, останавливалась, чтобы рассмотреть его.

«Однажды участник экспедиции упросил шефа приготовить стейк на свой день рождения. Тот сначала принял это за шутку, но настрой у парня был такой серьезный, что повар все же приготовил блюдо. И вот именинник явился в столовую в костюме, словно в ресторан, – сказал, что должен соответствовать уровню мастерства шефа. И знаете что? Атмосфера в столовой тут же преобразилась, тот ужин был не хуже, чем в пятизвездочном отеле», – поделился кто-то воспоминанием. Мое сердце стало мягким, как бисквит кастелла. Прошло всего несколько дней, а меня уже обволакивало то плотное ощущение тепла и заботы, которое появляется среди людей, находящихся в ограниченном пространстве в течение определенного времени. Если кто-то не появлялся в столовой, мне становилось любопытно – почему, а если кто-то вставал сразу после еды, я испытывала легкую обиду. Даже если мы не пили после ужина кофе, казалось, что трапеза становилась полноценной, только когда мы сидели все вместе за столом, пусть даже со стаканом простой воды.

Возвращаясь вечером в свои комнаты, мы обменивались «рабочими фото», на которых запечатлевали интересные моменты в перерывах между наблюдениями. Когда мне говорили: «Вы так хорошо фотографируете», я отвечала: «Это потому, что я снимаю с любовью». Теперь я понимала, почему люди едут в Антарктиду и почему те, кто побывал здесь однажды, возвращаются снова. Конечно, отчасти из-за научного интереса к пингвинам, ледникам, антарктическому луговику и морским течениям – но также и из-за этого самого быта.

– Как насчет игры в «камень, ножницы, бумага»? – предложил профессор Хон, когда мы закончили ужин и мило беседовали. Кухня была тесной, посуды – не так много, поэтому он предложил поставить на кон мытье посуды. Это не было особенно обременительным занятием, и почти все за столом согласились – кроме Андреа.

– Я дал слово своей покойной бабушке, что не буду участвовать в таких вещах, – ответил Андреа.

– В каких «таких» вещах? – не поняли остальные.

– Я об азартных играх. О ставках и обо всем подобном…

Я сочла, что этот ответ был очень в его стиле.

Пока все раздумывали, какой жест показать, я, поскольку никогда не выстраивала стратегию в игре «камень, ножницы, бумага», размышляла над его словами. Я уже догадывалась, что Андреа – человек необычный. Молчаливый одиночка, на корпоративах он пил соджу без закуски, проводил почти все свое время в обсерватории и носил потертую униформу со старым логотипом станции «Седжон» – не такую, как у нас.

«Этой форме больше десяти лет, – объяснил он как-то. – Я надел ее, когда впервые ступил на землю Антарктиды. Не выбрасывать же ее».

– Я всегда показываю камень, – неожиданно заявил профессор Хон, пока другие готовились к игре.

«Значит, нам стоит выбрать бумагу? – подумала я. – Зачем он раскрывает карты? Ах, это же ловушка – наверняка он планирует показать ножницы!»

Позже я поняла: весь расчет профессора был в том, чтобы запутать нас. Озарение снизошло только после того, как я несколько дней подряд раз за разом проигрывала и оставалась мыть посуду.

Пока мы занимались своими делами, шеф-повар наводил порядок на кухне и продумывал следующий набор питательных блюд для нас. В тот момент мне показалось, что наша станция напоминает лишайник, где разные организмы существуют в симбиозе. Мы, исследователи, отправляющиеся после еды в поле за крупицами истины об этом континенте, были подобны водорослям, осуществляющим фотосинтез. А повар, снабжающий нас энергией для борьбы с холодом, был как надежный гриб, обеспечивающий защитные соединения для всего сообщества.

Покончив с посудой, по пути в лабораторный корпус я обратилась к доктору Камилле, с которой мысленно уже легко и свободно беседовала, как со старшей подругой. Я решила сказать ей, что хочу заменить батарейки в настенных часах у меня в комнате. Несколько дней назад я говорила: раз все равно уеду через месяц и потом комната будет пустовать, то и менять незачем, но теперь я передумала.

– Наконец-то вы решились! – Глаза доктора Камиллы засияли. Казалось, что сам разговор о батарейках передал ей заряд энергии. Она повела меня к профессору Хону и сказала, что нам нужны батарейки. Я удивилась, что за них отвечает именно он. Вскоре он достал пакет с десятками использованных батареек и выбрал две.

– Для настенных часов таких хватит на год, обещаю, – сказал он.

Только тогда я поняла, как бережно ученые в условиях дефицита ресурсов Антарктиды относятся к каждой мелочи. Оказывается, они собирают и повторно используют даже те батарейки, что остались после экспериментов.

– Вам полагаются батарейки с самым большим зарядом, вы ведь наша гостья, – сказал профессор Хон, протягивая их мне. Поднимаясь на второй этаж, я крикнула:

– Я, пожалуй, и в женском душе тогда батарейки в часах заменю!

– Отлично! – отозвалась доктор Камилла.

Желая поскорее «накормить» остановившиеся часы новой порцией энергии, я побежала по коридору с тем же энтузиазмом, с каким наш шеф встряхивает содержимое раскаленной сковороды.

Во вторник утром я зашла в пустующую «мокрую» лабораторию естественных наук и начала осматривать оборудование. Кралась, как шпион, выискивающий информацию. Мне все же неловко было вторгаться в чужое рабочее пространство. Казалось, каждый прибор, который ученые используют в повседневной работе, несет в себе тайное знание. Одни только тщательно вымытые и перевернутые вверх дном конические колбы могли подарить вдохновение на десятки страниц текста (по крайней мере, мне).

Я рассматривала мох-серповик и кукушкин лен, которые мы вчера собирали вместе с командой, – теперь они были зафиксированы в специальных сенсорах. А когда обернулась, то заметила пластиковые контейнеры, заполненные чем-то, чего я раньше не видела. До сих пор я встречала лишь пингвинов, поморников и лишайники, и эти жители Антарктиды для меня были в новинку.

– Что это? Можно сфотографировать? – спросила я у доктора Камиллы, которая вошла в комнату как раз в этот момент. Она дольше всех засиживалась в лаборатории и раньше всех уходила работать наружу. Хрупкая на вид – казалось, ее можно поднять одной рукой, – но всегда с блеском в глазах, который отражал неустанную работу мысли. Она заботилась о других, была чуткой, а ее лицо… Возможно, это странное сравнение, но оно ассоциировалось у меня со словом, которое обозначало ее специализацию, – «атмосфера».

Когда она возвращалась после долгих часов работы в поле, люди спрашивали: «Ну как там ваши грядки, все ли с ними хорошо?» Сначала я думала, что это настоящие грядки для растений. Но оказалось, грядками называли место рядом с лабораторией наблюдений за верхними слоями атмосферы, где она следила за изменениями выбросов CO₂ из почвы в атмосферу. Один поморник каждый день навещал ее во время работы, словно зритель (или проверяющий?). Если птица не появлялась, Камилла начинала волноваться.

– А, это стол команды биологов! О, а вот и один из них…

Я подошла к Ану, проходившему по коридору, и спросила, можно ли сфотографировать его рабочий стол. Он смущенно ответил: «Там просто образцы, которые я собрал в море… Можно, конечно». Судя по тому, что это был наш первый разговор за неделю, он, как и я, был весьма застенчив.

«Когда еще представится возможность изучить стол исследователя?» – подумала я и поспешила сделать заметки, описав все детали. Потом спустилась в столовую, с аппетитом съела чапчхе и смотрела матч Кубка Азии. Игра шла не очень, а в решающие моменты экран зависал, словно реагируя на наше напряжение.

– А был бы сейчас две тысячи второй год[19], в новостях бы написали: «Даже за десятки тысяч ли от родины, в Антарктиде, корейцы поддерживают свою национальную сборную!» – вздохнул с сожалением один из зимовщиков, и те, кто помнил те времена, рассмеялись его реплике.

«Знаете ли вы, что мы здесь болеем за вас?» – так и хотелось помахать руками, посылая сигнал в Корею. Чтобы они услышали, что болели за них до самого конца!

Во второй половине дня наконец состоялся семинар, которого с ужасом ждали мы все. Этот семинар организовали по настоянию старших научных сотрудников, и посвящен он был, по сути, одному вопросу: «Почему я приехал в Антарктиду?»

В комнате отдыха на втором этаже исследовательского корпуса стулья расставили по кругу, а столы ломились от закусок и напитков. Многие без какого-либо стеснения расположились прямо на полу. Я, чьей основной задачей было слушать, устроилась в первом ряду и, несмотря на то что это могло смущать выступающих, активно фотографировала на планшет.

Ученые, как выяснилось, действительно хорошо разбирались только в том, что не выходило за пределы их специализации, но стоило им задуматься над вопросом, почему они здесь, как они погрузились в него с головой – и характер обсуждений стал весьма серьезным.

Первый докладчик, глава метеорологической службы, нас удивил. Он рассказал, что при составлении прогнозов метеорологи нередко задумываются о том, как их слова повлияют на местную экономику. Например, если в разгар курортного сезона возможен небольшой дождь – как сформулировать прогноз так, чтобы люди не отменили отпуск из-за прогноза? Одно их слово может изменить планы тысяч людей.

На станции метеорологи обладали той же властью. От метеопрогнозов зависел наш распорядок дня, а главное – безопасность. Наш метеоролог – было что-то загадочное в его облике: энтузиазм в глазах и борода – проводил наблюдения четыре раза в день, утром и вечером рассылая информацию по локальной сети станции. В перерывах он следил за айсбергами, дрейфующими льдами и облаками в бинокль, предугадывая изменения погоды. Когда он упомянул, что работа метеоролога связана с большим количеством ночных смен и высоким риском внезапной смерти, в комнате повисла тишина.

– Мы знаем, над нами часто шутят, мол, точность прогноза метеорологов составляет пятьдесят процентов, прогноз или сбудется, или нет. Поэтому в Антарктике стараемся вдвойне. Здесь ясный день вдвое ценнее, – сказал он.

Прогноз погоды – это практически эзотерика. В древности этим занимались шаманы или даосские монахи. Даже с суперкомпьютерами никто в мире не может точно предсказать погоду дальше, чем на ближайшие три дня.

«Стоит перестать винить метеорологов за неверные прогнозы», – подумала я.

Затем выступал доктор Ан, которого я встретила в лаборатории ранее. Его доклад сразу привлек внимание броским названием: «Это не креветка, это бокоплав!». Бокоплавы (Gammarus) – членистоногие из отряда разноногих раков, их около 10 000 видов, включая антарктические. Они прикрепляются к жабрам рыб, чтобы обеспечить себе пропитание, также питаются останками мертвых морских животных и образуют симбиоз с водорослями. Хотя это самые многочисленные обитатели морского дна, они до сих пор мало изучены: среда обитания и образ жизни известны лишь для немногих видов, а генетические данные почти отсутствуют. По сути, они – «единороги» донной экосистемы.

– Когда я собираю бокоплавов, то делаю зарисовки, тщательно изучая их форму. Мне так нравилось их рисовать, что я начал их исследовать. Даже внешне идентичные особи могут принадлежать к разным видам – на глубине двадцати пяти метров я обнаружил новый вид, – рассказывал Ан.

Слушая его, я задумалась: каково это – первым найти неизвестный науке вид? Это ведь, наверное, похоже на акт творения. Изучение бокоплавов стало актуальной задачей, ведь из-за климатических изменений они оказались под угрозой исчезновения.

– Если мы не успеем их изучить, они исчезнут, будто бы их никогда и не было, – с грустью заметил Ан.

Я решила, что, пока я в Антарктиде, надо хотя бы прикоснуться к миру бокоплавов, познакомившись с работами Ана.

Изначально планировали провести однодневный семинар, но разгорелись такие яростные дискуссии, что оставшиеся доклады перенесли на следующий день, а затем все отправились в зал «Седжон»: вечером устраивали корпоративный ужин.

На станции «Седжон» корпоративы с алкоголем разрешены только по вторникам и четвергам, и, честно говоря, многие их ждали с нетерпением. На первом мероприятии я, застеснявшись, заявила, что не пью, но сейчас меня внезапно потянуло на спиртное. Может, потому, что шеф приготовил невероятно вкусную лапшу с улитками.

Потребление алкоголя на станции было строго ограничено: фиксировались дни, время и количество – все по правилам. Начальник склада, хранитель ключей, не шел на компромиссы.

Пока мы пили пиво, кто-то достал привезенный в подарок элитный виски – и, как все спиртное здесь, его разлили поровну.

– Это очень известный сорт виски. Вы просто обязаны попробовать! – серьезно заявил доктор Л. Я обычно не пью ничего крепче пива, но тут один глоток – и я погрузилась в негу, будто оказавшись внутри векового дубового бочонка. Я была искренне благодарна Л. за этот опыт.

Разгоряченная алкоголем, я подошла к столику международной исследовательской команды. Эта команда, состоявшая из трех ученых, каждое утро запускала большой шар для атмосферных наблюдений. Когда я подсела к ним за столик, Клаудиу – мужчина с добродушным лицом, как у комика Сэма Хэммингтона, – спросил, как меня зовут.

– Ким Гымхи, – ответила я.

– А, так ты квадрат?

Квадрат? Неужели это значит, что у меня угловатая форма лица? Я невольно занервничала и спросила, что он имеет в виду. Тогда Клаудиу достал блокнот и под своим именем Claudio написал по-корейски «курым» (구름 – облако), обведя кружком слог «ры» (르). Как выяснилось, Клаудиу только начал изучать корейский язык и просто уточнял, содержит ли мое имя согласную «м» (ㅁ). Я подтвердила, что мое имя пишется через «м», и мысленно восхитилась, узнав его имя. Ученый, специалист по атмосфере по имени Облако – это все равно что писатель, которого зовут Роман или Гений. Как же его родители смогли предугадать судьбу сына и дать ему такое прекрасное имя?

– Я видела игрушечного пингвина на твоем столе, – сказала я, добавив, что он очень милый.

– А, это мой друг. Он сопровождает меня во всех путешествиях. А мне говорили, что ты очень-очень известная писательница.

– Нет, вовсе нет, – возразила я, даже замахав руками в знак протеста.

– Как Джоан Роулинг, только в Корее, нет?

В моих книгах не было ни Гарри Поттера, ни Дамблдора, но беседа с Мистером Облако у нас получилась совершенно волшебная, от нее было не оторваться, как невозможно оторвать взгляд от плывущих по ясному небу пушистых облаков. Мы проговорили до глубокой ночи.

Через некоторое время стали проявляться физические последствия (так сказать, побочные эффекты) жизни в Антарктиде. Это была сухость кожи. Зуд становился невыносимым, расчесы превращались в глубокие раны, не спасали ни мази, ни увлажняющие средства. После долгих раздумий я выбрала радикальный метод – просто стала реже мыться.

Вектор, завершая свой рабочий день, занимался спортом, принимал душ и появлялся в зоне отдыха с блестящими от влаги волосами. Я же ограничивалась умыванием и легким ополаскиванием ног – этого хватало для поддержания минимальной гигиены.

Еще одним источником дискомфорта стал холод в жилом помещении. Моя комната с видом на океан и ледяные скалы полуострова Вебер, казалось бы, могла считаться люксом уровня пятизвездочного отеля. Но именно этот «премиальный» вид и делал ее ледяной. Даже самая лучшая теплоизоляция на окнах не могла противостоять ледяному дыханию Южного океана, когда наступала ночь.

Люди в комнате напротив совсем не мерзли по ночам, и, по словам М., он даже спал в футболке. А я засыпала, кутаясь во флисовую толстовку, и однажды ночью, когда я вернулась из туалета, от леденящего холода меня пробрала такая дрожь, что началась икота.

И все же, вопреки моим опасениям, я чувствовала себя здоровой. Как бы ни уставала накануне, утром просыпалась отдохнувшей, а в теле ощущалась легкость, возможно из-за долгих прогулок.

В среду утром, освеженная сном, я зашла в холл исследовательского корпуса – и остолбенела. На доске для заметок висела язвительная надпись: «Вы это специально?» Все дело было в том, что, даже несмотря на предписание отделять ПВХ от других видов пластика и надписей «ПВХ запрещен! No Vinyl!!!», кто-то продолжал нарушать правила. Увидев это, все перешептывались, но и только.

– Может, это кто-то из иностранных коллег что-то перепутал? – тихонько предположила я.

Камилла с сомнением в голосе протянула:

– Ну-у, не знаю…

Надписи ведь дублировались на английский. Каждый раз, проходя мимо доски, я невольно ловила себя на мысли, что кто-то среди нас так и кипит от негодования. Как в любом месте, где есть люди, в Антарктиде вы сталкивались не только с добротой и дружескими чувствами, но и с напряжением и дискомфортом.

Когда доктор Л., заваленный работой, пробормотал: «Дел невпроворот, еще и вас нужно сориентировать…», я неожиданно для себя строго ответила:

– Я постараюсь сориентироваться сама. Не беспокойтесь.

– Вы прекрасно справляетесь. Я не сомневаюсь, что вы вполне в состоянии действовать самостоятельно.

Напряжение, которое я ощутила мгновение назад, спало после его примирительных слов, и мы вернулись к работе.

Следующий день, седьмое февраля, стал для нашей команды днем икс. Мы отправлялись проводить наблюдения в район KGL1, который находился неподалеку от тюленьей деревни. Предстояло изучить распределение антарктических растений, их способность к фотосинтезу и общее состояние с помощью гиперспектрального сенсора, установленного на дроне. Поскольку нас ожидал целый день вне станции – мы даже взяли с собой обед, – я испытывала одновременно и предвкушение, и тревогу. Беспокоило меня одно – туалет. Я твердо решила не пить в тот день ни кофе, ни даже воды. Конечно, сходить в туалет на природе – дело нехитрое, но я предпочла бы по возможности избежать этого сомнительного опыта.

Утром я помогала устанавливать MINI-PAM[20] возле лаборатории космической экологии. Это устройство в течение следующих четырех недель каждые пятнадцать минут будет измерять уровень фотосинтеза мхов. Все собрались, взяв с собой рюкзаки. Мне стало неловко оттого, что я иду налегке, и я попросила у доктора Л. молоток. «Как скажете» – был его спокойный ответ, и в руках у меня оказался увесистый инструмент. Он был тяжелее, чем я ожидала, но я сама напросилась, тем более остальные явно были нагружены больше.

M. до сих пор не посетил деревню пингвинов, хотя прошла уже неделя с его приезда.

– Милые там пингвины, да? – с горечью спрашивал он у остальных. Еще бы, мы в Антарктиде, а он еще ни разу их не видел.

Рассказывали, что однажды на станцию инкогнито приехал один известный человек. Его статус был настолько высоким, что даже в особых условиях Антарктиды правила безопасности и протокол оставались неизменными. Проблема заключалась в том, что на посещение Антарктиды было выделено лишь несколько часов.

Прибыв на остров Кинг-Джордж, он провел на станции несколько срочных мероприятий и сразу же отправился в деревню пингвинов. Хотя он и являлся особо важной персоной, ему пришлось целый час идти по берегу, покрытому галькой, на своих двоих, других вариантов здесь не было. Сопровождаемый охраной и движимый страстным желанием увидеть пингвинов, он, заметив табличку «ASPA 171» и несколько милых птиц, сделал фото перед входом… Но повернул обратно, так и не ступив на территорию деревни.

Спустя несколько дней на станцию прибыл еще один высокопоставленный иностранец, который сразу же с нетерпением спросил: «А где тут пингвины?»

Ученый, рассказавший эту историю, демонстративно схватился за голову в показном отчаянии и воскликнул: «Да что такого особенного в этих пингвинах?!» Мы рассмеялись и в шутку предложили разводить пингвинов прямо на станции. Не то чтобы у нас, конечно, была такая возможность или право поступать подобным образом.

Добравшись до места наблюдений, мы установили оборудование, вбивая молотком в землю изогнутые металлические колышки под порывами ледяного ветра, от которого, казалось, вот-вот отвалятся уши. Теперь моя работа уже не сводилась к одним только физическим упражнениям, я также фиксировала значения на экране MINI-PAM. Я называла цифры, а Л. и М. решали, к каким растениям прикрепить датчики.

Спустя несколько часов работы мы отправились обратно с покрасневшими от холода лицами, а у берега тем временем уже скопились белые льдины.

– Давайте сфотографируемся! – предложила я, выстраивая всех в ряд.

– Я не люблю фотографироваться, – ответил M. Возможно, это была просто усталость, но на его лице читалась легкая грусть.

– Ну же, давайте сфотографируемся! У меня и так уже все знакомые спрашивают, почему на фото совсем нет пингвинов!

В тот момент я почувствовала себя тетушкой на семейном сборище, которая бодро хлопает родственников по спине перед общим фото, и буквально оттеснила M. к кромке льдин. Но на снимке даже он выдал широкую улыбку.

Вернувшись, мы немного отдохнули и собрались ужинать, как вдруг вбежал начальник метеослужбы, указывая на окно.

– Что это такое?! – удивилась я.

Над станцией плыло гигантское облако невиданной формы. Все ринулись фотографировать.

– Это лентикулярное облако! Крайне редкое явление, но в Антарктиде иногда встречается!

Мы столпились у окна, разглядывая этот монументальный «космический корабль» (или гигантское мороженое?) в небе. Возбужденно галдели, точно школьники на экскурсии.

Вечером вчерашний семинар был возобновлен. Ирене из международной команды нужно было чуть больше времени на подготовку, поэтому она перенесла свое выступление на сегодня и сделала для нас подробную презентацию о своих исследованиях на станции «Седжон». Ее цель – изучить процессы в так называемых атмосферных реках – воздушных потоках, протянувшихся от субтропиков до Антарктиды. От одного этого словосочетания у меня глаза округлились от восторга.

Атмосферные реки формируются преимущественно в умеренных широтах и представляют собой узкие и длинные воздушные потоки. Несмотря на длину в тысячи километров, шириной они всего несколько сотен километров. Эти реки переносят огромное количество влаги и тепла, оправдывая свое название, и играют ключевую роль в климатической системе Земли. В последнее время, по мере усугубления проблем, связанных с изменением климата из-за глобального потепления, многие ученые стали уделять повышенное внимание этому явлению.

Основным инструментом таких исследований являются радиозонды – большие метеорологические зонды, которые запускаются ежедневно для мониторинга состояния атмосферы. Хотя атмосферные реки служат важным элементом круговорота воды на планете, они также опасны для Антарктиды, потому что могут создать экстремально теплые погодные условия, которые ослабят шельфовые ледники. Подобно разгневанным богиням, эти воздушные потоки способны яростно стирать все на своем пути.

Только тогда я наконец поняла, зачем международная команда, несмотря на дождь и снег, каждое утро упорно отправляется в лабораторию наблюдения за высокими слоями атмосферы. Почему они, промокшие, задубевшие, с красными от холода щеками и носами, врываясь внутрь, охают и бормочут ругательства, хотя вроде как уходили работать в лабораторию, расположенную в закрытом помещении.

Другой иностранный ученый, участвовавший в семинаре, Клаудиу, как истинный «любитель корейского», подготовил слайды с параллельным переводом на хангыль. Я вспомнила, как во время вчерашнего ужина он принес блокнот и брал у всех автографы, разумеется попросив писать исключительно по-корейски. Мне тогда тоже пришлось оставить пару строк, и, поддавшись игривому настроению, после автографа я написала следующее: «Не забывайте добавлять в жизнь немного гелия!» – намекая на то, что от гелия, с которым ему приходится немало работать, смешно изменяется голос, если этот газ вдохнуть.

Мистер Облако, оправдывая свое имя, подходил к изучению атмосферы с особой тщательностью. Он измерял «переохлажденные капли» в составе облаков с помощью сенсоров, установленных на радиозондах. Оказалось, что эти капли остаются жидкими при отрицательных температурах из-за недостатка ледяных ядер (ice nuclei). Однако при –40 °C и ниже лед образуется и без них. Я никогда раньше не задумывалась о том, что облака могут замерзать!

Под конец семинара с докладом выступил Вектор. Он занимался поиском перспективных научных проектов для коммерциализации, помогал ученым запускать стартапы и находить инвесторов. Оказалось, многие институты активно поощряют предпринимательство на основе исследований. Вектор выразил надежду, что исследователи Арктики и Антарктики также проявят интерес к более широкому применению результатов своих работ.

Анализ данных продемонстрировал довольно низкий уровень стартапов в этой сфере по сравнению с другими областями, но мне это показалось даже чем-то обнадеживающим. Ведь есть миры, где важна каждая снежинка, каждый спорангий мха, каждая молекула CO₂, собранная в камере. Хотя это не означает, конечно, что я категорически не согласна с Вектором, – в конце концов, речь идет о рабочих местах и трудоустройстве.

На следующее утро мы, согласно плану, быстро собрали вещи. В дополнение к ланч-боксам, которые приготовил повар, мы запаслись стаканчиками с лапшой быстрого приготовления, а горячую воду налили из кулера, вскипятили ее еще раз в электрочайнике и залили в термосы. Семь пакетов с лапшой, растворимым кофе, изотоническими напитками и снеками были готовы – настал момент, когда и мои шоколадные батончики, купленные в корейском дьюти-фри, наконец-то пригодились.

К восьми тридцати, полностью экипированные, в спасательных жилетах, мы собрались у причала. Тяжелое оборудование погрузили на «зодиак» с помощью крана, но по прибытии в тюленью деревню нам все равно придется нести его самим. День выдался пасмурным, а волны – высокими. Я уперлась в борт ногами, но все равно меня подбрасывало, будто на аттракционе, – тело с глухим звуком билось о резиновые борта.

Может, мы и китов увидим? На это надеялись все участники команды, но киты так и не появились. Через двадцать минут мы благополучно добрались до места.

На берегу мы сняли спасательные жилеты и, чтобы их не унесло волнами, положили повыше и придавили камнями. Затем сделали фото на память. В тот момент у нас еще были силы – ведь никто не знал, как долго нам предстоит идти с рюкзаками весом в десятки килограммов. Лишь доктор Л., предвидя все трудности, напряженно оценивал обстановку.

Первой целью стало убежище в тюленьей деревне. Я с нетерпением ждала, когда же увижу его своими глазами: во время инструктажа нам говорили, что, если отстанешь от группы, нужно ждать помощи именно там, где хранится запас еды и воды.

Дорога заняла минут двадцать, но оказалась сложнее, чем ожидалось. Нам даже встретился резвый ручей из талых вод – сложно было поверить, что где-то растаяло столько льда, таким сильным был поток.

Помимо команды дистанционного зондирования с дронами нас сопровождали и другие участники экспедиции, но съемочное оборудование было совершенно неподъемным. Как ни странно, самым тяжелым был не сам дрон, а защитный кейс для него.

– Слушайте… А нельзя было взять только дрон, без кейса? – спросила я, едва удерживая груз, слишком тяжелый для меня, хоть и небольшой по размеру.

– Все дело в стоимости оборудования… Таким оборудованием не следует рисковать, – ответил И. Я переспросила, сколько именно стоит дрон, и, услышав цифру, закрыла рот и больше уже не задавала вопросов.

Наконец мы добрались до убежища. Оно напоминало домик-гриб из деревни смурфиков – крошечное, милое и уютное. Постройка выглядела основательной: чтобы ее не унесло ветром, она была надежно закреплена веревочными растяжками, а внутри стены и потолок утеплили пенопластовыми панелями, похожими на яичные лотки.

В убежище было все необходимое для выживания: стол, стулья, одеяла, шоколадные батончики (!), чокопаи, аптечка, питьевая вода, туалетная бумага, газовая горелка, баллоны с газом, лопата, складные койки… Все эти вещи тоже кто-то принес, они проделали тот же путь, что и мы.

Осмотрев убежище, мы вышли наружу, и оказалось, что тюленья деревня полностью оправдывает свое название – повсюду лежали тюлени и глядели на нас. Они сбились в кучу, будто им нравился тесный контакт, но, к моему удивлению, они принадлежали к разным видам.

– Это – морские слоны, а вот те белые – тюлени Уэдделла, – объяснил доктор Л.

Морские слоны – наверное, их размеры сказывались на характере – беззаботно зевали, проявляя полное равнодушие, а тюлени Уэдделла смотрели на нас настороженно, словно обеспокоенные чем-то старики. Возможно, такое впечатление возникало из-за серебристых волосков вокруг бровей и подбородка.

Снова взвалив на себя груз, мы двинулись вперед, минуя пингвинов и тюленей, которые казались на удивление безмятежными. Вскоре разговоры прекратились – слышалось только наше тяжелое, прерывистое дыхание. Наконец впереди показался невысокий горный хребет. Собрав последние силы, мы преодолели его, и перед нами открылся прекрасный вид: заснеженный склон, тихое озеро и целый лес золотистого мха.

Пока мы ждали, когда команда дистанционного зондирования настроит дрон, доктор Л. воспользовался короткой паузой и отвел нас к холму, покрытому мхами, чтобы показать тончайшие, как иголки, споры. Он предложил каждому выбрать участок и подсчитать, сколько спор удастся найти. Так, незаметно для нас самих, мы уже начали исследование.

Профессор Хон, «отец антарктической ботаники», говорил, что среди антарктических растений есть те, которые можно увидеть стоя, те, к которым нужно наклониться, и те, перед которыми приходится опуститься на колени. Распластавшись на ковре из мохообразных, чья объемная структура напоминала стереограмму, я принялась искать нитевидные споры.

Сначала мы с M. ворчали, мол, не видно ничего, но вскоре уже восклицали: «Вот же они!» – и между нами даже завязалось негласное соревнование. В итоге победил, конечно, M.

– Здесь даже грязь есть, – заметила я.

– Это не грязь, а торфяной слой, образованный мохообразными в процессе многократных циклов роста и покоя, – поправили меня.

Эти мхи используют свои отмершие части как питательную среду для новых побегов, которые, в свою очередь, становятся основой для следующих поколений. Создавая эту элементарную экосистему, мохообразные – самые распространенные и неприметные обитатели Антарктиды – одновременно заслуживают того, чтобы перед ними преклонили колени. Ведь без них сам этот мир не мог бы существовать.

Когда мы ждали, пока дрон поднимется в воздух, погода начала портиться, и вскоре повалил снег. Воздух стал ощутимо холоднее, а снежинки падали на поверхность тихого озера, которое появляется здесь лишь на время летом. В тот самый момент ледяной антарктический воздух стал превращаться в различимые невооруженным глазом кристаллы. Съемки оказались под угрозой. Было созвано экстренное совещание, решили переждать непогоду в убежище и перекусить. Нам пришлось снова преодолевать уже пройденный путь, а команда дистанционного зондирования осталась на месте.

С тяжелым сердцем мы добрались до убежища и разложили ланч-боксы. На обед у нас было мясо пулькоги, приготовленное нашим шеф-поваром, и чашки с лапшой, чтобы согреться. Я наконец-то раздала всем свои шоколадные батончики, снова повторив, что купила их в корейском дьюти-фри, – не знаю почему, но это казалось мне очень важным. Один из коллег одобрительно заметил: «О, это из Кореи? Так вот почему так вкусно!» Батончиков хватило не всем, мне и самой не досталось, но я была рада, что мой вклад был оценен.

Быстро расправившись с едой, мы поспешили обратно. Там парень, которого я называла «симпатичным учителем по соседству», с довольной улыбкой вел беседу с тюленем. Тот, опершись на ласты, поднял голову и с любопытством смотрел, будто спрашивал: «А что это тут у вас?»

– Этот еще детеныш, – пояснил Учитель. – Совсем малыш.

Действительно, у морды тюленя были мягкие черты, и он совершенно не боялся людей, и все же его массивное тело вызывало у меня некоторые опасения. Учитель продолжал разговаривать с ним, расспрашивая, как ему живется в Антарктиде и почему он издает такие жалобные звуки. Учитель походил на друида, тонко чувствующего природу.

Вопреки нашим надеждам, снегопад усиливался. Тюлений поселок, обычно окрашенный в оттенки серого, теперь искрился снежинками. Я волновалась, что съемки сорвутся, но остальные, казалось, сохраняли спокойствие. Все понимали: в Антарктиде с погодой не спорят. Тогда Учитель позвал меня, чтобы показать вид на поселок, раскинувшийся у подножия скалы.

На берегу тюлени наслаждались спокойным днем, устроившись на красной ковровой дорожке из выброшенных водорослей – морской капусты и ламинарии – и лопнувших морских ананасов. Они дремали, прижавшись друг к другу, как щенята, чтобы сохранить тепло. Группы насчитывали от двух до восьми особей, а окрас у них различался: одни были белыми как снег, другие – пятнистыми, у третьих черная спина контрастировала с желтоватым брюхом. Все разные, как и мы, люди.

Я дрожала от холода, но на душе было тепло и спокойно. В то же время появилась легкая грусть – странное чувство потери, которое возникает при столкновении с чистой, незамутненной красотой природы, нетронутой человеческим эго. Чем больше я влюблялась в Антарктиду, тем острее ощущала, насколько моя обычная жизнь далека от этого мира. По крайней мере, сейчас Антарктида представлялась мне самым гармоничным местом на Земле – где люди могут оставаться людьми, а тюлени – тюленями.

Съемки, казалось, были невозможны, но Л., М. и команда дистанционного зондирования на всякий случай остались ждать, а остальные вернулись в убежище. Пока мы согревались чаем, один из участников вдруг спросил: «Расскажите, а почему умерла Ёми?» Оказалось, узнав о том, что на станцию приедет писательница, он нашел меня в Интернете и прочитал мою дебютную книгу.

Ёми – персонаж из моей первой опубликованной повести, изданной пятнадцать лет назад, – решает уйти из жизни. Мне было тридцать лет, когда я писала это произведение, и то время казалось мне бесконечно тянущимся, мучительным периодом от двадцати до тридцати, в который совсем не хотелось возвращаться.

Тогда мне катастрофически не хватало мотивации жить. Я поступила в университет, куда конкурс был восемьдесят человек на место, окончила его, устроилась на работу и откладывала больше половины зарплаты, но при этом постоянно сражалась с тяжелейшей депрессией. Я переживала эмоциональный кризис, который сейчас можно было бы, наверное, диагностировать как диссоциативное расстройство: помню, как однажды рыдала на станции метро – не могла заставить себя сделать даже шаг в сторону офиса.

– Период между двадцатью и тридцатью – время непростое для всех, – сказала я. – Да и статистика по самоубийствам в последнее время неутешительная. Думаю, я писала тот рассказ, вспоминая себя в те мрачные годы.

– Полная чушь, – неожиданно резко возразил один из сидевших в убежище. Я растерялась. – СМИ раздувают шумиху, вот и кажется, будто сейчас все хуже, чем раньше. Разве нынешние времена такие уж трудные?

Каждый видит мир через призму своего опыта. Возможно, мое видение мира – полного боли, гнева и сомнений в смысле существования – действительно лишь меньшая часть картины. Мир нельзя измерить статистикой; каждый просто делает то, что считает важным.

Я хорошо знаю, что такое слезы, поэтому невольно прислушиваюсь к тем, кто плачет. А этот человек, продолжавший утверждать, что никогда не думал о смерти, разве что с похмелья, тоже играет свою роль в этом мире.

– Вот чудак, – сказал кто-то, когда он встал и вышел из убежища.

– Думаю, его просто огорчает нынешнее поколение, – ответила я.

Мне не показалось, что тот человек злился на меня, иначе я бы тоже расстроилась. Скорее, ему просто тяжело принять очевидные факты. По опыту знаю: такая реакция обычно рождается из желания защитить себя.

К сожалению, наша вылазка завершилась неудачей – съемки оказались невозможны. Снова взвалив на себя тяжелый груз, мы прошли мимо холмов, водных потоков, тюленей и пингвинов.

Тюлени, которых мы встречали по пути, безучастно наблюдали за нами. Некоторые осторожно отползали, другие же поднимались и смотрели на нас с вызовом. Как нам объяснили, все тюлени, оставшиеся в поселке, были самками.

Добравшись до берега, мы не без труда облачились в спасательные костюмы и буквально повалились на песок от усталости. Костюмы, блокирующие холодный воздух, мгновенно превратились в подобие спальных мешков.

– Такое непременно нужно запечатлеть, – сказала я, наводя на спутников камеру.

Но совершенно измотанные М. и Л. даже не пошевелились.

В Антарктиде началось празднование лунного Нового года. Конечно, это были праздники только номинально: обычный график работ никто не отменял. Тем не менее вечером девятого числа мы устроили барбекю в честь Нового года и недавних именинников, а на десятое запланировали турнир по традиционной корейской игре ютнори.

Сформировались команды. Зимовщики выбрали дерзкие названия вроде «Бритоголовые», «Парни из качалки», «Могучие рейнджеры» или «Олдбой». Наша же группа, напротив, остановилась на академических вариантах – «Облачные просторы» и «Команда мхов», что сразу выдавало наш исследовательский бэкграунд и, будем честны, не сулило победы. Но мы весело подбадривали друг друга, утверждая, что, по крайней мере, мы знаем, как бросать игральные палочки, и с нетерпением ждали начала.

Ирене и Мистер Облако, узнав, что ютнори – это корейская традиционная игра, выразили горячее желание присоединиться.

Перед вечеринкой вход в большой зал украсили блестящими гирляндами, а на столах расставили переносные жаровни. Подали обильное угощение – свежие овощи из антарктической теплицы и мясо.

Часть исследователей снова отправилась в тюлений поселок, они вернулись едва живые от усталости, но с триумфом сообщили, что добыли нужные кадры. Я весь день сидела над текстом и то и дело прислушивалась, ожидая, когда они вернутся, и порадовалась, что все прошло благополучно. Более того, по дороге они встретили кита!

– Ого, вам повезло! Он был близко?

Даже в Антарктиде увидеть кита удается немногим. Кит, рассекающий морские просторы, – эта картина с давних пор была для человека источником фантазий и грез, изумления и благоговения. Невозможно говорить о китах, не вспомнив «Моби Дика» Германа Мелвилла – грандиозную поэму в прозе. В моем окружении немало писателей, очарованных этим романом, а некоторые перечитывают его каждый год.

Когда я спросила, успели ли они снять видео, доктор М. показал запись.

Черный силуэт, всплывающий из глубины, шумный выдох – это и правда был кит. Он плыл над морскими глубинами, радуясь антарктическому лету, а я в тот момент получила сигнал: это дивное создание где-то совсем рядом.

– Доктор М., вам так повезло! – сказала я, возвращая телефон.

Мне казалось, кит стал подарком судьбы для команды, прошедшей через столько трудностей. Съемки проводились для изучения поврежденных мхов (нехарактерный золотистый цвет как раз указывал на проблему). Возможно, кит был ответом Антарктиды – благодарностью за их усилия.

Вскоре мы начали жарить мясо, но все пошло наперекосяк. Хорошо получалось лишь у тех, кто имел хоть какой-то опыт. Наша команда – Л., М., Вектор и я – с энтузиазмом принялась за дело, но быстро выяснилось, что никто из нас не силен в кулинарии. Несмотря на все старания, свинина превратилась в угольки, и мы стали всеобщим посмешищем.

Возможно, корейцы так любят это суетливое занятие – нужно то и дело переворачивать мясо щипцами, резать ножницами, класть кимчи и заворачивать в салатный лист, – потому что в это время так и тянет на откровенные разговоры.

Этот ужин был особенно важным: совсем скоро часть исследователей покинет станцию. Нам предстояло первое за время экспедиции расставание.

– Когда люди, с которыми ты сюда приехал, уезжают, это оставляет странное чувство, – предупредила меня Камилла, работавшая здесь с января.

– Правда? Наверное, потому, что вы вместе проводили исследования?

Я познакомилась с этими людьми всего несколько дней назад, и такая тоска была мне непонятна.

– В сердце появляется пустота, возможно, вы тоже это почувствуете.

Камилла изучала парниковые газы по всему миру: в Арктике, на Аляске и на станции «Седжон». Несмотря на огромный опыт, она предпочитала слушать, а не говорить, наблюдать, а не высказывать свое мнение.

Она сообщила, что работала здесь в 2018 году, тогда основного корпуса еще не было и исследователи жили в грузовых контейнерах. Мужчинам и женщинам приходилось ютиться в тесном пространстве, разделенном лишь тонкими перегородками. Фотографии тех времен до сих пор хранятся в музее станции.

Камилла предложила в следующее воскресенье вместе помолиться. Я крестилась в прошлом году и относилась к вере с большим энтузиазмом, но, по правде говоря, я мало знала о богослужениях. Однако сама возможность провести воскресный день среди верующих обрадовала меня. Это трудно представить, но в Антарктиде есть церковь – русский православный храм, вот только чтобы до него добраться, нужно долго плыть по морю. Камилла догадалась о том, что я верующая, заметив, что я молюсь перед едой.

Команда зондирования атмосферы выглядела заметно повеселевшей после того, как им удалось провести сьемки у тюленьей деревни. Они тоже улетали через два дня. Если, конечно, самолет будет.

– Вы проделали огромную работу, – сказала я.

Й., молчаливый и исполнительный помощник Учителя, улыбнулся в ответ, но его улыбка выражала сложные, неоднозначные эмоции. Я впервые увидела его обычное выражение лица – не сосредоточенное и напряженное, как во время работы.

– Вы всегда такой ответственный? – спросила я.

– Нет, – ответил он. – Были времена, когда я блуждал по жизни без цели. Теперь даже жаль, что так получилось.

Рядом с Й. сидел самый молодой сотрудник станции – Е., у него было лицо буддийского послушника. Впервые встретив его, я подумала, что такое лицо невозможно забыть, и, кажется, была не единственной, кто так считал. Е. любили все – и за то, что он, несмотря на юный возраст, уже был опытным судовым механиком, и за добрую, светлую улыбку.

Учитель посоветовал мне написать роман о морских приключениях, взяв за основу историю Е.

Тут же мне вспомнилась «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима» Эдгара Аллана По – единственный роман американского классика. Я прочла его перед поездкой в Антарктиду. В нем два юноши отправляются в экспедицию в Антарктиду, им приходится пережить мятеж, шторм, кораблекрушение и голод. Однако изображение Антарктиды в романе совершенно не соответствовало действительности, а неточности и ошибки заставили меня задуматься о том, как реальность конфликтует с воображением писателя. Описывая Антарктиду как «остров у берегов Африки», По, казалось, стал жертвой (а может, осознанным приверженцем) империалистических воззрений своей эпохи.

– E. – потрясающий парень, такой молодой, а уже идет за своей мечтой, – с гордостью говорил Учитель. Он утверждал, что где-то между двадцатью и тридцатью тебя неизбежно настигнет тот или иной кризис, но, если его пережить, дальше будет легче. В этом возрасте мы наиболее искренни, но и наиболее уязвимы. Руководствуемся во многом не внутренними ценностями, а взглядами общества. В те годы я ненавидела термин «поколение 880 000 вон»[21]: мне претило, что старшее поколение так категорично поставило на нас крест.

Мне стало интересно, каким был Е., когда работал в море в составе интернациональной команды. Какими будут для него эти осень и зима, а также следующая весна, когда я уже отсюда уеду. Если бы у людей были годовые кольца, как у деревьев, то можно было бы сказать, что этот опыт для Е. станет важной точкой роста, вне зависимости от того, какая погода будет за окном.

– Пойдете с нами в караоке? – спросил В. из международной команды, когда все расходились после ужина.

– О нет, мы по комнатам, – ответила я, направляясь к выходу с Камиллой. В. выглядел огорченным: он был без ума от корейской караоке-культуры. На станции была комната для караоке, и в перерывах оттуда часто доносились поп-хиты, танцевальные треки и баллады. Здесь звучали December, K. Will, Пак Хёсин, IU, Crush и даже BTS.

Одна моя знакомая, которая подрабатывала в детском кафе, рассказывала, что почти все корейские малыши танцуют и поют, их даже специально упрашивать не надо. Видимо, не зря в «Исторических записях трех государств»[22] говорится, что корейский народ «день и ночь предается песням и пляскам».

После ужина на улице все еще было светло. В Антарктиде темнело только около десяти вечера.

– Отсюда нельзя увидеть северное сияние?

– В это время отсюда сложно даже звезды разглядеть. А вот на станции «Чан Бого» сияние – обычное дело…

В., специалист по атмосфере, дважды зимовал на станции «Чан Бого» и обладал обширными знаниями о полярных регионах – особенно впечатлял его архив фото и видео. Про себя я называла его Вонпаго (его имя + AlphaGo[23]), ведь стоило мне усомниться в чем-то, как он тут же доставал телефон, показывал материалы и объяснял все с точностью голосового помощника, зачитывающего статью из энциклопедии. Он всегда щедро и легко делился своим опытом.

– Как же вам повезло! Я ни разу не видела северное сияние – даже представить не могу, какое оно.

– А вы, случайно, не через Лос-Анджелес полетите? Говорят, если сидеть у правого окна во время ночного рейса, можно его увидеть.

«Вот это настоящий ученый – даже при бронировании билетов использует научные знания», – подумала я с восхищением. Но тут вмешалась Камилла:

– Погодите-ка, в это время года? На любом маршруте? Разве на тех широтах его будет видно?

Она, тоже истинный ученый, тут же начала анализировать вероятности. Вонпаго включился в дискуссию, сопоставляя известные ему данные, и их спор продолжался до самого общежития.

– А я ведь просто спросила про северное сияние… – вздохнула я у двери, вызвав у спутников смех.

В последнюю ночь уходящего года я, как обычно, забралась в постель с книгой – сборником рассказов Лу Синя «Клич», который взяла в местной библиотеке. Полистав ее, я задумалась о том, что библиотека, подобно древнему антарктическому льду, таит в себе все эти книги и со временем обретет собственную мистическую ауру.

Лу Синь рассказывал о том, как начал писать: друг уговаривал его взяться за перо, а он в ответ цинично отмечал: «Представь себе, что в железной камере нет ни окон, ни дверей, в камере, которую невозможно сломать, люди спят крепким сном. Их много. Они скоро погибнут, но расстанутся с жизнью в забытьи. Так стоит ли поднимать шум, чтобы немногие, самые чуткие, проснулись и испытали все муки неизбежного конца?» Друг возразил ему: «Но ведь некоторые уже проснулись, – значит, появилась надежда сломать камеру»[24].

Под вой ветра над Южным океаном размышления Лу Синя казались прозрачными и ясными, как лед.

В полночь из соседних комнат стали доноситься голоса ученых, они поздравляли своих родных с праздником. Обычно сквозь стены ничего не слышно, но эта ночь была особенной. Видимо, все подошли к окнам в надежде, что связь будет стабильнее, а голоса родных – ближе.

Даже тот мужчина, с которым у нас был неловкий спор в убежище у тюленьей деревни, теперь громко смеялся, общаясь с детьми. Мое сердце оттаяло, и я открыла телефон, чтобы отправить своим родным поздравления с Новым годом.

Наконец наступил первый день лунного 2024 года.

С утра я, полная бодрости, отправилась умываться, но в коридоре наткнулась на блуждающего там В. Увидев меня, он попросил показать, как пользоваться стиральной машиной.

– Выбираешь программу, засыпаешь порошок, нажимаешь кнопку – и готово, – продемонстрировала я, а затем спросила, как они вчера провели время в караоке.

Он смущенно улыбнулся.

– Я, кстати, видела, как ты танцуешь, Вектор на днях видео показывал. Прямо как Рики Мартин!

– Рики Мартин?! Забавная шутка, – рассмеялся он, хотя я хвалила его всерьез.

На завтрак мы ели ттоккук – суп с рисовыми клецками, который любезно приготовил наш шеф. Перед отъездом в Антарктиду друзья переживали, как же я буду на Новый год без ттоккука, но их опасения оказались напрасными. Густой белый бульон, как в Корее, щедро посыпанный любимой морской капустой, – и вот я уже на год старше[25].

Днем, закончив дела, мы собрались поиграть в ютнори. Я всегда с теплом вспоминала, как играла в эту игру в детстве с семьей. С тех пор как я начала жить отдельно от родителей, мне редко выпадал шанс встретить Новый год в большой компании, а без компании в эту игру не поиграешь, потому сейчас такая возможность была особенно ценной.

Едва я вошла в зал, где собирались проводить игру, как ахнула от удивления: на полу было нарисовано огромное игровое поле. Оказалось, мы будем играть не фишками, а двигаясь сами, как живые фигуры. Успех в игре в ют зависит от тактики: нужно объединять фишки (в нашем случае – людей), чтобы уменьшить количество ходов и быстрее достичь финиша. Для этого приходилось носить друг друга на спине. Молодые участники справлялись легко, но у нашей команды сил на это не было.

Правила, однако, уже были утверждены, и нам пришлось подчиниться. Мы с трудом поднимали палочки для юта, словно это были гири. Выпадали только «собаки» и «овцы», и в итоге наша команда потерпела сокрушительное поражение, не пройдя даже отборочный тур. Тогда остальные участники, сжалившись, распределили нас по другим командам.

Господин Облако погрузился в эту игру с головой. Сначала он тщательно выучил произношение корейских названий для разных комбинаций: свинья (도 [то]), собака (개 [ке]), овца (걸 [коль]), корова (윷 [ют]), лошадь (모 [мо]), а затем, закатав рукава футболки, стал бросать палочки с такой страстью, будто от этого зависела его жизнь.

Когда ему удавалось «съесть» фишку соперника, он рычал, как тигр, – звуковые эффекты, доселе невиданные на поле ютнори. Правда, однажды он потерпел фиаско: он не знал, что фишки не ходят в обратную сторону. Едва подброшенные палочки коснулись пола, он стремительно передвинул свою фишку на три деления, а мы завопили: «Нет, Мистер Облако, это против правил!» – и он удивленно округлил глаза, не понимая, почему мы кричим.

– Но у меня уже был другой план! – посетовал он, а потом извинился за свою ошибку.

Участники демонстрировали чудеса физической силы: два человека буквально висели на третьем, чтобы вместе передвигаться по полю. Кто-то даже выбросил комбинацию «мо» (максимальные 5 очков) два раза подряд – почти мистическое везение. В итоге победа досталась команде «Парни из качалки», в которой были самые крепкие участники. Они получили ценнейшие для Антарктиды призы: сигареты, чокопаи и значки с итальянской станции. Мы уговорили их поделиться призами – Новый год все-таки – и ушли с чокопаями чилийского производства. Позже я поняла: эта игра, где нужно двигаться сообща, не спешить и использовать не только ум, но и силу, оказалась точной метафорой нашей жизни в Антарктиде.

После этого долгого дня, полного смеха и шумного веселья, я отправилась бродить по станции в одиночестве. Как всегда, остановилась у бюста покойного Чон Джэгю и прочла короткую молитву. Минуя ритуальные столбы соттэ и чонсын, стоявшие при входе на станцию, я спустилась к берегу. Впервые за долгое время сделала селфи – Новый год как-никак!

Вдали куда-то торопливо шел пингвин, опустив вниз крылья. Морская вода, до этого казавшаяся темной, внезапно посветлела и обрела мятный оттенок. Пингвины ныряли за рыбой. Посреди залива Максвелла застыл айсберг – с самого моего прибытия он казался мне неким символом Антарктиды.

Пройдя чуть к югу, я обнаружила небольшой пруд, где собрались поморники. Местные называли его купальней поморников. Птицы наслаждались своим обычным днем: утоляли жажду, полоскали клювы, чистили перья.

– С Новым годом! – Я тихо поздравила этих антарктических обитателей. Они настороженно посмотрели на меня – хоть и не так враждебно, как раньше. Это был прекрасный летний день, первый день нового года.

Ян из команды специалистов по экологии прибрежных зон изучал биоразнообразие и биологию охраны природы и был не только доктором наук, но и дайвером, а также участником двух музыкальных групп. Причем одна из них – в жанре хеви-метал, где он исполнял песни «18+», полные протестных лозунгов.

Объяснить домашним, кто такой Ян, оказалось непросто. Биолог, дайвер и вокалист хеви-метал-группы – этих ролей было слишком много для одного человека.

«А я-то думал, он дайвер по профессии, а в группе играет в качестве хобби», – сказал кто-то из знакомых, поскольку сам играл на гитаре в любительской группе, организованной его офисными коллегами.

«Ты говоришь, тот дайвер – он еще и поет в музыкальной группе?»

«Так он ради дайвинга приехал в Антарктиду или потому что в группе состоит?»

«Да нет же, он здесь проводит биологические исследования!» – отвечала я. Такой вот разноплановый человек оказался на станции в Антарктиде. Я слушала его песни, в которых было много мата и выкриков в духе «Некуда бежать!», и гадала, не связаны ли его тексты с климатическим кризисом. Позже он подтвердил мои догадки.

На ужин подали лапшу чаджанмён с черным луковым соусом на большом подносе на всех и юринги, хрустящую жареную курицу с перцем и кисло-сладким соусом.

– Сегодня у нас явно читдэй![26] – заявил доктор Л., уплетая блестящую от жира лапшу и хрустящую курицу. Хотя, по правде говоря, наше меню и в другие дни включало блюда с высокой калорийностью.

После ужина я гуляла по базе с господином Чхве из метеорологической команды, который завтра уже должен был уезжать. С нами были Камилла, Вонпаго и другие.

Чхве повредил ногу… но не во время опасных полевых наблюдений, а за игрой в настольный теннис с коллегами! Врач базы велел ему передвигаться осторожно, крабьей походкой, но он стойко изучал каждый экспонат в музее станции, несмотря на предстоящий долгий перелет.

– На станцию «Чан Бого» я еще, быть может, попаду через пару лет, но вернусь ли сюда, на «Седжон»? – говорил он, вбирая глазами каждую деталь.

Я осознала, что всего через двадцать дней мне тоже предстоит такой вечер прощаний. От этой мысли на душе стало тоскливо. Точное время вылета самолета должны были подтвердить только в восемь вечера с чилийской базы «Фрей», и мне даже втайне хотелось, чтобы из-за задержки рейса мы могли провести вместе еще несколько дней. Остальные в шутку уговаривали друг друга: «Давайте не будем улетать и останемся здесь жить все вместе!»

В музее, рассматривая приборы для наблюдений и предметы быта первых зимовщиков, я вдруг вздрогнула от неожиданности: неужели тот самый пакет от лапши быстрого приготовления, который я подобрала пару дней назад во время антарктического плоггинга, мог бы стать одним из этих экспонатов? Впрочем, его наверняка уже отправили в мусорный контейнер для утилизации. На станции действует строгая система сортировки отходов: бумагу, дерево и пищевые отходы сжигают в специальной печи, а металл, стекло, банки и пластик аккуратно собирают для отправки в Чили или Корею.

Я не стала ни с кем делиться своим огорчением и перешла к следующему экспонату – потрепанной записной книжке одного из первых исследователей, приехавших сюда «с решимостью броситься в ледяную пустыню» и построить станцию «Седжон». Сорок лет назад он скрупулезно, вплоть до часа, фиксировал каждый этап своего путешествия из Кореи в Антарктиду: бесконечные пересадки с самолета на самолет, воздушные ямы и турбулентность, первые слова, с которыми он обращался к людям в Сантьяго, и даже то, какие карты он взял с собой в путешествие. Когда свободные страницы в блокноте заканчивались, он продолжал делать заметки на листках с логотипами гостиниц, в которых останавливался. Он будто заранее знал, что однажды его записи заставят сердце писателя учащенно биться от волнения.

«Мы изучаем полярные регионы.

Ради человечества, ради будущего».

В момент, когда я осознала, что будущее, о котором он писал, – это как раз то самое время, в котором нахожусь я, февраль 2024 года, между нами словно возникла незримая связь. От этого невольно перехватило дыхание.

Когда мы вышли из музея и открыли дверь, ведущую к теплице, то невольно испугали сидящего там человека, он вскочил, прервав игру на скрипке. Уже один тот факт, что в Антарктиде вообще есть скрипка, удивителен, а уж чтобы слушателями стали салат и цикорий – это и вовсе невероятно. Мы уговаривали Ана – это был тот самый исследователь бокоплавов – сыграть хоть одну пьесу, он скромно отказывался, объясняя, что играет лишь для себя, но в итоге все же исполнил «Весну» Вивальди.

Мне искренне хотелось, чтобы это услышали не только растения на станции, но и другие живые существа, чем больше, тем лучше. Ведь музыка – это самое прекрасное изобретение человечества, с ее помощью мы посылаем природе сигнал о нашем стремлении к единению.

Нам рассказали:

– Раньше Ан репетировал в музее. Люди, не знавшие об этом, впервые услышав звуки скрипки, доносящиеся из заброшенного контейнера, приходили в полный ужас!

Мы дружно рассмеялись, но тут же единодушно признали: здорово, что Ан вообще решил привезти в Антарктиду музыкальный инструмент. На станции, оказывается, были и электронные барабаны, и синтезатор, и гитара – оставалось только группу собрать. Вечером, после восьми, объявили, что самолет будет готов к вылету в запланированное время. Отбывающие вздохнули с облегчением, остававшиеся – с грустью. В душе образовалась странная пустота, точно как и говорила Камилла. А мы ведь были знакомы всего несколько дней.

На следующее утро мы позавтракали, попрощавшись с теми, кто улетал, – они могли уехать еще до обеда. В столовой лежали подарки от станции: чашка лапши, пирожное «Oh Yes», соджу и растворимый кофе.

«Oh Yes» здесь было настоящим дефицитом. Я невольно задержала на нем взгляд. После нескольких недель с ограниченным запасом вкусностей даже такая вроде бы обычная сладость из супермаркета казалась деликатесом. Но эти гостинцы были аварийным запасом для отбывающих, на случай если из-за внезапного шторма придется долго ждать самолета в аэропорту или на другой станции после переправы на «зодиаке».

Я вышла из столовой с легкой грустью на душе, и, будто в ответ на мое настроение, передо мной появился особый гость. Деловой антарктический пингвин невозмутимо зашел на территорию базы.

– Ты что здесь делаешь? – спросила я, но он проигнорировал бесхвостое существо и направился к ангару с лодками, а оттуда – на площадку перед станцией. Я бросилась ему наперерез, опасаясь, что он заблудится.

– Стой, здесь нет выхода к морю!

Пингвин в ответ резко расправил крылья и пронзительно закричал. Казалось, он возмущен, что это бескрылое, бесклювое создание посмело ему перечить. Доктор Л. велел мне сфотографироваться с ним. Я попыталась неловко позировать, опасаясь, что вспыльчивая птица клюнет меня в ногу.

Сегодня мы с профессором Хоном планировали установить датчики температуры и влажности. Нам предстояло изучить условия роста серповидного мха, разделив его на три категории: полностью пораженный, частично пораженный и здоровый. Мы аккуратно собрали образцы мха вместе с почвой, стараясь подобрать экземпляры, находящиеся в схожих условиях, чтобы потом отвезти их в лабораторию. После установки датчиков мы отправились на полянку антарктического луговика, чтобы собрать данные и заменить батареи в оборудовании. Время пролетело незаметно. Профессор Хон взял с собой Toughbook – дорогостоящий ноутбук, разработанный для работы в экстремальных условиях, от пустынь до полярных регионов. Даже среди членов исследовательской группы мало у кого были такие.

Когда мы вернулись, прибрежные воды у станции «Седжон» оказались заполнены дрейфующими льдинами. «Зодиаки» не могли подойти к берегу. Попытка расчистить путь экскаватором не увенчалась успехом. Мелькнула мысль: «Неужели полет отменяется?» Но команда нашла выход: пробившись через лед, они отвели лодки к мысу Седжон и подхватили людей там. Чтобы было понятнее: полуостров Бартон по форме напоминает морду собаки корейской породы чиндо, а мыс Седжон находится как раз у этой собачки на носу.

Я хотела попрощаться, но смогла разглядеть лишь удаляющиеся спины улетающих. Камилла пошла провожать, а мы помахали им вслед и замерли у входа. С отъездом половины людей станция внезапно опустела. Мы собрались на первом этаже исследовательского корпуса – морской биолог Ко (совершивший сотни погружений в Южном океане), его напарники Ян и Ан, вся команда, изучающая растительность, и исследователи атмосферы. Ян и K° мололи кофе в ручной мельнице, заваривая его через фильтр.

– Ну все, первые проводы мы, по крайней мере, пережили, – пошутил кто-то.

– Когда и мы уедем, зимовщикам тоже станет одиноко, – добавил другой. Все погрузились в размышления. И все же кофе был вкусным и горячим. На каждый случай – свой прощальный ритуал.

Наконец наступило воскресенье – день богослужения. Я была первой в нашей семье, кто стал вести религиозную жизнь, а значит, я была неофитом, который ничего толком о религии не знает. К вере я пришла тоже случайно: я посещала храм, чтобы написать цикл рассказов о Рождестве, и там ко мне обратился незнакомец.

Хоть моя религиозная жизнь и началась внезапно, службы я очень любила. Когда все заканчивалось и я шла домой, меня охватывала грусть – ведь за стенами храма меня ждали лишь нерешенные проблемы. Для всех, кто верит в незримое, даже мелкие случайности обыденной жизни содержат в себе тайну. Я тоже часто ощущаю присутствие Бога в самые неожиданные моменты. Подобное случилось со мной в январе, когда я ждала рейс в Антарктиду в Пунта-Аренасе.

Я читала, что католическая месса одинакова в любой стране и ее можно посетить, даже если не знаешь языка. Путешественника везде встретят доброжелательно. Бродя по улицам Пунта-Аренаса, я услышала колокол и, сообразив, что это призыв на мессу, поспешила в собор. Потолок был красным, точно ковер, над алтарем – высокий купол. Церковь украшали изумительные иконы и цветы. Прихожане собрались в первых рядах, а несколько туристов, включая меня, сели на длинные деревянные скамьи позади.

Но когда месса вот-вот должна была начаться, я заметила перед алтарем странную рамку с фотографией и заподозрила, что там стоит гроб, но, не зная ни слова по-испански, не могла понять, так ли это. Другие туристы, сидевшие рядом, вскоре покинули свои места, то ли завершив осмотр церкви, то ли решив тактично удалиться, но я никак не решалась уйти. Тогда я еще не знала, что в Антарктиде у меня будет возможность посещать церковные службы вместе с Камиллой и Андреа, и потому отчаянно хотела причаститься в последний раз перед отлетом.

«Может, это просто панихида?» – подумала я, оставаясь на месте. Меня также сбивало с толку то, что ни на ком не было траурной одежды. Прихожане обменивались легкими поцелуями в щеку – это тоже не соответствовало моим представлениям о похоронах. И вот началась месса, и мне стало проще следить за процессом. Одежда выдавала во мне туриста, и все же я встала в очередь вместе со всеми – и причастилась. После завершения знакомых мне обрядов к амвону вышел мужчина. Когда он начал читать, его голос задрожал от волнения. На фоне музыки, которую, вероятно, он сам подобрал для этого момента, в его голосе звучали боль, тоска, скорбь и сожаление – с каждой минутой эмоции нарастали. Вскоре люди начали вытирать слезы, и я поняла: мне здесь не место. Мысль, что я могу остаться в их памяти как незваный гость в столь важный и скорбный момент, вызывала в моей душе смятение.

Но и внезапно встать и уйти я тоже не могла – это было бы еще более бестактно. В собор то и дело заходили опоздавшие, нарушая тишину, но я осталась сидеть. Я не понимала слов, но до конца выслушала длинную надгробную речь, в которой, в сущности, было все то, что знакомо любому живому человеку, и вместе со всеми молилась о вечном упокоении. К концу церемонии я наконец узнала имя усопшей – его несколько раз повторили с нежностью в голосе. Ее звали Виолетта, что означает «фиалка».

Когда настало время возложить цветы, кто-то вышел вперед, произнес короткую речь и включил музыку. Это был не церковный гимн, а ритмичный рок – возможно, любимая музыка Виолетты? Заключительные аккорды прозвучали не торжественно, а просто, по-человечески, и это приносило облегчение. Я подумала: в жизни бывают случайные встречи, и вряд ли мое присутствие кого-то всерьез оскорбило.

– Да, у чилийцев похороны проходят в особой атмосфере. Вероятно, как вы и предположили, это была песня, которую покойная любила при жизни. И совместная молитва, думаю, тоже была им приятна – еще один человек помолился за усопшую. Давайте сегодня ближе к восьми вечера ненадолго соберемся нашим кружком верующих, хорошо? – сказала Камилла, выслушав меня.

Сегодня снова был день самообслуживания, но мы по привычке собрались в столовой в обычное для завтрака время. Главными блюдами стали сэндвичи с щедрой начинкой из овощей с нашей мини-фермы и сыром, который был здесь редким лакомством, отменный похмельный рамён на бульоне из сушеной горбуши, а также хлопья.

После полудня участник зимовочной команды Х. принес книги и письма, которые прислали мне друзья. У меня потеплело на сердце от мысли о том, что эти книги проделали долгий путь через весь земной шар – и что теперь им предстоит вернуться обратно тем же маршрутом. Я пообещала перед отъездом всем ответить на письма и подписать книги. Добродушный Х. отвечал за сложное и дорогое оборудование в лаборатории наблюдений за верхними слоями атмосферы и обсерватории. До этого я больше взаимодействовала с лишайниками, к которым надо опуститься совсем низко, чтобы иметь возможность их рассмотреть, поэтому его работа меня заинтересовала. Он объяснил, что измеряет солнечные бури, наблюдает за изменениями температуры в мезосфере и за атмосферными волнами.

– А есть ли созвездие, которое вы хотели бы увидеть в Антарктиде?

Хотя наблюдения Х. были далеки от созерцания звезд, я задала этот наивный вопрос, мне правда было интересно узнать. Он серьезно задумался, а потом ответил:

– Магеллановы Облака.

– Почему?

– Потому что их можно увидеть только в Южном полушарии.

Х. улыбнулся. Магеллановы Облака – самые крупные и яркие в зоне нашей видимости молодые галактики, где рождаются новые звезды. Мне показалось, что ему это очень подходит.

Вернувшись в комнату, я прочитала письма и положила их у окна – так, чтобы можно было перечитывать их снова и снова. А тем вечером, получив сообщение от Камиллы, я направилась в лабораторию метеорологической команды. На экране компьютера светилась надпись: «Богослужение мирянским чином на станции „Седжон“ в Антарктиде». Материалы подготовил Андреа.

Только тогда я поняла: то, что я считала неформальной встречей для общения, на самом деле было службой, проводимой в соответствии со строго определенным порядком. Отсюда и название – «Богослужение мирянским чином». Я растерялась – ведь пришла будто на чаепитие, с молитвенным дневником. Но Камилла успокоила меня и попросила в конце прочитать что-нибудь из моих записей, если найдется что-то соответствующее моменту.

Так должно было начаться мое первое антарктическое богослужение… Но вдруг зазвонил телефон Андреа. Звонила его маленькая дочь (набирала, конечно же, жена). Молчаливый и задумчивый Андреа вдруг преобразился: говорил с ребенком нежным, игривым тоном, расспрашивая, сыта ли она, хорошо ли спала, сухой ли подгузник. Только тогда я увидела в сдержанном мужчине тепло, которое он обычно не показывал.

Мы могли проводить службу без священника, поскольку в Евангелии от Матфея есть следующие слова: «Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них». Я всегда любила этот стих, но здесь, на краю Земли, где природа сохранила почти первозданный вид, он звучал особенно пронзительно.

Будучи верующей, я не могла не размышлять о безграничной силе природы, о ее гармонии, о том, что они значат для человека и для Бога. Всякий раз, глядя на сверкающие на солнце дрейфующие льдины, на то, как оживают трава и мох во время краткой оттепели, на пингвинов, почти утративших свой детский пух, я все острее ощущала свое место в этом мире, я была лишь малой частицей мироздания. Вне зависимости от религиозных взглядов, Антарктида смиряла меня, вводила в рамки природного порядка и постоянно напоминала о возвышенном. Здесь я переживала тот самый опыт божественного присутствия, который называется нуминозным, – странную смесь всепоглощающего благоговения, религиозного трепета и пугающего восторга.

Готовясь к поездке, я боялась столкнуться со смертью. Дикая природа неразрывно связана с циклом «есть или быть съеденным», и меня тревожила мысль о том, как я отреагирую, увидев поморников, уносящих птенцов пингвинов. Но я прибыла в разгар антарктического лета, когда пингвинята уже достаточно подросли, чтобы давать отпор хищникам, и, как ни странно, я ни разу не увидела ничего подобного.

Вместо этого следы смерти то и дело представали передо мной в каком-то обыденном виде. Чаще всего это были китовые кости, – возможно, некоторые животные погибли естественной смертью, но большинство костей явно осталось со времен китобойного промысла. Они служили своеобразными указателями, отмечавшими вход в деревни пингвинов, тюленей и, по непонятной причине, дорогу к вертолетной площадке. Порой кости были разбросаны так естественно, что становились частью пейзажа. Каждый раз, встречая эти следы смерти, я сохраняла невозмутимость – не равнодушную, но и не эмоциональную – и делала фотографии.

После завершения антарктического богослужения, где молитвы сменялись чтениями и проповедью, Камилла попросила меня прочитать отрывок из молитвенного дневника. Это был трогательный знак внимания с ее стороны. Я раскрыла страницу и прочла слова из Евангелия от Иоанна: «Мир оставляю вам, мир Мой даю вам».

Одновременно с нами в лаборатории находился Вонпаго и молча продолжал заниматься своими делами. Хотя мы, должно быть, мешали его работе, он, как всегда, отнесся к этому с пониманием и добродушно махнул рукой: «Ничего страшного». Я спросила его о воздушных шарах, которые международная команда запускала каждый день.

– Хотите, вместе сходим посмотреть? – неожиданно предложил он.

– А можно? Я бы с удовольствием, – обрадовалась я.

До этого момента я не могла определиться со своей ролью здесь. Я приехала как журналистка, но после визита предыдущей съемочной группы исследователи смотрели на меня с опаской – будто я вот-вот начну ходить за ними по пятам с разными вопросами. Поэтому, за исключением официальных интервью, согласованных «наверху», я вела себя как обычный член команды по изучению экосистем.

Такая моя пассивность оказалась преимуществом. Я по-прежнему была посторонней, но уже не требовала особого отношения – и вроде как стала своей, хотя бы наполовину. Л. Б., младший научный сотрудник двадцати пяти лет (он и Е. были самыми молодыми на станции), однажды даже пригласил меня в спортзал:

– Приходите вечером, у нас там многие тренируются – будет весело.

Я замялась:

– А если я помешаю? Вдруг это вызовет неловкость? – Даже в Антарктиде я не могла избавиться от этой привычки: я хотела сблизиться с людьми, но не знала, насколько это уместно.

Тогда Л. Б., удивительно похожий на актера Ким Сухёна, округлил глаза:

– Что вы! Все будут только рады! – и произнес фразу, которую я запомнила навсегда: – Ну а если даже они и не обрадуются – что с того? Тоже опыт.

Возможно, благодаря этим словам я стала чуть смелее в общении с людьми, которые давно вызывали у меня интерес. В их числе были исследователи K° и Ян, специалисты по экологии прибрежных зон, нырявшие в ледяные воды Антарктики, и Ан, увлеченный изучением бокоплавов, этих необычных живых существ. Я стала искать возможности присоединиться к ним в их работе.

Но перемены происходили не только со мной. У доктора М., прежде усталого, как шпинат в том его эксперименте по изучению стрессовых реакций у растений, постепенно изменился взгляд. В какой-то момент он стал необычайно активно проводить наблюдения и эксперименты. Я решила, что главным катализатором этих перемен был мистер Хон. Хотя М. называл себя интровертом, оказалось, что он умеет ясно выражать свои мысли и искренне улыбаться. Его сияющие глаза и открытое выражение лица делали даже самые резкие слова безобидными, но в спорах он никогда не сдавался. А мистер Хон, любивший интеллектуальные дискуссии, стал ему отличным напарником.

Той ночью, возвращаясь в комнату, я случайно встретила Ана и осторожно спросила, можно ли мне присоединиться к сбору бокоплавов. Реакция – восторженное «Вы правда этого хотите?!» – была неожиданно эмоциональной для этого обычно сдержанного человека. Позже я узнала причину: для выхода в море нужна была команда из по меньшей мере двух человек, а место сбора этих ракообразных находилось далеко от станции. Но в тот момент я не подозревала о предстоящих трудностях и спокойно уснула, полная предвкушения будущей встречи с «членистоногими из класса ракообразных, отряд бокоплавы».

Благодаря ученым, которые оказались куда более чуткими, доброжелательными и щедрыми на советы, чем я ожидала, я постепенно узнавала имена многих антарктических существ. Знать имя – чрезвычайно важно в любом из миров. Говорят, во время обряда экзорцизма первое, что должен выяснить священник, – это имя демона. Знание имени фиксирует сущность, подчиняя ее человеческому пониманию.

Однажды, вернувшись после работы за стол, я обнаружила на нем набор наклеек с животными Антарктиды от Института полярных исследований. Тюленя я узнала сразу, а вот существо, похожее на гибрид паука и куколки тутового шелкопряда, мне было незнакомо. Оказалось, их принес доктор Ко – видимо, вспомнил, что накануне я расспрашивала о морских обитателях.

Летом Южный океан не сильно отличался от любого другого. На пляжах, усыпанных вулканическими камнями, я порой ловила себя на мысли: «Да я прямо как будто на Чеджудо!» В солнечных лучах вода переливалась серебристыми бликами, а на галечных берегах буйствовали водоросли. Правда, стоило айсбергам и льдинам проплыть мимо, как пейзаж мгновенно обретал холодные во всех смыслах оттенки.

– А как зовут этого? – ткнула я в особенно странную, но почему-то зацепившую меня наклейку.

– Гигантский антарктический изопод, представитель ракообразных[27]. Напоминает клеща. Он двигается очень медленно, если его поднять, он будто с опозданием соображает: «Ого, это меня поймали, что ли?» – и замирает. Ловить их легко.

Я рассмеялась, а исследователь Ко тем временем написал на салфетке из столовой: «Isopoda». Как настоящий ученый, ныряющий в антарктические воды, он описывал местных обитателей так красочно, что они представали в воображении как живые. Когда он рассказывал о колониях зеленых водорослей десмарестия, которые колышутся в океанских течениях, Южный океан вдруг представился мне настоящим лесом. Эти водоросли, внешне напоминающие знакомую нам морскую капусту, генетически отличаются от нее так же, как человек от мыши. Хотя, если подумать, и схожи они ровно в той же степени.

Когда я сообщила, что отправляюсь с доктором Аном ловить бокоплавов, Вектор тут же изъявил желание присоединиться. Втроем не так неловко, как вдвоем, так что мы только обрадовались. Правда, некоторые сомневались в этой затее:

– Зачем плыть так далеко? У причала возле станции полно бокоплавов.

Конечно, они просто беспокоились за меня. В день экспедиции, когда я спустилась в «мокрую» лабораторию, Ан протянул мне снаряжение:

– Вы будете заходить в воду?

– Конечно!

Мы отправились дальше пингвиньего поселка – к литорали[28], где, как меня предупредили, возможно, придется заходить в воду по грудь. Я занервничала: температура воды в Южном океане сейчас не поднимается выше +2 °C, неужели мы будем заходить так глубоко? Я-то думала, что глубина будет максимум по бедро. Ан одолжил мне рыбацкий комбинезон с сапогами, такие обычно использовались для сбора моллюсков или водорослей. Рюкзак ощутимо потяжелел. Мое левое плечо и так уже ныло от ежедневных нагрузок. Однажды боль была такой сильной, что я едва могла поднять руку. Но другие члены экспедиции носили куда более тяжелые грузы – так что я не подавала виду. Вектор собирался только фотографировать, поэтому обошелся без снаряжения.

Едва мы покинули станцию, Ан рванул вперед с пугающей скоростью (хотя, вероятно, для него это был предельно медленный темп). Периодически он останавливался, чтобы подождать нас, но мыслями он уже явно был там – в литоральной зоне возле пингвиньего поселка, где жили его бокоплавы. Я же шла медленно. Вновь оказавшись в пингвиньем поселке, я, известная тем, что не могу спокойно пройти мимо любого живого существа (кроме людей и змей), застряла намертво. Уже на входе меня остановили два буревестника, гигантский и антарктический; недовольный вид делал их еще более очаровательными.

Антарктический буревестник, вынырнув из узкой расщелины в скалах, семенил вокруг, отчаянно стараясь привлечь внимание. Обычно эти птицы либо раздражены, либо насторожены – почему же эта так хочет, чтобы ее заметили? Причина оказалась простой: в расщелине прятались птенцы. Мать отвлекала внимание на себя, обеспечивая безопасность потомства. Как можно было взять и пройти мимо такого спектакля?

Когда мы с Вектором совсем замедлились, Ан стал ощутимо нервничать. Тут мимо нас, словно ветер, промчались исследователи K° и Ян, которые вышли со станции на тридцать минут позже нас. Они как будто умели применять магическую технику сокращения дистанций и прославились тем, что передвигались по льду и гравию троп Антарктиды со скоростью сто шагов в минуту.

– Слушайте… Может, фотографии сделаем на обратном пути? – не выдержал наконец Ан.

Только тогда мы с Вектором отвлеклись от пейзажей и сосредоточились на том, чтобы догнать стремительно удаляющегося коллегу. Но сколько бы мы ни шли – а воды все не было. Тяжелый рюкзак давил на плечо, а дорога, превратившаяся теперь в подобие зеленого ведьминого варева, была такой скользкой, что мы в любой момент рисковали потерять равновесие. Но нужно было идти дальше. Молодые пингвины уже щеголяли новыми перьями, гладкими и черными, – вот оно, истинное благословение антарктического лета.

Литораль открылась нам лишь после бесконечных подъемов и спусков. Прояснилось, и небо впервые за все время моего пребывания в Антарктиде стало по-настоящему летним – пронзительно-голубым. Как это часто бывает при столкновении с красотой природы, я полностью растворилась в пейзаже. В такие моменты собственное «я» исчезает, его замещает что-то внешнее, бесконечно светлое.

На мокрых камнях я достала высокие рыбацкие сапоги и комбинезон, и Вектор, беспокоясь, чтобы я не замерзла, помог надеть его поверх утепленной куртки. Ан, переодевшись с молниеносной скоростью, уже вооружился сачком, контейнером для сбора и пинцетом, методично обследуя кромку воды. Его спешка объяснялась приближающимся приливом.

– Здесь будем ловить? – спросила я, разглядывая заросли десмарестии, прилипшей к обнажившимся камням. Это был тот самый «морской лес», о котором мне рассказывали.

– Поднимайте камни – бокоплавы будут под ними.

Так и оказалось. Но существа, на которые указывал Ан, совсем не соответствовали моим ожиданиям. Некоторые напоминали дождевых червей, но, как уверял исследователь, тоже относились к бокоплавам. 223 семейства, 10 000 видов – эти ракообразные могли выглядеть как угодно, и от этого моя задача становилась только запутаннее.

– Здесь ничего интересного, – заключил Ан и двинулся дальше. Я попыталась поспешить за ним, но скользкие камни и тяжелая одежда сводили все попытки ускориться на нет.

Я чуть расстроилась из-за того, что здесь нет интересных экземпляров, но, не желая отвлекаться от сбора, стала методично переворачивать камни сама, потихоньку заполняя контейнер. Вектор устроился на скале, запечатлевая антарктическое лето в его переливах бирюзовых шелков моря и неба. Даже если я узнаю о бокоплавах меньше, чем рассчитывала, этот день был ценен сам по себе. Когда я наконец добралась до кромки и мои ноги погрузились в воду, я с удивлением обнаружила, что в сапогах совсем не чувствуешь холода. Рассеянно наблюдала, как волны, несущие пену, накатывают издалека – с просторов самого необъятного моря, что мне доводилось видеть. Ан, я, Вектор, пингвины и тюлени – каждый проводил это время наедине с самим собой, и я подумала о том, что это и есть идеальное антарктическое лето.

Спустя некоторое время я заметила, что Ан присел на камень в отдалении. Он утолил свой интерес или просто отдыхает? Я направилась к нему, предполагая, что он обратит на меня внимание. Правая рука у него была красно-багровой от холода: он работал без перчатки.

– Что-нибудь нашли? – спросила я, вспомнив его слова о том, как он однажды обнаружил в антарктических водах новый вид бокоплавов. Ан молча показал контейнер для сбора, где причудливые существа, словно в миниатюрном аквариуме, поражали разнообразием форм.

– А, вот здесь их целое скопление, – заметил он, указывая под перевернутый камень. Прищурившись, он легонько щелкнул пальцем, отправив несколько особей обратно в море. В тот момент я поняла: исследователи бокоплавов поступали как гончары, которые разбивают не понравившиеся им изделия, только здесь «бракованными» считались обычные экземпляры.

– Все они довольно распространенные. Возле станции водятся такие же, – пояснил он.

Мне стало жаль этих существ, отвергнутых и буквально вышвырнутых обратно в волны (хотя им это, вероятно, было только на пользу).

– Как вы вообще различаете их невооруженным глазом? Ведь некоторые не больше пары сантиметров, – поинтересовалась я.

– Это все лазерная коррекция зрения. – Впервые за все время Ан пошутил. – Ну и у меня на них глаз наметан.

– А, точно! – Я протянула Ану контейнер со своим уловом – жест, полный скрытой гордости за свои старания. Он указал на одну из особей:

– Где вы нашли вот этого?

В груди тут же вспыхнуло радостное волнение.

– Вон там, у камней. Это что-то редкое?

– Не самый обычный экземпляр.

Я была страшно собой довольна. И, шлепая по воде, повела Ана к месту находки. По пути он показал на прилепившиеся к скалам морские блюдечки под латинским названием Patella:

– А вот эти, кстати, съедобные.

Будь мы где-нибудь в обычных морях, мы, подобно Шеклтону, выживали бы, питаясь такими моллюсками. Но здесь, в Антарктике, разрешалось только проводить исследования, так что мы просто шли вместе по не покрытым льдами синим водам – на поиски особого, редкого бокоплава: Bovallia gigantea.

На следующий день после сбора бокоплавов я села за стол, чтобы наконец взяться за текст. В Антарктиде все было прекрасно, кроме одного – мне катастрофически не хватало времени на собственную работу. Чтобы сохранить подлинность впечатлений, нужно фиксировать их здесь и сейчас, но для этого никак не находилось нужного момента. Я села в биоинформатической лаборатории и открыла ноутбук, стараясь не смотреть на упаковку карамельного пудинга (ее оставил кто-то из исследователей, и она вот уже несколько дней манила меня – в конце концов я ее и съела). И только я собралась печатать, изо всех сил игнорируя доносящиеся из коридора обрывки увлекательных научных дискуссий, как явилась команда биологов и начала сортировать образцы.

– Будем сортировать без вас, верно? – спросил доктор М., бросая взгляд в мою сторону. – Помню, вы говорили, что утром хотели работать над своими материалами, – добавил он.

– Да, думаю, мы справимся, – легко ответил доктор Л.

Во мне мгновенно вспыхнул внутренний конфликт. «Ну как же, приехать в Антарктиду, чтобы сидеть за столом и печатать?» – подумала я. Ноутбук снова захлопнулся почти сам собой. На столе в коридоре уже были разложены инструменты: пинцеты, пробирки, ножницы и образцы серповидных мхов, которые мы с таким трудом собирали в бухте Поттера. Доктор Л. объяснил, как аккуратно отделять верхушки мхов от субстрата – «вместе с корнями», или, точнее, «со всем слоем торфа», – чтобы поместить в пробирки.

– Можно включить музыку? – спросил Вектор.

Получив согласие, он запустил что-то из классики. Влажность растений, потемневшие клетки давно мертвого мха, разговоры, то накатывающие волнами, то сменяющиеся тишиной, медитативное перебирание тончайших, похожих на пух стебельков пинцетом, люди вокруг – я мысленно пообещала себе даже после возвращения не забывать, насколько это было уютно.

Закончив, я заглянула в «мокрую» лабораторию: команда специалистов по экологии прибрежных зон тоже сортировала образцы. Процесс напоминал создание произведений искусства. Те самые люди, что час назад азартно играли в настольный теннис в коридоре, теперь с хирургической точностью раскладывали водоросли на впитывающей бумаге.

– О, вот таких я много видела вчера. Изумительно красивые. Мне очень нравятся, – сказала я, кружа вокруг лотков с водорослями, а мыслями все еще пребывая на пляже, где была вчера.

Ткнула пальцем в один особенно забавный экземпляр, напоминавший пуделя из воздушных шаров, – нелепый вид этого растения сразу поднимал настроение. Доктор Ко сообщил, что это Adenocystis utricularis, и даже написал это название на клочке бумаги. Его бугристые стебли, объяснил он, содержат запасы воды, предотвращая обезвоживание. А те образцы, которые были похожи на знакомую мне ламинарию, назывались Palmaria decipiens – они образовали огромные колонии в водах вокруг нашего острова Кинг-Джордж.

– Хотите попробовать? – неожиданно предложил Ко, протягивая кусочек Palmaria decipiens.

Я тут же сунула его в рот. На вкус солоноватый, с легкой горчинкой, а текстура напоминает древесную кору. Хотя соленость вод у берегов Антарктиды выше, чем в среднем по планете, на вкус это не влияло.

– Эти водоросли – основа пищевой цепочки, – добавил Ко. – Идеальный корм для улиток и бокоплавов.

Вскоре пробило шесть, и, как всегда без опозданий, раздался писклявый голос, который поторапливал нас в столовую: «Идите скорее, пока самое вкусное не закончилось!»

Мы уже шутили, что эти ежедневные приглашения звучат несколько пугающе – они вызывали ассоциации с фильмом «Идеальное образование». Из-за необходимости бороться с холодом с помощью высококалорийной диеты сейчас мое тело стало тяжелым, как никогда.

И все же каждый прием пищи приносил радость. Нужно отдать должное мастерству повара, но главное – за этим столом не было места одиночеству. Здесь я осознала, что на самом деле не люблю есть одна. Раньше, часто путешествуя в одиночку и работая в кафе, я думала, что мне это нравится. Но возможность разделить трапезу с кем-то изменила мое настроение за столом – я ела больше и с большим удовольствием.

По пути в столовую я захватила штамп станции. Я взяла печать для посетителей с собой в комнату, чтобы поставить оттиски на все свои бумаги. Подумала, что будет здорово написать письма на бумаге со штампом. Как знать, может, с этими оттисками я смогу отправить в письмах частичку Антарктиды.

Оставив штамп в коридоре на старинном одноярусном низком шкафчике, я уже собиралась уходить, как вдруг заметила надпись на белой доске. Вспомнив фразу «Вы это специально?» (то объявление исчезло несколько дней спустя), я задержалась, чтобы прочитать следующее: «Хочу кимбап». Автором этой трогательной декларации любви к корейской кухне оказался Клаудиу, исследователь из международной команды, которого мы называли Облако. Его страсть к кимбапу была настолько сильна, что каждую неделю, когда появлялось меню, он первым делом искал в нем заветное слово. «Может, сделать ему кимбап, если шеф разрешит?» – подумала я. Уж с кимбапом-то справлюсь, я же кореянка.

Ученые-иностранцы не хуже нас уплетали корейские блюда – холодный суп с курицей, рис с лапшой чапчхэ, густую похлебку из тертых соевых бобов – все без разбору. Они уже так хорошо разбирались в нашей кухне, что даже не поддавались на провокации вроде: «Попробуйте огненную куриную лапшу Buldak – это наше самое популярное блюдо!» Вместо этого с подозрением уточняли: «А вы сами-то это едите?»

Мы с докторами Л. и М. и Вектором, изображавшие из себя истинных поклонников острого (я даже демонстративно обмакнула красный перчик в острый соус кочхуджан!), в ответ отрицательно качали головой.

Однако предпочтения у всех были разные. Ирене терпеть не могла сушеный минтай из нашего продуктового запаса, а В. не мог справиться даже с обычным пибиммёном, лапшой в остром соусе, не то что с огненной куриной. Однажды, в день самообслуживания, доктор Л. приготовил ему лапшу. В. ел с видимым удовольствием, но вдруг встал из-за стола и сходил за майонезом. «Наверное, чтобы смягчить остроту», – подумала я. Однако затем его уши почему-то стали краснеть, и вскоре доктор Л. вскрикнул от удивления:

– Боже, В.! Это же майонез с васаби!

Сожалея о том, что не заметили этого раньше, мы стали наперебой советовать ему выпить воды, слить соус, а то и вовсе промыть лапшу. Затем, пока мы завершали набор калорий наваристым картофельным супом, перед нами появился М. с большой коробкой из-под салфеток. Устав бесконечно мыть посуду, доктор М. решил, что вместо психологически и эмоционально затратной игры в «камень, ножницы, бумага» следует целиком положиться на удачу. Он предложил честную и демократичную лотерею для определения посудомойщиков. Даже подготовил инвентарь.

Он принес шарики для пинг-понга по количеству участников и на одном из них написал издевательское «Спасибо за труд!..». Господин Хон, который до этого играючи одерживал победы, подавляя противника взглядом, выглядел слегка смущенным. Мы с доктором М. и Камиллой часто ему проигрывали. Иногда, когда оставались только Хон и Камилла, я подбадривала ее: «Не смотрите ему в глаза!» – но это не помогало. Победители продолжали выигрывать, и в итоге М. придумал то, что должно было полностью изменить ситуацию.

Доктор М. тщательно перемешал шарики для пинг-понга и лично обходил всех, предлагая вытянуть жребий. Он мягко улыбался, но все же в нем чувствовалось какое-то коварство. В этой улыбке сквозила тихая решимость наконец покончить с несправедливостью.

«Да что такого в этом мытье посуды», – подумала я, вытянув шарик и уставившись на каллиграфический почерк М. Надпись гласила: «Спасибо за труд!^^». На мгновение я ощутила разочарование: ну что ж, у меня, оказывается, ни навыков игры в «камень, ножницы, бумага», ни удачи.

Так я вновь проиграла. Я закончила мыть посуду и уже собиралась уходить, когда Вонпаго спросил, не хочу ли завтра утром посмотреть на запуск метеозонда. «Наконец-то!» – обрадовалась я, а после того, как мы договорились о времени, я поспешила в комнату, чтобы закинуть в стирку вещи: нижнее белье, носки, футболки, которые носятся в режиме нон-стоп, и – самое главное – полотенца. Среди всех вещей, привезенных из Кореи, я забыла самое необходимое для обладателя длинных волос – полотенца. На станции выдали всего два (второе и то пришлось выпрашивать), так что приходилось стирать полотенца почти ежедневно.

Так подошел к концу мой очередной день в Антарктиде, и я стала готовиться ко сну. Книга возле кровати, как обычно, лежала непрочитанной, но я успела сделать короткую запись в дневнике. Последней строкой этого дня стали следующие слова: «Кажется, на этом континенте я совсем оттаяла».

На следующее утро я встретилась с Вонпаго у входа в исследовательский корпус, и мы отправились к лаборатории наблюдения за верхними слоями атмосферы. Это оказалась закрытая зона в отдалении от основных лабораторий, и там не было ни транспорта, ни радиосвязи. Как только я зашла внутрь, мое внимание привлекло то, как много здесь разного оборудования. Снаружи здание напоминало обветшалый склад, но, вопреки этому, обстановка внутри была как в научной фантастике: повсюду мигали кнопки, большие и маленькие, радары и компьютеры получали данные о радиоволнах и собирали информацию.

– Что это все такое? – спросила я. Вонпаго и сам до конца не знал, что есть что, но объяснил, что всем этим оборудованием пользуются исследователи атмосферы, а данные отсюда передаются напрямую в Южную Корею.

Он показал на один из аппаратов:

– Вот этот измеряет черный углерод, который образуется от сжигания отходов. Мы отслеживаем его концентрацию в атмосфере.

– Неужели в небе над Антарктидой есть что-то подобное? Оно кажется абсолютно чистым!

Вонпаго объяснил, что частицы попадают сюда двумя путями – образуются на станциях, либо их приносит ветер с других континентов. Провода и трубы переплетались, словно лианы в джунглях. Большинство приборов ученые собирали здесь вручную, перевозя их по частям. Наблюдение за небом в Антарктике оказалось делом, требующим не только ума, но и рабочей силы. Особенно меня поразил прибор для измерения «семян облаков»[29] – термин, который заставляет сердце любого собирателя красивых слов биться чаще. В соседней комнате исследователь по прозвищу Облако как раз изучал данные с антенны на крыше, к которым вскоре должны были добавиться новые показания с метеозондов.

После долгой работы за компьютером Облако внезапно поднялся и первым вызвался идти запускать метеозонд. Мы переместились в огромный ангар, похожий на хранилище для самолетов – просторный настолько, что мог бы вместить небольшой авиалайнер. В. достал метеозонд в виде шара. Бежевая оболочка была аккуратно сложена в прозрачный пакет размером с ладонь. Я забеспокоилась, не вредит ли ежедневный запуск шаров окружающей среде, но оказалось, что они сделаны из биоразлагаемого латекса – и со временем превращаются в однородное вещество, которое смешивается с землей.

– В., а перчатки где? – спросил Облако.

В. переспросил у Вонпаго, нет ли запасных, но в итоге ему пришлось сходить за ними обратно в лабораторию. Вонпаго объяснил: перчатки нужны, потому что на поверхности шара есть особое порошковое покрытие.

Вскоре шар высотой с подростка был расправлен, и Облако подключил к нему шланг с гелием. Когда клапан открыли, оболочка стала надуваться. Сначала она напоминала тыкву-горлянку, но постепенно обрела форму полной луны. Облако туго завязал горловину веревкой, спросив: «Are you ready?» Мы хором крикнули: «Yes!» – и В. распахнул дверь ангара и запустил шар в небо, подернутое легкой дымкой облаков. Шар удалялся к облакам, становясь все меньше, пока не превратился в крошечную белую точку.

Когда мы говорим «Антарктида», это звучит как нечто очень далекое от нас. Но, оказавшись здесь, я поняла – все в этом месте управляет нашей жизнью. Южный и Северный полюса, словно гигантские руки, перемещают воздушные массы и океанические течения планеты. Изменения, происходящие здесь, влияют на всю Землю и формируют наш быт. Даже при бесчисленных неопределенностях, связанных со словом «климат», таких как перемены, кризисы, а порой войны и катастрофы, мысль о том, что ученые по всему миру каждый день в одно и то же время запускают шары для изучения неба[30], становилась лучиком надежды.

После полудня, когда я наконец села за стол смотреть редакторские правки из Кореи, в комнату вошла Ирене. Она встала рядом и заговорила:

– Мне сказали, что ты писательница.

Я кивнула и рассказала, что пишу заметки о жизни станции для газеты, но также в будущем хочу написать художественную книгу об Антарктиде.

– А, вот оно как. – Ирене на мгновение задумалась, затем неожиданно добавила: – Я однажды видела привидение.

– Привидение? Ты правда его видела? – Я намеренно сделала акцент на прошедшем времени.

Ее голос, несколько бесполый и чуть хриплый, напоминал порыв антарктического ветра.

– Да, видела.

Я не верю в привидения, но обожаю само это слово. Когда эти бесплотные сущности проплывают мимо, то, как бы мы ни погрязли в своем материализме, по спине пробегает холодок. Именно он заставляет нас оглянуться и усомниться. В таком случае привидения существуют, чтобы заставить нас думать.

Там, где собираются люди, неизбежно появляются и привидения. Ирене ощущала их по всей Антарктиде – чаще всего это были следы тех, кто покинул мир в этих льдах. Ее обескураживающее признание плавно перетекло в разговор о трауре по ушедшим людям.

Все это время мне не давал покоя один эпизод из биографии британского исследователя Эрнеста Шеклтона. Чудом выжившие после кораблекрушения моряки, достигнув земли, выплеснули накопившиеся страх и ярость, убив пингвинов. Хотя тогда многие полярники употребляли пингвинов в пищу, те убийства были актом чистой жестокости – существа, никогда не видевшие человека и не понимавшие степени опасности, стали жертвами слепой агрессии.

Нынешняя Антарктида, столь прекрасная и мирная под летним солнцем, хранит в своих льдах истории этих смертей. Шеклтон, проявив выдающиеся лидерские качества, вернул всю команду домой, но некоторые, оказавшись на родине, покончили с собой. Физически они приплыли из Антарктиды, но травма преследовала их, точно привидение. А может, все было наоборот: континент принял их страдания, а цивилизация превратила их в привидения, лишив возможности вписаться в человеческий мир.

– Все эти несчастные случаи, которые происходили здесь… Трагедии…

Ирене произнесла это, рассеянно глядя на береговую линию за окном. Над рабочим столом будто сгустился холодный воздух.

– Ты и об этом будешь писать? – спросила она.

Я не ответила. Многие медиа, рассказывая об Антарктиде, излишне драматизируют, делая акцент на изоляции и таинственности континента, но мне это не интересно.

Мы обменялись адресами электронной почты. Ирене пообещала прислать материалы о своем проекте «Реки атмосферы», а я – сообщить, когда в газете выйдет статья о ее команде.

По Антарктиде нельзя ходить в одиночку, но даже и без этого здесь сложно чувствовать себя одиноким. Даже когда я отставала от группы, пространство между нами заполнял ветер – и восхищение этим континентом соединяло меня с природой.

Разглядывая забытые Ирене перчатки, я снова вспомнила биографию Шеклтона. Часть, которую я намеренно выписала в блокнот, была не о жестокой бойне:

«Когда мы шесть часов подряд шли через безымянные горы и ледники в глубине острова Южная Георгия, нам всегда казалось, что нас не трое, а четверо. Тогда я не стал говорить об этом команде, но позже Уорсли признался мне: „Капитан, при переходе через перевал у меня было странное ощущение, будто с нами идет кто-то еще“. Крин подтвердил, что чувствовал то же самое. Но стоило нам вернуться в человеческий мир – и таинственный спутник, который вел нас все это время, будто исчез».

Мы с командой метеорологов отправились на гору Каябон, чтобы демонтировать сломанную метеовышку. Несколько лет назад Хон и Камилла установили ее для измерения уровня углекислого газа, но суровые антарктические ветра сократили срок ее службы.

Мне сказали, что это будет «легкая прогулка», поэтому я явилась на место встречи недостаточно подготовленной. Профессор Хон сразу спросил, почему я так легко оделась, пояснив, что ветер здесь ледяной даже в ясные дни.

– Да вроде бы нормально, – неуверенно улыбнулась я.

– Нет, так не пойдет. Наденьте что-то потеплее.

Пришлось вернуться в комнату и надеть самые толстые штаны, какие у меня были.

– Это еще что за штаны? Я давно уже удивляюсь, что это у вас за странные вещи такие, – покачал головой профессор Хон.

– Штаны для горных походов, я их сама покупала.

– Нет, так не пойдет. Нужно носить только стандартную форму, которую вам выдали на станции, тогда не будет проблем. Переоденьтесь.

Получив очередной «от ворот поворот», я надела штаны, которые мне одолжили в лаборатории. «Теперь-то все в порядке?» – понадеялась я. Но профессор Хон лишь округлил глаза:

– И это все? На вас же только нижний слой! А верхний?

Если немного утрировать, получалось, что я собралась идти в одном термобелье. Профессор терпеливо объяснил, что такое верхний слой, похожий на комбинезон, и отправил меня переодеваться в третий раз. Поход на Каябон даже не начался, а я уже набегалась и устала.

– Вы все это время ходили без верхнего слоя? Это же опасно! – Профессор Хон аж побледнел.

Так, спустя две недели в Антарктике, я наконец узнала, как правильно одеваться. А все остальные узнали, какая я растяпа (впрочем, вряд ли это было для них новостью): нам ведь наверняка рассказывали об одежде во время инструктажа.

– Конечно опасно. Мы все обязательно надеваем верхний слой. Разница огромная, – поддержала Камилла.

До этого момента я хранила этот комбинезон в шкафу, гадая, зачем он вообще нужен. Я в очередной раз побрела обратно в комнату и вернулась уже в нем. Профессор Хон наконец одобрительно кивнул, а Камилла со смехом протянула мне согревающие стельки.

Даже при +4 °C утепляться было необходимо – из-за пронизывающего ветра. Опытные полярники, побывавшие и на внутренних станциях, утверждали: легче перенести сухой холод «Чан Бого», чем печально известные ветра «Седжона». После каждого выхода щеки горели, как от пощечин. Сегодня ветер тоже нас не щадил, но небо было ясное, а рядом были люди, так что дорога больше походила на приятную прогулку к месту пикника. Даже далекие раскаты обрушивающихся ледников уже не пугали – теперь это стало частью повседневности.

Станция «Седжон» расположилась в уютном месте среди горных вершин, каждая из которых носила корейское имя: пики Пэктубон, Седжонбон, Чон Джэгюбон, Пэкчебон, Силлабон, Набибон, а также мыс Седжон, скала Нарэ, еще здесь можно было увидеть обязательные для любого морского пейзажа останцы – скалы, напоминающие подсвечник или колонну.

– Ну что, госпожа писательница, раз освоились на станции – пора и в горы сходить!

Профессор Хон, прикрепивший к рюкзаку свой фирменный складной стульчик (неизменный атрибут профессионала-минималиста), был полон энтузиазма.

– Наконец-то мы совершим восхождение!

– Ну нет. Раз приехали на станцию «Седжон» – надо покорить пик Пэктубон. Вот это будет настоящее восхождение!

Услышав «Пэктубон», я внутренне сжалась. Вспомнила, как Вектор поднимался туда на рассвете с профессором и вернулся еле живой, отмахивался, приговаривая: «Не ходите туда, не ходите!» Эта вершина славится видом на ледники в Марианской бухте, а вдали можно увидеть аргентинскую базу и нунатак[31] Флоренс. Но когда они поднимались, погода испортилась – и вместо видов им достались одни мучения.

Наш путь на Каябон продолжился: профессор Хон остался изучать растительность у озера, а мы пошли к вершине. Холмы расступились, и за ними открылся невероятный вид на побережье. Я так и ахнула. Море без устали ворошило гальку, взбивая белоснежную пену. Чем выше мы поднимались, тем яростнее становился ветер – шум был такой, будто вокруг садились десятки вертолетов. Чтобы тебя услышали, приходилось кричать, даже когда собеседник был совсем близко. Все спешили к метеовышке, а я все никак не могла оторваться от пейзажа. Облака, море, ветер и растения – все эти картинки проходили через меня, что-то стирая, что-то оставляя. Они стирали мои мысли и упрямство, оставляя вместо них энергию природы и свет. Хотелось целый день смотреть только на море и небо. Но Антарктика строга: правило «нельзя оставаться одному» не давало погрузиться в созерцание. Пришлось догонять группу.

Андреа, Вектор, Камилла и Вонпаго уже приступили к разбору метеовышки. Даже на то, чтобы просто поднять упавшую конструкцию, требовались усилия всех четверых. Я поспешила на помощь. Вес арматуры был немалым, но главной проблемой стал ветер, из-за которого было сложно удерживать равновесие.

– Постарайтесь не ломать болты, – попросила Камилла.

Она пояснила, что эти драгоценные болты проделали путь в 13 000 километров из Кореи и их не следует выкидывать.

Мы рассредоточились, чтобы демонтировать сваи. В отсутствие специальных инструментов пришлось использовать вместо молотка камни. После нескольких ударов свая наконец мне поддалась.

– Получилось! – Мой крик тут же унес бешеный ветер.

– Но как это тащить?

– На себе. – Андреа взвалил кусок металла на плечо.

Вонпаго, набив рюкзак различными деталями, зафиксировал им кусок арматуры у себя за спиной, словно гладиаторский меч. Мы начали спуск, каждый в своем ритме. Рюкзаки тянули вниз, шаги стали короче, но идущие впереди все равно оборачивались – улыбаясь на камеру, когда их фотографировали.

Мы уже почти дошли до станции, как вдруг заметили открытую дверь теплицы.

– Какие работы проводите? – крикнула я.

Из машинного отделения появился мужчина в круглых очках и вязаной шапке – так я впервые встретила мистера К.

– Заходите!

– Мы только с Каябона, на нас могла всякая грязь налипнуть, – объяснила я, оставаясь у порога.

Тогда мистер К. вышел сам.

– Чем вы сейчас занимаетесь?

– Начальник станции предложил использовать тепло от тепличных систем, чтобы зимой растапливать снег на крыше. Экономим энергию.

У него был спокойный взгляд и тихий голос. Я спросила, правда ли в Антарктиде опыляют растения вручную, ведь пчел тут нет, и он кивнул в знак подтверждения:

– Мы используем для этого кисточки. Но в прошлый раз тыквы так и не выросли. Пришлось есть тыквенные листья, но они популярностью не пользовались.

На вопрос, как ему живется в Антарктиде, К. ответил: «Хорошо, но… иногда не хватает воздуха». Будучи инженером-механиком, он часто работал за границей и не испытывал дискомфорта от незнакомых мест, но здесь ему не хватало уединения. «Человеку необходимо время, чтобы побыть с собой», – сказал он, и я прекрасно понимала его чувства.

Вечером я попросила Ангела (я продолжала называть так одного из зимовщиков) дать мне интервью. В ответ он предложил отправиться вместе на геологическое обследование.

Я поинтересовалась, куда он собирается идти, оказалось – к смотровой площадке с видом на Марианскую бухту.

Услышав это, Вектор сразу вызвался присоединиться – ему хотелось снова увидеть вершины Пэктубон и Седжонбон. Я же, пообещав себе ограничиться только интервью (без восхождений!), согласилась.

Вернувшись в комнату, я плюхнулась на кровать. После сегодняшнего похода у меня ныли все суставы и мышцы. Проверив телефон, я увидела сообщение от мамы: «Папа странно себя ведет». Она писала, что он стал молчаливым, апатичным и подавленным.

Ее сообщение меня взволновало, и я написала отцу, но получила обычный ответ: «Все в порядке, береги себя».

«У всех иногда бывает плохое настроение», – успокоила я маму.

На следующее утро на завтрак наконец подали кимбап. Причем с говядиной – я сразу подумала, что Клаудиу обрадуется, но, увы, он ушел «в поле» и пропустил завтрак. Мы вместе с командой биологов отправились проводить исследования в уже ставшую нам родной зону KGL2 рядом со спортзалом.

Доктор М., похоже, присоединился к исследованию профессора Хона, который неустанно твердил: «Что-то в этом есть!» Речь шла о лишайниках: почему одни растут, как обычная лапша, а другие – как плоская. Эта работа, безусловно, играла важную роль – она пролила бы свет на текущую экологическую ситуацию в Антарктиде и позволила бы взглянуть на перспективы течения мирового климатического кризиса через призму экологии лишайников. Но подробности я раскрывать не буду, а то вдруг кто-нибудь прочитает эту книгу и украдет идею. Вовсе не потому, что сама ничего не поняла, нет-нет, ну что вы.

Так или иначе, я провела утро, помогая с экспериментами для этого «лапшичного» исследования, которое началось, когда я только приехала. Доктор М., обычно сводивший все к «Во всем виноват стресс!» (как и положено человеку, специализирующемуся на этой теме), теперь погрузился в тончайшие нюансы, связанные с этим самым стрессом. Он строил модели, предлагал гипотезы – было заметно, насколько он загорелся идеей. За эти недели мы оба изменились. Антарктида разожгла в нас целеустремленность.

Наконец в два часа дня мы с Ангелом, Вектором и Волком (так мы прозвали полярника, который встретил нас в первый день на причале в шапке из волчьей шкуры – ученые-иностранцы даже выстроились в очередь, чтобы сфотографироваться с ним) отправились к Марианской бухте. Погода благоволила: ясно, ветер был не сильнее обычного.

Ангел, ведя нас к пику Седжонбон, рассказывал о своем опыте спелеолога. Он в разных местах нырял в пещеры, про которые зачастую не знали и местные жители, – некоторые просто отсутствовали на картах. Иногда даже бывало, что его команда собирала данные об этих новых местах и сообщала о них в соответствующие учреждения. Это занятие представилось мне удивительным и увлекательным, но и опасным. Он упомянул случай, когда едва не заблудился в подземных лабиринтах.

Затем разговор зашел обо мне.

– Узнав, что к нам едет писательница, я решил прочитать ваш сборник.

– О, спасибо! А что именно вы читали?

– «Любовь под полуденным солнцем».

– А… Ну что ж, теперь я, наверное, кажусь вам совершенно невменяемой? – Я неловко рассмеялась.

Это была шутка, но в ней была доля правды. Те рассказы я писала, одержимо ковыряясь в собственных травмах.

– Нет-нет! Для меня книга оказалась несколько… сложна, – ответил Ангел и вдруг указал на поморника. Тот бродил вокруг станции, а теперь последовал за нами. Мы узнали его, потому что он был окольцован. Может, он решил, что мы тайком идем лакомиться чем-то вкусным? Ангел махнул ему, чтобы тот уходил, но птица его жест проигнорировала.

Совместные прогулки позволяют открыть друг другу душу. Мы беседовали о том, как трудно каждому из нас дается отдаление от людей. О том, в каких семьях выросли. И тогда я вдруг ясно представила его плывущим в темноте пещер – как будто он медленно перебирает в памяти прожитые годы в поисках нового света. Кажется, мы оба не зря сюда приехали.

Дорога к смотровой площадке, где подавали лучшие в округе пейзажи, оказалась непростой – сплошные моренные поля. Прибрежная галька была округлой, а вот эти обломки, оставленные ледником, были остры как ножи. Но усилия окупились: на полпути к вершине мы вышли на ровную площадку, откуда открылся вид на бухту. Марианская бухта – широкая U-образная долина, образованная ледником, большая часть которой скрыта под водой, это практически фьорд, крутые склоны которого переходят в залив Максвелла.

Увидев вблизи Марианскую бухту, набегающие волны залива Максвелла и монохромные вулканические породы, покрытые лишайниками, я лишилась дара речи. Над ледяными стенами, словно вышедшими из-под резца скульптора, пролетела крупная птица – возможно, антарктический буревестник. Каждый момент, проведенный перед мерцающим бликами бесшумным морем изумрудного цвета, казался невероятным. Это была уже не бурная стихия, с которой нужно бороться, пробираясь через льдины на «зодиаках», а мягкие неторопливые волны. Сине-белые стены ледника казались священным божеством, собирающим страждущих, готовым их спасти.

– А вон там пик Седжонбон, – сказал мне Ангел, когда они с Волком вернулись – они ненадолго отходили в сторону, чтобы осмотреть какой-то важный геологический объект.

– Ага, понятно, – рассеянно ответила я, прижимаясь к валуну, чтобы меня не сносило ветром.

– Подняться туда будет нетрудно. Раз уж добрались сюда – стоит попробовать.

Я уже погрузилась в созерцание панорамы и не горела желанием карабкаться наверх.

– Ладно, идем. Раз пришли – давайте хоть на одну гору поднимемся. Я даже лапшу быстрого приготовления захватил – поедим на вершине, – предложил Вектор.

Лапша – это, конечно, хорошо, но стоит ли лезть выше? Ангел пообещал провести нас безопасным маршрутом. Что ж, у меня ведь есть трекинговые палки и крепкие ботинки. Я поднялась на ноги.

Оказалось, что склон сильно осыпается. Каждый шаг по обломкам выветренных скал вызывал маленькую лавину. Если нога провалится между камней, я рискую сильно ушибиться при падении. Я останавливалась каждые десять метров. «Несложно», говорили они? Ангелы, оказывается, иногда тоже лгут. Поворачивать назад было поздно, и мне хотелось плакать.

– Попробуйте без палок – так даже проще! – крикнул Волк.

Он скакал по склону в одних легких кроссовках, будто вышел на утреннюю прогулку. Карабкался наверх без устали, соответствуя своему прозвищу, а потом, как оказалось, даже замерз, ожидая меня на вершине. Что ж, а чего они хотели, потащив с собой в горы новичка. Меня ждало унижение: чтобы не отставать, я попробовала идти на четвереньках. Скорость возросла, но вид был столь жалок, что я все же вновь приняла вертикальное положение.

Мы отдыхали в расщелинах между острыми камнями, образовавшимися здесь после многочисленных циклов таяния и замерзания. Я жалела, что не осталась на смотровой площадке.

Преодолев несколько опасных участков, мы наконец взошли на пик Седжонбон. У меня дрожали колени. Перед нами открылась панорама всего полуострова Бартон, включая станцию «Седжон». Даже несмотря на ветер, хлеставший по ушам, я закричала в сторону станции (конечно, меня отсюда не услышат, но все же) и замахала руками, радуясь, что хотя бы не сорвала всем восхождение.

Ангел сделал несколько фотографий в честь нашего успеха и указал на пик Пэктубон, соединенный с нашей вершиной хребтом, он предложил подойти к нему поближе, ведь это была самая высокая точка острова Кинг-Джордж.

Я согласилась, но через несколько шагов порыв ветра повалил меня на землю. В момент падения я решила не сопротивляться и просто покатилась вбок. Я боялась, что, пытаясь удержаться на месте, могу травмировать запястья или поясницу.

Вектор, опытный турист, похвалил меня, сказав, что я отлично сгруппировалась. Похоже, в критической ситуации открываются неожиданные таланты.

Когда мы добрались до последней площадки перед крутым пиком, Ангел вдруг обратился ко мне елейным голосом: «Раз уж мы здесь – надо подняться и на вершину». В этот момент я усомнилась, стоит ли после такого называть его Ангелом. Тренер по альпинизму – это имя подойдет ему больше. Я обычно не умею отказывать людям, но тут просто плюхнулась на землю без сил.

– Я больше не могу. Идите без меня – я подожду здесь.

Трое замерли в неловком молчании. Да и как можно уговаривать человека, который растянулся на камнях в немой позе протеста? Волк молча засунул руки в карманы и отвернулся, а Вектор наклонился ко мне и тихо сказал: «Я вас понимаю… Этот маршрут даже сложнее, чем тот поход с профессором Хоном. Я сам еле ноги волочу. Но мы же смогли добраться так далеко…»

Я лежала на спине в знак протеста, и мои глаза устремились в голубое небо Антарктиды. Я размышляла: «Если я сейчас сдамся – буду ли жалеть?» Я уже и без того была очарована этим континентом – зачем мне непременно «ставить галочку» на самой высокой точке?

Но поездка в Антарктиду – не обычное путешествие. В Париж или Токио можно возвращаться сколько угодно – сюда нет. Уйдешь – и потеряешь навсегда. Останутся только воспоминания. Ангел же просто стоял рядом и ждал.

– Я отдохнула, и, кажется, силы восстанавливаются.

Я поднялась на ноги.

То, что было дальше, походило скорее на скалолазание, чем на обычное восхождение. Теперь я понимала, почему даже среди зимовщиков находятся те, кто никогда здесь не бывал. Позже я уже и не могла вспомнить, как мне удалось взобраться наверх, – помню только осыпающиеся под ногами камни, острые скалы, на которые невозможно опереться, и товарищей, ставших моей единственной опорой. Шаг за шагом я продвигалась вперед, пока не увидела вершину. Но облегчение сменилось отчаянием, когда я поняла, что последний метр – это почти вертикальный подъем. Тогда Ангел, уже стоявший наверху, протянул руки и буквально втащил меня на пик. Мы втиснулись на крошечную площадку, где едва могли стоять вчетвером, и, вопя от радости, дали друг другу пять. Весь путь до вершины я корила себя за то, что поддалась на уговоры, но, достигнув цели, наконец поняла, зачем они меня сюда привели. Возможно, за всю свою жизнь я никогда не видела окрестности на столько километров вокруг. Отсюда все было как на ладони. Станция «Седжон», сжавшаяся до размеров деталек LEGO, изрезанные берега бухты Поттера, полуостров Файлдс, где располагались станции Чили, России и Уругвая, остров Нельсон на севере, ледяная башня нунатака Флоренс и омывающие его глубокие воды Южного океана.

– Ну что, а теперь по чашечке лапши? – вежливо спросил Ангел у Вектора.

На высоте 250 метров, на пике Пэктубон, мы с Вектором прижимались к камням, опасаясь, что ветер сбросит нас вниз. Волк и Ангел, конечно, держались куда увереннее.

– Какая уж тут лапша, – фыркнул Вектор. – Она улетит раньше, чем успеем ее заварить.

Мы с ним рассмеялись: как мы были наивны, когда брали с собой перекус. Наверху мы обнаружили металлический ящик с флагом Южной Кореи и захотели сфотографироваться, как настоящие альпинисты, – но, к нашему удивлению, он оказался пуст. Пока мы недоумевали, предусмотрительный Ангел уже достал другой флаг из рюкзака. Мы сделали несколько фотографий на память.

– Мы нашли этот рюкзак на станции, на лямке рюкзака было написано имя доктора Л. Этот человек семь раз приезжал в Антарктиду начиная с тысяча девятьсот девяносто седьмого года, а теперь Ангел взял его рюкзак и принес с собой на вершину горы.

В этот момент я подумала, что история, возможно, и состоит из таких вот следов – обыденных предметов, побывавших в руках людей, которые обогнули весь земной шар. Значит, и я теперь часть этой истории: вероятно, первая писательница на вершине пика Пэктубон (и уж точно первый человек, потративший на это так много времени).

Меня переполняло счастье, но мои размышления прервал Волк: «Температура падает, пора спускаться». Он объяснил, что есть два пути назад – либо по камням, где мы едва не расстались с жизнью на подъеме, либо по ледяному склону с другой стороны.

– Выбираю второй вариант! – сказала я без колебаний. Согревшись растворимым кофе, мы начали спуск, сопротивляясь порывам ветра. Кинг-Джордж, где расположена станция «Седжон», – это вулканический остров в составе архипелага Южные Шетландские острова. Здесь ежегодно происходят сотни землетрясений магнитудой от 4 до 5 баллов – напоминание о том, что Антарктида все еще «в процессе становления», что это не застывшая земля, а живой, дышащий континент, который продолжает определять будущее нашей планеты.

Когда мы добрались до ледяного склона, Вектор неожиданно достал из кармана полиэтиленовый пакет и скатился на нем вниз, как на ледянке. «Вот что значит человек из финансовой сферы, все просчитал», – подумала я с восхищением.

Волк говорил, что можно аккуратно спуститься и пешком, но метод Вектора выглядел невероятно заманчивым. Я плюхнулась на склон, растопырила ноги, как краб, и поехала вниз. Скорость была далека от ожидаемой, а вид у меня был и вовсе смехотворный, но я вдруг осознала: когда в последний раз я вот так просто… дурачилась? Съезжала с горки на пятой точке, как ребенок?

Возможно, это всего лишь оправдание лени, но я не люблю спорт именно потому, что в нем нет места игре. В детстве я носилась по дворам до сумерек, а став взрослой – превратилась в малоподвижное существо. Да, я тренировалась регулярно, но (для меня) это никогда не было игрой. Жесткие правила, специальная форма, правильная техника, и, главное, это все еще и денег стоит. Я и забыла о том, как люди играют. И вот теперь, в Антарктиде, я снова веселюсь, как дитя.

Когда склон закончился, мы пошли по долине Араонгок, где текла талая вода. Мне хотелось попробовать ледниковую воду, но я вспомнила предостережение Камиллы и удержалась. Романтические рассказы о коктейлях из антарктического льда остались в прошлом – последние исследования показали, что в такой воде множество бактерий и вирусов и пить ее категорически нельзя. Более того, 98 % из них (то есть практически все) не идентифицированы. Никто не знал, что может произойти, если микроорганизмы, устойчивые к современным антибиотикам и иммунным препаратам, попадут в организм человека.

Примерно на полпути вниз Ангел воскликнул: «О, здесь есть узорчатый грунт!» – и указал на землю. Этот уникальный рельеф формируется в полярных регионах из-за циклов замерзания и оттаивания: крупные камни образуют внешний край, а мелкие скапливаются внутри. Они напоминали шестиугольные пчелиные соты. Мы долго любовались этим удивительным творением природы.

Тропа по долине Араонгок вела к родным краям – к зоне KGL2. Появилось ощущение уюта, будто я вернулась в знакомые переулки родного района. Ощущая облегчение оттого, что восхождение позади, я воспрянула духом и, думая о предстоящем ужине, первой помчалась к жилому модулю. В столовой все встретили нас вопросами: «Как все прошло?» Камилла даже обняла меня и похвалила. Нас встречали, как будто мы по меньшей мере покорили Южный полюс. Доктор М. поинтересовался, каким был вид с горы.

– Безумно красиво, – ответила я, сияя.

– Неужели? – задумался он, размышляя о том, стоит ли и ему туда сходить.

За ужином, который состоял из свиной грудинки и холодной лапши нэнмён, я рассказывала о пейзажах со всей доступной мне художественной выразительностью. Мне хотелось поделиться с окружающими своей радостью.

На следующий день прогноз погоды был неблагоприятным и выходить за пределы станции было опасно, поэтому мы проводили время в биоинформатических лабораториях и в своих комнатах. Я поделилась с доктором М., выразившим желание выпить чаю, пакетиком, который прихватила из самолета, а доктору Л. подарила растворимый латте. Оба обрадовались, и мне стало тепло на душе. Даже такие мелочи на станции ценились не меньше, чем ресторанные десерты. Когда полки с закусками пополнялись, мы радовались, когда они пустели – начинали беспокоиться. Особенно это касалось чипсов со вкусом креветок. Работать над текстом с пачкой этих чипсов стало моим антарктическим ритуалом.

К ночи ветер усилился. Не придав этому значения, я, как обычно, помылась и вернулась в комнату, как вдруг окно с грохотом распахнулось и внутрь ворвался шквальный ветер. Оказалось, я оставила окно приоткрытым для проветривания. Вещи с подоконника посыпались на пол, а некоторые вылетели наружу.

Среди улетевших бумаг были письма от читателей, которые мне передал сотрудник станции Х. Я растерялась, не зная, что делать. Выходить на поиски было бессмысленно: письма могло унести куда угодно. Но все равно было очень обидно. Увы, это был несчастный случай. Ветер оказался таким сильным, что мог даже сорвать коробку со спасательным крюком, что висела у окна. Но я все равно терзалась, пытаясь понять, не стоит ли мне отправиться на поиски. К счастью, одно из писем осталось на месте. А те, что улетели… Может, им было суждено остаться в Антарктиде? Я представила, как много лет спустя кто-нибудь найдет эти письма. Этот человек прочитает слова поддержки и добрые напутствия, которые были адресованы мне. Я старалась не винить себя и думать о хорошем.

В команду зимовщиков входили и те, кого направили сюда из разных организаций. Среди них были начальник метеорологической службы станции из Корейского метеорологического управления и сотрудник аварийно-спасательного отряда ВМФ Южной Кореи по прозвищу Капитан Харизма. Когда мы познакомились в ангаре с надувными лодками, я немного занервничала, узнав, что он из спецназа. Это именно он заботливо спросил меня про перчатки в первый день, когда я только приехала.

Характер у него оказался мягкий. Мне бросилось в глаза то, как он следил, чтобы никто не оставался в стороне, будь то работа, тренировки или застолье. «Много лет мечтал сюда попасть, но только сейчас жена с дочкой разрешили», – сказал он, застенчиво улыбаясь.

Как и подобает бывшему спецназовцу, он призывал меня быть более решительной. Настаивал, что, раз уж я в Антарктиде, нужно целый день исследовать Южные Шетландские острова на «зодиаке». «Захватим с собой кимбап и отправимся на пикник!» – предлагал он. Хотя я уже немного привыкла к «зодиакам», мысль о долгом путешествии на них меня ужасала. Пикник с видом на острова пингвинов в Южном океане среди дрейфующих льдин стал бы незабываемым воспоминанием, но мне делалось дурно от одной мысли. Оказалось, это была шутка, чтобы подразнить меня, ведь он знал, что я откажусь. Да и сам Капитан вечно был занят – он отвечал за «зодиаки» и катера, единственные виды транспорта на станции.

Однажды я увидела его суровую харизму в действии. На вечеринке один иностранный ученый, захмелев, предложил выйти на «зодиаке» в ночное море. «Исключено!» – рявкнул он по-корейски и тут же покинул мероприятие. И все-таки один раз я вышла с ним в море на «зодиаке», чтобы взять у него интервью. Тогда нужно было еще отвезти команду биологов в бухту Поттера. Обычно я везде ходила с ними, но в этот раз просто решила поехать за компанию. Когда мы высадили М., Л. и Вектора на берегу, я почувствовала странное беспокойство – как они там без меня (хотя без меня они даже быстрее справятся, конечно). Капитан предложил встать у штурвала рядом с ним. Как правило, в «зодиаке» я сидела где-нибудь в уголке на корточках, точно чемодан, но теперь, встав во весь рост и лицом навстречу ветру, почувствовала себя на равных с Южным океаном. Удары волн о дно лодки отдавались в ступнях, а антарктические бакланы, сидящие на айсбергах, казалось, были так близко, что до них можно было дотянуться.

Вскоре мы подошли к причалу станции «Седжон», где под настилом виднелось подводное пространство с дрейфующими льдинами, на вид мягкими, как зефир. Раньше я лишь сосредотачивалась на посадке и высадке, но теперь смогла разглядеть, что находится под пристанью. Конструкция держалась на столбах, вбитых в морское дно, и поперечных стальных трубах, покрытых ржавчиной – такой же старой, как сама станция.

– Принимайте! – крикнул начальник метеослужбы, исполнявший сегодня роль «желтого» (так называют ответственного за швартовку, по цвету спасательного жилета), и бросил нам трос.

Когда «зодиак» закрепили и мы стали подниматься по трапу, Капитан окликнул меня:

– Стойте, а вы куда?

Оказалось, он сейчас снова пойдет в море, поэтому предложил мне остаться в лодке.

– У меня есть дела перед тем, как мы пойдем в море с командой экологов, – оправдалась я, продолжая подъем.

– Но мы будем проплывать там, где есть вероятность встретить китов. Разве можно приехать в Антарктиду и не увидеть китов? Ваш репортаж будет неполным.

Киты… Место, где можно увидеть китов… Но потом я вспомнила, как Ангел уговорил меня подняться на Пэктубон, и вежливо отказалась. Я знала, что поездка далась бы мне нелегко.

– Правда не хотите? – снова окликнул меня Капитан, но я только крикнула в ответ:

– Увидимся в два часа! – и поспешила уйти.

Утро я провела за разбором электронной почты и своих заметок, затем с аппетитом пообедала супом с овощами и желудевым желе и пришла в раздевалку в назначенное время. Собиралась надеть гидрокостюм, но доктор Ан объяснил, что на катере «Седжон-1» будет достаточно спасательного жилета. Оказалось, он тоже присоединится к команде исследователей экологии прибрежных зон. Я обрадовалась – ведь мне здесь еще не доводилось бывать на полноценном судне.

Когда я подбежала к причалу, Ян и доктор Ко как раз переносили оборудование. Честно говоря, они казались мне людьми крайне интересными (в хорошем смысле) – я давно не встречала таких забавных персонажей.

Они постоянно шутили, играя в настольный теннис в коридоре, ведущем к биоинформатической лаборатории. Я же то и дело выходила, подбирала мячи у стола и, подслушивая их шутки, смеялась вместе с ними.

– Не надо, мы сами потом уберем, – пытались они меня отговорить.

– Да это мне вместо спорта, – оправдывалась я.

Когда поднимаешь мячик для пинг-понга сачком-сеткой, иногда возникает приятное ощущение, будто выдергиваешь седые волосы. Оказалось, они играли в пинг-понг, чтобы разогреться перед погружением и размяться после. Я-то думала, что они просто игру эту любят.

Вскоре они погрузили все вещи в лодку, и мы поднялись на борт «Седжон-1». Это небольшое десятиместное судно, развивающее скорость до 25 узлов, разительно отличалось от «зодиака». Я как будто переехала из палатки в пятизвездочный отель. Теперь я почувствовала, какую важную роль при морских путешествиях играет крыша.

Ян и K° вели себя совсем не так, как обычно. По их лицам можно было догадаться, насколько непросто им будет погружаться в воду, температура которой около нуля. Мне хотелось задать кучу вопросов, но слова не шли с языка. Даже фотографировать и снимать видео на телефон было неловко. Представить только – полностью погрузиться в воду, в которую обычный человек и палец не сунет! Я переживала за них. Хотя у Ко за плечами было более пятисот погружений, он признал, что количество не всегда гарантирует безопасность.

Сотрудник К. завел двигатель, и мы отправились к острову Аделейд. С нами также был Пожарный – медработник, приехавший сюда на лето.

Ему дали такое прозвище, потому что он действительно был пожарным. После сдачи экзамена на госслужбу, ему нужно было ждать назначения три месяца, и он решил сделать что-то полезное за это время, отправившись в Антарктиду с летней командой. Когда я впервые услышала эту историю, то подумала: «Бывают же такие трудолюбивые люди!» А после разговора с ним добавила: «У него и лицо еще такое, светлое!» Он был готов помочь кому угодно и когда угодно. Мне всегда было интересно, какие люди выбирают эту тяжелую и благородную профессию, и вот один из них оказался прямо передо мной.

Ян и K° достали снаряжение и начали готовиться.

К кислородному баллону прилагались различные шланги для подключения к аккумуляторам и нагревательным элементам для поддержания температуры тела, клапан для расширения гидрокостюма и свинцовые грузила, несколько сетчатых мешков для сбора образцов и GoPro для подводной съемки, фонари и прочее – все это было развешано повсюду. Костюм дополняли водонепроницаемые перчатки, похожие на опухшие руки, и скоростные ласты.

Внезапно доктор Ян упомянул, что только недавно начал использовать обогреваемый гидрокостюм.

– А как было раньше? – удивилась я.

– Приходилось нырять в холодную воду в обычном.

Однако он пояснил, что и нынешний обогреваемый костюм скорее поддерживает температуру тела, чем греет. Это совсем не тот уровень тепла, который мы представляем при слове «обогрев».

– Даже когда ты в костюме, щеки остаются открытыми. Если течение сильное, ощущение, будто лицо режет. А если температура тела падает, мышцы слабеют и двигаться становится труднее.

Ко, смеясь, подшучивал над доктором Яном, говоря, что в этот раз, когда они погрузятся, не стоит мутить воду и поднимать песок, затрудняя обзор.

Тем временем Капитан объяснял Пожарному, как управлять судном. Чтобы понять, правильно ли идет корабль, нужно внимательно следить за тем, какой он оставляет след на воде. Я взглянула на воду со стороны двигателя и увидела, как по обе стороны от катера, словно стая белых птиц, взлетающих в небо, расходятся белые струи.

Примерно через тридцать минут пути перед нами предстал Аделейд, вулканический остров с длинной грядой черных скалистых холмов. Это место славилось тем, что здесь обитали пингвины Адели, которые также послужили прообразом для известного корейского персонажа, пингвина Пенсу. При слове «пингвин» многие, наверное, вспоминают именно этих птиц с черными круглыми глазами-бусинками. На самом деле их глаза кажутся такими выразительными из-за белого оперения вокруг.

На острове Аделейд обитает почти триста тысяч пар пингвинов Адели, и мне было интересно, почему на полуострове Бартон, где расположена станция «Седжон», они практически не встречаются. Может, они проиграли конкуренцию антарктическим и папуанским пингвинам? В отличие от этих двух видов, пингвины Адели могут отложить яйца прямо на лед, и, возможно, поэтому они выбрали более южные районы в качестве основного места обитания. Конечно, независимо от вида все пингвины Антарктиды сейчас в равной степени страдают от изменения климата.

Ученые с сожалением отмечали, что, согласно исследованиям, популяция пингвинов Адели сократилась на 80 %, а императорские пингвины могут исчезнуть уже к 2100 году. Неужели наше поколение последним видит императорских пингвинов? Будем ли мы вспоминать, что в нашей молодости существовали пингвины ростом с человека, с красивыми золотыми узорами вокруг глаз? Храбрые пингвины, которые, сбившись в кучу плечом к плечу, переживали холода в минус шестьдесят градусов? Неужели их ждет судьба птицы додо, чье исчезновение с лица земли стало печальным результатом эпохи Великих географических открытий XVII века?

– О, что это вдруг? – послышался растерянный голос Капитана. Внезапно отключилась навигационная система. Пожарный осмотрел корму и сообщил, что проблема, похоже, в аккумуляторе. Ко, находившийся в этот момент на палубе, сказал, что координаты записаны у него в смартфоне. Ан зачитал градусы, минуты и секунды места погружения. Капитан определил направление с помощью портативного магнитного компаса.

– Как будем двигаться?

Вопрос был о том, куда они планируют плыть под водой после погружения. Ко указал рукой направление, и Капитан ответил, что будет следить за ними с лодки. Наша задача на поверхности заключалась в наблюдении за приближением тюленей, китов, дрейфующих льдин, лодок или судов других стран, а также в отслеживании перемещений двух дайверов.

Ян сделал глубокий вдох. Казалось, перед погружением он стал дышать особенно спокойно. Непосредственно перед спуском трапа Ко также расслабился и сделал несколько глубоких вдохов. Проверив дайверские часы (специальный прибор для ориентирования под водой) на запястье и согласовав маршрут с Яном, он прыгнул в море. Они поплыли к небольшому камню, возвышавшемуся над поверхностью, встретились взглядами и вскоре исчезли из виду, погрузившись под воду.

Мы продолжали внимательно следить за морем с палубы. Пожарный забрался на крышу, а доктор Ан наблюдал за происходящим, встав перед нами. Я совершенно ничего не видела в воде, но Ан безошибочно определял их местоположение.

«Они вон там», – говорил он, или: «Теперь переместились в сторону», – но когда я спешно посмотрела в указанном направлении, то увидела лишь синие волны Южного океана.

– Как вы это определяете? Для меня все выглядит одинаково, – поинтересовалась я. Доктор Ан ответил, что на поверхности появляются пузырьки воздуха. Вот это глаз-алмаз, не только бокоплавов разглядеть может, но и крохотные пузырьки!

Все время, пока дайверы находились под водой, мы смотрели на море. Тихое наблюдение без лишних слов. Капитан сказал, что возле острова Аделейд много рифов, поэтому нужно быть осторожным при управлении судном и во время погружений. Именно в тот момент я по-настоящему осознала, что нахожусь в Антарктиде. Наши товарищи по команде сейчас в ледяной воде. Мы внимательно смотрим вокруг. Отсюда можно было увидеть разросшиеся летние растения острова Аделейд и десятки тысяч пингвинов Адели, которые галдели так громко, что их было слышно даже на судне. Птицы, скользящие по поверхности воды, спокойные волны, прозрачный и ясный солнечный свет.

В тот момент мое внимание привлекло грузовое судно, пришвартованное со стороны чилийской базы. В Антарктиду заходило на удивление много различных судов. Дорогие яхты, на которых частные лица совершали свои антарктические путешествия, большие круизные лайнеры с туристами и надувные лодки – «зодиаки». Несколько дней назад, когда мы не спеша обедали, по рации вдруг поступил сигнал бедствия: «Мэйдэй, мэйдэй, мэйдэй!» Рация в столовой постоянно транслировала не только разговоры между сотрудниками базы, но и радиопереговоры с другими базами и судами. Она была включена двадцать четыре часа в сутки.

Когда члены команды вышли наружу, они увидели яхту, но люди на яхте, не объясняя причин, просто спросили, можно ли сойти на территорию нашей станции. Конечно, им этого не разрешили. Антарктида никому не принадлежит, и войти в Южный океан можно свободно, но пребывание на территории станции – это уже другое дело.

Тут вдруг по судовой рации поступило сообщение о возвращении команды биологов. Я прислушалась к немного усталому голосу доктора М. Как хорошо, что они вернулись целыми и невредимыми.

– Что-то я их не вижу, – пробормотал Капитан, поднимаясь на ступеньку выше.

– И я.

Услышав, что Ан тоже их не видит, я забеспокоилась. Дайверы могли погружаться на глубину до 30 метров, и теперь пузырьки воздуха стало труднее заметить. Все тени на поверхности казались силуэтами Яна и K°, а в пене, взбиваемой волнами, мне виделись очертания их ластов.

– Вон они!

Я повернула голову на крик Капитана и увидела пингвина, который эффектно выпрыгнул из воды, словно дельфин.

– А… обман, – отозвался Капитан, проворчав: – И что это пингвины сегодня такие активные…

Минут через двадцать раздался крик Ана: «Вот они!» – и Ян с доктором Ко поднялись на поверхность. Фонари на их головах ярко светили белым в лучах дневного солнца.

Мы медленно подвели лодку к месту, где находились наши товарищи. Лодка остановилась на некотором расстоянии, чтобы не травмировать дайверов, и мы ждали, пока они подплывут к ней сами. По сигналу Ана капитан опустил трап почти к самой воде, ведь, когда дайверы выныривают, тело становится тяжелым.

Доктор Ко первым делом передал Ану камеру. К штативу длиной около метра было прикреплено различное оборудование: осветительные приборы для цветной подводной съемки, водонепроницаемый объектив со стеклянным куполом и массивная камера. Они передали собранные водоросли Пожарному и Ану, чтобы те положили их в лодку.

Сначала ныряльщики сняли ласты прямо в воде, закинули их на палубу, а затем, ухватившись за поручни, выбрались из ледяных волн. Я подумала, что все закончено, и поздравила их с окончанием работы, но доктор Ко – у него все лицо покраснело от холода – ответил, что им потом придется нырять еще раз.

– Еще раз?

– Сейчас плохая видимость. Нужно было опуститься на двадцать пять метров, но мы потеряли ориентацию.

Лицо доктора Ко помрачнело. По мере приближения дня отъезда все ученые испытывали беспокойство. Мы были последней исследовательской группой этого сезона и последними, кто застанет антарктическое лето 2024 года. Когда мы уедем, сюда начнет надвигаться холод. Места, где мы плавали на лодке, покроются паковым льдом.

– Теперь направляемся в Марианскую бухту? – спросил Капитан, и Ян кивнул в знак согласия.

В Марианской бухте был ближайший к станции «Седжон» ледник, главный свидетель прошлого и настоящего нашей станции. Этот ледяной барьер, раскалывающийся и трескающийся, порождающий айсберги, всегда казался мне живым существом.

На семинаре, где все рассказывали о своих исследованиях, Ко говорил, что ледник Марианской бухты отступил на полтора километра и, если представится возможность, он хотел бы совершить погружение максимально близко к нему. «Конечно, это опасно, поэтому исследовательская станция вряд ли выдаст разрешение», – усмехнулся он, а я была глубоко впечатлена его желанием идти на риск, чтобы зафиксировать изменения в экосистеме Антарктиды. Средняя глубина Марианской бухты составляет 100 метров, но в местах, где недавно растаял ледник, глубина была небольшой – около 20–30 метров. Туда, где исчезли ледники и обнажились скалы, мигрируют водоросли и животные, формируя новую экосистему.

– Что вы собрали? – спросила я у доктора Ко, который согревался, потягивая теплую воду. От сетки исходил глубокий и насыщенный запах океана.

– Еле отыскали это все на глубине пяти метров. Тут Desmarestia anceps Montagne, Desmarestia antarctica, Himantothallus grandifolius, Myriogramme manginii – и это нам еще повезло.

– Есть ли что-то подобное в море возле станции?

– Конечно. Во-первых, есть бурые водоросли, также живут гребешки и морские ежи. Но в этом сезоне, как ни странно, мы не видели ни одного морского ежа. Есть кораллы, только это не те твердые кораллы, которые мы обычно представляем, они желеобразные и скорее похожи на актиний. Рыбы тоже довольно много, Ан рассказывал, что ловил треску, потом обязательно посмотрите.

– Как он ловит? На удочку? – спросила я, округлив глаза.

Ан ответил, что устанавливает ловушку. Я взяла с него обещание показать мне улов, если таковой будет.

Когда Марианская бухта появилась в поле зрения, что-то с грохотом врезалось в дно «Седжон-1». Ногами я ощутила довольно сильную вибрацию. Вздрогнув, я посмотрела за борт и увидела плоские айсберги, плавающие на поверхности воды.

– Похоже, тут нельзя нырять? – Услышав слова Капитана, Ян и K° вышли на палубу проверить.

– Да. Не выйдет, придется нырять рядом со станцией.

Доктор Ко быстро скорректировал план и составил новое расписание.

– Да, так будет лучше, – отозвался Ян.

Мы ненадолго встали на якорь, вокруг нас дрейфовали льдины. Морская вода была настолько прозрачной, что пространство под поверхностью отлично просматривалось. И тут вдруг кто-то крикнул:

– Кит!

Я еще не успела повернуть голову в направлении, куда показывал Пожарный, но уже слышала дыхание. Громкий прерывистый звук, словно с Земли срывали один из ее слоев. Кит всплывал, делал выдох и снова погружался, продолжая плыть. Даже увидев его черную, глянцевую спину, хвост и плавник, я не могла поверить. Кит на поверхности воды среди белых айсбергов – это была сама жизнь.

– Вот вы наконец и увидели кита! – воскликнул Капитан.

Я рассмеялась, и мы еще долго смотрели на кита, прежде чем направились к станции. Его вздох, подобный звуку свирепого ветра, я никогда не забуду.

Через три дня, в день визита на китайскую станцию «Великая стена», наш менеджер прислал мне сообщение: «У вас нет легкой верхней одежды?» Легкая верхняя одежда? Я достала непромокаемую куртку, которую мне здесь выдали и которую я ни разу не надевала. «Есть!» – «А, отлично. Поскольку мы отправляемся туда как представители Южной Кореи, было бы хорошо, чтобы мы все надели одинаковую униформу». Позже я узнала, что он задал такой вопрос потому, что я все время ходила в зимней куртке. Куртки из утиного пуха здесь почти никто не носил – это был пуховик для сотрудников антарктической станции «Чан Бого». Почему до меня не донесли эту информацию? Причина проста: обычные посетители редко остаются здесь надолго. Не было необходимости проводить инструктаж для меня одной. Говорят, большинство гостей проводят здесь не более двух недель.

– Зато в холодные дни все наверняка вам завидовали, – поддержал меня доктор Л., помогая мне скрыть смущение по поводу того, что я одна ходила в пуховике чужой станции.

Надев поверх легкой куртки спасательный жилет, я наконец стала частью «делегации Южной Кореи» и села в надувную лодку. Нас было шестеро: менеджер, Ангел, начальник метеорологической службы, господин K., сотрудник Сон, отвечающий за тяжелую технику, и я. С самого отъезда сотрудники говорили о семечках подсолнуха. Их подарили нам китайские сотрудники, когда посещали нашу станцию, чтобы арендовать баржу, и семечки эти были невероятно вкусными. Когда я спросила, часто ли станции вот так помогают друг другу, Сон сказал: «Станция „Седжон“ – как „длинноногий дядюшка“[32] для соседних станций». Помогать друг другу в сложных условиях – это естественно. Впрочем, Антарктида – это такое место, где требуется сотрудничество совершенно особого рода. «Природная сущность» континента преобладает над «человеческой», и перед ней все люди – единый вид. Я подумала, что такая антарктическая дружба, вероятно, могла бы стать ключом к новому будущему.

– Семечки подсолнуха и правда такие вкусные?

– Да, поэтому я хочу попросить еще один мешок.

В итоге сотрудники поручили это дело начальнику метеорологической службы, потому что он лучше всех знал английский. Начальник метеорологической службы с горячей решимостью во взгляде пообещал, что непременно раздобудет нам семечки. Когда мы достигли середины залива Максвелла, то увидели лодку. Это был «зодиак», которым управлял капитан Ли Хёнгын. Он свозил команду исследователей растительности на остров Аделейд и теперь сопровождал нас до полуострова Файлдс. Лодки неслись наперегонки, словно дети, играющие в салки. Умелый капитан провел нас по Южному океану, и вскоре мы добрались до китайской станции под названием «Великая стена». Мы помахали руками в знак благодарности, а «зодиак» Капитана отправился обратно на станцию «Седжон».

На пристани нас встречали начальник и сотрудники китайской станции. Также была видна баржа с надписью на корейском «Сондо-2». Хозяева с дружелюбной улыбкой пожали нам руки и, приобняв за плечи наших сотрудников, повели внутрь. Похоже, с семечками подсолнуха проблем не возникнет.

Пейзажи на полуострове Файлдс были совершенно иными, чем на полуострове Бартон. Всюду черно-серый гравий, а также здесь не было лишайников и растений, обычных для местности возле станции «Седжон».

Мы сняли спасательные жилеты, оставив их на просторном складе, и переместились в музей. На стенах висели большие фотографии, посвященные истории строительства станции «Великая стена» и ее ключевым фигурам. Когда я сообщила, что поеду на китайскую станцию, доктор Л. сказал, что меня должны удивить две вещи: теплица и спортзал. Когда начальник метеорологической службы спросил, можно ли посмотреть теплицу, сопровождавший нас врач станции извинился, объяснив, что сейчас там идут строительные работы. На вопрос, сколько человек в данный момент находится на станции, нам ответили, что большинство уже уехало, осталось около тридцати. Примерно так же, как у нас.

Внутри музея были выставлены старые предметы вроде швейной машинки, а в комнате напротив стоял почтовый ящик. Вспомнился факт, что установление почтовой системы, а именно присвоение адреса и распространение марок (ведь марки тоже являются своего рода валютой), в Антарктиде когда-то считалось формой территориальных притязаний. Было это истинной целью или нет – неизвестно, но США, Чили, Аргентина, Франция и другие страны до сих пор поддерживают здесь почтовую систему.

Нам рассказали, что станция «Великая стена» также временно осуществляет почтовые отправления в летний сезон. Каково это – получить письмо из Антарктики? В наш век писать и ждать письмо, которое может идти полгода или даже год? Я попыталась представить, насколько радостно будет получить такое письмо, но затем, услышав, что скоро время обеда, направилась в главное здание, откуда доносился аппетитный запах. И пока я ждала в холле перед спортзалом, мой взгляд упал на расписание станции, висевшее на стене.

– Ого, здесь обед в другое время, не как у нас.

– Как вы узнали? Вы читаете иероглифы? – спросил K., удивленно взглянув на меня. Когда я подтвердила его догадку, K. продолжил: – Скажите, а что для вас литература?

Выражение его лица было таким серьезным, что я растерялась и сказала просто:

– Литература… Это мое все.

К. кивнул, как будто это был именно тот ответ, которого он ожидал, и попросил как-нибудь провести на станции лекцию о книгах. Но этому не суждено было сбыться из-за моей нерешительности.

Мне нравилось, что в Антарктиде я могу просто быть собой. Простите, дорогие коллеги, но я наслаждалась тем, что я оказалась здесь единственным писателем, мне было так приятно, что я могу относиться ко всему без привычной мне обостренной чувствительности и немного расслабиться. Как будто жизнь, которую я обычно тщательно и скрупулезно выписывала тонкой кистью, теперь проживалась широкими мазками. Опыт, который я обретала ногами, руками и глазами, был важнее работы над рукописью.

В Корее ради того, чтобы сидеть перед чистым листом, я откладывала повседневную жизнь в сторону, приносила ее в жертву, но в Антарктиде все было не так. Мне было неловко перед Пак Чонмином, возглавлявшим издательство, с которым я сотрудничала, за то, что не укладываюсь в срок, ведь он сам совмещал издательскую деятельность с актерским поприщем. Я написала ему, что, наполнившись энергией Антарктиды, я поработаю над текстом, но, к моему стыду, до сих пор не написала ни строчки. Сотрудника службы продовольственного обеспечения тоже звали Пак Чонмином, и каждый раз, когда кто-то называл его по имени, я нервно вздрагивала.

Наконец я попала в спортзал и увидела там гладкий деревянный пол и высокие потолки. В таком прекрасном месте можно было бы проводить Олимпийские игры. Начальник станции произнес приветственную речь, и представители России, Чили и Южной Кореи вместе разрезали торт. Мы принесли красивый чайный сервиз в качестве подарка, а сотрудник российской станции подготовил поздравительное стихотворение на китайском языке. Мы восхитились его превосходным произношением, на что он ответил, что выучил язык самостоятельно.

Пока мы ели традиционные китайские блюда, поданные в формате шведского стола, один из сотрудников китайской станции отметил, что коллеги из России – люди душевные. Когда рейсы в Антарктиду или из нее отменяются из-за плохой погоды, китайцы иногда остаются на российской станции. И вот однажды во время обеда им подали водку. Она была такой великолепной, что быстро закончилась, и, когда они спросили, нет ли еще, им с готовностью принесли всю оставшуюся. Позже выяснилось, что те пять бутылок водки были годовым запасом. «Если бы мы знали, то не стали бы просить о таком…» – кажется, он до сих пор чувствовал себя виноватым.

Я питала к России, ведущей военные действия, не лучшие чувства, но, когда я познакомилась с русскими лично, все отошло на второй план. Тем более, мы в Антарктиде. В месте, куда все приходится доставлять с трудом, преодолевая бурные воды океана. В стихотворении, которое прочитал сотрудник российской станции, я почувствовала искренность и единение в этом изолированном пространстве. После окончания приема, когда мы возвращались, начальник станции «Великая стена» провожал нас с сияющей улыбкой. Снова похлопав по плечу начальника метеорологической службы, он тихо сказал: «Мы уже все погрузили». Секретный груз, о котором приходилось говорить украдкой, чтобы гости с других станций не услышали и не почувствовали себя обделенными, был не чем иным, как семечками подсолнуха.

Российские и чилийские сотрудники уехали обратно на свои станции на внедорожниках. Честно говоря, я им позавидовала. Возможность отправиться в гости к соседям по суше, вероятно, делала их жизнь менее одинокой. Но если смотреть на природу, то, конечно, на острове Кинг-Джордж было лучше. Прежде всего, там много растений, есть ковры из мха и деревни пингвинов. Да, там есть страшные морские леопарды, но зато поморники вполне дружелюбны.

Вечером того дня у нас был общий ужин, на котором подавали семечки. Длинные семечки подсолнуха, размером с фалангу пальца, были ароматными и вкусными. Мы беседовали за чхимэком, традиционной для Кореи курочкой под пиво, и разговор затягивал нас все больше: доктор Л. и М. разговаривали с Ирене, а я слушала историю господина Хона о том, как он стал заниматься лишайниками. Он живо интересовался эволюцией, изучал микологию, но бесконечность этого мира, как он признался, его обескураживала, и как-то так само сложилось, что он начал изучать Антарктиду. В то время исследований антарктических лишайников почти не было, поэтому он привозил иностранные книги, самостоятельно изучал их и двигал вперед научное знание в этой области.

– Сюда сейчас так много всего стекается, в Антарктиду, я имею в виду. – Он подкрепил свои слова, махнув рукой, а мне представлялось все то, что могло прибыть сюда: люди, животные, растения и насекомые, семена, грибы, вирусы, атмосферные реки, тяжелые металлы и черный углерод, микропластик, тревога и страх за нынешнее состояние Земли, усилия и солидарность в поисках выхода, а также человеческое воображение.

Вернувшись в комнату, полная гордости за себя, я отправила отцу фото со станции «Великая стена». Он не ответил. Мне сделалось грустно от мысли, что мне осталось провести здесь всего дней десять.

Я сходила в душ, помылась и шла в свою комнату, когда увидела в коридоре П., чистящего зубы, – он сильно раскраснелся. Я хотела ему кивнуть, но в итоге просто прошла мимо в свою комнату. Спустя некоторое время, когда я уже успела заснуть, меня внезапно разбудил громкий стук. Сначала я подумала, что кто-то стучит в мою дверь. Но нет, кто-то бил кулаком в дверь одной из соседних комнат. После ударов раздавалось лязганье, будто кто-то пытался повернуть ручку.

– Вы в порядке? – спросили по-английски. Это была Ирене. Я села на кровати. Вспомнила разговор с Ирене о привидениях. Может, она борется с призраком? Стук в дверь не прекращался, и снова прозвучал настойчивый вопрос: «Вы в порядке?»

Я уже собиралась сбросить одеяло, но тут услышала, как несколько человек прошли по коридору и стали успокаивать Ирене. Та злилась: «Как вы можете знать, что все в порядке, если не удостоверились в этом? Смотрите, дверь не открывается». А, так это комната П., который недавно прошел мимо меня. Значит, он должен быть внутри, но, раз он не отвечает, несмотря на такой шум, может, и правда что-то случилось? Тревога нарастала, и вот вдруг П. наконец открыл дверь. Стало тихо, они обменялись несколькими словами и разошлись по комнатам.

На следующий день я узнала подробности: П. отмечал день рождения, ему наливали, он исправно выпивал, потом ему стало нехорошо, он молча ушел и уснул крепким сном. Обычно П. спит с открытой дверью, но в тот раз случайно запер ее перед тем, как лечь. Я подумала, что в Ирене есть какая-то особая чуткость. Напряжение и тревога, которые, вероятно, ощущают все, кто работает в опасных местах. Мысли о возможной смерти, несчастных случаях, внезапных трагедиях.

Но на следующий день Ирене снова взяла рюкзак и ушла проводить наблюдения, и, когда наши глаза встретились, она весело сказала: «На этой неделе туалет убираю я». Она все время извинялась за то, что на прошлой неделе мне приходилось убираться одной, пока все работали за пределами станции.

– Нет, все в порядке. Я правда люблю убираться. Не переживай.

Конечно, про любовь к уборке я соврала. Но мне хотелось ее успокоить. Все в порядке, все хорошо, не держи (что бы это ни было) в себе, отпусти.

В ту ночь я позвонила домой по телефону, установленному в комнате отдыха. Поскольку Институт полярных исследований Республики Корея находится в Инчхоне, исходящий номер станции «Седжон» также начинался с цифр 032. Дозвонившись, я сразу же начала объяснять это маме, опасаясь, что она подумает, что я уже вернулась. Я все еще в Антарктиде, в тринадцати тысячах двухстах четырех километрах от дома.

Вскоре после моего отъезда из Кореи у отца начались недомогания. Он упал с велосипеда на знакомой дороге и весь был в синяках. Однажды он пытался припарковаться и не смог вспомнить, как это делается. Отец просидел рядом с машиной около получаса и начал бормотать себе под нос странные вещи. Его положили в больницу, а затем перевели в одноместную палату, потому что он настаивал на том, что ему нужно срочно идти раскладывать товары в магазине. Все это звучало как злая шутка.

Отец всю жизнь носил исключительно рубашки на пуговицах, всегда клал ручку в маленький нагрудный карман – я даже упоминала об этом в одном из своих рассказов, – аккуратно готовился к повседневным делам и соблюдал четкий распорядок дня. Он был человеком, который всегда думал о других – если мы в ресторане заказывали не основное блюдо, а более дешевые позиции, он чувствовал себя виноватым перед владельцем.

Той ночью, глядя на острова Антарктиды, раскинувшиеся в темноте, словно большие черные кошки, я растерянно размышляла, как принять эту немыслимую ситуацию. Мама успокаивала меня, говоря, что после госпитализации и лечения ему стало гораздо лучше. Мне пришло в голову, что на самом деле это я должна была тогда стучать в дверь и спрашивать, все ли в порядке.

На следующий день у меня не было настроения ни с кем разговаривать, я просто сидела, уставившись в ноутбук, как вдруг зашла Камилла. Увидев ее лицо, я невольно выпалила:

– У моего отца случился приступ.

Она, беспокоясь обо мне, сказала:

– Вот поэтому ученые стараются навестить родителей перед каждой командировкой. У всех родители уже в возрасте.

Мы задержали взгляд друг на друге. Вспомнилось, как отец категорически возражал против моей поездки в Антарктиду, когда я сообщила об этом, позвонив с вокзала в Пусане после тренинга. Не из-за меня ли он перенервничал? Он ведь склонен к тревожности. В голову лезли всякие мысли, но слова Камиллы успокоили меня. Через это приходится проходить всем, у кого пожилые родители. Это не пустяк, но мы справимся.

Я решила сменить тему:

– А когда вы проводите тот эксперимент, о котором говорили ранее? Я ведь обещала не давать вам уснуть.

– О, мне уже все постоянно напоминают о нем, но вы первая, кто предложил помощь! – рассмеялась Камилла.

Она планировала эксперимент по наблюдению за растительностью в связи с атмосферой. Проблема была в том, что для этого нужно было выходить на улицу и проводить наблюдения каждые четыре часа. Это была не просто быстрая проверка и запись цифр – нужно было накрывать куполом каждое отдельное растение, ждать определенное время и измерять показатели. Очень утомительный процесс: нужно по несколько часов дрожать под антарктическими ледяными ветрами и выходить на улицу даже поздно ночью. К тому же, по правилам станции, выходить можно было только с напарником, поэтому Камилла не решалась начать, не желая напрягать коллег.

Днем мы наконец отправились на полуостров Вебер, куда так давно хотели попасть. До него было всего десять минут на лодке, со станции «Седжон» его было видно невооруженным глазом, и именно поэтому я хотела сделать полуостров одним из главных мест действия своего романа. Когда я сказала об этом доктору Л., он удивился. Я не могла объяснить, почему я выбрала именно полуостров Вебер. Я не из тех, кто выстраивает события, следуя причинно-следственным связям, я скорее создаю выдуманные события, подхватывая образы, которые появляются в моей жизни неожиданно, точно подарки. Пришлось просто промямлить что-то вроде «да просто вот так».

Полуостров был маленьким и умиротворенным. Несколько пингвинов у берега практиковались в плавании. Также мы увидели двух папуанских пингвинов и молодого антарктического, они стояли друг напротив друга. Судя по громким звукам из воды, похоже, мама-пингвин звала своего отпрыска в воду, но детеныш, хоть и отвечал на ее зов, продолжал держаться рядом с папуанскими пингвинами на суше. Те, в свою очередь, не прогоняли его и не уходили, а оставались на месте, словно соседи, присматривающие за чужим ребенком.

Сойдя с лодки, я ловко сняла спасательный жилет и придавила камнем, чтобы его не унесли волны. Теперь я уже не следовала за Л. и М. по пятам, а медленно шла по берегу до места, где было установлено экспериментальное оборудование. Мы приехали сюда, чтобы заменить детали оборудования, срок службы которого истек; оно использовалось для наблюдения за изменениями растительности, исследуемые участки были обозначены ограждениями. Мы работали в команде с Вектором, желавшим осмотреть полуостров Вебер, и тем самым напарником, с которым я совершила свою первую вылазку в деревню пингвинов. На самом полуострове было тихо, но даже здесь был слышен гул генераторов станции «Седжон». Пока я жила на станции, я этого не замечала, но за ее пределами этот звук становился навязчивым и даже каким-то тревожным. Я нахожусь здесь благодаря людям, которые принесли сюда цивилизацию, но стоило лишь немного отдалиться от привычной обстановки, как меня охватили тревога и настороженность, будто мы ступили на земли, куда нам ступать не дозволено. Особенно сейчас, когда после ковида люди все больше встревожены вопросом избыточного туризма. И все-таки нельзя же сказать другим: «Мне можно, а вам нет», так что в конечном счете все сводится к личному выбору каждого человека. Как знать, возможно, эту проблему могло бы решить чуткое осознание изменений, которые несет всякое наше решение, и чувство тесной связи между планетой Земля и человеком как биологическим видом? Шагая по гальке, я снова прошла мимо тюленя, который как будто был чем-то недоволен. Повернув голову налево, я попросила у него прощения. Я попросила прощения у стаи антарктических буревестников, которые кружили в воздухе, размахивая крыльями. Я собралась с силами: одних извинений мало. Я должна как следует потрудиться, чтобы компенсировать углеродный след, который я оставила, добираясь сюда.

Пока я предавалась этим размышлениям, Вектор и напарник уже начали подниматься по горному склону. Пришлось мне последовать за ними наверх. Они сказали, что не планируют взбираться высоко, но я заподозрила, что они собрались идти к самой вершине.

– Здесь очень скользко. Мне кажется или земля двигается под ногами? – крикнула я, а они ответили загадочными улыбками. Влажная грязь стекала по склону каждый раз, когда я делала шаг. Но все же я каким-то образом добралась до того места, где они остановились, и напарник указал на Марианскую бухту. Она была ближе и отсюда казалась еще прекраснее. Вместе с тем я почувствовала, что мое лицо впитывает не только солнечный свет, которого было много в этот ясный день, но и ультрафиолетовые лучи, отражающиеся от заснеженного склона.

– Здорово, да? – спросил напарник.

– Да, – ответила я, тяжело дыша. Напарник предложил подняться еще выше и сделал шаг наверх. Новый склон был крутым, и талый снег стекал вниз.

– Вы пойдете дальше? – с беспокойством спросил Вектор.

– Хочу попробовать добраться до противоположной стороны за гребнем горы.

В тот момент почва под ногами снова поползла вниз, и я упала.

– Вы в порядке?

Но мое внимание захватила не боль в колене, на которое я приземлилась, а что-то блестящее и прозрачное, что обнаружилось под слоем почвы.

– Это, конечно же, не алмаз?

Это что-то сияло, как бриллиант в тысячу карат, и все же это был не драгоценный камень, а антарктический лед, который не смогло растопить даже летнее солнце. Не торопясь подниматься, я долго смотрела на эту прозрачную ледяную мышцу, покрывающую весь континент. Вспомнились слова из какой-то книги: изумление, которое мы чувствуем перед природой, пробуждается не столько из-за самой природы, сколько из-за желания выразить через нее что-то бесконечное внутри себя. То, что сияло под темной почвой, как драгоценный камень, задевало во мне какие-то особые струны. Я почувствовала страстное желание сесть и начать писать, хотя даже не понимала толком, что именно хочу выразить.

– Я пойду вниз.

Теперь, благодаря прошлой прогулке с Ангелом, я знала, что сама должна регулировать нагрузку. В жизни нужна самодисциплина, а понимать предел своих возможностей – это ее составляющая.

Когда я сказала, что пойду вниз, они, кажется, смутились. Все потому, что по правилам мы не должны были оставаться одни в Антарктиде. Я убеждала их, что мне нужно лишь немного пройти по тропе вдоль берега и в любом случае они сверху, с горы, могут следить за мной, так что формально мы правило не нарушаем. Нам говорили не ходить по одному, но никто не уточнял, какое между нами должно быть расстояние. Если я в поле зрения, то все в порядке, разве нет?

Не знаю уж, сработали мои уговоры или они так сильно хотели подняться на гору, но в итоге они направились к вершине, а я стала спускаться вниз. Впервые за месяц я почувствовала, что нахожусь в одиночестве. Я прошла мимо стаи птиц, мимо пингвинов и тюленя и вернулась к отправной точке. Я размышляла о том, что до конца моего путешествия осталось всего около недели, о том, что папа скоро выписывается, и о том, чего я достигла за эти годы. О том, что сейчас я иду по полуострову Вебер. Об этой чудесной радости, которую я испытывала, оказавшись в тех местах, которые раньше появлялись только в моем воображении.

Я пошла туда, где ранее работала команда исследователей растительности, но теперь там никого не было. Похоже, они отправились осматривать остров. Значит, теперь я действительно была одна. Я надела спасательный жилет и устроилась на берегу. Повернув голову в сторону пингвинов, я стала умиротворенно наблюдать за ними. Детеныши пингвинов уже куда-то делись, и папуанские пингвины под вечер то заходили в воду, то выходили из нее. Молодой папуанский пингвин смело последовал за мамой в воду, но не смог справиться с течением, закрутился на месте и в итоге оказался на поверхности, подставив солнцу свой белый живот. Он барахтался на спине на глубине сантиметров сорок. Каждый раз, когда пингвины заходили в воду, я слышала плеск, изредка доносились тихие звуки, а я, сгорбившись, сидела в своем громоздком спасательном жилете. Было мирно и спокойно.

В тот момент в Марианскую бухту вошел небольшой круизный лайнер, кто-то приехал посмотреть на ледник. Лодки с туристами появились у берега, с которого было видно станцию «Седжон». Туристы кричали мне, сидевшей на берегу: «Эй! Привет!» – но я не реагировала. В тот миг я тоже была коренным жителем Антарктиды, как пингвины или тюлени.

Вскоре мои спутники вернулись, и доктор Л. был в подавленном настроении, говоря, что ледяная пещера, которая была здесь еще в прошлом году, растаяла и ее больше нет. Изменение климата одним махом стерло пещеру, которой было более тысячи лет.

Когда мы вернулись на базу, Ан показал антарктическую треску, попавшую в его ловушку. Вчера в ловушке перед базой какая-то рыба съела наживку и уплыла. По словам Ана, это была та же самая особь. Вытаскивая наживку, рыба повредила себе рот, а потом, проплывая мимо, снова попала в ловушку. Антарктическая треска не родственник обычной треске, но из-за английского названия «cod» ее, как правило, называют именно так. Пойманная Аном рыбина была около пятидесяти сантиметров в длину, и голова с ртом составляли, казалось, две трети от всего тела. Глазные яблоки были черными, грудные плавники и брюхо имели желтоватый оттенок, а на спине – черная чешуя в клеточку.

– Раз уж попалась во второй раз, придется тебе поехать в Корею, – вынес приговор Ан, и антарктическая треска была завернута в фольгу и заморожена.

На следующий день начальник метеорологической службы сообщил, что сегодня ночью будет ясно. Посоветовал нам выйти на улицу около десяти часов вечера и посмотреть на небо. Когда пришло время, я взяла из комнаты телескоп и вышла, а Вектор направился в сторону купальни поморников, где меньше всего света от станции, настроив камеру для сферического снимка, чтобы сфотографировать небо.

– Как жаль, что вы не останетесь здесь дольше, а то могли бы и Млечный Путь увидеть, – сказал начальник станции, смеясь, пока я усердно задирала голову и смотрела на небо.

– Я хочу остаться! Я хочу увидеть Млечный Путь! – сетовала я, но тщетно. Лишь эхом раздавались голоса сотрудников, которые пели «Богемскую рапсодию» «Queen» в караоке, со всей силой сжимая микрофон в руках:

Тогда ко мне тихо подошел Ангел с картой созвездий на айпаде и стал показывать их на ночном небе. Он также рассказал, что в Антарктиде привычный нам рисунок на поверхности луны перевернут вверх ногами. Совсем как моя жизнь, которую я могла проживать совершенно иначе, находясь здесь.

Камилла в результате таки провела тот трудоемкий эксперимент, а ее напарником стал доктор М., человек верный, добрый и всерьез увлекшийся новыми исследованиями во время этой поездки. Не желая тревожить меня, эксперимент начали втайне, и, когда я проснулась, оказалось, что Камилла и М. уже вернулись в здание станции после целой ночи, проведенной на лютом холоде возле лаборатории атмосферных наблюдений.

– Действительно очень холодно. – Осунувшееся лицо доктора М. несло на себе печать непростой ночи. Я возмутилась, спросив, почему они не разбудили меня, и затем настояла на том, чтобы они позволили мне участвовать в дневных наблюдениях. День был пасмурным, дул сильный ветер, но я хотела хоть немного помочь ученым. На «атмосферных грядках» Камиллы экспериментальные группы лишайников уснея и различных мхов были отмечены круглыми пластиковыми метками. Доктор М. ходил с MINI-PAM и измерял им количество углекислого газа в самих растениях, а Камилла накрывала их маленьким стеклянным куполом и, подождав некоторое время, измеряла количество углекислого газа, выделяемого растением в атмосферу.

– Мы перепробовали все возможные экспериментальные материалы, и этот метод оказался лучшим, – сказала она, закрепляя стеклянный купол розовой лентой, сделанной из манжеты резиновой перчатки.

Я улыбнулась ее находчивости. Сначала я пришла под предлогом проведения интервью и забрасывала их вопросами о глобальном потеплении и проблеме углекислого газа, но через час разговор почему-то перетек на тяготы и радости арендаторов. Мы обменялись мнениями о том, как люди работают изо всех сил ради мечты о собственном жилье, и, к удивлению, приходили к единственному выводу: цены на жилье должны быть снижены.

– Помочь вам? – Я подошла к доктору Гвансу из геофизической разведывательной команды, который копал яму неподалеку. Я просто хотела проявить вежливость, но он действительно протянул мне лопату. Тайно сожалея о своем вопросе, я начала копать.

– Копать так копать, но я бы хотела уточнить, зачем мы это делаем, – спросила я.

– Мы установим по пять датчиков температуры и влажности с шагом в двадцать сантиметров. И будем закапывать электроды каждые десять сантиметров, чтобы измерить значения удельного электрического сопротивления. Будем записывать, как земля замерзает и оттаивает зимой. Когда земля оттаивает, она хорошо проводит электричество, а когда замерзает – нет. Так мы сможем прямо из Кореи по Интернету наблюдать за тем, как температура атмосферы влияет на почву, – рассказывал он, пока я просеивала через сито песок, перемешанный с гравием. Яму нужно было засыпать мелкоземом без гравия, чтобы он хорошо проводил электричество.

Уезжая из Антарктиды, ученые не теряли с ней связь. А как же я? На душе похолодело от осознания, что возможности вернуться сюда не будет. Я знала, что после возвращения на родину тоска по Антарктиде будет давить на меня. Ведь я с трудом переживаю даже самые мимолетные прощания. Время, проведенное в Антарктиде, было не путешествием, не командировкой и не исследованием, а самой жизнью. Выстраиванием отношений, общением, обменом любезностями, радостью, волнением и изумлением, напряжением, а иногда тревогой и неприятными ощущениями – проживанием каждого мгновения и построением быта день за днем. Поэтому моя тоска будет лишь расти.

Вдруг полиэтиленовый пакет подняло ветром, и он полетел в сторону пика Чон Джэгю. Доктор Гвансу схватил сито и сорвался с места с молниеносной скоростью. Он уже было поймал пакет, но пластик подхватило антарктическим ветром и понесло дальше за холм, и погоня продолжилась.

– Бросьте его! Что уж тут поделаешь! – крикнул кто-то, но ученый помчался еще быстрее, точно нажал на педаль газа, и исчез за холмом. Неужели это какой-то важный пакет? Я была озадачена. Я бы могла поделиться с ним пластиковым пакетом, если бы он попросил.

– Оставлять в Антарктиде как можно меньше следов – наше правило, – со смехом объяснила Камилла.

Вскоре Гвансу вернулся, с торжествующим видом держа в руках полиэтиленовый пакет, и мы радостно поприветствовали его, едва шевеля онемевшими от холода губами.

Двадцать пятого числа я вместе с членом экипажа Х. и Вектором осматривала лабораторию наблюдения за верхними слоями атмосферы и обсерваторию оптических наблюдений за космической средой. В лаборатории меня заинтересовало оборудование для наблюдения за метеорами. Член команды Х. объяснил, что они фиксируют изменения, вызванные попаданием метеоров в атмосферу. В отличие от нас, восхищающихся сиянием падающих звезд, ученые в этот момент внимательно следят за изменениями состояния Земли.

– Спутниковый радар ни разу не выключался с две тысячи седьмого года, потому что атмосфера Антарктиды невероятно важна для всей планеты. Также здесь установлено оборудование для обнаружения сейсмических волн, так что, по сути, мы следим не только за атмосферой, но и за всей Землей.

Мы осмотрели и обсерваторию, для посещения которой требуется разрешение начальника станции. Едва мы переступили порог, как увидели наверху стеклянный купол, спектрометр и камеру кругового обзора. Х. показал изображения с монитора, разделенного на четыре части.

– Это облака? – спросила я, указывая на круг, отмеченный маленькими точками.

– Это снимок наблюдений за мезосферой. То, на что вы указали, – это атмосферные волны. Они невидимы для наших глаз, но эти волны тоже излучают свет.

Один взгляд на оборудование на потолке стоимостью в сотни миллионов создавал ощущение, что ты попал в сцену из научно-фантастического фильма. Голос H. был спокойным и размеренным, как волны определенной частоты.

За два дня до отъезда из Антарктиды Вектор предложил в последний раз сходить в деревню пингвинов. Изначально мы планировали пойти в деревню тюленей и помочь команде доктора Ана с установкой оборудования, но, как ни крути, другого времени сходить к пингвинам у нас уже не будет. Мы все не могли решить, кто же сообщит Ану, что мы не придем.

– Вектор, я проходила тест MBTI, мне написали, что люди моего склада скорее отрубят себе руку, чем разбудят спящую на ней кошку. Я не смогу.

– Да я тоже такой, я, вообще-то, гораздо мягче, чем кажусь.

Пока мы спорили о том, кто из нас более робкий, в столовую вошел доктор Ан, и наши глаза встретились. Не знаю, как это вышло, но вот я уже извинялась и объясняла, что мы пойдем в деревню пингвинов и, к сожалению, не сможем поехать в тюленью деревню. Ан спокойно ответил, что все в порядке.

– Ничего себе, а ты все боялась!

«Да, похоже, MBTI – это лишь ориентир», – подумала я, доедая свой куриный шницель.

На следующий день мы с Вектором двинулись в путь навстречу пронизывающему ветру, будто возвещавшему о конце лета. Айсберги, которые плавали в море с первого дня нашего пребывания здесь, за месяц растаяли почти наполовину.

– А знаешь, мы, получается, пересекались каждый раз, когда ходили в деревню пингвинов?

Я вдруг осознала, что так и было. Мы ходили по отдельности, но то и дело случайно встречались.

– Пингвины все еще там?

– Не знаю.

На берегу была целая толпа пингвинов. Черная галька, вперемешку с глыбами льда, гладкие черные спины и нарядные красные клювы. Я увидела взрослых пингвинов, которые взбирались на скалы, раздумывали, когда прыгать, оценивая силу волн. Должно быть, это непросто – вот так прыгать в море. Мы ведь так же испытываем страх и нерешительность, когда выходим в большой мир. Но если ничего не делать, жизнь теряет смысл. Вскоре один из пингвинов набрался смелости, и те, что стояли позади, тоже ринулись вниз, прыгая друг за другом.

На этот раз, в отличие от прошлого, в деревне не было людей, кроме нас. Запах пингвиньего помета, который я раньше сравнивала с запахом ферментированных морепродуктов, желая приукрасить действительность, стал гораздо слабее. Бережно сложенные из гальки гнезда папуанских пингвинов опустели. Пингвины ушли не потому, что их кто-то прогнал, а по собственной воле. В большой мир. Пройдя чуть дальше, я увидела группу папуанских пингвинов, собравшуюся у скал.

Соблюдая положенную дистанцию между животным и человеком, я стояла неподвижно и наблюдала, а они шаг за шагом приближались ко мне. Это были птенцы пингвинов, все еще покрытые пухом, хотя март был совсем скоро. «Так вы, ребята, поздние птенцы, оказывается», – подумала я, и у меня защипало в носу. Почему я испытала такую благодарность за то, что среди пингвинов, как и среди людей, есть те, кто немного опаздывает? За то, что выживают не только сильнейшие, за то, что в природе могут сосуществовать создания с разной силой и скоростью. Птенцы пингвинов стали клевать мои трекинговые палки. Они, должно быть, думали, что острый конец палки – это мой клюв. Так что они, получается, дружелюбно поздоровались со мной. Я сказала им «будьте здоровы, хорошей вам зимовки» и с сожалением повернула назад. Спускаясь с холма, я, кажется, наконец поняла подлинную причину, по которой захотела приехать в Антарктиду. Я надеялась изменить свое отношение к жизни.

28 февраля было днем отъезда со станции «Седжон», но погода испортилась, и самолет отменили. Хотя было приятно немного задержаться в Антарктиде, мы все засуетились из-за авиабилетов. За внезапный обмен билета на внутреннем рейсе в Чили пришлось заплатить аж 500 000 вон. К счастью, билеты в Корею были забронированы с запасом в два дня. Если бы график сдвинулся еще сильнее, и эти билеты тоже пропали бы, что стало бы для нас настоящей головной болью. При встрече мы постоянно спрашивали друг друга: «Когда у вас рейс?», «Как будете возвращаться домой?». Доктор Л. сохранял невозмутимость. Говорил, что в такие моменты лучше всего ни о чем не думать, а просто почитать комиксы, и погружался в чтение.

Хотя папу уже выписали, его состояние оставалось нестабильным, и мама с нетерпением ждала моего возвращения. Моя корейская жизнь звала меня обратно, но чем настойчивее был ее зов, тем больше мне хотелось остаться.

– А что, если спрятаться на складе? Может, вы меня не найдете и оставите здесь? – пошутила я.

– Вы нас совсем за простачков держите, что ли, – рассмеялся проницательный менеджер Квон.

Зимовщики тоже активно готовились к своим долгим ночам, которые наступят вскоре после нашего отъезда. Они ремонтировали станцию, чтобы благополучно пережить зимние вьюги.

И вот, в пять утра 1 марта, мы вытащили чемоданы из комнат и в последний раз надели спасательные жилеты. Мы распределились по лодкам и стали отплывать, не в силах оторвать глаз от светящейся в темноте станции «Седжон». И от сотрудников, которые стояли на пристани и махали нам руками.

Чем дальше уходила лодка, тем меньше делались их лица, и вскоре станция «Седжон» тоже стала крошечной, будто игрушечной. Теперь мы видели гору Пэктубон, Марианскую бухту, светлеющее небо – словом, те самые грандиозные пейзажи Антарктиды. Она как будто показывала мне: «Смотри, на каком фоне разворачивались события твоего дневника эти два месяца».

В моей памяти отпечатались разгорающееся красным небо и горный хребет, темнеющий на его фоне. Изумление и покой, которые вызывает величие природы, и похожее на дивный сон течение жизни, создаваемое живыми существами, человеком в том числе.

Сохранив все это внутри себя, я возвращалась домой.