Chelsea Bieker

MADWOMAN

Copyright © Chelsea Bieker, 2024

Издательство выражает благодарность литературному агентству Andrew Nurnberg Literary Agency за содействие в приобретении прав

© М. А. Валеева, перевод, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Иностранка^®

Мир не создан для матерей. И все же матери создали мир. Мир не создан для детей, но дети – это будущее. Что-то такое я видела на плакатах в детских поликлиниках: агитация в защиту жизни. Или по общественному телевидению. Когда я училась в школе, обеденный перерыв мы проводили, уткнувшись носами в тарелки, пока нервный коротышка-директор орал в мегафон, требуя тишины. Это было до эры интернета, вирусных видеороликов и осознанного родительства. И директор, и раздатчицы в столовой часто замахивались на нас, но никогда не били. Не помню, чтобы я рассказывала тебе об этом. Уверена, раньше это казалось мне неважным – я имею в виду мое детство; в то время главным для нас было пережить отцовский гнев. Так что торжественное поедание обжаренных картофельных шариков в школьной столовой, вероятно, представлялось мне раем.

Там, где ты сейчас, подают картофельные шарики?

Теперь я мать Новы и Ларка, семилетней девочки и трехлетнего мальчика, и, похоже, приближаюсь к важному открытию. Точнее, важное открытие надвигается на меня. Мои записи послужат нам обеим свидетельством. Мир не создан для нас, определенно не создан – попробуй хотя бы оплатить детский сад, – но кое-что я начала понимать, и смутное чувство переходит в уверенность. Я говорю об энергии насилия. О том, как насилие заставляет женщин сжиматься, чтобы стать незаметными, и считать себя счастливицами в таких ситуациях, где ни о каком счастье нет и речи. Даже когда мы думаем, что оставили насилие позади, достаточно оглянуться – и увидишь, что его длинные руки дотянулись до каждого сделанного нами выбора.

Долгие годы, несмотря на все увиденное и пережитое, я продолжала думать, что мне удалось избежать этих длинных рук. Что в жизни важнее всего принимать разумные решения. Например, если я буду не такой матерью, как ты, и обеспечу мирную семейную жизнь, то смогу оставить прошлое позади. Нет, не просто оставить. Полностью стереть его.

Я бы, например, не обременяла себя воспоминаниями о том, как ты кладешь в магазинную корзинку упаковку питьевой воды в пластиковых бутылках. На нее была скидка, которой мы специально ждали. Ты почему-то решила, что, если у женщины из сумки торчит горлышко бутылки с водой – это верх роскоши. Ты даже мне внушила восторг оттого, что я таскаю с собой бутылку в мини-рюкзачке, украденном нами в универмаге «Мервинс». «Никому не смотри в глаза», – велела ты, когда мы вышли, не расплатившись. Совесть из-за воровства никогда нас не мучила. Жизнь задолжала нам мелкие вознаграждения. Нельзя было красть лишь в продуктовых магазинах. «Только не здесь!» – раздраженно прошипела ты, когда я однажды решила прикарманить шоколадный батончик. Я спросила почему. «Нельзя кусать руку, которая тебя кормит», – объяснила ты. Я тогда не поняла. Так же, как не понимала, почему бутилированная вода – «Кристалл гейзер», если быть точной, – имеет такое значение. Теперь я знаю, что легче было сосредоточиться на внешних пустяках, чем взглянуть в лицо голому факту: мы не знали, доживем ли до завтра.

В тот день мы, возможно, тоже купили бы воду, не поедь отец с нами, и, возможно, дома успешно рассовали бы бутылки по укромным местам и даже улучили бы момент удовольствия, когда, запрокинув головы, пили бы из горлышка в общественном месте, там, где другие могли нас увидеть и подумать: «Кто же эти достойные мать и дочь, окруженные безмерной любовью и заботой и пьющие кристально чистую воду?» Но отец уже неделю сидел дома, залечивая травму: раздавил средний палец во время смены в шахте, что-то связанное с техникой безопасности – отвлекся, когда нужно было смотреть в оба. Он слегка поутих на обезболивающих таблетках, но в то утро заявил, что устал находиться в четырех стенах. «Прощай, покой!» – шепнула ты мне одними губами, когда мы садились в машину.

Отец, конечно, поумерил пыл, но ты переоценила его спокойствие. В магазине он быстро вычислил твой порыв и расправился с ним, швырнув упаковкой воды из тележки в стеллаж с печеной фасолью. Кругом банки, а он рычит тебе в лицо, что ты нищая сука, а суки вроде тебя пьют грязную воду из лужи. Что касается словесных оскорблений, так обычно и происходило: он не орал, не кричал, а скорее тихо рычал, как дьявол, чтобы было слышно только вблизи.

Ты попыталась собрать банки, но их было слишком много. Люди глазели. А я злилась… на тебя, а не на отца – что само по себе признак болезни, я знаю, но туда мы еще доберемся, обещаю, – но сильнее всего меня взбесило, что ты больше беспокоилась о впечатлении, которое производишь на зевак, чем пыталась защитить себя. Теперь я знаю: ты не хотела, чтобы тебя жалели чужие люди. В то время я лишь недавно научилась ловить волну жалости, которая высасывала жизнь и подготавливала холст для последующей росписи всеми красками стыда. Я была слишком мала, едва ли лет восьми, и все еще лелеяла надежду, что кто-нибудь совершит благое дело и пустит отцу пулю промеж глаз.

Мы ведь усыпляем больных животных, когда не хотим, чтобы они страдали или заражали здоровых. А людей оставляем жить.

Ты, низко опустив голову, твердила: «Все хорошо, все в порядке», пока мы гуськом шли за отцом на выход, ничего не купив.

Правда, в кармане я сжимала пачку жевательной резинки. Которую никогда и ни за что тебе не показала бы. «Это ли не предательство?» – думала я, пока отец рулил на «Джимми» в сторону «Бургер Кинга» – в людное место, чтобы не задушить тебя. Временами мы могли просто переждать приступы ярости, разрабатывая стратегию безопасности, и отец сам принимал активное участие в нашей игре на выживание. Когда ты проснулась на следующее утро, на тумбочке у кровати тебя ждала бутылка «Аквафины». Ты прижала ее к груди. Я было начала говорить, что это совсем не та марка, но ты перебила: «Видишь? Он меня любит!» Я только покачала головой в ответ на твою глупую способность прощать. «Я знаю, о чем ты думаешь, – сказала ты, убирая выигранную, как ценный приз, бутылку в сумку. – Ты думаешь, что, когда вырастешь, будешь делать все по-другому, лучше меня».

Я думала, рождение детей – нежное и подвижное продолжение моего тела, бережно укутанное в слинг из натурального льна, – поможет мне избежать ошибок. Что, став матерью, я наконец повзрослею и превращусь в ту личность, которой должна была быть с самого начала. Младенцы не позволяют отвлечься ни на что другое. Когда кормишь грудью, нет времени предаваться воспоминаниям, нужно следить за набором веса и дефекацией ребенка. Изнеможение, полное счастья; новая жизнь в руках. Временами мне даже казалось, что уловка сработала. Но теперь мои дети выросли из младенчества, превратились в самостоятельных личностей, которые ходят, говорят и подставляют мне зеркало за зеркалом. В этих зеркалах я вижу собственное лицо, и выглядит оно совсем не так, как я надеялась. Вместо исцеления и преображения благодаря разумному материнству сквозь мои черты проступает лицо отца, и мы так похожи, что я вижу не свои глаза, а его. А за ними, в глубине, вижу твой, дорогая родительница, взгляд, полный затаенного ожидания, скорби, а в самых худших случаях – кипящего праведного гнева.

И это бремя – ты, отец, все, что случилось на острове, – мне нести до конца жизни. Но я поклялась терпеть молча. Я много раз лгала, чтобы навсегда сохранить тайну. Сохранить до самой моей смерти. Я все предусмотрела, как мне казалось.

До сегодняшнего утра, когда пришло твое письмо.

Я распланировала домашние дела заранее. Сегодня у Новы начало летних каникул, а у Ларка – первый день отлучения от груди. Прошлой ночью мы с сыном спели специальную песенку и обсудили, что это был самый последний раз, когда он просил сисю, что он молодец и выпил все молочко до капли. И хотя молока больше нет, зато Ларк стал большим и сильным. Ему недавно исполнилось три года. Самое время. Я давно мечтала отправлять сына в постель с поцелуем и пожеланием спокойной ночи, а не с полноценным кормлением, которое к этому времени превратилось в чистое развлечение – малыш ест больше меня, – а еще о том, что он перестанет наконец оголять мою грудь в публичных местах.

Утро прошло нормально, Ларк один раз попросил сисю, но быстро отвлекся на стакан процеженного вручную – моими руками – миндального молока с корицей и ванилью. Теперь, когда его сестре не надо в школу, она может целыми днями командовать братишкой, развлекать и мучить его; серьезная перемена по сравнению с размеренным ритмом жизни, когда мы с сыном были только вдвоем. Но эта перемена к лучшему, уговаривала я себя, и к концу лета Ларк окончательно отвыкнет от груди, и меня больше не будут трогать. Возможно, в мозгах даже освободится немного места, чтобы подумать о себе, – жду с нетерпением!

Пока я одевала детей, в голове мелькали обрывки мыслей о тебе, образы всплывали, сменяя друг друга: вспомнилось, как ты начинала день со стакана диетической колы с капелькой водки… или водки с капелькой колы? Как это далеко от моего свежевыжатого сока из сельдерея. Ты слишком долго, целых шестнадцать лет, думала, что меня нет в живых, в то время как вот она я, жива-здорова, подгоняю детей сходить в туалет, прежде чем сесть в машину. Каждую подробность своей жизни я видела с двух сторон: как она есть и в свете того, что ты о ней подумала бы. Невольно так получалось.

Сначала мы поехали в фермерский магазин – «Дары земли» – и лениво позавтракали яйцами всмятку и французскими тостами из пророщенной пшеницы в патио наверху. Ларк хрустел безнитратным беконом; Нова пила зеленый смузи. Всего мгновение назад они по-настоящему расплакались, когда я отказалась купить им на кассе пирожные на палочке в виде радужных единорогов, но теперь мы снова вернулись к обычному поведению. Я переварила свое раздражение и сосредоточилась на том, чтобы накормить детей сытной и полезной пищей. Мы все любили походы в продуктовый магазин, и я гордилась, что передала детям эту любовь, чуть ли не единственное чистое и хорошее, что могла им дать. Остальные мои генетические подарки проще отнести на помойку.

Может быть, этим летом дети наконец по-настоящему подружатся, сблизятся как брат и сестра, после стольких ссор. Братья и сестры – наши спутники на всю жизнь, часто повторял мой муж, как будто цитировал определение из справочника, доступ к которому был только у него, и я впитывала эту мудрость без раздумий, поскольку мне не с чем было сравнивать, – и упускала из виду, что сам он редко общался со своими братьями и сестрами и что его брат недавно запостил фото двухгодовалого сына с ружьем на выставке оружия, после чего мы решили, что ездить к ним в гости не стоит, это небезопасно. Я мечтала о братике или сестричке, но ты сказала: счастье, что я не забеременела еще раз. Зачем приводить кого-то в мир, полный страданий? Теперь я могу сказать, что ты была права насчет этого.

Мне нравилась мысль, что двое детей в семье – обычное дело. Прекрасное четное число, крепкая команда из четырех человек: мама, папа, двое детей. Но вот в чем подвох: хотя другие мамочки с радостью делились знанием, что «Би-о-би» производят лучшие коляски для двойни, они умалчивали о том, как поступить, если старший ребенок ненавидит тебя за существование младшего. Все эти «плавали-знаем» возникали на этапе, когда ты уже попадала в число страдалиц, и тогда другая мамаша, честно глядя тебе в глаза, пока вы забирали детей из садика, выдавала что-нибудь вроде: «Один – это весело, а два – это десять». И где она была раньше со своей мудростью? А ведь я откапывала советы, как шахтер, постоянно наблюдала за другими, ища подсказки, как построить по-настоящему хорошую жизнь; мною двигала настоятельная потребность обучиться всему, чего я не знаю. Ощущение, что мне приходится наверстывать то, что другим известно изначально, постоянно мучило меня. Точнее, мотивировало, если переформулировать в позитивном ключе – а для меня важно быть позитивной, это показатель того, какой матерью я хочу быть.

И теперь, сидя в нашем любимом месте и глядя на милые лица детей, я предвкушала пикники. Долгие поездки для сбора ягод на ферме, гибридной ежемалины и клубники сорта «худ», ноги в песке, сунутые в пухлые резиновые шлепанцы, крепкий сон после целого дня, проведенного в поле под солнцем; грудь, надежно упакованная в лифчик для восстановления прежней формы. До сих пор тянулась кошмарная портлендская весна с ее непрерывными дождями, по-зимнему темными днями и пробирающим до костей холодом. Но сегодня! Солнце. Тепло. Я убрала длинный пуховик в подвал.

– Так хорошо, правда? – сказала я детям. – Небо голубое!

– Я хочу мороженое, – заявил Ларк, положил вилку и оттолкнул тарелку с яичницей. – Мороженое. Прямо сейчас.

– Мы не станем есть мороженое в восемь утра, – возразила я. И натянула специальную улыбку, предназначенную скрывать чувства, которые не подобает испытывать такой нечестной женщине, как я. В самом начале своего материнства я сформулировала для себя законы вселенной, применимые только к тем, кто солгал, как сделала я. Мне было предельно ясно: если я хочу сохранить все хорошее, что есть в моей жизни, и не замарать его прошлым, то не могу позволить себе обычных родительских просчетов. Никаких импульсивных вспышек гнева, никаких необдуманных решений. И я не могу перепоручить другим заботиться о душах, которые доверены мне. То немногое количество везения и благодати, что досталось на мою долю, я израсходовала еще в детстве. Сама увидишь.

Впрочем, за день до месячных, на пике лютеиновых мук, я позволяла себе десять минут поплакать в ванной, а потом разок отчаянно крикнуть в подушку, срывая горло, когда дети уже заснули, а муж занимается на гребном тренажере. А после поесть прямо из банки шоколадно-ореховой пасты, облизывая ложку, и почитать эротический роман, отчего начинало сладко тянуть низ живота. Но и только – а иначе мой мертвый отец, который кружит вокруг квартала на своем «Джимми», заберет меня туда, где мне и место. Вот только где это самое место? О, в уме я рисовала себе ад. Он располагался в пустом кинотеатре, где бесконечно крутился фильм о моем детстве. Никто, кроме меня, не мог видеть отца. Кто мне поверил бы, скажи я, что он только и ждет момента, когда я оступлюсь, наору на детей или сочту их безопасность безусловной? В какие-то дни мне казалось, что я отлично справляюсь, но в другие, менее удачные, когда дети не переставали ссориться, или Ларк, мой милый сынишка, мог вдруг ударить сестру без всякой видимой причины, я испытывала ужас оттого, что натворила, всепоглощающий страх, который однажды ночью грозил выгнать меня на улицу, где праздно шатается, поджидая меня, отец. Он не будет затаскивать меня в машину силой. Просто наклонится и откроет пассажирскую дверцу. Внутри на сиденье будет коробка. Я представляла ее завернутой в бархат, завязанной на бантик ленточкой. Я возьму ее в руки. И у меня не будет сил убежать. А отец будет ждать, пока я ее открою. Коробку. Там, внутри, лежит то, что мне нужно увидеть.

Но нет, я могла этого избежать, знала, что могла. Иногда мне даже удавалось посмеяться над собой. В реальности не было никакого мертвого отца, колесящего по округе на своем «Джимми», и лучшим способом отвлечься от этой дурости служили онлайн-покупки. Можно улыбаться, заталкивая поглубже желание наорать на детей: «Заткнитесь! У вас все хорошо! Вам и поплакать больше не о чем, кроме как о том, что мать не купила на завтрак единорога на палочке!» – пока я не смогу выйти на страницу любимого секонд-хенда, заботящегося о сохранении окружающей среды, и купить кардиган, сделанный в Испании из экологически чистой шерсти, с пуговицами из полированного рога, или, может, льняной комбинезон натурального песочного цвета, ну и, раз уж я все равно онлайн, почему бы заодно не заказать синбиотики, одобренные самой Гвинет Пэлтроу, записавшись в трехмесячный лист ожидания. Муж недавно заметил, что я улыбаюсь одними губами: улыбка не затрагивает глаз. Танцы на канате, пока я управляюсь одновременно с травмой и материнством, понемногу разрушают меня, но сказать такое я не могу. Я едва способна об этом думать. Лучше буду прочесывать интернет в поисках лучшего в мире тренчкота.

Ларк продолжал канючить писклявым голосом, выпрашивая мороженое, и где-то за глазными яблоками засело и начало прорастать семечко будущей головной боли. Сын вырвал у сестры леопардовую сумочку, Нова завизжала и шлепнула его по руке.

– Не бей, – сказала я. Спокойно, я спокойна. – В нашей семье не бьют друг друга. Повтори. – Я могла стерпеть что угодно, только не насилие.

Дочь замотала головой.

– Повтори немедленно. Мы никого не бьем. – Стоп, или нельзя говорить «мы», обращаясь к детям? Разве это не обесценивает их чувства, не наносит непоправимого вреда? Все равно что говорить «молодец», что я, кстати, делаю все время. – Скажи: «Я не должна бить брата».

– Утром он ударил меня по лицу! Но тебе все равно!

– Конечно, нет! Почему ты сразу не пришла ко мне, когда это случилось? Я бы тебе помогла.

Ларк скрючился у меня на коленях, устроив вторую истерику за утро, потом снова сел ровно и доел яичницу.

– Я хочу, чтобы вы оба приходили ко мне, прежде чем взобраться на вершину горы злости. Драка – это не выход.

Нова обиженно посмотрела на брата.

– Я не виновата, что его самое любимое занятие на свете – заталкивать меня на вершину этой горы. – За ее злостью на подходе были слезы. Да и какой гнев не таит в себе слез?

– Остынь, – сказала я ей. – Остынь, – сказала я ему. – Просто успокойтесь, ладно?

Одинокая женщина с ноутбуком за соседним столиком подняла на нас бровь. Ее осуждение было незаметным… почти. Возможно, как раз сейчас она подает знак моему мертвому папаше, чтобы тот парковал «Джимми», знак, что я готова оставить свою прекрасную жизнь, что я облажалась. Хорошая попытка, пусть и неудачная. Я встряхнула головой, отгоняя непрошеную мысль. Контекст, хотелось сказать мне этой женщине, всегда нужно учитывать контекст, а он таков, что, хотя я разорвала порочный круг и практически пересоздала себя заново, что делаю все, чего не делали ни ты, ни отец, что я во всем лучше вас обоих, мои дети все равно не умеют вести себя спокойно. Как же таких детей называют в книгах и подкастах? Ах да, расторможенными! Знала бы эта женщина, сколько сил каждый день уходит на бесконечный торг и уговоры, на эмоциональные качели, мотающие нас по всему спектру чувств, так что, когда время подходит к шести вечера, я почти понимаю потребность отца пробивать кулаками дыры в стенах… Я послала незнакомке улыбку, задействующую каждую мышцу лица. Все отлично. У меня все под контролем. Наступило лето, и я еще успеваю зайти на почту, чтобы отправить платье, которое продала онлайн, чтобы потом на вырученные деньги купить другое, которое тоже позже возненавижу и продам. Да, это огромный риск, заниматься всецело взрослыми делами, пока оба ребенка со мной, и все же. Солнце светит. Абонентский ящик на почте зовет меня.

Какое количество посылок придет в каждый конкретный день, я могла предсказать не больше, чем общее состояние своих компульсивных трат. Абонентский ящик позволял вести раздельную бухгалтерию. Мужу ни к чему знать, что я опять перевела восемь тысяч долларов на очередную кредитную карту – все тот же долг, который преследовал меня по пятам, сколько бы онлайн-курсов английского я ни провела. С моим дипломом по писательскому мастерству только такая работа и была доступна, пока я полный день сидела с детьми. Я продолжала скупать платья, комбинезоны и дорогущие БАДы. Бесконтрольно тратила деньги в продуктовых супермаркетах почти ежедневно. Если бы я жила по средствам, заваривая дома быстрорастворимую овсянку и чай в пакетиках, я бы, наверное, смогла погасить долг, но экономия лишила бы меня чего-то жизненно важного. Ты и твоя бутилированная вода. Так неужели я не заслуживаю кредитного изобилия после всего, через что мы прошли? По правде, трудно было сказать, чего я заслуживаю.

Но к настоящему моменту я завязла по самые уши, у меня выработалась зависимость от постоянных самоулучшений, и каждая новая добавка отдаляла меня от ужасного прошлого. Сияющее здоровье – вот что гарантировало безопасность, вот к чему я стремилась, вот что имело для меня смысл. К несчастью, это стоило кучу денег. Но цена признания мужу казалась выше, хотя временами я мечтала все рассказать: поскольку он в буквальном смысле работал в сфере финансов, управляя деньгами богатых клиентов, наверняка придумал бы простой и быстрый способ выплатить долг. Вряд ли, однако, этот способ учел бы мое длящееся пристрастие к этично скроенным матросским парусиновым брючкам за триста девяносто пять долларов и воздушным двухсотдолларовым дизайнерским блузкам, которые я любила в эти брючки заправлять. Муж потеряет доверие ко мне, заметит первую несостыковку и начнет искать, в чем я еще солгала. А та ложь будет покруче долга по кредитке. Такое не разрешишь в ходе семейного консультирования. После такого обычно заявляют: «Не говори со мной больше», «Я оформляю единоличную опеку над детьми» или «Оказывается, я тебя совсем не знал». Такая ложь приводит хороших, здравомыслящих мужчин вроде моего мужа на «Шоу Мори Повича»[1]. Во всяком случае, эту передачу мы с тобой смотрели, когда я была маленькой. Не знаю, сейчас, наверное, идет другое шоу, похожее, зато легко могу вообразить, как камера наезжает на красивое (той красотой, которая нравится всем) и расстроенное лицо моего мужа и по аудитории проносится вздох сочувствия.

Нова внимательно следила, как я открываю особую ячейку особым ключом. Обычно, когда мы с Ларком заходили на почту, дочка была в школе. Неужели всего несколько недель назад младенец Ларк лежал в эрго-слинге и постоянно спал или клевал носом? Но жизнь снова сделала кульбит. Это мое первое лето с двумя детьми. А дети – не младенцы. Дети могут доложить папе, сколько посылок мама забрала с почты.

– Именно сюда Санта приносит ваши и папины подарки под Рождество, поэтому не говорите папе. – Нова смотрела скептически. Упомянув Санту, который для нее сродни божеству, я лишь заставила дочь лучше запомнить этот случай.

– Подарки сюда не влезут, – заявила она.

– Нет, но видишь? Мы отдадим эти маленькие бумажки людям за стойкой, и они выдадут нам крупные вещи.

– А для меня сегодня что-нибудь есть?

– Нет, сегодня нет.

– Отстой, – буркнула Нова. В последнее время это было ее любимое слово. Я постаралась сделать вид, что не заметила, но Ларк тут же подхватил: «Отстой, отстой!» Я взяла пачку конвертов и квитанций – так много квитанций, что я только назаказывала? – закрыла ячейку и пошла за сыном, который побежал впереди нас к длинной очереди.

Нова следила за ним с угрожающим видом.

– Только скажи, и я посажу его на поводок, чтобы поиграть в щенка.

Игра в щенка была довольно-таки садистским изобретением дочери, когда она привязывала брата за запястье к дверной ручке, ставила перед ним на пол еду и воду в мисках, а потом уходила и занималась своими делами. Оба просто обожали эту игру, хотя и по разным причинам. Я же разрешала в нее играть, поскольку это было одно из немногих их совместных занятий, которое позволяло мне спокойно принять душ.

– Никаких поводков в общественном месте, – заявила я Нове, ускоряя шаг, потому что, ну точно, Ларк открыл стеклянный шкаф-витрину возле очереди. Обычно внутри хранились пыльные конверты и открытки с портретами джазовых музыкантов и бывших президентов, среди которых изредка попадалась Мэрилин Монро, но теперь на почте всё поменяли. Сегодня в витрине расположилась впечатляющая экспозиция почтового отделения в масштабе лего, дополненная маленькими фигурками работников почты и посетителей с крошечными коричневыми посылками, перевязанными белой бечевкой. И как же удобно для меня, матери любопытного трехлетки, что витрина не заперта. Я закрыла дверцу. Сын открыл. Я поставила сумку на пол, а конверты с квитанциями отдала Нове. Чтобы победить в этой битве, мне требовались обе руки. Он не станет просто смотреть и ничего не трогать.

Я подняла Ларка, напрягая спину и поневоле выпуская каплю мочи в холщовые штаны, хотя сходила в туалет перед тем, как мы уехали из торгового центра. Ларк извивался и орал. Недавно он научился новому воплю, который просто пронзал барабанные перепонки. Женщина из очереди, по возрасту годящаяся ему в бабушки, вмешалась, погрозив пальцем и сказав «Нельзя!» с таким видом, будто это именно она только что изобрела само слово. Когда я была маленькой, ты все время говорила мне: «Ты переходишь все лимоны!» И вот теперь, пока я прижимала ручки Ларка к бокам, уговаривая сына успокоиться и сделать глубокий вдох, до меня вдруг дошло, о чем ты на самом деле говорила. Не лимоны – лимиты! Конечно же, речь шла о границах. Но я придумала свое объяснение и слышала что хотела.

Я поставила Ларка на землю, присела рядом и принялась рыться в сумке, чтобы найти, чем бы его соблазнить. Левая грудь, в которой всегда вырабатывалось больше молока, начала протекать. Весь последний год она была по размеру в два раза больше правой. Правая сдалась, но сосок все равно покалывало, будто он пытался по клеточной связи дозвониться до второго. Ларк попытался высвободить левую грудь из моей застегнутой под горло блузки, но не смог до нее добраться. «Дай, – заныл он. – Дай сисю!» Но нет, я не поддамся, как делала сотню раз до этого. Я не собиралась, сидя на полу почтового отделения, выправлять свою красивую блузку из брюк и кормить грудью трехлетнего здоровяка, пока он не успокоится. Я была готова перейти в следующий класс. В тот, где матери, сидя на скамейках в парке, изредка отрывают глаза от книги, чтобы убедиться, что их ребенка не похитили, и не более.

– Не сейчас, – сказала я. – Сися спит, она устала.

– Просто дай ему грудь, – посоветовала Нова. – Драгоценный младенец по-любому получает все, что захочет.

Я тупо пялилась в полное разочарования нутро своей сумки. Сок питахайи в какой-то момент открылся и протек, испортив дорогую розовую кожу. Если я продолжу смотреть, то, возможно, обнаружу на дне леденец из меда манука или пакетик цукатов, которые так любят все дети. Я не хотела отвлекать сына игрой в «Тигра Дэниела» на своем телефоне, потому что за это меня тоже осудят. Между тем желание Ларка добраться до лего ничуть не ослабело. И не просто добраться, а разрушить и уничтожить макет. Лего или грудь, грудь или лего, вот и весь выбор. Настойчивость ребенка поражала меня, рев становился только громче, а лицо краснело все сильнее, в то время как последние крупицы логики утекали, высыпаясь в бездонные песочные часы, пока не осталось ничего, кроме шума.

– Что такое «Женское… заведение Центральной Калифорнии»? – спросила Нова, держа в руках листок, у ее ног лежал разорванный конверт. Она повторила вопрос, но я едва услышала, потому что в этот момент Ларк поцарапал мне щеку. До крови. Я дотронулась до раны на лице, и он вырвался из рук, бросился к витрине, со стуком распахнул дверь и вцепился в крышу здания почты, обрушив стену. Крохотный пластмассовый посетитель обиженно завалился на бок.

– «Дорогая Клов, – продолжила читать Нова, – вроде бы так ты сейчас себя называешь. Казалось бы, я дала тебе прекрасное имя, но могу понять, почему ты его больше не используешь».

Я же ничего не понимала. Мозг подвис еще на словах «заведение» и «Центральная Калифорния». Я опустила глаза и увидела, что блузка порвалась.

– «Знаю, ты не хотела быть найденной. Но я тебя нашла, – звучно раздавался голос Новы, и я в какой-то момент даже поразилась чистоте ее произношения; кружок актерского мастерства, за который я платила, определенно дал свои плоды: дочка добавила в голос дрожи, читая строчку: – Потому что ты – мой ребенок!»

Я вырвала листок у нее из рук.

– Что это? – спросила я, а может, рявкнула. Теперь на нас смотрели все, даже те, кто не смотрел раньше. Вывернутая на пол сумка, разлетевшиеся веером конверты и квитанции у наших ног, рыдающая Нова, которая начала вторить Ларку, потому что я отобрала у нее листок в невежливой манере, Ларк, который сначала попытался сильнее разодрать дыру на блузке, чтобы пробурить путь к сиське, а когда не получилось, снова полез в витрину, и я, сидящая на полу в общественном месте, с твоим письмом в руке. Учреждение, не заведение. Женщина-работница перегнулась через стойку и, указав на Ларка, спросила:

– Вы не могли бы сделать так, чтобы он перестал открывать витрину?

Все годы, когда я кожей чувствовала осуждение в общественных местах, не приспособленных для нахождения женщин с маленькими детьми, например на почте, весь страх, который я день за днем испытывала, страх, что мы не справимся с обычными, повседневными задачами – отправить посылку, забежать в магазин за продуктами или одеждой, – ужас, который я переживала при мысли, что дам волю гневу или раздражению и мою налаженную, нормальную жизнь у меня отнимут, – все это подкатило к горлу, и я сказала:

– А вы не могли бы повесить замок на витрину с поделками из лего, которую может открыть ребенок? И кстати, зачем вообще выставлять здесь лего? Вместо этого могли бы сделать полку с детскими книжками, чтобы малыши могли почитать, пока их родители стоят в очереди.

Женщина моргнула.

– Но парень, который собрал здание почты, был участником на шоу «Мастера лего». Он наш, местный.

– А, ну раз местный, то слава богу, – бросила я. Она поморщилась от моей прямоты, но тут выяснилось, что я еще не закончила. – А для кого тогда вообще эта выставка, если не для ребенка? Какой в ней смысл?

Пожилая женщина, похожая на бабушку, стала потихоньку отодвигаться от меня, словно до нее дошло, что в текущей ситуации она может оказаться заложниках. Зал почты поплыл у меня перед глазами.

– Нет, ну вы серьезно? Какой ребенок откажется поиграть с цветным пластиком? Моему сыну три года. Он всего три года на нашей планете! Это ничтожно мало. Представьте, что вам сейчас три.

– Он выиграл в шоу. Он очень талантливый архитектор.

– Что ж, – сказала я, открывая стеклянную дверь, – мой сын проявляет немалый интерес к архитектуре. – Ларк просиял, не веря своему счастью, глаза у него вспыхнули безумным светом, и он начал передвигать маленькие фигурки, озвучивая персонажей на разные голоса. Для игр, развивающих воображение, всегда подходящее время. Я уставилась перед собой. Может, из-за циклического характера заботы о ребенке ты и не смогла оставить отца? Материнство пригвоздило тебя к месту, заставило воспринимать что-либо иное как невозможное.

Нова потянула меня за штанину и попросила:

– Давай уйдем.

Но как бы ужасно ни обстояли дела прямо сейчас, я знала: стоит мне выйти за дверь, на яркое солнце, и станет в разы хуже. Потому что теперь я была женщиной, которая держит в руке письмо от родительницы.

– Э-э… простите. – Да неужели? Неужели этот парень, по виду студент колледжа, хочет уступить мне место в очереди? – Можно мне вон ту ручку? – пробормотал он, стоя слишком близко и глядя на Ларка, который использовал одну из привязанных к стойке ручек в качестве аэроплана, на котором катал лего-человечков, наконец спокойный и довольный. – Мне нужно надписать адрес.

Я провалилась в место, где правит насилие. Я представила руки отца, как он над кухонной раковиной вычищал грязь из-под ногтей после смены при помощи жирного крема для рук, который в ходу на фермах, и перочинного ножа. Как одной рукой он мог обхватить мне шею целиком.

– Вам требуется именно та ручка, с которой играет ребенок? – вежливо уточнила я, чувствуя, как губы растягиваются в неестественную улыбку.

Молодой человек кивнул, всем своим видом излучая уверенность.

– Эй, мать этого мальчика здесь? Может она попросить ребенка взять другую ручку? – крикнула я, обращаясь к очереди. – Кто-нибудь видел его мать? Она вообще здесь?

Парень посмотрел на меня с презрением. Да кто я такая, чтобы что-то ему говорить, – женщина, не представляющая для него никакого сексуального интереса?

– Возьми другую, говнюк, – прорычала я. Ларк напрягся, будто на моем месте вдруг оказалась чужая тетя. А я в этот момент и была чужой тетей, извергая изо рта отцовские словечки, что, неправда? Говнюк, мешок с дерьмом, шлюха.

Студентик пробормотал себе под нос «сука» и задвинулся обратно на свое место в очереди. Старушенция устроила целое шоу, доставая из сумочки ручку и мятную конфетку и суя их парню в руки. Пять минут назад эта мятная конфетка могла бы успокоить моего малыша, но нет. Она еще попыталась устыдить меня взглядом, что я не помогла юноше, но я смотрела прямо перед собой. «Женское учреждение Центральной Калифорнии».

К тому времени, как подошла моя очередь, слезы без остановки текли у меня по лицу, а обе груди плакали молоком. Два мокрых пятна расплывались на сосках. Я ощущала слабый запах собственной мочи. Та самая женщина, которая просила меня угомонить Ларка, теперь нажимала на кнопки за стойкой, распечатывая бланк доставки, пока у меня из всех мест лилась жидкость, а лицо чесалось от обиды и раздражения. Я боялась, что, если придется открыть рот и заговорить, изнутри вывалится дохлая кукушка.

Женщина прошла в служебное помещение, вернувшись с целой охапкой коричневых коробок и белых пластиковых конвертов. Она придвинула по стойке пакеты, мои тайные подарочки себе.

– Что-нибудь еще? – бесстрастно спросила работница почты.

Я собрала в кучу остатки достоинства и ответила:

– Нет, это всё, – сгребла пакеты в сумку-мешок из переработанного вторсырья и погнала детей на выход, в машину, зажав в кулаке твое письмо. Если я вскоре не окажусь дома, случится что-то плохое. Я пристегнула Ларка к детскому автокреслу – Нова давно пристегивается самостоятельно: небольшой, но подарок, – а потом попыталась успокоиться, применив технику «дыхание огня» и сфокусировав взгляд на вершине самой высокой ели Дугласа вдали.

Мне ужасно хотелось отправить сообщение мужу, рассказать ему, что со мной случилось. Возможно, он мог бы приехать и забрать нас, отвезти на обед обратно в супермаркет, в безопасное место.

Впрочем, это исключено, поскольку наши отношения построены на фундаменте из лжи, которую я скормила ему на первом свидании, а именно: что ты и отец погибли в автокатастрофе, когда мне было семнадцать. Что вы оба были обычными родителями и что до вашей смерти я жила самой нормальной жизнью. Все эти годы он не подвергал сомнению логику событий, но время от времени заставал меня в моменты, когда я, как завороженная, с обожанием смотрела на лица наших спящих малышей, стоя на пороге детской, или как в тот раз, на праздничном концерте Новы, когда она в конце выбежала на авансцену для импровизированного соло, порадовав взрослых зрителей своей смелостью, а муж наклонился, приблизив губы к моему уху, и сказал с такой уверенностью, что я почти сама поверила: «Они бы так гордились тобой!» Подразумевая, что ты и отец, будь вы живы, гордились бы мной и тем, какой матерью я стала. В такие моменты я испытывала к мужу два противоположных чувства: во-первых, благодарность за понимание, что скорбь может нахлынуть не только в трудные времена, но и в минуты радости, а во-вторых, раздражение. Кто он такой, чтобы воображать, будто знает вас с отцом? Конечно, раздражение я могла направить только внутрь себя. Оно принадлежало мне.

К тому времени, как я познакомилась с будущим мужем, я уже встала на путь пересоздания личности. Я уже знала, чего хочу: доброго мужчину и ласковых детей, голубенький дом с верандой, семейные киновечера, никаких вспышек гнева, никаких длинных рукавов летом, никаких звонков в 911. Но считать, что мгновенно смогу переместиться туда из обстоятельств, в которых нахожусь, – я не была настолько наивной. Хорошенькой – да, была, и могла заставить мужчину влюбиться, но также знала: стоит ему узнать о моем прошлом, и все тут же закончится. Первый же мужчина, в которого я влюбилась в семнадцать, доказал, что так и случится. Со временем он уже не мог смотреть на меня и не видеть одновременно мое прошлое. Для него я всегда оставалась девушкой, чья мать убила ее отца. Сиротой, скорее архетипом, чем личностью. От его жалости наша любовь сгнила изнутри. После него я убедилась, что дефилировать по жизни, когда у тебя на лбу написано, насколько ты травмирована, не получится. Нужно было начинать все сначала, придумывать собственную личность с нуля.

Сейчас я удивляюсь, как мне это удалось.

Я наблюдала за будущим мужем целый семестр на последнем курсе колледжа, на занятиях актерским мастерством по выбору. К тому времени я отчаянно мечтала встретить того, кто вытащит меня из подвешенного состояния, где я болталась между ужасным детством и благословенным будущим, визуализации которого посвящала каждый день не менее часа, медитируя с темной повязкой на глазах под бинауральные ритмы[2].

Его специализацией была экономика, которая нагоняла на меня скуку, но могла оказаться полезной для обретения стабильности в будущем. Мои феромоны вибрировали при виде мощных мускулов его бедер. И если оставить в стороне стройные ноги, от него просто исходил вайб хорошего парня. Он не поднимал головы от тетрадки, и создавалось впечатление, что он спешно конспектирует, пока профессор распределяет роли между студентами, но, сидя позади него, я видела, что он просто разрисовывает страницу ломаными каракулями в стиле логотипа одежного бренда «Стусси». Он стеснялся играть на сцене, меня это устраивало. Я бы не хотела парня, мечтающего стать актером, исследующего мир с неутолимым любопытством. Который в один прекрасный день мог бы обратить этот исследовательский интерес в мою сторону.

Пока все бродили по классу, готовясь читать по ролям «Укрощение строптивой», я наклонилась к нему и шепнула: «Пойдем со мной», махнув в сторону сцены, где мы могли бы незаметно проскользнуть за кулисы. Профессор отвлекся, отвечая на вопрос студентки. «Давай же, – думала я. – Иди за мной».

Он оглянулся кругом и встал. А я потянула его, схватив за запястье, в будущую жизнь до скончания дней.

– Тут мы можем целоваться, и нас никто не увидит, – произнесла я заготовленную реплику. Это была смелая заявка на победу, учитывая, что до этого мы общались только на тему сроков сдачи работ. Он ответил не сразу. «Наверное, у него есть девушка», – подумала я.

А потом услышала:

– Я бы сначала сводил тебя поужинать.

Мы до сих пор иногда смеемся, вспоминая, как я протянула ему руку и мы обменялись рукопожатиями, будто заключили сделку.

К концу занятия я знала, что он не опасен. Все люди подразделяются на опасных и безопасных, и, если знать, на что смотреть, вычислить это можно за десять минут, иногда даже быстрее. Это как неуловимый поток воздуха вокруг человека. Поток моего будущего мужа был ровным и сияющим, пока он аккуратно убирал записи в папку, а потом пил из термокружки фирмы «Клин кантин» с наклейкой «Береги мать-землю» из серии «С первого взгляда». Когда мы вышли на улицу, ему на руку села пчела, и он на мгновенье застыл, молча передавая маленькому насекомому послание, что мир о нем заботится.

Ты говорила мне, что большинство женщин, обладая хоть капелькой интуиции, сразу могут сказать, хочет ли их мужчина, что однажды меня тоже будут желать, и тогда я должна буду спросить себя: а действительно ли я тоже хочу этого мужчину, или мне просто нравится мысль, что меня кто-то вожделеет? Что легко перепутать одно с другим, хотя на самом деле это абсолютно противоположные чувства. Я возразила, что мне кажется неправильной сама постановка вопроса. Ты рассмеялась, запрокинув голову: «Ох, дочь! Ты слишком мудра».

А вот ты, родительница, не была мудра, и это стало причиной твоего падения по наклонной. Правильный вопрос не имеет ничего общего ни с желанием мужчины, ни даже с моим желанием. Он помогает заглянуть в самую глубину души мужчины и узнать, есть ли там раскаленное добела ядро насилия. Схватит или не схватит он меня однажды рукой за шею, так что ноги будут болтаться в воздухе, едва задевая пальцами пол? Прошипит или не прошипит мне на ухо, что я никчемная. Разорвет ли на мне одежду голыми руками и напомнит о пистолете, припрятанном за изголовьем кровати. Вот по-настоящему важные вопросы.

Пчела улетела восвояси нетронутой.

На следующий вечер мой будущий муж привел меня в оживленное местечко за пределами кампуса, со столами в патио, и заказал тако с кальмарами, жаренными на гриле. Я позволила ему прочесть мне целую лекцию о морепродуктах, хотя бо́льшую часть юных лет провела, питаясь поке с рисом в Вайкики, а позже, в Сан-Франциско, крабами, недоеденные клешни которых, полные остатков мяса, выбрасывали в мусор беззаботные туристы. «В жизни не пробовала такой вкуснятины», – сказала я ему, и это тоже было неправдой. Ничего вкуснее строганого фруктового льда, который мы с тобой ели у отеля «Ройал гавайан» после школы, я никогда не пробовала и вряд ли попробую.

Он сообщил, что по выходным любит играть в английский футбол. Его бицепс округлился, когда он выдвигал для меня стул. Крепкого сложения, мускулистый, но не перекачанный, он был со мной почти одного роста, так что никогда не смог бы посмотреть на меня сверху вниз. У него был крупный, чуточку искривленный нос, великолепные зубы, каре-зеленые, близко посаженные глаза и сильно изогнутые брови, что придавало ему умный вид. По-мальчишески лохматые густые каштановые волосы. Однотонная футболка. Сандалии на пробковой подошве. У отца тоже были красивые зубы, но нос не был кривым. Отец был обладателем кустистых бровей и длинных ресниц. И золотой цепочки с медальоном, которая низко болталась на заросшей волосами груди, и в те моменты, когда отец не был в каске и засаленном рабочем комбинезоне, он предпочитал носить белые слаксы и яркие гавайки с принтом из полураспустившихся гибискусов, расстегнутые до пупа, чтобы золотая цепь сверкала на солнце. Я надела ее на свидание, цепочку моего отца, которую ношу по сей день. Ты переделала кулон из гавайского самородка, который достался в наследство кому-то из «Анонимных алкоголиков», а он подарил его тебе на празднование полного года трезвости – это когда отец еще отпускал тебя на собрания, – но, побоявшись принять подарок для себя, ты отнесла его ювелиру, чтобы он выдавил на золоте первую букву имени отца и сделал медальон на длинной золотой цепи. А от тебя мне ничего не досталось.

Что потом стало с нашими вещами, как ими распорядились?

Я грезила, что однажды увижу платье в цветочек, которое ты так любила, на посторонней женщине где-нибудь в кофейне, и проигрывала в воображении такой сценарий: если она не отдаст платье добровольно, я просто сорву его с нее.

На свидании будущий муж заказал себе пиво, и мои надежды начали вянуть. Я подумывала о том, чтобы пойти в туалет и не возвращаться.

– Тебя беспокоит, что я пью? – спросил он.

Я натянула на лицо маску спокойствия. Не могла же я сказать, что для меня запах пива в мужском дыхании означает, что позже прилетит кулак. В этот момент я ощутила всю глубину своей миссии. Если я справлюсь, этот вполне реальный, а не воображаемый, как прежде, мужчина никогда по-настоящему меня не узнает. Я тогда еще не понимала, чего мне это будет стоить.

– Я могу не пить, если тебе так будет комфортнее, – предложил он. – Да могу и совсем бросить, если захочешь. Ну, может, попрошу последнюю кружку «Гиннесса» перед тем, как помереть, но и только. А ты споишь мне его с ложечки в доме престарелых.

– Чем еще ты готов поступиться ради меня? – спросила я, подпустив в голос соблазна.

Он смутился и даже немного вспотел. Видно, не отдавал себе отчета, что перед ним старая мудрая душа в теле студентки колледжа. К тому моменту я прожила несколько жизней, и он, наверное, тоже почувствовал мой поток: бурный, ищущий любви, горячий от острой нужды, как кипяток.

– Чем угодно, – ответил он и на автопилоте поднес бокал с пивом к губам. Я вздернула подбородок. Он выронил стакан, по-настоящему уронил, поняв свою ошибку. Пиво разлилось по столу, потекло на пол. Подлетел официант, чтобы вытереть лужу, но мы могли смотреть только друг на друга.

Он рассказал мне о своих неразведенных, любящих его родителях, о братьях и сестрах, как каждый год они переезжали на лето в загородный дом у озера, как сам он, когда только научился говорить, называл маму Тутси, никто не знает почему, но прозвище приклеилось, и теперь она сама так представляется. Как они с семьей каждый год ездили в поход с палатками.

Я села прямее и немного выпятила грудь, когда он заговорил о кемпинге. Мысль о настолько функциональной семье, которая способна выехать на природу, успешно установить палатку и пожарить мясо на переносном гриле, находилась за пределами всех моих представлений, а уж представить себя рядом с ними, частью такой семьи… Я наклонилась и вытерла с его губ прилипший кусочек кинзы.

Однако в жизни он испытал и печаль: его школьный друг умер на футбольном поле от внезапной остановки сердца – «сердечной катастрофы», так он сказал.

– Сердечная катастрофа, – повторила я, наслаждаясь сочетанием двух слов.

– Так его мама говорила. – Он вздохнул. – После его смерти она уже не стала прежней. Для некоторых людей жизнь слишком тяжела, но так ведь не должно быть. По-моему, все дело в перспективе, понимаешь?

Тогда это и подтвердилось: он никогда ничего не терял. Мне обдало бёдра жаром эротического предвкушения. Он был все равно что новорожденный олененок, случайно забредший в зону боевых действий, потому что засмотрелся на пушистые облака высоко в небе.

Я намеренно задела под столом его ногу и подтвердила:

– Сто процентов.

Ему это понравилось.

– Ладно. Так кто такая Клов?

Вот он, момент, когда у меня появился шанс сделать шаг в новую жизнь рука об руку с нормальным мужчиной в качестве спутника. Все свои брачные обеты я принесла ему там и тогда, хоть он этого и не знал. Я поклялась оберегать свои секреты и хранить настоящую личность в тайне.

И рассказала ему, что, когда мне было семнадцать, вы с отцом погибли в автокатастрофе на горной дороге в Канеохе. Была ночь, вы ехали, чтобы забрать меня из дома подруги. Все произошло быстро, вы оба скончались на месте. Я крутила в пальцах цепочку отца, пока говорила, нервная привычка. Заметив, что взгляд моего будущего мужа остановился на медальоне, я повернула его, чтобы дать рассмотреть.

– Единственная вещь, которая осталась после отца, – сказала я ему. – Ее достали из-под обломков.

Он наклонился над столом и рассмотрел подвеску так же бережно, как раньше пчелу.

Завершила я свою грустную историю какой-то чушью о том, как фокусировалась на хорошем, на тех годах, что мы провели вместе, а не на том, чего мне не хватало. И закрепила подобием настоящей правды: после трагедии я переехала в Сан-Франциско.

– В семнадцать лет? Одна?

– Я работала в продуктовом магазине, – сказала я, как будто это что-то объясняло. – Бакалея и гастрономия спасли мне жизнь.

– В смысле?

– А ты задумайся о продуктовых магазинах, – предложила я. – Никто не выживет без продуктов питания. Это очень важная работа.

Я и тогда подрабатывала в небольшом кооперативе почти каждый день, когда была не на занятиях – я и мои продуктовые ряды, – а по вечерам возвращалась в холодную съемную студию, окна которой выходили на стену кирпичного здания напротив.

– Да здравствуют продуктовые магазины! – провозгласил он, и я немного пригасила свой пыл. Мы чокнулись стаканами с водой. Его нахмуренные брови разгладились. Он завис, глядя на меня, собирая воедино мой образ. Моя жизненная трагедия, моя сломленная судьба не были уникальны. С подобными историями он мог сталкиваться каждый день в средствах массовой информации: потеря родителей, обычный кошмар любого ребенка. Он, как в кино, потянулся через стол и взял меня за руку. Я чувствовала его подсознательное желание искупить потерю моих родителей собственной стабильностью и любовью.

И хотя в тот момент я сильно сомневалась, так ли мне нужен мужчина, чтобы начать новую жизнь, в глубине души я четко сознавала, что мужчина – хороший, не склонный к насилию мужчина, как этот парень передо мной, олицетворяющий собой безопасность, – способен избавить меня от приводящей в ужас лотереи свиданий, от изнурительной необходимости снова и снова пытаться предсказать, насколько очередной претендент склонен к контролю, к хитрости, к насилию. Ни одна женщина не сможет творить, мечтать, быть матерью в таких условиях. А я хотела быть матерью, к тому времени я это знала. Материнство как высший способ исцеления. Прочитал ли он все эти мысли тогда у меня в глазах? Мне хочется верить, что да.

Наконец он сказал:

– Честно говоря, ты кажешься совершенно нормальной. – И вся кровь прилила к моему клитору.

– Давай поговорим о чем-нибудь другом, – предложила я. И голос у меня не дрогнул, тон остался ровным. Самое трудное было позади.

Он спросил, встречалась ли я с кем-нибудь раньше серьезно. На секунду вместо него я узрела лицо своей первой любви, но отогнала видение прочь. Не время для разбитых сердец и призраков прошлого.

– С одним парнем, когда мне было почти восемнадцать. Ничего серьезного. – Неправда. – В основном меня интересовала учеба. Но я никогда ни с кем не была – в постели, в смысле. Не хотела забеременеть и родить ребенка от не того человека.

Мы с моим первым парнем трахались на работе каждый день в холодильнике для мяса, на всех подходящих и неподходящих поверхностях в квартире, которую делили, и однажды даже в парке во время заката, пока солнце скрывалось за холмом. Все эти подробности я оставила в прошлом.

– Это хорошо, – сказал он. Наверное, подумал, что я пошутила. – Я рад, что ты не стала мамой ребенка от не того человека. Тогда мы никогда не встретились бы.

– Я ждала тебя. – Я знала, что хороша собой, поэтому могла позволить себе подобное высказывание, оставаясь уверенной, что он все поймет так, как нужно мне.

Ты говорила, что жалеешь, что не солгала моему отцу, когда вы только начали встречаться. До того, как он впервые ударил тебя. «Вообще-то я никого не бил», – не преминул бы напомнить он. Ты ведь была сама виновата, когда мимоходом упомянула о парне, который позвал тебя на выпускной бал. Вы вышли из бара, оба подвыпившие. Отец оторвал тебя от земли. Ты подумала, он шутит, ведь вы только что прекрасно провели вечер, и взвизгнула, притворно протестуя. А потом шок и замешательство, когда он бросил тебя в мусорный контейнер. Боль в растянутой лодыжке, порезы на руках от разбитого стекла. Ты сфокусировалась на этом моменте, пытаясь донести до меня его важность. Не потому, что в тот момент тебе следовало немедленно бросить отца, а потому, что именно тогда ты должна была солгать. Если бы ты скрыла правду, то, возможно, позволила бы моему отцу думать, что он у тебя первый и единственный, твое прошлое, настоящее и будущее. И эта ложь предотвратила бы все, что случилось впоследствии. Но ты совсем не умела врать.

Чего не скажешь обо мне.

Из ступора меня вывели голоса детей:

– Мама, мама, поехали!

Я обнаружила, что все еще нахожусь на парковке у почтового отделения и мне нужно отвезти нас домой. А вот когда я окажусь дома и останусь одна, придется прочитать твое письмо. Конечно, о том, чтобы рассказать мужу о письме из женской тюрьмы, написанном вовсе не умершей матерью, не было и речи. Но где мне взять одиночество в нашем доме? Дети заполняли собой каждый уголок пространства, каждое мгновение тишины. Прелести материнства – когда в доме непрерывно что-то происходит.

Холодный ужас угнездился у меня в груди на привычном месте. По крайней мере, теперь, когда такое случалось, я знала, что не умираю от разрыва сердца; виной всему дикая, неконтролируемая тревога. Но тело все равно реагировало чрезмерно, нога слишком сильно давила на газ, перед глазами все расплывалось. Как ты узнала, что я жива, дорогая родительница? И что тебе от меня надо?

Но долго предаваться размышлениям не получилось, потому что теперь Ларк завыл, оплакивая упавшую на пол книжку с Гровером на обложке:

– Дай! Дай мне книжку! Книжку-у-у!

Я повернулась, неловко изогнувшись, чтобы достать ее, и сунула ему в руки, мельком взглянув на красное опухшее лицо. Он выглядел точь-в-точь как мой отец. Когда щипал сестру, когда сжимал маленькие ручки в кулачки, когда, глядя на меня широко раскрытыми глазами, говорил: «Я люблю тебя». Это превратилось в жизненную миссию: замечать в характере детей малейшие намеки на будущую склонность к насилию и пресекать ее всеми доступными способами: рисуя с ними колесо эмоций, убеждая, что слезы – это нормально, бесконечно повторяя: «В нашей семье не принято драться». А у дочери, которая сейчас почему-то кричала: «Стой! Стой! Стой!» – одно лицо с тобой, вы похожи как две капли воды. У вселенной отличное чувство юмора.

– Что? – спросила я, поворачиваясь к дороге. Но было уже поздно. Я резко ударила по тормозам, все полетело вперед, и мы врезались в машину перед нами.

Целы? Все целы? Скорее проверить! Я просканировала взглядом тела детей:

– Все хорошо? Не ушиблись?

Я подумывала уехать с места происшествия – момент для того, чтобы попасть в аварию, был самым неподходящим, – но потом поняла, что врезалась в одинокую женщину. Я последовала за ней на соседнюю улицу. Только полностью остановившись, я обратила внимание на саму машину, старый «шевроле» небесно-голубого цвета в безупречном состоянии. Мой отец знал о машинах всё: каждого производителя и каждую модель. Поразительно, как прекрасно был устроен его мозг.

Я заглушила двигатель и вышла. С детьми на первый взгляд все было в порядке. А вдруг нет? Правда, я ехала не слишком быстро. Черт, черт!

Женщина выбралась из недр голубой, обтянутой кожей пещеры. Это была ты? Волосы, закрученные на макушке, отливали тем же ярким оттенком меди, в который ты красила свои. Но женщина на вид была моложе, хотя я бы затруднилась определить возраст, где-то в промежутке от двадцати пяти до тридцати пяти. Расклешенные «левайсы», укороченный топ. Такой же плоский, как у тебя, живот, даже впалый на самом деле, и что-то похожее в движении длинных, красиво очерченных рук. Воспоминания окутали меня, напомнив твои объятия; как же я любила тебя обнимать, хотя ты и была «мешком с костями» – так тебя называл отец. Я часто принимала посторонних женщин за тебя, дорогая родительница.

– Простите, – сказала я. – С вами все в порядке? Я ни жива ни мертва от ужаса.

Она отмахнулась от моих слов.

– Грузовик передо мной резко затормозил, чтобы пропустить придурка с кошкой на поводке. Там даже пешеходного перехода нет. Лучше не начинать, а не то я выскажу все, что думаю о водителях в этом городе. А заодно о людях и об их домашних питомцах.

– Я отвернулась всего на секунду. Чтобы поднять книжку сына. Подождете минутку? Мне нужно проверить детей. – Мой мозг тем временем совершал подрывную работу: внутреннее кровотечение, сотрясение мозга, последовательный отказ органов, генерируя заголовки вроде «Обычное ДТП с ударом в бампер принимает фатальный оборот». Мои худшие страхи обитают в темном царстве неожиданных осложнений, возникающих спустя долгое время после основной травмы, когда пострадавший успел успокоиться и расслабиться. Мой вам совет, никогда не гуглите «сухое утопление».

Женщина подошла ближе и вместе со мной заглянула в машину. От ее упругой увлажненной кожи пахло ванилью и эфирным маслом нероли. От тебя всегда пахло дешевым кокосовым кремом против загара. И нос у нее был не такой, как у тебя. Ровный, прямой, выдающий дорогую работу пластического хирурга, а не твой вздернутый, пуговкой, совершенно натуральный.

– На вид с ними все в порядке, – сказала женщина.

– Мама собирается отрезать матку, – сообщила Нова со своего детского сиденья, – потому что она сводит ее с ума.

Женщина улыбнулась, показав ряд фарфоровых виниров, напомнивших мне сияющие таблички с номерами у девушек на конкурсах красоты. Я представила, как она со щелчком достает эти виниры и вставляет обратно. У тебя между передними зубами была широкая щербинка, отец называл ее отсутствующим зубом. Ты прикрывала ее верхней губой, стесняясь показывать, но, когда мы были одни и ты смеялась своим настоящим смехом, мне нравилось смотреть на нее.

– Ого, какая ты умница, – сказала она Нове с искренним энтузиазмом.

– Не матку, – поправила я. – Эндометрий.

– Без разницы, – пожала плечами Нова и посмотрела на незнакомку с присущей ей с рождения властностью, которую небрежно проецировала на всех и вся. – У тебя есть что-нибудь вкусненькое? Мама забыла взять нам поесть, а времени прошло немало.

Ларк ее поддержал:

– Яблочные дольки?

Женщина продолжала улыбаться моим невоспитанным детям, излучая энергию безусловной любви. Может, ты умерла и реинкарнировала в эту женщину? Я часто думала: а вдруг ты умерла в тюрьме? У меня не было способа узнать. Иногда я утешалась мыслью, что если однажды сумею развить экстрасенсорные способности, то смогу научиться находить глубокую и полную смысла связь с тобой через мерцающие огни, божьих коровок, севших на рукав свитера, и ангельские числа[3] на таймере микроволновки. Большинство людей назвали бы это мортидо[4], но я знала, что ты понимала смерть и ее преимущества.

Однако ты была вполне себе жива: я только что держала в руках отправленное тобой письмо. Тогда-то меня и охватило сильнейшее предчувствие, что я на пути к потере рассудка.

– Не могу дождаться, когда у меня будут дети, – мечтательно сказала женщина. При этом она смотрела в небо, будто обращалась к душам своих будущих малюток. – Устами младенца и все такое. Это так весело. И бесценно. Надеюсь, ты все их перлы записываешь.

Я ничего не записывала уже очень долгое время.

– Вы уверены, что не пострадали? – спросила я ее.

– Я только что с занятия по йоге, так что в полном дзене. – У нее была крошечная татуировка волны на ключице. Ногти недавно покрыты шеллаком, будто кабошоны из опала на кончике каждого пальца. Я хотела увидеть ее глаза за огромными солнцезащитными очками, чтобы убедиться, что это не твои глаза, чтобы сложить мозаику воедино и увидеть, как цвет радужки сочетается с ненатурально прямым носом и искусственными зубами. Кстати, ее кроп-топ представлял собой подлинный винтаж, который стоит целое состояние; у меня не хватило бы времени и терпения найти такую вещь, потратив в процессе сотни долларов на подделки.

Я протянула ей чужую карточку социального страхования, которую привыкла считать своей.

– Классная кофточка.

Она погладила прозрачную ткань.

– Это мамина, она носила ее до того, как родила меня.

– Похоже, ваша мама была модницей.

– Да нет, на самом деле не особо. – Я ждала, что женщина продолжит, но она замолчала, окинув взглядом мою рваную, в пятнах от протекшего молока рубашку, и посмотрела на Ларка, который непрерывно канючил: «Дай сисю, дай сисю!» – тянул ко мне руки.

– Меня мать кормила грудью до пяти лет. Пока у меня не сгнили все молочные зубы.

– А у нас сегодня первый день отлучения от груди, – сообщила я. – Сыну только что исполнилось три. Но я была готова закончить полгода назад.

– Нехорошо, когда дети получают все, чего хотят. Особенно симпатичные привилегированные белые мальчики. Так и становятся серийными убийцами.

Я подумала об отце, который тоже когда-то был симпатичным маленьким мальчиком. А вот что привилегированным, это под вопросом. Старший из пяти детей в двухкомнатной хибаре. Отец – ветеран Второй мировой войны. Продолжал воевать каждую ночь, так ты мне говорила. Как только отцу исполнилось восемнадцать, он завербовался в армию. Вьетнам. Можно было с уверенностью сказать, что он не получил ничего из того, о чем мечтал в детстве.

– Я думала, серийными убийцами становятся из-за нехватки внимания.

Она задумалась.

– Ой, возможно, я хотела сказать – нарциссами. Вечно путаю.

Я хотела бы поговорить с ней о насилии: откуда оно берется, в чем его истоки. Вдруг она знает, вдруг сможет мне рассказать?

– Еще раз простите, – сказала я вместо этого.

– Вот так думаешь, что день сложится определенным образом, и тут – бац! – кто-то в тебя врезается. Отличное напоминание, что у Вселенной есть о нас высший замысел.

Как круто было бы с ней согласиться, что автомобильная авария является результатом высшего замысла, более значимым, чем скучное возвращение домой безо всяких происшествий, или наскрести в себе хоть крупицу духовного знания, после сотен-то часов прослушивания эзотерических подкастов, и упомянуть о синхронистичности по Юнгу, но я обнаружила, что не в состоянии ответить. Я хотела оттянуть момент, когда суждение незнакомки обо мне сформируется окончательно, и тщательно осмотрела красивый серебряный бампер «шевроле». На нем не было никаких повреждений. Она достала телефон. Чтобы записать мой номер? Я представила, как сижу напротив нее в кофейне и мы обсуждаем нашу сексуальную жизнь, детство, все те вещи, которые я отчаянно хотела обсудить в подробностях с другой женщиной, но подобная близость была недосягаемой, мимолетной и труднодостижимой, скажем, где-нибудь в детском игровом кафе. Совершенно недостижимой еще и потому, что я полностью отказалась от прошлого.

– Я сфотографирую информацию: лучше перестраховаться на всякий случай, а то вдруг я проснусь и обнаружу, что не могу ходить. Мама часто повторяла, что никому нельзя доверять. – Она постучала себя по лбу. – Ее голос всегда звучит у меня внутри.

Я протянула свои права, чтобы она их сфотографировала, впервые заметив, что так и не обновила адрес с момента переезда в дом побольше после рождения Ларка. И со страховкой то же самое: еще один пункт в списке утомительных задач, несложных на первый взгляд, но невыполнимых в повседневной жизни с детьми. Тем более сейчас, когда твое письмо, как живое, трепещет в ожидании, когда я его прочту, в кармане матросских брючек. Но рядом с этой женщиной спешное желание попасть домой, которое я испытывала всего несколько минут назад, куда-то исчезло. Может, я могла бы остановить время, начать день заново с этого момента. Снова отправиться в «Дары земли» перекусить, позволить детям поиграть в фанерном домике с игрушечными овощами и фруктами. У меня было ощущение, что с ней мне действительно удастся отвлечься.

– Мой отец говорил то же самое, – сказала я.

– Твой отец, похоже, был невротиком.

У меня напряглись плечи.

– Он боролся с собой.

Она осторожно дотронулась до моего локтя.

– Ты выглядишь так, будто увидела привидение.

Я с усилием выбросила из головы образ отца за рулем «Джимми», с колонками, разрывающимися от Ван Моррисона. Отец так любил твои большие и прекрасные карие глаза.

– Простите, сегодня день какой-то странный.

– Извинения, даже если повторить их много раз, не изменят того факта, что ты стукнула мою машину, – усмехнулась она. – Так что хватит извиняться.

Близость, честность. Эта женщина жила не как большинство, в реальности, свободной от пустых разговоров, пресекающих истинное человеческое взаимодействие. Я рискнула попробовать.

– Но извинения дают вам понять, что я осознаю свой проступок. Что вы мне не безразличны. Они наполняют смыслом наше взаимодействие.

Ни ты, ни отец ни разу ни за что передо мной не извинились. Интересно, каково было бы услышать эти слова от тебя. Ощущалось бы твое признание как любовь или для любви уже слишком поздно?

– Хорошо, Селин, – мягко сказала женщина. – Я тебя услышала.

Я пошатнулась и оперлась на машину, чтобы удержать равновесие. Никто не называл меня Селин. Я отзывалась исключительно на Клов.

– Откуда вы знаете, как меня зовут?

Она посмотрела на меня так, будто я действительно сошла с ума, будто это не просто мои подозрения.

– Только что прочитала в твоих правах.

– Ой. – Наконец-то я спустилась на землю. Конечно, в правах я записана как Селин. Это мое официальное имя. Как я могла забыть? Вся энергия будто схлынула в одну секунду. Это вовсе не ты. Просто посторонняя женщина. Никакого чуда не произошло. – Верно.

– Ну, удачи. – Она помахала детям на прощание, повернулась и села в свой «шевроле», прекрасный настолько, что он выглядел как муляж со съемочной площадки. Оба казались нереальными. Я хотела переспросить у детей: «Мы точно в кого-то въехали? Она ведь только что была здесь, женщина с медно-рыжими волосами в машине мечты?» Мои номера оказались немного погнуты. Я почувствовала, как шея деревенеет от напряжения. Сунула руку в карман, чтобы проверить письмо: все еще на месте. Жизнь, которую я построила, начала от меня ускользать. Что ты сейчас обо мне подумала бы, дорогая родительница? Что сделала бы со мной?

Дома, несмотря на твое вторжение в нашу жизнь, нужно было приготовить обед. Хотя бы ПП-вариант любимого перекуса: ореховая паста без арахиса, джем без фруктозы на бездрожжевом и безглютеновом хлебе. Но фокус в том, что еду, которую вчера дети обожали, сегодня они могут возненавидеть. Всякий раз, когда они отказывались есть, меня преследовало обжигающее чувство опасности, какой-то остаточный первобытный инстинкт. Или, как я частенько подозревала, дети чувствовали, что мне нельзя доверять, но не могли объяснить словами, почему не хотят принимать пищу из моих рук, а вместо этого молча отталкивали тарелки. Я представила, как женщина из «шевроле» поедает салат из удивительных съедобных цветов и горького листового цикория, лениво пролистывая ответы в поисковике на запрос «как получить выплату по страховке и бесплатный курс массажа в придачу», и, возможно, планирует судебный иск, который отправит нас в финансовую яму. Но то, как она смотрела на моих детей, умиляясь и восхищаясь тем, какие они забавные… так могла бы смотреть на них ты, дорогая родительница, будь ты сейчас здесь. Уверена, если женщина из «шевроле» сидела бы сейчас с нами за столом, дети съели бы все как миленькие.

Я поставила перед детьми тарелки с сэндвичами и мелко, на один укус, порезанными кусочками клубники и молодой морковки, чтобы минимизировать риск удушья, если они не дай бог подавятся, потом вышла на крыльцо, и меня тут же стошнило в куст розмарина – остатками имбирного напитка для повышения иммунитета и зеленого смузи Новы, который я допила по дороге на почту. Подняв глаза, я немедленно наткнулась взглядом на нашу соседку, которая наблюдала за мной, сжимая в руке вялый садовый шланг. Однажды я услышала, как муж орет на нее, и палочка благовоний, которую я в тот момент пыталась зажечь, переломилась у меня в руках пополам. Его крики заставили меня выскочить на крыльцо и уставиться на соседа с молчаливым осуждением. Больше я никогда не слышала, чтобы он кричал на жену, но этого и не требовалось. Мне хватило одного раза, чтобы правильно его классифицировать: парень небезопасен.

– О боже, – притворно умилилась соседка. – Неужели мы снова в положении?

После рождения Ларка она ровно два раза приходила ко мне, чтобы сказать: «Сообщите, если я могу чем-то помочь», хотя гораздо проще было бы, если бы она молча оставляла приготовленную курицу гриль на крыльце, звонила в звонок и убегала.

Я вытерла губы и выпрямилась.

– Я сейчас делаю чистку, – соврала я. – Это часть процедуры.

Что скрывать, в нашем квартале я была известна «экстремальной» заботой о здоровье, принося с собой салаты из микрозелени или изысканные десерты без глютена и рафинированного сахара, которые никому, кроме меня, не нравились, на ежегодную вечеринку, которую устраивали все соседи.

– Я слышала в передаче «Доктор Оз», что все эти средства для очищения организма – тихие убийцы, – отозвалась соседка.

Да что она знает об убийцах, хоть тихих, хоть нет.

– Я прекрасно себя чувствую.

– Добавьте в рацион белок! – крикнула она мне вслед, когда я поспешила вернуться в дом и запереть за собой дверь. Мне нужно было прочитать письмо, но где это сделать, чтобы меня никто не потревожил? Материнство поймало меня в ловушку, в буквальном смысле загнало в угол. Господи, да почему нужно выкручиваться, чтобы хоть минуту побыть одной? И однако так и было. Я направилась к холодильнику. Дети хором загомонили: «Хочу макароны с сыром!», «Не буду есть противный сэндвич!», и мне на ум пришла еще одна твоя фраза, которая, к моему огромному удивлению, тут же сорвалась у меня с языка:

– Жуй-жуй, глотай! А то взяли моду: нравится, не нравится.

На личиках детей застыло потрясение – куда делась их мать?

А куда делась моя? Они никогда не спрашивали о тебе. Я полагала, что однажды до них дойдет, что я никогда не рассказывала о своей маме, и тогда они спросят. Я планировала рассказать им, какой ты была: красавицей, выдумщицей, хохотушкой! Как сильно я тебя любила. Как ужасно скучала по тебе. Как несправедлива порой жизнь, но пусть они не волнуются, потому что с ними такого никогда не случится. Об остальном я бы умолчала.

Свет из открытого холодильника лился на меня и на сокровища на полках: великолепные ягоды, беззерновые тортильи, проростки брокколи – более питательные, кстати, чем взрослое растение, – пудинги с семенами чиа и голубой спирулиной, пробиотические кокосовые йогурты стоимостью 9,99 доллара за малюсенький стаканчик. Я попыталась дышать диафрагмой, позволяя моим полезным продуктам успокоить меня. С треском свернув крышечку со сверкающего эликсира из корня лопуха, я снизила восприятие детских голосов до фонового шума и прочитала твое письмо.

Я приложила все усилия, чтобы меня невозможно было отследить, создала целый мир, в котором у тебя не было другого выбора, кроме как считать меня умершей, – но теперь ты пишешь, что адвокат, некая «правозащитница-феминистка», взяла на себя миссию по спасению женщин, подвергшихся насилию, которых система выбросила на обочину жизни. И тебе она захотела помочь в первую очередь. Твой случай показался ей наиболее несправедливым. Она пришла к тебе на первое личное свидание, если не считать нескольких отчаявшихся женщин, которые добились посещения, выдавая себя за дальних родственниц, хотя на самом деле искали совета, как убить мужа. Держа тебя за руку, адвокат сообщила тебе, что я жива. Она стала просто одержима твоим делом, приняла его близко к сердцу – вот насколько ее тронула твоя храбрость. Объяснила, что наше общество оказалось на перепутье и сейчас понятие «домашнее насилие», возможно, впервые попало в поле зрения правосудия. То, что ты сделала, то, что случилось той ночью, тогда не рассматривалось как самооборона, но сейчас точка зрения на события могла измениться. И она считает – на самом деле даже убеждена, – что, если твоя дочь («Речь о тебе, милая», – написала ты, будто я могла забыть) выступит со свидетельством очевидца и расскажет о событиях той ночи, можно добиться пересмотра дела и твоего освобождения. Но обратиться ко мне должна была именно ты, а не она, так тебе сказала адвокат: «На вашу просьбу она откликнется быстрее, потому что вы ее мать».

Ты провела свое расследование, как она велела. И почувствовала себя так, словно пробудилась от многолетнего сна благодаря всем тем женщинам, которые по телевизору и в журналах пытаются донести свою правду, ухватившись за шанс быть услышанными. Статья за статьей, воспоминания за воспоминаниями от тех, кто пережил насилие. Так почему ты не можешь быть одной из них? «Конечно, им не всегда верят, – заметила ты, что было грандиозным преуменьшением. – Но я тоже заслуживаю своего шанса. Или ты думаешь, что не заслуживаю?»

Адвокат посоветовала передать мне, что у меня есть лето на размышление. Столько времени она готова мне предоставить, до конца лета и не больше, а потом она вынесет дело на всеобщее обозрение. Велела передать, что мне же будет легче, если я подчинюсь ее требованиям. Если мы выступим «единым фронтом». Ты сказала ей, что я хорошая девочка. Которая не откажется помочь своей маме.

Но в этой картине слишком много недостающих частей, о которых ты не знаешь. Которые твой адвокат просто не в силах представить.

Письмо заканчивалось строчкой: «ХО[5], мама», и я поняла, что в жизни не получала от тебя писем и понятия не имела, что ты предпочитаешь ставить «ХО» вместо подписи. Ты любила говорить, что отец мог сотворить с тобой что угодно – наставить синяков, переломать кости, – но при этом не мог ничего отнять у тебя. Поверхностные повреждения, говорила ты, не имеют значения, поскольку они не изменят того, что ты остаешься моей матерью, а я – твоей дочерью. Но отцовское насилие глухой стеной стояло между тобой и всем остальным. И бо́льшую часть времени – между мной и тобой.

Я убрала письмо обратно в карман. Гнев обуял меня, и я вгрызлась в кусок темного шоколада ручной работы. Прошло слишком много времени – можно считать, мы больше не знаем друг друга. Точнее, ты меня совсем не знаешь. Да и знала ли когда-нибудь?

Прежде чем просить меня рассказать твою историю, тебе следует узнать мою.

Ты должна знать, какова будет цена моей помощи. Потому что я не смогу тебе помочь, не утопив себя. Полагаю, между нами так было всегда.

Откусив еще один здоровенный кусок шоколада, я пошла к мужу в переделанный из гаража рабочий кабинет и остановилась перед большим письменным столом. На заднем плане тихо играло регги. А я смотрела на мужа и думала: мы вместе долгое время, но он ни разу меня не ударил, не толкнул, не схватил слишком сильно за руку. Никогда не кричал, не пытался контролировать или запереть. Не обзывался, не ругался. От нахлынувших чувств в груди стало тесно. Но, кроме любви, я вычленила в потоке и другое, дезориентирующее чувство, не поддающееся определению. Каково было бы исследовать наши отношения без страха? Что, если бы изначально в поисках любви мной двигала другая мотивация, а не просто желание найти мужчину, который не будет меня обижать? Голос, который задавался вопросом, какой я могла бы стать, если бы не мое прошлое, с годами становился все громче, но до сих пор мне удавалось его заглушить. В конце концов, это небольшая плата за безопасность. Я спрятала страх подальше и попыталась вести себя как ни в чем не бывало.

– Меня только что вырвало, – сообщила я мужу. Он явно был занят, но, в конце концов, рвота – это серьезно.

Он снял наушники.

– Что?

– Меня вырвало. Я плохо себя чувствую. Мне нужно прилечь. Ты можешь прерваться?

– Я работаю, – возразил он. – Как раз собирался сделать онлайн-звонок.

– Неужели твои братцы-финансисты не сознают, что время от времени нужно давать жене передышку от материнских обязанностей? Хорошо бы думать не только о работе, но и о семье.

– Так ты называешь меня братцем-финансистом? – Он состроил милую гримасу.

– Зависит от того, собираешься ты сделать перерыв, чтобы я могла уделить себе полчаса, или нет. – Казалось бы, полчаса погоды не сделают, но для меня это была огромная уступка, которая позволит постоять наверху под обжигающими струями душа и обдумать дальнейшие действия.

– Я понимаю, что вроде бы нахожусь дома, но я все еще на работе. Постараюсь прийти чуть позже.

– Чуть позже я могу умереть, а твои дети будут приставать к привидению, в которое я превращусь, чтобы оно развернуло им фруктовое мороженое на палочке.

– Ты действительно могла бы стать актрисой.

– Я много кем могла стать. – Это прозвучало невыразительно и более подло, чем я рассчитывала, но улыбаться муж перестал.

– Что происходит? – услышала я его голос, хотя мысленно уже успела уйти в себя. Как только вы с твоей юристкой-феминисткой выведете меня на чистую воду, муж меня бросит. Узнав правду, он будет смотреть на меня, как на чужую. Ты должна это понимать, родительница. Стены моего прекрасного дома начали сужаться вокруг меня. Скоро я буду отсюда изгнана. Я так долго боялась отца, кружащего по кварталу, а теперь мне придется иметь дело еще и с тобой. Ты явилась, чтобы забрать меня.

Меня трясло от невозможности хоть что-то сделать, но получасовой ретрит под душем накрылся, а горячей линии для таких ситуаций еще не придумали. У мужа важный звонок, дети липнут к моей холодной от пота коже. Почему мне так зябко в такой теплый день – это клинический шок? – но у меня не было времени предаваться размышлениям: дети требуют, чтобы я наполнила водой бутылки, которые они наперебой пихают мне в руки. Потом они потребуют от меня поездку в парк. В парке им потребуется перекус. А потом утешение, потому один из них разукрасит фломастером лицо куклы «Американ герл», принадлежащей другому. Дома они потребуют сначала ужин, потом ванну, потом почитать перед сном книжку и спеть песенку, и, вероятно, кто-то из них проснется в три часа ночи и встанет перед кроватью, протягивая стакан, чтобы я налила воды, и где, дорогая родительница, мне среди всего этого взять время, чтобы разобраться с твоей проблемой? Так что я свернула на привычную дорожку повседневной заботы о детях. Занялась тем, что делают все хорошие матери.

Когда наступила ночь и дети наконец уснули, мои мысли обратились к единственному человеку, который мог выдать меня этой феминистке-адвокату. Кто, собственно, должен был сам к ней обратиться, потому что в противном случае она никогда в жизни меня не нашла бы. Да, ключ от знаний о пропавшей дочери, которая оказалась не такой уж пропавшей, находился в руках моего первого любовника. Но почему именно сейчас? Вот чего я никак не могла понять. Для него-то какой в этом интерес и почему он хочет причинить мне боль?

Что ж, возможно, потому что я причинила боль ему.

Это было очень давно, но ведь время может изменить человека. Наверняка в жизни моего отца был период, когда он еще ни разу не поднял руку на женщину, как и в моей жизни был период, когда я еще не считалась пропавшей без вести. Возможно, мой первый любовник стал наркоманом и подумал, что на информации можно поднять деньжат. Или захотел меня вернуть и решил ни перед чем не останавливаться. Или, что более вероятно, почувствовал жалость к тебе, и груз воспоминаний стал слишком тяжел для его совести. Может быть, он подписал какую-нибудь петицию вроде «Требуем положить конец насилию между интимными партнерами!», или как они сейчас это называют (мне всегда хотелось сплюнуть на землю, если говорили как-то иначе, чем терроризм), и подумал: «Эй, а ведь я могу им реально помочь!»

Может быть и такое, что его тоже напрягло, когда знаменитая женщина не так давно проиграла в суде дело против своего еще более знаменитого мужа. Взволновала ли его эта несправедливость настолько, что он вспомнил обо мне, своей бывшей девушке, со всем ее багажом? Вспомнил то, в чем я ему призналась. Может, он как раз проходил программу «Двенадцать шагов» и достиг муторного девятого шага, на котором следует переворачивать жизни других людей с ног на голову под предлогом «заглаживания вины»? Того самого шага, на котором ты всегда спотыкалась, дорогая родительница. О котором год за годом твердила своим спонсорам, что «для тебя это слишком». Дальше ты резко переставала ходить на встречи «Анонимных алкоголиков», а потом я заставала тебя глотающей пойло из бутылки в бумажном пакете, пока ты готовишь спагетти. Но сам девятый шаг не был причиной, по которой ты переставала посещать АА, отказываясь от собственного выздоровления. Причиной был отец. Он неизменно посещал ваши собрания. Садился рядом с тобой, громко вздыхал и барабанил пальцами по большой синей книге, пока другие выворачивали душу, рассказывая правду о себе. А ты пыталась вжаться в сиденье. Когда люди аплодировали тебе за получение очередной фишки – 30 дней трезвости, 60 дней, 90 дней, – отец закипал от злости. За каждым достижением следовали страшные побои. Он знал: чем дольше ты будешь там торчать, тем скорее прояснится у тебя в голове, и однажды ты сможешь завести друзей, сможешь бросить его. Я тогда не понимала твоих срывов, но теперь понимаю.

Неудивительно, что защитница одержима твоим делом, дорогая родительница: в пересказе моего прежнего любовника оно наверняка показалось ей крайне интересным. А он многое мог рассказать, потому что знал почти всё. Почти, да не всё. Я и так рассказала ему столько, что пришлось его бросить.

Рассвет уже наступил, а я все еще не спала. Стоило сомкнуть веки, как я оказывалась в океане вдвоем с отцом, и темные воды бурлили вокруг нас. И что я тут могла поделать?

К тому времени, как муж и дети проснулись, но дневная суета еще не поглотила меня, я поняла: в то время как текущая версия меня не представляла, как с тобой поступить, дорогая родительница, будущая, лучшая версия меня это знала. Я уже проходила через трансформацию и смогу пройти снова. Подняться на новый уровень жены и матери: Клов 2.0. Клов, которая будет полна света и любви и станет истинным воплощением созданной мной жизни. Станет той, кто сумеет написать тебе в ответ идеальное письмо, чтобы ты по-настоящему увидела меня, увидела, а потом полностью забыла. Теперь я понимала, что предстоит много работы.

Я приняла горсть адаптогенов, которые обещали улучшить концентрацию внимания и фокусировку, съела две жевательные мармеладки с пребиотиками, запила их стаканом воды, предварительно размешав в ней порошковые электролиты, чтобы восполнить нехватку минералов, отполировала сверху пятью каплями легкоусвояемого витамина D₃ («теперь с добавлением K₂»), а потом направилась к мужу в кабинет и объявила, что собираюсь окуклиться, готовясь к великой духовной метаморфозе.

Муж, сидя за столом, намазывал натуральный сливочный сыр на сдобный рогалик, будучи абсолютно глух к моим предупреждениям об опасности скрытых воспалений.

– Самое время, – одобрил он.

– Ладно. Отлично. – Я хлопнула в ладоши. – Тогда, может, в связи с прохождением мной трансформации и вот этим всем ты мог бы сократить рабочий день или хотя бы увеличить обеденный перерыв, потому что школа закончилась… Это только на лето.

Иногда я размякала, представляя тот день, когда муж наконец увидит мою правду, просто хоп – и разом обретет знание. Возможно, это произойдет прямо сейчас. Я покатала по лбу лечебную селенитовую палочку.

– Знаешь, с какой мыслью я сегодня проснулся? – жуя, спросил муж. Чавк, чавк, чавк. Он встал, прошел мимо меня и заправил конус бумажного фильтра внутрь капельной кофеварки. – Как грустно, что из четверки «Битлз» осталось только двое. Время идет, – продолжил он, – утекает каждый день, каждую секунду.

– И оставшиеся в живых битлы натолкнули тебя на мысль, что стоит поменьше работать и побольше отдыхать, чтобы дать наконец мне передышку?

– Я просто размышлял о жизни в целом. Знаешь, иногда я думаю о твоих родителях, о том, что они потеряли, не видя тебя сейчас. Вот бы они могли увидеть, какой удивительной ты стала.

И зачем он упомянул моих родителей именно сейчас? Обычно такого рода комментарии он оставлял до Дня матери или Дня отца, на мой день рождения и, может, только изредка на Рождество. Нужно было поскорее закрыть эту тему.

– Давай не сейчас. У меня просто нет времени грустить.

– А, ну ладно, – сказал он и попытался меня обнять, возможно рассчитывая перевести общение в другую плоскость. Его зажигала идея секса в кабинете; мы всего один раз занимались любовью на его рабочем месте, и хуже был только секс в ду́ше: неустойчивое кресло на колесиках фирмы «Офис-макс» угрожало опрокинуться, я не могла толком расслабиться и испытала наполовину смазанный оргазм, который оказался даже хуже, чем отсутствие оргазма. Муж, кстати, кончил нормально и даже решил, что получилось довольно пламенно, смена перспективы, так сказать. Поэтому теперь я стояла напрягшись и не предлагая никакого продолжения.

– Гм… значит, у тебя нет дополнительных вопросов о том, что касается моей духовной метаморфозы?

Он отступил назад и слегка вздохнул.

– Даже появись у меня вопросы, твои ответы все равно были бы странными и уклончивыми. Потому что ты заранее считаешь, что я не ничего не пойму, поскольку так и не прочитал книгу о дизайне человека[6], или транзитах северного узла, или еще о чем-нибудь в таком роде.

Иногда я переживала внезапный шок – может быть, с моим браком все не так хорошо, как мне кажется, но я этого даже не осознаю, потому что понятия не имею, каким должен быть нормальный брак, – но знаете, что самое замечательное, когда у вас есть дети? В шуме их настойчивых требований невозможно сформулировать до конца ни одну простую мысль, а уж тем более вести разговоры на сложные для обсуждения темы.

В любом случае сейчас я бы не стала анализировать свой брак, потому что могла думать только о твоем письме. И адвокате-правозащитнице. И моем бывшем. И об аварии с участием «шевроле». И еще о моей прежней и нынешней жизнях. Которая из них настоящая?

У мужа зазвонил телефон.

– Куколка, – напомнила я ему. – Просто имей в виду.

– Означает ли это, что любые виды круп в нашем доме снова окажутся под запретом? – Он надел гарнитуру.

– В прошлый раз, – прошипела я, высунувшись из-за двери, – ты прямо-таки расцвел на беззерновой диете.

Я вернулась на кухню и отправила сообщения с одинаковым текстом тем немногим подружкам-мамочкам, с которыми общалась в реале, попросив не связываться со мной, пока не напишу первой: «Нуждаюсь во временной передышке, надеюсь на понимание…» В ответ полетели эмодзи с золотой пыльцой и хрустальными шарами, «Волшебный целестин тебе в помощь!» и фотография красивого голубого кристалла. Одна приятельница с курсов постнатальной йоги написала: «Попробуй это!» – и прикрепила ссылку на заманчивый пищевой режим, когда каждый день следует есть продукты определенного цвета, соответствующего каждому из семи энергетических центров. Другая прислала фотографию бабочки, которая, как она утверждала, только что села ей на колено: «Это зна-а-ак!» И ни одна не спросила, все ли у меня в порядке, не нужно ли посидеть с детьми, не предложила сготовить и оставить на крыльце кастрюльку домашней еды, не поинтересовалась, не требуется ли мне помощь психолога, – да и слава богу, если честно. Если я собираюсь привести свой план в исполнение, мне нужно, чтобы все вокруг от меня отстали.

Но как могла появиться на свет Клов 2.0, если дети целыми днями засоряли собой каждый уголок моего сознания? Они ныли, умоляя дать вкусняшки или включить телик – все то, что я обычно запрещала, но в новых обстоятельствах начала раздавать свободно, чтобы выкроить несколько минут для себя и послушать подкасты о здоровье, которые вели женщины с волосами до пояса и неясными источниками дохода, получившие доступ к хроникам акаши[7] и развившие природную чувствительность, произрастающую из того факта, что они, по сути, были не людьми, а звездными семенами. Одна из них рассказывала о практике заземления, относительно простой для выполнения, но являющейся крайне эффективным инструментом выхода на высший уровень сознания, не говоря уже о том, что бесплатным, поэтому я вывернула для детей на ковер целую корзину деталей конструктора «Магна-тайлс» и прокралась на задний двор, где завалилась на спину в траве, раскинув руки в стороны. Я пыталась успокоить ум, наблюдая за быстрыми и ужасающими мыслями как за проплывающими мимо облаками, а электромагнитное поле Земли делало свое дело, выравнивая мое состояние.

Не прошло и десяти минут с начала практики, как дети выбежали на улицу и начали пинать разного веса и размера мячи, которые отскакивали в меня и пролетали над головой, и все это сопровождалось визгами и воплями. Я попыталась заставить себя глубже провалиться в медитативное состояние, хотя это в принципе невозможно. Парасимпатическую нервную систему насильно не активируешь. Но со стороны я, должно быть, выглядела восхитительно, медитируя, пока мои дети играют; возможно, вокруг этого навыка удастся выстроить свою новую идентичность. Например, пойти олдскульным путем, создать блог «Медитация для мам». Когда я выбирала жизнь, полную тайн, я, конечно, не думала, как это отразится на моем творческом развитии. Я часто мечтала писать, но у меня была только одна история, и я это знала. История, которую я никогда не смогу рассказать.

Из раздумий меня выдернул вопль боли младшего. Я села и увидела, что муж стоит надо мной, держа на руках нашего заплаканного мальчика.

– Клов, – сказал муж. Солнце светило сзади, отчего вместо головы у него было засвеченное пятно. – Клов, ау!

– Что? – психанула я.

– Ты видела, что произошло?

Глаза привыкли к свету. Свежая кровь окрашивала губы и зубы Ларка. Он обхватил отца за шею.

– Секунду назад с детьми все было в порядке. – Я встала и попыталась забрать ребенка из рук мужа.

– Хочу сисю, – грустно сказал Ларк, зарываясь лицом в отцовскую грудь. Это правда, что обычно я сдавалась в случае таких вавок. Но подкаст для родителей, который я слушала, сравнивал хорошую мать с невозмутимым капитаном океанского лайнера. Ларк должен понимать, что командир этого корабля – я. И «нет» значит «нет».

– Они вдвоем всего второй день, а уже кажется, что дела с твоей трансформацией из куколки продвигаются неважно, – заметил муж. – Может, настало время заново рассмотреть идею няни. – Он вытер кровь с губ Ларка своей рубашкой.

– Я заземляюсь. – Я ткнулась носом в Ларка. – Мама заземлялась, милый.

– Сестра кинула мячом мне в лицо.

– Нечаянно! – крикнула Нова из кухни, где пряталась, ощущая свою вину.

– Ты должна признать, что мне нужно работать и я не могу гасить пожары все лето. – Муж махнул рукой в сторону кабинета. Кабинета, в котором я иногда писала, точнее, пыталась писать, сидя за его столом и представляя, каково это – жить его жизнью: отсутствовать по восемь часов в день, продвигая вперед карьеру, не обременять себя заботами, но при этом наслаждаться всеми преимуществами и важными моментами родительства.

– Потушил один пожар и теперь считаешь себя героем-огнеборцем?

– Ладно. – Он спустил Ларка на землю, и тот тут же обнял его ногу. – Вижу, конструктивного разговора у нас не выйдет.

– Мне бы хоть минуту передыху, – попросила я. – Слишком много всего на уме.

– Например?

О, дружок, ты бы только знал.

– Иногда мне необходимо побыть одной. Это не значит, что теперь не пойми кто должен присматривать за моими детьми. Масса случаев злоупотреблений и ужасного обращения со стороны нянь. Новости почитай.

– Никогда не понимал твоего предубеждения против чужой помощи. Что, по-твоему, может случиться с детьми?

Смерть под колесами машины, взрыв газа, механическая асфиксия, растление, перелом шеи, психологическая травма, поражение электрическим током…

– Мы не можем позволить себе няню, – попробовала я закруглить разговор. Обычно это удавалось, потому что муж поддерживал любые предложения, создававшие впечатление, будто мы экономим деньги; кроме того, лучшей бесплатной помощницы по уходу за детьми, чем я, их мать, все равно не найти.

– Мы не можем себе позволить, чтобы наши дети поубивали друг друга, пока ты заземляешься.

Мне захотелось его ударить. Грань между людьми, которые действуют импульсивно, и теми, кто сдерживается, оказалась куда тоньше, чем сжатые в ниточку губы и улыбка, не достигающая глаз.

– Подумай насчет няни. Расспроси подруг. Просмотри доску объявлений в «Дарах земли», вдруг кто-то предлагает услуги. Ты сама говорила, что хочешь писать, ходить на свою йогу…

– Мою йогу? Ты не мог сформулировать еще более снисходительно?

– Просить помощи – не преступление. Многострадальная Марфа – не тот летний образ, который тебе пойдет.

– Только глянь, да ты силен в аллитерации!

– Моя мама считает, беда в том, что ты так и не нашла своего дела в жизни, а я ей возразил, что ты писательница, и она такая: да ладно, тогда почему она не пишет? И знаешь, в этом есть резон. Мне кажется, ты была бы намного счастливее, если бы…

– «Дары земли»! – закричал Ларк. – Хочу в «Дары земли»!

Ларк знал, что при малейших признаках расстройств мы сразу же едем в «Дары», и хотел успокоить мать, мой милый, добрый мальчик. Я взяла его за ручку.

– Ну и в чем заключалось дело жизни твоей матери? Разве она не была домохозяйкой, воспитывающей детей?

– Ну да, но вообще-то у нее было хобби – скрапбукинг. Она им действительно серьезно увлекалась. Ты вот не занимаешься тем, чего просит твоя артистическая душа, и теперь это плохо сказывается на всех нас.

– Мать сохранила твои брекеты, а потом переплавила их в серьги, которые носит до сих пор!

– Невозможно запретить душе то, чего она хочет.

Но в тот момент я думала не о своей артистической душе, а о том, что мне нужно время поразмыслить и составить план, иначе я просто-напросто не смогу написать ответ и убедить тебя и адвоката-феминистку не втягивать меня в это дело. Я четко осознавала, что у моей проблемы две стороны. Внешняя, которую ясно видел муж, – хрестоматийное материнское истощение, бурная потребность в независимости, которая начала выплескиваться через край, – и внутренняя, известная только мне, внезапная необходимость снова сбежать от собственного прошлого.

Обе проблемы решались наймом няни. Помощницы по дому. Я прижала руки к груди, которую распирало от нового прилива молока. Молоко, уходи!

– Может, ты и прав, – сказала я. В голове промелькнул образ женщины из «шевроле»: как она улыбалась моим детям, как напомнила мне тебя. – Я найду няню.

На следующий день муж скинул мне ссылки на профили нянь с сайтов вроде «забота. ком», в ответ я отправила эмодзи ножей рядом с маленькими ангелочками, а он – вопросительные знаки, после чего я пояснила, что не мечтаю попасть в криминальные новости, а он написал, что скорее представляет меня в сводке забавных происшествий дня. Он не понимал, что даже просто зайти на «забота. ком» для меня равносильно психическому потрясению, эквивалентному космическим перегрузкам: как выявить потенциальную склонность к насилию и халатности, основываясь на фотографиях в профиле, исключительно на интернет-флюидах? Преступный груз ответственности, который я держала в своих руках. И стыд, что не спросила у женщины из «шевроле» ни имени, ни номера телефона.

Вот как теперь их узнать? А ведь она могла оказаться профессиональной няней в поисках работы. Вдруг судьба послала мне навстречу нужного человека, а я все испортила, слишком ошеломленная твоим письмом, чтобы ухватиться за подаренную возможность. Муж прислал на мой телефон ссылку с новым профилем, с аватаркой в виде жабы в вязаном чепчике; хобби: атеизм и кулинарные шоу. «Кажется креативной», – добавил он.

Я швырнула телефон на диван, собираясь объездить все студии йоги в городе, чтобы срежиссировать еще одну встречу. Надо что-то сделать. Идея найма няни стала императивом, насущной потребностью, которую я больше не могла откладывать в долгий ящик. Твое письмо жгло меня, тянуло энергию из самых костей, взывало ко мне из глубочайшего потайного внутреннего кармана моего огромного экошопера «Баггу». Мне нужна была тишина, но не та, которой я добилась, отправив детей в подвал смотреть телешоу. Это была временная мера, и я все еще слышала их голоса. Их жизнь все еще зависела от меня. Мне требовалась более глубокая тишина, которой можно достичь только отделившись от детей. В определенном смысле, дорогая родительница, я была благодарна, что твое появление в моей жизни заставило меня пойти на шаг, который большинство матерей совершает с легкостью. Возможно даже, если взглянуть на ситуацию с противоположной стороны, это было проявлением твоей материнской заботы обо мне.

Солнце посылало лучи сквозь прозрачные кристаллы, висящие у меня на окнах, разбрасывая по полу и стенам солнечные зайчики. Я организовала себе душ, отправив Нову с раскраской в кабинет к отцу, а Ларка взяла с собой. Он скорбно смотрел на мою грудь. В тепле и влажности соски расслабились и обвисли, указывая на сток. Я не поняла, пописала или нет. Ларк заплакал, когда вода попала ему на лицо, потом снова заплакал, когда я сказала, что мы выходим. К тому времени, когда я обернула нас полотенцем, сделав «корзину», он уже смеялся, свернувшись калачиком; я крепко держала сыночка, сцепив пальцы у него под коленками, а он взял мое лицо в ладошки и уставился в глаза безо всякого смущения. Неужели мой отец в детстве был таким же мальчиком – чувствительным, ценящим близость превыше всего? Отец редко распространялся о себе. Его взгляд на вещи был однобоким. Детство у него было плохое, мать печальная, отец безумный. Он никогда не пояснял, что именно вкладывает в определение безумия или злости, печали или счастья, но ты, покачав головой, шепнула: «Не спрашивай». А потом, когда мы остались одни, пояснила: «Детство у него было ужасным, – и от твоих слов дрожь пробежала у меня по телу. – И даже не заставляй меня начинать про армию. Это как университет Лиги плюща для тех, кто бьет жену».

Я спросила, приходилось ли отцу убивать других людей, и ты ответила, что, по правде говоря, не хочешь этого знать. А я хотела.

Ларк разрушил корзинку из полотенца и помчался в свою комнату. Я слышала, как он колотит кубиками друг о друга, приговаривая: «Ты умрешь? Я умру!» В последнее время он стал зависать на теме смерти, но я не могла понять источник. «Источник – это ты, – шепнул мне внутренний голос. – Ты отравляешь их всех. Лучше просто сядь в отцовский “Джимми” и возвращайся туда, где тебе место». Я просчитывала биологическую связь между нами: твое тело обнимало мое, а тем временем внутри моих зачаточных яичников находились все яйцеклетки, которые я когда-либо произведу за жизнь. Ты выносила меня и дала жизнь двум моим детям. Мы были все вместе, пока мой отец бил тебя. «Умри, чувак!» – услышала я голос Ларка. Ни один из детей не спал мирно; выбираясь из постели в глухие часы после полуночи, они искали меня, крепко обнимали, шептали, что приснился кошмар, потея от страха. «Откуда взялись эти страхи?» – спрашивал их муж. А я молча прижимала детей к себе. Кое-какие идеи у меня были.

Хватит с меня. Я метнулась к ноутбуку и нажала на всплывающее окошко с картинкой дорогой помады от экологически чистого косметического бренда, чья таргетированная реклама буквально преследовала меня в соцсетях. Тон помады оказался темнее моего обычного, и только после того, как я благополучно ее купила, я поняла, что именно такой цвет ты носила с почти религиозной приверженностью: номер 457, «Дикая орхидея» от «Ревлон». Цвет, который был отпечатан на каждой чашке, а часто и у тебя на зубах. Цвет твоих губ, когда я в последний раз видела тебя, твой открытый рот, разрываемый воем.

– Мне кажется, ты чем-то расстроена, – сказал муж в тот вечер, когда дети были уложены спать. Его голос звучал отстраненно. Он прижал меня к груди. – Чего ты хочешь? Может, чего-нибудь вкусненького?

Меня успокаивала надежность его тела рядом; я знала, что по первой же просьбе он оденется и съездит в «Дары земли» за сыроедческим десертом и привезет мне кусочек веганского чизкейка. И все это я могу потерять к концу лета. Могу и потеряю.

– Меня слишком захватило придумывание сюжета романа, который я хочу написать. Своего рода триллер.

– Правда? – удивился муж. Казалось, он был рад это слышать. Мне достался по-настоящему поддерживающий супруг, именем которого, если я когда-нибудь напишу книгу, можно заключить список благодарностей: «И спасибо тебе, милый, – тому, кто верил в меня с первого дня!»

Я кивнула, ворочаясь между простынями.

– Если я выгляжу рассеянной, то поверь: я глубоко погружена в творческий процесс.

– Видишь, даже одна мысль о няне начинает менять для тебя ситуацию к лучшему. Только представь, сколько ты сможешь написать!

Тут он не ошибся. Я писала до поздней ночи, так что даже яркость экрана ноутбука, которому я не давала перейти в сон, снизилась, переключившись в ночной режим. А до этого я весь день сочиняла в уме – вот только не роман. Я писала тебе, дорогая родительница. Я должна была открыть тебе глаза, заставить понять, что лучше оставить все как есть. Отпустить меня навсегда, окончательно. Мы ведь можем просто отпустить друг друга, разве не так?

Муж уснул через несколько минут, руки, обнимающие меня, потяжелели, стояк подрагивал, упираясь мне в спину. Стояк умилял: он сохранялся при любых обстоятельствах, независимо от того, в каком состоянии я была и сколько бы ночей мы ни спали в одной постели. Но, несмотря на умиление, он представлял собой потребность, которую нужно было удовлетворять. Я отодвинулась, и муж тут же снова ко мне притерся. Его языком любви были прикосновения. Моим – секреты.

Я пролистывала фотографии на своем телефоне, задержавшись на селфи, когда кормила Ларка грудью в последний раз. Я отредактировала освещение, вырезала бардак в углу комнаты и высветлила волосы, скрывающие мое лицо. От мордашки Ларка была видна только бровь и длинные ресницы на круглой щечке. Я никогда не показывала наши лица в социальных сетях. Никаких идентифицирующих признаков, никогда, но, несмотря на анонимность, мне удалось набрать почти сорок тысяч подписчиков за последние несколько лет. После рождения Новы я научилась играть с хештегами – а чем еще заняться, будучи привязанной к креслу-качалке в любое время дня и ночи, пока я кормила дочку грудью, – и мамы-подписчицы повалили толпами: #неспешноеродительство, #чистоедетство, #родители-не-в-Сети, #пустьониподольшебудутмаленькими.

Не знаю, что заставило меня добавить такие теги в мои посты, за исключением того, что, когда я нажала на один из них, меня утянуло сквозь волшебный портал в мир, где каждая картинка отвечала моим фантазиям о том, как должны выглядеть безопасность и нормальность, и я хотела быть частью этого. Я, возможно, понятия не имела, как жить в семье, но телефон показывал, что я хорошо справляюсь, что мое существование похоже на жизнь других людей – жизнь, которой я бы наслаждалась. В моем рейтинге средств самоуспокоения теги сравнялись с философией осознанного потребления, бережливой модой и магазинами полезных продуктов.

Я сделала подпись к фотографии: «Кто-то закончил кормить грудью!» – добавила хештеги #горькосладкоечувство, #неспешноедетство, #кормитекакхотите.

Последний требовался обязательно, чтобы не обидеть адептов искусственного вскармливания, иначе подписчицы меня зашеймили бы. В то время как в реальной жизни я беспокоилась, что порчу детей своим воспитанием, мне удавалось максимально инклюзивно и правильно освещать тему материнства в соцсетях.

Я тщательно продумывала наполнение своего профиля, представляя, что ты могла бы о нем подумать. Мне хотелось, чтобы он отражал лишь крохотные осколки моего жизненного опыта. Поначалу страница была заполнена пейзажами, реками и фотографиями моей руки в руке мужа, но постепенно профиль превращался в тщательно подобранную коллекцию отредактированных и художественно оформленных работ на тему материнства: фотографий с подписями, которые были слегка самоуничижительными, но в основном воодушевляющими. Я постила множество живописных лесов и моих детей, сфотографированных со спины, пока они бежали по узким грунтовым тропкам.

Теперь мне было необходимо подтверждение от незнакомок из интернета, что я выбираю полезные продукты, самые безопасные и проверенные витамины, биоразлагаемые шампуни, правильные бренды платьев в сельском стиле, чье производство не вредит окружающей среде. Просто купить сарафан из органического хлопка было уже недостаточно: хлопок полагалось выращивать на регенеративной ферме и вручную окрашивать растительными красителями. И сарафану следовало быть компостируемым. Ведь тебя не было рядом, чтобы дать мне совет, дорогая родительница. Признаюсь, когда я прочитала твое письмо, на меня хлынул целый поток чувств: ужас, трепет, гнев, любовь, моя бестолковая, необузданная преданность, но в числе прочих и еще одно – «какого хрена?». Ты ни разу не поинтересовалась, как у меня дела.

Ответы на пост об отлучении от груди посыпались быстро – поздравительные, ошеломленные, что я так долго продолжала кормить Ларка, хотя он вышел из младенческого возраста. Правда, один комментатор написал: «Теперь он вырастет мужиком с фиксацией на сиськах», а другой, с пацификом на аватарке, выдал: «Правильно, ты ведь женщина, а не корова». Но их слова не имели значения на фоне приятных комментариев и милых маленьких сердечек. Но потом с аккаунта без фото мне написала МамаКэнди291: «Остерегайся постлактационного расстройства! Желаю удачи, потому что меня оно накрыло конкретно. Надеюсь, тебя пронесет. А если нет, то бог в помощь».

Постлактационное расстройство? Что она имела в виду? Может, именно из-за этого, прекратив кормить Ларка грудью, я начала навязчиво гуглить статистику риска смерти ребенка от менингита, относительно редкого заболевания, ни малейших симптомов которого у моих детей в настоящее время не наблюдалось? А как насчет недавно обострившейся озабоченности металлическими столовыми приборами и розетками? У меня в планах было заменить столовое серебро бамбуковыми вилко-ложками – я была в шоке, что не сделала этого много лет назад! Возможно, сужая кольцо, по которому кружили мысли, ум зациклился чересчур сильно даже по моим меркам. Каковы были гребаные шансы, что в тот же день, когда я решу отнять ребенка от груди, мне придет письмо от тебя? Оно, безусловно, повергло меня в отчаяние, но теперь, вдобавок ко всему, мне еще придется бороться со вполне реальной гормональной перестройкой после завершения грудного вскармливания? Отлично! Никто не предупреждал меня, что такое может случиться. О послеродовой тревожности я знала, но о постлактационной?

Профиль МамаКэнди оказался закрытым. Я вернулась к своей фотографии, чтобы посмотреть, не добавила ли она какие-нибудь подробности, но даже первоначальный комментарий исчез. Я попыталась вернуться к ее профилю, но он затерялся среди других бесчисленных МамаКэнди мира. Я подумала, не явился ли комментарий плодом моего воображения, и пришла в ужас.

Чтобы успокоиться, я приняла большую дозу магния, но потом, борясь с расслаблением, которое он принес, вбила в гугл запрос «можно ли умереть от слишком большого количества магния». А когда новый день заявил о себе, пробиваясь светом сквозь жалюзи, я очутилась в куда более опасном месте – месте, которое запрещала себе посещать долгие годы. Я окунулась в грязный мир посвященных нам заголовков, многочисленных статей, досок объявлений и фоторепортажей, главной темой которых была смерть моего отца.

Все это время они существовали в паре кликов от меня – версия за версией нашей истории, и ни одна из них не могла, нет, попросту не хотела запечатлеть правду. Помимо нежелания впускать в свою жизнь энергию прошлого, я никогда не читала о нас еще и потому, что знала: отца представят безвинной жертвой, а вина полностью падет на тебя: «Ужасная трагедия», «Хладнокровно убит отец семейства», «Женщина сбросила с балкона невиновного мужа», «Справедливость восторжествовала: чокнутая баба получила пожизненный срок».

Я очистила историю поиска. Спустилась в кухню, заварила себе чашку чая, считая минуты до открытия Портлендской клиники акушерства и гинекологии.

– Какая у вас проблема? – спросила работница регистратуры.

– У меня плохая реакция.

– На что?

– На убийство моего отца.

– Простите, связь пропадает, – сказал голос в телефоне.

Я посмотрела на экран и убедилась, что таймер отсчитывает время звонка. Я действительно говорю по телефону. И на самом деле только что это сказала.

– Алло, вы еще здесь?

– Отлучение от груди. Извините. У меня проблема с отлучением от груди. Думаю, у меня на него аллергия.

По телефону раздался тихий вздох, который ничуть не успокоил, наоборот.

– Я вас запишу, но вряд ли такая реакция возможна с клинической точки зрения.

– Послушайте, – взмолилась я, – ситуация чрезвычайная.

В новостях сообщили, что ты его толкнула. Набросилась в бешенстве, и толчок оказался настолько сильным, что он перевалился через перила ланаи[8] и отправился вниз через тридцать три этажа навстречу мгновенной смерти. Эти подробности сопровождались фотографией отца, похожего на Кенни Роджерса времен 1970-х, держащего на руках меня, пухленькую малышку. Дело преподносили так, будто отец мирно пил на ланаи холодный чай, а ты умышленно застала его врасплох. Ни логически, ни физически ни одно утверждение журналистов не имело смысла. Неужели никто не подумал разобраться, как крупного человека вроде отца могла перекинуть через перила слабая маленькая женщина? Если, конечно, он изначально не балансировал на краю… Газетчики не знали, что это был один из его любимых способов пытать тебя: ты должна была всегда сохранять бдительность, всегда держаться настороже, иначе, если разозлишь его сильнее обычного, он спрыгнет. Конечно, только после того, как столкнет вниз тебя.

Высотное здание само по себе было для отца методом контроля, постоянным источником угрозы, которую можно осуществить в любой момент.

– Темный попутчик завладел мной, Альма, – говорил отец. Ты старалась держаться от него на расстоянии, когда он начинал в хаотичном ритме запрыгивать на бетонный выступ и спрыгивать вниз, на пол ланаи, потом снова на парапет. Уговаривая отца образумиться, нужно было стоять не слишком далеко, но и не подходить слишком близко, чтобы оставаться вне досягаемости. Этот чертов бетонный бортик был не шире десяти дюймов, да и то с натяжкой. Когда мы только въехали, хозяин сразу предупредил: каким бы заманчивым это ни казалось, лучше не ставить на парапет комнатные растения, поскольку за эти годы слишком много горшков снесло во время штормов, едва не убив идущих внизу пешеходов. Я представила, как отец падает, что произойдет с его телом, венами и сосудами, твердой костной и мышечной массой: у тела не было выбора, кроме как превратиться в кашу при ударе.

– Единственный путь, чтобы избавиться от всего разом, – говорил отец, сидя на парапете, свесив одну ногу наружу и глядя на море, как будто оно содержало ответ. – Единственный путь.

А ты в это время плакала и умоляла:

– Спустись, пожалуйста, прошу тебя, вернись в дом, мы любим тебя, ты нам нужен.

Он уверял, что постоянно грезит о том, чтобы спрыгнуть:

– Тебе с твоей мамой понравилось бы, ведь так?

Но со временем его мечта разрослась до того, что мы должны шагнуть с парапета все вместе и окончательно положить конец нашим страданиям. Финальный акт любви.

В статьях тебя пренебрежительно называли официанткой, но у тебя было много профессий. Ты была матерью на полной занятости, а еще менеджером смерти. Да, вся гигантская работа, которую мы в течение долгих лет проделывали, чтобы предотвратить смерть – мою, твою, отцовскую, – осталась полностью за кадром. Когда я была маленькой, ты обклеивала квартиру записками красной ручкой на уровне моего роста, ниже поля зрения взрослого: «Позвони 911» – и наказала мне набрать этот номер, если дела пойдут совсем плохо. Об этом в статьях тоже нет ни единого упоминания. А когда я думаю, что ты всего лишь хотела ходить в вечернюю школу для взрослых и брать уроки писательского мастерства… Ты видишь, дорогая родительница, почему мне проще было вообще о тебе не думать.

И не будем забывать о самой загадочной части истории: про дочь-подростка, которая исчезла в ночь инцидента. Форумы о реальных преступлениях ломились от сообщений, полных конспиративных теорий, что ты была причастна и к моему исчезновению: мать сошла с ума, убила мужа, а заодно и ребенка. Я исчезла, не оставив следов, предположительно погибла, и в конечном счете, к моему облегчению, обо мне забыли почти все, кроме нескольких преданных расследованию фанатиков, которые время от времени появлялись в Сети с роликами «Что случилось с Каллой Лили?», всегда с ненормальным голодным блеском в глазах.

Но в основном статьи паразитировали на одной теме, поскольку в бардачке отца нашли информационную брошюру с заголовком «Синдром избитого мужа – что нужно предпринять, если вы обнаружили его у себя. Такое случается не только с женщинами!», и дальше заметка превращалась в предостережение для мужчин: «Опасайтесь стать жертвой черной вдовы!» Фотографии, которые отбирали для подобных статей, были на редкость любопытны. Твое лицо, раскрашенное в зеленый цвет на Хеллоуин, когда я упросила тебя нарядиться ведьмой в пару к моему костюму принцессы. Высокая черная шляпа с полями из магазина «Всё за доллар» и простая черная рубашка с нарисованной тыквой-фонарем, рука, развернутая так, будто ты колдуешь. Так ты обычно жестикулировала, когда читала мне сказку на ночь. За головой у тебя видна моя наволочка в цветочек, но кто станет ее рассматривать, когда на первом плане твои красивые карие глаза, полуопущенные густые ресницы: по-видимому, ты смотришь в книжку. Рука вскинута, закрывая лицо. Тебе не понравилось, что отец тебя фотографирует. Ты чувствовала себя некрасивой, смущалась синяков. Но в тот раз отец успел поймать выражение, прежде чем ты успела возразить. И сейчас, спустя столько лет, я поражена простой истиной, заметной на экране: мы в этом смысле одинаковы, нам обеим нужна мать, и нет никакого способа удовлетворить эту потребность.

Но большинство людей, вероятно посмотрев на фотографию, увидят грустное, пусть и красивое лицо. И какие привилегии дала тебе красота? Она лишь помогла растоптать тебя.

Никто не сообщил в прессу, что отец не поверил, когда у тебя начались роды, и соседу пришлось везти тебя до самого Фресно, ближайшего к нашему маленькому горному поселку большого города, и высадить у главного входа больницы Святой Агнессы. Отец не позволял тебе посещать дородовые приемы у гинеколога, поэтому ты не знала ни самой больницы, ни врачей, которые там работают. Между схватками ты позвонила мужу в забегаловку «Баржа», зная, что он будет там. Пожаловалась, что забыла дома кассету Аниты Бейкер; ничего другого ты не хотела, только слушать голос Аниты, пока раскачивалась, тряслась и стонала в родовых муках. Отец поклялся привезти кассету, но, когда явился, ничего не привез, а тебе уже разрезали живот, и мне был почти день от роду. Отец был пьян и сказал: «Молись, чтобы этот ребенок был похож на меня, шлюха».

«Добро пожаловать в мир, малышка!» – написала милая медсестра маркером на стираемой дощечке на двери нашей палаты.

По твоим словам, дни, пока ты восстанавливалась после кесарева сечения, были самыми мирными в твоей жизни. Мы жили одни, медсестры приносили еду, достойную пятизвездочного курорта. После первого же выступления отца ему наотрез отказали в посещениях. А тебе предложили встречу с социальным работником.

Придя, она первым делом спросила, причинял ли он тебе боль, чувствовала ли ты себя дома в безопасности. «Как вы считаете, он может навредить ребенку?»

Ты подумала: вот он, мой шанс сбежать. Но уже тогда ты верила, что не существует такого понятия, как спасение, пока вы оба живы. К тому же у тебя появился новый страх: а вдруг ребенка отберут? Увидят, что жить, кроме как с мужем, тебе негде и что другой работы, кроме как официанткой, тебе не найти, да и как вообще ты сможешь работать с новорожденным младенцем на руках? Если бы ты призналась, насколько на самом деле все плохо, меня, конечно же, отдали бы хорошей бездетной паре. И где бы ты после этого оказалась? Снова с ним, одна. Сейчас ты хотя бы не была одна. Ты прижимала к груди меня – ребенка, который, как ты надеялась, все изменит. И сказала: «Он никогда в жизни нас не обидит».

Это был не первый раз, когда ты солгала ради моего отца, но первый, когда твоя ложь была записана, положив начало годам документирования «преступлений», которые позже будут тебе инкриминированы. Но еще раньше твоя ложь навсегда связала нас общими секретами. С самого первого дня на земле мне суждено было стать главным свидетелем твоей боли.

В новостях не сообщили, что мой отец избивал тебя через регулярные промежутки времени с тех самых пор, как вы начали встречаться, с твоих девятнадцати лет. Твою родную мать тоже избивал муж, и ты поклялась, что с тобой такого никогда не случится. Ты была уверена, что научена родительским примером. Ты ненавидела мать и любила отца, потому что, как ты объяснила, хоть у вас и случались ужасные времена, он всегда умудрялся выбраться из них живым и веселым. Способным вовремя сказать, что любит тебя. А вот депрессия матери была безграничной, вневременной, бесконечной. Именно твой отец загнал ее в депрессию, это была его вина, но ты знала: когда его внимание фокусируется на тебе, когда он обращает к тебе сияющее любовью лицо, ты начинаешь светиться изнутри. И в результате только злилась на мать, которая терпит побои: космическая по тупости ирония. Думаю, ты рассказала мне правду для того, чтобы я не возненавидела тебя, не начала отдавать предпочтение отцу. Чтобы всегда помнила, какое он на самом деле чудовище, и никогда тебя не бросила.

Ты любила рассказывать мне, что за все девять месяцев, когда я была у тебя внутри, отец ни разу не ударил тебя по животу. Преподносила это как проявление любви.

До Гавайев мы жили в горах над Фресно в небольшом бежевом жилом комплексе под названием «Сосны», позади которого высился скалистый холм, полный тощих диких собак, которые ночью бродили по дорогам. В основном в маленьком городишке жили шахтеры и женщины, которые их обслуживали: кормили, поили, спали с ними. Ты работала в баре. Его ты заприметила однажды вечером: свежее лицо. Кожа у него пока еще выглядела чистой. Вы встретились взглядами, а потом он подкатил к тебе. Он был старше, имел череду сумасшедших бывших и репутацию ловеласа. Вы всю ночь вместе нюхали кокаин, а уже на следующий день стали парочкой. Когда в шахте случился обвал и ему переломало ребра и чуть не убило, он сказал тебе, что ему явилось видение: вам суждено быть вместе навсегда, и еще он видел белокурого ребенка, девочку. Ты уже была беременна мной, но еще не знала об этом. «Я не могла оставить его, раз уж в его видении была ты, – говорила ты, задумчиво глядя в зеркало, пока наносила помаду оттенка «Дикая орхидея». – Не могла лишить его отцовства».

Мне было лет десять, когда приятель отца Каддлс уговорил его поехать на Гавайи, чтобы принять участие в большом проекте, поработать на строительстве нового автомобильного туннеля через хребет Коолау. У отца был математический склад ума, там он мог бы дослужиться до прораба, если дела на работе пойдут хорошо, и впервые получал шанс покинуть Центральную Калифорнию. Каддлс писал отцу письма о своей новой жизни в квартире высотного дома в Вайкики и как они с женой, Шугар-Куки, обожают виды, открывающиеся на океан: боже, виды просто потрясные. Он даже прислал фотографию, на которой они с Куки позируют на ланаи, а позади расстилается бесконечный синий простор. «Давай, Эс-Ди!» – гласила надпись на обороте карточки. Эс-Ди – так шахтеры звали отца, но это были не его настоящие инициалы, а сокращение от прозвища Спайдер Дик. «Ненавижу эту его татуировку, – говорила ты. – Прямо на члене! Представляешь? В любом случае не распространяйся об этом, а то люди подумают, что твой папа какой-то фрик».

Я и не распространялась. Долгое время я слушалась тебя во всем.

Помню, как рассматривала фотографию Куки и Каддлса. Они и правда выглядели счастливыми, вскинув руки в незнакомом жесте.

– Что он означает? – спросила я тебя.

– Если это не поднятый вверх большой палец или знак победы, то понятия не имею.

– Расслабься, – сказал отец. – На Гавайях все так делают. – Он поднял мизинец и большой палец вверх, слегка покрутив запястьем. Я повторила жест, и отец ласково щелкнул меня по носу. Заметив, что ты смотришь на нас, я инстинктивно отодвинулась. Мне было известно, что ты собираешь в копилку вот такие счастливые моменты, чтобы позже использовать их в качестве аргумента, почему мы не можем от него уехать.

Но вдруг теперь, с появлением Гавайев на горизонте, отец тоже научится расслабляться, вести ненапряжный образ жизни и больше никогда не бить жену? В последнее время дела пошли хуже. Он перестал выпускать тебя из дома. Запретил работать официанткой. Был убежден, что ты спишь с горцами, с парнями на автозаправке, с несуществующими мужчинами, созданными его воображением. Он покрывал твое тело темным цветением роз. По утрам ты кашляла кровью. Но Гавайи… в таком прекрасном месте все будет по-другому.

Как только перевод подтвердили, ты изо всех сил старалась получить жилье на нижних этажах, как можно ближе к земле, но отец был одержим видами. Чем выше, тем лучше, сказал он по телефону отделу кадров; устроит такое же размещение, как у Каддлсов. Ты перезвонила кадровикам, когда отец отправился праздновать в бар, и просила, а потом умоляла, чтобы вас не селили в высотке. Прикрывалась тем, что у тебя ребенок. «Разве вы не слышали песню “Слезы на небесах”? Сын Клэптона выпал из окна. Это может случиться с любым малышом».

На первый этаж, сказала мне ты, можно с легкостью закатить каталку, на первом этаже снаружи есть пешеходное движение: люди, которые услышат крики. Лишняя причина не затевать драку. Вероятность общественного вмешательства, как ты выразилась. Как будто нахождение на публике могло защитить нас! В горах, можно сказать, не было никакого общественного вмешательства, хотя мы все же учитывали его, собираясь появиться в публичных местах вместе с отцом. Но какое уж там общество, если мы проводили день на озере или решали перекусить в дорожной закусочной. Ты искренне считала, что отец одержим демоном. Что ему самому насилие не присуще. И он всецело одобрял идею, будто его злость приходит извне и все мы обязаны бороться с ней до победного конца. Он даже согласился пойти к целительнице, прежде чем мы отправимся на Гавайи, чтобы навсегда избавиться от своего темного попутчика, оставить его позади, в Калифорнии.

Мы ждали отца возле трейлера целительницы, напряженно прислушиваясь к тому, что происходит внутри. Ты бросала на меня долгие взгляды каждые несколько минут, скрестив пальцы. Несколько раз мне показалось, что я слышала, как у отца вырвалось рыдание. Мы надели чистые сарафаны в этот благословенный день его преображения, ты даже позволила мне слегка подкрасить губы твоей помадой. Если все пройдет хорошо, сказала ты, все вместе поедем в мексиканский ресторанчик во Фресно. Я смогу заказать орчату. А еще ты слышала, будто там подают жареное мороженое.

Но отец вышел с перекошенным от злости лицом: «Еще одна чокнутая баба, которая несет чушь».

Ты потрусила за ним к машине, точно побитая собака, но я будто приклеилась к трейлеру. А если я просто не пойду? Может, просто юркнуть в трейлер к целительнице? Забыть тебя, оставить наедине с ним. Вдруг ты не заметишь, что я не села в машину, и вы уедете без меня?

Женщина-целительница настороженно выглянула из своего окошка. Она меня не увидела, не спасла. Вместо этого устремила взгляд на машину отца, коснулась пальцами виска и закрыла глаза. Что это было, проклятие или благословение?

Где бы я ни находилась, одиночество всегда было при мне. Я и сейчас его чувствую, словно пережитое создало барьер между мной и живым миром, и я ничего не могу поделать: не придумали еще витаминных добавок или медитаций с образом внутреннего ребенка, которым хватило бы силы и глубины обрушить этот барьер. Впрочем, я не оставляю попыток. Но в тот день сдалась и села в машину.

Отец открыл бардачок, достал пистолет и приставил к своей голове.

– Хочешь, чтобы я это сделал? Признай, что хочешь, Альма!

Так продолжалось некоторое время, ты умоляла его убрать пистолет, я скорчилась на полу между сиденьями, как ты меня научила. Наконец он положил пистолет на колени и рванул окольными дорогами домой.

– Что случилось? – спросила я тебя позже тем же вечером, после того как отец сбежал в «Баржу», чтобы напиться.

– Ясно что, – сказала ты, осторожно ощупывая новую рану на лице, – целительница оказалась мошенницей.

Несколько дней ты пролежала в постели, пока отец спокойно собирал наши вещи.

– Гавайи, – повторял он назидательным тоном, пока я наблюдала, как он обертывает пузырчатой пленкой дешевую посуду, которую обычно бил без счета. – На Гавайях все будет по-другому.

В первый раз, когда мы вошли в квартиру на тридцать третьем этаже многоквартирного небоскреба «Лани» – «небеса» по-гавайски, – я ожидала, что облака залетят к нам в окно. Ты мерила шагами новые комнаты и повторяла:

– На такой высоте меня укачивает от морской болезни.

– Нет, – поправила я тебя, пытаясь охватить взглядом необъятную синеву, – тебя укачивает от небесной болезни.

Это была простенькая квартира, застрявшая в семидесятых; на полу ковер с местами вытертым ворсом, кое-где закапанным свечным воском, склеившим шерстинки. Отец влюбился в нее мгновенно. Он выкурил сигарету на ланаи, прислонившись к бетонному, ему по пояс парапету и наслаждаясь видом на море, точь-в-точь как на фотографии Каддлса, и не обращая никакого внимания на высоту, которая заставляла наши внутренности сжиматься. Он то и дело целовал тебя в макушку, все грехи Калифорнии были забыты. Крутил одну и ту же песню снова и снова, пока уговаривал две упаковки по шесть банок пива: «Не говори моему сердцу, моему больному, разбитому сердцу…» – перематывал назад и включал заново, кружа меня по комнате. Он так широко улыбался, что я увидела блеск его задних золотых коронок, когда он сказал:

– Это рай.

Даже ты не могла этого отрицать: несмотря на высокий этаж, ты была полна надежд.

В день первой рабочей смены отца ты сказала ему, что мы останемся дома и займемся уборкой, но он был в хорошем настроении и разрешил исследовать окрестности, если появится такое желание. У тебя уже было назначено на следующий день собеседование в сети ресторанов «Мари Каллендер», где сказали, что в случае приема на работу тебе полагается один бесплатный пирог в неделю. Отец, конечно, не хотел, чтобы ты работала, но, поскольку он регулярно оставлял всю зарплату в баре, мы нуждались в каждом центе, который могли получить. Дневная работа в «нищебродской столовке», как он обозвал ресторан, где подают домашние пироги, представляла, с его точки зрения, низкий уровень угрозы и позволяла тебе чем-то заняться, пока я была в школе. Я еще не успела прийти в себя, переполненная восторгом от экзотических пирогов с ки-лаймом, банановых десертов и лимонных безе, очарованная новым местом, а теперь и неожиданной возможностью его исследовать.

Отец посмотрел на меня и сказал:

– Присматривай за матерью.

Вот тогда-то и произошел сдвиг в наших отношениях, небольшой, но ощутимый: на Гавайях он впервые увидел меня по-другому. Возможно, как равную, как новую надежную опору в нашей дисфункциональной, будто колченогая табуретка, семье. В тот момент я восприняла это как позитивный знак.

На пляж, на пляж, умоляла я тебя, но ты сказала, что для нас важнее сначала заручиться поддержкой общественности, пройтись по этажам, познакомиться с соседями. Если они будут нас знать, то, возможно, позже почувствуют себя обязанными позвать на помощь, если что-то случится. И если нам повезет, сказала ты, рядом найдется другая женщина, которая действительно сможет выступить на нашей стороне, если дела пойдут совсем плохо.

– Будем надеяться на мать-одиночку, – сказала ты. Мы шли держась за руки, как часто делали, когда отца не было рядом.

– Почему именно мать-одиночку? – спросила я.

– Частично причиной того, что в Калифорнии было так плохо, стало почти полное отсутствие поблизости других матерей. Матери без мужей способны воспринимать вещи по-другому. Они могут горы свернуть.

Шугар-Куки жила в другом высотном здании на той же улице, и это как раз было к лучшему.

– Не возьмусь утверждать, что все жены шахтеров – дуры. Но конкретно эта, – ты указала на себя, – что ж, ей уже ничем не поможешь.

Мне нравилось, когда ты так говорила. Рядом с отцом ты чаще всего вела себя тихо, со всем соглашалась и была готова подстроиться под любое мнение, которое он высказывал по определенной теме. Но когда мы были одни, я могла видеть тебя настоящую, с присущими тебе задором, юмором и хитростью. Проблеск того, какой ты могла бы быть, если бы не он. Свойства характера, которые, вероятно, и заставили его изначально в тебя влюбиться.

Мы еще раз окинули взглядом тридцать второй этаж и уже направлялись к лестнице, чтобы спуститься на тридцать первый, когда из одной квартиры вышла женщина. Ты ткнула меня под ребра.

– Давай, – прошипела ты.

Я подбежала к соседке в своем махровом фиолетовом платьице и выпалила:

– Привет! Меня зовут Калла Лили. А вас?

Ты догнала меня и, притворно запыхавшись, начала извиняться:

– О боже, простите, она у меня такая общительная. Мы не хотели вас беспокоить. – Ты представила нас, объяснила, что мы только что приехали из Калифорнии и пока никого здесь не знаем. Женщина была крошечной; платье-мешок до щиколоток с развевающимися рукавами, идеальная осанка, тонкие темные волосы длиной до плеч отрезаны будто по линеечке, и такая же геометрически правильная короткая челка. Пока я смотрела на нее, в голове промелькнуло: «болезнь». Она оглядела тебя, твои калифорнийские синяки, которые к тому времени пожелтели, а тот, что на щеке, и вовсе стал еле заметен, но я могла поклясться, что его она тоже засекла. На протяжении разговора взгляд ее нервно метался от двери в квартиру к дверям лифта.

– Она скоро проснется, – сказала соседка. – Мне нужно успеть сделать покупки.

– О, младенец? – спросила ты.

– Все равно что младенец. – Она посмотрела на меня. – Но нет. На самом деле дочка, пожалуй, примерно твоего возраста. Сколько тебе лет?

В горах у меня было немного друзей. Мне не разрешалось заходить к кому-нибудь домой поиграть после школы, потому что отец был убежден, что «вокруг слишком много чокнутых». И к нам домой никому не разрешали приходить по той же причине: потому что мой отец тоже был чокнутым. Но на Гавайях, пообещал он, если я буду хорошо себя вести, мне дадут больше свободы. Мысль о том, что под нами живет девочка моего возраста, взволновала меня: место, куда можно пойти, где спрятаться, другой человек, с которым можно сравнить взгляд на мир.

– Десять, – ответила я.

– Да, моей дочери тоже десять. Почти одиннадцать. Но, в отличие от тебя, она нездорова. Забота о ней – единственная миссия, которую богиня возложила на меня, и я намерена исполнить ее.

– А что с вашей дочкой? – спросила я вслух, а про себя подумала: «Какая еще богиня?», но решила оставить выяснения до другого раза.

Женщина напряглась, словно приготовилась сразиться с сильным порывом ветра.

– Вообще-то, это очень личный вопрос.

– Простите, мне так… – начала ты, но соседка продолжила говорить.

– Она очень больной ребенок. У нее слабый иммунитет, и она родилась с редкой – ну то есть о-о-очень редкой – болезнью, которая вызывает внутренние поражения, из-за чего у нее нарушено нормальное функционирование почти всех жизненно важных органов.

Ты прижала руку к сердцу.

– Ох, бедняжка!

– А как насчет меня? Моей жизни, каждую секунду. Это такая ответственность.

– Ни одна мать не должна видеть, как ее ребенок страдает, – сказала ты. – Не представляю, сколько вам пришлось пережить. Вы просто ангел.

Женщина немного расслабилась и сжала тебе руку. Ты положила свою ладонь поверх ее и слегка похлопала. Она была ниже ростом, но, задрав голову, заглянула тебе прямо в глаза.

– Видите, – сказала она, – вы понимаете, с чем нам, женщинам, приходится сталкиваться.

Мне не нравилось растущее напряжение. Черт, я просто хотела пойти на пляж с другим ребенком.

– А она может играть? – влезла я. Ну насколько она может быть больна, в самом-то деле? Мне хотелось завести подругу. Я уже все решила.

– Дорогая, – сказала ты мне, – мы ведь даже не знаем, как зовут эту милую женщину. Простите, у Каллы Лили столько энергии.

Женщина окинула меня взглядом.

– Я Кристина, – наконец сказала она. – Недавно переносила вирусные заболевания?

– Я никогда не болею, – возразила я и поняла, что отчасти это правда. Когда мне было болеть рядом с такими родителями?

Ты была заворожена этой новой женщиной. Нервная и резкая, она все же – думаю, ты тоже тогда это почувствовала – ощущалась родной до мозга костей. Я чувствовала, как ее дочь тянется ко мне из-за закрытой двери. Мы все видели смерть, но ходили среди живых.

Кристина улыбнулась, обнажив зубы с синеватым отливом. Она вытащила емкость с темной жидкостью из корзины для покупок, встряхнула, а затем сделала большой глоток. Ты не пила с тех пор, как мы высадились на острове, потому что дала мне обещание, что будешь сохранять бдительность и ясность ума. Ты уставилась на напиток. Я молилась, чтобы это оказалось не вино, чтобы новая знакомая не была пьяницей.

– Виноградный сок, – пояснила она, глядя на меня. – Я его просто обожаю. Никак не могу напиться вволю. Он дает мне необходимый прилив сил, чтобы заботиться о дочке.

– Что ж, нам всем время от времени требуется небольшая подзарядка, – сказала ты.

– У тебя есть мужчина? – спросила Кристина. – Держу пари, что да, у такой-то красотки. Таких не бросают. И ты! – Она ухватила меня за подбородок липкой рукой. – Ты похожа на кого-то, но точно не на свою маму. Наверное, вылитый папаша. Наверняка он тоже красавчик. Но настоящий вопрос в том, – произнесла она, снова оглядываясь на свою дверь, – хороший ли он человек. Хорошие мужчины редкость. В природе почти не встречаются. Большинство женщин спят с врагом. Так как? Он хороший? – Она почему-то посмотрела на меня. Я повернулась к тебе. Не хотела испортить момент.

– Нет, – сказала ты и храбро улыбнулась. – Он не такой.

После этого Кристина стала твоей лучшей подругой. А ее дочь, девочка за дверью, – моей.

Я сидела на смотровом столе в гинекологической клинике и объясняла свою неотложную проблему женщине, которая когда-то пальцами раздвинула мне шейку матки, когда я застряла на раскрытии в восемь сантиметров с Новой; женщине, которая держала на руках Ларка в первые секунды его жизни и сочла, что цвет его кожи выглядит слишком «сумеречным», после чего ему назначили кислород, потому что он вдохнул меконий; она похлопывала меня по спине, когда я звала тебя, проходя через схватки.

Я говорила с ней особым кодом, сосредоточившись на главном – ощущениях в моем физическом теле, – и надеялась, что она сможет расшифровать, о чем речь на самом деле: глубокий колодец, в котором так долго хранилась сдерживаемая ярость, направленная на каждого мужчину, который избил или убил женщину и остался безнаказанным, наконец переполнился. Даже мой отец не получил должного наказания, хотя был убит. Да и был ли он убит? Думаю, этот вопрос требует нового ответа.

Но я в любом случае не верю, что мой отец, падая, думал: «Что я натворил?» Нет, он думал: «Что она натворила?»

Акушерка заняла роль пассивного слушателя, пока я описывала новые навязчивые мысли, свои бессонные ночи, возросший в разы страх случайного отравления и болезни. Как буквально накануне вечером я собрала с магнитного держателя над кухонной стойкой все ножи и засунула глубоко в ящик стола.

– Слишком легкая добыча, – объяснила я свои действия мужу, когда он меня застукал.

– Для кого? – спросил он.

– Твой оптимизм ко многому обязывает.

Ты знала, что ножи нужно держать подальше, а не развешивать по стенам, как украшения, чтобы отец мог схватить их в любой момент. Ты обклеила пенопластом углы каждого стола, как будто по дому у нас вечно бегал малыш, склонный биться головой обо все подряд. У нас была разработана целая система мер безопасности, и после прочтения твоего письма память о ней вернулась ко мне. Память о том, какой глубокий смысл кроется в защите себя от насилия. От себя самой.

Акушерке я об этом, конечно, не рассказала.

– Похоже, на вас «очки смерти», – заметила она. – Я часто вижу такое в послеродовой период: знаете ли, рождение новой жизни всегда неразрывно связано с осознанием, что эта жизнь когда-нибудь закончится. Мы действительно в каком-то смысле рожаем маленькие бомбы с часовым механизмом, верно?

– Очки все еще действуют после отлучения от груди? – спросила я.

– Очки всегда на месте, мы просто обманываем себя, полагая, что мы их не носим. – Непринужденная легкость, с которой она говорила, начинала действовать мне на нервы.

– Дело в том, что сейчас физически неподходящее время, чтобы мой организм этим занимался, – сказала я. – Впереди много дел, и мне действительно нужно сосредоточиться. Как я могу это остановить и снять метафорические очки? Я имею в виду, наверняка ведь не все постоянно их носят. А значит, что-то можно сделать. – «Порекомендуй мне гребаные нужные травы!» Я забыла упомянуть, но до того, как прийти на прием, я попыталась выяснить, не захочет ли Ларк вернуться к кормлению грудью. Мы могли бы растянуть процесс на полгодика, стабилизировать мои сходящие с ума гормоны, а потом я бы окончательно отлучила его от груди, когда все вернется в норму. Как бы не так! Очевидно, за одну ночь, как по волшебству, сын сроднился со своей новой чашкой для больших деток, а Нова научила его наливать в нее молоко из холодильника.

Акушерка скрестила руки на груди.

– Может быть, вы слишком много об этом думаете. С нашими телами постоянно происходят безумные вещи.

Я вспомнила книжку «Сумасбродная среда», которую читала детям не меньше тысячи раз, и представила, как однажды, проснувшись с утра, они найдут не свои ботинки на стене, а столкнутся со мной, их матерью, у которой сиськи будут расти на спине, а еще одна – на лбу, а сама я буду лихорадочно собирать по всему дому острые предметы. «Глазки закрывай, и сумасбродная среда скоро закончится».

– Говорите, безумные?

– Ну конечно, ваше тело меняется каждую секунду. Это значит, что оно может выйти из равновесия, а затем так же его восстановить. Можете попить травяные сборы.

– Да! Я так и подумала, что нужно попить какие-нибудь травы. Но какие именно, не подскажете? Их ведь много.

– Хм, – протянула она. – Может, стоит попробовать травяные чаи, ромашковый например.

Да она издевается.

– Боюсь, мне требуется что-то покрепче ромашки.

– Покрепче ромашки? Это чудесный чай.

– Я скорее думала, скажем так, о растительном аналоге валиума. Или вроде того.

Она защелкала мышкой, пытаясь, как я надеялась, найти в компьютере вариант, который искупит ее вину за предложение ромашки.

– Можете оставить отметки у меня в карте на конкретные препараты, – подбодрила я ее. – Ну, знаете, ссылки.

Она перестала щелкать.

– А вы пробовали китайскую медицину?

– Мне нужно средство, которое заставит меня почувствовать себя лучше сразу, в смысле немедленно.

– Как насчет небольшой дозы ксанакса?

– Я не могу допустить такого уровня вмешательства, если меня даже передозировка магния пугает. Черт, да я и слишком горячую ванну не принимаю, потому что боюсь заработать сердечный приступ, захлебнуться и утонуть!

Акушер встала со стула.

– Тогда попробуйте увеличить количество оргазмов. Своего рода бомбардировка любовью.

Бомбардировка любовью. Откуда-то я знала этот термин. «Оставайся в настоящем моменте, Клов». Я глубоко вздохнула с раздражением.

– Разве такого не случалось в вашей практике? Разве другие женщины не приходят сюда и не спрашивают, что, черт возьми, с ними происходит? Молоко перегорает, а они слетают с катушек. И начинают вспоминать случаи из детства, всякую фигню, которая давным-давно не имеет значения. (И в самый неподходящий момент, после многих лет молчания, получают письмо от матери, грозящее разрушить всю жизнь, которую им удалось построить.)

– За исключением обязательного визита спустя шесть недель после родов мы обычно не наблюдаем мамочек. На самом деле я решила, что вы записались на прием, потому что снова забеременели.

– А вы не думаете, что стоило бы назначать молодым мамам дополнительное обследование спустя, скажем, два года просто с целью убедиться, что они не бродят вдоль шоссе, толкая перед собой пустую коляску?

Теперь уже разозлилась врач.

– О каких детских воспоминаниях вы говорите? – спросила она. – У нас есть еще несколько минут, можете потратить их на обсуждение, если хотите.

За окном позади нее росло дерево. Я попыталась сосредоточиться на нем, но пышная листва слилась в зеленое пятно. Я подумала о Кристине, как не только зубы, но и кожа у нее приобрела лиловый оттенок от неумеренного поглощения виноградного сока. Как мы почти сразу, не сговариваясь, завели новое правило: спускаться этажом ниже, чтобы навестить Кристину и ее дочь Селин, когда мой отец был на работе или где-то выпивал. Мы держали там корзину, полную старой одежды, на тот случай, если неожиданно услышим его шаги над головой. Тогда мы могли броситься домой, притворившись, будто спускались в прачечную.

– Я назвала ее в честь величайшей певицы всех времен, – объявила Кристина, когда представляла нам Селин, вывозя ее в гостиную в специальном кресле. Кресло было розовым, даже фурнитуру украшали сверкающие наклейки с фантастическими зверушками Лизы Фрэнк.

– Величайшая – это Уитни, – возразила ты, – но мы очень рады познакомиться с Селин.

Кожа девочки уже некоторое время не видела солнечного света; она была почти серой. Но дочка соседки оживилась, увидев меня.

– Тебе нравится Джерри Спрингер? – спросила она, включив телевизор. Я оглянулась на тебя, чтобы попросить разрешения, но вы уже смеялись с Кристиной, глубоко погруженные в спор, кто лучше, Хьюстон или Дион, и я устроилась перед огромным экраном, занимавшим бо́льшую часть стены, с этой девочкой, которая, хоть и была моего возраста, выглядела на несколько лет младше, если судить по размерам.

Ее мечтательный взгляд скользнул по мне, затем снова вернулся к экрану.

– Однажды я буду вести это шоу, – сказала Селин с благоговением, как будто торжественно пообещала вылечить ту самую болезнь, которая ее мучила. На экране коротышка, который едва доходил Джерри до пояса, взобрался на женщину с силиконовыми сиськами, каждая размером с медовую дыню. – Джерри умрет естественной смертью, и я стану новой ведущей.

– У тебя много друзей? – спросила я как дура.

Она посмотрела на меня и улыбнулась.

– Только ты.

Прежде мне не случалось видеть по-настоящему больного ребенка. Теперь я понимала, почему Селин не может пойти на пляж. Я встала.

– Хочется чего-нибудь холодненького, – пробормотала я, чувствуя, что готова задохнуться. Я уже любила ее, уже чувствовала всю силу ее желания стать звездой ток-шоу и болезненный факт, что мечта Селин, скорее всего, никогда не осуществится. На кухне я открыла морозильник, который был набит поленьями замороженного виноградного сока. И сейчас, сидя в кабинете акушерки, я почти слышала, как деревянная ложка Кристины стучит о стенки стеклянного кувшина, пока она размешивает свежую порцию сока.

– А как у вас сейчас с циклом? – спросила акушерка, но я все еще была на Гавайях в свои тринадцать, в ванной Кристины, которая выглядела точь-в-точь как наша, только у них все было розовое, вплоть до ватных дисков, и когда начались мои первые месячные, я подтиралась, сидя на унитазе, и увидела кровь на бумаге. Я закричала: «Пришли!» Вы с Кристиной дружно сунулись в двери, сзади Селин, зажатая в своем кресле. Кристина посоветовала мне использовать только прокладки, чтобы я могла наглядно видеть качество крови и следить за здоровьем, не говоря уже о том, что так проще избежать токсического шока от тампонов, и вы все наблюдали, как я прилепила первую прокладку к нижнему белью. Начало менструации было отмечено шоколадным тортом из пекарни «Мари Каллендер» после твоей вечерней смены, но когда несколько дней спустя у Селин тоже, как ни удивительно, начались месячные, Кристина пришла в настоящую ярость.

– Если вас изнасилуют, – злилась она, меряя шагами свою маленькую кухню и размахивая деревянной ложкой, – теперь вы с Селин можете забеременеть от насильника. И ты-то, по крайней мере, можешь хотя бы попытаться защититься! Но Селин – нет. Вот зачем ей месячные? Она истощена. Она и так на пороге смерти, а теперь ее могут изнасиловать и она понесет? – Кристина посмотрела в потолок и воззвала к богине: – Ты продолжаешь бросать мне вызов за вызовом, не так ли?

Ты попыталась утешить подругу и возразила:

– Но разве это не хороший знак? Что у нее пошли месячные. Может быть, Селин приходит в норму?

– Она не приходит в норму, – отрезала Кристина. – Чудо, что она прожила так долго. Разве ты не видишь? Все медицинские исследования проводят на мужчинах. Да что они могут знать о моей дочери? Мне приходится биться одной, Альма. – Кристина повернулась ко мне: – Никто не верит женщинам. Тебе не поверят, если ты скажешь, что больна, не поверят, если скажешь, что тебя изнасиловали. Черт, да просто посмотри на свою мать! – Она схватила меня за плечо. – Я видела, как полиция приходила и уходила. Ты думаешь, они не в курсе, как твой подонок-отец с ней обращается? И ничего! У тебя будут синяки по всему телу, а они скажут: «Наверное, она его сама спровоцировала». И теперь Селин ждет то же самое обращение, что и всех нас. И когда у нее немного вырастут сиськи, а я отведу ее к врачу, он тоже сможет их пощупать.

– Прекрати, ради бога, – поморщилась ты. – Ты пугаешь детей. Девочки, с вами все совершенно нормально.

– Совершенно нормально, – передразнила Кристина высоким, насмешливым голосом. Она часто распалялась, вдалбливая нам в головы, что наша главная задача как женщин заключается в борьбе с системой, которая нас подавляет, но после начала наших месячных лекций стало на порядок больше, и в то же самое время внутри нас вспыхнуло новое осознание собственной приближающейся женственности.

Мы с Селин начали обмениваться записями в блокноте на спирали: размышлениями о наших матерях, о том, что с ними не так, и клятвами, что в один прекрасный день мы всё будем делать по-другому, не как они. Я гадала, грозит ли увлечение феминизмом тем, что я превращусь в подобие Кристины, запертой в четырех стенах высотки в самом красивом месте мира с задернутыми шторами, закрывающими открыточный вид на море, а Селин задавалась вопросом, не станет ли она такой же, как ты: красивой, но сломленной, памятником нереализованному потенциалу. Я в ответ корябала в блокноте, что не считаю тебя настоящей феминисткой, иначе ты давно ушла бы от отца, но Селин придерживалась иного мнения. По ее мнению, было нечто доблестное в твоем нежелании поставить на муже крест, нечто смелое и романтичное. Меня это возмущало.

Кристина все не останавливалась, и ты протянула руку и сжала ладошку Селин, не мою. Потом кто-то убавил звук в телевизоре, и рациональный голос Джерри Спрингера умолк, а тела девушек, смазанные маслом, всё скользили и скользили бесшумно по надувному рингу в яростной борьбе за своего мужчину.

– Ты – последний человек, которого нашим девочкам стоит слушать, – продолжала орать Кристина. – Женщина, которая растратила свою красоту, свой талант, губит собственную дочь – и все ради служения человеку, которого якобы любит! Но ты его не любишь. Тебе просто нравится быть жертвой.

Селин вытерла слезы. Я заволновалась, что теперь мы больше не сможем приходить к ним, лишимся секретного женского клуба, о котором отец ничего не знает. Но после того дня отношения между нами четырьмя лишь углубились, и, хотя споры случались еженедельно, когда Кристина ругала тебя, ты в основном соглашалась: «Знаю, я тоже больна», – но я могла честно сказать: выложить все карты на стол было огромным облегчением. Отношения с отцом становились все хуже, но меня захватил горизонт новых возможностей – и я менялась, тогда как ты оставалась прежней.

Мы с Кристиной начали говорить о тебе, когда оказывались наедине: Селин дремала, а ты была на работе в «Мари Каллендер». Я рассказывала ей, что отец делает с тобой и как ты постоянно оправдываешь его и винишь себя: «Мне не следовало этого говорить, я постоянно вывожу его из себя». Иногда мне казалось, что ты сознательно провоцируешь его и становишься угрюмой, стоит ему развеселиться, напиваешься и пристаешь к нему: «Ну давай, ударь меня». Отец жаловался на твой алкоголический образ жизни, обвинял в том, что своим пьянством ты рушишь семью, и в то же время активно препятствовал твоим попыткам встать на путь трезвости. Каждый раз, когда приходили копы, от тебя, конечно же, несло выпивкой, и не было большего позора, чем пьяная мать. В итоге было составлено множество протоколов, в которых ты представала нарушительницей общественного покоя, а отец – сознательным гражданином, пытающимся помочь. «Алкоголизм – отвратительная болезнь», – говорил он полицейским извиняющимся тоном. Если бы я хоть раз попыталась вмешаться и защитить тебя, ты сама назвала бы меня лгуньей. Но Кристина выслушала меня. Поверила мне. Впервые кто-то увидел нашу жизнь такой, какой она была для меня, и помог облечь чувства в слова.

Селин написала в блокноте, что твоя самая большая проблема заключается в том, что тебе просто не хватает любви. Но такого не могло быть, ведь я любила тебя!

– Клов, – позвала меня акушерка.

Я моргнула, пытаясь сфокусироваться на ее круглых очках, и пробормотала:

– У каждого в жизни полно всего. Трудностей, тяжелых моментов, травм, чего-то еще. Любой так или иначе травмирован. Я не уникальна.

– Я, например, не считаю себя травмированной, – тихо сказала она. – И знаю много женщин, которые не стали бы описывать себя таким образом.

– А как они себя описали бы: мать, сестра, жена, воительница? Послушайте, раньше у меня все было хорошо. Я просто хочу, чтобы гормоны вернулись к прежнему балансу.

– Вы можете расспросить специалистов по лактации о подобных проблемах. Они эксперты по части грудного вскармливания. Оно ведь представляет собой целую область акушерства и гинекологии.

– А вы не хотите взять у меня кровь? Проверить уровень гемоглобина.

– Это может сделать ваш терапевт во время ежегодного осмотра.

– Но я сейчас здесь. И одна, что крайне редко бывает.

Но доктор уже настроилась на следующего пациента. Глаза у меня наполнились слезами, грозящими пролиться. Она ведь акушерка! Если она не хочет мне помочь, на кого мне надеяться?

«Тебе нужна няня», – мысленно услышала я голос мужа.

– Хотите поговорить с нашим социальным работником?

– Она посоветует мне что-нибудь действеннее ромашки?

– Вряд ли она разбирается в фитотерапии…

Я перебила:

– А знаете, вы очень плохо справились, когда зашивали меня там, – и указала на свою промежность.

Врач прижала ладонь к груди и отшатнулась. Возможно, она считала себя непревзойденным архитектором по части пластики больших половых губ, но я жаждала сообщить ей, что она в лучшем случае посредственность.

Я вышла из кабинета, точнее, вылетела, хлопнув дверью. Это было совсем на меня не похоже. Так-то я улыбчивая, добродушная девчонка, всеобщая помощница, жилетка и прокладка. Хорошая жена и мама. Но твое письмо что-то во мне пробудило.

Приемная была полна женщин, ждущих своей очереди: конвейер по производству людей. Ты только посмотри на них, вот идиотки! Подумать только, если бы я знала, если бы могла охватить своим умишком, что значит завести детей, что это за собой повлечет. Сколько из них, как и я, думают, будто материнство что-то исправит?

– Остерегайтесь последствий отлучения от груди, – объявила я на всю приемную. Кое-кто поднял глаза. – Местные врачи об этом ни хрена не знают, но, возможно, где-то есть нормальные специалисты. Начинайте искать сейчас.

Объявление на стене гласило: «Сообщите врачу, если после рождения ребенка почувствуете изменения в психике, характере или поведении». Полный дебилизм.

Я увидела тебя, сидящую на стуле в приемной женской консультации, молодую и беременную мной. Испуганную, но счастливую. По твоим словам, несмотря на все плохое, что происходило между тобой и моим отцом, ты была счастлива, что у тебя будет ребенок.

Я шмякнула ладонью по объявлению, и ты исчезла, сменившись посторонней женщиной, чей большой твердый живот придавливал ее к стулу.

– Не порти нам праздник, – сказала она. Остальные беременные уткнулись в телефоны.

В машине я закрыла глаза и увидела мертвое тело отца. Мне так и не показали его останки. Хотя сейчас до меня дошло, что в деле наверняка были какие-то фотографии. На которые тебя заставили смотреть в зале суда. Прости, что в тот момент меня не было рядом.

Я вбила в поисковик запрос о постлактационном тревожном расстройстве и стала просматривать результаты поиска, но выпала только реклама цветочных эссенций в мерцающих бутылочках зеленого стекла, изготовляемых небольшими партиями некогда популярной шведской кинозвездой. Энерготерапия. Я заказала состав под названием «Отдушина», оплатив заказ кредиткой, которую поклялась больше не трогать.

Вероятно, психотерапия могла бы помочь, но она требует слишком много честности, а в моих текущих обстоятельствах – еще и слишком много времени. У меня есть лето на размышление и не более. По закону психотерапевты обязаны хранить в секрете услышанное от клиента, вот только мои личные секреты простирались за рамки врачебной тайны.

Я обращалась к энергетическим целителям, экстрасенсам и тарологам, которые давали мне более или менее одинаковую обратную связь. Мои тело и психика очень, очень сильно заблокированы. Я несу в себе слишком много чужеродной энергии, энергии «не я». Одна так прямо и сказала: «Твои родители… нехорошие люди». После чего я сразу прервала контакт, обеспокоенная тем, что она сможет вытянуть из меня слишком много информации. Проще было сосредоточиться на здоровье тела. Это более безопасный, но вполне жизнеспособный путь к исцелению, если уж, как говорят, все в человеке взаимосвязано.

Я не могла позволить себе поддаться депрессии, как случилось с тобой, дорогая родительница, и твоей матерью до тебя. Иногда ты оставалась в постели по нескольку дней, и даже отец к тебе не лез, уважая твою борьбу с собственными демонами, о которой знал не понаслышке, а вместо это отвозил меня в Кей-Эф-Си, единственный на острове, за ведерком жареной курицы.

– Твоя мать грустит, – говорил он.

«Из-за тебя», – думала я, но не произносила вслух. Ключом к миру между мной и отцом служила необходимость делать вид, будто не он является источником нашей боли. Мне еще везло, что он всего лишь отталкивал меня, да и то только в тех случаях, когда я вставала у него на пути, не давая добраться до тебя. Я даже подыгрывала ему, когда он называл женщин чокнутыми, как будто сама не была такой же женщиной.

Но не такой же чокнутой. Я другой человек, не похожий на тебя: посмотри на жизнь, которую я создала. Конечно, как теперь очевидно, я пережила относительно короткий эпизод послеродового тревожного расстройства, когда на свет появилась Нова; я не могла проспать больше часа подряд, и меня обуревало неудержимое желание двигаться, наматывать милю за милей, пока я катила перед собой коляску с переноской и сумкой с подгузниками. Нова спала в слинге у меня на груди, пока я гуляла, глотала воду и глушила прошлое подкастами о медитации, проявленности, кристаллах или растительном питании. Многие недели я посвятила изучению чувствительности к определенным видам пищи, диагностируя себя на разные виды аллергии, погружаясь в работу по устранению из рациона вредных продуктов и достижению чистоты организма. Голоса ведущих подкастов спасали, помогали не слушать внутренний голос, который рассказывал только ужасающие страшилки, безумные кошмары вроде того, что моя новорожденная дочь проглотила монетку из кошелька, хотя у меня в кошельке не было мелочи, и я не спускала с Новы глаз ни на секунду, если не считать момента, когда заказывала чай в кафе: возможно, тогда и случилась беда. Около пяти вечера я возвращалась домой, насквозь мокрая от пота, выкладывала из холодильника на стол первые попавшиеся продукты, и мы с мужем съедали их или просто делили на двоих миску охлажденного винограда, и по коже у меня ползали мурашки от нервов. Иногда ночью он уходил и возвращался с пакетом жаренных в кляре маринованых огурчиков из забегаловки, расположенной дальше по улице. Нова спала, и на несколько минут я могла представить, что мы все еще молодая пара, не затронутая родительством.

По пятницам я ходила на встречи в клубе молодых мам, и как-то раз, прижимая гуттаперчевое тельце Новы к груди, описала облегченную версию жуткого страха за нее, который испытывала, и женщина с копной рыжих волос и злыми глазами, держащая столбиком вспотевшего ребенка, повернулась ко мне и сказала: «Некоторые мамаши съезжают с трассы на полной скорости, если вовремя не разберутся с этим дерьмом. – Она сделала паузу, удовлетворенно кивнула при виде ошеломленных лиц мам, собравшихся в кружок, и для пущей убедительности добавила: – С малолетними детьми в машине».

После этого я перестала ходить на встречи в эту группу, но начала общаться с «мамами-единомышленницами», найденными в прародительнице всех соцсетей, которая тогда еще была в тренде; их интересы в основном крутились вокруг йоги, здорового питания и тонизирующего напитка из чаги как средства поддержания нашего высшего Я, точнее, сохранения остатков здравомыслия. Забудьте о 3D-сознании: мы уже давно находились в переходе к вибрациям 5D. На каждую встречу мы прибывали с термосами горячего, сваренного на костях бульона. Весь секрет заключался в реминерализации. Нам не требовалось глубоко копаться в психике, поскольку мы могли наполнить детские в наших домах розовым кварцем и черным турмалином, рассыпая минеральные соли по углам каждой комнаты. И хотя муж, возможно, и поднимал бровь, видя поток из множества кристаллов в пузырчатой упаковке и различных карточных колод – Таро, ангельских, архетипических и карт намерений, – непрерывно льющийся в наш дом, он был счастлив уже тем, что я была счастлива. Ему нравилось смотреть, как я кормлю Нову, сидя в кресле-качалке. Однажды он стоял в дверях, наблюдая за нами какое-то время, а потом сказал: «Ты прирожденная мать», – и я поняла, что до этого момента ни разу в жизни не получала настоящего комплимента.

Но никакой прирожденной матерью я не была. И близко не вознеслась на высший уровень вибраций. Когда я ехала домой из клиники, мозг заклинило на пузырьке ибупрофена, который хранился в верхнем шкафу. На прошлой неделе Ларк влез на кухонную стойку, чтобы достать «больничные принадлежности», и принялся играть с термометрами, встряхивал бутылочки с таблетками, как погремушки, чтобы создать звуковое сопровождение. Я просто убрала все, что он вынул из аптечки, обратно, но сначала сама сдуру потрясла пузырьком с таблетками, заставив сына засмеяться. Неужели я каким-то образом передала Ларку скрытое послание, что допустимо играть с ибупрофеном? А вдруг он съест его как конфету и умрет, прежде чем я успею вернуться домой? Или съест таблетку, а затем побредет в свою комнату и отключится на полу? А муж, увидев такое, решит: «Да ладно, ребенок просто устал» – и закроет дверь. Может, все это уже произошло и муж просто слишком потрясен, чтобы позвонить мне. Я вернусь домой, а на подъездной дорожке будет стоять скорая помощь. Стоп, Клов. Прекрати. Но за каждый момент, который я проведу в одиночестве, без детей, придется заплатить свою цену, не так ли?

Я ворвалась в дом и увидела, что Ларк с Новой играют с отцом на полу в гостиной. Не поздоровавшись, я пошла на кухню и выкинула все противовоспалительные средства. А витамины в высоких дозах вообще смертельны, передозировка железа является основной причиной детской смертности, так что мы играли с огнем, покупая вкусные детские жевательные мультивитамины в форме мишек, которых полно у нас в шкафчике. В мусор.

– Все хорошо, да? – спросила я детей. Они моргали, глядя на меня. На вид все отлично, но кто знает? Если кто-то из них проглотил батарейку-таблетку, летальный исход наступит в течение двух часов. Двух! К тому времени, как вы поймете, что ребенок что-то проглотил, – если вообще поймете, – будет уже слишком поздно.

– Мне пора возвращаться к работе, – услышала я голос мужа, но сама уже была в коридоре, на пути в комнаты детей, чтобы собрать в кучу надоедливые книжки на батарейках с записанными аудиоголосами. Говорящая кукла? Прощай! Как смеет мир создавать игрушки со смертельным оружием внутри?

Муж наблюдал, как я старательно запихиваю вещи в огромный мешок для мусора. Пакеты сушеных водорослей являлись безусловным врагом, а вот эти гигроскопические подушечки? Они только и ждут, чтобы их съели, и кто поверит жалкой надписи, будто они «безвредны». Никому и дела нет, что мои дети могут умереть, ни одной душе, кроме меня. Никто не позаботится об их защите так, как я. По крайней мере, это я могла контролировать. Единственное, что я могла, потому что контролировать надвигающуюся катастрофу, которую ты, дорогая родительница, привела в движение вместе со своей юристкой-феминисткой – которую, кстати, так и тянуло задушить, просто не хотелось громоздить насилие на насилие, – я была не в состоянии. И от этого чувствовала гнев. Я была в ярости.

– Мелкие батарейки, – пояснила я мужу, у которого отвисла челюсть, когда я выбросила игровую консоль «Полли покет». Она издавала звук плещущейся воды, когда Полли прыгала с трамплина.

Полли, за которую в детстве я бы отдала жизнь. На Гавайях в субботу утром, если отец работал, мне разрешалось порыться в контейнерах на барахолке «Гудвилл». Мы уходили оттуда с грязными по локоть руками, и ты не переставала восторгаться винтажными дизайнерскими вещами, которые находила, но никогда не покупала. До знакомства с отцом ты обожала модные журналы. Посещала занятия по театральному искусству и писательскому мастерству в городском колледже. Ты призналась, что действительно любила сочинять тексты. И мечтала, что когда-нибудь сможешь писать для модных журналов, которые так любишь, но кого ты пыталась обмануть? Не все находят свой путь.

Если бы ты вернулась домой с новой вещью, даже обычной белой футболкой, отец обвинил бы тебя в том, что ты наряжаешься для других мужчин. Но в примерочных «Гудвилла», которые были даже не отдельными кабинками, а открытым пространством без перегородок, мы устраивали собственные показы мод. Я застегивала на тебе узкие платья с молнией сзади, наблюдала, как ты, извиваясь, втискиваешься в винтажные укороченные топы «Гесс», демонстрирующие твой плоский загорелый живот, в котором никогда не бывало много еды: ты или слишком нервничала, или слишком мучилась от похмелья, чтобы поесть. Сотрудники хорошо нас знали. Они разглядывали тебя и отпускали комплименты твоей красоте. Ты оживала, а я, напротив, погружалась в тайную печаль, голодными глазами рассматривая видение жизни, которую ты могла бы вести, если бы не встретила моего отца. Я видела ее с такой ясностью, какой у тебя уже не было. Твое пьянство отодвинуло мечты далеко за буйки.

«Мне некуда это надеть», – говорила ты очередному продавцу, а он возражал: «А почему бы не побаловать себя?» – и ты забирала сверток, делая вид, что направляешься к кассе. А затем, виновато оглянувшись, вытряхивала вещи обратно в контейнер. После этого мы отправлялись обследовать баки с игрушками, но к тому времени ты была мыслями далеко, а переодевание обратно в старую одежду служило напоминанием, что тебе скоро понадобится выпить. И ты начинала меня торопить: «Выбери уже что-нибудь». Безопасность тебя не волновала: лишь бы я выбрала игрушку, о которой можно солгать, что мы подобрали ее на пляже, потерянную туристами.

Я почувствовала, как руки мужа обнимают меня, услышала, как дети вопят и негодуют из-за выброшенных игрушек. И вернулась в настоящий момент.

– Все в порядке, все хорошо. Мы купим новые, безопасные игрушки. Простите, что раньше мамочка не замечала угрозы.

– Это тебе акушерка посоветовала? – прошептал муж.

– Акушерке по барабану.

– Помнится, ты как-то говорила, что президентом страны должна быть акушерка. У тебя точно все нормально?

Мне было интересно, сколько раз этот мужчина задаст мне такой вопрос, прежде чем сдаст меня полиции по коду 5150[9]. Его руки сомкнулись крепко, но не в объятии, как я сначала подумала. Муж меня останавливал. Я осознала, что он забирает у меня мусорный мешок, но я еще не закончила. Нужно было продолжать действовать. Да, сейчас мы в безопасности, но что будет через пять минут?

– Может, тебе стоит прогуляться, – сказал он, глядя на детей, которые в ответ уставились на отца, а затем с опаской перевели взгляд на меня.

Я вырвалась и выхватила мешок у него из рук.

– Больше никогда не смей меня вот так удерживать!

– Ты шутишь? – изумился он.

– Я уйду от тебя в мгновение ока. И увезу детей так далеко, что ты никогда нас не найдешь.

Муж отступил назад, будто я направила на него пистолет. Мой отец однажды направил ружье мне в лицо. Он был полусонным и пьяным, захваченный ночным кошмаром, в котором снова вернулся во Вьетнам. Он несколько раз постучал кулаком в мою дверь; я попросила подождать, поскольку в этот момент рассматривала свое меняющееся тело словно под микроскопом: это что, новый волосок? Мне кажется или одна моя крошечная грудь больше другой? Это точно клитор, который я видела на диаграмме в классе здоровья? Когда я наконец вышла, мне в лицо уставилось дуло дробовика. Позже вместо извинений отец сказал, что принял меня за грабителя, проникшего в квартиру, что защищал нас. В любом случае я знаю, каково смотреть в отверстие ствола и видеть там свою смерть. Мои муж и дети этого не знают.

Ларк рыдал по своим игрушкам, забравшись на руки к отцу. Я надевала ботинки, и Нова бросила на меня холодный взгляд. Пусть дети теперь меня ненавидели, но, по крайней мере, они были живы. Ладно, на воздух. Глубокий вдох. Я затолкала мешок в мусорный контейнер. Как только над всем этим хламом захлопнулась крышка, я услышала его. Неотвратимый звук тикающих часов. Я припустила по тротуару так резво, как только могла, чтобы не обоссаться с моими слабыми тазовыми мышцами; двигайся или умри, всё как раньше. Но теперь ходьба ощущалась по-другому: со мной не было ребенка в слинге, я пустилась в путь в одиночку. И отчетливая мысль всплыла в голове, чтобы поприветствовать меня: я действительно могу вляпаться в неприятности.

А теперь к тому, о чем ты не знаешь, дорогая родительница. К той части истории, которая случилась после падения отца. Той части, где ты ничего не могла сделать, кроме как кричать, ничего не соображая, вбежать в лифт и спуститься на тридцать три этажа вниз, к тому месту на земле, где лежал отец. И впервые в жизни я не последовала за тобой.

Вместо этого я купила билет на «красноглазый» – ночной – рейс до Сан-Франциско. Сказала в кассе, что я несовершеннолетняя без сопровождения взрослых. Показала подписанную бумагу с предполагаемым разрешением от родителей. Кассирша выглядела усталой. Долго изучала карточку социального страхования и свидетельство о рождении Селин. Потому что теперь я стала ею. Так и должно было быть. Ее имя не так уж отличалось от моего настоящего, Калла Лили, – имени, которое ты запрещала мне сокращать под любым предлогом. Ты позаимствовала его из фильма «Дверь на сцену» с Кэтрин Хепберн, который вы смотрели на занятиях по киноискусству в общественном колледже. «Твой отец заставил меня бросить учебу, – говорила мне ты, – но я могу вспоминать о ней каждый раз, когда произношу твое имя. Это наш секрет».

Очередь за мной неуклонно удлинялась. Кассирша оглядывала каждого нового пассажира с презрением и сообщила проходившей мимо коллеге, что у нее скоро перерыв. «Я мечтаю об ужине», – сказала она мне, а может, себе. «Так поужинай сейчас», – посоветовала другая сотрудница. Работница аэропорта оглядела меня еще раз. Потом слегка пожала плечами: мол, такова жизнь. «Холодно там, куда ты летишь», – сказала она. Но я уже прокладывала путь через аэровокзал, удивляясь на каждом шагу, что меня никто не останавливает. Даже когда в новостях начали показывать сцены с полицейскими машинами, окружившими нашу высотку, уступившие затем место первой фотографии отца, которую взяли с рабочего пропуска его компании и на которой он дружелюбно улыбался. Не могу описать тебе чувства, которые испытала, находясь в аэропорту, набитом пачками кофе «Кона», сувенирными юбками из соломы и кокосовыми бюстгальтерами, коробками с орехами макадамия в шоколаде, с теми же самыми стендами, мимо которых мы проходили в мои десять лет, думая, что здесь мы начнем с чистого листа, что вот она, наша новая жизнь, а потом отец купил гирлянды из свежих цветов и надел нам на шеи. И сердце разбилось при воспоминании, что себе он тоже купил цветочную гирлянду, как будто она могла защитить его от него самого. На этот раз я прошла мимо киосков опустив голову. Представь себе, дорогая родительница, как твоя дочь-подросток в одиночку пытается найти номер выхода на посадку.

Кристина была права: это единственный шанс уехать, пока еще не все факты в расследовании собраны, пока формально я еще не числюсь пропавшей. Никакая сирена не прозвучала, когда самолет ускорился, разбегаясь по взлетной полосе, никто не обратил на меня никакого внимания, кроме обгоревшего на солнце мужчины в соседнем кресле, который испортил воздух и спросил, не хочу ли я «Куба либре». Мужчина в плохом костюме, сидевший с другой стороны от меня, дочитал журнал и надел маску для сна. Я тоже притворилась спящей, когда мужик с солнечными ожогами положил руку мне на колено, убирая ее каждый раз, когда мимо проходила стюардесса, а затем снова возвращая на место. Тебя больше не было рядом, чтобы извинить поведение мужчин, смягчить последствия или заболтать их. И когда я взяла шариковую ручку с откидного столика соседа в плохом костюме, повернулась к загорелому, приставила ее заостренным концом к его шее и прошептала: «Не лезь ко мне, мудила», я осознала, что на самом деле мы сильно отличаемся друг от друга.

Сан-Франциско предложила Кристина. Она написала мне адрес на Бесси-стрит, к югу от Мишн, в районе Бернал-Хайтс. «Родные места, – сказала она. – Много лесбиянок с большими собаками. Тебе там будет хорошо». Дом принадлежал женщине, которую она когда-то знала и которая вроде бы могла меня принять. Кристина выросла в Сан-Франциско и сбежала из дома в подростковом возрасте; она жила у этой женщины в тот период, который называла своим адским летом. Соседка рассказывала мне много историй из своей жизни, и я сомневалась, что все они случились на самом деле. Но адрес был настоящим. Реальным местом, где она действительно жила. Она сказала, что ее дерьмовое детство стало причиной, почему она хотела противоположного для Селин. Вот почему она была так привязана к дочери. Так сильно ее опекала.

У меня в поясной сумке лежали твои чаевые из пекарни «Мари Каллендер». Почти пятьсот долларов бумажками по одному доллару, пятерками и десятками. Я не чувствовала себя виноватой, украв эти деньги: я их заслужила.

Кристина сказала, что в аэропорту мне следует сесть на скоростную электричку и выйти на пересечении Двадцать четвертой и Мишн, а остаток пути пройти пешком. Спросить дорогу, если заплутаю. Но как тут спросишь дорогу, когда мое лицо смотрело буквально с каждого экрана телевизора, пока я шла по аэропорту? Кристина снабдила меня парой больших солнцезащитных очков и соломенной шляпой, но головной убор выглядел нелепо вдали от тропического острова. Я выбросила шляпу и порадовалась, что девушка на фотографии, которую использовали в новостях, была яркой, пронизанной морем и солнцем, с длинными волнистыми волосами, прозрачными голубыми глазами и казалась совсем юной. Я больше никогда не буду выглядеть так после того, что видела всего несколько часов назад. И зеркало в туалете аэропорта это подтвердило: в какой-то момент полета цвет глаз сменился со светло-аквамаринового до глубокой морской синевы глаз моего отца. Тогда я поняла, что пересекла океан не одна. Попутчик моего отца прибыл вместе со мной.

Утро выдалось холодным, как меня и предупреждали, и туманным. Такси проносились мимо. Поездка на электричке меня пугала, я понятия не имела, как пользоваться железной дорогой. Я пронаблюдала за мужчиной в клетчатом костюме, который поднял руку, помахал желтой машине и сел в нее, после чего умчался в туман. Я скопировала его действия и была удивлена, когда почти сразу же рядом остановилось такси. Меня удивило, что другие люди все еще могут меня видеть. Я открыла дверцу. Купальник врезался мне в тело под спортивными штанами и свободной толстовкой Кристины. Я выглядела бы совсем как заключенная – вся в сером, – если бы не принт на груди толстовки: «Жизнь прекрасна». На ногах у меня были шлепанцы с ямками в подошвах от твоих мозолей, и песок все еще скрипел между пальцами. Я пошарила в поясной сумке, просто чтобы чем-то занять руки, и там, в маленьком мешочке лежала золотая цепочка отца с медальоном, порванная.

Ты, должно быть, взяла ее с собой с намерением отремонтировать. Ювелиры, вероятно, легко способны вычислить клиентов, подвергающихся домашнему насилию. Большинство людей не рвет цепочки ежемесячно как по расписанию.

– У тебя хватит денег расплатиться? – спросил водитель. – Я никуда не поеду, пока не увижу, что у тебя есть деньги. Меня слишком часто кидали.

– Есть.

– Я не возьму плату за проезд цепочкой, милая.

Я убрала медальон обратно в сумку и показала часть денег. Этого оказалось достаточно. Таксист отъехал от обочины, и аэропорт растворился в тумане. Водитель зажег ванильную сигариллу «Сладкий сон», и пепел от нее полетел назад, приземляясь на толстовку и мне на лицо. Мой отец, сидя на водительском сиденье «Джимми», дымил так, будто ему за это платили. У меня на груди было несколько маленьких круглых шрамов от принесенных ветром горячих «вишенок».

– Вы не могли бы потушить сигарету? – попросила я.

Таксист резко петлял по узким улочкам, продолжая курить, как будто не слышал меня, а может, и правда не слышал. Я действительно произнесла это вслух? Навалилась усталость. Всю дорогу я была напряжена и едва успевала переводить дух, опасаясь, что мы сейчас собьем какого-нибудь пешехода: слишком много людей ходило по проезжей части, будто считая себя бессмертными. Мы преодолели невозможно крутой холм. Я закрыла глаза и вошла в сумеречную зону, которая станет привычной для меня в последующие несколько недель, плавающее пространство духа, который не решается сделать выбор: продолжить опыт существования в человеческом теле или закончить его. Я была уверена, что не каждую жизнь стоит проживать. И уж точно не мою, загубленную в столь юном возрасте.

Когда я подняла глаза, мы были на улице под названием Валенсия. Мой отец был мертв, а ты застряла в ловушке того, что могло случиться с женщиной, которую обнаружили над останками мужа. Как ты сможешь меня найти, когда тебя отпустят? В тот момент я действительно полагала, что тебя отпустят. Но хорошо помнила слова Кристины, когда я появилась на пороге ее квартиры, ошеломленная и трясущаяся, и сообщила, что отец погиб. Селин спала в комнате дальше по коридору, а соседка усадила меня за кухонный стол и налила стакан виноградного сока, к которому я не притронулась. Поначалу она молчала. Наконец я увидела, как в голове у нее сформировалось решение. «Начни сначала, – сказала Кристина. – Забудь свою мать. Дай себе шанс. – Она изложила свой план, отдала мне документы дочери. – Самое главное, – предупредила она, – не потрать жизнь Селин напрасно».

«Разве я могу бросить мать?» – почти спросила я, но времени не было. Выйдя из квартиры соседей, я поняла, что последние годы Кристина наставляла меня, готовя именно к этому моменту, когда у меня появится шанс начать собственную жизнь и хватит решимости им воспользоваться.

Такси остановилось перед рядом разноцветных домов с нарядной отделкой. Я никогда не видела таких зданий, тесно прижатых одно к другому, с крошечными крутыми подъездными дорожками и коваными воротами перед дверями. Я вышла; никаких вещей, кроме поясной сумки, у меня не было. Не помню, какую сумму потребовал водитель, но я передала ему несколько купюр, и он уехал. Дальше по улице были поросший травой парк, итальянский магазинчик, кофейня. Отец рассказывал, как его мать однажды сводила его в торговый центр «Пирс 39» и разрешила съесть уху из моллюсков в хлебной миске, дала попробовать крабовую котлету. Его мать умерла, когда он был маленьким, оставив одного с отцом. Об отце он не любил говорить. Но их призраки жили у него в костях, и у меня тоже.

Я прикинула, как мне убить себя. В итальянском минимаркете на углу наверняка продают обезболивающие. Можно принять всю банку в парке, а потом лечь в туннеле детской горки. Но потом я представила ребенка, который, съезжая, упрется ногами в мой труп. И мать ребенка, которой как-то придется это ему объяснять. Даже если ребенок поверит, что человек на горке просто спит, мать при каждом походе в парк будет думать о трупах на детской горке. Может, даже вовсе перестанет посещать такие места. Я не хотела уменьшить мир женщины, точно не хотела.

Дверь дома на Бесси-стрит открылась, и на улицу вышли под ручку две девочки-подростка, одна очень высокая, другая очень маленького роста. На обеих были рваные черные колготки, множество английских булавок, приколотых где только можно, короткие плиссированные юбки и лакированные ботинки бордового цвета на наборной подошве. Волосы с сильным начесом были выкрашены прядями в ярко-платиновый и чернильно-черный цвета. Увидев меня, девочки остановились, бросая неодобрительные взгляды на мой унылый трикотажный костюм.

– Ни за что, – отчеканила коротышка. – В этом, мать его, дурдоме больше нет мест.

Высокая молча таращилась пустыми глазами. Я интуитивно догадалась, что она застряла между жизнью и смертью, в подвешенном состоянии «ни туда ни сюда». Но я еще могла решить, выплыть мне или нет. Полумеры меня не интересовали.

– Мне велели спросить Велвет, – сказала я.

Коротышка сняла наушники.

– Пусть лучше положит тебя спать на полу, – проворчала она, но при этом придержала дверь открытой, как будто говоря: ладно, входи.

Девочки зашагали по улице, держась левой стороны, в сторону запруженного машинами перекрестка, откуда я только что приехала, а я вошла в дом. Темные передние комнаты были завалены подушками и одеялами на полу, по телевизору шла мыльная опера с приглушенным звуком. Зал уступил место большой открытой кухне с огромным панорамным окном, обрамляющим городской горизонт. Все вокруг создавало картину теплого хаоса: посуда, сложенная горой в раковине, запах дешевого цветочного спрея для тела, десять пронумерованных крючков на стене, где висели рюкзаки и сумки через плечо. На обеденном столе стояло несколько открытых бутылочек с лаком для ногтей «Уэт-эн-уайлд», источая химические испарения. В левом виске у меня запульсировала боль. Все будущие головные боли я буду ассоциировать с этим моментом, когда моя новая реальность приняла твердые очертания. Рядом с пузырьками лака была разложена колода ужасающе иллюстрированных карт Таро. Я взяла карту с десяткой мечей, пронзающей скелетообразного быка, один меч прошел через его печальные глазницы. Я смотрела на него довольно долго, а потом голос позади меня сказал:

– Разрушение, окончание, вероятно предательство. Но в некотором роде и подарок.

Я выронила карту и обернулась, чтобы увидеть говорившую, которая могла быть только Велвет. В украшенном стразами спортивном костюме из синего велюра, с длинными обесцвеченными локонами, по манерам она казалась молодой, но кожа у нее была покрыта глубокими морщинами и бронзовым загаром. Позже я обнаружила в гараже горизонтальный солярий, в котором Велвет проводила ежедневные медитации.

– Она же просто лежала здесь, – сказала я о карте. – Я ее не выбирала.

– Карты сами выбирают нас, – небрежно заметила она. Губы у нее были окрашены за пределами естественного контура, поэтому казалось, что она всегда улыбается, даже если никакой улыбки не было. Заметив ожидающий вид женщины, я предположила, что она ждет, пока я представлюсь. Но Кристина велела не говорить, кто я, а назвать только ее имя, и этого будет достаточно. Чтобы я не грустила и никому ни в чем не исповедовалась, даже Велвет: «Не открывай дверь и на мизерную щелочку. Никогда не знаешь, что может через нее проникнуть».

– Меня прислала Кристина, – сказала я Велвет.

– За эти годы у меня побывала не одна Кристина.

Как же описать соседку?

– Виноградный сок, – сделала я попытку.

– А-а-ах, да. Последний раз я ее видела, когда она выходила через ту дверь, в которую ты только что вошла. Я не трачу время на размышления о том, что происходит с моими девушками после их ухода. – Она подошла ближе, подняла руки у меня над головой и закрыла глаза, а через некоторое время сказала: – Ты видела какие-то жуткие вещи.

Потом Велвет подожгла пучок бледно-зеленых листьев, и вокруг меня поплыл тяжелый дым. Я сдержала кашель.

– Ты от него не избавишься. – Он был тут, рядом, темный попутчик моего отца.

Велвет потушила скрутку в маленькой миске с песком.

– Не избавлюсь, – согласилась она, – но ты однажды сможешь.

Она накормила меня обедом из куриных энчиладас, разогретых в микроволновке, и взмахом руки выгнала других девушек, когда они прошли через комнату.

– Думаю, в твоих интересах изменить внешний вид. Большинству моих девочек смена имиджа пошла на пользу как в практическом, так и в психологическом плане.

Мне было интересно, не находится ли большинство ее девочек в бегах, как и я.

– Они все похожи на тебя так или иначе. Ни одна не хочет, чтобы ее нашли.

– Ты читаешь мои мысли? – спросила я.

Она пожала плечами, ее большая грудь качнулась вверх и вниз. Я заставила себя сосредоточить мысли на еде, скрыть от Велвет правду о том, что привело меня сюда. Когда я закончила есть, она повела меня наверх, в свою спальню, помещение с монструозным дизайном в стиле казино, с черными стенами и полностью рабочим игровым автоматом – вишня-вишня-вишня, – стоявшим рядом с кроватью вместо тумбочки. Велвет усадила меня за светлый туалетный столик и обрезала мои песочно-русые волосы до подбородка. «Золотая канитель» – так ты их называла, но теперь их перекрасили в темно-бордовый цвет, подогнав брови в тон. К тому времени, как Велвет закончила со мной, я больше не была Каллой Лили.

– Как нам тебя называть? – спросила она.

Я хотела сказать «Селин», но остановила себя. Конечно, у меня была карточка социального страхования Селин и ее свидетельство о рождении, но называть себя ее именем казалось неправильным: слишком явное напоминание. Как я начну все заново, если придется постоянно слышать имя из прошлого?

– Зовите меня Кей.

Каждый день нужно было заниматься мелкими делами по дому, и я усердно выполняла свою часть работы, все еще опасаясь, что беспорядок может послужить основанием для побоев. Закончив с делами, я не валялась на полу на подушках, как другие девушки, а продолжала двигаться. Если я останавливалась, ко мне незаметно подкрадывались мысли о падении отца, его раздробленном на куски теле, крови, залившей тротуар. Поэтому я исходила весь город вдоль и поперек. С новой прической, отощавшим телом и потемневшими глазами я не боялась быть узнанной: люди смотрели не на меня, а сквозь меня. Я питалась тем, что находила. В доме всегда были продукты, но я не хотела, чтобы другие девушки обвинили меня в том, будто я их объедаю, и затаили на меня злобу. Мир строился на взаимном обмене, а я не могла предложить Велвет ничего, кроме ответственности. В кафешках «Пирса 39» я объедалась бледно-красными крабами, все еще полными мяса, и нежным подтаявшим мороженым «Черри Гарсия» – туристы небрежно выбрасывали их недоеденными в мусорные баки. Я смотрела на море, снова и снова прокручивая в голове спор о том, жить мне или умереть. Жизнь казалась слишком мучительной. Но что-то начало происходить во время долгих прогулок. Я начала понимать, что выбор в пользу жизни едва ли стоит делать ради прошлого – скорее ради потенциально совершенно иного будущего. Если я, конечно, выберу его.

Примерно через полгода с начала моего проживания в доме Велвет пришло письмо от Кристины, написаное скупыми словами, но я поняла подтекст. Она надеялась, что у меня все в порядке, и хотела сообщить, что Селин наконец скончалась тем утром и что несколькими днями ранее ей самой поставили диагноз, о котором Кристина давно подозревала, и она отказалась от лечения: «Я достаточно насмотрелась на медицинскую систему, чтобы не участвовать в этом. Завтра я вывезу нас обеих в море. Никому ни о чем сообщать не буду». Внутри письма был второй конверт с надписью «Она покоится в мире». Я открыла его и увидела поляроидный снимок Селин, лежащей на кровати в мерцающем сиянии постоянно включенного телевизора; в ее безвольно сложенные руки было что-то вложено, сначала я приняла предмет за крест, но при более близком рассмотрении опознала пульт от телевизора. Селин была наряжена в слишком большое белое платье, которое я передала ей по наследству. На обороте фото было написано: «Я устроила ей приятную церемонию, не волнуйся. Не трать жизнь на пустые тревоги. Она бы этого не хотела».

Я выронила фотокарточку, и тело сотрясли сухие рвотные позывы. Я старалась не думать о логистике, о том, как Кристина проникнет с Селин на корабль и вывезет ее в открытое море, но не могла не представлять себе, как маленькое мертвое тело моей подруги, сваленное в тележку для продуктов на колесиках и накрытое одеялами, исчезает в чреве круизного судна на закате. Я заполнила пробелы, представив, как Кристина оплатила билет на вымышленное имя, а когда пришло время, перевалилась за борт, в темноту, вместе с тележкой, утяжелив ее камнями. Я знала: какой бы способ Кристина ни выбрала, она все сделает правильно. «Можешь выдохнуть. Все кончено, и путь для тебя свободен. Сделай так, чтобы мы гордились твоей жизнью, и не позволяй никаким членоголовым придуркам вставать у тебя на пути». «Членоголовый придурок» – ее любимое ругательство для дерьмовых мужчин. Я снова подняла фотографию и заставила себя погрузиться в нее. Следовало выплатить им обеим дань уважения, вот почему Кристина прислала письмо. Для нее было важно, чтобы люди принимали правду как она есть. Только это немногое я и могла сделать для них лично – мелочь, учитывая все, что мне дали Кристина и Селин. В ту ночь я была убита горем, но испытала и облегчение: у меня на руках имелись документы реального, предположительно живого человека, никак не связанного с тобой или моим отцом. Теперь Калла Лили действительно могла исчезнуть. Я хранила фотографию Селин у себя в кошельке, задевая ее пальцами каждый раз, когда нужно было достать доллар. Однажды снимок пропал, и я не стала его искать.

К тому времени тебе уже дали пожизненный срок за убийство первой степени. Ты настаивала на самообороне: твое тело покрывали синяки, новые и заживающие, на голове зияли проплешины из-за вырванных волос, была раздроблена скула. Но никто не смотрел на случившееся под таким углом. Слишком многое было против тебя.

Увидев твой приговор в новостях, я поняла, что мои фантазии о нашем воссоединении куда сильнее, чем я думала. Все предупреждения Кристины были забыты. Откуда ей знать? Я ведь могу получить и то и другое, иметь новую жизнь и в то же время вернуть мать. Велвет приучала нас к мышлению изобилия. Один плюс один может равняться больше чем двум. Но тебя у меня снова вычли. Даже после смерти отца ты оставалась по-прежнему недосягаемой. И винить мне было некого, кроме себя. Ночью вина не давала спать, и Велвет скармливала мне горькие синие таблетки, от которых я оказывалась в пустом пространстве, лишенном радости, но свободном и от печали.

Наш случай все еще был во всех новостях. Когда девушки с Бесси-стрит говорили об этом, они выдвигали различные теории. Возможно, у тебя был любовник и ты хотела жить с ним. Возможно, ты прирожденная убийца и убрала с дороги мужа и дочь. Или просто сошла с ума.

– А вдруг это он собирался убить ее, – не выдержала я и пнула журнальный столик, – но она успела первой.

Все замолчали. Наконец одна девочка буркнула:

– Да неужели, – после чего протянула руку и ущипнула меня за икру. – Не мешай нам веселиться. А то мы не догадались, что очередной мешок с дерьмом вытворил очередное дерьмо.

Они не узнали во мне пропавшую девочку из новостей. Горе изменило меня, глаза глубже запали в глазницы, а после того, как надо мной поколдовала Велвет, я и вовсе стала другим человеком. Меня волновало и ужасало, что столь полное преображение вообще возможно. После моей вспышки Велвет запретила нам смотреть новости, переключила телевизор обратно на мыльную оперу и положила конец обсуждению. Потом похлопала меня по плечу и сказала:

– Думаю, пора найти тебе работу.

Минуло две недели с тех пор, как пришло твое письмо, с тех пор, как я врезалась в женщину на «шевроле». Две недели, как Нова, отправленная на каникулы, вторгалась в повседневную жизнь Ларка постоянными драками и препирательствами; дети соревновались в конкурсе, где главным призом служила моя безраздельная любовь. Соседские семьи с детьми возраста Новы, с которыми она обычно играла после школы, отвлекаясь от младшего брата, разъехались на летний отдых: в бунгало на побережье, коттеджи в горах. Все взрослые были мастерами зимних и водных видов спорта. Пока я уплывала мыслями в прошлое, представляя нас с тобой на песке, соседки сближались из-за травм, полученных во время катания на лыжах, я же не могла отличить вейкборд от сноуборда. Не ожидала, что именно это станет проблемой, когда мы переехали на улицу, где все вокруг богаче нас. Я думала, у нас все хорошо, считала, что муж относительно успешен, чувствовала себя счастливой, что работаю неполный день из дома, но перспектива быстро изменилась. Ну ладно, хотя бы красота при мне, думала я, но понимала, что внешность – валюта с изменчивым курсом.

Тебе, например, красота ничего не дала. К тому же теперь, измученная бесконечной чередой бессонных ночей, я была не так уж и красива.

– Почему бы не отправить дочку в летний лагерь? Она ведь уже достаточно взрослая. Разве у тебя не хватит денег от твоих обучающих курсов? – Муж предложил это накануне вечером, после моих жалоб на отсутствующих товарищей Новы по играм. Он не понимал: чтобы отправить девочку в лагерь, нужно записываться за несколько месяцев, и каждая неполная неделя обойдется в сумму от трехсот пятидесяти долларов за занятия, которые ведут незнакомцы в одинаковых футболках, обещая детям незабываемые впечатления вдали от родителей, обучая их собирать в лесу грибы, лазать по скалам или еще чего похуже. Моя паранойя была слишком сильна, чтобы вынести желанную разлуку. Не говоря уже о том, что деньги, полученные за онлайн-уроки, я успевала истратить еще до того, как они попадали мне на счет. А как еще, он думал, мне удается пополнять растущую коллекцию дизайнерских платьев в деревенском стиле?

Со времени последнего фиаско я не возвращалась на почту, чтобы проверить абонентский ящик и узнать, нет ли там еще одного письма от тебя; не могла заставить себя снова вывести детей на публичную арену для очередной гладиаторской схватки с лего, – но подозревала, что твое нетерпение растет. Может, ты предположила, что первое письмо потерялось и пришло время отправить еще одно, на мой домашний адрес; не сомневаюсь, что твоей феминистке-адвокату хватило бы ума его выяснить, если уж она сумела найти номер моего абонентского почтового ящика. Я даже думать не хотела, как ей это удалось, учитывая, что информация не публичная. Адвокат явно работала мастерски, быстро и эффективно. Возможно, наблюдала за мной прямо сейчас.

Дети канючили, выпрашивая поездку в парк, и разревелись после отказа, но тут же успокоились и стали послушными, когда взамен я предложила посмотреть детский канал «Пи-Би-Эс кидс». Возможно, я ошибалась и телевидение вовсе не враг, а фактически бесплатный летний лагерь. «Конечно, мама! Да, мама! Люблю тебя, мам», – телевидение мой новый союзник. И потом, какой у меня выбор? Мне сейчас не до парка.

Нужно было следить, сидя у окна в столовой, когда принесут почту. Заставка одного шоу сменялась другой, обрывки мелодий неслись из подвала через вентиляционные отверстия, а я сидела с ноутбуком, заполняя корзины онлайн-покупками, но успевала закрывать окна интернет-магазинов, прежде чем нажать на кнопку «купить сейчас!». Каждый раз, воздержавшись от покупки, я считала, что сэкономила. На следующий день в продуктовом магазине вся эта экономия возымеет обратный эффект, когда я вдруг беспричинно почувствую себя богатой. В тот момент, когда я уговаривала себя сделать исключение для обманчиво простенького, но в то же время шикарного домашнего платья, явилась почтальонша. Ее нельзя было назвать приятной женщиной. Мой муж постоянно возмущался: «Чего она такая злая?», но я понимала ее безоговорочно.

– Простите, что беспокою, – сказала я, выходя на крыльцо, – но у меня сложилась деликатная ситуация.

Почтальонша не дрогнула. На вид ей было лет пятьдесят; длинная седая коса до попы, розовая помада ледяного оттенка.

– Вряд ли вы меня шокируете.

Я понизила голос:

– Понимаете, кое-кто может прислать мне письмо из тюрьмы. И я хотела бы сохранить это в тайне, так что…

– Вам придется говорить погромче. Мои слуховые аппараты работают только наполовину, и я уже три месяца не могу записаться на прием, чтобы заменить их. Всем плевать, что я работник социально значимой сферы.

Соседка с мужем вроде бы осматривали во дворе ягодные кусты, но вдруг подслушивают?

– Мне могут приходить письма из тюрьмы. Из учреждений штата. Возможно, из юридической конторы. Я не хочу, чтобы кто-то их видел – кроме меня, разумеется. Всю корреспонденцию, которая выглядит как письма из тюрьмы или юридической фирмы, должна получать исключительно я.

– Моя сестра вышла замуж за парня, отбывающего срок. Никогда не видела ее такой влюбленной. Я спросила: неужели тебе все равно, что он натворил? Но она уперлась, что он невиновен. Сестрица глотает книжки о реальных преступлениях, как сказки на ночь, хотя я сказала ей: лучше бы такое не читать, это вредно для мозгов.

– Тут немного другая история, – осторожно возразила я, и она безучастно посмотрела на меня. – Я просто интересуюсь, не могли бы вы помещать специальную корреспонденцию, например, в этот куст, а не в почтовый ящик? Подождите. У меня есть идея. – Я побежала на кухню и достала один из самых дорогих силиконовых мешочков для хранения, которые покупала и теряла с невероятной скоростью. – Кладите вот сюда, – предложила я весело.

Она выхватила пакетик у меня из рук, затем перевела взгляд на маленькое пианино «Мелисса и Дуг» у наших ног.

– Со мной живет внук, ему два года. Дочка тоже живет со мной, и я кормлю всю ораву, включая Рекса.

Я не хотела ничего знать о Рексе.

– Как думаете, вашему внуку понравится такое пианино? – Одна из немногих игрушек, с которыми Ларк действительно играл, но я предпочла бы иметь дело с истерикой сына, чем с перспективой, что муж увидит то, чего ему видеть не следует.

– Выглядит немного обшарпанным, – протянула она.

– Так вы согласны?

– То, о чем вы просите, незаконно. Поэтому не могу точно сказать, соглашусь или нет, но было бы неплохо находить в этом пакете деньги на обед.

– Думаю, мы понимаем друг друга. – «Помоги мне, богиня!»

Она перебрала нашу почту и отложила в сторону один конверт, а остальное сунула в ящик.

– Вы имели в виду что-то вроде этого? Центральная Калифорния, женское исп…

Я выхватила письмо у нее из рук. Ну зачем так орать!

– О боже. Да. Да, именно это. Видите? У меня было предчувствие, что сегодня придет письмо.

– Ничего не хочу знать, – заявила почтальонша, неся маленькое пианино под мышкой к своему фургону. Но прежде, чем завести мотор и тронуться, она кивнула мне. Она все понимала. Люди в большинстве случаев пойдут навстречу, если обратиться к ним с просьбой. Но не попросишь – не узнаешь, а просить можно только в отчаянном случае.

Я отнесла остальную почту наверх и заперлась в кладовке. Мне хотелось знать, что ты написала на этот раз и почему тебе настолько не терпелось, что ты даже не дождалась ответа на первое письмо. Но писала не ты.

Я убрала письмо Селби в сумку к твоему, в самый дальний карман, и направилась к холодильнику. Открыла кокосовый пробиотический йогурт и выпила его размеренными глоточками, наслаждаясь кислинкой и пенистой текстурой. Тиканье часов в ушах ускорило ход. У меня меньше времени, чем я думала. Я ненавидела следующий шаг, который придется сделать. Как только я на него решусь, все станет реальным. Но выбора нет. Мне нужно убедиться, что это был он.

Велвет отвезла меня в комиссионные магазинчики на улице Валенсия, тесные, скученные клетушки, организованные, по видимости, безо всякой системы, но она была вроде тебя – мастерица быстро и эффективно прочесывать вешалки, и тут же откопала шелковое платье с цветочным рисунком, капризно скроенное по косой, с длинными рукавами и волнистыми оборками на запястьях. Приложив его сначала к себе – оно едва прикрыло ей половину груди, Велвет передала платье мне:

– Знаешь, иногда тебе, возможно, придется принарядиться.

Что-то в яркой гамме фиолетово-розовых соцветий напомнило мне о твоем любимом платье, которое ты надевала, только если отец был в настроении это стерпеть. Мы прятали наряд в ящике моего комода, чтобы отец не смог до него добраться, когда будет яростно рыться у тебя в шкафу, выбирая, какую вещь уничтожить на этот раз. Хотя твое платье не было шелковым, обычный хлопок. Его сшила твоя мама незадолго до смерти, тебе тогда было пятнадцать.

Я проверила ярлычки. Дизайнерское.

– Оно высокого качества, – заметила я.

– Откуда ты знаешь? – спросила Велвет с искренним любопытством.

– Моя мать обожала «Вог». Мы часто захаживали в «Гудвилл».

Она остановилась и внимательно посмотрела на меня. Я никогда не рассказывала о тебе, и эта незначительная подробность моей прошлой жизни повисла между нами. Я почти почувствовала твое присутствие, словно ты подошла сзади, обняла меня за талию и положила подбородок на плечо, как всегда делала.

– Ты скучаешь по ней, – сказала Велвет и притянула меня к груди, сминая платье между нами. Да эта потеря убила бы меня, если бы я позволила себе ее прочувствовать. – Понимаю. Тебе тяжело.

Я отстранилась.

– Почему ты с нами возишься? – спросила я. Мы не платили ей за проживание. У Велвет были свои правила, но я не представляла, что вообще мы могли бы предложить ей взамен.

Она выглядела застигнутой врасплох и как-то странно посмотрела на меня.

– Обычно никто не спрашивает, – сказала она. – Если коротко, то дом и кое-какие деньги я унаследовала после смерти отца. Он был холодным человеком. Превратил мою жизнь в… нечто такое, что позволило мне понимать девушек вроде тебя, и я подумала: что ж, романтические связи меня не интересуют, заводить детей я не хочу. Что еще я могу сделать? Только это. Вот, собственно, и вся история.

И тогда я почувствовала острое желание рассказать ей все, объяснить, что с нами случилось, и даже начала рассказывать, но она покачала головой:

– Мне незачем знать. На самом деле лучше даже не знать. Ты мне нравишься, но я не люблю тебя. Представь, что со мной стало бы, позволь я себе любить каждую из вас. Давно бы уже спрыгнула с моста Золотые Ворота.

Конечно, подумала я. Велвет не собиралась заменить мне тебя. Я улыбнулась и внешне приняла данность. Но внутри себя запаниковала. Неужели такой отныне и будет моя жизнь, неужели я буду всюду искать материнскую любовь и каждый раз не находить, потому что в действительности тоскую только о тебе? О единственной, кого не могу заполучить. А теперь еще и никогда больше не увижу.

– Я понимаю, – сказала я Велвет.

Она кивнула. Больше мы тебя не упоминали. Она купила мне джинсы с низкой посадкой, как тогда было модно, и футболку в тонкую полоску с треугольным вырезом. Я все еще постоянно таскала твою поясную сумку с порванной цепочкой отца внутри. Я отказывалась ее снять, даже когда Велвет мягко объяснила мне, что это смотрится некрасиво. Платье тоже отправилось с нами. Я жалела, что не могу отдать его тебе. И отвести тебя в ресторан с кухней из морепродуктов.

На Бесси-стрит я примерила платье и выяснила, что сидит оно идеально. И увидела в зеркале отражение будущей взрослой версии себя. Я притворилась, что платье подарила мне ты, что когда-то оно принадлежало тебе и что моя расцветающая красота тоже от тебя, хотя внешне я похожа на отца. Велвет нанесла мне макияж, замазала темные круги под глазами. Ее бережные прикосновения почти усыпили меня, настолько я почувствовала себя в безопасности.

– Могу поклясться, что раньше ты была очень хорошенькой и снова можешь такой стать, – сказала она.

– Я вообще не хочу, чтобы меня оценивали по таким параметрам: красивая, некрасивая. – Позже я полностью поменяла мнение, но тогда для меня было важным заявить о своей позиции.

– Никто и не говорит, что ты мисс Америка. Просто довольно симпатичная, вот и все.

И тогда я рассмеялась, искренне и от души, впервые с момента моего появления здесь, и Велвет захлопала в ладоши:

– Ну вот, так-то лучше! Наконец-то ты ожила. И вовремя, надо сказать: как только моим девочкам исполняется восемнадцать, дальше они сами по себе, так что план нужно разработать заранее. А не тянуть до самого дня рождения, как некоторые ленивые задницы. Как я и говорила, я помогаю лишь однажды, чтобы девочки могли устроить свое будущее, но остальное уже ваша забота. И лучший способ начать свой путь в этом мире – перестать зацикливаться на своих проблемах, а вместо этого подумать, как стать таким человеком, на которого можно положиться. В общем, я тут медитировала, лежа в солярии, и меня вдруг осенило. Впрочем, лучшие идеи обычно так и появляются. – Она мазнула блеском мне по губам. – Тебе лучше всего подходит работа в продуктовом магазине.

Оставшись довольна моим преображением, Велвет отвела меня в маленький итальянский магазинчик на углу улицы. Девочки то и дело бегали туда за конфетами в пастельных фантиках и чипсами с морской солью, но я с ними никогда не ходила. Изнутри магазин напоминал пещеру, заполненную невиданными мной доселе товарами в красно-зеленой упаковке, макаронами и пастой всех форм, цветов и размеров, а вдоль задней стены тянулась стеклянная витрина, забитая кусками красного мяса, скользкими куриными грудками, связками колбасок и ребрышек. Там же хранились шары мортаделлы и медовой ветчины размером с голову. Молодой человек за прилавком как раз отдавал завернутый в белую бумагу сверток сияющей красивой молодой матери с коляской.

Она пронеслась мимо нас, и молодой человек улыбнулся Велвет.

– Чем я могу помочь вам сегодня, мэм? – спросил он.

– Со мной девушка, которой нужна работа. Она порядочна, обладает покладистым характером, умеет слушать, а еще…

– Прямо сейчас мы никого не ищем. – Но парень все равно вышел из-за мясного прилавка. Фартук у него был заляпан кровью. Продавец, которого я про себя прозвала Мясником, оглядел меня, стоявшую рядом с Велвет, которая не собиралась сдаваться так просто. В новом гламурном платье я внезапно почувствовала себя не в своей тарелке; мне захотелось снять его, переодеться в простую одежду, как он.

– Она может на первых порах поработать бесплатно, в качестве ученицы или вроде того, – предложила моя наставница.

– В прошлый раз это плохо кончилось, – скривился парень.

– Поверь мне, между предыдущей и нынешней нет ничего общего. Эта еще не испорчена.

И они продолжили обсуждать мои достоинства, будто меня там не было, пока я не решила, что с меня хватит.

– У меня есть опыт, – сказала я слишком громким для маленького помещения голосом. Это была ложь, но не совсем. У меня имелся опыт жизни и ведения хозяйства с тобой, родительница: я знала, как сделать так, чтобы отец был доволен, напоминала тебе, что из продуктов нужно не забыть купить, я любила безопасность торговых рядов под флуоресцентными лампами, где мы ходили с тобой вдвоем, придумывая на ужин меню, которое защитит нас от гнева отца. Ужин для создания настроения. Для обуздания чувств.

Велвет подхватила:

– Да, у нее есть опыт работы. И она может приступить немедленно.

– Никаких наркотиков, – предупредил Мясник, повернувшись ко мне. – Увижу наркотики, увольняю на месте. Без разговоров. Сразу вон. Это понятно? Последняя девица украла деньги из кассы и передознулась в подсобке. Насмерть.

– Я не употребляю наркотики, – возразила я. – Никогда не пробовала и не собираюсь.

Он посмотрел на меня внимательнее. Не мисс Америка, но я была молода и унаследовала отцовскую обаятельную улыбку. Ею я и воспользовалась.

– Вы не пожалеете, – заверила я Мясника. – Я нормальная девушка. – И с предельной ясностью, будто сам магазин и его хозяин наколдовали эту мысль, решила, что не убью себя. Не для того я прошла такой долгий путь, чтобы просто умереть. Вся моя жизнь была сплошным испытанием, и я его выдержала, разве нет? Теперь для разнообразия могу поработать и продавщицей в продуктовом.

Мясник пошел в подсобку, и Велвет сжала мне плечо. Парень вернулся с фартуком и бланком анкеты для заполнения.

Я присмотрелась к нему, к забранным в низкий хвост волосам, предплечьям, по которым вились морские татуировки: русалки, якоря, парусная лодка. На шее виднелся схематично набитый черный пес. На Гавайях у меня не было парня, меня ни разу не приглашали на свидание, да отец и не разрешил бы. Мы с Селин лишь воображали на страницах нашего дневника, каким может быть секс. «Наверное, это как почесать место, которое невыносимо чешется», – писала Селин, но ни одна из нас даже не держалась ни с кем за руки, если не считать нас самих. Но сейчас этот мужчина смотрел мне в глаза, и я открыто выдержала его взгляд. Призрак моего отца побледнел. На время, конечно. Только на время. Но тогда я этого не знала.

Магазинчик был семейным заведением, где продавались различные деликатесы: банки с густым красным соусом и консервированными макаронами, сделанные под заказ слоеные бутерброды сандо с толсто нарезанной салями и самыми удивительными сырами, а также все виды мертвых животных, которые топчут эту землю. Всем здесь заправлял Мясник. Он не был владельцем, пока нет, но вел себя по-хозяйски. Настоящий владелец, старик с выпученным стеклянным глазом, жил этажом выше и раз в неделю проверял, как идут дела. Если он спускался, не нужно было делать ничего особенного, просто выполнять обычную работу. Мясник сообщил, что служит в продуктовом магазине с четырнадцати лет, когда старик принял его предложение поработать задаром, а сейчас ему уже двадцать три. Согласно свидетельству о рождении Селин, единственному документу, на который я могла положиться, восемнадцать мне должно было исполниться через несколько месяцев.

В ту первую смену он дал мне поручение внести новые товары в инвентарную книгу, а сам взял перерыв и стоял снаружи, курил, прислонившись к стене, и беседовал с какой-то красоткой в кожаных штанах и с серебряными кольцами в ушах. Как она наклонялась к нему, как смеялась – секс пульсировал между ними. Образ заворожил меня и наполнил яростью.

В тот же вечер я рассказала Велвет о первом рабочем дне, а потом о Мяснике и той женщине.

– Пф-ф, – шумно выдохнула она, – это из-за матери ты так себя ненавидишь.

– Как это?

– Ну, ты же сейчас уверена, что не так хороша, как та женщина. Пусть даже тебе показалось, что она ему нравится или он находит общение с ней приятным, но у тебя нет причин думать, что та девица чем-то лучше. Держу пари, твоя мать ходила по жизни с мыслью, что ей все равно ничего не светит. Не принимай эту мысль за правду. Она превращает жизнь женщины из вот такой, – Велвет распахнула руки, словно обнимая большой шар, – в такую, – и она свела руки, сжимая шар до нуля.

– Если она и ненавидела себя, то лишь потому, что ее отец заставил, – возразила я. – У нее не было выбора.

Велвет грустно улыбнулась мне.

– Вероятно, она ненавидела себя задолго до него. Скорее всего, это передалось ей от матери, а мужчины, которых она выбирала, только помогали воплотить ее убеждение в жизнь, сделать правдой. Я не позволяю женщинам распускаться и жалеть себя, как ты уже, наверное, заметила. Скажу прямо: мужчины – чудовища, тут без вопросов, но подозреваю, что твоя мать предпочла сдаться, просто лечь и умереть.

– Да что ты знаешь? Ты никого близко не подпускаешь. Ты даже не любишь нас!

– Хватит. – Она уперла руки в бока. – Ты и так уже наговорила лишнего.

Я притихла. Душу пронзила злость, но, когда она улеглась, в осадке осталась только правда слов Велвет. Потому что я знала, о чем идет речь; именно такие мысли о тебе вызывали самый жгучий стыд – что ты не давала нам выбраться из дерьма, держала в ловушке, в то время как мы могли быть свободны. Но полной уверенности у меня никогда не было. Я и понятия не имела, сколько всего нужно предусмотреть, чтобы уйти от отца, и как трудно осуществить побег на практике, хотя ты и говорила. Где взять деньги, как скрыться, чтобы нас не нашли, и самое сложное: как начать жизнь с нуля. Если бы мы зашли слишком далеко, он убил бы тебя. И я, дорогая родительница, лучше тебя понимала, что он так и сделает.

– Могу поспорить, что и ее мать умерла молодой, – продолжила Велвет. – От тебя веет насилием и горем от потери матери.

Но от Велвет веяло тем же горем, это чувство висело в воздухе между нами. У нее был плохой отец, она сама говорила. Но еще я точно могла сказать, что она росла без матери. Не нужно было и спрашивать. Вот какова была настоящая причина, почему она содержала приют на Бесси-стрит.

Отработав смену в магазине, я продолжала бродить по городу, но теперь заходила в разные места. Тратила деньги на книги и безделушки, наконец спросила у Мясника, где можно починить отцовскую цепочку, и заплатила ювелиру за ремонт. Я начала носить ее на шее как талисман, чтобы отпугивать мужчин, подобных ее прежнему хозяину. Мой собственный дурной глаз.

Я научилась расставлять товары на полках, собирать специальные заказы, нарезать мясные деликатесы, фасовать анчоусы и тапенаду. Каждый день Мясник учил меня чему-то новому в обращении с товаром: характерным особенностям отрубов от разных частей туши или тому, как приблизительно рассчитать вес куска колбасы, прежде чем бросить горку ломтей на весы. Покупатели не любят перевес, когда приходится возвращать излишки обратно на витрину. Подсознательно люди такое замечают, говорил он, и впечатление влияет на то, вернутся ли они снова, как часто будут заходить и сколько денег тратить.

Между тем я познавала влечение, когда можно испытывать чувства к другому человеку, кроме тебя и отца. Меня пьянило осознание, что взгляды между мной и Мясником становятся тяжелее, приобретают вес. Вместо того чтобы курить на улице с женщиной в кожаных штанах, он начал проводить перерывы в разговорах со мной, пока я работала. Все это, конечно, было хорошо, и настроение у меня от этого значительно улучшилось, но приближался день рождения Селин, а я все еще не зарабатывала достаточно, чтобы прокормить себя и снимать жилье. Я знала, что у меня проблемы.

Поэтому я попросила Мясника о встрече. Профессиональной, уточнила я: поговорить лишь о моем будущем. Мы сели на перевернутые ведра в переулке за магазином, лицом друг к другу, широко расставив ноги в черной джинсе. Он закурил сигарету, и я смотрела, как на руках у него перекатываются мускулы.

– Что у тебя случилось? – спросил он. – Тебе что-то нужно? – Он часто предлагал мне продукты, у которых подходил срок годности и которые все равно скоро выбросили бы, припасал для меня особенно соблазнительные конфетки. – На этой неделе у меня останутся шоколадные батончики с засахаренными розовыми лепестками, которые тебе так нравятся, свиные ушки, пара баночек пасты «Альфредо», еще фасоль каннеллини.

Я рассмеялась. В доме Велвет уже скопилась пара десятков банок каннеллини, хоть и просроченных, но вполне съедобных.

– Нет, дело не в еде.

– Ты действительно хорошая работница, Кей, – сказал он. Слезы неожиданно навернулись мне на глаза, и я спрятала лицо в ладонях. – О нет, только не говори, что ты меня бросаешь! Ты нашла работу получше? Я дам тебе повышение. Не хочу потерять свою лучшую девочку.

– Свою единственную девочку, – поправила я. Это планировалось как шутка, ведь я была единственной девушкой, работающей в магазине, но мы оба услышали иначе.

Он прикусил уголок нижней губы.

– Мою единственную девочку.

Я глубоко вздохнула и призналась:

– У меня нет ни семьи, ни друзей, и, как только мне исполнится восемнадцать, жить мне тоже будет негде.

Мясник, должно быть, все это уже знал, потому что не выглядел удивленным. Он был знаком с Велвет, видел, чем она занимается.

– Тут такое дело, – сказал он. – Мой сосед по комнате вступил в фермерскую коммуну на севере, так что у меня образовалось некоторое пространство. Собирался пожить один какое-то время, но, возможно, получится помочь тебе. Знаешь, давай попробуем, а там как пойдет. Но сначала скажи мне свое настоящее имя.

У меня вспыхнуло лицо. Я написала имя Селин в документах о найме, переписала номер ее социальной карточки и день рождения. Но понимала, что он, вероятно, даже не читал анкету. Я видела, как он сразу передал ее старику со стеклянным глазом.

– Просто Кей, этого достаточно.

Но он возразил:

– Ты больше, чем одна буква.

Я сама удивилась своей следующей фразе:

– Я не буду жить с тобой, если у тебя есть девушка.

Он лукаво улыбнулся, словно знал секрет, которого не знала я.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что я тебе нравлюсь, Кей?

Я встала. Колени у меня тряслись. На что я вообще рассчитывала? Лучше бы покончила с собой. Все это для меня слишком сложно.

– Забудь, – сказала я, поворачиваясь, чтобы взять сумку. – Просто забудь.

Он тоже встал и выбросил сигарету.

– Забыть что?

– Меня.

Он забрал у меня сумку и поставил ее на землю, наши лица оказались слишком близко.

– Боюсь, теперь не получится.

В ту ночь мы поднялись на холм до Кортленд-авеню, и он повел меня ужинать в пиццерию, где я соскребла весь жирный сыр со своего ломтя и отодвинула на край тарелки. Мясник, не задумываясь, сгреб его и закинул себе в рот. Он задал мне множество вопросов о моей жизни. Зачарованная его вниманием, я пошла против совета Кристины и в общих словах пересказала ему, что́ мы пережили с моим отцом. Я не сильно вдавалась в подробности, но наговорила достаточно, так что парень чуть не расплакался. Было странно ощутить такую власть над чужими эмоциями. Он вроде как не опознал мою историю по новостям. Позже выяснилось, что он вообще не читает газеты и не смотрит телевизор: они только засоряют ум. Он предпочитал музыку, проигрывал целые альбомы в том порядке, в котором их задумали создатели, читал книги по дзен-буддизму и сборники стихов о влюбленных мужчинах и мужчинах под деревьями, «Любовь – это адская гончая»[10].

Я плакала, разматывая перед ним свою жизнь, опьяненная принесенным облегчением. Он ждал, пока я отдышусь, а затем задавал следующий вопрос. Потом накинул свою кожаную куртку на мои худые плечи. Именно после этого доброго жеста я совершила огромную ошибку: рассказала о девочке, которую знала когда-то, и о ее матери, о том, что они сделали для меня. Я не называла имен, только сказала, что обе умерли, но только благодаря им я вообще оказалась в Сан-Франциско. Однако в тот первый совместный ужин он гораздо больше был сосредоточен на моем отце.

– Мужчина, который так поступает, просто отребье. – Он выглядел так, будто хотел покусать кого-то, но это был не гнев: это была страсть. – Твой отец был подонком, худшим из отбросов, каких носит земля.

Я удивилась, насколько стыдно было мне слышать, как другой человек называет вещи своими именами. Мне не нравилось, что теперь Мясник будет думать обо мне как о дочери подонка. Определение «подонок», казалось, совершенно исключало то хорошее, что было в моем отце и по чему я скучала теперь, когда непосредственная опасность в его лице исчезла: его чувство юмора, его обаяние, то, как он пел «Голубые замшевые ботинки», кружа меня по квартире. Без своего темного попутчика отец вовсе не был подонком.

Но как объяснить это другому человеку? Как объяснить, что в глубине души я чувствовала любовь к отцу? Вечер перестал быть приятным. Меня затошнило от желания взять свои слова обратно, никогда не рассказывать этому чужому человеку ничего ни о себе, ни о своем прошлом, но было слишком поздно.

– У меня еще ни разу не было секса, – призналась я, желая показать, что осознаю, какой валютой придется расплачиваться за крышу над головой. Я чувствовала себя очень зрелой, коль скоро подняла этот вопрос заранее, опережая события.

Он откинулся на спинку дивана. В белой рубашке с расстегнутыми верхними пуговицами и курчавой порослью на груди он выглядел совсем иначе, чем в фартуке Мясника. Хвост он распустил, и каштановые пряди падали ему на глаза. Он был похож на Иисуса на портрете в столовой Велвет, только в узких джинсах.

– Тебе не обязательно притворяться неопытной, чтобы понравиться мне.

– Это правда.

Я видела, что он мне не поверил.

– Когда придет время, секс у нас будет очень хорош.

– Откуда ты знаешь?

Он потянулся через стол и провел пальцем по обратной стороне моей ладони.

– Я могу сказать, что не будет и дня с этого момента и пока я не умру, чтобы я не думал о тебе. Это точно.

Но я не могла успокоиться.

– Если ты когда-нибудь ударишь меня, – предупредила я, – или даже накричишь на меня, обзовешь как-нибудь, захочешь контролировать – все что угодно, – я от тебя уйду. Не стану терпеть. Я не совершу тех же ошибок, что моя мать.

Он обдумал это и переиначил по-своему.

– Нет. Не так, – сказал он после паузы, – это я не совершу тех же ошибок, что твой отец.

Мясник жил в нескольких кварталах от магазина, в крошечном домике с одной спальней и окнами, занавешенными тибетскими молитвенными флагами. В кухне обнаружился винтажный набор синих с цветочным орнаментом мисок «Пайрекс» – такие же стояли на столе у твоей матери. Я подумала, что, возможно, это знак от тебя, подтверждение правильности моего решения. В первую ночь я попыталась поцеловать его, но он не позволил:

– Тебе еще нет восемнадцати, а я хочу все сделать правильно.

– Но мне совсем скоро исполнится восемнадцать!

Он кивнул.

– Значит, совсем скоро. Считай, у нас свидание.

С того времени мы жили и работали бок о бок, и во время смены я часто представляла, каково это будет, когда мы наконец переспим. Скорей бы уже. Я просыпалась с ним рядом в его постели, между ног пульсировало от возбуждения, потому что мне снились сны, где он подводил меня к краю оргазма, и я тянула к себе его руку, чтобы он помог мне кончить, но он никогда этого не делал.

– Я никому не скажу, – умоляла я. Мне некому было рассказать.

Раньше я думала, что влюбиться значит заниматься сексом, но вскоре обнаружила, что это означало уронить банку томатного соуса, который разлетелся по всей кухне, после чего он поднял меня и посадил на разделочный стол, чтобы я не наступила на стекло, поцеловал в нос и все убрал сам. Вот что было любовью: то, что он не схватил меня за волосы, не ткнул лицом в беспорядок и не прорычал: «Посмотри, тупая сука, что ты наделала!»

На восемнадцатилетие Селин он приготовил мне идеально круглый пирог на оливковом масле и воткнул сверху одну свечу, потому что, как он мне объяснил, это первый день моей жизни. Моей настоящей жизни – жизни, которую я сама выбрала. Жизни с ним. Мы съели весь пирог целиком за маленьким столиком, а потом он пел мне, а потом мы медленно танцевали под музыку, которую он поставил, – нежные фолк-баллады, которых я никогда не слышала, но которые, казалось, раскрыли у меня в мозгу центры любви и возможностей. Меня очень влекло к нему. Этот запах у него за ухом, чистые феромоны.

В ту ночь он провел меня через все основные действия, которые, как он думал, я смогу вынести. Мы вместе преодолели мою боль и вместе вышли за ее пределы, туда, где я почувствовала, что научилась тому, чем мы занимались. Первый в жизни оргазм. Кто бы мог подумать, что такое может случиться между двумя людьми? И это не стоило ни цента.

– Я не хочу брать в рот, – сказала я в какой-то момент, когда он стоял на кровати на коленях, а я лежала перед ним на спине. Его язык только что был внутри меня, медленно раскрывал меня.

Он улыбнулся и начал творить с моей шеей невообразимые вещи. Оказывается, ее можно ласкать, и это приятно. Оказывается, ее можно использовать не для удушения. Я поверила ему, когда он сказал, что я красивая.

Остаток ночи мы провели в полутрансе и уснули, когда за окном начало светать. Когда мы проснулись, в комнате было жарко, далеко за полдень, и мы оба опоздали на работу. Окрашенные в бордовый волосы начали отрастать, и показалось несколько дюймов светлых корней. На щеках у меня появился румянец, я набрала вес на бесконечных макаронах и сыре.

– Я дам тебе имя. Назову тебя прямо сейчас, – мечтательно протянул он. Он окинул меня взглядом. – Придумал: К-love.

Я рассмеялась:

– Клов. Как креативно!

Но имя мне понравилось. Оно сглаживало прошлое и все, что я видела. И много значило для меня. Но он, вероятно, так и не узнал, насколько много.

Какое-то время наш секс был настолько животным, что голова полностью отключалась и никакие плохие мысли не могли проникнуть в нашу жизнь.

Мы занимались этим на работе в холодильных камерах для мяса. Запах сырого мяса терзал мое обоняние, но желание просто сводило с ума. И все же постепенно я снова начала видеть своего отца.

Вот он прижимает тебя к стене на кухне. Звук его плевка, глухой стук ботинка, сталкивающегося с твоим животом. Я начинала хватать ртом воздух, открывала глаза и видела перед собой Мясника.

– Возвращайся! – командовал он. Он всегда знал, когда я проваливалась глубоко в себя. Я научилась все время держать глаза открытыми. Повторяла, как мантру, что в голове у меня пусто-пусто-пусто. Когда прошел почти год, а Мясник так и не превратился в моего отца, ни разу не швырнул еду, приготовленную мной, через всю комнату, не разбил ни одной тарелки о мою голову, я была счастлива убедиться, что не все мужчины такие, какими я их себе представляла. Мне ужасно хотелось сообщить эту срочную новость Кристине, тебе, но больше всего – Селин: что настоящая романтическая любовь возможна в реальной жизни.

Однако проблема, которую я начала замечать, заключалась в том, что проявления его любви тесно переплетались с жалостью. Мясник жалел меня. Маленькую, спасенную им сиротку. Я жалела тебя всю свою жизнь, поэтому знала, что из этого может выйти. В жалости нет силы. В то время как я думала, что он ясно видит меня, любит меня всю целиком, это было не вполне так. Он смотрел на меня и видел мое прошлое. Видел тебя и моего отца.

Вскоре мне уже не нравилось, что мы спим голыми, прижавшись друг к другу, и даже в самые холодные ночи, когда обогреватель выключался, а простыни были как лед, я тосковала по расстоянию между нами. Кто я, спрашивала я себя, засыпая. Мой любовник, казалось, точно знал, кто я. Достаточно ли мне этого? Он прижимался ко мне, обвивался вокруг всем телом, и я чувствовала запах мяса, с которым мы работали каждый день; кислота паслена и чеснока стояла в горле. Когда мы просыпались, он смотрел на меня, щурясь, будто на солнце, и спрашивал: «Как дела, дорогая?» Иногда, забравшись на меня, он кончал на простыню еще до того, как я успевала даже прикоснуться к нему.

И он курил сигареты, почти пачку в день.

Я сказала ему, что ненавижу эту привычку, что ты и отец постоянно дымили. Но он заявил, что никогда не бросит. Только это он и не хотел сделать для меня. Ему слишком нравилось курить. Я сказала:

– Тогда я тебя брошу.

Но он посмотрел на меня и ухмыльнулся:

– Не бросишь.

Во время смен в магазине я с удовольствием наблюдала за людьми: что они покупают, чем наполняют свои тела, что составляет их жизнь. Еда действительно служит самой базовой потребностью человека, и мне было любопытно, как она на нас влияет. Самый большой интерес у меня вызывала та сияющая красавица с детской коляской, которую я видела в первый рабочий день; вскоре я узнала, что она у нас завсегдатай. Все в ней казалось чистым и возвышенным. Прозрачный лак на ногтях, свитера без катышков, сидевшие на ней идеально, обувь, которая всегда казалась новой, и кожаные сумки с золотыми пряжками. Она не обрывала заусенцы, так что ранки начинали кровоточить. Не забывала наносить на лицо увлажняющий крем. Покупала вещи, не думая о цене, просто забрасывала в корзину дорогие дуршлаги и венчики и покупала за десять долларов еще одну холщовую сумку с логотипом магазина, когда понимала, что купленную в прошлый раз оставила дома. Она носила с собой бутылку с крышкой, полную ярко-зеленой жидкости, которую пила через соломинку из нержавеющей стали, расхаживая вдоль наших полок, пока я упаковывала ей жареную лопатку.

– Вы едите мясо? – спросила я ее однажды, глядя на сок.

– Только перед месячными. Ради железа. Но вот эта всякая всячина, – она махнула рукой на дорогой сыр, крекеры, связки свежих макарон и банки соуса, – для моего мужа. Он итальянец. И действительно этим гордится.

Мне не было дела до ее мужа-итальянца.

– А что едите вы? – спросила я. Мое восхищение было пронизано завистью. Но зависть лучше, чем жалость. Зависть была полезным инструментом, показывавшим мне, чего я хочу. Ребенок захныкал, и покупательница вытащила его пухлое тельце из переноски, приложила набок, к груди, потом задрала майку и обнажила темно-коричневый сосок, к которому ребенок тут же прильнул с судорожным вздохом. Сияющая Женщина проделала все это стоя, обдумывая мой вопрос.

– Я не ем ничего обработанного. Только цельные продукты. Овощи ярких цветов. Никакой лактозы или глютена. Абсолютно никакого рафинированного сахара. Каждое утро я принимаю высококачественный пробиотик с теплой лимонной водой. Никакого кофеина. Я живу ради горечи какао. Занимаюсь пилатесом. Классическим, конечно, не современным.

Я почувствовала себя так, будто со мной говорят на другом языке. Утром мы с Мясником позавтракали в постели, выпили по чашке гранулированного растворимого кофе неизвестного бренда и слопали по миске сладких хлопьев, плавающих в коровьем молоке. Я прикинула ассортимент витаминов в нашем минимаркете и поняла, что, кроме тайленола, таблеток от изжоги и мультивитаминов, отдающих железом, у нас ничего нет.

– Вряд ли у нас в продаже есть пробиотики, – пробормотала я, не зная, что это вообще такое.

Она отодвинула ребенка от соска; на ротике у малыша жемчужно блестели остатки молока. Ручки и ножки у младенца были пухлыми, с валиками и перевязочками, и он был очень счастлив. Она явно вела правильную жизнь. Женщина чмокнула ребенка в подбородок и засунула его в слинг спинкой к себе. Забрала запеченное мясо у меня из рук.

– Сюда я захожу только раз в неделю. Зато каждый день посещаю «Правильную жизнь» на Кортленд. Вот тот магазин по мне: там есть все необходимое, чтобы построить прочный фундамент здоровья. Как только вы приведете микробиоту кишечника в порядок, остальное само встанет на свои места.

В тот вечер после смены, вместо того чтобы пойти домой к Мяснику, я поднялась по крутым холмистым улицам к Кортленд-авеню и вошла в «Правильную жизнь». Городские запахи сменились парами эвкалипта, поднимающимися из бамбукового диффузора. На каждой кассе стояли светящиеся лампы из кристаллов розовой соли. Блестящие пучки радужного мангольда и пирамиды лаймов слепили глаза. Возле ананасов я задержалась, вспомнила Гавайи, киоск, где мы покупали половинки папайи, наполненные ломтиками ананаса и кокосовой стружкой. Потом пошла дальше. Я не могла позволить себе погрузиться в воспоминания. И все еще не могла с уверенностью утверждать, что не побегу в ближайшее отделение полиции и не сдамся властям, больше не желая быть Селин, не желая числиться пропавшей без вести. Временами ложь казалась невыносимой, но если удавалось сосредоточиться на настоящем, на будущем, то боль отступала.

Витаминам в магазине отвели три ряда, и расстановка была организована в зависимости от устремлений. Маленькие, написанные от руки плакатики содержали надписи вроде: «Чувствуете себя подавленным? Попробуйте зверобой, природный антидепрессант!»

Целый стеллаж содержал исключительно средства для здоровья кишечника, как и говорила Сияющая Женщина. «Кишечник – ваш второй мозг!» Девушка с дредами, в фартуке с логотипом «Правильной жизни» и бейджиком «Привет! Меня зовут Сейдж» пополняла ряды упаковок препаратов магния (цитрат, глицинат, малат, карбонат). Она взглянула на меня:

– Хотите пробник? – Когда я кивнула с благоговением, она протянула мне пакетик с чем-то под названием «Релакс». – Это не самый любимый мой магний, знаете ли, есть формы и получше, но на этой неделе нас заставляют проталкивать этот. Можете пробовать все, что захотите. Просто спросите у любого из сотрудников. У нас рады открыть для вас любой продукт, не то что в других продуктовых.

– Что такое магний? – спросила я, открывая пакетик. Порошок внутри выглядел как сахар. Я окунула в него палец и лизнула. – Ух ты, какой горький! – хихикнула я, пытаясь скрыть изумление.

Консультант рассмеялась.

– Его нужно смешать с водой, – пояснила она и тепло улыбнулась безо всякого осуждения.

– Никогда здесь не была, – призналась я, – и никогда не принимала никаких витаминов.

Таблетки я ненавидела с давних пор. Они напоминали мне об оранжевых флаконах с лекарствами, которые Селин приходилось принимать каждый день. Но витамины даже не напоминали лекарства. Наоборот, судя по рядам полок и людям, которые их изучали, внушали надежды.

– Тогда позвольте мне предложить вам нечто особенное.

Она присела на корточки, открыла шкаф и начала наполнять тканевую сумку образцами натуральных солнцезащитных кремов, зубной пасты из нима, витаминами для женщин «Раз в день», рыбьим жиром, жевательными пастилками с витамином Д₃ и еще какими-то, под названием «200 мг дзена». За ними последовали «Сантеанин», порошок сушеных грибов рейши и ежовика, экстракт мукуны, «Витаминерал грин», липосомальный витамин С и мощный пробиотик на неделю приема.

Наконец девушка выпрямилась, протянула мне сумку и улыбнулась:

– Вот, пожалуйста!

Глядя на свою добычу, я подумала: а если бы вы с отцом обнаружили такие витамины и восстановили свое здоровье изнутри, вдруг это нас спасло бы? Тут был некий внутренний смысл. Мясник любил повторять: «Что наверху, то и внизу»; я так толком и не поняла, что это значит, но, возможно, смысл тот же: помещенное внутрь тела проявится снаружи. Я обнаружила эпицентр решений проблем любой сложности.

От Сейдж я отплыла легкой и проясненной и почувствовала, что улыбаюсь, доставая из холодильника коробку сырого конопляного молока, кладя в корзинку мешок овсяных отрубей и салат из темной капусты кале в отделе полуфабрикатов, где было полно всяких странных штук вроде тыквенных семечек, тертой сырой свеклы и маленьких кусочков розового грейпфрута. Предпочтение отдавалось сырым продуктам, но также имелся и горячий поддон с блюдом под названием кичари, которое можно было попробовать из подлежащих вторичной переработке стаканчиков.

У стены стояла скамейка рядом с библиотекой для обмена, полной подержанных книг о духовности. Я села и начала листать издание об астральных путешествиях и вдруг почувствовала, как порванные швы моей жизни начинают стягиваться. Возможности вокруг меня расширились безгранично, множество сияющих женщин вроде покупательницы из нашего минимаркета плавно скользили мимо меня сквозь дни своей жизни, воплощенные и пробужденные. Я оглядывала их конечности на предмет синяков, отпечатков пятерней, царапин, переломов и видела только жизненную силу. Они не боялись и двигались с уверенностью: никаких фингалов под глазами, никакого ужаса и потрясения на лицах. Одна из этих женщин спросила сотрудницу, на настоящей ли закваске хлеб, который она держит в руках. Значит, где-то существует ложная закваска, которая выдает себя за настоящую? Я это записала. Мне столькому надо научиться. Вырвавшись из-под вашего с отцом гнета, я хотела узнать всё. Узнать, чего я научусь желать, если буду сидеть здесь, в чреве полезного питания. Что я смогу понять о себе.

Я наблюдала, как мужчины оценивают косточковые фрукты, взвешивают пакеты с пророщенными орехами, нюхают кофе, произведенный по стандартам этичной торговли. Худые ноги отцов с младенцами в походных рюкзаках, обутые в сандалии «Тева», и кожаные браслеты на их загорелых запястьях также обладали таинственным свечением здоровья. Я сжимала пакетик с пробниками, и глаза мои наполнялись слезами. Я хотела эту жизнь. Правильную жизнь. Ни у кого из здешних посетителей не было такого прошлого, как у меня. В этом я не сомневалась. Мясник слишком много обо мне знал, и от него всегда пахло этим знанием. Я любила его, правда любила. Но понимала, что не смогу взять его с собой. Мне придется начать все с самого начала. Кристина была права.

На следующей неделе я опять увидела Сияющую Женщину в нашем минимаркете, который, по сравнению с «Правильной жизнью», казался теперь откровенно унылым. Я спросила ее, какой совет она дала бы почти девятнадцатилетней женщине.

– Я теперь принимаю пробиотики, – заверила я.

Она с улыбкой наклонилась ко мне.

– Поступай в колледж, – сказала она. – Нужно или получить профессию, которая обеспечит тебе ту жизнь, которую ты хочешь, или найти мужчину, который согласится это делать за тебя.

Совет уже тогда показался мне старомодным, зато реалистичным. У меня не было богатства. У меня не было никакой безопасности.

– А вы что выбрали? – спросила я.

Она весело пожала плечами.

– И то и другое. Я знала, что хочу семью. И вернусь к своей карьере, когда дочка пойдет в детский сад, но сейчас все идеально. Я стала мамой, и у меня есть поддержка, но при этом есть и образование, и я смогу заняться тем, чем хочу, когда наступит подходящее время. Впрочем, вовсе не обязательно иметь детей. У многих моих друзей их нет.

– А как вы поняли, что хотите детей?

– О, наверное, из-за развода родителей я решила построить жизнь по-другому. Вырастить ребенка в счастливой семье. Перепрограммировать свое плохое детство, прожив хорошее детство с помощью дочери. Я прочитала замечательную статью о нейропластичности, и в этом действительно есть смысл. Окончательное исцеление происходит только после того, как мы переживаем положительный противоположный опыт, чтобы переписать старый. – Она поцеловала ребенка в лобик.

«Перепрограммировать…», «нейропластичность…», «положительный противоположный опыт». Я сделала мысленную заметку, чтобы позже поискать информацию.

– У меня нет семьи, – сказала я Сияющей Женщине. – Точнее, у меня есть только он, – я указала на Мясника, который объяснял очередному покупателю, что такое соус песто. – Мы любим друг друга.

Она улыбнулась.

– Ты даже не представляешь, насколько ты еще юна.

– Я примерно в том возрасте, когда моя мать встретила моего отца. Это важно.

– Ага, – согласилась она. – Очень мудро. И, полагаю, очень верно.

Я посмотрела на Мясника, и мне захотелось заплакать. Мне нравилось, как сияют его орехового цвета глаза, как глубоко они видят меня. Я любила вены, которые бежали вверх по его предплечьям. Его сильные руки могли вызвать у меня почти истерический приступ сексуального желания. Несколько месяцев назад он набил татуировку с именем, которое придумал для меня, на костяшках пальцев.

Но нельзя сказать, будто я никогда в жизни никого не бросала. Ты ринулась вниз к мертвому телу отца, а я целенаправленно пошла к Кристине и приняла мою новую жизнь. Я спустилась на лифте, пряча лицо под мягкой соломенной шляпой, а тело под спортивным костюмом оверсайз, и только один раз оглянулась на тебя, воющую над телом отца, а потом повернулась и пошла по Ала-Ваи в сторону Льюерса, чтобы сесть на автобус до аэропорта. Вокруг тебя собралась небольшая толпа людей. Я по глупости решила, что о тебе позаботятся.

Если я смогла уйти тогда, значит, способна на что угодно.

– Послушай, – сказала Сияющая Женщина, возвращая меня в магазин и к нашему разговору. – Тебе стоит потратить некоторое время на ведение дневника, исследовать свои самые смелые мечты. Если бы ты могла стать кем угодно, кем бы ты стала? Люди не понимают, что на самом деле можно изменить всё.

Я хотела сказать ей, что однажды уже сделала это и смогу сделать снова. Только теперь еще лучше. Вместо этого я улыбнулась, и она повернулась, чтобы уйти.

– Подождите, – позвала я. – Где вы учились?

– О, – сказала она, – в небольшом колледже в Портленде, штат Орегон.

Мясник говорил мне, что однажды хочет стать владельцем минимаркета. Он вовлекал в эти фантазии и меня, пытался воодушевить, каждый день рисуя карту нашего будущего. Я занималась бы персоналом и поставками, и мы обедали бы вместе. А потом однажды мы расширили бы сеть и открыли больше магазинов. Тогда мне было трудно представить, что дело станет прибыльным. Я думала о старике-владельце, его скромном жилище и ветхой одежде.

– Ты хочешь со временем завести детей? – спросила я своего любовника.

– Нет, – покачал он головой. – В жизни много других дел.

– Ну а я хочу детей, – бросила я вызов. Это прозвучало ясно и правдиво. Я хотела быть похожей на Сияющую Женщину, перепрожить противоположный положительный опыт. – Я хочу знать, каково это – иметь полноценную семью. – Она такого не говорила, но я и сама знала, что без детей буду целыми днями оставаться один на один со своими воспоминаниями, правдой о тебе и отце, всегда присутствующей и неизбежной. Приход новых душ в мою жизнь казался мне важным.

– Мы молоды, – сказал он, отмахиваясь от моих слов. – У нас полно времени, чтобы принять решение. – Он стоял, уперев руку в бок, с сигаретой между пальцами и на секунду напомнил мне отца.

На следующий день, пока Мясник работал, я пошла в библиотеку, и там добрая женщина-библиотекарь помогла мне разобраться, как получить аттестат об окончании школы, чтобы я смогла подать заявление в общественный колледж в Портленде. А оттуда я перевелась бы в тот самый колледж, где училась Сияющая Женщина, – заведение мечты из красного кирпича с собственными лесными пешеходными тропами.

– Почему вдруг Портленд? – спросила библиотекарь, быстро щелкая мышкой. – Климат там дождливый.

– Мне нужна перемена места.

– Понимаю. Что ж, определенное сходство с Сан-Франциско есть. Уверена, тебе там понравится. – Она не знала, что я буду вечно тосковать по ощущению влажной жары на коже, по пальмам, качающимся над головой, по внезапным электрически-синим вспышкам цветков имбиря, по продавцу манго, неподвижно сидящему на углу улицы по дороге на пляж. Во мне плескались волны, омывающие берег, их шум навсегда останется со мной. Но мне нечем было заполнить глубокую пропасть тоски по Гавайям и по тебе, дорогая родительница, поэтому я осторожно двигалась по самому краю, стараясь не смотреть вниз.

Я вышла из библиотеки со стопкой распечатанных бланков и полезной информации для ознакомления. Вернувшись в квартиру, я нашла на подушке записку Мясника, он часто их оставлял: «К-Love, ты весь мой мир». Заполняя документы и совершая необходимые звонки, я каждый раз запиналась на своем имени. Казалось неразумным официально сменить имя Селин на какое-то другое. Меньше всего на свете мне хотелось привлечь к себе внимание. Но что такого, если в графе «предпочитаемое имя» я напишу не Селин? По правде говоря, каждый раз, когда я выводила «Селин», меня преследовало ощущение ее присутствия, ее больного тела рядом со мной; мне казалось, что я проживаю одну из версий ее жизни, а не своей. Но Кристина умоляла не мучить себя переживаниями, назвала подаренное имя последним проявлением любви Селин, смыслом ее короткой и трудной жизни, говорила, что дочь была счастлива предложить себя, тем более своей единственной подруге. Ближе к концу Селин, казалось, чувствовала себя еще хуже, чем обычно, ее личность почти полностью затмилась болезнью. У меня не было времени попрощаться с ней в ту ночь, но я жалела, что не зашла напоследок в темную спальню в глубине квартиры, не поцеловала прохладный лоб Селин. Не попросила прощения, что оставляю ее. Я пыталась напомнить себе, что мертвым безразличны формальности вроде номера карточки социального страхования, но имя подруги казалось священным. Я поклялась себе, что никогда не буду им пользоваться, если удастся этого избежать.

Я снова взглянула на записку Мясника, на его бисерный почерк, выглядевший как сплошная вязь из букв, и расфокусировала взгляд. К-Love. Clove, пряная гвоздика. Клов. Я вписала это имя в строчку и произнесла несколько раз вслух, как заклинание: «Клов».

По данным из библиотеки, Портленд, штат Орегон, был лесистым и суровым краем, зеленым и диким, с бурлящими реками и цветущими розами, с извилистыми тайными тропами, где зачарованные совы сидели на высоких ветвях, крутя головами во все стороны. У Мясника не было достаточно надежной машины даже для того, чтобы выехать за пределы Сан-Франциско; несмотря на всю любовь, он не поедет искать меня в совершенно другом штате. Я сниму квартиру одна, в том месте, где никто меня не знает. Я буду редактировать и репетировать свою историю, пока она не начнет отскакивать от зубов. И я больше никогда не позволю себя жалеть.

«Как дела, дорогая?» – спрашивал Мясник. «Отлично», – отвечала я. Отлично, после того как я втайне сдала экзамен на аттестат. Отлично, когда бронировала квартиру по телефону, переводя аванс. Отлично, сказала я в то утро, спустя почти два года после переезда на Бесси-стрит, когда уже знала, что ухожу насовсем, а не в прачечную, как обычно. Я вышла из дома с целым мешком белья, закопав в нем несколько вещей, которые собиралась взять с собой. Теперь это выглядело ненужной жестокостью. Могла бы отнести белье обратно в квартиру, после того как мой любовник ушел на смену; не стоило вываливать простыни и одежду на углу улицы. Но родители были навсегда потеряны для меня, а Мясник постоянно хотел мусолить прошлое, говорить о нем, постоянно напоминать мне, что даже жалкая жизнь, которую он мне предлагает, намного лучше той, откуда я выбралась. Он всегда будет чувствовать, что у него есть преимущество, даже если вслух никогда такого не скажет. За несколько ночей до отъезда я услышала, как он разговаривает с другом в гостиной. Между ними плавал дым от косяка, и речь Мясника была заторможенной, он казался озадаченным: «Ее отец регулярно избивал мать, а потом мать укокошила его. Она была там в тот самый момент». Друг присвистнул: «Да уж, реальная травма. Тут терапии на полный рабочий день, это же как вторая работа». Мясник сказал: «Да, но она не хочет этого признавать. Тем более прорабатывать». Я не могла видеть его из коридора, но знала, что в тот момент он запустил обе руки в свои длинные густые волосы и откинул их назад. Друг сделал глубокую затяжку. «Нет, я говорил о тебе. Это дерьмо будет второй работой именно для тебя».

Мясник вздохнул. Больше он ничего не сказал, но вздох был достаточно красноречив.

Я бросила последний взгляд на одежду Мясника, вываленную на перекрестке. Я оказала ему услугу, избавившись от одежды, пропитанной моим запахом, освободила его от работы надо мной. Над улицей висел густой туман. Серебристый блеск в кармане рубашки привлек мое внимание. Пачка пластырей «Никоретте». Я села на обочине и позволила себе заплакать. Можно ведь просто вернуться. Подобрав одну из его обтягивающих белых рубашек, которые мне так нравились, я понюхала ее. Но нет. Нельзя позволить себе впасть в сентиментальность. Мне предстояла работа, которую нужно было проделать, хотя не та, которую рисовал в своем воображении Мясник.

В каждый момент своей жизни я чувствовала, что время на исходе. Следовало отрезать, отсечь прошлое, пока еще возможно. Поэтому я стала лезвием, прорезающим путь к железнодорожному вокзалу, чтобы уехать и вновь стать целой, не ущербной. Отныне я стала Клов.

Я никогда не искала информацию о Мяснике. Даже когда интернет взорвали соцсети, бесплатно предлагающие фальшиво интимные подробности жизни всех и каждого, мне удавалось воздержаться. Я хорошо себя натренировала: если что-то решила, так и будет. У вас с отцом не хватало воли на воздержание, поэтому я сделала себя другой. Не пила алкоголь, не принимала изменяющие сознание вещества, улыбалась, испытывая гнев, – и не следила тайком за своим единственным бывшим.

Но теперь моя жизнь наполнилась исключениями.

В его профиле было указано, что он все еще живет в Сан-Франциско, вероятно, по-прежнему в районе Бернал-Хайтс, судя по фотографии в Пречита-парк, в нескольких шагах от нашего бывшего дома; он держал за руку девочку, видимо дочку, рядом была собака. Он не хотел детей, но вот он со своим ребенком. Он не собирался бросать курить, но «Никоретте» в кармане рубашки была первой ласточкой. Я испытала головокружительное чувство, что случайно заглянула в жизнь, предназначенную для меня. Каждый снимок ощущался знакомым, как будто я сама была фотографом за кадром. Как будто девочка на них – моя дочь. Она была примерно того же возраста, что и Нова, и не походила на моего бывшего, если не считать глаз. Он по-прежнему выглядел как тот парень, к которому я когда-то прикипела душой, но теперь на нем определенно ощущался налет утонченного вкуса. И вложенных денег, несомненно. Идеально сидящие джинсы с манжетами на щиколотках, мокасины на босу ногу и облегающая футболка из неокрашенной конопли, либо очень винтажная, либо очень дорогая, а возможно, и то и другое. Он по-прежнему носил длинные волосы, но не слишком длинные; отпустил бородку, но аккуратно ее постригал; вокруг орехово-карих глаз появились тонкие лучики морщинок, которые очень ему шли. На нем была серебряная цепочка, несколько колец, несколько фенечек из бисера. Мне нравились украшения на мужчинах, особенно хорошие украшения. Нравились туфли, когда они были качественными. Так и тянуло схватить его за эту цепочку: мое. Фотография крупным планом показала буквы К-L-O-V-E, выбитые у него на костяшках пальцев, и я не могла не представлять эти пальцы внутри других женщин, последовавших за мной, мое имя, исчезающее у них между ног. От этой мысли кинуло в жар – меня жгло не только возбуждение, но и чувство собственничества, – но я зашла к нему на страницу с определенной целью, ее и нужно придерживаться.

Хотя что плохого в том, чтобы поискать его жену в разделе фото? Там должны быть снимки его возлюбленной, а то и нескольких. Ревность кипела у меня в крови, варево из страдания и решимости узнать. В глубине души я понимала отца: я тоже жаждала быть самой желанной, чтобы хотели только меня, больше всех, всегда.

Стало интересно, пробовал ли Мясник искать меня. Но трудно найти человека по одному инициалу – К., и даже если бы он наткнулся на мой профиль по чистой случайности, моего лица там нигде не было. Только руки, ноги, природа, затылки. Он так и не узнал, что я взяла имя, которое он мне дал. Я попыталась увидеть свой профиль его глазами. Последний пост – фото моей руки, держащей зеленый смузи перед лицом, и ниже рецепт. Я разместила его прямо перед тем, как получила твое письмо, когда все еще было нормально, когда меня волновали только лайки и репосты.

Мне не удалось найти ни одну из предполагаемых женщин Мясника, но, господи боже, сколько же на его странице было продуктового контента: фотографии в проходе магазина, который выглядел почти так же, как «Правильная жизнь», своего рода оазис натуральной пищи. Я бы согласилась проехать много миль, чтобы совершить туда экскурсию, как в тематический парк. Много лет назад я пыталась уговорить мужа переехать в Лос-Анджелес, чтобы мы жили рядом с «Эревоном», меккой всех моих желаний, пинтами ягодных коктейлей и смузи с адаптогенами, названных в честь знаменитостей, «с добавлением морского мха», – но уговаривала вполсилы. Калифорния сгубила бы меня. Слишком близко к местам, где я родилась и выросла, еще до Гавайев, а теперь, судя по всему, и тебя туда перевели.

Мне потребовалось некоторое время на осознание, что Мясник является владельцем магазина натуральных продуктов на его фотографиях, но, едва убедившись в этом, я ощутила страшную тоску по той жизни в Сан-Франциско. Похоже, я совершила ошибку. Я рискнула зайти на страницу его компании, «Прямо с грядки», и это было впечатляюще. Один стеллаж с соками холодного отжима в стеклянных бутылках сам по себе мог соперничать со всем, что предлагали «Дары земли». Я видела себя рядом с владельцем магазина на рекламных фотографиях компании. Честность между нами сейчас была бы высшей формой эротизма, которую я могла бы познать. Подумать только, а ведь, бросая его, я думала совершенно наоборот, но, когда вспоминала, какой у нас был секс, на сердце тяжелело. Я была слишком молода, чтобы понимать: такого рода химия не возникает между любыми мужчиной и женщиной. Доминирующее желание анонимности застилало ясный взгляд на вещи. Отчаянное стремление начать все сначала. Никогда с тех пор у меня не было ни такого секса, ни таких провалов. И сожалела я не столько о сексе, сколько о честности, когда другой человек знал меня настоящую и все равно хотел.

Пора было притормозить. Так же быстро, как я вспомнила наш секс, я услышала и слова своего бывшего: «Боже, просто подумай, каково твоей матери там. Чудовищная несправедливость. Она же просто защищала себя. Не верится, что ты не хочешь ей помочь». Я должна выяснить, он или не он был тем человеком, который заварил всю эту кашу; должна знать дословно, что именно он сказал. Пытаться вспомнить подробности, которые я ему когда-то рассказала, было бессмысленно. Я тогда пила время от времени, прежде чем поняла, что для меня это не вариант, и в памяти зияло несколько провалов; иногда по ночам я билась в истерике и рыдала у него на груди, после того как мы слишком много выпили. Возможно, я назвала ему твое полное имя. Да, вероятно, так оно и было. С тех пор твое имя преследовало его, пока он, не выдержав, не влез в твое дело. Он всегда занимал активную позицию, тратил выходные, нацепив яркий жилет и собирая в парке «Золотые Ворота» подписи за спасение дельфинов. Может, однажды он вышел из медитации с осознанием, что высшие силы призывают его спасти тебя. Я вспомнила, как заполняла бланки анкеты и заявления о приеме на работу в минимаркете. Я наследила достаточно, чтобы можно было выйти на меня. И передать сведения первой попавшейся феминистке, занимающейся защитой заключенных. Я начала печатать:

Утром муж поспешно вытолкал меня из дома, предлагая отправиться в «Дары земли».

– У нас заканчиваются продукты, – заявил он, но мы оба знали, что благодаря моей компульсивной привычке у нас редко хоть что-нибудь заканчивалось. Лжецом он был никудышным. Да и зачем ему было лгать, когда мир создан для таких, как он? Я бы никогда не достигла сегодняшних высот, если бы Кристина не преподала мне продвинутый курс лжи. Я училась, наблюдая за тем, как она добивалась для Селин приема у специалистов, запись к которым была забита на два года вперед, как вела переговоры, выворачивая правду наизнанку, создавая истину из фикции, чтобы получить необходимое, и получить быстро. По словам Кристины, чтобы к нам, женщинам, относились серьезно, надо рассказывать людям ту историю, которую они хотят, а точнее, ожидают услышать. И самое главное: нужно верить в то, что говоришь.

В начале отношений с мужем я верила в собственную ложь. К тому моменту, как я с ним познакомилась, Клов стала для меня реальной полноценной личностью, стойким ребенком трагически погибших родителей, постоянно растущей над собой и самосовершенствующейся взрослой девушкой. Никаких наркотиков, ранний отход ко сну, утренние пробежки и вечерняя йога, медитация, натуральная пища. Изнурительные смены в продуктовом магазине не оставляли места преследующему меня кошмару о том, как я тону посреди океана на глазах у ухмыляющегося отца, в голове было место только для кодов товаров: фенхель свежий – 10223, кочанный радичио – 10557. Потом, выйдя замуж и уволясь из гастронома, я забивала себе голову неумеренным потреблением в преддверии материнства, списками вещей, которые нужно купить: назальный аспиратор, постелька для младенца, бальзам для всего, от сосков до губ, – прокладывая путь для прибытия нового человека, похожего на меня, только лучше, потому что он не будет знать ни тебя, ни моего отца.

Но тут появилась Нова, а вместе с ней вернулся и отец, колесящий на своем «Джимми» вокруг нашего квартала. Помню, как увидела его в первый раз: прошла неделя, как мы выписались из роддома, мы с мужем сидели на диване, отключившись, как случалось каждый вечер с тех пор, как мы вернулись домой в качестве родителей; тельце Новы весом в шесть с половиной фунтов томно распласталось на подушке для кормления; меня мучила сухость глаз, я чувствовала себя разобранной на части и собранной заново криворуким механиком, мне даже казалось, что это не мои глаза, что их вставили мне по ошибке, настолько чужеродными они ощущались.

– Господи, женщина только что столкнула с балкона своего мужа, – пробормотал мой муж.

Я кое-как очнулась.

– Ты мне что-то сказал?

– Да просто по телику идет шоу «Слетевшие с катушек», – пояснил он, указывая на экран, где происходила дрянная инсценировка драки и мужское тело переваливалось через тонкие металлические перила – такие были в некоторых соседних высотках, но не в нашей. У нас ограждение было толще и прочнее: бетонный бортик, а не поручень. И все равно, что такое стенка высотой по пояс? А ведь только она и удерживала нас от притяжения бесконечной синевы, манила и мучила моего отца.

Я перевела взгляд с мужа на экран телевизора и обратно несколько раз. Не может быть. На экране снова показали драку и падение, на этот раз в замедленной съемке. Мои два мира наложились один на другой в нашей гостиной.

Затем показали настоящую фотографию вас с отцом и моей юной версией рядом. Муж уставился на наши лица. Неужели узнал меня? Я никогда не показывала ему своих детских фотографий, потому что их у меня и не было.

В передаче приводились многочисленные протоколы полиции о твоих пьяных выходках, о «систематическом нарушении общественного порядка, тишины и покоя». Да уж, «Прощай, покой», – вспомнила я твои слова. Я ощущала вес ребенка, прижатого к моей груди.

– Эта женщина очень… – начал муж. Помолчал. Посмотрел на меня. Вот и все. Меня поймали.

Я сунула свой мизинец в ротик Новы, разжав ее цепкую хватку, как меня учила патронажная медсестра; мне это казалось грубым вмешательством, но только так удавалось освободить свой сосок. Потом я небрежно передала дочку мужу, и она выдавила на него теплую порцию грязно-желтых младенческих какашек, просочившихся сбоку подгузника, который мы, по-видимому, не очень умело застегнули. Я потянулась за пультом, но не могла его найти, только попутно перепачкалась детской неожиданностью. История моей семьи продолжала проигрываться на экране.

– Вовсе она не похожа на меня, – запротестовала я.

– Я собирался сказать, что она очень грустная, – возразил муж, кладя Нову на пол поверх снятой крышки пеленального столика. Твою внучку, чьи глаза сейчас были открыты и смотрели мне прямо в душу: «Я точно знаю, кто ты».

Пульт исчез, растворился в пространстве. Ведущий продолжал разглагольствовать: «Он упал с высоты тридцать третьего этажа… немыслимый акт насилия… Соседи часто видели, как женщина в пьяном виде поднималась или спускалась на лифте, слышали крики дочери, звавшей на помощь».

– Полное безумие, – сказала я, обращаясь к комнате, к этому моменту. Я чувствовала себя лихорадочно ускоренной, как под спидами.

Муж следил на экране за еще одной плохо снятой реконструкцией падения с высоты; человек, которого перебрасывали через перила, был совсем не похож на моего отца.

– Представь, какие ужасы ей, должно быть, пришлось пережить, если она вынуждена была избавиться от мужа подобным образом, – сказал он.

Не веря ушам, я уставилась на него. Неужели он сразу понял, почему женщина может так поступить? Что она вовсе не безумна: она как обезумевшая героиня песни Тейлор Свифт, годами подвергавшаяся насилию. Неужели он понимает, через что мы с тобой прошли?

– Да, – сказала я. – Дела, наверное, были совсем плохи.

Он закончил пеленать Нову и поцеловал ее в лобик.

– Похоже, и у нее самой было навалом проблем, – заметил он. – Но почему она не бросила пить? Почему не попросила о помощи?

Паника, ужас, я снова на ланаи с тобой и отцом.

– Не хочу смотреть это дерьмо, – произнесла я неестественно громким голосом. – Хочу «Отчаянных домохозяек».

– Ну тогда включай своих дам. – Муж знал, как я их обожаю, обожаю совершенство их домов на Вистерия-лейн. Я открыла для себя этих героинь, пока жила одна в маленькой квартирке во время учебы в колледже, в те ночи, когда не могла уснуть. Столько эпизодов, что, казалось, я никогда не досмотрю сериал до конца. Эти женщины заменили мне мать, стали моими лучшими подругами, моими сестрами, моими соперницами. Люди гибли, дома горели, тайны оставались нераскрытыми, однако в конце каждой серии брезжила надежда. Но сейчас, даже когда на экране появились Габи, Сьюзен, Бри и Линетт, оживленно играющие в карты за накрытым для кофе столом Сьюзен, я чувствовала себя взбудораженной. Криминальное шоу не отпускало меня.

– Наверняка каждую из этих женщин годами пытали, прежде чем они наконец… слетели с катушек. – Я изобразила в воздухе кавычки, едва в состоянии выговорить эти слова.

Когда Габи взялась за изначально провальную миссию тренера для детского конкурса красоты, муж протянул:

– Ну не знаю, если подумать, она все-таки показалась мне немного чокнутой.

– Если ты склонен все настолько упрощать, ты тоже часть проблемы. Огромная ее часть.

Нова захныкала, и он передал ее мне. Таков был наш образ действий: при малейшем намеке на крик совать ей грудь. Она зажала сосок деснами, не собираясь есть. Я стиснула зубы.

– Почему ты плачешь? – спросил муж.

Я коснулась лица, и оно оказалось мокрым. Но мокрым было все; я была пропитана по́том и молоком, а мой «подгузник для рожениц» – кровавой жижей.

– Домашнее насилие, – выдавила я. Я ненавидела этот официальный термин, придуманный социальными службами. – Ты когда-нибудь о нем задумывался?

– Похоже, это вопрос денег, – рассудительно ответил он. – Скажем, нехватка ресурсов порождает отчаяние, а отчаяние порождает насилие. Уверен, проводились исследования, которые показывают эту взаимосвязь.

– Ты говоришь как идиот, – вспылила я. – Как гребаный идиот-антифеминист. Ты ненавидишь женщин.

Он уставился на меня.

– Я вот, если честно, сейчас не понял: ты серьезно говоришь или шутишь? Я просто сказал, что бедность как один из факторов сыграла свою роль. Разве нет? Эти люди, – он указал на телевизор, имея в виду нас, – там ведь говорили, что она работала в пекарне, да?

Твое любимое платье в цветочек, твоя дешевая, из аптеки, косметика в треснувших баночках в потрепанной маленькой косметичке, купленный в магазине «Все за доллар» шампунь неонового цвета с лаурилсульфатом натрия, окрашивающий эмаль нашей ванны. Наши попытки цепляться за наслаждения и роскошь казались мне теперь такими жалкими. Привет, знакомый плащ позора. Кожу моего младенца увлажнял органический крем ручной работы стоимостью тридцать восемь долларов за две унции.

– Он бы пытал ее в любом случае, будь она богатой или бедной, – бросила я.

Потом встала и подошла к окну гостиной, прижимая к себе ребенка, все еще приложенного к груди; подушка для кормления болталась у меня на талии. Я уставилась на свое отражение. Если не брать в расчет мою идеальную новорожденную дочку или мужа, который умеет быстро ее укачать, чтобы она заснула, я все еще была девочкой, которая ждет возвращения мамы в нашей высотной квартире, я навсегда застряла в том мгновении на балконе, в моменте до того, как побежала к Кристине. И неважно, насколько я продвинулась в жизни, чего добилась, я всегда буду продолжать ждать тебя там, дорогая родительница. И как раз когда мое отражение в окне померкло, я увидела отца, сидящего в машине.

– Трудно сказать, – заметил муж, подходя ко мне сзади. Я не могла говорить, от страха перехватило горло. Он тоже видит «Джимми»? Но муж уткнулся лицом в изгиб моей шеи, любуясь Новой, которая отпустила сосок и теперь крепко спала. Он забрал дочь у меня из рук и понес в нашу комнату. Когда я снова посмотрела на улицу, отца там уже не было.

И вот теперь в прихожей муж протягивал мне сумку.

– Когда вернешься, – сказал он, – у нас для тебя будет сюрприз.

Дети носились по гостиной в пижамах, визжа и смеясь, вроде бы им и без меня было неплохо. Ладно.

Я закрыла глаза и увидела Мясника. В то утро я проснулась, чувствуя томление в теле, как после наших с ним ночей любви, но отодвинула это ощущение в сторону, улыбаясь своей семье. Я мать, жена. Меня зовут Клов. Неважно, что знает феминистка-адвокат, неважно, что напишет мне в ответ бывший любовник, я все еще Клов. И Клов настоящая – ложь, которая превратилась в правду, такую же реальную, как двое моих детей, смотревших на меня с уверенностью: это мама.

По дороге в «Дары» я проверяла сообщения на каждом красном светофоре, чтобы не пропустить ответ Мясника. После нескольких бесплодных попыток под моим сообщением наконец появилась пометка «прочитано». «Господи боже, охренеть!» – заорала я, после чего засунула телефон поглубже в сумку. Это хорошо, напомнила я себе. Осталось немного подождать, пока он напишет ответ, и тогда я смогу со всем этим разобраться – логично и эффективно. Может даже, у меня появится шанс отправить бывшего обратно к тебе и адвокату и убедить вас обеих, что на самом деле моя помощь вовсе не требуется. Ты всегда прислушивалась к мужскому мнению.

В гастрономе я попыталась собраться с силами перед витриной с напитками для повышения иммунитета, на которой красовалось новое объявление: «По три в одни руки».

Какое вероломство. Я отказалась принять это ограничение и положила три бутылочки к себе в тележку, потом взяла с полки еще три и быстро осушила их одну за другой. Если меня обвинят в воровстве, буду валить на временное помешательство из-за отлучения сына от груди. Пусть меня завернут в утяжеленное одеяло и отвезут в стационар на тридцатидневное пребывание, а когда я выйду, то пойму, что я просто Клов, а все остальное было галлюцинацией, необычной химической реакцией на материнство.

Пока имбирь жег мне горло, я вдруг вспомнила, как несколько дней назад мы лежали с мужем в постели и он что-то говорил о своей матери, Тутси. Вроде бы как она собиралась приехать. В последнее время у меня были сложности с усвоением информации из-за постоянного фонового гула тревоги, но теперь я задалась вопросом: а вдруг приезд его матери и есть сюрприз? Я не добилась никакого прогресса в поисках няни – точнее, в поисках той безымянной женщины на «шевроле», – и муж взял дело в свои руки. Часть меня находилась под впечатлением, но другая часть испытывала горечь, представляя, как его мать входит в мой дом и делает его своим, наполняя воздух праздничными коллекциями синтетических ароматов, хотя на дворе лето.

«Все хотят поддержать тебя, Клов. – Что-то такое он сказал тогда. – Мы просто не знаем, чем помочь. Если мама приедет, ты действительно сможешь сосредоточиться на поисках няни, провести собеседования с кандидатками или что там тебе нужно сделать». Да, я вспомнила, как сказала ему, что поддерживаю идею с няней, но на это нужно время. «Не хотелось бы потом выгонять твою маму», – могла сказать я. По правде говоря, мне было бы приятно поставить ее в затруднительное положение, но я не желала служить его причиной.

Я еще раз проверила сообщения, направляя тележку в сторону отдела правильного питания. В мессенджере по-прежнему торчало одинокое «просмотрено». Черт с ним, и черт с Мясником, который предал меня, поговорив с адвокатом. Но в любимом отделе гастронома я начала успокаиваться, входить в вибрацию поиска ответов. Где-то на одной из этих полок есть необходимый мне продукт, который все исправит – и ситуацию, и меня. Один из первых уроков, которые преподал мне Мясник в минимаркете: каждый товар в продуктовом магазине является ответом на проблему. Жизненно важной частью целого. Как из минут складываются дни, так и в одном дне отражается вся жизнь целиком. Я провела пальцем по разномастным баночкам бузины, янтарным бочонкам целебного меда – новые бренды и новые обещания каждый день, – как вдруг услышала голос: «Я тебя знаю».

Наконец-то. Продукты заговорили со мной.

Но нет: передо мной стояла сотрудница магазина. Большие голубые глаза, бледные веснушки, неопределяемый возраст. Энергетическое поле засасывает, как вакуум. Мне пришлось взять себя в руки, потому что часть меня, конечно же, сразу узнала ее по голосу. Но место было не то, прическа другая – распущенные волосы вместо забранных. И самое главное – я знала всех сотрудников «Даров земли», и она совершенно точно тут не работала. И все же на ней был фартук сотрудника магазина, а к блузке приколот бейджик с именем «Джейн» и еще один на шнурке: «Я новенькая! Проявите снисхождение!»

В замешательстве я начала жаловаться на новые правила покупки напитков для иммунитета:

– Я бы не рекомендовала вводить ограничения для клиентов. – И указала взглядом на пустые баночки в продуктовой тележке.

Джейн улыбнулась. Ее топ, ее джинсы, ее пупок с двумя сверкающими бриллиантиками размером с молочные зубки. Я схватилась за тележку, чтобы меня не шатало. Вытерла со лба самый настоящий пот.

– Пусть это будет наш секрет, – предложила она.

Последнее, что мне было нужно, это еще один секрет. Но для нее – да все что угодно.

– Это вы, – пролепетала я. – Женщина из «шевроле».

– Ну, обычно я не идентифицирую себя по марке своей машины, но да, это я. Единственная и неповторимая.

– Но почему вы здесь? Как вы вообще тут оказались?

– Селин, я ведь не могу зарабатывать на жизнь, разъезжая по городу и попадая в аварии из-за рассеянности незнакомых мам.

Я снова пережила последствия нашей аварии.

– Вообще-то, я никогда не называюсь этим именем. Забудьте о Селин. – Слишком агрессивно. Расслабься! – Имя прекрасное, просто я предпочитаю Клов.

– Ну что же, пусть будет Клов, и давай на «ты». Кажется, нам просто суждено ближе познакомиться друг с другом.

Я была счастлива это услышать, поскольку думала о том же.

– Так и знала, что увижу тебя снова, – небрежно сказала она, ровняя на полке цветочные эликсиры Баха[11].

– Тебе нравится работать в продуктовом? – спросила я, хотя на самом деле хотела сказать: «Я думала о тебе непрестанно с тех пор, как мы встретились, и давай больше никогда не разлучаться». Меня влекло к ней? Да, но речь не о сексуальном влечении, а о чем-то гораздо большем.

– Это временная работа, – пояснила она. – Чувствую, что скоро мне представится другая возможность.

– Я начинала с работы в продуктовом, – призналась я. – Обожаю тут бывать. Может, через некоторое время и ты поймешь, что тебе тут действительно нравится.

– Почему же тогда ты не работаешь в «Дарах»?

Знала ли она, как я мечтаю о покое чистых рядов?

– Ну, маленькие дети, которых ты видела в машине, и есть главная причина, – сказала я. – Хочу сидеть с ними дома. – На самом деле я вынуждена сидеть с ними дома, никаких других вариантов, иначе случится что-то ужасное. Я также не упомянула, что в какой-то момент жизни меня убедили, будто работа в продуктовом магазине – недостаточно амбициозная цель. Сияющая Женщина, например, не опустилась бы до нее, поэтому я поступила в колледж, как она советовала, получила образование. – Но я скучаю по работе в гастрономе.

Джейн рассмеялась, и ее очарование окутало меня.

– А я решила начать жизнь сначала.

– Идея очень даже неплохая, – сказала я. – Я кое-что об этом знаю.

– Значит, тебе случалось страдать? – спросила она.

Прежде чем я успела ответить, мимо прошел мужчина, врезавшись своей тележкой мне в бедро.

– Где здесь чай из сенны? – скрипучим голосом спросил он у Джейн. В голове пронеслись недобрые мысли о наглеце, которые отец высказал бы вслух. – Я прочитал о нем в интернете.

Я схватила коробку с полки и бросила ему в тележку.

– У вас прямо перед глазами.

Он посмотрел на Джейн, ожидая подтверждения, что это действительно сенна, травяное слабительное, от которого у него вырвет днище.

– На коробке написано «Лист сенны», – подтвердила я, – хотя я бы принимала его с осторожностью.

– Она работала в продуктовом магазине, – любезно пояснила Джейн мужчине. – Я доверила бы ей свою жизнь.

Из ушей у него торчали маленькие пучки волос. Трудно было злиться, глядя на них, и все же. Мужчины в ревущих грузовиках, мужчины с воздуходувами, поднимающие пыль на идеально чистых тротуарах, нынешний мужчина со своей неотложной потребностью, толкнувший меня в проходе. Я посмотрела на покупателя убийственным взглядом, и он принял мудрое решение двинуться дальше.

– Да, я страдала, – кивнула я, продолжая разговор с Джейн.

– Ты очень красивая, – сказала она. – Я так и подумала, когда впервые увидела тебя. И потом, когда ты пришла на днях с детьми: как же вы прекрасно смотрелись вместе! Я упомянула тебя в разговоре с Майком из кофейни и сказала, что однажды у меня будет такая же семья, как у этой женщины. А он говорит: «Ага, она вообще идеалити».

– Кто?

– Так мы называем клиентов, в которых влюбляемся.

Я спрятала это знание на будущее, чтобы насладиться им позже. Меня давно занимал вопрос, что обо мне подумал бы персонал, если бы замечал меня. Теперь я знала.

– Почему ты в тот раз не поздоровалась?

– Майк пускал на меня слюни. Я не хотела, чтобы ты меня увидела в такой ситуации и подумала, будто я наслаждаюсь его приставаниями и он меня использует. У тебя сложилось бы обо мне совершенно превратное представление, поскольку правда в том, что это я использую Майка. Важное различие.

– И впрямь, – улыбнулась я. На улице сияло солнечное лето. Я, взрослая женщина, беседовала в своем любимом пространстве с другим интересным взрослым человеком, и никто нам не мешал. Пришло время решиться и попросить ее быть нашей няней. Все к этому шло, но что-то меня остановило. Я могла бы объяснить это тем, что мне нужно больше времени, чтобы узнать ее получше, проверить на наличие тревожных звоночков, убедиться, что она умеет проводить сердечно-легочную реанимацию у детей. Но что-то еще меня удерживало, некое эгоистичное, пульсирующее желание, и хотя последовать ему было бы глупостью, учитывая обстоятельства, оно уже проникло мне в душу. Увидев Джейн, я захотела вместе с ней расставлять товар на полках. Быть с ней рядом в этом мире, именно так, снова и снова. Я помнила, как время останавливалось на смене в продуктовом магазине. Вот чего я желала: чтобы время остановилось.

– Они все еще нанимают персонал? – закинула я удочку.

– По-моему, тут это непрерывный процесс, – пожала она плечами. – Огромная текучка кадров из-за того, что происходит куча всякого дерьма.

– Дерьма, связанного с товаром?

– Ты не поверишь, сколько мерзких чуваков покупают бананы и тут же отпускают комментарии о заднице работницы.

Детская забава. Я бы такое запросто выдержала, будь рядом Джейн. Я посмотрела на ее проколотый пупок. У меня тоже когда-то был пирсинг пупка. Одна из девушек Велвет сделала мне прокол, когда мы маялись от безделья однажды вечером, еще до того, как меня взяли на работу в минимаркет. До того, как я решила жить. Девушка училась на мастера пирсинга, и ей нужна была практика. Когда она закончила, в пупке у меня блестели два поддельных аквамарина. Позже Мясник целовал меня там, шутливо покусывая металл. Первый же специалист по акупунктуре, к которому я обратилась после переезда в Портленд, настоял, чтобы я сняла сережку, объяснив это тем, что таким способом я постоянно стимулирую связь с матерью через пуповину. В каком-то смысле истязаю себя. Я вытащила ее тогда же, прямо на столе доктора, но рубец остался. Джейн, вероятно, понятия не имела, что произойдет с ее пупком, если она забеременеет. Что крошечный прокол на самом деле не сжимается обратно, после того как его растянули. Я могу объяснить ей, предупредить ее. Потом я поведаю о постлактационной тоске. Расскажу ей то, чего мне никто не рассказывал. Теперь мне казалось безумием вступить на путь материнства без другой матери рядом, которая прошла через это раньше и в трудный момент сможет подставить тебе плечо. Я видела, что способна дать Джейн то, в чем сама так нуждалась. Что это многое исправит. Мы начнем с совместной работы в продуктовом магазине, где столько всего хорошего, а потом сольемся в единое целое. Со временем, возможно, я расскажу ей о тебе.

– Ты ведь потеряла мать, да? – уточнила я. Ничего не выйдет, если ее мать жива. Или если Джейн окажется из тех женщин, которые называют лучшей подругой сестру. Такие женщины недоступны для той формы связи на основе общей травмы, которую я искала. Когда она не ответила, я заполнила паузу новыми словами: – На днях ты упомянула, что твоя мать не была модницей, и по твоей интонации у меня создалось впечатление, что ее давно нет рядом с тобой.

– Моя мать натворила много бед, а потом умерла. Вот история ее жизни в одном предложении.

– Такая же грустная, как «Продаются детские ботиночки, неношеные».

Она не стала делать вид, что узнала цитату.

– В жизни не поверю, что ты собираешься здесь работать. Разве у тебя нет мужа? Неужели ты не хочешь быть рядом со своими милашками каждый день? Я вот точно хотела бы. И разве ты не богата?

Милая Джейн.

– Распространенное заблуждение, что все красивые люди богаты, – заявила я. – Люди думают, что я делала ринопластику, но ошибаются. Это мой настоящий нос. Нос моего отца.

Она провела пальцем по спинке собственного носа.

– Твоему отцу нравится быть дедушкой?

Я представила, как отец держит тебя за запястья. Как перегибает через перила. Так высоко. Такой обдолбанный. «Давай покончим с этим прямо сейчас, Альма. Давай покончим прямо сейчас». Будь он жив, он держал бы теми же руками моих детей? И я бы ему позволила?

– Долгая история.

– Я бы с удовольствием послушала, – отозвалась Джейн. А я подумала, что, возможно, она услышит эту историю скорее, чем рассчитывает, расскажу я ее или нет. В зависимости от того, что ты решишь, дорогая родительница, нашу историю смогут узнать все. Тут же, в «Дарах», вдоль священного прохода к кассе, мое лицо будет смотреть с обложки каждого журнала.

Я почувствовала вибрацию нагревшегося в кармане мобильного телефона. Мясник. Возможно, «просмотрено» сменилось ответом. А я тут завожу новых друзей.

– Что ж, я часто прихожу сюда за покупками. Так что, полагаю, скоро увидимся.

– Не врежься ни в кого, мамочка.

Я обычно ненавидела, когда другие взрослые называли меня мамочкой, будто у меня нет никакой другой идентичности, кроме роли родителя. Но из уст Джейн это прозвучало игриво, как шутка, понятная только нам двоим: «Я называю тебя мамочкой только потому, что знаю: помимо этого ты много кто еще, многогранная личность».

– Ладно, пока! – Я не хотела покидать ее, но пришлось; часы продолжали тикать, отсчитывая время моего материнства и время твоего ультиматума, родительница.

Когда я повернулась, чтобы уйти, Джейн положила руку мне на низ живота. Я замерла.

– Направь воздух сюда, вниз. Позволь телу выполнять свою работу: дышать.

Покалывающее тепло разлилось от макушки до поясницы.

– Спасибо.

Я побежала на выход, оглядываясь на Джейн через каждые несколько шагов, проверяя, не испарилась ли она в воздухе. Среди других взрослых мне обычно казалось, будто я слегка выхожу за пределы физического тела, словно играю чужую роль в пьесе. Но только не с Джейн здесь, в «Дарах земли». И не когда мы говорили возле наших машин в первый раз. Ценный дар, настоящая редкость. С ним нужно правильно обращаться.

На кассе Сандра с короткими обесцвеченными волосами, казалось, только меня и ждала, очереди не было.

– Где сегодня детишки? – спросила она. Обычно Сандра любила давать каждому из моих отпрысков по нескольку наклеек, которые они потом лепили на окна машины, оставляя неоттираемые следы.

– Сегодня я без них.

Она состроила преувеличенно разочарованную мину. Я выгрузила на ленту свои напитки для иммунитета, банку витамина B₁₂ – я даже не помнила, когда положила ее в тележку, – и смесь для приготовления латте с ашвагандой «Голден милк». В отражении вычурных очков Сандры я видела свое будущее общение с Джейн, моей новой лучшей подругой, в отделе правильного питания. Но как же дети? Кто за ними присмотрит, пока я втайне буду проводить по многу часов, проверяя их будущую няню в своем любимом месте? Сердце у меня упало. Да с чего я взяла, что смогу осуществить свой план? Но это было необходимое средство для достижения цели. Я вспомнила, как один из твоих наставников в АА советовал тебе сначала овладеть телом, симулировать уверенность в успехе, тогда и мозг в него поверит. Мое тело наклонилось.

– Можете дать мне бланк заявления?

– Что? – пискнула Сандра.

– Заявление.

– У нас уже есть мамочка, которая готовит для нас гранолу на своей кухне.

Я не отреагировала, позволив кассирше сделать собственные выводы.

– Если говорить о местных мелких поставщиках. Вы хотите стать нашим поставщиком, да?

За мной выстроилась очередь, и в ней стоял отец из класса Новы, настоящий писатель. Последнее, что я о нем слышала, – он сочиняет большой, значительный пасторальный американский роман, который на самом деле может обернуться лишь первой частью трилогии. Но что он знает об Америке? В его профиле я видела упоминание, что жена приносит ему чай в кабинет. Настоящая же Америка – это когда ты пыталась посещать занятия в общественном колледже, а мой отец избивал тебя, прежде чем ты успевала сделать шаг за дверь. Этот писатель напомнил мне об одной истине, которую я узнала в колледже и которая чуть меня не сломала, чуть не сорвала мои планы на дальнейший успех и нормальность: что бы я ни делала, я никогда не догоню молодежь вокруг меня, чье богатство наживалось поколениями. И речь не о деньгах, хотя деньги тоже имеют значение. Речь о роскоши семейной любви. О том первоначальном преимуществе, которое дает спокойное или хотя бы малотравматичное детство. У студентов вокруг меня были родители, которые звонили им через день, звали к себе на каникулы в дома, где прошло детство моих однокурсников, где их детские комнаты сохранялись нетронутыми, как святыни. Им не пришлось обагрять руки кровью, чтобы получить место за столом. Таков и этот человек в очереди, этот настоящий писатель. Могу только представить, с каким усердием его поощряли, питали, подкидывали нужные связи, с юных лет приучали к пониманию искусств и наук. Прежде всего, предоставляли к ним доступ.

Он мне слегка помахал. Наверное, ему дадут Пулитцеровскую премию. Я улыбнулась и снова повернулась к Сандре.

– Заявление о приеме на работу, – прошипела я. – На обычную работу. В отделе правильного питания.

– Ой, – сказала Сандра.

– Уверена, что большинство идеалити не просят работу. – Мне показалось, я это подумала про себя, но, похоже, сказала вслух. Пора было идти.

Она нырнула за стойку и протянула мне анкету. Помедлила и ласково коснулась моего запястья. И сказала слишком громко:

– Знаете, работа вне дома дает матери смысл жизни.

– О да, в отличие от моей полной бесполезности дома. – Пусть, пусть она страдает, пусть почувствует стыд. Но потом я сняла возникшее напряжение, рассмеявшись. Легкая, веселая Клов ищет работу.

Я спрятала заявление в сумку – рядом с твоим письмом, рядом с телефоном с непрочитанным сообщением от моей первой любви. Какие сюрреалистические вещи я ношу с собой в эти странные летние дни.

В темноте подземной парковки «Даров земли», наэлектризованная изнутри возможностями и имбирем, я заперлась в машине. Тишина вдавилась мне в уши. Когда в последний раз я была на парковке одна, без детей, пристающих ко мне с заднего сиденья? Уже и не вспомнить. Я представила рядом с собой Джейн, поддерживающую меня по-доброму, но твердо: «Признай свои страхи, прежде чем они завладеют тобой. Прочитай уже это гребаное сообщение». Ладно, как скажешь, Джейн.

Совсем не то, чего я ожидала. Значит, есть вещи, которые он должен передать мне обратно, да еще лицом к лицу? Какие такие вещи? Мясник написал, что никогда не причинил бы мне боль. И я ему верила. Вот только вряд ли у нас одинаковые представления о том, что может причинить мне боль.

Вернувшись домой, я застала у нас Тутси в белоснежной блузке на пуговицах, отглаженных брюках из легкого хлопка и белых кедах, украшенных крошечными стразами. Очки в красной оправе увеличивают ее и без того большие глаза, к рубашке прикреплен маленький звездно-полосатый флаг: она любит Соединенные Штаты Америки. Я осмотрела дом глазами свекрови, представляя, что она увидела. Чистый, но по меркам мужа, дом, то есть кое-как прибранный, точнее, прибирались тут постоянно, но доходили ли у меня руки до туалетов, раковин, пыли в углах? Нет. Вещи рассованы по шкафам, но пол давно не мылся, подушки не взбиты, хотя на вид все прилично. Тутси была единственной бабушкой, которую знали мои дети. Это меня действительно убивало. Несмотря на упорные попытки втиснуться в нормальную любящую семью и обеспечить детям то, чего у меня никогда не было, по части бабушек и дедушек я потерпела полный провал. Потому что Тутси была занята другими внуками, которые жили в радиусе пяти миль от нее в Восточном Вашингтоне. Уж такой она человек: с глаз долой, из сердца вон, как она объяснила моему мужу. А другие ее внуки всегда в поле зрения, напомнила она нам. Она никогда не писала Нове и Ларку сообщений, никогда не звонила. А ты бы любила моих детей, дорогая родительница.

Я положила сумку на стол в прихожей и поприветствовала гостью:

– Тутси.

Она посмотрела на меня с дивана, слегка вздернув бровь. Дети обступили ее, делая то, что у них получалось лучше всего: предотвращая потенциальное взаимодействие взрослых. Казалось, свекровь опередила меня всего на несколько минут.

Когда мы с мужем только начали встречаться, Тутси меня любила. Я говорила правильные вещи, приносила маленькие подарочки в каждый наш приезд, а приезжали мы тогда по крайней мере раз в месяц – свободное, бездетное время. Она была по-настоящему добра ко мне. Но с каждым новым шагом вперед – помолвка, брак, первый ребенок – свекровь, казалось, делает шаг назад.

Тогда я поняла, что было дикой ошибкой думать, будто собственное материнство, даже с поддержкой свекрови, как-то компенсирует потребность в тебе. Это нашло подтверждение в первые месяцы, последовавшие за рождением Новы, когда мое желание поплакать у тебя на плече всякий раз раздувалось до неимоверных размеров, когда я видела женщину с ребенком и ее собственной матерью, каждый раз, когда участница группы молодых мам упоминала свою мать. Они были везде, эти женщины с материнской опорой. Между тем Тутси незаметно исчезла из виду, появившись лишь однажды за время первого года жизни Новы.

Я часто спрашивала себя: может, она чует исходящий от меня запах острого желания быть маминой дочкой и это ее отталкивает? Она как-то обмолвилась, что ей смешно, когда невестки называют мать мужа мамой. Я взяла это себе на заметку: никогда не называй Тутси мамой. Я бы и не стала. Но все равно чувствовала себя отвергнутой. Должно быть, мужу пришлось приложить немало усилий, чтобы выманить Тутси сюда. Что он ей сказал? И насколько чокнутой он меня считает?

– Сюрприз, – заявил муж, сияя так, будто ожидал, что я дам ему пять. Когда я холодно посмотрела в ответ, он повел меня в нашу спальню и закрыл дверь.

– Когда мы это решили? – спросила я.

– Слушай. Ты не ищешь информацию о детских садах и летних лагерях, ты не ищешь няню. При этом постоянно твердишь, что тебе нужно больше баланса и больше пространства, но слишком боишься впустить в нашу жизнь другого человека. Я не собираюсь ждать все лето, пока ты созреешь до найма помощницы. Я пригласил маму ради тебя. Чтобы ты могла писать. Могла заниматься йогой. Да чем угодно, чем тебе хочется заняться. Лишь бы только ты перестала ненавидеть свою жизнь. Я уже слегка заждался, когда ты вернешься в норму. Честно говоря, я беспокоюсь за тебя.

– Не надо, – резко начала я, но потом спохватилась и продолжила шепотом: – Не надо выворачивать дело так, будто я тут всех бросила. Ты в последнее время ведешь себя как гребаный спаситель, но ведь это и твои дети! Ты попросту не помогаешь мне. Звание помощника года тебе не светит.

– Вот почему я попросил маму приехать. Ты не берешь в расчет тот факт, что я вообще-то работаю. Полный рабочий день. Благодаря чему мы оплачиваем счета. Или ты хочешь, чтобы я бросил работу? Ты сама будешь зарабатывать деньги? Каким образом?

– Ну, так ведь все и задумано, верно? Чтобы мы никогда не узнали, как я могла бы зарабатывать.

Муж судорожно втянул воздух. Я представила, как он бросается на меня. Толкает на книжный шкаф, книги падают мне на голову. Тело съезжает на пол. Раньше я никогда не создавала проблем. Могла ли я разблокировать в нем агрессию? И можно ли окончательно устранить из семейной жизни вероятность насилия, чтобы о нем и речь не шла?

– Тутси никогда не проявляла интереса к детям. Особенно к Ларку. Как будто он вообще не рождался, – заявила я. – Где она была все то время, когда нам действительно требовалась поддержка? А теперь она хочет присвоить все плоды наших усилий.

– Вообще-то, она приезжала в гости после рождения Ларка.

Верно. Как раз тогда я попросила мужниных мать и отца показать свидетельства о вакцинации от коклюша после ужасной презентации в акушерской клинике об опасностях коклюша новорожденных. Тутси показала мне нацарапанную от руки справку от врача на экране моего планшета в моей же кухне, и я сказала, что не позволю им брать ребенка на руки. Отцу моего мужа, казалось, было все равно: пассивный и нервный, он провел бо́льшую часть визита расхаживая по коридору и звеня монетами в кармане. Но Тутси засела в гостиной напротив моего кресла для кормления, как будто мы находились в противостоянии. Думаю, она рассчитывала, что я в конце концов сдамся, буду вынуждена воспользоваться туалетом и положу ребенка на кровать. Но к тому времени я уже не была начинающей мамочкой; я могла пописать – и даже, черт возьми, покакать, – не отрывая ребенка от груди; я могла делать все сама круглыми сутками.

Она уехала через два дня, и я так и не спросила мужа, о чем они переговаривались у двери резким шепотом, прежде чем мой свекор увез ее на их внедорожнике.

– Твоя мать могла бы остаться и помочь, приготовить еду, поиграть с Новой, отвезти ее в зоопарк, разгрузить посудомоечную машину. Но ей хотелось только одного: душить Ларка своими заразными поцелуями. Ты осознаешь, что твоя беспечность заставляет меня нести все бремя тревоги? А это тяжелая ноша.

– Она их единственная бабушка. Могло быть и хуже.

– Да, это могла быть моя мать.

Ему это не понравилось, потому что показалось бессмысленным. Моя мать умерла. И его печалило, что у меня нет родителей, очень печалило. Я предполагала, хотя муж никогда бы в этом не признался, что в каком-то смысле нам обоим приходилось считаться с тем, что мы вступили в брак с партнером из дисфункциональной семьи, в которой детско-родительские отношения оставляли желать лучшего. Подумать только, а ведь поначалу меня возбуждали их поездки в кемпинг!

– Я не хочу выяснять отношения, – предупредил муж.

– Хорошо, ага, давай подкопим напряжения, чтобы потом устроить полноценную ссору с криком и битьем посуды перед Тутси. Будет весело.

– Ты хочешь семью, но моих родных ты отвергаешь. Ты хочешь сообщество единомышленников, но даже с друзьями теперь почти не видишься.

– Я однажды попробовала нанять няню через сайт, и та сломала ногу нашей двухлетней дочери. Помнишь? Да нет, вряд ли ты помнишь, потому что всем этим занималась я. Я оставила ребенка на пару часов, чтобы спокойно записать кое-какие мысли в кофейне, и через два часа мне ее вернули буквально поломанной. Извини, но больше я такого не допущу. Оно того не стоит.

Было приятно напомнить нам обоим, что однажды я уже пробовала взять няню. Она разрешила Нове полазить по веревочным джунглям, а сама уставилась в телефон и оторвалась от него только тогда, когда мой ребенок уже орал, лежа на земле.

– Я не знаю, что с ней, знаю только, что она упала, – мямлила молодая женщина с отличными рекомендациями, когда я вернулась домой и нашла Нову в шоке, бледной и уставившейся в стену в своей комнате. Джейн наверняка и в голову не пришло бы сидеть в телефоне и одновременно следить за маленьким ребенком.

– И что? Теперь ты должна сойти с ума, потому что только ты одна можешь позаботиться о детях? Когда-нибудь слышала поговорку: «Чтобы вырастить одного ребенка, нужна целая деревня»?

Я стиснула челюсти.

– Ну, про деревню – это ложь.

– Наш сын чуть не задохнулся, и ты стояла прямо рядом с ним.

– Ты издеваешься? – Как он посмел упомянуть тот ужасный случай, когда леденец оторвался от палочки и Ларк засосал его в дыхательное горло! Остатки конфеты, выпрошенной в Хеллоуин. – Это был один из худших моментов моей жизни, а ты мне им в лицо тычешь?

– Я сказал только для примера: показать, что все может случиться с кем угодно и в любое время, даже с тобой. Недавно ты въехала в чью-то машину, когда дети были на заднем сиденье.

– Ты не представляешь, что я пережила. Что видела. Что потеряла. Есть причина, по которой я такая, какая есть. – Остановись!

– Ну, ты никогда об этом не говоришь, так откуда мне знать? Прошлое – это прошлое. Ты позволишь ему разрушить нашу жизнь?

– Включи мозги, – бросила я. – Прошлое прямо здесь и прямо сейчас.

Внезапно рядом с отцом оказалась Нова, дверь была приоткрыта. И давно дочка слушала?

– Хватит ссориться!

– О, милая, это не ссора, – заверила я. Я собиралась ее утешить, но реплика прозвучала как угроза. – Ты никогда не видела настоящей ссоры. Как и твой папочка.

И тут в комнате появился мой отец, он протянул руку, взял нашу славную нефритовую лампу, раскрутил ее, едва не задев голову Новы, и швырнул в стену, навсегда оставив на ней вмятину. Потом он прицепится к какой-нибудь мелочи. Как в тот раз, когда ты купила новые джинсы, в углу заднего кармана которых было вышито крохотное розовое сердечко.

– Пытаешься подцепить всех парней на работе? – начал отец.

Вы были на кухне, он прислонился к холодильнику и прищурился, рассматривая тебя. Ты выглядела очень мило. Он злился, что ты такая хорошенькая. Жил в постоянном страхе, что другой человек распознает твою миловидность. Включая тебя саму.

– Вон идет Альма, крутит задницей в своих новых джинсах. Ты их надела, чтобы все мужики в пекарне пялились на твою задницу, когда ты наклоняешься, чтобы достать пирог из духовки?

– Я не достаю пироги из духовки, придурок, – обозлилась ты, и я сразу же рассердилась, что ты его обозвала. «Ну вот зачем ты его провоцируешь?» – подумала я.

Отец потащил тебя в вашу спальню, прижал животом к полу, достал перочинный нож и вырезал это сердечко вместе с джинсовой тканью. Ты не двигалась. Притворись мертвой, учила ты. Но если находишься на улице и у парня есть пистолет, беги зигзагами. Существовало множество правил выживания, и ты хотела, чтобы я выучила их все, как семейные рецепты, которые у нормальных людей матери передают по наследству.

Я стояла в дверях, надеясь, что вырезанное сердечко послужит кульминацией, наблюдая, вычисляя, с каким риском мы имеем дело.

Как мне казалось, платье в цветочек пока в безопасности. Хотя уровень общественного вмешательства в густонаселенном многоэтажном доме действительно был выше и вокруг находилось больше людей, чем в калифорнийских «Соснах», мой отец адаптировался, научился избивать тебя в почти полной тишине, но смотреть на это было невыносимо: словно боевик без звука.

В ту ночь он одним махом уничтожил бо́льшую часть твоего гардероба. После этого я вернулась на кухню, трясущимися руками схватила миску с теперь уже растаявшим мороженым, которое ела, когда все началось. Подошла к отцу сзади и разбила миску о его голову.

Позже ты пересказывала эту сцену Кристине: как моя вспышка насилия нисколько его не смутила, как он продолжил рвать и резать одежду. Ты вскинула руки.

– Для нас это отличный повод, чтобы снова совершить налет на «Гудвилл», правда, Калла Лили? Надо хотя бы купить новую миску. Может, нам удастся убедить этих двух домоседок разок куда-то выбраться.

– Какой еще «Гудвилл», ты с ума сошла, у меня больная дочь, куда мы пойдем, когда она в таком состоянии? – Кристина ждала. Сверлила тебя взглядом. Это было через несколько месяцев после того, как у нас, девочек, начались месячные и Кристина стала менее терпимой к твоим оправданиям.

– Ну что еще? – не выдержала ты. – Дай мне передышку, я все это уже слышала.

Кристина посмотрела на меня и покачала головой. Сначала я подумала, что она расстроилась из-за моего дурного поступка, но нет. Она злилась на тебя.

– Угадай, с каким человеком она свяжется в один прекрасный день? Бинго! С таким же, как ее папаша. Ты превращаешь жизнь дочери в ад.

Ты сделала большой глоток виноградного сока с водкой и недоверчиво ткнула пальцем в меня:

– Ее жизнь? А представь, каково мне. У меня ни одной целой вещи не осталось!

Но почему ты считала своей обязанностью держать нас подальше от монстра? Почему вопрос никогда не ставился по-другому: «Как он смеет так поступать с нами?» Я не сказала ни одной из вас, что, разбив миску о голову отца и до крови порезав ему скальп, я словно вышла из тела, паря над собой и глядя вниз на эту сцену, на своих родителей. И подумала: «Вы не мои, а я не ваша».

Но каким-то образом мы все равно принадлежали друг другу.

– Он тебя задавил как личность, – сказала тебе Кристина. – Настолько приглушил твой свет, что я его едва вижу. Скоро он тебя совсем погасит. – Она повернулась ко мне: – Тебе придется смотреть, как твоя мать умирает. Но ты уже это знаешь. Похоже, твоя мама единственная, кто не знает.

Я посмотрела на Селин, которая молча слушала. Потрогала ее за локоть пальцем ноги:

– А ты что думаешь?

Она повернула свое бледное лицо от тебя ко мне и обратно к тебе, дорогая родительница.

– Я хотела бы спасти тебя, Альма.

Но Кристина ее перебила:

– Каждая женщина должна спасать себя сама. Никто вам этого не скажет, но такова правда.

И вот сейчас я смотрела на Нову, на ее стиснутые в кулачки руки, прижатые к бокам. Такая юная. Она ничего не знала о настоящих ссорах, но ее тело все равно напряглось из-за нашего напряжения. И хотя я так долго боялась превратиться в тебя, сейчас меня вдруг осенило, что я гораздо больше похожа на отца. Своей хитростью, вспыльчивостью, лживостью. Возможно, именно я представляю собой опасность, о которой так сильно беспокоюсь.

– Хорошо, – сказала я мужу, – пусть Тутси остается.

Нова победно закричала, ее настроение резко изменилось, и она настежь распахнула дверь в коридор, где обнаружилась Тутси, которая подслушивала. Она отступила назад, сделав вид, что ищет туалет.

– Извините, – сказала я. – Мы просто хотели убедиться, что между нами нет недопонимания.

Муж похлопал мать по плечу и поспешил прочь, предположительно чтобы обменяться впечатлениями о погоде со своим отцом.

Тутси раздраженно вздохнула.

– Ты говорила слишком громко. Кто угодно мог тебя услышать. Ты расстроила детей.

– Мы оба говорили громко. Нас обоих мог услышать любой. Вы же не прижимались ухом к двери, чтобы подслушать? – Я воспользовалась навыками коммуникации с маленькими детьми: кивайте и подтверждайте их реальность, но не принимайте ее.

Дети тянули бабушку за руки, начав игру «кому достанется больше внимания».

– Только не надо крутиться у меня под ногами, пока… пока ты не соберешь себя в кучу. Я прекрасно лажу с детьми, даже если ты думаешь иначе. Вдруг ты забыла: я воспитала мужчину, за которым ты сейчас замужем.

– Ты вполне компетентна, Тутси, – согласилась я. – Ты вырастила моего мужа.

Она смягчилась и, казалось, собиралась сказать что-то доброе. Но вместо этого произнесла:

– Женщины сейчас пошли такие нежные.

Дети начали скандировать:

– Что ты нам привезла, что ты нам привезла? – мгновенно переключив Тутси в режим бабушки. Она скрылась в гостевой комнате и вернулась оттуда с почти лопающимся пластиковым пакетом с игрушками, вываливая их на наш органический ковер из смеси шерсти и хлопка: мыльные пузыри и водяные пистолеты (надеюсь, там нет настоящих пистолетов, Тутс?), пластиковые фигурки персонажей диснеевских фильмов, полноразмерную голову Барби для Новы, играть в парикмахерскую, и целый парк грузовиков, грузовиков, грузовиков для Ларка. Я в этой сцене оказалась лишней. Дети не были настроены на меня, даже Ларк, который так разволновался, увидев неуловимую бабушку, что едва мог перевести дыхание.

– Лучшая бабушка на свете, – пропищал он, нажимая кнопку на спине говорящей Эльзы, издающей пронзительную песню-крик. Батарейки-таблетки снова вернулись.

– Попробуй уйти, – тихо сказал муж у меня за спиной. – Просто попробуй. Оставь их на час. Потом вернись, убедись, что с детьми все хорошо, и оставь еще на час. Я знаю, ты сможешь. Поверь мне. Посмотри, они уже развлекаются.

Он был хорошим человеком. В этом я не ошиблась много лет назад. Уравновешенный, предсказуемый, он далеко не сразу выходил из себя, если вообще когда-нибудь злился. Чего он не знал, того не знал, тут не поспоришь. Но он был добрым. Однако вскоре вопрос будет не в его доброте, а в способности противостоять тьме. И в его стойкости. Это станет проверкой, сколько может выдержать такой человек, как он.

Я не села за писательство, не занялась йогой, не позвонила подруге, чтобы выпить где-нибудь чаю. В первые минуты, когда кто-то другой занялся моими детьми, по-настоящему взвалил на себя ответственность за них, я обнаружила, что еду обратно в «Дары земли», а в сумке радостно напевает заявление о приеме на работу. В тот самый день, когда я нашла Джейн, явилась Тутси, как космическое разрешение от Вселенной. Так почему бы не отдаться потоку и не заполнить заявление, сидя в машине на парковке, прямо сейчас, пока я не потеряла самообладание? Может, это акт отчаяния, попытка вернуть себя себе, а может, проявление инициативы. Я лишь знала, что надо ковать железо, пока горячо.

Автоматические двери поприветствовали меня второй раз за день; ничего необычного: я приходила и по три раза, если того требовала моя тревога. Смузи-бар, в котором успокаивающе жужжал автомат «Витамикс», овощи, мерцающие под ярким, но не раздражающим освещением, длинный проход между полками с контейнерами для сыпучих продуктов, на которые – только сегодня! – была скидка двадцать пять процентов, рассказывали историю своей полезности: всё здесь хорошо и безопасно. Кассиры сканировали покупки и улыбались, вбивая коды товаров – мытых огурцов и спелых нектаринов, корней имбиря и куркумы, похожих на крупные узловатые пальцы, – коды, заученные наизусть, навсегда укоренившиеся в их подсознании; фасовщики мяса в перчатках и черных комбинезонах шутливо подначивали друг друга: на головах банданы, в зубах зажаты зубочистки. Шоу продуктового супермаркета продолжалось с изяществом и точностью; каждая, даже маленькая роль была важной частью спектакля. Диафрагма у меня опустилась, немного расслабляясь в самом безопасном месте на земле. Бакалея и гастрономия, противоположность насилию.

Сандра стояла у своей обычной кассы.

– Уже вернулись? – спросила она.

Но я не позволила смущению взять верх.

– Действую на опережение, – пошутила я, вручая ей заявление.

Она изучила информацию в анкете, кивая по ходу чтения:

– Писательница.

Я почувствовала волнение от мысли, что специальность, записанная в дипломе, – английский и творческое письмо – сделала меня в ее глазах писательницей. Скажи она мне такое всего несколькими неделями ранее, я начала бы возражать, но после получения твоего письма, дорогая родительница, я обнаружила, что слова для ответа переполняют меня через край.

– Удобно, когда писатели работают в гастрономе, – поделилась Сандра. – Вы классно пишете рекламные карточки «Выбор покупателей». Клиентам такое нравится.

Мимолетно представив себе страницу в соцсети под названием «Писатели в гастрономе» и даже внебродвейский мюзикл на эту тему, я выпалила:

– Могу начать сегодня, – и мгновенно почувствовала себя голой, как в тот день в итальянском магазинчике, когда впервые стояла перед Мясником и мысленно молила: выбери меня.

Сандра изобразила колебание и наконец выдала, переходя на «ты»:

– Думаю, ты можешь приступить к стажировке, пока отдел кадров пробивает твои данные.

Данные Селин. Это всегда вызывало панику. В каждом документе – начиная со свидетельства о браке и заканчивая свидетельствами о рождении моих детей – стояло ее имя. Я, однако, попыталась напомнить себе, что приняла этот дар, персональные данные Селин, именно для того, чтобы чувствовать не панику, а свободу, которую предложила мне Кристина. Так почему она никогда не ощущалась как свобода?

– Отлично. Просто идеально.

В комнате для персонала я выбрала шкафчик. Раньше мне не случалось бывать в этой части магазина, и она оказалась чудесной, как я себе и представляла. Сандра принесла мне фартук, комплект формы сотрудника, шапочку и многоразовую бутылку для воды в подарок от администрации.

– Было бы классно, если бы я могла стажироваться с Джейн, – сказала я, утопая в зеленом бархатном диване. В кадке в углу громоздился лировидный фикус, на кофейном столике стоял поднос с безглютеновым печеньем, которое можно было брать сколько хочешь.

– Джейн сама только что закончила стажировку, – возразила Сандра. – Она все еще учится.

Но я знала, что в самом добром продуктовом магазине Портленда придется отнестись к просьбе, касающейся моего психического здоровья, серьезно – или столкнуться с потенциальным судебным иском. Я сделала определенные выводы из многочисленных наклеек на бейджиках персонала («Пожалуйста, проявите терпение! У меня…») и того, что по крайней мере двое сотрудников разгуливали по магазину с котятами в прозрачных рюкзаках-переносках: для эмоциональной поддержки.

– Честно говоря, я страдаю от повышенной тревожности после отлучения ребенка от груди, – сообщила я. – Это настоящее расстройство, хотя медицина его и не признаёт. Мне жизненно важно работать с человеком, рядом с которым я уже чувствую себя комфортно.

Лицо кассирши смягчилось.

– Не волнуйся, Клов, мы тебя поддержим. Каждый из нас был на твоем месте и нервничал перед началом новой работы. Совсем как первый день в школе, правда?

Я не помнила ни одного первого дня учебы до поступления в колледж.

– Значит, я смогу работать с Джейн?

– Это не в моей власти. Главный менеджер у нас Стивен, а я просто помогаю новеньким освоиться. Но, конечно, могу замолвить словечко, если ты считаешь, что это действительно поможет.

Я как раз набралась храбрости, чтобы спросить о скидках для сотрудников, когда уверенным шагом вошла Джейн, мельком взглянув на меня и не показав удивления, хотя я могла поклясться, что она удивлена. На ходу развязав фартук, она плюхнулась на украшенную кисточками подушку для медитации под объявлением «Просьба соблюдать тишину, идет перезагрузка».

Потом она ухмыльнулась, потягивая бесплатный смузи, положенный работникам во время перерыва:

– А ты времени даром не теряешь.

– Бабушка детей приехала, – сообщила я. – Тутси.

– Слава Богу за Тутси! – с чувством сказала она. – Теперь-то я приберу тебя к рукам.

– А я тебя.

Что-то проскочило между нами, что-то важное, но трудноопределимое, я не успела сформулировать, потому что Майк из кофе-бара, делающий лучший в городе матча-латте на кокосовом молоке, проник в комнату отдыха, подкрался к Джейн и пощекотал ей ребра. Она взвизгнула, вскочила и театрально рухнула в его объятия. Майк носил кепку дальнобойщика с эмблемой штата Орегон, нанесенной серебряной краской, а его фланелевая рубашка прилагала немалые усилия, чтобы не треснуть по швам, обтягивая массивный живот. Окладистая каштановая борода масляно блестела, а глаза двигались дергано, плавая, как крошечные шарики печенья в пластиковом стаканчике с пудингом. «Двигай дальше, приятель. Здесь у тебя нет шансов». Но потом, когда рука Джейн скользнула и ущипнула его за бок там, где из-под джинсов с ремнем торчали боксеры на широкой резинке, я вспомнила ее предыдущий комментарий. И как же она использует Майка? Она, безусловно, убедительно играла роль легкодоступной простушки, опускаясь ниже собственных стандартов.

– Раздобыла проходку за кулисы? – спросил меня Майк. Четвертая стена между идеалити и продавцом дала трещину.

– Она теперь здесь работает, – пояснила Джейн, игриво отталкивая толстяка, чьи глаза обшаривали ее тело сверху донизу, выполняя беспристрастный физический осмотр. Я почувствовала себя как отец-защитник из кантри-песни, сидящий на крыльце с ружьем. Потом я вспомнила мальчика, в которого была влюблена в школе. Мне было всего тринадцать, и однажды я слишком расслабилась в присутствии отца и забыла надеть под одежду сразу два спортивных бюстгальтера (лайфхак от Кристины, чтобы грудь казалась плоской; она не без оснований считала, что будет лучше, если отец продолжит видеть во мне ребенка), а еще совершила ошибку, упомянув при нем о мальчике. Ни слова о том, что влюблена, просто сказала, что мальчик в моем классе английского языка любит рыбачить, отец ведь тоже любил рыбалку. Он отхлебнул пива и сказал:

– Посмотри на себя. Шлюха, как твоя мать. Думал, хоть ты другая.

Я плакала, пыталась заставить его взять свои слова обратно, хотела доказать, что я не такая. Но было слишком поздно: он заметил. Заметил, как моя женственность, моя фигура обретают форму еще одной «чокнутой бабы». Меня тревожило, что это заставит его сосредоточиться на мне во время битья. С одной стороны, думала я, и хорошо: тебе не помешает передышка. С другой – я была в ужасе. Но все чаще и чаще замечала, что страх – это дорога в оба конца: когда отец смотрел на меня, он смотрел в глаза себе самому.

Майк перенаправил осмотр в мою сторону, оценивая меня от груди и ниже. Я видела, как за его маленькими глазками происходят математические вычисления: он теперь работает с горячей штучкой Джейн и вдобавок с идеалити? Я откашлялась, привлекая внимание:

– Наверное, у тебя уже скопилась очередь. Поторопись, а то не успеешь всех обслужить.

Он встряхнулся, как собака, вылезающая из воды. Я невольно представила – ничего не могла с собой поделать, – насколько его фантазии о том, что скрывается у меня под рабочим халатом, расходятся с реальностью. Насколько ни он, ни Джейн не способны объективно представить мое тело и все, что оно претерпело. Например, грудь, похожую на два сплющенных капкейка. Если Джейн хочет иметь детей, ей следует заранее выяснить, что такое диастаз прямых мышц живота.

– Черная полоса в жизни настала? – спросил Майк, и я осознала, каким ненужным стало теперь его присутствие, когда получение ежедневного горячего напитка из его рук перестало быть частью сделки. Молчание – зачастую лучший выход в общении с мужчинами. Я поболтала руками в широких карманах нового фартука. Я ему не мамочка, которая играет в переодевалки и игрушечный магазин с деревянными фруктами. Я нахожусь в моем мире. Моем и Джейн.

– У тебя ведь есть дети, да? – продолжил он. – Милашки.

Я немного оттаяла. Все, кто проявлял доброту к моим детям, автоматом зарабатывали дополнительные баллы.

– Да, сейчас бабушка за ними присматривает, – объяснила ему Джейн, – но Клов не знает, что будет делать, когда Тутси вернется домой. Думаю, с работы ей придется уволиться.

– Ты вечно твердишь, что хочешь детей, – припомнил Майк. – Так почему бы тебе не стать ее няней? Посмотришь, каково это на самом деле. У меня, например, шестеро племянниц и племянников. Это тебе не шутки.

Лицо Джейн озарилось, и тогда я увидела смысл в присутствии Майка. Вселенная мудра: она действует стратегически, неожиданно используя таких вот грубых мужланов ради всеобщего блага.

– Я бы с удовольствием понянчилась с твоими умными малышами. Здравствуй, работа мечты!

Я ее не знаю, напомнила я себе. Она может оказаться кем угодно.

Но видение уже укоренилось: Джейн и я, парящие бок о бок, прозрачные женщины-призраки, почти слитые воедино, непоколебимые среди требований детей и домашних хлопот, возвышающиеся над суетой, воплощение легкости и изобилия. Что нельзя сделать двумя руками, можно сделать четырьмя. Две пары коленей, на которых можно сидеть, две груди, к которым можно прильнуть и выплакаться. Я почти видела, как мои дети мечтают об этом, опьяненные коллективной любовью. Конечно, одной меня им мало. И всегда было мало.

«Дети, – рассуждали бы мы с Джейн в тени плакучей ивы. – Для них игра – единственная настоящая работа».

И каково же было мое потрясение, когда Сандра повела меня наверх, в столовую, расположенную частично в помещении, частично на открытом воздухе, прочь от Джейн и моего пути исцеления, и оставила со Стивеном, менеджером по найму, одетым в ужасно тесную черную футболку с принтом группы «Рамонес», джинсы с дырками, расположенными неприлично высоко на бедрах, кеды «Чак Тейлор» и очки в толстой черной оправе. Все еще не смывшаяся полоска на коже у линии роста волос выдавала, что он недавно покрасился в черный цвет. Стивен был, вероятно, старше меня, но изъяснялся как подросток с сотрясением мозга.

– Короче, у нас есть арт-стена, – сказал он. Но это прозвучало как: «Ка-ароч, у нас есть а-а-арт-стена-а?», как будто он нуждался в моем подтверждении, совершенно, кстати, излишнем, потому что по факту мы стояли как раз перед оранжевой стеной с серией висящих на ней акварелей с изображением пляжных видов. – Себастьян скоро приедет сюда со своей коллекцией и поможет тебе с развеской. А пока сними старые работы и сложи их в коробку.

– Кто такой Себастьян? – спросила я, все больше закипая от ярости с каждой секундой, проведенной вдали от Джейн.

Стивен сощурился, глянув на меня поверх очков, и кивнул.

– А-ах, ну да-а… ты новенькая? Короче, он… радикальный художник? Делает крутые штуки? Можешь найти его в «Инстаграме»[12], или как там оно называется. Его зовут Себастьян Блисс.

«Или как там оно называется». Ну точно.

– Я тоже там есть. На самом деле у меня много подписчиков. Людям нравится мой эстетический вкус, – сообщила я и поняла, что хуже ответа не придумаешь.

Повернувшись к доске, я начала снимать картины. На них были прилеплены стикеры – девяносто долларов за штуку! – что показалось мне завышенной ценой за такое искусство, которое Нова и Ларк производят ежедневно. Когда я почти закончила, рядом со мной возник мужчина средних лет в темно-бордовой университетской толстовке и джинсах, с зачесанными назад жидкими светлыми волосами. В руках он держал большую плоскую папку.

– В этой стране подобное на грани дозволенного, – заговорщицки сообщил он, как будто мы состояли в тайном обществе.

Я не стала делать заинтересованный вид, не собираясь поощрять незнакомца. Он отставил в сторонку соль и перец и положил папку на стол.

– Комбуча скоби-арт, или сушеный чайный гриб, – объяснил он, поднимая вертикально большую ламинированную пластину, напоминающую спрессованный человеческий орган, ржаво-красную и полупрозрачную, с пронизывающими плоть прожилками.

– Похоже на плаценту, – сказала я, вспоминая, как родила свою, а моя акушерка, выбранная благодаря отзывам в блогах, подняла ее, повертела передо мной, как первосортный кусок ягнятины, и провозгласила: «Красота!» – в то время как у меня тряслись ноги и я думала, что умираю.

Себастьян Блисс махнул мне, чтобы я взяла пластину, но я попятилась, для верности сцепив руки за спиной.

– Твой первый медузомицет, – невозмутимо продолжил он. – Еще я делаю из него серьги, если интересует. Сушу в здешних формах для выпечки.

– Простите, – пробормотала я и бегом отправилась обратно в раздевалку. Меня терзало острое желание немедленно расплакаться, но не вышло, потому что там сидела Джейн, которая выглядела так, будто сама только что плакала, и яростно печатала что-то в телефоне.

– Все в порядке?

Она вздохнула. Подняла глаза.

– Да всё этот Стивен. В минутном запале я предположила, что он будет хорошим отцом, но переоценила его.

– Стивен? Я думала, что вы с Майком…

– Сначала я попыталась с Майком, но он умеет с блеском провалить все, за что берется. И от него я не забеременела. Так что перешла к следующему.

– А следующий – это Стивен? – ошеломленно уточнила я. Да она нуждается во мне куда больше, чем я думала. – Джейн, ты должна встречаться с классными парнями, уравновешенными по меньшей мере. Крутыми чуваками, которые проделали над собой какую-никакую работу и избавились хотя бы от части эмоционального багажа. А Стивен тащит за собой целый тяжеленный чемодан!

Джейн выпрямилась.

– Я устала быть одна, а часики тикают. Когда у меня появятся дети, я стану нужной. Буду кому-то принадлежать.

Я вспомнила ночи, проведенные в одиночестве до того, как я познакомилась с будущим мужем. Свою паранойю. Как я мысленно расставляла ловушки для злоумышленников и разрабатывала отходные пути и планы побега, перед тем как заснуть. Еще я фантазировала, что шум и гам семейной жизни, постоянные происшествия позволят мне отвлечься от личных страданий, совершенно в ту пору не понимая, что от себя не убежишь: это попросту невозможно.

– Я всё понимаю, правда, но ты достойна лучшего выбора.

– С меня хватит, я устала надеяться, что моя жизнь пойдет традиционным путем, – вздохнула она. – Это тебе все досталось легко, у меня так никогда не будет.

Я представила Джейн, живущую с нами, проживающую день за днем весь тот хаос, которым является родительство в реальной жизни. Возможно, она все еще будет хотеть детей. И даже больше того: поскольку материнство жизненно важно для продолжения нашего вида, она убедит себя, что сможет справиться намного лучше.

– Кое-что давалось легко, – признала я. – Остальное пришлось завоевывать с боем.

– Прости, не хотела, чтобы так прозвучало. Я просто выбита из колеи. Стивен без спросу показывал мои обнаженные фотографии всем здешним пускающим слюни кобелям. Майк мне только что рассказал.

Я постаралась не показать своего потрясения: не тем, что Стивен ее предал, а в первую очередь тем, что она доверилась ему.

– Если тебе станет легче, то могу с уверенностью сказать, что каждый работник этого магазина в какой-то момент видел мои сиськи. Я кормила грудью в каждом проходе. Кстати, если подумать, наверное, поэтому я тут всеобщая любимица.

Джейн посмотрела на мою грудь.

– Она сильно изменилась, когда ты перестала кормить?

– О да.

– Покажи!

– Покажи мне голые фотки.

Она повернула экран телефона, чтобы показать снимок, где она стоит на кровати в коленно-локтевой позиции, игриво оглядываясь из-за плеча и округлив губы в форме буквы «О». Порнографический характер фото поразил меня ярким несоответствием с женщиной, стоящей сейчас передо мной.

Я расстегнула халат и задрала майку. Выскочила уставшая грудь со сплющенными, будто вдавленными, сосками.

– На вот, полюбуйся.

Но Джейн невозмутимо заметила:

– Великолепно. Просто великолепно. Вот что я называю красивыми сиськами.

– Они обвисли! – заныла я, дернув грудь за сосок и приподняв ее, чтобы продемонстрировать прежнее нормальное положение.

– Думаешь, на смертном одре тебя будут волновать обвисшие из-за грудного вскармливания сиськи?

– Вообще-то… – начала я, собираясь просветить ее, что не само кормление грудью оттягивает прежде упругую грудь к полу, а гормональные изменения, связанные с беременностью и послеродовым периодом. Вот что на самом деле входит в полный комплект. Можно полностью отказаться от грудного вскармливания, и при этом сиськи все равно обвиснут и утратят форму. Вот что я хотела сказать, донести всю правду до другой женщины.

Но она перебила:

– Ты ведь никогда не изменяла мужу, нет?

Ее не волновало грудное вскармливание.

– Даже если бы захотела, у меня просто нет на это сил.

– Вот! Видишь? Я ищу именно такой стабильности.

Не то чтобы я многое успела рассказать Джейн о своем муже. Интересно, что заставило ее предположить стабильность? Впрочем, в глубине души я была горда собой: именно такого результата я добивалась многие годы.

– Так что постарайся ее не потерять, – продолжила она. – Мой отец был надежным мужчиной, но мать растоптала его.

– Он жил с вами?

– Ушел из семьи, когда я была маленькой. Точнее, мать его вытолкала. Вот в чем правда. Я ведь была там. Но мне она позже скормила совсем другую историю.

– Вы с ним сейчас общаетесь?

– Он умер.

А не врешь ли ты, подумала я. Уж очень странным тоном она это сказала. Мне пришлось напомнить себе, что, если я сама лгунья, это не значит, что все вокруг тоже врут.

– Что ж, самое главное в мужчинах – найти того, кто тебя не убьет.

– Господи, – протянула она, – ну это совсем жесть.

– Самцы-осеменители могут отнять у тебя жизнь сотней разных способов, и лишь один из них буквальный.

– Мне просто нужен сперматозоид. А тут как бы бесплатный банк спермы.

Она что, пошутила? Похоже, нет.

– Ты и вправду сильно хочешь завести ребенка.

Джейн вздохнула. Может, я зашла слишком далеко и она от меня устала? Но внезапно она оживилась.

– Ты сейчас что должна делать?

– Э-э… ну, развешивать сушеную комбучу, там пришел художник.

Она рассмеялась.

– Забудь об этом фрике! Давай сегодня просто повеселимся.

Она взяла меня за руку, и мы шагнули из раздевалки в прохладный простор торгового зала – вместе.

Следующие четыре часа мы провели под кайфом от настойки родиолы, носясь по всему магазину, открывая коробки и пробуя разные штуки; Джейн выступала заводилой. Я рассказала ей о работе в итальянском минимаркете – в общих чертах, ничего слишком личного! – о пауках размером с ладонь, которые иногда выпрыгивали из коробок с бананами, и как мы крутили ностальгические песни восьмидесятых, чтобы клиенты чувствовали себя счастливыми и покупали больше. Как было даже приятно проводить на ногах долгие часы, наблюдая, как жители ближайших кварталов собирают в корзинку нужные продукты. А потом, будто со стороны, словно я ненадолго вышла из собственного тела, я услышала, как рассказываю ей о романе с сексуальным Мясником.

Джейн увлеченно слушала, задавая в правильных местах пикантные вопросы, но где-то посреди рассказа я вдруг поняла, что раскрылась слишком сильно, почувствовала себя обнаженной, как на том первом свидании с Мясником. Мне снова захотелось взять свои слова обратно, сохранить их для себя одной, но разве не это я искала у Джейн? Прозрачность, сестринство, «Все в порядке, Клов. Маленькими шажками».

– Ладно, – сказала я, – тебе все равно, наверное, не интересно.

– Отчего же. Обожаю подробности. – Она пристально посмотрела мне в глаза и потом спросила: – Что не так-то? Твой муж не настолько хорош в постели, как парень из итальянской лавки?

– Да нет, тут другое, – сказала я. – Секс с мужем хорош, просто… нет в нем нотки отчаянного желания. Понимаешь?

Она выжидающе посмотрела на меня и потребовала:

– А теперь давай подробнее.

– О моем муже тебе нужно знать только одно: как он выглядит, чтобы я успела спрятаться, если он сюда придет. – Я показала Джейн его фотографию. – Не забывай, это мое тайное место работы.

– Ну вы даете. Это какие-то ваши с ним взрослые игры?

– Обычно ноги его не бывает в продуктовом магазине, – пояснила я. – Особенно если его мать гостит у нас. А она поклонница бюджетных гипермаркетов, оптовых, скидочных, в общем, продуктовых распродаж. Новый опыт или эксперименты ее не интересуют.

– Как насчет твоих друзей или других родителей из школы?

Я с большим трудом попыталась представить их лица. Мне стало попросту все равно, что они думают, учитывая, что к концу лета вся моя жизнь перевернется вверх дном.

– Я сейчас прохожу серьезную трансформацию. Буквально двигаюсь по родовому каналу. И работа в продуктовом поможет мне родиться заново, стать лучшей версией себя. Работа и ты.

– Надо же, ты так сильно в меня веришь.

Родиола быстрее понеслась по венам.

– Я хочу, чтобы ты начала проводить время с моими детьми. Кто знает, может, тебе понравится помогать нам время от времени. Не в качестве няни, нет. Пусть это станет чем-то большим. Знаешь, мы могли бы… вроде как строить жизнь совместно. – О чем я только думала? Слишком рано предлагать такое. Но я не смогла сдержаться. Может, в конце концов, моя идея экодеревни заслуживает право на существование? – Думаю, с детьми у тебя отлично получится, – продолжила я, – и когда-нибудь ты сама станешь прекрасной матерью. А я тебе помогу.

Джейн улыбнулась:

– Еще бы мое тело согласилось скооперироваться.

– А теперь давай подробнее, – эхом отозвалась я.

– Подробнее… я уже много лет пытаюсь забеременеть. Но продолжаю думать, будто проблема в том, чтобы найти подходящую сперму. Безрезультатно. Несколько месяцев назад я обратилась к врачу, и она сказала, что у меня вряд ли получится забеременеть естественным путем, но я решила все равно попробовать.

– Надеюсь, я не слишком лезу в личное, но ты не думала, что твое тело отказывается производить потомство именно с Майком?

Она закатила глаза.

– Не исключено.

– Что ты будешь делать, если так и не сможешь забеременеть?

Она положила руки на низ живота.

– Найду способ. На самом деле я чувствую, что уже меняюсь. Может, твои материнские гормоны заразны и передались мне воздушно-капельным путем. – Мы посмеялись, но я почувствовала легкое беспокойство из-за растущего внутри осуждения: тут мне было нечем гордиться. Меня переполняли незаданные вопросы: «Кто будет присматривать за ребенком, пока ты отрабатываешь многочасовые смены на относительно низкооплачиваемой работе?», «С чего ты решила, что зачатие случится само, в результате полового акта, безо всяких врачебных вмешательств?». Но я ничего не сказала. Потому что все это можно будет решить, если мы объединим усилия. Пока еще только июль. Мы нужны друг другу больше, чем я думала.

В какой-то момент Стивен сказал, что я могу уйти с работы: нужно только распечатать расписание – и свободна. Как-то незаметно пролетела целая смена, и я ни разу не побеспокоилась о детях. Как будто они существовали в другом измерении. Интересно, работающие родители, за чьими детьми кто-то присматривает, всегда вот так переключаются между двумя разными мирами?

– Джейн показала тебе все, что нужно? – спросил он.

Джейн показала мне, как нужно встать, когда открываешь контейнер в отделе органических снеков, чтобы сунуть в рот горсть пророщенного миндаля в шоколаде, и при этом тебя не засекли ни покупатели, ни камера. Как незаметно спрятать к себе в сумку пакетик с жевательными мармеладками до того, как их введут в систему. Объяснила, что мослы из мясного отдела можно брать бесплатно и варить из них настоящий домашний бульон на косточке, после чего я остановилась как вкопанная и спросила: «А ты умеешь его варить?» На что она ответила: «Конечно, а ты разве не умеешь?» – и я окончательно влюбилась. Проще говоря, мне было весело с Джейн, по-настоящему весело, когда впервые за много лет не нужно беспокоиться ни о чьей безопасности.

– Постарайся составить расписание так, чтобы наши смены совпадали. Мы планируем ни в чем себе не отказывать.

– Посмотрим, – протянул он.

– Интересно, а что скажет корпоративное начальство, когда узнает, что ты показываешь всем подряд фотографии Джейн в голом виде? Майку и прочим.

Он притворился смущенным.

– Не понимаю, о чем ты.

– Все ты прекрасно понимаешь.

– Она взрослая женщина и сама в состоянии о себе позаботиться.

Я достала телефон и открыла свой профиль в соцсети. Надо же, я и не заметила, что число моих подписчиков выросло еще на десять тысяч. Стольким людям нравятся мои анонимные фотографии – без лица, но с содержательными подписями. Я повернула экран к Стивену.

– А теперь представь свое пристыженное лицо вот здесь, на виду у всех. На мою страницу подписано великое множество местных мамочек и мелких предпринимателей. – На мгновение я задумалась, какой странно бестелесной себя чувствуешь, имея так много виртуальных друзей, в то время как в реальной жизни никто из знакомых не позвонил и не зашел узнать, как дела, вместо этого прислав эмодзи с хрустальным шаром.

Менеджер попытался сделать вид, что ему все равно, но я видела, что он задергался. Чувствовалось, что его проняло.

– Она всем рассылает эти фотографии. Ты тоже, вероятно, скоро их получишь, если уже не получила, проверь.

– Ты ничего для меня не значишь, – прошептала я. – Я здесь ради Джейн. И для меня это лишь остановка в гораздо более долгом путешествии.

– Похоже, хищница здесь ты, а не я.

– Стивен, – сказала я, наклоняясь ближе, – я в отчаянии. Подумай, возможно, и ты тоже. Предположим, это не первая жалоба на тебя по поводу сексуальных домогательств. – Тут я, конечно, рисковала, не зная наверняка.

– Та девчонка сама приревновала и уволилась по собственному желанию!

– Уверена, так и было. – По телу пробежали мурашки. Мы с тобой редко отвечали отцу, было намного безопаснее промолчать. Но теперь я увидела изъян в этой логике: все долгое молчание скопилось внутри и обернулось ядом.

Сейчас я смотрела на Стивена, видела в нем хорошее и плохое и задавалась вопросом: почему мне как женщине так часто приходилось вытаскивать на свет хорошее из плохих мужчин, чтобы оно в итоге взяло верх? Почему я должна принимать во внимание всю картину целиком? Как с отцом, например. Почему нельзя просто считать его чудовищем? Почему я не могу утвердиться в этой истине, принять, что x = x, и оценить простоту уравнения? Так было бы легче. Но я все еще лелеяла надежду, что все хорошее в отце, пусть он и умер, обрело покой. И все плохое тоже. Особенно плохое.

Я отошла от Стивена и пропикала закрытие смены с карманами, набитыми ворованными батончиками с мюсли. Мир все еще должен мне маленькие угощения.

– Знаешь, основной ингредиент в этих батончиках – сироп из коричневого риса, – сказал мне в спину Стивен почти ласково. – То есть обычный сахар.

– На самом деле, – возразила я, – сироп из коричневого риса – это легкоусвояемый веганский продукт, макробиотический подсластитель на основе глюкозы, которая метаболизируется всеми клетками организма, не перегружая печень, как ее собратья – фруктоза, мед или кленовый сироп. Или, боже упаси, белый сахар.

Он не дрогнул.

– А как насчет мышьяка, который часто находят в рисе?

Я разорвала упаковку, откусила разом половину батончика и, жуя, ответила:

– Ничего, я рискну.

Ближе к концу жизни отец начал мыслить абсолютными категориями. Чтобы победить в себе темного попутчика, ему придется убить: сначала нас, потом себя. Наконец-то положить конец тому, что мы не смогли разрешить. Не так он представлял себе семейную жизнь. Попутчик сгубил нас всех. Отец сидел за кухонным столом, объясняя свою теорию, пока я делала тост; на ногтях у меня высыхал фиолетовый лак, который мы приобрели в магазине «Все за доллар». Даже такие покупки нужно было тщательно скрывать: если бы отец спросил, я сказала бы, что лак мне дала девочка в школе. Ты ушла в дальнюю спальню, отлежаться после последней ссоры с рукоприкладством.

– То, как мы живем, неправильно, – сказал отец. Таким тоном, словно все это, «наша ситуация», как он ее называл, была общей виной.

– А что, если ты и есть темный попутчик? – спросила я с подростковой дерзостью. Мне было шестнадцать.

– В том-то и дело, – сказал он. – Раньше я думал, что я и темный попутчик – это два отдельных существа, но теперь не уверен. Покончить со всем разом – единственный путь.

– Нас только в это не втягивай, – огрызнулась я.

Отец встал и приблизился ко мне, дыша пивом и коричными леденцами.

– Я не могу этого сделать, – сказал он извиняющимся тоном, тяжело положив руки мне на плечи. Я попыталась найти в глубине голубых глаз его настоящего, но его там больше не было.

– Почему?

– Потому что я заразил вас обеих, – пояснил он. – И теперь тебя тоже слишком поздно спасать. Мы должны забрать это с собой в могилу. – Он поискал своего темного попутчика в моих глазах и поморщился, когда нашел. – Еще мой отец должен был сделать нам одолжение, пока у него был шанс. Но он оказался чертовым трусом.

– Отвали, – сказала я ему, – пока я не задохнулась от твоего пивного выхлопа.

– Считаешь себя остроумной? – скривился он.

– Я не знаю, какой себя считаю.

Это было не совсем правдой. Я считала себя человеком, который что угодно сделает ради тебя, дорогая родительница. Я была уверена, что защищать тебя – это все, ради чего я существую.

Но теперь я так не думаю.

Пожалуйста, учти, что не стоит слишком полагаться на мои свидетельства очевидца событий. Воспоминание о ночи смерти отца – как постоянно меняющаяся голограмма. Конечно, я смело могла бы сказать, что Гавайи не оправдали наших надежд. Что насилие становилось с каждым годом все хуже и сам ход времени мы отмеряли твоими травмами. Перелом обоих запястий спустя несколько месяцев после переезда. На следующий год – закрытый перелом черепа, который навсегда изменил изгиб твоей брови, что ты мастерски скрывала, зачесывая челку на эту сторону. Разрыв кишечника, когда он пнул тебя слишком сильно, и в результате сепсис, для лечения которого потребовалось несколько операций, когда мне было тринадцать. Тогда мы действительно думали, что ты умрешь. Но ты выжила, увидела, как мне исполнилось четырнадцать, а потом он толкнул тебя в ванную так, что раздробил кости таза и оставил хромой на всю жизнь. В мои пятнадцать он впервые подвесил тебя, держа под мышки, с внешнего края открытой лоджии, угрожая разжать руки, и уже тогда мы знали, что времени осталось очень-очень мало, разве не так?

И однако я не была уверена в том, что ты чувствуешь, воспринимаешь ли ты реальность так, как вижу ее я. Или ты настолько глубоко вросла в эту жизнь, что для тебя выхода действительно не было, даже если бы везде висели стрелки и указатели с надписью «Выход»? Происходящее казалось тебе, дорогая родительница, непостижимым: каждое нападение, каждое грубое слово удивляло, как в первый раз. «Было бы удивительно, если бы он вдруг перестал тебя бить, мама», – возражала я, и ты невольно съеживалась от моего тона, который к тому времени стал точной копией отцовского. И тут же старалась напомнить мне, что именно отец каждый раз вылечивал тебя и возвращал к жизни. Целовал твои болячки, обращался с тобой мягче, становился сговорчивее. Чего греха таить, лучшие времена, когда мы были счастливы вместе, обычно наступали сразу после твоего пребывания в больнице. В то время как мои сверстники учились, занимались спортом, читали книжки, целовались в кинотеатрах.

Отец умер ночью, это я знаю точно. Помню, в то утро у тебя было ясное и радостное настроение, а это означало, что ты созрела для новой травмы. В последний раз медсестра в отделении неотложной помощи, женщина в возрасте, смотрела не на тебя, а на меня, когда сказала:

– Это не может продолжаться вечно, ты же понимаешь.

Но ты услышала в ее словах: «Рано или поздно его поведение изменится», а я – «В следующий раз она умрет».

– Вы можете нам помочь? – спросила я медсестру в коридоре.

И рассчитывала на бо́льшую обеспокоенность, а не на бесстрастный вопрос:

– А твоя мама хочет помощи?

Но в то радостное утро вся наша семья отправилась на пляж. Мы с отцом заплыли далеко от берега, и там, на самой глубине океана, кое-что произошло, и это изменило меня навсегда – когда-нибудь я обязательно расскажу тебе в подробностях, но не сейчас. Я хорошо помню тот момент. Лучше бы не помнила.

Домой мы пришли уставшие, и отец принялся за выпивку, а я провалилась в поверхностный, беспокойный сон под громкий треск открывающихся пивных банок. Я проснулась под звуки вашей с отцом ссоры на ланаи. Ты умоляла его и Господа Бога, стоя на четвереньках:

– Как ты можешь так поступать со своей дочерью?

– Думаешь, я когда-нибудь смогу простить твой побег? – сказал он, присев на корточки на бетонном выступе с той невообразимой ловкостью, которая проявлялась у него только в приступах ярости. – Я пытался снова доверять тебе, но теперь все кончено. Ты допрыгалась.

В первый раз мы попытались сбежать, когда мне было тринадцать: отец работал в ночную смену, а мы бесцельно колесили по острову, пока не опустел бензобак, а потом сидели на парковке, смирившись с тем, что потерпели неудачу, и придумывали настоящий план. Ночь мы провели в машине. Потом вернулись.

На следующий год попробовали снова, когда ты якобы повезла меня в школу, а на самом деле – в приют Армии спасения. Там мы провели две ночи и ушли после того, как женщина направила на меня канцелярский нож и сказала, что перережет мне горло во сне, потому что, по ее мнению, я израсходовала всю туалетную бумагу. Снова потерпев поражение, мы поехали домой. В тот день ты написала в своем дневнике, а я позже прочитала, пока ты принимала душ: «Чуда не произошло. Нет никакой любви. Только дыра у меня в животе. Я слоняюсь из комнаты в комнату. Мы уже испортили жизнь Калле Лили. Я сказала ему, что сейчас мы этого не замечаем, но в ее взрослой жизни все проявится. Честно, каковы ее шансы?»

Третья наша попытка побега почти удалась, и о ней у меня остались самые сладкие воспоминания. О нас с тобой. Но она же привела к ночи, когда умер мой отец. Собственно, ссора разгорелась именно из-за того, что мы чуть было не сбежали. Что уже практически купались в свободе.

Наблюдая за вами обоими на ланаи, я размышляла о том, что произойдет, если его темный попутчик наконец преуспеет и выполнит свое обещание. Напряжение выматывало, меня снедала невыносимая тревога в ожидании следующей крупной ссоры, я боялась, что однажды приду домой из школы и обнаружу, что тебя больше нет, или увижу, как тебя увозит скорая помощь, отчаянно думая: «Вот и всё, вот и всё, неужели это конец?» Твоя смерть циркулировала по моим венам день и ночь. В школе я сгрызала ногти до мяса, отчаянно желая вернуться к тебе. Почти не помню, чем я занималась в классе. И чем старше становилась, тем сильнее меня затягивало в орбиту вашего с отцом мира. Наши секреты сжимали нас в кольцо. Кристина была моим единственным убежищем, Селин – единственной девчонкой, которая меня знала. Я не могла сформулировать словами, но всем своим существом чувствовала, что не будет в жизни большего облегчения, чем когда все это закончится. Может, нам суждено было умереть вместе.

Я почти смирилась с этой мыслью. Представляла, как мы втроем спрыгиваем с бетонного козырька ланаи, крепко держась за руки, вскинув сцепленные кулаки к небу. Но, думаю, в жизни каждого случается один-два момента ошеломительной ясности, когда все внезапно видится в новом свете. В тот день, стоя в коридоре и водя пальцем по старому пятну цвета ржавчины, я вдруг подумала, что мне надоело жить в квартире, где стены заляпаны кровью моей матери.

Семейная вылазка, предложил муж: самое то, чтобы отпраздновать неделю жизни с Тутси, моего ежедневного писательства и достижения, что за эту неделю под присмотром его матери ничего ужасного с детьми не произошло. Мы пошли в забегаловку с вредной едой, дети моментально влюбились в автомат для игры в пинбол, взрослые заказали мясное ассорти, а я наблюдала, как муж снова превращается в мальчика, которого после футбольных матчей водили в пиццерию, где он наслаждался жирным вяленым мясом, которое никогда не осмелился бы есть в моем присутствии, а Тутси затевает игру – раньше, помнится, я находила ее милой и интересной, – в которой перечисляет всех девушек, начиная с детского сада, когда-либо вызвавших романтический интерес у ее сына (за исключением меня, конечно), чтобы подчеркнуть, насколько он особенный.

– Помнишь, как ты был ужасно влюблен в Мэри-Кейт и Эшли Олсен? – сказала мать, подмигивая ему – полагаю, намекая на то, что он мог бы встречаться с кем-то из них, если бы не спутался со мной. Сюрприз-сюрприз, Тутси! Я тоже скоро могу стать знаменитой, но совершенно по другой причине.

– Боже мой, – поддакнула я. – Только подумай, как сказочно ты был бы богат!

Отец моих детей, который никогда, ни разу в жизни, меня не бил, поднял глаза, пока Тутси продолжала бубнить о том, что он был самым талантливым игроком в футбольной команде, и одними губами прошептал: «Я люблю тебя», и я почувствовала прилив возбуждения. Когда он в последний раз делал что-то подобное? Муж улыбнулся. Он был рад, что я пошла с ними на ужин. Он был счастлив, что его мать помогает нам. Он посмотрел на свою жизнь и увидел, что это хорошо.

– Мы рады, что ты здесь, мама, – сказал он.

Она глубоко вздохнула. Ее настроение омрачилось.

– Я не могу остаться навсегда, ты ведь понимаешь. Какие у вас планы?

Муж посмотрел на меня.

– Клов как раз над этим работает. Мы оба над этим работаем.

– Клов? – переспросила она так, будто меня здесь нет. – Ой, да ладно!

– Тутси, – сказала я, – хочу поставить тебя в известность, что у меня на примете есть очень хорошая няня. Возможно, это идеальный вариант.

– Тогда чего же вы ждете?

– Я должна убедиться, что она не… – Безответственная, опасная, что она не посадит детей на заднее сиденье своего «шевроле» и не съедет с обрыва. Можно ли такое узнать наверняка? Но я старалась. Старалась изо всех сил, чтобы делать то же самое, что другие матери делают не задумываясь. – …Что мы сможем согласовать расписание.

– Клов обладает феноменальной способностью замечать мельчайшие детали, которые многие упускают из виду, – вставил муж, – в характере и поведении других людей. У нее потрясающая интуиция. – Как мило с его стороны. Хотя бы попытался. Явно посмотрел тот видеоролик Брене Браун[13], который я то и дело отправляла ему в течение двух лет.

– Мельчайшие детали? – Тутси фыркнула в газировку. – Узнать, компетентен специалист или нет, – что в этом сложного? Но, Клов, у тебя недостижимые стандарты. Я не побоюсь сказать: эконяню найти невозможно!

Я молитвенно сложила ладони и воззвала:

– Тутси, поверь, я – смогу. Уже смогла.

Официантка налила мне воды.

– Ваше лицо кажется мне знакомым, – заметила она.

Я улыбнулась.

– Мы живем в этом районе.

Она нахмурилась.

– Нет, не то.

Я и забыла о ней, но, идя на выход, мы наткнулись на нее в дверях.

– Вспомнила: вы работаете в «Дарах земли».

Я наклонилась и сделала вид, что вытираю лицо Ларку.

– Наверное, у меня есть сестра-близнец.

– Хотите сказать, вы там не работаете? – уперлась официантка. – Потому что я никогда не забываю лица. Ну, знаете, бывают люди, у которых плохая память на лица, а у меня как бы противоположный случай. Вы сказали, что у меня, по всей видимости, истощение надпочечников, и бесплатно вручили пробник «Гайя хербс». Кстати, попали в самую точку. – Ох уж эта нынешняя молодежь, такие дерзкие и уверенные в своей правоте.

– А что, это на тебя похоже, – весело заметил муж. – Клов любит поговорить о надпочечниках.

– Я провожу в «Дарах» так много времени, что нетрудно перепутать и решить, будто я там работаю, – пробормотала я, взглядом намекая, чтобы девица свернула тему. – К тому же славлюсь настойчивостью в плане рекомендаций по приему БАДов.

– Когда работаешь в обслуживании, своих узнаешь с ходу. И на вас была униформа универсама.

– Тем не менее я там не работаю, – сказала я с бо́льшим нажимом, чем хотела бы.

Муж повел нас к выходу, кидая на меня странные взгляды.

– Что? – вспылила я. – Я там не работаю! Чушь какая!

– Может, у тебя есть секретная жизнь, о которой мы не знаем?

– Ты серьезно?

Ларк наступил ему на ногу, и муж притворно взвыл, подхватил сына на руки и поцеловал в щеку. Мне нравилось, что он всякий раз, беря детей на руки, целует их в щечку.

– Нет, – ответил он, – не серьезно. А ты?

– Хватит, проехали.

Мы сели в машину, и я пристегнула детей. Я чуть было не попалась. Чудом выкрутилась. Но едва я успела отдышаться, как Тутси начала снова.

– Клов, я узнала, сколько ты тратишь на продукты, и это, конечно, не мое дело, но должна сказать, что твои расходы полностью вышли из-под контроля, – обернувшись, провозгласила она с переднего сиденья. Я сидела сзади, зажатая между двумя самыми безопасными в мире автокреслами.

– Мама, – поморщился муж, – давай не будем портить прекрасный вечер.

– Ты слишком многое ей позволяешь, – возмутилась Тутси.

– Нет, Тутси, ты совершенно права. Я действительно трачу на продукты довольно много. Но стараюсь исправиться. – Значит, муж заметил. Похоже, я скрывала свои расходы не так хорошо, как мне казалось. – У меня сейчас, по правде, целая куча дел, требующих доработки.

Я потянулась вперед и осторожно коснулась плеча свекрови, чтобы проверить, осталась ли в моем сердце хоть капля добрых чувств, на которые можно опереться и заставить Тутси полюбить меня.

И ощутила себя свободной, когда поняла, что ничего не чувствую.

На следующее утро, лежа в постели рядом со спящим мужем, я перечитала сообщение Мясника. Почему я словно парализована и не могу ответить? Иногда его слова было приятно читать, но стоило взглянуть под другим углом, как они менялись и становились угрожающими. Там точно сказано, что он не говорил с феминисткой-адвокатом? Или он оставил ответ неполным, или вообще уклонился от моего вопроса, отвлекая меня обожанием и ища ответы на свой личный квест. Я чувствовала, что мне нужен переводчик. Каждый раз, перечитывая сообщение, я все меньше понимала, что оно значит. Мне, наверное, вообще не стоило снова связываться с бывшим. Но теперь он вовлечен. Я не сомневалась, что он знает больше, чем позволил себе рассказать. Я должна быть вооружена всей информацией, разве не так? И больше, чем я могла себе представить, я хотела увидеть его. Но как? Муж перевернулся во сне и закинул на меня руку, обнимая. Я засунула телефон под подушку. Оставила сообщение без ответа.

Мой муж не страдал недоверчивостью, никогда не читал мой дневник, не копался в моем телефоне. Я не могла представить, чтобы хоть мысль об этом пришла ему в голову. Одна из причин, почему наши отношения складывались удачно: его общая нелюбопытность, отсутствие навязчивых тенденций. Я легонько коснулась его волос. Он все еще был тем молодым человеком, с которым я когда-то познакомилась. Каждый день он бросал мне вызов, заставляя поверить, что можно жить так, как он, с полностью позитивным отношением к реальности, и каждый день я чувствовала себя зараженной злокачественным мышлением, потому что не могла в это поверить. Он поцеловал меня в шею. Я прижалась к нему ягодицами, и его рука нырнула ко мне в трусы. Ладно. Я встала, заперла дверь и проскользнула обратно в кровать. Он сдвинул мои трусы вбок, а я схватила его за член между ног, направляя под нужным углом. Хорошо. Уже много лет я достигала оргазма, визуализируя свое высшее «я», версию себя, которая наконец-то свободна от тебя и отца, но сегодня я видела руки Мясника, вспоминала, как наши тела подходили друг другу, как хорошо он меня знал. Я толкнулась, заставляя мужа войти в меня сильнее, и попросила: «Жестче». Ему всегда нужно было сказать словами, чего я хочу, прежде чем он откликался на просьбу, будто не доверял моей потребности быть оттраханной так, чтобы все мысли вылетели из головы хотя бы на несколько минут, чтобы разум замолк и я могла отдаться телесным ощущениям, а иначе для чего еще нужен секс в моем понимании, если не для этой блаженной отключки? Я представила лицо Мясника у себя между ног и кончила мгновенно, и муж, натренированный за многие годы, кончил одновременно со мной, и потом мы немного полежали в тишине.

Он потянулся, закинув руки за голову, поцеловал меня в щеку. Я сунула руку лодочкой в пах и побрела в ванную.

– Моя мама должна быть к тебе добрее! – крикнул он мне вслед. – Она ужасно третировала тебя за ужином. По-моему, ты действительно заслуживаешь извинений, но не уверен, что она на них способна. – Я села на унитаз. Муж пришел и начал чистить зубы. – Так неприятно было на все это смотреть. Она пыталась срезать тебя на каждом шагу.

– Мне тоже не нравится, когда дети видят, что Тутси считает меня кучей мусора, но мне это нужно. Мне нужно это время.

Муж медленно кивнул.

– Такое чувство, что мы входим в какую-то новую фазу. – После секса он всегда был податливым, максимально открытым, насколько мог. Можно признаться ему сейчас. Прямо сейчас. Как насчет признания?

– Возможно, я действительно нашла няню, – сказала я вместо этого. – Это была не выдумка.

– Да? – отозвался он. – Потрясающе.

– Разве ты не хочешь сначала с ней встретиться?

– Клов, – улыбнулся он, – я тебе доверяю.

Каждое лето официантки «Мари Каллендер» из района Вайкики устраивали барбекю для всех сотрудников в красивом травянистом парке неподалеку от пляжа Кайлуа, и в тот день, который я сейчас вспоминаю, пытаясь закончить ответное письмо тебе, письмо с требованием прекратить попытки со мной связаться и в дальнейшем воздерживаться от них, мы в последний раз сходили на ваш корпоратив, и это было за несколько недель до смерти отца. Я считаю, что нам важно вспомнить тот день во всех подробностях, как бы болезненно это для тебя ни было. Теперь я сама мать и могу представить, насколько тебе больно. Но необходимо вспомнить еще раз. Надеюсь, тогда ты поймешь жизненно важную вещь, которую я пытаюсь донести, и, боюсь, другого способа объяснить у меня просто нет. Ведь я знаю, ты сейчас думаешь: «Как родная дочь может так со мной поступать?» И я хочу сказать: да вот так. Именно поэтому.

Ярко светило солнце, но было ветрено, и периодически солнце закрывали серые облака, несущиеся по небу идеально лазурного цвета куда-то дальше. Весь день ты говорила, что нам лучше не ходить, что, похоже, собирается дождь. Но у отца был выходной, и он продолжал подначивать тебя:

– Разве ты не хочешь покрасоваться рядом со мной, Альма? Или ты не гордишься мной? – Он повернулся ко мне на заднем сиденье со страшной ухмылкой. – Или, может, она не хочет, чтобы все ее парни меня увидели, а?

– Прекрати, ради бога, – бросила ты, собирая заколкой волосы с химической завивкой, сделанной в домашних условиях. – Я работаю с ними уже много лет. – Казалось, могла бы догадаться не прихорашиваться, опустив зеркало над ветровым стеклом. Лучше всего получалось, когда ты появлялась на людях в неряшливом виде, будто собиралась второпях, не успела толком накраситься и выглядела немного растрепанной и измотанной, тогда он мог пожаловаться, что его женщина совершенно не следит за собой: более безопасное нытье, которое обычно не приводило к физическим действиям. Но он сам предложил, чтобы ты надела цветастое платье, и теперь дело могло повернуться в любую сторону. – Обычно мы обсуждаем только замену пустых бутылок из-под кетчупа.

– Ты мне зубы-то не заговаривай, – сказал он. – Я тебя знаю.

– Папа, хватит, – попросила я.

Отец вскинул руки.

– Эй, я готов повеселиться с Альмиными любовничками.

Я закипала от злости, пока ты на переднем сиденье маскировала синяки на руках дешевым стиком-консилером.

– Мама, тебе нужно уйти из «Мари Каллендер» и найти работу гримера в киноиндустрии. Ты могла бы профессионально скрывать синяки у других женщин, которых бьют мужья.

Ты втянула голову в плечи.

– Калла Лили!

Отец кивнул, будто соглашаясь, будто всерьез рассматривал потенциальный вариант смены карьеры.

– А что? Это правда, – огрызнулась я. – Однажды, когда мой муж начнет выбивать из меня дерьмо, я буду точно знать, как поступать.

В этот момент отец круто вывернул руль, вильнув через две полосы движения, и резко остановился на обочине дороги. Потом повернулся ко мне, задыхаясь.

– Если какой-нибудь ублюдок тронет тебя хоть пальцем, я убью его.

– Твой отец действительно убьет его, – подтвердила ты. Вы оба смотрели на меня с любовью, желая защитить от всего. Вот бы сфотографировать вас двоих в тот момент. Я бы вставила снимок в рамочку: плоть от плоти.

– Даже не сомневайся, – поддакнул отец. Он покосился на тебя, и ты кивнула. Неужели он не чувствовал иронию ситуации? А ты?

Сзади нам начали сигналить: отец припарковался криво, и зад машины торчал на дороге. Отец показал другому водителю средний палец своей большой руки: «Долбаный ублюдок!» Мы выехали обратно на шоссе, и минутка семейной идиллии закончилась.

Когда мы приехали в парк, твои коллеги просияли, увидев тебя. Ваш босс, мопсоподобный мужчина по имени Гэри, сгреб тебя в объятия и приподнял, отрывая от земли.

– Господи Иисусе, Гэри, – запротестовала ты, но слишком любезно. Никаких выводов он не сделает. «Близко, но “почти” не считается», как любила ты говаривать.

Я осмотрела множество сортов пива на столе.

– Да уж, Господи Иисусе, Гэри, – Я закатила глаза. – Ты планируешь, чтобы здесь нас и убили?

Взрослые засмеялись с растерянными лицами: подросток шутил над тем, что все знали, но о чем не хотели говорить, – что мою мать систематически избивали. Я не понимала, почему насилие в браке казалось другим – безопасным, не представляющим угрозы для общества. Почему ревность отца и интенсивность его гнева так часто принимали за страсть. Я до сих пор не понимаю этого, хотя в новостях через день сообщают о новых массовых расстрелах, и – бинго, преступлению предшествовали годы, когда чувак избивал свою мать, или подругу, или жену. Но даже тогда у меня уже заканчивалось терпение. Поэтому, пока никто не видел, я сунула два пива в карманы платья и пошла с ними в туалет на другой конец парка. Там я выпила обе банки одну за другой. Я никогда раньше не пила, ненавидела алкоголь из-за вас двоих, но слышала, что другие дети в школе пьют на вечеринках, куда я не ходила. Думаю, мне хотелось переменить ход событий.

Когда я вернулась на вечеринку, отец дружески беседовал с Гэри. Мы с тобой переглянулись, и обе знали, что позже тебе предстоит разбор полетов. Теперь смысл игры был в том, чтобы попытаться вовремя исправить ситуацию. Отвлечь отца, чтобы он забыл об этом глупом объятии. Он с любовью обнял тебя за талию.

– Рад, что ты не даешь ей сидеть без дела, – сказал отец Гэри, и одна из молоденьких официанток окинула его одобрительным взглядом. Благодаря красоте ему спускали с рук многое. Каждый раз, когда он покупал мне мороженое, продавщица добавляла к порции лишнюю ложку. Даже я смягчалась к нему в такие моменты, наслаждаясь демонстрацией того, какой могла бы быть наша семья, как классно мы выглядим со стороны.

Солнце уже село, в парке зажглись фонари, и я чувствовала, что в голове у меня приятно шумит. Я выпила к тому времени уже три банки пива, и всем, казалось, было наплевать. Отец пил и пил без остановки. Даже ты решила, что одна банка не повредит, хотя обычно никогда не пила на публике. Подали жаренного на вертеле поросенка. Мужчина по имени Лаги толкнул прочувствованную речь о том, как он любит семью работников «Мари Каллендер», и ты притихла, изредка нашептывая мне что-то на ухо, какие-то вибрирующие сообщения. Но я не хотела их слышать. Пиво велело мне игнорировать тебя и спланировать побег, оставив вас с отцом на откуп вашему саморазрушению.

Отец уединился на окраине парка за столом для пикника с молоденькой официанткой, и ты все время поглядывала в их сторону, а потом на меня; тем временем народ наелся и начались танцы.

– И из-за всего этого дерьма он сорвется на мне, – сказала ты, как будто в таком исходе было что-то новое и удивительное. Я уже на тебя и не надеялась.

– Кристина говорит, что у тебя стокгольмский синдром.

Ты раздраженно сказала:

– Да что она знает? Целыми днями сидит взаперти в квартире с этой больной куклой. Боится даже просто сходить на свидание. Совсем с катушек съехала.

– Она сказала, что ты привыкла к насилию и принимаешь его за любовь, поэтому никогда не уйдешь от мужа.

– Я бы ушла, если бы был способ, – возразила ты. – Ушла бы не задумываясь в ту же минуту.

– Найди человека, который отвезет нас в аэропорт. У тебя есть деньги. Давай сядем в самолет. Прямо сейчас. Докажи мне.

– Ты не знаешь, как работают деньги, дорогая. – Ты взглянула на отца. – И потом, это разобьет ему сердце.

Ты пустилась в рассказ о ваших отношениях, когда вы только познакомились: как будто все, что ты знала раньше, оказалось неправдой, что прежде ты была как застрявший ящик комода, который наконец дернули и поставили на правильные рельсы, ты стала чьей-то. Для тебя не было ничего романтичнее, чем принадлежать кому-то целиком и полностью, со всей страстью. Ты говорила, что, когда вы вместе появлялись на людях, он обнимал тебя, заслонял собой, крепко вжимал в свое тело, так что ты сливалась с ним полностью. Была его, и только его. Ты говорила, что отец для тебя – словно сильнодействующий наркотик.

– Может, Кристина и права. У меня зависимость от выпивки и твоего отца.

Но вот что я поняла только сейчас и хочу рассказать тебе. По этой причине я не могу тебе помочь, не стану переворачивать свою жизнь вверх дном ради тебя; по этой причине я умоляю, буквально умоляю тебя на суде не упоминать обо мне вообще, не втягивать меня ни словом, ни делом. И вот эта причина: ты меня не защитила.

И да, да, я понимаю, почему ты так поступила, знаю все отговорки, которыми можно оправдать твое поведение. Но мое тело не принимает эти объяснения. И мое тело переполнено злостью. Год за годом, глядя мне в глаза, ты скармливала мне причину за причиной, почему мы должны остаться. Ты была так поглощена своей дурной любовью, что не заметила, как я напилась в тот вечер, не заметила, как Гэри утянул меня к себе на колени, и я почувствовала его эрекцию сквозь серферские шорты. Ты не заметила, как он полез мне под платье и лапал мою грудь, ту самую грудь, которой я позже вскормила своих детей. Когда я пошла в туалет, ты не заметила, как он пошел за мной и попробовал закрыться вместе со мной в кабинке. Знаешь что, дорогая родительница? Он отслеживал мои перемещения весь вечер, учуяв особый запах моей полной изоляции. Девочки вроде меня – добыча для охотников вроде Гэри, как будто у нас на спине нарисована мишень. Он заметил, что ты пьешь, что твой гиперфокус сосредоточен только на отце. Заметил, что отец перешел от пива к наркотикам с молодой официанткой. В туалете Гэри сказал: «Иди сюда, милашка». И что-то во мне встало на дыбы. Я разбила бутылку пива о кирпичную стену. Звук отрезвил меня. Я всадила розочку Гэри в бедро, и он закричал: «Ай-ай!», как мультяшный персонаж. Я вернулась на вечеринку, забрызганная его кровью. Даже сейчас, заходя в туалет в парке, я слышу голос твоего начальника, все еще чувствую призрак его тощего куриного члена, дешевой синтетики его шортов. Я хочу, чтобы ты это знала. Мне нужно, чтобы ты это знала.

А теперь представь: вернувшись из туалета, я обнаружила, что оба моих родителя бросили меня на вечеринке, не сказав ни слова. Я ехала домой на двух автобусах с пересадкой и уснула в коридоре под дверью нашей квартиры.

Той ночью ты попала в больницу. Ты переживала всю эту историю заново две недели спустя у Кристины, после того как тебя наконец выпустили; мы с Селин смотрели «Джерри», я ела из пакетика мармеладных червяков в сахарной глазури, таких приторных, что чуть задница не слиплась. Ты рассказывала, как отец, избив тебя на парковке, очень любезно сам же и отвез в больницу, потому что иначе ты, по словам врача, умерла бы от внутреннего кровотечения.

– Я всего лишь спросила, какого хрена он флиртовал с той официанткой. Черт меня за язык дернул. – Ты курила сигарету возле приоткрытого окна, выдувая дым в небо. Вид у тебя был все еще немного опухший, и нижняя губа выглядела странно, как будто полностью оторвалась и затем ее пришили обратно. Было ясно, что улыбка у тебя никогда не будет прежней. Добавь это в список. Некоторые женщины твоего возраста делали дорогостоящие процедуры, чтобы повернуть время вспять, тогда как мой отец бесплатно переделывал тебе лицо. Но за все надо платить. Ты пошутила, что теперь твои губы наконец-то выглядят соблазнительно пухлыми.

– Ты выглядишь ужасно, – сказала я, и Кристина, соглашаясь, щелкнула пальцами.

– Врач говорит, что у меня в спине была дыра. Он ничего подобного прежде не видел.

Ты чуть не умерла. Опять.

– Вы понимаете, что это значит, – сказала ты нам. Да, теперь мы уйдем. Конечно же, теперь мы уйдем от него. Твои движения были скованными, у тебя болело все тело. – Это значит – больше никаких корпоративных вечеринок.

Должно быть, ты увидела, как у меня вытянулось лицо, потому что позже в тот же день в домовой прачечной, складывая парами рабочие носки отца, пообещала:

– Слушай, мы что-нибудь придумаем.

– Тебе вообще есть до меня дело? – спросила я. Теперь я была почти взрослой. Не за горами тот день, когда я оставлю тебя наедине с ним, начну самостоятельную жизнь. Всю свою жизнь я служила буфером между отцом и его нераскрытым потенциалом насилия и очень боялась того, что произойдет, когда меня не будет рядом, чтобы обезвредить и отвлечь его, защитить тебя. Я знала, что ты боишься того же. Что считаешь меня своей защитницей. И на самом деле не будет для меня никакой свободы, пока не освободишься ты.

– Прости, что мы так живем, – сказала ты.

– Тогда давай уйдем.

– Ну, – сказала ты, оглядывая помещение и понизив голос, – возможно, есть способ.

Ты сказала, есть один старый друг из АА, который готов помочь. Ты случайно встретилась с ним в больнице. Он по-прежнему оставался трезвым, выучился на медбрата. Ты узнала его, когда он менял тебе повязку. Ему, конечно, потребовалось больше времени, чтобы узнать тебя, с таким-то лицом. Он сказал, что понимает твою ситуацию. Что у его сестры есть частный дом в районе Северного берега Оаху на большом участке земли, куда она почти не ездит. Расположен очень изолированно, с дороги его не видно. Что он сочувствует женщинам вроде тебя. Он видел, как многие заходили в программу, чтобы излечиться, и выходили из нее, потом приходили снова и снова уходили, и так пока уже не было сил ни на то, ни на другое, по разным причинам. Мы могли бы временно пожить там, пока не обдумаем дальнейшие шаги.

– А какая ему от этого выгода? – спросила я.

Ты пожала плечами.

– Думаю, он просто хороший парень.

– Почему ты мне сразу не сказала?

– Боялась, что ты начнешь слишком сильно надеяться, – объяснила ты. – Но сегодня у тебя было такое лицо… Я хочу, чтобы ты хоть раз могла мной гордиться. – Или, может, очередные травмы наконец-то напугали тебя до смерти. Но кого волнует причина? Я крепко обняла тебя, отцовские носки попадали на пол. Ты плакала мне в волосы, и мы стояли, обнявшись, долгое время, и я не хотела, чтобы это заканчивалось. Но понятно, что в конце концов я отпустила тебя, а ты меня.

Я распечатала письмо тебе рано утром, пока муж был на пробежке, а Тутси звенела посудой на кухне с детьми, и выскользнула из дома, ни с кем не попрощавшись. Я испытывала гордость, чувствуя вес страниц в руке; всё, что я написала, все эти слова – моя единственная защита от прошлого. Письмо-сделка, письмо-мольба: обойдитесь, пожалуйста, как-нибудь без меня. Всю свою жизнь я чувствовала, что никогда не смогу дать тебе то, что нужно, дать достаточно; я постоянно терпела неудачу. Но на этих страницах я сформулировала нечто ценное. Здесь я дала тебе узнать меня. И теперь вопрос в том, поймешь ли ты. Смогла ли я убедить тебя, что любовь, вопреки всему, чему нас учат, может проявляться как забвение?

Сможешь ли ты забыть меня, дорогая родительница?

На почте я попыталась открыть стеклянный шкафчик с лего-инсталляцией, а то и прихватить оттуда мини-фигурку, чтобы принести домой Ларку, но на этот раз замок был заперт. Более того, в углу стоял новый стеллажик с детскими книжками и два маленьких стульчика у столика с бумагой и восковыми мелками. Ребенок возраста Ларка раскрашивал там картинку, довольный. Похоже, что сцена, которую я устроила, принесла свои плоды. Я восприняла это как хороший знак. Дела складываются в мою пользу. Это знак, что тебе повезет найти людей, которые смогут тебе помочь. Только не меня. Я позволила себе погрузиться в мечты: если сейчас ты последуешь моим указаниям, то, возможно, однажды в далеком будущем я смогу сесть в машину, одна, и поехать к тебе (я представляла тебя в маленьком домике у моря), и мы увидимся с тобой и снова вспомним – нет, поймем впервые, каково это: быть матерью и дочерью.

Я вложила письмо в конверт, надписала твой адрес на лицевой стороне. Не думай, будто меня не терзало, что я отправляю послание в тюрьму, а не на домашний адрес, дорогая родительница. Глубочайшее опустошение, постоянная и неизбывная грусть – вот что я чувствовала, представляя твои дни. И все же, стоя у стойки приема корреспонденции, я отправила тебе слова, которые ты не хотела слышать. Потом я забрала свои многочисленные посылки, хотя очень смутно помнила, когда успела столько всего заказать. С шопоголизмом пора кончать. Что за дурь, с чего я решила, будто очередная этично-экологично сшитая шмотка как-то меня исправит, даст мне контроль над ситуацией? Я решила завязать немедленно.

Когда я вернулась с почты, Тутси попросила передышки. Захотела провести немного времени в одиночестве, съездить в «Хобби лобби» в пригороде.

– Конечно, – сказала я. – Желаю вам хорошо провести время. – Она коротко кивнула. Дети выбежали на лужайку перед домом, чтобы проводить ее, и при этом ревели так, словно она уезжает навсегда.

– Бабушка вернется? – снова и снова спрашивал Ларк.

– В жизни не бывает гарантий, – наконец сказала я, когда поняла, что сын не отстанет, – но да, она вернется.

Я думала, что утро, проведенное с Новой и Ларком, доставит мне удовольствие, но ничего подобного. Ларк принялся больно тянуть и дергать меня за волосы, закручивая их в хвостики, от напряжения у меня заболела шея. Нова притворялась, будто записывает на видео урок по йоге, проверяя каждые две секунды, смотрю ли я, и орала «Ну ма-а-ам!», стоило мне отвести взгляд. Ларк затянул песенку «Джон Джейкоб Джинглхаймер Шмидт», перекрикивая сестру. Я как можно более незаметно воткнула в уши беспроводные наушники и нажала на воспроизведение аудиокниги, которая слегка заглушила «Джона Джейкоба» и полностью – мою дочь. Но этого было недостаточно. Палец машинально кликнул по иконке, уводя меня на страницу одежного секонд-хенда, и поместил в корзину дедовский свитер из испанской шерсти за 240 долларов.

Нет, нет, нет! Я аннулировала заказ. Почему я не могу просто быть – с самой собой, с детьми, со своим раздражением, в конце концов? Только и нужно, что принять реальность, но принятие почему-то больше не представлялось невозможным. Ты была здесь, рядом со мной. Отец был здесь. Я снова с тоской подумала о свитере, но представила, что могла бы сказать Джейн о моем шопинге: «Все равно что меняться каютами на “Титанике”, Клов».

Тутси вернулась и нашла меня лежащей на полу гостиной, разрисованной нетоксичным игровым макияжем, с роем из примерно пятидесяти заколок в волосах. Аудиокнига в ушах была выкручена на полную громкость, некачественные диалоги полностью заглушили любые осуждающие ремарки, которые свекровь могла мне предложить. Дети бросили меня и побежали к ней. По крайней мере, я пережила утро и ничего не купила, маленькая победа. Я собралась на смену чуть ли не со скоростью света и буквально выскочила за дверь.

В «Дарах земли», пока мы распаковывали различные суперфуды в порошках и аккуратно расставляли их на полках, я спросила Джейн, чувствовала ли она материнскую любовь; мне всегда было любопытно, что на этот счет думают другие люди, поскольку бо́льшую часть времени я была не уверена, как сама ответила бы на этот вопрос.

Она задумалась.

– Да, наверное, чувствовала, но в конце концов я поумнела.

– Каким образом? – спросила я.

– Однажды мне пришла в голову мысль попробовать сделать что-то по-другому, не так, как мать считала правильным, и я так и поступила. Но отпустить ее было нелегко. Смерть – это всегда нелегко.

– Мощно. – Облегчение, которое я испытала, отправив письмо, было кратким, и теперь меня начала снедать тревога по поводу того, что случится, когда я получу ответ. Сработают ли мои слова, всего лишь жалкие слова? Заставят ли тебя понять?

– Некоторые люди пойдут на все, чтобы выжить, и я – одна из них, – заявила Джейн.

– То, что мне пришлось пережить в возрасте моих детей, было невообразимо, – призналась я. – Я никогда не была невинным ребенком. Думаю, в этом моя проблема. Чем старше становятся мои дети, тем четче я осознаю, насколько родители отравили мне жизнь, и как же я на них за это зла! Я смотрю на свою дочь и перепроживаю все, что видела в ее возрасте. В последнее время я завидую дочери, завидую тому, что у нее такая легкая, беспечная жизнь, и дико раздражаюсь, что она никогда этого не поймет.

– У тебя в детстве были друзья?

– Была одна девочка, которая знала меня довольно хорошо. И мою маму тоже. Она была единственным человеком, который понимал нашу жизнь.

– Одного близкого друга достаточно.

– А сейчас у меня есть ты, – сказала я. – Я чувствую, что ты меня понимаешь. Я могу быть с тобой полностью откровенной. – Почти.

– Но я слишком мало о тебе знаю, – заметила Джейн.

– Прямо сейчас я могу рассказать тебе больше, чем собственному мужу.

Она отвела взгляд.

– Допустим, но это низкая планка. Ты ведь не рассказываешь ему всего. Кто ты на самом деле?

Я ожидала, что Джейн рассмеется, но она осталась серьезной. Может быть, я теряю ее доверие. Ей требуется от меня нечто большее, это ясно. Я потягивала «Мака-бласт», энергетический смузи из корня маки перуанской, который сделал мне Майк: самый близкий к молочному коктейлю напиток, что я могла представить. Но у него был подозрительно сливочный вкус.

– Мне кажется, Майк напоил меня молоком. – Я протянула смузи Джейн.

Она покатала его во рту, прежде чем проглотить.

– О да, это цельное коровье молоко.

Я сделала еще глоток и возразила:

– Ну не знаю, кешью-молочко легко можно принять за коровье, – но уже подумывала выбросить все это добро в мусор.

– Послушай, Клов, мы любим смузи с макой, не пойми меня неправильно. Но когда ты в последний раз напивалась?

Образ руки отца, лениво обхватившей запотевшее горлышко. Он мог ударить тебя, даже не поставив бутылку.

– Мой отец жутко пил.

Джейн обняла меня за талию и повела к витрине у входа в магазин, указав на вывеску, рекламирующую новый чайный гриб под названием «Флауэр пэлас».

– Как насчет естественного брожения? – сказала она, взяв красивую цветастую баночку. – В составе есть L-теанин.

В последний раз я пила с Мясником, это было еще до того, как в моду вошли ферментированные напитки, которые сейчас в тренде. Память подкинула мне вкус рома. Потом к горлу подкатила горечь пива, которое я пила на корпоративной вечеринке «Мари Каллендер». Опасность в том, что в первый раз алкоголь действует как друг: дарит свободу, делает мир вокруг лучше, люди кажутся безопасными, – но в дальнейшем все искажается. Не зря для алкоголя и призраков – одно слово: spirits, он приглашает в дом одержимость. Я ненавидела алкоголь и то, что он сделал с тобой и моим отцом. Но ведь это другое?

– Я люблю L-теанин, – сказала я.

– Отлично, – оживилась Джейн, беря упаковку из шести банок. – Сегодня вечером мы перенесемся во времени. Сожмем годы, которые требуются для прочной дружбы, в считаные часы.

Может, это прозвучит глупо, но, когда она так говорила, мне казалось, что я нашла свою вторую половинку.

Мы забрали вещи из шкафчиков и ушли, не расплатившись. Сели каждая в свою машину и поехали по отдельности в дом, который снимал Майк и который он сегодня предоставил под летнюю вечеринку сотрудников «Даров». По дороге в мои мысли вторглась реальная жизнь: какого хрена я забыла на рабочей вечеринке, когда дома ждут дети, которые не видели меня целый день? И на клеточном уровне жаждут моего незаменимого прикосновения, моего неповторимого тембра голоса. Но я испытывала потребность находиться рядом с Джейн. Она позволила мне жить в парадигме возможности, а возможность для меня сейчас была важнее всего. Я припарковалась и оглядела покосившийся старый портлендский дом. В окне подпирал переплет скелет, краска на раме облупилась. Дом выглядел сырым. Я сделала мысленную заметку сказать Джейн, что ей не стоит здесь зависать надолго: очевидно, тут проблема с плесенью. А плесень отвратительно влияет на фертильность, она должна это знать. Звуки вечеринки и кантри-баллады об автокатастрофе лились в теплый ночной воздух. У меня почти не было опыта тусовок. Когда я жила одна в течение нескольких лет между уходом от Мясника и знакомством с будущим мужем, я боялась, что вечеринка с алкоголем – именно то место, где я рискую привлечь к себе кого-то вроде отца. Лучше было вообще воздерживаться.

Как только мы вошли, Джейн протянула мне комбучу, и я залпом осушила маленькую банку, потому что в горле пересохло от нервов, и тут же открыла другую. Напиток был хорош, имел сильный ферментированный привкус, уравновешенный лавандой.

Майк облапил Джейн и повис на ней, следом вошел Стивен, по-идиотски держа бутылки пива «Курс» в обеих руках, словно пистолеты. Я встала рядом с ним.

– Поверить не могу, что Джейн хотела, чтобы ты стал отцом ее ребенка.

– Ей же хуже. У меня уже есть ребенок, и сразу после его рождения я пошел на операцию.

– Что? – Я схватила его за плечо. – Джейн пыталась зачать от тебя ребенка, а ты сделал вазэктомию?

– Извини, что разочаровал.

Я посмотрела на Джейн, которая все еще терпела медвежьи ухаживания Майка.

– Она знает?

– Слушай, – сказал Стивен, переставая притворяться медлительным торчком, – я не обязан показывать ей свою медкарту. Что она там у себя в голове придумала, это ее проблемы. Надо написать такое предупреждение на моем члене.

Джейн подошла ко мне и протянула еще одну банку комбучи. Стивен посмотрел на нее. Снова перевел взгляд на меня:

– Джейн говорила тебе, где живет?

Я улыбнулась подруге и порылась в памяти. Неужели я никогда ее об этом не спрашивала? Мне казалось, мы выяснили, откуда она родом… Вроде бы она говорила о Среднем Западе, но я, наверное, отвлеклась, когда речь зашла о настоящем моменте.

– Неважно, где она живет, это не самое интересное, что в ней есть, – сказала я.

Она бросила взгляд на Стивена.

– Клов знает, что я только недавно переехала в город и все еще обустраиваюсь.

– Ага, обустраиваешься в моей постели, или у Майка, или кто там еще свободен сегодня вечером.

– Это правда? – спросила я.

– Я сейчас коплю деньги. Ты же не будешь смотреть на меня свысока из-за этого? Женщина с твоими привилегиями должна спрашивать только одно: «Чем я могу вам помочь?»

Она была права. Решение Джейн можно назвать революционным для женщины. Путь к новой жизни бывает ухабистым, я знала это не понаслышке. Я извлекла пользу из случайной заботы многих людей. Я подумала о Велвет, и мне захотелось вернуться назад во времени и броситься в ее объятия. Как же я была благодарна ей за способность смотреть только на то, кем я могла бы стать, и не зацикливаться на том, кем была раньше. Такие мысли подготовили меня к тому, что я сказала дальше:

– Приходи жить ко мне.

Джейн наклонила голову набок. Улыбнулась, как будто ее позабавили мои слова.

– Я серьезно. Сегодня же вечером. Не оставайся ни с одним из этих придурков. – Я оглядела захламленный, грязный дом; тут хотя бы есть датчик радона? Мне была невыносима мысль, что Джейн нуждается в этих мужчинах в любом качестве. – Поживешь со мной и моей семьей. Поможешь мне с детьми. В обмен на аренду. У нас есть лишняя комната. Ты можешь переехать в наш дом и помогать нам. А я, в свою очередь, помогу тебе с ребенком. И дальше мы так и продолжим помогать друг другу.

Комната внезапно показалась тесной, меня накрыло приступом клаустрофобии; время летело слишком быстро. А у меня срок до конца лета, и не больше, помоги мне бог. В проживании Джейн в нашей семье было даже больше смысла, чем я могла поначалу представить. Если за мной приедут и вынудят свидетельствовать в суде или, хуже того, заключат в тюрьму за кражу личности или бог знает за что еще, кто-то должен будет присматривать за моими детьми. Кто-то должен будет заменить им меня, стать для них настоящей матерью, доступной и заботливой, и это не может быть такой человек, которому требуется пять дней в неделю сидеть в гараже с гарнитурой на голове, и не такой, кто, закусив удила, рвется вернуться к другим своим внукам. И кто подходит лучше Джейн?

Стивен фыркнул.

– Что за дела?

Джейн посмотрела мне прямо в глаза. Теперь я смогла разглядеть, что она носит цветные контактные линзы, и мне стало интересно, какого цвета у нее глаза на самом деле. Не голубые, это точно.

– Ты действительно хочешь помочь мне родить ребенка?

Стивен вскинул руки.

– Дамы, вообще-то, я не хочу этого знать.

– Конечно, помогу! – пообещала я. – И всеми силами поддержу тебя, сделаю что угодно. И нам пора убираться отсюда на хрен.

– Ну, если ты серьезно хочешь мне помочь, то могла бы стать суррогатной матерью для моего ребенка.

Я рассмеялась. Мысль о том, чтобы снова забеременеть, снова через все это пройти, казалась нелепой. Смешной. Хотя кто знает, в жизни все возможно. Может, это будет мой способ покаяться перед миром за то, что бросила тебя, дорогая родительница. У меня был долг, и таким способом я могла бы его погасить. Помочь кому-нибудь, как Селин и Кристина помогли мне. Подарить жизнь. Мой голос стал до странности мягким и незнакомым.

– Никогда не знаешь, – сказала я Джейн. – Никогда не знаешь, что может случиться.

– Это такое облегчение, Клов. Познакомиться с тобой, почувствовать такую близость с другим человеком. Я очень благодарна тебе.

Остальные таращились на нас.

– Манифестация желаний работает, – объявила я им и повисла на Джейн. Ощущения были очень странные – может, я пробудила энергию кундалини? – и в то же время правильные. Джейн крепко стиснула меня в объятиях, и комбуча подкатила обратно к горлу. – Ладно, мне нужно домой. То есть нам обеим нужно домой. Тебе ничего не нужно брать, Джейн. У меня есть все, что может понадобиться. Да что там, у меня одних льняных джемперов целый шкаф. Не трать время на этих засранцев.

– Как тебе понравился смузи, Клов? – спросил Майк.

– Черт возьми, я так и знала, – фыркнула я, направляясь к нему. – Непростительно!

– О боже! – воскликнула Джейн, оттаскивая меня назад.

– Эта комбуча вызывает у меня сильную жажду, – сообщила я. – Мне нужна еще одна.

– Может быть, лучше воды? – предложила Джейн, помогая мне спуститься с крыльца, дойти до машины и сесть на пассажирское сиденье. – Я отвезу нас.

– Ты ведешь себя так, будто я напилась или что-то в этом роде. Честно говоря, я чувствую себя немного пьяной. В комбуче есть каннабидиол? – Я поднесла банку ближе к глазам. Мне потребовалось время, чтобы сфокусировать взгляд, но, когда это удалось, буквы сложились в надпись «Крепкая», очевидную любому дураку. А я как-то ее пропустила. Мы обе пропустили. – О боже, я случайно выпила алкоголь, – выдохнула я. – Господи боже.

Джейн казалась невозмутимой.

– Может, тебе полезно давать себе волю время от времени. Только посмотри, какой потрясающий вышел вечер. Вспомни, что́ ты мне предложила. Думаешь, без капельки алкоголя для храбрости ты пригласила бы меня пожить у вас?

Мое тело было испорчено, нечисто. Я представляла, как алкоголь губит тонко настроенный мозг моего микробиома.

– Я вообще не пью. Ни капли, – пробормотала я. Она завела двигатель и сделала несколько глубоких йоговских вдохов. Я попробовала присоединиться, но вместо этого у меня вырвалось судорожное рыдание. – Джейн!

– Ого, да для тебя это реально целая проблема, – заметила она. – Ты не говорила, как важно для тебя оставаться трезвой. Это лишний раз доказывает, что мы можем стать намного ближе.

Но я говорила ей, что не пью. Говорила сегодня вечером в «Дарах». Или она не слышала меня? Но я ведь точно говорила, да?

– Слушай, просто отпусти ситуацию, положись сейчас на ощущения, зная, что скоро они пройдут. Может быть, даже спроси себя, как алкоголь может тебе послужить, пока он не выветрился.

Я кивнула. Хорошо. Да, я попробую. Что еще я могу сделать?

– Как думаешь, что обо мне подумает твой муж? Я, наверное, больше всего из-за этого волнуюсь: как он меня встретит, понравлюсь ли я ему, ну и вообще, знаешь, как он отнесется к твоей идее.

– Он давным-давно упрашивает меня нанять помощницу, чтобы смотреть за детьми.

– Вероятно, он ожидает, что это будет девочка-подросток, которая станет приходить несколько раз в неделю, чтобы сложить белье и погулять с детьми.

– Ты серьезно? Я в жизни не позволю подростку гулять с детьми. На улицах слишком много сумасшедших водителей.

– Как ты думаешь, почему ты такая? – спросила Джейн, нанося на губы немного моего бальзама для губ, лежавшего в органайзере между сиденьями. – Такая пугливая, такая осторожная.

Я вздохнула.

– Со мной что-то не так, вот почему.

– Да, но что именно? То есть ты ведь ясно осознаешь, что у тебя проблемы, но при этом цепляешься за всевозможные страхи, рациональные и иррациональные. Ты можешь назвать для них хоть одну причину?

– Внутри меня что-то сидит, – сказала я. – У моего отца тоже такое было, просто проявлялось по-другому, не так, как у меня, но это части одного целого. – Мы ехали в тишине, пока я боролась с желанием заплакать. Джейн остановила машину перед моим домом, выключила двигатель. Мы сидели в темноте. Я уставилась на ее профиль. Длинный прямой нос, изгиб ее губ. – На мою долю выпало немало ужасов, именно это заставляет меня быть осторожной. Я хочу быть абсолютной защитницей для своих детей. Если я не справлюсь, отвлекусь хотя бы на секунду, если потеряю их или причиню им боль, если со мной что-то случится и я оставлю их сиротами… я живу в постоянном ужасе. Я всегда себя так чувствовала, но в последнее время из-за этих гребаных гормонов после прекращения лактации просто раздавлена тревогами.

– Ты уходишь от вопроса. Я все понимаю, но что именно ты видела? Мне не нравится, когда ты говоришь со мной так расплывчато. Если мы хотим продвинуться, это нужно менять.

– Слишком много всего придется объяснять. Просто поверь мне.

– Для меня не существует понятия «слишком много».

– Ну, это ты сейчас так говоришь, но… – Я замолчала. Похоже, крепкая комбуча взломала дверь, которая так долго была заперта. Я хотела снова испытать чувство освобождения после признания другому человеку. Всего одному человеку. Джейн. Прямо сейчас. Мысль о том, что она может по-настоящему узнать меня, вызывала восторг, искушение было огромным.

– Клов, – сказала она. Всего-то и нужно было – произнести вот так мое имя, чтобы подтолкнуть меня, и…

– Джейн, – прошептала я, – мать убила отца, когда мне было семнадцать. Он был жестоким человеком, издевался над ней всю жизнь, и в конце концов мама убила его. Это была самооборона. Мы жили на Гавайях, в высотном доме. Он упал с огромной высоты.

Я видела ее шок: она вздрогнула всем телом. Теперь она никогда не захочет быть рядом со мной, теперь она сможет увидеть темного попутчика, которым был одержим отец, в моих глазах, – но Джейн быстро справилась с собой, снова придав лицу нейтральное выражение.

– И ты рассказала мужу? – Она взглянула в сторону моего дома, от окон которого исходило теплое сияние света и жизни.

– Нет.

– Совсем ничего? Вообще? Он буквально ничего не знает?

– Я сказала ему, что они погибли в автокатастрофе. Что у меня были отличные родители, но потом они трагически погибли. – Джейн покачала головой. Не одобряет меня? – Я не хотела идти по жизни обремененная виной. Слушай, мне совсем не улыбается нести эту историю через всю мою жизнь. Я хочу, чтобы люди, глядя на меня, видели только меня, а не безумную историю Клов. Иначе они начнут меня жалеть, делать обо мне какие-то свои выводы. Не желаю, чтобы мои дети росли с такой родословной.

– У меня слишком много вопросов, – сказала Джейн. – Например, разве муж не может тебя загуглить?

– Он даже не знает моего настоящего имени. Официально я пропала без вести.

– А что произойдет, если я сделаю запрос на твое настоящее имя в интернете?

– О, тебе вывалится куча фактически неточных статей, делающих из моей матери маньяка-убийцу, и несколько моих детских фотографий. На них я кажусь совсем маленькой рядом с отцом, который, кстати, выглядел как кинозвезда. Делу моей матери это скорее навредило. Там будет сказано, что я пропала без вести, предположительно погибла.

– И как же ты, типа, существуешь с юридической точки зрения?

Я могла бы рассказать ей о Селине и Кристине, их останках, которые покоятся где-то на дне океана. Что стало с их костями в соленой воде?

Но об этом знал только Мясник, и этого было более чем достаточно.

– Ты очень любопытна.

– Ненавижу, когда у меня нет полной информации. Тогда мозг не может расслабиться. Мне нужна вся история целиком. Вот почему, если я берусь за книгу, мне приходится читать не отрываясь, так что два дня могут просто выпасть из жизни, чтобы мозг получил немедленное удовлетворение от развязки.

– Иногда проще не знать всей истории.

– Знаешь ты ее или нет, она от этого не перестает существовать. Если ее не рассказывать, она не исчезнет. Думаю, ты и сама понимаешь.

– У меня все было хорошо, пока мне не написала мать, – призналась я, – и все снова закрутилось. Я, наверное, и в тебя врезалась только потому, что в то утро получила от нее письмо и сходила с ума. Сомневаюсь, что мы вообще встретились бы, если бы мать решила разобраться со своим делом самостоятельно. Но она нашла меня. И хочет моей помощи. У меня есть время до конца лета, прежде чем она вместе с адвокатом обнародует правду обо мне, и тогда это будет преследовать моих детей всю оставшуюся жизнь. Ради побега я предприняла некоторые действия, на которые могут косо посмотреть с юридической точки зрения. И всё потому, что один мужчина не сумел разобраться со своими эмоциональными проблемами, не смог контролировать свой гнев. Насилие порождает насилие, и так до бесконечности.

– Ого, ладно. Значит, твой папа умер. А мама жива. Но сидит в тюрьме с тех пор, как ты была еще подростком. – Джейн помолчала, собирая информацию воедино. Вероятно, ей хотелось выскочить из машины и убежать. – Как думаешь, твоя мать заслуживает тюремного заключения?

– Мой парень – Мясник, о котором я тебе рассказывала, – считал меня чудовищем из-за того, что я ей не помогаю. Но знаешь, чего он не мог уяснить? Мать нанесла мне непоправимый ущерб. Я заплатила высокую цену за то, что была их дочерью, ее дочерью. И я знала, что мать никогда не изменится. Что, хотя отец был безумен, она тоже была безумна. Такое насилие заражает все вокруг. Легче просто отсечь зараженную часть тела.

– Может, как раз сейчас появилась надежда. Ты не думаешь, что после стольких лет твоя мать готова взглянуть на многие вещи по-другому?

– Если бы я могла ей помочь, я бы это сделала. Просто поверь: когда я говорю, что глубоко люблю ее, я не вру. Но своих детей я люблю больше.

– Но ты не можешь с этим смириться, – сказала Джейн, – я же вижу.

Она говорила совсем как Мясник.

– Я рассказала тебе свой секрет. Теперь ты расскажи мне свой. В смысле, ты непонятно откуда появляешься в Портленде, никого здесь не знаешь, нигде не живешь, точнее, живешь где придется, и при этом ты смазливая сучка неопределенного возраста без морщин.

Джейн уставилась на свой браслет из розового кварца.

– У меня тоже не было хорошего детства. В итоге в очень юном возрасте я стала эскортницей, летала по всему миру, путешествовала. Много лет занималась этим, а потом у меня появился один очень богатый пожилой клиент, который полностью оплатил мне комфортную жизнь: купил хорошую квартиру в Лос-Анджелесе, заботился обо всем, что касалось продуктов и счетов, помог мне измениться при помощи пластических операций, чтобы я выглядела… лучше. Мне выпала тяжелая жизнь, и я больше не хотела быть похожей на себя прежнюю. На какое-то время мне удалось расслабиться и вообще не работать, за исключением тех случаев, когда я виделась с ним пару раз в месяц.

Вот тогда я и обратилась к духовности. Я получила образование преподавателя йоги, стала сертифицированным мастером рэйки. И впервые начала думать, чего я действительно хочу в жизни.

– Так и знала, что ты мастер рэйки.

Она воздела руки, улыбаясь, а потом уронила их на колени и вздохнула.

– А потом он умер и ничего мне не оставил. Никто не завещает денег любовнице. Наверное, я понимала, что деньги достанутся жене, но все равно была в шоке. Мне пришлось решать, что делать дальше. Вот тогда я поняла, что действительно хочу стать матерью. Мне хотелось в некотором роде вернуть себя. Я никогда не представляла себя такой старой. Не представляла, что буду делать в жизни, понимаешь? Поэтому попыталась зачать, но ничего не получилось. И вот я здесь. С тобой.

Вот почему она такая особенная. Вот почему нас тянет друг к другу. Здесь, в машине, моя тьма встретилась с ее тьмой, и никто из нас не сдал назад.

– Мне тебя не жаль, – сказала я.

– Мне тебя тоже.

И только когда мы подошли к входной двери, над которой приветливо светил фонарь, я поняла, что ни разу не говорила ей, где живу.

Войдя в дом, я повела Джейн в подвал, где постелила чистые простыни на раскладной диван своими неуклюжими гудящими руками, уверяя ее, что это временно, пока Тутси не освободит гостевую комнату. Джейн молчала, сжав губы.

Я протянула руку и коснулась ее плеча.

– Все нормально? – спросила я.

Она улыбнулась и схватила меня за запястье. Неужели собирается заплакать? Конечно, она поняла, что совершила ошибку, что не может жить с таким человеком, как я.

– Просто… у тебя такой красивый дом, – пробормотала она. – Мне здесь очень нравится.

И я почувствовала себя невероятно счастливой – даже, наверное, счастливее, чем когда выходила замуж за моего не склонного к насилию избранника в дорогом амбаре с почасовой оплатой аренды, в окружении мужниной семьи и мужниных друзей, среди которых не было ни одного человека, который знал бы меня не через него. Но Джейн принадлежит мне. Я буду по-матерински относиться к ней, а она – ко мне, и обе мы станем матерями моим детям. Глубоко внутри зародилось духовное знание, что с ее появлением здесь неразбериха с тобой и адвокатом-феминисткой волшебным образом уладится.

Я пошла на кухню за минеральной водой и заметила, что дверь в комнату Тутси приоткрыта и там все еще горит свет. Необычное поведение для женщины, которая укладывалась спать около восьми, чтобы прийти в себя после целого дня, проведенного с детьми. Я подошла ближе и заглянула в щелочку. Тутси сидела за столом, пристально глядя на что-то, находящееся вне поля зрения, а у нее под ногами стояла моя сумка.

Моя сумка! Я забыла свою сумку, ушла на смену с одним телефоном, как полная идиотка. Я отступила назад, и пол скрипнул. Свекровь обернулась, и мы встретились взглядами.

– Не хотела вас напугать, – сказала я с порога. Она встала, насторожившись. – Я искала свою сумку. Подумала, может, дети притащили ее сюда.

Вроде бы отговорка сработала. Но потом я увидела письма у нее в руке, Селби и твое. Глаза у Тутси были красные, будто она их долго терла.

– В какие игры ты тут играешь? – спросила она.

Я потянулась, чтобы выхватить письма, но она неловко дернулась, сделала шаг назад, еще один, а потом шлепнулась на задницу. В глазах у нее плескался страх.

– Тутси, это мое.

– Ты все время лгала нам, столько лет заставляла жалеть тебя. Ах, бедняжка Клов, совсем одна, без родителей.

– Вы не понимаете, о чем говорите, – сказала я.

– Я всю неделю твердила сыну, что ты что-то замышляешь. Я думала, у тебя интрижка. Была в этом уверена. Но все оказалось гораздо хуже. У тебя есть мать!

Я снова потянулась за письмами, и Тутси отползла назад, опрокинув стоявший позади нее торшер. Она подняла руки, заслоняя лицо, как будто я собиралась ее ударить. А я собиралась?

Мне не пришлось долго гадать, потому что сквозь мое отчаяние прорвался голос Джейн.

– Достаточно, – сказала она, входя в комнату, и, быстро оценив обстановку, подняла и поставила торшер на место.

– Это еще кто? – прошипела Тутси.

Мне нужно было быстро ввести Джейн в курс дела.

– Тутси взяла мои… – Я осеклась. – Она нашла мои наброски художественной прозы, и между нами… возникло недопонимание.

– Тутси, – сказала Джейн, – давайте-ка поднимем вас с пола. Нет необходимости в таком уровне драматизма.

Моя ошеломленная свекровь приняла помощь Джейн и села на кровать. Джейн вынула письма у нее из рук и, даже не взглянув на них, передала мне, что ощущалось как жест чистой солидарности. Я сунула бумаги обратно в сумку.

– Нельзя рыться в чужих вещах. Вы же знаете, не так ли?

– Я знаю, что я видела.

– Вы видели художественные отрывки из романа Клов, и позвольте предположить, что обычно вы не читаете художественную литературу. – Тутси промолчала. – Поэтому вы и не поняли, что именно написала Клов. То, чем она занимается, – настоящее искусство. Неудивительно, что вы пребываете в замешательстве.

– Кто ты? – спросила свекровь.

– О, простите, я не представилась, – весело сказала Джейн. – Я няня.

– Ты пытаешься меня запутать, – пробормотала Тутси. – Я ведь не дура. У нее мать сидит в тюрьме. Мать прислала ей письмо, а я его прочитала.

– Вы никому ничего не скажете, – заявила Джейн.

– И что меня остановит?

– Ну, это же очевидно, правда? Или вы готовы навсегда расстаться с внуками? – Джейн непринужденно улыбнулась, но я сомневалась, что угроза сработает, поскольку потребовалась экстремальная ситуация, чтобы Тутси изначально приехала повидать Нову и Ларка. Тем не менее представление свекрови о себе включало идею, что она хорошая бабушка, и сохранение этого представления могло одержать верх над реальностью.

– Я не позволю так со мной разговаривать.

– Завтра вы возвращаетесь домой, – продолжила Джейн, – а я переезжаю в эту комнату. И вы можете прямо сейчас забыть о сочинениях Клов, которые вас так расстроили. Проще простого.

Я услышала скрип половиц в коридоре под ногами мужа. В дверном проеме он на мгновение показался очень похожим на свою мать, и я не могла не почувствовать легкого отвращения.

– Это няня, – сказала Тутси, указывая на Джейн обвиняющим жестом.

– Душевная няня, – пояснила я.

– Мы все еще работаем над названием, – добавила Джейн, протянув руку моему мужу. Он мне однажды объяснил свою философию: чтобы справиться с жизненными трудностями, нужно притвориться, будто все идет как задумано, и в конечном итоге так и получится. И сейчас я воочию наблюдала, как муж применяет эту мудрость на практике. Он пожал руку Джейн.

– Ты как, мама? – спросил он. – Я слышал, что-то упало.

– Ваша мама нашла наброски романа Клов, это ее немного расстроило, и она упала, – пояснила Джейн. – Но мы уже почти разобрались.

Джейн действовала чертовски быстро, и я почти могла видеть, как в голове у Тутси ворочается мысль, что няня, возможно, права. Вдруг это и впрямь художественное недоразумение?

– Я ухожу. Не останусь в этом доме ни минуты.

– Мама, в чем проблема? – Мой муж, благослови его бог, присел на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне, как рекомендуется при общении с детьми: когда-то я услышала об этом в подкасте о воспитании и пересказала ему.

– Вот почему всем следует читать больше художественной литературы, – заметила Джейн. – Знаете, есть исследования, которые показывают, что это увеличивает способность мозга к эмпатии.

– Я поговорю с ней, – сказал муж, устало посмотрев на меня. Мы определенно его разбудили. – Ты что, выпила?

– Комбучу, – ответили мы с Джейн одновременно.

– Просто безумие, – буркнула Тутси. – Какая-то случайная женщина. И ее сразу приводят в дом!

– Да, – подхватила я, – настоящее чудо. И все благодаря вам, Тутси. Это вы дали мне время найти ее. Вы просто подарок. Я вас обожаю!

– Она что, принимает наркотики? – спросила Тутси моего мужа.

– Мама, она просто счастлива. Посмотри, твоя помощь снова сделала Клов счастливой.

– Я очень беспокоюсь о своих внуках.

– Не о чем беспокоиться, – заверил мой муж, хотя на лице у него промелькнула тень собственного беспокойства.

Но тут рядом со мной оказалась Джейн.

– Вы можете побеспокоиться в комфорте собственного дома, Тутси, – заявила она тоном и интонацией ведущей направляемой медитации. – Выпустите тревогу наружу. Побейте подушку или воспользуйтесь другим удобным для вас способом. Нехорошо позволять такому чувству застрять в теле.

Это было сестринство. Это было родство. Я наконец-то обрела его.

– Клов, ты собираешься разрушить жизнь моего сына, – сказала Тутси. Она повернулась к сыну: – Откуда она взялась? Почему у нее нет семьи, а? Почему у нее нет ни одной фотографии родителей? Может, тебе стоит задать ей больше вопросов, малыш. Она не та, за кого себя выдает.

– Мама, пожалуйста, не называй меня малышом.

Свекровь встала и начала запихивать вещи в сумку.

– У нее есть семья, – возразила Джейн, обнимая меня. Я позволила ей притянуть меня к себе. И притворилась, что она – это ты, что это ты обнимаешь меня, дорогая родительница. – Вы на нее смотрите прямо сейчас.

Мы с Джейн вышли из комнаты на кухню, оставив моего мужа с Тутси.

– Спасибо, – сказала я, протягивая ей стакан воды. – Ты спасла меня. Ситуация хреновая, хуже некуда. Сама видишь.

– О муже не беспокойся, – велела Джейн. – Гарантирую, он поверил всему, что мы наговорили. Ведь иначе ему пришлось бы сильно напрячь воображение, чтобы нарисовать полную картину. Такая новость его изрядно ошарашила бы.

– Что ж, – сказала я, – хорошо, что этого не произойдет.

Муж присоединился ко мне в спальне после того, как успокоил свою мать, убедив ее не пускаться в четырехчасовую поездку домой посреди ночи. Он немного поговорил о том, как шокировали свекровь мои заметки, как она не могла представить, откуда я беру такие идеи.

– Я сказал ей: «Мам, Клов пишет триллер. Ее родители умерли, когда она была маленькой. Конечно, есть смысл в том, что один из ее персонажей – мать, которая внезапно возвращается в жизнь дочери». Это же вроде как твоя самая заветная фантазия. Она не поняла. Все время твердила, будто ты что-то скрываешь от меня. Я сказал ей, что она сумасшедшая.

– Неразумно называть женщину сумасшедшей, – заметила я. – Хотя в данном случае определение подходит.

– Кое в чем она все-таки права. Почему ты не предупредила меня, что Джейн сегодня будет ночевать у нас?

– Ей в жизни пришлось нелегко, но она потрясающая. Сам увидишь. Завтра она продемонстрирует лучшую версию себя, как только переедет в гостевую комнату.

Он рассмеялся. Подумал, что я шучу.

– Именно о ней я тебе и рассказывала. Наша новая няня. Которая будет жить с нами.

– А чудеса все продолжают продолжаться, – проворчал он. – Я защищаю тебя перед своей матерью, но ты на самом деле творишь дикую хрень.

– Ты сам предложил мне нанять кого-нибудь.

– Да, приходить несколько раз в неделю. Днем.

– Ну, возможно, ты этого обо мне не знал, но если я наконец решаю что-то сделать, то иду до конца.

На лице мужа поочередно отобразились беспокойство, опасение и, если не ошибаюсь, возбуждение в преддверии острых ощущений.

Ларк пришел к нам в комнату через несколько часов, забрался в кровать, и его вырвало на мою подушку. С этого момента ночь превратилась в серию кратких периодов сна, прерываемых пробуждениями, уборкой и новыми пробуждениями. Кошмар следовал за кошмаром, и к утру мы оба, я и муж, чувствовали себя полностью разбитыми. Ларку, правда, стало гораздо лучше, и его больше беспокоило исчезновение бабушки, чем что-либо еще. Да, Тутси уехала, не попрощавшись, что, несомненно, обидело моего мужа, хотя он никак этого не выразил. Разве что молча выпил свой кофе. Разве что держался холодно и отстраненно по отношению ко мне: его защитный механизм. Сдержанность довольно быстро заканчивалась, хотя иногда я задавалась вопросом: если бы он знал меня настоящую, если бы у него был доступ к тем ужасам, которые я видела, он все равно наказывал бы меня таким образом, забирал свое тепло по желанию, или решил бы, что я наказана достаточно? Я не хотела жалости Мясника или кого угодно, но теперь мне казалось, что признание не обязательно повлечет за собой жалость. Что правда способна исцелить, хотя я не могла позволить себе признаться. А поскольку муж не бил меня, даже при его охлаждении мое тело оставалось в безопасности, и я отложила этот вопрос до лучших времен.

Дети наблюдали, как Джейн расставляет на столе все необходимое для блинчиков из миндальной муки, и медленно подкрадывались к ней: любопытство брало верх. Они, вероятно, спрашивали себя: отличается ли эта новая женщина от их матери, вдруг она позволит им устроить беспорядок, огромный, грандиозный бардак? Я хотела бы уметь расслабляться таким образом, но не умела. Готовка вместе с детьми часто заканчивалась слезами, Нова вылетала из кухни, поскольку я слишком часто ее поправляла, Ларк размазывал сырое яйцо по столешнице, а я орала: «Сальмонелла!»

– Помощь нужна? – бросила Нова вызов Джейн.

Но та, казалось, обрадовалась ее предложению. Она повернулась и наклонилась к детям.

– Тебе семь, а тебе три года, верно?

Лица у детей вытянулись. Они, конечно, были слишком маленькими для кулинарных занятий, которых жаждали их сердца.

Нова ответила:

– Да, но я умнее своих лет. Насчет брата не знаю, думаю, ему просто три года.

– Ага, простая тройка и мудрая семерка – вполне достаточный возраст, чтобы стать прекрасными молодыми поварами.

Джейн усадила их на стульчики Монтессори, дала каждому задание, и вскоре кухню наполнили звуки приятной суеты. Какие бы сомнения поначалу ни испытывали дети по поводу нового человека, сейчас Нова и Ларк быстро сменили их на полную открытость. Я поразилась, как легко Джейн вписалась в нашу жизнь, как моя кухня стала скорее ее кухней, будто она хозяйничала тут задолго до меня.

И все же, несмотря на холодок между мной и мужем, я знала, что он мне поверил. Родная мать говорила ему правду, но мозг мужа отказывался ее принять. Вот насколько он мне доверял. В этот момент мне захотелось подойти и обнять его крепко-крепко.

Я поймала его взгляд и улыбнулась. Беззвучно прошептала: «Она потрясающая, правда?»

Он посмотрел в свой кофе. Потом пробормотал:

– Одна неделя.

Я поставила кружку и жестом пригласила его выйти и поговорить на заднем дворе.

– Что значит «одна неделя»?

– По-моему, это странно. Она ходит в твоей одежде. И вообще, напомни еще раз, где ты с ней познакомилась? Сколько мы ей платим?

– Мы ей вообще не платим. Она живет у нас в обмен на уход за детьми. Это бартер. Взаимовыгодный. – Я знала, что его порадует мое внимание к финансовой стороне сделки.

– Ей нужна зарплата, иначе она не будет знать своего места.

– Своего места? – повторила я. – Она не собака. Она друг. И хочет помочь. Джейн недавно в городе, ей нужно где-то жить, но она не хочет оказаться в дерьме или рядом с каким-нибудь кровососом. Господи, ну зачем ты все усложняешь?

Я почувствовала приближение панической атаки. Диафрагма сжалась. Иногда мне казалось, что однажды я просто разучусь дышать.

– Мы за один день перескочили от полного отсутствия помощи к няне с полным пансионом. Которой мы не знаем. Такой сценарий мы даже не обсуждали. Моя мать думает, что ты слетела с катушек.

– Твоя мать – не эксперт по моему психическому здоровью.

– Она не понимает, как женщина за тридцать может скитаться без жилья, а потом просто взять и поселиться с незнакомой семьей. Я тоже, честно говоря, не понимаю, если только у нее нет задержки в развитии.

Я потянулась, чтобы взять мужа за руку, но он скрестил руки на груди.

– Джейн хочет когда-нибудь стать матерью. Но подходит к этому делу совершенно не с того конца. Я собираюсь ей помочь. Она собирается помочь мне. Так задумано природой: женщины помогают друг другу, пока мужчины убивают животных, чтобы принести домой мясо. Куда делись твои рассуждения о воспитании ребенка целой деревней? Это оно и есть, друг мой.

– Куда делись твои рассуждения об ужасах в новостях?

– Я знаю, что сегодня разделю бремя заботы о детях на своих условиях, и не с Тутси, которая полностью присвоила бразды правления. Даже оставаясь дома, я все равно получу поддержку, и от этого мне намного лучше. Я могу находиться рядом с детьми, но при этом не забывать про себя и свои дела, – что может быть лучше? Да, я чувствую себя прекрасно.

– Как вы познакомились?

Ознакомься с кратким содержанием предыдущих серий, малыш.

– Я в нее врезалась.

Муж посмотрел на меня, и во взгляде у него промелькнуло новое выражение. Жалость?

– Господи, так это та женщина, в которую ты врезалась? – Нет, не жалость: это страх.

Не могла же я сказать ему, что мы вместе работаем в «Дарах земли».

– Да, именно так мы и познакомились, но теперь будто сто лет знаем друг друга. Похоже, мы прошли ускоренный курс знакомства, и могу честно сказать, что Джейн мне ближе любой из моих подруг.

– Я очень хочу, чтобы все сложилось удачно, – сказал муж, – но настроен скептически. Ничего не могу поделать.

– Ты не понимаешь женщин, – улыбнулась я, глядя на Джейн в окне кухни, которая смотрела на нас вместе с Ларком, сидящим у нее на бедре, и картинка выглядела естественной и привычной.

Позже, когда дети были накормлены, одеты и осчастливлены, мы вместе с Джейн, сияя от косметических тоников, которые она сама смешала, сели в машину, прихватив Нову и Ларка, и поехали забирать «небесный шевроле», как я начала называть ее автомобиль, проведший ночь перед домом Майка. Возвращение ощущалось менее волшебным, чем поездка вчера вечером, и я почувствовала внезапный прилив стыда из-за того, что накануне позволила себе выпить столько неслабоалкогольной комбучи. Я слишком много рассказала Джейн, слишком разоткровенничалась.

– Не верится, что я вчера банально напилась, – пробормотала я.

Джейн блаженно улыбнулась.

– Больше никогда, больше никогда. Но я и правда думаю, что тебе было полезно немного расслабиться. Представь, как жгли все эти тайны каждую клеточку твоего тела. Нужно время от времени спускать пар.

– Я люблю комбучу, – сообщил Ларк с заднего сиденья.

– До чего же он милый, – сказала Джейн. – Невероятно, до чего милый.

– Откуда ты вчера вечером знала, где я живу? – небрежно задала я вопрос.

Она изучила свои длинные ногти. Опустила зеркало, чтобы накрасить губы.

– Ты говоришь о своем районе и своей улице постоянно. Ты описала голубой дом на углу и арку, упомянула, какие улицы создают ваш перекресток, рассказала про зеленую велосипедную дорожку. Не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы найти твое жилище.

– Ого, – удивилась я. Я действительно так много говорю о своем доме? Вообще-то, не исключено. Я очень им гордилась и даже удивлялась, что живу в частном доме, а не в унылой квартире вроде тех, где выросла. – Думаю, ты права.

– Ты привыкла считать, будто люди тебя не слушают. Но я слушаю каждое слово.

Я хотела возразить – неужели я так считаю? – но тут мы подъехали к берлоге Майка. Она выглядела еще хуже, чем вчера вечером. Трава перед домом по колено, так что в ней едва угадывались макушки стайки садовых гномов. Вороны сидели на заборе в ряд и каркали свои дурные пожелания. Я припарковалась за «шевроле».

– Где ты взяла такую машину? – спросила я. – Словно со съемочной площадки.

Джейн закинула в рот имбирную капсулу для улучшения пищеварения.

– Украла. Ну, в некотором роде, конечно. Это был подарок от старика, у которого я работала. Когда он умер, я угнала «шевроле» из Лос-Анджелеса, подумав, что его дети могут нагрянуть ко мне в поисках имущества, которое им причитается.

– Ты сама ее выбрала? То есть он сказал: «Детка, только скажи, чего ты хочешь, и я тут же куплю» – и ты выбрала эту машину?

– Мы ехали по Сансет, я увидела ее припаркованной, на заднем стекле было объявление: «Продается», и я сказала, что хочу эту машину, и он купил ее для меня. Вот так у нас было заведено.

– Ух ты. Идеальные отношения.

– Клов, – она оглянулась на детей и понизила голос, – я занималась этим с семидесятилетним мужчиной с грыжей мошонки и заслужила подарки честным трудом.

Мы вышли, она отперла «шевроле» и открыла тяжелую дверцу. На улицу выпали расческа и знакомая обертка из сетевой бургерной, которую унесло ветром. Но ведь Джейн не ест мясо, если только оно не фермерское, от коров на свободном выпасе; Джейн не покупает фастфуд в окошке для автомобилистов. К тому же ближайшая бургерная в часе езды. Рваная коробка валялась на заднем сиденье, которое выглядело так, будто пережило ураган.

– Господи, кто-то взломал твою машину и разнес ее в пух и прах?

Джейн на мгновение растерялась.

– Майк, должно быть, одолжил ее для увеселительной поездки прошлой ночью, ублюдок этакий. Давай встретимся дома.

Дом. Наш дом.

– Я поймала тебя на поедании фастфуда? Кто-то смущен?

– Как ты смеешь даже намекать. Это определенно работа Майка.

– Тебе точно не нужна помощь?

Она что-то спрятала под пассажирское сиденье и крикнула мне:

– Все отлично!

Я вернулась в свою машину и еще немного понаблюдала за Джейн, наводящей порядок в «шевроле», пока я делала вид, что пишу эсэмэску. Отец был бы в восторге от этой машины. Очевидно, Джейн в ней жила. Держа в руке телефон, я почувствовала острое желание позвонить тебе, дорогая родительница, рассказать, как прошел мой день, – такая обычная фантазия, такая будничная, но не для меня. Телефон должен быть предназначен для того, чтобы звонить матери, однако мой телефон функционировал только как средство отвлечения. Я хотела бы позвонить тебе сейчас и рассказать о Джейн. Но тут подала голос Нова, и я вернулась на свое законное место. Я не дочь. А мать.

– Джейн странная? – спросила Нова.

Я отъехала от обочины.

– В каком смысле?

– Не знаю.

– Мы все по-своему странные.

– Почему она снимает волосы? – продолжала расспросы дочь.

– О чем ты говоришь?

– Сегодня утром я заглянула в ванную, когда она принимала душ, а ее волосы лежали возле раковины.

Я представила себе великолепные медные локоны Джейн, блестящие и ухоженные. Она выглядела так, будто только что вышла из салона красоты. Как я предполагала, благодаря жевательным конфетам с коэнзимом Q10, которые мы обе принимали горстями.

– Ты уверена? – спросила я.

– Ну да, волосы лежали у раковины.

– Видимо, парик. – Джейн носит парик? А Нова не придумывает? Я сделала себе мысленную пометку записать ее на ежегодный чек-ап «Здоровый ребенок», а то и проконсультироваться с педиатром о том, где пролегает граница между здоровым воображением и болезненными фантазиями. – В любом случае это, вероятно, не наше дело, чем другой человек занимается в ванной за закрытой дверью.

– Я хотела разглядеть ее грудь, – пояснила Нова.

– У Джейн есть сиси? – заинтересовался Ларк.

– Когда кто-то принимает душ, нельзя открывать дверь только потому, что ты хочешь посмотреть на сиськи, – сказала я.

– Как же тогда увидеть чью-то грудь? – Моя дочь! Неужели и я задавала тебе такие вопросы, дорогая родительница? Не помню за собой такой непосредственности.

– Иногда тайне лучше оставаться тайной.

– Она сказала, что хочет стать мамой и родить ребенка, и мне стало интересно, как выглядит ее грудь и может ли она давать молоко.

– Я уверена, что может, но если нет, тоже нормально. Все тела прекрасны и хороши такими, какие есть.

– Ты просто так говоришь, но что ты на самом деле думаешь? – разозлилась Нова.

– Я думаю, что Джейн очень милая, так кого волнуют ее волосы? Или сиськи.

– Я люблю Джейн! – заявил Ларк.

Дочь усмехнулась.

– Ты всех любишь.

Неделя пролетела незаметно в ходе мелких притирок: в основном я старалась отпустить контроль, позволив Джейн выполнять мою работу, – реальность, о которой я мечтала, но которую оказалось трудно принять на деле. К счастью, в Джейн в идеальной алхимической пропорции были смешаны способность руководить и доброта, умение успокоить и твердость. «Я сама, Клов», – говорила она, забирая продукты у меня из рук на кухне, чтобы приготовить детям обед, или: «Сейчас самое время для медитации» – когда я разрывалась между Новой и Ларком, препирающимися из-за игрушки. Муж все больше оттаивал день за днем, пока эпизод с Тутси и шок от появления Джейн не превратились в давно прочитанную главу, к которой не стоило возвращаться. Я почти боялась поверить, но было похоже, что у нас все может получиться. Мы с Джейн успешно сосуществовали; семья функционировала. Интуиция не подвела меня на ее счет, и это было настоящее облегчение.

В то утро Джейн отправилась на улицу с заданием собрать крапиву и малиновый лист, чтобы приготовить настой для ополаскивания волос. Недавно я осознала, что шевелюра у меня значительно поредела из-за стрессов на фоне отлучения от груди, и Джейн знала подходящее решение. В ее отсутствие я мерила шагами дом, ожидая почту. Несмотря на вновь обретенную семейную идиллию, я не могла забыть, что главная задача Джейн – разгрузить мое ментальное пространство, чтобы я могла оставаться в тонусе, оставаться настороже, всегда быть в полной готовности перехватить тебя. Я знала, что наступает критический момент. Облегчение и безопасность находились в пределах досягаемости; мечта о том, что ты прочитала мое письмо и все поняла, вот-вот должна была воплотиться в жизнь. Подтверждение от тебя, дорогая родительница, что ты выполнишь мою просьбу, должно было появиться с минуты на минуту. Я сердцем чуяла.

Отойдя пописать, я вернулась к окну и увидела, что наша почтальонша с длинной косой склонилась перед назначенным нами секретным почтовым кустом. Я выбежала на улицу, но краем глаза заметила мужа, идущего со стороны заднего двора. Да он издевается. Почему именно в этот момент ему волшебным образом удалось отвлечься от работы? Джейн отсутствовала всего час, и жизнь рушилась на глазах.

Я не могла позволить мужу увидеть почтальоншу. Только не теперь, когда я так близка к тому, чтобы оставить весь этот кошмар позади. Я подскочила к нему и обняла, как раньше, прижавшись всем телом.

– Привет! – пропела я.

– Привет, – ответил он. – А где твоя подруга?

– Пустилась в травяной вояж.

Муж кивнул, будто понял, и обошел меня, направляясь к почтовому ящику.

– Что ты делаешь? – спросила я, снова вставая перед ним.

– Сегодня должно прийти письмо с работы.

– Я принесу, когда придет почта, – пообещала я. Почтальонша подыграла мне, благослови ее бог, застыв намертво за кустом прямо за спиной у моего мужа.

– На самом деле я хотел проветриться и выпить кофе, или можем придумать что-нибудь еще, когда Джейн вернется. Теперь, когда она здесь, мы можем себе такое позволить. Маленькие дневные свидания.

Из кустов раздался чих, и муж обернулся.

– Что она там делала? – тихо спросил он меня, словно пытаясь не смутить почтальоншу, которая неловко выбралась из-за куста.

– Не знаю, может, уронила что-нибудь, – отмахнулась я. – Какая разница?

Я подбежала и забрала у нее из рук оставшуюся обычную почту. Она помахала моему мужу и посмотрела на меня. Подняла бровь, как будто извиняясь.

– Спасибо большое! – сказала я с широкой улыбкой.

Потом передала мужу почту: флаер, рекламную листовку страхования автомобиля и обещанное письмо с работы.

– Иди сходи за кошельком, – попросила я, и тут подъехала Джейн – да, Джейн, исполняющая свое предназначение не только прекрасной помощницы по уходу за детьми, но и сильнейшего отвлечения для моего мужа. Такая красивая тачка. Он загорелся и помчался к подъездной дорожке, чтобы осмотреть «шевроле». Может быть, сегодня он даже заглянет под капот, а то и прокатится по кварталу, полностью отвлечется от жены, которая только и ждет момента, когда он отвернется, чтобы подкрасться к кусту и выхватить оттуда письмо от своей предположительно умершей матери – прямо у мужа под носом, на лужайке перед крыльцом его дома.

Дети выбежали поздороваться с Джейн, а я на мгновение сделала шаг в сторону от своей жизни, наблюдая, как они общаются все вместе, вполне счастливые без меня: реальность, которая одновременно и пугала, и раскрепощала – пугала потому, что я хотела быть с ними, и раскрепощала потому, что я знала: если со мной что-то случится, если мне придется уехать по известной причине, они по-прежнему будут вчетвером. Детство рядом с тобой и отцом одарило меня способностью так думать: проклятие, оно же благословение. Я бросилась в дом и заперлась в туалете с твоим письмом.

Ох, дорогая родительница.

Лето пробежало мимо нас. Ноги детей выросли из обуви. Я любила свою жизнь полно и свободно именно теперь, когда она подходила к концу. Всякий раз, когда не удавалось обуздать мысли, я представляла себе, как все это будет происходить. Свяжется ли со мной полиция письмом или по телефону? Или копы внезапно нагрянут ко мне домой? Увезут меня силой, на глазах у детей. Нова и Ларк наверняка растеряются. А затем на них обрушатся СМИ. Я не была так уверена в успехе моего вмешательства, как твоя феминистка-оптимистка. Насколько я могла судить, отношение к женщинам не особо изменилось. Вспомни, что тогда сделали с тобой, превратили в какую-то злодейку. Почему в этот раз должно быть по-другому? Меня сводило с ума, что мое письмо тебя не убедило и теперь мне нужно приготовиться к худшему, продолжая жить в мире, где инерция прежнего уклада сильна, а изменения происходят медленно и со скрипом. Видишь ли, некоторое время после появления Джейн мне удавалось обманывать себя, думать, что все как-нибудь само собой рассосется. Тешить себя иллюзией, будто ты постараешься сделать так, как лучше для меня.

Но если вы собираетесь втянуть меня в процесс, разоблачить меня, я должна быть во всеоружии. Нельзя и дальше избегать Мясника.

Я не показала Джейн твое последнее письмо и ничего ей не сказала. Послание выглядело слишком личным, и я боялась, что подруга, прочитав его, бросит меня, почувствует бо́льшую жалость к тебе. Мне казалось правильнее изолироваться в нашем маленьком мирке, формируя нашу связь, продолжая прорастать друг в друга. Но Джейн, похоже, уловила во мне психическую перемену. Может быть, моя тревога сильнее просачивалась наружу, чем я осознавала. Джейн улыбалась, брала меня за руку: «Я здесь, если захочешь о чем-нибудь поговорить». Но я не хотела разговаривать. Я хотела наслаждаться. Нашими играми во дворе, когда Джейн включала музыку на своем телефоне, чтобы поднять наши вибрации, и мы танцевали, а дети носились по лужайке, размахивая лентами. Ленивыми утрами, маффинами с хрустящей корочкой и кисленьким лимонадом со спирулиной. При этом мы оставили за собой одну секретную смену в «Дарах земли» раз в неделю для сохранения скидки: идеальный баланс работы на дому и вне дома наконец-то был достигнут.

И вот однажды утром в начале августа Нова пулей вылетела из своей комнаты, напугав меня. На лице у дочери было что-то написано, но что именно? Что она узнала? Я плюхнулась на диван и просунула голову между колен, пытаясь найти свой внутренний центр.

– Мама, мама!

Я выпрямилась.

– Прости, – сказала я, готовясь попросить прощения за каждое прегрешение за всю жизнь.

– Что с тобой? Ты вообще смотрела на календарь?

Календарь, ну конечно. Дочка знала, что время почти вышло, «до конца лета и не больше». Ты написала ей, мама? Мозг сканировал возможности.

– И что у нас по календарю? – Просто конец всего.

– Мама! – Она всплеснула руками, как маленькая взрослая. – Музыкальный класс.

Господи боже. Музыкальный класс. Сегодня начинались занятия для родителей с детьми в конце лета, на которые я записала нас несколько месяцев назад, когда была еще другой женщиной.

– Я буду в машине, – сообщила мне Нова. – Так что давай быстрее.

Ларк выбежал из коридора и обнял меня.

– А я просто люблю тебя, мама!

По дороге на урок музыки, укрепив свои ряды Джейн, я заставила себя быть внимательной матерью. Мы почти никуда не выезжали после того инцидента на почте, и только посмотрите, как далеко я продвинулась: еду сейчас с женщиной из «шевроле» в одной машине! Несмотря на растущий ужас, я вроде бы поймала те самые вибрации, которые описывали женщины из подкастов. Всё под контролем, если ты сама себя убедишь, что так оно и есть. А потом, когда до общественного центра оставалось не больше мили, Ларк вдруг закричал, что хочет какать сейчас, сейчас, СЕЙЧАС.

– Попа болит!

– Почти приехали, дорогой, – сказала я и прибавила газу.

Но он начал отстегиваться.

– Какашка лезет.

– Мама, останови машину! – закричала Нова.

– Остановись, – поддержала ее Джейн. – Его по-настоящему приперло.

Я остановилась и выскочила. Подхватила Ларка, который уже почти стащил с себя шорты, и подвесила его над бордюром, после чего сын выпустил десятидюймовое бревно на мою сандалию. Оно сползло у меня по ноге томительно медленным движением, будто упало в обморок. И оно было теплым. Ларк рассмеялся. Джейн смотрела в изумлении и шоке, разинув рот.

– О боже. – Не двигая ногой, я вытерла ребенку попу бумажной салфеткой, которая завалялась в кармане, и усадила обратно в машину. – О боже. Оно у меня на ноге.

Джейн беззвучно тряслась от смеха. Разнообразные подкасты о материнстве, наверное, посоветовали бы мне сейчас похвалить дерьмо, поздравить сына: «Ты, должно быть, чувствуешь себя намного лучше! Твое тело отлично справляется со своей работой, и меня не волнует, что ты испортил мои дорогущие сандалии из мягкой овечьей кожи».

– Я сейчас разревусь, – выдохнула Джейн. Ее лицо выглядело совсем по-другому, когда она так хохотала, и я увидела проблеск той девушки, какой она была в другие, более беззаботные времена. А может, она тоже просто присутствовала в моменте, веселясь вместе с нами. Мне понравилась мысль, что работа по исцелению себя в тандеме действительно продолжается и уже приносит свои плоды.

– Иди сюда, – позвала я Нову.

Она бросила на меня раздраженный взгляд.

– Делай, что велено, расстегни ремень и посмотри сюда.

Уголки рта дочери дернулись в крохотной улыбке. Она наклонилась, и мы все уставились на огромную, словно разрастающуюся массу.

– Ух ты, – пробормотала Нова. – Неудивительно, что у него болела задница.

– Я хочу, чтобы ты запомнила меня такой, – сказала я. – С дерьмом на ноге. Пожалуйста, помните, что мама держала ваши маленькие тельца над обочиной дороги, чтобы вы могли покакать. Ты запомнишь, Нова? Ты вспомнишь об этом, когда я стану старой и ты попытаешься сдать меня в дом престарелых? Вспомнишь все, что я для тебя сделала?

Нова ржала до истерики, хлопая себя по коленям. Джейн протянула руку и сжала ее ладошку. Я представила Нову взрослой: Джейн все еще будет присутствовать в ее жизни в качестве поддерживающей фигуры, почти тети, участницы ее феминистского клуба. Я хотела только одного: чтобы моя дочь пошла в жизни по новому пути, имела бы адекватное представление о себе, знала себе цену, обладала крепкой и гибкой нервной системой. Тогда она избежит того, через что нам с тобой пришлось пройти, дорогая родительница. Но не в том случае, если ты вернешь все обратно. Не в том случае, если ты раскрасишь ее мир в те же цвета.

– И что мне с этим делать? – спросила я, собираясь как бы узаконить свои дальнейшие действия.

– Да просто подними ногу и отправь какашку в полет, – предложила Нова.

– Пусть летит! – радостно закричал Ларк.

Но мы были в жилом районе; нельзя же просто швырнуть дерьмо кому-то на газон. Я оставила бы его у обочины и мысленно молила о прощении. Но потом огляделась и поняла, что передо мной знакомый дом. Для Портленда он был в своем роде уникален – розовая штукатурка, испанские мотивы, – а главное, я знала, кто в нем живет. Однажды, когда я решила пройтись с коляской пешком до общественного центра, чтобы отвести детей на урок музыки, Ларк захотел поближе рассмотреть глиняную статую собаки именно в этом месте ухоженного газона, и женщина, которая жила здесь, отругала меня за то, что я пустила ребенка на частную территорию и разрешила ему трогать чужие вещи. Я попыталась объяснить, что Ларк еще слишком маленький, он просто хотел поздороваться с собачкой. Но она не собиралась меня слушать.

– Вы вторглись на чужую территорию! – визжала она.

– Я не хотела, чтобы ребенок раскапризничался и побеспокоил вас своим плачем, поэтому разрешила ему подойти и посмотреть.

– Убирайтесь с моего участка, – трясясь, вопила она, словно я была преступницей.

– Мы уже уходим.

В тот день я несла на руках плачущего Ларка, и у меня самой слезы наворачивались на глаза, когда я представляла себе иное развитие событий. Пусть бы та женщина сказала: «Привет, меня зовут Бренда. Я уже видела, как вы проходили здесь со своими детьми, всегда одна. У вас все в порядке? Уверена, вы делаете для них все возможное, и у вас хорошо получается. Можно угостить малышей крекерами? Хотите пять минут просто поговорить с другим взрослым человеком?» Но в реальной жизни такое, если когда-нибудь и случалось, было редкостью. Обычно я чувствовала собственную неуместность; почти во всех общественных местах, куда я приходила с детьми, нам бывали не рады. Почти никто не воспринимал меня как человека, который находится на работе. Потому что проводить с детьми каждый день – это и была моя работа. А разве люди на работе не устают? Меня поражало, как взрослые могут вырасти и забыть, что они тоже когда-то были маленькими, зависели от других, интересовались глиняными собачками на лужайках. Я думала о тебе в такие моменты, дорогая родительница, о том, как мало сил у тебя оставалось. Тебе ведь постоянно приходилось выживать.

Сегодня хозяйка дома не показалась, но я надеялась, что она наблюдает за мной из окна наверху, поэтому высоко вскинула ногу и подбросила какашку сына в воздух. В полете она развалилась на две части и приземлилась на лужайке у ног той самой улыбающейся собаки, которая все знала и все видела.

Мы добрались до общественного центра, и Нова неторопливо прошла вперед и присоединилась к подготовке урока, сортируя яйца-маракасы вместе с учительницей, горячей штучкой, чьи длинные босые пальцы ног, унизанные серебряными кольцами, выглядели слишком эротично в этом пространстве. Мы с Ларком плюхнулись в круг с другими малышами и их родителями. Там было несколько мам в обтягивающих трико и с хвостиками, пот все еще высыхал на них после тренировки, которую они только что провели в парке, отжимаясь, кружась и делая упор с приседом возле детских колясок, пока их дети грызли крендельки, дремали или плакали. Мать, не занимающаяся спортом, сидела в стороне в спортивном костюме, окрашенном способом тай-дай и заляпанном грязью, будто она только что копала могилу. Редкими вкраплениями торчали несколько отцов. Я оценила их склонность к насилию: бьют ли они своих жен, ругают, контролируют? Без их вторых половинок рядом сказать было трудно. На уроке музыки, по крайней мере, отцы вели себя наилучшим образом, были оживлены и счастливы, сидя в кругу с детьми на коленях. Я представила Мясника здесь, вместе с нами. Все еще возбужденная чашкой матчи в сочетании с остаточным адреналином от битвы с какашкой, я внезапно почувствовала, что готова ему ответить. К черту множество черновиков, которые я по сто раз перепечатывала и удаляла, к черту длинные, путаные сообщения, которые замыкались на себя, извиваясь, громоздясь в бесконечную гору; надо поступить гораздо проще. И прямо здесь и сейчас, пока я не передумала. Я вытащила на экран телефона его фотографию, где он стоял рядом с вывеской «Прямо с грядки», хвастаясь пятидесятипроцентной скидкой на хумус, и показала Джейн.

– Это он, – сообщила я. – Тот парень, которому я все рассказала. Он хочет встретиться.

– Ого! – отозвалась она. – Что собираешься делать? – Она казалась немного рассеянной; было не похоже на нее никак не прокомментировать очевидную привлекательность Мясника.

– Он сказал, что нам нужно кое о чем поговорить.

Рассеянность оказалась напускной. Я видела, что ей любопытно.

– О чем?

Раздались первые звуки песни «Привет!», и я понизила голос.

– В том-то и дело, что я не знаю. Поэтому и должна с ним встретиться. Я до сих пор считаю, что он мог солгать, когда уверял, будто никак не замешан. Теперь, когда ты здесь, я чувствую, что справлюсь.

Джейн пожала плечами.

– Только постарайся не разрушить свой брак.

– Дело не в этом. Все на самом деле глубже. Он знал меня. То есть по-настоящему знал.

Я напечатала: «Да, давай встретимся. Согласна, нам следует поговорить».

Мясник ответил через несколько секунд. «Ого, я уже думал, ты никогда не напишешь. Очень рад, что ты ответила. В конце месяца у вас состоится Северо-Западная продуктовая ярмарка, я собираюсь приехать. Может, тогда?»

– Мы работаем на ярмарке? – прошептала я Джейн.

– Стивен сказал, что оплата полторы ставки, так что да.

«Да, я в курсе. На самом деле тоже там буду. Я опять работаю в продуктовом магазине».

«Не верится, что снова тебя увижу», – ответил он.

«Да, будет здорово, – напечатала я и покосилась на Джейн. – И честно».

Учительница прочистила горло, глядя прямо на нас. Я попыталась вернуться в зал, к важному настоящему моменту. Ларк устроился на коленях у Джейн, чтобы спеть припев. Песня ему очень понравилась. «Приве-е-ет, всем привет… как я рад вас видеть…» Нова сидела рядом с учительницей, повторяя за ней каждое движение, и я подмигнула дочери. Она ответила мне полуухмылкой, которая показывала, что Нова очень гордится собой и ролью ведущей и счастлива, что мы с Джейн стали свидетелями ее успеха. Все поднялись для той части занятия, где нужно было исполнять фольклорный танец, и я подбросила Ларка в воздух вместе с остальными родителями и мысленно задалась вопросом, чувствуют ли мамы-спортсменки давление во влагалище при каждом подъеме. Они прыгали как ни в чем не бывало. Прыгали без конца. Как они умудряются так скакать и не обмочиться? Джейн наблюдала за другими матерями и отцами, и ее воодушевление, казалось, увядало с каждой песней. На самом деле неудивительно, что нахождение в такой компании могло оказаться для нее настоящим испытанием. Но она хорошо держалась, посылая детям глупые улыбки и притворяясь, будто знает слова песенок. Меня переполняла ответственность за нее, я задыхалась от любви.

Мы продолжали петь и трясти яйцами-погремушками. Когда рядом была Джейн, мозг не бомбардировал меня образами, как я случайно роняю Ларка или как Нова выбегает из здания прямо на проезжую часть. Я не видела, как отец пинает тебя, как твое тело складывается пополам, оборачиваясь вокруг стального носка его ботинка. Как он толкает меня в стену и со щелчком открывает еще одну пивную банку. Всегда еще одно пиво. Я улыбалась и пела.

Наконец учительница предложила нам лечь на пол и послушать колыбельную. Ларк использовал это время, чтобы бегать от одной розетки к другой, пытаясь коснуться смертоносного оборудования. Я позвала его, и он вернулся, крепко обнял и плюхнулся мне на живот. Нова устроилась рядом с Джейн, их бедра соприкасались. Мне нравилось лежать неподвижно, пока играла колыбельная – «баю-бай», – и эмоционально настраиваться на песню «До свидания»: «Скажи до свидания маме и папе, всем тем, кто заботится о тебе». Я прижала Ларка к себе и поцеловала его заостренный маленький подбородок. У сына еще были целы все молочные зубки, а щечки круглились, как у младенца. «До свидания, до свидания!» – кричал он мне в ухо снова и снова. Мой взгляд на мгновение пересекся со взглядом одного из отцов, и его глаза превратились в глаза Мясника. Я почувствовала горячий прилив крови к низу живота. Ларк обвил руками мою шею и объявил:

– Пора идти домой и смыть мои какашки с твоей обуви!

Перед домом я пропустила детей и Джейн вперед, остановилась на крыльце, открыла мессенджер и уставилась на сообщение от Мясника, ясное доказательство продолжающейся синхронности. Конечно, не могло быть случайным совпадением, что он скоро будет в Портленде. Твое письмо было худшим из всего, что я могла себе представить, дорогая родительница, – ты не собираешься сдаваться, – но, возможно, у вселенной найдется другой план. Вселенная желает целостности для каждого из нас, так говорилось в моих подкастах. Возможно, все еще сложится. Возможно, я выйду из этой передряги, имея намного больше, чем у меня было в начале. Если копнуть глубже, можно оценить происходящее заново, взглянув на него сквозь призму изобилия: у меня есть Джейн, у меня есть контакт с моей первой любовью, и пока что даже есть мать, которая пишет мне письма. Ты все еще можешь передумать и осознать, что это и твоя возможность прикоснуться к энергии изобилия. Обрести свободу, да, но еще сделать то, чего ты никогда не делала раньше: защитить меня.

Где-то в промежутке между провальной вечеринкой «Мари Каллендер», после которой у тебя вдобавок к хромоте появилась новая вмятина на спине, и нашей последней попыткой побега отец в первый раз пошел в группу поддержки. Он собирался на курс «Управление гневом», но перепутал расписание и попал на встречу мужчин, подвергшихся насилию, где оказался в компании собратьев, которые рассказывали истории о своей ужасной домашней жизни, о женах и партнерах, которые вершили над ними суд, манипулировали ими физически и эмоционально, избивали, использовали секс в качестве оружия. Могу только представить, как он ухватился за возможность отождествить себя с этими мужчинами и притвориться жертвой. И поэтому рассказал им собственную версию событий – версию, которую позже организатор этой встречи, безжалостная серая мышь, использует против тебя в суде. Она подробно, в деталях, описала моего отца – у нее был список участников, где он расписался, выражая согласие вступить в группу, – и повторила его душераздирающую историю о том, как он оказался в ловушке, живя с сумасшедшей алкоголичкой, которая постоянно хочет его смерти, и как пытается воспитывать дочь, которая тоже, к сожалению, начала проявлять агрессивные наклонности. Однажды даже разбила миску о его голову.

«Если меня обнаружат мертвым, идите и ищите мою жену», – сказал отец группе.

Женщина записала его речь дословно, как она продолжала подчеркивать. «Мужчины не лгут о насилии, – заявила она, – это слишком болезненное признание для мужского эго».

Она подтвердила, что в качестве доказательства правдивости своего рассказа отец показывал другим участникам группы оставшийся после удара миской шрам, который тянулся от линии роста волос к макушке. Процитировала его слова: «Я просто хотел иметь нормальную семью».

Я наткнулась на брошюру «Избитые мужчины» в бардачке «Джимми», когда искала жвачку. В тот день мы подбросили отца на работу и взяли машину, чтобы отвезти ее на мойку. Мы мыли ее раз в месяц и обычно тайком заезжали по пути в «Макдоналдс», прежде чем забрать машину. Всю дорогу ты была в хорошем настроении. Радовалась возможности ехать, куда захочется, редкой роскоши вести машину без того, чтобы отец дышал тебе в затылок, но в основном ты была счастлива просто потому, что мой отец показал себя таким добрым, скромным и любящим. Но самое волнующее – «Тебе понравится, Калла Лили!» – ты поговорила по телефону со старым другом из «Анонимных алкоголиков», с которым возобновила знакомство в больнице, и он назвал дату. Реальную дату отъезда, всего через неделю, когда мы сбежим в дом сестры этого мужчины на северный берег Оаху, и отец не будет знать об этом ровным счетом ничего. Ты была трезвой, в магнитоле бесконечно крутилась песня Тины «При чем здесь любовь?», твоя любимая.

Я взяла брошюру.

– Избитые… мужчины?

Я знала, что ты «избитая женщина», потому что вскоре после нашего знакомства Кристина вручила тебе специально заказаную ею книгу под таким названием – новаторский для семидесятых феминистский отчет о домашнем насилии. Я проглотила текст одним махом, чувствуя щекотку надежды оттого, что об этом вообще пишут. Что мы вовсе не одиноки. Но ты просто пролистала страницы, сосредоточившись на истории, которая описывала насильственные действия с участием собаки, а затем швырнула ее через всю комнату.

– Твой отец никогда так со мной не обращался!

– Пока нет, – отметила Кристина, размешивая в йогурте меловой протеиновый порошок, который Селин ненавидела. – Твоя мать не поняла смысла, – позже сказала она мне. Мы обе поняли, что на тебя книга оказала обратный эффект: заставила почувствовать себя счастливицей, вместо того чтобы мотивировать на борьбу.

Я ехала с тобой в машине и читала стадии цикла насилия, описанные в брошюре для мужчин. Этапы полностью совпадали с женской версией. Сначала абьюзер бомбардирует жертву любовью, что выражается в широких романтических жестах, комплиментах и щедрых подарках.

Я спросила:

– Он когда-нибудь бомбардировал тебя любовью?

Ты улыбнулась.

– Конечно. Почему, как ты думаешь, я влюбилась? – Меня бесило, что ты по-прежнему говоришь о нем в мечтательном тоне. – На самом деле мы познакомились, когда вместе нюхали кокаин, – добавила ты. – Никогда не принимай наркотики, Калла Лили, но мы ими баловались, и это, можно сказать, ускорило наше сближение.

Все это я уже знала. Мне хотелось услышать что-то новое. Такое, что хоть раз позволит мне понять тебя.

– Затем наступает стадия напряжения, – читала я. – Хождение по минному полю. Потом запугивание. Человек будет бить кулаком в стену рядом с партнером или давать пощечину вместо удара.

Ты энергично кивнула. Тут ты была экспертом.

– О да. Еще не было такой стены, которую твой отец в конце концов не пробил бы. Мы ни разу не получили обратно залог за арендованную квартиру.

– Затем бурное событие. Извержение. После извержения наступает спокойствие, – прочитала я. – Возвращение доверия партнера.

– В этой фазе мы сейчас и находимся.

Я вспомнила дни, когда отец приносил домой омаров, мы ели их руками, и масло стекало у нас с подбородков. Когда он водил нас в кино, и мы все вместе хрустели попкорном из самого большого ведра, я сидела в середине. Главным развлечением спокойной фазы служили мечты обо всех интересных вещах, которые мы сделаем в будущем, но до которых обычно дело так и не доходило, но однажды – бац, мы просыпались, и отец загружал вещи в «Джимми», чтобы отвезти нас на спонтанный урок серфинга или в зоопарк. Никогда не угадаешь.

– И цикл начинается заново, – продекламировали мы хором.

Ты прищурилась на солнце и предложила:

– Давай-ка поедим строганого льда, детка. «Макдоналдс» есть везде, а вот дни наслаждения настоящим гавайским мороженым могут быть сочтены.

– Куда мы двинемся потом? Ну, после Северного берега. Мы ведь не можем оставаться там вечно. Иначе рано или поздно он нас найдет. – Я была готова к разработке дальнейшего плана. Мне хотелось, чтобы уговор был подписан и скреплен печатью. Остров ощущался тошнотворно тесным.

– Ну, думаю, в глубине души я калифорнийская девушка, – протянула ты.

– Слишком близко. Там он будет искать нас в первую очередь.

– Тогда не знаю. Мы не можем покинуть страну. Пока, во всяком случае. Где бы ты хотела обосноваться? В Нью-Йорке?

– Давай серьезно.

– А я и не шучу. Может, мы будем жить в Нью-Йорке. Смотреть спектакли на Бродвее. Придется купить тебе настоящее зимнее пальто. Держу пари, ты уже и не помнишь, когда в последний раз надевала обувь с закрытым носком.

– А если не сработает? – Я сунула тебе брошюру. – Здесь говорится, что большинство жертв застревают в этом цикле, а затем умирают.

Ты припарковалась. Забрала у меня брошюру и положила ее обратно в бардачок, где позже ее найдут следователи.

– Он никогда не убьет меня.

Ну как же ты не понимаешь?

– Он убивает тебя прямо сейчас.

И брошюра напомнила мне, что отец, несмотря на все проявления любви и раскаяния после драки, еще не достиг пика своего потенциала. Ни с самим собой, ни с нами.

Мы перешли улицу на сторону отелей. Какой-то мужчина окинул тебя взглядом с ног до головы и присвистнул. Я видела, как ты оглядела его в ответ и наградила улыбкой. Я была совсем одинока в этом мире.

Ты купила строганый лед, и мы сидели в Королевском Гавайском саду на нашей любимой скамейке рядом с молодыми исполнителями хулы, которые покачивались в танце, а туристы глазели на них. Слезы текли у меня по лицу и капали в лакомство, которое, как и все остальное в нашей жизни, было секретом.

– Не плачь, – сказала ты и обняла меня. – Ненавижу, когда ты плачешь.

Вокруг нас океан. Мы в ловушке. Я хотела в самолет, в наш самолет, который унесет нас отсюда.

– Я не могу не думать о том, насколько мне будет его не хватать, – призналась ты. – Того хорошего, что было.

– Я буду скучать по тебе еще больше, – возразила я, – когда ты умрешь. Я буду страшно скучать по тебе.

– Дорогая, – спокойно произнесла ты, – ты еще недостаточно взрослая, чтобы понять, но твой отец любит меня. Почему еще, как ты думаешь, он так злится?

– Перестань тратиться на всякие излишества, – сказала я, резко поставив стакан со льдом на скамейку между нами. – Нам нужно экономить каждый цент для новой жизни.

– Маленькие удовольствия необходимы для выживания. Не следует ненавидеть жизнь в мирные промежутки.

– Мы ненавидим жизнь.

Ты задумчиво смотрела на прекрасных танцовщиц. Цветы всех видов и оттенков свисали с балок вверху.

– Я не ненавижу жизнь, – сказала ты. – Каждый день, который я провожу с тобой, я люблю.

Твой друг из АА подобрал нас прямо за углом нашей высотки посреди ночи во время одной из двойных смен отца и высадил у дома на Северном берегу, пообещав вернуться через несколько дней с билетами на самолет. Он посчитал, что лучше немного подождать на случай, если мой отец первым делом бросится проверять аэропорт. Мы всю дорогу лежали на заднем сиденье, и я услышала, как ты тихо плачешь.

Ты думаешь о тех днях со мной, мама? Две спальни, но мы спали, обнявшись, в большой комнате под темным одеялом с яркими белыми цветами на двуспальной кровати с накрахмаленной белой юбкой-подзором. Каждый вечер мы заглядывали под нее, убеждаясь, что отец не спрятался там. Открывали все шкафы, заглядывали в душ, даже в те места, куда, как мы точно знали, он не поместится, но все равно не могли не проверить.

Мы привезли с собой достаточно продуктов на неделю, поэтому нам не нужно было никуда выходить. Все это время ты почти не ела, разве что, проплывая мимо коробки с сухими хлопьями, съедала на ходу горсточку каждые пару часов.

– Его товарищи по работе могли следить за нами. Он всегда говорил: «Не пытайся прятаться от меня, Альма, у меня везде глаза и уши», – сказала ты, когда я предложила прогуляться до пляжа. И сказала еще раз позже, когда я предложила поступить как Джулия Робертс в нашем любимом фильме, когда она наконец сбегает от мужа и тут же отрезает волосы, меняя внешность.

– Тогда мы могли бы делать все, что захотим. – Я с нетерпением ждала начала новой жизни.

– Твой отец все равно нашел бы нас, – возразила ты. Я видела, что ты совершенно не готова к следующей части плана, к тому, что произойдет дальше, и подумала: ладно, дам тебе немного времени в этом милом доме, если тебе так легче. Не всё сразу.

Мы смотрели мыльные оперы и фильмы, и ты плакала о том, как сильно мы будем скучать по Кристине и Селин и как ты хотела бы забрать их с собой. Я не видела смысла плакать по ним. Они долгие годы были рядом. И разве не замечательно, что они помогли нам, согласились отвлечь моего отца и сказать, что мы улетели на Мауи, на случай если он начнет расспрашивать соседей, где мы?

– Мы можем увидеть их снова, – сказала я, – как только все уляжется. Не отвлекайся от главного.

Ты бросила на меня загнанный взгляд.

– Раньше я называла твоего папу «мой милый». А когда писала ему записку, целовала ее.

– Ты хочешь, чтобы я любила его так же, как ты, – буркнула я.

– Были и хорошие времена. Обещай мне, что будешь помнить.

– Ладно, – согласилась я, думая обо всех тех хороших временах. Для меня они мало что значили, но для тебя значили всё.

– Я подвела тебя, – сказала ты. – Подвела свою дочь. Думаю, часть меня всегда знала, что так и будет.

Я ничего не ответила. Хотела, чтобы ты прочувствовала свою вину, чтобы она тебя мотивировала. И снова ошиблась в расчетах.

В те дни в доме на Северном берегу ты оставалась трезвой. Перестала втягивать голову в плечи, распрямилась, даже стала выше ростом. Мы сидели снаружи на солнышке, ты позволяла мне пить кофе, и я чувствовала себя совершенно взрослой. Мы были вместе. Долгое время проблема заключалась в том, что я была ребенком, но теперь ты могла на меня положиться. Теперь я действительно могла помочь. С этого момента, если бы нам удалось сесть в самолет до того, как отец нас найдет, все стало бы по-настоящему. Твой друг из АА сказал, что попросил участников своей домашней группы сделать пожертвование на наше дело, и собрал достаточно, чтобы мы смогли улететь в Нью-Йорк. Я ничего не знала о Нью-Йорке. Казалось, это какой-то другой мир, и, по правде говоря, так оно и было.

– Твой отец возненавидел бы Нью-Йорк, – говорила ты много раз за те дни. – Он ненавидит толпы. Ненавидит плохую погоду. Даже если бы он подозревал, что мы сбежали туда, он никогда за нами не поехал бы. Поверь, он любит свою островную жизнь. Скоро у него появится симпатичная гавайская подружка, попомни мои слова.

– Надеюсь, у него никогда не будет другой подруги.

– Ха! – отозвалась ты. – Этот мужчина способен притянуть любую женщину, которую захочет, и он это знает. В том-то и беда. Он едва ли будет скучать по мне, когда я его брошу.

У тебя словно отсутствовала долгосрочная память о том, почему мы сбежали. Нам просто нужно было сесть в самолет.

Но я знаю, каково видеть свою мечту сбывающейся: твой друг приехал, как и обещал, передав нам два билета в один конец в город, который называл «Большим Яблоком», и сказал, что мы улетаем завтра ночью. Он заберет нас в сумерках, чтобы отвезти в аэропорт. Я обняла его, этого мужчину, который старался не ради личной выгоды, а только чтобы помочь. Он привез с собой книжку для выбора имени ребенку и велел нам начинать искать, потому что, как только приземлимся, мы больше не должны называть себя настоящими именами. Хорошо бы сразу попытаться найти работу, которая не требует слишком долгого оформления документов, зарегистрировать наш номер телефона на имя арендодателя, дать себе шанс. Он сказал, что видел истории побегов по телевизору и для начала важно затаиться.

– Ты слушаешь? – спросила я. Ты с грустным видом потрогала билеты, а я была счастлива. Еще успеется поскучать по отцу. На самом деле мне не терпелось начать по нему скучать.

– Слушай, – сказал мне мужчина, пристально оглядывая окна и двери. Он не был взволнован, как я сначала подумала: он был напуган. – Позаботься о своей матери, хорошо, кейки? – Было мило с его стороны назвать меня малышкой, и я смаковала гавайское обращение, зная, что слышу его в последний раз, перед тем как покинуть острова.

На следующее утро я встала раньше тебя, слишком взволнованная, чтобы спать, – мы уедем той же ночью! – и устроилась на кухне в старой рубашке отца с изображением трактора. На улице было еще темновато, пока я завтракала хлопьями. Я могла видеть свое отражение в высоком раздвижном окне: девушка, почти женщина, которая собирается уехать в Нью-Йорк-Сити. Представь то чувство, дорогая родительница. Открывающиеся возможности. Мы с тобой. Вместе. Я доела хлопья и прибрала за собой. Сегодня мы сделаем уборку в доме, соберем вещи, подготовимся. А потом полетим через океан, через все Соединенные Штаты. В доме было тихо. Птицы шумели снаружи в баньяновой роще, окружающей здание. Наше тайное убежище. Я сполоснула тарелку. Посмотрела в окно еще раз. Вот мое лицо. Моя поднятая рука.

Но там была не я.

– Привет, – беззвучно прошептал отец.

Он спокойно стоял снаружи. Мы смотрели друг на друга, как мне показалось, очень долгое время. Ноги у меня внезапно стали мокрыми. Нет. Я побежала к входной двери убедиться, что она заперта, поскользнулась в луже собственной мочи, упала, приложившись затылком о кафельный пол, почувствовала, как по коже головы разливается липкое тепло. Встала, дошла до двери. Конечно, мы ее заперли. Побежала обратно на кухню, чтобы взять телефон – какая же я идиотка, это нужно было сделать в первую очередь. Как он нас нашел? А потом взрыв, окно исчезло, пол вокруг меня оказался усеян битым стеклом. Отец шагнул через отверстие, которое проделал выстрелом из ружья.

– Вот ты где, – сказал он. – А я уж думал, что потерял тебя.

К середине августа благодаря Джейн моя кухня была освоена и организована, пол в ванной блестел даже в тех местах, где я и не надеялась увидеть чистоту, а муж снова стал беззаботен, как прежде, ходил пружинистой походкой и по вечерам гонял по окрестностям на своем лонгборде, как в те дни, когда у нас еще не было детей. Дети снизили накал братско-сестринской вражды и, казалось, стремились больше помогать. Джейн из всего, включая домашние дела, умела сделать веселое развлечение. Она подошла нам идеально. И сама тоже была счастлива. Прямо-таки расцвела. Сегодня она надела один из моих однотонных комплектов для йоги, кожа у нее сияла. Она подняла глаза, когда заметила, что я стою в дверях.

– Мы с господином только что говорили о вас, миледи, – пошутила она.

Муж улыбнулся.

– Джейн сделала сок.

Подруга протянула мне стакан свежего напитка – терпкого и ярко-зеленого.

Я обняла мужа и чмокнула его в щеку. Обвила руку вокруг талии Джейн. Вот он, баланс. Две противоположные, но гармонирующие энергии по обе стороны заземляют и уравновешивают меня.

– О чем вы говорили? – спросила я.

Но тут появилась Нова.

– Так, мама, слушай. Я составила плейлист для своего дня рождения и… – Она продолжила излагать замысловатый план празднования с вечеринкой у бассейна в стиле коалы/русалки, с пиццей, но еще нужна тележка с мороженым, и чтобы мороженщик раздавал его всем, неограниченное количество рожков для каждого…

Ее день рождения выпадал на те же выходные, что и продуктовая ярмарка, а я пока и пальцем не пошевелила, чтобы подготовиться. Но нельзя испортить торжество. Дни рождения были для дочери очень интенсивным переживанием. Она обожала праздники. Я подхватила Нову на руки, и она обвилась ногами вокруг меня, как делала в раннем детстве. Потом сжала мне щеки и повернула мое лицо к себе:

– Ты слушаешь?

– Да! Я здесь. И всё подготовлю. И Джейн тоже поможет сделать твой день идеальным. И папочка.

Нова скептически скривилась, и ее трудно винить. Раньше я никогда не приняла бы помощи ни от кого.

– Значит, Джейн поможет мне с вечеринкой?

Джейн рассмеялась.

– Конечно. А вообще-то, почему бы нам не спланировать праздник только вдвоем, а потом устроим маме с папой сюрприз.

Они заговорщицки переглянулись.

– Секрет? – уточнила Нова.

– Совершенно верно, – подтвердила Джейн.

– Ну, мне надо работать, – сказал муж. – Я буду у себя, если что-то понадобится. – Он никогда не говорил мне такого, когда я была одна. По правде говоря, он часто запирал дверь кабинета, так что мы даже при необходимости не могли к нему прорваться. Но благодаря Джейн мы могли позволить себе бо́льшую щедрость во всех отношениях.

Она улыбнулась мне:

– А ты сегодня займешься писательством. Дерзай.

В кофейне, сидя перед ноутбуком, я попробовала подобрать нужные слова. Дорогая родительница, ты сама могла бы рассказать историю моего отца. Могла бы объяснить, каким он был и почему ты не сумела его оставить. Ты могла бы объяснить события, которых я не понимала тогда и не понимаю сейчас. Та ночь мелькала в сознании разрозненными фрагментами: твои рыдания, лицо Кристины, когда она оглядела меня. Образы последствий, какими я мысленно рисовала их: тело отца, его кровь, ты стоишь одна в зале суда. Внезапно я почувствовала головокружение и легкость. И поняла, что уже некоторое время не дышу.

Я закрыла ноутбук и уставилась в окно на прекрасный летний день. Пара шла рука об руку, подростки тащились в школу в рюкзаках на низко спущенных лямках, искусный велосипедист с неоново-зеленым ирокезом улыбнулся и поднял руки над головой, словно в молитвенном жесте. Если кто-нибудь из них повернется и посмотрит на меня, что он увидит? Мать, которая прохлаждается в кафе, пока ее дети неизвестно где, беспечная женщина. А вдруг там случилась стрельба из проезжающего автомобиля, взлом, похищение? Как я, родная мать, могла защитить своих детей от чего-либо, если сидела одна в кофейне? Как их защитить, даже будь они у меня на руках? Я не могла контролировать даже собственный разум.

И тебя я тем более не могла контролировать, дорогая родительница. Мне не удалось заставить тебя понять, и это бесило, разрушало, деморализовывало меня. Селин сказала, что ты просто хотела любви, – но я любила тебя. Я понимала тебя и говорила правду. Но ты не просто хотела любви – ты хотела именно его любви. Чтобы он полюбил тебя настолько, что перестал бить. Сумей ты его изменить, ты победила бы. Моей любви никогда не было достаточно, потому что она просто не считалась.

Я вернулась домой, и Джейн приготовила обед для моих детей, которые по-прежнему были целы и невредимы, счастливая и легкая энергия окружала их. Они жадно ели те же самые бутерброды с солнечным маслом и джемом, но теперь реакцией на угощение были два больших пальца вверх. Я пошла в ванную и поплескала себе в лицо холодной водой, попробовала смыть дурную энергию и переключиться. Я была истощена. Каждый раз, заставляя себя размышлять о прежней жизни и снова возвращаясь в настоящее, я чувствовала себя разбитой, как из-за смены часовых поясов.

Я рухнула на диван, и Джейн присоединилась ко мне. Может, стоило больше рассказать ей о том, что происходит. Тащить эту ношу одной было, несомненно, утомительно. Но прежде чем я успела заговорить, она сказала:

– Знаешь, было здорово потусоваться и обустроиться, но, по-моему – и надеюсь, ты чувствуешь то же самое, – время, проведенное вместе, действительно доказало, что можно переходить к выполнению дальнейшей части наших планов.

Я посмотрела на детей, которые доедали сэндвичи. Если они унюхают, что у взрослых должен состояться важный разговор, они выкатят целый список манипулятивных требований.

– Пойдите-ка поиграйте немного во дворе, – предложила я. – Там есть цветные мелки. Нарисуйте мне картинку. Сюрприз. Кто первым дотуда добежит? – Это сработало. Дети выскочили из кухни, препираясь, кто из них победит.

– Извини, – сказала я Джейн, – что ты говорила?

Ее лицо прояснилось, казалось, она немного нервничает. У меня возникло ощущение, что Джейн заранее отрепетировала свою дальнейшую речь.

– Пора обсудить логистику. Набросать общую временную шкалу.

– Насчет чего?

Она хрустнула костяшками пальцев.

– Если ты сейчас забеременеешь, то ребенок родится когда, в мае? Меня устраивает. Честно говоря, мне все равно когда.

На меня тут же обрушилось воспоминание о гематоме размером с лимон на стенке влагалища, оставшейся после стремительного и яростного спуска Ларка по родовому каналу. Никто из врачей не замечал здоровенную шишку в течение нескольких недель. Ее пришлось вскрывать хирургическим путем. Каждые роды были чудесным избавлением, когда удавалось всего на миллиметр разойтись на трассе со смертью, хотя я знала, что у меня процесс проходил относительно хорошо. Каждый день я чувствовала облегчение, что сделала это, произвела на свет детей, и теперь, слава богу, все позади.

– Ты имела в виду, когда ты забеременеешь, – поправила я. – О боже, ты напугала меня на секунду своим странным заявлением.

– Я не могу забеременеть, – возразила она. – Я же тебе говорила. У меня был незащищенный секс в течение многих лет, и ничего. Овуляция у меня случается когда придется, если вообще случается. Клов, ты обещала, что выносишь моего ребенка.

И снова это чувство, которое я испытывала все лето: чувство, что я держу в руке апельсин, а меня настойчиво уверяют, будто это яблоко.

– Ну, если ты говоришь про тот вечер у Майка, то я была наполовину в астрале.

Ее энтузиазм угас. Джейн вытерла лоб тыльной стороной ладони, отчего у линии роста волос встал дыбом темный пушок. Не рыжий. Я присмотрелась, вспомнила замечание Новы о парике на полке в ванной. Почему Джейн не хочет быть со мной откровенной даже в таких мелочах?

– Ты пообещала сделать всё, чтобы помочь мне стать матерью.

– Конечно. Родить ребенка, которого ты сама выносишь. Или, если решишь воспользоваться услугами суррогатной матери, я, конечно, тоже тебя поддержу. Или если захочешь усыновить малыша. Но я просто не могу быть суррогатной матерью. Этот период в моей жизни закончился.

– Говорит женщина, которая забеременела так легко, что заранее выбрала для своих детей астрологические знаки.

– Зачем я тебе? Я развалина. Посмотри, что со мной творится от одного отказа от грудного вскармливания. Бо́льшую часть времени я чувствую, что окончательно сошла с ума. И эта история с моей мамой… Джейн.

– На вечеринке у Майка ты обещала помочь. Кажется, ты порядком задолжала миру и тебе есть что отдавать. Да и комбуча не была такой уж крепкой.

– Я обеспечиваю тебе место для проживания, полный доступ к моему шкафу и холодильнику и всему остальному, что может тебе понадобиться.

– Я тут не нахлебничаю, я работаю. Или ты не рассматриваешь время, проведенное с детьми, и работу по дому как труд?

– Я ценю твой труд, Джейн. Прости. Просто не понимаю, откуда взялась эта претензия. Мне жаль, что у нас возникло недопонимание. Но я не собираюсь вынашивать для тебя ребенка. И кстати, кто вообще будет отцом?

– В идеале я бы использовала твои яйцеклетки и сперму твоего мужа. И тогда я растила бы ребенка как своего, а мы продолжали бы по-родственному поддерживать друг друга. Ты утверждала, что именно этого и хочешь.

– То есть ты рассчитываешь, что я рожу еще одного ребенка и отдам его тебе? Ты буквально так и сказала. Я правильно тебя поняла?

– Этот ребенок будет моим.

– Джейн…

– Ты любишь рассказывать, что женщины на протяжении столетий помогали другим женщинам рожать и растить детей. Разве не ты мечтала создать счастливую маленькую коммуну? Или на самом деле тебе только и нужно было, чтобы я взяла на себя всю тяжелую работу по воспитанию детей, пока ты пишешь своей бедной матери длинные письма о том, почему не хочешь ей помочь?

– Удар ниже пояса.

Она вытерла слезы, размазывая тональный крем, под которым показалась пятнистая розовая кожа. Наличие парика сейчас стало очевидным, потому что он слегка съехал набок.

– Почему ты не сказала мне, что носишь парик? – спросила я.

Она слегка коснулась макушки.

– Волосы выглядят для тебя недостаточно натурально?

– Да я не осуждаю, просто странно, что ты ни разу не упомянула об этом. Мы так много друг другу рассказали.

– Мы ничего друг другу не рассказали, Клов.

В воздухе потянуло опасностью. Но Джейн не представляет опасности. Джейн читает ауру, разбирается в разновидностях аметиста и планирует подарить Нове на день рождения стаканчик из камня по году рождения из магазина эзотерики.

– Я не могу родить тебе ребенка, – тихо сказала я. – Ты должна понимать. Тогда на вечеринке я поддалась влиянию момента. Вероятно, ненароком ввела тебя в заблуждение. Но мне очень хочется, чтобы у нас все получилось. У нас уже получается.

Джейн замерла на мгновение. Посмотрела мне в глаза. Я не могла прочесть, что у нее на уме. Так и подмывало разорвать контакт наших глаз, но я сдержалась, напряженно пытаясь разглядеть настоящий цвет радужек Джейн.

– Что произойдет, когда твой муж узнает правду о тебе? – произнесла она. – Как ты думаешь, он по-прежнему будет любить тебя, когда поймет, что совершенно тебя не знает?

Она хочет меня напугать? У меня нет на это времени, нет времени, чтобы найти другого человека, который мог бы ухаживать за детьми, если Джейн уйдет. Нет времени вкладываться в нового человека, в того, кто никогда не будет понимать меня так, как она. И, если честно, я просто не хотела ее терять. На мгновение, дорогая родительница, я приблизилась к пониманию, как можно оправдывать чужое плохое поведение, лишь бы сохранить отношения. А я-то считала себя выше этого.

– Ты расстроена, но мы справимся, – пробормотала я.

Она выдавила улыбку. Немного встряхнулась.

– Я знала, что так и будет. Знала, что слишком увлекусь, начну забегать вперед. Знаешь, как тяжело, когда жаждешь того, что сделает тебя цельной, подарит безусловную любовь. Становишься слепой ко всему остальному.

– Я хочу помочь всем, чем смогу, – заверила я, – но не так, как ты себе представляла.

– Мне нужно немного подумать, – сказала Джейн, встала, взяла свою сумку и тихонько закрыла за собой входную дверь.

Из окна я проследила, как «небесный шевроле» скользит по нашей тихой улице – изысканная жемчужина среди множества однотипных «субару». И каждый раз, провожая глазами эту машину, я боялась, что больше никогда ее не увижу.

Я пошла на задний двор и увидела детей, играющих с мелками, как было сказано. Легла на бетон, и дочка с сыном обвели мое тело линией, как на месте преступления, пока я снова и снова прокручивала в голове вечеринку Майка, что дезориентировало меня окончательно. Как могли мы сделать настолько разные выводы из нашего разговора? Но мне некогда было задаваться вопросами: детям требовался полдник, потом помощь в строительстве башни из кубиков высотой до потолка. Пролились слезы, когда башня упала, и тут же высохли, когда я быстро построила ее снова. Дети циклически проходили полный спектр человеческих эмоций за считаные минуты, снова и снова. Шли часы, и внутри у сына и дочери начинались и заканчивались целые жизни. Кто-то однажды сказал мне: если не знаешь, чем заняться с детьми, и переиграл уже во все игры, «просто добавь воды». Весьма практичный совет. Мы пошли обратно во двор, и я включила шланг. Мое тело распласталось на траве. Вода лилась на меня потоком, но мне было все равно.

– А что теперь? Что дальше? – визжали дети. Не вставая с лужайки, я дала им задание заполнить мини-бассейн, который муж просто ненавидел, потому что тот портил газон. Мои дети превращались в тюленей, русалок, акул, о боже, кем они только не становились. Я попыталась обрести глубокую внутреннюю тишину (тишины снаружи ждать не приходилось) и вспомнить точно, каким тоном Джейн размышляла вслух о том, что подумает мой муж, если узнает правду.

И тогда разум дал мне подсказку: тебе нужно найти компромат на нее. Чтобы уравновесить ситуацию.

Я как раз входила в эту темную область души, когда села и увидела пчелу у себя на бедре. В отличие от мужа, неженкой я не была, поэтому инстинктивно прихлопнула насекомое, которое тут же меня ужалило. В тот самый момент, когда мозг зарегистрировал боль, я услышала, как мотор «шевроле» ревет на улице и шины визжат от резкого торможения. Укус подождет. Укус ничего не значит. Боль – лишь состояние ума, взбаламученного Джейн. Я побежала к переднему крыльцу, чтобы встретить ее. Все степени защиты мигом слетели.

– Умоляю, – пролепетала я и почувствовала, как колени ударяются о бетон подъездной дорожки, а руки складываются в молитвенном жесте, – пожалуйста, не говори ему.

Она подобралась при виде меня.

– Я ношу парик, потому что собственные волосы напоминают мне о матери, – сказала Джейн. Было видно, что она плакала. Лицо казалось обнаженным без косметики. Парик все еще стоило поправить.

– Прости, – сказала я.

– За что? За придирки к моим волосам или за то, что не хочешь выносить мне ребенка?

Голоса детей приближались. Я встала как раз в тот момент, когда дочка с сыном показались из-за дома и побежали к Джейн.

– О боже мой, инопланетяне! – закричала она. – О нет! Они меня поймали! – Потом наклонилась и обняла детей. Ларк спрятал милое личико в локонах парика, но глаза Новы были устремлены на меня. Она чувствовала подвох. Меня бесило, что я оказываю на нее такое глубокое воздействие. Но чему удивляться: я ведь ее мать.

– Как насчет телевизора? – спросила я их. – Посмотрим одну серию, а потом будем ужинать. – Они побежали в подвал смотреть свою любимую детскую передачу, что теперь стало не столько редким удовольствием, сколько неотъемлемой частью нашей повседневной жизни.

Мы с Джейн снова остались одни. Если кто-то из соседей посмотрел бы в окно, мы, наверное, выглядели бы как сестры, которые приобрели многолетнюю привычку выяснять отношения на ровном месте в ежедневном споре на тему того, приготовить лосося или курицу, и кто будет делать заправку для салата, и кто опять забыл купить лук-шалот.

– Мне казалось, материнство перезагрузит меня, – сказала я. – Сотрет прошлое. Но вышло наоборот, Джейн. Словно скоростное шоссе назад во времени: смотришь на своих детей и видишь себя. Вот ты, например, даже не можешь видеть собственные волосы, потому что они напоминают тебе о матери. А представь, если бы тебе целыми днями пришлось смотреть в ее глаза.

– Но если это будет твой ребенок, мне не придется пялиться в глаза своей матери. Я буду смотреть в твои.

После ее слов я почувствовала себя по-настоящему любимой. Любовь другой женщины бесценна. И все же я не могла дать ей желаемого.

– Ты так или иначе будешь вспоминать собственное детство, день за днем, каждую подробность. Неустанно.

– У меня все будет по-другому. – Вот она, причина, по которой люди до сих пор существуют.

– Возможно. Но кроме того, есть вполне реальная вероятность, что матка у меня просто вывалится на пол, если я рожу еще одного ребенка. Я физически не выдержу следующие роды.

Она вздохнула.

– Пойми, ты прикрываешься болезнями, надеясь забыть, что твоя мама сидит в тюрьме и умоляет о помощи, а ты застыла столбом и ничего не делаешь. Кто-то должен был это сказать.

Мы сидели на ступеньках крыльца. Огромная печаль исходила от Джейн. Она посмотрела на дом, на цветочные ящики снаружи окон.

– Ты справилась, – сказала она. – Получила все, чего хотела.

Чего я хотела…

Я хотела иметь все то, что сейчас даю своим детям.

Но у нас были только квартиры со сломанными дверями, дыры в стенах, рабочие ботинки, выставленные в ряд в коридоре. Ружья в шкафах, разномастные тарелки из остатков сервизов и пластиковые вилки, грязные окна с липкими следами от скотча после урагана Иники. Заплесневелые старые ковры и колючая мебель. Eau de cigarette[14]. Прокуренное детство. Страх в воздухе, в наших легких, в нашей крови.

Я говорю это не для того, чтобы пристыдить тебя, родительница. А для того, чтобы ты знала: теперь, будучи матерью, я наконец понимаю, сколько всего отнял у тебя мой отец.

Но у нас был океан, был даже в самые худшие годы.

И когда наши тела находились рядом с его простором, твоя рука в моей, пока мы бежали по песку среди загорающих на пляже людей – мы могли быть этими людьми. Это у нас был ключ от номера и полотенце с логотипом курорта, это мы могли зайти в розовый отель и заказать розовые блинчики в толпе других туристов, и пить сок гуавы, и быть кем угодно; одно и то же солнце отражалось в глазах у всех, солнце, которое превращало нас в обычных людей. Целый день мы были блаженно свободны на этом пляже, и я спрашивала себя, почему, когда солнце садилось, ты все равно собирала вещи и отводила нас обратно к нему.

Я взяла Джейн за руку.

– Я получила то, чего хотела?

– Вот видишь, – мрачно сказала она. – Ты даже не понимаешь.

На следующий вечер я заглянула в комнату Новы, где дочка расставила на полу миски с водой и хлопьями и была занята тем, что рассаживала перед ними свои плюшевые игрушки. Ларк поумнел и больше не хотел изображать щенка. На Нове была ночная рубашка, подарок Тутси: блестящая синтетическая штука, источающая химический запах.

Неважно. Пусть носит.

– Эй, хочешь, я тебе почитаю?

Девочка подняла глаза, вздрогнув от внезапного вторжения в ее внутренний мир. Она была совсем маленькой, но временами казалась почти старой. Прошло несколько недель с тех пор, как я в последний раз укладывала ее спать, до Тутси, до Джейн, и было почти неловко находиться с дочерью наедине. Из ее маленькой колонки звучал Бетховен. Я представила, как мы вместе обедаем, Нова уже взрослая. Вот бы рассказать ей всё. Но я не решилась бы, прикусила язык. Вспомнила бы, что заплатила высокую цену, лишь бы не передавать дальше травму, кочующую в нашем роду от поколения к поколению. И однако я все больше и больше подозревала, что подошла к делу неправильно. Возможно – и даже скорее всего, – ложь, которой я пичкала дочку, чтобы уберечь, лишь создала новую, комплексную, состоящую из многих частей проблему для всех нас. «Единственный выход – сквозь», – любила говорить Джейн. Но разве нет смысла рыть туннель в противоположном направлении?

– Конечно, – просияла дочь, – только сначала я хочу тебе кое-что показать.

Она провела экскурсию по своей комнате, показав все домики, которые сделала для своих зверюшек: больница для тех, кто выскочил на дорогу под колеса машины, отдельное крыло, где разбирались со случаями удушья, и архив потерянных щенков, если малышей похитили. Отлично, она страдает той же паранойей, что и я. Но затем Нова показала мне продуктовый магазин – конечно, он назывался «Дары земли», – где продавались корм для собак и смузи. Она даже написала объявление «Растения обладают силой!».

– Мне очень нравится, – заверила я и присела, чтобы оказаться с Новой лицом к лицу. – Солнышко, я знаю, что в последнее время была сама не своя. Прости меня.

Она расчесывала гриву лошади с кривой мордой.

– Ты знала, что у коров четыре желудка?

– Круто, – отозвалась я. – Нет, не знала.

– Представь, сколько пробиотиков им приходится принимать, – сказала она. И мы обе нервно хихикнули, а потом расхохотались во весь голос. Смех успокаивал: мой смех говорил дочери, что я стараюсь изо всех сил, а ее смех заверял, что она меня видит и хорошо выучила за свои семь лет и что всегда может указать на меня и заявить с уверенностью: «Это моя мама». И не нужны никакие рассказы о прошлом. Я принадлежала Нове, а она – мне.

Я не могу показать ее тебе, дорогая родительница, но могу вот так рассказывать о своей дочери. И снова умоляю: пожалуйста, не отнимай этого у меня.

Позже в ту ночь, когда небо стало ясным и темным, дети наконец-то уснули, а муж читал роман, который я советовала ему уже несколько лет, мы с Джейн поехали на обязательную для всех работников универсама «кладбищенскую» смену. Я испытывала легкий трепет – моя первая ночная смена в «Дарах»! – но Джейн бесилась:

– Так и знала, что начальники начнут совать меня в говенные смены, как только я перестану с ними трахаться.

Но я не могла не чувствовать волнения перед предстоящей физической работой – разгрузкой поддонов, расстановкой товаров на полках, уборкой и обновлением магазина: наступил сезон барбекю, и Стивен твердил, что каждая, даже самая маленькая деталь должна кричать посетителям: «Жарьте, ублюдки!»

– Наоборот, здорово, – заявила я подруге, убирая наши сумки в шкафчики. Сандра кивнула в знак приветствия, прежде чем ответить на звонок по рации, и оставила нас в раздевалке одних. – Теперь никто не сможет сказать: «К ним особое отношение, они никогда не работают, бла-бла-бла».

– Почему ты настаиваешь, чтобы мы вообще работали? Мы уже фактически собрали собственную полноценную аптеку для натурального оздоровления. Сколько запасной хлореллы тебе нужно?

– Мне нужны деньги, – пояснила я, и Джейн фыркнула. Она не верила мне, хотя я неоднократно пыталась описать свою проблему с расходами на компульсивные покупки. – И мне нравится эта работа.

– Я бы лучше пошла на женский лунный круг, как мы наврали твоему бедному мужу, чем как зомби раскладывать продукты до двух ночи.

– Уедем пораньше, – пообещала я, твердо намереваясь остаться до конца, как примерная стажерка.

Муж нежно обнял меня перед уходом.

– Кажется, тебе намного лучше, Клови.

Он не ошибался. Я не заказывала одежду. Прекратила покупать добавки и начала зарабатывать в магазине, пусть и небольшие деньги, но хоть что-то. Я выплатила почти две тысячи долларов тайного долга. Проблема теперь состояла в том, что Джейн никак не могла заткнуться и перестать говорить о тебе, дорогая родительница, воображая твою жизнь.

– Тюрьма – это, наверное, сущий ад, – размышляла она, завязывая халат. – Сидеть за решеткой, зная, что ты невиновна, пока твоя дочь наслаждается свободой, не думая о тебе. Тут и вправду можно чокнуться.

– По-моему, ты принимаешь ее судьбу слишком близко к сердцу, Джейн. Я начинаю беспокоиться, что загнала тебя в стресс. Попробуй просто забыть о моей матери. – Я протянула ей банку пастилок «Скорая помощь».

Она открутила крышку, закинула пару пастилок в рот и вернула мне банку.

– Я забочусь о женщинах. Мне не все равно, что с ними случится, знаешь ли. А тебе разве нет? Это же твоя мама.

– Ты не представляешь себе, как мы жили. Честно говоря, ты начинаешь меня раздражать.

– О, ну да, ты все время расстроена, заблокирована, убеждена, что у тебя проблемы – физические, умственные, духовные. Ты хочешь, чтобы я служила тебе зеркалом, вела по пути восхождения, и вот я здесь и говорю тебе: вот что тебя блокирует, вот в чем причина. Ни ты, ни твоя мать никогда не будете свободны, пока ты не совершишь правильный поступок.

– Такое ощущение, что ты на ее стороне.

– Нет никаких сторон. Есть только правда.

– Ладно, Рам Дасс[15], признавайся, сколько особого хлеба ты съела сегодня? – Джейн пекла «целебный хлеб», добавляя в муку кучу порошка элеутерококка и астрагала, а вдобавок намазывала бутерброды настоянным на ашваганде топленым маслом гхи. – Может, правильное действие – вовсе не то, которое кажется тебе таковым, и тем не менее оно все равно правильное.

Джейн вскинула руки вверх.

– Я просто не вижу, чтобы в данном конкретном случае справедливость восторжествовала.

– И как, по-твоему, выглядело бы правосудие? Мой отец умер. Он никогда не сел бы в тюрьму. Конец истории. Но когда из судебного процесса раздуют сенсацию… Прости, если я не хочу, чтобы мою жизнь разнесло в клочья информационной бомбой на очень высоком уровне публичности.

– Но в том-то и суть, Клов. Тебе не нужна нынешняя версия твоей жизни. Иначе ты никогда не пригласила бы меня жить с тобой. Не сбежала бы из семьи, чтобы работать на секретной работе. Настоящие друзья понимают, когда друг нуждается в помощи, вот я и говорю по-честному: у тебя что-то вроде ментального запора.

– Да с чего ты взяла? Я делаю все, чтобы сохранить нынешнюю версию своей жизни. Она просто прекрасна. Я проворачиваю тяжелую работу, даже если ты ее не осознаешь. Я приняла меры. У меня есть план.

– Ах да, твой бывший! Ты с ним увидишься, и это волшебным образом прояснит твой разум.

– Речь о том, чтобы разобраться кое в чем, в первую очередь для себя. Мне нужна полная информация. А времени осталось мало.

Было мучительно признавать вслух голую правду, что ты отклонила мою просьбу и, вероятно, никакие дальнейшие уговоры в виде писем на тебя не подействуют, да и феминистка-адвокат этого не допустит.

Я подумала о тех временах, когда напивалась с Мясником, когда прошлое было ближе. Иногда казалось, что воспоминания вот-вот вернутся, но затем картинка снова становилась размытой.

– Он не расскажет тебе ничего нового, ты и так все знаешь.

Она слишком напирала, высказывала слишком много допущений. Не так я представляла ее поддержку.

– Джейн, без обид, но ты просто не понимаешь.

– У тебя есть тайна. Я не могу тебя прочитать, как ни стараюсь. Когда мы впервые встретились, я думала, что смогу, но теперь вижу, что нет.

– Ты и сама не слишком прозрачна, – парировала я. – Может, ты тоже многое скрываешь. Или находишься в бегах.

– Что ты хочешь этим сказать?

Я представила ее старика, его тонкокожую руку, скользящую вверх по бедру. Может, Джейн отравила его, устав наконец от соглашения, которое требовало от нее повиновения, подчинения. Может, даже начала чувствовать, что он ее насилует.

– Напомни мне, как умер твой старый друг?

Она захлопнула дверцу шкафчика и повернулась ко мне:

– Как по-твоему, Клов, я способна на убийство?

– Если бы ты его убила, – протянула я, – я бы догадалась.

Она не отводила взгляд. Эти электрически-голубые линзы.

– Если бы я убила его, стала бы я ездить в машине, которую он купил?

– Ты сказала, он заплатил наличными. – Она такого не говорила, но я надеялась проверить, правда ли это.

Джейн не возразила. На груди у нее выступили красные пятна. Она прижала к ним ладонь и заявила:

– Ты метишь совершенно не в ту цель.

– Ты так сосредоточена на моих секретах, потому что у тебя самой есть секреты.

– Вот что я вижу, – сказала она. – Ты не боишься попасть в новости. Ты даже не боишься, что муж узнает о твоей многолетней лжи. Тут что-то другое.

Джейн была неправа. Абсолютно неправа. Она ничего не поняла, как не смог понять и Мясник.

– Тогда скажи мне.

Она открыла дверь комнаты отдыха, за которой сияло безопасное пространство продуктового магазина, остановилась и снова повернулась ко мне:

– Ты боишься оказаться с ней лицом к лицу. Ты боишься своей матери.

Джейн избегала меня на протяжении всей смены, и работа превратилась в повинность, никакого волшебства, под конец кости у меня ныли, несмотря на проглоченные капсулы куркумина. Джейн после смены пошла к Майку, ссылаясь на возможную овуляцию. «Шатавари действует», – сказала она в качестве объяснения того, почему собирается переспать с мужчиной, у которого на прикроватном столике стоит коллекция фигурок из «Звездных войн». Я ехала домой одна, наводненная образами тебя, моментами любви, которые тоже по-своему было тяжело переварить: ты обнимаешь меня, чувство невесомости. Тоска, которую вызывали воспоминания, достигла опасной степени интенсивности. Джейн права? Я боюсь тебя? Или я боюсь себя рядом с тобой – той себя, которой становилась в твоем присутствии?

Входя домой, я стряхнула навязчивые образы, вернее, попыталась стряхнуть. Даже в столь поздний час я чувствовала, как изменилась атмосфера в доме без Джейн. Ларк, который обычно спокойно спал в своей постели, внезапно пришел и завалился рядом со мной, начав ночной танец перемещений с места на место. Муж ушел на диван, я переползла на его сторону кровати, Ларк полностью растянулся на моей половине, угнездив маленькие ножки у меня на пояснице. Меня утянуло в мысленный ландшафт полукошмаров-полуяви о воде и руках отца, затем наступило чистое бодрствование. Однажды ты принесла домой видеокассету с записью упражнений Ричарда Симмонса[16], которые мы выполняли, пока отец был на работе. Пришло время стать сильными, сказала ты. Мы занимались аэробикой каждый день в течение нескольких недель, и я ощутила надежду, почувствовала, что наша энергия согласуется и движется к чему-то новому. Я следила за твоими движениями, смотрела на твою улыбку, на твое тело, которое на самом деле было довольно сильным. Но у отца ушло не слишком много времени, чтобы обнаружить и уничтожить запись. Чтобы приревновать тебя к Ричарду Симмонсу.

Я приготовила завтрак, который оказался не таким вкусным, как у Джейн, – о чем меня незамедлительно известили, – и изложила наши планы на сегодняшний день для Новы и Ларка. Планы, которые, судя по выражению лиц детей, невероятно их разочаровали: еда, уборка, если успеем – медитация благодарности, обед, приготовление полезных замороженных смузи-десертов на палочке (к которым дети, скорее всего, не притронутся, поскольку их сделала не Джейн). И если все пройдет хорошо, то мы, возможно, сходим в бассейн в общественном центре.

Но едва я произнесла слово «бассейн», нервная система объявила забастовку: никогда, ни при каких обстоятельствах, никаких бассейнов. Там я встречу других знакомых мам, которые начнут интересоваться, вылупилась ли я уже из куколки, стала ли прекрасной бабочкой, или, что еще хуже, вообще не зададут никаких вопросов, но насмерть заболтают меня бессодержательным щебетом. Ни потенциала, ни любопытства, ни открытий, ни углубления в себя. Однако я отлично понимала, почему мамам так важно разбирать каждое правило и каждый пункт процесса записи на любую детскую активность, – например, занятия по плаванию, места на которые разлетались за тридцать секунд, – по косточкам; нужно было одновременно открыть несколько вкладок в браузере, а еще лучше, подстраховаться и сделать это сразу на нескольких устройствах. Запись в любой кружок, в любую группу представляла собой запутанный лабиринт из ссылок, несомненно созданный приверженцами патриархата, чтобы направить энергию и таланты женщин в неверном направлении. Но я уже не смогла бы вернуться к подобной псевдокоммуникации после общения с Джейн.

– Знаете что? – сказала я детям, делая вид, что тыкаю пальцем в экран телефона. – Бассейн сегодня закрыт. Странно! Ну ладно, займемся другими делами.

– Правда? – спросил мой муж, не врубившись. – Кто-то покакал в воду? Дезинфекция обычно не занимает много времени.

– Врунья! – крикнула Нова, хватая мой телефон и в процессе стукнув меня головой в челюсть.

Вместилище ярости – не ограниченный резервуар, а бездонный колодец, питающийся грунтовыми водами. Он никогда не пересыхает, а временами уровень ярости поднимается до краев. Представляю, каким разочарованием стала бы эта правда для моего отца, который, вероятно, надеялся, что, если выплеснуть ярость сполна, избить тебя в полную силу, не сдерживаясь, то в конце концов удастся излить ее всю до последней капли. Я сделала глубокий вдох. Иногда казалось, что в этом единственное различие между мной и отцом: моя способность сделать глубокий вдох.

Но тут в дверь вошла Джейн, такая же сияющая, как в тот день, когда я врезалась в ее машину. Я не смогла сделать вид, что мне все равно; не могла скрыть облегчение от ее возвращения.

– А ты устаешь от того, что люди вечно пялятся на тебя, поскольку ты потрясающая красотка? – спросила я подругу.

Дети заключили ее в объятия.

– Хм, – сказала она, игриво встряхнув волосами, – нет, не устаю. – Я готова была забыть напряжение прошлой ночи в обмен на легкость, которую ее присутствие внесет в наш день. – По-моему, – медленно протянула Джейн, ставя на пол сумку и подмигнув моему мужу, – нам следует сесть в машину и поехать на пляж!

Моя улыбка увяла. Спонтанность – это для других матерей, которым не нужно просчитывать, насколько извилиста дорога и что будет, если руки соскользнут с руля или ноги перепутают педали газа и тормоза. А вдруг Джейн все-таки убила своего папика и мы окажемся запертыми в одной в машине с шантажисткой и убийцей?

Джейн посмотрела на меня, ожидая подтверждения насчет пляжа, но дети уже приняли решение. Нова и Ларк побежали наверх за купальником и шортами, а муж направился в гараж начинать рабочий день.

Джейн улыбнулась мне.

– Я точно знаю, о чем ты сейчас думаешь, – заявила она, когда дверь за ним защелкнулась.

– Это вряд ли.

– Я не убивала того человека, Клов. Я же вижу, что ты на этом зациклилась.

– Ну что тут скажешь: мой разум – как прогулка в опасном районе.

Она засмеялась. Я тоже. Мы обе расслабились. При свете дня на кухне размолвка действительно казалась глупой.

– Но если бы я это сделала, – сказала она, становясь серьезной и разглаживая складки на своем винтажном топике, – я устроила бы так, чтобы он немного помучился. Не понимаю убийства без причинения страданий.

– Не уверена, что вообще понимаю убийство.

– Но твоя мать убила твоего отца. В смысле, за это время ты могла бы выработать какую-то философию.

– Это была самооборона, – автоматически поправила я. – Я не считаю ее действия убийством.

– Значит, ты согласна, что мать невиновна?

– Вижу, в детстве ты была несносным ребенком, задававшим множество вопросов.

– На самом деле нет, – возразила она, следуя за детьми на улицу в машину.

Я сложила в сумку снеки, купальники для себя и Джейн, солнцезащитный крем и шляпы. Заскочила в кабинет мужа, чтобы попрощаться. Он прилежно печатал, на заднем плане тихонько звучал Боб Марли. Муж любил пошутить, что, будь у него в жизни реальный выбор, он жил бы на пляже, владел пиццерией, носил тай-дай-футболки и отрастил волосы. Пока он за мной ухаживал, я не узнала эту часть его личности, слишком сосредоточившись на том, не таит ли он в себе неукротимую ярость. Но, может, ему и следовало работать в пиццерии на пляже. Что, если я сбила его с пути, завела в неправильную жизнь и его, и себя?

– Как ты думаешь, когда мы надоедим Джейн? – спросил муж. – На сколько затянется твой роман – три, шесть месяцев? Или Джейн на самом деле твоя спутница жизни и скоро я проснусь одурманенным в другом городе, не помня, как меня зовут?

Я рассмеялась.

– Мне казалось, ты счастлив, что она здесь.

– Конечно, мне приятно. Но я даже не знаю, нужно ли нам столько помощи. Может, когда дети вернутся в школу, она будет помогать, ну, я не знаю, по мере необходимости. Сдается мне, ты действительно в нее влюбилась. Вот бы ты на меня смотрела такими же глазами, как на нее.

– Нормально я на тебя смотрю.

Он улыбнулся стене.

– Нет. Не смотришь.

Его потребности сжались вокруг меня тесным кольцом.

– Когда начнется школа, мы перестроимся. – Перестроимся на лицо твоей жены во всех новостях, когда она сядет в тюрьму за кражу личности мертвой девушки. На самом деле чем больше я понимала, каким может быть будущее, тем яснее видела, что Джейн – лучший подарок, который я могла предложить мужу.

– Я бы хотел поехать с вами, ребята.

– А ты не можешь?

– Нет, надо кое-что сделать. Развлекайтесь. Позвони, когда доедете до места.

– Хорошо. – Я быстро и сухо чмокнула его, но муж притянул меня к себе на колени и поцеловал глубоким влажным поцелуем, умело используя язык.

Я откинулась назад, и мы посмотрели друг другу в глаза.

– Лук, – сказала я, сообщая, какой вкус у его рта, и одно это слово положило конец надеждам на быстрый секс. Мне нечего было предложить мужу в этот момент. Я встала и прижала ладони к своей сдувшейся груди, послав ему извиняющийся взгляд: мол, понимаю, это отстой. Я бы тоже хотела, чтобы не было ни детей в машине, ни грудного вскармливания, только сиськи до появления молока и свободный промежуток времени после обеда, чтобы мы могли перезагрузить тела сексом.

Внутренняя тревога требовала поцеловать его еще раз – на случай, если я погибну в автокатастрофе по дороге на пляж, на случай, если я вижу его в последний раз, если новость разнесется, пока меня не будет, и на мое место ворвешься ты, дорогая родительница. Но я вышла без поцелуя и села в машину.

Дети уже препирались на заднем сиденье. Джейн посмотрела на меня, и я заметила в ней первые признаки материнского истощения.

– Они сегодня… разговорчивы.

– Если я болтала в машине, отец протягивал руку назад и больно щипал меня. Или оставлял без ужина в тот день. Я приучилась молчать. В наши дни с детьми слишком носятся, чтобы они вели себя как следует.

– Моя мать тоже любила щипаться, – сказала она. – Маленькие тайные укусы.

Я повезла нас по дороге к шоссе.

– Просто большие младенцы, маскирующиеся под родителей, устраивают истерики.

– О, поверь, это был всего лишь сливочный сыр на круассане с дерьмом. – Джейн была повернута ко мне всем телом, высвободив руку из-под ремня. Я представила, как буду отбиваться, если она попытается меня задушить. Стоп. Я не стану зацикливаться на тревоге из-за Джейн. Не стану, и всё. Я с радостью продолжу принимать ее помощь. Моей опорой будет новая реальность, где мне хватает поддержки.

– О чем вы там говорите? – спросила Нова сзади.

Джейн наклонилась ко мне:

– Слушай, я немного поговорила с ней о том, что бабушка сейчас в тюрьме. Она ее пожалела.

Я съехала на обочину шоссе. Мимо проносились другие машины. Нова и Ларк наперебой кричали, зачем мы остановились, «о боже, а как же пляж! Мама, поехали на пляж!».

– Во-первых, поправь ремень безопасности, – велела я Джейн. – Во-вторых, что именно ты ей сказала? – Я включила музыку на заднем сиденье.

Она не торопилась, поправляя ремень.

– Видишь ли, я даже не собиралась упоминать о твоей матери, и теперь понимаю, что не следовало этого делать.

– Я же говорила, что никто не знает, – прошипела я. – Только ты.

– Казалось, твоя мать вошла в мое тело и захотела поговорить с внучкой. Передать ей что-то через меня. Куда было деваться, если я – портал?

– Ты должна быть порталом для меня, для моего здравомыслия, а не для моей матери! Что именно ты сказала Нове?

Дети ныли и скулили все громче. Дочка сильно пнула мое сиденье.

– Поехали, – причитала она.

– Да почти ничего. Я сказала, что, наверное, тяжело, когда у тебя есть бабушка, а ты ее совсем не знаешь. И она такая: да. И я сказала, что бабушка очень сильно ее любит, а потом, клянусь богом, она отвлеклась, и мы заговорили о другом. Ничего не случилось.

– Она всё запоминает.

– Да пустяки, поверь мне. Она, наверное, подумала, что я имела в виду Тутси.

– Она не глупая.

– Давай не будем портить хороший день, – предложила Джейн.

– Почему у тебя нет друзей? – прошипела я. – Почему ты все время с нами? Целыми днями.

Она улыбнулась и уставилась на свои руки. Казалось, ей стыдно. Наверное, я зашла слишком далеко. Но потом я поняла, что ей стыдно за меня.

– Потому что. Это моя работа.

О, ну да, как я могла забыть. Я предоставляла ей жилье в качестве платы за уборку, выслушивание моих жалоб, заботу о детях, даже за ее дружбу. Но не за нездоровую фиксацию на восстановлении справедливости, или что там за мультики крутились у нее в голове на тему того, как ты страдаешь в тюрьме.

– Поехали на пляж, – медленно произнесла Джейн. – Думаю, это пойдет тебе на пользу.

Она дала детям овощные палочки «Вегги стикс», и нытье, которое лишало мой мозг способности соображать, прекратилось. Зрение обострилось, зрачки сфокусировались. Я обрела ясность сознания, но при этом чувствовала клиническое нервное истощение, когда снова вырулила на шоссе. В голове пронеслась картина, как лопаются шины и нас выносит на встречную полосу, пока Джейн делает селфи с надутыми губками.

– Скажи мне, что это не для Майка.

Она улыбнулась.

– Ты даже через миллион лет не догадаешься, для кого это.

– Хм… – Я притворилась, что мне интересно, а затем перечислила всех, с кем мы работали.

– Я спала с половиной из этих людей, – признала она, размышляя, – но нет.

– Это надежный мужчина твоего возраста, кто мог бы стать хорошим отцом?

– Сейчас мы общаемся только онлайн. Но мы встречались в реальной жизни до того, как я появилась здесь. Так что пока не знаю.

– Не могу поверить, что ты никогда не говорила мне об этом.

– Папа приедет? – встрепенулся Ларк.

– Нет, милый, – ответила я, а затем прошептала Джейн: – Для кого это селфи?

– Следи за дорогой, хорошо? – отмахнулась она. – В любом случае разговор не для маленьких ушек. Дети в машине, не забыла?

Когда мы прибыли в очаровательный прибрежный городок, я остановилась на парковке с оплатой за целый день, и Джейн выскочила из «субару». Ох уж это упругое тело и гладкая кожа, полная коллагена, естественной влаги и, вероятно, немалого количества ботокса! Никакие витамины не дадут такого эффекта. Я боролась с чувством ревности, что она общается с неизвестным мне человеком из своего прошлого, что, возможно, она уедет к нему в Лос-Анджелес, что время, проведенное с ней, скоро станет лишь кратким эпизодом в книге моей памяти.

Я вытащила Ларка из машины и закинула на бедро.

– Мамочка, ты птица или я птица? – прошептал он мне на ухо.

– Оба.

Он хихикнул.

– Только я.

– Ладно, только ты. Ты чайка?

Глаза у сына были светло-голубые, как когда-то мои. Он цеплялся за меня маленькими ножками и смотрел на побережье Орегона, которое никогда не станет Гавайями. Никогда здесь не будет пальм, и той особой жары, и тропических ливней, которые налетают и заканчиваются в считаные минуты. Тихоокеанское побережье Орегона славилось неуклюжей скалистой красотой, ледяными туманами и пронизывающим ветром. Как-то раз, когда я была здесь, туман так сгустился, что с песчаного берега было не видно воды. Казалось, будто я нахожусь на Луне. Сегодня, однако, погода была ясной, пляж красивым, а море спокойным. Мы прошли мимо магазинов ко входу на пляж, и Нова и Ларк побежали вперед. Не Гавайи, но океан служил лекарством независимо от этого. Я наблюдала, как играют дети, а Джейн закрутила длинные волосы в узел, вбежала в воду и поплыла, гребя руками от груди. Она не мочила голову, держа ее над водой, а ты всегда окуналась целиком. У меня никогда не возникало желания плавать в океане в Орегоне. А если Джейн утонет? Дети начали звать ее, но она заплывала все дальше и дальше. Слишком далеко.

Мой отец тоже всегда заплывал слишком далеко. В день своей смерти он сказал мне: держись за плечи. Это была игра, в которую мы не играли много лет, с тех пор, как я была десятилетней девочкой, только прибывшей на остров. Мы назвали эту игру «личный дельфин». «Давай я буду твоим личным дельфином», – сказал он. Ты тогда едва оправилась от его нападения на Северном берегу. Отец решил, что поездка на пляж снимет напряжение, в котором мы жили. Положит новый старт. Мы знали, что это наш последний хороший день с ним, прежде чем мы расстанемся навсегда.

Высадив выстрелом стекло в раздвижном окне, отец выбил тебе один из коренных зубов и гонял тебя, как мне показалось, часами, прежде чем повел нас в «Джимми» под прицелом ружья, а наши билеты на самолет, разорванные в клочья, остались валяться на полу. Он собирался убить нас всех, так он сказал. Но не хотел делать это «в доме твоего парня». Он вбил себе в голову, что, кто бы ни помогал нам, это твой любовник, в существовании которого он давно был уверен, и наконец-то подозрения подтвердились.

Но, вернувшись в квартиру, мы окунулись в жуткое спокойствие, которое обычно следовало за вспышкой насилия, когда было неясно, сдержит ли отец свое обещание расправы, или возможна отсрочка. Ощущение, что мы могли бы выбрать собственный путь, если бы сделали все правильно, тяготило нас. Тебе нужно было в отделение неотложной помощи, но сначала ты приготовила имитацию лобстера – треску, завернутую в сыр и запеченную, – и мы ели молча, точнее, ты возила еду по тарелке, поскольку не могла открыть рот. Одна сторона лица карикатурно раздулась, а глазное яблоко полностью окрасилось красным. Я снова и снова тянулась пальцами к склеенным запекшейся кровью волосам на затылке. Рана от падения, когда я поскользнулась на плитке, перестала кровоточить еще до того, как мы уехали с Северного берега, но все еще пульсировала. Мой отец закончил есть, похвалил твою готовку и встал, чтобы спокойно осмотреть мою голову. Я почувствовала, как он нежно раздвинул волосы и надавил пальцами вокруг пореза. В армии он прошел начальную подготовку в качестве военного медика. Я услышала, как ты предложила принести аптечку первой помощи, и постаралась забыть о своем теле и сосредоточилась на нашем следующем плане побега.

У нас еще оставались припрятанные деньги. Он не нашел их. Мне хватило ума засунуть купюры внутрь подкладки поясной сумки. На этот раз мы не станем колебаться. Мы поедем прямо в аэропорт. Я больше никогда не позволю отцу залечивать раны, которые он же и нанес.

– Теперь займись ею, – сказала я отцу, когда он закончил латать мою рану. Ты выглядела нехорошо; выглядела так, будто в любой момент свалишься. Отец послушно выполнил мою просьбу.

Так что несколько недель спустя, когда мы снова набрались смелости, отец все еще не знал о нашем новом плане. Теперь мы разыграем карты правильно. Он ничего не заподозрит. Мы взяли с собой на пляж кулер с газировкой и спам-мусуби[17]. Ты читала сонник под соломенной шляпой. Отец надел узкие плавки в европейском стиле. Волосы у него были волнистые, до плеч, густая борода, и я ненавижу избитое описание «искрящиеся глаза», но глаза у него искрились, а задний золотой зуб подмигивал на солнце. Медальон поблескивал в гнезде курчавых волос на груди.

– Я слишком большая для личного дельфина, – возразила я. – Ты не сможешь плыть.

Ты бросила на меня сердитый взгляд: делай, что он говорит.

– Что, не можешь поиграть с отцом? Может, предпочтешь найти нового папочку, вроде…

– Ладно. – Все что угодно, лишь бы он снова не завел песню про твоего «дружка с Северного берега», который теперь стал полноправным персонажем нашей жизни. Я схватила отца за сильные плечи, и он поплыл. Я активно била ногами, чтобы компенсировать свой вес, но он тянул меня с легкостью. Тогда я расслабилась и вытянула ноги. Я буду скучать по этому, когда мы его оставим. Но не очень. Скользя в воде, я представляла, как мы появляемся в аэропорту с деньгами. Кристина дала тебе таблетку для крепкого сна, чтобы подмешать мужу в пиво, если понадобится. Мы ничего не возьмем, исчезнем без следа. Материальные вещи тогда для меня вообще не имели значения.

Я решила, что это мой последний приятный момент с отцом, прежде чем мы начнем новую жизнь. Еще один, финальный заплыв.

– Поверю, когда увижу, – сказала Кристина за день до этого. Но я знала, что она восприняла наш план очень серьезно. Было заметно, что она тоже возлагала на нас надежды.

Но Селин дрогнула, поддавшись сомнениям, которые ты озвучивала на каждом шагу:

– Возможно, Альма права. Возможно, бежать небезопасно. Посмотрите, что происходило после каждой попытки.

Кристина встала, приготовила ложку лекарства.

– Я хорошо себя чувствую! – запротестовала Селин. Она, должно быть, испытывала сильную боль, но хотела быть с нами, бодрствовать и участвовать в беседе. Я тоже этого хотела, поскольку не знала, когда увижу их снова.

– Надо упреждать события, моя драгоценная деточка. Ты и сама знаешь, – сказала ей Кристина. Селин наконец приняла лекарство и вскоре уснула, и больше мы ее не слышали. Я затолкала подальше грусть из-за ее больного тела. Мне очень хотелось представить день, когда она поправится. Я ни разу не видела Селин за порогом их с Кристиной квартиры. Но не могла долго переживать из-за мучений подруги, когда наш побег был так близок.

Мой отец плыл и плыл. Морская соль на коже бодрила и давала ощущение силы. На Северном берегу ошибка заключалась в том, что я позволила тебе отвечать за всё. Мы слишком долго оставались в доме. Твой друг был добр, но неопытен. Теперь я знала достаточно, чтобы самой обо всем позаботиться. Нужно двигаться только вперед, не задерживаясь ни на секунду.

Отец перестал грести. Я открыла глаза. Мы заплыли в тихую часть океана, где не было ни разбивающихся волн, ни пловцов, обладающих хоть каплей здравого смысла. Даже серферов с их досками поблизости не наблюдалось. Мы оказались далеко за пределами зоны купания. Я больше не могла различить тебя в толпе на пляже. Вода теперь казалась темной, словно небо опустилось на нее. Я хорошо плаваю, напомнила я себе. Но мне не доводилось это проверить.

– Давай вернемся, – предложила я весело. Никогда не показывай страха. Я думала об акулах, кружащих внизу. Отец долго восстанавливал дыхание, так долго, что я тоже успела отдышаться. Теперь мы снова поплавем вместе; какое замечательное приключение. Над нами пролетела одинокая чайка. – Посмотри на эту чайку, – сказала я. – Кажется, она заблудилась.

Но отец смотрел только на меня. Его цепочка сверкала в океане. Он набрал в рот воды и выплюнул ее мне в лицо. Потом его взгляд обратился внутрь. Ты называла это моментом доктора Джекила и мистера Хайда, когда маскировка спадала с него.

Я напрягла зрение, чтобы не упустить из виду полоску берега.

– Вы с мамой, наверное, весь день хихикаете над тем, какой я глупец.

С моим сознанием начало твориться что-то странное, оно будто сворачивалось в воронку, сужаясь кругами. Прощайте, небо и вода, прощай, чайка. Я думала о деньгах, которые мы сэкономили: они так и не пригодятся. О моих вещах, которые выбросят. Какую бесполезную жизнь я прожила. Я думала о том, как смеялась Селин над моими шутками, тоненько хихикая, как однажды я пообещала ей, что никогда ее не оставлю, но, еще не договорив до конца, поняла, что вру. Приторная сладость виноградного сока Кристины. И это всё? Вот и всё? Я начала дрожать в идеально теплой воде, ноги онемели и стали чужими. В океане можно было не рассчитывать на общественное вмешательство, оно стремилось к нулю. Я потянулась к отцу, но он отплыл назад.

– Мы любим тебя, – сказала я.

Это всего лишь вода, сказала я себе. Невыносимо глубокая вода с сильным, волнующимся течением, но все равно – это вода, и я могу с ней справиться. Я повернулась к берегу, собираясь плыть без остановки, начала грести руками, но отец схватил меня за ногу и дернул на себя, а затем притопил, утянул под воду. Вот так? Я умру вот так? Он правда собирается меня убить? Какая жалость. Собственный отец.

Я хотела попрощаться с тобой, дорогая родительница. Ты, наверное, начала волноваться, понимая, что мы уже давно должны были вернуться. Он вытащил меня на поверхность возле своего лица, я всхлипнула, жадно глотая воздух.

– Я нашел твою маленькую записную книжку, – сказал он. И снова притопил меня. Это была игра. Пытка водой. Снова выдернул наверх. – Ты записала весь ваш дурацкий план. – А вот это действительно проблема. Зачем я записала весь наш разговор? Зачем пересказала наш план Селин? Но я хотела, чтобы она знала каждую подробность нашей новой жизни и того, какой она будет, чтобы однажды Селин смогла меня найти.

– Это просто сочинение, – сказала я отцу. – Для школы. Просто выдумка.

И вот я опять под водой, его рука давит мне на голову. По твоим словам, когда я только родилась, отец мог уместить мое тельце на одной ладони. Сердце обожгло болью. Может быть, умереть проще.

Но нет. Я вывернулась из-под его руки, вынырнула и плюнула ему в лицо, как он тысячу раз поступал с тобой.

– Я соврала. Мы тебя ненавидим, – процедила я и почувствовала, как челюсти у меня сжались, а вены на шее вздулись, в точности как у него. Я была им, а он был мной.

Отец схватил меня за плечи, и его дурная сила схлестнулась с моей.

– И что ты собираешься теперь делать, дочурка? – спросил он. – Я вижу все, что происходит за этими глазами. Это мои глаза, и я вижу. Так что ты собираешься делать?

– Я увезу ее от тебя.

– Не сработает. Я каждый раз буду находить вас.

– Ради нее я готова пойти на все, – сказала я.

– На все?

Мы смотрели друг на друга, как мне показалось, очень долго. «Ты же любишь меня, – думала я. – Хоть раз поступи правильно».

– На все, – подтвердила я.

– Тогда давай. – Отцовский гнев превратился в мольбу. Стыд вылез наружу. В голосе появились обиженные нотки, как у маленького мальчика, когда он сказал: – Твою мать, давай уже, действуй.

Неужели это правда? Неужели я получила от него разрешение? Разрешение уйти, забрать тебя, наконец погасить пламя между вами. Это был бы величайший подарок, который он мог сделать тебе, мне и, как я теперь видела, себе самому. Господи, дай мне вернуться на берег без него, оставь нас, женщин, одних в квартире, в безопасности. Океан шумел у меня в ушах, когда отец поплыл от меня к берегу, оставив одну качаться на волнах. Но я ринулась за ним, ощутив новый прилив энергии. Я верила, что мы наконец поняли друг друга.

Он добрался до берега намного быстрее меня. Я рухнула на сухой песок, хватая ртом воздух, откашливая воду из легких. Ни тебя, ни отца не было видно. Я лежала на песке, а люди обходили меня, словно пляжный лежак. Никто меня не замечал. Даже сейчас, где бы ни оказалась, я ищу взглядом женщину, подвергшуюся насилию. И обычно нахожу хотя бы одну. Никто ее не замечает, но я вижу.

Я потеряла из виду детей. Джейн тоже пропала. Я вскочила и побежала к воде. Начала кричать. В панике кидалась к людям, загоравшим на полотенцах:

– Вы не видели двух маленьких детей, девочку и мальчика помладше?

Никто никого не видел. Боже мой. Я задыхалась. Выкрикивала имена детей. Металась туда-сюда, бегала кругами, как будто это могло что-то исправить.

И вдруг: «Мама!» Голос Новы. Они сидели прямо под зонтом, который мы привезли с собой, и строили замок из песка. Джейн приспустила почти до сосков верх бикини, который я взяла для нее: ясный взгляд, радостный вид, и дети в полном порядке.

– Мы не хотели тебя беспокоить, – пояснила Джейн. – Похоже, ты молилась там, на песке. И я предложила: «Давайте дадим маме помолиться, а сами тем временем будем принимать солнечные ванны».

Молилась, почувствовав, что снова сражаюсь с отцом в океане за свою жизнь. Но никакой реальной, осязаемой опасности не было. Он умер, исчез навсегда. И чего опасного в воспоминаниях?

Нова и Ларк танцевали на песке, забегали в воду по колено и с визгом выскакивали обратно. Джейн пошла прогуляться к приливному бассейну. Я хотела занырнуть в воду и поплавать без помех. После того дня с отцом я больше ни разу не плавала в океане. Да и теперь, если пойду, буду беспокоиться о детях, оставшихся на пляже. Но если не пойду, начну злиться на них. Собственные обида и возмущение занимали только второе место в рейтинге рисков, но я знала, что они тоже таят в себе опасность.

– Джейн, – позвала я, когда она вернулась, сияя всем телом, – ты можешь присмотреть за детьми, пока я по-быстрому искупаюсь?

– Конечно, – согласилась она. – Видишь, пляж идет тебе на пользу.

Я сняла сарафан.

– Возвращает слишком много воспоминаний.

Она раздала детям фруктовые снеки.

– От моря не скроешься.

Интересно, каково было бы лечь рядом с Джейн на песок и рассказать ей об отце? Рассказать всё до конца. Вместо этого я медленно вошла в ледяную воду. Ничего похожего на Оаху – место, куда я стремилась, хотя там было много дурной любви. Я нырнула. Мне хотелось, чтобы все было так: я войду в воду и оставлю в ней все печали. Нырну и вынырну другим человеком. Ведь однажды такое уже произошло, после нашего заплыва с отцом.

Разморенные солнцем и уставшие, мы ехали домой в Портленд; извилистая дорога на этот раз не пугала, высокие деревья по сторонам образовывали навес, защищая машину от любых опасностей.

Дети крепко спали. Джейн пошевелила ногу Ларка.

– В отключке.

– Какой хороший день. Спасибо, что предложила поездку.

– Знаешь, – сказала она, подняв руки над головой и потягиваясь, – я думала о твоем плане встретиться с бывшим. Беспокоит, что ты упускаешь из виду главное, а именно: помощь матери. Свидание с ним кажется лишним крюком на пути, отвлечением от основной цели.

– Ты еще хуже Тутси, – проворчала я.

– Если собираешься изменить мужчине, который стал отцом этих прекрасных детей, ты идиотка.

– Не собираюсь я изменять мужу. Кроме того, наша связь с Мясником была гораздо глубже, чем просто секс. Поверь, секс – это последнее, что сейчас у меня на уме.

– Чем дольше я нахожусь с тобой рядом, тем больше уверяюсь, что меня послали к вам в качестве напоминания: следует быть благодарным за то, что имеешь.

– Я благодарна, Джейн. Для этого я и наняла тебя, чтобы ничего не испортить.

Тьма только-только начала вытеснять солнце. Джейн помолчала некоторое время, а затем сказала:

– Я действительно забочусь о тебе, Клов. Пожалуйста, помни об этом.

После того как мы занесли Нову и Ларка в дом, Джейн пошла спать, а я осталась вспоминать записи из твоего дневника, который однажды, когда мне было четырнадцать, нашла и прочитала, жадная до подсказок о том, каково это – быть женщиной.

Начало датировалось тем временем, когда я была маленькой. «Чем надо заниматься, сидя весь день с ребенком?» – написала ты. Потом пропустила несколько строчек, как будто обозначила, что думаешь. И дальше: «Я пью».

Мне представилось, как я пишу те же строки у себя в дневнике, слегка переиначив: «Чем надо заниматься, когда весь день проводишь с детьми?.. Я думаю».

Я просмотрела сообщения в соцсетях. Столько писем каждый день, множество женщин задает мне вопросы, просит советов по здоровому питанию, выбору брендов, по воспитанию детей. Может быть, сочиняю я получше, чем мне кажется. Ведь все это время я излагала у себя на странице вымышленную историю, составляя из анонимных кусочков волшебную мозаику. Потом я прочитала новое сообщение от Мясника:

В эти выходные? Как, уже?

Я вспомнила предупреждение Джейн. Не изменяй мужу.

Да, что-то вроде.

«Может, нам лучше не встречаться?» – написала я. Сердце у меня колотилось. Конечно, нам не стоит встречаться. Он ответил не сразу.

И до сих пор им остаюсь.

Я нажала «отправить», прежде чем успела передумать. Я действительно любила его. Пусть и не часто говорила ему об этом, поскольку он сам без конца признавался мне в любви, выдыхал признания мне в губы, в уши. Но я его любила.

Я не дам ему узнать, как много он для меня значил. Мои ноги, обвитые вокруг его талии. Его сонный взгляд. Боль от расставания, которая никогда, в общем-то, и не уходила. Все эти годы Мясник хранил настоящую меня. Что для него будет значить, если он вернет мне ту меня?

На продуктовой ярмарке мы с Джейн помогли Стивену разгрузить фургон «Даров земли». Он был удивлен, что мы умоляли назначить нас на работу в конференц-центре, и я почувствовала угрызения совести из-за того, что не выкладывалась во время смен, что вела себя как угрюмый подросток. Я не гордилась собой, но поведение на работе казалось мне слишком незначительным на фоне того, что происходило помимо нее. Джейн устала от разгрузки через несколько минут, села на коробку и принялась красить ногти нетоксичным лаком. Она не упоминала о тебе со дня поездки на пляж, что стало облегчением, но выглядело так, будто она лишь временно затаилась и легла в дрейф, положившись на волю волн.

Я села рядом с ней и протянула руку, чтобы она накрасила ногти и мне. Когда она никак не отреагировала, я сложила руки на коленях.

– Спасибо большое, что проведешь завтра праздник для Новы, – сказала я. – Ты не представляешь, как приятно, что сейчас это не моя забота. Даже при лучших обстоятельствах меня не назовешь прирожденным организатором детских утренников. Держу пари, что получится мило.

– Я вся в предвкушении, – невыразительно ответила она. – Нас ждет гребаное волшебство.

– Как обстоят дела с таинственным незнакомцем?

– Он был занят. Ничего мне не писал.

– Ну, надеюсь, у вас все получится. Всяко он лучше, чем эти, – я взглянула на Стивена.

– Ну, когда дело касается удачи в свиданиях, до Клов мне далеко, – съязвила она. – У тебя есть муж, из которого ты вьешь веревки, да и бывший к тебе неровно дышит. Только посмотри на себя.

– Еще раз: у нас сегодня важная деловая встреча. Не свидание. А ты ведешь себя так, будто я задумала какую-то… секскападу. Это часть пути исцеления, ясно? Та часть меня, которая хочет помочь матери. Тут все взаимосвязано. – Я сканировала окружающую обстановку, настроив радар на Мясника. Джейн что-то пробормотала себе под нос, но я не расслышала. У меня не было времени спорить. Мысль о том, что я в любой момент могу увидеть бывшего, нервировала меня, но также заставляла чувствовать себя небесным созданием, способным выйти за рамки земного воплощения.

– Пойду немного пройдусь, осмотрюсь, вдруг найду его.

– Подожди секунду, – остановила меня Джейн. Она вздохнула, взяла сумку и достала из нее конверт. Жестом показала, чтобы мы отошли за стопку коробок, и передала его мне.

– Что это? – спросила я, хотя ясно видела, что это еще одно послание от тебя, дорогая родительница. Конверт был вскрыт. – Ты прочитала письмо раньше меня?

– Ты спишь на ходу, пришлось взять управление на себя, – внезапно психанула она. Я была права, полагая, что другие люди никогда не поймут меня, мое место в нашей истории. – Что ты собираешься делать? Чем больше я об этом думаю… Я уже почти перестала спать. Твоя мать не выходит у меня из головы.

– Джейн, притормози. Ты увлеклась и зашла слишком далеко, пора остановиться. – Я отвернулась от нее и развернула письмо, чтобы обнаружить в нем только одну строчку, написанную кривым скачущим почерком, который выглядел комично, как шрифт на Хеллоуин: «Так нечестно». И подпись: «Мама».

Злой жар пополз у меня по шее. Жизнь вообще несправедлива, дорогая родительница, так почему ты ждешь справедливости от меня? Гнев отца хлынул мне в руки, и я разорвала письмо. Бросила клочки под ноги Джейн.

– Наши отношения стали странными. Созависимыми, – констатировала я. – Не этого я хотела.

– Нет, ты хотела именно этого. – Она схватила меня за руку, и длинные ногти впились мне в кожу.

– После вечеринки Новы нам стоит пересмотреть соглашение, произвести уборку палубы. Я не виню тебя за то, что ты лезешь в мои дела. Знаю, что ситуация безумная и ужасно огорчительная, но не лезь. Держись подальше.

– Как тебя не преследуют призраки прошлого?

Я стряхнула с себя ее руку.

– Призраки прошлого – это еще мягко сказано, Джейн. Думаешь, я не проживаю каждый свой день в ее тюремной камере?

– Но сейчас ты можешь помочь матери. Почему ты этого не видишь?

– Ты заблуждаешься, думая, будто женщинам можно помочь. – Я подумала о Кристине, о том, как она была права насчет мироустройства. – И все почему: потому что ты увидела по телевизору, как нескольких мужчин призвали к ответу? Или потому, что ты совершила собственную версию правосудия по отношению к своему папику? Перемотай пленку вперед. В итоге насильникам ничего не будет, а женщины, как обычно, утрутся.

– Ты оказываешь помощь. Ты сама становишься помощью. Вместе у нас получится. Ты не одинока.

– Я знаю, с чем имею дело. И знаю, что поставлено на карту. Ты этого никогда по-настоящему не поймешь.

– Не хотелось бы прерывать вашу семейную ссору, – влез Стивен, – но, Клов, можешь пройтись и посмотреть, не выставил ли кто-нибудь ультрасовременные органические подгузники или что-то в таком роде? Нам нужно оживить отдел товаров по уходу за детьми.

– Стивен, – сказала я, – на самом деле я не работаю на тебя, и мы оба это знаем. С нынешнего момента считай меня волонтером, от скуки оказывающим добровольную поддержку. Но корпоративную скидку я себе оставлю, и ты знаешь почему.

– Ого. – Он отступил назад, словно обидевшись, но быстро взял себя в руки. – Хорошо, можешь оставить себе скидку.

– Просто сосредоточься на дне рождения Новы, – велела я Джейн. – Я заплачу тебе за эту работу. Остальное обсудим потом.

– Твой муж даже не знает, на ком женат. – Казалось, она сейчас заплачет. – Твои дети никогда не поймут, какая ты на самом деле. Тяжело быть свидетелем такого обмана.

– Если попытаешься рассказать что-нибудь моему мужу, я найду детей твоего старика и сообщу, куда они могут приехать за машиной отца.

Она наклонилась подобрать разбросанные обрывки письма. Бережно сложила. Твой почерк, твоя печаль, твоя нужда, твоя настоятельная пульсирующая потребность – всё в руках Джейн. Мое прошлое теперь буквально заразило ее, как заразило когда-то Мясника.

– Хорошо, – кивнула она. – Отлично, как скажешь. Я позволю тебе совершать собственные ошибки.

– Как будто в жизни бывает иначе, – сказала я, но она уже отвернулась.

На карте событий ярмарки я нашла стенд экомагазина «Прямо с грядки» и устремилась к нему. Ты была обеспокоена справедливостью, дорогая родительница, но где справедливость в том, через что вы с отцом заставили меня пройти? Вся моя жизнь была посвящена вашей войне. Казалось, это неважно, но в итоге основным критерием при выборе обоих партнеров для меня стала безопасность, и первый из моих мужчин находился сейчас передо мной, расставляя фирменную палатку. Я остановилась, наблюдая за ним. Скоро он поднимет глаза, увидит меня. Почувствует вес моего взгляда и вздрогнет, ощутив его. Да, теперь его глаза нашли мои, и холодок пополз вниз по позвоночнику. Мясник шел ко мне. Его длинный шаг, его руки. Я почуяла знакомый запах, и вот он, мгновенный феромонный отклик. Джейн испарилась из моего сознания. Даже ты, дорогая родительница, на мгновение исчезла. Потому что рядом с Мясником я была другой.

Была самой собой.

Я обняла его. Он рассмеялся. Приподнял меня, оторвав от пола.

– О боже, о боже, – только и могла пролепетать я.

– Это правда ты, – сказал он. – А то я сомневался, точно ли вижу тебя или просто потерял сознание.

– Рада, что ты не потерял сознание.

Я вспомнила, как он осторожно укладывал меня поперек кровати и любовался мной, пока ожидание не становилось невыносимым. Не помню, любила ли я тогда свое тело, но знаю, что светилась изнутри, ощущая на нем губы первого любовника. Я не чувствовала ничего подобного уже много лет, по крайней мере с тех пор, как стала матерью, хотя, вероятно, и намного дольше. Я слишком далеко ушла от той версии себя. И хотела в нее вернуться.

Через высокие стеклянные двери он вывел меня из конференц-центра на солнечный свет, сквозь вихрь времени и пространства, и к его машине мы добрались в своей изначальной форме, очистившись от всего наносного.

Мясник распахнул дверцу на заднее сиденье, и мы закрылись внутри. Мне потребовалось все мужество, чтобы посмотреть на него. Его взгляд пронзал насквозь. Я задушила собственные чувства, чтобы уйти от Мясника, иначе ничего не получилось бы. Но теперь все вернулось. Он наклонил голову набок, с любопытством глядя на меня.

– Я словно впервые проживаю те события, – призналась я. – Как покидаю тебя. Как полностью меняю себя. Я так и не позволила себе толком прочувствовать горе расставания. И мне ужасно, страшно жаль. Прости меня.

Он улыбнулся.

– А в сетевом профиле ты кажешься такой уравновешенной.

Я придвинулась ближе и обхватила ладонями его лицо.

– Я хотела сказать тебе. Хотела объяснить, почему ушла таким образом.

– Тебе пришлось уйти.

– Прости.

Руки у него дрожали, когда он притянул меня к себе, мои пальцы запутались у него в волосах, мышечная память возвращалась, я вспоминала, как нужно ласкать его. И не могла им надышаться. Но эти подробности не имеют значения, ведь ты уже вынесла суждение обо мне, дорогая родительница. Где пролегает черта невозврата? Если я его поцелую? Я только что это сделала. Ты больше всего гордилась тем, что, хоть отец с самого начала неустанно обвинял тебя в интрижках, за все время ваших отношений ты ни разу ему не изменила.

Мы вжались друг в друга. Моя семья осталась в другой реальности. Домашние думали, что я помогаю Джейн готовиться к дню рождения Новы. Но происходящее вообще было никак не связано с мужем. Ты должна понять, что Мясник видел меня по-настоящему, мы встретились, когда я еще не отошла от смерти отца, и он вытащил меня на свет, показал, на что способно мое тело, научил меня наслаждению, тогда как раньше я знала только боль. Мои семнадцать лет остались в далеком прошлом, но сейчас я была там.

Мы оторвались друг от друга, и я посмотрела на него.

– Чувствую себя как под кайфом.

Конечно, я была под кайфом! Блаженный окситоцин, который иссяк, когда я отняла сына от груди, теперь снова наполнил тело.

Мясник положил ладонь мне на сердце.

Дорогая родительница, до нашей встречи с Мясником я боялась балконов и высоты, но потом перестала.

– Ты спас меня, – сказала я.

– Я так злился на тебя после твоего ухода, что решил переделать себя. Создать лучшую версию.

– Вот и славно.

– А в кого превратилась ты?

– В подавленную, контролирующую каждую мелочь, неспособную отдохнуть женщину. Ну, в последнее время.

– Пробовала «Сантеанин»? – спросил он, мгновенно перевоплощаясь во владельца кооперативного продуктового магазина.

– Детские забавы, – отмахнулась я.

Он рассмеялся.

– У тебя двое детей. Я всегда знал, что ты будешь невероятной матерью.

– Ты не хотел детей.

– Я бы передумал. То есть уже передумал.

– Не надо, – попросила я. Слишком больно было слышать.

Мы оба помолчали.

Я гадала, когда же он скажет то, ради чего позвал меня, но не хотела переходить к этому. Хотела просто остаться здесь, уткнувшись ему в шею. Мое тело снова принадлежало ему. Наверное, ты считаешь, будто знаешь, что произойдет дальше, каким постыдным будет секс на парковке выставочного центра, какое разочарование я испытаю, но, пожалуйста, представь мои чувства прямо сейчас. Когда один плюс один равняется больше чем двум. Люблю ли я Мясника, а не мужа, – так вопрос не стоял. Как выяснилось, я любила их обоих, и эта любовь, ее широта, на мгновение подарила мне легкость, надежду, что я не потеряю всё к концу лета. Неужели такой огромной любви недостаточно для решения проблемы?

– Зачем мы здесь? – спросила я. – Что тебе нужно вернуть?

Он взял меня за руки, а затем втянул свою энергию обратно в себя. Посмотрел в окно. Перемена была кардинальной. Мы сели прямо. Горячая плотская жажда сменилась осторожностью и холодком.

– Что? – повторила я. – О чем ты говорил?

– Кей-лав, – сказал он, – милая.

Гнев овладел мной.

– Хватит, довольно. Ты встречался с той женщиной-адвокатом, навещал мою маму? Расскажи мне. Расскажи, что ты сделал. – Я вечно злилась на него. За дурацкий оптимизм, за желание помочь, когда никто не просит. За то, что он видел меня такой ущербной, какой я тогда действительно была.

Мясник потер глаза, нос.

– Нет-нет, – заверил он, – ничего подобного. Я бы никогда такого не сделал.

– Иначе меня бы не нашли. Только ты знал правду обо мне. Велвет и девочкам я ничего не говорила. Значит, кроме тебя некому.

– Я бы не поступил так с тобой, и ты это знаешь.

Лучше бы он солгал. Тогда появился бы хоть какой-то смысл. Но он не лгал. Лгуньей из нас двоих была я.

– Просто кошмар.

– Слушай, я думал, что смогу отпустить или забыть тебя, но последние несколько лет воспоминания преследовали меня неотступно, – сказал он. – Я ходил на терапию, даже нанял гуру и осознал, что застрял в странном подвешенном состоянии ожидания неизвестно чего, потому что остался один на один с этим ужасом. Я знал, что единственный способ упокоить мой страх – поговорить с тобой. Но мне не удавалось тебя найти. И не удалось. Ты словно испарилась в воздухе. Я даже прошел процедуру обрыва энергетической связи на семинаре в Таосе.

– И как, помогло?

– Скорее, создало новые привязки, – скривился он. – Я думал, может, объяснение между нами произойдет в другой жизни, но потом ты нашла меня и стало ясно как день, что все же нет, в этой, и для нас обоих пришло время. Прямо сейчас.

– Так о каком ужасе ты говоришь? Какой страх тебе нужно упокоить? Или тебе требуется мое благословение, чтобы устроить марш в поддержку моей матери у дверей здания суда или еще что?

Он несколько раз вдохнул через нос и выдохнул через рот. Сложил ладони вместе.

– Я говорю о той ночи, когда умер твой отец.

– Тебе вечно хотелось поговорить об этом, выудить из меня хоть какие-то подробности. Может, для людей, которые не проходили через такое дерьмо, это балаганчик с развлечениями, но для меня, поверь, все иначе.

– Я думал, что мы будем вместе навсегда. Хотел знать тебя целиком. И, честно говоря, считал, что история вашей семьи так и будет стоять между нами, если мы не разберемся с ней в лоб. Несмотря на молодость, я понимал, что прошлое волочится за тобой, как тень.

– Разбираться пришлось бы слишком со многим. Вот чего ты не понимал.

– А теперь?

Машина вдруг показалась слишком тесной, слишком жаркой. Я почувствовала, как батончик «Будь здоров», который я съела утром, подкатывает к горлу. Напоминание о старом, времен Сан-Франциско, стремлении к смерти пронзило тело: притягательная фантазия, верный путь навсегда избавиться от проблем, неизменно доступный выход, сулящий успокоение. Но я уже не могу к нему прибегнуть: дети лишили меня этого варианта. У меня есть дочь, и у нее завтра день рождения.

– Не знаю. Кажется, жизнь намекает, что выбора у меня нет.

– Я часто гадал, думаешь ли ты о том, что сказала мне тогда.

– В том-то и дело: я не помню, что говорила. То есть помню в общих чертах, смутно, обрывками. Всякий раз, когда я давала слабину и откровенничала об отце, я была очень пьяна. Могу только представить, чего я там наговорила. Но я дико скучала по родителям, хоть и стыдилась этого.

Мясник потянулся к моей руке и взял ее, наш пульс синхронизировался.

– Ты говорила, что твоя мама столкнула отца, – начал он, – вот и всё. Она его столкнула, а ты убежала. И тебя мучило, что ты бросила мать.

– Я каждый день живу с чувством вины из-за того, что бросила ее. Поверь, тебе не понять, насколько меня терзало мое бегство. Худшего греха не придумаешь. Но у меня не было выбора.

– И вот на этом мы каждый раз спотыкались. Почему ты считаешь, что у тебя не было выбора?

Я видела тебя, дорогая родительница, твою спину, когда ты бежала от меня в лифт. Тогда я на мгновение замерла в дверях, не в силах последовать за тобой. А потом спустилась на один этаж, к Кристине, в единственное на свете безопасное место.

– Ты считал, что я должна была пойти вместе с мамой до конца, но ты не понимал динамику наших отношений. А я знала: даже если исключить моего отца из общей картины, хорошая жизнь у нас все равно не получится.

– Я не об этом.

– Тогда поясни о чем.

– Иногда ты сомневалась, – заявил Мясник. Наверное, такой же спокойный, решительный тон он использовал в разговорах с дочерью. Скорее всего, он хороший отец, каким был и мой муж и каким никогда не был мой отец. Но затем на лице у Мясника появилось выражение, которого я раньше не замечала. Я видела в его глазах смерть. – Ты не была уверена в том, что произошло на самом деле.

Но я не могла найти в себе сострадания.

– Так вот что тебя преследует? Тебя волнует худшая ночь в моей жизни?

– Ты не была уверена в последовательности событий.

Я подняла руку:

– Прекрати.

– Ты пережила страшную травму, – продолжил он, – тебе казалось, что ты разбита на мелкие осколки. Ты… ну не знаю. Смертельно боялась.

– Конечно, я боялась.

Он легко сжал мне запястья.

– Послушай меня. Я подхожу к главному. Просто слушай.

Я отвернулась. Проще всего выйти из машины и вернуться на ярмарку. С чего я решила, что встреча пройдет хорошо? Мясник по-прежнему не мог вынести бремя моей истории, как и Джейн.

Но затем его тон изменился.

– Возвращайся, – потребовал он, как говорил когда-то в постели, если видел, что я ухожу в себя. – Возвращайся прямо сейчас. – И внутри у меня что-то сдвинулось. Прояснилось.

Я кивнула.

Он продолжал говорить:

– Тебе казалось, что, возможно, это сделала не твоя мама.

К нам на парковке присоединился «Джимми» моего отца. Внезапно я больше не была рядом с Мясником. Я сидела с отцом в его машине. Отец протягивал мне коробку. Пришло время заглянуть внутрь.

Я взяла у него коробку. Она оттягивала мне руки, пока я развязывала ленту. Безо всяких объяснений я поняла, что в коробке находится правда.

– Открой.

Лежа на берегу после того заплыва в океане, я впервые в жизни чувствовала, что избежала смерти, что отец освободил меня. Освободил нас с тобой. Я улыбнулась солнцу с закрытыми глазами. Роскошный момент одиночества, прежде чем мы начнем новую жизнь свободных женщин. И тут появилась ты, поднимая меня на ноги.

– Думаю, он ушел, – сказала я тебе. – Кажется, он собирается оставить нас в покое. Одних. Он мне так сказал. В океане.

Ты покосилась на вулканический кратер Даймонд-Хед. Я обняла тебя; тело тряслось от усталости, но было наэлектризовано новой силой. Неужели все кончилось? Мы стоим на пороге свободы.

– Он наблюдает за нами прямо сейчас, – прошептала ты в мои жесткие от соли волосы.

– Нет, мама. Он велел мне увезти тебя. Когда мы были в воде, он так сказал. Вот оно, мама. Я думаю, он нас отпускает. У нас будет свой дом, только наш.

Ты указала глазами на переулок возле розового отеля, где обычно мужчина сажал попугаев на плечи туристам, а потом требовал с них деньги. Мужчины там сегодня не было, а вот мой отец был.

– На людях он нас не тронет, – сказала я. – Нужно оставаться здесь. Пусть он сдастся. Он готов нас отпустить. Я тебе точно говорю.

Ты снова взглянула на него.

– Он твой отец, – сказала ты.

Дорогая родительница, ты ведь проигрываешь тот момент бесконечно, как я, верно? Момент, когда ты привела нас обратно к нему.

– Я сбегу. На этот раз я не пойду с тобой.

– Я с ним поговорила, – возразила ты. – Всё в порядке. Ему просто обидно. Лучше переждать, а потом мы снова начнем копить.

– Он утащил меня под воду. Бросил на глубине. Я чуть не утонула.

Ты странно на меня посмотрела.

– Ты отлично умеешь плавать.

Говорят, развод больше всего напоминает войну. Полная ерунда. Даже близко нет. Война садилась в машину моего отца.

Вернувшись в высотку, я рухнула на кровать. Ты хлопотала по хозяйству, будто все у нас хорошо, пока отец пил в гостиной, уставившись в стену. Я хотела немного отдохнуть, прежде чем выйти и заявить вам обоим, что с меня хватит. Больше никаких подслушиваний, никаких тайн. Я буду говорить с гордо поднятой головой. Посмотрю в глаза отцу, как он смотрел на меня в воде, и он испугается. Зауважает меня. И отпустит. Вдвоем, если ты захочешь.

Но я уснула, а проснулась через несколько часов. Уже была ночь, цифры 11:11 светились на моем дешевеньком электронном будильнике. Твой голос доносился словно издалека, меня подташнивало. Я наглоталась морской воды, неужели меня сейчас вырвет? Я вообще ела сегодня? Может быть, в холодильнике остался пирог. Я шагнула в коридор и застыла, когда увидела, что уже там стою. Эта версия меня наблюдала через дверь за тобой и отцом на ланаи, таком тесном для двоих пространстве.

Я умерла? У меня действительно возник такой вопрос. Может, отец в конце концов утопил меня. Но ощущения были другие. Вот я замерла в напряженной позе, втянув голову в плечи, а вот другая я, стою и спокойно смотрю на вас, моих родителей. Твоя кровь на стенах, когда я двинулась вперед по коридору; на стенах не было семейных фотографий, но передо мной одно за другим проплывали воспоминания. Ты в больнице, с дырой в спине. Ты рожаешь меня и просишь только об одном: принести кассету Аниты Бейкер. Я, младенец, на широкой ладони отца. «На Гавайях все будет по-другому». Отец угрожает спрыгнуть, грозится забрать тебя с собой, и меня тоже. И вот я, ростом уже с тебя, почти женщина, и вы оба отражаетесь во мне: в лице, руках и ногах, позе. Я чувствовала любовь к этой девочке, сделанной из тебя и него, но было и другое чувство, мерцающее на краю восприятия.

Когда я вошла в гостиную, меня встретил темный попутчик.

Всю жизнь мне казалось, что выбора у меня нет, но теперь я должна была сделать выбор.

Отец тянул тебя вверх, пытаясь перекинуть через парапет, ты пиналась и отбивалась. Так высоко. Я оглянулась на входную дверь. Сейчас, подумала я. Сейчас. Сейчас. Кто-нибудь, придите и спасите нас прямо сейчас. Отец наклонял тебя все дальше над пропастью, и ты закричала, как никогда прежде. Вот сейчас.

Но никто не пришел нас спасать. «Моя мать. Моя мать, – думала я. – Это же моя мать».

Мясник держал меня, пока я тряслась. Я наклонилась, открыла дверцу «приуса», и меня вырвало; рука бывшего гладила меня по спине. Что-то рвалось из меня наружу.

– Это был кто-то другой, – сказала я своей старой любви. – Не моя мать, а кто-то другой.

А потом я увидела, как бегу на ланаи.

Бегу прямо к отцу, балансирующему со звериной ловкостью, сидя на корточках на бетонном выступе и держа тебя под мышки. Я бросилась на него, сразу схватив за шею, чем достаточно удивила его, чтобы он на секунду тебя выпустил. Золотой медальон болтался у него на груди. Я подумала о дыхательных путях: если перекрыть их, отец потеряет сознание, и можно будет втащить его внутрь и бросить в квартире, перед тем как мы уйдем: вот он, наш последний шанс сбежать. Но моя рука зацепилась за цепочку. Отец попытался отшвырнуть меня. Цепь лопнула. Он потерял равновесие, но быстро выправился. Выбросил руку вперед, чтобы схватить тебя за волосы, и я почувствовала, как моя ладонь упирается ему в грудь, накрывая татуировку – человеческое сердце, обвитое нашими именами. Последним, что я видела, были его глаза – мои глаза. Мелькнуло ли в них облегчение, принял ли отец свою судьбу с миром? Я не знаю.

Ты сначала не поняла. Огляделась вокруг, как будто он где-то спрятался. Но потом до тебя дошло, ты завыла на одной ноте и никак не умолкала. Этот вой преследует меня по ночам. Я пыталась успокоить тебя, удержать на месте, но ты выбежала за дверь. И сейчас я вижу предельно ясно: не я бросила тебя. Это ты меня бросила.

Вот почему я помчалась к Кристине. Прочитала ли она у меня по глазам, что́ я сделала? Я еще не задвинула случившееся в глубину сознания, мозг еще не отредактировал события. Должно быть, все было написано у меня на лице.

«Он заслужил смерть, – сказала Кристина. Теперь я это точно помню. – Он получил по заслугам. Ты достаточно настрадалась».

Но разве я сказала ей те слова? Разве я сказала: «Я толкнула его в грудь. Убила собственного отца»?

Может быть, Кристина всегда знала, что я это сделаю. Может быть, она воспитала из меня человека, который на такое способен.

Мне очень хотелось попрощаться с Селин, поблагодарить ее, мою единственную подругу. За ее жизнь, которая станет моей. Но Кристина выпроводила меня. «Теперь счета оплачены, – заявила она. – Все ошибки исправлены».

– Я думала, мать скажет им, что это сделала я, – сказала я Мяснику. – Думала, она будет защищаться. Но мама смолчала. – Я посмотрела ему в глаза, понимая, что бросила его наедине с этим мучительным знанием.

– Вы обе пережили шок. А ты, Кей, к тому же была всего лишь ребенком.

– Я никогда не была ребенком.

– В том-то и дело, что была.

– Я собиралась затаиться на несколько лет, сродниться со своей новой личностью, а мама должна была остаться на свободе. Потом, в подходящий момент, мы бы воссоединились. Зачем она сказала им, что сама столкнула отца?

– Она защищала тебя, – пожал плечами Мясник. – Защищала от уголовного преследования, но, возможно, и от тебя самой.

Дорогая родительница, все эти годы ты сидела в тюрьме и вспоминала. Все эти годы ты защищала меня. Ты отбывала повинность материнства, не желая, чтобы я жила с этой правдой. Мне жаль твою покойную мать. Думаю, если бы она не умерла в твои юные годы, ты выросла бы другим человеком. И я тоже. Если бы нас не разлучили, если бы мы все-таки сбежали вместе, бросив отца. Представь, что мы стоим в продуктовом магазине, читаем состав товара в отделе здорового питания. Представь нас в Нью-Йорке.

Но я убила отца. Собственными руками. «Так нечестно», – написала ты. Ты всегда знала. И теперь хотела, чтобы я тоже вспомнила.

– Я не могу вернуться домой, – сказала я Мяснику. – Как мне снова встретиться со своими детьми? И с мужем.

– Давай проведем ночь вместе. Всего одну ночь. Думаю, тебе не стоит сейчас садиться за руль и куда-то ехать.

Я написала мужу, что чувствую прилив вдохновения и мне нужно немедленно им воспользоваться, иначе оно уйдет.

Он ответил: «Было бы неплохо планировать такие вещи загодя. Знаю, что ты сейчас переживаешь не лучшие времена, но нехорошо ставить меня перед фактом».

Я должна почувствовать себя виноватой? Ну уж нет. Вместо этого я вспомнила о его многочисленных командировках, когда муж бросал меня одну с детьми на несколько дней, иногда даже недель.

«Мне нужен всего один день», – написала я и выключила телефон.

Отель Мясника находился в центре города, модное место с бассейном, фотобудкой в вестибюле и разноцветными велюровыми диванами, но я не видела ничего, кроме ярко-красной пелены перед глазами от осознания того, что я сделала. Он протащил меня, рыдающую у него на груди, мимо стойки администратора, и я услышала, как кто-то спросил: «Что с ней случилось?» Общество теперь было готово защитить женщин, находящихся в опасности. Но это не точно. «У нее умер отец», – ответил Мясник. Хорошее объяснение. Мы поднялись в номер. Мясник уложил меня на кровать и рухнул рядом. Обнял меня. Я долго содрогалась в конвульсиях, пока тело пыталось встроить в себя старую правду. Правду, которую оно вытеснило, чтобы выжить. И потом тишина. Я спросила:

– Что мне теперь делать?

– Память – штука коварная. Ты уверена, что это не просто твой самый большой страх, вокруг которого ум достроил историю? И возможно ли такое вообще?

– Когда я раньше рассказывала тебе о смерти отца, ты мне верил? История была похожа на нынешнюю?

Он поднял руку и коснулся отцовской цепочки у меня на шее.

– Да, особенно та часть, когда ты в коридоре смотрела на себя со стороны. Но я тогда не знал, чему верить. И не хотел снова поднимать болезненную тему. Ты рассказала об убийстве только один раз, и, похоже, алкоголь наконец позволил тебе выпустить наружу часть того, что ты подавила, но я не был уверен, что в итоге вылезло: правда или твой страх.

– Правда или страх.

– Две разные вещи.

– Правда и страх. Я думаю, тогда алкоголь высвободил и правду, и страх.

– Ох, Кей, – вздохнул он. – Ты поэтому меня бросила? Не хотела быть рядом с тем, кто знает?

Он поцеловал меня в шею особенным поцелуем, который я до сих пор помнила. Я закрыла глаза и увидела лицо мужа, лица дочери и сына.

– Мои дети, если узнают правду, уже никогда не будут прежними. Им придется нести этот груз.

– Однажды ты сможешь им все объяснить, и они поймут. Ты хочешь легкой жизни, но легкая жизнь не всегда хороша. У тебя на глазах мать избили до полусмерти. Ты повела себя храбро. В твоем поступке есть своя ценность. Я хочу, чтобы ты посмотрела на него с этой стороны.

– В ту ночь я понимала, что выбор стоит так: он или она. Понимала совершенно отчетливо. Или он, или мы.

– Ты спасла маму. Попробуй думать в таком ключе. Ты не отца убивала, ты спасала мать.

Возможно, я не сумела как следует объяснить, но я безумно любила отца – его глаза, его смех, лицо, нос, брови – и скучала по нему каждый день; я не любила лишь его темного попутчика. И отец его не любил. Боялся. Теперь я видела, что ошиблась, неправильно поняла тот наш разговор в океане. Отец не предлагал мне уйти, увезти тебя, сбежать и бросить его. Он просил меня всё закончить. Убить его. Отец знал, что это единственный путь. Знал, что любовь к тебе сделала меня способной на это. И любовь к нему тоже.

«Тогда давай».

– Ты слишком долго убегала от себя, – сказал Мясник. – Но теперь хватит.

– Прости, – пробормотала я. – Прости, что бросила тебя со всем этим.

– Я не прочь повторить.

– Я не могу оставить свою семью, – сказала я. – И я люблю тебя. Две правды.

Он грустно улыбнулся.

– Мы попробуем еще раз в следующей жизни, Кей-лав. Надолго уснем, а потом я снова тебя найду.

Мы лежали в гостиничном номере, пока день не сменился ночью; я думала, что вообще не смогу заснуть, но провалилась в глубокий сон без сновидений прямо поверх одеяла. Рано утром я проснулась от настойчивого писка оповещений на телефоне: эсэмэски падали одна за другой. Я уставилась на экран, сбитая с толку. Мое официальное имя мигало в маленьком поле для сообщений: Селин iMessage (8). Я попыталась открыть эсэмэски, но телефон не разблокировался. Я растерялась: почему я не могу открыть почту? Почему не работает распознавание по лицу, не срабатывает пин-код? Пришло еще одно сообщение. Наконец телефон просто выключился: пятиминутный блок в целях безопасности.

Потом я поняла, в чем дело: я держала не свой телефон. Мой был выключен со вчерашнего дня, а этот принадлежал Мяснику. Я потрясла его, разбудила. Он улыбнулся, как раньше, когда, просыпаясь, видел мое лицо.

– Кто такая Селин? – спросила я, протягивая ему трубку. – Кто она?!

– Ого, чего это ты вдруг?

– Кто, черт возьми, эта Селин? – Я носилась по номеру, собирая вещи. – Кто? Просто ответь на вопрос. – В конце концов, имя не самое редкое, думала я. Он запросто мог знать какую-нибудь другую Селин – чего на свете не бывает?

Он взял трубку.

– А, это она. Женщина, с которой я познакомился в своем магазине. Мы с ней встречались несколько месяцев назад, примерно в марте, я думаю, но недолго. Как-то не срослось. Она уж очень старалась поскорее окрутить меня.

Я всегда была для него Кей-лав. Всегда. Он не знал меня как Селин. Только старик, владевший минимаркетом, видел мою анкету.

– Чего она от тебя хочет?

– Почему ты паникуешь? – Мясник встал, оделся. – Ты на меня злишься?

– У тебя есть ее фотография?

Он пожал плечами.

– Может, и есть несколько.

– Покажи мне.

– На самом деле снимки… не для всех. Подожди, я поищу. Может, есть нормальные.

– Да мне сейчас насрать, если она голая. Меня интересует только ее лицо.

Он показал фотографию женщины, сделанную днем, при естественном освещении. Синяя майка, идеальная улыбка.

– Покажи еще одну.

Мясник порылся в телефоне.

– Ну вот еще такая.

Сан-Франциско, она держит в руке подтаявший розовый рожок мороженого. Прямые черные волосы обрамляют лицо. «Собственные волосы напоминают мне о матери».

Контактные линзы, пластическая хирургия. В те годы, когда я ее знала, она была такая истощенная, хрупкая, болезненная. Несчастная девочка, запертая в неисправном теле. Затем мертвая девушка на полароидном снимке. И все же.

Вот она. Моя старая подруга.

– Мне нужно идти. Мне нужно идти прямо сейчас.

Что лежит за пределами тревоги – мания, безумие, сумасшествие? Селин – это Джейн. Джейн – это Селин. И все же я искала другое объяснение. Я ведь могла и ошибаться. Селин умерла. У меня было доказательство в виде моментального снимка, который прислала Кристина, но теперь я понимала: мне показали его, чтобы я поверила в вымышленную историю Кристины. Поверила в жизнь, которую забрала. Все это время Селин была жива, но что же она делала?

Возможно, искала меня.

Мясник продолжал говорить, пока вел машину, но я думала сейчас о муже, о своей семье, о сокрушающей ответственности, которую каждый день несла за жизни домашних, за четыре места за обеденным столом. Только ввязавшись в эту битву, узнаёшь, что покой твоей душе больше не светит, что младенцы превращаются в людей, которым всегда будут нужны родители. Я почти могла понять, почему ты не бросала моего отца: просто потому, что он был родителем твоей дочери.

Я попыталась снова включить телефон, но он разрядился. Возможно, Селин уже все рассказала моему мужу. Но сегодня день рождения Новы. Даже несмотря на жуткие прозрения, мамский мозг не хотел забывать про день рождения дочери, и я надеялась, что Селин тоже не забудет. Она будет ждать. Она злится на меня, но не станет портить праздник Нове. Надежда слабая, но все же лучше, чем ничего. Как только мы повернули на нашу улицу, я обнаружила, что «небесного шевроле» нигде не видно. Может быть, муж уже направляется к ним на праздник. Мясник припарковался, повернулся и обхватил мое лицо ладонями. Я позволила себе один долгий взгляд, без слов. Его лицо – первое лицо, которое я любила. И теперь он предавал меня в руки моей судьбе.

Внутри дома стояла тишина. Я побежала в кабинет и нашла мужа в одиночестве за компьютером. Он поднял брови, когда увидел меня. Что ему известно?

– Где дети? – спросила я.

Он закончил печатать. Небрежно. Снял наушники. Пожал плечами.

– С тобой и Джейн.

– Я не видела Джейн со вчерашнего дня, – возразила я.

– Как это? Она пришла вчера вечером примерно после ужина, чтобы забрать детей. И повезла их в отель, где ты ночевала. Мол, ты сама ей написала и позвала поплавать в бассейне. Она сказала, что ты закончила рукопись.

– Я никуда их не звала.

– Их купальники были в сумке.

Я подключила свой мертвый телефон к зарядному устройству на рабочем столе мужа. Конечно, ответ был где-то внутри.

– Мы все неправильно друг друга поняли? – спросил муж спокойно, без истерики, но я услышала в его голосе легкую дрожь страха. Я ни разу не видела его испуганным, и сейчас сердце забилось чаще. – Может, это часть секретной вечеринки-сюрприза, которую они с Новой готовили?

– Позвони ей со своего телефона, пока мы ждем, – потребовала я.

Селин не взяла трубку. Потом мой телефон ожил, но сообщений от нее не было – ни одного. Я позвонила ей еще дважды, и снова без ответа. Тогда я написала ей: «Я знаю, кто ты. Все в порядке, просто верни детей домой. Верни их домой сейчас же, Селин, умоляю. Они – моя жизнь». Потом я закрыла лицо руками и заорала в сложенные ладони.

– Расслабься, это просто недоразумение, – пробормотал муж. Я видела, как мой добрый, чистый муж, не знавший трагедий, ухватился за безобидное объяснение. – Уверен, что все в порядке. Почему ты сходишь с ума? Это же Джейн.

– Джейн не та, кем ты ее считаешь.

– Ты о чем?

Прежде чем я успела объяснить, в дверь кабинета постучали. Сквозь стекло я увидела Мясника. Я открыла и встала между двумя мужчинами в небольшом пространстве.

– Я собирался уехать, но забеспокоился.

Мясник посмотрел на моего мужа. Муж посмотрел на меня.

– О господи, – сказала я мужу. – Это мой бывший. Единственный бывший до тебя.

Муж слабо улыбнулся, совершенно растерянный.

– Что?

– Извини, друг, – пожал плечами Мясник. – Я просто вернулся сказать Кей, что кое-что вспомнил. Не уверен, правда, что это поможет, – он посмотрел на меня, – но Селин постоянно говорила о волонтерстве. Она много помогала женской тюрьме в Чоучилле. Часто туда ездила. Но я почему-то считал, что твоя мама отбывает срок на Гавайях. До этой минуты мне не приходило в голову связать эти два факта.

Я видела, что мозг у него тоже кипит, пытаясь собрать кусочки мозаики воедино.

– Ее мама умерла, – заявил мой муж Мяснику. – О чем вы вообще говорите? Что происходит?

– Я объясню в машине, – бросила я. – Нам пора. – Я повернулась к Мяснику: – У нее наши дети.

Муж продолжал искать разгадку:

– Я пропустил что-то важное?

– Нет, – покачала я головой, – это я все пропустила.

Он снова посмотрел на Мясника.

– Вы что, ребята, трахаетесь? Моя мать была права?

– Она была права, – кивнула я, – но не в этом.

Муж протиснулся мимо Мясника и вбежал в дом.

– Спасибо, – сказала я Мяснику, прежде чем последовать за мужем. Я напомнила себе, что, хотя Селин иногда бывала взвинченной и импульсивной, детей она любила. Она никогда не причинит вреда Нове и Ларку. Впрочем, она считала, что я ей должна. Возможно, задолжала ей целую жизнь. Кто знает, как поведет себя человек на ее месте? Особенно если вспомнить, сколько я натворила.

– Ты реально окончательно сбрендила! – орал муж. Он метался, как обезумевшее животное: хлопал ящиками, заглядывал в шкафы, будто наши дети могли просто спрятаться. Таким я его ни разу не видела – По-настоящему сошла с ума.

– Послушай меня, – взмолилась я, потянула его за руку на диван, заставила сесть рядом. – То письмо, которое твоя мать нашла у меня в сумке, – это не художественный вымысел. Моя мать жива. Она в тюрьме. Мы переписывались все лето.

Муж выглядел раздраженным. Правда никак не доходила до него. В окно я видела, как Мясник садится в машину и уезжает. Я снова осталась один на один со своей правдой, но мне больше не было нужды прятаться.

– Я лгала тебе. Лгала с первой секунды нашего знакомства. Прости. Я хотела бы рассказать тебе правду по-другому, но теперь уже поздно.

– Твой бывший попросту заявился ко мне домой? С твоим именем, выбитым на костяшках. Да ты издеваешься. – Я была впечатлена, что он заметил татуировку Мясника. – Теперь ты говоришь, что мои дети пропали и ты не знаешь, где они. У дочери день рождения, и ты допустила, чтобы ее похитила какая-то психованная няня?

Может быть, сейчас он впервые ударит меня. Самое время.

– Пожалуйста, послушай меня. Мой отец жестоко обращался с моей мамой. Они подрались, и ее отправили в тюрьму за то, что она столкнула отца с балкона тридцать третьего этажа.

– Да ладно, – скривился муж. – Кончай придуриваться.

– Послушай. – Я схватила его за руку. Она была вялой. – Это важно. Это самое важное. Она его не толкала.

– Ну что еще, Клов?

– Это я столкнула его. Я думала, он собирается ее убить. Думала, что отец собирается убить мою мать. Так оно и было. Поэтому я его столкнула с балкона. Я долгое время блокировала воспоминания. Мечтала о нормальной жизни. Пожалуйста. Пожалуйста, ты должен понять.

Он смотрел на меня, как на незнакомку, совершенно отсутствующим взглядом, словно годы нашей совместной жизни стерлись в одно мгновение. Теперь между нами была только правда, впервые в жизни.

– Ты заблокировала убийство собственного отца? – изумленно пробормотал он. – О чем ты вообще сейчас говоришь?

– Помнишь, когда Нова только родилась, мы смотрели по телевизору шоу «Слетевшие с катушек» и я расстроилась?

– Не помню такого, нет.

– Ну перестань, мы же вместе смотрели. Я тогда злилась, а ты не понимал из-за чего. Ты не сообразил, что это меня показывали по телевизору. Речь шла о моей семье.

– Где мои дети?

– Джейн – никакая не Джейн. Это Селин, наша соседка с Гавайев. Она была моей единственной подругой. Я думала, что она умерла. Ее мать позволила мне присвоить номер карты социального страхования Селин и начать новую жизнь. Знаю, похоже на бред. – Казалось, мой голос исходит из динамика в другом углу гостиной.

– Твоя духовная трансформация зашла слишком далеко.

– Я не знаю, чего именно она хочет. Может быть, хочет забрать детей. Она считала, что я согласна родить ей ребенка. Но я не могу, это очевидно. Для всех, но только не для нее. Она злится на меня. – И сейчас Селин с тобой или на пути к тебе, дорогая родительница.

Муж поднялся и уставился на меня дикими глазами; подстрекаемый гневом, он даже как будто стал выше ростом.

– Ах ты, обманщица! Ты все это время лгала мне о себе?

Я могла бы попытаться объяснить, что много раз хотела во всем признаться. Когда я словно опьянела после рождения Новы, держала ее на руках и видела в ней твое лицо. Дочь казалась такой чудесной, что ее совершенство преодолело бы любые трудности. И позже тоже, когда из меня вылез Ларк, посиневший от недостатка кислорода, и я гадала, выживет ли он. Больничные драмы способны заставить человека потерять рассудок, почувствовать узы любви, размякнуть. Но я держалась. Когда мы занимались сексом в первый раз, муж так на меня смотрел и выглядел таким влюбленным, что я поняла: я добилась его любви. И, видя его любовь, позволила и себе почувствовать любовь к нему. И думала: «Погоди-ка, я ведь хотела, чтобы он любил меня настоящую», но было поздно. Ему понравилась версия, которую я ему показала. Он уже выбрал ее.

– Мои дети пропали! – закричал он и схватил меня за руки. – Пропали! – Потом вскочил, ринулся в ванную и закрыл дверь. Было слышно, как он стонет в полотенце.

Я схватила ключи.

– Ты пока не можешь меня бросить, – сказала я со своей стороны двери. – Ты должен быть рядом со мной. Что бы ни случилось. Ради них. Ради детей.

Он приоткрыл дверь, посеревший, больной от моей лжи. Давай же, поехали со мной.

– Кажется, я знаю, где они, – сказала я.

Он вышел из ванной и двинулся за мной к машине.

– Думаю, мой бывший был прав. – Тело гудело от желания действовать. – Ты должен мне довериться.

– Это недоразумение, – твердил муж, пока я выезжала с нашей подъездной дороги. – Просто большое недоразумение, – повторил он, когда я поехала на юг по I-5.

– Она в голубом «шеви». Бледно-голубой «шеви» старой модели. – Как будто мы в любой момент могли увидеть машину Селин и все стало бы понятно.

Примерно через два часа муж закрыл лицо руками и зарыдал. По-настоящему. Я впервые видела, как он плачет. Мы вместе создали целую семью, но я никогда не видела, как от плача искажается его лицо. Не слышала его рыданий. Я положила ладонь ему на спину. Он посмотрел на меня так, будто я съела его сердце, и спросил:

– Чего она хочет?

– Пожалуй, – сказала я, – лучше пусть сама расскажет нам об этом.

Мы ехали весь день, и мой страх трансформировался в намерение. Я знала Селин, и все же не знала. То я позволяла себе верить, что она никогда не причинит вреда моим детям, то, добравшись до следующего города, уже представляла, как она совершает нечто ужасное, достойное продолжить мою дурную родословную. Кем каждая из нас стала за годы, проведенные порознь? Селин изменилась до неузнаваемости, а я… Муж с трудом мог себя заставить посмотреть на меня.

Спустя одиннадцать часов пути мы въехали в Чоучиллу, затерянную посреди Калифорнии. Воздух был насыщен летней жарой, смогом и пестицидами, проникающими через вентиляционные отверстия. Тюрьму уже закрыли для посетителей, но Селин и дети были где-то здесь, иначе никак. Тяжелый шар солнца низко висел над горизонтом, день почти закончился, но это все еще был восьмой день рождения моей дочери. Возможно, они заканчивают ужинать, празднуют как могут. К своим восьми годам я полностью погрузилась в мир отца, прикладывая лед тебе к вискам, бросаясь между вашими двумя враждующими телами. И теперь моя дочь проводила день рождения, будучи похищенной. Мы проезжали по парковкам ресторанов, заглядывали в освещенные окна. На всякий случай новости мы не выключали.

– Надо было рассказать кому-нибудь, – сокрушался муж. – Обратиться в поисковый отряд или еще куда.

– Пожалуйста, – попросила я, – давай сперва попробуем мой способ.

Мужу неоткуда было узнать об этом, но я-то знала, что Селин любила тебя, дорогая родительница, и любила глубоко. Как она смотрела на тебя! Как щадила и понимала тебя. Именно по этой причине бо́льшая часть меня верила, что Селин не причинит вреда твоим внукам. Она казалась теперь совершенно здоровой и очень энергичной, и было трудно совместить ее нынешний облик с тем, что я годами представляла себе: моя подруга, слабая и безвольная, сидит в своем розовом кресле. Как Селин выбралась из той квартиры, как сбежала от Кристины?

Через двадцать минут мы, казалось, исколесили весь город вдоль и поперек, и по-прежнему безрезультатно. Неужели я просчиталась и напрасно завезла нас в такую даль? К настоящему времени Селин может находиться в тысяче миль отсюда в противоположном направлении. Я представила, как она маскирует моих детей – «давайте поиграем в переодевания!» – везет их через всю страну и, возможно, загоняет в самолет, чтобы начать новую жизнь с новой матерью. Может, в этом и состояла ее конечная цель. Может, Селин считала, что именно такого наказания я заслуживаю.

Но потом я вспомнила об обертках из-под фастфуда, летящих из «шевроле», к которым Майк не имел никакого отношения. Было ясно, что Селин изучала меня, стала именно тем человеком, которым я хотела ее видеть. Но кем она была по-настоящему? Я поискала в телефоне ближайшую бургерную. Одна находилась в двенадцати минутах езды на юг, в Мадере. Я выехала обратно на автостраду.

Попробовать стоило.

– Так это и есть твой план? – простонал муж. – Метаться из города в город в поисках наших детей в заведениях быстрого питания.

Признаю, идея была слабовата. Но как же знаки? Ведь я заметила эти обертки, засекла их по какой-то причине. Любая мелочь могла иметь значение. А могла и не иметь. Но было разумнее – как там говорили на ваших собраниях, дорогая родительница? – «симулировать уверенность в успехе, тогда и мозг в него поверит».

И наконец, когда мы приблизились к светящейся желтой стрелке, указывающей на бургерную, муж начал стучать по стеклу.

– О боже, «шеви»! – Он ткнул пальцем в сторону парковки, где стоял, глянцево блистая, «небесный шевроле».

Облегчение, которое охватило меня, невозможно описать. До этого момента я не сознавала, что часть меня умерла, считая детей потерянными навсегда, но теперь эта часть вернулась к жизни. Тело била крупная дрожь. Я припарковалась прямо за «шевроле», заблокировав его, и начала плакать, причитать, выть в голос. Муж тоже положил руку мне на спину, но не для утешения – для отрезвления. Через пару мгновений он резко бросил:

– Клов, возьми себя в руки.

Я выпрямилась. Конечно. Надо взять себя в руки. Я все сделаю правильно. Так и поступают хорошие матери.

Открыв дверцу машины, я увидела, как они выходят: Ларк и Нова держат Селин за руки, на головах у всех троих картонные красно-белые шляпы бургерной. Селин не вела детей под дулом пистолета; я не видела ножа за спиной. Они прекрасно проводили время. Сюрприз! День рождения в Калифорнии. Никогда в жизни я так не мечтала обнять детей, как сейчас.

– Ее должны арестовать, – заявил муж.

– Не надо, – попросила я. – Просто подожди.

Увидев нас, Селин застыла на месте. Потом задвинула детей себе за спину. Все мое тело стремилось к ним.

– Мама! – Ларк вырвался на свободу и побежал ко мне. Я раскрыла объятия и подхватила сына. Селин сжала руку Новы. Родная дочь настороженно смотрела на меня. Что Селин рассказала ей обо мне?

– Солнышко, – сказала я дочери, – милая, прости меня.

Лицо у Новы прояснилось.

– У меня сегодня день рождения! – объявила она, отцепившись от Селин и прыгая в объятия отца. – Папочка!

Селин осталась одна, маленькая и беззащитная.

– Что на тебя нашло? – процедила я сквозь стиснутые зубы, как мой отец. Потом ощупала все тело Ларка, убеждаясь, что он цел, и поцеловала родное личико Новы. – Ты украла моих детей.

– Они навещали бабушку. Она заслужила встречу с внуками. Ты не желаешь ей помочь, но хоть знакомство с ними она, по крайней мере, заслужила.

– Как ты посмела отнять у меня это право? – возмутилась я. Если кто и должен был представить тебе, дорогая родительница, моих детей, то именно я.

Сейчас я почти видела ту Селин, которую помнила, до всех пластических операций.

Я усадила Ларка рядом с мужем и подошла к ней.

Она знала, что меня душит ярость, переплетенная с любовью. Я собиралась отвесить Селин пощечину, но вместо этого обнаружила, что обнимаю ее.

– Это ты. Я ужасно злюсь на тебя. Но это ты.

Ее тело в моих объятиях расслабилось. Селин прошептала мне на ухо:

– Ты бросила меня с ней. Оставила меня умирать.

Я отстранилась.

– Но ты очень болела. Я ничего не могла поделать.

– Я не болела. Никакой болезни не было. Это она сделала меня больной. Сделала слабой и больной, чтобы я никогда не смогла ее оставить.

– Что?! – Кристина всегда хотела только одного: чтобы мы, девочки, были сильными.

– Когда ты ушла, когда тебе удалось сбежать, я всё поняла. И начала притворяться, что по-прежнему принимаю лекарства. Постепенно мне стало лучше.

– Но Кристина написала мне, что ты умерла и она тоже умирает. Что ей недолго осталось.

– Моя мать была величайшей лгуньей.

Я столько дней провела с ними и ничего не замечала. И ты, дорогая родительница, – ты тоже просмотрела очевидное.

– Что с ней случилось?

– Ну… – протянула Селин. Она пыталась казаться жестокой, но я видела, что ее самообладание трещит по швам. Она ненавидела насилие, как и я. – Я последовала твоему примеру.

– Что ты имеешь в виду?

Она оттащила меня обратно ко входу в ресторан, чтобы муж и дети нас не слышали.

– Мы на самом деле больше похожи на сестер, чем на подруг, согласна? Мы обе сделали то, что нужно было сделать.

– Так ты знала?

– Я слышала ваш разговор с моей матерью той ночью. Слышала твой голос, когда ты только вошла. Он изменился, и я сразу поняла, что случилось: догадаться было несложно. Все это время я задавала себе только один вопрос: неужели моя старая подруга не помнит самого главного, неужели позволит своей матери, милой Альме, сгнить в тюрьме? Раньше я была слабой, но теперь уже нет. Пришло время расставить всё по местам, Клов.

– Ты не слабая.

– Мне, в отличие от тебя, пришлось нелегко. Никто не дарил мне новую личность. Мне пришлось проделать невообразимые вещи, чтобы выбраться, встать на ноги. Я действительно страдала и боролась все это время, тогда как ты почти все получила готовым на блюдечке. Под моим именем, конечно.

– Как ты ее убила?

Я слышала, как муж пристегнул детей в креслах и закрыл дверцы машины. А потом подошел и встал рядом со мной, плечом к плечу. Он все еще был здесь.

– Она пила слишком много виноградного сока, помнишь? – сказала она со странной, жесткой улыбкой. – Но оказалась неустойчивой к той дряни, которой пичкала меня. Все закончилось на удивление быстро.

Кристина со своими принципами. С ненавистью к дурным мужчинам. Она побуждала меня сбежать, изменить свою жизнь и все это время пыталась навсегда удержать Селин рядом с собой. Кристину слишком пугала мысль о судьбе дочери в огромном мире. О дурных мужчинах, которые обязательно ее найдут. Почему мы не замечали, насколько ее забота переходит границы разумного? Может, потому, что и в нашей жизни хватало безумия? Мой отец создал настолько всеобъемлющий хаос, что нам не удавалось ясно видеть мир.

Это симптомы одной и той же болезни, дорогая родительница. Вот что я пыталась объяснить тебе все это время. Хотя бы сейчас ты видишь, как насилие заражает каждую душу?

– Я не знала, – пробормотала я. – Пожалуйста, поверь мне, я и представить не могла, что Кристина такое с тобой творит.

– Сначала я думала, что ты не можешь не знать. Ты ведь проводила столько времени в нашей квартире, и неужели за столько лет ни разу не учуяла обман? Я долго злилась на тебя. Но потом мне пришлось напомнить себе, что я-то тоже ничего не знала, хотя травили именно меня. И тогда я почувствовала к тебе некоторое сострадание. Но только из-за твоей матери. Ради Альмы мне захотелось снова найти вас обеих и помочь.

– Я была подростком и видела только то, что творилось прямо у меня перед носом, – вздохнула я. – Мне даже не приходило в голову, что другие тоже могут мучиться и переживать не менее ужасные страдания.

– Мало что изменилось. Ты по-прежнему невероятно зациклена на себе.

– Мне требуются все силы, чтобы просто поддерживать нормальность. Ты ведь не хуже меня знаешь: прошлое всегда с нами, от него не спрячешься.

– Похоже, пришло время все изменить. Мы положим этому конец. Вместе.

– Селин, – напомнила я, – у меня есть семья. Мои родные не заслуживают наказания.

– Конечно, у вас прекрасная семья, но вся она построена на лжи. На моем имени. Полагаю, теперь я действительно хочу вернуть себе настоящее имя.

– И что ты собираешься делать? – спросила я.

Она прерывисто вздохнула.

– Дело не в том, что сделаю я, – сказала она, – а в том, что сделаешь ты. Полезай в «шевроле», едем в гостиницу. Нам предстоит проделать большую работу.

– Ну уж нет, – вмешался мой муж, – хватит. Я вызываю полицию.

Я повернулась к нему:

– Все в порядке. Просто поезжай за нами.

Селин улыбнулась моему мужу.

– Кстати, она по уши в долгах. Упс! Вот теперь и последний секрет вышел наружу. Буду рада присмотреть за детьми, пока вы ходите на консультации по вопросам сохранения брака.

Муж посмотрел на меня с глубоким изнеможением. Этот человек так долго был со мной рядом, и вот теперь его впервые в жизни заставили разбираться с болью, обманом, печалью. Он с радостью сбежал бы, сел бы в «форестер» и уехал, прихватив наших детей. Забрав их у меня навсегда. И я не стала бы его винить.

– Пожалуйста, – взмолилась я, – позволь мне все исправить. Дай мне поговорить с Селин наедине.

– С чего ты решила, что она не опасна? – возразил он, косясь на Селин.

– С того, что я знаю ее. И знаю, что она никогда не причинит мне вреда.

И я действительно это знала, знала с самого начала. Подруга, по которой я так и не перестала горевать. Калла Лили снова возвращалась ко мне.

Может быть, все эти годы она не ждала в той высотной квартире, чтобы за ней пришла ты, дорогая родительница. Может быть, все это время она ждала меня.

Муж выехал с парковки, разблокировав «небесный шевроле». Он следовал за нами, пока Селин везла нас в отель. Я смотрела вперед. Где теперь моя тревога? Казалось, она наконец-то достигла пика, обе инстинктивные реакции – бей или беги – объединились, создавая в венах упорное течение, ведущее к достижению цели. Кажется, один из моих экспертов по воспитанию детей говорил: «Катастрофу, которой вы ждете и боитесь, вы уже проживаете на самом деле». Предполагалось, что это должно меня утешить. Но как достичь психологического комфорта, когда прямо сейчас я, скорее всего, ехала навстречу очередной невообразимой катастрофе?

На парковке я посмотрела на Джейн. Не Джейн. Селин.

– Интересно, что обо всем этом подумает феминистка-адвокат.

– Клов, – усмехнулась она, положив руку мне на плечо, – феминистка-адвокат – это я. Я навещала твою мать месяцами, пока однажды наконец не решила, что мир готов ей помочь. И я всегда знала, где ты находишься. У меня ведь был твой номер карты социального страхования. Вернее, мой номер карты социального страхования, помнишь? Приехав в Портленд, я толком не знала, в чем заключается мой план. И определенно даже представить себе не могла, насколько тесно переплетутся наши жизни, но ты пригласила меня к себе, широко распахнув двери. Как будто только меня и ждала. Ты даже врезалась в мою машину.

Ждала ли я ее? Возможно. Я ждала, что больше не буду одинока. Мне вспомнился тот первый момент, когда я увидела ее, не видя по-настоящему. Скрежет удара. Духовное притяжение.

– Меня сразу потянуло к тебе. Теперь я знаю почему. Ты специально затормозила передо мной?

– Я следила за тобой в тот день, видела безобразную сцену на почте и подумала, что сейчас не время с тобой встречаться. Тогда я поехала рядом и поняла, что у тебя нервный срыв. Меня пугало, что ты не собираешься возвращаться домой. Но потом ты вроде бы успокоилась. Я решила, что для одного дня тебе хватит, поэтому стала тебя обгонять, и тут на дорогу вышел тот человек с котом. Я думала, ты сразу поймешь, кто я такая. Думала, что провалила дело. Даже вознамерилась сразу уехать, но потом почувствовала потребность поговорить с тобой. Не могла удержаться. Мне хотелось узнать тебя. И как я быстро поняла, тебе требовалась помощь, чтобы пролить свет на прошлое. Встретиться со своей матерью. А потом, когда ты меня не узнала… Убедившись в этом, я, если честно, почувствовала азарт, какого даже не ожидала.

– Ты выглядишь совсем не так, как в детстве. Ни капли не похожа.

– Знаю, – согласилась она, – но мне казалось, что ты все равно разглядишь во мне меня. Если кто-то и смог бы, то только ты.

– Уж слишком качественные у тебя пластические операции.

Мы нервно рассмеялись.

– Долгое время мне просто нравилось знать, что у тебя все в порядке. Я не собиралась вмешиваться. Но потом узнала, что не смогу иметь детей. И когда мой покровитель умер… думаю, тогда я и не выдержала. Слишком много всего. Я прошла по твоим следам в Сан-Франциско, разузнала о тебе у твоего первого парня. Начала навещать твою маму. А дальше, зная, что Альма сидит в тюрьме за чужую вину, а ты преспокойно проживаешь чужую жизнь… Мне показалось, будто ты мне должна. Тогда женщины по телевизору, в интернете начали наконец рассказывать свои истории, и я захотела той же справедливости для тебя, для твоей матери.

– Забрать твою личность придумала не я.

– Услышав, как моя мать отдала ее тебе, я поняла, что мне суждено умереть. Что я никогда не выберусь оттуда, если и дальше буду слушать мать.

Я вспомнила тяжелые детские истории Кристины, вспомнила, что с ней сделали. Как это перешло в болезнь. В потребность сохранить Селин безопаснее безопасного. А что может быть безопаснее смерти?

Хорошо бы нашелся хоть один человек, полностью виноватый, один по-настоящему злой человек, но все было не так просто.

– А теперь ты хочешь, чтобы я во всем призналась, сдалась с повинной. Ради чего? Чтобы теперь мои дети тоже страдали, росли без матери?

– Ты меня не слушаешь.

Я оглянулась и увидела, как мой муж выходит из машины с детьми, но сама последовала за Селин мимо стойки регистрации и в лифт, в ее номер на третьем этаже. Обычный номер, без балкона. Не так уж и высоко.

Я перешагнула через милые рюкзаки моих детей, через их одежду. На кровати были разбросаны раскраски.

– Я хочу все исправить. Но не знаю как, – призналась я.

Селин указала на стол, где уже стоял мой ноутбук.

– Я знаю.

– О чем ты говоришь?

– Ты это напишешь.

– Что напишу?

– Напишешь историю. Историю, которая освободит Альму. Вернет тебе твою личность, а мне – мою. Освободит нас всех. Ты единственная, кто может это сделать.

– Разве люди сумеют понять, почему я так поступила?

Тело ослабело; мой отец прохлаждался в «Джимми» рядом с коробкой на сиденье. Внутри коробки – безусловное подтверждение того, что я сделала.

Невольно вырвалось:

– А если у меня заберут детей? Я убила человека. Украла твою личность. Вдруг я сама опасна? – Но на самом деле я знала правду. Пережитое только добавило мне безопасности. Сделало более внимательным и усердным родителем. Хотя в итоге неусыпная бдительность привела меня в эту точку и дальше уже не продвинет.

Селин вздохнула.

– Я не предлагала написать правду, Клов. Я предлагала написать историю.

Селин ходила у меня за спиной, пока я печатала. Я не могла вспомнить, чтобы раньше она ходила. В нашем детстве она всегда полулежала в кровати, укрытая одеялами. Теперь она превратилась в оголенный провод. Время от времени заглядывая мне через плечо, она взвешивала написанное. Советовала убрать неудачную строчку. Добавить подробностей. И наконец, когда мне показалось, что текст состоялся, прочитала его целиком. Повернулась ко мне. Вид у нее был разочарованный. Рассказ получился неубедительным. Все было кончено. Про себя я гадала, как сообщить детям, что их мать может сесть в тюрьму и уже никогда оттуда не выйдет. Как рассказать им, кто я на самом деле, кто они на самом деле?

– Чего-то тут не хватает, – заявила Селин.

Я знала, что она права.

– Подожди-ка, – попросила я. – У меня есть идея получше.

Когда я ее изложила, Селин пришлось согласиться.

– Но с одним условием, – предупредила я.

Мне нужно было сначала встретиться с тобой.

На следующее утро в тюрьме я увидела тебя в белом хлопковом костюме-двойке. Хотя ожидала другого цвета: агрессивно-неонового или унылого.

Кожа у тебя была загорелая и морщинистая, лицо представляло собой карту того, что с тобой сделал отец. Все это отпечаталось там. Но ты сохраняла элегантность. Волосы, длинные и прямые, с пробором посередине, обрели цвет чистого серебра. Ты выглядела как целительница, как ведьма в пустыне. Твоя фирменная помада «дикая орхидея» была нанесена идеально, но рот стал другим, словно втянулся сам в себя.

Ты закрыла лицо руками, спрятавшись, как ребенок. Прятки. Родительница. Ты все еще принадлежала мне. Мой муж завис рядом со мной, бедняга, и на лице у него застыла дружелюбная улыбка, но осанка была слишком прямой. Он в первый раз встречался с тещей. Момент, который я никогда не представляла. Наши дети, казалось, чувствовали себя комфортно, даже скучали, уже побывав тут накануне.

– Привет, бабушка, – поздоровалась Нова.

У меня сжалось горло. Вот уж не думала увидеть тебя и свою дочь в одной комнате. Мне следовало дотянуться до тебя, попытаться тебя обнять, но нас разделяли океаны стыда, твоего и моего. Жажда почувствовать твою любовь, наконец заполучить тебя предательски скрывалась в глубине души. Но на этой жажде держался весь мой мир. И сейчас ты стояла передо мной, создательница этого мира. Моя мать.

Ты посмотрела на моего мужа, но не сделала ни единого движения, чтобы встретиться с его протянутой рукой. Он медленно опустил руку.

– Он бьет тебя? – спросила ты.

– Нет, – отрезала я. – Ни разу не поднял на меня руку.

Ты кивнула, как будто скептически.

– Пожалуй, я научилась не доверять мужчинам, – сказала ты. А я подумала, но вслух не сказала: «Давно пора». – Малыши у тебя красавчики. Очень напоминают мне тебя. Словно заглядываешь в прошлое.

– Я хочу помочь, – сказала я, – хочу тебя вытащить.

Ты кивнула.

– Я здесь на хорошем счету.

– Ну еще бы.

– Пойду куплю детям чего-нибудь перекусить, – нервно пробормотал мой муж. Он повернулся и пошел к торговым автоматам, где надолго застрял, позволяя сыну и дочке выбирать чипсы и конфеты. Еще во время поездки в машине у мужа словно сорвало клапан, и он никак не мог перестать плакать. Даже сейчас шмыгал носом, разрывая пакеты с лакомствами. Мои дети находились в тюрьме, навещали бабушку. Вот вам и все мои представления о нормальности.

– Я должна кое-что сказать, – прошептала я.

– Здесь нет приватности, если это что-то личное.

Я глубоко вздохнула, и рыдание сорвалось с губ.

– Прости, мама. Прости, мне очень жаль. – Как мало значило слово «прости». Каким бесполезным оно было перед лицом случившегося. Я могла бы попросить прощения тысячу раз, и это ничего не изменило бы.

Ты посмотрела на свои руки.

– Многое произошло в тот день. – Помолчала. Жестом велела мне наклониться. Ты подошла так близко, что я ощутила запах твоей кожи: это и правда была ты, твоя кожа все еще пахла тобой. – Он почти убил тебя в тот день, – прошептала ты. – Почти утопил. Найдя тебя на песке, я увидела смерть в твоих глазах. И в итоге случилось то, чему суждено было случиться. В этом я уверена.

– Ты должна была меня найти, – всхлипнула я.

– Я не справилась. Без твоей помощи я просто не справилась.

– Все было против нас, – напомнила я.

– Как ты написала в своем письме, – сказала ты, – мир не создан для матерей.

– Почему мы не ушли? – спросила я. Я держала тебя за руку. Взрослая Клов знала, почему мы не могли сбежать. Но другая часть меня, юная Калла Лили, до сих пор не понимала.

– Он бы никогда нас не отпустил, – пожала плечами ты. – Вот насколько он любил нас.

– Это не любовь.

– Все мне так говорят. И раньше говорили. Но твой отец любил нас. В глубине души действительно любил. Но тут ты всегда была мудрее: ты его понимала, а я нет.

– Меня переполняет гнев.

Ты огляделась.

– Знаю. Но я все равно не заслуживаю заключения.

С этим мы обе были согласны.

– Пока ничего не говори, – предупредила я. – У меня есть план.

– А ты видала Селин? Просто бомба!

– Именно благодаря ей я здесь.

– Когда она меня навещала, я ни разу не узнала ее, – улыбнулась ты. – Считала ее адвокатом.

– Мы обе многое упустили из виду, – согласилась я.

Ты обдумала мои слова.

– Тут ты права.

Мне слишком многое хотелось сказать. Хотелось вернуться к самому началу.

– Когда я выйду, если я вообще выйду, – начала ты, – я не собираюсь тебя беспокоить. Эту часть твоего письма я отлично поняла. И поняла, какой ты хочешь видеть свою жизнь. Приличной. Но я здесь не пью. Совсем не пью. И, может быть, со временем… – Ты опустила голову, начала плакать. – Я даже не надеялась увидеть тебя снова. Моя малышка, моя дочь.

И тогда я ринулась к тебе. Я слышала, как охранник выкрикивал предупреждения, но вцепилась в тебя, а ты вцепилась в меня.

– Мама! – кричала я. – Мама. Мама, мамочка, мамулечка.

У нас столько всего украли. В какой-то момент ты отстранилась и показала мне свой рот: зубы сгнили, остались лишь мягкие десны. Где когда-то были твои крепкие зубы и щербинка, которую я так любила.

– Может быть, ты поможешь мне исправить это.

Отсюда и начнем.

В ту ночь, когда моя семья спала в гостиничном номере дальше по коридору, мы с Селин превратились в девочек, которые не легли спать в положенное время. По телевизору крутили повтор «Джерри». Селин принесла с заднего сиденья «шевроле» потрепанную коробку, которую я видела в тот день, когда она переехала в наш дом; сверху лежал какой-то тряпичный узел. Она поставила коробку и развернула передо мной невероятное платье. Цветочное. Твое.

– Откуда оно у тебя? – изумилась я.

– Когда ты убежала, моя мама вышла посмотреть на место происшествия. Она хотела увидеть тело твоего отца. Убедиться, что он мертв. А я встала и пошла в вашу квартиру. Дверь была открыта настежь, и я вспомнила, где, по твоим словам, ты прятала Альмино любимое платье. Я схватила его, а заодно и коробку. В глубине души я знала, что когда-нибудь ты захочешь забрать эти вещи. Если бы мы снова встретились, я смогла бы передать их вам с Альмой.

Я прижала платье к себе. Точно такое, как я помнила. И твоя коробка с фотографиями. Невыносимая доброта Селин обезоруживала: подруга продолжала заботиться обо мне, даже когда я ее бросила. Но мне следовало потрудиться, чтобы простить себя. Иначе я не выживу.

Мы не спеша выбирали нужную фотографию и в итоге остановились на той, где ты сидела на пляже. Это я тебя снимала: один из тех долгих дней на берегу океана, когда мы могли притворяться туристками, матерью с дочкой, горячо любимыми и чрезвычайно достойными. Повернувшись ко мне, ты улыбалась, держа в руках книгу, и камера поймала твой подбитый глаз.

Я поставила подпись, использовала нужные теги. Видишь ли, дорогая родительница, я поняла, что не хочу ждать, пока другие сочтут нашу историю заслуживающей внимания. И не могла позволить им попытаться рассказать ее. Это мое дело. Мое и твое. В наше время. Нашими словами. Сейчас.

Я опубликовала фотографию для многочисленных подписчиков, которые накопились за годы ведения моего аккаунта, но ничего не знали обо мне настоящей. Первым лицом в моем профиле стало твое лицо, мама. Тщательно продуманная подпись была открыта для комментариев.

Никакой правды: Селин верно придумала. Мир не заслужил правду, которую могут обернуть против нас, – мы решили выложить вымышленную историю, которая сработает. Еще одна ложь, чтобы все исправить; несколько героинь. Кристина, соседка, которая застала драку и, защищая нас, влезла между нами и отцом и столкнула его с балкона навстречу смерти. Дочери, которые сбежали в страхе. И ты, избитая мать, взявшая на себя ответственность, чтобы защитить подругу, которая тебя спасла. В глазах Селин я видела: несмотря ни на что, она гордилась своей матерью, совершившей этот воображаемый храбрый поступок.

Иногда можно и нужно верить в собственные истории. Если повезет, они помогают нам выжить.

Прежде чем сон одолел меня, я еще успела подумать об отце, о его цепочке, запутавшейся в моих пальцах, и моей любви к нему – преступной, гневной, всепоглощающей.

Он отнял у меня радость, жизнь, мать. Он отнял у меня идентичность, превратил в вымышленную личность. Но теперь я видела, что его смерть может означать нечто прекрасное. Длительный цикл закончился с его падением. Этот цикл закончился на мне.

Следующее утро я провела с выключенным телефоном, молчаливым мужем и послушными детьми, которые наслаждались жизнью, с энтузиазмом крутя мультики и поглощая гидрогенизированные масла и бог знает что еще, содержащееся в гостиничных континентальных завтраках. Моя жизнь стала по-настоящему моей. Меня привело сюда все, что я вынесла. Но мои страдания имели куда более глубокий смысл. Глядя на детей, я знала, что это правда.

Я не ждала исцеления только потому, что движение #MeToo набирало обороты. Я не рассчитывала, что первобытной ярости, которая копилась на протяжении многих лет и многих поколений женщин, окажется достаточно, чтобы отменить все то, что случилось с тобой, с нами. Но в то утро во мне пробудилась надежда. Я знала, по крайней мере, что никогда не вернусь к прежней личности, полной секретов. Муж украдкой поглядывал на меня. Как мне представлялось, скоро он свяжется с одним из своих многочисленных друзей-юристов, чтобы проконсультироваться по поводу развода. Я не хотела расставаться, но поняла бы мужа.

Наконец он заговорил.

– Ты меня поражаешь.

– Правда?

– Не верится, сколько всего ты сделала ради выживания. Я восхищен.

Теперь он видел меня, настоящую меня.

– Нам еще многое предстоит обсудить, – предупредила я. – Я пойму, если ты больше не захочешь быть со мной. Правда пойму. – Я проглотила набежавшие слезы. Я любила мужа, потому что он принадлежал мне, а я ему, и, что самое главное, мы оба принадлежали нашим детям.

– Нам действительно есть о чем поговорить, – согласился он, – но у нас впереди куча времени.

Казалось, я всю жизнь задерживала дыхание и наконец позволила себе сделать вдох. Отныне я не одна. Что бы ни случилось дальше, это настоящее.

В дверь ворвалась Селин. Сегодня она была без парика. Вопреки ее опасениям, короткие черные волосы не напомнили мне о Кристине: Селин просто выглядела самой собой.

– Срань господня! – воскликнула она. – Ты вообще заглядывала в телефон? – Мои дети цеплялись за ее ноги, пока она без конца прокручивала ленту. – Серьезно, как ты можешь не смотреть?

– Люди комментируют?

– «Комментируют»?! Кажется, именно такие посты называют вирусными. Народ с ума сходит. Думаю, это сработает. О боже. Действительно сработает!

Я включила телефон и открыла приложение. Мне показалось, что оно сейчас просто взорвется под стеклом экрана. Сообщение летело за сообщением, комментарий за комментарием. Я докрутила до твоей фотографии, и десятки тысяч лайков хлынули на меня потоком. Число подписчиков выросло до целой армии. Творилось что-то невероятное. Пост распространяли, меня отмечали. Во всплывающем окне на меня выпрыгнул розовый квадрат с твоим увеличенным снимком и моими словами под ним, а наверху хештег заглавными буквами: #СВОБОДУАЛЬМЕ.

Было очень много сообщений в личку, все с просьбой об интервью. Мне предлагали поддержку. Несколько настоящих адвокатов-феминистов обещали юридическую помощь и просили с ними связаться. Обычные пользователи проявляли солидарность, делились своими жизненными историями. И таких было огромное количество. Наверняка множество женщин кивали, читая комментарии. Я снова выключила телефон. Мне хватило мужества публично рассказать самое сокровенное о себе, и теперь этого не отменишь.

Но потом я вспомнила, сколько раз к нам домой приходили копы, вспомнила твою кровь на руках отца и себя в углу, кричащую правду равнодушной толпе. И как соседи по этажу смотрели мимо меня на тебя и спрашивали: «У вас все в порядке?», а когда ты отвечала, что да, все в порядке, просили больше не шуметь и уходили, оставляя нас одних.

Не знаю, что я на самом деле могу предложить тебе, мама. Не знаю, сумеем ли мы оправиться. Но ты должна быть свободна. Уж об этом я позабочусь. И мы снова увидим океан.

Если вы или кто-то из ваших знакомых находится в опасной ситуации, знайте, что есть агентства и ресурсы, которые готовы вас поддержать. А если вы и сами захотите стать частью этой поддержки, пожалуйста, рассмотрите возможность пожертвований и волонтерской помощи местным отделениям соответствующих организаций. Множество людей по всему миру выполняет эту жизненно важную работу, и вы всегда можете к ним присоединиться.

Первым делом я хотела бы выразить поддержку бесчисленному количеству людей, в основном женщин и детей, которые каждый день страдают от домашнего насилия, и тем, кто запутался в жизни, находясь в изоляции и без защиты. Я посылаю вам солидарность, любовь и надежду на исцеление. Особая благодарность моей маме, Мэри Глим, умершей в сентябре 2022 года. Ей посвящается моя книга. Я скучаю по нашим телефонным разговорам, когда я рассказывала тебе детали сюжета, а ты с лихорадочным нетерпением спрашивала: «И что же будет дальше?» Это тебе. За все, что мы пережили, и за все, чего не сумели пережить.

Для рождения книги требуется особая алхимия, и я безмерно благодарна людям, при содействии которых «Предел терпения» попал в руки читателей:

– моему гениальному агенту Саманте Ши, которая подталкивала меня, чтобы в каждом новом черновике рукописи я все ближе подходила к правде;

– моему редактору Джин Гарнетт за гениальное руководство и судьбоносное предложение дружбы – надеюсь, мы еще не раз поработаем вместе;

– Кэтрин Майерс за волшебство, которое помогло книге взлететь;

– Грегу Кулику за волнующую и оригинальную обложку первого издания, которая так мне нравится;

– всей невероятной команде издательства «Литл, Браун и K°» за горячую поддержку с самого начала, особенно Кэтрин Эйки, Бену Аллену, Карен Лэндри, Крэйгу Янгу, Маришке Лузада, Хадидже Митчелл, Эйлин Четти и Мари Мундака. Мне очень повезло, что для моей рукописи нашелся дом, где ее понимают настолько глубоко.

Огромная благодарность Джульет Мейби и потрясающей команде «Уануорлд» в Великобритании, которые помогли мне воплотить мечты в реальность и поделились «Пределом терпения» со всем миром, а также Валери Борхардт и Рейчел Клементс, которые сделали это возможным.

Спасибо моему киноагенту в Ю-Ти-Эй Кристине Мур за проницательный взгляд и непрестанную веру в мою работу. Я счастлива работать с тобой.

Благодарю мою писательскую группу и духовную семью – Женевьеву Хадсон, Ти-Киру Мэдден, Элли Роуботтом и Сайруса Данэма – за правильные вопросы и непоколебимую поддержку и любовь. Для меня честь сочинять книги вместе с вами.

Спасибо моей звезде, моему источнику вдохновения Кимберли Кинг Парсонс за товарищество во всех смыслах, за разговоры и смех и больше всего за умение видеть перспективу. Спасибо Рейчел Йодер и Эшли Одрейн за поддержку на начальном этапе – это много значит; Аннабель Грэм – за чтение множества черновиков, мудрые замечания и поддержку, Энн Циммерман – за то, что принесла мне работы Ленор Э. Уокер из публичной библиотеки Сан-Франциско; Ханне Томас – за предоставление бесценной информации об идеалити и Лие Дитрих – за понимание характера Клов. Наконец, мое глубокое восхищение и благодарность Нэнси Прайс, Аните Шрив, Анне Куиндлен и Лизе Таддео: ваши романы служили мне путеводной звездой.

Спасибо книготорговцам, которые неустанно трудятся, чтобы поддержать авторов и донести книги до читателей по всему миру: Киму и Салли из «Бродвей букс» и Кевину Сэмпселлу, Кэтрин Морган, Стейси Уэйн и всем остальным в моем любимом магазине «Пауэллс»: вы все делаете больше всех, и я безмерно благодарна вам. Спасибо Портлендской студии искусств, и особенно Аманде Буллок и Сьюзан Мур, за создание прекрасного сообщества писателей и читателей в нашем великолепном городе. И спасибо каждому, кто прочитал мои книги, разместил о них отзывы, рекомендовал их друзьям, организовал вечер в книжном клубе и прислал мне свои добрые слова. Связь между писателем и читателем священна, и ваша поддержка для меня – целый мир.

Я выражаю огромную благодарность журналу «Тин хаус», предложившему мне стажировку для пишущих родителей. Подаренные мне время и пространство стали неотъемлемой частью книги. Спасибо, что считаете матерей достойными поддержки в области искусств, спасибо за возможность знакомства с коллегой, писательницей и матерью Джиной Балибрера, ставшей мне дорогой подругой. Также благодарю Портлендское литературное сообщество за Фонд экстренной помощи Бута и за поддержку писателей во время пандемии и после нее.

Эмбер, я рада, что наши корни переплетены, а сила наша растет. Сэм, спасибо за все дни в парке. Три ведьмы засыпают на покрывале для пикника… просыпаются и продолжают говорить. Мне очень повезло быть матерью рядом с вами. Спасибо, что научили меня игре под названием жизнь. F4, Анна, Ханна Грейс и Хелен – моя любовь к вам бесконечна.

Джолин Келли, ты изменила мою жизнь. Спасибо.

Оба моих родителя умерли, пока я писала эту книгу, и мое окружение откликнулось таким сочувствием, которое невозможно забыть. Спасибо вам, многочисленные друзья, родные и соседи, что присылали цветы, открытки и еду, навещали меня, помогали с делами. Я всегда буду помнить маленькие жесты доброты, которые позволили мне пережить самые первые и самые трудные дни скорби. Человек часто остается наедине с горем, но благодаря вам я знаю, что не одинока.

Когда мой отец еще был жив, он посоветовал мне рассказывать истории, которые необходимо рассказать, какими бы они ни были и в какой бы форме ни выражались. Нет большего подарка, который отец мог бы мне предложить, и я бесконечно благодарна ему. Венди, ты всегда точно знаешь, что я имею в виду. Я благодарна женщинам нашей семьи, любившим мою мать: мы сделаны из одной звездной пыли. И благодарна моей драгоценной бабушке, сказавшей у океана слова, которые освободили меня. Ты ведь чувствуешь мою любовь к тебе, правда?

Спасибо всем продуктовым магазинам, ближним и дальним, которые всегда под рукой, и отдельное спасибо универсаму, который много лет назад в проходе со стеллажами товаров для здоровья привел меня к Святому Граалю и навсегда изменил мою жизнь.

И наконец, спасибо Б., верившему в меня с первого дня, спасибо за наших прекрасных малышей, Харпер Джуэл и Финна Оушена. Благодаря тебе я могу путешествовать в самые темные глубины и снова возвращаться. Ты лучшее исключение из правил и любовь всей моей жизни.

К настоящему времени Челси Бикер является автором трех книг. Ее первый роман «Божья длань» вошел в лонг-лист номинантов на премию Центра художественной литературы за лучший литературный дебют, стал книгой месяца в издательстве «Барнс энд Ноубл» и книгой года по версии Национальной книжной премии США. Вторая книга, сборник рассказов «Разбитое сердце», завоевала в 2022 году Калифорнийскую книжную премию и была отмечена литературными критиками «Нью-Йорк таймс». Также Челси Бикер заслужила писательскую премию Роны Джаффе и стажировку от издательства «Макдауэлл» и журнала «Тин хаус». Детство и юность писательница провела на Гавайях и в Калифорнии, сейчас вместе с мужем и двумя детьми проживает в Портленде, штат Орегон.

Популярное ток-шоу, обсуждающее семейные проблемы. – Здесь и далее примеч. пер.

Иллюзорные звуки, которые мозг воспринимает как реальные.

В нумерологии число из повторяющихся цифр.

В психоанализе инстинкт смерти.

Сокращение, обозначающее поцелуй и объятие.

Система самопознания, разработанная Аланом Краковером.

Понятие в теософии, обозначающее комплекс всех событий, мыслей и эмоций.

Широкая веранда или лоджия, характерный элемент гавайской архитектуры.

Принудительное задержание человека, чье психическое состояние представляет опасность.

Стихотворный сборник Чарльза Буковски.

Эссенции для флоротерапии, разработанной гомеопатом Эдвардом Бахом.

Социальная сеть Instagram (Инстаграм). Деятельность американской транснациональной холдинговой компании Meta Platforms Inc. по реализации социальной сети Instagram запрещена на территории Российской Федерации. – Примеч. ред.

Американская писательница и психолог, исследующая чувство стыда и уязвимости.

Сигаретная туалетная вода (фр.).

Американский психолог и писатель, обратившийся в индуизм.

Американский актер, телеведущий и автор программ по фитнесу, известный своей эксцентричностью.

Гавайское блюдо, ветчина с рисом и водорослями нори.