В медпункт я зашёл без стука. Дверь, как всегда, чуть цепляла пол, и её пришлось дожать плечом. Внутри стоял знакомый запах йода и ещё что-то тёплое, больничное, въевшееся в стены за много лет. У окна под батареей теснились облезлые шкафчики с пузырьками, на подоконнике лежал термометр в футляре, а за столом сидел доктор. Он читал газету, уткнувшись в последнюю полосу с объявлениями.

— Здрасьте, Ренат Рамилевич, — сказал я.

Он даже не сразу поднял голову.

— Здрасьте, здрасьте, Дёмин, — отозвался он, всё ещё скользя глазами по строчкам. — Что, всё навоевался, гипс пришёл снимать?

— Пора бы, — ответил я.

Доктор вздохнул тяжело.

— Садись.

Я сел на табурет у стола. Табурет привычно качнулся на короткой ножке, но устоял. Доктор ещё немного повозил взглядом по газетной полосе, поцокал языком и недовольно буркнул:

— Вот женушка велела стиралку «Малютку» найти. А они стоят, блин… Как с ума посходили. Тут, понимаешь, человеку носки стирать надо, а у них в объявлениях будто не техника, а золото Колчака.

Он сложил газету, аккуратно, с каким-то почти церковным уважением к печатному слову, отложил её в сторону и наконец перевёл взгляд на меня.

— Ну давай, показывай, что у тебя там.

Я положил руку в гипсе на стол. Старый доктор осмотрел гипс, привычно провёл по нему пальцами, постучал костяшкой, потом заметил на серой поверхности остатки надписи. От букв почти ничего не осталось, только затёртый обломок.

— «…давайся». Это что у тебя, Дёмин, «сдавайся», что ли?

Я усмехнулся.

— Не продавайся.

Доктор поднял на меня глаза.

— Во-во. Это получше будет. А то сдающихся у нас и без тебя хватает.

Он потянулся к металлическому лотку, взял специальные ножницы и ловко поддел край гипса. Лезвия скрипнули, крошка посыпалась на стол, и по комнате сразу пошёл сухой меловой запах. Доктор работал уверенно, гипс расходился ровно, и рука постепенно будто возвращалась ко мне из чужого плена.

— Терпи, — сказал он. — Сейчас волосы будет выдирать…

— Я и не жалуюсь, — ответил я.

— Это правильно. Жалобщиков у нас тоже с перебором.

Ренат Рамилевич снял половинки гипса, отложил их в сторону и взял мою руку уже голую. Кожа под гипсом была бледнее обычного, подсохшая, чуть сморщенная, будто чужая. Но это было нормально — после такого соседства иначе и не бывает. Доктор покрутил кисть, посмотрел на запястье, на предплечье.

— Ну-ка, пошевели рукой.

Я сжал пальцы, разжал, повернул кисть. Движение сперва пошло туго. Доктор тут же перехватил ладонь, сам прокрутил сустав, ощупал осторожно, нажал в нескольких местах и кивнул.

— Так… Ну что. Срослось хорошо. Кость встала как надо. Но ты мне тут геройство сразу не начинай. Перегружать руку нельзя. Понял?

— Понял.

— А то знаю я вас. Только гипс снимешь — и уже где-нибудь на забор лезете, в драку или шкаф двигать. Потом приходите с умным видом: «Доктор, что-то обратно заболело». Конечно, заболело. Потому что головы нет.

— Значит, шкафы пока отменяются, — сказал я.

Ренат Рамилевич усмехнулся, снова покрутил кисть и отпустил руку.

— Через пару недель будет как новая. Сейчас ещё слабовата, но это ерунда. Разработаешь потихоньку — и всё вернётся.

Я ещё раз согнул пальцы, повернул кисть, и рука уже ощущалась своей, готовой слушаться. Это было вовремя. Впереди намечались такие дела, где лучше подходить целиком здоровым, без скидок на гипс.

Доктор тем временем уже смахивал гипсовую крошку со стола и ворчал себе под нос.

— Так, ну всё, Дёмин, можешь идти, мы с тобой закончили, — сказал Ренат Рамилевич и уже потянулся обратно к газете с объявлениями, которую отложил, пока снимал с меня гипс.

Я с места не дёрнулся. Честно говоря, пришёл я сюда не ради самого гипса. Снять его я при желании мог бы и сам, без всей этой медицинской торжественности. Нужен мне был совсем другой результат. У Шмеля дело шло на поправку быстро, почти слишком быстро для тех условий, в которых мы его тянули, только вместе с этим у нас с такой же скоростью закончились все нужные вещи: обезболивающее, бинты, антисептик, хоть спирт, хоть йод, и жаропонижающее. С Игорем и Шкетом я договорился ещё до входа. Теперь оставалось дать сигнал и не завалить момент.

Я громко чихнул, с душой, так, что даже доктор вздрогнул и оторвался от своей газеты.

И почти сразу дверь распахнулась, и в медпункт ввалились Игорь со Шкетом. Игорь держал его под локоть, а Шкет хромал.

— Ай, ай, нога… нога сильно болит, — с ходу заныл он и тут же перекосился лицом так убедительно, что я бы ему сам койку уступил.

Он доковылял до кушетки и почти рухнул на неё, хватаясь за штанину и шипя сквозь зубы. Доктор моментально переключился. Стиралки, цены и семейная бытовуха сразу вылетели у него из головы. Живая свежая травма была интереснее любого объявления.

— Что опять стряслось? — недовольно спросил он, поднимаясь.

— Да бежал и не так на ногу наступил, — пояснил Игорь с невозмутимым видом.

Доктор посмотрел сначала на него, потом на Шкета и тяжело вздохнул, чуть закатив глаза.

— Понятно. У меня иногда складывается впечатление, что вы и десяти метров прямо пройти не можете. Клади его на кушетку, сейчас посмотрю ногу.

Игорь помог Шкету улечься. Тот сразу заиграл лицом ещё сильнее: сморщился, зашипел, дёрнул ногой, потом снова вцепился в край кушетки, будто ему не растяжение смотрят, а минимум пилой отпиливают полстопы. Доктор встал к нам спиной и начал щупать ему щиколотку, прижимая пальцами.

Момент настал подходящий.

Я шагнул туда, где лежало нужное, здесь у доктора всё было разложено по своей логике: бинты, пузырьки, таблетки, пузырёк с йодом, что-то спиртовое. И коробочки, которые в таких местах всегда выглядят одинаково — будто их клали ещё при Брежневе и с тех пор только передвигали с места на место.

Рука у меня работала уже нормально, и это сейчас было очень кстати.

За спиной доктор бурчал:

— Где болит? Тут?

— Ай… да, тут… — зашипел Шкет.

— А здесь?

— Ай, да не трогайте же…

Я быстро сгребал то, что было нужно.

Обезболивающее — в карман. Бинт — туда же. Йод. Что-то от температуры. Всё шло быстро, но не настолько гладко, как хотелось бы. В какой-то момент баночка у меня всё-таки стукнула о край полки — негромко, но достаточно, чтобы этот звук услышал Ренат Рамилевич.

Доктор тотчас обернулся.

Я среагировал сразу — подхватил рукой край рукава и сделал вид, будто разбираюсь, куда деть старый гипс, который лежал на столе после снятия. Вид у меня был такой, словно я с этой штукой уже минуту мучаюсь и никак не пойму, то ли выбросить, то ли на память забрать.

— Куда это девать? — спросил я, чуть приподняв обломок гипса.

Но доктор не успел ни всмотреться, ни связать звук с моим вопросом, потому что в этот же момент Шкет зашипел так, будто ему ногу на живую выкрутили.

— А-а-ай! Да там же больно!

Доктор мгновенно развернулся обратно к нему.

— Да не дёргайся ты, — раздражённо бросил он. — Перелома точно у тебя нет. Скорее всего, самое обычное растяжение.

— Обычное, — простонал Шкет, хватаясь за кушетку. — А мне ходить теперь как?

— Ногами, как все ходят, — отрезал доктор. — И поменьше бегать, если уж не умеешь.

Игорь рядом очень вовремя подыграл серьёзным голосом:

— Я же ему говорил, не несись как угорелый.

— Поздно ты ему говорил, — буркнул доктор. — Раньше надо было.

Пока они доигрывали свою часть спектакля, у меня всё уже было в кармане. Я аккуратно убрал руку и отступил от полки. Доктор ещё раз прощупал ногу Шкета, покачал головой и вынес окончательный приговор:

— Жить будешь. Сиди сегодня спокойно, не скачи, и завтра полегче станет. Если распухнет — тогда придёшь.

— А сильно распухнуть должно? — спросил Шкет с выражением на лице, будто морально готовился к ампутации.

— А это как пойдёт, — сухо ответил доктор.

Я усмехнулся и кивнул на прощание.

— Ладно, док, спасибо.

— Угу, — отмахнулся Ренат Рамилевич, всё ещё щупая ногу Шкета.

Я вышел во двор, плотно закрыв за собой дверь. И сразу вскинул бровь от удивления. Фантик больше не шнырял один. Рядом с ним топал Мишка Сопля. Сопля так размахивал руками, что ещё чуть-чуть — и сам бы взлетел, и с жаром втирал что-то про вкладыш из Turbo, который ему попался утром.

— И там не просто тачка, понял? — тараторил он, захлёбываясь от восторга. — Там «Феррари», красная, а сзади огонь такой нарисован. Я тебе говорю, это редкий. У Корня такого не было, отвечаю. У него только «Порш» был, и тот мятый.

Фантик слушал его с таким видом, будто речь шла минимум о военной тайне. Он даже щурился серьёзно, чтобы ничего не упустить, и кивал в такт.

— А ты его менял уже? — спросил он.

— Ты чё, дурак? — возмутился Сопля. — Такое не меняют.

Рядом с малолетками шагал Копыто своей тяжёлой, уверенной походкой и краем уха слушал эту ахинею про жвачки и вкладыши так, будто ему и правда было не всё равно.

— А «Ламба» была? — неожиданно спросил он.

Сопля аж сбился с шага от счастья, что с ним заговорили всерьёз.

— Была! Жёлтая! — выпалил он. — Но её Сенька, дурак, в штанах постирал.

Копыто хмыкнул себе под нос.

— Дебил.

Прозвучало без злобы, почти по-доброму. Фантик покосился на Копыто снизу вверх, будто до конца ещё не верил, что этот здоровый лоб реально заинтересовался вкладышами.

Я двинулся по двору к складу, где ожидал Шмель. Сопля заметил меня первым и тут же сбился, словно его поймали на секретной передаче важных сведений.

— О, Валер… — сказал он и зачем-то вытер нос тыльной стороной ладони.

Фантик тоже сразу подобрался инстинктивно. Копыто повернул ко мне голову.

— Сняли?

Я поднял руку на ходу, уже без прежней тяжёлой белой болванки.

— Сняли.

Он глянул коротко, оценил и кивнул.

— Ну и нормально.

— Ага, — сказал я и перевёл взгляд на мелких. — Что у вас тут, международный автосалон?

Сопля оживился моментально.

— Да я ему объясняю, какой мне вкладыш попался. Редкий вообще. «Феррари». Красная.

— С огнём сзади, — важно добавил Фантик, чтобы показать: он в теме и детали усвоил.

— Ну тогда да, серьёзное дело, — сказал я.

Сопля мигом оживился.

— Я потом покажу, если хочешь, — сказал он мне. — Ну, вкладыш.

— Покажешь, — ответил я. — Но не сейчас.

Я подмигнул Копыту и собрался идти дальше, но в этот момент со стороны корпуса послышалось:

— Эй, Дёмин, ты же утюг обещал глянуть!

Я обернулся и сразу понял, что мимо не проскочу. С крыльца спускалась наша повариха. С ней так не работало. Если уж зацепила, значит, пока не ответишь по-человечески, не отпустит. А время и так поджимало. К Шмелю надо было быстро, там сейчас каждая мелочь могла решить, будет человек дальше вставать на ноги или снова свалится в жар.

— Обещал, — сказал я. — Зайду. Буквально через пять минуточек.

Игорь как раз вышел следом за мной из медпункта, и я сразу сунул ему лекарства.

— Отнеси, — сказал я. — Скажи, чтоб пока не дёргали. Сейчас подойду.

Он быстро глянул на меня, потом на лекарства и кивнул без лишних вопросов.

Шкет маячил рядом, уже почти не хромая. После спектакля в медпункте он, видно, сам едва сдерживался, чтобы не начать нормально идти.

— А я? — спросил он.

— А ты не лечись так быстро, артист, — бросил я. — А то роль провалишь.

Он ухмыльнулся.

— Да я и так на «Оскар», блин, наиграл.

— На подзатыльник ты наиграл, — ответил Игорь и двинул дальше.

Я развернулся и пошёл за поварихой. У неё в корпусе была отдельная комната, где женщина часто оставалась на ночь. На столе у стены лежал тот самый утюг — тяжёлый, старый, ещё с тканевой оплёткой на шнуре, с подкопчённым боком.

Повариха ткнула в него пальцем.

— Вот. Опять, зараза, искрит. Я его включаю — он трещит, как будто сейчас взорвётся! Глянешь, Валерочка?

— Гляну, — сказал я и подтянул утюг к себе.

— Инструмент сейчас дам.

Она открыла нижний ящик шкафа и достала небольшой жестяной коробок, в котором глухо звякнули отвёртка, плоскогубцы, изолента, пара винтов и ещё какая-то железная мелочь. Набор был старый, но толковый. Повариха поставила коробок рядом со мной и добавила:

— От мужа осталось. Хороший был мужик, рукастый. Умер несколько лет назад… По счастью, не увидел всего этого безобразия, что у нас потом началось.

Я кивнул и взялся за утюг. Шнур там действительно отходил. Контакт гулял как хотел, а в одном месте тканевая оплётка уже лохматилась, будто её кто-то теребил не первый месяц. Я перевернул утюг, нашёл винты, начал разбирать корпус. Металл был тёплый, и один винт я ковырнул так, что он полетел на ковёр.

— Чёрт, — тихо выругался я, отдёрнув пальцы.

Повариха тут же фыркнула:

— Ага, мастер. Уже вижу, как ты мне сейчас всё починишь.

— Это я просто с утюгом знакомлюсь, — ответил я. — Он характер показывает.

— Ну-ну.

Пока я возился с крышкой и шнуром, на крае стола появился стакан в подстаканнике и блюдце с пирожками. Чай был крепкий, тёмный, а пирожки ещё тёплые.

— На, поешь, — сказала она. — А то вечно носитесь, как беспризорные, и делаете вид, что вам еда не нужна.

— Спасибо, — сказал я и, не отрываясь от дела, взял пирожок.

— С капустой, — предупредила она.

Я, поедая пирожок, снова занялся шнуром. Контакт там был и правда дрянной. Пришлось поджимать, аккуратно вычищать, заново сажать, потом ещё проверить, не гуляет ли дальше по креплению. Работа была простая, но требовала рук и внимания, а не великой инженерной мысли.

Повариха тем временем налила себе чай, присела напротив и, будто между делом, спросила:

— Как дела-то у вас?

— Нормально, — ответил я, не поднимая головы.

— Ну конечно, нормально, — протянула она таким тоном, что сразу стало ясно: в это «нормально» она не поверила ни на секунду.

Я поправил контакт, вставил обратно шнур.

— А что, по мне видно, что ненормально?

— По тебе — нет, — сказала она. — А вот по Зинаиде Игоревне видно.

Я поднял на неё глаза.

— С чего вы взяли?

Она отхлебнула чай и посмотрела на меня поверх стакана так, будто не первый год людей насквозь читала.

— С того, что я не слепая. Зина нервничает, дёргается, ищет что-то, вынюхивает. Ходит с таким лицом, будто у неё под полом бомба тикает. А когда она так ходит, значит, чует: где-то неладное. И, как правило, неладное это крутится вокруг вас.

Я ничего на это не ответил. Просто вставил винты на место и начал закручивать обратно крышку.

— Да ты не переживай, — сказала она уже мягче. — Я не для доноса спрашиваю. Мне ваши войны ни к чему. Мне бы, чтоб вы тут с голоду не подохли и друг друга не поубивали раньше времени.

— Мы стараемся, — сказал я.

— Вижу я, как вы стараетесь, — хмыкнула она.

Я собрал утюг, повертел его в руках, потом кивнул на розетку.

— Включать можно?

— Включай, — сказала она, сразу подавшись чуть вперёд.

Я воткнул вилку. Утюг глухо щёлкнул, но уже не затрещал и не заискрил. Я подождал пару секунд — всё работало ровно.

— Ну вот, — сказал я. — Живой.

Повариха даже брови подняла.

— Ого. А я думала, ты сейчас поковыряешься для вида и скажешь, что нужен новый.

— Новый каждый дурак попросит, — ответил я, вынимая вилку. — А этот ещё поработает.

— Ну ты даёшь, Дёмин, — сказала она.

— Ладно, если что надо покушать вне расписания — приходи, понял?

— Понял, спасибо, — сказал я.

Я поднялся, допил чай в два глотка, сунул в рот последний кусок пирожка и поставил стакан обратно на стол.

— Иди уже, мастер, — отмахнулась она. — Пока я тебе ещё что-нибудь не всучила.

Я усмехнулся, вышел из кухни и сразу ускорил шаг. Теперь можно было идти к Шмелю. Но только я свернул к двору, как увидел Зинаиду. Стояла у крыльца, будто никого не ждала. Руки сложены на груди, губы поджаты, взгляд спокойный, но слишком уж неподвижный.

— Дёмин, подойди.

— Да?

Она скользнула взглядом по моей руке без гипса, отметила это сразу, но вслух начала не с того.

— Ты что-то слишком часто в последнее время оказываешься там, где без тебя и так хватает проблем.

— Так место у нас тихое, — сказал я. — Событий мало. Вот и бросается в глаза.

Она на шутку не отреагировала.

— Из медпункта идёшь?

— Оттуда.

— Сняли?

Я чуть приподнял руку.

— Сняли, как видите.

Она кивнула, будто именно это её и интересовало, но я видел: не это. Её вообще редко интересовало то, о чём она спрашивала прямо.

— А потом куда заходил?

— К поварихе.

— Зачем?

— Утюг посмотрел, — рассказал я. — Искрил.

— Ты у нас, я смотрю, на все руки мастер, — сказала она.

— Так, по мелочи.

Она помолчала. Говорить Зина хотела явно о другом.

— Дёмин, мне не нравится, что вокруг тебя началась возня.

— Какая именно?

— Такая, после которой обычно кто-то едет отсюда в больницу, а кто-то — в малолетку.

— Пока вроде никто не едет, — я коротко пожал плечами.

— Пока, — повторила она. — Вот именно.

Я молчал. Пусть договаривает сама.

Она перевела взгляд во двор, где Копыто вёл мелких вдоль стены. И вот тут стало ясно, что заметила она куда больше, чем хотела показать.

— Даже странно, — сказала она. — Ещё недавно у нас Копытик только кулаками махал, а теперь, смотрю, воспитателем заделался.

— Люди меняются, — сказал я.

— В детдоме? — она посмотрела на меня уже прямо. — Не смеши.

Я пожал плечами.

— Иногда и тут.

Она прищурилась. Потом сказала совсем тихо. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Вот это уже был нормальный разговор, когда оба всё поняли, но вслух ещё ничего не признали.

— Я тебе вот что скажу, — произнесла она наконец. — Если ты опять решил, что самый умный и сейчас здесь сам всё разрулишь, то плохо кончится не только для тебя.

— А для кого ещё?

— Для тех, кто рядом с тобой трётся.

— Вы переживаете?

— Я не люблю бардак, — отрезала она. — А после тебя бардака стало больше.

Я понимал, что последнее время я для Зины, как заноза в заднице. Но сделать заведующая ничего со мной не могла.

— Смотри у меня, Дёмин, — сказала она наконец. —

Я пока не понимаю, во что ты играешь. Но если из-за тебя тут ещё раз что-нибудь рванёт, я тебя прикрою быстро. Понял?

— Понял.

— И ещё, — добавила она. — Хватит шляться по хозяйственным помещениям, по кухне и где тебя не просили. Это не твоя территория.

— Хорошо.

— Иди.

— Разрешите совет?

Зина чуть не поперхнулась от удивления.

— Ну-ка… советчик тут нашёлся.

— Когда будете готовы поговорить по-настоящему — я к вашим услугам, — бросил я.

Развернулся и пошёл прочь к сараю, где лежал Шмель. Зина осталась сзади, хлопая глазами от изумления. Наш разговор уже назревал, но пока заведующая была к нему не готова.

Игорь сидел на корточках у Шмеля и осторожно перематывал братку бок, стараясь не дёргать лишний раз. Работал он молча, собранно, как будто не первый раз этим занимался. Рядом валялись бинты, пузырёк, тряпка, всё разложено по делу.

— Жар ещё есть, — бросил он. — Но уже не так колотит.

Я кивнул и присел рядом.

Шмель всё равно выглядел паршиво. Серый, губы пересохли, на висках лип пот, глаза то закрывались, то снова с трудом открывались, будто он каждый раз вытаскивал себя обратно не из сна даже, а из какой-то тёмной ямы, где проще было остаться.

— Давай сюда, — сказал я Игорю.

Он чуть сместился, освобождая место, но руки от бинта не убрал.

— Осторожно только, — сказал он. — Тут чуть сильнее тронешь — его опять корёжит.

— Я вижу.

Шмель повёл глазами. Сначала просто смотрел в мою сторону мутно, как через грязное стекло, потом всё-таки зацепился взглядом и узнал. Узнал — это было видно. Попробовал шевельнуться, сразу дёрнулся и тут же скривился, будто ему в бок снова вошло то, что мы оттуда еле вытащили.

— Лежи, — сказал я. — Не дёргайся.

Он сглотнул, облизал сухие губы и всё равно упрямо попробовал что-то выдавить. Голос шёл плохо, хрипло.

— Сын… — прошептал он.

Я наклонился ближе.

— Что?

Шмель с усилием вдохнул, и от этого у него даже скулы свело.

— Сын… коммерсанта… — выдал он по слогам.

Я сразу положил ладонь ему на плечо, прижал крепко, чтобы не рыпался.

— Тихо, — сказал я жёстко. — Тебе сейчас не базарить надо. Оклемайся сначала. Потом скажешь нормально.

Он будто ещё хотел дожать что-то одно, самое важное, то, ради чего и цеплялся за сознание, но силы кончились раньше. Глаза у него опять поплыли, взгляд сорвался в сторону, веки дрогнули и опустились.

Игорь коротко посмотрел на меня, потом затянул бинт, поправил край повязки и осторожно выдохнул.

— Упрямый.

— Воды давал? — спросил я.

— Понемногу, — ответил Игорь. — Больше не идёт. Сразу мутить начинает.

За спиной глухо стукнуло по косяку. Я поднял голову. В проходе стоял Рашпиль. Он посмотрел на меня и бросил:

— Надо перетереть.

Я и без этого понял, что пришёл он не просто так. Значит, что-то срочное.

Я вышел за Рашпилем наружу. Мы отошли за створку, в узкую щель между сараем и стеной, где нас не было видно от корпуса.

Рашпиль не стал тянуть.

— Тебе стрелку забили.

Я молча смотрел на Рашпиля, ожидая продолжения. Он стоял напротив, чуть вполоборота, будто не собирался задерживаться дольше нужного. Только сейчас в нём не было обычной ленцы и расслабленной наглости, с которой он раньше заходил почти в любой разговор. Сейчас он пришёл по делу, и это чувствовалось сразу.

— Через рыночного бегунка передали, — продолжил он. — Босяки с рынка базарить хотят.

— Где? — спросил я.

— Пустырь за гаражами. Сегодня вечером.

Я кивнул, уже складывая всё в голове в расклад. Не сказать, что неожиданно, примерно такого расклада я и ожидал. Потому понимал, что никакого настоящего «базара» там не намечалось. Разве что в качестве прелюдии.

Кто набивал мне стрелку, тоже было понятно сразу

— Жила. Он либо тянул время, либо щупал, сколько за мной реально стоит. А может, и то и другое сразу.

Рашпиль, видно, это по моему лицу тоже прочитал, потому что сам коротко кивнул и сказал:

— Да. Мне тоже не нравится. Пахнет не разговором.

Рашпиль помолчал секунду, потом спросил:

— Пойдёшь?

— Пойду, — я ни секунды не колебался.

Он снова замолчал ненадолго, переваривая.

— Помощь нужна? — сухо спросил он.

Прозвучало неожиданно, и я на него посмотрел внимательнее. Он спрашивал так, как будто уже окончательно решил, на какой стороне стоит.

— Я сообщу, если понадобится, — сказал я.

Рашпиль кивнул.

— Ладно, — бросил он. — Я рядом.

— Буду иметь в виду, — ответил я.

Он развернулся и ушёл первым. Я ещё секунду постоял у стены, слушая, как в сарае тяжело дышит Шмель. Неожиданно, конечно, прозвучало его предложение, но любопытно.

Это ещё не делало его своим. До своих Рашпилю было далеко. Слишком многое за ним тянулось, и такие, как он, за один день в новых людей не превращаются. Жизнь в детдоме вообще плохо располагала к чудесам.

Здесь, если человек и менялся, то не красиво, а кусками, через упрямство, выгодные и невыгодные выборы — в момент, когда уже нельзя сидеть на двух стульях и делать вид, что ты просто смотришь со стороны.

Но и пустым местом Рашпиль уже не был. А в нашем раскладе это значило куда больше, чем любые правильные слова.

— Ладно, — тихо сказал я сам себе и оттолкнулся от стены.

Надо было не думать про Рашпиля, а раскладывать, что делать до вечера. Время на такие вещи всегда кончалось быстро. Пока ты его вроде бы ещё чувствуешь и кажется, что успеваешь прикинуть и собрать людей, — время уже уходит.

Когда я вернулся, Игорь уже закончил со Шмелём. Тот снова благополучно отключился, только дышал с коротким сипом, будто даже во сне продолжал через что-то продираться.

Игорь сидел на табурете, упершись локтями в колени, и смотрел в пол перед собой. Когда я вошёл, он поднял на меня глаза.

— Что там?

Я ходить кругами не стал.

— Под вечер мне стрелку забили.

Игорь сразу подобрался.

— Кто?

— Через рыночного бегунка передали. Босяки с рынка хотят базарить на пустыре за гаражами.

Игорь аж со стула встал.

— Не ходи.

— Пойду.

— Ты вообще слышишь, что я говорю? — возмутился он. — Это ж галимая подстава.

— Конечно, подстава.

— Тогда на кой-чёрт туда соваться?

Я посмотрел на него спокойно.

— Потому что если я сейчас не выйду, подумают, что мы зассали.

Игорь ничего не ответил сразу, только смотрел на меня молча с упрямым выражением. Мой ответ ему не нравился, но мимо логики пройти он тоже не мог. Мы оба понимали одну простую вещь: в таких делах отказ от выхода никогда не означает, что драки не будет. Это значит только одно — место драки выберут уже без тебя, время тоже, и условия будут не твоими.

Игорь выдохнул и опустился обратно на стул.

— Ладно. Допустим. Но с какого хрена в этом раскладе рядом ещё и Рашпиль?

Вот этого я и ждал. Не сам вопрос даже, а то, как быстро Игорь к нему пришёл. Значит, уже начал разбирать расклад по частям.

— Именно поэтому и рядом, — сказал я. — Если он мутит, то у меня под рукой будет. Если не мутит… пригодится.

— Или вот как раз под рукой ответит нежданчиком.

— Если бы хотел неждануть, не приходил бы сам, — ответил я. — Передал бы через кого угодно и смотрел бы со стороны.

Игорь нахмурился.

— Может, он специально так и играет? Чтобы мы расслабились?

Я кивнул, не отрицая очевидного.

— Может. Потому и не делаем из него брата навек. Но и выкидывать в сторону сейчас тоже глупо. Он знает, что происходит на рынке, и уже засветился рядом со мной. Поэтому назад к своему прежнему раскладу ему теперь не вернуться просто по щелчку. Такие люди самые полезные ровно тогда, когда ещё не свои, но уже и не чужие до конца. На них надо смотреть внимательно, а не отталкивать по привычке.

Игорь помолчал. За это время Шмель на матрасе едва заметно дёрнул плечом и снова затих. Снаружи кто-то пробежал мимо, во дворе заорали, но сюда всё это доносилось как из другого мира.

— И сколько нас пойдёт? — мрачно спросил он наконец.

— Немного.

— Это сколько?

— Столько, чтобы не привезти за собой весь детдом, — улыбнулся я.

Игорь снова поднялся с табурета.

— Я с тобой.

Я усмехнулся одними уголками рта.

— Это и так понятно.

— Тогда собираем своих? — спросил он.

— Собираем.

— Здесь кто останется?

— Потом решим. Сначала соберём людей.

Игорь уже шагнул к выходу, но у самой двери задержался и обернулся.

— Всё равно хреново пахнет, Валер.

— А хорошо такие вещи и не пахнут, — хмыкнул я.

Игорь криво усмехнулся.

— Тоже верно.

Мы вышли из сарая.

Собрались быстро. Шкет притащил Копыто, Игорь и так уже был рядом, а Рашпиль подошёл сам, без приглашения, но и не полез вперёд. Встал чуть в стороне.

Очкарика я звать не стал. На стрелке нужны были не те, кто лучше работает языком и головой, а те, кто не поплывёт, когда запахнет жареным. У Очкарика были свои задачи, и цена у него пока была другая. Всё сразу в одну кучу валить было глупо.

Я обвёл всех взглядом и начал без раскачки:

— Под вечер выхожу на стрелку на пустырь за гаражами. Босяки с рынка хотят базарить.

Копыто сразу нахмурился, посерьёзнел.

— Толпой идём?

— Нет.

— Тогда как?

— Формально пойду я один.

Шкет хмыкнул, но промолчал. Пацанёнок уже успел понять, что в моём исполнении слово «формально» почти никогда не означало, что человек действительно остаётся один.

Игорь спросил сухо:

— Остальные?

— Остальные не светятся до нужного момента.

Копыто на это ничего не сказал, только перевёл взгляд на Рашпиля и спросил в лоб:

— А этот тоже пойдёт?

Рашпиль взгляд Копыта выдержал спокойно. Просто смотрел хмуро в ответ. Копыто шагнул чуть вперёд.

— Я вообще не понял, когда он тут с нами стал ходить, — жёстко сказал он. — Вчера ещё за перо хватался, а сегодня, выходит, уже в связке?

— Связку тебе пока никто не обещал, — сухо ответил Рашпиль.

— Ты мне не отвечай, — сразу вскинулся Копыто. — Я не с тобой разговариваю.

— Так и не разговаривай, — так же спокойно бросил Рашпиль. — Чего орёшь тогда?

Игорь резко поднял голову — не вмешался, но уже подобрался, понимая, куда всё идёт. Шкет тоже сразу напрягся, переводя глаза с одного на другого.

Копыто дёрнул подбородком в сторону Рашпиля.

— Я его рядом не поведу.

— А тебя никто и не спрашивал, поведёшь ты его или нет, — отрезал я.

Он сразу повернулся ко мне.

— Нет, спросить как раз надо. Мы тут с тобой с первого дня под нож лезли, а этот где был? Сидел и смотрел, кого ветер сильнее качнёт. А теперь что? Просто взял и влез?

Рашпиль на это только чуть сжал челюсть. Видно было, что ответить ему есть чем, но он держится. И это было даже полезно. Значит, понимает: один лишний рывок — и обратно его уже никто не подпустит.

Я посмотрел на Копыто, потом кивком отвёл его чуть в сторону.

— Закончил?

— Нет, не закончил, — отрезал он. — Я хочу понять, на кой-хрен он нам там нужен.

— Затем, что мне удобнее держать его рядом, чем гадать, где он стоит, — ответил я.

Копыто скривился.

— Очень удобно!

На этот раз заговорил Игорь, который подошёл ближе.

— Это всё красиво звучит. Но если на месте начнётся каша и он дёрнется не туда, поздно будет.

— Поэтому и идёт не один, — ответил я. — Сейчас он как человек на проверке.

Рашпиль чуть повёл подбородком.

— Нормально.

Он прекрасно слышал всё, что мы говорили. Копыто хмыкнул.

— Смотри-ка, ещё и «нормально» ему.

— Копыто, — обрубил я.

Пацан замолчал, но взгляд от Рашпиля не отвёл. Тогда я повернулся уже к самому Рашпилю.

— По тебе пока неясно, — прямо обозначил я. — Ты под сомнением и идёшь не потому, что я тебе верю. А потому, что в этой ситуации мне удобнее держать тебя рядом, чем гадать, где ты стоишь.

— Нормально, — повторил Рашпиль.

— И ещё одно, — добавил я. — Там, на месте, никаких своих решений через мою голову. Никаких «я сам знаю» и прочего дерьма. Сказал стоять — стоишь. Сказал двигаться — двигаешься. Дёрнешься вбок без команды — я тебя первым там и положу. Понял?

На секунду повисла пауза. Рашпиль смотрел прямо на меня. Взвешивал, блефую я или нет. Потом коротко кивнул.

— Понял.

Копыто после этого всё-таки не удержался:

— Это он сейчас понял. А потом, может, опять по-своему понимать начнёт.

— Тогда и разговор будет другой, — сказал я. — Но это будет уже мой разговор, не твой.

Копыто шумно выдохнул, будто проглотил что-то неприятное, но нужное. Спорить дальше не стал. И это тоже было важно — пацан услышал границу.

Я ещё раз обвёл всех взглядом. Шкет стоял настороженный, но уже собранный. Игорь — жёсткий, мрачный. Копыто — злой, но в узде. Рашпиль — на своём новом месте, пока ещё не внутри, но уже и не снаружи.

— Всё, — сказал я. — Закончили мериться, кто кому больше не верит. На это у нас времени нет. Сейчас важно не любить друг друга, а сделать так, чтобы после вечера у нас вообще осталось с кем ругаться дальше.

Шкет нервно усмехнулся.

— Мотивация, блин.

— Какая есть, — ответил я. — Копыто, пойдём на пару слов.

Мы отошли, Копыто всё ещё был набычен, раздувал ноздри и косился на Рашпиля.

— Ты остаёшься здесь, — сразу обозначил я.

Копыто аж дёрнулся от неожиданности.

— Это ещё почему?

— Потому что детдом — не пустырь за гаражами, — сказал я. — И если я уведу отсюда всех «тяжёлых», мы сами покажем, что дома у нас дыра. В прошлый раз Игорь оставался. Теперь твоя очередь.

Копыто недовольно скривился.

— Да кто сюда полезет прямо сегодня?

— Тот, кто увидит, что тут стало пусто.

Копыто сжал челюсть и отвёл взгляд в сторону. Не понравилось ему это, конечно. Он уже внутренне собрался идти на выход, а тут ему вместо пустыря выдавали детдом, двор, мелких и контроль за тем, чтобы всё не поползло обратно в старый расклад. Но главное он понял. Или хотя бы услышал.

Я хлопнул его по плечу.

— Спасибо за понимание.

— Ага… Пожалуйста…

Я ещё раз хлопнул его и вернулся к пацанам.

— Слушайте внимательно. Идти надо так, чтобы они не поняли расклад и сколько за мной реально стоит.

Я коротко разложил им план. Когда закончил, первым заговорил Шкет:

— Рисковый план, Валер.

— А других и не завезли, — подмигнул я.

Малой мотнул головой.

— Я не про это. А если там сразу толпа, ну туда-сюда?

— Значит, толпа, — ответил я. — Попробую сначала спокойно решить.

— Они ведь толпой и кинутся, — буркнул Копыто.

— Может, и кинутся, — я не стал отрицать.

Спорить тут было не с чем. Пустырь за гаражами для таких вещей и существовал. Там можно было встретить удар лицом к лицу.

— Всё. Общий расклад ясен. Дальше каждый держит своё. Сейчас расход, готовьтесь, настраивайтесь.

Оставался ещё один момент, который я не собирался пускать на самотёк. Новых пацанов вокруг нас становилось больше, но толку в этом не было бы ни на грош, если проверять их только разговорами. В детдоме верность вообще редко держалась на слове.

Я взглядом выцепил во дворе Жилу Кирилла. Не того Жилу, что с рынка, а нашего, детдомовского. Костлявого, настороженного, с вечно дёрганым лицом. Того самого, который пошёл в отказ в первый день, когда мы собирали наш первый круг.

Настало время его «определять», пока он не начал мешаться под ногами.

Сейчас Кирилл топтался у стены, делая вид, что ему до нас никакого дела нет, но уши у него давно были здесь.

— Кирилл, сюда подойди, — бросил я.

Он обернулся не сразу, будто надеялся, что зовут не его. Потом всё-таки подошёл. Плечи чуть подняты, взгляд скользкий, ноги будто уже заранее готовы обратно отступить.

— Чё надо?

— Работа есть.

Он сразу скривился.

— Какая ещё работа?

— Побудешь у Шкета на подхвате.

— Я на стрелку не пойду, — поспешил он пойти в отказ.

— А тебя никто и не зовёт, — ответил я спокойно. — Стоишь на точке здесь. Смотришь.

Кирилл нахмурился ещё сильнее.

— Это чё, я у малого шестерить буду⁈ Почему я?

— Потому что ты ещё не определился, с кем ты, — сказал я. — А я тебе помогаю определиться. В начале я тебя на другое положение звал, но ты отказался, — напомнил я. — Потому вакансии только такие остались. По крайней мере, для тебя.

Он посмотрел на меня внимательно. И понял. Не всё, конечно, но главное понял точно: это не просьба. Это был выбор, который откладывать дальше я ему уже не дам.

— А если сдристну? — спросил он в лоб.

Я не смягчал.

— Тогда не рассчитывай, что кто-то тебя потом прикроет, первым пойдёшь в расход.

Кирилл сглотнул.

Жёстко, но по-другому тут и не работало. В детдоме слишком долго все жили по правилу, что любой выбор можно отложить, пересидеть, переждать, а потом прибиться к сильному уже после драки. Я как раз эту привычку и ломал.

Кирилл отвёл глаза, потом снова поднял.

— Я понял… — выдавил он из себя, принимая, что дальше юлить не выйдет.

Меня это как раз устраивало. Храбрецов на словах тут и без него хватало. Мне нужен был конкретный шаг.

Я подозвал Шкета.

— Шкет.

— Чё?

— Тут у нас человек на испытании. Поставишь его так, чтобы не мешался, но и не потерялся. Ну и объяснишь, как грамотно работать.

Шкет тут же покосился на Кирилла уже совсем другими глазами.

— Сделаем.

Шкет кивнул, и у него на лице даже мелькнуло что-то вроде интереса. Ему явно понравилось, что у него теперь не только поручение, но и свой проверяемый. Это было правильно. Система оживает тогда, когда каждый уже хоть чуть-чуть отвечает за кусок общего дела.

— Пошли, — сказал Шкет Кириллу. — Только не тупи.

Кирилл дёрнул плечом.

— Без тебя знаю.

— Ну-ну, — хмыкнул Шкет.

Они отошли, Кирилл всё ещё был напряжён, как натянутая проволока, но условия принял.

К вечеру детдом уже пропитался напряжением. О стрелке знали все — кто-то больше, кто-то меньше. И каждый прекрасно понимал, что стоит на кону. Падать в грязь лицом нам нельзя было ни в коем случае. Я это понимал лучше остальных.

Я ловил на себе взгляды. Бывшие рашпилевские смотрели уже не так, как раньше. Сейчас в их глазах был осторожный интерес, они видели во мне новую силу, но ещё не до конца поняли, насколько она надолго. Им было непривычно видеть нас рядом — меня и Рашпиля. Такая картинка сама по себе уже работала.

Младшие тоже пребывали в напряжении. Фантик стоял у стены и делал вид, будто возится со шнурком, а сам не сводил с нас глаз. Сопля забыл и про свои вкладыши, и про жвачки, и про всю свою утреннюю мировую дипломатию. Для них тоже было что на кону, и переживали они как за себя.

В назначенное время мы с пацанами собрались за сгоревшим сараем, подальше от чужих глаз.

Игорь был собран. Ни одного лишнего движения, ни одной лишней эмоции на лице. Когда он таким становился, рядом лучше было даже шутки не отпускать — они от него просто отскакивали. Шкет, наоборот, заметно нервничал, но даже в этом нерве не было суеты. Рашпиль стоял уверенный в себе.

Я подошёл к тачке, забросанной ветками так, что издалека не разглядишь.

— Давай, — бросил я.

И мы быстро взялись за дело. Смахнули листву и ветки с капота, с крыши, с багажника. Рашпиль ладонью согнал сухой ворох с лобового, Игорь стряхнул листья с двери, Шкет прошёлся по крыльям так старательно, будто готовил машину не к мутной стрелке, а к выставке достижений народного хозяйства.

Двигать на тачке было опасно. Машину легче засечь, легче запомнить. Но без неё план терял половину зубов. Значит, риск был не лишним понтом, а частью захода.

Я открыл водительскую дверь. И вот тут, как и следовало ожидать, чуть сцепились Игорь с Рашпилем. Игорь уже шагнул к переднему сиденью, когда Рашпиль двинулся туда же и лениво, будто между делом, бросил:

— Я спереди.

Игорь сразу повернул к нему голову.

— С чего это?

— С того, что дорогу знаю. И если чё, быстрее выйду.

— А я, значит, не выйду? — сухо спросил Игорь.

— Я не про это, — сказал Рашпиль. — Просто спереди мне удобнее, а ты сзади присядешь.

— Присядешь ты, — отрезал Игорь.

Шкет мгновенно замер, ещё держа листья в руке. Я захлопнул водительскую дверь, чтобы оба на звук повернулись ко мне.

Оба повернулись, уже взвинченные.

— Игорь — впереди, — отрезал я.

Рашпиль медленно повернул ко мне голову.

— Серьёзно?

— Серьёзно.

— Думаешь, я в дороге что-нибудь выкину?

— Думаю, ты сзади прекрасно доедешь.

Рашпиль несколько секунд молчал. Видно было, что ему не нравилось решение. Для меня же это была отличная возможность посмотреть, как он поведёт себя дальше. Если сыплется уже сейчас, то и потом посыплется, когда ситуация будет острее.

Рашпиль злился, я видел, как ему тяжело сдерживаться. Ещё бы, привычка штука такая, от которой не отмахнуться просто так. Он ещё долго будет догонять. А привык же Рашпиль к тому, что он всегда на первых ролях.

Наконец Рашпиль шагнул к задней двери и бросил с сухим ядом:

— Недолго тебе там ездить.

— Доеду. Не переживай, — огрызнулся Игорь.

— Я за тебя переживаю? — Рашпиль усмехнулся уже открытее. — С чего бы.

— Хватит, — отрезал я.

Игорь сел впереди, тяжело. Рашпиль полез назад с видом, будто сам себе делает одолжение уже тем, что вообще едет с нами. Шкет устроился рядом с ним, заметно довольный уже тем, что оказался внутри этой истории, а не остался махать ручкой вслед из ворот.

Я сел за руль и на секунду замер, чувствуя ладонями шершавость старого руля. Машина была уставшая, не первой молодости, но это была вполне рабочая тачка для поставленных сегодня задач.

Сзади Рашпиль сухо спросил:

— Заводить будешь или мы тут до ночи посидим?

— Подожди, — сказал я, вставляя ключ. — Успеешь.

Шкет хихикнул.

— Во, нормально сказал.

— Ты помолчи лучше, — бросил Игорь, глядя в зеркало заднего обзора.

— А я чё? Я вообще атмосферу разряжаю.

Рашпиль усмехнулся в темноту салона.

— Пусть трещит.

Я провернул ключ. Стартер сухо провернул мотор раз, другой, потом двигатель кашлянул, дёрнул кузов и всё-таки схватился. Машину чуть тряхнуло, под капотом затарахтело неровно, но уверенно. Фары пока не включал.

Я коротко глянул на Игоря.

— Всё нормально?

— Нормально, — ответил он.

Потом посмотрел в зеркало на Рашпиля.

— Ты тоже без сюрпризов.

Он пожал плечами.

— Пока ты сам не начнёшь.

— Не начну.

Шкет устроился удобнее, прижав колени, и глядел то в окно, то на приборку с азартом.

— А музыка есть? — вдруг спросил он.

Игорь медленно повернул к нему голову.

— Ты сейчас серьёзно?

— А чё? Было бы зашибись!

— Я тебе сейчас сделаю зашибись, ты не понтоваться едешь, — отрезал Игорь.

— Всё-всё, молчу, — быстро ответил Шкет.

Я тронулся. Колёса мягко перекатили по утоптанной земле, и в этот момент Кирилл, стоявший у ворот, начал их медленно открывать. Время я рассчитал так, чтобы выезжать во время детдомовского ужина, который как раз сейчас начинался.

Ворота медленно открылись, и я выехал со двора. Мы быстро вышли на дорогу, и детдом быстро остался за спиной, целиком уйдя в отражение зеркала вместе с воротами.

За стеклом тянулся обычный вечер девяносто третьего: пыльная дорога, редкие прохожие, серые заборы.

— Далеко ехать? — спросил Игорь.

— Не очень, — ответил Рашпиль сзади. — Если без фокусов, минут через несколько будем.

— А если с фокусами? — тут же вставил Шкет.

— Тогда ты первый узнаешь, — сказал я.

Пацанёнок на секунду замолчал, потом всё-таки хмыкнул:

— Лады, а окно можно открыть? Душно как в бане.

— Не надо, — сказал я, не отрывая глаз от дороги.

— Почему?

— Потому что едем не кататься и рожей, торчащей из окна, светить не надо.

Шкет фыркнул, но ручку, за которую уже взялся, отпустил. Только уселся удобнее и стал смотреть в боковое стекло.

Вечер уже начался, но до полной темноты оставалось ещё часа пол. Для нас это было даже кстати. Света хватало, чтобы не влететь в яму и не выдавать себя фарами там, где не надо.

Я вёл через дворы, не вылезая на лишние открытые куски дороги. Там, где можно было срезать мимо гаражей, я срезал. Там, где лучше было ехать медленнее, но не мелькнуть у чужих окон, сбрасывал ход. Слева тянулись облупленные пятиэтажки, справа темнели сараи, ряды гаражей и глухие заборы.

В одном дворе под фонарём на лавке толпились какие-то пацаны, и я сразу увёл машину в соседний проезд, не давая им лишнего шанса нас разглядеть. В другом дворе из темноты выкатился пацан на велике, и мне пришлось чуть принять в сторону.

Игорь всё это время сидел спереди молча. Смотрел вперёд и по сторонам. Сзади тоже стало тише. Даже Шкет перестал тарахтеть. Рашпиль тоже ничем не выдавал беспокойства.

— Далеко ещё? — наконец спросил Игорь, нарушив тишину.

— Почти приехали, — ответил я.

Рашпиль сзади добавил:

— Если справа сейчас свернёшь, будет короче.

— Я знаю, — сказал я.

Он ничего не ответил, только усмехнулся себе под нос.

Подъехали мы не в лоб к пустырю, а с обходом, через край гаражей. С пустыря машина сейчас почти не читалась: темнота поджимала, гаражи ломали силуэт, а тень от старых железных ворот ещё больше съедала её контур. Именно так мне и надо было.

— Нормально встали, — тихо сказал Игорь.

— А то, — ответил Шкет сзади, уже шёпотом.

Я заглушил мотор.

— Всё, приехали, — сказал я.

Шкет сразу подобрался. Он старался держать лицо, но сейчас по нему всё равно было видно: переживает. Я повернулся к нему.

— Остаёшься в тачке. Делай всё как договаривались. Но раньше времени не дёргайся.

— Да, — ответил он быстро.

— Помнишь, что делать?

Он сглотнул и кивнул твёрже:

— Угу…

Я ещё секунду посмотрел на него.

— Если что — не геройствуй, — сказал я. — Делаешь ровно так, как я сказал, и не мандражируешь.

— Понял, Валер…

Я кивнул и выбрался наружу.

Сразу оглядел край пустыря. В сером вечернем свете всё выглядело именно так, как и должно было выглядеть для плохого разговора: жёсткая, буграми земля, редкая колючая трава и ржавая арматура соседствовали со старой покрышкой и блестевшим битым стеклом. За спиной остались облезлые гаражи. Дорога шумела где-то неподалёку, но сам пустырь был как мёртвая зона, в которой никто случайно не появлялся.

Игорь и Рашпиль выбрались из машины.

Я показал Рашпилю в сторону, на правый край пустыря у старых гаражных коробок.

— Рашпиль, вон туда встань. Видишь пролом и угол? Оттуда выйдешь, если дёрнутся.

Он прищурился, глянул туда, куда я показал, и кивнул.

— Вижу.

— Не высовывайся раньше времени.

— Ага.

Потом я повернулся к Игорю и ткнул рукой в другую сторону, левее, ближе к бугру с железками, откуда можно было быстро срезать дистанцию.

— Игорь, ты вон туда. Если начнут-таки гасить — переключайте на себя. Не раньше.

Игорь коротко кивнул.

— Понял.

Оба двинулись на свою точку.

Я вдохнул сырой вечерний воздух и пошёл в центр пустыря один. Под ногами хрустело стекло, ветер шевелил волосы приятной прохладой.

Я дошёл до середины, остановился и сунул руки в карманы. Огляделся, повернув голову влево, потом вправо, будто просто осматривал место, а сам быстро отмечал, где могут сидеть в тени, откуда удобнее выйти, где бы я сам ставил людей, если бы хотел прессануть.

Нормальный пустырь для плохих решений.

Некоторое время ничего не происходило. Потом из темнеющего края начали выходить фигуры.

Сначала Жила. За ним, чуть шире, выходили рыночные. Заходили расслабленно, показушно, заранее уверенные, что перевес у них и потому можно не торопиться.

Один крутил в пальцах цепь. У второго в руке было что-то короткое и тяжёлое — не то монтировка, не то кусок трубы, обмотанный у хвата тряпкой… Всего человек двадцать. Целый взвод.

Жила поглядывал на меня с почти жадным интересом. Было видно, что он ждал другого. Или что я не приду вовсе, или что приду с детдомовской толпой, начну орать, заводиться и сам подарю им удобный повод сразу перевести всё в мясо. Но я стоял один и спокойно.

Один из рыночных, державший цепь, первым нарушил тишину.

— И это всё? Ты чё, один пришёл, где толпа⁈

— Меня одного хватит, — ответил я.

Он хмыкнул, но не сразу нашёл, что сказать дальше. Первая трещина по ожиданию уже пошла. Они хотели видеть испуг, оправдания или хотя бы внутреннюю суету, а получили меня.

Толпа Жилы остановилась напротив. Жила остался чуть сбоку, будто не хотел лезть первым, но и прятаться за чужими спинами не собирался. Остальные встали удобным полукругом, чтобы при необходимости можно было сместиться и закрыть меня с двух сторон.

— Ты, значит, Дёмин? — бросил один из них.

Я поначалу решил, что он пришёл с пустыми руками, но теперь увидел в его руках кастет.

— Допустим.

— Допустим? — он усмехнулся.

Слева тихо звякнула цепь в пальцах у одного из босяков. Он уже не крутил её так вальяжно, как на подходе.

Жила наконец подал голос:

— Ты смелый, Дёмин. Я думал, не выйдешь.

— А я думал, ты сам придёшь говорить, — ответил я. — А не приведёшь с собой полрынка.

— Это ещё не полрынка, — хмыкнул Жила.

Тот, что с трубой, чуть переступил с ноги на ногу.

— Слышь, хорош ломать комедию. Тебя сюда не шутки шутить звали. Слушай сюда, ты в последнее время слишком резко начал мелькать. Там, где тебя не спрашивали. И не с теми людьми, с кем тебе бы стоило.

— Это ты сейчас про кого? — я медленно перевёл взгляд на пацана.

Жила, и так возбуждённый, начал зло шипеть:

— Ты не путай, слышь⁈ Ты влез не в своё.

Я ничего не ответил. Пусть раскроются. Жила сплюнул в сторону и продолжил увереннее, потому что молчание всегда кажется таким людям уступкой.

— Ты тут, я смотрю, резво побежал. Людей трогаешь, рамсы двигаешь, по рынку шныряешь, в чужие дела нос суёшь. А потом удивляешься, что тебя позвали сюда.

Жила начал расходиться.

— Я тебе сразу пояснил, что далеко не уедешь. В детдоме можешь хоть царя из себя строить. Здесь не детдом.

— А что здесь? — спокойно спросил я.

Жила на секунду сбился, но быстро продолжил.

— Здесь место, где за косяки платят. А ты косяков наделал уже на хороший счёт.

Базар пошёл по делу. Я молча ждал. Жила даже палец загнул, будто вёл бухгалтерию.

— Первое. Руки в крысу распустил толпой! Второе. В рынок полез! Третье. Детдомовских своих распустил так, будто вам теперь всё можно. Четвёртое. Из-за тебя люди время потеряли, суету подняли и нормальный расклад поломался.

Пацан с цепью усмехнулся:

— Короче, ты сейчас либо понимаешь, что попутал, либо мы тебе по-простому объясним, сколько это стоит.

— И сколько же? — я перевёл на него взгляд.

Жила назвал сумму. Типичный заход: зарядить такие бабки, которых у тебя по определению нет, а потом уже из этого долга лепить всё, что удобно — беготню, унижение, вину навсегда. Он криво усмехнулся, явно довольный, что разговор наконец пошёл по старой знакомой колее.

— Это только за начало. А там, если по уму считать, у тебя и побольше набежит, и на счётчик я тебя поставлю!

— За что такие бабки-то, пацаны?

— В смысле?

— В прямом. За что конкретно бабки?

С цепью хмыкнул, будто я туплю специально.

— Тебе только что объяснили.

— Нет, — сказал я. — Мне только что перечислили, что вам не понравилось. Это не одно и то же.

— Ты умного не включай, слышь!

— А я и не включаю. Я интересуюсь, за что должен вам платить. За то, что Жила полез туда, куда его не звали? У меня, так-то, и у моих пацанов вокруг ситуации свой расклад был.

Слева кто-то тихо цыкнул. Жила тотчас вскинулся.

— Ты базар-то фильтруй.

— А ты слова подбирай, когда в счёт лезешь, — ответил я. — Ты сейчас на что бабки вешаешь? Это ты ко мне пришёл, а не наоборот. Или ты пацанам ситуацию до конца не обозначил?

Жила вздрогнул, я заметил, как на него начали коситься его же пацаны. Думаю, что ситуацию он им действительно не рассказывал в таком виде, в каком она была на самом деле. Он тотчас понял, куда я веду, и подался ближе.

— Ты, по ходу, не понял, с кем базаришь.

— Нет, это ты не понял, с кем говоришь, — сказал я. — Ты пришёл мне предъявлять. Так предъявляй по-людски. Сначала пацанам объясни, вокруг чего рамс пошёл.

Цепной перестал качать железкой — держал её в руке и смотрел внимательнее. Здесь и была слабая точка их захода. По факту они лепили «долг» с потолка. И только сейчас до босяков начало доходить, что суть предъявы они, походу, не знают до конца.

Жилу это не могло устраивать.

— Слышь, ты меня толпой прессанул, — начал заводиться он.

— Так было за что?

У Жилы аж глаз дёрнулся.

— Слышь…

Я видел, что ему надо срочно меня заткнуть, но прежде, чем он сорвётся, я продолжил:

— Нет, это ты слышь, — перебил я. — Ты пацанам пояснил расклад? Что ты ко мне в детдом своих послал, что мелкого у меня избили? Или, по-твоему, я глаза на это закрою⁈

Я специально давал информацию дозированно. Шёл ли я на риск? Да, если бы сказал основную причину разлада — волка, лежавшего в сарае в детдоме. Но я понимал, что Жиле качать в эту сторону тоже не с руки.

— Ты вообще попутал! — рявкнул Жила. — Ты кто такой, чё ты моросишь? Последний раз по-хорошему говорю! Либо признаёшь, что попутал, и встаёшь на счёт, либо дальше уже без разговоров!

— Тогда давай последний раз по-хорошему, — ответил я. — Вы сейчас разворачиваетесь, а Жила включает башку и до вас ситуацию доносит как она есть, а не как хочется.

Я не договаривал сознательно. Такая туманность оставляла отличный оперативный простор и нагоняла жути.

— А там вы уже сами решите — стоит в такую тему впрягаться, на которую вас Жила повёл. И стоит ли это того, чтобы потом проблемы разгребать.

— Жила, чё он говорит? Слышь, поясни? — последовали вопросы из толпы.

— Да он херню несёт… я ж сказал, что он меня толпой в крысу мочканул, пацаны…

Я понимал, что аргументов у него нет. Сейчас ему надо либо вскрываться, либо срывать базар. Моя тактика начала работать верно. Из-за того, что я пришёл на пустырь один, базар в принципе стал возможен, и только из-за этого драка не началась сразу. А именно на это — на мгновенную драку — Жила и рассчитывал.

И вот теперь, когда базар свернул не туда, Жила занервничал — по сути, у него остался один-единственный вариант. Развязать драку прямо сейчас.

Сдавать назад он уже не мог. Слишком много глаз вокруг.

Жила тотчас рванул на меня, пытаясь пробить нежданчик. Я ждал именно этого.

Я шагнул навстречу раньше, чем Жила успел закончить свой разгон, подбил его руку снизу и сразу врезал кулаком в подбородок. Голова у Жилы дёрнулась, он сбился, и я тут же добавил коленом, укладывая его на землю.

Жила рассчитал верно. Сейчас, когда началась драка, никто бы уже не стал выяснять никаких первопричин.

— Ты чё, сука⁈

Пацан с цепью рванул почти одновременно. Я успел увидеть, как железо блеснуло в сером свете, и сместился ровно настолько, чтобы цепь прошла мимо, только чиркнув воздух у груди. Не давая ему второго замаха, я ударил ногой ему в колено. Он матюкнулся, качнулся, и в этот момент слева уже летел пацан с трубой. Остальные тоже не собирались долго думать — вся толпа рванула на меня, как стая разъярённых собак.

Я не собирался размазывать сцену в махач на полпустыря, вставать «по-честному», мериться с ними хоть чем-то и доказывать, кто жёстче.

Это была бы их игра. А мне надо было сломать именно темп. Поэтому всё должно было случиться быстро. Настолько быстро, чтобы даже свои не успели толком вдохнуть.

О том, что случилось дальше, я даже своих не предупреждал…

Я не стоял там, где они рассчитывали меня зажать. Сразу попятился вбок, на короткую и неудобную для них дистанцию, чтобы они не успели снова сложиться полукругом и навалиться разом, а краем глаза уже ловил момент.

Они ещё думали, что всё идёт по их сценарию, где толпа всегда сильнее одного. Именно поэтому, когда с двух сторон от пустыря в них одновременно полетели две заранее приготовленные дымовухи, у них на полсекунды просто выключилась картинка. Одна шарахнулась о землю возле Жилы, вторая — ближе к цепному, с сухим хлопком и густым, едким выхлопом.

Дым пополз быстро, низко, по пыли и щебню, сразу съедая ноги, ломая обзор и превращая их красивую кучность в кашляющую, матерящуюся свалку.

— Чё за херня⁈ — рявкнул кто-то из рыночных, отскакивая назад.

— В стороны! В стороны! — крикнул другой.

Жила дёрнулся влево, цепной — вправо, пацан с трубой вообще шарахнулся назад, и ровно в этот момент с края пустыря ударили фары. Свет резанул сквозь дым, выхватил из него спины, локти, вытаращенные глаза и злые кашляющие рожи, а я уже вытащил ствол, который забрал у татарина на рынке.

— Стоять! — рявкнул я так, что даже сквозь кашель услышали все. — Завалю на хер, кто рыпнется.

Вот теперь их качнуло по-настоящему. До этого у них ещё оставалась надежда, что это какая-то мутная подстава, дым, фары, понт, сейчас поймут рисунок и снова навалятся. Но когда из дыма и света на них уже смотрело чёрное дуло, схема у них в головах сломалась окончательно. Пацан с трубой замер как прибитый. Цепной, пригнувшийся от дыма, так и остался в полусогнутом виде и, похоже, сам это понял только через пару секунд. Жила зло щурился, кашлял, матерился сквозь зубы, но тоже не шёл. Он слишком быстро понял, что это уже не детдомовский рамс, где можно дожать толпой, а лотерея, в которой первый смелый вполне может стать первым трупом.

Но я видел и другое: до конца они всё равно не верили. Думали, что я сейчас держу их на понте. Именно это надо было ломать сразу, пока они не начали собирать себя обратно.

Я перевёл ствол вниз и выстрелил в землю перед ними.

Хлопок шарахнул по пустырю так, что даже через кашель и мат он прозвучал как удар лопатой по пустому железу. Пыль, мелкий щебень и сухая грязь брызнули вверх. Пацан с трубой отшатнулся так резко, будто выстрелили ему прямо под ноги. Жила дёрнулся назад уже без всякой гордости. Цепной инстинктивно прикрыл лицо локтем, хотя пуля ушла в землю. Даже те, кто стоял с краёв, теперь увидели главное: это не понт.

Вот теперь всё замерло по-настоящему. Дым ещё тянулся по земле, фары резали его неровными полосами, кто-то кашлял, кто-то шипел сквозь зубы, но вперёд не шёл никто. Все смотрели то на ствол, то на свежую воронку в пыли.

Я поднял взгляд на их лица:

— Следующей завалю.

Никого отдельно я пальцем не показывал. И это было правильно. Пусть каждый примерит на себя свою судьбу сам.

После такого толпа перестаёт быть толпой. Она начинает распадаться на отдельных пацанов, каждый из которых уже думает не про общий наезд, а про собственную шкуру. Именно это с ними и произошло. Их красивая кучность, с которой они ещё минуту назад шли на меня, рассыпалась, закашлялась и потеряла стержень.

— Жила, ты чё, охренел? — бросил кто-то с края, не сводя глаз со ствола. — Ты говорил, детдомовский рамс.

— Да он на понт берёт, — зло выплюнул Жила, но голос у него уже дрогнул сильнее, чем ему хотелось.

— Ну так иди проверь, — сказал я.

Жила не пошёл. Никто не пошёл. Таких желающих не нашлось.

Я поднял руку — слева молча вошёл Игорь. Справа, из тени гаражей, показался Рашпиль.

Для Жилы это был вообще отдельный удар. Я увидел, как у него даже лицо чуть повело. Потому что теперь он видел не просто ещё одного человека на моей стороне. Он видел, что тот, кого он ещё недавно мог считать своим кентом, теперь стоит уже не рядом с ним, а рядом со мной.

— Я же сказал, — заговорил я, — что теперь со старшими в раскладе. А Жила тему попутал.

Никто теперь не перебил и не дёргался.

— Кто что хочет предъявить прямо сейчас — с ветерком прокачу. Выскажите предъяву Шмелю. Желающие есть?

Я чуть повёл стволом в сторону машины и добавил:

— Пацаны, проводите тех, кто предъяву хочет кинуть. А остальные — свалили.

Один из рыночных первым сорвался:

— Слышь, Жила, ты чё не сказал, что это со взросляками рамс?

Вот это было, пожалуй, самое вкусное. Потому что в один миг главный вопрос сменился. Ещё недавно они пришли спрашивать с меня. А теперь уже спрашивали со своего.

— Да ну его на хер, — бросил второй, пятясь. — Я валю.

— И я, — сразу отозвался ещё один. — Это не тот базар.

— Пацаны, вы чё?.. — начал Жила, но поздно.

Его уже не слушали.

Рыночные начали выходить из невыгодного захода. Быстро, нервно и уже без прежней уверенности. Потому что одно дело — приехать ставить на бабки борзого детдомовского. И совсем другое — внезапно понять, что перед тобой уже не мальчик с гонором, а волки.

Цепной ещё пытался держать лицо. Стоял, щурился в свет, молчал, будто искал, как бы это всё откатить обратно. Но и он уже не шёл вперёд. Он держал цепь в руке, но уже понял, что зашли рыночные не туда.

Толпа начала стремительно рассасываться.

А Жила остался.

Уйти вместе со всеми он не мог. Остальные ещё могли потом отбрехаться: мутный заход, не тот рамс, лишнее пошло. А он не мог. Он сюда привёл толпу. Он всех собирал… продавал. Но главное — именно на него был направлен ствол моего пистолета.

И Жила теперь стоял посреди пустыря один.

Сначала он ещё не понял, что остался один по-настоящему. Всё крутил головой, ловил глазами своих, будто сейчас кто-нибудь всё-таки вернётся. Но никто не возвращался.

— Э, стоять! — рявкнул Жила в темноту вслед уходящим. — Вы куда? Пацаны!

С края пустыря ему отозвались не сразу. Потом чей-то голос зло и глухо бросил из темноты:

— Сам стой. Ты нас в порожняк вписал!

— Да вы чё несёте? — вскинулся Жила. — Тут всё ровно было!

— Сам с ним теперь и базарь, — бросил другой голос. — Это уже твой косяк.

Жила стоял посреди пустыря, переводя взгляд с одного темнеющего силуэта на другой, и я видел, как до него медленно и очень зло доходит простая вещь: назад их он уже не соберёт.

Он выругался сквозь зубы, коротко, с ненавистью, уже не зная, кому именно. Потом медленно повернулся обратно ко мне.

Теперь это был уже совсем другой разговор.

— Старшие, значит? — скривился он. — Ты, я смотрю, красиво завернул.

— Я не заворачивал, — сказал я. — Я тебе сразу показал, что пришёл не один. Просто ты не сразу понял.

Жила глянул на машину, на фары, потом на Рашпиля и медленно покачал головой.

— Продался Рашпик… — процедил он.

Хорошо, что Рашпиль не услышал, а следом Жила снова обратился ко мне.

— Думаешь, тебя это спасёт? — спросил он.

— Думаю, что тебе надо не обо мне заботиться, — ответил я. — Ты и без меня себе лихо могилу роешь.

— Сильный заход, — прошептал Жила. — Для детдомовского.

— Привыкай, — ответил я.

Жила аж поёжился от этого слова. Парень он был сообразительный и потому хорошо понимал, что, когда я говорил про рытьё могилы собственноручно, я нисколечко не преувеличил. Расклад для этого пацана на максимальных скоростях катился в пропасть.

— Ты кого тут из себя строишь? — выдал Жила с истерической ноткой.

Рашпиль справа коротко хмыкнул. Игорь вообще молчал. Стоял и смотрел.

— Хреновая ситуация, Жила, — я вздохнул. — Честно, и врагу такого не пожелаешь. Вот только проблема в том, что ты сам себя в такую ситуацию загнал. И заставил меня ставить тебя перед выбором. Выбирай теперь — у тебя есть два варианта, и оба откровенно дерьмовые.

— Ты о чём… — прошипел Жила.

— О том, что ты либо прямо сейчас садишься в тачку и мы подвозим тебя к Самату, где ты используешь всё своё красноречие, чтобы выдернуть его на встречу со мной завтра…

Я намеренно сделал паузу, давая пацану переварить момент.

— Либо чё… — не выдержал он.

— Либо я пошлю туда одного из близнецов и скажу, что Жила исчез.

— С хрена ли я исчез, ты чё, мне угрожаешь? — тотчас вспылил он.

— Рот закрой! — оборвал я.

Он осёкся, глядя на пистолет в моей руке.

— А исчез ты потому, что это твой единственный шанс сохранить свою шкуру целой. Ты сам на ровном месте приплёл к проблеме Самата проблему с пацанами. Думаю, что ты понимаешь — за сегодняшнее они с тебя будут спрашивать.

— Заткнись, — выдохнул он от злости, которая не знала, куда себя деть.

Он стиснул зубы так, что скулы заходили ходуном. Жила злобно щурился, но уже слушал — выбора не было.

— Я-то заткнусь, — продолжил я. — А вот ты сюда привёл людей и остался ни с чем. Со стороны понимаешь, как это будет выглядеть? Рынок зашёл на детдом, не вывез, посыпался. Представляешь, как у Самата глаза на лоб полезут, когда ему сообщат? Я потому и говорю, что у тебя единственный шанс выжить — испариться.

У него зло блеснули глаза.

— Ты…

— Подожди, — оборвал я. — Ты не горячись понапрасну — делу не поможешь, а нервные клетки не восстанавливаются. Да и вообще я что, по-твоему, не человек?

— Ты чудовище…

— Разве чудовище стало бы предлагать тебе вообще какие-то варианты? — я вскинул бровь.

— Оба дерьмовые?

Я лишь развёл руками — мол, что есть, то есть.

— У меня не дерьмовый вариант — это опция только для своих, — я подмигнул. — Или ты готов выслушать?

У Жилы хоть и было три класса образования в лучшем случае, но куда я клоню, пацан понял сразу.

— Говори…

Перед тем как продолжить, я перевёл взгляд поочерёдно на своих пацанов и кивком показал обоим идти к машине и ждать меня там. Оба, видно, что не хотя, но сделали ровно то, что я прошу.

Я дождался, пока Рашпиль и Игорь отошли к тачке, и вернул взгляд на Жилу.

— Я выворачиваю всё так, будто ты лицо не уронил, а перевёл в нормальную плоскость и всё порешал так, что никто никому не оказался должен. А Самату ты тогда в уши нальёшь, что непонятка была со мной — личная. Я подтвержу.

Жила внимательно слушал, аж замерев. Тот расклад, который я ему предлагал, по сути означал, что он выйдет сухим из воды. И мало того, сухим, так ещё и уважение у пацанов заслужит.

— И за это я даю тебе выход к Самату? — уточнил он.

Я широко улыбнулся и медленно покачал головой.

— Не, Жила, не угадал — это условие было на прошлый раз, когда мы с тобой на заброшке договаривались. Сейчас оно уже по умолчанию. А теперь ты столько делов наворотил…

Вот тут пацан завис по-настоящему. Просто внутри у него всё сбилось на секунду. Я предлагал ему вариант, при котором он мог забыть события двух последних дней, как страшный сон. Я видел, как у него дёрнулся язык. Но экземпляр он был упрямый и потому снова попытался сопротивляться.

— Ты не выкупаешь вообще, куда лезешь.

— Это ты не выкупил, куда пришёл, — сказал я.

Он попробовал ещё раз собрать остатки лица.

— Думаешь, ты сейчас умный самый? Думаешь, если фары включил и двух своих притащил, уже вверх залез?

— Я думаю, что ты уже вниз поехал, — ответил я. — И сейчас от тебя зависит, как глубоко.

Жила со скрипом стиснул зубы.

— Самат меня за это… Ты не понимаешь… — выдохнул он.

— Нет, это ты понимаешь слишком хорошо, — сказал я.

И дальше я сделал то, чего он явно не ждал.

— Не хочешь — не надо, — сказал я спокойно. — Значит, останешься с этим сам.

Он резко поднял на меня глаза.

— В смысле?

— В прямом. Всего хорошего.

Я сделал шаг в сторону, будто разговор для меня уже правда закончился. И вот тут его перемкнуло от паники. Он слишком хорошо понял, что если я сейчас действительно отвернусь, дальше ему останется только самому нести на себе весь этот груз.

— Стой, — выдохнул он.

Я остановился, но не обернулся сразу.

— Ну?

Жила сглотнул.

— Давай без этой херни, — сказал он. — Я сам разрулю.

Я повернул к нему голову.

— Уже разрулил.

— Можно по-другому. Без Самата.

— Нельзя.

— Я могу занести, — выпалил он быстрее, чем, наверное, хотел сам. — Или… потом закрыть вопрос. По-нормальному.

— «По-нормальному» ты свой шанс уже просрал.

— Тогда как ты хочешь?

Вот тут я и повернулся к нему полностью.

— Наконец-то правильный вопрос.

Жила хотел что-то возразить, но запнулся, сам поняв, что это всего лишь трёп. Медленно поднял на меня взгляд.

— Чё надо… — едва слышно спросил Жила. — Чтобы этот вопрос закрыть? Я на всё готов…

— На всё?

— Да.

— Ну тогда слушай.

Я посмотрел на Жилу ещё секунду, потом чуть наклонился к нему ближе и заговорил тихо, чтобы слова ушли только ему в уши и сдохли там, не долетев ни до Игоря, ни до Рашпиля.

Сначала он не понял. Просто смотрел на меня с последней остаточной яростью. Ждал, наверное, что я сейчас дожму его новой угрозой, ещё раз ткну носом в провал или начну ломать дальше в открытую. Но смысл был другой. И когда до него наконец дошло, что именно я ему предлагаю, Жила замер.

Даже дышать стал иначе. Медленнее. Осторожнее. Провёл языком по пересохшим губам, отвёл взгляд в сторону, потом вернул обратно.

Я не торопил. В таких местах главное — не мешать человеку до конца услышать собственную безысходность.

Жила ещё раз облизал губы и спросил:

— Других вариантов нет?

— Нет, — ответил я.

Он молчал.

Свет фар продолжал бить по пустырю, выхватывая бугры, сухую траву, куски ржавого железа и его лицо — перекошенное тем самым пониманием, которое приходит слишком поздно.

— Сука… — едва слышно выдохнул Жила и опустил глаза.

— Это ты себе, — спокойно сказал я.

Он зло усмехнулся и ещё с минуту стоял и переваривал, что выбор у него теперь действительно не между хорошим и плохим, а между очень плохим и единственным рабочим.

Потом всё-таки выдавил:

— Я согласен.

Сказал и сразу будто сам себе стал противен. Но по инерции, по старой памяти о каких-то мужских раскладах, всё же протянул мне руку. Не слишком уверенно, без прежнего гонору, скорее уже как последнюю попытку сохранить хоть видимость того, что это не его сломали, а он сам на что-то пошёл.

Я на его ладонь даже не посмотрел.

— Вали к Самату, — сказал я. — Завтра я согласен на встречу. Жду от тебя новостей.

Он руку не убирал ещё секунду, надеясь, может, что я всё-таки закреплю это по-нормальному, через пожатие. Не дождался. Медленно опустил ладонь и вскинул на меня взгляд — совсем пустой.

— А если он не выйдет? — спросил он.

— Если ничего не будет, пеняй сам на себя, — ответил я. — Второй раз я тебе такой двери не открою.

Жила отвёл взгляд первым. Сплюнул в сторону, мимо ботинка, коротко, зло, и буркнул так, будто каждое слово приходилось вытаскивать через внутренний зажим:

— Сделаю.

После этого развернулся и пошёл к краю пустыря.

Шёл он уже не так, как приходил. Он только что остался без старой опоры и теперь держался на одной новой, которую сам же ненавидит.

Я молча смотрел ему вслед, пока он не исчез за темнеющим рядом гаражей. Тишина после его ухода была короткой, но плотной. Пустырь вроде бы снова стал пустым, только уже не тем, каким был до нашего приезда.

Я развернулся и пошёл к машине.

Первым не выдержал Шкет. Высунулся раньше времени, хлопнул дверцей и чуть ли не вприпрыжку дёрнулся мне навстречу. Глаза блестят, голос срывается от того самого нервного восторга, который у него всегда вылезал наружу.

— Ну ты его, конечно, приложил, — выдохнул он. — Видал, как его перекосило, когда все рванули? Я думал, он сейчас сам за ними побежит.

Я ничего не ответил. Почувствовал на себе взгляд Игоря.

— Зря отпустил, — сказал он.

— Не зря, — ответил я.

— Ему нельзя верить.

— И не надо, — сказал я. — От него сейчас нужно не доверие, а чтобы он дошёл куда надо.

Игорь ничего не сказал — понял, что решение уже принято и назад его никто не откатит. Рашпиль всё это время молчал. Только глянул на меня один раз, коротко, внимательно, и отвёл глаза. Не спросил ни слова.

Значит, что-то он уже сложил у себя в голове. Не всё, но достаточно.

Я ещё раз перевёл взгляд туда, где исчез Жила.

— Рано радоваться, — сказал я спокойно, но жёстко. — Это не конец.

Я открыл дверь и бросил уже на ходу:

— Поехали. Здесь нам больше делать нечего.

После пустыря мы возвращались в детдом… наверное, спокойнее. Я шёл первым. Игорь держался рядом — молчаливый, угрюмый, ещё не до конца отпустивший события на пустыре. Шкет шёл чуть позади и горел изнутри так заметно, что это можно было видеть со стороны — его прямо распирало от того, что он пережил и что сейчас нёс в себе, как раскалённую железяку. Рашпиль просто шёл рядом, и этого было достаточно.

Ещё у ворот я увидел, как нас заметили. Фантик вроде бы стоял у стены и лениво ковырял носком кед пыль, как будто ему вообще до фонаря, кто там заходит со двора, но, когда мы вошли в поле его зрения, пацан просто завис. Уставился на нас, пытаясь по лицам прочитать самую важную новость: всё, можно выдохнуть или ещё рано.

Чуть дальше торчал Сопля. Этот, наоборот, скрывать ничего не умел в принципе. Он вытянул шею и смотрел на нас так, будто мы вернулись не с пустыря, а минимум с войны, где половина должна была лечь.

— Пришли… — выдохнул он.

Шкет тут же ожил и дёрнул губой в привычной своей манере:

— А ты кого ждал? Похоронную команду?

— Шкет, не сейчас, — сказал я.

Шкет сразу заткнулся. Возможно, понял по моему голосу, что сейчас не тот момент, когда надо трещать от счастья.

Мы прошли во двор, и там нас уже увидел Копыто. Он стоял у крыльца и до этого держался как обычно — чуть развалисто, с видом, что если и ждёт чего-то, то никому этого не покажет. Но, когда увидел нас, сразу быстро пробежал взглядом по всем по очереди. Сначала по мне, потом по Игорю и Шкету. Отдельно, чуть дольше — по Рашпилю.

Я видел, как у него в голове мгновенно собралась вся нужная картина. На лице у пацана на миг дрогнула улыбка.

— Ну? — спросил он.

— Нормально всё, — ответил я.

Копыто довольно кивнул и всё-таки не удержался — сграбастал меня за плечо, крепко обнял. Хлопнул Игоря по руке и почти ласково, по-своему, толкнул Шкета в затылок.

— Живой, шухерист?

— А чё мне сделается? — сразу вскинулся Шкет, улыбаясь.

— Сделается тебе язык твой длинный, — буркнул Копыто, а потом всё-таки перевёл взгляд на Рашпиля.

Постоял секунду, словно примерял этот момент к себе, потом протянул руку. Рашпиль посмотрел сначала на ладонь, потом на самого Копыто и только после этого молча пожал.

Дальше нас уже встречал весь двор. Младшие смотрели исподлобья, украдкой.

Старшие притихли сильнее обычного. Никто не полез с дурацкими вопросами по типу: ну чё там, кого уронили, как всё было?

Особенно интересно было смотреть на бывших рашпилевских. Эти вообще глядели не столько на меня, сколько на него. Им сейчас важно было не столько расклад, кто кого на пустыре додавил. Их мучил другой вопрос: Рашпиль ещё с ними или уже нет.

А Рашпиль шёл с нами.

Один из его бывших, стоявший у крыльца, не выдержал и бросил:

— Рашпиль.

Тот повернул голову.

— Чё?

— Мы теперь, значит, с ними?

Рашпиль посмотрел на него секунду, не дольше:

— Да.

На крыльцо в этот момент вышел директор. Остановился наверху, положил ладонь на перила и окинул нас тяжёлым взглядом. В руке у него был портфель, и это сразу царапнуло глаз. Ильич собирался домой. Странно только, что задержался так долго: обычно после отбоя его в детдоме уже не бывало.

Я сразу заметил, что смотрит он не на меня, а на Рашпиля.

— Где были в такое время? — строго спросил он.

— Во дворе, — ответил я.

— Это я вижу, — сказал он. — Я спрашиваю, где были до того.

Я развёл руками.

— Прошлись. Воздухом подышали.

Директор не сводил глаз с Рашпиля.

— У вас теперь, значит, мир, дружба, жвачка?

Рашпиль промолчал. С директором у него была старая грызня, и лишний раз подставляться под этот взгляд он точно не собирался.

— Через пять минут чтобы все были по местам, — сказал Ильич. — И если я ещё раз увижу, что у меня после отбоя во дворе собираются кружки по интересам, разговор будет другой.

Он уже посторонился, пропуская нас в корпус, но напоследок всё же бросил:

— Вам ещё повезло, что Зинаида сегодня на больничный ушла. Иначе не шатались бы тут как неприкаянные.

— Во кайф, — тут же шепнул Шкет, оживившись. — Без Зины хоть пожить можно.

— Рано радуешься, — буркнул Игорь.

Я ничего не сказал. Зинаида и больничный рядом у меня в голове вообще не вставали. Эта баба скорее с температурой под сорок приползла бы горланить в коридоре, чем выпала бы из расклада просто так. Значит, или её реально приложило крепче, чем кажется, или в истории было что-то ещё.

Мы поднялись на крыльцо, и Игорь, не глядя в мою сторону, тихо сказал:

— Сейчас весь корпус уже знает.

— И хорошо, — ответил я.

— Хорошо? Да это вообще… — Шкет аж поёжился от удовольствия. — Крутяк!

— Потом покрутякаешь, — осадил я.

Малой опять заткнулся. На этот раз уже с усилием, потому что ему очень хотелось вывалить всё пацанам, пока в груди ещё гудело.

Мы вошли в коридор, и там нас почти сразу догнал Очкарик.

— Шмель похавал.

Я остановился.

— Сам?

— Сам. Немного, но проглотил. Первый раз нормально хавал! Он сперва отталкивал, потом всё-таки взял. И ещё…

Он скосил взгляд в сторону, где у стены маялся Кирилл, стараясь делать вид, будто его тут вообще нет.

— Кирилл нормально отработал. Один раз шухер дал вовремя. Сказал, что воспитка идёт. Мы успели всё прикрыть в сарае.

Кирилл сразу вздрогнул, меньше всего ожидая, что его сейчас отметят при всех. У самой спальни Шкет выдохнул с каким-то детским восторгом:

— Валер… а красиво же было.

В спальню я вошёл первым и сразу прошёл вглубь, к своей койке. Шкет, которого я на этот раз не стал пресекать, продолжил тарахтеть:

— Видел, как их перекосило, когда фары врубились? — выпалил он, едва дверь за последним прикрылась. — Я думал, у фраерка с цепью вообще жопа схлопнется.

— Жила тоже конкретно поплыл, — хмыкнул Игорь, присаживаясь на свою койку.

Шкет тут же крутанулся к нему.

— Не, ну поплыл — это понятно. Но когда ты слева вышел, а Рашпиль справа, там вообще все на очко сели…

— Не в этом дело, — перебил его Игорь, даже не повысив голоса. — Он поплыл, когда понял, что своих назад уже не соберёт.

— А я думал, блин, уже из тачки подрываться — морды бить! — Шкет вскочил и нанёс несколько ударов по воздуху. — Бам-бам-бам, троечка!

Я сел на койку, упёрся ладонями в край матраса и посмотрел на Рашпиля. Тот стоял чуть в стороне, прислонившись плечом к стене, и не лез с умными вставками. После пустыря ему сейчас меньше всех нужно было много говорить. Он сам ещё переваривал, что только что стоял не по ту сторону баррикад, и назад это уже не отыграть.

— А ты, Рашпиль, видел рожу Жилы, когда вы выскочили? — выпалил Шкет.

Рашпиль чуть скривил угол рта, давя усмешку.

— Видел.

— И? Скажи ж, зассал?

— Скажу ж, — хмыкнул Рашпиль.

Я дал Шкету насладиться эйфорией, но ровно столько, сколько надо. Не больше. После хорошего выхода своих всегда тянет на гул либо на браваду, а мне ни то ни другое не было нужно.

— Радоваться рано, пацаны, — сказал я. — С Саматом будет сложнее.

Шкет осёкся, будто ему холодной водой в лицо плеснули.

— Вот, — заговорил Игорь. — Я про это и думаю.

Он подошёл к моей койке и сел рядом.

— Жила поплыл, — продолжил он. — Но это ещё не значит, что всё пошло как надо.

— Не значит, — согласился я.

— Теперь снаружи по-другому смотреть будут. И не факт, что это лучше, — Игорь поделился итогом своих размышлений.

Шкет растерянно моргнул. Рашпиль даже не шевельнулся.

Игорь пару секунд помолчал, потом добавил:

— Значит, дальше походу будет напряжнее.

— Ну ты тоже, Игорёк, краски не сгущай — как будет дальше, зависит от нас, а голова варит хуже, если не отдыхать, — сказал я. — Так что предлагаю после всего хорошенечко выспаться. Пока дают.

Шкет, по-прежнему стоявший посередине спальни, замотал башкой.

— Да меня сейчас вообще не вырубит, — признался он.

— Ничего, — сказал Игорь. — Ляжешь — вырубит. Организм умнее тебя.

— Это несложно, — вставил Рашпиль.

Шкет уже хотел огрызнуться, но передумал и только шмыгнул носом.

— А потом чё? — спросил он.

— Потом готовиться, — ответил я. — И думать план. Независимо от того, будет встреча или нет. А пока — спать.

Игорь коротко кивнул, поднялся и пошёл обратно к своей койке. Рашпиль молча улёгся, повернулся лицом к стене и, кажется, заснул сразу же. Шкет пожал плечами и тоже пошёл к своему месту.

Я встал, стянул куртку, бросил её на спинку кровати и тоже лёг, сразу же провалившись в сон. Сразу после пустыря ничего не должно было прилететь сразу, и время на отдых было. Но одновременно именно это бесило сильнее всего.

Стоило закрыть глаза, как сон накрыл меня с головой. Всё-таки двое суток практически без сна — это ни разу не шутки. Даже молодой организм имеет свой ресурс.

Вот только поспать толком не вышло.

— Валер… — послышался на ухо чей-то голос.

Я мигом открыл глаза и увидел перед собой рожу Очкарика.

— Говори.

— Там это… бегунок, говорит, от Жилы, хочет тебе лично чё-то передать, — сообщил Очкарик, тыкая в сторону окна.

Спросонья голова всегда соображала хуже, поэтому я не сразу понял, о чём речь. Проморгался, скосил взгляд на настенные часы и чуть вскинул бровь от удивления. Ох ты ж… четыре часа продрых, а кажется, что только-только закрыл глаза.

Очкарик терпеливо ждал, стоя у моей койки.

— Где бегунок? — уточнил я.

— У ворот…

— Веди сюда, я во двор выйду.

Очкарик отрывисто кивнул и ушёл. Я подавил зевок, поднялся и поплёлся на выход. По пути скользнул взглядом по спальне — Рашпиль, Игорь и Шкет всё ещё спали. Правильно, пусть отдыхают, силы нам ещё понадобятся. Хотелось верить, что бегунок от Жилы пришёл с хорошими новостями. Хотя, конечно, смущало, что Жила не передал сигнал без лишних ушей…

Выйдя на крыльцо, я заметил бегунка сразу. Мелкий, вертлявый, с детства наученный просачиваться между людьми боком и выживать за счёт того, что его всерьёз никто не держит, пока не станет поздно. Узнал я пацана сразу — один из рыночных шнырей на подхвате.

Рядом с ним стоял Очкарик, и я кивком чуть в сторону сразу обозначил пацану, что хочу поговорить с бегунком с глазу на глаз. Очкарик тотчас ушёл, а я окликнул бегунка.

— Малой, здорова.

— Дёмин? — уточнил он вполголоса.

— Ну?

Пацанёнок заметно нервничал. Глаза бегали, кадык ходил, он то и дело переминался с ноги на ногу.

— Сказали передать, — выдавил он. — Дело пошло.

Я смотрел на него молча. Он торопливо добавил:

— Ответ обещают к утру…

— Всё? — спросил я.

Мелкий помотал головой.

— Всё. Пока всё… Ответ будет попозжа. Просто просили передать, чтобы ты в курсе был.

Я на миг задумался. Вот это уже было хуже. Жила не вытащил мне Самата сразу на разговор. С одной стороны, это было логично. Тема жирная, такие с наскока не хватают. С другой — именно жирные темы обычно стараются подхватывать быстро. А здесь шло с оглядкой. Значит, либо Самат не верит, либо вокруг него уже пошла своя тряска.

— Ответ как придёт? — уточнил я. — Снова через тебя? Через маляву? Через кого?

— Не знаю, — честно ответил мелкий. — Ну… не сказали.

Я смотрел на бегунка ещё секунду. Он больше ничего не сказал, только ещё сильнее втянул голову в плечи.

— Ладно, — сказал я. — Вали.

Он будто не сразу поверил, что его так просто отпускают.

— Всё?

— Всё.

— Точно всё?

— Ты ещё здесь? — хмыкнул я.

Малого в следующий миг как ветром сдуло. Я проводил его взглядом. Что ж, наверное, было бы хуже, если бы ответ сразу прилетел. Потому что слишком быстрое «да» — это либо ловушка, либо тухляк. А если Самат оглядывается, значит осторожничает и ему есть, что терять.

Я ещё чуть постоял в темноте во дворе, а потом вернулся обратно в спальню. Игорь, как оказалось, не спал. Лежал на боку, смотрел в темноту и, когда я подошёл к койке, тихо спросил:

— Ну?

— Пошло, — ответил я. — Но не быстро.

Он сразу сел.

— Значит, мнут.

— Проверяют, не тухляк ли им тянут.

Игорь помолчал, переваривая, потом кивнул:

— Это уже не Жила решает.

— Не Жила, — согласился я. — И потому с утра начинаем готовить свой расклад.

— Ясно, — сказал Игорь.

— С утра начинаем шевелиться. А пока спи.

Он коротко кивнул, лёг обратно и отвернулся к стене. Не спал, конечно. Просто затих.

У меня тоже сон как рукой сняло, но с утра, независимо от того, будет ли получено согласие от Самата или нет, мне следовало начинать подготовку. Откладывать это в долгий ящик явно не стоило, а для того, чтобы создать крепкий план, нужно делать это на свежую голову.

Однако любишь кататься — люби и саночки тащить…

Едва пружины под матрасом привычно скрипнули и я снова положил голову на подушку, закрыв глаза, как:

— Валер.

Голос вошёл в сон как нож между рёбер, и потому я проснулся мгновенно. Сразу сел на койке, тяжело втянул носом воздух и увидел перед собой Шкета. За окном уже стояло утро.

— А, — сказал я хрипло, сгоняя остатки сна.

— Там Жила пришёл, — сказал он. — Ждёт. Зовёт побазарить.

Сон с меня слетел в мгновение.

— Сам или с кем-то?

— Один.

Я уже поднимался с койки, натягивая футболку.

— Где?

— За забором. Сказал, тут базарить не будет.

— Правильно сказал, — буркнул я и сунул ступни в ботинки.

Пол под ногами был холодный, шершавый. Я провёл ладонью по лицу, чтобы окончательно собраться, и вышел из спальни. Шкет прилип было следом, но я остановил его у двери одним взглядом.

— Ты здесь.

— А если…

— Если что, услышишь.

Он кивнул. Ему хотелось идти рядом, конечно, но не полез. Уже научился.

Я прошёл по тёмному проходу, вышел из корпуса и двинулся к воротам. Там сразу увидел Жилу. Он стоял у забора. Даже спросонья мне было видно, что это уже не тот Жила, который приходил на пустырь. Сейчас он был другой — весь какой-то сгорбленный, злой, дёрганый. Увидев меня, он отвёл взгляд в сторону, будто сам себе был противен в этой роли.

Я остановился напротив.

— Ну?

— Завтра встреча.

Он замялся ровно на секунду, было видно, что дальше ему говорить не хочется.

— Если что — я здесь ни при чём. И я свою часть выполнил по этому раскладу! Так что дальше сам…

— Я помню, — перебил я. — Наружу будет идти, что между нами вопрос закрыт, и своих пацанов я тоже предупрежу, кто на пустыре со мной был. Но сначала дело до конца доведи. Как Самат придёт, так по этой части будем в расчёте.

Жила зло втянул носом воздух, но сказать ничего не сказал. Скосил на меня глаза, потом быстро полез рукой в карман. Движение было нервное, но не резкое, будто он сам боялся, что со стороны это будет похоже на что-то лишнее. Вытащил он сложенную вчетверо бумажку, подержал секунду в пальцах, потом сунул мне.

— Вот. Здесь место и время.

Я бумажку взял, но разворачивать сразу не стал. Сначала посмотрел на него. Жила взгляд выдержал, хотя далось ему явно нелегко.

— Кто будет? — спросил я.

— Мне не сказали.

— Не сказали или ты не спрашивал?

— А есть разница? — огрызнулся он.

— Есть, — ответил я. — Для тебя, может, и нет. Для меня — есть.

Жила тихо выругался себе под нос.

— Самат услышал. Этого тебе мало?

— Пока достаточно, — сказал я.

— Всё? — спросил Жила.

— Почти, — сказал я. — Сам-то что думаешь?

Жила зло усмехнулся.

— Думаю, вы все на хрен кукухой двинулись.

— Это я и без тебя знаю.

— Нет, не знаешь, — отрезал он уже жёстче. — Ты не понимаешь, куда лезешь.

Он хотел что-то сказать ещё, но всё-таки промолчал. Наверное, понял, что сейчас ни к чему обострять.

Я наконец развернул записку. Бумага была дешёвая, вырванная из школьной тетради. Чернила чуть поплыли, но прочесть можно было без труда. Место. Время.

Я сложил записку обратно и сунул в карман.

— Всё, я пошёл? — спросил Жила.

— Свободен.

Я развернулся первым и зашёл обратно в детдом. За спиной услышал, как Жила шумно выдохнул, и только потом быстро зашаркал прочь. Да, всё происходящее давалось ему непросто, но пусть привыкает.

Я же уже держал в голове только одно: пора готовиться. Сейчас. Самат услышал, место дал, время назвал, а дальше как всё пойдёт — решать будем мы.

Шкет ждал у крыльца. Увидел меня, сразу встрепенулся.

— Ну? — спросил пацан.

— Завтра встреча.

— И чё делать? Пацанов на ноги поднимать⁈

— Погоди, пацаны пусть поспят, — ответил я. — А вот мы с тобой кое-куда прогуляемся.

Шкет вывел меня к помойке рано утром, и я невольно наморщил нос — из жбанов несло тухляком: аромат гнилой капусты перемешивался с ржавым железом так, что слезились глаза. Даже не около, а вокруг жбанов вперемешку валялись бутылки из-под дешёвого портвейна, мятые пачки от сигарет, обрывки газет и чьи-то старые ботинки.

Шкет шёл впереди уверенно, явно гордясь находкой и одновременно боясь, что я сейчас гляну и скажу: ерунда. У самой бетонной площадки малой притормозил, чуть пригнулся и кивнул вперёд.

— Вон, — шепнул он. — Этот.

Я посмотрел туда, куда он ткнул, и сразу понял, почему Шкет так сиял изнутри. У бетонного контейнера, на перекошенном ящике из-под овощей, сидел мужик. Лет ему могло быть и сорок, и шестьдесят — такие лица время стирает без жалости. Щетина с проседью, пальто когда-то тёмное, а теперь цвета мокрой пыли, на ногах разные туфли, причём один явно чужой.

Но сидел он не как обычный бездомный. Он держал в руке яблоко и смотрел куда-то мимо нас. Причём так, будто за его спиной была не помойка, а сцена с прожектором и оркестровой ямой.

Когда мы подошли чуть ближе, он откусил яблоко, прожевал не спеша и произнёс в пространство перед собой, не удостоив нас даже взглядом:

— Быть или не быть… Вот в чём вопрос.

Шкет аж повернулся ко мне, мол, ну я же говорил. Мужик ещё раз неторопливо откусил, потом добавил с горечью:

— Весь мир — театр, а люди в нём жрут с помойки.

Вот на этом месте я и понял, что Шкет, зараза, попал туда, куда надо. Передо мной сидел не просто спившийся бомж.

Я остановился напротив.

— Мужик, здорова! Слышал, что ты артист… бывший. Сыграть можешь? — я сразу перешёл к делу.

Бомж медленно повернул ко мне голову. Глаза у него были мутные, с водочной плёнкой, но не пустые.

— Кого? — спросил он.

— Братка.

Он всмотрелся в меня внимательнее, потом покосился на Шкета.

— А платят?

— Если сыграешь — заплатят.

Он коротко хмыкнул, провёл большим пальцем по надкусанному яблоку.

— А что за роль? Театр? Клип?

Я пожал плечами.

— У Евгения Балабанова кастинг.

Шкет на этих словах едва не поперхнулся смехом, но сдержался. Мужик посмотрел на меня ещё раз, уже с интересом.

— Братка, говоришь, играть?

Он кашлянул в кулак, отложил яблоко на край ящика, подобрался и уже совсем не тем голосом, каким только что говорил, выдал:

— Фарту масти, пацаны.

И сделал распальцовку — ровно такую, от которой любой районный фраер мгновенно начинал чувствовать себя мельче ростом. Получилось очень жизненно. Шкет рядом аж перестал дышать. Я тоже это отметил сразу. Человек умел переключаться.

— Нихрена себе… — выдохнул Шкет.

— Ещё раз. Предположим, братка надо уговорить сесть в машину и поехать с тобой, — продолжил я.

Бомж усмехнулся, потом повернул голову чуть вбок, будто обращался уже не ко мне, а к какому-то невидимому человеку.

— Слышь, бедолага, времени мало, — хрипло заговорил он. — Если есть чё сказать — сели и поехали. На улице такие вещи не трут.

Лицо у него при этом сделалось максимально хмурым и опасным, как у классического братка по ящику.

Я кивнул.

— Пойдёт.

Он тут же обмяк обратно в своё пальто и потянулся за яблоком.

— Так я и знал, что талант во мне ещё не весь сдох, — буркнул он.

Шкет уже не выдержал:

— Валер, ты видел?

— Вижу, — сказал я.

Бомж посмотрел на Шкета снизу вверх с лёгкой брезгливостью, как на очумелого фаната.

— Только в таком виде, — сказал он, поводя рукой по грязному пальто, — я тебе кого сыграю? Помойного авторитета?

— Реквизит дадим, — ответил я.

Он прищурился.

— Оденете, значит?

— Оденем.

— И умоете?

— Отмоем.

— И побреете?

— Побреем.

Бомж помолчал, попялился в точку перед собой, потом кивнул сам себе.

— Тогда разговор другой. Оплата — две бутылки «Рояля»!

— Подойдёшь к детдому через час, — сказал я. — Трезвый настолько, насколько сможешь.

Он тут же поднял бровь.

— А авансом полтишок пропустить?

— После дела пропустишь.

— Даже символически?

— Особенно символически, — ответил я. — Сначала работа. Потом водка.

Он скривился, но без настоящего возмущения. Просто человек проверил границу и получил по руке.

— Жестокий ты, парень.

— Зато не жадный, если дело сделано.

Он снова взял яблоко, покрутил его в руке.

— Ладно. Подойду.

— Тебя звать как?

— Вениамин.

— Хорошо, договорились.

После этого мы развернулись и пошли обратно к детдому, уже с первым живым куском операции в руках. Шкет оглянулся на бомжа ещё раз.

— Валер, — хмыкнул он, — ты из помойки человека вытащил.

Час я брал для того, чтобы подготовить заход бомжа — всё-таки делать это следовало крайне осторожно. Я раздал задачи пацанам и ровно через час вышел за крыльцо. Вениамин уже тёрся неподалёку.

— Уважаемый, — позвал я его.

Я завёл Вениамина через хозпроход. Артист шёл молча. Просто шёл и шёл, только один раз, когда мы проходили мимо сушилки, скривился и буркнул:

— У вас тут, я смотрю, не детдом, а филиал преисподней.

— Считай, что на гастроли попал, — сказал я.

Довёл я его не в абы какую умывальню, а в маленькую подсобную помывочную при хозчасти. Там был ржавый кран, под ним таз, серое мыло в мыльнице, похожее на кусок строительного мела. На стене здесь было вечно мокрое пятно, в углу швабры, труба у пола вся в старой облупленной краске.

Внутри уже ждал Шкет, который и подготовил умывальню.

— Раздевайся по пояс, — сказал я.

Он посмотрел на таз, сунул палец под струю и тут же отдёрнул руку.

— Да вы чего, звери? Вода ж ледяная!

— Зато бодрит, — ответил я.

Шкет у двери прыснул, но я его одним взглядом заткнул. Мужик стянул пальто, потом рубаху и начал умываться. Воду он лил на себя экономно, но не халтурил. Лицо тёр, шею тёр, волосы пригладил ладонью, потом зло потёр подбородок.

— Бритву бы, — сказал он.

— Будет, — ответил я.

Я понимал, что сколько бы Вениамин ни мылся, сделать из него чистенького, почти приличного мужика было нельзя. Но и мне нужен был не возрождённый интеллигент. Он должен был перестать вонять мусоркой, но не перестать быть тяжёлым, пожёванным и неудобным на глаз.

Задумавшись, я даже вздрогнул от неожиданности, когда перекошенная дверь подсобки резко открылась.

В проёме стояла Зина. Видимо вернувшаяся с внезапного больничного. Она встала в проёме с поджатыми губами.

— Опачки, Дёмин!

Сначала она увидела меня. Потом Шкета и мокрый пол. А уже потом — взрослого полуголого мужика, с полотенцем на шее, в детдомовской подсобке.

— Это кто ещё? — спросила она.

— От хозчасти, — выдал я.

— От какой ещё хозчасти?

— Да вот опять кран сифонит, — я сказал первое, что пришло в голову.

Она уже открыла рот, чтобы озвучить следующий вопрос, но Вениамин вдруг сам включился.

— Не сифонит, а давит, — буркнул он.

Зина перевела взгляд на него. Вениамин посмотрел на неё с усталостью.

— Добрый день, — сказал он. — Вы, видать, здесь за порядок отвечаете?

Зина чуть прищурилась.

— Я вас раньше не видела.

Он пожал плечами.

— Я вас тоже, но позвали — пришёл.

Зина сдвинулась из прохода на полступни, всё ещё держась жёстко, но уже не так уверенно, как в первый момент.

— Кто позвал?

— Заявка пришла от администрации района, — ответил Вениамин. — Мне-то без разницы. Сказали — пришёл.

— А что случилось?

— Внеплановая проверка, а заодно вот кран вам смотрю. Ребята подсказали, что сифонит.

Зина замялась, явно растерявшись.

— Ну-у… проверка пройдена? — спросила она, но уже не так уверенно.

— Как вам сказать, замечания, конечно, определённые есть… куда ж без них. Но в присутствии такой женщины, как вы, рука не поднимается их фиксировать. Так что — замечаний нет. И вообще, сразу видно, что у вас тут порядок, — добавил он, вытирая шею. — Редкость, между прочим. Не везде так.

Вот тут уже было достаточно. Не флирт, не… Это сработало ровно так, как должно было. Зина вскинула подбородок, как будто внутренне приняла это как должное, хотя ещё секунду назад готова была нас сожрать на закуску.

— И… — протянула Зина. — Надо ж, наверное, какую отметку в журнале сделать? Ну и, может быть, чай?

— Я не против, — тотчас отозвался мужик. — Как закончу здесь, готов к вам на чаепитие заглянуть.

Тут Вениамин, конечно, переборщил. Но вот Зина повелась и уже развернулась на выход, прежде бросив:

— Дёмин, как проверка закончится — покажите, где мой кабинет!

И она ушла.

Повисла пауза.

Шкет первый не выдержал и тихо, почти с благоговением, выдохнул:

— Нихрена…

Я посмотрел на Вениамина.

— С «чаепитием» ты, конечно, переборщил.

Вениамин улыбнулся, провёл ладонью по мокрым волосам.

— Не переборщил. Такие именно на это и ловятся. Им не врать надо. Им надо дать почувствовать, что без них тут всё развалится.

Я кивнул. Сказано было точно.

— Молодец.

— Я не молодец, — буркнул он. — Я дорогой специалист в неблагоприятных условиях.

— Будешь дорогим, если дальше не испортишь.

Он усмехнулся.

— А ты, парень, всё-таки жадный на похвалу.

Он стоял босиком на мокром полу, тёр шею жёстким полотенцем и ворчал по привычке.

— Ну всё? — фыркнул он. — Отдраили? Теперь, может, ещё духами польёте?

Я качнул головой.

— Не всё. Теперь надо тебя одеть и обуть… — я задумался. — Размер у тебя какой?

— Такое спросишь… был когда-то пятьдесят второй, а какой сейчас — одному богу известно. Килограмм на двадцать я точно похудел, — Вениамин вздохнул.

— Ладно, — я смерил его взглядом. — Разберёмся.

Я повернулся к Шкету.

— Спрячь его подальше отсюда, потом сходи к Очкарику, он уже усы бреет — возьми у него станок и мыло. Ну и кипяток притащи — пусть товарищ побреется, а я пока вещи достану.

— Сделаем, — охотно согласился малой.

Я оставил их и пошёл на кухню. На кухне было жарко, пар стоял как в бане. На плите что-то шипело в алюминиевой кастрюле, на столе лежал нож, рядом гора картофельной шелухи, а сама повариха возилась у мойки.

— О, Валера, какими судьбами? — спросила она, когда заметила меня.

— У вас, случаем, вещей мужа не осталось? — прямо спросил я.

— А что, нужна? — повариха вскинула бровь.

— Куртка нужна. На один раз и с возвратом.

Повариха задумалась, смерила меня взглядом.

— Ты ж такую носить не будешь… да и маловата она тебе.

— Так это и не мне, — улыбнулся я. — Мы тут с пацанами подумываем сценку поставить, ну театр, роли…

Я понимал, что это ложь, но не будешь же говорить, для каких целей куртка мне нужна на самом деле. Поэтому будем считать, что эта ложь во благо.

— Ладно, для такого дела — не жалко, тем более ты мне всегда помогаешь! — согласилась повариха. — Жди тут, через три минуты плиту выключишь, чтобы картошка не разварилась.

Повариха ушла, а я остался на кухне, ровно через три минуты выключив кастрюлю, как она меня и просила. А ещё через три минуты повариха вернулась с тёмной старой курткой.

— Вернёшь, — сказала она.

Я взял куртку.

— Обязательно. Спасибо большое. Утюг работает?

— Ой, не нарадуюсь.

Попрощавшись, я вышел и дальше пошёл за обувью. Туфли были у Игоря, старенькие, единственные, но были.

Игорь сидел в спальне, читая на шконке Фенимора Купера. Что-что, а любовь к книгам ещё крепко сидела у постсоветской молодёжи на подкорке мозга.

— Туфли твои нужны, — сходу сказал я.

Игорь удивлённо вскинул бровь.

— На хрена?

— Для дела, потом узнаешь.

Я не спешил открывать карты, пока не было уверенности, что мой план сработает.

Игорь отложил книгу, сделав закладку на странице, которую читал.

— Валер…

— Я знаю, что они тебе уже маленькие, — опередил я возможный поток возражений. — Так что давай сюда. И носки тоже, я потом тебе верну.

Игорь помялся ещё, но жадным он не был никогда. Да и туфли действительно были ему уже маленькие, хотя он их любил и берег — это была покупка его отца, подарок, который тот сделал, когда буквально на месяц вышел из мест столь отдалённых и проводил время на воле. Игорь сходил за туфлями и принёс мне.

— Держи, жаль, что так и не одел ни разу, — вздохнул он, протягивая мне обувь. — Нулячие ещё!

Туфли и правда были — муха не сидела. И отдавал их Игорь с явным сожалением. Следом пацан дал мне носки.

— Через час приходи в штаб, — сказал я, уходя.

Я забрал туфли и следом нашёл Шкета с Вениамином. Тот был начисто выбрит. Уже все вместе мы выдвинулись в штаб. Там я усадил нашего артиста на стул. От меня не ушло, как он покосился на лежащего на диване Шмеля. Но мужик он был потрёпанный жизнью и хорошо понимал, что совать нос в чужие дела нельзя, а то может защемить так, что не дай бог.

Я кивком посадил Вениамина на табурет. Куртка, носки и обувь были уже в наличии. Оставалось обзавестись штанами и футболкой. Я покосился на дремлющего Шмеля. Одежда, в которой он был, лежала стопкой прямо за диваном. Думаю, что Шмель был бы не против того, что я задумал, при любом раскладе.

Я подошёл к стопке, осмотрел одежду. Футболка, конечно, была перепачкана — мы стирали её и заливали после того, что стряслось на рынке. Но полностью стереть кровь всё же не вышло. Однако под курткой пятно будет незаметным. А вот штаны были вполне себе. Великоваты, конечно, для Вениамина, который и вправду был худющий, как чёрт, но пойдёт.

Вениамин разделся и стоял босиком на сыром полу и щурился на стол, где лежала одежда, так, словно решал, не послать ли нас всех к чёрту уже сейчас, пока не поздно.

— Это всё мне? — спросил он с недоверием.

— Одевайся.

Бомж сразу оживился.

Он поднялся, взял футболку двумя пальцами за ворот, примерил взглядом и докатил взглядом до следов неотстиранной крови.

— Маечка у вас с биографией, однако.

Он усмехнулся и начал надевать. Туфли пришлось натягивать с усилием. Он встал, потоптался, поморщился.

— Маловаты… но ничего.

Закончив одеваться, он поправил куртку на плечах. Выглядел он как взрослый мужик, которому давно всё поперёк горла. До братка Вениамин, честно говоря, не дотягивал, но это я и предполагал.

Шкет сморщился и озвучил мои мысли.

— Сомнительно, конечно… для братка. Больше на уркагана похож!

Я молча смотрел и понимал, что малой прав. Я ещё раз внимательно посмотрел на лицо Вениамина, на его руки, шею, на то, как висит куртка, и в этот момент до меня дошло.

— Кто у нас рисовать умеет? — спросил я.

— Фантик вроде чё-то… но чтоб прям нормально — Аня рисует! Но это… она тебя пошлёт.

— Зови сюда, — отрезал я. — И скажи, чтобы пузырёк с хной взяла.

— Зачем…

— Без хны не возвращайся, — я не стал тратить время на объяснения. — И да, Шкет, пусть полароид тоже принесёт.

Через несколько минут Аня уже стояла у порога. Она сначала посмотрела на меня, потом на переодетого бомжа и наконец опустила взгляд на пузырёк с хной в своих руках. Через плечо у неё висел фотоаппарат.

— Нет, — сказала она сразу, даже не разобравшись— Даже не начинай, Дёмин.

— Поздно, — ответил я. — Начал уже.

— Чтобы ты ни задумал, я в этом участвовать не буду. Ты совсем рехнулся? Что это вообще такое?

— Ань, — я улыбнулся. — Я тебе сейчас всё объясню.

Я объяснил Ане свою задумку. После этого она ещё долго пучила на меня глаза. Просьба-то и вправду была в крайней степени необычная.

Когда я закончил, Аня ещё долго молчала, покусывая губу.

— Всё-таки ты сдурел, Дёмин… я даже не знаю, что с тобой стало.

Аня резко вскинула на меня глаза, горящие злостью вперемешку с тревогой.

— Да ты вообще понимаешь, с чем связался? Ты думаешь, это всё игра? Думаешь, сейчас красиво намутим, кого надо разведём, и всё само собой сложится? Валер, это ведь не двор под окном и не драка после отбоя. Это Бдительный. Такие вещи до добра не доводят.

Она говорила всё быстрее. Я видел: она пытается донести до меня простую мысль — Ане за меня страшно.

Я мягко коснулся её запястья, не давая разогнаться ещё сильнее, и пересёк её на полуслове, чтобы она остановилась и услышала.

— Ань, я думаю, ты и без меня всё прекрасно понимаешь, — сказал я. — Если сидеть сложа руки, то через несколько недель Бдительный выйдет. И вот тогда ничего хорошего нас точно ждать не будет.

Аня одёрнула руку, но не сразу. Посмотрела на меня внимательно, будто пыталась понять, в какой момент я окончательно перестал быть тем Дёминым, которого она знала ещё совсем недавно.

— А ты хоть можешь объяснить, для чего тебе это нужно? — спросила она.

Я медленно покачал головой.

— Тебе это не нужно, Ань. Меньше знаешь — крепче спишь.

Она помолчала, опустила взгляд, потом выдохнула, понимая, что спорить дальше бесполезно.

— Ладно, — согласилась Аня. — Что я должна нарисовать?

— Наколки, что у него могли остаться с зоны.

Аня, только-только успокоившаяся, даже шагнула назад.

— Ты совсем больной. Я тебе не на утренник гримёр, — сказала она это громко.

Так, что даже Вениамин услышал. Он, до этого молчавший, хмыкнул с ленцой:

— А девка-то с характером, ишь какая.

Я не обратил внимания.

— На пальцах перстни, солнце восходящее и надпись Вова. Большего я не прошу.

Аня молчала несколько секунд. Потом зло выдохнула, подошла к столу, открыла пузырёк с хной, нашла обломок деревянной палочки и посмотрела на Вениамина.

— Руки сюда давайте.

Он послушно протянул кисть.

— Только не сердце с якорем, — пошутил он. — А то я растрогаюсь.

Работала Аня быстро, и на пальцах мужика начали появляться грубые, будто полустёртые метки. Картинка начинала собираться. Аня закончила одну руку, взяла вторую и, не поднимая глаз, бросила:

— Только если начнут вблизи разглядывать, сразу видно будет.

Бомж скосил глаза на свои руки, шевельнул пальцами.

— Красиво живу, эх…

Наконец Аня закончила, и на кистях Вениамина появилось несколько перстней и имя Вова. Когда хна подсохла, я отступил на шаг и посмотрел результат. Аня немножко лукавила, когда говорила, что вблизи будет видно плохо. Я стоял почти в упор с мужиком и не чувствовал подвоха, хотя за свою жизнь чего я только не видел из блатной романтики.

Выглядело всё крайне убедительно.

Да и картинка теперь поменялась. Образ Вениамина сложился окончательно. От него буквально сквозило прошлой лагерной жизнью, о которой никто не хочет расспрашивать лишний раз, если можно без этого обойтись.

— А теперь сыграй, — попросил я.

Вениамин помолчал, сосредоточился, опустив взгляд. А когда его поднял, будто бы изменился прямо на глазах.

— Чё надо, фраерок? — сказал он.

Вениамин сплюнул в сторону, вытер рот тыльной стороной ладони и перевёл взгляд на Шкета.

— По фене ботаешь? Али нет, хиляй давай отсюда.

Аня аж вздрогнула и посмотрела на мужика с удивлением. Шкет сжался, будто перед ним и вправду тот, кого Вениамин играл.

Я подошёл вплотную, поправил ему ворот куртки.

— Просто великолепно.

Я кивнул на соседнюю комнату, где для него уже было приготовлено место.

— Всё, Вениамин, иди туда — посиди до выхода, на роль настройся. Только тихо и не высовывайся.

Вениамин покосился в сторону прохода и с надеждой уточнил:

— А может, я лучше чайку попить схожу?

— Обойдёшься.

Он скривился, но спорить не стал. Определив нашего актёра в соседнюю комнату, я повернулся к Ане.

— Ты супер, но теперь нам нужна фотография.

— Валер, да там почти уже картриджей нет…

— Картриджи буду должен.

— И кого фотографировать? — спросила она и кивнула на проход в соседнюю комнату. — Этого… прости господи, что скажешь — бомжа?

Я медленно покачал головой и повернулся к Шмелю. Ему было уже гораздо лучше, и он то и дело ворочался на диване, но просыпаться ещё не просыпался.

Я со Шкетом усадил Шмеля, чтобы кадр получился не таким удручающим.

— Тихо, — прошипел Шмель, когда мы подтянули его выше. — Руки пообломаю.

— Обломаешь потом, — сказал я. — Сейчас сиди.

— На хрена?

— Потом расскажу.

Шмель сел криво, сразу завалился назад плечом в спинку дивана и тяжело выдохнул сквозь зубы. Лицо у него было такое же серое, но на щеках уже проступал румянец, что говорило о том, что дела шли на поправку.

— Ты чё, меня фотографировать собрался? — процедил Шмель.

— Да.

— Ты чё творишь…

Он попытался рыпнуться, но я удержал его за плечо, и Шмель скривился.

— Доверься, я знаю, что делаю, — сухо сказал я.

Шмель тяжело выдохнул, сказать ничего не сказал. Уложить его следовало так, чтобы видно было: ему хреново, но он ещё в теме. Потому я несколько раз отходил от дивана и оценивал ракурс.

— Валер, он тебе не фотомодель, — шепнула Аня.

— Так и снимаем не на память, — ответил я.

Я подошёл к Шмелю, взял его за подбородок и повернул лицо чуть вбок, чтобы свет лёг как надо. Он сразу дёрнулся.

— Ты охренел? — снова зашипел он.

— Сиди ровно.

— Я тебе сейчас…

— Потом, — отрезал я. — Ну или сам шевели башкой.

Он посмотрел на меня так, будто уже решил, что будет меня решать первым, когда встанет на ноги. Вот этот взгляд мне и нужен был.

— Доверься, — напомнил я.

— Ладно уже… делай аккуратно.

Я показал, что можно снимать, и Аня щёлкнула. Полароид выплюнул карточку.

Картинка медленно полезла наружу, белая, пустая, и мы все уставились на неё. Шмель уже снова начал сползать, тяжело дыша, и Шкет придержал его за плечо, помогая.

На карточке начали проступать тени. Сначала лоб, потом скула. Фотография проявлялась — на снимке Шмель выглядел ровно так, как требовалось: битый, но не добитый.

Шкет вытянул шею.

— Во… — выдохнул он. — Вот это уже да.

Я взял карточку у Ани и ещё раз посмотрел сам.

— Пойдёт, — сказал я.

Шмель скривил губы.

— Рад, что угодил.

Он зло усмехнулся и прикрыл глаза. Я убрал снимок, стараясь не заляпать. Когда предварительная подготовка была закончена, пора было собирать пацанов в штабе.

Аня уже было собралась уходить, но у двери обернулась.

— Валер, ты, между прочим, Зине обещал порядок в сарае навести, — сказала она. — Она теперь каждый день спрашивает.

— Наведём, — пообещал я.

Она посмотрела на меня, но ничего больше не сказала и ушла, всё ещё перепуганная. А Шкет побежал собирать Игоря, Рашпиля, Копыто и Очкарика. Почти побежал.

Я поймал пацана за плечо, пока он не юркнул в коридор.

— Погоди. Ещё Клёпу позови. Ну или Кирилла, если Клёпа где-то жмётся.

Шкет быстро кивнул, но тут же замялся:

— А если Зина увидит и спросит, куда наш проверяющий делся?

Я усмехнулся.

— Скажешь, его срочно в ЖЭУ вызвали. Сказал, потом придёт.

Шкет расплылся в улыбке. Формулировка ему понравилась.

— Хорошо, так и передам, — сказал он и исчез за дверью.

Клёпа явился первым, словно всё это время крутился неподалёку и только ждал, когда его наконец позовут. Вошёл боком, настороженно, привычно шаря глазами по комнате.

— Валер… я по тому, что ночью было, подумал… ну, в общем, забираю свои слова обратно, — он заговорил первым.

— Достойно, — ответил я и не стал тянуть. — Хочешь повыше полетать?

Клёпа недоверчиво сощурился.

— Да, а чё надо?

Я показал взглядом на завал вокруг: тряпьё, коробки, старый хлам, пустые банки, всё то, что давно превратило помещение в помесь склада и помойки.

— Организуй пацанов. Здесь всё надо убрать за пару дней.

Клёпа перевёл взгляд с меня на угол. Видно было, что ищет, где подвох, зачем это ему и нельзя ли как-нибудь слиться.

— Я скажу, что ты послал, — осторожно начал он.

— Нет, — отрезал я. — Сам.

Он нахмурился.

— А если не пойдут? Ну ты ж понимаешь, одно дело под тебя идти, а другое дело… — он вздохнул. — Под меня.

— Значит, не умеешь собрать людей, — я развёл руками. — Заодно и проверим твои организаторские способности.

Было видно — его зацепило. Вряд ли он вдруг воспылал любовью к уборке, но тут речь шла о месте повыше и о праве чем-то командовать. Для таких, как Клёпа, это всегда работало лучше всего.

Клёпа почесал щёку, ещё секунду подумал и наконец кивнул:

— Ладно… попробую.

— Пробовать не надо, Клеп, надо делать.

— Сделаю.

Мгновение — и Клёпа растворился в проходе, будто его и не было.

Через десять минут пацаны подошли. Игорь встал у стены, скрестив руки на груди. Копыто сел на перевёрнутый ящик. Рашпиль держался ближе к выходу, будто по старой привычке всё ещё оставлял себе полшага до отступления. Очкарик сел на табурет, а Шкет встал у окна, чтобы пасти подход.

Я дождался, пока все усядутся и перестанут переглядываться, потом опёрся ладонью о край стола.

— Собрал я вас не просто так, — начал я. — Будем обсуждать будущую встречу с Саматом. И те инструменты, при помощи которых эта встреча пройдёт плодотворно.

Я обвёл их взглядом.

— Готовы вникать?

— Да, — первым коротко ответил Игорь.

Остальные поддержали кто кивком, кто бурчанием и приготовились слушать.

Я повернулся к двери соседней комнаты и повысил голос:

— Вова Южный, зайди.

Дверь приоткрылась, и в комнату, чуть сутуля плечи, вошёл наш артист. На руках — полустёртые перстни, на кисти имя, рожа собранная, взгляд тяжёлый. Он, уже весь в роли, зашёл с тем видом, будто ему незачем кому-то что-либо доказывать — всё у него и так на мази.

Мне было важно не только показать его, но и увидеть, как на него среагируют пацаны. Потому я молчал лишнюю секунду и дал этой сценке подействовать. Подействовало как надо.

Копыто перестал болтать ногой. Очкарик невольно выпрямился на табурете. Даже Рашпиль, который редко вообще что-то показывал лицом, прищурился внимательнее.

Вениамин остановился у порога, оглядел комнату и хрипло бросил:

— Вечер в хату, молодняк.

Пацаны поверили. А это и было главное.

Я выдержал паузу и только потом сказал:

— Знакомьтесь. Вова Южный. Наш уркаган для встречи с Саматом.

Копыто хмыкнул:

— Солидно.

— Это наш актёр, — пояснил я. — Он будет качать так, чтобы Самат повёлся. Так что прошу любить и жаловать.

Следом я достал из кармана ключи и показал их всем.

— Поедем на тачке. Нам нужен Самат, — сказал я. — А теперь слушайте план.

И пацаны слушали. Я раскладывал по шагам: кто где стоит, кто что говорит, когда влезает Вениамин, в какой момент показывается фото, когда давим, а когда, наоборот, даём Самату самому говорить лишнее.

План был рисковый. Слишком многое держалось на том, что каждый сыграет вовремя.

Несколько секунд после моих слов стояла тишина. Каждый быстро примерял на себя риски — чужую возможную дурь, за которую отвечать придётся своей шкурой. Копыто почесал шею. Очкарик глядел в пол, то и дело поправляя очки. И только Рашпиль не шевельнулся вообще. Стоял у двери, как стоял, смотрел на меня спокойно. А потом спросил:

— А если Самат не поведётся?

— На что именно?

— На всё это, — он качнул подбородком в сторону Вениамина, потом на мой карман, где лежала карточка. — Чё тогда?

Вот за это я его и держал ближе, чем многих. Остальные ещё только входили в игру. Этот уже по привычке искал, где нас могут расколоть на ровном месте.

Шкет дёрнулся у окна.

— Да не, если грамотно…

— Погоди, — оборвал я его. — Рашпиль правильные вещи спрашивает.

Шкет сразу притух. Я перевёл взгляд на Рашпиля. Потом снова посмотрел на пацанов по очереди.

— Кто не готов — лучше сейчас обозначьте. Кто в деле — поднимайте руку.

Рашпиль молча поднял руку первым. Игорь следом поднял свою. Копыто фыркнул, будто всё это ему давно уже было ясно, руку тоже вскинул. Шкет тоже не остался в стороне.

В углу наш артист помедлил секунду, потом тоже поднял руку.

Я довольно кивнул.

— Значит, начинаем.

Я не дал пацанам расслабиться и перешёл к сути.

— Теперь слушайте внимательно. Это уже не детдомовская разборка, где можно в последний момент передумать, психануть или надеяться, что кто-то взрослый потом разрулит. Там взрослые и будут — настоящие братки. Если кто-то из вас сорвётся, ляпнет лишнее или решит, что он умнее общего плана, ляжем все. Сразу.

Я дал пацанам прочувствовать важность момента. Даже Шкет у окна перестал шевелиться, хотя обычно в нём что-то всё время подпрыгивало.

— Тогда запоминайте главное, — сказал я тихо. — Мы идём так, чтобы вернуться с результатом.

Я протянул вперёд руку, ладонь сжал в кулак. Пацаны быстро смекнули, подошли ближе и упёрлись в мой кулак своими кулаками.

— Я хочу пожелать всем нам удачи, пацаны, — сказал я.

После этого разговор сам собой кончился. Дальше слова уже только мешали.

Шмель, на этот раз слышавший разговор, всё-таки подал голос:

— Если тачку покоцаете, я вас по запаху найду. Удачи, пацаны!

Было приятно, не скрою. Я на секунду задержал взгляд на Шмеле, проверил, на месте ли снимок. Карточка лежала у меня во внутреннем кармане, прижатая тканью так, чтобы не согнулась. Один из главных наших козырей был со мной.

Шкет у окна ещё раз выглянул наружу, потом обернулся.

— Во дворе тихо. Зина в корпусе. На крыльце никого.

— Тогда пошли, — сказал я.

Мы двинулись один за другим. Я первым, за мной Игорь и Вениамин, чуть в стороне Копыто, потом Очкарик, Рашпиль последним.

Мы двинулись вдоль стены, обходя сарай.

Во дворе Вениамин вдруг перестал быть просто нашим переодетым артистом. На воздухе, в полутьме, он собрался окончательно, вошёл в роль. Я это заметил не один. Копыто даже покосился на него с осторожным уважением.

— Смотри-ка, — тихо пробормотал он. — А ведь и правда похож.

Мы обогнули угол и подошли к Шмелевой тачке. Я достал ключи. Металл коротко звякнул у меня в пальцах.

Никто ничего не сказал. Если раньше могли быть какие-то сомнения, то теперь всем окончательно стало ясно, куда мы полезли.

Я открыл водительскую дверь, потом обернулся на своих.

— По местам. Сзади садитесь плотно, чтобы все поместились.

От автора:

Самая кассовая серия альтернативной истории! Попаданец в СССР в 1971 год. Прода каждый день уже почти три года: https://author.today/work/267068

На точку мы подъезжали заранее, чтобы всё успеть так, как задумано. Машину Шмеля мы отмыли настолько, насколько это вообще было возможно в наших условиях. Поставили её грамотно — чуть в стороне, чтобы складывалось ощущение, будто человек приехал на короткий мутный разговор и не собирался торчать тут весь вечер.

Когда остановились, я сразу устроился на заднем сиденье так, чтобы снаружи меня не было видно до последнего момента. Если всё пойдёт как надо, увидеть меня Самат должен был уже после того, как станет поздно.

Актёр вышел из машины и остался снаружи. Уже отмытый, побритый, в тяжёлой куртке и в чужих туфлях, которые ему были не по размеру и неудобные, но издали это не било в глаза. Со стороны он выглядел как мутный взрослый мужик, по жизни хлебнувший разного.

Игорь тотчас ушёл на свою позицию — ровно туда, откуда видно подъезд, людей Самата, а также боковые подходы и любой возможный хвост. Шкет исчез делать то, что ему было велено. Рашпиль остался в машине — за рулём.

Минут за пять пришёл Жила, и уже по тому, как он подходил, было видно: его корёжит. Пацан уже не был хозяином захода, как на пустыре, и теперь надеялся проскочить боком, хотя, похоже, понимал, что боковины и любые объездные пути закончились.

Жила подошёл к машине и прошипел в сторону водительской двери:

— Если он не сядет, я тут ни при чём.

— Если не сядет, ты как раз при всём, — ответил я из темноты салона.

Жила фыркнул. Видно было, что хочет огрызнуться, но в этот момент актёр чуть повернул голову и выдал:

— Ша, шкет! Старшие базарят.

Жила осёкся сразу. Он реально принял нашего ряженого блатного за блатного.

— Извините… — шепнул Жила и отступил в сторону уже молча.

Напряжение постепенно усиливалось. Оставалось ждать.

Наконец Игорь, пасший проход, подал условный знак — поднял левую руку и принялся поглаживать затылок. Самат подъезжал.

— Едет, — бросил я. — Готовность номер один.

Рашпиль не шевельнулся. Актёр чуть поудобнее переставил ногу и сунул руки в карманы куртки, окончательно входя в образ блатоты. Жила набрал полную грудь воздуха и тяжело выдохнул.

Через несколько секунд показались фары, потом машина вывернула ближе и встала напротив нас…

Сначала открылась одна дверь, потом вторая. Вышли двое. Постояли, огляделись. Самат вышел последним.

Он захлопнул дверь, помялся, оглядываясь и не идя сразу ни к Жиле, ни к нашей машине. В этом как раз и был весь он. Сначала считал расклад, потом действовал уже по ситуации.

Я его не видел целиком из-за угла сиденья, но и этого хватало. По паузе было ясно: смотрит. Сопоставляет и решает, где тут слабое место.

Жила стоял в стороне, чуть сгорбившись. Самат глянул сперва на него.

— Где Шмель?

Жила только дёрнул подбородком в сторону актёра и не полез впереди паровоза. И правильно. Его задача была не объяснить, а подвести.

Актёр тотчас посмотрел на Самата тяжёлым, усталым взглядом.

— Ты Самат? — спросил он.

Самат перевёл взгляд на него.

— Допустим. А ты кто такой?

Пауза легла как надо. Актёр не стал суетиться. Он смерил Самата тем же тяжёлым взглядом, будто проверял, на каком языке с этим человеком вообще говорить:

— Ты спрашиваешь или интересуешься?

Из тёмного салона я почти улыбнулся. Самат вмиг считал посыл, потому что отвечать сразу не стал.

— Где Шмель? — спросил он.

Актёр достал снимок полароида и протянул Самату. Самат взял снимок. На фото был Шмель.

Один из братков Самата вытянул шею.

— Чё там?

Самат снимок ему не отдал. Держал у себя и смотрел сам.

— Где он? — спросил он снова.

— Дальше базар не на улице, — сказал актёр. — Со мной поедешь и заберёшь его.

Самат поднял глаза.

— Как зовут?

Актёр хмыкнул, сплюнул сквозь стиснутые зубы и вытер губу рукой, испещрённой наколками. Вытер так, чтобы Самат заметил.

— Сеня.

— А дальше?

— Тебе хватит.

Самат коротко кивнул. Отдал снимок.

— От кого базаришь?

Актёр в ответ медленно повёл головой, не отводя взгляда.

— Не по твоей масти вопрос, — и он указал на наш автомобиль. — В тачку прыгай, по дороге расклад раскидаю. На улице за это говорить не стану.

Самат помолчал секунду. Посмотрел на машину. До конца он не верил — и правильно делал. Но и в пустой развод это уже не списывал. Слишком уж много знакомых элементов стояло в одной точке.

Он сделал ход, который и должен был сделать умный человек:

— Я на своей поеду.

Жила от этого чуть напрягся. Даже отсюда это было видно. Актёр не дёрнулся вообще.

— Не хочешь — не лезь, — сухо сказал он. — Потом не ной, что после тебя решили без тебя.

Самат промолчал. А актёр сориентировался ровно так, как я и проговаривал.

— Или ты под сомнение мои слова ставишь? — он сдвинул брови.

Я видел, как Самат рассматривает его наколки, чуть прикусив губу. Он прекрасно понимал, что за отказ никто его по голове не погладит. И всё выглядело слишком правдоподобно, чтобы усомниться.

Конечно, Самату хотелось оставить контроль у себя и ехать на своей тачке… И, зная Самата достаточно хорошо, я понимал, что его надо дожимать. Он насадился на крючок, но, чтобы не соскочил, самое время было его подсечь.

И ровно в этот момент начал работать второй слой моего плана.

К его машине подошли менты. Один посветил фонариком в стекло, второй сразу спросил:

— Машина чья?

Ментов дёрнул Шкет. У меня были определённые подозрения, что патрульные клюнут, но Шкет отработал убедительно. Под дурачка дал наводку, что на этой тачке везут контрабанду.

Братки Самата автоматически развернулись к ментам.

— А чё такое, мужики?

— Документы покажите, — сразу скомандовал мент. — Багажник откройте.

Всё происходило по-ментовски вязко.

Самат замер на долю секунды. Его машина в этот момент стала неудобной. Вопросы, лишние минуты. А тут ещё и актёр поддал газку.

— Слышь, Самат, чё за тема мусорская? — прошипел он, подойдя к нему ближе.

Тема по Шмелю висела здесь и сейчас.

Самат быстро анализировал. Это было видно. Он понимал, что менты здесь не нужны, а те взялись за тачку основательно и уже ковырялись в багажнике.

— Ты давай решай, мне ментам светиться ни к чему, — сказал актёр, хлопнув Самата по плечу.

Следом он развернулся к нашей тачке, обозначая, что собирается уезжать. Самат на секунду подвис, растерянно переступил с ноги на ногу. Посмотрел в спину актёру и, похоже, принял решение — самому отскочить, глянуть, что за тема, и вернуться.

Он повернулся к своим и коротко бросил:

— Вы тут ждите. Я быстро.

После того как Самат сам оставил своих у машины, всё пошло быстрее. Жила уже был не нужен и только мешал бы, если бы остался рядом, поэтому он отвалил в сторону почти с облегчением.

Самат ещё раз коротко посмотрел на него. Но за спиной у него уже висел ментовский геморрой у собственной машины, и времени на какую-то проверку не оставалось. Это я чувствовал даже из тёмного салона — Самат выбирает, что удобнее прямо сейчас. А удобство мы ему как раз и подставили.

Актёр кивнул на дверь:

— Вперёд прыгай.

Самат шагнул к машине. Я из тени видел только его плечо, силуэт головы и руку, которая взялась за ручку двери. Он открыл её, наклонился внутрь. Меня он не увидел. Я сидел сзади, в тени, так, чтобы салон казался пустым ровно настолько, насколько надо.

Всё выглядело достаточно нормально, чтобы стоп у Самата не сработал до конца. Самат открыл дверь и сел внутрь. Меня он не увидел. В салоне было темно ровно настолько, насколько надо. Он сел.

Дверь тут же хлопнула.

В этот же момент актёр шажок за шажком начал отходить от нашей тачки. Он успел раствориться в толпе ещё до того, как Самат что-то понял. Я видел, как он поворачивает голову к водителю — Рашпилю, и через зеркало заднего вида видел, как у него вверх ползут брови.

— А ты что тут…

Он не договорил. Я поднял пистолет чуть выше, чтобы он почувствовал металл раньше, чем успеет дёрнуться.

— Не дёргайся, — сказал я. — Башкой не крути.

Холодное дуло пистолета коснулось затылка Самата.

Он застыл на полдвижения. Потом всё-таки дёрнул взглядом, насколько позволяла посадка, поймал в зеркале меня. И вот тут у него поменялось лицо. Самат всё понял.

— Ты чё творишь? — спросил он. — Ты понимаешь, на кого полез?

— Доедем — поговорим, — отрезал я.

Рашпиль сразу тронул машину — плавно, как будто и правда просто забирал человека с точки и уезжал по делам.

Самат тяжело втянул воздух носом. Не рыпнулся, потому что быстро считал остатки вариантов и уже видел, что их стало меньше, чем хотелось бы. Снаружи остались его братки, менты у капота и контроль над ситуацией, который ещё минуту назад казался железобетонным.

Рашпиль вёл ровно. За окном проплыли гаражи, потом тёмный забор и редкий свет фонаря на повороте. Самат сидел прямо, ещё держа лицо. Он перевёл дыхание и сразу попробовал вернуть себе управление.

— Ты хоть понимаешь, кого взял? — сказал он, глядя в зеркало, но не поворачивая головы. — Ты себе яму выкопал и в неё ещё и своих затянул.

Я держал ствол ровно и смотрел ему в затылок.

— Руки на виду держи, — сказал я.

Самат даже усмехнулся.

— Ты сейчас ещё можешь отыграть назад, — продолжил он. — Остановил тачку, извинился, исчез. Я даже, может, не стану тебя искать.

Я промолчал. Время для разговоров ещё не настало.

Самат качнул подбородком.

— Щенок, ты вообще…

— Заткнись, — отрезал я.

Он специально не заткнулся. Это я тоже ждал. Ему важно было продавить меня хоть на полпальца, показать себе и нам, что последнее слово здесь всё ещё за ним.

— Да ты…

Я ударил локтем, обрывая его фразу. Удар сбил ему дыхание, он дёрнулся, впечатался плечом в дверь. В машине стало тихо, а Самат быстро понял, что здесь с ним будут говорить не так, как он привык.

Рашпиль даже не повернул головы. Только чуть ровнее взял руль, выводя машину на выезд из города.

— Я сказал: заткнись, — спокойно повторил я.

Самат сменил тактику. Начал искать слабое место в Рашпиле.

— А ты чего молчишь? — спросил он. — Ты хоть понял, кого везёшь? Тебя потом свои же на ремни порежут.

Рашпиль смотрел только на дорогу. За окном ещё тянулся город.

— Ты рядом с этим щенком первым ляжешь. Он тебя даже не вытащит…

— Сиди ровно, — сказал Рашпиль.

Самат ощерился и увидел главное: клин не входит. Задумался на пару секунд и всё-таки спросил:

— Вам чё надо? Бабки? Чё?

— Шмель тебя не на пустом месте дёргал, — сухо сказал я. — Где мальчишка, Самат?

Самат замолчал на секунду — перестраивался. Расклад про наглых малолеток, которых не туда понесло, рассыпался на глазах.

Он попытался снова собрать себя в кучу.

— Ты сейчас сам не понимаешь, куда полез, — сказал он хрипло. — Не в ту дверь постучал.

Я не стал спорить, кто тут куда постучал.

Мы выезжали из города. Сначала поредели фонари. Потом дома отошли дальше от дороги, и между ними появились тёмные провалы.

Самат быстро смекнул, что происходит. Молчал он теперь дольше, чем в первые минуты после захвата. Лихорадочно соображал, как выйти из ситуации.

Наблюдал, как машина держит ход, где сбрасывает скорость, где может быть поворот и где, если вдруг кто-то зевнёт хоть на секунду, можно будет рвануть дверь и выкатиться в темноту раньше, чем я успею прострелить ему шею.

Я заметил, как он чуть сдвинул плечо, будто просто решил устроиться удобнее.

— Даже не думай, — опередил я.

Он хмыкнул, хотя уже без прежней уверенности и наглости, с которой ещё недавно пытался держать здесь верх.

— А я, может, просто поудобнее сел.

— Сиди как сидишь.

Самат снова помолчал, потом сказал, не оборачиваясь:

— Вы ведь не пацанскую шутку сделали. Вы это понимаете?

— Понимаем, — ответил я.

Он чуть двинул головой, но дальше не пошёл.

— Думаешь, вывезешь, сопляк?

— Уверен.

— А куда едем?

Я не ответил.

На этом Самат снова замолчал. Наконец понял: словами здесь теперь много не выторгуешь.

Машина свернула. Дорога стала ещё темнее. Снаружи был уже не город — пустой тёмный кусок пространства, где свет давали только фары нашей тачки.

Рашпиль сбросил ход, потом остановил машину. Двигатель ещё работал секунду, глухо дрожа под капотом, потом стих.

Снаружи лезла полная тишина, если не считать чириканья сверчков. Рашпиль вышел из машины, обошёл спереди и открыл дверь.

— На выход.

Самат не дёрнулся сразу. Сидел ещё секунду, смотрел в темноту перед собой. Потом прошептал:

— Вы совсем охренели.

— Вылезай, — ответил я.

Он ещё помедлил, но недолго. Рашпиль сразу положил руку на его плечо. Я вышел из тачки, чувствуя под ногами сырую липкую грязь и старые листья.

Самат вылез сам, но не по своей воле — просто понял, что сидеть дальше бессмысленно. Снаружи его повело.

В машине он ещё держался на привычке контролировать разговор, а теперь Самат понял, куда именно его привезли и что будет происходить дальше. Темнота, сырой воздух, деревья, пустая дорога за спиной и ни одной живой души.

Самат огляделся быстро и зло.

— Красиво выбрали место, — сказал он.

Рашпиль только толкнул его в нужную сторону.

— Пошёл.

Самат шагнул, но тут же бросил через плечо:

— Если думаете, что здесь у вас разговор пойдёт легче, вы тупее, чем выглядите.

— Сейчас проверим, — сказал я.

Мы отвели его на несколько шагов от машины вглубь лесополосы. Рашпиль шёл рядом с Саматом, чтобы в голову не пришла мысль попытаться убежать.

Наконец я показал Рашпилю останавливаться. Я демонстративно медленно обошёл Самата и вырос прямо перед ним — лицом к лицу.

— Где сын коммерсанта? — спросил я.

— Какой ещё сын?

— Не дури, — сказал я.

Самат скривился, будто я его утомил своей прямотой.

— Ты вообще понимаешь, сколько таких «сыновей» по городу?

Я смотрел на него спокойно.

— Не дури, — повторил я.

Самат быстро смекнул, что идти в тупую несознанку не выйдет, сменил тактику.

— Ладно, пацаны, всё понял — работаете убедительно, — сказал он на выдохе. — Мне нужны гарантии, если я солью расклад.

— Гарантии в том, что ты уйдёшь отсюда целым и невредимым, — сказал я.

— Я говорю про другое — если я солью расклад, мне нужна гарантия, что моё имя не всплывёт, — пояснил Самат.

Я ответил коротким кивком, показывая, что он может говорить дальше.

— Пацан на старой даче за рынком, — выдал он. — если не увезли ещё…

Сказал он уверенно. Почти с вызовом.

Я не ответил сразу. Просто смотрел на него. Он это выдержал, но улыбка у него уже была не такая уверенная.

— Точный адрес.

Самат усмехнулся и назвал адрес. Я ответил коротким кивком и повернулся к Рашпилю.

— Сходи к машине, звякни старшим, пусть проверят адрес.

Рашпиль молча развернулся и пошёл к автомобилю. Я видел, как у Самата меняется лицо после этих моих слов.

— В смысле, у тебя чё, труба есть?

Я не ответил. Самат неуверенно переступил с ноги на ногу. Он врал. Адрес, который он назвал, был ложью. Как было ложью и то, что у меня в машине был телефон.

Я в темноте услышал, как Самат сглотнул.

— Сейчас пацаны быстро метнутся по адресу и проверят, — подбодрил его я. — Я же надеюсь, что адрес правильный? А то нехорошо получится.

— Почему нехорошо? — насторожился Самат.

— Потому что, если пацана там не окажется, придётся тебя мочить, — спокойно пояснил я.

— Чего…

— Того, что ты в курсе расклада и понимаешь, что, если ты не в курсах, отпускать тебя просто так нельзя.

— Почему? — уточнил Самат.

— Потому что ты не в курсе расклада, а значит, никакой ценности, чтобы тебя отпускать, — нет. Тебя потом свои же на паяльник посадят, а ты нас сольёшь.

Говоря, я внимательно наблюдал за его реакцией.

Самат непроизвольно втянул голову в плечи. О чём я сейчас говорю, он понимал, понимал более чем прекрасно.

— Слышь, а если я в курсах?

— Проверим, — я пожал плечами.

— Слышь, малой… — Самат замялся, подбирая слова. — Я-то в курсах, но ситуация разная может быть, может, его уже на другой адрес дёрнули.

Я не стал спорить, но тотчас обозначил:

— Ты ж понимаешь, что пацаны не поймут, если ты их будешь с места на место гонять.

Сказав это, я уже чуть громче, обращаясь к Рашпилю, добавил:

— Ну как, связался?

— Уже выдвинулись, — ответил Рашпиль.

Самат клюнул и чуть не подпрыгнул на месте.

— Погоди… перезвони! Сейчас!

Я демонстративно взвёл курок. Чёрное дуло смотрело на Самата.

— Почему? — спросил я.

— Потому что… потому что его там нет! Я ошибся, я дал не тот адрес!

В лесополосе было тихо, только где-то в стороне шуршали голые ветки и двигатель машины остывал короткими металлическими щелчками.

А потом раздались шаги Рашпиля, который возвращался обратно, держа в руках лопату. Несмотря на темноту, я видел, как глаза Самата расширились.

— Поздно, Самат, — хмыкнул Рашпиль. — Пацаны сказали, что там никого нет.

Рашпиль подошёл ближе и воткнул в землю лопату, которую мы накануне выезда позаимствовали из хозблока и положили в багажник тачки.

Самат посмотрел на лопату и перевёл взгляд на меня.

— Нехорошо получилось, — я расплылся в улыбке. — Мне жаль.

Самат снова посмотрел на лопату. Ничего особенного в ней не было. Обычная штыковая, с потёртым черенком, с подсохшей на металле старой землёй. В этом как раз и была её сила.

Я ничего не объяснял. Вдалеке по трассе прошла машина. Свет на секунду резанул между голыми стволами, скользнул по нашим плечам, лицу Самата и тут же ушёл. Потом снова стало темно.

— И что, — спросил Самат, — правда думаешь, я сейчас копать начну? Красиво играешь. Чё за такой кружок юного агронома?

Он стоял и смотрел на меня, а потом чуть повёл плечом, будто хотел сбросить с себя напряжение, и не смог.

— А если я сейчас скажу, что вы здесь просто херню городи…

Бах!

Я резко опустил пистолет и выстрелил в клочок земли между ногами Самата. Земля брызнула фонтанчиком, обрывая его на полуслове, а заодно разбивая в осколки его последнюю попытку съехать.

Самат застыл, в темноте слышалось его сиплое дыхание.

— Вы ведь не отпустите, даже если скажу, — сказал он.

Я молчал.

— Допустим, — продолжил он. — Допустим, я сейчас скажу… мне правда нужны гарантии…

Он посмотрел мне в глаза дольше прежнего. Самат понимал, что стоит перед выбором, где оба хода плохие, а значит, выбирать придётся прагматично.

Я не торопил его.

— Гарантия одна — ты говоришь правду, пацаны выезжают на точку, находят сына коммерсанта, и я отпущу тебя живым. А дальше от тебя зависит — сможешь ли ты удержать нашу маленькую тайну.

Самат тяжело выдохнул.

А потом назвал адрес.

Внутри у нас обоих ещё гудело.

Мы с Рашпилем выбрались из леса и сели в машину. Я аккуратно закрыл дверь, чтобы металл не лязгнул на всю округу. После таких разговоров любой лишний звук казался дурной приметой.

Ключ провернулся в замке, мотор кашлянул, схватил. Я вывел машину с просеки на дорогу, дал ей катиться, и несколько секунд мы ехали молча. За стеклом стояла тёмная пустота, редкие голые стволы деревьев мелькали по краю света фар, и дорога казалась совсем чужой.

Рашпиль первым не выдержал. Он выдохнул через зубы, помассировал ладонями щёки и покосился на меня так, будто до сих пор не верил, что всё получилось.

— Охренеть… — сказал он едва слышно. — Я до конца не верил, что твой план сработает. Всё ждал, что сейчас качнётся не туда.

Я ничего не ответил, только чуть довернул руль на знакомом месте и не пошёл по прямой, а взял лишний крюк. Осторожность никогда не помешает, а мне не хотелось привезти хвост к своим.

Рашпиль заметил это не сразу. Он ещё мысленно был в лесу.

— Я уже несколько раз видел, как всё валится, — продолжил он. — Вот прямо думал, что сейчас он заорёт, рыпнется, его братки полезут, ты ему не успеешь рот закрыть, и всё. Нам хана. Когда он начал базарить про то, что мы не понимаем, в чьи дела лезем, я думал — всё, приехали.

— Не приехали, как видишь, — сказал я.

— Да я вижу, что не приехали, — хмыкнул Рашпиль. — Только близко было.

— Близко, — согласился я.

Сзади в чёрном стекле мелькнул слабый отблеск. То ли фары, то ли показалось. Я ещё немного отпустил газ и чуть сместился к обочине, чтобы проверить — пойдёт за нами кто-то или нет?

Рашпиль уловил это уже сразу.

— Думаешь, есть чего опасаться?

— В таких вещах осторожность не помешает, — ответил я и снова глянул в зеркало.

Он замолчал.

Секунда, другая, третья. Сзади ещё раз скользнул свет, но ушёл в сторону. Обычная тачка. Ехала она явно не за нами.

Рашпиль выпустил воздух и тихо выматерился.

— Показалось.

— Хорошо, что показалось.

Я вывел машину обратно на дорогу и повёл к детдому. Самат в конце сказал правду, я это чувствовал. Вряд ли в нём вдруг проснулась совесть. Просто ему стало по-настоящему страшно. А когда человеку по-настоящему страшно, он начинает говорить правду. Так что адрес, скорее всего, был рабочий.

Только рабочий адрес — это не икона. Сегодня он живой, а завтра там уже вполне может быть пусто. И я это прекрасно понимал.

Рашпиль, будто дочитав мою мысль, спросил:

— Думаешь, не соврал?

— Нет, — я покачал головой.

— А если всё-таки подстава?

— Тогда проверим и поймём.

Рашпиль усмехнулся.

— У тебя всё просто, Валер.

— Так и должно быть.

Когда показались ворота детдома, я подвёл машину ближе и дал два коротких сигнала. Через несколько секунд из тени у ворот вынырнул Шкет. Юркий, в своей куртке не по размеру. Он подбежал быстро, дёрнул створку, огляделся по сторонам и махнул рукой.

— Можно. Во дворе чисто.

Я заехал внутрь, заехал туда, где машина уже стояла до этого, и заглушил двигатель. Не успел ключ вынуть, как Шкет уже оказался у двери.

— Всё прошло идеально, — зашептал он с возбуждением. — Вообще ровно. Братки Самата ничего не заподозрили. Думали, он по делу уехал. Наши все вернулись без проблем.

— Игорь где?

— В сарае трется. Копыто там же. Шмель окончательно очухался.

— И?

Шкет закатил глаза.

— В ярости, рвёт и мечет! Конкретно так бурогозит!

Честно говоря, слышать это было странно. Особенно помня о том, что Шмелю лично делал нам удачи накануне дела с Саматом. Но я всё же знал этого человека недостаточно хорошо, потому сюрпризы могли быть самые разные.

Я вылез из машины, кивнул на крышу.

— Закидай ветками, как было.

— Я с Кирюхой набросаю, — заверил Шкет и, оглядевшись по сторонам, добавил: — А у вас-то как прошло?

— Нормально прошло, — сказал я. — Самат разговорился.

Шкет аж губы облизал от волнения.

— Адрес дал?

— Дал, — подтвердил я.

У малого глаза блеснули, было видно — переживает.

— Вообще красавцы, пацаны, — выдохнул он и тут же спохватился, оглянулся на окна. — Ладно, я молчу. Идите, там Шмель всех уже порешать хочет.

Мы с Рашпилем двинулись к сараю. Внутри сарая напряжение ощущалось буквально физически. Тусклая лампочка под потолком светила жёлто и бедно. На ящиках сидел Очкарик, нервно дёргал ногой. Игорь стоял у стены, скрестив руки на груди. Копыто стоял в дверях, перекрывая собой полпрохода.

А Шмель сидел на подстилке, опершись спиной о стену, бледный, ещё слабый, но со злой рожей, не предвещавшей ничего хорошего.

Он увидел меня и сразу заговорил:

— Вы вообще кто такие, чтобы в такие дела лезть? — Голос у него ещё проседал и был слабым. — Кто вам дал право в расклад залазить…

Игорь чуть поднял ладонь, пытаясь его остудить:

— Не дёргайся. Тебе ещё рано…

— Ты мне не рассказывай, что мне рано, — оборвал его Шмель и уставился уже на меня. — Я тебя спрашиваю. Кто вам дал право? — процедил он.

— Да если бы не мы, ты бы вообще сейчас… — попытался взять слово Очкарик, но был грубо перебит.

Перемены в настроении братка были выразительными. По всей видимости, он накрутил себя за время нашего отсутствия и понял последствия, к которым могут привести наши действия.

— Завались, четырёхглазый, — рявкнул Шмель.

Очкарик осёкся, но губами ещё пошевелил, будто договаривая недосказанное про себя.

Шмель усмехнулся зло.

— Шмель, — позвал его я.

Браток перевёл на меня злой взгляд.

— Командир нашёлся⁈ Совсем малолетки берега попутали.

Рашпиль, который и без того после леса был на взводе, тут же ощетинился.

— А ты, я смотрю, сам всё нормально вывез, ага.

Шмель медленно повернул голову к нему.

— Ты мне рот не открывай, щенок.

Рашпиль шагнул было вперёд.

— Щенок у тебя…

— Хватит, — оборвал я.

Я понимал, что ещё полшага — и понеслось бы не туда. Шмель был на взводе. Я сунул руку в карман, достал бумажку, развернул её и положил на ящик перед Шмелём.

— На. Читай.

Шмель сначала даже не понял, что я ему даю. Потом опустил взгляд на бумагу. Он взял её двумя пальцами, пробежал глазами, замер, перечитал снова, уже внимательнее. Перечитал несколько раз, а потом медленно поднял глаза.

— Кто ещё это видел?

— Только свои, — ответил я.

Шмель обвёл взглядом присутствующих в сарае.

— Кроме вас кто знает?

— Никто.

— Сколько времени прошло?

— Меньше часа.

Шмель сжал бумажку, но не смял.

— Живой Самат?

Я вместо ответа кивнул.

Шмель прикрыл глаза на секунду, потом выдохнул и заговорил уже спокойнее, жёстко и по делу:

— Если точка живая, у нас не так много времени. Потом пацана сдёрнут.

Шкет нахмурился.

— В смысле сдёрнут?

Шмель перевёл взгляд на него.

— В прямом. Таких в одном месте долго не держат. Даже если всё прошло гладко, на рынке тишина и никто не знает, что Самат пропал из игры. На одной точке долго не сидят. Это не квартира тёти Зины, — хмыкнул он.

Шкет медленно кивнул. До него дошло. Шмель всё больше успокаивался — видимо, браток успел себя накрутить и переживал, что всё пойдёт через одно место. Мы грохнем Самата или поднимем шум, и тогда всё превратится в кашу с непредсказуемыми последствиями. Я мог его понять — всё-таки сидеть в четырёх стенах, когда вокруг происходит такое, удовольствие сомнительное.

— Что за точка, ты знаешь? — я указал на лист с адресом.

Шмель помолчал, будто решал, насколько глубоко уже увяз сам. Потом всё-таки ответил:

— Знаю, там старый частный дом на отшибе. С улицы — будто обычная халупа, двор закрыт, забор кривой, в окне грязная занавеска, а внутри питомник для разведения бойцовских собак, — пояснил он.

— Охрана есть?

— По-разному. Обычно один снаружи, один внутри. Собачьи бои — тема денежная, да и кому надо, место знает, и ребята эти. Занимаются уважаемые, — Шмель как-то разочарованно вздохнул. — Не думал, что они с татарами вась-вась.

Я внимательно выслушал. В этой жизни мне не доводилось бывать в этой дыре, а вот в прошлой доводилось. Поэтому что за место этот дом на отшибе, я знал достаточно хорошо. Ребята там были правда опасные, и собачки дюже злые.

Что касается перевода пацана в другое место — Шмель был абсолютно прав. Никто долго не станет держать пацана в одном месте.

— Перед переводом что делают? — уточнил Рашпиль.

— Да ничё особенного — убеждаются, что ничего не качнулось. Потом или ночью дёргают, или под утро, когда народ сонный и никто по дворам не шарится. Могут пустить пустую машину для отвода глаз. Могут, наоборот, сперва убрать лишних, а уже потом вынести пацана. Под шум псарни можно что угодно делать. Шум, лай, вонь, соседи привыкают и перестают слушать.

Я кивнул. Ситуация была более-менее ясная.

— Разведка нужна сейчас, — сказал я.

— Нужна, — подтвердил Шмель. — Только до темноты там не вариант светиться.

Он договорил и резко обмяк, будто всё это время держался на одном упрямстве, а теперь силы снова кончились. Лицо у Шмеля опять стало серым.

— Я думаю, что за это время как раз очухаюсь… — вздохнул Шмель. — И к вечеру мы туда заглянем.

Я медленно покачал головой.

— Нет, пойдём без тебя.

— Я сам…

— Нет, — оборвал я. — Ты сейчас сам только до ворот дойдёшь и красиво там рухнешь. Разведку проведу я.

Шмелю это не понравилось. По глазам было видно. Но спорить дальше у него уже не было сил. Он посмотрел на меня исподлобья, потом откинулся к стене.

— Ладно. Только не суйтесь в лоб…

— Разберёмся, — я легонько хлопнул его по плечу. — Ты главное в себя приходи, потому что очень скоро твоя помощь действительно понадобится.

Шмель уже уходил обратно в сон. Слишком много сил отдал, а тело всё ещё не восстановилось.

Я переглянулся с пацанами. Все думали об одном и том же: адрес горел, времени было мало, а ошибиться теперь стоило слишком дорого.

— Будьте готовы, — сказал я пацанам.

Я видел в глазах своих парней настороженность. Никто не боялся, в этом возрасте страх обычно менее выражен или вовсе притуплён юношеской бравадой. Но все понимали, что впереди нас ждёт отнюдь не неприятная прогулка. Однако сдавать назад никто из моих не собирался.

Пацаны начали расходиться, не задав мне ни единого вопроса. Всё и так было кристально ясно.

И тут же, будто мало нам было одного пожара, подвалил второй. Игорь, который всё это время молчал и слушал, подошёл ко мне ближе и сказал негромко:

— Тут ещё одно, Валер. Похоже, нездоровые движения пошли среди бывших рашпилевских.

— Где?

— Во дворе, — вздохнул Игорь. — И не просто языками мелют. И Клёпа… предал, падла!

— Пойдём, покажешь.

Мы вышли из сарая и остановились в тени у стены, не лезя сразу на свет.

Во дворе, ближе к корпусу, кучковались бывшие рашпилевские. Стояли вроде бы вразвалку, без явного кипиша, но по тому, как держались ближе друг к другу и как крутили головами, было ясно: щупают, где качнуть.

И Клёпа был там же. Тёрся внутри кружка, кивал, что-то подбрасывал, руками водил и скалился своей скользкой улыбочкой, будто давно уже снова был среди своих.

Игорь рядом со мной весь подобрался. Я даже не смотрел на него — и так чувствовал, как его от злости распирает.

— Вот, — процедил он. — Видишь, гнида чего творит?

— Вижу.

— Я тебе сразу говорил, Валер. Гнида. Такую один раз прощают — она потом в обе стороны начинает стелить.

Я молчал, не отрывая глаз от двора.

Игорь шагнул чуть ближе, не скрывая раздражения:

— Его сейчас надо ломать. Прямо здесь. При всех. Чтоб никто не решил, что можно тереться с Гусём, а потом как ни в чём не бывало обратно под тебя заходить.

— Не сейчас, — сказал я.

Игорь резко повернул голову:

— А когда?

— Я сказал — не сейчас.

Он зло втянул воздух через нос.

— Вот из-за такого дерьмо и растёт, Валер. Сегодня промолчишь — завтра полдетдома начнёт хвостом крутить.

— Не учи меня, — спокойно сказал я. — Я сам решу, когда его пресекать.

Игорю это не понравилось ещё сильнее. По лицу было видно — для него тут всё уже ясно: крысу надо давить сразу, иначе потом за это придётся платить.

— Смотри сам, — бросил он наконец. — Только потом не говори, что не видел.

Он развернулся и ушёл обратно к сараю. Со мной он не согласился ни на грош.

Я остался один в тени и ещё с полминуты смотрел во двор. Клёпа крутился среди бывших рашпилевских уже не так уверенно. После ухода Игоря он пару раз покосился в мою сторону, потом что-то быстро бросил тем, с кем тёрся, и отвалил в сторону корпуса, в темноту, за угол.

Я не пошёл за ним. Постоял ещё немного, глядя на окна. Внутри детдома всё вроде бы было как всегда: слабый свет, тишина перед ночью. Только я уже слишком хорошо знал цену такой тишины. Адрес горел. Шмель был ещё не на ногах. Во дворе же начинала шевелиться ответка. И если сейчас ошибиться с одной крысой, на разведку я пойду уже с ножом в спине.

— Валер… — донеслось тихо из-за угла.

Я повернул голову.

— Сюда.

Голос был Клёпин.

Я обошёл угол. Клёпа стоял в темноте у стены, не лез на свет, будто сам понимал, как сейчас выглядит. Глаза у него бегали, но не от обычной своей суеты — тут он реально боялся.

— Ну? — сказал я.

Клёпа сглотнул.

— Игорь сейчас на меня злой, — начал он. — Думает, я к этим обратно присосался.

— А не присосался?

Он медленно покачал головой.

— Присосался. Только не туда, куда он думает.

Я молчал. Клёпа быстро облизнул губы.

— Я к ним сам влез, Валер. Специально. Потому что если рядом не тереться, они при мне языки не развяжут. А так привыкли уже, что я вроде дрянь, вроде шатаюсь, и где теплее, туда и липну. Вот и базарят.

— Дальше.

— Гусь реально качает. Он бывших рашпилевских снова в кучку собирает и про тебя гонит, что ты сверху сел не по масти. Что Рашпиль под тобой — это вообще позор. И ещё…

Он замялся.

— Что ещё?

— Бдительному хотят маляву кинуть. Не знаю, уже кинули или только собираются, но базар был. Мол, если здесь качнуть правильно, он снаружи тоже поможет. Тогда тебя сразу в два края рвать начнут.

Я смотрел на него молча. Клёпа не выдержал и заговорил быстрее:

— Я потому и тёрся с ними. Не потому что обратно к ним хочу. Мне и тут-то не особо верят, а там вообще за своего не считают. Просто если я в это не влезу, ты ничего не узнаешь, пока уже поздно не станет.

— А мне почему сразу не сказал?

Пацан криво усмехнулся.

— Потому что Игорь бы мне башку оторвал раньше, чем я рот открыл.

— И правильно бы сделал.

— Может, и правильно, — быстро согласился Клёпа. — Только тогда ты бы сейчас не знал, что Гусь уже не просто обиженный сидит, а качает народ под Бдительного.

Я ещё секунду смотрел на него. Клёпа не отводил глаз, но видно было — боится.

— Ладно, — сказал я. — Пока живи.

Он шумно выдохнул.

— Только не расслабляйся. Если я увижу, что ты правда обратно к ним прирос — закопаю без разговоров. Понял?

Клёпа закивал:

— Понял. Я потому и держусь рядом. Чтоб слышать.

— Тогда слушай дальше, — сказал я. — Пусть Гусь и дальше думает, что ты у него под боком. И носи мне всё. Каждую мелочь. Кто с кем тёрся, кто куда ходил и кто с кем шептался в сортире.

— Понял, — быстро кивнул Клёпа.

— Иди.

Он уже дёрнулся было в темноту, но потом замялся. Остался у стены, переминаясь с ноги на ногу.

— Валер… — тихо сказал он.

— Чего?

Он поднял на меня глаза и тут же опять отвёл. Вид у него был не такой, как обычно, когда он юлил или выкручивался. Тут другое было — жадная, злая надежда.

— Я… — он сглотнул. — Я могу рассчитывать, что ты потом перед пацанами правильно скажешь за меня? Ну… если срастётся всё.

Я ничего не ответил.

Клёпа заторопился, будто испугался, что я сейчас развернусь и уйду, так и не дав договорить.

— Не как шныря, — выдавил он. — Или крысу какую. Чтоб по-нормальному было видно, что я не просто так в это дерьмо лез. Что я тоже… ну… не вхолостую. Что я пацан нормальный…

Вот оно.

Клёпа, как ни крути, хотел вылезти из той ямы, в которую сам же давно себя загнал. Из положения мелкой скользкой твари, которую терпят, пока от неё есть польза, а потом первой же и пнут ногой куда подальше. Он хотел шанс сменить «масть» хотя бы в глазах своих.

И я видел, что для него это всерьёз.

Таких, как Клёпа, обычно никто наверх не тянет. Их используют, держат под рукой, а потом списывают. И они это знают лучше всех. Потому и врут, и липнут, и шныряют, потому что иначе для них места нигде нет. А этот, выходит, решил рискнуть и полез за правом когда-нибудь встать чуть ровнее, чем стоит сейчас.

Шанс ему нужен был. Но именно шанс, а не обещание.

— Посмотрим, — сказал я. — Если не обосрёшься и принесёшь мне не один красивый базар, а дело. Тогда и поговорим, кто ты такой и как тебя перед пацанами ставить.

Клёпа молчал. Только смотрел на меня жадно, не мигая.

— Понял.

— Вот и хорошо. Тогда работай.

Клёпа сглотнул, ещё раз кивнул и только после этого шмыгнул в темноту.

А я ещё несколько секунд смотрел ему вслед и думал о простом: иногда человеку хватает одной возможности доказать, что он всё-таки не мусор.

До утра нужно было дотянуть так, чтобы не развалился ни один край. Потому что если сейчас качнётся детдом, на разведку я пойду уже с дырой в спине. И тогда никакой адрес не поможет.

Проснулся я резко. В спальне ещё стоял серый утренний сумрак. Игорь сопел в подушку, Очкарик во сне натягивал одеяло, от дальнего приоткрытого окна тянуло уличной сыростью.

Гуся не было.

Койка пацана пустовала. Одеяло было заправлено, подушка не примята, ушёл Гусь, похоже, уже давно, так что и след успел остыть.

Я сел, пружины подо мной скрипнули, и я повёл взглядом по спальне. Рядом с Гусевой койкой пустовало ещё одно место. Чуть дальше — ещё. Ушёл он не один, а со своими пацанами. И ушли они явно не сейчас…

Я свесил ноги на пол, коснулся ступнями холодных досок, не отрывая глаз от примятой подушки. Да, так и есть. Ушли они давно, пока большая часть спальни ещё лежала пластом и пускала слюну в наволочки.

Слева заворочался Игорь. Он всегда просыпался тяжело, но быстро. Поднял голову, посмотрел на меня и сразу понял по лицу, что я не сплю не просто так.

— Че такое? — хрипло спросил он.

— Гуся нет.

Он ещё не до конца въехал, провёл ладонью по щеке, сел на койке и повернул голову в ту сторону.

— Куда делся?

— Вот это и интересно.

С другой стороны под одеялом зашевелился Шкет — лохматый, злой со сна, высунулся, моргнул пару раз и тоже начал считать глазами койки. У него это получалось не хуже моего — он в спальне давно научился видеть дыры раньше многих.

— И Рыжего нет, — шепнул он, сразу сев. — И ушастого этого… Свалили.

Я уже натягивал штаны. В такие минуты лишние разговоры только мешали. Надо было быстро понять, пацаны ушли сами по себе или им уже кто-то шепнул, где и когда надо быть.

Я прошёл вдоль коек, делая вид, что просто поднялся раньше остальных. Но сам смотрел, кто из пацанов действительно ещё варёный и ничего не соображает, а кто слишком старательно лежит тише воды и вообще как будто «спит» показательно.

У одной тумбочки на полу валялась недокуренная «Прима». Возле прохода тянулся мокрый след, будто кто-то совсем недавно босиком бегал от умывальни.

Я остановился у первой подозрительной койки. Там лежал Витёк, как раз из тех, кто ещё недавно держался за Гуся, как за старую власть. Он лежал слишком неподвижно и глаза держал закрытыми с такой честностью, что даже смешно стало.

— Подъём, — сказал я негромко.

Он не шелохнулся.

Я носком тапка толкнул его койку.

— Витя, я вижу, что ты не спишь.

Тот нехотя открыл глаза и сел, делая морду, будто я оторвал его от лучшего сна в жизни.

— Ну?

— Гусь где?

Он почесал грудь, зевнул, отвёл глаза.

— А я почём знаю. Я ему сторож, что ли?

— Нехорошо врать, Вить. Я огорчиться могу, — предупредил я.

Витя нахмурился, начал скрести макушку.

— Часа в два ночи ушли, куда — не знаю… я просто проснулся и хотел по малому сходить в сортир…

Я видел, что Витька говорит правду. Пацан он был трусливый, поперёк батьки в пекло никогда не лез, поэтому я понимал, что большего он точно не скажет.

Он хотел что-то ещё буркнуть, но я уже пошёл дальше.

Игорь встал, заправил майку в штаны, подошёл ближе. Шкет тоже оказался рядом и шепнул:

— Они заранее собрались. Смотри, у Гуся вон шлёпки стоят. В уличных ушёл.

Я бросил взгляд вниз. Да, точно. Под койкой лежали шлёпанцы.

— Хорошо смотришь, — сказал я.

Он расплылся в довольной улыбке.

С дальнего конца спальни кто-то спросонья недовольно рявкнул:

— Да хорош шастать с утра…

— Спи, пока спится, — шикнул я.

Тот что-то пробурчал в подушку и заткнулся. А я ещё раз обвёл спальню взглядом и окончательно понял: ушли пацаны заранее, а значит, не спонтанно. Выходит, ещё вчера знали, что уйдут.

— Походу день будет весёлый, — шепнул Игорь.

— Смотря для кого, — сказал я и вышел в коридор.

Шум на весь корпус я поднимать не стал. Толку от этого было бы ноль. Все, кто что-то знал, тут же сделали бы круглые глаза, а кто не знал — через минуту уже бы знал, что надо молчать. Поэтому я сначала пошёл смотреть сам.

Коридор встретил тусклым утренним светом из окон и скрипом старого линолеума, который давно надо было менять, но кому до него было дело в девяносто третьем. Прямо навстречу мне шёл один из бывших рашпилевских — Рыжий, которого я уже успел списать в ходоки за забор. С видом будто он не при делах, Рыжий шёл по коридору ко мне навстречу и что-то насвистывал под нос.

Он собирался пройти мимо, как ни в чём не бывало. Но я тотчас положил ему руку на плечо и припечатал его к стене.

— Гусь где?

Он пожал плечами.

— Да хрен его знает, — он попытался отбрехаться и следом включил дурака. — А чего, он не в спальне? Я ж чисто в тубзик пошёл…

Рыжий демонстративно подавил зевок — мол, даже глаза продрать не успел.

— Чего ты чешешь? — зашипел Игорь, вырастая по правую руку от меня. — Это ж твой корешок.

Вот этот, в отличие от Шкета, точно знал.

Я крепче сжал Рыжему плечо, подмигнул ему, а потом покосился на Шкета.

— Пойди Копыто толкни, скажи, работёнка есть.

Шкет тотчас метнулся к спальне, а Рыжий, быстро смекнув, куда я клоню, замялся.

— Валер…

— Копыту всё и расскажешь, — оборвал я и похлопал Рыжего по плечу.

Я попросил Игоря присмотреть за пацаном.

Я же прошёл дальше, заглянул к лестнице, во двор, вернулся в коридор. Младшие уже шлялись туда-сюда, кто с кружкой, кто с коркой хлеба, а кто просто носился без толку.

Гуся с пацанами нигде не было.

Я двинулся дальше и наткнулся на Клёпу с ленивым видом плетущегося в умывальню.

— Сюда сворачивай, — позвал его я.

Мы отошли чуть подальше — в закуток.

— Не видел я его! И не знал, что свалят раньше, чем я успел спросить, — выпалил Клёпа.

Я остановился и строго посмотрел на него.

— А я ещё не спросил, кого именно ты не видел.

Клёпа тут же съёжился, готовый к удару. Я ничего больше не сказал. Иногда лучший удар — не бить.

Клёпа стоял, втянув голову в плечи, и ждал, что сейчас всё-таки прилетит. Я дал ему ещё секунду помучиться, потом сказал уже ровно:

— Ну?

Он шумно выдохнул, будто только сейчас понял, что бить я пока не собираюсь.

— Не в курсе я, Валер, — заговорил он торопливо, чтобы успеть раньше, чем я передумаю. — Вот честно. Про то, что Гусь слиняет, я не знал. Я видел только, что они ночью шевелились. Рыжий с ними уходил, потом вернулся, а потом опять куда-то смылся. Я думал, может, за сигами или в сортир бегал, а они, выходит, уже по делу крутились.

— А чего сразу не разбудил? — спросил я.

Клёпа замялся.

— Да хрен его знает, чего они затевали. Если бы просто шляться вышли, я бы тебя зазря дёрнул. А если не просто… — он развёл руками и посмотрел на меня снизу вверх. — Я не был уверен.

— В следующий раз буди, — сказал я. — Даже если не уверен. Понял?

— Понял, — быстро кивнул он.

— Они тебе вчера что-нибудь про это говорили?

Клёпа покачал головой.

— Не-а. При мне не базарили. После того как ты меня к ним обратно пустил, они осторожнее стали. Гусь вообще меня рядом не держит, если что-то серьёзное трёт. Только шушукается и рожу строит, будто уже всех переиграл.

Я кивнул. На Гуся это было похоже. Он не из тех, кто прямо в лоб прёт, если чувствует, что силы не хватает. Этот сперва обрастёт шептунами, потом наружу лапу протянет, а уже после полезет в открытую. Значит, ночь он потратил не на прогулку.

— Ладно, — сказал я. — Пойдём посмотрим, как там у Копыта с Рыжим профилактика идёт.

Клёпа тут же дёрнулся.

— Э, погоди… так я же спалюсь.

— Не спалишься, — ответил я. — Сделаем так, что, наоборот, полезно будет.

Он насторожился, но спорить не стал. Мы двинулись по коридору, и я уже на ходу прикинул, как это обставить. Если Рыжий видел, что Клёпа ночью болтался рядом, значит, сейчас ему нельзя давать ни малейшего ощущения, что мы с ним в одной лодке. Наоборот, надо, чтобы Рыжий решил: Клёпа так же под раздачей, как и он сам, и каждый тут сейчас спасает только свою шкуру.

У умывальни уже стояли Игорь и Копыто. Рыжий был прижат к стене и старался держать наглую морду, но по глазам было видно — неуютно ему. Копыто держал его за шкирку, а такой если вцепился, то уже не отпустит, пока не скажут.

Я подошёл и на ходу дёрнул Клёпу за ухо так, что тот согнулся и зашипел, а следом коротко пробил ему в печень. Не в полную силу, но так, чтобы воздух у него всё равно выбило.

— А-а… сука… — выдохнул Клёпа и согнулся ещё сильнее.

Рыжий это увидел и сразу весь подобрался. До него дошло, что с утра настроение у меня уже испорчено и церемониться я не собираюсь.

Я тряхнул Клёпу ещё раз и процедил сквозь зубы:

— Не хочешь говорить?

Потом повернул голову к Игорю.

— Игорёк, отведи этого чудика и повесь вверх ногами на турниках. Пусть покачается, пока не вспомнит, что ночью видел.

Клёпа зашипел ещё сильнее, хватаясь за бок, а у Рыжего заметно побелело лицо.

Я поймал взгляд Игоря и коротко ему подмигнул. Тот понял сразу. Подошёл ближе, будто и вправду собирался тащить Клёпу на спортплощадку, а я шагнул к нему вплотную и буркнул в самое ухо так, чтобы со стороны выглядело как обычная злая команда:

— Ничего не делай. Потом объясню.

Игорь даже не моргнул.

— Понял, — бросил он вслух уже нарочно грубо и схватил Клёпу за шиворот.

Тот дёрнулся, заскулил, и если бы я не знал, что он играет только наполовину, сам бы поверил. Полезный всё-таки гад.

Копыто тем временем держал Рыжего, не давая тому ни вправо, ни влево качнуться.

Рыжий сглотнул и прошептал:

— Ты чего до меня докопался с утра, Валер?

Я повернулся к нему с почти добродушной физиономией.

— Да ничего. Просто дружки твои с утра настроение испортили. Куда-то ушли, даже не предупредили. А я ведь по-людски говорил: если куда идёшь, сначала надо мне об этом сказать.

Рыжий промолчал.

— Ты говорить будешь? — спросил я.

Он отвёл глаза. Молчал.

— Ладно, — сказал я. — Копыто, раз у нас пацан по-хорошему не понимает, давай-ка мы его в умывальню отведём.

Рыжий дёрнулся.

— Да я реально не при делах…

— Ты дыхание надолго задерживать умеешь? — спросил я как бы между прочим.

И вот тут пацана проняло по-настоящему. До него дошло, о чём речь. Он затряс башкой, быстро-быстро.

— Пацаны, да вы чего, я правда…

— Здесь что-то пропищало? — спросил я у Копыта и кивнул: — Давай, тащи. Он мне надоел.

Копыто поволок Рыжего в сторону умывальни. Тот успел сделать всего шаг и сразу посыпался:

— Пошли они маляву Бдительному нести! Ответную! Слышишь? Маляву понесли!

Я поднял руку.

— Стоять.

Копыто остановился. Рыжий захрипел, часто дыша, и облизнул губы.

— Что в маляве? — спросил я.

— Не знаю, — затараторил он. — Не знаю, клянусь. Гусь меня близко не держит. Я только слышал, что Бдительному надо отписать, что здесь всё качается, и что если правильно зайти, то можно обратно порядок вернуть… Я больше не знаю, Валер. Вот серьёзно, не знаю.

Мне, в общем, больше и не нужно было. Смысл и так стал ясен. Гусь или сам решил выйти на Бдительного и попросить внешней подпорки, или Бдительный уже кинул сюда щупальце, а этот дурак рад был под него лечь, лишь бы снова почувствовать за спиной старую силу. В любом случае это было уже не внутреннее детдомовское ворчание. Это был заход на новый союз с татарином.

Я кивнул Копыту.

— Отпусти.

Тот разжал пальцы. Рыжий сразу отскочил на полшага, начал мять ворот рубахи, будто тот душил его сильнее, чем Копыто.

— Иди давай, — сказал я. — Только далеко не шляйся. Ещё понадобишься.

Рыжий закивал и почти боком, как побитая собака, шмыгнул прочь.

Игорь с Клёпой далеко не ушли. Я жестом показал Игорю отпустить его. Клёпа, весь перепуганный, выпрямился и держался за бок. Он смотрел на меня с уважением, смешанным со страхом.

— Мутят, — тихо сказал Игорь. — Что делать будем?

Я на секунду задумался.

— Для начала, — сказал я, — пойдём умоемся и поедим. На голодный желудок такие вещи не решают.

На завтрак мы шли уже собранные, хотя с виду всё выглядело обычно. Я взял миску, кусок хлеба и только собрался пройти к столу, как Аня прошла мимо с подносом и чуть задела меня локтем.

— Выйди на минуту к мойке. Сейчас, — бросила она сквозь зубы.

Я сделал вид, что просто не сразу нашёл, куда сесть, постоял пару секунд, потом пошёл в тесный проход у раздаточного стола. Там всегда было шумно: шипел чайник, гремели миски, повариха орала на младших, чтобы не лезли руками в хлеб, и в этом шуме можно было сказать пару нужных слов так, что их никто не услышит.

Аня уже стояла там и ждала меня. Она тотчас сунула руку в карман и вытащила сложенную вчетверо бумажку. Засаленную, чуть надорванную по краю.

— Утром мелкий один пытался под матрас Гусю сунуть, — быстро сказала она. — Я увидела и выдернула раньше.

Она развернула бумажку и подала мне. Я взял, пробежал глазами по строчкам и сразу узнал почерк Бдительного. Он как будто давил в своём письме. Смысл там был простой: Гусь, не ссы. Вернёшь порядок — будешь за старшего. После выхода поставлю смотреть за детдомом. Свои у тебя будут, мелочь будет бегать, снаружи прикроем. Главное — не дай Дёмину корни пустить. И ответ дай.

А ещё Бдительный просил Гуся заручиться поддержкой детдомовских, из числа тех, кто живёт на улице и сам по себе.

Я дочитал до конца, большим пальцем расправил сгиб и поднял глаза на Аню.

— Почему ты мне это передала? — прямо спросил я.

Она сжала губы, как будто растерявшись.

— Потому что воспитателям это не остановить.

Я помолчал. Аня бросила быстрый взгляд в сторону столовой.

— И не директору. Это уже ваше…

Сказано было честно. Я ещё раз скользнул взглядом по бумажке и вернул маляву Ане.

— Положи обратно.

— Что?

— Туда же, откуда взяла, верни.

— Ты сдурел? Я тебе показала, чтобы ты это остановил.

— Чтобы остановить, мне надо, чтобы он полез, — пояснил я.

— А если он не просто полезет? Если он вечером кого-нибудь порежет? Ты вообще понимаешь это, Валер?

— Понимаю лучше, чем ты думаешь. Если я сейчас подниму крик, они сразу поймут, что маляву спалили, и головы в песок повтыкают, чтобы не отсвечивать. Мне это не надо. Мне надо, чтобы Гусь был уверен, что никто ничего не видел. Тогда он сам полезет.

Аня ещё секунду смотрела на меня зло, потом тихо сказала:

— Ненавижу, когда ты говоришь так, будто это всё просто.

— А кто сказал, что просто? — я улыбнулся одними уголками губ.

Аня помолчала, потом стиснула бумажку в пальцах.

— И что, я должна сама это ему обратно сунуть?

— Да.

— Красиво ты устроился.

Она вздохнула, сунула маляву обратно в карман и ушла к раздаче.

Выходит, Рыжий все-таки не соврал. Скорее всего, на ночь глядя пацаны пошли за забор уже не просто так, а выполнять распоряжение Бдительного. Бдительный подталкивал Гуся к захвату власти в детдоме. Значит, Гусь за забор пошёл готовиться. Собирать уличных, щупать почву и заодно проверять, как за забором звучит моё имя и звучит ли вообще.

Я вернулся в зал столовой, сел за стол, подвинул к себе миску с кашей, а Игорь, не поднимая глаз, спросил:

— Что там?

Я сначала отломил хлеб, сунул кусок в рот и только потом ответил:

— Вечером будет весело, когда Гусь вернётся.

Он покосился на меня.

— Откуда знаешь?

— Потому что дураков сейчас подогревают снаружи.

Шкет, сидевший напротив, сразу насторожился.

— Кто?

— Потом.

Он поморщился, но промолчал. Молодец. Учился.

После завтрака я вышел из столовой с твёрдым пониманием, что к вечеру в корпусе попробуют качнуть расклад.

У лестницы меня сам поймал Рашпиль. Он шёл навстречу быстро, сунув руки в карманы, и по нему было видно — соображает он в ту же сторону, что и я.

— Гусь ушёл готовиться, — сказал он без всяких заходов.

— Есть такое.

— Думаешь, прямо сегодня рыпнется?

— Думаю, — я вздохнул. — Он уже опоздал, если не сегодня.

Рашпиль перевёл взгляд в сторону ворот.

— Так, может, я сейчас его по тихому выцеплю? Пока не вернулся с понтами.

— Нет, — отрезал я.

— Да чего нет-то? Я его знаю. Пока он там воздухом дышит и собирает себе стаю, можно по-тихому вопрос закрыть. За сараями, на пустыре, где угодно.

— Можно, — сказал я. — А можно и самому там лечь понапрасну.

Рашпиль скривился.

— Я не боюсь.

— Не сомневаюсь.

— Тогда что?

— Тогда сам никуда в одного не лезешь, — отрезал я.

Рашпиль напрягся, ему явно не понравился такой тон.

— Приказывать мне будешь?

— Если надо — буду.

Секунду мы стояли друг напротив друга. Рашпиль первым отвёл взгляд, всё-таки сдержавшись.

— Ну и что ты хочешь? Ждать, пока он сам придёт и начнёт качать?

— Да. И в больничке я тебя видеть не хочу.

Это его чуть притормозило.

— Ладно. Допустим. Но если я его раньше тебя увижу? Я ж, как понимаю, ты пасти адрес пойдёшь?

— Меня жди, без меня они не начнут, — ответил я.

Рашпиль помолчал, потом нехотя кивнул.

— Понял, Валер.

С лестницы в этот момент сбежал Шкет, едва не влетел в нас и сразу почуял, что разговор серьёзный.

— Чего у вас?

— Ничего, — буркнул Рашпиль, до конца всё равно не смирившись с ролью ждуна.

— Собирай наших в штабе, — попросил я.

Когда в сарае собрались пацаны, я не стал заводить их внутрь и провёл короткое совещание на улице, чтобы Шмель по новой не накручивал себя лишний раз.

Я сразу перешёл к делу:

— Слушайте сюда. Гусь с утра сдёрнул за забор — его подогрели со стороны татар. Значит, к вечеру он вернётся уже заряженный и, скорее всего, ночью попытается навести у нас в детдоме смуту. Но! — я поднял палец, подчёркивая важность своих следующих слов. — Нам надо, чтобы он сам начал. Поэтому пока меня не будет — без лишней самодеятельности. Я практически уверен, что в лоб и по светлу он не полезет.

— А ты чего, уходишь? — спросил Очкарик.

— Да, пока Гусь там варится в своём заговоре, я хочу успеть добрать пользу со Шмеля и дожать разведку, — подтвердил я.

— А если таки рыпнется, пока тебя не будет? — спросил Копыто.

Полностью подобное развитие событий я всё же не исключал. Чёрт его знает, что в голове у Гуся. Поэтому соображения в эту сторону у меня были. Другого варианта, кроме как идти на риск, я не видел. Поэтому решил поступить так:

— В детдоме останется вся наша тяжёлая артиллерия. Ты, Копыто, с тобой Игорь и Рашпиль. Втроём вам будет проще, даже без меня. А я пойду за забор со Шкетом.

Шкет почесал затылок.

— То есть у нас к вечеру может быть и снаружи мутно, и внутри?

— То есть у нас к вечеру почти наверняка будет мутно везде, — подмигнул я. — Поэтому сейчас не дёргаемся, а собираем, что можно, пока есть время.

Пацаны услышали, покивали. Очкарик поднял руку, привлекая к себе внимание, прежде чем заговорить. Все повернулись в его сторону.

— Есть вариант, что Гусь не один вернётся? Ну, в смысле, он и так не один, но с посторонними.

— Конечно, — я не стал отрицать.

Вообще нельзя было сбрасывать со счетов ни один из сценариев развития событий. Я понимал, что Бдительный, которому наконец стало известно, что в детдоме запахло жареным, тоже не будет сидеть сложа руки. Теперь он мог потерять авторитет не только теоретически, но и вполне себе практически. Поэтому я не исключал, что он может приставить к Гусю в качестве группы поддержки парочку своих быков. Как минимум тех самых, с которыми он приходил в детдом в тот самый роковой день.

— Думаешь, кого-то взрослого притащит? — спросил Очкарик.

— Не обязательно. Но и исключать я бы не стал, — честно ответил я.

Шкет, видимо, насмотревшись на Очкарика, тоже сначала поднял руку, а потом уже сказал:

— Я уже видел, как Витёк с Рыжим в сушилке шептались, — выпалил он.

— Сколько их? — заинтересовался Рашпиль.

— Пока двое. Но морды у обоих… довольные!

— Понял, принял, — ответил я. — А на точку мы идём когда?

— Сейчас и пойдём, — сказал я и оттолкнулся от стены. — Все свободны. Шкет, через пятнадцать минут жду тебя у ворот, будем выдвигаться.

Разговор был закончен, и ребята начали расходиться. Очкарик, который сегодня «стерёг» Шмеля, чуть задержался.

— Валер, там Шмель тебя зовёт.

— Зачем?

Очкарик только пожал плечами — мол, понятия не имею. Я вздохнул, понимая, что просто так Шмель меня точно не стал бы звать. Либо в его голову в очередной раз пришла какая-нибудь замечательная мысль, на манер того — как бы испортить мои планы. Либо, во что всё-таки хотелось верить больше, Шмель хотел как-то помочь и, возможно, вспомнил какие-то детали, которыми хотел со мной поделиться.

Как бы то ни было, я не стал гадать, поблагодарил Очкарика и пошёл в сарай. Очкарик было уже собрался идти вместе со мной, но я покачал головой.

— Здесь подожди.

Шмель сидел на диване и поднял на меня взгляд. Я ногой подтянул к дивану старый ящик и сел так, чтобы Шмель был прямо передо мной. Шмель был бледный, злой сам на себя, с потом, блестевшим бисеринками на висках. Видно было, что даже сидит он через упрямство и каждое резкое движение отдаёт ему в бок так, что он стискивает зубы.

Я положил ладони на колени и сказал:

— Ты хотел поговорить?

— Адрес мне дай, и я сам разрулю, — выпалил Шмель. — Пойду там на хрен всех перестреляю.

Не только по словам, но и по виду братка было видно, что он говорит на полном серьёзе. Я не сомневался, что, будь у него на то силы, он воплотил бы свою задумку в жизнь. Но, во-первых, ни сил у него ещё толком не было, ни сама задумка не выглядела хорошей.

Но тут важно было другое — я понимал, почему Шмель в принципе завёл этот разговор. Я видел, что он не про дело сейчас говорит. Шмеля пожирал изнутри уже сам факт того, что он долгое время не при делах и не рулит раскладом.

Братка бесило, что я за последние дни прочно забрал инициативу в свои руки. И он прекрасно понимал, что сейчас не в состоянии пойти хоть куда-либо и в принципе ни для кого не представлял реальной угрозы. Однако Шмелю было важно вернуть себе вертикаль. Он хотел снова стать «взрослым» в комнате, а не раненым мужиком на лежаке.

Я даже не улыбнулся.

— Сам ты уже дорешался до дивана в сарае, — сухо ответил я.

Шмель медленно поднял на меня глаза.

— Ты не путай, малой. Одно дело — меня подлатали и прикрыли. Другое — что дальше. Такие места пацанам не по зубам. Я знаю, о чём я говорю.

— У тебя был шанс самому, — возразил я.

— Я серьёзно говорю, — процедил Шмель. — Дай ствол. Я сам съезжу, сам посмотрю и всё решу. У вас тут свои разборы, у меня — свои. Я действительно благодарен тебе за помощь, но дальше я сам.

Я на несколько секунд задумался. Можно было, конечно, попытаться ему всё объяснить, но вот только не уверен, что дойдёт. Шмель уже накрутил себя, и мои слова, какие бы правильные они ни были, вряд ли бы стали доводом для него.

Наконец, приняв решение, я вздохнул, поднимаясь с ящика.

— Сам так сам, — сказал я. — Ну пошли. Прямо сейчас.

Он не сразу понял.

— Куда?

— Ствол тебе отдам, и пойдёшь смотреть на адрес сам. Сам же разрулишь. Вставай.

Я сказал это максимально буднично, делая вид, что согласен с доводами. Шмель на секунду завис, будто ждал, что я сейчас сам же и поправлюсь, но я молчал. Тогда он зло выдохнул, упёрся ладонью в диван и поднялся.

Поднялся через силу, явно не желая показывать слабость, и потому Шмель усердно делал вид, что с ним всё хорошо. Он сделал один шаг, второй, потом резко встал как вкопанный, зубы у него сжались так, что это даже слышно стало, и он схватился рукой за бок. На лбу у Шмеля тут же выступил холодный пот.

Ещё секунду он пытался дотянуть на упрямстве, потом всё-таки сел обратно, но не на диван — на тот самый ящик, который я подтянул, и пару раз коротко втянул воздух носом.

Я снова посмотрел на Шмеля, и он осёкся на полуслове. Вытер запястьем лоб и как-то нехорошо улыбнулся. Он всё понял, прекрасно понял, что сейчас не способен совсем ни на что.

Я помог ему переместиться обратно на диван, а сам снова сел на ящик. Шмель молчал, смотрел в пол — уже без прежней злой дури, которая минуту назад ещё толкала его встать и доказать, что он всё может сам. Теперь он видел то же, что и я: сейчас он не боец, а раненый мужик, который на одном упрямстве дальше сарая не уйдёт.

Я не стал добивать его этим молчанием. Смысл до братка уже дошёл.

— Смотри, — сказал я спокойно. — Я у тебя власть не забираю и поперёк батьки в пекло не лезу. Был бы ты сейчас на ногах — был бы и другой разговор. Тогда бы сели, раскинули и пошли бы уже вместе, как надо. Но сейчас вся эта история с пропавшим пацаном — это уже не только твой расклад.

Шмель поднял глаза.

— С чего это? — спросил он глухо.

— С того, что если оружие дойдёт не туда, куда надо, и окажется у татар, а не у Волков, то проблемы посыплются на детдом. На меня, моих пацанов. А я не для того здесь порядок навожу, Шмель, чтобы мне потом на голову прилетел чужой взрослый расклад.

Шмель слушал молча и не перебивая.

— Так что нет здесь больше чисто твоего и чисто моего. Теперь это общий пожар.

Шмель шумно выдохнул, но спорить всё равно не стал.

— Поэтому я тебе так скажу. Я с удовольствием встану с тобой рука об руку, когда ты полноценно вернёшься в строй. И поверь мне, твоя помощь мне ещё понадобится. Точно так же, как сейчас моя помощь нужна тебе.

Шмель оторвал взгляд от пола и смотрел на меня долго. Я протянул ему руку.

— Предлагаю оформить союз.

Он сначала не шевельнулся. Видно было, как внутри у него ещё шкрябает старая гордость. Ему не нравилось, что руку сейчас тяну я, а не он. Не нравилось, что договариваться приходится лёжа в сарае, а не стоя на ногах. Но он был не дурак. И понимал, что если сейчас упрётся рогом просто из принципа, то проиграет даже не мне, а нашему делу.

Шмель снова тяжело вздохнул и всё-таки протянул ладонь.

Рука у него была горячая, сухая, но всё ещё сильная, хоть сам он сейчас еле сидел.

— Ладно, — сказал он. — Союз так союз.

Я коротко сжал его руку и отпустил.

Он откинулся на спинку дивана, прикрыл глаза на секунду, потом добавил с досадой:

— Мне ещё время нужно. После такого ранения с наскока обратно не встают. Хоть усрись, а телу своё надо.

— Знаю, — сказал я.

Он усмехнулся криво.

— Но потом… Потом я снова буду в строю.

— Хорошо, — кивнул я. — А сейчас мне от тебя надо другое. Постарайся вспомнить по адресу всё, что ещё можешь. Любую мелочь. Чтобы я шёл туда максимально подготовленным.

Шмель нахмурился.

— Когда ты идёшь?

— Прямо сейчас.

— Лучше вечера дождаться.

— Не получится, — ответил я. — Бдительный уже закинул удочку к нашему местному Гусю. К вечеру или ночью тут вполне может начаться попытка переворота. Если я дотяну до темноты, у меня потом сразу два пожара будут: снаружи и внутри. А так я хотя бы один край успею посмотреть до того, как второй рванёт.

Шмель задумался, переваривая информацию, далеко не самую приятную.

— Может, я хоть чем-то помогу? Приведи сюда Гуся. Я с ним побазарю.

Я медленно покачал головой.

— Нет.

— Почему?

— Потому что при всём желании ты сейчас не помощник в таком разговоре, а лишний риск, — ответил я. — Если о тебе здесь кто-то узнает, если Гусь или его шептуны поймут, что у меня в сарае лежит волк, то он уже приведёт взрослых. А мне это сейчас не надо.

Шмель скривился раздражённо — сам понимал, что я прав.

— Да и тебе это не надо, — добавил я. — Чем меньше людей сейчас знают, что ты у нас, тем дольше у нас есть преимущество. Пока для всех ты либо сгинул, либо лежишь где-то в другом месте. И вот так куда удобнее.

Шмель посидел ещё секунду молча, потом кивнул.

— Ладно. Слушай тогда внимательно.

Я чуть придвинулся ближе.

— Дом с улицы выглядит дохло, — начал Шмель. — На то и расчёт. Забор кривой, калитка старая, во дворе вечно грязь и хлам, будто там одни алкаши живут. Но это конкретная ширма. Слева за сараем у них вольеры и псарня. Собаки злые, натасканные, и если полезешь через забор не там, где надо, тебя раньше людей почуют собаки. Так что намотай на ус этот момент. И ещё вольеры открыть могут… Там ребята отмороженные конкретно так.

— Сколько их там обычно?

— По-разному. Двое — это минимум. Один снаружи, будто по хозяйству трётся. Второй внутри. Иногда бывает третий — если ждут движуху.

— Оружие?

Шмель пожал плечами и тут же скривился от боли.

— Без ствола там редко кто сидит. Но наружу его не светят. Если всё тихо, ходят как обычные мужики при псарне. Если что качнётся — тогда уже иначе.

Я кивнул.

— Подъезд к дому один?

— Нормальный — один. Но сзади есть тропа в обход, через кусты и старый пустырь. Это если от ментов сухариться. Машиной там не пройдёшь, а пешком можно. Только если не знаешь, куда смотреть, легко вляпаешься в мусор и сам себя выдашь, потому что вольеры как раз в ту сторону выходят.

Я впитывал действительно ценную информацию, как губка.

— Окна куда выходят? — уточнил я.

— Передние почти всегда грязные и занавешены. Смотреть внутрь бесполезно, они спецом так делают, дабы посторонние мимо проходили. Собачьи бои — штука запрещённая, и боятся ментов… — пояснил Шмель. — Но окна, которые во двор выходят, — там получше. Но там тоже не дураки, Валер. Они возле этих окон считай на постоянке трутся.

Он замолчал, переводя дыхание. Я не торопил.

Потом Шмель добавил:

— И ещё. Если пацана там держат, его, скорее всего, посадят не в доме. Или в сарайке, или в пристройке, где проще быстро вытащить и сунуть в машину. В дом тащат только если уверены, что сидеть долго.

— Понял, — сказал я.

— Так что главное — не лезь в лоб, — повторил Шмель уже в который раз. — Там такие места, где шаг не туда — и всё. Сразу поднимутся.

Я поднялся с ящика.

— Ещё что-нибудь?

— Да. Если всё-таки увидишь, что пацана уже начали двигать — не играй в спасателя один. Понял? Лучше отступи, иначе похоронишь и себя, и дело.

Шмель наконец замолчал и снова откинулся к стене. Вид у него был всё ещё тяжёлый, но он уже не рвался с дивана любой ценой. Похоже, внутри он всё-таки принял для себя этот наш союз.

Я пошёл к двери, потом обернулся.

— В себя приходи, Шмель. Скоро понадобишься.

Он усмехнулся уголком рта.

Я вышел из сарая, прикрыл за собой дверь, заметил у ворот Шкета и пошёл к нему. Не дошёл, правда. Потому что передо мной вырос Фантик — запыхавшийся, с одной расшнурованной кедой и с такой рожей, будто в детдоме начался пожар.

— Там Рыжий уже совсем охренел! — выпалил он.

— Нормально скажи, — потребовал я.

Фантик шумно сглотнул, ткнул большим пальцем себе за спину, в сторону корпуса и двора.

— Соплю за сигами послал. И ещё мелких строит. Говорит, по двое теперь не шастать, Валеру не слушать.

Шкет, уже подошедший к нам, всё слышал и сразу вспыхнул.

— Чё за херня⁈ Он попутал⁈

— А то, — сказал Фантик. — Уже двоих гонял. И ржёт, падла. Типа всё, кончилась ваша музыка.

Я не спешил давать реакцию, понимая всю абсурдность этой ситуации. Ещё перед завтраком Рыжий спалил мне про маляву от Бдительного. А сейчас вдруг ни с того ни с сего стал настолько уверенным в себе, причём ещё до того, как вернулся Гусь.

Объяснение у меня было единственное. В игру вступило послание от Бдительного. Маляву, скорее всего, нашли, и потому, заручившись поддержкой татар, пацаны начали наглеть раньше времени.

Сработало даже раньше, чем я предполагал. Но в остальном всё шло ровно туда, куда и должно было. Оперившись, Рыжий начал пробовать новый порядок на зуб. Не дожидаясь Гуся, потому что если бы тот вернулся и узнал о том, что Рыжий проговорился, пацану был бы кабздец. И оттого он решил сработать на опережение. Психология, мать её, штука тонкая.

И Шкет, и Фантик ждали моей реакции. Я не стал тянуть:

— Пойдём, покажешь.

Фантик, весь перевозбуждённый, повёл меня к месту. Раньше времени дёргать других своих пацанов я не стал, прямо сейчас нам не нужны были полноценные боевые действия.

Когда я увидел Соплю, стало ясно, что Фантик ничего не приукрасил. Малой, сутулый, тонкий, как палка, шёл от крыльца, сжав в руке пачку сигарет. А чуть в стороне, у стены сарая, торчал Рыжий в компании Витька. Стоял широко, руки в карманах, морда была у него довольная.

Сопля увидел меня, напрягся и начал смещаться чуть в сторону, будто хотел проскочить мимо, но я шагнул ему навстречу и мягко перехватил за запястье.

— Дай сюда.

Он испуганно отдал пачку.

— Я сам донесу, — твёрдо сказал я.

Малой поднял на меня глаза, в которых мелькнуло облегчение. Я чуть толкнул его ладонью в плечо.

— Иди, и если тебя ещё раз кто-нибудь на подобную тему напряжёт — сразу говори мне или другим старшим, которые за меня.

Сопля отрывисто закивал, но сказать ничего не сказал — ушёл быстро, почти бегом. Ну а я, взглянув на пачку, пошёл к Рыжему.

Шкет и Фантик остались, я хотел поговорить с Рыжим лично. Он увидел меня, чуть замялся, но с места не сдвинулся.

— Ты сигареты просил? — спросил я.

Он нахмурился, не сразу въезжая в расклад.

— А ты откуда знаешь?

— Да вот птичка на хвосте принесла.

Я протянул ему пачку. Он уже потянулся забрать, но я в последний момент убрал руку. Рыжий замер. Не понял ещё, это уже предъява или пока только предупреждение. По глазам видно было: соображает быстро, но не до конца.

Я же, продолжая смотреть ему в глаза, разжал пальцы и нарочно уронил пачку под ноги. Пачка ткнулась в пыль у его кеда.

Рыжий медленно глянул вниз. Нагибаться не стал.

— Мелких больше не гоняй, — сказал я. — Не поймёшь с первого раза — объясню по-другому.

Рыжий скривил губы. Сейчас он вёл себя явно наглее, чем утром. Уверенность в собственных силах буквально так и пёрла из него наружу. Витька, стоявший чуть поодаль, пока наблюдал, по всей видимости, ожидая, на чьей стороне окажется перевес. Вмешиваться он пока не вмешивался.

— А ты мне теперь кто? Воспитатель? — с усмешкой спросил Рыжий.

Рыжий всё-таки поднял пачку и, сунув себе в карман, чуть подался вперёд.

— А если я не понял?

— Поймёшь, — я хлопнул его по плечу и пошёл прочь.

Прежде взглянул на Витьку, но тот потупил взгляд.

Нет, на решительные действия Рыжий пока ещё готов не был. А Витька тем более колебался. А вот я для решительных действий уже созрел.

Через пару минут я нашёл Копыто, разминавшегося на турниках. Пацан он был здоровый, весил как взрослый мужик, и вся его фактура была целиком и полностью собрана из мышц. Ну а мышцы он наращивал, делая упражнения на турниках.

Вопросов нет — начинание толковое, но не тогда, когда оно идёт вразрез с общим делом. Увы, сейчас получилось именно так. Пока Копыто тренировался, нашу молодёжь прессовали из лагеря соперника.

Я подошёл к Копыту, этот лось как раз делал очередной подход и, судя по тому, как старательно работал корпусом, тренировался он не только для себя. Чуть в стороне по двору шли две девчонки, и Копыто, заметив их, выдал красивый подъём в две руки — мощно, чисто, с фиксацией наверху. Со стороны это и правда смотрелось эффектно. Девчонки заулыбались.

Я подошёл к турнику, опёрся плечом о стойку и хмыкнул:

— Слышь, Копыто, походу начальник службы безопасности нашего детдома из тебя никакой.

Копыто наверху ещё секунду повисел, потом сделал назло ещё несколько подтягиваний, спрыгнул на землю и потёр ладони друг о друга.

— А что такое, Валер? Нормально же всё.

— У тебя, может, и нормально, — сказал я. — А вон Соплю за сигаретами за забор посылали. Причём одного. Ты мне можешь объяснить, как так получилось?

Копыто нахмурился, будто не сразу поверил, что речь вообще о нём.

— Кто посылал?

— Рыжий. А ты в это время тут девкам спектакль крутил.

Копыто сразу подобрался. Было видно: бычить он уже хочет, но ещё не решил, на кого именно — на меня или на самого себя.

— Я не видел, — буркнул он.

— Так в этом и проблема, — сказал я. — Если ты с этим не справляешься, тебя заменит Игорь. Или Рашпиль. Мне тут для мебели никто не нужен.

Копыто вскинул на меня взгляд. Ему это не понравилось. Сильно не понравилось. Но при этом он прекрасно понимал: я говорю по делу. И оттого злился ещё больше.

— Виноват, — процедил он. — Исправлюсь.

— Так вот исправься прямо сейчас, — сказал я. — Ты же в курсе, что я сейчас ухожу за забор и не хочу оставлять за своей спиной бардак.

Копыто молча ждал.

— Иди объясни нормально Рыжему, что так делать нельзя.

Он чуть склонил голову набок.

— Насколько доступно объяснять?

— Настолько, насколько у тебя хватит фантазии.

— Хорошо.

— Нехорошо, — отрезал я. — Поздно уже для «хорошо».

К этому моменту к нам уже подошли Игорь и Рашпиль. Оба молча слушали, и по лицам было видно, что расклад пацаны поняли сразу.

Я перевёл взгляд с одного на другого.

— Идите и наведите порядок в детдоме.

Игорь чуть прищурился, Рашпиль усмехнулся уголком рта, а Копыто уже разворачивался в сторону сарая.

Но я остановил их ещё одной фразой:

— И сразу Рыжему стрелку забейте. На вечер. Нормальную. Чтобы к возвращению Гуся тут уже всё было обозначено.

Учитывая новую вводную, мне надо было сыграть на опережение. Если бы мы дождались, пока Гусь сам вернётся, он бы успел собрать своих, разложить, кто и где качнёт, и зашёл бы в готовый для себя расклад.

А так расклад я ломал заранее.

Пускай теперь не он выбирает, когда и как пойдёт давление, а сам влетает в уже обозначенный расклад, вынужденный играть по моим правилам.

Игорь это понял первым. Кивнул коротко.

— Сделаем, Валер.

Рашпиль тоже кивнул, уже с интересом.

— Вот это уже разговор.

Я отошёл в сторону и встал так, чтобы всё видеть. Мне сейчас и надо было именно это — не самому устроить драку на весь двор, а показать, что новые правила работают и в моё отсутствие.

Копыто взял пацанов и пошёл к Рыжему.

Рыжий не ушёл. Даже если внутри уже понял, что зря полез с мелкими так рано, назад отыгрывать было поздно. Он дождался, пока Копыто подойдёт почти вплотную, и только тогда усмехнулся:

— Чего, и правда объяснять пришёл?

— Угу, — сказал Копыто.

Он просто шагнул ближе, схватил Рыжего за грудки и резко впечатал его спиной в стену. Доски бухнули.

Копыто держал его одной рукой, почти не напрягаясь.

— Ещё раз малого пошлёшь — зубы выбью.

Рыжий дёрнулся, попробовал вывернуться, зашипел:

— Руки убрал, бык…

Удар в живот Копыто нанёс так быстро, что я даже не понял ничего. Просто был человек, что-то бычил, а потом вдруг согнулся и выдохнул воздух через стиснутые зубы.

Копыто тут же снова прижал его к стене и договорил:

— Ночью поговорим. Если не ссышь, конечно, — пренебрежительно бросил он.

Рыжий попытался выпрямиться, но живот у него ещё не отпустило. Он только глотнул воздух и зло уставился на Копыто, стараясь сохранить лицо.

Копыто отпустил Рыжего, стряхнул с его рубахи пыль.

— Всё. Я объяснил.

Потом пацаны развернулись и пошли ко мне. Рыжий остался у стены, выпрямляясь через злость. Он понимал, что драться сейчас — значит лечь и окончательно поставить на себе клеймо. Не драться — тоже плохо. Но это уже были его проблемы, а не мои.

Копыто подошёл, глянул на меня и коротко спросил:

— Нормально?

— Нормально, — подтвердил я.

Шкет, довольный как чёрт, почти подпрыгивал рядом.

— Видал, как он его…

— Шкет, братец, — перебил я. — Иди к воротам, нашу вылазку никто не отменял.

Шкет закатил глаза и пошёл к воротам. Толпиться во дворе всем скопом нам было сейчас ни к чему. Поэтому Фантика и Соплю я тоже отправил в корпус. Оба расклад видели и поняли, что моё слово теперь висит не в воздухе.

Я ещё секунду смотрел на Рыжего. Хотел он того или нет, а стрелка уже была забита. И соскочить с неё, не ударив в грязь лицо, теперь было невозможно.

И это меня полностью устраивало.

Я дал Копыту знак не торчать рядом и не пасти Рыжего слишком явно. Тот понял сразу и ушёл к крыльцу, будто вообще забыл про весь разговор. Это тоже было важно. Когда после удара начинают ещё и ходить хвостом — значит, боятся. А мне надо было, чтобы боялись нас.

Я уже собрался отвернуться, когда сбоку несмело притормозил Сопля, которого только что гоняли за сигаретами. Стоял, сутулился, мял край футболки и явно не знал, можно ли вообще ко мне сейчас лезть.

— Чего? — спросил я.

Он быстро, почти шёпотом, выдавил:

— Если они опять начнут… я сразу скажу.

Я посмотрел на него. Малой был перепуган, но уже не так, как полчаса назад. Теперь в нём было понимание, к кому здесь реально можно идти.

— Вот и говори, — сказал я. — Сразу. Не когда поздно станет.

Он кивнул и тут же потопал в корпус, будто сам испугался, что сказал слишком много. Всё шло как надо: после удара по верхам низ тоже начал потихоньку разворачиваться.

— Рыжий теперь точно впряжётся, — сказал Игорь.

Я глянул туда, где только что стояли Рыжий и Витя. Оба уже ушли, переваривая грядущую стрелку.

Я повернулся к Рашпилю.

— Держи своих бывших корешков в поле зрения.

— Сделаю.

Перекинувшись ещё парой слов с Рашпилем и Игорем, я отпустил пацанов, напомнив, что ухо надо держать востро. Теперь, когда всё в детдоме вроде как улеглось, я наконец пошёл к воротам, и в этот момент меня окликнули:

— Валер…

Я обернулся и, честно говоря, не без труда подавил удивление. Передо мной стояла та самая девчонка, что раньше крутилась возле Рашпиля и на меня почти не смотрела. Если можно сказать, моя первая любовь, хотя, конечно, уже потом мне стало понятно, что никакой любви здесь не было и быть не могло.

Ещё пару недель назад я не удостаивался даже её полноценного взгляда, а теперь она стояла передо мной и мило улыбалась. В руках у неё был завёрнутый в салфетку кусок хлеба с маслом и сахаром.

Она протянула мне свёрток.

— На. Поешь. А то ты целый день носишься, как погорелый, скоро дым из ушей пойдёт, — пошутила она.

Сказано было вроде грубовато, но это как раз и было у неё способом коммуникации. Она стояла слишком близко, будто проверяла дистанцию.

Я всё понял сразу и на свёрток даже не посмотрел.

— Себе оставь, — отказался я.

Она моргнула, будто ожидала чего угодно, но не такого ровного отказа.

— Да я не от сердца отрываю. Бери.

— Не надо.

— Ты чего… я же тебе нравлюсь, Валер.

Она сделала полшага ближе.

— Возьми, — сказала она упрямее и сама попыталась вложить свёрток мне в руку.

Я чуть отвёл кисть.

— Не надо.

— Да что с тобой не так? Тебе поесть дают, а ты как барин ломаешься.

Она замолчала. Несколько секунд просто смотрела на меня, не понимая, почему я веду себя так.

Я слишком хорошо видел, что происходит на самом деле. Просто девчонка, которая ещё вчера крутилась возле Рашпиля, уже учуяла, куда в детдоме пошёл вес, и потянулась туда же. Такие вещи здесь вообще редко назывались своими именами. Никто не говорил: «я иду к сильному». Просто в один день на тебя не смотрят, а в другой уже стоят вплотную с хлебом в руках, будто так и было всегда.

Обычно её внимание охотно принимали. Больше того — каждый был готов расшибиться за внимание от самой красивой девчонки в детдоме. И поэтому она реально не понимала, почему я реагирую именно так.

Но отступать девчонка не стала — просто не понимала как. Она решила, что последняя попытка ещё возможна. И потому вместо очередной фразы просто коснулась пальцами моего рукава, будто невзначай. Лёгкое касание, но совершенно не случайное.

— Валер, чего ещё хотел спросить… — этот голос я узнал сразу.

Рашпиль.

Он не договорил, потому что увидел меня рядом со своей бывшей. И, конечно, увидел Рашпиль самое неприятное, что можно было увидеть со стороны. Девчонка стояла вплотную ко мне. Рука её лежала у меня на рукаве.

Рашпиль замедлил шаг буквально на секунду. Посмотрел сначала на её пальцы, потом на меня. И не сказал ничего.

Вообще ничего.

Просто развернулся и пошёл обратно.

Девчонка сразу убрала руку, будто обожглась.

— Ясно, — сказала она быстро, уже злясь. — Поняла.

Она сунула свёрток с бутербродом обратно к себе, развернулась резче, чем хотела, и ушла. Я видел: отказ зацепил её сильнее, чем если бы начал хамить или, наоборот, играть.

Я проводил её взглядом, потом посмотрел вслед Рашпилю. Тот шёл к корпусу и даже не обернулся.

Я выждал секунду и пошёл за ним.

Догнал уже у крыльца. Положил руку ему на плечо и остановил. Рашпиль дёрнулся, будто не ждал, что я вообще стану его догонять, потом повернулся ко мне. По лицу было видно — зацепило его серьёзно. Конкретно село куда-то внутрь, туда, где у пацанов обычно самое больное и прячется.

Он старательно держал лицо безразличным, но нервозность всё равно лезла наружу: желваки на скулах ходили, пальцы в карманах сжимались так, будто он там уже кому-то горло душил.

— Тебе чего, Валер? — спросил он резко.

— У меня с ней ничего нет, — сказал я.

Рашпиль усмехнулся, но усмешка вышла кривая.

— Я знаю, — ответил он. — Просто…

Он замолчал, будто сам не хотел это говорить. Но раз уж полезло, назад уже не запихнёшь.

— Мы с ней договаривались, — выдавил он наконец. — Что как только из детдома выйдем — свадьбу сыграем. Нормально всё будет. Свой угол, своё… А теперь… — он зло выдохнул. — А теперь она под того ложится, кто новый вожак стаи.

Он сказал это зло, но я видел, что болело у него не только из-за бабы. Его корёжило от другого. От того, что ещё недавно здесь всё крутилось вокруг него, а теперь даже такие вещи, как девчонка с бутербродом, начали без слов показывать, куда переползает сила. И Рашпиль это считывал слишком хорошо, чтобы делать вид, будто дело только в ревности.

Сказав, он сразу отвернулся, будто самому стало противно от того, что это вслух вылезло.

Я несколько секунд молчал. Потом всё-таки озвучил свои мысли.

— Она тебя не стоит.

Рашпиль коротко хмыкнул. Не весело.

— Может, и не стоит, — буркнул он. — Только легче от этого что-то не стало.

— И не станет сразу, — ответил я. — Но это всё равно правда.

— Да пошёл ты… — процедил он. — Руку убери.

Я убрал руку с его плеча, развернулся и пошёл обратно. Видел краем глаза, что его ещё трясёт и внутри там сейчас всё ходуном ходит. Но нянчиться дальше смысла не было. Такое либо пережигают, либо оно тебя пережёвывает.

Сделав несколько шагов, я уже почти дошёл до угла корпуса, когда сзади донеслось:

— Валер.

Я обернулся.

Рашпиль стоял там же, у крыльца. Тяжёлый, мрачный, но собранный.

— Извини, брат, — сказал он. — Был не прав.

Я кивнул.

— Бывает.

Он тоже кивнул в ответ, будто на этом всё и решилось.

И в общем-то, так оно и было. Не девка сейчас была главной бедой. И даже не его задетая гордость. Главное было в другом — чтобы он после этого не поплыл, не начал чудить и искать, на ком сорвать зло.

Я ещё секунду посмотрел на него, потом сказал:

— К вечеру башка нужна холодная. Понял?

— Понял, — ответил Рашпиль.

— Ну и хорошо.

И только после этого я пошёл дальше.

Мы со Шкетом вышли за ворота, и я, как Иван Сусанин, сразу повёл нас окольными путями. Осторожность — штука крайне практичная, и в наших интересах было сразу замести за собой следы: потеряться между гаражами, сараями и кустами.

Шкету, конечно, уже через пять минут всё это надоело.

— Да так до темноты ползти будем, — тихо буркнул он, когда я в очередной раз притормозил и прислушался.

— Ещё раз замелешь языком — домой пойдёшь.

Шкет сразу притих, будто ему ладонью рот прикрыли. И правильно. На дворовой вылазке ещё можно было болтать. Здесь — уже вредно для здоровья.

Один участок мы вообще прошли по одному, с паузой. Сначала я, потом через несколько секунд Шкет. Куча всегда бросается в глаза быстрее одиночки.

На одном месте я вообще встал и несколько секунд просто слушал.

Когда мы наконец вышли на первую точку обзора, сразу стало ясно: место неудобное. Очень неудобное.

Это был не просто домик за забором, как могло показаться по чужим словам. Участок был живой — псарня, вольеры и тяжёлый запах отходов собачьей жизнедеятельности. Сырая, разбитая земля, узкая колея у ворот, пожухлая втоптанная трава. Перед входом был открытый кусок пространства, который не перебежать скрытно. Калитка просматривалась. В лоб подойти было почти нереально.

Шкет тихо выдохнул:

— Ни хрена себе собачник…

Я ничего не ответил. Только прищурился сильнее, глядя на двор и на то, как всё там расставлено. Я мерил глазами расстояния, проходы, углы — всё, что может сработать против нас раньше, чем мы успеем сделать первый вывод.

Собаку я заметил не сразу. Сначала мне не понравилась пустота в боковом проходе. Слишком уж она была правильная. Потом из темноты, где за забором почти ничего не читалось, медленно потянулась цепь. Я услышал короткое металлическое трение. Следом раздалось низкое, глухое рычание, от которого сразу стало ясно, что собака там размером с бегемота.

Потом в сумерках проступил силуэт белого алабая. Опасный зверёк…

Шкет непроизвольно попятился. Я тут же жёстко прижал его ладонью вниз, к сырой земле.

— Лёг.

Он сообразил быстро, только втянул носом воздух. Мы вжались в тень у забора и замерли. Пёс ещё секунду слушал, потом снова растворился в проходе, как будто его там и не было. Только цепь осталась, едва заметной тёмной линией.

— Видел? — еле слышно шепнул Шкет. — В лоб не подойдёшь.

— Я и не собирался.

Ветер шевельнул, и в глубине двора брякнула миска. Потом всё снова стало тихо.

Мы пролежали так ещё с минуту, может, больше. Потом у крыльца появился мужик. Вышел не спеша, прикуривая на ходу, постоял на ступеньках, оглядел двор и повернул к боковому проходу, будто собирался просто отлить или посмотреть, что там с собакой.

Чем дольше я смотрел, тем яснее становилось, что объект держится не на одном стороже. У ворот, чуть в стороне от основной колеи, темнели свежие следы второй машины. За домом на секунду вспыхнул огонёк второй сигареты. За крыльцом, глубже во двор, там, где на первый взгляд вообще никого не было.

Сбоку я заметил запасной выход — узкий, почти не видный, зато готовый для быстрого выноса чего угодно. У сарая лежали канистры и мешки, явно в рабочем порядке.

Потом мужик из глубины двора вышел из-за угла на пару шагов, повернул голову, и я сразу узнал рожу…

Неожиданно, чёрт возьми.

Именно этот товарищ шушукался с Зиной у забора детдома.

— Вон тот, — я коротко кивнул на мужика. — У Зины был.

Шкет не понял.

— Чего?

Я не отрывал глаз от мужика. Он вдруг вытянул шею, пытаясь всмотреться внимательнее. Смотрел он в нашу сторону. Я почувствовал это раньше, чем он двинулся. И когда мужик всё-таки сделал полшага в сторону, чтобы увидеть лучше, я мгновенно схватил Шкета за шиворот и вжал в землю так, что он даже не успел пискнуть.

Малой замер. Глаза у него расширились от испуга. Думаю, что теперь до него по-настоящему дошло: это не дворовая вылазка или поход за сарай к чужой банке тушёнки.

Здесь не будут бить по шее и не побегут жаловаться воспитательнице.

Мужик докурил, бросил окурок в грязь, раздавил носком и пошёл назад.

Мы остались на месте ещё немного. Мне нужна была конкретика.

И конкретное пришло.

Сначала изнутри, из глубины дома или из пристройки — не поймёшь сразу — донёсся мужской кашель. Потом коротко и зло прозвучала команда:

— Воды ему дай.

Я переглянулся со Шкетом. Он едва заметно кивнул. Тоже услышал.

Через несколько секунд внутри что-то грубо двинули, как будто ножкой стула по полу. Потом кто-то выругался сквозь зубы.

— Чего не собирается твой папаша шевелиться, — раздался хриплый голос. — Пей давай!

Всё. Этого уже хватало. Здесь реально держали пацана.

Шкет теперь лежал тихо, как прибитый. Я же перевёл взгляд к воротам, и в этот момент увидел, что впритык к ним подъехала тачка. Припарковалась носом к выезду. Из тачки вышел ещё один мужик, которого встретил тот самый знакомый нашей заведующей.

Он открыл багажник и начал таскать что-то из багажника. Деталей я не видел, но сама механика погрузки-разгрузки была отработана. Если заложника будут перевозить — это займёт считанные минуты.

И тут знакомый Зины сказал негромко, но я услышал:

— Если завтра команды не будет — всё равно дёрнем его на другую точку.

Другой что-то ответил совсем тихо, я уже не разобрал, но мне и не надо было. Хватило первой фразы. Шмель подметил всё правильно. Пацана реально могли сорвать в любой момент. И если мы будем чесать затылок, то придём уже в пустой двор.

Я чуть коснулся плеча Шкета. Это был знак отходить. Всю необходимую информацию я уже собрал. Можно было, конечно, попытаться копнуть глубже и достать больше вводных, но такая попытка была чревата. Если только дожидаться темноты, но, увы, такой роскоши, как время, у меня не было. В детдоме в любой момент могла вспыхнуть искра.

Назад мы шли уже иным путём. Теперь у меня был на руках подтверждённый расклад. Из которого, правда, выбивался новоиспечённый дружок нашей заведующей…

Мы уже отошли достаточно далеко, чтобы нас не мог услышать ни пёс, ни мужик у ворот, но я не торопился нарушать тишину. Шкет тоже. Каждый переваривал увиденное по-своему. Под ногами шуршала сухая трава, вдали лаяли другие собаки, а мы шли молча.

Потом Шкет, пару раз мазнув по мне взглядом, всё-таки заговорил.

— Это чё получается… — шепнул он. — Зина в теме?

— Получается, — ответил я.

После этой фразы мы прошли ещё несколько шагов молча. Зина из обычной злой бабы, которая вечно паслась где не надо и лезла не в свои дела, за секунду превратилась в часть внешней игры.

А это меняло многое. С ней теперь нельзя было обращаться как с бытовой проблемой. Такие люди могут и дверь открыть не тому, кому надо, и шепнуть лишнего…

— Мужик точно тот, Валер? — уточнил Шкет. — Может, показалось, а?

— Тот, — вздохнул я.

— А если они и правда его перевезут, чё тогда?

— Значит, времени у нас нет, — сказал я.

Шкет больше не заговорил. И хорошо. Иногда после такого лучше помолчать и дать картинке внутри сложиться до конца.

По пути обратно я уже запоминал дорогу и запоминал, где можно срезать и остаться незамеченным.

К тому моменту, когда впереди начали проступать знакомые контуры дворов и сараев у детдома, решение во мне почти сложилось. До конца ещё нет, но почти.

Шкет рядом, увидев знакомые края, выдохнул:

— Ни хрена себе мы сходили…

— Пока ещё не сходили, — улыбнулся я.

Он покосился на меня.

— А что тогда?

Я посмотрел вперёд, где за сумерками ждал наш двор и свои внутренние разборы, Гусь, Рыжий, Рашпиль, Копыто, Зина и всё остальное весёлое хозяйство.

— Это только посмотрели.

Уже в детдоме я сразу отправил Очкарика, который тёрся во дворе, собирать пацанов в штаб. Мы с Шкетом вошли в штаб молча. Пацаны начали приходить тотчас. Рашпиль, Копыто… Игорь зашёл последним, сразу прикрыл дверь и на автомате дёрнул её на себя, проверяя, села ли щеколда. Шкет на удивление не прыгал и не трещал без остановки, как обычно после удачной вылазки. Только дышал часто и зло.

Я подошёл к столу, упёрся ладонями в доски и посмотрел на своих. Шмель сидел в стороне на диване, полубоком и молчал.

Копыто стоял у стены, засунув руки в карманы штанов. Рашпиль торчал рядом, весь на внутреннем нерве, но пока держал это в себе.

— Точка живая, — начал я. — И дёрнуть пацана оттуда они могут очень быстро.

Я подтянул к себе кусок картона, лежавший на краю стола, взял огрызок карандаша и быстро начертил схему. Калитка. Двор. Дом. Сарай. Боковой проход. Отдельно отметил место, где лучше всего работала бы собака. Встречаться с алабаем не было никакого желания.

Я водил карандашом по картонке, рассказывая пацанам всё, что мы увидели. Шкет тоже участвовал.

— Я бы вот здесь подлез, — быстро заговорил он, тыча ногтем в край картона. — С тыла, вдоль забора.

Шмель всё это время слушал молча. Пацаны тоже, а когда я закончил, Игорь заговорил:

— Так чё тянуть-то? Завтра ночью и лезем, пока они его не дёрнули.

Рашпиль посмотрел на схему, мысленно проверяя в уме все входы.

— И чтобы тебе пёс жопу отгрыз? — хмыкнул он. — Пойдёшь первый?

— А чё, сидеть теперь и ждать? — вспылил Игорь.

Рашпиль, видимо, всё ещё заведённый после предательства уже бывшей дамы его сердца, резко сблизился с Игорем. Игорь медленно оттолкнулся от стола и поднялся. Копыто тоже отлип от стены, ещё не вмешиваясь, но уже собираясь. Шмель криво усмехнулся, глядя на них из-под бровей.

Я дал спору дойти до самого края, чтобы оба успели выплеснуть негатив, а потом всё-таки вмешался.

— Хорош. Оба заткнулись.

Рашпиль сжал челюсти и уставился в пол. Игорь покачал головой и снова опустил взгляд на картон. Шмель тоже не удержался.

— Вот поэтому вас таких и режут пачками, — сказал он с ядом.

Я поднял ладонь, видя, что и Рашпиль, и Игорь уже готовы огрызаться, и перевёл взгляд на Шмеля.

— Всё сказал? Тогда лучше подумай — если они повезут пацана, где у них слабая точка?

Шмель заёрзал на диване и ответил уже без своих кривых ухмылок, коротко и по делу:

— Если они боятся, что адрес засвечен, то самое слабое место у них будет спешка. Пацана легче будет дёрнуть тогда, когда они его выведут.

Вариант казался очевидным, и, пожалуй, не будь у меня своих мыслей на этот счёт, я бы проработал именно его. Но мысли были… и насколько они существенные — надо обмозговать, хотя время, конечно, поджимало.

Сейчас в пору было переключаться на другую задачу — на самом деле, не менее важную. Но прежде чем я успел хоть что-то сказать, заговорил Рашпиль.

Он всё это время стоял у стены, но я видел: слушает он уже вполуха. Челюсть у него ходила, взгляд всё время съезжал со схемы куда-то мимо.

— Мы тут, конечно, хорошо языками трём, — сказал он, не глядя ни на кого, — только у нас после отбоя своя стрелка будет. И к ней бы тоже неплохо приготовиться.

Игорь сразу перевёл взгляд на него. Шкет тоже повернулся. Даже Шмель скосил глаза с дивана.

Я посмотрел на Рашпиля и ответил жёстко:

— Всё по порядку. Сначала это.

Он вскинул на меня глаза.

— А если пока мы тут порядок наводим, там уже поздно будет? Или у нас теперь только внешний расклад важный, а свой двор сам как-нибудь потерпит?

— Я сказал: по порядку, — повторил я. — Сейчас добиваем эту тему. Потом разбираем двор. Не скачи.

Рашпиль сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки.

— Ну да, — бросил он коротко. — Потом.

Он отлип от стены, шагнул к двери и вышел. Только щеколда тихо звякнула.

Я проводил его взглядом, но дёргаться следом не стал. Пусть остынет. Вернётся. Сейчас важнее было добить разговор до конца, пока у всех в голове ещё стояла свежая картинка двора, ворот и этой чёртовой собаки.

Я снова ткнул карандашом в картонку.

— Значит так. Если дёргать пацана будут, то, скорее всего, на вывозе. Это их слабое место. Но сидеть и ждать тоже нельзя. Нам нужен вариант, при котором мы не проспим ни их движение, ни…

Дверь открылась, и на пороге возник Очкарик. Уже по его лицу было видно: дрянь.

— Гусь вернулся, — сказал он сразу. — Своих собирает!

Я сразу напрягся, понимая, что только что из штаба вышел заведённый Рашпиль. Внутри тотчас мелькнуло опасение. И опасение не успело толком сформироваться, как нашло подтверждение. В штаб влетел Клёпа — взмыленный, с круглыми глазами.

— Пацаны! Там Гусь вернулся! За корпусом уже трут! Рашпиль пошёл сам вопрос закрывать!

Я выругался, оттолкнулся от стола и рявкнул:

— Быстро. За мной.

Мы вылетели из штаба почти бегом. Я шёл первым, за мной — Игорь, следом Копыто, Шкет проскользнул последним.

— Где? — бросил я Клёпе на ходу.

— За корпусом! — Клёпа заметно нервничал.

Я свернул сразу туда, не сбавляя темпа, и уже на бегу бросил через плечо:

— Копыто, если кучей стоят — сноси ближнего. Игорь, смотри руки, если будут чего доставать — сразу кричи. Шкет, не лезь в драку!

Шкет зло сопел так, что слышно было за спиной, но молчал. Сквозь дворовую тишину донёсся глухой удар, потом короткое шипение. Я ускорился, почти влетел в поворот и выскочил за главный корпус в тот момент, когда всё там было уже в разгаре.

Рашпиль был один, в полукруге своих бывших соратников во главе с Гусем. Рыжий держал его за футболку у стены, Витька, видимо, окончательно выбравший свою сторону, бил Рашпилю в корпус, выбивая дух.

Рашпиль тоже не кукурузу стерёг — успел одному врезать головой, и теперь тот матерился сквозь зубы. Рыжий, прижавшись почти вплотную к бывшему вожаку, зло выдыхал Рашпилю в лицо:

— Под новых лёг, да?

Гусь стоял чуть сбоку. Он пока не лез, но и не тормозил никого. Я видел его морду, спокойную, выжидающую и уверенную.

Рашпиль рванулся, зло зарычал:

— Подойди ближе, мразь.

Он рванул, пытаясь вывернуться, и в этот момент я увидел блеск ножа у Гуся в руках…

Всё происходило стремительно. Гусь рванул к Рашпилю, чтобы порезать, и шансов защититься от удара у пацана не было никаких.

Добежать я не успевал. Потому схватил первое, что под руку попалось — тяжёленький такой камень — и с размаха швырнул им в голову Гуся.

Удар пришёлся точно. Гусь пошатнулся, рука ушла в сторону, удар ножом смазался, но совсем не сорвался. Лезвие всё-таки зацепило Рашпиля сбоку, рвануло рубаху и вошло неглубоко, не так, как Гусь хотел.

Рашпиль резко выдохнул, будто его ударили кулаком под дых, а потом сорвался уже по-звериному, не разбирая, кто где.

Дальше всё пошло в открытую грязную рубку.

Копыто влетел первым и просто снёс Рыжего в стену. Врезался, как шкаф, всей массой. Тот приложился затылком — звук вышел пустой, и сразу сложился, оседая на землю. Игорь поймал Витька и врезал ему лбом в нос.

Я сблизился с Гусем и вывернул ему кисть, следом впечатав ему коленом в морду, и нож у него сразу выпал. Гусь зашипел, попробовал развернуться, но я вышел на бросок. Взял Гуся на бедро и жёстко впечатал в землю, со всего маха.

Через несколько секунд всё уже было решено. Один валялся у стены, второй стоял согнутый, ловя ртом воздух, третий лежал в позе морской звезды и смотрел на небо над головой…

Рашпиль сполз по стене вниз, зажимая бок ладонью.

— Ты как? — я подскочил к нему.

Рашпиль улыбнулся окровавленными губами. — Жить буду. Если бы не ты, Валер, он бы меня продырявил, а тут по касательной прошло…

Шум уже пошёл по корпусу. Из окон спальни начали высовываться головы, кто-то крикнул из темноты:

— Чё там⁈

Пацаны тотчас начали вылезать из окон. Всем было интересно посмотреть, что произошло. Я подозвал Очкарика и вместе с Фантиком послал обоих за бинтами и перекисью — следовало обработать рану Рашпиля. На первый взгляд серьёзного ранения пацану удалось избежать. Благодаря моему вмешательству лезвие пошло касательной и не проникло в брюшную полость. Так что никакого серьёзного ущерба Рашпиль не получил.

А мог…

Гусь тяжело поднялся на ноги. Он уже понял, что происходит, и лицо его сделалось мертвенно-бледным. Гусь открыл рот что-то вякнуть, но я не дал.

— Пасть закрой! Копыто, Игорь — поставьте этих уродов к стенке, — распорядился я.

Пацаны поставили предателей к стене. Те стояли переругавшиеся, побитые, взмокшие и все какие-то сразу сдувшиеся, как будто из них разом выпустили весь прежний форс.

Ещё полчаса назад на этих рожах были наглость, расчёт и ощущение, что можно качнуть двор и вернуть старый расклад.

Сейчас на них были только злость, страх и понимание, что не вывезли.

Вокруг полукольцом уже стягивались пацаны из детдома. Младшие держались чуть дальше, выглядывали из-за спин старших. Те, кто постарше, вставали плотнее, плечом к плечу, и смотрели молча.

Никто не шумел.

Я скользнул взглядом по лицам. Сопля стоял бледный, с круглыми глазами и не отводил взгляд. Фантик тоже рядом, губы сжал. Пара бывших рашпилевских тоже были здесь. И это, пожалуй, важнее всего.

Они стояли и ждали, что будет дальше.

Разговаривать с предателями мне было уже особо не о чем. Все разговоры закончились там, где у Гуся в руке блеснул нож. До этого ещё можно было чесать языком, мериться правотой, вспоминать старые обиды и качать, кто под кем лежит и кто кого не уважает.

После ножа всё стало проще. Они свой выбор сделали. До конца. И показали, что внутри у них на самом деле.

Бить их ещё? Устраивать показательный добив? Можно. Но об таких даже руки марать было противно. Не та честь.

— Валер, давай побазарим… — начал было Гусь, морщась, но всё ещё пытаясь держать морду.

— Свой выбор вы сделали, — медленно сказал я, покачав головой. — Крысы нам здесь не нужны. Пошли вон из детдома. Хотели вернуть старое — вот и валите со своим старым отсюда подальше.

По толпе прошёл короткий шорох.

Рыжий, держась за живот, прохрипел:

— Ты нас гонишь, что ли?

— Да, — ответил я. — Гоню. Сейчас. С вещами потом разберётесь. Ночью вы здесь больше не спите.

Гусь опешил. Он обвёл взглядом полукруг пацанов, будто всё ещё надеялся, что надавит, качнёт и найдёт хоть одну щель.

— И вы чё, будете это хавать? — бросил он всем сразу. — Он вас сейчас тут одного за другим выкидывать начнёт, а вы смотреть будете? Думаете, он за вас впишется, когда волки придут? Да волки вас тут всех положат, понял? Всех. А он первый соскочит.

Он говорил зло, с надрывом и всё ещё не хотел признать, что уже проиграл. Ему нужен был хоть один голос из толпы «за».

Но вместо этого из полукруга раздалось:

— Пошёл ты на хер.

Сказал Сопля.

Гусь аж вздрогнул от неожиданности.

Фантик тут же зло добавил:

— Сам нас под нож хотел подвести, а теперь пасть открываешь.

— Да валите уже, — бросил кто-то сзади.

— Хватит с нас вашего старого, — сказал ещё один.

— Наелись, — глухо отозвался Очкарик.

Теперь это было уже не моё решение. Решал наш детдомовский коллектив. Гусь понял это не сразу. Он ещё скользнул глазами по лицам, ища того, кто стушуется и всё-таки привычно сделает шаг за бывшим вожаком. Но даже те, кто ещё недавно мялся, сейчас смотрели на него как на дохлую крысу, которую наконец вытащили из конуры.

Рыжий тоже это понял. Поэтому опустил взгляд первым.

Витька стоял, втянув голову в плечи, и вид у него был жалкий. Словно он только сейчас сообразил, что игра закончилась.

Я вышел на середину полукруга и обвёл взглядом всех.

— Кто с ними — идите прямо сейчас за забор, — отрезал я.

После этих слов стало так тихо, что слышно было, как ветер шевелит листву над корпусом и как кто-то из младших шумно сглотнул в задних рядах.

Никто не двинулся. Вообще никто. Это была самая важная секунда за весь вечер. Теперь стало ясно: за Гусем не пойдут.

Я поднял глаза выше и только тогда заметил Аню. Она стояла в окне дежурки на втором этаже, чуть в стороне от занавески. Лица почти не видно, только белело пятно блузки и тёмный силуэт головы. Стояла неподвижно и смотрела вниз, не вмешиваясь.

Гусь тоже на секунду поднял голову, будто заметил Аню, потом снова перевёл взгляд на двор. До него окончательно дошло, что продавить назад уже не получится.

Он зло сплюнул на землю.

— Вы все ляжете, — сказал он негромко, с такой ненавистью, что на щеках даже румянец выступил. — Волки придут — вспомните.

— Иди уже, — бросил Копыто.

— Пока цел, — добавил Игорь.

Гусь больше ничего не сказал. Развернулся и пошёл первым. Рыжий, всё ещё согнувшись и держась за живот, потащился за ним. Витька пошёл последним, всё так же втягивая голову в плечи и ни разу не подняв глаз.

Пацаны стояли и молча провожали их взглядами до самого края двора. Только когда все трое растворились в темноте за воротами, во дворе начались перешёптывания. Старый расклад здесь только что сдох окончательно и бесповоротно.

Рашпиля уже обрабатывал Фантик. Он заливал рану перекисью, и та шипела, пузырясь. Я подошёл к ним, забрал у малого медикаменты и продолжил сам, присев на корточки.

— Совсем башкой двинулся? — спросил я у Рашпиля. — Один пошёл против толпы?

Он усмехнулся сквозь боль, сплюнул кровь с губы и сказал:

— Хотел сам закрыть вопрос.

— Нет, — сразу отрезал я. — Сам ты теперь ничего не закрываешь. Ты теперь один из нас.

Он посмотрел на меня снизу вверх, тяжело дыша. Игорь, слышавший наш разговор, коротко бросил:

— За своих словил. Теперь всё, с нами стоишь.

Ещё до подъёма было видно: в детдоме случился окончательный сдвиг. Такие вещи чувствовались остро. Пацаны перед тем, как лечь, смотрели на койки Гуся, Рыжего и Вити. Теперь там были лишь пустые, смятые матрасы.

Никто не делал вид, что ничего не произошло. В детдоме вообще мало что можно скрыть утром после такой ночи. Тут любая перемена работала, как запах дешёвого табака в закрытой комнате — сразу везде.

На следующее утро я встал ещё до общего подъёма с отчётливым пониманием — жить по-старому уже нельзя. По-старому нас дорежут по одному. Не сегодня — так завтра.

С этими мыслями я подошёл к койке Копыта и сдёрнул с него одеяло.

— Подъём.

Он открыл один глаз, мутно посмотрел на меня, не сразу соображая, где он и за что его выдернули.

— Ты чё…

— Подъём, — повторил я и пошёл дальше.

Шкет во сне закопался в одеяле и сладко дрых. Я дёрнул с него сначала одеяло, потом разом вытащил подушку, и пацан сразу задохнулся от возмущения:

— Да ты чё творишь…

— Вставай, одевайся — у тебя ровно минута.

Игорь уже сидел на своей койке, натягивал штаны и ни о чём не спрашивал. Копыто, позёвывая, сел, почесал затылок и тоже без лишних слов начал обуваться.

У стены медленнее остальных поднимался Рашпиль. Одной рукой он придерживал бок, и на перевязанной рубахе уже проступило небольшое тёмное пятно. Совсем маленькое, но я его заметил сразу и про себя отметил: если начнёт понтоваться, придётся пресекать на месте.

Шкет тоже заметил, покосился и не удержался:

— Ты серьёзно тоже?

Рашпиль скривился так, будто сам себе был неприятен в этой слабости.

— А ты думал, я тут лежать буду и смотреть из-за царапины?

— Я думал, ты до крыльца не дойдёшь, — буркнул Шкет.

— Не дождёшься.

Я на это ничего не сказал. Просто махнул рукой к выходу. Рана действительно была небольшой, а Рашпиль очень хотел вернуть себе утраченный авторитет.

Мы вышли во двор. Пацаны выползали сонные, злые, в помятых майках, в рубахах навыпуск, кто-то ещё пытался досыпать на ходу, шаркая по асфальту. Младшие жались по краям. Старшие тянулись, косились, пытались понять — это сейчас обычный базар на пять минут или их реально зачем-то выдернули в такую рань.

Я сначала дал всем собраться. Встал прямо в центре двора. Когда все наконец собрались, я заговорил.

— С этого дня живём по-другому.

Лица у пацанов тут же вытянулись.

— Подъём теперь в одно время. Отбой тоже. После отбоя никто не шляется. Курить все отныне бросаем, и остальные вредные привычки тоже отправляются в мусорку.

Я понимал, что озвученное решение отнюдь не популярно. Потому ничуть не удивился, когда его попытались качнуть. Макс, у которого было говорящее прозвище Курилка, тотчас захотел проверить, воздух это или нет. Он был один из тех нейтральных, которых раньше никто не трогал, и потому они привыкли, что могут стоять с ухмылкой и бросать своё «а мне пофиг» хоть кому.

Макс сначала усмехнулся, потом выдал:

— А если я не хочу?

— Тогда ты не с нами, — ответил я.

Макс сразу понял, но назад отступать без позы уже было поздно. Он хмыкнул и пожал плечами.

— Да больно надо.

— Тогда повторю проще, — ответил я. — Кто не согласен — вслед за Гусём, Рыжим и Витей идёт за забор.

Макс ошарашенно выпучил глаза, но я не дал ему времени снова завернуть разговор в дешёвое бодание.

— Ещё раз. Вредным привычкам — бой. После отбоя никто не шляется. Кто в деле — живёт по графику, а кто не в деле — чемодан, вокзал, Баку.

Я провёл взглядом по двору и добавил уже для всех:

— Мне не нужны прокуренные, пьяные и дохлые. На серьёзном деле такие лягут первыми.

— Это… — замялся Курилка, но ничего не сказал.

Никто больше не ухмылялся. Все начали врубаться, что я говорю на полном серьёзе. Естественно, объяснять что-либо пацанам взрослыми и осознанными категориями про вред вредных привычек не было никакого смысла.

Потому я не дал двору ни секунды выдохнуть после этих слов. Резанул ладонью воздух.

— А вместо всего этого дерьма, пацаны, у нас теперь будет спорт! — объявил я. — Разошлись на дистанцию. Быстро.

Они ещё переглядывались, но уже двигались. По большей части нехотя и раздражённо. То, что происходило, было для всех сродни холодному душу.

— Начинаем с разминки! Шея. Вправо — влево. Круг!

Я начал показывать упражнение. Пацаны начали повторять. Шкет уже на первом движении скорчил рожу, закрутил шеей с таким видом, будто сейчас умрёт от тоски.

— Чё, дальше маршировать будем? — пробурчал он.

Я не реагировал.

— Теперь плечами. Назад — вперёд. Быстрее! Вот так, хорошо.

Шутка малого повисла в воздухе и там же сдохла. Шкет ещё пару секунд кривлялся, но потом тупо перестал успевать и вынужден был включиться по-настоящему, чтобы не отстать даже в этой «ерунде». Копыто работал молча, как старый дизель, который не любит холодный старт, но если уж завёлся — попрёт. Игорь повторял за мной. Очкарик сначала запаздывал, потом поймал таки ритм.

— Туловище подключаем! — я положил руки на бёдра и начал вращения тазом. — Не ленимся.

Лом двигался вполсилы. Плечи не дотягивал, наклоны делал символически, на роже повисала та же кривая усмешка, как у Макса: мол, да делаю же, чего ещё. Я заметил это не сразу, а потом подошёл прямо во время разминки и остановился рядом.

— Ты чего, бережёшься?

Лом хохотнул.

— А чё, Валер — надорваться должен? Нормально ж делаю.

Я посмотрел на него пару секунд, прикидывая, как выбить дурь из пацана.

— Вперёд выходи, — скомандовал я.

— Чего? Мне и тут нормально…

— В первый ряд, — настоял я.

Лом секунду ещё думал, что можно не услышать или сделать вид, будто не к нему. Тогда я взял его под локоть и вывел вперёд, поставив перед собой.

— Теперь нормально делай. Чтоб все видели.

Лом начал делать по-честному. Потому что теперь на него смотрел не только я, а весь двор. Шкет снова захихикал, но быстро притих: дыхалка всё же давала о себе знать.

— Теперь приседания. Двадцать за один подход. Приседаем до конца, не надо, чтобы жопы торчали, как поплавок. Спину держим ровно.

Вся толпа синхронно пошла вниз. Я считал вслух:

— Раз. Два. Три. Ниже приседаем, Очкарик, нормально делай — нормально будет. Четыре. Пять.

На восьмом Шкет уже морщился.

— Уф… тяжело…

— Десять, — сказал я. — Одиннадцать.

Копыто садился глубоко и тяжело, но делал правильно. Игорь держал темп. Рашпиль уходил вниз медленнее остальных — бок тянул, но я видел: он шёл до конца и на подъёме не морщился лишний раз. Для него это было принципиально, что он как и все, а не сам по себе.

— Выпады начали, — скомандовал я.

После этого упражнения мне сразу стало видно, кто на что способен в плане физической подготовки. Очкарик дважды чуть не завалился носом вперёд. Шкет матерился себе под нос, но упрямо продолжал. Лом, которого я вытащил в первый ряд, краснел и работал уже без ухмылки. Ему деваться было некуда.

— Махи руками пошли. Шире. Быстрее делаем!

Шкет, тяжело дыша, снова попытался вернуть себе лицо:

— Может, ещё под музыку?

— Можем и под музыку. Твоё сипение подойдёт, — подмигнул я.

Пара человек хмыкнула. Шкет скривился, но замолк окончательно. Воздуха на шутки снова не хватало.

— Теперь делаем бег на месте. Колени выше!

На этом начали сыпаться уже те, кто прежде держался. То, что со стороны казалось разминкой, на деле оказалось нормальной нагрузкой. Пацаны тяжело дышали, многие начинали терять ритм, злились, но уже не на меня, а на своё тело.

Рашпиль работал молча. Бок тянул, так и это теперь отражалось на его лице, но из ритма пацан не выходил. Копыто заметил это первым, потом Игорь, потом ещё двое, и я видел, как на их физиономиях мелькало уважение. Я всё это видел и никак не комментировал.

Когда я наконец сказал: «Стоп», остановились все сразу. Пацаны стояли тяжело дыша, все мокрые и усталые. Никто больше не улыбался. Меня это устраивало более чем.

Толком отдышаться я им не дал.

— А теперь побежали. Кружок-другой по двору.

Я тронулся первым. Темп взял не самый высокий, практически трусцой, но именно так, как надо. Такой темп всегда сначала казался терпимым, почти обманчиво лёгким. В этом и был подвох.

Игорь сразу встал за мной. Копыто побежал третьим и бежал тяжеловато, будто нёс на себе лишний мешок картошки, но не выпадал. Очкарик наконец снял очки и, положив в карман, тоже побежал. Рашпиль молча поймал темп и побежал вслед за остальными.

Первый круг прошёл терпимо. Во дворе было слышно только топот, сопение и сухой гул асфальта под ногами. Пацаны делали вид, что всё нормально.

— Второй круг побежали. Не разваливаемся.

Темп остался тем же, но вот тут пацаны начали сдыхать. Шкет на половине круга задышал ртом. Очкарик начал сыпаться конкретно — дышал рвано и очень скоро оказался в самом хвосте. Но он не выходил — держался из упрямства. Рашпиль на этом круге посерел, пот выступил у него на висках, и я краем глаза заметил, как он один раз коротко прижал ладонь к боку, будто проверял, не пошла ли кровь.

Шкет не выдержал первым.

— Да ядрить… — выдохнул он. — Мы чё, марафонцы, что ли?

— Дыши носом, — подсказал Игорь.

— Сам дыши, — огрызнулся Шкет.

Посыпался Лом — он схватился за бедро, потом сбавил шаг.

— Ногу свело, блин.

Я прекрасно понимал, что Лом хочет соскочить, поэтому даже внимания не обратил. Лом ещё некоторое время шёл, а потом, видя, что остальные по-прежнему бегут, снова перешёл на бег.

На третьем круге никто уже не косился по сторонам и не шептался. Все слушали собственное дыхание и смотрели в землю перед собой. И когда третий круг добежали до конца, я наконец дал команду останавливаться.

— Понравилось? — я обвёл всех взглядом.

Никто, понятно, не ответил. Только сопели, глотали воздух. Я дал им ещё пару секунд постоять, потом заговорил, чтобы дошло до каждого:

— Запоминайте одну простую вещь. Жизнь у нас не санаторий. И дальше легче не будет. Вас будут бить. Не на ринге, не по правилам и не тогда, когда вы уже размялись и морально собрались. А внезапно. В подворотне, в спальне, за углом, толпой, с кастетом, с трубой, с ножом. И в такой момент у вас не будет времени думать, красиво вы стоите или нет.

Я медленно обвёл всех взглядом.

— В такие моменты всё решают доли секунды. Один успел довернуть корпус — и нож вошёл не в печень, а вскользь. Один успел шагнуть назад — и труба прошла по плечу, а не по башке. Один не задохнулся после двадцати секунд драки — и добил, а не лёг сам. Вот для этого и нужно, чтобы тело работало раньше головы. Чтобы оно не спрашивало у вас разрешения, а делало, как надо.

Шкет стоял, согнувшись и уперев руки в колени, слушал. Копыто тяжело дышал, глядя исподлобья. Очкарик вытер лоб рукавом и тоже не отводил глаз. Даже Лом, который ещё минуту назад мечтал соскочить, теперь стоял тише воды ниже травы.

— Если тело у вас рыхлое и ленивое, — продолжил я, — вы в опасный момент не среагируете. Сначала испугаетесь, и в этот момент вас сложат. А если тело приучено терпеть, когда уже всё внутри орёт «хватит», — вот тогда у вас появляется шанс. А иногда и его достаточно.

Я перевёл взгляд на Рашпиля. Тот стоял бледный, с мокрыми висками, и по нему было видно, что ему сейчас хреново, но он всё равно не слез.

— Поэтому теперь так. Тренировки будут каждый день. Будет тяжело, пока не привыкнете. Потому что слабый в наше время — это подарок для любого ублюдка с железкой в руке. А пока, — я хлопнул в ладони. — Умылись, привели себя в порядок и вместе, организованно, собираемся в спальне.

— Зачем?

— Узнаете, — я заговорщицки улыбнулся.

«Сюрприз» на самом деле был простенький. Когда пацаны умылись, ополоснулись и чуть пришли в себя после пробежки, я решил, что на одной правильной речи далеко не уедешь. Теория хороша, когда у неё быстро появляется практика. Иначе она у пацанов в одно ухо влетает, в другое вылетает, а в середине не задерживается вообще.

Я дождался, пока все снова соберутся в спальне, оглядел знакомые рожи и спокойно сказал:

— А теперь, пацаны, карманы, тумбочки, матрасы выворачиваем. Всё, что прячете по части вредных привычек, тащим сюда. На стол.

Тишина легла такая, будто я не про окурки сказал, а про расстрел. Пацаны начали смотреть в пол или на автомате проверять глазами свою койку. По этим быстрым взглядам и тому, как у некоторых лица сразу стали деревянными, я без всякой магии увидел, кто напрягся сильнее, чем должен был.

— Чего? — подал голос кто-то из задних, решив, видимо, сыграть под дурака.

— Того, — ответил я. — Всё на стол тащим. Всё, что ныкаете. Окурки, сигареты, спички, зажигалки, жвачки с дрянью, что угодно. Сейчас сами по-хорошему.

Я специально сказал именно так. Мне нужен был не тупой шмон ради шмона, а другое: чтобы они сами поняли, что старый порядок кончается и что в новом у них сначала спрашивают по-человечески. Добровольно. Без ломания через колено с первой секунды.

Пацаны зашевелились. Чуда, конечно, не произошло, и сразу к нычкам никто не побежал. Сначала началась обычная возня: переглянулись, отвели глаза, кто-то фыркнул и попытался стоять с видом «а у меня ничего нет».

Но долго этот театр не продержался.

Первым подошёл Сопля. Достал из кармана два смятых окурка, кусочек спичечного коробка и положил на стол так осторожно, будто выкладывал туда собственное сердце.

Следом, кряхтя и морщась, подтянулся Фантик. У него нашлись уже не два, а целая маленькая жменька: окурки, мятая пачка из-под сигарет, в которой он, видимо, держал особо ценные огрызки, и одна почти целая сигарета. Положил, отвёл взгляд и отошёл, явно внутренне матерясь.

Очкарик подошёл третьим. Снял очки, зачем-то протёр их об майку, потом засунул руку под матрас и достал свёрнутую бумажку. Внутри оказались три аккуратно завёрнутых бычка и коробок с несколькими спичками.

— Вот, — буркнул он, не глядя на меня.

— Вот и молодец, — сказал я.

Постепенно на столе начала расти кучка. Жалкая с виду, но для нашего детдомовского мира вполне себе серьёзная. Окурки — длиннее, короче, с фильтром и без, чьи-то самокрутные обрезки, отсыревшие спички, пара пустых пачек, в которых держали остатки табака, которые потом можно было заворачивать в листы. Я посмотрел на эту кучку и с трудом подавил улыбку.

Со стороны, для нормального человека, это был бы мусор. Хлам. Но я-то прекрасно знал цену этому «ничто». Для детдомовских пацанов девяностых такие вот бычки стоили очень многого. Некоторые специально вылезали за забор, шлялись по подъездам, по лавкам у домов, по остановкам, шарили под ногами и собирали чужие окурки, чтобы потом втихаря докуривать.

Развлечений тогда у молодёжи и так было негусто, а у нас в детдоме — и подавно. Для многих это было не просто баловство, а почти единственный способ почувствовать себя «как взрослые», те, кто что-то может себе позволить.

И именно поэтому я не строил из себя дурака. Я прекрасно понимал: то, что сейчас растёт на столе, — не весь запас. Даже не половина. Так, верхушка айсберга. То, что не жалко отдать, чтобы отцепились и чем можно пожертвовать ради вида. Настоящие нычки сейчас ещё лежали там, где им и положено: под доской, в подкладке, за батареей, в подушке, в щели между стеной и спинкой кровати, в распоротом матрасе, а у самых ушлых — и не в одной точке.

Но мне и не нужен был весь улов с первого движения. Мне нужно было посмотреть, кто как отдаёт. Кто отдаёт честно и сейчас положил всё, что имел. А кто просто кинул на стол пару бычков для отвода глаз и надеется, что сойдёт.

Особенно порадовал Клёпа. Он подошёл не сразу, но когда подошёл, то без своей обычной крысиной осторожности. Сначала вывалил из карманов пару окурков и коробок. Потом полез под матрас, достал ещё один свёрток. Потом, помявшись, сунул руку за спинку кровати и вынул оттуда совсем уж тайный запас — ещё несколько бычков, скрученных в бумажку, и маленький коробок, обмотанный ниткой.

Положил всё это на стол, посмотрел на меня исподлобья и буркнул:

— Всё.

Я глянул на него внимательнее и понял: не врёт. Редкий случай, но сейчас этот мелкий хитрожоп реально вывернул всё, что у него было.

— Вот это правильно, — сказал я и хлопнул его по плечу. — Учитесь, как надо, пацаны.

Клёпа аж распрямился на секунду. Для таких, как он, это тоже многое значило.

Но чем дольше я смотрел на стол, тем яснее становилось: добровольная часть у нас идёт бодро, а вот честная — уже не очень. Слишком много было вокруг спокойных морд. Многие отдали ровно столько, сколько не жалко. Ни граммом больше. Зато стояли теперь с видом «ну вот же, принесли». А у некоторых я ещё пару минут назад видел такие глаза, будто у них блок сигарет под подушкой спрятан.

Я медленно обвёл всех взглядом, давая им почувствовать, что я вижу больше, чем лежит на столе.

— Ну что, — сказал я наконец. — Я вам дал шанс решить по-хорошему.

Никто не ответил.

— И кое-кто этот шанс понял правильно, — продолжил я. — Сопля, Фантик, Очкарик поняли. Клёпа тоже понял — капитальный красавчик. А вот остальные, я смотрю, решили, что можно кинуть мне на стол вершки, а корешки по нычкам оставить.

Я ткнул пальцем в кучку окурков.

— Это не всё. Даже близко не всё. И вы это знаете не хуже меня.

Теперь уже зашевелились заметнее, но спорить вслух пока никто не решался.

— Слушайте сюда внимательно. Мне не надо отбирать у вас последнюю радость, как какой-нибудь дебил-воспитатель, который потом сам же это всё скурит в подсобке. Мне надо, чтобы в тот момент, когда сюда обратно сунется Бдительный или ещё какая дрянь, у нас в детдоме не было слабых точек, через которые сюда зайдут. Чтобы не нашлось ни одного идиота, которого можно купить за бычок, сигарету или за обещание «покуришь, если шепнёшь». Поняли?

Пацаны слушали. Даже те, кто минуту назад ещё внутренне сопротивлялся.

— Хотите травиться — это ваша личная дурь, — сказал я жёстко. — Но пока у нас война за порядок, пока сюда могут полезть снаружи и изнутри, ваши нычки — это не просто ваши нычки. Это дыры в нашей обороне.

Я выдержал короткую паузу.

— Поэтому будет так. Я хотел в добровольном порядке. Но, видимо, придётся в добровольно-принудительном.

Первым я подошёл к Лому. Именно такие обычно и нужны первыми. Лом до последнего был уверен: его-то как раз не тронут. Он сразу сделал рожу кирпичом и, даже не дожидаясь вопроса, буркнул:

— У меня ничего нет.

— Карманы выворачивай, — сказал я.

Лом остался стоять, и Копыто, почуяв момент, подошёл ближе.

— Ты, кажется, не понял.

Лом зло сунул руку в карман, вытащил смятую пачку «Примы» и швырнул её мне так, будто я нанёс ему личное оскорбление.

— На. Доволен?

Я поймал пачку, посмотрел, что внутри осталось, потом смял её в кулаке и бросил под ноги, вдавил картон в пол с сухим хрустом.

Лом вскинулся сразу, всем телом.

— Ты охренел⁈ Это моё!

— Было, — сказал я.

Я остановился посреди спальни:

— Тумбочки открыли.

Никто не шелохнулся.

Тогда я сам подошёл к первой. Рывком распахнул дверцу. Внутри нашёл мелочь: ложка, клочок газеты, нитки, какой-то мусор. Вторая была почти такая же, пустая для вида. А вот третья оказалась поинтереснее. Под свёрнутой рубахой лежал спичечный коробок, забитый окурками, припрятанный аккуратно и с любовью.

Я вынул его и поднял повыше.

— Это чьё?

Повисло молчание.

— Второй раз спрашивать не буду.

Хозяин нашёлся быстро. Макс Курилка. Я даже имени его не назвал, просто перевёл на Макса взгляд, и он сам выдохнул, зло и уже заранее обиженно:

— Моё…

Я подошёл к столу, раскрыл коробок и, не торопясь, сломал окурки все до одного. Запах пошёл сразу — прелый, горький, въевшийся.

— Да ты… — обиженно выдал Курилка и попытался схватить меня за руку.

Игорь лишь упёр ладонь ему в грудь, останавливая.

— Назад.

Я даже не смотрел на них. Поднял матрас на соседней койке. Под ним лежала очередная разодранная пачка, коробок спичек и ещё пара бычков, завёрнутых в бумажку. Всё это полетело туда же, в общую кучку.

— Слышь… Валер, ты реально всё вычищаешь? — шепнул Шкет.

— Всё, — отрезал я.

На следующей койке пошла артиллерия потяжелее. Под матрасом лежала не только табачная заначка, но и плоская бутылка — дешёвая дрянь, налитая на донышке.

Копыто первым хмыкнул:

— Ничего себе люди устроились.

Хозяин бутылки вскинулся мгновенно.

— Не тронь!

Он бросился ко мне чисто на рефлексе — вернуть своё. Я только чуть отвёл руку с бутылкой в сторону, а Копыто сделал то, что умел лучше всего: усадил пацана обратно на край койки.

— Сиди, не дёргайся.

Тот всё равно рванулся ещё раз, уже больше от бессилия.

— Это ж моё!

Я посмотрел на него, открутил крышку и, подойдя к окну, вылил всё содержимое. Запах дешёвого пойла тут же ударил в нос всей спальне — резкий, кислый.

Я же бросил пустую бутылку на пол. Она звякнула, покатилась и упёрлась в один из спичечных коробков.

— Курящий в нужный момент сдыхает первым, — сказал я. — Пьющий тупит. Мне такие не нужны.

Я на этом не остановился. Матрасы полетели дальше. Под подушкой у одного нашлись спички, у другого — свёрнутая фольга с какой-то дрянью, у третьего — целая россыпь бычков, аккуратно стянутых резинкой. Всё шло в одну кучу на столе. Шкет уже сам, без команды, подгребал найденное к середине, чтобы ничего не сыпалось на пол.

— Да тут, блин, целый магазин, — бурчал он себе под нос.

Когда куча разрослась так, что смотреть на неё стало уже противно, а обыск подошёл к концу, я решил не тянуть. Такие вещи нельзя было оставлять «на потом». Не здесь точно. Каждый второй из пацанов в этот момент ещё надеялся, что всё это просто уберут с глаз, а ночью можно будет как-нибудь вытащить обратно.

Нет. Уничтожать «добро» надо было сразу и при всех. Я открыл свою тумбочку, достал оттуда старую тряпочную сумку и швырнул её на стол.

— Собирай, — сказал я Шкету.

Шкет начал сметать в сумку пачки, коробки, бычки, фольгу, спички — всё это жалкое добро, ради которого пацаны готовы были врать, прятаться и кидаться друг на друга. Сумка быстро потяжелела и провисла в руке. Я подхватил её и кивнул на дверь:

— Пошли во двор.

Пацаны переглянулись. Кто-то уже понял, что я собираюсь делать, и от этого лица у всех стали такие кислые, будто лимон жуют.

Я вышел первым. Шкет прилип справа, будто боялся пропустить главное. Остальные потянулись за нами молча. Целая процессия, только не весёлая и не шумная — такая, будто мы не мусор несли жечь, а кого-то хоронить.

Я прошёл к дальнему краю двора, где земля была голая, вытоптанная, с чёрным старым пятном от какого-то прежнего кострища. Место для такого дела подходило идеально.

Остановился, бросил сумку на землю и развязал. Всё барахло высыпалось в кучу.

Пацаны окружили меня полукольцом. Стояли молча. Лица у всех были такие, будто и правда смотрели на похороны. Я присел на корточки, подобрал с земли сухую щепу, сунул под низ пару коробков, клочья бумаги, рваный картон от пачек. Делал всё так, будто это было обычное хозяйственное дело. Хотя по факту так и было. Просто хозяйство у нас было такое.

— И что дальше? Нам теперь святыми стать? — сухо спросил Лом.

Я поднял на него глаза.

— Нет, — покачал я головой. — Живыми. А если тебе курево дороже дела, значит, ты не в деле.

Он ничего не ответил, только отвёл взгляд.

Я чиркнул спичкой. Огонёк вспыхнул сразу — маленький, желтоватый. Я прикрыл его ладонью от ветра, дал бумаге схватиться, потом сунул пламя глубже, в самую середину.

Сперва костерок взялся нехотя. Бумага скручивалась, чернела, фольга тускло блестела в огне, а табак шипел и тлел. Потом пламя поднялось выше, схватило сухой картон, лизнуло пачки, перекинулось на завёрнутые в бумагу бычки.

Запах пошёл сразу мерзкий. Густая, вонючая смесь горелого табака, сырой бумаги, дешёвого клея и картона. Дым стлался тяжело, серо-буро, ел глаза и лип к горлу. Шкет закашлялся первым и отступил на полшага.

— Фу, блин…

Пацаны стояли и смотрели, как горит их добро. У некоторых в глазах читалась злость. Было и тупое неверие, будто сейчас всё это должно вдруг закончиться, я махну рукой и скажу, что пошутил.

Но костёр не шутил.

Он жрал всё подряд — бумага съёживалась, фильтры темнели, табак вспыхивал короткими огненными точками и исчезал.

Я стоял рядом и смотрел, как всё это догорает. Я прекрасно понимал, что именно сейчас делаю. Пацаны стояли злые, уставшие после тренировки. Лишившиеся того, за что они держались, когда внутри было паршиво. Я понимал, что срезал быстрый способ уйти от напряжения, спрятаться за дымом и пойлом, которое помогает не думать о плохом.

Но если убрать всю эту мишуру, дальше в человеке оставалось только то, что в нём было на самом деле: злость, характер, терпение, трусость, упрямство — всё без подпорок. Всё своё, настоящее, без примесей. И вот с этим уже можно работать. А с человеком, который держится на бычке, бутылке или нычке под матрасом, работать нельзя. Его слишком легко купить или запугать.

Огонь просел, ещё раз вспыхнул на каком-то последнем куске бумаги и начал оседать в чёрную вонючую труху.

Я ткнул в тлеющую кучу носком ботинка, развалил её, чтобы догорело всё до конца, и только потом сказал:

— Запомнили? Больше этого в детдоме не будет.

Никто не ответил.

Не успел костёр потухнуть, а дым от всей этой вонючей дряни рассеяться, как на крыльце появилась Зинаида Игоревна. И ведь как по часам. Будто чувствовала такие вещи за версту. Без неё в последние дни во дворе дышалось заметно легче. Не было этого вечного шороха за спиной. Я уж было думал, что больничный у неё затянется хотя бы на недельку. Но нет. Вернулась.

Она остановилась в дверях, оглядела двор — и сразу стало ясно: настроение у неё не из мирных. Сарафан сидел на ней чуть мятый, волосы были собраны наспех, но лицо уже стало привычно хозяйским. Только теперь я заметил ещё одну вещь. Под левым глазом у неё, под слоем пудры или чем она там это замазывала, всё равно проступала тень. Небольшой синяк. Тщательно прикрытый, но не до конца. Если не всматриваться — не увидишь. А если увидеть однажды, потом уже не развидишь.

— Это что ещё такое? — спросила она, глядя не на костёр, а сразу на меня.

Шкет рядом едва слышно шепнул:

— Ну всё…

— Мусор жжём, — я пожал плечами.

Она чуть сузила глаза.

— Какой ещё мусор?

Я кивнул на костёр.

— Окурки, спички, заначки. Всё, что пацаны по углам ныкают.

Зина перевела взгляд на догорающий огонь, нахмурилась.

— И кто тебе это разрешил, Демин? — спросила она.

— А мне не нужно разрешение на то, чтобы во дворе было меньше гадости.

Зина посмотрела на пацанов. Те стояли молча, с мрачными лицами.

— Ты, значит, теперь здесь порядок устанавливаешь? — произнесла Зина.

— А тут без порядка что-то хорошее было? — спросил я.

— Ты слишком много на себя берёшь, Демин.

— Может быть, — ответил я. — Но хоть кто-то ж должен.

Костёр потрескивал, вонючий дым тянулся в сторону сарая, Шкет рядом сопел, стараясь не кашлять. Зинаида крепко задумалась, торопливо облизала губы.

— Я смотрю, вам без меня тут совсем весело стало, — сказала она.

Я про себя только усмехнулся. Без неё и правда было хорошо. Двор хоть немного стал похож на место, где можно дышать без её вечного «а это что, а это кто, а это почему».

Но вслух я этого, понятно, не сказал.

— Не скучали, — ответил я.

Зина медленно, почти незаметно поджала губы.

— Вижу.

Она ещё постояла секунду, явно растерявшись — предъявить-то мне было нечего. Потом развернулась и вошла обратно в корпус.

Честно? Я думал, она начнёт говорить какую-нибудь муть про пожарную безопасность и надобность убрать за собой. Но нет…

Я посмотрел ей вслед. Синяк под глазом Зины не выходил из головы. Это мне не понравилось. Потому что Зинаида была из тех, кто любит бить, а не получать. А если она вернулась с больничного с замазанным фингалом, значит, где-то за стенами детдома у неё началась своя интересная жизнь. И теперь я уже понимал, с чем её эти приключения были связаны.

Дверь за Зиной закрылась, и я сразу поманил двоих:

— Шкет. Клёпа. Ко мне.

Подошли быстро, и я сперва посмотрел на Шкета.

— Ты сядешь Зине на хвост так, чтобы она тебя даже краем глаза не срисовала.

— А если всё-таки спалит?

— Не спалит, — заверил я. — Ты для таких вещей и сделан.

Шкет расплылся в довольной улыбке.

Я перевёл взгляд на Клёпу.

— Ты пасёшь ворота и другие выходы, если к ней кто-то придёт — сразу бегом ко мне.

Клёпа сглотнул, но тоже кивнул.

— Всё, разошлись, — скомандовал я.

День тянулся вязко. Я крепко держал двор, гонял своих по мелочам и ждал. К вечеру пацаны, пасшие Зину, начали возвращаться, и я собрал своих в штаб в сарае.

И уже заходя внутрь, увидел Шмеля и всё понял ещё с порога. Браток снова успел себя накрутить. Крутился у дивана, уже одетый, бледный, злой и слишком собранный для того, кто ещё вчера еле вставал.

— Ну и куда ты собрался?

— Ты время теряешь, — сказал он вместо приветствия. — Пацана дёрнут, пока ты тут по детдому хиляешь. И мы сами себе расклад порежем.

Я прошёл внутрь, ничего сразу не отвечая. Игорь зашёл следом и встал у двери. Рашпиль тоже вошёл — бодро, но всё равно видно было, что бок ещё тянет. Шкет зашёл последним и сразу встал чуть в сторонке, чуя, что сейчас запахнет взрослой грызнёй. А к этому всё и шло.

Я остановился напротив Шмеля.

— Продолжай.

Он зло сплюнул в угол.

— Чего продолжать? Там сроки горят. А ты тут детдом строишь какого-то хрена.

Шмель зло усмехнулся. Потом резко подался вперёд.

— Может, уже хватит этого кружка «юный командир»? Веди меня к телефону, я своих пацанов подтяну. Налетим, заберём, и всё.

Я посмотрел на него молча. Мне даже нравилось, что он снова полез качать — браток приходил в себя очень быстро.

— В лоб пойдёшь? — прямо спросил я.

— Не в лоб, — огрызнулся Шмель. — Быстро, но в кость и с мясом, если надо.

— А потом?

Браток сузил глаза, не понимая, куда я веду.

— Что потом? — прошипел он.

— Потом собачник шум поднимет. Твои пацаны спалятся, а пацана дёрнут второй машиной. А волкам прилетит предъява, что вы по беспределу ворвались, а по пацану они пойдут в отказ. Это потом?

Шмель на секунду осёкся, но тут же снова начал заводиться.

— Ты думаешь, я не знаю, как такие вещи делаются?

— Я уже говорил, что думаю, — ответил я, — что если бы ты знал, ты бы не лежал у меня в сарае дырявый. И пацана сам бы нашёл.

Шмель рванул ко мне так резко, что тут же скривился от боли в боку, но всё равно выпрямился.

— Ты, малой, рамсы не путай, — он начал тыкать мне в лицо пальцем.

Я не отступил ни на шаг.

— Это ты их уже попутал. Напомню, что ты мне руку жал.

Игорь сразу отлип от двери. Рашпиль напрягся, и это было важно. Раньше он бы, может, выжидал, кому тут выгоднее подыграть, а сейчас уже встал на мою сторону. Он до этого молчал, но тут влез первым.

— Валера прав, — сказал он сухо. — В лоб туда идти — мёртвая тема. Ты сам себе проблемы на ровном месте создашь.

Шмель резко повернул к нему голову.

— И ты туда же? Ты чё, сопляк⁈

— Я с ним, — отрезал Рашпиль.

Для Шмеля это было неожиданно. Потому что в его взрослой логике пацаны должны были ещё спорить, мериться, тянуть каждый своё. Так и происходило до недавних пор. А теперь у нас начал собираться костяк.

— У меня есть расклад, и если ты всё-таки вспомнишь, что жал мне руку, и сбавишь обороты, я его тебе обозначу, — спокойно заключил я.

Шмель смотрел мне в глаза долго, зло, как будто хотел просверлить дырку. Не получилось.

— Сука…

Потом сел обратно на ящик.

— Ты же понимаешь, что у меня в голове⁈ — он зло ударил кулаком в ладонь. — Выкладывай, что у тебя… да, ты прав, я руку жал. Но если пацана дёрнут⁈ Ты понимаешь, что тогда нас татары покрошат в капусту!

— Понимаю, — подтвердил я. — Поэтому слушай сюда.

И я коротко изложил Шмелю про человека, которого видел среди собачников. И объяснил, что этот человек каким-то боком знаком с нашей заведующей Зиной.

— Ни хрена… — опешил Шмель. — А каким боком?

— Ты бы узнал это ещё минут пятнадцать назад, если бы не стал поднимать кипиш, — я подмигнул братку. — Мои пацаны сегодня целый день пасли Зину и, как понимаю, пришли не с пустыми руками.

К этому моменту в штаб, помимо Шкета, уже подошёл Клёпа. Я повернулся к пацанам.

— Шкет, выкладывай, что нарыл.

Шкет вышел в центр и затараторил.

— Зина к забору выходила, чтобы пересечься с тем хмырём. С тем самым!

Я ничего не ответил сразу. Просто кивнул, чтобы продолжал.

— Он к углу подошёл, чтоб не видели. Встал и ждёт.

Зина вышла, оглянулась, потом к нему.

— О чём говорили, слышал? — уточнил я.

Шкет замотал башкой.

— Ни фига, если бы подошёл ближе, спалился бы… но она ему что-то передавала…

— Видел что?

— Нет… бумага какая-то.

Конкретики хоть и не было, но всё, что я хотел услышать, — я услышал. Прошлая встреча была не случайной. И на тему этой встречи определённые мысли у меня уже были. Но прежде чем дать им оформиться, я решил выслушать Клёпу.

Пацан нервно теребил пальцы, оглядывался на дверь, будто сама Зина сейчас войдёт за ним.

— Документы там были, — холодно сказал он. — На бабки, которые на ремонт этого сарая выделили.

Я ожидал услышать всё, что угодно, но не это.

— Откуда знаешь?

Клёпа переступил с ноги на ногу, оглядываясь на пацанов и братка, будто не решаясь говорить при всех.

— Здесь все свои, — заверил я, видно, что пацана явно надо подбодрить. — Говори как есть.

Клёпа набрал полную грудь воздуха и решительно заговорил.

— Короче, тема такая. Я раньше к Зине в кабинет лазал, там у неё нычка есть — бутылка, ну с этим делом. — Клёпа щёлкнул пальцем по шее. — Ну и теперь захотелось глоточек, я через окно влез… сейчас жарко, и она окно открытым держит.

Клёпа рассказал, что в момент, когда он залез к Зине в кабинет, она вдруг неожиданно зашла, и потому Клёпа спрятался в шкафу.

— А потом у неё телефон зазвонил, ну и я, короче, послушал, — продолжил он.

В разговоре Клёпа услышал, что Зина кого-то заверяла по телефону, что бабки скоро будут.

— Ещё говорила так… боязно, блин. Я такой её не видел никогда!

Я невольно вспомнил фингал, который Зина старалась тщательно замазать.

— Ну и бумажкой всё какой-то во время разговора трясла. Я как она закончила говорить и вышла, из шкафа вылез. Бумажку эту посмотрел… клочок там, бабки, выделенные детдому, чи на ремонт, чи ещё на что-то…

Я сложил два и два ещё до того, как Клёпа договорил. Видимо, эту бумажку Зина и выносила своему тайному знакомому, через которого она, судя по всему, выводила бабки детдома себе в карман. Интересно бабки пляшут.

— Короче, походу, с этой бумагой она и пошла за забор, где её заметил Шкет, — закончил Клёпа.

Помолчали.

Ситуация была максимально прозрачной.

— Тащи эту суку сюда, — Шмель снова ударил кулаком о ладонь. — Ни хрена движения какие галимые пошли. Я ещё не понимаю, что это за фрукт у нас под забором трётся. Но зато понимаю, как ему можно за такую суету предъявить!

— Погоди, Шмель, если дёрнем её сейчас, канал закроется. А мне надо видеть, куда он идёт, — объяснил я.

— Я же говорю, что знаю, как предъявить, Валера, — возразил Шмель.

— Как? — я вскинул бровь. — Хочешь, я прямо сейчас тебе скажу, как ситуацию выкрутят, если сейчас предъявлять?

— Ну давай.

Я объяснил братку, что Зина в любой момент может отыграть, что через своего нового знакомого она хотела не отмыть бабки, а купить в детдом кровати, сделать ремонт сарая и всё остальное. Всё, на что только хватит воображения.

— Ты же понимаешь, что договор на коленке состряпать — пять минут? — сказал я.

— Понимаю, — согласился Шмель.

— Поэтому нам надо их конкретно прижать. Оставь это за мной.

Шмель напыжился, но промолчал — согласился. Я же не просто так просил братка оставить это мне. Если бабки уже пришли в детдом и действительно лежали у Зины в кабинете, значит, встреча не за горами. И я был почти уверен, что произойдёт она уже сегодня. В плане денег поговорка «не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня» работает на все сто.

Аня заглянула в сарай в тот самый момент, когда мы со Шмелём ещё стояли друг напротив друга, и с порога притормозила, будто не сразу решила, входить ей или лучше сделать вид, что ошиблась дверью. В руках у неё была тряпка, на щеке — тонкая полоска пыли. Она чуть неловко улыбнулась.

— Я вас не отвлекаю? — спросила она и сразу покосилась на Шмеля.

Шмель, конечно, момент поймал сразу. Он пригладил ладонью волосы.

— Если бы вы отвлекали, я бы только спасибо сказал. Тут с утра один Валера, а от него красоты, сами понимаете, немного.

Аня фыркнула, смутилась и всё-таки вошла.

— Очень смешно, — сказала она. — Я вообще-то по делу пришла. Посмотреть, как вы тут убираетесь.

Я обвёл взглядом сарай. За пару дней пацаны и правда выгребли отсюда прилично.

— Убираемся, — сказал я. — Видишь же.

— Вижу, — кивнула Аня. — И потому у меня партийное задание от Зины.

Игорь хмыкнул:

— О, началось.

— Покрасить здесь всё, — продолжила Аня, будто не услышала его. — Пойдёмте, краску принесём. Пока она не передумала и не решила, что вы ещё и потолок белить должны. Краска в кладовке у прачечной.

Я коротко кивнул.

— Ладно. Пошли.

Мы вышли во двор. До прачечной дошли быстро. Аня шла впереди, держа связку ключей. Я же крутил в голове мысли. Когда тётка вроде Зины вдруг вспоминает про хозяйство, это всегда происходит не просто так.

Аня открыла кладовку. Изнутри пахнуло затхлостью. В углу стояли банки с зелёной краской, рядом — две с уныло-коричневой.

— Вот эту берите, — сказала Аня, присев к банкам.

Игорь поднял одну банку, взвесил в руке и покосился на меня.

— Бери две, — сказал я. — И кисти нужны.

Аня достала из ящика пару широких кистей, свёрток с ветошью и бутылку растворителя.

— Только смотрите, не разлейте ничего, — сказала она.

— А то потом Зина скажет, что вы ей весь ремонт сорвали.

Обратно мы шли уже с грузом. Краска брякала в банках, кисти торчали у Шкета из-под мышки, растворитель плескался в бутылке.

Зина появилась минут через десять, когда мы только поставили банки у входа и я ещё не успел ничего сказать своим. Она шла пружинисто, и с такого расстояния уже было видно: раздражена, заведена и держит лицо из последних сил.

— Все в спальню! Живо! — крикнула она на весь корпус.

Пацаны начали коситься на меня, и я ответил коротким кивком — пойдёмте.

— Чего она хочет? — шепнул Шкет.

— Узнаем, — вздохнул я.

В спальне Зина встала у прохода между койками, окинула всё быстрым цепким взглядом и сразу взяла тон начальницы большого производства.

— Так, сегодня все койки выносим. Будем красить. Чтобы к вечеру стояли как новые.

Пацаны удивлённо переглянулись теперь уже между собой. Удивляться было от чего. Ещё вчера Зине было плевать, что тут творится, где облезла краска, а где сетка провисла. Сегодня в заведующей вдруг проснулся завхоз.

Я ничего не сказал. Просто смотрел на неё.

Зина мой взгляд поймала сразу.

— А ты чего встал, Дёмин? — рявкнула она. — Думаешь, оно само делаться будет? Давай, организовывай своих, командир. И ещё хлам из сарая когда уберёте? Его тоже в порядок надо привести, вам ведь Аня уже сказала?

Я с каждой минутой всё больше понимал, что происходит. Зина наводила видимость движухи. Если деньги детдому уже пришли или придут со дня на день, заведующей потом надо будет показать результат, хотя бы символический. Чтобы отбрехаться на тему, куда делись деньги…

Со стороны это выглядело как обычный припадок трудолюбия у детдомовской тётки. Я же видел ширму, которую она натягивала заблаговременно.

Я чуть кивнул, будто принял правила игры.

— Ладно, — сказал я. — Сделаем, Зинаида Игоревна. Копыто, Очкарик, Фантик — берёте правый ряд. Игорь, Рашпиль — со мной на левый. Шкет и Клёпа — давайте с пацанами матрасы снимайте.

— О, пошло веселье, — пробормотал Сопля.

— Веселье тебе сейчас железной спинкой в лоб придёт, — сказал я, подмигнув мелкому. — Давай матрасы снимай.

Дело пошло сразу. Пацаны заскрипели койками, потащили их к выходу. Во дворе через четверть часа началась полная показуха. Железные спинки выстроились вдоль стены, у крыльца раскрыли банки.

Зина ходила между пацанами, лично возглавляя фронт работ.

— Тщательнее мажь, тщательнее! — командовала она.

Когда Зина наконец накомандовалась и тихой сапой свалила, я ещё некоторое время изображал бурную трудовую деятельность. Потом подозвал Клёпу. Тот, высунув язык, старался красить свою койку. Получалось, кстати, вполне недурно.

— Чё, Валер?

— Показать, где у Зины документ, можешь? — спросил я.

Клёпа заговорщицки покосился на меня.

— Не вопрос, — заверил он. — Когда?

— Да прямо сейчас.

— Не вопрос, только это… Зину же нужно дёрнуть с кабинета…

Зину я с кабинета сдёрнул просто. Тут большого ума не требовалось, только момент поймать. Пока во дворе стоял этот бодрый цирк с койками, краской и её хозяйственным ражем, я подозвал Очкарика, наклонился к нему и тихо сказал:

— Найди Зину. Скажешь, что банку с краской опрокинули. Только рожу сделай испуганную, как умеешь.

— Э-э… — протянул пацан, оглядываясь.

Понимая, к чему он клонит, я, недолго думая, перевернул ближайшую банку краски, которая тотчас расплескалась по асфальту.

— Дуй давай.

Очкарик сразу понял, кивнул и шмыгнул с места. Через минуту из корпуса уже донёсся вопль заведующей.

— Пошли, — позвал я Клёпу. — Десять минут у нас есть.

Мы вошли в корпус. Коридор был почти пустой. У двери Зининого кабинета Клёпа притормозил.

— Слушай, Валер, а если она вернётся раньше?..

Я взялся за ручку, открыл дверь и глянул на него.

— Тогда ты первый увидишь. Заодно докажешь, что от тебя бывает польза.

Клёпа поёжился, но вошёл в кабинет. Я закрыл за нами дверь и сразу повернулся к Клёпе.

— Показывай, где смотрел.

Он кивнул слишком быстро и метнулся к столу.

— Тут… в верхнем ящике было…

Я начал с ящиков. В первом были ручки, квитанции, старые тетради, нитки, кнопки, обломок линейки и пачка бланков с жирными отпечатками пальцев. Во втором — какие-то ведомости, списки по столовой, поломанные очки в футляре и две конфеты «Каракум», слипшиеся в фантике. Третий дал чуть больше: хозяйственная тетрадь, смятый конверт и несколько листов, подшитых скрепкой.

Я просмотрел листы.

Ерунда. Расход по мылу, керосину, тряпкам и лампочкам. Я сунул всё обратно, как лежало, и пошёл к шкафу.

Клёпа дышал за спиной часто. Я открыл створку шкафа. На верхней полке стояли папки с подписями от руки: «Питание», «Одежда», «Хоз. часть», «Склад». Под ними лежала тонкая стопка отдельно, просто прижатая пресс-папье. Вот это мне сразу понравилось больше, чем вся остальная канцелярская могила.

Я снял пресс-папье, поднял верхний лист и сразу нашёл нужное. Список того, на что выделялись средства. Ремонт сарая. Обновление коек. Ещё что-то по хозяйственной мелочи…

Я быстро пробежал глазами по документу. Всё сходилось слишком хорошо. Её сегодняшнее воодушевление, койки, сарай… и внезапная хозяйственность Зины.

Клёпа вытянул шею, заглядывая мне через плечо.

— Оно?

— Оно, — подтвердил я. — Ремонт сарая, новые койки…

Я сложил лист пополам. Клёпа заметно побледнел. До него тоже, кажется, дошло, что происходит.

— Ёшкин матрёшкин… ни хрена она мутит! — протянул он. — Всё? Валим?

Я ещё раз окинул кабинет взглядом, сунул бумагу за пазуху:

— Уходим.

Я приоткрыл дверь, прислушался. В коридоре было тихо, только с улицы всё ещё доносился ор Зины. Мы вышли так же тихо, как вошли. Я закрыл дверь, не дав язычку замка щёлкнуть громко, и пошёл по коридору. Клёпа держался рядом и старался даже ботинками не шаркать. Уже у поворота я сказал ему, не глядя:

— Морду попроще сделай. А то по тебе видно, будто ты партбилет украл.

Во двор мы вышли как раз в тот момент, когда Зина неслась обратно. Щёки у неё горели, губы были сжаты.

Зина глянула на нас мельком.

— Чего встали? Работайте!

Она ещё секунду посверлила меня взглядом, потом пошла дальше.

Когда мы закончили покраску кроватей, я свистнул своих пацанов.

— Слушаем сюда, — начал я, когда все собрались. — Времени у нас мало.

Игорь сразу подобрался.

— Что у неё?

— Деньги, — ответил я. — Либо уже у неё, либо вот-вот будут. Под них всё подготовлено. Койки, сарай, вся эта бодяга с ремонтом. Держать бабки долго она не станет. Если её снаружи шевелят, понесёт быстро.

Шкет даже губу прикусил от интереса.

— Сегодня?

— Очень может быть, что сегодня, — сказал я. — Поэтому ушами не хлопаем. Зину надо брать.

Очкарик поправил очки на переносице и тихо уточнил:

— Прямо с деньгами в руках?

— Да, — подтвердил я.

Игорь кивнул, всё поняв сразу.

— Я с тобой.

— Я так-то тоже, — вставил Копыто.

Остальные пацаны тотчас подтвердили, что тоже в теме. Свинтить никто даже не пытался. Я объяснил пацанам, что сегодня задача абсолютно каждого присутствующего — пасти Зину. Мы должны знать каждый её шаг. На эту встречу заведующей с человеком из-за забора я делал ставку. Не сработает: пиши — пропало.

— Главное, — продолжил я. — Сейчас её не спугнуть. Иначе она состорожничает и уйдёт в глухую оборону. Или, чего хуже, предупредит этого мужика снаружи. Потом ищи ветра в поле. Так что сегодня работаем тихо. Пока я сам не скажу, держим рты на замке.

Клёпа кашлянул в кулак.

— А вдруг у неё бабки будут в лифчике?

Я повернулся к нему.

— Тогда, Клёпа, это уже будет её отдельная беда, — подмигнул я. — Твоя задача — не фантазировать, а то ты нам весь расклад попутаешь.

Шкет прыснул со смеху, но сразу заткнулся, потому что я на него посмотрел.

— Всё, хорош, — сказал я.

В этот момент из открытого окна корпуса грохнуло ведром и тотчас разнёсся визгливый голос Зинаиды — кому-то из девчонок опять влетало за мокрую тряпку, брошенную у батареи.

Я поднял голову, прислушался и уже по одному тону понял: Зина дёрганая. Внутри у неё всё ходило ходуном. Тут главное — не лезть под руку и не дать ей почувствовать, что вокруг уже стягивается верёвка.

— Значит так, ходим своим обычным маршрутом. Никаких сборищ по углам. Для всех мы обычные пацаны со своими заморочками.

— Начинаем прямо сейчас? — уточнил Игорёк.

— Уже начали, — подтвердил я.

Шкет сорвался первым и исчез за лестничным пролётом. Клёпа пошёл в сторону столовой. Очкарик двинулся вдоль стены. Остальные пацаны тоже разошлись без лишних вопросов.

Примерно через час в детдом привезли деньги. Зина что-то рассказывала сотруднику, размахивала руками и выдавливала из себя улыбки. Я хорошо знал заведующую и видел, что улыбку она именно выдавливала. Забрав деньги, Зина мелькнула в главный корпус — к себе в кабинет.

Затем время потянулось чертовски медленно. Я держал себя в узде и лишний раз к Зине не совался. Стоило мне начать топтаться у неё в поле зрения чаще обычного — и вся работа полетела бы к чёрту. А этого я допустить не мог.

Мне нужен был ход. Сам момент. Чтобы потом уже никто не рассказывал сказки про койки, сарай и заботу о хозяйстве.

Я стоял у окна в конце коридора и делал вид, что смотрю во двор. Игорь крутился неподалёку, лениво пинал носком ботинка отвалившийся кусок штукатурки и тоже держал уши востро. На дворе серело, возле крыльца торчала банка с краской, выставленная для вида. Ветер дёргал бельевую верёвку, и пустые прищепки стучали друг о друга, как костяшки.

— Долго что-то, — пробормотал Игорь, проходя рядом с открытым окном и не глядя на меня.

— Ждёт, пока двор подуспокоится, — ответил я.

Он сплюнул в щель между рамами и покосился вниз.

— Думаешь, сегодня вынесет?

— Думаю, тянуть не станет.

Игорь хмыкнул и снова поплёлся по двору, пиная штукатурку.

Шкет появился так, как и должен был появиться Шкет: быстро, почти из стены, как чёртов Копперфильд. Он выскочил из-за лестницы, скользнул вдоль подоконников и встал рядом со мной. Дышал он часто, и по его глазам, в которых плескался азарт, мне сразу стало понятно — есть контакт.

— Походу, началось, — Шкет сглотнул и заговорил, стараясь выдать всё по порядку. — Сначала к себе в кабинет зашла. Посидела там чуть-чуть. Потом вышла уже одетая по-уличному, будто уходить собралась.

Платок поправила, кофту застегнула, сумку взяла. Я сперва думал, показалось, потом ещё раз глянул — при ней что-то есть. Сумка под пальто, кажись…

Игорь увидел Шкета и тоже подошёл к окну.

— Куда пошла?

— Вниз, через чёрную лестницу, — ответил Шкет. — Башкой крутит, по сторонам смотрит и топает быстро.

Игорь усмехнулся уголками губ.

— Ну всё. Поплыла тётя.

Буквально в эту же минуту я увидел Зину: она шла вдоль корпуса, как и говорил Шкет, торопливо и оглядываясь. И она действительно несла сумку под одеждой, то и дело её поправляя.

— Клёпа, если чё, внизу у входа крутится, — шепнул Шкет. — Я ему ничего пока не светил, но если чё, он быстро пацанов дёрнет.

— Пусть крутится. В первый ряд он мне сейчас не нужен. Да и пацаны тоже пока ни к чему, — ответил я.

— Пошли, — сказал я пацанам.

Зина всё так же шла вдоль корпуса к воротам.

— Давай чуть правее, — шепнул я. — Срежем угол, только спокойно.

Через ворота заведующая не собиралась выходить. Пошла дальше вдоль забора. Мы взяли её на проходе между сараем и забором, где тропинка уходила к чёрной калитке и где уже не было лишних глаз. Слева тянулась серая стена хозблока с облупленной известкой, справа темнел горелый корпус сарая, который мы так и не успели покрасить.

Я вышел ей навстречу первым и встал поперёк тропы. Игорь сместился правее, перекрыл сторону к сараю. Шкет мелькнул у калитки и застыл там, будто случайно оказался рядом. Зина вздрогнула сразу, хоть и попыталась это спрятать. Рука у неё потянулась к животу, где и была спрятана сумка с бабками. На её лице в одну секунду скользнул страх, который быстро сменился её привычной защитной реакцией — злостью.

Я посмотрел на её руку, прижимающую сумку с деньгами.

— Показывай.

Зина моргнула и тут же вскинулась:

— Ты совсем сдурел? Ты чего мне тут дорогу перегородил?

— Сумку показывай, — повторил я.

Зина поджала губы, вздёрнула подбородок и, похоже, выдала заранее приготовленную речь.

— Это по делу. Для детдома. Я как раз иду насчёт ремонта договариваться. Ты думаешь, тут всё само сделается? Койки покрасили — и всё? Вы тут все только языками чесать умеете!

Я стоял и слушал. Перебивать её сейчас смысла не было. Зина разогналась ещё сильнее.

— Деньги детдомовские, — быстро продолжила она. — Я их не себе тащу, если до твоей дурной головы вдруг не дошло. Надо заранее людям показать, договориться, кто возьмётся. Сейчас время такое: сегодня не отдал — завтра тебя уже послали. Везде надо шевелиться. Ты про это хоть что-то понимаешь?

Игорь рядом хмыкнул, но промолчал. Шкет у калитки даже не шевельнулся. Я дал ей ещё пару секунд, чтобы она сама поглубже влезла в эту яму, которую сама же себе и вырывала.

— Я просто подумал, раз деньги серьёзные, негоже женщине одной с ними по темноте ходить, — я развёл руками. — Мы с ребятами вас проводим, Зинаида Игоревна.

— Не надо меня провожать… ну то есть я, конечно, благодарна тебе, Дёмин, но это, право, лишнее, — Зина попыталась сменить тактику.

— Я настаиваю, — ответил я. — Да и вы сами говорите, что исполнители бывают недобропорядочные. А когда с вами пара крепких ребят, то и разговор будет другой.

— Не надо меня провожать… — прошептала Зина.

Я прекрасно понимал почему — там под забором её ждал тот самый мужик. И заведующая совсем не хотела нас знакомить.

Я сунул руку за пазуху, достал сложенный лист и развернул его так, чтобы Зина увидела.

Зина увидела сразу. Лицо у неё вытянулось, взгляд приклеился к бумаге.

— Отлично, — сказал я. — Вы, кажется, ведомость забыли, Зинаида Игоревна?

— Забыла, давай сюда.

Она уже шагнула ко мне, чтобы забрать лист, но я увёл руку, и Зина схватила пальцами воздух.

— Ты чего это удумал, Валерий! Это официальные документы!

Я лишь сложил лист и убрал его обратно за пазуху.

— Допустим, я тебе почти поверил. Допустим, ты несёшь деньги по делу и собираешься ремонт запускать.

Она открыла рот, но я поднял ладонь, и она осеклась.

— Тогда сейчас всё просто, — продолжил я. — Мы идём к директору. Ты ему точно так же рассказываешь про ремонт и срочную договорённость.

— Ты что такое несёшь, Дёмин! — взвизгнула заведующая и начала оглядываться, явно ища поддержки. — Вы посмотрите, что творится⁈ Вы ещё, может, деньги у меня осталось забрать, а⁈ Милиция…

— Рот закрой, — отрезал я, пресекая намечавшуюся истерику.

Зина осеклась, быстро-быстро хлопая глазами.

— И не кликай лихо, пока спит тихо, а то мы и вправду можем пойти к ментам. Там как раз расскажешь, почему деньги у тебя на руках до начала работ. И покажешь, с кем договорилась на ремонт.

У Зины аж лицо перекосило.

— Ты мне тут не пугай директором и милицией, понял? Совсем охамел? Я за вас всех тут день и ночь…

— Подрядчика покажешь? — перебил я.

Она сбилась на полуслове.

— Что? Я же ещё…

— Мужика покажешь, который тебе это делать будет?

— Наверное, как и в прошлый раз, он тебя у забора ждёт? Договор, наверное, будете заключать в ближайших кустах.

Игорь не удержался, подошёл чуть ближе и глянул на сумку.

— Тяжёлая у тебя забота о хозяйстве, Зинаида Игоревна.

Она резко повернулась к нему:

— А ты вообще рот закрой! Ты кто такой тут?

Зина, похоже, поняла всё до конца. Легенда про ремонт держалась только до первого взрослого вопроса. Бумага из её кабинета лежала у меня в руке. Деньги были при ней. Шла она тайком. Ни мастера, ни работ, ни договора у неё, естественно, не было. Весь её ремонт пока сводился к банкам краски у крыльца и трёпу про сарай.

— Отдай бумагу, — взвизгнула она.

— С чего вдруг? — спросил я.

— Это служебное! Ты в чужом кабинете лазил! Ты хоть понимаешь, что тебе за это будет?

— А тебе что будет, понимаешь? — спросил я.

На этот раз она замолчала. Только воздух с едва слышным свистом входил сквозь стиснутые зубы.

— Хочешь дальше играть в хозяйственницу — играй. Тогда мы сейчас идём по-взрослому. Директор, менты. Я дам пацанам отмашку, и они твоего мужика быстро упакуют и расколют. Пойдёте как соучастники.

— Ты щенок, — прошипела Зина. — Ты вообще не понимаешь, куда лезешь.

— Так объясни, — сказал я. — Сейчас как раз удобный момент.

Она метнулась взглядом к калитке. Там стоял Шкет. Потом к сараю — там был Игорь. Видно было, как у неё в голове крутятся сразу несколько ходов: заорать, кинуть сумку, рвануть обратно, начать давить директором. Только каждый ход был уже дохлый и предсказуемый. Я это видел, и она это тоже видела.

— Я сказала, по делу иду, — выдавила она. — Тебе русским языком сказано.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда слушай меня русским языком. Если сейчас всё уйдёт в официалку, тебя сломают. Твой дружок у забора выкрутится, это как пить дать. Тебя тоже, скорее всего, отпустят, всё-таки на первый раз за такое за решётку не упекут. А вот с детдома тебя выгонят ссаными тряпками. И тем, кому ты бабки несла, будет глубоко плевать, почему ты не донесла. Для них расклад простой: кинула. И вот там с тобой уже разговаривать станут совсем иначе.

Зина молчала. До милиции она ещё могла хорохориться. До директора тоже. А вот когда картинка замкнулась с двух сторон, её наконец прижало реальностью. Тут уже пахло не выговором и даже не снятием с должности. Тут пахло тем, что снаружи её тоже спишут, и тогда бежать ей будет просто некуда.

Зина нервно облизнула губы, отвела глаза и тихо выругалась.

— Господи, за что мне это…

— Не тяни, — сказал я. — Кому несла?

Заведующая ещё секунду держалась, потом плечи у неё осели, она вся затряслась.

— Связному, — сказала она глухо. — Братку одному. Он приходит не сам по себе. Его присылают…

— Кто присылает? — подключился Игорь.

Зина зло глянула на него, но огрызаться сил уже не было.

— Думаешь, мне фамилии докладывают? Приходит человек и объясняет, сколько надо, когда надо и что будет, если не принесу.

— Деньги зачем? — спросил я.

— Чтобы долг закрыть, — ответила она и с досадой тряхнула сумкой, которую всё-таки достала. — Чтобы отнесла, отдала и от нас отстали хоть на время. Вы думаете, я это от хорошей жизни делаю⁈ Меня поджали. Сильно поджали. Сегодня вынеси, завтра ещё принеси, потом опять. Я уже сама не справляюсь.

Последние слова Зина сказала с горечью, человечностью, ей не характерной.

— Давно на тебе сидят? — спросил я.

— Хватит тебе, — огрызнулась она по привычке, но тут же сдулась. — Достаточно давно. Сначала по мелочи… потом крепче. Мне сказали: или ищешь деньги, или тебе устроят такую жизнь, что ты сама побежишь в петлю.

Шкет у калитки тихо присвистнул.

— Сумку сюда, — я протянул руку.

Зина вцепилась в ручку так, что пальцы побелели.

— Ты с ума сошёл? Ты что делать собрался?

Она ещё секунду посопротивлялась, потом разжала руку. Я взял сумку, открыл, глянул внутрь. Денег там хватало, сумма действительно была крупная.

Зина смотрела на меня с ожиданием.

— Через сколько встреча? — спросил я.

— Через полчаса…

— А зачем ты так рано вышла?

— Зачем… да чтобы не заподозрил никто…

Я кивнул, прекрасно видя, что Зина не врёт. Но и до конца не рассказывает, что именно у неё случилось и отчего этот браток в неё вцепился клещом. Понятно, конечно, схема для девяностых более чем живая — поставили на счётчик, тут как бы не вопрос. Но как она к этому пришла и за что оказалась должна — вот это уже было интересно. За эти полчаса, которые оставались до встречи Зины с братком, мне следовало всё это выяснить в подробностях.

— А теперь, Зинаида Игоревна, мы с тобой отойдём прямо к тебе в кабинет, и там ты нам всё расскажешь.

— Что именно?

— Как докатилась до жизни такой и откуда у братков к тебе появились вопросы.

Заведующая помялась. Несмотря на то, что я, как и Игорь, были уже практически совершеннолетними здоровыми лбами, относилась к нам Зина как к детям. Я это раньше не понимал, а теперь, когда я получил шанс прожить свою жизнь заново, я это отчётливо понял. А ещё понимал я и то, что Зина при всей своей неудобной для нас, искренне любила детдом и оставляла здесь всю себя.

Поэтому я был практически на сто процентов уверен, что бабки, которые лежали у неё в сумке, заведующая выносила не из-за хорошей жизни. На то у неё наверняка была причина, и причина весомая.

— Валер… — начала Зина, но тотчас же замялась, споткнувшись о собственные слова.

Положа руку на сердце, я думал, что Зина сейчас начнёт говорить о том, что нам не стоит в это лезть. Но привычная для заведующей жёсткость в её глазах вдруг испарилась — теперь от неё не осталось и следа.

Она смотрела на меня, как совершенно перепуганная, слабая женщина, вляпавшаяся в неприятности. И оставшаяся один на один с этим суровым миром девяносто третьего года.

— Это серьёзные люди, Валер, страшные люди… я… я… — Зинаида тяжко вздохнула, и я увидел, как в её глазах блеснули слёзы. — Ребята, пожалуйста, помогите мне, если можете…

Я почувствовал, как Игорь, стоявший рядом, вздрогнул от неожиданности после этих слов. Шкет замялся чуть поодаль. Они, как и я, впервые видели заведующую такой беззащитной. Мы устраивали засаду на хищника, а в силок попался совершенно испуганный и зажатый в угол человек. Похоже, что рассчитывать на кого-то Зина не могла. И защитить заведующую было некому.

Я переглянулся с Игорем, скосил взгляд на Клёпу. И оба пацана тотчас ответили мне кивками.

Я, недолго думая, подошёл к ней и приобнял заведующую за плечи. То, что она была одна, — это была неправда. С ней рядом были мы — её воспитанники, которые не дадут её никому в обиду.

— Пойдём, — мягко сказал я. — Мне нужно услышать всё от начала и до конца. И ничего не бойся, Зинаида Игоревна — мы рядом. В обиду мы тебя не дадим.

Зина шла впереди и быстро, только эта её обычная хозяйская собранность сейчас держалась на честном слове. Спина прямая, подбородок поднят, ключи зажаты в кулаке. Я шагал следом, Игорь рядом, чуть позади, молчал и только раз посмотрел на меня искоса. Он тоже видел: у Зины внутри всё ходило ходуном.

Шкет, как водится, прилип хвостом.

— Я с вами, — заявил он.

— Ты на шухере, — на ходу бросил я.

Я думал, что пацан начнёт препираться, но он лишь спросил:

— Где именно?

— У выхода паси.

— Понял…

Зина поднялась на второй этаж, ни разу не обернувшись, дошла до двери кабинета и только тут на секунду замедлилась. Ключ в замок вошёл сразу, а повернулся со второй попытки. Мелочь, но я её заметил. Игорь тоже. Он ничего не сказал, просто прикрыл нам спину, пока Зина открывала.

— Заходите, — шепнула Зина, открывая дверь.

Я сел напротив стола, Игорь устроился сбоку, так, чтобы и её видеть, и дверь из виду не терять. Зина осталась на ногах.

— Сейчас чаю налью, — сказала она.

Ни мне, ни Игорю чай сейчас нужен не был, и она прекрасно это понимала. Просто хотела занять руки, чтобы меньше нервничать.

Она достала чашки, поставила их на стол, придвинула сахарницу, потом зачем-то переставила ложечки, хотя те и так лежали ровно. Движения у неё были привычные, выработанные годами, только сегодня в них всё время что-то сбивалось.

— Сахар вам класть? — спросила заведующая, не глядя на нас.

— Как хотите, — ответил я.

Она кивнула, будто это и был важный разговор, открыла сахарницу, взяла ложку и насыпала в чашку. Ложка звякнула громче, чем надо. Потом ещё раз. Зина сжала губы, потянулась к чайнику, наклонила его, и струя пошла криво. Чай плеснул мимо чашки, побежал по столу к какой-то ведомости. Она дёрнула чайник назад, задела блюдце, чашка качнулась и чуть не соскользнула ей под руку.

— Да что ж ты… — бросила она сквозь зубы.

Зина схватила тряпку, быстро вытерла стол, поставила чашку ровнее, потом на секунду замерла с этой тряпкой в руке. Щёки у неё пошли пятнами. Зина злилась на себя куда сильнее, чем на чай, на ложку и на этот проклятый стол. Человек, который привык держать детдом в кулаке, сейчас едва удерживал чашку, нервничала она сильно.

Я сидел и смотрел. Игорь тоже молчал. Надо было дать заведующей немного времени, чтобы она была готова начать говорить.

Зина ещё раз переставила чашку, потом вторую, потом взяла сахарницу и поставила её ближе ко мне, будто именно этого в комнате сейчас и не хватало.

— Как рука? — спросила она, по-прежнему не по делу. — После гипса как?

— Нормально, — сказал я.

— Это хорошо. Сейчас любая мелочь важна. Погода сырая, простывают все, на кухне опять людей не хватает, с бельём бардак, я с утра на ногах, а тут ещё…

Она оборвала себя и на автомате посмотрела на часы. Потом наконец села на самый край стула. Взяла чашку, поднесла к губам, так и не отпила, поставила обратно.

Наконец она резко втянула воздух, провела пальцами по блюдцу, отодвинула чашку и заговорила:

— Из-за мужа всё. Допился до полной дряни, — сказала Зина и скривилась. — Ходил, шлялся, врал, что находит подработки и скоро деньги принесёт. А потом я узнала, где он крутится. На собачьих боях. Сначала глазел, потом начал ставить. Ему, видишь ли, показалось, что сейчас по-быстрому вылезет из своей ямы. Один раз повезло, второй раз дали почувствовать вкус, а потом подцепили как надо.

Она замолчала, посмотрела на меня и зло усмехнулась.

— Мужик пятидесяти лет. Голова седая. А повёлся как сопляк на ярмарке.

— Сколько проиграл? — спросил я.

— Сто тысяч, — ответила Зина, вздохнув. — Сто. Я когда первый раз услышала, у меня даже в ушах зазвенело. Потом оказалось, что это ещё цветочки.

— Счётчик? — тихо спросил Игорь.

— А как же, — отрезала Зина. — Там всё по уму сделано. Сначала дали влезть. Потом подождали. Потом начали считать так, будто он им полгорода заложил. Теперь уже миллион хотят. Миллион, понимаете? С него. С алкаша, который рубля живого в руках не держал с прошлой осени.

Я провёл пальцем по краю стола, глянул на часы и опять на неё.

— По факту должен?

— Да какой там по факту, — зло бросила Зина. — Его развели. Там всё на это и рассчитано…

Зина сказала это и тут же сжала губы, будто сама себя одёрнула. Потом устало потёрла висок.

— Я сначала думала, что вытяну, — продолжила она. — Всегда ведь сначала надеешься договориться. Сказала, что часть дам позже… искала, у кого взять. Потом пыталась объяснить, что с него этих денег никто не увидит. Но они ж не слезают, — Зина всплеснула рукой. — Сегодня занесёшь им часть, через неделю ещё занесёшь… а счётчик тикает!

Я кивнул. Картина складывалась быстро и предсказуемо грязно.

— К тебе кто ходит? — спросил я.

— Один и тот же, — ответила Зина. — Машина меняется иногда, а морда одна. Молодой ещё. Глазки наглые, будто он тут уже хозяин. Разговаривает спокойно, вежливо даже. От этого только хуже.

— Он сам решения принимает?

— Вряд ли…

— Он из собачника, как понимаю?

Она задержала дыхание, потом коротко кивнула.

— Оттуда… но я не всё знаю, да и не хочу знать.

Зина опять посмотрела на часы и вздрогнула.

— Через сколько встреча? — спросил я.

Она глянула на циферблат ещё раз.

— Через полчаса. Может, чуть меньше, если раньше подъедет… — Зина перевела взгляд на меня. — Ну вот, я сказала всё как есть. Муж — дурак. Меня взяли в оборот. Денег хотят всё больше. И это только начало…

Я встал из-за стола.

— Решим вопрос, Зинаида Игоревна, не переживай. Раз он придёт через полчаса, значит, у нас ещё есть время.

Зина смотрела на меня в упор и зло усмехнулась.

— Дёмин, там взрослые люди. Тебя просто закопают.

— Пусть сначала попробуют, — сказал я.

— Ты не понимаешь…

— Всё я понимаю, — перебил я. — Ты уже у них на крючке. Дальше они сядут на тебя плотнее. Через месяц ты будешь не заведующей, а кассой на ножках. Мне такой расклад не подходит.

Игорь поднялся сразу следом за мной. Он ничего не сказал, только перевёл взгляд с меня на Зину.

— Вы оба с ума сошли, — выдохнула она. — Вам сколько лет вообще? Вы куда собрались? Это же не шпану со двора пугать.

— Пойдём, готовиться. Полчаса — это много, если не стоять столбом.

Зина наконец тоже медленно поднялась. Взяла со стола ложку, положила в сахарницу, тут же вынула обратно… нервничала.

Я вывел Зину из кабинета, пока у неё не начался новый приступ хозяйственной активности.

— Наших зови в сарай, — попросил я Игоря. — Быстро.

Он кивнул и ушёл без лишних слов. Пока мы с Зиной шли, к сараю уже начали подходить пацаны. Шкет, Копыто, Очкарик. Заведующая, поняв, куда мы идём, покосилась на меня.

— Валера, а я ведь знала, что у вас там нечисто!

— Потом обсудим, — бросил я.

Я толкнул дверь сарая и первым вошёл внутрь. Следом за мной шагнула Зина — и тут её будто с ходу ударили по лбу.

Шмель сидел у стены на старом диване, уже одетый, бледный, с заострившимся лицом. Он поднял голову на звук двери, посмотрел на нас и тоже на секунду замер.

Зина остановилась на пороге. Глаза у неё расширились.

— Это ещё что такое?.. — выдохнула она.

Шмель криво усмехнулся, глянул на меня и сказал лениво, с явной подначкой:

— Здрасьте, уважаемая.

Она медленно перевела взгляд на меня.

— Валера…

— Потом, — повторил я.

Зина ещё секунду смотрела на меня, потом сжала губы так, что они побелели, и промолчала.

Мои пацаны тоже смотрели на Зину с украдкой. Здесь, в нашем штабе, это был непривычный гость. Копыто даже присвистнул тихо.

— Ого. Какие люди…

Зина остановилась у стола и оглядела всех сразу, будто впервые увидела моих пацанов не как детдомовскую массу, а как отдельную стаю со своими раскладами. Для неё это был перелом. Она и мы долгое время находились по разные стороны баррикад.

Я подвинул к Зине табурет, но она не села. Так и осталась на ногах, сцепив пальцы так крепко, что костяшки побелели.

— Расскажи парням в общих чертах, что произошло, — сказал я. — Здесь все свои.

Зина скользнула по мне взглядом, выдохнула и заговорила. Пересказывала всё то, что я уже слушал в её кабинете. Ей явно не хотелось повторять это уже при пацанах, но всё же честно было, чтобы между нами не оставалось никаких недосказанностей. Хотя я прекрасно понимал, что Зине не хочется выкладывать свою слабость перед теми, кем она недавно пыталась командовать.

Но пацаны слушали молча, и, как я и предполагал, сейчас все забыли о своих былых обидах. Зина, как ни крути, была одной из нас.

— Мы должны помочь Зинаиде Игоревне, — сказал я, когда она наконец закончила свой рассказ.

— Это не обсуждается, поможем, — отрезал Копыто.

Его, как и других пацанов, история заведующей тронула до глубины души.

— Тогда слушаем сюда, — и я начал говорить пацанам свои мысли по поводу наших дальнейших действий. — Зинаида идёт первой.

Зина резко повернула ко мне голову.

— Идёшь так, как шла бы и без нас. С сумкой. Играть ничего не надо.

— Думаешь, мне легко вот так…

— Думаю, что другого варианта нет, — перебил я. — Просто будешь собой в том состоянии, до которого тебя довели. Этого хватит.

Зина поняла, что я прав, и кивнула.

— Хорошо…

Я повернулся к Игорю.

— Пойдём с тобой, Копыто на подстраховке. Ты, Шкет, — на шухере, остальные — остаются здесь и присоединяются только в том случае, если мы сами не вывозим.

Я уже почти договорил, когда меня кольнуло главное. Настолько простое, что я даже поморщился.

— Стоп. Есть дыра.

Все сразу уставились на меня.

— Какая ещё? — спросил Копыто.

— Он может схватить деньги, дёрнуть Зину в машину или просто дать по газам раньше, чем мы его закроем.

На секунду повисла тишина. Я видел, как пацаны это прокрутили.

Шкет первым выпалил:

— Колёса ему спустить!

Я медленно покачал головой — нет, в лоб действовать точно ни к чему. У меня в голове сложилась другая картинка.

— Цепь тащи.

— Чего? — не понял Шкет.

— Цепь нужна.

Следом я разъяснил свою задумку подробнее. Возражений не последовало — задумка и вправду была годной.

Копыто уже поднялся искать цепь.

— В хозблоке может быть.

— Шкет с тобой, — сказал я. — Ищете молча и тащите сюда. Только не гремите на весь двор, чтобы лишние вопросы никто не задавал.

Оба ушли.

Был и ещё один важный вопрос. Если связной увидит мою рожу как следует… сразу всплывёт, что малолетка из детдома лезет туда, где ему делать нечего. Мне это было ни к чему.

Я повернулся к Очкарику, который стоял без дела.

— Дуй за Аней. Скажешь: срочно. И пусть свой коробок прихватит, где у неё кисточки.

— А-а, понял. Красоту наводить будем.

— Шуруй уже, стилист, — подмигнул я.

Очкарик тотчас бросился на выход, а в сарай как раз вернулись Шкет и Копыто, быстро найдя цепь. Я взял цепь, попробовал её на вес, прикинул толщину и как она сработает на рывке, кивнул Копыту.

— Сойдёт.

Я поймал на себе взгляд Зины. В сарае она до сих пор смотрелась чужой среди наших табуреток, железок и матраса в углу. Только вот глаза у неё уже были не начальственные. Усталые, злые на жизнь и на себя. Шмель, сидя на своём диване, следил за ней с ленивым прищуром. Он уже достаточно оклемался, чтобы не валяться тряпкой.

— Что-то ещё, может, надо? — спросила Зина, пытаясь хоть как-то быть полезной.

— Мне лицо надо чуть состарить, — сказал я. — Чтобы браток не запомнил.

Она подняла брови.

— И кто это будет делать?

— Аня, — прямо ответил я.

— Господи, — выдохнула она и устало прикрыла глаза. — И её ты тоже в это втянул?

В этот момент дверь скрипнула — Очкарик вернулся быстро. За его спиной стояла Аня со своей коробочкой в руке. Она переступила порог, увидела меня, Игоря, Копыто, цепь на столе, Шмеля в углу, потом перевела взгляд на Зину — и зависла. Вот тут даже я на секунду задержал дыхание. Картина и правда была редкая: заведующая стояла среди моих пацанов и… не орала.

— Я не думала, что вы… — шепнула Аня.

Зина посмотрела на неё устало и улыбнулась.

— Здравствуй, Аня.

Аня сжала коробочку крепче, потом кивнула и подошла ко мне.

— Теперь мы по одну сторону баррикад, — без лишних подробностей объяснил я.

Аня замялась, а я сразу переключил её на задачу. Коротко объяснил Ане задачу.

— Садись, — сказала она, дослушав. — Посмотрю, что можно сделать…

Я сел на табурет и подвинулся ближе к свету. Лампочка под жестяным колпаком давала жёлтый, голодный свет, от него все мы и так выглядели старше и злее, но всё же этого было недостаточно.

Аня пальцем провела по моей скуле, прищурилась, потом открыла свой коробок.

— Сиди ровно.

Шкет, конечно, не выдержал.

— Усы ему нарисуй!

Аня работала быстро. Тень под скулами, чуть темнее линия подбородка, короткий штрих над верхней губой. Усы тоже были — вернее, намёк на них. Она отступила на шаг, посмотрела, снова подошла и затемнила уголки глаз.

— Теперь голову чуть ниже держи и не улыбайся, — сказала она.

— Я и так сегодня не планировал улыбаться, — ответил я.

— Я уже это поняла, — вздохнула Аня. — Можешь смотреть, я закончила.

Я поднялся, подошёл к ржавому осколку зеркала, висевшему на стене, и глянул на себя. Нормально. Браток, если увидит меня мельком, точно не запомнит.

Шмель в углу хрипло усмехнулся.

— Отлично, спасибо, Ань, — поблагодарил я.

Потом перевёл взгляд на Шмеля.

— Тебя тоже чуть смазать надо.

— Ещё чего, — буркнул он. — Я тебе кто, сельский драмкружок?

— Если браток потом вспомнит твою морду… а я надеюсь, что ты поможешь мне его разговорить.

Шмель аж оживился, что наконец я беру его в полноценный расклад.

— Добро, — сказал он. — Только чтобы без клоунады.

— Слышала? — спросил я Аню. — Шмелю клоунада противопоказана. У него лицо авторитетное.

Копыто заржал в кулак. Шмель зыркнул на него и сел ровнее. Аня подошла к нему и сначала задержала руку в воздухе, будто спрашивала молча, можно или нет. Он заметил это и сам сказал:

— Мажь уже. Только по-быстрому.

— Не дёргайся тогда, — ответила она.

— Я вообще эталон спокойствия, — прохрипел он.

— Да-да, — буркнул Игорь.

Пока Аня «подправляла» ему лицо, Шмель решил уточнить по ситуации.

— То есть вы берёте братка, — сказал он. — А через него потом заходите на точку.

— Именно.

— Нормально, — кивнул он. — Это уже разговор. Ты, блин, Валер, такую кашу варишь, что даже мне бы в голову не пришло такое!

Аня отступила от Шмеля и хмуро оглядела результат.

— Всё. Если в лоб не встанешь под фонарь, то сойдёт.

Шмель тяжеловато поднялся и посмотрел на грязное зеркало.

— Ну да, не узнать. Только, Валер, — смотри, чтоб этот браток не соскочил раньше времени. Такие, если чуют, что запахло жареным, сразу сваливают.

— Уже подумал, — сказал я и кивнул на цепь. — На этот случай у нас сюрприз.

Я окинул взглядом штаб. Аня закрывала коробочку. Зина стояла вся съёжившаяся и уже совсем не походила на грозную заведующую. Игорь держался собранно. Копыто ковырялся с цепью, проверяя звенья. Шкет топтался у двери. Очкарик поправлял очки, то и дело сползавшие на переносицу.

Всё было собрано. Дальше уже слова только мешали.

— Всё, — сказал я. — Мы начинаем.

Игорь застегнул куртку до горла, отлип от стены и первым двинулся к выходу. Копыто подхватил цепь, завернул её в старую мешковину, чтобы железо не блеснуло раньше времени, и ушёл следом. Аня коротко глянула на меня, потом на Зину и молча выскользнула из штаба.

Зина подняла сумку с деньгами и тут же снова поставила на пол. Рука у неё дрогнула едва заметно, только я это всё равно увидел.

Я подошёл ближе.

— Пошли.

Она не сдвинулась. Только подняла на меня глаза и спросила:

— А если он меня сразу потащит?

Вопрос был честный. Я видел, как ей хочется услышать что-то надёжное, железное, такое, за что можно будет ухватиться.

— Не потащит, — заверил я. — Он за деньгами идёт, а не за тобой.

Она сглотнула и не отвела взгляд.

— А если он всё поймёт?

Я выдержал паузу.

— Тогда мы поймём раньше.

Это была только половина правды. Половина, которую ей сейчас и надо было дать. Полную правду ей и так уже жизнь разложила лучше всяких слов. Я увидел, как у неё чуть дёрнулся рот, будто она хотела усмехнуться, но сил на это уже не осталось.

— Хорошо тебе говорить, — пробормотала она. — Ты в такие минуты как на прогулку идёшь.

Зина вздохнула, подняла сумку и уже крепче взялась за ручки.

— Если всё сорвётся, — сказала она сухо, — я вас не вытяну.

— А тебя никто и не просит нас вытягивать, — сказал я. — Ты делаешь своё. Дальше уже наша часть.

Она медленно кивнула. Внезапного превращения в боевую бабу, конечно, не произошло, но в руки себя заведующая взяла.

Из угла хрипло донеслось:

— Зинаида.

Она повернула голову к Шмелю. Тот сидел, упершись локтями в колени, серый, небритый, с дешёвой маскировкой на лице, и смотрел на неё внимательно.

— Чего? — спросила она.

— Не суетитесь, — сказал он. — Пацан знает, что делает.

Зина помолчала секунду, потом ответила коротко:

— Учту.

Шмель хмыкнул, расплываясь в улыбке.

Я открыл дверь сарая, вышел наружу. Зина вышла следом. Сумку она держала перед собой.

Мы пошли к воротам, куда и должен был подъехать браток. Зина вышла за ворота, напоследок коротко со мной переглянувшись. Я улыбнулся ей и сам следом пошёл в свой сектор. Место я выбрал заранее: сбоку от ворот, у тёмного угла. Оттуда у меня читалось всё, что было нужно: сама Зина, и подъезд к воротам, и кусок двора. Видеть я должен был всех, так, чтобы не светиться.

Игорь уже был на месте. Он встал ближе, чем я, но так, чтобы снаружи его не увидели, пока он сам этого не захочет. Присел у стены, опёрся плечом о сырой кирпич и вытянул ноги так, будто просто сел перевести дух.

Он держал в руках цепь, завёрнутую в мешковину.

Шкет торчал дальше, как и договорились — на стрёме. Я видел его боковым зрением — тёмная фигурка у облезлого забора. Он то переносил вес с ноги на ногу, то чуть высовывался, то тут же вжимался обратно. Подойти ближе ему хотелось страшно. Только приказ он всё-таки выполнял. Смотрел туда, куда я сказал, а не туда, где самому интереснее.

Зина дошла до нужного места и остановилась. Сумку она так и держала перед собой.

Шкет первым услышал машину. Я понял это по тому, как он вытянулся по струнке, замер. Через секунду звук работающего двигателя дошёл и до меня. Зина тоже услышала. Я видел, как у неё на сумке сильнее сжались пальцы.

Звук мотора приближался. Потом я увидел первые блики фар, скользнувшие по пыльной земле, а затем и по облупленной кирпичной стене.

Машина подъехала к воротам и, поскрипывая тормозными колодками, остановилась. Я остался в своей тени и только чуть сместился, чтобы лучше видеть лобовое. За рулём сидел тот самый браток. Я узнал его сразу, ещё до того, как он вышел из машины. Тот самый молодой хмырь, который тогда крутился в доме у псарни и до того ходил к Зине.

Я коротко перевёл взгляд на Зину. Она всё так же стояла с сумкой в руках, чуть ссутулившись, и ждала, когда браток выйдет из машины. Просто тётка, которую прижали и заставили принести деньги. Именно такую он и ожидал увидеть.

Машина хоть и остановилась, но браток не спешил глушить двигатель сразу. Это я отметил. Значит, браток приехал по-быстрому: взять бабки и уехать, не задерживаясь.

Я скосил глаза на Игоря — пацан внимательно смотрел на меня и ждал сигнала. Я медленно поднял руку, показывая большой палец, и начал подкрадываться к автомобилю сзади.

Дверь машины наконец щёлкнула и открылась. Браток вышел легко, всем своим видом показывая, что у него всё схвачено. Захлопнул дверцу небрежно, поправил куртку, провёл взглядом по Зине сверху вниз и чуть усмехнулся. Даже отсюда я видел эту усмешку.

Он встал так, как ему было удобно. Полубоком к машине, чтобы и сумку взять, и назад развернуться быстро. Грамотный, надо отдать ему должное.

Зина сдвинулась с места, опустив глаза. Браток дождался, пока она подойдёт ближе. Морда у него была сытая и спокойная — брату деньги, которые должны были идти на детдом, ему было явно не западло.

— Ну чё, хозяйка, наскребла? — спросил он.

Зина остановилась в двух шагах от него. Я видел, как у неё ходят скулы от напряжения.

— Да. Всё здесь…

Браток скользнул взглядом по сумке, и его ухмылка стала ещё шире. Как только деньги появились у него перед глазами, всё остальное у братка отошло на второй план. А потому он даже не заметил, что в этот момент происходило сзади его автомобиля. Да и Игорь работал не шумя.

— Показывай, — сказал браток.

Зина чуть подалась вперёд и приподняла сумку. Браток взял сумку за ручки почти по-хозяйски, будто это уже давно была его вещь.

— Во-от, — протянул он. — Совсем другой разговор.

Я держал его в поле зрения и одновременно боковым зрением ловил остальное. Игорь заканчивал возиться с машиной.

Браток приоткрыл сумку, заглянул внутрь и чуть кивнул сам себе. В этот момент он окончательно поверил, что всё идёт как обычно.

— Нормусик, — сказал он. — Сразу бы так.

Зина ничего не ответила. Только опустила глаза.

Браток бросил взгляд на машину.

— Садись, посчитаем, а то ж ты баба ушлая…

Зина на долю секунды застыла. Я видел этот микроскопический стоп — ей было страшно. Но заведующая всё же кивнула и пошла к пассажирской двери.

Браток ещё постоял с сумкой в руках, глядя на ворота детдома. Пока Зина открывала дверь и садилась внутрь, Игорь наконец закончил со своей частью плана и скользнул обратно к стене, как тень.

Зина села в машину. Дверцу закрыла осторожно, без хлопка. Браток сам уже взялся за ручку двери и собрался садиться за руль, а значит настало время включаться мне.

Я оттолкнулся от забора и не спеша вышел из тени.

— Огонька не найдётся? — спросил я.

Браток замер на полдвижении и повернул ко мне голову. Взгляд у него сразу стал злой, но ещё спокойный. Я для него был пока всего лишь мелкой помехой, пацаном из двора, который вылез не вовремя. Он пробежался по мне глазами оценивающе, но скорее на автомате: кто такой, откуда взялся, чего надо. Моя морда с Аниной мазнёй сработала как надо.

— Тачка у тебя бодрая, — я кивнул на машину. — Почём брал?

Он ничего не ответил — только недовольно фыркнул, сунул руку в карман куртки и достал коробок спичек.

— На, — бросил он. — Оставь себе.

Я спокойно взял спички, как будто мне и правда надо было прикурить. Браток уже от меня отвернулся. Распахнул свою дверь, сел за руль, с коротким раздражением хлопнул дверцей и сразу завёл мотор. Я думал, он дождётся, пока я верну ему коробок, а Игорь в этот момент подкрался бы к нему сзади. Но делать этого браток не стал.

Что ж… на то и был план с вариантом «Б».

Двигатель завёлся. Машина чуть дёрнулась и… не пошла как должна. Браток сперва даже не понял. Я видел, как он просто чуть наклонился вперёд. Машина снова рванулась и осталась на месте. Звук мотора стал злее, но без толку.

— Чё за…

Он осёкся и дал газу ещё раз. Колёса пошли в натяг, кузов качнулся, а толку — хрен. Машина не шла.

— Да вы издеваетесь, что ли… — процедил он себе под нос.

Он обошёл дверь, шагнул к боку машины и наклонился, пытаясь понять, в чём дело. Вот теперь он и стал по-настоящему наш.

— Чё, не едет тачка? — хмыкнул я. — А на вид вроде ничё такая.

Браток что-то процедил сквозь зубы, но я уже не слушал. Я только успел увидеть, как Игорь сорвался с места и зашёл братку со спины. Тот даже толком не успел понять, что происходит, как на голове братка оказался мешок, в котором лежала цепь.

Я взглянул на Зину и поймал её взгляд через стекло. Я коротко качнул головой — мол, сиди. Она это поняла и вцепилась пальцами в край сиденья.

Браток рванулся назад, пытаясь вывернуться, слепо врубил локтем назад, попал в пустоту и в следующую секунду уже влетел скулой в рамку двери.

— Сука!.. — глухо рявкнул он в мешок.

Я, недолго думая, тяжёлым ударом кулака в солнечное сплетение чуть угомонил братка.

— Не дёргайся, — зашипел я ему на ухо.

Он, конечно, не послушал, снова дёрнулся, теперь уже рванув вниз, пытаясь высвободиться. Руки у него заметались, и правая пошла к карману. Это я заметил первым. Непонятливый всё-таки товарищ попался.

Я тотчас добавил ему удар в солнечное сплетение, на этот раз тяжелее — коленом. Игорь, быстро поняв, что происходит, сразу рубанул его по руке сверху и подсёк ногу.

Я следом сунул руку в карман и достал оттуда ствол. Неплохо, у нас в арсенале появился уже третий пистолет.

— Тихо, падла, тихо, — процедил Игорь братку в ухо.

Он, конечно, не затих. Рванулся ещё раз, уже всем телом, попробовал встать, но я добавил коленом ещё раз. И всю оставшуюся прыть с него, как ветром сдуло. Игорь приложил братка лопаткой о дверь так, что машина качнулась.

— Лежать не умеешь — научим, — буркнул он.

Браток в мешке хрипел уже тяжелее. Воздуха там ему хватало, только уверенности не оставалось совсем. Он попробовал заорать, но Игорь сунул ему в голову локтем, и крик оборвался.

— Тише, красавец, — сказал я. — Чего ты разорался? Только приехал ведь. Что у тебя за баба в машине?

Естественно, было крайне важно втереть братку, что Зина не имеет никакого отношения к раскладу.

— Сивый, давай бабу из тачки выдёргивай, — приказал я.

— А может, её… ну по кругу, — ответил Игорь.

— Бабу заберите, а бабки не трогайте, — захрипело из-под мешка.

Во блин, как мы запели.

— В тачку его, — приказал я. — А бабу в другую машину грузи, чтобы ментам не побежала стучать.

Игорь перехватил братка под мышки, уже собираясь открывать дверь автомобиля.

— Куда ты его в салон, в багажник грузи, — скорректировал я.

После этих слов браток ещё пару раз рванулся, попытался во что-то упереться, но не выходило ни черта.

Я открыл багажник и помог Игорю уложить туда этого мерзавца.

— Слышь, дерзкий, ещё раз дёрнулся — и я тебя свинцом угощу, — предупредил я, видя, что браток никак не успокаивается.

Тот мигом заткнулся. Всё же теперь это был не хозяин положения, а груз, который очень не хочет ехать туда, куда его везут.

Я открыл пассажирскую дверь и тихо сказал Зине:

— Сиди ещё секунд пять. Потом я тебя вытяну, и испугаешься, как положено.

Она посмотрела на меня огромными глазами и быстро кивнула. Играть ей ничего не приходилось — Зине было по-настоящему страшно.

Сказано — сделано.

Браток, хоть и лежал в багажнике, прекрасно слышал то, что происходило снаружи. Я отсчитал положенные секунды, а потом схватил Зину за запястье.

— А ну на выход, шмара!

— Господи… — заверещала она. — Господи, что это… я знать этого урода не знаю…

— Веди её к нам в тачку, — бросил я.

А сам жестом показал, чтобы Зина сваливала отсюда и побыстрее. Заведующая всё поняла и побежала внутрь детдома. Урод в багажнике тоже всё понял, вряд ли у него хватило бы мозгов сейчас понять, что это не постанова. Браток оказался трусливым, и это только играло мне на руку.

Для него картина сейчас должна была выглядеть просто: приехал за деньгами, взял тётку, а тут на него налетели какие-то посторонние и всё перевернули. Пусть так и остаётся у него в голове.

— Всё, поехали, Сивый, — сказал я.

Я сел в машину и занял место водителя. Игорь, прежде чем сесть на пассажирское сиденье, отстегнул цепь, исправно сработавшую.

Следующее, что должно было сложиться в голове у братка, — то, что мы уезжаем подальше от детдома. В его башке не должна была выстроиться хоть какая-то причинно-следственная связь с этим местом. Поэтому самым правильным сейчас было немного поморочить ему голову.

Как только Игорь сел в машину и захлопнул дверцу, я сразу тронулся, уезжая от ворот детдома. Естественно, что на самом деле я никуда не собирался уезжать, но сделать круг по дворам рядом с детдомом — это было обязательно. Пусть браток думает, что мы уехали далеко.

Игорь сосредоточенно молчал. Ну не привык он болтать, пока дело ещё не сделано. Вот и правильно. А я, проехавшись по окрестным дворам, медленно развернул автомобиль и поехал обратно к детдому.

Кстати, тачка у братка была действительно что надо — ауди-бочка. Конечно, в 93-м году Audi ещё не так ценилась, как мерс или БМВ, но аппарат был просто пушка.

Поездка прошла без сюрпризов, мы не натолкнулись на ментов и вернулись к воротам детдома минут через двадцать. Я заехал внутрь и подъехал прямиком к нашему штабу.

Там заглушил мотор и сразу вышел первым. Возле двери темнели силуэты моих пацанов, с любопытством наблюдавших за тем, как реализуется мой план без сучка и задоринки. Игорь вышел из машины, открыл багажник, где ни живой ни мёртвый лежал браток.

Он уже не сопротивлялся, как в первые секунды у машины. Дёргался, конечно, только всё это было вслепую и потому впустую. Мешок сидел на его голове плотно, забирая обзор.

— Куда вы меня… — начал он и тут же запнулся, когда Игорь толкнул его в спину.

— Ногами шевели, — буркнул он.

Мы завели его внутрь быстро. Воздух в сарае был прелым и душным, сколько ни проветривай. Браток почувствовал, что его заводят в помещение, и весь подобрался.

Я указал на табурет у стола.

— Сюда его.

Игорь развернул братка, подвёл к табурету и усадил его. Мешок я снимать не спешил. Пусть сперва посидит в этой темноте и попробует сам себе объяснить, что происходит. Это полезно. Фантазия в такие моменты становится богатая.

Шмель в углу хрипло усмехнулся.

— Прям деловой вечер намечается.

Ему эта история уже нравилась по-своему. Нитку мы взяли правильную, и он это чуял не хуже меня.

Браток сидел, прерывисто дышал в мешок, а потом снова попытался заговорить.

— Эй! — рявкнул он. — Вы кто такие вообще? Я, если чё, блатной!

Ответа не последовало. Браток повторил уже злее:

— Совсем охренели? Вы хоть понимаете, кого тронули? Да я таких людей знаю, что потом… да я вас сейчас… да у меня коны…

Игорь чуть наклонился к нему и положил ладонь братку на плечо. Даже не сжал сильно, просто дал почувствовать вес.

— Заткнись на хрен!

Браток осёкся на середине фразы.

Я жестом показал Игорю, чтобы он уходил и мы в сарае остались с Шмелем вдвоём. Игорь тотчас растворился в проходе. А я взялся за край мешка и сдёрнул его одним движением. Браток жадно втянул воздух, дёрнул головой, часто заморгал и сразу начал собирать глазами картину. Не успел. То есть успел, конечно, но не так, как ему хотелось. Первое, что он увидел, был чужой сарай, чужие лица и жёлтая лампа под жестяным колпаком.

Он уставился сперва на меня, потом на Шмеля. Искал знакомую рожу. Не нашёл.

— Вы кто такие вообще? — повторил он уже громче и увереннее, потому что глаза у него снова заработали. — Совсем охренели? Я ж говорю — я блатной!

Он не столько пугал, сколько восстанавливал себе почву под ногами. Наверное, ждал, что мы при этих словах начнём суетиться… не начали, и я видел, как это бесит братка.

От автора:

По воле катаклизма наш современник оказался в теле молодого выпускника Первого Павловского военного училища. Как выживет он в мире, который для него чужой? Поплывёт ли по течению или воспользуется шансом — построить свою жизнь заново…

https://author.today/work/164303

— Ошиблись вы, пацаны. Очень сильно ошиблись. Я вас сейчас по косточкам разберу. Вас тут потом в землю закатают. Вы даже не представляете, куда влезли! — продолжал браток.

Я всё так же молчал. Просто торопиться тут было вредно. Пусть сам услышит, как он звучит в этом сарае.

Он это и услышал. Я слышал, как в его голосе появилась раздражённая неуверенность. Никто и близко не вёлся на его угрозы.

— Чё, язык проглотили? — бросил он. — Или смелости только в мешок заворачивать хватает?

Шмель всё-таки не выдержал.

— Разговорчивый, а? Может, ему в ногу шмальнуть разок?

Браток метнулся глазами в его сторону.

— Слышь, ты чё, отморозок?

— Ага, — Шмель даже отрицать не стал. — Что-то вроде того, а ты сомневаешься?

Я наконец оттолкнулся от стола и шагнул на полшага ближе. Браток заткнулся, угрозы на него действовали куда лучше, чем на нас. Это я ещё у машины понял.

— Выдохнул? — спросил я спокойно.

Он уставился на меня.

— Ты кто такой?

— Неважно, — сказал я. — Ты базар свой гнилой закончил? Или ещё какое-то фуфло будешь затирать про блатного? А то мне западло с тобой в таком ключе разговаривать.

Я заметил, как у Шмеля после моих слов глаза на лоб полезли. Явно не ожидал, что я могу вот так говорить.

— Слышь, с хрена ли западло? — окрысился браток.

— Да просто я твою масть под сомнение ставлю, — ответил я. — Мне вон баба, которая была с тобой, говорит, что она в детдоме нянечка или кто там, это так?

— Так… — нехотя ответил браток.

Его лицо мигом стало настороженнее, видимо, сразу понял, о чём пойдёт дальнейший разговор.

— Не западло тебе у детей бабки-то отбирать, у сирот? — спросил я.

— Её муж мне бабки должен…

— А вместо мужа ты решил у сирот забрать? — перебил я.

— Да ты не так понял…

— Я всё понял, как есть. Поэтому рот закрой, даже если ты кого из крутых знаешь, за такую тему никто не впряжётся.

Браток хотел ответить, я видел это по тому, как он уже набрал воздух. Только возразить по существу ему было нечего. Всё-таки он прекрасно понимал, что я ему только что доступно объяснил.

В его же картине мира, в которой он пребывал, ситуация явно складывалась не в его пользу. Наверное, именно поэтому он вдруг решил включить режим идиота. Может быть, потому, что считал, что с нами это может сработать. Но выглядело жалко…

— Не понимаю, о чём вы вообще, — сказал он. — Я мимо ехал… Остановили, докопались, мешок на голову напялили. Ошиблись адресом, пацаны.

Шмель, который никогда особо не старался скрывать свои эмоции, сзади, на диване, расхохотался в голос.

— Вот это, блин, даёт…

Я смотрел на братка молча. Браток покосился на меня и пошёл по второму кругу.

— Я вообще не в теме, — сказал он. — Чё вы там себе придумали — ваши проблемы. Я эти бабки с неё не трусил… я вообще её первый раз вижу.

— Ой, блин, — продолжал хохотать Шмель.

Не знаю, что было в голове у этого братка, но он говорил уже быстрее, явно решив, что таким способом он сможет спасти свою шкуру.

— Может, у вас там с этой тёткой свои разборки, а меня приплели просто так. Бывает. Только я вам сразу говорю: мимо. Вообще мимо.

Шмель не удержался от укола:

— Слышь, как заговорил. Прям потерпевший.

Браток скосил взгляд в его сторону, но я заговорил раньше, чем он успел снова завести шарманку.

— То есть бабки ничейные, — сказал я спокойно.

Браток осёкся. Как я уже отмечал, мозги у него работали — тупым быком язык не поворачивался его назвать. А значит, мой заход по бабкам он расценил правильно, прекрасно поняв, что деньги в сумке от него уплывают. Язык мой — враг мой.

Думаю, что понял он и то, что по новой стрясти долг с Зины не выйдет. Фактически она с ним рассчиталась. И это даже если отвести в сторону то, что у сирот забирать деньги — непорядочно.

— Бабки моего старшего… — нашёлся браток.

Я вёл его именно к этому ответу, вот только сам браток ещё не понимал, насколько в глубокую яму он себя этим ответом закапывает.

По лицу Шмеля я сразу понял, что заход он оценил. Вообще, сегодня не только для нашего гостя был вечер открытий, но и для самого Шмеля тоже.

— Как звать тебя? — спросил я.

— Витька, Насос погоняло…

— Ты ж из собачников, Витька? — я вскинул бровь.

— Допустим… а чё? — сразу напрягся он от моей осведомлённости и весь аж помрачнел.

— Да так, — я отмахнулся. — Думаю, какого будет Аркаше Цыпе знать, что он, оказывается, ведёт себя непорядочно и сирот трусит на бабки. Да ещё если мне память не изменяет, этот детдом Бдительный держит от татар… ай как нехорошо получается.

— Ни хрена расклад, это он чё, утверждает, что Цыпа — падла⁈ — выдал Шмель.

Насоса аж перекосило, когда он понял, как его слова сыграли против него самого. Зрелище было жалкое. Цыпу, который держал псарню, мало кто знал и среди крутых. Ну не публичный он был человек. А я назвал это имя, даже не моргнув, чем окончательно вогнал братка в тупик.

— Слышь, ты не так понял…

Я снова не торопился с ответом. Пусть в голове у него сначала уляжется, что разговор идёт не туда, куда он ожидал. Он ведь наверняка думал, что сейчас начнётся обычная бытовуха: бабки, тётка, кто кому должен. А я обозначал ему совсем другой расклад.

— Не понимаю, чего вы хотите… — сдавленно прошептал Насос.

— Понимать тебе и не надо, — сказал я. — Я думаю, что ты уже всё понял.

Он помолчал. Вот теперь можно было класть ему в голову нужную легенду. Настоящую цель — пацана — я светить не собирался. Но мне нужен был рабочий заход, который звучит правдоподобно. Почву я для этого уже подготовил.

Я подошёл к столу, взял пустую кружку, стоявшую сбоку, повертел её в пальцах и поставил обратно. Просто чтобы дать Насосу ещё пару секунд посидеть с тем, что он сам только что на себя вывалил. Он следил за кружкой так, будто от неё сейчас зависела его судьба. В каком-то смысле так и было.

— Ну смотри, — сказал я спокойно. — Что бабки не твои, я уже понял. Будь они твои, мы бы у тебя их просто отжали, и на этом весь разговор бы кончился.

Он сглотнул. Кадык у него дёрнулся.

— А раз бабки Цыпы, — продолжил я, — давай думать, как ты будешь это заглаживать.

Насос моргнул, быстро, по-кроличьи, и сразу выдал первое, что пришло в голову:

— Тачку забирайте.

Я повернул голову к Шмелю.

— Нужна тачка?

Шмель сидел, развалившись на диване, и только отмахнулся.

— Да на пса она нужна, — сказал он.

— Я вот тоже думаю, что не нужна, — кивнул я и снова перевёл взгляд на Насоса.

Тот понял, что с машиной не прокатило, и сразу напрягся сильнее.

— А чё тогда надо? — спросил он суше.

— До нас дошёл слух, — сказал я, — что у вас есть пёс, которого просто так не взять. Серьёзный боец. С именем.

Насос на секунду застыл, потом выдал почти автоматически:

— Это кто, Спиридон?

Я медленно покачал головой. На собачьих боях в прошлой жизни я бывал. Спиридон был пёс серьёзный, только не он меня интересовал. У Цыпы был другой козырь в псарне.

— Нас интересует Тайсон, — сказал я.

Вот тут Насос чуть не подпрыгнул. У него в глазах мелькнуло быстрое понимание, что разговор идёт уже совсем не о сумке с деньгами.

— Это… это Цыпы пёс, — выдавил он. — Он не продаётся.

— А кто сказал, что мы его покупать собрались? — спросил я. — Ты теперь нам этого пса должен. Или Цыпа узнает, что ты его в падлы определил. Сам, своими словами.

Браток медленно покачал головой, завис.

— Допустим, — протянул он. — Допустим, я даже понял, про что вы. И чего дальше? Как я вам пса достану?

Я чуть подался вперёд.

— Дальше просто. Ты нас заводишь туда тихо. Мы не шумим, а ты лишний раз не светишься. Нам нужен вход. Тебе нужен шанс остаться в стороне и косяк свой отработать. Пса мы заберём сами.

— Думаете, я за такое впишусь?

— Думаю, у тебя выбора нет, — сказал я. — Если, конечно, сам не хочешь потом сдохнуть как собака. Цыпа такие вещи спускает редко.

Насос поёрзал на табурете, переваривая.

— Да вы чё, пацаны, — сказал он уже совсем другим голосом. — Я там вообще никто. Нашли, кого вязать. Я ж просто подвожу, что скажут. На побегушках бегаю. Мне сказали — я приехал. Сказали — забрал. Всё… То, что я блатной, — я вам порожняк втирал…

Он сам осёкся. Понял, что опять полез в ту же яму, только уже с другой стороны. Шмель даже головой качнул, будто любовался.

— Во-во, — протянул он. — Сам себя и сдал. Люблю, когда человек старается.

Насос шумно втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Теперь он уже не спешил с ответом. Сидел, облизывал губы, думал. Я ему не мешал. Пусть думает.

Насос ещё секунду посидел, потом медленно кивнул самому себе.

— Чё делать надо? — спросил он. — Слушаю.

Я встал напротив Насоса и скрестил руки на груди.

— Сначала ты подробно рассказываешь, как у вас там всё обстоит, — сказал я. — Потом говоришь, когда удобнее заводить своих, под каким предлогом и как провести своих без подозрения.

— Своих? — переспросил он настороженно. — Сколько вас будет?

— Столько, сколько тебе знать не надо, — ответил я.

Он хотел что-то вякнуть, но передумал — начал понимать дистанцию.

— Если я заведу, а там что-то пойдёт не так? — спросил он. — Мне потом кто голову прикрутит? Вы, что ли?

— Ты сейчас сидишь здесь живой только потому, что мы с тобой ещё разговариваем, — отрезал я. — Это уже лучше, чем могло быть. Дальше всё зависит от того, насколько ты окажешься полезным.

Шмель тотчас добавил:

— И насколько быстро перестанешь включать дурака.

Насос зло выдохнул, но спорить опять не стал. Посидел, потом буркнул:

— Ладно. Слушайте тогда.

Он начал проговаривать мне расклад, который я по большей части и так знал. Просто хотел проверить его на вшивость. Говорил он правду, значит, многое осознал.

— Если с деньгами приезжают или по договору какому, сначала в дом ведут. Там смотрят, кто приехал, с чем приехал, — говорил браток.

— Кто встречает? — спросил я.

— По-разному. Ромыч Глаз часто на дворе. Он Цыпин ближний по месту. Лёха бывает. Ещё двое крутятся, но те тупые, просто силой давят… Вы хотите через меня зайти? — спросил Насос.

— Наконец-то, — сказал Шмель. — Проснулся.

— Хотим, — подтвердил я. — Ты привозишь нас так, чтобы у них не было вопросов. Остальное уже наша забота.

Насос посидел, ссутулившись, потом спросил:

— А если Цыпа сам там будет?

— Тогда тебе тем более лучше, чтобы мы зашли красиво, — ответил я. — Иначе потом ему же будешь объяснять, как ты сирот на бабки тряс и старшего подставил.

Браток снова сглотнул. Это имя на него действовало лучше любого подзатыльника.

— Ладно, — сказал он уже глуше. — Ладно. Я заведу. Только вы мне потом…

— Потом ты будешь очень тихо сидеть и радоваться, что вообще уцелел, — перебил я. — А пока заводишь людей как покупателей. Тебя попросили подвести к хозяину. У серьёзного клиента есть интерес к хорошему бойцовому псу. Всё. Ты внутрь сделки не лезешь. Просто подвёл и исчез.

Он чуть прищурился. Я видел, как он мысленно начал примерять схему к реальности. Вряд ли он мне поверил. Просто это уже звучало как рабочий вариант, из которого можно выскочить живым.

— Ладно… я согласен, — наконец озвучил Насос. — И вы ведь ничего Цыпе не стуканёте?

Я ничего не ответил, просто надел ему мешок обратно на голову. С дивана поднялся Шмель. Подошёл ко мне, взял за локоть и отвёл в сторонку.

— Чё, Валер, вдвоём идём?

— Нет, — сразу отрезал я.

Шмель скривился.

— Очень зря.

— Нет, — повторил я. — Ты слишком заметный.

Он уставился на меня.

— Да кто меня там…

— Хозяин может помнить, — перебил я. — Другие братки тоже могут знать. Меня — точно нет. Так что, если ты туда войдёшь, вся схема может лечь с порога. Нам такой расклад не нужен.

Шмель выдохнул и сплюнул в сторону досок.

— Ладно, — сказал он. — Допустим. Тогда что я делаю?

— Поможешь дёрнуть оттуда пацана, пока я всех отвлеку на себя.

Шмель ещё пару секунд молчал. Умный взрослый мужик, даже в таком потрёпанном виде, всегда взвешивал выгоду.

— Понял, сделаю всё возможное, — заключил он.

Далее я подозвал Игоря, всё это время сидевшего в соседней комнате и дожидавшегося окончания разговора.

— Тащи его обратно в багажник, — распорядился я.

Я по-прежнему считал, что братку совсем ни к чему знать, где именно он находится. Да, подвозить его к псарне в багажнике я, естественно, не собирался. Но прежде чем туда ехать, следовало отъехать от дома как можно подальше.

— Пойдём! — бросил Игорь, беря Насоса под руку.

У братка хватило мозгов не сопротивляться и никак не комментировать происходящее. Теперь он понял, что мы заинтересованы в его, так сказать, услугах, а значит, мочить его никто не собирается.

По поводу захода к собачнику у меня окончательно созрел план. Через пять минут я собрал пацанов в сарае и поведал им всё, о чём мы договорились с братком.

— Внутрь идём я и Игорь. Насос заведёт нас как покупателей. Мы возьмём на себя хозяина, зацепим их разговором, потянем время. Пока они будут смотреть на нас…

Все присутствующие молча кивнули, никаких вопросов не последовало.

— Ну а пока мы с Игорем будем на пса смотреть, Шмель, Копыто и Шкет заберут пацана… пойдёте следом отдельно. На второй машине.

Дальше мы прогнали весь план от и до — проверяли хребет. Много спорили, обсуждали детали, но уже через час план формировался в окончательном виде.

Шмель больше не спорил. Он уже жил в своей части операции и только коротко перебрасывался с Копытом и Шкетом тем, что им надо было знать.

— И когда начнём? — поинтересовался Игорь, когда вопросы закончились.

— Сейчас, — ответил я.

— Солидарен, времени у нас нет, — согласился Шмель.

Обе наши машины стояли у сарая в тени. Мы потянулись к выходу. Во дворе уже было темно, и окна корпуса горели тускло. Пацаны — Шкет, Шмель и Копыто — сели в свою тачку. А мы с Игорем сели в тачку Насоса, который всё это время «отдыхал» в багажнике.

Я сел за руль, вставил ключ и завёл автомобиль. Мы выехали со двора, проехали минут десять, отъезжая подальше от детдома. Потом я остановился, и вместе с Игорем вытащили Насоса из багажника. Он молчал, пока мы усаживали его на заднее сиденье. Даже не просил снять мешок. Но теперь, когда мы были дальше от детдома, я всё-таки снял мешок с его головы.

— Слушай внимательно, — сказал я.

Браток поднял глаза.

— У меня есть ствол, — сказал я. — Рыпнешься — и положу не задумываясь.

Я поймал его взгляд в зеркале заднего вида. Браток моргнул, быстро посмотрел на меня, перевёл взгляд на Игоря и ничего не ответил.

Я снова завёл мотор и выехал обратно на дорогу. Первые минуты никто не говорил. Браток сидел сзади тихо, готовясь к встрече со своими. Я следил за дорогой, но то и дело косился на Насоса.

За стеклом тянулся обычный вечер девяносто третьего. Серые коробки домов, ряды гаражей, пыльные пустыри, ларьки… Где-то отдельно, по другому маршруту, ехали пацаны. Браток об этом не знал, да и знать был не должен.

Очень скоро мы уже были на месте — впереди показался дом с псарней.

Приехали.

Дом стоял за крепким забором, который когда-то, видно, ставили с расчётом на хозяйство, но теперь держали уже для совсем других задач. Доски местами повело, пролёты темнели сыростью, у ворот висел косо приваренный лист железа, в щели которого пробивался жёлтый свет. Возле стены темнели вольеры, на земле валялись цепи, старая миска, комья засохшей грязи и какая-то порванная тряпка, пропитавшаяся псарнёй так, что от неё, наверное, и через год бы несло псиной.

Я глянул на крыльцо, на окна, где горел свет, и на угол дома, куда свет не добивал. Браток рядом сидел весь натянутый, как струна. У Насоса имелось полное понимание, что идти назад нельзя. А вперёд… вперёд страшно. Он пару раз сглотнул, посмотрел в окно и заговорил.

— На входе открывает не Цыпа, — сказал он. — Сегодня Ваня на стрёме. Может с собакой выйти. Так что ты сначала не лезь. Я поговорю. И этот, — он кивнул на Игоря, — вообще молчит.

— Он и так молчит, — сказал я.

Игорь не шелохнулся. Сидел, смотрел вперёд, хотя тот же Шмель на его месте уже бы вышел из себя. Для таких заходов, как планировался у нас, — это золото.

Браток кивнул.

Я подкатил ближе и поставил машину так, чтобы не торчать напоказ.

— Выходим.

Собаки внутри двора чуяли нас, я это понял ещё до звука. Потом одна коротко рыкнула, вторая подхватила, цепь лязгнула о железо, и опять стало тихо.

Мы подошли к крыльцу. Доски под ногами не скрипели сильно, видно, ходили здесь много и часто. Браток поднял руку и постучал — два коротких и следом два длинных. Я сразу смекнул, что так здесь стучат свои.

За дверью что-то сдвинулось, потом щёлкнула щеколда, и дверь открыли на несколько пальцев, чтобы видеть в щель, кто пришёл. В проёме появился мужик с бычьей шеей и пустыми глазами, а рядом с ним, на короткой цепи, торчала собака — питбуль. Причём явно не радостный при виде гостей. Цепь у быка в кулаке была намотана коротко, но я понимал, что в любой момент ситуация может измениться.

— Свои, Вань, — бросил Насос.

Тот посмотрел сперва на него, потом перевёл взгляд на нас с Игорем. На мне задержался дольше.

— А это кто? — спросил бык.

Насос отработал ровно так, как мы и собирали.

— Пацаны от Геннадия Викторовича. У Цыпы хотят купить Тайсона.

Мужик у двери не шелохнулся. Только собака чуть потянула морду в нашу сторону и тяжело втянула воздух.

— А Цыпа что, продаёт Тайсона?

— У нас предложение, от которого не отказываются, — заговорил я.

«Геннадий Викторович» и «предложение, от которого нельзя отказаться» в одной фразе звучали убедительно.

Он посмотрел на Насоса ещё раз.

— Вот лично племяш Геннадия Викторовича пришёл, — сказал Насос, снимая неозвученное, но очевидное возражение про возраст.

Иван завис, потому что звучало всё солидно. Но, естественно, о том, кто такой этот Геннадий Викторович, бык знать не знал. Но вопросы по этой части ему явно было задавать не с руки.

В итоге бычара скривил рот, дёрнул цепью собаку ближе к ноге и отступил на полшага.

— Проходите.

Сказал неохотно, с явной настороженностью, которую у таких уже не выжечь ничем. Дверь открылась, и мы вошли внутрь цепочкой: первым связной, за ним я, потом Игорь. Собака у порога ещё раз потянула воздух и недовольно фыркнула, а я оглядел место уже изнутри. Справа тянулись вольеры, сваренные из трубы и сетки, с кривыми запорами и грязью под ногами. В одном стаффорд бился о прутья короткими тяжёлыми рывками, в другом неподвижно лежал алабай и следил за нами жёлтым глазом. Чуть дальше валялись цепи, миски, пустое ведро с потёками, какая-то окровавленная тряпка. Запах здесь стоял плотный: псиная шерсть, сырое мясо, моча…

Насос шёл впереди уверенно. Ваня провожал нас взглядом.

Слева у стены стоял сарайчик с навесным замком. У крыльца торчал парень в майке и спортивках, смотрел на нас лениво, только под майкой справа на поясе бугром выпирала рукоять ствола.

Дом сам по себе был обычный: крепкий, тёмный, окна низкие, крыльцо подремонтировано на скорую руку.

Пока Насос вёл нас вдоль дома, у дальней стены мелькнул пацан лет двадцати с подносом в руках. На подносе стояли кружка и глубокая миска, накрытая алюминиевой тарелкой. Он шёл уверенно к боковой двери, уже почти дошёл, потом его окликнули от вольеров:

— Эй, Ромчик, сюда подойди!

Тот выругался, поставил поднос на табурет у стены и пошёл на голос, так и не занеся еду. Я скользнул взглядом туда, куда он собирался идти. Дверь была глухая, крашеная когда-то в синий, теперь уже облезлый. Ручка простая, а сверху — лишняя задвижка снаружи. Я сразу понял, что пацана держат там.

Тут же собралась вторая часть. Если хозяин или его люди будут болтаться рядом с этой дверью, Шмель сюда не пролезет. Значит, придётся отводить глаза здешних в другую сторону…

Насос как раз махнул рукой вперёд.

— Сюда.

Мы свернули чуть правее, к центральной части двора. Я шёл и продолжал складывать расклад. Двое у вольеров. Один у крыльца. И Ваня, который остался у двери. В окне слева мелькнула тень, но только на секунду — там или кто-то курил, или просто любопытный шевельнулся. Второй выход у дома, похоже, был — боковой, ближе к той самой дальней комнате.

Я мельком глянул за забор, где между штакетником и старой яблоней заметил щель. И вот там, в этой щели по касательной, на самом краю зрения, скользнул знакомый силуэт машины.

У меня внутри чуть кольнуло. Всё. Шмель с пацанами доехали.

Цыпу я увидел раньше, чем мы подошли вплотную. Он стоял у длинного вольера, разговаривал с кем-то из своих и держался так, будто тут не двор, а его маленькое княжество. Лет под сорок, крепкий, сухой, в старой кожанке. Лицо жилистое, глаза цепкие.

Насос замедлил шаг, прочистил горло и подал нас в нужном ключе:

— Цыпа, к тебе от Геннадия Викторовича пришли.

Аркаша повернулся не сразу. Сначала договорил с собеседником, только потом перевёл глаза на нас.

— Какой ещё Геннадий Викторович? — спросил он. — Чего сам не приехал? А это кто такие?

Насос уже набрал воздух, чтобы что-то сказать, только я его перебил.

— Человек, чьё имя без нужной нужды вслух не называют, — сказал я.

Аркаша хмыкнул.

— Прокурор, что ли?

— Бери выше, — спокойно ответил я.

Он скосил на меня глаза уже с другим интересом. Не поверил, конечно. Такие на слово не верят вообще никому. Но прислушался — это точно.

— А чего таких молодых прислал? — спросил он.

Я пожал плечом, делая вид, что этот вопрос мне уже давно надоел.

— Я его двоюродный племянник. Вопросы ещё какие-то?

Цыпа помолчал, разглядывая меня, потом перевёл взгляд на Игоря.

— Ладно, — сказал он. — Допустим. И чего Геннадию Викторовичу от меня надо?

— Покажи Тайсона, — сказал я. — Геннадию Викторовичу он понравился.

Аркаша в этот раз удивился уже по-настоящему. Не раскрыл рот, конечно, но в глазах у него коротко мелькнула искорка удивления.

— Да ну? — протянул он. — А Геннадию Викторовичу зачем мой Тайсон? Выставку устраивать, что ли?

— Мне хочет подарить, — отрезал я.

Насос стоял сбоку и молчал. Молодец — понял, что роль у него сейчас простая: привёл и затих. Цыпа снова перевёл взгляд на меня, явно прикидывая, не дешёвый ли это понт.

Я вытащил из-за пазухи сумку и поставил её на пустую бочку рядом с собой. Кивком подозвал Цыпу и приоткрыл сумку ровно настолько, чтобы он увидел деньги. Следовало дать ему понять, что мы приехали не с разговорами про светлое будущее.

— Аванс, — сказал я. — Десять процентов. Остальное после того, как заключим сделку.

Аркаша уже не улыбался. Смотрел на сумку и торопливо облизал губы. Он медленно выдохнул, глянул на деньги ещё раз и уже после этого перевёл взгляд обратно на меня. Пока были только слова, он держал нас на расстоянии. Появились бабки — и дистанция начала уменьшаться сама. Теперь Цыпа уже прикидывал, сколько можно снять с этой темы.

— Любит ваш Геннадий Викторович собак, — сказал он.

— Любит то, что работает как надо, — ответил я.

Аркаша хмыкнул и чуть повёл головой в сторону вольеров.

— Тайсон — зверь серьёзный. Не каждому в руки идёт.

— Вот потому мы и здесь, — сказал я. — Покажи.

Цыпа помолчал секунду.

— Ну пойдём, — сказал он. — Посмотри на пса, раз такой интерес.

Цыпа повёл нас к дальнему ряду вольеров. Насос остался на месте, а потом свалил. Я один раз коротко скользнул взглядом по двору. Пока вариантов соваться внутрь у Шмеля с пацанами не было…

Цыпа остановился у вольера, щёлкнул пальцами по сетке и сказал почти ласково:

— Тайсон! Ну-ка, покажись.

Пёс поднялся из тени так быстро, что будто выстрелил из пола. Белый, мощный, с желтоватой грязью на лапах, весь в старых следах — шрамы на морде, рубцы по бокам, ухо рваное. Бультерьер, боевая машина, не знающая поражений.

Цыпа заметил, что я задержал на нём взгляд, и сразу довольно усмехнулся.

— Впечатляет?

— Пока вижу собаку, — сказал я. — Мне бы в деле на него посмотреть.

Он хмыкнул.

— А ты с характером.

— Я с деньгами, — ответил я.

Это Цыпе тоже понравилось. Для таких, как он, любой торг состоит из двух вещей: деньги и самолюбие. Деньги я уже показал, самолюбие он мне сейчас сам подавал на блюдце.

— В деле пса покажи, — повторил я. — Мне надо понимать, за что Геннадий Викторович платит.

Цыпа задумался, прикидывая, не наглею ли я. Я не наглел, а покупал. Точнее, изображал человека, который умеет покупать только так — глядя на товар в работе. Что-то для себя решив, Цыпа усмехнулся и оглянулся на одного из своих.

— Рукав принеси.

Тот быстро ушёл к сараю. Пока несли рукав, я шагнул ближе к сетке вольера. Тайсон стоял у самой решётки, вывалив язык, и смотрел на меня, часто дыша.

— Привет, пёсик, — сказал я бультерьеру.

Тайсон даже ухом не шевельнул. Только чуть сглотнул и пошевелил своим носом тоже со шрамом.

Принесли рукав. Толстый, тяжёлый, весь в старых следах клыков. Цыпа взял его, осмотрел, а потом надел на руку. Тайсон тотчас напрягся и чуть слышно заскулил.

— Смотри внимательно, — сказал он мне.

Цыпа, натянув рукав, проверил ремни, щёлкнул пальцами перед мордой Тайсона и коротко рявкнул:

— Выводите!

Пса вывели из вольера, на коротком поводке. Даже на поводке он шёл так, будто внутри у него натянута пружина, и вся эта пружина ждёт только одного сигнала — распрямиться. Зверь. Это было видно сразу.

Аркаша отошёл на пару шагов, развернулся вполоборота, выставил рукав и глянул на меня уже почти с вызовом.

— Ну? Готов посмотреть?

— Давай, — сказал я.

Цыпа дёрнул кистью и дал короткую команду. Тайсон сорвался в ту же секунду. Белое мышечное тело рвануло к Цыпе и вцепилось в рукав так, будто хотело прожевать его вместе с костью. Аркашу качнуло. Он удержал пса, дал ему повисеть, потом встряхнул рукой, и Тайсон только глубже зашёл челюстью.

Браток из дворовых тихо присвистнул. Им тоже нравилось смотреть на такое. Для них это был и товар, и азарт одновременно.

Я смотрел на пса и одновременно через плечо Аркаши, через щели между вольерами, за которыми и располагалась дверь, за которой держали заложника. Ждал сигнал, который должен был прийти извне. Сигнал, заранее обговорённый со Шмелем. Пока сигнала не было… это не могло не напрягать. Хотя я прекрасно понимал, что с той стороны двора, куда надо было попасть пацанам, есть ещё люди. И идти в лоб Шмель не мог. Тогда вся наша задумка развалилась бы ко всем чертям.

Нет, пока там есть люди Аркаши, Шмель не сунется, именно об этом мы и договаривались. Поэтому сейчас уже нужно было решать, как переключить внимание двора на себя.

Наконец Тайсона удалось отцепить от рукава и посадить на короткий поводок. Бультерьер всё ещё не справлялся с агрессией, весь мелко трясся, готовый снова рвануть по команде.

Аркаша, видно, принял моё молчание за нужное впечатление и довольно бросил:

— Понял теперь, за что деньги?

— Вижу, что пёс неплохой, — ответил я. — Только пока рано.

Он дёрнул бровью.

— Чего рано?

— Радоваться, — сказал я.

— Чего ещё тебе надо? — спросил Цыпа. — Может, сам проверишь?

Вот этого я и ждал. Только делал вид, будто ещё думаю.

— Проверю, — согласился я.

Игорь сразу перевёл на меня удивлённый взгляд. Он понимал, что я тяну время, но и понимал цену такого хода. Цыпа тоже понял, но только по-своему. Для него это уже стало частью торга: раз пацан хочет сам что-то доказать — так пожалуйста.

— Давай ему рукав, — сказал Аркаша одному из своих.

Тот же рукав, который держал Аркаша, мне не дали. Один из братков принёс второй, потяжелее. Я взял его в руки. Натянул на левую руку, затянул ремни. Легло неудобно и непривычно. Опыта обращения с такими штуками у меня не было ни в этой, ни в прежней жизни, но отступить я не мог.

Цыпа смотрел уже с открытым интересом.

— Ты только потом не говори, что я тебя сам потянул, — сказал он. — Смотрю, ты толком с рукавом не умеешь обращаться.

— Что делать, говори? — бросил я.

Как я и предполагал, затем, чтобы посмотреть, как я управлюсь с Тайсоном, начали подтягиваться остальные братки. Но, к сожалению, не все. Но лиха беда начало.

Им уже было любопытно. Приехал молодой, деньги показал, теперь ещё и под собаку лезет. Для двора это было развлечение. Для меня — ещё кусок времени, который я мог дать своим пацанам.

Я встал вполоборота, как показал Аркаша, выставил руку с рукавом и перенёс вес на ноги. Тайсон уже не сидел спокойно. Он весь подобрался, голова низко, спина пружиной, дыхание короткое, глаза смотрят в рукав.

— Держать умеешь? — спросил Аркаша.

— Сейчас увидишь, — сказал я.

Цыпа усмехнулся, дал команду, и Тайсон сорвался.

Удар пришёлся в руку так, будто в меня не собака влетела, а мешок с цементом на полном разгоне. Меня качнуло сразу. Челюсти бультерьера вошли в рукав со страшным хрустом, что я на секунду почувствовал это даже сквозь толстую защиту. Тайсон сел глубоко, всем весом и сразу криво. Именно это и делало его по-настоящему опасным.

Я удержал первую секунду на ногах только потому, что ждал удара и успел подсесть в коленях. Потом пёс дёрнул ещё раз, уже вниз и вбок. И вот тут стало по-настоящему тяжело. Левую руку повело, спину перекосило, ботинок скользнул по влажной земле. Ошибись я на полшага — и он утащил бы меня в грязь…

— Во-во! — с удовольствием сказал Аркаша. — Ну как тебе пёс⁈ Машина, а?

Я ничего не ответил. Стиснул зубы, перенёс вес на опорную ногу и не дал псу завалить меня.

Тайсон не останавливался, ожесточённо рвал рукав. Я почувствовал, как рукав вибрирует от его челюстей. Цыпа тут не врал. Пёс был страшный и дорогой. И если бы я пришёл сюда действительно за собакой, мне бы уже было что обсуждать.

Только я пришёл не за ней.

Краем глаза я успел мазнуть по двору. Где знак? Где, мать его, клаксон? Где хоть что-то? Ничего не было…

— Ну что, нравится? — крикнул Аркаша.

— Держит здорово, — выдавил я сквозь зубы.

— Так это он ещё вежливо!

Цыпа подошёл ближе, довольный, как слон в посудной лавке.

— Снимай его! — бросил Аркаша своему.

Тот дал команду, и Тайсон нехотя отпустил рукав. Я сразу отдёрнул руку, размял пальцы внутри рукава.

Внутренне я понимал, что самое время было переходить ко второй части плана. Той, после которой уже не выйдет отступить, и мы пойдём до конца. Я покосился на вольеры, в которых сидели другие бойцовские собаки. Пусть не такие непобедимые, как Тайсон, но мощные и опасные.

Аркаша смотрел на меня с удовлетворением.

— Теперь понял, что это за зверь?

— Понял, что он у тебя рабочий, — сказал я. — Но я бы глянул на эту машину в разных режимах.

Игорь сдержанно кашлянул в кулак. Он уже понял, что я выжимаю последнюю возможность потянуть время. Ещё чуть-чуть — и мы пойдём по краю.

— Слушай, — ответил Аркаша, — я тебе тут цирк целый устроил. Ты брать собираешься или ещё будешь морду воротить?

— Собираюсь, — ответил я. — Только без спешки, а то Геннадий Викторович мне потом башку открутит.

— А я спешу, — вдруг сказал Цыпа уже жёстче.

Мы подошли к краю. Я понимал, что дальше тянуть будет уже некуда. Тайсон стоял рядом, тяжело дышал, люди Аркаши подтянулись ближе, Игорь молчал и ждал, а клаксона всё не было.

— Ну? — продолжил Аркаша. — Дальше что?

Я уже открыл рот, чтобы ещё раз потянуть время, и именно в этот момент со стороны крыльца донеслось:

— Приехали, Цыпа!

У меня по спине сразу пошёл холодок. Я узнал голос… Цыпа повернул голову на звук. Я — тоже. Человек, который это сказал, уже шёл к нам. Лицо сначала было не видно, только походка, силуэт, руки в карманах… Я сразу узнал дворовую расслабленность, и внутри меня кольнуло.

Потом человек шагнул ближе, попал в жёлтый свет лампы над крыльцом, и я увидел лицо.

Это был Лёха.

Мир в такие секунды замирает. И становится слишком точным. Вот двор. Вот Цыпа. Вот Игорь рядом. Вот Тайсон на поводке. Вот Лёха, который должен был быть где угодно, только не здесь, и который сейчас смотрел прямо на меня.

Он тоже узнал меня сразу. Взгляд у него стал другим, собрался в точку. Лёха усмехнулся краем рта. Не по-доброму.

Игорь рядом едва заметно сместился, всё тоже сразу поняв. Цыпа тоже быстро почувствовал что-то неладное и быстро понял, что мы с Лёхой знакомы.

У меня внутри всё совпало сразу. Чёрт возьми, похоже, что Лёха приехал сюда забирать пацана… Лёха, который знает меня, знает детдом, знает, как соединять точки и складывать два плюс два. Если он сейчас сложит картинку раньше, чем Шмель вытянет пацана, всё полетит к чертям мгновенно.

У меня было всего несколько секунд, после которых всё уже полетело бы к чертям. И было два варианта. Первый — прямо сейчас доставать ствол и начинать валить всех, кто сейчас стоит во дворе. Второй — попробовать вернуться ко второй части своего плана.

Цыпа стоял между нами, ещё не до конца понимая, что за нить сейчас натянулась у него во дворе. Его люди начали чуть плотнее собираться вокруг. Тайсон, чуя общий перекос, снова подобрался и натянул поводок.

Я переглянулся с Игорем. Одной секунды хватило. Он понял всё то же, что и я. Лёха увидел это тоже. И именно поэтому дальше тянуть уже было нельзя.

Аркаша нахмурился и повернулся к Лёхе:

— Ты его знаешь?

Лёха уже открыл рот, и я двинулся. Но прежде чем тот ответил, я начал действовать.

С виду всё вышло почти по-дурацки. Я резко качнулся вбок, будто поскользнулся на грязи, налетел плечом на низкую калитку вольера и рукой дёрнул засов. Металл звякнул. Щеколда соскочила.

— Ой, простите, — бросил я на ходу.

Первым вылетел рыжий питбуль. За ним рванули ещё два стаффорда. Вольер взорвался лаем.

— Ты чё творишь⁈ — заорал Цыпа и рванул ко мне.

Я уже не стоял на месте. Поддал калитку ногой шире, чтобы её заклинило нараспашку, и тут же толкнул Цыпу в грудь. Он влетел в борт вольера. Лёха дёрнулся ко мне, но питбуль шарахнулся ему под ноги, и он на миг запнулся.

— Лови, лови их! — заорал кто-то со стороны дома.

Во дворе сразу всё пошло вразнос. Один мужик у крыльца замахал руками, отгоняя собак. Второй рванул к воротам, третий заорал что-то. Цепь, висевшая у столба, загремела. Белый алабай у будки вскинул голову и утробно рявкнул, сотрясая воздух. Собаки, выпущенные из вольера, сразу занялись тем, ради чего их обычно и выпускали. Во дворе началась грызня. Злые, бешеные псы начали драться друг с другом, бросаться на братков.

Цыпа успел развернуться и схватить меня за рукав, но я тут же крутанулся, дёрнул руку вниз и врезал ему лбом в переносицу. Он охнул, отшатнулся, схватился за лицо. Я подхватил с земли пустое алюминиевое ведро и швырнул его под ноги ещё одному, который бежал от сарая. Тот зацепился, матюгнулся, замахал руками, удерживая равновесие.

Лёха всё-таки прорвался сбоку.

— Стоять! — рявкнул он. — Стоять, сука!

Я обернулся уже в движении. Он был рядом, лицо моего когда-то бывшего друга перекосило. Лёха кинулся, но я успел встретить его — ударил ногой коротко в живот. Лёха согнулся, но удержался, вцепился в меня, попытался повиснуть, тормозя. Мы качнулись оба, как в тесной драке у столовой, только теперь вокруг бесились собаки, орали мужики и хлопала дверь дома.

Игорь тотчас влетел сбоку — сорвал Лёхину руку с моего плеча и врезал ему локтем в шею. Лёха попятился, закашлялся и полез уже к Игорю.

— Пошёл ты! — выплюнул он.

— Сам иди, предатель! — бросил Игорь и шагнул на него.

Но я не дал конфликту разгореться. Да, мне очень хотелось сбить башку Лёхи о землю двора, но не сейчас. Сейчас куда важнее было довести до конца то, ради чего мы сюда пришли. Поэтому я, недолго думая, выхватил ствол и направил дуло на Лёху, медленно покачав головой.

— Ещё шаг — и я тебя к чёртовой матери пристрелю, как последнюю собаку, — процедил я.

Лёха тотчас замер, сразу понял, что я не шучу. Мне, честно говоря, стоило немалых усилий, чтобы не выстрелить. Но нет, слишком просто это будет. Не могу отказать себе в удовольствии поговорить с этим уродом с глазу на глаз…

— Пошли, Игорь, — бросил я.

Игорь тоже весь был заведён, он и я не ожидал увидеть Лёху во дворе этой чёртовой псарни.

— Сука… — зацедил он, пятясь. — Крыса вонючая. Дай ствол, я его замочу…

Игорь наконец окончательно сформировал у себя в голове отношение к некогда лучшему другу. Что, я, в принципе, и так знал, было лишь делом времени. Сейчас это время как раз настало.

— Игорь, пошли, — коротко повторил я.

Мы двинулись к дому, пока вся эта взрослая кодла была отвлечена кипишем.

— Ты всё равно не вывезешь! — крикнул Лёха мне в спину.

Мы со всех ног оббежали дом. Игорь первым вскочил на крыльцо, ведущее к той самой двери. Я влетел за ним. Под ногами глухо стукнули доски. За спиной всё ещё слышались лай, визг и Аркашины команды, которые уже никто толком не слушал.

Я уже тянул на себя дверь, у нас было несколько секунд форы. За дверью был тёмный коридор, который мы проскочили сходу. Внутри дом оказался теснее, чем казался снаружи: узкий проход, дощатый пол с продавленными местами, в воздухе висела вонь мокрой шерсти.

Справа вдруг распахнулась створка, и в коридор вылетел мужик в майке, с ремнём в руке, злой и сонный. Он сперва уставился на меня, будто пытался сообразить, с какого хрена я тут вообще делаю.

— Э, вы куда, су…

Договорить он не успел. Игорь шагнул ему навстречу и врезал с ходу, прямо в висок. Мужика снесло назад в косяк. Игорь тут же добавил удар, чтобы тот сел и затих, и уже через секунду снова был рядом со мной.

Слева что-то загремело, будто опрокинули таз. Из кухни или из подсобки женский голос взвизгнул:

— Цыпа! Тут кто-то в доме!

Мы выскочили к ещё одной двери. Я толкнул створку — заперто. Ещё одна была приоткрыта, внутри на столе стояли грязные тарелки, пустая банка из-под кильки и алюминиевая кружка с окурками. Мимо. В конце коридора, у самой стены, висела серая тряпка вместо занавески, а за ней, похоже, и торчала нужная дверь — облупленная, с железной накладкой у замка.

— Эта, — сказал я.

Игорь уже рванул вперёд и сразу ударил в дверь. Та хрустнула, но устояла.

— Ещё, — бросил я.

Со второго удара косяк дал трещину. Внутри что-то глухо стукнуло, кто-то выругался знакомым голосом, и я уже понял, что Шмель внутри.

— Давай, давай! — рявкнул он. — Не на экскурсии!

Игорь влетел третий раз в полотно, и дверь пошла внутрь вместе с щепками. Мы сразу вошли. Комната была крошечная, душная, с одним мутным окном. У стены стояла железная койка с продавленным матрасом, рядом табуретка, на полу ведро, старая армейская кружка и пустая пластиковая бутылка. На койке, привалившись боком к спинке, сидел пацан. Худой, серый, с запавшими глазами, губы потрескались, на одной щеке расползался синяк, волосы слиплись. Он щурился на свет и на шум смотрел так, будто до конца уже не понимал, кто ворвался и зачем.

Шмель был рядом с ним на корточках. Весь взмыленный, мокрый от пота, с перекошенным лицом. Одной рукой он держал пацану запястье, второй ковырялся у железа.

— Нашёл, — выдохнул он, даже не оборачиваясь. — Только тут жопа.

Я сразу смекнул, что Шмель не подавал сигнал, потому что не пошёл в лоб, а полез через окно. И прежде чем попасть внутрь, ему понадобилось снять решётку. Ну и пошёл Шмель один… но уже внутри что-то пошло не так.

Что именно, я понял, когда подошёл ближе к койке. Пацан был пристёгнут наручником к трубе отопления, которая шла вдоль стены у пола. Старый советский браслет, тяжёлый, с заметным люфтом, но рабочий.

— Сюрприз тут, как видишь, — процедил Шмель.

— Вижу, — ответил я, уже лихорадочно прикидывая, как поступить дальше.

Не зря есть такое хорошее выражение — план хорош до первого пропущенного удара. Вот мы такой удар пропустили прямо сейчас.

Пацан дёрнулся от моего голоса, попробовал отодвинуться, но только вжался в спинку койки. Глаза у него плыли, он явно был чем-то накачан.

— Тихо, — сказал я ему. — Свои пришли.

Он моргнул пару раз, будто пытался зацепиться за слова, и прохрипел:

— Воды…

— Потом, — отрезал Шмель, всё ещё возясь с железом. — Сначала снимем тебя.

Игорь уже развернулся к двери и занял проход. Глянул в коридор и коротко предупредил:

— Шум идёт. Скоро, походу, будут.

Я не терял времени — опустился рядом с Шмелём, взял наручник в руки. Металл был тёплый, нагретый руками пацана. Я попробовал провернуть браслет, оценил зазор, посмотрел на трубу.

Ключей у нас не было, а значит, единственный рабочий вариант — ломать всю эту державшую конструкцию к чёртовой матери. Ковыряться с наручником тут было бессмысленно. Металл сидел крепко, труба была вмурована в стену через старый стояк, а времени у нас оставалось ровно нисколько.

Я резко выпрямился, схватил рукой край железной койки и дёрнул её на себя. Она с мерзким визгом пошла по полу, царапая бетон ножками. Старый каркас гулял, одна спинка уже люфтила, и это меня вполне устраивало. Я перехватился поудобнее, рванул ещё раз и с силой крутанул. Металл скрипнул, в сварке что-то жалобно хрустнуло. Койка ударилась о стену и завалилась набок. Сидевший на ней пацан вскочил.

— Держи его, — бросил я Шмелю.

Тот уже понял, что я задумал, и только зубы сжал. Присел рядом, прикрыл пацана, чтобы тот не получил по голове, пока я работаю.

Я наступил на раму, ухватился обеими руками за спинку и начал выворачивать её из каркаса. Старое железо сперва упиралось, потом поддалось рывком. Раздался резкий лязг, одна из труб выскочила из крепления, и вся конструкция перекосилась окончательно. Я ещё раз приложился уже всем весом, и спинка осталась у меня в руках — длинная железная труба с двумя поперечинами, тяжёлая, неудобная, зато крепкая.

— Отойдите, — сказал я коротко.

Шмель тут же утянул пацана в сторону, насколько позволяла цепь. Я шагнул к стояку, примерился. Труба шла вдоль стены, старая, с облезшей краской, с налётом ржавчины у соединений. Дом был не новый, сантехника здесь держалась на добром слове. Но расчёт был на то, что у пацана-заложника, явно обдолбанного, не хватит сил сломать конструкцию.

Я же взял железяку обеими руками, вставил между стойком и стеной, как рычаг, и потянул. По комнате пошёл тяжёлый металлический скрежет. Труба вздрогнула, но устояла.

— Ещё, — процедил Шмель сквозь зубы.

— Сам вижу.

Я сменил угол, вставил свою железяку с другой стороны и потянул что было сил. На этот раз пошёл другой звук — сухой, надтреснутый. Краска осыпалась хлопьями. Стояк качнулся.

В коридоре уже слышались шаги.

— Быстрее, Валер, — сказал Игорь.

Я не ответил. Перехватил железку и потянул снова. Старый металл этого уже не выдержал. Муфта лопнула с хриплым треском, стояк дёрнулся в сторону, и в следующую секунду из разошедшегося стыка с шипением хлынула вода.

Сначала плюнуло ржавой жижей и обдало таким запахом, будто эту дрянь держали в трубе со времён царя Гороха. Поток был не сильный, затхлый, тёплый от летней жары, но далеко не кипяток. Вода ударила в стену, брызнула на пол, на перевёрнутую койку и мои штаны.

— Во, пошла! — рявкнул Шмель.

Я ловко протянул наручник, скидывая его с трубы.

Пацан глянул на меня мутно и вдруг зашептал:

— Они сказали… обратно… обратно посадят…

— Уже не посадят, — ответил я, не поднимая глаз.

В коридоре рявкнул Цыпа, но неразборчиво.

— Вставай, — сказал я пацану. — Идти можешь?

Он попробовал подняться и тут же повис, ноги у него были как переваренные макаронины и гуляли.

— Могу, — соврал он хрипло.

— Отлично, — сказал Шмель и подхватил его под плечо. — Значит, пойдёшь.

Я поднялся, подозвал Игоря, чтобы тот перехватил пацана с другой стороны, и кивнул Шмелю на окно.

— Идите, я прикрою. Он неходячий, поэтому осторожнее!

Игорь с Шмелём среагировали сразу. Только что стояли рядом — и уже рванули к окну, таща пацана с двух сторон под руки. Тот почти не помогал, только цеплялся пятками за мокрый пол и бессильно мотал головой, будто до сих пор не понял, что его уже выдёргивают из ямы. Шмель выругался сквозь зубы, когда пленник в очередной раз подломился в коленях, перехватил его повыше и почти поволок на себе.

— Давай, давай, не спи! — рыкнул он ему в ухо. — Тебя второй раз отсюда вытаскивать никто не будет!

Игорь молчал, работал чётко. Подставил плечо, принял на себя вес, развернул пацана боком к окну. Пленника подтянули к подоконнику. Он зацепился ладонью за облупленную краску, застонал, но толку от него было чуть. Игорь сунул ему руку под колено, Шмель подхватил под грудь, и вдвоём они начали его буквально проталкивать наружу.

— Выше бери! — бросил я.

— Да вижу! — огрызнулся Шмель, уже красный от натуги.

Пацан застрял животом на подоконнике, дёрнулся, едва не повалился обратно, и Шмель просто врезал ему коленом под зад.

— Пошёл! Помогай давай!

Тело скользнуло вперёд. Игорь тут же высунулся следом, проверил, что пленник не грохнулся башкой об землю, и только после этого обернулся ко мне.

Я уже держал пистолет и слушал коридор. Там шли быстро. Суета, мат, чей-то злой крик.

— Шмель, — бросил я, не сводя глаз с двери. — Ствол с тобой?

Он уже занёс ногу на подоконник, оглянулся и оскалился.

— А как же.

Тянуть, пока в комнату вломятся братки, я не стал — в таком случае шанса, что я выберусь отсюда живым, практически не было. А жить, чёрт возьми, хотелось! Поэтому я вскинул руку, прицелился в дверное полотно и сделал сразу несколько выстрелов ещё до того, как братки подошли. В тесной комнате бахнуло так, что уши заложило сразу. За дверью кто-то резко отшатнулся и заорал.

— Завалю на хер! — рявкнул я во всё горло. — Кто, сука, войдёт — гранатой положу!

Гранаты у меня, конечно, не было. Зато у них не было времени это проверить.

Снаружи мгновенно сбавили прыть. Один голос, кажется, Цыпы, сорвался на визг, но слов я не разобрал — только злость и растерянность. Потом кто-то крикнул другому не лезть, сразу двое заговорили одновременно. Вот и отлично. Когда в башке у толпы начинается шатание, лишние секунды появляются сами собой.

— Валер! — донёсся с улицы голос Игоря. — Давай!

Я отступил на два шага, одним движением сунул пистолет за пояс и прыгнул на подоконник. Мокрый ботинок скользнул по краске, но я удержался, ухватился рукой за раму и тяжело приземлился в сырую землю под окном. Игорь и Шмель уже тянули пацана к выходу, практически волоча по земле.

Я оглянулся на окно. Решётка, которую Шмель сорвал, валялась тут же, в траве у стены, перекошенная, тяжёлая, с одним вырванным креплением. Если оставить всё как есть, братки через окно полезут за нами следом уже через секунду. А вот если дать им ещё одну маленькую проблему, жизнь у них станет заметно интереснее.

Я подхватил решётку. Железо было скользкое, ржавое, с острыми заусенцами по краям. Подтащил к окну, поднял и, матерясь про себя, начал ставить её обратно как попало. Один край вошёл в старое гнездо, второй пришлось вбивать плечом. Решётка скрежетнула, встала косо, но встала.

В этот момент в комнате кто-то всё-таки влетел в дверь. Я увидел это краем глаза — сначала силуэт, потом второй. Я быстро оглядел землю. Под ногой лежал камень с острым углом. Подобрал его, прикинул на ладони и в следующую секунду уже занёс руку.

Из комнаты кто-то заорал:

— В окно! В окно полезли!

Я швырнул камень внутрь и рявкнул во всё горло:

— Держи, фашист, гранату!

Камень, влетев в комнату, ударился о батарею или о железную койку — грохнуло звонко, как и надо. Один браток шарахнулся в сторону, прижимаясь к стене. Второй просто нырнул на пол, сшибая плечом перевёрнутую табуретку. Изнутри сразу пошёл мат, плеск воды из стояка и дикий сиплый крик:

— Ложись!

Я даже не стал любоваться. Развернулся и рванул за своими. Шмель, оглянувшись на бегу, ухмыльнулся:

— Ну ты и хитрожопый, Валера!

— Потом похвалишь, — бросил я. — Тащите быстрее.

Пацан совсем обмяк, голова моталась, ноги волочились по земле. Мы вылетели со двора, пока сзади ещё разбирались, была ли там граната.

— Пошёл, брат. Позже сдохнешь, если желание останется! — шипел Шмель пацану.

И тут со стороны двора грохнул выстрел.

Пуля вошла в забор перед нами где-то на уровне груди и вышибла фонтан щепок.

— Стоять, суки! — заорал кто-то и почти сразу бахнуло ещё раз.

Второй выстрел ушёл выше.

Из за дома тут же выскочил один из братков Цыпы. Лицо серое, в руке пистолет, держал он его криво, почти у живота. Он увидел нас, замер на долю секунды и сразу снова выстрелил.

— Стоять!

— Да иди ты на хрен!

Шмель уже выхватил свой пистолет, направляя дуло в сторону братка. Но выстрелить он не успел. В этот момент из-за угла дома выскочил Тайсон. Бультерьер наткнулся почти в упор на братка, замер. Я видел как перекосило лицо у мужика. Он сразу понял, что может произойти дальше.

Шмель уже выдернул пистолет и повёл стволом в сторону братка, но нажать не успел. Из-за угла дома вылетел Тайсон. Белый бультерьер встал перед мужиком и зарычал. Я успел увидеть лицо братка. Его перекосило сразу. Он понял всё быстрее, чем Шмель успел бы выстрелить.

— Взять! — рявкнул я.

Тайсон сорвался с места, будто только команды и ждал. Он бросился прямо в грудь братку с пистолетом. Тот попятился, вскинул руку и пальнул почти в упор. Выстрел ударил по двору сухо и зло. Пёс вздрогнул в полёте, но даже после полученной пули он всё же достал братка. Врезался в него всем телом, сшиб руку в сторону и выбил пистолет. Железо отлетело по плитке к крыльцу, звякнуло, крутанулось и ушло под ступень.

Тайсон рухнул тяжело, так, что у меня внутри всё оборвалось. Со стороны он лёг как мёртвый. Лапы разъехались, голова ударилась боком о землю, белая шерсть сразу начала темнеть там, где вошла пуля.

— Пошли! Пошли! — гаркнул Шмель.

Он уже рванул к калитке. Игорь вместе с ним тянул пленного пацана, почти волоком, цепляя его ботинками по двору. Браток, которого Тайсон всё-таки достал, матом захлебнулся, схватился за руку и на секунду выпал из расклада. Шмель и Игорь долетели до калитки первыми.

Я тоже рванул следом, сделал два шага, и на третьем меня словно за шиворот одёрнули. Тайсон лежал там же, у крыльца, куда свалился после выстрела. Он только что закрыл нас собой, и бросить его во дворе я уже не мог. Решение пришло сразу, и я всё твёрдо для себя решил.

— Давай! Давай! — орал от калитки Шмель. — Ты что встал⁈

Я развернулся и побежал к псу.

— Ты что творишь⁈ — взвыл Шмель.

Я ему не ответил. В такие секунды разговорами только воздух трясут. Подлетел к Тайсону, рухнул рядом на колено и подхватил его под грудь и под задние лапы. Пёс был тяжёлый, крепкий, как набитый свинцом мешок, и тёплая кровь сразу пошла мне на руки. Он не вырывался, не скулил, только тяжело, хрипло втянул воздух. Живой, значит…

Я поднялся с псом на руках и побежал к выходу.

Ровно в этот момент за спиной всё посыпалось окончательно. Решётка, которую я до этого кое-как присобачил обратно на окно, вылетела с треском. Почти одновременно хлопнула дверь, и из дома во двор полезли братки. Один вылетел первым, второй за ним, третий уже орал что-то изнутри на русском литературном.

— Быстрей! — заорал Игорь от машины.

Я нёсся к калитке с Тайсоном на руках, чувствуя, как пёс тяжелеет с каждым шагом. За спиной грохнули новые выстрелы. Пули щёлкнули где-то рядом, одна стукнула в доску забора, другая шибанула по столбу. Я влетел в калитку плечом, выскочил наружу и тут же рванул дверцу обратно на себя. Захлопнул в тот самый момент, когда в неё почти сразу влепились ещё несколько пуль. Дерево завибрировало у меня в руке, щепки брызнули в сторону, но калитка закрылась.

Машина уже стояла с распахнутой дверью. Пленного пацана как раз запихивали внутрь. Игорь буквально забросил его на сиденье, придержав голову, чтобы тот не приложился о стойку. Шмель уже был за рулём — обе руки на баранке. Мотор взревел, заводясь…

— Стартуй! — рявкнул я.

— А ты⁈ — гаркнул он в ответ.

— Газуй, твою мать!

Машина тотчас рванула с места. Я успел добежать до неё в два прыжка, прижал Тайсона к груди крепче и запрыгнул в салон на ходу. Бок ударился о металл, коленом я влетел в порог, но внутрь всё-таки залез. Игорь тут же схватил меня за плечо, помогая, и тотчас захлопнул дверь.

Шмель поддал газу, и двор вместе с калиткой, пулями и орущими братками сразу начал отдаляться.

— Ты больной, — выдохнул он, не отрывая глаз от дороги. — Совсем больной.

Я перевёл дух, посмотрел на Тайсона, лежавшего у меня на руках.

— Быстрее!

Машина рванула так, что меня швырнуло на сиденье. Я, ещё не успев толком усесться, уже развернулся назад. Через заднее стекло двор мелькнул куском, потом калитка распахнулась, и из неё один за другим посыпались братки.

— Сваливают! — рявкнул кто-то сзади.

И сразу загрохотали выстрелы.

Первые пули ударили по кузову. Следом одна шибанула в заднее стекло, вторая почти тут же добавила рядом, и стекло пошло трещинами. Ещё миг — и его осыпало внутрь. В салон брызнули мелкие осколки, Игорь рефлекторно пригнул голову, пацан-пленник на заднем сиденье дёрнулся всем телом, а Тайсон у меня на руках тяжело хрипнул.

Я смотрел назад и видел перекошенные лица братков, поднятые руки, стволы, калитку и кусок двора.

И среди них увидел Лёху. Его я узнал сразу, хоть и мелькнул он на секунду. Он тоже выскочил из калитки с пистолетом в руке и тоже стрелял по машине.

— Лёха! — вырвалось у Игоря, и в тот же момент он осёкся и вздрогнул.

Пуля зацепила его касательно. Сначала я увидел, как он отшатнулся, потом кровь пошла по рукаву, не сильно, но быстрой струйкой. Он зло выматерился, прижал ладонь к плечу и скривился.

— Чиркнуло, — процедил он сквозь зубы. — Сука…

— Живой? — бросил я, уже снова глядя назад.

— Живой, — отрезал он. — Шмель, езжай, не тормози!

Шмель и не думал тормозить. Машина прыгнула на яме, завизжала резиной и резко ушла за поворот — так, что зад повело, а потом двор и стрелки наконец-то остались позади. Ещё пара выстрелов ударила уже вслепую, куда-то по углу дома и по пустоте, и на этом прямой огонь кончился.

Я всё ещё смотрел назад, уже в разбитое стекло, на чёрную полоску улицы, что оставалась позади. Погони не будет — это я знал ещё до того, как подумал. Перед тем как мы полезли внутрь, я велел пацанам проколоть колёса у тачек братков. Тогда это было просто страховкой, теперь окупилось по полной. Хоть обкричись там, хоть обстреляй воздух, быстро за нами они уже не пойдут.

Игорь всё ещё держался за плечо и, глядя на исчезающий поворот, сказал:

— Главное, чтоб номер не запомнили.

Шмель оскалился, не отрывая рук от руля.

— Задний я снял заранее.

И тут же, уже с яростью, высунулся чуть к окну и заорал в ночь:

— Пусть идут на хрен!

Я покосился на него и про себя признал: сработал он грамотно. Машину подал вовремя, за руль сел сразу, задний номер снял, а с учётом проколотых колёс у братков мы сейчас уходили именно так, как и надо уходить после такого расклада — быстро, грязно и без лишних следов.

Я перевёл взгляд на Тайсона. Пёс лежал у меня на руках тяжёлый, горячий, слипшийся от крови. Дышал часто, с хрипом, но дышал. Пацан-пленник на заднем сиденье вжался в угол, глядел на всё сразу большими глазами и, кажется, не до конца понимал, что происходит.

Когда стрельба окончательно осталась позади и машина вырвалась из-под прямого огня, в салоне образовалось короткое окно, в которое наконец можно было поговорить.

— А где пацаны? — спросил я, всё ещё придерживая Тайсона одной рукой.

Шмель даже не обернулся.

— Отпустил. Я люблю работать сам.

Я ничего сразу не сказал, только отметил про себя: Шмель опять полез дальше, чем надо. Инициативы в нём всегда было с избытком, а сейчас его ещё явно тянуло показать себя так, чтобы вернуть себе вес и лидерство.

Полезная штука, когда человек умеет думать и делать. Плохая штука, когда его начинает нести не туда ради самого эффекта. С этим потом придётся отдельно разбираться.

Шмель на секунду скосил глаза на мои руки и на пса.

— Нахрена ты пса взял?

— Он нас спас, — ответил я.

— Ага, вижу. — Он дёрнул подбородком назад, где, кроме Тайсона, сидел ещё и пацан-заложник. — И что теперь с этим полным комплектом делать?

Он говорил сразу про обоих — и про бультерьера, и про пацана, которого мы выдрали оттуда вместе с кровью, выстрелами и всей этой кашей. В салоне и правда получился полный набор: раненый пёс, раненый Игорь, полуживой пленник, Шмель за рулём и я, весь в собачьей крови.

— Разберёмся, — сказал я. — Езжай на Ленина.

— А что там? — сразу спросил Шмель.

— Ветеринарная клиника. Отдам бультерьера ветеринару. Дальше решим, что делать с пацаном.

Шмель усмехнулся краем рта.

— Вот это у нас, конечно, ночь. То собак спасаем, то заложников катаем.

Игорь криво ухмыльнулся, хотя лицо у него уже побледнело.

— Только давай побыстрее. А то у нас тут правда комплект. Ещё и плечо жжёт, как утюгом. Обработать бы…

Я глянул на его рукав. Крови было не так много, чтобы паниковать, но достаточно, чтобы отнестись к этому серьёзно. К радости, пуля прошла по касательной, и какое-либо серьёзное хирургическое вмешательство здесь было не нужно.

— Терпи, брат, — бросил я.

— Я-то потерплю, — буркнул он. — Главное, чтоб этот пёс не сдох. За такого даже обидно будет.

Я ещё крепче придержал Тайсона и посмотрел вперёд, на тёмную улицу, по которой нас тащила машина. Шмель вёл резко, но ровно. Машину трясло на выбоинах, сзади свистел ночной воздух через разбитое стекло, по салону тянуло порохом и кровью. Беспокоило состояние пацана-заложника. Голова у него болталась из стороны в сторону, глаза были открыты, но они были пустые. Даже когда в стекло прилетели пули и салон осыпало крошкой, он толком не вздрогнул даже. Ему было так хреново, что страх уже не успевал за телом.

Шмель ещё пару минут молчал, только сжимал руль так, что костяшки побелели. Потом всё-таки не выдержал.

— Слушай, ты вообще сам понял, что сейчас сказал? На Ленина ему надо. Отлично. Просто блеск. Мы едем по городу на тачке без номеров, с разбитым стеклом, с кузовом, который уже весь в отметинах, с этим товарищем в салоне, — он кивнул подбородком назад на пацана, — со стволами, с кровью, с псом, который сейчас у тебя на руках ласты склеит, и ты мне рассказываешь про ветеринарку.

Я посмотрел на него, но перебивать не стал. Пусть договаривает. Он сейчас не истерил, он раскладывал по делу, и в этом как раз была ценность.

— Ты понимаешь, что нас любой патруль остановит просто из любви к искусству? — продолжал он. — Любой, Валер. Любой. Им даже повод искать не придётся. У нас тут всё уже готово: и статья, и улики, и полный набор идиотов в салоне. Нам только ленточку повязать и прямо по этапу.

— Это он ещё мягко говорит, — выдохнул Игорь.

— Я вообще сегодня добрый, — буркнул Шмель. — Потому что если говорить как думаю, вы обидитесь оба.

Я кивнул. По сути он был прав целиком. Рационального в его словах было столько, что хоть в рамку вставляй. Машина светилась как новогодняя ёлка для любого мента, которому скучно на посту. И всё же адрес я назвал не с потолка.

— Поэтому и едем туда, — сказал я спокойно.

Шмель покосился на меня так, будто сейчас решал, дать мне договорить или послать сразу.

— Очень интересно. Давай. Удиви.

— Я и не собирался тащить тебя по проспекту под фонарями. На Ленина мы выйдем дворами. Через дворы, между домами. Там патрульных меньше, случайных глаз меньше, а если и увидят, пока сообразят — мы уже уйдём. На прямой встрече с ментами мы сядем далеко и надолго. И ты это сам правильно обозначил.

Шмель помолчал секунду, потом выдохнул через нос.

— Это да.

— Вот здесь дальше поворачивай, — сказал я, когда впереди показался нужный проезд. — Проедем вдоль двора ветеринарной клиники. Тачку, ты сам правильно говоришь, придётся бросать. Там за ней отличный гаражный кооператив. Выпустите меня у ветеринарки и поедете дальше, а я подойду.

Шмель тут же вскинул бровь. Он нехотя кивнул, уже прикидывая маршрут у себя в голове. Я видел это по лицу. Злость в нём ещё сидела, но и я обозначил понятный план.

— Ладно, — сказал он наконец. — Ладно. Показывай.

Машина свернула в тёмный двор. Здесь уже было тише. Пятиэтажки стояли чёрными коробками, кое-где в окнах ещё горел телевизор с синим светом, на бельевых верёвках что-то болталось от ночного ветра, а у мусорки копался бездомный. Обычный двор девяносто третьего, только мы в него въехали с таким багажом, что самому смешно, если со стороны смотреть.

Я про себя отметил ещё раз: адрес я назвал ровно для этого. Чтобы не светиться лишний раз, уйти по дворам и не соваться на широкую улицу с этой покалеченной машиной и всей нашей компанией. У Шмеля рациональность была своя. У меня — своя.

— Здесь левее бери, — сказал я. — Потом вдоль забора. Видишь кирпичную одноэтажку? Это и есть клиника. Сбросите меня у ворот. Дальше прямо и вправо, там кооператив.

— Вижу, — буркнул Шмель. — Нормально ты маршрут собрал.

— Я для этого тут и сижу.

Я на секунду покосился на пацана-заложника. Пацан по-прежнему сидел, откинувшись на спинку сиденья, и смотрел куда-то мимо нас. Лицо у него было серое, губы подсохли, ресницы дрожали, но в остальном он выглядел так, будто его выключили ещё там, во дворе, и с тех пор никто обратно не включал. Даже сейчас, когда машина моталась по ямам и каждый поворот швырял его боком о дверь, он почти не реагировал.

Шмель тоже глянул в зеркало заднего вида и мрачно хмыкнул.

— Ну и кашу мы заварили, пацаны. Теперь с таким раскладом сдать назад уже не получится никак.

Я поправил Тайсона на руках и ответил сразу:

— А мы и не собираемся сдавать назад.

— Это я уже понял…

Машина остановилась у тёмного крыльца ветклиники. Я толкнул дверь плечом, вылез наружу с Тайсоном на руках и сразу почувствовал, как ночной воздух липнет к мокрой от крови рубашке. Пёс был тяжёлый, горячий и всё слабее держал дыхание. Игорь, перегнувшись через салон, дотянулся до дверцы и захлопнул её за мной.

— Давай быстро, — бросил он. — Мы круг дадим и уйдём в кооператив.

— Давайте, — ответил я, уже шагая к входу.

Шмель сразу газанул, и машина ушла дальше по двору. Я остался один у ветклиники с окровавленным бультерьером на руках, под тусклым фонарём. Тайсон слабо вздрогнул и хрипло выдохнул мне в локоть.

— Держись, дружок, — сказал я ему на ходу. — Вытащим тебя.

Я толкнул дверь ногой и вошёл внутрь. Из глубины, от стойки, тихо хрипел старый магнитофон. Песню я узнал сразу. «Комбинация» тянула своё про бухгалтера.

Ветклиника была простой, почти бедной. Выцветшие стены с пятнами у батарей, затёртый линолеум с серыми протёртыми дорожками, старый стол у стены, железный шкаф с пузырящимся белым слоем краски да тусклая лампа под потолком. Это было место своего времени. Тут работали как могли, из того, что было.

За стойкой сидела молодая девчонка в белом халате, с хвостом на затылке и ручкой за ухом. Рядом, у стола, стоял такой же молодой врач — худой, коротко стриженный, в мятом халате поверх футболки. Он что-то писал в журнале, поднял голову на шум двери и замер.

— Помогайте, — сказал я сразу, подходя к столу. — Пулю пёс словил.

Девчонка вскинулась первой. Глянула на Тайсона, охнула одними глазами и уже выскочила из-за стойки.

— Сюда, сюда кладите! — быстро сказала она. — На стол, давайте.

Она сдёрнула со стола какую-то папку, расправила клеёнку, метнулась к железному лотку, загремела инструментами, достала марлю, бутылку с перекисью, лампу подвинула ближе.

Я уложил Тайсона на стол. Пёс слабо пошевелил лапой, голова у него ушла на бок, дыхание стало совсем частым. Кровь на белой шерсти уже не казалась красной, в этом свете она была почти чёрной.

— Доктор, тут огнестрел, — быстро сказала девчонка, оборачиваясь к врачу.

А вот врач не двинулся. Он подошёл ближе, глянул на рану и медленно покачал головой.

— Это огнестрел, — сказал он, словно я сам не заметил. — Вы хоть понимаете, что это такое?

— Понимаю, — отрезал я. — Помогай.

Он усмехнулся, будто я ему предложил вечером поехать разгружать вагон.

— Сначала ты мне объяснишь, что это за собака. Потом объяснишь, откуда у неё пуля. Потом попробуешь доказать, что ты вообще её хозяин.

Я посмотрел на него.

— Сколько?

— Да мне твои деньги не нужны, — он снова покачал головой.

Девчонка уже стояла у стола с приготовленной марлей. Всё было почти готово: свет подведён, место расчищено, инструменты вынуты. Но врач упёрся намертво.

— Ты на собаку посмотри, — сказал он, уже злясь. — Это бойцовский пёс. Видно же сразу. Потом за него ко мне кто придёт? Ты? Или те, у кого его увели? Мне такие приключения даром не нужны. Сегодня ты его занёс, а завтра тут братки в дверях встанут и начнут объяснять, что это их собака и почему я влез не в своё.

— Он сейчас сдохнет, — сказал я.

— Я вижу, в каком он состоянии, — огрызнулся он. — И вижу, что у него пуля. И вижу, кто его принёс. Ты думаешь, я совсем дурак? Сейчас я его вскрою, потом мне расскажут, что собака краденая, а рану она получила на каких-то ваших разборках. Мне это зачем?

Девчонка не выдержала и тихо, но уже с нажимом сказала:

— Серёж, время идёт.

— Я и сам знаю, что время идёт, — рявкнул он на неё, не сводя с меня глаз. — Только потом время пойдёт уже у нас обоих, когда сюда заявятся хозяева этой махины.

Я наклонился к столу и посмотрел на Тайсона. Дышал он через силу. Грудь ходила коротко, рвано, взгляд поплыл.

— Слушай меня, — спокойно сказал я врачу. — Пёс словил пулю, закрывая людей. Сейчас ты его смотришь. Остальное потом.

— Да плевать я хотел на твоё потом, — отрезал он. — Сегодня я полезу в это, завтра меня в подворотне встретят. У меня практика, работа, мать дома больная. Мне такие подвиги не нужны.

Девчонка хлопнула глазами, сжала в руках марлю.

— Может, хотя бы кровь остановим? Хоть что-то…

— Я сказал нет, — бросил врач.

Тайсон на столе хрипло втянул воздух. Я увидел, как у девчонки побледнело лицо. Она уже была готова работать, а этот сопляк в халате всё тормозил, цепляясь за свою правоту и страх.

Я выпрямился, вытер ладонь о штаны и посмотрел на врача уже в упор.

— Последний раз спрашиваю. Ты ему помогаешь?

Он тоже вскинулся, хотя голос у него всё равно дрогнул.

— Я тебе уже всё сказал.

Тайсон тихо ударил хвостом по клеёнке. Я втянул воздух и сразу понял, что ещё полминуты таких разговоров — и пса можно будет уже никуда не тащить.

Тайсон лежал на столе, дышал всё хуже, девчонка с инструментами была уже на взводе, а этот умник в халате всё ещё пытался выторговать себе спокойную жизнь посреди ночи, когда у него на столе умирала собака. Времени на убеждение у меня больше не осталось.

Я шагнул к нему, взял под локоть и потянул чуть в сторону, к шкафу. Он хотел вывернуться, но поздно. Я коротко всадил ему кулак в живот. Ветеринара сразу сложило пополам. Он захрипел, уткнулся ладонью в колено и вытаращил глаза.

Я наклонился к нему и сказал тихо, но внятно, чтобы дошло с первого раза:

— Ты, видимо, не понимаешь. Собаку нужно прооперировать. И никаких братков не будет, потому что я заберу пса завтра. А если попробуешь дёрнуться, то приход братков будет меньшим из зол. Ты меня услышал?

Он закашлялся, шумно втянул воздух и закивал ещё до того, как выпрямился. Лицо у него сразу стало другим. Весь гонор, всё это «мне не нужны проблемы» куда-то делось очень быстро, как обычно и бывает в подобных ситуациях.

— Я… я сделаю операцию, — выдавил он, уже на «вы». — Сделаю. Только я не оставлю собаку здесь. Извините, мне проблемы не нужны.

— Это уже лучше, — сказал я и отпустил его локоть.

Ветеринар ещё держался за живот, но уже косился на стол. Работать он собирался. Вот это меня уже устраивало.

И тут девчонка, которая всё это время стояла у стола с приготовленной марлей и смотрела то на пса, то на нас, вдруг выдала:

— После операции я заберу собаку к себе.

Врач повернул к ней голову, морщась и всё ещё ловя дыхание.

— Ты рискуешь, Рита. Ты уверена, что хочешь её забрать?

Она кивнула сразу.

— Да.

Я посмотрел на неё внимательнее. Молодая, уставшая, в дешёвом халате, с выбившейся прядью волос. И вот именно она сейчас решила вопрос быстрее и честнее, чем врач со всеми его страхами.

— Спасибо большое, — сказал я. — Я такие вещи не забываю.

Она только коротко посмотрела на меня и сразу отвернулась к столу.

— Тогда не мешайте. Серёж, давай уже. Он уходит.

Врач подошёл к столу, натянул перчатки, велел Рите подвинуть лампу ближе. Всё пошло сразу. Она подала ножницы, он быстро начал выстригать шерсть вокруг раны. Белая шерсть слиплась от крови, и Рита промакивала её марлей, вытирала кровь, открывала доступ. На металлический стол с тихим звоном легли зажимы, пинцет, скальпель. Тайсон хрипло дышал, но пока держался.

Я уже собрался отходить, когда Рита вдруг метнулась к стойке, выдернула из блокнота листок и быстро что-то на нём нацарапала.

— Подождите, — сказала она и сунула бумажку мне. — Вот. Здесь мой телефон. Позвоните завтра.

Я взял листок. Номер был написан торопливо, но разборчиво.

— Позвоню.

— Обязательно, — сказала она, уже снова разворачиваясь к столу. — Потому что если он доживёт до утра, вам надо будет забирать его…

— Доживёт, — сказал я.

— Тогда не сглазьте.

Я на секунду задержался у стола. Тайсона уложили ровнее, шерсть вокруг раны уже выстригли, кровь вытерли, врач с Ритой начали операцию. Ветеринар взял инструмент, осторожно полез в рану, девчонка держала свет, подавала зажим, сразу убирала марлю, чтобы не терять обзор. Они уже искали пулю. Всё. Дальше я здесь только мешал бы.

Я сложил бумажку с номером вдвое и убрал в карман.

— Завтра буду, — сказал я.

Рита коротко кивнула, не отрываясь от стола.

— Идите.

Я развернулся и вышел из ветклиники. Дверь за спиной закрылась, музыка из старой магнитолы сразу стала тише.

От ветклиники я двинулся сразу в гаражный кооператив. Дело шло к ночи, но между рядами железных коробок торчали мужики. Сидели на перевёрнутых ящиках у открытого гаража с бутылкой в руке, на капоте была разложена нехитрая поляна — хлеб, банка кильки, резаный лук на газете, — из дальнего угла хрипела магнитола, гоняя что-то знакомое и уже слегка зажёванное. У соседнего бокса мужик ковырялся в моторе под лампочкой на проводе. Я прошёл глубже между гаражами и в конце прохода наконец увидел машину Шмеля.

Увидел и сразу понял, что Шмель был прав. Всё, что было до этого вечера, ещё можно было бы как-то откатить при хорошем раскладе, замять и переждать. Сейчас этот поезд уже ушёл. Мы выдернули пацана из взрослой разборки, влезли в дом со стволами, словили ответку, ушли под огнём и теперь сидели в гаражах с побитой машиной, оружием и чужим полумёртвым пацаном на руках. Это уже была не детдомовская возня и не пацанская дурь. Это была взрослая игра, куда нас занесло по самые уши, и назад из неё уже не выйти по собственному желанию.

Игоря я заметил раньше, чем подошёл к машине вплотную. Он стоял рядом и уже махал мне обеими руками.

— Валер! — заорал он. — Давай сюда!

Я сорвался на шаг быстрее.

— Что там?

Он дёрнул головой в сторону салона и почти крикнул, уже не скрывая паники:

— Пацану плохо! Он, походу, сейчас коней двинет!

Я сорвался к машине сразу, как только Игорь заорал. И уже на подходе, не дойдя до двери, понял по звуку, что дело дрянь. В салоне что-то глухо билось о спинку сиденья, Шмель ругался вполголоса, будто сам себя подгонял, а толку с этого было ровно ноль.

Я рванул дверь, заглянул внутрь и увидел пацана. Его трясло всем телом так, что сиденье ходило ходуном. Голова уходила назад, потом дёргалась вбок, зубы были стиснуты, глаза закатились так, что от лица осталась одна белёсая жуть. Шмель сидел рядом, придерживал его то за плечо, то за руку, тут же отпускал, снова хватал и только мешал. Я дёрнул его за ворот и оттолкнул в сторону.

— Отойди.

— Валер, он сейчас сдохнет! Ты вообще понимаешь, что тогда…

Я полез в салон, подхватил пацану голову, развернул его так, чтобы он не колотился затылком о дверь. Трясло его страшно. Руки сводило, ноги били по сиденью, изо рта уже пошла слюна. Я быстро глянул на него ещё раз и рявкнул Игорю, даже не оборачиваясь:

— Вода! Быстро!

— Да где я тебе её…

— Метрах в трёхстах мужики у гаражей сидят, бухают у капота. Дуй туда. Бегом!

Игорь сорвался сразу. Я услышал, как он ломанул по проходу между гаражами, цепляя ботинками щебёнку. Шмель снова повернулся ко мне, страх у него на роже полез наружу открытым текстом.

— Если он сейчас откинется, нам всем такая жопа будет, ты…

Я резко поднял на него глаза.

— Лучше держи ему голову, чтобы он не бился о металл, чем будешь каркать над ухом. Понял?

Он замолчал мгновенно. Только сглотнул и кивнул. Я показал подбородком:

— Ладонь сюда, под шею. Только не дави, держи ровно.

Шмель сунул руку куда велели. Я освободил пацану ворот, вытащил его чуть дальше из угла сиденья, следил, чтобы он не захлебнулся слюной и не раскроил себе лицо о дверь. Схватил валявшуюся на полу куртку, свернул и подсунул под голову, чтобы убрать жёсткий удар о железо. Пацана всё ещё колотило так, что салон ходил ходуном, но теперь хотя бы каждая его судорога не била его об машину. Шмель держал так, как я сказал, и даже дышать, кажется, стал тише.

— Когда отпустит, сразу на бок его повернём.

— Он же дышит?

Я на секунду наклонился ниже, поймал его дыхание и коротко кивнул.

— Дышит.

Приступ тянулся долго, хотя по часам там, может, и минуты не было. В такие моменты время всегда начинает издеваться. Пацана ещё пару раз жёстко выгнуло, потом тряска пошла слабее, с большими рывками, как будто его тело само устало от этой мясорубки. Я придерживал ему плечо и шею, ловил каждое движение, чтобы он не ударился снова, и в какой-то момент сказал Шмелю уже спокойнее:

— Сейчас. Готовься класть его на бок.

— Давай.

Мы вместе повернули пацана набок, я придержал голову, чтобы она не завалилась, и в этот момент из темноты обратно вылетел Игорь. В руке у него была пластиковая бутылка, видимо, выдранная у кого-то прямо с капота. Он подскочил к двери, переводя дыхание.

— Нашёл! Какие-то мужики чуть сами за мной не побежали, думали, я у них водяру тырю.

— Молодец. Дай сюда.

Я взял бутылку, плеснул немного себе на ладонь и быстро протёр пацану лицо, шею, виски. Холодная вода помогла мало, но уже через несколько секунд он дёрнулся по-другому. Веко задрожало, губы шевельнулись… Я ещё раз провёл мокрой ладонью по его лицу.

— Слышишь меня?

Он судорожно втянул воздух, закашлялся, попытался открыть глаза и тут же сморщился, будто его вывернули изнутри.

— Тихо, — сказал я. — Лежи.

Шмель выдохнул так, словно сам всё это время не дышал.

— Живой?

Я глянул на пацана. Тряска сошла, осталась только слабая дрожь в пальцах и тяжёлое, рваное дыхание. Он уже приходил в себя.

— Пока да, — ответил я.

Игорь присел у двери и недобро усмехнулся:

— Ну вот. А то я похоронный марш в голове включил.

Когда стало ясно, что пацан выкарабкался, я тоже выдохнул. Шмель сделал два шага в сторону, ткнулся бедром в крыло машины, потом медленно сполз по кузову вниз, сел на асфальт и запрокинул голову назад. Металл глухо стукнул ему в затылок. Он посидел так секунду, другую, потом закрыл лицо обеими ладонями и замер.

Игорь перевёл на меня взгляд и хрипло сказал:

— Пронесло…

— Пронесло, — ответил я, хотя у самого в груди ещё бешено колотилось сердце.

Слова тут были лишние. Все и так понимали, где мы только что постояли. Ещё чуть-чуть, ещё один срыв — и в машине лежал бы уже труп. Игорь понимал это. Шмель тоже понимал. Я тем более. Потому мы и молчали несколько секунд, слушая, как пацан дышит слабо, через силу, но ровно, и как где-то за двором лает собака, будто в чужой жизни, где у людей всё шло своим чередом.

Пацан лежал полубоком, бледный. Глаза у него были ещё мутные, но уже живые. Он смотрел на меня по-другому, цепко. Пацан явно помнил, кто его вытащил, и понимал, что пока он сам держится из последних сил. Я присел рядом, поправил ему ворот. Он сглотнул, губы у него дрогнули, и он выдавил чуть слышно:

— Спасибо…

— Как тебя зовут?

Он моргнул, словно вопрос дошёл до него с задержкой, потом шепнул:

— Артур.

Шмель отнял ладони от лица, провёл ими вниз к подбородку и сипло бросил:

— Артур, блин… Ты нас тут всех чуть не похоронил.

— Отстань от него, — сказал я.

— Да я так… — буркнул он и снова уставился себе под ноги. — Просто… ё-моё…

Игорь нервно усмехнулся, выдохнул через зубы и покачал головой.

— Я думал, всё. Честно, Валер, я уже думал — всё.

— Думать потом будешь, — сказал я. — Сейчас смотри, чтоб его снова не повело.

Артур услышал моё имя, будто зацепился за него, и сразу зашевелился. Он попытался приподняться и заговорил быстрее, чем ему стоило:

— Мне к отцу надо… Слышите? К отцу… Отвезите меня к нему. Он заплатит. Очень много заплатит. Сколько скажете, столько и даст… Только отвезите…

Я сразу положил ладонь ему на плечо и слегка прижал обратно.

— Лежи.

— Мне надо к нему, — упрямо повторил он, уже с паникой в голосе. — Он заплатит, правда. За меня всё даст. Только поехали сейчас, прямо сейчас…

— Помолчи, — сказал я твёрдо. — Отвезём. Только сперва ты полежишь и придёшь в себя. Хотя бы минут двадцать. Понял?

Артур хотел ещё что-то сказать, но голос у него сорвался. Для него это был самый понятный путь домой: назвать сумму, пообещать награду… Я не спорил с этим и не тратил время на воспитание. Живой пацан — уже хорошая новость. Остальное потом.

— Минут двадцать, — повторил я. — И никуда ты сейчас сам не рванёшь. У тебя лицо как простыня. Ещё раз свалишься и можешь не выкарабкаться.

— Но…

— Артур, — перебил я его, глядя в глаза, — услышал меня? Полежишь, отдышишься, потом определимся.

Он пару секунд смотрел на меня, но сдался и слабо кивнул.

Я поднялся и сказал Игорю:

— Заднее сиденье расчисти. Там стекло.

Игорь тут же вскочил, сунулся в салон и начал ладонью, потом курткой сгребать с сиденья мелкие осколки. Они хрустели, сыпались вниз, цеплялись за обивку, блестели в складках. Он работал быстро, но аккуратно, всё время поглядывал на меня и на Артура.

— Тут полно этой дряни, — пробормотал он. — Сейчас, ещё чуть-чуть… Шмель, дай тряпку какую-нибудь.

— В багажнике глянь, — отозвался тот, уже поднявшись с асфальта. — Там старая майка валялась.

Я помог Артуру улечься на заднее сиденье. Он лёг тяжело, с усталым выдохом, и сразу прикрыл глаза. Игорь подоткнул под него свёрнутую куртку, Шмель молча захлопнул багажник и встал рядом.

Закончив с Артуром, я кивнул пацанам, предлагая отойти чуть в сторонку.

— Ладно. Что дальше? — спросил Шмель.

Он ткнул пальцем в сторону машины:

— Пацана надо вести к отцу. И быстро. Ты сам понимаешь, что у нас сейчас в руках. Это как граната с уже выдернутой чекой. Пока держим — вроде тихо. Чуть замешкались, и она рванёт к чертям.

Игорь отрывисто кивнул.

— Есть такое. Пока они не очухались, можно проскочить.

— Вот именно, — подхватил Шмель. — Отвезли, сдали с рук на руки, получили своё и расходимся. Чем дольше он с нами, тем веселее всем вокруг.

Я задумался. Торопиться не хотелось сильнее всего.

— Нет, — сказал я. — Сейчас к отцу его везти нельзя.

Шмель даже не сразу понял, что я сказал.

— В смысле нельзя?

— В прямом.

— Ты его сам только что с того света вытащил, — процедил он. — Пацан в машине лежит, просит к отцу, отец за него башляет сколько угодно, а ты говоришь — нельзя?

— Именно это и говорю.

Шмель начал заводиться, хоть и старался держать себя в руках.

— Слушай, Валер, я сейчас без кипиша, по-нормальному. Может, я чего-то не догоняю. Объясни мне, с какого хрена мы должны тут сидеть?

— С того хрена, — ответил я, — что у его отца нас и будут ждать в первую очередь.

Шмель скривился.

— Кто?

— Собачники. Кто ещё.

Он уже открыл рот, чтобы поспорить, но я не дал ему влезть.

— Думаешь, они после такого просто сели и заплакали? У них заложник ушёл. Их людей мы размотали. Они сейчас будут перекрывать все ходы, где Артур может всплыть. Первое место — отец. Самое простое и самое очевидное. Если они хотят вернуть пацана, они будут пасти именно там.

Игорь тихо цыкнул зубом.

— Логично…

Шмель резко повернул к нему голову.

— Погоди ты. Дай дослушать.

Я кивнул.

— Это только первое. Второе — татары.

— При чём тут татары? — буркнул он, хотя уже не так уверенно.

— При том, что собачники сами по себе такую историю тихо глотать не станут. Они уже наверняка дёрнули своих выше. А выше у них кто? Те, кому очень не понравится, что посреди города кто-то вытащил у них из рук такого пацана. Сейчас по цепочке пошло дальше. Звонки, люди, машины, вопросы. Город маленький, слухи бегают быстро. Такие вещи поднимают всех, кто может пригодиться.

Шмель помолчал. Игорь сунул руки в карманы, посмотрел на дорогу за воротами и спросил:

— Думаешь, уже ищут?

— Уже, — сказал я. — Ищут нас, машину, пацана, любую нитку. Пока мы тут стоим, время идёт против них и против нас. Только у них людей больше.

Шмель торопливо облизал губы.

— Хорошо. Допустим. Всё равно можно аккуратно подъехать и слиться.

— Можно, если очень хочется сдохнуть на ровном месте, — ответил я. — Только я в такие лотереи не играю.

Он зло усмехнулся.

— Красиво сказал.

— Я серьёзно. Там будет каша. И ещё менты.

Вот на этом слове Шмель уже сбавил обороты. Игорь вскинул голову.

— Менты тоже?

— А куда они денутся? Если татары подняли шум, значит, кого надо, тоже подключили. Может, по-серому, может, в открытую. Для нас разницы никакой. Если мы сейчас попрёмся к отцу, нас там могут ждать сразу в три слоя: собачники, люди от татар и менты, которым тоже очень интересно, кто именно крутился вокруг похищенного пацана.

Шмель стоял молча. Он был не дурак.

— То есть ты считаешь, — медленно сказал он, — что самая простая дорога сейчас самая дохлая.

— Да.

— А если отец сам один? Без хвоста?

— Тогда нам повезёт. Только строить план на везении я не собираюсь.

Игорь кивнул уже увереннее.

— Встречу готовить надо.

— Вот именно, — сказал я. — Готовить. Смотреть, где, как, через кого. Выводить отца в точку, где у нас будет шанс контролировать расклад хоть немного. Иначе отвезём Артура прямиком в мясорубку. Его опять попробуют забрать, нас там же положат или примут, а потом хоть рассказывай кому угодно, что хотели как лучше.

Шмель отошёл на шаг, упёрся ладонями в бока и посмотрел куда-то в сторону, будто видел уже эту картину: подъезд, машины, мигалки, и мы посреди всего этого как последние лохи с пацаном на руках. Он пожевал губу, качнул головой, потом сплюнул в сторону.

— Сука… Да.

Он поднял на меня глаза и уже спокойно сказал:

— Ты прав.

Я ничего не ответил, только кивнул. Ему важно было самому до этого дойти, и он дошёл. Игорь шумно выдохнул, переступил с ноги на ногу и спросил:

— Тогда что? Стоим здесь?

— Пока Артур лежит и приходит в себя, думаем головой, — сказал я. — Потом решаем, как выводить отца на разговор так, чтобы нас по дороге не разобрали на запчасти.

— Весело, — мрачно усмехнулся Шмель. — Был пацан в сарае, теперь целая военная операция.

— Зато пацан живой, — ответил я.

— Это да, — сказал он и снова глянул на машину. — С этим не поспоришь.

На несколько секунд все замолчали. За стеклом лежал Артур, бледный, измученный, и именно из-за него весь город мог сейчас встать на уши. Шмель был прав насчёт гранаты. Потому держать её надо было умеючи, иначе рванёт у нас прямо в руках.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.