Увлекательный и точный в деталях детектив «Яд Империи» поражает атмосферой роскошного Востока и правдоподобным рассказом о жизни средневекового лекаря. Надежда Салтанова, победительница конкурса «Со слов очевидцев», представляет свой дебютный роман, который уже завоевал сердца любителей детективов! Лечебными отварами и снадобьями Нины Кориари пользовались многие жители Византии, даже из самого дворца императора заказывали ее лекарства. Но внезапно ее репутация пошатнулась: найден отравленный мальчик, а по городу разнесся слух, что это дело рук аптекарей. Подозрение падает на Нину. Ей ничего не остается, как искать настоящего преступника, чтобы доказать свою невиновность.
Зарождающееся утро нарушил резкий крик чайки. Среди больших валунов, подходящих к городской стене Константинополя, на сырой от росы гальке белела маленькая скрюченная фигурка.
* * *
Утро у Нины началось рано. Проснулась она еще до рассвета, пыталась уснуть опять, да не шел сон. Промаявшись так до первых лучей, поднялась, наскоро помолилась. Вышла во внутренний дворик, где под навесом были расставлены узкие столы для сушки корений, сверху натянуты веревки для трав. Надо раскладывать все опять – на ночь она прятала растения в дом от ночной росы.
Нина достала скатанные рулоны холста, расправила на столах, проверила, сколько надо еще сушить лавровый лист и золототысячник, разложила аккуратно. Вдохнула горьковатый запах, пробежалась пальцами по сморщенным желтым цветочкам и вошла обратно в дом, на ходу подбирая свои непослушные кудри и завязывая в платок.
Выпив яблочного настоя с чабрецом и перекусив парой запеченных с вечера яиц, аптекарша принялась за работу. Солнечные лучи уже заглядывали в окошко, переливаясь радугой на склянках и венецианских флаконах, когда раздался шум, быстрые шаги, стук в дверь.
– Случилось что? – всполошилась Нина, по привычке хватая холщовую суму со снадобьями да набрасывая на голову мафóрий[1], без которого порядочной женщине на улице показаться нельзя. Распахнула дверь, заслонила ладонью глаза от солнца. Перед ней стоял запыхавшийся молодой стратиóт[2] из городской охраны. Видать, всю дорогу от стены бежал.
– Нина-аптекарша ты? – спросил.
Вглядевшись внимательнее, Нина отметила потерянное выражение лица, и в груди у нее похолодело от неприятного предчувствия.
– Что случилось-то? – наскоро запирая аптеку, спросила она.
– Там… мальчик. У стены. Мертвый.
Нина, охнув, на мгновение замерла, повернулась к принесшему страшную весть. Прижала ладонь к губам.
– Мальчик?! – прошептала она.
Молодой воин только грустно развел руками и отвел глаза, губы его дрогнули. Перекрестившись, Нина севшим голосом выдохнула:
– Веди. Да рассказывай подробнее.
– Мальчик, худой, лет десяти. Синий весь какой-то. Вызвали сикофáнта[3]. Он сказал, врачеватель тут не поможет. Пусть позовут аптекаря. Декарх[4] велел мне тебя привести. Сказал, ты разберешься. – Стратиот говорил отрывисто, все еще пытаясь отдышаться.
– Мальчик-то чей? – Ком в горле мешал говорить. Слова с трудом проталкивались через подрагивающие губы.
– Да вроде подмастерье из кузницы. Руки у него в ожогах, фартук кожаный. Видать, послали заказ отнести, а он вот…
– Что сикофант говорит?
– Да ничего такого, что при почтенной женщине повторить можно. Поминает всех: и стражу, и аптекарей, и кузнецов… А мы-то чем виноваты? Ночью штормило, ничего не слышно было. А утром… вот…
Солнце уже пекло немилосердно. Нина со спутником старались держаться в тени, под портиками домов, что в районе гавани встречались все реже.
Нина запыхалась, вытирала лоб покрывалом. Жаркая весна в этом году выдалась. Сквозь домашние сóкки[5] Нина чувствовала подошвами нагретые камни улицы.
У стены собралась уже небольшая толпа, говорили вполголоса, кто-то всхлипывал. От городского рва доносилась вонь нечистот. С берега пахло рыбой, гниющими водорослями, оставшимися после зимних штормов. Ноги вязли во влажном песке.
Нина и ее спутник подошли к столпившимся. Люди, тихо переговариваясь и поглядывая на Нину, расступились перед стратиотом. Он подошел к грузному мужчине с восковой табличкой в руках, склонился:
– Почтенный Никон, я привел аптекаря.
Нина тоже сдержанно поклонилась и произнесла негромко:
– Господь в помощь.
Сикофант повернул к ней бледное лицо с сероватой кожей и набрякшими веками, поморщился:
– Хорошо бы… ты, что ль, аптекарша?
Нина кивнула.
Сикофант молча на нее смотрел. Под неприязненным его взглядом Нина нервно заправила локон, выбившийся из-под мафория. Красавицей себя назвать она никак не могла. Худа, чернява, одно богатство и было – волосы, да и те прятала. Хоть и говорила ей подруга, что она ликом на мраморные статуи похожа, Нина знала, что не привлекательна. А потому с людьми держалась строго и скромно, но без подобострастия.
Сикофант нахмурился, видать, не по нраву ему пришлась аптекарша. Нина отметила для себя его покрасневшие глаза, напряженное выражение лица, неприятный запах изо рта, когда он раздраженно выдохнул. Видать, и позавтракать не успел, а тут еще и мальца убили – не с чего ему в такое утро аптекаршу привечать.
Нина торопливо наклонилась над худеньким тельцем, скрюченным, со сведенными судорогой пальцами рук и ног. Лицо было прикрыто тряпицей.
Отведя грязную ткань в сторону, она неслышно ахнула и, опустившись на колени, зашептала молитву. Пока шептала, да осматривала, да принюхивалась, вплетала слова «лицо синюшное», «пятна на шее», «на губах кровь», «худенький-то какой, Господи, упокой душу его», «мучился, бедный». Быстро глянула на камни, островками подступающие к городской стене.
Поднявшись с колен и вытерев украдкой слезы, обратилась к сикофанту:
– Я тут помочь не могу, почтенный. Отравили ребенка, нехристи, чтоб им такой же смертью умереть.
– Уж без тебя догадался, что отравили. Чем, рассказывай? Да где этот яд купить можно? – Он не отводил глаз от аптекарши.
Понятно, к чему разговор, только Нине скрывать нечего.
– У меня такого яда не покупали, – отрезала она. – Кто еще его продает – не знаю, может, и гости заморские привезли. Местные-то законы ведают, нет таких смелых среди аптекарей, чтоб поперек указов идти.
– Да вам, торгашам, законы что птичий свист, лишь бы загребать поболе. Да и откуда ты, женщина, законы знаешь? Вот, первая прибежала – видать, хвост горит.
– Да ты же сам за мной послал!
– Я за тобой не посылал, я велел привести аптекаря. А ты кто? Глупая баба, одни притирания да помады на уме. Слыхал я про тебя. Сама небось продала яд кому да и забыла. Так ведь?! – Последнюю фразу он почти выкрикнул, подавшись к Нине.
Та отшатнулась:
– Господь с тобой, меня позвали, что ж я, отказываться буду. А позвали меня потому, что аптека моя ближайшая к гавани. Да декáрх Леóнтий меня знает хорошо…
– Ох, молчи лучше, – рявкнул Никон. – От вас, женщин, один шум и беспокойство. Доложу эпáрху[6], что ты под подозрением большим. Пусть твою аптеку прикроет – меньше хлопот всем будет.
– Да за что жe, уважаемый?! – Нина тоже перешла было на крик. Но под злобным взглядом сикофанта поутихла. Ведь и правда закроют да в казну заберут – виданное ли дело, чтобы женщина одна торговлю вела.
Нина запаниковала:
– Дай я хоть сама поговорю с аптекарями да врачевателями, узнаю, может, кто спрашивал или покупал…
– Ты-то что узнаешь? – нахмурился сикофант. – Бабьи сплетни одни, так они тут без надобности. Иди уже, я с эпархом говорить буду.
– Ой, и где тот эпарх?! – повысила было голос Нина, но, спохватившись, перешла опять на почтительное обращение. – Почивает небось, может, только завтракать собрался. И тебя, уважаемый, дальше порога не пустят. Да отговорятся, чтобы не ходил лишний раз, из-за нищего подмастерья почтенных людей не беспокоил, – указала рукой в сторону трупа мальчишки.
Сикофант царапал что-то на табличке, бормотал небогоугодное себе под нос. Шум прибоя и резкие крики чаек заглушали его слова.
Наконец он убрал табличку в суму на поясе, поскреб подстриженную бороду.
Нина смиренно наклонила голову, шагнула чуть ближе.
– Дай мне хоть немного времени – за что ж на меня поклеп возводить зря? Я что выясню, все тебе и доложу. Тебе опять же меньше хлопот. Там, где служивого на порог не пустят, я в боковую калитку зайду. Глядишь, и тебе подмогну, и себя оберегу от наветов пустых. – Нина говорила торопливо, заглядывая сикофанту в лицо.
Тот молчал.
– У мальчика ведь, наверное, мать есть? Я с ней поговорю, посочувствую, может, она что про душегуба скажет. И с кузнецом. Дай хоть пару деньков, о чем разузнаю, тебе сразу пошлю весточку.
Сикофант махнул солдатам рукой, чтобы унесли тело. Чуть повернув голову в сторону Нины, процедил тихо:
– После зайду, поговорим. А если что важное узнаешь, найди меня сама. Никоном Хакениосом меня зовут.
Аптекарша кивнула, повернулась и быстро пошла обратно, склонив голову и сердито шепча что-то.
* * *
Нина металась по аптеке. Утреннее происшествие никак не шло из головы, и все валилось из рук. Подмастерье уже наградила оплеухой, когда подсунулся не вовремя.
Чтобы вернуть себе душевный покой, села за работу. Обычно ее успокаивало мерное движение пестика при растирании семян лаванды с распаренными овсяными зернами. И нежный запах, поднимающийся от ступки, настраивал на спокойный и благостный лад, уходили тревоги. Так и в этот раз, пока готовила снадобье, пока смешивала с виноградным маслом, успокоилась немного. Переложила смесь в глиняный горшочек, отставила в сторону, накрыла промасленной тряпицей.
С мелкими заказами Нина справилась, послала подмастерье разнести их. Закрыв аптеку, она пошла вверх по Мезé[7] к пекарне, где хозяйничала статная смешливая Гликéрия, давняя ее подруга. На скамеечке у входа увидала сгорбленную фигуру. То был отец Гликерии, старый Феодо́р. Сколько лет ему было, никто и не помнил. Двух жен он пережил. Дочери от первой жены уже своих детей растят, живут далеко.
Вторая жена Феодора была сильно моложе его. Родила сперва Гликерию, а позже вторыми родами умерла, успев еще дать жизнь сыну. Тот тоже на этом свете надолго не задержался, утонул, будучи еще мальцом. Каждая семья в большом городе родных и любимых теряла, не обошла судьба и Феодора.
Пекарня его была известна в Константинополе. Горожане приходили к Феодору за пышными лепешками, за нежными милопитáкья[8], за тающими во рту лукумáдесами[9], а уж за рогаликами из многослойного теста присылали даже из самых богатых домов. Здесь выпекали ароматный хлеб силигнитис – из лучшей муки, для богачей, а для горожан победнее – сеидалитис, что из муки попроще.
Феодор со временем передал все дела младшей дочери, только с гильдией и эпархом сам договаривался. Красавица Гликерия в положенные пятнадцать лет замуж вышла за хорошего человека, хоть и приезжего. Дела они вели дружно да умело. И с купцами договориться выгодно могли, и таверну при пекарне завели небольшую, где можно было свежим хлебом перекусить и недорогим вином запить. Все у них ладилось, но и в этот дом беда наведалась. Как-то в праздник возвращался муж с ипподрома, а подвыпившие патрикии[10] на колеснице решили по Мезе прокатиться. И лошадьми многих прохожих потоптали. Погиб и он под колесами пьяных богачей. Прето́р[11] тех патрикиев из города изгнал, но сперва заставил выплатить семьям убитых по десять золотых солидов[12], да разве деньгами кого воскресишь. Так и осталась Гликерия одна с батюшкой.
Отца своего Гликерия обожала, заботилась, как о маленьком ребенке. Он тоже в дочери души не чаял. Соседи его уважали, увидев старика, кланялись, подходили за советом, присаживались рядом, разговоры вели. Нина тоже любила с ним беседовать, опять же, совет выслушать, просто на судьбу пожаловаться, а то иногда и помолчать, душой отдыхая.
И в этот раз, увидев его на улице под портиком, обрадовалась. Нащупала в суме припасенную мазь для суставов, что беспокоили старика, особенно по весне. Подойдя, поклонилась, спросила разрешения присесть. Тот, оторвав глаза от деревянной чаши, по краю которой вырезал узор, ласково улыбнулся, по-стариковски щурясь:
– Садись, Нина, рассказывай. Что случилось, зачем к стене бегала поутру.
Нина только головой покачала, не особо удивляясь. Старец знал все, что происходило в городе. Какие птицы ему вести приносили, как он про все важное узнавал – непонятно. Но люди говорили, Феодор все знает, а что не знает, то и не важно или знать не положено. Разговаривал Феодор со всеми, да со всеми по-разному. С одними ласково, с другими строго, с кем-то жалостливо, как чувствовал, что каждому надо от него услышать. И всем помогал. То матери, заполошно бегавшей по улицам в поисках сынишки-оболтуса, посоветует, чтоб искала через две улицы у торговца сладостями. То девушку, которую обидел жених, успокоит, мол, завтра все уладится. То купцу, что не знает, можно ли доверить часть товара партнеру, шепнет, как быть. И находился сорванец, и приходил на следующий день раскаявшийся жених, а купец присылал Феодору кувшин вина в подарок, за то, что уберег от убытку.
Вот и сейчас Нина рассказать толком не успела, а он неспешно спросил:
– Думаешь, убили его? Не могло быть, что сам что-то съел?
– Пятна у него на шее, как будто кто держал насильно. Не ведаю, что съел, но на вороте и у рта у него крошки сахарные. Пахнет медом и корицей. Только если бы сам что съел, так был бы хоть на людях, все бы знали, опять же за мной послали бы или к Гидисмани хоть. А тут под стеной… кому же в голову придет туда идти, если солнце уже село. А подальше следы обуви на песке между камнями… Как будто кто-то смотрел, как он умирает. Это ж кем надо быть, а?
– Плохое это дело. Мальца отравить может только тот, чья душа уже пропала. А следы – так народ прибежал?
– Народ-то со стороны ворот стоял, а следы поодаль и ближе к стене.
Феодор покачал головой.
– Что же делать, почтенный Феодор? Сикофант на нас, аптекарей, наперво и думает, мыто с ядами постоянно дело имеем. А мою аптеку и вовсе закрыть пригрозил. И сказал, что бабьи сплетни ему без надобности.
– Это он зря так тебе сказал. Ну, у него забот много, у самого двое детишек, так расстроился, поди. Ты вот подумай, зачем дите убили? – Феодор из-под морщинистой руки посмотрел в небо.
Нина лишь вздохнула.
– Тяжело тебе будет, Нина. Самой придется искать потравителя.
– Да куда ж мне, почтенный Феодор? Не умею я душегубов искать, на то сикофанты есть. Я к тебе за советом пришла, что делать, ума не приложу, – вздохнула Нина.
– Давай-ка я расскажу тебе про мудреца и рыбака, – помолчав, начал старик.
Нина обхватила себя руками за плечи, приготовилась слушать.
– В далекой феме[13] жил мудрец, к которому приходили на обучение и юноши, и зрелые мужи. Однажды пригласили его в школу, чтобы поделился он своей мудростью с учениками. Добираться пришлось через реку, и мудрец заплатил бедному рыбаку, чтобы тот перевез его на утлой лодочке. Когда отплыли от берега, рыбак спросил, куда мудрец направляется. Тот важно ответил, что едет в школу, чтобы учить других. «Никогда у меня не было времени учиться в школе», – сказал рыбак. «Ты потерял полжизни!» – ответил мудрец. «А умеешь ли ты плавать?» – спросил его рыбак. «На это у меня не было времени», – ответил мудрец. «Тогда ты потерял жизнь, потому что моя лодка тонет!» – сказал рыбак.
– К чему твоя притча, что-то я не пойму, – озадаченно произнесла Нина.
– А к тому: ежели что не умеешь, так учиться надобно. Человек – такое создание божье, что все время чему-нибудь да учится. Где-то с возрастом мудрость приходит, где-то у других подсмотришь, где-то сама споткнешься да поднимешься. Для этого ни школы, ни книги не нужны. Ты себя слушай, сердце подскажет, что делать. И от ядов что поищи, пригодится. Что ко мне пришла – хорошо, но ищи и другой помощи. И я поспрашиваю, подумаю.
Гликерия уже несколько раз выглядывала из окна, но помешать боялась, делала Нине знак глазами, чтоб заходила свежей выпечки отведать.
Нина поблагодарила Феодора за науку, оставила ему мазь, зашла в пекарню.
Подруга обслуживала покупателя с крупным заказом, а потому кивнула на скамью, чтобы Нина присела. Ожидая, аптекарша смотрела на хлеба в корзинках, на разложенные на прилавке сладости и сдобу. Обычно пьянящий запах свежей выпечки будоражил аппетит, руки сами тянулись к пышным лепешкам и медовым лукумадесам. Сегодня же Нину не радовал ни запах, ни вид сладостей.
Распрощавшись с покупателем, Гликерия наконец присела рядом с Ниной. В руках у нее была плоская миса с парой лукумадесов – знала, чем подругу побаловать.
Нина устало улыбнулась и отрицательно покачала головой:
– Спасибо, Гликерия. Ты уж прости, но после сегодняшних событий что-то кусок в горло не идет.
– Что случилось? Говорят, убили кого-то. Тебя-то звали зачем?
– Убили. Сикофант за аптекарем послал, вот меня и позвали. Отравили отрока.
На этих словах впечатлительная хозяйка пекарни схватилась за сердце, застыв на мгновение. Слезы покатились из глаз.
– Ой, горе-то. И за что ж мальцу-то такая смерть? Мать небось убивается.
Гликерия утирала слезы, причитая. Потом посмотрела повнимательнее на подругу.
– И как ты, Нина, вот это все так спокойно переносишь? Ты ведь тоже женщина, а не горюешь, не плачешь совсем. Неужто не жаль жизнь загубленную? – Голос ее сорвался, она прикрыла рот краем платка.
– Конечно, жаль. И отрока жаль, и мать его. Но ты же знаешь, сколько лет у нас аптека. Знаешь, сколько смертей я видела? И младенцев, коих спасти не смогли, и детей постарше, коих лихорадка унесла, и матерей, умерших от родильной горячки, и сильных мужчин, что умирали от пустячной раны, потому как слишком поздно к врачевателям пришли. И каждая смерть – еще и чье-то горе. Не всех спасти можно, как ни старайся. Божья воля человеку неподвластна. Сердце-то, оно болит за каждую душу ушедшую, да только слезы уже высохли. Одной молитвой и спасаешься.
Женщины долго еще сидели, обсудили и несчастную долю матерей, и опасности, что подстерегают в большом городе. Лукумадесы они вдвоем все-таки съели. Что лучше успокоит взволнованную душу, чем беседа с доброй подругой и выпечка, тающая во рту?
Солнце клонилось к закату, пора было закрывать пекарню да выставлять непроданный хлеб для нуждающихся. Феодор такой обычай завел у себя – ежели товар остается, то складывать его в корзину и выставлять вечером под портиком. Всегда найдутся люди, кому нужда не дает хлеба детям купить, а гордость не позволяет милостыню просить.
Нина распрощалась с подругой, пообещалась зайти завтра, если справится вовремя с заказами. Только попросила этими в грех вводящими лукумадесами ее больше не угощать, а то придется новые туники шить. Потому как нынешние от таких угощений скоро лопнут на той части тела, что как раз промеж головы и скамейки располагается.
Гликерия только фыркнула. Нина, не в пример хозяйке пекарни, слишком тоща, что для почтенной женщины не достоинство.
Настой для душевного успокоения
На следующий день Нина должна была отнести заказ для семьи Кастальянис. Дом их стоял на главной улице, недалеко от дворца. Патрикий, бывший комит банды[15], был ранен в сражении в армянских землях. За прошлые заслуги был вхож во дворец, сам император порой, проходя по Мезе с праздничным шествием, останавливался под портиком побеседовать с хозяином.
Да вот беда, дети у бывшего комита, как на подбор, малорослы да худосочны. А худые дети – семье позор. Вот и стали они заказывать Нине отвар для мальцов. Есть такие травы, что аппетит улучшают да лишних жильцов из нутра изгоняют.
Нина отвар с вечера приготовила, в бутыль налила да запечатала пчелиным воском, чтобы не расплескать. Подумав, уложила в корзинку еще и лучший свой успокоительный настой.
Нина направилась в дом клиента, что выделялся среди других строений нарядным портиком с мраморными колоннами и просторным внутренним двором. Стоящие возле дверей рослые слуги, узнав Нину, поклонились. Один проводил ее через боковую калитку в гинекéй[16].
Небольшой, но богато украшенный дворик окаймляли ароматные кусты роз и жимолости, тут и там висели клетки с певчими птицами, от которых стоял здесь постоянный шум. Хозяйка дома, красавица Цецилия, любила пташек, заботилась о них сама, кормила с руки отборными зернами. Птицам доставалось больше пригляда, чем детям, что росли с няньками и прислугой.
Сама Цецилия к Нине не вышла, послала свою бывшую няню Клавдию. Клавдия эта была хуже цепного пса для всех, кроме своей хозяйки. Тощая, прямая, с жидкими поседевшими волосами под расшитым платком, что завязан тюрбаном на голове.
Вышла, зыркнула на Нину, сесть предложила. Аптекарша к такому обращению привычна, не первый раз, чай, приходит. Клавдия к ней еще благоволила и сама частенько заказывала то отвар крапивы с чередой от ломоты в суставах, то мазь от трещин на коже.
Женщины сдержанно обменялись приветствиями, обсудили грядущие праздники и подготовку к ним.
Клавдия спросила про городские новости. Сплетницей она была известной, но в последние дни мало выходила из дома, больно уж ныли колени по весне.
Нина упомянула о происшествии под стеной, умолчав об отравлении и сикофанте. Лицо Клавдии скривилось, не то от жалости, не то от неодобрения.
Аптекарша из вежливости спросила, какие новости у семьи. Собеседница как будто этого и ждала. Видать, дома засиделась, некому было похвастаться.
– Дела у семьи хорошо, лучше, чем у многих. Приехал в город сам великий Иоанн Куркуа́с, домéстик[17], а после визита во дворец сразу в наш дом пожаловал. Ты вот, Нина, знаешь, кто такой почтенный Куркуас?
Аптекарша коротко кивнула.
Клавдия посмотрела на нее с подозрением, но продолжила:
– Молода ты больно, чтобы его знать. Он такие сражения выигрывал, что в императорском дворце в книгах золотыми чернилами записаны. И хозяин наш с ним вместе в тех сражениях участвовал. Там и ранен был. А теперь вот принимает его у себя в доме.
– А что же он в своем-то не живет? – рассеянно спросила Нина.
Клавдия понизила голос:
– А его дом после землетрясения починять стали. Из казны денег выделили на лучший мрамор и мастеров достойных. Снаружи-то все починили, а внутри так и недоделали. Скандал вышел. Почтенный Иоанн с самим василевсом, – Клавдия понизила голос, – говорят, в позапрошлые брумáлии[18] о чем-то поспорил, так василевс осерчал и сослал его в дальние фемы к брату его, Феофилу Куркуасу. Видать, потому дворец и забросили. А сейчас доместик вернулся, хотя поговаривают, что никто его не звал. Видать, хочет милость василевса вернуть. А еще василевс, говорят, обещался наследника империи на дочери Куркуаса женить, а теперь и не собирается вроде. А девице от того позорно.
– Не дело это, конечно, девиц позорить. Да только не нынешний василевс обещался, а предыдущий. И наследник уже помолвлен с франкской принцессой давно.
– А ты откуда все это знаешь? – насторожилась Клавдия.
– А что тут не знать? Про помолвку в церкви объявляли.
– Так все одно, обида и скандал у великого доместика с нашим императором.
– Ну, авось помирятся. Бог им в помощь. – Нина, устав слушать великосветские сплетни, достала бутыль с отваром. Начала объяснять, как принимать, чем можно запивать и заедать. Поскольку напиток для детей делался, то Нина добавила туда меду немного. Но снадобье из-за этого может забродить, так что держать надо его в холоде, а если вспенится, то вылить и послать за новым.
Клавдия покивала сосредоточенно, потом произнесла:
– Выпей-ка сама сперва…
Нина на секунду замерла, потом резко встала, убрала бутыль в корзинку, направилась к выходу. Старуха метнулась туда же, загородила путь. Даром что колени ломит, кинулась, как за молодильной водой.
– Погоди, – зашипела, – я ни детям, ни хозяйке своей ничего не поднесу, пока не увижу, что ты сама пробовала.
Нина разозлилась, уперлась кулаками в бока:
– С каких это пор мои снадобья проверяешь? Я сколько времени аптеку держу, в этот дом хожу чуть не каждую луну с заказами, а ты посмела меня в отравительницы записать! Да я сейчас же с хозяином твоим напрямую и потолкую, сама будешь потом травы собирать да отвары готовить! Нину Кориари в этом городе никто так не оскорблял еще!
Клавдия опять скривилась, изображая улыбку:
– Ну, не кипятись, Нина, ты ж знаешь, дите-то отравили. Я и беспокоюсь. Где ж еще яды взять, как не в аптеке? Не сердись, давай отвар-то. Я что-нибудь придумаю.
Нина оторопела:
– Я не говорила тебе, что мальчик был отравлен…
– Ты не говорила, так кто-то другой сказал, дурные вести быстро разносятся. Наш конюх сегодня от кузнеца с третьего холма вернулся. Кузнец, говорит, горюет, смышленый мальчуган был, огонь любил, работы не боялся. А к матери того подмастерья послали, вот ей горе-то… У нее детей трое, этот хоть пристроенный был. А ты говоришь, отвары…
– Ну, раз так, то конечно, – с ехидцей согласилась Нина. – Только деньги сначала давай, а то знаешь, третьего дня медник для палача трубу пытошную сделал, а тот денег не отдал.
– Ой, злой у тебя язык, Нина, почтенную женщину с палачом равнять-то.
– Почтенные меня в отравительстве не обвиняют!
Обе помолчали. Ссориться обеим было невыгодно.
Наконец Нина протянула бутыль.
– Утром до еды восьмушку секстария выпить. А есть можно через час. Это если детям, а взрослому – в два раза больше налить можно.
Клавдия порылась в кошеле на поясе, отсчитала монеты, протянула. Мир был восстановлен.
Уже было распрощавшись, Нина вдруг остановилась в дверях.
– Ты, Клавдия, все знаешь, все новости к тебе слетаются. Не сочти за труд, если услышишь, кто да у кого про яды спрашивал или покупал, пошли за мной. Я тебя отблагодарю.
– Зачем тебе? Я, конечно, всегда ухо востро держу, да только тебе-то какая польза от таких знаний? Сикофанту хочешь подольстить да помочь? Давно я говорила, надо тебе замуж выйти за достойного человека…
– Ну при чем здесь сикофант? – перебила ее Нина в раздражении. – Он грозится мою аптеку закрыть, чтобы неповадно было женщине самой торговать. А я без аптеки пропаду совсем. А ежели ты, почтенная Клавдия, что узнаешь про настоящего-то отравителя, так от меня сикофант и отстанет. А я у тебя в долгу буду.
Клавдия хитро прищурилась:
– В долгу так в долгу. Я за тобой пошлю, если узнаю что.
Выйдя от Клавдии, Нина наняла носилки, чтобы довезли ее до третьего холма. Пока добирались через толкотню Мезы, а потом по тесным улочкам, ведущим к кузнечному кварталу, Нина в задумчивости перебирала кисти на покрывале. Она никак не могла понять, за что отравили мальчишку. Ни денег, ни иной выгоды она в том не видела. Если только бесноватый опять какой появился, но что-то сложно тогда.
Был один изверг, тот, что девушек в лупанáрии[19] резал. Но то ж ножом, что у каждого ремесленника найдется. Четверых насмерть замучил, а двоих только поранил, да вовремя помощь подоспела. Так его изловили и казнили. Нина тогда помогала девиц выхаживать, в лупанарий тот ходила сама. Со всеми там перезнакомилась, хозяйка теперь к ней регулярно посылала за снадобьями. А некоторыми и сама с Ниной поделилась, коими с древних времен в таких домах спасаются да сохраняются.
Потом прознали из других ночных заведений, так тоже к аптекарше стали присылать то красу, то здоровье подлатать. Нина девушек из лупанариев жалела, не брезговала помогать. Труд он везде труд, а женщине прожить в большом городе сложно. Истории они рассказывали свои – аж сердце щемило. Ну да не о том сейчас.
В аптеках, конечно, есть яды. И болиголов, он же аконит, и дьявольская вишня, что венецианцы называют белладонной, и змеиный яд. В малом-то количестве исцеляет, порой меньше капли достаточно. Но если полную чашу такого лечебного настоя налить да больному подать, так можно сразу и отпевание заказывать. Поэтому яды на строгом учете у всех аптекарей, а тот, которым, похоже, мальчика отравили, аптекари вовсе не держат. Известный яд, с историей нехорошей. Где ж этот душегуб взял его и зачем травил, да еще ребенка.
У Нины душа застывала каждый раз, как вспоминала она худенькую фигурку на влажных камнях.
В кузнечном квартале стоял гулкий звон от ударов молотов. Пахло дымом, раскаленными камнями, стряпней. Туда же примешивался кислый запах охлаждаемого каленого железа. Дома здесь стояли пошире, чем в городе, – боялись пожаров.
Нина, остановив босоногого пацаненка, спросила, из какой кузницы подмастерье убили. Тот показал на второй дом слева. Во дворе там было шумно, голосила женщина, кто-то громко что-то объяснял, стучали молотки.
Нина, перекрестившись, выбралась из носилок, велела подождать.
Во дворе увидела женщину, которую поддерживал за локоть юноша в короткой, перепачканной сажей тунике. Та едва держалась на ногах, кричала что-то невразумительное кузнецу. Сам кузнец мрачно смотрел на нее исподлобья. Переведя взгляд на Нину и увидев, как та решительно двинулась к кричавшей, он облегченно вздохнул, опустил плечи. Хотел было что-то сказать, но, сжав зубы, молча развернулся и ушел в кузницу.
Нина помогла усадить женщину в тени на перевернутый чан, опустилась рядом, достала из корзинки кувшинчик, запечатанный промасленной тканью, заставила выпить несколько глотков.
Обессиленная от криков и слез, женщина не сопротивлялась. Нина что-то ей шептала, гладила по плечу, уговаривала. Через какое-то время несчастная мать успокоилась, лишь раскачивалась, всхлипывая. Нина вывела ее к носильщикам, заплатила, чтобы довезли, вложила ей в руку кувшин с остатками питья, спросила, где живет. Пообещала проведать на днях.
Вернувшись в кузницу, поговорила с хозяином, посочувствовала. Он был немногословен, про подмастерье рассказал лишь то, что Нине уже доложила Клавдия. Спросил:
– А ты к нам по какой надобности, почтенная?
Нина заказала тонкий и прочный нож, чтобы корни резать можно было, не передавливая, соки не терять. Нарисовала прямо на земле форму лезвия, показала размер на руке кузнеца. Тот покивал, назвал цену, Нина поторговалась для приличия, и сговорились.
Ничего не выяснив про убитого мальчика у хозяина, Нина попробовала разговорить подмастерье.
Тот был напуган, отмалчивался. Только шмыгал носом и твердил: «Прости, госпожа, не помню, не видел». И когда Нина уже с досадой отвернулась, он тихо произнес:
– Красивая у тебя накидка, госпожа. Почти как туника под плащом у господина, что с Трошкой говорил.
Нина, сдерживаясь, чтобы не напугать парнишку, спокойно сказала:
– Ты любишь красивую одежду?
Тот закивал:
– Я всегда к большому собору бегаю, когда василевс в праздник выходит. Ох и красивые же у них накидки, с блеском, да камнями расшитые, а на головах, как горшки, и тоже все переливаются на солнце. А на пальцах…
Нина прервала его:
– А тот, кто с Трошкой говорил, – какая была на нем одежда?
– Плащ был простой, темный и старый. А из-под плаща туника видна была, когда он рукой Трошке махнул. Красивая – золотистая, с узором по краю, с райскими птицами с длинными хвостами.
– А друг твой с этим господином где разговаривал?
– На площади возле Воловьего форума. Там вору, что давеча кувшин вина уволок, руку рубили. Мы смотреть бегали. Только Трошка с тем господином особо не разговаривал. Ему монету показали, он пошел. Я тоже хотел пойти, но Трошка меня оттолкнул, сказал, что сам управится. Это он чтобы не делиться. Жадный был и вредный. – Тут мальчишка понял, что про покойника говорит, ойкнул, закрыл рот рукой, покраснев.
Нина его успокоила, дала нуммию[20] да наказала найти ее аптеку и рассказать, если он этого господина опять где увидит. Тот сразу спрятал монету куда-то в складки грязного пояса.
Нина отправилась домой. Идти пришлось долго, устала. Купила горячую лепешку у уличного торговца, съела прямо на ходу. Напоследок успела зайти к Гликерии, запаслась парой нежных рогаликов да свежим хлебом.
Солнце уже клонилось к морю, раскрашивая гавань багровыми отблесками. Нина убирала травы с навесов, переливала остатки снадобий в бутыли, привязывала кусочки мешковины с надписями на них. Выбрасывала те отвары, что поменяли запах или цвет. От смеси острых, пряных запахов щекотало в носу.
Чтобы впустить в комнату свежего воздуха, Нина отдернула занавеску, что загораживала вход, и отпрянула, увидев у самых дверей сикофанта. Схватившись за сердце, Нина перевела дух, склонила голову:
– Бог в помощь, почтенный Никон. Напугал ты меня. Что же ты стоишь у входа, не постучишь, не позовешь?
– Считай, что постучал. Пригласишь или на виду у соседей разговаривать будем? – Сикофант бросал слова неприязненно, резко.
Нина торопливо посторонилась. Нехорошо это, если слухи пойдут, ни к чему ей слухи и как вдове, и как аптекарю.
– Проходи, почтенный.
Предложив гостю скамью с подушками, набитыми травами, Нина присела на квадратную свою рабочую скамейку, напряженно выпрямившись и сминая в руке складки стóлы[21].
Аптекарша молча наблюдала, как глаза Никона обегали комнату с полками, заставленными бутылями, глиняными горшочками, кувшинами. Взгляд его задержался на полутемных углах, где виднелись пучки трав, подвешенные к потолку. Скользнул по столу, на котором стояли свеча, три ступицы разного размера, лежали тонкие ножики да деревянные полированные дощечки.
Нина поправила прислоненную к стене мраморную плитку, прикрытую вощеной тряпицей. Сикофант заглянул и в корзину за столом – там были сложены медные меры, крючки и лопатки, веревки, чистая холстина, сложенная вчетверо. Маленькая печь подмигивала красными потухающими углями. Рядом поблескивали глазурными боками глиняные горшки. Свет закатного солнца проникал через открытую дверь и вспыхивал на склянках. Пряные запахи все еще кружили в небольшой комнатке.
Никон кашлянул, многозначительно посмотрел на кувшин вина, что стоял поодаль. Нина молча взяла с верхней полки глиняную чашу, налила сикофанту тягучий ароматный напиток. Хотела было развести водой, но гость покачал головой.
Пока он пил, Нина молчала, глядя в сторону.
Наконец сикофант отставил чашу, проронил:
– Ну, рассказывай, что узнала. Где шастала? Какие бабьи сплетни собрала?
Нина вздохнула.
– Что же ты так со мной разговариваешь, почтенный Никон, как с гулящей какой? – медленно и спокойно начала она. – Я женщина, уважаемая в городе, законы блюду, никто обо мне плохого слова не скажет. С чего это ты вдруг оскорблять меня решил? Что узнала – расскажу, но и ты уж сделай одолжение, не позорь ни меня, ни себя таким обращением.
Никон нахмурился:
– Рассказывай уже, не толки воду в ступице. Ох уж мне ваши бабьи кривотолки…
Нина вкратце поведала про поход к кузнецу и про шелковую тунику, что глазастый подмастерье разглядел.
– Узор-то редкий, богатый, – тихо добавила Нина в конце рассказа.
Никон в задумчивости помолчал. Потом фыркнул:
– Еще не хватало мне про тряпки шелковые с тобой беседовать. Вот уж бабы, все об одном только и мыслите. Толку-то от твоей аптеки, если одни тряпки и притирания в голове?!
– Ой ты, почтенный, опять ту же дуду завел. На-ка вот лучше, я корзинку собрала. У тебя ж двое детей-то? Вот я им рогаликов из пекарни Феодора припасла. – Нина начала выкладывать подношение из корзинки, показывая. – А для жены твоей вот притирания с лавандой и медом. От них кожа прямо светится, у меня даже из дворца такое заказывают. А тебе вот вина кипрского да бутыль отвара от головной боли.
Никон смутился, нахмурился.
– Откуда узнала про головную боль?
– Да я, уважаемый Никон, не вчера аптекарствовать-то начала, вижу по лицу да по поведению людей, что им жить мешает. Ну, да ты попробуй, не поможет – другое снадобье приготовлю. Главное, все сразу не выпивай, по полчаши на четверть секстария перед сном да поутру, но после трапезы непременно, – сыпала словами Нина, укладывая в корзинку все заново.
– Погоди, что ты там про дворец-то сказала? Кто к тебе присылает?
– Кто присылает, сказать не могу, да только раз попробовали и вот заказывают. Ты не думай – твоей жене понравится.
Никон фыркнул, но сказал примирительно:
– Да что мне-то до того, понравится или нет. Раз богачи заказывают, значит, и ей сгодится.
Нина внимательно посмотрела на него.
– Жена тебе не по нраву? Пусть ко мне зайдет – я на нее посмотрю, поговорим, может, ей тоже какое средство подберем. В семье-то когда мир, то и детям хорошо, и родителям благостно.
– Не в свою крынку нос суешь, аптекарша, – огрызнулся Никон, вставая.
– Не в свою, не в свою, верно, – покивала Нина. – Не сердись, уважаемый, возьми корзинку-то. Я завтра на базар схожу, с торговцами тканями поговорю, вдруг припомнит кто, где такой узор видели. Они-то на ткани и узоры глазастые и памятливые. А потом к лекарям, может, схожу, глядишь, они вспомнят, кто про яд спрашивал. К аптекарю Гидисмани сама не пойду – мне он ничего не скажет, а вот жена его ко мне обещалась зайти на днях. Глядишь, и у нее что вызнаю. А ты говоришь, бабьи сплетни! Ты ступай домой, почтенный, жди от меня весточки. А то сам заходи, если что-то срочно понадобится…
Гость поджал губы, кивнул и, сердито отдернув занавеску, вышел.
Нина медленно выдохнула. Аж в пот бросило, пока убалтывала сикофанта. Вот уж и правда, лаской да подношением можно много чего решить в большом городе. Надо и правда с женой его повидаться, что-то у них неладно.
Нина вздыхала, закрывая аптеку. Ох, непросто женщине одной, без поддержки, без заботы. И некому ее защитить.
Работы Нина никогда не боялась. Но всегда рядом родные были, батюшка, Дóра, Анастáс. Да вот не осталось никого…
Нина опустилась на колени перед иконой, молитва смешивалась с воспоминаниями, щедро приправленными слезами.
Снадобье для облегчения головной боли
Сладко спится Нине. Хлопот много, за день едва управишься. А сон какой – не оторваться, не насмотреться.
Плывет она на лодочке по морю синему, муж ее любимый, Анастас, веслом лодку направляет. И рассказывает ей про путешествие свое в далекие земли, в Булгарию, в Скифию, в Хазарию. Рассказывает про великого знахаря Ведазáра, как водил он Анастаса по лесам, показывал травы, кои только в северных землях растут. Рассказывал про разрыв-траву, что помогает любые замки́ открывать. Поведал, как собирал исырк, который в малой дозе успокоит человека, а в большой сделает буйным или заставит видеть подземные миры и дальние берега.
Тоскует Нина по мужу своему. По рассказам его, по глазам ласковым да рукам заботливым. И такие сны для нее – отрада.
Нина росла не в роскоши, но и нищеты не знала. Отец ее, Калокир, водил караваны, сам торговал маслами арабскими, частенько бывал в отъезде. Матушка умерла, когда Нине было пять лет, и задумал отец привести в дом няню. Но девчонка была своенравной, так что не каждая могла бы справиться.
Однажды, проходя мимо дворца, увидел Калокир женщину: одежда скромная, но добротная, мафорий неаккуратно сполз с белокурой головы.
Она стояла напротив ворот, плакала беззвучно. Когда он замедлил шаг, несчастная подняла на него светлые, почти прозрачные от слез глаза и упала перед ним на колени. Отшатнулся было Калокир, но таким отчаянием веяло от нее, что он, наклонившись, спросил:
– Что с тобой, уважаемая? Чем тебе помочь?
Она схватилась за светлые пряди волос, выбившихся из-под мафория:
– Не знаю, что делать. Куда идти?
Поднял он женщину, отвел ее в сторону, усадил на дорожный камень и попросил рассказать, что случилось.
Безжизненным голосом та поведала, что родом из северных славян, была захвачена в плен и продана в рабство. Мужа и родных – никого не пощадили. Во дворец она попала случайно, когда купившая ее патрикия привела с собой, а василиссе понравилась красивая беловолосая рабыня. И оставили во дворце ее.
Но не одной только василиссе приглянулась красавица. И через год – голос ее стал еще тише – родила она мальчика. Ее солнышко ясное, отрада светлая, все, что есть у нее в чужой стране. Уж как она радовалась, как малыша нянчила да кормила.
А через полгода, услышав, как поет она ему песни своего народа, отняли у нее сына, отдали кормилице, а ей дали вольную да кошель денег и выставили из дворца. Вот беда, как же ее сыночек с чужими людьми вырастет? Не будет у него матери, чтобы приласкала да приголубила. А ее единственного счастья в чужой стране лишили, как ей теперь жить без ее сокровища ненаглядного.
Женщина голосила, и Калокир лишних вопросов задавать не стал, повел ее, от слез задыхающуюся, в свой дом. Сказал лишь, что жена его недавно преставилась, что нужна нянюшка для дочери, пообещал платить и относиться, как к члену семьи. Что свободы ее ограничивать не будет, как захочет уйти – не задержит.
Так в доме появилась Добронрава, ласково все ее звали Дорой. Оттаяла она, всю свою любовь отдала Нине, та тоже души не чаяла в нянюшке, со временем стала ее матушкой называть.
Дора про себя много не рассказывала. Но Нина была любопытна, как все дети. И приходилось Доре описывать роскошные сады большого дворца с мраморными статуями и розовыми кустами. Рассказывать про покои императрицы, где на полу цветочное поле из мраморной мозаики, а на потолке звезды золотые. Вспоминать наряды василиссы, золотом да жемчугами расшитые, да платья придворных сплошь из шелка узорчатого. И про обычаи дворца рассказывала, про безбородых евнухов, про пиры, что своими глазами не видела, но слыхала от других рабов. Не упоминала Дора лишь про императора да про интриги дворцовые. Потому как за такие разговоры можно и языка лишиться. И каждое новолуние вечером уходила Дора к дворцу. Закутавшись в плащ, стояла на площади Августеона, глядя в ворота. Возвращалась безмолвная, обессиленная.
Нине исполнилось двенадцать, когда Калокир привез из очередного похода молодого человека и поселил в своем доме. Звали юношу Анастас. Много лет назад его батюшка перебрался с Пелопоннеса в Дамаск, где открыл скромную лавочку да женился. Но пришла беда в дом, скосил родителей мор. А местный старец, который всю жизнь лечил людей травами, Анастаса выходил да и оставил потом у себя в учениках. От того знахаря и приобрел Анастас умение и страсть к приготовлению снадобий лекарственных. Когда старец умер, Анастас сам стал отвары да настои делать и на базаре продавать. Соседи из греческого квартала чем могли помогали, привечали толкового юношу, снадобья заказывали. На базаре и повстречал однажды он Калокира – услышал греческую речь, разговорились. А через несколько дней караванщик слег с лихорадкой и послал за Анастасом.
Излечил его молодой травник. И благодарный Калокир уговорил его ехать в Константинополь, сказал, что поможет открыть аптеку в Царице городов. Юноша не стал отказываться. Поручил Калокир ему свою скромную лавку, где торговал ранее маслами из восточных стран. Анастас травы какие привез с собой, какие собрал в дороге, что-то купил. Умелым и знающим аптекарем он оказался, вскоре потянулись к нему покупатели. И пошло аптечное дело потихоньку.
Нина любила в лавке сидеть и за Анастасом наблюдать, часто просила у Доры разрешения помочь ему. Интересно там было – и сосуды разные поблескивают, и ароматы трав кружат в воздухе, и горшочки расписные вдоль стен, и ножики странной формы разложены. Травы под потолком подвешены, масла разные в сосудах глиняных, корни в ларцах деревянных да в сундуках кованых.
Через два года умерла Дора, даже Анастас не смог ей помочь. Девочка горевала безутешно, Анастас брал ее за руку, выводил на городскую стену, откуда открывался вид на гавань, ласково поглаживая по волосам, шептал:
– Кто не с нами, тот с Богом. Отпусти.
И Нина отпускала. А через полгода заявила отцу, что хочет помогать Анастасу в аптеке.
Калокир вздохнул, почесал лысеющую макушку и не то спросил, не то приказал:
– Замуж за него пойдешь тогда…
Нина покраснела, отвела взгляд, кивнула важно, как взрослая. А Анастас, недослушав Калокира, опустился на колени, сказал, что не смел просить, но любит Нину уже давно. Волновался только, что она-то думает, пойдет ли за него. Но сияющие девичьи глаза были ему ответом.
Вели они аптеку вместе больше десяти лет. Сами травы собирали да сушили. Часто и привозные покупали, которых в окрестностях не сыщешь. В Константинополь корабли да караваны приходят из разных стран, много интересного привозят. А иногда и сам Анастас отправлялся в путешествия – знаний набраться, редких трав и кореньев привезти. И для жены любимой подарки привозил. То лунницу[23] из северных краев, то платки расшитые.
Нина тогда одна в аптеке хозяйничала, разве подмастерье нанимала заказы разнести да за аптекой присмотреть, когда сама к покупателям ходила. Ну да не в первый раз, справлялась.
Дом у них был небольшой, но добротный, двухэтажный. На первом этаже сама аптека с печкой, крепким столом, скамьей для гостей, парой сундуков да дальним закутком за плотной занавеской. Позади еще небольшая комнатка, где тоже сундуки стояли да широкая скамья с подушками. Из этой комнатки выйти можно было во внутренний дворик. Не атриум[24], конечно, но аптекарям хватало места и для садика с растениями лекарственными, и для навесов, где травы и коренья сушились. На втором этаже две комнаты были. В одной раньше Калокир жил, в другой Нина с Анастасом. А как сгинул отец в одном из походов вместе со всем караваном, так с тех пор его комната и пустовала.
Нина вновь ходила на стену городскую, позволяя соленому ветру сдувать слезы с лица и уносить печаль. И снова Анастас был рядом.
Еще когда Калокир был жив, увлеклась Нина приготовлением разных притираний для красоты. Привез ей однажды отец из далеких путешествий мазь. Крохотный глиняный горшочек с затейливой вязью, запечатанный воском. Какой нежной была та мазь, как пахла божественно! И с тех пор Нина все пробовала сама такую же сделать, с помощью Анастаса и аптечных знаний его смешивала, отваривала, пробовала. И стали у нее притирания так хороши, что вскоре в аптеку потянулись покупательницы из богатых патрикий.
Анастас не мешал, даже подсказывал, какое масло лучше добавить да как легче вытяжку приготовить. И всем лечебным своим снадобьям Нину обучал. Все списки[25] заставил наизусть запомнить. Хранилась у него старинная книга по знахарству, за немалые деньги купленная. Но в большом городе часто пожары бывают, нельзя на пергаменты надеяться.
Хорошо тогда жилось Нине. И батюшка рядом добрый, и муж любимый, и дело занятное, и от соседей почет и уважение. Детей Бог не дал, да она об том не горевала.
Боже, как давно это было… Сейчас уже нет Калокира, нет и Анастаса.
Проснувшись на рассвете, Нина вышла во двор. Воскресенье, много заказов не будет, аптекарша надеялась отдохнуть.
Но во дворе творилось неладное. Столы, на которых травы сушились, перевернуты. Сундуки, что на улице стояли с хозяйственными приспособами, открыты.
У Нины заколотилось сердце – что такое, кому она понадобилась? Что у нее искали?
Обернувшись к двери, увидела, что дверь вокруг засова, что изнутри накинут был, исцарапана. Как будто пытался кто открыть ее дом ночью. Это что ж такое? Так она спала крепко, что ничего не слышала? Но, вспомнив густой аромат трав и настоев в аптеке вечером, поняла, почему сон был такой крепкий. Надышалась, видать.
Заметалась Нина: что же делать, вдруг опять придет тать? И что он искал, непонятно. Вот уж и правда, беда одна не ходит.
Нина кинулась назад в аптеку, руки дрожали, пока накидывала засов на дверь во двор. У кого помощи просить вдовой аптекарше?!
От громкого стука в дверь с улицы Нина аж подпрыгнула. Нет, воры да душегубы стучать не станут, да еще когда солнце уже встало.
Накинув как попало платок на разметавшиеся волосы, Нина перекрестилась и открыла дверь. На пороге стоял соседский подмастерье, крепкий юноша лет семнадцати. Туника его была порвана с правой стороны, темные, небрежно подстриженные волосы взлохмачены. Над губой пробивался легкий пушок.
Поклонившись коротко Нине, он пробасил:
– Госпожа Кориари, меня хозяин послал к вам повиниться. Ночью с вашего двора шум слышался, а я у хозяина на дворе спал, так учуял, хотя сон у меня обычно крепок. Вначале так тихо вроде кто-то двигался, а потом что-то упало. Ну, я и решил посмотреть, вдруг ворье какое. И я на наш забор забрался, не видно. Тогда на ваш залез. А тать у вашей двери уже стоял, видать, открыть хотел. Ну, я ему и сказал: почто он добрых людей грабит? А он отпрыгнул, да в калитку, да бежать. Стол там опрокинул. Я пока с забора слез, пока на улицу выскочил, а там уж нет никого. Тунику вон порвал, зацепился.
– В чем же виниться тебе, отрок? Ты ж меня, может, от смерти спас, спасибо тебе. – Нина низко поклонилась парню.
Тот засмущался еще больше:
– Так я же вора не поймал, а ну как он опять придет.
– Вот и я думаю, вдруг придет. Что делать, ума не приложу.
– А мой хозяин сказал, что раз я такой растяпа, то должен буду у вас во дворе ночевать теперь. Со мной-то во дворе тот разбойник не полезет к вам боле.
– Ой, это что ж, тебя чтобы погубил? А ну как у него кинжал или другое оружие?
– А я не боюсь. Я, может, и неуклюжий, зато сильный. Со мной ему не справиться. – Парень подбоченился, выпятив грудь.
– Нет, знаешь же, мертвый храбрым не бывает. Ни к чему это, – сказала Нина. Но голос ее еще дрожал. И правда, может, нанять кого для охраны?
А он продолжал настаивать:
– Мы медные горшки перед калиткой поставим. Когда он попытается открыть, они загремят, тут я проснусь и отучу его добрых людей по ночам грабить.
И, понизив голос, добавил:
– А еще хозяин сказал, что вы меня тогда ужином накормите. А то он меня за порванную тунику ужина лишил, – насупившись, сказал юноша.
Нина вздохнула:
– Ну, раз ужином, тогда ладно. Только смотри не приходи, пока не позову. Я сегодня допоздна работать буду. Далеко после заката во двор выйду и позову тебя. Услышишь?
– Услышу. Я голодным спать-то не могу, – улыбнулся тот. – Меня Павло́сoм кличут.
Нина улыбнулась в ответ и кивнула:
– Помню, как тебя кличут.
И Павлос, опять коротко поклонившись, ушел.
Нина немного успокоилась. Ну и правда, мало ли в большом городе лихих людей. С охраной все же надежнее. И парню хорошо.
Провожая его взглядом, подумала, что надо ему одну из туник отдать, что от Анастаса остались.
Нина вздохнула судорожно, мужа вспомнив, прижала ладони к глазам. Ну, тут уже не выправить ничего, поэтому, смахнув слезы, она решительно вошла в аптеку.
Снадобье от царапин да ушибов
По случаю воскресенья Нина принарядилась, надела новую темно-синюю столу поверх светлой туники. Мафорий накинула тоже синий, расшитый по краю мелким речным жемчугом, еще Анастасом привезенным. Заперла аптеку, перехватила поудобнее корзинку и неспешно пошла к церкви Святой Ирины.
Любит она этот храм, хоть и идти до него неблизко. Стоит Ирина в небольшом цветущем саду, чуть в стороне от собора Святой Софии. Старая это церковь, уже и горела, и землетрясение ее порушило, а вот гляди-ка, опять миром отстроили. Возродилась и всех снова привечает.
Хоть и не видела Нина большей красоты, чем в Софийском храме, где купол высок и огромен, в ожерелье из малых окошек одет, где роспись на своде да на стенах – глаз не отвести. Однако Нина чувствовала себя маленькой и потерянной перед величием большого собора, перед золотом фресок, сиянием тысячи светильников. В большой храм вся знать ходит да император с семьей. А горожане чаще в храмах поменьше молиться предпочитали. Что и говорить, уж церквями столица не обделена, на всех хватало.
После службы Нина, вспомнив обещание Никону, отправилась на форум. Сегодня был базарный день, что ей на руку. В другие дни торговцы по своим лавкам сидели, поди исходи всех. А сегодня собирались люди торговать на площади Константина, что недалеко от дворца и Софийского собора.
Любит Нина константинопольский базар. На просторной площади всем хватало места. Гомонят торговцы и покупатели, в жаркий пыльный воздух вплетаются запахи меда, ароматических масел, свежеиспеченных лепешек, перезревших фруктов. Манят краски и сливочный блеск дамасских тканей в ряду продавцов одежды. Кружат голову запахи специй и благовоний в ряду арабских купцов. Вон бросает цветные отблески венецианское стекло, а там подальше – сияют украшения и от местных мастеров, и привезенные с дальних концов света. Воздух поет от звона ножей и клинков разного вида и формы, да гулко стонет горшок, когда горшечник, нахваливая свой товар, шлепает по нему рукой.
Нина ходила между рядами, с удовольствием торговалась, пробовала то сыр, то сладости. Встречая знакомых, сдержанно склоняла голову, останавливалась побеседовать.
Нина взяла лаванды у франкских купцов да пару стеклянных флаконов у венецианцев взамен сосуда, что подмастерье, оболтус, давеча расколотил, хорошо хоть пустой. Масла́ и опиум на базаре Нина не брала, ей привозили самое лучшее знакомые караванщики из арабских земель.
Приметила знакомого торговца с плоским лицом и смешным именем, не то Сунь, не то Юнь, купила у него красный корень и кибабинь, которые идут для порошка, что силы мужской прибавляет. Дорого вышло, да за снадобье всяко дороже платили и почтенные жены, и владелицы лупанариев, а порой и сами мужья.
Зайдя в ряд, где торговали тканями, Нина вздохнула, мысленно наказав себе не отвлекаться на платки шелковые и покрывала расшитые. Ох, любит она красивую одежду, да шелка не по чину ей и не по карману. А сейчас и вовсе по делу пришла, нечего тянуться, чтобы провести пальцами по ткани, что струится, как залитая луной река.
Одернула себя Нина, собралась с мыслями да обратилась к услужливому торговцу:
– Уважаемый, где бы мне найти того, кто в вышивке сведущ да искусен?
– Ой, за что меня позоришь, почтенная? – громко отозвался торговец, предчувствуя не столько выгоду, сколько развлечение. – Да лучше моего товара ты во всем Константинополе не найдешь. Какая вышивка тебе еще надобна? У меня и кресты узорные, и цветы золотом шитые, и волны морские. Что понадобится – все у меня есть!
Кругленький лысый продавец вертелся вокруг Нины, что шмель над цветком, хватал за рукав. Показывая вышивку, он закатывал глаза, причмокивал и подмигивал:
– Ты смотри, смотри! Да потрогай! Такого шелка нигде не сыщешь! Ты для кого выбираешь-то? Никуда больше не ходи – здесь все купи. Никто тебе лучше цену не даст!
Тараторит, ахает, вьюном вокруг нее вьется да приплясывает – ну чисто мим, что на русáлии[26] да брумалии в город приезжают. У аптекарши аж голова кругом пошла.
Насилу Нина отбилась от продавца, тут как раз подошел господин в богатой одежде. За ним плелись нанятые носильщики, увешанные тюками. И торговец кинулся обслуживать и обхаживать более выгодного покупателя.
– Что ты ищешь, почтенная? – спросил тихий голос за спиной.
Обернувшись, Нина увидела пожилую горожанку, одетую скромно, но аккуратно. Стола по краю была украшена каймой, искусно вышитой темной нитью.
– Ищу, кто может рассказать про вышивку с птицами, что по подолу туники делают. Ты, случаем, не мастерица? Может, подскажешь, где такой узор найти можно? В какой эргастéрий[27] мне зайти лучше?
Мастерица окинула взглядом Нинину простую столу и скромно украшенный мафорий.
– Сложное шитье с птицами, со львами да со змеями крылатыми только богатые клиенты заказывают. На далмáтиках[28] и мафориях, на плащах такой узор нынче модный. А вот на туниках редко вышивают, если только на шелковой, но это, сама понимаешь, не каждый заказать может. Такое во дворце чаще носят. А для кого ты спрашиваешь, госпожа?
Нина смутилась. Врать она непривычная, а правду сказать – ну как слухи поползут лишние. А вдруг мальчонка перепутал что? С дворцом шутки плохи, не успеешь оглянуться, как в подземельях окажешься.
Отговорилась Нина, что на прохожем увидела да захотела себе такой же узор. А почтенная мастерица ей, неразумной, все объяснила, так что Нина не будет больше на красивую вышивку рот разевать.
Мастерица покивала, спорить не стала. Сказала только, где ее найти можно, если вышивка понадобится. На том и распрощались.
Все еще перебирая в голове, как же ей теперь узнать про тунику, Нина направилась в пекарню к своей подруге Гликерии. Нет ничего лучше аромата свежего хлеба, когда из печи достают его добрые руки, прикрывают чистой, обсыпанной мукой тряпицей, проверяя попутно, похрустывает ли корочка. А какие сладкие лукумадесы печет Гликерия… Нина заходить порой боится, соблазн ведь велик, не удержишься и съешь, да не один и не два.
Нина старается в еде быть умеренной, знает – кто следит, чем брюхо набивает, тому ни аптекари, ни отвары не нужны. Тело само частенько себя лечит, если ему не мешать. Но в пекарне разум у Нины становится таким неспешным и рассеянным, что недолго и в грех чревоугодия впасть.
Войдя, Нина привычно направилась в глубь небольшого помещения с каменным прилавком и скамьями вдоль стен. В корзинах, прикрытая холстом, ждала покупателей выпечка. Аромат свежеиспеченного хлеба заставил сглотнуть слюну.
Никто не встречал у порога, видать, отпустила помощников Гликерия по поводу воскресенья. А Феодор, должно быть, из церкви еще не вернулся. Он ходил на заутреню в церковь Святых Апостолов, что неподалеку от пекарни, с батюшкой часто беседы вел неспешные, благостные.
Пока глаза привыкали к сумраку уютной пекарни, Нина прошла к невысокому столику, где обычно и встречала покупателей пышная красивая хозяйка. Там никого не было.
– Гликерия, – позвала Нина. Заволновалась, не случилось ли чего.
Гликерия появилась из-за занавески и, вздохнув, тяжело опустилась на стул.
– Что случилось? – нахмурившись, спросила Нина. – Ты что-то сама не своя.
– Ох, – махнула рукой Гликерия, – и ко мне сикофант приходил…
Нина молча вопросительно смотрела на подругу. Та метнулась к корзинам с хлебом и сладостями, начала поправлять холстину, что прикрывала товар.
Нина подошла, взяла за руку:
– Да рассказывай же! К тебе-то зачем?
Гликерия зашептала, оглядываясь:
– Раб из дворца сбежал, ищут его. Все таверны обошли, до меня добрались.
– Чушь какая-то. Во-первых, откуда у раба деньги по тавернам ходить. А во-вторых, ты чего так разволновалась-то? Ну, сбежал раб, первый раз, что ли?
– Он, говорят, помощником был у дворцового повара, кто сладости печет. Думают, будет искать, где бы подработать. Искусный вроде очень.
– А ты-то при чем?!
Гликерия вздохнула.
Нина рассердилась:
– Ой, не томи. Знаешь, что ли, где он?
Подруга молча прошла вглубь, поманила Нину за собой. Из пекарни вышли через заднюю дверь, пересекли двор с печами. В дальнем углу стоял сарай, где хранились припасы. Гликерия вошла в него, Нина – за ней.
В сарае, не видя еще ничего после яркого солнца, Нина услышала шорох и повернулась к стене, заставленной мешками. Поджав ноги и обхватив их руками, на полу сидел мальчик лет тринадцати. Спутанные влажные белокурые волосы прикрывали плечи. На шее поблескивал витой медный ошейник. Огромные глаза придавали его виду какой-то неземной облик. Руки были покрыты синяками и царапинам.
От жалости Нина охнула.
Но тут же всплеснула руками и, повернувшись к Гликерии, зашипела:
– Ты что это надумала?! Ты забыла, что за укрывательство рабов полагается?!
– Он на моего Григория похож. Прямо одно лицо. – Слезы покатились по щекам Гликерии.
Хотя младший брат утонул много лет назад, горевала она по нему до сих пор.
– И правда похож… – пробормотала Нина с сочувствием. – Я там корзинку у порога бросила, дай-ка, – сказала она Гликерии.
Та быстро подала корзинку, шепотом затараторила:
– Он толковый такой – в пустой мешок из-под муки залез, другими прикрылся. Над ним во дворце издевались, верно. Что-то там не так. Спрашивала, почему да как убежал – не говорит. Ну, не могу я его отдать этим злодеям, ты посмотри на него!
Гликерия, горячась, повысила голос. И вдруг спохватилась, кинулась обратно в пекарню.
Нина, слушая подругу, рылась в корзинке, где уже лежали купленные товары. Отыскала сверток с разными аптекарскими средствами, без которых из дома не выходила. Достала заживляющее снадобье и намазала ребенку ссадины и синяки. Тот морщился, шипел – мазь припекала. Аптекарша велела мальчику раздеться и показать спину. Тот помотал головой, опустил глаза:
– Спасибо, больше не болит.
Проводив взглядом Гликерию, мальчик вжался в стену, посмотрел на Нину и прошептал:
– Госпожа, не отдавайте меня им.
Нина вздохнула:
– Как звать-то?
– Галактио́н.
– Ишь ты! Галактион! – усмехнулась Нина. – Ну и имя для раба! Откуда ты?
– Привезли из болгарских земель, мальцом еще. Родителей убили, братьев тоже. Я уже и не помню ничего. Давно было. Сначала стал у торговца сладостями рабом, он хороший человек был, добрый. Потом его имущество в казну забрали, а самого из города выгнали. Не знаю за что. Меня во дворце на кухню отправили, сказали, раз умею мед от патоки отличить, буду помогать повару.
– А сбежал почему? Столько лет не пытался, а сейчас вдруг сбежал?
Галактион молча отвернулся.
Нина подождала ответа, потом поднялась с колен, размяла затекшие ноги. Вошла Гликерия.
– Хорошо, что покупателей сегодня мало, закрыла пока пекарню. Ну, что думаешь?
Нина покачала головой, тихо произнесла:
– Ничего хорошего. Выгнать нельзя, у себя оставить нельзя. Надо хоть ошейник снять.
– Вот и я про что. Кузнеца бы позвать. А как? Ведь выдаст.
– Феодора спроси. Он с кузнецом договорится, ему не откажут, не выдадут. Мне в аптеку пора возвращаться. Я тебе пришлю порошок красильный. Разведи в воде до кашицы, намажь ему волосы, только хорошо промажь, чтобы ровно прокрасились. Оставь на час, потом смой просто холодной водой. Переодеть его надо. Он красивый, прямо как девочка. Есть лишняя туника и покрывало? Перешить немного придется.
– Будешь Галатеей, – повернулась она к мальчику.
Он опять замотал головой.
– Не хочешь? – прошипела сердито Нина. – Мы, женщины, из-за тебя можем в подземелья попасть, а ты в девочку переодеться не хочешь?! Раз гордый такой – иди ищи других помогальщиков.
Гликерия бросилась к Галактиону, обняла.
– Не ругай его, – зашептала торопливо. – Он все сделает, как мы скажем, правда? – Гликерия заставила мальчика посмотреть ей в глаза.
Он кивнул медленно и, прижавшись к ней, тихо заплакал.
Нина только вздохнула.
– Пойду я. Краску сейчас пришлю. Вот тебе мазь, завтра надо смазать опять ссадины. – Она еще порылась в корзинке, достала крохотный флакон. – Выпей сама и ему накапай. Да смотри – не больше двух капель на чашку воды, а то заснете. Хотя ему лучше бы поспать. – Нина повернулась к выходу, потом вернулась. – Гликерия, а сикофант-то ничего про меня не спрашивал? И про отравление?
– Нет, я ж сама думала, он с этим и пришел, а оказалась другая беда. Может, ему теперь и не до тебя будет, отстанет он от твоей аптеки. То ж подмастерье кузнеца, а тут раб из императорского дворца. Вот как бы он и от нас отстал…
– Посмотрим. Бог даст, больше никаких несчастий не случится да все само по себе затихнет. Галактиона тебе, может, к сестре отправить? Когда шум поуляжется.
Гликерия пообещалась подумать.
Нина хотела было рассказать про ночное происшествие, да не стала. У подруги и без того забот теперь полно. Успеют еще наговориться.
Дома Нина сняла нарядное покрывало, подтянула волосы платком потуже и пошла увязывать травы да раскладывать покупки.
Достала измельченные листья индигофо́ры и лавсóнии, что привозили караваны с Востока. В нужных пропорциях смешала в глиняном горшочке, обвязала холстиной и жгутом. Подмастерье своего отправила с горшочком в пекарню. Сказала, что притирание для Гликерии, да для достоверности розовым маслом чуть мазнула, чтобы запахи перебить. А из пекарни велела домой бежать, в аптеку не возвращаться.
Подмастерьем у нее подрабатывал Фока, сын горшечника. Отец проклинал его за неуклюжесть, сколько тот товара перебил – не счесть. Как-то Нина пришла с заказом, в аптеке горшки хорошие всегда нужны, а мастер малолетнего сына колотит за очередной разбитый кувшин. У того уже и кровь носом пошла.
В семейные дела чужим влезать не следует, но Нина разозленного родителя уговорила, чтобы разрешил пареньку ей в аптеке помогать изредка. Заказы разнести, прибрать что, травы увязать. Глаза-то у мальца больно смышленые, справится.
Он, конечно, и у Нины умудрился пару сосудов расколотить. Но у аптекарши оплеухой отделаться можно, да и то не со злобы, а для поучения. Зато запахи он различал, как зверь лесной. Бывало, она сделает отвар, а Фока, прежде чем хозяйка скажет, куда нести, спросит:
– Это для крикливой Зиновии опять? В этот раз без чабреца?
А в отваре пять разных трав. Вот прямо как колдун какой-то, Нина аж крестилась в недоумении.
Звякнули медные пластинки, привязанные к занавеске на входе. Это подмастерье – уже и дома побывал – горшочки доставил, что Нина его отцу заказала недавно. Донес, ни один не стукнул.
Нина похвалила его, рассчиталась. Полюбовалась узором на крохотных сосудах для будущих мазей и притираний. Видать, Анна, жена горшечника, нашла время для росписи. Может, и заказ от нее есть?
Заглянув внутрь горшочка с райской птицей, Нина нашла свернутый кусочек ткани, измазанный краской. Развернула. Два неровных круга, один перечеркнутый простой линией, другой крест-накрест. Значит, опять мазь от почесухи и порошок для усмирения любовного пыла. Снова, видать, Анну покрыло красными пятнами по всему телу, и от мужа она прячется. Неудивительно, раз давеча караван привез апельсины из Трапезунда. Она небось опять съела, сколько в себя уместила, вот теперь и чешется. Как дите несмышленое, никак удержаться не может.
Нина покачала головой и пошла готовить заказ. Закончив, распрямила затекшие плечи, завернула снадобья, чтобы завтра с утра отослать.
А нынче Нина ждала важного гостя. Закрыв аптеку на закате, аптекарша прошла через внутренний двор и сняла с калитки наброшенную цепь.
Шторм сегодня разыгрался серьезный. Море низко гудело, бросая волну за волной на берег. Ветер метался по тесным проулкам, разбегаясь на широких улицах, взметая осевшую пыль, теребя плащи редких прохожих.
Нина порадовалась, что успела навесы сложить во дворе заранее. Ожидая, села растирать в ступице лаванду, что взяла утром у франкского купца. Задорого, да без лаванды никак – во многие снадобья Нина ее добавляла. И аромат у нее приятный, и красноту снимает, и душу успокаивает.
Прислушиваясь к шуму ветра, Нина вспоминала, как много лет назад Анастас впервые дал ей в руки ступицу для трав.
Завораживала Нину аптека: свет от лампады бросал тени, руки Анастаса летали над столом сноровисто, к полкам, опять к столу. Добавить, растереть, прошептать молитву, смешать, поднести к свету, взбалтывая. Жаром тянуло от крохотной печки, Нина зачарованно смотрела на волшебство в искрящемся венецианском сосуде. Такой к ней в снах и приходит порой Анастас: высокий, худой, со взъерошенным чернявым чубом, смотрящий сквозь цветное стекло.
На тихий стук калитки Нина подняла голову. Увидев знакомый крупный силуэт в двери, она встала и поклонилась гостю. Тот кивнул, прошел к лавке с подушками и, устроившись поудобнее, завел разговор о недавних событиях на форуме.
Беседа текла ровно, слушая рассуждения гостя про переодевшегося женщиной вора, которого поймали да в назидание с задранной на голову юбкой прогнали по всей Мезе, Нина смеялась, просила рассказать, что еще случилось.
Гость, отпив поднесенного вина, перешел к главному. Шепотом велась беседа. Аптекарша охала, качала головой, вздыхала. Попросила гостя подождать, вышла в пристройку, где хранила запасы.
Пока она отсутствовала, тот подошел к полкам, разглядывал надписи на привязанных к сосудам и горшкам тряпицам.
– Возьми, почтенный, – Нина протянула ему невысокий глиняный кувшин, – четверти секстария в день должно быть достаточно.
Посетитель спрятал сосуд в широкий кошель на поясе, выудив сперва оттуда монеты.
Нина покачала головой. Тот вздохнул, снял с пальца серебряное кольцо:
– Бери, не спорь со мной.
Нина собралась с духом:
– Просить тебя хочу о милости, господин.
– Какая милость, Нина? Мы как родственники – говори прямо, что тебе душу гложет.
И рассказала она ему все про отравленного мальчика, про сикофанта, что аптеку грозился закрыть, да про шелковую тунику с вышивкой. А заодно и про ночной визит вора.
– Скажи мне, господин, как быть? Отравителя найти надо, не только в аптеке дело, что-то мне подсказывает – еще одна беда будет. Он же смотрел, как дите умирает. Какое сердце это выдержит?
Долго сидел гость, глядя на огонек свечи.
Нина вина предложила, отмахнулся. Наконец произнес:
– Я должен подумать, Нина. Непросто тут все. Я за тобой пришлю на днях – василисса хотела сама с тобой насчет притираний и снадобий поговорить. Придешь во дворец, отвечай, только если спрашивают, смотри по сторонам да молчи про мальчика пока что. А после я опять зайду ввечеру.
Нина лишь кивнула, не доверяя голосу. Сердце забилось высоко, у самого горла. Во дворец! Императрицу увидит да говорить с ней будет? Господи, сохрани, страшно-то как.
Закрыв за гостем калитку, Нина опустила занавеси на окошках, вынесла ужин Павлосу да тунику льняную, от Анастаса оставшуюся. Охранник ее уже устроился под навесом, на принесенной соломе, таращился в ночное небо.
Нина вернулась в дом, заперла дверь, погасила свечи и долго молилась перед сном, вспоминая, как впервые повстречалась с сегодняшним важным посетителем.
* * *
В тот памятный вечер Нина занималась подсчетами запасов трав и масел, когда падающие сквозь легкую занавеску закатные лучи загородила чья-то крупная фигура.
Посетитель постоял на пороге, не решаясь позвать хозяев, даже сделал шаг назад. Нина сама вышла к двери. Отодвинув занавеску, она окинула взглядом человека, закутанного в плащ. Аптекарша слегка поклонилась и пригласила посетителя в дом.
Он вошел и скинул с головы наброшенный край одеяния, Нина едва не охнула, узнавая. Она и подумать не могла, что этот человек удостоит когда-либо своим вниманием ее скромную аптеку.
Опомнившись, предложила гостю сесть на скамью с подушками, кинулась к столу, налила в расписную глиняную чашу ароматного освежающего питья, настоянного на кислых яблоках и фенхеле, подала гостю. Мысленно посетовала, что не достала драгоценный кубок – подарок ювелира, чью дочь Анастас вылечил от припадков.
Гость молчал, лишь кивком поблагодарил за подношение. Глаза его пытливо разглядывали скромную обстановку аптеки, открытые сундуки с травами, тонкие невысокие кувшины, выставленные вдоль стены.
Наконец он остановил взор на хозяйке аптеки и высоким, характерным для евнухов голосом обратился к ней:
– Тебя зовут Нина Кориари. Ты меня знаешь?
Аптекарша, уже успокоившись, произнесла:
– Да, великий…
Гость поднял руку, как будто предостерегая от произнесения его имени и титула вслух.
– Расскажи мне про свою приемную мать, – сказал он. – Расскажи про Дору.
Закрыв сундук, Нина опустилась на него, сама разглядывая гостя. Он был младше ее, лицо безбородое, бледная кожа чуть желтизной отливает, под глазами тени залегли. От него веяло дорогим розовым маслом и немного амброй.
Разговор закончился в ночи. Аптекарша устала, глаза ее припухли от слез. Гость изредка задавал вопросы, не меняя выражения лица, лишь задерживал дыхание, когда Нина говорила про походы Доры к дворцовым воротам. Рассказ плавно перетек на Анастаса, на аптеку.
Наконец, сдержанно поблагодарив хозяйку, гость поднялся, аккуратно поправил складки шелковой туники под богатым поясом. Закутался плотнее в простой темный плащ, набросив край его на голову, чтобы скрыть лицо, и вышел.
Нина опустилась на ту же скамью, где сидел гость. Усталость накрыла ее, еле хватало сил запереть сундуки да двери.
От потрясения женщина никак не могла собраться с мыслями. Не смела она и думать, что в ее аптеку когда-либо войдет великий паракимóмен[29] Василий Ноф, советник императора, человек, который, по слухам, и управлял империей.
Вспомнился Нине разговор, что вели Анастас и Калокир, а она случайно услышала. Кало-кир тогда сказал, что сын Доры во дворце занимает высокое положение, император к нему благоволит, хотя он и бастард.
Весь Константинополь знал, что Василий рожден от императора Романа I дворцовой рабыней. И что отец оскопил его в младенчестве, чтобы не претендовал бастард на трон. А что стало с той рабыней, никто не ведал. Кто-то говорил, что сослали ее в дальние окраины, кто-то – что она наложила на себя руки и бродит призраком по садам и галереям дворца.
Неужели Дора… Нина перекрестилась.
А через пару дней прислали за притираниями. Сначала служанка пришла, да в такой в одежде, что не каждому горожанину по карману, снадобий разных на пробу попросила. И оплату щедрую оставила. А еще через неделю за товаром прислали. А потом заказы потянулись один за другим, да так, что Нина начала подумывать об ученице – уже едва справлялась.
А теперь, гляди-ка, и во дворец позвали. Вот и не спится Нине, все про приглашение думает. Дворцовым церемониям она не обучена, вдруг что-то скажет невпопад или поклонится неправильно. Да и нарядов у нее нет, чтобы к императрице ходить. Вот ведь теперь забота еще. Надо бы новую столу купить, а то и далматику. Да и тунику шелковую бы. А где столько денег взять?
Нина долго ворочалась, не могла уснуть. В конце концов рассердилась на себя. Раз зовут, значит, ее умение притирания готовить понадобилось, а не одежа нарядная. Этого добра у них во дворце и без нее навалом. С такой мыслью наконец уснула.
И приснился Нине сон, как стоит она на берегу моря босая. А позади нее деревья диковинные с ароматными цветами, птицы поют сладкоголосые. И вдруг чувствует Нина, что ноги ее в песок затягивает. Она переступает назад, чтобы высвободиться, да вода поднимается, и опять ступни в песок погружаются. А волна все сильнее, назойливее, вот уже и край столы намочила.
Нина все пятится, вода подступает, птицы кричат воронами. И лицо Анастаса из волны на нее смотрит. И голос хрипло произносит: «Спаси его, не допусти беды».
С криком проснулась Нина. Сердце колотится; ноги поджала, колени руками обхватила, от ужаса застонала.
Что сей сон значит? Кого спасать надо? Зачем ты покинул меня, Анастас? Уж второй год пошел, как одна. Тяжко.
Масло ароматное
Поутру Нина решила наведаться в гавань, где убитого парнишку нашли. Сикофант, конечно, всех расспросил, да с аптекаршей делиться не станет. А бывает – что сикофанту не расскажешь, то соседу или знакомому выболтаешь. Поговорит Нина со стражниками, с лодочниками, может, что и выяснит.
Пришла она к воротам, что вели в гавань Феодосия из города. Глянула на высокую стену, залитую утренним солнцем. Толщина стены этой, говорят, более пятнадцати пусов[30]. А высотой и вовсе сорок пусов. Башни охранные восьмиугольные вдоль всей стены. Хорошо город защищен от врагов. Да вот от своих душегубов нечем защититься, детей никак не уберечь.
Ворота были открыты, люди деловито спешили кто куда. Многие – в иноземных платьях. Отовсюду слышалась разноязыкая речь. Крикливые разносчики воды и лепешек перекрывали общий шум. Продажные девицы с непокрытой головой и в тонких туниках завлекали клиентов уже с утра, а завидев стражников, хоронились в толпе да за тюками сложенными.
Два молодых стратиота беседовали в стороне от ворот.
Нина к ним и подошла.
– Здравия вам, почтенные воины. Куда направляетесь? На дозор или уже отдыхать?
– Сменили нас только что. А тебе, уважаемая, какая печаль? – Один из них окинул женщину взглядом. Нечасто почтенные с виду горожанки так запросто к мужчинам подходят.
– Да я ищу того стратиота, что ко мне в аптеку приходил несколько дней назад, когда отрока отравленного нашли. Не знаете, где он? Поговорить я с ним хотела, порасспрашивать, что видел да слышал в ту ночь. Я Нина, аптекарша.
Воины переглянулись. А она тем временем откинула плат с корзинки, где лежал хлеб, сыр, инжир, предложила собеседникам. Те отказываться не стали, угостились да поблагодарили. А Нина опять завела речь про давешнее убийство. Солдаты в ту ночь ни ворота, ни стену не охраняли, лишь подтвердили, что шторм был, никто ничего не слышал.
– А ворота ведь на ночь запирают, как же душегуб туда пробрался да потом обратно в город вошел?
– Так это ж порт. Тут укромных мест, где спрятаться, не сосчитать. И под лодками перевернутыми, и под мостками. Вышел с мальцом, как и все, никто на них и внимания не обратил. Народ все время туда-сюда шныряет – и торговцы, и мореходы, и нищие, да и ворье всякое.
– Ну а утром? – допытывалась Нина.
– А утром не сразу убитого заприметили. Ворота к тому времени уже открыты были, и народ ходил. Мы только иноземцев проверяем, а если он ромей[31], так опять же никто внимания не обратит. А мальца лодочник обнаружил да к воротам прибежал доложить. Говорят, напуган был сильно, аж трясся.
– Что за лодочник, как звать-то его?
– Звать его Стефан, но он вроде отплыл на рассвете. – Воин бросил косой взгляд на стоящую неподалеку фигуру, закутанную в плащ, понизил голос: – А ты, уважаемая, за какой надобностью любопытствуешь?
– Спрашиваю, значит, есть надобность. На базаре вон болтать начали, что аптекари детей травят. На честную аптекаршу такой поклеп.
Вот и подумала, может, узнаю что да и отобьюсь от пустых наветов.
– Не женское это дело, про отравления вызнавать, – сказал один из воинов. – Иди лучше в свою аптеку да не шастай по улицам, сплетни собирая. А не то опять беда будет. Говорят, кто раз убил, да не попался, будет убивать снова.
Нина поежилась. И правда, если не остановить этого изверга, он еще кого-нибудь погубит.
Распрощавшись со стратиотами, Нина вышла все же за ворота, засмотрелась на стоящие в гавани корабли в розовой дымке, на солнечные блики на гребешках волн. Вздохнув, направилась вдоль стены к тому месту, где нашли мальчика. Кладка здесь была старая, неровная, посеревшая от штормов и соленого ветра. Обломки камней тут и там валялись на песке.
Нина оглядела берег и порт. Да, в таком месте не сразу и заметят. Да и спрятаться есть где – вон обломки грудой навалены, лодки привязаны да перевернуты на камнях.
Нина медленно брела вдоль стены, оглядывая берег да смотря под ноги, чтобы об камень какой не споткнуться. Вдруг рядом просвистел огромный булыжник и впечатался в песок чуть левее от Нины.
Она отскочила, подняла голову, собралась было ругаться, но увидела фигуру в темном плаще. Когда человек на стене поднял руки над головой, Нину осенило, что не случайно камень упал. Все вокруг стало вдруг медленным, как будто время споткнулось и еле-еле ползет.
Нина видела, как человек поднимает руки все выше, как большой валун на секунду застывает на фоне безоблачного неба.
Через мгновение Нина уже бежала по берегу, отдаляясь от стены и вскрикивая, когда ноги вязли во влажном песке. Добежав до мостков к воротам, она, позабыв о том, как положено ходить почтенной горожанке, пронеслась мимо охраны. Остановилась под чьим-то портиком, когда была уже далеко от ворот.
Сердце колотилось, Нина задыхалась, пыталась молиться, но мысли скачками метались. Успокоившись немного, она огляделась, одежду поправила, покрывало, что сжимала в кулаке, пока бежала, накинула на голову трясущимися руками. Корзинку она потеряла.
Ноги подгибались, пока Нина брела к аптеке обратно. Заперла изнутри засов, упала на кровать и не то уснула, не то провалилась в беспамятство.
Очнувшись, спохватилась, что дела не сделаны, заказы не приготовлены. Руки все еще тряслись.
Выпив пару глотков успокоительного отвара, Нина села за работу, наказав себе пока не думать о происшедшем.
Приближались русалии, покупателей прибавилось. Нина доставала запасы, готовила снадобья для снов легких, для душевного успокоения, масла для рук ароматные – многие горожане шли к ней, чтобы подарков купить. Для Гликерии и Феодора припасла и масла, и лучшего травяного настоя, с тмином и чабрецом, с мятой лимонной, с дорогим китайским корнем.
Русалии – праздник не христианский, древний, но в большом городе любому развлечению рады. Значит, опять будут хулиганить на улицах, рядиться в чужие одежды да пугать прохожих. Нина, как почтенная замужняя женщина, в непозволенных церковью праздниках не участвовала. Так ведь после разгульных ночей многие клиенты пришлют за утренним похмельным настоем, чтобы голову полечить да нутро успокоить. Так что аптекарша достала травы и принялась за работу.
Вот за приготовлением настоя и застала ее очередная покупательница. Зиновия, жена искусного ювелира, пришла пожаловаться на горькую свою долю. Долго просидела она на скамье с удобными подушками, рассказывая. И все-то в ее хозяйстве идет прекрасно, и слуги, и рабы – все послушные да старательные.
Нина слушала молча, кивала с сочувствием. Про старательных верно, то-то всех в округе недержание прошибает, когда Зиновия на слуг или рабов криком кричит. И откуда берется только такая труба иерихонская в этой пигалице. На три улицы окрест слыхать. Тут любой послушным станет, коли не оглохнет, конечно.
А Зиновия все тараторила. И туники-то у нее есть шелковые, и далматики расшитые, и от украшений уже и лоб, и запястья ломит. А нет счастья в жизни ее, потому как муж к любви не способен, дитя только одно у них было, так и то схоронили, едва окрестив. И уж в паломничество она ходила, молила Богородицу и даже к старому храму в скале подношения отнесла. Ну ничего не помогает, на снадобье только вся и надежа.
Нина, слушая, подливала гостье разведенного вина, подогретого с корицей и мускатным орехом. Таких клиенток еще поискать, столько притираний покупает, да все самые дорогие.
Когда Зиновия утихомирилась да вытерла слезы, Нина начала расспрашивать про мужа. И рассказала Зиновия, что с приезжими купцами муж ее недавно рассорился – рассердился, что они им самим придуманные узоры да украшения повторяют, а потом продают за свои, да еще и в низкую цену.
Пожаловалась она и на бывшего доместика восточных схол[32], который давеча приехал к императору на поклон. Он заказал оклад драгоценный для двух ларцов, резными панелями украшенных. В дар василевсу, сказывает, преподнести хотел. Да не понравилось ему, как заказ выполнен. Говорит, слишком мало камней да блеска. А там не в блеске дело, а в плетении искусном да в эмалях цветных. Муж Зиновии начал объяснять было да спорить. Так почтенный Куркуас осерчал, мастера выгнал и платить отказался. И оттого позор и разорение.
– Это не тот ли доместик Куркуас, который у Цецилии Кастальянис в доме остановился?
– Тот самый. Доместик-то он бывший, сейчас там доместиком сам Варда Фока. Что-то у великого Куркуаса с императором, говорят, не заладилось, вот и назначили Фоку. А сейчас Куркуас вернулся, видать, о милости какой просить будет. От Кастальянисов он уже в свой дом переехал. А на ужины все к ним ходит, уж не знаю, что там у них с Цецилией. – Она поджала губы, скрывая ухмылку. Сплетничала Зиновия со вкусом, раскраснелась даже. – А с дворцом великого Куркуаса, говорят, тоже скандал вышел. Василевс повелел денег пожаловать, чтобы дворец починили после землетрясения-то. Но то ли не получил он те деньги, то ли мало выделили – врать не буду, не знаю. Вот потому, верно, и ярится, и на нас осерчал за ларцы. А муж еще сказал, что когда второй раз пришел про оплату поговорить, прежде чем к эпарху идти, так услыхал, как Куркуас с другим патрикием разговаривал, и разговоры те были опасные…
– Чем же опасные?
– А того мне не доложил. Только напуган был сильно, даже отказался эпарху жаловаться. Сказал, мало ли как оно еще все повернется…
Зиновия перекрестилась, а аптекарша, не желая совать нос в дела, что ее не касаются, перевела разговор на снадобья. Беде она посочувствовала, объяснила, что прежде, чем давать порошок для пробуждения любовного пыла, надо бы мужа сперва успокоительным отваром отпоить. Да не торопиться, а то при многих печалях и заботах такое сложное средство, как тот порошок, только сердце надорвет, а по назначению не сработает.
И еще Нина советов дала парочку.
Долго они шептались, Зиновия то хихикала, рот рукой прикрывая, то отнекивалась. Но не зря Нина с хозяйками лупанариев дружна. Те ей кое-какие секреты рассказали, что вроде и не положено почтенной женщине знать, а все ж польза от них бывает немалая.
Отвар успокоительный Нина налила в кувшин невысокий, запечатала да клиентке отдала. Договорились они о цене на порошок и о том, сколько раз за ним приходить надо. Потому как снадобье ценное, но в большой дозе сильно опасное.
Зиновия по привычке поторговаться вздумала, трубу настроила уже, но Нина ее быстро успокоила, сказав, что задешево она ей другой отвар продаст, чтобы ее-то, Зиновии, любовный огонь охладить – так оно и хлопот всем меньше будет. А средство, что она для мужа просит, дорогое да действенное, но Нина своих клиентов не неволит. Есть у любого человека два пути: либо лечить и молиться, либо только молиться. На том и сговорились.
Зиновия коснулась было занавески, закрывающей вход, как та отлетела в сторону, и аптекарь Гидисмани, мужчина крупный, видный, вплыл степенно в небольшую комнатку.
Не удостоив Нину и кивком, гость обратил взгляд на Зиновию, и на холеном румяном лице его расплылась медовая улыбка.
– Почтенная Зиновия, как же я рад вас видеть. Каким несчастливым ветром принесло красавицу и уважаемую горожанку в эту халупу? Нечего тут делать, поверьте. Позволите проводить вас в мою аптеку? За чем бы вы сюда ни пожаловали, у меня товар найдется лучший, достойный такой прекрасной госпожи.
Зиновия поначалу растерялась. На «красавицу» улыбнулась горделиво, покрывало чуть сдвинула на затылок. Однако к концу речи нахмурилась высокомерно и с ехидцей затараторила:
– Вы, уважаемый Гидисмани, отчего не стучитесь, когда в приличный дом входите? Напугали меня. Я тут отвар для хороших сновидений заказываю, а вот вы, видать, спите плохо, коли вежливое обхождение забыли. Так вот у Нины спросите, она продаст, да недорого.
Голос ее набирал силу, глаза заблестели.
– А то что же такое? Порядочной женщине и не появиться нигде без того, чтобы ей не указывали, куда ходить да что делать?! Да если я не буду знать, куда пойти, я у мужа спрошу или у отца Анисима, а вовсе не у почтенного аптекаря Гидисмани! Что делается, люди добрые, двум почтенным горожанкам и поговорить нельзя – кто-нибудь непременно вмешается, поучать начнет. Ну никакого покоя в этом городе нет!
Труба иерихонская на секунду замолкла. Гидисмани за время отповеди сжался, улыбка его сладкая поблекла, сползла как будто наполовину, не решаясь еще покинуть сию круглую физиономию.
Видя, что Зиновия набирает воздуха вновь, Нина кинулась к ней.
– Ну что ты, любезная, так разволновалась. – И зашептала на ухо: – От крика-то кожа портится да от волнения тоже.
Красавица рот захлопнула, к Нине повернулась, а та уговоры продолжила:
– Ты не сомневайся, я тебе снадобье завтра пришлю. Хорошие сны будут, ты же знаешь, я для тебя все самое лучшее приготовлю.
Подхватив нежно, однако настойчиво под руку, повела гостью к выходу. Распрощалась душевно, но безоговорочно. Зиновия сдержанно кивнула аптекарше, а усаживаясь в носилки, хихикнула.
Нина тоже улыбнулась, закрыла дверь и повернулась к Гидисмани. Тот плечи расправил, живот выпятил.
– Зачем пожаловал, уважаемый? – спросила Нина, не приглашая, однако, присесть.
– Ты, Нина, гостей встречать не умеешь. Как только дела ведешь с таким сварливым нравом?
– Так ты и не гость – я тебя к себе не звала. А ежели опять пришел угрожать мне гильдией и аптекой моей вознамерился распоряжаться, так можем прямо сейчас распрощаться. Мне о твоих мечтах болтать недосуг, клиентов много!
– Склочная ты женщина, Нина. Я к тебе с уважением поговорить пришел, а ты в крик.
– Ты уже поговорил с Зиновией, думаешь, мне такие речи по нраву?
– Да помолчи же наконец! Дай сказать, зачем пришел.
Нина в раздражении плюхнулась на скамью. Гидисмани покачал головой с осуждением, осторожно опустил зад на сундук с подушками. Вздохнув, высокомерно произнес:
– Ты, говорят, с сикофантом разговаривала. Про мальчика отравленного. Расскажи-ка мне, что выяснила да в чем тебя обвиняют.
– Меня не обвиняют ни в чем, а рассказывать я тебе ничего не буду. Ядами не торгую, законы не нарушаю. А к тебе сикофант и сам придет, вот с ним и потолкуешь, кому ты яд продал.
– Что ты несешь? – Посетитель даже привстал в гневе. – Я не продавал яда никому!
Нина только вздохнула. Ссориться она не любила, но как тут справиться, когда каждый норовит обидеть женщину, за которую заступиться некому.
– Перестань, Лука, – вымолвила устало.
Тот поморщился: имя свое он не жаловал, неблагозвучным ему казалось, все называли его по фамилии.
Помолчав, сказал уже спокойно:
– Ты же пойми, не тебя одну обвинять будут. Ко мне сикофант-то тоже приходил, про яды спрашивал да про клиентов, кто что покупает. Вон по базару слух пошел, что аптекари людей травят. Даже мне это в делах мешает. А с тобой никто церемонии разводить не станет. Так что расскажи лучше мне, бабий ум короток, я тебе помогу.
Нина опять встала:
– Нечего мне тебе рассказывать. Мальчик с синюшным лицом, руки и ноги судорогой сведены, на губах пена, так ты, верно, и без меня это знаешь. Кузнец ничего дельного не сказал про него, мать его в горе и слезах. Хочешь доброе дело сделать – дай ей денег, ей еще двоих кормить. И ступай уже.
– Думаешь, цикута? – шепотом спросил Гидисмани.
– Похоже на то, – осторожно ответила Нина, садясь обратно, – яд-то известный. И пена у мальчика на губах была.
– Я цикуту не держу и не продаю. У тебя покупали?
– Да откуда ж?! Цикуты у нас отродясь не было. Законы чту. Да и не использует ее здесь никто для врачевания. Ядами открыто не торгуют, но без иных трав и корений и не вылечить порой. – Аптекарша говорила уверенно, но слова выбирала осторожно. – Ты ж понимаешь, где капля на ноги поставить может, там чаша верную смерть принесет.
– Знаю, знаю. Так ты, Нина, если что выведаешь новое, ко мне приди да расскажи. А то оглянуться не успеем, как претор нас обоих в тюрьму бросит.
– Ты, почтенный, жене указывай, что делать-то. А ко мне сам заходи. Весточку могу послать, если что-то важное разузнаю, а самой мне недосуг с докладами бегать, работы много. – Она снова поднялась со скамьи, выпроваживая гостя.
– Непокладистая ты, Нина. Не к лицу женщине такой строптивой быть. Я ж тебе помочь хочу.
– Спасибо за заботу, Лука. Ступай уже.
Аптекарь степенно встал, подобрал полы богатого плаща и вышел.
Нина же, как завороженная, проводила взглядом край его желтой туники, показавшейся из-под плаща, – с вышитыми птицами по подолу.
Мазь для лечения ожогов
Не зная, что и думать, ослабевшими руками собрала Нина разложенные травы со стола, заперла сундуки.
Гидисмани – отравитель? Не может быть. Он, конечно, хвастун, и человечишко недобрый, и на Нинину аптеку глаз положил, но губить душу живую он не станет. Однако же желтая туника с птицами вышитыми…
К Никону, может, пойти? А с чем? Велико дело – у Гидисмани туника шелковая. Опять скажет, бабьи разговоры Нина ведет. Но куда идти-то? Василию тоже надо бы поведать, да когда он еще заглянет.
До заката время есть, решила все же поговорить с сикофантом. Но к важным людям без подношения ходить не слишком мудро, поэтому в корзинку легли недавно купленный кувшин вина, запечатанный воском поверх деревянной пробки, да горшочек с медом.
Нина накинула простой черный мафорий, закрыла аптеку на засов и направилась к эпарху, там у стражников спросит, где сикофанта Никона найти.
Аптекарша споро шла по разогретым за день камням, выбирая тень, любуясь изредка на украшенные портики богатых домов. Сторонилась зазывал и открытых лавок, торговых рядов. Не время сейчас на товары отвлекаться. Опасаясь встретить знакомых, низко опускала голову. Приветствовать придется, разговоры вести, а времени мало. Плохо так в суете жить, да только с того несчастного утра нет у Нины никакого покоя.
Нищих и воришек на главной улице встречалось немало. То тут, то там слышался тихий гнусавый зов, просящий подаяния. Дневная жара спадала, улица заполнялась людьми, из таверн доносился шум голосов.
Нина покачала головой. На обратном пути, может, стоит носилки нанять либо провожатого. Мало ли какой пьяный встретится.
Дом эпарха Константинополя стоял на Мезе, близко и к форуму, и к дворцу. Выглядел скромно, без лишних украшений, белые резные колонны да выложенный мрамором портик – вот и вся красота, но сразу было понятно, что богач живет. Перед тяжелой чугунной дверью стояли стражники. Богато одетые люди в дом входили, выходили с озабоченным видом.
Нина решительно подошла к страже:
– Почтенные, где мне найти сикофанта одного?
Те с подозрением на нее уставились. Говорит с достоинством, а одета скромно. Но, раз сикофанта просит, отчего же не ответить.
– Тебе, уважаемая, которого? Их тут много. Который с кражами разбирается, который с убийствами, который с увечьями?
– Мне Никон Хакениос нужен.
– Этого ищи ближе к форуму Вола, там его дом. Прямо перед форумом с Мезы повернешь направо, а дальше спроси. Его там все знают. – Стражник почему-то усмехнулся.
Второй охранник, постарше, с сединой в черных усах и бороде, неодобрительно посмотрел на говорившего. А Нине сказал:
– Если хочешь подождать его здесь, то к вечеру он к претору пойдет. Это третий дом отсюда по правой стороне.
Нина поблагодарила и отправилась к форуму Вола. Когда еще Никон к претору придет, а у нее тоже дел немало. А так, ежели самого не застанет, жене оставит и подношение, и просьбу заглянуть.
Свернув с главной улицы, Нина попала на улочку поуже да попроще. Нарядных домов тут не было, деревянные навесы над входом узкие, без украшений, без мрамора. Зато цвели здесь и пышные акации, и даже несколько розовых кустов. Хорошая улица, опрятная. Напротив первого же дома на земле сидел мальчик. Он ковырял ножом толстую щепку, прилаживая палочку с грязным лоскутом.
Нина спросила, где живет почтенный Никон. Мальчик с любопытством глянул на нее, потом показал на скромный дом, рядом с которым рос пышный куст жимолости. Нина поправила холстину, закрывающую корзинку, перехватила у горла мафорий. Потом, вздохнув, решительно подошла к двери и постучала.
Ответа не было. Она прислушалась. В доме слышны были детские голоса, потом кто-то прикрикнул, все опять затихло.
Нина снова постучала и позвала:
– Доброго дня вам! Почтенный Никон здесь ли живет?
Из дома послышался шум, Нина отступила на шаг – и вовремя. Дверь распахнулась, оттуда выскочила женщина, схватила Нину грубо за плечо и оттолкнула. Та вскрикнула от неожиданности, уронив корзинку, в которой глухо брякнуло. А женщина, уперев кулаки в бока, начала грозно наступать на Нину, выкрикивая резким сильным голосом:
– Да вы только поглядите на это бесстыдство! Она уже к мужу моему домой заявилась, тварь беспутная.
Нина оторопела сперва, но затем разозлилась:
– Что это ты на меня глотку вострячишь?! Я к твоему мужу по делу пришла, а ты порядочную горожанку обвинять невесть в чем вздумала?!
– Это по какому же делу?! Порядочные горожанки по чужим мужьям не шляются, своих посылают с делами разбираться. А ты?! Явилась, стыда нет!
Соседи начали выглядывать из домов, но не спешили Нине на помощь, одни выходили под портики, иные оставались в проемах дверей.
«Видать, они к таким представлениям привычные», – подумала Нина, глянув на них беспомощно. Вот уж не мыслила она, придя по тайному делу, на сцене мимом оказаться.
Подобрав корзинку, Нина попыталась урезонить распоясавшуюся бабу. Сказала ей тихо, надеясь, что соседи не услышат:
– Да прекрати шуметь-то, доложить мне надо ему, да по тайному делу-то, а не на всю улицу. Я же…
Договорить она не успела. Женщина опять с силой толкнула Нину, та едва удержалась на ногах, нелепо взмахнув руками. Корзинка подлетела, опустившись скандалистке на плечо, горшочек меда выпал на мостовую и треснул. Драгоценное содержимое влажно блеснуло в лучах солнца. А жена Никона с ужасом смотрела на свою тунику, залитую красным.
– Уби-и-ила-а-а! – завыла она, делая неверный шаг вперед.
Нина и сама напугалась, как увидела кровь на одежде женщины. Потом почуяла пряный запах и расхохоталась. Грех, конечно, но удержаться не могла. Хохотала она до слез, опускаясь на пыльную улицу.
– Это вино, – с трудом сквозь смех крикнула Нина. – Ты вино разбила, что я тебе несла. И мед…
Она продолжала хохотать, хотя слезы уже катились по ее лицу. В довершение жена сикофанта еще и нечаянно наступила босой ногой в мед, разлившийся золотом в пыли. Женщина переминалась растерянно, то нюхала руки, то начинала стряхивать багряные капли с подола. Лицо ее было бледным и изможденным.
Нина с трудом остановила истерику, вонзила ногти себе в руку. Успокоившись, поднялась с улицы. Подойдя на безопасное расстояние к скандалистке, она негромко сказала:
– Мальчика отравили, я должна с твоим мужем поговорить да доложить, что видела. Скажи ему, что Нина-аптекарша приходила. Пусть сам решает.
И, досадливо махнув рукой, пошла обратно в сторону Мезы, по дороге отряхивая одежду да заправляя под мафорий выбившиеся волосы.
Дома Нина сняла столу, вынесла во двор, чтобы выбить пыль хорошенько. Павлос, услышав, постучал в забор, выглянул поверху.
– Я сегодня опять буду охранять тебя, почтенная Нина, – пробасил.
– Приходи, я тебе ужин вынесу. Как туника, впору пришлась?
– Да, впору. Длинновата немного. Спасибо тебе. – Парень улыбнулся.
– Ну хорошо, носи да береги. А порванную принеси мне, я зашью.
Павлос кивнул благодарно.
А Нина пошла в дом. Дела сами собой не переделаются, заказы есть, травы надо бы перебрать, опять же ужин приготовить.
Нина разожгла печку, бросила овощи вариться, добавила соли да душицы. Достала завернутый в промасленную холстину хлеб. За хлопотами не заметила, как солнце село и на город наползла синяя тьма, несущая прохладу.
Нина вынесла ужин для Павлоса – он ожидал, опять звезды разглядывая. Пожелав ему добрых снов, ушла в дом, накинула засов на дверь. Ослабила узел на платке, готовясь ко сну. Вспомнила, что не заперла аптеку, взялась уже за ручку, когда в дверь постучали.
Нина выглянула: на пороге стоял сикофант Никон.
Нина, покачав головой, сделала шаг назад, приглашая гостя войти. Вот что соседи скажут, ежели кто увидит, как к ней в ночи мужчина приходит? Хотя аптекарша, она же как лекарь, мало ли какая помощь понадобится людям. Боль, она и в ночи приходит. Однако все равно женщина перед пересудами беззащитна.
Никон присел на скамью. В слабом свете свечи Нина разглядывала его. Что-то поменялось в сикофанте. Нет той заносчивости и презрительности, как раньше. Как будто смущен и озабочен.
Нина налила ему вина, села напротив, ждала, пока к ней обратится.
Никон неспешно пил, изредка посматривая на хозяйку. Поставив чашу на стол, тяжело вздохнул:
– Ты, Нина, не держи зла на мою дуру. Мне соседи рассказали, что она опять скандал учинила.
– Да уж, не ожидала я такой встречи. Это чем же ты, почтенный, так свою жену обидел?
– Ей втемяшилось, что я к одной вдове хожу вечерами. И теперь, как видит какую женщину, так сразу в крик. – Никон смотрел в сторону.
– Ага, втемяшилось… А ты, почтенный, ни к кому и не ходишь, конечно.
– Ты, аптекарша, опять не в свое дело лезешь… – Никон раздраженно стукнул по столу кулаком и сморщился от боли.
– Что у тебя с рукой? – Нина встала, взяла крепко Никона за запястье, повернув ладонью к свече. Кисть его была небрежно замотана тряпицей.
Сикофант втянул воздух через стиснутые зубы. Нина аккуратно размотала ткань, обнажив обожженную вспухшую полосу кожи, покрытую кое-где волдырями. Пальцы тоже были в ожогах.
Позабыв про все происшествия, Нина потянулась к полке за крепким вином, что использовала для промывания ран. Никон дернул было рукой, но Нина заговорила с ним тихо, размеренно, ласково, не отрывая глаз от ладони. Она шептала какие-то слова, смазывала ожог крепким вином, потом мазью с пчелиным воском, зверобоем и медом. Мужчина сидел, не шелохнувшись, уставившись на ее локон, что черной блестящей змеей выскользнул из-под платка. Лишь морщился изредка от боли да задерживал дыхание.
Когда Нина наконец отпустила его руку, он все так же сидел, молча глядя на нее. Нина смутилась, отсела подальше. Привычным жестом заправила волосы под платок, затянула потуже. Взяв медную лопаточку, положила немного мази в глиняный сосуд, обвязала холстиной, подвинула к Никону.
– Надо будет теплой водой промывать да смазывать поутру и вечером.
Сикофант молчал, все так же не отводя от нее взгляда.
Нина, преодолевая смущение, с участием спросила:
– Как же ты так руку повредил, почтенный Никон?
Тот буркнул, опустив глаза:
– За кочергу схватился.
– Это жена тебя так встретила? – Нина ахнула.
Тот усмехнулся.
– Нет, это в таверне подрались двое. Один спьяну кочергу схватил. Ну, я подвернулся, хотел остановить… Остановил, вишь. – Никон поморщился. – Хотя жена моя тоже горазда…
Он махнул здоровой рукой, не желая продолжать.
– Вот ты скажи, уважаемый Никон, это что же, так и живете с женой, что к вашему дому не подойти никому? А ну как помощь твоя понадобится? Ты же видишь, как она мучается, плохо ей. Знать, сильно тебя она любит, раз на каждую женщину кидается.
– Да не неси чушь, – оборвал Никон. – С чего ей меня любить-то? Не Аполлон, чай, да и не больно богат. С убитых, знаешь ли, мзды не возьмешь.
– А с чего бы и нет? Ты вон мужчина видный, осанистый да молодой еще. Опять же – раз тебя вдова какая привечает, значит, ты и ей приглянулся. Зачем на себя наговариваешь? Неужто ты думаешь, твоя жена умом просто так двинулась?
Никон покраснел, отвел глаза:
– Ты, Нина, не знаешь сама, что несешь. Вдова та на меня с горя только и кинулась, когда я убийцу ее мужа искал. Да и не было ничего, одни пересуды да сплетни. А жена у меня как дурой была, так дурой и помрет.
– Не дура она, а блаженная. Плохо ей, мучается, я же видела. Я тебе трав с собой дам, они помогут ей с душевной болью справиться. Но этого мало. Ей бы…
Никон опять махнул рукой, останавливая Нину.
– Сам разберусь. Не надо ничего.
Вскинул голову, словно опомнившись, спросил:
– Зачем приходила-то?
– Я тебе, почтенный, расскажу. Только ты сразу-то не кидайся человека в подземелье тащить… я и ошибиться могла. Позволь мне сначала у тебя спросить. Ты почтенного Гидисмани про яды расспрашивал? Что он тебе рассказал? Про яды да про тот день, когда мальчика отравили.
Никон нахмурился, но ответил:
– Расспрашивал. Да толку-то? Отравы, сказал он, не продавал, рассказал он мне про то, какой яд это был, вероятно. Он сам, в отличие от тебя, по заказчикам не ходит да и в лавке редко сидит. У него же слуг и подмастерьев пять человек. Я всех и допросил уже. Все сказали, что приходили в последнюю седмицу только знакомые покупатели, никого нового. Никаких ядов не спрашивали. А в ночь, когда мальчишку нашли, Гидисмани был на пиру у димарха[33], тот свадьбу сына праздновал, там полгорода было. И Гидисмани на виду был, под утро разошлись только. Так что, если ты хотела на почтенного аптекаря напраслину возвести, не вышло у тебя, Нина.
Аптекарша возмутилась:
– Не хотела я возвести напраслину. Тут дело такое – он вчера приходил ко мне, а на нем туника. Желтая, шелковая, с птицами по подолу вышитыми. Но, видать, ошиблась я. Извини, зря побеспокоила тебя. И жену твою, – с ехидцей добавила она.
– Злой у тебя язык, Нина-аптекарша. И как ты не боишься так со мной разговаривать? – задумчиво спросил Никон, глядя ей в глаза.
Она, смутившись, опустила голову:
– Устала я бояться уже. Защитить некому, сама как могу пробиваюсь. Иной раз чувствую, что не след мне себе воли в речах давать. Да только если молчать и соглашаться, так и аптеки бы у меня не было. Ты прости, почтенный Никон, если чем обидела.
– Отчего же замуж опять не вышла? Неужто никто не позарился на тебя да на аптеку? – продолжал пытать Никон.
– Да кто ж на меня позарится? – рассмеялась Нина. – Тоща, да дерзка, да умом Бог не обидел. Да и не хочу я замуж. Лучше Анастаса моего никого не будет…
Никон все разглядывал ее, как будто готовясь что-то произнести. Наконец вздохнул, поднялся.
– Спасибо, что рассказала про тунику. Да только не велено мне искать отравителя. Нищий подмастерье – невелика птица, – горько усмехнулся сикофант. – Вот у димарха со второго холма[34] лучшего скакуна порезали, так мне приказали найти, кто. И на другие дела не отвлекаться. Но ты, если что новое узнаешь, пришли мне весть. Чем смогу, подсоблю. Сама не приходи больше…
Никон поднялся и, коротко кивнув аптекарше, торопливо вышел.
Нина заперла дверь, погасила свечу. Видать, так и не найдут они отравителя. Это что же за несправедливость такая, что мальцов губить безнаказанно можно?! Как теперь быть? Завтра к Феодору надо бы сходить, посоветоваться. Как же найти этого изувера-отравителя?
Пройдя в комнату, где стояли кровать да сундуки с одеждой, Нина без сил упала на тюфяки и забылась сном.
Притирание для губ
Наутро Нина поднялась рано – собиралась пойти за травами. Дни стоят сухие, жаркие. Надо поторопиться, не то отцветут весенние травы, а каждому растению – свое время, чтобы срезать да высушить.
Нина широкую корзинку собрала – выложила холстиной, ножик тонкий взяла да медную пластинку, чтобы растения выкапывать. Поставила широкий горшок, в который обычно корни складывала, чтобы отделить от цветов и стеблей.
В дом постучали. Нина наскоро замотала кудри платком, осторожно приоткрыла дверь. На пороге стоял молодой воин, короткий плащ его был сколот на плече круглой фибулой с изображением орла, что носить могла только дворцовая стража.
Он неодобрительно окинул взглядом Нину, задержался на небрежно завязанном платке. Неприязненно произнес:
– Нина Кориари, аптекарша?
Она кивнула, во рту сразу пересохло.
– Великий паракимомен послал меня за тобой, чтобы проводить во дворец. Тебя ожидают к полудню.
Сделав паузу, он презрительно добавил:
– Тебе следует переодеться, почтенная Нина.
Это презрение мигом ее отрезвило и придало смелости.
– Что мне следует, я без твоих подсказок разберусь! До полудня время есть – ты у порога подождешь али как?
Тот пожал плечами.
– Приду позже. – Он развернулся и зашагал по освещенной солнцем улице скорой размашистой походкой.
Нина закрыла дверь, кинулась собираться. Притирания у нее были припасены, воском запечатаны да хранились в прохладном подполе. Что-то в горшочках, расписанных Анной, что-то в низких венецианских сосудах. Одно, самое ценное, припасено было исключительно для дворца: в нежную мазь на основе трех масел – миндального, оливкового и виноградного – были добавлены вытяжка матрикарии, порошок золотого корня и золотая пыль. Спасибо Зиновии и мужу ее, что отдавали Нине по сходной цене смыв с ювелирных инструментов и полировочных кож. Она тот смыв выпаривала, а мелкие золотые крупинки растирала в пыль и добавляла в самые дорогие притирания. Кожа от того сияла.
Уложив в новую корзинку горшочки, Нина обернула их чистой льняной тканью, чтобы не разбить случайно. Прикрыла сверху шелковым платком.
Фоку, что за поручениями явился, отправила домой, наказала прийти вечером.
Эх, жаль, в баню не успеть. Любила Нина городские бани. И намыться можно неспешно, от души, и новости разные узнать, и обсудить то, что в дому не всегда упомянуть можно. Но второпях в баню ходить тоже не дело.
Нина нагрела воды, достала кусочек душистого мыла, купленного, когда еще Анастас жив был. Это мыло было дорогое, такое каждая рачительная хозяйка берегла да только по праздникам использовала. Ополоснувшись, вытерлась холстяным отрезом, замотала влажные волосы. Набросила чистую тунику, вытерла насухо каменный пол. Выволокла мыльную лоханку во двор, слила аккуратно воду в сток, специально для таких дел сработанный. Села поближе к печке, чтобы волосы просушить да расчесать. Пока драла кудри, опять пару зубцов у деревянного гребешка сломала.
Перед сундуком с одеждой задумалась. Была у нее одна шелковая стола, оставшаяся еще с венчания. Нарядная, с широкой вышивкой по подолу и вороту. Нина выбрала ее да новую, ни разу не надеванную тунику из тонкого льна. Мафорий достала шелковый, темно-зеленый, с тонкой вязью серебряной по краю. Сокки обула добротные, закрывающие всю стопу, со слегка загнутым носом и с вышивкой.
Уложила волосы в высокую прическу, тщательно собрав все локоны и завязав их узким платком. На шею надела лунницу, привезенную Анастасом, пару серебряных колец на пальцы – свое и то, что давеча Василий подарил.
Пока собиралась, успела проголодаться. Наскоро перекусила хлебом и оливками. Вернувшемуся за ней охраннику кивнула, аптеку заперла да неспешно пошла по жаркой пыльной улице в сторону Мезы. Воин, ни слова не проронив, держался позади.
До дворца недалеко. Можно пройти под портиками, где солнце не припекает. Впереди показалась конная статуя императора Юстиниана, что возносится над площадью Августеона между дворцом и собором Святой Софии. Так высока колонна, на которой стоит огромная статуя, что императора и разглядеть невозможно – солнце слепит.
Оглядывая все вместе – великий собор, площадь, окруженную стройной мраморной колоннадой, ворота дворца, столб, украшенный каменной резьбой до самого верха, – Нина не в первый раз восхитилась красой города да умением мастеров.
На площади аптекарша обернулась к провожатому, не зная, к каким воротам направляться. Он провел ее мимо Халки[35] дальше к проездной башне, доложил дворцовой страже. Их пропустили.
За стеной дворца Нина старалась вести себя скромно, по сторонам не глазеть. Но как тут удержаться, когда такая красота вокруг? И колонны белого и красного мрамора, и дворцы один краше другого. И мозаика не только на стенах, но и на полу под портиками. Розовые кусты, покрытые едва распустившимися бутонами, издавали нежный аромат. Кипарисы отделяли дорожки и, видать, закрывали хозяйственные постройки. Во дворе пахло розовой водой, кожей от лат охранников, разогретым камнем. Пыли тут не было вовсе, как будто намывали двор с мыльным корнем.
Вышел молодой евнух, отмахнулся от охранника, жестом позвал Нину за собой. Прежде чем провести в сады гинекея, потребовал показать, что принесла. Аптекарша откинула плат, которым прикрыла товар.
Тот внимательно все осмотрел, кивнул. Втянул носом аромат, исходящий от корзинки.
Нина глянула на него. Одет скромно, без украшений. Лицо не греческое, скуластое, но, как и у большинства безбородых, с пухлыми щеками. Глаза черные, застывшие, только в глубине будто пламя мелькнуло и пропало.
– Откуда берешь травы свои? – спросил евнух, внимательно ее разглядывая в ответ.
Нина пожала плечами:
– Это смотря какие. Одни сама собираю, другие на базаре покупаю, что-то мне с караванами привозят. А что-то муж покойный собирал еще – если правильно хранить, травы и не портятся. А тебе это зачем, уважаемый?
В глазах у него полыхнул гнев, ответил злобно:
– Дерзка больно – вопросы мне задавать не по твоему чину. Радуйся, что за тебя великий паракимомен поручился, а по-хорошему надо бы сначала в палату сторожнюю тебя да подержать там денек, выспрашивая.
Он повернулся и пошел по коридору, не оглядываясь.
Нина, проклиная свою дерзость, семенила за ним. Идти с достоинством не получалось. Полы были изукрашены мраморной мозаикой, аж ступать боязно, да блестели, как морская гладь, – того и гляди поскользнешься.
Проведя Нину по каменным ажурным переходам с колоннами и нишами, в которых стояли то изящные вазы, то мраморные статуи, служитель вывел Нину к входу в сады. Здесь велел стоять, а сам бесшумно испарился.
Ждать пришлось долго. Нина успела рассмотреть и кусочек сада, утопающего в цветах, и мозаику на полу и под потолком. В глубине сада виднелась шелковая крыша шатра. Оттуда доносились звуки арфы, приглушенный смех.
– Здравствуй, Нина.
Она вздрогнула и обернулась на голос великого паракимомена, поклонилась почтительно.
– Я тебя провожу к императрице. Она сегодня скучает, приказала привести тебя, чтобы ты ей рассказала, как свои снадобья готовишь. Василисса к церемониалам относится не слишком трепетно, так что не бойся. Но обращаться первой к ней нельзя – жди, пока она тебя спросит. Или ее патрикии. Зо́ста патрикия[36] по правую руку от императрицы – самая главная. Это почтенная Капитолина. Та еще язва. За церемониалом следит больше, чем сам препозит[37]. Ее замуж никак не выдадут, умна слишком, всех женихов распугала. Не бойся – шума от нее иногда много, но душа добрая. Остальные патрикии смотрят на императрицу – как она себя с тобой вести будет, так и они.
Нина опять лишь поклонилась, от волнения боясь вымолвить слово.
Великий паракимомен поправил расшитые жемчугом поручи на рукавах шелковой туники, провел белой холеной рукой в перстнях по богатой далматике и, качнув Нине головой, чтобы следовала за ним, вошел в сад.
Императрице уже доложили о приходе аптекарши. Как только Василий подошел к шатру, где на резном широком кресле, утопая в шелковых подушках, полулежала императрица, как прекрасные девушки из свиты зашептались, поглядывая на приотставшую Нину.
Великий паракимомен поклонился. Императрица указала Василию на кресло рядом, произнесла глубоким, чуть ленивым голосом:
– Садись, брат и паракимомен. Я вижу, ты, как и обещал, привел мастерицу, чьи притирания мне полюбились. Пусть подойдет ближе, хочу на нее посмотреть.
Нина, повинуясь жесту Василия, сделала несколько шагов и оказалась под навесом шелкового шатра.
Поклонилась низко, выпрямилась. Стояла молча, опустив глаза, позволяя императрице и ее патрикиям разглядеть себя. Позади кресла стояли два молодых евнуха с опахалами из огромных перьев. Искусно выкованные курильницы в углах шатра источали аромат амбры и камфоры.
Императрица обратилась к Нине:
– Как тебя зовут?
– Я Нина Кориари, великая василисса.
– Почему ты не падаешь на колени перед своей императрицей? – гневно обратилась к ней Капитолина.
– Прости меня, почтенная зоста, я не бывала во дворце и не знаю правил. Вижу, что ты не на коленях стоишь, а сидишь на мраморе. Вот и подумала, что раз красавица Капитолина сидит, значит, мне постоять следует из почтения к великой императрице и уважение к ее зосте патрикии.
Капитолина в гневе повернулась к Василию, открыла уже рот, но раздался тихий смех императрицы.
– Капитолина, не гневайся на почтенную женщину. Я специально попросила Василия не обучать ее этикету, хотела посмотреть, как простой народ общается. И, смотри-ка, тебя красавицей назвала – видать, что-то усмотрела в тебе.
Капитолина красавицей не была. Нос крупный, сросшиеся брови, хотя овал лица был хорош. Глаза большие, яркие, с опущенными внешними уголками. Черные волосы назад зачесаны. Над лбом тонкая диадема, с которой жемчужные ниточки спускаются по сторонам лица.
Выслушав василиссу Елену, Капитолина склонила голову, тихо фыркнула, отвернувшись, отчего тонкие нити жемчуга качнулись.
А Елена продолжала разглядывать свою гостью. Нина и сама понимала, что больно уже ее наряд скромен, да сама она худовата. На базаре говорили, что василевсам нравится думать, что народ богато живет. По стати да по фигуре в большом городе о достатке судят. Аптекарше василиссу свою и порадовать нечем, кроме товара своего.
Однако знает Нина, что богатство да титул от горя и болезней не могут защитить.
Она на мгновение подняла глаза, глянув на императрицу с сочувствием. Чай, не только притирания во дворец продавала.
Елене этот взгляд, видать, не понравился. Она нахмурилась.
– Принесла ли ты свои товары, мастерица?
Дамы, внимательно следившие за своей повелительницей, немедленно подхватили то же выражение лица и настроение. Кто-то нахмурился, кто-то отвернулся от Нины. Одна Капитолина, как будто нарочно в противовес императрице, милостиво повернулась к Нине. Без улыбки, но и без былого осуждения.
Нина, справившись с волнением, быстро оглянулась в поисках какой-нибудь лавки или столика, куда можно товар поставить. Не увидев подходящего, опустилась на колени, сняла с корзинки плат и расстелила на мраморных плитах. Сноровисто достала и разложила льняные мешочки, от которых исходил горьковатый запах трав, маленькие расписные горшочки, завязанные промасленной тканью. С низкого глиняного горшка сняла тряпицу, явив взорам влажно поблескивающую черную массу. Закончив с приготовлениями, посмотрела на императрицу, ожидая позволения говорить.
Но Елена молчала, переводя взгляд с расставленных горшочков и сосудов на аптекаршу и обратно.
Нина смотрела на императрицу, пытаясь понять, за что осерчала она. Может, не там товар разложила? Или церемонии какие не соблюла?
Несчастная аптекарша уже собралась молитву возносить. Она растерянно глянула на Василия. Что делать-то? С чего вдруг императрица осерчала?
Великий паракимомен не промолвил ни слова, лишь в задумчивости крутил на пальцах свои перстни, время от времени окидывая быстрым взглядом Елену и девиц. На секунду задержал взгляд на лице Капитолины, та наклонила голову.
– Рассказывай про товар, – раздался наконец грудной голос василиссы.
– Это сборы трав для сна. Их можно рядом с изголовьем положить или над ложем повесить. От них засыпать будешь хорошо, и сны если и будут сниться, то радостные. Я их и с лавандой делаю, и с розой, кто какой аромат больше любит. – Нина взяла один из мешочков и подняла, не очень понимая, можно ли ей подать его императрице в руки.
Капитолина тут же сделала знак одной из красавиц, что стояли вокруг, та подхватила мешочек, вдохнула аромат и, склонившись перед императрицей, подала.
Елена небрежно взглянула, со вздохом взяла в руку, унизанную перстнями и браслетами, поднесла мешочек к носу. Почти сразу отдала, задержав на мгновение взгляд на изображении листка в углу.
Повернув голову к Нине, кивнула той милостиво, чтобы продолжала. А стайка придворных дам передавали друг другу мешочек, нюхали, хихикали, пока Капитолина не обратила на них свой тяжелый взгляд.
– Это, – Нина подняла горшочек с черной массой, – глина из Асфальтового моря[38].Нам ее давно привозят, она хорошо помогает кожу очистить да разгладить. Я в нее добавляю масла, что опять же для чистоты кожи хороши, да перламутр из ракушек перетираю. А глину эту надо на лицо да руки намазывать, а потом ждать, пока молитву Богородице прочитаешь десять раз. Тогда можно смыть простой водой вначале, а после вот этим настоем. – Нина указала на маленький горшочек. – Он и всю остатнюю черноту смыть поможет, и лик оставит мягким и ароматным. Если императрица позволит, я позже на одной из красавиц покажу, что с кожей-то делается после этого средства. А тут у меня разные притирания на основе масла оливкового, да масла миндального, да с травами, что лицо отбеливают. А вот с семенами овса и лаванды масло. Оно и для рук, и для лица, и для тела очень хорошо. Кожа становится гладкая, нежная. А вот… – Нина уже не могла остановиться, начав говорить о любимом деле, но тут заметила, что Елена отвернулась и демонстративно зевнула.
Нина, как споткнувшись, замолчала.
Все смотрели на императрицу. Она, вздохнув, повелела:
– Все уйдите, одна с мастерицей говорить хочу.
Чуть замешкавшись, патрикии с перешептыванием удалились. Последними ушли Капитолина и Василий, тоже в недоумении, до последнего момента ожидая, что их василисса оставит.
Когда все спрятались от солнца в беседке поодаль, Елена обратила свой взор на Нину:
– Ты продаешь отвар Василию для успокоения?
– Да, великая василисса…
– Ты знаешь, для кого он предназначен?
Нина кивнула. Императрица спокойно и невыразительно, как будто обсуждала обыденный церемониал, произнесла:
– Я надеюсь, паракимомен сообщил тебе, что если хоть одна душа узнает…
– Не унижай меня недоверием, великая, молю тебя. – Нина подняла глаза и встретилась с глазами матери, измученной беспокойством о судьбе своего сына. – Я никогда не открываю тайн моих заказчиков, не посмею даже подумать о том, чтобы беду навести на тебя и детей твоих. Господь мне свидетель!
Нина истово перекрестилась. В ту же секунду, устыдившись своей смелости, прижала руку ко рту.
Василисса и правда смотрела на нее в изумлении, красиво изогнув левую бровь. Помолчав, она устало произнесла:
– Отчего ты такая смелая, Нина Кориари? И со мной разговариваешь, не боясь, и, Василий говорит, одна в лавке справляешься, и с эпархом договариваешься. Откуда в тебе, простой горожанке, столько дерзости?
– Прости меня, госпожа, я не умею иначе говорить-то. Это не от смелости, а от невежества моего. И вот лавка – что же остается мне делать, если муж мой теперь в царствии небесном, а меня Господь, не ведаю за какие грехи, в этом мире оставил. Вот и держу аптеку нашу, как умею. Да, многие лекари отказались у меня травы да настои брать. Непорядок, говорят, если женщина сама готовит да торгует. А кто-то и остался в заказчиках. Это уж не те, кто считает женщину чуть лучше дворовой скотины. А что до эпарха-то, так все мы люди, ежели с почетом да уважением отнестись да все подати платить исправно, отчего же не договориться. Ты вон тоже женщина, а мудрость твоя всем в городе Константина известна. Ты прости меня, великая василисса, ежели что не так я сказала.
Елена усмехнулась:
– Хорошо. Расскажи мне, что в том настое, что для него готовишь. Действует он хорошо, лучше того, что наш дворцовый лекарь приносит.
– Так травы там. Горицвет и заячья трава. Они лучше всего помогают, когда буйство человека охватывает. Главное, случайно не дать больше, чем нужно. Для отрока-то четверти секстария в день достаточно. А если перестанет помогать, так я другое подберу снадобье. У древних мудрецов в трактатах написано, что такое состояние частенько с возрастом проходит. Не мучай себя, великая, выправится твой сын.
Тишина прерывалась лишь легким шорохом шелка, который сминала пальцами императрица, да пением садовых птиц.
У Нины немилосердно ныли колени, на мраморе долго не простоишь. Но она боялась пошевелиться.
Наконец Елена произнесла:
– Мой сын скоро придет навестить меня, хочу, чтобы ты его увидела. Он красив, как его отец, и будет так же умен, когда вырастет. Но ему не хватает силы характера и терпения. Ты познакомишься с ним. А сейчас ступай и позови ко мне Василия. Сама останься с моими патрикиями – у них к тебе тоже могут быть вопросы. Им скажешь, что о притираниях для лица беседовали.
Нина молча поднялась с колен, едва не застонав. Поклонилась низко. Поправила мафорий и степенно направилась в сторону мраморной беседки, где толпились дамы.
Василий, похоже, развлекал патрикий разговорами на богословские темы. Лица девушек были унылы и полны терпения. Увидев Нину, они приободрились.
Аптекарша, поклонившись Василию, передала ему желание императрицы говорить с ним. Озабоченно нахмурившись, он пошел к шатру полной достоинства походкой.
Капитолина начала расспрашивать про притирания, но ее, невзирая на сан, вскоре перебили. Дамы, одна за другой, щебетали, узнать хотели то про морщинки, то про белила, то про отвар для блеска волос.
Нина отвечала обстоятельно, с удовольствием. Пообещала прислать еще и мешочков для хорошего сна, и мазь от морщинок, и отвар для умывания, и полоскание для волос. В конце концов Капитолина прикрикнула на расшумевшихся красавиц.
А к императрице тем временем подошел безбородый прислужник, впереди которого шагал мальчик. Стройный отрок, на вид чуть старше десяти лет, с кудрявыми каштановыми волосами, одетый в шелковую тунику желтого цвета, шагал набычившись.
Василий, поговорив с ним, а затем с императрицей, махнул Нине рукой, чтобы подошла.
Капитолина встала было тоже, но Василий отрицательно покачал головой. Та раздраженно выдохнула, села на мраморную скамью.
Нина торопливо вернулась в шатер, опять поклонилась. Распрямившись, взглянула на наследника и соправителя василевса внимательно. Красивый мальчик, но выражение лица неприветливое. Взгляд голубых глаз в обрамлении черных ресниц (и правда в отца, подумала Нина) был злым и несчастным.
– Ты кто такая? Что умеешь? – спросил Роман.
– Сын мой, это Нина-аптекарша. Она готовит отвары и притирания для меня и моих патрикий.
– Я хочу сам с ней говорить. – Роман мрачно посмотрел на мать.
Та, слегка вздохнув, наклонила голову.
– Отвечай! – резко прикрикнул Роман на Нину.
– Зовут меня Нина. Я, как и сказала твоя матушка, готовлю лечебные отвары да средства для красоты. Сама травы собираю, сушу их да смешиваю, чтобы в болезни людям помогать.
– Это что же, любые цветы и травы использовать можно?
– Не любые, упаси Господь. Есть и ядовитые, есть такие, где корень ядовит, а цветы лечат. И наоборот бывает. Поэтому, чтобы в травах разбираться да знать, что собирать и как сушить, долго учиться надо.
– Значит, ты и яды готовить умеешь? – В глазах паренька мелькнул неподдельный интерес.
Нина смутилась, глянула на императрицу.
Та повернулась к сыну:
– Роман, яды готовить запрещено законом.
Лицо наследника покраснело, дыхание участилось, он в гневе повернулся к матери, стискивая зубы. Василий немедленно встал перед ним, положив ему руки на плечи и крепко сжав.
– Наследник великого императора не опозорит свою семью недостойным царственной особы гневом.
Роман дышал тяжело, успокаиваясь. Взглянул на Василия злобно, зыркнул на Нину, что стояла ни жива ни мертва.
– Я желаю, чтобы эта женщина ответила на мой вопрос, – проговорил наследник сквозь сжатые зубы.
– Я отвечу на твой вопрос, господин, – сказала Нина тихо. – Яды я не готовлю, не беру грех-то на душу. Но иные растения и настои могут принести вред, если выпить их больше положенного. Некоторые могут и отравить. В этом саду нет ядовитых растений, но в горах да в полях всем надо быть осторожными. А если тебе интересно, есть известные книги при монастырях да соборах да в императорской библиотеке, где все про травы лечебные написано. Их читать приходится тем, кто хочет людям помогать да от болезней спасать.
Нина говорила неспешно и размеренно, звук ее голоса становился все тише, убаюкивая.
Наследник успокоился, плечи его опустились.
– А от мора тоже есть отвары? Я про Юстинианов мор читал. – Он глянул мельком на Василия.
– От мора не знаю я лечения, – развела руками Нина. – В книгах написано, чтобы мор остановить, за чистотой тела и рук следить надобно да заболевших подальше от здоровых людей селить. Травами окуривать комнаты, мыть все в перекисшем вине. А в остальном воля Божья. Может, дворцовые лекари знают, как от мора лечить, а я нет.
– Не-е, они тоже не знают, – протянул наследник задумчиво.
– На все Божья воля, Роман. Лекари да аптекари делают, что умеют, но, если Господь захочет наказать нас за грехи, ничто не спасет наши души, кроме молитвы и безгрешной жизни, – вмешался Василий.
Императрица, нервно звякнув браслетами, произнесла:
– Роман, подойди ко мне.
Она что-то тихо говорила ему, гладила по волосам, улыбалась. Он хмурился, потом тоже улыбнулся, кивнул. Зашептал ей что-то на ухо, поглядывая неприязненно на Василия.
Елена велела Нине подать ей пару мешочков с ароматными сборами для сна, вложила их в руку сына. Он понюхал, чихнул, с подозрением глянул на Нину, потом поклонился матери. Та ему улыбнулась, что-то сказала совсем тихо. Обратив взгляд на паракимомена, императрица произнесла:
– Василий, проводи наследника в его покои. Да вели принести рогаликов ему сдобных.
– Великая госпожа, твой сын злоупотребляет сладостями, то грех чревоугодия. Но я сделаю, как ты сказала, – покорно ответил Василий.
Роман и его наставник, поклонившись василиссе и не глянув на остальных, вышли из шатра и направились к сводчатым переходам.
– Что скажешь? – Елена повернулась к аптекарше.
– Красивый мальчик. Любви ему не хватает. И свободы. Мал еще, а забот уже вон сколько. Потому и норов у него необузданный. Но это пройдет, нет у него никаких признаков безумия. Опять же, единственный наследник, избалован, наверное, – задумчиво произнесла Нина.
Спохватившись и вспомнив, с кем и о ком говорит, она опять закрыла рот рукой, повернулась к василиссе, склонилась низко.
– Прости меня, прости дерзкие речи, – повинилась Нина.
Но императрица лишь устало махнула рукой.
– Думаешь, исправится норов у Романа? Ему империей управлять, отец его учит всем наукам и церемониям. И жалуется, что неусидчив наследник да не прилежен.
– Не видно мне у твоего сына никаких примет болезни душевной. Ты прости мне слова мои, а все же власть и богатство детям часто норов портят. Избалован он был почетом да вниманием, вот и ведет себя необузданно. Не знаю, чем помочь ему. Во дворце ничего не изменить, к нему так и будут как к соправителю относиться, все указания выполнять. Да только слишком много в нем жизненной силы, чтобы лишь книги читать да церемонии соблюдать. Ему бы в басилинду[39] поиграть с мальчишками да в бронзовую муху[40]. – Нина улыбнулась, вспоминая шумные ватаги пацанят на улицах города.
– Его отец с ним только в затрикиóн[41] играет, даже заказал янтарные фигурки у аргиропрáтов[42]. Роман – будущий василевс, кто же осмелится с ним в басилинду играть? – вздохнула Елена.
– Твоя правда, великая, – не стала спорить аптекарша.
– Хорошо, что ты пришла, Нина. А теперь ступай позови моих патрикий. А товар свой оставь. Капитолина распорядится, чтобы тебе заплатили. И жди новых заказов. Про то, о чем мы с тобой говорили, молчи.
Нина низко поклонилась, подхватила корзинку, пошла к мраморной беседке опять.
Капитолина пообещала прислать завтра с утра деньги. Указав Нине, по какой дорожке идти, чтобы напрямик выбраться из садов, она сказала, что любой охранник ее выведет по переходам за ворота. А сама поспешила к императрице да оставленному на растерзание патрикиям товару.
Не чуя под собой ног, бежала Нина от дворца. За то, что она услышала сегодня, можно лишиться головы. Нанятый стражник для сопровождения побрякивал оружием, спеша за ней и удивляясь, что достойная с виду госпожа так торопится.
С колотящимся сердцем Нина подошла к аптеке, отмахнулась от сидящего на ступеньках подмастерья, ушла в глубь помещения.
Как быть, что делать? Отдышавшись и выпив глоток вина, она склонилась над столом, сжимая виски пальцами.
Случайно подслушанный разговор, явно не предназначенный для чужих ушей, все еще отдавался в голове. Вспомнилось, как Дора рассказывала, что у стен дворца есть уши. Что в иных переходах, если остановиться под аркой, слышно, о чем говорят за соседней стеной.
Видимо, под такой аркой и оказалась Нина, когда услышала голоса.
Она остановилась, оглянулась, пытаясь понять, откуда звук исходит. Ни говорящего, ни слушающего Нина не видела.
«…И безмозглый. Где я тебе новый яд достану? Сам ищи, но смотри, чтобы действовал наверняка и быстро. Проверь сначала опять…»
Дальше было бормотание неразборчивое. У Нины все внутри похолодело. Она замерла, беззвучно шепча одну молитву за другой. Простояв так долго, повернулась было обратно к переходу, по которому до арки добралась.
Вышедший из-за угла евнух, тот самый, что встречал ее сегодня у ворот, удивленно уставился на Нину. Она остановилась, стиснув в руках корзинку и еле дыша.
– Прости, уважаемый, я заблудилась, – пролепетала Нина. От страха ее голос звучал чуть слышно.
Она и правда поблуждала по переходам, не встретив сразу охранника. Евнух нахмурился, сделал знак, чтобы она следовала за ним, вывел к воротам.
Трясущимися руками поправив мафорий, она вышла за дворцовую стену. Спросила дрогнувшим голосом у охранника, где можно нанять провожатого. Тот крикнул кого-то в глубине двора. Вышел вооруженный молодой детина с унылым лицом. Сговорившись о цене, Нина поспешила к аптеке.
Отдышавшись дома, аптекарша отругала себя, что так быстро дворец покинула. Видать, от страха соображение потеряла. Надо было охранника просить, чтобы проводил к Василию, да рассказать тому все. Он один и разберется.
Решительно достала Нина зачищенный кусочек пергамента, тростниковый калам[43], капнула воды в высохшие чернила. Написала Василию короткое послание, умоляя о срочной встрече сегодня. Самой идти обратно во дворец было страшно, да и сил не осталось.
Подмастерье, видя расстроенное лицо хозяйки, забился в угол. Как бы не попало опять за то, что очередной сосуд разбил давеча.
Нина, повернувшись к нему, спросила устало:
– Кто приходил?
– Да вот из пекарни Феодора прислали. – Фока настороженно указал на сверток, от которого исходил аромат свежеиспеченного хлеба. – Принесла их помощница новая. Странная какая-то.
– Чем же она тебе странная? – насторожилась Нина.
Похоже, Гликерия послала Галактиона хлеб отнести.
– Держит себя не по-девичьи, – со знанием дела проронил парнишка.
– Это как же?
– Ходит прямо, по сторонам смотрит. Голову не опускает, на меня зыркнула, как будто я ей номисму задолжал. На меня так девицы не смотрят.
– Ой, подумайте, какой знаток нашелся, девицы на него смотрят, – усмехнулась Нина. – Что в свертке-то, заглянул уже?
Парнишка мечтательно улыбнулся:
– А что проверять-то – я по запаху понял. Силигнитис там…
– Да какой силигнитис? С чего бы вдруг мне самого дорогого хлеба Гликерия прислала? Никогда его и не заказываю. Сеидалитис еще куда ни шло.
– Не-е-е, сеидалитис по-другому пахнет. Это точно силигнитис.
– Да как будто ты его едал!
Но, доверяя его носу, Нина развернула сверток. Аппетитный запах поплыл по аптеке, смешиваясь с ароматом трав. Круглый бок хлеба был украшен печатью Феодора. И правда силигнитис, на сеидалитис они используют печать поменьше и попроще.
Нина в удивлении покачала головой – с чего это Гликерия прислала ей дорогого хлеба.
Аптекарша отрезала щедрый ломоть для себя, второй – для подмастерья. Вместе с угощением протянула свернутую записку.
– Сейчас беги к дворцу, подойди к воротам под первой проездной башней. Скажи охраннику: «Нина-аптекарша, что сегодня была у василиссы, просит передать срочно послание великому паракимомену». Вот тебе мили-арисий для охранника. Вернешься, дам тебе такой же.
Парнишка вытаращил глаза. Взял записку и милиарисий, старательно замотал в пояс, чтобы не потерять по дороге. Коротко поклонился Нине и, с наслаждением впившись зубами в кусок хлеба, споро зашагал в сторону Мезы.
Обернувшись, крикнул:
– А сеидалитис все-таки вкуснее, у него корочка больше хрустит.
Нина смотрела ему вслед, молясь, чтобы Василий скорее пришел.
Почти перед закатом в аптеку заглянула Гликерия. Увидев подругу, затараторила:
– Ой, Нина, я ждала, что ты зайдешь, но не выдержала. Оставила пекарню на батюшку да помощников и сюда. Ну как дворец? Императрицу видала? А правда, что скамьи у них из золота да из мрамора? А наряды все шелковые?
– Гликерия, садись, садись. Я сама едва на ногах держусь. Спасибо тебе за хлеб, только с чего вдруг ты мне такой дорогой прислала. Не праздник, чай.
– Да как же не праздник. Как будто ты каждый день во дворец ходишь! – всплеснула руками Гликерия. – Ну, рассказывай же скорее.
Нина улыбнулась:
– Красиво во дворце, все как Дора описывала. Только устала я, Гликерия, ты прости меня. Даже говорить сил нет.
– Ну хорошо, не говори, – обиделась было Гликерия. Потом спохватилась: – Ты же, наверное, голодна. Вот и хлеб, смотрю, отрезала, а даже не надкусила. Совсем ты не ешь ничего! Кто тебя такую тощую замуж возьмет?
Нина только фыркнула. А Гликерия сунула ей в руки хлеб, начала хозяйничать. Налила любимого Нининого отвара из яблок с корицей и тмином. И для хозяйки, и для себя. Хлеб порезала крупными ломтями. Кадушку с оливками отыскала на полке в уголке. Достав деревянную полированную доску, положила на нее хлеб, соленых оливок горсть. Поставила туда же кувшинчик с золотистым оливковым маслом и плошку с солью.
Придвинула к столу скамью с подушками, расположилась поудобнее. Румяную пухлую щеку рукой подперла, уставилась на Нину.
Та, поняв, что деваться некуда, начала рассказывать:
– Колонны во дворце все мраморные, белые и красные, высокие, как в храмах. Портики и карнизы резные, красоты неописуемой. В цветах, листьях да розетках. По камню словно вышивка пущена. Двор мрамором мощенный, чистота, ни тебе пыли, ни грязи. Дорожки ровные, белым песком посыпаны, а по краям цветы да статуи. А в саду растений красивых да ароматных не счесть. Беседки мраморные стоят. А для василиссы и ее патрикий шелковый шатер поставлен. И ароматы там курятся, и музыканты на арфе играют.
– А василисса?
– А василисса красива – локоны у нее вокруг лица эдак вот искусно уложены да золотыми нитями перевиты. А на голове жемчужная диадема – я такого крупного жемчуга отродясь не видывала. Руки у нее пышные, округлые, в браслетах золотых. На пальцах кольца, в иных камни резные, в других жемчуг. – Нина задумалась, потом продолжила: – Туника на ней шелковая, синяя, поверх нее, как стола, красного шелка, да оплечье все переливается золотом.
Гликерия слушала, замерев, не отводя глаз от рассказчицы.
– Собою императрица хороша, кожа белая, гладкая еще, но морщинки у рта да между бровями. Вот ведь лучше доли не бывает – великая императрица, а счастия нет… – задумчиво сказала Нина.
Увидела удивленно округлившиеся глаза Гликерии, поняла, что сболтнула лишнего. И торопливо продолжила:
– Забот-то у нее поболе, чем у нас. Мы-то только о себе печемся да о семье. А она для всех ромеев как мать. Трудно это тоже.
– Ой уж трудно. Дай-ка я так потружусь, в шелках похожусь. Чем у печки-то стоять да муку принимать! Ты ж сама вон без мужа как осталась, так чуть на улице не оказалась.
– Утихомирься, Гликерия. Ты что это вдруг рифмами заговорила?
Раскрасневшаяся Гликерия хихикнула.
– И правда чего это я? А рифмами… Душа у меня поет, Нина. Только с тобой и могу поделиться. Я себя сейчас богаче императрицы чувствую. Потому как в сердце у меня – прямо как золото с жемчугами перекатываются да сладко позвякивают. Тут не то что рифмами говорить – петь хочется.
– Влюбилась ты, что ли?
Гликерия порозовела, кивнула и расцвела в улыбке.
Нина, глядя на нее, тоже улыбнулась:
– Человек-то хоть хороший? Что Феодор говорит? Достойный жених? – Аптекарша спрашивала, а сама уже с беспокойством поглядывала за окно.
Солнце быстро садилось, тени становились длинными, воздух наливался прохладой и соленым запахом моря. Придет ли Василий?
– Ой, Нина, ну что ты такие вопросы задаешь. Человек хороший, али, думаешь, я плохого полюбила бы? Умный да образованный. Знает много, читает и на греческом, и на латыни, и на франкском даже. Вот скажи, что такой умный да молодой во мне нашел?
– Да ты же тоже молодая. И красавица ты. Вспомни, скольким Феодор отказал, когда к тебе сватались.
– Ой, вот я и боюсь, вдруг опять откажет. Те-то и мне не по душе были, а этот в самое сердце забрался. Ни насмотреться на него не могу, ни наговориться с ним. А что занятие его не больно-то почетное, так что же? Оно ж людям на пользу. Да ты, я смотрю, меня не слушаешь! – рассердилась вдруг Гликерия.
– Прости меня, – повинилась Нина. – Я уж очень устала сегодня.
– Ты отдыхай, а завтра заходи с утра к нам. Может, и он придет, так ты на него посмотришь, поговоришь. Я при батюшке-то помалкиваю пока. Но твое слово мне тоже важно. Зайдешь?
– Зайду, но не с утра. Ты ступай, Гликерия, пока не стемнело совсем.
– И то правда. Ой, Нина, можно я «Галатею» нашу к тебе завтра отправлю? А то ему сейчас ни к чему у меня в пекарне-то мелькать. И так уже загоняю его в сарай каждый раз, как народ набирается. Он тебе тут подсобит что-нибудь. Рукастый он, шустрый да сообразительный.
– Можно, Гликерия. Завтра с утра присылай, ладно? Я, если уйду куда, калитку во двор оставлю открытой, так что, если меня вдруг не будет, пусть со двора заходит.
– Спасибо, подруга. Что-то ты сама не своя сегодня. Случилось что? Во дворце неладно было?
– Ничего не случилось, Гликерия. Все во дворце хорошо было. Просто устала я, поволновалась опять же – у императрицы все ново, непонятно. Ни как себя вести, ни как разговаривать не знала. Ничего, будет утро – будет солнышко. И за хлеб тебе с Феодором спасибо.
Подруги распрощались.
Оставшись одна, Нина то пыталась молиться, то расхаживала по аптеке. Подмастерье прибежал, сообщил, что все передал, и получил заслуженный милиарисий. Уставился на него, крепко сжал в кулаке. Неожиданно обнял сидящую на скамье Нину, прижался к ней чумазой щекой и убежал домой.
Аптекарша улыбнулась грустно. Каждому человеку любовь да ласка требуется. Иной раз словами не выразить, что на душе, а так вот обнимет кто или сама обнимешь, и без слов все ясно.
Нина опять вышла во дворик, стукнула по забору. Павлос перемахнул через него – видать, ждал, пока позовет. Она отдала парню мису с хлебом, крепким куском соленого сыра да с овощами, щедро посоленными и политыми оливковым маслом. Попросила позвать ее, если в калитку кто постучится. Ушла в дом, заперев дверь. Наказала себе купить завтра мяса какого – сама она привыкла в жару скоромного не есть, а парня, наверное, угостить надо.
Закатное солнце скользнуло по аптечным полкам, заставленным пузатыми бутылями, сосудами, глиняными горшками. Луч задержался на стеклянном масляном светильнике, подаренном в прошлом году Винезио, купцом из Генуи. На пути своем через Понт Эвксинский[44] в Константинополь пару лет назад подобрал Винезио в бушующем море Анастаса да привез его, умирающего, к Нине.
Позже тем же летом зашел он купить у горюющей еще аптекарши мазь – руку повредил в недавней поездке к сарацинам – да после этого зачастил. То травяного сбора ему для хороших сновидений, то душистого масла. И все ее притирания, что пользуются успехом у константинопольских горожанок, пробует на своей руке да нахваливает.
Поначалу Нина сердилась, что он у нее засиживается, время отнимает, соседи вон судачить начали. А потом пообвыклась, ждала его.
Винезио был немолод. В темных, аккуратно причесанных волосах проглядывала седина. Ухоженная бородка, скромное, но из богатых тканей иноземное платье – было видно, что о внешности он заботится. Хоть Нина и не любила, когда мужчина своему виду много времени уделяет, не могла не признать, что смотреть на Винезио было приятно.
Он приходил, усаживался на скамью и рассказывал про диковинные страны, куда плавал, да про дальние берега, которые увидать довелось.
Анастас, покойный муж, тоже немало странствовал, но рассказывал больше про то, как травы искал, каких лекарей встречал да знахарей. Серьезный был он, Анастас, рассудительный. К Нине ласковый и заботливый, к подмастерьям строгий.
А генуэзец все больше шутит, про людей рассказывает, про обычаи разные, праздники, украшения, развлечения. Нина порой так заслушивалась, что и про работу забывала, и горе чуть отступало. Легко с ним было, как будто знала она его давно. Частенько в разговорах с ним Нине батюшка вспоминался. Тот тоже любил про свои путешествия толковать с шутками и весельем. Вот и Винезио – как начнет рассказывать, заслушаешься.
Сейчас уехал в свою Геную, наказал ждать через год. А что ей наказывать? Она сама себе хозяйка, хотя и гильдии, и эпарху это не по нраву. По нынешним законам, конечно, разрешается женщине за мужем наследовать да дела вести, а все ж непривычно это для всех.
Нина зажгла свечи и, все еще надеясь, что великий паракимомен придет, погрузилась в воспоминания.
Анастас-аптекарь всматривался в даль, пытаясь разглядеть полоску земли. Но горизонт, покрытый дымкой, не радовал глаз. Корабль раскачивался все сильнее, ветер то стихал, то снова набирал силу. Капитан отдавал резкие команды, готовясь к шторму.
Анастас в море ходил нечасто, но достаточно, чтобы тоже понять: грядет буря. Небо как будто опустилось ниже, воздух стал плотным, ветер менял направление и силу. Аптекарь еще раз проверил, хорошо ли закреплен товар. Было бы обидно после долгого путешествия через опасный Борисфéн[45] и море потерять мед, воск и травы, которые он собирал и покупал в дороге.
Ветер нарастал, первая волна подхватила корабль и швырнула вниз, навстречу пенящемуся валу. Анастас едва успел ухватиться за скобы, чтобы удержаться на палубе. Паруса уже убрали, спешно привязывали их покрепче, на лицах людей читался страх. Кто-то молился, кто-то сквернословил, но завывание ветра и рычание пучины глушили слова, видно было только шевелящиеся губы, раззявленные рты, искаженные лица. Капитан пытался перекричать ветер, отдавая команды кормчему.
Анастас сбросил намокший тяжелый плащ и, вцепившись в скобы, попробовал перебраться ближе к мачте.
Кипевшая вода играла с тяжелым парусником, как с самодельными лодочками, что детвора пускает в мелких ручьях Золотого Рога. Поднимала на гребень, кидала вниз, нос корабля нырял, вода заливала палубу. Волны были огромные, выше корабельной мачты, темные и тяжелые, как расплавленный свинец. Очередным шквалом унесло двоих матросов, только темные фигуры мелькнули. Капитан что-то кричал, слов не разобрать, видно только открытый в крике рот. Размытые силуэты людей мелькали то тут, то там, едва различимые. Морская пучина ревела и хохотала, волны яростно хлестали по кораблю, ветер с демонической мощью рвал размотавшиеся паруса, трепал канаты, выл и стонал над крошечными фигурками людей.
Много часов прошло с того момента, как первый вал обрушился на измученный парусник. Скольких уже поглотило взбесившееся море?
Анастас молился, с ужасом признавая, что это самый сильный шторм, который он когда-либо видел. Переживет ли этот? Ведь берег, по всем расчетам, был уже близко.
Корабль кренился, нырял, скрип дерева походил на дикие вопли нереид, то ли зовущих к себе путешественников, то ли предупреждающих об опасности. Похожая на гору волна ударила в бок корабля, наклонила его к самой пучине.
Раздался громкий треск, перекрывающий вой ветра, Анастас увидел, как мачта с размотавшимся и наполовину порванным парусом переломилась и рухнула в пенную бездну. Основание мачты со скобой, за которую цеплялся Анастас, ощерилось обломками дерева. Крики людей, вой ветра, грохот волн оглушали и сводили с ума. Очередной гребень, падение корабля в ревущее море, удар и грохот. Распахнутый люк трюма заглотил поток воды.
Оторвавшаяся бортовая доска с силой врезалась в Анастаса. Руки его, сведенные судорогой, соскользнули со скобы, и, выброшенный навстречу волнам, он ударился о длинный обломок все той же доски, успев в последнее мгновение вцепиться в нее. Следующая волна отбросила его в сторону от корабля, который начал погружаться в воду.
Пучина заглотила парусник, как будто приняла жертву Посейдону, и начала успокаиваться. Анастас, теряя сознание от усталости и боли, сумел привязать себя к доске.
Волны накатывали, трепали жалкий кусок дерева с привязанным к нему обессиленным человеком, но уже спокойнее и тише становилось вокруг.
Из последних сил он приподнял голову, прошептал: «Господи…»
Очнувшись от боли, Анастас с трудом приподнял веки. Все расплывалось и качалось, кто-то напевал песню на смутно знакомом языке. Генуэзцы? Или франки? Где я? Как?
Он попытался приподняться. Очередная молния боли пронзила тело, заново погружая сознание в темноту.
Когда он открыл глаза вновь, над ним склонился человек с узким строгим лицом и проседью в ухоженной бородке. Что-то спросил.
Анастас зажмурился, сдерживая стон, силясь понять речь. В голове мысли раскачивались и бились одна о другую.
Наконец незнакомец сказал по-гречески, но с акцентом:
– Откуда ты?
С трудом разомкнув губы, Анастас просипел в ответ:
– Константинополь… Где я?
Незнакомец легко похлопал его по руке.
– Ты на моем корабле. Я Винезио, купец. Плыву в Константинополь. Скоро будешь дома. Ты спасся чудом, спасибо нашему глазастому юнге – он тебя заприметил. Мы до шторма успели войти в бухту, а вы, видать, попали в самый ад.
Анастас хотел спросить что-то, но никак не мог сосредоточиться: сознание уплывало. А Винезио покачал головой.
– Молчи. У тебя очень сильные ушибы, наш лекарь сказал, что тебе нельзя говорить и уставать.
Он поднес к губам Анастаса чашу. Тот сразу узнал легкий запах опиума. Выпил и через несколько минут погрузился в тяжелый, полный кошмаров сон.
* * *
Ожидая Анастаса из дальнего путешествия, Нина по привычке выходила вечерами на городскую стену, вглядывалась в морскую гладь. Конечно, как только корабль прибудет, Анастас пошлет ей весточку. Но ей казалось, что она как будто приближает его, стоя вот так на стене, подобно маяку. Соленый ветер развевал подол столы, забирался под мафорий, норовя выпустить на волю ее черные упругие локоны. Но Нина любила ветер. Он как будто обнимал ее, желая освободить от беспокойства. Как старший брат, о котором Нина в детстве мечтала, ветер шептал ей о силе и просторе, которых она не знала. Звал за собой, просил оставить позади заботы и хлопоты. Солнце тем временем уже коснулось горизонта, расплываясь по низким облакам огненными языками.
Постояв так до тех пор, пока небо из лилового не стало синим, а потом и черным, Нина пошла к дому.
А наутро подмастерье принес весть, что пришла венецианская галера с грузом стекла, кожи, тканей.
Нина вздохнула. Где же корабль, на котором ушел Анастас? Заправив под покрывало прядь волос, поежилась, как будто холодом обдало ее. С чего бы? День погожий, теплый, до зимней стужи еще долго. Что-то беспокоило ее, не давало сосредоточиться на приготовлении притирания для губ, что заказала богатая клиентка.
Птица резко крикнула за окном, Нина вздрогнула, выронила меру из рук. Да что ж такое?!
Рассердившись, отодвинула миску в сторону, накрыла чистой тряпицей. Решительно вышла из аптеки, заперла за собой дверь и направилась к гавани.
В залитом солнцем порту стоял шум, сновали коммеркиáрии[46], важно вышагивали купцы, спешили люди с тюками на спинах. Горланили и хохотали варяги, лилась певучая латинская речь, гортанно покрикивали арабы. Корабли покачивались, скрипя мачтами.
Нина торопливо пробиралась сквозь толпу, ища глазами знакомый корабль. Выбравшись из гомонящей людской массы, она увидела, как в гавань входит галера с потрепанными парусами – видать, путешествие было долгим и трудным. У Нины сердце застыло. Пока корабль лавировал меж других, бросал якорь, спускал маленькую лодку на воду, прошло несколько часов. Нина металась по берегу, позабыв про все. Губы шептали молитву. Не Анастаса корабль, нет. Но если был шторм, может, эти гости что-то знают. Может, просто задержался византийский корабль в гостеприимной бухте, может…
Паника душила, Нина пыталась себя успокоить. Присела на какие-то тюки, сжимая в руках покрывало, стянутое с головы. Ее кто-то обругал – что, мол, путаешься под ногами, кто-то спросил, все ли с госпожой в порядке, не надо ли проводить. Она помотала головой, поблагодарила за заботу.
Наконец со шлюпки сошли на берег двое купцов в богатой иноземной одежде, к ним кинулся коммеркиарий. Кошелек и пергамент перекочевали из рук в руки. Разговор велся на греческом.
Нина накинула покрывало, сделала шаг навстречу иноземцам и сдержанно поклонилась.
Те в удивлении остановились. Один из них раздраженно поджал губы, второй нахмурился.
– Подскажете, почтенные, не встречался ли вам торговый хелáндий[47] под названием «Иларос»?[48] – обратилась к ним Нина. – На том корабле возвращается мой муж домой.
Купцы переглянулись.
– У нас на галере есть человек, спасенный с «Илароса». Как зовут тебя? – спросил один из них.
– Я Нина. Нина Кориари, – прошептала она побледневшими губами.
Господин с бородкой сказал своему спутнику несколько слов, она не разобрала.
Как в тумане, что затягивает порой Золотой Рог, прошел следующий час. Нину привезли на лодочке на генуэзский корабль, где в темной каюте лежал Анастас в беспамятстве.
Пришел корабельный лекарь, печально покачал головой. Нина и сама почувствовала тяжелый безнадежный запах, говорящий о том, что душа прощается с бренным телом.
Доктор сказал что-то. Увидев, что женщина не поняла, он жестами показал, что корабельный священник уже причастил несчастного.
Нина опустилась на колени рядом с мужем, начала его ощупывать, осматривать, веря до последнего, что она его выходит. Из сумы на поясе торопливо достала крохотный флакон с опиумом, полынную соль, выварку кровохлебки. Осторожно сняла покрывало и в ужасе прижала руку к губам. Живот раздут, грудь покрывали темные кровоподтеки. Сердце его билось часто, но кровь едва проталкивалась по жилам.
Когда она прикоснулась к животу, Анастас вынырнул из небытия, глаза его широко раскрылись. Увидев жену, он выдохнул:
– Успел я к тебе, Нина. Не мог уйти, не попрощавшись. Прости…
Она замотала головой, прижалась к его лбу губами, еле смогла выдавить:
– Не оставляй меня…
Анастас устало прикрыл глаза.
– Прости, – прошептал опять.
Он почувствовал руку Нины на своей, преодолевая слабость, потянул к груди, положил на светлый прозрачный кристалл на кожаном шнурке через шею.
– Храни, не отдавай никому, с ним я всегда буду с тобой.
Не знала Нина, сколько она еще просидела рядом после того, как дыхание его замерло. Пришли какие-то люди. Она не понимала, куда ее ведут, куда уносят мужа, с бессмысленным криком цеплялась за его руку, сама уже впадая в беспамятство.
Очнулась Нина на носилках, которые несли два дюжих раба. Рядом семенила Гликерия. Лицо ее было бледное, озабоченное. Нина позвала ее, но звук не шел из перехваченного горла. Тогда она попыталась подняться, Гликерия ойкнула, прижала ее рукой за плечо к носилкам:
– Лежи, лежи…
– Как? – хрипло прошептала Нина.
– Да с пристани прислали за мной. Коммеркиарии-то нас обеих хорошо знают, увидели, как тебя на корабль провели, узнали, что случилось. А когда ты крик подняла, то послали ко мне за помощью. Я носилки наняла. Ты лежи, тебе отдохнуть надо…
Гликерия говорила, продолжая прижимать Нину к носилкам, покрикивала на рабов, чтобы не трясли, шумно вздыхала, краем покрывала вытирая пот со лба.
– Как же это?.. За что? – Нина шептала еле слышно, хотя ей казалось, что она кричит.
Но Гликерия услышала. По лицу ее покатились слезы. Она молча сжала руку подруги. Так и шла до самой аптеки.
Следующие несколько дней Нина помнила потом лишь отрывками: как отпевали, как хоронили, как соседи да излеченные Анастасом горожане приходили с соболезнованиями и поминальными угощениями.
Гликерия металась между пекарней и аптекой, тормошила Нину, заставляла принимать заказчиков, готовить снадобья, вести учет. Не на кого больше вдове полагаться, только на себя. А если дела-то забросить – не успеешь оглянуться, как гильдия аптеку отнимет. И куда идти тогда? К Гидисмани наниматься?
Нина вскоре поняла, что, пока она занята, меньше боль душевная, все как будто и раньше, вроде уехал Анастас, скоро вернется. И только по вечерам, когда тьма накрывала Царицу городов и последние клиенты спешили по домам, Нина не могла справиться с тоской.
Спать перестала, спасалась сонным отваром с валерианой и конопляным маслом. Днем от этого мысли становились тяжелыми, неповоротливыми. Нина исхудала, не могла есть. Гликерия едва не насильно ее заставляла проглотить немного хлеба да вина выпить. Она сама также убивалась, когда осталась без мужа, помнила, как Нина с Анастасом помогали Феодору ее выхаживать, отпаивали настоями своими.
И не через день-другой, но со временем оправилась Нина. От эпарха да от гильдии пришлось отбиваться. Стоит аптека почти на самой Мезе – лакомый кусок и для казны, и для других торговцев. Да и видано ли, чтобы женщина одна эргастерий держала? Где-то подношениями умаслила, где-то сговорилась на будущие заказы, где-то и поругаться пришлось – Нина это умела. А иной раз и через жен, что без Нининых красок и притираний обходиться не собирались. Оставила она таки аптеку за собой.
Тяжело вдове одной дела вести, но Нине приходилось всем в аптеке заправлять, пока Анастас в путь отправлялся за новыми списками и травами, привыкла уже. Да и жена аптекаря Гидисмани к ней за средствами для красоты приходила, а не к кому другому. Умеет Нина такие мази приготовить, какие даже из франкских земель не привозили. И кожа от них наливалась сиянием, и волосы блестели, а уж про средство для помощи в постельных утехах и говорить нечего. Тот секретный список привез Анастас из восточных земель, заставил Нину наизусть выучить да сжег его. Так что горожанки Нине долго горевать не дали, стали вскоре приходить за заказами, как прежде.
И уже лишь изредка по вечерам выходила она на городскую стену, подставляя лицо соленому ветру. Смотрела на отблески заходящего солнца, на ненавистные волны, свинцовой тяжестью перекатывающиеся по водной глади. Вспоминала, как стояла тут с Анастасом, когда горевала по Доре и отцу. И, как ни уговаривала себя отпустить, не получалось. Не могла она примириться никак ни с этим морем, ни с Богом.
Пастила для лечения подагры
Так и не дождавшись Василия в прошлый вечер, Нина наутро решилась было идти во дворец сама. Но солнце едва встало, богачи так рано не просыпаются. Василий еще почивает, наверное.
Со двора послышался стук калитки и разговор.
Нина выглянула. Павлос разговаривал с «Галатеей», выпятив грудь, оглаживая свои густые, взлохмаченные со сна волосы да пощипывая едва появившуюся бородку. «Галатея» поглядывала на него неприязненно, пряча усмешку.
Нина вышла, поблагодарила Павлоса, вынесла ему еще хлеба кусок да твердого соленого сыра. И распрощалась, уводя отрока переодетого в дом. Павлос с явным сожалением покинул Нинин двор, оглядываясь.
А Галактион рассмеялся:
– Вот надутый индюк.
Нина его оборвала:
– Не бери грех на душу. И так всех горожан в обман вводим. Хоть веди себя, как полагается девице.
– Долго мне еще девицей-то рядиться? Уже сил нет больше. Ходил вчера к ипподрому. Конюхи меня прогнали, сказали, что девкам тут не место. А мне они, дураки полуголые, и неинтересны. Я к коням ходил.
Нина покачала головой:
– Вот ты сам подумай, что делаешь! Не приведи Господь, тебя узнают да схватят. Нас же казнят вместе с тобой. Неужто ты так нам отплатить хочешь? К вам сикофант приходит, думаешь, просто так? А ну как есть у него подозрение какое?
– Прости, почтенная Нина. На ипподром больше не пойду. А сикофант к нам по другому делу теперь ходит, – усмехнулся Галактион.
Нина удивленно подняла бровь, но расспрашивать мальчика не стала. Сама у Гликерии узнает, что опять случилось.
Поручив Галактиону наточить ножи да подлатать покосившиеся полки, Нина задумалась. Надо бы Аглаю, мать отравленного мальчика, проведать. Как она там? Горе такое, что одной-то и не вынести.
Поразмыслив, Нина оделась поскромнее. Собрала в корзинку половину круглого каравая, кувшин отвара успокоительного да свои обычные снадобья на случай несчастий каких и вышла на улицу. Велев Галактиону запереть аптеку изнутри и никому не открывать, она направилась опять на третий холм – помнила, куда отправила носилки с несчастной матерью. Идти пришлось неблизко, но утро было раннее, солнце еще не успело раскалить воздух.
Добравшись до бедного квартала, начала спрашивать прохожих, как найти семью, чьего сына отравили. Несмотря на ранний час, народ уже спешил по своим делам – кто в богатые дома, где подрабатывали, кто на улицы с товаром за спиной.
Дойдя до лачуги, на которую указал ей плечистый разносчик воды, Нина постучала по косяку распахнутой двери. В домике слышалось хныканье ребенка, изнутри доносились сомнительные ароматы скисшей еды, гнилой соломы и прочие запахи, присущие нищему человеческому жилищу. Нине приходилось бывать в таких лачугах нечасто, однако они с Анастасом никому в помощи не отказывали.
– Хозяева, есть кто дома?
Изнутри донесся не то стон, не то вздох, послышалось шебуршение, что-то глухо упало на земляной пол. Наконец в дверях показалась та самая женщина, которую Нина утешала на дворе у кузнеца. Волосы не прибраны, падают неухоженными прядями. Огромные глаза ввалились, лицо ее с тонкими чертами уродовал синяк. Она тяжело опиралась на косяк, щуря глаза от солнца.
Нина с сочувствием охнула:
– Кто это тебя так избил, уважаемая Аглая?
Женщина, не отвечая, махнула рукой, приглашая Нину зайти в тесную каморку. Сама она, сдвинувшись вглубь от двери, тут же опустилась на перевернутую рассохшуюся бадью, стоящую у входа.
Нина сделала пару шагов, ушиблась о скамью, на которую и опустилась осторожно. Пытаясь разглядеть темную после солнца комнатку, Нина прищурилась. Постепенно обозначились контуры небольшого, грубо срубленного стола с несколькими чашами и мисками, старыми, но чистыми. Тощие тюфяки в углу на низких лавках, небольшой кривоватый сундук. На полу разбросанные травы уже сгнили, окошки были крохотными, загорожены покосившимися деревянными панелями.
Тяжелый запах нищего человеческого жилья был густым, Нина едва удержалась, чтобы не прикрыть рукой нос и рот. Поверх всей смеси ароматов Нина уловила и запах рвоты, всмотрелась внимательнее в хозяйку.
Аглая, опершись о колени и склонив голову, спросила:
– Ты по какой надобности, уважаемая? Лицо мне твое знакомо, только не могу вспомнить откуда.
– Я Нина-аптекарша. А не помнишь меня, потому что у кузнеца встретились, когда ты в горе была. В таком состоянии и немудрено, что ты меня не запомнила.
Женщина прикрыла рукой лицо:
– Вспомнила. Ты мне еще денег дала да бутыль с отваром каким-то. Благодарствую, да только все это не поможет. Зачем пришла-то?
Нина от ее грубого ответа слегка опешила.
– Проведать тебя. Хлеба принесла да отвару еще. А с чего ты со мной так неласкова? Али я тебя обидела чем?
– С чего вдруг ты такая добрая? – устало ответила Аглая. – Зачем меня проведать пришла? Мало тебе моего сына отравленного, за следующим охотишься?
– Да Господь с тобой, что ты несешь?! За кем я охочусь? Я к тебе с добром, в таком горе-то одной плохо, миром всегда помогали, коли в доме беда. Что это ты обвинять меня вздумала?
– Да вы, аптекари, и ядами торгуете, и детей травите. Убирайся из моего дома. – Хозяйка говорила эти слова таким измученным и слабым голосом, что их смысл не совпадал с тем, как слова произносились. Однако от этого ранили они не меньше.
– Одумайся, Аглая! Что ты выдумала, какие яды? Я десять лет людям помогаю, облегчение приношу, а ты меня ни за что поносишь! Я с добром пришла, побойся Бога!
Аглая уткнулась лицом в колени, зарыдала.
Ребенок, что хныкал, когда Нина стучалась в лачугу, услышав мать, зашелся слабеньким плачем. Аптекарша метнулась к тюфякам, взяла ребенка – худого мальчика лет двух – на руки. Он был слаб и горячий весь.
Нина размотала тряпку, которой малыш был закутан, огляделась. Увидев кадушку с водой у печки, смочила в ней лежащую рядом тряпицу, обтерла малыша, невзирая на усилившийся плач. Неловко, одной рукой застелила жидкий соломенный матрасик, положила на него малыша. Достала свой отвар и мерную чашу, налила немного, заставила выпить. Малыш, видать, от жажды мучился – проглотил горьковатый отвар и не поморщился. Похныкал, потом прикрыл глаза, повернулся на бок и тяжело засопел, засыпая.
Тем временем Аглая затихла, лишь сидела, согнувшись и раскачиваясь.
Нина подошла к ней, плеснула отвара в стоявшую на столе треснутую чашу, капнула туда опиумной настойки. Наклонилась к хозяйке дома:
– Ты не в тяжести, Аглая? Последние регулы когда были?
Аглая прошептала:
– Седмицу назад только.
Нина подняла ей голову, влила в рот едва не насильно содержимое чаши.
Женщина закашлялась, слезы опять покатились по лицу. Аптекарша отвела ее к скамье с тюфяком, уложила.
Аглая, успокоившись немного, сказала:
– Народ болтает, что аптекари людей травят. Прости меня. Я не в себе. И мне нечем тебе заплатить. Ты, главное, уйди, пока муж не вернулся. А то и тебя поколотит, и меня опять. Он тоже по сыну горюет, все кричит, что аптекари виноваты.
– Мало ли на базаре глупостей болтают. Баламутят реку, чтобы рыбку в мутной воде половить. Да и не это сейчас важно. У тебя малыш болен. И ты нездорова. Я к тебе так далеко не нахожусь, ты скажи, есть у тебя подруга или соседка, что помочь может? Я к ней схожу, поговорю. А завтра пришлю трав, чтобы ты сама заваривала да его отпаивала. Ему пить надо много. Я пока вот кувшин с отваром оставлю, его понемногу можно давать, в горячей воде разведи пополам, остуди и давай пить. И сама тот же отвар пей – он поможет с болью справиться. Слышишь меня, Аглая?
Аглая слабо покивала.
– Муж тебя куда бил? Мне бы тебя раздеть да осмотреть.
– Не надо. Он меня по лицу ударил вчера, когда я на него накинулась, за дочку-то… А я упала да о скамью и стукнулась головой опять же. Он ушел, я вроде ничего, поднялась, а потом все кругом пошло, да стравило меня. И вот никак не оклемаюсь. Похожу и опять с нутром прощаюсь.
Она схватила Нину слабой рукой за пальцы и заговорила с отчаянием:
– Вот как так жить можно, скажи? Сына убили, дочку в лупанарий продали, младшенький болеет. Муж меня ударил, когда я дочь с ним не отпускала, да не возвращается теперь. И как я одна-то с мальцом? Вот что дальше, как жить-то?
– Нет у меня для тебя ни совета, ни спасения. Один Бог только знает, зачем нам испытания посылаются. А я тебе так скажу, тяжело – проси помощи у соседей и друзей, но и сама выкарабкивайся. Сына не вернуть, так второго не упусти. И если муж опять буянить начнет, бери малыша да иди к монастырю Липса. Спроси мать Иоанну, скажи, что от Нины-аптекарши. У нее при монастыре есть приют для женщин, там и работу тебе найдут, и кров, и с малышом помогут. А на мужа подай жалобу эпарху. За тебя никто это не сделает, все сама. Так к кому мне сходить сейчас, чтобы за тобой да за сыном приглядели?
– Третий дом по этой же стороне, где курица нарисована на доске. Там Ираида живет, торговка яйцами. Она не откажет мне. Ой, что-то мне неможется, глаза закрываются.
– Глаза закрываются правильно. Я тебе опиума накапала. Он и боль снимает, и сон навевает. Отлежаться тебе надо.
Аглая закрыла глаза. Нина проверила малыша, у того жар начал спадать, щечки порозовели. Аптекарша сняла платок, осталась в мафории, волосы смотала в клубок, чтобы не выбивались. Платком укрыла малыша. Потом повернула Аглаю на узкой скамье на бок, подложила свернутый тюфяк под плечи.
Пока Нина искала Ираиду да договаривалась, чтобы присмотрела за подругой, пока объясняла, что пришлет ей для Аглаи и малыша снадобья, уже полудень наступил.
Нина отправилась домой, размышляя о том, что узнать успела у разговорчивой Ираиды. Та рассказала ей про мужа Аглаи, что перебивался случайными заработками да пристрастился к вину, отчего часто в семье были скандалы и крик.
Рассказала про дочку, что продал муж в лупанарий. Девочка еще мала да худощава. Но уже красива, прям как Аглая в молодости. Глаза огромные, брови стрелами. Вот отец и решил, что за красу хорошо заплатят. А девочка вроде как и сама не противилась, матушку уговаривала, что навещать будет да денег принесет, как заработает. Видать, насмотрелась на мать и решила, что все лучше, чем вот так с никчемным мужем мучиться.
А Трошка был справный малец, да хитрый очень. Сладости любил, дак только где ж родителям взять сладости? Отдали его кузнецу в подмастерье, так он, когда заказ надо было отнести какой, придумал опосля добегать до форума, а там кому что донести поможет, где еще чем подсобит. И глазами красивыми хлопает. Ну, одни монеткой платили, а иные оплеухой, это уж как повезет. Так он сладости покупал на заработанное – то орех в меду, то лукумадес. Кузнец-то отцу его платил, тоже небогато, правда.
Так, за размышлениями, Нина не заметила, как дошла до знакомой пекарни. Увидев Феодора под портиком, подошла, поклонилась. Тот, не отрываясь от очередной деревянной чаши, что покрывал резным узором, ласково сказал:
– Утомилась, Нина? Хочешь, Гликерия сюда вина вынесет?
– Спасибо, почтенный Феодор, я к ней сама загляну. Но сперва хотела с тобой посоветоваться.
Старик отложил чашу, приготовился слушать.
– Я, когда во дворце была… – И Нина шепотом рассказала Феодору про случайно подслушанный разговор в дворцовых переходах. – Ума не приложу, что делать теперь, куда бежать. Записку я Василию отправила, а он то ли послание не получил, то ли прийти не захотел. А вдруг это и правда из дворца убийца, что мальчонку отравил? Сикофанту-то я про это говорить боюсь – а ну как сама в подземелья попаду. Вот и пришла к тебе за советом.
– Да, чем ближе к курятнику, тем больше у лисы забот. Нехорошо это все. С Василием тебе поговорить надо перво-наперво. Я тебя научу, что можно сделать, но ты только про это никому не рассказывай. А то и до подземелий не всякому повезет дойти своими ногами.
Нина мелко покивала, придвинулась к Феодору поближе.
Тот понизил голос:
– Ты пойди к дворцу, к тем воротам, где императорские кухни да склады расположены. Это слева от храма, ближе к проливу. Через те ворота во дворец привозят снедь разную. Мы, бывает, тоже хлеба присылаем. Спроси Серги-уса, скажи, от Феодора пришла. И разъясни, что великий паракимомен ждет от тебя весточки, а стража, видать, передать забыла. Сергиусу это не в новинку, у великого паракимомена и за стенами дворца есть и глаза, и уши, и ноги. Он найдет способ, как передать.
Нина покачала головой, опять удивляясь тому, что Феодору даже про дворец известно да про шпионов Василия.
– Только зайди к Гликерии сперва, поешь да отдохни. Выглядишь уж больно уставшей.
– Спасибо тебе, почтенный. – Нина послушно поднялась и, поблагодарив Феодора за помощь, зашла в пекарню.
Гликерия суетилась, обслуживая покупателей. Нина ополоснула руки, присела на лавку рядом с невысоким столиком. Молодой пухлый помощник, повинуясь знаку Гликерии, принес Нине ломоть хлеба, плошку со свежими крупно нарезанными овощами, щедро политыми маслом, чашу с разведенным горячей водой вином. Нина не привыкла есть в середине дня, но от всех переживаний и хождений за сегодняшний день проголодалась.
Гликерия вскоре подсела к ней, улыбаясь.
– Да ты, подруга, как из дальнего похода. Никогда не видела, чтобы так быстро с едой расправлялась.
– Спасибо тебе, Гликерия. Что-то я и правда оголодала. Да и хлеб твой невозможно не съесть. Вкусно-то как.
– Ешь, тебе надо раздобреть хоть немного. А то замуж тебя так и не выдадим.
– Да я замуж не собираюсь. Ты лучше расскажи, говорила ли с Феодором о своем друге сердечном? – Нина перешла на шепот.
– Ой, боюсь я. Вдруг откажет.
– Да с чего ему отказывать-то?
– А скажет, что сикофант – занятие непочтенное.
– Погоди-ка, – заволновалась Нина. – Так это сикофант?
Гликерия покраснела, прикрыла руками лицо, кивнула.
– Не дело это, Гликерия! Конечно, Феодор откажет!
– Да с чего ты взяла?! Он человек хороший, образованный. Сикофантом тоже быть нелегко, знаешь ли.
– Да ведь он женат! Ты сама-то подумай! У него детишек двое!
– Врешь ты все! Нет у него ни жены, ни детей! Он сказал, что холост, что только меня и ждал… – На глазах у Гликерии показались слезы. – Ты же мне как сестра, а туда же, как услышала про сикофанта, так все грехи ему приписала.
– Гликерия, одумайся, – начала увещевать ее Нина.
– Я думала, ты мне поможешь, а ты вон как, – вдруг спокойно сказала Гликерия. – Уходи! Я с ним уеду и обвенчаюсь тайно, а тебя не позову вовсе.
– Гликерия, как ты с ним обвенчаешься, он женат!
– Врешь ты все, счастья моего не хочешь. Уходи!
Нина, устав от оскорблений, которые на нее сегодня сыпались, встала. Положила на стол монеты.
– Вот спасибо тебе, хозяюшка, и за угощение, и за слова добрые. Дай тебе Бог счастья, за женатого-то замуж выйти.
– А тебя, худую такую, вообще никто не возьмет! – вслед ей съязвила Гликерия.
– Зато ежели возьмет, так я хоть в дверях храма не застряну! – не осталась в долгу Нина.
– Ага, да только тощая-то корова еще не газель!
Нина в ярости выскочила из пекарни, заспешила по Мезе к дворцу. Слезы катились по лицу. Сперва Аглая, теперь вот Гликерия. И это самая близкая подруга, с кем она дружна с детства, и в счастье, и в горести были вместе! И что она нашла в сикофанте? Нина ни красы, ни ума особого в нем не видела. Вот уж точно, при засухе и град хорош, сердито подумала она про Гликерию.
В таком состоянии Нина до дворца добралась быстро, сама не заметила, как оказалась перед воротами, что близко к храму. Пройдя вдоль высокой стены, она нашла небольшой вход под одной из башен, обрамленный кипарисами. Обратилась к охранникам, спросила все, как Феодор велел. Ее пропустили, сказали подождать во дворе.
Нина огляделась. Хозяйственный двор был не такой чистый, как у ворот, откуда ее в гинекей проводили. Мрамора тут не видать, дома, правда, каменные, высокие, но простые. К строениям с широким входом вели протоптанные колеи, похоже, от телег, что доставляли продукты. Пахло тут рыбой, знать, недавно привозили, вон даже влажные пятна на дороге еще не подсохли. К рыбному аромату примешивался запах гнилых отбросов из больших бочек в углу. А что поделать – у всякого дворца и хозяйственный двор есть, и бочки с помоями.
К ней приблизился седой прислужник с аккуратно подстриженной бородой, в льняной тунике с закатанными рукавами.
– Здравствуй, уважаемая. Мне сказали, ты весточку принесла от Феодора.
– И ты здравствуй, почтенный Сергиус. Да, Феодор велел мне тебя найти. Могу ли я передать через тебя слово великому паракимомену?
– Отчего же не передать. Скажи свое слово.
– Передай ему, что Нина в аптеку его молит прийти сегодня. И что опасность грозит великая.
– Я тебя выслушал, уважаемая. Слово твое передам. Кланяйся от меня Феодору. – Он, повернувшись, ушел.
Нина побрела домой. Обратный путь показался ей бесконечным.
Галактион с Ниниными заданиями справился. Когда аптекарша вернулась, он сидел над восковой дощечкой и, высунув язык, старательно выводил что-то.
Нина заглянула через плечо и ахнула. На потемневшем от времени воске был нацарапан силуэт скакуна, вставшего на дыбы. Да искусно как! Грива волнами; от коня так и веет силой и свободой.
Поразилась Нина – мальчишка еще, раб с императорской кухни, а вон такие художества у него получаются.
– Надо же, каким даром тебя Господь наградил… Так ты потому к ипподрому и бегаешь? На лошадей смотреть?
Галактион ей улыбнулся горделиво, понравилось ему Нинино восхищение.
– Я лошадей люблю. Когда во дворце жил, то все тайные проходы изучил, чтобы до ипподрома добираться и обратно на кухню незамеченным возвращаться. Только так и удалось сбежать, когда…
Он замолчал, отвернувшись. Нина с жалостью погладила его по голове.
– Ты не рассказывай, если тяжело. А как захочешь, так приходи ко мне душу облегчить. К отцу Анатолию сейчас идти не след, не надо ему грех-то наш на себя брать. А я послушаю да, может, и помогу чем.
Галактион упрямо встряхнул головой. Потом протянул Нине рисунок.
– Я картинки эти просто от скуки царапаю. То на песке, то на дощечке. Я мечтаю наездником стать, чтобы в тагму[49] попасть конным воином.
– Ох, какие у тебя мечты смелые! Тут же и умение надобно, и облачение, да оружие купить требуется. Вот на ипподром тебя могли бы взять, да только с беглым рабом никто связываться не будет. Подождать придется. Я с Гликерией поговорю, может, и придумаем что-нибудь.
Вспомнив про Гликерию, Нина нахмурилась. Поговоришь с ней теперь, упрямой кобылицей.
Мальчик помолчал.
– Роман тоже лошадей любит. А его заставляют книги читать да церемониалы соблюдать. Он пообещал, когда императором станет, подарит мне целую тáгму.
– Погоди, какой Роман?! Ты с наследником говорил? Как тебя допустили к нему?
– А чего бы не говорить? Чай, тоже человек, говорить умеет. Он убежал однажды из библиотеки да пошел к кухням. А там я с подносом сладостей шел. Ну, он и попросил у меня чего сладкого. А я дал. Он же наследник. Мы побеседовали немного. А потом пришел слуга за ним, Роман хотел бежать да поднос задел, и лукумадесы рассыпались. Меня выпороли за них, а Роман потом пробрался ко мне, пожалел, что из-за него попало, принес книгу. И читал мне про путешествие какого-то моряка и про одноглазого великана. А потом мы с ним не раз виделись. Тайно. Я ему сладости приносил. Жалко его. Ему даже говорить во дворце не с кем. Все либо надутые жабы, либо его боятся и соглашаются. А я с ним даже подрался однажды. – Галактион горделиво приосанился.
Нина прижала руки к щекам:
– Да как ты осмелился?!
– А я чего? Он сам вдруг рассвирепел и пнул меня, когда я сказал, что лошадей бегал смотреть. А я тоже его пнул. Он удивился, ты бы видела его лицо. – Мальчик рассмеялся. – А потом ничего, больше не пинался. Сказал только, что иногда его такой гнев охватывает, прямо в глазах темно. И ничего с собой сделать не может. А я сказал, что ежели его опять стукнуть надо, то пусть только позовет.
Нину от таких разговоров аж в пот бросило. Она осторожно спросила:
– А сбежал-то почему? Наследник пожаловался?
Галактион помрачнел.
– Нет. Мы с Романом играли в кустах за фонтаном в чет-нечет с камнями. А потом он услышал, что его Ноф ищет, и ушел. Я вылез из кустов, а там другой евнух из кувикулария[50], он за мной и Романом, видать, подсматривал да доложить хотел. Евнух тот меня схватил сзади за тунику, начал колотить чем-то твердым. Больно. А потом я вывернулся, к нему лицом повернулся, хотел молить о прощении. Он тогда схватил меня за шею да потащил к старым кухням. Я и крикнуть не мог. А у него глаза как у демона какого – черные, бешеные. Сам трясется весь и молчит. Страшно стало, что убьет прямо здесь, я вырвался, кинулся за угол, а там и в подземный ход. Вот и сбежал. А потом, как услышал, что меня ищут, побоялся возвращаться.
Нина слушала его, прижав пальцы ко рту да качая изредка головой, под конец отвернулась, скрывая набежавшие слезы.
– Спасибо тебе, почтенная Нина, за то, что приютила. – Галактион встал, поклонился. – Я пойду в пекарню, Гликерии помогу. Сикофант-то обычно поутру приходит, сейчас ушел уже, наверное.
Неуклюже натянув на крашеные локоны дешевый мафорий, он попрощался с Ниной и выскользнул за калитку.
Нина, перекрестив его вслед, задумалась опять о своих тревогах.
Как бы то ни было, а надо Никону рассказать. Хоть и зла на него за то, что с Гликерией путается и жене врет, да больше идти не к кому. Вдруг Василий не придет опять, так хоть сикофант чем поможет.
Видеть ей Никона не хотелось.
Подумав, Нина решила сразу к жене его пойти. Авось договорятся. Теперь она знает, чего ждать. Есть у нее одно средство, чтобы с таким поведением справиться. Не любит Нина так делать, больно уж на колдовство смахивает. Но если никто не увидит, то авось обойдется.
Нина взяла суму свою со снадобьями, положила туда горшочек с притиранием для лица, успокаивающие травы завернула в холстинку.
Придя на улицу, где в прошлый раз так ее опозорили, Нина закуталась в плащ поплотнее, скрыв лицо мафорием. Поймала одного из мальцов, бежавших по улице, показала ему медную монету, попросила вызвать женщину из дома, рядом с которым куст жимолости растет. Попросила передать два слова: «Тайное послание».
Малец сбегал, получил монетку. А Нина, присев на дорожный камень, стала ждать. Расчет был верный – женское любопытство не дало жене Никона остаться дома. Через минуту фигура в длинной накидке показалась на пороге.
Нина поднялась, убедилась, что женщина увидела закутанную в плащ незнакомку, и отступила в тень акации, растущей позади камня.
Супруга Никона, замешкавшись, нерешительно двинулась в сторону Нины. Остановилась рядом, глядя настороженно.
Нина, все еще скрывая лицо за мафорием, произнесла тихо:
– Доброго дня тебе, почтенная. Я к тебе с вестью да за помощью.
Жена Никона сказала грубовато:
– Кто ты такая да какая тебе помощь от меня надобна?
Нина же достала из-за пазухи шнурок с кристаллом, что Анастас отдал перед смертью. Солнечный луч, коснувшись одной из граней продолговатого камня, полыхнул тонкой молнией, привлекая внимание стоящей напротив женщины.
Аптекарша, держа в пальцах шнурок, медленно поворачивала кристалл в луче света, что падал сквозь листву. И начала говорить тихо, напевно, размеренно:
– А я тебе сейчас расскажу. У Аглаи с третьего холма сын был. Хороший сын, справный. Кузнецом хотел стать. Да убил его изувер какой-то. Не может нормальный человек такой грех на душу-то взять – мальца безвинного отравить. Так ведь? А у другой горожанки муж этого зверя поймать хочет. Это он правильно делает. Такое дело богоугодное все грехи с него да с его детей снимет. Поручил он аптекарше разузнать, что за яд да кто его мог раздобыть. И велел, как узнает что, идти к его жене сразу. Сказал, жена его умная, не болтливая, передаст все слово в слово. Правильно он сказал?
Собеседница ее стояла, не отвечая, лишь чуть покачивала головой в такт словам Нины.
А аптекарша продолжила:
– Как тебя звать?
– Евдокия. – Голос был тихий, усталый.
– Тебя, Евдокия, муж почитает, притирания для тебя заказал. И тебе он по сердцу. Ты с ним скандалить больше не станешь, будешь встречать его с лаской да заботой. Ты уважь его, передай ему одну весточку тайную. Передашь?
– Передам, – еле слышно произнесла Евдокия.
Глаза ее не отрывались от кристалла, который Нина поворачивать уже перестала, оставив просто висеть поверх столы.
– Скажи ему, что во дворце искать надо. Оттуда беда идет. Да только тайно скажи – ему, и никому другому. Запомнила?
– Запомнила.
Нина взяла ее за руку, вложила в ладонь горшочек, дала и сверток с травами.
– Это для твоей красоты и для хороших снов. Тра́вы горячей водой заливай с утра да пей по большому глотку после полудня и вечером. Три дня можешь пить, а потом за новым надо послать. Мужа не обижай, обхаживай. Он на других женщин и заглядываться перестанет. Храни тебя Бог.
Нина закрыла кристалл ладонью, пряча за пазуху.
Евдокия, вздрогнув, повела плечами, как будто пробуждаясь. Вгляделась в Нинино лицо под мафорием. Перевела взгляд на подарки в руках. Повернулась молча и направилась к дому, не поблагодарив.
Но Нина и не ждала благодарности. Рада была, что все прошло гладко. Поспешила домой – солнце уже нависло над горизонтом.
Дома Нина принялась за работу. Заказов скопилось – успеть бы все. Работала – и молилась, чтобы Василий пришел хоть сегодня.
Закончив с самыми срочными снадобьями, вышла во дворик, чтобы открыть заранее калитку, да на пороге споткнулась об упавший веник. И дверь во двор оказалась открытой.
Нина отругала себя, видать, уходя, оставила незапертой. Подошла к калитке – та тоже была открыта.
Нина нахмурилась. Закрывала она калитку, точно помнит. И нет у нее привычки двери нараспашку держать. Хотя с такими событиями Нина скоро забудет и как по нужде ходить. Одно беспокойство за другим.
Заперла она калитку да пошла на всякий случай проверить тайничок в полу под кроватью. Денег там было немного, однако все тяжким трудом заработанные. Сверток с деньгами и редкими украшениями был на месте.
Посетовав на забывчивость, Нина вышла обратно в аптеку и подсела к столу. Отдыхать некогда. И Клавдия за отваром опять прислала, и из дворца обещались заказ принести, надо заранее и масла настаивать, и травы смешать.
Но наперво решила Нина приготовить настой для мальчонки Аглаи да отправить сразу поутру. С такими хлопотами в последние дни не успевала Нина сама за травами ходить. Нехорошо это, каждое растение в свое время собрать надо. Мало того что весна жаркая, так еще и хлопот прибавилось – с отравителем. Как же его отыскать-то? Неужто и впрямь он из дворца? Нине туда ходу нет, Василий в своих делах и заботах. Так и останется погубленная душа без возмездия.
Вздохнув, Нина полезла за старыми запасами. Заодно решила сделать отвар отдельно для Аглаи да добавить майскую конвалию, что хорошо для сердечного успокоения. Ей как раз в настой такого надо добавить, а то какое же материнское сердце столько горя выдержит? Но этот цветок ядовит, поэтому Нина хранила конвалию в отдельном кованом сундучке, под замком, вместе с другими растениями да настоями, которые вред могут причинить, если неаккуратно использовать. Только не найти никак сундук тот. Куда ж она его подевала? Вот напасть.
В дверь постучали. Нина с досадой разогнулась. Ой, не до клиентов ей сейчас. Только бы не Зиновия, а то утро настанет, пока она наговорится.
В дверь вошел Гидисмани.
– Здравствуй, почтенная Нина, – важно произнес он.
Нина принюхалась. Гость, похоже, вина выпил, да немало. Ишь даже почтенной назвал. С чего бы это?
Аптекарша настороженно ответила:
– И тебе здоровья, почтенный Гидисмани. С чем пожаловал?
– Проведать тебя решил – как один мастер гильдии другого мастера… то бишь мастерицу. Вдруг тебе помощь какая нужна? Или совет? – Аптекарь покачнулся и тяжело плюхнулся на скамью у входа.
– Да где ж ты столько вина выпил, что меня проведать решил? – всплеснула руками Нина. Глянула на дверь – сейчас вернется подмастерье, и она пошлет его к жене Гидисмани с весточкой, куда за мужем носилки присылать.
– Мне наливали, я и выпил, а вот ты мне не наливаешь! Строптивая ты, Нина, неуступчивая. – Почтенный аптекарь говорил с трудом, медленно и старательно проговаривая слова.
Она, не желая тратить время на разговоры с пьяным, отвернулась было. Но, поразмыслив, достала чашу медную, налила туда вина из стоящего на полке кувшина, водой развела, поднесла гостю. А сама на скамью напротив присела.
– Богато ты живешь, Лука, – ласково сказала Нина. – И лавка у тебя большая, и сам в шелках ходишь.
Гидисмани с достоинством глотнул вино, закашлялся и, не удержав чаши, уронил ее. Сердито глянул на Нину, вытер с бороды капли.
– Богато живу, верно. Ко мне знаешь какие люди заходят в лавку? – Он многозначительно показал пальцем вверх.
– Богатая на тебе туника была, когда в прошлый раз ко мне пожаловал. Мне на такую и не заработать никогда. – Нина вздохнула, поднимая чашу с пола.
– Эт-то какая?
– Да желтого шелку, а по краю птицами расшита. Ох и красивая же… – Нина опять взялась за кувшин.
– Да, та туника знатная. Я ее знаешь за сколько купил?!
Гидисмани захихикал тоненько и привалился к стене. Глаза у него закрывались.
– За сколько же? И у кого? – Нина потормошила его, чтобы не засыпал.
– А? Что за сколько? Тунику? Я ее не купил, только ты никому не говори… Я ее нашел, – драматическим шепотом вымолвил Гидисмани.
– Где же можно такую тунику найти? Ты что-то путаешь, почтенный.
– А я вот нашел. В банях Аркадия.
– Это что же – кто-то голышом из бань ушел? – опешила хозяйка.
Гидисмани опять пьяно захихикал и погрозил ей пальцем.
– Экие у тебя греховные мысли, почтенная Нина… Не ведаю, как он ушел, да только мне свою тунику оставил. Ты смотри – никому… – Почтенный аптекарь привалился к стенке, склонился на скамью и уснул.
Подмастерье осторожно заглянул в комнату. Умница, слышал, что разговор, заходить не стал. Нина поманила его, велела сбегать к Гидисмани домой, попросить носилки.
– Не пойму, зачем он ко мне-то пришел, – вымолвила Нина в задумчивости.
– Да вся улица судачит, что Нину-аптекаршу во дворце привечали. Сегодня уже и медник приходил, бутыль вина приносил, и мой батюшка масло оливковое в красивой амфоре приготовил. Только они мне в руки давать боялись, мол, расколочу опять. Просили передать, что завтра зайдут. Да матушка хотела зайти, рассказ про дворец послушать. Зиновия, опять же, приезжала на носилках богатых. Грозилась завтра зайти. Может, и еще кто был, да я сам пришел после полудня. Вот и Гидисмани дружбу с тобой теперь хочет водить.
– Ладно, беги скорее, а то темнеет уже.
Нина подложила аптекарю подушку под голову, одернула его непристойно задравшуюся тунику. Вышла во дворик, ополоснула чашу из-под вина, что Гидисмани уронил.
Голова Павлоса опять показалась над забором – видать, услышал ее шаги во дворике. Нина покачала головой, попросила не приходить сегодня. Он тоже поинтересовался, как там во дворце. Она пообещала завтра все рассказать. Сходила в дом за хлебом и запеченными яйцами для парня, пообещала следующим вечером сытным ужином накормить, до утра распрощалась.
Она все еще надеялась, что Василий наведается. Проверила, что калитка открыта. Вот будет незадача, если придет великий паракимомен, а у нее на лавке пьяный мужчина храпит.
Нина разозлилась на аптекаря, решила, что сейчас же его растолкает и выставит на улицу. Пусть сам до дома добирается как хочет. До его лавки недалече – как-нибудь добредет. Как будто ей хлопот мало.
Но едва она вошла обратно в аптеку, как в дверь постучали, и на пороге показались два рослых носильщика. Они, с шутками про то, как аптекарь к аптекарше пришел, погрузили тяжелого Гидисмани в носилки, унесли домой. Подмастерье тоже убежал к себе, пообещал с утра прийти пораньше.
Нина вернулась к своим травам. Но застыла, задумавшись. В голове вертелся разговор с Лукой. Кто в бане тунику мог оставить? Может, там тоже кого отравили или хотят отравить? Неужто опять к сикофанту идти? Она так на бесполезных подношениях разорится. Вина от силы полкувшина осталось, надо в лавку отправляться. Мед тоже на донышке горшка блестит. Да и не хочется идти к этому ходоку по вдовам. И Гликерии голову задурил, и на Нину тоже давеча таращился, аж в краску вогнал.
Аптекарша от волнения и переживаний проголодалась, отрезала хлеба, крупной солью посыпала, масла плеснула прямо на ломоть. Откусив, потянулась было к вину, как услышала, что тихо хлопнула калитка.
Аптекарша кинулась на задний двор, едва не плача от облегчения. Василий, закутанный в плащ, шел ей навстречу.
Пройдя за хозяйкой в аптеку, он привычно сел на скамью с подушками. Нина заперла дверь, загородила окно. Обернувшись к гостю, справилась о здоровье его и Романа. От волнения забыла даже предложить вина или угощения.
Василий ответил, что наследник здоров. Рассказал, что императрица довольна разговором с аптекаршей, что после Нининого ухода две патрикии не поделили что-то из принесенного товара, шум стоял – едва до драки дело не дошло. Так теперь и их мужья в разладе.
Нина слушала его неспешные разговоры, кусая губы. Василий наконец спросил, зачем она просила прийти.
Собравшись с духом, рассказала она про услышанное во дворце. Василий долго молчал, задумавшись.
Нина замерла, ожидая, но в конце концов не выдержала:
– Что скажешь, великий паракимомен? Ведь про яд говорили, похоже. Убийца мальчика-то из дворца?
– Может, и из дворца. Тогда совсем недоброе дело получается. Ты кому-нибудь про тот разговор рассказывала? – Он пытливо глянул на Нину.
Та отрицательно помотала головой, не желая впутывать Феодора.
– Что же делать, почтенный? – шепотом спросила перепуганная аптекарша. – И туника та, с птицами, на аптекаре Гидисмани была. А он говорит, что в бане нашел. Ко мне сегодня пьяный пришел, так я у него и выведала. Надо бы теперь в банях Аркадия разузнать, но мне-то туда идти несподручно.
– Непросто все, Нина. Туника желтая с птицами – моя.
Нина ахнула, прижала ладонь ко рту. А Василий молчал, глядя на Нину, но как будто сквозь нее.
Внезапно за окном послышался шум, в дверь заколотили. Нина бросилась открывать. На пороге стоял невысокий тощий мужчина, судя по бедной, но чистой одежде, чей-то слуга. Волосы у него были всклокочены, глаза испуганно бегали, на левой стороне лица вспухло красное пятно.
– Мой хозяин, почтенный Гидисмани, за тобой послал. Говорит, что ты его отравила, молит, чтобы ты немедленно к нему пришла.
– Что?! – подскочила Нина. – Я отравила? Да как он посмел меня в отравлении обвинить? Перепил вина неразбавленного, а на меня поклеп возводит!
– Ему очень плохо, почтенная госпожа Кориари. Прошу тебя, пойди к нему.
Василий тем временем набросил на голову плащ и скрылся во внутреннем дворе, уйдя привычным путем.
Нина же кинулась собирать суму, в панике заметалась, опрокинула со стола кувшин с вином. Стукнувшись о скамью, кувшин раскололся. Но Нине было не до того. Помимо обычных снадобий, сунула в сумку отвар девясила, морскую соль с золой. Едва закрыв аптеку, кинулась за слугой в сторону лавки Гидисмани.
У него дом не спал. Стойкий запах рвоты перекрывал ароматы курившихся благовоний. Слуги метались с тряпками, мисками.
Гидисмани лежал на широкой лавке на боку, глаза его были закрыты, он постанывал. Бледная кожа покрыта мелкими капельками пота. Мавра, жена его, вбежала с миской горячей воды. При виде Нины лицо ее перекосилось.
– Ах ты змея, пришла смотреть, как он умирает, тобой отравленный?!
– Господь мне свидетель, не травила я мужа твоего, – широко перекрестилась Нина, достала принесенную соль. – Разведи вот это в половине секстария горячей воды. И не смотри на меня так – я сама выпью, чтобы ты поверила.
Обернувшись к Гидисмани, Нина опустилась на колени рядом со скамьей, положила руку ему на грудь, послушала сердце.
Он открыл глаза:
– Нина, прости меня, дай противоядие. Не бери грех на душу…
– И ты туда же! Да не травила я тебя, сколько раз у меня бывал! Рассказывай, что за яд, что чувствуешь?
– Чувствую, что умираю. Сердце то стучит, то останавливается. И по всему телу как будто мурашки бегают, да пальцы немеют.
– Что пил уже?
– Молоко с медом. Девясила настой. И все обратно выходит.
– Это ты правильно сделал. Молодец, хороший ты аптекарь, Лука. И не вздумай умирать – кто мне, неразумной, скажет, как аптеку вести?
Гидисмани опять застонал, но глаза приоткрыл.
– Давай-ка соли с золой выпей теперь. – Нина взяла принесенный Маврой кубок, глотнула сперва сама, поморщившись. – Видишь, я выпила, теперь ты пей. По чуть-чуть, не спеши.
Просидев в аптеке у Гидисмани до поздней ночи, Нина еле живая добралась до дома. Отпоили они с Маврой почтенного аптекаря. В конце концов рвота прекратилась, кожа слегка порозовела, он уснул, обессиленный. И Мавра согласилась, что зря они на Нину клевету наводили – видать, выпил он просто больше, чем тело могло принять. А сразу в крик, что аптекарша отравила. Хотя, когда Лука про мурашки сказал, у Нины закралось подозрение, что и правда отравили почтенного аптекаря. Но все обошлось, был бы в самом деле тот яд, да в достаточном количестве, – не спасли бы, наверное, ни отвары, ни соли. И хоть были у Нины в аптеке корни, что при отравлении этом помочь могут, да приготовить отвар время надобно, могли и не успеть. Но обошлось, хвала Господу.
Войдя в аптеку, Нина из последних сил заперла все двери и калитку и, не раздеваясь, повалились спать. День сегодня выдался – хуже не придумать.
И приснился Нине сон, тревожный, страшный. Будто бежит она за кем-то, догнать никак не может. И блестит край туники расшитой, и туфли арабские с затейливым шитьем вдоль подошвы. И чувствует Нина, что будет беда, и знает, что не догнать ей того человека. Крик поднимается у нее в горле. Кажется, так громко она кричит, чтобы остановился незнакомец, а он не оборачивается, не останавливается.
Наползает густой туман, и Нина начинает задыхаться, рвет ворот туники, мурашки у нее по коже бегают.
И вдруг Анастас вытаскивает ее из плотного, как вода, облака и хрипло шепчет: «Аконит это, Нина. Не успеть. Не успеть уже».
Нина проснулась с колотящимся сердцем, со все еще рвущимся из груди безмолвным криком. Вот опять наваждение это.
Сны Нине снятся часто, да такие, что порой просыпается и понять не может, то ли наяву это было, то ли во сне. И сны те то ли вещие, то ли нет, но только порой во сне и подсказки какие приходят. Может, кристалл тот, что Анастас перед смертью дал, сны пророческие наводит? Странно это, непонятно. Нина даже на исповеди об том говорить боится. Греха-то вроде нет – сны видеть, а все ж как колдовство порой какое-то. Так и в этот раз – что это было? За кем она бежала? Аконит-то, аконит, да только почему не успеть?
Нина чуть не разрыдалась в отчаянии. Неужто Гидисмани все же преставился? Да что за жизнь такая пошла – что ни день, то новые беды.
Погоревав да помолившись, Нина решила, будь что будет. Если Бог посылает ей испытания, значит, провинилась она перед ним и людьми.
Аптекарша вышла во внутренний дворик. День был пасмурный, того и гляди дождь польет. Она перевернула столы для сушки трав, хотела накрыть плотной промасленной холстиной. Подняв тряпку, увидела под ней топор, что использовала по зиме для дров.
Нина уставилась на него в недоумении. Обычно все хозяйственные приспособы хранились у нее в сундуке уличном. И не доставала она топор давно уже. Вспомнился тут и ночной гость несколько дней назад, и открытая дверь во дворик, и калитка, и пропавший сундук.
Похолодела Нина от ужаса. Сундук! Там же яды и хранились! И аконит тоже!
Нина кинулась в дом, чуть не плача. За отравление смертная казнь полагается. А если Луку и правда отравили, как она докажет, что это не ее вина? Раз яды плохо хранила, значит, тоже причастна.
Господи, помоги! Ни в подполе, ни на полках сундучка не было. Наконец отыскала его задвинутым под скамью, за сундуком побольше. Вытащила на свет, увидела, что замка на нем нет. Да не просто нет, а сбит он – вот где топор пригодился.
В панике начала шарить внутри. Так и есть! Настойка аконита, что она использовала для приготовления мазей от боли в суставах, пропала!
«Аконит это… Не успеть», – отдавалось у нее в ушах.
Ослабев от ужаса, Нина опустилась прямо на пол. В отчаянии оглядевшись, увидела под столом дохлую мышь и осколки кувшина, что разбила вчера, когда к Гидисмани позвали. Это еще что за дела? У Нины уже сил не осталось ни бояться, ни удивляться.
На четвереньках подползла она к мыши. Сжала зубы, стараясь не дать воли мысли, что птичкой забилась в голове. Но не помогло, обратилась та птичка черным вороном: «Тебя отравить хотели, тебя!»
Все стало понятно. Кто-то налил в ее вино настойку аконита. А она, не зная, Гидисмани угостила. Вот почему мурашки у Луки по коже бегали. Повезло ему, что вино едва глотнул и тут же разлил спьяну. Да еще и напился до этого, видать, нутро взбунтовалось раньше, чем яд успел подействовать. И ему повезло, и ей повезло.
В голове у Нины настойчиво стучала мысль: «За что? Кому же я помешала?»
Аптекарша поднялась, достала из бесполезного теперь сундука оставшиеся корни, травы, завернутые в холстину, сосуды с привязанными кусками пергамента. На пергаменте Нина подписывала, что в чем хранится. Аконит многие знают, поэтому его и украли, наверное. На дьявольскую вишню, что тоже ядовита, не позарились. Ну да, от нее смерть не такая быстрая.
Нина достала пергамент, на котором вела учет, проверила, что еще пропало. Только аконит, остальные травы не тронули. Нина все сложила в глиняный горшок побольше, завязала промасленной тряпицей, спрятала в тайник под кроватью.
Села за стол, запустила пальцы в кудри, задумалась крепко. К кому теперь бежать за помощью, непонятно. Василий, его туника, подслушанный разговор во дворце, камень, со стены сброшенный, ночной тать, отравленное вино – в голове как будто пожар полыхал.
А главное, откуда вор знал, где искать? Неужто кто-то из своих? Заказчики не ведали, где у нее яд хранится. Гликерия знала да подмастерье. Фока проболтался? Или подкупили его?
Перво-наперво надо с пола все убрать – это она и сделала. Аккуратно, боясь порезаться, собрала Нина осколки да дохлую мышь, увязала все в холстину потолще, вынесла во внутренний дворик, чтобы потом выбросить. Вино через щели в каменном полу ушло в землю. Оставшееся Нина собрала аккуратно соломой да старой тряпицей, вынесла тоже на двор. Плеснула водой на пол, чтобы остатки яда смыть, воду веником выгнала за порог, холстиной вытерла. Вымыв руки, подошла к столу, задумалась.
Сейчас бы к Гидисмани сходить, проведать его, да страшно. После такого сна Нина боялась из аптеки выходить. Надо пока хоть снадобья приготовить, авось за это время мысли и поулягутся. Не до заказов сейчас, но делать надо. Да и Аглае никто, кроме Нины, не поможет.
Аптекарша торопливо достала порошок корня, что может отравление аконитом вылечить. Не дай бог, пригодится. Ведь если яд украли, кто знает, куда его еще добавили да кого отравить решат.
Нина быстро отмерила порошок, залила водой, поставила на печку, разожгла угли. Неправильно, конечно, но ждать, пока вода сначала закипит, терпения не было.
В дверь тихонько постучали – подмастерье прибежал пораньше сегодня. Нина открыла, втащила его за руку внутрь, захлопнула дверь.
Мальчишка вытаращил на нее глаза да тут же скривил плаксиво губы. Видать, сразу понял, что ничего хорошего от всклокоченной хозяйки сейчас ждать не придется.
– А ну, рассказывай, кому говорил, где я сундук с ядовитыми растениями держу?!
У него задрожали губы. Поведал он, как в день, когда отравленного мальчишку на берегу нашли, бегал к стене посмотреть. Тело к тому времени уже убрали, а люди все толпились, судачили. Кто-то приходил, кто-то уходил. Какой-то лодочник сказал, раз аптекаршу позвали, значит, она и виновата. Горожанки тогда на него зашумели, мол, какая женщина мальца травить будет, это же совсем без сердца быть надо. Ежели только продала извергу какому. А Фока и заявил тогда, что не такая она, эта аптекарша, чтобы яды абы кому продавать. Что они у нее все на учете да спрятаны. А кто-то из толпы позади спросил, где же она их прячет. Фока и ответил, что в кованом сундучке под замком. И не торгует ими, а только в притирания и мази использует. Но тот лодочник, обозленный, что его перебили, дал мальчишке подзатыльник да из толпы и выгнал.
Нина, слушая его сбивчивый рассказ, чуть не взвыла от отчаяния. Подмастерье совсем напугался, полез под стол прятаться, она его едва успела за тунику схватить.
– А теперь хорошенько подумай да вспомни, что за человек тебя спросил. Как выглядел, как был одет?
– Не видел я, как он выглядел, оборачиваться на голос не стал… Но с той стороны пахло хорошо, как от богатых клиентов пахнет, только не так сильно. Как разведенной розовой водой и чем-то еще, что я не знаю. И голос… я сначала подумал, что женщина спрашивает, а потом все-таки что мужчина. Странный такой голос.
Фока всхлипнул и забился в угол.
– Прости меня, госпожа. Я и неуклюжий, и глупый. Одни тебе от меня хлопоты.
Нина махнула рукой.
– И что мне теперь с твоим «прости» делать прикажешь?! Вчера кто-то в аптеку залез да яд украл. И меня отравить хотел, а я, видишь, вина налила… – Нина всплеснула руками. – Забыла совсем!
Крепко схватив за локоть, она потянула мальчишку к выходу:
– Беги сейчас к Гидисмани, узнай потихоньку, как дела у них, как почтенный аптекарь себя чувствует. И если беда, то беги сразу сюда. Понял?
Нина вытолкала подмастерье за дверь, наградив напоследок подзатыльником за болтливость. Подвязала волосы платком да, чтобы ожидание не тянулось, села травы смешивать.
Задумалась. Голос странный, запах как от богачей. Верно, евнух.
Туника Василия не шла из головы. И ведь он бывал у нее в аптеке не раз, знал, наверное, что где хранится.
Нина отгоняла эту мысль, но она опять и опять мельтешила, возвращаясь.
Фока обратно быстро прибежал, сказал, что у Гидисмани все нормально. Он еще слаб, но жив-здоров, на слуг и жену уже покрикивает.
Нина выдохнула с облегчением. Одной заботой меньше.
Быстро завернув собранные травы, послала подмастерье к Аглае, объяснила, как найти дом. И что, если не застанет ее, пусть бежит к дому с курицей на вывеске – к Ираиде. Велела передать, что весь сверток можно залить секстарием горячей воды, чтобы прямо с огня, накрыть да дать постоять, пока все травы не осядут. А потом пить четыре раза по малой чаше, чтобы отвар за два дня ушел. Заставила повторить. Смышленый, все запомнил.
Отправив его, Нина опять заметалась по аптеке. Яд-то украли, а вдруг не все ей в вино вылили. Надо доложить эпарху немедленно! И Никону сообщить!
Нина бросилась одеваться. Уже накинула мафорий и сделала шаг к выходу, как в дверь заколотили. Она кинулась откинуть засов.
На пороге стоял сикофант. Лицо бледное, борода всклокочена, на лбу блестят капли пота. Дышит тяжело, видно, бежал.
Он молча схватил Нину за плечо и втолкнул внутрь. Захлопнул дверь. Нина хотела возмутиться было, но, увидев его перекошенное от ярости лицо, осеклась.
– За что убила его? Сказала, что будешь искать, а сама еще одного отравила? И я тебе поверил!
Нина в ужасе смотрела на него. Дрожащими губами прошептала:
– Не травила я его, он же живой. Сам напился неизвестно где, а на меня поклеп опять наводит.
– Кто живой? Где напился? Комит напился?!
– Как комит? – Слова взорвались в ее голове, застилая свет. Сердце ухнуло в черную пропасть. Ноги подкосились, и она осела на пол.
Никон что-то кричал, топал ногой, стучал по столу.
Она не слышала ничего, в ушах у нее лишь отдавалось: «Аконит это… Не успеть».
Она с трудом поднялась на ноги, держась за стену. Выпрямилась, глядя ему в глаза, произнесла:
– У меня аконит украли. Сундук разбили. Я не травила никого. Я к тебе шла доложить про кражу. И к эпарху.
Никон тяжело осел на скамью:
– Пропала ты, Нина. У отравленного в руке смятый кусок пергамента с красными чернилами.
– Красные… откуда ж у меня красные чернила? Император указы пишет красными чернилами, я-то тут при чем?!
– Да вся Меза шумит, что Нина-аптекарша во дворец ходила. И к комиту в дом ты вхожа. Что еще думать?
– Так это муж Цецилии отравлен?! – Нина в ужасе схватилась за сердце.
Перед глазами все закачалось. И правда все на нее указывает. Господи, упокой душу его…
Слезы хлынули, сдерживаться уже не было сил. Нина перекрестилась, от слез не видя иконы.
– Никон, всеми святыми клянусь, непричастна я к отравлениям. Сундук разбили, аконит украли, меня отравить хотели, да я чудом кувшин разбила, уберег Господь. Душегуб этот хочет, чтобы на меня подумали!
– Так все на тебя и подумали. Управляющий дома к эпарху послал, чтобы к тебе равдухов[51] отправили да в подземелье бросили. С ним старуха какая-то ругалась, тебя защищала. Крик стоял на всю улицу.
– А ты что? Первым прибежал, чтобы меня схватить? Ну, хватай, получишь свои тридцать сребреников! – Нина хотела кричать, но слова выходили с трудом из перехваченного ужасом горла. Слезы катились из глаз.
Никон подскочил, схватил ее опять за плечи, почти поднял над полом. Темные от гнева глаза его оказались напротив ее глаз. Он тряхнул ее:
– Дура ты, Нина. С Христом себя-то не сравнивай, побойся Бога. Я к тебе пришел, потому что верил, а как доложили про комита – не знал, что думать уже. Сейчас верю…
То, что случилось после, ни несчастная аптекарша, ни сам сикофант, похоже, не ожидали. Выпустив ее плечи, Никон одной рукой обхватил Нину, другой прижал к груди ее голову. В растрепавшиеся черные кудри пробормотал:
– Бежать тебе надо. Погубят тебя.
– Спасибо тебе, Никон. – Нина аккуратно высвободилась. – Я спрячусь, да только чем это поможет? Все одно аптеки лишусь.
Он убрал руки, сделал шаг назад:
– Опять чушь несешь. Зачем мертвой-то аптека? С тобой церемониться не станут. Из подземелий своими ногами мало кто выходит. Есть где спрятаться тебе?
Побледнев, Нина подняла на него глаза, кивнула, открыла было рот, но Никон вскинул руку:
– Не говори мне. Беги прямо сейчас. – Он развернулся и вышел из аптеки.
Нина схватила суму с лекарствами, кинулась к тайнику, достала деньги, торопливо запихала в ту же суму. Выскочила во внутренний дворик, но услышала голоса и бряцание оружия со стороны калитки. В панике заметалась, увидела стол, на котором сушила травы. Перекрестившись, вскарабкалась на него, перевалилась через забор, оказавшись в тесном проулке между двумя оградами.
Сверху раздался удивленный возглас Павлоса:
– Почтенная Нина, что у тебя случилось?
Она шикнула на него и стала пробираться вдоль забора.
– Может, мне тебя проводить? – прошептал сверху Павлос. – Или помочь чем?
Нина замахала на него руками. Прошептала только:
– Не верь им. Меня ложно обвиняют. Не погуби…
Он проводил ее задумчивым взглядом.
* * *
Нина торопливо шла узкими проулками между домами, пока не добралась до стены городской бани. Остановилась передохнуть. Сердце колотилось у самого горла, но голова работала ясно.
К Гликерии нельзя, там сразу будут искать. Никто из клиентов не спрячет – побоятся. А в подземелья нельзя, там уж точно ничего не докажешь. За отравление не пожалеют, не посмотрят, что женщина, выбьют признание плетями да пытками.
В монастырь попроситься? Да только как услышат в монастыре, в чем ее обвиняют, так сами и пошлют за равдухами. Нет, нельзя туда.
Лупанарий остается, там ее спрячут. Ариста, хозяйка самого богатого лупанария, и не такие дела проворачивает, закон ей не помеха. Укрыть опальную аптекаршу, скорее всего, согласится, заплатить Нине есть чем. Может, тем временем Никон и найдет отравителя с божьей помощью. Комит не нищеброд, здесь расследовать будут старательно.
Пробираясь вдоль стены бани, Нина поскальзывалась на размытой сливной водой тропинке. Остановилась, зачерпнула влажной прохладной жижи, провела по столе. Скомкала грязной же рукой мафорий, мазнула ладонью по лицу.
Поплотнее закутавшись, Нина ссутулилась и двинулась шаркающей походкой по нешироким улочкам. Дорогу к лупанарию, который держала Ариста, аптекарша знала хорошо. Бывало, что и сама заказы приносила, да и девицы, приболев, чаще ее звали, а не почтенного лекаря или аптекаря.
Немой Маркус, раб Аристы, охранявший вход в дом удовольствий, дремал в тени портика. Услышав шаги по каменной плитке, приоткрыл глаза, зашипел на пришедшую нищенку, не узнавая.
– Маркус, – тихо позвала его Нина. – Маркуша, это я, Нина-аптекарша.
Он сел, вытаращил глаза. Замычал, выражая недоумение и осуждение грязному виду аптекарши. А она прислонилась к стене и шепотом произнесла, протягивая руку, будто за подаянием:
– Проведи меня к Аристе. Беда у меня. Оболгали меня, Маркуша. Спрятаться надо.
Маркус легко поднялся, открыл дверь, пропуская чумазую «нищенку». Показал на низкую скамейку за ширмой, дождался, чтобы Нина села, и ушел за хозяйкой.
Ариста появилась вскоре в проеме двери, как в окладе картины. В свои годы она все еще была хороша, в искусно вышитой тунике, поверх которой наброшена простая стола темно-зеленого шелка. Тонкие ткани обнимали статную фигуру, подчеркивали высокую, еще богатую грудь. Непокрытые, старательно уложенные волосы огненными всполохами переливались в свете падающего через окошко луча.
Увидев аптекаршу, она всплеснула гладкими белыми руками:
– Нина, ты посмотри на себя! Случилось что?
Аптекаршу покинули силы. Она попыталась объяснить, но горло перехватило, и слезы хлынули, размывая дорожки на испачканном лице.
Ариста к таким изъявлениям привыкла, частенько к ней в таком состоянии душевном приходили девушки, покинутые женихом, обманутые любовником, или молодые вдовы, оставшиеся без поддержки и не желавшие идти в монастырь.
Она молча подняла рыдающую женщину со скамьи, проводила в каморку, где стояла бочка с водой, а в каменном полу сделано отверстие. Велела Нине помыться и почистить одежду, прислала служанку, чтобы помогла.
Когда Нина переоделась в чистую тунику, хозяйка лупанария сама пришла и повела аптекаршу в свои покои, где тайные разговоры вела обычно. Прошли они через гостевой зал, куда клиенты приходят девиц выбирать.
Первый раз Нина тут была. Раньше, ежели навещала лупанарий, сразу попадала на половину, где девушки жили.
Нина поначалу на богатое убранство зала подивилась. Стены и высокие арочные окна розовым да желтым шелком занавешены, светильники венецианские и с потолка свисают, и вдоль каменных проемов на крюках подвешены. Скамьи стоят резные, с пышными подушками. Пол ковром застлан. Статуи мраморные то тут, то там вдоль стен расставлены. И в человеческий рост, и поменьше. А как рассмотрела статуи повнимательнее, так не знала потом, куда глаза девать. Уж на что аптекарша к человеческому телу привычна, а тут такие детали непристойные да позы похотливые, что Нина покраснела и перекрестилась тайком.
Когда расположились они с чашей подогретого разбавленного вина у хозяйки в покоях, Нина рассказала про обвинения, про отравления, про камень, сброшенный со стены, про вора, что украл аконит и пытался отравить и ее.
Ариста слушала молча, крутя в пальцах чеканный кубок с ароматным напитком. Лишь вздохнула при описании умершего мальчика. Нина умела рассказать чувствительно. А Ариста умела слушать. На предложение аптекарши заплатить за приют она отмахнулась. Лишь произнесла своим глубоким низким голосом:
– Услугой за услугу мне потом заплатишь.
Нина насторожилась. Слыхала она, какие дела Ариста проворачивает. От таких услуг попахивает огнем, да плетьми, да штрафами немалыми. Но та, заметив Нинино замешательство, усмехнулась:
– Не печалься. Больше того, что ты можешь дать, не спрошу.
Поежилась Нина. Столу и мафорий у нее служанка забрала, чтобы в порядок привести. Нина сидела в одной тунике да простоволосая, как и хозяйка. В просторном помещении стало прохладно.
– Я посоветоваться с тобой хотела. – Ариста вздохнула. – У меня тут девушка одна третий день мучается. Что-нибудь для облегчения бы ей. У тебя не найдется?
– Ежели для облегчения нутра спрашиваешь, то с собой нет, – развела руками аптекарша. – Но пока пусть начнет с масла оливкового. Дай ей осьмушку секстария масла выпить на голодный желудок, только чистого, хорошего. Можно туда лимон выжать хоть четвертушку. Ей бы псиллия надо, замочить его в кипяченой воде и съедать по ложке два-три раза в день. Его легко и на базаре купить. А не поможет – придется за травами к Гидисмани послать. Это ежели ты про облегчение нутра говоришь.
– Нутра, конечно. С облегчением души у нас в лупанарии все хорошо, – усмехнулась хозяйка.
– Может, мне посмотреть ее?
– Ты же прячешься, а мои птички много щебечут да мало думают. Ни к чему это пока, – проронила Ариста, ласково улыбаясь. – Ты моя гостья теперь, Нина. У нас есть комнатка в углу атриума. Из нее пока не выходи – и клиенты рассердиться могут, и тебе не следует людям на глаза попадаться.
– Спасибо тебе, Ариста. Чем угодно клянусь, не травила я никого. Оговоры это все.
– Перестань, Нина. Мне все равно, отравила или нет. Кто без греха-то? Я таких и не видела, – рассмеялась хозяйка. – Ты скажи, какие травы купить. А когда немного поуляжется все, я Маркушу пошлю в твою аптеку за сундуками.
Нина на такие слова лишь головой покачала. Мальца невинного отравить – не просто грех-то. Это же каким нелюдем быть надо. Но вслух сказала:
– Спасибо тебе. Бог даст, я надолго не задержусь. Сикофант найдет убийцу, я и уйду, не будет от меня больше беспокойства.
Ариста молчала, с улыбкой разглядывая Нину. Потом со вздохом потянулась, произнесла:
– Рано ты про свободу заговорила, Нина. Ты мне нужна здесь. Да тайно нужна, никто не должен знать, где прячешься. Мне твое искусство с ядами да с притираниями очень пригодится. Да и хорошо тебе у меня будет – вот увидишь.
– Побойся Бога, Ариста. Нет у меня искусства с ядами-то. Помочь могу, да по мелочи. Отвары, припарки, притирания всякие. Я не травила никого и не собираюсь даже. Да и зачем тебе меня взаперти-то держать, коли найдут истинного отравителя?
– Ты, Нина, не беспокойся ни о чем. Найдут или нет – какая уже разница.
– Да как же не беспокоиться?! Должны найти. Он же две души погубил, да, может, и еще кого отравит. Его непременно найти надо. – Нина горячилась, вино отставила, боясь расплескать. Не сразу она заметила, как глаза Аристы потемнели, с лица сбежала улыбка. Вокруг рта обозначились резкие складки, брови сошлись в одну линию.
– Все равно к тебе клиенты ходить уже не будут, раз тебе бежать да прятаться пришлось. Твое дело теперь снадобья готовить да меня слушать. А отравителя найдут ли – не наша забота. У меня на яды твои задумки есть. Ты же знаешь, женщине в Царице городов не выжить, ежели самой себя не защитить. Вот и будем друг другу помогать, – говорила Ариста тихо, чуть лениво, заставляя собеседницу прислушиваться.
– Побойся Бога, Ариста. Какие мои яды? Сама подумай! Не могу я тебе с ядами помочь.
– У меня везде свои люди есть, я помогаю, мне помогают, никто еще не отказывал, так что тебе уж совсем не след, – усмехнулась хозяйка. – И эпарх о том знает, и претор.
На этих словах Ариста подняла на Нину глаза, в которых полыхнул яростный холод.
– Откуда же они знают? – пролепетала ошалевшая от такой перемены и откровенности Нина.
– От меня и знают. Претор вон каждую неделю приходит ко мне погостить, девушки мои его развлекают. Не слишком щедрый он гость, зато почтенный и полезный. И сегодня придет. Но тебя здесь никто не найдет и не выдаст.
Хозяйка лупанария неспешно поднялась, потянулась, волосами огненными встряхнула и пошла к двери. На пороге обернулась и с прежней ласковой улыбкой произнесла:
– Тебя служанка проводит да запрет, чтобы никакой гость случайно не потревожил. Не беспокойся ни о чем.
Нина сидела, опустив голову. Вот ведь – пошла за шерстью, а оказалась сама стриженой. Глупость сделала, да поздно теперь жалеть. Ничего она не сумела – ни убийцу найти, ни аптеку удержать. С лучшей подругой – и то поссорилась. А сикофант тоже хорош, не зря жена его ярится. И с Гликерией хороводы водит, врет ей, и к Нине с объятиями полез. Никому веры нет. Одна она теперь.
В таком настроении пошла аптекарша за сгорбленной старой служанкой. Та изъяснялась жестами, тоже была немая. Ближе к атриуму они столкнулись с худенькой девочкой, что тащила огромный кувшин, прижав к себе.
Глянув на нее, Нина ахнула и остановилась. Узнала те глаза да брови стрелами.
– Ты Аглаи дочка?
Девочка молча кивнула, смотрела испуганно. Аптекарша погладила ее по голове, слезы опять покатились из глаз.
Служанка вернулась, дернула Нину за руку, девочку оттолкнула. Та поспешила прочь.
Комната оказалась крохотной, но уютной. Небольшое окошко выходило в атриум. Посередине на пол, выложенный каменными плитами, был брошен цветастый шерстяной коврик. У стены стояла широкая скамья с мягким тюфяком да с арабскими подушками. Из-под скамьи выглядывала глиняная ручка ночного горшка. Деревянный стол блестел, натертый маслом. На нем пара медных чаш, миска с орехами, расписанный цветами глиняный кувшин. Из угла с иконы тусклым золотом сиял лик Богородицы, освещаемый огоньком масляного светильника. На полу недалеко от двери притулился кувшин воды да свернутая холстина.
На скамье поверх тюфяка уже лежали Нинина чистая стола и мафорий. Там же была и ее сума.
Нина смиренно дождалась, пока служанка выйдет да дверь запрет, и подошла к кровати. Столу надела, мафорий отложила в сторону. Проверила суму: и деньги, и опиумная настойка, и сверток с травами да отварами – все было нетронутым.
Нина аккуратно разложила снадобья на столе. Отвар кровохлебки с подорожником, что кровь останавливает. Мазь, что при ушибах и ожогах поможет. Отвар корня девясила. Травы от недержания. Соль морская с золой. Притирание для рук. Масло лавандовое, масло эвкалиптовое, холстина чистая, маленькие ножички и щипчики. На самом дне сумы остались лишь кресало и несколько тонких лучинок.
Нина перебирала травы и инструменты, как будто прощалась. Прикрыв все тряпицей, она села на скамью, сжимая в руках плоский глиняный сосуд с опиумом.
Уставившись в стену остановившимся взглядом, Нина сидела, пока тени в комнате не наползли на все предметы тусклым покровом. Солнце уже садилось.
Аптекарша аккуратно поставила кувшинчик с опиумом на стол и опустилась на колени перед иконой. Молитва за молитвой слетали с ее губ, она просила прощения у Анастаса, что не справилась, не сохранила аптеку. Просила прощения и у мальчика отравленного, у матери его. И у Цецилии и детей ее. Не сохранила Нина яд правильно – вся вина на ней. Расплакалась опять, переживая за Гликерию, что не успела ее вразумить да предупредить. Просила прощения и у Бога за то, что такую глупость совершила, в лупанарий прибежала. Не будет она по указанию Аристы яды готовить. Не возьмет грех на душу.
Тихий стук в перекладины окошка прервал молитву. Нина с трудом поднялась с колен. Ноги затекли, она даже не заметила, как долго простояла.
Подойдя к окошку, увидела худенькое личико и огромные глаза дочери Аглаи. Та зашептала:
– Чем помочь тебе, госпожа? Тебя заперли, я открыть замок не могу. Хочешь, еды принесу или воды кипяченой?
– Нет, милая, мне ничем не помочь уже. Ты себе помоги, беги из этого дома, не место тебе здесь. Матушке от меня поклон передай, скажи, чтоб не поминала лихом. – Сил у Нины не было, ноги подгибались, она оперлась о стену плечом.
– Я матушке передам. А откуда ты ее знаешь? А почему ты здесь? Тебя мужчинам не покажут, ты уже немолода. Что змея от тебя хочет? – Девочка сыпала вопросами, откидывая непокорный локон, что падал на лицо.
– Змея? Это ты так Аристу называешь? – невесело усмехнулась Нина.
– Ее так все девушки называют. Говорят, поначалу она ласковая да жалостливая, а потом как ужалит неожиданно да всю кровь из тебя выпьет.
– И правда змея. А тебя как звать-то?
– Дарией меня дома звали. А здесь, сказали, будут называть Эрлой.
– Ты беги отсюда, Дария.
Та вздохнула:
– Бежать тоже некуда… Дома-то жизни нет.
Она вдруг встрепенулась.
– А хочешь, сладеньким поделюсь? – Девочка достала из пояса смятые рогалик и лукумадес.
– Это не из пекарни ли Феодора? – вгляделась Нина, чувствуя, как, несмотря на все горести, рот слюной наполняется.
– Оттуда! Их новая служанка только что принесла. Имя у нее такое красивое – Галатея. И смотрит она на меня ласково. Угостила меня сладостями, пока никто не видел, да денег не спросила. А я с тобой поделюсь.
Нина смотрела на рогалик, на белую тонкую ручку, протягивающую ей ароматную выпечку. Какая-то мысль крутилась в голове, билась птичкой, пытаясь расправить крылья. Трошка. Рогалики. Туника Василия. Дворец. Мальчик, жалующийся матери, что ему не дают сладостей.
Вырвавшаяся мысль пронзила ее до боли, Нина даже зажмурилась. А когда глаза открыла, слабости как не бывало. Она сжала решетку, по всему телу пробежала дрожь.
– Ты, милая, можешь сюда Галатею привести? Очень мне с ней поговорить надо. Я тебе денежку дам за это. А она тебе потом еще сладостей принесет.
Дария пожала плечами:
– Через заднюю калитку могу привести. Сейчас все заняты, никто не заметит.
– Ты приведи мне ее тайно, девочка. Прямо сейчас сможешь догнать? Надо нам отравителя остановить, что брата твоего убил. Помоги мне, милая? Я милиарисий тебе дам.
– Мой батюшка аптекарей в том обвинял, – печально произнесла девочка. – Да и как ты его остановишь? Трошка умный да хитрый был, и то вон попался.
Она зашмыгала носом. Нина прижалась лицом к самым прутьям, зашептала горячо:
– Не виноваты в том аптекари! Нас самих отравить пытались, на мертвых-то всех собак повесить можно. Я твоей матушке помогла да братику младшему. Молю тебя, приведи мне Галатею – может, удастся нам еще одну жизнь невинную спасти. Скажи, Нина зовет.
Дария быстро кивнула и кинулась к калитке в углу атриума, неслышно касаясь босыми ногами каменных плит. Калитка была высокая, крепкая, но петли не скрипнули, когда тонкая фигурка выскользнула в едва обозначившуюся щель.
Нина наскоро замотала волосы в платок. Найдя кресало, зажгла светильник. Сердце было не на месте. Пока ждала Галактиона с Дарией, металась по комнатке, не находя себе места. Успеет ли она сообщить Василию свою догадку?
Нина молилась, чтобы догадался и сам. Умен Василий, может, уже и додумался. А ежели нет?
А солнце тем временем попрощалось с большим городом. Все вокруг накрыла тьма, рассеиваемая лишь лунным сиянием сквозь редкие облака. До Нины доносились звуки арфы. Смех и разговоры становились все громче. Веселый дом проснулся после заката.
* * *
От тихого скрежета Нина аж подпрыгнула. Кинулась к белеющему в окошке лицу.
– Позвала. Галатея сказала, что сейчас придет, только подождать тебя попросила. Она обрадовалась, услышав про тебя…
– Спасибо тебе, Дария. Ты оставь калитку открытой, а сама в дом возвращайся. Тебя уже, наверное, ищут. Сколько твой отец за тебя получил, не знаешь? Вот, возьми – должно хватить, чтобы откупиться. А потом ступай в пекарню, где Галатея служит. Да скажи Гликерии, что Нина тебя прислала. Она тебя пристроит к делу.
Дария осторожно взяла сверток с деньгами. Посмотрела на Нину своими огромными, как на иконах, глазами. И протянула сверток обратно.
– Не возьму. Лучше ты приходи меня выкупить, когда освободишься.
– Да не освобожусь я, девочка. Мне все равно уже не спастись, а ты тут так и останешься.
– А ты спасись и приходи. Я тебе хорошей служанкой буду.
Дария положила сверток на оконный простенок и скользнула в сторону.
Нина лишь махнула рукой. Ни спорить, ни уговаривать уже не было сил. Сверток убрала в суму. Посмотрела на разложенные травы, свернула их аккуратно, сунула туда же. Оставила лишь сосуд с опиумом на столе.
Во дворе послышался шорох. Нина выглянула в окошко и едва не вскрикнула, встретившись лицом к лицу с Галактионом.
– Почтенная Нина, – тихо сказал он. – Ты…
– Галактион, – аптекарша перебила его, протянула руку через забранное окошко и, схватив его за плечо, притянула поближе, – ты говорил, что все тайные переходы знаешь во дворец. Надо пробраться поскорее туда и найти Василия, паракимомена. Может, еще не поздно спасти…
Мальчик приложил палец к губам, прислушиваясь. Дом приглушенно гудел, как пчелиный улей. Иногда доносился визгливый смех.
– Мы сейчас откроем дверь, почтенная Нина. Надо только подождать.
– Да как же вы откроете? Вы же с Дарией дети, а тут замо́к. Народу полон дом. Тебе бежать надо к Василию, а лучше к зосте патрикии Капитолине, она женщина умная, доложит василиссе. Надо их предупредить…
– Подожди, мы сейчас. – Галактион сдвинулся к двери.
Оттуда послышался какой-то шорох, звяканье железных инструментов, шепот.
«С ними кто-то еще, – поняла Нина. – Неужто стражу привели? Верно, эпарх награду денежную пообещал за аптекаршу. Нет, стражу Галактион не мог привести. Так кто же там?»
Дверь тихонько открылась, лунный свет обрисовал высокую крепкую фигуру в проеме.
Нина схватилась за край стола, ноги подкосились. А человек у двери низким шепотом пробасил:
– Выбираться надо нам, почтенная Нина, пока нет никого.
– Павлос, – выдохнула она. – Ты-то откуда?
Не тратя времени, Нина схватила суму, лихорадочно запихала туда сосуд с опиумом, набросила мафорий и метнулась к двери.
Павлос, посторонившись, пропустил ее вперед. Лишь шепнул:
– По дороге расскажу.
Втроем они бросились к калитке, стараясь не шуметь. Луна ярким серебром сияла на ночном небе, освещая окруженный колоннами дворик. В этот момент желтое пятно света осмелилось поспорить с царицей ночи – кто-то вышел со свечей из веселого дома и замер, увидев бегущие под колоннами тени.
От визга, неожиданного в ночной тишине, заложило уши. Беглецы промчались по каменным плитам, благо до калитки было близко, выскочили в узкий проулочек и кинулись в сторону, где спасительная тьма была густой, как кипрское вино. Дом с навесом прикрывал их от лунного света.
Нине бежать было неудобно, стола путалась в ногах. Подхватив ее повыше, почти сверкая голыми коленками, она неслась вслед за мальчишками. Не дай Бог, кто увидит – стыда не оберешься.
Павлос, видать, хорошо знал все улочки в округе. Добегая до очередного поворота, он дергал Галактиона за плечо, а Нину подхватывал почтительно, но твердо под руку и утягивал в очередной узкий проход между домами.
Сердце у Нины колотилось, но бежать было легко, как в детстве. Дома менялись то на маленькие и покосившиеся, то обратно на каменные, двухэтажные. Мелькали портики, выложенные камнем, сменяясь простыми навесами с перевернутой бочкой вместо резной скамьи. Где-то залаяла собака, где-то слышен был гомон убогой таверны.
Наконец они остановились, чтобы отдышаться. Павлос прислушался. Вроде погони за ними не было.
Нина плюхнулась на землю, не заботясь о чистоте одежды. Ноги не держали. Только тут она заметила, что на Галактионе короткая туника и штаны, на ногах потрепанные сокки.
Мальчики пристроились рядом. Бывший дворцовый раб весело ей улыбнулся и подмигнул:
– Хорошо ты бежала, почтенная Нина, – сказал, схлопотав тут же подзатыльник от Павлоса.
Тот уважительно и смущенно начал объяснять:
– Когда ты, почтенная Нина, убежала тогда через забор, я понял, что беда приключилась. Послушал – услышал солдат. Хозяин сказал, что равдухи за тобой приходили. Ну, я в пекарню к Феодору и побежал – знаю же, что только он и поможет. А там этот…
– Ага, ты еще расскажи, как ты передо мной петухом вышагивал да за руку взять пытался, – рассмеялся Галактион. – Еще чуть – и замуж бы позвал…
Павлос, покраснев, отвернулся.
А Галактион серьезно объяснил:
– Феодор мне велел сначала в монастырь сбегать. Туда ты не приходила. Мы не знали, где тебя искать. И к Гидисмани Гликерия бегала, и у Зиновии справлялась. А когда меня под вечер Феодор с заказом послал сюда, тут эта девчонка и догнала меня на обратном пути. Она молодец, не побоялась. Повезло нам, что Ариста часто под вечер сладости заказывает. Да только кто бы мог подумать, что ты в лупанарии прятаться будешь. Я сбегал за одежей да за ним вон. – Он махнул в сторону Павлоса.
Нина поднялась, поклонилась мальчикам, смутив их немало.
– Спасибо, что выручили. Да только есть у меня дело неотложное – не могу я рассиживаться.
– Да мы уж поняли, что к Нофу тебе надо. Да только непросто это. Неужто ты думаешь, что он тебя от подземелья или казни спасет? У них там во дворце свои порядки, они с простым людом связываться не будут. Передадут тебя претору, и дело с концом.
Нина фыркнула с раздражением:
– Во дворец надо пробраться не затем, чтобы о милости просить. Отравитель там. Он мальчика погубил. Яд на нем проверял, изверг. Видать, наследника отравить хочет – яд в сладостях прячет. А принц Роман до сладостей так же охоч, как и любой мальчишка.
– Я не охоч, видеть эти сладости уже не могу, – пробормотал Галактион.
– Галактион, на тебя вся надежда. Расскажи мне про эти переходы тайные, коими ты на ипподром бегал. Я тебя с собой не возьму. Если нас вместе изловят, тебя насмерть запорют. А меня, может, Василий выслушает.
Мальчики переглянулись.
– Не дело это – одной туда идти, – сказал веско Павлос. – Ему нельзя, так я с тобой пойду.
– Да вы оба без меня там не разберетесь! Лучше я один проберусь. – Галактион поднялся на ноги.
Нина в раздражении руками всплеснула:
– Вот пока мы тут спорим, этот нелюдь еще одну душу невинную погубит.
– А вдруг его уже отравили? – произнес тихо Галактион.
Нина внимательно на него посмотрела, вздохнула.
– Не простит мне Бог, если не попытаюсь спасти его. Моим же ядом отравить его хотят! У меня бутыль с аконитом украли, да еще и мне в вино налили. Хорошо, что кувшин разбился. А на следующий день и комита… – Голос ее прервался. – Ты только расскажи, как во дворец добраться да где там Василия найти.
Галактион отряхнул тунику, глянул исподлобья на Павлоса. Тот ободряюще кивнул:
– Вместе пойдем, что тут решать.
А Галактион задумчиво посмотрел на Нину. Помотал головой.
– Там через стену перелезть надо, потом по подземному ходу. Ты, почтенная Нина, в своей столе да тунике длинной не сможешь пробраться.
Нина в растерянности молчала. Не думала она, что через стену лезть придется. И правда, в женской одежде это несподручно.
Павлос предложил:
– Я могу к хозяину пробраться да взять его штаны с туникой.
– А если хозяин проснется, то тебя в краже обвинит. Будешь потом без руки мыкаться, – оборвала Нина.
У нее и самой одежда от Анастаса осталась, да в аптеку сейчас нельзя. Там, наверное, оставили кого-нибудь ее караулить.
– Я у Феодора спрошу, – сказал Галактион.
– Не надо. На Феодора наводить равдухов еще не хватало. Так пойду. Перелезу как-нибудь через стену, в темноте никто не увидит.
– Ну, как скажешь. – Галактион пожал плечами.
Они пробирались по ночным улицам, прячась от лунного света. Хорошо, что одежда на всех троих была темная – легче было скрыться в темноте портиков и узких улочек. Ближе к Мезе все чаще стали встречаться любители ночных таверн. То тут, то там им приходилось пережидать, пока какой-нибудь нетрезвый горожанин, бормоча и спотыкаясь, пройдет мимо.
Вдруг идущий впереди Павлос споткнулся, едва не упав. Наклонившись и нащупав что-то, он отпрянул, перекрестился торопливо.
Нина подошла осторожно. Нащупала чью-то повисшую руку, отметила про себя, что теплая. Потянулась, чтобы проверить дыхание лежащего на земле человека, как вдруг он громко всхрапнул, пьяно что-то пробормотал.
Нина перекрестилась. Вот напугал, хмельной бездельник. Павлос что-то зашептал Галактиону. Тот тихо хихикнул, они оттащили пьяницу подальше в проулок. Вскоре вышли оттуда, неся в руках штаны, короткую мужскую тунику, от которой пахло вином и каким-то жиром, да скромный шерстяной плащ.
Нина замахала было на них руками. Еще не хватало – она горожанка почтенная, в краденую одежду рядиться не собирается. Однако же в женском наряде по городу шататься в ночи тоже не дело – мало ли кто увидит. Пьяные раздумывать не станут, порядочная ты или продажная, а Галактиону с Павлосом потом разбирайся с приставучими гуляками.
Подумав, Нина ушла в темноту облачение сменить. От одежды пахло смесью свежего мужского пота, вина и каких-то ароматных трав. Видать, не из бедноты бедолага – и одежа из хорошего льна, и в бане был недавно, и одежду в сундуках травами перекладывает. Ну ничего, научится в другой раз пить в меру. Тунику свою и мафорий она свернула и затолкала в суму.
Нина вышла на освещенное луной место, протянула мальчикам свою просторную столу:
– Вы на него наденьте, всяко лучше, чем голым-то лежать. Застудится еще, а мне потом лечи его.
Вернулись они быстро, похохатывали только. Галактион глянул на Нину, стоящую перед ними в слишком широкой для нее мужской одежде.
Вздохнул, покачал головой:
– Хоть платок надо бы замотать иначе, как персы носят.
Нина так и сделала. Руки тряслись, шелк соскальзывал, но наконец удалось. Они опять побежали, хоронясь по темным улочкам. Ипподром и дворец были уже близко.
Похмельный отвар
* * *
Дойдя до ипподрома, Галактион скользнул вдоль стены, уводя спутников за собой. С этой стороны луна освещала высокие галереи. Выступающие резные панели были залиты серебристым сиянием, казалось, они плывут на фоне серых стен. Внутри галерей ипподрома слышны были голоса, кто-то напевал на незнакомом языке.
Перебежав улицу, ведущую к боковым дворцовым воротам, троица прокралась вдоль роскошных домов и дворцов, обступающих церковь Святых Сергия и Вакха.
Хоронясь в тени кипарисов и невысоких сосен, Нина со спутниками подобрались к месту, где стена, окружающая город, встречалась со стеной, окружающей императорский дворец. Пробравшись вдоль небольшой пристани, погруженной в темноту, они оказались недалеко от зарослей олеандра и акаций. Густые запахи растений разносились в прохладе ночи. Стену здесь обрамляли стройные кипарисы, обелисками тянущиеся в ночное небо.
Там, где заросли были особенно плотными, Галактион остановился, прислушиваясь. Нина хотела спросить что-то, но он тихо шикнул. В нескольких шагах от них были ворота, ведущие на территорию дворца. На страже стояли два воина в кольчугах. Свет луны блестел на остриях копий, отражался от начищенных пластин на перевязях, поддерживающих короткие мечи. Стражники тихо переговаривались, зевали, изредка окидывали взглядом освещенное луной и факелом место между ипподромом и каменной кладкой.
Галактион прошептал:
– Услышат нас. Да и факел кусты освещает. Будет заметно, что заросли шевелятся.
– Как же ты раньше пробирался? – спросила Нина прерывающимся шепотом. Она была рада короткой передышке.
– Днем-то шумно, народ ходит. Стражникам есть чем заняться. Да и одному незаметно пробраться легче.
– Ну, вот и иди один. Мы тебя тут подождем, – сердито шепнул Павлос.
Нина укоризненно на него посмотрела, чего в темноте никто не заметил.
– Не пойдет он один. Василий его слушать не станет.
Галактион смотрел из темноты на стражу, не обращая внимания на разговоры.
– Надо бы как-то факел погасить. Камень, что ли, кинуть… – задумчиво шепнул он.
– Я пойду туда, как доберусь и погашу, сразу пробирайтесь, не ждите меня, – в самое ухо Нине прошептал Павлос, потом бесшумно подошел к Галактиону, зашептал ему что-то тоже.
Мальчик молча покивал, легко стукнул кулаком по широкому плечу друга.
Нина в панике схватила Павлоса за руку, нашарила в суме деньги, вложила ему в ладонь.
– Не вздумай в драку лезть! Подкупить, может? – спросила еле слышно.
Тот недоуменно посмотрел на нее, нащупал монеты в тряпице. Задумался на секунду, потом встрепенулся:
– Ждите. – И исчез в темноте.
Нина опустилась на корточки, прислонившись спиной к невысокой раскидистой сосне. Галактион примостился рядом и тоже замер в ожидании.
Павлос вернулся быстро, неся что-то в руках. От парня пахнуло крепким вином, да сильно, как будто он целый кувшин выпил.
«На себя плеснул», – догадалась она.
Галактион что-то зашептал Павлосу на ухо. Нина не слышала слов, но по оживлению поняла, что опять они какую-то каверзу задумали. Потому и не удивилась, когда парень попросил у нее тунику. Хотела было поспорить, да Галактион и слушать не стал. Сам в суму руку запустил, вытащил свернутую тунику, мафорий запихал обратно. Павлос придвинулся ближе, сверток перекочевал к нему. Парень всучил Нине свою ношу. Небольшой глиняный кувшин холодил ладони.
Аптекарша схватила парня за локоть. Он фыркнул – в темноте блеснули зубы, – высвободился и, не отвлекаясь больше ни на что, направился к воротам неровной, заплетающейся походкой, волоча по земле Нинину тунику.
Вздохнув, Нина спрятала кувшин в суму, затолкнув покрепче в горлышко свернутую узлом промасленную тряпицу.
Стражники услышали шаги еще до того, как Павлос показался в неверном свете факела. Подтянулись, взяли на изготовку копья. Но, увидев, что это парень, один, да еще и изрядно пьяный, отставили копья к стене.
– Эй, иди отсюда, здесь таверн нет. Разворачивайся!
Павлос остановился, пьяно щурясь на них. Поднял руку, в которой был зажат ворот длинной женской туники. И пьяным басом взвыл:
– Агафья где?! Невеста моя, Агафья.
– Э, да ты не просто пьяный, ты еще и дурной. Кто невесту ночью ищет, да еще и во дворце? – крикнул стражник постарше. – Ступай домой, проспись. Придет твоя невеста.
– Это ее одежда. Куда она без туники ушла, а? С кем? – В голосе у Павлоса послышались пьяные слезы.
Мысль, что девица гуляет где-то без туники, видать, позабавила стражников.
– Ха, да ты не волнуйся, коли сюда придет, мы о ней позаботимся, – хохотнул молодой воин, едва старше самого Павлоса. – Обогреем.
– Поза… позаботитесь? А туника как же? – Павлос пьяно переступал и покачивался. – Я вот вам ее тунику тогда и оставлю.
Он подбирался все ближе к факелу, закрепленному на стене. Охрана продолжала веселиться и отпускать непотребные шутки, рассказывая, как именно они позаботятся о голой невесте его.
Нина нащупала плечо Галактиона, сжала. Тот пригнулся, готовясь бежать.
А Павлос очередной раз покачнулся, будучи уже почти под самым факелом. Он пьяно взмахнул руками, длинная туника подлетела и опустилась на огонь, погасив его. Все вокруг погрузилось во тьму.
У ворот поднялся гвалт, охрана поминала нечистого, желала Павлосу множество несчастий, а заодно и невесте его. Тот жалобно что-то отвечал, просил простить, клялся, что сам свою невесту им приведет, в каком бы виде она ни была. Пусть объяснят ей, что не следует так с женихом обходиться. Потом зазвенел монетами, пытаясь уладить дело миром.
Как только факел погас, Галактион схватил Нину за руку и потащил за собой. Акация, которую аптекарша так любила за нежный аромат и полезные свойства, превратилась в злейшего врага. Цеплялась за одежду, хлестала по лицу, протягивала низко сучья, норовя свалить бедную аптекаршу с ног.
Пока добирались до стены, Нина безмолвно молилась за Павлоса, сжав зубы, чтобы не вскрикнуть, когда очередная ветка срывала платок и дергала растрепавшиеся кудри. Галактион как будто и не замечал этой вражды, змеей скользя между стволами.
Добравшись до стены, он остановился, прислушиваясь. Видать, тоже беспокоился за Павлоса. От ворот доносились обрывки разговоров, тянуло запахом горелого, но вроде большого шума не было.
Стена здесь была частично обрушена. Из-за густых зарослей с обеих сторон да кипарисов это было незаметно. Мальчик показал на обломки камней под стеной.
– Мы здесь пройдем. Тут стену после землетрясения так и не починили. Стража сюда не ходит. Перелезть легко. А там через кухни проберемся – по подземной галерее. По ней раньше со стороны моря доставляли рыбу сразу в поварни, чтобы запахами неподобающими императорскую семью не тревожить. А потом проход обрушился в том месте, где к морю выходил. Новый еще не построили.
– А Василия-то мы где найдем?
– Он, скорее всего, у наследника. В пристройке, что примыкает к палатам императрицы. Сейчас об этом думать рано – надо через стену перелезть сперва. Двигайся точно за мной, не разгибайся. Тут многие камни качаются, если ноги переломаешь, дворцового лекаря звать не будем.
Мальчик легко вскочил на ближайший валун и пополз наверх. Нина, перекрестившись и в который раз уже подумав, как хорошо, что никто ее в таком непочтенном положении не увидит, полезла за ним.
Пробираться по камням ей не впервой. Когда в горы уходили они с Анастасом за ладанником да за миртом, она научилась чувствовать, где камень ненадежен, как правильно ногу ставить, чтобы не соскользнула. Сума мешала, но Нина подвязала ее повыше, чтобы локтем придержать было можно.
Перебрались они через стену без особых приключений. Мальчик снова молча потянул Нину за собой. Пригнувшись, они прошли вдоль каменной кладки, скрытые кедрами и розовыми кустами.
Галактион, выпустив Нинину руку, сделал шаг вперед и вдруг исчез. Аптекарша резко остановилась, перепугавшись, опустилась на колени. От земли исходил запах влажного дерева и соли. Нащупав край ямы, она прошептала:
– Галактион, ты куда пропал?
Из ямы высунулась рука, похлопала по земле, нащупала пальцы Нины. Та послушно придвинулась к краю. В темноте подземного хода едва белело его лицо, блеснули глаза.
– Сюда прыгай.
Нина села на край, спустила ноги и, перекрестившись, спрыгнула.
Галерея была здесь достаточно высокой, чтобы можно было пройти, лишь слегка пригнувшись. Галактион опять взял ее за руку и потянул вглубь. Потемневшие деревянные колонны поддерживали своды, запах гниения подсказывал, что галереей уже давно не пользовались.
Нина, порывшись в суме, нащупала кресало и тонкую лучинку. Света она давала мало, идти все равно приходилось медленно, придерживаясь за влажные холодные камни стены. Галактион вскоре и вовсе остановился, Нина в темноте налетела на него и чуть не упала.
– Что случилось? – прошептала она.
– Там кто-то есть. Слышишь?
Нина прислушалась, но ничего не уловила. Дальше они двигались медленно, постоянно останавливаясь и слушая. Воздух в галерее был тяжелый, влажный. Под ногами похрустывало, об этом Нина предпочитала не думать. Что-то скользнуло по плечу, аптекарша взвизгнула, резко обернулась, уронив еле тлеющую лучинку. Темнота позади была густая, хоть ножом режь. Сердце заколотилось, по спине сбежала струйка пота. Галактион шикнул на нее, остановился. Нина часто дышала.
– Что-то мое плечо тронуло, – прошептала она в ужасе.
– Здесь бывают летучие мыши. И змеи иногда.
Услышав про змей, Нина похолодела.
– Пошли скорее отсюда. – В голосе у нее звучала паника.
– Нас поймают, если почтенная Нина не перестанет шуметь, – сердито прошептал мальчик.
Но она, потеряв голову, уже устремилась вперед почти бегом, выставив в темноте руку, чтобы не врезаться в стену.
Впереди мелькнул свет. Нина и Галактион остановились в страхе. Низкий бас раскатился по галерее:
– А ну, выходи, кто тут прячется.
Нина шагнула вперед, отодвинув Галактиона. Шепнула ему:
– Беги отсюда, расскажи все Феодору.
А в глубину галереи сказала громко:
– Не шуми, уважаемый, я по тайному делу к великому паракимомену. Проводи меня к нему скорее, он тебя наградит.
И направилась в сторону слабого пятна света, щурясь после темноты галереи. На ходу достала из сумы кувшин с вином, что Павлос ей отдал под стеной. Авось пригодится.
С той стороны послышался разговор, как будто двое спорили. Нина подошла ближе и оказалась в небольшом подземном зале. Со стороны галереи, по которой она шла, выход был наполовину завален, только она со своей худобой и смогла протиснуться. Мелькнула мысль, что Павлос бы застрял.
Воздух заметно изменился, видимо, рядом был уже выход наверх.
Бородатый, крепко сбитый детина в простой, но добротной тунике и небрежно наброшенном плаще стоял в проеме с левой стороны. Мужчина держал в руках масляный светильник. Из-за спины бородача выглядывала испуганная девица. Она пыталась дрожащей рукой пригладить волосы, одновременно закутываясь в длинный темный плащ. В свете второго светильника, стоящего в нише стены, блеснули украшения в волосах.
Нина догадалась, что своим визгом напугала полюбовников. В галерее, видать, эхо далеко разносится. Ох, не вовремя они надумали здесь любиться. Хотя, может, и ничего. Может, она уговорит их проводить ее к Василию.
Нина быстро окинула взглядом мужчину. Оружия при нем не было, значит, не стража, успокоилась она. Пахнет от него конским потом, да сеном, да вином. С императорских конюшен слуга? Или с конюшен дворцовой стражи. Видный парень, знать, не первая эта девица повелась на широкие плечи да на пышный чуб.
Детина же оглядел Нину с подозрением. Не удовлетворенный осмотром, велел ей подойти ближе и отдать кувшин и сумку.
Нина повиновалась. Молча все поставила перед ним, отошла назад. Девица прятала лицо, хотя в слабом свете все равно было ее не разглядеть.
Взяв кувшин, парень зубами вытащил тряпицу, принюхался, усмехнулся.
– Это ты Нофу, что ли, несешь? Он такое пить не станет. Он только дорогие кипрские да каппадокийские вина пьет. А вот для нас в самый раз, правда? – взглянул он на девицу.
Та, фыркнув, дернула его за рукав, зашептала что-то. Он поставил на пол масляный светильник, приобнял ее нежно:
– Да брось ты. Я тебя и от лютого сарацина защитить смогу, не то что от переодетой бабы. На-ка отведай вина, чтобы не бояться никого. Хорошее вино, крепкое.
Девушка вырвалась, прошипела ему что-то в гневе, схватила светильник и кинулась вон из подземной залы.
Детина пожал плечами, сделал большой глоток из кувшина. Скривился. Потом тряхнул его, оценивая, сколько осталось, и допил, стараясь не сводить глаз с аптекарши.
– Рассказывай, что ты тут делаешь, – велел он. – Да как сюда пробралась. Я думал, про этот ход никто и не знает.
– Как добралась – не твоего ума дело, – отрезала Нина с достоинством. – Ты веди меня к почтенному Василию, да поскорее. Беда грядет, надо его предупредить.
– Да какая беда у бабы может приключиться? Это же надо, какая смелая нашлась – в мужском платье да по подземельям шастает.
Нина поняла, что парень уже пьян изрядно, отчаялась.
«Не успеть», – снова прозвучал в голове голос Анастаса.
Она попыталась снова:
– Послушай, очень тебя прошу, проводи меня к великому паракимомену. Он тебя наградит…
– Как же, наградит. Да он каждую нуммию считает. Лошадям на прокорм едва хватает. Лучше ты меня сейчас наградишь.
Нина похолодела от ужаса. Ей с этаким пьяным дураком не справиться.
Она шагнула назад. Он, усмехаясь, неспешно пошел в ее сторону.
Нина развернулась, кинулась обратно к спасительному узкому проему. Детина оказался быстрее, схватил ее за руку. Она с коротким визгом вывернулась, рукав туники, и без того уже изрядно подранный в кустах, затрещал. Нина бросилась в сторону, рассчитывая выбраться через тот проход, куда убежала разобиженная девица. Но парень ухватил ее за тунику на спине. Нина, сжав зубы, чтобы не завизжать, забилась, пытаясь ударить его кулаками, ногами. Тот лишь похохатывал. Наконец Нина, резко присев, умудрилась попасть локтем ему по причинному месту. Детина охнул, согнувшись, но тунику не выпустил. Лишь озверел от боли. Притянул Нину к себе, крепко сжав. Она не могла дышать, кости, казалось, хрустели. Сил не осталось совсем. Она замерла, не шевелясь. Уговаривала себя, что не девица уже, что не надо брыкаться, главное сейчас – наследника спасти. Платок упал с головы, черные локоны змеями лезли насильнику в глаза, в рот. Злые слезы катились у Нины по лицу, зубы она сжала так, что они заскрипели.
А здоровый парень дернул на ней тунику наверх, разрывая тонкую ткань. Повалил на выложенный каменными плитами пол. Нина больно стукнулась головой, из глаз посыпались искры. Детина вдруг замедлил движения, как будто задумался, верно ли он все делает, потом уронил голову и перестал шевелиться.
Не веря своей удаче, аптекарша, всхлипывая, выбралась из-под тяжелого тела. Села рядом, размазывая слезы, шепча молитву вперемешку с проклятиями. Чья-то рука коснулась ее плеча. Она, не в силах уже пугаться, обернулась и увидела тонкую фигуру Галактиона. Мальчик присел рядом.
– Прости, почтенная Нина.
– Ты-то за что прощения просишь? – устало пробормотала Нина, поднимаясь на ноги.
– Я не смог вовремя тебе помочь. Уже камень взял, чтобы его огреть, а он тут сам свалился. Что это с ним случилось? Ты убила его? – Голос мальчика дрогнул.
Нина наклонилась к туше насильника, приложила руку к шее.
– Живой он. Спит. А вот проснется или нет, не знаю. В темноте не видно было, сколько опиума я в то вино добавила. Плеснула наугад.
Нина трясущимися еще руками подобрала суму. Сняла с детины плащ, накинула на себя, повернулась к Галактиону.
– Ничего не было, мы из подземелий вышли, к Василию направились. Понял?
Галактион, оторопевший от ее жесткого тона, кивнул. А Нина не столько мальчишку строжила, сколько себя.
Забыть. Не думать. Спасти Романа.
Выбрались на поверхность позади постройки из камня, с маленькими окошками под самой крышей. Галактион прошептал:
– Здесь тоже стража ходит. Мы между стеной и кустами пробираться будем.
Часть дворца, что Галактион небрежно назвал пристройкой, белела мраморными колоннами и изукрашенными арками. Манглавиты[54] стояли на страже главного входа, сияя кольчугами в свете факелов.
Галактион с Ниной поспешили к неприметной дверце, которой, видимо, пользовались слуги. Дверь была заперта изнутри на засов.
– Придется ждать, – прошептал Галактион, опускаясь на землю в тени кустов жимолости.
– Долго ли, – всполошилась Нина. – А вдруг он прямо сейчас мальчика травит?! Нам же торопиться надо!
– Я не знаю, что делать. Пока там не откроют, нам хода нет.
– Как нет, ты же говорил, пробраться можно?!
– В кухни можно, да и то днем. А сюда да ночью, видать, никак. Хотя погоди-ка.
Галактион поднялся, осторожно пробираясь, исчез в темноте. Вернулся воодушевленный.
– Тут окошко есть, да высоко больно. Надо бы на что-нибудь забраться. Там выступ в стене, но я на нем удержаться не могу.
Нина решительно шагнула к нему:
– Покажи, может, что-то придумаем.
Окошко и правда было высоковато. Ни Нина, ни Галактион не смогли бы добраться.
Нина поставила ногу на выступ, уперлась руками в стену.
– Можешь на плечи мне забраться? – прошептала Галактиону.
Тот с сомнением посмотрел на нее, но спорить не стал и шустро вскарабкался ей на плечи.
Нина тихо охала, шипела:
– Ох, откормила тебя Гликерия на мою погибель.
Голова Галактиона исчезла в окошке, оттуда что-то глухо грохнуло. Галактион скатился с Нининых плеч, они оба кинулись в густые кусты. Затихли.
– Там горшок какой-то в проеме окна стоял, я его не заметил. – Галактион чуть не плакал.
Нина проклинала себя за затею. Потащила одного мальца другого спасать. Точно Никон говорил, дурная она баба. Если их схватят, даже разбираться не станут, казнят на заднем дворе просто за то, что во дворец пробрались тайно.
Дверца отворилась, в проеме показалась закутанная в плащ бесформенная фигура с масляным светильником в руке.
– Григорий, ты? – Девушка подняла глиняную лампу повыше. Блеснули украшения в волосах.
Раздумывать было некогда. Нина выскочила к ней из кустов:
– Григорий твой тебя в подземном зале ждет. Да только споткнулся он там, ногу повредил. Мне одной его не вытащить. Ты беги сейчас к нему, а я вот шест только раздобуду, может, так ему идти будет сподручнее. И помогу тебе его привести.
Девушка недоверчиво смотрела на Нину, пытаясь разглядеть ее лицо в слабом свете.
– Меня послал за тобой, сказал, люба ты ему, нет никого тебя краше, – выдала в отчаянии Нина.
Девица была молода, ей хотелось верить, что любимый ее ждет, что она сейчас спасет его. Нина ей показалась некрасивой, старой.
Наконец девушка кивнула, подобрала полы плаща и торопливо направилась в сторону каменной постройки, где скрывался подземный ход. Дверь осталась незапертой.
Нина выдохнула. Заметив Галактиона, тенью метнувшегося к двери, кинулась туда же, стараясь не шуметь.
Засов они задвинули, почти не дыша. Темнота сгустилась вокруг.
Галактион прошептал Нине, чтобы не шевелилась. Она замерла, прислушиваясь к его легким шагам. Он, видать, нашарил огарок свечи и кресало. Робкий огонек заплясал в его руке. Мальчик махнул Нине, и они, стараясь ступать неслышно, начали подниматься по узкой каменной лестнице. Камни стен холодили ладони, пламя свечи отбрасывало кривые вытянутые тени, тишина была пугающей.
Галактион шел уверенно. Остановился у крепкой деревянной двери с ручкой в виде головы орла. Навалился всем телом, с трудом приоткрыл. После простой каменной лестницы галерея, даже при таком убогом свете, поразила Нину великолепием. Гладкий мрамор стен отражал свет огонька в руке мальчика. Резные колонны обрамляли высокие окна и ниши, украшенные расписными драгоценными вазами и древними статуями.
До палат Василия они добрались уже без приключений. Галактион показал Нине на черные в темноте двери с затейливым резным узором по краю. Прошептал:
– Это покои Нофа. Но если он на пиру или опять в затрикион с императором играет, пойдем сразу к Роману. Я к Василию сам не пойду, подожду тебя в той нише. – Он махнул рукой в сторону большой каменной вазы.
Ваза была огромная, почти в человеческий рост, широкая. На глянцевых боках красовались медные накладки, тускло сияли витые ручки. За такой мальчика никто и не заметит.
Аптекарша сняла с себя плащ, набросила на Галактиона.
– Так теплее будет. Когда мы с Василием уйдем, выбирайся в город. Да проведай аккуратно, что там с Павлосом, ладно? Только смотри не попадись.
Галактион открыл было рот, но Нина не дала ему сказать:
– Ступай, нельзя тебе здесь оставаться. Я дальше справлюсь сама. Спасибо тебе.
Она крепко обняла мальчика, взъерошила волосы, подтолкнула к вазе. Галактион строптиво встряхнулся, кивнул, закутался в темный плащ и забрался в нишу.
Нина приложила ухо к двери. Оттуда не доносилось ни звука. Она в нерешительности замерла. Вот как показаться перед великим паракимоменом в таком виде? В мужской одежде, да еще и туника порвана.
Лихорадочно выхватила из сумы мафорий, накинула на голову. Галактион, увидев это, тихо фыркнул.
Наконец решившись, Нина не то поскреблась, не то постучала.
В проеме распахнувшейся двери появился сам Василий. Шелковое облачение его было расшито золотом, сагион[55], наброшенный на плечи, сиял в тусклом свете.
* * *
Василий открыл было рот, собираясь отчитать потревоживших его в неурочный час, но, вглядевшись в лицо стоящей перед ним фигуры, застыл с неподобающим его сану удивлением на безбородом лице.
Нина, задыхаясь от усталости и волнения, собрав все силы, склонилась перед ним. Василий захлопнул рот, повел пальцами в воздухе. Вышел из покоев, бросил взгляд вдоль галереи. Потом отступил назад, жестом пригласив нежданную гостью в свой кабинет, и закрыл за ней дверь.
Войдя, Нина торопливо сказала:
– Прости меня, великий паракимомен, что в ночи к тебе стучаться пришлось, как лиходейке какой. Но мальчика ведь отравят, не зря из дворца он, отравитель-то…
Василий покачал головой и приложил палец к губам, чтобы Нина свой голос поумерила. И верно, ночь уже. Во дворце, конечно, ложатся поздно, императору и бесчисленной его свите свечей и масла хватает. Однако о делах тайных и опасных и беседовать надо тайно.
– Что-то я не пойму, Нина, как ты тут оказалась. И почему сама, почему весточку мне не послала? – очень тихо спросил Василий, проведя гостью в глубь кабинета.
Нина голос понизила тоже:
– Так меня ведь обвинили в отравлениях. Мне бежать да прятаться пришлось – я же не виновата, а в подземельях разговор-то под плетьми ведется. Я и сбежала. А потом как сладости в руках у Дарии увидела, так и поняла, что раз из дворца да на нищебродах проверяют… – Нина тараторила шепотом, задыхаясь от волнения. Надо торопиться, а тут все объяснять приходится.
На лице у Василия мелькнуло раздражение.
Нина, сдерживая слезы из последних сил, произнесла:
– Романа спасать надо, наследника. Его отравить хотят.
– Кто отравить хочет? У Романа охрана, слуги все надежные, много лет служат. Никто не проберется к нему без моего ведома.
– Почтенный Василий, нам спешить надо. Я не знаю, как отравитель справится, а ну как кто-то из своих? Во дворце ведь говорили про отравления! А ежели изверг сегодня решится его отравить? Он яды в сладости подмешивает. В рогалики или лукумадесы. У мальчика, что на берегу нашли, крошки сахарные на одежде были, и пахло медом и корицей. – Нина резко замолчала, поняв, что опять говорит нескладно и путано.
Василий выдохнул. Быстро прошел к столу. Обернулся резко, потер рукой гладкий подбородок, глядя на растрепанную аптекаршу.
– В таком виде здесь нельзя ходить.
Помолчал, задумавшись. Нина попыталась пригладить волосы под мафорием, оглядела с тоской чужую порванную тунику. Развела руками и опустилась на скамью, не сводя с евнуха глаз.
Он велел подождать и вышел в соседние покои за плотной занавесью.
Нина разглядывала покои великого паракимомена. Кабинет был просторный, с высокими арками окон, в проемах которых стояли светильники. Богат Василий, а комната обставлена скромно. Гладко отполированный стол с подсвечником в центре. Подсвечник без украшений, но начищен до блеска. Пара скамей с шелковыми подушками, стул с низкой спинкой, без узоров или инкрустаций. На столе аккуратно разложены свитки, пара тяжелых книг в кожаных переплетах лежат открытыми на краю. Рядом приютился кусок чистого пергамента, бронзовая каламáрь[58] и пара серебряных каламов, испачканных в чернилах.
Единственным украшением комнаты было медный светильник с кусочками цветного стекла и ажурным обрамлением. Он висел на крюке в проеме между окнами. Слабый огонек изнутри отбрасывал радужные блики на белый мрамор стены.
Василий вернулся, жестом позвал Нину в соседнюю комнату. Войдя, она увидела брошенные на скамью черную шелковую тунику и шерстяной плащ с вышивкой зеленой нитью по краю.
Великий паракимомен велел ей сменить одежду и вышел.
Аптекарша быстро переоделась. Длинная туника прикрыла замызганные после приключений сокки. Нина опоясалась веревкой и подтянула ткань, чтобы не наступать на подол. Намочила платок водой из кувшина, стоящего у кровати, протерла лицо, вымыла руки. Торопливо заплела волосы в косу, завязала ее узлом, накинула мафорий и вышла обратно в кабинет.
Василий тем временем снял парадный саги-он и накинул простой плащ из тяжелого темного шелка.
Когда Нина вышла, он бросил на нее взгляд:
– Так лучше. Пойдешь со мной. Пока не спрошу, не говори ни слова. Лицо прикрой мафорием.
Он взял подсвечник с оплывающими янтарным воском свечами, открыл дверь, и они шагнули в темноту галереи.
Дворец был погружен в тишину. Василий шел бесшумно, Нина семенила, стараясь не издавать ни звука. Огоньки свечей отбрасывали пляшущие тени на мраморные стены, на складки шелка, прикрывающие двери.
Внезапно Василий остановился, прислушиваясь. Нина даже налетела на него. Он прижал палец к губам. Тишина была густой, лишь ветер слабо шевелил ветки за высокой аркой окна, нашептывая им свои колыбельные.
Аптекарша подняла на евнуха глаза, тоже прислушалась. Он поморщился, пожал плечами. Пошли дальше, Василий изредка оглядывался.
Нине казалось, что идут они уж больно долго по сводчатым переходам. Наконец Василий остановился перед широким проемом, обрамленным колоннами и занавешенным шелковой тканью.
Нина держалась позади него, склонив голову. За занавесью оказалась просторная ниша, слабо освещаемая красивым паникадилом, свисающим с потолка. В глубине можно было различить резную дверь, украшенную бронзовыми накладками и золотым витым узором по периметру. В нише, сидя на полу и привалившись спиной к стене, спал манглавит. Начищенный шлем его съехал, обнажив торчащее ухо, кольчуга топорщилась на плечах.
Нина пожалела воина – в таком облачении, должно быть, спать неудобно да холодно. Василий, все так же бесшумно, двинулся к спавшему и схватил за ухо. Тот дернулся, тихо взвыл, шлем его слетел и с грохотом и звоном покатился по мраморному полу.
Василий помянул святых угодников, хотя прозвучало так, будто нечистого призывал. Перепуганный охранник кряхтел, сопел, но завыть опять боялся. И правда страшен был великий паракимомен в гневе. Нине показалось, что занавесь шелковая за спиной ее качнулась. Она обернулась, но не увидела ничего.
На шум открылась дверь, и из-за нее осторожно выглянул безбородый слуга-кувикулáрий. При виде Василия он открыл створку шире и согнулся в поклоне.
Василий, выпустив наконец вспухшее ухо охранника, длинно выдохнул, резко распрямился. Лицо его стало опять строгим, спокойным, лишь красные пятна на полных щеках видны были даже в слабом свете.
– Где наследник? – проронил Василий медленно, хотя тяжелое дыхание выдавало его гнев.
– Наследник недавно вернулся от василевса, великий паракимомен. Он готовится ко сну.
Василий лишь шевельнул пальцами, и слуга торопливо отошел от двери, приглашая великого паракимомена внутрь. Нина, не поднимая глаз, просеменила следом. Кувикуларий недовольно глянул на нее, но протестовать не посмел.
Ноф остановил Нину жестом посередине комнаты, велел ждать здесь. Сам прошел к наследнику в спальню. Оттуда послышался недовольный усталый голос мальчика.
Нина смотрела по сторонам из-под опущенных ресниц. Она ожидала увидеть великолепные покои, все в золоте и шелке. Однако обстановка была здесь скромная. Лишь с правой стороны, ближе к окну, стояло высокое кресло, затянутое расшитым шелком, с резными подлокотниками и витыми бронзовыми ножками, видимо предназначенное для императора. Обрамленные колоннами окна были закрыты тяжелыми шелковыми завесами с нешироким узором по нижнему краю. По левую сторону располагался очаг, рядом с ним высокая подставка для бронзового масляного светильника. Напротив очага стоял небольшой деревянный стол с высоким подсвечником на четыре свечи, рядом – резная скамья. В центре стола тускло сиял золотым обрамлением небольшой ларец. Отблески свечей играли на искусно выкованном окладе, украшенном эмалью. На боковых панелях искусно вырезанные костяные фигуры святых казались бесплотными тенями, игрой света на молочном фоне.
Нина вспомнила Зиновию и ее жалобы на осерчавшего доместика, которому не понравились оклады. Значит, все-таки подарил он ларцы. Видать, один предназначался для императора, а второй для наследника.
«Надо будет Зиновию порадовать, – мельком подумала Нина. – Может, ее муж все же обратится к эпарху, и тот заставит доместика заплатить за работу».
Василий вышел из спальни Романа. Обратился к евнуху, склонившемуся опять в поклоне:
– Слушай меня внимательно, Стефан. Сегодня ты останешься ночевать в спальне у наследника. Не впускать никого, кроме меня и василевса. Если кто-то придет, немедленно арестовать и привести ко мне. Я прикажу прислать еще охранников.
Стефан молча поклонился.
Василий чуть качнул рукой, приказывая Нине идти за ним. Она молча повиновалась.
Выйдя в галерею, Василий в гневе повернулся к Нине.
– Я желаю выслушать твои объяснения. Кто хочет отравить наследника?
– Прости, почтенный, я не знаю. Подумалось мне, тот, кто украл у меня яд, кто пытался отравить меня, кто отравил комита Кастальяниса, хочет отравить наследника. И разговор тот подслушанный, и твоя туника – я и подумала, что наследника отравить хотят, а тебя обвинить. Прости меня. – Нина, смутившись, замолчала.
Задумалась. «Может, и правда глупости говорит? Куда прибежала? Кого обвинять будет? Кто осмелится отравить наследника, да и за что? Это же какая обида должна быть на него или императора…»
Василий раздраженно отмахнулся от нее, неспешно пошел по галерее обратно к своим покоям.
Нина последовала за ним. Какая-то мысль опять вертелась у нее в голове. Что-то уже почти сложилось в простую мозаику. Что-то там в комнате обеспокоило ее.
Нина остановилась. Потом кинулась вслед за Василием, схватила его за рукав, не думая о чинах:
– Ларец!
Василий недоуменно посмотрел на нее, сдвинув брови.
– Кто принес ларец, что у наследника на столе стоит?
– Я его принес. Это дар от великого воителя, бывшего доместика схол и посла империи. Был сегодня преподнесен почтенным Куркуасом на пиру. Почему тебя интересует ларец?
– Прости меня, великий паракимомен, но надобно вернуться и посмотреть, что внутри. Я слыхала, что у почтенного Куркуаса есть на императора обида…
– Как смеешь ты, аптекарша, обвинять такого человека в низком преступлении?! – Василий говорил тихо, медленно и четко проговаривая каждое слово.
У Нины по спине потекла холодная струйка пота, она нервно сглотнула. Но скрюченная фигурка убитого мальчика стояла у нее перед глазами.
– Я не смею обвинять великого человека в низких поступках, но лучше проверить, чем говорить потом, что на все воля Божья.
– В ларце только книга, я сам проверил, прежде чем оставить его на столе.
Нина в отчаянии закрыла глаза. Но Василий, на секунду задумавшись, резко повернул обратно к покоям наследника. Уставшая аптекарша едва поспевала за ним.
Бросив взгляд на охранника и отодвинув в сторону Стефана, паракимомен вошел в комнату. Стол был пуст. Василий молча кинулся к спальне наследника и распахнул дверь.
На кровати, скрестив ноги, сидел Роман перед открытым ларцом, в руке держал покрытый медом лукумадес.
Василий бросился к мальчику, Нина – за ним, позабыв о приличиях. Роман вздрогнул, нежный сладкий лукумадес выпал из его пальцев и шлепнулся на мраморный пол. Василий схватил мальчика за руку.
– Откуда? – лишь спросил коротко.
Напуганный Роман, даже не пытаясь вырваться, вытаращил глаза и произнес:
– В ларце на золотой тарелке лежал… Я думал, это ты мне…
Он с ужасом смотрел на бледное лицо наставника, перевел глаза на застывшую в дверях Нину.
– Кто-то хотел меня отравить, да? Это она? – Он дрожащим пальцем показал на Нину.
Василий набрал воздуха в грудь и медленно выдохнул. Конечно, дети императоров хорошо были знакомы с историей дворцовых интриг.
– Нет, Роман, эта женщина спасла тебя. Она узнала про грядущую беду и доложила мне.
А Нина, схватившись за сердце, трясущимися губами прошептала:
– Два ларца. Два. Император…
Отвар для волос
* * *
Метнув взгляд на Нину, Василий, не выпуская запястья мальчика, стянул его с кровати, махнул аптекарше, чтобы подала кувшин и чашу для омовения, стоящие в углу.
Роман молчал, слезы катились по его лицу, он морщился, слабо стараясь вырваться. Нина дрожащими руками налила в чашу воды, Василий сосредоточенно начал тереть пальцы наследника.
– Почтенный Василий, мальчику больно.
Словно опомнившись, евнух выпустил руку ребенка. Роман протянул ладонь над чашей, и аптекарша стала лить воду, стараясь, чтобы кувшин не дрожал.
Затем Нина подала наследнику полосу льняной ткани, чтобы вытер пальцы, шептала ободряющие слова. Тот перестал уже плакать, но был бледен и дрожал. По потрясенному его виду Нина поняла, что нескоро он забудет покушение. Мальчику бы сейчас успокоительного настоя дать да к матушке отвести. Малец ведь еще, шутка ли, понять, что тебя отравить хотели.
Аптекарша оглядела спальню, увидела теплый расшитый плащ, аккуратно расправленный на отдельно стоящей резной раме. Сдернула его, обернула вокруг мальчика. Тот благодарно и с достоинством ей кивнул. Губы его кривились, он стыдился своих слез.
Будущий император должен быть спокоен – так учил его отец. Быть спокойным у Романа не получалось почти никогда.
Василий подозвал охранника, прошептал ему что-то на ухо. Тот поклонился и, бренча оружием, выбежал из комнаты.
Паракимомен склонился к лукумадесу, словно пытаясь прочесть на его смятой липкой поверхности, ядовит он или нет. Растерянно поднял глаза на Нину. Она полезла в свою спасительную суму, достала оттуда завернутые в холстину железные палочки, крохотные щипчики. Осторожно с помощью инструментов переложила лукумадес обратно на золотую тарелку и поставила в ларец.
Василий схватил за плечи Стефана, тряхнул его так, что у бедняги клацнули зубы.
– Кто дотрагивался до ларца?! Кто положил туда лукумадес?!
Стефан упал на колени перед великим паракимоменом, торопливо рассказывая, что здесь побывало несколько кувикулариев, как обычно и бывает перед отправлением наследника ко сну. Кто-то принес воды, кто-то приготовил постель. Двое пришли, чтобы забрать парадную одежду, в которой Роман посещал отца.
Сам Стефан никуда не отлучался, но не видел, кто мог подложить отраву. Слезы катились по пухлым щекам несчастного.
В комнату вбежал декарх, с ним пятеро воинов. Василий отдал распоряжение немедленно разбудить всех кувикулариев при опочивальне наследника и проводить их в тюрьму при Халке[59].
Быстро записав просьбу к этериарху[60] на пергаменте, Василий отправил одного охранника к начальнику дворцовой стражи, велев разбудить его именем императора. Причитающего Стефана после короткой беседы его с великим паракимоменом тоже отвели в темницу.
Ларец с лукумадесом Василий унес в свой кабинет и запер в сундуке. Он не доверял уже никому. В голове вертелось – он был последним, кто держал в руках ларец, кто принес его Роману в спальню. Если не найдут отравителя, вся вина падет на великого паракимомена и наставника наследника.
Василий проводил мальчика вместе с Ниной в гинекей, послал евнухов разбудить почтенную зосту Капитолину и передал Романа ей с рук на руки, велев проводить к матери. Кратко рассказал о случившемся. Едва державшуюся на ногах от усталости и потрясений аптекаршу Василий тоже попросил приютить в гинекее и никуда не выпускать.
В первом же зале на женской половине дворца Нина, едва присев на скамью с подушками, провалилась в сон. Ни суета вокруг наследника, ни беготня слуг не смогли ее разбудить. Капитолина распорядилась, чтобы отгородили ширмой угол, принесли подушек и покрывало. Двоих евнухов оставила приглядывать, велела, чтобы привели к ней сразу, как проснется.
В императорские покои Василий отправился немедленно, как только убедился, что наследник в безопасности. Послал слугу за дополнительным корпусом манглавитов, велев расставить стражу на каждом углу по всему гинекею. Четверых воинов взял с собой.
Василевс ромейский Константин Багрянородный готовился ко сну, когда за дверями послышался шум, бряцание оружия, голоса слуг. Никто не смел войти, боясь потревожить императора. Свечи в высоких, украшенных драгоценными камнями подсвечниках были уже погашены. Оставался лишь один подсвечник со свечами, что сиял золотым витьем на небольшом столе, инкрустированном резной слоновой костью, да паникадило над входом в опочивальню отбрасывало танцующие блики. В глубине комнаты стоял высокий поставец[61], украшенный богатой резьбой. Здесь хранились те дары, что не были отправлены в казну. То, что император пожелал оставить в своей опочивальне. Была здесь сияющая аметистами золотая чаша, небольшой, но изящный кинжал – арабский посол подарил, снял со своего пояса в знак личного уважения. Стояли там и несколько искусно сделанных серебряных и золотых сосудов для благовоний и ароматных масел. Пара сияющих драгоценными камнями каламарей. Немало было книг в богатых золотых окладах, но еще больше в простых кожаных переплетах. Там же стоял резной ларец.
В дверь тихо постучали.
Константин со вздохом набросил на плечи шелковый сагион поверх тонкой туники. Тяжелый плотный шелк, расшитый золотыми нитями и украшенный по подолу широкой полосой жемчуга, опустился на плечи, напоминая о тяготах и обязанностях титула.
Василевс подошел к двери и толкнул створки. Кувикуларии, стоящие за дверью наготове, схватились за бронзовые кольца, распахивая двери для великого императора.
В роскошно украшенной гостиной толпа придворных согнулась в низком поклоне. Позади препозита дрожащей тенью стоял примикирий[62] и подчиненные ему евнухи кувикулария.
Василий сделал шаг вперед и упал на колени перед императором. Все слуги, стоящие в комнате, немедленно последовали его примеру.
Когда шуршание одежд и бряцание украшений стихло, Василий склонился к ногам Константина.
– Прости мне мою дерзость, василевс, – громко и отчетливо произнес великий паракимомен, упираясь лбом в мраморные плиты пола.
– Ты прощен, – ответил Константин. – Что происходит? Я знаю, ты не осмелился бы помешать мне без серьезной причины.
– Позволь мне говорить с тобой наедине о деле, которое не терпит отлагательства.
Император молчал, разглядывая склоненные спины слуг. Сегодня, распрощавшись с сыном, он опять сел писать сочинение об управлении империей. Сын не радовал василевса. Даже такая увлекательная игра, как затрикион, которая обучает терпению, стратегии и планированию, не интересовала наследника. Играл он бестолково, несколько раз заводил разговоры об ипподроме, отвлекался. Все надежды Константин возлагал на свои трактаты, надеясь, что Роман вырастет, созреет и прочтет их. Император все еще обдумывал отрывок текста, над которым работал, когда его отвлекли. Он прикрыл глаза на миг, сдерживая раздражение. Что значит сиюминутная суета по сравнению с вечностью трактатов и философских учений.
Вздохнув, он развернулся и вошел в спальню, жестом велев Василию войти. Двери за ними закрылись.
Челядь поднялась с колен, шепотом переговариваясь и косясь на вход в покои императора, за которым стоял уже чуть не целый полк манглавитов, присланных этериáрхом.
Василий, войдя в опочивальню, оглядел внимательно столы и оконные ниши. Ларец, который преподнес сегодня бывший великий доместик схол и императорский посол Иоанн Куркуас, стоял на полке в роскошном поставце.
Великий паракимомен тихо выдохнул и повернулся к василевсу, снова склонившись:
– Великий, позволь обратиться к тебе с нижайшей просьбой.
Константин опустился в подобие трона, затянутого пурпурным шелком. Кивнул. Пальцы его легли на ажурные подлокотники из слоновой кости.
Василий короткими отрывистыми фразами рассказал про происшествие в спальне Романа, не упоминая Нину. Поведал и о принятых мерах.
Константин слушал внимательно. Костяшки пальцев его побелели, сжимая подлокотники, лоб прорезали глубокие морщины. Голубые, обычно безмятежные и спокойные глаза императора застыли серым льдом.
– Откуда известно про яд? – помолчав, очень медленно спросил василевс, выговаривая каждое слово отдельно.
Василий, вздохнув, произнес:
– Просьба моя нижайшая, великий, в том, чтобы ты позволил мне рассказать про это позже. Сейчас лишь молю тебя не открывать ларец, пока я все не выясню.
– Хорошо. Я дарую тебе разрешение рассказать мне об этом утром. И распорядись, чтобы бывшего доместика Куркуаса пригласили к нам к полудню. Если ты прав – он понесет наказание. Если ошибаешься – наказание понесешь ты.
Василий опять опустился на колени, благодаря императора.
Тот поморщился:
– Встань уже, Василий, здесь нет свиты. Я желаю немедленно видеть моего сына.
– Великий император, Роман потрясен случившимся, скорее всего, он сейчас спит. Прошу у тебя позволения привести его к тебе утром. Он в безопасности в покоях василиссы. Она и ее патрикии не спустят с него глаз.
Константин молча смотрел на своего слугу, советам которого он привык доверять. Если и великий паракимомен предаст своего василевса, не останется никакой надежды на спасение династии.
Император резко встал, подошел к Василию.
– Ступай. Распорядись оставить стражу у моих покоев. Утром я желаю видеть Романа и василиссу. Я сам навещу их, как только они будут готовы меня принять. Но прежде ты доложишь мне о том, как лукумадес попал в ларец, который был доверен тебе.
Выпроводив паракимомена, Константин долго еще ходил по своей огромной опочивальне. В помещении с великолепным сводчатым потолком с золотыми звездами было прохладно.
Василевс поежился, закутался плотнее в плащ. Взяв зажженную свечу из тяжелого канделябра, он подошел к поставцу. Ларец Кур-куаса был хорош, чувствовалась рука искусного ювелира. Вместо обычно используемых драгоценных камней переливались в окладе разными красками миниатюрные цветы и ветви в эмали. Константин знал, как создаются эти эмали. Такая искусная и кропотливая работа вызывала восхищение. Император успел полюбоваться ларцом и его содержимым, когда бывший доместик восточных схол преподнес его на пиру. Внутри лежал достойный императора ромеев калам из слоновой кости.
Константин протянул руку и осторожно приоткрыл крышку ларца, пытаясь рассмотреть содержимое в пляшущем пламени свечи. Калам был сработан так искусно, что, казалось, взяв его в руки, смертный нарушит божественный ореол тонкой работы прекрасного мастера.
Вздохнув, Константин аккуратно закрыл подарок.
Не мог такой благородный и достойный человек, как Иоанн Куркуас, желать смерти своему василевсу. Несмотря на непокорный нрав великого доместика и его несогласие с нынешней политикой, василевс понимал, что все планы и желания Куркуаса направлены на благо империи. Константин же видел благо не в завоевании большего количества земель, но в удержании имеющихся. Но ведь такие разногласия не повод для отравления. Да, он отказался когда-то женить своего сына Романа на дочери Иоанна. Опять же сделал это из благих намерений. Для империи важен союз с королем Гуго. Он все объяснил доместику, тот не может быть в обиде.
Василий ошибается. Жаль. Император не хотел терять хорошего слугу лишь потому, что тот пытается его защитить. Кто сможет заменить Нофа? Василий – верный слуга империи, его советы бесценны. Он берет на себя бо́льшую часть трудов по управлению, оставляя самому василевсу время на исторические труды. К тому же он отличный наставник Роману.
Поняв, что уснуть удастся не скоро, Константин решительно прошел к столу и достал опять свои записи.
Притирание для лица
* * *
Василий устал. Уже светало, а отравитель еще не найден. И неизвестно, кто еще был вовлечен в заговор. Из дюжины слуг, кто имел право входить в опочивальню наследника, уже допросили шестерых. Один упал в обморок, едва увидел Василия. На него, не церемонясь, вылили ведро воды, чтобы очнулся. Другие рыдали и молились при виде плетей и пыточных крючьев.
Поговорив с каждым из них, Василий отдавал их в руки палача для последующих подробных расспросов. Но он понимал, что они не виноваты – напуганы, потеряны, валили вину друг на друга, но это не они подложили отраву мальчику.
Когда ввели Малха, Василий вздохнул. Молодой слуга, которому он доверял, кто показал себя умным и старательным. Великому паракимомену было больно думать, что Малх мог предать его.
Когда слугу швырнули на каменный пол, Василий даже сделал жест рукой, как будто прося стражников быть сдержаннее.
Малх встал на колени, склонив голову.
– Почему ты не смотришь на меня, Малх? – тихо спросил Василий.
Молодой человек поднял на него сухие глаза. Василий не удивился злобе, мелькнувшей в них. Сильный характер этого слуги был ему известен. Именно Малха он выделял в толпе прислужников, доверял ему больше, чем другим. Видимо, евнух ожидал к себе иного отношения и здесь.
Василий задал вопрос, который задавал сегодня уже не раз:
– Кто налил яд в чашу наследника?
Малх растерянно перевел взгляд на стражника, опять посмотрел на паракимомена.
– В чашу? – переспросил он.
– Да. Кто-то оставил в его опочивальне чашу с разбавленным вином. А в чаше – яд. Наследник умер.
У Малха изменилось лицо, но не так, как у остальных. Это не было ужасом, горем, отчаянием. Это была задумчивость и недоумение.
Он закусил губу. Поднял опять глаза на Василия и прежде, чем успел остановить себя, спросил:
– А император?
Василий понял, что это значит. А поняв, прикрыл глаза рукой. И тихо произнес:
– Император при смерти.
Малх чуть усмехнулся, думая, что Василий не видит. Василий же, убрав пальцы от лица, через которые наблюдал за стоящим перед ним слугой, обратился к манглавитам:
– Отведите этого человека в отдельную палату. Заприте и поставьте охрану.
Малх, недоумевая, поднялся, глянул на воинов, повернулся к Василию:
– Я не виноват, великий паракимомен. Куда меня ведут?
– Ты все скоро узнаешь. Ты был верным слугой, Малх.
Охранники, бряцая оружием, увели пленника. Вздохнув, Василий приказал привести следующего допрашиваемого. С Малхом он снова поговорит, когда завершит допрос остальных. Но сначала проверит кое-что еще.
Василий закончил опрашивать всех уже под утро. Лишь четыре человека в тот вечер помогали наследнику готовиться ко сну. Среди них был Малх. Никто не видел, кто открывал ларец.
Только Малх ходил на кухни за кипяченой водой для наследника. И только там можно было незаметно взять тарелку для лукумадеса – посуду после ужина еще не убирали, доместик трапезы должен был пересчитывать блюда утром.
Выйдя из тюрьмы, Василий лично поговорил с подавальщиками и поварами. Узнать, что отравленный лукумадес подложил Малх, оказалось просто. Слишком просто. Узнать почему – еще предстояло.
Выслушав доклад Василия, император постарался ничем не выдать своего потрясения. Не желая оглашать обвинения в низком преступлении при всей свите, василевс решил принять бывшего доместика и посла Иоанна Куркуаса в своих покоях.
В присутствии лишь препозита, бледного от такого нарушения церемониала, василевс вошел в небольшой зал, где между двумя колоннами из багряного мрамора на возвышении стоял золоченый, богато украшенный трон. Стол напротив был покрыт пергаментами и картами. Там же стояла чернильница и резной ларец, принесенный из спальни императора. Великий паракимомен и куропалáт[63] – люди, в чьих руках была сейчас судьба империи, – стояли вокруг стола.
По знаку препозита охрана распахнула двери, и Куркуас в парадном облачении вошел в зал и опустился на колени перед императором. Великий воин был сосредоточен и бледен. Черные с густой проседью волосы его и подстриженная борода аккуратно причесаны. Прямой суровый взгляд из-под кустистых бровей позволял представить, как огромная армия повиновалась этому человеку. Он не служил василевсу – он служил империи. Великий доместик отвоевывал земли, возвращал домой плененных ромеев, привез из Эдессы сокровище – Спас Нерукотворный[64].Имя Иоанна Куркуаса известно каждому в Константинополе.
Стоявшие в зале придворные переглянулись в смятении. Слава этого великого воина словно запечатала им уста.
Константин Багрянородный велел Куркуасу подняться с колен и подойти к столу.
– Разреши наш спор, Иоанн. Где сейчас проходят восточные границы империи? Насколько далеко они простираются на восток от Мелитéны, завоеванной тобой несколько лет назад? Василий принес мне карту, но предположил, что картограф ошибся.
Куркуас подошел к столу и склонился над картой. Подняв на императора взгляд, он пророкотал:
– Великий паракимомен прав, василевс. Картограф ошибся. Или великий паракимомен ошибся с картой. Это границы почти десятилетней давности. – Куркуас бросил презрительный взгляд на Василия Нофа, стоящего с виновато опущенной головой.
– В таком случае не откажи нам в просьбе очертить на этой карте нынешние границы нашей империи на востоке, – ласково произнес Константин.
Полководец склонил голову, повинуясь. Он протянул руку к каламари и оглядел стол.
– Великий паракимомен не принес калам, – сдержанно произнес он.
– Великий паракимомен заслужил мое неудовольствие сегодня, – сказал император. – Но ты можешь воспользоваться прекрасным каламом, что преподнес мне вчера.
Куркуас побледнел. Василий, склонившись, поставил ларец перед ним. В зале наступила тишина.
– Что же ты медлишь, великий доместик? – спросил Василий, не отрывая взгляда от лица Куркуаса.
– Я не смею брать калам, которого может касаться только рука божественного василевса, – медленно и отчетливо произнес великий воин.
– Я приказываю тебе, почтенный Иоанн! – Голос василевса прозвучал неожиданно твердо.
Тот склонил голову и медленно открыл ларец. Калам поблескивал драгоценными камнями, притаившись, словно клюв хищной птицы, на масляно отливающем шелке.
Все затаили дыхание. По лицу великого воина пошли красные пятна, он решительно протянул руку и взял калам. Император не отрывал взгляда от его лица. По виску Куркуаса пробежала капля пота. Рука его слегка подрагивала, когда он потянул за защитный колпачок на конце калама. Тот не поддался. Пришлось обхватить его всей ладонью и потянуть сильнее. Так удалось сдвинуть колпачок с калама. Но тотчас же воин отдернул руку. На его пальцах остались тонкие глубокие царапины, набухающие кровью.
Маска для лица из зеленой глины
* * *
Утром василевс ушел из гинекея, едва ли успокоив встревоженную Елену и потерянного, поникшего сына. Он не мог пообещать им, что опасности больше нет. Но они и не надеялись услышать это. Такое заверение мог дать им только великий паракимомен.
Елена Лакапина почитала и любила императора. В молодости он казался ей сошедшим с Олимпа Аполлоном – высокий, прекрасно сложенный, с задумчивыми голубыми глазами. Но она никогда не ждала от него защиты. Скорее защищала его сама, вступая в противоборство с отцом и братьями. Она же и брала на себя управление страной, если василевс был слишком занят своими трудами. Тогда великий паракимомен приходил к ней, своей сводной сестре. И многие решения были приняты в палатах гинекея двумя потомками Романа I. Сейчас опять вся надежда императрицы была на Василия.
Проснувшись в гинекее, Нина сперва не могла понять, где она и почему лежит на шелковых подушках. С трудом вынырнув из глубокого сна, она вспомнила все события прошлой ночи. Поднялась, поправляя на себе чужую одежду, торопливо заправляя волосы под мафорий.
Тотчас же два евнуха проводили ее к Капитолине. Зоста патрикия, увидев Нину, всплеснула руками:
– В таком платье нельзя к императрице!
Опять началась суета, аптекаршу отвели в другие покои, помогли умыться и переодеться. Принесли тонкую льняную тунику, столу шелковую, зеленую, с вышитой белой и черной ниткой каймой по рукавам да по подолу. Служанка ее причесала, больно дергая костяным гребешком непослушные кудри. Примикирий, пришедший проверить слуг, сморщил нос и велел выбросить замызганные сокки. Нина печальным взглядом их проводила. Теплые они были да удобные. Немало она в них отходила по улицам большого города, да по горам, да по лесам. Принесли ей мягкие панто́фли[65].
Надев их, Нина перестала горевать о старой обуви. В этих нога как в облаке отдыхает, а не на жестком мраморе стоит. И красивые какие, Нина не могла налюбоваться на них, все приподнимала край туники, чтобы взглянуть.
Провели аптекаршу в соседние покои, где велели дожидаться, пока императрица позовет. Нина разглядывала роскошный зал – раза в три больше ее аптеки. Вот ведь что люди могут делать с камнем. Тут тебе и вспененные листья на верхушках колонн мраморных, и арки окна в витом обрамлении, и цветы да узоры в стеновых панелях вырезаны. И мрамор на полу как ковер тканый. Казалось, не могут люди, в такой красоте живущие, грустить да печалиться. Однако вспомнились Нине закаты над Пропонтидой, леса ранним утром, когда заспанное солнце едва через листву пробирается.
Вспомнилась соленая прохлада моря, которое обнимает босые ноги, погруженные в подвижный песок. И сразу красота вокруг как будто тенью окуталась.
Пришедшая Капитолина, с трудом сохраняя положенное зосте хладнокровие и сдержанность, начала объяснять Нине, как себя вести в присутствии василиссы.
Капитолина от любопытства уже готова была сама кинуться за императрицей. Та велела Нину не расспрашивать ни о чем. А как можно от вопросов удержаться, когда такие дела творятся. Из города вести принесли, о чем надо было тоже срочно императрице доложить.
Елена принимала василевса, они вместе с наследником завтракали. По этому случаю выстроили целый ряд отведывателей. Бледный доместик трапезы пробовал каждое блюдо последним, лишь после этого лично передавая все на императорский стол.
Сейчас император уже покинул гинекей, и Капитолина ожидала зова василиссы с минуты на минуту. Вместо этого пришел евнух и принес серебряный поднос с восхитительно пахнущим слоеным пирогом с фруктами, с нежным сыром, фаршированными овощами и пышным ноздреватым хлебом.
Нина только тут почувствовала, насколько оголодала. Накинулась было на еду. Да вспомнила про Галактиона, голодный небось. Добрался ли до пекарни без приключений?
И кусок сдобного пирога показался ей сухой коркой.
Зоста встала, начала ходить по комнате.
Увидав, что Нина еду отложила, нахмурилась:
– Что же, императорское угощение тебе не по вкусу? Или тоже отравления боишься?
– Отравление-то никому не по нраву, прекрасная Капитолина. От волнений прошлой ночи у меня кусок в горло не лезет, – вздохнула Нина.
Капитолина поморщилась на такое объяснение:
– От простой горожанки такие слова слышать странно. Видать, сытно народ живет, раз от императорских угощений отказывается.
Нина вздохнула:
– Меня уже отравить пытался кто-то. Да только почтенный Гидисмани пострадал.
Увидев переменившееся лицо Капитолины, аптекарша поспешно добавила:
– Жив он, Гидисмани-то. Вина того он выпить толком и не успел, а я потом кувшин разбила случайно, когда к нему на помощь кинулась. Господь уберег.
– Откуда же ты узнала, что вино было отравлено?
– Мышь полакомилась. Я ее дохлую под столом нашла рядом с осколками.
– Может, она не от вина умерла, откуда ты знаешь? Мало ли отчего мышь умереть может. Хоть бы от голода. Или от старости.
– Умна ты, почтенная зоста, правду про тебя говорят. Я и не подумала, поверила, что в вине яд был. Думаешь, зря решила, что меня отравить хотели?
– Может, и не зря, но такие вещи легко проверить. Вот где тот лукумадес, что наследнику преподнесли?
– Это, почтенная Капитолина, ты у великого паракимомена спросишь. А я женщина простая, мне про дворцовые тайны знать не положено.
– Великий паракимомен сказал, что ты наследника спасла. Одного не пойму – как ты посреди ночи во дворце оказалась. Неужто Ноф тебя провел?
Нина поспешно сунула в рот кусок хлеба. Это был единственный вопрос, которого она страшилась. Представив, как она рассказывает василиссе, что ее равдухи разыскивают за отравление, что из лупанария сбежала да через тайный ход во дворец пробралась, Нина обмерла. Решила, что молчать будет – авось за спасение наследника ее простят и отпустят обратно.
Только если отпустят, то куда ей деваться? В аптеку ей ходу нет теперь.
Нина отложила хлеб, дрожащей рукой провела по приглаженным кудрям. Служанка сделала ей непривычную прическу, волосы были как будто чужие. Вымыться ей было некогда, а после всех путешествий по улицам, по кустам да по ходу подземному хотелось в баню пойти.
А ежели решат они ее все-таки казнить за то, что во дворец пробралась мимо стражи, так попросит разрешения хоть напоследок помыться. Негоже пред святым апостолом грязной стоять.
Печальные мысли ее прервал евнух, пришедший за подносом.
Ждать приглашения от василиссы пришлось долго. Капитолина пока расспрашивала Нину про притирания да средства для красоты. Осторожно спросила, есть ли снадобье, что от яда помогает. Нина рассказала ей про то, какие разные яды бывают, как трудно распознать, чем отравили человека. Рассказала про Гидисмани, как отпоили они его солью, с золой смешанной, да спасли только потому, что отрава еще подействовать не успела. И потому, что он сам аптекарь – знал, что делать надо.
А Капитолина поведала Нине про жизнь во дворце. Про то, что у императрицы здесь свое царство, даже император над ней не властен. И все слуги и патрикии только ей подчиняются. А чтобы в патрикии попасть, надо быть дочерью или женой патрикия да чтобы правильный титул тот носил. А за какие заслуги ее императрица опоясала, не знает Капитолина. Ни красоты нет, ни важного титула у отца.
– Видать, пожалела, что такую некрасивую никто и замуж не возьмет, – фыркнула Капитолина. – Добрая у нас василисса. И мудрая…
– Зря ты, почтенная Капитолина, на себя наговариваешь. На каждую красоту свои почитатели. С твоим умом и душой доброй тебе с красотками соревноваться ни к чему. С тем, кто лишь наружным окладом любуется, а книгу читать не станет, тебе и самой скучно станет. Погоди, все придет в свой час.
Собеседница лишь вздохнула.
Уже и полдень миновал, когда наконец вошла служанка и объявила, что василисса ждет почтенную Нину в своих приемных покоях.
На подгибающихся ногах аптекарша отправилась вслед за Капитолиной. Зоста шла неспешно, с гордо поднятой головой, придерживая тонкими длинными пальцами края накидки из голубого шелка.
Остановились они перед двойными бронзовыми дверями. На каждой створке были изображены цветы да павлины. Витой узор шел по краю дверей, обрамляя центральные части.
Нина засмотрелась на красоту, когда створки неожиданно распахнулись и кувикуларий, склонившись перед Капитолиной, пропустил их в гостинную залу императрицы.
Елена сидела на изящном резном троне. Бледное, с запавшими глазами лицо она обратила к вошедшим, не выпуская руки Романа, понуро сидевшего рядом с ней на высоком стуле. Кивнув Нине, чтобы подошла поближе, василисса недовольно сказала, увидев, как аптекарша торопливо опускается на колени:
– Не надо сейчас церемоний, Нина. Подойди сюда. Садись и рассказывай.
Нина осторожно примостилась на поданный евнухом низкий стул, виновато поглядывая на Капитолину. Та, сохраняя невозмутимость, лишь чуть свела брови и присела на другой стул, поставленный для нее слева от трона.
– Что желаешь, чтобы я рассказала, василисса?
– Вот с самого начала и рассказывай. Как про заговор узнала?
Нина, вздохнув, начала с происшествия под стеной. Споткнулась на приходе Никона, когда второе отравление произошло. Не следует императрице рассказывать про лупанарий, побег да тайный ход.
Елена слушала ее внимательно, не перебивала. Лишь крепче сжала руку Романа, когда аптекарша говорила про отравленного мальчика. Заметив, что рассказчица замялась, василисса нахмурилась. Но Нина выкрутилась, сказав, что, как услышала про отравление комита да узнала про украденный яд, так сразу побежала к великому паракимомену. А тот занят был, не мог ее немедля принять. Вот и пришлось ночи дожидаться.
– Про заговор-то я не знала ничего. Разговор во дворце случайно подслушала, да не поняла тогда, почему яд проверять надо. Ты уж прости меня, василисса, что не сразу я догадалась. Да и шутка ли – императора и наследника-соправителя отравить пытаться. На великого доместика я и думать не смела.
При упоминании великого воина Капитолина побледнела, сжала нежный шелк накидки так, что сквозь ткань ногти впились в ладонь. А Нина рассказ завершила тем, как пришла вслед за великим паракимоменом в гинекей.
Наследник пошевелил пальцами, подняв взгляд на мать. Василисса медленно выдохнула, с виноватой улыбкой отпустила руку сына.
Роман встал:
– Позвольте мне пойти в сад, матушка-императрица.
События последней ночи потрясли его, он поначалу сидел присмиревшим, пытаясь справиться с мыслью, что кто-то ненавидит его настолько сильно, что хочет отравить. Его, которого все любят и балуют. Кто-то из тех, кто его окружает, кому все доверяют. Обычно он выпрашивал сладости да поход на ипподром, к лошадям. Однако на сладости он теперь сам смотреть не мог, а про ипподром все же заикнулся было утром за завтраком. Но, лишь глянув на застывшие лица родителей, повесил голову и больше ни о чем просить не смел. Позже, заметив, что взволнованная мать старается выполнить любой его каприз, он немного успокоился, стал требовать то принести ему клетку с птицами, то проводить в зверинец.
Вот и сейчас императрица, будто забыв про Нину, велела Капитолине распорядиться, чтобы в саду все подготовили к их выходу.
Опять поднялась суета, забегали слуги, кинулись нести скамьи и стулья. Капитолина подсела к своей госпоже поближе, тихо ей рассказывала что-то, теребя и сминая край шелковой накидки.
Роман, мягко направленный рукой матери, подошел к Нине. Замявшись, поблагодарил за то, что вовремя она Василия вернула тогда, что успели у него отраву забрать.
– А ты и правда того отравленного мальчика видела? – Глаза Романа впились ей в лицо, он побледнел и присел на стул, услужливо поданный бесшумным слугой.
Нина вздохнула:
– Видела.
– Страшно было? Ему… было больно умирать?
Она едва сдержала слезы. Протянула руку, погладила паренька по кудрявой макушке.
– Умирать любому нелегко. Хоть ты простой кузнец, хоть патрикий. Важно не то, как умираем, а то, как живем да как люди нас вспоминают. Поэтому и Господь нас судит да ждет в своем царстве. Это правильно, что ты о других людях переживаешь. Значит, добро у тебя в сердце, хорошим императором будешь.
– А если меня отравят?
– Не отравят. Великий паракимомен найдет виноватого и накажет. А ты вырастешь таким же красивым, как твоя мать, и таким же мудрым, как твой отец. И будешь править империей. И все ромеи будут тебя любить.
– Как же, любить. А потом опять отравить решат. Или глаза выколют и сошлют в монастырь. А то и просто убьют.
Нина, тоже знакомая с историями, как императорский венец из рук в руки переходил, вздохнула:
– По одному яблоку обо всей яблоне не суди. Ты загляни в душу тех, кто вокруг тебя. Душа человека, она ведь как чеканная ваза с камнями драгоценными. Если присмотреться, то можно и доброту найти, и нежность, и любовь, и дружбу.
– А ежели там только злоба и зависть?
– Ну, ночные вазы тоже есть, куда же без них. Но если в душу смотреть, то можно отличить, что поближе поставить, а что в сточную канаву спустить.
Роман фыркнул, прикрыл рот рукой, бросив украдкой взгляд на мать. Видать, нечасто во дворце разговоры про ночные вазы услышать можно. Посерьезнел опять.
– Отравителя казнят?
– Казнят, конечно. Покушение на василевса и наследника не простят.
– А ты можешь дать мне такое снадобье, чтобы от любого яда спасало? Ты же аптекарша.
– Ядов много, и редко от какого можно спастись. Поискать бы в книгах старых – авось найдется что-то. Если император разрешит мне в библиотеку приходить, то я поищу средство.
– Я тебе приказываю. И в библиотеку тоже велю тебя пропускать, – важно сказал Роман. И жалобно добавил: – Мне такое средство очень нужно.
Нина почтительно наклонила голову, жалея наследника и не смея сказать мальчику правду, что не найдет она такого снадобья. Мысль об императорской библиотеке взволновала, но ненадолго. Тут в живых бы остаться, какие книги.
Средство для мытья волос
Выход императрицы в сад был обставлен со всей торжественностью. Выстроившись вереницей, под искусным командованием примикирия, слуги несли подушки, покрывала, опахала. Выносили ажурные вазы для благовоний, расшитые шерстяные ковры и дорожки, золотые и серебряные тарелки с фруктами и сладостями, высокие звонкие амфоры с вином и кипяченой водой, кубки и чаши.
Глядя на всю эту суету, занявшую немало времени, Нина порадовалась, что сама она что в сад, что в церковь может выйти без суеты и ожидания, пока сорок человек себе дело найдут. Опять пожалела аптекарша василиссу – вот оно как, власть да богатство золотыми цепями человека приковывают, счастья лишают.
Императрица своих прекрасных патрикий в сад не пригласила, взяла только Капитолину и аптекаршу. Отправила зосту играть с наследником в мяч. И мальчик, и Капитолина отошли, недовольные. Роман бросил на мать сердитый взгляд, но та даже бровью не повела.
Императрица снова подозвала к себе Нину.
– Расскажи-ка мне, как во дворец попала. Мне Капитолина нашептала, что в городе аптекаршу арестовать хотели за отравление комита. Сколько в городе аптекарш, не знаешь?
Нина побледнела. Опустилась на колени, перекрестилась широко:
– Всеми святыми клянусь, что не травила я никого. Я же сама того изувера искала, сикофанту помогала. И боялась, что еще кого отравит. А когда кувшин разбила и поняла, что там яд был, да когда за мной сикофант прибежал… – дыхание у нее перехватило.
– Ты рассказывай по порядку, не суетись, – осадила ее императрица, взглядом указав на подушку у своего кресла.
– Позволь мне тоже послушать, василисса, – раздался тихий голос.
Обе они и не заметили, как подошел Василий. Уставший, в несвежей одежде, он подошел к Елене и поклонился. Видно было, что не удалось ему этой ночью спать. На поднявшуюся было Нину махнул рукой, разрешая сесть обратно.
Елена, оглядев его, тревожно спросила, есть ли новости. Паракимомен провел рукой по далматику, разглаживая складку:
– Прошу у тебя, василисса, позволения доложить о делах позже. Наедине.
Елена кивнула.
Нина им поведала про кувшин и Луку Гидисмани, про разбитый сундук да про равдухов. Рассказала про лупанарий, чем вызвала усмешку императрицы и неодобрительный взгляд Василия. Объяснила, как поняла про сладости, передала и разговор подслушанный. Только умолчала опять про Галактиона и Павлоса. Сказала, что знала про разлом в стене да пробралась к дворцу за кустами цветов.
Василисса и паракимомен молчали. В отдалении Капитолина и Роман играли в мяч, кричали друг на друга, смеялись. Зоста скинула покрывало, подоткнула под пояс тунику, показав синие пантофли с вышивкой и загнутым носом.
– Зачем ты врешь нам, почтенная Нина? – спросил наконец Василий, разглядывая узор на своем рукаве.
Аптекарша помолчала, прикусив губу. Опустила голову.
– Не могу я тебе выдать того, кто мне помог, великий паракимомен. Погубят ведь мальчика. А он на такое дело темное согласился, чтобы наследника спасти. Так что хочешь меня в подземелья отвести, веди. А еще одного ребенка мучить – не дело это.
– Ты расскажи мне, я дарую ему прощение. А великий паракимомен не посмеет ослушаться свою василиссу, – произнесла Елена.
Нина с сомнением перевела взгляд на Василия, который кивнул и задумчиво произнес:
– Не тот ли это сбежавший раб, про которого Роман меня спрашивал?
– Галактионом его зовут. Он с наследником дружил. Без его помощи я бы сюда не добралась, и наследник… – Нина остановилась, боясь произнести страшные слова.
Елена поежилась, закутала руки в ласковый шелк накидки.
– Великий паракимомен, распорядись, чтобы этого мальчика наградили и провозгласили свободным. А теперь объясните мне, почему Роман с рабом общался. У него есть наставник, есть дети патрикиев, что приходят в дворцовые сады, есть сестры. Что этот раб мог дать моему сыну?
Василий молча повернулся к Нине, приподнял бровь. Губы его были сжаты в тонкую линию.
– Не сердись, василисса, молю тебя, – потея под взглядом паракимомена, начала объяснять аптекарша. – Нет в том ничьей вины. Они мальчишки, играли иногда. Дети патрикиев-то знают, как с сыном императора можно себя вести да разговаривать, а как нельзя. А Галактион с наследником подружился. Играли они на равных. Знать, это твоему сыну и понравилось. Однажды какой-то слуга их увидел на хозяйственном дворе да Галактиона схватил. Роман убежал, боясь, что отцу донесут. А тот евнух мальчика затащил в старые кухни да бить начал, а потом едва не придушил. Галактион сказал, что у того глаза стали страшными, аж черными, и затрясло его всего, как при падучей. Мальчишка перепугался совсем, вывернулся и убежал через подземный ход из дворца. А возвращаться побоялся. Он же весь избитый был, напуганный… – Голос Нины прервался от жалости.
– Как наследник трона, соправитель василевса, мой сын мог оказаться на хозяйственном дворе? – От гнева на лице Елены проступили красные пятна.
Василий немедленно опустился на колени, склонил голову:
– Государственные заботы часто требуют моего присутствия в покоях императора и на приемах. Я в таких случаях оставлял Романа со слугами кувикулария. Мне нет прощения за излишнюю доверчивость.
Елена молчала, тяжело дыша, пыталась справиться с гневом. Раздался короткий девичий визг, а затем хохот мальчика. Все повернулись в сторону площадки, на которой Капитолина и Роман играли. Видимо, Капитолина, пятясь и пытаясь поймать мяч, наступила на шелковую далматику да упала на спину в пышно цветущий куст пионов. В воздухе мелькнули длинные белые ноги. Она быстро перевернулась на бок, натягивая тунику на колени. Подбежавшие евнухи помогли почтенной зосте подняться, оправить одежду, вытряхнуть нежные лепестки из прически. Капитолина была вся красная, в ярости повернулась к Роману и толкнула его. Тот захлебнулся смехом и шлепнулся на дорожку, посыпанную белым песком. Продолжая хохотать, он лег на песок, постанывая от смеха.
Глядя на смеющегося наследника, улыбнулась и Елена. Она подозвала Капитолину и Романа к себе.
Зоста была в ярости, слезы стояли у нее в глазах. Елена сняла золотой браслет с бирюзой со своей руки и протянула Капитолине, прося простить невоспитанного отрока. При последних словах императрица бросила многозначительный взгляд на Василия. Но Роман сам все понял. Повернулся к разозленной девушке:
– Прости меня, почтенная Капитолина. Мне не следовало смеяться над тобой. Я обещаю, что отныне буду твоим защитником и не позволю выдать замуж без твоего желания.
Капитолина, отвернувшись, смахнула слезы.
– А еще у тебя стройные ноги, Капитолина. Твоему будущему мужу очень повезет, – серьезно произнес мальчик, не зная, что еще сказать, чтобы ободрить напарницу по игре.
Капитолина всплеснула руками, закрыла запылавшее лицо. Тут уже расхохоталась сама Елена. Роман непонимающе посмотрел на мать. Играть с Капитолиной оказалось весело, она не поддавалась, смешно кричала на него, следила, чтобы он не нарушал правила. Он вовсе не хотел ее обидеть.
Елена поднялась с кресла, протянула руку к Роману:
– Я желаю прогуляться по саду и хочу, чтобы Капитолина и мой сын сопровождали меня. А тебе, Василий, поручаю позаботиться о Нине. Эпарху надо приказать, чтобы отстали от почтенной женщины со своими наветами. Отравитель теперь известен, ведь так?
Великий паракимомен склонил голову, соглашаясь.
Выходя из шатра, василисса обернулась к аптекарше:
– Ты, Нина, погости у меня еще немного. Пусть все разрешится сначала. А вечером опять побеседуем.
Императрица, зоста патрикия и наследник неспешно пошли по садовой дорожке в окружении цветущих розовых кустов и маленьких, затейливо подстриженных кедров. Античные мраморные статуи, расставленные по саду, безразлично смотрели им вслед. Скольких правителей они видели на своем веку, сколько раздирающих душу сцен. Слуги с легкими стульями и опахалами бесшумно двинулись за своей госпожой.
Нина, глядя им вслед, произнесла тихо:
– Я смотрю, мальчик-то сдержанный да покладистый. В прошлый раз нрав его был ох какой неспокойный. Неужто так на него отравитель подействовал?
– Может, и отравитель… да еще в тот день, когда тебя императрица принимала, оказался у императора на ужине отец Антоний из Студийского монастыря, что на седьмом холме. Василисса со мной разговаривала, слова твои передала, что избалован наследник, вот и дает нраву волю. Я испросил у императора на ужине позволения отправить в тот монастырь наследника на воспитание. Чтобы помочь ему нрав укротить да смирению научиться. Василевс согласился – ежели не будет улучшения у наследника в прилежании и сдержанности, то отправит он Романа на воспитание к монахам. Отец Антоний поддержал, сказав, что есть у них в обители брат Симеон – он и станет наставником сыну императора. Благочестивый, сказал, старец тот да аскетичный. А Роман разговор услышал. Случайно, – прищурил глаза Василий.
– И что же, теперь не сердится наследник да норов свой сдерживает? – удивилась Нина.
– Сама видишь. Даже перед Капитолиной извинился.
Оба помолчали, глядя на фигуры в глубине сада.
– Позволь мне, великий паракимомен, спросить тебя. Нашел ли ты злодея, что положил лукумадес в ларец? И проверил, правда ли сладость отравлена? Может, кто из слуг порадовать наследника решил. А я тут с отравлениями да ядами шум зря подняла.
Василий посмотрел на нее внимательно:
– Лукумадес тот я на птице из зверинца проверил… умерла птичка. Так что Малх отравить мальчика хотел, а не порадовать. И императора тоже, чтобы погубить династию.
– С чего вдруг он так решил? Неужто ничего ты за ним не замечал раньше? Неужто подкупили его?
– Это не он так решил. Подсказали ему, пообещали сделать великим паракимоменом при новом императоре. А замечал ли… Он был умен, сдержан, духом силен, читать любил. Его давно уже освободили из рабов, но оставили при дворце. Он и не спешил уходить. Хотя с историей его рода…
– Что за род у него?
– Его вместе с отцом взяли в плен. Отец его Саид из Хамданидов[66],командующий войском халифа при Мелитéне. Он и Мелитéну завоевал, и Самосáту. Великий воин был, жестокий только очень. Многих и ромеев погубил, и армян. А потом его собственный племянник похитил и передал великому доместику вместе с одним из сыновей. Чтобы самому в Мосуле править. А великий Куркуас привез Саида в град Константина, где его в подземелья кинули. Сына оскопили да при дворе оставили. Саид вскоре в подземельях умер. А сын вот вырос. Тяжело ему, говорят, было поначалу. Да человек ко всему привыкает: одни себя теряют, иные, наоборот, находят. Он, видать, решил, что надо жить, чтобы отомстить империи.
Нина ахнула:
– Это он тебе рассказал?
– Он рассказал о заговоре и о своих планах. Под плетьми молчать трудно. Об остальном нетрудно догадаться. Сама подумай. Его готовили быть таким же великим воином, как отец. А сделали евнухом при дворе императора ромеев. Вот он и жил с жаждой мести в сердце все эти годы. И дождался.
– Так это он мальчика травил? За что же мальца-то?
– За то, что тот мальчиком остался, а он…
Нина прикусила губу. Вот ведь как бывает. Отравитель, изверг, что мальчиков мучил, сам оказался мальчиком с вечной мукой в душе. Так одна жестокость другую рождает, превращает людей в дьяволов.
– Так, значит, великий доместик невиновен в отравлениях? Зря я, выходит, такого почтенного человека подозревала… стыдно-то как. Пойду к отцу Анисиму завтра, покаюсь.
– Не спеши каяться, Нина. Великий доместик готовился себя императором провозгласить. Не только с Малхом он договорился. Армия его брата к Константинополю идет. Друнгáрий флота тоже с ним разговаривал, поддержать обещал. Немало людей он втянул в заговор. Только не получилось ничего у него. Умирает доместик.
– Как умирает? Неужто император такого воина без суда и совета казнить решил? Не дело это! Горожанам не понравится, а уж армии и подавно. Быть опять восстанию.
– Куркуас императору преподнес в дар калам из резной слоновой кости. Костяной чехол надет сверху, чтобы острие защитить. А поперек оказалась серебряная игла вставлена. Если чехол снимаешь, то игла пальцы до крови царапает. А игла та да и весь калам тонким слоем воска с ядом покрыты. Великий доместик и оцарапался. Случайно. – Василий снова сощурился.
Нина, побледнев, прижала ладонь ко рту.
– Что же теперь будет?
– А вот это, Нина, уже не твоя забота. Ты лучше настой приготовь свой для наследника. Хотя он сейчас много кому во дворце пригодится.
– А как ты с Малхом поступишь? Он ведь жив еще?
– Ты, Нина, много вопросов задаешь. Не дело это, когда аптекарша делами дворца интересуется. Не доведет тебя любопытство до добра.
– Помилуй, великий паракимомен! Меня же в отравлении обвиняли, а ну как клиенты и правда ко мне приходить перестанут? Надо же мне знать, что дальше-то меня ждет. Объявят ли горожанам, кто мальчиков травил? Накажешь ли ты меня за то, что во дворец пробралась мимо стражи? Когда мне можно будет домой идти? Ты уж скажи, сделай милость.
– Малха мы отдадим на казнь эпарху, чтобы все знали, кто и мальчика отравил, и комита, и самого великого доместика Куркуаса. Так что тебя обвинять никто больше не будет.
Нина грустно покачала головой. Великие все судьбами других людей играют, порождая новых чудовищ.
Василий встал, расправил далматик на помятой тунике, выпрямился:
– Ты дождись императрицу. Она распорядится, чтобы о тебе позаботились. Я сейчас с эпархом и с советом патрикиев буду разговаривать. Как все разрешится, передам тебе весть.
– Позволь мне просить тебя о милости, великий паракимомен.
Василий нахмурился, повернулся к ней. Она опустилась на колени:
– Прости раба, из дворца сбежавшего. Того, что с наследником играл да потом помог мне к тебе пробраться. Пощади его. – Нина старалась поймать взгляд паракимомена. – Он же мальчишка, сбежал только от страха. Ведь и правда весь избитый был. Похоже, что тот же изверг его и мучил, что подмастерье отравил.
– Я прощу его, раз василисса приказала. Но с рабом тем надо бы мне поговорить сначала. Откуда про тайный ход знает, кто еще так во дворец пробирался?
– Никто не знает, он только меня и провел. А Павлос в городе остался.
– Что за Павлос?
– Соседский подмастерье. Они же вдвоем меня из лупанария выручали: Павлос и Галактион.
– Вот что ты за женщина, Нина? Нет бы спокойно снадобьями торговать. Так ведь то отравителя ищешь, а он тебя убить пытается, то из лупанария тебя молодые мужчины спасают. А еще почтенная вдова!
Нина смутилась, на смуглой коже проступил карминный румянец. Опустив голову, пробормотала:
– Ох, вот прямо как будто Дору сейчас услышала… – сказала вроде тихо, но Василий уловил.
Давно уже разучился смеяться великий паракимомен, но тут не выдержал, издал звук, на кудахтанье похожий. Сразу опять нахмурился.
– Я с рабом тем поговорить должен. Тебе придется его во дворец привести. Надо, чтобы сам мне все рассказал. Да до того, как Малха казнят. Чтобы признал в нем человека, который избивал его. Тогда можно будет прощение получить. А насчет хода тайного мне надо знать, пусть не боится, не обижу. Приведешь его ко мне?
Нина поклонилась.
На садовой дорожке вдали показались три фигуры. Мальчик что-то рассказывал, размахивая руками. Женщины несли себя с достоинством, присущим лишь тем, кто долго во дворце жил. Как будто показывая, что, какие бы потрясения ни происходили вокруг, здесь, за дворцовыми стенами, все будет незыблемо. На века.
Для подведения бровей порошок
Нина из дворца вернулась только на третий день. Ждала, пока объявит эпарх, что найден отравитель. Провозгласили на форуме Константина, что пробрался в город арабский лазутчик, потомок Хамданидов. Что он и отравил и мальчика, и комита. Что пытался погубить и наследника, но бывший великий доместик Иоанн Куркуас доблестно спас будущего императора Романа. Только погиб при этом сам великий воин, и вся империя скорбит о нем. А брату его, Феофилу Куркуасу, поручил император отвоевать обратно у мусульман Феодосиополь да посулил награды за то великие.
Ранним утром к аптеке доставили Нину на роскошных носилках с шелковыми занавесками да с мягкими подушками. Крепкие слуги выгрузили сундук с подарками от василиссы да небольшой кованый сундучок с замысловатым замком – дар Василия.
Дверь в аптеку была не заперта. Едва Нина вошла с яркого солнца в полумрак дома, как высокая фигура загородила проход.
– Почтенная Нина? – раздался недоуменный бас.
– Павлос! – обрадовалась она. – Ты жив, здоров? Что ты тут делаешь?
– Да я твою аптеку охраняю. Ночевал тут, чтобы лихие люди не стащили чего. А днем то Галактион заглядывал, то Фока. Ну и соседи присматривали. Мы уж думали, пропала ты. Как тебе удалось из дворца-то выбраться?
– Ты погоди, дай хоть войти да осмотреться. Я все расскажу.
– Тогда надо и Галактиона позвать, и Фоку, и Гликерию. А то она слезы по тебе все льет да причитает.
– Ой, причитает. А когда тощей коровой меня обзывала, так не причитала, – в сторону пробормотала Нина, поневоле улыбаясь.
Павлос пригладил пятерней волосы, двинулся к двери.
– Я сейчас, быстро, скажу только хозяину да до пекарни сбегаю.
– Не торопись, дай я хоть приберусь тут да вина куплю, снеди какой. На пустой-то живот и сказка не идет. Ты ступай к хозяину, передавай от меня поклон за то, что за аптекой присматривал да тебя отпускал. А я уж сама пошлю весточку и Гликерии, и отцу Фоки. И всех буду ждать к вечеру, когда дела на шею не давят.
Павлос, улыбаясь во весь рот, ушел. Нина занялась хозяйственными делами, вылила забродившие отвары, перебрала травы, те, что отсырели, выкинула. С наслаждением вдыхала такие родные запахи. Высушенные растения пахли пряно, горьковато, щекотали нос. Настоянные на травах и семенах масла издавали ароматы мягкие, приглушенные. Нина намыла горшки и сосуды, перевернула сушиться во дворе.
Наконец села и открыла сундук с дарами от василиссы. Боясь поверить, провела рукой по маслянисто блестящему шелку. Императрица, отпуская аптекаршу, наказала ей искать себе мужа да под венец идти в шелке и жемчугах. Подарила ей далматику темно-синего шелку, с вьющимся по подолу узором из ветвей да цветов. Мафориев несколько отдала, и из желтого шелка, и из зеленого, и из коричневого. Платки дамасские расшитые. Столу шелковую, цветами расшитую, с толстой серебряной нитью по вороту и рукавам. Туники тоже были тонкие, роскошные. Нина, хоть и любила одежу красивую да мечтала шелка носить, задумалась. Куда она в таких нарядах пойдет? На базар ходить, так сторговаться не получится. По одежде и цену назначат. К клиентам? Тоже негоже, у людей, может, боль и страдание, а она придет разнаряженная.
Платок один, поярче, Нина отложила для Гликерии. Свернула остальную одежду бережно обратно, льняным полотном прикрыла.
Потом, может, и наденет красоту эту – как во дворец позовут опять. Стола, что сейчас на ней, и то больно богатая.
Заперев аптеку, сходила в лавку за вином. Попутно послала мальчонку, который рядом с лавкой вертелся, в пекарню Феодора сказать, что будет ждать Гликерию вечером. Купила у торговца с тележкой овощей, зашла еще в две лавки за сыром, бараниной и яйцами. Ее везде знали, слыхали уже про то, что в отравлениях она невиновна. Спрашивали с осторожностью, где пропадала. Пришлось сказать, что уезжала да вернулась. А более рассказывать отказалась. А то больно много слухов на базаре разносится. Скажешь, что поймала рыбку, а вернется, что купила верблюда. Поди потом разбери.
Придя домой, пересчитала деньги. Надо Дарию из лупанария выкупить. Толковая девочка, шустрая. Если аптека ей по душе придется, возьмет ее Нина ученицей. С Аристой встречаться ой как не хочется, но девочку этой змее оставлять тоже не дело.
Императрица одарила щедро и одеждой, и украшениями, и деньгами. Приглашала во дворце остаться, да Нина попросилась домой. Неспокойно во дворце, непросторно как-то. Вроде и палаты огромные, и окна в два человеческих роста высотой, и потолки облаками да звездами украшены, а душе тесно.
Нина вон в своем доме теперь дворец может устроить. И подушки купить новые, и столы для сушки заказать ярусные. А во дворе сад с травами тоже улучшить может.
Пока мечтала, руки сами пыль со столов вытерли, подушки перетрясли да сушиться вынесли. Во дворе столы сдвинула к середине, прошлась по доскам острым ножом, соскабливая налет уличной пыли, натерла их маслом. Все ж таки придут сегодня и Павлос, и Гликерия. Галактион вольную от Василия получил, так что на ипподроме вроде собирался работу искать. Опять же, паракимомен подсобить обещал. Бывший раб после разговора с Василием вышел притихший, задумчивый. А как Нина спросила, что ему сказали, так мальчишка надулся важно, сообщил, что секреты империи выдавать даже ей не будет. Да и бог с ними, с секретами. Нужны они ей больно.
Прибежал Фока. Хорошо базарное слово работает, уже до третьего холма весть долетела, что аптекаршу из дворца выпустили.
Фока, увидев Нину, кинулся к ней, да на полпути засмущался, притормозил. Подошел степенно, поклонился, приветствуя. Нина взлохматила ему макушку, улыбнулась. Тут же дала задание воды принести да на очаг ставить. А потом за хлебом и сдобой в пекарню Феодора послала. Когда же вернулся, дала ему сладостей, вручила милиарисий и отправила домой.
Потянулись соседи, кто с добрым словом, кто с подношением мелким. Заглянул и высоченный медник с крепкими, перевитыми мышцами руками, хозяин Павлоса. Принес плоскую чашу с выбитым по краю узором в виде виноградной лозы. В чаше перекатывались с мягким перестуком орехи разных видов.
Аптекарша поблагодарила душевно. И чаша – загляденье, и орехи она любит. А богатырь задержался на пороге, поглаживая рыжеватую бороду. Замялся, вроде как спросить что хочет.
– Ты, почтенная Нина, говорят, во дворце была…
– Была. А теперь вот домой вернулась.
– А ты там чаши и тарелки золотые видела? Расскажи, сделай милость, что там за узоры да украшения.
Нина, вспомнив золотую тарелочку с отравленным лукумадесом, зябко повела плечами:
– Я бы рада рассказать, да боюсь, не сумею слова-то подобрать. Цветы да листья на них. А иногда просто узор, как веревки перевиты. Ты вот Галактиона спроси, он и нарисовать сможет. У него конь с гривой, ветром развеваемой, красивый получается. Прямо как живой. Он и тарелки-то, наверное, лучше меня помнит. Он ко мне зайдет – я попрошу нарисовать да с Павлосом передам.
– Конь с гривой? – почесал макушку мастер. – Конь, значит…
И ушел в задумчивости, забыв попрощаться. Нина едва не рассмеялась. Будет им с Галактионом о чем поговорить. Тоже, видишь, конем заинтересовался. Нина лошадей побаивалась, сильные они больно да пугливые.
За хлопотами да разговорами с соседями Нина не заметила, как и день прошел. Солнце уже поменяло краски окружающих домов и заборов. Зелень на редких кипарисах и акации стала как будто глубже, контрастнее на фоне желтоватого камня стен. Небо поднялось высоким куполом, редкие облака ловили розоватые солнечные лучи.
На пороге открытой двери показался сикофант Никон. Позади него маячила женщина, закутанная в мафорий. Лишь глаза блестели.
Нина, увидев Никона, поклонилась, пригласила зайти. Бросила взгляд на женщину. Неужто жену привел с собой?
Посетители зашли в аптеку, тоже наклонили голову в знак приветствия. Женщина осталась стоять у порога, Никон прошел и сел на знакомую уже скамью. Смущенно почесал шею.
– Рад видеть тебя невредимой, почтенная Нина, – осторожно произнес сикофант.
– И я рада гостям, – настороженно ответила та. Потянулась за кувшином с вином, но сикофант поспешно поднял руку, отказываясь.
– Вот пришел я к тебе с Евдокией, женой моей. Ты с ней знакома.
– Доброго тебе дня, Евдокия.
Жена Никона что-то прошелестела в ответ. Не то смущается, не то боится чего, непонятно. В глаза не смотрит. Ох, не к добру это.
– Ты, Нина, расскажи нам про свои приключения. Где пряталась, пока отравителя не нашли?
– Ты не сердись на меня, почтенный Никон, не могу я рассказать-то. Только скажу, что во дворце была. Но с меня слово взяли, что не поведаю никому, как туда попала, да как выбралась, да что там было. Может, я чем другим помочь могу? Чай, не за моими новостями вы сюда пришли.
– Да тут такое дело… Евдокия мне сказку сказывает, будто ты с ней говорила, а она после того другая стала. Как будто ты морок какой навела на нее.
– Это какой же морок? Ты зачем на меня наговариваешь, почтенная Евдокия? – мягко возмутилась Нина.
Женщина подошла быстро, Нина попятилась. Она-то как раз хорошо помнила и первую их встречу, и вторую.
А Евдокия вдруг наклонилась к Нине и зашептала, оглядываясь на Никона:
– Я же раньше на мужа всегда как собака лаяла. И тяжко мне было оттого, а не могла по-другому-то. Как видела его, так прямо злобой душа полнилась. А теперь не могу и слова поперек сказать. И смотрю на него не насмотрюсь, жду, чтобы хоть слово мне молвил. Вот что за травы ты мне колдовские дала? Соседки смеются, говорят, подменили меня. А это ты меня околдовала, я знаю.
У Нины похолодел затылок от ужаса. А вдруг про кристалл она вспомнит? Или видел кто. Что делать-то? Евдокия и правда какая-то тихая.
Нина собралась с духом и зашептала в ответ горячо:
– Да какое колдовство в том? Травы я тебе принесла, чтобы успокоить сердце и разум. Да сказала, что муж тебя почитает. Вот ты и увидела его без злобного глаза. Это ж не колдовство вовсе, это дар божий, с любимым-то мужем жить.
– Дар божий… – Евдокия оглянулась на Никона.
Тот, поймав ее взгляд, смутился, но отвернулся не сразу.
Нина со вздохом сказала:
– Вы, почтенные, не волнуйтесь. Никакого колдовства я творить не умею, ума не хватает. Вот травы собирать да сушить да снадобья – что от головной боли, что от поноса – приготовить могу. Ну, и от излишней крепости тоже. Притирания у меня хороши выходят. Успокаивающие травы тоже завариваю. А более ничему не обучена. Ни приговоров, ни колдовства тут не водится. Ежели хотите у меня трав каких заказать, так я вам приготовлю да пришлю.
Подумав секунду, наклонилась к Евдокии, к самому уху:
– Муж на малую силу не жалуется? Ежели для постельных дел, то тоже могу дать трав, но за этим отдельно прийти тебе придется, да одной, чтобы супруга не смущать.
Евдокия покраснела и замотала головой, прошептав:
– Какое там. В последние дни как будто и его подменили… – Смутившись, отвернулась, закрыла лицо краем мафория.
– Ну, вот и славно. Значит, тут без аптекарши справились. – Нина замолчала в ожидании, посмотрела на Никона.
Сикофант поднялся, оправил тунику, край плаща смял в кулаке. Евдокия, коротко поклонившись Нине на прощание, ступила за порог.
А Никон быстро прошептал, оглянувшись:
– Ты, Нина, не держи зла за тот день, когда тебе бежать пришлось. Не совладал я…
– Что-то не припомню… о чем ты, почтенный Никон, говоришь? – прищурилась Нина.
Он глянул ей в глаза, поклонился и торопливо вышел. Нина перевела дух, прикрывая за ними дверь.
Вот и хорошо, что у них все в согласие пришло. Гликерия, верно, немало слез прольет. Ну, да оно и к лучшему, чем полюбовницей у женатого-то быть. Она пышная, смешливая да красивая – найдет себе счастье.
Едва успела Нина отойти от двери да достать чаши, как медные пластинки на входе тоненько звякнули.
Отведя занавесь в сторону, на пороге стояла Гликерия. Слезы уже катились у нее из глаз. Всхлипывая, она кинулась Нине на шею. Та обняла ее в ответ, тоже со слезами на глазах.
Вошедший вслед за Гликерией невысокий мужчина смущенно кашлянул. Подруги обернулись. Оторвались друг от друга, утирая слезы краем платка.
Нина предложила гостю присесть, недоуменно взглянула на Гликерию. А та зарделась, заулыбалась, лицо руками закрывая.
Нина, ничего не понимая еще, молчала, ожидая, что гость скажет, зачем пожаловал. Вдруг дверью ошибся. Она перевела взгляд на Гликерию, и тут ее осенило:
– Гликерия, так это… – Не зная, прилично ли назвать гостя сикофантом, аптекарша осеклась.
А он встал, поклонился Нине и бархатным голосом произнес:
– Доброго дня тебе, почтенная Нина. Я рад наконец с тобой познакомиться. Я Иосиф, сикофант. – Он улыбнулся ей.
Нина смутилась и сердито глянула на Гликерию.
– Раньше не могла объяснить, – прошипела ей тихо.
– Так ты ж не слушала, – начала оправдываться та.
Нина возмущенно открыла было рот, собираясь высказать подруге наболевшее, но сикофант уважительно прервал, сообщив, что Феодор велел передать свое почтение и просил Нину заглянуть к старику завтра побеседовать.
Аптекарша рот захлопнула. Посмотрев на счастливое лицо Гликерии, поняла, что ссорой никого не вразумишь. Засуетилась, гостей приглашая во двор, к столам. Там уже стояли кувшины с вином и водой, остывало запеченное в глине мясо. Гликерия положила на стол принесенный силигнитис. На широком глиняном блюде уже разложены были хлеб, нежный сыр, овощи, прикрытые от насекомых и пыли чистой тряпицей.
Не успели отломить хлеба, как подошли Галактион и Павлос, опять над чем-то хохоча и перебивая друг друга. Галактион обрезал свои локоны покороче. Волосы у него отрастали, у корней была видна светлая полоска, контрастирующая с черной, неровно прокрашенной шевелюрой.
От вина почему-то все отказывались, пили воду, рассказывали, какие новости в городе произошли, пока Нины не было. Иосиф сообщил, что прибыл генуэзский корабль сегодня.
Нина на рассказчика взгляд метнула, хотела спросить что-то, да не стала прерывать. А тот поведал, что коммеркиарии с корабля мзду положенную собрали, а ворье у них ту мзду увело. И скандал был, Иосиф ходил разбираться да вора искать.
Рассказали, что пришел караван, привез товаров разных много. Что в базарный день будут продавать на форуме и благовония, и вина, и масла, и украшения. Аптекарша взяла на заметку, надо будет к караванщикам зайти за опиумом и кореньями редкими.
Про свое пребывание во дворце Нина рассказала коротко. Что императрица ее у себя прятала, пока настоящего отравителя не нашли. Что наследник и Капитолина научили ее играть в затрикион. Мудреная игра, аптекарша не сразу запомнила, как какую фигуру двигать можно. Рассказывала она всем и про красоту дворцов и садов, про прекрасных патрикий и старательных слуг. Только про самого отравителя и про заговор ничего рассказывать не стала. А то дворцовые тайны частенько прямой дорожкой в подземелья Халки ведут.
Нина то и дело поднимала кувшин, предлагая налить, но никто не согласился.
В разгар беседы раздался стук в калитку, и в садик важно вплыл Гидисмани. Принес Нине китайского корня в подарок, знал, чем аптекаршу можно порадовать. Она поблагодарила, справилась о здоровье, пригласила за стол.
Почтенный Лука сел на скамью с краю, заговорил с сикофантом о древних еврейских трактатах, что хранятся в библиотеке собора Святой Софии. Сетовал – прочитать не может, поскольку не все языки знает.
Нина подошла с кувшином купленного днем вина, предложила новому гостю. Тот с таким ужасом на лице замотал головой, что все расхохотались. Только бедной хозяйке было не до смеха.
– Вы думаете, я отравить всех собралась? – Голос ее дрогнул.
Она вспомнила и Никона, отмахнувшегося от вина сегодня. Но все подскочили, загомонили, стали просить налить им, хоть и как-то неуверенно.
Нина плеснула себе в чашу, выпила неразбавленное, поморщилась. Вино показалось слишком терпким. Все вмиг замолчали, Гликерия охнула. Нина аккуратно поставила кувшин на стол, потерла лоб.
– Что-то мне неможется… – прошептала и мягко осела на землю.
Гликерия завизжала так громко, что Нина тут же открыла глаза и сказала:
– Не голоси ты так, сейчас соседи сбегутся, а у меня вина один кувшин только.
Поднявшийся гвалт мог не то что соседей – самого императора разбудить. Гликерия, разозлившись, кричала на Нину, что сама ее придушит, чтобы не шутила так впредь над уважаемыми людьми. Гидисмани, выпучив глаза, тоже отчитывал ее. Павлос и Галактион хохотали – только им шутка и понравилась. Сикофант же взял кувшин, понюхал горлышко, покачал головой.
Нина, поднявшись, отряхнула столу, поклонилась гостям:
– Не держите зла, почтенные. Грешная шутка получилась. Обидно мне стало, что вина моего пробовать боитесь. Видать, зря я дорогого каппадокийского сегодня купила.
Иосиф, пригладив кучерявую бороду, протянул чашу под вино. Нина велела Галактиону взять кувшин с водой да разбавлять густой, мягко мерцающий в закатном солнце напиток. Все осмелели, подставляли кубки. Чашу Галактиона аптекарша как будто и не заметила. Мал еще каппадокийское-то распивать. Только Гликерия сидела насупленная, чашу за вином не протянула.
Нина вздохнула, ушла в дом, вернувшись, развернула платок шелковый, мягко сияющий узором из желтых цветов в обрамлении густой зелени переплетенных ветвей и листьев.
– Не сердись на меня, подруга. Я тебе подарок из дворца принесла, носи на здоровье, красой своей всех радуй.
Гликерия улыбнулась да опять слезу пустила – тронул ее подарок. Ушла в дом, вернулась с новым платком, наброшенным на белокурые локоны.
Солнце тем временем быстро садилось. Гости начали домой собираться. Нина, провожая их, зажгла свечи в аптеке. Каждого уходящего одарила – кого травяным сбором для снов хороших, кого маслом душистым, на травах настоянным. В суете прощаясь и провожая, не сразу заметила, как напротив двери появился новый гость.
В вечерних сумерках, напоенных ароматом цветущей акации, стоял мужчина в иноземном платье. Увидев его, понятливая Гликерия заторопилась, попрощалась с хозяйкой наскоро, увела за собой остальных.
Винезио поклонился, не сводя глаз с Нины. Она прислонилась к дверной притолоке. Сердце затрепыхалось пойманной птицей. Оба молчали.
– Сейчас время не для визитов, почтенная Нина. Но я не смог бы уснуть, не поприветствовав тебя сегодня. Если позволишь, я приду завтра…
Она, не в силах вымолвить ни слова от смущения, лишь кивнула и улыбнулась, входя обратно в дом.
На Константинополь опустилось покрывало темной южной ночи.
Благовонное притирание для тела
Тонкая фигурка, закутанная в темный плащ, бесшумно двигалась по переходам между дворцами. Лунный свет скользил вслед девушке, словно пытаясь не то остановить, не то приласкать. При выходе из ворот каждого следующего атриума или дворца, коих за дворцовой стеной немало, ее останавливали манглавиты. Короткая фраза, и перстень-печать на руке заставляли их почтительно склонить головы и пропустить идущую. Она дошла до закрытого перехода, что выходил к церкви святых Сергия и Вакха, что стояла уже за городской стеной. Переговорив и здесь с дворцовой стражей, она скользнула за тяжелую дверь, велев одному из стражников проводить ее. Он послушно двинулся вслед, увязывая монеты в пояс. Второй стражник разочарованно поглядел им вслед, вздохнул и почесал затылок.
Луна скрылась за тучами, купол собора поймал ее прощальный свет. Девица вошла в церковь, перекрестилась торопливо. Стражник остался у входа снаружи. На галерее второго этажа, почти под самым куполом, украшенным мерцающей золотом мозаикой, она остановилась. Прижалась разгоряченным лбом к колонне зеленого мрамора, зашептала беззвучно молитву. Слезы катились по ее щекам. Лик Спасителя глядел на нее со свода строго, как будто осуждающе.
Тем временем к северным воротам церкви крепкие слуги в темных плащах доставили паланкин. Браслеты звякнули в ночи, когда их владелица откинула занавеску. На тихий стук открылось кованое окошко в створке. Ворота скрипнули, пропустив ночную гостью.
Войдя, женщина сбросила с головы плащ и огляделась. Огоньки лампад едва освещали мозаику и роспись на стенах. Мраморные зеленые колонны прятали в темноте свои увенчанные ажурной резьбой верхушки. Подкупольные окошки глядели в ночь. Сводчатый потолок словно парил, поблескивая в темноте, отражая слабые огоньки богато украшенных светильников, спускающихся на длинных цепях. Женщина неспешно вышла в центр зала. С верхней галереи послышался шорох. Через минуту ее шепотом позвали:
– Да не стой же ты в середине. Сюда иди.
Женщина повернулась на шепот и шагнула в темноту арки. Рыжие ее локоны блеснули, когда она прошла мимо лампады. Аромат благоуханного масла от ее кожи заглушал запах ладана, струящийся по церкви. За колонной, в тени на каменной скамье сидела поникшая фигурка. Девушка тоже скинула плащ, закрывавший лицо. Рыжеволосая хозяйка лупанария присела рядом.
– Зачем я тебе понадобилась? – Голос девушки звучал сипло. Как будто она недавно долго и безутешно плакала.
– Что ж ты так неласково разговор начинаешь, почтенная Капитолина? – ласково прошелестела Ариста, отводя от лица девицы тонкую ткань мафория. – Вижу, ты плакала. Неужто тебя так мое приглашение напугало? Или опасность нам какая грозит? Что во дворце известно?
Капитолина чуть отстранилась, произнесла сурово:
– Ничего во дворце о нас неизвестно. Зачем звала?
Ариста обняла тонкие плечи девушки:
– Поддержать тебя хотела. Ты поведай, о чем горюешь, красавица? Расскажи, и на сердце легче станет. Нет ведь рядом с тобой ни матушки, ни сестры, ни подруги доброй и мудрой. А нам теперь держаться вместе надо. Плохо тебе одной там, во дворце?
Капитолина помолчала, борясь со слезами. Вздохнула:
– Боюсь я. Не знаю, чего ждать теперь. Он просил за меня василиссу. Благодаря ему она взяла меня, а потом и опоясала. И теперь…
– Теперь ты думаешь, что тебе несдобровать?
– В этом дворце всегда как над обрывом стоишь. Чуть покачнешься, сразу найдутся те, кто помогут вниз рухнуть.
– Так что же с того, что он за тебя просил? Это ж, верно, давно было. Про то никто и не помнит уже. Так ведь?
Девушка вздохнула. Ариста медовым голосом продолжила:
– А со сплетнями и кознями я научу как справляться. Умным женщинам, вроде нас, следует вместе держаться, помогать друг другу. Я тебе один совет дам. Он мне всю жизнь помогает, глядишь, и тебе пригодится. Самое ценное – чужие секреты. Люди глупы, доверчивы и болтливы. А ты доверительные беседы веди, сплетни собирай, присматривай, подслушивай. Мне рассказывай, я подскажу, посоветую, как и когда эти секреты лучше в дело пустить. Знаешь ведь, что одним словом, бывает, человека можно растоптать. А можно и поднять. Если правильно все выведать, с любым справиться можно. Вот тебе с кем справиться хочется?
Капитолина вытерла ладонью слезы и прошептала:
– С Василием Нофом.
– Это ты высоко замахнулась. Однако и льва ловят не силой, а хитростью. Ты вспомни, что тебе про него известно. Какие тайны он прячет?
Девушка задумалась:
– Что он от императрицы скрывает? Нет такого, пожалуй.
– Может, он о чем-то рассказывал ей, что другим знать не следует?
– Да из тайного он и при мне ничего не рассказывает. Хотя… Я случайно подслушала, – Капитолина смутилась. – Они про аптекаршу говорили. Что из виду он ее выпускать не будет. Сказал еще, что отец ее какую-то ценность для империи доставить должен был.
– Отец аптекарши… – медленно проговорила Ариста.
– Да. Еще сказал, что эта ценность для церкви и империи очень важна. И что он пошлет за ней своих людей. И что главное, чтобы ценность эта в чужие руки не попала.
– За ценностью пошлет? А кого, не сказал? И что за ценность?
– Нет, не сказал. Императрица отмахнулись и велела потом рассказать, когда будет о чем. А за Ниной велела и правда приглядывать, чтобы не обидел кто.
Ариста задумалась. Склонилась ниже к Капитолине, перешла на едва слышный шепот. Та скупо отвечала, кивала, вздыхала.
Служка вышел в хоры, чтобы поправить свечи, подлить масло в светильники. Двух женщин, притаившихся в темной галерее, он не заметил. Управившись с лампадами, широко перекрестился, прошептал молитву и покинул церковь, вернувшись в прилегающий монастырь.
* * *
Торопясь обратно по сводчатым переходам, Капитолина комкала в руке край мафория, беззвучно шевелила губами, словно продолжая разговор. Хотя после беседы ушла у нее тяжесть с души. Что с того, что просил за нее великий доместик. Он ведь из-за заслуг ее покойного отца просил. А о ее ночных встречах с Иоанном Куркуасом под сводами этой старой церкви никто во дворце не знает.
Когда Капитолине исполнилось 15 лет, умер ее отец. Только тогда матушка открыла дочери тайну, что хранила все эти годы.
Отец Капитолины был комитом тагмы, где когда-то служил молодой Иоанн Куркуас. Комит ушел со службы, когда седина покрыла его виски, а накопленное богатство позволило купить богатое поместье в одной из восточных фем. Женился он на молодой красавице.
И лишь одно печалило старого воина – за несколько лет жена так и не сумела подарить ему наследников. Он грозил ей разводом, несчастная женщина была в отчаянии.
Однажды Куркуас приехал навестить старого воина. Увидев жену своего бывшего командира, он весь вечер не отводил от нее горящих глаз. И вечером она тайно приняла его в гинекее, моля всех святых простить ей этот грех. Иоанн уехал на третий день. В тот год в семье старого комита родилась долгожданная дочь. Капитолина не отличалась красотой, но умом и характером, видать, пошла в своего истинного отца. Рядом с поместьем находился женский монастырь. Его настоятельница, по просьбе матери Капитолины, обучила девочку чтению и письму, восхищаясь умом и усидчивостью юной ученицы.
Похоронив мужа, матушка обнаружила, что неурожайные годы и неаккуратное управление почти разорили поместье. Обеспокоенная судьбой Капитолины, она послала весть великому доместику, моля пристроить его дочь в свиту императрицы. Он приехал, глянул на девочку, так похожую на него лицом, и пообещал помочь. Вскоре за Капитолиной прислали из дворца.
После того долго Капитолина не виделась со своим истинным отцом. Лишь жадно слушала вести о великом доместике. Но год назад он подошел к ней во время шествия императора.
Попросил тайно прийти ночью в церковь Сергия и Вакха, где в монастыре служит его племянник. Как счастлива была Капитолина, что отец хочет ее видеть. Не однажды они встречались в церковной тиши. Не однажды спешила Капитолина глубокой ночью по дворцовым переходам, воспользовавшись перстнем императрицы.
А он расспрашивал ее о службе, об императоре и его семье, о Нофе и его слугах. Капитолина так хотела его порадовать, так верила ему, что не думала о последствиях этих бесед. Рядом с ним она становилась не мудрой зостой патрикией, а девочкой, скучающей по поддержке и одобрению отца. Он хвалил ее, восхищался умом и образованностью. Советовал быть мудрой и стойкой. Рассказывал ей о былых победах империи и о мудром правлении предыдущего императора. Рассказал и о том, что василевс не прислушивается к его советам, что дворцовые интриги затмили его победы. Но лишь когда он познакомил ее в ночной тиши церкви с Аристой, она догадалась о его планах. Она тогда плакала, умоляла его отступиться, забыть об обидах.
– Не в обиде дело, дочка, – ответил ей тогда отец. – За империю душа болит. Все завоеванное потеряем, если не сделать так, как я просил императора. Каждый человек – песчинка, даже император. А империя на этом песке строится. И если это зыбкий песок, то рушится все, созданное предками. Чтобы тяжесть империи удержать – нужна скала. Ты будь сильной и мудрой, что бы ни случилось, – он прикоснулся сухими губами к ее лбу. – И не гнушайся помощи Аристы – у нее сила есть, она сумеет тебя спасти в случае беды.
На следующий день все обсуждали, что великий доместик был удостоен приема во дворце. Капитолина избегала разговоров, от волнения у нее дрожали руки и стучало в висках. Той же ночью в гинекей ворвался Ноф, ведя за собой бледную замызганную аптекаршу. Начался переполох. Только тогда Капитолина и узнала о неудавшемся покушении.
* * *
Ариста, усаживаясь в носилки, улыбалась. Узнала она этой ночью даже больше, чем предполагала.
Сердита была Ариста на великого доместика. Не ему ли она доставала яд? Не ему ли она помогала, сводя в своем лупанарии в тайных залах его потенциальных союзников? Чтобы вот так все впустую пропало. И не сбыться теперь мечте хозяйки лупанария.
Куркуас, как великий стратег, отступление продумал. Хотел, чтобы в случае беды Ариста помогла Капитолину из дворца вывезти и спрятать. Когда впервые Ариста встретилась с Капитолиной в этой самой церкви, девушка была возмущена, что почтенный Куркуас свел ее с хозяйкой лупанария. Наивная зоста до последнего момента не догадывалась о планах великого доместика и об опасности, грозившей им всем.
Пообещала тогда Ариста вывезти девицу в его имение. Пусть лишь весть пошлет. Хозяйке лучшего лупанария в городе к такому не привыкать. Из ее рук самые отъявленные разбойники кормятся. Ее верные бесстрашные слуги не то что зосту патрикию спрячут, а самого патриарха, если щедро заплатить, выкрадут.
Когда в городе расползлись слухи о смерти великого доместика и о покушении на императора, напугалась Ариста. Ждала вестей от Капитолины. Послала девиц собирать сплетни на базаре да у приходящих в лупанарий патрикиев дворцовые новости выведывала. Даже отправила Марка за домом аптекарши присматривать. А через несколько дней все же вызвала зосту патрикию сама, чтобы узнать, как так получилось, что великий Куркуас умер. Да что известно Василию? Да о чем шепчутся в гинекее?
Беседа с девушкой не просто успокоила Аристу. Она дала ей ниточку, из которой можно соткать еще одну интригу. А это хозяйка лупанария любила. Плела она свои сети умело и с удовольствием.
Интриги – они как игра в затрикион. Тут спешка не нужна, надо сперва все продумать, проверить, посчитать. Ариста эту игру любила. Еще в молодые годы один знатный патрикий обучил ее, за каждую потерянную ею фигуру снимая с Аристы часть одежды. А за каждую приобретенную – награждая драгоценностями и шелками. Он же научил ее собирать тайны, выведывать секреты да приберегать их до нужного момента.
Сейчас хорошо все складывается. И Капитолина ей теперь все будет рассказывать. И про гостей аптекарши Аристе вовремя донесли. Есть одна задумка, надобно только с нужными людьми поговорить. Тем более что как раз недавно в лупанарий повадились латиняне приходить. От предвкушения тонкой жестокой игры у Аристы зачесались ладони. Усмехаясь, возвращалась она в свой лупанарий.
Ночь становилась все гуще перед рассветом, скрывая тайны и преступления великого города.
Послесловие
Спасибо, вам, уважаемый читатель!
Надеюсь, вы подружились с Ниной и получили удовольствие от ее истории.
Немного информации об исторических деталях этой книги:
1. Я позволила себе несколько вольно обойтись с историческими личностями, упомянутыми в романе. Но на то я и автор, чтобы раскрасить действительность своей фантазией. Тем не менее некоторые исторические фигуры действительно жили в Константинополе в десятом веке, вершили судьбы людей и государств. А были ли они знакомы с простой аптекаршей и довелось ли аптекарше спасать наследника, в это уже можно верить, а можно и не верить.
2. Должна сказать, что официально в десятом веке аптек еще не существовало, первая аптека в Константинополе появилась в двенадцатом веке. Но травники и знахари были всегда, как и в любой другой культуре.
3. Я не профессиональный историк. Хотя я прочитала немало книг настоящих историков, все же мои знания о Восточной Римской империи очень скромны. Самообучение я продолжаю, но прошу читателя быть снисходительным. Цели провести историческую реконструкцию у меня не было – все же это развлекательный детектив в исторических декорациях, а не историческое произведение.
Продолжение истории Нины-аптекарши уже в процессе написания.
Если вам понравилось мое повествование, пожалуйста, расскажите о книге друзьям.
Всегда ваша,
Написание книги можно сравнить с созданием аптекарского снадобья. Придерживаясь основных правил приготовления, стоит щедро насыпать интриги, добавить немного юмора, вмешать каплю опасности и бросить щепотку зарождающейся любви. Мне оставалось лишь все взболтать и перелить в прекрасный и шумный древний Константинополь. И все это случилось благодаря тем, без кого я не решилась бы ни написать историю, ни представить ее читателям.
Огромное спасибо Даре Гор, вовлекшей меня в историю Византии и вдохновившей на создание истории аптекарши Нины Кориари. Спасибо Ивану Муравьеву за его энциклопедические знания и неоценимую поддержку.
Спасибо Илье, чье потрясающее терпение, чувство юмора и мудрые советы поддерживали меня на протяжении всего проекта и помогли сделать приключения Нины более динамичными.
Спасибо моей сестре Анастасии, которая верила в меня с самого начала, читала и требовала следующую главу.
Спасибо Анастасии Тверетиновой, Дмитрию Гордиевскому, Антонине Рыбакиной за помощь и поддержку.
Эта книга выстроилась и оформилась благодаря Ирине Гусинской и ее команде. Они терпеливо обучали, наставляли и подсказывали, дав мне понять, что книга – это проект, который можно и нужно довести до конца. А Ольга Максимова помогла мне поверить в себя.
Спасибо Елене Комаровой, которая с огромным тактом и вниманием помогла привести эту книгу в благопристойный вид.
Благодарю писательницу Уну Харт за ценные советы и вдохновение.
На длинном пути Нины к читателям неоценимую помощь оказала литературный агент Юлия Гумен, я безмерно ей благодарна. И, конечно, спасибо ответственному редактору «Эксмо» Екатерине Ирмеш за деликатную работу с книгой, за поддержку и ответы на мои бесконечные вопросы.
И, конечно, огромная благодарность всем моим читателям, без поддержки которых я никогда не смогла бы поверить в Нину Кориари и в серию моих исторических детективов о Византии.
Искренне ваша,
Примечания
1
Мафорий – покрывало в виде платка, наброшенного на голову и плечи.
Вернуться
2
Стратиот – воин, солдат.
Вернуться
3
Сикофант – доносчик, здесь: дознаватель, сыщик.
Вернуться
4
Декарх – офицер, десятник.
Вернуться
5
Сокки – кожаная мягкая обувь, закрывающая всю стопу.
Вернуться
6
Эпарх – градоначальник Константинополя.
Вернуться
7
Меза – главная улица Константинополя.
Вернуться
8
Постные яблочные пирожки.
Вернуться
9
Круглые сладкие пончики.
Вернуться
10
Патрикий – высокий византийский титул, который жаловался императором и не передавался по наследству.
Вернуться
11
Претор – судья.
Вернуться
12
Солид(номисма) – золотая монета Византии, ок. 4,55 г золота.
Вернуться
13
Фема – военно-административный округ Византийской империи.
Вернуться
14
Секстарий – мера объема жидкости, применявшаяся в Римской империи, приблизительно 567 мл.
Вернуться
15
Комит – командир военной единицы (банды) в 200–400 воинов.
Вернуться
16
Гинекей – женские покои в доме, занимавшие его заднюю часть или второй этаж.
Вернуться
17
Доместик – главнокомандующий сухопутным войском.
Вернуться
18
Брумалии – языческий древнеримский праздник, посвященный Вакху. Широко отмечался в Византии. Начинался 24 ноября и длился 24 дня.
Вернуться
19
Лупанарий – публичный дом.
Вернуться
20
Нуммия – мелкая медная монета.
Вернуться
21
Стола – подобие хитона или верхней туники. Одевалась поверх нижней туники.
Вернуться
22
Милиарисий – серебряная монета. 1 солид = 12 милиарисиев.
Вернуться
23
Лунница – украшение в виде полумесяца.
Вернуться
24
Атриум – внутренний двор, окруженный зданием.
Вернуться
25
Списки – рецепты, записи.
Вернуться
26
Русалии – языческий весенний праздник, отмечался после Пасхи.
Вернуться
27
Эргастерий – лавка или мастерская.
Вернуться
28
Далматика – верхняя туника из парчи с диагонально обрезанным подолом.
Вернуться
29
Великий паракимомен – главный спальни-чий, титул, жалуемый обычно евнухам. Часто паракимомен исполнял обязанности главного министра. Эта должность была высшей среди тех, которые могли занимать евнухи.
Вернуться
30
Пус – греческий фут, примерно 30 см.
Вернуться
31
Ромей – житель Восточной Римской империи (позже названной Византией).
Вернуться
32
Схола – восточно-римское гвардейское подразделение, состоящее из обученных воинов – схолариев.
Вернуться
33
Димарх – глава административного округа, предводитель политической партии.
Вернуться
34
Второй холм – один из богатых районов Константинополя. Всего в Константинополе выделяли семь холмов.
Вернуться
35
Халка – главный вход в Большой Константинопольский дворец.
Вернуться
36
Зоста патрикия – «опоясанная» патрикия. Главная придворная дама при императрице.
Вернуться
37
Препозит – начальник священной опочивальни, распорядитель дворцового церемониала.
Вернуться
38
Асфальтовое море – Мертвое море.
Вернуться
39
Басилинда – греческая игра с мячом.
Вернуться
40
Бронзовая муха – жмурки.
Вернуться
41
Затрикион – византийские шахматы на круглой доске.
Вернуться
42
Аргиропрат – ювелир.
Вернуться
43
Калам – палочка для письма.
Вернуться
44
Понт Эвксинский (букв.: гостеприимное море) – древнее название Черного моря.
Вернуться
45
Борисфен – древнее название Днепра.
Вернуться
46
Коммеркиарий – сборщик таможенной пошлины.
Вернуться
47
Хеландий – византийский торговый корабль.
Вернуться
48
Иларос (греч.) – чайка.
Вернуться
49
Тагма – военный полк.
Вернуться
50
Кувикуларий – постельничий, слуга при опочивальне.
Вернуться
51
Равдухи – воины, выполнявшие полицейские функции.
Вернуться
52
Пропонтида – др. – греч. название Мраморного моря.
Вернуться
53
Мировар – изготовитель или торговец благовониями.
Вернуться
54
Манглавит – воин дворцовой стражи, телохранитель императора.
Вернуться
55
Сагион – парадный плащ.
Вернуться
56
Гален (129 – ок. 216) – врач и философ греческого происхождения. Обобщил античные сведения по медицине; считается основоположником фармакологии; по его трудам изучали медицину на протяжении всего Средневековья.
Вернуться
57
Александр из Тралла (ок. 525 – ок. 605) – римский врач греческого происхождения; автор 12-том-ного трактата по медицине. Оказал большое влияние на византийских медиков.
Вернуться
58
Каламарь – чернильница.
Вернуться
59
Халка – комплекс зданий Большого императорского дворца, включал в себя парадные ворота, ротонду, дворец и тюрьму.
Вернуться
60
Этериарх – начальник императорской гвардии.
Вернуться
61
Поставец – открытый шкаф с полками.
Вернуться
62
Примикирий – начальник над слугами опочивальни.
Вернуться
63
Куропалат – командующий охраной императорского дворца.
Вернуться
64
Спас Нерукотворный – льняной плат с изображением Христа. По одному из преданий, Христос умыл лицо, отер его куском ткани (убрусом), на котором остался отпечаток его лица, и вручил убрус художнику, посланному царем.
Вернуться
65
Пантофли – узконосая домашняя обувь без задника
Вернуться
66
Хамданиды – арабская династия, правившая в Месопотамии и Сирии в X–XI вв.
Вернуться