14 декабря 1937 года. Москва. Кремль.

Настольная лампа с зелёным абажуром горела весь день. За окном уже сгущались сумерки, хотя часы показывали только половину пятого. На столе лежала карта Пиренейского полуострова в крупном масштабе: красные и синие линии фронта, стрелки наступлений, карандашные пометки вокруг Теруэля, Сарагосы, Барселоны. Рядом — стопка радиограмм и расшифровок, полученных за последние трое суток. В углу кабинета догорали угли в камине, изредка потрескивая.

Дверь открылась без стука. Вошли двое. Вячеслав Михайлович Молотов шёл первым — как всегда собранный, в тёмном костюме, с тонкой папкой под мышкой. За ним следовал Павел Анатольевич Судоплатов, державший в руках свою привычную кожаную папку.

— Добрый день, товарищи, — произнёс Сергей, указывая на кресла напротив стола. — Присаживайтесь.

Молотов сел, положил папку перед собой и поправил очки. Судоплатов устроился чуть сбоку, аккуратно разместив свою папку на коленях.

Сергей сразу перешёл к главному.

— Начнём с Испании. Какова ситуация на сегодня? Что изменилось за последнюю неделю?

Молотов открыл папку и выложил на стол две телеграммы, напечатанные на тонкой бумаге.

— Блокада британцев и французов продолжает действовать, что сказывается самым негативным образом. Французская граница фактически закрыта: таможенники проверяют каждый грузовик, каждый вагон. Португальские порты — Лиссабон и Порту — тоже отказываются принимать суда, о которых известно, что они везут груз для республики. Последний крупный транспорт с оружием и боеприпасами прошёл через Картахену в середине ноября — это был малый каботажный пароход под панамским флагом. С тех пор поступали только мелкие партии, которые удаётся провести контрабандой на рыбацких судах. У республиканцев осталось примерно три-четыре месяца активных боевых действий на текущих запасах. Потом начнётся вынужденное сокращение фронта.

— А Франко?

— У него положение хуже, но не намного. Итальянские поставки сократились примерно втрое. Рим хочет сократить расходы и избежать лишних потерь перед возможными переговорами. Франко может продержаться ещё немного, но всё это уже бессмысленно. К весне обе стороны будут истощены.

Сергей кивнул.

— Переговоры идут?

— Да. Через посредников в Женеве, Лиссабоне и Стокгольме. Главная тема — условия прекращения огня и состав переходного правительства. Республиканцы настаивают на сохранении хотя бы части своих завоеваний — аграрной реформы и автономий. Франко требует полной капитуляции и роспуска всех «красных» формирований. Посредники пытаются найти середину.

— А что с лидерами?

Молотов перевернул страницу.

— Коммунистическим лидерам, находящимся сейчас в зоне республики, предложено два варианта выезда: в Мексику или к нам в Советский Союз. Несколько человек уже дали согласие на Мексику — там Ласаро Карденас настроен дружественно к коммунистам. Другие рассматривают наш вариант. Франко со своей стороны уговаривают уехать в Португалию. Салазар дал предварительное согласие: предоставит виллу в пригороде Лиссабона, почётную пенсию и полную неприкосновенность. Франко пока колеблется, но давление на него растёт.

Сергей провёл пальцем по карте от Валенсии до Мадрида.

— А кого англосаксы хотят видеть во главе страны после завершения войны?

Молотов ответил без паузы.

— Наиболее вероятная фигура — Хосе Мария Хиль-Роблес. Лидер СЭДА, католический консерватор. Достаточно правый, чтобы успокоить франкистов, и достаточно умеренный, чтобы устроить Лондон и Вашингтон. Он уже полгода живёт в Португалии, ведёт себя тихо, даёт понять, что готов к сотрудничеству. Американцы считают его «приемлемым антикоммунистом». Британцы тоже склоняются к нему — главное, чтобы не было ни коммунистов, ни откровенных фашистов. Думаю, к весне тридцать восьмого всё решится. Если Барселона продержится до конца марта — республиканцы ещё смогут торговаться. Если падёт раньше — переходный период начнётся уже в мае под контролем Хиль-Роблеса.

Сергей помолчал, глядя на карту.

— Испания уходит с главной доски.

Он перевёл взгляд на Судоплатова.

— Павел Анатольевич. Поговорим о Германии. Насколько рейхсканцлер Геринг зачистил возможную оппозицию? Что происходит с генералом Беком?

Судоплатов открыл свою папку.

— Военные по-прежнему недовольны Герингом. Особенно после того, как он окончательно оттеснил Бломберга и Фрича. Генерал-полковник Бек, командующий сухопутными войсками, Браухич, Гальдер, Рундштедт, Манштейн — все они считают, что Геринг ведёт страну к катастрофе. В узком кругу называют его «толстым шутом», «человеком, который играет в политику, не понимая её». Но организованной оппозиции пока нет. Нет ни плана, ни группы заговорщиков, ни даже намёков на координацию. Генералы ворчат в своих штабах, но дальше разговоров дело не идёт. Бек в частных беседах с доверенными лицами говорит: «Время ещё не пришло. Нужно, чтобы Геринг сам совершил крупную ошибку — военную или экономическую».

— А Абвер? Как ведёт себя Канарис?

— Здесь картина сложнее. Геринг постоянно ставит перед Канарисом взаимоисключающие задачи. В ноябре — «усилить давление на Британию через Афганистан и линию Дюранда, готовить племена к весенним действиям». Через десять дней — «переключиться на Восточную Европу, нервировать Польшу, Чехию, Румынию, создавать очаги нестабильности». Причём каждый новый приказ приходит внезапно, без объяснения приоритетов. Канарис уже месяц находится в состоянии неопределённости: не знает, на каком направлении работать в январе. Геринг намеренно распространяет слухи, что собирается менять руководство Абвера. Трижды за последние полтора месяца Канарис просил аудиенцию у рейхсканцлера, чтобы получить ясность по стратегическим задачам — и трижды получал отговорки: «Подождём ещё пару недель», «ситуация меняется быстро», «всё обсудим после Рождества». В канцелярии рейхсканцлера царит атмосфера постоянного ожидания опалы.

Сергей кивнул.

— Геринг держит всех в страхе, но не даёт никому реальной власти. Продолжайте фиксировать каждое перемещение в Абвере. Особенно любые контакты Канариса с иностранными атташе.

Он сделал короткую паузу, потом продолжил.

— Теперь Япония. Павел Анатольевич, почему премьер-министр Накамура не даёт большие сроки коммунистам и левым социалистам, если он сам убеждённый антикоммунист?

Судоплатов ответил спокойно.

— Это умышленная политика усыпления нашей бдительности. Накамура хочет, чтобы мы поверили: Япония в ближайшее время не собирается воевать с Советским Союзом. Короткие сроки по политическим делам, отказ от смертных приговоров, публичные заявления о «стабилизации внутренней жизни», амнистия для нескольких десятков мелких активистов — всё это сигналы. Он показывает: Токио сейчас занято другим. Внутренней консолидацией, экономикой. Намеренно создаёт впечатление, что конфликт на севере — это не приоритет.

Молотов добавил:

— Как раз на следующей неделе у меня намечен телефонный разговор с японским министром иностранных дел Ёсидой. Уже третий за полтора месяца. Будет снова заверять в добрососедских отношениях, предлагать переговоры по торговле лесом и рыбой. Всё в том же духе: «Япония не ищет конфликта с Москвой».

Сергей коротко усмехнулся.

— Пусть заверяет. Чем больше он будет нас успокаивать — тем внимательнее мы должны смотреть, что происходит у него за спиной. Павел Анатольевич, продолжайте фиксировать каждое перемещение частей Квантунской армии, каждую переброску на запад. Даже если это объявлено «рутинными учениями». Особенно следите за 5-й и 6-й армиями — они ближе всего к нашей границе.

Судоплатов кивнул.

— Уже делается, Иосиф Виссарионович.

Сергей откинулся в кресле, посмотрел на обоих собеседников.

— Хорошо. Ещё один момент. Афганистан. Что нового за неделю?

Судоплатов перевернул несколько страниц.

— Немцы увеличили поставки. За последние семь дней зафиксировано три рейса «Юнкерсов» из Персии в Кандагар. Привезли около двух тысяч винтовок, полмиллиона патронов, несколько десятков пулемётов MG-34 и радиостанций. Приём осуществляют люди Файзуллы-хана. Судя по всему, это последняя крупная поставка оружия в этом году, как говорят наши источники.

— Значит, пока всё идёт по планам немцев, как нас и предупреждали источники, — тихо произнёс Сергей. — Нам нужно дождаться апреля-мая, когда пойдут крупные караваны. Тогда Лондон поймёт, что это уже не проверка. Продолжайте наблюдение. Каждую неделю жду доклад.

Он помолчал, глядя на карту.

— И последнее. Если появится что-то срочное — по Испании, Германии, Японии, Афганистану, — докладывайте мне немедленно. В любое время суток. Не ждите утра, не ждите понедельника.

Молотов и Судоплатов поднялись одновременно.

— Будет исполнено, Иосиф Виссарионович, — произнёс Молотов.

— Разрешите идти? — добавил Судоплатов.

— Идите, товарищи.

Дверь закрылась.

Сергей остался один. Он встал, подошёл к карте, прошёлся пальцем по линии фронта в Испании, потом перевёл взгляд на Афганистан, затем на Маньчжурию.

Потом вернулся к столу, взял чистый лист и начал писать короткими строчками:

«Испания — весна 1938. Хиль-Роблес — наиболее вероятный кандидат. Германия — Геринг держит военных в страхе, но не даёт объединиться. Абвер — Канарис в роли „вечного наказанного“. Япония — Накамура играет в мир. Следить за Квантунской армией. Афганистан — ждать апреля-мая. Первая крупная провокация = первый настоящий сигнал.»

Он поставил дату. Свернул лист, запечатал в конверт, написал: «Лично. Особая папка».

И погасил лампу.

В комнате стало темно, только красноватые отблески от камина ещё дрожали на картах.

До крупных потрясений оставалось всё меньше времени.

15 декабря 1937 года. Берлин, Рейхсканцелярия.

Зима в Берлине 1937 года наступила рано. Уже в начале декабря город покрылся толстым слоем снега, который не таял даже в те редкие часы, когда солнце пробивалось сквозь низкие серые тучи. К середине месяца улицы стали почти непроходимыми для обычных машин, а тротуары превратились в узкие тропинки между высокими сугробами. В три с небольшим часа дня за окнами Рейхсканцелярии уже царил полумрак.

Внутри личного кабинета рейхсканцлера было жарко. Камин в углу топили с самого утра, и слуги уже трижды подкладывали свежие берёзовые поленья. Огонь горел оранжево-красным, отражаясь в полированных дубовых панелях стен, в серебряных подсвечниках на полках, в стекле бутылок, выстроенных внутри огромного резного бара, занимавшего почти всю стену между двумя высокими книжными шкафами.

Геринг сидел в глубоком кожаном кресле за своим рабочим столом — не за тем огромным парадным, что стоял в центре комнаты, а за небольшим, почти уютным столом в углу, ближе к камину. На столе лежало всего три предмета: тяжёлый чёрный телефон обычной связи, красный телефон специальной линии и серебряная пепельница, в которой медленно тлела недокуренная сигара «Ромео и Джульетта» большого формата. Рядом стоял широкий хрустальный бокал, в котором оставалось немного янтарной жидкости — это была очередная порция коньяка, которую он налил минут сорок назад.

Он смотрел на красный телефон. Смотрел долго, неподвижно. Потом наконец решился. Протянул руку — медленно, словно боялся спугнуть кого-то или что-то. Потом снял обычную трубку.

— Соедините с тем номером. Вы знаете который. Сейчас же.

Испуганный голос оператора на другом конце был едва слышен:

— Соединяю, господин рейхсканцлер.

Пошли гудки. Один. Два. Три. Четыре… десять… Никто не ответил.

Геринг положил трубку на рычаг с такой осторожностью, будто она была сделана из тончайшего фарфора. Посмотрел на бронзовые часы на каминной полке. Выждал ровно минуту. Секундная стрелка прошла полный круг. Снова снял трубку.

— Ещё раз. Немедленно.

Гудки продолжились. На очередном гудке он положил трубку.

Геринг медленно поднялся из кресла. Кресло скрипнуло под его весом. Он прошёл к бару. Открыл обе тяжёлые резные створки. Внутри стоял целый арсенал: коньяки «Хеннесси» разных годов, начиная с 1910-х и заканчивая 1920-ми, шотландские синглы, армянские бренди из старых запасов, несколько бутылок французского арманьяка, кальвадос из Нормандии, даже пара бутылок дореволюционного спирта.

Он протянул руку и взял первую попавшуюся — «Хеннесси» 1920 года. Пробка вышла с долгим влажным чмоканьем. Он налил в бокал почти до самых краёв. Жидкость была густой, маслянистой, тёмно-золотой в свете камина. Он выпил бокал залпом. Горло обожгло, в груди разлилось тяжёлое тепло. Поставил бокал на мраморную полку — ножка тихо звякнула.

Следующей оказалась бутылка 18-летнего «Гленфиддиха». Он налил поверх остатков коньяка. Выпил. Налил снова. Снова выпил.

Вернулся к столу. Сел тяжело. Кресло снова скрипнуло. Снял трубку в третий раз.

— Соедините. Сейчас.

Гудки. Трубку никто не поднял.

Из динамика доносился бесконечный, монотонный, раздражающий гудок. Он положил трубку.

Геринг встал. Прошёл к камину. Постоял так некоторое время, глядя на огонь. Пламя лизало поленья, выбрасывая маленькие искры, которые тут же гасли в воздухе. Потом вернулся к бару.

Открыл «Курвуазье» Наполеон. Налил. Выпил. Открыл «Реми Мартен» Louis XIII. Налил. Выпил. Потом «Макаллан» 25-летний. Потом армянский «Двин» тридцатилетний. Потом ещё один «Хеннесси», уже другого года. Потом кальвадос. Потом арманьяк 1934 года. Он больше не выбирал. Руки двигались сами.

Он был уже сильно пьян, но всё ещё держался на ногах.

В дверь постучали — три коротких, почти робких удара.

— Войдите.

Вошёл Боденшац. Лицо бледное, глаза опущены.

— Господин рейхсканцлер, повторное срочное сообщение из Рима. Дуче настаивает на разговоре сегодня вечером. Говорит, что вопрос имеет судьбоносное значение для обеих стран и для Европы в целом. Просит позвонить до двадцати двух часов.

Геринг посмотрел на секретаря долгим, тяжёлым, неподвижным взглядом.

— Передайте в Рим следующее. Рейхсканцлер Германии находится в тяжёлом болезненном состоянии. Температура выше сорока. Врачи запретили любые разговоры, любые контакты, любые встречи, любые телефонные звонки. Ни сегодня. Ни завтра. Ни послезавтра. Ни с кем. Ни по какому поводу. Это окончательное распоряжение. Всё.

— Будет исполнено, господин рейхсканцлер.

Боденшац поклонился глубоко и вышел. Дверь закрылась тихо, почти неслышно.

Геринг налил ещё. Но пить не стал. Он дважды нажал кнопку звонка на стене.

Через минуту появился слуга — пожилой, седой, в тёмно-сером сюртуке, служивший ему ещё с начала 30-х.

— Принесите мне колбаски. Венгерские, самые острые, с чесноком и обильной паприкой. Горячие. Четыре большие порции. Горчицу давайте самую жгучую. Хлеб — ржаной, свежий, нарезанный толстыми ломтями. Пиво «Патценштайнер» — самое холодное, четыре большие кружки. И ещё одну большую порцию колбасок — под крышкой, на потом.

— Будет исполнено, господин рейхсканцлер.

Слуга вышел.

Геринг прошёл в дальний угол кабинета. Открыл сейф. Достал один жёлто-коричневый конверт. Закрыл сейф. Вернулся к столу. Разорвал край. Вытащил бумаги. Перелистал их медленно. Потом подошёл к камину. Бросил всё в огонь разом. Пламя вспыхнуло ярче на несколько секунд. Бумага почернела, свернулась, исчезла в дымоходе.

Он вернулся к столу. Стук в дверь.

Слуга принёс четыре подноса. На каждом — огромная тарелка с горячими колбасками, покрытыми ярко-красной паприкой, лоснящимися от жира. Четыре запотевшие литровые кружки пива. Миска горчицы. Гора толстого ржаного хлеба.

— Оставьте всё. Закройте дверь. Меня нет ни для кого. Абсолютно ни для кого. Даже если позвонит глава любого государства. Даже если приедет кто угодно. Меня нет. Я в тяжёлом состоянии. Врачи запретили. Ясно?

— Так точно, господин рейхсканцлер.

Дверь закрылась.

Геринг сел. Начал есть. Медленно. Алкоголь сильно ударил в голову. Колбаска, горчица, хлеб, потом большой глоток холодного пива. Он откинулся в кресле. Достал сигару. Обрезал. Зажёг её и глубоко затянулся. Дым медленно поднимался к расписному потолку.

За окнами снег шёл всё сильнее. Хлопья стали крупнее. В свете фонарей они казались Герингу золотыми монетами, падающими куда-то в бесконечность.

Геринг курил. Потом встал. Прошёлся по кабинету медленно, тяжело ступая.

На столе стояло множество открытых бутылок. Красный телефон так и не зазвонил. Геринг сел и сидел в кресле неподвижно.

Снег за окнами превратился в настоящую метель. Фонари на Вильгельмштрассе едва пробивались сквозь белую завесу, и весь квартал казался отрезанным от остального мира.

В это время в главном вестибюле Рейхсканцелярии, там, где мраморный пол уже покрылся тонкой плёнкой принесённой с улицы мокрой грязи, появился высокий человек в штатском пальто тёмно-серого цвета. На голове у него была мягкая фетровая шляпа, поля которой он придерживал, снимая её у самого входа. Это был полковник Абвера Ланге, один из заместителей Канариса.

Он стряхнул снег с плеч и подошёл к первому посту — молодому обер-фельдфебелю, который тут же вытянулся.

— Я полковник Ланге. Мне нужно к рейхсканцлеру.

Обер-фельдфебель кашлянул, бросил быстрый взгляд на старшего секретаря, сидевшего за массивным столом в двадцати шагах от него.

Старший секретарь — полковник Боденшац — уже поднялся навстречу.

— Господин полковник, рейхсканцлер в тяжёлом состоянии. Температура выше сорока. Врачи категорически запретили любые визиты, разговоры и даже телефонные звонки. Приказ действует до особого распоряжения.

Ланге медленно кивнул, как будто именно этого и ожидал.

— Понимаю, — тихо сказал он. — Когда рейхсканцлер поправится, передайте, что я приходил. Желаю рейхсканцлеру скорейшего выздоровления.

Он уже собирался уходить, но вместо этого направился в другую сторону — в кабинет младшего секретаря, отвечавшего за внутреннюю переписку. Того самого, которого в аппарате негласно звали «Карл-знает-всё». Секретарь не стал разговаривать в кабинете: он вышел, и они отошли к высокой колонне.

Ланге чуть наклонился и спросил очень тихо:

— Опять напился?

Карл только коротко кивнул, глядя в пол.

— Да. Сегодня особенно сильно. Сначала пытался дозвониться… по одному очень важному номеру. Не получилось. После четвёртого раза начал пить, и потом его уже не остановить.

— Понятно… А повод? Что именно случилось?

Карл пожал плечами.

— Никто точно не знает. Но он ждал звонка. Очень ждал. Когда трубку в четвёртый раз никто не взял — будто что-то в нём сломалось. И велел сказать всем, что у него «тяжёлая болезнь» и чтобы его не беспокоили.

Полковник чуть прищурился, глядя куда-то в сторону — на огромную хрустальную люстру под потолком.

— Хорошо, — наконец произнёс он почти беззвучно. — Если что-то изменится… если вдруг всё станет понятно… дай знать. Мне. Лично. Без промежуточных инстанций.

Карл снова кивнул.

— Будет сделано.

Ланге направился к выходу. А у себя в кабинете рейхсканцлер Геринг уже спал в своём кресле.

17 декабря 1937 года.

Марко вошёл в кабинет генерала без стука — дверь была приоткрыта, а секретарь давно уже привык не спрашивать у него пропуск. В комнате пахло свежезаваренным кофе и сигарным дымом, который медленно поднимался к потолку и там растворялся. Ди Санголетто сидел за столом, заваленным бумагами. На нём был китель без галстука, ворот расстёгнут на верхнюю пуговицу. Когда Марко остановился напротив, генерал только поднял взгляд от донесения и отложил ручку.

— Три минуты, — сказал он вместо приветствия. — У меня через три минуты совещание.

Марко положил на край стола тонкую папку — всего четыре листа, включая схему квартала и записи из блокнота.

— Мне нужно разрешение на обыск дома Раса Уольдэ-Гийоргиса. В ближайшие дни. Чем раньше, тем лучше.

Генерал медленно откинулся на спинку кресла.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно серьёзно, господин генерал.

Ди Санголетто взял папку, открыл, пробежал глазами первую страницу, вторую. На третьей остановился. Потом закрыл папку и положил её обратно на стол — аккуратно, ровно по центру перед собой.

— Ты сошёл с ума, Марко.

— Возможно. Но я думаю, что там скрывается Кассио Арборе.

Генерал молчал несколько секунд. Потом произнёс, очень тихо:

— А если нет?

Марко не ответил сразу. Он смотрел на генерала.

— Тогда я окажусь в дураках. Меня можно будет снять с дела, понизить в звании, отправить в Могадишо чистить казармы. Я готов к любому из этих вариантов.

— А если там действительно никого нет? — повторил ди Санголетто, но уже медленнее, словно проверяя, насколько далеко Марко готов зайти. — Если мы вломимся в дом одного из самых влиятельных людей, который формально лоялен администрации, который платит налоги, поставляет зерно на наши склады, принимает у себя итальянских инженеров? Если там окажется только его семья, его больной отец и трое слуг и, скажем, несколько любовниц? Что тогда, лейтенант?

Марко чуть наклонился вперёд, опираясь ладонями о край стола.

— Тогда я подпишу рапорт о своей полной некомпетентности. Сам. Без всяких оправданий.

Генерал смотрел на него долго.

— Основания, — наконец сказал он. — Мне нужны юридические основания. Не твоя уверенность. Уверенность — это не документ. Это просто мнение. А мне нужны факты, которые я смогу положить на стол маршалу ди Монтальто, если тот спросит, почему мы устроили погром в доме человека, которого вчера приглашали на приём.

Марко выпрямился.

— Факты следующие. Войзеро Летемика посещает этот дом в среднем раз в четыре дня уже больше месяца. Никогда не приходит в одно и то же время, но всегда уезжает через два-три часа. Никогда не появляется на улице одна — всегда с машиной и водителем. За всё время наблюдения она ни разу не была замечена ни в одном другом месте, кроме рынка и этого дома.

Он сделал паузу.

— Дальше. При попытке проверки проводки под видом аварии нас пустили только на первый этаж. Второй этаж закрыт. Две комнаты имеют наружные задвижки — кованые, тяжёлые, явно не для хранения белья или старой мебели. Во время нашего присутствия сверху один раз отчётливо скрипнула половица. Один раз. Потом была тишина. Как будто кто-то замер.

— Один скрип, — повторил генерал, и в его голосе появилась усталость. — Один-единственный скрип половицы в деревянном доме. В доме, где живут люди. Где ходят слуги. Где может просто упасть книга.

— Это был не слуга, — сказал Марко. — Слуги ходили за нашими людьми по пятам. Наверху никого не должно было быть. Но кто-то был. При этом они прятали Войзеро.

Ди Санголетто провёл ладонью по лицу.

— Допустим. Допустим, там кто-то прячется. Почему именно Арборе? Почему не родственник? Не больной племянник? Не контрабандист с золотом? Почему сразу самый разыскиваемый человек в провинции?

Марко продолжил:

— Я не прошу врываться ночью с карабинами. Я прошу официальный обыск. Днём. С понятыми. С протоколом. С представителем муниципалитета. Если там никого нет — мы извинимся. Рас получит компенсацию. Я лично принесу её в конверте. Но если там Арборе… — он сделал паузу, — тогда мы закончим эту гонку за таинственным шпионом за один день.

Ди Санголетто встал. Подошёл к шкафу, открыл дверцу, достал бутылку граппы и два стакана. Налил в оба. Один пододвинул Марко.

— Пей.

Марко взял стакан, но не стал пить.

Генерал выпил свой одним глотком, поставил стакан на стол с тихим стуком.

— Знаешь, почему я до сих пор сижу в этом кабинете? Потому что я научился считать. Не людей. Риски. Когда риск оправдан, а когда — нет. Сейчас ты просишь меня поставить под удар всю нашу политику в провинции. Одним росчерком я могу сделать из Раса Уольдэ-Гийоргиса героя сопротивления. Его будут носить на руках от Аксума до Джиммы. А мы получим ещё один очаг, который придётся заливать кровью.

Он посмотрел на Марко очень внимательно.

— Ты понимаешь, что если ошибешься, это конец не только твоей карьеры? Это конец доверия. К нам. К итальянской администрации. К тому, что мы здесь пытаемся построить.

— Понимаю, — ответил Марко спокойно. — Поэтому я и пришёл к вам. Потому что я ваш помощник по самым деликатным делам и знаю вас как человека мыслящего и с очень хорошей интуицией. И моя интуиция меня тоже ещё не подводила, вы ведь знаете это по прошлым делам.

Генерал помолчал.

— Сколько у тебя людей?

— На проведение операции у меня есть двенадцать человек. Плюс двое понятых из муниципалитета, которых я уже предупредил. Они согласятся.

— А если там засада?

— Тогда будет бой. Короткий. Но я не думаю, что Рас решится на открытое сопротивление. Он слишком осторожен.

Ди Санголетто взял ручку, покрутил её в пальцах.

— Когда ты хочешь это сделать?

— Завтра. Утром. Войзеро обычно приезжает между десятью и двумя. Значит, мы придём в девять тридцать. Пока она ещё не появилась.

Генерал молчал почти минуту. Потом открыл ящик стола, достал чистый бланк приказа, поставил дату — 17 декабря 1937.

— Я подпишу, — сказал он. — Но с условием.

Марко ждал.

— Если через сорок минут после начала обыска Арборе не будет найден — ты лично, на месте, отдаёшь приказ прекратить все действия. Никаких «ещё пять минут», никаких «проверим подвал». Никаких «может быть, в саду». Сорок минут. Потом все уходят. И ты пишешь рапорт. Сам. Своей рукой.

Марко кивнул.

— Согласен.

Генерал подписал. Поставил большую круглую печать. Протянул бумагу через стол.

— Это твой последний патрон, Марко. Если промажешь — я тебя не прикрою. Не потому, что не захочу. Потому, что не смогу отбить тебя от Маршала ди Монтальто и его гнева, несмотря на нашу с ним дружбу.

Марко взял приказ и убрал его в папку.

— Спасибо, сеньор генерал.

— Не благодари раньше времени. Просто найди там этого шпиона. Или исчезни.

Марко повернулся к двери. У самого порога генерал его окликнул:

— И ещё одно.

Марко остановился.

— Если Арборе действительно там… — ди Санголетто сделал паузу, — постарайся взять его живым. Нам нужны имена. Все имена. До последнего.

Марко кивнул ещё раз. Дверь за ним закрылась тихо, почти бесшумно.

В коридоре было пусто. Марко спустился по лестнице, вышел на улицу, над городом висел густой туман, смешанный с дымом от тысяч очагов. Он остановился на ступенях. Достал папиросу. Закурил. Оставалось всего восемь дней до Рождества. Но ему они уже не нужны. Всё решится уже завтра.

В 7:17 утра небо над Аддис-Абебой ещё сохраняло ночную синеву, но на востоке уже проступала тонкая розовая полоса. Марко проснулся без будильника. Он лежал несколько минут, потом встал, умылся холодной водой из жестяного таза, оделся и позавтракал. На столе лежал приказ генерала — единственный лист, который сегодня решал всё.

В 8:03 он уже был в оружейной. Раздал подчинённым оружие: двенадцать человек получили по карабину «Чеки» образца 91-го года, четверо взяли ещё и револьверы «Глизенти», двое — короткие ломы и кувалды, завёрнутые в мешковину, чтобы не гремели. Никто не шутил, не перебрасывался фразами. Только короткие команды: «Проверить затвор», «Обоймы полные?», «Патроны в подсумки». Когда всё было готово, Марко посмотрел на часы. 8:28.

Четыре машины стояли во дворе: две «Фиалки» с потрёпанными брезентовыми верхами, один «Балилла» с затемнёнными стёклами и старый грузовик «ОМ» с деревянными бортами, в кузове которого разместились остальные. Марко сел в первую «Фиалку» рядом с Альберто. Тот молча завёл мотор. Остальные машины тронулись следом. Колонна выехала из ворот гарнизона, не включая фары.

Они ехали медленно. Проехали мимо пустого рынка Меркато — прилавки ещё были закрыты рваными брезентами, только несколько ранних торговцев уже раскладывали уголь и дрова. Потом свернули на север, в сторону квартала посольств. Здесь дома стояли шире, заборы выше, пальмы аккуратнее подстрижены. Улицы были пусты, только изредка попадались рикши, везущие ранних пассажиров, да патрульный мотоцикл с коляской, который отсалютовал колонне и тут же отъехал в сторону.

В 9:12 они остановились в переулке за два квартала от цели. Марко вышел, огляделся. Воздух был свежим, с лёгким запахом эвкалипта и мокрой земли — ночью прошёл короткий дождь. Он махнул рукой. Люди вышли из машин, построились в две шеренги. Марко прошёлся вдоль строя, проверяя каждого взглядом.

— Помните приказ. Никаких выстрелов без моей команды. Никакого шума. Если начнётся сопротивление — тогда уже действуем по ситуации. Но надо понять: мы здесь с обыском, а не на войне. Понятно?

Все кивнули.

В 9:27 колонна двинулась пешком. Шли быстрым шагом. Марко шёл первым, держа приказ в правой руке. За ним — Альберто с двумя солдатами, дальше остальные, растянувшись по обеим сторонам улицы. Когда до ворот оставалось метров тридцать, Марко поднял руку — все остановились.

Он подошёл к воротам один. Постучал три раза. Дверь открыли почти сразу. Это был молодой слуга в белой рубахе. Он увидел Марко, потом цепочку вооружённых людей за его спиной и отступил на полшага.

— Синьор лейтенант… что…

Марко развернул приказ.

— Обыск. Официальный приказ. По постановлению генерала Ди Санголетто. Открывайте все помещения. Немедленно.

Слуга обернулся, крикнул вглубь дома. Через несколько секунд появился старший слуга в тёмной накидке. Он посмотрел на солдат. Глаза были спокойные, но пальцы выдавали волнение.

— Господин Рас ещё спит. Я не могу вас впустить. Это невозможно.

— Возможно, — отрезал Марко. — Бумага подписана. У нас есть законное право. Если не откроете — войдём сами. И тогда будет хуже для всех.

Старший слуга посмотрел на солдат, на ломы в руках двоих из них, на карабины. Потом кивнул.

— Проходите.

Двери распахнулись.

Первыми вошли четверо солдат с винтовками. Они сразу заняли позиции: двое в просторной гостиной с высоким потолком, двое в столовой, где на столе уже стоял поднос с утренним кофе. Марко вошёл следом. Остальные заходили группами по трое, занимая все выходы, лестницу, коридор на задний двор.

В доме было тихо. Слышались только звук шагов по паркету да редкие щелчки затворов. Слуги — пятеро человек — стояли вдоль стен первого этажа, опустив руки. Никто не сопротивлялся.

Марко поднялся на второй этаж первым. За ним шёл Альберто, ещё двое с ломами и старший слуга, который плёлся последним. Коридор был длинным, с тремя дверями слева и двумя справа. Две из них — те самые, о которых говорили солдаты, — имели тяжёлые кованые задвижки, уже виденные при предыдущем визите.

Марко остановился перед первой запертой дверью.

— Открывайте.

— Ключа нет, — ответил старший слуга. — Господин Рас нам его не даёт.

— Тогда отойдите.

Солдат с ломом шагнул вперёд. Один сильный удар — металл заскрежетал, дерево треснуло. Задвижка сорвалась с креплений, и дверь распахнулась.

В комнате царил полумрак. Жалюзи были опущены до самого низа. Свет проникал только тонкими полосками. Посреди комнаты стоял большой дубовый стол, заваленный бумагами, картами, несколькими свёртками в промасленной бумаге, пустыми кофейными чашками. У дальней стены, возле высокого шкафа, стоял человек.

Он держал Раса Уольдэ-Гийоргиса за шею левой рукой. Правая рука сжимала револьвер «Веблей» — дуло упиралось в висок Раса. Рас сидел на стуле, руки связаны за спинкой, рот заклеен полоской ткани. На виске — свежий кровоподтёк размером с монету. Глаза широко открыты, дыхание частое.

Мужчина был лет сорока. Тёмные волосы зачёсаны назад, лицо чисто выбритое, светлая рубашка, тёмный жилет. Итальянец. Без малейших сомнений.

Кассио Арборе.

Марко узнал его мгновенно — те же черты, которые знал по описанию.

— Ни шагу, — сказал Арборе. Голос был спокойный, уверенный. — Ещё один шаг — и пуля войдёт ему в голову.

Марко медленно поднял обе руки ладонями вперёд.

— Опускай револьвер, Кассио. Мы пришли не убивать тебя. Нам нужны сведения. Всё, что ты знаешь. Имена. Связи. Маршруты. Даты. Ты расскажешь нам всё — и у тебя будет шанс.

Арборе чуть повернул голову, но дуло от виска Раса не убрал.

— Шанс? — переспросил он. — Ты серьёзно?

Рас Уольдэ-Гийоргис смотрел прямо перед собой. Дыхание было хриплым. Он не пытался вырваться, только слегка покачивался на стуле.

Марко продолжил, не повышая голоса:

— Дом окружён. Улица перекрыта. На подходе ещё две машины. Через несколько минут здесь будет взвод солдат. Если ты сейчас выстрелишь — добавишь к своему делу убийство. А смысл? Ты уже не уйдёшь. Ни сегодня, ни завтра. Сдавайся. И останешься живым.

Арборе улыбнулся уголком рта.

— Знаешь, что самое странное? Я ждал вас. Не конкретно сегодня. Но ждал. Каждое утро просыпался и думал: вот сегодня они всё узнают и придут. И когда я увидел ваши машины на улице… — он сделал паузу, — мне вдруг стало легко. Впервые за долгое время.

Он посмотрел на Марко почти с интересом.

— Ты хороший охотник, лейтенант. Я бы даже сказал — лучший из тех, кого против меня посылали. Но всё кончено. Для меня. Для него. Для всех нас.

Марко сделал полшага вперёд.

Арборе сразу прижал дуло сильнее.

— Стой.

Марко замер.

— Отпусти его, — повторил Марко. — Мы заберём тебя. Будет суд. Возможно, обменяем тебя и отдадим тем, на кого ты работаешь. У нас есть люди, которые до сих пор живы благодаря таким сделкам. Ты знаешь, как это работает.

— Обмен, — повторил Арборе, словно пробуя слово на вкус. — Хорошо. Только поздно.

Он вдруг посмотрел прямо в лицо Раса.

— Прости меня, старик. Ты был хорошим хозяином. Дал мне кров, еду, время. Но я не могу оставить всё так, как получилось.

Рас успел только расширить глаза. Раздался выстрел.

Пуля вошла в висок. Голова Раса дёрнулась вперёд, потом назад. Кровь брызнула на стену, на пол, на рубашку Арборе. Тело осело, сползло на бок, всё ещё привязанное к стулу.

В ту же секунду Арборе поднёс левую руку ко рту. Раздался короткий хруст. Он закачался. Глаза закатились. Колени подогнулись. Он рухнул на пол рядом с креслом, лицом вниз.

Марко бросился вперёд.

— Не стрелять! — крикнул он. — Брать живым!

Альберто опустился на колени рядом с Арборе. Повернул голову, открыл рот. Из-под языка вывалился осколок стеклянной ампулы и несколько капель крови с розовой пеной.

— Цианид, — сказал Альберто тихо. — Разгрыз. Он сейчас умрёт.

Арборе ещё дышал — коротко, судорожно. Зрачки расширились до предела. Через восемь секунд дыхание прекратилось.

В коридоре послышались крики. Слуги прибежали на звук выстрела. Увидели Раса в луже крови, увидели Арборе на полу. Одна из женщин — пожилая, с седыми косами — упала на колени и начала раскачиваться, издавая низкий протяжный звук. Остальные стояли, не в силах двинуться.

Марко встал.

— Оцепить дом. Никого не выпускать. Вызвать врача и позвоните генералу. Немедленно.

Он повернулся к старшему слуге, который прислонился к косяку, держась за грудь.

— Кто это был?

Слуга посмотрел на мёртвого Раса, потом на Арборе.

— Друг господина, — ответил он почти шёпотом. — Приезжал несколько раз в год. Жил здесь иногда по нескольку недель. Мы не спрашивали имени. Господин сказал — не спрашивать.

— Как давно он тут жил?

— Не помню точно… примерно с весны.

Марко кивнул.

— Идите вниз. Всех собрать в гостиной. Будете отвечать по одному.

Он спустился следом за солдатами. Сел на нижнюю ступеньку крыльца. Закурил. Дым поднимался вверх медленно. Руки были спокойны. Сердце билось ровно.

Через двадцать три минуты приехала машина генерала — чёрный «Испано-Суиза» с маленьким флажком на крыле. Ди Санголетто вышел один. Поднялся по ступеням. Посмотрел на Марко сверху вниз.

— Докладывай.

Марко встал.

— Арборе был здесь. Живой. Взял Раса в заложники. Выстрелил в него в упор. Потом разгрыз ампулу с цианидом. Оба мертвы. На столе в комнате — бумаги, карты, свёртки. Всё опечатаем и проведём обыск.

Генерал молчал. Потом спросил:

— Он что-нибудь успел сказать?

— Сказал, что ждал нас. И что ему полегчало.

Ди Санголетто кивнул.

— Иди домой, Марко. Напишешь рапорт. Скажем, что преступник взял Раса в заложники, а мы пытались его спасти. Слуг мы проинформируем. Я доложу маршалу об этом событии. Даю тебе отпуск до Нового года. Отдохнёшь. Ясно?

— Ясно.

Генерал повернулся, собираясь уходить. На пороге он остановился.

— Ты нашёл его. Пусть он и мёртв, но ты это сделал. Только такие находки не приносят радости. Просто заканчивается один этап — и сразу же начинается следующий. Будет ещё много загадок, которые нам придётся разгадывать.

Он вышел.

Марко остался сидеть на ступеньке. Сверху доносились голоса солдат, хлопанье дверей, приглушённые всхлипы слуг. Где-то вдалеке залаяла собака.

Он докурил папиросу, затушил окурок и выбросил его в мусорное ведро.

До Рождества оставалось семь дней. Но для хозяина этого дома Рождество уже никогда не наступит.

19 декабря 1937 года.

К концу рабочего дня в редакции «Асахи симбун» уже давно зажглись все лампы. За окнами лежал зимний Токио — серо-синий, подсвеченный редкими уличными фонарями и витринами магазинов, которые украшали к концу года по западному образцу. Днём прошёл небольшой дождь и оставил на асфальте блестящие лужи, в которых отражались огни. Кэндзи Ямада закончил последнюю правку — это была статья о новом сталелитейном комплексе в Кюсю, — аккуратно сложил листы в папку, завязал тесёмки и посмотрел на настенные часы. Без двадцати семь. Пора было уходить.

Он прошёл по почти пустому коридору. Большинство сотрудников уже разошлись по домам; остались только дежурный по ночному выпуску да двое корректоров, которые тихо переговаривались в комнате напротив. Кэндзи спустился на лифте, кивнул охраннику у входа и вышел на улицу. Холодный воздух сразу ударил в лицо — это был не мороз, но уже ощутимая декабрьская свежесть. Он поднял воротник шерстяного пальто, сунул руки в карманы и направился в сторону Гиндзы.

Встреча была назначена в «Мацуя» — узком, почти незаметном заведении в переулке за театром Кабуки-дза. Это было не то место, куда ходят редакторы крупных газет. Здесь подавали недорогое, но вполне приличное горячее сакэ, а главное — здесь почти никогда не появлялись знакомые лица из «Майнити», «Йомиури» или «Хооти». Именно поэтому Кэндзи и выбрал это место для разговора с Харуо Сато, главным редактором «Токио дзи-дзи симпо» — газеты среднего пошиба, которая выживала за счёт местных новостей, репортажей о городских происшествиях и очень осторожных комментариев к политической жизни.

Харуо уже сидел за угловым столиком в самом конце длинного узкого зала. Невысокий, круглолицый, с заметно поредевшими на макушке волосами, он выглядел почти так же, как два года назад, когда они встречались. Только теперь на нём был тёплый шерстяной шарф цвета хаки, который он даже не подумал снять в помещении.

— Ямада-сан, вы как всегда вовремя, — Харуо улыбнулся, обнажив золотой зуб справа. — Я уже взял вторую бутылочку. Надеюсь, вы не против горячего сакэ в такую погоду?

— Наоборот, — Кэндзи сел напротив, стянул перчатки, положил их на край стола. — Сегодня я решил дать себе хотя бы пару часов без мыслей о завтрашнем выпуске.

Они чокнулись маленькими фарфоровыми чашечками. Сакэ было тёплым, чуть сладковатым, с мягким рисовым ароматом — именно такое, какое хочется пить в декабре, когда за окном уже темно в шесть часов вечера.

Разговор начался легко, по привычной схеме людей одной профессии, которые не виделись уже долгое время.

Сначала поговорили о погоде: Харуо пожаловался, что зима в этом году слишком мягкая и поэтому простуды держатся дольше обычного. Потом о ценах — рис подорожал, бумага для газет выросла в цене на тридцать два процента за последние полгода, уголь тоже не дешевеет. Перешли к текущим новостям: кто из министров недавно купил новый особняк в районе Акасака, кто из депутатов тайно встречался с представителями американских нефтяных компаний, кто из крупных текстильных магнатов начал переводить капиталы за границу, несмотря на официальную линию правительства.

— А у вас в «Асахи» всё по-прежнему? — Харуо подлил ещё сакэ. — Тираж не проседает?

— Пока держимся. Но приходится каждый месяц придумывать что-то новое. Читатели хотят больше фотографий, больше историй про киноактрис, больше каких-то необычных событий. А нам приходится печатать речи премьера и отчёты о промышленном росте.

Харуо тихо хмыкнул.

— Накамура сейчас везде. Открытие нового моста через Сумиду — Накамура. Осмотр опытного бронепоезда на учениях — Накамура. Подписание договора о культурном обмене с Португалией — опять он. Скоро его портрет будет висеть в каждом почтовом отделении вместо императора.

Кэндзи улыбнулся уголком рта.

— Может, и будет. Всё к тому идёт.

Они заказали ещё одну бутылку и несколько закусок: маринованные огурцы с красным перцем, тонко нарезанный копчёный угорь, маленькую тарелку тушёных кореньев. Разговор плавно переместился в прошлое — вспоминали 1932-й год, когда все ждали военного путча, потом 1936-й, потом последние месяцы, когда Накамура методично зачищал пространство от всех, кто мог представлять хоть малейшую угрозу.

— У меня есть знакомый в департаменте полиции, — Харуо понизил голос после третьей чашечки. — Говорит, что в последнее время опять пошли аресты. Не громкие, не публичные. Ночные. В основном в провинции. И не левых, как раньше. Теперь забирают тех, кто слишком громко сожалеет о Маньчжурии. О том, что отдавать её Китаю было ошибкой.

Кэндзи кивнул, не показывая особого интереса. Такие разговоры всегда начинались после третьей чашечки.

— А вы сами как к этому относитесь? — спросил он спокойно.

Харуо пожал плечами.

— Я отношусь так, как должен относиться человек, который отвечает за тираж в тридцать две тысячи экземпляров. То есть — никак. Пишу то, что можно напечатать. Не пишу то, что нельзя. А нельзя сейчас почти всё, кроме одобрения текущего курса.

Они посмеялись — коротко, без особой радости.

К этому времени «Мацуя» заполнилась. Пришли двое служащих в одинаковых тёмных пальто, компания из четырёх молодых людей — видимо, студенты или младшие клерки, — потом одинокий мужчина лет сорока пяти. Он сразу привлёк внимание Кэндзи.

Не внешностью — внешность была самая обыкновенная: серый костюм, серое шерстяное пальто, круглые очки в тонкой металлической оправе, аккуратно зачёсанные назад волосы. Привлекло то, как он выбрал место. Самый дальний угол зала, откуда открывался хороший обзор на всех присутствующих, но при этом сам столик стоял в тени, и лицо сидящего оставалось плохо различимым.

Мужчина заказал миску удона и маленькую бутылку пива. Ел очень медленно. Пил ещё медленнее. И время от времени — вроде бы случайно — поднимал взгляд в сторону их столика.

Кэндзи отметил это про себя, но не подал виду. Продолжил беседу. Харуо рассказывал историю о том, как один провинциальный депутат пытался «подарить» его репортёру конверт с деньгами за хвалебную заметку о новом заводе искусственного шёлка. Кэндзи слушал вполуха. Краем глаза он видел, как мужчина в углу снова поднял голову. На этот раз задержал взгляд чуть дольше. Потом быстро вернулся к своей миске.

«Может быть, совпадение», — подумал Кэндзи. В маленьких забегаловках все сидят близко друг к другу. Все иногда смотрят по сторонам.

Но когда Харуо отлучился в уборную, мужчина снова взглянул — теперь прямо на пустой стул напротив Кэндзи. Потом отвёл глаза и принялся медленно размешивать лапшу.

Кэндзи допил сакэ. По спине пробежал холодок — не от алкоголя.

Харуо вернулся. Они допили последнюю бутылку, расплатились и вышли на улицу около половины одиннадцатого. Декабрьская ночь была ясной. Звёзды просматривались между крышами, фонари отбрасывали длинные жёлтые полосы на мокрый асфальт. Харуо предложил пройтись до станции Гиндза пешком — идти было всего минут пятнадцать неспешным шагом.

Они шли сначала по узким переулкам, потом вышли на более широкую улицу. Кэндзи не оглядывался, но боковым зрением фиксировал всё, что происходило позади. Через три квартала он заметил: мужчина в сером пальто идёт следом. Не близко — примерно в сорока метрах, на той же стороне улицы. Когда Кэндзи и Харуо сворачивали за угол, мужчина тоже сворачивал. Когда они останавливались у освещённой витрины, он замедлял шаг и делал вид, что читает афишу ближайшего кинотеатра.

Харуо ничего не замечал. Он продолжал говорить о том, что в следующем году, скорее всего, придётся поднимать цену номера ещё на один сен и что читатели будут недовольны, но выбора нет.

На перекрёстке у станции они попрощались. Харуо направился к южному выходу, Кэндзи — к северному. Тогда Кэндзи специально сделал несколько лишних кругов: спустился в подземный переход, поднялся на другую линию, постоял у расписания, потом вернулся обратно на прежнюю платформу. Мужчина в сером пальто появился снова — теперь он стоял у газетного киоска и перебирал вечерние выпуски, но взгляд его был направлен не на газеты.

Кэндзи вышел на улицу, прошёл один квартал, резко свернул в узкий переулок, потом ещё раз — в проход между домами, где едва помещались два человека. Остановился под фонарём, достал сигарету и закурил, прикрывая огонёк ладонью. Через двадцать пять секунд мужчина появился на входе в переулок. Увидел, что Кэндзи стоит и курит, и замер. Потом развернулся и быстро пошёл в обратную сторону — не бегом, но заметно ускоренным шагом.

Кэндзи докурил сигарету до конца, бросил окурок и раздавил его каблуком. Сердце билось сильно. Слишком сильно.

Он дошёл до дома около полуночи. Открыл дверь, включил свет. В квартире была привычная тишина. На столе лежала вчерашняя газета, рядом с утра осталась чашка с остывшим чаем. Кэндзи снял пальто, повесил его на вешалку, прошёл на кухню, поставил чайник.

Потом вернулся в комнату, сел за стол, достал из ящика старый кожаный блокнот и начал записывать:

Мужчина

Возраст: 43–47 лет

Рост: около 170 см

Телосложение: среднее, без особых примет.

Очки: круглые, тонкая металлическая оправа.

Пальто: серое шерстяное, однобортное, чёрные пуговицы.

Костюм: тёмно-серый, брюки со стрелками.

Обувь: чёрные туфли, начищенные.

Особенности походки: чуть сутулится, правой рукой часто поправляет очки.

Поведение: выбирает столик с обзором, ест медленно, взгляд периодически направлен в нашу сторону, затем следует на расстоянии, прекращает преследование, когда замечает, что обнаружен.

Ниже, более мелким почерком, он добавил:

Вероятно, профессионал. Не новичок. Возможно, из Токийского отдела особых дел или военной полиции.

Чайник закипел. Кэндзи заварил зелёный чай, вернулся к столу и долго смотрел на записи. Потом аккуратно вырвал лист, сложил его вчетверо и убрал в потайное отделение старого бумажника, который хранился в глубине ящика.

Он понимал, что завтра утром нужно будет сделать несколько звонков. Неофициальных. Тем людям, которые иногда помогают с проверкой имён, адресов, номеров телефонов. Ещё нужно будет вспомнить, кому именно он мог перейти дорогу за последние недели. Потому что случайная встреча в парке Хибия, случайные разговоры с депутатом Миякэ и теперь вот эта тень за спиной — всё это уже перестало быть случайным.

Кэндзи допил чай, выключил свет и лёг. В темноте он ещё раз прокрутил в голове весь вечер: тёплое сакэ, тихий смех Харуо, одинокий мужчина в дальнем углу, его шаги на мокром асфальте, остановка под фонарём.

Он не знал, кто именно начал эту игру. Он знал только одно: она уже идёт. И теперь в ней участвует и он сам.

20 декабря 1937 года.

Утро началось с того же серого света, что и всегда в это время года. Кэндзи проснулся ровно в шесть тридцать семь — на три минуты раньше будильника. Лёгкий туман за окном делал крыши соседних домов расплывчатыми, словно кто-то провёл по стеклу мокрой тряпкой. Он встал, прошёл в ванную, побрился холодной водой, надел свежую рубашку и вчерашний костюм, аккуратно завязал галстук узлом «четверть виндзора» и только тогда позволил себе сесть к столу и ещё раз открыть потайное отделение бумажника.

Листок лежал на месте. Те же строчки, написанные вчера ночью ровным, чуть наклонённым почерком. Кэндзи перечитал их дважды, потом закрыл бумажник и убрал в ящик.

В редакции «Асахи симбун» он появился без десяти девять. Утренний выпуск уже ушёл в типографию, в коридорах стоял запах свежей краски и кофе из жестяных кофейников. Кэндзи поздоровался с вахтёром, поднялся на свой этаж, кивнул двум репортёрам, которые курили у лестницы, и прошёл в свой кабинет.

Сел за стол. Разложил перед собой папку с материалами на сегодня: заметка о зимних поставках угля в Тохоку, интервью с директором текстильной фабрики в Кавасаки (нужно сократить на семь строк), репортаж о рождественской иллюминации в универмаге «Мицукоси» (фотограф обещал принести отпечатки к обеду). Всё привычное.

И всё-таки он никак не мог избавиться от навязчивых мыслей.

Он давно знал, что премьер-министр Накамура относится к нему с особым вниманием. Не с ненавистью — скорее с той же холодной настороженностью, с какой коллекционер смотрит на редкую, но потенциально опасную бабочку. Кэндзи никогда не писал ничего открыто враждебного. Он вообще старался не писать ничего, что можно было бы однозначно назвать «враждебным». Но он задавал вопросы. Иногда вслух. Иногда — в частных беседах. Иногда — в статьях, которые потом из номера вынимали на последней стадии вёрстки.

Накамура это знал. И Кэндзи знал, что Накамура знает.

Но вчерашняя слежка была слишком… демонстративной.

Если бы это работали люди из особого отдела Кэмпэйтай или токийской полиции, они бы никогда не позволили себя так легко заметить. Один человек на хвосте — это грубая работа. Настоящие профессионалы ходят звеньями: первый ведёт, второй страхует с противоположной стороны улицы, третий ждёт на перекрёстке впереди, четвёртый садится в трамвай на следующей остановке. Когда объект делает круг, звено меняется местами, как фигуры в танце. Человек остаётся в центре, не подозревая, что вокруг него постоянно движется невидимый хор.

Вчера же был один агент. Довольно заметный. И он ушёл, едва его обнаружили.

Значит — это либо очень плохой исполнитель (что маловероятно), либо исполнитель, которому поставили именно такую задачу: быть замеченным.

Кэндзи откинулся на спинку стула и посмотрел в потолок.

«Если цель — испугать, — подумал он, — то цель достигнута. Я испуган. Теперь важно понять, кто хочет, чтобы я был испуган, и зачем».

Он заставил себя вернуться к работе. Открыл папку, взял красный карандаш, начал править. Каждые десять—двенадцать минут поднимал взгляд и осматривал коридор через приоткрытую дверь. Никто не стоял там слишком долго. Никто не смотрел в его сторону дольше положенного. Всё было как всегда.

Обед он провёл в редакционной столовой. Там он взял рис с жареной рыбой, мисо-суп, маринованную редьку. После обеда вернулся в кабинет и закончил правки к двум часам дня.

В четыре часа он вышел из редакции — раньше обычного, но не настолько, чтобы это выглядело подозрительно. Сказал помощникам, что идёт брать интервью у одного из директоров больницы Сент-Лука (интервью действительно было назначено, только на послезавтра).

На улице постепенно темнело. Фонари зажигались один за другим. Кэндзи пошёл в сторону Гиндзы, но не по прямой. Сначала он дошёл до перекрёстка у Мицукоси, постоял у витрины, глядя на выставленные манекены в зимних пальто, потом развернулся и пошёл в обратную сторону, к Нихонбаси. Там он зашёл в книжный магазин «Марудзэн», поднялся на второй этаж, долго листал новый том энциклопедии по современной металлургии, купил его и вышел с пакетом в руках.

Никого.

Он спустился в метро, проехал две станции, вышел на Синбаси, прошёл через подземный переход на другую линию, поднялся наверх, купил пачку сигарет «Хоуп» в ларьке, закурил, постоял у фонаря, глядя на поток людей. Потом пошёл дальше — к реке Сумида.

Ни одного человека, который бы повторял его маршрут больше двух поворотов подряд.

Он сделал ещё один круг: от моста Эйтай до станции Асакуса, потом обратно по набережной. В одном месте специально остановился у лотка с жареными бататами, купил пару штук, подержал в руках горячий свёрток, подул на пальцы. Никто не замедлил шаг. Никто не отвернулся слишком резко.

К половине восьмого Кэндзи окончательно убедился: сегодня за ним никто не идёт. Это не принесло облегчения. Наоборот.

Если вчера был одинокий «пугатель», а сегодня — никого, значит, вчерашнее представление имело именно такую цель: посеять в нём ощущение, что за ним следят, но не слишком профессионально. Чтобы он начал думать, что это не Кэмпэйтай. Чтобы он начал искать других возможных заказчиков. Чтобы он начал нервничать, гадать, кому именно он перешёл дорогу на этот раз.

А вариантов было немало.

А может, дело вообще не в статьях. Может, дело в том, с кем он вчера пил сакэ. Харуо Сато никогда не был диссидентом. Но он был человеком, который слишком много знал о провинциальных арестах. И слишком охотно делился этим знанием после третьей чашечки. Возможно, следили за Харуо и за теми, с кем он общается.

Кэндзи дошёл до парка Уэно. Скамейки были пустые, только одна была занята пожилой парой. Он сел на пустую скамейку, развернул пакет, съел остывший батат. Посмотрел на часы. Двадцать минут девятого.

Он встал и пошёл домой самым коротким путём.

В квартире было тихо. Он включил свет, поставил чайник, достал из шкафа чашку, вымыл её и заварил чай. Потом сел за стол и открыл блокнот. На новой странице написал только одну строчку:

20 декабря. Слежки нет. Ни одного повторяющегося лица за четыре часа.

Ниже добавил:

Вероятно, цель вчерашнего — предупреждение. Не арест. Не обыск. Предупреждение.

Он закрыл блокнот. Допил чай. Потом встал, подошёл к окну и опустил жалюзи.

В темноте за окном лежал Токио — тот же город, что и вчера, и позавчера. Те же фонари. Те же отражения в лужах. Только теперь в этом городе кто-то решил, что Кэндзи Ямада должен почувствовать, что за ним наблюдают.

Кэндзи выключил свет в комнате, оставил только настольную лампу в углу. Сел в кресло. Закурил. Докурил до фильтра. Потом затушил окурок в стеклянной пепельнице и долго смотрел на тонкую струйку дыма, которая поднималась к потолку и медленно растворялась в полумраке.

За окном шёл снег. Мелкий, почти невесомый. Он падал на асфальт, на крыши, на провода, на фонари — и таял.

22 декабря 1937 года.

Зима в Мумбаи почти не ощущалась. Воздух оставался тёплым, солнце светило ярко, хотя к полудню лёгкий туман от моря иногда закрывал горизонт. Абдул Хаким проснулся ещё до утреннего азана. Он вышел во двор, где Аиша уже разводила огонь под чугунной плитой. Юсуф спал в колыбели, завёрнутый в мягкую ткань, которую Абдул Хаким купил на рынке в последнюю поездку. Девочки — Фатима и Мариям — помогали матери: старшая чистила рис, младшая собирала листья базилика для чая.

— Сегодня поеду в город, — сказал Абдул Хаким, умываясь водой из медного таза. — Нужно забрать заказанные доски для полок и заглянуть к торговцу рыбой. Он обещал свежего помфрета.

Аиша кивнула, не отрываясь от работы.

— Возьми с собой Фатиму. Ей полезно увидеть рынок. А то она всё на пляже да на пляже.

Девочка обрадовалась. Она быстро надела чистое платье, заплела волосы и взяла маленькую корзинку. Абдул Хаким поцеловал жену в лоб, подхватил сына на руки на прощание — малыш открыл глаза и улыбнулся — и вышел на дорогу.

Они доехали до Виле-Парле на велосипеде. Фатима сидела сзади, крепко держа отца за талию. В городе пересели в рикшу. Возница, молодой парень с тонкими усами, ловко маневрировал между повозками и автомобилями. Они миновали Махим, где уже торговали цветами и сладостями, потом проехали мимо мечети Хаджи Али — её минареты поднимались над водой, как два белых пальца. Фатима показывала на всё пальцем и задавала вопросы: почему у людей столько корзин, зачем несут воду в медных кувшинах на голове, отчего одни женщины в чёрных бурках, а другие в ярких сари.

У Кроуфорд-маркета Абдул Хаким расплатился. Рынок бурлил: торговцы выкрикивали цены на апельсины из Нагпура, на шафран из Кашмира, на сушёную рыбу из Ратнагири. Запахи специй, свежей зелени и жареного масла смешивались в один густой аромат. Абдул Хаким купил доски у плотника, завернул их в старые газеты, взял мешок риса и связку рыбы. Фатима купила себе деревянную куклу с яркой юбкой — отец не смог отказать.

— Теперь пойдём в другое место, — сказал он дочери. — Недалеко. Но там шумнее, и люди живут тесно. Держись за руку, чтобы не потеряться.

Они пошли пешком на северо-восток, через узкие улицы за рынком. Постепенно здания менялись: высокие каменные дома с балконами сменились низкими постройками, потом появились трёх- и четырёхэтажные здания из кирпича и дерева — чавлы. Здесь жили рабочие текстильных фабрик, грузчики порта, носильщики с рынка. Дворы были общими, с верёвками, натянутыми между стенами, на которых сушилось бельё. Дети бегали босиком, играя в камешки или гоняя старую консервную банку. Женщины сидели на порогах, чистили овощи, качали люльки. Мужчины возвращались с работы, неся в руках пакеты с едой или инструменты.

Абдул Хаким свернул в переулок между двумя такими домами. Фатима крепче сжала его ладонь. Запах здесь был другой. Люди сидели на ступенях, разговаривали на маратхи, хинди, урду. Кто-то стирал одежду в корыте, кто-то чинил велосипед. В одном месте старик продавал жареные вад с тележки — аромат специй плыл по воздуху.

Они поднялись по узкой деревянной лестнице на третий этаж. Дверь была приоткрыта. Абдул Хаким постучал.

— Ассаламу алейкум, — произнёс он.

Из комнаты вышел мужчина лет тридцати пяти, худощавый, в простой белой курте. Звали его Рашид Ахмад. Он был родом из Канпура, работал на фабрике в Пареле, но держал небольшую лавку с тканями в этом квартале. Лицо у него было открытое, глаза внимательные. Он улыбнулся, увидев Фатиму.

— Валейкум ассалам. Заходите, бхай. Девочка, садись вот сюда, на циновку. Я сейчас принесу воды.

Комната была маленькой — одно помещение, разделённое занавеской. На полу лежали матрасы, в углу стояла швейная машинка. На стене висел календарь с фотографией Каабы. Рашид принёс жестяные стаканы с водой и несколько фиников.

— Как Юсуф? — спросил он. — Растёт?

— Растёт, машаллах. Уже улыбается, когда видит мать.

Они поговорили о семье, о ценах на рынке, о дожде, который прошёл два дня назад и затопил несколько улиц. Фатима сидела тихо, разглядывая комнату. Рашид заметил её взгляд.

— У меня тоже дочка твоего возраста. Сейчас у бабушки в Канпуре. Скоро привезу.

Потом он повернулся к Абдулу Хакиму и понизил голос.

— Ты пришёл по делу, бхай. Давай поговорим.

Фатима поняла, что взрослые будут говорить о чём-то важном. Отец мягко сказал:

— Дорогая, выйди на лестницу, поиграй с детьми внизу. Я скоро спущусь.

Девочка послушно вышла. Дверь осталась приоткрытой.

Рашид закрыл её плотнее и продолжил:

— Я нашёл место. Небольшой склад за Парелем, у старой фабрики, где раньше хранили хлопок. Сейчас там пусто. Хозяин согласен сдавать за небольшую плату, но без бумаг. Говорит, что если кто спросит — просто склад для ткани.

Абдул Хаким слушал внимательно.

— Но там надо действовать осторожно. Очень осторожно. В этих кварталах много глаз. Люди бедны, бхай. Работа на фабрике тяжёлая, платят мало. Англичане знают, что за несколько рупий можно купить сведения. Кто-то из соседей может заметить лишнее движение и доложить. В прошлом месяце одного парня из Бикролли забрали только потому, что он купил больше керосина, чем обычно.

Абдул Хаким кивнул. Он знал, как это работает. В городе всегда были те, кто за деньги сообщал полиции или чиновникам о подозрительных делах.

— Сколько человек нужно, чтобы всё подготовить? — спросил он.

— Пять-шесть надёжных. Не больше. Я уже поговорил с двумя братьями из моего квартала. Они работают на фабрике, знают, как носить такие грузы незаметно. Ещё один человек — водитель телеги. Он возит хлопок и знает все дороги.

Абдул Хаким задумался.

— А когда оружие будет здесь?

Рашид ответил не сразу. Он подошёл к окну, выглянул на улицу — убедился, что никто не стоит под окнами.

— Сначала оно придёт в Пешавар. Там уже есть люди, которые ждут. Ожидают в январе. Потом его перевезут по частям — поездами, грузовиками. В Мумбаи, иншааллах, будет к февралю. Может, чуть позже. Главное — не торопиться. Если начнём разгружать в порту или на станции, то сразу привлечём внимание. Лучше возить маленькими партиями, через склады в разных местах.

Абдул Хаким молчал минуту.

— Хорошо. Я поговорю с теми, кому доверяю. Но место надо сначала посмотреть мне самому. И проверить, есть ли там задний выход, если вдруг придётся уходить быстро.

Рашид кивнул.

— Завтра утром я свободен. Встретимся здесь в восемь. Я покажу.

Они договорились о деталях. Абдул Хаким встал.

— Спасибо, бхай. Да защитит нас Аллах.

— И тебя, бхай. Передай Аише салам.

Абдул Хаким вышел на лестницу. Фатима сидела на ступеньке и разговаривала с двумя местными девочками. Они показывали друг другу браслеты и смеялись. Отец улыбнулся.

— Пойдём домой?

Девочка вскочила, взяла его за руку. Они спустились вниз. По пути Абдул Хаким купил у уличного торговца сахарные тростники. Фатима обожала их грызть. Она шла рядом, жуя сладкую мякоть, и рассказывала, как девочки звали её поиграть с ними завтра.

Обратно они ехали в рикше. Солнце клонилось к западу, окрашивая небо в розовый и золотой цвета. Город шумел: гудели автомобили, звенели велосипедные звонки, кричали торговцы. Абдул Хаким смотрел на улицы и думал о том, что говорил Рашид. Времена становились неспокойными. Люди хотели перемен, но путь к ним мог быть опасным.

Дома Аиша уже готовила ужин. Запах бирьяни плыл по двору. Юсуф проснулся и плакал. Абдул Хаким взял сына на руки и покачал.

— Всё хорошо? — спросила жена.

— Всё хорошо, — ответил он. — Купил рыбу. Завтра пожарю.

Они сели ужинать на веранде. Дети рассказывали, как прошёл день. Фатима взахлёб описывала рынок, куклу, девочек в переулке. Абдул Хаким слушал, улыбался, но мысли его были далеко.

Ночь пришла тихо. Море шумело за домом. Абдул Хаким вышел во двор, посмотрел на звёзды. Он молился, прося мудрости и защиты для семьи, для друзей, для всех, кто ждал лучшего будущего.

Иншааллах, подумал он. Всё будет по воле Аллаха.

23 декабря 1937 года.

Утро пришло с первыми лучами, которые пробивались сквозь тонкую дымку над заливом. Абдул Хаким проснулся в половине шестого. Он лежал несколько минут, слушая, как дышит дом: ровное дыхание Аиши рядом, лёгкий посвист Юсуфа во сне, шорох циновки под ногами Фатимы, которая уже начала вставать.

Он встал бесшумно, вышел во двор, плеснул холодной воды из кувшина на лицо и руки. Потом вернулся в комнату, надел вчерашнюю чистую курту, повязал пояс потуже. Аиша открыла глаза.

— Опять так рано, — сказала она тихо.

— Нужно съездить в город. Вернусь к обеду.

Она только кивнула и повернулась к стене, подтянув одеяло к подбородку.

Фатима уже сидела на корточках у двери, держа в руках вчерашнюю деревянную куклу.

— Абба, я с тобой? — спросила она сразу, едва он появился в проёме.

Абдул Хаким присел перед ней на корточки.

— Сегодня нельзя, дочка. Место, куда я поеду, не для детей. Там пыльно, тесно и много незнакомых людей. Завтра, может быть, снова сходим вместе на рынок. Обещаю, я ещё буду брать тебя с собой не раз.

Девочка опустила голову. Кукла в её руках качнулась.

— Я буду вести себя тихо. Очень-очень.

— Знаю, что будешь. Но всё равно нельзя. Останешься с мамой и братом, поможешь им с Юсуфом. А когда вернусь, принесу тебе манго. Самое большое, какое найду.

Фатима посмотрела на него снизу вверх, долго, потом коротко кивнула и прижалась к его груди. Он обнял её одной рукой, поцеловал в макушку и поднялся.

В семь часов он уже выкатывал велосипед из-под навеса. Улица была почти пустой — только несколько ранних уборщиков мели пыль метлами из пальмовых листьев да молочник гнал двух коров к чьему-то двору. Абдул Хаким крутил педали ровно, не торопясь, но и не задерживаясь. От Виле-Парле до места встречи было около сорока минут спокойной езды.

Ровно в восемь он увидел Рашид Ахмада у той же деревянной лестницы в переулке. Рашид стоял, опираясь спиной о стену, и жевал бетель. Увидев Абдула, он выплюнул красную слюну в сторону, вытер рот тыльной стороной ладони и пошёл навстречу.

— Салам алейкум, бхай.

— Ва алейкум ассалам. Готов?

— Да. Пойдём пешком. Отсюда недалеко, минут двадцать пять. Велосипеды лучше оставить — там узко.

Они двинулись по лабиринту переулков. Люди начинали открывать ставни, кто-то выплёскивал воду, кто-то разводил огонь под чугунной сковородой. Дети уже бегали и играли, но пока лениво, не так активно, как к полудню.

Рашид шёл молча. Только один раз, когда они пересекали узкий мостик над вонючей канавой, он сказал:

— Хозяин склада вчера опять спрашивал, не передумал ли я. Я сказал, что нет. Он хочет десять рупий вперёд за январь.

— Я дам денег, — ответил Абдул Хаким. — Главное, чтобы место подходило.

Они свернули за последним рядом чавлов, прошли мимо заброшенного колодца, обнесённого низкой кирпичной стеной, и вышли к старой фабрике. Когда-то здесь крутились веретёна, гудели машины, а теперь остались только голые стены из красного кирпича, разбитые окна и ржавые железные ворота, которые держались на одной петле.

Рашид толкнул ворота. Они скрипнули, но поддались.

Внутри двор зарос сорной травой по пояс. Посреди двора стояла длинная постройка без крыши с одной стороны — бывший склад хлопка. Дверь была деревянная, но крепкая, с тяжёлым висячим замком. Рашид достал ключ, открыл.

— Заходи.

Внутри пахло пылью и старым растительным волокном. Пол земляной, плотно утрамбованный. По стенам тянулись деревянные стеллажи, часть досок прогнила, часть ещё держалась. В дальнем углу была широкая двустворчатая дверь, которая, судя по всему, выходила на другую улицу.

Абдул Хаким прошёл вдоль стен, постучал ногой по земле в нескольких местах — плотная, без пустот. Подошёл к задней двери, толкнул — она открылась с лёгким скрипом. За ней действительно была узкая улочка, упиравшаяся в тупик между двумя домами. Оттуда можно было выйти на более широкую дорогу, которая вела к Парелю.

— Задний выход есть, — сказал он. — Это хорошо.

— Ещё лучше то, что сюда почти никто не ходит, — добавил Рашид. — Фабрику считают проклятой. Говорят, в двадцать девятом здесь упал котёл, и трое рабочих погибли. С тех пор люди обходят стороной. Только бродячие собаки иногда заходят.

Абдул Хаким прошёл по помещению ещё раз, мысленно прикидывая.

— На месяц-два хватит. Дольше держать нельзя. Если груз придёт в феврале, то нужно будет сразу растаскивать по разным местам. Здесь только принимать и перекладывать.

— Согласен, — кивнул Рашид. — Я думал так же. Один раз взять, потом разнести по трём-четырём точкам. У меня есть ещё один знакомый в Бикролли, у него подвал под домом. Глубокий и сухой.

Абдул Хаким кивнул.

— Сначала посмотрим, как придёт первая партия. Тогда и решим.

Они вышли, заперли дверь. Рашид повесил замок обратно, дважды провернул ключ.

Обратно шли другой дорогой, через более оживлённые улицы. Уже начиналась дневная торговля: женщины несли корзины с овощами, мальчишки тащили тележки с товаром, кто-то кричал про свежие лепёшки. Абдул Хаким купил у старухи на углу пучок кинзы и несколько красных луковиц. Рашид купил пачку биди и тут же закурил.

— До встречи, бхай, — сказал он, когда они дошли до развилки. — Если что-то изменится, я найду тебя.

— Иншааллах, — ответил Абдул Хаким и пошёл дальше один.

Он дошёл до Кроуфорд-маркета около половины одиннадцатого. Рынок уже работал в полную силу. Торговцы расставляли горы моркови, баклажанов, цветной капусты. Абдул Хаким остановился у знакомого продавца зелени — старика по имени Гопал, который всегда добавлял сверху пару лишних пучков мяты.

— Сегодня помидоры хорошие, бхай, — сказал Гопал, показывая на корзину. — Из Солапура привезли, только вчера.

Абдул Хаким наклонился, выбрал килограмма полтора, добавил к ним пару больших картофелин и пучок укропа. Пока Гопал взвешивал, он распрямился и огляделся — привычка, появившаяся за последние месяцы.

И тут он заметил его.

Мужчина стоял в двадцати шагах, у лотка с лимонами. Высокий, в светлом тропическом костюме, панама на голове. Лицо открытое, но взгляд цепкий. Он не смотрел прямо на Абдула Хакима, а делал вид, что выбирает фрукты, но каждый раз, когда Абдул поворачивал голову, мужчина оказывался чуть ближе или чуть дальше, но всегда в поле зрения.

Абдул Хаким взял покупки, расплатился, положил свёрток в холщовую сумку и пошёл к выходу с рынка. Он не оглядывался, но чувствовал — человек следует за ним. Не вплотную, но держит дистанцию: то за лотком специй, то у телеги с арбузами.

Абдул Хаким свернул в боковой проход, где торговали рыбой. Запах был резкий, но здесь всегда много народу, и легко потеряться в толпе. Он прошёл между двумя рядами, сделал круг и вышел на другую сторону рынка, ближе к улице.

Мужчина появился снова — теперь он стоял у входа в крытый ряд, делая вид, что читает вывеску над мясной лавкой. Абдул Хаким остановился, купил у проходящего мальчишки стакан воды и медленно выпил. Потом пошёл дальше, к стоянке рикш.

Он сел в первую же, назвал адрес — не свой настоящий, а соседний квартал, где жила двоюродная сестра Аиши. Рикша тронулась. Абдул Хаким смотрел назад — мужчина не стал брать транспорт, просто пошёл быстрым шагом в ту же сторону, но вскоре отстал.

Капитан Джеймс Уильям Харпер остановился у стены, когда рикша скрылась за поворотом. Он достал из кармана блокнот, записал время, номер рикши (последние три цифры — 472) и коротко: «Махим, Виле-Парле, район фабрики хлопка. Утром 8:15–10:00. Встреча с Рашид Ахмадом, торговцем тканями. После — рынок, покупки. Осторожен, заметил слежку».

Он закрыл блокнот, убрал его в карман.

Туман давно рассеялся. Солнце стояло высоко, и город жил своей обычной, громкой жизнью.

Харпер поправил панаму и пошёл к ближайшей телефонной будке. Нужно было сообщить сержанту Кхану, что наблюдение пора расширять. И ещё нужно было проверить человека «Рашид Ахмад», Парель, торговля тканями.

Он знал: время неторопливых утренних разговоров заканчивается. Скоро придётся действовать быстрее.

А где-то в двух милях отсюда Абдул Хаким отпустил рикшу, прошёл два квартала пешком, потом сел в другую и назвал настоящий адрес. Он смотрел на проносящиеся мимо дома и думал о том, что видел сегодня утром: пустой склад, заднюю дверь, узкую улочку. И о том человеке на рынке.

Он не знал, кто это был.

Но чувствовал, что кто-то уже начал охоту, а он не собирался становиться добычей.

24 декабря 1937 года Нью-Йорк проснулся под ясным небом. Температура держалась чуть ниже нуля, и лёгкий морозец покрывал тротуары тонкой коркой льда, которая хрустела под тысячами ног. Город, переживший восемь лет депрессии, всё равно готовился к празднику. На улицах Манхэттена уже с утра появились продавцы жареных каштанов — их тележки дымились, распространяя сладковатый аромат по Пятой авеню и Бродвею. Дети в шерстяных шапках и коротких пальто бежали к витринам «Macy’s» и «Saks Fifth Avenue», где за толстым стеклом двигались механические фигуры: Санта-Клаус в санях, запряжённых оленями, эльфы, качающие колокольчики, и целые деревни из сахарного печенья и марципана.

Джейкоб Миллер вышел из своего дома в Бруклине в половине десятого утра. Он надел тёплое пальто из верблюжьей шерсти, которое купил ещё в Чикаго, серую фетровую шляпу и перчатки из тонкой кожи. В кармане лежал небольшой свёрток — это был подарок для приятеля в Куинсе. Метро «IRT» довезло его до Таймс-сквера за двадцать минут. Там, на перекрёстке 42-й улицы и Бродвея, толпа была особенно большой.

Над головой мигали огромные электрические вывески: «Roxy Theatre» афишировал рождественское шоу с живыми медвежатами, «Paramount» приглашал на премьеру фильма с Ширли Темпл, а «Radio City Music Hall» обещал «Christmas Spectacular» с девушками в коротких красных юбках и высоких сапогах, которые вот уже четвёртый год подряд выбивали ритм точными ударами каблуков.

Джейкоб прошёл мимо Рокфеллер-центра. Главная ёлка стояла в центре площади — это была шикарная семидесятифутовая (около 21 метра) ель из Алламачи, Нью-Джерси, привезённая на грузовике два дня назад. Её украшали пять тысяч разноцветных лампочек, гирлянды из серебряной фольги и стеклянные шары размером с грейпфрут. Под деревом уже катались на коньках десятки людей: дети в ярких шарфах, молодые пары, держащиеся за руки, и даже несколько пожилых мужчин в деловых костюмах, которые осторожно скользили по льду, опираясь на деревянные стулья. Вокруг ёлки стояли продавцы горячего шоколада в бумажных стаканчиках и продавцы пряников в форме звёзд и колокольчиков. Джейкоб остановился на минуту, посмотрел вверх — на самую верхушку дерева, где покачивалась большая золотая звезда, — и пошёл дальше.

Он направился к станции «Flushing Line» на 42-й улице. Поезд «BMT» был переполнен: семьи с детьми, коробками подарков и свёртками с едой ехали в гости к родственникам в Куинс. Джейкоб нашёл место у окна и смотрел, как за стеклом мелькают дома Лонг-Айленд-Сити — двух- и трёхэтажные кирпичные здания с маленькими двориками, где уже стояли первые рождественские ёлки в горшках. В некоторых окнах горели свечи, в других висели бумажные снежинки, вырезанные детьми.

В Джексон-Хайтс он пересел на «Flushing Line» и через полчаса вышел на станции в районе Форест-Хиллс. Оттуда до дома его приятеля Луи было пятнадцать минут пешком. Улицы здесь были тише, чем в центре: широкие тротуары, обсаженные клёнами, старые двухэтажные дома из красного кирпича с верандами и небольшими садиками. Множество крылец украшали венки из еловых веток, перевязанные красной лентой, а в окнах стояли электрические свечи с оранжевыми плафонами.

Дом Луи стоял на 78-й авеню — это был скромный двухэтажный коттедж 1910-х годов постройки, с серой черепичной крышей и белыми наличниками. На крыльце горела гирлянда из красных и зелёных лампочек, а у входа стоял деревянный Санта с мешком за спиной. Джейкоб поднялся по ступеням и постучал медным молотком в форме оленьей головы.

Дверь открыл сам Луи — невысокий, коренастый мужчина сорока двух лет, с густыми чёрными бровями и аккуратной бородкой. На нём был тёплый свитер из овечьей шерсти и домашние тапочки.

— Джейк! Заходи, пока не замёрз. Я как раз сварил кофе.

Внутри пахло свежей выпечкой и хвоей. В гостиной стояла небольшая ёлка, украшенная стеклянными шарами, серебряной мишурой и самодельными бумажными цепочками. Под ёлкой лежали несколько свёртков в яркой бумаге. На столе уже стояли чашки, тарелка с имбирными пряниками и кувшин с горячим сидром.

Они сели за стол. Луи разлил кофе, добавил в чашку Джейкоба сливки.

— Как у тебя всё прошло в Чикаго? Давно же не виделись, — спросил он, отламывая кусок пряника.

— Холодно. Ветрено, как всегда. Но главное, что работа сделана.

Луи кивнул, не спрашивая подробностей. Они знали друг друга с 1928 года, когда оба работали в одной фотолаборатории на Манхэттене. Луи теперь держал небольшую студию в Куинсе — снимал свадьбы, портреты детей, выпускные фото. Но иногда брал и «другие» заказы.

— Слушай, Джейк, — начал он, понизив голос. — В начале января будет одна работёнка. Ничего сложного, но нужно точное исполнение. Клиент платит хорошо. Ты в деле?

Джейкоб отхлебнул кофе. Горячий напиток приятно обжёг горло.

— Буду готов. Когда понадоблюсь — звони.

Они проговорили ещё минут сорок. Луи рассказал о своей дочке Рут, которой в марте исполнится семь, и показал её недавний рисунок — кривоватого Санту с длинной бородой. Джейкоб вручил подарок — коробку с набором цветных карандашей «Prang» и маленькую книгу с картинками про медвежонка. Луи поблагодарил, они выпили по второй чашке кофе, и Джейкоб поднялся.

— Не работай допоздна, — сказал Луи на прощание. — Сегодня все пьют.

— Постараюсь.

Обратно в Манхэттен он ехал уже в сумерках. Поезд был полон людей в праздничной одежде: женщины в меховых воротниках, мужчины в новых галстуках, дети с воздушными шариками в форме снеговиков. На Таймс-сквере зажглись все огни. Огромные рекламные щиты «Wrigley’s Spearmint» и «Pepsi-Cola» мигали красным и синим. Улицы заполнились людьми, направляющимися в театры, кино и бары.

Джейкоб вышел на 49-й улице и пошёл к «21 Club» на Западной 52-й. Это был один из самых известных баров города — бывший подпольный кабак времён сухого закона, который после отмены «сухого закона» стал легальным рестораном с чугунными воротами и рядами чёрных окон. Внутри, за тяжёлой деревянной дверью, уже гудела толпа. На стенах висели модели кораблей, самолётов и игрушечных лошадей — традиция, по которой завсегдатаи оставляли свои «трофеи». Бармены в белых рубашках с галстуками-бабочками ловко жонглировали шейкерами.

Джейкоб нашёл свободный столик в углу зала. За соседними столиками сидели знакомые лица: фотограф из «Life», два журналиста из «New York Times», актриса из бродвейского мюзикла. Он заказал «Manhattan» — виски, сладкий вермут, биттер и вишенка на зубочистке. Бармен поставил бокал и улыбнулся:

— С Рождеством, сэр.

Через полчаса к столику подсели двое: старый знакомый по имени Сэм Розен — владелец небольшой типографии в Чайнатауне — и его приятель, актёр второго плана по имени Фрэнк Донован. Они принесли с собой бутылку шампанского и тарелку с устрицами.

Они чокнулись бокалами. Шампанское было холодным и приятным на вкус. Разговор был расслабленным: о новом фильме с Кларком Гейблом, о забастовках на сталелитейных заводах, о том, что в этом году «Macy’s» продала рекордное количество игрушек. Фрэнк рассказал, как вчера репетировал роль второго ковбоя в рождественском радиоспектакле.

К десяти часам бар заполнился ещё больше. Кто-то включил граммофон — заиграл «White Christmas» в исполнении Бинга Кросби. Люди поднимали бокалы, обнимались, поздравляли друг друга. Джейкоб заказал вторую порцию «Manhattan», потом взял бокал бренди. Сэм достал из кармана сигару и предложил всем. Они вышли на улицу покурить — морозный воздух приятно бодрил после тёплого зала.

Назад в зал они вернулись уже под «Jingle Bells». Бармен поставил на стол тарелку с горячим пуншем — там был ром, апельсиновый сок, корица и гвоздика. Все подняли кружки:

— За Рождество! За Нью-Йорк! За то, чтобы следующий год был лучше этого!

Они выпили. Где-то в углу начались танцы — несколько пар закружились под музыку. Джейкоб смотрел на это спокойно, чувствуя, как алкоголь приятно разливается по телу. В полночь бармен ударил в гонг — все закричали «Merry Christmas!», хлопушки лопнули, конфетти посыпалось с потолка.

Джейкоб допил свой бокал, попрощался с друзьями и вышел на улицу. Снег начал падать — это были крупные хлопья, которые неторопливо покрывали землю. Он поднял воротник и пошёл к метро. Город вокруг жил своей рождественской жизнью: из открытых дверей баров лилась музыка, на углах стояли уличные музыканты с аккордеонами, играющие «Silent Night», а над головой мигали огни небоскрёбов.

Джейкоб спустился в метро. Поезд пришёл почти пустой. Он сел у окна, прислонился к стеклу. За окном мелькали тёмные туннели, потом показались огни станций. Он думал о завтрашнем дне, о негативах в чемодане, о звонке от Луи в январе. Но сейчас, в эту рождественскую ночь, ему было спокойно.

Часы на перроне показывали 1:17. Джейкоб вышел на своей станции, поднялся по ступеням и пошёл домой. Снег ложился на плечи, на шляпу, на рукава. Где-то вдалеке звонили колокола церкви. Он улыбнулся и толкнул дверь своего дома.

Рождество пришло и в его жизнь.

27 декабря 1937 года.

За окном Бруклина висела влажная мгла, в которой тонули верхние этажи домов на противоположной стороне улицы. Температура поднялась почти до четырёх градусов выше нуля, и вчерашний снег превратился в грязную кашу, которую дворники уже сгребали в кучи у бордюров.

Джейкоб проснулся в половине восьмого. Босиком, накинув на плечи старый клетчатый халат, он прошёл на кухню. На столе лежало письмо — длинный конверт плотной кремовой бумаги, доставленный вчера вечером посыльным в униформе отеля «Уолдорф-Астория». Конверт был без обратного адреса, только аккуратная надпись чернилами: «Мистеру Дж. Миллеру, вручить лично».

Он вскрыл его ножом для масла ещё вчера и теперь перечитывал в третий раз.

Мистер Миллер, 27 декабря, не позднее 21:00 Вам необходимо находиться у служебного входа отеля «Уолдорф-Астория» на Парк-авеню (между 49-й и 50-й улицами). Объект: мужчина и женщина, выход из отеля через указанный вход. Расстояние — не более двенадцати ярдов, свет — уличные фонари и вывеска над дверью. Негативы передать завтра утром до 10:00 в студию на Западной 28-й, 142, спросить мистера Грина. Оплата — 250 долларов наличными при передаче. Ни в коем случае не следовать за объектом после съёмки. Уничтожьте это письмо после прочтения.

Подписи не было. Только в левом нижнем углу стоял маленький оттиск: две перечёркнутые линии, похожие на римскую цифру II, но слегка наклонённые.

Джейкоб сложил лист вчетверо, поднёс к газовой конфорке и держал, пока бумага не почернела и не свернулась в пепел. Остатки стряхнул в мусорное ведро под раковиной.

Он поставил чайник на плиту. Пока вода грелась, достал из шкафчика жестяную банку с молотым кофе — «Chase Sanborn», тот самый, что продавали в каждом продуктовом на углу. Открыл крышку, вдохнул горьковатый аромат с лёгкой древесной нотой. Положил две полные ложки в старый кофейник из толстого стекла, залил кипятком, размешал длинной ложкой с облупившейся эмалью, накрыл крышкой и оставил на пять минут отстояться.

Пока кофе настаивался, Джейкоб нарезал хлеб — вчерашний, уже чуть подсохший, но ещё вполне годный. Намазал два толстых куска маслом, сверху положил по куску сыра «Вискашин» — острого, с мелкими дырочками. Сложил бутерброды, завернул в вощёную бумагу и сунул в боковой карман пальто — на случай, если придётся долго ждать.

Он налил кофе в большую белую кружку без ручки. Добавил две ложки сахара и немного сливок из бутылки, которую вчера купил в лавке на Флэтбуш-авеню. Перемешал. Первый глоток обжёг язык. Джейкоб пил стоя, опираясь бедром о край стола, и смотрел в окно. На улице уже начиналось движение: грузовик доставлял молоко, мальчишка в кепке тащил тележку с утренними газетами, женщина в платке вытряхивала коврик на крыльце.

Допив кофе, он переоделся: старый тёмно-серый костюм из тонкой шерсти, поверх — пальто из верблюжьей шерсти, на голову — фетровая шляпа с чуть опущенными полями. В левый внутренний карман положил «Лейку» в кожаном футляре, два запасных магазина плёнки «Kodak Super-X», жёлтый светофильтр — на случай, если вдруг проглянет солнце. В правый — маленький блокнот, карандаш и пачку «Lucky Strike».

Перед выходом ещё раз проверил часы — «Hamilton», подарок отца в 1931-м. Стрелки показывали 9:42.

Он вышел из дома, аккуратно запер дверь и спустился по обледенелым ступеням. На углу купил у мальчишки «New York Times» — заголовки кричали о рождественских продажах, о том, что Macy’s побил рекорд, о новом законопроекте в Конгрессе и о том, что в Испании всё так же плохо. Джейкоб пробежал глазами первые полосы, сунул газету под мышку и направился к станции.

Метро было почти пустым — послепраздничное затишье. Он сел в вагон, развернул газету и притворился, что читает. На самом деле мысленно прокручивал маршрут: от Бруклина до Гранд-Сентрал, потом пешком до Парк-авеню. В голове уже выстраивалась картинка: угол 49-й и Парк, фонарь слева от служебного входа, тень от козырька, возможный отблеск от мокрого асфальта. Двенадцать ярдов — это примерно тридцать шесть футов. Для «Лейки» с объективом 50 мм — вполне рабочая дистанция, если успеть поймать резкость заранее.

Вышел на 49-й улице в 11:20. День был пасмурный, но без дождя. В воздухе висела сырость. Джейкоб прошёл два квартала до Парк-авеню, свернул направо и замедлил шаг. Отель возвышался огромной громадой — бронзовые буквы «Waldorf-Astoria» над главным входом сияли даже в сером свете. Служебный вход находился чуть дальше, в переулке между 49-й и 50-й, почти незаметный для случайного прохожего.

Он прошёл мимо, не останавливаясь. Оценил обстановку: дверь металлическая, покрашенная в тёмно-зелёный цвет, над ней небольшой козырёк. Справа — фонарь на чугунном столбе, слева — стена соседнего здания с пожарной лестницей. Напротив — узкий проезд, заставленный мусорными баками и несколькими автомобилями доставки. Место для съёмки подходило либо из-за угла, либо из дверного проёма напротив, либо прямо с тротуара, если получится встать так, чтобы не бросаться в глаза.

Джейкоб дошёл до 50-й, развернулся и пошёл обратно, уже медленнее. На углу стоял газетный киоск. Он купил пачку «Camel» и спички, хотя свои «Lucky» лежали в кармане.

Время тянулось медленно. Он прошёл квартал вниз по Парк-авеню, зашёл в небольшое кафе на углу 48-й, заказал ещё одну чашку кофе и стакан воды. Сидел у стойки, глядя в окно. Официантка — женщина лет тридцати пяти с усталым лицом — поставила перед ним чашку и тарелку с двумя крекерами.

Он допил кофе маленькими глотками, оставил пятнадцать центов на стойке и вышел. На часах было 15:40. Ещё пять с половиной часов до назначенного времени.

Он решил осмотреть место ещё раз. Вернулся к служебному входу, на этот раз прошёл по противоположной стороне улицы. Заметил, что справа от двери, в десяти ярдах, стоит телефонная будка — стеклянная, с деревянной рамой. Отличное укрытие. Стёкла слегка запотели, но внутри было темно.

Джейкоб прошёл дальше, купил у уличного торговца горячие орешки в бумажном кульке. Съел три штуки, обжигая пальцы, остальные завернул в платок и сунул в карман.

К шести часам начало темнеть. Фонари зажглись одновременно, и загорелась целая цепочка жёлтых пятен вдоль Парк-авеню. Джейкоб вернулся к телефонной будке, вошёл внутрь, притворился, что звонит. На самом деле он просто стоял и смотрел через стекло на дверь отеля. Дважды выходили люди в униформе — повар, потом грузчик с ящиками. В 19:15 он вышел из будки, прошёл квартал, зашёл в аптеку на 49-й и купил пачку аспирина — на всякий случай. Потом вернулся, но уже не в будку, а в дверной проём напротив, между двумя мусорными баками. Там было достаточно темно, а козырёк над входом отеля давал хороший контровой свет.

Он достал «Лейку», проверил плёнку, поставил выдержку 1/60, диафрагму 4.5, расстояние на шкале — примерно 35 футов. Жёлтый фильтр снял: в искусственном свете он был ни к чему.

В 20:37 дверь открылась.

Сначала вышел мужчина — высокий, в длинном чёрном пальто, шляпа с широкими полями, воротник поднят. В правой руке он держал кожаный портфель. За ним, через две секунды, вышла женщина. Тёмно-зелёное пальто до колен, меховой воротник, шляпка-колокол с вуалью. Они не разговаривали. Мужчина повернул направо, женщина рядом с ним, чуть отставая на полшага.

Джейкоб поднял камеру. Пальцы работали спокойно. Первое фото — щелчок затвора. Второе — мужчина слегка повернул голову влево. Третье — женщина опустила взгляд. Четвёртое — они уже почти вышли из зоны света. Пятое — на всякий случай, когда они повернули за угол.

Пять кадров. Этого хватит.

Он опустил камеру, отступил глубже в тень.

Джейкоб подождал ещё четыре минуты, потом вышел из проёма, прошёл квартал вниз по 49-й улице. В голове крутился один и тот же вопрос: кто именно платит двести пятьдесят долларов за пять кадров в декабрьской темноте? Ответа не было. Да он и не искал его по-настоящему.

В переулке горел одинокий фонарь. Он достал сигарету, закурил и медленно пошёл к метро. Спустившись под землю, дождался поезда. Сел у окна, положил камеру на колени и закрыл глаза. До дома оставалось сорок минут.

Завтра утром он отдаст негативы. Потом купит газету, выпьет кофе и будет ждать следующего звонка. Или следующего письма. Или просто наслаждаться тишиной — что тоже иногда случается.

Кабул, 28 декабря 1937 года.

Утро выдалось неожиданно тёплым для конца года. Снег, который в начале месяца несколько раз присыпал крыши, растаял под солнцем, оставив после себя лишь грязные пятна на глиняных стенах и лужи в колеях. Воздух пах дровяным дымом и жареным луком. Кабул жил своей обычной жизнью: торговцы уже расставляли товар, ослы тянули телеги, мальчишки носились между лавками, выкрикивая про свежие лепёшки.

Бертольд фон Кляйн, известный как Абдулла для всех в этом городе, вышел из дома Мирзы без десяти одиннадцать. На нём была тёплая одежда, только тулуп сегодня он оставил дома — хватало жилета и шерстяной накидки. Борода отросла чуть длиннее, но своей аккуратности не потеряла. В правом кармане у него лежал небольшой свёрток с запиской и две серебряные монеты.

Он направился к чайхане «Чар-Чата», что располагалась в двух кварталах от главной площади. Это было старое заведение с низким потолком, тремя рядами ковров и открытой террасой, где зимой всё равно сидели, закутавшись в одеяла. Внутри всегда пахло зелёным чаем, табаком и слегка подгоревшим маслом. Бертольд любил это место.

Он пришёл первым. Выбрал место в дальнем углу, откуда просматривался вход и кусок улицы. Заказал чай без сахара и кусок тёплого нана. Пока ждал, смотрел на людей: пожилой мулла медленно перебирал чётки, двое молодых торговцев спорили о цене шерсти, мальчик лет десяти вытирал стаканы за стойкой.

Ровно в одиннадцать появился тот, кого он ждал. Звали его Гулям Наби. Среднего роста, плотный, лет тридцати пяти, с короткой бородой и тёмными глазами. Одет он был скромно: серый чапан, тёмная чалма, на ногах стоптанные сапоги. Он сразу заметил Бертольда, коротко кивнул и прошёл к столику, не здороваясь слишком громко.

— Салам алейкум, Абдулла джан, — сказал он тихо, садясь напротив.

— Ва алейкум ассалам, Гулям.

Гулям придвинулся. Бертольд налил ему чай из общего чайника.

— Говори, — попросил он спокойно. — Ты писал, что дело важное.

Гулям сделал глоток, поставил пиалу и заговорил, почти не поднимая глаз:

— Моего младшего брата, Исмаила, пытались завербовать. Три дня назад, вечером, после заката. Подошёл к нему человек на улице возле его лавки в Карте-Парван.

Бертольд молчал, давая продолжить.

— Исмаил торгует тканями и нитками. Ничего особенного, мелкая торговля. Этот человек пришёл якобы купить материю, а потом, когда они остались вдвоём, начал говорить другое.

— Иностранец? — спросил Бертольд.

Гулям покачал головой.

— Нет. Наш. Афганец. Но не из Кабула. Говорят, приехал с юга. Может, из Кандагара, может, из Газни. Говорит на пушту чисто, но акцент чуть другой. Одежда простая, как у путника. Борода длинная, но неухоженная.

Бертольд кивнул, показывая, что слушает внимательно.

— И что он хотел от твоего брата?

— Чтобы тот следил. Докладывал. Когда приходит оружие. Все слухи, кто куда везёт ящики, кто покупает много мулов осенью, кто нанял лишних людей для караванов. Всё, что связано с грузами из северных долин.

Бертольд отпил чай. Он посмотрел перед собой и помолчал.

— И что ответил Исмаил?

Гулям чуть усмехнулся.

— Испугался, конечно. Сказал, что он простой торговец, что такими вещами не занимается, что ничего не знает и не хочет знать. Человек постоял, посмотрел на него, потом сказал: «Подумай ещё раз. Люди, которые помогают, хорошо зарабатывают. А те, кто молчит, потом жалеют». И ушёл. Исмаил всю ночь не спал, утром прибежал ко мне.

— Ты этого человека видел?

— Нет. Исмаил описал его: высокий, худой, лет сорока, глаза светлые, как у людей с южных гор. На правой руке перстень с красным камнем, но не дорогой. Говорит тихо, не повышает голос.

Бертольд задумчиво покатал пустую пиалу между ладонями.

— Ты молодец, что пришёл сразу ко мне. Скажи Исмаилу — пусть продолжает торговать, как всегда. Ничего не боится. Если тот человек вернётся, пусть снова откажется. Главное, чтобы не соглашался ни за какие деньги. И пусть запоминает всё, что от него услышит. Каждое слово.

Гулям кивнул.

— Я так и сказал ему. Он боится, но слушается.

— Хорошо. Если что-то ещё узнаешь — приходи сюда же, в это же время. Ты знаешь, через кого подать знак.

Гулям допил чай, встал, коротко поклонился.

— Храни тебя Аллах, Абдулла джан.

— И тебя, Гулям.

Гулям вышел первым. Бертольд посидел ещё минут десять, допивая остывший чай и наблюдая за улицей. Никто не следил, никто не задерживался у входа. Тогда он тоже поднялся, расплатился и направился вниз по улице — в сторону большого базара.

Базар в конце декабря был не таким многолюдным, как летом, но всё равно шумным. Торговали шерстью, сушёными фруктами, медными кувшинами, тканями из Индии, ножами, седлами, специями. Бертольд шёл медленно, иногда останавливаясь у лавок, чтобы потрогать товар или спросить цену, показывая обычное поведение человека, который пришёл за покупками. Он не шёл напрямик сразу туда, куда ему надо, делая вид, что не торопится.

Наконец он дошёл до нужного человека. Это был невысокий, жилистый мужчина лет пятидесяти по имени Мохаммад-Хан. Он торговал коврами в третьем ряду от главной аллеи. Лицо у него было широкое, кожа цвета тёмного мёда, глаза спокойные. Когда Бертольд подошёл, Мохаммад-Хан как раз раскладывал новый ковёр — красный, с геометрическим узором.

— Салам алейкум, Абдулла джан, — сказал он, не прекращая работу. — Хороший ковёр, из Газни. Тёплый, плотный. Тебе нужен?

— Ва алейкум ассалам, Мохаммад-Хан. Может, и нужен. Покажи, какой рисунок сзади.

Они отошли за прилавок, где ковры висели стеной и разговор не был слышен случайным прохожим. Мохаммад-Хан развернул один из ковров, якобы показывая изнанку, и заговорил тихо:

— Последняя партия прошла. Всё чисто.

Бертольд наклонился, будто рассматривая узелки.

— Когда?

— Позавчера ночью. Перешли реку у старого брода, чуть севернее того места, где обычно. На той стороне их уже ждали. Приняли двадцать восемь вьюков. Ни одного выстрела, ни одного британского патруля. Погода помогла — туман был густой.

— Люди?

— Все наши. С той стороны тоже свои. Груз уже в пути, дальше, к югу. К весне доберётся до нужных рук.

Бертольд провёл пальцем по ковру, проверяя плотность.

— Потери?

— Никаких. Даже мулы не захромали. Один ящик чуть намок, но патроны в цинке, так что ничего страшного.

— Кто сопровождал с нашей стороны?

— Зариф и его люди. Они вернулись вчера утром. Говорят, всё прошло как по писаному.

Бертольд кивнул почти незаметно.

— Немцы сдержали слово. Последняя в этом году?

— Да. Больше до марта не ждут. Сказали, что зимой самолётами летать рискованно. Снег, ветер, видимость плохая.

— Хорошо. Передай Зарифу — пусть отдыхают. И пусть проверяют своих людей. В городе появились вопросы.

Мохаммад-Хан поднял взгляд.

— Кто-то спрашивает?

— Да. С юга. Пока только одного торговца пытались купить. Отказался. Но это начало.

— Понял. Скажу всем. Будем осторожнее.

Бертольд выпрямился, будто решив, что ковёр ему всё-таки не подходит.

— Этот слишком яркий. Мне нравится что-нибудь поскромнее. Приду через пару дней.

— Буду ждать, Абдулла джан. Хороших покупок.

Они обменялись короткими кивками. Бертольд повернулся и пошёл дальше по базару, не торопясь. Купил горсть сушёных абрикосов, заплатил за них медяками, потом зашёл в чайную на краю рынка, выпил ещё одну пиалу чая — уже с сахаром. Сидел молча, глядя на людей и перебирая в голове услышанное.

К полудню он вернулся в дом Мирзы. В комнате было тепло — хозяин заранее растопил очаг. Бертольд снял верхнюю одежду, сел на курпачу, достал из внутреннего кармана маленькую записную книжку и за несколько минут записал всё, что услышал сегодня.

Потом он лёг на спину, заложив руки за голову, и стал смотреть в потолок. За окном начинал моросить мелкий дождь — первый после нескольких ясных дней. Капли тихо стучали по глиняной крыше.

Год заканчивался. Оружие прошло. Немцы выполнили обещание. Англичане пока ничего не заметили — или сделали вид, что не заметили. Но теперь в Кабуле появился кто-то, кто задаёт вопросы. Кто-то с юга. Кто-то, кто не из их круга.

Бертольд закрыл глаза. Нужно было решить, как поступить дальше. Искать этого человека — рискованно, можно спугнуть. Оставлять всё как есть — тоже риск, потому что вопросы имеют свойство множиться. Самый правильный путь — дать им ложный след. Подкинуть слух, что караваны прекратились до марта. Пусть думают, что зима остановила всё движение. А самому — готовиться к следующей партии уже сейчас.

Он встал, подошёл к маленькому столику, зажёг керосиновую лампу — хотя ещё было не поздно, но в комнате стало темнее от дождя. Достал карту, расстелил её на полу и начал изучать маршруты южнее Кабула — те, что вели в Кандагар и дальше к Белуджистану. Кто-то пришёл оттуда. Кто-то, кто уже знает слишком много.

Бертольд аккуратно сложил карту, убрал записную книжку и сел к очагу. Нужно было подумать. И не торопиться. Время ещё есть. По крайней мере, несколько недель.

30 декабря 1937 года. Пешавар.

Утро пришло с серым низким небом, из которого сыпалась мелкая, почти невидимая снежная пыль. Она оседала на плечах прохожих, на крышах, на спинах осликов, медленно превращаясь в тонкую влажную плёнку. Холод пробирал до костей, но в кабинете Абдур Рахима было тепло — об этом позаботился Рам Лал: утром он принёс ещё свежие дрова из сухого тутовника.

До полудня Абдур Рахим разбирал бумаги. Два счёта из Лахора, письмо от поставщика хлопка из Мултана с жалобами на железнодорожные тарифы, запрос из таможни о происхождении партии сушёного абрикоса. Всё обычное, привычное, почти скучное. Он отвечал коротко, ставил подписи ровным, чуть наклонённым почерком и каждый раз откладывал документ в соответствующую стопку. Ровно в половине первого он закрыл чернильницу, вытер перо суконной тряпочкой и поднялся.

— Рам Лал, я уйду до вечера. Если кто-то будет спрашивать — скажи, что поехал в Шабкадар по делам.

Слуга кивнул, не задавая вопросов. Он давно привык, что некоторые уходы хозяина не требуют объяснений.

Абдур Рахим спустился по лестнице, вышел на улицу и сразу повернул в сторону узкого проулка, где почти не бывало европейцев. Через три поворота он оказался у знакомой лавки — низкого помещения с выцветшей вывеской, на которой когда-то было написано «Хаджи Мухаммад Якуб. Ткани и готовое платье». Сейчас буквы почти стёрлись, но главное — дело шло исправно.

Внутри пахло крашеной шерстью, камфорой и слегка прогорклым маслом от старых ламп. Сам Хаджи Мухаммад Якуб, маленький сухонький человек с аккуратно подстриженной бородкой, сразу узнал посетителя. Он отставил в сторону рулон синего сукна и вышел навстречу.

— Добро пожаловать, джан. Всё как обычно?

— Как обычно, — коротко ответил Абдур Рахим.

Они прошли в заднюю комнату, где стоял деревянный шкаф с распахнутыми дверцами. На полках лежала одежда, которую никто никогда не купил бы на главном базаре: выцветшие серо-коричневые рубахи, заштопанные шаровары, старые шерстяные жилеты с обтрепанными краями, плащи из грубой домотканой шерсти, на которых ещё оставались следы глины и сухой травы.

Абдур Рахим снял свой тёмно-серый шерстяной костюм, аккуратно сложил его, завернул в чистую ткань, которую ему протянул хозяин, и переоделся в просторную рубаху цвета выгоревшей земли, широкие шаровары, подпоясался широким шерстяным поясом, накинул старый плащ с капюшоном, который когда-то был тёмно-зелёным, а теперь стал неопределённо-серым. На ноги надел стоптанные, но крепкие сандалии с толстой подошвой. В зеркале, висевшем на гвозде, отразился совсем другой человек — не преуспевающий делец, а обычный путник из дальних кишлаков.

Хаджи Мухаммад Якуб внимательно оглядел его со всех сторон, поправил воротник, убрал выбившуюся нитку.

— Никто не узнает, — сказал он тихо. — Даже если увидят дважды.

Абдур Рахим кивнул, оставил на прилавке условленную сумму и вышел.

На углу он взял рикшу. Молодой парень в драной куртке и вязаной шапочке сразу согласился ехать на окраину, как только услышал предложенную сумму. Абдур Рахим назвал направление — квартал за старым кирпичным заводом, возле канала, где кончаются мощёные улицы.

Рикша тронулся. Сначала они ехали по знакомым местам: Кисса-Хвани, потом Чарсадда-роуд, потом свернули налево, мимо казарм, где британские часовые лениво курили у ворот. Потом город начал редеть. Дома становились ниже, стены — тоньше, крыши уже из глины и камыша вместо черепицы. Улицы превращались в тропы, мощёные только в самых широких местах, а чаще — просто утоптанные до твёрдости глинистые дорожки.

Чем дальше от центра, тем сильнее менялся воздух. Запах специй и жареного мяса уходил, уступая место сырости, дыму от кизячных очагов, тяжёлому аромату нечистот, которые выливали прямо в арыки. Дети в одних рубахах бегали по грязному кварталу, женщины в выцветших покрывалах несли на головах кувшины, старики сидели на порогах, грея руки над крошечными кострами из щепок и сухого навоза.

Здесь начинались настоящие окраины Пешавара — не те, что показывают приезжим, а те, где деловой и торговый город заканчивается и начинается просто жизнь. Глинобитные мазанки лепились друг к другу, иногда так тесно, что между ними не могла проехать даже арба. Крыши были плоские, из глины, сверху лежали старые циновки, чтобы хоть немного защитить от дождя. Во многих дворах стояли самодельные курятники из тростника и досок. Куры, тощие, с облезлыми хвостами, копошились в пыли, выискивая остатки зерна.

По бокам тропы тянулись длинные арыки, почти полностью заросшие камышом. Вода в них стояла неподвижно, покрытая зелёной плёнкой, иногда на поверхности плавали куски тряпья или обрывки корзин. В некоторых местах арыки пересыхали, и тогда дно превращалось в твёрдую корку, испещрённую трещинами, по которой дети ходили босиком.

Чем ближе к каналу, тем больше появлялось временных жилищ. Люди сооружали их из всего, что находили: старых ящиков из-под боеприпасов, рваных брезентов, досок от разобранных вагонов, кусков жести с рекламой английского мыла или керосина. Некоторые семьи жили просто под навесом из циновок, натянутых на четыре жерди. Дым от очагов поднимался прямо сквозь эти навесы, оседая чёрными полосами на ткани.

В одном месте рикша проехал мимо целого ряда землянок — низких, почти вровень с землёй. Из отверстий, служивших дверьми, доносились детские голоса, стук деревянной ложки о глиняную миску, кашель старухи. У входа в одну из землянок сидела девочка лет восьми, держа на коленях младшего брата. Она смотрела на проезжающего рикшу огромными чёрными глазами, не мигая.

Дальше начинались свалки. Горы мусора — тряпьё, битая посуда, обрывки кожи, ржавые консервные банки, кости животных — лежали вдоль тропы. На них сидели вороны и тощие собаки, иногда среди мусора можно было увидеть фигуру человека, который копался в отбросах в поисках чего-то полезного.

Рикша наконец остановился возле длинного одноэтажного строения из сырцового кирпича. Когда-то это был склад хлопка, потом — зернохранилище, теперь это был просто большой дом, разделённый на множество комнат деревянными перегородками. Над входом висела тряпка с выцветшей надписью «Гостиница для путников», но никто давно уже не считал это место гостиницей.

Абдур Рахим расплатился с рикшой, прибавил ещё несколько ан.

— Подожди меня здесь. Я могу пробыть долго, но я заплачу ещё столько же на обратный путь и за ожидание.

Парень кивнул, слез с сиденья и принялся закуривать бири, прислонившись к стене.

Абдур Рахим вошёл внутрь. В коридоре было темно, пахло сыростью и дымом от дешёвых сигарет. Он прошёл до конца, постучал в третью дверь слева. Открыли почти сразу.

За дверью стоял Шир Алам — высокий, жилистый пуштун из Махманда, лет сорока, с лицом, на котором каждый год оставлял новую морщину. Он никогда не появлялся в доме Абдура Рахима в деловом квартале. Там было слишком много глаз и слишком много языков.

— Заходи, — сказал он коротко.

Комната была почти пустой: циновка на полу, низкий столик, две старые подушки, жестяная лампа на стене. В углу стоял котелок, от которого шёл запах варёной кукурузы.

Они сели на пол. Шир Алам налил воды из кувшина в две жестяные кружки.

— Нашёл двоих, — начал Шир Алам без предисловий. — Британцы. Один служил в таможне в Карачи, теперь на пенсии, второй — бывший младший офицер железнодорожной полиции. Оба пьют, оба без денег, но зато имеют много знакомых среди действующих сотрудников полиции и таможни. За тысячу пятьсот рупий каждый готовы пропустить любой груз через досмотр в Карачи и дальше до Мумбаи.

Абдур Рахим молчал, глядя в кружку.

— Это может быть ловушка, — сказал он наконец.

Шир Алам кивнул, будто ждал именно этих слов.

— Может. Поэтому я их проверил. Три недели наблюдал. Первый живёт с вдовой в Ланда-Котале, второй — в дешёвой гостинице на Сэддар-базар. Долги у обоих, жёны ушли, детей нет. Первый недавно продал часы деда, чтобы заплатить за комнату. Второй пытается играть в карты у Пирса, но ему уже никто не даёт в долг. Они не из тех, кого берут на такие дела. Слишком бедные, слишком сломанные.

— Всё равно опасно.

— Если это ловушка, — Шир Алам посмотрел прямо в глаза, — то отвечать буду я. Сам. Тебя это не коснётся. Я их поведу через своих людей, ты останешься в стороне. Только скажешь, сколько и когда.

Абдур Рахим долго молчал. Потом спросил:

— Когда груз придёт непосредственно к вам?

— Через неделю. Сначала он будет здесь, потом частями по караванным путям пойдёт до Шар-и-Шах. Оттуда по железной дороге до Карачи. В Карачи нужные люди закроют глаза. Дальше — уже пароходом, через посредника в Бомбее. К середине февраля будет на месте.

— Кто поведёт в Карачи?

— Мой двоюродный брат с двумя сыновьями. Они уже делали такое. Знают, где стоят патрули.

Абдур Рахим кивнул.

— Тогда действуй. Но без моего имени. Не упоминай меня ни в каких разговорах. Даже если их схватят, даже если будут резать. Ты меня не видел.

— Я тебя не видел, — повторил Шир Алам спокойно. — Никогда.

Они ещё немного посидели. Договорились о деньгах — две тысячи вперёд, остальное после первой части груза. Шир Алам записал цифры на клочке бумаги.

Абдур Рахим поднялся.

— Будь осторожен. Особенно с теми двумя. Проверяй их.

— Проверю.

Они обменялись рукопожатием — коротким, крепким, без лишних слов.

На улице уже начинало темнеть. Рикша ждал на том же месте, парень докуривал вторую бири. Абдур Рахим сел, и они поехали обратно тем же путём — через свалки, через глиняные земляные лачуги, мимо детей, греющихся у крошечных костров, мимо женщин, несущих воду в жестяных канистрах.

Когда они добрались до лавки Хаджи Мухаммада Якуба, уже горели фонари. Абдур Рахим расплатился с рикшой, вошёл в заднюю комнату и переоделся обратно в свой костюм. Старую одежду он оставил — пусть лежит до следующего раза.

На улице он вдохнул холодный воздух полной грудью. Снежная пыль перестала падать, небо очистилось, и над горами уже горели первые звёзды.

Он пошёл домой не спеша. В кармане лежал клочок бумаги с одной-единственной цифрой — 2000. Этого хватит, чтобы всё пошло дальше.

Дома Рам Лал уже поставил на стол горячий суп из баранины с нутом и свежий нан. Абдур Рахим поел молча, потом поднялся к себе, достал блокнот и записал одну короткую строчку:

«Ш. А. — 2 тыс. Карачи. Февраль.»

Закрыл блокнот и убрал в стол.

За окном выл ветер. Но Абдур Рахим уже не замечал холода. Он думал о том, что скоро будет горячо, даже слишком.

3 января 1938 года.

Утро в Аддис-Абебе началось с резкого холода. Ветер, спускавшийся с Энтото, нёс с собой пыль и сухие листья эвкалипта, которые кружились над крышами и оседали на капотах автомобилей. В кабинете генерала Витторио ди Санголетто железная печь уже несколько часов пыталась разогнать промозглый воздух, но тепло всё равно оставалось только возле самой печки. На столе лежала стопка нераспечатанных донесений, рядом — большая карта провинции Шоа с пометками красным карандашом. Генерал сидел в расстёгнутом кителе, воротник рубашки отогнут, на столе стояла чашка чёрного кофе, уже остывшего.

В 10:37 секретарь доложил о посетителе. Генерал кивнул, даже не подняв глаз от последнего абзаца вчерашнего рапорта о передвижении патрулей.

Вошёл мужчина лет пятидесяти пяти, плотный. На нём был хорошо сшитый тёмно-серый костюм европейского покроя — явно не в Аддис-Абебе, скорее в Каире или в Александрии. На лацкане поблёскивала маленькая золотая булавка в виде верблюда. Звали его Ато Бэлай Уэркнех. Его имя редко звучало в официальных отчётах, но в торговых кругах провинции Шоа оно значило гораздо больше, чем имена многих рас и деджазмачей. Его караваны приходили вовремя даже в самые дождливые месяцы, а склады всегда были полны кофе, шкур и зерна.

— Доброе утро, господин генерал, — произнёс он, слегка поклонившись.

Ди Санголетто указал на стул напротив.

— Садись, Ато Бэлай. Кофе будешь?

— Благодарю вас, я уже попил дома.

Генерал отодвинул свою чашку в сторону, давая понять, что разговор будет деловым.

— Ты не из тех, кто приходит просто поздороваться. Говори.

Купец сложил руки на коленях и заговорил тихо, почти шёпотом, как будто стены могли его услышать.

— В последние три-четыре недели в городе появились новые люди. Не европейцы. Чернокожие. Приезжают издалека — из Британского Сомалиленда, из Судана, реже из Кении. Держатся в стороне от главных улиц. Останавливаются в караван-сараях, в дешёвых гостиницах за Меркато, иногда просто у знакомых. Говорят мало. Платят щедро.

Ди Санголетто медленно поднял взгляд.

— Получается, они работают на британцев?

— На них, генерал. Эти люди выглядят как обычные торговцы, погонщики верблюдов, носильщики, мелкие скупщики шкур. Но вопросы задают не торговые.

Генерал подался чуть вперёд, опершись локтями о стол.

— Какие именно вопросы?

Ато Бэлай начал перечислять, глядя куда-то в сторону, словно вспоминая чужие слова:

— Сколько итальянских солдат сейчас в казармах на южной окраине. Сколько патрулей выходит ночью на дорогу в Джибути. Сколько патронов выдают на человека в неделю. Сколько зерна уходит с рынка на армейские склады. Кто из местных вождей в последние месяцы брал деньги в долг. Какие дороги сейчас почти не охраняются. Какие старые тропы через горы на запад до сих пор используются хотя бы караванами. Всё это они спрашивают осторожно. Не у первых встречных. Через мальчишек-посыльных, через старых знакомых, через тех, кто любит поболтать за чашкой тэджа.

Ди Санголетто молчал, только пальцы его правой руки медленно постукивали по краю стола.

— Платят, — продолжил купец. — Британскими фунтами. Новенькими. Банкноты 1935–1936 годов. Их привозят в Джибути морем, а оттуда — небольшими партиями через Харэр. За простую информацию дают пять-десять фунтов. За точную, с именами и цифрами — до тридцати. Деньги дают сразу. Без расписок. Просто кладут в руку и уходят.

— А оружие? — спросил генерал очень тихо. — Хотя бы слухи о поставках?

Ато Бэлай покачал головой.

— Ничего подобного. Ни одного ящика. Ни одной винтовки. Ни одного патрона. Никто из моих людей не видел, чтобы кто-то передавал оружие. Пока это только деньги. Деньги за разговоры. Деньги за уши.

Ди Санголетто откинулся на спинку кресла. Печь тихо потрескивала.

— Сколько их сейчас в городе, по-твоему?

— Одновременно пятеро, может, шестеро. Не больше. Они не задерживаются дольше семи–десяти дней. Приезжают, слушают, платят, исчезают. Как будто проверяют, насколько глубоко можно зайти, не замочив ноги.

Генерал кивнул.

— Ты хорошо сделал, что пришёл. Я это ценю. И запомню.

Купец поднялся.

— Я всегда на вашей стороне, генерал. Пока вы поддерживаете порядок, я спокойно торгую.

Ди Санголетто улыбнулся уголком рта.

— Иди, Ато Бэлай. И продолжай слушать. Если услышишь что-то новое — приходи сразу.

— Конечно, генерал.

Дверь за купцом закрылась.

Генерал посидел несколько минут в тишине. Потом нажал кнопку звонка.

— Позови лейтенанта Марко. Немедленно.

Марко появился через двенадцать минут. Он остановился в двух шагах от стола и отдал честь.

— Доброе утро, господин генерал.

— Доброе, Марко. Садись.

Лейтенант сел.

Ди Санголетто не стал ходить вокруг да около.

— Мне только что сообщили, что в городе работают британские эмиссары. Не европейцы. Чернокожие. Приезжают из Британского Сомалиленда, из Судана, из Кении. Платят местным за информацию. Пока только за информацию. Оружие не замечено. Ты что-нибудь слышал об этом?

Марко покачал головой.

— Ничего, господин генерал.

— Понятно. Тогда займись этим делом сейчас.

Генерал постучал пальцем по столу.

— Поговори со своими знакомыми купцами. С теми, кто торгует на Меркато, с теми, кто поставляет нам кожу, кофе, зерно. Мне нужно знать, кто именно приезжает, сколько их, где они останавливаются, с кем встречаются. Какие суммы называют. Какие вопросы задают чаще всего. И главное — чего они ждут. Потому что если они пока только платят за разговоры, это значит, что они ждут сигнала. А я хочу знать, какой именно сигнал они ждут.

Марко кивнул.

— Когда начинать?

— Сегодня же. К вечеру доложишь, что успел выяснить.

— Понял. Разрешите идти?

— Иди. И будь осторожен. Эти люди умеют становиться невидимыми. Они не европейцы. Их труднее заметить. И гораздо труднее поймать.

Лейтенант вышел.

В кабинете снова стало тихо. За окном начинался мелкий дождь. Капли тихо стучали по жестяному подоконнику.

Марко вышел из здания штаба в 11:42. Он прошёл через двор, кивнул часовому и направился к старому «Фиату», который стоял под навесом. Водитель — молодой капрал Луиджи — уже сидел за рулём и курил.

— Куда, лейтенант?

— На Меркато. Но сначала заедем ко мне домой. Нужно переодеться.

Они доехали за двадцать минут. Марко поднялся в свою комнату. Снял китель, аккуратно повесил его на спинку стула. Надел тёмно-синюю рубашку, старый шерстяной пиджак цвета мокрого угля, который купил ещё в Неаполе в 1934-м, и широкополую шляпу с выцветшей лентой. В зеркале отразился человек, который вполне мог сойти за мелкого торговца из Могадишо или за служащего одной из новых строительных контор.

Он спустился вниз, сел в машину.

— Теперь на рынок. Остановишься у северного входа.

Луиджи кивнул и тронулся.

Рынок Меркато в этот час был уже в полном разгаре. Люди ходили между рядами, торговались, кричали, смеялись, ругались. Марко прошёл вдоль первого ряда, где продавали кофе в больших джутовых мешках. Остановился у знакомой лавки Ато Мэконина.

— Добрый день, Ато Мэконин.

Старик поднял взгляд, узнал, улыбнулся уголками губ.

— Сегодня без кителя?

— Можно поговорить?

— Конечно. Заходи за прилавок.

Они прошли в маленький закуток за штабелями мешков с зёрнами. Там стоял низкий деревянный столик и два табурета. Старик налил кофе в две крошечные чашки из медного джезвы.

— Что случилось? — спросил он, подавая чашку.

— В городе появились чернокожие чужаки. Говорят на сомали, на арабском, иногда на суахили. Платят за сведения. Ты слышал?

Ато Мэконин помолчал, отпил кофе, потом кивнул.

— Слышал. Трое таких были здесь три дня назад. Один — высокий, худой, кожа почти чёрная, акцент сомалийский, из Британского Сомалиленда. Другой — пониже, коренастый, с очень тёмной кожей, похоже из Судана. Третий молчал, только смотрел. Спрашивали у моего племянника, сколько итальянских солдат сейчас в казармах на южной окраине. Сколько патрулей выходит на дорогу в сторону Ауасы. Племянник сказал, что не знает точно. Они дали ему два фунта и ушли.

— Два фунта — это уже не мелочь.

— Для пробы. Они проверяют. Кто готов говорить за деньги. Кто продаст информацию сразу. Кто побежит дальше и расскажет, куда ходят патрули, где стоят посты, сколько человек в карауле.

Марко отпил кофе.

— Где они живут?

— Не знаю точно. Но высокого, сомалийца, его видели утром у караван-сарая за рынком, того, что принадлежит Абдулле аль-Хасану. Там останавливаются люди, которые не хотят светиться в европейских гостиницах.

Марко кивнул.

— Ещё что-нибудь?

Старик понизил голос.

— Говорят, они интересуются не только гарнизонами. Спрашивают про старые караванные пути. Те, что идут через горы на запад, в сторону Гамбеллы. Которые сейчас почти не используют — слишком опасно, слишком много разбойников. Будто хотят знать, можно ли провести по ним большой отряд незаметно. И ещё спрашивают про вождей. Кто из них сейчас зол на итальянцев? Кто нуждается в деньгах? Кто может продать землю или людей?

Марко допил кофе, поставил чашку на стол.

— Спасибо, Ато Мэконин. Если увидишь их снова — не говори, что знаешь меня. Просто запомни, с кем они разговаривают, что покупают, в какую сторону уходят.

— Хорошо.

Марко вышел из закутка. Дождь усилился, капли барабанили по брезентовым навесам. Он прошёл ещё несколько рядов, остановился у лотка с кожаными изделиями. Хозяин — молодой парень по имени Текле — сразу узнал его, но виду не подал.

Они поговорили недолго. Текле тоже слышал о чужаках. Один из них вчера купил у него две новые седельные сумки — большие, крепкие, такие, какие берут для долгой дороги. Заплатил фунтами. Не торговался.

Марко прошёл дальше, к рядам со специями. Там он остановился у женщины средних лет, матери троих детей, которая торговала шафраном и кардамоном.

Через два с половиной часа он вернулся к машине. Луиджи ждал, опустив стекло. Дождь стекал по крыше.

— Что-нибудь полезное? — спросил капрал.

— Кое-что узнал. Едем к караван-сараю за рынком. Остановимся в двух кварталах. Дальше пешком.

Они приехали в начале третьего. Марко вышел один. Караван-сарай Абдуллы аль-Хасана представлял собой большое квадратное здание из глины и камня, окружённое высокой стеной. Во дворе стояли верблюды, мулы, несколько грузовиков с деревянными бортами. Люди разгружали мешки, кричали, спорили.

Марко прошёл внутрь, притворяясь, что ищет знакомого погонщика. Он обошёл двор, заглянул в конюшни, поговорил с двумя конюхами. Один из них — старый сомалиец с седой бородой — кивнул, когда Марко описал высокого худого человека.

— Был такой. Приехал позавчера. Живёт в задней комнате на втором этаже. Платит хорошо. Не разговаривает.

— Сейчас здесь?

— Ушёл утром. Сказал, вернётся к вечеру.

Марко поблагодарил, сунул старику несколько талеров и вышел.

В 17:20 он вернулся в штаб.

Генерал принял его сразу. В кабинете уже горела настольная лампа.

— Ну?

— Пока немного. Высокий сомалиец из Британского Сомалиленда останавливается в караван-сарае Абдуллы аль-Хасана за Меркато. Приехал позавчера. Утром ушёл, обещал вернуться к вечеру. Платит фунтами. Интересуется старыми тропами на запад. Покупает крепкие седельные сумки. Ещё двое замечены на рынке — один суданец, один, возможно, кениец. Вопросы те же: гарнизоны, патрули, вожди, деньги.

Ди Санголетто кивнул.

— Хорошо. Завтра с утра снова езжай на разведку. Возьми с собой кого-нибудь, кто знает сомалийский и арабский. Мне нужны лица, имена, маршруты, суммы. Всё, что можно собрать без шума.

— Будет сделано.

Марко вышел из кабинета.

На улице уже стемнело. Фонари горели тускло, дождь превратился в морось. Где-то вдалеке играла граммофонная музыка — кто-то готовился к вечернему веселью в одном из итальянских кафе.

Лейтенант поднял воротник пиджака и пошёл к машине.

Утро выдалось неожиданно ясным. Небо над Аддис-Абебой очистилось, и Энтото впервые за неделю показало свои тёмно-зелёные склоны без серой пелены. Воздух ещё хранил ночную прохладу, но уже чувствовалось, как солнце начинает набирать силу.

Марко вышел из дома в 6:15. На нём был тот же тёмно-синий пиджак, но вместо шляпы на голове красовалась простая феска, купленная когда-то в Массауа за три талера. В кармане лежали деньги мелкими купюрами, пачка сигарет без фильтра и сложенный вчетверо листок с адресами трёх караван-сараев, включая заведение Абдуллы аль-Хасана.

У северных ворот штаба его уже ждал сомалиец по имени Хасан Юсуф. Тридцать два года, худощавый, с аккуратно подстриженной бородкой, в длинной белой джеллабе и тёмно-коричневом тюрбане. Хасан родился в Харэре, пять лет работал переводчиком в британском консульстве в Джибути, потом ушёл в частную торговлю, а с 1937-го начал получать небольшие суммы от итальянской военной разведки. Официально — «снабженец кожи и кофе». Неофициально — человек, который умел слушать на четырёх языках и при этом выглядеть так, будто ему всё равно.

Они поздоровались коротким кивком.

— Машина готова? — спросил Марко.

— Да, лейтенант. Капрал Луиджи уже завёл мотор. Сидит внутри, курит свою третью сигарету.

Они сели в «Фиат». Луиджи, не спрашивая, тронулся в сторону Меркато. Утренний рынок ещё только просыпался: открывались первые лавки, мальчишки таскали корзины с лепёшками, женщины раскладывали груды красного перца и куркумы.

— Останови здесь, — сказал Марко, когда они оказались в двух кварталах от караван-сарая Абдуллы. — Дальше пешком. Ты, Луиджи, ждёшь на углу улицы Гобэна. Если через три часа нас не будет — едешь прямо в штаб и докладываешь генералу, он предупреждён, тебя к нему пропустят.

Капрал молча кивнул.

Марко и Хасан вышли. Они шли неторопливо, как люди, которым некуда спешить.

— Как будешь знакомиться? — тихо спросил Марко.

— Через верблюдов, — ответил Хасан с лёгкой улыбкой. — У меня есть старый знакомый-погонщик, который всегда стоит у южной стены сарая. Он любит жаловаться на цены. Я подойду, начну разговор. Если высокий сомалиец там — он услышит. Такие, как он, всегда прислушиваются, когда говорят о деньгах или о караванах.

— А если не выйдет?

— Тогда будем ждать.

Они вошли во двор караван-сарая в 7:40. В воздухе витал запах свежего навоза. Восемь верблюдов стояли на привязи, трое мулов жевали солому. Несколько мужчин разгружали мешки с зерном из старого грузовика с облупленной надписью «Società Anonima Trasporti Eritrea».

Хасан сразу заметил своего знакомого — пожилого погонщика по имени Омар, который чистил верблюжьи путы длинным ножом. Они обнялись по-арабски, похлопали друг друга по плечам. Марко остался в стороне, прислонившись к стене, и делал вид, что разглядывает товар на ближайшем лотке — старые медные подносы и жестяные чайники.

Разговор начался легко. Омар сразу пожаловался на цену сена — она поднялась вдвое за последний месяц. Хасан посочувствовал, потом как бы между делом спросил:

— А что, много приезжих сейчас? Места всем хватает?

Омар махнул рукой в сторону второго этажа.

— Хватает. Но некоторые платят за комнату втрое больше обычного. Вон тот высокий, что вчера ушёл рано утром, — он уже третью ночь здесь. Говорит мало, но когда платит — не торгуется.

Хасан сделал вид, что это его не особенно интересует.

— Ну, каждому своё. Лишь бы караваны ходили.

Они поговорили ещё минут десять. Марко за это время успел обойти двор по периметру, отметил, какие комнаты выходят окнами на улицу, а какие — во внутренний двор. Потом вернулся к Хасану.

Тот как раз заканчивал разговор.

— Пойдём, — тихо сказал Хасан Марко. — Он сейчас выйдет. Омар сказал, что высокий всегда спускается около восьми, пьёт кофе у ворот, потом уходит.

Они отошли к стене напротив входа, присели на низкую каменную скамью рядом с двумя другими торговцами. Марко достал сигарету, предложил Хасану. Тот отказался.

Ровно в 7:58 высокий сомалиец появился на лестнице. Тот, кого описывали: очень худой, ростом выше ста восьмидесяти, кожа цвета тёмного дерева, коротко стриженные волосы, аккуратная бородка. На нём была светло-серая джеллаба и тёмно-синий тюрбан. Через плечо висела маленькая кожаная сумка.

Он спустился, прошёл к месту, где старик варил кофе на открытом огне, заказал одну чашку. Заплатил талером, даже не дожидаясь сдачи. Потом отошёл в тень стены и стал медленно пить, глядя куда-то в пустоту.

Хасан выждал две минуты. Потом поднялся.

Он неторопливо прошёл через двор, остановился рядом с высоким. Начал разговор с Омаром громче обычного:

— Слушай, Омар, вчера один караван пришёл из Дыре-Дауа. Говорят, дорога через Ауасу сейчас почти пустая. Итальянцы сняли два поста. Только один сержант остался, да и тот… — Хасан сделал паузу, понизил голос, но так, чтобы стоящий в пяти шагах человек мог услышать, — … тот за десять фунтов может пропустить хоть двадцать верблюдов ночью. Сам видел, как он брал у купцов из Харэра.

Высокий допил кофе. Поставил чашку на деревянный ящик. Медленно повернул голову.

— Десять фунтов? — спросил он тихо, почти без акцента. — За караван?

Хасан сделал вид, что только сейчас заметил собеседника.

— А, здравствуй, брат. Да, слышал такое. Но это слухи. Кто знает, может, и врут. Люди любят приукрашивать.

Высокий смотрел на него спокойно, без улыбки.

— А кто именно слышал? — спросил он. — Тот сержант… он всегда на одном посту?

Хасан пожал плечами.

— Говорят, на том, что у поворота на Ауасу. Где старая дорога отходит к реке. Ночью там редко проверяют. Если караван идёт без огней — его вообще не видно.

Высокий молчал несколько секунд. Потом спросил:

— А сколько верблюдов обычно в таком караване?

— Бывает двадцать пять, бывает сорок. Зависит от груза. Кофе, шкуры, немного слоновой кости. Всё, что дорого стоит и легко помещается.

— И сержант один?

— Один. Ну, ещё двое солдат спят в палатке. Но их легко… — Хасан снова сделал вид, что спохватился. — Впрочем, это всё разговоры. Я сам не видел.

Высокий кивнул.

— Бывает, что слухи стоят дороже правды, — сказал он. — Если узнаешь что-то точно — имя сержанта, когда он дежурит, сколько человек рядом, — десять фунтов покажутся мелочью.

Хасан улыбнулся.

— Я подумаю. У меня есть знакомые, которые ходят той дорогой каждую неделю. Если услышу что-то хорошее — найду тебя здесь?

— Я буду здесь ещё три дня, — ответил высокий. — Спросишь у хозяина. Меня зовут Ахмед.

— А я Хасан.

Они не пожали рук. Просто кивнули друг другу — коротко, по-деловому.

Ахмед развернулся и пошёл к выходу. Через минуту его фигура исчезла за воротами.

Хасан вернулся к Марко. Сел рядом. Достал из кармана маленькое зеркальце, посмотрел на своё отражение.

— Его зовут Ахмед, — сказал он тихо. — Говорит на чистом сомали, но знает и арабский. Очень осторожный.

— Что дальше?

— Он ждёт, чтобы я принёс ему точную информацию. Десять фунтов — это уже серьёзно. Значит, они готовы платить за проход через посты. Не за разговоры. За реальное дело.

Марко кивнул.

— Возвращаемся к машине. Расскажем генералу.

Они вышли со двора в 8:35. Солнце уже поднялось над крышами, и тени стали короче. На улице пахло горячими лепёшками и дымом от мангалов.

В машине Хасан повторил весь разговор слово в слово. Марко записывал в маленький блокнот.

— Он клюнул на караван, — сказал Хасан в конце. — Но не сразу. Сначала молчал. Только когда я добавил про сержанта, который берёт деньги, — вот тогда глаза у него изменились.

Марко смотрел в окно.

— Значит, им нужны не только сведения. Им нужен путь. Тихий путь. Без стрельбы. Без шума.

— И без большого количества людей на дороге, — добавил Хасан. — Сорок верблюдов — это не маленький караван. А если вместо кофе и шкур там будут винтовки…

Они приехали в штаб. Генерал ждал в кабинете.

Марко доложил всё по порядку. Хасан стоял чуть позади, молча.

Ди Санголетто слушал, не перебивая. Когда Марко закончил, генерал долго смотрел на карту.

— Значит, Ахмед, — произнёс он наконец. — Хорошо. Пусть остаётся Ахмедом.

Он повернулся к Хасану.

— Ты сможешь встретиться с ним ещё раз?

— Если он захочет, — ответил сомалиец. — Я оставил ему намёк. Если он поверит, что сержант реален, — придёт сам.

— Тогда сделай так, чтобы он поверил. Но без лишней спешки.

Хасан кивнул.

Генерал встал. Подошёл к окну. Посмотрел на двор, где солдаты чистили грузовики.

— И ещё одно, — сказал он, не оборачиваясь. — Если этот Ахмед или кто-то из его людей попытается выйти из города в ближайшие двое суток — задержать. Тихо. Без стрельбы. Просто привезти сюда. Я сам поговорю с ним.

Марко и Хасан вышли из кабинета.

Дело сдвинулось с мёртвой точки, но это был лишь один человек, на след которого они вышли. Никто не догадывался, сколько ещё работы предстоит впереди.

8 января 1938 года. Нью-Йорк, Манхэттен, 66-я улица.

Снег валил уже четвёртый час подряд — тяжёлый, мокрый, с ветром, который гнал его почти горизонтально вдоль Пятой авеню. Автомобиль Джона Д. Рокфеллера-младшего остановился у подъезда особняка Бернарда Баруха ровно в семь минут восьмого. Шофёр даже не успел заглушить мотор — тяжёлая дубовая дверь уже распахнулась, и на крыльцо вышел сам хозяин, одетый в тёмно-синий домашний пиджак с расстёгнутым воротником белой рубашки; седые волосы аккуратно зачёсаны назад.

— Джон, ты как всегда точен, — сказал Барух, протягивая руку. — Заходи, пока тебя не засыпало по самые плечи.

Рокфеллер вышел из машины, коротко кивнул водителю (тот сразу понял, что ждать придётся долго) и поднялся по трём широким ступеням. В холле его встретил знакомый, почти домашний запах: горящие дрова из виргинского дуба, старая кожа диванов, едва уловимый шлейф дорогого табака, который Барух курил только в кабинете на втором этаже, но который всё равно незаметно пропитывал весь дом.

Дворецкий — высокий, сухой, лет шестидесяти пяти, в безупречно выглаженном фраке — молча принял пальто, шляпу, перчатки и шарф. Рокфеллер остался в тёмно-сером костюме-тройке от Эдвина Клиффорда, белой рубашке с двойным воротником и галстуке цвета спелой вишни. Барух оценивающе оглядел его с головы до ног.

— Ты выглядишь так, будто только что вышел из совета директоров, — заметил он с лёгкой иронией.

— А я и вышел. Два часа назад. Но ради тебя я готов сделать вид, что весь день провёл в библиотеке.

Они прошли в главную гостиную — огромное помещение на всю ширину дома. Потолок высотой четыре с половиной метра был разделён ровной лепниной. Стены обшиты тёмно-оливковыми панелями американского ореха. Между панелями висели картины: два небольших Моне (Живерни, утренний свет на пруду с кувшинками), ранний Сарджент (портрет молодой женщины в белом платье), один морской пейзаж Уинслоу Хомера — тяжёлое грозовое небо над скалами Мэна. Над камином из тёмно-зелёного мрамора висел большой портрет самого Баруха работы Сесила Битона: 1931 год, лёгкая полуулыбка, безупречный воротник, взгляд человека, который знает цену любой информации.

Пол застелен одним гигантским ковром из Исфахана, XVII век, цвета спелой сливы, старого золота и глубокого индиго. В центре стояли два глубоких кожаных дивана цвета конского каштана и четыре кресла с высокими спинками. Между диванами — низкий столик, покрытый чёрным лаком. На нём уже приготовлено всё необходимое: графин Old Fitzgerald 12-летней выдержки (бутылка без этикетки — Барух считал, что хорошее виски само себя рекламирует), серебряное ведёрко со льдом, стеклянный сифон с содовой, два стакана Baccarat тяжёлого хрусталя, маленькая серебряная миска с тонко нарезанным лимоном и фарфоровая пепельница на случай, если кто-то захочет сигару.

Барух указал Рокфеллеру на диван напротив камина.

— Садись.

Он налил себе четыре пальца чистого виски, Рокфеллеру — три с небольшим льдом и каплей содовой. Они чокнулись — коротко, без тоста.

— Как Лондон? — начал Рокфеллер, сделав первый осторожный глоток.

Барух устроился в своём кресле, поставил стакан на широкий подлокотник.

— Лондон делает всё, чтобы казаться спокойным. Иден каждое утро читает «Таймс» за завтраком, кивает, подписывает бумаги, встречается с послами и убеждает себя, что если достаточно долго улыбаться, то никто не посмеет ударить первым. Но улыбка — это не политика. Это только отсрочка.

Рокфеллер кивнул, глядя в огонь.

— А наш друг? Как поживает наш бульдог?

Барух улыбнулся.

— Наш бульдог в отличной форме. Курит свои гаванские сигары, пьёт коньяк, ругается с половиной кабинета, пишет статьи, которые никто не хочет публиковать, и ждёт. Ждёт момента, когда даже самые упрямые консерваторы поймут, что вежливость перед лицом опасности — это не добродетель, а самоубийство. И этот момент гораздо ближе, чем кажется большинству в Вестминстере.

— Когда, по-твоему, он наступит? — Рокфеллер сделал ещё один глоток.

Барух откинулся назад, задумчиво посмотрел на янтарную поверхность в своём стакане.

— В этом году. Точно в этом году. Я надеюсь, что к лету — к июлю или августу, когда все разъедутся по загородным домам, а парламент будет работать вполсилы. Но если не к лету, то к осени. В любом случае 1938-й станет тем годом, когда бульдогу наконец бросят настоящую кость — такую, которую можно будет грызть в полную силу, а не обгладывать по кусочкам.

Рокфеллер медленно покрутил стакан в ладонях.

— А Иден? Он не станет мешать?

— Энтони Иден — человек с хорошим вкусом и ещё лучшим чутьём. Он моложе Уинстона, красивее, дипломатичнее, но он искренне уважает Черчилля — не только как политика, но и как личность. Когда кризис разовьётся по-настоящему, а он разовьётся уже в первой половине года, Иден не станет играть в героя-одиночку. Он или отойдёт в сторону, или встанет рядом. Долго упираться он не будет — у него хватает гордости, чтобы понять: есть моменты, когда личные амбиции должны отойти на второй план.

Рокфеллер кивнул.

— Значит, дорога открывается.

— Открывается. Медленно, со скрипом старых ворот, но открывается. И как только она откроется полностью — бульдог побежит.

Они помолчали. За высокими окнами снег шёл всё сильнее.

Рокфеллер продолжил, понизив голос:

— А в Индии, как я понимаю, скоро станет очень жарко.

Барух усмехнулся.

— Жарко — это ещё мягко сказано. Лето в Бенгалии, в Пенджабе, в Бомбее всегда жаркое. Но в этом году температура поднимется до такого уровня, что британским красным мундирам станет тесно. И дело будет не только в солнце.

— Сколько полков им придётся перебросить, чтобы удержать порядок?

— Больше, чем они готовы отправить. Намного больше. А когда начнут вытягивать резервы из других колоний — из Малайи, из Африки, из Ближнего Востока, — выяснится, что этих резервов тоже становится меньше. Цепочка очень длинная. В некоторых звеньях уже трещины. В других уже пошла ржавчина.

— И сколько времени они смогут протянуть?

— Шесть месяцев, максимум восемь после того, как огонь действительно вспыхнет. Потом выбор станет простым: или отпускать поводья, или просить помощи. А просить придётся громко. И просить будут у нас.

— А мы будем добрыми соседями?

— Мы всегда были добрыми соседями, Джон. Особенно когда нас об этом очень убедительно просили.

Оба засмеялись — негромко, сдержанно, но с настоящим удовольствием. Это был смех людей, которые знают, что следующая раздача карт уже началась.

Рокфеллер отставил стакан, наклонился чуть вперёд.

— Допустим, мы быстро решили дела с Британией. Что дальше?

Барух посмотрел прямо в глаза собеседнику.

— Дальше мы вместе с нашим другом займёмся остальными. Берлин, Рим, может быть, Токио — все они сейчас уверены, что время работает на них. Они ошибаются. Время работает на тех, кто умеет его просчитать заранее. А просчитывать мы умеем лучше всех на этой планете.

— Сколько придётся заплатить?

— Дорого. Очень дорого. Но всё равно дешевле, чем если мы будем ждать, пока счёт выставят другие. А они выставят — и очень скоро, поверь.

Рокфеллер задумчиво кивнул.

— Тогда давай ускорять всё, что связано с Лондоном. Чем быстрее они поймут своё положение, тем раньше мы сможем перейти к следующему этапу.

Барух поднял стакан.

— За ускорение.

— За ускорение.

Они выпили. Барух встал, подошёл к небольшому бару в углу комнаты, достал другую бутылку — Macallan 15-летний, из личного запаса, который ему присылали каждый год из Шотландии через старого знакомого в Глазго.

— Этот лучше. Попробуем?

Он налил по три пальца в каждый стакан — чистый, без льда, без содовой. Рокфеллер принял бокал, вдохнул аромат: сухофрукты, дуб.

— Ты говорил о лете. А если не к лету? Если к ноябрю?

— Тогда к ноябрю. Но не позже декабря. Каждый лишний месяц даёт Берлину и Риму время укрепить позиции. А они укрепляют их очень активно. Мы видим это по всем направлениям — через Лиссабон, через Мадрид, через несколько мелких портов в Персидском заливе, через компании-посредники в нейтральных странах.

— А наши потоки?

— Идут по графику. Не слишком заметно, но стабильно. Главное — это не оставлять прямых следов. Пока никто не смог их найти. И мы сделаем всё, чтобы никто и не нашёл.

— Хорошо.

Они снова замолчали. Снег за окнами уже лежал толстым слоем на козырьке. В камине прогорело очередное полено, и комната наполнилась запахом горящего дуба.

Барух продолжил, глядя в огонь:

— Знаешь, Джон, иногда мне кажется, что вся эта огромная машина — Европа, Ближний Восток, Индия, Дальний Восток — сейчас похожа на старую паровую мельницу. Колёса крутятся, вода течёт, пар шипит, поршни ходят вверх-вниз, но жернова уже износились. Ещё один сильный напор — и они начнут крошиться. А мука нужна свежая. И мешки для неё должны быть готовы.

Рокфеллер улыбнулся.

— Тогда нам нужно много мешков.

— Много мешков. И много людей, которые знают, когда их открывать, когда держать закрытыми, а когда завязывать наглухо.

Они допили второй стакан. Барух не стал предлагать третий — оба понимали, что разговор подошёл к логическому завершению. Всё главное сказано. Остальное уже детали, которые можно будет обсудить позже.

Рокфеллер поднялся.

— Спасибо за вечер, Бернард. Как всегда — продуктивно и… своевременно.

— Всегда пожалуйста, Джон. Дверь для тебя открыта в любое время суток.

Они пожали руки.

Дворецкий принёс пальто. Рокфеллер застегнул пуговицы, надел шляпу.

— Передай привет Марджори, — сказал Барух уже у двери.

— Обязательно. Она до сих пор вспоминает твой ужин на Лонг-Айленде. Особенно лимонный пирог и тот разговор до трёх утра.

— Я тоже помню. И её улыбку, когда она пробовала вторую порцию.

Они засмеялись ещё раз — коротко, тепло, по-настоящему по-домашнему.

Дверь закрылась. Барух постоял в холле, глядя на падающий снег сквозь узкое боковое окно. Потом медленно поднялся по лестнице в свой кабинет на втором этаже.

Там, на столе красного дерева, лежала раскрытая записная книжка в телячьей коже. Он взял ручку, аккуратно вывел одну строчку:

«8.I.38. Дж.Р. — Лондон 1938, лето/осень максимум. Индия — резкое ускорение. Дальше — Берлин/Рим/Токио. Темп не сбавлять. Держать все линии открытыми.»

Закрыл книжку, повернул ключ в замке ящика, погасил настольную лампу.

За окном снег всё шёл и шёл. Нью-Йорк засыпало.

9 января 1938 года. Вашингтон, Белый дом, Овальный кабинет.

Утро в Вашингтоне выдалось на редкость мягким для января. С крыш капало, асфальт на Пенсильвания-авеню блестел, а в Овальном кабинете горел камин, хотя окна были приоткрыты на пару дюймов. Президент любил, чтобы в комнате всегда чувствовался свежий воздух.

Франклин Д. Рузвельт сидел за своим широким столом в переделанном под него кресле. На нём был тёмно-синий костюм в едва заметную белую полоску, галстук цвета спелой вишни и белая рубашка с высоким воротником. В пепельнице уже лежало три окурка. Четвёртая сигарета дымилась в длинном костяном мундштуке.

Генри Л. Стимсон вошёл в десять часов тридцать две минуты. Высокий, прямой, с аккуратно подстриженными седыми усами, в двубортном костюме почти чёрного оттенка. На лацкане поблёскивал маленький золотой значок Гарвардской школы права. В руках была тонкая папка из тёмно-коричневой кожи без единой надписи.

— Доброе утро, Генри, — Рузвельт улыбнулся своей знаменитой широкой улыбкой. — Снимайте пальто, здесь тепло, как в Саванне.

Стимсон повесил пальто на спинку стула у стены, аккуратно положил шляпу рядом, подошёл, пожал протянутую руку. Президент указал на кресло напротив.

— Садитесь. Кофе уже несут. Или вы всё-таки чай?

— Кофе.

Рузвельт нажал кнопку под столешницей. Через минуту появилась секретарша Маргарет с подносом: два высоких фарфоровых стакана в серебряных подстаканниках, серебряный кофейник, крошечный молочник, сахарница и тарелка с овсяным, имбирным и миндальным печеньем.

Дверь закрылась. Президент откинулся в кресле.

— Итак, Генри. Европа. Особенно Британия. Мы все ждём результатов, которые ваша сторона обещала ещё в декабре. Прошёл месяц. Люди начинают задавать вопросы.

Стимсон сделал первый глоток, поставил стакан обратно на блюдце.

— Господин президент, я понимаю нетерпение. Но такие вещи нельзя ускорить, как строительство моста. Это больше похоже на поворот огромного океанского лайнера. Сначала руль поворачивается на несколько градусов, потом нужно ждать, пока вся масса корпуса начнёт медленно описывать дугу. Поворот уже идёт.

— Как далеко эта дуга?

Стимсон положил обе ладони на край стола, чуть наклонился вперёд.

— Через два года Европа будет совершенно неузнаваема. Эти два года изменят её полностью — союзы, границы, экономические связи, даже настроение в обществах. И всё это откроет Соединённым Штатам возможности, которых у нас ещё никогда не было.

Рузвельт медленно повернул мундштук в пальцах.

— Два года — это очень точный срок. Вы его не с потолка взяли, говорите уверенно.

— Да, господин президент. Мы уже видим очертания.

— А Черчилль? Он всё ещё в опале?

— Пока да. Но круг людей, которые его слушают, растёт. Пока это кулуары, клубы на Сент-Джеймс-стрит, частные ужины. Но количество гостей на этих ужинах увеличивается. И среди них уже есть те, кто ещё полгода назад над ним посмеивался.

Президент кивнул, глядя куда-то в сторону камина.

— Хорошо. Теперь Африка. Абиссиния.

Стимсон сделал ещё один глоток кофе.

— Мой помощник поддерживает постоянный контакт с вице-королём. Маршал ди Монтальто — человек практичный. Он понимает, что империя, держащаяся только на штыках, долго не простоит. Особенно когда вокруг начинают говорить о золоте, о новых дорогах, о том, кто будет контролировать Красное море.

— А сам Муссолини?

Стимсон поставил стакан на стол, посмотрел президенту прямо в глаза.

— Это вопрос года, может быть, полутора. Потом о нём перестанут говорить всерьёз. Не в том смысле, что его сотрут из истории. В том смысле, что он превратится в красивую фигуру на фасаде. Решения будут принимать другие.

Рузвельт постучал пальцами по подлокотнику кресла.

— Африка — это не просто декорация к европейской драме, Генри. Это огромная часть мира. И она не должна остаться только ареной для чужих амбиций.

— Разумеется, господин президент. Через несколько лет там станет очень непросто всем. Не только итальянцам. Британцам, французам, бельгийцам — всем, кто сейчас считает этот континент своей вотчиной. Мы уже начали работать в этом направлении.

— Конкретнее, пожалуйста.

Стимсон чуть понизил голос, хотя в комнате кроме них никого не было.

— Первое — порты. Мы ведём переговоры по нескольким важным точкам на восточном побережье. Не напрямую, конечно. Через компании, зарегистрированные в Либерии, в Панаме, на нескольких карибских островах. Второе — образование. Молодые африканцы, которые учились здесь, в наших университетах, начинают возвращаться домой. Их пока немного, но это первые ростки. Третье — информация. Мы знаем расположение основных складов в Эритрее, в Итальянском Сомали, в британской Кении. Знаем маршруты, по которым идёт золото из Бельгийского Конго. Знаем, с кем из местных лидеров уже можно разговаривать, а с кем пока рано.

Рузвельт улыбнулся одним уголком рта.

— Вы мастерски употребляете слово «мы», когда речь идёт о вещах, которые формально делаете не вы.

— Я говорю «мы», потому что это действительно «мы», господин президент. Страна большая. В ней хватает места для разных способов достижения одной цели.

Президент взял новую сигарету из пачки на столе. Стимсон тут же поднёс зажигалку.

— Благодарю. — Рузвельт затянулся. — А французские владения? Алжир, Тунис, Марокко?

— Французы сейчас сосредоточены на метрополии. Северная Африка для них — второй эшелон. Они туда поглядывают, но настоящей угрозы пока не видят. Это даёт нам окно в два-три года.

— А британские колонии? Золотой Берег, Нигерия, Кения?

— С ними сложнее. Британцы держат всё очень крепко. Но и у них есть слабые места. Недовольство среди образованных слоёв в Лагосе и Аккре, напряжённость в резервациях зулу, индийские купцы в Натале, бурские фермеры в Трансваале, которые до сих пор помнят войну 1900-х. Это всё небольшие трещины. Но трещины можно расширять.

Рузвельт посмотрел на большую карту на стене — старую, где Британская империя была закрашена густым розовым цветом.

— Когда я был ребёнком, мне казалось, что эта розовая краска вечная. Теперь я вижу, что она уже бледнеет.

— Она побледнеет гораздо быстрее, чем думают в Лондоне. И нам нужно быть готовыми к моменту, когда эту карту будут перерисовывать.

Рузвельт выслушал, глядя в потолок.

— Всё это стоит денег.

— Да. И немалых.

— Сколько?

Стимсон назвал сумму — тихо, почти шёпотом.

Президент тихо присвистнул.

— Это больше, чем годовой бюджет некоторых департаментов.

— Но меньше, чем стоимость одного нового линкора, который мы ещё не заложили.

Рузвельт рассмеялся — коротко, но искренне.

— Ладно, Генри. Я подумаю. И поговорю кое с кем. Но помните: главное — чистота. Ни одного документа, который можно вытащить на свет во время слушаний в Конгрессе.

— Ни одного, господин президент. Мы давно научились обходиться без бумаги.

Они замолчали. За окном начался мелкий дождь — почти весенний.

Рузвельт вдруг спросил:

— А что вы сами думаете, Генри? Через десять лет — каким будет мир?

Стимсон ответил не сразу. Посмотрел на карту, потом на президента.

— Через десять лет Соединённые Штаты будут единственной страной, способной устанавливать правила. Не потому, что мы сильнее всех физически. А потому, что остальные будут заняты тем, чтобы просто подняться с колен. И когда они попытаются подняться — мы уже будем рядом, с рукой на их плече.

Рузвельт медленно кивнул.

— Красивая картина.

— Она потребует много терпения. И много работы.

— У нас есть и то, и другое.

Президент нажал кнопку. Вошла секретарша.

— Маргарет, проводите мистера Стимсона.

Стимсон поднялся, взял папку, шляпу, пальто.

— До следующей встречи, господин президент.

— До следующей, Генри. И спасибо.

Стимсон коротко кивнул и вышел.

Рузвельт остался один. Он повернулся к окну и долго смотрел на мокрые ветви магнолий за стеклом.

12 января 1938 года. Загородная резиденция рейхсканцлера «Каринхалл», Шорфхайде.

Снег в Шорфхайде лежал особенно густо, ровный, нетронутый, словно кто-то накрыл весь лес огромной белой скатертью. Дорога от Берлина до озера Дольгензее была расчищена лишь наполовину, и длинный кортеж чёрных «Мерседесов» с австрийскими флажками на крыльях двигался медленно, осторожно, оставляя за собой две глубокие колеи. Фары выхватывали из темноты стволы сосен, покрытые инеем, и редкие дорожные указатели.

Резиденция появилась внезапно — массивное здание в стиле охотничьего замка, с крутыми крышами, башенками, огромными каминными трубами и стенами, облицованными тёмным деревом. Вечерние огни горели во всех окнах первого и второго этажей, а над главным входом висели два огромных фонаря, отбрасывавшие тёплый жёлтый свет на снег. По обе стороны от подъездной аллеи стояли факелы на высоких железных подставках, и пламя бросало длинные тени на сугробы.

Геринг ждал гостей прямо у входа, несмотря на мороз. На нём был длинный тёмно-зелёный плащ с меховым воротником, под которым виднелся белый мундир с золотыми пуговицами. В руках — толстая сигара, от которой поднимался ровный столб синеватого дыма. Рядом с ним стояли два егеря в парадной форме, державшие на поводках крупных датских догов.

Когда Шушниг вышел из машины, Геринг шагнул навстречу, широко разведя руки.

— Курт! Наконец-то! Добро пожаловать в мою маленькую охотничью берлогу! Здесь намного уютнее, чем в этой каменной коробке на Вильгельмштрассе, правда?

Они пожали друг другу руки. Дыхание обоих превращалось в белые облачка. Шушниг отметил, что ладонь рейхсканцлера была горячей и чуть влажной.

Внутри «Каринхалла» царило совсем другое ощущение — тяжёлое, тёплое, почти удушающее от обилия кожи, мехов и горящего дерева. Огромный холл был отделан тёмным дубом, стены увешаны оленьими рогами, медвежьими шкурами, старинными охотничьими ружьями и гобеленами со сценами травли. В центре пылал огромный камин, в котором лежали берёзовые брёвна. Над камином висел портрет самого Геринга в охотничьем костюме, написанный маслом в духе старых фламандских мастеров.

Банкетный зал располагался сразу за холлом. Здесь потолок был ниже, чем в берлинской резиденции, но это только усиливало ощущение уюта и замкнутости. Стены обшиты панелями красного дерева, между ними — витрины с коллекцией старинного оружия и кубков из рога. Длинный стол на сорок персон был накрыт тёмно-зелёной скатертью, расшитой золотыми дубовыми листьями. Над столом висели тяжёлые люстры из оленьих рогов, в которых вместо свечей горели электрические лампы с янтарным светом.

Гости — всего около тридцати человек — рассаживались под звуки небольшого ансамбля: скрипка, виолончель и фортепиано играли спокойные вальсы Штрауса и лёгкие пьесы Легара. Шушнига посадили по правую руку от хозяина. Напротив расположились Гвидо Шмидт и один из адъютантов Геринга — высокий худощавый полковник с орденом «Железного креста» на шее.

Первая подача началась почти сразу.

На столе появились закуски, разложенные на длинных деревянных досках и серебряных подносах: тонкие ломти копчёного оленя с можжевеловой ягодой, маринованные лисички и белые грибы в уксусе с луком-шалотом, маленькие пирожки с гусиной печенью и трюфельной крошкой, копчёный лосось с укропом и лимоном, свежая икра в хрустальных вазочках с блинами размером с ладонь, устрицы из Северного моря, открытые тут же, при гостях, с лимоном и чёрным перцем.

К закускам подавали ледяное мозельское «Бернкастелер Доктор» 1929 года и шампанское «Круг» 1928 года. Геринг сразу взял бокал шампанского и выпил половину залпом.

— За встречу на нейтральной земле! — провозгласил он, поднимая бокал. — Здесь нет ни Берлина, ни Вены — тут только лес, снег и хорошие люди.

Все выпили. Шушниг сделал маленький глоток и поставил бокал.

Геринг ел с аппетитом, громко хваля каждое блюдо. За первые полчаса он осушил три бокала шампанского и два мозельских.

Вторая подача — супы в глубоких фарфоровых супницах с позолоченным гербом: прозрачный бульон из рябчика с профитролями, густой грибной суп из боровиков со сметаной, суп из дикого кабана с красным вином, тимьяном и лесными ягодами.

Геринг выбрал кабана. Он зачерпнул две полные ложки, потом налил себе полный бокал «Шато Латур» 1920 года и выпил его, как воду.

— Курт, попробуй кабана! Это зверь, которого я сам подстрелил в прошлом октябре. Чувствуешь, как пахнет?

Шушниг вежливо взял немного бульона и кивнул.

Третья, главная перемена блюд заняла почти час.

На столе появились огромные блюда: целый жареный кабанчик, фаршированный яблоками, черносливом и каштанами, оленина по-охотничьи — большие куски, тушёные с лесными грибами, можжевельником и красным вином, медвежья лапа, запечённая с чесноком и розмарином, дикий гусь, начинённый яблоками и луком, поданный с красной капустой, лосятина под сливочным соусом с белыми грибами, огромный венский шницель — каждый кусок размером почти с тарелку, в хрустящей панировке.

К мясу поставили целую батарею бутылок: «Шато Лафит» 1918 года, «Шато Марго» 1924 года, «Кортон-Шарлемань» 1926 года, несколько видов рейнского рислинга позднего сбора.

Геринг брал всего понемногу, но порции были щедрыми. Он ел, пил и говорил почти без остановки. За это время он выпил ещё шесть бокалов красного и четыре белого. Его щёки стали малиновыми, глаза заблестели.

Шушниг ограничился одним куском шницеля, кусочком оленины и водой.

Четвёртая подача — десерты — была подана уже ближе к полуночи.

На столе возникли: горячий яблочный штрудель с ванильным соусом, кайзершмаррн с изюмом, сахарной пудрой и сливовым компотом, шоколадный торт с вишнёвым джемом, крем-брюле с хрустящей карамельной корочкой, мороженое из лесных ягод в вазах из вырезанного льда, пирожные с кремом, эклеры.

Геринг взял по порции каждого.

На боковых столиках расставили спиртное: коньяки «Хеннесси» XO, «Реми Мартен» Louis XIII, «Курвуазье» Наполеон, арманьяк 1904 года, кальвадос 1912 года, «Макаллан» 25-летний, «Гленфиддих» 18-летний, «Двин», ликёры всех цветов и оттенков.

Геринг пил всё подряд. К часу ночи он уже перешёл на «ты» почти со всеми за столом.

Он повернулся к Шушнигу, наклонился ближе.

— Курт… скажи мне честно. Разве мы не братья? Один народ. Один язык. Один лес, в конце концов, — он махнул рукой в сторону окон, за которыми темнел Шорфхайде. — Моцарт, Штраус, Брукнер…

Шушниг кивнул.

— Да, у нас действительно очень много общего.

Геринг налил себе ещё коньяка, потом плеснул немного и в бокал Шушнига.

— Выпей хоть каплю. Это «Хеннесси» 1913 года. Последний год мира. Попробуй — вернёшься в прошлое.

Шушниг поднёс бокал к губам, но едва коснулся.

Геринг понизил голос, почти зашептал:

— Я ведь понимаю твои опасения. Младший брат всегда думает, что старший заберёт у него комнату, игрушки, свободу. Но послушай… я подумал хорошенько. И вот что я решил. Братьям лучше жить в разных квартирах. Отдельных. Своих. Но двери должны быть нараспашку. Захочешь — заходи ко мне на кофе. Я к тебе — на штрудель. Без замков. Без подозрений. Просто жить как братья. Соседи. Друзья.

Он положил тяжёлую руку на плечо австрийского канцлера.

— Я тебе обещаю. Никаких танков. Никаких ультиматумов. Только дружба. Торговля. Общие праздники. Разве это плохо?

Шушниг смотрел прямо перед собой. Внутри он не верил ни одному слову. Слишком свежи были воспоминания о последних месяцах: листовки, митинги, аресты, письма офицерам, грузовики с пропагандой, которые пересекали границу почти каждую ночь. Слишком часто тон Геринга менялся за последние полгода — от угроз к ласке, от обещаний к намёкам.

Но внешне он оставался спокойным.

— Я очень ценю ваши слова, Герман, — сказал он тихо. — И надеюсь, что отношения между нашими странами действительно будут развиваться именно так — на равных, с полным уважением суверенитета.

Геринг поднял бокал.

— За братьев! За Австрию! За Германию! За открытые двери!

Гости поддержали. Бокалы зазвенели. Ансамбль заиграл «Сказки Венского леса».

Геринг выпил ещё один полный бокал. Потом ещё. Потом откинулся на спинку массивного резного стула и довольно выдохнул.

Банкет закончился около трёх часов ночи. Большинство гостей уже разъехались — их увозили обратно в Берлин или размещали в гостевых домиках на территории усадьбы. Геринг всё ещё сидел во главе стола в окружении самых близких. На скатерти валялись пустые бутылки, обглоданные кости, крошки штруделя, пятна вина.

Шушниг встал.

— Благодарю вас за тёплый вечер, Герман. Мне пора. Утром самолёт.

Геринг поднялся — медленно и тяжело. Обнял австрийского канцлера за плечи, прижал к себе на мгновение.

— Езжай, Курт. И помни: двери открыты. Всегда.

Шушниг кивнул. Он вышел в холл, прошёл по длинному коридору, спустился по широкой деревянной лестнице. На улице его ждал автомобиль. Снег всё ещё падал крупными хлопьями.

Когда машина тронулась, он посмотрел назад. Огни «Каринхалла» светились в темноте леса, как огромный фонарь в ночи.

Он знал: за этим вином, за этими улыбками, за этими тостами и объятиями скрывается нечто совсем другое. И это нечто никуда не исчезло. Оно просто ждёт. Терпеливо. Уверенно. Как старый охотник, который знает, что дичь всё равно придёт к нему сама.

Машина свернула на заснеженную дорогу. Фары выхватили из темноты стволы сосен. Шорфхайде спал.

А в большом зале Геринг всё ещё сидел. Один. Перед ним стояла новая бутылка «Луи XIII». Он налил. Выпил. И тихо, почти ласково, произнёс в пустоту:

— Отдельные квартиры… Отдельные квартиры…

Потом коротко, хрипло рассмеялся. И потянулся за следующей сигарой.

14 января 1938 года. Прага. Градечанская улица, Пражский Град, кабинет президента Чехословакии.

Эдвард Бенеш сидел за массивным письменным столом красного дерева, заваленным папками, картами и несколькими открытыми томами дипломатической переписки. На столе стояла узкая фарфоровая чашка с остывшим кофе и стеклянная пепельница с двумя недокуренными сигаретами. Свет от настольной лампы с зелёным абажуром падал на бумаги неровным пятном, оставляя углы комнаты в полумраке.

Дверь открылась без стука — так входили только люди, которым это позволялось. Вошёл сэр Бэзил Ньютон, посол Соединённого Королевства. На нём был тёмно-синий костюм в тонкую полоску, красный галстук и значок с британским львом в петлице. В руках была тонкая папка.

— Господин президент, — Ньютон слегка наклонил голову. — Благодарю, что нашли время принять меня так скоро.

Бенеш поднялся, обошёл стол и протянул руку.

— Садитесь, сэр Бэзил. Кофе? Или предпочитаете что-нибудь покрепче?

— Кофе вполне подойдёт. Чёрный, без сахара, если можно.

Вскоре помощник президента бесшумно поставил вторую чашку и вышел. Дверь закрылась с мягким щелчком.

Ньютон устроился в кресле напротив. Бенеш вернулся на своё место, сложил руки перед собой и посмотрел прямо на посла.

— Я пригласил вас, потому что ситуация становится всё более… определённой. Судето-немецкая партия Конрада Генлейна открыто получает инструкции из Берлина. Их митинги теперь проводятся под открытыми лозунгами прогерманского содержания. Это уже не просьбы о культурной автономии. Это требование территории. И я хочу знать одну простую вещь: что сделает Британия, если в ближайшие месяцы — или даже недели — Геринг решит, что пришло время взять Судеты силой?

Ньютон поставил чашку на блюдце. Движение получилось аккуратным, почти церемонным.

— Господин президент, вы, разумеется, понимаете, что подобные вопросы требуют осторожности. Я могу вам сообщить следующее. Премьер-министр Иден регулярно общается с рейхсканцлером Герингом — как лично, так и через проверенные каналы. Последний такой разговор состоялся два дня назад. Геринг совершенно определённо заявил, что Германия не планирует военной акции против Чехословакии в обозримом будущем. Более того, он подчеркнул, что любые изменения в статусе Судет должны происходить исключительно путём переговоров и с учётом интересов всех сторон.

Бенеш молчал несколько секунд.

— Конечно. Геринг не стал бы сообщать британскому премьер-министру, что завтра утром собирается отправить танки через Ашский выступ. Это было бы… неразумно. Но давайте представим другую ситуацию. Предположим — чисто гипотетически, — что осенью или следующей весной немецкие войска всё-таки пересекут границу. Что тогда предпримет правительство Его Величества?

Посол Ньютон сделал небольшой глоток кофе.

— Великобритания крайне заинтересована в сохранении мира в Центральной Европе. Мы считаем Чехословакию важным элементом европейского равновесия. Если возникнет прямая угроза её территориальной целостности, правительство Его Величества предпримет все возможные дипломатические и политические меры, чтобы предотвратить агрессию. Мы будем использовать весь имеющийся у нас вес в Лиге Наций, в двусторонних контактах, в прессе. Мы также будем самым серьёзным образом координировать действия с Францией, поскольку у вас с ней существует договор о взаимопомощи. Лондон сделает всё, чтобы подобная опасность не реализовалась.

Бенеш смотрел на посла не мигая.

— «Всё, чтобы опасность не реализовалась», — повторил он тихо, словно пробуя фразу на вкус. — А если она всё-таки реализуется? Если через Судеты пройдут дивизии вермахта? Если Прагу начнут бомбить «Хейнкели»? Что тогда? Будет ли британская армия, флот, авиация участвовать в защите Чехословакии? Будет ли объявлена война Германии?

Ньютон чуть повернул голову, будто прислушиваясь к чему-то за пределами комнаты.

— Вопрос войны — это вопрос, который может решить только парламент и кабинет. Но я могу вас заверить: Лондон относится к обязательствам Франции и к безопасности Чехословакии с величайшей серьёзностью. Мы не допустим, чтобы события развивались по самому плохому сценарию. Для этого и существуют дипломатия, переговоры, гарантии великих держав.

Бенеш откинулся на спинку кресла. На его лице не появилось ни тени улыбки.

— Ясно, — произнёс он. — Значит, Британия сделает всё, что в её силах… дипломатическими средствами.

— Именно так, — кивнул Ньютон. — И я надеюсь, что эти средства окажутся достаточными.

Они помолчали. Посол допил кофе, поставил чашку и поднялся.

— Благодарю вас за откровенную беседу, господин президент. Я немедленно передам в Лондон содержание нашего разговора.

— Передайте также, — сказал Бенеш, не вставая, — что Чехословакия рассчитывает не только на слова. Но и на дела. Когда придёт время.

Ньютон снова слегка поклонился.

— Будьте уверены, в Лондоне это понимают.

Он вышел.

В кабинете наступила тишина. Бенеш достал из коробки новую сигарету, чиркнул спичкой, затянулся. Дым медленно поднимался к потолку.

Через три минуты дверь снова открылась. На этот раз вошёл Яромир Кржиж, один из ближайших помощников президента по внешнеполитическим вопросам. Высокий, худощавый, в строгом сером костюме. На лацкане был маленький значок чехословацкого льва.

— Господин президент?

Бенеш кивнул в сторону кресла, которое только что освободил британский посол.

— Садись, Яромир.

Кржиж сел. Положил руки на колени. Он ждал.

Бенеш сделал ещё одну затяжку, потом положил сигарету в пепельницу.

— Ну и, ты всё слышал? — спросил он. — Каково твоё впечатление?

— Ньютон говорил ровно то, что от него и ожидалось, — ответил Кржиж. — Ни одного конкретного слова. Ни одной цифры. Только «всё в наших силах», «величайшая серьёзность» и «не допустим». Классический британский туман.

Бенеш кивнул.

— А ты как считаешь? На них можно рассчитывать?

Кржиж помолчал, подбирая слова.

— Нет, господин президент. На них нельзя рассчитывать. Они будут говорить красиво. Они будут устраивать совещания. Они будут писать ноты. Они даже могут пригрозить Германии какими-нибудь санкциями. Но когда дело дойдёт до отправки хотя бы одного британского батальона на континент — они начнут искать причины, почему это сейчас нецелесообразно. Французы, возможно, ещё станут колебаться дольше. Но без британцев они тоже не двинутся. А британцы… они будут защищать мир. То есть — статус-кво до тех пор, пока Геринг не начнёт требовать слишком многого. А потом они начнут торговаться. И каждый раз будут отдавать чуть больше, чем обещали в прошлый раз. Главное для них чтобы не было большой войны. Всё остальное — это предмет торга.

Бенеш смотрел на карту Европы, лежавшую на столе. Чёрная линия границы Чехословакии выглядела на ней очень тонкой по сравнению с огромным серым пятном рейха.

— Значит, мы остаёмся одни, — произнёс он.

— Почти одни, — поправил Кржиж. — Есть ещё Франция. Есть договор. Есть армия. Есть укрепления. Есть тридцать пять дивизий в полной готовности. Есть авиация. Есть заводы Шкоды. Есть золото в подвалах Национального банка. И есть население, которое пока ещё верит, что республика будет защищаться.

— Пока ещё верит, — повторил Бенеш. — Хорошая формулировка.

Он встал, подошёл к шкафу, достал бутылку сливовицы и два небольших стакана. Налил по две трети.

— Выпьем за то, чтобы «пока ещё» длилось как можно дольше.

Они чокнулись. Стекло звякнуло.

— А что дальше? — спросил Кржиж после первого глотка.

Бенеш вернулся за стол.

— Дальше мы будем делать то, что делали всегда. Держать армию в состоянии полной боеготовности. Укреплять линию Бенеша. Покупать новейшие самолёты. Давать понять Генлейну, что мы не позволим проводить плебисцит под дулом пистолета. И одновременно улыбаться в Берлине, кланяться в Лондоне, кивать в Париже. Потому что другого выхода нет.

— А если они всё-таки решат?

— Тогда мы будем драться, — ответил Бенеш спокойно.

Он посмотрел на помощника.

— Я не питаю иллюзий, Яромир. Ни по поводу Геринга, ни по поводу Идена. Но я точно знаю одну вещь: если мы сами не будем защищать свою страну, никто за нас этого не сделает. Никто.

Кржиж допил сливовицу и поставил стакан на стол.

— Тогда, господин президент, нам нужно готовиться к самому худшему. И делать это быстро.

Бенеш кивнул.

— Именно. Собери завтра в девять утра совещание с генералами Крейчи и Гусаком. Я хочу видеть полный отчёт: сколько боеприпасов, сколько горючего, сколько исправных орудий, сколько самолётов могут подняться в воздух в течение первых сорока восьми часов. И главное — сколько времени нам понадобится, чтобы мобилизовать все тридцать пять дивизий. Без розовых очков. Без приукрашиваний.

— Будет сделано.

Кржиж поднялся. Уже у двери он обернулся.

— Господин президент… вы верите, что мы можем выстоять?

Бенеш долго смотрел на карту, потом перевёл взгляд на помощника.

— Я верю, что мы обязаны попытаться. Всё остальное — уже не наша забота.

Кржиж кивнул и вышел.

Бенеш остался один. Он снова взял сигарету, закурил, выпустил дым в сторону лампы. Потом потянулся к телефону и попросил соединить его с министром иностранных дел Крофтой.

— Камилл? Это я. Да, прямо сейчас. Нужно обсудить, что мы можем предложить британцам и французам в качестве следующего шага. Что-то такое, за что они могли бы зацепиться… хотя бы на несколько месяцев.

Он положил трубку. В кабинете было тихо. Только часы на стене отсчитывали секунды.

Бенеш смотрел на карту ещё долго. Потом взял ручку и начал писать. Это была инструкция генеральному штабу.

16 января 1938 года. Москва. Кремль.

Сергей сидел за столом в полумраке. Настольная лампа горела, но свет её казался сегодня особенно бледным. Трубка в руке давно потухла, однако он всё равно держал её во рту, медленно поворачивая мундштук между зубами.

На столе перед ним лежали четыре тонкие папки разного цвета. Он открыл первую — Испания.

Последняя радиограмма из Валенсии пришла позавчера ночью. Республиканский фронт у Теруэля окончательно рассыпался. Не потому, что кто-то кого-то разбил в открытом бою, — просто кончились снаряды. Кончились патроны к винтовкам. Кончился бензин для грузовиков.

Франко тоже не наступал. Итальянцы вывезли почти всю свою авиацию ещё в декабре. Немецкий легион «Кондор» сократили до символического присутствия — несколько десятков человек, которые больше фотографировались для прессы, чем летали. Обе армии просто смотрели друг на друга через линию фронта, как два истощённых боксёра, которые уже не могут поднять кулаки, но боятся упасть первыми.

По самым свежим данным, Франко вчера вечером вылетел из Саламанки в Лиссабон. Официально — «на консультации». Неофициально же все понимали: всё кончено. Салазар уже подготовил для него дом в Кашкайше. Вино, книги, гольф по утрам и полная политическая тишина до конца дней.

Республиканцы тоже не задержатся. Из тех, кто ещё вчера кричал о «последнем и решительном бое», сегодня осталось меньше трети. Остальные либо уже в Мексике, либо пакуют чемоданы в Одессе. Последний большой пароход под советским флагом ждёт в Картахене разрешения на выход — его дадут в ближайшие сорок восемь часов.

А на руинах республики Лондон и Вашингтон аккуратно, почти нежно, подводят к власти Хосе Марию Хиль-Роблеса. Человек без особой харизмы, без ярких речей, без фанатичных глаз. Зато — католик, антикоммунист, сторонник порядка и противник крайностей. Идеальный переходный администратор для тех, кто хочет, чтобы на Пиренеях наступила скучная, предсказуемая, умеренно правая реставрация.

Сергей медленно провёл пальцем по пустой теперь строке на карте, где ещё год назад было написано «Теруэль — удерживать любой ценой».

— Всё. Испания вышла из игры, — произнёс он вслух.

Вторая папка — Центральная Европа.

Здесь всё выглядело обманчиво тихо.

Геринг не двинулся ни на Австрию, ни на Судеты, ни на Мемель. Разведка фиксировала только обычную рутину: учения, передислокации внутри рейха, инспекционные поездки. Ни одного нового корпуса на австрийской границе. Ни одной свежей дивизии у чехословацкой. Даже пропагандистская машина сбавила обороты — последние две недели «Фёлькишер Беобахтер» больше писала о зимнем отдыхе в Гармиш-Партенкирхене, чем о «немецких братьях за границей».

Почему?

Сергей достал из бокового кармана сложенный вчетверо листок — перевод последней беседы германского посла в Лондоне с Энтони Иденом. Разговор состоялся одиннадцатого января. Длился два часа семнадцать минут.

Ключевые фразы, обведённые красным:

«Рейх не заинтересован в военном решении австрийского и чехословацкого вопросов в ближайшие двенадцать–восемнадцать месяцев».

«Германская сторона готова обсуждать формулу экономического сотрудничества в Дунайском бассейне при условии невмешательства Лондона в германо-австрийские отношения».

«Вопрос Судет может быть решён путём референдума под международным контролем — при гарантии ненападения с обеих сторон».

Иден отвечал вяло, но не отвергал. Главное — не было ни одного слова о военном ответе. Ни намёка на мобилизацию. Ни угрозы ввести флот в Балтику.

Сергей отложил листок.

Геринг ведёт двойную игру. В Европе — пауза. В Азии — активность. Афганистан, племена Северо-Западной границы, оружие, радиостанции, деньги. Зачем?

Геринг может готовить большой торг. Не просто локальные провокации в Индии, а нечто большее. Сделку века. «Вы отдаёте нам свободу рук в Восточной Европе — мы прекращаем поддержку мятежей в вашей жемчужине короны и даже помогаем вам их задавить».

Если это так, то ближайшие месяцы станут временем самых интенсивных закулисных переговоров с давних времён.

Третья папка — Британия.

Здесь всё двигалось быстрее, чем хотелось бы.

Шансы Черчилля прийти к власти к концу 1938 года разведка оценивала уже в 38–42%. Ещё месяц назад было 32.

Финансирование шло мощными волнами. Рокфеллеры — через подставные компании в Канаде. Барух — через старых друзей в Сити. Часть британских магнатов, особенно те, кто связан с тяжёлой промышленностью и судостроением, тоже начали делать крупные переводы на счета «группы поддержки национальной обороны».

Иден слабел с каждым днём. Черчилль же говорил громко. Публично. Часто. И — что самое опасное — его слова сейчас находили отклик даже у части консерваторов, которые ещё полгода назад считали его опасным авантюристом.

Сергей понимал: если Черчилль придёт к власти — это будет означать резкий поворот к жёсткой конфронтации и антикоммунистической линии уже в 1938–1939 годах.

Четвёртая папка — Азия.

Япония вела себя идеально… слишком идеально.

Накамура продолжал политику «мягкой зачистки». Ещё один левый профессор уволен из Токийского университета. Ещё один профсоюзный активист получил пять лет условно. Ни одного расстрела. Ни одного громкого процесса. При этом Квантунская армия продолжала получать новое оснащение — медленно, незаметно, но стабильно. Особенно активно шло насыщение противотанковыми средствами и тяжёлыми миномётами.

Сергей не верил ни единому слову о «добрососедстве».

Афганистан же «горел».

За последние десять дней прошло уже пять крупных караванов. Немецкое оружие теперь доставлялось не только через Персию — появились маршруты через Синьцзян. Кто-то очень серьёзно помогал немцам с логистикой на китайской стороне. И этот кто-то вряд ли был Накамура — тот слишком занят внутренними проблемами и отношениями с американцами.

Значит — третья сила.

Возможно, американцы. Возможно — те же британские круги, которые сейчас делают ставку на Черчилля и хотят заранее создать максимальное количество проблем для потенциальных конкурентов.

Африка — Абиссиния.

Маршал ди Монтальто по-прежнему держал страну железной рукой. Муссолини уже давно махнул на него рукой — слишком много проблем в самой Италии. Зато британцы и американцы проявляли всё больший интерес. Новые концессии на добычу меди. Железнодорожные проекты. Нефтеразведка в Огадене.

Сергей откинулся на спинку кресла.

Всё зыбко. Всё висит на волоске. Никто не хочет большой войны прямо сейчас — но все активно готовят позиции для того момента, когда она всё-таки начнётся.

И в этой игре Советский Союз пока оставался самым осторожным игроком. Самым медленным. Самым терпеливым.

Это одновременно и преимущество, и огромный риск.

Если Геринг действительно готовит большой торг с Британией — и если он его добьётся, — то СССР окажется в положении человека, который единственный на площадке отказывается играть по новым правилам.

Если же торг сорвётся — и Черчилль придёт к власти, — то конфронтация начнётся гораздо раньше, чем кто-либо планировал.

Сергей взял чистый лист и начал писать крупными буквами:

Приоритеты на январь–март 1938:

Он перечитал список. Подумал. Приписал в самом низу мелким почерком:

Главное — не дать себя спровоцировать раньше времени.

Потом аккуратно сложил лист вчетверо, убрал во внутренний карман кителя.

Встал. Подошёл к карте мира, которая занимала почти всю стену.

Провёл пальцем от Кабула до Дели. Потом от Берлина до Вены. Потом от Токио до Владивостока.

И тихо, почти шёпотом, произнёс:

— Ну что ж… посмотрим, кто дрогнет первым.

За окном начинался густой январский снег. Он падал молча, беззвучно покрывая кремлёвские крыши новым белым слоем.

До весны оставалось меньше двух месяцев.

17 января 1938 года. Лондон. Даунинг-стрит, 10. Кабинет премьер-министра.

За окнами кабинета уже темнело. В половине пятого дня зимний Лондон окончательно растворялся в серо-коричневой мгле. Фонари на Уайтхолле горели тускло, словно нехотя, и их свет едва пробивался сквозь плотную пелену мороси. По тротуарам двигались силуэты в длинных пальто и шляпах, большинство спешило к станциям метро или к автобусным остановкам.

Внутри кабинета было тепло. На дубовом столе перед Энтони Иденом стояла чашка остывшего чая и тарелка с двумя нетронутыми сандвичами с ростбифом. Премьер-министр сидел не в привычном кресле за столом, а в более низком кожаном кресле у камина, вытянув длинные ноги. Пиджак он снял, жилет расстегнул на две верхние пуговицы. Галстук, как всегда безупречно завязанный, слегка съехал в сторону.

Напротив него, на двух стульях с высокими спинками, расположились двое. Сэр Роберт Ванситтарт, постоянный заместитель министра иностранных дел, — высокий, сухощавый, с аккуратно зачёсанными назад седеющими волосами. И лорд Халифакс, лорд-председатель Совета, человек с круглым лицом и мягкими манерами, который в последние месяцы стал самым частым посетителем этого кабинета.

Иден заговорил первым, глядя на огонь.

— Господа, я не собираюсь притворяться, будто положение моё прочное. Черчилль уже не просто шумит в кулуарах. Он собирает сторонников. И делает это систематически.

Ванситтарт кивнул, не торопясь отвечать. Он достал из внутреннего кармана портсигар, открыл его, но сигарету брать не стал — просто повертел в пальцах.

— Уинстон всегда умел собирать людей, когда пахло грозой, — произнёс он наконец. — Но гроза ведь пока не началась. И в этом наша главная возможность. Пока на континенте сохраняется относительное спокойствие, его призывы к немедленному вооружению и жёсткой линии выглядят преувеличением. Большинство наших избирателей не хочет войны. Они хотят стабильности. А стабильность сейчас ассоциируется с вами, Энтони.

Иден повернул голову.

— Продолжать разговаривать с Герингом?

— Именно, — Ванситтарт положил портсигар на подлокотник. — Переговоры идут. Не блестяще, не быстро, но идут. В течение ближайших двенадцати — восемнадцати месяцев Берлин не намерен прибегать к силе ни по австрийскому, ни по чехословацкому вопросу. Немцы даже предложили формулу экономического сотрудничества в Дунайском регионе. Это уже не просто зондаж. Это приглашение к серьёзному разговору. Если мы будем поддерживать этот канал открытым и если немцы действительно воздержатся от любых резких движений до осени — а у нас есть все основания считать, что они воздержатся, — то Черчилль останется человеком, который кричит о пожаре в доме, где все спокойно пьют чай. Его риторика начнёт казаться истеричной. А истеричных лидеров партия не любит.

Халифакс, который до этого молчал, медленно кивнул.

— Роберт прав. Пока нет кризиса — нет и почвы для Уинстона. Но есть ещё один аспект, который мы не должны упускать из виду. Колонии. Если в Индии, в Палестине или где-то ещё вспыхнут серьёзные беспорядки, пресса тут же начнёт писать о слабости правительства, о том, что мы не способны поддерживать порядок даже на собственных территориях. А Черчилль уже готов подхватить любую такую историю и превратить её в доказательство необходимости «сильной руки». Поэтому я считаю, что нам следует уделить особое внимание именно имперской стабильности.

Иден провёл ладонью по подбородку.

— Конкретно?

Халифакс открыл лежавшую у него на коленях тонкую кожаную папку и достал один лист.

— Вице-король Индии вчера вечером прислал телеграмму. Ситуация в Бенгалии и в Соединённых провинциях остаётся контролируемой. Аресты лидеров Конгресса продолжаются, но без лишнего шума. Ганди пока призывает к ненасилию и воздерживается от новых кампаний гражданского неповиновения. В Пенджабе и Синде тоже относительно спокойно. Если мы сохраним такой же ритм в ближайшие четыре месяца — точечные аресты, усиление полиции, но без массовых расстрелов и без введения чрезвычайного положения на уровне провинций, — то шансы на крупные волнения до лета невелики. То же самое касается Палестины. Там арабы и евреи по-прежнему заняты взаимными претензиями, но британские войска держат ключевые дороги и города. Главное — не дать ни одной из сторон почувствовать, что мы слабеем.

Иден взял протянутый лист, быстро пробежал глазами.

— А что с общественным мнением внутри партии?

Ванситтарт достал из портфеля другую папку — чёрную, с золотым тиснением герба. Открыл её на нужной странице.

— Вот последние данные, собранные нашими людьми в округах за первую неделю января. Шестьдесят один процент членов Консервативной партии по-прежнему считают вас предпочтительным лидером. Ещё двадцать три процента говорят, что пока не определились, но склоняются к вам. Остальные шестнадцать — уже за Черчилля или за кого-то из его круга. Это лучше, чем было в ноябре. Тогда было пятьдесят четыре и двадцать восемь соответственно.

Иден поднял взгляд.

— Когда всё может измениться?

Ванситтарт закрыл папку.

— Если до конца июня не произойдёт никакого крупного международного кризиса — ни немецкого марша на Вену, ни вспышки в Индии, — то ваша позиция останется доминирующей как минимум до осени. Большинство партийных активистов и большинство рядовых членов не хотят экспериментов в условиях, когда внешняя ситуация выглядит управляемой. Черчилль силён только тогда, когда люди напуганы. А напугать их пока нечем.

Халифакс добавил:

— Плюс пресса. «Таймс» и «Дейли телеграф» по-прежнему в нашей орбите. «Морнинг пост» ворчит, но не переходит в открытую атаку. Даже «Дейли мейл» в последние две недели смягчила тон. Они пишут о необходимости диалога с Берлином больше, чем о неизбежности войны. Это тоже работает на нас.

Иден откинулся в кресле, положил руки на подлокотники.

— Значит, стратегия простая. Первое — не закрывать канал с Герингом. Второе — держать империю в относительном порядке, не давая поводов для громких заголовков. Третье — не отвечать на провокации Уинстона в парламенте. Пусть говорит. Чем больше он говорит без серьёзных фактов, тем скорее утомит слушателей.

Ванситтарт улыбнулся уголком рта.

— Именно. Пусть кричит о вооружении «до зубов». Пусть рисует карты с немецкими танками на улицах Праги. Пока эти танки стоят в казармах под Берлином — большинство скажет: «Спасибо, Уинстон, но мы не торопимся». А мы будем продолжать делать то, что делаем сейчас: разговаривать, выигрывать время, укреплять позиции.

Халифакс посмотрел на часы.

— Есть ещё один момент, Энтони. Маленький, но важный. В конце февраля — начале марта запланирован визит германской торговой делегации. Геринг хочет, чтобы её возглавлял Шахт. Это будет хороший повод показать публике, что мы ведём конструктивный диалог. Фото в газетах, рукопожатия, заявления о взаимовыгодном сотрудничестве. Всё это работает против образа «Черчилль — единственный, кто видит опасность».

Иден кивнул.

— Хорошо. Подготовьте мне проект речи к этому случаю. Ничего громкого. Пусть всё будет спокойно, взвешенно. О европейском примирении через экономику. О том, что торговля лучше, чем пушки.

Он помолчал, глядя на огонь.

— Я понимаю, что многие считают меня слишком мягким. Но история учит, что войны часто начинаются именно тогда, когда все решают, что другого выхода уже нет. А я хочу, чтобы другой выход оставался как можно дольше.

Ванситтарт поднялся.

— Мы сделаем всё, чтобы этот выход не закрылся в ближайшие месяцы. Главное — чтобы на континенте не случилось ничего такого, что заставит людей поверить Черчиллю.

Халифакс тоже встал, поправил манжеты.

— И чтобы в Индии не случилось ничего такого, что даст ему повод сказать: «Вот видите, империя разваливается».

Иден улыбнулся — впервые за весь вечер.

— Тогда будем работать, господа. Спокойно. Без суеты. День за днём.

Он протянул руку и пожал ладони обоим.

За окном снег начал падать крупными хлопьями. Он покрывал ступени Даунинг-стрит, лежал на плечах полисменов у входа, оседал на чёрных крышах такси. Лондон готовился к очередной холодной ночи.

За стеной, в коридоре, секретарь премьера аккуратно записывал в журнал: «18:40. Совещание с лордом Халифаксом и сэром Робертом Ванситтартом завершено. Премьер-министр остался в кабинете один».

В тот вечер, семнадцатого января, Энтони Иден ещё верил, что тишину можно продлить. И что именно ему это удастся лучше всех остальных.

18 января 1938 года. Аддис-Абеба.

Ахмед перебрался в другой район больше десяти дней назад. Теперь он снимал две комнаты в старом каменном доме на улице, что шла параллельно северной границе Меркато, в квартале, где жили в основном йеменские и сомалийские торговцы средней руки. Дом принадлежал вдове по имени Фатима бинт Саид — женщине лет пятидесяти, которая держала на первом этаже маленькую лавку с благовониями, сушёными финиками и дешёвыми медными браслетами. Ахмед платил ей вперёд за месяц и никогда не торговался. Это ей нравилось.

Хасан пришёл к нему около десяти утра. Постучал три раза коротко, как они условились. Дверь открыл сам Ахмед — в чистой белой галабее, босой, с мокрыми после утреннего омовения волосами. Увидев гостя, он улыбнулся.

— Заходи, Хасан. Чай скоро будет готов.

В комнате пахло свежим ладаном и чуть подгоревшим сахаром. На низком круглом столе стояли две чашки, сахарница и жестяная банка с сухарями. Никаких лишних вещей. Ковёр на полу был старый, выцветший до серо-голубого.

Они сели на подушки у стены. Ахмед разлил чай, подвинул чашку гостю.

— Как рынок сегодня? — спросил он первым делом.

— Как всегда. Кофе опять поднялся на два талера за мешок. Говорят, в Джибути пароход задержался на неделю. А у тебя как дела?

Ахмед пожал плечами.

— Стараюсь найти покупателя на партию хороших верблюжьих попон. Шерсть грубая, но крепкая, из района вокруг Харгейсы. Есть двадцать штук. Думаю, в Аддис-Абебе их можно продать за хорошие деньги, если найти правильного человека.

Хасан кивнул, сделал глоток чая.

— Попоны всегда нужны. Особенно сейчас, когда дожди закончились и караваны снова пойдут на запад. Но конкуренция большая. Абу Бакр из Могадишо тоже привёз похожий товар, только цвет ярче.

— Цвет не главное, — спокойно ответил Ахмед. — Главное — сколько сезонов выдержит шов. У меня двойная прострочка, кожаные вставки на углах. Я могу показать, если интересно.

Он встал, подошёл к большому сундуку в углу, открыл крышку, достал одну попону — тёмно-коричневую, тяжёлую, с аккуратными швами — и протянул Хасану.

Тот взял, развернул, провёл пальцами по краю.

— Работа добротная. Сколько просишь за штуку?

— Восемь талеров. Если возьмёшь все двадцать — отдам по семь с половиной.

Хасан положил попону обратно.

— Я подумаю. У меня есть знакомый в Дыре-Дауа, который держит постоялый двор. Ему как раз нужны такие вещи. Но он обычно берёт в кредит.

Ахмед улыбнулся уголком губ.

— Кредит — это всегда риск. Особенно сейчас, когда дороги не везде спокойные.

Разговор шёл спокойно, без спешки, как между людьми, которые занимаются одним делом и понимают цену времени. Они больше не говорили про посты и про ночные переходы. Говорили только о торговле.

Марко получил отчёт от Хасана в половине первого, в маленькой чайной за два квартала от штаба. Они сидели за крайним столиком оба в штатском. Марко был в сером пиджаке и феске, Хасан — в обычной повседневной джеллабе.

— Он полностью сменил тему, — тихо сказал Хасан, помешивая ложкой в стакане. — Ни слова о дороге на Ауасу, ни о постах, ни о деньгах за проход. Только попоны, кофе, кожа, сроки поставок.

Марко смотрел в свою чашку.

— Он почувствовал, что мы подходим слишком близко. Или кто-то сверху сказал ему притормозить. Как он вёл себя?

— Спокойно. Дружелюбно, но без лишней открытости. Не торопил, не давил. Просто вёл себя как торговец, который ищет выгоду.

— Продолжай ходить к нему, — сказал Марко после паузы. — Но теперь главное — не показывать интереса. Ни к чему. Ни к его планам, ни к тому, когда он собирается уезжать, ни к тому, с кем встречается. Будь просто знакомым по рынку. Если он поймёт, что ты слишком внимательно слушаешь — сразу замкнётся.

Хасан кивнул.

— А если он сам заведёт разговор о старом?

— Тогда слушай. Но не развивай. Отвечай коротко, переводи обратно на торговлю. Пусть думает, что ты не особо заинтересован.

В тот же день, ближе к вечеру, Хасан снова пришёл к Ахмеду. На этот раз он принёс с собой небольшой свёрток, в котором были три фунта свежего мёда из окрестностей Амбо. Сказал, что это подарок за хорошую цену на попоны, если Ахмед всё-таки решит уступить.

Ахмед принял мёд с благодарностью, поставил банку на стол.

Они только успели сесть, как в дверь постучали.

Ахмед поднялся, открыл.

В комнату вошёл ещё один сомалиец — лет тридцати пяти, широкоплечий, с короткой бородой, в тёмно-зелёной накидке поверх белой одежды. В руках он держал плетёную корзину, закрытую тканью.

— Салам алейкум, Ахмед.

— Ва алейкум ас-салам, Ибрагим. Заходи.

Ибрагим кивнул Хасану, представился коротко:

— Ибрагим Абди. Торговец специями и благовониями.

Хасан ответил тем же: назвал имя и род занятий.

Они втроём расположились вокруг стола. Ахмед принёс ещё одну чашку, разлил чай. Ибрагим достал из корзины несколько свёртков: сушёный имбирь, гвоздику, немного шафрана в бумажном пакете.

— Это из Зейлы, — сказал он. — Качество лучше, чем у того, что сейчас возят через Харэр. Но объёмы маленькие. Хочу найти постоянного покупателя здесь, в Аддис-Абебе.

Разговор сразу пошёл о ценах на рынке, о том, сколько сейчас дают за килограмм хорошей гвоздики, о том, как изменились пошлины на границе с Британским Сомалилендом за последний год. Ахмед спрашивал детали: сколько дней идёт караван от Зейлы до Харэра, сколько платят погонщикам, сколько раз проверяют на дороге. Ибрагим отвечал обстоятельно, без спешки.

Хасан слушал, иногда вставлял вопросы о качестве товара, о том, кто сейчас главный скупщик шафрана на Меркато.

В какой-то момент Ибрагим повернулся к Ахмеду:

— Ты говорил, что ищешь партнёра под большой заказ кожи. Есть одна семья в Бербере, готовы дать двести шкур антилопы хорошей выделки. Но им нужен аванс.

Ахмед кивнул.

— Сколько?

— Полторы тысячи талеров вперёд. Остальное по прибытии.

— Это много. Нужно посмотреть образцы.

— Образцы будут через две недели. Я могу привезти их сюда.

Разговор продолжался ещё почти час.

Когда Ибрагим собрался уходить, Ахмед проводил его до двери. Они обменялись несколькими тихими фразами на сомали, которых Хасан не расслышал.

Потом Ахмед вернулся, сел напротив Хасана.

— Хороший человек, — сказал он. — Знает своё дело.

Хасан согласился.

— Вижу. Если у него действительно будет кожа такого качества, как он говорит, можно неплохо заработать.

Ахмед помолчал, глядя на остывающий чай.

— Знаешь, Хасан… иногда мне кажется, что сейчас самое главное — просто держать товар в движении. Пока караваны ходят, пока люди покупают и продают — всё остальное можно переждать.

Хасан посмотрел на него внимательно.

— Ты прав. Война войной, а живот нужно кормить каждый день.

Ахмед слегка улыбнулся.

— Именно. Поэтому я и стараюсь не отвлекаться.

Они посидели ещё минут десять, допили чай, договорились встретиться через два дня на рынке — Ахмед обещал принести образец той самой попоны с двойной прострочкой.

Хасан вышел из дома около семи вечера. Небо уже потемнело, но на улице ещё было людно: мальчишки носили кувшины с водой, женщины возвращались с рынка, где-то играла по радио итальянская песня, сильно искажённая помехами.

Он прошёл два квартала пешком, потом сел в машину, где его ждал Луиджи. Они доехали до условленного места за углом от штаба. Марко уже стоял там и курил, прислонившись к стене.

Хасан пересказал всё, что было.

Марко выслушал молча.

— Ни одного намёка на старое?

— Ни одного.

Марко бросил окурок, затушил ботинком.

— В любом случае, продолжай наблюдать. Будь рядом. Смотри, с кем он встречается. Рано или поздно кто-то из них ошибётся. Или устанет притворяться.

Хасан кивнул.

— А если они правда решили только торговать?

Марко посмотрел на тёмную улицу.

— Тогда мы зря тратим время. Но я в это не верю. Деньги за информацию не платят просто так, чтобы потом сделать вид, что они простые торговцы. Они ждут. Либо подходящего момента, либо подходящего человека, который принесёт им то, что нужно.

Он повернулся к Хасану.

— Завтра снова иди к нему.

Хасан кивнул.

Машина тронулась.

20 января 1938 года. Аддис-Абеба.

Утро выдалось ясным, с сухим ветром, который поднимал пыль над Меркато и нёс запах горячего кофе из сотен жаровен. Хасан пришёл к Ахмеду около половины одиннадцатого. Постучал три раза, как было у них заведено. Дверь открыли почти сразу.

Ахмед стоял на пороге в той же белой галабее, но сегодня на нём была лёгкая накидка песочного цвета. В руках он держал свёрток из грубой ткани.

— Салам алейкум, Хасан. Проходи. Я как раз принёс то, о чём говорил.

В комнате было по-прежнему. Но на столе уже стояли три чашки — Ахмед, видимо, ждал гостей. Рядом лежала жестяная банка с сухарями и новая банка мёда, которую Хасан принёс позавчера. Ладан горел в маленькой глиняной чаше, распространяя приятный аромат.

Они сели. Ахмед развернул свёрток. Внутри оказалась одна из тех верблюжьих попон — тёмно-коричневая, с плотной шерстью и двойной прострочкой по краям. Кожаные вставки на углах были аккуратно пришиты толстыми нитками.

— Вот, смотри сам, — сказал Ахмед, передавая попону. — Два слоя ткани, между ними ещё прокладка из козьей шерсти. На солнце не выгорает быстро, на дождь почти не реагирует.

Хасан взял попону, развернул её полностью, провёл ладонью по швам. Работа действительно выглядела надёжной.

— Сколько весит одна?

— Около трёх с половиной килограммов. Не слишком тяжело для вьюка, зато держит тепло по ночам.

— А цена остаётся прежней? Семь с половиной, если оптом?

Ахмед кивнул.

— Для тебя — да. Двадцать штук за сто пятьдесят талеров. Могу даже помочь с доставкой до Дыре-Дауа, если твой знакомый решит взять. Знаю одного погонщика, который ходит туда каждые десять дней.

Хасан сложил попону, положил на стол.

— Я вчера говорил с ним по телеграфу. Он заинтересован, но хочет сначала одну штуку потрогать. Если понравится, то возьмёт все. Только просит дать ему десять дней на расчёт. Он не может заплатить сразу всю сумму.

Ахмед задумался на секунду, потом махнул рукой.

— Десять дней — это нормально. Главное, чтобы половину вперёд. Остальное по факту доставки. Я не против подождать, если человек надёжный.

— Надёжный. Три года работаем вместе. Никогда не подводил.

Они замолчали, отпили чая. Поговорили о торговых делах: про цены на шерсть в Харгейсе, сколько сейчас берут за перевозку через перевалы, почему индийские купцы в последнее время скупают весь хлопок из Гандера. Ахмед отвечал коротко, но без раздражения. Казалось, ему действительно интересно обсуждать эти детали.

— А ты сам когда-нибудь ходил с караваном до Дыре-Дауа? — спросил Хасан между делом.

— Два раза. Один раз весной тридцать шестого. Другой — осенью тридцать седьмого. Дорога тяжёлая, но если знать, где колодцы, то терпимо. Сейчас, говорят, итальянцы поставили посты на некоторых участках. Проверяют грузы.

Хасан сделал вид, что это его не слишком волнует.

— Проверяют, да. Но если бумаги в порядке, то пропускают быстро. Главное, чтобы вьюки не выглядели подозрительно.

Ахмед усмехнулся.

— Мои попоны подозрительно не выглядят. Просто шерсть и кожа. Ничего больше.

Они проговорили ещё минут сорок. Ахмед показал ещё две попоны — одну светлее, с узором из мелких кожаных ромбов по краю, другую почти чёрную, очень плотную.

— Эта для горных переходов, — пояснил он. — Ветер не пропускает.

Хасан пообещал передать образцы знакомому и ушёл около полудня. На улице он прошёл квартал, свернул за угол и только тогда позволил себе выдохнуть. Всё по-прежнему выглядело обыденно. Ни намёка на старые темы. Только торговля.

Марко выслушал отчёт в той же чайной за два квартала от штаба. На этот раз они сидели внутри, за перегородкой из циновок — на улице было слишком ветрено.

— Опять только попоны? — уточнил Марко.

— Только они. Показывал образцы, торговался о сроках оплаты. Даже про посты упомянул вскользь, но без подробностей. Как будто это обычная забота любого купца.

Марко постучал пальцами по столу.

— Хорошо. Пусть думает, что мы потеряли интерес. А я сегодня ночью сам посмотрю.

Хасан поднял брови.

— Ты?

— Да. Хочу увидеть, приходит ли кто-то после заката. Если он действительно только торгует — ночных гостей быть не должно. А если приходят… будем знать, кого проверять.

Они договорились, что Хасан завтра утром снова зайдёт к Ахмеду — якобы с ответом от знакомого из Дыре-Дауа. Марко же ушёл раньше, чтобы подготовиться.

Вечер опустился на Аддис-Абебу быстро. К шести часам улицы опустели, только редкие фонари горели у лавок да где-то вдалеке слышался лай собак. Марко занял позицию в переулке напротив дома Фатимы бинт Саид. Он сидел на низкой скамье у стены заброшенного склада, закутанный в тёмный плащ и феску, надвинутую на глаза. В руках была папироса, которую он курил, прикрывая второй рукой, чтобы огонёк не выдавал.

Дом Ахмеда просматривался хорошо: два окна на втором этаже, одно из них светилось жёлтым светом керосиновой лампы. Внизу лавка Фатимы уже закрылась — ставни были опущены, дверь заперта на засов.

До девяти вечера ничего не происходило. Потом свет в окне мигнул — кто-то прошёл мимо лампы. Ахмед, видимо, готовился ко сну. Марко уже подумал, что зря просиживает здесь ночь, когда услышал тихий скрип колёс.

Из темноты вынырнул велосипед. Ехал один человек — худощавый, в длинной накидке, в капюшоне. Он остановился у двери Ахмеда, соскочил с велосипеда, прислонил его к стене и постучал — четыре раза, с паузами.

Дверь открылась почти сразу. Ахмед вышел на порог, коротко кивнул, пропустил гостя внутрь. Дверь закрылась.

Марко отметил время — девять двадцать семь.

Он ждал. В переулке было тихо, только ветер шевелил сухие листья да где-то вдалеке проехала телега. Прошло полчаса. Потом ещё десять минут. Наконец дверь снова открылась.

Гость вышел, поправил капюшон, сел на велосипед и поехал в сторону северной окраины — туда, где улица переходила в грунтовую дорогу, ведущую к Ауасе и дальше, к железнодорожной ветке. Марко не стал преследовать — слишком рискованно. Он просто запомнил приметы: рост средний, накидка тёмная, велосипед старый, с высокой рамой и широким багажником.

Свет в окне Ахмеда погас через пять минут после ухода гостя.

Марко дождался, пока улица окончательно опустеет, и только тогда ушёл. Он вернулся в штаб около полуночи. В комнате его ждал Луиджи с картой и блокнотом.

— Кто-то был, — сказал Марко, садясь. — Приехал на велосипеде в девять двадцать семь. Ушёл в десять ноль пять. Поехал по дороге на север, в сторону выезда из города.

Луиджи открыл блокнот.

— Приметы?

— Средний рост, худой. Капюшон. Велосипед старый, багажник широкий — возможно, что-то возил. Стучал четыре раза.

— Дверь открыл быстро. Значит, ждали.

Марко кивнул.

— Именно. Это не случайный визит. И уехал он не в центр, а за город. Нужно начинать отмечать всех, кто приходит к нему ночью. Время, приметы, направление ухода. Если таких станет больше двух-трёх — картина прояснится.

Луиджи записал.

— Хочешь, чтобы я тоже подключился? Можем чередоваться.

— Пока нет. Сначала я сам посмотрю ещё пару ночей. Если подтвердится то подключим тебя и ещё одного.

Они проговорили ещё полчаса, наметили график. Марко понимал: терпение — это единственное, что у них сейчас есть. И если Ахмед ждёт сигнала, то этот сигнал придёт. А вместе с ним и ответы на все вопросы.

На следующее утро, 21 января, Хасан снова пришёл к Ахмеду. Постучал три раза. Дверь открыл сам хозяин — бодрый, в свежей одежде.

— Заходи. Чай уже на столе.

Они сели. Хасан принёс ответ от знакомого из Дыре-Дауа — якобы телеграмму, где тот соглашался на десять дней отсрочки при условии половины суммы вперёд.

Ахмед прочитал бумагу, кивнул.

— Нормально. Пусть присылает человека с деньгами через неделю. Я подготовлю товар.

Разговор опять пошёл о мелочах.

Хасан ушёл через час, доложил Марко. Тот только коротко кивнул.

— Продолжай в том же духе. А я сегодня ночью снова буду напротив его дома.

Марко знал: терпение — это единственное, что у них сейчас есть. И если Ахмед ждёт сигнала, то этот сигнал придёт. А вместе с ним и ответы на все вопросы.

22 января 1938 года, Бруклин.

Утро пришло серое и сырое. За окном висела низкая облачность, из которой моросило нечто среднее между туманом и очень мелким дождём. Джейкоб проснулся в семь минут восьмого от звука молочника, который привычно гремел пустыми бутылками о металлическую подставку на крыльце.

Он встал, прошёл на кухню босиком по холодному линолеуму. На столе уже лежал длинный конверт кремового цвета — тот самый, знакомый по плотности бумаги и по отсутствию обратного адреса. Посыльный принёс его вчера после девяти вечера, когда Джейкоб только вернулся из аптеки с пачкой аспирина и бутылкой молока.

Джейкоб вскрыл конверт аккуратным движением ножа для масла. Текст был написан той же аккуратной рукой, чернила — тёмно-синие, почти чёрные.

Мистер Миллер, 22 января, не позднее 19:45. Место: закусочная «White Rose System» на углу Джамейка-авеню и 150-й улицы, Куинс. Объект: мужчина примерно 38–42 лет, рост около 5 футов 9 дюймов, тёмно-коричневое пальто, серая фетровая шляпа, коричневые ботинки. Будет сидеть за вторым столиком от входа у окна (если занят — за третьим). Задача: зафиксировать его встречу с другим мужчиной. Съёмка изнутри закусочной, расстояние 18–25 футов. После ухода объекта следовать за ним на расстоянии не менее 40 ярдов до угла 89-й дороги и Киссена-стрит (примерно 7–9 минут ходьбы). Негативы передать 23 января до 11:00 в ту же студию на Западной 28-й, 142, мистеру Грину. Оплата — 300 долларов наличными при передаче. Не приближаться ближе 15 ярдов после передачи. Не пытаться установить личность второго мужчины. Уничтожьте это письмо после прочтения.

Внизу стоял знакомый маленький оттиск — две слегка наклонённые перечёркнутые линии.

Джейкоб прочитал текст дважды, потом поджёг угол листа над газовой конфоркой. Пламя быстро побежало вверх по бумаге. Он держал лист над раковиной, пока тот не превратился в лёгкий серый пепел, который смыл струёй воды.

Чайник уже стоял на плите. Джейкоб зажёг горелку, насыпал в кофейник три ложки «Chase Sanborn», залил кипятком, размешал, накрыл крышкой. Пока кофе отстаивался, он нарезал ржаной хлеб, положил сверху по куску голландского сыра и тонкому ломтю копчёной ветчины, которую вчера купил в немецкой лавке на Флэтбуш. Завернул два бутерброда в вощёную бумагу.

Выпил кофе стоя, держа большую белую кружку обеими руками. Добавил одну ложку сахара, сливок не лил — сегодня хотелось горького.

В ванной он побрился опасной бритвой, намыливая лицо холодной водой. Потом надел тёмно-синий костюм из тонкой шерсти, поверх него — пальто из верблюжьей шерсти, на голову — серую фетровую шляпу с чуть опущенными полями. В левый внутренний карман положил футляр с «Лейкой», два запасных магазина плёнки «Kodak Super-X», в правый — пачку «Camel», спички, маленький блокнот и карандаш.

Перед выходом он проверил часы. Взял вчерашнюю газету и сунул под мышку.

На улице моросило чуть сильнее. Джейкоб поднял воротник, прошёл два квартала до станции «Bergen Street». В вагоне метро было полупусто: несколько рабочих в комбинезонах, женщина с двумя детьми в вязаных шапочках, пожилой мужчина с огромным портфелем. Джейкоб сел у окна и развернул газету.

Поезд шёл через Манхэттен, потом по мосту в Куинс. На «Court Street» он пересел на «Fulton Street Line», затем на «Jamaica Line». В вагоне постепенно становилось теснее — люди ехали на работу, в магазины, к родственникам.

Он вышел на станции «121st Street». Оттуда до Джамейка-авеню было минут двенадцать пешком. Улицы здесь были шире, чем в центре, дома в основном двух- и трёхэтажные, многие из жёлтого кирпича.

«White Rose System» оказалась небольшой сетевой забегаловкой: длинная стойка с высокими табуретами, восемь столиков вдоль окна, белые стены, линолеум в чёрно-белую клетку. Над входом висела эмалированная вывеска с красной розой. Внутри пахло кофе, поджаренным беконом, луком и пирогом с яблоками.

Джейкоб вошёл внутрь, снял шляпу, повесил пальто на крючок у двери. Заказал у стойки кофе и кусок вишнёвого пирога. Официантка — женщина лет тридцати с короткой стрижкой — подошла и поставила перед ним тарелку и чашку без лишних слов.

Он выбрал столик у окна, третий от входа — так, чтобы видеть и дверь, и второй столик у окна. Сел спиной к стене, лицом к залу. Развернул газету, положил её раскрытой на стол, но читал очень медленно, больше наблюдая за входом через стекло.

Время тянулось. Зашёл мужчина в тёмно-коричневом пальто и серой шляпе. Рост — примерно 5 футов 9 дюймов, возраст около сорока. Лицо обычное, ничем не примечательное: прямой нос, тонкие губы, аккуратно подстриженные усы. Он снял пальто, повесил на спинку стула, сел за второй столик от входа у окна — именно тот, что был указан в письме.

Джейкоб допил кофе, заказал ещё одну чашку и стакан воды. Мужчина заказал яичницу с беконом, тосты и кофе. Ел медленно, не поднимая глаз от тарелки. Газету не читал, сигарет не курил. Просто ел и смотрел в окно.

К 19:15 зал наполнился. Пришли рабочие после смены, продавцы из близлежащих магазинов, несколько семейных пар. Джейкоб заказал гамбургер и картофель фри — не потому что хотел есть, а чтобы не выделяться. Ел медленно, запивая водой.

В 19:42 вошёл второй мужчина. На вид — лет 45–47, рост чуть выше среднего, тёмно-синее пальто, чёрная шляпа-федора, красный шарф. Лицо широкое, щёки слегка красные от холода. В руках — небольшой чёрный портфель. Он оглядел зал, увидел нужного человека, кивнул почти незаметно и сел напротив.

Они не пожали друг другу рук. Второй мужчина сразу заказал кофе и кусок лимонного пирога. Первый отодвинул свою пустую чашку, наклонился чуть вперёд и начал говорить — тихо, почти не разжимая губ. Второй слушал, иногда кивал, один раз достал из кармана блокнот и что-то быстро записал.

Джейкоб держал «Лейку» на коленях под столом. Объектив направлен в сторону. Расстояние — около 22 футов. Свет от потолочных ламп и от уличных фонарей за окном давал мягкий, но достаточный контраст. Выдержка 1/40, диафрагма 3.5.

Щелчок. Ещё один. Третий — когда второй мужчина достал из портфеля небольшой свёрток в коричневой бумаге и передвинул его по столу. Четвёртый — первый мужчина взял свёрток и убрал во внутренний карман. Пятый — на всякий случай, когда второй начал подниматься.

Всё заняло четырнадцать минут.

В 20:01 первый мужчина встал, надел пальто и шляпу, расплатился. Второй остался сидеть, допивая кофе.

Джейкоб подождал ровно две минуты после того, как объект вышел. Потом медленно поднялся, оставил на столе сорок центов, надел пальто и шляпу, вышел следом.

На улице моросило сильнее. Мужчина в коричневом пальто шёл по Джамейка-авеню в сторону Киссена-стрит. Джейкоб держался на противоположной стороне, примерно в пятидесяти ярдах позади. Улица была хорошо освещена фонарями, но тротуары почти пустые — вечер пятницы, большинство людей уже либо в забегаловках, либо дома.

На углу 89-й дороги мужчина свернул налево. Джейкоб перешёл улицу на следующем перекрёстке, чтобы не терять объект из виду. Расстояние увеличилось до семидесяти ярдов — это было безопасно.

Впереди показался второй мужчина в синем пальто. Он стоял под фонарём у входа в уже закрытую прачечную и держал портфель в левой руке. Первый подошёл, остановился в трёх шагах. Они обменялись несколькими фразами — Джейкоб не слышал слов, но видел движения губ.

Потом первый мужчина достал из внутреннего кармана тот самый свёрток в коричневой бумаге и передал его второму. Тот быстро убрал его в портфель. Рукопожатия не было. Второй мужчина кивнул, развернулся и пошёл в сторону Киссена-стрит. Первый остался стоять под фонарём ещё секунд десять, потом повернул обратно на Джамейка-авеню.

Джейкоб успел сделать три кадра с расстояния около тридцати пяти ярдов: момент передачи, момент, когда свёрток исчез в портфеле, и силуэт второго мужчины, уходящего в темноту улицы.

После этого он остановился. Дальше следовать не требовалось — инструкция заканчивалась именно на передаче.

Он развернулся, прошёл квартал в обратную сторону, спустился в метро на станции «Sutphin Boulevard». Поезд пришёл через восемь минут. Вагон был наполовину пуст. Джейкоб сел в угол, положил камеру на колени, закрыл глаза.

28 января 1938 года. Джелалабад.

Утро началось с резкого холода. Бертольд фон Кляйн вышел из ворот дома Мирзы в половине шестого, ещё затемно. На нём был длинный серый чапан с ватной подкладкой, поверх — тёмно-коричневая накидка с капюшоном, который сейчас был откинут назад. За спиной — небольшой чувал с двумя сменами белья, лепёшками, сушёным мясом и флягой. В правом внутреннем кармане лежали свёрнутые деньги и записная книжка.

Два мула ждали у соседнего двора. Один — для него, второй — под вьюк и проводника. Проводник, молчаливый парень по имени Хабибулла, лет двадцати семи, уже затягивал подпруги. Увидев Бертольда, он только коротко кивнул, ничего не сказав.

Они выехали из города, когда небо на востоке только начинало сереть. Дорога на Джелалабад в это время года была ещё сносной: снег почти сошёл, грязь застыла коркой, лишь в низинах оставались глубокие колеи, заполненные ледяной водой. Первая пара часов прошла в полной тишине. Только поскрипывали сёдла да изредка фыркали мулы, когда попадали копытом в замёрзшую лужу.

Бертольд сидел прямо, не напрягаясь, позволяя телу покачиваться в такт шагам животного. Он давно научился не бороться с ритмом мула — это только утомляет. Вместо этого он смотрел по сторонам: где виднелись голые тутовые деревья вдоль арыков, глиняные дувалы, разрушенные в нескольких местах, чёрные пятна кострищ у дороги — следы ночёвок караванов. Иногда попадались одинокие всадники, чаще всего закутанные до глаз, спешащие по своим делам.

К полудню они миновали кишлак Сурх-Руд. Здесь дорога стала шире, по обочинам появились первые чайханы. Хабибулла предложил передохнуть. Бертольд согласился. Они привязали мулов к столбу, зашли внутрь. Заказали только чай и немного жареной картошки с перцем. Сидели молча. Бертольд ел медленно, разглядывая остальных посетителей. Никто не смотрел на них дольше положенного.

После привала дорога пошла вниз, постепенно спускаясь к долине реки Кабул. Стало заметно теплее. Ветер сменился на южный, мягкий, почти весенний.

К трём часам дня показались первые сады Джелалабада — гранатовые и апельсиновые рощи, обнесённые высокими глинобитными стенами. Город лежал ниже Кабула почти на тысячу метров, поэтому даже в январе здесь чувствовалось дыхание приближающейся весны.

Бертольд и Хабибулла въехали в Джелалабад через старые ворота на западной стороне. Улицы были уже, чем в Кабуле, зато чище. Они миновали несколько мечетей, базарную площадь, потом свернули в узкий переулок за медресе. Там стоял небольшой дом с синей дверью. Хабибулла постучал трижды, потом ещё дважды. Дверь открыла пожилая женщина в чадре и молча отступила в сторону.

Внутренний двор был небольшим, но ухоженным. Посреди — колодец с каменным воротом, вокруг — несколько глиняных горшков с вечнозелёными растениями. Хозяин ждал на веранде, сидя на низкой скамье. Звали его Дауд-хан. Лет пятидесяти двух, худощавый, с аккуратно подстриженной седеющей бородой и очень светлыми, почти жёлтыми глазами. На нём был простой белый тюрбан и тёмно-синий чапан.

— Абдулла джан, — произнёс он, поднимаясь. — Долго ехал.

— Дорога спокойная, — ответил Бертольд, пожимая протянутую руку. — Аллах миловал.

Они прошли в комнату справа от веранды. Там уже был накрыт дастархан: лепёшки, мёд, сушёный виноград, горячий чай в медном чайнике.

Дауд-хан подождал, пока гость устроится на курпаче, налил чай в обе пиалы, потом заговорил:

— Был на границе две недели назад. Далеко на юго-востоке, за Тирпулем.

Бертольд кивнул, показывая, что слушает.

— Нашли людей. Двоих. Один — помощник сборщика таможенных пошлин в Ланди-Котале. Второй — писарь в окружном управлении в Парачинаре. Оба давно на содержании, но теперь дали конкретное слово. В марте, когда начнётся движение, будут смотреть в другую сторону. Особенно на перевале около Шинварского ущелья. Там самый удобный спуск для большого количества вьюков.

— Сколько готовы пропустить? — спросил Бертольд прямо.

— До семидесяти пяти вьюков за один раз — без вопросов. Больше — уже нужно договариваться дополнительно и платить отдельно. Но семьдесят пять — это точно. И ещё один важный момент: в конце февраля британцы меняют гарнизон в Ланди-Котале. Старый майор уходит в отпуск в Симлу, новый ещё не освоится. Окно будет примерно с десятого по двадцать пятое марта.

Бертольд отпил чай. Он был крепкий, с лёгкой горчинкой.

— Люди надёжные?

— Проверенные дважды. Первый раз — в октябре, когда провели пробную партию винтовок, тридцать штук. Всё прошло без единой записи в журнале. Второй раз — в декабре, уже патроны, сто двадцать ящиков. Тот же результат.

— Сколько хотят за март?

Дауд-хан назвал сумму. Не маленькую, но и не грабительскую. Бертольд мысленно перевёл в марки, потом обратно в афгани. Цифра укладывалась в расчёты.

— Хорошо, — произнёс он наконец. — До марта ещё есть время. Будем смотреть. Если всё останется спокойно, то пойдём этим путём. И возьмём много. Если же появятся признаки, что кто-то начал копать… тогда вернёмся к старому маршруту через север.

Дауд-хан кивнул.

— Я так и передал им. Сказал, что решение будет в середине февраля.

Они ещё немного поговорили о мелочах: о ценах на мулов, о том, сколько сейчас стоят британские винтовки на базаре в Пешаваре, о слухах, что в Кандагаре снова неспокойно из-за племён.

В половине пятого Бертольд поднялся.

— Останешься до утра? — спросил Дауд-хан.

— Нет. Нужно вернуться домой. В Кабуле есть дела.

Хозяин не стал уговаривать. Только проводил до ворот и сказал:

— Езжай осторожно. В последние дни по дороге видели незнакомых людей. Говорят, ищут кого-то.

Бертольд кивнул и вышел.

Хабибулла вывел мулов, уже отдохнувших. Небо уже потемнело, на востоке висела огромная бледная луна. Мороз снова усилился.

Первая треть пути прошла быстро — спуск помогал. Потом начался подъём. Мул Бертольда несколько раз поскользнулся на замёрзших камнях, но не упал. Хабибулла вёл уверенно, иногда подсвечивал дорогу маленьким масляным фонарём.

Ночевали в полуразрушенной чайхане у поворота на Сурх-Руд. Кроме них там было только трое погонщиков с небольшим караваном сушёных фруктов. Бертольд завернулся в одеяло и проспал три часа — ровно столько, сколько требовалось организму. Проснулся сам, без будильника, когда луна стояла почти в зените.

Выехали ещё до рассвета. К полудню достигли перевала. Там, на самой высокой точке, Хабибулла остановился, достал из вьюка кусок лепёшки и разломил пополам. Один кусок отдал Бертольду. Съели молча, глядя вниз, на Кабульскую долину, которая лежала в дымке.

К вечеру они уже спускались в Кабул. Город встретил их запахом дыма и звуками вечернего намаза. Бертольд отпустил Хабибуллу у старых конюшен, расплатился и пошёл пешком к дому Мирзы. Ноги гудели, спина затекла, но настроение было хорошим. Пока всё шло по плану.

А в Джелалабаде, через полтора часа после того, как Бертольд покинул дом Дауд-хана, в синюю дверь постучали снова.

Дауд-хан открыл сам.

На пороге стоял молодой афганец, лет двадцати восьми, в длинном дорожном плаще. Звали его Шер-Али.

— Ну что? — спросил он без приветствия.

Дауд-хан посторонился, пропуская внутрь.

Они прошли в ту же комнату. Дастархан уже убрали, на полу лежал только один ковёр.

Шер-Али сел на корточки прямо на пол.

— Клюнул, — сказал Дауд-хан тихо. — Как мне кажется, клюнул.

Дауд-хан налил себе чаю, сделал глоток.

— Он согласился на март? — спросил Шер-Али.

— Не прямо. Сказал: «До марта есть ещё время. Там решим». Но глаза у него были другие. Спокойные. Он хочет много везти. Я это почувствовал.

— А если это просто осторожность?

Дауд-хан покачал головой.

— Нет. Он не тот человек, который говорит «там решим», если не собирается решать в свою пользу. Он уже прикидывает, сколько мулов, сколько людей, сколько денег. И на какой именно перевал поставить своих наблюдателей.

Шер-Али повертел в руках пиалу.

— Значит, будет движение. Большое.

— Да. И если мы хотим получить свою долю… — Дауд-хан сделал паузу, — то нужно сейчас же начинать готовить тех двоих на границе. Пусть держат слово. И пусть готовятся к тому, что груза будет не семьдесят пять, а все сто десять — сто двадцать вьюков.

Шер-Али кивнул.

Дауд-хан продолжил:

— Я напишу письмо сегодня ночью. Отправим с утренним караваном.

Шер-Али встал.

— Я поеду в Пешавар послезавтра. Посмотрю, что говорят англичане. Если начнут шевелиться — сразу дам знать.

— Будь осторожен, — сказал Дауд-хан. — Абдулла не глуп. Если почувствует, что за ним смотрят… может поменять планы.

Шер-Али коротко усмехнулся.

— Пусть меняет. Главное, чтобы начал двигаться. А когда начнёт — мы уже будем рядом.

Он повернулся и вышел.

Дауд-хан остался один. Долго сидел в темноте, глядя на огонёк масляной лампы. Потом встал, принёс бумагу, чернила и начал писать. Перо скрипело по шершавой бумаге.

За окном начинался ветер. Он гнал по двору сухие листья и мелкий мусор. Где-то вдалеке лаяла собака. Джелалабад готовился ко сну.

31 января 1938 года. Пешавар.

Рам Лал вошёл в кабинет. В руках у него был небольшой конверт из плотной чуть желтоватой бумаги — без марки и без адреса. Только имя, написанное знакомым почерком — крупными, почти детскими буквами.

Абдур Рахим взял письмо, не поднимаясь из-за стола. Разорвал край одним движением. Внутри лежал единственный листок, сложенный пополам.

«Дядюшка, виноград созрел. Надо забрать прямо сейчас, пока не переспел и не стал кислым. Ждём тебя сегодня до заката. Твой племянник».

Он прочитал текст дважды. Потом медленно разорвал бумагу на узкие полоски, а полоски — на ещё более мелкие клочки. Клочки собрал в ладонь, подошёл к медной жаровне в углу кабинета, где тлели угли, и высыпал их туда. Через несколько секунд от письма не осталось ничего, кроме лёгкого серого пепла.

— Рам Лал, — сказал Абдур Рахим, не оборачиваясь, — я уйду часа на три. Может, на четыре. Если будут спрашивать — скажи, что поехал смотреть партию орехов в Джамруд.

Слуга молча кивнул и вышел.

Абдур Рахим переоделся. Он надел тёмно-синий шерстяной костюм английского покроя, но без лишних деталей: ни часов на цепочке, ни запонок, ни платка в нагрудном кармане. Простые чёрные туфли, слегка потёртые, но из хорошей кожи. Пальто цвета мокрого асфальта. Ничего, что привлекало бы внимание, но и ничего, что заставило бы слуг в богатом квартале опускать глаза.

Он вышел, прошёл два квартала пешком, потом взял тонгу. Кучер, пожилой афганец с седой бородой, даже не спросил, куда ехать — просто кивнул, когда Абдур Рахим назвал название улицы: Кучери-роуд, дальше, за поворотом на Адам Джехан.

Путь занял почти сорок минут. Сначала они ехали по Кисса-Хвани, потом свернули на Форт-роуд, миновали здание суда, потом полицейский участок, потом длинный ряд магазинов, торгующих английскими тканями и граммофонными пластинками. Дальше начиналась другая часть города — та, где дома стояли за высокими стенами, где ворота были из кованого железа, а над ними часто висели таблички с именами владельцев на английском и урду.

Тонга остановилась у третьего поворота после большого дома с колоннами. Абдур Рахим расплатился, добавил четыре анны сверху и пошёл пешком. Улица здесь была шире, чем в центре, и чище. Вместо глины и утоптанного навоза был утрамбованный щебень, местами даже залитый тонким слоем бетона. По бокам тянулись стены высотой в два человеческих роста, сверху — осколки стекла, вделанные в цемент.

Он дошёл до нужного дома с широкими воротами из тёмного дерева, обитыми медными полосами. Справа от ворот стояла маленькая будка для стражника. Вышли двое — оба в одинаковых серых куртах, с широкими поясами, на поясах ножны. Один молча указал на руки ладонями вверх.

Абдур Рахим спокойно расстегнул пальто, потом пиджак. Его обыскали тщательно, без спешки и без грубости: ладони скользили по бокам, под мышками, вдоль швов брюк, проверили внутренние карманы, даже ощупали подкладку. Всё делалось молча. Закончив, первый стражник кивнул второму. Тот постучал в маленькую калитку рядом с главными воротами.

Калитка открылась. Абдур Рахим вошёл.

Двор был вымощен светлым камнем. Посередине стоял фонтан в виде восьмиугольной чаши, вода текла тонкой струёй из бронзового кувшина, который держала каменная девочка. По периметру стояли кадки с апельсиновыми деревьями — их листья блестели от недавнего полива. Всё это выглядело так, будто кто-то перенёс сюда кусочек Лахора или Дели и тщательно за ним ухаживал.

Хозяин ждал не в главном зале, а в небольшой комнате в глубине дома — там, куда почти никогда не заходили посторонние. Комната была квадратной, стены обиты тёмно-вишнёвым деревом, на полу лежал толстый ковёр из Кашмира, на котором почти не было узора — только глубокий бордовый цвет. Посередине стоял низкий столик из чёрного дерева. На столе не было ничего, кроме медного подноса с двумя стаканами воды.

Человек, поднявшийся навстречу, был выше среднего роста, широк в плечах, но уже начал полнеть. Лет пятьдесят пять, может чуть больше. Густые седеющие волосы аккуратно зачёсаны назад, борода короткая, подстрижена квадратом. На нём был простой белый курта-пижама, но ткань — настолько тонкая и дорогая, что даже при тусклом свете лампы она отливала молочным блеском.

— Салам алейкум, Абдур Рахим-сахиб, — сказал пенджабец. Голос у него был низкий.

— Ва алейкум ассалам, Чоудхри-сахиб.

Они обменялись лёгким рукопожатием.

Чоудхри Сардар Хан указал на подушки у стола. Оба сели на пол — не на колени, а по-восточному, поджав одну ногу. Несколько секунд молчали. Это молчание было частью ритуала.

Потом Чоудхри хлопнул в ладоши два раза. Вошёл слуга — молодой парень в белом, с опущенными глазами. Поставил на стол большой полотняный мешок, похожий на те, в которых обычно носят зерно, только этот был чище и завязан тонкой бечёвкой. Сверху на мешке лежали три куска старой мешковины, грязной, с пятнами.

— Здесь всё, — сказал Чоудхри Сардар Хан, когда слуга вышел. — Как договаривались. Двадцать одна тысяча. Всё новенькое, мелкими купюрами, без последовательных номеров. Можешь не считать сейчас — времени нет. Но если захочешь проверить позже, никто не обидится.

Абдур Рахим кивнул.

— Какой путь выбираешь? — спросил пенджабец.

— Через старый базар, потом по Чарсадда-роуд до поворота на Джамруд, потом маленькими улочками до моего квартала. Там, где все думают, что я ездил смотреть орехи.

Чоудхри Сардар Хан чуть улыбнулся уголками губ.

— Хороший путь. Много глаз, но все глаза смотрят в разные стороны. Никто не станет долго разглядывать человека, который едет с мешком зерна или муки.

Абдур Рахим коснулся мешка пальцами.

— А если вдруг кто-то остановит?

— Тогда скажешь, что везёшь пшеницу для своего племянника в Шабкадаре. Мешок тяжёлый, но не настолько, чтобы вызывать вопросы у простого патруля. А серьёзные люди сюда не заходят — им лень. Они сидят на главных дорогах и ждут тех, кто торопится.

Абдур Рахим молчал, обдумывая.

— Сколько человек знает, что сегодня деньги здесь? — спросил он наконец.

— Трое, — ответил Чоудхри без колебания. — Я. Мой старший сын. И тот, кто привёз их из Лахора. Больше никто. Даже мой казначей не знает, куда именно ушли деньги.

— А тот, кто привёз?

— Он уже уехал. Вчера вечером сел на поезд до Равалпинди. У него есть билет и свидетели. Если что-то пойдёт не так, то он будет самым первым подозреваемым. И он это знает.

Абдур Рахим кивнул.

— Когда ждать следующую часть? — спросил он.

— Не раньше марта. Сначала нужно посмотреть, как пройдёт Карачи. Если всё спокойно, то в середине марта придёт вторая. Если начнут трясти — сделаем паузу на два месяца. Ты сам решишь, стоит ли рисковать дальше.

— А если в Карачи задержат?

Чоудхри Сардар Хан посмотрел ему прямо в глаза.

— Тогда мы потеряем только эту часть. И тех, кто вёз. Но цепочка дальше не пойдёт. Ты останешься чистым. Я тебе это обещаю.

Абдур Рахим не ответил. Он просто взял мешок за завязки, поднял. Вес был ощутимый, но терпимый.

Чоудхри встал, подошёл к стене, отодвинул деревянную панель. За ней оказалась узкая дверца, ведущая в переулок за домом.

— Выходи через неё.

Абдур Рахим кивнул.

Перед тем как выйти, Чоудхри положил ему руку на плечо.

— Будь внимателен. Не потому что я тебе не доверяю. А потому что сейчас время такое — каждый второй думает, что может заработать на чужой ошибке.

— Я знаю, — ответил Абдур Рахим.

Он вышел через потайную дверцу.

Тонга ждала. Мешок положили на сиденье рядом.

Первые десять минут они ехали молча. Потом кучер, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Тяжёлая пшеница нынче пошла, хаджи-сахиб.

Абдур Рахим чуть усмехнулся.

— Да уж, тяжёлая. Но зато чистая.

Старик хмыкнул и больше не говорил.

На старом базаре Абдур Рахим расплатился, закинул мешок на плечо и пошёл дальше пешком. Он шёл неторопливо. Дважды его останавливали знакомые — один раз торговец специями, второй раз владелец ювелирной лавки. Обоим он ответил одинаково: везёт пшеницу племяннику в Шабкадар, тот просил хорошую, без примесей.

Никто не стал задерживаться. Никто не стал предлагать помощь. Мешок с зерном — слишком обычная картина, чтобы вызывать любопытство.

Он прошёл через весь базар, потом свернул в узкий проулок, где торговали старым железом и верёвками. Там сделал небольшой крюк — прошёл через двор старой мечети, где всегда много народу, и вышел уже на другой стороне квартала. Ещё один поворот, ещё один двор, на этот раз частный — его владелец был дальним родственником и никогда не задавал вопросов.

Через полтора часа после выхода из дома Чоудхри Сардар Хана Абдур Рахим уже стоял у чёрного хода собственного дома. Мешок он поставил на землю, достал ключ, открыл дверь.

Внутри его ждал Рам Лал. Слуга даже не посмотрел на мешок — просто посторонился, пропуская хозяина.

Абдур Рахим отнёс мешок в маленькую кладовую за кабинетом, где хранились старые счёта и пустые ящики. Там он развязал бечёвку, убрал грязную мешковину. Под ней лежали аккуратные пачки — по сто рупий в каждой, перевязанные тонкой бечёвкой. Он не стал пересчитывать. Просто переложил пачки в железный сундук, стоявший под половицей в углу. Сундук был старый, обитый жестью, с двумя замками. Закрыв сундук, он положил грязную мешковину обратно на пол, поставил сверху пустой ящик из-под чая. Теперь даже если кто-то зайдёт в кладовую, то увидит обычный хлам.

Он вышел в кабинет, сел за стол, достал блокнот.

Открыл на той странице, где уже стояла предыдущая запись.

Под ней аккуратно, тем же чуть наклонённым почерком добавил:

«31.01. Ч. С. Х. — 21 тыс. Получено. Хранение.»

Закрыл блокнот. Убрал в ящик. Потом долго сидел неподвижно, глядя на пустую чернильницу. Пока что всё шло так, как должно было идти.

1 февраля 1938 года.

Абдул Хаким уже сорок дней не появлялся в тех кварталах, где его могли запомнить. Сорок дней он жил обычной жизнью торговца: утром на рынок за товаром, днём работа в маленькой мастерской за домом, вечером — ужин на веранде с детьми. Он не разговаривал с Рашидом, не заходил в чаулы за Кроуфорд-маркетом, не оставлял записок в условленных местах. Только два раза передал короткие сообщения через мальчишку-продавца газет — и то без имён, без подробностей.

Сегодня всё должно было измениться.

Он проснулся в четыре утра. В доме ещё спали. Абдул Хаким достал из-под циновки старый узел, который держал завёрнутым в рогожу уже больше месяца. Внутри лежала одежда, которую он купил в ноябре у старьёвщика за три анны: выцветшая до белёсого лохмотья лунги, драная курта с оторванным воротником, головной платок, когда-то серый, а теперь почти чёрный от копоти и пыли. На ноги он надел стоптанные кожаные чаппалы с оторванным ремешком на левой ноге.

Он переоделся в темноте, не зажигая лампы. Руки действовали автоматически: завязать лунги повыше, чтобы не цеплялась за пятки, обмотать платок так, чтобы закрывал половину лица, опустить плечи, чуть согнуть спину. Когда он посмотрел на своё отражение в маленьком треснутом зеркале над тазом, увидел чужого человека — одного из тысяч бедняков, что каждое утро бредут в порт или на фабрики в поисках полдневной работы.

Аиша проснулась, когда он уже стоял у порога.

— Куда? — спросила она шёпотом.

— По делу. Вернусь к вечеру. Если кто спросит — скажи, что поехал на рынок.

Она не стала задавать лишних вопросов. Только посмотрела долгим взглядом и вернулась к спящему Юсуфу.

Абдул Хаким вышел на улицу. В предрассветной темноте Виле-Парле ещё спал. Он прошёл пешком до остановки пригородных поездов, купил билет третьего класса до Дадара. В вагоне было тесно, пахло потом и табаком. Он сел на пол у двери, подтянул колени к груди и опустил голову.

В Дадаре он сошёл и дальше пошёл пешком. Дорога заняла почти два часа. Он не торопился, часто останавливался, делал вид, что спрашивает дорогу, просил воды у уличных торговцев, сидел на корточках у стены, когда мимо проезжали полицейские патрули на велосипедах. Никто не обращал на него внимания.

К десяти утра он добрался до района Дхарави. Здесь были узкие проходы между хибарками из бамбука, жести и старых досок. Дым от сотен костров, крики детей, лай собак, стук молотков по металлу. Здесь жили те, кому не хватило места даже в чаулах.

Он искал не адрес — адресов здесь почти не существовало, — а человека по имени Исмаил. Тот должен был ждать у третьего колодца слева от старой цинковой крыши, под которой раньше делали мыло.

Исмаил оказался моложе, чем Абдул Хаким представлял: лет двадцать семь, худой. На нём была только майка и лунги, на шее — тесёмка с маленьким амулетом. Он сидел на перевёрнутом ящике и чистил ножом молодую кукурузу.

Когда Абдул Хаким приблизился, Исмаил даже не поднял головы.

— Сколько сегодня стоит вода? — спросил Абдул Хаким условной фразой.

— Две пайсы ведро. Но если берёшь три — отдаю за пять.

— Тогда три.

Исмаил наконец посмотрел, кивнул едва заметно и поднялся.

— Идём. Тут рядом.

Они прошли между двумя рядами лачуг. Исмаил шёл молча. Только один раз, когда пришлось перешагнуть через спящую собаку, тихо сказал:

— Сзади никто не идёт. Я смотрел.

Вошли в крошечную комнату без окон. Тут были стены из старых ящиков от чая и пальмовых листьев. Пол земляной, посыпанный сухой глиной. В углу лежала стопка старых газет вместо подстилки. На стене висел календарь позапрошлого, 1936 года.

Исмаил закрыл дверь куском рогожи и повернулся.

— Салам алейкум, бхай.

— Ва алейкум ассалам.

Они сели прямо на землю. Исмаил достал из-под газет жестяную банку из-под чая. Внутри лежали три маленьких свёртка в промасленной бумаге.

— Первая партия пришла позавчера ночью. Не через порт. Через Каранджу, потом на лодках до Махула, оттуда телегами. Двадцать восемь мест. По семь-восемь килограммов каждое. Всё целое.

Абдул Хаким развернул один свёрток. Внутри оказался короткий кавалерийский карабин британского производства, сильно потёртый, но смазанный свежим маслом. Он проверил затвор, посмотрел в канал ствола — чисто. Номер спилен аккуратно, без грубых следов.

— Сколько всего таких?

— Двадцать восемь единиц. Плюс к ним девять коробок с патронами. По двести двадцать штук в каждой. Ещё три ящика гранат — по двенадцать в каждом. Всё, что обещали в декабре.

Абдул Хаким аккуратно завернул карабин обратно.

— Где сейчас?

— Разложено по пяти точкам. Самые дальние — в Бандре и в Сионе. Ближайшие — здесь, в трёх минутах ходьбы. Но держать долго нельзя. Люди нервничают.

— Кто знает?

— Только те, кто принимал. Семь человек. Все проверенные. Никто лишний не видел. Но слухи уже поползли. Вчера вечером один грузчик из Махула спросил у моего двоюродного брата, не возят ли больше оружия на север. Пришлось дать ему по лицу и сказать, что это слухи.

Абдул Хаким молчал, обдумывая.

— Нужно раздать как можно быстрее. Не хранить больше четырёх дней в одном месте.

Исмаил кивнул.

— Я думал так же. Есть план. Разделим на три части. Первая — сегодня ночью и завтра. По семь-восемь единиц в руки. Получатели уже предупреждены. Вторая часть — через четверо суток, когда уляжется первый шум. Третья — остатки и патроны. Гранаты пойдут отдельно, их меньше, но они опаснее.

— Кто будет забирать?

— Три цепочки. Первая — через меня и моего брата. Вторая — через человека из Бандры, зовут Файяз. Третья — через женщину, она торгует овощами в Сионе. Её никто не заподозрит.

Абдул Хаким подумал о женщине. Это было хорошо. Женщину с корзиной на голове редко обыскивают.

— Как будем передавать?

— Не в руки. Оставляем в условленных местах. Старый способ: под камнем, в дупле дерева, в мусорной куче у забора. Потом получатель приходит сам, когда безопасно. Никаких встреч лицом к лицу ближайшие десять дней.

— А если кто-то не придёт забирать?

— Тогда мы забираем обратно на следующую ночь. Но я думаю, все придут. Люди ждут уже давно.

Абдул Хаким достал из складок одежды маленький свёрток — деньги, завёрнутые в промасленную тряпку. Двести рупий мелкими купюрами.

— Это на транспорт и на тех, кто помогает. Раздай по справедливости. И ещё десять рупий — мальчишке, который носит сообщения. Пусть не жадничает и не болтает.

Исмаил взял деньги, не считая.

— Есть ещё одно дело, бхай. Вчера утром в квартале видели европейца. Высокий, в светлом костюме. Шёл медленно, смотрел по сторонам. Не полицейский, но и не просто турист. Один из наших сказал, что похож на того, кого видели в декабре на Кроуфорд-маркете.

Абдул Хаким почувствовал холодок между лопаток, но внешне остался спокоен.

— Кто видел?

— Старик Мехбуб, который продаёт бетель у колодца. Он запомнил панаму и походку. Сказал, что человек останавливался и спрашивал дорогу к старой мыловарне. А потом ушёл в сторону Бандры.

— Значит, они всё ещё ищут. Но пока не знают где точно.

— Пока нет. Но если начнём двигать грузы, движение станет заметнее. Больше людей будет выходить ночью. Риск увеличится.

Абдул Хаким встал.

— Тогда будем ещё осторожнее. Никаких встреч после заката. Передачи только между тремя и четырьмя часами ночи. Дети не должны видеть. Женщины — тоже, кроме той, что в Сионе.

Исмаил тоже поднялся.

— Когда ты снова придёшь?

— Не скоро. Следующий контакт — через мальчишку-газетчика. Если всё пройдёт спокойно, то он принесёт мне газету, в которой будет обведена красным заметка о скачках. Если что-то пойдёт не так — газету с заголовком про наводнение. Тогда я сам найду тебя через другого человека.

Исмаил кивнул.

— Иншааллах, всё пройдёт хорошо.

Абдул Хаким поправил платок на голове.

— Да поможет нам Аллах.

Он вышел первым. Исмаил подождал десять минут, потом тоже покинул комнату.

Обратно Абдул Хаким возвращался другой дорогой — через Матунгу, потом пешком до Сиона, там сел в переполненный автобус до Бандры и только оттуда на пригородном поезде до Виле-Парле. Каждый раз менял способ передвижения, каждый раз смотрел, не идёт ли кто следом.

Домой он пришёл уже в сумерках.

Аиша ждала у ворот. Юсуф спал у неё на руках. Фатима сидела на ступеньке и рисовала угольком на старой доске лодку.

— Манго не забыл? — спросила девочка, увидев отца.

Абдул Хаким улыбнулся, достал из сумки два крупных плода, которые купил по дороге.

— Вот. Самые большие.

Фатима обрадовалась, побежала показывать матери. Аиша посмотрела на мужа поверх головы сына.

— Всё в порядке?

Он кивнул.

— Всё в порядке.

Они поужинали. Дети рассказывали про день, про соседскую кошку, про то, как Мариям уронила миску с водой. Абдул Хаким слушал, кивал, иногда улыбался. Но мысли его были далеко — в узких проходах Дхарави, у старых колодцев, в промасленных свёртках, которые сейчас лежали под половицами, в кучах мусора, в дуплах деревьев.

Ночью он не спал.

Лежал на спине, слушал шум моря и думал о том, что первая партия уже здесь. Что через несколько суток оружие начнёт расходиться по городу маленькими ручейками. Что кто-то в панаме и светлом костюме всё ещё ходит по улицам и записывает в блокнот номера рикш, имена, время.

Он думал о том, что обратного пути уже нет.

И что теперь главное — не ошибиться ни разу.

2 февраля 1938 года. Дели.

Над Ямуной висел тонкий слой тумана, через который едва пробивались первые лучи солнца. В переулке за мечетью Фатехпури-Сикри, в той части Старого Дели, где дома стоят так близко, что с одного балкона можно протянуть руку и коснуться противоположной стены, двое мужчин сидели на низкой чарпое, поставленной прямо на пороге.

Дом принадлежал старшему из них — Рамешвару Прасаду Шарме. Одноэтажное строение из потемневшего кирпича, с плоской крышей и узким двориком, в котором росло всего одно дерево — старый ним, чьи ветви уже давно переросли границы участка и нависали над соседними дворами. Дверь была открыта настежь, изнутри тянуло запахом только что сваренного чая и вчерашнего ужина — дала и роти, которые жена Рамешвара оставила накрытыми медной тарелкой.

Второй мужчина, моложе лет на пятнадцать, приходился Рамешвару дальним родственником по линии жены. Звали его Динеш Чандра Мехта. Он приехал из Лахора три дня назад и должен был уехать послезавтра. Оба были одеты просто: Рамешвар — в кремовую курту и белый дхоти, Динеш — в тёмно-серый шерстяной свитер поверх рубашки и брюки европейского покроя, но сильно поношенные на коленях.

На чарпое между ними стояла жестяная подставка с двумя стаканами чая. Пар поднимался медленно. Рядом лежала тарелка с парой остывших парат и маленькая миска с маринованным манго. Ни тот, ни другой не притрагивались к еде уже полчаса.

— Весной, — произнёс Рамешвар, глядя куда-то в сторону, на противоположную стену переулка, где мальчишка лет десяти пытался забраться на водосточную трубу, — именно весной. Не летом, не осенью. Весной всё начнётся по-настоящему.

Динеш медленно повертел стакан в ладонях. Стекло было толстым, неровным, с пузырьками внутри.

— Ты говоришь так, будто уже видел календарь, в котором отмечена дата. А я пока вижу только то же самое, что и в прошлом году. И в позапрошлом. Много слов. Много собраний. Много резолюций. И очень мало патронов.

Рамешвар повернул голову.

— Патроны — это последнее, что приходит. Сначала должна появиться готовность. Готовность людей. А она уже есть. Ты был в Лахоре в декабре?

— Был.

— И что ты видел на улицах?

Динеш пожал плечами.

— Студентов. Много студентов. Несколько сотен на митинге у университета. Полиция стояла в стороне, не вмешивалась. Это ново. Раньше они разгоняли уже после первой сотни человек.

— Вот именно, — Рамешвар слегка наклонился вперёд. — Не вмешивались. Потому что боятся. Не нас, конечно. И не кучки студентов с плакатами. Они боятся, что если ударят слишком сильно, то получат ответ не только здесь, но и в Калькутте, и в Бомбее, и в Мадрасе одновременно. Они чувствуют, что почва под ними уже не такая твёрдая.

Динеш поставил стакан на край чарпои. Чай внутри покачнулся, но не пролился.

— Почва — это красивое слово. А я вижу другое. Вижу, сколько у них солдат. Вижу, сколько пулемётов на крышах форта. Вижу, как они строят новые казармы в Равалпинди и в Мератхе. Вижу, как каждый месяц приходят новые пароходы с винтовками и снарядами. Вижу, сколько у них денег — больше, чем у всех наших вместе взятых. И я вижу, что у нас до сих пор нет ничего, кроме желания.

Рамешвар улыбнулся.

— Деньги — это тоже последнее. Сначала приходит воля. Потом организация. Потом оружие. Потом деньги. Порядок именно такой. А не наоборот.

— А если воля есть, а оружия нет?

— Тогда воля найдёт оружие. Или сделает его. Или заставит кого-то другого отдать его нам.

Динеш посмотрел на него внимательно.

— Ты говоришь о коммунистах?

— Не только.

— Об американцах?

Рамешвар ничего не ответил. Просто взял свой стакан и сделал глоток. Чай уже почти остыл.

По переулку прошла женщина с корзиной на голове. В корзине лежали свежие листья бетеля. Она шла босиком, ступала мягко, почти бесшумно. За ней, в нескольких шагах, бежал мальчик лет шести с обручем из старой велосипедной шины. Обруч стучал по камням.

— Ты помнишь тридцатый год? — спросил Рамешвар, когда женщина скрылась за поворотом.

— Конечно.

— Тогда тоже говорили: британцы слишком сильны. Тогда тоже говорили: надо ждать. Тогда тоже говорили: рано. А в итоге что? Соляной поход. Сотни тысяч людей вышли к морю. И британцы ничего не смогли сделать. Потому что нельзя посадить в тюрьму весь народ.

— Но после этого они всё равно остались, — заметил Динеш.

— Остались. Но чувствуют себя уже не так уверенно. Каждый год уверенности становится меньше. Каждый год они понимают, что держаться становится тяжелее. А когда человеку тяжело держаться, он начинает делать ошибки. И мы будем рядом, когда эти ошибки случатся.

Динеш наклонился, подобрал с земли маленький камешек и стал катать его между пальцами.

— А если ошибок не будет? Если они решат просто затянуть гайки ещё сильнее? Ввести новые законы. Увеличить гарнизоны. Запретить собрания больше десяти человек. Расстрелять первых же, кто выйдет на улицу с лозунгами.

Рамешвар откинулся назад, опёрся спиной о косяк двери.

— Тогда мы сделаем то, что делали всегда, когда нас загоняли в угол. Уйдём в подполье. Станем невидимыми. Будем работать по ночам. Будем учить молодых. Будем собирать по крохам. Будем ждать момента. Потому что время теперь на нашей стороне. Не на их.

— Время? — Динеш поднял брови. — Время работает на тех, у кого есть армия, флот и телеграфные линии.

— Нет, — Рамешвар покачал головой. — Время работает на тех, у кого есть будущее. У них будущего нет. У них есть только прошлое. Великая империя, которой они очень гордятся. Но империя уже не может расти. Она может только удерживать то, что захватила. А удерживать становится всё дороже. Каждый год всё дороже. Каждый месяц всё дороже. И однажды цена станет неподъёмной.

Динеш молчал. Камешек в его пальцах перестал двигаться.

Где-то вдалеке, за несколько улиц, послышался гудок поезда. Долгий, протяжный звук добрался до переулка и затих.

— Ты слышал вчера, что говорят на базаре? — спросил Рамешвар, понизив голос.

— Что именно?

— Что в Мумбаи уже больше месяца не выгружают обычные товары. Вместо этого приходят ящики с надписью «автомобильные запчасти». Только никто не видел, чтобы эти запчасти куда-то увозили. Они остаются в порту. Под охраной. И каждый день охрану увеличивают.

Динеш нахмурился.

— Ты думаешь, это оружие?

— Я думаю, что они чего-то ждут. Чего-то большого. Может, в Европе. Может, в Китае. Может, здесь. Они чувствуют ветер. И пытаются укрепить окна перед бурей.

— А мы?

— А мы будем тем ветром.

Они замолчали. В переулке появился ещё один человек — старик в чёрной шапочке, с палкой в руке. Он прошёл мимо, почти не глядя на них, только коротко кивнул Рамешвару. Тот ответил таким же коротким кивком.

— Знаешь, что самое странное? — продолжил Рамешвар, когда старик скрылся. — Самое странное, что британцы сами всё это понимают. Они не глупцы. Они читают отчёты. Они видят цифры. Они знают, сколько стоит содержать сотни тысяч солдат в стране, где каждый второй житель уже не верит в их вечную власть. И всё равно остаются. Потому что уйти — значит признать, что всё было напрасно. А это для них хуже смерти.

Динеш наконец положил камешек на чарпой.

— Я не верю в красивые слова про волю народа и неизбежность. Я верю в людей, которые готовы взять винтовку. И в тех, кто готов дать им эту винтовку. Всё остальное — просто разговоры.

Рамешвар посмотрел на него спокойно.

— Тогда послушай меня внимательно. Винтовки уже есть. Не в огромных количествах. Не так, как у них. Но они есть. И их становится больше. Не через официальные каналы. Через другие пути. Через людей, которых никто не ждёт. Через порты, которые никто не охраняет так строго. Через границы, которые слишком длинные, чтобы перекрыть их полностью.

Динеш медленно поднял взгляд.

— Ты говоришь о…

— Я не говорю ничего конкретного, — перебил Рамешвар. — Я просто говорю, что помимо британцев существуют и другие силы. Силы, которым нравится мысль о том, что в сердце империи появится серьёзный очаг. Силы, у которых есть свои причины помогать нам. И эти силы уже начали действовать. Осторожно. Медленно. Но начали.

Динеш откинулся назад. Несколько секунд он смотрел на ветви нима над головой.

— Если это правда… — начал он.

— Это правда, — тихо сказал Рамешвар.

— Тогда весна действительно может стать началом.

— Не началом конца. Началом настоящей борьбы. Той, после которой уже не будет пути назад.

По переулку прошла ещё одна женщина — молодая, с ребёнком на бедре. Ребёнок плакал. Женщина что-то ласково приговаривала, не останавливаясь.

Рамешвар взял остывший парат, отломил кусок и протянул Динешу.

— Ешь. День будет длинный.

Динеш принял хлеб. Откусил. Медленно прожевал.

— И всё-таки, — сказал он после паузы, — если мы ошибаемся… Если мы двинемся слишком рано…

— Тогда мы проиграем эту битву, — закончил Рамешвар. — Но не войну. Потому что война уже идёт. Мы просто решили в ней участвовать по-настоящему.

Солнце поднялось выше. Туман над Ямуной рассеялся. Переулок ожил: послышались голоса торговцев, стук тележек, крики детей.

Двое мужчин сидели молча ещё долго. Каждый думал о своём. Но оба знали одно и то же: весна уже не за горами. И что бы ни случилось дальше — обратного пути действительно не будет.

2 февраля 1938 года. Токио.

Вечер выдался неожиданно тёплым для начала февраля. Ветер с залива принёс влажный, почти весенний воздух, и многие прохожие расстегнули верхние пуговицы пальто. Уличные торговцы уже торговали горячими бататами и жареными каштанами.

Кэндзи вышел из редакции в двадцать минут седьмого. На этот раз он не делал лишних кругов и не проверял отражения в витринах. За последние полтора месяца ничего не повторялось: ни одиноких фигур в сером, ни слишком внимательных взглядов в ресторанах, ни знакомых силуэтов на противоположной стороне улицы. Жизнь вернулась в привычное русло — или, точнее, в то подобие привычного русла, которое осталось после декабря.

Встреча была назначена в «Кагэцу» — небольшом двухэтажном заведении в переулке за Синбаси. Это было не ресторан и не забегаловка, а нечто среднее: заведение, где чисто, недорого, тихо. На первом этаже — длинная стойка и шесть столиков, на втором — четыре отдельных кабинки, отделённых друг от друга тонкими деревянными перегородками. Свет ламп под абажурами из рисовой бумаги был мягким, желтоватым и не резал глаза.

Кэндзи поднялся по узкой лестнице, постучал в косяк открытой двери. Фумио Китамура уже сидел в дальней кабинке, ближе к окну. На столе стояла бутылка тёплого сакэ и две чашечки, рядом стояла плоская тарелка с тремя видами закусок: тонкие ломтики камабоко, маринованный дайкон с крошечными кусочками красного перца и маленькие шарики из измельчённой рыбы в соусе мисо.

Фумио был чуть старше Кэндзи — ему было сорок два или сорок три. Круглое лицо, коротко стриженные волосы, очки в толстой роговой оправе, которые он постоянно сдвигал на переносицу указательным пальцем. Сегодня на нём был тёмно-синий костюм и галстук в мелкую диагональную полоску — он старался выглядеть представительно, хотя костюм уже протирался на локтях.

— Добрый вечер, Ямада-сан, — Фумио привстал, слегка поклонился. — Я заказал тёплое сакэ «Дайгиндзё» из Хёго. Говорят, в этом году рис был особенно хорош.

— Добрый вечер. Спасибо, что подождали.

Кэндзи сел напротив, стянул перчатки, положил их рядом с собой. В кабинке было тепло, пахло древесиной и чуть заметно — жареными водорослями из соседней комнаты.

Они чокнулись. Сакэ оказалось действительно мягким, с долгим послевкусием, в котором угадывались нотки дыни и молодой травы.

За окном шёл редкий, почти незаметный дождь. Капли скользили по стеклу медленно, не оставляя длинных следов. На противоположной стороне улицы горели вывески двух маленьких баров и одного фотоателье. Время от времени проходили люди под зонтами, их силуэты размазывались в жёлтом свете фонарей.

Некоторое время говорили о мелочах: о новом трамвайном маршруте, который наконец-то пустили через Хондзё; о том, что в «Мицукоси» теперь продают настоящие французские духи — по карточкам, конечно, и по очень высокой цене; о том, как изменились цены на газетную бумагу за январь — поднялись ещё на семь процентов.

Потом Фумио аккуратно поставил чашечку на стол и посмотрел на Кэндзи прямо, без улыбки.

— У меня к вам разговор, Ямада-сан. Не совсем обычный.

Кэндзи кивнул, показывая, что слушает.

— Мой младший брат, Ёсио… Вы, наверное, помните, он работает в Министерстве печати и информации. Не на самом верху, конечно. Начальник сектора контроля периодики третьего отдела. Довольно средняя должность. Но в последнее время он стал получать документы, которые раньше проходили мимо него.

Фумио замолчал, словно проверяя, стоит ли продолжать. Кэндзи тоже молчал — не торопил.

— В конце января, — продолжил Фумио чуть тише, — всем начальникам секторов разослали циркуляр. Неофициальный, но очень жёсткий. В нём сказано, что с февраля месяца статьи, касающиеся внутренней и внешней политики, должны быть выдержаны исключительно в духе поддержки текущего курса правительства. Без намёков, без оговорок, без «с другой стороны». Особо подчёркнуто: премьер-министр должен упоминаться только в положительном ключе. Положительные эпитеты приветствуются. Критика — даже самая мягкая и завуалированная — считается недопустимой.

Кэндзи медленно повернул чашечку в руках. Фарфор был тёплым.

— И что будет, если газета не сможет… выдержать этот дух поддержки?

Фумио вздохнул, почти беззвучно.

— Сначала будет просто предупреждение. Потом — ограничение тиража. Потом уже изъятие лицензии на три месяца. А если после этого не последует исправления, то закрытие. Полное. С формулировкой «за систематическое искажение государственной линии».

В соседней кабинке кто-то громко рассмеялся — видимо, компания из трёх человек отмечала повышение или удачную сделку. Смех быстро стих.

— Ёсио сказал мне это неофициально, — продолжил Фумио. — Попросил передать тем, кому я доверяю. Он… он очень боится. Говорит, что в министерстве уже составляют списки. Те, кого будут «убеждать» первыми.

Кэндзи отпил ещё немного сакэ. Вкус показался чуть более горьковатым.

— А как именно «убеждать»? — спросил он спокойно.

— По-разному. Кому-то предложат перейти на другую работу — в пресс-службу какого-нибудь министерства, с хорошим жалованьем. Кому-то напомнят о старых долгах. Кому-то покажут фотографии жены с детьми на прогулке. Ничего такого, что можно отнести в суд. Просто напоминание, что государство знает, где живут близкие.

Официантка — молодая девушка в тёмно-синем кимоно — вошла без стука, поставила на стол поднос: горячее тофу в маленьком глиняном горшочке, политое соевым соусом и посыпанное зелёным луком, и тарелку с тонко нарезанным фугу-сашими. Рыба была нарезана так искусно, что каждый лепесток просвечивался. Кэндзи подумал, что в «Кагэцу» явно работает хороший мастер.

Они подождали, пока девушка выйдет.

— Вашей газете, «Асахи», наверное, ещё ничего не говорили, — сказал Фумио. — Вы слишком крупные. С вами будут действовать осторожнее. Сначала через посредников. Потом, если не поможет, — через финансовые рычаги.

— А ваша газета? — спросил Кэндзи.

Фумио слабо улыбнулся.

— Мы уже получили первое письмо. Пока вежливое. Просят «усилить патриотическое воспитание читателей» и «более активно освещать достижения национальной политики». Подпись — помощник начальника департамента. Но все понимают, от кого это идёт.

Кэндзи взял палочками кусочек тофу.

— И что вы собираетесь делать?

Фумио долго молчал. Потом ответил тихо, почти шёпотом:

— То же, что и все. Писать то, что можно. Не писать то, что нельзя. А если совсем прижмёт… — он пожал плечами, — останется только похвалить премьера за мудрое руководство и промышленный подъём. Иначе через два месяца мы будем продавать помещение.

За окном дождь усилился. Капли стали крупнее. На улице появился велосипедист в длинном плаще, звонко проехал по лужам и скрылся за углом.

— Знаете, Ямада-сан, — вдруг сказал Фумио, — я иногда думаю: а ведь мы сами всё это строили. Годами. Статья за статьёй, заметка за заметкой. Сначала осторожно, потом это стало привычным. «Великая миссия», «священная война», «обновление Азии». Мы приучали читателей к этим словам. А теперь сами за это расплачиваемся.

Кэндзи ничего не ответил. Он ел медленно, стараясь чувствовать вкус каждого кусочка. Фугу было нарезано идеально — почти прозрачные лепестки таяли на языке, оставляя лишь лёгкое покалывание на кончиках губ.

— Вы ведь тоже… — начал Фумио и замолчал, словно испугался собственных слов.

— Я тоже пишу, — спокойно закончил за него Кэндзи. — Иногда мне удаётся сказать чуть больше, чем можно. Иногда — чуть меньше. Пока получается держаться посередине.

— А если не получится?

Кэндзи посмотрел на Фумио.

— Тогда придётся выбирать. Или писать только то, что разрешено. Или не писать вообще.

Фумио опустил взгляд на стол. Пальцы его лежали на краю чашечки, но не поднимали её.

— Я боюсь, — сказал он тихо. — Не за тираж. Не за газету. За Ёсио. Он хороший человек. Слишком хороший для той работы, которую ему дали. И я боюсь, что однажды он придёт домой и скажет: «Сегодня я подписал ещё один список».

В кабинке стало совсем тихо.

Кэндзи разлил остатки сакэ по чашечкам. Бутылка была почти пустой.

— Спасибо, что рассказали, Китамура-сан, — сказал он. — Я услышал. И запомню.

Фумио кивнул. На лице его было облегчение — небольшое, но заметное.

Они допили сакэ молча. Потом заказали ещё одну маленькую бутылку — уже холодную, чтобы закончить вечер по-другому. К холодному сакэ принесли сушёные кальмары и маленькую миску солёных бобов эдамамэ.

Разговор перешёл на нейтральные темы. Когда часы показали без четверти одиннадцать, они расплатились. Кэндзи хотел заплатить за двоих, но Фумио настоял, чтобы счёт разделили поровну.

На улице дождь уже почти прекратился. Они пожали друг другу руки у выхода из переулка.

— Берегите себя, Ямада-сан, — сказал Фумио.

— И вы себя берегите.

Фумио повернул направо, к станции Синбаси. Кэндзи постоял ещё несколько секунд, глядя ему вслед. Потом пошёл в противоположную сторону — к набережной.

Кэндзи сунул руки в карманы пальто и пошёл вдоль реки. В воде отражались огни, дрожали, ломались, собирались снова. Он не оглядывался. Знал, что сегодня за ним никто не идёт.

Но ощущение, что за ним всё равно наблюдают — уже не человек, а нечто гораздо большее и безликое, — это ощущение никуда не делось.

И, похоже, теперь не исчезнет никогда.

4 февраля 1938 года.

В редакции «Асахи» к семи часам вечера, помимо Кэндзи, оставалось всего трое сотрудников. Двое наборщиков заканчивали последнюю полосу, третий — корректор Мацуда — дописывал красным карандашом пометки на гранках утреннего выпуска. В большей части здания свет уже был выключен.

Кэндзи как раз укладывал в портфель блокнот, вчерашний номер с правками и пару сложенных листов с заметками о новом налоге на рис, когда телефон на столе коротко звякнул.

Он посмотрел на аппарат почти с удивлением. После шести телефон почти никогда не звонил.

Кэндзи не ждал звонка, но всё же поднял трубку.

— Ямада слушает.

На том конце помолчали несколько секунд, словно человек собирался с мыслями.

— Добрый вечер, Ямада-сан. Прошу прощения, что звоню так поздно. Дела… сами понимаете. Это Хаяси из Министерства печати и информации. Третий отдел.

— Добрый вечер, — ответил Кэндзи.

— Я хотел бы попросить вас о короткой встрече. Буквально на двадцать — двадцать пять минут. Ничего особо серьёзного. Есть несколько моментов, которые нам лучше обсудить лично, а не через официальные письма.

Кэндзи молчал, держа трубку у уха.

— Рядом с вашей редакцией, на углу Хатиман-дори и третьего переулка, есть небольшое заведение «У Танаки». Знаете такое?

— Знаю.

— Если вам удобно, я буду там через четверть часа. Столик в глубине, у правой стены. Я один.

— Хорошо, — сказал Кэндзи. — Через пятнадцать минут.

Он положил трубку, не дожидаясь дальнейших слов.

Кэндзи надел пальто, погасил настольную лампу и вышел, кивнув Мацуде. Тот поднял руку в ответ.

На улице было холоднее, чем утром. Ветер сменил направление, теперь тянуло с севера. Кэндзи засунул руки в карманы и пошёл вниз по переулку.

«У Танаки» располагалось в полуподвальном помещении. Спуск состоял из восьми узких ступенек, покрытых потемневшим деревом. Над входом висела одна лампочка в жестяном абажуре и вывеска из трёх иероглифов, написанных чёрной тушью. Внутри пахло жареной рыбой и соевым соусом.

В зале было пусто, если не считать старика за стойкой и одного посетителя в дальнем углу.

Мужчина сидел именно там, где обещал — у правой стены, за столиком на двоих. Лет сорока пяти — сорока семи, очень аккуратная стрижка, тёмно-серый костюм, белая рубашка, галстук цвета спелой сливы. На столе стояла маленькая бутылка пива «Кирин». Рядом лежала сложенная газета — свежий номер «Асахи» за сегодняшний день.

Когда Кэндзи подошёл, мужчина поднялся.

— Хаяси Тадаси, — представился он, слегка поклонившись. — Очень благодарен, что нашли время встретиться.

Кэндзи ответил коротким поклоном и сел напротив.

Старик Танака принёс вторую бутылку пива и два чистых бокала, поставил всё молча и сразу ушёл за стойку.

Хаяси разлил пиво по стопкам. Пена поднялась на пару сантиметров и остановилась.

— Я не буду ходить вокруг да около, Ямада-сан. Вы человек занятой, я тоже. Поэтому сразу к сути.

Он сделал маленький глоток и поставил бокал на стол.

— «Асахи» — крупнейшая газета империи. Это не преувеличение, это факт. Её читают в Токио, в Осаке, в Кобэ, в деревнях Кюсю и на Хоккайдо. Когда человек открывает ваш утренний выпуск, он доверяет тому, что видит на первой полосе. Это огромная ответственность. И одновременно — огромная возможность.

Кэндзи слушал, не кивая и не отводя взгляд.

— Последние месяцы ваша газета стала ещё сильнее, — продолжил Хаяси. — Материалы горячие, заголовки выразительнее, подача увереннее. Многие в министерстве это отмечают. И не только отмечают. Премьер-министр Накамура лично говорил о вас в очень хорошем ключе. Несколько раз.

Он сделал паузу, словно хотел оценить реакцию собеседника.

— Но вы сами понимаете, какое сейчас время.

Кэндзи взял бокал, отпил. Пиво было холодным и чуть горьковатым.

— Понимаю, — ответил он спокойно.

Хаяси засмеялся — негромко, дружелюбно.

— Тогда я скажу вам прямо. Нам нужно, чтобы в ближайшие месяцы — и, вероятно, дальше — все материалы, касающиеся внутренней политики, внешней политики, военной реформы и вообще всего, что связано с курсом правительства, были выдержаны в одном ключе. Только поддержка. Только позитивная оценка. Без полутонов, без «однако», без «в то же время».

Он слегка развёл руками, будто показывая, что ничего необычного в этом нет.

— Премьер-министр должен упоминаться исключительно с положительными характеристиками. «Мудрое руководство», «решительные действия», «забота о благе нации» — такие формулировки приветствуются. Всё остальное… лучше оставить за рамками.

Кэндзи снова отпил пива и поставил бокал на стол.

— То есть вы хотите, чтобы я писал только хорошее.

Хаяси посмотрел ему прямо в глаза. Улыбка осталась, но стала чуть более официальной.

— Да. Именно так. Только хорошее.

На несколько секунд в зале повисла тишина. За стойкой Танака протирал стакан, делая вид, что совершенно не прислушивается.

— Намёков тоже быть не должно, — добавил Хаяси тише. — Даже самых тонких. Читатель не должен додумывать, что хотел сказать журналист. Он должен получать готовый вывод.

Кэндзи кивнул.

— Ясно.

Хаяси наклонился чуть ближе, но не настолько, чтобы это выглядело давлением.

— Я не собираюсь угрожать, Ямада-сан. Это было бы глупо и некрасиво. Вы слишком значимая фигура, чтобы с вами разговаривать подобным образом. Мы просто хотим, чтобы вы знали: сейчас не время для экспериментов. Страна проходит очень важный этап. От того, как будет сформировано общественное мнение в ближайшие полгода, зависит многое. Очень многое.

Он снова откинулся на спинку стула.

— Вы ведь не собираетесь воевать с ветряными мельницами?

Кэндзи посмотрел на него спокойно, почти без эмоций.

— Нет. Не собираюсь.

Хаяси выдохнул. Напряжение, которое он до этого момента держал в плечах, слегка ослабло.

— Я очень рад это слышать.

Он поднял бокал.

— Давайте выпьем за взаимопонимание!

Кэндзи тоже поднял свой. Они чокнулись.

Допив пиво, Хаяси достал из внутреннего кармана пиджака визитную карточку. Самую обычную, белую, с чёрной печатью министерства и его именем.

— Если вдруг возникнут вопросы… или понадобится что-то уточнить заранее… звоните в любое время. Я всегда на связи.

Кэндзи взял карточку двумя пальцами, кивнул.

— Благодарю.

Хаяси встал первым. Достал бумажник, положил на стол две монеты за пиво.

— Позвольте мне вас угостить. Это меньшее, что я могу сделать за то, что вы пришли.

Кэндзи не стал спорить.

Они вышли вместе. На улице уже почти стемнело. Фонари горели тускло, отбрасывая длинные тени на асфальт.

Хаяси остановился у выхода из переулка.

— Ещё раз спасибо, Ямада-сан. Спокойного вам вечера.

— И вам спокойного вечера.

Мужчина повернул налево, в сторону станции. Кэндзи постоял ещё несколько секунд, глядя ему вслед, потом пошёл в противоположную сторону — к своей обычной дороге через мост.

Он не торопился. Шаги были размеренными, дыхание ровным.

В голове крутилась только одна мысль, спокойная и ясная:

Теперь уже всё официально. Они решили не тянуть, не запугивать слежкой, а открыто предупредили, что черту лучше не переходить. Он давно этого ждал.

5 февраля 1938 года. Берлин.

Морозы стояли в районе восьми — десяти градусов, снег лежал ровным слоем, не превращаясь в грязную кашу под ногами. Днём солнце иногда пробивалось сквозь серую пелену, отражаясь от крыш и окон, а к вечеру снова становилось сумрачно и тихо. Уличные фонари зажигались рано, их свет падал на тротуары длинными жёлтыми полосами.

Ханс фон Зейдлиц вышел из такси у пересечения Ортенауэрштрассе и Кантштрассе в Шарлоттенбурге. Здесь, в западной части города, жизнь текла спокойнее, чем в старом центре или в рабочих кварталах. Он поправил шарф, вдохнул холодный воздух и направился к знакомому заведению — «Zum Goldenen Hahn». Пивная была небольшой, но уютной, с отдельными кабинками, а хозяин заведения не задавал посетителям лишних вопросов.

Хансен уже ждал внутри. Он сидел в дальней кабинке, спиной к залу, перед ним стояла высокая пивная кружка и пепельница с недокуренной сигарой. На столе лежала сложенная газета «Berliner Tageblatt», но видно было, что её почти не читали — страницы оставались не мятыми.

Зейдлиц снял пальто, повесил его на крючок у входа в кабинку и сел напротив.

— Добрый вечер, герр полковник. Как отдыхается?

Хансен поднял взгляд, коротко улыбнулся уголком рта.

— Отдыхается… как сказать. Телом здесь, а мыслями — всё ещё на работе. Бывает, просыпаюсь ночью и уже думаю, какой сегодня шифр пришёл из Кабула.

Зейдлиц покачал головой.

— Тогда это не отпуск, а просто смена обстановки.

— Именно так и есть, — Хансен отпил пива. — Присаживайся. Я уже заказал. Здесь сегодня свежее пиво, только утром привезли.

Через пару минут официант принёс вторую большую кружку и тяжёлую деревянную доску с закусками: ломти чёрного хлеба с тонким слоем сливочного масла, маринованные огурцы, нарезанную кольцами копчёную колбасу, кусочки твёрдого сыра, несколько жареных картофельных оладий и маленькую миску с кислой капустой, приправленной тмином.

Зейдлиц взял вилку, попробовал колбасу.

— Неплохо. Домашняя?

— Да, хозяин сам коптит. Говорит, этот рецепт у него ещё от деда.

Они ели молча несколько минут. В зале за тонкой деревянной перегородкой звучали обычные вечерние голоса: кто-то обсуждал цены на уголь, кто-то рассказывал про новую модель автомобиля, двое пожилых мужчин спорили о шансах сборной на предстоящем чемпионате мира. Всё как всегда.

Хансен отодвинул пустую тарелку, на которой лежали только корки хлеба, и заговорил тише:

— Канарис совсем заработался. Я такого не видел даже в самые напряжённые месяцы тридцать шестого.

Зейдлиц поднял брови.

— Афганистан и Индия так его поглотили?

— Поглотили — мягко сказано. Геринг навалил на него столько, что адмирал спит по четыре часа в сутки, если вообще спит. Последние две недели он почти не выходит из кабинета. Люди говорят, что он даже кофе перестал пить — только воду и иногда коньяк под вечер.

— Известно что-то конкретное? Какие-то новые директивы?

Хансен покачал головой.

— Нет. Он стал очень скрытен. Даже со мной теперь говорит полуфразами. Раньше хотя бы намекал, куда ветер дует. А сейчас… молчит и смотрит так, будто уже решил, что никому доверять нельзя.

Зейдлиц медленно отпил пива, поставил кружку на стол.

— Это на него не похоже. Канарис всегда умел дозировать информацию. Но чтобы совсем закрыться…

— Вот именно. Поэтому я и думаю, что дело не только в работе. Там что-то ещё.

Официант принёс вторую порцию пива и добавил к закускам горячую тарелку с жареными нюрнбергскими колбасками и большой ложкой горчицы. Хансен поблагодарил кивком, подождал, пока тот уйдёт.

— Меня пока поставили на Западную Европу, говорят, что временно. А что у нас по востоку Европы? Польша, Чехословакия — как там дела? — спросил Зейдлиц, беря колбаску.

Хансен пожал плечами.

— Удивительно тихо. Слишком тихо для зимы тридцать восьмого. Ни новых требований по Данцигу, ни очередного демарша по Судетам. Словно кто-то нажал на паузу.

Зейдлиц кивнул.

— Я тоже заметил. В отделе уже шутят, что Геринг вдруг стал пацифистом. Неужели он действительно всё затормозил?

Хансен посмотрел на него долгим взглядом.

— Геринга трудно угадать. Он действует не по логике, которую мы привыкли понимать. Иногда мне кажется, что у него вообще своя логика, отдельная от всех остальных.

Он помолчал, покатал кружку между ладонями.

— И ещё одно подозрение у меня появилось. Довольно странное.

Зейдлиц замер с вилкой в руке.

— Какое?

— Мне кажется, что Геринг находится в довольно тесном контакте с кем-то из британцев. Но не с Иденом.

Зейдлиц положил вилку на край тарелки очень медленно.

— Простите… вы сейчас серьёзно?

— Настолько серьёзно, насколько могу быть в такой теме.

— То есть вы считаете, что рейхсканцлер ведёт какие-то переговоры за спиной у собственного министра иностранных дел?

Хансен развёл руками.

— Я ничего не утверждаю. Это только мысли. Но посмотри сам: Иден всё громче говорит о необходимости твёрдой линии против нас. В Лондоне его позиция укрепляется. А у нас вдруг — тишина по всем восточноевропейским направлениям. Ни провокаций, ни ультиматумов. Это не в духе Геринга.

Зейдлиц откинулся на спинку скамьи.

— Если это правда… то получается, что рейхсканцлер играет свою собственную игру. И возможно — против собственного правительства.

— Именно поэтому я и говорю осторожно. Доказательств у меня нет. Только наблюдения. Последние три месяца из британского посольства идёт необычно много неформальных контактов. Не через официальные каналы, а через посредников. Через банкиров, через промышленников, через людей, которые раньше никогда не пересекались с внешней политикой.

Зейдлиц взял сигарету из пачки, но зажигать не стал — просто вертел между пальцами.

— А Канарис знает?

— Думаю, подозревает. Поэтому и закрылся. Он слишком хорошо понимает, что если рейхсканцлер действительно ведёт параллельную линию — то головы полетят не только у дипломатов.

В кабинке стало совсем тихо. Из зала доносились приглушённые звуки: кто-то заказывал ещё пива, кто-то громко рассмеялся над чьей-то шуткой.

Хансен продолжил:

— Помнишь, как в октябре мы сидели в Кройцберге и обсуждали Афганистан? Тогда казалось, что это просто очередной каприз Геринга — отвлечь британцев, показать зубы на заднем дворе империи. А теперь я начинаю думать, что Афганистан и Индия были лишь ширмой. Или, точнее, платой за что-то другое.

— За что?

— Не знаю. Может, за молчаливое согласие Лондона не вмешиваться в ближайшие полгода-год в Центральной Европе. Может, за какие-то экономические договорённости. У Геринга всегда были хорошие отношения с английскими деловыми кругами ещё со времён четырёхлетнего плана.

Зейдлиц наконец зажёг сигарету, затянулся.

— Если это правда, то мы стоим на пороге очень странной ситуации. Рейхсканцлер, который сам себе создаёт противовес в лице собственной партии и армии.

— А может, он просто хочет выиграть время. Год-два спокойствия, чтобы закончить перевооружение. А потом… потом уже можно будет диктовать условия.

Зейдлиц выпустил дым в сторону.

— А если Иден узнает?

— Тогда будет большой скандал. Но я думаю, что Геринг это тоже понимает. Поэтому и действует через третьих лиц.

Они замолчали. Официант принёс ещё одну порцию закусок — на этот раз большую тарелку с айсбайном, кислой капустой, картофельным кнедлем и горчицей. Хансен поблагодарил, но к еде почти не притронулся.

— Знаешь, Зейдлиц… иногда мне кажется, что мы все стали пешками в игре, правил которой никто из нас не понимает до конца.

— А кто тогда игрок?

Хансен коротко усмехнулся.

— Вот это самый неприятный вопрос. И самый честный ответ — я не знаю.

Они просидели ещё около часа. Говорили уже о мелочах: о том, как подорожал уголь в этом году, о новых правилах выдачи бензина для частных автомобилей, о том, что в Шарлоттенбурге открыли ещё один кинотеатр с озвучиванием. К работе почти не возвращались.

Когда часы показывали половину одиннадцатого, Хансен посмотрел на часы и вздохнул.

— Пора. Завтра утром всё равно вставать рано. Отпуск или не отпуск…

Зейдлиц кивнул, допил пиво.

— Спасибо за вечер. И… будьте осторожны с такими мыслями, герр полковник. Они могут оказаться опаснее, чем кажется.

Хансен улыбнулся — впервые за вечер по-настоящему.

— Я всегда осторожен. Именно поэтому до сих пор жив.

Они расплатились. Хансен оставил щедрые чаевые. На улице было уже совсем темно, снег поскрипывал под ботинками. Они разошлись в разные стороны.

Зейдлиц шёл к остановке трамвая, засунув руки в карманы пальто. Он не поехал сюда на автомобиле, чтобы не привлекать внимания. В голове крутились слова Хансена. Афганистан. Индия. Тишина на востоке. Британцы. Геринг. И ощущение, что тридцать восьмой год может стать решающим.

6 февраля 1938 года. Берлин, Рейхсканцелярия.

В кабинете было душно от жара камина и тяжёлого табачного дыма. Геринг сидел в глубоком кресле у маленького стола в углу. На нём был расстёгнут китель, воротник белой рубашки был расстёгнут на две пуговицы. Между пальцами тлела толстая сигара, пепел которой он время от времени небрежно стряхивал прямо на зелёное сукно стола. Перед ним стояла уже наполовину пустая бутылка «Хеннесси» XO и одинокий бокал, в котором оставалось на два пальца тёмно-янтарной жидкости.

Дверь открылась без стука.

Полковник Ланге вошёл, снял фетровую шляпу, держа её обеими руками перед собой. На нём был тёмно-серый штатский костюм, который он носил, когда не хотел привлекать лишнего внимания.

Геринг поднял взгляд. Несколько секунд молча разглядывал вошедшего, потом кивнул в сторону второго кресла напротив.

— Садись, Ланге. Давно тебя не видел.

Полковник аккуратно положил шляпу на край стола и сел.

Геринг взял со стола второй бокал — чистый, тяжёлый, с широкими гранями — и плеснул в него коньяк. Движение было почти театральным. Жидкость плеснулась выше, чем следовало.

— Пей.

Ланге посмотрел на бокал, потом на рейхсканцлера.

— Благодарю, господин рейхсканцлер, но я…

— Пей, — повторил Геринг тем же ровным, но уже заметно более тяжёлым тоном. — Когда есть компания, то я не люблю пить один. Это портит настроение. А настроение у меня сегодня и без того не слишком праздничное.

Ланге взял бокал. Медленно поднёс к губам. Сделал глоток. Коньяк обжёг горло, но полковник даже не поморщился.

Геринг удовлетворённо кивнул и сам отпил из своего бокала. Потом глубоко затянулся сигарой и выпустил дым в сторону камина.

— Скажи мне, Ланге… как, по-твоему, ответят британцы, если в Индии вдруг вспыхнет настоящее вооружённое восстание?

Ланге поставил бокал на стол.

— Британцы располагают там значительными силами. Регулярные части, колониальная полиция, вспомогательные формирования из местных. Плюс флот, который всегда может перебросить подкрепления за три-четыре недели. Они подавят восставших. Скорее всего, жёстко, но эффективно.

Геринг улыбнулся.

— А если восставших будет очень много? Допустим — сотни тысяч. И все они вооружены. Не только старыми винтовками, а винтовками, пулемётами, даже несколькими артиллерийскими орудиями.

Ланге чуть наклонил голову.

— Даже в таком случае. Слаженная регулярная армия, имеющая чёткую цепь командования, связь, артиллерию, авиацию и железную дисциплину, в конечном итоге задавит любую толпу. Партизанские вожаки и местные предводители — это всё-таки не то же самое, что профессиональный генеральный штаб. Британцы умеют воевать. Они это делали уже не раз.

Геринг постучал пальцем по столу.

— Допустим. Но представь себе другую картину. Восстания одновременно в десятках крупных городов. Бомбей, Калькутта, Дели, Мадрас, Лахор… Везде баррикады, везде стрельба, везде перерезанные телеграфные линии и железные дороги. Даже самая лучшая армия не может находиться одновременно в тридцати местах.

Ланге помолчал, глядя на янтарные отблески в своём бокале.

— Конечно, это сильно усложнит задачу. Растянет силы. Потребует дополнительных дивизий из метрополии. Появятся большие жертвы среди гражданского населения, что вызовет возмущение и в самой Англии, и в доминионах. Пресса будет трубить об этом месяцами. Но в конечном счёте… восстание всё равно подавят. Британская империя слишком велика и слишком богата, чтобы позволить одной колонии вырваться из рук. Даже если для этого придётся пролить много крови.

Геринг снова улыбнулся — теперь уже шире.

— Вот именно. Много крови. А как это отразится на премьер-министре Идене?

Ланге поднял взгляд.

— Если всё затянется надолго — негативно. Очень негативно. Общество устанет от ежедневных сводок о погибших, от фотографий сожжённых бунгало, от криков в палате общин. Идену припомнят каждую ошибку, каждое промедление. Его рейтинг упадёт. Возможно, ему придётся уйти.

— А если всё закончится быстро?

— Тогда наоборот. Быстрая и решительная победа прибавит Идену популярности. Его будут называть твёрдой рукой империи. Консерваторы сплотятся вокруг него. Даже часть либералов похвалит за решительность. Внешнеполитический авторитет Британии только укрепится.

Геринг откинулся в кресле. Улыбка не сходила с его лица.

— Ладно, — произнёс он почти весело. — Очень хорошо.

Он потянулся к бутылке и плеснул в оба бокала уже не коньяк, а шотландский «Макаллан» 18-летней выдержки из другой бутылки, стоявшей чуть дальше. Запах стал более дымным, торфяным.

— Давай за здоровье Британской империи, — сказал он, поднимая бокал. — Пусть она живёт долго… и пусть ей иногда бывает очень тяжело.

Ланге молча чокнулся и выпил.

Геринг поставил пустой бокал и тут же потянулся за следующей бутылкой — бурбоном «Old Grand-Dad».

— А теперь вот это. Американская штука. Нравится мне их упрямство делать всё по-своему.

Он налил обоим. Бурбон пах ванилью, жжёным дубом и чем-то сладковато-горьким одновременно.

Они выпили.

Геринг закурил новую сигару, предварительно обрезав её серебряным ножичком. Щёлкнул зажигалкой. Дым поплыл к потолку медленными тяжёлыми кольцами.

— Знаешь, Ланге… иногда мне кажется, что вся мировая политика — это один большой бар. И все мы сидим за стойкой. Кто-то заказывает коньяк, кто-то виски, кто-то пиво. А кто-то пытается пить воду и делает вид, что ему это нравится. Но рано или поздно всем приходится выпить то, что нальют.

Ланге слегка улыбнулся — впервые за вечер.

— Возможно, господин рейхсканцлер. Только вот бармен очень любит менять цены посреди вечера, особенно когда клиент уже изрядно пьян.

Геринг расхохотался. Смех был громким, раскатистым, но быстро перешёл в кашель. Он отхлебнул бурбона, чтобы прогнать першение.

— Именно! Именно! И никогда не знаешь, сколько он запросит за следующий стакан.

Они помолчали. В камине тихо потрескивали дрова.

Геринг вдруг нажал большую бронзовую кнопку звонка на краю стола.

Через минуту вошёл седой слуга в тёмно-сером сюртуке.

— Принесите закусок. Много. Всё, что есть. Колбасы жареные, сосиски, ветчину, копчёную грудинку, сыр — самый лучший, который найдёте. Хлеб ржаной, чёрный, белый — всё равно. Солёные огурцы, капусту квашеную, горчицу баварскую. И ещё пива — «Патценштайнер», холодное, не меньше шести больших кружек. Быстро.

— Будет исполнено, господин рейхсканцлер.

Слуга вышел так же быстро, как и появился.

Геринг повернулся к Ланге.

— Останешься. Будем пить и разговаривать. Давно я ни с кем по-человечески не говорил. Всё приказы, доклады, цифры, карты… А мне иногда просто нужно посидеть, выпить и поговорить о том, как устроен этот проклятый мир.

Ланге кивнул, без лишних слов.

— Как прикажете, господин рейхсканцлер.

Геринг снова налил бурбона. На этот раз порции были уже совсем щедрыми.

— А теперь расскажи мне… что говорят в кулуарах Абвера о японцах? Только честно. Без этой вашей обычной осторожной канцелярщины.

Ланге отпил, поставил бокал.

— Говорят, что они готовятся к чему-то. И что они совершенно не собираются согласовывать свои планы с нами. Дружественные отношения — да. Но союзники, которые делятся замыслами? Нет. Они считают, что мы им нужны ровно настолько, насколько они нужны нам. Не больше. А сейчас заинтересованности друг в друге у нас нет.

Геринг фыркнул.

— Вот именно. Они нам не нужны.

Они выпили ещё.

Вскоре слуга вернулся с двумя большими подносами. На них громоздились тарелки: жирные жареные колбаски, покрытые коричневой корочкой, горы тонко нарезанной копчёной грудинки, пирамиды сыра, миски с квашеной капустой, огурцы размером почти с ладонь, несколько сортов горчицы в маленьких фарфоровых горшочках. Запотевшие литровые кружки пива стояли отдельным рядом.

Геринг жестом показал поставить всё на приставной столик у камина.

— Оставь. И закрой дверь. Меня нет. Ни для кого.

Слуга поклонился и вышел.

Геринг взял вилку, наколол кусок колбасы, обмакнул в горчицу и отправил в рот. Прожевал с явным удовольствием.

— Ешь, Ланге. А то я один тут как свинья на ярмарке.

Полковник взял кусок хлеба, положил на него грудинку, добавил горчицы. Откусил. Запил пивом.

Геринг смотрел на него с добродушной усмешкой.

— Видишь? Уже лучше. Ещё немного — и ты перестанешь быть похожим на человека, который пришёл сообщить о казни.

Ланге слабо улыбнулся в ответ.

Они ели и пили. Разговор протекал медленно, без спешки. О японцах, об американцах, о том, сколько ещё Франция сможет делать вид, что у неё есть армия, о том, как быстро меняются настроения в Лондоне, когда начинают приходить гробы из далёких колоний.

Геринг то и дело подливал — то бурбон, то виски, то возвращался к коньяку. Ланге пил. Не так много, как хозяин кабинета, но достаточно, чтобы поддерживать компанию.

За окнами уже совсем стемнело. Геринг откинулся в кресле, держа в руке новую сигару.

— Знаешь, Ланге… иногда мне кажется, что мы все играем в одну большую игру. И никто из нас до конца не понимает правил. Но правила то всё равно есть. И кто-то их знает лучше других.

Ланге посмотрел на рейхсканцлера долгим взглядом.

— Возможно. Только вот тот, кто думает, что знает правила лучше всех… чаще всего первым и проигрывает.

Геринг расхохотался снова — громко, от души.

— Вот за это я тебя и держу, полковник. За то, что ты иногда говоришь вещи, за которые других давно бы уже…

Он не закончил фразу. Просто махнул рукой и налил ещё бурбона.

Они чокнулись. Старый камин потрескивал. Сигара медленно догорала.

А за окнами февраль 1938 года шёл своим чередом.

7 февраля 1938 года. Аддис-Абеба.

Ночь выдалась холодной для этих широт. Ветер с плато приносил сухую пыль, которая скрипела на зубах и оседала на всём, куда долетала. Марко сидел в старом «Фиате» с потушенными фарами, припаркованном в узком проезде между двумя глухими заборами, в сорока метрах от дома Фатимы бинт Саид. Машина стояла носом к улице.

Уже больше двух недель он приходил сюда почти каждую ночь. Иногда менял позицию — то выбирал переулок слева, то останавливался недалеко от старого эвкалипта на противоположной стороне. Иногда сидел в другом автомобиле. За эти три недели ночные посетители появлялись только дважды: велосипедист в капюшоне и пожилой мужчина с палкой, который ушёл через двадцать минут. Ни машины, ни лошадей, ни носильщиков. В доме была только тишина и редкий свет керосиновой лампы за занавеской.

Марко уже почти убедил себя, что ошибся в первоначальной оценке. Может, Ахмед действительно переключился на торговлю попонами и кожей. Может, верхушка решила заморозить всю операцию после провала на дороге к Ауасе. Может, разведка просто зря тратит время.

А потом, в двадцать три сорок семь, послышался звук мотора.

Сначала далёкий, приглушённый, потом — ближе. Марко медленно опустил стекло на два пальца. Звук шёл с юго-запада, со стороны, где кончались каменные дома и начинались глинобитные постройки. Машина двигалась медленно, без фар. Привычные к темноте глаза позволяли различить силуэт: автомобиль был похож на длинный «Фиат-522», чёрный, с высоким багажником и запасным колесом на крыше.

Автомобиль остановился у дома Ахмеда. Дверца со стороны водителя открылась. Из машины вышел мужчина в длинном пальто и феске. Постучал в дверь. Дверь открылась быстро.

Марко взял рацию, лежавшую на пассажирском сиденье.

— Луиджи, — произнёс он тихо, — приехал «Фиат-522». Номер не видно. Объект только что зашёл внутрь. Готовься.

Голос капрала ответил почти сразу, тоже шёпотом:

— Понял. Стою на углу возле бывшей кофейни Гиргиса. Двигатель прогрет. Жду команды.

Марко смотрел, как из дома вышли трое. Сначала Ахмед — в тёмной накидке поверх галабеи. За ним двое мужчин, оба высокие: один нёс большой свёрток, завёрнутый в грубую мешковину, второй — два продолговатых ящика, похожих на патронные или для инструментов. Всё происходило молча. Свёрток и ящики аккуратно уложили в багажник. Потом из дома вышел ещё один человек — видимо, тот, кто приехал на машине. Он закрыл багажник, сел за руль. Ахмед и двое помощников вернулись внутрь. Дверь закрылась.

Мотор завёлся. Машина плавно тронулась, по-прежнему без фар, и поехала на север, в сторону выезда из города.

Марко нажал кнопку рации.

— Луиджи. Машина пошла на север. Багажник загружен. Езжай за ним. Держи дистанцию не меньше двухсот метров, насколько возможно. Не свети фарами, пока не выедете за черту города. Я остаюсь здесь.

— Принял. Выезжаю.

Марко видел, как через минуту из-за угла вынырнул их второй автомобиль — серый «Балилла» с затемнёнными стёклами. Луиджи вёл аккуратно, без рывков. Через несколько секунд обе машины скрылись за поворотом.

Марко остался один. Он не стал заводить мотор. Просто сидел, глядя на тёмные окна дома Ахмеда. Свет внутри не зажёгся. Значит, никто не собирался выходить в ближайшее время.

Улица оставалась пустой.

Вскоре рация ожила.

— Марко, это Луиджи. Мы выехали за город. Сейчас едем по старой дороге на Дебре-Зейт. Скорость невысокая, около тридцати пяти — сорока километров в час. Дорога плохая, ящики в багажнике, видимо, тяжёлые — его сильно мотает на колдобинах.

— Далеко от тебя?

— Примерно двести пятьдесят — триста метров. Иногда теряю из виду на поворотах, но потом снова вижу силуэт.

— Продолжай. Не приближайся. Куда бы они ни ехали — главное узнать место.

— Понял.

Марко откинулся на спинку сиденья. В салоне стало совсем холодно. Он достал из кармана плаща фляжку с кофе — уже давно остывшим — и сделал два глотка.

Луиджи вёл машину осторожно. Дорога на Дебре-Зейт была итальянской, но за пару лет её сильно разбили караваны и дожди. Многочисленные выбоины, камни, колеи от телег. Водитель впереди явно знал дорогу — объезжал самые опасные места, иногда почти останавливался перед особенно глубокими ямами.

Через двадцать пять минут впереди показались редкие огоньки — несколько костров у обочины. Караванщики ночевали. Чёрный «Фиат» сбавил ход, проехал мимо, не останавливаясь. Луиджи тоже снизил скорость, пропустил между ними два грузовых мула, потом снова прибавил.

Проехали ещё несколько километров. Дорога стала уже. Начались заросли акаций по обе стороны. Местами колея раздваивалась: одна шла прямо на северо-восток, другая сворачивала левее, к старым итальянским складам.

Чёрный автомобиль повернул налево.

Луиджи выждал почти минуту, потом тоже свернул. Теперь дистанция увеличилась до четырёхсот метров — риск потерять цель рос с каждой минутой, но приближаться было нельзя.

Дорога стала совсем разбитой. Машина впереди сильно раскачивалась. Через семь минут впереди показался силуэт большого строения. Длинный сарай из необожжённого кирпича, крытый ржавой жестью. Рядом стояли несколько пристроек поменьше. Когда-то здесь был итальянский тыловой склад боеприпасов и горючего, потом его бросили, потом кто-то использовал под зерно, потом опять забросили. Сейчас ворота были открыты.

Чёрный автомобиль заехал внутрь. Фары наконец включили — они коротко мигнули и тут же погасли. Двое мужчин вышли, открыли багажник. Началась разгрузка.

Луиджи остановился в трёхстах метрах, заглушил мотор, вылез из машины и пошёл пешком вдоль обочины, стараясь держаться рядом с акациями. Дойдя до места, где дорога делала небольшой изгиб, он присел за невысоким термитником и стал смотреть.

Разгрузка шла быстро. Свёрток унесли внутрь. Потом два ящика. Потом ещё два — видимо, их достали из-под брезента на заднем сиденье. Работали четверо: водитель и трое, которые вышли из сарая встречать. Через несколько минут багажник закрыли. Водитель сел за руль. Машина выехала из ворот, развернулась и поехала обратно в сторону Аддис-Абебы — уже с включёнными фарами, но очень тусклыми, почти незаметными.

Луиджи ждал, пока звук мотора не стих полностью. Только после этого он подошёл ближе.

Ворота сарая остались приоткрытыми. Внутри горел один фонарь «летучая мышь», поставленный на ящик. Виднелись силуэты нескольких человек — они переносили ящики в дальний угол. Один из них остался стоять у входа, видимо, на страже.

Луиджи не стал рисковать. Он тихо вернулся к машине.

В два часа ночи он уже докладывал Марко по рации.

— Склад старый, примерно в двадцати восьми километрах от города по дороге на Дебре-Зейт, потом налево. Бывший итальянский тыловой пункт. Разгрузили пять-шесть мест груза. После этого машина уехала обратно в город. Внутри остались люди — минимум четверо.

Марко молчал несколько секунд.

— Ты уверен, что это именно тот «Фиат»?

— Да.

— Хорошо. Возвращайся. Я останусь здесь до рассвета.

— Понял. Буду через сорок минут.

Марко положил рацию на сиденье. Посмотрел на дом Ахмеда. Окна были по-прежнему тёмные.

Он достал из бардачка блокнот и записал время, направление, количество ящиков, примерный вес, тип строения. Потом добавил коротко: «Похоже, началось».

Рассвет пришёл около шести утра. Небо посветлело сначала серым, потом розовым. На улице появились первые люди — женщины с кувшинами, мальчишки-продавцы воды.

В семь тридцать дверь дома Ахмеда открылась. Ахмед вышел в белой галабее, с небольшой сумкой через плечо. Огляделся, запер дверь на ключ, пошёл в сторону Меркато обычным неспешным шагом.

Марко смотрел ему вслед.

Он не стал выходить из машины. Просто сидел и ждал, пока фигура Ахмеда не скроется за поворотом. Потом завёл мотор и медленно поехал в сторону штаба. Впереди был долгий день.

И теперь уже точно было ясно: ожидание закончилось.

8 февраля 1938 года. Аддис-Абеба. Вечер.

Солнце уже скрылось за плато, оставив небо тёмно-синим с последними оранжевыми полосами на западе. Уличные фонари ещё не зажглись, только в окнах Меркато начинал появляться жёлтый свет керосиновых ламп. Марко сидел в кабинете, когда в дверь постучали два раза.

Вошёл Луиджи. Без головного убора, в обычной европейской куртке цвета хаки и брюках, волосы влажные после того, как он умылся холодной водой в казарме. На рукаве куртки ещё виднелась пыль с улицы.

— Только что от Ахмеда вышел один человек. Знакомый абиссинец, лет двадцати пяти — двадцати семи. Пробыл внутри почти час.

Марко отложил карандаш, которым водил по карте.

— Кто такой?

— Тахо. Сын владельца забегаловки «Золотой лев», той, что на углу у старой мечети Арсы. Я его часто там видел — помогает отцу: носит подносы, считает деньги, иногда стоит за стойкой по вечерам.

Марко записал имя на полях блокнота, рядом с сегодняшней датой.

— Давно ты его в лицо знаешь?

— Месяцев восемь-десять точно. Обычный парень из местных. Громко разговаривает, любит рассказывать анекдоты про наших офицеров, когда думает, что рядом никого из итальянцев нет. Ничем особенным не выделяется.

— Сегодня было что-нибудь необычное?

Луиджи пожал плечами.

— Нет. Вышел спокойно, поправил накидку, пошёл в сторону рынка обычным шагом. Даже остановился, купил лепёшку у мальчишки-продавца. Всё как всегда.

Марко посмотрел на часы — без четверти семь вечера.

— За ним тоже придётся присмотреть. Но не сейчас. Позже решим.

Луиджи кивнул.

— Что мне делать сегодня?

— Будь на связи. Я поеду смотреть за домом. Если что-то изменится в течение вечера или ночи — сразу ко мне на точку. И смотри, чтобы рация работала исправно.

— Понял.

Марко допил остывший кофе, надел тёмный плащ поверх пиджака, проверил, на месте ли запасная обойма, и вышел.

На улице уже было прохладно. Ветер с плато нёс сухую пыль. Марко сел в серый «Балилла», завёл мотор и поехал на всякий случай окружным путём, объезжая главные улицы. Он сменил позицию дважды за вечер: сначала припарковался за углом бывшей пекарни, потом проехал в узкий проход между двумя складами, откуда хорошо просматривались и входная дверь дома Фатимы бинт Саид, и оба окна второго этажа.

Около восьми в окне Ахмеда зажёгся свет керосиновой лампы. Марко ждал. Прошёл час. Полтора. Никто не приходил. Не было ни велосипедистов, ни пеших, ни машин. Свет в окне горел постоянно, иногда мелькала тень — видимо, Ахмед ходил по комнате, занимался своими делами.

В половине одиннадцатого лампа погасла.

После этого наступила полная тишина. Только ветер гонял по переулку сухие листья да где-то вдалеке, у северной окраины, лаяла собака. Марко просидел до четырёх утра, не сводя глаз с тёмных окон. Ничего. Ни звука колёс, ни шагов, ни стука в дверь — в эту ночь никто не пришёл.

Когда небо на востоке начало сереть, он наконец завёл мотор, медленно выехал на улицу и поехал в сторону штаба.

9 февраля 1938 года. Утро.

Генерал Витторио ди Санголетто принял его в кабинете в половине восьмого. На столе уже лежала свежая сводка, рядом — чашка с недопитым чаем и раскрытая пачка «Macedonia».

Марко доложил коротко и по делу. Рассказал про ночной выезд 7 февраля, чёрный «Фиат-522», пять-шесть мест груза, старый склад в двадцати восьми километрах по дороге на Дебре-Зейт. Потом про ночь 8 февраля: полная тишина, ни одного посетителя, свет погас в половине одиннадцатого, до рассвета ничего не произошло.

Генерал слушал, глядя куда-то поверх головы Марко. Когда тот закончил, Витторио долго молчал, постукивая указательным пальцем по краю стола.

— Заброшенный склад… — произнёс он наконец. — Именно там, где его проще всего заметить. Двадцать восемь километров от города. Дорога известная. Мимо неё почти каждый день идут караваны. Наши патрули тоже проезжают не реже двух раз в неделю.

Марко кивнул.

— Да. Место слишком открытое.

— Именно. Если бы я прятал оружие или взрывчатку, я бы выбрал пещеру в горах вокруг Мензеша. Или хотя бы густые заросли по реке Аваш, где можно поставить несколько грузовиков и не бояться случайных глаз. А тут — бывший итальянский тыловой пункт. Его знают все. Даже дети в окрестных деревнях.

Генерал встал, подошёл к карте на стене. Провёл пальцем по дороге на Дебре-Зейт, остановился примерно в нужном месте.

— Либо они настолько уверены в своей невидимости, что это уже граничит с наглостью. Либо…

Он не договорил. Повернулся к Марко.

— Либо это именно то, что они хотят, чтобы мы увидели.

Марко молчал, ожидая продолжения.

— Представь две ситуации, — продолжил генерал. — Первая: Ахмед и его люди действительно перевозят что-то важное — оружие, деньги, документы, людей — и склад служит временным пунктом. Вторая: они хотят, чтобы мы именно так и подумали. Чтобы мы сосредоточили внимание на этом сарае, поставили туда наблюдение, начали копать вокруг него. А настоящая работа идёт в другом месте.

— Обманный ход?

— Ничего необычного. Иногда достаточно просто заставить противника смотреть не туда. Ты же сам говорил, что последние недели Ахмед вёл себя как обычный торговец попонами. Ни слова о старом. А потом вдруг — раз, и машина с ящиками. Слишком демонстративно.

Марко провёл ладонью по подбородку.

— Мы можем проверить склад сегодня ночью. Посмотреть, что там осталось.

— Можем. Но если там действительно что-то лежит — они будут ждать, что мы придём. Если ничего нет — мы потратим силы и время, а они в это время сделают следующий шаг.

Генерал вернулся за стол, сел.

— Сколько человек ты можешь выделить на наблюдение за домом?

— Троих. Я, Луиджи и капрал Бьянки. Если больше — начнём привлекать внимание, в штабе тоже могут быть ненужные уши и глаза.

— Этого мало. Нужно хотя бы пятеро. И ещё двое на машину, которая приезжала. Номер ты не видел?

— В темноте и без фар — нет.

— Значит, придётся искать по приметам. Длинный «Фиат-522», чёрный, высокий багажник, запасное колесо на крыше. Таких в городе не так много. Пусть кто-нибудь из наших людей на рынке поговорит с механиками, с мойщиками машин, с продавцами бензина. Тихо, без давления.

Марко записал.

— А Тахо? Сын хозяина «Золотого льва»?

Витторио чуть прищурился.

— Пока только наблюдать. Не трогать. Если он ходит к Ахмеду регулярно — значит, связной. Если пришёл разово — может быть и случайность. Но я бы на твоём месте поставил кого-нибудь в самой забегаловке. Пусть сидит там два-три вечера, пьёт кофе, слушает разговоры. Иногда самое полезное — это то, что говорят за соседним столиком.

— Сделаем.

Генерал помолчал несколько секунд.

— Знаешь, Марко… мне всё время кажется, что мы видим только ту часть картины, которую нам показывают. Как будто кто-то очень аккуратно подсовывает нам кусочки. Сначала караван на Ауасу, потом тишина, потом попоны, потом вдруг машина с ящиками. Слишком последовательно.

— Вы думаете, нас водят за нос?

— Я думаю, что кто-то наверху очень не хочет, чтобы мы добрались до главного. И делает всё, чтобы мы увязли в этих промежуточных звеньях.

Он встал, подошёл к окну, посмотрел на двор.

— Продолжай следить за домом. Но не только за домом. Следи за самим Ахмедом на рынке. К кому подходит, с кем говорит дольше обычного, у кого покупает, кому продаёт. И особенно — кто покупает у него эти пресловутые попоны. Если вдруг появится человек, который возьмёт сразу много и заплатит сразу — это может быть тот, кого мы ждём.

Марко кивнул.

— Ясно.

— И ещё одно. Если в ближайшие дни снова появится ночной транспорт и Ахмед поедет с ними — не гонись сразу. Пусть Луиджи или Бьянки едут следом, а ты остаёшься. Мы не должны терять наблюдение за домом, если Ахмед его покинет. Возможно, помимо него там остаётся кто-то другой, кто не менее, а может и более важен во всех этих тайных операциях.

— Принято.

Генерал вернулся к столу, взял сигарету, но зажигать не стал.

— Иди отдыхай. Ты не спал толком уже третьи сутки. Если что-то случится днём — тебя разбудят.

Марко встал.

— Спасибо, генерал.

Он вышел в коридор, чувствуя, как тело тяжелеет от недосыпа. Но спать он собирался не больше четырёх часов. Он знал, что если он расслабиться, то может упустить что-то важное.

На улице уже припекало. Пыль висела в воздухе. Где-то на Меркато кричали продавцы, зазывая покупателей. Обычная жизнь огромного города продолжалась, как будто ничего не происходило.

12 февраля 1938 года, Бруклин.

Почтовый ящик хлопнул в 7:38 утра.

Джейкоб стоял у кухонного стола, держа в руках только что закипевший чайник. В ящике лежал кремовый конверт — плотный, без единой надписи.

Он вернулся на кухню, сел и вскрыл его перочинным ножом. Внутри лежал один лист и бланк бронирования отеля.

Мистер Миллер, 13 февраля прибыть в Филадельфию. Объект: мужчина 46–49 лет, рост около 6 футов, крепкое телосложение, коротко стриженные седеющие волосы, чисто выбритое лицо. Одежда: тёмно-серое пальто с каракулевым воротником, чёрная шляпа-федора с узкой лентой, чёрные перчатки из тонкой кожи. Место начала наблюдения: отель «Bellevue-Stratford», Walnut Street, 200 South Broad Street. Объект проживает в отеле с 11 февраля. 14 февраля с 8:30 утра объект будет выходить из главного входа отеля на Broad Street — именно там вы начинаете работу. Дальнейшие перемещения фиксируйте по факту. Задача: вести съёмку весь день 14 февраля с 8:30 до 21:00. Зафиксировать всех, с кем объект будет разговаривать дольше трёх минут. Чёткие кадры лиц обязательны. Отель «Bellevue-Stratford» забронирован на ваше имя на три ночи: 13, 14 и 15 февраля. Негативы в плотном конверте без пометок передать 17 февраля в 15:00 на пешеходной части Бруклинского моста (со стороны Бруклина). Человек сам к вам подойдёт. Оплата — 300 долларов наличными. Уничтожьте письмо после прочтения.

Две знакомые перечёркнутые линии внизу.

Джейкоб прочитал дважды, сжёг лист над раковиной, пепел смыл водой. Бланк бронирования убрал в портфель.

В 11:55 он купил билет в кассе на станции «Flatbush Avenue»: туда — 13 февраля, 13:05 с Пенсильвания-Стейшн, прибытие Филадельфия 15:12; обратно — 15 февраля, 19:40 из Филадельфии, прибытие Нью-Йорк 21:47.

13 февраля 1938 года.

Будильник зазвонил в 10:10. Джейкоб умылся, побрился, надел тёмно-серый костюм, серое пальто, серую шляпу. В портфель положил «Лейку» с плёнкой, четыре запасные кассеты, чистящий набор, записную книжку, две пачки «Camel», спички, складной нож и газету.

На «Church Avenue» он пришёл в 11:42. Поезд до Манхэттена был почти пустым — середина дня, большинство уже на работе.

Пенсильвания-Стейшн встретил гулом голосов. Джейкоб купил в киоске «Philadelphia Inquirer», кофе в бумажном стаканчике. На платформу он прошёл за тридцать восемь минут до отправления.

На перроне стоял длинный тёмно-зелёный поезд с золотыми буквами вдоль борта. Джейкоб занял место в пятом вагоне у окна. Напротив сидел мужчина лет сорока в коричневом костюме, читавший толстый отчёт в кожаной папке. Рядом расположилась пожилая женщина с вязаной сумкой и маленьким ребёнком на коленях.

Поезд тронулся ровно в 13:05. Сначала за окном потянулись пакгаузы, эстакады, нефтехранилища Нью-Джерси. Потом начались болотистые пустоши, редкие деревья в инее, маленькие фермы с белыми домиками и красными амбарами. Время от времени мелькали станции: Newark, Elizabeth, Trenton — короткие остановки, на которых несколько человек выходили и входили.

Джейкоб сидел, опираясь локтем на подоконник, смотрел, как пейзаж медленно меняется. Вагон мягко покачивался. Он закурил сигарету, приоткрыв окно на пару сантиметров, выпустил дым в щель. Рядом ребёнок тихо спрашивал бабушку, далеко ли ещё до Филадельфии. Мужчина напротив перевернул страницу, не поднимая глаз.

В 14:40 открыли вагон-ресторан. Джейкоб прошёл туда, заказал сэндвич с ростбифом, картофель фри и кофе. Ел медленно, глядя в окно. За стеклом уже пошли пригороды: аккуратные домики, кирпичные заводы, линии электропередач.

В 15:12 состав плавно остановился у Broad Street Station. Джейкоб вышел одним из последних.

От вокзала до «Bellevue-Stratford» он решил идти пешком. Это занимало двадцать пять минут ходьбы по широким улицам центра. Город казался больше Бруклина, но спокойнее Манхэттена: высокие здания чередовались с рядами трёхэтажных кирпичных домов, витрины магазинов были ярко освещены, на тротуарах много хорошо одетых людей.

Он прошёл по Market Street до 13-й, потом повернул на Walnut. По дороге зашёл в небольшую табачную лавку, купил ещё одну пачку «Camel» и коробку спичек. Затем заглянул в книжный магазин на Chestnut — пролистал новый детектив Эрла Стэнли Гарднера, но не купил.

В отель вошёл в 16:05. Портье вручил ключ от номера 722. Номер смотрел на юг, на Broad Street. В номере была большая кровать, письменный стол, два кресла, тяжёлые портьеры цвета тёмного бордо.

Джейкоб распаковал портфель, умылся, переоделся в свежую рубашку и вышел на улицу прогуляться.

Он прошёл по Broad Street до City Hall, обошёл площадь вокруг огромного здания с часами и статуей Уильяма Пенна на вершине. Потом спустился к Independence Hall — постоял у чугунной ограды, посмотрел на старый кирпичный фасад. Внутри было закрыто, но через окна виднелся зал, где подписывали Декларацию.

Затем он пошёл вдоль Walnut до Rittenhouse Square. Площадь была почти пустой из-за прохладной погоды. Несколько пожилых мужчин сидели на скамейках, читали газеты. Джейкоб обошёл площадь по кругу, сел на лавку на десять минут, закурил и просто смотрел, как солнце медленно опускается за крыши домов.

Вернулся в отель в 19:20. Поужинал в ресторане отеля, заказав бифштекс средней прожарки, печёный картофель, стакан воды. Потом поднялся в номер, принял душ, лёг на кровать и пролежал до одиннадцати вечера, слушая шум города за окном.

14 февраля 1938 года, Филадельфия.

Джейкоб проснулся в 7:08. За окном ещё было темно-серое утро, фонари на Broad Street горели тускло. Он умылся ледяной водой из крана, побрился медленно, стараясь не порезаться, надел вчерашний тёмно-серый костюм, свежую белую рубашку, галстук цвета тёмного бордо. «Лейку» повесил на шею под пальто на коротком ремешке, чтобы можно было быстро достать.

В 8:02 он уже стоял на противоположной стороне улицы от главного входа «Bellevue-Stratford», у витрины ювелирного магазина «Bailey, Banks Biddle». В руках была газета «Evening Bulletin», шляпа чуть сдвинута, чтобы козырёк закрывал верхнюю часть лица.

В 8:36 из вращающихся дверей отеля вышел объект. Тёмно-серое пальто с каракулевым воротником расстёгнуто, чёрная федора на голове, чёрные перчатки. Он прошёл десять шагов до угла Walnut и Broad, где у обочины ждал чёрный «Buick» 1937 года с хромированными молдингами. Водитель — молодой мужчина в серой фуражке — открыл заднюю правую дверь.

Джейкоб успел поймать такси через полторы минуты — жёлтый «Checker» с шашечками на крыше. Протянул водителю купюру и сказал:

— За чёрным «Бьюиком» впереди. Не приближайтесь ближе пятидесяти ярдов.

Поездка заняла двадцать шесть минут. Машина ехала по Broad Street на север, потом плавно свернула на Girard Avenue. Остановилась у величественного здания Girard Trust Company из белого камня, с шестью массивными колоннами и бронзовыми дверьми.

Объект вышел в 9:02. Джейкоб отпустил такси за квартал, прошёл пешком, занял позицию у газетного киоска напротив входа.

В 10:09 объект появился на ступенях в компании худощавого мужчины примерно пятидесяти лет. Тот был в коричневом пальто средней длины, в круглых очках без оправы, с тонкими седыми усами. Они спустились на три ступени, остановились. Мужчина в очках что-то коротко сказал, указав ладонью в сторону центра города. Объект кивнул два раза, потом они пожали руки.

Джейкоб сделал пять кадров:

Расстояние — около тридцати ярдов, свет мягкий, утренний, без резких теней.

Объект вернулся в центр на том же «Buick». Вышел у отдельного входа ресторана «The Bellevue» (тот же комплекс, что и отель, но с дверью на Broad Street). Джейкоб вошёл следом через семь минут, заказал чёрный кофе у стойки и сел за высокий столик у колонны — оттуда открывался вид на весь зал и на лестницу, ведущую в отдельные кабинеты на втором этаже.

В 11:04 к столику объекта (он сидел у окна, спиной к залу) подошёл полный мужчина лет пятидесяти пяти — шестидесяти. Светло-серый костюм-тройка, золотая цепочка от карманных часов через жилет, седые волосы зачёсаны назад, лицо круглое, красноватое. В руках небольшой кожаный портфель.

Они поздоровались коротким кивком, без рукопожатия. Полный мужчина сел напротив, сразу заказал кофе и яблочный пирог. Разговор шёл тихо, почти шёпотом. В 11:12 полный мужчина достал из портфеля небольшую и тонкую серую книгу и положил её на стол между ними. Объект открыл книгу, быстро пролистал первые три страницы, кивнул. Потом книга перекочевала к нему во внутренний карман пиджака.

Джейкоб сделал восемь кадров из-под стола и с коленей: 1–2. Приход полного мужчины, момент приветствия. 3. Книга лежит на столе, объект наклоняется. 4. Крупный план рук — книга уже наполовину скрыта в кармане объекта. 5. Полный мужчина что-то записывает в маленьком блокноте. 6. Рукопожатие на прощание — крепкое, с лёгким наклоном вперёд. 7–8. Полный мужчина уходит к выходу, объект остаётся сидеть.

Встреча закончилась в 11:27. Объект допил кофе, расплатился и вышел.

После короткого ланча в кафе на Chestnut (Джейкоб наблюдал через витрину с другой стороны улицы) объект снова сел в «Buick». Доехали до здания Pennsylvania Company for Insurances on Lives and Granting Annuities — это было массивное, серое здание с колоннами и бронзовыми львами у входа.

Объект пробыл внутри тридцать восемь минут. Вышел в 13:25 в компании женщины лет тридцати восьми — сорока. Тёмно-синее пальто с меховым воротником, маленькая шляпка с вуалью, чёрная сумочка через плечо. Они прошли вместе до угла, где ждало жёлтое такси. Женщина села на заднее сиденье, объект придержал дверь. Она сказала ему что-то короткое через открытое окно — Джейкоб не расслышал, но увидел лёгкий кивок и улыбку.

Кадры:

После двухчасового перерыва (объект сидел в кафе и читал газету) «Buick» привёз его к клубу «The Union League» с тёмно-зелёной маркизой, бронзовыми перилами и строгим фасадом.

Объект вошёл в 16:48. Вышел в 17:18 уже в компании двух мужчин. Первый — лет тридцати пяти, высокий, в двубортном сером пальто, тонкие усики, волосы зачёсаны назад с пробором слева. Второй — пожилой, лет шестидесяти пяти, с тростью чёрного дерева, в шляпе, тёмно-зелёное пальто, белый шарф.

Они стояли на верхней площадке лестницы несколько минут. Пожилой мужчина закурил сигару, молодой достал портсигар и предложил объекту — тот отказался. Пожилой что-то сказал, указав тростью в сторону центра. Объект кивнул, молодой улыбнулся.

Джейкоб сделал одиннадцать кадров с расстояния тридцати пяти ярдов: 1–4. Общий план троих на ступенях. 5–7. Крупно лицо пожилого с сигарой. 8–9. Молодой мужчина в профиль и анфас. 10. Объект слушает пожилого, слегка наклонив голову. 11. Все трое прощаются, пожилой пожимает руку объекту.

Последняя встреча дня — маленький бар на 13-й улице, между Chestnut и Market. Матовые стёкла, медная ручка на двери, вывеска «The Keystone» над входом.

Джейкоб зашёл через пару минут после объекта, заказал виски со льдом и сел за столик в самом дальнем углу, частично скрытый колонной.

Объект сидел за столиком у стены с мужчиной примерно своего возраста. Собеседник был крепкий, лысеющий, в тёмно-коричневом костюме, с красным галстуком и золотыми запонками. На столе лежала открытая папка с несколькими листами, рядом два стакана виски и пепельница.

Они говорили очень тихо. В какой-то момент мужчина в коричневом костюме достал из внутреннего кармана конверт, положил его поверх папки. Объект кивнул, придвинул конверт к себе.

Джейкоб сделал шесть кадров:

В 20:48 объект поднялся, пожал руку собеседнику, надел пальто и шляпу и вышел.

Он вернулся в отель пешком в 21:01.

Джейкоб выждал, поднялся в номер и до двух часов ночи проявлял, сушил и обрезал негативы. Все кадры получились чёткими, с хорошим контрастом и читаемыми лицами. Он сложил их в плотный конверт, написал карандашом «14.02» и лёг спать под шум редких машин на Broad Street.

15 февраля 1938 года.

Утро прошло спокойно. Джейкоб позавтракал в ресторане отеля, упаковал вещи, отдохнул и в 15:40 вышел на улицу.

Прошёл по Walnut до 15-й, зашёл в кондитерскую, купил коробку шоколадных конфет «Whitman’s Sampler».

На Broad Street Station пришёл в 18:55. Купил газету и бутерброд с индейкой.

Поезд отправился в 19:40. Джейкоб занял место у окна в шестом вагоне. Напротив всю дорогу дремал пожилой мужчина в клетчатом пальто, рядом молодая пара тихо разговаривала о планах на ближайшие выходные.

Состав шёл медленно, с остановками в Trenton и Newark. За окном быстро темнело. Джейкоб читал газету, потом просто смотрел в чёрное стекло, где отражались огоньки ламп вагона.

В Нью-Йорк прибыл в 21:47. Он спустился в подземку, доехал до Бруклина.

Домой пришёл в 22:39.

На кухне открыл бутылку «Ruppert’s» и налил в большую кружку. Включил радио — передавали Девятую симфонию Бетховена, последняя часть, хор уже вступил.

Он сел в кресло, вытянул ноги, пил пиво маленькими глотками и слушал, как мощные аккорды заполняют комнату. За окном шёл снег — крупные хлопья медленно падали и таяли на тёплом стекле.

Когда музыка затихла, Джейкоб допил пиво, вымыл кружку, погасил свет и лёг спать.

На тумбочке лежал конверт с негативами.

17 февраля 1938 года, Бруклин.

В половине третьего Джейкоб уже стоял на пешеходной части Бруклинского моста. Ветер с Ист-Ривер забирался под пальто. Он держал в правой руке плотный конверт без единой надписи, в левой — сложенную «New York World-Telegram».

Мимо проходили редкие прохожие: двое рабочих в промасленных куртках, молодая женщина с ребёнком на руках, пожилой мужчина, который вёл за руку мальчика лет восьми. В 15:02 к нему приблизился мужчина среднего роста в тёмно-коричневом пальто и коричневой шляпе с опущенными полями. Лицо обычное, ничем не примечательное — такие люди проходят мимо тебя тысячами каждый день и не оставляют следа в памяти. Он остановился в трёх шагах, достал из кармана пачку «Lucky Strike», медленно вытащил сигарету и прикурил от спички.

— Хорошая погода для февраля, — произнёс он негромко, не глядя на Джейкоба.

— Для Нью-Йорка — почти весна, — ответил Джейкоб.

Мужчина сделал две затяжки, потом протянул руку. Джейкоб вложил в неё конверт. Конверт исчез во внутреннем кармане. Тот протянул Джейкобу деньги.

— Приятного вечера, мистер Миллер.

Он развернулся и пошёл в сторону Манхэттена, не оборачиваясь. Джейкоб смотрел ему вслед ровно до того момента, пока коричневое пальто не растворилось среди других силуэтов на середине моста. Потом развернулся и пошёл обратно в Бруклин.

Триста долларов лежали в левом внутреннем кармане.

В половине пятого Джейкоб вошёл в «McSorley’s Old Ale House» на Восточной 7-й улице. Дверь скрипнула по-старому, внутри пахло элем и табачным дымом — это был знакомый, устойчивый запах, который не менялся уже лет сорок.

За стойкой стоял старый бармен Пэдди — в том же переднике и с тем же выражением лица, будто последние двадцать лет для него прошли за одну долгую смену. Джейкоб кивнул, сел на высокий табурет в середине длинной стойки — ровно посередине между двумя компаниями, чтобы не примыкать ни к одной слишком близко.

— Как обычно? — спросил Пэдди, не дожидаясь ответа, и уже тянулся за светлым элем.

— Как обычно.

Кружка появилась через двадцать секунд. Светло-янтарная, с правильной небольшой шапкой пены. Джейкоб сделал первый глоток медленно, чувствуя, как холодная горечь проходит по горлу и оседает где-то в груди.

Через пять минут слева от него устроились трое. Двое в рабочей одежде, третий — в пиджаке, но без галстука. Судя по разговору, это были механики с верфи в Бруклинском порту.

— … вот я и говорю — если Ди Маджо опять начнёт так же, как в прошлом сезоне, то «Янки» опять всех порвут, — произнёс тот, что в пиджаке. — У него уже тридцать одна игра подряд с хитом. Тридцать одна! Это не везение, это система.

— Система, говоришь… — хмыкнул второй, постарше, с седеющими висками. — Система у него в том, что мяч сам к нему липнет. А вот если б он играл за «Доджерс», то хрен бы у него что получилось.

— Эй, полегче с нашими, — вмешался третий, самый молодой. — У нас в этом году хороший состав. Риз подрос, Лаватжетто бьёт как зверь.

Разговор плавно перешёл на сравнение питчеров. Джейкоб слушал вполуха, не вмешиваясь. Иногда кивал, когда кто-то из них поворачивался в его сторону, ища поддержки. Один раз его спросили прямо:

— А ты как думаешь, приятель? Ди Маджо вытянет пятьдесят игр с хитом в этом году?

Джейкоб пожал плечами.

— Если не сломает палец на тренировке и не простудится — то может. У парня хороший глаз. И терпение.

Ответ устроил всех. Разговор продолжился.

Второй эль Джейкоб заказал уже после шести. Компания слева потихоньку рассосалась — двое ушли, остался только тот, что в пиджаке. Его звали Фрэнк. Он подсел ближе.

— Ты сам откуда и за кого болеешь? — спросил он, кивая на кружку Джейкоба.

— Я из Бруклина, — коротко ответил тот. — Значит, болею за «Доджерс».

Фрэнк усмехнулся.

— Значит, ты мазохист.

— Привычка, — Джейкоб слегка улыбнулся. — Когда всю жизнь болеешь за одну команду, уже неважно, выигрывает она или нет. Это как семья.

Фрэнк задумчиво покатал кружку между ладонями.

— Знаешь, в этом что-то есть. Хотя я всё равно за «Янки». Без обид.

— Без обид.

Они ещё поговорили минут двадцать пять — о новом стадионе «Доджерс», который всё никак не построят, о том, сколько сейчас просят за хорошие места на «Янки-стэдиум», о слухах, что Ди Маджо может попросить прибавку после такого сезона. В половине восьмого Джейкоб расплатился, пожал Фрэнку руку и вышел на улицу.

Вечером было холоднее, чем днём, но всё ещё терпимо. Джейкоб пошёл вниз по Восточной 7-й, потом свернул на Флэтбуш-авеню. Шёл не спеша. Мимо проплывали освещённые витрины, трамваи с жёлтыми окнами, редкие автомобили. На углу с Church Avenue мальчишки торговали вечерними газетами, громко выкрикивая заголовки про европейские новости и про новый рекорд по прыжкам с трамплина в Норвегии.

Он прошёл ещё несколько кварталов, завернул в небольшой сквер на углу Флэтбуш и Линкольн-роуд. Там было тихо. Джейкоб посидел минут десять, глядя, как мимо проезжают машины. Потом поднялся и пошёл домой.

Добрался он примерно в десять минут десятого.

В квартире было прохладно. Джейкоб зажёг газовую колонку, поставил чайник, потом прошёл в гостиную. На полке стоял старый патефон с толстой иглой. Он выбрал пластинку — Брамс, Четвёртая симфония, исполнение Лондонского филармонического под управлением Тосканини. Поставил, опустил иглу.

Первые такты заполнили комнату — тяжёлые, неспешные. Джейкоб сел в кресло, вытянул ноги на пуфик. Чайник закипел, он принёс себе большую кружку чёрного чая без сахара и устроился поудобнее.

Вторая часть уже началась, когда он достал из кармана триста долларов и разложил купюры на журнальном столике. Посчитал ещё раз. Всё сходилось.

Затем он убрал деньги в металлическую коробку из-под сигар, которая стояла в нижнем ящике комода, запер его на ключ и вернулся в кресло.

Третья часть симфонии — энергичная, почти яростная — заставила его чуть выпрямиться. Он сидел, обхватив кружку обеими руками, и смотрел на тёмное окно, по которому изредка пролетали тени веток.

Когда пластинка доиграла до конца, игла зашуршала в последней бороздке. Джейкоб поднялся, снял её, аккуратно убрал пластинку в конверт. Потом выключил патефон, погасил свет в гостиной и прошёл в спальню.

Он разделся до нижнего белья, повесил костюм на плечики, рубашку сложил на стул. Включил маленький ночник над кроватью. Лёг, заложил руки за голову.

На тумбочке лежали пустая пачка «Camel» и вчерашняя газета.

Джейкоб смотрел в потолок. Он думал о том, что завтра, скорее всего, будет обычный день. Проявка плёнок в тёмной комнате на заказ, съёмка пары семейных портретов в студии, может быть, кто-то захочет сфотографировать новорождённого. Обычная жизнь. Без конвертов без надписей. По крайней мере, пока.

Глаза начали закрываться где-то между одиннадцатью сорока и без десяти двенадцать.

Последнее, что он успел подумать перед тем, как провалиться в сон, — что неплохо было бы завтра утром купить свежих булочек в пекарне на углу и сварить кофе покрепче.

15 февраля 1938 года. Лондон. Даунинг-стрит, 10. Кабинет премьер-министра.

Секретарь постучал дважды и сразу открыл дверь, не дожидаясь ответа. Джозеф Кеннеди вошёл уверенно, как человек, который уже не раз бывал здесь в неофициальное время. В руках у него была небольшая бутылка бурбона «Уайлд Тёрки» — та самая, которую он привозил из Бостона и которую Иден уже успел полюбить за немного грубоватый вкус.

— Я подумал, что твой запас шотландского, наверное, на исходе, — сказал Кеннеди вместо «здравствуйте» и поставил бутылку на угол стола, рядом с серебряной чернильницей.

Энтони Иден поднялся из кресла у камина. На нём была только жилетка поверх рубашки, рукава закатаны до локтей — редкий для Даунинг-стрит вид. Он улыбнулся по-настоящему, без той сдержанной улыбки, которую приберегал для официальных фотографий.

— Джо, ты меня знаешь лучше, чем моя собственная жена. Садись. Сегодня мы не послы и не премьеры. Сегодня мы просто два человека, которым есть о чём поговорить.

Кеннеди сбросил пальто на спинку стула, развязал галстук и оставил его висеть на шее, как шарф. Иден уже доставал два тяжёлых стакана из нижнего ящика стола — гранёные, с потёртым золотым ободком, которые он держал специально для таких вечеров.

— Лёд? — спросил Иден.

— Нет. Чистый. Как в Бостоне.

Иден налил обоим — не скупясь, но и не до краёв. Чокнулись тихо, без тоста. Первый глоток прошёл молча. За окном февральский Лондон окончательно растворился в темноте и мокром снеге, который теперь больше походил на дождь.

— Ну, — начал Кеннеди, откинувшись на спинку, — рассказывай. Как ты себя чувствуешь на самом деле?

Иден поставил стакан на подлокотник.

— Как человек, который знает, что за ним уже идут. Не бегут, а именно идут. Спокойно, уверенно, день за днём.

— Черчилль?

— Да. Деньги. Статьи. Ужины. Телеграммы друзьям в клубах. Всё это уже работает.

Кеннеди кивнул без удивления.

— Я знаю, кто стоит за этим. Рокфеллер. Барух. Ещё несколько имён поменьше, но тоже с большими карманами.

Иден посмотрел на него.

— Они делают всё, чтобы Уинстон стал следующим. Финансируют его и его окружение. Платят за речи, за публикации, за то, чтобы нужные люди в нужный момент говорили нужные вещи. Я не жалуюсь, Джо. Это правила игры. Но я хочу, чтобы ты знал: я вижу, откуда дует ветер. И они становятся всё настойчивее.

Кеннеди сделал ещё глоток и поставил стакан на стол.

— Я не стану притворяться, что этого нет. Часть этих переводов проходила через счета, которые когда-то обслуживали мои же люди. Я не в восторге. Но и не в шоке. Деньги всегда ищут того, кто обещает самую высокую отдачу. А Уинстон сейчас выглядит как самый надёжный билет на победу.

— А ты? — спросил Иден тихо.

Кеннеди посмотрел ему в глаза.

— Я с тобой. Пока ты здесь — я твой. Полностью. Когда тебя не станет премьером — я буду вынужден работать с тем, кто придёт. Но до тех пор, Энтони, я не предам.

Иден улыбнулся.

— Спасибо. Но мы оба понимаем математику. Твоих денег не хватит, чтобы ответить на их денежный поток. Даже если ты продашь все акции, дом в Хайаннис-Порте и яхту.

— Хватит, чтобы купить хороший бурбон и заплатить за пару ужинов в «Савое», — Кеннеди пожал плечами. — А на большее я и не претендую. Я не филантроп-миллиардер. Я просто посол, который хочет, чтобы его дети выросли без противогаза на лице и не сидели в окопах.

Они помолчали. Огонь в камине потрескивал, бросая тёплые отблески на стены.

— Большинство американцев всё ещё за изоляционизм? — спросил Иден.

— Абсолютное большинство. Семьдесят два процента по последнему опросу «Литерари дайджест». Люди не боятся Геринга. Они боятся повторить крах двадцать девятого.

— А Рузвельт?

Кеннеди усмехнулся — коротко, без веселья.

— Его подталкивают. Напоминают о великой роли Америки в истории. Подсовывают меморандумы, написанные красивыми фразами. Но Франклин всё ещё демократ, Энтони. А я знаю очень много демократов. Старых, настоящих. Тех, кто дрался с республиканцами в двадцать четвёртом, двадцать восьмом. Рокфеллеры же всю жизнь были республиканцами. Старый Джон Д. голосовал за Тафта, за Кулиджа, за Гувера. Их деньги всегда шли туда, где обещали меньше налогов и меньше государства. А Франклин — это больше государства. Они его ненавидят. Не политика — человека. Это семейная история.

Иден провёл пальцем по краю стакана.

— Но сейчас они действуют не через партийные кассы. Они действуют через людей. Журналисты, банкиры, лоббисты. И здесь, в Лондоне. Деньги не спрашивают партийного билета, когда платят за статью в «Таймс» или за ужин в Карлтон-клубе.

— Верно, — согласился Кеннеди. — Но они всё равно не могут купить всю партию. Не могут купить всю палату общин. Не могут купить настроение страны за один год. Они могут создать шум. Могут создать ощущение, что Черчилль — единственный, кто видит реальность. Но пока нет большого кризиса — это остаётся только шумом.

Иден посмотрел на огонь.

— А я не уверен, что у меня есть этот год.

Кеннеди замолчал. Потом спросил очень тихо:

— Ты правда думаешь, что не удержишься до конца тридцать восьмого?

— Я думаю, что шансы невелики. — Иден говорил спокойно, как человек, который уже устал повторять эту мысль даже самому себе. — Если до осени ничего не произойдёт — Австрия, Чехословакия, что угодно, — я, может, протяну до следующей весны. Но если произойдёт… а оно почти наверняка произойдёт… партия захочет человека, который выглядит твёрдо. Который уже давно твердит одно и то же. Который не боится произнести слово «война» вслух и при этом не выглядит сумасшедшим.

Кеннеди допил свой стакан и поставил его на стол с тихим стуком.

— Тогда держись. Я буду говорить Франклину одно и то же каждый раз, когда он меня вызовет: «Если вы сейчас начнёте давить на Лондон жёсткими гарантиями — вы получите Черчилля. А Черчилль — это война через год, максимум через полтора. Вы этого действительно хотите?»

Иден прищурился.

— И что он отвечает, когда ты так говоришь?

— Пока молчит. Смотрит в сторону, меняет тему. Это уже прогресс.

Иден рассмеялся.

— Ты всегда умел разговаривать с людьми так, что они потом сами себя уговаривали остаться на месте.

— Ирландская кровь, — Кеннеди пожал плечами. — Мы любим поговорить. Особенно когда от разговора зависит, будем ли мы завтра пить хороший бурбон или разведённый водой.

Они снова налили — уже поменьше. Огонь в камине начал угасать, и Иден подбросил ещё одно полено. Пламя ожило, осветив комнату мягким светом.

— Знаешь, что самое странное? — сказал Иден после долгой паузы. — Я ведь не цепляюсь за кресло. Я не хочу власти ради власти. Я хочу остаться, потому что думаю — ещё можно выиграть время. Купить хотя бы год. Может, два. Дать Европе шанс передышки. А потом… потом, возможно, и Уинстон будет нужен. Может быть, даже необходим. Но не сейчас. Сейчас он как человек, который в доме, где пахнет газом, зажигает спичку, чтобы лучше рассмотреть утечку.

Кеннеди кивнул.

— Я сделаю всё, что в моих силах. Не только ради тебя. Ради того, чтобы мои мальчишки не оказались в Европе с винтовками в руках. Джек сейчас в Гарварде. Читает лекции по истории. Каждый раз, когда приезжает домой на выходные, спрашивает меня: «Пап, а правда будет война?» Я пока отвечаю «не знаю». И хочу, чтобы этот ответ оставался честным ещё хотя бы год. Хотя бы один год.

Иден посмотрел на него с теплотой.

— Спасибо, Джо. Мне было важно с тобой поговорить.

— Не за что. Просто знай: если что-то случится — звони. В любое время суток. Даже если тебе просто захочется посидеть с кем-то и помолчать за стаканом. Я приеду.

Иден кивнул.

— Договорились.

Они чокнулись пустыми стаканами — это была их старая привычка, почти ритуал.

Кеннеди начал надевать пальто, но остановился у двери.

— Ещё один вопрос, Энтони. Если к июню Геринг всё-таки войдёт в Австрию — что ты сделаешь?

Иден долго смотрел на огонь, прежде чем ответить.

— Буду разговаривать. С Герингом, с кем угодно. Буду предлагать экономическое сотрудничество. Конференцию. Любую формулу, которая позволит отложить силу хотя бы на полгода. Потому что если мы ответим ультиматумом и демонстрацией флота — Уинстон получит то, чего хочет больше всего. Настоящий кризис. Такой, после которого партия скажет: «Теперь или никогда». И тогда я останусь в истории человеком, который начал войну. Или человеком, который ушёл, чтобы её начал другой.

Кеннеди кивнул.

— Я буду держать Франклина в курсе.

— Спасибо.

Кеннеди открыл дверь, но прежде чем выйти, обернулся.

— И ещё. Ты не мягкий, Энтони. Ты просто один из немногих, кто понимает, что война приносит людям.

Иден улыбнулся — устало, но искренне.

— Иди уже, ирландец. А то снег тебя совсем засыплет.

Кеннеди тихо рассмеялся.

— Пусть засыплет снег. Главное — чтобы не снаряды.

Дверь закрылась.

В кабинете стало очень тихо.

Иден налил себе ещё немного — уже совсем на донышке. Посмотрел на пустой стакан напротив, на котором ещё оставался отпечаток пальцев Кеннеди.

За окном снег превратился в мелкий дождь. Он стучал по стёклам, смывал белый налёт с перил, возвращал Лондону привычный серый цвет.

16 февраля 1938 года. Вашингтон, округ Колумбия. Ресторан «The Occidental», Pennsylvania Avenue.

В зале было тепло, несмотря на февраль за окнами. Свет от люстр падал на белые скатерти ровными квадратами, отражался в бокалах и серебре приборов. Здесь всегда пахло дорогим сигарным дымом из сигарной комнаты и слегка подгоревшим маслом от бифштексов на гриле.

Бернард Барух сидел за угловым столиком у стены, спиной к залу. Это место ему нравилось: никто не проходил за спиной, а зеркало напротив позволяло видеть всю комнату, не поворачивая головы. Напротив него уже сидел Генри Льюис Стимсон. На нём был тёмно-синий костюм, почти чёрный в этом освещении, и светло-красный галстук.

Барух поднял руку, подзывая официанта. Тот появился мгновенно — они знали друг друга много лет.

— Ещё одну бутылку «Шато Марго» 1926-го, — сказал Барух негромко. — И принесите, пожалуйста, сырную тарелку, но чуть позже.

Официант кивнул и исчез.

Стимсон отодвинул пустую кофейную чашку в сторону.

— Бернард, ты выглядишь так, будто уже подсчитал, сколько голосов мы потеряем к ноябрю.

Барух слегка улыбнулся.

— Я всегда подсчитываю. Это привычка. Но сегодня я подсчитываю не голоса. Я подсчитываю месяцы. Расскажи лучше, как всё продвигается.

Стимсон посмотрел на него внимательно, потом отвёл взгляд к окну, за которым шёл мелкий холодный дождь.

— Президент на нашей стороне, — сказал он просто. — Не нужно больше убеждать его в том, что ситуация в Европе серьёзнее, чем кажется большинству газетчиков. Он видит это сам. Каждый новый доклад из Берлина, из Вены, из Праги только укрепляет его в мысли, что пассивность сейчас — это роскошь, которую Америка больше не может себе позволить.

Барух сделал небольшой глоток красного из своего бокала.

— А изоляционисты?

— У них скоро не останется важных карт, — Стимсон говорил спокойно, без торжества в голосе. — Борьба в сенате идёт, но уже не так яростно. У них есть несколько громких имён — Най, Уилер, Шипстед. Есть пара газет, которые продолжают кричать про «Европу, которая сама себя сожрёт». Но козырей настоящих почти не осталось. А у нас их гораздо больше.

Барух кивнул медленно.

— Хорошо. Это хорошие новости. А что президент думает о самой войне? Он верит, что она неизбежна?

Стимсон чуть наклонился вперёд, понизив голос, хотя рядом никого не было ближе десяти футов.

— Он верит, что большой войны в Европе можно избежать. Но только при одном условии: если с нужными людьми работать правильно. Если их подталкивать к нужным решениям. Если не давать им скатиться в панику и не давать им скатиться в иллюзии.

Барух откинулся на спинку стула. Пальцы его правой руки медленно постукивали по ножке бокала.

— Именно так, — сказал он. — Одни люди рушат. Другие строят. Нам нужны вторые. Те, кто может держать ситуацию под контролем достаточно долго, чтобы подготовить почву.

Стимсон согласился едва заметным движением головы.

— Франклин это понимает. Он не хочет войны прямо завтра. Он хочет, чтобы Америка была готова к любому варианту через два-три года. И чтобы в Берлине не решили, что время тянуть уже не имеет смысла.

Официант принёс вино. Барух попробовал, кивнул, и бутылку оставили на столе. Они оба молчали, пока бокалы не наполнились снова.

— Ты знаешь, Генри, — продолжил Барух после паузы, — я никогда не был поклонником идеализма. Я видел слишком много сделок, которые начинались с красивых слов и заканчивались банкротством. Но сейчас я верю, что есть шанс сыграть эту партию не на разрушение, а на выигрыш времени. А время — это единственная валюта, которая сейчас дороже золота.

Стимсон отпил вина. Оно было тяжёлым, с долгим послевкусием.

— Президент тоже так считает. Только он выражает это иначе. Он говорит: «Мы не можем позволить себе ни опоздать, ни опередить события». И я с ним согласен.

Барух поставил бокал на стол.

— Если Франклину когда-нибудь понадобится помощь от людей, которые умеют считать деньги и понимают, как они работают, — Джон Рокфеллер-младший и я всегда готовы протянуть руку. И не важно, кто сидит в Белом доме — демократ или республиканец. Мы смотрим не на партийную принадлежность. Мы смотрим на то, действует ли человек на благо страны. А Рузвельт — из таких.

Стимсон улыбнулся — коротко, сдержанно, но искренне.

— Он это знает, Бернард. Он знает, что вы с Джоном не требуете личной преданности. Он ценит это. Но он всё равно осторожен. Не потому, что не доверяет. Потому, что помнит, как быстро меняется настроение в стране, когда речь заходит о деньгах и Европе одновременно.

Барух хмыкнул.

— Осторожность — это хорошо. Особенно когда ставки такие высокие. Но передай ему всё равно: дверь открыта. Если понадобится профинансировать какую-то программу, которая укрепит позиции тех, кто играет на время, — мы найдём способ. Без шума. Без прессы. Без лишних вопросов.

Стимсон кивнул.

— Я передам. Слово в слово.

Они помолчали. В зале звучал тихий гул разговоров, звон приборов, отдалённый смех из дальнего угла. Всё это было фоном, привычным и успокаивающим.

— А что в Лондоне? — спросил Барух. — Как далеко зашёл наш друг Черчилль?

Стимсон пожал плечами.

— Далеко. Он уже не просто говорит. Он создаёт атмосферу. Люди, которые ещё год назад считали его опасным реликтом, теперь приглашают его на обеды. Не потому, что переменили мнение. Потому, что чувствуют: ветер дует в другую сторону.

— Иден держится?

— Пока держится. Но он сам понимает, что запас прочности не бесконечный. Если в ближайшие месяцы произойдёт что-то серьёзное — Австрия или первый открытый шаг против Чехословакии, — партия может очень быстро переменить мнение. И тогда Черчилль окажется тем, кого все хотели бы видеть на Даунинг-стрит.

Барух провёл пальцем по краю бокала.

— Значит, пока пусть Иден посидит до того момента, когда мы не поймём, что с этого дня Черчилль должен встать у руля. А такой день уже близок.

Стимсон посмотрел на него.

— Именно. И президент это тоже понимает. Поэтому он сейчас не торопится давать публичные гарантии. Он работает через каналы, которые не видны газетам. Через послов. Через людей вроде Кеннеди. Через тех, кто может говорить с Иденом на равных.

Барух усмехнулся.

— Джо Кеннеди. Интересный выбор союзника для Идена. Несмотря на разногласия во взглядах, он может даже быть нам полезен.

— Так он и полезен, — ответил Стимсон. — Он убедителен именно потому, что верит в то, что говорит. Франклин использует это. Не грубо. Тонко.

Официант принёс сырную тарелку — несколько сортов, немного винограда, грецкие орехи, тонкие ломтики груши. Барух выбрал кусочек стилтона, отломил небольшой кусочек и положил на крекер.

— Знаешь, Генри, — сказал он, — я иногда думаю, что вся эта история напоминает огромный завод. Есть цеха, которые выпускают танки. Есть цеха, которые выпускают дипломатические ноты. Есть склады, где хранится время. И сейчас самое важное — не дать заводу перейти на военные рельсы раньше срока. Потому что потом его уже не остановишь.

Стимсон кивнул.

— Франклин видит это так же. Только он добавляет: если завод всё-таки перейдёт на военные рельсы, Америка должна быть готова к тому, чтобы стать главным поставщиком.

Барух отложил крекер.

— Тогда будем работать над тем, чтобы этого перехода не случилось слишком рано. А если он случится — чтобы мы были готовы к любой роли.

Стимсон поднял бокал.

— За правильных людей в нужное время.

Барух поднял свой.

— За время, которое мы ещё можем купить.

Они чокнулись тихо. Звук стекла о стекло растворился в общем гуле зала.

19 февраля 1938 года. Нанкин. Резиденция Чэнь Гофу, квартал Сяньлинь, бывший особняк германского консула.

Особняк стоял в глубине квартала, за высокой кирпичной стеной, увитой уже пожухшим плющом. Главный вход — кованые ворота с монограммой прежнего владельца — теперь был закрыт, использовался только чёрный ход со стороны узкого переулка. Во дворе сохранился старый фонтан с потемневшей бронзовой фигурой цапли, но воду давно отключили. Вместо неё в чаше лежал тонкий слой сухих листьев.

Внутри дом почти не изменился с немецких времён: высокие потолки, дубовый паркет с ромбическим рисунком, тяжёлые портьеры цвета старого бордо, массивные дверные ручки в виде львиных голов. Только теперь повсюду стояли дополнительные сейфы, два телеграфных аппарата и несколько столов, заваленных папками с красными и синими тесёмками.

Чэнь Гофу сидел за письменным столом в большом кабинете на втором этаже. На нём был тёмно-серый костюм-туника, застёгнутый на все пуговицы, воротник плотно прилегал к шее. Перед ним лежала раскрытая коробка с шахматными часами.

Дверь открылась без стука. Вошёл Чэнь Лифу. На нём был такой же костюм, только светлее на два тона, и галстук цвета слоновой кости. В руках была кожаная папка без всяких надписей.

— Добрый вечер, — сказал младший брат, кладя папку на край стола.

— Уже вечер? — Гофу взглянул на настенные часы. — Без двадцати семь. Время идёт быстрее, чем кажется.

Лифу сел в кресло напротив.

— Я только что с совещания в военном совете. Обсуждали распределение американских винтовок. Половина присутствующих спрашивала, когда главнокомандующий лично подпишет приказ. Другая половина просто молчала и смотрела на стол.

Гофу медленно провёл пальцем по краю стола.

— Сколько времени прошло с того утра на дороге?

— Уже сто четыре дня.

— Сто четыре дня, — повторил Гофу. — И за эти сто четыре дня он подписал одиннадцать документов лично. Остальное — через секретариат, или через тебя, или через меня.

Лифу открыл папку, вынул один лист — плотный, с водяным знаком.

— Это телеграмма от нашего человека в Вашингтоне. Датирована вчера. Рузвельт принял окончательное решение о встрече в Белом доме. Июнь. Самая вероятная дата — 12–14 июня. Приглашение адресовано лично Чан Кайши. Формулировка: «президенту Китайской Республики». Ни слова о возможном представителе.

Гофу взял лист, прочитал молча, вернул обратно.

— Значит, они хотят видеть именно его. Живого. Чтобы он приехал и выступил.

— Да. И не одного из нас.

Оба замолчали. В комнате было тихо, только где-то внизу, на первом этаже, ходил слуга и расставлял посуду — слышался лёгкий звон фарфора.

— Он почти не выходит, — продолжил Лифу. — Последний раз его видели на публике восьмого января на награждении группы лётчиков. Побыл пять минут на трибуне. Потом сразу уехал. С тех пор люди видят только фотографии в газетах. Старые. Или постановочные, в кабинете, за столом.

— Люди начинают говорить, — добавил Гофу. — Сначала шепотом. Теперь уже в кулуарах открыто. «Главнокомандующий выздоравливает». «Главнокомандующий занят стратегическим планированием». «Главнокомандующий консультируется с американцами». А на самом деле он сидит в той же резиденции, в той же комнате на втором этаже. И почти никого не принимает.

Лифу наклонился чуть вперёд.

— Я слышал разговор двух генералов из 74-й армии. Один сказал другому буквально следующее: «Если он не может выйти к войскам, то, может, пусть кто-то другой выйдет». И второй не возразил. Просто кивнул.

Гофу откинулся на спинку кресла. Посмотрел на потолок, где сохранилась старая лепнина в виде переплетённых дубовых листьев.

— Мы с тобой знаем, что после покушения изменилось не только его здоровье. Изменилось восприятие. Раньше он был символом. Теперь он стал… простым человеком, который может истечь кровью и умереть. Как любой другой. Это ощущение заразно.

— И японцы это понимают, — вставил Лифу. — Хотя они уже ушли из Маньчжурии, они не торопятся. Ждут. Потому что видят: центр власти в Китае стал… хрупким.

Гофу встал. Прошёл к шкафу, открыл дверцу. Там стояли бутылки коньяка и несколько графинов с водой. Налил себе полстакана воды. Выпил медленно.

— Если его уберут завтра — или послезавтра, — или через месяц, — сказал он, не оборачиваясь, — страна не должна остаться без фигуры, вокруг которой можно собраться. Мы оба это понимаем.

Лифу кивнул.

— И мы оба знаем, кто должен стать этой фигурой.

Гофу вернулся к столу, но не сел. Остался стоять, опираясь ладонями на столешницу.

— Есть два варианта. Первый: мы ждём. Он либо выходит из тени сам, либо… не выходит. Тогда всё произойдёт стихийно. Кто-то из военных советов выдвинет кандидатуру. Кто-то из провинциальных клик поддержит. Кто-то из Шанхая предложит деньги. И в этой суматохе мы можем оказаться в третьем или четвёртом ряду.

— Второй вариант? — спросил Лифу, хотя прекрасно знал ответ.

— Второй вариант: мы берём ответственность на себя заранее. Не дожидаясь, пока его тело остынет. Пока его не похоронили. Пока не началась борьба за портфели.

Лифу постучал пальцами по папке.

— Конкретно?

— Конкретно — ты летишь в Америку вместо него. В июне. На встречу с Рузвельтом.

Лифу чуть приподнял бровь.

— Это будет выглядеть как узурпация.

— Нет, — возразил Гофу. — Это будет выглядеть как преемственность. Как забота о непрерывности власти. Как исполнение воли главнокомандующего, который пока не может путешествовать по состоянию здоровья. Мы подготовим письмо. Его подпись можно получить. Сейчас он доверяет нам больше, чем кому-либо другому. Особенно после того, как особый отдел арестовал троих из его прежней охраны.

— А если он откажется подписывать?

— Тогда мы сделаем всё без подписи. Объясним американцам сложившуюся ситуацию. Покажем справки. Покажем рентгеновские снимки. Покажем, что он сам просил нас представлять страну на этом этапе. Они поймут. Им нужен партнёр в Китае. Стабильный. Предсказуемый. А не пустое кресло.

Лифу открыл вторую страницу папки.

— Вот список того, что уже подготовлено для встречи. Вопросы, которые Рузвельт наверняка задаст. Список людей в его окружении, с которыми придётся разговаривать. Состав американской делегации. Всё собрано.

Гофу посмотрел на брата.

— Ты уже несколько недель держишь это в голове.

— Да. Приходится.

Гофу вернулся в кресло. Теперь они сидели напротив друг друга.

— Если ты поедешь, — сказал Гофу, — то должен вернуться не с обещаниями, а с контрактами. С кредитами. С обязательствами по поставкам. С публичным признанием, что Чан Кайши — глава государства, а ты — тот, кто сейчас реально управляет. Тогда, когда он… уйдёт, переход будет почти незаметным.

— А если он не уйдёт? — спросил Лифу прямо.

Гофу помолчал.

— Тогда ты всё равно будешь тем, кто встречался с Рузвельтом. Тем, кто привёз деньги и оружие. Тем, кого американцы знают в лицо. Это уже не отнять.

Лифу взял стакан, сделал глоток.

— Есть ещё один момент. Ван Цзинвэй. Его смерть объявили естественной. Но мы оба знаем, что это не так. И покушение на Чана — тоже не случайность. Кто-то начал большую игру. И этот кто-то до сих пор не найден. Если мы сейчас начнём действовать слишком быстро, нас могут заподозрить в попытке устранить конкурентов.

— Могут, — согласился Гофу. — Поэтому действовать нужно очень аккуратно. Сначала заявить о здоровье главнокомандующего. Потом сказать про необходимость представительства. Потом уже появятся результаты твоей поездки. И только потом поднимать вопрос о том, кто должен возглавить страну в новых условиях.

Лифу закрыл папку.

— Когда ты хочешь начать с ним разговор?

— Завтра. Утром. Я попрошу аудиенцию на двенадцать часов. Скажу, что есть важные новости из Шанхая и из Гонконга. Он не откажет.

— А если он спросит прямо: «Вы хотите занять моё место?»

Гофу улыбнулся.

— Тогда я отвечу: «Нет, господин. Мы хотим, чтобы у Китая было будущее. Независимо от того, кто будет стоять во главе в тот или иной момент».

Лифу встал. Подошёл к окну, но не раздвинул портьеры — просто остановился рядом.

— Мы рискуем всем, что строили последние десять лет.

— Мы рискуем не меньше, чем если будем сидеть и ждать, — ответил Гофу. — Ожидание сейчас — это худший из рисков.

Лифу кивнул.

— Тогда завтра в двенадцать. Я буду рядом. На всякий случай.

Он взял папку, но оставил на столе телеграмму из Вашингтона — как напоминание.

— Спокойной ночи, брат.

— Спокойной ночи.

Дверь закрылась.

Гофу остался один. Он взял пустую шахматную доску и поставил рядом с собой. Потом взял чёрного короля из коробки и поставил его в центр поля. Рядом поставил белого ферзя — но не напротив, а чуть сбоку.

После этого он погасил настольную лампу. В комнате стало темно, только слабый свет уличного фонаря проникал сквозь щель между портьерами. Гофу сидел неподвижно ещё минут двадцать. Потом встал и пошёл вниз, в комнату, где уже ждал свежезаваренный чай.

20 февраля 1938 года. Нанкин. Резиденция главнокомандующего.

Чан Кайши сидел за столом в девять минут десятого утра. На нём был тёмно-синий френч, который он носил уже неделю. Пуговицы на манжетах были застёгнуты, воротник плотно прилегал к шее. Левая рука была в чёрной перчатке — не для красоты, а чтобы никто не видел, как пальцы иногда подрагивают.

На столе перед ним лежали три предмета: вчерашняя сводка особого отдела на двадцать семь страниц, чистый лист бумаги и автоматическая ручка «Паркер», которую ему подарили американцы ещё в тридцать пятом. Ручка не писала уже два месяца — кончик пересох, — но Чан всё равно держал её в правой руке и иногда поворачивал между пальцами.

Дверь открылась в 10:03. Вошёл Хуан Жунтин — сорок два года, десять из них он провёл при Чане в качестве личного секретаря и доверенного лица по особым поручениям. Хуан был невысок, плотен. Сегодня на нём был гражданский костюм серого цвета и очки в тонкой оправе. В руках — тонкая папка из плотной бумаги, перевязанная чёрной тесёмкой.

Он поклонился и остался стоять в трёх шагах от стола.

— Доброе утро, господин главнокомандующий.

Чан кивнул, не поднимая головы от сводки.

— Садись.

Хуан опустился на стул с прямой спинкой. Положил папку себе на колени, но не стал открывать. Ждал.

Молчание продолжалось почти минуту. За окном слышно было, как во дворе кто-то из прислуги переставляет пустые ящики — доносились глухие стуки дерева о камень.

Наконец Чан отложил сводку.

— Говори.

Хуан чуть подался вперёд.

— Люди начинают задавать вопросы. Не в газетах — там всё по-прежнему пишут о вашем стратегическом руководстве и о консультациях с союзниками. Вопросы задают в другом месте. В казармах 88-й и 36-й дивизий. На складах в районе Цзянпу. Среди чиновников среднего звена в министерстве финансов. Даже в чайных домах Сяньлиня, куда ходят офицеры в штатском.

Чан молчал. Только пальцы на мгновение крепче сжали ручку.

— Что именно спрашивают?

— Когда главнокомандующий снова появится перед войсками. Когда он выступит с обращением. Когда проведёт смотр хотя бы одной части здесь, в Нанкине. Некоторые формулируют жёстче: «Если человек не может выйти к народу, то как он будет вести страну в будущее?»

Чан медленно положил ручку на стол.

— Они хотят увидеть меня живым, — произнёс он тихо. — Или убедиться, что я мёртв. Одно из двух.

Хуан кивнул.

— Есть ещё одна категория разговоров. Люди говорят: «После ранения главнокомандующий стал… осторожнее». Это слово употребляют чаще всего. Осторожнее. И дальше следует вывод: осторожность хороша для жизни, но не для управления страной в такие дни.

Чан повернул голову и впервые за всё утро посмотрел прямо на Хуана. Взгляд был спокойный, без видимых эмоций.

— Те, кто стрелял в меня на дороге, именно этого и ждут. Чтобы я вышел. Чтобы я стал доступнее. Чтобы я снова начал ездить по открытым маршрутам, выступать на трибунах, собирать генералов в одном помещении. Они знают: второй раз промахнуться будет труднее. А если я буду сидеть здесь — они не смогут действовать быстро. Им придётся ждать. А ждать им невыгодно.

Хуан открыл рот, но ничего не сказал. Подумал.

— Господин… так не может продолжаться бесконечно.

Чан чуть наклонил голову — жест, который у него означал «продолжай».

— Армия видит отсутствие главнокомандующего. Провинции видят отсутствие указаний, которые шли бы прямо от вас, а не через цепочку секретариата. Каждый день без вашего лица на публике — это день, когда кто-то начинает думать: «А что, если его уже нет?» И чем дольше длится это отсутствие, тем сильнее становится мысль. Сначала она тихая. Потом — смелая. Потом начнут высказывать её публично.

Чан провёл ладонью по краю стола.

— Сколько у нас времени, по-твоему?

Хуан ответил не сразу.

— До конца марта — ещё терпимо. В апреле начнутся открытые разговоры в военных кругах. В мае, если ничего не изменится, кто-то из крупных фигур — возможно, даже из тех, кого мы считаем лояльными, — начнёт зондировать почву. Кто может взять на себя руководство, если главнокомандующий… не вернётся к делам в полной мере. К июню, когда американцы будут ждать вас в Вашингтоне, отсутствие вашей фигуры станет уже не внутренним вопросом, а международным.

Чан молчал почти полторы минуты.

— Я выйду, — сказал он наконец. — Но не сейчас.

Хуан ждал продолжения.

— Сначала я должен знать точно, кто это сделал. Не исполнителей. Исполнителей мы уже нашли — четверо мертвы, двое в подвалах особого отдела, шестой… — Чан сделал паузу, — шестой ещё дышит где-то в горах к западу от Цзянпу. Но мне нужны те, кто отдавал приказ. Кто платил. Кто обещал места после моей смерти. Пока я не получу все имена до последнего звена — я не дам им возможности увидеть меня на открытом месте.

Хуан осторожно спросил:

— А если цепочка слишком длинная? Если в ней окажутся люди, которых мы не можем тронуть без риска?

— Тогда я трону их позже, — ответил Чан. — Но сначала узнаю.

Он поднялся.

— Ван Цзинвэй умер четвёртого ноября. Меня пытались убить седьмого. Разница — три дня. Слишком близко. Это не месть. Это график. Кто-то поставил себе задачу убрать всех, кто может помешать новому центру. Сначала Ван. Потом я.

Хуан не шевельнулся.

— Вы подозреваете конкретных людей?

Чан повернулся к нему спиной.

— Я подозреваю всех. Это единственный способ остаться в живых.

Он вернулся к столу, но не сел. Остановился у края, опёрся ладонями.

— Передай в особый отдел: я хочу полный список всех, кто за последние четыре месяца получал деньги из Гонконга, Макао и Даляня через банки, которые раньше работали с японцами. Даже если суммы небольшие. Даже если переводы шли под видом оплаты за хлопок или рис. И ещё одно: пусть проверят всех, кто посещал резиденцию Чэнь Гофу и Чэнь Лифу за последние тридцать дней. Не официально. Через тех, кто стоит на улице и наблюдает за машинами.

Хуан записал коротко в маленькую книжечку, которую всегда носил во внутреннем кармане.

— Будет сделано к послезавтра утром.

— К завтрашнему вечеру, — поправил Чан.

Хуан кивнул.

— Есть ещё один вопрос, господин. Американцы. Телеграмма из Вашингтона. Они ждут именно вас. Лично. Если вы не поедете, они начнут искать другого собеседника. И найдут.

Чан сел обратно.

— Пусть ищут. Если меня не будет, они найдут с кем им говорить. Но пока я жив — я говорю сам, без посредников.

Хуан закрыл книжечку.

— Разрешите последний вопрос.

— Говори.

— Если через месяц… или два… вы всё ещё будете считать, что враги не найдены — что тогда?

Чан смотрел на него долго, без улыбки.

— Тогда я выйду сам. Не потому что захочу. А потому что другого выхода не останется. Но когда я выйду — это будет не просто появление на трибуне. Это будет день, когда все поймут: центр власти здесь. И он никуда не делся.

— Я передам всё, что вы сказали. И начну подготовку к возможному вашему выступлению… когда вы решите, что время пришло.

Чан кивнул.

— Иди.

Хуан поклонился и вышел.

Чан остался один. Он взял ручку, повертел её в пальцах. Потом открыл верхний ящик стола и достал оттуда небольшой металлический футляр. Внутри лежали четыре фотографии. Все сделаны в разное время, все чёрно-белые.

Первая — Ван Цзинвэй на ступенях здания в Нанкине, улыбается, рука поднята в приветствии. Вторая — группа офицеров у машины после смотра, среди них майор Чэнь Юймин, который погиб в том бою на дороге. Третья — Чэнь Гофу и Чэнь Лифу вместе на каком-то банкете, оба смотрят в объектив, оба улыбаются. Четвёртая — он сам, ещё до ранения, на трибуне в Ухане, тридцать шестой год.

Чан Кайши смотрел на них по очереди. Потом закрыл футляр и положил обратно в ящик.

Чан откинулся на спинку кресла. Закрыл глаза. Он знал, что следующие месяцы будут самыми опасными за всю его жизнь. Но он также знал, что если выдержит этот период — то выдержит всё остальное.

21 февраля 1938 года. Аддис-Абеба.

Прошло почти две недели с той ночи, когда чёрный «Фиат-522» увёз ящики в сторону старого склада. Остальные дни прошли без единого ночного выезда. Ахмед продолжал жить так, будто ничего не случилось.

Утром он выходил из дома в семь тридцать пять — всегда в одно и то же время, с небольшой сумкой через плечо. Шёл на Меркато пешком. На рынке появлялся около восьми. Разговаривал с пятью-шестью постоянными поставщиками: двое торговали кожами, один — грубой шерстью из Годжама, ещё двое предлагали готовые попоны и седельные покрывала. Иногда сам что-то покупал — нитки, деревянные пуговицы, дешёвую краску для кожи. Капрал Бьянки следил за ним и записывал все действия Ахмеда в блокнот.

Марко следил за Ахмедом трижды в неделю по ночам, чередуясь с Луиджи. В остальные дни он оставался в штабе, читал донесения, сравнивал записи, пытался увидеть в рутине хоть малейший сбой. Сбоев не было.

Ахмед торговал. Даже когда к нему подходил кто-то незнакомый, Ахмед вёл себя одинаково: показывал товар, называл цену, торговался ровно столько, сколько требовалось, чтобы сбить три-четыре талера, потом кивал и заворачивал покупку в тряпку.

Единственное, что немного выделялось на общем фоне, — это объём продаж. В последние семь дней Ахмед продал заметно больше попон, чем в середине января.

Вечером 21-го Марко сидел не напротив дома Ахмеда, а в маленькой комнате на втором этаже заброшенного дома напротив Меркато. Отсюда открывался хороший обзор на ряд лавок Ахмеда — не слишком близко, чтобы его могли заметить. Рядом стоял принесённый из штаба чайник с горячим чаем и жестяная кружка.

Внизу, среди толпы, шёл рядовой Габриэле Риццо — невысокий худой сицилиец. Именно его Марко послал в «Золотой лев» ещё десять дней назад. Габриэле приходил туда каждый вечер около половины восьмого, садился за второй столик от входа, заказывал кофе и лепёшку, потом сидел час-полтора, иногда два. Читал газету, иногда рисовал что-то на обрывках бумаги, иногда просто смотрел по сторонам. Никто не обращал на него внимания.

Тахо появлялся за стойкой не каждый день. В среднем — четыре вечера из семи. Сегодня он был на месте: в белой рубашке с закатанными рукавами, двигался между столами быстро, ловко разносил подносы, собирал пустые чашки, иногда перекидывался парой слов с постоянными посетителями. Ничего подозрительного.

В девятнадцать сорок Тахо снял фартук, повесил его на гвоздь за стойкой, сказал что-то отцу и вышел через заднюю дверь. Габриэле выждал ровно минуту тридцать секунд — потом тоже поднялся, оставил на столе мелочь и пошёл следом.

Через четыре минуты по рации пришёл короткий сигнал, что Тахо идёт в сторону южного края рынка. Ещё через семь минут Тахо вошёл в узкий проход между двумя складами тканей. Габриэле держал дистанцию.

Марко допил чай, поставил кружку на подоконник и взял бинокль. В поле зрения попадала только часть переулка.

В двадцать один ноль семь рация ожила голосом Габриэле:

— Он зашёл к Ахмеду. Постучал два раза. Дверь открыли сразу.

Марко записал время.

— Не подходи близко. Если выйдет — просто иди с ним до рынка и отпускай. Не рискуй. — Понял.

В двадцать один пятьдесят четыре Габриэле снова вышел на связь:

— Вышел. Идёт обратно к забегаловке. Лицо спокойное. В руках ничего нет.

Марко кивнул. Всё как обычно.

Он спустился вниз, сел в машину и поехал в сторону дома Ахмеда окружным путём. На этот раз остановился на расстоянии квартала, в переулке за бывшей армейской прачечной. Отсюда до входной двери было около ста метров — дальше обычного.

Свет в окне второго этажа горел до двадцати трёх сорока. Потом погас. После этого дом затих. Марко просидел до четырёх утра. Ничего не произошло.

На рассвете он вернулся в штаб. В коридоре встретил Бьянки — тот нёс свежую порцию лепёшек и чай. — Что-то изменилось? — спросил капрал. — Тахо заходил к Ахмеду. Всё остальное — как вчера и позавчера.

Бьянки кивнул.

— Может, пора посмотреть, что у них внутри сарая?

Марко покачал головой.

— Генерал сказал — только если будет вторая машина или Ахмед сам туда поедет. Иначе мы раскроем карты раньше времени.

Он прошёл в свой кабинет, сел за стол и открыл тетрадь с записями за последние дни.

11 фев — тишина. 12 фев — Тахо, 48 мин. 13 фев — тишина. 14 фев — тишина. 15 фев — Тахо, 51 мин. 16 фев — тишина. 17 фев — тишина. 18 фев — Тахо, 50 мин. 19 фев — тишина. 20 фев — тишина. 21 фев — Тахо, 51 мин.

Он смотрел на эти строчки долго. Потом взял другой карандаш и обвёл даты посещений Тахо: 12, 15, 18, 21 февраля. Четыре визита. Интервалы через три дня. Марко провёл линию под цифрами и написал одно слово:

Ритм.

Потом добавил ниже: Склад — приманка? Тахо — связной? Попоны — ширма?

Он закрыл тетрадь, откинулся на стуле и посмотрел в потолок. За окном уже светало. Где-то на улице кричали первые утренние торговцы водой.

Вечером того же дня генерал вызвал его к себе.

Витторио ди Санголетто сидел за столом в расстёгнутой рубашке. На столе лежала большая карта окрестностей Аддис-Абебы и несколько фотографий, сделанных с воздуха две недели назад. На одной из них был тот самый сарай — длинный прямоугольник с ржавой крышей, несколько пристроек, открытые ворота.

— Смотри сюда, — генерал ткнул карандашом в точку чуть севернее сарая. — Дорога раздваивается. Левая идёт к старым складам. Правая — в сторону холмов, там есть заброшенная ферма итальянских поселенцев. Два года назад там ещё кто-то жил, потом уехали. Местные говорят, что строения целые, но окна выбиты.

Марко наклонился над картой.

— Думаете, вторая точка?

— Думаю, что если сарай — витрина, то настоящий груз могли переместить туда. Или вообще в другую сторону. А сарай оставили с несколькими ящиками.

— Мы можем послать ночью двоих посмотреть.

— Можем. Но если они ждут именно этого — нас встретят. И тогда Ахмед узнает, что мы ходили. И тогда он изменит всё поведение. А сейчас он ведёт себя спокойно и, возможно, не догадывается о слежке.

Генерал отодвинул карту.

— Сколько раз Тахо ходил к Ахмеду за последние дни?

— Четыре раза.

— Интервалы?

— Раз в три дня.

Витторио кивнул.

— Завтра двадцать второе. Если ритм сохранится — Тахо придёт снова двадцать четвёртого. Поставь кого-нибудь в забегаловке. Не Габриэле — он уже примелькался. Пусть приходит другой человек.

— А если придёт машина?

— Тогда действуем по плану «Б». Луиджи и Бьянки едут следом. Ты остаёшься у дома. На помощь выезжает резервная группа из трёх человек. Если они снова поедут к сараю — то группа берет сарай. Если свернут в другую сторону — то группа следит за ними.

Генерал помолчал.

— И ещё одно. Если Тахо придёт к Ахмеду с сумкой или свёртком — не жди. Бери его сразу после выхода. Тихо. Без шума. Привези его сюда. Посмотрим, что он знает.

Марко кивнул.

— Сделаем.

Он вышел из кабинета генерала уже в полной темноте.

22 февраля 1938 года. Аддис-Абеба.

Марко занял позицию раньше обычного. Без двадцати семь вечера он уже сидел в «Фиате» за углом бывшей армейской прачечной, мотор был заглушен, фары выключены. Окно со стороны водителя приоткрыто на два пальца. В руках — чашка горячего кофе из термоса, на коленях — открытый блокнот. Последняя запись сделана в девятнадцать минут восьмого:

«22.02. Тахо по расписанию придёт только 24-го. Проверяю дом Ахмеда с 18:40. Свет на втором этаже горит с 18:12».

Он ждал. Иногда поднимал бинокль, смотрел на знакомый прямоугольник окон второго этажа. Жёлтый свет лампы, занавеска чуть сдвинута. Всё как всегда.

В девятнадцать тридцать семь на улице показалась фигура. Марко сразу узнал походку — чуть подпрыгивающую, будто человек постоянно готовится перешагнуть через невидимую лужу. Тахо. На правом плече — серый холщовый мешок, не слишком объёмный. Судя по тому, как легко парень его нёс, внутри не больше десяти-двенадцати килограммов.

Марко не ожидал его появления. Сегодня. Не двадцать четвёртого. Не через три дня. Сегодня.

Значит, что-то сдвинулось. Что-то, что заставило нарушить порядок и вынудило Тахо прийти именно сейчас.

Тахо подошёл к двери, постучал два раза. Дверь открылась почти мгновенно — значит, его ждали именно к этому времени. Тахо вошёл. Дверь закрылась.

Марко записал: 19:41. Теперь оставалось ждать.

Он считал минуты. Обычно Тахо проводил в доме около пятидесяти минут. Прошло сорок. Пятьдесят. Пятьдесят пять. Тахо не появлялся. На часах было уже двадцать один тридцать шесть, когда дверь наконец снова открылась. Он пробыл там почти два часа.

Тахо вышел один. Без мешка. Лицо спокойное, руки в карманах брюк. Повернул налево, в сторону Меркато, привычным маршрутом.

Марко завёл мотор. Дал Тахо отойти метров на семьдесят, потом медленно выехал из переулка и поехал следом, держа дистанцию в полтора квартала. Фары выключены — свет давали только редкие фонари.

За вторым поворотом, там, где улица сужалась и справа тянулся длинный глухой забор из рифлёного железа, Марко прибавил газу. Машина мягко выскочила вперёд, обогнала Тахо и встала поперёк дороги, перекрывая проход.

Тахо замер. Вынул руки из карманов.

Марко вышел из машины, оставив дверь открытой. Шагнул к парню, остановился в двух метрах.

— Парень, у тебя есть с собой документы?

Тахо моргнул несколько раз подряд. Губы шевельнулись, но звук появился только со второй попытки.

— Нет… Я их дома оставил.

— Тогда поедешь со мной.

— Куда?

— В участок. Садись в машину.

Тахо сделал полшага назад.

— А что случилось?

Марко посмотрел ему прямо в лицо.

— Ты похож на одного человека, которого мы ищем. Торговец оружием. Садись.

Тахо открыл рот, но не смог ничего сказать. Потом нашёл в себе силы и произнёс тихо:

— Я кофе продаю. Обычный кофе.

— Садись, поговорим в участке.

В этот момент из темноты сзади послышался звук второго мотора. Луиджи подъехал на мотоцикле, остановился в пяти метрах. Снял шлем, кивнул Марко.

— Всё в порядке?

— В порядке, — ответил Марко. — Посадишь его к себе. Я поеду следом.

Луиджи махнул Тахо рукой.

— Давай, парень. Садись сзади. Держись крепче.

Тахо ещё раз посмотрел на Марко, потом на мотоцикл, затем медленно подошёл и сел позади Луиджи. Обхватил его за пояс. Мотоцикл рванул с места.

Марко сел в «Фиат», развернулся и поехал следом.

В участке Тахо отвели в маленькую комнату на первом этаже — стол, два стула, лампа под жестяным абажуром, решётка на окне. Дверь закрыли на ключ. Марко велел дежурному принести воды, хлеба, матрас, одеяло и подушку. И никаких разговоров до утра.

Луиджи уехал продолжать наблюдение за домом Ахмеда.

Марко пробыл в участке и вернулся домой только в половине третьего ночи. Лёг не раздеваясь, накрылся шинелью и пролежал без сна до пяти утра. В голове крутились три вопроса:

Почему сегодня? Что было в мешке? Что теперь изменится у Ахмеда?

В семь тридцать пять утра Ахмед, как и всегда, вышел из дома с сумкой через плечо и направился в сторону Меркато.

Марко отправил за ним рядового Антонио Феррари — молодого миланца. Сам же поехал в участок.

Тахо сидел на том же стуле. Глаза покраснели от недосыпа. На столе стояла пустая жестяная кружка и корка хлеба с откусанным краем.

Марко сел напротив.

— Доброе утро.

Тахо поднял голову.

— Доброе… наверное. Почему вы решили, что я торгую оружием?

Марко сложил руки на столе.

— Потому что в городе их стало слишком много. А ты ходишь к Ахмеду каждый третий вечер. Зачем?

Тахо посмотрел на свои ладони, потом снова на Марко.

— Я продаю ему кофе. Хороший, из Кэфы. Он берёт у меня по десять килограммов за раз минимум, но часто его люди забирают на рынке, а вчера попросил принести домой. Потом он перепродаёт дальше. Всё честно. Я клянусь.

— Вчера в мешке ты принёс кофе?

— Кофе. Просто кофе. Одиннадцать килограммов. Он просил принести, и я принёс, хоть договаривались на двадцать четвёртое. Сказал, что срочно понадобилось.

Марко кивнул, будто ответ его устроил.

— К чему такая срочность?

— Не знаю. Он не объясняет. Просто говорит: «Принеси сегодня». Я приношу.

— Ты давно с ним работаешь?

— Нет, не очень давно. Сначала он брал понемногу, потом больше. Он платит вовремя. Никогда не обманывал.

Марко помолчал.

— Кто ещё бывает у него дома?

Тахо пожал плечами.

— У него бывает много людей. В основном сомалийцы. Приходят и уходят. Я их не знаю. Мы с Ахмедом говорим только о деле. Кофе, сорта, цена, когда привезти следующую партию. Больше ничего.

— А вчера? Ты просидел там почти два часа. Обычно уходишь через пятьдесят минут.

Тахо впервые отвёл взгляд.

— Вчера он хотел попробовать новый сорт. Мы заварили, попробовали. Потом он стал рассказывать про одного купца из Дыре-Дауа, который якобы хочет брать по сто килограммов каждый месяц. Мы обсуждали, как лучше организовать доставку. Вот и всё.

Марко записал несколько слов в блокнот.

— Этот купец из Дыре-Дауа… имя называл?

— Нет. Сказал только, что человек надёжный.

— А мешок? Где он остался?

— У Ахмеда. Он забрал его сразу, как я вошёл. Отнёс куда-то в комнату.

Марко закрыл блокнот.

— Хорошо. Посидишь здесь ещё день. Потом посмотрим.

— А мой отец? Он будет волноваться.

— Мы пошлём человека сказать, что ты помогаешь следствию. Ничего страшного.

Тахо опустил голову.

Марко вышел в коридор, закрыл дверь. В коридоре его ждал сержант по кличке Кольт — высокий, с тяжёлой нижней челюстью.

— Может, дадите мне поговорить с ним полчаса? — тихо спросил сержант. — Он всё расскажет. Быстро.

Марко покачал головой.

— Не нужно. Пока не нужно.

Он вернулся в штаб к одиннадцати утра.

На столе уже лежала свежая сводка от Бьянки: Ахмед всё утро торговал на Меркато. Продал семь попон, купил нитки и три банки дешёвой краски. Вёл себя обычно. Никаких отклонений.

Марко сел за стол, открыл вчерашнюю тетрадь. Достал новый карандаш. Записал:

«22.02. Тахо пришёл без расписания. Мешок 10–12 кг (кофе?). Визит 1 час 55 мин. Мешок остался у Ахмеда. Возможная причина — срочный заказ».

Потом ниже, отдельной строкой:

«Нарушение ритма. Первый раз за всё время».

Он отложил карандаш и посмотрел на карту, прикреплённую к стене. Красным карандашом генерал вчера обвёл сарай и заброшенную ферму севернее. Между ними — семь километров по грунтовке, потом развилка.

Если сегодня ночью ничего не произойдёт — значит, они почувствовали опасность. Значит, уже узнали про задержание Тахо. Или Ахмед сам понял.

Если же ночью будет движение — значит, Тахо сказал правду. Просто кофе. Просто срочный заказ. И тогда вся операция вернётся в прежнее русло.

Марко встал, подошёл к окну. Снаружи, на площади, двое местных мальчишек гоняли старый тряпичный мяч. Один ударил слишком сильно — мяч улетел под колёса проезжавшего грузовика. Мальчишки замерли, потом побежали за ним.

Марко вернулся к столу.

Он знал: ближайшие сутки могут многое показать.

Вечером он снова поехал к дому Ахмеда. На этот раз взял с собой Бьянки. Они остановились в квартале от дома, в тени старого фигового дерева. Свет на втором этаже горел до двадцати трёх сорока пяти. Потом погас.

Ночь прошла без движения. Ни машины, ни пеших выходов, ни света в окнах первого этажа.

В три часа ночи Марко тихо сказал капралу:

— Завтра с утра ставим двоих на ферму. С биноклями. Если кто-то туда поедет — увидим.

Бьянки кивнул.

— А Тахо?

— Пока подержим. Ещё сутки.

Они вернулись в штаб только под утро.

Марко лёг на койку в дежурной комнате, не раздеваясь. Закрыл глаза. Но сон не приходил.

Вместо него в голове медленно поворачивался один и тот же вопрос:

Чего ждёт Ахмед?

Он не знал ответа.

Но чувствовал, что до развязки осталось совсем немного.

24 февраля 1938 года. Аддис-Абеба.

В половине шестого вечера Марко уже собирался выходить, чтобы ехать следить за домом Ахмеда. Внизу, у машины, его ждал водитель — молодой рядовой из Тосканы по имени Дарио, которого он взял, чтобы сосредоточиться на слежке и не уснуть одному. Недосып сказывался.

Марко натягивал ремень, когда в дверях появился дежурный капрал с усталым лицом.

— Синьор лейтенант, Тахо вас зовёт. Хочет поговорить. Говорит, что это срочно. Уже третий раз за день повторяет.

Марко замер, потом медленно опустил руки.

— Что именно он сказал?

— Что хочет говорить. Что, может быть, есть информация, которая вам пригодится. И что лучше вам узнать её сейчас, пока ещё не поздно.

Марко посмотрел на часы. У него ещё было время. Он кивнул.

— Хорошо, пойдём к нему.

Комната, где держали Тахо, была всё той же. Только теперь на столе стояла вторая пустая кружка, а на матрасе лежала аккуратно сложенная газета, которую Тахо, видимо, читал весь день.

Парень сидел прямо, держа руки на коленях. Когда Марко вошёл, он сразу поднял голову.

— Вы меня выслушаете? — спросил Тахо тихо, с просьбой в голосе.

— Слушаю, — Марко сел напротив, положив фуражку на край стола. — Говори.

Тахо сделал короткий вдох.

— Выпустите меня. Пожалуйста. У меня… кажется, есть для вас кое-что интересное.

Марко молчал, глядя прямо.

— Продолжай.

— Один сомалиец. Иногда бывает у Ахмеда дома. Зовут его Али. Я видел, как он однажды доставал деньги. Много денег. В бумажнике. Купюры были иностранные.

— Какие именно, знаешь?

— Фунты стерлингов. Британские. Много купюр, толстая пачка. Он быстро их спрятал, но я успел заметить.

Марко чуть наклонился вперёд.

— Когда это было?

— Несколько недель назад, может, чуть больше. Я принёс кофе, ждал в первой комнате, пока Ахмед считал мешки. Али зашёл с улицы, они о чём-то говорили в соседней комнате. Дверь была приоткрыта. Он достал бумажник, чтобы отдать Ахмеду какую-то мелочь, и я увидел.

— Почему ты решил, что это для меня важно?

Тахо пожал плечами.

— Потому что Ахмед — обычный торговец попонами. А этот Али… он не выглядит как человек, у которого может быть много британских фунтов. Одежда простая, всегда одна и та же куртка. На рынке появляется редко и то ненадолго. Не похож на успешного купца. Скорее… на того, кто получает деньги за что-то другое.

Марко записал имя и пару слов в маленький блокнот, который всегда носил во внутреннем кармане.

— Ты думаешь, Ахмед тебя хватится? Что ты пропал?

Тахо покачал головой.

— Нет. Вряд ли. Я для него — просто поставщик кофе. Он знает, где я живу, знает моего отца. Если я не приду пару дней — подумает, что заболел или что отец заставил помогать в забегаловке. Он не станет искать. По крайней мере, сразу.

Марко смотрел на него внимательно.

— Как выглядит этот Али?

— Долговязый. Худой. Выше меня почти на голову. Лицо длинное, щёки впалые. Борода небольшая, аккуратная. Лет тридцать пять — сорок. На Меркато его иногда можно встретить возле торговых рядов. Не торгует, но ходит, разговаривает с людьми.

— Сможешь его показать?

Тахо кивнул, не раздумывая.

— Да. Я его сразу узнаю, только отпустите меня, я не преступник.

Марко закрыл блокнот. Посидел несколько секунд молча.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Выпущу тебя. Но завтра утром в семь ты будешь на углу улицы перед Меркато, там, где начинается ряд с медными тазами. Один. Без отца, без друзей. Я пойду с тобой. Если покажешь Али — вернёшься домой, и мы забудем про весь этот разговор. Если обманешь или не придёшь — найду тебя в тот же день. Понял?

— Понял.

Марко встал.

— Тогда собирайся. Сейчас тебя отведут к выходу.

Он вышел в коридор, подозвал дежурного.

— Оформите выпуск. Без протокола. Скажите, что задержание было ошибочным. И чтобы через десять минут был на улице.

Потом повернулся к двум солдатам, которые дежурили в коридоре.

— Слушайте внимательно. Первый — сейчас поедешь к углу за домом Ахмеда. Сменишь Луиджи. Будешь на посту до восьми утра и не спи. Всё записываешь. Второй — сейчас возьмёшь мотоцикл и проследи за Тахо, чтобы он пошёл домой и никуда больше. Если что-то срочное — докладывай по рации, если нет — просто проследи до утра за его домом. Потом доложишь мне лично. Ясно?

— Ясно, синьор лейтенант.

Марко кивнул и пошёл к машине.

Дарио уже ждал, мотор работал на холостых.

— К дому Ахмеда? — спросил он.

— Да. Но сначала заедем в штаб. Нужно взять бинокль и тёплую куртку. Ночь будет холодная.

Они выехали на улицу. Фары разрезали сумерки. Марко смотрел вперёд и думал о том, что впервые за две недели у него появилось новое имя. Али. Фунты стерлингов. Долговязый сомалиец, который не похож на купца.

Это могло быть ерундой. Просто болтовня перепуганного парня, который хочет поскорее вернуться к своей стойке. А могло быть первым настоящим следом.

В машине было тихо. Дарио не разговаривал без необходимости — за это Марко его и ценил.

Когда они подъехали к знакомому кварталу, Марко велел остановиться за два квартала от дома Ахмеда, в узком проезде между двумя одноэтажными строениями. Отсюда до входной двери было дальше обычного, но сегодня Марко решил перестраховаться.

Он вышел, забрал с заднего сиденья бинокль и термос. Дарио заглушил мотор.

— Сиди здесь. Если что-то начнётся — я дам сигнал.

Марко прошёл пешком последние сто метров. Забрался на второй этаж заброшенного дома. Сел на подоконник, поставил термос рядом и направил бинокль на дом Ахмеда.

Свет на втором этаже горел. Занавеска чуть сдвинута. Всё как всегда.

Марко смотрел долго. Никто не входил, никто не выходил. Время тянулось.

В двадцать один десять на улице показался человек. Высокий, худой, в длинной куртке. Шёл быстро, но без суеты. Постучал два раза. Дверь открылась. Человек вошёл.

Марко записал время и добавил: «Возможно — Али?»

Человек пробыл внутри сорок семь минут. Вышел в двадцать один пятьдесят семь. В руках ничего не было. Повернул направо, в сторону рынка. Марко проводил его взглядом, пока тот не скрылся за углом.

Больше до полуночи ничего не происходило.

В ноль тридцать пять свет на втором этаже погас. Дом затих.

Марко дождался трёх сорока пяти, потом спустился вниз. Дарио сидел, стараясь бороться со сном. Марко постучал по стеклу.

— Домой.

Они вернулись в штаб к четырём утра. Марко написал короткую сводку:

«24.02. Тахо выпущен. 21:10 — неизвестный, высокий, худой, вошёл к Ахмеду. Пробыл 47 мин. Вышел без вещей. 23:35 — свет погас. Ночь — без движения.»

Потом добавил отдельной строкой:

«Утром — встреча с Тахо. Проверка.»

Он лёг на койку в дежурной комнате, не раздеваясь. Закрыл глаза.

На этот раз сон пришёл быстро — короткий, без сновидений.

В шесть ноль пять Марко уже стоял у умывальника, умываясь холодной водой. Потом выпил крепкий чай, съел две лепёшки и вышел на улицу.

В семь ноль три он увидел Тахо.

Парень стоял на условленном углу, в той же рубашке, в которой работал в забегаловке. Руки в карманах, взгляд скользит по толпе. Когда заметил Марко, кивнул, но не улыбнулся.

Они отошли в сторону, за ряд с медными тазами.

— Ну? — спросил Марко.

Тахо повернул голову направо.

— Вон там. Третий ряд от нас, возле кожи. Сейчас он стоит спиной. Долговязый, в серой куртке.

Марко посмотрел.

Действительно — высокий, худой мужчина. Спина прямая, движения неторопливые. Разговаривал с торговцем, показывал что-то на ладони.

— Это он? — спросил Марко.

— Он.

Марко кивнул.

— Иди домой. Больше не приходи к Ахмеду ближайшие дни. Если он спросит — скажешь, что отец приболел, пришлось помогать. Всё.

Тахо посмотрел на него.

— Я свободен?

— Пока да.

Парень развернулся и пошёл в сторону забегаловки, не оглядываясь.

Марко остался на месте, наблюдая за долговязым. Тот закончил разговор, сунул руки в карманы и медленно двинулся дальше по ряду.

Марко записал в блокнот:

«Али — подтверждено.»

Потом повернулся и пошёл к машине.

Что-то начинало меняться. Медленно. Но необратимо.

26 февраля 1938 года. Аддис-Абеба.

Марко приехал в штаб уже после девяти утра. Солнце стояло высоко, и воздух на улице ощущался заметно теплее, чем ещё вчера. Он отпустил Дарио у ворот, сказав, что тот может отдохнуть до вечера. Сам поднялся в дежурную комнату, скинул обувь и рухнул на койку поверх одеяла. Спать хотелось так сильно, что веки опускались ещё до того, как голова коснулась подушки.

Проснулся он ближе к четырём дня. В помещении было душно, свет пробивался через щель в ставнях тонкой полосой. Марко посидел на краю койки, потёр лицо ладонями, потом встал и подошёл к умывальнику. Холодная вода немного привела в чувство. Он переоделся в гражданское: тёмные брюки, простую рубашку цвета хаки, лёгкий пиджак, который купил на рынке ещё в прошлом месяце именно для таких случаев. Головной убор решил не надевать — слишком много европейцев в фесках или шляпах привлекали внимание на Меркато.

В коридоре он нашёл Луиджи и Дарио. Оба выглядели отдохнувшими.

— Сегодня вечером вдвоём поедете к Ахмеду, — сказал Марко. — Сменяйте друг друга каждые три часа. Записывайте всех, кто приходит и уходит. Особенно если увидите того долговязого. Время, сколько пробыл, в какую сторону ушёл. Если что-то необычное — сразу сообщайте по рации. Я буду в штабе до полуночи, потом дома.

— Понял, синьор лейтенант, — ответил Луиджи.

Дарио просто кивнул.

Марко вышел на улицу, сел в машину, которую оставил Дарио у ворот. Проехал пару кварталов, припарковался в тени акации и дальше пошёл пешком.

Рынок уже жил своей обычной жизнью. Торговцы расставляли товары после полуденного затишья. Запах жареного мяса, специй и кожи смешивался в тёплом воздухе. Марко шёл неспешно, держась левой стороны рядов, где было больше тени. Он не смотрел прямо перед собой, а скользил взглядом по сторонам, будто выбирал, что купить.

Али нашёлся быстро — он снова стоял в третьем ряду от входа, там же, где они видели его с Тахо. Али стоял у прилавка с кожаными сумками и что-то обсуждал с продавцом. Марко прошёл мимо, не замедляя шаг. Мужчина не торговал — просто разговаривал. Потом повернулся и пошёл дальше по проходу.

Марко дал ему уйти метров на тридцать, потом двинулся следом. Держался на расстоянии, используя толпу как прикрытие. Когда Али останавливался у какого-нибудь лотка, Марко тоже делал вид, что рассматривает товар рядом. Один раз пришлось даже купить горсть фиников, чтобы не выделяться. Он расплатился мелочью и продолжил движение.

Али не торопился. Он прошёл через ряд с тканями, потом свернул к мясным рядам, где задержался у одного из прилавков. Купил небольшой кусок баранины, завернул в бумагу. Марко стоял через два прилавка, делая вид, что выбирает курицу. Потом Али направился к выходу с рынка — не к главному, а к боковому, где начинались узкие улочки жилых кварталов.

Марко последовал за ним, увеличив расстояние до сорока метров. Улицы здесь были уже не такими людными. Приходилось идти осторожнее: то пристраиваться за идущей впереди женщиной с корзиной, то сворачивать в переулок и выходить на параллельную улицу, чтобы не потерять цель из виду. Два раза Али оглядывался — один раз резко, второй раз медленно, будто просто осматривался. Марко в оба раза успел отвернуться и заняться чем-то посторонним.

Наконец, после примерно двадцати минут ходьбы, Али свернул в короткий проулок между двумя глиняными заборами. Марко остановился у угла, осторожно выглянул. Али подошёл к низкой калитке в правом заборе, постучал три раза. Калитку открыл мальчик лет десяти. Али вошёл, калитка закрылась.

Марко подождал две минуты, потом прошёл мимо дома медленным шагом. Дом был обычный — одноэтажный, глинобитный, с плоской крышей. Два небольших окна с деревянными ставнями, сейчас закрытыми. Над калиткой висела жестяная табличка с выцветшей надписью на амхарском — Марко не стал подходить ближе, чтобы прочитать. Вместо этого он запомнил приметы: третий дом от угла, если считать от переулка с кривым деревом акации. Напротив — небольшая площадка, где обычно стояли ослы, сейчас пустая.

Он прошёл дальше по улице, свернул за угол и остановился у стены. Достал блокнот, записал:

«26.02. Али. Проследил от Меркато (третий ряд, кожа) до дома. Адрес: ул. за акацией, третий дом справа от проулка с кривым стволом. Калитка, постучал 3 раза. Открыл мальчик ≈10 лет. Вошёл 17:42».

Потом добавил время, когда сам ушёл оттуда: 17:58.

Обратный путь занял меньше времени — Марко шёл быстро. В штабе он появился без четверти семь. Луиджи и Дарио уже уехали к Ахмеду.

В кабинете Марко нашёл сержанта Бьянки — невысокого, крепкого мужчину лет тридцати восьми, который служил в Африке уже третий год. Бьянки сидел за столом и чистил ногти перочинным ножом.

— Сержант, — Марко закрыл дверь. — Есть работа.

Бьянки поднял голову.

— Слушаю, лейтенант.

— Нужен старый автомобиль. Самый неприметный, какой найдётся. Чтобы не выглядел военным. Одежда гражданская — брюки, рубашка, кепка или что-то простое. С завтрашнего утра вы берёте под наблюдение вот этот адрес.

Марко положил перед ним листок с записью.

— Дом сомалийца по имени Али. Высокий, худой, борода аккуратная, лет тридцать пять — сорок. Живёт там, судя по всему, с семьёй или с кем-то. Нужно знать, кто приходит и уходит. Время каждого визита, направление, приметы. Машина должна стоять так, чтобы видно было калитку. Меняете позицию раз в день-два, чтобы не примелькаться. Докладываете мне лично каждый вечер или сразу по рации, если что-то серьёзное.

Бьянки прочитал запись, кивнул.

— Есть у нас «Фиат» 1928 года. Краска облупилась, крылья помяты. Выглядит как у местного таксиста. Завтра к семи утра будет готов. Я поеду один?

— Да. Пока один. Если понадобится второй человек — скажете.

— Понял.

Марко сел за стол, открыл папку с записями по Ахмеду. Перечитал последнюю сводку от Луиджи: вчера после двадцати одного никто не приходил, свет погас в двадцать три сорок.

Он откинулся на спинку стула. За окном уже темнело.

Марко подумал о том, что цепочка начала удлиняться. Сначала Ахмед — торговец попонами, который слишком часто встречался с людьми, не похожими на покупателей. Потом Тахо с его историей о британских фунтах. Теперь Али — долговязый сомалиец, который получает деньги неизвестно за что и живёт в скромном доме на окраине рынка. Всё это могло оказаться совпадением. А могло быть ниточкой, за которую стоило тянуть.

Он взял чистый лист и начал составлять план на ближайшие дни:

В полночь Марко вышел из кабинета.

На улице было совсем темно. Фонари горели редко, и их свет падал жёлтыми кругами на пыльную землю. Где-то вдалеке играла на одной ноте радио. Проехала телега, скрипели колёса. Из открытого окна доносился запах жареных бобов.

Дома он разделся и лёг. Сон пришёл почти сразу.

Утром 27 февраля он проснулся в шесть тридцать. За окном уже светало, и воздух был свежим. Марко выпил кофе, съел остатки вчерашнего хлеба с сыром и вышел на улицу. День обещал быть тёплым.

Он решил сначала заехать к Бьянки. Сержант уже сидел за рулём старого «Фиата» — машина выглядела именно так, как нужно: облупленная краска, потрескавшееся лобовое стекло, на заднем сиденье лежала корзина с овощами.

— Всё готово, — сказал Бьянки. — Поставлю машину за два дома от цели, за углом. Оттуда калитка просматривается хорошо.

— Если увидите кого-то подозрительного — не подходите близко. Только наблюдайте и записывайте.

— Ясно.

Марко кивнул и пошёл дальше пешком. Ему нужно было вернуться на рынок — проверить, появится ли Али снова в то же время.

На Меркато он пришёл к восьми утра. На рынке уже были толпы людей. Марко прошёл по знакомому ряду. Али там не было. Он прошёл дальше, купил стакан чая у уличного торговца и сел на ящик в тени навеса. Отсюда было видно почти весь третий ряд.

Али появился в девять двадцать. Тот же костюм, та же походка. На этот раз он не останавливался у прилавков — прошёл насквозь и свернул к выходу. Марко поднялся и двинулся следом на безопасном расстоянии.

На этот раз путь оказался короче. Али дошёл до той же улицы, той же калитки. Постучал три раза. Открыл всё тот же мальчик. Али вошёл.

Марко записал время: 09:37 — вернулся домой.

Он не стал ждать, когда тот выйдет. Вместо этого вернулся к машине, поехал в штаб и составил очередную короткую сводку:

«27.02. Али. Утром на Меркато 09:20–09:37. Вернулся домой. Дом под наблюдением Бьянки с 07:30».

Потом добавил:

«Пока ничего нового. Ждём, кто придёт к нему».

Он отложил ручку. Впереди был ещё целый день, и Марко знал: рано или поздно кто-то придёт. Либо к Ахмеду, либо к Али. И тогда картина начнёт складываться.

28 февраля 1938 года. Кабул.

Утро выдалось ясным, но прохладным. Бертольд фон Кляйн вышел из дома Мирзы в начале восьмого. Небо над городом оставалось чистым, без облаков, и солнце уже поднималось над восточными горами, отбрасывая длинные тени от минаретов и дувалов. Дыхание превращалось в белые облачка, которые быстро таяли.

Он надел серый чапан с ватной подкладкой. В кармане лежала записная книжка, несколько афгани и маленький свёрток с сушёными абрикосами.

Бертольд прошёл по узкой улице до перекрёстка, где уже собирались первые утренние прохожие: женщины в синих чадрах несли корзины с лепёшками, мальчишки гнали осликов, нагруженных хворостом. Он повернул направо, в сторону юго-восточной окраины, где начиналась дорога на Джелалабад. Но сегодня ему нужно было не туда — а к старому караван-сараю за городом, в районе, который местные называли Чар-Чата. Там, среди полуразрушенных стен и заброшенных садов, ждал человек с сообщением из Берлина.

Он дошёл до конюшен у южных ворот. Там стоял его мул. Животное уже оседлали: простое седло, подпруги затянуты крепко, к седлу привязан небольшой вьюк с одеялом и флягой. Старик-конюх Ахмад молча кивнул, принимая плату.

— Далеко собрался сегодня, Абдулла джан? — спросил он, передавая поводья.

— Недалеко. К вечеру вернусь, — ответил Бертольд, садясь в седло.

Мул шагнул вперёд. Они выехали через ворота, миновали последние дома и оказались на открытой дороге. Здесь уже начиналась равнина: справа тянулись поля, покрытые тонким слоем инея, слева — невысокие холмы с редкими зарослями кустарника. Дорога была утоптанной, но сухой — снег сошёл ещё в середине месяца, оставив только замёрзшую грязь в колеях.

Первые полчаса пути прошли в одиночестве. Бертольд ехал неспешно, позволяя мулу выбирать ритм. Он смотрел по сторонам: на далёкие снежные вершины Пагманских гор, на дымки над кишлаками, на стаю ворон, кружащих у обочины. Мысли возвращались к разговору с Дауд-ханом. Семьдесят пять вьюков. Окно в марте. Люди на границе. Всё звучало красиво. Слишком красиво.

К девяти часам дорога оживилась. Навстречу попался караван из десяти мулов, нагруженных мешками с мукой. Погонщики — трое молодых парней из Газни — приветствовали его коротким «Салам алейкум». Бертольд ответил, не останавливаясь. За караваном шли двое всадников в чёрных чапанах, с ружьями за спиной. Они посмотрели на него внимательно, но ничего не сказали.

Потом дорога пошла чуть в гору. Мул зашагал медленнее, выбирая места, где земля была твёрже. Бертольд спешился на коротком подъёме. Здесь, среди холмов, ветер стал сильнее — холодный, с востока, он принёс запах дыма от далёких костров.

У поворота на старую тропу к Чар-Чата он встретил знакомого — торговца коврами по имени Мохаммад-Юсуф. Тот ехал на осле, везя два свёртка за спиной.

— Абдулла джан! Давно не виделись, — обрадовался Мохаммад-Юсуф, останавливая осла. — Куда путь держишь?

— По делам, — улыбнулся Бертольд. — А ты?

— В город. Два ковра продать. Хорошие, из Газни. Хочешь посмотреть?

— В другой раз. Спешу.

Они поговорили ещё минуту. Мохаммад-Юсуф пожаловался на цены: шерсть подорожала, покупателей мало, британцы в Пешаваре давят пошлинами. Бертольд кивнул, слушая внимательно, — такие разговоры всегда давали картину того, что происходит за пределами Кабула.

— Слышал, в Джелалабаде неспокойно, — добавил торговец. — Говорят, люди приходят и уходят, много чужих. Ищут кого-то.

— Кого именно? — спросил Бертольд.

Мохаммад-Юсуф пожал плечами.

— Кто знает. Может, контрабандистов. Может, кого другого. Времена такие.

Они разъехались. Бертольд снова сел на мула. Мысль о «чужих» в Джелалабаде не понравилась. Дауд-хан предупреждал о незнакомцах на дороге. Теперь вот и здесь слухи.

К одиннадцати часам он добрался до окраины. Чар-Чата выглядел заброшенным: несколько глинобитных стен без крыш, остатки старого сада с сухими деревьями, колодец с обвалившимся воротом. В центре стоял полуразрушенный караван-сарай — квадратное здание с внутренним двором, где когда-то останавливались путники. Теперь здесь редко кто появлялся.

Бертольд привязал мула. Вошёл во двор. Там, у дальней стены, сидел мужчина в сером чапане и белом тюрбане. Он поднялся, увидев Бертольда.

— Абдулла джан, — сказал он тихо. Звали его Исмаил. Курьер из германского посольства в Кабуле, но работал под видом торговца фруктами.

Они обменялись рукопожатием. Исмаил огляделся.

— Сообщение пришло вчера ночью, — сказал он, доставая из-под чапана сложенный листок бумаги. — Через Тегеран. Шифр стандартный, но я уже расшифровал.

Бертольд взял бумагу. Текст был коротким: «Крупная партия ожидается в марте. Только проверенные пути. Никаких новых предложений без личной проверки. Ты сам поведёшь караван. Перейдёшь границу. Подтверди получение. Конец».

Бертольд прочитал дважды. Потом сложил листок и сунул в карман.

— Когда именно в марте? — спросил он.

— Не указано. Только «скоро». Значит, начало или середина. Они ждут твоего подтверждения, что маршрут выбран тобой.

Бертольд кивнул. Он ожидал чего-то подобного. После разговора с Дауд-ханом в голове уже крутились сомнения. Семьдесят пять вьюков — это много. Слишком много для первого раза. И люди на границе, которых он никогда не видел. Дауд-хан проверял их дважды — но дважды мало. А теперь вот прямой приказ: только то, что проверено лично. И он сам будет переходить границу с грузом.

— Что ещё? — спросил Бертольд.

— Ничего. Только это. И предупреждение: будь осторожен. В Пешаваре спрашивают про немцев.

Исмаил помолчал.

— Ты поедешь с караваном?

— Да, — ответил Бертольд. — Сам.

Они поговорили ещё несколько минут. О погоде — февраль сухой, март может принести дожди в низинах. О британцах — гарнизон в Ланди-Котале действительно меняется, но новый майор уже прибыл на прошлой неделе. Раньше, чем ожидалось.

Исмаил ушёл первым. Он вышел через пролом в стене, направился к тропе на север. Бертольд подождал четверть часа, потом вывел мула.

Солнце поднялось высоко, иней растаял, земля стала мягче. По пути он встретил группу пастухов, гнавших овец к городу. Один из них, старик с длинной бородой, поздоровался.

— Добрый день, путник. Откуда едешь?

— Из Чар-Чата, — ответил Бертольд.

— Там пусто. Только ветер гуляет.

— Иногда хочется спокойствия, — улыбнулся Бертольд.

Они разошлись. Бертольд ехал дальше, обдумывая сообщение. Люди на границе могут быть надёжными — но могут и нет. А приказ есть приказ. Выбирать только проверенные пути. Значит, старый маршрут через север, через Хайбер или через один из малых перевалов, которые он знал с прошлого года.

К трём часам дня он уже въезжал в Кабул через те же южные ворота. Город жил своей жизнью: на базаре торговали гранатами из Джелалабада, в чайханах сидели мужчины, курили кальяны, дети бегали между лавками.

Бертольд спешился у конюшен, отдал мула Ахмаду. Расплатился. Пошёл пешком к дому Мирзы.

По дороге он зашёл в маленькую чайхану. Заказал чай. Сел в углу, глядя на улицу. В голове складывался план. Сначала надо проверить старый путь. Выехать одному или с Хабибуллой. Посмотреть перевалы. Убедиться, что тропы чисты. Потом — собрать людей. Не больше тридцати вьюков для начала. Проверить границу. Только потом уже везти большую партию.

Дауд-хан получит отказ. Вежливый. Сказать, что планы изменились. Что в марте везти ещё слишком рано. Что лучше подождать апреля или мая. А если спросит — ответить, что нашёл другой канал. Пусть думает, что угодно.

Чай остыл. Бертольд допил его, оставил монету и вышел.

Дома Мирза ждал на веранде. Увидел Бертольда, кивнул.

— Всё хорошо?

— Да, — ответил Бертольд. — Всё хорошо.

Он прошёл в свою комнату. Закрыл дверь. Сел на курпачу. Достал записную книжку. Начал писать.

За окном начинались сумерки. Послышались голоса муэдзинов. Бертольд закрыл книжку. Завтра начнётся подготовка.

1 марта 1938 года. Пешавар.

Утро началось с густого тумана, который сполз с гор и заполнил улицы белёсой дымкой. Абдур Рахим проснулся, когда первые петухи в квартале только начинали перекликаться. Он лежал неподвижно, прислушиваясь к звукам дома: скрипнула половица в коридоре — Рам Лал уже встал и пошёл разжигать очаг на кухне; где-то вдалеке прогрохотала телега по щебню.

Он встал, умылся холодной водой, надел курту и вышел в кабинет. На столе лежал конверт — знакомый, плотный, желтоватый, без марки и без адреса. Только имя, написанное крупными, почти детскими буквами.

Абдур Рахим взял его, провёл пальцем по краю, разорвал. Внутри был один листок, сложенный пополам.

«Дядюшка, мука ещё не пришла. Ждём не раньше двадцатого числа. Много мешков, но путь долгий и неспокойный. Когда будет готово — получишь отдельный сигнал. Пока ничего не начинай. Сиди тихо. Твой племянник».

Он прочитал один раз. Потом второй. Сложил листок, разорвал на полоски, полоски — на мелкие клочки. Подошёл к медной жаровне в углу, где уже тлели угли с ночи, высыпал бумагу.

Рам Лал вошёл без стука. В руках у него был поднос с чаем и лепёшкой.

— Сегодня уйду после обеда, — сказал Абдур Рахим, не оборачиваясь. — Если будут спрашивать — скажи, что поехал смотреть партию сухофруктов в Кисса-Хвани. Вернусь к вечеру.

Слуга поставил поднос на стол, кивнул и вышел так же тихо, как вошёл.

Абдур Рахим переоделся в самую неприметную одежду: серый шерстяной жилет поверх белой курты, широкие шаровары, старые сандалии с потёртыми ремешками. В карман положил только кожаный кошель с мелочью и складной нож.

Он вышел через чёрный ход, прошёл два квартала пешком до места, где всегда стояли тонги. Кучер — пуштун с седой бородой, которого Абдур Рахим знал много лет, — кивнул, едва услышав направление:

— Андар-Шехр. К чайхане с зелёной вывеской.

Тонга тронулась. Они ехали медленно: туман ещё не рассеялся, лошади ступали осторожно. Проехали мимо мечети Махабат Хан — там уже собирались люди на утреннюю молитву. Потом свернули в узкие проезды, где торговцы только раскладывали товары: специи в плетёных корзинах, медные кувшины, стопки ярких тканей.

В Андар-Шехр прибыли ближе к десяти часам. Туман к тому времени почти исчез. Абдур Рахим расплатился, добавил три анны, отпустил кучера.

Лавка старого Мухаммада стояла в третьем ряду от главной улицы — это было узкое помещение с деревянной вывеской «Ткани и готовое платье». Рядом была чайхана с зелёной вывеской, откуда тянуло запахом кардамона и горячего молока. Абдур Рахим вошёл в лавку. Внутри было полутемно, свет падал только через маленькое зарешечённое окно и открытую дверь. За прилавком стоял Мухаммад — сухой старик в белой чалме и толстых очках. Он поднял голову, узнал посетителя, кивнул в сторону задней комнаты.

— Проходи, сахиб. Тебя уже ждут.

Абдур Рахим прошёл за занавеску. В маленькой комнате без окон горела керосиновая лампа. За низким столиком сидел человек лет сорока — худощавый, с аккуратно подстриженной бородой. На нём была простая серая курта, но ткань слишком чистая для этого места. Человек встал.

— Салам алейкум, Абдур Рахим-сахиб.

— Ва алейкум ассалам.

Они пожали руки. Хозяин указал на подушку напротив.

— Садись. Меня зовут Икбал Хан. Приехал из Лахора, веду здесь дела.

Абдур Рахим сел. Мухаммад принёс два стакана чая, поставил и вышел, плотно задёрнув занавеску.

Икбал Хан заговорил без предисловий.

— Мука ещё не пришла. Ждём не раньше двадцатого числа. Может, двадцать первого или двадцать второго. Мешков будет много — больше, чем в прошлый раз. Почти втрое. Но путь длинный. Часть через Карачи, часть через Кветту, мелкими партиями. Всё должно пройти через Пешавар — здесь главный узел.

Абдур Рахим молчал, слушал.

— Твоя задача — принять и распределить по точкам в городе. Временное хранение, проверка упаковки, передача дальше. Дальше уже проследят другие люди — до Шабкадара, потом в горы. Тебе не придётся выходить за городскую черту.

— Сколько партий? — спросил Абдур Рахим.

— Четыре. Первая — ближе к двадцатому. Потом вторая через пять-шесть дней. Третья и четвёртая — к концу месяца. Каждая по восемь-десять тысяч. Всё мелкими купюрами, без последовательных номеров.

Абдур Рахим кивнул.

— Кто ещё знает в Пешаваре?

— Только трое, кроме нас с тобой. Один держит склад под видом торговца зерном в Кисса-Хвани. Второй возит грузы на своей арбе. Третий следит за патрулями на выездах. Они не знают друг друга.

— Полиция?

Икбал Хан чуть наклонился вперёд.

— Сейчас они заняты. В марте приезжает комиссия из Дели — проверяют, как идут реформы после выборов. Все силы в центре, на сопровождении важных гостей. Окраины и старые базары им пока неинтересны. Но ближе к двадцатому могут усилить посты — говорят, ждут кого-то из Симлы. Поэтому действовать только ночью. И только по знакомым путям.

Абдур Рахим допил чай.

— Где хранить?

— Две точки твои. Кладовая за мечетью в твоём квартале. И сарай у родственника на Форт-роуд. Третье место предоставит другой человек — за рекой, в старом квартале. Ты её увидишь только в день приёма.

— Люди?

— Четверо. Надёжных. Платим по триста рупий каждому за месяц. Если хочешь — бери пятого.

Они говорили ещё минут сорок. Икбал достал сложенный лист бумаги — план улиц с пометками. Показал маршруты, точки приёма, запасные пути. Даты стояли приблизительные: «20–25 марта».

Перед уходом Икбал сказал:

— Пока все тихо. Но в любой день всё может измениться. Когда мне придёт сигнал — ты получишь записку за день-два до всех событий. Не начинай ничего без неё.

Абдур Рахим кивнул.

— Понял.

Он вышел через заднюю дверь в узкий проулок. Подождал пять минут, потом прошёл через лавку. Старый Мухаммад даже не поднял глаз.

На улице Абдур Рахим купил стакан чая в зелёной чайхане, выпил стоя. Потом медленно пошёл к центру. В голове уже выстраивался порядок: кого позвать, где ждать, как уходить, если вдруг запахнет проблемой.

К вечеру он вернулся домой. Рам Лал открыл дверь, молча посторонился.

Абдур Рахим прошёл в кабинет, сел за стол. Достал блокнот. Открыл на нужной странице. Под предыдущей записью аккуратно добавил:

«1.03. И. Х. — мука не раньше 20.03. Четыре партии. Три точки в городе. Люди — 4+1. Ждать сигнала. Ночь.»

Закрыл блокнот. Убрал в ящик.

Потом долго сидел неподвижно, глядя на пустую чернильницу. Март только начинался. До двадцатого оставалось почти три недели. Время, которое можно было использовать с пользой — проверить пути, поговорить с людьми, подготовить места.

Он встал, зажёг лампу. Посмотрел на календарь на стене. Каждый день пока был без пометок. Скоро на нём появятся крестики.

1 марта 1938 года. Москва. Кремль. Поздний вечер.

Сергей сидел за столом, освещённым единственной настольной лампой. Свет падал на разбросанные листы бумаги, карты и донесения. Карандаш в его руке двигался медленно, оставляя короткие пометки: даты, имена, стрелки между пунктами. Он не торопился. Каждая мысль требовала взвешивания, каждая связь — проверки.

Испания уже не существовала как проблема. Последний транспорт ушёл из Аликанте под прикрытием ночи. Остатки республиканцев растворились в Мексике и СССР. Хиль-Роблес начал формировать правительство. Всё шло по плану тех, кто хотел тихой реставрации. Сергей сделал пометку: «Исп. — закрыто. Следить за эмигрантами до осени».

Теперь Центральная Европа.

Геринг не двинулся на Австрию. Ни в январе, ни в феврале. Ни одного батальона у границы. Ни одной речи о «немецких братьях». Разведка фиксировала только внутренние перемещения: дивизии оставались в своих округах, авиация тренировалась над Балтикой и Северным морем. Даже пропаганда молчала об Аншлюсе. «Фёлькишер Беобахтер» писала о лыжных соревнованиях в Оберзальцберге и о новых моделях «Мерседесов».

Почему?

Сергей провёл линию карандашом от Берлина к Вене, потом перечеркнул её. Геринг был не менее агрессивен, чем Гитлер, просто он почти не выступал с речами, но надеяться на его миролюбие было бы глупо.

Значит, кто-то дал ему гарантию, что Австрию можно получить без танков.

Кто?

Британия? Возможно. В январе Иден уже намекал на «формулу экономического сотрудничества в Дунайском бассейне». Если Геринг получил от Лондона молчаливое согласие — «не будем мешать, если вы не трогаете Чехию и Польшу прямо сейчас», — то он мог отложить аншлюс. Или вовсе отказаться от него в пользу чего-то большего.

Сергей написал на отдельном листе: «Геринг — Лондон? Иден/Галифакс? Или Черчилль через посредников?» Подумал и добавил: «Проверить счета в Швейцарии. Кто платит за молчание?»

Но если не Британия, то кто ещё мог остановить Геринга?

Франция? Маловероятно. Даладье слаб, Бонне ещё слабее. Они сами боятся немцев больше, чем любят австрийцев.

Остаётся Америка. Рузвельт публично молчит. Если Вашингтон дал понять, что большие авантюры в Европе приведут к торговым санкциям или заморозке активов, — Геринг мог отступить.

Сергей поставил вопросительный знак рядом с «США». Потом зачеркнул. Слишком много неизвестных.

Теперь Азия. Афганистан.

Донесения из Кабула и Пешавара приходили почти ежедневно. За февраль прошло семь крупных караванов. Немецкие винтовки, пулемёты, гранаты, даже несколько миномётов калибра 81 мм. Это было оружие, полученное ещё в декабре. Всё шло через Герат, потом через перевалы в Вазиристан и Белуджистан. Племена Факира из Ипи и других вождей получали оружие стабильно. Британские посты на Северо-Западной границе обстреливали почти каждую неделю. Потери — пока небольшие, но постоянные.

Британцы видят. Это точно. Их авиация бомбит деревни, где замечены подозрительные группы. Разведка RAF фиксирует маршруты. MI6 знает о немецких советниках в Кандагаре — по крайней мере о двух. Но реакции — минимум.

Почему?

Сергей нарисовал стрелку от Кабула к Дели. Потом — пунктир к Лондону.

Вариант первый: британцы не хотят эскалации. Они считают, что могут задавить мятеж малыми силами, без переброски крупных контингентов из метрополии. В Индии и так неспокойно — Конгресс, мусульманская лига, забастовки в Бомбее и Калькутте. Зачем провоцировать Берлин на ответные меры?

Вариант второй: они ждут. Ждут крупную партию. Если немцы накопят достаточно оружия и людей, чтобы разжечь настоящий пожар, — тогда Лондон получит повод для жёстких действий. Ввести военное положение по всей Индии, арестовать Ганди и Неру, перебросить дивизии из Египта и Палестины. А заодно — обвинить Геринга в поддержке террора и потребовать от него прекращения любой помощи.

И тогда Геринг окажется в ловушке. Если он остановит поставки — потеряет влияние на племена и репутацию «защитника угнетённых». Если продолжит — даст Британии casus belli для дипломатического давления, а возможно, и для морской блокады.

Сергей сделал пометку: «Индия — приманка? Лондон ждёт пика?»

Третий вариант, самый опасный: британцы знают, что Геринг готовит нечто большее. Индия — отвлекающий манёвр. Пока все смотрят на Вазиристан и Мохманд, Геринг договаривается о главном. О Европе. О том, чтобы Лондон закрыл глаза на Дунай, на Чехию, на Мемель — в обмен на прекращение поддержки мятежей в Индии.

Большой торг.

Если это так, то весной может произойти следующее: племена получат последнюю большую партию оружия. Начнётся крупное восстание. Британцы вынуждены будут бросить туда войска — пять-шесть дивизий, авиацию, артиллерию. В метрополии возникнет паника: газеты закричат о «второй афганской войне», Черчилль получит новые аргументы для своей линии «жёсткой обороны империи». Иден ослабеет ещё сильнее.

А в этот момент Геринг нанесёт удар в Европе.

Он нападёт не на Австрию — она уже не нужна, если есть договорённость. На Чехию. Или на Мемель. Или сразу на оба направления. Пока британский кабинет будет обсуждать, сколько батальонов отправить в Индию, немцы войдут в Судеты под предлогом «защиты немцев от чехословацкого террора».

И тогда СССР окажется перед выбором.

Если вмешиваться — риск большой войны. Если не вмешиваться — потеря влияния в Центральной Европе.

Сергей написал крупно: «Сценарий Геринга: Индия → отвлечение Британии → удар по Чехии/Мемелю → торг с Лондоном».

Подумал. Добавил ниже: «Наш ответ: 1. Не дать спровоцировать. 2. Укреплять позиции на востоке. 3. Искать трещину в германо-британских контактах».

Он взял новый лист.

Приоритеты на март–май:

Он отложил карандаш. Посмотрел на карту. Провёл пальцем от Кабула через Герат к Кандагару, потом к Кветте. Потом вернулся в Европу — Прага, Вена, Берлин.

Всё взаимосвязано. Один неверный ход — и всё рухнет.

Но если просчитать правильно, то СССР может остаться в выигрыше. Пока другие дерутся за куски империй и границ, Советский Союз будет наращивать силы. Тихо. Методично. К тому моменту, когда все устанут от мелких войн, он окажется самым сильным.

Сергей сложил листы в папку. Убрал в сейф.

За окном снег уже почти сошёл. С крыш капало. Дни становились длиннее.

Весна началась. И она обещала быть горячей.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.