В кабинете было тихо и тепло. За окнами ветер срывал с крыш последние пласты мокрого снега; капель стучала по подоконникам, где-то внизу, на площади, проехала поливальная машина, разбрызгивая воду по апрельской грязи. Лампы с зелёными абажурами горели ровно, отбрасывая два круга света на тёмно-зелёное сукно стола. Сергей сидел, чуть откинувшись в кресле, и перелистывал страницы, не особо вчитываясь: всё важное он уже знал наизусть.

Дверь открылась без стука. Вошёл Павел Анатольевич Судоплатов: в тёмном костюме, с тонким кожаным портфелем в руке. Он закрыл дверь, подошёл к столу и сел напротив, положив портфель рядом.

Сергей отложил папку и поднял глаза.

— Ну, Павел Анатольевич, что у вас сегодня? Есть что-то интересное?

Судоплатов открыл портфель, достал две тонкие папки и одну подвинул Сергею.

— Есть, Иосиф Виссарионович, и довольно неожиданное. Один наш источник в Берлине, тот, что сидит очень высоко, передал важную информацию. Абверу приказано полностью свернуть активность на восточном направлении. Никаких новых вербовок, никаких активных мероприятий, агентурные встречи — только в случае крайней необходимости. Всё замораживают на неопределённый срок.

Сергей взял папку, открыл её, пробежал глазами первые строки и положил обратно.

— Вот так сразу? А причина?

— Причина, Иосиф Виссарионович, в последних контактах Геринга с британцами. Он хочет показать Лондону полную благонадёжность и спокойствие. На деле просто выигрывает время, чтобы Иден и Галифакс окончательно уверились, что можно не вмешиваться в «вопросы немецкого меньшинства».

Сергей кивнул.

— Но ведь британцы уже неоднократно давали понять через посла Гендерсона и через Нейрата, что не станут вставать на пути, если Судеты отойдут к рейху тихо, с референдумом и без лишнего шума.

— Именно так, Иосиф Виссарионович. Тем не менее Геринг, похоже, решил перестраховаться. Некоторые источники говорят, что у него был очень длинный и закрытый разговор, причём не с Иденом и не с Галифаксом.

Сергей прищурился.

— А с кем же?

— С кем-то с американской стороны, Иосиф Виссарионович. Не обязательно лично с Рузвельтом, но это был кто-то из влиятельного вашингтонского круга точно. После этого разговора Геринг и отдал Канарису приказ притормозить всё на востоке.

Сергей медленно постучал пальцами по столу.

— То есть после беседы с американцами он решил пока не лезть ни в Судеты, ни в Польшу, ни куда-либо ещё?

— Да, Иосиф Виссарионович. На сколько его хватит и о чём именно они говорили, пока неизвестно. Но Абвер сейчас действительно уходит в тень.

Сергей помолчал, потом кивнул.

— Хорошо. Наблюдайте за немцами внимательно. Вы сказали по телефону, что отдельно хотите поговорить про британцев. Рассказывайте, что у вас.

Судоплатов достал из портфеля карту Афганистана, аккуратно развернул её на столе и прижал углы пресс-папье и пепельницей.

— Есть предложение, Иосиф Виссарионович. Афганистан сейчас — это идеальный, очень дешёвый и крайне эффективный таран именно против британцев. Король Захир Шах и премьер Хашим-хан до сих пор боятся Лондона до дрожи: три англо-афганские войны не прошли даром. У страны нет выхода к морю, вся торговля идёт либо через британскую Индию, либо через нас. Армия — восемьдесят тысяч штыков, вооружённых в основном винтовками образца девяностых годов прошлого века.

Он провёл карандашом по карте.

— За совсем небольшую сумму мы можем полностью перевернуть ситуацию. Я составил план. Первое: перевооружить и обучить пятнадцать–двадцать тысяч лучших афганских солдат современным оружием. Мы можем поставить пятьдесят тысяч винтовок Мосина, триста пулемётов «Максим» и ДП, пятьдесят–шестьдесят 76-миллиметровых пушек, десять–пятнадцать лёгких танков Т-26 или БТ-5 со складов. Всё это с боеприпасами, запчастями и инструкторами обойдётся примерно в два с половиной–три миллиона долларов.

Сергей внимательно следил за карандашом.

— Продолжайте.

— Второе: построить две автомобильные дороги через перевалы Саланг и Шибар. Проекты у нас готовы ещё с тридцать четвёртого года. Это даст Афганистану дополнительный выход к нам. Строительство можно начать уже летом этого года.

— А третье?

— Третье: открыть в Кабуле военное училище и лётную школу. Двести–триста афганских офицеров и унтер-офицеров в год будем обучать в Ташкенте, Фрунзе, Москве. Первые выпуски будут уже через четырнадцать–шестнадцать месяцев.

Сергей провёл пальцем по линии от Кабула до советской границы.

— А чем мы сможем потом поднасолить британцам?

Судоплатов положил рядом лист с перечнем племён и районов.

— Северо-западная граница Индии сразу станет очень горячей. Вазиристан, Белуджистан, пуштунские племена по обе стороны линии Дюранда. Мы передаём афганцам дополнительно двадцать–тридцать тысяч винтовок и несколько миллионов патронов именно для раздачи племенам. Вожди начнут поднимать восстания. Британцы будут вынуждены держать на индийской границе дополнительные сорок–пятьдесят тысяч солдат вместо того, чтобы перебрасывать их в Египет, Сингапур или в метрополию.

Он сделал короткую паузу.

— Плюс в самой Индии начнётся серьёзное брожение среди мусульман. Все увидят, что афганцы стали сильными именно благодаря нам. Это сильно ударит по британскому престижу и придаст людям уверенности.

Сергей медленно кивнул.

— Деньги найдутся. Дороги давно пора строить. Училище тоже откроем. А есть у нас люди, которых можно прямо сейчас задействовать в самой Индии?

Судоплатов достал ещё один лист.

— Есть, Иосиф Виссарионович. Несколько проверенных товарищей сидят в Бомбее, Калькутте и Лахоре под прикрытием торговых фирм. Есть устойчивые связи с местными коммунистами и частью националистов. Если дать добро, можем начать аккуратно подогревать настроения в мусульманских кварталах, среди сикхов и в княжествах. Ничего громкого, только чтобы британцы чувствовали, что земля под ногами нагревается медленно, но верно.

Сергей взял красный карандаш, поставил жирную точку у Кабула и обвёл её дважды.

— Давайте, Павел Анатольевич. Начинайте подготовку. Деньги выделим из резервного фонда Наркомфина, без лишних подписей. Дороги оформляем как экономическую помощь по просьбе афганского правительства. Винтовки и танки отправим под долгосрочный кредит под низкий процент. Людей в Индию отправляйте, разрешаю. Только чтобы ни один след не вёл прямо к нам. Пусть думают, что это всё местные сами по себе проснулись.

Судоплатов собрал карты и бумаги обратно в портфель.

— Так точно, Иосиф Виссарионович. Через две недели доложу о первых шагах. К маю начнём первые поставки винтовок и отправим первую группу инструкторов.

Сергей встал, подошёл к глобусу и повернул его.

— И ещё одно. По этому американскому разговору Геринга — копайте глубже. Если там действительно был кто-то из окружения Рузвельта, нам это очень пригодится позже. А пока пусть британцы радуются тишине. Мы им подарим спокойную весну, а там посмотрим.

Судоплатов поднялся.

— Будет сделано, Иосиф Виссарионович.

Он вышел. Дверь закрылась.

Сергей вернулся к столу, сел и взял чистый лист. Написал короткую записку наркому обороны Шапошникову:

«Прошу рассмотреть возможность передачи афганской стороне в 1937 г. до 50 000 винтовок, 300 пулемётов, 60 орудий и 15 лёгких танков на условиях долгосрочного кредита».

Подпись: И. Сталин.

За окном становилось всё теплее. Где-то далеко, за тысячи километров, в горах Гиндукуша уже таял снег, и скоро там должен был начаться новый этап противостояния крупных держав.

Каринхалл, загородная резиденция рейхсканцлера Германа Геринга, 7 апреля 1937 года, 9:42 утра.

Солнце стояло уже высоко, заливая всё ярким светом. Температура поднялась до +17 °C, и весна окончательно вступила в свои права: на южных склонах пробилась первая трава, на клумбах у главного входа расцвели жёлтые форзиции и крокусы, а в прудах плавали дикие утки с первыми утятами. Ветер лениво шевелил чёрно-бело-красные имперские флаги на всех мачтах: Геринг давно запретил в Каринхалле красные знамёна со свастикой, партийные песни и вытянутые руки. Здесь царила старая Пруссия: охотничьи вымпелы, имперские орлы, приветствие лёгким поклоном и простое «Guten Morgen, Exzellenz».

Главный корпус замка возвышался над парком: три этажа красного кирпича и жёлтого песчаника, четыре угловые башни с зелёной медной крышей, и на каждой был флюгер с гербовым орлом. По бокам уходили два длинных флигеля: левый — для гостей, правый — для прислуги, кухонь, гаражей и конюшен на сто пятьдесят лошадей. За домом раскинулась оранжерея длиной почти сто метров, где круглый год цвели орхидеи, пальмы, камелии и даже ананасы. Дальше тянулась цепочка прудов с островками и мостиками, фазанник на три тысячи птиц, вольеры с зубрами, ланями, оленями и отдельный загон со львами Лео и Карин.

Парк занимал ровно пятьсот гектаров, обнесённых высоким кованым забором. Внутри пролегали километры дорог и просек, расчищенных так, чтобы по ним могли проехать шестиколёсные Mercedes-Benz G4 даже после дождя.

Геринг вышел на широкое гранитное крыльцо в лёгком зелёном костюме из лодена. На голове у него была тирольская шляпа с длинным пером глухаря, а в руках — карабин Mauser 98k с серебряной гравировкой «Hermann Göring» на прикладе и инкрустацией из слоновой кости на ложе. Рядом шли Виктор Лютце в тёмно-зелёном охотничьем костюме и Эрхард Мильх.

У крыльца стояли два открытых чёрных Mercedes-Benz G4, блестевших на солнце.

— Господа, — широко улыбнулся Геринг, — сегодня отличный день. Поедем смотреть, как живут мои звери.

Они заняли места: Геринг и Лютце сели в первый автомобиль, Мильх — во второй, с адъютантами и главным егерем оберфорстом фон Вангерином. Машины медленно покатили по главной аллее мимо цветущих кустов, мимо прудов, мимо вольеров, где фазаны важно расхаживали по траве.

Через семнадцать минут кортеж остановился у большой поляны в дальнем конце парка. Здесь всё было подготовлено с вечера. Фон Вангерин доложил:

— Ваше превосходительство, здесь три оленя, два кабана, десять фазанов в клетках. Если пожелаете стрелять по летящим, мы их выпустим. Всё по вашему приказу.

— Отлично, — кивнул Геринг. — Начинаем с оленей.

Первым выпустили самого крупного — самца почти два метра в холке, весом под двести килограммов. Ночью ему ввели лёгкое снотворное: ноги плохо слушались, но животное ещё могло идти. Когда егеря отвязали верёвку, олень медленно двинулся вперёд, высоко подняв голову, пошатываясь. Геринг вышел из машины, неспешно вскинул карабин, прицелился и выстрелил один раз. Грохот разнёсся по лесу, эхо прокатилось по соснам. Пуля вошла точно под лопатку. Олень сделал ещё два шага и рухнул.

— Великолепно! — громко сказал Геринг и пошёл к добыче. — Посмотрите на эти рога. Они будут занимать центральное место в рыцарском зале, над камином. Пусть все видят, что в Германии снова есть настоящие охотники.

Егеря подбежали с носилками, подложили их под тушу и унесли добычу к грузовику.

Второго, помоложе, оленя выпустили для Лютце. Тот встал у машины, прицелился, выстрелил — пуля прошла над спиной. Олень повернулся и медленно пошёл в сторону леса. Лютце выстрелил ещё раз и попал в бедро. Животное упало на колени, потом на бок.

Геринг подошёл, хлопнул Лютце по плечу.

— Ничего, Виктор. В прошлый раз ты взял кабана с одного выстрела. Главное, что добыча наша.

Третий олень достался Мильху. Тот выстрелил дважды: первый выстрел ранил в шею, второй добил животное. Мильх подошёл к туше и провёл рукой по рогам.

— Разрешите повесить у себя в кабинете в министерстве, герр рейхсканцлер?

— Конечно, Эрхард, — рассмеялся Геринг. — Только чтобы все знали, где ты его добыл. И чтобы табличка была: «Каринхалл, 7 апреля 1937 года».

Потом они переехали к кабаньему загону. Двух подсвинков выпустили одновременно. Один сразу лёг на бок. Второй рванул вперёд, но пробежал метров сорок, споткнулся и упал. Геринг достал парабеллум, подошёл на десять метров и двумя выстрелами добил обоих.

— Вот так и надо, — сказал он, убирая пистолет. — Чисто, быстро и без лишнего шума.

Для завершения выпустили десять фазанов из клеток. Птицы взлетели, хлопая крыльями. Геринг взял двустволку Purdey, которую ему подарил герцог Вестминстерский, и с пяти выстрелов взял четырёх птиц. Остальных добили егеря.

Охота закончилась за пятьдесят пять минут.

На обратном пути машины ехали медленно, окна были открыты, в салон врывался тёплый весенний воздух.

Геринг откинулся на сиденье и заговорил:

— Знаете, господа, я всё чаще думаю о том, что мы строим. Мы создаём новую Германию, но старые традиции — это наш фундамент, без которого страна не выстоит. Охота — это ведь не просто развлечение. Это то, что делало немцев немцами на протяжении веков. Фридрих Великий каждую осень выезжал в Потсдам, Бисмарк в Фридрихсру не пропускал ни одной гоны, кайзер Вильгельм в Роминтене держал лучший в Европе загон. Власть — это как охота. Ты решаешь, кто живёт, а кто нет.

Лютце кивнул:

— Совершенно верно, герр рейхсканцлер. И ваш парк — это уже не просто охотничье угодье. Это целый мир. Я был в Шёнбрунне у австрийцев, в Компьене у французов, в Виндзоре у англичан — нигде нет такого размаха. У вас здесь даже собственный зоопарк со львами.

— Львы — это для души, — улыбнулся Геринг. — Я хочу, чтобы мои гости понимали: Германия снова может позволить себе всё. И даже больше, чем позволяла себе старая империя. Я уже выкупил ещё двести гектаров к северу. Там будет новый большой пруд с островом, поставлю китайский павильон, как у Фридриха в Сан-Суси, только в два раза больше. И ещё один вольер для зубров — хочу довести стадо до пятидесяти голов.

Мильх добавил:

— А новый аэродром в трёх километрах отсюда будет готов к июню. Бетонная полоса две тысячи метров, ангар на двадцать самолётов. Вы сможете прилетать из Берлина на своём Ju-52. И даже на новом четырёхмоторном Fw-200, когда он пойдёт в серию.

— Вот именно, — сказал Геринг. — Я хочу, чтобы Каринхалл был не просто загородным домом. Это должен быть настоящий дворец. Как Шёнбрунн, как Версаль, как Петергоф — только лучше. И чтобы все понимали: здесь живёт человек, который может себе это позволить.

Они вернулись к дому. На крыльце уже стояли слуги в зелёных ливреях с серебряными галунами, принимали оружие, предлагали полотенца с вышитой монограммой «HG». Внутри главный зал был накрыт к позднему завтраку, который давно превратился в настоящий пир.

Двенадцатиметровый дубовый стол ломился от еды. В центре стояли две кабаньи головы с яблоками во рту, рядом — жареная оленина, только что привезённая с охоты, целые жареные фазаны на серебряных подносах, копчёные окорока из Вестфалии, колбасы всех сортов и размеров — от тонкой салями до толстых баварских вайсвурст, горы пирогов с капустой, грибами, яблоками и мясом, сыры из Баварии, Швейцарии, Голландии и Дании, красная и чёрная икра в серебряных вазочках на колотом льду, свежие устрицы из Франции, копчёный лосось, осетрина, севрюжья спинка, маринованные грибы, огурцы, помидоры, оливки, артишоки, спаржа под голландским соусом, трюфели из Перигора. Отдельно стоял стол со сладким: венский штрудель, «Чёрный лес», баварский крем, десятки видов пирожных, мороженое в серебряных вазочках, фрукты — ананасы, манго, виноград из оранжереи.

В серебряных ведёрках со льдом — шампанское Krug 1928 года, Pommery Cuvée Louise, Moët Chandon Dom Pérignon, Veuve Clicquot 1926 года, белое рейнское и мозельское в хрустальных графинах, венгерский токай Aszú 1921 года, коньяк Courvoisier L’Esprit и Hennessy XO в огромных графинах, венгерская сливовица, шнапс из груши-вильямса, ликёры всех цветов.

За столом уже собралось тридцать восемь человек: адъютанты, генералы люфтваффе в парадных мундирах, два гауляйтера, известный актёр, режиссёр, бельгийский граф де Бюсси, два шведских промышленника, датский принц Аксель, несколько крупных берлинских банкиров, один итальянский маркиз из свиты Муссолини, два австрийских эрцгерцога и даже один бывший русский князь, давно живущий в Берлине. Все встали, когда вошёл Геринг, и поклонились.

— Прошу садиться, друзья мои! — громко сказал хозяин. — Сегодня мы поднимаем бокалы за весну, отличную охоту и новую Германию!

Геринг занял своё место во главе стола, на высоком резном кресле с подлокотниками в виде львиных голов и спинкой, украшенной гербом рода Герингов. Перед ним поставили огромный серебряный кубок с позолотой — подарок города Нюрнберга на день рождения. Он поднял его.

— За Германию! За старые добрые времена и за новые великие дела!

Все подняли бокалы. Оркестр из двадцати пяти музыкантов в белых смокингах заиграл вальс Штрауса «Голубой Дунай».

Пир начался. Слуги в зелёных ливреях с серебряными подносами носили блюда, лакеи подливали вино и шампанское. Геринг ел с аппетитом: отрезал себе огромный кусок оленины с кровью, закусывал горчицей и чёрным хлебом, запивал рейнским Riesling 1934 года. Он громко смеялся, хлопал соседей по спине, рассказывал, как в 1927 году в Швеции взял медведя с одного выстрела, как в 1935 году в Роминтене стрелял по кабанам.

Разговоры шли на все темы. Актёр рассказывал забавные истории со съёмок фильма. Шведские промышленники обсуждали поставки железной руды и новые контракты на подшипники SKF. Датский принц вспоминал охоту в Грюневальде в 1913 году вместе с кайзером. Мильх рассказывал о новых четырёхмоторных бомбардировщиках Ju-89 и Do-19. Лютце хвалил новый план перевооружения СА и говорил, что скоро у них будет своя авиация. Итальянский маркиз передавал привет от дуче и намекал на совместные действия в Средиземноморье.

В какой-то момент к Герингу подошёл оберфюрер Карл фон Боденшатц.

— Ваше превосходительство, разрешите на пару слов наедине.

Геринг кивнул, встал и прошёл с ним в соседнюю курительную комнату, где на столе стояла огромная модель нового бомбардировщика Do-19 в масштабе 1:10, а на стенах висели фотографии Геринга с Гитлером, Муссолини, королём Борисом Болгарским, бывшим кайзером Вильгельмом в Доорне и даже с английским экс-королём Эдуардом VIII.

Боденшатц закрыл дверь.

— Герр рейхсканцлер, я давно хотел сказать. Вы — не просто первый человек в рейхе. Посмотрите вокруг: Каринхалл — это уже не просто загородный дом. Это настоящий императорский дворец. Вы в нём — как кайзер. И даже больше. История любит символы. Наполеон в 1804 году в Нотр-Дам сам взял корону из рук Пия VII и надел её себе на голову. Потому что понимал: настоящая власть должна быть видима и понятна всем. Может быть, и вам когда-нибудь стоит подумать о чём-то подобном. Не сейчас, конечно. Но когда придёт время. Германия нуждается в императоре. В настоящем. И этот император — вы.

Геринг помолчал, глядя на модель самолёта. Потом медленно повернулся к Боденшатцу и широко улыбнулся.

— Карл, ты умный и преданный человек. Очень преданный. Я подумаю. Очень серьёзно подумаю над твоими словами. А сейчас давай вернёмся к гостям. Сегодня день радости, компании и хорошего вина.

Они вышли обратно в зал. Пир продолжался до самого вечера. Уже стемнело, в огромных каминах горели целые берёзовые брёвна, лакеи подливали вино, оркестр играл вальсы Штрауса и марши старой Пруссии. Геринг снова поднял свой кубок:

— Друзья! Сегодня я особенно счастлив. Потому что вижу вокруг себя настоящих друзей. Верных. Сильных. Знатоков жизни. И я обещаю вам: мы построим такую Германию, о которой будут говорить тысячи лет!

Все встали и подняли бокалы. Оркестр заиграл «Preußens Gloria». Каринхалл сиял тысячами огней, а из головы Германа Геринга не уходила мысль о коронации, предложенная его адъютантом.

В президентской резиденции было прохладно: толстые стены старого дворца препятствовали жаре. Вентиляторы под потолком медленно вращали лопасти, гоняя воздух от окна к окну. На широком балконе второго этажа стояли два охранника в белых перчатках, не шевелясь, будто статуи. Внизу, на подъездной аллее, выстроились чёрные «бьюики» и «паккарды» с правительственными номерами, в которых шофёры в серых кепках дремали, прислонившись к дверцам, ожидая хозяев.

Кабинет Чан Кайши занимал весь юго-восточный угол здания. Высокие окна выходили на Янцзы: река была широкой, мутно-жёлтой, с множеством джонок под парусами из бамбуковых циновок и несколькими пароходами, поднимающими дым к самому небу. На дальнем берегу виднелись крыши Пукэу, где до сих пор развевались японские флаги на консульстве и на казармах добровольческого корпуса. Скоро, подумал Чан, их снимут.

На столе у него был обычный рабочий беспорядок: карта северо-восточных провинций, приколотая канцелярскими кнопками, стопки жёлтых телеграфных бланков, несколько фотографий в серебряных рамках — мадам Чан в 1931 году, сын Цзян Вэйго в форме военной академии Вампоа, сам Чан с Сунь Ятсеном в 1924-м. Рядом стояла пепельница из нефрита, полная окурков «Camel», пачка которых лежала тут же, присланная из Шанхая через американского корреспондента «Chicago Tribune». Телефонный аппарат — чёрный, тяжёлый, с длинным шнуром — стоял на отдельной тумбочке, потому что основной стол был всегда завален.

Адъютант майор Лю вошёл без стука — это был знак, что линия готова.

— Господин президент Соединённых Штатов на линии. Прямое соединение через Шанхай — Сан-Франциско — Вашингтон. Помех почти нет.

Чан Кайши кивнул, отодвинул бумаги и взял трубку.

— Господин президент? — сказал он по-английски.

— Генерал! — голос Рузвельта донёсся так ясно, будто он звонил из соседнего района. — Как дела в Нанкине? Не слишком жарко?

— Сегодня терпимо. Река даёт прохладу. Спасибо, что нашли время и позвонили.

— Время для вас я всегда найду. У меня хорошие новости, и я хотел, чтобы вы услышали их первым, без посредников. Две недели назад я провёл четыре дня с генералом Накамурой. Теперь он премьер-министр Японии, как вы знаете. Мы говорили обо всём: о Маньчжурии, о Шанхае, о будущем Азии. И мы пришли к соглашению. К очень важному соглашению.

Чан Кайши молча слушал, глядя на карту. Красным карандашом были обведены Ляонин, Гирин, Хэйлунцзян — три провинции, потерянные шесть лет назад.

— Япония выводит все свои войска из Маньчжурии, — продолжал Рузвельт. — К концу 1937 года. Маньчжоу-го будет расформировано. Эти территории вернутся под юрисдикцию вашего правительства. Полностью. Без всяких «автономий» и «совместных администраций». Накамура подписал меморандум. Я тоже. Документ уже лежит в сейфе Госдепартамента.

Чан медленно положил карандаш, которым только что водил по карте.

— Это… историческое сообщение, господин президент.

— Оно именно такое и есть. Но у каждого исторического решения есть цена. И я хочу говорить о ней прямо. Япония уходит с северо-востока, но не хочет, чтобы на её границах оставался советский военный плацдарм. Вы получали от Москвы помощь — я это признаю и уважаю. Однако сейчас ситуация меняется. Мы предлагаем вам другой путь. Американский. И мы просим вас полностью прекратить любое военное и политическое сотрудничество с СССР. Никаких новых договоров, никаких поставок через Синьцзян, никаких советских советников в частях. Полный разрыв отношений.

Чан Кайши встал, подошёл к открытому окну. По реке шёл пароход «Кутво» под британским флагом, таща за собой две баржи с углём. На палубе стояли матросы в соломенных шляпах и курили, глядя на город.

— Господин президент, — сказал он, не отрываясь от окна, — я глубоко благодарен за то, что вы делаете для Китая. Возвращение Маньчжурии без новой войны — это то, о чём я мечтал с тридцать первого года. Но разрыв с Москвой… Советский Союз был единственным, кто поставлял нам оружие, когда весь мир смотрел, как мы теряем территории. Мои лучшие артиллеристы и танкисты учились в СССР. Если я откажусь от этой помощи внезапно, армия окажется без запчастей, без снарядов, без горючего.

— Я понимаю, — голос Рузвельта оставался спокойным. — Я не прошу сделать это внезапно. Я прошу начать процесс. И я не оставляю вас без замены. Совсем наоборот.

— Какую именно замену вы предлагаете?

— Во-первых, кредит на сто миллионов долларов США. Под два процента годовых, на двадцать лет. Деньги уже зарезервированы в Экспортно-импортном банке. Вы сможете закупить всё, что нужно: истребители «Curtiss P-36», бомбардировщики «Martin», лёгкие танки «Stuart», зенитные орудия «Bofors», грузовики «Studebaker». Во-вторых, мы открываем постоянную военную миссию в Китае. Первый состав — пятьдесят офицеров и инструкторов — прибудет в Чунцин в мае. Командовать будет полковник Стилуэлл, вы его знаете. В-третьих, мы гарантируем ежемесячные поставки авиационного бензина — сто октанов — через Бирманскую дорогу и через Хайфон, пока французы не передумали. Объём будет в три раза больше, чем вы получали из Владивостока. В-четвёртых, я работаю с Конгрессом над отменой эмбарго на прямые поставки оружия Китаю. Это займёт время, но уже есть предварительное согласие комитета по иностранным делам.

Чан Кайши вернулся к столу, сел, положил трубку на плечо, чтобы свободной рукой взять сигарету. Он не зажёг её, просто повертел в пальцах.

— Сто миллионов — это очень крупная сумма. Это позволит перевооружить десять дивизий. Но если я приму ваши условия, коммунисты сразу объявят меня предателем. Мао Цзэдун уже печатает листовки: «Чан Кайши продаёт Китай американским империалистам». Мои собственные генералы начнут ворчать. Некоторые из них учились в Москве и до сих пор вспоминают о своих советских друзьях с большой теплотой.

— Генерал, — голос Рузвельта стал чуть твёрже, — вы и я знаем, кто настоящий враг Китая в 1937 году. Это не Советский Союз. Это японские милитаристы, которые до сих пор держат Квантунскую армию в полной боевой готовности. Накамура сейчас ведёт с ними тяжёлую борьбу. Он арестовал уже большое число старших офицеров. Он делает свою часть работы. Мы делаем свою. И мы просим вас сделать вашу. Разрыв с Москвой — это цена мира в Восточной Азии. Цена возвращения Маньчжурии без миллиона погибших.

Чан Кайши молчал. Он смотрел на фотографию, где он стоит рядом с Сунь Ятсеном. На обороте надпись: «Доктор Сунь и я, Кантон, 1924».

— Я должен посоветоваться с Сун Цзывэнем и с Х. Х. Куном, — сказал он наконец. — Это решение затронет всю финансовую политику и всю внешнюю торговлю.

— Конечно. Но я хотел бы услышать ваше личное мнение. Не мнение правительства. Ваше.

Чан положил фотографию обратно.

— Моё личное мнение таково: возвращение Маньчжурии важнее любых идеологических споров. Если Накамура действительно выполнит обещание, я готов пойти на этот шаг. Я отдам приказ начать отзыв советских советников. Постепенно. Первый эшелон — к августу. Полный вывод — к декабрю. Новых соглашений не будет. Поставки через Синьцзян прекратятся с июня.

— Спасибо, — в голосе Рузвельта послышалась искренняя благодарность. — Это правильное решение. И для Китая, и для всего мира. Первый транш кредита — двадцать пять миллионов — будет переведён в мае. Первые самолёты прилетят в Куньмин в июне. И я лично прослежу, чтобы ни одна партия бензина не задержалась в Рангуне.

— Я очень ценю это, господин президент.

— И ещё одно. Когда всё это закончится — когда японские войска покинут Шэньян, когда над Мукденом снова поднимется китайский флаг, — я хочу пригласить вас в Вашингтон. Это будет официальный визит. Государственный приём. Вы приедете ко мне и будете не просителем помощи, а равным партнёром. Мы с вами начали большое дело. Я хочу, чтобы мы его закончили вместе.

Чан Кайши улыбнулся — впервые за весь разговор.

— С большим удовольствием приеду. И привезу вам лучший чай из Ханчжоу. И, возможно, немного шёлка для миссис Рузвельт.

— Элеонора будет в восторге. Берегите себя, генерал. И до скорой связи.

— До скорой, господин президент.

Линия щёлкнула и замолчала.

Чан Кайши положил трубку, откинулся в кресле и посмотрел в потолок. Потом встал, подошёл к большому глобусу в углу кабинета, покрутил его. Азия повернулась к нему: Япония, Китай, Советский Союз — всё на своих местах, но связи между ними уже начали перерисовываться.

Он нажал кнопку звонка на столе. Вошёл адъютант.

— Срочно ко мне министра финансов Сун Цзывэня. И председателя военного совета Хэ Инциня. И подготовьте шифровку в Чунцин: всем советским военным советникам при центральном штабе — готовиться к отъезду на родину. Срок — три месяца. Причина — ротация и реорганизация. Никаких объяснений прессе.

Адъютант поклонился и вышел.

Чан Кайши снова подошёл к окну. Солнце уже клонилось к западу, окрашивая реку в медный цвет. На дальнем берегу Пукэу японский флаг над консульством трепетал на ветру. Скоро его спустят. Скоро над всем северо-востоком снова будет один флаг — синее небо и белое солнце.

Он закурил новую сигарету и долго смотрел на горизонт. Решение было принято. Тяжёлое, но единственно возможное. Маньчжурия возвращалась. Япония уходила. Америка приходила сюда в качестве главного партнёра. А Советский Союз оставался для него теперь в прошлом.

В кабинете стало тихо. Только лопасти вентилятора продолжали медленно вращаться, и где-то в саду кричала цикада, а история сделала очередной поворот.

Варшава в середине апреля уже забыла, что такое холод. Солнце прогревало город и заливало улицы ровным, почти летним светом. По Новому Свету катились переполненные трамваи, в открытых окнах развевались женские платки и газеты. На углу Маршалковской мальчишки-газетчики размахивали свежими выпусками: «Иден даёт Польше 20 миллионов фунтов кредита!», «PZL получит заказ на 300 моторов „Мерлин“!». Люди останавливались, покупали, улыбались, передавали друг другу новости: заводы снова работают в три смены, рабочие получают двойную плату, в порту Гдыни разгружают английский уголь и станки.

На Краковском предместье все кафе выставили столики прямо на тротуар. В «Ипохорском» офицеры в рубашках с закатанными рукавами пили холодное пиво «Живец» и кофе со сливками, громко обсуждали, что «молодой Иден — это совсем другое дело, не то что старый Болдуин». У «Бристоля» стояла длинная вереница чёрных «фиатов» и «шевроле», шофёры в расстёгнутых жилетах курили «Спортивесант» и спорили, сколько ещё продержится рейхсмарка против фунта. В Саксонском саду мамы в лёгких платьях в горошек и няни в белых передниках катили коляски, дети гоняли обручи и мячи, а на скамейках пожилые паны в соломенных канотье читали «Газету Польску» и одобрительно кивали: «Вот видите, стоило поставить молодого премьера, и сразу всё пошло как надо».

На Висле было тесно от барж и катеров, над Мокотовским полем гудели моторы новых «Лосей», на Керцеляке женщины в цветастых платьях торговали первой клубникой и редиской, а мужчины предлагали английские сигареты по 80 грошей за пачку.

Королевский замок стоял над городом и величаво возвышался. Красный кирпич, белые колонны, флаг с орлом лениво шевелился на тёплом ветру. Внутри было тихо. Ковры поглощали шаги посетителей, гобелены смотрели со стен, а часовые у дверей стояли неподвижно.

Мраморный зал был центром замка. Окна были открыты настежь, а солнце ложилось прямоугольниками на паркет. На длинном столе с зелёным сукном стояли серебряная пепельница, коробка «Краковянок», графин с водой и два стакана.

Президент Игнацы Мосцицкий вошёл в зал первым. На нём был тёмно-серый костюм-тройка, белая рубашка и бордовый галстук. Он подошёл к открытому окну, постоял минуту, глядя на площадь, потом вернулся к столу и сел во главе. Перед ним лежала одна тонкая папка серого цвета.

Через минуту вошёл маршал Эдвард Рыдз-Смиглы. Он был одет в серый полевой китель с закатанными рукавами. Подойдя к президенту, он положил фуражку на край стола и сел напротив.

Мосцицкий кивнул и подвинул к нему сигареты.

— Курите, пан маршал.

— Спасибо, господин президент, не сейчас.

Мосцицкий откинулся в кресле.

— Пан маршал, я получил вашу записку утром. Геринг передал ультиматум через полковника Лясковского. Я хочу услышать всё из ваших уст, как всё было.

Рыдз-Смиглы кивнул и начал говорить.

— Господин президент, содержание полностью соответствует тому, что я написал. Три дня назад в Каринхалле рейхсмаршал Геринг три часа угощал нашего военного атташе коньяком и дичью, а в конце сказал ему прямо: «Передайте маршалу и президенту, что Данциг вернётся в рейх до конца 1937 года. Мирным путём или иным — это зависит только от Варшавы». Условия он перечислил следующие: экстерриториальная автострада и железная дорога через Коридор, совместное польско-германское управление портом Данциг, безоговорочное присоединение Польши к Антикоминтерновскому пакту. В обмен он обещает «гарантии» наших границ по состоянию на 1914 год. Срок даёт до первого июня текущего года.

Мосцицкий задумался.

— Это не просьба и даже не предложение. Это ультиматум в чистом виде.

— Совершенно верно, господин президент. И он произнёс всё это с улыбкой, после третьей рюмки коньяка.

Мосцицкий встал, подошёл к телефону на низком столике у окна и поднял трубку.

— Коммутатор замка? Это президент. Соедините меня немедленно с Лондоном, Даунинг-стрит, десять, лично с премьер-министром мистером Энтони Иденом. Скажите, что звонит президент Польши по делу исключительной важности.

Рыдз-Смиглы молча наблюдал. Ожидание длилось около двух минут. Наконец послышался щелчок.

— Господин премьер-министр? Президент Мосцицкий говорит из Варшавы. Прошу прощения, что беспокою вас лично, но вопрос не терпит ни одного лишнего дня.

Голос Идена был бодрый и спокойный.

— Господин президент, я весь внимание. Чем могу служить?

— Господин Иден, три дня назад рейхсмаршал Геринг принял нашего военного атташе в Каринхалле и передал мне устное послание следующего содержания: Германия намерена включить Вольный город Данциг в состав рейха до конца текущего года. В качестве условий выдвинуты экстерриториальная автострада и железная дорога через Польский коридор, совместное управление портом и полное присоединение Польши к Антикоминтерновскому пакту. Срок, указанный Герингом, — первое июня. В случае отказа он дал понять, что события будут развиваться без нашего согласия. Я прошу вас, господин премьер-министр, довести до сведения германского правительства, что Польша рассматривает любые односторонние действия в отношении Данцига как прямую угрозу своей безопасности и грубейшее нарушение существующих международных договоров. Мы рассчитываем на то, что Великобритания выполнит данные нам заверения и не допустит такого развития событий.

Иден ответил сразу же, без малейшей запинки.

— Господин президент, я глубоко благодарю вас за то, что вы лично и так быстро сообщили мне эту крайне тревожную информацию. Сегодня же, во второй половине дня, я позвоню рейхсмаршалу Герингу и чётко изложу ему позицию Его Величества и правительства: статус Данцига урегулирован Версальским договором и последующими соглашениями, и любое его изменение без полного и добровольного согласия Польши будет рассматриваться Великобританией как нарушение европейского мира. Завтра утром выйдет официальная нота в Берлин, и я тут же дам указание нашему послу в Париже просить французское правительство сделать аналогичный шаг одновременно с нами.

Мосцицкий, обдумывая услышанное, сказал:

— Господин премьер-министр, я высоко ценю вашу готовность действовать немедленно, однако позвольте говорить с вами совершенно откровенно: немцы не впечатляются нотами и заявлениями. Они понимают только силу. Геринг дал нам меньше шести недель. Этого времени достаточно, чтобы подготовить всё необходимое, но недостаточно, чтобы мы могли чувствовать себя спокойно.

— Я полностью понимаю вашу озабоченность, господин президент. Именно поэтому я не ограничусь дипломатическими нотами. Завтра в девять утра я собираю узкий военный кабинет: мы обсудим ускорение предоставления вам кредита в двадцать миллионов фунтов, о котором мы договаривались в марте, а также возможность немедленных штабных консультаций между нашими генеральными штабами. Кроме того, я дам указание адмиралтейству и министерству авиации подготовить конкретные планы совместных действий на случай необходимости. Вы получите от меня личный звонок завтра до конца дня — сразу после того, как я поговорю с Герингом.

Мосцицкий коротко взглянул на Рыдз-Смиглы. Маршал едва заметно кивнул.

— Господин Иден, Республика Польша доверяет Великобритании и лично вам. Мы надеемся, что ваше решительное и быстрое вмешательство заставит Берлин пересмотреть и сроки, и методы. Мы не хотим войны, но мы не отдадим ни пяди своей земли без борьбы.

— Я это прекрасно понимаю, господин президент, и заверяю вас от имени всего британского правительства: мы не допустим односторонних действий против Польши. Вы не останетесь одни. До завтра, господин президент.

— До завтра, господин премьер-министр. Благодарю вас.

Мосцицкий аккуратно положил трубку и повернулся к Рыдз-Смиглы.

— Он позвонит Герингу сегодня же. Завтра утром будет нота и, возможно, что-то большее. Обещал перезвонить мне лично до конца дня завтра, сразу после разговора с рейхсмаршалом. Говорит, что созывает узкий военный кабинет и ускорит выдачу обещанного кредита.

Рыдз-Смиглы встал и взял фуражку.

— Это уже больше, чем мы имели вчера, господин президент.

Мосцицкий кивнул, подошёл к окну и посмотрел вниз, где по площади проезжал открытый «фиат» с офицерами.

— Больше, пан маршал. Но хватит ли этого — покажет только время.

Рыдз-Смиглы кивнул и вышел, а Мосцицкий, оставшись один, думал, что если Британия не поможет, то у него остаётся совсем мало времени.

В четыре часа утра город ещё спал, но сон его был чутким, тревожным. В квартале Дех-Афганан хлопнула первая дверь, кто-то выплеснул на узкую глиняную улочку воду из медного кувшина. Собаки поднялись на лапы и залаяли. Холодный ветер спускался с перевала Пагман, нёс запах сосновой смолы и можжевельника. Ветер задувал в щели глинобитных стен, поднимал мелкую пыль над пустырями у реки Логар, шевелил занавески из грубой домотканой ткани, свистел в узких проходах между домами, построенными ещё при эмире Абдуррахман-хане, когда Кабул был втрое меньше, а крепость Бала-Хисар казалась неприступной даже для англичан.

В пекарне на углу Куча-йи-Нанвайи зажёгся тусклый керосиновый фонарь. Пекарь Хаджи Абдулла, толстый, с седой бородой до пояса, раздувал мехами тандыр. Пламя вспыхивало красным, освещало его лицо и стены, чёрные от копоти за десятки лет. Мальчишки-помощники, босые, в длинных рубахах до колен, бегали туда-сюда с деревянными лопатами, на которых лежали первые лепёшки — горячие, пузырчатые, с хрустящей золотистой коркой и мягким мякишем. Запах свежего хлеба разносился на сотню метров, просачивался в соседние дома, будил спящих. Уже через полчаса у двери стояли первые покупатели: женщины в тёмно-синих чадрах, мужчины в чалмах и шерстяных безрукавках, дети с медными монетами в кулаке. «Дай два горячих, Хаджи-сахиб!» — просили они. «Сейчас, сейчас, терпение, дети мои», — отвечал пекарь, вытирая пот со лба, хотя на улице было ещё прохладно. «Сегодня тесто особенно удачное, — говорил он каждому, — и масло хорошее, из Кундуза». И люди кивали, брали горячие лепёшки, обжигались, но улыбались.

В половине пятого по главной улице Джада-йи-Майванд прошёл первый разносчик воды. Звали его Мохаммад, ему было шестнадцать лет, на спине у него был огромный медный кувшин литров на сорок, обвязанный верёвками через плечо. Он шёл босиком, переставляя ступни, чёрные от пыли, и кричал протяжно, поднимая лицо к ещё тёмному небу: «Оби зулол! Оби ширин!» Голос его был чистый, звонкий и будил соседей. Через минуту из соседнего переулка откликнулся другой, постарше, с хрипотцой: «Оби ширин! Оби зулол!» Скоро по всему городу разнеслись эти крики, переплетались, как нити в ковре, пока не слились в один непрерывный гул, который был слышен в Кабуле каждое утро с незапамятных времён.

К пяти часам небо посветлело. Сначала появилась узкая полоса оранжевого над хребтом Кух-е-Сафед, потом она расширилась, стала ярче, залила всё небо. Солнце ещё не показалось из-за гор, но уже чувствовалось, как будет жечь через три часа. Люди вышли на плоские крыши, расстелили маленькие коврики, повернулись к юго-востоку. Муэдзин с минарета Пули-Хишти поднялся по узкой винтовой лестнице, набрал воздуха в грудь и начал: «Аллаху акбар… Аллаху акбар… Ашхаду ан ля иляха илля Ллах… Ашхаду анна Мухаммадан расулюллах… Хайя аля с-салят… Хайя аля ль-фалях…» Голос его разносился над городом, сильный и мелодичный, проникал в каждый двор, в каждую комнату, в каждое сердце. Через минуту подхватил муэдзин с Шах-До-Шамшира, потом с мечети Ид-Гах, потом с десятка маленьких мечетей в Шор-Базаре, в Мурод-Хани, в Чиндваре, в Асмаи, в Карабаги, в Джой-Шир. Город на несколько минут превратился в огромный хор. Люди молились, касались лбом ковриков, шептали слова, которые знали с детства.

В шесть утра открылись тяжёлые деревянные ворота больших базаров. Сначала Шор-Базар, потом Джада-йи-Майванд, потом базар у голубой мечети Пули-Хишти. Торговцы расстилали товар прямо на земле — на толстых войлоках, на старых коврах, на широких досках. На северном конце Джада-йи-Майванд высились горы сухофруктов: золотистый изюм без косточек из Шибергана, тёмный кишмиш из Кандагара, сушёные абрикосы, разрезанные пополам и высушенные на солнце, миндаль в скорлупе из Исталифа, грецкие орехи из Баглана, тутовая патока в глиняных горшках, фисташки из Газни, связки сушёных гранатов из Кандагара, груды сушёной дыни из Мазари-Шарифа, целые мешки инжира из Герата, сушёные яблоки из Бамиана, чернослив из Балха. На южном конце лежали ковры: толстые, тяжёлые, с геометрическим узором из Кундуза, тонкие, почти шёлковые из Герата, ярко-красные с чёрными ромбами из Мазари-Шарифа, белые с синим из Андахуя, зелёные с жёлтым из Бамиана, коричневые с белым из Ташкургана, синие с красным из Балха, оранжевые с чёрным из Шибергана. Между ними сидели ювелиры. Мастера устроились на низких табуретах, держали в зубах лупу и паяли серебряные браслеты с бирюзой из Бадахшана, с сердоликом из Кандагара, с лазуритом из Сарай-Санги, с яшмой из Файзабада, с нефритом из Хоста, с гранатами из Нуристана. Каждый браслет звенел по-своему, когда его встряхивали над ухом покупателя. «Только сегодня, брат, только для тебя, по цене друга!» — кричал один толстый гератец с рыжей бородой. «Не слушай его, хан-сахиб, у меня чище камень и работа тоньше!» — перебивал сосед из Кундуза, показывая кольцо с огромным куском лазурита. «А у меня, — вмешивался третий, — браслет, который носила ещё дочь эмира Абдуррахмана, клянусь Аллахом!» И покупатели смеялись, торговались, уходили и возвращались.

По старому каменному мосту через реку Кабул, которая в июне едва доходила до щиколотки и текла мутная, как чай с молоком, тянулись караваны. Впереди шли верблюды с тюками шерсти и коврами, за ними — лошади с мешками пшеницы и риса из Лагмана, потом — ослы с канистрами керосина и бензина из Термеза, потом — повозки, запряжённые пони, с мешками соли из Талукана, потом — люди, которые вели под уздцы ослов с мешками чая из Джелалабада, потом — одиночные всадники на тонконогих лошадях с седлами, украшенными серебром. Пограничники в серых мундирах лениво проверяли бумаги, но всё было привычно: погонщики угощали стражу сигаретами, делились новостями, пили чай из одного стакана, смеялись над старыми шутками. За мостом начиналась дорога на Джелалабад — прямая, как стрела, обсаженная высокими тополями и шелковицами. По обочине шли женщины в синих и красных чадрах, несли на головах кувшины с водой или корзины с зеленью — укропом, кинзой, мятой, базиликом, петрушкой. Дети бежали рядом, гоняли старую автомобильную шину, кричали и смеялись, поднимали пыль. Старики сидели в тени деревьев, смотрели на проходящих и перешёптывались о том, что в городе опять что-то затевается, что грузовики из Термеза идут каждый день, что король молод, но умён, и что, может быть, пришло время вернуть то, что отняли англичане.

В семь утра в военном городке за высокой стеной крепости Бала-Хисар стоял гул. Солдаты выстроились в роты, офицеры в новых фуражках с красной звездой под кокардой отдавали команды на дари и на русском. На плацу стояли три лёгких танка Т-26, выкрашенные в песочный цвет, с белыми полосами на башнях и номерами на языке дари. Рядом были новенькие грузовики ЗИС-5, только что из Кушки, ещё с заводской краской, блестящей на солнце. Молодые солдаты, многие ещё месяц назад державшие старые винтовки образца 1914 года, учились заряжать 45-миллиметровую пушку, крутить башню, чистить фильтры. «Быстрее, братья, быстрее! — кричал старший лейтенант из Ташкента, вытирая пот со лба. — Танк не осёл, его не погоняешь палкой! Заряжай, крути, целься, огонь!» Солдаты смеялись, потели под солнцем, но глаза горели — они знали, что теперь армия будет другой, что скоро Афганистан перестанет быть просто буфером между двумя империями, что скоро они сами будут решать, кому быть хозяином в этих горах.

А за внутренней стеной, под тенью старых тополей и чинар, стояло то, чего так давно тут ждали.

Двадцать пять полуторатонных грузовиков ГАЗ-АА выстроились в ровный ряд. На бортах была надпись на дари и пушту: «Мошинҳои кишоварзӣ ва қисмҳои эҳтиётӣ». Под брезентом — длинные деревянные ящики, обитые железом. На каждом — трафарет «Ташкент — Кабул — 1937» и номер партии. Солдаты в серых шинелях без знаков различия и афганские офицеры в форме открывали ящики ломами и топорами. В каждом лежало ровно десять винтовок Мосина образца 1891/30 года, завёрнутых в промасленную бумагу, с четырьмя обоймами в прикладе и штыком в отдельном отделении. Рядом — цинки с патронами 7,62×54, по 440 штук в каждом цинке, по два цинка в деревянной коробке. Дальше — ящики с ручными пулемётами ДП-27, с запасными дисками на 47 патронов, с маслёнками, ремкомплектами и инструкциями на русском и дари. Солдаты работали молча, но каждый понимал: сегодня начинается что-то большее, чем раньше, и это уже не просто поставка, а начало чего-то нового.

В восемь утра под навесом из акаций появился полковник Мохаммад Дауд-хан, двоюродный брат короля. Он был высок, в очках с тонкой оправой, в новеньком мундире с золотыми погонами и орденом «Ситора-йи-Сарболанд» на груди. Рядом шёл капитан Николай Иванович Петров в форме афганского майора, с толстым планшетом под мышкой.

— Всё на месте, — сказал Петров по-дари без акцента. — Пять тысяч двести восемьдесят одна винтовка, сто двадцать шесть пулемётов Дегтярёва, двадцать тысяч РГД-33, пятнадцать тысяч запалов УЗРГ, двенадцать миллионов патронов. Всё проверено трижды, подписано, опечатано.

Дауд-хан кивнул и повернулся к группе людей, которые стояли в тени, прислонившись к глиняной стене.

Их было семеро — все пуштуны, все из разных племён, все приехали в Кабул накануне и ночевали в разных чайханах, чтобы не привлекать внимания.

Мирза Али-хан, моманд из Мохманда, сорок пять лет, высокий, широкоплечий, в белой чалме и длинном сером халате поверх рубахи цвета хаки. Глаза светло-карие, почти жёлтые, как у орла. Хайрулла-хан, африди из Тираха, двадцать семь лет, сын малика, в чёрной чалме и жилете с серебряной вышивкой, на поясе кинжал с рукояткой из слоновой кости и бирюзой. Абдул Гафур-хан, вазир из Южного Вазиристана, седой, с длинной бородой до груди, в коричневом халате и с посохом из оливкового дерева. Сардар Мохаммад-хан, махсуд из Каннигурама, коренастый, в патронташе из козьей кожи и с кожаными ножнами для старого штыка. Ахмад Шах-хан, утман-хель из Северного Вазиристана, молодой, но уже водивший отряды через линию Дюранда ночью. Файз Мохаммад-хан, бхиттани из района Тан, тихий, но с репутацией человека, у которого в горах до сих пор были спрятаны старые пулемёты Льюиса и один Виккерс. Джалалуддин-хан, шинвари из Ланди-Котала, двадцать три года, учился в медресе в Деобанде, писал стихи, говорил по-арабски и немного по-английски.

Они стояли молча, глядя на ящики, на солдат, на грузовики. В воздухе висело напряжение — не страх, а ожидание, будто перед первым выстрелом на охоте.

Дауд-хан подошёл ближе и заговорил:

— Братья, сегодня наступил день, которого мы ждали долго. Очень долго. С тех пор, как англичане провели свою линию Дюранда и разрезали пуштунов пополам. С тех пор, как они обещали нам независимость, а потом бомбили наши кишлаки. Король Захир Шах и премьер-министр Мохаммад Хашим-хан решили: Афганистан больше не будет слабым. Мы больше не будем сидеть между двумя сторонами и ждать, когда нас раздавят. Мы будем сильными. И вы будете сильными вместе с нами. То, что вы видите перед собой, — это только начало. Начало того, что вернёт нам наши земли и нашу честь.

Мирза Али-хан вышел вперёд, положил руку на рукоять кинжала и посмотрел прямо в глаза Дауд-хану.

— Мы слышали такие слова много раз, брат. От прежних королей, от маликов, от англичан, которые обещали оружие, деньги, а потом предавали. Мы видели, как Факир из Ипи поднимал племена в прошлом году, а потом его бросили одного. Теперь хотим видеть, что дело стоящее. Сколько стволов пойдёт за линию Дюранда сегодня и завтра? Сколько именно в эту партию и сколько всего до конца года? Мы не мальчики, мы не верим на слово.

Петров открыл планшет, достал длинный лист, показал всем, чтобы никто не сомневался.

— В эту партию, которая пришла сегодня утром, — две тысячи винтовок и сорок пулемётов Дегтярёва. Они уйдут за линию Дюранда в ближайшие десять дней. До конца августа — ещё двадцать три тысячи винтовок, двести шестьдесят пулемётов, пятьдесят тысяч гранат. Потом — пятнадцать 76-миллиметровых полковых пушек образца 1927 года, пятнадцать танков Т-26, пять БТ-5, восемьдесят тысяч дополнительных винтовок, миномёты БМ-37, противотанковые ружья, рации, даже несколько зенитных пулемётов. Инструкторы — десять человек уже здесь, в Кабуле, двадцать приедут в июле, ещё тридцать — в сентябре. Всё расписано по месяцам, по племенам, по кишлакам.

Хайрулла-хан присел на корточки, открыл ближайший ящик, достал винтовку, передёрнул затвор, прицелился в небо, потом опустил, проверил прицел, щёлкнул затвором несколько раз, понюхал ствол, проверил ещё две винтовки.

— Хорошая винтовка. Длинная. Тяжёлая. Но бьёт на тысячу шагов точно. У англичан таких нет. У них всё ещё короткие ли-метфорды и старые энфилды. А это — три линии, как у русских. — Он положил её обратно, взял другую, проверил ещё раз, потом взял третью. — А патроны? Сколько именно? И какого качества? Мы не хотим, чтобы они ржавели через месяц.

— Двенадцать миллионов в этой партии. Патроны новые, 1936–1937 года, с медным покрытием, не заржавеют даже в ваших горах. Проверено.

Абдул Гафур-хан провёл рукой по прикладу, погладил дерево, потом поднял глаза.

— У нас старые мартини и берданки. С ними мы бились тридцать лет. С этими будем биться по-другому. Но скажи прямо, брат Дауд, — он посмотрел прямо в глаза полковнику, — когда мы начнём? Когда скажем англичанам: довольно? Когда поднимем всю линию Дюранда от Чамана до Хайбера? Когда мои вазиры пойдут на Вану, а махсуды — на Танн? Когда мы вернём Пешавар, Кохат, Кветту?

Дауд-хан помолчал, потом ответил твёрдо и медленно:

— Когда скажем. Когда будет готово всё. Когда будет достаточно оружия, людей, инструкторов, когда дороги будут готовы, когда наши друзья на севере дадут сигнал. Пока готовьтесь. Прячьте оружие в надёжных местах — в пещерах, в старых крепостях, под полами, в тайниках. Учитесь. Создавайте отряды. Собирайте молодёжь. Но без нашего слова не должно быть ни одного выстрела. Это приказ короля. И мой приказ. Если начнём слишком рано — англичане задавят нас по частям, как в 1919 году. Если слишком поздно — упустим момент. Нам нужно терпение и точность.

Сардар Мохаммад-хан спросил:

— Как повезём? Через Хайбер? Там теперь посты каждые пять фарсахов, и каждый пост с пулемётом. Через Хост? Через Чаман? Или через Парвана и Гардез?

— По-разному, — ответил Дауд-хан. — Часть — через Хайбер под видом каравана чая из Джелалабада. Часть — через Гардез и Хост в Вану. Часть — через Кандагар и Чаман в Кветту. Часть — через Джелалабад и Лалпуру в Пешавар. Караваны уже готовы. Погонщики — это наши люди, проверенные годами. Пограничники предупреждены. У нас теперь есть договорённость на самом верху. Деньги дошли до нужных людей. Имена я вам дам потом.

Джалалуддин-хан, самый молодой, спросил:

— А кто научит наших парней? Мы умеем стрелять из старых винтовок, но эти пулемёты, гранаты, мины — всё новое. Как ставить мину на дороге, чтобы она взорвалась под грузовиком? Как стрелять очередями, чтобы диск не заклинило? Как читать карту? Как пользоваться рацией?

Петров ответил:

— Десять инструкторов уже здесь. Они будут жить в ваших кишлаках. Научат стрелять очередями, бросать гранаты правильно, ставить мины на дорогах, делать засады, отступать, если нужно, читать карты, пользоваться рацией. Всему научат.

Ахмад Шах-хан кивнул.

— Хорошо. У нас в горах тысячи парней. Готовы идти учиться хоть сегодня. Только скажите когда.

Файз Мохаммад-хан заговорил следующим:

— У меня в кишлаке уже три сотни человек. Все молодые. Все хотят сражаться. Дайте слово — и через неделю Вана будет гореть. Через месяц будет полыхать вся линия до Дера-Исмаил-Хана.

— Подождите, — тихо ответил Дауд-хан. — Ещё не время. Но уже скоро. Очень скоро. Когда я скажу — вы узнаете первыми.

Мирза Али-хан усмехнулся, показал белые зубы.

— Мы умеем ждать. Мы ждали сто лет. Подождём ещё немного. Но когда начнём — то остановить нас будет трудно. Вся линия Дюранда от Чамана до Хайбера станет одной большой могилой для англичан. И ни один самолёт, ни один танк им не поможет.

С девяти утра началась погрузка. Ящики обвязывали толстыми верёвками, клали на деревянные сёдла мулов, прикрывали старыми коврами и мешковиной. Работали быстро, умело, без лишних слов. К одиннадцати первый караван — сорок мулов и десять верблюдов — уже был готов. Погонщики в чалмах и шерстяных жилетах проверяли узлы, подтягивали подпруги. К полудню солнце поднялось высоко. Жара стала такой, что асфальт на дороге к Джелалабаду начал плавиться, и подошвы оставляли следы. Но работа не прекращалась. Второй караван, третий, четвёртый, пятый, шестой. К трём часам дня из Кабула вышли шесть караванов в разные стороны: один на Джелалабад, один на Гардез, один на Кандагар, один на Мазари-Шариф, один на Хост, один на Джелалабад через другой путь.

К пяти вечера двор опустел. Остались только пустые ящики да запах масла и пороха. Полковник Дауд-хан и капитан Петров стояли у ворот, смотрели на пустое пространство.

— Сегодня начали, — сказал Дауд-хан. — Теперь нас уже не остановить.

— Не остановить, — согласился Петров и закурил папиросу.

К семи вечера последние мулы ушли за городские стены. Солнце садилось за Пагман, окрашивая небо в красный и золотой. На базаре зажглись фонари, запахло жареным мясом, пловом, шашлыком из баранины, свежим хлебом. В чайханах заиграли рубаб и доул, рассказывали старые истории о третьей англо-афганской войне, о том, как Аманулла-хан хотел сделать Афганистан современным, и делились новыми надеждами.

А в горах, за перевалами, уже шли первые люди с новыми винтовками за плечами. Они шли ночью, по козьим тропам, мимо пограничных постов. Они знали каждый камень, каждую расщелину, каждый родник. И они чувствовали: сегодня всё изменилось. Навсегда.

Утреннее небо было без единого облака. Солнце вышло из-за хребта Энтото ровно в 5:42 и осветило золотой купол собора Святого Георгия. Через минуту над кварталом Анвар послышался голос муэдзина — высокий и чистый. Через две минуты ему ответили колокола католической миссии Ла-Салетт на северном склоне. Через три — зазвонил колокол церкви Кидане-Мехрет. Город просыпался в привычном трёхголосом хоре, как просыпался ещё при Менелике, при Лидж Иясу, при Хайле Селассие и как, казалось, будет просыпаться всегда.

К 5:55 улицы уже дышали жизнью. Из квартала бедноты за мечетью Анвар потянулись первые женщины с кувшинами на головах. Они шли к источнику у Маленького Аваша, переговаривались тихими голосами, смеялись над чем-то своим. На рынке Меркато торговцы раскладывали товар: горы красного перца бербере, связки лука и чеснока, корзины тэфа и нуга, мешки с солью из Данакиля, куски копала для ладана, связки сушёных трав.

На Корсо Муссолини, бывшей улице императорских процессий, появились первые телеги. Маленькие абиссинские ослики, нагруженные дровами выше головы, тянули их медленно, подгоняемые мальчишками с палками. Рядом шли караваны верблюдов из Дыре-Дауа — двадцать пять животных, груженных мешками кофе, под охраной данакильских погонщиков в белых тюрбанах и с кривыми кинжалами за поясом. Они не смотрели по сторонам — они просто шли своей дорогой, как ходили по этим дорогам их предки последние пятьсот лет.

К 6:20 открылись итальянские заведения. Из пекарни «da Gennaro» потянуло свежим хлебом и выпечкой. Синьор Дженнаро, толстый неаполитанец в белом фартуке, сам выносил подносы с круассанами и ставил на прилавок. В кофейне «Империо» официант Альфредо уже включил огромную кофеварку «La Pavoni», и первые чиновники в светлых костюмах занимали столики на террасе. Они пили эспрессо из крошечных чашечек, курили «Macedonia Extra» и «Nazionali», читали вчерашний «Corriere dell’Impero», где на первой полосе красовался портрет дуче и заголовок «Африка — наша!». Рядом стояли офицеры в рубашках с закатанными рукавами, спорили о футболе, о том, что «Рома» всё-таки сильнее «Торино», и жаловались на жару, которая уже в семь утра была под тридцать градусов.

На площади Святого Георгия смена караула проходила по плану. Двадцать аскари в зелёных фесках и белых шароварах выстроились в две шеренги, барабанщик отбивал ритм, лейтенант-итальянец, ещё сонный, принимал рапорт. Рядом дети играли в футбол тряпичным мячом, кричали «Гол!» и смеялись. У фонтана старуха в чёрном платке продавала семечки и сушёные финики. Всё было привычно, спокойно и мирно.

В итальянском квартале открывались ставни домов. Из окон выглядывали женщины-поселенки из Калабрии и Сицилии и звали детей завтракать. В аптеке «Бертье» синьора Бертье расставляла банки с хинином, аспирином и йодом. В кафе «Рома» официант Паоло протирал мраморные столики, расставлял бутылки кьянти, графины с гранатовым соком и корзинки с хлебом. На террасе отеля «Империаль» два журналиста из «Popolo d’Italia» завтракали яйцами, ветчиной и свежими помидорами и обсуждали, как бы получить аудиенцию у вице-короля.

На вокзале разгружали поезд из Дыре-Дауа. Солдаты таскали ящики с консервами, бутылками кьянти и новыми номерами газет. Поселенцы из Калабрии несли чемоданы, связанные верёвками, женщины несли детей на руках, мужчины громко ругались на различных диалектах. По перрону ходили носильщики-абиссинцы в белых рубахах, предлагая свои услуги.

В 7:15 по улице Пьяцца проехал открытый «Фиат-Балилла» с четырьмя молодыми лейтенантами из 91-го полка. Они свистели девушкам-абиссинкам, которые шли на работу в итальянские дома, и те смеялись в ответ, прикрываясь платками. Один лейтенант крикнул: «Эй, красавица, увидимся вечером в кино „Империо“!» Девушки хихикали и ускоряли шаг.

В 8:00 в губернаторской резиденции Витторио ди Санголетто закончил завтрак, который состоял из чашки чёрного кофе, ломтя хлеба с оливковым маслом, трёх фиников и немного козьего сыра. Джузеппе, как всегда, поставил поднос и молча ушёл. Витторио надел лёгкую полотняную рубашку и брюки цвета хаки и спустился в кабинет. На столе лежала папка с отчётом о сборе кофе в провинции Харэр, свежая почта из Массауа, письмо от матери из Калабрии, свежая «Corriere dell’Impero». Он начал подписывать бумаги: разрешение на отправку конвоя в Джимму, назначение нового начальника полиции в Горе, выговор майору за пьянство, премию капитану за постройку дороги в Сиддо.

В 8:47 во двор въехала делегация раса Сейума из Тигре: десять человек в белых шама с львиными гривами на плечах, с серебряными посохами и старинными щитами из кожи гиппопотама. Витторио вышел встречать их лично, пожал руки, улыбнулся, предложил кофе в серебряных джезвах. Разговор был о налогах, о новых итальянских фермах на бывших землях раса, о том, что «его величество король-император Виктор Эммануил желает мира и процветания всем подданным».

В 9:10 Витторио вернулся в кабинет и сел писать письмо матери. Ручка скрипела по бумаге. Он писал о том, что всё спокойно, что жара уже под сорок, что скоро пришлёт деньги на ремонт дома в Реджо, что скучает по морю и по оливковым рощам. Часы на стене показывали 9:13 и 50 секунд.

В 9:14 всё спокойствие закончилось.

Сначала послышался один выстрел — сухой, будто кто-то выстрелил в воздух у вокзала. Потом второй. Потом сразу десятки очередей, резких, громких, перекрывающих друг друга. Витторио вскочил и подбежал к балкону. Над крышами квартала Арда поднялся дым. Потом донеслись крики — тысячи криков сразу: женские, детские, мужские, итальянские, амхарские, оромо, тигринья.

Джузеппе вбежал в кабинет без фуражки, его лицо было белее мела.

— Синьор генерал-майор! Нападение! Стрельба по всему городу сразу!

Витторио схватил китель, на ходу застёгивая пуговицы, и выбежал во двор. «Фиат-525» уже стоял с открытой дверцей, мотор во всю работал. Джузеппе рванул с места так, что гравий полетел из-под колёс, и они понеслись вниз по серпантину к центру.

Первое, что они увидели на Корсо Муссолини — это перевёрнутую телегу с кофе, вокруг которой лежали три женщины в белых шама. Одна ещё шевелилась, пыталась подняться. Дальше лежал аскари с простреленной грудью, зелёная феска откатилась в канаву, винтовка лежала рядом. Из переулка выскочил человек в белом с автоматом «Беретта-38» и дал длинную очередь по их машине. Пули пробили заднее стекло, одна застряла в спинке сиденья рядом с Витторио, другая — в дверце. Джузеппе вывернул руль, сбил нападавшего бампером — тот отлетел в сторону, как кукла, — и поехал дальше.

Площадь Святого Георгия встретила их сплошным грохотом. Пост у фонтана был уничтожен за две минуты: двенадцать аскари и два карабинера лежали в ряд, как игрушечные солдатики. Один карабинер, совсем молодой, ещё сидел у стены, держась за живот, кровь текла между пальцев, глаза были широко открытые. Перевёрнутые грузовики горели, чёрный дым поднимался к небу, закрывая купол собора. Из-за собора выбежала новая группа — человек двадцать пять, стреляли на ходу, не целясь, просто поливая улицу свинцом. Витторио выскочил из машины, упал за перевёрнутый грузовик и выхватил «Беретту». Двое уцелевших аскари рядом дали залп из «Каркано». Трое нападавших упали сразу, один пополз к фонтану, оставляя кровавый след.

— Сколько их всего? — крикнул Витторио подбежавшему лейтенанту, лицо которого было в копоти.

— Не меньше трёхсот! Задействовали восемь точек сразу! Вокзал, Арда, итальянский квартал, Меркато, Пьяцца, мосты, собор и дорога к аэропорту!

В 9:37 первые десять танкеток «L3/35» выкатились из части на улице Императрице Заудиту. Гусеницы лязгали по камням, высекая искры. Они пошли двумя колоннами по Корсо Муссолини. Навстречу шла группа из сорока человек. Они открыли огонь из автоматов и винтовок. Пули отскакивали от брони рикошетом. Пулемёты танкеток заработали короткими очередями — трассирующие пули прочертили воздух. Через пятьдесят секунд улица была чиста. Тела лежали в три ряда, оружие было разбросано, кровь текла по мостовой к сточной канаве.

В 9:42 Витторио уже был в штабе корпуса на площади Менелика. Большой зал превратился в муравейник: офицеры бегали с картами, телефонисты кричали в трубки, ординарцы таскали ящики с патронами и гранатами. Полковник Каваллеро докладывал быстро, тыкая пальцем в карту:

— Точный расклад такой:

Вокзал — пятьдесят два человека, командир деджазмач Бейене Мерча.Казармы Арда — сто двадцать три человека, самый большой отряд, командир Фикре Мариам.Площадь Святого Георгия — сорок один человек.Итальянский квартал — три группы по двадцать пять, итого семьдесят пять.Рынок Меркато — тридцать пять.Пьяцца и кафе «Рома» — двадцать человек.Дорога к аэропорту — тридцать человек.Мост через Маленький Аваш — двадцать восемь. Всего четыреста четыре человека. Вооружение — итальянское: автоматы «Беретта-38», винтовки «Каркано», гранаты «Breda» и «SRCM», даже несколько станковых пулемётов «Фиат-35».

Витторио отдал приказы:

— 1-й батальон 91-го полка — вокзал. 2-й батальон и все танкетки — казармы Арда. Бойцы 220-го легиона — итальянский квартал. Аскари — блокировать все мосты и выходы к реке. Две батареи 75/27 — на позиции у Энтото, огонь открывать по моему сигналу. Никто не должен уйти из города живым, если не сдастся.

В 9:55 он сам сел в головной броневик «Ansaldo-Lancia» и поехал к казармам Арда — там был самый большой и опасный очаг сопротивления.

По дороге он видел всё, что произошло в ещё недавно мирном городе: перевёрнутый автобус с поселенцами из Калабрии, окна были в крови, а чемоданы разбросаны; кафе «Рома», где ещё утром пили кофе, теперь горело, официант Паоло лежал у входа с простреленной головой; женщину в белом платье, сидящую на земле и качающую мёртвого ребёнка; итальянского мальчика лет десяти, стоящего у стены и смотрящего пустыми глазами на тело отца-карабинера; аскари, идущего с простреленной ногой, оставляя кровавый след на мостовой; старуху у фонтана, которая всё ещё продавала семечки, хотя вокруг лежали тела.

Казармы Арда встретили его сплошным хаосом. Главные ворота были взорваны, два грузовика горели у входа. Двор завален телами — чёрные рубашки лежали вперемешку с белыми шама. Чернорубашечники в разорванных рубашках добивали последних нападавших штыками и прикладами. Один сицилиец с окровавленным лицом крикнул: — Синьор генерал! Они дошли до штаба легиона! Двух офицеров зарезали за столом!

Витторио прошёл через двор, переступая через тела. В штабе лежали два убитых майора, бумаги были в крови, на стене мелом по-амхарски было написано: «Италия умрёт здесь». В оружейной были разбитые ящики, патроны рассыпаны по полу.

К 10:27 казармы были очищены. Тридцать восемь чернорубашечников убито, пятьдесят два ранено. Нападавших — семьдесят один убитый на месте, двадцать девять раненых и схваченных.

В 10:41 был взят вокзал. Бронепоезд «Литторина» добил последних у товарных складов. Командир Бейене Мерча умер, прислонившись к колесу вагона, всё ещё сжимая саблю с золотой рукоятью.

В 10:58 очищен итальянский квартал. Танкетки въехали прямо по тротуарам, давя баррикады из мебели и перевёрнутых машин.

В 11:12 последний очаг — старая церковь Дебре Либанос у реки Аваш. Сюда отступили остатки трёх групп — сорок семь человек, из них двадцать три тяжелораненых. Они забаррикадировали двери скамьями и алтарём, поставили пулемёт в алтаре, стреляли из всех окон. Витторио подъехал лично на броневике. Вокруг церкви было шесть танкеток, три роты пехоты, два орудия 75/27. Он вышел, подошёл на пятьдесят метров и крикнул через рупор сначала по-итальянски, потом по-амхарски: — Сдавайтесь! Оружие на землю — и останетесь живы! Через десять минут начнём артобстрел и применим огнемёты!

В ответ послышалась очередь из пулемёта. Пули подняли пыль у его ног.

Витторио махнул рукой. Подтащили два огнемёта «Lanciafiamme Mod. 35». Солдаты в масках встали у дверей. Но в 11:27 двери открылись сами. Вышли люди с поднятыми руками. Сначала вынесли раненых на носилках, потом остальные. Последним вышел высокий человек в разорванной белой шама с перевязанной рукой — Фикре Мариам, сын раса Микаэля из Волло.

Пленных вывели на пыльную площадь перед церковью и поставили на колени в шесть длинных рядов. Сто тридцать два человека. Многие еле стояли. Кровь текла по белым шама, по рукам, по ногам, капала в пыль. Раненых укладывали отдельно на расстеленные плащ-палатки. Итальянский врач-фельдшер с тремя санитарами уже работал: резал одежду ножницами, накладывал жгуты, колол морфий из ампул и кричал: «Носилки сюда! Быстро!»

Витторио прошёл вдоль рядов медленно, глядя каждому в лицо.

Первый ряд — это были мальчики пятнадцати-семнадцати лет. Один плакал без звука, слёзы катились по щекам и смешивались с пылью на его лице. Второй ряд — мужчины тридцати-сорока, их лица были суровые, а глаза горели ненавистью. Третий ряд — тяжелораненые, кто-то на носилках, кто сидит, держась за живот или за простреленное бедро. Четвёртый ряд — старики и женщины. Шесть женщин. Одна с простреленной грудью ещё дышала тяжело, пузыри крови были на её губах. Пятый ряд — смешанный. Среди них итальянец-дезертир Антонио Мартино из Мессины и сомалиец-перебежчик из колониальных войск. Шестой ряд — командиры и те, кто держался до конца. Впереди всех Фикре Мариам.

Витторио посмотрел на них и заговорил. Разговор был короткий.

— Сколько вас было изначально?

— Четыреста четыре.

— Кто всё организовал?

— Патриоты. Те, кто не забыл Май-Чеу, не забыл Грациани, не забыл сожжённые деревни.

— Где остальные командиры?

— Бейене Мерча убит на вокзале. Алемайеху Текле — у собора Святого Георгия. Хайле Мариам — в Меркато. Остальных вы видите перед собой.

— Зачем вам это всё?

Фикре посмотрел ему прямо в глаза:

— Чтобы вы поняли: это не ваша земля. И никогда ею не будет.

Витторио кивнул солдатам. Фикре увели первым. Он шёл прямо, не оглядываясь.

Потом Витторио отдал приказ, который ошеломил всех офицеров и солдат: — Всех в центральную тюрьму у вокзала. Раненых — в итальянский госпиталь под усиленную охрану. Кормить три раза в день: им положены хлеб, мясо, вода. Лечить. И никаких расстрелов без суда. Это приказ вице-короля и мой личный приказ.

Майор из чернорубашечников шагнул вперёд:

— Синьор генерал, они убили много наших! Они зарезали майора Руджери за столом! Они расстреляли детей в автобусе!

Витторио повернулся к нему и сказал спокойно:

— Именно поэтому мы не станем вести себя как они. Если мы начнём расстреливать пленных — завтра восстанет вся Абиссиния. От Тигре до Огадена. Казни только разожгут огонь. Пусть живут. И пусть каждый день вспоминают, сидя в тюрьме, что мы их пощадили.

Офицеры переглянулись, но промолчали. Приказ есть приказ.

Пленных подняли. Длинная цепочка растянулась на триста метров. Кто шёл сам, высоко подняв голову. Кого вели под руки. Кого несли на носилках. По дороге многие падали — силы кончались. Солдаты их поднимали. Один старик лет семидесяти упал в последний раз — он умер прямо на руках у молодого аскари, который нёс его. Аскари положил тело на землю и перекрестился.

К 13:20 всё было кончено.

Город затих. Только дым поднимался над крышами, и где-то выли собаки.

Итог дня оказался страшнее самых мрачных прогнозов.

Вскоре улицы начали убирать. Итальянских солдат и офицеров укладывали в гробы, обитые трёхцветным флагом, и везли на итальянское кладбище за собором Святого Георгия. Гражданских — тоже в гробы, но попроще. Абиссинских нападавших свозили грузовиками в общие ямы за кладбищем у реки Аваш — туда, где хоронили казнённых ещё при Менелике. Женщины в чёрных платках уже приходили искать своих — кто плакал навзрыд, кто молчал, кто просто сидел рядом с телом и качал его, как ребёнка.

В 16:30 Витторио вернулся в резиденцию. Джузеппе встретил его во дворе и молча подал стакан воды. Витторио выпил залпом, снял китель и бросил на стул. Он подошёл к сейфу, открыл, достал один из чемоданов. Открыл. Пачка новеньких стодолларовых купюр лежала сверху. Он взял одну, повертел в пальцах, посмотрел на портрет Франклина, потом положил обратно и закрыл дверцу.

На балконе он стоял до самого заката. Солнце садилось за холмы Энтото, окрашивая небо в густой оранжевый цвет. Город лежал внизу тёмный и тихий. Только горели костры у казарм, светились окна госпиталя, где оперировали раненых, и где-то за рекой женщины пели погребальную песню — тихую, тягучую и бесконечную.

Он закурил последнюю сигарету за этот день и долго смотрел на огни далёких костров.

Сегодня несколько сотен человек показали, что «новая Римская империя» в Африке — это карточный домик. Сегодня они почти дошли до резиденции вице-короля. А в тюрьме сидят свидетели того, что война не кончилась в день, когда итальянцы вошли в Аддис-Абебу.

Она только начиналась по-настоящему.

Утро в Риме было ясным. Солнце заливало площадь Венеции, отражалось в белых стенах памятника Витториано и скользило по стёклам огромных окон кабинета Бенито Муссолини. Дуче уже два часа работал: читал донесения, подписывал декреты, диктовал письма. На столе перед ним лежала папка с грифом «Срочно. Абиссиния». Телеграмма из Аддис-Абебы пришла ночью, расшифрованная и перепечатанная на машинке. Он прочитал её трижды, потом отодвинул и долго смотрел на карту Восточной Африки, висевшую на стене.

В 9:17 по римскому времени он поднял трубку прямого телефона с Аддис-Абебой. Линия была защищённой — через Массауа и специальный коммутатор в министерстве колоний.

В Аддис-Абебе, во дворце вице-короля, было 11:17. Лоренцо ди Монтальто только что вернулся в кабинет. На столе уже стояла чашка остывшего эспрессо и свежие сводки потерь. Когда зазвонил телефон с красной лампочкой, он сразу понял, кто это.

Он снял трубку и произнёс спокойным голосом:

— Sì, Duce.

Голос на том конце был громким, резким, привыкшим, что ему не перечат.

— Монтальто! Я только что прочитал вашу телеграмму. Четыреста человек напали на столицу нашей империи! Убили почти двести итальянцев, в том числе женщин и детей! А вы, вместо того чтобы показать им, кто хозяин, сажаете этих бандитов в тюрьму и лечите их! Объяснитесь, будьте так добры.

Лоренцо сделал шаг к карте провинций, висевшей рядом с портретом короля.

— Дуче, ситуация под контролем. Восстание подавлено за несколько часов. Мы взяли сто тридцать два пленных живыми. Если мы сейчас начнём массовые расстрелы, завтра поднимется весь Амхара, потом Тигре, потом Годжам. У нас просто не хватит войск удержать страну.

На том конце возникла короткая пауза, потом голос стал ещё громче.

— Вы забываете, маршал, что империя держится на страхе! Римская империя держалась на страхе! Если они не будут бояться поднимать руку на итальянца, завтра они снова полезут на нас. Я хочу, чтобы вы выбрали двадцать человек — самых активных, командиров, тех, кто резал наших офицеров, — и расстреляли публично. Сегодня же. На площади перед собором Святого Георгия. Чтобы весь город видел. Это приказ, который не обсуждается.

Лоренцо посмотрел в окно. Во дворе грузили гробы с телами погибших чернорубашечников.

— Дуче, я повторяю: публичные казни дадут нам несколько тысяч новых партизан в сопротивлении. Мы только что показали силу — подавили нападение довольно быстро. Если сейчас проявим жестокость, то потеряем намного больше.

— Вы мне будете указывать, как управлять империей⁈ — голос сорвался на крик. — Я сказал — двадцать человек. И точка. Доложите об исполнении к вечеру.

Лоренцо помолчал две секунды.

— Слушаюсь, Дуче.

Трубка легла на рычаг с громким щелчком.

Лоренцо остался стоять у стола. Потом нажал кнопку звонка. Вошёл адъютант, капитан Альфьери.

— Позови ко мне генерала ди Санголетто. Немедленно.

Через двенадцать минут Витторио вошёл в кабинет. Он был в полевой форме, без кителя, рубашка расстёгнута на две пуговицы. Он поздоровался коротко, сел в кресло напротив стола. Лоренцо пододвинул ему пачку «Macedonia», оба закурили.

Лоренцо передал суть разговора. Витторио слушал молча, глядя на дым, поднимающийся к потолку.

Когда Лоренцо закончил, Витторио сказал:

— Если мы сейчас выполним этот приказ, через месяц у нас будет настоящая война. Поднимутся не четыреста человек, а сорок тысяч. Но если мы не выполним — Рим нас съест живьём.

Лоренцо кивнул.

— Именно. Поэтому нужно сделать так, чтобы ответственность лежала не на нас.

Витторио затянулся и выпустил дым в сторону.

— Попросите письменный приказ. Прямой текст, с подписью и печатью. Пусть будет написано чёрным по белому: «Расстрелять двадцать пленных по моему личному распоряжению». Тогда мы сможем показать его расу Сейуму, деджазмачу Гугсе, аббе Теодросу из Годжама и другим. Сказать: вот, поглядите сами, это не мы приняли такое решение, это сам Дуче приказал. Мы, мол, солдаты, исполняем.

Лоренцо смотрел на него долго, потом кивнул.

— Да. Это выход.

Он снова поднял трубку и попросил соединить с Римом. Ждали минут семь — линия была занята. Наконец послышались гудки.

— Дуче, это снова Монтальто.

— Что ещё? — голос был уже раздражённый.

— Я прошу письменный приказ. О двадцати казнях. Срочной телеграммой, с грифом «Лично» и вашей подписью. Без этого я не могу его исполнить. Здесь слишком много местных вождей, которые смотрят на нас. Если они увидят, что приказ исходит прямо от вас, они поймут, что дело настолько серьёзное, что решение принимаете лично вы.

На том конце повисла тишина. Потом раздался резкий выдох.

— Вы что, маршал, мне не доверяете, не верите, что я в случае чего скажу, что это я приказал⁈

— Дуче, я доверяю. Но я отвечаю за всю Абиссинию. Мне нужен документ, чтобы прикрыть спину.

Наступила ещё одна пауза. Потом тон стал ледяным.

— Хорошо. Приказ будет. Через час. И чтобы к вечеру я получил фотографию двадцати трупов на площади. Вам понятно?

— Понятно, Дуче.

Послышались гудки.

Лоренцо откинулся в кресле и посмотрел на Витторио.

— Теперь ждём.

Витторио встал, подошёл к окну, посмотрел вниз, на двор, где солдаты грузили ящики с патронами.

— Когда придёт телеграмма, соберём расов и старейшин. Пятеро-шестеро самых влиятельных. Покажем им бумагу. Скажем: «Видите, мы просили пощады, но Рим требует крови». Пусть знают, кто настоящий враг.

Лоренцо кивнул.

— Да. Так будет гораздо лучше.

Через пятьдесят восемь минут принесли телеграмму. Текст был короткий и предельно понятный:

«Немедленно расстрелять двадцать наиболее активных участников вчерашнего бандитского нападения. Казнь провести публично. Ответственность беру на себя лично. Муссолини».

Лоренцо прочитал и передал Витторио. Тот пробежал глазами, сложил бумагу пополам и отдал обратно.

— Теперь можно работать.

В 14:00 во дворце собрали совет. Пригласили шестерых: раса Сейума Мэнгашу из Тигре, раса Гугсу Вольде-Гиоргиса, деджазмача Гугсу, аббу Теодроса из Годжама, фитаурари Бырру из Волло и старого деджазмача Балчу из Огадена.

Их провели в большой зал с длинным столом. На столе стоял кофе в серебряных джезвах, тэдж в кувшинах, фрукты. Лоренцо и Витторио сидели во главе. Когда все расселись, Лоренцо встал и положил перед собой телеграмму.

— Господа, — начал он свою речь через переводчика, — вчера на наш город напали люди, которые нанесли большой ущерб городу. Мы их разбили. Многие погибли, многие взяты в плен. Мы с генералом ди Санголетто хотели сохранить им жизнь — чтобы не проливать лишней крови. Но сегодня утром мне звонил сам Дуче из Рима.

Он поднял лист.

— Вот его приказ. Читаю дословно.

И он прочитал текст телеграммы медленно, давая переводчику перевести на амхарский по предложениям. Когда он закончил, в зале стояла тишина. Рас Сейум смотрел в стол, абба Теодрос сжал посох в руках, фитаурари Бырру теребил край своей шаммы.

Первым заговорил рас Гугса:

— Значит, это не вы, а Рим хочет крови?

Лоренцо кивнул.

— Именно так. Мы просили пощады, хотели, чтобы они сели в тюрьму на долгий срок, но остались живы. Дуче отказал.

Рас Сейум поднял глаза.

— И сколько человек будут казнены?

— Двадцать. Сегодня вечером. На площади перед собором Святого Георгия.

Абба Теодрос покачал головой.

— Двадцать — это много. Завтра будет двести человек, которые захотят отомстить. Через месяц — две тысячи.

Витторио добавил:

— Мы это знаем. Но приказ есть приказ. Мы просто солдаты.

Рас Гугса посмотрел на него долго.

— А если вы не выполните?

Лоренцо пожал плечами.

— Тогда Рим пришлёт другого вице-короля. Который выполнит приказ и не будет с вами считаться. И тогда крови будет море.

Фитаурари Бырру встал.

— Мы поняли. Мы будем молчать. И знайте: народ запомнит, кто подписал этот приказ.

Они молча поклонились и вышли. Машины увезли их обратно в их резиденции.

В 17:00 Лоренцо и Витторио снова остались одни в кабинете.

Витторио спросил:

— Кого выбираем?

Лоренцо достал список пленных.

— Фикре Мариама — обязательно. Он главный. Ещё девятнадцать из тех, кто командовал отрядами. Остальных — раненых, молодых — оставим в живых. Пусть живут и рассказывают.

Витторио кивнул.

— И пусть казнь проведут чернорубашечники. Не регулярная армия. Чтобы все видели, чья это воля.

В 18:30 на площадь Святого Георгия привезли двадцать человек. Их вывели из грузовиков и поставили спиной к стене собора. Руки были связаны за спиной, а на шее висели таблички с именами. Фикре Мариам шёл последним, высоко подняв голову. Он посмотрел на собравшихся — несколько сотен итальянских солдат, офицеров, журналистов, поселенцев — и громко сказал по-амхарски:

— Мы умираем, но Абиссиния будет жить!

Расстрельная команда — двадцать чернорубашечников из 220-го легиона — дала залп. Двадцать тел упали одновременно. Кровь потекла по камням площади к сточной канаве.

Фотографы щёлкали затворами. На следующий день фотографии будут в «Corriere dell’Impero» и в «Popolo d’Italia» с заголовком «Справедливая кара бандитам».

В 21:00 Лоренцо отправил телеграмму в Рим: «Приказ исполнен. Двадцать человек казнено публично. Фотографии прилагаются. Монтальто».

Потом он и Витторио вышли на балкон дворца. Город лежал внизу тёмный, только на площади горели прожектора.

Витторио закурил.

— Теперь мы сделали всё, что могли. Остальное будет на совести Рима.

Лоренцо кивнул.

— Да. И завтра начнётся новая игра.

Они стояли молча, глядя на огни костров за рекой, где уже собирались люди, чтобы оплакивать своих родственников и друзей.

В эту же ночь в резиденции Витторио на столе появился новый глиняный горшочек с белой розой. Записка внутри была короткая: «Первая партия сыграна. Ждём ваш ход. Джеймс».

Витторио сжёг записку, потом открыл сейф, достал один чемодан, вынул одну пачку долларов, положил в конверт и отдал Джузеппе.

— Отвези завтра на рассвете к дому раса Гугсы. Скажи, что это от меня лично.

Джузеппе кивнул и вышел.

Витторио снова вышел на балкон. Ночь была тёплой, звёзды яркие. Где-то далеко, за холмами, слышались барабаны — тихие, траурные.

Он знал: теперь обратного пути нет. Ни для него. Ни для маршала. Ни для всей этой проклятой империи, построенной на предательстве и крови.

28 июня 1937 года. Провинция Тигре, деревня Ади-Грат, высота 2 400 метров над уровнем моря.

Долорес Ибаррури проснулась в пять утра от далёкого гула артиллерии. Гул был привычным, но сегодня он звучал ближе, чем вчера: националисты снова давили на Усерскую дугу. Она полежала ещё минуту на узкой железной кровати в комнате без окон, в подвале дома номер 17 по улице Хенераль-Рикардос, потом встала, надела тёмно-синюю юбку и белую блузку и повязала на шее красный платок. В зеркале отразилось лицо, которое она сама уже плохо узнавала: скулы стали острее, под глазами залегли тёмные круги, губы потрескались от жары и пыли. Она провела ладонью по волосам, собранным в тугой узел, и вышла в коридор.

Внизу её ждали трое. Капитан Анхель Пестанья, командир роты охраны, курил у двери, прислонившись к косяку. Рядом стояли солдаты — Хосе Мария Корраль и совсем молодой, девятнадцатилетний Мануэль Гарсия по прозвищу Эль Чато, потому что нос у него был приплюснутый ещё с детства. Все трое были в форме народной армии, но без знаков различия: сегодня они ехали не как военные, а как «делегация профсоюза рабочих Мадрида».

— Доброе утро, товарищ Пасионария, — сказал Пестанья и выбросил окурок. — Машина готова. «Ситроен» чёрный, номера валенсийские, все документы в порядке.

— Поехали, — коротко ответила Долорес.

Они вышли во двор. Утро было жарким, хотя солнце только-только поднялось над крышами. По улице тянулись женщины с кувшинами — очередь за водой начиналась в четыре. Кто-то узнал её и поднял кулак. Она ответила тем же жестом ответила, не останавливаясь.

Машина стояла у ворот: старый «Ситроен» с потрескавшейся краской, но мотор работал исправно — механики из 11-й дивизии Листера перебрали его два дня назад. Пестанья сел за руль, Долорес — рядом с ним. Корраль и Эль Чато устроились сзади. В багажнике лежали два автомата, четыре гранаты и ящик с патронами — на случай, если придётся прорываться.

Они выехали из Мадрида через южные ворота, мимо разрушенного университета. Дорога на Валенсию была забита телегами беженцев, грузовиками с ранеными и стадами коз. Пыль стояла столбом. Через каждые пять километров — посты народной армии. Солдаты проверяли документы, заглядывали под сиденья, иногда просили открыть багажник. Пестанья каждый раз показывал мандат, подписанный лично министром внутренних дел, и их пропускали.

К десяти часам они были уже в Аранхуэсе. Здесь Долорес попросила остановиться у придорожного кафе. Внутри было пусто, только хозяин протирал стойку.

— Кофе есть? — спросила она.

— Есть, товарищ. Настоящий, из Колумбии. Остался последний мешок.

Она взяла две чашки — себе и Пестанье. Солдаты остались в машине. Кофе был горький и горячий. Она пила медленно, глядя в окно на Тахо. Река текла спокойно, и на мгновение складывалось ощущение, что Испания живёт и будто никакой войны нет.

— Думаешь, они придут? — спросила она у Пестаньи.

— Кто?

— Те, с кем встречаемся.

— Придут. Им деваться некуда. Без нас они — ничто.

Он говорил о группе командиров-интербригадовцев и нескольких офицерах 14-го корпуса, которые устали от «московского диктата» и хотели говорить напрямую с Пасионарией, минуя всех остальных. Встреча была назначена на заброшенной ферме у посёлка Онтаро, в двадцати километрах от Таркана.

Они должны были обсудить создание «третьей силы», чтобы главной была Испанская коммунистическая партия, которая сама решит судьбу революции, не оглядываясь на Москву.

Долорес допила кофе, положила на стойку две песеты и вышла.

До места встречи оставалось ещё два часа. Они ехали медленно, объезжая воронки. В одном месте дорога была перекрыта — взорванный мост. Пришлось сворачивать на грунтовку через оливковые рощи.

В половине первого они подъехали к ферме. Это было длинное одноэтажное здание с провалившейся крышей, рядом — колодец и сарай. Во дворе стояли две машины — «Опель» и грузовик «Шевроле». У ворот их встретили четверо в форме интербригад. Один из них, высокий поляк с рыжей бородой, подошёл к машине.

— Товарищ Пасионария?

— Да.

— Всё в порядке. Заходите. Мы вас ждали.

Они прошли внутрь. В большой комнате за длинным столом сидело человек двенадцать. Долорес узнала некоторых: майора Листера, капитана Копича — югослава, двух французов из батальона «Коммуна де Пари» и ещё нескольких испанцев — командиров рот и политруков. На столе стояла бутыль с вином, хлеб, сыр, оливки. Простая крестьянская еда.

— Садитесь, товарищ, — сказал Копич. — Мы рады, что вы приехали.

Долорес села во главе стола. Пестанья встал у неё за спиной. Корраль и Эль Чато остались у двери.

Разговор начался сразу, без предисловий.

— Мы не хотим больше быть пешками, — сказал Листер. — Москва требует от нас невозможного. Каждый день — новые задания. Вчера из-за дополнительного риска убили комбрига Вальтера, позавчера — политрука Ганса. За что?

— Я знаю, — ответила Долорес. — Но если мы сейчас расколемся на множество фракций, завтра нас всех перевешают на площадях.

— Мы не раскалываемся, — вмешался Копич. — Мы хотим, чтобы партия была испанской. Чтобы решения принимали здесь, а не за тысячи километров отсюда.

— Это невозможно без риска, — сказала она. — И без победы. Пока мы не победим, мы все — заложники ситуации.

Они говорили ещё час. Долорес слушала, иногда вставляла короткие фразы. Она понимала: если сейчас согласится — завтра её объявят оппозиционеркой и расстреляют. Если откажется — эти люди уйдут к анархистам или к ПОУМ, и фронт рухнет.

В два часа дня Копич предложил сделать перерыв.

— Пойдёмте во двор, подышим, — сказал он. — Здесь душно.

Все вышли. Солнце стояло в зените, жара была невыносимая. Во дворе под навесом стояли бочки с водой. Люди пили, умывались, курили.

Долорес отошла к колодцу, прислонилась к каменной стенке. Пестанья стоял в трёх шагах. Корраль и Эль Чато разговаривали с интербригадовцами.

И тут это случилось.

Эль Чато — тот самый девятнадцатилетний Мануэль Гарсия, который всю дорогу молчал и смотрел в окно — вдруг шагнул вперёд. В правой руке у него появился маленький пистолет «Астра-300», 7,65 мм, который он прятал в кармане гимнастёрки. Он поднял руку и выстрелил два раза — сначала в Пестанью, потом в Долорес.

Первый выстрел попал Пестанье в шею. Тот даже не успел повернуться — только схватился за горло и упал лицом вниз.

Второй выстрел — Долорес в живот, чуть ниже рёбер. Она почувствовала, как пуля вошла в тело, будто раскалённый гвоздь. Ноги подкосились, она осела на землю, прижимая руки к ране. Кровь пошла сразу, горячая, липкая, и пропитала блузку.

Двор взорвался криками. Люди бросились врассыпную. Корраль выхватил пистолет и выстрелил в Эль Чато три раза подряд. Первый — мимо, второй — в грудь, третий — в живот. Мальчишка упал на спину.

Всё произошло за пять секунд.

Долорес лежала на пыльной земле, кровь текла между пальцев. Она пыталась дышать, но каждый вдох отдавался острой болью в боку. Рядом уже склонились люди.

— Врача! — крикнул Копич. — Быстро врача!

— Она жива? — спросил кто-то.

— Жива… дышит…

Корраля трясло. Он стоял над телом Эль Чато, пистолет всё ещё был в руке.

— Почему? — спросил он громко. — Мануэль, почему ты это сделал?

Тот ещё дышал. Грудь поднималась слабо, ртом пошла кровь. Он повернул голову, посмотрел на Корраля мутными глазами и прошептал:

— Деньги… много денег дали… много…

— Кто? — Корраль опустился на колени рядом. — Кто дал, Ману?

Эль Чато попытался улыбнуться. Кровь пузырилась на губах.

— Не франкисты… не они…

— Тогда кто, чёрт возьми⁈

Но мальчишка уже не ответил. Глаза закатились, тело обмякло. Он был мёртв.

Долорес увезли через двадцать минут на грузовике в госпиталь в Тараконе. Пуля прошла навылет, задев кишечник и печень. Врачи сказали: шансов мало, но они попробуют сделать всё возможное. Она была в сознании всю дорогу, держалась за руку Копича и шептала:

— Не дайте… расколоть… партию… держитесь… вместе…

Вечером того же дня в Мадриде уже знали: Пасионарию тяжело ранили. Кто-то говорил — франкисты, кто-то — свои же, чтобы свалить вину на ПОУМ и окончательно их добить.

А тело девятнадцатилетнего Мануэля Гарсии, по прозвищу Эль Чато, закопали в тот же вечер у той же фермы, без гроба, без имени на кресте. В кармане у него нашли пачку песет — новых, хрустящих, только что из типографии. На одной из купюр чернилами было написано: «За свободу Испании».

Кто был заказчиком — так и не узнали.

30 июня 1937 года, Мадрид.

Начало июля 1937 года в Варшаве выдалось особенно знойным, с температурами, которые заставляли даже самых стойких жителей искать убежища в тенистых парках или в прохладных кафе. Солнце неумолимо жгло асфальт на Краковском Предместье, превращая его в липкую массу, а воздух был густым, смешанным с пылью и запахами цветущих лип. Рябинин проводил дни в своей конторе на Новом Святе, подписывая контракты на поставки хлопка из Судана и шерсти из Австралии, а вечера — в клубах или у знакомых, где хотя бы вентиляторы приносили какое-то облегчение.

В среду, седьмого июля, когда он вернулся с обеда в «Европейском» около трёх часов дня, портье отеля «Бристоль», пан Здислав, как всегда безупречный в чёрном фраке несмотря на жару, протянул ему толстый конверт кремового цвета с оттиснутым гербом князей Ойржицких — серебряный орёл с короной над щитом, разделённым на четыре поля.

— Пан Рейнольдс, вам лично, — сказал портье с лёгким поклоном. — Курьер от полковника Хоэнлоэ-Ойржицкого. Сказал, что ответ не требуется, но если нужно, я могу отправить телеграмму.

Рябинин кивнул, взял конверт и поднялся в номер. Бумага была плотной, с водяными знаками, а внутри лежала карточка с золотым обрезом и текст, написанный от руки чернилами цвета сепии:

«Дорогой Виктор! В субботу, 10 июля, прошу Вас оказать мне честь и составить компанию в загородном имении моего старого друга Станислава Лубенского в Виланове под Варшавой. Поезд „Люкс-Торпедо“ № 7 отправляется с Центрального вокзала в 11:17, вагон-салон № 3, отдельное купе забронировано на ваше имя. Будет несколько друзей, хорошая кухня, бильярд и, разумеется, карты. Форма одежды — летняя, неофициальная. С нетерпением жду встречи. Ваш Богуслав Хоэнлоэ-Ойржицкий p.s. Если предпочитаете ехать своей машиной — дорога через берёзовую аллею, но поезд удобнее: в вагоне-ресторане уже всё приготовлено для комфорта».

Рябинин улыбнулся и положил карточку на столик у окна. Полковник умел приглашать так, что отказаться было невозможно — это было частью его шарма.

В субботу, ровно в одиннадцать часов утра, Рябинин вышел из «Бристоля» в самом лёгком своём костюме: полотняном, цвета слоновой кости, сшитом в Савиле Роу по мерке ещё в прошлом году в Лондоне, белая рубашка с мягким отложным воротником, расстёгнутым на две пуговицы для облегчения жары, тёмно-синий платок в нагрудном кармане вместо галстука, коричневые туфли-дерби ручной работы на каучуковой подошве и панама с тёмно-синей лентой. В руках он нёс только небольшой саквояж из мягкой телячьей кожи с инициалами V. R. и тонкую трость из ротанга с серебряным набалдашником в форме головы борзой — подарок от одного манчестерского предпринимателя.

Такси «Шевроле» 1936 года модели довезло его до Центрального вокзала за двенадцать минут. Перрон № 1 был полон: там были семьи, уезжающие на воды в Крыницу или Закопане, офицеры, дамы в светлых платьях и огромных соломенных шляпах с вуалью. Поезд «Люкс-Торпедо» стоял под парами: синие вагоны с серебряной полосой по борту, обтекаемой формы, на каждом вагоне был изображён гордый белый орёл Польских железных дорог.

Полковник Богуслав Хоэнлоэ-Ойржицкий ждал у третьего вагона-салона в лёгком тропическом кителе, белых брюках и белых замшевых туфлях. Панама была сдвинута чуть на затылок, в руках — лёгкая ротанговая трость.

— Виктор! Рад вас видеть в добром здравии и в отличном настроении! — он крепко пожал руку и хлопнул по плечу. — Жара адская, но в вагоне прохладно, кондиционер работает, и стол в ресторане уже накрыт. Прошу.

— Богуслав, добрый день. Спасибо за приглашение — я с нетерпением ждал. Что за компания будет сегодня? — спросил Рябинин, входя в вагон.

— О, будет весело. Министр Квятковский уже внутри, читает газету. Банкир Вольский дремлет, граф Потоцкий обсуждает что-то с генералами. Всего в нашем вагоне шесть человек, но в имении соберётся больше тридцати — это предприниматели, политики, военные. Станислав любит собирать интересных людей.

Вагон-салон был роскошен: обшитый светлым орехом, сиденья из тёмно-зелёной кожи, на маленьких столиках — вазы с свежими белыми розами, а в воздухе витал лёгкий аромат лаванды от освежителей. Купе Рябинина оказалось отдельным: в нём было два мягких кресла, столик из красного дерева, мини-бар с бутылкой «Мушины» в серебряном ведёрке и тарелка с канапе — копчёный угорь, паштет с трюфелем и икра.

Как только поезд тронулся, официант начал настоящую сервировку. Белоснежная скатерть, серебро с монограммой PKP (Polskie Koleje Państwowe), хрусталь из завода «Юзефіна».

На аперитив подали шампанское «Мумм Кордон Руж» 1928 года, холодное «Токай Асу» 5 путтоней 1931 года и коктейль «Лубенский» в высоких стаканах с веточкой мяты и ломтиком лайма.

— Что будете пить, пан Виктор? — спросил официант.

— Коктейль, пожалуйста, — ответил Рябинин.

— А вы, пан полковник?

— Шампанское, — сказал Богуслав. — И принесите закуски.

Закуски выстроились в четыре яруса на серебряном подносе:

Первый ярус: тончайшие ломтики копчёного угря на бородинском хлебе с тёртым хреном, лосось гравлакс с укропом и лимоном, ветчина прошутто из-под Кракова, нарезанная так тонко, что просвечивала на свету.

Второй ярус: паштеты — гусиный с трюфелем и фисташками, заячий с можжевеловыми ягодами, утиный с апельсиновой коркой.

Третий ярус: икра осетровая, севрюжья, паюсная и белужья в серебряных вазочках на колотом льду, рядом стопка блинов, мисочка сметаны, мелко нарубленный красный лук и варёное яйцо.

Четвёртый ярус: раковые шейки в прозрачном желе с укропом, маринованные белые грибы с луком Остапа, опята и лисички в масле, артишоки, молодая спаржа в оливковом масле, оливки из Калабрии, фаршированные миндалём.

Рябинин взял блин с белужьей икрой и коктейль, полковник — ветчину и шампанское.

— Ну как, Виктор, хлопок из Судана уже пришёл? — спросил Вольский, открывая глаза.

— Пришёл, длинноволокнистый, первый сорт. Качество отличное, без примесей. Если интересно, могу оставить образцы в имении — у меня в саквояже несколько мотков.

— Оставьте, обязательно. У меня новые ткацкие станки в Лодзи запускаются в сентябре, как раз нужен хороший материал для пробных партий. А сколько стоит тонна?

— Двадцать пять тысяч злотых за тонну, но для вас могу сделать скидку — скажем, двадцать три, если берёте сразу пятьдесят.

— Договорились, — улыбнулся Вольский. — Обсудим детали за картами.

Через полчаса подали горячее: холодный борщ в серебряных чашках с ушками и сметаной, жареную форель с миндалём, лимоном и каперсами, телячью вырезку под соусом из белых грибов с картофельным пюре и молодой спаржей, на десерт — клубнику со сливками, мятой и сахарной пудрой.

— Скажите, пан Виктор, — начал Квятковский, отрезая кусок форели, — правда, что в Англии Иден стал вместо Болдуина, перепрыгнув через голову Чемберлена?

— Правда. Чемберлен не стал претендовать на должность, хотя был главным фаворитом, он ушёл официально «по состоянию здоровья», но все знают — это из-за поддержки политики умиротворения, слабости перед Герингом ему не простили.

— Хороший знак, — кивнул полковник. — Иден жёстче, он понимает, что с Герингом нужно говорить с позиции силы, а не договариваться.

— Он видит, что Геринг строит самолёты и танки тысячами, и если не остановить его сейчас, то будет поздно, — добавил Рябинин.

— Именно, — сказал Квятковский. — Поэтому мы и строим Центральный промышленный район. В Сталовой Воле заводы растут как грибы после дождя. Через два года у нас будет своя тяжёлая промышленность, свои танки, свои самолёты, которые будут лучше немецких «Мессершмиттов».

— А флот? — спросил граф Потоцкий, наливая себе «Токай».

— Три эсминца уже на стапелях в Гдыне: «Гром», «Блыскавица» и «Вихрь». Подводные лодки «Ожел», «Сэмп» и «Рысь» заказали в Швеции. К сороковому году будем иметь флот, который сможет защитить Балтику.

— А британцы помогут? — спросил один из генералов.

— Обязательно, — ответил Рябинин. — Иден не Болдуин или Чемберлен, он не будет сидеть сложа руки. У нас уже переговоры идут о поставках оружия и кредитах.

Разговор продолжался весь путь: о политике, о экономике, о новых заводах в Жешуве и Мелеце, о том, как Польша становится промышленной державой.

В 13:03 поезд мягко остановился на маленькой платформе с табличкой «Виланово-палас». На перроне стояли два автомобиля: открытый вишнёвый «Хорьх-830» с откидным верхом и чёрный «Мерседес-540К» кабриолет. Шофёры в серых ливреях с галунами отдали честь.

— Садимся в «Хорьх», — сказал полковник. — До имения семь минут по аллее.

Дорога вела через берёзовую аллею, где деревья создавали приятную тень, потом через маленький мостик над прудом, и вот перед ними открылось имение.

Дворец Лубенских стоял на небольшом возвышении, белоснежный, с портиком из шести колонн ионического ордера, широкой террасой, выходящей на юг к пруду. По бокам стояли два симметричных флигеля, соединённые открытыми галереями с арками, увитыми плющом. Перед главным входом был круглый фонтан с бронзовым Нептуном на дельфинах, вода била на три метра вверх и переливалась на солнце всеми цветами радуги. Вокруг фонтана были клумбы с белыми, алыми и чайными розами, гортензиями, лилиями, петуниями и даже экзотическими орхидеями из оранжереи. По бокам — две огромные вазы с пальмами, привезёнными из Италии. За домом парк в английском стиле спускался террасами к большому пруду, где плавали белые и чёрные лебеди, а на берегу стояли павильоны для чаепитий. Воздух был наполнен запахом свежескошенной травы, цветущих лип, горячей сосновой смолы и лёгким ароматом свежести от пруда.

На подъездной аллее уже стояло не меньше тридцати пяти автомобилей: три «Роллс-Ройса Фантом III» с блестящими хромированными бамперами, два «Паккарда» в чёрном и серебряном цветах, «Испано-Сюиза» с открытым кузовом, «Делаж» с кузовом от Фигони и Фалаши, огромный «Майбах-Цеппелин» и множество «Фиатов-518» и французских «Ситроенов».

Их встретил сам хозяин — Станислав Лубенский, высокий, чуть сутулый мужчина лет шестидесяти, в белом полотняном костюме с отложным воротником, соломенной шляпе «панама монтекристи» и с тростью с серебряным набалдашником в виде орлиной головы. За ним шли два лакея в ливреях цвета бордо с золотыми галунами.

— Богуслав, старый бандит! — Лубенский широко улыбнулся и обнял полковника. — Наконец-то! А это и есть наш манчестерский лев, пан Виктор Рейнольдс? Добро пожаловать в мой скромный дом! Полковник столько о вас рассказывал — о тех двух десятках за вечер, — что я уже начал думать, что это миф.

— Пан Станислав, благодарю за приглашение. Полковник преувеличивает, но сегодня я постараюсь не подвести, — ответил Рябинин, пожимая руку.

— Прошу, прошу на террасу, аперитив уже подан. Гости собираются, и воздух там свежее, вид на пруд прекрасный.

Внутри дворец поражал размахом и вкусом. Холл был двухсветным, с мраморной лестницей, балюстрадой из кованого железа в стиле барокко, огромной хрустальной люстрой на сто восемьдесят свечей (иногда включали только бра из муранского стекла), на стенах висели портреты предков в позолоченных рамах — гусары, уланы, магнаты в контушах и жупанах, гобелены фламандской работы XVII века с сценами охоты, фарфор Мейсена и Севра в нишах, китайские вазы эпохи Цяньлун на пьедесталах. Полы были из наборного паркета в стиле «версаль», отполированным до блеска.

Гостей было около тридцати восьми мужчин и четыре дамы. Среди мужчин Рябинин сразу узнал по фотографиям в газетах министра промышленности и торговли Эугениуша Квятковского в кремовом полотняном костюме с открытым воротом, генерала Станислава Бурак-Гостковского в светло-сером полотне с белыми туфлями, владельца сталелитейных заводов «Гута Покой» Казимежа Понятовского в бежевом костюме, банкира Леона Вольского в белом с коричневыми мокасинами, графа Адама Замойского в светло-сером с панамой, директора Центрального промышленного района Тадеуша Гофмана в кремовом, посланника Бека (брата министра иностранных дел) в белом и ещё многих известных фамилий — промышленников, политиков, военных в штатском.

Все были в лёгких летних костюмах: белых, кремовых, бежевых, светло-серых, из полотна или тропической шерсти, без подкладки, с расстёгнутыми воротниками. Галстуки носили только самые пожилые гости — бордовые или синие в полоску. На ногах — белые туфли, коричневые мокасины или даже сандалии из мягкой кожи. Дамы — в лёгких платьях из шифона и органди пастельных тонов — розового, голубого, кремового, с широкими полями шляп, украшенных цветами или перьями, и лёгкими перчатками до локтя.

Аперитив подавали на большой террасе с видом на пруд и парк. Длинный стол под белым маркизом был уставлен ведёрками со льдом, в которых стояли бутылки шампанского «Круг» 1926 года и «Вдова Клико» 1928 года, белого «Токай Асу» 5 путтоней, кувшинами с коктейлем «Лубенский», минеральной водой «Крыница-Здруй» и «Мушина».

Закуски были расставлены в три яруса на серебряных подносах.

Рябинин взял коктейль и пару раковых шеек, полковник — шампанское и ветчину.

Разговоры сразу закипели.

— Пан Виктор, вы действительно дважды за вечер взяли по десять? — спросил Квятковский, подходя с бокалом шампанского.

— Да, пан министр, но это было везение — колода легла идеально.

— Везение? — рассмеялся Лубенский. — Богуслав сказал, что вы играете, как будто родились с колодой карт. Сегодня проверим.

— А скажите, как в Англии относятся к полякам? — спросил генерал Бурак-Гостковский.

— Очень хорошо. В Манчестере целые кварталы польских текстильщиков. И все говорят: поляки — это сила, если что, они дадут немцам по зубам.

— Хорошие слова, — кивнул генерал. — А Иден поможет, если Геринг полезет?

— Иден не Болдуин или Чемберлен, он поймёт, что надо делать.

Обед начался в четыре часа в большом столовом зале с видом на пруд. Стол был на сорок два прибора, со скатертью бельгийского льна с вышитыми монограммами «SL», серебром Хеннеберга, хрусталём «Баккара» и «Сен-Луи», фарфором из Лиможа с золотой каймой. Меню было отпечатано золотом на французском.

За обедом разговоры не смолкали: о политике, о новых заводах, о лошадях, о женщинах.

После обеда мужчины перешли в курительную комнату с тремя бильярдными столами: два русских двенадцатифутовых «пирамид» фабрики «Шульц» и один английский снукерный «Райли».

Играли в русскую пирамиду. Ставки были символические — по 100 злотых за партию.

Первая партия была с хозяином, «Свободная пирамида» до 100 очков.

Лубенский начал уверенно: первый шар — свой в середину, второй — чужой с борта, серия дошла до тринадцати шаров, с несколькими дуплетами и триплетами.

— Неплохо, Станислав, — сказал полковник. — Но смотрите, что сделает Виктор.

Лубенский промахнулся на сложном отыгрыше.

Рябинин подошёл, провёл мелом по наклейке, прицелился. Первый удар — свой в угол чисто. Второй — чужой с двух бортов. Третий — свой с трёх бортов. Четвёртый — чужой дуплетом. Пятый — свой триплетом. Серия дошла до тридцати одного шара, с карамболями и сложными отражениями. За столом аплодировали.

— 100:67! — объявил маркёр. — Пан Рейнольдс выигрывает.

— Браво! — воскликнул Лубенский. — Это искусство!

Вторая партия — с Казимежем Понятовским, «Динамичная пирамида» до 8.

Понятовский начал: первый шар — свой, второй — чужой, серия до трёх.

— Ваша очередь, пан Виктор, — сказал он.

Рябинин забил восемнадцать шаров подряд: свой в угол, чужой с борта, свой дуплетом, чужой триплетом, и так далее, с точными отыгрышами и карамболями.

— 8:3! — крикнул полковник. — Вы непобедимы!

Третья партия — с генералом Бурак-Гостковским, «Комбинированная пирамида».

Генерал начал жёстко: серия в двадцать два шара, с невероятной точностью ударов.

— Посмотрим, — сказал он.

Промах на отыгрыше.

Рябинин — тридцать семь шаров подряд, включая карамболь с пяти бортов, дуплеты и точные позиции.

— 71:39! — объявил маркёр.

— Я впечатлён, — сказал генерал. — Это уровень чемпиона.

Четвёртая партия была с министром Квятковским, снукер, лучшая из пяти фреймов.

Первый фрейм: Рябинин начал брейком в 64 очка — красный, чёрный, красный, синий, красный, розовый, и так далее, с точными позициями. Итог 92:18.

— Неплохо, — сказал Квятковский.

Второй фрейм: брейк 89 очков, 117:4.

Третий фрейм: полный клиренс 105:0.

— Я сдаюсь, — рассмеялся министр. — Вы меня разгромили.

После бильярда все перешли в карточный зал. Там был огромный овальный стол на двадцать четыре человека, с зелёным сукном, новые колоды «Piatnik» и «Modiano», фишки из слоновой кости и перламутра.

Играли в «тысячу» по классическим польским правилам, четыре стола по четыре человека.

Рябинин сел за первый стол с полковником, Лубенским и Квятковским.

Первая партия. Раздаёт Лубенский.

Рябинину: туз-король-дама-валет-десятка пик, туз-король-десятка треф, король-дама червей, туз бубен. Болт на руках.

— Господа, болт. 200, — говорит он.

— Ого! — восклицает Квятковский. — Уже с первой раздачи?

— 210, — отвечает Лубенский.

— Пас, — говорит полковник.

— 220, — спокойно Рябинин.

Прикуп: дама пик и десятка треф. Итого 250.

— Играю, — объявляет он.

Разложил карты. Первый ход — туз треф, все сносят мелочь. Второй — король треф, чисто. Третий — дама треф, чисто. Четвёртый — валет треф, чисто. Пятый — десятка треф, чисто. Шестой — туз пик, чисто. Седьмой — король пик, чисто. И так все десять взяток.

— 1000 в гору! 880 за игру плюс 120 за болт! — объявляет полковник. — Виктор, вы в форме!

Вторая партия. Раздаёт полковник.

Рябинину приходят шесть тузов и марьяжи в бубнах, трефах и червах.

— 320, — говорит он.

— Вы серьёзно? — спрашивает Лубенский. — Это же золотой кон намечается.

— Пас, — говорит Квятковский.

Прикуп — ещё марьяж в пиках. Золотой кон на 400.

— 1600 себе, господа, — улыбается Рябинин. — Готовьте минусы.

Ходы: берёт все взятки чисто, объявляя марьяжи по ходу.

Третья партия. Рябинин раздаёт. Карты средние: ни марьяжей, ни болта.

Квятковский заказывает 170.

— Вист, — говорит Рябинин.

— Вист, — повторяют другие.

Квятковский падает на шесть взяток — Рябинин мастерски сносит козыря и заставляет падать.

— 360 в гору за висты и ремизы, — подводит итог полковник.

Четвёртая партия. Раздаёт Квятковский.

Рябинину приходят четыре марьяжа и семь тузов.

— 120, — говорит он тихо.

— 130, — Лубенский.

— 140, — Рябинин.

Прикуп — пятый марьяж.

— На прикупе, господа. 460 очков.

Берёт все, объявляя марьяжи.

Пятая партия — джентльменская, без записи.

Рябинину — семь тузов и марьяж в козырях.

— Мизер в открытую, — объявляет он.

— Вист! — кричит Лубенский.

— Вист! — повторяют все.

Рябинин отыгрывает без единой взятки, сбрасывая мелочь и заставляя соперников брать.

— Я в шоке, — говорит Лубенский. — Это магия!

После карт подали поздний ужин на террасе: холодную телятину с соусом тартар, салат из раков с майонезом, клубнику с шампанским, сыры и фрукты.

Когда все расселись с коньяком и сигарами, полковник поднял бокал:

— Господа, я рад, что вы, англичане, с нами. Хорошо, что есть такие союзники.

— Богуслав, поляков в Англии очень любят, — ответил Рябинин. — В Манчестере целые кварталы, где говорят по-польски, и все уверены, что поляки — очень близкий нам по духу народ.

— Англичане — прекрасная нация, — кивнул полковник. — И новости хорошие: Геринг сдал назад, Данциг он отложил до весны или дальше.

— Почему? — спросил Рябинин.

— Это просто слухи, но надёжные. Говорят, что некоторые британцы в постоянном контакте с немцами, не только Иден, но и другие влиятельные люди.

— Я мало смыслю в политике, но если так — значит, есть причины, — сказал Рябинин.

— Причины есть, — кивнул полковник. — Британцы давят, и Геринг понимает, что против Англии ему не выиграть.

— Главное — время работает на нас, — добавил Лубенский. — Мы строим Центральный промышленный район, заводы в Сталовой Воле, Жешуве, Мелеце. Через два года у нас будет своя сталь, танки, самолёты.

— И флот, — сказал Квятковский.

Разговор перетёк на еду: Лубенский вспомнил улиток в Париже у «Максима» в 1913 году, полковник — осетрину в Женеве в 1920-м, Рябинин — угря в желе в «Савое» в Лондоне.

— А женщины? — подмигнул Понятовский. — В Варшаве женщины лучшие в Европе.

— В Манчестере тоже ничего, — улыбнулся Рябинин. — Но варшавские дамы — это поэзия.

— А лошадьми интересуетесь? — спросил Замойский. — У меня в конюшне чистокровные арабы, на скачках в Служевеце берут призы.

— Интересуюсь, но не так хорошо разбираюсь в них, как в картах, — ответил Рябинин.

Разговоры длились до ночи: о политике, о еде, о женщинах, о лошадях, о новых машинах, о планах на лето.

Когда часы на башне пробили полночь, Рябинин поднялся попрощаться. Полковник проводил его до машины.

— Виктор, если что-то понадобится, звоните в любое время. Вы теперь не просто гость — вы наш друг.

— Спасибо, Богуслав. И помните: если Геринг на вас полезет, Англия встанет рядом с вами.

«Хорьх» мягко тронулся по берёзовой аллее. В кармане лежала записка, которую Лубенский незаметно вложил ему в руку: «В случае чего — ищите меня в Сталовой Воле».

Рябинин откинулся на сиденье и улыбнулся. В его варшавской колоде появилась ещё одна козырная карта. И на этот раз — настоящий туз.

В мусульманском квартале Донгри, между мечетью Мохаммеди и старым кладбищем, улицы были забиты людьми. Пятница после намаза всегда была людной: мужчины в белых куртах и тюбетейках выходили из мечети, женщины в чёрных паранджах и цветных сари спешили домой с базара, дети носились между ног взрослых, рикши звенели звонками, коровы мычали, бродя посреди дороги.

На углу у чайной «Имам Хусейн» стоял Абдулла, двадцати двух лет, сын мясника из переулка Бхенди-базар. Высокий, широкоплечий, в выцветшей синей рубашке, белых брюках и пыльных сандалиях. Он только что продал последние полкило бараньей печени и теперь пил воду из глиняного кувшина, который держала старуха-чайница. Вода была тёплой, но хоть какая-то.

По улице, громыхая шинами, ехал военный «Форд» зелёного цвета с британским флагом на капоте. За рулём сидел шофёр-индус в хаки. На заднем сиденье расположились два офицера из 2-го батальона Королевских шотландских стрелков, расквартированных в Колабе. Оба в рубашках с короткими рукавами, в шортах, в пробковых шлемах. Один — капитан Ричард Хейг, лет тридцати пяти, рыжеволосый, с красным от жары лицом. Второй — лейтенант Джеймс Маккензи, моложе, худой, с тонкими светлыми усами. Оба уже изрядно выпили в «Яхт-клубе» и теперь возвращались в казармы через город, потому что «прямая дорога была скучная».

Машина остановилась прямо перед чайной. Капитан Хейг вылез первым, потянулся, громко рыгнул и крикнул шофёру:

— Оставь мотор работать, Томми. Мы на пять минут, не больше.

Они вошли под навес чайной. Люди расступились. Старуха-чайница быстро убрала кувшин. Хейг хлопнул ладонью по прилавку:

— Два холодных пива! Быстро!

Старуха покачала головой:

— Сахиб, у нас только чай и лимонная вода.

Хейг засмеялся, повернулся к Маккензи:

— Слышал, Джимми? У них только чай. Дикая страна.

Он взял со стойки глиняный стакан, из которого только что пил Абдулла, и вылил себе на голову. Вода потекла по шее, по рубашке. Потом он швырнул пустой стакан на землю — тот разбился о камень.

Абдулла шагнул вперёд: это был его стакан. Он спокойно сказал на хиндустани:

— Сахиб, это нехорошо. Стакан стоил две пайсы.

Хейг повернулся к нему, прищурился:

— Что ты сказал, тупой ублюдок?

Абдулла повторил уже громче:

— Стакан был мой. Вы разбили. Нужно заплатить.

Маккензи засмеялся, хлопнул Хейга по плечу:

— Смотри, Ричард, он требует деньги! У него хватило наглости!

Хейг шагнул к Абдулле вплотную. От него пахло виски и потом.

— Ты знаешь, кто я такой, мальчик?

Абдулла не отступил. Он был выше капитана на голову.

— Я знаю, кто я. Это моя улица. Плати за стакан.

Толпа вокруг начала собираться. Люди выходили из лавок, из домов, из мечети. Кто-то крикнул:

— Эй, ангрези, веди себя прилично!

Хейг вдруг ударил — кулаком, резко, в челюсть. Абдулла отшатнулся, но устоял. Кровь потекла из губы. Он вытер её тыльной стороной ладони и ударил в ответ — открытой ладонью, сильно, по щеке. Звук был такой, что все замерли. На щеке Хейга остался красный след от пяти пальцев.

Маккензи выхватил револьвер — «Веблей» Mk IV, чёрного цвета — и направил на Абдуллу:

— На колени, свинья!

Но Хейг оттолкнул его руку:

— Нет, Джимми. Он мой.

Он снял ремень с тяжёлой пряжкой — медной, с гербом полка, свернул его вдвое и начал бить. Первый удар пришёлся по плечу — Абдулла дёрнулся. Второй — по голове, пряжка разорвала кожу на виске, кровь потекла в глаз. Третий — по рёбрам. Абдулла попытался закрыться руками, но Хейг бил методично, как бил когда-то боксёрскую грушу в офицерском клубе в Пешаваре.

Люди закричали. Кто-то бросился вперёд, но Маккензи махнул револьвером: — Назад! Назад, или стрелять буду!

Абдулла упал на колени. Хейг пнул его в живот — сильно, носком тяжёлого ботинка. Потом ещё раз. Потом схватил за волосы и ударил лицом о каменную стойку чайной. Раз. Другой. Третий. Кровь брызнула на белую рубашку капитана.

Абдулла уже не кричал. Только хрипел. Последний раз Хейг поднял ремень высоко и опустил пряжкой на затылок. Раздался глухой треск — как будто сломали сухую ветку. Абдулла обмяк и упал лицом в пыль. Кровь текла из уха, изо рта, из носа. Он больше не двигался.

Тишина стояла секунд пять. Потом кто-то из толпы закричал — высоким, разрывающим голосом:

— Убили! Англичане убили нашего брата!

И всё взорвалось.

Первым полетел камень — большой, острый, из кучи щебня у стройки. Он ударил Маккензи в плечо, револьвер упал на землю. Потом полетели ещё камни, куски кирпича, пустые бутылки из-под содовой. Кто-то схватил деревянную скамью из чайной и швырнул её в машину — стекло лобового разбилось. Шофёр-индус выскочил и побежал по переулку, бросив «Форд».

Хейг и Маккензи попытались забраться обратно в машину, но толпа уже окружила их. Кто-то ударил Хейга палкой по спине. Кто-то вырвал у Маккензи пробковый шлем и начал бить им по лицу. Женщины кричали с балконов, мужчины высыпались из всех переулков. Из мечети выбежали молодые люди в белых куртах, с палками и железными прутьями в руках.

Машина горела уже через три минуты — кто-то поджёг тряпку и сунул в бензобак. Чёрный дым поднялся столбом вверх. Хейг и Маккензи бежали по улице, но их догоняли. Хейг получил удар арматурой по ноге и упал. Его били ногами, кулаками, палками. Кто-то вырвал у него погоны и растоптал. Маккензи добежал до угла, но там его схватили трое рабочих из доков — огромные, в засаленных рубахах. Они повалили его на землю и начали бить по голове пустыми бутылками. Одна разбилась о висок — он обмяк.

На улице уже было не менее пятисот человек. Повсюду слышались крики, вой и звон разбитого стекла. Кто-то перевернул рикшу и поджёг. Кто-то разбил витрину магазина, где продавали английские сигареты и виски — ящики полетели на мостовую, бутылки разбивались, алкоголь тек по канаве, кто-то его поджёг. Огонь перекинулся на навес.

Из переулка выскочили мальчишки лет двенадцати-четырнадцати, с рогатками и камнями. Они бежали впереди толпы, крича: «Аллаху акбар! Маро ангрези ко!»

Толпа двигалась по Грант-роуд вниз, к центру. Разбивали всё, что было связано с британцами: аптеку «Бутс», где продавали английские лекарства; пивной бар «Глобус», где собирались солдаты; контору «Томас Кук и сын». Стёкла летели дождём. Из конторы выносили бумаги и жгли прямо на улице. Кто-то нашёл британский флаг — его рвали на куски и топтали.

Полиция появилась только через двадцать минут — сначала десяток констеблей-индусов с дубинками, потом отряд гуркхов с винтовками. Они пытались оттеснить толпу, но их забросали камнями и бутылками. Один гуркх получил кирпичом в лицо и упал. Другой выстрелил в воздух — это только разозлило людей ещё больше.

К этому времени огонь перекинулся на три дома. Чёрный дым висел над кварталом. С балконов кричали женщины, дети плакали. Кто-то выносил вещи, кто-то просто стоял и смотрел. На дороге лежали тела — это были Абдулла, Хейг, Маккензи и ещё несколько человек, затоптанных в давке.

Толпа дошла до полицейского участка на Грант-роуд. Там уже стояли два грузовика с солдатами — британцами и индийцами. Они открыли огонь поверх голов. Пули свистели, люди падали, но толпа не отступала. Кто-то бросил бутылку с керосином — она разбилась о стену участка, и вспыхнуло. Солдаты начали стрелять на поражение. Первый упал юноша лет семнадцати, с простреленной грудью. Потом ещё один. Потом женщина в чёрной парандже — пуля попала в шею, она упала, не издав ни звука.

Но толпа уже не могла остановиться. Они ломали двери участка, вытаскивали столы, стулья, папки с делами. Кто-то нашёл шкаф с оружием, где лежали старые ли-энфилды и несколько револьверов. Их разбирали мгновенно. Кто-то крикнул:

— К докам! К Баллард-Эстейт! Там ангрези, там!

И толпа повернула к югу, к порту, оставляя за собой дым, кровь и разбитое стекло.

К девяти вечера весь южный Мумбай был в огне. Комендантский час объявили в десять. Но до утра улицы горели. А в узком переулке у чайной «Имам Хусейн» тело Абдуллы так и лежало, накрытое старым мешком. Рядом сидела его мать и тихо выла, качаясь из стороны в сторону.

А в кафе «Нур» в тот вечер не открывалось. Рафик закрыл ставни ещё в семь, когда первый дым потянулся над крышами. Абдул Карим и Молла-джи сидели во дворике, прислушиваясь к крикам и выстрелам, и молчали. На столе стояла нетронутая миска с манго.

Когда совсем стемнело, Молла-джи тихо сказал:

— Началось.

Карим кивнул.

— Да. Раньше, чем мы думали.

И они продолжали сидеть в темноте, пока над городом гремели выстрелы и горели дома.

Вестминстер, 19 июля 1937 года. Палата общин.

Заседание назначили на три часа дня, но уже к двум коридоры Вестминстера были забиты журналистами. Телеграммы из Бомбея приходили каждые два-три часа: число погибших перевалило за семьдесят, раненых — за четыре сотни, сожжено одиннадцать правительственных зданий, включая таможню на Баллард-Эстейт. Вице-король Линлитгоу требовал подкреплений: два батальона из Пуны и один из Мадраса уже грузились в поезда. В Лондоне газеты вышли с чёрными заголовками: «Кровавая пятница в Бомбее», «Британские офицеры растерзаны толпой», «Мусульманский бунт или всеиндийский заговор?». «Дейли мейл» поместила фотографию горящего «Форда» с флагом Союза на капоте.

В зале было душно. Окна открыли настежь, но сквозняка не чувствовалось. На галёрке для пэров сидели лорды Солсбери и Ллойд, оба в лёгких светлых костюмах, оба с одинаково мрачными лицами. На скамьях прессы — корреспонденты «Таймс», «Морнинг пост», «Манчестер гардиан» и даже «Нью стейтсмен». Все ждали, кто первым поднимет индийский вопрос.

Первым оказался сэр Генри Пейдж-Крофт. Он встал с задней скамьи, высокий, прямой, в строгом тёмно-синем костюме. В руках он держал тонкую папку с телеграммами.

— Господин спикер, с разрешения палаты я хотел бы задать премьер-министру вопрос по поводу событий в Бомбее. Несколько дней назад в мусульманском квартале города британский офицер, капитан Ричард Хейг из второго батальона Королевских шотландских стрелков, избил до смерти местного жителя Абдуллу, сына мясника. В результате вспыхнули беспорядки, унёсшие жизни двух британских офицеров, пяти британских солдат, шести полицейских и шестидесяти восьми индийцев, из них восемнадцать женщин и четверо детей. Сожжено более сорока зданий, включая полицейский участок на Грант-роуд и склады в доках. Мой вопрос прост: считает ли правительство, что продолжение практики, при которой британский военнослужащий может безнаказанно убить индийца на улице, соответствует интересам Британской империи в 1937 году?

Зал зашумел. Слева раздались выкрики лейбористов: «Позор!» — но спикер быстро призвал к порядку.

Иден поднялся. Он старался держать себя в руках и говорил спокойно.

— Правительство глубоко сожалеет о трагедии в Бомбее. Вице-король уже назначил комиссию по расследованию. Капитан Хейг погиб при исполнении служебного долга. Все обстоятельства будут выяснены, и все виновные понесут наказание.

Он сел. Пейдж-Крофт снова встал.

— С позволения палаты. Капитан Хейг погиб после того, как избил человека до смерти. Это факт, зафиксированный десятками свидетелей. Вопрос не в том, кто погиб, а в том, почему британский офицер посчитал возможным убить индийца и остаться безнаказанным. Именно это чувство безнаказанности и привело к бунту.

Теперь поднялся Лео Эмери. Он говорил медленно, отчётливо, глядя прямо на скамью правительства.

— Я не собираюсь сейчас обвинять кого-либо лично. Но позвольте напомнить палате цифры. С 1935 года, после принятия Акта об управлении Индией, мы передали провинциям значительную автономию. Мы создали избранные правительства в девяти провинциях. Но в то же время сохранили за британскими чиновниками и военными право действовать так, как они действовали в девятнадцатом веке. Результат очевиден — за два года число случаев применения силы британскими военнослужащими против гражданского населения выросло в четыре раза. Бомбей — не первый и, боюсь, не последний случай. Мы можем сколько угодно говорить о постепенном движении к самоуправлению, но, пока индиец знает, что британский солдат может избить его до смерти и ему ничего за это не будет, он не поверит ни в какие реформы.

Эмери сделал паузу, обвёл взглядом зал.

— И здесь я подхожу ко второму моменту. Мы не можем позволить себе большую индийскую войну. Не сейчас. В Европе Германия под руководством рейхсканцлера Геринга перевооружается темпами, которые превосходят всё, что мы видели даже перед 1914 годом. Люфтваффе уже насчитывает более двух тысяч самолётов. Панцерваффе формируют новые дивизии. Если мы увязнем в Индии, мы не сможем перебросить оттуда ни одного батальона. А значит, когда придёт час испытаний в Европе — а он придёт, это вопрос месяцев, а не лет, — мы окажемся без войск. И тогда цена будет не семьдесят погибших в Бомбее, а вся империя.

Зал загудел. С задних скамей поднялся Уинстон Черчилль. Он был в тёмном костюме, жилет был расстёгнут, галстук чуть ослаблен. Он говорил громче обычного.

— Я не разделяю взглядов достопочтенного члена от Спаркбрука на многие вопросы. Но сегодня он сказал правду. Мы не можем держать Индию только штыками. Мы не можем позволить себе держать в Индии армию, которая нужна нам здесь. А мы не можем её оттуда вывести, пока индийцы не верят, что британский суд защитит и их тоже. Это простая арифметика. Пока мы тратим многие тысячи солдат на поддержание порядка в Индии, мы не можем выставить их против Германии. А Германия не будет ждать, пока мы решим свои индийские проблемы. Рейхсканцлер Геринг уже заявил, что Германия нуждается в «жизненном пространстве». Он смотрит не только на восток. Он смотрит и на запад. И если мы будем заняты в Индии, он получит то, что хочет, без единого выстрела.

Черчилль сел. Аплодисменты были в основном с задних скамей консерваторов и даже от некоторых либералов.

Затем встал сэр Сэмюэл Хор, министр по делам Индии. Он говорил спокойно, по-деловому.

— Правительство полностью осознаёт серьёзность ситуации. Вице-король получил указание ускорить расследование и принять меры для восстановления порядка. Одновременно мы готовим дополнительные шаги по расширению провинциальной автономии в рамках Акта 1935 года. Никаких изменений основного курса не планируется.

После него снова взял слово Пейдж-Крофт.

— То есть правительство предлагает лечить перелом аспирином. Мы слышим о «дополнительных шагах» уже два года. А на улицах Бомбея тем временем горят британские флаги. Я спрашиваю прямо: готово ли правительство наконец признать, что политика, при которой британский офицер выше индийского закона, устарела и опасна?

Иден снова поднялся.

— Правительство не считает, что британские офицеры стоят выше закона. Закон один для всех подданных Его Величества. Расследование покажет, были ли нарушены правила применения силы. Мы действуем в рамках существующего законодательства.

Слева раздался голос Клемента Эттли:

— Закон один, а правосудие разное! Когда индиец убивает британца — его вешают через неделю. Когда британец убивает индийца — дело тянется годами, а потом закрывается за недостатком улик!

Спикер призвал к порядку.

Дебаты продолжались ещё час. Выступали ещё шестеро депутатов. Лейбористы требовали немедленного суда над всеми причастными британскими военнослужащими, которые применяли в последнее время силу против местного населения. Некоторые консерваторы предлагали временно приостановить действие некоторых статей военного положения. Либералы призывали созвать круглый стол уже осенью.

Когда заседание закончилось, депутаты расходились медленно и неохотно. В кулуарах группы собирались по трое-четверо. Пейдж-Крофт, Эмери и молодой Энтони Иден-младший (племянник премьера) стояли у окна, выходящего на Темзу.

— Он ничего не изменит, — сказал Эмери, закуривая сигарету. — Пока не заставят.

— Заставят, — ответил Пейдж-Крофт. — Следующий раз будет не в Бомбее. Следующий раз будет в Лахоре, в Калькутте, в Мадрасе одновременно. И тогда уже будет не семьдесят трупов, а семьдесят тысяч.

Иден-младший молчал, глядя на реку.

Вечерние газеты вышли с заголовками: «Парламент требует перемен в Индии», «Черчилль предупреждает: Индия может стать роковой ошибкой», «Правительство обещает расследование».

А в Бомбее к вечеру комендантский час продлили бессрочно. На улицах стояли бронемашины.

В тот же вечер в секретариате вице-короля в Дели сэр Гарри Хейг, главный секретарь, писал срочную телеграмму в Лондон:

«Ситуация выходит из-под контроля. Требуется немедленное политическое решение. Войск недостаточно. Повторяю: войск недостаточно».

Телеграмма ушла в 23:17. В Лондоне её получили только утром следующего дня.

А в это время в Берлине рейхсканцлер Герман Геринг читал сводку германской разведки о бомбейских событиях и улыбался широкой улыбкой. На полях он написал красным карандашом одно слово: «Отлично».

В кабинете было темно. Горела только настольная лампа с зелёным абажуром. Сергей сидел в рубашке с расстёгнутым воротом, китель висел на спинке стула. На столе лежали четыре карты, разложенные веером: Испания с красными и синими стрелками Шапошникова, Индия с карандашными кружками вокруг Бомбея, Калькутты и Лахора, Европа от Атлантики до Урала и отдельно Тихоокеанское побережье с японскими островами. Рядом — стопка телеграмм, последняя из которых пришла час назад из Парижа, через резидента.

Дверь открылась без стука. Вошли двое.

Вячеслав Молотов — в своём обычном сером костюме. За ним Павел Судоплатов — в тёмном гражданском пиджаке и брюках, без всяких знаков различия, с небольшим кожаным портфелем в руке. Он поставил портфель у ног и остался стоять у двери.

Сергей не встал, только кивнул на свободный стул.

— Садитесь, товарищи. Чай? Кофе?

Молотов покачал головой. Судоплатов тоже.

— Тогда давайте сразу к делу. Борис Михайлович был у меня утром. Мы с ним говорили три часа. Картина по Испании окончательная: республика истекает кровью, но ещё дышит. У Франко людей всё меньше, а у нас — всё меньше патронов. Британцы и французы перекрыли всё, что можно перекрыть. За последние четыре недели ни один наш корабль не прошёл Гибралтар. Ни один французский порт не принял грузы для Валенсии. Блокада работает лучше, чем в прошлом месяце.

Судоплатов кивнул.

— Так точно, товарищ Сталин. Мадрид продержится максимум до весны тридцать восьмого, если не случится чуда. Но и Франко до Валенсии не дойдёт. У него марокканские полки тают, итальянцы уже не хотят посылать новых людей, немцы дают технику по минимуму, но не дают солдат. Главное: Лондон настоял, чтобы Франко уехал в Лиссабон. Салазар пригласил его «на отдых и лечение». На самом деле Иден хочет с ним говорить без Геринга и Муссолини за спиной. Решают, кому отдать Испанию на двадцать лет вперёд. Франко уже дал понять, что готов быть «нейтральным», если ему оставят Галисию и Андалусию, но британцы категорически не хотят его видеть в Испании.

Сергей провёл ладонью по карте Испании, будто стирая пыль.

— А что с Долорес?

Молотов достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо листок.

— Операция длилась шесть часов. Пуля прошла навылет, задела тонкий кишечник, печень и нижний край лёгкого. Она потеряла очень много крови. Два дня была без сознания. Вчера вечером впервые открыла глаза и спросила: «Партия цела?» Потом: «Кто стрелял?» Врачи говорят, что жить будет. Температура спала, рана чистая. Через месяц сможет ходить как прежде и заниматься делами.

Сергей кивнул. Он был рад хорошим новостям.

— Хорошо. Очень хорошо. Она нам ещё понадобится. Когда сможет ехать — пусть приезжает сразу в Москву. Лично. Без всяких посредников. Я хочу с ней поговорить.

Молотов сделал пометку в блокноте.

— Будет сделано.

Сергей отодвинул испанскую карту и взял индийскую.

— Теперь Бомбей. Что там с восстанием?

Молотов открыл папку потолще.

— Подавили. Ввели три батальона: два из Пуны, один из Мадраса. Плюс бронемашины и гуркхские роты. Комендантский час с шести вечера до шести утра — уже пятую ночь. Арестованы пятьсот восемь человек, из них сто восемьдесят — члены Мусульманской лиги, остальные — рабочие порта и студенты. Официально убитых восемьдесят три, но наши люди в госпиталях насчитали двести сорок семь. Сожжено сорок девять зданий, включая таможню, склады на Баллард-Эстейт и полицейский участок на Грант-роуд. Вице-король Линлитгоу телеграфировал в Лондон дважды за сутки: «Требуется немедленное политическое решение. Войск недостаточно». Повторил это три раза.

Судоплатов подался вперёд.

— Политического решения не будет. Иден в палате общин отбивался как мог. Даже Черчилль выступил прямо: «Если мы увязнем в Индии, Европу потеряем без единого выстрела». Иден обещал «дополнительные шаги по автономии» и комиссию по расследованию. Комиссия будет тянуть до зимы. А зимой будет новый Бомбей. Или Лахор. Или Дели.

Он открыл портфель, достал тонкую пачку фотографий и положил на стол.

— Это вчерашние снимки из Карачи. То, что мы отправили в мае-июне, уже на месте. Винтовки «Мосина» без номеров, чешские «ZB-26», английские «Льюисы» из старых запасов, купленные в Бельгии, немецкие МП-34 через Афганистан, гранаты, толовые шашки, детонаторы. Всё без маркировки. Плюс инструкторы — наши и европейские товарищи, прошедшие Испанию. Через год это будут не толпы с камнями и бутылками с керосином. Это будут роты, батальоны, которые умеют окапываться, ставить мины, держать радиосвязь и уходить от облавы. Британцы это почувствуют очень скоро.

Сергей перебирал фотографии: ящики разгружают ночью на пустынном пляже под Карачи, люди в белых одеждах переносят оружие в джутовых мешках, склад в заброшенной мечети где-то в Пешаваре.

— Сколько времени у нас есть?

Судоплатов ответил без раздумий:

— До первого крупного выступления потребуется ещё восемь-десять месяцев. До момента, когда британцы поймут, что имеют дело не с бунтом, а с настоящей армией — год-полтора. После этого у них будет два пути: либо начинать большую колониальную войну и оголять Европу, либо уходить самим, сохраняя лицо.

Сергей кивнул.

— То есть Лондон сейчас думает не о том, как удержать Индию, а о том, как её отдать, чтобы не выглядеть побеждёнными.

— Именно так, — подтвердил Молотов. — Вчера в секретариате вице-короля в Дели сэр Гарри Хейг писал телеграмму, которую мы перехватили: «Если не будет политического решения в течение шести месяцев, мы потеряем контроль над Пенджабом и Бенгалией одновременно». Иден читает такие телеграммы каждое утро и бледнеет.

Сергей взял карандаш, провёл жирную линию от Бомбея к Дели, потом к Калькутте, потом к Рангуну.

— Значит, мы помогаем им слабеть, но не упасть полностью. Пока не время.

Он отложил карандаш, подтянул карту Европы.

— Америка. Каковы сейчас там позиции изоляционистов?

Молотов открыл третью папку — самую толстую.

— Рузвельт давит изо всех сил. Изоляционисты ещё держат Сенат и часть Палаты представителей, но каждый месяц теряют голоса. Линдберг летает по стране с речами «Америка прежде всего», но его уже почти не печатают. Барух, Рокфеллер, Морган-младший открыто финансируют комитеты «Помощь демократиям Европы». Пока говорят о кредитах Британии и Франции, но мы знаем, к чему это идёт. Вчера в «Нью-Йорк таймс» вышла редакционная статья, подписанная лично Рузвельтом: «Почему Америка не может остаться в стороне, если Европа снова загорится огнём». Вчера же сенатор Уилер проиграл промежуточные выборы в Монтане — его место занял интервенционист. Через год, максимум два, изоляционисты будут белыми воронами в Конгрессе.

Судоплатов добавил:

— У нас есть люди в профсоюзах портов Нью-Йорка, Чикаго, Сан-Франциско. Если понадобится — можем устроить забастовки на погрузке грузов. Есть ещё вариант с Мексикой — там наш человек уже год работает с профсоюзом нефтяников. Если Карденас национализирует нефть, американцы получат свой собственный пожар под боком.

Сергей кивнул.

— Работайте. Но аккуратно. Пока нам надо понять, насколько хватит наших сил.

Он встал, подошёл к большому глобусу, стоявшему в углу кабинета ещё со времён Ленина. Повернул его так, чтобы СССР оказался в центре. Провёл пальцем по Европе — от Лиссабона до Владивостока, потом остановился на Берлине.

— Геринг. Что у него нового?

Молотов достал ещё одну папку — тонкую, но с грифом «Совершенно секретно».

— Перевооружение идёт быстрее плана. Люфтваффе уже три тысячи боевых самолётов, из них восемьсот «Мессершмиттов-109». Панцерваффе — двенадцать дивизий, из них шесть полностью моторизованные. Производство танков на уровне сто двадцать штук в месяц. Вчера Геринг выступил в рейхстаге, сказал, что: «Германия нуждается в жизненном пространстве. Мы не будем просить — мы сами возьмём, что нам нужно». Все поняли, куда он смотрит.

Сергей провёл пальцем по линии от Берлина до Москвы.

— То есть часы тикают.

Молотов закрыл папку.

— Тикают. И громко.

Сергей вернулся к столу, сел, взял чистый лист и начал писать, не глядя на собеседников:

Индия — поддувать огонь медленно и точно. Не дать событиям выйти из-под контроля раньше времени.Британия — помогать слабеть, но не дать рухнуть. Пока она стоит — Геринг дважды подумает.Америка — тормозить всеми силами. Забастовки, Мексика, всё, что можно.Долорес — в Москву сразу, как встанет на ноги.

Поставил точку. Сложил лист пополам, потом ещё раз, убрал в верхний ящик стола и закрыл на ключ.

— На этом всё, товарищи. Работайте.

Молотов и Судоплатов встали. Вышли. Дверь закрылась.

Сергей остался один.

Он подошёл к окну. За стеклом виднелся тёмный кремлёвский двор, часовые у Спасской башни, редкие огни над Москвой-рекой.

Он стоял долго и думал, что во всех этих действиях — в США, Германии, Британии — есть нечто, чего не было в реальной истории. Он должен был понять, почему там так сильно поменялась политика в отличие от реальных событий. Это была главная загадка, которую он обязан был разгадать.

Муссолини вошёл ровно в 15:30 через боковую дверь, без всякого объявления. На нём был чёрный мундир, белоснежная рубашка, чёрный галстук-бабочка. Фуражку он оставил адъютанту. Он прошёл по центральному проходу, здороваясь за руку с теми, кто сидел по краям. Называл по именам людей, которых не видел лет пятнадцать-двадцать. «Капитан Таддеи, 87-й пехотный, Подгоро, верно?» — «Так точно, Дуче!» — «Полковник Руджери, вы ещё в Фиуме были со мной на балконе палаццо дель Говерно?» — «Так точно, Дуче, и до сих пор помню и горжусь!»

Когда кто-то попытался крикнуть «Дуче! Дуче!», он поднял ладонь — и зал мгновенно замолчал, будто выключили звук.

За президиумом сели высшие офицеры и участники прошлых войн. Как только все расселись, оркестр Королевских карабинеров заиграл «Giovinezza». Все встали. Пели громко, но не слишком стройно — годы брали своё.

После гимна начался банкет.

Первым подали антипасто на огромных серебряных подносах: ломтики прошутто ди Парма, такие тонкие, что просвечивали, рядом — дыня канталупа, нарезанная кубиками; артишоки по-римски, маринованные в оливковом масле с мятой и чесноком; оливки из Чериньолы, чёрные и зелёные; каперсы с острова Пантеллерия; маленькие шарики моцареллы ди буфала в масле с базиликом. Вино — фраскати супериоре, холодное, почти ледяное, чтобы было очень хорошо в такую жару.

Затем вынесли ризотто алла миланезе с шафраном из Абруццо и белыми грибами из Альто-Адидже — такое ярко-жёлтое, что казалось золотым. Официанты в белых перчатках накладывали порции прямо из огромных медных кастрюль. Запах стоял умопомрачительный.

Основное блюдо — сольтимбокка алла романа: тончайшие телячьи отбивные, завёрнутые с ломтиком прошутто и листом шалфея, обжаренные на сливочном масле и политые марсалой. К ним — картофель, жаренный с розмарином, и молодая спаржа на пару. Вино сменили на красное — бароло 1929 года, специально привезённое из Пьемонта.

На десерт подали тирамису в высоких хрустальных вазах, потом мороженое из сицилийских фисташек и миндаля, политое горячим шоколадом. К кофе подали самбуку, граппу, амаретто, лимончелло в запотевших графинах.

Муссолини ел мало. Он брал вилкой кусочек, жевал медленно, больше говорил. Рассказывал, как в октябре 22-го спал в машине по дороге из Милана в Неаполь, как в Перудже красные пытались его зарезать, как в Риме 30 октября его несли на руках от пьяцца дель Пополо до Квиринала. Показывал шрам на шее: «Вот здесь, на Карсо, в семнадцатом году. Пуля прошла в двух миллиметрах от артерии». Смеялся, хлопал по плечу старого подполковника, который вспоминал, как они вместе лежали в окопе под дождём в 1916-м.

После кофе он встал говорить.

Говорил без бумаги, минут двадцать пять. О том, что Италия снова великая держава. Что империя — это не только земли за морем, но и воля народа. Что ветераны — это те, кто дал ему право называться Дуче. Что скоро придёт новая война, большая, и они, старики с седыми усами, снова покажут молодёжи, как сражаются за Италию. Закончил он коротко и ёмко:

— Мы победили тогда — победим и теперь. За Короля-Императора! За Италию!

Все встали, подняли бокалы с астей спуманте. Выпили стоя. Оркестр заиграл «Марш триумфа» из «Аиды». Многие запели снова.

Банкет закончился в 18:55. Люди расходились медленно. Обнимались, фотографировались группами у президиума, обещали писать друг другу. Муссолини ещё почти час стоял у главного выхода, жал руки, подписывал фотографии, принимал подарки: старую винтовку «каркано» 91-го года с вырезанной на прикладе датой «24.5.1915», альбом с фотографиями похода на Фиуме, бутылку граппы 1918 года, которую ветеран хранил все эти годы «для особого случая».

В 19:47 кортеж выехал из внутреннего двора Палаццо Венеция.

Три машины, шесть мотоциклов сопровождения. Впереди — открытый «Фиат 2800 торпедо» с восьмью агентами OVRA в чёрных мундирах. За ним — бронированная «лянча астилия» Дуче, чёрная, с флажками на крыльях и стёклами толщиной в три пальца. Замыкала колонну вторая машина охраны. Маршрут был обычный: по виа дель Имперо, мимо Колизея, поворот на виа деи Фори Империали и обратно к Палаццо.

На пересечении виа Кавур и виа деи Фори Империали движение перекрыли заранее. Постовые в белых перчатках махали жезлами. Кортеж шёл со скоростью тридцать пять — сорок километров в час.

Грузовик появился внезапно.

Старый «Фиат 525» серого цвета, без номеров, с брезентовым тентом, стоял у тротуара напротив Министерства корпораций. Когда головная машина охраны поравнялась с ним, он рванул с места, пересёк две полосы и врезался точно в левый борт «лянчи» Дуче на скорости около шестидесяти.

Взрыв был страшной силы.

Сначала ослепительная белая вспышка, потом ударная волна, от которой вылетели стёкла в домах на противоположной стороне улицы. Кузов грузовика разорвало на части, куски металла разлетелись на семьдесят метров. «Лянчу» отбросило на три метра в сторону, она ударилась о гранитный фонарный столб и остановилась. Броня выдержала: двери покорёжило, стёкла покрылись густой паутиной трещин, но не высыпались.

Из дыма выскочили пятеро. Пятеро в длинных летних плащах, несмотря на жару. Лица были закрыты платками до глаз, в руках — пистолеты-пулемёты «Беретта 38А» и ручные гранаты «Бреда» и «SRCM».

Они открыли огонь сразу, не выбирая цели.

Первая длинная очередь прошила головную машину охраны. Водитель и два агента на переднем сиденье погибли мгновенно. Двое сзади успели выскочить и открыть ответный огонь из пистолетов. Мотоциклисты спрыгнули с седел, залегли за колёсами и начали стрелять из карабинов. Задняя машина охраны открылась, оттуда вылезли сотрудники и заняли позиции за перевёрнутым грузовиком, открыв кинжальный огонь.

Один из нападавших метнул гранату — она упала под головную машину и взорвалась, перевернув «фиат» на крышу. Второй побежал прямо к «лянче» Дуче, стреляя на ходу короткими очередями. Пули барабанили по броне, оставляя глубокие вмятины. Капитан Борзаччини, личный телохранитель, высунулся в окно и двумя выстрелами из «беретты 34» уложил бегущего. Тот упал, но успел бросить вторую гранату — она откатилась под днище «лянчи» и рванула. Машину подбросило на метр, оторвало переднее левое колесо, но броня снова выдержала.

Внутри Муссолини сидел на полу, между сиденьями, прикрытый телами Борзаччини и второго телохранителя. Борзаччини был ранен в плечо и бедро, но кричал водителю: «Назад! Гони назад к Палаццо!»

Водитель включил заднюю передачу, врезался задом в витрину магазина мужской одежды, потом вывернул руль и погнал обратно к пьяцца Венеция. Два уцелевших мотоциклиста прикрывали с флангов, стреляя на ходу из пистолетов.

Перестрелка продолжалась пятьдесят восемь секунд.

Трое нападавших были убиты на месте. Четвёртый, раненый в обе ноги, пытался отползти к переулку, но карабинер добил его длинной очередью. Пятый скрылся в толпе зевак и исчез в лабиринте переулков за театром «Арджентина».

Кортеж вернулся во внутренний двор Палаццо Венеция через семь минут сорок секунд после взрыва.

Муссолини вышел из машины сам. Мундир был цел, только пыль на плечах. Лицо было бледное, но спокойное. Он поднялся по лестнице в свой кабинет, сел за стол, налил себе стакан воды из графина и позвонил начальнику полиции Артуро Боккини.

— Артуро, — сказал он спокойно, — найди мне тех, кто это сделал. Всех. До единого. И быстро.

На следующий день все газеты вышли с одинаковыми заголовками на первых полосах:

«Трусливое покушение сицилийской мафии на Дуче! Героическая охрана спасла Вождя нации!»

Через восемь дней Боккини доложил лично: исполнители — боевики из кланов Греко (Кальтаниссетта) и Лучано (Палермо). Это была месть за репрессии префекта Мори в 1926–1929 годах. Тридцать один арест по всей Сицилии. Четырнадцать человек расстреляны во дворе тюрьмы Уччардоне без суда.

Но Муссолини понимал, что это может быть не мафия, а люди намного страшнее. И возможно, его намеренно оставили в живых. Если это было предупреждение, то скоро должен был появиться намёк, какой-то знак. И он ждал.

Жара дня ещё не выветрилась из узких проходов. Глинобитные стены держали тепло, как печи. По канавам стояла вода цветов ржавчины, над ней вились тучи мелких мушек. Детей давно загнали в дома, собаки забились под телеги. Только старый нищий у ворот храма предков всё ещё тряс пустой чашкой, но и тот уже клевал носом. К восьми вечера улица умерла. Были слышны лишь редкие шаги рикш, возвращающихся с ночных заказов, да скрип колёс тележек мусорщиков.

Заброшенная рисовая сушилка стояла в самом конце тупика, за грудой треснувших корзин и свалкой бамбуковых жердей. Когда-то здесь сушили урожай с полей у Сюаньу, теперь внутри росла только трава арундо — высокая, с человеческий рост.

Первым пришёл человек в выцветшей синей рубахе с заплатой на левом локте. У него висело полотенце через плечо, на ногах были соломенные сандалии, будто он пришёл только что с поля у озера. Он проскользнул через боковую щель, присел у стены на корточки и стал ждать, глядя в темноту.

Через семь минут появился второй. На голове у него была соломенная шляпа, низко надвинутая, даже сейчас, когда солнце уже давно село. Под мышкой был свёрток из старой «Да гун бао», сложенный так, чтобы не бросался в глаза. Он не поздоровался, просто положил свёрток на плоский кирпич посреди пола и сел напротив первого, скрестив ноги.

Третий пробирался с тыла, через огороды. Перепрыгивал канавы, цеплялся за изгороди из колючего бамбука. Молодой, худой, в тёмной студенческой куртке с потёртым воротником. Волосы длинные, спадающие на глаза. Он вошёл внутрь, кивнул обоим и занял место у выхода, спиной к щели, через которую виднелась улица и кусок неба.

Четвёртый шёл открыто, по главной тропе. Широкоплечий, в короткой рубашке, руки в карманах. На поясе висел нож в деревянных ножнах. Он прошёл внутрь, оглядел всех, выбрал место у противоположной стены и сел, вытянув ноги.

Последним явился седой. Ему не было и сорока, но виски были уже совсем белые, будто припорошённые инеем. На нём была простая серая рубаха, заправленная в штаны, и лёгкие матерчатые туфли без задников. Он притворил за собой доску, служившую дверью, и только тогда пятеро оказались вместе впервые за последние два месяца.

Человек в шляпе развернул газету. Внутри лежали пять варёных яиц, ещё тёплых, кусок солёной редьки, завёрнутый в банановый лист, и глиняная фляга с байцзю объёмом в пол-литра. Он разломил редьку широким ножом, раздал каждому по ломтю. Потом очистил одно яйцо, разрезал его на пять ровных частей и положил каждому на колено.

Тот, что в синей рубахе, откусил редьку и сказал тихо:

— Всё. Картина собрана до последней нитки. Больше не нужно бегать за крохами.

Тот в шляпе кивнул:

— Месяц потеряли даром. Ещё неделя — и будет поздно.

Молодой, не поднимая глаз от своего куска яйца:

— Он всё ещё думает, что его тропы чистые? Что никто не видит?

Широкоплечий фыркнул:

— Он осторожен. Не ходит по светлым улицам. Не говорит с теми, кто болтает на углах. Даже письма пишет сам, не доверяет секретарям.

Синяя рубаха:

— Осторожен, да. Но всё равно ходит. И всё равно говорит. Просто не с нами. С теми, кто приносит толстые жёлтые конверты. Я видел один такой. Бумага плотная, на ней печать американского банка в Гонконге. Ещё хрустит, будто вчера из типографии.

Шляпа тихо рассмеялся:

— Значит, корову перевели на новое пастбище.

Синяя рубаха:

— Перевели. И доят теперь только с одной стороны. Старая доярка осталась без ведра, без миски, даже без ложки. И очень сердится.

Седой, который до этого молчал, сказал:

— Старая доярка уже прислала гонца. Через Синьцзян, через пустыню. Письмо короткое. Три строки. «Если он собрался продать нас — мы продадим его первыми. И как можно быстрее».

Молодой вытер пальцы о штаны:

— Мы первыми не успеем. Приказ уже пошёл по проводам. Первый эшелон уходит через двенадцать дней. Сто двадцать три человека. Все фамилии я видел. Некоторые со мной в одном полку стояли в двадцать девятом под Цзинанем. Теперь их отправляют домой, как ненужный хлам.

Широкоплечий кивнул:

— Я был на Северном вокзале позавчера ночью. Смотрел списки на доске объявлений для служебного пользования. Там даже дети некоторых указаны — чтобы билеты на всех выписали. Поезд идёт через Ланьчжоу, потом на Урумчи, потом дальше.

Шляпа стукнул кулаком по колену:

— Значит, часы уже пробили.

Синяя рубаха поднял ладонь — тише. — Часы не пробили. Часы остановились. Он думает, что всё уже решил навсегда. Подписал бумаги, взял первые деньги, даже подарки выбрал — чай и шёлк для чужой тёти. Он расслабился. А когда человек расслабляется — он совершает ошибки.

Молодой спросил:

— Какая ошибка станет последней?

Синяя рубаха улыбнулся — впервые за весь вечер:

— Он поедет встречать железных птиц лично. В конце августа. Будет большая церемония: оркестр, флаги трёх цветов, иностранные фотографы с большими камерами. Он выйдет в белом кителе, улыбнётся широко, пожмёт руки, поднимет бокал. В этот день он будет дальше всего от своих псов.

Седой покачал головой:

— Там будет охрана в три кольца. Уже строят новый периметр вокруг аэродрома. Бетонные столбы, колючая проволока, даже прожектора привезли.

Синяя рубаха:

— Не там. Не на аэродроме. По дороге туда. Специальный поезд. Маршрут известен до минуты. Остановка в Хэнъяне на два часа. Там будет встреча с местным хозяином провинции. Он выйдет на перрон. Поговорит. Покурит свою американскую сигарету. Пожмёт руки офицерам. Вернётся в вагон. Двадцать минут. Максимум двадцать пять. Этого хватит.

Широкоплечий наклонился вперёд:

— Кто будет на перроне?

Синяя рубаха перечислил по пальцам:

— Я. Ты. Ещё двое, которых он в жизни не видел. Один уже три года работает стрелочником на той ветке. Второй продаёт чай и жареные семечки у входа на вокзал десять лет подряд — старуха его знает даже по походке. Плюс один запасной — мальчишка, который носит телеграммы. Все свои. Все проверенные.

Шляпа спросил:

— А если охрана не отпустит его дальше красной ковровой дорожки?

Синяя рубаха:

— Отпустит. Он любит показывать, что он «свой человек». Всегда выходит к солдатам, к крестьянам, к женщинам с детьми. Особенно когда рядом иностранные корреспонденты. Ему нужно, чтобы потом в газетах напечатали: «что он близок к народу». Он сам попросится выйти. Сам отмахнётся от охраны: «Не мешайте, я на две минуты».

Молодой:

— А если в этот раз не попросится?

Синяя рубаха пожал плечами:

— Тогда будет другой случай. Но он попросится. Я его знаю пятнадцать лет. Он не упустит случая покрасоваться в белом кителе перед объективами «Life» и «New York Times».

Седой спросил тихо:

— Что потом?

Синяя рубаха посмотрел на каждого по очереди:

— Потом поезд поедет дальше. А в Куньмине будет пустой вагон, много крика и много крови на перроне Хэнъяна. Мы исчезнем сразу. Каждый своей дорогой, заранее обговоренной. Один — на север, через Шэньси, к старой доярке. Второй — на юг, в Гуанси, там горы и леса. Третий — в Шанхай, откуда сядет на французский пароход до Марселя. Четвёртый останется здесь, растворится среди рикш и носильщиков. Пятый — через Хайфон в Аннам, а оттуда куда глаза глядят. Через месяц нас не найдут даже с собаками.

Широкоплечий:

— Кто скажет старой доярке, что работа сделана?

Синяя рубаха улыбнулся шире:

— Никто не скажет. Она сама услышит. По радио. Когда диктор задохнётся от волнения и скажет: «На жизнь такого-то совершено покушение…» Она поймёт. Нальёт себе чаю из термоса. Улыбнётся там, в своей пещере в горах. И скажет своим: «Теперь наша очередь».

Шляпа спросил последнее:

— А если не получится? Если он выживет?

Синяя рубаха смотрел на него долго, спокойно, без тени сомнения:

— Тогда получится в следующий раз. Или через раз. Или через десять. Пока не получится. Потому что другого пути уже нет. Он перешёл черту, которую не переходят живыми. Он продал то, что не продаётся ни за какие деньги мира. Теперь либо он уходит, либо мы все уходим вслед за ним — в лагеря, на виселицы, в безымянные ямы. Выбор сделан. Осталось только довести дело до конца.

Тишина стояла такая, что слышно было, как где-то далеко лает собака и скрипит телега мусорщиков.

Они доели яйца, собрали скорлупу и огрызки редьки обратно в газету. Синяя рубаха завязал узелок крепким узлом и спрятал под рубаху за пазуху. Седой встал первым, отряхнул штаны.

Один за другим они вышли через разные щели. Молодой вышел последним — оглянулся, убедился, что никого, и тоже растаял в темноте.

На улице уже совсем стемнело. Из соседней лачуги доносилась тихая мелодия — старый патефон крутил «Мо Ли Хуа». Голос певицы дрожал, пластинка была поцарапана, но песня всё равно лилась, грустная и красивая. Синяя рубаха остановился на секунду, послушал. Потом пошёл дальше.

До конца августа оставалось меньше месяца. Дел было ещё очень много: проверить оружие, договориться с стрелочником, купить билеты запасным людям, подготовить пути отхода, распределить деньги, которые остались от последнего перевода из Яньаня.

А в это самое время, в большом доме на другом конце города, человек в белом летнем кителе подписывал приказ о создании новой авиагруппы под китайским флагом, но с американскими пилотами и американскими самолётами. Он поставил подпись аккуратным почерком, отложил перо, потёр виски и подошёл к открытому окну. Янцзы текла мутно-жёлтая, пароходы гудели, уходя вниз по течению к Шанхаю.

Он смотрел на реку и думал, что история наконец-то повернулась в правильную сторону. Что Маньчжурия скоро вернётся без единого выстрела. Что американские кредиты и американские самолёты спасут страну. Что он сделал единственно верный выбор.

Он не знал, что в этот самый момент пятеро человек в заброшенной рисовой сушилке на окраине только что вынесли ему приговор. И что в Хэнъяне уже ждёт человек в синей железнодорожной форме с винтовкой «Арисака», завёрнутой в мешковину. И что маршрут уже расписан по минутам, а перрон уже измерен шагами.

Он просто смотрел на реку и улыбался.

А в темноте на окраине города пятеро человек расходились по своим норам, и каждый нёс в голове одну и ту же картину: дым паровоза, белый китель на солнце, двадцать минут на перроне и короткий звук выстрела, после которого всё изменится навсегда.

Начало августа 1937 года, Шанхай. Улица Бубблинг-Уэлл-роуд, участок между Авеню Жоффр и Юй Юн-роуд.

Абрэхэм Йоханнис уже не считал, сколько раз за последние шесть недель он спускался с гор в Аддис-Абебу и поднимался обратно. Дорога стала привычной и уже не вызывала никаких эмоций. Он знал каждую яму на тракте, каждый пост аскари, каждый поворот, где можно сократить путь, срезая через сухое русло. Мул Гырма теперь сам останавливался у знакомых ворот в Дэбрэ-Бырхане, где дальний дядя всегда держал для него охапку свежей травы.

Дома всё изменилось к лучшему. Отец, Ато Йоханнис, впервые за год прошёл от хижины до кофейной рощи без чужой руки под локоть. Он сидел на камне, смотрел, как солнце золотит зёрна, и тихо плакал от радости. Мать купила двух новых коз и большую медную джабану, в которой теперь варила кофе для всей деревни по воскресеньям. Сестрёнки — Сэламавит, Мылех и Воркит — щеголяли в платьях из ярко-синего шебби, купленного на виа Наполи. А младший Тэкле уже ходил в миссионерскую школу и приносил домой пятёрки по арифметике.

Люди в деревне перешёптывались: «У Йоханнисов появился богатый родственник в столице» или «Абрэхэм нашёл итальянца, который платит вперёд за весь урожай». Никто не спрашивал прямо, откуда деньги — в Тигре не принято. Главное, что семья больше не голодала и не считала каждую копейку.

Абрэхэм молчал. Он привозил деньги, отдавал матери достаточно, оставляя себе лишь небольшие суммы на дорогу и мелкие подарки. Остальное прятал в два глиняных горшка под полом хижины. Первый уже был полон, второй наполнялся быстро. Иногда ночью он вытаскивал пачки лир, пересчитывал их при свете лучины и снова закапывал. Двести, триста, пятьсот… Цифры росли, как кофе в хороший сезон.

Задания становились всё разнообразнее. В июле он носил только записки и мелкие свёртки. В начале августа ему начали доверять больше. Однажды пришлось три дня подряд ходить мимо итальянского склада у вокзала и считать грузовики с боеприпасами. Другой раз — пронести через пост аскари коробку с патронами, спрятанными под мешком зерна. Каждый раз платили сразу и щедро. Десять, пятнадцать, двадцать пять лир. Однажды дали сразу пятьдесят.

Он уже не спрашивал, что в свёртках и зачем. Просто делал своё дело и получал деньги.

В первых числах августа человек в синем костюме и белой шамме появился в его деревне. Он приехал вечером, когда Абрэхэм чинил крышу после дождя. Не здороваясь, сразу перешёл к делу:

— Есть серьёзное дело. Получишь двести лир. Половина прямо сейчас.

Он положил на камень пачку денег — сто новеньких лир с профилем Виктора Эммануила.

— Завтра в Аддис-Абебе. Утром получишь все указания. Не опоздай.

Абрэхэм только кивнул.

На следующий день он спустился в столицу раньше обычного. Его встретили у вокзала и отвели в знакомый домик за рынком Амальфиль. Там уже сидели трое: человек в синем костюме, Бызэбых Тэкле-Гиоргис и новый — худой, в европейских очках, с тонкими пальцами пианиста.

Худой заговорил первым:

— Твой объект — майор Иларио Треккани. Начальник отдела снабжения 27-й дивизии «Гран Сассо». Сегодня в 18:30 получит у гостиницы «Империал» пакет с очень важными документами. Он пойдёт пешком в штаб по виа Роме. По дороге его встретит наш человек — Вальдэ-Гиоргис по прозвищу Чёрный Лев. Они зайдут в таверну «Ла Белла Наполи». Майор начнёт пить. Он всегда так делает: если выпьет хотя бы рюмку, остановиться уже не сможет. Когда выйдет один и совсем пьяный — ты заберёшь пакет. Просто толкнёшь его слегка сзади, он упадёт, пакет заберёшь. Он даже не поймёт, кто это был. Наутро ничего не вспомнит. Вчера ты получил сто лир, получишь сразу же остальные сто, как принесёшь документы.

Абрэхэм посмотрел на деньги, потом на людей.

— Сколько я уже сделал для вас? — спросил он тихо.

— Достаточно, чтобы доверять и знать, что ты выполнишь всё как надо, — ответил человек в костюме.

— Тогда двести пятьдесят, — сказал Абрэхэм.

Все трое переглянулись. Худой улыбнулся.

— Договорились. Двести пятьдесят.

В 18:20 Абрэхэм уже стоял у гостиницы «Империал». Ровно в 18:30 подкатил чёрный «Фиат-525». Из машины вышел курьер, в руке у него был толстый коричневый конверт с пятью сургучными печатями. Через минуту появился сам Треккани.

Майор был в полном параде: зелёная форма, ордена, только фуражку он держал в руке. Волосы тёмно-рыжие, лицо широкое, нос картошкой, глаза маленькие и хитрые. Он взял конверт, небрежно сунул под мышку, кивнул курьеру и пошёл пешком в сторону виа Роме.

Абрэхэм пошёл следом.

На углу виа Роме и виа Аддуа из подворотни вышел Чёрный Лев. Он сделал удивлённое лицо, а потом широко улыбнулся и раскинул руки:

— Иларио, дорогой мой! Ты ли это или я вижу призрака?

Треккани остановился, нахмурился, потом узнал и расхохотался так, что эхо пошло по улице:

— Лев! Чтоб тебя гиены сожрали! Живой, старый разбойник!

Они обнялись, как старые друзья.

— Куда идёшь, майор?

— В штаб. Надо отнести документы, будь они неладны.

— Как ты смотришь на то, чтобы пропустить по одному стаканчику? За встречу. Я угощаю. Тут рядом, «Белла Наполи», помнишь?

Треккани посмотрел на часы, потом на конверт, потом на Чёрного Льва.

— Один — и всё?

— Клянусь своей бородой.

— Тогда идём.

Они скрылись за красной занавеской таверны.

Абрэхэм перешёл улицу и сел в тени акации напротив входа.

Сначала было тихо. Потом раздался громкий хохот Треккани. Потом звон бокалов. Потом они заказали вторую бутылку граппы. Потом третью. Потом перешли на тэдж.

Внутри таверны было жарко. Треккани сидел за угловым столиком, китель был уже расстёгнут до пупа, галстук снят, рубашка мокрая. Конверт лежал на стуле рядом, прикрытый фуражкой. Майор уже допивал четвёртый кувшин тэджа и громко рассказывал, как в прошлом году в Гондаре застрелил леопарда одной пулей в глаз.

— … и вот, представляешь, Лев, эта тварь прыгает на меня с дерева! Я — бац! — прямо в глаз! Один выстрел! Лежит, как спящий котёнок!

Чёрный Лев подливал и кивал:

— Верю, Иларио, верю. Ты всегда был лучший стрелок в дивизии.

Официант-абиссинец приносил и уносил пустые кувшины. Посетителей оставалось всё меньше.

В половине десятого Треккани попытался встать, чтобы пойти во двор, но ноги не держали. Он рухнул обратно на стул и расхохотался:

— Чёрт… уже хожу, как мой дед в девяносто лет… Ещё один, последний!

Чёрный Лев встал:

— Мне пора, Иларио. Дети ждут.

— Куда⁈ Сиди! Пей! Я приказываю!

— Не могу, друг. Завтра с утра на службу.

Он положил на стол деньги, обнял майора и вышел.

Треккани остался один. Он заказал ещё кувшин. Потом ещё. Потом попросил спеть песню, но голос сорвался, и он просто сидел, уткнувшись лбом в стол, и тихо мычал мелодию.

В одиннадцать официант начал намекать, что пора закрываться.

— Signore maggiore, комендантский час…

Треккани поднял голову, глаза были красные.

— Ещё… один… последний…

Официант вздохнул и принёс ещё.

В одиннадцать тридцать майор наконец встал. Качнулся, ухватился за стол, потом за стул, потом за стену. Конверт схватил обеими руками, прижал к груди и пошёл к выходу, шатаясь так, что задевал столы.

На пороге он чуть не упал, но удержался за косяк.

Треккани вышел на улицу, остановился, посмотрел на луну. Потом пошёл по виа Роме в сторону штаба. Шагал медленно, приволакивая ноги. Конверт то прижимал к груди, то перекладывал под мышку, то снова прижимал. Абрэхэм шёл следом.

Они миновали освещённый участок. Потом свернули в тёмный переулок без фонарей.

Майор шёл и пел, фальшиво и громко. Вдруг остановился посреди улицы, прислонился к стене и стал расстёгивать ширинку. Закончил, застегнулся, пошатнулся и пошёл дальше.

Абрэхэм сократил расстояние до трёх шагов.

Майор ничего не слышал.

Абрэхэм подошёл почти вплотную и толкнул его в правое плечо.

Треккани качнулся, взмахнул руками, конверт вылетел и шлёпнулся на землю. Сам майор рухнул на колени, потом на бок и остался лежать, глядя в небо.

— Il plico… ehi… bastardo… fermati… — прохрипел он.

Но сил встать не было.

Абрэхэм схватил конверт и быстро пошёл прочь. На складе у железной дороги его ждали. Человек в синем костюме взял конверт, проверил печати, пересчитал страницы.

— Идеально сработано.

Он отсчитал деньги.

— Как договаривались. Двести пятьдесят.

Абрэхэм взял деньги, спрятал под габби и пошёл в ночь.

Он шёл по спящему городу и впервые за долгое время позволил себе улыбнуться.

Здесь, в переулках Аддис-Абебы, он был просто тенью, которая делает свою работу.

И делает её хорошо.

Утро в штабе 27-й дивизии «Гран Сассо» началось с обычной суеты. Солдаты таскали ящики, писари стучали на машинках, где-то вдалеке ревел мотор грузовика. Майор Иларио Треккани вошёл в здание в девять пятнадцать, на сорок пять минут позже положенного. Форма на нём сидела криво, китель был расстёгнут на две верхние пуговицы, фуражка чуть набекрень. Лицо было серое, под глазами — мешки, но спину он держал прямо.

В коридоре его перехватил лейтенант Фаббри.

— Майор, вас ждёт подполковник. Немедленно идите к нему.

Треккани молча кивнул и пошёл за ним. Дверь кабинета подполковника Лука Феррариса была приоткрыта. Внутри стоял запах кофе и папирос. Подполковник сидел за столом, перед ним лежала тонкая папка. Когда Треккани вошёл, Феррарис даже не поднял головы.

— Закрой дверь.

Треккани закрыл. Встал посреди комнаты, руки по швам.

Феррарис наконец посмотрел на него.

— Ты вчера потерял пакет. Пять красных печатей. Ты оставил его в каком-то переулке, потому что был пьян в стельку.

Треккани молчал.

— Ты понимаешь, что это не просто бумажки? Это жизни людей. Это вся северная кампания. Если документы у повстанцев, через неделю мы будем терять колонны каждый день.

— Они не у повстанцев, — сказал Треккани. — Я упал, конверт выпал. Я лежал рядом. Утром пошёл туда — там было пусто. Значит, кто-то из наших подобрал. Или мальчишка какой.

Феррарис встал. Он был выше Треккани почти на голову.

— Ты идиот, Иларио. Жалкий алкаш. Позор мундира. Я тебя лично отправлю под трибунал. И я сделаю всё, чтобы тебя расстреляли у стены старого форта. Потому что ты не офицер. Ты свинья, которая жрёт и блюёт на Италию.

Треккани поднял голову.

— Синьор подполковник, документы не были особо секретными. Иначе их бы доставляли прямиком в штаб и кому-то повыше, чем я. Я их видел. Обычные отчёты. Снабжение, склады — всё это и так известно. Карты мин — неприятно, но не смертельно. Я не думаю, что они кому-то сильно нужны.

Феррарис подошёл вплотную. Лицо его побагровело.

— Ты ещё смеешь решать, что важно, а что нет? Ты, который вчера валялся в моче в переулке? Ты, который отдал бумаги первому встречному абиссинцу за кувшин тэджа? Твоя работа — приносить и не терять. Ты потерял. Теперь ты их найдёшь. За сутки. До завтрашнего вечера. Если не найдёшь — разжалую до рядового и отправлю в Данакиль. Там ты сгниёшь за неделю. Понял?

Треккани выдержал взгляд.

— Понял.

— Вон.

Треккани вышел. В коридоре Фаббри хотел что-то спросить, но майор только отмахнулся и пошёл к выходу.

Он спустился по лестнице и вышел на улицу. Солнце уже жгло. Он пошёл в «Ла Белла Наполи».

Дверь была закрыта. Он постучал. Открыл Сальваторе с мокрой тряпкой в руке.

— Синьор майор, рано ещё.

— Мне не пить. Я вчера оставил конверт. Коричневый, толстый, с печатями. Не видел?

Сальваторе покачал головой.

— Нет, синьор. Вы ушли с ним. Я провожал вас до порога. Вы ещё пели и чуть не упали. Конверт был у вас под мышкой.

— Точно?

— Точно.

Треккани кивнул и вышел.

Он пошёл в переулок. Узкая щель между домами, пыль, осколки бутылок, кошачьи следы. Он нагнулся, пошарил рукой по земле — ничего. Только пустая бутылка из-под граппы и клочок газеты.

Он выпрямился. Посмотрел по сторонам. Он не знал, что делать дальше.

Он просто стоял посреди переулка и смотрел на пустое место, где вчера валялся сам и где лежал конверт. Потом пошёл дальше, без цели.

Он прошёл рынок Амальфиль, вокзал, склады, квартал Аррада, вернулся к штабу, снова ушёл. Спрашивал у мальчишек, у носильщиков, у торговцев — никто ничего не видел, никто ничего не знал. Он раздавал деньги в надежде, что кто-то скажет то, что ему нужно, но толку не было. Он сидел на ящике у старого склада у железной дороги, курил одну за другой и смотрел, как садится солнце. Восемь часов. Девять. Десять.

Никто не пришёл. Никто не появился. Конверт исчез, будто его и не было.

Одиннадцать вечера. Город уже спал под комендантским часом. Треккани шёл по виа Роме, ноги сами несли вперёд, а в голове крутилась одна и та же мысль: «Завтра в шесть всё кончится». Он уже смирился, почти. Почти готов был принять Данакиль, жару, соль, смерть от лихорадки или пули. Жизнь кончилась.

И вдруг из тени у стены кто-то тихо окликнул:

— Синьор майор…

Треккани резко обернулся. Перед ним стоял высокий абиссинец лет сорока двух, худой, в выцветшей шамме. Он вышел на слабый свет фонаря.

— Я слышал, вы кого-то ищете, — сказал он спокойно. — Я видел молодого парня. Вчера вечером. Он сидел напротив «Белла Наполи», долго ждал, потом пошёл за вами по виа Роме. Я его знаю, он часто бывает на рынке, торгует кофе, товар возит на ослике.

Треккани замер. В груди вдруг вспыхнуло — не просто надежда, а настоящая, горячая радость. Как будто кто-то неожиданно подарил ему ещё один день жизни. Он даже почувствовал, как уголки губ сами собой поползли вверх — впервые за последние сутки.

— Ты уверен, что это был именно он, тот, кто за мной пошёл? — спросил он, стараясь не выдать, как сильно у него забилось сердце.

— Абсолютно уверен, синьор. Моя лавка напротив таверны. Я сидел на ящике, курил. Видел, как он вышел из-за акации, когда вы с Чёрным Львом зашли в таверну. Потом ждал. Потом пошёл за вами, когда вы один вышли. Я ещё подумал: странный мальчишка, чего он тут трётся так долго.

Треккани полез в карман, достал не десятку, а сразу пятьдесят лир, хотя эта информация была для него бесценна.

— Завтра в шесть утра. У фонтана на пьяцца. Приведёшь меня к нему. Если найдём его, то ещё сто лир твои. Понял?

Абиссинец посмотрел на деньги, потом на майора, кивнул коротко и исчез в переулке.

Треккани остался стоять посреди улицы. Он вдруг рассмеялся — тихо, но от души. Смеялся, пока не закашлялся. Потому что теперь всё изменилось. Теперь у него было то, чего не было вчера: шанс.

Рано утром, ещё до того как рынок заполнился людьми, они уже стояли у фонтана. Проводник пришёл без опоздания. Они молча пошли через Арраду.

Когда Треккани увидел Абрэхэма — тот как раз нагружал мешки на ослика, — радость внутри вспыхнула снова, ярче прежнего. Он даже не стал прятать улыбку.

Майор подошёл сзади, схватил парня за локоть и отвёл за навес. Прижал спиной к глиняной стене. Достал «Беретту», взвёл курок, приставил ствол прямо под рёбра.

Абрэхэм увидел майора — и лицо его стало белым, как шамма.

— Синьор… я… что вам нужно? — выдавил он, глаза расширились.

Треккани улыбнулся широко, почти добродушно.

— Ты прекрасно знаешь, что мне нужно, мальчик. Вчера вечером ты шёл за мной от «Белла Наполи» до переулка. Ты толкнул меня в плечо. Конверт выпал. Ты его поднял. Я всё помню. И теперь ты мне расскажешь, кому ты его отдал. Имена, адреса, всё до последнего. Потому что если не расскажешь — я сейчас нажму на курок, и никто даже не услышит. А если расскажешь — уедешь домой живым и больше никогда не вернёшься в Аддис-Абебу. Выбирай, быстро.

Абрэхэм задохнулся, попытался отвести ствол рукой, но Треккани нажал сильнее.

— Я… я не хотел… они сказали, просто толкнуть, пакет забрать… я не знал, что там важное… клянусь детьми, синьор майор! Они платят мне за мелкие дела уже два месяца… человек в синем костюме… дом за рынком Амальфиль, второй этаж, зелёная дверь… там ещё Бызэбых Тэкле-Гиоргис бывает по четвергам… и худой в очках, он главный, говорит по-итальянски лучше всех… я только носил, клянусь, я не знал, что там что-то очень серьёзное… простите меня, ради Бога, у меня мать больная, отец тоже, сестры маленькие… я просто хотел, чтобы они не голодали…

Треккани слушал, не перебивая. Улыбка медленно сползла с лица, но глаза всё ещё горели от удовлетворения.

— Молодец, — сказал он наконец, убирая пистолет. — Ты сделал правильно, что рассказал. Теперь слушай внимательно. Ты берёшь своего ослика и исчезаешь. Навсегда. Если через неделю я тебя увижу в Аддис-Абебе — пристрелю без разговоров. Понял?

Абрэхэм закивал так часто, что голова дёргалась, как у птицы.

— Понял… понял, синьор… спасибо… я сегодня же уеду… клянусь…

Треккани отступил и хлопнул его по плечу — почти дружески.

— Иди. И молись, чтобы я тебя больше никогда не увидел.

Он развернулся и пошёл прочь, насвистывая песню. Теперь у него была информация, осталось только найти пакет.

Река Дору медленно катила свои мутно-зелёные воды. На другом берегу, в Вила-Нова-ди-Гайя, поднимались длинные корпуса винных складов с красными черепичными крышами и большими белыми буквами на фасадах: «Sandeman», «Ferreira», «Offley», «Kopke», «Taylor’s», «Graham’s», «Cockburn’s». Каждое имя напоминало о столетиях торговли, о баркасах «ребелу» с плоским дном, которые когда-то поднимались вверх по реке до самых виноградников Кинта-ду-Ново и спускались обратно, груженные молодым вином. Теперь таких баркасов оставалось мало; большинство бочек отправляли по железной дороге, но старожилы всё равно приходили к причалу посмотреть, как последние из них, украшенные флагами и резными носами, тихо скользят мимо.

Старый город, тот, что начинался сразу за площадью Рибейра, цеплялся за крутые склоны. Брусчатка была неровной, выщербленной, выложенной ещё в те времена, когда по ней ходили мулы с вьюками. Дома стояли вплотную друг к другу: трёх-, четырёх-, иногда пятиэтажные, с узкими балконами, на которых обычно стояли горшки с красной геранью, базиликом или лимонными деревцами в кадках. Ставни были выкрашены в зелёный или синий цвет, но краска давно выгорела, и теперь они выглядели почти одинаково. По вечерам их открывали настежь, и из окон вырывались запахи жареного лука, чеснока, тушёной трески, а иногда — сладкий аромат только что испечённых «паштейш де ната» из булочной на углу.

На верёвках, натянутых между балконами, сохло бельё: белые простыни, мужские рубахи с короткими рукавами, детские платьица в цветочек, носки, подштанники. Всё это колыхалось на ветру с реки, словно город вывесил флаги перемирия. Внизу, на первых этажах, размещались лавки: бакалейные, где продавали оливковое масло в жестяных банках, сушёную треску «бакаляу», рис и бобы; галантерейные — с пуговицами, нитками и кружевом ручной работы; булочные — с длинными витринами, за которыми лежали круглые хлебы с толстой коркой и корзины со сладкими булочками. Над дверями висели вывески, нарисованные от руки: «Mercearia do Zé», «Padaria São João», «Retrosaria Belas Artes».

Площадь Рибейра была центром нижнего города. Здесь, у самой воды, всегда было людно. Женщины в чёрных платках и длинных юбках несли плетёные корзины с только что выловленной рыбой: сардинами, дорадами, осьминогами. Мужчины в беретах и жилетах сидели за столиками кафе «Majestic» или «Guarany», пили кофе из крошечных белых чашечек и курили сигареты «Portuguesa» или «Sagres». На углу мальчишка лет десяти кричал во всё горло, размахивая свежими газетами: «Diário de Notícias!», «O Século!», «A Voz!», «O Primeiro de Janeiro!». Заголовки были крупные, чёрным шрифтом: «Наступление на Брунете остановлено», «Республиканцы удерживают Мадрид», «Франко обещает скорую победу». Люди брали газеты, пробегали глазами и откладывали в сторону — война шла где-то там, за Пиренеями, а здесь, в Порту, жизнь текла своим чередом.

Человек шёл по улице Флореш медленно, не торопясь. На нём был лёгкий льняной костюм цвета хаки, уже потемневший подмышками и на спине. Панама была слегка помятая. В правой руке он нёс небольшой бумажный пакет — в нём лежали отремонтированные туфли. Он только что забрал их у сапожника дона Мануэла, чья мастерская находилась в полуподвале старого дома на углу с улицей Сан-Жуан. Чтобы попасть туда, нужно было спуститься по пяти крутым ступеням, протиснуться в низкую дверь и оказаться в тесном помещении, где пахло кожей, клеем, старым деревом и воском. Дон Мануэл, седой, с густыми бровями и руками, покрытыми мозолями, работал за верстаком уже сорок лет. Он молча взял деньги, молча отдал туфли, завёрнутые во вчерашнюю газету, и только на прощание пожал руку крепко, по-мужски, пробормотав что-то о том, что подошва теперь будет держаться ещё пару лет.

Человек вышел из мастерской, прищурился от яркого света и пошёл вниз, к реке. Он свернул в узкий переулок, где тень была гуще, а воздух прохладнее. Здесь дома стояли так близко, что между ними можно было протянуть руку и коснуться стены напротив. На балконах висели клетки с канарейками — жёлтыми, зелёными, пёстрыми; птицы пели громко, перебивая друг друга. Из открытого окна второго этажа доносилась радиола — фаду Амалии Родригеш, тоскливое и протяжное, когда она пела о разлуке.

Он шёл не спеша, иногда останавливался, чтобы пропустить старуху с корзинами или детей, игравших в мяч. Когда он проходил мимо маленькой бакалейной лавки «A Minha Terra», оттуда вышла женщина лет тридцати пяти. На ней было простое ситцевое платье в мелкий цветочек, на голове — платок, концы завязаны под подбородком по-крестьянски. В руках у неё была плетёная корзина, накрытая белой салфеткой в синюю клетку. Она шла в ту же сторону, что и он, но чуть позади. У поворота к улице Белумонте она слегка замедлила шаг, и корзина на мгновение коснулась его бедра. Он почувствовал, как что-то твёрдое и маленькое скользнуло в боковой карман. Женщина не остановилась, не посмотрела на него, не выдала ни одним движением, что это было не случайно. Просто прошла дальше, свернула за угол и исчезла в толпе.

Он дошёл до конца переулка, где начиналась маленькая площадь с фонтаном в центре. Фонтан был старый, каменный, с четырьмя львиными головами, из которых текла тонкая струя воды. Вокруг росли платаны, дававшие тень. Он сел на скамейку, поставил пакет с туфлями рядом, достал из кармана сложенный вчетверо листок бумаги. Развернул. На нём было написано аккуратным, почти каллиграфическим почерком: «Rua da Restauração, 128, 21:30». Он свернул записку обратно, положил в карман, поднял пакет и пошёл дальше.

День тянулся медленно. Он пообедал в маленькой таверне «O Gaveto» у пристани, заказав рис с треской, кусок жареного осьминога, бутылку холодного зелёного вина «Vinho Verde». Потом долго сидел на парапете набережной, курил сигареты «Sagres», смотрел, как баркасы разгружают бочки, как чайки кружат над водой, как туристы фотографируются на фоне железного моста Дона Луиша I, построенного учеником Эйфелевой компанией. Купил в киоске свежую газету.

Когда солнце начало клониться к западу и небо над Вила-Нова-ди-Гайя окрасилось в оранжевый и фиолетовый, он встал и пошёл вверх, к улице Рестаурасан. Улица была тихой, почти пустой. Дома старые, с облупившейся охристой штукатуркой, с коваными балконами и деревянными ставнями. На первом этаже дома номер 128 размещалась торговая лавка — «Armazém de Carvão — António Ferreira». Ставни были закрыты, но сквозь щели пробивался свет. Он обошёл дом сбоку, нашёл узкую деревянную лестницу, поднялся на второй этаж. Две двери. На одной — медная табличка с цифрой 2. Он постучал три раза.

Дверь открылась почти сразу. На пороге стоял мужчина лет шестидесяти — высокий, худой, с густыми седыми усами и бровями, с аккуратно подстриженной бородой. На нём был старый, но тщательно выглаженный костюм-тройка, жилет и галстук. Он посмотрел на гостя спокойно, без удивления, кивнул и отступил в сторону.

— Заходите.

Квартира была маленькой, но опрятной. Пол деревянный, покрытый потемневшим от времени лаком. Посреди комнаты — ковёр с восточным узором, уже выцветший. У окна стоял стол, покрытый белой кружевной салфеткой. На стене — большой портрет Антониу ди Оливейры Салазара в тёмной рамке и деревянный католический крест. На столе стояла бутылка портвейна «Taylor’s» десятилетней выдержки, два толстых хрустальных стакана и блюдо с сушёным инжиром и миндалём.

Мужчина налил портвейн, не спрашивая. Вино было тёмно-рубиновое, густое, с запахом чернослива, шоколада и лёгкой древесной ноты. Они выпили молча. Потом ещё по одному. Потом ещё. Ни слова о деле, ни намёка.

Наконец хозяин поставил стакан на стол, встал, подошёл к старому дубовому шкафу, открыл нижнюю дверцу и достал оттуда кожаную сумку — потёртую, но крепкую, с медными застёжками. Поставил её на пол прямо рядом с ногами гостя.

— Всё внутри, — сказал он просто.

Гость нагнулся, открыл сумку. Внутри лежали два пистолета «Astra 400» девятимиллиметрового калибра, испанские, с аккуратно спиленными номерами. Рядом — две коробки патронов по пятьдесят штук в каждой. Затем — паспорт британского подданного на имя Джеймса Генри Томпсона, родившегося в Ливерпуле 12 марта 1901 года. Фотография была его, но сделана лет пять назад. Печати, штампы, визы — всё безупречно. Под паспортом лежала толстая пачка денег: английские фунты, испанские песеты, немного португальских эскудо и даже несколько французских франков. Достаточно, чтобы жить два-три месяца.

Он закрыл сумку, кивнул. Они выпили ещё по последнему стакану. Портвейн был сладкий, тёплый, оставлял долгое послевкусие.

— Будьте осторожны, — сказал хозяин наконец. — Дорога будет трудной.

Гость встал. Пожал руку. Потом вышел.

На улице уже было совсем темно. Фонари горели тускло, но достаточно, чтобы видеть дорогу. Он пошёл вниз, к реке, не оглядываясь. Где-то далеко играла гитара. По реке шёл последний баркас с зажжёнными огнями. Порту спал. Город провожал его молча, как провожает всех, кто приходит и уходит, не оставляя следов на старой брусчатке.

Сетубал, 20 августа 1937 года, за полночь, ближе к часу.

Солнце поднялось над древней равниной Балха в половине шестого. Город просыпался. Сначала заорали петухи. Один начал у мечети Мулло Мухаммад, второй подхватил в переулке у бани Хаммом-и-Шахи, и через минуту уже весь город гремел сотнями голосов. Потом хлопнули деревянные ставни в домах богатых купцов у Зеленой мечети. Потом загремели медные тазы в трёх городских банях: большой Хаммом-и-Бузург, шахской и маленькой у моста, которую держал хазареец Гуль Мохаммад. Потом зазвенели колокольчики на шеях ослов, тянувших арбы с дынями из Кайсара, Дейдади и Керки. Потом раздался первый протяжный крик водоноса: «Оби зулол! Оби ширин!» — и ему ответили ещё десятки голосов с разных концов города, перекликаясь через крыши.

По каналам, обсаженным ивами и тополями, текла мутная вода из Балха, и в ней плавали лепестки белых роз из садов у Равзы. Над всем этим висел запах свежего хлеба: в квартале Нанвайхона уже с четырёх утра пылали тандыры, и мальчишки-помощники бегали с деревянными лопатами, на которых лежали горячие лепёшки с кунжутом и калонжи.

Мазари-Шариф в 1937 году уже не был тем сонным городком, каким его помнили караваны времён эмира Хабибуллы. Иностранцы построили электростанцию на реке, и теперь по вечерам горели лампочки в домах богатых узбеков, туркмен и нескольких пуштунских купцов, в казармах 7-го пехотного полка, в здании нового почтамта и даже в нескольких чайханах у базара. По главной улице, от Зеленой мечети до моста через Балх, ходили два автобуса «Мерседес-Бенц» с иранскими номерами — это был подарок шаха Резы, — и грузовики «Форд», «Шевроле» и советские ЗИС-5 из Кабула, груженные мешками пшеницы, ящиками с консервами, бочками керосина и новенькими велосипедами «Харьков». По пятницам на площади перед мавзолеем Хазрат Али собиралось до сорока тысяч человек, и голуби, которых здесь кормили веками, поднимались в небо огромной белой тучей, закрывая солнце.

Но всё равно жизнь текла по-старому. На плоских крышах сушили абрикосы, инжир, виноград и длинные полоски дыни. Женщины в ярко-красных, зелёных, синих и бордовых платьях несли на головах глиняные кувшины, медные тазы и корзины с зеленью. Старики в белых чалмах и длинных чапанах сидели в тени дувалов, курили кальян и пили зелёный чай из пиал. Дети гоняли обручи из старых велосипедных колёс, играли в «алчик» бараньими косточками и в «бузкаши» на пустыре у реки, используя вместо козла старую автомобильную покрышку.

Сердцем Мазари-Шарифа, как и любого восточного города, был базар. Он начинался прямо у ворот Равза, где стоял огромный синий купол мавзолея Хазрат Али, украшенный тысячами голубых изразцов, и тянулся на два с половиной километра до старого караван-сарая Шир-Хан, построенного ещё при Тимуре. Утром базар был ещё полупустым: торговцы только расстилали толстые войлоки, старые ковры, циновки из камыша и конопляные мешки. На северной стороне громоздились горы дынь и арбузов: жёлтые торпеды из Кундуза, зелёные в сеточку из Ташкургана, маленькие сладкие «ханские» из Анхуя, полосатые арбузы из Шибергана, чёрные почти без семян из Акчи. Продавцы втыкали нож в мякоть, показывали красное нутро и кричали:

— Сладкий, как мёд, ханум! Десять афгани штука, бери две — отдам за восемнадцать! — Арбуз — как сахар! Попробуй, сам увидишь!

Рядом лежали горы винограда: чёрный «хусайни» из Балха, белый «кишмиш» из Самангана, красный «тайфи» из Шомали, зелёный «шабдани» из Кундуза. Гроздья лежали в плетёных корзинах из ивовых прутьев, и осы вились над ними тучами. Дальше — сухофрукты: золотистый изюм без косточек, тёмный кишмиш, курага, урюк, чернослив, инжир, сушёная дыня в длинных полосках, тутовая патока в глиняных горшках, фисташки из Газни, миндаль из Исталифа, грецкие орехи из Баглана.

За фруктами начинались ряды с шерстью и кожами. Туркмены из Акчи, Йолотани и Теджена раскладывали белые кошмы и красные текинские ковры с гёлями, узбеки из Хульма и Керки — толстые войлоки с вышитыми узорами цветов, птиц и рогов, таджики из Рустака и Талукана — тонкие белые овечьи шкуры для подкладки в чапаны. За ними располагались ювелиры. Мастера сидели на низких табуретах, держали лупы и паяли серебряные серьги, браслеты, кольца, пояса с бирюзой из Хазараджа, гранатами из Джагдалакa, жемчугом из Персидского залива, сердоликом из Кандагара, лазуритом из Бадахшана, нефритом из Хоста. Каждый раз, когда кто-то встряхивал готовое украшение, звенели десятки крошечных колокольчиков, и этот звон сливался с криками торговцев, ржанием ослов и стуком копыт.

В центре базара, под огромным навесом из камыша, брезента и старых ковров, торговали чаем и специями. Здесь пахло кардамоном, корицей, гвоздикой, шафраном из Герата, чёрным перцем из Индии, доставленным через Карачи, зелёным чаем из Лахора, чёрным из Китая, привезённым через Кашгар, сушёным имбирём, куркумой, зирой, тмином, барбарисом. Мешки стояли рядами, как стены крепости. Продавцы-узбеки в полосатых халатах и тюбетейках насыпали чай в жестяные банки с изображением тигра, взвешивали на старых безменах и считали на счётах из можжевеловых косточек.

Отдельный ряд занимали ковры. Туркменские — красные с чёрными гёлями, белые с синим из Андахуя, зелёные с жёлтым из Майманы, афганские — толстые из Кундуза, тонкие, почти шёлковые, из Герата, белуджские из Чамана — с геометрическим узором верблюдов и пальм. Покупатели ходили между ними босиком, трогали ворс, торговались часами, пили чай и били по рукам, когда заключали сделку.

По узким проходам ходили люди всех национальностей и племён. Пуштуны из Логара и Кандагара в широких шароварах и жилетах с серебряными пуговицами, туркмены в огромных бараньих шапках и красных халатах, узбеки в тюбетейках с белой вышивкой, хазарейцы в чёрных накидках и белых чалмах, таджики в длинных рубахах до колен, арабы из Басры в белых дисдашах, индусы из Пешавара в дхоти и чалмах, персы из Мешхеда в чёрных аба, евреи из старого квартала в длинных чёрных сюртуках и ермолках, даже несколько армян из Кабула в европейских костюмах и фесках.

Женщины почти все были в чадрах — синих, голубых, бордовых, но у хазареек чадры были ярко-красные, и лица открыты до глаз.

В одиннадцать утра, когда солнце уже жгло неимоверно, в чайной лавке «Карван» на углу переулка Серебряных дел мастеров появились два человека.

Первым вошёл мужчина лет тридцати пяти, в сером пыльнике до колен, белой чалме и с маленькой чёрной бородкой, аккуратно подстриженной. На вид — обычный торговец хлопком или каракулем из Андхоя. Звали его Рахматулло. Он приехал в Мазари-Шариф три месяца назад и снял комнату у вдовы в квартале Дех-и-Нав. Вторым был Мулло Абдул Хак, учитель медресе при Зеленой мечети, лет пятидесяти, в длинном коричневом халате, с чётками из сердолика в руке и в белой чалме с зелёной полосой — знак, что он совершил хадж в Мекку.

Они сели за дальний столик, спиной к стене. Хозяин лавки, старый узбек Абдурахмон-ака с седой бородой до пояса и в зелёной чалме, принёс самовар, две пиалы зелёного чая, лепёшки с кунжутом, миску белого изюма и маленькую тарелку с жареным нутом.

Рахматулло достал из внутреннего кармана пыльника сложенный вчетверо листок бумаги — тонкий, с мелким почерком на дари. Он передвинул его по столу вместе с пиалой так, что листок оказался прямо под рукой Мулло Абдула.

— Новости от наших друзей из Кабула и от тех, кто выше, — сказал он спокойно, будто говорил о цене на хлопок. — Всё идёт по плану. Сигнал будет в октябре-ноябре, самое позднее — в начале декабря, когда листья опадут и горные перевалы ещё открыты.

Мулло Абдул Хак развернул записку под столом, прочитал глазами каждую строку, запомнил и вернул обратно тем же движением, каким брал лепёшку.

— А как дела у друзей из Союза? — спросил он, отпивая чай.

Рахматулло улыбнулся уголком рта.

— Лучше не бывает. Партия июня почти вся за линией Дюранда. Сейчас новые караваны идут каждый день: из Термеза через Кушку и Герат, из Кушки через Майману и Акчу, из Андхоя через Ширберган и Сархад. До конца сентября будет ещё шесть тысяч винтовок Мосина образца 1930 года, сто двадцать пулемётов Дегтярёва, пятьдесят тысяч гранат РГД-33, пятнадцать тысяч запалов УЗРГ, два миллиона патронов в цинках. Потом пойдёт дальше — через Хайбер и Хост в Пешавар, Кохат, Банну, Вану, Дера-Исмаил-Хан, а оттуда в Пенджаб, в Лахор, Амритсар, даже в Дели и Лакхнау. Инструкторы уже живут в кишлаках, учат молодёжь стрелять очередями, бросать гранаты точно, ставить мины на дорогах, пользоваться рациями и читать карты.

Мулло Абдул кивнул, допил чай, положил на стол две монеты по пять афгани и вышел, не оглядываясь.

Рахматулло посидел ещё минут двадцать, поговорил с хозяином о том, что хлопок в этом году дорогой, потому что дожди были скудные, а американцы опять подняли цену на машины, потом тоже поднялся и пошёл в сторону караван-сарая.

По дороге он прошёл мимо ряда, где продавали оружие — открыто и законно. Старые мартини-генри, берданки, энфилды, даже несколько ли-метфордов, оставшихся от англичан после 1919 года. Цены были высокие, покупателей мало — все знали, что скоро будет новое, лучшее и дешевле. Один старый пуштун из Логара трогал старую винтовку Ли-Энфилд и вздыхал: «Эх, с этой я в 19-м ходил на англичан под Джелалабадом…» Продавец, индус в чалме, только пожимал плечами: «Бери, хан-сахиб, скоро таких не будет».

Через полчаса Рахматулло уже был в другом конце города, в квартале старых глинобитных домов за караван-сараем Бузурги. Дом, в который он вошёл, выглядел заброшенным уже лет тридцать: стены потрескались, окна забиты досками, двор зарос колючкой, диким миндалём, коноплёй и высоким бурьяном. Но замок на воротах был новый, немецкий «Zeiss Ikon», а в стене — свежая кладка, где пряталась антенна. Внутри были пустые комнаты, пыльные ковры, старые глиняные кувшины. В дальней комнате, за бывшей кухней, под полом был тайник. Рахматулло откинул старый текинский ковёр, поднял две широкие доски, достал деревянный ящик, обитый железом. В ящике — радиопередатчик «Север», антенна свёрнута кольцом, аккумулятор, запасная лампа, блокнот с одноразовым шифром на восковке.

Он включил, подождал, пока лампы прогрелись, натянул антенну между двумя балками под потолком, настроил волну и начал стучать ключом:

ЦЦЦ ВЕСНА ВЕСНА КВКВКВ 22/08/37 1430 СИГНАЛ ОКТЯБРЬ-НОЯБРЬ МАКСИМУМ ДЕКАБРЬ ОРУЖИЕ ИЮНЬСКОЙ ПАРТИИ ПОЧТИ ВСЁ ЗА ЛИНИЕЙ ДЮРАНДА НОВЫЕ КАРАВАНЫ ЕЖЕДНЕВНО ДО КОНЦА СЕНТЯБРЯ ЕЩЁ 6000 ВИНТОВОК 120 ДП 50 ТЫСЯЧ РГД ПОЛУЧАТЕЛИ:

МИРЗА АЛИ ХАН МОМАНДХАЙРУЛЛА ХАН АФРИДИАБДУЛ ГАФУР ХАН ВАЗИРСАРДАР МОХАММАД ХАН МАХСУДАХМАД ШАХ ХАН УТМАНХЕЛЬФАЙЗ МОХАММАД ХАН БХИТТАНИДЖАЛАЛУДДИН ХАН ШИНВАРИ ИНСТРУКТОРЫ В КИШЛАКАХ УЧАТ ДП РГД МИНЫ РАЦИИ КАРТЫ ПОТОМ В ПЕНДЖАБ СИНД ДЕЛИ ПОВТОРЯЮ СИГНАЛ ОКТЯБРЬ-НОЯБРЬ КОНЕЦ СВЯЗИ АР АР АР

Он повторил три раза, выключил, разобрал антенну, уложил всё обратно, засыпал пол пылью и сухими листьями, вышел через заднюю калитку в узкий переулок, где уже стояла арба с пустыми мешками и осёл жевал морковку.

На базаре в это время было уже совсем людно. Торговцы кричали до хрипоты, ослы ревели, дети носились между рядами, женщины торговались за отрезы шёлка из Герата, ситца из Кабула и бархата из Бухары, старики пили чай и обсуждали, что шахиншах Реза опять запретил чадру в Иране, а у нас всё по-старому.

В полдень на площадь перед Зеленой мечетью выкатили огромный казан — готовили плов на тысячу человек в честь дня рождения пророка. Сотни людей сидели на коврах, ели из общих тарелок, пили чай из одного самовара. Молодой хазареец в красной чадре раздавал лепёшки детям.

К вечеру, когда солнце ушло за горы Ходжа-Гар, а на небе зажглись первые звёзды, Рахматулло сидел в чайной у моста, пил чай с молоком и ел шурпу из баранины. В голове крутились имена: Мирза Али, Хайрулла, Абдул Гафур, Сардар Мохаммад, Ахмад Шах, Файз Мохаммад, Джалалуддин… Семь имён. Семь племён. Семь дорог через горы. Семь караванов, которые уже идут или скоро пойдут.

А Мазари-Шариф жил своей обычной жизнью: торговал, молился, женился, хоронил, спорил о цене на хлопок и ждал осенних дождей. И никто, кроме нескольких человек, не знал, что под этой обычной жизнью уже натянута струна, которая вот-вот зазвенит от Чамана до Хайбера и дальше — до самого Дели.

Пешавар, 24 августа 1937 года.

Утро началось рано. В шесть тридцать адъютант принёс чай из свежей заварки, поставил на поднос рядом с кроватью и тихо вышел. Чан Кайши уже не спал. Он лежал на спине, держа руки вдоль тела, и смотрел в потолок, где по белой штукатурке ползала маленькая ящерица-геккон. Ящерица остановилась, прилипла к лепнине, потом быстро юркнула в угол и исчезла. Он проводил её взглядом, потом встал, надел тапочки и прошёл в ванную комнату. Вода из крана шла тёплая, почти горячая. Он умылся, почистил зубы, причесал редкие волосы на пробор и надел серый китель без знаков различия, который носил дома.

В семь пятнадцать он уже сидел за столом в кабинете. На нём лежали обычные утренние бумаги: сводка метеослужбы (днём ожидалось тридцать шесть градусов), отчёт о ночных перемещениях японских кораблей у устья Янцзы, список лиц, которым сегодня назначены аудиенции. Он пролистал всё быстро, поставил несколько подписей там, где они были нужны, и отложил в сторону. Потом взял чистый лист и написал коротко: «Генералу Сюэ Юэ — срочно подготовить план усиления обороны по линии Ухань–Хэнъян». Сложил лист пополам, положил в конверт, запечатал личной печатью.

В восемь ноль пять дверь открылась. Вошёл помощник по безопасности Лю Чунъи. Он был выбрит, но под глазами лежали тёмные круги — видно, спал он мало. В руках у него была жёлтая папка. Он подошёл к столу, положил её сверху на конверт к Сюэ Юэ и отступил на шаг.

Чан Кайши не спешил открывать. Он взял чашку, отпил глоток остывшего чая, поставил обратно. Только потом потянулся к ней, развязал узел одним движением и открыл папку.

Семь листов. Он читал их не торопясь, как читал всегда, когда дело касалось жизни и смерти. Первый лист — фотокопия телеграммы из Шанхая, отправлена 24 августа, получена в американском посольстве в Нанкине вчера в 19:40. Подпись — «D.». Он знал, кто такой «D.». Второй лист — расшифровка той же телеграммы, уже на китайском, сделанная в отделе дешифровки. Третий и четвёртый — донесения двух агентов, работавших под прикрытием в Хэнъяне: один работал в управлении железной дороги, второй — в местном отделении «Синего общества». Пятый лист — список одиннадцати человек, замешанных в покушении. Он знал всех лично. Некоторые обедали у него дома. Шестой лист — схема маршрута поезда № 701 «Нанкин–Куньмин», с точным временем: отправление 28 августа в 23:55, прибытие в Хэнъян 29 августа в 11:37, стоянка 28 минут, отправление в 12:05. На полях чьей-то рукой карандашом приписано: «окно 11:42–11:58 — выход на перрон подтверждён». Седьмой лист — всего одна строчка с конфиденциальной информацией.

Он закрыл папку, положил её ровно по центру стола и сказал: — Поездку отменяем.

Лю Чунъи кивнул. Он ждал именно этого и ничего больше.

Чан Кайши встал, подошёл к большому окну, выходящему во внутренний двор. Там уже начиналась обычная утренняя жизнь: солдаты охраны сменились, новые чистили винтовки, сидя на корточках под деревом гинкго; повар из кухни нёс корзины с только что купленными овощами; где-то лаяла собака, которую держали для охраны склада. Он смотрел на всё это несколько минут, потом вернулся к столу.

— Официальное сообщение готово?

— Да, генерал. Текст согласован с доктором Ваном и пресс-службой. «По причине внезапного недомогания…» и так далее. Можем выпустить в полдень.

— Выпускайте в шестнадцать ноль-ноль. Пусть сначала все газеты получат обычные материалы дня. А потом — это. Чтобы не выглядело поспешным.

— Слушаюсь.

Чан Кайши снова открыл папку, вынул лист со списком одиннадцати фамилий. Прочитал ещё раз, медленно. Потом взял красный карандаш и рядом с фамилией под номером три поставил маленький крестик. Рядом с номером семь — галочку.

— Завтра в девять утра начинаем вызовы. По одному. По пятнадцать минут на каждого. Никаких записей, никаких секретарей. Тет-а-тет.

— Понял.

— Поезд всё равно пойдёт по маршруту. По тому же расписанию. Вагоны те же, охрана та же. Только вместо меня поедет полковник Хуан. В Куньмине его встретит Чэнь Чэн. Всё остальное — как планировали: оркестр, флаги, фотографы. Нельзя отменять мероприятия, даже если лично я не еду.

Лю Чунъи чуть приподнял бровь — едва заметно.

— Хэнъян?

— В Хэнъяне — всё по плану усиления. Двойной наряд полиции. Всех подозрительных — задерживать. Стрелочника, который три года работает на той ветке, — снять с дежурства сегодня же. Отправить в отпуск за свой счёт. Старуху, что торгует семечками, — тоже убрать. Мальчишку-телеграфиста — перевести на другую линию. Тихо. Без шума.

Лю Чунъи быстро записывал в блокнот.

Чан Кайши продолжал: — Деньги, которые пришли из Гонконга на прошлой неделе, — надо проследить весь их путь. Каждую банкноту. Кто вносил, кто снимал, кто передавал. Через три дня доложите.

— Слушаюсь.

— И последнее. С этого момента никто из этих одиннадцати не покидает Нанкин без моего личного разрешения. Ни под каким предлогом. Даже если мать умрёт. Даже если жена родит. Понятно?

— Понятно.

Чан Кайши закрыл папку, положил сверху конверт к Сюэ Юэ и подвинул всё к краю стола — знак, что разговор окончен.

Лю Чунъи взял папку, поклонился и вышел.

Дверь закрылась. Чан Кайши остался один.

Он снова подошёл к окну. Во дворе теперь поливали газон — двое солдат тянули длинный шланг, вода била сильной струёй, поднимая мелкую пыль. Он смотрел на них долго. Потом вернулся к столу, взял чистый лист бумаги и начал писать от руки:

«Дорогой брат Чжоу, по состоянию здоровья вынужден отложить нашу встречу в Куньмине. Надеюсь на Ваше понимание. Всё, что мы обсуждали, остаётся в силе. Самолёты прибудут вовремя. Пилоты уже в пути. Мы не отступим ни на шаг. С братским приветом, Чан»

Он перечитал, подписал, сложил в конверт, написал адрес: «Господину Чжоу через надёжного человека». Позвонил в колокольчик. Вошёл адъютант.

— Это — доставить сегодня же. Лично в руки.

Адъютант взял конверт и вышел.

Чан Кайши сел, откинулся в кресле и впервые за утро позволил себе закрыть глаза на несколько секунд. Потом открыл их, взял телефонную трубку и набрал номер.

— Алло, майор Ван? Да, это я. Подготовьте машину через час. Поедем в госпиталь навестить раненых из 87-й дивизии. Да, без объявления. Только охрана. И никаких фотографов.

Он положил трубку.

В 10:40 он уже ехал по городу в закрытом «Бьюике». На заднем сиденье лежала простая коробка с фруктами — персики и груши, купленные утром на рынке. Он сам их выбрал. В госпитале он прошёл по палатам, пожимал руки, спрашивал имена, откуда родом, сколько лет служат. Один лейтенант из Хунани, без ноги, попросил автограф на гипсе. Чан Кайши подписал: «Выздоравливайте скорее. Родина гордится вами». Лейтенант заплакал. Чан Кайши положил ему руку на плечо и постоял так минуту.

В 12:30 он вернулся во дворец. Пообедал один — рисом, варёной рыбой и овощами на пару. После обеда лёг на диван в малом кабинете и поспал сорок минут. Проснулся он сам, без будильника.

В 14:00 принял министра финансов Кун Сянси. Говорили о новом займе у американцев. Кун был в отличном настроении — процентная ставка оказалась ниже ожидаемой. Чан Кайши поздравил, подписал бумаги и отпустил его.

В 15:30 провёл совещание с начальниками штабов.

В 17:00 по радио и в вечерних газетах вышло сообщение о его «внезапном недомогании». Всё было точно, как он просил: без лишних деталей, спокойно, буднично.

В 18:30 он ужинал с женой и детьми. Мадам Чан спрашивала, правда ли он болен. Он улыбнулся и сказал: — Просто устал. Ничего серьёзного.

Дети рассказывали, что видели сегодня в городе, как американские матросы покупали мороженое, как по Нанкин-роуд прошёл отряд с новыми пулемётами. Он слушал и кивал.

В 20:00 он поднялся к себе. В кабинете уже горел только настольный светильник. Он сел, открыл сейф, достал толстую чёрную тетрадь, в которой вёл личные записи. Открыл на чистой странице и написал аккуратным почерком:

«26 августа 1937 г. Получил предупреждение о покушении 29 августа в Хэнъяне. Поездка отменена. Начинаю чистку. Главное — сохранить спокойствие и не показать вида. Враг думает, что держит меня за горло. Пусть думает дальше. Я переживу их всех.»

Он закрыл тетрадь, положил обратно в сейф, запер на ключ.

Потом подошёл к окну. На улице уже совсем стемнело. Вдалеке светились огни казарм где-то у Пурпурной горы. Он стоял так долго, пока не услышал, как во дворе сменилась охрана.

Он выключил свет, прошёл в спальню, разделся и лёг. Впервые за много недель он спал без снотворного и проснулся на рассвете бодрым.

А в это время на западной окраине, в той же заброшенной рисовой сушилке, пятеро человек собрались снова — уже вчетвером. Молодой в студенческой куртке не пришёл. Его арестовали накануне вечером у Северного вокзала — проверяли документы, нашли фальшивый студенческий билет, обыскали, нашли письмо без адреса. Сейчас он сидел в подвале на улице Сюйфу-лу и молчал, сколько бы его ни били.

Оставшиеся четверо сидели в темноте и молчали тоже. Синяя рубаха развернул ту же «Чжунъян жибао» с сообщением о болезни.

— Он всё знает, — сказал он тихо.

Шляпа кивнул.

Седой спросил: — Что дальше?

Синяя рубаха сложил газету аккуратно и спрятал за пазуху.

— Дальше ждём. Он выйдет. Рано или поздно выйдет.

Они посидели ещё немного и потом разошлись по одному.

На улице уже светало. Где-то далеко пропел петух. Нанкин просыпался, не подозревая, что сегодня ночью в городе стало на одного предателя меньше, а генерал — на один шаг ближе к тому, чтобы пережить всех, кто хотел его смерти.

28 августа 1937 года.

Утро в Москве выдалось прохладным. Сергей сидел за большим столом в кабинете, просматривая последние сводки, когда ровно в девять часов постучали в дверь. Он отложил папку и сказал:

— Войдите.

Дверь открылась. Вошёл Павел Судоплатов, начальник иностранного отдела ОГПУ. В руках у него была тонкая кожаная папка. Он закрыл дверь, подошёл к столу и остановился в двух шагах.

— Доброе утро, товарищ Сталин.

— Доброе, Павел Анатольевич. Присаживайтесь.

Судоплатов сел на стул напротив. Сергей кивнул на папку.

— Что у вас?

— Информация по Китаю, товарищ Сталин. Важная. На Чан Кайши готовилось покушение. Двадцать девятого августа, в Хэнъяне. Всё было уже готово. Но двадцать шестого утром Чан Кайши отменил поездку. Официально — из-за недомогания. Поезд пошёл по расписанию, но вместо него ехал полковник Хуан. Ничего не произошло. Покушение сорвалось.

Сергей поднял брови.

— Кто готовил покушение, наши люди?

Судоплатов покачал головой.

— Не коммунисты. Мы проверили. Наши люди в Шанхае и Хэнъяне ничего не знали. Коминтерн тоже молчит — с нами такой информацией не делились. Это кто-то другой.

Сергей откинулся на спинку стула.

— Тогда кто же это?

— Пока неясно. Слышал, что одиннадцать человек в списке подозреваемых. Все из ближайшего окружения Чан Кайши. Некоторые из «Синего общества», некоторые из его штаба. Деньги шли из Гонконга через британский банк, но это может быть просто транзит — наши аналитики считают, что британцы здесь ни при чём, слишком рискованно для них вмешиваться напрямую. След обрывается в Шанхае. И не факт, что эти одиннадцать действительно заказчики.

Сергей кивнул.

— Кто предупредил Чан Кайши?

— Тоже неизвестно. Но это не его спецслужбы всё предотвратили. Там было именно предупреждение от кого-то со стороны.

Сергей положил руки на стол.

— Нам надо лучше знать, что происходит в Китае. Усилить резидентуру в Нанкине и Шанхае. Добавить людей в Хэнъян. И в Гонконг — срочно. Я хочу знать, кто стоит за деньгами. Кто организовал покушение. И главное — кто спас Чан Кайши. Если это американцы — значит, они его держат уже под полным контролем.

Судоплатов кивнул и сделал пометку в блокноте.

— Сделаем. Уже дал указание. К концу недели жду первые отчёты из Гонконга.

Сергей помолчал секунду, потом спросил:

— А британцы?

— В Лондоне премьер Иден укрепляет позиции. Черчилль пока в тени, ждёт своего часа. Пишет статьи о необходимости жёсткой линии в Азии, но Иден держит курс на невмешательство. Поддержку Черчиллю продолжают оказывать Рокфеллер и Барух. Джозеф Кеннеди же поддерживает Идена и недолюбливает Черчилля.

Сергей кивнул.

— Влиятельные фигуры стоят за британцами. Хорошо. Идите, Павел Анатольевич. Держите меня в курсе, особенно по Китаю. Жду докладов каждые три дня.

Судоплатов встал, собрал бумаги, отдал честь и вышел.

Дверь закрылась. Сергей остался один. Он вернулся к столу, сел и взял чистый лист. Начал писать заметки для себя.

Сначала о Китае. Чан Кайши жив — это усложняет всё. Покушение сорвалось, он теперь проведёт чистку, укрепится, станет ещё подозрительнее к коммунистам. Организаторы — внутри Гоминьдана, вероятно, фракция Ван Цзинвэя или кто-то из генералов, кто недоволен его курсом. Деньги через Гонконг — маскировка. А предупреждение — почти наверняка от американцев. Они дают займы, советников, им выгодно, чтобы Чан Кайши остался у власти и ориентировался на них. Теперь он им обязан, возьмёт больше кредитов, откроет рынки.

Тем временем на севере — дорога дружбы с Соединёнными Штатами. Японцы уходят из Маньчжурии, передают её Чан Кайши по договорённости с Вашингтоном. Это меняет карту полностью. Чан Кайши получает контроль над Маньчжурией без борьбы, его армия усиливается, позиции крепнут. Американцы выигрывают: Китай объединяется под их протеже, рынки открыты для их товаров, со временем могут появиться американские базы.

Для нас это огромная потеря. Маньчжурия рядом с границей, теперь там будут войска Чан Кайши, настроенные против нас. Поставки в Яньань через север усложняются. Коммунисты в изоляции, Мао в горах, без ресурсов он ослабеет.

Он отложил ручку. Подумал. Американцы строят кольцо. На Дальнем Востоке — дружественный им Китай, объединённый, сильный, антисоветский. Чан Кайши уже выступал против коммунистов, теперь с Маньчжурией сделает это жёстче. Мао может не выстоять.

Надо действовать срочно. Увеличить помощь Мао напрямую — через Синьцзян, максимум оружия, инструкторов.

Он написал: «Увеличить поставки в Яньань втрое. Самолёты И-16 — триста штук, танки, артиллерия. Инструкторы — пятьсот человек. Начать немедленно».

Потом о предупреждении. Оно спасло Чан Кайши — наверняка это американцы. Теперь он их должник. Займы потекут рекой, советники приедут. Китай окажется под американским зонтиком.

Сергей взял другой лист. Набросал план.

Сначала разведка. Гонконг — проследить деньги, даже если транзит. Нанкин — агенты в окружении Чан Кайши, узнать о контактах с американцами.

Он написал: «Резидентура: приоритет — американские связи Чан Кайши. Кто передал предупреждение».

Дальше — британцы. Иден у власти, но Черчилль с поддержкой Рокфеллера и Баруха.

Для нас — наблюдение. Не вмешиваться пока.

Сергей записал:

«31 августа. Китай — критично. Усилить Мао максимально. Разведка против американцев».

Потом список действий.

Поставки в Яньань — утроить.Инструкторы — отправить.Контакт с Чжоу — предложение помощи Чан Кайши, чтобы отвлечь.Разведка — американские агенты в Нанкине.Граница — укрепить на случай провокаций Чан Кайши.

Он перечитал. Добавил: «Мао — подготовить план расширения на север после Маньчжурии».

Он подумал снова о покушении. Внутренняя борьба в Гоминьдане. Кто-то хотел убрать Чан Кайши перед передачей Маньчжурии. Может, те, кто против сближения с Америкой. Американцы его спасли — закрепили союз. Возможно, это была американская провокация с покушением, чтобы показать, что они спасли его, и сделать должником.

Сергей откинулся в кресле. Посмотрел на часы.

День продолжался. Он взял папку по другим делам, но мысли о Китае не оставляли его.

Американцы строят кольцо: объединённый Китай под их влиянием — угроза востоку. Если Мао падёт — весь фланг будет открыт для давления.

Вывод ясный: чтобы не дать Советскому Союзу оказаться в кольце врагов, нужно любой ценой укрепить коммунистов в Китае. Удвоить, утроить помощь Мао, сделать его армию равной Гоминьдану. Обойти Чан Кайши, игнорировать его чистки. Разведкой выявить все американские нити и сорвать их планы. Если Мао возьмёт север, то баланс восстановится. Мы не позволим американцам окружить нас.

Он думал о том, что история уже не раз изменилась по сравнению с его временем, но проблемы никуда не пропали. Каждый раз появлялось новое препятствие и новые задачи. И он знал, что у него другого выбора, кроме как победить, нет.