Главный страж зоны аномалий тащит меня в восточное крыло, и я даже не могу представить, что именно собирается со мной делать Кайриан. Он толкает массивную дверь, а затем и меня, и захлопывает клетку, закрывая дверь на ключ, отчего моё сердце быстро бьётся в горле.

«Ашкай. Что он намерен делать?» — спрашиваю мысленно у своего фамильяра.

Я не умею читать мысли, хозяйка. Лишь скажу, что этот воин поможет инициировать вашего дракона.

«Что это значит?»

Вторая ипостась пробуждается зачастую в детском возрасте у сильных магов, в среднем у более слабых. При помощи медитаций, сильной боли или смерти.

«Смерти?!»

Такие случаи известны, но их слишком мало. Огненные драконы-фениксы стали легендой, но кто сказал, что легенды не имеют в основе своей правдивых корней? Есть случаи, когда дракон слишком глубоко внутри, и он не знает о том, что ему следует проснуться. И тогда его должен позвать другой дракон.

«Как это?»

— Эзра, — дёргает меня Бард. Кажется, он звал уже несколько раз, а я не реагировала. Фокусирую взгляд на страже, который указывает на стул за столом.

— Я бы отдохнула у себя, голова болит, — надеюсь, он услышит и отпустит меня.

— Как только мы закончим, — улыбается с хитрым прищуром, добывая откуда-то два кубка и кувшин. И мне становится не по себе. Что он задумал? — Ты сегодня отлично справилась, Эзра. Я сразу приметил тебя, когда ты появилась в Гоствуде.

Он протягивает мне кубок с драконьим янтарём, ожидая, что я приму его.

— Я не…, - намерена отказаться, но он перебивает.

— Пей, — и в одном слове и просьба, и приказ.

«Что это, Ашкай? Он хочет меня отравить?»

Ты нужна ему, разве не ощущаешь, как его дракон мечется рядом с твоим. Уровень магии добрался до пятидесяти трёх. Ты стала сильнее, но этого недостаточно, чтобы способности раскрылись в полной мере. Этот дарн твой шанс!

— Пей же, — теперь это лишь приказ, и Бард помогает мне осушить до конца кубок. Пламя разливается по горлу, добирается до желудка и расходится дальше по телу жаром. — Значит, ты видела всадника? — начинается допрос.

«Что не так с этим всадником?»

Его видели лишь избранные.

— Наверное, я ошиблась, — пытаюсь убедить и его, и себя во лжи. А как же рисунок? Там был рисунок, мне не отвертеться. Только, если его видел генерал, почему не он допрашивает меня? — Теперь я задам вопрос, — говорю, и Кайриан вскидывает брови, а потом усмехается.

— Давай, — он неторопливо принимается расстёгивать дублет, смотря на меня, и мне отчего-то становится жарко.

Он дал тебе элексир страсти.

«Какой эликсир?»

Испуганно округляю глаза, смотря, как Бард бросает верхнюю одежду на стул, словно заправский стриптизёр, оставаясь в рубашке, а затем стягивает и её. И передом мной возникает рельефное мужское тело, которое дано не каждому, кто ходит в спортзал. Кайриан садится напротив, вальяжно откинувшись на стуле и широко расставив ноги, и просто смотрит. А моя кожа принимается пылать.

Он хочет тебя.

«Но я не…», — пытаюсь сказать, что его желание не взаимно, только не могу. Что за дрянь он мне дал?

Страж внезапно наклоняется и хватает ножки моего стула, придвигая к себе вплотную с отвратительным звуком, и теперь я упираюсь коленями в его внутреннюю часть бедра, а его ладони укладываются на мои бёдра, и он шумно втягивает воздух рядом со мной, закрывая глаза.

— Ты не пустоглас и даже не дарна, — выносит вердикт, снова вдыхая мой запах, а на его коже тотчас проявляются чешуйки от виска до ключицы. Они возникают, тут же исчезают, а потом снова появляются, словно играя в какую-то игру. — Ты солнцерождённая, — его глаза распахиваются и вспыхивают янтарём вокруг вертикального зрачка. — И прежде чем я возьму тебя в этой комнате, ты расскажешь, почему тебя не тронули аргиллы.

Месяцем ранее

Вдох дался тяжело, словно мои лёгкие сплющило в лепёшку. И теперь я пыталась втянуть воздух всеми силами, ощущая, как невыносимо горит в груди, горле, а сип настолько громкий, что две незнакомки испуганно таращат на меня глаза, пока сажусь.

— Терра-Драконица, защити твоё дитя от тьмы, — девчонка делает круг, сложив пальцы щепоткой, которые сходятся в точке на её лбу, а потом принимается истошно визжать, бросаясь в угол. А вторая машет в мою сторону рукой и бросает мокрую тряпку, которая падает на деревянный стол, где я лежу.

Смотрю на свои голые ноги, колени и то, что выше. Трогаю грудь.

Я без одежды и мокрая. Впору самой закричать, только горло сковала сушь, пронзая иголками до самой груди. Хрип замирает в комнате, которую вижу впервые. Дрожа от холода и страха, обхватываю себя руками и озираюсь по сторонам, различая корыто с мыльной водой, какие-то тряпки, ножницы, груду одежды на полу и двух одинаково одетых девушек. А ещё темнеющее нутро деревянного ящика, по всей видимости, гроба. И что-то мне подсказывает, что он предназначался мне.

Та, что ближе к двери, бросается на выход с криками, и её каблуки стучат по каменному полу, удаляясь. Вторая всё чертит немыслимые круги вокруг себя, причитая, и я понимаю, что помощи от неё не дождусь.

Сползаю с деревянного настила, не помня, как сюда попала, но как только ноги касаются пола, с грохотом падаю, потому что они отказываются меня держать.

— Вот, смотрите! — плаксивый голос за спиной, и я поворачиваю голову, упираясь руками в ледяные плиты пола, натыкаюсь на подол пышного тёмного платья и медленно веду глазами вверх, пока не достигаю лица: красивого, бледного и удивлённого.

Брюнетка сглатывает, поворачиваясь к служанке.

— Кто-то ещё знает? — интересуется ледяным тоном, но та тут же быстро трясёт головой. — Тогда так…

Но договорить она не успевает, потому что в комнату входит мужчина. Издаю стон, в котором смешиваются боль, стыд и испуг.

Где я? Что случилось? Последнее, что помню, как отмечали с мужем годовщину, а потом мне стало плохо. Настолько, что раскаленная боль пронзила горло, словно его терзали тысячи крошечных стеклянных осколков. Кашель рвался наружу, сотрясая все тело, но вместо облегчения приносил лишь новую волну жгучей агонии. Перед глазами плыли багровые пятна, меня рвало, дыхание становилось все короче и жёстче.

А потом... темнота.

Я умерла?

— Почему она жива? — требует мужской голос ответа, но все молчат.

— Ардос, — говорит брюнетка, но он тут же велит ей замолчать, поднимая руку.

— Не сейчас, сестра. Оденьте её. Живо, — мужчина прикрикивает на ту, что бросила в меня тряпку, и она бочком протискивается к противоположной стене, не сводя с меня взгляда. Будто я немедленно вскочу и брошусь на неё.

В поле зрения попадают мои коротко постриженные ногти без маникюра. Они сняли покрытие?

— Во-о-от, — тянет девчонка слово, демонстрируя платье мужчине, пока он неспешно идёт в мою сторону, стуча по полу тростью. А потом наклоняется ко мне так близко, что чувствую горький запах его парфюма и вижу кружевные манжеты, выбивающиеся из-под рукава.

Длинные чёрные волосы покоятся на плечах, высокий лоб и отчего-то золотые глаза с вертикальным зрачком. Но как такое возможно? К тому же я уверена, что они только что были серыми! Красивое лицо и тонкий нос, лёгкая небритость и бесконечная уверенность в себе.

Он касается пальцами моего подбородка, приподнимая голову выше, и словно тянется к моим губам своими, гипнотизируя взглядом.

— Удивительно, Эйлин. Это ты, — произносит только ему ведомую фразу и отводит палец. А потом резко выпрямляется, и вижу его удаляющуюся спину.

— Одеть!

Приказной тон, и мужчина тут же выходит, только меня не торопятся поднимать и одевать. Вместо этого служанка ждёт черноволосую. Но та лишь кивает и, поджав губы, выходит вслед за мужчиной. И только после этого слышу голос.

— Ирха, давай ты, — негромкий и напуганный.

— Тебе приказали, — тут же снимает с себя обязанности та, что в углу. Из-за стола я её не вижу, но уверена, она так и не покинула место.

Пытаюсь приподняться на руках, и они предательски дрожат, будто из меня вышла вся сила. Но мне удаётся хотя бы сесть. А девчонка мелкими шажками приближается в мою сторону.

— Альта Эйлин? — зовёт меня незнакомым именем. Но я уверена, что обращается ко мне. Больше здесь никого нет.

— Я…, - сиплю, радуясь, что удалось произнести первое слово. — Воды, — прошу, и она тут же принимается озираться по сторонам.

Это не кухня и не комната, какой-то странный подвал или подсобка со столом, на котором, по всей видимости, меня только что обмывали для похорон.

Я одета и жива. По крайней мере, так кажется.

Пью воду из ковша, который принесла одна из служанок, и всматриваюсь в жестяной поднос, стоящий рядом. Отражение слишком размытое, только уже понятно, что мои короткие волосы сейчас отчего-то отросли.

— Оставьте нас, — снова голос, но уже другой мужчина в проёме. Статный, широкоплечий, внимательный взгляд маленьких глаз и орлиный нос делают его похожим на птицу. Он проходит внутрь, а служанки тут же выпархивают, и слышу их вздох облегчения.

Он внимательно рассматривает меня, будто пытается найти что-то определённое, а потом произносит.

— Эйлин, почему ты жива?

И его голос не осуждающий, а какой-то тихий и вкрадчивый.

А что до встречного вопроса: почему меня называют чужим именем? И вообще, глупо спрашивать у человека, отчего он дышит и ходит.

Моргаю, не в силах подобрать верного ответа.

— Ты не подавала признаков несколько дней, — настаивает он, а у меня и без него каждый волос встал по стойке смирно на теле. — И теперь смотришь на меня, как ни в чём ни бывало?

— Я спала, — предполагаю. А вообще, кажется, и сейчас сплю. Потому что иначе невозможно объяснить, что со мной происходит.

— Тебе следует бежать, — он протягивает мне руку, ожидая, что я тут же вложу в неё свою. Но я его не знаю. Ни имени, ни фамилии, ни кем он вообще приходится какой-то Эйлин. — Как только Ардос вернётся, он сделает всё, чтобы от тебя избавиться, потому что…

Дверь пинают с такой силой, что она отлетает, врезаясь в стену, и чуть не рассыпается на части. Передо мной снова незнакомец, от которого веет холодом. Но, если того потребуется, я буду защищаться до последнего!

— Так-так, что я слышу? — трость снова делает несколько ударов по плитам, — мой комендант готовит заговор? Блэквуд, вряд ли ты пригодишься в Каменных карах или Копях Забвения, там всё же нужны обе руки.

Скольжу взглядом по кителю того, кто хотел мне помочь, отмечая, что увечье не сразу бросается в глаза. Если он протягивал мне правую руку, значит, черноволосый говорит о левой.

— Остаётся Готтард или Дымные Кузни, не лучшие из мест для того, кто недавно обзавёлся семьёй. И что прикажешь сказать твоей жене?

Ухмылка скользит по надменному лицу, и это, пожалуй, первый случай, когда я начинаю ненавидеть человека, даже не зная его имени. В серых глазах снова видны золотые всполохи, и меня одолевают сомнения. Может, это и не человек вовсе.

Слегка поворачиваю голову, и взгляд останавливается на ножницах. Не лучшее из оружий, но на безрыбье и рак рыба. Пока вошедший изучает коменданта, незаметно, как мне кажется, кладу руку на чёрный металл.

— Что ты предлагал моей жене? — задаёт вопросы едкий тип. — Разве не знаешь, какое наказание ждёт того, кто осмелится помочь беглой драконице?

Он подходит ближе и останавливается в полуметре, перебегая взглядом с меня на Блэквуда, а потом цокает языком, будто журит.

— Я назначил тебя на должность коменданта, потому что был знаком с твоим отцом, да будет хвала его душе в Гелиоре. Кому нужен однокрылый дракон, скажи мне, Финн?

Он сказал «дракон»? Это какая-то аллегория?

Комендант смотрит на меня, а я не желаю вмешиваться, потому что до конца не осознаю свою роль в этой игре. Но что-то мне подсказывает, что женщина здесь не имеет особого права голоса.

Желваки ходят на лице Блэквуда, и он на секунду закрывает глаза, пока рядом застыл черноволосый, упершись обеими руками в трость с костяным набалдашником, изображающим летающую ящерицу.

— У тебя есть последний шанс, Финн. Только из уважения к твоим предкам. Покинь эту комнату.

— И что будет с Эйлин, Ардос? — поворачивает он голову в сторону, как оказалось, моего мужа.

— А это уже решать не мне, а Великому Совету. Разве ты сам не видишь, что это не моя жена, — говорит он, а у меня внутри всё сжимается от страха. Неужели, он знает, кто я? — И таким место не в моём замке, а далеко за его пределами.

Слова звучат как смертный приговор, вынесенный без суда и следствия. Мой взгляд перемещается с напряженной фигурой Финна на суровое лицо Ардоса, на котором лишь неприкрытая враждебность и высокомерие.

— Великий Совет? — хрипло переспрашивает Финн, и в его голосе впервые слышится неприкрытая тревога. И хоть я не знаю, что это, догадаться не трудно.

— Она не Эйлин, — жестко обрывает его Ардос, и его взгляд, до этого скользивший по мне с холодным презрением, вдруг задерживается, становясь каким-то странным изучающим. Словно он пытается разглядеть сквозь мою жалкую личину что-то скрытое, давно забытое. — И ты это знаешь, Блэквуд. К чему фарс?

Раньше золото было для меня благом, теперь — отвращением. Жёлтые глаза смотрят в мои, будто пытаются подавить волю, но я уже пришла в себя и готова к защите. По крайней мере, я так просто не дамся.

— Кто же я, по-твоему, Ардос? — надеюсь, правильно назвала его имя. Голос не мой, но в слова вкладываю уверенность и спокойствие. Главное — не показывать собственного страха. И прохладный металл ножниц, накрытых моей ладонью, нагрелся до температуры руки.

— Это решать не мне, — склоняет голову вбок. — Но Акрион не знает случаев воскрешения дракониц. Хотя, — кривит губы, — несмотря на своё происхождение, ты оказалась войдом, а не солнцерождённой. Ни магии, ни ипостаси, ни материнства. Ты ничего не смогла дать мне, Эйлин. Так отчего хвататься за свою никчёмную жизнь, когда она покинула тело?

Его серые глаза, в которых снова вспыхивают золотые искры, буравят меня, словно скальпелем рассекая душу. Я чувствую себя пойманной бабочкой, приколотой булавкой к лацкану его сюртука. И хоть половина слов мне не ясна, а о сути произнесённого могу лишь догадываться, продолжаю.

— Моя жизнь ничем не хуже твоей. Лишь богу ведомо, кому рождаться, а кому умирать. Моё время не пришло, Ардос.

— Это мы ещё посмотрим, — видно, ему надоело обмениваться репликами, и он отправляется на выход, бросив взгляд на темнеющую крышку гроба. А я не дышу, в напряжении смотря ему вслед. Кажется, справилась. Пока что. Но что будет потом?

— Блэквуд, — звучит ненавистный голос из конца комнаты. — Проводи эрдану Эйлин в её покои. Пусть отдохнёт перед трудной дорогой.

Он играет со мной, как кошка с мышью. Дразнит, упивается властью. Ждёт молитв и раболепия? Рыданий и коленопреклонения? Похож на таких, но кто знает, что кроется за красивой маской злодея.

— Идём, — голос Блэквуда не такой мягкий, как прежде. Больше похож на приказ. Он отводит взгляд, словно чувствует себя виноватым, и я, ухватив с собой ножницы, прячу их в складках платья и следую за ним в коридор. Насчитываю с десяток шагов прямо, потом направо и снова около десяти. Поднимаемся по лестнице и становится теплее. Выходит, мы были где-то на цокольном, а теперь на уровне первого этажа.

Служанки испуганно жмутся к стенам. Кто-то роняет посуду, и она бьётся о пол фаянсовыми брызгами, добираясь до моих ног. Чёрное траурное платье весит, как шуба. В таком не пробежаться до уезжающего автобуса. Да и не надо, потому что, судя по канделябрам на стенах, в которых горят свечи, вычурной резной мебели по периметру коридоров и кованой лестнице, здесь лошади внешние, а не внутренние.

Снова неведомые мне круги вокруг себя рисуют незнакомые люди, а мы поднимаемся по лестнице на второй этаж под десятки изумлённых взглядов. Они считают меня живым мертвецом?

Шаг, ещё шаг. Чуть не падаю, наступая на платье, и Блэквуд успевает подхватить свободной рукой. Поднимаю глаза — перед нами красивая женщина с побелевшим от страха лицом.

— Что это, Финн? — спрашивает испуганно.

— Твоя госпожа, Хана. Разве не видишь?!

Женщина пятится, но тут же останавливается, сражаясь с собственными страхами. А потом приседает, склоняя голову, и распрямляется.

— Добро пожаловать в Рейнер Холл, эрдана Фоари. Рады, что вам стало лучше, — говорит уже спокойнее, уступая нам дорогу. Но каждая из нас понимает: она лжёт. Никто мне здесь не рад.

Я не верила в переселение душ, но судьба посмеялась надо мной. Выдала скептику вторую жизнь, только за неё предстояло бороться.

Хана провожает меня взглядом, полным ужаса и любопытства, а мы идём по длинному богато украшенному коридору, пока не останавливаемся у резной двери из тёмного дерева. В воздухе витает слабый аромат ладана и еще каких-то незнакомых мне трав. Слуги, встречающиеся на нашем пути, замирают, откровенно пялятся, и накладывают на себя круги. А мне хочется спросить у Финна, что это значит. Но тогда я выдам себя.

Он толкает дверь, и мы оказываемся в просторной комнате, обставленной с мрачной роскошью. Тяжелые бархатные портьеры плотно закрывают окна, приглушая дневной свет. В центре — огромное ложе с балдахином из черной парчи, украшенным серебряной вышивкой в виде переплетенных змей. Постельное белье из тончайшего, но такого же темного шелка, кажется холодным и неприветливым. У туалетного столика с потемневшим от времени зеркалом стоят всевозможные баночки, флаконы с духами и какие-то мелкие безделушки. Воздух тяжелый с приторным запахом увядших цветов и какой-то едва уловимой затхлостью, словно здесь долго не проветривали.

Стены обиты темным богато вышитым шелком с изображениями каких-то геральдических зверей. Тяжелые резные шкафы из черного дерева угрюмо нависают по углам, словно стражи. На полу — темные пятна, происхождение которых я не намерена выяснять. В камине, сложенном из черного камня, давно погас огонь, оставив лишь серую золу.

Если это комната Эйлин, то складывается впечатление, что она оплакивает свою прежнюю хозяйку. Или же, наоборот, хранит какую-то мрачную тайну.

— Вам следует отдохнуть, эрдана, — подаёт голос Блэквуд. — Распоряжусь, чтобы сюда принесли обед.

Едва он это произносит, как в комнату с громким рыданием влетает молоденькая служанка. Она совсем юная, с испуганными глазами и растрепанными пшеничными волосами. Заметив меня, замирает на мгновение, словно не веря своим глазам, а затем бросается в мою сторону, спотыкаясь о подол своего простого платья. Испуганно отшатываюсь, боясь, как бы у неё для меня не оказалось ножа.

— Эрдана Эйлин, вы живы! — произносит, хватая меня за руки и прижимаясь к моему траурному платью. Стоит на коленях, пока я в растерянности смотрю на Финна. Он спокоен, и по его лицу невозможно прочитать ответ.

Прикосновения служанки трепетные и искренние. А в глазах светится такая неподдельная радость и облегчение, что на мгновение забываю о гнетущей атмосфере комнаты и положении дел.

— Эрдана, мы так горевали! Мы думали, что потеряли вас! — девушка всхлипывает, не отпуская моих рук. Ее дрожащие пальцы крепко сжимают мои, словно боясь, что я снова исчезну.

— Хватит, Лира, — останавливает её Блэквуд, и его голос звучит мягко. Кажется, он тронут этой искренней радостью.

Осторожно тяну вверх стоящую на коленях служанку. Лира. Так ее зовут. Она единственная здесь, кто выглядит по-настоящему счастливым, узнав о моём воскрешении. Только могу ли я доверять ей?

Звук каблуков раздаётся в коридоре. Сюда кто-то снова спешит, и Финн оборачивается, смотря на дверной проём, в котором появляется ещё одна девушка. Её ладно пошитое жёлтое платье, волосы, ниспадающие колечками и украшения в районе декольте говорят о статусе. Она хмурит брови, смотря на меня с недоверием, а потом делает шаг внутрь комнаты. И наши взгляды скрещиваются, как шпаги.

Внезапно брошь на её груди, на которую я даже не обратила внимания, становится ярче. Миниатюрная серебряная змея, свернувшаяся кольцом и держащая в пасти цветок, принимается искрится. Она распрямляется и ползёт по груди на живот, по подолу, пока не достигает пола. Только, кажется, хозяйка даже не замечает этого.

— Альта Ювиана, ваше украшение сбегает, — раздаётся голос Финна. Значит, у меня не галлюцинации, он тоже видит это.

Незнакомка пытается ухватить змейку с пола, но едва ее пальцы касаются серебра, как острый кончик хвоста колет девушку в палец, отчего она вскрикивает и отдергивает руку, на которой выступает капелька крови. А змейка с невероятной быстротой ползёт в мою сторону.

Только что была брошь, а теперь живое извивающее существо, которое намерено меня атаковать.

Инстинктивно отшатываюсь, делая несколько шагов назад, и упираюсь в шкаф, но змейка настроена серьёзно. Блэквуд несколько раз опускает тяжёлый сапог, пытаясь раздавить её, но она проворно ускользает из-под его подошвы, пока не добирается до моих ног, исчезая под длинным платьем.

А у меня, между прочим, червячная фобия. Отвращение перед длинными живыми шнурками от слизней до удавов, потому что в детстве одна нехорошая девочка бросила в меня длинного дождевого червя, который намотался на моё запястье, словно браслет. И как бы я не трясла рукой, он не хотел падать. Вот с тех пор у меня лёгкая паника, когда встречаюсь с представителями этого рода. Но они никогда не залезали на меня. А сейчас ощущаю, как щиколотку обвивает обруч, и принимаюсь танцевать на месте, тряся ногой и приподняв юбки.

Финн колеблется между отвернуться и броситься на помощь. И первой отмирает Лира. Она подбегает, хватаясь за мою ногу, и пытается снять странное существо, только оно внезапно замирает плотным металлическим кольцом на моей щиколотке, укусив себя за хвост.

— Мне не снять, — признаётся служанка, смотря на меня снизу вверх, пока я всё держу юбки на уровне коленей, а Блэквуд краснеет в паре метров, созерцая стену.

— Что здесь происходит?! — звучит знакомый голос, и я снова вижу того, кто именуется супругом эрданы Эйлин.

— Она украла мою брошь! — звенит пронзительно тонкий голос кучерявой, отчего я невольно кривлюсь. Просто не ожидала настолько высокого тона.

— Это талисман эрданы, вы украли его, — чуть слышно произносит Лира, выпрямляясь и становясь рядом со мной. Она упирается взглядом в пол, боясь смотреть в глаза тем, кто стоит напротив.

Взгляд Ардоса останавливается на моих коленях, и я опускаю юбку, разглаживая её. Этот злодей с золотыми глазами меня пугает куда больше змеи, которая не двигается.

— Она должна быть мертва! — не унимается шатенка, и её лицо становится пунцовым от негодования.

— Тише, Ювиана. Не забывай, что ты носишь моего ребёнка, — напоминает ей хозяин замка. И я осознаю, кто передо мной: любовница «моего» мужа. Интересно узнать причину смерти Эйлин, уверена, что она кроется на дне бокала или в верёвке, перекрывшей кислород.

Передо мной заказчики, но кто же исполнитель?

Понимаю одно: они не дадут спокойной жизни. Однажды убив, они захотят сделать это снова. А я была уверена, что мы просто исчезаем, растворяемся в мироздании и перестаём существовать. Оказывается, всё куда сложнее. И вот теперь я неизвестно где, в чужом теле, по непонятной мне причине.

— С Эйлин теперь будет разбираться Верховный Совет, — озвучивает Ардос своё решение. — Несмотря на то, что я горевал об утрате, я не глупец, чтобы считать воскресшее тело своей женой.

— Это тайра! — выносит вердикт Ювиана. — Тёмный дух, — она тычет в мою сторону пальцем, и я вижу зарождающуюся тревогу в лице Лиры, стоящей рядом.

— Прекратите, альта Вейн, — подаёт голос Блэквуд. — Тайры неразумны. И это легенда, не имеющая под собой основания.

— Не забывайся, Финн. Ты говоришь с моей будущей женой, — напоминает о себе Ардос.

— Змейка признала хозяйку, — чуть слышно подаёт голос Лира, и все смотря в её сторону, а я наблюдаю, как зеленеет лицо моей конкурентки. Всеми силами она пытается занять место настоящей жены.

— Тогда почему Эйлин испугалась, увидев её? — задаёт каверзный вопрос Ювиана, смотря на меня в упор.

У меня есть ответ: потому что я не эрдана. Но и не тёмный дух, о котором говорит шатенка. Только вряд ли его стоит озвучивать.

— Великий Совет разберётся, что к чему, дорогая, — Ардос обнимает девушку за талию, а мне становится не по себе. Не от его прилюдных нежностей, которые можно перенести в частный сеанс. А от его слов. — И вынесет ВЕРНОЕ решение.

Змейку так и не смогли снять с моей ноги, и я осталась окольцованной. Обед всё же принесли, а потом Лира помогла мне принять ванную, и, оставшись одна, внимательно рассматриваю красивое украшение, которое само выбрало меня. Касаюсь металла, ощущая под пальцами лёгкое покалывание, и тут же по змейке проходятся зелёные искры, и она размыкает свои объятья, устремляясь вверх по моей ночной сорочке, пока не достигает выреза на груди, застывая в области сердца.

Боюсь шелохнуться, решая: если она посягнёт на лицо, тут же стряхну её с себя. Странное тепло разливается по телу, а потом резкая боль, словно в моей груди буравят дрелью дыру.

Вскрикиваю от неожиданности, хватая ладонью место, где только что лежала змейка, но её уже нет. Вскакиваю с кровати, подбегая к зеркалу, в котором отражается искажённое страхом чужое лицо, и пытаюсь высмотреть, не появится ли она где-то на ткани моей сорочки.

Внутри будто что-то продолжает шевелиться, проходясь по груди, устремляясь во внутренности, переметываясь от одной части тела к другой, проникает в голову, пока, вернувшись, не замирает в груди.

Отодвигаю края выреза, пытаясь рассмотреть рану, но её нет. Этого не может быть! Проверяю ноги — пусто. Не успела толком осознать произошедшее, как в моей голове раздаётся тихий мелодичный голос, словно перезвон колокольчиков на ветру.

Приветствую тебя, эфа из рода целителей Алафэ.

Касаюсь виска, смотря на себя в зеркало. Ну вот, у меня слуховые галлюцинации. На всякий случай оглядываюсь по сторонам, но в комнате никого нет. Лира оставила меня, отправившись к себе, дверь закрыли на замок, чтобы я никуда не сбежала. И ключ, насколько знаю, у моего мужа.

Не ищи меня снаружи. Я теперь внутри тебя.

Голос звучит в моём сознании, отчего по спине бегут миллионы мурашек.

— Кто здесь? — шепчу я в пустоту.

Фамильяр рода — Ашкай.

— Фами кто? — я говорю сама с собой, дожили. Но всё, что сегодня произошло, не вяжется в понятие обыденности.

Я всегда был частью этой броши, хозяйка. Помощником целителям. Но до сегодняшнего дня спал.

— Почему?

В твоём теле не было достаточно магии, чтобы пробудить меня. Фамильяры целителей нуждаются в потоке силы, чтобы обрести голос и проявиться.

В моём сознании возникает образ медленно наполняющегося сосуда. А по телу проходит лёгкое покалывание, словно тысячи крошечных искр бегают по венам.

Твой магический поток начинает наполняться, эфа. Сейчас он составляет тридцать шесть процентов. Скоро я смогу говорить с тобой постоянно и помогать тебе.

Тридцать шесть процентов чего? Магии? Это звучит как что-то из фэнтезийного романа, а не из моей прежней вполне обычной жизни.

— Магия? Серьёзно?

В этом мире да, хозяйка. И ты обладаешь ею, хотя, возможно, ещё не осознаёшь этого в полной мере. Я почувствовал пробуждение твоего дара и откликнулся на магические импульсы.

Касаюсь зеркала, проверить, что оно настоящее. А потом своего лица. Оно тоже настоящее, как руки и ноги, которые теперь по праву мои.

Дверной замок открывается с хрустом, и на пороге Блэквуд, а за ним Лира.

— Что случилось, эрдана, вы кричали? — он оглядывает комнату, оценивая обстановку.

Им лучше не знать обо мне, эфа.

— Я упала, ахнула от неожиданности, но всё в порядке, — вру, глядя в глаза однорукому воину. И он кланяется, оставляя меня вновь одну.

Перемещаюсь на кровать, пытаясь переварить невероятную информацию. Живая брошь, фамильяр, магия. Моя новая реальность становилась всё более странной и непредсказуемой.

— Что такое Великий Совет? — решаю задать вопрос. Осталось добавить «ок, гугл».

Это высший орган власти и управления в магическом сообществе. Он издаёт законы и устанавливает правила использования магии, участвует в вопросах безопасности и этики. Выступает в качестве высшей судебной инстанции для расследования преступлений и вынесения приговоров.

— Меня назвали тайрой. Кто они?

Тёмные духи, порабощающие души и умы. Оставляющие от людей лишь бездумные оболочки.

— Каково наказание для тайры? — задаю вопрос, но ответ очевиден.

Смерть.

Ашкай, как ходячая энциклопедия. Хотя это давно уже устарело в нашем мире. Он, скорее, браузер, которому я могу задать любой вопрос.

— Ты знаешь, кто я такая?

Ты — целительница рода Алафэ…

— Нет, — прерываю его сразу. Если уж он в моей голове и станет помогать, вряд ли я смогу держать в секрете то, откуда пришла. Тем более, что мне важно понимать, как устроено мироздание, и почему я здесь. — Я не твоя хозяйка, Ашкай. Я не Эйлин, меня зовут Татьяна Бертова. И я не врач.

Ты вернулась к истокам, в место, с которого всё началось. У тебя двенадцать имен в двенадцати жизнях, но разве важно, какое сейчас?

— Двенадцать жизней? — переспрашиваю, обескураженная его словами.

Да, хозяйка. Душе необходимо пройти через двенадцать миров, чтобы завершить свой цикл и стать по-настоящему могущественной. Каждый мир — это новый опыт, новые уроки.

— И что это за миры? Они все магические?

Нет. Миры очень разные. Некоторые полны магии, как этот, где драконы парят в небесах и древние заклинания творят чудеса. Другие — это места, где сила проявляется иначе: через технологии, через знания и изобретения, или через глубокую связь с природой и духовнымипрактиками. Есть миры, где ты была воином, а где-то — ученым, королевой, бродягой. Каждый опыт формировал тебя, подготавливал к этому моменту.

— Зачем? — не могу понять. — Зачем эти двенадцать жизней, эти испытания?

Чтобы ты обрела мудрость, силу и понимание. Чтобы ты смогла раскрыть свой истинный потенциал, который сейчас лишь начинает пробуждаться. Только пройдя этот путь, душа может стать целостной и могущественной, способной влиять на ход событий и нести баланс в миры. Ты вернулась сюда, потому что это место — начало твоего пути. Теперь настало время стать собой.

Неверие живёт в душе. Я бы обязательно что-то запомнила, если бы была королевой, я же не забыла Татьяну Бертову.

— Почему я не помню другие жизни?

Душа попадает в Вечный круг, где ждёт подходящую ипостась. Не все тела и души подходят друг другу, порой следует ждать столетье, пока не будет подходящей оболочки. За это время всё, что было прежде, смывается потоком памяти, и новый путь начинается с чистого листа.

— Но ты говорил про опыт! — пытаюсь подловить змейку. — Как же его можно накопить, если ничего не помнить?

Представь луковицу. Чем больше ты её раздеваешь, тем ближе становишься к сердцевине. Но она не перестаёт от этого быть той, кем являлась.

Перевариваю услышанное, укладываясь на живот, пока лицо нависает над полом. Столько информации, и я не знаю, принимать ли её за чистую монету, или же мне просто промывают мозги. Ещё неизвестно, как брошь попала внутрь.

— Ты слышишь мои мысли? — задаю вопрос вслух.

Только если ты этого пожелаешь.

Надеюсь, он не лжёт, но сейчас не покидает ощущение, что с него списана наша Алиса.

— Почему я помню последнюю жизнь?

Эйлин не должна была умереть. Её нить была длинной и прочной, но не такой яркой, как сейчас твоя, подобная золотой жиле. Тело отравлено чёрным потоком, который не оставил ей ни единой возможности. И её душа была вынуждена идти в Великий круг. А твоя не успела очиститься от памяти. Но тело слишком ценно, как источник силы и могущества, способный послужить на благо этому миру. У неё было предназначение, которое теперь должна исполнить ты!

— Если только у вас проблема с художниками, которые рисуют скетчи, — горько усмехаюсь. — Я ничего не умею.

Твоя душа готова к следующему шагу, стоит лишь принять это. Теперь, когда я пробудился, смогу чувствовать колебания магии вокруг тебя, предупреждать об опасности и даже помогать в целительстве, когда твой поток станет сильнее.

— Я не целитель, говорю же. У меня нет третьего глаза, я не держала скальпеля в руках и…

Ты напугана, и это нормально. Как только резерв станет наполняться, ты почувствуешь это, как и я. Фамильяры рода связаны с энергией жизни и могут направлять её для исцеления ран и болезней. Но для этого тебе нужно научиться управлять своим собственным потоком.

Новый голос в голове, говорящая брошь, скрытая магия, целительство. Это было слишком много, чтобы осознать сразу. Но сейчас я хотя бы обзавелась союзником, который должен мне помочь избежать участи быть повешенной или сожжённой.

Впервые с момента моего пробуждения в этом чужом теле я почувствовала не только страх и растерянность, но и слабый проблеск уверенности. Я была не одна. У меня был Ашкай. И, возможно, во мне скрыто гораздо больше, чем я могла себе представить.

Признаюсь, я не знала, как долго пролежала так, смотря на деревянный пол чужой комнаты. Время в замке словно застыло, а после рассказа Ашкая о двенадцати жизнях и моей истинной сущности, я и вовсе перестала ориентироваться в реальности. В голове звенело от вороха новой информации. Могущественная душа, золотая жила магии, предназначение, которое теперь стало моим. Всё это звучало как завязка к эпическому фэнтези, а не как описание моей, казалось бы, обычной жизни ещё сегодня утром.

Наверное, усталость всё же взяла верх, и я отключилась. Очнулась от того, что кто-то тряс меня за плечо. Испуганно вскочила, смотря на Лиру, которая была взволнованна.

— Который час?

— Почти шесть, — отвечает быстро, выдёргивая меня из кровати и набрасывая на мои плечи накидку. — Хозяин приказал собрать вас в дорогу, они сделают всё, чтобы избавиться от неугодной жены. Следует бежать, эрдана. Великий Совет всегда встаёт на сторону мужей, особенно, если они в этом совете. Вот, — она всовывает в мои руки какой-то свёрток. — Должно хватить на первое время.

— Но куда мне идти? — задаю вопрос, а она хватает меня за руку, подбегая к двери, и выглядывает, проверяя пуст ли коридор.

— Целий подготовил лошадь. Это всё, что мы можем для вас сделать, да храни вас Мала, — служанка рисует круг, но теперь уже передо мной, а я напоминаю себе спросить у змейки, что это такое. — Скорее.

Мы выбегаем из комнаты и следуем по коридору перебежками, а ещё вчера я шла здесь под осуждающие и боязливые взгляды других слуг. Нам удаётся добраться до лестницы, спуститься вниз, предварительно сняв туфли, чтобы не стучать каблуками по ступенях. И когда я обуваюсь и стою у двери, чувствуя воздух свободы, позади раздаются хлопки.

Можно не оборачиваться, потому что я уже знаю, кто передо мной. Ненавистный эрдан Ардос собственной персоной, которому отчего-то не спится в предрассветный час. Хватаюсь за ручку двери, но не успеваю выбежать, потому что массивное полотно еле поддаётся моей силе, как Фаори оказывается рядом. У него суперскорость?

— Предатель за предателем, — звучит негодование в его голосе. — Лира-Лира, — журит он служанку, которая стоит ни жива, ни мертва рядом, пока я оборачиваюсь, встречаясь взглядом с хищным золотом его глаз. — Куда собралась, дорогая? — теперь обращается ко мне. — Отъезд запланирован через несколько часов, и явно в другую сторону.

— Я не нужна тебе, Ардос, просто отпусти и будь счастлив с другой.

— Какая щедрость, — усмехается он, и на его лице играет улыбка. — Благородно, Эйлин, но не долговечно. Да и что будут говорить о советнике императора? Что он не в силах приструнить собственную жену? Что он деспот, потому что бедняжка решилась на побег?

Он смеётся, и в предрассветном тумане его смех слишком зловещий.

— На твои похороны приглашен весь Варруген. Что мне прикажешь говорить по этому поводу? Что произошло чудо, и ты ожила? А потом сбежала? Ну какой из меня советник, если я упустил тайру из-под собственного носа.

— Я не тайра! И ты это знаешь, — стараюсь, чтобы голос звучал убедительно.

— Нет-нет, дорогая, — моё плечо больно стискивает его рука. — Всё, как полагается. Достопочтенный эрдан, убитый горем, предоставит на суд ту, кто уверяет, что его жена. Но смерть уже запротоколирована главным лекарем столицы, увы, бумага впитала чернила.

Если бы он любил. Если бы он дорожил своей Эйлин, он бы сделал всё, что в его силах. Но передо мной был самодовольный властный деспот, который упивался вседозволенностью, которому была его жена, как кость поперёк горла.

Рывок, и я отлипаю от двери. Щелчок, и через пару мгновений меня хватает какой-то слуга. А потом тащит наверх, снова запирая в комнате.

К завтраку меня не забирают, наверное, чтобы не пугать лишний раз прислугу. Или чтобы не показывать, что я здраво мыслю и правильно двигаюсь. Лира приносит его с болезненным лицом, но на мои вопросы не отвечает. А когда я касаюсь её спины, ахает, будто ей невыносимо больно. И я понимаю: это было наказание за меня.

— Я знала, что так будет, эрдана, — она слабо улыбается, — пройдёт. Простите, что не смогла помочь.

Она прижимается ко мне, оплакивая. Словно я уже мертва, и мне становится не по себе. А через время осознаю, что голова довольно тяжёлая, словно меня опоили каким-то зельем. Честную игру ведёт Ардос, ничего не скажешь.

Платье мне оставляют тоже самое. Или чтобы не портить наряды, которые завещаны кому-то другому, или потому что на его фоне моя кожа кажется фарфоровой и болезненной.

В карете трое. Я, ненавистный Фаори и Блэквуд, который старается не встречаться со мной взглядом. И что-то мне подсказывает, что он едет свидетельствовать против. Ночь не пошла ему на пользу. А я то и дело закрываю глаза, потому что туманится разум и клонит в сон.

«Что мне дали?»

Пьянящее зелье. Ты не сможешь ясно мыслить, а тело будет подчиняться тебе с трудом.

«Можешь ли что-то сделать?»

Нет, надо ждать, когда пройдёт эффект.

«Что меня ждёт?» — спрашиваю у змейки.

Я не могу видеть будущее, лишь настоящее и часть прошлого.

«Ты знаешь, кто отравил эрдану?»

Нет. В этот день она не стала надевать меня.

Выходит, автора убийства не найти. Это мог быть сам Ардос, его любовница, и у обоих есть мотив. Или же сестра, хотя у неё я как раз мотива не наблюдаю, но мало ли.

Сколько едем, не знаю, потому что падаю в сон. А когда останавливаемся, первым выскакивает из кареты Финн, за ним Фаори. Сидеть и ждать смысла нет. Я предстану перед Великим Советом рано или поздно. Блэквуд протягивает руку. Галантность напоследок, но взгляд блуждает. Не стану на него злиться, всё равно итог очевиден. Ардос выдаст желаемое за действительное с ним или без него. Да и я еле стою на ногах.

У дверей лакей низко кланяется главному Советнику и тут же пускает нас внутрь. Ардос даёт распоряжение, и меня уводят в комнату для ожиданий. Но довольно быстро на пороге объявляется незнакомый мужчина в тёмных почти чёрных одеждах с лицом, будто высеченным из камня. Его взгляд, холодный и пронизывающий, скользит по мне, заставляя внутренне сжаться. За ним в полумраке коридора маячат ещё две фигуры.

— Эрдана, — говорит мужчина, его голос сухой, безэмоциональный. — Великий Совет желает вас видеть.

Меня ведут по коридорам замка, которые кажутся бесконечными. Каждый шаг отзывается гулким эхом в давящей тишине. Кажется, холод стен проникает под тонкое платье, и я обхватываю себя руками.

Оказываюсь в огромном зале, залитом ярким, но холодным светом, исходящим от массивных кристаллов, вставленных в стены. У дальней стены — длинный стол, за ним десять фигур в тёмных мантиях. Их лица скрыты в тени капюшонов, но ощущаю на себе их пристальные взгляды.

Великий Совет смотрит на тебя, — слышится голос змейки.

Спасибо, я в курсе. А в голове шумит, словно рядом где-то водопад.

Мне указывают на золотой круг, в который, по всей видимости, следует встать. И, покачнувшись, я всё же занимаю нужное место. Один из капюшонов наклоняется к другому и что-то шепчет. Не вижу лица, но мне кажется, это Ардос.

Далее зачитывают кто я, откуда, в чём меня обвиняют. Но я не могу сосредоточиться на словах. Потом звучат какие-то вопросы, кажется, я что-то отвечаю, даже смеюсь. Змейка пытается подсказать, но мне невыносимо хочется спать. Будто накачали наркозом. И когда я просыпаюсь в следующее мгновение, лежу на полу раскачивающейся повозки рядом с грязными старыми ботинками кого-то ещё.

Меня и ещё девять женщин везут в Готтард. Успеваю пересчитать всех и услышать, как переговариваются две в дальнем углу. Одна рыжая, на вид не больше пятнадцати, испуганно смотрит на вторую, которая держит её лицо в ладонях и пытается успокоить.

— Мне страшно, Эзра, — обхватывает её тонкими руками рыжая, а я трогаю голову. Один в один, как после похмелья. Раскалывается, во рту сушь, и я невольно сглатываю, но горло смочить нечем. Закашливаюсь, хватаясь за шею, а гортань прорезает болью. Сколько я была в отключке?

От меня тут же отсаживаются, как от прокажённой, но, судя по остальным, они куда ниже по статусу. И дело не только в платье, это видно по испуганному взгляду и рукам, которые привыкли к тяжёлой работе. Они боятся, вдруг я заразная, а я, как назло, не в силах остановиться. Повозка замирает, и через время ткань, натянутая на тонкие прутья какого-то дерева, откидывается, и на нас смотрит какой-то головорез. Это первое, что приходит мне в голову, когда я вижу его шрамовую улыбку и бритую голову. Пытаюсь унять кашель, но его взгляд маленьких далеко посаженных глаз выхватывает меня.

— На, — говорит и кидает в мою сторону что-то, но не успеваю среагировать, как водяная подушка шмякается на мои колени. Становится темнее, потому что полог снова задёрнули, а я трогаю бурдюк, наполненный жидкостью. Чужая рука тут же хватает край, но я успеваю зажать другой, и встречаюсь взглядом с черноволосой, которая решила устроить дедовщину.

— Сперва я, — звучит её голос, и она дёргает на себя бурдюк, но я не намерена так просто сдаваться. А потому дёргаю его обратно.

— Ты же слышала, к кому он обращался.

— Отстань от неё, видишь, она не одна из нас, — слышится чей-то голос.

— Так и верно, — её глаза становятся уже. — Сколько лет батрачили на господ, время подмять их под себя.

«Ашкай, можно активизировать магию?»

Вспоминаю, что у меня есть змейка.

Магия слаба, хозяйка. Она так и не поднялась.

Значит, по старинке.

В противоборстве мне всё же удаётся одержать победу, и я первая припадаю к бурдюку, только черноволосая не желает сдавать позиций. Она цепляется за мои волосы, как за последнюю возможность. Внезапно остальные начинают галдеть, как если бы мы были на ринге, поддерживая мою соперницу.

Повозку резко качает на ухабе, и мы отлетаем к левой половине, наваливаясь друг на друга, а с улицы слышны ругательства и крепкие словечки.

— Вылезаем, — снова откинут полог, и в глаза бьёт солнечный свет.

Пока двое конвоиров чинят колесо, третий позволяет нам выйти и размять ноги, сходить по личным делам, только в поле видимости лишь два дерева на расстоянии пары метров друг от другу, за которыми невозможно спрятаться.

— Если попробуете бежать, — он не договаривает, а просто выпускает стрелу из арбалета, который только что покоился на плече, попадая в одно из деревьев. А потом принимается смеяться, увидев лица некоторых женщин. Он оценивает каждую, но не успевает добраться до меня, как в его поле зрения попадает черноволосая, которая, кажется, хочет выбить себе место под солнцем.

Чья-то рука обхватывает мой локоть и дёргает в сторону. Хочу воспротивиться, но слышу негромко.

— Есть разговор.

Передо мной Эзра, та самая, что успокаивала подростка.

— Сделаем вид, что по нужде, — кивает она в сторону тонкого ствола, а мне совесть не позволит разместиться там, когда будут смотреть остальные. Ты же эрдана, верно? — спрашивает, как только отходим на приличное расстояние. И я понимаю — отпираться бесполезно, платье выдаёт меня. — Эрдана Эйлин.

Я не ослышалась, она назвала моё имя.

Смотрю на женщину, а она продолжает.

— Ты была без сознания, когда поместили в телегу. И провалялась в беспамятстве почти сутки, а я видела, как одному из карателей дали мешок с монетами, приказав быстро избавиться от тебя.

Хочу повернуться, чтобы посмотреть в сторону, но она останавливает.

— Не смотри, лучше снимай панталоны и садись.

— Нет, — испуганно гляжу на неё, а она горько усмехается.

— Сразу видно из высокородных. Нам не привыкать. Тяжело тебе придётся.

Пусть и не эрдана, но для меня это дикость, а для них, по всей видимости, повседневность.

— Меня зовут Эзра, отправили в Готтард из-за хозяина. Приглянулась ему моя Луфа, сестра, а ей всего шестнадцать. Я на него с кулаками, а она билась в истерике, кричала так, что сбежались слуги. И альта тоже явилась, жена хозяйская. Он тогда и сказал, что я хотела отравить его. А кто станет разбираться? Схватили и приговорили к аномалиям. Там всегда рук не хватает. Говорят, что не день, то кого-то не досчитываются, а обслуга нужна. Вот и гонят нас всяких туда. Только я не выживу там, как и ты.

— Спасибо за поддержку, — хмыкаю.

— Моя болезнь не отпустит, у меня от силы месяца два, а потом Луфа останется одна, и мне страшно представить, что будет с ней. А у тебя лишь пара часов, каратель должен своими глазами убедиться, что выполнил поручение, так что времени на решение нет.

— Какое решение? — не сразу понимаю.

— Ты даёшь мне клятву, что не оставишь сестру. Всё же покрепче многих на вид, есть шанс выжить в аномалиях. Да и личико такое, что под крыло какой страж или маг возьмёт, а то и вовсе главный.

Слушаю её и хочу не согласиться. Я не намерена, как черноволосая, прыгать по чужим койкам. Но не проговариваю вслух.

— А я приму твою участь. Не знаю, что ты сделала, надеюсь, не убила кого.

— Разве я похожа на убийцу? — гордо вскидываю подбородок.

— Никто не похож, — горько усмехается. — Но в покое не оставят, пока не избавятся. Кошелёк был тяжёл.

— Ты видела, кто его дал?

— Человек в чёрном. Лицо под капюшоном.

Ардос? Боялся, что я сбегу и вернусь? Почему сразу не убил? Не хотел пачкать рук?

— Эй, — кричит издалека мужчина, наставляя на нас арбалет. — А ну вернулись!

— Сейчас, идём, — обещает ему Эзра, и на нашу радость черноволосая снова вешается на охранника.

— Если не сейчас, потом уже не выйдет, — нагнетает каторжница.

Мысли кружатся в голове, мне срочно нужен совет.

«Ашкай, она говорит правду?»

Да. Я вижу её ауру, она чиста. А ещё чёрную нитку болезни, которая день ото дня становится длиннее.

— Времени мало, — дёргает меня за руку женщина, оглядываясь назад. — Надо сменить одежду, никто не поверит, что обычная прачка может позволить себе подобное платье.

Она делает мах рукой, и тут же к нам подбегает рыженькая девчонка с испуганными глазами.

— Давай уже, — резко разворачивает меня Эзра, растягивая шнуровку. А сестра пытается закрыть нас своим худым телом.

Всё так стремительно, что до конца не успеваю подумать, когда оказываюсь в одной сорочке. Потом на меня натягивают старенькое потёртое платье, от которого пахнет потом. Подкатывает тошнота, еле сдерживаюсь, но заставляю себя дышать носом. Быстрая смена после платья, в котором меня были намерены похоронить в дурно пахнущее живого человека.

Оно великовато, но это полбеды, а вот моё не до конца сходится на Эзре, только она не сдаётся.

— Что тут у вас?! — внезапно возникает охранник, и мы подпрыгиваем от неожиданности на месте.

— Помогаем эрдане, — опускает голову Луфа, боясь смотреть карателю в глаза.

— Идём, — бесцеремонно хватает он за руку Эзру, утаскивая её за собой. А потом нас всех снова загружают в телегу.

Теперь мы держимся вместе: я и две рыжие сестры. И на нас посматривают с интересом. Ни от кого не ускользнул тот факт, что мы поменялись одеждой.

— Никогда не ходила в таком платье, — трогает ткань прачка. — Не только красивое, но и приятное на ощупь.

Она пытается забыть, кто мы и зачем едем в Готтард. Что уготовано ей в скором времени, и как станем выживать в аномалиях. Главное — здесь и сейчас.

— Это за какие же заслуги? — озвучивает вопрос ото всех черноволосая, намекая на платье.

— Явно не за те же, что ты предложила карателю, — фыркает Эзра, и несколько женщин хихикают негромко.

Одно ясно точно: сама того не желая, я нажила себе ещё одного врага. А телега стонет под тяжестью отчаянья и страха, увозя нас всё дальше от столицы.

— Вся моя жизнь — это бесконечная прачечная, — внезапно решает разоткровенничаться Эзра. — С самого детства помню только пар, мыло и горы грязного белья. Чужое белье. Белье богачей, которые и не посмотрят в нашу сторону, — она кивает с горькой усмешкой, будто сама с собой соглашается.

— Мать говорила: Эрза, трудись усердно и получишь свою награду. А какая награда? Зарабатывать на кусок хлеба, чтобы не умереть с голоду? И все равно мы всегда были на грани. Каждый день — борьба. За лучшую воду, за место у корыта, за лишний медяной акат. Руки всегда в мозолях, спина ноет. А от запаха мыла уже тошнит.

Она смотрит на Луфу, которая, кажется, дремлет в телеге, подложив руки под голову.

— Потом родилась Луфа. И все стало вдвойне тяжелее. Она же совсем кроха была, когда нашей матери не стало. И я тогда поклялась, что сестра не будет такой, как я. Не будет всю жизнь стирать чужое бельё. Хотела ей дать что-то большее. Хотела, чтобы она знала, что есть мир за пределами прачечной.

Её взгляд делается тяжёлым, полным безнадежности.

— Не вышло, — пожимает плечами, и мне становится невыносимо жаль этих женщин, так и не познавших счастья.

— Судьба играет злые шутки. Я всю жизнь пыталась её уберечь, а теперь мы обе здесь. На пути в Готтард. И я бессильна и слаба. Не могу защитить её там. А она такая наивная, такая доверчивая, — Эзра берёт мою ладонь в свою. — Но я верю в то, что у тебя чистое сердце, ты не оставишь мою девочку.

— Эй, о чём вы там шепчетесь? — вмешивается черноволосая.

— О Готтарде, — врёт Эзра, а я несколько раз киваю, давая своё согласие на её вопрос.

В небольшой дыре рядом со мной различим пейзаж. Пока что он не отличается чем-то от того, что я уже видела. Но совсем скоро мы окажемся в ужасном месте.

— Ты что-нибудь знаешь про аномалии? — интересуется Эзра, и я лишь пожимаю плечами. — Деревья там живые и норовят сожрать, — начинает свою страшилку, а мне хочется улыбнуться, только по её лицу понятно, что это не шутка. — Их ветви скрючены и изломаны, тянутся к повозкам, словно хищные когти, готовые схватить и разорвать. А иногда стволы пульсируют, и слышится низкий утробный рокот, словно лес пытается говорить. Корни выпирают из земли, образуя ловушки, и хватают, если подойдёшь слишком близко. И внутри дерева течёт кровавый сок.

— А я слышала, что телегу недавно в землю засосало, никто не выжил, — послышался тихий голос ещё одной каторжницы.

— И самое страшное, что они на месте не стоят, — уже другой голос. — То исчезают, то появляются.

— Кто?

— Деревья, камни, горы. Они постоянно двигаются, будто пытаются уйти.

— Разве это страшно?! — фыркает черноволосая, пытаясь привлечь внимание к себе. — Ничто не сравнится с Аргиллами!

— Кто это?

И взгляды всех в повозке устремляются к черноволосой.

Завладев вниманием, черноволосая ехидно улыбается.

— Заола, не томи, — кто-то называет её по имени. И что-то мне подсказывает, что следует запомнить его. Потому что нам придётся жить под одной крышей какое-то время. А моё внутреннее чутье подсказывает, что она не раз попытается мне насолить.

— Вы не знаете? — спрашивает так, словно это нечто известное. Бровь на изломе, и она обводит присутствующих взглядом жгучих глаз. Конечно, я могу спросить змейку, но она продолжает.

— Глиняные монстры, с двумя руками и ногами, всё, как у нас, только это не люди. А прикоснётся к тебе такой — сразу кожа покроется струпьями и станет чесаться, начнётся жжение, — описывает она в красках, — глина, словно живая, станет раздирать внутренности, заполнять собой всё, а потом смерть!

На лице её жуткая улыбка, когда взгляд останавливается на мне.

— Они выходят из тумана, — будто гадает для меня, — появляются из-за камней, выбираются из-под земли. Они повсюду, везде, никому не скрыться. Их чёрные глаза порабощают, заставляют застыть на месте, пока Аргиллы добираются до тебя, — она указывает в мою сторону. — Они сильны и выносливы, они нападают и поглощают, заставляя становится такими же…, - её голос становится шёпотом.

— И откуда они взялись? — пищит кто-то из угла.

— Пусть она расскажет, — хмыкает черноволосая, передавая мне власть слова. А у меня такое чувство, что я на экзамене. — Что? — усмехается. — Не знаешь, куда тебя сослали?

«Ашкай. Дай информацию», — прошу змейку, а потом принимаюсь повторять за ним.

— Его звали Мортиус Тар. Главный артефактор императора, пожелавший власти настолько, что решил пойти против богов и устоявшегося порядка. Не по высшему праву, а по магической силе. Готтард — его земли, где он вознамерился создать армию глиняных солдат. Вместе с мастерами он лепил своё тысячное войско из глины, которой славился этот край, а потом вставил в грудь каждого артефакт восстановления, что используют для раненых воинов, надеясь оживить своим магическим потоком. Выбравшись однажды утром на постамент, он обратился к своему войску с напутствием:

«Будьте жестоки. Не знайте пощады. Не признавайте слабости. Лишь я — власть».

Но вместо того, чтобы получить могущество, он погиб на месте. Магическая волна была настолько сильной, что его тут же расщепило, как и слуг, что помогали всё это время. Волна прошла по большому радиусу, сожгла всё растущее, оставив землю мёртвой, но оживив войско.

Взрыв был настолько мощным, что ощутили в столице. И тогда Гарольд Одноглазый, генерал его величества, отправился со стражами посмотреть, что произошло. Бой был неравный. Там, где ступал Аргилл, трава переставала расти. Тогда император собрал всех воинов-драконов, которые бросили силы на истребление войска. Несколько месяцев потребовалось, чтобы жечь пламенем и испепелять, а потом поставить в замке дозорных. Только земле было не помочь. Она впитала тёмную магию. А вместе с тем оживила корявые деревья, которые стали охотиться за людьми, изменила горы и камни, что способны исчезать и появляться в других местах, убила животных, а некоторых превратила в подземных тварей, что выбираются лишь по ночам и разрывают тишину громким рыком.

Многие бились за право стать первыми, кто возродит аномальную зону, но часто погибали от истощения. Многие смельчаки исчезли, и больше их никто не видел. А в Гоствуде — Призрачном замке, поселились Стражи, что несут дозор день и ночь, выбираясь на зачистку трижды в месяц, чтобы сократить число Аргиллов. Но истребить их всех невозможно. Никто не знает, откуда берутся новые.

Внезапно повозка останавливается, и мне приходится замолчать. Каратель выкрикивает моё имя, обводя взглядом женщин. Вдыхаю, чтобы признаться, когда поднимается Эзра, гордо вскинув подбородок.

— Я — Эйлин Фаори! — говорит, а рыжая девчонка прикладывает ладошки ко рту, испуганно глядя, как её сестра намерена отправиться на эшафот вместо другой.

— Она лжёт! — не выдерживает Заола, когда Эзра пробирается мимо, а та, словно покачнувшись, падает на неё всем своим весом.

— Простите, — пытается подняться с грацией слона. — Привыкла ходить по мощённым аллеям и каменным плитам замка со служанками. А не привыкла, чтобы какая-то потаскуха говорила о моей светлости столь грязными словами.

Она продвигается дальше, а я отмечаю, что черноволосая не двигается, но каратель сосредоточен на той, что назвалась эрданой.

— Помогите же мне, — протягивает к нему руки Эзра, пытаясь флиртовать, а ко мне прижалась её сестра и дрожит, словно осина на ветру.

— Я с тобой, Луфа, — шепчу ей, выискивая прореху в ткани. Вижу, как Эзру отводят к дереву, которое словно пульсирует, переливается огнями, а потом отряхивается ветками, словно живое.

Нет.

Не словно.

Оно действительно ЖИВОЕ. И ждёт, когда кто-то подойдёт ближе.

Солнце гаснет за горизонтом, высветляя лишь тонкий край, и в ту же секунду раздаётся треск, словно ломается сотня деревьев вместе, но это зов дерева.

— Нет, — подскакивает с места девчонка, бросаясь к выходу. Но я успеваю схватить её за платье, отчего слышится треск ткани. — Пусти, — просит она. Справа хлопают по щекам Заору, пытаясь привести в чувства. Кто-то накладывает на себя круги, словно крестные знамения.

— Если ты скажешь, что она солгала, нас всех ждёт подобная участь, — шепчу ей на ухо, усаживая рядом. — Твоя сестра была больна, и ты знаешь. Она отдала нам с тобой свою жизнь, чтобы мы попытались выжить. И с этого дня ты должна слушать меня, называть Эзрой и говорить, что я — твоя сестра. Ты понимаешь?

Девчонка молчит и не кивает. Нет, не сумасшедшая. Просто слишком напугана.

— Я люблю тебя, — слышен крик с улицы, и мне кажется, он адресован Луфе, которая тут же принимается реветь. Я снова припадаю к маленькой дырке, мимо пробегает каратель, прыгая на козлы, а повозка тут же трогается с места, увозя нас подальше.

Дерево ухватилось ветвями за жертву, обвивая её всё сильнее. И я с ужасом смотрю на то, что сейчас произойдёт.

Мне нечасто снились кошмары, а теперь я попала в него по-настоящему. И главное — эта участь принадлежала мне!

— Нет, — отказываю Луфе, которая рвётся к смотровому окошку. Ей лучше не видеть того, что произойдёт сейчас. Мне тоже лучше не видеть, но не могу заставить себя отвернуться.

Ощущаю дрожь её тела, словно пойманной в силки птицы. И в сознание врывается нечеловеческий крик боли, оттого что корни пронзают Эзру насквозь, и дерево тут же принимается буреть, словно пьёт кровь жертвы.

Крепко зажмуриваюсь, проговаривая в голове одну единственную молитву, которую знаю. Мама в детстве научила меня. Отче наш, сущий на небесах…

Здесь другие боги и другие правила, но из человека так просто привычек не выбить, вот и я взываю к Всевышнему, в надежде, что он услышит своё дитя и сжалится надо всеми нами.

Повозка трясётся, набирая скорость, унося нас прочь от места, где только что оборвалась жизнь Эйлин Фаори, за смерть которой было заплачено. Но звук, этот жуткий, глухой хруст и крики Эзры, казалось, преследовали нас, отпечатываясь в каждой клеточке моего тела.

Луфа притихла, её плач сменился частым, прерывистым дыханием. Она не просилась больше к окну. А я благодарила силы, что мне удалось удержать её. Некоторые вещи лучше не видеть никогда.

Глажу её по волосам, чувствуя, как моё собственное сердце стучит где-то в горле.

Теперь я — Эзра. Эзра Финч. Прачка, у которой с детства красные разъеденные порошком руки. Мельком смотрю на свои. Совершенно не похоже, надеюсь, это не выдаст меня.

Луфа засыпает на моих коленях, а я продолжаю ласкать её. С этого момента мы сёстры. И должны выжить во что бы то ни стало.

Повозка бежит вперёд, унося нас от ужаса, который мы только что пережили, но впереди испытаний не меньше. Дорога становится всё более ухабистой, а воздух холоднее и влажнее, потому что солнце ушло за горизонт. Через дыру в ткани видно луну, которая выглядит какой-то зловещей, и шевелящиеся там и тут деревья. Внезапно повозка дёргается вбок, что нас всех приминает к правому борту, и какая-то женщина принимается стонать от боли.

Слышу крики карателей, который говорят о внезапно появившейся горе, и понимаю, что всё, рассказанное недавно, сбывается. Это страшное и жуткое место, в которое отправляют умирать.

Заола пришла в себя и смотрит волком. Кажется, я для неё теперь враг № 1. От такой следует держаться подальше. Остаётся надеяться, что ей никто не поверит, если она будет распускать сплетни.

Крепко прижимаю Луфу к себе, ощущая мелкую дрожь. Она молчит и жмётся ко мне, словно боится, что и я её оставлю. Только я в неоплатном долгу перед Эзрой.

Внезапно слышу нарастающие щелчки. Сперва они настолько слабые, что сливаются с общим шумом, потом становятся всё сильнее, и лошадей принимаются хлестать что есть мочи.

— Что это? — испуганно спрашивает одна из женщин, но даже Заола не знает. Вижу страх на её лице, и она спешит забраться в центр, понимая, что здесь шансов спастись куда больше. Повозку подбрасывает от мощного удара по днищу, слышен хруст сломанных досок. Испуганно ржут кони, но мы продолжает ехать, подскакивая на кочках.

— Святые драконы, защитите детей своих, — принимается кто-то молиться.

— Драконам нет дела до войдов, — тут же осекает её черноволосая. — Или у тебя есть хоть капля магии, пустогласка?

«Ашкай, кто такие войды?» — задаю вопрос.

В Акрионе существует магическая иерархия. На самом верху стоят Истинные драконы или Солнцерождённые. У них есть всё: деньги, титул, вторая ипостась, сила магического потока. Среди них императорская семья, эрды, альты, тиании. Именно так они располагаются по титулам от высшего к низшему.

Далее идут дарны. У них уже нет такого сильного потока, но лучше воинов не сыскать. Несмотря на то, что они бедны и магия их до тридцати процентов, в бою им нет равных. Во второй ипостаси они почти неуязвимы, потому империя принимает их на службу, зачастую отправляя в Готтард. Для дарнов это хорошие деньги, и за пару десятилетий можно заслужить титул, а для столицы уверенность, что граница заперта. Обращаются к ним с уважением — варг. Что означает — непобедимый дракон.

Есть ещё искры, совсем не драконы. Они не умеют перекидываться, но имеют магию, которая часто используется в лечении, бытовой сфере, ремесленной и приусадебной. Благодаря искрам хлеб вкуснее, деревья растут лучше, а одежда не рассыпается на драконах, когда они обращаются.

И последние — пустогласы или войды. Они лишены всего, и, как правило, бедны. А значит, вынуждены влачить своё жалкое существование до скончания веков. Такие становятся слугами, кучерами, прачками, рабочими в тавернах, карателями. Но пустогласы есть и среди альтов и эрданов, и тогда лишь семья решает, что делать с неугодными. Многие избавляются от детей, чтобы не навлекать позор на род, как только узнают, что дети не унаследовали ни капли магии.

Если уж тут не щадят детей, то что говорить про неугодных жён, которые мешают развлекаться. Теперь я поняла, что Ардос лишь один из многих, кто действует по общим принципам.

Повозка отчего-то останавливается, и мне страшно. Вдруг каратели снова захотят отправить кого-нибудь к деревьям? Но на улице слышны крики, и мы снова спешим к импровизированному окну.

Кажется, кошмар сегодня не закончится, и я не сразу понимаю, что передо мной, потому что никогда прежде не видела огромных червей с зубами по кругу. Один из них выбирается из-под земли, поднимаясь на пару метров, и готовится атаковать наших сопровождающих. Каратель стоит с мечом в стойке, а не бежит в испуге куда глаза глядят. Червь делает резкий выпад, и воин рубит мечом воздух, а мне кажется, что теперь у нас на одного надсмотрщика меньше.

Туша червя падает и обмякает, и тут же его поглощает пламя, а я не сразу понимаю, откуда оно. Мимо проносится что-то огромное, и порыв ветра качает наш дом на колёсах. Неужели, в воздухе тоже кто-то ужасный?

— Это дарны, — выдыхает кто-то счастливо. — Замок близко, они пришли защитить нас.

— Хвала варгам, — вторят ей.

А я не могу сузить глаза, распахнувшиеся от испуга. Поворачиваю голову налево, встречаясь взглядом с Заолой. По всей видимости, она тоже видела подобное впервые, потому что на лице ужас. И ясно одно: сторожить нас в Гоствуде никто не будет, потому что убежать далеко не выйдет. Если тебя не догонит червь — сожрёт дерево.

Спустя целую вечность прибываем в крепость, и я замираю в ожидании, когда полог откидывается снова.

— На выход, — звучит грозно и сурово, а я крепко сжимаю тонкую ладонь Луфы, негромко напоминая ей.

— Я — Эзра, твоя сестра. И не отходи от меня ни на шаг.

Мне страшно, но сам факт того, что я должна ещё кого-то защищать, придаёт сил и уверенности.

Пока остальным помогают спуститься, мы не торопимся. Выбираемся из повозки последними, но разглядеть в темноте территорию, пусть и луна довольна яркая, не получается. Зрение выхватывает часть построек и высокую крепостную стену, наверху которой на расстоянии порядка пятнадцати метров горят факелы. Боковым зрением различаю движение. Стражи бродят по периметру, высматривая опасность. Неподалёку раздаётся грохот, от которого меня тут же бросает в дрожь, и я отшатываюсь, дёргая за собой Луфу.

Огромная крылатая тварь в то же мгновение сдувается, а на её месте появляется человек, мужчина, который размашистым шагом направляется в нашу сторону.

— В ряд, — командует кто-то, и приехавшие сбиваются в кучу, не зная, что такое шеренга. Ступаю шаг в бок, чтобы хотя бы попробовать выполнить то, что от нас требуют, и встаю с Луфой в одну линию, ожидая, что остальные последуют моему примеру. Рядом стоящая девушка оказывается смышлёной и одёргивает следующую, пока край не замыкается на Заоле. Мы снова по разные концы, и я даже отсюда ощущаю, как она меня ненавидит.

Страж размещается напротив, широко расставив ноги, и медленно поворачивает голову, осматривая каждую из нас. На несколько мгновений его взгляд жёлтых глаз, невиданных мною до этого, тяжёлый и пронзительный, замирает на черноволосой, а потом бредёт дальше, пока не достигает конца ряда, замкнутого на мне.

— Кажется, здесь не хватает одной, — голос низкий и рокочущий. Страж поворачивает голову на карателя, стоящего от него справа.

— Готтард не щадит. Мы останавливались, и она была неосторожна, что эрут дотянулся до неё своими корнями. Мы ничего не смогли сделать.

Отчего-то мне кажется, что Страж не верит ни единому слову надсмотрщика, но больше не задаёт вопросов, а из темноты выплывает женская фигура. Её шаги чеканные, а движения резкие, словно каждый жест отточен годами суровой дисциплины. Невысокая, но от неё исходит такая властная аура, что кажется, будто она заполняет собой всё пространство. Острые черты лица, тонкие губы, сжатые в нитку, и глаза, холодные и цепкие, словно лёд. Седые волосы туго собраны в пучок на затылке, подчёркивая её строгий вид и возраст. Я бы дала ей шестьдесят пять, но кто знает, как он исчисляется в этом мире. Может, ей все сто пятьдесят.

— Девять? — удивляется она, явно не слышав разговора между Стражем и карателем, и тут же поворачивается к последнему. — Мне говорили о двадцати парах рук, но никак не о восемнадцати. Где ещё одна?

Каратель повторяет рассказ, но уже не так уверенно, как в первый раз.

— Я пошлю письмо главному интенданту, чтобы он как следует подбирал карателей, потому что это уже не первый случай, когда вы лишаете меня лишних рук. Кем прикажешь заменять девиц, когда они мрут, как мухи?

Вижу, как усмешка скользит на лице Стража, и шрамы становятся заметнее, а по шее серебрятся шестигранные чешуйки, словно кто-то включил неоновую вывеску.

— Такое больше не повторится, — блеет тот, кто ещё пару часов назад приговорил меня к смерти. Там он был куда смелее, чем перед этой сухой и подтянутой женщиной, которую, как видимо, здесь все уважают и боятся.

— Конечно, олух, потому что, если тебя не утащит под землю крапф, то выгонит интендант. И я больше не увижу здесь твоей наглой рожи, — грубит она ему, роняя статус среди остальных. — Так, — обращается теперь к нам, и голос звучит грозно. Ни капли тепла. — Меня зовут Рудая Вольц. Это не курорт, ланы. Не увеселительная прогулка, а выживание. Каждая из вас будет работать столько, сколько я скажу. Лентяек терпеть не станем.

Мои ладони ещё крепче сжимают руку Луфы. Слова режут слух, как острый нож, и от них веет безнадёжностью. Чувствую, как по спине бежит холодок. И обещаю себе, что мы справимся.

— Следуйте за мной, — командует экономка, резко развернувшись. И мы плетёмся за ней, словно стадо овец, гонимых пастухом.

Замок, громоздящийся перед нами, кажется мрачным и зловещим в свете факелов. Отовсюду доносятся странные звуки, которые не могут не пугать. Но нам предстоит здесь остаться не на одну ночь, и, если хотим выжить, следует приспособиться.

В какой-то момент рука Луфы выскальзывает из моей, и она тут же хватается за платье, боясь потеряться, словно здесь не маленький отряд напуганных женщин, а целая толпа.

Экономка ведёт нас по длинным гулким коридорам, освещённым тусклым светом редких круглых шаров, разместившихся на стенах. Её спина ровная и правильная, движения точные и выверенные. Собой она излучает уверенность, которой не хватает тем, кто следует за ней. Мы с Луфой в самом конце, тогда как спереди Заола, желающая выслужиться и получить место потеплее. Уверена, она займётся этим в ближайшее время, потому что умеет кого надо умаслить.

Воздух здесь тяжёлый, пахнущий сыростью и старым камнем. Коридоры петляют, и я сбиваюсь со счёта, пытаясь запомнить, сколько раз мы куда повернули. Единственное — идём ровно, не поднимаясь и не спускаясь. Наконец, останавливаемся перед дверью, за которой нас ждёт общественная душевая. Нас загоняют всех вместе, и приходится раздеться, чтобы помыться. Вода холодная, но и на этом спасибо. Быстро намылиться, а потом слить на себя воду, пахнущую землёй.

Кажется, здесь действительно много глины, потому что ноздри различают её запах.

Помогаю Луфе, когда заканчиваю с мытьём своей головы, потому что нас торопят. Вода плохо смывает пену, и часть так и остаётся на нас.

Зубы Луфы стучат, выбивая особый ритм, а я стараюсь двигаться активнее, чтобы не замёрзнуть вконец. Надеюсь, это просто первое испытание в замке, и Рудая Вольц в другой раз предоставит тёплую воду, потому что иначе вполне себе можно подхватить пневмонию. А лечить прислугу тут вряд ли станут.

Нашей одежды на месте нет. Её забрали. Может, для того чтобы постирать, или же выбросить, чтобы одеть нас в однотипную робу, которую каждой выдаёт помощница экономки. Дрожа, вытираемся старыми полотенцами, натягивая на себя вещи, принадлежавшие кому-то другому. Кто знает, какова судьба моего платья. Может, его хозяйки не стало всего несколько дней назад.

Это не то, что я видела на дамах из высшего общества. Не шелка и не бархат, не кружева и не вышивка. Отчего-то вспоминается любовница Ардоса, что украла у Эйлин жизнь и мужа. Наверное, это она и стоит за отравлением. Остаётся надеяться, что боги этого мира карают тех, кто того заслуживает.

Теперь на мне простое платье из плотной грубой ткани, должно быть, из шерсти. Цвет неброский, какой-то серовато-синий, почти сливающийся с тенями коридоров. Оно длинное до самых щиколоток, чтобы защитить ноги от холода и грязи, и свободное в талии, чтобы не сковывать движений, когда придётся таскать вёдра или тереть полы. Рукава тоже длинные, заканчивающиеся простыми манжетами.

Сверху на платье полагается фартук, но он далеко не белый, а тёмный, чтобы не была заметна грязь. Фартук охватывает почти всю переднюю часть платья, чтобы защитить одежду. И его легче стирать.

Ткань касается тела и неприятно «кусается». Совсем другое дело было в том, в котором меня были намерены похоронить. Удивительно, но оно действительно стало траурным, только для Эзры.

Под нынешним, как и полагается, нижние юбки, чтобы придать небольшой объём и уберечь от холода. Корсет — удел богатых. Он для красоты, а здесь лишь помешает работать.

Вдобавок идёт белый чепец из тонкого льна. Простой, без украшений, который плотно обхватывает волосы и указывает на статус. Он точно не для красоты, потому что та же Заола, которая казалась мне привлекательной, потеряла красоту только надев головной убор.

— Скромность и аккуратность, — напутствует помощница экономки и называет своё имя. — Марготта Шамберн. Или тётушка Марго, — тут же добавляет, приятно улыбаясь. И, если здесь есть хоть один человек, готовый подарить улыбку, значит, не всё потеряно.

Напоследок дают шерстяные тёмные чулки, тёмные и прочные чёрные туфли без каблуков на толстой подошве, чтобы выдержать многочасовые прогулки по каменным полам.

Оглядываю Луфу, которой прежнее платье шло куда больше. А вот для меня разница существенная, потому что это почти как раз, если не считать, что можно вполне себе растолстеть до девятого месяца, чтобы заполнить платье собой целиком.

Смотрю на девушек. Все мы теперь похожи друг на друга, словно арестантки. С одним единственным различием. Нас никто не будет сторожить, потому что это просто бессмысленно. Мы приехали сюда через аномалии, а значит, понимаем всю серьёзность положения.

Сосланные без права реабилитации. Приговорённые к Готтарду и смерти.

Теперь эта одежда — не просто ткань. Это символ моего нового положения. Здесь, в замке, я — прислуга. И завтра начнётся новый этап моей жизни.

Холод ещё не отступил от моих костей, он бродит где-то внутри, соединившись с чувством страха за наши с Луфой жизни. Прохладный воздух замка обволакивает, пока иду следом за вереницей таких же, как я, новоиспечённых служанок, пока не останавливаемся снова.

— По трое в каждую комнату, — командует очередная помощница экономки, ожидая, пока первые зайдут, а потом перебирается дальше. Рудая молчит, отойдя в сумрак, и оттуда она похожа больше на чудовище из фильмов ужасов, которое следит за тобой из тьмы. И я понимаю, что с такой лучше дружить, чем вступать в единоборство.

Наша комната последняя, и мы входим вслед за полноватой женщиной, на которой платье натянулось, как на барабане. Это наша соседка, и нам следует поладить. Всю дорогу она молчала, сидя в противоположном углу. Кажется, не из болтливых.

Тут же дверь захлопывается, и ключ в замке проворачивается несколько раз, оставляя нас в плохо освещённом квадрате в полной тишине, нарушаемой лишь нашим прерывистым дыханием. Кажется, все в этом мире норовят меня запереть.

Здесь всё так же, как и снаружи. Комната маленькая и аскетичная, зато потолки выше, чем в сталинках. Единственное узкое окно, выходящее куда-то на противоположную часть замковой территории, расположено выше, чем принято в наших домах. Серые каменные стены будто обдают холодом, а воздух тяжёлый и спёртый, пахнущий пылью и плесенью.

У каждой из стен стоят по две грубо сколоченные деревянные кровати, на каждой из которых лежит тонкий жёсткий матрас, набитый соломой. Что это солома убеждаюсь позже, когда она нещадно колет меня через тонкую ткань.

На матрасах сложены комплекты постельного белья: грубое выбеленное казённое полотно, которое никогда не создавало уюта. Но если сравнивать с тем, где я могла быть сейчас вместо Эзры, следует радоваться.

В правом углу стоит бочка, рядом глиняный кувшин, таз и ведро. На вколоченном в стену гвозде — старая тряпка, по всей видимости, выполняющая роль полотенца. Вот и всё, что выделял отель минус три звезды. Где там следует ставить отзывы?

Скудная обстановка говорит сама за себя: здесь ценится функциональность, а о комфорте или уюте речи не идёт. Это не жильё, а скорее келья, предназначенная для тех, кто должен лишь работать и выживать, а не наслаждаться жизнью. Каждая комната лишь часть сурового механизма, в котором нам теперь предстоит существовать. И я должна благодарить богов и Эзру, которая подарила мне шанс выжить.

Никаких украшений, никаких личных вещей — только то, что абсолютно необходимо для существования.

Полная первой занимает позицию, принимаясь упаковывать тонкий матрас в простыню.

— Какие больше нравятся? — обращаюсь к Луфе, которая, кажется, приняла свою участь безропотно. Она бросает на меня кроткий взгляд, и я понимаю: вожак в стае я, и решения принимать мне. Даже такие простые. — Тогда эти, — выбираю кровати на противоположной от соседки стене. Луфе указываю на ту, что ближе к окну, себе определяю недалеко от бочки.

Как только женщина заканчивает с постелью, тут же укладывается спиной к нам и замирает. А я хотела спросить её имя. Ладно, перенесём знакомство на завтра. А теперь следует набраться сил. За поездку сильно устала, до сих пор кажется, что меня раскачивает из стороны в сторону, но несмотря на это, уснуть сразу не получается.

Соседка принимается сперва сопеть, а потом, словно распробовав действие, не стесняется в децибелах, повышая громкость. Если она продолжит, я обманом выманю её за ворота и оставлю там. Чёрный юмор, но я тут же запрещаю себе шутить в подобном тоне. Аномалии — не смешно. Они убивают. Даже не могла себе представить, что окажусь в подобном месте.

«Ашкай», — проверяю помощника. — «Сколько процентов магии?»

Ничего не изменилось, хозяйка.

Может, и не изменится. Сейчас мне уже не кажется, что я какая-то особенная. Обычная каторжница, которая сходит с ума от храпа в мире магии. Даже смешно.

«Ты знаешь, почему я здесь?»

Потому что тебя посчитали тайрой.

«Нет. Почему я умерла?»

Разве ты сама не знаешь? — задаёт он мне провокационный вопрос.

«Помню, как мне стало плохо. Резкую боль в животе и рвоту».

Тебя отравили, хозяйка.

Забываю, как следует дышать. Он говорит глупости, несёт чушь. Этого не может быть. Или же от вина пострадала не только я, но и мой муж? Другие люди, которые купили фальсификат?

«Ты знаешь, кто это сделал?»

Но вместо ответа он лишь просит закрыть глаза.

И тут же меня бросает в мой мир. Всё настолько реально, что кажется настоящим. С одной единственной разницей — это воспоминание. Но теперь я сосредоточена на человеке, что сидит напротив.

Я останусь здесь, пожалуйста, позвольте мне остаться!

Рома разливает вино, а я смотрю за его руками, высыпающими что-то в бокал, который он тут же протягивает мне. Осознаю, что сейчас произойдёт, и требую от себя не пить, но прошлое изменить невозможно.

Распахиваю глаза, упираясь взглядом в потолок, по которому бродит луч лунного света. И дыхание, словно пробежала несколько километров: быстрое и рваное. Только что я осознала самое страшное, что могло произойти.

Перемещаю взгляд на окно, и окатывает страхом второй раз. Настолько сильно, что боюсь пошевелиться. На меня смотрят два жёлтых глаза.

Сперва звучит громкий стук, от которого я тут же подскакиваю на месте, а затем ключ проворачивается в замке. Потревоженное сердце разгоняется настолько, что вот-вот пробьёт рёбра и упадёт к ногам, чтобы ускакать под неудобную кровать. Кажется, уже утро, потому стало куда светлее, но не настолько, чтобы день назвать днём.

Невыносимо хочется спать, тело ломит от плохого матраса, и я вспоминаю кровать в своём доме в другом мире. А когда-то он казался мне жёстким.

— Поднимайтесь, — командует сухопарая женщина, которую вижу впервые. — Некогда разлёживаться, замок сам себя не уберёт, одежда сама себя не постирает. — А потом добавляет уже тише. — Кто знает, на сколько вас хватит. — И выходит, отправляясь к следующей двери. Сегодня начали с нас.

Соседка просыпаться не намерена, она продолжает лежать к нам спиной, и мне становится не по себе.

— Эй, — зову её, подходя ближе. — Кх-кх.

Тень на пару мгновений закрывает окно, и я резко поворачиваюсь налево, чтобы рассмотреть, кто там, но в окне уже пусто. А я вспоминаю жёлтые немигающие глаза, которые смотрели в самую душу. Они исчезли так же, как и появились — внезапно. Кто это: друг или враг? Хотя, о каких друзьях речь, когда мы только прибыли? Судя по тому, как ведёт себя Заола, которой я ничего не сделала, здесь друзей завести очень тяжело.

Жёлтые глаза не выходили из головы. Кто это мог быть?

У Ашкая тоже не было ответа. Он знал лишь некоторые факты о Готтарде, но что касается тех, кто его населял, — и для него было загадкой.

— Ты жива? — возвращаюсь к соседке, на этот раз толкая её, и она поворачивается, как избушка: к стене задом, ко мне передом. — Нас звали, — поясняю ей. Без спасибо и потягивания покидает нары, отправляясь в коридор, так и не удосужившись ответить касательно своего имени.

Нас строят, как отряд пионеров или заключённых, и мне хочется думать, что всё же первое. Луфа рядом широко зевает, и вид у неё довольно болезненный. Ещё бы: мы не ели давно. Кажется, здесь все живут лишь для того, чтобы мучить других.

Будто услышав мои мысли, сухопарая объявляет, что её зовут Гейла Арнц, и после умывания нас ожидает завтрак.

На этот раз нас ведут к длинной череде раковин, размещённых в продолговатой комнате. Но уже издалека ощущается характерный запах нечистот, обещая, что вот-вот мы наткнёмся на туалет, который обслуживает весь замок. Представляю, какая тут система канализации, если она вообще имеется. Я не сильна в септиках, но осознаю, что для огромного замка наличие одной уборной — это не выход. Остаётся надеяться, что мне не придётся чистить это место, потому что уже сейчас желудок подскочил к горлу.

Когда заканчиваем утренние процедуры — нас ведут дальше. За тридцать шагов до места слышен ровный гул голосов, а потом даже женский смех. Украдкой бросаю взгляд на остальных: ни одной улыбки, если не считать хитрой ухмылки Заолы, которая внимательно изучает коридоры, попадающихся служанок и провожатую. В её голове уже крутятся колёсики, как устроиться здесь получше. И я уверена, что совсем скоро она добьётся того, чего желает.

В месте, которое именую столовой, довольно тесно. Три длинных деревянных столы от края до края, за которыми сидят, как женщины, так и мужчины, соседствуют с более короткими, нашедшими приют по сторонам. За небольшими, в основном, воины. И у самой дальней стены женщины в чёрных платьях.

Воинов узнаю по одежде и оружию, притороченному к поясу, выглядывающему из-за спины или прислонённому к стулу.

При нашем появлении гул прекращается, и почти все присутствующие внимательно рассматривают новую кровь, которая прибыла из столицы. Луфа прячется за мою спину: робкая, неуверенная в себе, забитая. Эзра была права: одна она пропадёт сразу. Ей не хватает стержня, которого с лихвой хватало у сестры.

— За мной, — командует Гейла, и мы гуськом сворачиваем налево, добираясь до стола с выдачей порций. Раздатчица быстро считает нас по головам, что-то себе записывая, а потом принимается выдавать завтрак: глиняную миску с какой-то кашей, хлеб и травяной чай. Всё это она делает быстро и без особой аккуратности, втыкая тарелки в чужие руки так, что кромка больно впивается в рёбра.

За спиной снова раздаётся гул голосов, и я надеюсь, что мы с Луфой не привлечём ничьего внимания. Получаем порции последними, осознавая, что все места заняты. Незнакомцы с интересом наблюдают за тем, куда мы посадим свои тощие задницы, а я бросаю взгляд на Гейлу, надеясь, что она решит вопрос. Ну не стоять же нам, в конце концов.

Арнц проходит мимо с кашей, в которой видны куски мяса. Кажется, это прерогатива тех, кто на ступень выше нас. Но не это сейчас волнует, а то, что она спокойно добирается до стола, за которым сидят, по всей видимости, другие помощницы экономки, не обращая на нас никакого внимания.

Слышны удары ложек о тарелки, а мы продолжаем оглядываться, высматривать место, пока не натыкаюсь на тяжёлый взгляд вчерашнего стража. Он смотрит из-под насупленных бровей, и мне становится не по себе настолько, что хочется сбежать отсюда и наплевать на еду в моих руках, хотя живот сводит от голода.

«Почему он так смотрит, Ашкай?»

Это дарн, — тут же отзывается змейка, — и, кажется, он чувствует твоего дракона.

Положение спасает какая-то женщина, что машет мне, будто старая знакомая, подзывая ближе. И я радостью ухожу в дальний угол, чувствуя, что тяжёлый взгляд провожает наши с Луфой спины.

— Обычно здесь не так много народа, — оповещает неказистая спасительница, когда удаётся потесниться с ней рядом на скамейке. На вид ей около сорока пяти, редкие серые волосы, собранные в крысиный хвост, довольно большой нос, нехватка передних зубов бросается в глаза. — Но сегодня много работы. Говорят, завтра прибывает Кольфин Торн, — берёт кружку, отпивая чай, а я интересуюсь у Ашкая, о ком она говорит.

Кольфин Торн — генерал драконов, внук того самого Гарольда Одноглазого, что впервые ступил в Готтард после смерти мага. Раз в полгода Кольфин навещает Призрачный замок и его окрестности, чтобы собственными глазами увидеть положение дел. Уже несколько поколений это умелые полководцы. Ум и доблесть — вот девиз Торнов.

Принимаюсь за еду, потому что тарелки по соседству уже пусты. Надо затолкать в себя противную кашу и запить её чаем, ведь неизвестно, когда покормят потом. Луфа смела всё быстро, кажется, она привыкла к подобной пище и очень голодна. А я предпочитала по утрам яичницу, тосты и бутерброды, сухие завтраки и творожки. Да и не совсем успела проснуться, потому что в такую рань вставала только когда нужно было на самолёт.

Теперь у меня не жизнь, а выживание.

Еле проталкиваю в себя остывшую кашу, делая вслед несколько глотков чая, а спину до сих пор жжёт от чужого взгляда. А я было надеялась, что уже перестала мозолить глаза.

Как только Верховный Страж покидает столовую, один из воинов достаёт записи, и зал принимается гудеть.

— Ставлю на рыжую, — внезапно доносится до моих ушей. Надеюсь, что сейчас говорят не о Луфе.

— А я на вон ту, — какой-то старик тычет пальцем в мою соседку по комнате. Потом принимаются ещё какие-то ставки, среди которых звучит и моё описание. И мне становится не по себе.

— У тебя есть деньги? — внезапно интересуется женщина рядом, но я лишь качаю головой. — Ни одной монеты? Эх, — грустно вздыхает. — Можно было бы поставить на кого-то из вас?

— Что они делают?

— Ставки. Кого первым из новоприбывших унесёт Готтард. Можно поставить просто на смерть или же на конкретную: от эрута, крапфа, сизого дыма или аргиллов. Тогда можно заработать больше. А были случаи, когда бросались с башни вниз. А, может, и не сами.

Отвечает спокойно, поднимается с места и уходит отдавать грязную посуду, а по моей коже шагают мурашки. В каждой избушке свои погремушки. Но здесь из выживания сделали своего рода шоу, тотализатор. Так чьей-то смерти будут искренне радоваться, а по поводу выживания другого злиться.

Я не хочу быть лошадью на скачках. На мгновение зажмуриваюсь, подавляя внутри нарастающую волну гнева, а потом выдыхаю негатив через рот. Отпустило.

Допиваю травяной чай, отправляясь к столу, на который сгружают все посуду. Столовая изрядно поредела. Все растеклись по делам. Гейла собирает наш отряд вместе и гонит дальше. И теперь нам предстоит распределение в кабинете Рудаи Вольц, куда заводят по очереди.

Заола пробирается первой и выходит с гордо поднятой головой. Не знаю, чем она угодила надменной экономке, но та определила её на кухню. И что-то мне подсказывает, что это одно из лучших мест в замке: сытое, спокойное и дающее определённые возможности.

Когда доходит очередь до нас, входим вдвоём с Луфой. У неё огромные испуганные глаза, и я сжимаю её руку, боясь быть выданной. Вдруг она сболтнёт лишнее?

— Назови себя, — требует Рудая, восседая на массивном стуле, больше похожем на трон. Вот они — амбиции. Быть «императрицей» в своей вотчине. За её спиной несколько портретов, на которых изображена женщина. И я понимаю, что это она: молодая, красивая, с эффектом улучшенного «фильтра» на лице.

— Эзра Финч, лана, — немного склоняю голову. — Прачка. А это…

— Что-то для прачки ты слишком хороша, — перебивает она меня, и что-то мне подсказывает, что Заола говорила в этом кабинете не только о себе.

— Вы слишком добры, — парирую. — Но мне не сравниться красотой с ланой на вашем потрете, — решаю польстить, потому что иного способа выжить здесь я не вижу.

Бровь экономки изгибается, а уголок рта приподнимается в усмешке.

— Ты находишь её красивой? — переспрашивает.

— Конечно, — понимаю, что Рудая честолюбива, но не глупа. Она играет со мной, прекрасно осознавая, что я в курсе, кто изображён на портрете. — Высокий лоб, говорящий об интеллекте, тонкий аристократичный нос, внимательный и цепкий взгляд. Художник к тому же умело подчеркнул кожу.

— Ты разбираешься в живописи?

— Немного, но я не рисую красками, это больше наброски.

Кивок головы в сторону, и передо мной тут же оказывается карандаш и лист бумаги, который приносит её помощница.

— Приступай, — требует Рудая, и мне кажется, что я на экзамене, от которого зависит наше дальнейшее благополучие с Луфой.

— Вам вряд ли понравится, — пытаюсь переубедить её, понимая, что скетчи — не то, к чему привыкли в этом мире. Здесь всё же в цене реализм.

— Первое правило: я говорю — ты делаешь. Без слов. Без вопросов. Без сомнений.

Согласно киваю и заношу карандашный огрызок над бумагой плохого качества.

Рудая смотрит на рисунок со скучающим видом. Не знаю, что она предполагала там разглядеть, но результат ей явно не пришёлся по вкусу.

— Ты права. Мне не нравится. Надеюсь, стираешь ты не так паршиво, — фыркает в мою сторону, а её помощница смеётся, принимая из рук хозяйки бумагу и презрительно кривя лицо, словно там не портрет, а какие-то непотребства. А потом небрежно бросает её на стол.

Нам задают ещё несколько вопросов и когда, я уверена, что речь пойдёт о моём самозванстве, дверь распахивается, и без стука врывается какая-то девушка, испуганно вращая глазами.

— Лана Вольц, — выпаливает она скороговоркой, — Стражи вернулись из-за стен с заражённым, они хотят оставить его здесь!

Глаза экономки темнеют, махом руки она приказывает мне убраться с дороги, и мы тут же сторонимся с Луфой, пропуская её властную поступь, за которой тут же семенит помощница, а девчонка, застыв лакеем, держит дверь.

— Гейла, закончи за меня, — обращается к той, что приставлена к нам конвоиром с утра. Она подпирает стену, ожидая распределения девушек, чтобы развести их по разным участкам замка. — Этих в прачки, — наверное, она говорит о нас с Луфой, и я могу выдохнуть, что больше не будут мучить. — Чёрную на кухню, тех на уборку, — экономка не останавливается, а уверенно цокает каблуками по мощёному камнем полу, отправляясь отстаивать свою крепость.

Гейла быстро расспрашивает каждую о способностях, даже не заводя в кабинет, а потом мы снова отправляемся с экскурсией по замку. Уборщицы отпачковываются первыми, как основная масса, а мы шагаем дальше.

Проходим мимо столовой, где Гейла оставляет нас у двери, провожая Заолу внутрь, чтобы определить место, а Луфа трогает свой худой живот, и я понимаю: она так и не наелась.

— Я бы тоже хотела тут остаться, — говорит с какой-то горечью. — Но Эзра говорила, что я совсем не умею стряпать, а больше есть.

— Я говорила, — напоминаю ей легенду, когда появляется Гейла, смотря на нас с недоверием. — На глазах моей сестры погибла одна из каторжниц, — объясняю. — С тех пор она сама не своя.

— Тогда лучше присматривай за ней, потому что, если кто-то заметит странности в поведении — её могут отправить за стену.

Луфа округляет глаза и стискивает мою руку так, что я невольно шиплю от боли.

— Благодарю за добрый совет, лана, обязательно им воспользуюсь, — отвечаю на это, перехватывая ладонь рыжей, которой что-то следует делать со своими паническими атаками или что там в ней происходит?

Мне тоже страшно, но я осознаю, что подобным поведением лишь ухудшу положение. Кажется, я её начинаю ненавидеть. Но тут же торможу себя: она ребёнок, а я уже взрослый человек.

— За мной, — командует Арнц, поворачиваясь к нам спиной, и на этот раз идём на выход, потому что прачечную здесь разместили не в самом замке. Несмотря на утро, довольно темно, потому что небо затянуто тучами. У ворот крики мужские и женские, и я поворачиваю голову, различая среди десятка стражей седую голову Рудаи, которая что-то пытается втолковать прибывшим. Мимо пробегает кто-то, задевая меня плечом, и смотрю вслед мужчине с саквояжем, который торопится к воротам.

— Надеюсь, она больше не поверит этому проходимцу, — говорит Гейла не то нам, не то самой себе, провожая взглядом бегущего. — Иртен Брукс — сумасшедший, считающий себя лекарем, — объясняется, — хотя, надо признать, капли от головной боли и бессонницы у него хорошие, — находит за что похвалить. — И он спас одну из рожениц, когда ребёнок не хотел выходить, — пускается в воспоминания, — но его попытки вылечить заражённых привели только к гибели здоровых.

— Здесь есть роженицы? — я удивлена. Кто в здравом уме захочет иметь ребёнка в подобном месте?

Гейла словно вспоминает, что перед ней не давняя знакомая, а совсем чужой человек. Но всё равно поясняет.

— Ребёнок — дело нехитрое. Стажи могут красиво петь, так что глядите мне обе, — тычет в наши лица пальцем Арнц. — А если всё же не уследите, наслышана, что за гадости бывают по ночам, у Иртена всегда есть нужная настойка. Те двое думали, что дети спасут их от участи Готтарда, и их вернут домой. Но запомните: сюда лишь одна дорога. Обратной нет и не будет.

Она замолкает и снова идёт вперёд. Бросаю взгляд на лекаря, который прыгает кузнечиком рядом с Рудаей, пытаясь убедить её в чём-то. Отсюда с уверенностью не сказать сколько ему лет, Газманов тоже до сих пор в отменной физической форме. Но одно ясно: он пытается найти противоядие, пока другие смотрят на него, как на сумасшедшего. Непризнанный гений Готтарда.

Мы отходим дальше от замка, и теперь я могу рассмотреть его при свете дня. Тёмные окна зияют, как пустые глазницы, а стены из серого камня поднимаются ввысь, давя своей массивностью. Гнетущее впечатление.

Они сложены из грубого камня и кажутся частью самого ландшафта, сливаясь с серыми тучами, которые, кажется, вот-вот заплачут. Основной донжон, центральная башня, вздымается высоко в небо, его зубчатые стены теряются в пелене тумана.

Справа от замка расположились конюшни. Оттуда доносилось ржание лошадей. По всему периметру — какие-то постройки, среди которых и прачечная, из которой доносятся женские голоса.

Всё вокруг пропитано неизбежностью и безысходностью. Это место не может стать домом. Это крепость. Тюрьма.

Внезапный рёв добирается до слуха и пробуждает страх. Резко оборачиваюсь, испуганно глядя в сторону ворот, и вижу дракона, извергающего огонь.

Луфа чертит на себя круг, а я вижу, как мечется в пламени страж, которого приговорили к смерти.

— Боги забыли про это место, — холодно говорит Гейла. — Так что твои молитвы не помогут, девчонка.

И после её слов мы входим в прачечную.

Теперь криков стража не слышно, их заглушают другие, звучащие в прачечной. Откуда-то справа раздаётся пение, слева ругань, и вижу, как две прачки выясняют отношения, шлёпая друг друга мокрыми тряпками, пока остальные смеются. Но тут же смех смолкает, потому что в их сторону спешит какая-то женщина, намереваясь разобраться с работницами.

Пар клубится в воздухе, забирается в лёгкие, и от этого куда сложнее дышать, чем за стенами прачечной. День только начинается, но внутри уже жарко, словно в июльский полдень. Каменные стены впитывают и возвращают жар, пол скользкий от мыльной воды, а мои туфли то и дело норовят разъехаться, чтобы усадить на шпагат.

Только последний раз я могла проделать подобное лет в тринадцать, когда занималась танцами. Сейчас это дела давно минувших дней, да и тело, которое помнит растяжку, бесследно исчезло.

Терпеливо ждём пока главная прачка решит возникшую проблему, а пока наблюдаю за происходящим. У больших медных чанов, разместившихся на треногах, стоят девушки, помешивая что-то большой ложкой. Или это какая-то палка. Я не сильна в обустройстве подобных мест. Стирка для меня бывает быстрой и деликатной. Предпочитаю 40 градусов и глажку. Но здесь, увы, вместо удобных стиральных машин — женские, разъеденные тяжёлой работой руки, вместо гелей и порошков для стирки — щёлочь.

«Ашкай, что они делают?»

Нагревают бельё в щёлочи, чтобы лучше удалять загрязнения. А потом достанут и будут выбивать грязь рубелем и скалками.

«Из чего делают щёлочь?»

Лучше всего для приготовления подходит зола, полученная при сжигании древесины, особенно березы. Если соединить золу с водой и нагреть, кипятить от трёх до пяти часов — выйдет хороший щелок. Чем дольше вываривать, тем он более концентрирован. Но и без кипячения можно получить его, лишь залив золу водой на неделю. Всё дело в его эффективности. Также можно использовать золу от сжигания других лиственных пород деревьев, но березовая считается наиболее предпочтительной. Её просеивают от углей и прочего мусора, а затем уже используют.

А как же мыло?

Партиями сюда завозят мыльнянку, корни которой при взаимодействии с водой образуют пену. А ещё мыло варят на травах с жиром и золой. Используют растения, которые помогают избавиться от запаха вина и мяса — это ромашка и хвоя. Для лан-лаванда и мята, аромат весны и чего-то лёгкого. Даже картошка и горчица способны отчистить одежду, а ромашка прекрасно отбелит.

Вспоминаю, как бабушка делала порошок из конского каштана, говоря, что это натуральное средство для стирки. Около дома у неё росло три больших дерева, и в период урожая мы собирали колкие шарики, чтобы открыть их, вынимая коричневый плод, освободить от оболочки и высушить. Затем на старой советской мясорубке она перекручивала каштаны, а полученным порошок заливала водой. И, к моему удивлению, он давал пену!

— А ну за тряпки, тунеядки, — прикрикивает главная, и я вспоминаю, что слева перепалка. И снова кипит работа, а к нам, переваливаясь, как утка, спешит прачка.

— Вот, Жуда, пополнение тебе, — обращается к ней Гейла, и та критически осматривает нас, кривя лицо.

— Больно тощие, — выносит вердикт.

— Ну тогда могу их отправить туалеты чистить, — тут же соглашается наша провожатая, намереваясь уйти, и во мне рождается отвращение. Отличная работа, ничего не скажешь. Но Жуда тут же ловит локоть Гейлы, становясь куда сговорчивее.

— Да возьму я, возьму, — говорит так, словно мы к ней не работать пришли, а на кровати лежать. — Уж и сказать ничего нельзя.

Арнц покидает нас, быстро удаляясь, а я слышу первый приказ.

— Сидеть, сложа руки, некогда. Работаем быстро и хорошо.

Жуда оглядывается куда-то назад, словно выбирает, куда именно нас разместить. Не спрашивает имён, словно уверена, что это и не нужно, потому что у нас просто нет шансов выжить.

— Так, сегодня есть желающие на реку? — кричит, и разом все замирают, будто она спросила что-то ужасное. — Тогда сама назначу. Майла, Хризетта, Аолия и Эула. И вы тоже, — добавляет, глядя на нас. — А теперь туда, — тычет в сторону котлов, где прачки выбивают скалками бельё. — Берите корзины, а я позову стражей.

Дёргаю Луфу за собой, не понимая до конца, зачем нам стражи. Неужели, они будут стирать? Но ответ скрыт в другом. Как только выбираемся в подмокших платьях, потому что сперва следовало отжать большие простыни и одежду, прежде чем укладывать её в корзины, отчего те становятся невыносимо тяжёлыми, встречаемся с четырьмя стражами.

Они становятся через двух девушек, и мы под тяжестью чужого белья отправляемся по дорожке, которая внезапно оканчивается зданием. А потом ступени ведут куда-то вниз. Идти с тяжёлой корзиной невыносимо сложно, учитывая, что локти касаются стен, а ступени из камней довольно скользкие. Пару раз на меня налетает Луфа, а я падаю на идущего впереди стража. В конце концов он отнимает у меня корзину, а мы с Луфой несём её за две ручки. Здесь есть свет, и не сразу понимаю, что это небольшие кругляши, приклеены к стене. Подобие наших светильников, только в них магический исток, а не батарейки.

Наконец, дорога становится ровной, и когда выбираемся на свет, невольно щурюсь. Перед нами довольно бурная река, у которой девушки ставят корзины и принимаются за полоскание. Слежу за ними, повторяя то же самое. Подол платья намокает, когда волна приходится на мои ноги. Луфа работает куда лучше меня. У неё всё же есть опыт в этой области. Позади стражи посмеиваются, но я не хочу оборачиваться, чтобы узнать, над чем именно.

Поднимаю голову, замечая на другой стороне человека. Всадник на лошади стоит вдалеке, смотря на нас.

«Кто это, Ашкай?»

Его имени не знает никто, его лицо скрыто под маской. Он тень Готтарда: карающая и дарующая милость. Он твоё спасение и твоя погибель.

Хмурю лоб. Что это за загадки такие? Неужели нельзя объяснить простым языком? Но как только намереваюсь переспросить, что-то резко дёргает меня вперёд, и я оказываюсь в ледяной реке.

Теперь, когда сижу, подрагивая на камне, обнимая себя руками, осознаю, для чего стражи. Рядом на берегу замерла, смотря в хмурое небо большими тарелками глаз, то ли рыба, то ли осьминог, которая чуть не стала причиной моей смерти.

— Новенькая что ли? — наконец, интересуется тот, кто рядом, пока спасший меня выливает воду из сапога. — Небось, не слушала, что Рудая говорила.

— Вчера прибыли, — говорит кто-то за его спиной. — Зря ты её спас, кажется Угий за неё платил на выбывание, — тут же добавляет. И спаситель косится в мою сторону. На вид ему около сорока. Седые волосы покрыли почти всю голову. Поджарый и сильный, только глядит сурово.

— За работу, — приказывает, — чего расселась?

Словно я виновата в том, что произошло. Луфа заканчивает со своим бельём и принимается помогать мне, а я слышу за спиной смешки от прачек, будто я — эрдана и не привыкла марать руки.

Знали бы они, как близки к истине.

Всадника нет, как и не было. Выжимаю бельё вручную — ткань тяжёлая, мокрая, не меньше семи килограммов. Пальцы сводит от холода, они не хотят подчиняться. Хорошо, что «сестра» рядом. И уже не уверена, кто за кем присматривает.

Солнце так и не показывается из-за туч, а мелкий дождик моросит, только теперь мне уже всё равно. Я промокла до последнего нитки.

— Ты осторожнее с каплами, — советует более добродушный страж. — Не всегда успеваем прачек отбить. А этот к тому же ядовитый.

Каплами здесь называют вот таких страшилищ, что обитают в реках, и Рудая должна была провести инструктаж с новоприбывшими на счёт опасностей, которые могут поджидать на каждом шагу. То ли ей было некогда, потому что она разбиралась с заражённым, то ли это было сделано нарочно. Не знаю, но, кажется, у меня возникла новая фобия.

Снова отправляемся в путь с мокрым бельём. И сейчас оно ещё тяжелее, будто впитало всю усталость замка. Идём в тишине, лишь корзины скрипят да шуршат подошвы по камешкам. Подниматься вверх куда сложнее, и я справляюсь с задачей, смешивая пот с прохладой платья. И когда думаю, что нам дадут отдых, Жуда приказывает развешивать бельё на натянутые между покосившимися столбами верёвки.

Когда всё высохнет, гладим — не утюгами, нет. Здесь рубели и катки: тяжёлые деревянные валики, выглаживающие ткань до шелковистой плотности. А для тонких материй есть утюги — чугунные, с углём внутри, разогретые докрасна. Их следует держать в перчатках, обмотанных тряпками, и гладить с осторожностью, ведь ткани деликатные. Их немного, и даже представляю, кому принадлежит небольшая стопка белья — нашей экономке. Интересно, кому она демонстрирует эти белые шёлковые панталоны?

Спина гудит, пальцы уже не гнутся. Луфа помогает молча, лишь изредка кивая на особенно упрямые пятна, которые приходится тереть так яростно, будто они символ всего моего позора.

К обеду еле переставляю ноги. Я не привыкла к тяжёлому труду, и первый день даётся слишком сложно.

В столовой пахнет чем-то резким. Каша с травой, которую вижу впервые, кусок хлеба, и чай без сахара, слегка отдающий железом. Сижу в углу, пытаясь не смотреть никому в глаза. За спиной снова делают ставки, рассказывают, что Угий мог выиграть и плюются, что другой спас.

Говорят обо мне, не скрываясь. Каша застревает в горле, и принимаюсь кашлять. Луфа косится, но молчит — знает, что не стоит сейчас защищать. Здесь выживают молча. По спине прилетает нехилый удар, от которого съезжаю до столешницы, впечатываясь рёбрами в дерево, но тут же перестаю кашлять.

— Не за что, — хмыкает дородная женщина, отправляясь на выход. И даже не знаю, это из добрых побуждений или же она просто выместила на мне свою злобу.

День тянется, как мокрое полотно — тяжело, серо, медленно. Вечером валюсь на узкую койку в маленькой спальне, где пахнет плесенью и потом. Уже не до знакомства с соседкой, которая не торопится заводить друзей. Сегодня без душевой. Как оказалось — это роскошь раз в неделю.

— Вы и так целый день в воде, — шутила Жуда, — так зачем изводить ещё?

Засыпаю, как камень в реке: без снов, без мыслей. И так по кругу два дня. И даже Ашкай не в силах ничем помочь. А мне хочется уснуть и проснуться дома, в тёплой мягкой постели. Выпить кофе и поесть круассанов. Посмотреть телевизор и ничерта не делать.

Только сколько не пробуждаюсь — ещё здесь.

На третий день всё меняется.

Ранним утром слышен шум. Стук сапог, крики, команды. Наше окно выходит на боковую часть, а не центральную, потому, чтобы увидеть, что произошло, торопимся, поправляя выданные накануне белые передники, чтобы встретить важного гостя.

Нас строят перед замком рядами. В одном прачки, в другом горничные, кухонные работники, разнорабочие, которых отдаляют настолько, чтобы до носа не добирался смрад, впитавшийся в кожу. Экономка со свитой, группа мужчин, которых вижу впервые. Одежда не такая, как у солдат. Они явно занимаются чем-то другим. Среди них целитель, неужели, все лекари? Далее стражи низшего ранга, высшего и одинокой фигурой впереди остальных застывает Кайрион Бард — Верховный Страж Периметра.

— Летят! — кричит кто-то с высокой стены, и гул смолкает, а мы устремляем взгляды в небо, ожидая с минуты на минуту генерала Акриона.

Кольфин Торн приземляется перед замком, обращаясь в полёте, когда другие перекидываются, лишь достигая земли.

Редкое явление, — подсказывает Ашкай. — Лишь драконы с высоким процентом магии способны на это.

Лучший из лучших, высокий, в безупречно выглаженной форме, темноволосый, с внимательным взглядом серых глаз. Лицо словно вырезано из стали, рот — прямая линия, военная выправка и гордо вскинутый подбородок. Он движется, будто привык, чтобы перед ним расступались. И действительно наш выстроенный отряд расходится волнами, пропуская генерала в том месте, где он решил пройти. Стражи вытягиваются в струнку, прачки забывают, как дышать, смотря на него влюблёнными глазами. Даже Луфа, которая всегда протирала взглядом пол, смотрит с неподдельным восхищением, словно у него есть сверхспособность влюблять в себя тех, кто рядом.

Мы стоим на ветру: растерянные и немного напуганные. Он оглядывает нас, как скульптор глину. И не произносит ни слова.

— Рады приветствовать вас в Гоствуде, генерал Кольфин, — подаёт голос Кайриан. — Ваша комната подготовлена, если желаете…

— Нет, не желаю, — тут же перебивает его, и лишь теперь замечаю перчатку на правой руке, когда левая свободна. Вряд ли забыл надеть.

«Ашкай», — зову змейку. — «Что у него с рукой?»

Это ладонь смерти, способная испепелять, а потому он вынужден носить перчатку с самого детства. В нём заключена сила веков и поколений. Даже император побаивается молодого генерала, но ещё ни разу тот не воспользовался своей магией против двора. Он верен Акриону. Но из-за силы отрёкся от любви, потому что однажды перчатка спала во сне, и он коснулся своей жены, которая сгорела в невыносимых муках. Их новорождённый сын погиб вслед за матерью, отказываясь принимать чужое молоко. После её похорон он прожил несколько дней, а затем рядом появилась маленькая могила.

После этих слов смотрю на Торна другими глазами. Он не просто воин, он тот, кто лишился самого дорогого, но не сломался. А отгородился от мира любви, чтобы упасти любую другую женщину.

— Мне доложили, что численность аргиллов увеличилась, а вы, капитан Бард, не зачищаете территорию. Может, дело в том, что хотите выпустить их за территорию Готтарда? Например, на Варруген?

Генерал говорит это, глядя прямиком в глаза Кайриана, при всех стражах, прачках и прочем люде, что населяет замок. Кажется, он бросает вызов местной власти, показывая, как недоволен им.

— Не знаю, кто ваш доносчик, эрд Торн, но уверяю, на землях, вверенных мне всё достаточно спокойно. Численность аргиллов не такая уж и высокая.

— Информатор, — поправляет его генерал, не улыбаясь. — И я больше верю ему, нежели вам.

— Это мужчина, — не спрашивает, а утверждает Страж.

— Как знать, — играет с ним Торн. — Может и нет. Но мы здесь не для этого. Соберите отряд, через час выступаем.

— При всём уважении, этого мало, чтобы подготовить солдат как следует и…

— Мало? — подкидывает брови генерал. — А если сейчас сюда повалит орда аргиллов, вы не сможете держать оборону?

Не знаю, какой тут регламент, но такое чувство, что он придирается. Страж ему не по нраву, это видно. У них какая-то междоусобица. Ашкай не в курсе, он всё же не читает мысли, а лишь озвучивает известные факты. Может, потом у кого-то спрошу, а пока ждём, чем закончится их перепалка.

— Замок готов к обороне, генерал. Выступаем через час, — решает не спорить Кардиан и начинает перечислять, кто отправится с ним. Стражи тут же бегут за обмундированием, а на «сцене» появляется Рудая.

— Следует немного отдохнуть с дороги, генерал, и восполнить силы.

— Я бы предпочёл просмотреть бухгалтерию касательно пищевых продуктов, а так же магической помощи, что поступает сюда раз в неделю. Насколько вы довольны поставками, а так же в каком количестве у вас имеются запасы.

— Что касается амулетов и артефактов, эрд, — вмешивается Иртен Брукс, — то их катастрофически не хватает. Я уже писал несколько писем в канцелярию с просьбой разобраться в данном вопросе, потому что в прошлый раз…

— Всё же лучшим решением будет плотный завтрак, генерал, — оттесняет лекаря экономка. — А после того, как вернётесь, мы обязательно подготовим для вас книги и перечни. Кто знает, на сколько затянется ваш поход, — она кивает помощнице, и та тут же приказывает открыть двери. — Уважьте нас, эрд Торн.

Выражение его лица не меняется, но он принимает предложение Вольц. Кухонная прислуга сбегает в тот же миг, принимаясь за свои прямые обязанности, а вслед за генералом в замок входят еще семеро прилетевших с ним воинов.

— Что стоим? — как только двери закрываются, подаёт голос Жуда. — А ну, лодыри, вперёд за работу.

— Вот бы мне такого мужика, — слышится голос, и все начинают хохотать, а потом толпа несёт меня в ненавистную прачечную.

К обеду отряд возвращается, только изрядно поредевший. Я с несколькими девушками развешиваю бельё на дворе. Удивительно, сколько здесь тряпок, что их приходится постоянно стирать.

Драконы опускают, держа в лапах убитых. Слышатся крики, звучит имя целителя, который тут же оказывается рядом, принимаясь раздавать указания своему помощнику и стражам, что охраняли замок. И раненых уносят в небольшой лазарет, разместившийся в западном крыле.

— Что случилось? — доносится до моих ушей.

— Стражи попали в осаду. Много раненых, есть погибшие, — говорит один воин другому. — Убит главный картограф.

Но они тут же замолкают, потому что рядом опускается генерал. Его лицо искажено злобой, рука раскалена докрасна, и теперь вижу разницу между правой и левой.

— Гюст, перчатка, — зовёт он адъютанта, и тот сразу же вынимает из небольшого мешка нужную вещь. Как видно, запасную. Кольфин быстро натягивает на ладонь ткань, и на его лице играют желваки.

У каждого своя работа, и я продолжаю заниматься бельём, чтобы не привлекать ненужное внимание.

— Мне срочно требуется картограф, — выдаёт новое поручение. — И пластины.

— Боюсь, с этим ничем вам не поможем, — экономка снова здесь. — Последняя партия пластин разбилась из-за неуклюжести одной и служанок. Не переживайте, она была наказана смертью, — добавляет, а у меня на голове волосы шевелятся от подобной новости.

— Тогда дайте мне стража, что умеет рисовать, — начинает торговаться.

— Здесь воины, а не те, кто марает полотна, — сухо смеётся Бард, которому в радость уколоть генерала. — Я говорил, что часа слишком мало для сборов.

— Из-за вашей неподготовленности, погиб один из моих лучших воинов.

Торн понимает, что ему лучше промолчать. А потом я отчего-то слышу своё имя.

— Эзра, девочка моя, подойди, — экономка смотрит на меня с каким-то лукавством, а у меня внутри всё скручивается в тугой узел. Не сразу реагирую, и её лицо меняется. — Бегом, — теперь уже без ласки, и я переглядываюсь с Луфой. Оказываюсь перед Рудаей, и она подталкивает меня к генералу. — Вот. Не страж, конечно, но карандашом вам что хотите начертит.

Кольфин хмурится, оценивая меня, как мясо на рынке.

— За стенами не место женщинам.

— У вас нет выбора, эрд Торн. Или она, или никто.

— Переодеть, — звучит из уст генерала, и тотчас же меня кто-то хватает за руку и тащит за собой. Рудая лжёт. Выбора нет не у генерала, а у меня. Встречаюсь глазами с Луфой, стоящей за спинами удивлённых прачек. Жуда, даже если бы хотела что-то возразить, помалкивает, стоя с недовольным лицом. Да и кто может дать отпор экономке и Торну?

Гейла умело лавирует по коридорам, пока не добираемся до комнаты, где хранится мужское бельё. Быстро находит самые маленькие штаны, которые мне всё равно велики. Сверху рубашку, у которой рукава спускаются ниже моих пальцев сантиметров на пятнадцать, следом дублет, который ложится на плечи неимоверной тяжестью. И если корзину я могла поставить и передохнуть, то кожаная куртка будет на мне всегда.

— Не годится, — цокает языком и вытаскивает иголку, намереваясь куда-то в меня воткнуть, и я отпрыгиваю. — Да стой ты на месте, — командует, всё же делая то, что была намерена. И как только она шьёт несколько стежков на штанах, они тут же садятся по фигуре. С рубашкой и дублетом она проделывает то же самое, каждый раз используя новую иглу. И я удивлённо смотрю на себя в зеркало, трогая одежду.

Невероятно.

Наверное, мои чувства читаются на лице, потому что Гейла тут же усмехается.

— Никогда не видела магическую иглу? А ещё ходят сплетни, что эрдана. Давай, иди. Не заставляй Кольфина ждать.

На улице мне вручают кожаную сумку через плечо, а в ней с десяток плотных коричневых листов и три небольших карандаша.

— Делай всё, что скажет генерал, — оказывается рядом Рудая, — узнаю, что ты отказалась от чего-то — накажу твою сестру, поняла? Даже если тебя не будет в живых.

Она тут же улыбается Торну, который проходит мимо, а Кайриан снова собирает людей.

— Когда-нибудь летала? — интересуется Кольфин, останавливаясь рядом, и я качаю головой. Вряд ли он сейчас о самолётах. И мне становится страшно, представляя, что я оседлаю огромного дракона.

— Тебя понесёт Бард, — разъясняет Торн, делая круг пальцем, и Кайриус в тот же момент призывает свою вторую ипостась. Передо мной чудовище цвета кирпича с оскаленными зубами, кривыми лапами и крыльями метра по три. — Лучшее место для седока здесь, — указывает генерал на слияние шеи и торса. — Ногами цепляешься за шипы, они есть тут и тут, — продолжает инструктаж. — Рудая, может есть седло? — не может сдержаться от издёвки, и я вижу кривую усмешку на его губах, а дракон громко протестует рыком. — С норовом страж, — кивает в его сторону Кольфин. — Нужна верёвка, — обращается к адъютанту. — Вряд ли…, как тебя зовут? — внезапно спрашивает.

— Эзра.

— Эзра, — пробует имя на вкус. — Хорошо. Вряд ли Эзра сможет запомнить всё сразу, потому придётся делать план в воздухе. Отпустит руки — полетит вниз. Ты должна зарисовать всё, что увидишь, поняла?

Качаю головой, и генерал цокает языком, а потом наклоняется к моему уху, чтобы нас не было слышно остальным, и обдаёт меня горячим дыханием.

— Нами было замечено логово аргиллов. Нам нужен точный план местности с размещением их локаций. И самое главное — чёрный поток. Линии, пронизывающие землю, словно вены. По которым течёт магия. Необходимо найти источник, который питает поток, и тогда нам крупно повезёт.

Он отступает и подзывает взмахом руки воинов. Меня усаживают на дракона, обвязываю его шею и мою спину, пропустив верёвку под руками. Выдают специальную маску для высоты.

— Да пребудет с нами Гелиор, — чуть слышно произносит молитву какому-то богу генерал, и мощным толчком Кардиан чуть не выбивает меня из седла, тут же взмывая в небо, а я испуганно хватаюсь за шипы, смотря широко открытыми глазами вниз, как стремительно удаляется земля. Ощущения нереальные, и дух захватывает от происходящего.

Он набирает высоту, оставляя позади Гоствуд, который до этого казался довольно большим, а теперь застыл маленькой точкой где-то за спиной. Осознаю, что мне невероятно тяжело дышать, и натягиваю выданную маску, с которой сразу становится проще.

Нас догоняют другие драконы, и я ощущаю себя Нильсом с дикими гусями, которые летели чёрт знает куда. Становится смешно, и я даже улыбаюсь под маской. Знали бы они, о каких глупостях сейчас думаю.

Куда только достаёт взгляд — земля цвета песка да редкие раскачивающиеся деревья. Вижу, как одно шагает по земле, перебираясь в другое место, тут же перехватывая зазевавшуюся птицу, пронзая её своими ветвями. И вспоминаю Эзру. Прости, недолго я смогла присматривать за твоей сестрой, — говорю ей мысленно. Но я всё же намерена вернуться.

Чёрный большой дракон занимает место во главе. Это генерал. Он крупнее Барда и солиднее, и только сейчас замечаю рыжее вкрапление на его правой лапе. Огненная рука!

Внизу внезапно появляется гора, словно в симуляции. Она сначала мерцает, а потом становится похожа на обычную. Аномалии в деле.

Мы летим прилично долго, пока, наконец, Кольфин не забирает вправо, и я вижу вдалеке какое-то поселение.

Наверное, стоило потренироваться, потому что из моей руки выскальзывает карандаш, и земное притяжение тащит его вниз. А у меня дух захватывает от этого падения. Осторожно вынимаю второй, устанавливая в точке, где закончила, и продолжаю зарисовку.

Осложняется всё тем, что дракон — это скорее самолёт, нежели вертолёт, потому что зависать в воздухе он не в силах. Поэтому мы постоянно перемещаемся с места на место, и ракурс меняется, а мне приходится верно распределять валы и котловины, выкопанные глиняными людьми, зарисовывать чёрные реки, больше похожие на вены под человеческой кожей. И кто знает, куда именно они текут. В какой-то момент поток ветра вырывает лист из моей руки, и я оглядываюсь, пытаясь его поймать, но он упархивает бабочкой в неизвестность.

Генерал пролетает мимо, чуть не задевая нас хвостом, и ощущаю его недовольство мной. Беру новый листок и быстро черчу по памяти, что уже успела сделать, то и дело сверяя это с имеющимся внизу. Одного не могу понять: если аргиллы не способны летать, то как драконы понесли потери?

Разгадка раскрывается слишком быстро, словно они читают мои мысли, и артерии, пронизывающие Готтард, словно поднимаются вверх, а Верховнй Страж принимается с усилием молотить крыльями по воздуху, но мы почти не двигаемся. Генерал и несколько воинов пикируют вниз, принимаясь поливать огнём аргиллов, и натяжение между нами и землёй становится обычным. Только Кайриан делает неверный выпад, заваливаясь на правый бок, отчего я тут же выскальзываю из верёвки, судорожно пытаясь ухватиться хоть за какой-нибудь выступ на драконе.

«Ашкай!»

Руки режут шипы, не давая возможности зацепиться, а я падаю, подобно карандашу, только с куда большей скоростью. И в отличие от бездушного предмета разобьюсь насмерть. Продолжаю хвататься за воздух, не осознавая, что это мне не принесёт пользы.

Вы — дракон, хозяйка, но ваша магия ещё слишком слаба.

И когда я думаю, что разобьюсь, меня подхватывают когтистые лапы, заключая в кольцо пальцев. Но слишком низко. Незнакомый дракон чертит на земле массивный след от крыла, извергая рык боли, но старается держать меня так, чтобы не повредить, пока мы скользим с ним по земле. Оборачиваюсь, смотря, как к нам довольно быстро подбираются люди, словно обмазанные глиной. Они не бегут, нет. Двигаются резко и хаотично, и я не могу до конца понять: разумны ли они.

Наконец, мы останавливаемся, а дракон извергает пламя, пуская его вперёд. Первый ряд делает несколько шагов через огонь, а потом застывает на месте, кто с поднятой рукой, кто с ногой. Отсюда они похожи на обожжённые глиняные фигуры, которые зачастую продают в любом сувенирном, с одной лишь разницей: эта глина намерена нас убить!

Вижу, как чёрные нити потока обвили двух драконов. Они пытаются порвать их, но тщетно. Всё ближе земля. И один падает с грохотом, впечатываясь в рыжую почву, второй ревёт, размахивая лапами, а потом разлетается на части, словно кто-то огромный и невидимый оторвал ему крылья и хвост.

Судьба дала мне второй шанс. Только подобная жизнь мне совсем не по вкусу. За короткий промежуток времени я видела столько смертей, что не пожелаешь и врагу. А теперь, кажется, прочувствую на себе ещё одну.

Меня отбрасывают дальше, и я понимаю, что страж намерен сражаться, спасая меня. Откатываюсь, быстро поднимаясь на ноги. Удивительно, что в моих ладонях до сих пор зажата карта, которую я всё же смогла дорисовать. Только если не уйду отсюда, как можно быстрее, меня могут заразить. А потому срываюсь с места и бегу, что есть мочи в противоположную поселению сторону. Позади драконы поливают огнём аргиллов, и, обернувшись, вижу, как от удара хвоста те после сожжения рассыпаются на мелкие осколки.

Те, кто не попал под огонь, деформируются от ударов, но потом принимают прежнюю форму и снова в бой. Вижу, как они обхватывают спасшего меня дракона, только в этот же момент генерал извергает огонь на воина с аргиллами, сжигая своего солдата. Кажется, он слишком жесток. Только от заражения никого не спасти, а это значит, стань страж одним из них — пойдёт против Гоствуда.

Вижу, как сталкиваются в воздухе драконы. Различаю песчаных, которые внезапно появились и терзают живых. Теперь осознаю, куда делся первый отряд, и, кажется, сегодня порадуется тот, кто поставил на меня. Потому что ждать помощи неоткуда. Я не вернусь.

Перепрыгиваю внезапно образовавшуюся кочку, откуда тут же выбирается голова крапфа, щёлкая зубами в воздухе, и спешу за огромный валун, пока червь направляется в другую сторону, почуяв кровь.

У меня просто нет шансов. Но и стоять на месте, ожидая, когда меня настигнут аргиллы, не намерена. Сумка всё еще на мне, и я толкаю туда лист, закрывая её хлястиком. А потом забираюсь по камню как можно выше, чтобы драконы видели, что я ещё жива!

Это скала, и на вершине оказываюсь через какое-то время. Сама загнала себя в угол, потому что отсюда одно спасение — взлететь. Или же разбиться, спрыгнув вниз. Пока я одна, но кто знает, когда меня найдут. Оглядываю округу свысока, и внезапно замираю. Неподалёку всадник на коне, который скачет в мою сторону. Я видела его у реки, когда стирали одежду. Неужели, именно он управляет аргиллами?

Достаю чистый лист и делаю набросок. Работать приходится быстро, потому что время идёт на секунды. Он всё ближе, но, когда перевожу взгляд направо, ахаю и делаю шаг назад. Передо мной несколько аргиллов, которые через считанные шаги окажутся рядом.

«Ашкай. Я не хочу умирать!» — кричу испуганно, когда он отчего-то произносит.

«Онила».

Только вслед за одним голосом тут же добавляются и другие.

«Онила. Онила. Онила», — звучит в моей голове, и я хватаю первый попавшийся камень, бросая в того, кто ближе ко мне. Камень попадает аргиллу в плечо, разворачивая его на мгновение, а потом он снова идёт в мою сторону, как и остальные. И в какой-то момент сбиваюсь со счёта, сколько их здесь.

Отступаю, чуть не падая. Лист отправляю в сумку. А когда оборачиваюсь — осознаю: дальше обрыв. Всадника не видно, он и так согнал сюда всю глину. И я бросаю камни один за другим, пока слово повторяется снова и снова.

«Ашкай, хватит!» — кричу на него.

Это не я, хозяйка. Это аргиллы, — повергает он меня в шок.

Над головой проносится Кайриан, оценивает обстановку и улетает прочь, считая, что моя участь решена.

— Пошли прочь! — рычу, выставив вперёд маленький карандаш, словно это грозное оружие. И в какой-то момент меня касаются несколько рук.

Нет, пожалуйста, только не это. Я не хочу быть монстром!

Цокот копыт. Зелёная вспышка, и я падаю на спину, чувствуя, как острый камень впивается в рёбра.

Я не хотела умирать ни в первый раз, ни теперь. По телу разливается невыносимая боль, и вижу мерзкие глиняные лица с чёрными глазницами, нависающие надо мной. А потом наступает темнота.

Прихожу в себя, когда меня тащут куда-то. В памяти сразу всплывают аргиллы, и я трепыхаюсь в их руках, что есть мочи, умело бью одного из них сапогом в бок. Тот вскрикивает и матерится, отпуская меня. Ноги падают, больно ударясь пятками о камни, и я изумлённо смотрю на высокие стены цитадели, ну просто, как две капли воды похожей на Гоствуд.

А вот и страж, как две капли воды похожий на Кайриуса, и даже несколько прачек, застывших неподалёку. Кажется, одну из них я видела недавно.

Но…

Как? Как такое возможно? Я потеряла сознание далеко от призрачного замка.

— Если ты не прекратишь калечить моих воинов, я прикажу связать тебя и посадить в камеру, — говорит требовательным голосом Бард, а потом уже куда мягче. — Эзра ударилась головой, наверное, потому так себя ведёт.

Машинально касаюсь рукой затылка, потому что болит именно там, и на моих ладонях отпечатывается кровь. По всей видимости, моя. Что происходит?

— Сюда, — командует лекарь, укладывая на землю носилки, кажется, для меня. Но я уверяю, что в состоянии идти сама. Только так и хочется спросить: что произошло?

Внезапно вспоминаю про сумку и хлопаю себя по поясу. Её нет.

— Моя сумка, — обращаюсь к Барду.

— У генерала, — тут же отзывается. А я вспоминаю, что там не только план местности, но и…

— Всадник! — внезапно выпаливаю. — Там был всадник, вы видели его?

Если до этого момента не все глазели в мою сторону, то теперь на меня уставились несколько десятков любопытных глаз, будто я — Снежный человек.

— Какой всадник? — делает ко мне шаг Страж, и его глаза сужаются до двух золотистых щёлок.

— На коне, — сглатываю, потому что в вопросе ощущается какой-то подвох. Бард ещё сильнее сужает глаза, и я уже отвечаю не так смело.

— Может, мне показалось…

Вокруг начинают шептаться, но конкретных фраз не разобрать. Лишь разрозненные слова: призрак, на коне, смерть.

Иртен уводит меня в лазарет, чтобы осмотреть. Со слов Кайриана: он спас меня около той самой скалы. Наверное, когда я упала в обморок, он сумел вытащить меня из цепких рук аргиллов. И меня удивляет, что он не говорит никому, что меня касались чужие руки. И я точно помню, как он улетал….

Может, заражение происходит каким-то другим способом? Украдкой бросаю глаза на свою кожу, не покрытую одеждой. Нет ли струпьев или пятен, о которых упоминали другие.

— Ну вот моя скромная обитель, — произносит лекарь, когда мы пересекаем порог его больницы. Здесь по двум сторонам порядка двадцати коек, некоторые из которых заняты больными. Одна медсестра, снующая между кроватей. В поле досягаемости размещены только мужчины, но есть и отгороженная ширмой женская палата. Иртен ведёт меня мимо покалеченных в битве утром. Тем, у кого ещё есть шанс выжить, и мы оказываемся в его кабинете.

Сперва он обрабатывает чем-то мою голову, а потом велит.

— Раздевайся, мне следует тебя осмотреть.

Он врач какой практики? Я привыкла, что ЛОР смотрит горло, а терапевт слушает дыхание и бесконечные жалобы. А что будет делать целитель?

— Кайриан говорит, что ты была близка к аргиллам. Я должен поставить в известность остальных, если существует угроза заражения.

Теперь ясно. И я начинаю стягивать с себя одежду, оставаясь в сорочке, под которой ничего нет.

Стою в одном исподнем перед мужчиной.

— Сорочку тоже, — он говорит спокойно, потому что проделывал это много раз. А я не привыкла оголяться перед незнакомым мужчиной. Но здесь другое. Снимаю сорочку, и он начинает внимательно меня изучать. Шаг за шагом, каждый сантиметр кожи, попутно интересуясь.

— Насколько близко были аргиллы.

Они касались меня, и я отлично это помню, но говорить об этом не следует.

— Не настолько близко, чтобы достать, — нагло вру. Надеясь, что на мне ничего нет. Только объяснить это я не смогу даже самой себе. Хотя…

Единственный верный ответ: мне лгали. И контакт с глиночеловеком не всегда равен заражению. А тем временем лекарь просит повернуться спиной, чтобы продолжить осмотр.

Наконец, Иртен велит одеться.

— Я здорова?

— Да, всё чисто. Обычно это видно сразу. Тебе повезло, — улыбается. И я быстро одеваюсь, намереваясь сбежать. Но он останавливает.

— Расскажи, какие они?

— Они?

— Аргиллы? Я видел их вдалеке, но мне интересно, насколько они отличаются от нас.

Нашёл специалиста. Я же видела их один раз, правда, очень близко. Задумываюсь над вопросом.

— И похожи, и нет. Я не разглядывала их, а просто пыталась сбежать.

— Тебе, наверное, говорили, что я сумасшедший — отчего-то грустно фыркает Иртен. — Что я пытаюсь найти противоядие, когда остальные намерены просто избавляться от неугодных. Это куда сподручнее, нежели пытаться разобраться с происходящим.

— Я не считаю тебя таким. Сколько уже было непризнанных гениев, которые доказывали свою правоту.

— О ком говоришь? — тут же загораются его глаза.

— Да так, — тушуюсь. Нельзя так явно обсуждать медицину моего мира. — Слышала про успехи ваших.

— Ты разбираешься в медицине?

Кажется, сейчас мне стоит ответить отказом, потому что недавно я уже соглашалась по поводу рисования. И чем это для меня обернулось.

— Нет. Я просто прачка, — решаю вернуться к легенде, но по взгляду лекаря ясно: он мне не верит. Хорошо, что просто отпускает, а не вникает в подробности. И как только я выбираюсь на улицу, меня сразу же дёргает вбок Кардиан.

— На пару слов, — шепчет мне на ухо, и его жар дыхания разливается по телу мурашками. Не понимаю отчего, но всё внутри меня всё сжимается от близости рядом с ним. — Идёшь за мной в покои.

— Зачем? — спрашиваю испуганно.

— Нам нужно поговорить.

— Ах, вот вы где, — внезапно доносится знакомый голос, и генерал оказывается рядом. — Новый картограф пришёл в себя, — словно издевается надо мной. — Как самочувствие?

Кардиус отстраняется нехотя. Видно, что подчиняется генералу, но грает по своим правилам.

— Благодарю, всё в порядке, — отвечаю на вопрос.

— Вам всё же удалось выполнить поручение, — благодарит меня. — И теперь я вернусь в ближайшее время с группой зачистки.

— Мои люди, — начинает страж, но генерал делает жест рукой, и он тут же замолкает.

— Я видел достаточно. Ваши люди способны отбивать атаки, но не более того. Там же требуются лишь самые лучшие воины. И я намерен доложить об этом императору.

Зубы Кардиаса скрежещут, но он молчит.

— Благодарю за работу, лана Эзра, — чуть кланяется мне и тут же удаляется прочь. Намереваюсь уйти, но страж хватает меня за локоть.

— Не так быстро, дорогая. Кажется, ты забыла поблагодарить спасителя, — и он тащит меня в свою комнату.

Мы идём мимо служанок, которые бросают на нас косые взгляды, а стражи выдают кривые смешки. За эти несколько дней ада в Гоствуде узнала, что у Кайриана есть женщина, которая считает его своим. Рыжие волосы, яркая и заметная. Прачки говорили держаться от Барда подальше, потому что двух служанок, на которых он соблазнился после, постигла незавидная участь. Одну видели за стенами замка, уходящую в ночь, у второй теперь нет глаза, и это Сарана её ещё пожалела, предупредив. Теперь на одноглазую ни один страж не смотрел.

Солнцерождённая Сарана делила участь каторжниц, желая отвоевать себе право быть выше других. Говорили, что она попала сюда из-за убийства брата, желая наследовать титул и стать единственной наследницей.

Жестокая, вероломная, не знающая пощады — такие здесь и выживали. Неудивительно, что она нашла союзника в лице Рудаи, которая сделала её главной над служанками. И уж тех Сарана гоняла, как проклятых, словно пытаясь подавить свой гнев, который копился из-за того, что она была вынуждена жить здесь.

Мы идём в восточное крыло, и я даже не могу представить, что именно собирается со мной делать Кайриан. Он толкает массивную дверь, а затем и меня, и захлопывает клетку, закрывая дверь на ключ, отчего моё сердце быстро бьётся в горле.

«Ашкай. Что он намерен делать?»

Я не умею читать мысли, хозяйка. Лишь скажу, что этот воин поможет инициировать вашего дракона.

«Что это значит?»

Вторая ипостась пробуждается зачастую в детском возрасте у сильных магов, в среднем у более слабых. При помощи медитаций, сильной боли или смерти.

«Смерти?!»

Такие случаи известны, но их слишком мало. Огненные драконы-фениксы стали легендой, но кто сказал, что легенды не имеют в основе своей правдивых корней? Есть случаи, когда дракон слишком глубоко внутри, и он не знает о том, что ему следует проснуться. И тогда его должен позвать другой дракон.

«Как это?»

— Эзра, — дёргает меня Бард. Кажется, он звал уже несколько раз, а я не реагировала. Фокусирую взгляд на страже, который указывает на стул за столом.

— Я бы отдохнула у себя, голова болит, — надеюсь, он услышит и отпустит меня.

— Как только мы закончим, — улыбается с хитрым прищуром, добывая откуда-то два кубка и кувшин. И мне становится не по себе. Что он задумал? — Ты сегодня отлично справилась, Эзра. Я сразу приметил тебя, когда ты появилась в Гоствуде.

Он протягивает мне кубок с драконьим янтарём, ожидая, что я приму его.

— Я не…, - намерена отказаться, но он перебивает.

— Пей, — и в одном слове и просьба, и приказ.

«Что это, Ашкай? Он хочет меня отравить?»

Ты нужна ему, разве не ощущаешь, как его дракон мечется рядом с твоим. Уровень магии добрался до пятидесяти трёх. Ты стала сильнее, но этого недостаточно, чтобы способности раскрылись в полной мере. Этот дарн твой шанс!

— Пей же, — теперь это лишь приказ, и Бард помогает мне осушить до конца кубок. Пламя разливается по горлу, добирается до желудка и расходится дальше по телу жаром. — Значит, ты видела всадника? — начинается допрос.

«Что не так с этим всадником?»

Его видели лишь избранные.

— Наверное, я ошиблась, — пытаюсь убедить и его, и себя во лжи. А как же рисунок? Там был рисунок, мне не отвертеться. Только, если его видел генерал, почему не он допрашивает меня? — Теперь я задам вопрос, — говорю, и Кайриан вскидывает брови, а потом усмехается.

— Давай, — он неторопливо принимается расстёгивать дублет, смотря на меня, и мне отчего-то становится жарко.

Он дал тебе элексир страсти.

«Какой эликсир?»

Испуганно округляю глаза, смотря, как Бард бросает верхнюю одежду на стул, словно заправский стриптизёр, оставаясь в рубашке, а затем стягивает и её. И передом мной возникает рельефное мужское тело, которое дано не каждому, кто ходит в спортзал. Кайриан садится напротив, вальяжно откинувшись на стуле и широко расставив ноги, и просто смотрит. А моя кожа принимается пылать.

Он хочет тебя.

«Но я не…», — пытаюсь сказать, что его желание не взаимно, только не могу. Что за дрянь он мне дал?

Страж внезапно наклоняется и хватает ножки моего стула, придвигая к себе вплотную с отвратительным звуком, и теперь я упираюсь коленями в его внутреннюю часть бедра, а его ладони укладываются на мои бёдра, и он шумно втягивает воздух рядом со мной, закрывая глаза.

— Ты не пустоглас и даже не дарна, — выносит вердикт, снова вдыхая мой запах, а на его коже тотчас проявляются чешуйки от виска до ключицы. Они возникают, тут же исчезают, а потом снова появляются, словно играя в какую-то игру. — Ты солнцерождённая, — его глаза распахиваются и вспыхивают янтарём вокруг вертикального зрачка. — И прежде чем я возьму тебя в этой комнате, ты расскажешь, почему тебя не тронули аргиллы.

Кажется, единственное верное решение сейчас — стать любовницей стража, который не оставит меня в покое. К тому же дрянь, что он влил в меня, играет на нервах, заставляя трепетать от каждого его прикосновения.

Отдайся в его власть, — шепчет предатель Ашкай в моей голове. — Он — не лучший из дарнов, но в силах инициировать тебя больше, чем наполовину.

«Замолчи!»

Конечно, окажись ты с генералом в одной постели, инициация бы была куда выше, думаю, это около восьмидесяти шести процентов. Может, соблазним генерала?

Не выдерживаю и разражаюсь истеричным хохотом, потому что схожу с ума. Только подумать, какая-то змея забралась ко мне в голову и расхваливает мужиков, требуя совокупляться с ними направо и налево.

— Я сказал что-то смешное? — на лице Кайриана играют желваки, и его рука слегка сжимает мою шею. Пока ещё нежно и игриво, но мне кажется, он просто хочет показать, что я может сделать со мной всё, что пожелает.

— Это истерика, — пытаюсь лгать правдиво. — Только сейчас осознала, что удалось выжить.

— И как же? — он подбирается так близко к моим губам, что ощущаю жар его дыхания, гуляющий по моей коже. Тело желает податься вперёд, в голове сумасшедшим вихрем ревёт Ашкай, требуя отдаться стражу здесь и сейчас.

— Последнее, что я помню, как они меня обступили. А потом появился ты и спас меня.

Его губы растягиваются в оскале, потому что он прекрасно знает — я лгу. Я не видела его, а могу лишь предполагать.

Его пальцы перемещаются на яремную ямку, а потом ещё ниже, добираясь до моей груди, и огонь разливается по венам, требуя сейчас же запрыгнуть на дракона и оседлать его.

Ты готова, хозяйка. Ну же, ну!

Не помощник, а сутенёр!

— Я нашёл тебя в нескольких километрах от того камня, где ты стояла. Что на это скажешь?

Пытаюсь определить, насколько он говорит правду, но не могу. Тепло от него бьёт жаром, и что-то дикое, неуёмное ощущается даже сейчас. В паре километров? Но кто меня перенёс туда, если не он? Другой страж?

— Ты лежала на земле без сознания. Это единственное, в чём ты не солгала.

— Не знаю, — говорю негромко и со стоном. Чёрт. Кажется, я не могу больше сдерживаться. Это не просто наваждение, это как потребность вдохнуть воздуха, когда горят лёгкие.

Кайриан тянет завязки моей рубахи, желая избавить меня от одежды. Его глаза становятся цвета гречишного мёда, и губы ложатся на мою шею, отчего я тут же стискиваю зубы, пытаясь противиться с собственным чувствам. Разум и желание борются во мне. Никогда прежде я не испытывала настолько сильного влечения.

Он тебе нравится? Ну хотя бы немного? — торгуется Ашкай. — Не смотри на шрамы. Главное — он дарн.

«Уйди!»

Он даст тебе защиту, хозяйка. Откроет магию, которая поможет выжить.

Магию. Может, не самый плохой вариант? Надо лишь отбросить осознание, что мы незнакомы, что я не смотрела на него, как на мужчину, пока он не опоил меня, что он играет нечестно, и даже не позвал ни на одно свидание.

Глупая наивная Таня, о чём ты? Свидания под луной, пока капл ест очередную служанку?

— Почему они тебя не тронули? — вопрос в мои губы, и он проникает языком в мой рот. Поцелуй не мягкий: жадный, настойчивый, как будто он борется не со мной, а с чем-то внутри себя, и с чем-то во мне. Замираю, боясь его оттолкнуть. Не потому что не хочу, всё имеет последствия. И внутри меня взывает что-то первобытное. Кровь клокочет, будто пробуждаясь из векового сна.

Его руки ложатся на мою талию, и тело предательски подаётся навстречу, как будто всё уже решено. Но ещё на границе между страхом и странным влечением, между «не хочу» и «не могу иначе».

— Ты инициирована?

— Нет.

— Хотелось бы сказать, что я буду ласков, но увы, — усмехается, слегка наклоняя голову вбок. — Ты чувствуешь это? — шепчет в перерыве между поцелуями. Его лоб касается моего. — Он рвётся наружу. Твой дракон. Это начало.

Что-то внутри действительно шевелится. Жар заполняет грудную клетку. Мир вокруг становится глухим. Только стук сердца и его дыхание. Я не доверяю ему. Я не доверяю себе. Всё-таки отстраняюсь, насколько возможно.

Губы горят, дыхание звучит рвано, Ашкай ликует, но внутри, если копнуть глубже, только холод. Лёд. Словно всё это было не про меня. Не для меня.

— Так почему аргиллы не тронули тебя, Эзра?

— Я не знаю.

— Тебя спас всадник, ведь так?

— Я никого не видела.

— Ложь! — он хватает ворот моей рубашки, и ткань стонет под его руками, обнажая мою грудь. Жадно Бард осматривает меня, словно решает: достойна я его или нет, а я молюсь, чтобы кто-нибудь нам помешал, пока Ашкай рассуждает.

Как только он инициирует твоего дракона, Сарана не посмеет тронуть тебя. А ты дашь защиту Луфе.

Теперь я понимаю, как змей искусил Еву. История повторяется спустя столетия и миры, только во главе угла не древо познания — а моя жизнь.

— Ты согласна стать моей? — требует признания страж. Но ответить «нет» не успеваю, потому что дверь сотрясают удары. А затем в комнату вламываются стражи с генералом. И я испуганно прикрываю руками свою наготу.

Генерал тут же приказывает стражам выйти, и мы остаёмся втроём, переглядываясь друг с другом.

— Так не терпелось завалиться в койку? — презрительно рычит в сторону Кайриана Торн.

— Я-то что, — страж разводит руками. — Девчонка настолько горячая, что не могла ждать до вечера.

Округляю глаза, поражаясь его наглости, и это не ускользает от Кольфина, как и два бокала на столе.

— Он брал согласие? — требует от меня ответа генерал, а я не понимаю, о чём именно спрашивают. — Я повторяю, — говорит медленнее, — он брал твоё согласие на близость?

В Акрионе нельзя принуждать солнцерождённых или дарн к близости, если они не дали своего согласия, — подсказывает Ашкай. — Если кто-то пересечет черту — его ждёт смерть.

Вижу, как напрягся Бард, потому что от моего слова зависит его дальнейшая судьба.

«Неужели, генерал тоже знает, кто я?»

Не твоё имя, а статус. Любой дракон чувствует тебя. Иначе не был бы генералом.

— Эзра. Я жду ответа!

— Неужели, ты думаешь, что я способен на низость? — решает выступить Кайриан. — Женщины сами ложатся ко мне в постель. К тому же здесь, в Готтарде, лишь те, кого осудили.

— Вы, Бард, — напоминает ему о манерах генерал, и теперь я уверена, что они знают друг друга. — Меня не волнуют другие женщины, я спрашиваю о той, что оказала мне услугу, — пресекает его словесный поток Торн. — К тому же у правосудия зачастую завязаны глаза, — говорит со злобой.

Друга генерала сослали в Готтард, — объясняет Ашкай, — когда Кольфин защищал границы империи от напавших внезапно орков. Именно этот момент был выбран, чтобы осудить его друга, что очень мешал одному из советников. Когда Торн вернулся и узнал о его судьбе, сразу же прибыл в Гоствуд, чтобы разобраться со всем самостоятельно. Только было уже поздно.

Мне кажется, у Кольфина есть более важные дела, чем спасать каторжниц, но тем не менее он здесь. Подходит и берёт со стола кубок, поднося его к носу. Вдыхает аромат драконьего янтаря, и его губы кривятся.

— Ты настолько непопулярен, Бард, что используешь зелье? — смотрит на него с презрением.

— Это желание Эзры, ведь так, милая? — он желает, чтобы я подтвердила его слова. Разумнее будет не перечить. Ведь генерал уедет, а мы останемся. И кто знает, что будет мне за подобную выходку?

— Я никогда не пробовала, захотелось, — лгу, пытаясь быть как можно убедительнее для Кайриана, и менее правдивой для Кольфина.

— А что до согласия? — генерал садится на край стола, смотря, как я продолжаю держать порванную рубашку на себе, и складывает руки в замок.

— К чему такое пристальное внимание к прачке? — не выдерживает Бард. — Я же не врываюсь в твои покои, чтобы допросить дам.

Зря он это сказал, потому что взгляд Торна темнеет, а зубы стискиваются. Какая кошка между ними пробежала?

— Ты хочешь уйти отсюда сейчас со мной? — обращается ко мне Кольфин.

— Да, — слышу собственный голос: уверенный и твёрдый. А потом делаю шаг в его сторону.

— Однажды ты доиграешься, Кайриан, — говорит у самого выхода генерал. — И тогда уже твоя мать ничего не сможет поделать.

Мы оказываемся в коридоре, и Кольфин приказывает двигаться вслед за ним. Вижу, как поправляет перчатку, словно она могла сползти ненароком, а потом приглашает меня в свою комнату. И я снова наедине с мужчиной и желанием, которое до сих пор никуда не делось. Оно стало меньше, но всё ещё продолжает истязать меня.

Удачная смена партнёра, — ликует Ашкай. — Снимай рубашку!

Мы стоим в комнате генерала, и я не знаю, чем всё закончится.

— Не успел поблагодарить тебя, — руки Торна заведены назад, ноги на ширине плеч. Он стоит, заслонив собой окно, потому кажется слишком тёмным, и я не могу различить его лицо. — За что ты здесь?

— Пыталась отравить хозяина.

— На самом деле?

— Защищала сестру от домогательства.

— Элфа?

— Эзра, — поправляю его, понимая, что он проверяет. — Эзра Финч.

— Бард тебя принуждал?

— Нет, — тут же отвечаю.

— Ясно, — усмехается. — Мне нужна такая, как ты.

— Не понимаю, — начинаю нервничать.

— Я дам тебе защиту. Здесь так просто не выжить, взамен мне нужны сведения, которые никогда не откроются тем, кто пребывает лишь на два дня проверки. Я не в восторге от Барда, и экономка слишком много на себя берёт.

— Предлагаете мне шпионить? — сразу понимаю его намёки.

— Просто присматривать за теми, кто поставлен здесь. Я закрываю глаза на то, что ты что-то скрываешь. Можешь не разубеждать меня, мы оба это знаем. Ты же делаешь для меня небольшую услугу. Я лишь хочу знать, что скрывается за тайными дверьми Гоствуда.

Не дожидаясь моего ответа, он снимает со своего запястья чёрный шнурок с тремя синими бусинами.

— Хотите, чтобы все знали, кто ваш информатор? — вскидываю брови, и он тут же засовывает амулет в свой карман, задумчиво глядя на меня.

— Я вернусь через несколько дней. За это время артефактор изготовит для тебя что-то подходящее.

— А моя сестра?

— Уже начинаешь торговаться? — усмехается он. — Я позабочусь и о ней.

— Она ещё ребёнок, генерал. Может, есть возможность пересмотреть её дело? Прошу не за себя, Луфе всего шестнадцать.

— Хочешь, чтобы все поняли, кто мой информатор? — возвращает мне вопрос, и я не могу не согласиться с резонностью его замечания. — Кстати, с этого дня мы любовники! — ошарашивает меня новостью, и я недоумённо моргаю.

Восемьдесят процентов инициации, — подсказывает мне Ашкай.

— Но я не буду с тобой спать, — тут же устанавливает генерал границы. — Все должны думать, что ты ходишь в мои покои лишь затем, чтобы…, - он замолкает, — ну ты поняла.

— У вас репутация человека, не имеющего любовниц.

Он усмехается, лукаво глядя на меня.

— Ну вот ты и начала рассказывать, что говорят за моей спиной. Не так уж и страшно, верно? Тогда тебе придётся убедить их в обратном.

— И как же?

— Это твоя забота, Эзра.

— Хорошо, — разве я могу отказаться? У меня просто нет выбора. Но легенда связи с генералом заставит Барда держаться от меня подальше.

Наверное.

Кольфин приказывает принести мою одежду, и я снова становлюсь прачкой. В мужском костюме чувствовала себя куда лучше, всё же сказывается ношение джинсов. Потом иду провожать Торна, и все смотрят в мою сторону, а я не отвожу взглядов, пытаясь быть смелой. Или я, или меня.

Перед замком многолюдно, кажется, все ждут, когда появимся мы с генералом. Слухи о том, что меня увели из покоев Стража поползли, как змеи. Ещё утром я стирала бельё, в обед летала верхом на драконе, меня чуть не убили аргиллы, а теперь имею репутацию падшей женщины. Вот это денёк выдался!

Уверена, что кто-нибудь обязательно поинтересуется, чем же я занималась и с одним, и с другим. Но это вечером, а пока нужно выдержать здесь и сейчас.

Рыжая служанка жмётся к Барду, у которого явно нет настроения. Он не реагирует на её ласку, а на лице играют желваки. Встретившись со мной взглядом, рыжая скалится, намекая, что теперь я один из её врагов. Надо будет заверить её, что я не имею видов на Стража.

Генерал подзывает меня ближе, а потом обнимает за талию и целует при всех, заявляя свои права. Сперва уверенно и грубо, а потом нежно и ласково, будто просит тем самым прощения.

Немая сцена, и мои щёки пылают, но я стараюсь держать лицо. Смотрю, как он становится маленькой точкой на горизонте, а потом иду к себе, потому что чёртов день, наконец-то, закончился.

Луфа молчит, но по глазам вижу, что жаждет подробностей, но я не могу полагаться на неё. Не потому, что не доверяю. Она может ненароком кому-то рассказать. Потому для всех одна и та же легенда: на время пребывания генерала в Гоствуде — я его любовница.

Мне казалось, что не может быть ничего хуже. Но через пару дней Кольфин вернулся, как и обещал. И к моему ужасу рядом с ним был Ардос Фаори — мой муж.

Прибывшие с генералом рассредоточиваются по территории замка, а я не выпускаю из поля зрения Ардоса, боясь быть узнанной. Прячусь за мокрыми простынями, которые треплет ветер, пока остальные прачки с интересом поглядывают на воинов. Даже внешне они отличаются от жителей Гоствуда: надменные взгляды, безупречные мундиры, начищенные сапоги и волосы, будто из салона. Таких на календари в модели, а они прибыли, чтобы делать зачистку. Не прогадал ли Торн, выбирая в боевую команду холёных и красивых?

Сердце стучит где-то в горле, отбивая ритм страха. Фаори предпринял несколько попыток от меня избавиться, даже заплатил карателям. Что будет, когда он узнает, что его обманули?

Ответ слишком очевиден: на кону моя жизнь.

Сам Кольфин с двумя сопровождающими отправляется в оружейную, что расположена напротив прачечной. К вечеру прибудет повозка с магическим оружием, а пока генерал решает проверить, что в данный момент в наличие. Я видела, как он осматривался, останавливая взгляды на прачках. Может, ищет меня? Или же у него совсем другие заботы, потому что между бровей залегла глубокая морщина задумчивости.

— Что же ты прячешься? — над ухом раздается женский голос, и я, вздрогнув от неожиданности, поворачиваюсь в сторону говорящей. Передо мной Заола, а я уже думала, что наше необъяснимое противостояние закончилось. Несколько раз я видела её в компании Сараны, любовницы Верховного Стража, и старалась держаться как можно дальше. А вот они, по всей видимости, нашли общий язык.

— Если нет работы в замке, всегда найдется на свежем воздухе, — отвечаю на это, поднимая свою пустую корзину. — Советую отправиться на реку, там можно чудесно развлечься.

Я закончила, но идти, пересекая двор, чтобы привлекать к себе внимание, — не лучшая из затей.

— Кто высоко взлетает, тот больно падает, — шипит в мою сторону черноволосая. — Чем же ты так зацепила генерала, что он решил пустить тебе в свою постель? — смотрит на меня с ненавистью. Такая заберётся к любому, если позволят. Только на её беду Бард занят, и против Сараны она точно не пойдет, слишком уж сильна та магически. Я видела Заолу с разными дарнами за те немногие дни, что мы здесь. Она ищет своё место под солнцем.

— Поинтересуйся у генерала сама, — отвечаю спокойно. — Может, и тебе он предложит своё тело, — прячу усмешку, отворачиваясь, и вижу удаляющуюся спину Ардоса, следующего за экономкой внутрь замка. Что у них за дела?

Жалею, что у меня нет подруг, которые бы могли шпионить и рассказать мне потом, о чём говорили Фаори и Рудая. Следовать за тигром, зная, что в любой момент могу быть замеченной — глупость мирового масштаба. Если я только не хочу ещё одного покушения.

— Прости, поболтала бы с тобой ещё, но слишком много работы, — говорю на прощание и прохожу через коридор из простыней, отправляясь к котлам.

— Можешь отдохнуть, — предлагает Жуда. Она, наоборот, прониклась ко мне симпатией после генеральской выходки с поцелуем, будто в том, чтобы стать любовницей, есть заслуга. Потом она отозвала меня и поинтересовалась, каков в постели молодой Торн, и чем от него пахнет.

Сперва я зависла, не зная, что говорить, а потом начала сочинять, что в конце и сама поверила в то, что говорю. Главное — смешивать правду пополам с выдумкой.

Главная прачка призналась, что была влюблена в отца Кольфина, который так же до недавнего времени курировал Готтард. И несколько раз он приглашал её в свои покои. Тогда она была молодой и красивой, как раз моего возраста, и мечтала о большой любви.

Ненависти к генералу у неё нет, он подарил ей несколько незабываемых ночей, которые никогда не повторялись. Он любил её, как никто и никогда, в маленькой серой комнате на простынях, которые потом она спрятала и не стирала, чтобы сохранить в памяти счастливые моменты.

Так я приобрела доброжелательницу и с десяток завистниц, которые бросали на меня косые взгляды.

— У меня ещё много работы, — улыбаюсь, вытаскивая из корзины для грязного белья чьё-то исподнее.

— Там твой генерал прибыл, — говорит мне на ухо, будто я совсем слепая.

- Он не мой, Жуда, - смеюсь, чувствуя под пальцами какую-то засохшую гадость. Опять кто-то из стражей перебрал с вином. Кривлюсь внутренне, но не показываю этого.

Рядом отвар синельки, которым подкрашивают простыни, чтобы они были приятного голубого оттенка. Главное — не переборщить с дозировкой. Обычно девушки работают в перчатках. Если концентрат попадет на кожу, будешь неделю отмываться. Порой ради шутки кто-то кого-то разукрасит, или же не поделив стражей.

— А кто этот красавчик рядом с Рудаей? — слышу шепот за спиной. Боком подбираюсь к выходу, и меня окатывает страхом. Они говорят про Ардоса. Он стоит серой тучей, заложив руки за спину, а потом они направляются в нашу сторону. И сейчас, боюсь, у меня не выйдет спрятаться.

Первое, что приходит в голову — укрыться в самом дальнем углу, и я резко разворачиваюсь, семимильными шагами следуя за большие котлы, в которых вываривается бельё. Прачки судачат о достоинствах прибывших, а рядом со мной возникает Луфа.

— Если меня схватят и уведут, тебе придётся выживать одной, поняла? — она должна знать ситуацию, и вижу, как пугается, оглядываясь. — Этот человек с Рудаей не должен меня видеть. Из-за него погибла твоя сестра. И, если он узнает, что я жива, попытается снова избавиться от меня.

Тонкие рыжие брови хмурятся на переносице. Луфа ещё та молчунья, лишнего слова не скажет. Поначалу ревела белугой из-за гибели сестры, а теперь привыкла. Даже подружилась с какой-то прачкой. Но всегда ищет моего взгляда и одобрения, словно я для неё какой-то авторитет.

— Быстро по местам, — командует Жуда, хлопая в ладоши, и женщины разбредаются по помещению. Стою спиной к выходу у котла, помешивая ткани длинной палкой.

— Иди на своё место, — командует ответственная, выхватывая мешалку, и я решаю не привлекать к себе внимание, но тут же вижу на горизонте экономку, а за её спиной ненавистного Ардоса. Что ему здесь нужно? Неужели, они знают, кто я на самом деле?

Оказываюсь рядом с синелькой, усаживаясь на колени и прячась за деревянные короба. Готова в любой момент испачкаться, лишь бы получить шанс на отсрочку. Слышу начало своего имени «Эз», и быстро окунаю руки в ведро и размазываю по лицу отвар, который превращает меня в Аватара. Судя по ярко-синим рукам, лицо у меня жуткое.

— алия, — доносится до ушей, и тут же какая-то девица отправляется к экономке. Поднимаю глаза, на меня с удивлением смотрит немая Федра. Она лишилась языка ещё в детстве, и с тех пор предпочитает не общаться, потому язык жестов знают немногие. В прошлой жизни у меня была знакомая с таким недостатком, и я ради неё научилась говорить на пальцах. Здесь смогла применить на практике. Удивительно, но Федра сразу же меня поняла, и ответила.

Так мы порой перебрасывались парой слов, но не более. И вот теперь она смотрела на меня, медленно моргая, и мне ничего не оставалось сказать, как.

— Случайно перепутала вёдра.

Вряд ли она мне поверила, но продолжила перебирать грязное солдатское бельё, сосредоточившись полностью на процессе. А я, поднявшись так, чтобы видеть проём, смотрела на удаляющиеся спины. Эзалия, не Эзра. Я поторопилась, но кто же знал, что они вызовут не меня. У страха глаза велики. Зачем они вообще сюда приходили?

— Эзра, — ахает Жуда, увидев меня. — Кто это сделал? — требует ответа. Конечно, она не знает, что я могла додуматься до подобного сама, потому считает, что мне просто позавидовали из-за генерала. — Я спрашиваю, кто…

— Я сама, — тут же поднимаюсь с колен, миролюбиво поднимая руки.

— Не надо выгораживать этих негодяек. Я всё равно узнаю, кто сделал и накажу по всей строгости, — она раздувает ноздри и шлёпает себе по ладони рубелем.

— Это я, честно, перепутала воду. Хотела умыться.

— Ну что ты ещё придумаешь, чтобы выгородить мерзавку?! — не верит она мне. — Майла? — требует ответа от ни в чём неповинной прачки.

Та быстро качает головой.

— Хризетта.

— Да я это, я, — пытаюсь её убедить, когда снова слышится голос. На этот раз называют моё имя, требуя отправляться в комнату генерала.

Глаза Жуды сужаются, теперь её ни за что не переубедить в том, что я сама сделала это. Но и доверять до конца не могу, потому молчу про Ардоса.

— Иди, — командует, кивая головой в сторону молодого стража, что пришёл за мной. Он пытается смотреть вверх, но то и дело его взгляд соскакивает с потолка на полупрозрачные одеяния прачек, которые из-за жары в помещении часто снимают верхнее платье, оставаясь в тонких намокших сорочках.

Хорошо сказать иди. Но там Ардос! К тому же теперь мой вид будет привлекать куда больше внимания, чем прежний. Словно читая мои мысли, Жуда находит платок и помогает мне сделать подобие капюшона, хотя я бы предпочла паранджу. В таком обличие Фаори меня точно не узнает. Надеюсь, сегодня или завтра он улетит делать зачистку в Готтарде, и сейчас я на стороне эрутов, крапфов и аргиллов. Потому что в нашем противостоянии: или советник или я.

За спиной Жуда начинает искать невиновного виноватого, а я отправлюсь за стражем, который тут же отшатывается от меня, как от прокажённой.

— Это краска, — пытаюсь успокоить, и он сбегает, провожая меня до нужной двери. Когда прохожу мимо Ардоса, который случайно задевает меня плечом, он не узнаёт меня. Слышу обрывки фраз.

— «На каком участке» и «найти виновного».

Не знаю, о чём он говорит, но пытаюсь скорее скрыться в замке, там, где нет его.

Оказываюсь в пустой комнате своего «любовника» и следует приказ.

— Раздевайся и жди генерала, он скоро будет.

Страж смотрит на меня, словно я должна сделать это при нём. Но я не тороплюсь, тем более что не понимаю, для чего мне раздеваться?! И сердце предательски трепещет в груди. Неужели, он решил нарушить соглашение?

Инициация. Я чувствую, что сейчас всё свершится, — подаёт голос Ашкай, который молчал всё это время. Лучше бы подсказал, как избежать узнаваемости, не окунаясь в синельку.

— Тебе нужно стоять здесь? — интересуют у воина. — Мне некуда бежать всё равно, за стенами Готтард.

Он откашливается, стыдливо пряча глаза, а потом выходит, плотно закрывая дверь, а я кошусь на неприлично дорогую кровать. Таких в Гоствуде несколько: здесь, у экономки и в комнате, предназначенной для высокопоставленных гостей. Вряд ли император прибудет сюда, но это может быть и его заместитель. Например, главный советник. И я точно знаю, в какой из комнат обоснуется ненавистный Ардос.

Из зеркала на меня смотрит что-то страшное, и я моргаю, чтобы осознать — это я. Хмурю брови, вытягиваю губы гузкой, скалю зубы, когда вижу за спиной генерала. Он смотрит на мои кривляния, и я испуганно оборачиваюсь, встречая его во всей красе.

— Простите, — тут же произношу, а он подходит ближе, внимательно всматриваясь в моё лицо. — Мне приказали прийти сюда.

— Эзра? — наконец, он узнаёт меня и усмехается. — Кто-то настолько ненавидит тебя, что решился на подобное?

— Нет, это…, - не нахожусь с ответом. Не скажу ведь я ему, что сделала это нарочно из-за Ардоса. — Случайность. Я просто перепутала вёдра.

По его лицу вижу, что он не верит мне. Я тоже бы не поверила. Но генерал больше ничего не спрашивает, а неторопливо расстёгивает дублет. Бросаю взгляд на кровать. Неужели, он передумал? Или у него фетиш на странных женщин?

Ну не стой же истуканом! Приказано в кровать — марш! И будь тигрицей. Драконы любят бойких женщин. — вопит Ашкай.

— Раздеваться? — решаю уточнить, потому что Кольфин смотрит на меня очень странно, будто чего-то ждёт.

— Тебе настолько жарко? — пытается подавить улыбку, а потом разражается хохотом, прикрывая ладонью глаза. — Прости, — выставляет руку вперёд спустя пару мгновений, — у тебя такой странный вид.

— Понимаю, — спокойно отвечаю ему, а он усаживается на кровать и хлопает по ней пару раз ладонью, приглашая к себе. По его выражению лица невозможно узнать, что он задумал.

Он приглашает нас к себе! Наконец-то! Виляй бёдрами, соблазни его, чтобы не передумал.

Есть ли функция отключения змея? Он помогает несомненно, но в такие минуты начинаю его ненавидеть. Конечно, его стремление состоит в том, чтобы разбудить мою магическую силу. Но это не значит, что у меня нет чувств! И я не готова делить постель с первым попавшимся мужчиной.

Это генерал, хозяйка! Он не первый попавшийся. Разве он тебе не нравится?

Это слишком разные вещи, и я никогда не была в рядах тех, у кого беспорядочные половые связи. Конечно, говорить о конфетах и букетах — это не про Готтард, и ухаживать за мной такой человек не будет, но… Сломать систему, заложенную в голове, так просто не получится.

Ступаю к нему, осторожно присаживаясь на край. В поле зрения попадают мои синие руки, и я стыдливо прячу их за спиной.

— Хочешь, я накажу тех, кто это сделал? — интересуется Торн, но лишь качаю головой. И хорошо, что он больше не настаивает. — Вот. Как обещал, — протягивает мне какой-то светлый шнурок с пятью бусинами разного цвета. А я не могу оторвать взгляда от его перчатки. Там скрыт огонь, сжигающий дотла.

Он перекладывает вещь в другую руку, и ощущаю повисшее напряжение в воздухе. С моей стороны это было бестактно.

— Простите, — поднимаю на него глаза, но он не меняется в лице, продолжая.

— Главное, чтобы артефакт касался тела. И не показывай его никому. Здесь разовая защита у каждого камня, на большее просто не хватило времени. Его заряжали быстро, а потому вещь недолговечная. Но на какое-то время хватит. Каждый камень отвечает за что-то своё: тёмная магия, — касается чёрного, как ночь шарика, — защитный купол от атаки, — указывает на зелёный, — взрывная волна нападения, — синий, — драконье пламя, — оранжевый, — сокрытие от чужих глаз, — трогает белый. — Он поймёт, когда следует спрятаться. Вдруг ты случайно окажешься за пределами замка. Тогда он спасёт тебе жизнь.

Трогаю вслед за ним белый, запоминая его. Он может пригодиться в ближайшее время. Но не от аргиллов или крапфов. Самое главное чудовище расхаживает на территории Гоствуда, и имя ему — Ардос Фаори.

— А это для твоей сестры, — протягивает мне похожий артефакт, в котором всего лишь три камня. — Всё, что успели сделать, но и этого должно хватить. Надеюсь, у неё куда меньше врагов, чем у тебя.

Здесь не хватает чёрного и оранжевого камней, но и на том спасибо. Генерал бы мог ничего не делать, но решил защитить двух незнакомок.

Артефакты в моей ладони, и я благодарю, а затем быстро прячу их в карман, который нарочно пришила себе, потому что иметь платье без карманов — неудобно.

— Мне нечего вам рассказать, за эти несколько дней я не нашла информации.

— Ошибаешься, — не соглашается он со мной, и внутренности стягивает жгутом. — Только что я узнал одну интересную вещь о тебе, а потому нам есть о чём поговорить!

Голос генерала звучит спокойно, но его взгляд такой пронзительный, что внутри всё напрягается. Наверное, он ждёт, что я сама начну рассказ, только не тороплюсь. Сжимаюсь в комок, ожидая, когда он продолжит про Ардоса, и пытаюсь подготовить защитную речь. Только он говорит иное.

— Ты видела всадника. — Не спрашивает, а утверждает.

Мы станем говорить об этом? Перенастраиваюсь, потому что от моего ответа зависит, что будет со мной.

Пауза тянется, как струна, и я, наконец, осторожно уточняю.

— Вы о рисунке?

— Каком рисунке? — настораживается, и я замолкаю, потому что следует двигаться осторожно. Кто такой генерал: враг или друг? Что следует говорить ему, а что нет? Только сейчас уже я сама припёрла себя к стене. Только был ли у меня выбор?

Наверное, слишком долго молчу, взирая на него.

— Ты успела его зарисовать? — уточняет. — В сумке ничего не было.

— Тогда откуда вы знаете?

Ответ слишком очевиден: меня сдал Кайриан.

С тех пор как генерал забрал меня из его комнаты, он держится на расстоянии. Наверное, потому что получил ценные указания. Потому что Торн поставил на мне метку любовницы, за которую не велено никому заступать, и Страж соблюдает пиетет. Он боится Кольфина, хоть и пытался показать обратное. Но как только появилась возможность, выдал мою тайну.

Надо быть идиоткой, чтобы полагать: он сохранит её. Сейчас ещё мне выдвинут обвинения касательно аргиллов, а так же того, что я инфицирована. Только генерал играет по своим правилам. Он подходит к ящику стола, доставая оттуда лист и карандаш, и протягивает мне.

Отпираться бесполезно, единственное, что говорю.

— Я плохо помню, вам лучше взять рисунок у Стража.

— Кайриана? — уточняет, словно речь может быть о ком-то другом. — Когда мы нашли тебя, в сумке ничего не было. Он сразу передал её мне.

Выходит, кто-то в ней копался до того, как меня обнаружили? Но почему изъяли портрет всадника и не забрали план? И кто это был? Вопросов больше, чем ответов, и я пялюсь на чистый лист, не зная с чего начать.

— Нарисуй по памяти, как можно точнее.

Смотрю на бумагу, на графитный стержень и на мгновение закрываю глаза, пытаясь вызвать из воспоминаний всадника. Почему он так важен? Кем стану я для генерала и других солдат?

Рука неуверенно делает первый штрих и замирает, пока я собираюсь с мыслями. Кладу лист на колени и медленно начинаю чертить. Высокая фигура, широкие плечи, лицо под капюшоном скрыто в тени. Я не знаю, кто он и как выглядит, может даже не человек, но продолжаю штриховать, переходя к коню. С животными у меня не всегда удачно получалось, и сейчас ноги выходят неравномерными. Такой обязательно будет хромать, но, думаю, генералу не важны пропорции, как таковые. Потом плащ всадника: длинный, с рваными краями. Он будто шевелился сам по себе, как дым. Замираю, рука повисает в воздухе.

— А лицо? — генерал сидит рядом, следя за тем, как я рисую.

— У него нет лица, — задумчиво отвечаю, пытаясь вспомнить. Не лгу, потому что в памяти именно так: чернота под капюшоном. — Оно, как пустота. Наверное, это не человек.

— А кто? — изгибает бровь генерал.

— Я не знаю, — честно признаюсь, смотря на него, нахмурив брови. Протягиваю лист. Он берёт, разглядывает внимательно, словно может осознать через зарисовку всё, что произошло со мной тогда.

— При каких обстоятельствах ты его увидела?

Хожу по лезвию. Что ему сказал Кайриан? Насколько желал выслужиться? Только лги — не лги, ничего уже не изменить.

— Эзра, — снова напоминает о себе генерал, потому что слишком долго раздумываю. — Это очень важно, — его ладонь касается моей, и невольно вздрагиваю, смотря на руку, не покрытую перчаткой. Его обычную против моей синей. Только что Торн взял мою ладонь. — Всадник не появляется просто так. Его видели лишь несколько драконов, для остальных он остаётся невидимкой.

— Почему? — не понимаю.

— Это предстоит выяснить. Единственное, в чём я уверен: он ведёт за собой аргиллов. И лишь разобравшись с ним, мы решим вопрос с Готтардом.

Я замолкаю. Мысли мешаются. Кажется, всадник меня спас? Но утверждать не стану, потому что хлопнулась в обморок, и бог его знает, что случилось потом.

— С сегодняшнего дня ты мой личный помощник, — внезапно оповещает меня генерал. — Иди к сестре, отдай артефакт, а потом тебе выделят отдельную комнату, где необходимо как следует отдохнуть.

— Для чего? — чувствую, что хорошим дело не закончится.

— На рассвете ты летишь с нами.

Я могу избегать Ардоса сегодня сколько угодно, но завтра всё раскроется, и мы встретимся лицом к лицу.

— Могу я задать вам один вопрос, генерал? — решаю пройтись по тонкому льду. Кольфин смотрит на меня, молчаливо соглашаясь.

— Кто все эти драконы, что прибыли с вами? Лучшие воины столицы?

— Для прачки ты слишком прозорлива, — рушит он мой и без того тонкий лёд, склоняя голову набок, а потом снова смеётся. — Никак не могу привыкнуть к твоему виду. А знаешь, даже необычно. Ты чем-то похожа на мурфов.

— Кто это? — решаю не задавать вопрос Ашкаю, а сразу Торну. Следует немного снизить свои познания.

— Полулюди, живущие на Севере, рядом с Каменными Карами. И кожа у них чуть светлее твоей, больше похожа на яркое небо. Так что они бы приняли тебя за свою.

Генерал поправляет перчатку, ожидая от меня дальнейших действий, а потом чуть подаётся вперёд, отчего в моей груди будто проносится ураган с крыльями. Мой дракон отзывается на его, требуя слиться в страстном танце.

— Вы так и не ответили на мой вопрос, — пытаюсь сместись своё желание в другое русло.

— Кто эти драконы? — уточняет, отстраняясь. — Советники, адъютанты, лучшие воины, показавшие себя в боях. Те, кто поможет избавиться от логова аргиллов, чтобы освободить Готтард. Кайриан не справляется, он так и остался тем, кому интересно только то, что у девиц под юбками.

— Насколько вы хорошо знакомы?

Он подкидывает брови.

— Это уже второй вопрос, Эзра, — утоняет он зачем-то. — Прач-ка.

Он мне не верит, но хотя бы не пытает, уже хорошо. Такое чувство, что ему нравится сидеть рядом, задумчиво говоря слова и не отвечая прямо на вопросы. Сжимает желваки, уводя взгляд.

— С этим следует что-то делать, иначе завтра мои лучшие воины будут кружиться вокруг тебя, а не участвовать в зачистке! — он резко поднимается с кровати, обхватывая себя одной рукой, второй берёт себя за подбородок, задумчиво глядя на стену.

— Я попытаюсь отмыть отвар, но…

Он усмехается, останавливая мою реплику.

— Думаешь, дело в синельке?

— Я вас не понимаю, — отчего-то блею, ненавидя себя за этот голос. — Если не в ней, то в чём? — набираюсь смелости, и теперь реплика звучит куда более уверенно.

— Нам следует спрятать твоего дракона, хотя бы на время, — говорит то, от чего меня окатывает жаром.

Если Страж сходил с ума, и я сама ощущаю рядом с солнцерождёнными и дарнами навязчивое желание оказаться в их постели, то генерал просто обязан ощущать то, что Кайриан. Неужели сейчас в данную минуту он хочет меня?

— Если я спрошу, как прачка может быть солнцерождённой, ты не ответишь? — размещает кисть на уровне своих губ.

— У меня нет силы, — решаю увести его от прямого ответа.

— Значит, ты всё ещё не инициирована? — как бы он не желал говорить непредвзято, в голосе слышна заинтересованность. Или же мне просто хотелось её услышать.

Можно говорить много и долго, но каждый из нас знает, что я лгу. Потому отпираться бесполезно, хотя бы в этом.

— Нет, — говорю то, что мне известно от Ашкая и Барда. — У меня не было инициации.

— Надеюсь, тебе известно, что близость может даровать тебе силу, как и лишить её.

— Что это значит?

— Молодая, пробудившая от близости драконица, куда сильнее любого другого дракона. Ты неуязвима в течение нескольких часов, но потом…, - он делает паузу, пытаясь различить интерес в моих глазах, а я слушаю его, затаив дыхание. — Тебе следует прятаться, потому что любой негодяй способен выкачать магические потоки, пока твоё тело свыкается со своим новым статусом. Поэтому мой тебе совет: тщательнее подбери партнёра, потому что от него будет зависеть твоя дальнейшая судьба. А если прогадала — лети. Лети, как можно дальше и прячься.

Он разворачивается и идёт к двери, а я всё ещё сижу на кровати.

— Жди меня здесь, не следует расхаживать по коридорам. Удивлён, как за тобой ещё не ходят толпы поклонников. Хотя в Гоствуде не так много истинных драконов, способных почувствовать тебя.

— Верховный страж, — останавливаю генерала репликой.

— Этот мерзавец не зря мечтал затащить тебя в постель, даже решил ускорить всё зельем.

— И я благодарна вам за то, что вы пришли вовремя.

— Если бы я всегда успевал…, - говорит скорее мне, чем себе. — Скоро вернусь, а пока отдохни на кровати. Уверен, та, на которой ты спишь, не такая удобная.

И после эти слов он оставляет меня одну в комнате, запирая дверь на ключ с обратной стороны.

Генерал уходит, а я вновь осматриваю себя в зеркале. Выгляжу ужасно. Пробую потереть краску — не выходит. Оно и к лучшему, других мыслей, как сделать, чтобы меня не угадал Ардос, всё равно нет.

«Ты знал о том, что у меня могли отнять магию?» — требую ответа у Ашкая.

Ты была бы слишком сильна, чтобы тебя удержать, хозяйка. Он бы просто не…

«Ты знал?!»

Да. Но…

«Какого демона, Ашкай? Ты на чьей стороне?»

Я не знаю, что такое демон. И я на твоей стороне, хозяйка. Как только бы ты обрела своего дракона, мы бы сбежали!

Каков мерзавец!

«Предупреждаю. Будешь мне лгать или недоговаривать — я избавлюсь от тебя».

Конечно, блефую. Я знать не знаю, как этот делать. А этот негодяй копается в моих мыслях.

Мы связаны до поры, — напоминает мне.

«Теперь у меня в друзьях генерал. Так что я поинтересуюсь у него, не знает ли Кольфин действенного способа избавления от вредных змей, поселившихся в головах».

Я постараюсь больше не упускать из вида подобных мелочей.

Фыркаю. Надо же. Мелочь! Меня могли ограбить, использовать, убить! И рассказал мне об этом не мой фамильяр, а полузнакомый дракон!

Слышу какие-то звуки, напрягаю слух. Снимаю обувь и неслышно пробираюсь поближе к двери, прислоняясь к ней ухом.

— Как вы просили, я узнала имена карателей, что доставляли ссыльных в тот день. Вот, — кажется слышу шелест бумаги. — Здесь всё указано.

Пауза, словно второй раздумывает, что ответить.

— Мне нужны доказательства. Они могли помочь ей сбежать. В наше отсутствие отправьте несколько стражей, чтобы они разыскали хоть что-то.

— При всём уважении, советник Ардос, это Готтард. Здесь не остаётся улик. Предлагается нам вспарывать всех крапфов и рубить эрутов, чтобы разыскать тряпки вашей жены?

— Вы всё же здесь, Рудая, а я рядом с императором. Так что подбирайте слова, — шипит он в её сторону. — И, если я приказал что-то, так и следует сделать. Иначе можете забыть о шёлковых тряпках, что я порою посылаю, чтобы потешить ваше старое тело. Ах да, ещё цифры…

— Какие цифры? — слышу испуг в голосе Вольц, но внезапно Фаори меняет тему разговора.

— У генерала есть любовница?

На мгновение отстраняюсь от двери, боясь, что он может видеть через дерево, но потом прислушиваюсь снова.

— Прачка. Бездарность в рисовании. Она мне сразу не понравилась. Только чем-то она его зацепила.

— Драконица?

— Конечно, нет!

— Тогда кто за этой дверью?!

Кольфин прав. Меня чувствуют. Наверное, в прачечной было слишком много женщин, а Фаори занят собственными мыслями, что не заметил меня. Теперь же это было новой проблемой на горизонте.

Сейчас они ворвутся сюда, и всё узнают.

Ардос ищет моё тело, не веря, что я погибла. Желает найти карателей. Получается, что платил им не он? Или же просто уводит от себя подозрения? Вопросов столько, что кружится голова. И самый главный: как мне теперь скрываться от мужа?

Дверь несколько раз дёргается, а потом слышу удаляющиеся шаги. Наверное, они решили закончить разговор где-то в другом месте. Всё же ломать дверь в покои генерала — не лучшее из решений.

А спустя несколько минут замок хрустит, и в комнату входит Торн, держа в руках какую-то корзину.

— Планы меняются. Эту ночь ты проведёшь здесь, — говорит голосом, не требующим возражений, и ставит корзину на стол.

— А моя работа? — внутренне сжимаюсь, потому что не могу залезть в чужую голову и прочесть мысли.

— Соскучилась по стирке белья? — усмехается, стягивая с себя дублет и вешая его на крючок на стене, а за ним и рубашку, которая тут же летит в мою сторону белой скомканной птицей. Подхватываю на лету, непонимающе смотря на Торна. — Можешь постирать её, если хочешь. Вдруг руки чешутся. Приказать принести воды?

Он издевается, и его насмешливая улыбка говорит об этом.

Стараюсь не опускаться ниже глаз, но всё равно ненароком пробегаюсь взглядом по обнажённому торсу, которому бы позавидовал любой знакомый мне мужчина. Массивная грудная клетка, на которой покоится несколько шнурков с какими-то камнями. Подобные браслеты на левой кисти, когда правая ладонь «закована» в чёрную кожу. Тело без капли жира и несколько шрамов, говорящих о том, что он не советник императора, а боевой генерал.

Торн подходит к дорожному сундуку, и мышцы перекатываются на его спине, говоря о силе своего хозяина. Сундук прибыл вместе с генералом, и Кольфин добывает оттуда новое бельё, натягивая на себя.

— Если голодна — загляни в корзину. Не знаю, что там положила кухарка, но она очень хотела угодить.

— Я пленница вашей комнаты? — в моём голосе нет обиды, я лишь уточняю.

— Ненавистно моё общество?

— Я не это имела ввиду.

— Пока Иртен Брукс занимается решением твоей проблемы, ты будешь здесь. Он обещал, что к рассвету всё будет готово. Не хочу к тебе лишнего внимания, ты должна быть как можно незаметнее. Хотя, — он снова усмехается, — с таким лицом это будет сделать сложно. Ты сделала это нарочно, Эзра?

— Нет, конечно, нет! Я просто перепутала.

— Тогда следующий вопрос: знаешь Ардоса Фаори?

И моё сердце пропускает удар, а потом вновь начинает биться быстрее.

Только что генерал спросил о моём знакомстве с Ардосом.

— Слышала о нём, — говорю расплывчато. Отнекиваться, что я вообще не в курсе, не стану: помним о половине лжи и половине правды.

— Мне нужно знать, какие дела его связывают с вашей экономкой. За сегодня я видел их вместе дважды.

Раздумываю, говорить ли ему о том, что удалось подслушать, потому что информация об Эйлин Фаори может натолкнуть генерала на определённые мысли. Только отчего-то мне кажется, что он уже и сам знает, а сейчас лишь проверяет меня. В любом случае, речь об этом пойдёт, пусть и позже.

— В ваше отсутствие они говорили недалеко от этой двери. Кажется, он ищет свою жену, которую сослали в Готтард.

— Жена советника здесь? — изумляется он.

— Она погибла при пересылке.

— Как давно?

— Неделю назад.

— И кто это видел?

Вспоминаю «Морской бой», в котором противник называет цель, а ты говоришь мимо или ранил. Она мне пришла на ум именно сейчас. Такое чувство, будто Кольфин обстреливает меня вопросами, подводя признанию, что я видела это собственными глазами.

— Я была с ней в одной повозке.

— Вот как? — кряхтит он, устраиваясь на кровати и закидывая руки за голову. — Выходит, эрдана Фаори мертва?

Не понимаю до конца: он издевается или же просто уточняет.

— Получается так.

Этот разговор заставляет меня нервничать, а Торн, наоборот, расслаблен настолько, что лежит рядом, прикрыв глаза.

— Но советник не верит в её гибель, а потому приказал экономке раздобыть доказательства, — продолжаю.

Усмешка скользит по губам Кольфина.

— Доказательства в Готтарде? Он куда безумнее, чем я думал. Хочешь рассказать ему сама, что видела? Может это успокоит убитого горем супруга.

Сердце заходится в беге, а меня бросает в жар.

— Не думаю, что слова простой прачки помогут в этом деле.

Он многозначительно молчит, но ощущаю его неверие в мои слова, а потому пытаюсь увести разговор в другое русло.

— Советник говорил ещё о цифрах.

— Каких?

— Не знаю, кажется, что-то связанное с поставками, среди которых было шёлковое бельё для Рудаи.

Торн кривится, словно представил её в этом самом белье, и ему не понравилось.

— Больше ничего не удалось услышать, они ушли отсюда, — заканчиваю рассказ. Ну вот я и стала доносчицей, не так уж и неприятно играть против своего врага.

— Наблюдай за ними, вдруг ещё станет что-либо известно.

— Вы не доверяете советнику? — спрашиваю осторожно. Следует понять, кто они всё же друг другу: враги или друзья. Даже тот факт, что прибыли вместе, не говорит о дружбе.

— Я никому не доверяю!

Нас прерывает стук в дверь, и Торн садится на кровати.

— Генерал, вас зовут ужинать, — доносится женский голос, и я готова поспорить, что это Заола.

— Буду через пару минут, — обещает он, задумчиво глядя на меня. — Как погибла жена советника?

— Дерево пронзило её своими корнями.

— Страшная смерть, — заключает, отворачиваясь, и принимается натягивать сапоги снова. Стоило снимать…

— Мне хотелось бы встретиться с сестрой, чтобы передать ей артефакт. Кто знает, что будет со мной завтра.

— Тогда сейчас — самое время. На ужине будут присутствовать мои воины, у тебя есть возможность навестить её, пока они заняты, но потом возвращайся сюда.

— Что если вас не будет?

Он добывает из кармана ключ и бросает его, что я испуганно отшатываюсь, но ловлю.

— У тебя есть полчаса, ключ один, не заставляй меня ждать.

Мы выходим вместе, и я накидываю капюшон, чтобы не привлекать лишнее внимание. Молчаливая фигура в плаще куда незаметнее прачки с синим лицом. Заола решила выслужиться и подождать Торна. Бросает в мою сторону удивлённый взгляд, и я осознаю, что не сразу узнала. Это хорошо.

Ныряю в первый коридор, устремляясь к комнатам прислуги. Может, Луфа там. Генерал идёт в комнату для гостей с накрытыми столами. Она расположена рядом со столовой, но там принимают лишь приезжих. Остальные едят в общем помещении.

Рабочий день в самом разгаре, а потому Луфы здесь нет. Мне приходится выйти на улицу, чтобы добраться до прачечной. Сказать Жуде: не рассчитывай на меня ни сегодня, ни завтра, и передать сестре артефакт.

Разыскать рыжую удаётся быстро, дальше объяснить, что вещь её убережёт, главное — никому её не показывать. Обнимаемся на прощание, потому что первая моя вылазка могла закончиться для меня плачевно, а тут мы идём истреблять глиняных чудовищ, а не просто делать зарисовки. И я до сих пор не понимаю, что произошло.

Я задавала вопрос Ашкаю, что значит слово «Онила», которое звучало в моей голове, когда рядом были аргиллы. Но он уверяет, что этот язык ему незнаком. Есть слово в стародаконьем, которое звучит, как «Орнуила», и означает «пропасть». А мне так и не удалось связать это понятие и произошедшее. Аргиллы говорили мне о пропасти за моей спиной? Боялись, что упаду? Глупости какие-то.

Возвращаюсь обратно, наблюдая за двором из-под капюшона, надеясь не застать Ардоса, которому, по закону подлости, может понадобиться зачем-то выйти сюда. Прохожу мимо хозяйственных построек, в которых хранится уборочный инвентарь, когда кто-то тянет меня вбок, больно вонзаясь пальцами в плечо.

Я не вижу лица, потому что что схвативший приставил к моему горлу оружие, сдавив шею и разместившись позади. Острое лезвие касается кожи, и я чувствую, как делает надрез около сантиметра. Но меня не намерены убивать. Вместо этого слышу шёпот на ухо.

— Завтра генерал не должен вернуться, иначе рыжая Луфа умрёт, а за ней и ты исчезнешь в пасти одного из крапфов, — голос невозможно узнать, но, судя по хватке, это мужчина на голову выше меня. — Кивни, если поняла.

Делаю усилие, опуская голову, и лезвие ещё больше впивается в тонкую кожу. Только я соглашаюсь, что слышала, а не выполнять чей-то приказ.

— Отдай его аргиллам, обмани, притворись, что нужна помощь. Это в твоих интересах. А если скажешь кому-то — смерть.

В то же мгновение ладонь впечатывается в моё лицо, сдавливая нос, и мне кажется, будто меня принимаются душить, потому что перекрывают кислород. Борюсь за жизнь, мыча в чужую руку, чувствуя какую-то слабость. Он что-то дал мне вдохнуть, отчего голова становится тяжёлой, и я начинаю обмякать. Меня опускают мешком, прислоняя к стене, и, когда поворачиваю голову, нападающего и след простыл. Он скрылся между постройками, оставшись неизвестным. Голова в тумане, но одно ясно: опасность не только за стенами Гоствуда, но и на территории крепости.

Мимо проходят несколько прачек с корзинами, не поворачивая в мою сторону голову. Вдалеке два стража упражняются с оружием. Появляется фигура целителя, который отчего-то воровски оглядывается, будто виновен в чём-то. Боком подбирается к месту, где я сижу, и застывает в нерешительности, а потом бросается на колени.

— Ты кто? — осматривает меня, пытаясь понять, что произошло.

— Эзра, — говорю негромко, следя за его движениями.

— Тебя облили ревнивые служанки?

— Я сама, — говорю в который раз, а сама внимательно наблюдаю за лекарем. Довольно большие массивные ладони. Почти такие, что не так давно душили меня. И дрянь, которую дали вдохнуть. Ему сделать её проще, чем кому-то другому. Почему он тут? Откуда такое внезапное появление? Всё указывает на то, что это был Иртен Брукс.

— Что случилось? — спрашивает, а я чувствую, что уже в силах подняться. Если это он — то прекрасно знает. Если нет — я подвергну себя опасности. Такое чувство, что проверяет мою реакцию, скажу ли я.

— Возвращалась из прачечной — закружилась голова. Всё в порядке, спасибо, — опираюсь на его руки, поднимаясь.

— Идём со мной, я тебя осмотрю.

В нашу сторону уже косятся зеваки. Сколько прошло времени? Генерал, наверное, уже ждёт у своих покоев.

— Нет. Всё в порядке, — огибаю его, но тут же впечатываюсь в стену, как пьяная. Следующий шаг куда более уверенный, и я спешу в замок до того, как прибывшие драконы покинут столовую.

У комнаты генерала двое: Кольфин и ещё кто-то. И я не сразу признаю Ардоса, который стоит ко мне спиной.

— Почему вы не сказали, что ваша жена сослана в Готтард? — допытывается Торн.

— Какое это имеет значение?

— Самое прямое. Вы заинтересованы в существовании аномальной зоны, ведь так?

— Что за глупости, генерал? Это оскорбительно. Я, как добрый гражданин своей страны, мечтаю лишь о её процветании, и император знает об этом.

— Тогда куда будете ссылать неугодных красавиц, которые надоели? — летит вызов в лицо Ардоса. — Кстати, слышал о вашей предстоящей свадьбе. Поздравляю. Но не быстро ли вы забыли прежнюю любовь?

Не вижу лица Фаори, лишь ощущаю, как в воздухе висит напряжение. Будь его воля — он бы бросился с кулаками на зарвавшегося Кольфина, который, будто нарочно, убирает со лба несуществующий локон рукой в перчатке. Той самой, что может испепелить дотла.

— Она мертва, генерал. Первым делом я хотел встретиться с женой, но экономка рассказала о её гибели. Виновные понесут наказание, как только я вернусь в Варруген. Видят боги, я не желал её такой участи, — он лжёт, глядя генералу в глаза.

— Как она оказалась здесь?

— Воскресла после смерти. Я почитаю богов, это подвластно лишь им. И мне пришлось отвезти её на Великий Совет, где было принято решение.

— Почему вы не спрятали её ото всех?

— Вы с ума сошли?! Предлагаете мне преступить закон? — рычит Ардос, и я вжимаюсь в ледяную стену замка, чувствуя, как дрожу. — В теле моей жены сидела тайра, и я вынужден буду доложить о ваших вольных разговорах императору! Интересно, что скажет он, узнав, что генерал предлагал мне укрывать преступницу?!

— Любимую, Ардос. Иначе, зачем семья, если рядом не та, от кого заходится сердце?

Кольфин поднимает глаза, и я вижу, что смотрит он прямиком на меня, в самую душу. Он всё это время знал, что я стою неподалёку, а Фаори был слишком зол, чтобы заметить моё присутствие.

— А теперь идите в свою спальню, — снова звучит голос генерала, — на рассвете выступаем.

К моей радости, Фаори идёт дальше по коридору, а не возвращается в мою сторону, и я дожидаюсь, когда смолкнут его шаги, лишь тогда подхожу к генералу.

— Я не люблю ждать, — говорит он спокойно, но в его голосе слышна сталь.

— Вот, — протягиваю ключ, чувствуя себя не в своей тарелке. Но он не принимает его, а просто ждёт, когда я сама открою дверь.

Внутри всё так же, как было до моего ухода, с одной лишь разницей: мне угрожают. Только что я поняла, что отношения между Кольфином и Ардосом натянутые, они не друзья. И это значит, что враг моего мужа — мой друг.

— Удалось повидаться с сестрой? — начинает он первым.

— Да. Надеюсь, артефакт защитит её, пока меня не будет.

Мнусь, размышляя, как преподнести весть о случившемся. Спрашиваю у Ашкая совета, а Торн добывает зарисовку со всадником, вглядываясь внимательно в рисунок.

Лишь ты сама, хозяйка, в силах решить, что есть правильно. На одной чаше весов твоя жизнь — на другой его. Что ты выберешь?

Спасибо, очень помог.

— Мне нужно вам кое-что сказать, — начинаю, но генерал выставляет палец вверх, останавливая меня. Заглядывает в корзину и вытаскивает оттуда яблоко. Трёт его о мундир и остаётся доволен, тут же откусывая, а потом говорит.

— Забыл о самом главном, Эзра, — не влюбляться.

Готова была услышать что угодно, только не это.

— Не влюбляться? — переспрашиваю, хмыкая.

— Я сказал что-то смешное? — его глаза снова смотрят на меня, и я стираю улыбку. — Разве в меня нельзя влюбиться? — прищуривается он.

— Нет, что вы, конечно! Вы очень видный мужчина, дракон.

От которого наша драконица приходит в восторг.

— Молчи, Ашкай! — случайно говорю вслух, и вижу недопонимание на лице Кольфина. — Да, говорю. Не мальчишка, а настоящий воин, — несу какую-то пургу, но лучше так, чем признаться во всём.

— Ты заговариваешься, — снова откусывает он яблоко, а я чувствую себя в западне. Торн стоит недалеко от двери, и я понимаю, что сказанное мной должно остаться лишь между нами, а потому решаю подойти сама и утащить его в самый дальний угол, чем подзывать, потому что он вряд ли поймёт, чего от него хотят.

Оказываюсь рядом и шепчу.

— Идите за мной, — а потом перебираюсь в конец комнаты, оборачиваюсь, но генерал всё так же со спокойным лицом продолжает есть яблоко. — Мне надо вам кое-что сказать.

— И для этого обязательно делать это в углу? Эзра, это синее лицо меня пугает.

— Извините, другого нет. Идите сюда.

— Ты мне нравишься, но я уже говорил, что не намерен делить с тобой постель.

— Да это здесь причём?! — не выдерживаю, и он, наконец, подходит. — Вас хотят убить, — шепчу еле слышно, пока он смотрит на меня сверху вниз. — Видите этот порез, — показываю на шею. — Мне велели, чтобы вы завтра не вернулись с зачистки.

— Кто? — таким же шёпотом интересуется генерал.

— Не знаю, — шиплю. — Он был сзади, я не видела лица. Но это точно мужчина. Возможно, лекарь, потому что он тут же меня нашёл.

— Лекарь? — фыркает он. — Что тот мужчина ещё сказал? — шёпот.

— Если я кому-то передам, меня и Луфу убьют.

— Тогда почему вы говорите об этом мне? — спрашивает уже не таясь. — Неужели, ваши жизни не важнее одной генеральской? — вопрос провокационный, и я не понимаю, чего именно он ждёт от меня. Молчу, играя с ним в гляделки, пока он не изрекает.

— Но меня радует этот факт. Я в вас не ошибся, — его губы подёргиваются улыбкой. — Надеюсь, мой человек был с вами не слишком груб.

Можно ли обижаться на того, кто имеет власть и титул? Кто я такая, чтобы злиться на генерала, который устроил мне проверку? Брошенная жена, скрывающаяся под чужим именем с синим лицом. Сглатываю ком в горле, чтобы не показать урагана, что бушует внутри, и не отвожу взгляда, ведь Кольфин играет со мной в гляделки.

Его губы сжимаются в нить, подавляя улыбку.

— Эзра, твои глаза такие белые на фоне ужасного синего оттенка, что невозможно смотреть без смеха. Пожалуй, порекомендую шуту императора твою идею. Уверен, при дворе это оценят, — он замолкает, но и я не произношу не звука.

Посмейся над его шуткой, мужчинам нравится, когда девушка одобряет его чувство юмора, — советует Ашкай. Но я не настолько лицемерна, чтобы играть на публику.

— Скажи что-нибудь, — требует генерал.

— Рада, что оказалась полезна, — цежу сквозь зубы, стараясь пройти мимо, но он делает шаг в сторону.

— Ты обижена?

Какой проницательный. Неужели, так заметно? Но первая волна ненависти проходит, уступая место разумным рассуждениям. Если подумать, он пытается меня спасти. Иначе бы не стал привозить артефакты, оставлять в своей комнате, а до этого просить целителя изготовить какой-то порошок для отпугивания ненужный драконов. Как он может быть уверен в той, кого сослали в Готтард? Здесь не только невиновные. Наша соседка по комнате, Валайя, убила несколько приезжих в своей деревне, торгуя их добром, пока одного из них не приехала искать жена. Тут всё и открылось, и толстая, как бочка Валайя, призналась во всём. Да и как не сознаться, когда всё указывало на неё. Она и здесь этого не отрицала. И с той поры, как я узнала её историю, боялась засыпать.

Обижена ли я?

Ответить на вопрос не успеваю, потому что нас прерывает стук. Снова Заола? Наверное, на этот раз она предложит ему свою постель. Я зла и думаю глупости, надеюсь, они так и останутся мыслями, а не вырвутся, соскочив с языка.

— Кто? — задаёт вопрос через дверь генерал, прислушиваясь к голосу. Мне практически ничего не слышно, но, кажется, в коридоре мужчина. Лекарь? Или тот, что поцарапал моё горло?

Машинально касаюсь кожи на шее, проверяя кровь на своих пальцах. Свернулась. Но всё равно, кто знает, что за нож. В такой антисанитарии только так можно занести заразу.

Кольфин приоткрывает дверь, выслушивая того, кто пришёл. Вытягиваю шею, стараясь рассмотреть человека, и генерал поворачивается в мою сторону. Только от былого веселья не осталось и следа. Что-то стряслось? Они снова переговариваются, а я чувствую нависшее в воздухе напряжение. Неужели, снова в Гоствуд привезли заражённых? Или разговор о завтрашней зачистке?

«Ашкай, слышишь, о чём они говорят?»

Я не могу различить, хозяйка, подойди ближе.

«Тоже мне партизан».

Кто?

Генерал захлопывает дверь и какое-то время смотрит на меня, а я чувствую, как начинаю волноваться.

— Ты голодна? — интересуется, подходя к корзине и, добывая оттуда хлеб и сыр, протягивает мне. — Поешь, ты же не успела побывать в столовой.

Смотрю на него с недоверием, как если бы он пытался меня отравить, подсовывая еду мышьяком. Словно читая мои мысли, он откусывает довольно большой кусок, принимаясь жевать.

— Не бойся, я не причиню тебе вреда, — говорит с набитым ртом. — Стал бы я есть, будь он с ядом?

Теперь уже кошусь на бутерброд не потому, что боюсь: он выглядит, мягко говоря, неприглядным. Я не намерена ни за кем доедать.

— Здесь есть ещё, — не отстаёт генерал, и я принимаю от него сэндвич, делая первый укус. Только мысли о том, кто и зачем приходил, не покидают. Но имею ли я право задавать вопросы генералу?

Сыр отзывается на языке невообразимым вкусом, и я осознаю, что на самом деле очень голодна. С тех пор, как я попала в это тело, я не ела нормальной пищи. И вот теперь могу себе позволить, потому что дана она не мне, а Торну. Чуть ли не мычу от удовольствия, не отрывая от него взгляда и делаю брови домиком, и быстро пережёвываю хлеб и сыр.

Он откладывает свой бутерброд на край стола, потому что и до него был сыт.

— Кажется, у нас проблемы, Эзра, — говорит задумчиво, и я застываю с двумя оттопыренными щеками, смотря на него немного испуганно. — Это был не мой помощник. Он только что приходил и сказал, что так и не сумел найти тебя, а потому, следовательно, и не выполнил моё поручение.

Дело ясное, что дело тёмное. Осталось понять, что делать. Генерал зовёт меня на кровать, сдёргивая покрывало, и я совершенно не понимаю, что происходит.

— Ну же, Эзра, не заставляй меня ждать, — говорит нарочито громко. — Живо в постель!

Оборачиваюсь, смотря на дверь. Кто знает, одни мы, или же нас кто-то подслушивает. Подхожу ближе, и Кольфин дёргает меня за руку, быстро оказываясь сверху, а потом шепчет на ухо.

— Повтори слово в слово, что тебе сказал тот человек!

Простенькое дельце напрягать память, когда рядом мужчина, от которого сходит с ума вся моя драконья сущность. Что за афродизиаки они используют?

Его дракон зовёт тебя, хозяйка. Ну наконец-то! — вопит Ашкай, а я заставляю его диктовать мне сказанное часом назад и озвучиваю это шёпотом.

— Завтра генерал не должен вернуться, иначе рыжая Луфа умрёт, а за ней и ты исчезнешь в пасти одного из крапфов. Отдай его аргиллам, обмани, притворись, что нужна помощь. Это в твоих интересах. А если скажешь кому-то — смерть.

— Он бы всё равно не оставил тебя в живых, — слишком просто говорит Кольфин. — Даже сделай ты всё, как велено, тебе не жить.

— Спасибо, отличный монолог, — не могу сдержать сарказма. — Лучше скажите, какие варианты? Знаете, кто это мог быть?

Мы продолжаем шипеть, лёжа на кровати, пока наши губы в слишком опасной близости друг от друга. Но я остужаю пыл Ашкая, напоминая, что выгляжу, как черника.

— Я? — усмехается Торн. — Проще перечислить тех, кто не мог, — фыркает, сдвигая брови на переносице. — Например, ты.

— Я в числе тех, кто хочет убить или нет? Простите, но я запуталась, — честно признаюсь.

Он на пару мгновений сужает глаза, словно задумываясь над логикой моих слов, а потом качает головой.

— У тебя нет…, - но тут же перебивает сам себя. — Хотя постой. Ты же скрываешь ото всех, что на самом деле тебя зовут…, - намеренно тянет паузу.

— Эзра, — заканчиваю за него.

— Эйлин, — словно журит меня.

Выстрел в голову, от которого кровь учащённо приливает к лицу, а сердцебиение зашкаливает.

— Странно не знать, как выглядит жена главного советника, пусть она и трижды в синей краске, — усмехается он, перекатываясь на левую половину кровати. Теперь он лежит на боку, подперев рукой в перчатке свою голову, ожидая, что стану делать дальше. — Удивительно, что ты сама забыла нашу встречу при дворе императора.

Лежу, боясь пошевелиться. Словно, не делай движений, проблема сама по себе рассосётся.

Какой мужчина, надо брать!

— Я никому не скажу. Не из тех, кто чего-то добивается шантажом.

Хотя, если так подумать, он знал, кто я, в самый первый день, когда мы встретились. Может, именно поэтому и назначил своей любовницей, чтобы уесть Ардоса, в момент когда Фаори узнает, кто на самом деле посещает покои генерала. Торн делал вид, что принял мою игру, на самом деле видел куда дальше, чем думала я. Даже обидно как-то за себя.

«Почему ты не сказал, что мы знакомы?» — накидываюсь мысленно на Ашкая.

Откуда мне знать, хозяйка. Я лишь недавно ожил, а до этого был серебряной брошью, у которой нет ни глаз, ни ушей!

Нашёл оправдание. И как мне теперь выпутываться?

— Я бы тоже предпочёл забыть многих, с кем знаком. Наверное, причина в твоей смерти, — подсказывает лазейку генерал. — После того, как я увидел тебя здесь, навёл справки. Оказалось, что ты чудесным образом воскресла, чтобы быть отправленной в Готтард. Не лучшая из участей. Спрашивать, что произошло на самом деле — не буду, пусть в тебя останется хоть какая-то загадка, — издевается надо мной. — А теперь скажи, кто на самом деле та несчастная, которую считают погибшей Элианой Фаори?

Думаю, он и сам догадался, но сейчас у нас вечер признаний, как выходит. Что ж, нет смысла уверять его, что я просто похожа на жену Ардоса, потому что он просто устроит нам очную ставку. А я всё же хочу остаться для советника в числе погибших.

— Её звали Эзра Финч, и она сама предложила мне обмен, услышав, что карателю кто-то заплатил за мою смерть.

— Ардос?

— Не знаю.

Продолжаю пялиться в потолок, ощущая себя проигравшей в битве. Теперь мы с генералом сообщники по-настоящему, и я негласно должна ему.

— Кто-то ещё знает о твоём секрете?

— Луфа, — произношу имя, вспоминая Заолу. — И ещё одна, которая догадывается, но не знает наверняка. Но может в любой момент предположить, как только поймёт, что разговор обо мне.

— Хочешь её убить?

Резко поворачиваю голову, смотря на него, округлив глаза.

— Конечно же, нет. Разве я похожа на того, кто убивает?

— Я встречал детей, что смотрят тебе в глаза с отчаянием, а как только ты отвернёшься, режут глотки солдатам, — его голос звучит хрипло. — Может, вспомнишь ещё что-то о том человеке с ножом? Запах? Произношение? Какая-то часть одежды?

Закрываю веки, вызывая тот момент в памяти, но не могу. Всё было быстро, а потом ещё какой-то порошок.

— Ладно, — вздыхает генерал. — Следует спать. Завтра Эзра не летит с нами.

— Боитесь, что выполню угрозу?

— Хочу попробовать найти виновного. И обращайся ко мне, как к своему мужчине, а не как к высокопоставленной особе. С этого моменты на ты. Мы в Гоствуде, а не при дворе императора. Тем более, что ты и сама солнцерождённая. Удивительно лишь то, что Ардос был не в силах пробудить твоего дракона.

Щёки снова вспыхивают. Я вспоминаю, что говорила с генералом об неинициированности.

— Если только между вами не было близости, — размышляет, — но об этом ты расскажешь мне позже, если захочешь, — а потом добавляет. — Если мы оба выживем.

Ночь проходит странно, потому что рядом спит мужчина. Генерал дал мне какую-то мазь, что помогла избавиться от синельки, правда, моё лицо всё равно имеет синюшный оттенок, но хотя бы не так бросается в глаза. Несмотря на то, что кровать довольно просторная, она одна, и нам приходится делить её. По центру Кольфин водрузил две подушки, словно возвёл стену между нами, и почти сразу засопел, как был, в рубашке и штанах.

Двигайся к нему ближе, — нашёптывал мне Ашкай. — Он просто ждёт, когда ты сама сделаешь первый шаг.

Вздыхаю, переворачиваясь на другой бок, спиной к Торну.

Нет же, хозяйка. Он слева. СЛЕ-ВА. Это как справа, только наоборот!

«Я сплю, отстань».

Завтра он улетит и не вернётся, кто будет пробуждать дракона?

«Он вернётся! Не первый день замужем».

Такого мужчину отпускает, эх. Дождёшься, что придёт косой, хромой на пятнадцать процентов, и будет у тебя не дракон, а курица с огоньком.

Не выдерживаю, рычу горлом.

— Такая неудобная кровать? — интересуются за подушками.

Во-о-от. Он тоже не спит, ты же чувствуешь жар его ипостаси?

— Извини, что-то не спится, — признаюсь.

— Надеюсь, не я причина?

ДА-А-А-А-А.

— Конечно, нет, — фыркаю. — Думаю, кто это мог быть и зачем ему тебя убивать?

— Делаю ставку на Кайриана, — отзывается генерал.

— Ты унизил его, посадив меня к нему на шею?

Он тихо смеётся.

— Ты так невинна, Эзра, пожалуй, я буду звать тебя так, чтобы ненароком не выдать другое имя, что это умиляет. Конечно, дело не в тебе. Удивлён, что ещё никто не успел тебе насплетничать на этот счёт.

— О чём ты? — не понимаю.

— Бард здесь из-за меня. Его бы воля, он давно бы покинул Готтард, моя бы — был казнён, как человек, лишивший нас отца.

— Нас? — решаю уточнить, но тут же прикусываю язык. Вдруг, они называют отцом какого-то императора или духовника, и вслед за секретом Эйлин я выдам и тот, что относится к Татьяне Бертовой.

— Его мать пришла ко мне, слёзно моля сжалиться над негодяем. Я не смог поступить иначе, однажды она спасла меня. Я вернул долг её сыну. По злому стечению обстоятельств — своему брату.

— Брату? — говорю слишком громко для полутьмы, в которой лежим, и слышу усмешку в голосе Кольфина.

— Удивление слишком настоящее, чтобы решить, что ты притворяешься. Да, родителей не выбирают, ровным счётом, как и родственников. И вот если мать Барда — женщина красивая и умная, с добротой в сердце, то сам Кольфин отличается жестокостью, желая власти настолько, что способен…

— Убить, — заканчиваю за генерала, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Всё запутаннее, чем я думала сначала. И сколько я ещё не знаю об этом месте.

— Держись от него подальше, Эзра, особенно потому, что он захочет получить твою силу. В нём нет благородства, которое должно течь в жилах нашего рода. И пока ты со мной, он не станет открыто подступать к тебе.

— Ты сказал ЕГО мать, но ВАШ отец.

— Да, у отца было две женщины, но мать моя была женой по статусу. Мафра же появилась позже и осталась, потому что так велел отец. Мы появились на свет с небольшой разницей в пару дней: я в срок, Кайриан недоношенным, словно уже тогда боялся проиграть мне хоть в чём-то. Мафра была хорошей матерью, сильной драконицей, но сын не солнцерождённый, он дарн. Может, потому отец и выделял не его, а меня, и ненависть в сердце Барда росла с каждым днём, пока однажды на тренировке он не попытался меня убить.

Мы упражнялись на стальных клинках, которые не были заточены по-настоящему. Но он подменил свой, и, если бы не моя сила и его мать, остановившая поединок, гнить мне в земле лет двадцать как, — снова усмешка. — Он лгал и мне, и отцу, что всё случайность. Что кто-то положил в тренировочные мечи этот. Отец ему поверил. Я — нет. И с тех пор всегда был настороже, и Кайриан это понимал. К нему нельзя поворачиваться спиной, он обязательно воткнёт нож между лопаток.

— Почему ты не отошлёшь его в другое место, чтобы не видеть? Чтобы не подвергать себя угрозе? Я слышала не только про Готтаррд, но и Каменные Кары, Призрачные утёсы.

— Как бы мне не хотелось признаваться самому себе, но здесь он отлично справляется. Гоствуд нуждается в беспринципных и кровожадных. Другие не выживают, здесь не место для других. И пока я знаю, где он, мне куда спокойнее. К тому же так он искупляет свой грех, истребляя аргиллов. А теперь давай спать, если у тебя нет другого предложения.

Слышала? О, как он красиво намекает! Не мужчина, а песня!

— Спокойной ночи, генерал, — улыбаюсь, чувствуя, как внутри мечется нерождённый дракон. Или это Ашкай, я так и не разобралась.

Глупая девчонка!

«Хозяйка, Ашкай. Хотя нет, с этого дня называй меня «Моя госпожа».

Смешно ей. Лучше бы спасала собственную жизнь!

Закрываю глаза и всё же засыпаю с улыбкой на губах, потому что мне всё больше нравится Кольфин Торн.

Генерал солгал и нет. Эзра Финч действительно не полетела вместе с отрядом зачистки. Вместо неё туда отправился Иртен Брукс — наш целитель. А, если точнее, всё же я, но в его личине.

— Подъём, Эзра, пора в дорогу, — слышу, как зовёт Кольфин, тут же подскакивая с места. За окном ещё темно.

— Но ты сказал…

— Не надо напоминать, что я сказал.

Рядом со мной падает какой-то флакон.

— Выпей это, отвар закроет твоего дракона.

— Или убьёт? — Сажусь на кровати, беря в ладони прохладную бутылочку.

— Если я скажу, что нет, ты поверишь? — генерал смотрит без тени улыбки. — Во-вторых, сегодня ты станешь отзываться на имя Иртена Брукса.

— Что?

— Это второе условие, — он оказывается рядом, добывая из кармана какую-то марлю, расправляет её, намереваясь налепить на моё лицо, но я отшатываюсь в испуге.

— Пойми, мне надо узнать, кто стоит за угрозами в наш адрес, а для этого убрать тебя из отряда. Когда я объявлю, что ты остаёшься здесь, но с нами отправиться лекарь, то есть ты, — тычет меня в грудь, — смотри в оба: кто что сказал, кто станет искать глазами прачку. Важно всё. А теперь пей зелье и натягивай артефакт, Брукс и так с ним долго провозился.

— Но Иртен останется здесь?!

— Он закроется в одной из комнат, я договорился, и не будет показывать до нашего возвращения.

— А если…

— Мы погибнем? — заканчивает за меня. — Он выберется, когда осознает, что в нём сильно нуждаются.

Я бы не стал ему доверять, — быстро переобувается Ашкай. — Кто знает, что…

Но я не слушаю его. Он хороший помощник, когда дело касается конкретных сведений, но в жизни совершенно ничего не мыслит.

— Я готова, — подвигаюсь к Кольфину, и он осторожно накладывает на моё лицо прохладную маску. Она тонкая, как паутинка, но плотная и холодная. Растягивает её, заправляя в ворот рубашки.

— А руки? — показываю, что они не изменились.

— Возьмёшь перчатки, — подходит к сундуку, добывая оттуда две кожаные краги. Конечно, они мне велики, но хотя бы руки не так бросаются в глаза.

Генерал берёт подушку, а я смотрю на него недоверчиво.

— Зачем она?

— Дай ладонь.

Неуверенно протягиваю, не спрашивая для чего, и генерал тут же делает довольно внушительный порез на руке.

— Ай, — шиплю, одёргивая руку, а он просит протереть её о подушку.

Ритуалист! — кричит во мне Ашкай. — Эзра. Беги от него, он хочет забрать твою душу!

— Это заставит всех думать, что ты здесь. Кровь несёт твоего дракона. Любой, кто чувствует, подтвердит это, если придёт сюда. Он не посмеет войти в комнату генерала, но будет думать, что ты тут.

«Это правда?»

Да, но лишь на какое-то время, — подтверждает Ашкай.

Вытираю ладонь о ткань, представляя, как станут ругаться прачки, увидев испачканную наволочку. Сама нередко злилась, когда добывала из грязного белья вещи с разными пятнами. А теперь сама их делаю.

Кольфин оставляет подушку у выхода, а я залпом пью то, что дано в пузырьке, кривясь от горечи, но с удивлением понимаю, что привкус очень ароматный. А потом подхожу к зеркалу, не веря своим глазам. Поднимаю руку, затем вторую.

— Никогда не сталкивалась с подобным артефактом? — генерал поправляет дублет. Мужская одежда для меня лежит на стуле.

— Нет, — трогаю своё лицо.

— Так лучше не делать, — качает головой Торн.

— И как долго я могу ходить так?

— Если не повредишь — несколько дней. Заденешь — эффект пропадёт. Потому в твоих интересах уворачиваться от чужих кулаков.

— Каких кулаков? — поворачиваюсь в сторону генерала, не успевая среагировать, что в мою сторону летит его кулак. Он останавливает его в миллиметре от моего носа.

— Вот таких. Ты всё же мужчина теперь, — усмехается, глядя в мои глаза и убирая руку. — И, кстати, не дракон. Я больше его не ощущаю, так что Брукс отлично справился с обеими задачами. А теперь идём.

Он даёт мне в руки саквояж лекаря и просит повернуться.

— А вот с этим может быть проблема, — цокает языком.

— С чем? — полуоборотом стою к нему.

— С твоей филейной частью, слишком она у тебя аппетитная.

— Что?!

Округляю глаза, но он уже добирается до двери.

— Будет надеяться, что никто не станет на неё глазеть, все же ты — мужчина.

Поворачиваюсь к зеркалу спиной, высматривая то, на что так пялился генерал. Он только что назвал мою пятую точку аппетитной?

Надо было всё же дожимать его этой ночью, — размышляет Ашкай.

«Тоже мне помощник. Сам не знаешь, чего хочешь».

ИНИЦИАЦИИ, — кричит он во мне, а мы с генералом выбираемся из комнаты, натыкаясь на Заолу, которая, по всей видимости, подслушивала.

Заола натягивает лживую улыбку, и я уверена, что Торн прекрасно понимает, кто перед ним. Таких не провести, а я внутренне ликую, что не её он выбрал своей «любовницей», а меня.

— Генерал, — склоняет служанка голову, пытаясь не выдать удивления, что от него утром выбирается лекарь. Торн закрывает дверь на ключ, обращаясь к ней.

— Девушка из моей комнаты плохо себя чувствует, не беспокойте до моего возвращения.

— Конечно, — она пытается высмотреть в глазах Иртена, то есть моих, подсказку, что случилось с Эзрой. И что-то мне подсказывает, что как только отряд отбудет, она раструбит об этом всему замку.

— Проводи нас в столовую, — командует Торн, и Заола тут же срывается с места, показывая дорогу.

Здесь уже многолюдно несмотря на то, что солнце лишь через час поднимется над горизонтом. Всё удивлённо смотрят, как я прохожу вслед за Кольфином, усаживаясь напротив, и принимаюсь есть. Стараюсь не смотреть ни на кого, перчатки неимоверно мешают, левая ладонь с порезом, перебинтованная какой-то тряпкой, ноет, а потому медленно ем курицу и кашу, запивая чаем. Не успеваю за остальными, но как только поднимается генерал, следую за ним.

Над головой чёрное грозовое небо. Народ копошится, собираясь на зачистку. Генерал объявляет, что лекарь отправится с ними, чтобы опробовать своё новое зелье на тех, кого тронут аргиллы, раз этого делать нельзя на территории замка. На меня даже не обращают внимания, потому что присутствие целителя смотрится очень убедительно. Это радует, ведь несмотря на то, что лица у нас похожи, телосложение и рост быстро выдадут, если кто-то обратит внимание.

— Может, стоит повременить с полётами? Буря скоро грянет, — Ардос поднимает голову вверх, а у меня сердце бьётся с такой силой, что вот-вот выпрыгнет из груди. Но, если никто ещё не усомнился, что я — лекарь, то отчего должен Фаори?

— Иртен, — зовёт меня женский голос, и я не сразу вспоминаю, что следует отозваться. — Иртен, — повторяет служанка, а потом машет мне, зовя за собой.

— Лично вы, советник, можете остаться. Об этом я непременно доложу императору на очередной встрече. Остальные готовимся, — командует стражам.

В центр круга выносят два ящика с магическими боеприпасами, начиная раздавать воинам продолговатые палки и круглые светящиеся шары, которые те прикрепляют к ремням и укладывают в специальные сумки.

— А где же ваша любовница, генерал? — подаёт голос Бард, с усмешкой смотря на Торна. Кажется, ему уже успели донести, что Эзра больна и осталась в комнате после ночи с драконом. Интересно, что за сплетни поползут обо мне по Гоствуду? От этого становится не по себе. Но я уверяю, что последнее, о чём следует беспокоиться — это о том, что обо мне скажут злые языки.

— Там, где ей положено быть, — парирует Торн. — В моей постели.

Слышны одобрительные возгласы, кто-то посмеивается.

— Выходит, — не успокаивается Кайриан, — ты забрал её тогда из моей спальни, чтобы сила досталась тебе? О каком благородстве идёт речь? Может, стоит сейчас же спросить у девки, по своей воли она отдалась тебе или нет?

Он явно напрашивается на кулак, вывалив на всеобщее обозрение наше грязное бельё.

— Последнее, что я стану делать — отчитываться перед тобой, — отвечает генерал, а я всё больше убеждаюсь, что именно он стоит за вчерашними угрозами. — Предупреждаю…

— Иртен, — на этот раз меня дёргают за рукав, утаскивая в ряды служанок и прачек, которые вышли поглазеть на сборы. — Почему ты мне не сказал? — накидывается на меня молоденькая и довольно симпатичная прачка. Кажется, Эола, но я не уверена. — Зачем ты согласился лететь с генералом? Ему плевать на людей, а вдруг ты погибнешь?

По её испуганным глазам вижу, что девушке действительно страшно. Только если лицо у меня лекаря, то голос явно другой. Что я должна ей ответить?

— Почему ты молчишь, Иртен? Ты больше меня не любишь?

Эти руки, вцепившиеся в меня, эти глаза со слезами, эти вопросы застают врасплох. А между тем генерал что-то говорит Барду.

Киваю, надеясь, что она расценит это за любовь.

— Не понимаю, Иртен. Ты меня любишь или нет?

Снова кивок.

— Нет? — испуганно переспрашивает.

Качаю головой, пытаясь переубедить.

— Да? Иртен, я запуталась! Почему ты молчишь?!

— Горло, — сиплю, — показывая, словно потеряла голос.

— Выступаем! — командует генерал.

— Ты будто стал другим, — сетует прачка. — Даже ростом ниже, — ну вот, этого мне ещё не хватало. — Поцелуй на прощанье, хочу запомнить вкус твоих губ, — продолжает.

Генерал говорил о кулаках, но о поцелуях с прачками он умолчал. Шарахаюсь, впечатываясь телом в какую-то дородную особу, но девчонка грабастает в объятья. Кажется, ей всё равно, чего хочет лекарь, она намерена получить своё. Вытягивает губы трубочкой, намереваясь добраться до моего лица, а я отталкиваю её, да простит меня наш целитель, что ему придётся потом как-то объясняться со своей девушкой.

— Кх-кх, — звучит знакомый голос над ухом, и меня тут же отпускают. Кольфин, слава всем богам ныне живущим. — Надеюсь, Брукс, я не оторвал вас ни от чего… важного? — он пытается спрятать улыбку, но у него это плохо получается.

Тут же отскакиваю на безопасное расстояние, а он приносит извинения моей даме, что вынужден забрать меня с собой. Отходит, укладывая мне на плечо свою руку, и негромко шепчет, ведя к остальным.

— Не знал, что ты настолько оголодала по поцелуям, что готова делать это даже с чужой девицей.

Делаю вид, что необходимо поправить сумку, а сама не удерживаюсь и щипаю его за ногу, только ни один мускул не покривился на лице Торна.

— В следующий раз, если захочешь сделать мне неприятно, потрудись добраться до кожи без одежды, — дразнит. — И пригляди за своим мужем, — последнее, что говорит, подталкивая меня к Ардосу. — Советник, раз уж вы летите с нами, приглядите за лекарем. Он слишком дорог для нашего отряда, а вам я доверяю больше, чем всем остальным.

Мне так и не удалось понять, кто стоял за угрозой, обращённой к Эзре. Станут ли искать её в покоях генерала, попытаются ли сделать с ним что-то на зачистке. Впервые я видела, как обратился в дракона Ардос, потому что и знала его от силы лишь пару дней. Забралась, как до этого учил Кольфин, и поймала взгляд Барда, полный холодной, липкой ненависти, которую я почувствовала всем телом. Он смотрел на своего предводителя, и мне стало не по себе оттого, что нам всем предстоит.

В мои задачи входил не только присмотр за генералом. Самое главное — я должна была указать на всадника, если увижу его на местности. Он использовал артефакты скрытности, чтобы не показываться остальным, именно поэтому и на реке его видела лишь я, и здесь он был невидимым для чужих глаз. На ум сразу приходил «Вий», который просил поднять веки, чтобы увидеть Хому Брута.

Я не была Вием. И не понимала, почему вижу призрачного всадника, и больше всего меня волновал вопрос: кто же он на самом деле? Враг или друг.

Тогда на утёсе, готова поспорить, что он спас меня. Зелёный огонь, что держал в руке, действовал на аргиллов, как оружие. Как свет на вампиров, которого они так боялись. Но почему он вернул меня обратно?

Ардос летит мягко. Он даже не догадывается, кто на самом деле сидит у него на шее. Интересно, что бы тогда сказал, пойми, что его ненавистная жена не только жива, но и оседлала его эрдовскую спину?

Ветер пока несильный, солнце уже окрашивает собой небосвод, пробиваясь из-за тёмных, нависших над Готтардом туч. Его золотой свет заливает драконьи крылья. Наши тени ползут по скалам, оставляя за собой шепот страха. Мы летим в долину Кхард, где в последний раз видели отряд аргиллов. И, судя по всему, генерал по моим схемам рассчитал, как будет проходить зачистка.

Один из драконов забывает о том, что аномалии повсюду. Опускается слишком низко для полёта, но слишком высоко для появления крапфов и эрутов, и тут же врезается в невидимую стену. Скользит вниз, оглушённый ударом, но выворачивается и возвращается в строй. Это один из прибывших с Кольфином, кто не знакомом с исчезающими скалами. Ардос подо мной фыркает, готова поклясться, что это смех, и забирает вправо за генералом.

Впереди показываются острые пики, и как по заказу, ветер усиливается, а тучи сдвигают свои ряды, словно приготовились к бою. Вдалеке уже слышны удары грома и видны молнии: красные, голубые, зелёные. Кажется, здесь даже воздух пропитан магией и готов убить.

Драконы начинают спуск, а я держусь за шипы Фаори, зажав его шею ногами, как можно сильнее. Полёты без дракона мне больше не нужны.

Всматриваюсь в то, что происходит на земле. Мне нужен всадник. Именно он. Генерал говорил, что фигура на коне причастна к аргиллам. Что, если нам удастся его пленить, и тогда всё закончится? Аномалии исчезнут, деревья перестанут терзать людей, а черви пожирать всех, кто встретится на их пути? Что если именно я стану той, кто исцелит Готтард?

Один из смертный грехов — честолюбие. И мне хотелось утереть нос тому, кто сейчас нёс меня на себе. Я ненавидела Ардоса всем сердцем.

Наверное, генерал заранее договаривался со своими воинами, потому что драконы разделяются на тройки, разлетаясь по разным сторонам, чтобы начать одновременно.

Но вместе с первым залпом огня звучит выстрел грома над нашими головами, и красная молния пронзает одного из стражей, словно стрела. Я вижу, как выходит насквозь, и он, ломая крылья, падает вниз уже бездыханным. Я ещё не привыкла к смерти, и она кажется чем-то ужасным. Для меня. Не для остальных.

Когда идёшь на зачистку, надо быть готовым ко всему.

Внизу начинается движение. Постройки занимаются пламенем. Аргиллы в огне кричат от боли, даже сюда добираются их крики. Это говорит о том, что нечто человеческое в них всё же осталось.

Тут же в небе появляются два глиняных дракона, готовые к нападению. Они двигаются рвано, отчего становится жутко. И будто в поддержку врагам первые капли летят из чёрного неба.

Ардос стремится ближе к земле, опаляя бегущих. Среди них различаю даже детей, и становится не по себе. Уверяю, что они наши враги, но от этого не легче. Всё равно на сердце тяжело и скверно.

Всадника нет, или же он не показывается и мне, применив множество артефактов. Жилы тянутся из земли, чёрный источник ищет новые жертвы и находит, добравшись до ещё одного из нашего отряда. Дракон рычит, пытается жечь огнём, но тёмная паутина тянет его вниз, пока не прибивает к земле, и тут же аргиллы облепляют несчастного, чтобы навеки покрыть глиной, убив в нём человека.

Дождь усиливается. Фаори проходится огненной дорожкой по одной из улиц, но тёмный источник тянет и его. Ардос задевает какую-то постройку, но выравнивается. А по его крику и хрустнувшей слишком громко кости понимаю — рука сломана. Из последних сил он добирается до границы поселения, и там падает, прорезая грудью и животом мокрую землю. Держусь до последнего, пока он скользит. А потом соскакиваю, давая возможность Фаори обратиться в человека. Рука висит, как плеть, а за спиной с десяток аргиллов спешат поквитаться.

Мы стоим бок о бок с Фаори — ненавистным врагом, который послал меня на смерть дважды, смотря, как приближаются аргиллы. Вдалеке остальные стражи продолжают сражаться, а наш бой закончен. Теперь — побег. Бежим с советником в тонкую полосу леса в надежде спастись. Он прижимает руку к телу, чтобы не болталась при беге.

— Надо скрыться, — доносится до моих ушей сквозь проливной дождь. Только Гоствуд совсем в другой стороне. Достигаем небольшой котловины, в которую тут же забирается ненавистный муж. Он судорожно пытается достать из поясной сумки боевой артефакт одной рукой, пока вторая почти не двигается.

— Да помоги же! — кричит на меня, но мои пальцы в перчатках слушаются плохо. Срываю их, обнажая девичьи руки. Вряд ли Ардосу, который изнывает от боли и мечтается выбраться отсюда живым, есть дело до того, какие руки у лекаря. Достаю какую-то шероховатую палку. — Другое, идиот! — кричит на меня Фаори. А вообще генералу следовало бы провести инструктаж на тему защитных боеприпасов, потому что всё же мы с ним летели не на остров отдыхать.

Вижу, как над нами сгрудились аргиллы, и один из них схватил Ардоса за повреждённую руку.

— Не-е-е-ет, — доносится до ушей хриплый крик советника. В моей ладони светящийся красный шар, но я совершенно не знаю, как его активировать.

«Онила», — снова слышу в своей голове, и смотрю, округлив глаза в черноту их глаз. Они меня узнали даже с другим лицом. Но не спешат нападать, а лишь обступают. Фаори дёргает шар из моих рук, и тут же нас накрывается куполом огненная вспышка, от которой меня швыряет вбок. Звон в ушах невыносимый, кажется, меня контузило. Грязь мешается с магией, рядом часть чужого тела, но мы под защитой, которая раскинула над нами переливающийся всеми оттенками красного купол.

Фаори лежит неподалёку, и я, прижав ладони к голове, чтобы унять гул и звон, продвигаюсь к нему, чтобы понять: жив он или мёртв. Купол довольно плотный, через него не удастся достаточно хорошо разглядеть, что происходит снаружи. Лишь рык драконов слышен издали, который говорит, что не всё ещё потеряно.

Подползаю ближе. Кто знает, что будет, если тронуть купол: ударит он меня разрядом или рассыпется от касания. Одно ясно: он только что спас нас от врагов.

— Советник, — делаю голос как можно ниже, трогая его за плечо. Ардос не шевелится. А над нами слышен какой-то удар, и я испуганно оборачиваюсь. Огромные челюсти крапфа прижаты к защитному барьеру, а сам он корчится в конвульсиях, не в силах добраться до нас. По всей видимости, это не просто купол, а яйцо, уходящее под землю, потому что иначе бы червь добрался до нас снизу.

Роюсь в сумке Фаори, чтобы разыскать снова похожий шар. Нахожу. Его использую лишь когда закончится эффект первого.

Крапфа охватывает пламя, и он горит, не в силах оторваться от купола, а я открываю свою сумку, выданную генералом. Надеюсь, он положил что-то для моей защиты.

— Зелье, — доносится до моих ушей, и я понимаю, что Фаори слишком живуч. — Живо, лекаришка, давай своё зелье! Надеюсь, ты опробовал его на сотнях других, потому что моя жизнь слишком ценна, чтобы ею разбрасываться направо и налево.

А я ловлю себя на мысли, что буду рада, когда Ардоса не станет.

— Зелье! — повторяет советник.

Знать бы ещё, где его взять.

На дне сумки действительно пузырьки. Но откуда мне знать, что на самом деле налито в них. Это может быть слабительное, яд или спасение. Инструктажа не было!

Снова атака на купол, и он становится куда светлее. Видимо, эффект его скоро иссякнет.

— Быстрее! И зачем тебя только сюда взяли, — советник достаёт ещё какой-то артефакт, бросая его в купол, и тот становится сиреневым. — Если ты хоть кому-то скажешь, что меня тронули аргиллы, я убью тебя!

Он снова угрожает мне, не зная, что это я. Удивительно, как Ардос желает убить свою жену даже под личиной лекаря.

— Сколько можно возиться?

Ответить не успеваю, он рычит от боли, а мне кажется, что вижу на его шее глину. Он трогает рукой место, понимая мой страх, и смотрит на свою руку, а я наблюдаю, как бледнеет его лицо.

— Зелье! — командует громко. Он знает, что будет с ним дальше. — Я сказал зелье! — кричит, ненавидя меня за то, что на его месте не я.

Неуверенно вытаскиваю первый попавшийся под руки флакон, и он хватает его, тут же открывая зубами крышку. Пьёт до конца, морщась от содержимого, и бросает не куда-то, а в меня. Внезапно его брови сдвигаются на переносице.

— Артефакт на лицо! — догадка добирается до него слишком быстро, а я касаюсь маски, которая, по всей видимости, повредилась от ударной волны. Резкий выпад, и он дёргает тонкую плёнку, чтобы увидеть, кто скрыт под ней. Не успеваю отскочить, как дракон срывает маску. И вот мы лицом к лицу с ненавистным мужем.

— Эйлин? — округляет глаза, а потом смотрит на валяющийся рядом пузырёк, который только что осушил. — Что ты дала мне, дрянь?

— То, что ты просил, Ардос! Надеюсь, ты умрёшь в муках.

Купол мерцает, а потом исчезает, и снова дождь добирается до наших тел, а вместе с ним и один из эрутов. Его ветви тянутся ко мне, но я успеваю вовремя откатиться, когда острые «руки» дерева впиваются в мягкую плоть земли. На сапогах налипшая грязь, которая замедляет движения. Вспышка, это Ардос бросил в противника огненный шар, а за ним второй и третий. Явно не для того, чтобы спасти меня.

Я не знаю, кто мы теперь в этой битве: противники или союзники.

— Почему ты жива?! — рычит мой муж, хотя сейчас его должно заботить совсем другое. Добываю из кармана единственный шар, что удалось вытащить у Ардоса, но не рассчитываю траекторию. Он падает, ставя защитный купол, только не на меня. Пара сантиметров от моих сапог, но в нём Ардос, а я по другую сторону.

Земля под ногами двигается, и я буквально чувствую, как кто-то снизу вспарывает её, как торт нож. В сумке лишь пузырьки, от которых нет прока. И я бегу, не разбирая дороги.

«Ашкай, помоги мне», — зову своего фамильяра. Мне невыносимо страшно. Пусть придёт всадник, сейчас самая пора показаться!

За спиной вырастает огромный червь, тут же устремляясь за мной. Секунда, и он возвышается, а потом падает, намереваясь придавить меня всем своим весом. Чувствую, как тело пронзают тысячи мельчайших игл, которые выходят из меня.

Направо, хозяйка, — командует змейка, и я, как заяц, отскакиваю, утыкаясь в невидимую стену. Кажется, здесь аномалия, а крапф ревёт, падая совсем близко. Оборачиваюсь, смотря, как кровит его бок.

Это вся магия, что накопилась в тебе, хозяйка. Я больше не смогу помочь.

Раненый монстр не согласен с поражением, он снова готов к нападению, когда слышу.

«Онилла, сюда».

Слева червь, справа аргиллы. И мне предстоит выбрать кого-то из них.

Я выбираю разум, и спешу к глиняным людям, закрывающим меня телами. В моей сумке остались склянки, кто знает, может это действительно противоядие.

Меня касаются руки. Множество рук. Трогают мои волосы, спину, грудь, ноги и руки, добираются до лица. А я ощущаю невыносимую слабость, и еле держусь на ногах. Позади бездыханным падает крапф. Его борьба закончена, а я не могу оторвать взгляда от неба, в котором сражаются два дракона. И к моему ужасу, это не аргилл и страж. Это генерал и кто-то ещё.

Дождь становится не таким сильным, он погасил пожар. Вижу движение слева. Ардос, воспользовавшись тем, что аргиллы сгрудились здесь, бежит в сторону наших, размахивая рукой. Один из стражей замечает его, тут же пикируя вниз. Подхватывает советника, и вот они в небе, но не для того, чтобы сражаться. Они улетают, и дракон становится маленькой точкой, исчезая в грозовых облаках.

Стою в кольце глиняных людей, не зная, чем всё закончится, когда вижу, как падает Торн, пытаясь смягчить падение крыльями. А его противник продолжает наносить удары, и лишь около земли подаётся вбок, забирая вправо. Он закончил сражение и теперь улетает, но я не готова с уверенностью сказать, что это Бард.

— Кольфин, — испуганно выдыхаю, и слышу, конский топот. Аргиллы тут же пытаются утащить меня в сторону поселения, но зелёные молнии прорезают ряды. Вижу, как ребёнок падает, смотря на меня чёрными провалами глаз. И снова бегу. Но теперь уже от всадника, появившегося только что. Его лицо под капюшоном, но сколько бы я не всматривалась, увидеть его не могу. Мне следует добраться до генерала, который упал в сотне метров.

Звук хлыста в воздухе, и крики. Всадник умело орудует светящимся золотым кнутом, выдёргивая одного за другим аргиллов. Он всё же друг? Кнут свистит у моего уха, оставляя порез на щеке.

Или враг?

Мне удаётся выбраться из кольца, и бросаюсь бежать, что есть мочи. Только кажется, что буксую на месте, с налипшей на сапоги грязью. Оглядываюсь. Повсюду, куда достаёт взор, борьба. Стихия, люди, драконы, монстры — всё смешивается в одну кровавую мясорубку.

— Кольфин, — кричу сквозь ветер и рык драконов. Надо мной ещё несколько стражей, что готовы сражаться до последнего. Куда делись остальные — не знаю. Вижу, как один из драконов летит вниз, туда, где лежит генерал, опаляет его кольцом огня, но не затем, чтобы сжечь. Он пытается защитить его от тех, кто внизу.

Перепрыгиваю через пламя, оказываясь рядом с Торном. Он в сознании, но серьёзно ранен.

— Кто здесь? — спрашивает, широко распахнув глаза.

— Это я, Эзра.

— Меня ослепили, но это временный эффект. Сейчас вижу сквозь пелену. Где Ардос? — спрашивает, пока я рву подол своей рубашки, чтобы перевязать его бок. Как умею, я всё же не медик.

Хотелось ответить ему в рифму, только, боюсь, не поймёт.

— Кажется, трусливый муж сбежал, — делюсь новостями, пока над нами продолжает летать страж, отгоняя аргилов и крапфов. — Ты знаешь, кто пытался тебя убить?

— Нет, и сейчас почти ничего не вижу. Всадник?

— Он там, — показываю рукой в сторону, только вряд ли генерал понимает моё там.

— Умеешь ездить на лошадях? — интересуется, вытаскивая из-за пояса верёвку. — Будешь мной править.

— Что?

Генерал поднимается, призывая вторую ипостась. Ему не то, что лететь, стоять тяжело. К тому же он почти слеп. Рыком призывает меня забираться на него, и я тут же оказываюсь на шее, перетягивая верёвкой его горло. Только здесь такие пластины, что он вряд ли ощутит мои натягивания. Пошатываясь, он вновь взлетает, но нам обоим ясно: самостоятельно вернуться в крепость он не сможет.

— Там, — кричу, как надеясь, в самое ухо, натягивая верёвку направо, туда, где чёрная точка движется по холму. Только что мы станем делать, как только нависнем над всадником?

Рык в небе, и, обернувшись, вижу, как чёрные нити тащат стража вниз. Кажется, там осталось лишь двое. Один летит от нас, второй за нами. Надеюсь, не для того, чтобы добить.

Всадник пускает зелёные молнии в сторону, и не сразу различаю, что там эрут. Генерал слишком взял право, и я тащу верёвку с левой стороны, чтобы его выравнять. Только как дать понять, что в данный момент всадник под нами?

Натягиваю верёвку разом, и Кольфин тут же выдыхает огонь, вкладывая в него все силы. Только напрасно. Не понимаю, что произошло, но равнина пуста. Жёлтая, безжизненная, без единой чёрной точки. Но я же видела, я видела всадника!

Генерал теряет силы, но как можно аккуратнее пытается сесть. Под нами нечто, похожее на гору или потухший вулкан, с кустами, которые тянут кривые ветви к небу.

Мы одни. Кажется, отлетели достаточно, чтобы нас не застали врасплох аргиллы. В небе никого: ни птиц, ни драконов, ни стража, летевшего за нами.

«Ашкай, что делать?» — зову помощника, смотря, как обратившийся генерал, подобно Андрею Болконскому, смотрит в небо Аустерлица. Роюсь в сумке, но там лишь несколько неизвестных пузырьков. И ничего больше. — «Как ему помочь?»

Твой род целителей внутри тебя, но еще не настало время. Магия лекаря слишком слаба.

«АШКАЙ», — чувствую, как к горлу подступают слёзы. Держу руками рану генерала, слишком серьёзную. Следует остановить кровь. Но как? — «Я приказываю тебе, мерзкая змея, спаси его!»

— Я приказываю тебе! — кричу, словно так он услышит меня лучше.

— Боевая подруга мне досталась, — смеётся Кольфин, протягивая в мою сторону руку, словно ищет моё лицо.

— Я здесь, генерал, — перехватываю его ладонь. — У вас есть лечебные артефакты?

— Нет, — отвечает спокойно, а я не могу оторвать взгляда от тёмной крови. — Твой поцелуй сойдёт за обезболивающее, — пока ещё шутит он.

Хозяйка, есть лишь один способ его спасти, — говорит со мной Ашкай.

«Я согласна на всё!»

Ты должна стать драконом!

Я чувствую, как жизнь уходит из Кольфина. Его дыхание рвётся, словно последние нити надежды.

Хозяйка, время, — нудит в моей голове Ашкай. Только не могу представить, что я должна сейчас сделает. Спасибо на то, что в данную минуту нас не пытаются убить никакие монстры, давая передышку.

«Активизируй всё, что накоплено», — требую от помощника. — «Ты говорил — я целитель. Так давай учи, что делать».

Исцелять могут лишь те, кто познал…

«Нет времени! Уверена, ты можешь сделать хоть что-то».

Учащиеся мединститутов становятся дипломированными специалистами только после полного курса обучения. Но это не значит, что они ничего не умеют без дипломов. Многие работают на скорых, не имея корочки. Думаю, Ашкай был намерен активизировать силу, лишь когда она станет целой. А пока наполнять сосуд. Но зачем хранить то, что может никогда не увидеть света?

Накладываю руки на рану. Наверное, если во мне сила, она должна пройти через ладони, как у остеопатов. Как у драконов, которые способны выбрасывать огненные шары руками.

«Ашкай», — зову ненавистную ящерицу.

Смотри на него, — нехотя отзывается змейка, и я открываю глаза. — Нет, через веки.

— Что?

Иначе ничего не выйдет!

Звучит бредово. Но до недавнего времени я бы не поверила и в эрутов. А они существуют!

Закрываю глаза, и сперва ничего не происходит. Решаю сдаться, когда различаю контуры. Они проступают всё сильнее, и я вижу, я действительно вижу свои руки и генерала, только не как обычно, а словно мы обведены серебряной нитью.

Зови огонь, он в тебе, — командует Ашкай.

Напрягаюсь, призывая пламя. Требую его появиться, потому что это я хозяйка, и сейчас мне нужна помощь рода.

Ощущаю, как внутри меня разгорается пламя: оно поднимается от самого сердца, обжигает рёбра, превращает меня в живой факел. Я направляю эту силу в ладони, чувствуя, как кожа пульсирует от жара. Генерал вздрагивает не от боли, его тело отзывается на моё тепло, словно тянется к нему.

Свет, ослепительный свет наполняет меня, а потом гаснет. Я падаю на бок, обессиленная, едва дыша. Рядом лежит Кольфин. Его дыхание становится ровнее, но он всё ещё без сознания. Да и моё совсем туманно.

Отдыхаю какое-то время, понимая, что следует искать укрытие. Кто знает, как скоро нас найдут неприятели. А я отдала свою магию генералу не для того, чтобы нас кто-то съел.

Собираю последние крупицы силы и тащу его к скалам. К тем, что пару минут назад были прозрачны и не видны, теперь готовы укрыть нас в небольшой пещере. Не знаю, как долго аномалия сможет нас прятать, но надо довольствоваться тем, что имеем.

Замечаю сухой мох, который тут же переношу в пещеру. Он станет служить подстилкой, защищая от холода. Укладываю плотными рядами, и с трудом затаскиваю Кольфина внутрь, кое-как размещая на «постели». Он невероятно тяжёлый. Сама устраиваюсь у входа, вслушиваясь в тишину пустынных просторов, привалившись спиной к каменной арке. Появись сейчас аргилл или крапф, у меня не будет сил даже дёрнуться, потому что я жутко устала.

Твой резерв совсем пуст, — озвучивает Ашкай то, что я ощущаю и без него. Оборачиваюсь к Торну, смотря на его грудь. Поднимает и опускается. Не всё потеряно.

Время течёт медленно, словно густой мёд. И я отключаюсь, когда слышу, как меня зовут.

— Эзра… — его голос — шёпот ветра.

Разлепляю веки, сумерки ложатся на Готтард, окрашивая небо кровавым заревом, словно горизонт поедает солнце.

Генерал отполз к стене и привалился к ней спиной, смотря на меня янтарём драконьих глаз, сверкающих даже во тьме. Его рана серьёзна, и я лишь остановила кровь, но она не даст ему обернуться во вторую ипостась. Он слишком слаб.

— Ты должна уйти, спастись, — шепчет он прерывисто. — Призови всадника.

— Что? — не верю своим ушам.

— Он спасает тебя в который раз, но я не понимаю для чего. Ты нужна ему, а потому он придёт, как только ты станешь нуждаться в его защите.

— Не говори ерунды!

Только он в чём-то прав. Я и сама начинаю думать, что между мной и всадником что-то общее. И если бы он пожелал — давно добрался до меня и убил.

— Уходи!

— Нет! — качаю головой, отказываясь принимать его слова. — Мы прибыли сюда вместе, вместе и уйдём.

Поднимаюсь с места, выбираясь наружу. И возвращаюсь с ветками, которые складываю недалеко от Кольфина.

— Мне нужна твоя рука, — протягиваю одну из палок, и он понимает, о чём я. Медленно стягивает перчатку и касается сухого хвороста, который тут же занимается пламенем. А я смотрю в глаза Торна: совсем другие, нежели вчера.

Возвращаюсь к груде палок, зажигая их. И тут же костёр окрашивает оранжевыми отблесками стены пещеры. Снимаю дублет, вещая его так, чтобы закрыть вход от посторонних глаз.

Хозяйка, сейчас или никогда. Ты пробудишь своего дракона и исцелишь его.

Поворачиваюсь к генералу, сглатывая подступивший к горлу ком, и развязываю тесьму рубахи, сбрасывая её с себя. По коже тут же пробегает холодный воздух, покрывая её мурашками.

Генерал не отводит взгляда, смотря мне в глаза.

— Эзра, что ты делаешь?

— Не нужно слов, генерал, — на этот раз штаны падают к моим ногам, оставляя меня без укрытия. — Это единственный шанс выбраться отсюда.

«Ашкай», — зову змейку.

Да, хозяйка.

«Только скажешь одно слово, и ничего не будет, ясно?

Тишина.

«Я спросила, тебе всё понятно?»

Ты же сказала молчать!

Усмешка скользит по моим губам, и я делаю несколько шагов к генералу, который не мигает.

— Хочешь, чтобы я умер счастливым? — пытается шутить, усаживаясь удобнее, но тут же его лицо искажает гримаса боли.

Опускаюсь перед ним на колени, и Кольфин не отводит глаз. Его взгляд горячее костра. В нём нет похоти — лишь безмолвная жажда жизни, силы, доверия, как будто этим взглядом он отдаёт себя в мои руки.

Между нами ни одного лишнего движения, только тёплый воздух и дыхание друг друга. Он медленно поднимает левую руку и касается моего лица, большого пальца хватает, чтобы смахнуть дрожь с губ.

— Помнишь, что это значит? — говорит, и от его голоса по телу разбегаются мурашки. — Я могу забрать твою силу.

— Если не сделаем этого, оба погибнем, — шепчу в ответ. И в этот момент костёр словно вздрагивает вместе с нами, освещая каждый миг, каждую эмоцию. Где-то вдалеке гремит гром. Снова, напоминая нам о событиях.

Мы смотрим друг на друга, и мир за пределами пещеры перестаёт существовать. Только он, я, дыхание и пламя, что отражается на нашей коже, соединяя без слов.

Ощущаю, как его ладонь ложится на мою спину: горячая, почти обжигающая, пока вторую он прячет за спиной, боясь причинить ею боль. Рука в перчатке, но генерал осторожен, располагает меня этим ещё больше. Кожа под его пальцами горячая, и это тепло растекается всё глубже, проникает под рёбра, в самую сердцевину.

Он чертит пальцами линии сверху вниз, добираясь по спине до копчика, оставляя мне возможность передумать, но я не сбегу. Подаюсь вперёд, касаясь ладонью его щеки, и целую. Нежно, робко, будто спрашивая дозволения. И он отвечает, притягивая меня к себе, пытаясь забыть про рану.

— Тише, генерал, — отстраняюсь, потому что последнее, что намерена сделать, — убить его во время близости, — мы должны быть осторожны.

Его спина вдавливается в стену пещеры, он сидит неудобно, и я решаю, что лучше лечь.

Перемещаюсь на мох, такой мягкий для обнажённой кожи, и зову Кольфина к себе. Он оказывается рядом, и я помогаю ему избавиться сперва от дублета, а затем от рубашки. Рана притягивает взгляд, и мне становится не по себе.

Мой подбородок взмывает вверх под влиянием пальцев генерала.

— Не отвлекайся, — его фирменная улыбка. — Ты же раздела меня не для того, чтобы рассматривать мои внутренности.

Он дёргает свою рубаху, наматывая на правую руку, чтобы зафиксировать перчатку, а я развязываю шнуровку на его штанах.

— Стой, — вновь его голос. — Я не хочу, чтобы это закончилось быстро.

Его рука накрывает мою грудь, и по телу проходят сотни маленьких молний. В груди что-то шевелится, словно дракон пытается расправить неокрепшие крылья.

Оказываюсь верхом на генерале, и он целует мою шею, перемещаясь дальше по коже. До ушей доносится какой-то шум.

— Нет времени, — укладываю его на мох, стягивая последнюю ткань, что разъединяет нас. Всё, как всегда: я — женщина, он — мужчина. Тот, кто пришёлся по вкусу, и наслаждение заполняет внутренности, когда ощущаю что-то ещё, чего прежде никогда не было.

Между нами нет границ: его дыхание, моё пламя, магия рода, древняя и сильная, переплетаются, и я позволяю ей пройти сквозь меня, к нему.

Мир сжимается до треска костра, до биения двух сердец, до разгорячённых тел на прохладном мхе. Чувствую, как его боль отступает, как тяжесть уползает, а взамен ко мне приходит его сила, его присутствие. И где-то глубоко внутри раздаётся рык — мой собственный.

Открываю глаза, и в отражении его взгляда вижу отблеск золотых зрачков дракона.

Он не спешит, просто держит в своих руках, позволяя мне самой решать, сколько требуется этой близости. Его дыхание тихо касается моей щеки. Оно неровное, чуть сбивчивое, словно он сам удивлён тому, что сейчас происходит. Между нами нет привычных границ — есть лишь тонкое пространство, наполненное моей магией и его силой. Я чувствую, как энергия рода поднимается во мне, мягким, но настойчивым потоком, и как только она встречает его присутствие, внутри что-то отзывается.

Мой дракон.

Позволяю этому свету пройти сквозь меня. Сначала тонкой струйкой, как первый луч солнца сквозь утренний туман, потом всё сильнее и теплее. Вижу, как генерал закрывает глаза, будто пытается запомнить каждое мгновение, каждый вздох, каждый импульс, что я ему отдаю. Теперь настал мой черёд.

Магия переплетается, становится общей, и в этот момент понимаю — я не просто лечу его раны. Я оставляю в нём часть себя, а он принимает её без слов, без сомнений. Это сродни доверчивому жесту, когда даёшь руку в темноте и позволяешь вести себя туда, куда не знаешь дороги.

На его предплечье начинают проявляться мягкие линии — символы, древние, незнакомые, но такие родные, что у меня перехватывает дыхание. Я чувствую, как подобные узоры загораются и на моей коже. Они тёплые, как будто живые, и пульсируют в такт нашему дыханию. Откуда они мне знакомы?

Генерал медленно открывает глаза. Взгляд цепляет мой, в нём нет приказа, нет холодного расчёта — только тихая, почти трепетная благодарность. Он проводит пальцами чуть выше моей талии, не как мужчина, жаждущий власти, а как человек, который боится потерять это хрупкое мгновение.

И в этот момент мне кажется, что мир вокруг замер. Нет войны, нет крови, нет врагов. Есть только мы, наши ладони, и свет, который мы делим пополам.

Лицо генерала становится напряжённым, искажается злобой, и он делает то, чего я не ожидала — отталкивает меня в сторону.

Впервые после близости мужчина ведёт со мной себя так.

Падаю назад от резкого толчка, чувствуя боль в спине, всё же под нами не мягкая постель, и разочарование от того, насколько я могла ошибаться в человеке.

Генерал чертит магическую огненную стену перед собой, отгораживаясь от входа. Едва успеваю вдохнуть, как из темноты в пещеру кто-то врывается. Всплеск ледяного воздуха ударяет в лицо, пробегает по коже мурашками. Чёрная масса, окутанная рваными клочьями сизого дыма, выбирается из мрака. Голова напоминает волчью, с изломанными, слишком длинными зубами. Глаза — два раскалённых угля, в которых отражается мой страх.

«Ашкай, кто это?»

Групер. Чёрная тень Готтарда. Он активен на полную луну и безжалостен. Чует кровь за сотни лигов.

Нечто клокочет горлом, поворачивая голову набок, и рассматривает генерала, который, как щит, расположился между нами. Вижу, как за спиной Кольфин пытается снять рубашку с руки, потому что сражаться с раной в боку в небольшой пространстве, не имея оружия и даже одежды, — верная смерть. Когти чудовища, длинные и изогнутые, проходятся по каменному полу, оставляя в нём глубокие борозды. Звук такой, будто раздирают металл.

Единственное, что его сдерживает, огненная стена, которая вот-вот потухнет. Не так я представляла свою близость с мужчиной, совсем не так.

— Не двигайся! — голос генерала тихий, но будто гром, от которого я тут же вздрагиваю. Групер суёт голову в огонь и рычит от боли. Драконье пламя доставляет ему неприятности. Только есть ли у нас шансы?

«Ашкай, активируй магию!»

Ты слишком много отдала генералу. Инициация была прервана. Твой дракон не в силах пробудиться именно сейчас, ему нужно время. Он войдёт в силу лишь через несколько дней, когда замкнётся круг, а пока…

«Снова время! Сделай что-нибудь! Иначе, у нас его не будет вовсе!»

Кольфин не отводит взгляда от групера, добавляя магию в стену, но скоро её эффект иссякнет. Рубашка, наконец, остаётся на полу, куда следует перчатка. Его рука не объята пламенем, как я себе представляла.

— Ни при каких обстоятельствах не приближайся ко мне, Эзра! — командует мне, а я не могу оторвать взгляда от кроваво-красных глаз. Почему мне никогда не рассказывали об этом монстре?

Генерал не отталкивал меня, вернее, сделал это лишь затем, чтобы защитить, и мне стыдно, что я надумала себе невесть что.

Прыжок, и групер оказывается на том самом месте, где мы только что с генералом спасали друг друга. Сам Торн откатывается и встаёт в стойку, готовый к нападению. Давид против Голиафа, по-иному и не скажешь. И если бы не опасность, я бы обязательно похвалила генеральский голый зад.

«Ашкай! Ну хоть что-то. Маленький разряд молнии. Огонь из пальца».

Прости, хозяйка…

Монстр машет лапой, и на груди генерала алеют четыре полосы. Меч! У Кольфина был меч! Огненная вспышка врезается в бок групера, но это лишь прибавляет ему силы, и он прыгает на Торна, придавливая его всем весом. Кольфин хватает животное за горло, не давая возможности перекусить себе шею, но ему не справиться в одиночку.

Высматриваю в углу меч, который притащила вместе с генералом, и бросаюсь к нему. Металл не только холодный, но и тяжёлый. Неимоверно тяжёлый то ли теперь, то ли вообще. Потому что у меня почти не осталось сил.

Ты видела руны на плече генерала, такие же были у тебя.

«Что они означают?»

Сила лекаря. Ты отдаёшь часть своей силы тому, кто в ней нуждается. Именно поэтому загорались руны.

Я никогда не убивала. Если не считать комаров или случайных насекомых. Моё сердце предательски сжималось, когда я понимала, что кому-то живому грозит смерть. Нет, вегетарианкой я никогда не была и не буду, но к смерти относилась с ужасом и боязнью. А теперь, направляя меч в сторону групера, я намеревалась сделать единственно правильный выбор.

Сжимаю в ладонях рукоять меча, пока руки предательски дрожат.

Целься в сердце, — подсказывает Ашкай, и я собираю волю в кулак, заставляя себя двинуться.

— Эй, — вскрикиваю, чтобы оборотень поднял голову, обнажив грудь. И как только наши глаза встречаются, вкладываю столько силы, сколько могу, в клинок, втыкая его в чужое тело.

Промахиваюсь, попадая куда-то в бок не так глубоко, как рассчитывала. И неудивительно, но и этого маневра достаточно, чтобы генерал сдёрнул перчатку с ладони, вдавливая свою руку во вражескую грудь. Клокочущий крик заполняет собой пещеру. Он настолько громок, что я тут же прижимаю ладони к ушам, пытаясь снизить шум, пробирающийся не только в голову, но и во внутренности.

Чувствую жар от огня даже на расстоянии. Пламя пробирается внутрь монстра, из-под его шкуры бьются огненные трещины, а я смотрю на это с испугом, вспоминая о жене генерала. Неужели, всё было именно так? Тогда неудивительно, почему Кольфин не подпускает к себе женщин. Дело ещё и в благородстве. Будь на его месте Бард, он не был бы таким осторожным.

Групер пытается сбежать, но Торн держит его крепко, пока тело монстра не превращается в обугленную головёшку, разлетаясь в пепел и дым.

Цепляюсь за стену, чтобы удержаться на ногах, и не могу поверить в то, что сейчас произошло. Да, я слышала о свойстве генеральской ладони, но увидеть — совсем другое. Торн дышит тяжело, но вижу, как свежие раны на груди, которые должны кровоточить, затянулись, будто шрамам уже неделя. Кольфин бросает в мою сторону одежду и разыскивает свою.

— Здесь нельзя оставаться, нам следует уходить, — нарушает тишину, пока я продолжаю смотреть на то, что осталось от врага.

— Куда? — спрашиваю, чувствуя, как кружится голова.

— Не знаю, но здесь оставаться небезопасно.

Генерал стряхивает с себя пепел, натягивает штаны, потом рубашку и дублет, пока я не могу отойти от шока. Он дышит глубже, свободнее. А мне становилось всё тяжелее: каждое движение отзывается ватной слабостью, ноги будто налиты свинцом.

— Эзра, — он смотрит через проём пещеры на улицу, и я слежу за его взглядом. Вдали мерцают огоньки. Сначала кажется, что это блики на камнях. Но они растут, множатся и идут к нам, как стая светляков, только свет у них холодный, мёртвый. — Эруты. Нам надо спешить! — затягивает ремни на поясе, подходя ко мне.

Помогает одеться, как мама в детстве, и потом тащит за собой, а в голове шумит. То и дело мерцают яркие вспышки, и я не понимаю, их вижу лишь я или он тоже?

Выбираемся из пещеры в ледяной ночной воздух, и генерал отправляет огненные шары в сторону, пытаясь задержать врагов. Почему он не обращается?

Дракон после близости уязвим, ему требуется какое-то время, чтобы обернуться во вторую ипостась, — звучит подсказка от Ашкая.

Понятно, это как идти на второй круг интима, усмехаюсь. Но сейчас не время для шуток. Кажется, что вот-вот упаду.

Где-то позади раздаются крики: не человеческие, а пронзительные, хищные. Они приближаются.

Вспышка справа, тёмная фигура бросается к нам. Генерал отбивает удар клинком.

Беги! — кричит, но голос звучит глухо внутри моей черепной коробки. Голова кружится, зрение двоится.

Вижу, как он сражается: резкие выпады, огонь, металл. Вижу, как губы двигаются, что-то крича мне. Но звуки растворяются в гуле крови в ушах. Это то, о чём он предупреждал?

Мир вокруг качается, и всё, что осталось в сознании — удар о землю. Потом только тьма.

Тьма не просто окутывает: она тянет, как глубокое холодное море, но вдруг внутри неё рождается свет. Сначала крошечная искра, пульсирующая где-то в груди, потом жар, расползающийся по венам, как расплавленное золото.

Смотрю на свои руки и вижу, как пальцы вытягиваются, темнеют, обрастают чешуёй, переливающейся медью и тёмным изумрудом. Кожа трещит, но боли нет. Только мощь, расправляющаяся во мне, как крылья. И крылья действительно появляются: тяжёлые, но послушные, с перепонками, в которых сквозит красноватый свет.

Вдох — и воздух заполняет меня до боли, как будто я могу проглотить всё небо. Выдох — из горла вырывается не крик, а рев, низкий, раскатистый, пробуждающий эхо в горах. Я чувствую силу в каждом мускуле, в каждом движении хвоста, в каждом ударе сердца.

Под лапами скалы крошатся от моего веса. Поднимаю голову и вижу луну: огромную и яркую. Хочу взлететь. Прыжок — и земля исчезает. Холодный ветер бьёт в морду, развевает гриву пламени на голове. Я парю, выше, выше.

Но вместе с восторгом приходит и страх. Чем выше поднимаюсь, тем меньше помню, кто я. Моё имя, мой голос, моя память — всё отдаляется, растворяется в небе. Я уже не, Эйлин, и даже не Татьяна Бертова. Я нечто древнее, первобытное, пылающее изнутри.

Внизу, на крошечном уступе, вижу фигуру. Человек. Генерал. Он кричит что-то, поднимая руку ко мне, но слова не долетают. Желаю спуститься, но вместо этого из моей пасти вырывается столб огня, и всё вокруг заливает золотым светом.

Пламя заслоняет всё, поглощает меня, и я горю в нём, чувствуя невыносимую боль, словно сгораю заживо. Словно через моё сердце проходит безжалостный огонь, выжигающий меня изнутри.

Ветер. Холодные резкие порывы скользят по моему лицу. Приоткрываю глаза — подо мной земля на расстоянии птичьего полёта, в рёбра впивается что-то острое, всё плывёт, и темнота накрывает меня.

Снова ветер. На этот раз он смешан с запахом дыма. Слышу приглушённые голоса, шаги. Хочу спросить, где я, но губы не слушаются. Падаю обратно в чёрный омут.

Третий раз ощущаю мягкость под спиной. Пробую вдохнуть глубже, и в нос ударяет резкий аромат трав и чего-то металлического. Шаги рядом, тихое позвякивание посуды. Открываю глаза, сосредотачиваясь на обстановке. Рядом какой-то мальчишка.

— Где я? — вырывается сиплым шёпотом.

— В Гоствуде, — отвечает мужской голос. Поворачиваю голову на звук, различая Иртена Брукса. — Как себя чувствуешь, Эзра?

Выходит, генерал смог добраться до крепости, теперь я в лечебнице. Но что до Ардоса? Разве он не рассказал всем, кто я такая?

— Нормально, — отзываюсь, пока лекарь осматривает мои глаза, рот, слушает сердцебиение и задаёт другие вопросы.

— Что с генералом? — вопрос от меня.

— Он приходит сюда каждый час, чтобы узнать, как ты, — слегка улыбается Иртен. — Говорит, что прачка спасла его, а потому я отвечаю головой, если что-то случится. А мне моя голова дорога, — подмигивает мне.

— Надеюсь, у тебя не было проблем из-за меня с твоей девушкой? — вспоминаю о том случае, а Брукс только смеётся.

— Мы разобрались. Конечно, она сперва она дулась, но потому мы помирились. Нарна, — зовёт медсестру, — принеси Эзре еды. Уверен, после стольких дней без сознания она голодна.

— Сколько я здесь?

— Трое суток. И поздравляю.

— С чем? — не сразу понимаю, к чему он клонит.

Брукс осматривается, а потом наклоняется ко мне.

— С инициацией, конечно.

— Откуда…

— Генерал мне всё рассказал, — объясняет, — но он не мог иначе, потому что мне следовало знать, от чего тебя лечить и как помочь. Куда проще помогать кому-то, зная, что стряслось. Артефакты напитали тебя магией, теперь ты пришла в себя и стала сильнее. Так что их можно снять.

Смотрю на свои руки, где на каждом из запястий разместились браслеты. Камни стали серые, хотя обычно ярко красные, я видела однажды у стража такие.

Откуда-то слева доносится протяжный крик: резкий, чужой, заставляющий стыть кровь в жилах. Переглядываюсь с целителем, ожидая ответа на немой вопрос.

— Это советник, — нехотя отвечает Брукс, быстро поднимаясь с места.

— Ардос? — выдыхаю имя, приподнимаясь на локте. Значит, он жив, но не совсем здоров. — Что с ним?

— Я не обсуждаю с пациентами других пациентов, — бросает на ходу, тут же сбегая, а ко мне идёт женщина по имени Нарна, оставляя на тумбе тарелку супа и хлеб.

— Сама есть сможешь? — задаёт вопрос, помогая сесть.

Проверяю, что рука удерживает ложку, и киваю. Ощущаю слабость, но она сродни вялости во время гриппа. И снова крики.

«Ашкай, ты здесь?»

Да, хозяйка. Но у нас проблема.

Застываю с ложкой у рта, и снова раздаётся крик, только на этот раз за ним следуют удары, словно кто-то ломает мебель.

«Что с Ардосом?»

Не знаю.

«Тогда о какой проблеме ты говоришь?»

Мне становится не по себе: от шума за стеной, от слов змейки, от глаз, которые внезапно замечаю на соседней койке. Только сейчас понимаю, что кроме меня, в палате ещё трое: две девушки, привязанные кожаными ремнями к металлическим кроватям, и женщина в возрасте, которая то ли спит, то ли без сознания.

Глаза, смотрящие на меня, разные. Один чёрный, как тьма, другой коричневый. Девушку тут же загораживает ширмой Нарна, застывает, раздумывая, что мне сказать, а потом оборачивается.

— Она поправится, правда, — пытается защитить её. Вижу, как нервно теребит подол фартука, не зная, что ещё сказать.

— Кто она тебе? — спрашиваю.

— Дочь, — тут же уводит взгляд, чтобы я не видела её слёз. — Пожалуйста, не говори никому, — молит меня. — Наш лекарь делает всё возможное, чтобы спасти её. Он нашёл лекарство, только оно медленно действует, но я верю, скоро она поправится.

— Как её зовут? — ем несколько ложек.

— Ханна, — с теплотой отзывается мать.

— Красивое имя, — пытаюсь поддержать. — И спасибо за суп, он добавил мне сил.

Она кивает, тут же убегая, потому что Иртен выкрикивает её имя, а я зову Ашкая, потому что его он заставил меня волноваться.

Пока ситуация очень странная: Ардос в госпитале, с ним явно что-то не так. Заражён? Вспоминаю аргиллов, когда мы были в яме. Обычного стража сразу бы убили, но главного советника будут спасать до самого конца.

«О какой проблеме ты говоришь, Ашкай? Моя инициация прошла успешно?»

Да, твой дракон теперь в тебе, но следует научиться им управлять. Не думай, что человеческая оболочка и драконья — равнозначны. Как только ты обратишься, управлять эмоциями и разумом будет в разы сложнее. Животное начало захочет поработить тебя, ты должна подчинить себе крылья и чешую. Иначе она одержит над тобой верх.

Ну вот опять. Только я решила, что у меня жизнь налаживается, и теперь в силах за себя постоять, змейка говорит, что я, обратившись в дракона, могу улететь и забыть свои истоки, стать диким зверем и охотиться на коров фермеров, а потом за мою голову пообещают добычу.

Отставляю тарелку, потому что добралась до самого донышка. Суп в желудке отзывается приятным теплом. Выходит, как только я разберусь со второй ипостасью, могу улететь отсюда, куда глаза глядят. Только я не знаю этого мира, лететь мне некуда.

«Значит, проблема в том, что мне придётся приручить своего дракона?»

Нет, Элиана. Проблема куда серьёзнее.

«Ты меня пугаешь, Ашкай!»

— Эзра, — голос генерала, от которого сердце подпрыгивает к потолку, а потом падает в пятки. Он здесь, он пришёл, как и говорил Иртен. Кажется, разговор с Ашкаем снова отменяется. Потому что к Торну у меня тоже много вопросов.

Кольфин берёт стул и усаживается рядом.

— Рад видеть тебя живой.

— Спасибо за спасение.

— Мы знаем, кто на самом деле стоит за нашим спасением, — намекает на то, что произошло между нами в той маленькой пещере. — Надеюсь, ты не разочарована вечером, который не задался? — шутит он в своей манере.

— Если не брать в расчёт групера и эбрутов, то мне понравилось, — зеркалю его улыбку.

Крики за стеной стихли, но я обязана знать, что с ненавистным мужем.

— Ардос здесь, — понижаю голос, подвигаясь ближе к генералу.

— Я знаю, — так же шепчет он мне.

— Спрашивала у лекаря, но он не говорит, что случилось. Ты что-то знаешь?

— Переживаешь за супруга? — усмехается Торн, а я делаю страшные глаза, чтобы он не называл его так. — Кажется, это мне стоит переживать, потому что я посягнул на его жену.

Прикладываю руку к его губам, заставляя замолчать, но в глазах генерала больше нет смешинок. Он смотрит на меня с горечью и болью, будто его что-то гложет. Словно в этих глазах столько всего, чего язык никогда не скажет.

Кольфин нежно убирает мою руку, продолжая смотреть в глаза, и сердце ломится через рёбра, чтобы добраться к нему.

«Ашкай, что это, чёрт возьми? Почему у меня такая реакция на Торна? Кажется, раньше такого не было».

В момент близости ты отдала ему часть своей силы, а он взамен поделился своей. Так происходит не всегда, его рана была слишком глубокой, а жизнь на волоске, что ты заполнила его до конца. Ваши энергии переплелись настолько тесно, что теперь вы связаны.

«Но ты не говорил об этом!» — сдвигаю брови от негодования и таращу глаза, а Торн принимает это на своё счёт. Наклоняется ко мне так, что наши губы почти касаются друг друга, и намеревается поцеловать.

— Генерал, — звучит чей-то голос, и Кольфин натягивает на лицо холодную маску военного, отстраняясь. Нас прервали, и на этот раз вижу Барда, который хромает в нашу сторону. Он не только жив, но и на свободе? Почему я не могу задавать вопросы Торну мысленно, чтобы получать ответы, как от Ашкая? Было бы удобно, ведь сейчас не понимаю: отчего Кайриан здесь, разве не он пытался убить Кольфина? — Выйдем? — приглашает за собой. — Поздравляю, дорогая, — это уже адресовано мне.

— С чем?

— Второй раз избегаешь участи быть убитой.

— Предпочитаете, чтобы я умерла?

Он тихо смеётся.

— Боюсь, это доставит генералу боль. Правда, Торн?

— Что тебе нужно? — поднимается с места Кольфин.

— Поговорить на счёт Ардоса, как понимаешь, не здесь.

Я многое готова отдать, чтобы услышать, что они станут обсуждать, но генерал обещает, что скоро вернётся, и уходит.

Поднимаюсь с места, чувствуя под ногами холод пола. Начинаю искать ботинки под кроватью, а когда поднимаю голову, дёргаюсь от неожиданности, потому что напротив стоит женщина: та самая третья пациентка, что лежала на кровати.

Ее лицо бледное, с глубокими тенями под глазами, кожа как будто натянута на кости. Волосы давно не видели гребня, а подол сорочки измазан в бурых разводах от травяных отваров.

«Что с ней?»

Тяжёлое поражение костей — старое, тянущееся с детства. Болезнь не заразная, но изнуряющая, медленно крадущая силы. А при таком питании, как здесь, она превратилась в старуху слишком рано. Ей от силы тридцать.

Распахиваю глаза шире, будто так лучше видно. Сколько? Да на вид все шестьдесят! Генная мутация или магическая причина?

Она делает маленький шаг вперед, и я невольно отодвигаюсь. Лицо у нее бледное, с прозрачными скулами, глаза налиты мутной слезой.

— Здесь нельзя никому верить. Даже тем, кто спасает, — губы ее шевелятся, но последние слова тонут в приступе кашля. Она отворачивается и уходит, а я остаюсь, замерев в нерешительности. Бред сумасшедшего или предостережение, к которому следует прислушаться? И кого конкретно она имела ввиду?

Замираю на четвереньках у своей койки, размышляя над словами женщины.

— Ты почему на полу? — голос позади, и я испуганно оборачиваюсь. Нарна вернулась с отваром на подносе и смотрит на меня с удивлением.

— Обувь искала, в туалет хочу.

— Сейчас, — обещает, отставляя на тумбочку принесённое в руках, а потом уходит и возвращается с моими ботинками. — Мы убираем на всякий случай, они всё равно тебе в тот момент не были нужны.

Натягиваю обувь, пока она скрывается за ширмой, где лежит её дочь.

— По коридору до конца, дверь справа.

— Спасибо, — благодарю, отправляясь искать нужную комнату.

Прохожу мимо палаты, где лежать стражи. Они отпускают какие-то шутки в мою сторону, но я не реагирую. Добираюсь до места, запираясь в тесной каморке. Прислоняюсь к холодной стене и пытаюсь успокоить дыхание. Но слова той женщины всё ещё звенят в голове. «Здесь нельзя никому верить. Даже тем, кто спасает».

«Ашкай, о какой проблеме ты говорил?»

Ты заражена, эфа.

Трогаю лицо, пытаясь нащупать засохшую глину, затем шею, руки.

«Аргиллы?»

Дело не в них, хозяйка. Это чёрный источник, и он всё больше заполняет тебя.

«Но как он попал внутрь?»

Этого я не знаю. Я вижу, лишь когда видишь ты, слышу, лишь когда слышишь ты. Мы были без сознания оба, и приходится догадываться о причине.

«Какие варианты?» — спрашиваю, боясь, что он назовёт знакомое имя.

Мы не знаем, что произошло на поле, но рядом с поселением — черный источник. Может, всё случилось именно там. Или же позже, когда генерал принёс тебя в Гоствуд. Или же раньше, в момент вашей близости.

«Торн заражён?!» — изумляюсь, чувствуя, что мне становится плохо от этих мыслей.

Я не знаю, эфа.

«Или он намеренно заразил меня потом?»

Я не знаю, хозяйка.

«Что становится с заражёнными?»

Выделяют три стадии. Тихая, когда заражённый видит сны и видения, слышит голос источника, манящий и обещающий силу. Бывает жар в ладонях или груди. При желании он может отогнать мысли, но чем чаще поддаётся на «шёпот», тем быстрее прогрессирует болезнь.

Втора стадия — метка. На теле появляется чёрная сеть прожилок или пятно: обычно на шее, груди или запястьях, которое невозможно смыть или срезать. Память становится рваной, а характер более агрессивным. В этом состоянии человек ещё может быть спасён, но лечение болезненное и требует изоляции.

И третья стадия — превращение.

Тело искажает чёрная энергия: кожа сереет или темнеет, глаза становятся мутными, вены выпирают. Заражённый будет делать то, что ему прикажут. Единственный способ остановить — уничтожить.

«Кто прикажет?»

Хозяин. Тот, кто заразил его.

Пытаюсь припомнить, не было ли на Кольфине прожилок, но ничего не приходит на ум.

«Он может попросту не знать, что является носителем», — размышляю, расхаживая туда-обратно по небольшой комнате. Значит, мне нужно заставить его раздеться, чтобы убедиться наверняка. Но, если генерал будет чист, выходит, он сделал это со мной нарочно? О нём говорила та женщина?

В горле пересыхает. Слова Ашкая будто оставляют на коже холодный след. Я только начала доверять Торну, и снова должна быть настороже.

«Получается, источник делает аргиллов?»

Их природа иная. Но исход один — безумие. Противоядия нет, не придумано. Человек покрывается глиной. Она проникает в каждую клетку, пропитывая её ядом. Аргиллы больше похожи на животных, нежели на людей.

«Но они говорили. Ты же помнишь, они говорили со мной!»

Ашкай не всё знает, хозяйка. Что касается тех, кто пропитан тёмным источником, их ещё можно спасти, если попытаться, вытянув темноту изнутри. Но это подвластно лишь сильным целителям, не каждому удастся справиться с такой магией.

«Выходит, или генерал сам жертва. Или же он пытается подчинить мою волю себе. Но зачем?»

У меня нет ответа, эфа.

Вздрагиваю оттого, что кто-то с силой стучит в дверь требуя выбираться отсюда немедленно. Выхожу, натыкаясь на какого-то стража, что тут же расплывается улыбкой, расправляя плечи. Подныриваю под его руку, сбегая. Оглядываюсь, чтобы он не шёл за мной, но тут же врезаюсь в кого-то, отшатываясь.

Передо мной Бард, и его ухмылка ещё противнее, чем обычно.

— Кого-то ищешь? — интересуется, поднимая брови.

— Нет, — спокойно отзываюсь.

— Моё предложение всё ещё в силе, — он касается моих волос, притягивая их к себе, и вдыхает запах. — Что же в тебе такого, что мой дракон сходит с ума?

Он делает шаг ко мне, я от него.

— Мне не интересны твои предложения, — говорю уверенно и твёрдо, пытаясь обойти, когда он ловит меня за талию.

— Знаешь ли ты, что не сегодня-завтра твой дорогой генерал отбудет в столицу, чтобы доложить о последствиях зачистки? И его за такое император по голове не погладит. На твоём месте я бы был благоразумнее и не отвечал отказом тому, кто в силах защитить. Тому, кто остаётся ЗДЕСЬ, — делает страж упор на слове.

Кольфин улетит? Это было очевидно, но сейчас осознаю, что не готова к такому развитию событий. Не по себе от этой мысли.

— Он не возьмёт тебя с собой, дорогая, — издевается Кайрин. — Потому что ты ссыльная. Потому что не по статусу. Потому что, — он делает паузу, — у него есть другая…

Нас прерывают. И, если раньше я была рада видеть генерала искренне, то теперь не желаю обманываться его взглядом и улыбкой. Он забирает меня от Барда и провожает в палату, но не затем, чтобы оставить.

— Если тебе лучше, можешь вернуться в комнату.

— Да, я хочу увидеть сестру, она, наверное, места себе не находит.

— Я не о ней, Эзра, — он стоит позади меня у окна, и я ощущаю жар его слов и губ. — Моя комната.

Оборачиваюсь, заглядывая ему в глаза. Кайриан мог лгать, стоит спросить открыто у генерала. Набираю воздуха в лёгкие, но передумываю. Он никогда ничего мне не обещал. Это я захотела инициировать дракона, а не он навязал мне решение.

— Да, конечно, — улыбаюсь ему. — Идём.

Проходим мимо девушки за ширмой, которая пугает взглядом. Мимо женщины, что зародила в сердце страх после свои слов. Здесь небезопасно, но кто знает, что грозит мне рядом с генералом.

На улице ко мне бросается Луфа, и я прижимаю её к груди, чувствуя, что она действительно стала мне, как сестра, пусть и прошло не так много времени.

— Всё хорошо, я приду потом, — обещаю. Спрашиваю, как она, и девушка отвечает, что привыкла. На том и расходимся. Пока идём, все оборачиваются и провожают нас взглядами, и мне кажется, они знают. Они все знают, кто я такая. Хотя теперь уже нет разницы, потому что Ардос в курсе, и теперь он меня в покое не оставит. Не зря же платил за моё убийство.

Торн идёт первым. Сслышу сладкие речи, обращённые к нему. Это Заола, которая хочет побывать в генеральской постели, чтобы получить определённые регалии. Или же она работает на того, кто был намерен убить Кольфина. Увидев меня, она меняется в лице. Наверное, ожидала, что я больше не появлюсь. Спрашивает, может ли быть полезна, и получает отказ.

Когда оказываемся в комнате, смотрю на себя в зеркало. Кажется, что-то изменилось, но не могу осознать, что именно. Торн замечает мою реакцию, размещаясь позади.

— Ты стала ещё красивее, — говорит мне, укладывая руку на плечо. — Тебе идёт инициация. — Его ладонь скользит до шеи, переходит на подбородок ласкает мою щёку, и я поворачиваюсь к генералу. Тянусь к его губам, и он жадно накрывает мой рот своим, рассказывая языком тела, как скучал. Вихрь врывается в мою грудь, будоражит внутренности, рождает эмоции, и я отвечаю на его ласку, ныряя ладонями под рубаху. Хочу большего: насытиться им сполна, унять жажду, что заставляет его желать.

Стягиваю дублет, пальцы дрожат, будто от нетерпения, но внутри живёт иная цель: найти следы чёрной паутины, спрятанные от меня. Каждое прикосновение к его коже для него — ласка, для меня — поиск. Он не должен догадаться, что я его подозреваю.

Торн перехватывает мои руки и с улыбкой возвращает их к себе, словно утверждая право на каждое движение. Перемещаемся на кровать, где мягко под нами отзывается матрас.

— Надеюсь, сейчас нас никто не прервёт, — нависает надо мной, упираясь в кровать ладонью в перчатке. Наклоняется к моему уху и шепчет, — потому что с того дня мечтал, как ты окажешься снова в моей постели.

Его губы целуют мой подбородок, перемещаются к яремной ямке, а потом ещё ниже, и я выгибаюсь навстречу. Хочу верить его словам, и в то же время боюсь.

Почему женщины всегда романтизируют? Даже здесь среди сотни врагов, заговоров и апокалипсиса хочется быть нужной. Той, ради которой стоит бороться.

Отрицаю всё, что есть: наличие потенциальной невесты, империю, тайны, Ардоса и аргиллов. Есть только мы и наши тела, которые выбрали друг друга.

Его губы обжигают, руки сжимают крепче, и я понимаю: чем дальше, тем труднее притворяться, будто это лишь долг или игра. Останавливаю его, намереваясь довести дело до конца. Укладываю так, чтобы внимательно под предлогом ласки осмотреть спину, ягодицы и ноги.

Ничего. Это не он, иначе похож на самоубийцу, который заражает неизлечимой болезнью другого, а потом стремиться к этому сам. Потому что как только наши тела сплетутся, я передам ему черноту.

Прекращаю, отстраняясь, и отползаю к грядушке кровати, усаживаясь и ожидая его реакции. Кольфин поднимает голову, смотря на меня с удивлением.

— Я сделал что-то не так?

— Нет.

— Тебе плохо?

— Нет.

Взгляд меняется. Теперь он больше не внимательный, а встревоженный.

— Эйлин, ты должна мне всё рассказать.

Усмехаюсь. Он назвал меня настоящим именем в этом мире, только знал бы, что есть и другое — третье. Потому что я притворщица в кубе.

— Сначала расскажешь ты, а потом я. Идёт? — предлагаю сделку.

Он касается моей лодыжки, подползая ближе, и нежно целует, а мне хочется реветь от этого жеста.

— Мы точно не можем продолжить, а потом поговорить?

Но я качаю головой.

— Надо было соглашаться на служанку, как её зовут? — будто пытается вспомнить. — Зафра? Заума? — играет на моих чувствах, а я смотрю на него без тени улыбки.

— Скоро ты отправишься в Варруген, а мне придётся выживать здесь. Потому надо знать: что с Ардосом. Он видел меня.

— Советник прибыл сюда на пару дней раньше нас. Судя по коже, покрывшейся глиной, он был инфицирован, но…

Генерал останавливается, выдерживая паузу.

— Микстура, что ты дала ему, помогла сдержать заражение.

— Значит, он поправится? — спрашиваю, не чувствуя радость от этого известия.

— Этого не знает никто, даже Брукс, который уверял, что нашёл нужные ингредиенты для отвара, который остановил заражение, но лишил Ардоса памяти.

— Что? — смотрю на него недоумённо.

— Да, Эйлин. Твой муж сейчас плохо помнит, кто он и что здесь делает. А иногда его одолевают такие головные боли, что он кричит и бросается на стены. Его следует переправить в столицу, чтобы им занимались императорские лекари.

— Значит, он не сказал никому, кто я?

— Нет.

Генерал поднимается так, чтобы коснуться моих губ своими, полагая, что разговор окончен, но я останавливаю его.

— Причина не в твоём муже? — приподнимает он брови, и я качаю головой.

— Ты нашёл того, кто желал тебе смерти?

— Пока нет.

— Боюсь, они решили зайти с другой стороны.

— Что ты имеешь ввиду.

— Кто-то отравил меня чёрным источником.

Кольфин смотрит на меня внимательно, словно ждёт, что я вот-вот рассмеюсь, выдав всё за шутку. Но я слишком серьёзна.

— С чего ты взяла? — приподнимает одну бровь.

Рассказывать об Ашкае не хочу, всё же должен быть у меня хоть какой-то секрет.

— Я чувствую это.

Он исследует моё тело, совсем как я его, с разницей лишь в том, что теперь мы оба знаем, что ищем.

Торн проводит пальцем по еле заметной точке на моём запястье, которую бы я сама не заметила. Она похожа на укол от иглы.

— Как давно ты заметила?

— После пробуждения.

— Выходит, — он задумчиво глядит на меня. — Это сделал кто-то, пока ты была без сознания.

— В расчёте на то, что я передам его тебе.

На лице генерала проскальзывает тень. Он тут же садится на край кровати, уложив локти на колени. Вижу лишь его спину, о чём думает — не догадаться.

— Я так старался уберечь тебя от себя самого, что не взял в расчёт кого-то другого, — говорит негромко. — Здесь никому нельзя доверять, даже Иртену.

Вспоминаю слова женщины из лазарета. Теперь они звучат иначе. Может, она говорила именно о главном целителе?

— Завтра я покину Готтард, но лишь потому, что не могу иначе.

Он оборачивается ко мне, глядя с такой грустью, что у меня щемит душа.

— И я обещаю, что сделаю всё возможное, дабы вытащить тебя отсюда. Я говорю не о побеге, Эйлин, а о том, чтобы ты снова стала эрданой, которая сможет гордо нести себя по улицам столицы. Твоё место не здесь!

— Как и многих других.

Торн поднимается, берёт одежду, натягивая на себя.

— Я узнаю у лекарей, как тебе помочь. Как только появится возможность, я прилечу и заберу тебя.

Мне так хочется ему верить, но разочаровываться куда больнее, когда есть надежда.

— Я принесу нам поесть, если ты не против, — предлагает.

— Мне лучше уйти, натягиваю на себя рубашку, но он обхватывает меня, зарываясь лицом в мои волосы. Ладонь на моей талии говорит о том, что он желает обладать мной. Нет, не в интимном плане. Он заявляет на меня свои права прикосновениями.

— Я хочу, чтобы ты осталась, Эйлин. Если, конечно, я не противен тебе.

Упираюсь спиной в его грудь, полнимая руку так, что моя ладонь касается его лица. Если бы он только мог заглянуть в мою душу, он бы увидел то, что творится там. Но он слеп, как и я не в силах рассмотреть его мысли.

— Принеси нам что-нибудь вкусное, — говорю с улыбкой, поворачиваясь в его сторону. Он целует меня и уходит, а я остаюсь одна, если не считать Ашкая в моей голове.

«Если я целитель, значит, могу излечить себя?» — интересуюсь у него.

Твоя магия влияет лишь на чужеродный магический поток. Это всё равно, что переливать заражённую кровь, надеясь, что она спасёт. Ты в силах помочь другим, но не себе самой. Насмешка судьбы.

«Значит, совсем скоро, кроме тебя я стану слышать призыв чёрного источника?»

Мы будем сопротивляться, но со временем, если он укоренится, меня не станет. Чёрный цвет всегда поглощает белый. Даже одна капля способна испортить всё.

Если кто-то узнает о моём недуге, меня тут же казнят. Потому что на территории Гоствуда не должно быть инфицированных. Но тот, кто это сделал, будет наблюдать за мной. Не слишком ли много желающих меня убить за такой короткий срок?

Торн возвращается, стараясь казаться весёлым. Но за этой маской спрятано напряжение. Он не желает показывать, что происходит с ним, а я не хочу рушить ту нежность, что сейчас между нами.

— Ответь честно: у тебя есть другая женщина? — спрашиваю, когда мы лежим рядом, касаясь друг друга. — Это не сцена ревности, мне просто нужно знать.

Он замирает на мгновение, а потом приподнимает мой подбородок, чтобы наши глаза встретились.

— Тебе сказал Бард?

— Разве это имеет значение?

Он вздыхает, несколько раз моргая.

— Хорошо, — с чем-то соглашается. — Я расскажу тебе о Глейне.

Внутренне напрягаюсь, пытаясь подавить неприятное чувство, что щемит в груди. До последнего надеялась, что Кайриан солгал. Но теперь есть не просто девушка, а с именем.

— Она дочь союзника императора. Брак был решением совета, не моим.

Не дышу, не двигаюсь, только слушаю, а сердце гулко стучит в висках.

— Значит, она твоя жена? — мой голос звучит ровнее, чем я ожидала, хотя внутри всё сжимается.

— Невеста, мы не совершали обряда. Но он будет формальным, — Торн отводит взгляд, словно боится увидеть мою реакцию. — Я не давал ей обещаний, кроме тех, что вынужден был принять ради сделки. Между нами никогда не было того, что можно назвать близостью. И не будет.

— Ясно.

Он обхватывает мою руку и прижимает к своей груди.

— Глейна ничего не значит для меня, Эйлин. Не хочу, чтобы ты думала, будто моё сердце принадлежит ей.

А кому оно принадлежит? — хочется задать вопрос, но я молчу. Я не имею на это морального права. Тем более, что сблизились мы спонтанно. Только хочется услышать: «оно твоё. И всегда было твоим, даже когда я пытался это отрицать».

— Ты не обязан оправдываться, Кольфин. Это твоя жизнь, и она принадлежит лишь тебе. А теперь, если ты не против, я лягу спать. Наверное, ещё не пришла в себя после событий.

Мы оба знаем, что я лгу. Мы оба понимаем, что у нас нет будущего.

Закрываю глаза и делаю вид, что уже сплю, потому что боюсь услышать ещё хоть одно слово. Но его рука остаётся на моей талии: тёплая и уверенная. И в этом молчаливом прикосновении больше слов, чем в любом признании.

На следующее утро провожаем генерала. Отряд, с которым он прибыл неделю назад, заметно поредел. Они отбывают на рассвете, пока остальные ещё в кроватях, чтобы не привлекать ненужное внимание к Ардосу. Советника выводят в последний момент, и он совсем не похож на того властного и гордого дракона, которого все привыкли видеть. Его волосы всклокочены, одежда местами порвана, а глаза горят безумием.

Перед замком лишь несколько человек, не считая тех, кто улетает: экономка, Кайриан, лекарь, помощник, что помогает привязать Ардоса к одному из драконов, и я.

Фаори смотрит на меня пристально, сдвигает брови, сминая кожу лба в три складки, его губы шевелятся, словно он пытается вспомнить моё имя.

— Кто это? — вскрикивает, пока ему вяжут руки, боясь, что он сделает что-то во время перелета.

Окатывает страхом, сейчас он назовет мое настоящее имя, и кто знает, что будет со мной потом. Одно дело быть такой, как все, — простой прачкой, что стирает белье. И совсем другое, если они узнают, что я — жена Ардоса. Уважения и почета не жди — меня посчитают опасной, или ещё хуже — шпионкой.

— Это Эзра, советник, — отвечает Рудая, а я встречаюсь взглядом с Кольфином. — Наша прачка и служанка генерала, — уходит она от слова любовница.

— Постараюсь вернуться, как можно раньше, — говорит на прощание Торн. Никаких нежностей, они остались в спальне. — Пригляди за лекарем и экономкой.

Он тут же командует отбытие, перекидывается во вторую ипостась и первым поднимается в небо. А я смотрю, как пять драконов улетают на запад, оставляя меня одну среди стервятников.

На моё плечо ложится чья-то рука.

— Эзра, хотела с тобой поговорить, — обращается ко мне Вольц, подталкивая идти с ней.

— Если вы хотите напомнить, что мне следует приступить к своим прямым обязанностям, то начну сегодня же.

— К чему спешка? — её голос слишком ласковый, не к добру. — Ты пока слаба, следует отдохнуть какое-то время. Давай выпьем чаю, и ты расскажешь о том, что произошло за пределами Гоствуда.

Так вот что ей нужно. Подробности.

— Не подумай, я не сплетница, но произошедшее с советником не может не настораживать. Вдруг это эпидемия.

Мы идём по коридорам прямиком в логово паучихи, и экономка оплетает меня своими сетями.

— Как вышло, что ты, оставшись в комнате генерала, оказалась на зачистке?

Она толкает дверь в свою комнату, следом меня и захлопывает её. Торн просил присмотреть за ней, но не давал указаний касательно того, что можно рассказывать.

— Я улетала с ними, — делаю изумлённые глаза. — Не понимаю, о чём вы.

— Что произошло там с Ардосом?

— Не могу знать, меня не было рядом, — нагло вру.

— А почему вы вернулись на день позже, чем все остальные, ты тоже не знаешь?

— Генерал был ранен, нам пришлось копить силы.

— Иртен видел его рану, она была смертельной, — подводит меня к нужной ей теме.

— Но генерал жив, вы сами видели.

— Что ты сделала с ним? — она смотрит не просто в мои глаза, она глядит глубже, забираясь в самое нутро, но я не отвожу взгляд.

— Оттащила в пещеру, где он отлежался, а на следующий день...

— Не лги мне, Эзра, дракон с таким ранением не смог бы обратиться. Что произошло там? Вам помог всадник?

— Вы что-то знаете о нём? — приходит мой черёд задавать вопросы.

— Лишь то, что он показывается не всем. Ты его видела, значит, он пожелал этого сам.

Генерал обсуждал с ней этот момент? Я совсем запуталась. Или это Бард?

— Нет, это не всадник. Иртен ошибается, рана генерала была не такой тяжёлой, потребовалась ночь для регенерации, а потом мы вернулись.

Она ходит желваками, но понимает: от меня не добиться правды.

— Похвально. Кольфин выбрал себе верную любовницу. Но это была проверка, ты её прошла. Я сообщу генералу, что ты не выдала ни один секрет.

Конечно, она лжёт. Наверное. Хотя, я уже ни в чём не уверена.

— Благодарю за похвалу, но дело в том, что их просто нет. Я рассказала то, как было на самом деле.

— Чай, — вспоминает о ненужной детали Рудая, приглашая за стол. Он быстро вскипает с артефактом тепла, и передо мной появляется кружка с дымящимся напитком.

Кажется, развивается паранойя, потому что думаю — это не просто чай.

— Знаете, плохо спала эту ночь, хотелось бы немного отдохнуть перед рабочим днём.

— Генерал утомил? — загораются искры в её глазах. — Удивительно, раньше он никогда не выбирал себе любовниц из числа ссыльных, — ждёт, когда я открою ей свой секрет.

— Всё случилось благодаря вам. Если бы вы не предложили мои услуги Кольфину, он бы никогда меня не заметил. С вашего позволения.

Поднимаюсь с места, быстро подходя к двери, и выскакиваю из комнаты. Рудая не останавливает.

Против воли меня втянули в дворцовые интриги вокруг генерала, и моя задача не только выжить, но и помочь Торну, потому что...

"Потому что ты его любишь", — заканчивает за меня Ашкай. — "И в этом нет твоей вины".

Гоствуд начинает просыпаться.

Иду по коридорам, провожаемая любопытными взглядами. Ехала сюда женой советника, прибыла прачкой, а стала любовницей генерала. Удивительный карьерный рост всего за пару недель.

— Это она, — слышу за спиной, но не оборачиваюсь. Всё равно, что говорят. Хочу добраться до Луфы, которую не видела давно. Заворачиваю за угол, сталкиваясь с кем-то, и отшатываюсь назад.

— Опять ты? — кривит губы Сарана, окидывая меня взглядом. — И что только в тебе нашёл Кольфин.

Не желаю говорить, а просто прошмыгнуть мимо. Но мой шаг влево встречает препятствие в виде рыжеволосой, ступаю направо, она перемещается сюда же, не желая пропускать.

Складываю руки на груди, смотря на неё, и молчу.

— Язык проглотила? — усмехается она, раскрывая ладонь, и на ней пляшут оранжево-жёлтые языки пламени.

Ты — дракон, эфа. И пусть твои крылья ещё не познали ветра, но ты можешь показать, что не хуже неё. Раскрой ладонь, представь, как в сердце зажигается пламя, идёт по твоим жилам и появляется в руке.

«А если не выйдет? Я выставлю себя посмешищем!»

Доверься Ашкаю, хозяйка.

За спиной Сараны застыли в нерешительности две служанки, видно, что они боятся её, а потому не желают протискиваться мимо. Смотрят на меня со смесью жалости и страха. Наверное, вспоминают одну из предшественниц, которая сгинула из-за драконицы.

Я всё же поднимаю руку. Кожа на ладони сухая, холодная, но внутри жар. Как будто кто-то разливает по венам расплавленный металл. Я слышу шёпот Ашкая, но он теперь будто часть меня. Он словно перемещается из головы к сердцу, а потом по жилам растекается в разные стороны.

Сначала искра. Потом язычок синего огня: прозрачного, как чистый озёрный лёд. Он вспыхивает в моей руке, превращаясь в пламя, в котором нет привычной жёлтой тяжести, а бело-синий хрусталь. Оно поёт. Танцует. Обжигает пространство вокруг, но не меня.

— Она дракон, — слышу чей-то голос.

— Пламя синее, — говорит второй.

В глазах напротив уже нет надменности и превосходства, теперь там удивление и испуг. Огонь Сараны гаснет, будто сам испугался, а мой перемещается с ладони на предплечье, расползаясь от кисти правой руки до кисти левой. Это странно и необычно, словно на меня надели огненное платье.

Мгновение, и я снова я. Пламя исчезает, оставляя после себя лёгкий след искр. Я снова делаю шаг, но на этот раз меня никто не останавливает. Служанки переглядываются и торопливо склоняют головы, пропуская меня вперёд. Сарана молчит, хмуря лоб. Только глаза у неё полные злобы и удивления.

«Ашкай, почему мой огонь отличается?»

Потому что ты избранная. Потому что эфа. Целительница из могущественного рода. В твоих венах течёт кровь возрождения. Мы называем их Фениксовыми драконами или Возродителями. Такой дракон не только истребляет, но и несёт силу обновления — смерть и новое рождение. Ты не такая, как Сарана или Бард. Ты куда сильнее, потому что даже после смерти рядом с тобой будет жизнь.

Змейка хотела меня распутать, но запутала окончательно. Но сейчас я не готова разбираться в этой абракадабре.

Добираюсь до комнаты без приключений.

Луфа зевает в кровати, потягиваясь, и я желаю ей доброго утра. Соседки нет на месте.

— Подружились? — интересуюсь у сестры, рассматривая серые неуютные стены. Всё же комнату генерала куда приятнее, хоть и не дотягивает до той, в которой я жила последние десять лет.

— Нет, но я её боюсь, — признаётся девушка. — Как посмотрит своими глазами, жуть берёт. Я даже к ней не лезу лишний раз. Пока тебя не было, две прачки погибли, а одна пропала без вести, — резко перепрыгивает на другую тему.

— Как?

— Ходили на реку полоскать бельё. Стражи вернулись без них, но говорят, через неделю новых привезут.

И сколько ещё таких бедолаг будут пополнять Гоствуд? Жизни женщин ничего не значат. А если учесть, что большинство из них здесь по ошибке, то и вовсе становится жутко. Если бы только можно было положить конец бесчинствам, что творятся в столице, и приручить аномалии, тогда бы и Акрион стал лучше. Но мы имеем то, что имеем.

Отправляемся в столовую, которая гудит голосами. Когда вхожу, множество взглядов устремляются в нашу сторону. Сплетни здесь расходятся, как круги по воде: мгновенно и одно за другим.

Луфа тут же принимается осматривать своё платье и трогать лицо. Она не понимает, что за причина, по которой столь много внимания к нашим персонам.

— Успокойся, идём, — беру её за руку, утаскивая к раздаточному столу. Демонстрация моего огня была вынужденной. Теперь Сарана должна понимать, что не следует задирать меня. Но кто знал, что пламя будет иным?

Поздравляю, Таня, вместо того чтобы залечь на дно, ты привлекла к себе ненужное внимание.

День у прачек проходит в бесконечной рутине. Запах мыла, щёлочи и влажной ткани. Вёдра, верёвки, синие пальцы. Сначала кажется, что руки отвалятся, но потом движение превращается в привычный ритм. Смеёмся, ругаемся, перешёптываемся. Жуда интересуется новостями, желая узнать, как можно больше о моих злоключениях. Рассказывает, какие ходят сплетни, и в конце интересуется.

— Если в тебе есть кровь дракона, почему сестра не унаследовала хотя бы магии искры?

Признаюсь, что мы не родные по крови. Что моё рождение покрыто тайной, и мать никогда не рассказывала о том, кем был мой отец. Глаза Жуды горят интересом. Кажется, я для неё, ка бразильский сериал. А вообще, здесь можно сойти с ума, потому что нет никаких развлечений. Изнурительная работа сменяется ночным отдыхом, и у прачек даже не остаётся свободного времени, чтобы помыслить об увеселениях.

Стараюсь не думать о том, кто я теперь: жена советника, любовница генерала, или просто одна из них, склонившаяся над корытом.

К вечеру, когда выхожу в тёмный двор, кто-то хватает меня за руку, утаскивая в темноту.

Кайриан.

Ударяюсь спиной о камень, и он нависает надо мной. В глазах жадный блеск и всполохи пламени.

— Ну что, — шепчет горячо, слишком близко, — тебе нравится играть в простушку? Хочешь денег? Одежды? Я дам всё. Что там обещал Кольфин? Защиту? Сейчас его нет, я дам и это.

Резко отворачиваюсь, сжимая зубы. Если раньше он мне просто не нравился, то теперь противен до омерзения, потому что я знаю, кто он такой.

— Так что ты мне ответишь, Эзра?

— Нет, — говорю спокойно, вжимаясь в холод стены. — Генерал не давал никаких распоряжений касательно того, что я могу быть свободна. Он намерен вернуться, насколько полагаю, — произношу твёрдо, глядя прямо ему в глаза.

— Разве он не рассказал тебе о своей невесте? — идёт ва-банк, пытаясь задеть меня. Глупец, если думает, что этот факт толкнёт меня на то, чтобы лечь к нему в постель.

— У нас разный статус, главный страж. Я не претендую на роль его невесты, как и он на роль моего жениха.

Подныриваю под его руку, проскальзывая справа, и дёргаю свою, разрывая наше касание.

Кайриан стоит, словно раздумывая, что делать дальше. Генерал говорил: между ними всегда было соперничество. И причина не в том, что Бард зациклился именно на мне. Я обычная, пусть и драконица, но его желание обладать мной сродни желанию доказать своему более удачному брату, пусть не превосходство, но хотя бы равенство.

И вдруг, когда я уже иду прочь, его голос раздаётся в спину, громко, зло.

— Когда ты будешь нуждаться во мне, я не пошевелю и пальцем!

Угроза. Явная угроза, но я не останавливаюсь, лишь сжимаю ладони в кулаки, уходя дальше. На секунду кажется, что внутри снова вспыхивает то самое синее пламя. Но я удерживаю его в себе, потому что злость никогда ни до чего хорошего не доводила. И меня успокаивает мысль: теперь я могу постоять за себя не только словом.

Пока иду, протираю ладони о платье, пытаясь стереть с рук ощущение чужих пальцев. В коридоре мелькают рыжие волосы, и я с удивлением рассматриваю, как любовница Барта говорит с Шедрой — нашей соседкой по комнате. Какие у них могут быть дела?

Шедра смотрит на неё слишком внимательно, а потом качает головой, словно не соглашаясь со сказанным. Прохожу мимо, не собираясь откровенно пялиться, но слышу какое-то оханье позади. Оборачиваюсь, смотря, как Шедра прижимает ладонь к шее, говорит что-то злое рыжей и проходит танком мимо, задев её плечом так, что Сарана чуть не падает. Её разворачивает от толчка, и наши взгляды встречаются.

Ухмылка, расплывшаяся на её лице, не сулит ничего хорошего, как и тонкий шип с кровью на конце, что она сжимает в руке. Убираюсь быстрее, чем она делает шаг в мою сторону. Ещё утром была такой озадаченной и испуганной, а теперь смотрит, задрав подбородок кверху, словно чувствует себя увереннее. Нам не о чем разговаривать, лучше держаться друг от друга на расстоянии. Потому предпочитаю ретироваться, нежели лезть напролом.

В одном из коридоров налетаю на Заолу. Они не похожи с Сараной визуально, лишь своими отвратительными характерами, и снова чувствую себя не в своей тарелке. Она грубит, но я не намерена отвечать. Пусть считает, что я испугалась, но для меня — это куда разумнее, чем вступать в открытую войну.

Оказываюсь в комнате, шумно выдыхая.

— Что случилось? — хмурит брови Луфа.

— Ничего, — улыбаюсь ей. — Просто устала. Давай спать.

За весь день столько работы, что ног не чую под собой. К тому же, кажется, что ещё не до конца успела оправиться. Но мне не нужны послабления, не хочу выделяться среди остальных.

Шедра приходит, стягивает широкие туфли с ног и заваливается на койку. А через время слышу молодецкий храп слева от себя. Это всё же талант надо иметь, чтобы так быстро отключаться. Не могу похвастаться тем же.

Ночь приходит тяжело. Храп соседки, стук ветра о ставни, миллионы мыслей — не дают уснуть. Я ворочаюсь, не находя себе места, смотрю на окно, в котором однажды видела чьи-то глаза, и не могу взять в толк, кому именно они принадлежат: Барду или другому стражу.

На мгновение проваливаюсь в дрёму, не сразу замечая чужую тяжесть рядом. Просыпаюсь от того, что меня будто придавили всей грудью к матрасу. Руки отчаянно хватают воздух, натыкаясь на чужое тело, и ощущаю пальцы на своём горле: толстые, крепкие, непременно желающие лишить меня жизни.

Женщина грузная. Лицо её совсем близко, искажённое тенью и ненавистью. Губы сжаты в тонкую линию. Глаза белые, словно заплыли пеленой.

Она кряхтит, сдавливая пальцы на моей шее сильнее. А Луфа спит, даже не догадываясь, что происходит в данную минуту рядом с ней.

В ушах шумит, сердце бьётся так, что готово вырваться наружу. Сражаюсь, пытаюсь сбросить её вес, но она оказывается куда сильнее, тем более что я снизу. Ткань рвётся под ногтями, горло горит.

«Ашкай», — зову змейку.

И в этот миг, на грани, когда дыхание рвётся, внутри словно отзывается что-то древнее. Синее пламя, едва заметное, вспыхивает в груди, в пальцах. Хватаю руку Шедры, но она продолжает держать свои. Слышу шипение, словно горячий утюг прожигает ткань, и до носа должен добраться запах горелой плоти, если бы мне только удалось вдохнуть.

Лёгкие горят от недостатка кислорода, но я не сдаюсь. По телу волной проходит что-то, и внезапно появившаяся сила помогает отбросить Шедру на несколько шагов.

Воздух врывается в лёгкие рывком, я кашляю, едва различая её силуэт, отшатнувшийся к стене. Отвратительный запах палёного заставляет подпрыгнуть желудок до самого горла. Только, кажется, соседка желает закончить поединок.

Не издав ни звука, она снова бросается в мою сторону, но я уже успела соскочить с кровати.

— Луфа, — шиплю, не имея голоса. И она меня не слышит.

Хватаю табурет, стоящий рядом. Колени дрожат, дыхание всё ещё сбито, но тело будто само знает, что делать. Её руки вытянуты, пальцы целятся в моё горло. Я отшатываюсь, упираюсь плечом в стену и готовлюсь отразить новый удар. Бросаю в неё стул, как только она приближается. Он падает с грохотом и будит Луфу. Вижу, как подскакивает она на постели, а потом принимается истошно вопить.

Шедра пытается меня схватить, но я подныриваю под неё, сцепляю руки в замок, чтобы удар был ощутимее, и бью, куда могу. Она хватает меня за волосы, дёргая на себя так, что, кажется, снимет скальп.

Дверь распахивается, и внутрь вваливается один из стражей. Наверное, он услышал крик. Тут же реагирует, понимая, кто жертва, и валит ударом неугомонную соседку, прижимая её к полу.

— Что случилось? — требует ответа, но мне трудно говорить.

— Она пыталась убить мою сестру, — дрожит Луфа в постели, натянув на себя одеяло.

— Почему?

— Потому что сумасшедшая!

Луна сегодня хорошо освещает, и мурашки бегут по телу, когда вижу глаза без радужки. Словно всё живое из них вытекло, и осталась только тусклая, мутная пустота.

— Что с её глазами? — обращается ко мне страж. Только откуда мне знать. Я вижу такое впервые.

Он вяжет неудавшуюся убийцу и утаскивает из комнаты. Советует мне показаться лекарю, только он пока спит, надо подождать рассвета.

Шедру уводят. А я встречаю взгляд Луфы: она сидит на кровати, прижав колени к груди, и глаза её полны ужаса. Мне нечего сказать. Я просто подхожу и обнимаю её. И больше нам не удаётся уснуть.

Утро встречает гулом слухов. Все только и говорят о ночном нападении.

— И что теперь с ней будет? — слышу разговор.

— Отправят за стену, как только узнают, почему она так поступила.

— Тихо, она тут.

Взгляды снова устремляются в мою сторону. Делаю вид, что мне всё равно, иду дальше. Теперь Гоствуд не умолкнет до самого вечера, и я не рада, что в который раз стала причиной воодушевления.

— Эзра, — зовёт меня кто-то. Иртен Брукс просит идти с ним, чтобы осмотреть.

— Всё в порядке, — говорю негромко. Голос стал громче, но не восстановился до конца.

— Мне всё же хотелось бы убедиться в этом лично. Я отвечаю за это перед генералом.

— Если бы не страж, вам бы пришлось послать ему известие, что я мертва.

— Потому предлагаю снова перебраться в лазарет, где я могу контролировать тех, кто имеет туда доступ.

Вспоминаю след укола на запястье. Ни в крепости, ни за её пределами я не могу быть в безопасности. Сейчас я — комок нервов, и должна оглядываться, не стоит ли за спиной кто-то. Это если хочу выжить. Но когда-нибудь силы закончатся, и мне будет всё равно. Нельзя бояться вечно.

В кабинете Иртена пахнет травами и горькими снадобьями, он внимательно осматривает мою шею, проверяет горло.

— А это что? — трогает пальцем точку укола, которая теперь стала серой. Но она должна была вовсе исчезнуть! Или дело идёт ко второй стадии?

— Что будет с Шедрой? — перевожу вопрос на другой, убирая руку и натягивая на запястье одежду.

— Ночью её отправят за ворота.

— Почему ночью?

— Такова традиция: меньше видно.

— Ей?

— И нам, — он вздыхает.

— Она что-то сказала?

— Пришла в себя, но не помнит ничего.

— Я видела её глаза, что с ними?

— Сок мации. Он отравляет сознание, лишает человека воли. На время делает из него орудие. Колдуны умеют использовать это себе во благо.

— Выходит, это не её желание? Но кто мог так поступить?

— Кто угодно, — он не желает распространяться на этот счёт.

— Хотите сказать, что обзавестись таким мог любой в Гоствуде? — не верю его словам. — К тому же вы сказали, что это колдун, а значит…

— Иногда не стоит искать концы, Эзра. Благодари богов и того стража, что тебя спас, за возможность дышать. Я и так сказал тебе слишком много. Достаточно того, что виновный будет наказан.

Имеем: невиновная женщина сегодня будет отдана монстрам. А тот, кто устроил всё это — останется в стенах Гоствуда и будет спокойно жить. Правда это не тождество.

— Шедра виновна лишь в том, что была не очень осторожна, позволив себе подпустить кого-то ближе, чем на шаг, чтобы получить укол с ядом.

— Ты взволнована, я дам тебе настой успокоительного, — лекарь отправляется к шкафу, но я не буду пить никакую дрянь. Кольфин говорил, что на Брукса можно полагаться, но сейчас я вижу перед собой одного из заговорщиков, который прекрасно знает, как тут всё устроено.

Пока Иртен рыщет на полке какое-то снадобье, выскальзываю за дверь, намереваясь покинуть здание, но слышу, что кто-то плачет. Стараясь не шуметь, подхожу к приоткрытой двери, различая слова.

— Прости, я не смогла тебя защитить. Но им придётся убить и меня. Если тебя не станет, мне незачем и жить, — горькие слова безутешной матери. Сдвигаюсь так, что могу различить Нарну, что сидит на кровати дочери и гладит её по руке. Сердце сдавливает невидимая рука жалости. Но что случилось? Она снова говорит о своей любви, а я раздумываю: имею ли право прерывать этот монолог, на который ей никто не отвечает.

«Ашкай, можем ли мы помочь девушке?»

Твоих сил должно хватить, если сможешь разглядеть чёрную нитку в её жилах и вытащить её.

«Вытащить? Это как?»

Присмотрись, где конец у клубка, что дрожит в центре груди, расселяя свои тонкие жилы по всему телу и отравляя его, а потом тяни, пока не уберёшь весь.

Внезапно дверь распахивается, и передо мной возникает та женщина, что предупреждала об опасности. Я дёргаюсь от неожиданности, делая шаг назад.

— Чего стоишь — заходи, — говорит, тут же освобождая проход, а сама отправляется к окну.

Нарна смотрит в мою сторону, и лицо у неё красное от слёз, а я несмело делаю шаг внутрь, тут же закрывая за собой дверь.

— Простите, просто шла мимо, — говорю отчасти правду, но ей, по всей видимости, хочется рассказать кому-то о своём горе. Она гладит девушку по голове, пока та смотрит на неё невидящим взглядом.

— Рудая запретила держать её здесь после случая с Шедрой. Она боится, что любые неконтролируемые особи на территории Гоствуда опасны. И что произойдёт, если их будет несколько. А потому сегодня их обеих хотят отправить за стену.

Её голос срывается, а из горла вылетает хрип.

— Ты имеешь здесь вес, Эзра, — ошарашивает меня новостью. — Пожалуйста, заступись за мою дочь…

— Наверное, вы меня здесь с кем-то путаете, — тут же не соглашаюсь. — Я — обыкновенная прачка.

— Мы обе знаем, что это не так. Впрочем, как и остальные. Ты — любовница генерала, которая спасла его. К тебе прислушаются.

— Если вы думаете, что я смогу убедить Вольц в чём-то, ошибаетесь. Она бы не стала экономкой в таком месте, не имей стального нрава. Человек с добрым сердцем никогда не сможет управлять сборищем уголовников, здесь нужна твёрдая рука.

— Она тоже мать, — сквозь слёзы говорит Нарна, убирая волосы с лица своей дочери. — Вернее, была ею.

У Рудаи есть дети? Не то, что меня удивляет этот факт, конечно, она женщина, но я не могла себе представить, что она позволит какому-то мужчине посягнуть на себя. Тем более обзавестись ребёнком. Но, судя по её возрасту, ребёнку экономки должно быть около двадцати с хвостиком.

— Хлоция прибыла сюда вместе с матерью около пяти лет назад. Ей было четырнадцать, когда она погибла за стенами. Ей нравились опасные игры, и она поплатилась за эмоции своей жизнью.

Слушаю, не перебивая. Оказывается, и в жизни Вольц была своя трагедия. Может, поэтому она стала такой невыносимой?

— Её так и не нашли, и экономка не смогла похоронить Хлоцию, чтобы навещать могилу. Она отправилась в столицу, и думали, что уже не вернётся сюда. Но спустя пару недель она прибыла обратно, и говорят после этого Рудая перестала улыбаться и начала всех ненавидеть.

Оказывается, внутри жестокой экономки скрывается убитая горем мать…

Нарна всхлипывает, сжимая руку дочери, её глаза красные, усталые. Она всё ещё надеется, но надежда — это уже почти безумие.

— Может, тебе удастся уговорить её оставить Ханну? Я сделаю всё, что потребуется, только не отнимайте её у меня.

— Если бы это только зависело от меня…

«Ашкай, готовься», — обращаюсь к помощнику и прошу выйти тех, кто может. Нарна испуганно вскрикивает, прикрывая рот ладонью.

— Тебя послали убить её?

— Не говорите глупостей. Я хочу попытаться помочь Ханне, — говорю ровно, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и убедительно.

— Помочь? — не понимает мать сказанного.

— Да, вы меня едва знаете, и Брукс сделал всё, чтобы избавить вашу дочь от болезни. Но я из рода лекарей. Пока не знаю, что именно стану делать, только дайте мне возможность остаться с ней наедине. В любом случае, у вас больше нет вариантов.

Мгновение — и в её глазах появляется искра. Сомнение борется с отчаянием. Потом она кивает, прижимает губы ко лбу дочери и выходит, будто сдаваясь судьбе.

В комнате остаёмся я, девушка с невидящим взглядом и та самая женщина, что до сих пор без сознания.

Сажусь рядом, беру худую ладонь Ханны. Тёплая, но слабая. Внутри всё дрожит от страха: вдруг я ошибусь, вдруг сделаю хуже? Но голос Ашкая внутри звучит твёрдо.

Смотри. Ищи нитку.

Закрываю глаза. Дышу глубже. Стараюсь прислушаться не к шуму крови, а к чему-то иному, тому, что скрыто. Очертания проступают через закрытые веки, потому что я смотрю не глазами, а сердцем, внутренним зрением. В груди девушки подрагивает чёрный комок, от которого тянутся тонкие жгуты по венам. Они дрожат, извиваются, как живые, и в каждой жилке яд.

Ищу конец, осматривая её внимательно, не разлепляя век. Ну где же он? Прохожу взглядом по грудине, забираюсь в голову, потом осматриваю ноги и руки.

«Его нет».

Внимательнее будь! — просит змейка, и я начинаю сначала. В какой-то момент хвост, подобный змеиному, заворачивается кольцом, и я понимаю — вот он.

Теперь осторожно поймай его пальцами, — следующая команда.

Протягиваю руку, она обычная. В себя я не вижу ничего. Кончиками пальцев будто задеваю край, ощущая покалывания в подушечках. Приоткрываю глаза, сразу всё исчезает.

НЕТ! Ты его упустишь! — испуганно вскрикивает Ашкай, и я тут же закрываю глаза, смотря, как кончик уползает по руке, чтобы спрятаться с самой гуще.

«Он ещё и живой?!»

Не смей недооценивать тьму…

Хватаю нить, путаясь в остальных, но в этот раз пальцы более цепкие. Холод бьёт в ладонь, сердце сбивается с ритма. Конец извивается, борясь за существование, но я не стану отпускать, хоть он и ощутим болью.

Тяну. Нить вырывается из груди медленно, с противным треском, как корень из земли. Девушка дёргается, её губы раскрываются, но голос не выходит. Пот срывается у меня со лба, руки дрожат.

До конца, — напоминает Ашкай.

Тяну, и из груди выходит всё больше — целый клубок: длинный, липкий, обвивающий её сердце. Чем дальше вытягиваю, тем тяжелее дышать. Кажется, будто эта тьма вонзается теперь в меня. Только у меня и без этой полно своей.

Последний рывок — и чёрный сгусток соскальзывает, будто живое существо, и тает в воздухе дымом. Теперь я открываю глаза.

Ты справилась, Эйлин!

Отдёргиваю руку. Грудь девушки вздымается резко, будто она делает первый вдох после долгого молчания. Её глаза, до этого пустые, дергаются, и в них появляется свет. Настоящий, человеческий.

Едва удерживаюсь, чтобы не упасть. Ладонь жжёт, на коже тёмный след, будто копоть.

Двери резко распахиваются, и в комнату входит Иртен и Нарна.

— Мама, — говорит Ханна, и та тут же бросается к ней, а я медленно поворачиваюсь к лекарю, чувствуя, как предательски дрожат ноги.

Брукс продолжает стоять в паре шагов, переводя взгляд с меня на девушку, пока рядом от счастья плачет Нарна.

— Я очень голодна, — негромко шепчет Ханна, и мать несколько раз кивает головой, собираясь принести ей обед. Но тут же в нерешительности останавливается, ожидая вердикта от лекаря.

— Что. Здесь. Происходит? — задаёт он вопрос, на который совершенно не хочу отвечать. Чешу зудящую руку, оттягивая время.

Нарна порывисто обнимает дочь, прикрывая её спиной, будто боится, что лекарь вырвет девушку у неё из рук, а потом косится на меня, размышляя что сказать. Даёт возможность сделать это мне, и я решаюсь.

Глубоко втягиваю воздух, пытаясь справиться с дрожью в ногах. Ладонь всё ещё горит, будто там тлеет уголь.

— Я сидела рядом, и она просто очнулась, — конечно мне никто не поверит.

— Очнулась? — хмыкает Иртен, складывая руки на груди. — Та, что была в коматозном состоянии несколько месяцев, сегодня чудесным образом очнулась, как только ты оказалась рядом?

— Это допрос?

— Скоро сюда придёт Рудая Вольц, и мне следует сказать ей, почему произошло чудо?

— Ваше зелье помогло, — предлагаю выход, и Брукс кивает на дверь, тут же выходя первым. Как только намереваюсь пойти следом, Нарна хватает за запястье.

— Я обязана тебе жизнью дочери и буду выполнять любые просьбы.

— Я рада, что смогла помочь, — слабо улыбаюсь, отправляясь за лекарем. Мы идем по коридору, пока вновь не оказываемся в его кабинете.

— А теперь жду правды, — он стоит около двери, словно сторожит её, чтобы я не сбежала, как получасом ранее. Тру ладонь о платье, дабы унять зуд, появившийся после «процедуры»

— Не могу рассказать, что это было, потому что и сама не понимаю до конца, — произношу, стараясь, чтобы слова звучали ровно. — То, что мучило Ханну, было не болезнью. Это просто чужое.

Иртен хмурится, в его взгляде нет ни радости, ни веры, лишь холодное, требовательное ожидание. Он словно хочет разложить меня на составные части, чтобы понять, каким образом я сделала невозможное.

— Чужое? — повторяет он медленно. — Ты говоришь о тьме?

Молчу. Любое подтверждение — это признание в том, чего я знать не должна. А он принимает молчание как знак. Его глаза прищуриваются, и Брукс делает шаг ближе.

— Такое не видят обычные целители. Даже я не смог. Кто ты, Эзра?

Внутри всё сжимается. Ответить «никто» — он не поверит. Ответить «та, кто сильнее, чем кажется» — навлечь подозрения. Я поднимаю голову и смотрю прямо в его глаза:

— Я та, кто не мог оставить её умирать. Всё остальное не имеет значения.

На мгновение между нами возникает напряжение, как перед ударом молнии.

— Она дышит. Она жива, — спокойно говорю. — Разве этого мало?

Брукс продолжает смотреть на меня. Его губы вздрагивают, будто он хочет сказать что-то резкое, но вместо этого из его груди вырывается тяжёлый выдох.

— Я скажу, что именно мне удалось исцелить Ханну, но тогда сюда станут приводить всех заражённых. И у них появится шанс. Ты готова им помочь?

Он спасает меня или берёт в рабство? Теперь я из прачки перейду к лекарям и буду делать то, что прикажет Иртен? Словно услышав мои мысли, Брукс продолжает.

— Я скажу Рудае, что ты не можешь выполнять тяжёлую работу, потому что очень слаба, но отлично подойдёшь ко мне в помощницы.

Теперь мы связаны тайной, и мне предстоит постоянно быть рядом с лекарем, которого я подозреваю в том, что он вколол мне тьму. Но, если это так, то он отлично играет ничего не знающего человека?

— Эзра, ты согласна?

— Мне надо на воздух, нехорошо что-то, — говорю отчасти правду, устремляясь к выходу. — Пустите же, — пытаюсь его оттолкнуть.

Наверное, что-то в моём взгляде заставляет его отойти вбок, и я снова выскальзываю из кабинета, отправляясь на улицу.

Жжение в ладони наконец стихает. Наверное, последствия. Где-то глубоко внутри будто завёлся крохотный чёрный змей, свернувшийся кольцами в груди, и я даже не представляю, кто стал причиной его новоселья во мне.

Многое бы отдала, чтобы узнать: что будет дальше. Я стану такой же? Сойду с ума? Не смогу оценивать реальность?

Выбираюсь на улицу. Солнце уже поднялось над Готтардом: неласковое, кроваво-красное, словно готово получить свою жертву на ужин.

Да, Шедра хотела меня убить, но не по своей воле! Любому могли вколоть мацию, и он бы не отвечал за свои действия. Но кого выгораживает Брукс?

В памяти всплывает игла в руках Сараны: острая, тонкая. Её взгляд, скользнувший по мне, будто она заранее знала, чем всё закончится. Сомнений нет — это она, и всё как раз было накануне. Мысли идут дальше, пытаются подытожить. Что если и темноту внутрь меня поселила она же? Если Брукс скрывает её, выходит, Сарана имеет доступ в лазарет?

Будто в подтверждение моих мыслей вижу рыжие волосы, мелькнувшие слева, но она меня не замечает. Идёт мимо прачечной далее к больнице, а потом скрывается внутри.

Надо же, как ошибается генерал на счёт Иртена.

Гоствуд кажется прищурившимся, как зверь, приготовившийся к прыжку. Мне не укрыться от взглядов: любопытных, сторожевых, жалящих. Сейчас вся моя жизнь сократилась до одного единственного слова — выжить. Впереди несколько дней, а потом вернётся генерал, хочется в это верить. Но что будет после — неизвестно. И не стоит питать ложных надежд. У меня есть только я и Ашкай, который пока ещё внутри. Но поговорить с ним следует в укромном месте.

Иду к подземному выходу, по которому прачки спускаются к реке. Сейчас слишком рано, чтобы они взяли корзины и отправились полоскать бельё, а значит, какое-то время для уединения у меня есть.

Здесь пахнет сыростью, мылом и старой тканью, а ещё неимоверно темно. Синее пламя расходится на ладони, помогая увидеть контуры лаза, который и без того чувствуется, если раскинуть руки. Но идти на ощупь по ступеням вниз — верный способ сломать себе шею.

Ноги переступают тяжело, будто не желают идти. В грудной клетке щекочет и тихо шевелится чёрный узел — мой нежеланный сожитель.

«Ашкай, ты здесь?» — спрашиваю, потому что его исчезновение может случиться в любой момент.

Сделай это сегодня, — шипит он тихо, и его слова не приказ, а просьба. — Пока тьма не настолько сильна- расправь крылья. С западной башни до аномальной горы путь прямой, ночной ветер будет на нашей стороне.

«Думаешь, это можно сделать незаметно?»

Твой дракон готов к полёту, он набрался сил, но должен проявиться, когда ещё чист твой разум, иначе ипостась запомнит тёмную сторону. Борись с тьмой, не дай ей забрать у тебя тебя саму.

«Ты предлагаешь мне забраться на башню и прыгнуть вниз?» — таращу глаза в темноте.

Если не будешь верить в себя — ничего не выйдет.

«Очень смешно. Выходит, если я разобьюсь, виновата буду лишь я?»

Конечно. Сила и вера — вот главное в обращении. Нельзя быть тем, кем ты себя не считаешь.

Не змея, а Диоген. Расплылся мыслью по древу.

Дышать здесь тяжело, потому решаю выбраться на улицу, когда слышу какие-то звуки. Убираю пламя, оставаясь в кромешной тьме.

Сначала доносятся шаги по камням, затем два голоса: оба шёпотом, приглушённые, но наполненные ядовитой уверенностью.

Вжимаюсь в холодную стену, боясь быть замеченной. Сердце стучит словно молот, и мне кажется, что его невозможно не слышать.

— У тебя всё готово? В этот раз мы не можем промахнуться, — говорит первый голос — низкий, грубый.

— А девка? — шепчет второй — моложе. — Что с ней делать, если полезет?

— Не наша забота, — бурчит первый. — Но если будет мешать… — он делает паузу, и каждый из нас понимает, о чём он. — Сделай это тихо, а не как та толстуха, что сегодня отправится за стену. Если, конечно, не хочешь последовать за ней.

Слово «убей» напрашивается из разговора, и я прикрываю рот рукой, чтобы не издать не звука. Как не пытаюсь, не могу понять, кому принадлежат эти голоса. Рисую мысленно Барда, потому что в первую очередь думаю о нём, но уверенности нет. Кто тогда второй?

Сегодня не просто полёт — побег, — предлагает Ашкай.

«И оставить генерала одного? Нет».

Это не твои чувства, это ваша связь в тебе говорит.

«Дело не в них. Будь он женщиной, я поступила бы так же. Нес стану прятаться, тем более что в Гоствуде куда безопаснее, чем в Готтарде».

Можешь вернуться к своим родным, они примут тебя.

«В другом мире? Не забывай, моя дорога здесь началась не так давно, а потому я просто не могу знать родителей Эйлин. К тому же ты сам слышал: они не причинят мне вреда».

Если ты не будешь мешать.

«Вот видишь, не о чем беспокоиться».

Говорю с Ашкаем, на самом деле пыталась убедить саму себя в том, во что не верю даже.

Голоса удаляются, шаги стихают, оставляя меня одну. Холод и тьма пробираются под кожу, отчего начинает знобить. Пора выбираться, пока меня здесь не нашёл кто-то ещё. И может, именно этим я навлеку на себя беду.

Несколько раз наступаю на платье, а затем решаю воспользоваться магией, чтобы осветить себе путь. Добираюсь до самого верха, когда нога наступает на какой-то предмет. Наклоняюсь ниже, всматриваясь в пол, и вижу фибулу — булавку для плаща, что носят некоторые из стражей. Конечно, я предполагала, что это кто-то из них, потому что других мужчин здесь раз-два и обчёлся, так что подсказки как таковой найти не удалось.

Спеши, вдруг он заметит сейчас, что её нет, и вернётся сюда, — предостерегает Ашкай. Но я вглядываюсь в металлический круг, осознавая, что видела именно такой на ком-то. Он отличается от других, потому что покрыт позолотой, стёртой местами от времени.

— Кайриан, — выдыхаю знакомое имя.

Высовываюсь из укрытия, оглядывая двор. Не хочу, чтобы меня кто-то видел выходящей отсюда. Несколько стражей на башне переговариваются, внизу прачки над чем-то смеются, а несколько рабочих несут садовый инвентарь в сторону огорода.

Да, в Гоствуде есть свой садовод, благодаря которому обслуга и гости могут есть картошку, морковку и другие овощи. Конечно, основную провизию привозят из столицы раз в неделю, но и здесь Корхес — маг растений, может добыть хоть какой-то урожай. Я никогда не была в той части крепости, но слышала, что именно там разместились грядки.

Сжимаю фибулу в руке, быстро пересекая двор. Наверное, следовало спрятать её где-нибудь, потому что носить такое с собой — подвергаться опасности. Кайриан обязательно вспомнит, где обронил вещь, и придёт за ней. А если увидит её у меня, сложит два и два очень быстро.

Поворачиваю голову налево, встречаясь взглядом с главным стражем, и меня окатывает горячим страхом. Пальцы сжимают брошь до боли, словно металл может дать мне хоть какую-то защиту. Он слегка кивает, и я повторяю движение, а потом спешу ко входу в замок. Сегодня вечером пострадает невинный человек, и я должна хотя бы попытаться её спасти.

Внутри всё гудит от тревоги, но я упрямо иду к экономке. За последнее время здесь уже второй раз, но вдруг она меня послушает?

— Чего тебе? — сухо спрашивает, не отрываясь от бумаг. — Вспомнила какие-то подробности о вашем с генералом приключении?

— Я пришла говорить о Шедре, — слова застревают в горле, но я всё же произношу их.

— Если ты попросишь сохранить ей жизнь — сразу откажу. Только представь, что будет, если остальные увидят, что в Гоствуде нет никакого возмездия. Завтра же здесь все поубивают друг друга, а мне что прикажешь делать? — выгибает бровь.

— Ей вкололи мацию, и я знаю кто.

— Вот как? — делает вид, словно изумляется, на самом деле это знает каждый второй, только у Сараны статус на порядок выше простушки Шедры. — Я вижу итог. И он такой, что этой ночью тебя чуть не задушила твоя соседка по комнате. Я подаю в столицу бумаги, и у меня нет желания писать, что несколько служанок убит, пощади я одну. Закон есть закон для каждого.

— Тогда вы должны судить и Сарану! — во мне говорит справедливость.

— Осторожней со словами, Эзра. У тебя нет доказательств.

— И даже будь они у меня, вы бы закрыли на это глаза.

Спорить бессмысленно. Слова разбиваются о её равнодушие, словно волны о камень. Но внутри меня всё кричит и рвётся в клочья.

— Если ты закончила, — Рудая указывает на выход, и я выбираюсь из душной комнаты. Сегодня второй человек погибнет из-за меня…

Весь день не могу найти себе места. А вечером всех собирают перед замком, и факелы отбрасывают танцующие тени на лицах присутствующих. Затем нам приказывают подняться на стену, чтобы каждый мог увидеть, чем обернётся непослушание. Кто-то предельно спокоен, некоторые напуганы, другие зевают, устав от работы. Но каждый знает, что отправится в кровать, как только всё закончится.

Шедру выводят на площадку, как животное на бойню. Оглашают вердикт, и сумерки разрывает её испуганный вопль. Она бросается в ноги Кайриану, что должен исполнить приговор, пытается вымолить прощение. Несколько стражей отрывают её от начальника и вместе с ним выталкивают несчастную за ворота, закрывая их плотно, а мы смотрим на этот ужас с высоты птичьего полёта.

Шедра рыдает и умоляет её пустить обратно, барабаня по воротам мощными кулаками. В её криках смесь страха и отчаянья. А как только она понимает, что ничего не изменить, начинает проклинать и Рудаю, и Кайриана, и Сарану. Последнюю партию ненависти она обрушивает на меня, хотя я лично вреда ей не причинила. Но сложилось так, что там она оказалась из-за меня.

Стук прекращается, и Шедра бросается бежать, понимая, что обратно её не пустят. Бег хаотичен, как у загнанного зверя: быстрый, дёрганный. Она постоянно оглядывается, боясь различить за собой погоню.

Смотреть на это я не в силах, хочу уйти, но останавливает голос старшей прислуги, требующий досмотреть до конца. А потом слышу шёпот на ухо.

— Довольна, мерзавка? Это предупреждение. Только попробуй приблизиться к Кайриану, окажешься там же.

Можно не оборачиваться, потому что я знаю, кому принадлежит эта ненависть, звенящая в голосе.

— Эрут, — доносится до меня, и я внутренне сжимаюсь, понимая, что это о Шедре, и дерево разыщет ещё одну жертву, из которой станет пить соки. Но нас не отпускают, пока всё не заканчивается, пока в моём сознание не звенит надтреснутой нотой невыносимый крик несчастной.

Темнота опускается на плечи страхом. Кто-то в толпе стонет, кто-то ругается тихо, и люди медленно начинают расходиться, пока в воздухе всё ещё дрожит чужое страдание.

Стою, не в силах пошевелиться, чувствуя, как внутри что-то рвётся и сворачивается в узел. Здесь и стыд, и бессилие, и, смешанное с этим, странное холодное облегчение, что всё закончилось. Для Шедры. А мне предстоит не раз отстаивать свою жизнь.

Лекарь отзывает меня едва только люди начинают расходиться. Он ловит меня за локоть, притягивая к себе, и это не ускользает от любопытных глаз. Ну что ж, завтра поползут сплетни, что я грею постель Брукса.

— Не следует так поступать, — делаю ему замечание, и он тут же отпускает меня.

— Сейчас отправляйся за мной. С Рудаей я переговорил, она в курсе, что теперь ты будешь работать моей помощницей. Твоя комната обустроена. Теперь никакой тяжёлой работы.

— И у неё не было вопросов? — не верю.

— Пришлось сказать, что это просьба генерала.

И снова он прикрывается именем Кольфина. От упоминания о нём в груди что-то сжимается. Чёрт, а я же невыносимо скучаю по Торну. Наверное, моё искривившееся выражение лица не ускользает от взгляда Иртена, и он спрашивает, не больна ли я.

— Сегодня я останусь с сестрой. Она очень напугана, и оставлять её одну ночью не хочу.

— Хорошо, — тут же соглашается он. — Но завтра с утра приходишь в лазарет, ты нужна мне там.

Нужна. Звучит странно. Не намеревается ли этот безумец делать надо мной опыты, желая изобрести лекарство от глиняной заразы?

— Спокойной ночи, Брукс, — говорю на прощание, отправляясь в сторону входа в замок. И к моей радости, он не следует за мной.

Луфа с несколькими прачками разговаривает неподалёку и, завидев меня, тут же спешит присоединиться.

— Говорят, через несколько дней приедут новые девушки, — делится она новостями, пока идём по коридору в нашу комнату. — Двоих поселят к нам. Я так боюсь, Эзра. Что если кто-то снова попытается тебя убить?

Ашкай говорил бежать, но как я могу бросить здесь её, когда обещала сестре заботиться?

— Нам попадётся самая лучшая соседка, — улыбаюсь, — вот увидишь.

Говорить о том, что в ближайшее время я перейду в другое крыло, — не хочется. Пусть информация приходит постепенно.

— Ты с кем-то подружилась здесь? — решаю зайти с другой стороны.

— Да. Магалия и Орга добрые.

— Что, если они поселятся здесь? — предлагаю, решая, что как только появится генерал, я попрошу его об услуге для сестры.

— Но здесь лишь три кровати.

— Можно поставить и четвёртую. А вообще, не забывай, что когда Торн приезжает сюда, я отправляюсь к нему.

Щёки Луфы вспыхивают, и она прячет глаза от смущения. Теребит передник, и вижу, что-то хочет спросить.

— Задавай вопрос, я отвечу, — мягко подталкиваю её в нашу комнату, закрывая дверь. Постель напротив входа пустая. Теперь Шедра никогда не будет храпеть здесь, да и нигде больше.

— Каково это быть с мужчиной? — говорит еле слышно Луфа, что едва могу различить слова.

— Всё зависит от того, кто этот мужчина, — отвечаю. — Если тот, кто тебе дорог, кто заставляет сердце биться быстрее лошадиного топота, — то сладко, — в этот момент я представляю Кольфина. — А если он ненавистен тебе и принуждает делать то, чего ты не желаешь, — перед глазами возникает Бард, — омерзительно. Почему ты спрашиваешь?

— Да так, — нервно дёргает головой.

— Я не стану лезть в твою душу, но ты должна сказать: он нравится тебе или угрожает?

Она отводит взгляд, и это громче любого слова.

— Кто этот негодяй, Луфа? Кто посмел указывать моей сестре, что делать? Ты не должна, слышишь? — касаюсь её подбородка, поворачивая к себе. — Ты не должна делить постель с тем, кто тебе не нравится!

— Но ты же пошла к генералу, когда он приказал, — смотрит на меня оленьими глазами.

— Да, — соглашаюсь, — и не жалею, потому что он оказался добрым и честным драконом. И совсем не похож на тех, кто здесь служит.

— У тебя глаза светятся, когда ты говоришь о нём, — теперь уже Луфа заставляет меня смутиться. Не могу сдержать улыбки.

— Да, — признаюсь, пожимая плечами. — Так вышло, что он понравился мне, — говорю шёпотом. — Только это секрет, хорошо?

Она несколько раз кивает, улыбаясь.

— А теперь ты расскажи, кто и что именно тебе предлагал.

Луфа сжимает пальцы в кулаки так крепко, что костяшки белеют. Голос её едва слышен, но в нём дрожит не только страх, но и стыд.

— Он сказал, что я должна быть готова, как только он позовёт меня. Как только вытянет указательный палец вверх, я должна отправиться в его комнату, или он отправит меня за стену, когда все будут спать. Когда никто не сможет мне помочь, — её голос ломается, и она принимается реветь.

Какой негодяй может так издеваться над бедной девочкой?

— Кто это? — я почти рычу, чувствуя, как сердце сжимается и внутри меня просыпается ярость. Она же несовершеннолетняя. Пусть мы не в лучшем месте для подростка, но здесь все давно оперившиеся мужчины, и засматриваться на ребёнка — низко и отвратительно.

Луфа колеблется, взгляд мечется по углам, будто сама мысль назвать имя уже может вызвать беду.

— Верховный страж периметра, — выдыхает наконец.

Бард!

Внутри всё обрывается, когда осознаю, что он заходит слишком далеко. Ему не нужна Луфа, он хочет причинить боль мне, потому что я слишком самоуверена и могу постоять за себя. Потому он решил зайти через сестру, чтобы показать: он власть и сила в Готтарде.

Обнимаю ревущую Луфу, глажу её по голове.

— Я не позволю ему тронуть тебя. Ты не пойдёшь в его комнату и не отправишься за стену.

— Но…

— Пожалуйста, верь мне, — прошу её, чувствуя, как меня подбрасывает от гнева. Каков мерзавец!

Эйлин, пора будить дракона, — подсказывает Айшкай.

— Утро вечера мудренее, — отправляю Луфу в кровать.

— Можешь спеть мне? — просит она.

— Спеть? — хмурю брови. — Что?

— Свою любимую песню.

Вряд ли она любит Asti или Zivert, и уже точно не слышала Валерию. Выбираю песню из мультфильма «Умка» и негромко пою.

— Ложкой снег мешая, ночь идёт большая…

Я жду ночи, когда все, кроме стражников, несущих вахту, уснут. Минуты тянутся невыносимо долго. Прислушиваюсь к звукам за дверью — тихо. Достаю артефакт, рассматривая разноцветные шары. Вспоминаю, какой за что отвечает. Чёрный — тёмная магия, зелёный — защитный купол от атаки, синий — взрывная волна нападения, оранжевый — драконье пламя, белый — сокрытие от чужих глаз. Вот то, что мне нужно.

На его поверхности словно пляшут бледные россыпи света. Я не уточнила у Кольфина, сколько будет длиться эффект, но выбора нет: нужно действовать сейчас.

Осторожно касаюсь пальцами шара, и он отзывается едва уловимым теплом. Несколько раз тру артефакт, активизируя, и свет в нём вспыхивает ярче, магия просыпается. Мир вокруг меня начинает расплываться, словно смотрю через мутное стекло. Пространство меняется, словно накрывает меня невидимым плащом. Даже звук шагов не слышен, меня попросту нет. Невидимость. Сокрытие от чужих глаз. Остаётся надеяться, что времени достаточно.

Тихо выскальзываю из комнаты, двигаясь по знакомым коридорам сперва прямо, а потом сворачиваю направо, намереваясь добраться к лестнице. Воздух пахнет травами и сыростью, ветер свистит тонким голосом, забираясь между стен. До слуха доносится голоса, и я замираю, прижимаясь к стене.

— Отстань от неё, — рычит Бард тихо, но в голосе ярость и злоба. — Я сказал — уймись. Она нужна мне.

— Зачем же? — фыркает Сарана, а страж смотрит ровно на меня, словно видит, и от этого становится не по себе. — Ты сам подписал ей приговор. Докажи, что ещё любишь меня, — шепчет в его губы, норовя поцеловать.

Бард хватает любовницу за шею, впечатывая в стену, и та хрипит, стараясь освободиться. Её глаза испуганно смотрят на Кайриуса, моля и ненавидя одновременно.

— Мои приказы не следует обсуждать! Я сотру тебя в порошок, если захочу, не думай, что слаб. И если позволял утешать меня в постели, не значит, что стану делать поблажки. Узнаю, что ты что-то задумала — отправлю за стену.

Проскальзываю мимо, пока они заняты друг другом, и Бард ведёт носом мне вслед. В глазах замешательство, он не понимает, почему чует моего дракона, а под его рукой хрипит Сарана.

Могу остановить его, но это значит — выдать себя. А потому ухожу быстрее отсюда, и неважно, что эти двое сделают друг с другом.

Оборачиваюсь у поворота. Страж отталкивает рыжую резким движением и направляется в мою сторону, пока любовница на полу кашляет, держась за горло.

Я не учла того, что двери замка на ночь закрыты. Но Бард даёт возможность выскользнут вслед за ним, то и дело оборачиваясь. Несколько раз производит выпад, а я успеваю увернуться. Бегу к западной башне, ради которой и затеяла этот всё.

Невидимость делает своё дело. Пару раз почти натыкаюсь на стражей, патрулирующих периметр, но успеваю отскочить. Сердце бешено стучит при каждом шаге, бегу, потому что время не терпит.

На внешней стороне замка ночной воздух врезается в лицо, как холодный нож, и на мгновение останавливаюсь, чтобы вдохнуть его полной грудью. Дорога к западной башне пролегает по каменному коридору и затем по террасам, где ветер гудит, словно предупреждает вернуться обратно.

«Ашкай, мы почти пришли».

Наконец, ты станешь настоящим драконом.

Западная башня передо мной: её контуры вырисовываются на фоне темнеющего неба, и чем ближе подбираюсь, тем сильнее ощущаю лёгкое дрожание, будто небеса ожидают меня. Начинает накрапывать дождь. Ноги то и дело соскальзывают с мокрых камней от усталости и напряжения, но я не могу повернуть назад. За спиной остаётся крепость с её шёпотом и жестокостью, впереди — ночь, ветер и возможность расправить крылья.

Поднимаюсь по ступеням, и каждая из них словно становится испытанием. Камень мокрый, скользкий, пальцы судорожно цепляются за холодные перила. Сверху доносится гул: не гром, но предвестие бури. Капли падают на лицо: ледяные, колючие, и кажется, будто сам дождь шепчет: «вернись».

Торопись, Эйлин, не дай страху отговорить тебя.

Упрямо взбираюсь наверх шаг за шагом. В груди колотится сердце, рядом пульсирует чёрный узел, но поверх него светлая сила, которую я готова выпустить наружу. На площадке ветер рвёт волосы, бьёт ими по лицу, треплет платье.

Готова?

«Не знаю. Как это прочувствовать?»

Просто позволь своему дракону расправить крылья.

«Позволяю», — говорю себе, но ничего не происходит. — «Вперёд», — командую, только всё это глупости.

Ты — дракон.

Мир сужается до моего сознания, и словно вижу, как Ашкай выпускает струю синего огня, который устремляется жаром по голове, шее, убегает в руки, ноги, закручивается как вихрь спиралью в груди.

«Я — дракон», — говорю себя, вбирая в лёгкие как можно больше воздуха, и что-то ломается во мне, как скорлупа. Будто кожа не выдерживает, будто сама суть пытается прорваться сквозь человеческую оболочку. Боль обжигает, кости трещат, тело гнётся, ломается. Падаю на колени, и в этот миг кажется, что сейчас умру.

«Ашкай! Что со мной?»

Это рождение, эфа. Это…

Но я не слышу его голоса, крича от невыносимой боли, и удар грома заглушает мой хрип, раскатываясь по небу горохом. Вдали небо прорезает молния. Такое чувство, что погода всячески прогоняет меня прочь. Но я не поверну назад. Не теперь.

С болью рождается мощь: крылья, тяжёлые, как сама ночь, расправляются за спиной. Чувствую каждый сантиметр, уходящий в стороны, а небо продолжает рыдать. Лёгкие наполняет новый воздух: густой, электрический. Я впервые дышу по-настоящему.

Всё по-новому.

Мир вспыхивает красными пятнами. Вижу дальше, чем когда-либо: каждый факел на стенах, каждое движение стража, каждую каплю, разлетающуюся от ветра. Внутри шевелится тьма, и я черчу когтистой лапой по грудине, высекая искры из чешуи.

Движения замедленные, неторопливые. Поворот головы даётся куда тяжелее, чем раньше, словно на меня навесили ни один килограмм чего-то тяжёлого. Делаю шаг вперёд, переступая всеми четырьмя лапами, и напрягаю крылья, призывая подчиняться. Непривычно ощущать то, чего никогда раньше не было.

Взмах, воздух врезается в крылья, чуть не выворачивая одно из них. Напрягаюсь сильней, чтобы сопротивляться ветру, и повторяю движение. Раз за разом махи всё сильнее и уверенней, и Ашкай командует оттолкнуться как можно сильнее от башни.

«А если упаду?»

Значит, я в тебе жестоко ошибся.

Не лучшая из поддержек, но другой нет, и я отступаю подальше, увеличивая площадь для разгона, а затем скачу по скользким камням, и оказавшись у самого края пружиню вверх.

Крылья пытаются удержать вес. Мгновение — и падаю вниз, словно меня тянет тьма. Сражаюсь за право быть живой, а капли хлещут по глазам и телу, которое теперь не такое чувствительное, как раньше.

Эфа, ты справишься, — меж тем не унывает Ашкай, и я сражаюсь с гравитацией и своими страхами, пока, наконец, тело не подхватывает ветер, и я взмываю в небо. Гром разрывает облака, молния освещает мой силуэт, и на каменной стене замка отражается фигура дракона: огромная, яростная. Эффект невидимости пропал?

Ты сделала это, Эйлин. Ты летишь.

«Я лечу!» — не верю в то, что происходит. Эйфория захлёстывает: свобода, мощь, ощущение, что небо принадлежит мне.

Запомни. Это не чудо, не случайность. Это ты. Ты — дракон.

«Я — дракон», — шепчу, наслаждаясь каждой секундой полёта.

Сначала тяжело, каждый взмах даётся с усилием, мышцы ноют, крылья сводит. Но с каждой секундой становится легче, словно я рождена для этого. Я кричу, не в силах сдержать рык, что стянул внутренности, и от гулкого рёва дрожит воздух. А я всё оглядываюсь назад, не покажутся ли в небе стражи. Мгновение, и на мой призыв поднимаются сразу двое, а потом приходится лететь к призрачным горам, разрывая расстояние между нами.

Возвращаюсь не сразу, переведя дух на невидимой вершине. Различаю движущиеся тени эбрутов и прочей нечисти Готтарда. Крылья устали, и снижаюсь, неловко цепляясь за камень башни, в последний миг едва не срываюсь, но удерживаюсь. Пришла пора вернуть себе привычный облик.

Ты научишься в скором времени делать это быстро, словно надевать одежду, — учит Ашкай, пока я силюсь убрать крылья и хвост. Наконец, удаётся, и с ужасом осознаю: я голая. Совсем. Без единой ленточки одежды, обрывки которой улетели вниз с башни, а часть осталась, зацепившись за какой-то выступ, а теперь трепыхается на ветру.

«Ашкай!!!» — шиплю, прикрываясь руками. — «Что это такое?»

Прости, совсем забыл сказать, — его голос звучит виновато, но не настолько, чтобы в нём была паника. — У драконов одежда зачарованная и остаётся при них. А у тебя обычная. Именно потому она порвалась при трансформации.

«И это ты говоришь мне только сейчас?» — не верю своим ушам, чувствуя, что сейчас околею на ветру. — «Наглый шнурок!» — едва не взрываюсь, судорожно соображая, что теперь делать. Следует попытаться вернуться обратно, пока ночь. Но что если меня заметят разгуливающую в ночи без платья? Решат, что я свихнулась? Отправят за стену? Теперь, конечно, у меня есть шанс выжить, но это значит, что я не буду ни спать, ни есть, лишь охранять свою жизнь.

Начинаю спускаться. Кажется, моё белое тело слишком заметно на темнеющей в ночи башне, и я как можно быстрее стараюсь спуститься по ступеням вниз, молясь всем известным богам, чтобы мой позор не увидел никто.

Я же говорил: вера и сила — главное. Вот ты и справилась. А платье, — замолкает, раздумывая, — что сказать? Раздобудешь новое.

«Конечно», — фыркаю мысленно. — «Зайду в бутик по дороге и куплю там. Ах да», — ёрничаю, — «забыла, что в Гоствуде нет магазинов, а у меня ни одного аката в кармане!»

Прикусываю губу, одновременно злясь и смеясь от нервного шока. Это самая невероятная, самая ужасная и самая необычная ночь в моей жизни.

Холод пробирает до костей. Капли дождя стекают по телу, волосы липнут к лицу, и я несколько раз поскальзываюсь, чуть не падая с высоты, не имя даже обуви. Держусь за выступы на стене. Если кто-то поднимется сюда — мне конец. Но всё обходится, и когда ступаю на мягкую землю, чувствую, как ступни проваливаются в жижу. Отличная ночка.

Прикрываясь руками, пригибаюсь и бегу вдоль крепости. В голове только одна мысль: прачечная. Там должно быть хоть что-то, что можно на себя натянуть.

Продираюсь между кустов, пытаясь понять, обладаю ли невидимостью. Скольжу ладонью по руке, нащупывая амулет. Удивительно, отчего он не порвался?

Артефакт зачарованный, создан, исходя из возможности трансформации, — подсказывает Ашкай. Но сейчас шар потускнел и перестал светиться.

В темноте каждая тень кажется врагом, каждый шорох шагами стражей. Выглядываю из-за стены, пытаясь различить воинов. Один, как минимум, на башне. Остаётся надеяться, что его внимание приковано к тому, что происходит по другую сторону стены.

Чихаю, еле успевая заткнуть нос, и перевожу дух. Теперь точно заболею. В груди ворочается тьма, заполняя собой ещё больше пространства.

Огромными прыжками добираюсь до узкого прохода к прачечной, откуда тянет сыростью и мылом. На моё счастье, дверь не закрыта, и я проскальзываю внутрь, падая через корзину, которую кто-то будто нарочно поставил на проходе. Замёрзшее тело отзывается болью, а я спешу к чистому белью, чтобы подобрать себе подходящее. Но слышу чьи-то шаги, прячась за огромными бадьями, в которых прачки вываривают бельё. Кажется, я попалась.

— Ты уверен, что здесь никого нет? — осторожный женский голос.

— На дворе ночь, Гейла, покажи мне хоть одну сумасшедшую, кто захочет стирать бельё в столь поздний час.

В Гоствуде порядка ста женщин, и я не всех знаю, но Гейла всплывает в памяти, как помощница Рудаи, которая ненавидит мужчин, говоря, что на кончике их слов яд разврата. Неужели, с наступлением темноты она меняет мнение на противоположное?

Вот оно притворство, за которым прячется истинная натура.

До ушей добираются звуки поцелуев, а я сижу на ледяном полу голая, не в состоянии накрыться хоть какой-то одеждой. Иначе просто выдам себя.

— Нет, я так не могу! — снова женский голос, и воображение рисует её хозяйку. Она немолода, не очень красива, с обычной фигурой на свой возраст и поджатыми губами, которые вытягиваются в струну всякий раз, когда она видит, как какой-нибудь страж посылает воздушный поцелуй служанке.

— Сперва тебе мешали мои растения, — выходит из себя мужчина, — ты говорила, что у них есть уши.

— И глаза, я уверена в этом. Готтард влияет на всё, даже на кусты и деревья! Ты же видел, какие экземпляры за стеной.

— А ещё я сажал морковь вот этими самыми руками, и готов поклясться, что она никому не расскажет о нас!

— Тише, — шипит Гейла, и кажется, слышу, как бьётся в страхе её сердце. А, может, это стучат мои зубы, потому что я не чувствую оледеневших ног и ягодиц.

«Ашкай-негодяй», — даже говорю стихами. — «Придушу тебя, только выберусь».

Это будет совсем скоро, эфа. Только вряд ли ты сможешь убить меня, потому что я буду уже мёртв.

От его слов по телу проходят мурашки. В который раз за последние полчаса, с одной лишь разницей — причина страх, а не холод.

«Не смей покидать меня, понял?» — требую от змейки, но Ашкай просто молчит. А вот любовники продолжают препираться. Скорей бы уже сделали то, за чем пришли, и убрались отсюда. Потому что у меня уже внутренности подёрнулись инеем.

В носу свербит, испуганно тру крылья носа, чтобы унять желание чихнуть. Помогает.

— Нет, я не могу, — снова останавливает садовника Гейла. В том, что это именно Корхес я не сомневаюсь. Только он здесь занимается разведением овощей. А его помощник совсем юный мальчишка, которому лишь недавно исполнилось шестнадцать.

Мужчина рычит от негодования, ругается, а затем они оба покидают прачечную, оставляя меня одну.

— Апчхи, — внезапная судорога проходится по телу, и я замираю, зажав ладонями нос и рот, боясь, что Гейла и Корхес ушли не так далеко. Жду: вдруг вернутся? Считаю до ста, а потом отдираю своё тело от пола, почти не чувствуя некоторых участков.

Кое-как передвигаю ноги в сторону корзин, свёртков белья и грязных простыней, наваленных друг на друга. Роюсь судорожно, руки дрожат. Пальцы нащупывают грубую ткань: серый холщовый сарафан, явно слишком велик, но сейчас и он кажется спасением. На всякий ищу пару минут что-то более подходящее, но боги окончательно меня покинули, выдавая лишь мужские грязные порты и простыни.

Натягиваю его на пока ещё мокрое тело, он липнет к коже, но хотя бы прикрывает. Вытираться — терять время. Скоро начнёт светать, и мне следует каким-то образом незаметно проникнуть обратно в комнату.

На всякий случай проверяю артефакт, пытаясь реанимировать белый камень. Вдруг, там ещё осталось немного заряда? Но нет, он точно больше не станет меня спасать. На губах появляется горечь: он дал мне полёт, но не дал ни платья, ни гарантий. Теперь я одна, и приходится рассчитывать лишь на ноги и смекалку.

Выдвигаюсь к двери прачечной так тихо, будто каждый шаг может разбудить стражу. Ночь стремительно бледнеет, и чернила тьмы расходятся серыми пятнами. Уже слышно, как кто-то рано начинает готовиться к смене: раздаются голоса, отдалённые шаги. Прижимаюсь к стене, дышу ровно, считая вдохи. Каждая секунда длится невыносимо долго.

— Осторожно, — доносятся до ушей крик стража. Не знаю, о чём он кого предупреждает, но это лучший момент, потому что хотя бы какое-то время они будут заняты.

Выскальзываю из прачечной, смотря лишь в сторону входа в замок. Стражи обращаются в драконов и летят за стену. Что там произошло? Узнаю утром, а пока делаю рывок, налетая на невидимую преграду. Больно ударяюсь о что-то, тут же падая на землю.

Здесь раньше ничего не было, неужели, я настолько устала, что не заметила бочки или стола? Только передо мной пустота, как если бы это была аномалия.

Подняться не успеваю. Что-то больно дёргает меня за волосы, утягивая назад.

Боль в шее вспыхивает внезапно, как укус змеи. Вздрагиваю, едва успевая понять: что-то острое проткнуло кожу. Холодная волна расползается от точки укола по всей шее, оседает на груди.

Сопротивляюсь. Пытаюсь закричать. Но горло тут же словно стягивает невидимая нить: ни звука, только судорожный вдох. Руки дрожат, ногти гребут землю, цепляются за камни, но тело становится мягким, вялым.

— Нет, — шепчу беззвучно. Голова кружится, мир уходит из-под ног. Сквозь мутную пелену слышу голоса. Один знакомый, уверенный, но сейчас взволнованный. Лекарь. О втором не могу сказать с уверенностью мужчина или женщина. Не понимаю слов, только фразы-осколки:«она нужна»,«так не договаривались».

«Ашкай» — мысленно зову змейку, но даже мысль звучит глухо, как в воде.

Это яд, блокирующий силу дракона. Иногда смертелен.

Голос змеи приглушённый, отдалённый.

Я не могу помочь, эфа, прости.

Сознание плывёт. Мир гаснет, и последняя мысль звенит набатом.

Смертелен.

Провал.

Когда открываю глаза, кожа покрыта холодной росой. Ветер треплет мои волосы, подхватывает их, как водоросли в реке. Лежу на выжженной земле, а рядом гулко шумит вода. Поднимаюсь, не сразу понимая, где я.

Река. Та самая река, что течёт возле Гоствуда. Камыши качаются на ветру, запах влажной земли и гнили бьёт в нос. Рядом никого. Только я, вода и утренний свет, который режет глаза.

С трудом поднимаюсь на ноги. Колени ватные, пальцы дрожат. Смотрю по сторонам — пусто. Ни стражей, ни лекаря, ни того, кто меня тащил. Словно всё случившееся было сном.

Но ветер меняет тон. С запада доносится звук копыт. Сначала далёкий, едва слышный, потом всё отчётливее: чёткий ритм лошадиных шагов, как барабанная дробь.

Щурюсь, прикрывая ладонью глаза. На дороге, ведущей к реке, мелькает силуэт всадника. Он быстро приближается. Плащ хлопает, конь вздымает клочья грязи, и в воздухе уже слышно тяжёлое дыхание животного.

Я не знаю, кто это. Друг или враг. Сердце бьётся неровно, пальцы ищут артефакт на шее. Но его нет, видимо, снял Иртен, будь он проклят.

Зову Ашкая, но его голоса больше не слышу, вместо этого чувствую, как тьма поднимается вверх, обволакивая мысли. А на моей ноге серебряным кольцом застыла змея, кусающая себя за хвост.

Ну вот мы и встретились снова.

Всадник подъезжает почти вплотную. Конь бьёт копытом, фыркает, и холодные брызги летят в мою сторону. Незнакомец молчит. Его фигура словно соткана из тени: плащ закрывает всё тело, капюшон и маска скрывают лицо. Только протянутая вперёд рука: твёрдая, уверенная, будто он уже знает, что я соглашусь.

Из реки выпрыгивает какая-то нечисть, окатывая меня водой. Будто напоминает, что туда не следует соваться. Вдалеке слышится чей-то рык, но я отшатываюсь, качая головой.

— Нет, — вырывается сипло, едва слышно.

Разворачиваюсь, намереваясь бежать, но ноги будто вязнут в земле. Невидимая сила цепляется за пятки, тянет обратно. В груди клубится тьма, густая, вязкая. Она поднимается к голове, пробирается в мысли. И тогда слышу её призыв.

Иди-и-и.

Чёрная река внутри меня оживает, её голос зовёт идти за всадником. Не приказ, не угроза — зов, которому невозможно противостоять. Вскрикиваю, прижимая руку к шее, и место укола накаляется, будто напоминая о том, что было недавно. Иртен Брукс — предатель! Это он поселил во мне тьму, теперь я уверена в этом. А потом отдал зачем-то всаднику.

— Нет, — шепчу снова, пытаясь бороться с наваждением, но сама уже оборачиваюсь. Невидимый кукловод дёргает за нити, вижу чёрные жилы, что тянутся вперёд, переплетаясь друг с другом.

Всадник всё так же неподвижен, протянутая рука ждёт.

Я знаю, что не должна. Знаю, что это путь в неизвестность, что там лишь новые опасности, но шаг за шагом подхожу ближе, будто нити, невидимые и неумолимые, ведут меня.

Пальцы дрожат, когда я всё-таки касаюсь его руки, затянутой в кожаную перчатку. Ни одного обнажённого участка кожи, ни единого намёка на то, кто же передо мной, и хватка мгновенно крепнет, лишая меня права вырваться.

Следующее мгновение, и я уже позади него. Руки обхватывают чужую талию, и успеваю подумать, что она слишком тонка, будто принадлежит юноше.

Конь всхрапывает, всадник слегка трогает поводья, и животное срывается с места, наполняя воздух гулом стремительного бега.

Оборачиваюсь на мгновение. За моей спиной, там, где в утреннем свете поднимались башни Гоствуда, разливается алое зарево восхода. Солнце встаёт, но я уезжаю в сторону тьмы, осознавая, что не в силах сопротивляться. И с каждой минутой я всё дальше не только от крепости, но и от самой себя.

Конь мчится так стремительно, что ветер режет лицо, пусть я и прячусь за всадником, хлещет волосами по щекам, мир размывается в серые мазки. Держусь за талию крепко, иначе просто свалюсь. Под копытами гулко грохочет земля, и кажется, будто сама река, чёрная и шепчущая, сопровождает нас своим рокотом.

По сторонам бродят эруты, взрывают сухую землю крапфы в поисках добычи. Кто-то пытается нас догнать, но оставляет попытки почти сразу, теряя интерес к быстронесущемуся коню.

Не знаю, сколько длится наша бешеная скачка, но внезапно всё заканчивается. Лошадь резко останавливается, словно наткнувшись на невидимую преграду, и я чуть не падаю, но рука всадника перехватывает меня за талию, метнувшись себе за спину. Уверившись в том, что я не соскочу, он поднимает ладонь. Воздух перед ним темнеет, будто ткань ночи собралась в точку, и на ней вспыхивает руна. Линии складываются в странный символ, пульсируют, затем медленно уплывают вперёд.

Не отвожу взгляда: знак, сначала светлый, тускнеет, густеет, становится угольно-чёрным. И вдруг на том месте, где он растворился, проступает контур. Дом. Маленький, неприметный, но от него веет холодом. Я сразу понимаю: о нём никто в Гоствуде не знает. Он будто вырван из другого мира. Мира тьмы.

Всадник спрыгивает первым, легко, как тень, и протягивает мне руку. Я колеблюсь, но ноги сами соскальзывают со стремени. Молча следую за ним.

Внутри пахнет пеплом и чем-то терпким, будто засушенными травами. Узкий коридор ведёт в комнату, где стоит кровать. Всё очень просто: низкий потолок, деревянные стены, и ни одного окна. Словно место не для жизни, а для укрытия.

Он проходит к столу, берёт глиняную кружку и наливает в неё жидкость из тёмного кувшина. Запах резкий, пряный, почти жгучий, отчего я морщусь. Но когда он протягивает мне, понимаю: выбора нет.

Пытаюсь отвести взгляд, но пальцы сами тянутся принять кружку. Подношу к губам, сопротивляясь из последних сил. Горло сжимает, будто невидимая рука заставляет сделать глоток. Жидкость горькая, вязкая, обжигает изнутри.

— Нет, — шепчу, но рот сам глотает ещё. Это вторая стадия? Или же мы сразу переместились на третью, потому что мне вкачали двойную дозу тьмы?

Ашкая больше нет. Его голос исчез, растворился. Вместо него в моей голове расползается серый, тягучий туман. Тихий, тёплый, вязкий и в то же время безжалостный.

Сжимаю кружку, до боли, но сопротивляться больше не могу.

Туман в голове растекается всё шире. Он не давит, не ломает, а ласково баюкает, но именно в этом и кроется ужас. Как сладкий яд, он затмевает мысли, делает их слишком медленными.

Пытаюсь позвать Ашкая, но вместо привычного шороха змейки слышу другое: голоса. Тихие, едва различимые, будто издалека.

Иди. Теперь ты наша. Теперь всё изменится, онила.

Они звучат так успокаивающе, что на миг я почти поддаюсь. Но внутри, в самой глубине, что-то дрожит, как тонкая ниточка — моё сопротивление.

Ты сама этого хотела. Ты искала силу. Теперь ты её получаешь. Доверяй реке. Она ведёт тебя.

— Реке? — губы едва шевелятся.

И тогда я слышу её: Чёрную реку. Её гул пробирается в уши, раздаётся прямо в голове. Она зовёт. Манит. Она пропитывает не только землю, но и пространство. Древняя, сильная, бесконечная.

Подчинись. Не борись. Ты наша. Ты всегда была нашей.

Хватаюсь за виски, но туман сильнее. Он пробирается в самые глубины сознания, туда, где раньше был Ашкай. Его больше нет. Только эта тьма и её призыв.

Императорский дворец всегда казался мне холодным, даже несмотря на золото, мрамор и жар от факелов. Этот холод не от камня — от власти, от тишины, в которой каждое слово способно стоить головы.

Император Ардест, мужчина с серебряными глазами и коротко остриженной бородой, сидит на тронном кресле. Его поза расслаблена, но я знаю: ни одно движение здесь не бывает случайным.

— Мой генерал желает поведать мне о славных победах нашего войска? -

его голос ровный, с той самой мягкой угрозой, которая заставляет дрожать даже советников.

Кланяюсь слегка, приложив руку к сердцу. Ту самую, что облачена в перчатку, и Ардест ненароком перемещает на неё свой взгляд, перекатывая язык во рту. И каждый раз в его глазах сомнение — не воспользуюсь ли я против него своим оружием?

— Надеюсь, Гоствуд очищен от скверны?

Император Ардест откидывается в кресле. На его лице появляется усталая усмешка, но глаза остаются внимательными, колючими.

— Мы понесли потери, но и истребили порядное количество аргиллов, — отвечаю на его вопрос. — Если бы не предательство в отряде…

— Предательство? — округляет он глаза, сжимая подлокотник трона. Каждый раз на это слово он реагирует одинаково бурно, боясь повторить судьбу отца, в спину которого воткнули нож за обедом. Поэтому у Ардеста плеяда слуг, которые пробуют блюда, чтобы они не были отравлены, проверяют его постель, комнату и подслушивают повсюду. Наверное, единственное место, где нет его ушей, это Готтард. Там людям уже нечего бояться гнева императора, да и выбраться из аномальной зоны совсем непросто.

— Мне ещё предстоит выяснить, кто стоит за этим. Но если бы не один человек, я бы не стоял сейчас перед вами.

— Тогда следует представить его к награде, если он спас жизнь генералу Акриона. Он сейчас за дверью?

— Она, — перехожу к главному.

— Женщина? — не верит он своим ушам, а на губах появляется снисходительная улыбка. — От чего же она спасла тебя, Кольфин? От одиночества?

Слышатся смешки, и вспоминаю, что в огромном зале приёмов мы не одни. Здесь два писаря на всякий случай, а также несколько советников, которые пришли погреть уши с позволения императора. Радует, что среди них нет Фаори.

Когда я доставил его в Готтард, передал лекарю императора. Далее о его судьбе мне ничего не известно. Намеревался уточнить об этом сегодня. Интересно, насколько восстановилась его память?

— Она отправилась вместе с нами в логово аргиллов в первый раз, как картограф, рискуя жизнью. Зарисовала поселение, а потом отправилась туда снова в качестве лекаря.

— Она целитель?

— Она из древнего рода целителей, — согласно киваю. Я навёл справки, как только мы вернулись сюда, потому что её сила вызывала много вопросов, потому что обычный лекарь никогда бы не смог вытащить искалеченного умирающего с того света. А она смогла. Она невероятная! — И каждый её день в Гоствуде — борьба за выживание.

— За какие же провинности она попала туда? — продолжает смотреть на меня император со скепсисом. — Кого-то убила? Отравила? Или ты хочешь сказать, что Великий совет отсылает туда невинных?

— Я хочу сказать, что её имя — Эйлин Фаори.

По залу встревоженной птицей пролетает шёпот.

Император замирает, потом медленно откидывается на спинку трона.

— Фаори, — Ардест моргает, удивлённо приподнимая бровь.

– Какая-то родственница главного советника?

— Его жена, — отвечаю ровно.

— Жена? — лукаво смотрит он в мою сторону, а потом переводит взгляд на своих шутов, сидящих по левую руку от него на скамье.

— Она несколько раз спасла мне жизнь, — снова говорю. — Эйлин не враг короне. Она отправлена туда по ошибке.

— По чьей же, Торн? — почти шипит император, которому не нравится, что я ставлю под сомнение всю систему правосудия. — Или ты хочешь сказать, что тебе виднее, кого и как наказывать?

— Полагаюсь на ваше милосердие, великий император, и прошу повторного суда для Фаори. Уверяю, она снимет с себя любые подозрения касательно причисления её к тайрам.

— Тайрам? — переспрашивает громко император, а потом принимается хохотать. — Что за детские сказки, Кольфин?

— Я серьёзен, как никогда, мой император. Великий Совет посчитал её злым духом и отправил в аномальную зону.

Ардест снова бросает взгляд на своих советников, но они лишь пожимают плечами, словно никогда ничего не слышали о подобном. Конечно, до ушей его величества не доходят все дела, а об этом уж точно умолчали, потому что знают о его скепсисе касательно старых легенд. Уверен, сидящие здесь не могли не знать, что происходит в семье главного советника, который, судя по сплетням в столице, был намерен через месяц устроить свадьбу.

Но я бросил вызов системе, и Ардест не может признаться, что всё работает неправильно. Именно поэтому он поднимается с места и обходит меня кругом с мягким змеиным движением.

— А ведь ты, Кольфин, всегда был образцом дисциплины. Никогда не спорил с решениями Совета. Никогда не просил, — он останавливается позади, и я чувствую его взгляд на затылке, а потом шёпот в самое ухо. — Пока не появилась женщина.

— Это не просто женщина, а солдат, — произношу тихо, но твёрдо, продолжая стоять и смотреть на пустой трон, пока его «содержимое» разместилось позади меня. — Верный и смелый. Я проверял её, и она не предала меня, хотя и знала всего несколько дней. Эйлин заслуживает Вальтатры, а не Готтарда.

Ардест усмехается снова. Этот звук скрежещет по нервам.

— Благородно. Но скажи мне, генерал, — голос его становится холоднее, — неужели больше никто не заслуживает твоего сострадания, кроме чужой жены? А, может, всё дело в том, что между вами не только деловые отношения, но и игры в постели?

Сжимаю кулак, чтобы не развернуться и не треснуть Ардеста в его императорскую морду. Понимаю, к чему он клонит, но не позволю вывести себя из равновесия.

— Опасное сострадание, Кольфин. Оно пахнет слабостью.

— Отец всегда говорил, что сила — это защита тех, кто слабее.

— Ты слишком горяч, генерал. Не сгори в чужом пламени.

Звучит угрозой. И начинает казаться, что позади меня тот, кто заплатил за мою смерть.

— Значит, сгорю, если того требует долг, — отвечаю.

Он возвращается на свой постамент и устало падает на трон.

— Аудиенция закончена. Я не говорю тебе «да», но и не отвечаю «нет». Император подумает, — говорит о себе в третьем лице. И я, поклонившись, покидаю ненавистный зал.

Только что я признал Эйлин живой, и это обязательно дойдёт до Фаори, а потому необходимо узнать, что ему удалось вспомнить.

— Кольфин, — раскрывает объятия старый лекарь, друг моего отца, когда вхожу в императорский лазарет. — Рад видеть. Говорят, у тебя было серьёзное ранение, но ты даже не показался мне.

— Всё в порядке, Муарай.

Мы обнимаемся, и я перехожу к делу.

— Как поживает советник?

— Ты про Ардоса? — риторический вопрос. — Плох. Мне удалось почистить его ауру, но, говоря между нами, память его зыбка. Возможно, мне удастся сделать что-то, но это долгий процесс и небезопасный. Единственное — он постоянно повторяет одно и то же имя — Эйлин.

Сжимаю зубы крепко. Выходит, вспомнил.

— Кажется, так звали его бывшую жену. Бедняжку отправили в Готтард, и там она погибла.

— Зовут, Муарай, она жива и всё ещё там. Мы обязаны её спасти.

— Мы? — непонимающе смотрит на меня.

— Не дай ему вспомнить, иначе он может помешать мне вытащить Эйлин.

— Только не говори, что ты ходил к императору просить за неё.

— Она спасла мне жизнь. И что такого?

— Она — женщина!

— И потому должна умереть из-за несправедливости?

— Конечно, нет! Но ты же понимаешь, что все подумают, будто она твоя любовница?

— Так и есть.

— Что?! — задыхается от возмущения лекарь. Наставник, что всегда был рядом. — Что скажет Глейна? Она без пяти минут твоя жена!

— Я не могу, Муарай. Я не принадлежу ей, моё сердце занято другой.

— Чужой женой? — он ошарашенно смотрит в мою сторону, будто я сошёл с ума. — Не порочь память о своём отце, если бы только Гарольд был жив, он бы нашёл нужные слова, чтобы отговорить тебя от глупостей. Это скандал! Вся империя ждёт вашей свадьбы с иностранной принцессой! Совет постановил, что вы должны скрепить союз наших стран! И ты готов положить благополучие своего государства ради ссыльной женщины?

— Если бы ты её знал, то не говорил бы так. Она там по ошибке.

— Или же умеет искусно лгать.

— Ты и сам знаешь, что многие попадают в Готтард лишь потому, что кому-то встали поперёк горла. Фаори желал избавиться от неё. Как только ты познакомишься с моей Эйлин, ты всё поймёшь.

— Твоей? — горькая усмешка лекаря. Послушай, Кольфин, лучшее решение — оставить всё, как есть. Иди и скажи императору, что ты передумал.

— Нет! Я заберу её любой ценой, между нами связь.

— Какая связь? — стонет Муарай, падая в кресло и касаясь ладонью головы, словно она у него нещадно болит.

— Она вытащила меня с того света, отдав свою силу, и теперь наши магические потоки слишком смешались, чтобы я мыслил свою жизнь без неё.

— Боги…

— Любой сочтёт за честь взять в жёны такую эрдану, как Гейла!

— Она — дочь императора Катархи, ты в своём уме? Ей не нужен любой, Торн! Ей нужен именно ты! Боги, Кольфин, они так долго искали твоё слабое место, и вот ты сам оголил свою грудь! С той поры, как умерла Анора, ты не говорил о женщинах. А если начал, выходит, она слишком дорога тебе.

— А что я мог? Выкрасть чужую жену и привезти в свой замок?

— Тогда жди удара. Ардест не глуп, он догадается обо всём. И пока ты здесь, возможно, кто-нибудь вроде Тутта, уже отправлен в Готтард. И не затем, чтобы удостовериться, что там всё в порядке.

Он чертовски прав. В груди будто закручивается стальной обруч. Муарай что-то говорит дальше, рассуждает о плане, о рисках, но слова проходят мимо, слышу лишь гул собственной крови. Стоит только вспомнить её глаза — и мир становится тише. А я подверг её опасности.

Эйлин.

Не просто имя. Оно звучит, как заклинание, рвёт дыхание.

Когда я думаю о ней, в груди встаёт что-то острое, почти физическая боль. И всё же в этой боли есть жизнь.

— Спасибо, — протягиваю руку, чтобы пожать на прощание.

Муарай смотрит с молчащим упрёком. Он стар. Он видел, как я хоронил людей, города, чувства. Он знает, что я не склонен к порывам. Но эта женщина вытащила меня из той тьмы, откуда никто не возвращается. Я помню тепло её ладоней, запах крови и чего-то необъяснимого. И если не для неё стоит жить, то я не понимаю для чего ещё.

— Кольфин, — вздыхает Муарай, — ты понимаешь, что рискуешь не только званием? Ради женщины, которая…

— Спасла мне жизнь, — обрываю резко. — И не только жизнь. С того дня всё стало иначе. Я обязан ей.

Он опускает взгляд, но я продолжаю, уже глухо, почти шёпотом.

— Когда я лежал между жизнью и смертью, я видел только её. Свет. Голос. Её сила касалась моей, будто вплеталась в самую кровь. И теперь, когда она страдает, я чувствую это, Муарай. Я чувствую боль на расстоянии. Как будто в жилах у меня её огонь.

Старик долго молчит, потом качает головой.

— Любовь, Кольфин, — произносит почти с жалостью. — Вот что это. А ты всё ещё называешь это долгом.

Отвожу взгляд. Любовь — слово, которое я похоронил вместе с Анорой. Но теперь оно звучит снова: живое, колючее, несущее не утешение, а муку.

— Тогда спеши, — обращается снова ко мне. — Да простит меня мой друг на небесах, я пытался отговорить тебя от глупости.

Прижимаю к себе старика, а потом выбираюсь из дворца, когда меня останавливает гонец.

— Послание от принцессы, — протягивает мне листок и тут же уходит.

Свадьба должна была состояться через три месяца. Что-то случилось?

«Я больше не хочу ждать», — гласит письмо. — «Прибываю через несколько дней. Подготовьте всё к ритуалу».

Неделю назад мне было всё равно. Теперь душа рвётся, не желая соглашаться на сделку.

Я заберу Эйлин и привезу её к себе, а дальше будет тяжёлый разговор с Гейлой. Надеюсь, она поймёт меня. Ведь теперь имя «Эйлин» пульсирует у меня под кожей, будто второе сердце.

Медлить нельзя. Муарай прав, помимо самого Готтарда Эйлин теперь стоить опасаться прибытия извне. По-хорошему следует добраться до замка и отдать распоряжение на время моего отсутствия, в том числе чтобы подготовить комнату для Эйлин, которую я намерен забрать из Гоствуда уже без ведома императора, и для Гейлы, что намерена прибыть в ближайшее время. Но лететь следует прямиком из дворца.

Обращаться в любой точке на территории императорских владений категорически запрещено, потому спешу на специальную площадку, то и дело кивая тем, кто здоровается. Добираюсь туда почти бегом, и когда намереваюсь взлететь, обращённый во вторую ипостась, меня внезапно останавливают.

— Вам приказано явиться срочно к его императорскому величеству, — докладывает страж, выражая почтение лёгким кивком головы.

Что случилось? Мы только что говорили. Понимаю: не зайди я к Муарайю, уже был бы в полёте. Но отказать императору не в праве.

Обращаюсь и отправляюсь к Ардесту, чувствуя, что сердце не на месте. Меня принимают не сразу, заставляют ждать. И я расхаживаю по коридору, не в силах спокойно сидеть. Кажется, он намеренно испытывает моё терпение. Если бы что-то действительно срочное, мы бы уже это обсуждали.

— Кольфин, — произносит император устало, — тебе писала принцесса. Она прибудет раньше, чем планировалось. Где мы станем отмечать свадьбу?

— Как раз намеревался отправиться домой и обдумать это, — решаю сыграть с ним в его же игру. Заявлять сейчас, что свадьбы не будет — подписать приговор Эйлин.

— Рох прислал сообщение, указав, что тебе тоже было послание от невесты. Он просит посодействовать в подготовке, и хочет провести ритуал здесь, в Варругене. И как можно скорее.

— Что если я знаю причину, по которой наша свадьба не может состояться?

Ардест в удивлении поднимает брови. Наверное, что-то подобное он предполагал, потому подготовил пламенную речь.

— Ты же понимаешь, что отказаться — не в твоей власти. Ты — будущий муж принцессы по решению Совета. Я не позволю одному генералу разворошить договор ради личной слабости. Если ты отклоняешься от предначертанного — я возьму тебя под стражу и передам совету. У нас есть долг перед народом, Кольфин.

Вижу за его словами не только угрозу, но и приговор. Сердце сжимается от бессилия. Всё, что я строил годами, может рухнуть из-за одного порыва. Нет, я не готов отречься от Эйлин, но и действовать следует мягче.

— Дело в Векаре.

— Моём брате? — тут же удивляется император. Мне удаётся сбить его воинственный настрой, ввернув в разговор родственника-затворника. Ходили слухи, что Векар намерен собрать войско и забрать власть у брата. Но дотянуться до него Ардест был не в силах: места горные, суровые, неприступные. Сунуться — развязать войну, которую обязательно проиграешь, поскольку Векар был отличным воином.

— Вы же знаете, что мы довольно неплохо ладим, — продвигаюсь осторожными шагами. Это правда. Мы учились вместе военному делу, когда еще были мальчишками, и теперь продолжаем общение. — И в последнюю встречу он говорил о том, что с радостью бы поменялся со мной местами у алтаря. Понимаете, о чём это говорит?

— Нет, — пожимает плечами император, но я вижу интерес, горящий в его глазах.

— Векар желает видеть принцессу своей женой.

— И?

— Я долго раздумывал, говорить ли вам об этом, но теперь понимаю: определённо. Поженив этих двоих, мы убьём сразу несколько зайцев. Во-первых, он получит женщину, которую любит.

— Он так и сказал?

— Не совсем, — уклоняюсь. Векар мне вообще ничего не говорил, кроме того, что проклянёт тот день, когда решит жениться. Ещё просил пристрелить его, если он вдруг передумает оставаться холостяком. Но он — единственная надежда в данный момент, потому что к нему император без меня точно не сунется. — Он не говорил о любви, но я уверен, будет неимоверно счастлив узнать, что Гейла станет его женой.

Он меня убьёт. Но это будет после того, как я спасу Эйлин.

— Совет постановил…

— И я не перечёркиваю мудрость совета. Но, мой император, только подумайте: если вы дадите Векару женщину, можете требовать от него соглашение о заключении бессрочного мира!

Я не уверен, что задуманное мной выгорит, но приданое, которое дают за принцессу — довольно большой надел Катархи. Учитывая амбиции Велара, который мечтает стать императором, это может сработать. Без кровопролития и терзания родной империи.

— Допустим, даже если я соглашусь, — вздыхает Ардест, — но что делать с принцессой?

Лёд тронулся, это чувствуется в голосе императора, а внутри меня звенит напряжённая струна страха. Каждая минута может стать для Эйлин последней.

— Он красив и более безопасен, — перебираю пальцами в воздухе, демонстрируя закованность руки в перчатку. Народ до сих пор говорит о том, что я убил свою жену. Стоит на этом сыграть, и при встрече с Гейлой приврать, что ещё одна женщина пострадала. — К тому Векар из императорской династии. Ровня. Я сам поговорю с невестой, как только она прибудет сюда. Поверьте, она согласиться.

— И ты готов отказаться от принцессы ради ссыльной?

— Я солдат, Ваше Величество, — отвечаю без колебаний и не совсем по теме. — Мне привычнее держать меч, чем руку женщины. Я не создан для браков и праздников. И если Акриону нужен надёжный союз, а не надгробие для политических надежд, позвольте это сделать тому, кто подходит лучше.

Ардест молчит, но я вижу, что он взвешивает все «за» и «против». Его губы наконец шевелятся.

— Ты хитёр, Торн. Хочешь избавиться от невесты, но делаешь это так, будто служишь короне, — ухмыляется он.

— Я служу вам, мой император, — кланяюсь чуть глубже, чем требуется.

— Быть может, — произносит он, отступая к трону. — И всё же твои слова мне по душе. Доставь сюда Векара. Пусть докажет, что достоин этой чести.

— Как прикажете, — снова кланяюсь. — Но прошу отсрочку в день. Всего один день, чтобы уладить личные дела.

— Тогда поспеши, Кольфин, — уводит глаза, но по его тону понимаю, что Муарай был прав. Император уже послал кого-то в Готтард.

Ветер и дождь режут крылья. Полёт к Готтарду занимает меньше времени, чем обычно, но всё равно кажется, что лечу недостаточно быстро. Горы и долины мчатся подо мной, сердце стучит так, будто оно и есть причина всего этого безумия. Ради неё. Я рушу обязательства, мир, собственную жизнь. Ради того, чтобы быть с ней, потому что её магия поёт во мне, наполняя любовью.

Лишь к вечеру опускаюсь у крепостных стен Гоствуда, подсвеченных факелами, понимая, как сильно устал. Обычно мы останавливались с отрядом отдохнуть на несколько часов, но не теперь. Я ожидал увидать её, как только опущусь на территорию. Она должна почувствовать, должна ощутить меня, как я улавливаю тонкие вибрации её зова. Это необычно и ново для меня, но с каждым лигом связь крепнет, словно говорит о том, что она приближается.

— Один? — вместо приятного голоса моей Эйлин надменный брата. — Не боишься соваться на территорию без охраны?

— Где она? — если уж кто и знает, то Бард, будь он неладен.

— Кто? Принцесса Катархи? — издевается надо мной.

— Эзра!

— Далась тебе прачка, когда есть титулованная особа, что готова ублажать тебя по первому зову, — звучит желчь в его голосе. — Удивительно, как стала популярна девчонка. Ты не первый, кто за сегодня спрашивает о ней. Только ответ так и не изменился: НЕ ЗНАЮ.

Вижу, как из дверей замка показывается Титт в сопровождении экономки. Наши взгляды схлёстываются, и я сжимаю кулаки, понимая, насколько здесь много врагов.

— Уже завтра прибудет новая партия из Варругена, возможно, послезавтра, — меж тем продолжает Кайриан. — И я уверен: сможем подыскать тебе ещё одну любовницу, — издевается надо мной, прекрасно понимая, что никакая другая мне не нужна. — Предпочитаешь блондинок?

Рудая и Титт перекидываются фразами, и я спешу в их сторону, понимая, что уже опоздал.

— Доброй ночи, генерал, — приветствует Вольц, а за спиной слышны приближающиеся шаги. Подставлять спину Кайриану глупо, но ещё безрассуднее убивать меня при всех. — Вы летели без остановок? Что-то срочное?

— Где Эзра Финч? — даже голос выдаёт мою усталость. Прислушиваюсь к себе, осознавая, что Эйлин действительно нет на территории. Нить зовёт меня куда-то на восток, но я не могу осознать её истинное положение. Зов поход на дуновение ветра, на тонкие вибрации, которые мне пока не удаётся прочесть.

— Доподлинно не известно, что именно стало с бедняжкой, — отвечает экономка, — но, попав за ворота, она исчезла. Сами понимаете, места здесь лихие…

— Каким же образом она попала за ворота, Рудая? — в моём голосе нажим, а Титт поправляет перчатки: сперва правую, затем левую. Нет, он не имеет такой же особенности, как я. Лишь любовь прятать обожжённые ладони под чужой кожей.

— Откуда мне знать? — пожимает она плечами. — Горток много, а я одна. Неужели могу уследить за всеми?

— Где её сестра?

— Наверное, у себя. Послушайте, Кольфин, я не интересуюсь личной жизнью всех, кто населяет Гоствуд. У меня просто нет столько свободного времени.

Намереваюсь пройти мимо, когда голос подаёт Титт.

— Торн, разве вам не следует быть в Варругене?

Решаю не реагировать на его реплику, а вхожу в замок, понимая, что не знаю, где именно искать сестру Эйлин. Вернее девушку, что притворяется её сестрой. Даже не помню, как зовут её!

— Могу я чем-то помочь? — интересуется красивая черноволосая служанка. Кажется, я видел её несколько раз, и она пыталась быть «полезной», а потом бросала на Эйлин полные ненависти взгляды.

— Ты не видела Эзру Финч?

— Нет, — отвечает, не отводя от меня взгляда жгучих глаз. Слегка склоняет голову и улыбается приветливо, а потом делает шаг навстречу. — Но я могу помочь вам, — протягивает руку, касаясь моей груди, — вы же понимаете, о чём я?

Перехватываю запястье, делая её больно, и на красивом лице смесь испуга и надменности.

— Оставь свои уловки для других, я не нуждаюсь в подобного рода услугах, — отбрасываю её руку, ощущая омерзение от этого прикосновения. — Где комнаты прачек? — требую ответа.

— На нижних этажах западного крыла, — говорит с неприкрытой злобой, и я почти бегу туда, надеясь, что эта «сестра» прольёт хоть какой-то свет на происходящее.

— Она исчезла два дня назад, — признаётся Луфа, которую уже много раз спрашивали об этом. — Утром я проснулась, а её нет. И я не знаю, честное слово, — она напугана, потому что ещё дитя.

— Успокойся, я тебе верю.

Выходит, Титт не причём. Дело тут в ком-то другом.

Бард? Рудая? Эта служанка, что мечтала занять место рядом со мной?

Брожу по замку привидением, пытаясь осознать, что делать дальше. Нить уводит меня за стены, но идти в данную минуту — безумие. У меня просто нет сил. И знать бы, куда именно. Сейчас сражаться с крапфами и эбрутами долго не выйдет, а сложить голову по глупости — предать память доблестных воинов своего рода.

Решаю отдохнуть и двинуться на рассвете, чувствуя себя мухой в бесконечной паутине со множеством пауков, где каждый норовит сожрать.

В комнате пусто без Эйлин, хотя до некоторых пор так было всегда. Но теперь у меня словно вынули часть души.

Обещание, данное императору про день отсрочки, выполнить не в силах. Завтра же пошлю к нему стража, чтобы он уведомил о моём отсутствии, и Ардест придёт в бешенство, узнав, что вместо того, чтобы урегулировать сложившуюся ситуацию с Гейлой, я прохлаждаюсь в аномальной зоне. Нас всех ждёт скандал имперского масштаба. Но я не оставлю попыток найти Фаори, пока моё сердце бьётся в груди.

Всё становится слишком опасным, и предчувствую, что хожу по острию ножа. Тот, кто уже пытался меня убить, может попробовать сделать это снова. И всё произойдёт в ближайшее время, когда со мной нет даже адъютанта.

Усталость берёт своё, проваливаюсь в сон: тяжёлый, тревожный, беспокойный. И в какой-то момент просыпаюсь от того, что дверь, закрытую на ключ, кто-то прикрывает.

Комната замирает во тьме, пряча моего возможного убийцу.

Воздух в доме густеет, словно сама ночь просочилась сквозь щели. После того как всадник уходит, остаётся только тишина: вязкая, почти материальная. Слышу, как где-то в глубине строения хлопает дверь, потом глухие шаги, будто по камню. Туман в голове сжимается, пульсирует, откликаясь на чужое присутствие.

Я привязана, чтобы не сбежать. Дёргаю путы, понимая, что совсем нет силы, что простые верёвки, которые ещё вчера не были для меня препятствием, теперь не дают возможность выбраться.

— Ашкай, — шепчу, чуть приподнимая ногу. Металлическая змейка на мне, но не внутри. А вот темнота заполняет всё сильнее, концентрируясь в голове и груди, пульсирует болью, выжигая каждую клетку моего тела.

Всё становится неважным, далёким. И я неустанно повторяю одно и то же имя, чтобы хотя бы оно осталось в памяти, пока моё тело не может найти покоя на твёрдом топчане.

Кольфин.

Не знаю, сколько прошло: минуты, часы, дни. Здесь нет окна, а потому постоянно полутьма, лишь где-то сбоку горят два световых шара.

Шорох ткани, терпкий запах травы и чего-то металлического. Поднимаю взгляд — рядом женщина в мужской одежде с подносом, на котором разместилась кружка и миска, ложка, несколько вороньих перьев, уголь и зола.

Чёрные, как обсидиан, волосы падают на плечи. Гладкие, блестящие, будто сотканы из тьмы. Лицо резкое, почти хищное, и странным образом знакомое. Кажется, я видела её где-то, только осознать: в это мире или том — не в состоянии. Она проходит внутрь, не издавая ни звука. На ней одеяние цвета пепла, у горла серебряная застёжка в виде дракона, кусающего собственный хвост.

Ставит поднос на стол и оказывается рядом. Проходится пальцами по запястью, добегая до внутреннего сгиба локтя, растягивает завязки на моей груди, открывая кожу, и внимательный взгляд смотрит изучающе. Потом приходит черёд глаз, и она растягивает мои веки, которые я закрыла от усталости. Резкий свет бьёт в лицо, и слёзы торопятся наружу.

— Хорошо, — говорит сама с собой, продолжая свой странный осмотр, а я всё силюсь вспомнить, кто она такая, но память играет со мной злую шутку.

Где всадник? И что они намерены со мной сделать? Неужели, эта девушка была на территории Гоствуда, потому что Иртен был не один. Ему кто-то помогал вынести меня за пределы крепости.

Но кто она? Воспоминания бурлят, как пузыри во время кипения, выталкиваются наверх, но нет нужного, не за что зацепиться.

Женщина выпрямляется и делает шаг назад.

— Что ты чувствуешь?

— Холод, — признаюсь, ощущая, как меня колотит озноб.

— Прекрасно, — её губы подёргиваются улыбкой, чем-то похожей на удовлетворение.

«Онила», — шепчет кто-то, но ни одного аргилла рядом. Губы женщины сомкнуты, и это не Ашкай. Мне страшно, невыносимо страшно, будто я не просто умираю, а становлюсь кем-то другим — чудовищем, которое может сделать нечто ужасное.

Женщина поворачивается, делает круг по комнате. На полу, в самом центре замечаю какой-то знак. Она берёт уголь и начинает обводить его, делая линии чётче, затем посыпает золой. С каждым витком рисунок начинает вибрировать, пока не превращается в нечто живое. Символ пульсирует, как открытая рана. Чёрные вены набухают, покрывая с каждой секундой всё больше пространства. Жилы Готтарда тянутся сюда, в знак. Они текут, словно чернильные струи, соединяясь в сложный узор. И от этого нет спасения.

Женщина опускается на колени и касается знака кончиками пальцев. Тьма шевелится, будто откликается на её прикосновение.

— Чувствуешь, как она дышит? — спрашивает, не глядя на меня.

— Кто? — не узнаю собственного голоса, ощущая боль в лопнувших сухих губах.

— Земля. Тьма. Река. Всё одно и то же. То, чем ты скоро станешь.

Дёргаюсь на топчане, но путы крепки. Дрожание комнаты и что-то движется, как будто сам пол живой.

— Я спасу тебя, но ты окажешь мне услугу, — смотрят её чёрные, как бездна, глаза в мои.

— Спасёшь? — не понимаю.

«Онила. Онила», — требует меня кто-то всё сильнее.

— Не сопротивляйся тьме, ибо она в тебе, ибо ты и есть сама тьма.

— Кто ты? — спрашиваю, смотря, как чёрная паутина течёт прямиком ко мне, будто притягивается магнитом.

Женщина поднимает голову. Улыбка холодная, насмешливая, издевательская.

— Ты меня не помнишь, — больше утверждает, нежели спрашивает. — Я так до конца не была уверена, что всё получится. Но теперь убеждена. Ты — не Эйлин. Ты не она. Тогда кто же ты?

Мир будто замирает. В висках нарастает звон. Я выдавала себя за Эзру, чтобы спрятать Фаори. Я выдавала себя за Эйлин, чтобы спрятать Татьяну.

— Я — Эйлин Фаори! — паучьи лапы тьмы щекочут запястье и колют его иголками. «Ашкай, помоги, пожалуйста».

— Это ложь! — Она смеётся. Не громко, коротко, отрывисто, будто констатирует очевидное. — Лгунья.

Слово бьёт, как пощёчина. Снова хочу сказать то же самое.

— Я …, - но не успеваю договорить. Женщина делает шаг ко мне, и воздух дрожит. Она склоняет голову чуть вбок, разглядывая меня, как диковинное насекомое.

— Больше нет смысла притворяться, теперь ты там, где должна. Теперь ты дома, и Готтард защитит тебя. Ты можешь довериться мне, — её рука ложится на мою, и я ощущаю её силу, пробегающую по венам.

На миг мне кажется, что падаю. Не физически — внутрь. В себя. В тот серый туман, где вместо мыслей — эхо чужих голосов. Среди которых один мой, призывающий Ашкая и генерала.

Она знает. Всё. И кто я. И что я совсем не Эйлин.

Тьма пульсирует и стучит громом. Но внезапно лицо женщины напрягается, и она оборачивается, смотря на дверь, а потом выходит. До моих ушей доносятся голоса: оба женских. Один бархатный и спокойный, второй на повышенных тонах.

— Где она?!

— Зачем ты пришла? Я же сказала, что разыщу тебя сама.

— Он здесь! Он найдёт её, это дело времени.

— Идиотка! Ты выдала нас! Зачем ты притащилась сюда?

Тьма подбирается ко мне, но я собираю крупицы дара, что светится белым, соединяю их воедино и в ладонях загорается пламя. Оно не синее, как прежде, с примесью тумана, но пока ещё моё.

— Нет, генерал сейчас слишком занят другим, — незнакомка. Кольфин вернулся. Он здесь, чтобы разыскать меня!

— Тогда возвращайся и позаботься о том, чтобы он не добрался сюда.

— Предлагаешь его…

Мне ли рассказывать тебе, что следует делать?

— Мне нужна плата. Я не уйду без Хлоции!

— Ты можешь всё испортить!

— Ты обещала!

— Уходи! Ещё не пришло время, она не готова. Неужели, ты желаешь всё испортить лишь тем, что устала ждать? Как только…

— Где моя дочь?!

— Её здесь нет.

Верёвки становятся не такими плотными, и я дёргаю одну и другую, освобождаясь. Подняться удаётся не с первого раза, и я, пошатываясь, утаскиваю за собой черные жилы пульсирующего знака, который то ли питает меня, то ли питается мной.

— Где моя дочь?! — испуганный крик матери, а затем второй, больше похожий на хрип.

В проёме вижу две фигуры. Черноволосая стоит ко мне спиной, обнимая вторую, что смотрит в мою сторону широко распахнутыми глазами страха и удивления, а потом обмякает и падает к ногам убийцы. А в руке стоящей — окровавленный нож.

Я не знаю, кто эта женщина, но та, что на полу, — Рудая Вольц — экономка Гоствуда.

Теперь я знаю: та, что приносила мне отвар, — опасна.

— Твоя дочь мертва уже несколько месяцев, а её тело сожрал один из эрутов, — режет голосом воздух, делая ещё больнее. — Вот, — вытаскивает, бросая что-то на грудь умирающей. Затем оглядывается, и я вовремя прячусь за косяком, а потом слышу удаляющиеся шаги. Когда выглядываю вновь, различаю лишь Рудаю. Наверное, незнакомка пошла проверять, не пришёл ли за Вольц ещё кто-то.

Подхожу к экономке, опускаясь рядом, и укладываю руки на её рану. Материя вокруг напиталась кровью, полагаю, задеты важные органы, потому что она почти чёрная. По лицу экономки катятся слёзы, а в левой руке что-то зажато.

— Я попробую вам помочь, — обещаю, но она перехватывает мою руку.

— Ты должна знать, Эйлин, — говорит так тихо, что еле различаю слова. — Это я…

— Да, я вижу, что это вы, Рудая, — пытаюсь работать дальше, хотя сама еле на ногах стою.

— Нет, — качает головой. — Я виновата в том, что в тебе тьма.

— Что?

— Пока ты была без сознания, я проникла в лазарет и поместила её в тебя.

Замираю на мгновение, осознавая, что именно она говорит. Выходит, это не Брукс. Это Рудая?! Но зачем?

Вопрос витает в воздухе, и она продолжает.

— Моя дочь, Хлоция, — говорит, и я вижу, насколько ей тяжело.

— Сейчас я помогу вам.

— Нет, — останавливает, крепко держа мою руку. — Я слишком долго боролась, слишком долго ждала и верила, что можно изменить ужасное. Что можно спасти её от заражения, хотя она уже давно потеряла человеческий облик. Но Ария не лжёт — моя дочь мертва.

Ария? Это имя мне должно быть знакомо, но нет, ничего не отзывается в памяти.

— Она могла вам солгать, — настаиваю, призывая свой дар пройти от груди к рукам. Он вязкий и холодный, неповоротливый. Совсем другой, чужой. Таким не вдыхать жизни, а забирать.

Моей руки касается что-то холодное. В ледяных пальцах экономки нечто круглое, и не сразу понимаю, что это браслет. Старый, покрывшийся грязью и чем-то ещё.

— Это Хлоции. Он был на ней, когда мы пытались её спасти. Я надеялась, что артефакты помогут. Но они настолько врослись, что не достать просто так. Лишь вырезать, лишив жизни.

Кошусь в сторону, куда ушла незнакомка. Она — чудовище!

— Послушай. Генерал пришёл за тобой, ты должна продержаться. Он найдёт. Он обязательно найдёт тебя, — слеза одна за другой срываются с ресниц и скрываются в её волосах. — Моя борьба закончилась, я устала и больше не могу. Но ты ещё в силах. Прости меня…

— Кто она такая?

— Разве ты сама не знаешь? — удивлённый взгляд.

— Скажите, моя память меня подводит.

— Это …

— Очень мило, — звучит ледяной голос, и я вздрагиваю. На пороге Ария, и её вид не предвещает ничего хорошего. — Надеюсь, она рассказала, кто на самом деле виновен в том, что теперь в тебе поселилась тьма? — пытается стать моим союзником. — Убери от неё руки, она не заслуживает жалости.

— А кто её заслуживает? Ты? — поднимаю брови, и женщина играет желваками.

— Я хочу умереть, — хрипит Рудая.

— Видишь? — победно смотрит на меня Ария. — Слово умирающего — закон. Она выпускает сгусток магии, и в то же мгновение тело Вольц принимается биться в агонии.

— Нет, — вскрикиваю, пытаясь хоть что-то исправить. Прижимаю ладони к ране, пытаюсь убрать чужой испульс. Рудая замирает, смотря на меня немигающим взглядом, а потом делает свой последний выдох и замирает.

— Я просто выполнила её последнюю просьбу, — говорит слишком обыденно незнакомка. — А теперь возвращайся обратно, пока трансформация не завершится. Мне нужна вся твоя сила.

Тьма, словно вспомнив, какая у неё роль, расползается по внутренностям, добирается до головы, оседая туманом, и становится тяжело думать.

— Для чего я тебе?

— Скоро узнаешь. Как только мы закончим, у твоих ног будет, если не весь мир, то Готтард с его бескрайними просторами.

— Для чего мне мёртвое, когда суть жизни в живом?

Ария усмехается, подходя ко мне ближе, берёт под локоть крепко, что я не могу вырваться, а потом подталкивает к комнате.

— Там где нет смерти, нет жизни, — шепчет мне на ухо, когда оказываемся в помещении. — А теперь пей, — вручает кружку, и я снова тянусь к содержимому, словно кто-то невидимый управляет моими руками.

— Кто ты? — снова вопрос от меня.

— Женщина, что так сильно жаждет ребёнка и готова на всё.

Хмурюсь, пытаясь осознать смысл слов.

— Я могу помочь?

— О, да, Эйлин, — на мгновение замирает. — Я буду звать тебя и дальше Эйлин, поскольку не знаю истинного имени. Но когда ты пришла, сразу ощутилась сила. Твоя предшественница ничего из себя не представляла, она даже не смогла пробудить родового фамильяра, которого носила за собой. Никчёмная девчонка, которая ничего не стоила. Но следовало попытаться. И тогда родился план: совершить ритуал, благодаря которому я смогу зачать.

Я снова на кровати, и она журит, что путы испорчены. Достаёт новые верёвки, проделывая со мной тоже самое. Не сопротивляюсь. Ария, как факир со змеёй, умело дует в дудку, и я послушно выполняю команды.

— Она умерла прямо во время ритуала, — исповедуется мне. Рассчитывает на то, что меня уже не спасти? Что я благополучно всё забуду? Или что это станет шагом к нашей дружбе? — Каково же было моё удивление, когда ты воскресла спустя почти сутки. Это было невероятно. Но тогда и ощутилась сила, которая пробудилась в тебе.

— Ты была в замке? — не понимаю, а сознание уплывает в туман.

Пытаюсь вспомнить, как выглядела любовница Ардоса. Это она? Я не уверена, но похожа. Только о какой беременности речь, если та была в положении?

Женщина наклоняется ближе, смотря, как моё тело пульсирует чернотой, и отвечает вопросом на вопрос.

— Неужели, я не достойна иметь малыша? — взгляд становится каким-то безумным, одержимым. — Мне пришлось избавиться от мужа, потому что он желал оставить меня, развестись и рассказать всем, что я бесплодна! Но никто бы тогда не посмотрел в мою сторону потом. Ни один уважающий себя эрд. Ни один дракон! Ни альт, ни даже тианий. И тогда фамилия Фаори была бы запятнана. Всем нужны наследники, и я готова была на всё, чтобы дать желаемое.

Гром среди ясного неба. Передо мной ни кто иной, как сестра ненавистного Ардоса.

Волосы на моей голове поднимаются дыбом. Всматриваюсь в лицо черноволосой, понимая, что теперь проступают знакомые ненавистные черты её брата. Память вспыхивает коротким, ослепительным видением: каменный пол, обнажённое тело, испуганные служанки, когда я оказалась в этом мире. И красота женщины, которая появилась внезапно, желая отдать приказ.

— Ты хотела меня убить, — шепчу, чувствуя, как внутри просыпается злость.

— Нет, Эйлин, нет. Ты пришла сюда на место другой, хотя могла бы отправиться в бесконечный круг жизней. Я не убила тебя, я спасла.

— Но потом…

— Тише, — прикладывает палец к моим губам. — Я пыталась тебя спасти, мой брат желал тебе смерти, но я упросила его отправить тебя в Готтард, чтобы здесь ты исполнила своё предназначение.

Готтард спасение?

Хохочу, как сумасшедшая. Аномальная зона не наказание, а спасение?

Красивое лицо искажается испугом, она боится, что я сошла с ума. Но нет, я ещё понимаю, что происходит. Тьма не до конца овладела разумом, словно что-то ещё держит осаду во мне, не желая подчиняться окончательно и сдавать последний рубеж.

— Для чего я тебе? — решаю узнать планы Арии до конца.

— Ты из рода великих целителей.

— Но для чего было связывать меня с тьмой?!

— Несколько лет назад я разыскала чёрного мага — Фальца. Старика, что давно топчет эту землю. Слышала, как он совершил ритуал, чтобы спасти одного эрда, и связал его с женой, чтобы она поддерживала его силы. Только она отдала за это спасение самое ценное — возможность стать матерью. Такое не проворачивал никто, и я решила, что он в силах мне помочь.

Но Фальц лишь покачал головой, уверяя, что его магия бессильна. Что нельзя вырастить ничего там, где ничто не растёт. И тогда он поведал мне про Готтард — аномальную зону, пропитанную тьмой. И раз свет не дал мне дитя, потому что я испробовала всё, что можно, я решила приехать сюда.

Река сразу призвала. Она бурлила, тянула, говорила со мной от имени Мортиуса. Мага, что некогда создал аргиллов. Он поведал, что следует совершить ритуал с целительницей из древнего рода. И что я должна привести её после всего сюда.

Он знал, он всё знал. Но меня оставил в неведении. И я сделала всё, как просила земля.

— А твой брат заплатил за мою смерть в Готтарде.

— Это был не он, а Ювиана. Она так хотела от тебя избавиться, что не поскупилась. Но я узнала об этом потом, когда услышала разговор между ними. И тогда поспешила в Готтард. Когда я увидела тебя, успокоилась. Всё шло, как надо.

— Я не встречалась с тобой на территории Гоствуда.

Ария приподнимает уголок губ в усмешке.

— Ошибаешься, мы виделись несколько раз.

До моих ушей доносится лошадиное ржание.

Всадник. Он здесь. Он вернулся! Но, если они с Арией заодно, выходит, ему я тоже нужна для чего-то?

Женщина прислушивается к звукам, а я к себе. Снова напевное Онила. Хозяйка. И чувство, что комната расширилась, и ощущаю вибрации вне её. Вне этого дома. Словно кто-то идёт сюда. Пространство искажается, плывет волнами, словно ухожу под воду, а чёрные жилы пульсируют, скручиваясь в тугой жгут. Лезут щупальцами в голову, пытаясь путать мысли. Намереваясь приказывать, порабощать. Оплетают сердце и маленький, величиной с орех, белый сгусток, разместившийся в центре груди. Я не вижу этого наверняка, но отчего-то осознаю: всё именно так.

— Пошли прочь! — голос Арии, а моё тело становится легче, будто его поднимает кто-то невидимый.

«Мне нужен проводник. Тот, кто сможет удержать силу Чёрной Реки и не погибнуть», — слышится в голове чужой хриплый голос. Ашкай всё ещё на моей ноге, тогда кто это?

Ария врывается обратно, быстро бросая в мою сторону встревоженный взгляд. Потом хватает что-то со стола и сбегает. Слышу топот, затем тишину, и снова испуганное ржание лошади.

«Она всё сделала правильно. Ты та, что способна принять тьму. Ты та, что способна хранить свет. Душа, прошедшая двенадцать кругов и вернувшаяся обратно, теперь совершенна».

— Кто ты?

«Тот, кто всё начал. А ты та, кто всё закончит, освободив меня».

— Ты ошибаешься, я лишь гортка.

«Ты целительница из великого рода, что способна возродить землю и дать мне покой».

— Твоё имя? — спрашиваю, зная ответ.

«Мортиус Тар».

Тот самый колдун, что создал Готтард и стал его частью навечно, молит меня о пощаде? Меня? Кажется, я действительно сошла с ума.

Тело ещё выше. Путы сгорают в пламени, а внутри из маленького «ореха» расползается свет. Он пробивается лучами, смешиваясь с тьмой, и принимается закручиваться спиралью, всё быстрее и быстрее, каждым витком вытягивая из меня черноту, собирая её из концов тела в одном месте, накручивая на себя. Шар наращивает темп, пока не принимается крутиться настолько быстро, что спирает дыхание. Но я чувствую, как голова становится светлее, легче, словно болезнь отступила.

Тело принимает из горизонтального вертикальное положение, но я всё ещё парю над полом, смотря как тьма сгущается передо мной, принимая облик человека. У него нет глаз, ушей, рта, лишь очертания, подрагивающие и готовые развеяться в ту же секунду.

«Иди за мной, дитя», — обращается ко мне, делая первый шаг в сторону выхода, и я ступаю следом по воздуху. Только четвёртый шаг становится привычным, приобретая тяжесть, и нога касается пола.

Мы выбираемся в коридор, но на полу уже никого нет. Будто никогда Рудая не приходила сюда. Идём дальше, пока не различаю выход и топот копыт. Всадник опаляет аргиллов зелёным огнём. Одни корчатся, сгорая, другие продолжают наступать. Их так много, что мне становится не по себе.

На мгновение они замирают, а потом поворачивают головы в мою сторону, и чёрные глазницы пробирают страхом.

«Не бойся их. Отныне это — твои дети».

Гул реки внутри ровный. Сжимаю ладонь. На теле выступают тонкие прожилки, словно чернила под кожей: чёрные, мерцающие. Чертят вены и капилляры моего тела, зачерняя их. Но тьма больше не кажется врагом. Она — живая. Она смотрит на меня. Она во мне и повсюду, в каждой пяди Готтарда, в каждом его жителе и вдохе. И где-то глубоко чувствую, что в её голосе не только приказ. Там есть что-то ещё. Любопытство. И ожидание.

Жар ударяет в лицо, принесённый от магического всплеска. Всадник стремится в мою сторону, боясь подпустить аргиллов. Трое извиваются в зелёном пламени, корчась в муках. И я слышу их нечеловеческие крики, разносящиеся над зоной.

Воздух сегодня другой: вязкий, будто наполненный чем-то невидимым, входит в лёгкие как дым. И всё же теперь он не давит. Наоборот, будто узнаёт. Словно признаёт во мне родственную душу и ласково обнимает.

Мир встречает меня. Сначала различаю едва слышный гул под ногами, будто на глубине кто-то шепчет моё имя. Потом — движение вдалеке. Из-под земли медленно поднимается тварь, чёрная, вылепленная из грязи. Её глаза светятся серым, и она тянется ко мне.

Ветер становится таким сильным, что несёт куски сухой глины. Она повсюду. Она и есть Готтард.

Сердце бьётся слишком быстро. Поднимаю руку, и мгновенно вокруг расходится рябь, будто воздух — вода.

Тварь добирается к нам, но не нападает, а лишь опускается на колени, пригибая морду к земле. Вдалеке раздаётся всплеск, из озера поднимается нечто огромное, больше любого существа, которое я видела. Гладкое, безликое, словно сама тьма обрела форму. Оно замирает, глядя прямо на меня, и когда я делаю вдох — оно дышит в такт.

Я вдруг понимаю: зона слышит меня. Она живая. Она откликается.

«Готтард принял тебя. Река признала. Теперь ты — его часть, и он — часть тебя самой».

Онила, — голоса в голове, и руки ближайших аргиллов касаются моих, испещрённых чёрными жилами. Я не боюсь. Теперь не страшно, ведь мать не страшится своих детей, какими бы они не были.

Магический кнут, и меня дёргает в сторону, но это лишь инерция от оторванного от меня мальчишки. Копыта тяжело опускаются на упавшего, и слышу хруст костей, а внутри поднимается буря.

Лошадь всадника угрожающе встаёт на дыбы, а в моей груди закручиваются спиралью чёрные и белые нити. Поднимается ветер, становясь всё сильнее. Треплет полосы и полощет платье, а я продолжаю ощущать на своих бёдрах, руках, спине чужие руки, смотря на мальчишку, который замер навечно.

Всадник не спасение. Он — гибель.

В груди кипит ярость. Неистовая и пожирающая. Пальцы сцепляются в кулак, оттуда вырывается не плотская сила, а магия, которая теперь течёт во мне как река.

Я не думаю. Я действую.

Вытягиваю ладонь, и тьма под кожей откликается. Тонкая рябь по венам, будто провода, ждущие тока. Воздух перед всадником сгущается, чернеет, как вода в омуте. Словно сам Готтард вдыхает и выпускает через меня свой гнев. Пара невидимых щупалец — и удар: физический, плотный, как молот, бьёт прямо в грудь всадника. Он издаёт резкий стон, соскальзывает вниз с седла, лошадь испуганно ржёт, отскакивая вбок. Пыль, земля и чёрная пена расплываются вокруг.

Всадник пытается подняться, но делает это странно, неумело, словно руки перестали его слушаться.

«Нет», — звучит голос, и перед глазами едва заметная тень. — «Она нам нужна».

Она? Мои брови ползут вверх. Всадник — женщина?

«Скоро твоя власть будет безгранична, но надо спешить. Ты должна прийти к истоку. Забери её с собой, иначе ничего не выйдет. Я больше не в силах приказывать аргиллам. Ты их новая хозяйка».

Подхожу к всаднику. Он всё же смог сесть. Но движения слишком медленные, как после контузии. Срываю капюшон, но под тканью тьма. Ничего, кроме чёрной бездны.

Под маской нащупываю твёрдый контур — артефакт, и дёргаю на себя. Передо мной Ария.

Её чёрные волосы струятся водопадом. Глаза хищные, рассудительные, и в них теперь читается не холод, а вызов.

Она не отстраняется, смотря на меня снизу вверх, и на её губах играет усмешка, куда более опасная, чем любой удар.

— Я пыталась тебя защитить, — говорит с вызовом. — Если бы не я, ты бы давно превратилась в них, — кивает на аргиллов. — Тебя бы растерзал эрут, сожрал крапф или глина проникла в каждую клетку, превращая в ходячего мертвеца. Думаешь, избранная? — словно издевается. — Это лишь благодаря мне, Эйлин! И какой монетой ты отплатила тому, кто тебя защищал? Гневом и слепым судом!

Злость бьётся о внутренности, сжимается в кулаке.

В кого я превращаюсь?

В такое же чудовище.

— И Вольц ты убила, защищая меня? — спрашиваю с горькой усмешкой.

— Она бы не стала помогать, зная, что дочери нет в живых. Я не говорила ей правду. Но что сделает мать, познав истину? — задаёт слишком сложный вопрос. — Я защищалась, Эйлин! Я сделала всё ради ребёнка. Ради новой жизни, которую ты должна поместить в меня.

Последние слова сказаны с такой мольбой и отчаяньем, что становится не по себе. Глаза Арии наполняются слезами.

— Неужели я не достойна быть матерью?

— Ты убила человека!

— И она готова была убить тебя ради дочери. Но ты защищаешь её, Эйлин. Твоя благородная душа её прощает. Так неужели не найдётся и для меня частицы тепла? Я делала это всё ради дочери.

«Иди к истоку», — снова шепчет голос.

— Помоги, прошу, — протягивает ко мне руку Ария. — Теперь здесь всё твоё. А я уеду, и ты больше никогда меня не увидишь. Разве тебя не пьянит власть?

У власти есть цена. Но цена эта не всегда та, которую готова платить моя душа.

Монстр, чьи очертания невозможно уловить полностью, подчиняется жесту, будто чувствует во мне властительницу. Его тело текучее: не плоть, не глина, не дым, а нечто срединное. Он плывёт по земле, как по воде, и я сажусь на него, ощущая под собой холодное, живое движение. Ария следует за мной верхом, но теперь я знаю, кто такой всадник.

Её чёрная лошадь, будто вылеплена из того же материала, что и Готтард. Но она вполне себе живая, пожалуй, самая настоящая из всех нас.

Мы движемся быстро. Мир вокруг меняется. Готтард теперь не просто место, это живое существо, и я вижу каждую его часть, даже аномальные горы, что то и дело исчезают. Я различаю их каким-то другим зрением, потому что теперь отныне во мне свет и тьма смешались воедино.

Готтард пульсирует. В каждом куске земли, в каждой капле тьмы, стекающей по камням, я чувствую дыхание. Чужая кровь смешалась с его соками, черные жилы вгрызлись в землю, оплетая всё. И теперь я вижу, как он дышит: равномерно, глубоко, будто в ожидании того, что должно произойти.

Впереди лес из эрутов. Даже не знала, что такое место здесь существует, ведь обычно они одиночки. А здесь стоят, сомкнув ряды, словно охраняют что-то очень важное. Удивительно, почему отряд генерала никогда не замечал такого скопления.

— Здесь купол, — озвучивает ответ Ария, как только оказывается рядом. — Зона умеет скрывать самое ценное — своё сердце.

Как только подбираемся вплотную, лес расступается, выделяя дорогу. В глубине поднимается нечто похожее на источник: круглая впадина, где тьма сгущается в жидкость, похожую на нефть. Поверхность её гладкая, но стоит сделать шаг ближе, как она начинает дрожать, словно откликаясь. Место силы. Исток, о котором говорил Мортиус.

«Сделай то, что она просит. Это часть твоего пути», — велит голос.

Ария спешивается первой. Она молчит. Долгие секунды просто стоит, глядя в бездну. Затем снимает с себя плащ, отстёгивает броню, и всё это падает на землю с глухим звоном. Под доспехами мужская тёмная одежда, не стесняющая движений. Ария заходит в воду по колено, потом по пояс, и, не оборачиваясь, произносит.

— Я готова. Делай то, ради чего тебя избрали.

Слова звучат спокойно, почти благоговейно, и она ложится на воду, раскинув руки и ноги. И я откуда-то знаю, что именно следует делать.

Подхожу ближе. Воздух становится плотным, с запахом железа и сероводорода, словно где-то здесь разместился вход в ад. Под ногами дрожит земля, а из-под чёрной воды поднимаются тонкие, блестящие нити. Они тянутся ко мне, словно к источнику света, и, коснувшись пальцев, вплетаются в ладони.

«Пусть она станет сосудом. Пусть примет то, что не смогли другие. И ты очистишь Готтард от скверны».

Поднимаю руки, и от них расходятся волны. Не воды, а самой магии. Они проходят по поверхности, как дыхание. Вода становится чуть светлее, и в глубине вспыхивает мягкий свет: серый, как зола после костра.

Ария закрывает глаза. Лицо её спокойно, почти умиротворённо, тело начинает медленное едва заметное вращение. Магия обвивает её тело, сжимается спиралями, проникает вглубь. Женщина дрожит, но не от страха. От силы, что вливается в неё. Её дыхание сбивается, а по коже проходят чёрные прожилки, повторяя те, что были на моих руках. Оплетают руки, грудь, живот лицо.

И вдруг вспышка, будто что-то взрывается, и я на мгновение отворачиваюсь, настолько она яркая. Ощущаю магическую волну, которая оседает на поверхности воды. Когда снова вижу — силуэт женщины уходит под воду, и я напрягаюсь, выталкивая её на поверхность.

Что-то пошло не так?

— Мортиус! — призываю голос, но и он молчит. Лишь эруты переступают с корня на корень, потягиваясь, а лошадь испуганно ржёт.

Подхожу ближе к Арии, касаясь её ладонью. Кожа ледяная, как сам источник, и в тот же миг она делает вдох. Глубокий, хриплый, будто возвращаясь после долгого забвения. Глаза открываются — в них интерес и недоумение. Они темны, как сама река.

Помогаю ей подняться и стать на ноги, провожаю до берега, где усаживаю на землю. Сама же остаюсь стоять.

Ария смотрит на свои руки, переворачивает ладони, будто впервые видит их, и губы её растягиваются в улыбке, тихой и чужой.

— Наконец-то, — выдыхает радостно, — я обрёл плоть.

Только теперь я осознаю, что это Ария, а нечто иное. Вода вокруг дрожит, будто приветствуя нового хозяина. А я понимаю, что выполнила не волю богов и не веление судьбы. Я выпустила то, что слишком долго спало в глубинах Готтарда.

Я знал, что меня снова попытаются убить, но не думал, что Кайриан будет настолько безрассуден, что будет нападать это в замке.

Сажусь на кровати, которая тут же подаёт голос, выдавая меня. Делаю пару шагов, различая драконьим зрением фигуру, которая тут же делает выпад в мою сторону, а я уворачиваюсь, отправляя в него огненный сгусток, который рассыпается искрами.

Подготовился и обработал одежду, чтобы не возгоралась. Снова выпад, и на этот раз лезвие не промахивается. Холодный металл пронзает моё предплечье, отзываясь невыносимой болью, скользит по ладони, распарывая перчатку и оставляя после себя мерцающий зелёный цвет. Не просто оружие — зачарованное.

Рука, несущая смерть, которой я не рассчитывал владеть, хватает чужое запястье, в котором зажат клинок. Тот со звоном падает на пол, а нападающий воет от боли. Звук чистый, людской, и в этом вопле всё: удивление, страх и злость. И начинаю сомневаться, что это Бард, слишком не похоже.

Перескакиваю за спину убийцы, сжимая горло второй рукой. Он пытается вырваться и хрипит от того, что мало воздуха. Но я не намерен его убивать, лишь ослабить, чтобы включить свет и посмотреть, кто же это.

Только планам не суждено сбыться, на моей шее резко стягивается цепь, наброшенная кем-то, и я отпускаю первого, впечатывая огненную ладонь себе в горло, но цепь впивается настолько сильно, что перехватывает дыхание. Убийца был не один, их двое! И он прекрасно понимал, что с верёвкой я в силах справиться. А вот на цепь уйдёт куда больше времени.

Локтем достаю до рёбер позади себя, впечатывая несколько раз нападающего, пока хватает сил, и зажим ослабевает, а мне удаётся подсунуть ладонь под звенья и дёрнуть, выцарапывая себе право на жизнь.

Резко втягиваю воздух, когда вижу светящееся лезвие, летящее в мою сторону. Отпрыгиваю, насколько возможно, дёргая второго, что ещё висит позади, пытаясь удержать цепь, и он кричит от боли, принимая на себя удар, и, наконец, отпускает меня.

Первый бросает орудие и спешит к двери, но я не дам ему уйти. В несколько шагов догоняю, хватая за плечо, и снова шипение и красный свет от огня, прожигающий одежду и добирающийся до кожи, отчего убегающий издаёт новый вопль.

По коридору проносится чей-то крик. Шаги, спутанные голоса. Рана на предплечье пульсирует, становится темнее, и мне кажется, что снова не хватает воздуха. Оттого, качнувшись, падаю на пол.

Наконец, становится светлее, загораются лампы, и я различаю стража с обожжённым запястьем и горелой одеждой, что мечется по комнате, не зная, где спрятаться. Его вижу впервые, и не понимаю, чем же я не угодил воину?

Где-то дальше стонет второй, удаётся рассмотреть лишь кровь на полу, но не его лицо.

— Кайриан, — рычу, намереваясь доползти од него и придушить собственными руками.

— Я здесь, Кольфин, — добирается до ушей, знакомый голос, и чья-то рука переворачивает меня, а перед глазами возникает ненавистное лицо. — Вяжите обоих и вызовите лекаря, иначе они истекут кровью, — отдаёт приказы, а перед моими глазами летают чёрные мухи.

— Ты снова попытался меня убить, — хватаю его за грудь обычной рукой, а он только усмехается.

— Поверь мне, Торн, моя попытка была бы удачной. Если бы я захотел тебя убить, сделал это не при свидетелях, всполошив целый замок, а завтра, когда бы отправились на поиски твоей дорогой Эзры. Я не настолько глуп, чтобы так подставляться.

Стон снова доносится из угла.

— Да приведите уже лекаря!

— Верховный страж, он здесь, — отвечают ему.

— Тогда какого шаргха он стоит в дверях?! — выходит из себя Бард.

— Он не стоит, Кайриан, он лежит и корчится от боли.

— Что? — хмурит брови ненавистный брат, тут же переходя от меня к лежащему на полу, чтобы удостовериться, что его люди говорят правду. — Брукс? — в его голосе столько неподдельного удивления, а я не верю своим ушам.

Человек, которому я так доверял. Лекарь, что клялся спасать человеческие жизни, на самом деле тот, кто всё это время пытался убить меня в Гоствуде?

Собираю последние силы, чувствуя, как рана пьёт соки, и подхожу к Иртену.

— Где Эзра? — задаю вопрос.

— Неужели, тебе не интересно, почему он пытался тебя убить? — фыркает Бард.

— Где Эзра, я тебя спрашиваю? — злюсь, хватая его рукой за ухо, отчего он истошно кричит.

— Я не знаю! Я лишь помог Вольц вынести её за пределы Гоствуда.

Чувствую, как паника накрывает меня с головой, а слепая ярость возрождается в душе. Я готов испепелить его сию же минуту, только тогда не узнаю ничего больше.

Иртен плачет, склонив голову.

— Да перевяжите его кто-нибудь, — приказывает Кайриан. — Зовите медсестёр.

— Это бессмысленно, — качает он головой. — От жгучей камнеломки нет противоядия, — качает головой. — И лучше истечь кровью, чем умирать в агонии несколько дней.

Перевожу взгляд на свою руку, которая стала выглядеть хуже. Имей Иртен лекарство, тут же бы бросился спасать себя. Надо быть глупцом, чтобы молчать об этом, желая мне навредить.

— Я просто хотел спасти свою семью, — впервые вижу его слёзы. — Он сказал, что отпустит их, если я избавлю Акрион от генерала, — изливает свою душу, но у меня так мало времени, чтобы слушать его исповедь. Эйлин где-то за стенами, и я не верю, что её жизнь так просто оборвалась, иначе я бы это обязательно почувствовал. Но если прислушаться, тонкой нитью отзывается наша связь, и мне придётся понять, куда именно идти, чтобы разыскать её. И сделать это следует как можно быстрее.

Только, если Брукс говорит правду, у меня всего несколько дней, чтобы найти и спасти женщину, что мне не безразлична.

Однажды, я убил своё счастье. Теперь же пришло время искупить собственной кровью этот грех, дать жить другой женщине, которая отзывается во мне любовью.

— Где Эзра?!

— Спросите экономку! Это она заразила девчонку тьмой, чтобы отдать всаднику.

Кажется, у меня горячка. Или помутился разум у нашего лекаря. Всаднику?! Но для чего ему Эйлин?

— Не лги мне, — рычу, хватая его за грудки. — Перевяжите этого мерзавца, он должен мучиться!

Наконец, прибегает медсестра, с ужасом оглядывая комнату.

— Сначала генерал, — командует Кайриан, и она быстро перевязывает мою руку. Затем приходит очередь Иртена, и он успевает что-то шепнуть помощнице.

— Не смей, — одёргивает его Бард, но вижу, как она кивает, подтверждая, что услышала.

— Что он тебе сказал?

— Ничего такого, верховный страж. Просил облегчить его боль мазью.

— Если такая мазь есть, отчего ты не помогла генералу?

— Приведите сюда Рудаю Вольц, — требую, усаживаясь на кровать.

— Её нигде нет, генерал, — двое запыхавшихся стражей стоят в дверях. — Мы обыскали комнату, опросили служанок. Её помощница сказала, что Вольц покинула замок несколько часов назад, но она не знает, куда ушла экономка.

Слышен топот, и новый воин докладывает новости, а я различаю Титта, который входит, пытаясь понять, что здесь произошло.

— Я видел, как экономка выходили за ворота, — произносит молодой страж.

— И не остановил её?! — поражается Кайрин. — Чтоб тебя сожрал эрут!

— Она сказала, что отправит меня за стену, если скажу кому-то.

— Прекрасно, — кривится Бард. — С каких пор женщина заправляет моими воинами? Ты всё же попадёшь за стену, негодяй, но только по моему приказу.

— Пожалуйста, варг, сжальтесь, я не хочу за стену! — канючит мальчишка.

— Мерзавец, — рычит Кайриан, но я его останавливаю.

— Погоди, успеешь. В каком направлении она ушла, ты видел?

— На восток, но я не знаю куда именно.

— Мы должны лететь, — поднимаюсь, но тут же опускаюсь снова, касаясь головы, потому что мир начинает качаться.

Надо спешить, а вместо этого, я как кисейная барышня страдаю от дурноты.

— Что с ним? — требует ответа Бард у лекаря.

— Я же сказал, что нет противоядия. По крайней мере, я его не знаю. Сперва слабость, недомогание, рвота, а потом галлюцинации и агония. Так что, если желаете проявить милосердие, позвольте сделать отвар Нарне, она знает, что делать. Пара стаканов — и мы уснём без боли.

— Он будет жить, это тебе ясно? — отчего-то защищает меня тот, кто всегда мечтал убить.

— Вам нужно разыскать девушку, — внезапно подаёт голос медсестра, что робко стояла до этого рядом. — Она исцелила мою дочь, когда никто не мог. Она великий лекарь, я таких никогда не встречала.

— Какую девушку? — не сразу понимает Кайриан.

— Она говорит про Эйлин, — отзываюсь.

— Это ещё кто?

— Эйлин Фаори — жена советника Ардоса Фаори, которая всё это время притворялась прачкой и любовницей нашего дорогого генерала, — произносит Титт, смотря на меня с ехидством. — Если ты надумал умирать, я передам императору твоё последнее слово. Но если ты намерен кого-то там спасти, тогда перестань притворяться и одевайся, нельзя терять ни минуты.

Как же он прав. Счёт идёт на минуты.

Нарна даёт выпить какое-то лекарство, а потом щедро смазывает мою рану мазью и даёт горький отвратительный настой, который, по её мнению, поможет сохранять ясность ума в ближайшее время, а Титт вынимает из запасов артефакт на здоровье, которого хватит на какое-то время для поддержания моих сил, Иртен рассказывает свою историю.

— Я обычный лекарь, который мечтал о тихом счастье. В Варругене дела шли плохо, а когда умер один из пациентов, потому что добрался до лекаря слишком поздно, его родственники обвинили меня в убийстве. Но я не был в силах помочь, я не бог!

Меня судили и отправили в Гоствуд отбывать наказание, но не так давно одна из горток мне передала письмо, в котором говорилось о том, что моей семье угрожает опасность. Жена и две дочери беззащитны, и я не знал, что делать, потому что вместе с письмом мне прислали локоны моей дорогой Эльвизы, — его голос дрожит. — Ниже всего было указано, что я должен делать, чтобы моя семья жила в достатке.

— Убить генерала? — хмыкает Кайриан.

— Да. Я не желал никому зла, я лишь хотел спасти свою семью.

— Тогда почему не сказал ничего? И кто этот человек?

— Я боялся, что любой шаг может привести к краху.

— И решился на убийство?

— Потому что я люблю свою семью! — в который раз говорит Иртен. — Мне удалось выехать в Варруген на несколько дней, чтобы повидаться с женой и дочерьми, и я увидел, как хорошо они стали жить. Девочки благодарили меня, говорили, что всё для них делает чудесный дядя.

— Имя, Брукс! Скажи швархное имя!

— Фасцих Вальт.

— Слышал, Кольфин. Тут какой-то Вальт пытался тебя убить чужими руками. Ты знаешь его? — интересуется Бард.

— Советник по дипломатическим вопросам, — озвучиваю, ощущая, как повязка туго стягивается на моём предплечье. Рука снова в перчатке, коих у меня с десяток с собой. Признаться, не удивлён, что именно он стоит за всем этим. Потому что я был ему костью в горле. Да и поговаривают, он мечтал видеть на моём посту своего подрастающего сына Ауриманта, которому не так давно исполнилось девятнадцать.

Мальчишка способный, но жесткий. К тому же на его глазах погиб малолетний брат, от чего он ещё больше озлобился. Но чтобы такими методами расчищать дорогу…

— Нам пора, — поднимаюсь в который раз, чувствуя в себе прилив сил. Микстура всё же помогает, как и камни на моём запястье, данные Титтом.

— Выведай у него всё, что удастся, — выдаёт распоряжение одному из стражей Кайриан. — А вы двое с нами, — приказывает кому-то ещё.

Поворачиваюсь в его сторону, протягивая руку.

— Братья, — произношу, и он криво усмехается, обхватывая мою ладонь.

— Братья.

Больше ничего о судьбе экономки выяснить не удаётся, и мы выбираемся на площадку перед замком, намереваясь отправиться на поиски Эзры: я, Кайриан, Тутт и двое стражей.

Закрываю глаза, стараясь заглушить боль и гул крови в висках. Нужно сосредоточиться.

Мир вокруг медленно стихает, исчезают шаги, голоса, шелест ветра. Есть только пульс. Мой и её. Тонкий, прерывистый, но зовущий.

Я вдыхаю глубоко, и на миг всё исчезает: крепостные стены, мелкий дождь и ночь. Перед внутренним взором рождается нить, золотая, словно луч рассвета, тонкая и живая. Она тянется куда-то далеко, на восток, туда, где не должно быть ничего живого. Чувствую, как она вибрирует, откликаясь на мои мысли, словно осознаёт, что я ищу её.

Эйлин.

С каждым ударом сердца становится тяжелее дышать. Воздух будто густеет, наполняется чёрной пылью, давит на грудь. Связь зовёт всё настойчивее.

— Восток, — хриплю, открывая глаза.

Неважно, пойдут ли они за мной следом, потому что я не отступлюсь.

Мир размывается. Взлёт резкий, стремительный. Крылья режет ветер, капли дождя впиваются в лицо, но я чувствую только жар в груди и тягу этой золотой линии, что горит где-то вдалеке.

Мы летим сквозь тьму. Горы остаются позади, долины внизу переливаются странным мерцанием. Не дождались рассвета, это огромный риск, но иного пути я не видел. С каждой лигой тяжесть усиливается, будто сама земля сопротивляется нашему приближению.

Поворачиваю голову в сторону Кайриана, и он будто спрашивает.

— Ты уверен?

— Да, — отвечаю мысленно, хоть и не слышу его.

Когда замечаю движение, не сразу осознаю, что под нами. И лишь спустя полминуты различаю светящиеся глаза и ветви, стремящиеся к солнцу. Десятки, сотни веток и стволов. Эруты.

Огромные, искривлённые создания, рождённые Готтардом, шевелящиеся как единый организм. Они не одиночки — лес, который скрывает какую-то тайну. Я уверен в этом, ибо раньше ни разу не видел ничего подобного.

Мы зависаем над ними, и я впервые вижу, насколько это чудовищно.

Они не просто монстры. Это - часть Готтарда. Его плоть, его дыхание.И среди всей этой дрожащей массы, среди дыма и магического тумана, чувствую её. Моя Эйлин где-то там.

Во мне поднимается волна: сначала лёгкая, как дрожь после холода, а потом всё сильнее, мощнее, будто кто-то тянет изнутри жилы. Воздух густеет, и в этой тяжести я чувствую его. Это не перепутать ни с чем, ведь я уверена наверняка в том, что это Кольфин.

Так близко, что кажется, протяни руку, — и коснёшься. Тёплый отблеск его силы, знакомая вязь магии. Но вместе с этим откликом приходит и другое: грохот, вспышки, огонь.

Эруты тревожно шевелятся. Их тела изгибаются, превращаясь в чёрные пики, головы поднимаются, издавая низкое вибрирующее рычание.

Они чувствуют то же, что и я – драконов, готовых напасть.

Вдалеке над серыми облаками полыхает свет. Огненные шары пронзают купол, рассеивая тьму, и небо вспыхивает золотыми прожилками.

Первый удар обрушивается в сотне шагов от нас. Земля под ногами дрожит, будто сердце Готтарда сбивается с ритма. Эруты отвечают мгновенно: рев, вой, сотни корявых веток устремляются к небу, будто в силах достать обидчиков. Но теперь всё иначе, и я по другую сторону.

— Нет, не надо! — кричу, но голос тонет в реве магии.

Машу руками, пытаясь остановить их, прогнать, запретить, но драконы, увидев вспышки моего света, принимают их за зов. Они думают, я зову их на помощь.

— Пожалуйста, Кольфин, остановись, — взываю к нему, но он не слышит.

Огненные столбы вспарывают купол. Воздух заполняется пеплом и жаром, а каждая вспышка отдаётся во мне болью, будто огонь проходит по венам.

Я кричу, прижимая ладони к вискам, боль невыносима. Каждый огненный шар будто выжигает что-то во мне, и я чувствую, как уходит сила, как сама связь с Готтардом трещит и гаснет. Магия вокруг становится вязкой, тянет вниз, как болото.

— Хватит… прошу… — шепчу, но слова теряются в огненном ветре.

Рядом вспыхивает черное пламя — Ария. Точнее, то, что ею стало. Она стоит на холме, волосы стекают по плечам чернильной рекой, глаза сияют огнём. Она смотрит на меня и улыбается.

— Благодарю за работу, хозяйка, — произносит, тут же седлая большого крапфа, и исчезает настолько молниеносно, что я не успеваю опомниться.

Новая вспышка боли, и воронка на теле Готтарда. Теперь мы слишком связаны, чтобы я ничего не чувствовала. Маг передал мне всё, вплёл меня в вены земли, как проклятие.

Небо разрывается вспышкой, и сквозь завесу пепла, дыма и жара вниз опускается огромная тень. Кольфин садится тяжело, стремительно, будто ему невыносимо трудно, и я различаю на лапе странную длинную зелёную полосу.

Он ранен!

Дракон складывает крылья, и уже в следующую секунду передо мной генерал. Тот, кого я помню до боли в сердце.

— Эйлин, — выдыхает счастливо, и не успеваю сказать ни слова, как его руки обвивают меня, сжимая так крепко, будто он боится, что я снова исчезну.

Запах гари, крови, металла. Его дыхание обжигает шею и заставляет трепетать душу.

— Я знал, что ты жива, — шепчет, прижимая лоб к моему. — Я чувствовал, я верил. Теперь ты под моей защитой, и я ни за что не отпущу тебя, слышишь?

Новый крик эрута, и я сжимаю зубы.

— Прикажи солдатам перестать, я чувствую каждое их действие на себе, потому что теперь мы связаны с Готттардом.

— Связаны? — переспрашивает, не понимая сразу.

— Я чувствую его боль. Его дыхание. Его гнев. И теперь всё, что происходит здесь, проходит через меня. Это ритуал связи, и я расскажу тебе всё потом, а теперь пусть они прекратят. И мне нужно разыскать Арию.

— Сестру Ардоса?

— Не совсем, — выдыхаю, чувствуя, как земля под ногами тихо пульсирует, будто подтверждая сказанное. — Она выглядит, как Ария, но внутри теперь Мортиус. И всему виной я, Кольфин. Он обманом заставил меня это сделать!

По его взгляду кажется, будто он считает, что я сошла с ума. Наверное, встреть я его в таких же условиях, решила бы, что он бредит.

— Пожалуйста, поверь мне, Кольфин, — молю его.

Он касается моей щеки, пальцами стирает слёзы и пыль, и я вижу в его глазах не только ярость: там нежность, забота, боль.

— Я верю тебе, — говорит он наконец, и голос его хрипнет, будто слова вырываются сквозь боль. — Потому что, если нельзя отдаться на веру своей любимой, тогда не стоит и жить. Я чувствую тебя, Эйлин. Даже сквозь этот проклятый мрак, через шум пламени и магию, что пытается нас разорвать, — ласкают его слова мой слух. — Ты — моя правда. Всё остальное может быть ложью, обманом, проклятием, но не ты.

Я дрожу, но не от страха, от того, как в его голосе звучит искренность, обжигающая сильнее любого заклинания.

— Я знаю, что ты сделала это не по своей воле. Знаю, каково это, когда чужая магия врывается в кровь и заставляет творить то, чего ты не хочешь.

Его пальцы скользят по моим волосам, по щеке, вниз — к горлу, туда, где пульсирует боль, где живёт связующая сила Готтарда.

— Но я рядом. Всегда. Если ты связана с этой землёй, значит, я тоже. Пока дышу — никто не причинит тебе вреда.

— Я должна исправить то, что сделала. Я — теперь тьма.

— Ты — свет, способный сжечь саму тьму. Он был в твоих руках, когда ты коснулась меня в тот день. И если придётся, я пойду с тобой хоть в самое пекло, хоть в рох. Потому что, — он на мгновение закрывает глаза, — любовь не выбирает безопасных дорог.

Улыбаюсь, слабо, но искренне.

— Что с рукой? — спрашиваю взволнованно.

— Пустяки.

Но судя по ране, которая выглядит очень плохо, и по испарине на лбу Кольфина, он лжёт. Хочу исцелить порез, но он перехватывает мою ладонь.

— Нет времени! Следует догнать Мортиуса.

И в другой момент я бы настояла, но он прав. Однажды чёрный колдун создал Готтард, с которым так ничего и не смогли сделать ни воины, ни маги. И кто знает, что он намерен сделать теперь. Может в данную минуту собирает армию, чтобы повести её на столицу.

Над нами кружат два дракона, ещё два рядом оборачиваются Кайрианом и незнакомцем, которые с интересом рассматривают меня.

— Он предатель, — тычу в сторону верховного стража. — Я слышала, что он намерен тебя убить, а потом нашла брошь от его плаща.

— А я-то думаю, куда она запропастилась, — усмехается Бард.

— Заговор был устроен Иртеном, — качает головой Кольфин. — Он хотел, чтобы ты думала на другого. Но теперь лекарь мёртв.

— Да и ты скоро будешь…, - встревает незнакомец, но его перебивает Торн.

— Нет времени.

— Что это значит? — спрашиваю, но мне никто не отвечает.

Генерал коротко передаёт им суть произошедшего, и Кайриан округляет глаза.

— Ария Фаори? Ты хочешь, чтобы мы поверили той, что притворялась прачкой, что во всём виновата сестра Ардоса? Не кажется ли тебе, дорогой братец, что девчонка хочет просто поквитаться с ней?

В груди поднимается жар. Не тот, что обжигает, а тот, что живёт внутри. Мы долго можем препираться, а я не могу стоять. Закрываю глаза, и магия просыпается. Кожа покрывается сияющими линиями, жилы вспыхивают, тело наполняется огнём. Слышу хруст костей, чувствую, как спина прорывается крыльями, как лёгкие становятся больще, мощнее, будто вбирают весь воздух мира.

Вокруг меня буря света и тьмы. И изумлённые мужские взгляды.

— Кольфин, умеешь ты выбирать любовниц, — хлопает его по плечу Бард, а я отталкиваюсь от земли, расправляя крылья, и поднимаюсь всё выше и выше, пытаясь понять, в какой стороне Мортиус.

Подо мной израненный Готтард: тёмный, но живой. Вдалеке — трещина. Понимаю, что вижу след Мортиуса не физический, а магический.

Он оставляет за собой шлейф, похожий на тонкий шрам на глине, мерцающий серым светом. Он движется стремительно, скользя над землёй, и я чувствую его так же ясно, как биение собственного сердца.

Мои крылья режут туман, появившийся внезапно, как пелена, воздух звенит, будто натянутая струна. Внизу гулко откликается Готтард: он жив, он дышит вместе со мной, направляет.

Мир вспыхивает яростным светом. Осознаю, что Моториус движется в сторону одной из границ. Наверное, хочет покинут ненавистное место, ставшее тюрьмой. Теперь, когда он не бесплотная фигура, ему это по силам.

Драконы меня нагоняют, и я рычу, призывая их следовать за серой тенью. Кайриан прибавляет скорость, и как только нависает над беглецом, намерен пикировать. Но Мортиус бросает огненные сгустки, и каждый из них ревёт, будто воплощённая ненависть. Бард уходит в сторону, уклоняясь, но тут же второй, что подлетел к нему, не успевает и получает удар по крылу. Воздух наполняется пеплом, ревом и оглушающим грохотом. И нас становится меньше на одного.

Чувствую, как Готтард зовёт. Его боль откликается во мне, она рвёт изнутри, заставляя закричать, и снова рык дракона прокатывается по небу, словно гром.

Впереди аномальная гора, и мне она зрима. Призываю Барда остановиться, но он не понимает, тут же врезаясь в невидимую преграду, от которой отламываются куски, улетая вниз. Кайриан переворачивается, пытаясь зацепиться за выступы, которых не видит, и летит вниз с высоты. В последнюю минуту его падение смягчает генерал. Мир превращается в поток, воздух рвёт крылья, огонь обжигает. Земля приближается стремительно, и я вижу, как тело дракона вращается, ломая деревья, врезаясь в землю с чудовищным грохотом. Вспышка огня, облако пыли, и тишина.

Они оба оказываются на земле, застывая на месте.

Нет, только не это, Кольфин!

Тень уходит вправо, и я понимаю, что Мортиус ускользает, но ещё я чувствую, как жизнь уходит из Торна. Я ощущаю это так же явно, как ветер на своих крыльях. Мимо проносится серый дракон, а за ним ещё один страж. Они намерены добраться до мага во что бы то ни стало, а я опускаюсь рядом с братьями, что лежат на расстоянии пары шагов друг от друга, обернувшись людьми.

Принимаю облик, снова осознавая, что на мне нет одежды, но Готтард защищает свою хозяйку. Глина бежит по земле к моим ногам, а затем вверх, покрывая меня плотным коричневым слоем.

Он лежит среди обломков и дыма. Крыло сломано, чешуя выжжена. Он в человеческом облике, в крови, пепле и порванной форме. Падаю на колени рядом, касаюсь его лица дрожащими пальцами.

— Кольфин, — зову генерала. — Ты не можешь оставить меня! Кольфин! — кладу руки на его грудь, слушая сердце. Тишина, но вот один еле слышный удар, а за ним второй.

Жив. Пока жив, но без помощи — приговорённый к смерти.

В сотне метров два дракона пускают огненные струи вниз, и я ощущаю почти каждое их движение. Готтард простирается на сотню лигов, но здесь, за горой, один из его пределов. Как только Мортиус пересечёт черту, я не смогу его видеть.

Вижу, как ударяется о скалу ещё один страж, выворачивая плечо, и незнакомец один на один с могущественным создателем зоны. И от моего выбора зависит: спасти любимого или Акрион.

И я выбираю…

…его.

Я выбираю его. Мужчину, который дороже любой империи.

Мир рушится, звуки глохнут, свет тускнеет. Есть только он: неподвижный, ускользающий, израненный, лежащий в пепле и крови. Выбор не требует слов. Я не могу потерять Кольфина. Не снова. Не здесь.

Обе мои ладони на его груди. Под пальцами пылающая кожа, сердце бьётся всё слабее, порез на руке покрывает руку струпьями.

— Слышишь меня? Не смей, не смей уходить! — шепчу, сжимая зубы, и втягиваю силы из Готтарда, что проникают через мои голые колени, проходят по телу, мешаясь с белым светом, и выбираются из ладоней, растекаясь по мужской груди, а потом дальше по венам, артериям, каждой клетке. — Я не позволяю тебе, Кольфин!

Готтард отзывается мгновенно. Земля дрожит, по ней пробегают волны, как от дыхания гиганта. Глина поднимается, шевелится, течёт к нам, словно живое существо.

— Помоги мне, — выдыхаю, и будто сама зона слышит, она идёт, созывает все свои силы туда, где мы.

Аргиллы появляются первыми.

Сначала один, затем ещё, и ещё. Они словно вырастают из-под земли: маленькие и высокие, изломанные и прямые, с телами, будто вылепленными из тьмы и глины. Их пустые глаза смотрят на меня.

И я не чувствую в них страха или ярости, нет угрозы, только послушание.

Кайриан так и не пошевелился, и я боюсь, что ему уже не помочь. Я не в силах помочь всем.

Аргиллы обступают его, но я рычу.

— Прочь! Уберите от него руки!

«Онилла», — звучат голоса. — «Из глины рождённый, в глину возвращённый». «Нет шанса». «Есть выбор».

Под моими ладонями удары сердца всё громче, а слева, там, где Мортиус покрывает небо тьмой, последний дракон не сдаётся. Истинный воин, достойный противник. Но вот и он раскидывает крылья, отшатываясь от удара, а из его груди торчит кусок острого камня в области самого сердца.

Ненависть, злоба, отчаянье в душе разливаются всё сильнее. Мои волосы приходят в движение, как змеи, готовые к броску. Они поднимаются, наэлектризованные зоной, и тут же Готтард приходит в движение, словно под нами сейсмическая активность.

— Взять его! — рычу, обращаясь аргиллам, ощущая в себе силу, способную повелевать ими. — Идите! — мой крик не приказ, а зов матери. — Он ваш создатель, но я — та, кто даст вам свободу!

Они двигаются. Сотни фигур тёмных, гибких, стремительных бросаются в его сторону по одному моему зову. Глина срывается в поток, течёт по земле, превращаясь в армию. Гул поднимается из глубин, будто сама земля идёт с ними. Готтард поёт своё похоронную песнь.

Кольфин открывает глаза, и уголки его губ дрожат.

— Дракон моего сердца, — улыбается через боль, и я чувствую, как горячая слеза катится по моей щеке. Порыв, и наши губы встречаются, а по телу бегут миллионы горячих импульсов, наполняя меня до краёв.

Нашла время реветь, — чей-то голос, и я отстраняюсь от генерала, не в силах поверить, что он вернулся. — Оставь этого здоровяка и добей мерзавца или мерзавку, это как посмотреть.

— Ашкай, — радостно выдыхаю.

— Кто? — не понимает Кольфин, но во мне поднимается новая волна уверенности, что мы со всем справимся. Если фамильяр вернулся, значит, во мне не настолько много тьмы. Значит, не всё ещё потеряно.

Готтард поглощает Кайрина, покрывает его глиной, как покойника саван. Пеленает своё погибшее дитя, убаюкивая в последнюю дорогу.

Поднимаюсь, делая шаг, и земля несёт меня в сторону Мортиуса, словно река. Второй, за ним третий, и я всё ближе, чтобы увидеть, как десятки, сотни фигур из чёрной глины тянутся к небу. Их глаза безликие, но в каждом я вижу жизнь, как любая мать свет в своих детях.

Мортиус замирает на месте, его грудь вздымается быстро, видно, что он устал сражаться, потратив силы на каждого из нас. Маг смеётся, протягивая руки, будто встречает блудных детей.

— Вы мои, — звучит его голос, раздающийся отовсюду. — Моё творение!

Аргиллы замерли, ожидая последнего приказа, и теперь, чувствуя в себе небывалую мощь, я понимаю — Мортиусу не скрыться. Он просчитался.

— Взять её! — указывает в мою сторону тонкий палец, и аргиллы поворачивают свои головы ко мне. Они откликаются на зов, который идёт не из уст, а из самой души, и я хищно улыбаюсь, обнажая зубы. Я желаю отомстить за всех, кого забрал Готтард по желанию мага. За Эзру, отдавшую свою жизнь ради меня, за прачек, которые выживают день ото дня, за дочь Рудаи и неё саму, за Шедру и Кайрина, за сотню стражей, погибших на службе, за безымянного дракона, что еле дышит позади.

«Смерть».

Они обрушиваются на него волной: сотни тел, сотни рук, пытающихся добраться хотя бы до платья. И когда Мортиус понимает, что теряет власть, его смех превращается в яростный рев. Он пытается удержать их магией, но аргиллы разрывают её, как паутину. Одни падают, другие идут, смыкая кольцо. Они — кара. Они — возмездие. Они — искупление.

Крик рвёт воздух, дробит камень. Аномалия дрожит, то проявляясь, то исчезая, словно кто-то балуется с рубильником. Свет и тьма сталкиваются в ослепительном вихре. Я чувствую, как его сила гаснет, растворяясь в том же потоке, что когда-то создал Готтард. Последняя нота, грохот и тишина, будто мир закончил своё существование.

Тишина всего на миг.

Подхожу к центру взрыва, к месту, где ещё минуту назад выл и властвовал Мортиус. Земля здесь выжжена до черноты, как будто сама глина сгорела до корки, и под ногами хрустит пепел. Вокруг обугленные тела аргиллов, что выполняли мой приказ. повсюду мерцают тёмные прожилки, по которым разошёлся последний взрыв. Пустота висит в воздухе, та, что остаётся после урагана.

Вижу полоску ткани. Это платье Арии: рваное, пропитанное чем-то тёмным, оно трепещет на ветру, словно пытается взмыть к небу и унести с собой то, что осталось от души. Последнее упоминание о сестре Ардоса.

Одну её часть подхватывает поток, утягивая вверх, и она, пробираясь сквозь дым, исчезает в свинцовом небе, как если бы её тянуло к далёкой звезде. Последний клочок памяти, который ищет пристанище.

Руки выживших тянутся ко мне, скользят по неприкрытому одеждой телу, показывая расположение. Оборачиваюсь, смотря, как в мою сторону, пошатываясь, направляется фигура.

— Кольфин!

Он идёт шатко. Шаги его тяжелы, лицо и руки запачканы сажей и кровью. Он держится за рёбра, но взгляд его уверенный и твёрдый, а зеленый рубец всё так же пылает, желая отвоевать себе чужую руку.

Движение справа, и я поворачиваю голову, понимая, что безымянный воин не погиб. Он борется за жизнь: его драконья ипостась изо всех сил удерживает звериную оболочку, и, если он отступит — камень внутри разорвёт плоть. Его взгляд скользит по полю боя, и в этом взгляде и усталость, и облегчение от того, что Мортиус пал.

«Ашкай, мне нужна вся сила», — обращаюсь к фамильяру, решая во что бы то ни стало спасти незнакомца, что был с нами до конца. Склоняюсь над ним. Чувствую: рана глубока, в ней не только порча огнём, там осталась чужая сущность, кусок камня из самого сердца Готтарда, пробивший плоть. Это не просто скала — это яд, остаток его власти.

И снова ладони на ране, и поток струится под моими пальцами. Я впускаю в него часть своей силы: не жестокой тьмы, а того света, что у меня остался, смешиваю его с глубинным ревущим серым потоком Готтарда. Энергия идёт вглубь огромной раны, и грязный осколок начинает движение, стремясь выбраться наружу.

Это происходит медленно, как рождение. Камень выскальзывает из плоти с мерзким звуком, вокруг него струится дым, и я чувствую, как из тела незнакомца уходит тяжесть, как будто кто-то стянул с него цепь. Крови слишком много, и я прошу аргиллов помочь, закрывая рану глиной. Она заполняет зияющую пустоту, и рана начинает зарастать слой за слоем под действием земли и моего прикосновения.

Он дёргается, выдавая вздох, но я знаю, что это поможет. Рубцы сходятся, будто спешат. Аргиллы работают дальше, их фигуры дрожат в вальсе земли и магии, пока последняя трещина не схлопывается в гладкую кору. Сердце дракона, сначала едва угадываемое, вдруг бьётся уверенней, лёгкие лучше набирают воздух.

— Его зовут Титт, — слышу голос Кольфина, и моё тело покрывает его дублет. — Он лучший наёмник императора, посланный убить тебя.

— Ещё один, — горько усмехаюсь, поднимаясь.

— Ты только что спасла врага.

— У меня нет к нему злобы, — качаю головой, смотря на мужчину, в которого превратился дракон.

— Он делает лишь то, что приказано. Но сейчас здесь Титт по собственной воле, чтобы помочь тебе.

— Что с твоей рукой, Кольфин?

Она почернела почти до плеча.

— Это яд, от которого нет спасения, — произносит он хрипло, но я вижу, как всё же пытается улыбнуться, будто этим хочет утешить меня.

— Нет, этого не может быть, — выдыхаю испуганно.

— Иртен уже погиб, коснувшись лезвия, меня держат только артефакты, которые дал Титт. И я благодарен богам, что сил хватило, чтобы увидеть, как всё закончится, и ты станешь свободной.

Его ноги подламываются, и он устало садится на землю.

— Кольфин, — снова оказываюсь рядом, а его рука ложится на мою щёку.

— Послушай. Ты должна вернуться в Гоствуд, а оттуда отправишься прямиком во дворец вместе с Титтом. Как только император узнает, что ты сделала, он освободит тебя.

— Нет! Мне не нужен этот мир, если в нём не будет тебя! — моя душа стонет, а где-то в недрах ворчит чёрная река.

— Другого пути нет, любимая, — молит меня Торн, но я трясу головой, хватая его предплечье руками.

— Ты сделала слишком много, не трать силы на то, что не стоит того.

— Замолчи, — слёзы текут по моим щекам, а в груди испуг. — Тебя ждёт Глейна, ты не можешь нарушить данный ей обет.

Говорю сквозь слёзы и боль.

— Она не моя невеста, всё кончено. Я отказался от своих обязательств ради тебя… Титт, — обращается к соратнику, — ты должен дать клятву, что позаботишься об Эйлин.

— Клянусь, генерал. Это достойная женщина, которой я обязан жизнью.

Мои ладони, привычные к свету и теплу, ничего не чувствуют. Сила уходит вглубь, рассыпается, словно натыкается на невидимую стену. Я слышу только его дыхание: тяжёлое, рваное. Я тяну энергию, соединяя землю и воздух, свет и глину, но яд не поддаётся. Он растекается, как живая тьма, из чёрной раны, пробираясь всё выше, к плечу.

«Ашкай! Помоги!»

Есть способ, — произносит он медленно, будто каждое слово вырывает из себя. — Старый. Запрещённый. Им владела твоя прабабка — Мейиораль, одна из могущественных эф рода. Она умела покидать тело, лечить не плоть, а саму суть. Но цена…

«Говори, что делать».

Ашкай не торопится, будто даёт возможность передумать.

«Пожалуйста», — молю его.

Это выход из тела, Эйлин. Ты должна покинуть оболочку и пройти по жилам Кольфина, пока не дойдёшь до самого ядра яда. Там обрубить нить, которая соединяет его с миром смерти. Но если задержишься — не вернёшься.

«Я готова», — отвечаю, не раздумывая.

Это самоубийство.

«Я не смогу без него, Ашкай. Пожалуйста, помоги мне его спасти».

Сумасшедшая.

«Мне повезло иметь такого учителя».

Он словно раздумывает пару мгновений, а затем продолжает.

Закрой глаза, замедли дыхание, заставь кровь течь медленнее, а сердце биться реже. Плети вязь из света и тьмы, выбирайся, ищи выход, но не обрезай нити, соединяющей тебя, и душа выйдет через дыхание. Дальше — иди за зелёным огнём, он выведет к ядру. Там ты должна быть тьмой. Только тьмой, иначе яд тебя узнает. Но исцелить его может лишь свет. Только торопись, тело без души умирает быстро, особенно в Готтарде.

— Я хочу запомнить твой вкус, Эйлин, — тянется ко мне Кольфин, и губы, что стали ещё горячей, царапают мои, оставляя за собой вкус любви, которая готова свернуть горы.

Следую советам Ашкая. Закрываю глаза. Мир начинает растворяться. Сначала слышу, как кровь в венах звенит, как далёкий металл. Потом приходит чувство невесомости, будто меня разрывает между двумя мирами. С каждым вдохом я теряю плоть, растворяюсь в воздухе, и вот уже вокруг ни света, ни звука, только мягкое, пульсирующее серое.

Я вижу своё тело, прижатое к земле, вижу Кольфина, но уже издалека, будто через слой воды. Его кожа под пальцами чёрная, и я тянусь к нему, но руки — не руки, лишь свет.

Вокруг дрожат жилы, тысячи нитей, и все они ведут к нему. Я вижу яд как чернильное пятно, растущее в его предплечье, тянущее корни к сердцу. Оно шепчет. Оно зовёт. Я вдыхаю силу, превращаюсь в поток тьмы и устремляюсь внутрь, по этим жилам, по магическим ходам, что блестят, как реки.

Путь узкий, вязкий. Тело тянет назад, но я сопротивляюсь, прорываюсь дальше. И вот — ядро. Огромный, пульсирующий шар бьётся в ритме сердца Кольфина. Из него идут жилы, как змеи. Я касаюсь одной и чувствую боль. Его боль. Его страх. Его любовь ко мне.

Нет, — говорю, хотя у меня нет рта. — Он мой. Он только мой!

Врываюсь в самый центр, и всё вокруг вспыхивает белым. Слышен хруст, будто ломаются стены реальности. Тьма звенит, не голосом — вибрацией, от которой рушится всё, даже мысли. Я рву чёрное, пальцами света вытягиваю его нити, ломаю, вытаскиваю.

Кольфин кричит моё имя, не понимая, отчего тело обмякло в его руках.

— Эйлин, пожалуйста, не покидай меня. Ты мой свет, ты та, что дарит крылья.

Яд уходит. Свет наполняет всё. Оборачиваюсь, но не вижу ничего. Путь обратно серый, без ориентиров. Нет света. Нет красок. Нет ничего.

Всё вязкое, липкое, меня тянет вниз, в спираль, в воронку. Мир крутится, как в первый раз, когда я умирала. Всё повторяется: тот же холод, тот же сжимающийся свет. Я понимаю: я снова на грани.

Тьма пульсирует. Она зовёт, тянет вниз, туда, где нет боли, нет света, нет ничего. Я скольжу в ней, теряя границы. Имя моё рассыпается в пыль. Эйлин — кто это? Женщина? Тень? Крик, отзвуком оставшийся в ушах мира?

Но где-то над бездной — свет. Маленький, настойчивый, дерзкий, как искра в ветре.

— Вернись, — звучит голос. Он идёт издалека, из самой крови, как зов, впаянный в кость. — Вернись ко мне, любимая. Но Ашкай был прав, я не рассчитала свои силы.

Неделю спустя

Пепел успел осесть, Готтард — остыть, а империя снова сделала вид, что всё под контролем.

Император сидит на возвышении, лукаво улыбаясь, как человек, который только что заключил выгодную сделку. И, наверное, так оно и есть: для него любая жизнь, любое сердце всего лишь фишка в большой игре.

В зале душно. Воздух, насыщенный ароматами ладана и железа, кажется тяжёлым. В центре, между мраморными колоннами, стоит храмовник. Высокий, с лицом без возраста, в белом, что кажется серым под огнём факелов. Его голос как звон клинка.

— Перед лицом богов и свидетелей империи соединяются две судьбы, две крови, два пути.

Он делает знак, и юная женщина опускает голову, повинуясь немому приказу.

Глейна.

Недавно моя невеста, теперь — жена другому.

Стою в строю почётных гостей в парадной форме. На груди блестит знак отличия, и лишь я знаю, как сильно потеют руки под перчатками. Не от страха. От боли. От невозможности дышать, смотреть, слышать, как храмовник произносит слова, что могли бы быть сказаны однажды мне. Я хочу сбежать отсюда, но мой долг велит остаться.

Глейна поднимает взгляд. Слепой укор в каждом её движении. Она не скажет ни слова. Не обвинит. Не простит. Я нарушил обещание. Я отдал её другому, и она, как истинная принцесса, повинуется долгу.

Император ловит мой взгляд, кивает и улыбается, словно поздравляет с чем-то личным. Его улыбка — тонкая, режущая, как стекло. А я только чуть кланяюсь.

Молодожёны меняются браслетами, гости начинают расходиться. Музыка стихает, остаются лишь шаги, приглушённые ковром, да звон бокалов вдали.

Под рукавом мундира длинный шрам, оставленный на память от Иртена Брукса. И её след.

Эйлин.

Моя безумная, сильная, жертвенная Эйлин. Этот шрам — её подпись во мне.

Мне казалось, после Аноры я уже не способен любить. Тогда я умер. Я отрёкся от самого понятия любовь, запечатав его в себе навечно. Так мне казалось. И шесть лет одиночества не принесли покоя, только для всех я был всё тем же уверенным в себе Кольфином. А на самом деле — ходячий мертвец.

Но Эйлин… Она вернула мне дыхание. Заставила снова чувствовать, верить, терзаться, смеяться, страдать. Она разожгла во мне то, что я похоронил вместе с первой женой. Она вернула мне меня.

Титт подходит, когда я уже готов уйти. Шаги его уверенные, но без вызова, и лишь лёгкая хромота напоминает о том, что он, как и я, был на том поле, где всё кончилось.

— Генерал, — тихо произносит он, словно не хочет нарушать моё одиночество. — Ваше присутствие произвело впечатление на императора. Говорят, он намерен наградить вас.

— Мы знаем, кому принадлежит эта награда.

Он молчит. И какое-то время стоим рядом, слушая, как гости жужжат, словно пчелиный улей.

— Вальта приговорили, — говорит Титт после долгой паузы. — Пожизненно. Император лично подписал указ. Его вина в заговоре против тебя была доказана без сомнений.

Я киваю.

— Я был на суде.

Перед глазами снова тот зал: не такой торжественный, как сегодня, но куда более правдивый. Каменные стены, кандалы, цепи. Ещё я видел сына Фасциха, из-за которого он и положил на закланье свою жизнь. Черноволосый и угрюмый. Смотрел не на судей, не на палачей — только на отца. Ни одного слова, ни слезы, ни дрожи. Просто смотрел.

А потом исчез.

— Говорят, — продолжает Титт, — Ауримант унаследовал от отца не ум, а ярость. И сердце его чернее ночи.

Смотрю в сторону окон, где снег, как пепел, медленно опускается на подоконники.

— Сердце не бывает чёрным, — отвечаю тихо. — Оно просто перестаёт биться так, как раньше. Наверное, и в его жизни была боль.

Титт не спорит. Он знает, о чём я.

— А что Ардос Фаори? — спрашиваю, хотя слышал сплетни.

— Без перемен. Врачи пытались восстановить память, но безуспешно. Он не помнит ни сестру, ни любовницу, ничего. Теперь он в лечебнице для умалишённых, под надзором. Говорят, всё время пишет на стенах какие-то знаки. Рисует круги. Иногда зовёт кого-то по имени.

— Эйлин, — произношу я, и это слово отзывается трепетом в груди.

Титт опускает взгляд.

— Жениться второй раз он так и не успел. Его любовница уехала к родным, на юг. А Арию Фаори до сих пор не нашли, — понижает голос.

Мы так и не сказали императору, что именно произошло, и кто стоял за всем. Я не желал впутывать Эйлин ни в какую грязную историю. Она осталась похоронена на территории Готтарда.

Титт уходит, оставляя меня одного. Зал почти пуст, лишь огни свечей дрожат, отражаясь в полированных плитах. Я стою, слушая, как гаснет шум, и вдруг понимаю, что этот день — не конец. Это расплата. За каждое сердце, которое я не сумел уберечь. За каждую клятву, что нарушил.

Подхожу к стене, где сток для крови. Праматерь выслушает всех. Снимаю перчатку. Мгновение, несколько капель падают во имя ушедших. Они навсегда останутся в моём сердце и памяти.

Священный круг, и быстро ухожу. Я и так пробыл здесь слишком долго.

Мой путь снова лежит в Готтард, и я не жалею крыльев.

Опускаюсь на территории Гоствуда так, как делал это сотни раз до того, но всё же иначе: осторожно, с тем же чувством благоговения, будто вдыхаю не просто воздух, а дыхание живого существа, чья сила когда-то почти уничтожила мир.

Крылья складываются, под ногами влажная глина, но теперь я воспринимаю её не как зло, а как часть моей Эйлин.

Всё кажется таким же, как прежде: каменные дорожки, старые постройки, разговоры служанок, ржание лошадей. Но я знаю, что многое изменилось.

Прачки болтают, переливая воду, спорят, кто из новых стражей более красив. Повседневные глупости, из которых состоят наши жизни.

Вместо Рудаи Вольц меня встречает женщина лет сорока, её помощница — Марготта Шанберн. Теперь это место под её управой.

— Генерал, — склоняет голову, но в её глазах нет страха, только уважение. — Рады видеть вас в Гоствуде.

— Благодарю. Несколько подвод отправлены сюда с провизией и одеждой, как вы просили.

— Рада это слышать.

Не прощаюсь, отправляясь направо. Туда, где когда-то работала Эйлин, туда, где когда-то спасал жизни Иртен, желая загубить мою. Стараюсь идти размеренно, но с каждым шагом увеличиваю темп, того и гляди сорвусь, чтобы бежать.

Деревянные стены, запах трав, масла, и что-то ещё: то, что можно почувствовать лишь сердцем. Свет льётся из окон. И среди этого света — она.

— Ханна, помоги мне, — звучит голос, самый родной, самый настоящий. Я замираю, наслаждаясь её профилем.

Эйлин стоит у кушетки, склонившись над мальчиком лет двенадцати. Его кожа покрыта серыми струпьями, местами ещё блестит влажная глина, но под ней — человеческая плоть. Настоящая. Он — бывший аргилл. Один из тех, кого она спасла и спасёт, потому что не сможет иначе.

Она делает невозможное: возвращает из тьмы тех, у кого считалось нет души. Дитя, проклятое глиной, теперь дышит. Живёт.

Ханна подаёт ей чистую ткань, Эйлин промокает лоб мальчика, тихо что-то шепчет ему на ухо, и он улыбается. Мир в ней светлый, спокойный, и я понимаю: она снова та же, но не прежняя.

Стою, не в силах вымолвить ни слова. Она поворачивается, и наши взгляды встречаются.

Все войны, клятвы, кровь, магия, боль — ничего из этого не имеет значения, когда смотрю в её глаза.

Вижу на её шее тонкую серебряную нить с каплей чёрного стекла. Память о моём спасении. Она улыбается тихо, но искренне, как тогда, когда я думал, что потерял её.

Если бы я только мог запретить ей так рисковать, я бы запретил. Но Эйлин не спрашивала, она поцеловала меня, а потом обмякла на моих руках.

Я держал её, не веря глазам. Пальцы безвольно упали с моего рукава, голова запрокинулась, губы приоткрылись, будто она вот-вот намеревалась вдохнуть, но не делала этого.

— Эйлин, — выдохнул почти беззвучно. Ответа не было. Глаза закрыты. Ни дыхания, ни движения — ничего. Мир вокруг падал в бездну. Всё стихало.

В груди росла боль: не физическая, глубже. Она рвала меня изнутри, превращала в пустую оболочку. Я кричал.

— Нет. Нет, ты не можешь. Не сейчас, не после всего, что мы пережили, — слова рвались хрипом, ломались, тонули в гуле крови. Я схватил её за плечи, тряс, будто это могло вернуть дыхание.

— Вернись, слышишь? Вернись ко мне, любимая.

— Кольфин, она погибла, — донёсся голос Титта, но я не слушал.

Взывал к богам, к тем, кому давно не молился. К Праматери, к Готтарду, к самому небу: ко всем, кто способен услышать.

— Возьми что хочешь! Всё, что у меня есть! Только не её! — рычал, теряя остатки голоса. — Она — моё сердце. Моя жизнь. Без неё я ничто.

Слёзы не шли, до последнего держался, пока боль не сломала. Я не мог себе позволить слабости, когда хоронил Анору и сына, но теперь я устал, мне незачем жить, ибо я не вижу смысла нести эту боль дальше.

Капля скользила по щеке, добираясь до подбородка, и упала на её лоб.

Я не думал. Я просто подчинялся тому, что во мне просыпалось. Рывком стянул перчатку, чёрную, как траур. Под ней ладонь, что унесла не одну жизнь. Но тогда терять было нечего.

— Праматерь, если во мне есть хоть искра твоей воли. — шептал. — Отдай её ей. Всё до последней капли.

Положил ладонь ей на грудь. Ждал, что огонь обожжёт, как всегда. Но он не обжигал. Магия стала иной, она не та пожирающая сила, что была во мне прежде. Эйлин излечила не только моё тело, но изменила и мою магию.

Пламя вспыхнуло: зелёное, мягкое, живое. Оно не горело, а текло, словно вода. Пропитывало её кожу, расходилось волнами по груди, по шее, по лицу. И в каждой искре то, что я чувствовал — любовь: слепая, яростная, бесконечная.

— Я не могу без тебя, слышишь? — шептал, не узнавая собственного голоса. — Ты — мой свет, моя сила. Если ты уйдёшь — уйду и я.

Огонь пульсировал сильнее. Грудь Эйлин под ладонью дрожала. Её губы едва заметно шевелились. И вдруг — вдох. Резкий, глубокий, будто её вытащили из самого дна.

Застыл, боясь пошевелиться. Глаза её открылись. Голубые, чистые, наполненные тем самым светом, что спасал нас обоих.

— Кольфин, — голос был слаб, но живой. Я выдохнул, глядя на неё, не в силах поверить.

— Я здесь, — ответил. — И не отпущу. Никогда.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было всё, ради чего стоит жить, умирать и снова возвращаться.

Теперь я хозяйка Готтарда. Не пленница, не тень, не сосуд чужой воли — хозяйка. Я чувствую каждое волнение этой земли, каждый камень, каждый вдох ветра, что гуляет между башен. Готтард шепчет мне, зовёт, пробует подчинить, но я научилась отвечать тишиной. Я больше не его. Теперь он мой.

А ещё у меня есть дети — мои аргиллы. Они не чудовища. Они — люди. Уставшие, изломанные, но живые. Я научилась лечить их, открывать в них то, что пряталось за проклятием. Их кожа ещё шершавит, в ней следы древней магии, но глина почти сошла. И каждый раз, когда кто-то из них впервые улыбается, я понимаю: это было не зря.

Нарна на моей стороне и совсем не боится, как многие. Я спасла жизнь её дочери — она считает себя обязанной помогать другим. Каждое утро приносит травы для настоев и следит, чтобы в лазарете всегда горел огонь.

Кайриус тоже здесь. Ходит, ворчит, смеётся, и всё такой же мерзавец, каким был при жизни. Половину лица его пересекают тёмные прожилки, след от того, как зона пыталась его поглотить. Она не дала угаснуть жизни, но я едва успела остановить этот процесс, и теперь метка, как напоминание о том, что они связаны. Он говорит, что она его украшает.

Иногда я думаю, что он прав.

Меня теперь зовут Эйлин — просто Эйлин. Без титулов, без благородных добавлений, без чужих имён. Но Луфа всё ещё зовёт меня «сестра». И я не спорю. Она действительно мне сестра: не по крови, а по выбору.

Кстати, она решила изучать лекарское дело, и я помогаю ей, как когда-то мне помогал Ашкай, как помогает и теперь. Мы снова вместе, и я благодарна ему за науку, потому что сама никогда бы не справилась.

Луфа не боится работы: часами стоит у столов, перебирает настои, слушает пульс жизни под пальцами. Я вижу, какой она станет: сильной, уверенной, светлой. И мне кажется, я выполнила волю Эзры, что отдала за нас свою жизнь.

Недавно приходила Сарана, осознав, что её мужчина мне не интересен. Благодарила за спасение, но нам никогда не стать подругами.

Но сегодня я счастлива, потому что вернулся мой мужчина.

Кольфин ждёт у ворот. Он не носит перчатку на руке, теперь она не опасна. Зелёное свечение под кожей стало едва заметным, но оно есть. Наше общее.

Смотрит на меня, и я понимаю: всё позади. Война, смерть, страх.

Теперь есть только жизнь. И я намерена вернуть Готтарду прежний облик.

Улыбаюсь, чувствуя, как ветер играет в волосах, как радость поднимается в груди.

— Идём, — говорю, протягивая руку Кольфину. — Хочу показать тебе одно место.

Он приподнимает бровь настороженно, но с тенью улыбки.

— Опять тайны, хозяйка Готтарда?

— Последние, — отвечаю, и в голосе моём столько тепла, что даже его суровое лицо смягчается.

Кости перестраиваются, мышцы смещаются, кожа обретает силу чешуи: тяжёлой, прочной, сияющей. Мир взрывается светом, ветром, ревом. Я — снова дракон. И он тоже.

Наш полёт лёгок. Воздух плотный, как шелк, и под крыльями течёт земля: глинистая, серая, знакомая. Кольфин держится рядом, чуть позади, следит, будто боится потерять меня снова. Оборачиваюсь, и в его взгляде не генерал, не воин, не мужчина с рубцами на сердце. В нём просто он. Тот, кого я люблю.

Мы снижаемся у подножия холма. Там, где когда-то была выжженная земля, теперь жизнь. Возвращаю себе человеческий облик, и он следует моему примеру.

— Иди за мной, — прошу.

Генерал послушно идёт, а потом замирает. Перед нами цветок. Один-единственный, но он-то знает, что для Готтарда это невероятно.

Высокий, с лепестками, что горят всеми оттенками от золотого до лазурного. Он словно впитал всё, что мы пережили: свет, боль, любовь, прощение. От него исходит лёгкое сияние: не магия, не колдовство, просто… жизнь.

— Он невероятен, — тихо говорит Кольфин, опускаясь на колено рядом.

— Это Готтард, — шепчу я. — Его сердце, которое он решил мне открыть. Теперь всё будет иначе.

Он долго смотрит, потом поворачивается ко мне, поднимаясь с колена. В его глазах пламя. Он берёт мою руку, и голос дрожит едва заметно.

— Я тоже хотел кое-что сказать. Эйлин. Я столько лет жил в мире, где всё имело цену. Где слова — оружие, а чувства — слабость. Но ты разрушила всё, во что я верил. Ты научила меня не бояться любить, не бояться потерять. Когда я смотрю на тебя — вижу дом. Вижу жизнь, которую хочу чувствовать каждое утро. Вижу женщину, ради которой готов сжечь и возродить мир вновь.

Пальцы его дрожат, когда он подносит мою руку к своим губам.

— Будь моей женой, Эйлин. Не по долгу, не по крови, не по имени, а потому что без тебя я не умею дышать.

Мир будто замирает. Только ветер шуршит по земле, да лепестки одинокого цветка колышутся, как дыхание богов. Я чувствую, как всё во мне откликается, но перед тем, как ответить, касаюсь его ладони и говорю.

— Прежде чем ты услышишь моё «да»…

Он нахмуривается привычно, сдержанно.

— Что ещё ты задумала?

Я улыбаюсь.

— Хочу признаться кое в чём.

Он подаётся ближе, и я шепчу ему в самое сердце.

— Я беременна.

Мгновение — тишина.

Потом его глаза широко раскрываются, и на лице выражение небывалого счастья. Он смеётся коротко, выдохом, а затем просто притягивает меня к себе.

— Значит, у нас будет шанс всё начать правильно.

Я прижимаюсь к нему, слушаю, как его сердце бьётся в унисон с моим.

Цветок светится ярче, и над нами тёмное небо Готтарда. Но однажды и он растопит своё сердце.

Жизнь продолжается. И теперь — она наша. Готтард кажется мне не зоной боли, а землёй жизни, где даже от глины можно исцелить человека. И из смерти возродить любовь.

Двадцать два года спустя

Двадцать лет, а будто один миг. Я иногда ловлю себя на мысли, что всё ещё чувствую дыхание Готтарда под ногами, как в тот первый день, когда стала его хозяйкой. Но теперь этот шёпот мягче. Спокойнее. Он не зовёт, не тянет, не пытается подчинить, он приветствует меня, как приветствуют старого друга. Только наша связь настолько крепка, что покинуть свою «тюрьму» я не в силах. Мы связаны, как некогда он и Мортиус.

С мужем мы построили дом неподалёку от Гоствуда: большой, светлый, с широкими окнами, чтобы видеть рассветы над холмами. Готтард уже не тот суровый великан, которым его считали раньше. Земля, в которой когда-то рождалась боль, теперь даёт урожаи. Башни заросли плющом, а в выжженных когда-то кругах расцвели сады. Люди перестали бояться этих мест. Здесь даже появилась деревня. Её построили те, кого когда-то звали аргиллами.

Да, их больше не осталось. Я сделала всё, что в моих силах, дабы вылечить моих детей. Облетала раз за разом вместе с Кольфином пределы, искала тех, кто нуждается во мне, хотя почти все пришли ко мне сами, по зову. И вот уже много лет никто не встречал глиняных людей. Аргиллы стали людьми. Каждый из них.

Их дети смеются, бегают по дорогам, заглядывают к нам в окна, тянут за рукав Кольфина и спрашивают, правда ли он когда-то был генералом, который рычал на всех, кто подходил слишком близко. Тот ворчит, но глаза его смеются. Он больше не генерал, потому что нам невыносимы были расставания. И он остался со мной, ведь мы принадлежим друг другу.

Мы пережили многое. И семья у нас теперь большая.

Дайрен — наш старший. Ему уже двадцать три. Он родился в те дни, когда Готтард только начинал меняться, и будто впитал в себя всю его силу. Высокий, упрямый, очень похож отца и внешностью, и взглядом, от которого мне иногда становится тревожно. Он понимает Готтард почти так же, как и я: чувствует дыхание земли, слышит, когда в глубине происходит сдвиг. Он защищает эти места так, будто родился с мечом в руках, хотя, к счастью, сражаться ему почти не приходится.

Он словно помнит ужас, который мы пережили вместе, хотя был лишь маленьким зарождающимся семенем, но память Готтарда тронула его сильнее других. Иногда он молчит подолгу, глядя на закат, и я знаю: он разговаривает с землёй, как когда-то разговаривала я.

Через пять лет появился Лайорайн: спокойный, рассудительный, будто рождённый из тишины. Он слушает, прежде чем говорить, и много читает. Его интересуют звёзды, которых над Готтардом невероятное количество.

А теперь мы снова родители, хоть и пора становится бабушкой и дедушкой, но боги даровали нам двойню.

Анхель и Анника. Наши маленькие ангелочки. Два солнечных луча, упавших на Готтард тогда, когда мы уже думали, что пережили свою долю судьбы и больше просить не станем.

Анхель — вихрь. Он смеётся так, будто хочет поднять ветер. Легко, звонко, без оглядки. Вечно карабкается на отцовские плечи и, кажется, считает, что драконы существуют исключительно для того, чтобы катать детей.

Анника — его полная противоположность. Она тихая, внимательная, с глазами, в которых сияет свет иного мира. Я часто ловлю её у подножия холма, того самого, где когда-то расцвёл первый цветок Готтарда и не увядает вот уже двадцать два года. Она разговаривает с ним, а цветок склоняет лепестки, будто слушает.

Они родились уже в другом мире. В Готтарде, который научился жить.

Мы иногда собираемся все вместе: я, Кольфин, дети. Идём к речке, что протекает за деревней. Жарим хлеб на углях, играем с чужими детьми, и мне кажется, что время остановилось.

Кольфин за эти двадцать лет изменился больше всех. Морщины легли на его лицо, но они только подчёркивают силу. Шрам на руке так и остался напоминанием о прошлом. Он носит его с гордостью, а тот молчаливо хранит то, через что мы прошли.

Я иногда ловлю взгляд мужа. Он всё такой же: живой, горячий, глубокий. И я всё так же люблю этого мужчину до невозможности.

Жизнь стала тихой, ровной. Но под этой тишиной я чувствую — растёт что-то великое.

Иногда я глажу волосы Анники, слушаю смех Анхеля, смотрю, как Лайорайн учит детей из деревни различать созвездия, ведь звёзды с ним говорят, или как Дайрен проверяет дальние рубежи, и понимаю: у каждого из них своё будущее, и я надеюсь, что они справятся со всем, что преподнесёт им жизнь.

Мир меняется. И однажды он будет нуждаться в тех, кто родился здесь — в Готтарде, земле, что восстала из смерти.

Я знаю это так же уверенно, как знаю своё имя.

У них — великое будущее. И когда придёт их время, мир услышит о детях Готтарда.