Zheng Zhi 郑执

Swallowed alive 生吞

Copyright © 2017 by 郑执 (Zheng Zhi)

Russian translation rights authorized by Shanghai Zheng Zhi

Culture Communication Studio, by arrangement with China

Educational Publications Import & Export Corporation Ltd.

All Rights Reserved

В нашем городе как минимум пять банно-оздоровительных комплексов, в название которых входит слово «Золотой». Так было до 2013 года. Сейчас их может быть больше или меньше – я не был там с 2016 года, так что не знаю. В 2016 году мама переехала в Шэньчжэнь, привезла мне дочь и сразу же перенесла могилу моего отца. Она ясно дала понять, что не планирует возвращаться, – сказала, что там ее больше ничего не держит. А я не возражал. Но вернемся к теме про банные комплексы. Пять заведений со словом «Золотой» управлялись одним хозяином – точнее, одной и той же компанией из семи человек. Они побратались еще в армии. Получалось заработать – выручку делили; потом один за другим демобилизовались и сменили профессию. У одного из них отец был начальником тыла военного округа, ресурсы у него были. При его посредничестве они несколько лет занимались приграничной торговлей с «волосатыми»[1], потом переключились на наем строителей для сноса домов по реновации и, наконец, пошли в наступление на сферу услуг – открыли отели, химчистки и бани. Семеро побратимов были связаны одной веревочкой, криминал их и тронуть не смел. К тому времени, когда им стукнуло сорок, к каждому из них все обращались «босс».

Открыв банные комплексы, «семеро братьев» объявили, что отныне ни один другой банный комплекс не имеет права использовать в своих названиях слово «Золотой», иначе пусть его владелец пеняет на себя; так что если на какой-то вывеске в городе было слово «Золотой», значит, заведение принадлежало им. За исключением ситуаций, когда надо было принять жесткие меры, расходы их были равномерными, все вопросы они улаживали так, что комар носа не подточит, к подчиненным были беспристрастны, но не приведи бог было вмешаться в их внутренние дела.

Седьмой Босс по старшинству был самым младшим, но его банный комплекс – самым большим, и назывался он «Золотой единорог». В 2003 году там произошел крупный инцидент: зарезали водителя Седьмого Босса. В джакузи забурлила кровь, и две маленькие акулы, которых держали в двадцатиметровом ландшафтном аквариуме, взбесились от ее запаха. Нападавшим был мужчиной средних лет. Полиция просмотрела камеры наблюдения: было видно, как он получил на стойке регистрации специальный браслет, переобулся в шлепки, но никто не обратил внимания, что из школьного рюкзака для девочек, висевшего у него за спиной, он достал тесак для разделки костей, прошел через раздевалку и направился прямо к водителю, который релаксировал в бассейне. Меньше чем за восемь секунд тринадцать ножевых, татуировка с зеленым драконом на спине водителя была разрезана на несколько частей, а самым глубоким был удар ножом в затылок. В бассейне было несколько человек, но ни один не посмел вмешаться. Закончив резню, мужчина надел рюкзак, бросил нож в джакузи с лекарственным настоем из трав и вышел на улицу прямо в шлепках; кровь с его рук капала всю дорогу до двери на парковку. В тот день был праздник Лаба[2], шел сильный снег, и на земле будто расцвели алые лепестки сливы.

Мужчина средних лет проделал все это молча.

Дело поручили вести Фэн Гоцзиню, которого только что повысили до заместителя руководителя криминальной полиции города. Нож и обувь были оставлены на месте преступления, внешность преступника запомнили, так что его схватили на следующий день. Он, в сущности, и не собирался скрываться – ходил по дому в фирменных шлепках из «Золотого единорога».

На первом допросе выяснилось, что это некий Сун, сорока пяти лет; пять лет назад его сократили с работы, он ремонтирует велосипеды на улице Восьми Триграмм в районе Южного рынка. Жена его сбежала с другим, он один растил дочь, человек порядочный – как же так вышло, что он спутался с криминалом?

Лао[3] Сун объяснил, что водитель надругался над его дочерью, которой было всего пятнадцать. После этого она перерезала себе вены на запястье, но ее успели спасти. Лао Сун хотел было заявить в полицию, но водитель, заблаговременно сунув две тысячи юаней в школьный рюкзак его дочери, настаивал на том, что она была проституткой, да еще стал угрожать Лао Суну, что жаловаться бесполезно – он же с Седьмым Боссом заодно. Тогда дочь Лао Суна перерезала запястья, и за ее жизнь всю ночь боролись в больнице. Лао Сун глаз не сомкнул, под ними залегли темные круги. Только когда врач сказал, что угрозы жизни нет, он вернулся на Южный рынок, одолжил тесак для разделки костей у мясника Лао Лю и проехал двенадцать остановок на автобусе до «Золотого единорога». Такси брать не стал – деньги копил на учебу дочери в университете.

У Фэн Гоцзиня сердце сжалось, когда он это услышал. У него также есть дочь по имени Фэн Сюэцзяо. Мы с ней проучились в одном классе двенадцать лет, а в начальной школе вообще сидели за одной партой. В 2003 году Фэн Сюэцзяо было пятнадцать лет – столько же, сколько дочери Лао Суна. Чем больше Фэн Гоцзинь думал об этом, тем тяжелее ему было, но все-таки первое, что он сделал после окончания допроса, – позвонил Седьмому Боссу и поставил его в известность. Тот занервничал – его человек пострадал в его же собственном здании, куда это годится? Урон репутации страшнейший.

Водитель не погиб, то есть это не было дело об убийстве. Седьмой Босс, узнав о мотиве нападения, спросил, есть ли возможность уладить дело частным образом. Фэн Гоцзинь ответил: «Это не тот случай. Лао Суну вынесут приговор». Седьмой Босс сказал: «Помоги найти нужного человека, придумай способ, чтобы ему дали по минимуму, за деньгами не постою». Фэн Гоцзинь и в самом деле помог тогда, но даже если б Седьмой Босс не попросил его, он сделал бы то же самое – так тоскливо было у него на душе.

Лао Сун отсидел пять лет. Все эти годы по поручению Седьмого Босса ему в камеру отправляли много еды. Обучение дочери Лао Суна в университете также было оплачено Седьмым Боссом, но продолжалось это только до второго курса – во втором семестре дочь Лао Суна выбросилась из окна общежития, потому что ее бросил любимый человек. Освободившись, Лао Сун похоронил свою дочь и продолжил чинить велосипеды на улице Триграмм. Ему было чуть за пятьдесят, но он был совсем седой и выглядел на все семьдесят. Фэн Гоцзинь предложил помочь устроить его ночным сторожем на парковку микрорайона. Лао Сун сказал: «Ценю вашу заботу, но велосипеды чинить лучше: приходишь и уходишь когда хочешь, а ешь досыта».

А того водителя Седьмой Босс быстро отвез после ранения на сельскую ферму кормить тибетских мастифов. Однажды клетку плохо заперли, и его укусила бешеная собака. Он заразился бешенством – боялся света, боялся воды, боялся звуков. Целыми днями прятался в комнате и не решался выйти. Потом говорили, что он умер.

Фэн Сюэцзяо рассказала мне обо всем этом десять лет спустя, в 2013 году, в Пекине. В два часа ночи мы вдвоем лежали обнаженные на шикарной кровати. Все, что было до этого, я помню урывками; было ли между нами что-то, не помню. Позже по разным признакам стало понятно, что, видимо, ничего не было. Но почему мы оказались без одежды? Выпили на встрече одноклассников… Прошло почти три года с тех пор, как мы окончили вузы. Те, у кого дела шли неважно, находили отговорки, чтобы не прийти. А я без комплексов – хоть и потерял работу, заявился вспомнить старую дружбу и как следует напиться. Проспиртовался я в тот день основательно…

Фэн Сюэцзяо только что прилетела из Америки – она была аспиранткой факультета кино и телевидения университета Южной Калифорнии. Мы три года не виделись. Я не понял, с чего вдруг Фэн Сюэцзяо затронула дело десятилетней давности – то ли чтобы избежать неловкости, то ли с какой-то другой целью. Она пустилась в объяснения, что никто на самом деле не понимает, какое у ее отца мягкое сердце, – столько лет прошло, а он, как выпьет, сразу вспоминает Лао Суна… Я сказал, что на самом деле это незаметно. «Все мы боимся твоего отца. Он выглядит так жутко, что, не будь он полицейским, я бы решил, что он мафиозо. Хорошо, что ты на него внешне не похожа…». Фэн Сюэцзяо пнула меня ногой под одеялом.

Я лежал на кровати и курил, не зажигая свет. Фэн Сюэцзяо попросила у меня сигарету. Видимо, я еще не протрезвел, поэтому сказал то, за что мне было потом ужасно стыдно. Я сказал:

– Цзяоцзяо[4], от меня сейчас проку мало и домой уже пора; между нами, наверное, не было ничего?

Фэн Сюэцзяо повернула голову и посмотрела на меня. Даже в темноте я заметил изумление в ее глазах:

– А у тебя нет проблем по этой части? Раз ты такой благовоспитанный, близко ко мне больше не подходи, встречу на улице – и не посмотрю. Скажи спасибо детским воспоминаниям, плюс один балл тебе дают – так что один минус один равно нулю. Число пока не отрицательное. Но если и дальше будешь творить что попало, когда-нибудь уйдешь в минус; потом меня не вини, раз ты сразу за штаны хватаешься и нос воротишь.

Упомянув о штанах, она улыбнулась сама себе. Мне вдруг показалось, что я ее совсем не знаю, и в темноте даже не помнил, как она выглядит.

Чтобы сгладить неловкость и сменить тему, я спросил, с кем из одноклассников она поддерживает отношения. Фэн Сюэцзяо ответила не задумываясь: Цинь Ли, пару раз общалась с ним в интернете. Признаюсь, когда я услышал имя Цинь Ли, меня всего затрясло. Я не мог вымолвить ни слова – будто чья-то рука протянулась из темноты и сдавила мне горло.

Фэн Сюэцзяо долго искала на ощупь выключатель и наконец включила свет в ванной. Свет проникал сквозь матовое стекло дешевого отеля и падал на кровать. Фэн Сюэцзяо села и попросила у меня еще сигарету. Она неловко затянулась пару раз и загадочно произнесла:

– Я расскажу тебе об этом, но ты должен поклясться, что дальше тебя это не уйдет.

У нее было такое выражение лица, как в пятом или шестом классе, когда она по секрету рассказывала мне, кто в нашем классе с кем дружит. Это было так по-детски, наивно до смешного… Я сказал, мол, ладно, давай шпарь.

– Буквально вчера мой отец расследовал одно дело, – начала она. – Обнаружено тело девятнадцатилетней девушки, труп уже окоченел. Ее бросили в большую яму перед Башней призраков, полностью обнаженной, а на животе были вырезаны странные узоры. Тебе это ничего не напоминает?

Я безотчетно рывком сел на кровати:

– Точь-в-точь как то, что сделал Цинь Тянь десять лет назад…

Фэн Сюэцзяо кивнула:

– Да, но Цинь Тянь умер несколько лет назад и до самой своей смерти был растением.

Я задал встречный вопрос, что это значит. Фэн Сюэцзяо сказала, это значит, что десять лет назад ее отец, возможно, схватил невиновного.

Может, это преступление-подражание, как у серийных маньяков-извращенцев в американских фильмах? Я тут же отказался от этой идеи – мы все-таки не в США и жизнь – это не кино.

– Если это дело отправят на пересмотр, – продолжила Фэн Сюэцзяо, – спокойная жизнь у моего отца закончится. Как ты думаешь, брат Цинь Ли на самом деле невиновен и осужден несправедливо?

– Не выдумывай. Тогда была масса неопровержимых доказательств. Цинь Тянь заслуживал смерти. А то, что твой отец герой, весь город знает.

Фэн Сюэцзяо, казалось, не слышала меня. Она разговаривала сама с собой:

– У моего отца очень мягкое сердце. Все эти годы, кроме Лао Суна, ему не давали покоя братья Цинь, особенно Цинь Ли – отец часто повторял, что у него могло быть большое будущее…

– Ты голодна? Приготовить тебе тарелку лапши?

– Не голодна. Помни: ты обещал мне, что никому про это не расскажешь.

– Помню. Но я еще не протрезвел и не уверен, правду ты только что сказала или нет. Я подумаю об этом завтра утром, когда протрезвею; все слишком похоже на сон, все нереально.

– Что нереально? Лао Сун или Цинь Ли?

– Все нереально, включая тебя.

Вскипятив воду, я заварил себе лапшу «Мастер Кан», а через три минуты, когда лапша была готова, налил стакан горячей воды для Фэн Сюэцзяо.

– Надо же, какой ты внимательный, не замечала раньше… – сказала она. – А чайник ты почистил?

– Зачем чистить чайник?

– Чайники в китайских отелях нужно чистить перед использованием; я слышала, что многие психи кладут в них всякие гадости. Я ими не пользуюсь, пока не почищу, и воду оттуда не пью, если только не умираю от жажды.

Я спросил, у всех ли, кто возвращается из-за границы, такие закидоны, как у нее. Договорив, понял, что сижу на стуле голый и беззащитный, в то время как Фэн Сюэцзяо оперлась об изголовье кровати и закуталась по самую шею одеялом. Это казалось несправедливым. У Фэн Сюэцзяо была очень длинная шея. Она пьяно посмотрела на меня. Я непроизвольно сжал ноги и этим развеселил ее. Она покрутила в руке сигарету и сказала:

– Ван Ди, послушай меня: когда вернешься домой, найди работу, заведи серьезную девушку и остепенись, иначе тебе конец, понимаешь?

Я кивнул. Лапша заварилась, и только тут я обнаружил, что забыл вилку на дне… Кажется, я по жизни постоянно совершаю подобные ошибки. Сперва они не кажутся слишком серьезными, а когда я их осознаю, партия уже проиграна.

Зимой, когда я учился на втором курсе, вдруг выяснилось, что моему отцу осталось жить всего два месяца, и он в мгновение ока перестал быть главой семьи. Метастазы проникли в его легкие и половину печени. Отец не обследовал здоровье больше десяти лет; болезнь обнаружили только из-за высокой температуры, которая держалась полтора месяца.

В моей памяти отец остался здоровым и мощным, как бык. Когда мне было шесть лет, он одной рукой поднял в воздух и отшвырнул на несколько метров одного типа из соседнего микрорайона, который часто обижал меня. Тот в хлам разбил лицо. После этого я никогда больше не капризничал, а если совершал какие-то проступки в школе, скрывал их от него всеми возможными способами – боялся, что он ухватит меня и вышвырнет вот так, что я разобьюсь.

После известия о том, что ему осталось ходить по свету каких-то два месяца, его мощное тело, вероятно, не могло отреагировать на это сразу же. Он продолжил давить на педали своего грузового велосипеда и еще три дня продавал шашлычки, жаренные во фритюре. Как ни странно, торговля шла лучше обычного – наверное, потому что с приходом холодов людям хочется съесть чего-то горячего. А потом отец уже не мог держаться на ногах, и мама насильно уложила его в больницу. Еще через полмесяца он был не в состоянии поднять свое тело с постели, поэтому мама позвонила мне и сказала, чтобы я поскорее возвращался из Пекина. Каждую ночь до его кончины я дежурил у его кровати. Было несколько вечеров, когда мамы не было рядом – она уходила домой постирать белье. Мне всегда казалось, что отец хочет что-то сказать, дать мне какой-то наказ, но наказывать было нечего.

Однажды он попросил у медсестры ручку и бумагу, чтобы написать завещание, но быстро понял, что, кроме самого слова «завещание», писать нечего. У него не было ни собственности, ни последнего желания. Старая квартира – единственное имущество нашей семьи – была записана на имя матери. В конце концов отец снова и снова просил меня пообещать заботиться о моей матери. Кроме того, он сказал, что давно купил страховку. Выгодоприобретателем был я. По его расчетам, после его ухода он оставит мне больше семидесяти тысяч – 74 506 юаней 60 фэней. Его жизнь в итоге стоила таких больших денег, и все они оказались в моих руках.

На третьем курсе я тайком от мамы вынул 50 000 из них и вместе с однокурсником открыл магазинчик у входа в университет, где торговали чаем с молоком. Я хотел вложить деньги в бизнес, заработать и снизить нагрузку на маму. В результате и полугода не прошло, как магазин прогорел, а денег не осталось ни гроша. Мама ничего не сказала; она продолжала давить на педали грузового велосипеда, чтобы по вечерам продавать шашлычки, а днем ей приходилось мести улицы.

Позже я узнал, что мой однокурсник кинул меня. Однажды вечером я напился и, вернувшись в общежитие, избил его. Ему наложили семнадцать швов на голову, а меня поставили на учет в университете. На последнем семестре выпускного курса меня поймали на списывании во время госэкзамена по специальности и, с учетом предыдущего взыскания, вместо диплома выдали мне справку об обучении. Я пытался найти работу, но на рынок труда не так-то просто попасть – в эту дверь еще надо суметь войти.

После окончания университета я остался в Пекине и перебивался случайными заработками – самая продолжительная из моих работ не превышала восьми месяцев. Я писал генеральный план для агентства недвижимости за 3500 юаней в месяц, а потом его владелец сбежал с деньгами, и агентство исчезло.

Я до сих пор так и не понял, где свернул не туда, какой шаг был ошибочным на этом пути.

С моими финансами в те годы мой удел был жить в подвале, как все молодые люди, которые не захотели возвращаться к себе на родину и изо всех сил цеплялись за Пекин, но я предпочел самым бесстыжим образом продавливать диван в гостиной дома Гао Лэя. Мы жили втроем с ним и его арендатором; правда, сам он по полгода проводил в командировке. Квартиру купили родители Гао Лэя, я не платил ему за съем. У нас было джентльменское соглашение: несколько раз в месяц я приглашал его куда-нибудь выпить, вот и все.

С Гао Лэем мы проучились в одном классе шесть лет. Если б меня спросили, кто мой лучший друг, я бы назвал его. На самом деле следовало бы упомянуть еще троих: Фэн Сюэцзяо, Цинь Ли и Хуан Шу. В восьмом классе мы все впятером дали клятву – я точно уже не вспомню, какие конкретно в ней были слова, но, наверное, примерно те же, какие сказали Седьмой Босс и шесть его названых братьев. Что-то вроде «делить и счастье, и беду», «всю жизнь быть заодно»…

Но никто из нас не знает – по крайней мере, я не знаю, – в какой момент в нашей жизни все пошло наперекосяк, так что много лет спустя мы стали чужими людьми и казалось, что наши встречи и расставания нам приснились. Двое из нас уже в ином мире. Возможно, они там воссоединились и с грустной улыбкой смотрят, как живые продолжают наслаждаться счастьем или страдать от невзгод, – так, будто смотрят пьесу…

Чем холоднее климат, тем дольше тянутся новогодние праздники. На северо-востоке Китая они, считай, завершаются только на пятнадцатый день. Я слышал, что в крупных городах на юге уже на пятый день после Нового года жизнь возвращается в привычную колею, – те, кто зарабатывает деньги торговлей, не жалуются на раннее окончание праздников. Погода это тоже позволяет. На новогодние праздники 2002 года Фэн Гоцзинь впервые приехал в Шэньчжэнь и был совершенно потрясен его великолепием. К сожалению, у него не было времени прогуляться по городу, поскольку он был в командировке. Фэн Гоцзинь руководил поисками беглого преступника. При содействии полиции города Шэньчжэня он наконец поймал его в маленькой гостинице менее чем в двух километрах от контрольно-пропускного пункта Лоху[5]. Преступник планировал на следующий день рано утром пересечь административную границу с Гонконгом, а затем вылететь за рубеж. При задержании выяснилось, что у него под подушкой лежал пистолет. Арестованный был фигурой номер три в крупнейшей банде города, и на его счету была не одна жизнь. Его все равно расстреляли бы по возвращении, но начальство приказало брать его живым – он должен был предстать перед судом; только в этом случае можно было быть уверенным в том, что с настоящим главарем банды тоже покончено. При задержании произошла неожиданность. Сяо У – молодой сотрудник полиции из Шэньчжэня – просидел в машине в засаде пять часов, и у него кончились сигареты. Он зашел в магазинчик напротив купить сигарет и на входе случайно столкнулся с преступником, который тоже зашел за сигаретами. Сяо У сразу его узнал и самовольно пошел за ним в гостиницу. И рация, и мобильник остались в машине, он не успел ничего сообщить коллегам. К счастью, вход в гостиницу находился под визуальным контролем Фэн Гоцзиня. Вместе с сотрудниками они взбежали по лестнице и ворвались внутрь номера, когда Сяо У и преступник сцепились насмерть, схватив друг друга за горло, и правая рука преступника уже тянулась под подушку. Фэн Гоцзинь бросился вперед с пистолетом и, крепко сжав руку преступника, не дал ему дотянуться до оружия.

Сяо У был родом из Чаочжоу[6] и отличался взрывным темпераментом. Можно понять рвение новичка отличиться, но его поведение действительно никуда не годилось. После завершения операции Сяо У получил взыскание, с чем был полностью согласен. Но вместе с тем он стал называть Фэн Гоцзиня, приехавшего с северо-востока, чтобы спасти ему жизнь, старшим братом. Сяо У сказал: «Брат, если ты снова приедешь в Шэньчжэнь и посмеешь не сказать мне об этом, нашей дружбе конец». Фэн Гоцзинь похлопал парня по плечу и велел ему взять себя в руки. Его тон был таким же, как у его тестя Ян Шусэня, когда тот говорил ему то же самое более десяти лет назад.

Потребовался почти год, чтобы арестовать всех причастных к делу о преступной группировке в городе, и среди них оказалось более десятка «оборотней в погонах». Промелькнул еще один год, Фэн Гоцзиню исполнилось сорок два. С годами он все меньше любил отмечать Новый год: пьянка и ничего, кроме пьянки. Проработав полицейским более десяти лет, Фэн Гоцзинь осознал, что отношения между людьми слишком сложны – слишком много завалов, которые не разгрести. Из-за этого жена все чаще с ним ссорилась; пару раз в запале они дошли до того, что начали толкать друг друга. Со временем оба устали от этой ситуации. В конце концов они обсудили все начистоту и договорились разъехаться после Нового года. Пришлось дожидаться окончания новогодних праздников, потому что их дочь Цзяоцзяо во втором семестре девятого класса должна была отправиться в закрытый интернат средней школы «Юйин», расположенный далеко в особой экономической зоне, а свои ссоры они от ребенка скрывали.

Средняя школа «Юйин» – одна из ведущих школ города, и Фэн Гоцзинь был вполне доволен уже тем, что его дочь там «середнячок». Если ничего не случится, в будущем ей не составит труда поступить в один из двадцати лучших университетов страны. Лучше всего поехать в Пекин, поближе к дому. Лишь бы у дочери все было замечательно, а прочие неприятности он переживет. Разве не все семейные пары в этом возрасте живут так же? У него перед глазами были такие примеры, по сравнению с которыми его собственная семейная жизнь была вполне нормальной. Несколько лет назад Фэн Гоцзинь вел одно дело: жена забила своего мужа до смерти лопатой и отрубила ему половину затылка, а все потому, что больше не могла выносить постоянного домашнего насилия со стороны мужа.

«Ладно, ничего, обдумаем это…» Фэн Гоцзинь был доволен собой. В следующий раз, когда начнется скандал с Ян Сяолин, главное не вступать с ней в перепалку, сдержаться во что бы то ни стало. А то, что он иногда выпивает, так это просто повод. Главной причиной конфликта было то, что жена заработала кучу денег, много возомнила о себе и теперь относилась к нему с презрением. В том году, когда Цзяоцзяо окончила начальную школу, Ян Сяолин вместе со своим родственником на паях учредила заводик по производству стройматериалов из алюминиевых сплавов. Заводик находится в провинции Чжэцзян, обычно тот родственник за ним и присматривает. Материалы хорошего качества они контейнерами продают в Штаты, там у них уже появился постоянный деловой партнер – толстый американец. Ян Сяолин отвечает за ведение переговоров. Однажды Фэн Гоцзинь услышал, как они разговаривают по телефону и смеются. Он и не понял, когда она успела тайком выучить английский. В то время Ян Сяолин все еще фиктивно числилась в электроэнергетической компании и уже давно перестала ходить на работу, хотя при этом получала зарплату. Фэн Гоцзинь убеждал ее не вести себя так демонстративно – рано или поздно может случиться какая-нибудь неприятность. Напротив, Ян Сяолин все чаще заносилась. Судя по всему, она уже не ожидала от Фэн Гоцзиня никакого карьерного роста и повышения по службе. В самом начале, когда она только выходила за него замуж, у нее не было выбора, и отец Ян Шусэнь также убеждал ее, что этот молодой человек выглядит порядочным и очень правильным, наверняка в будущем добьется успеха и, вполне возможно, станет хорошим полицейским. На протяжении стольких лет Фэн Гоцзинь действительно уделял своей работе больше внимания, чем кто-либо другой, но какой смысл быть хорошим полицейским? Разве все медали, наградные знаки и почетные грамоты можно обменять хотя бы на один билет в США? Когда муж – госслужащий, получающий мизерную зарплату и отказывающийся учиться у своих коллег, как подзаработать в свободное время, неужели в семье волей-неволей не найдется кто-нибудь, кто начнет делать небольшой бизнес и зарабатывать деньги? Цзяоцзяо наверняка придется в будущем поехать учиться в Соединенные Штаты.

Все ее одноклассники в школе «Юйин», у родителей которых есть в заначке хоть немного денег, выбирают этот путь. Даже если не пойти после университета в аспирантуру, все равно надо съездить туда. А ведь в Америке деньги улетают как в бездонную бочку. Она впахивает до полуобморочного состояния, чтобы перетянуть американские деньги в свой карман, а Фэн Гоцзинь называет ее паразиткой. Это же бессмыслица. Очевидно, что она патриотка. Она, Ян Сяолин, не смирится, ни за что не смирится – и продолжит дальше в том же духе.

15 февраля 2003 года был пятнадцатый день первого месяца по лунному календарю. Фэн Гоцзинь отправился на кладбище Лунган навестить могилу матери. Высказал все, что так долго хранил в душе. 15-го числа первого месяца по лунному календарю – это день смерти его матери. Раньше они приезжали на кладбище втроем, в этом году все по-другому. Позавчера он поскандалил с Ян Сяолин и специально не напомнил ей о годовщине. Она каждый год забывала, если он не напоминал, и Фэн Гоцзинь каждый год из-за этого злился. А вот он никогда не забывал день смерти своего тестя. Цзяоцзяо отправилась на два дня в гости в загородный дом к однокласснице. Фэн Гоцзинь проверил всю семью по картотеке; никакого криминала за ними не числилось, поэтому Цзяоцзяо разрешили поехать. Через несколько дней пора в школу, а учеба в старших классах школы «Юйин» ничем не отличается от тюремного заключения, так пусть отдохнет как следует последние два дня каникул. Когда была жива бабушка, его мать, она баловала ее больше всех – она бы точно ей разрешила.

Хорошо, что никого не было рядом, и Фэн Гоцзинь говорил все подряд, что приходило в голову. Он нащупал за пазухой початую бутылку «Маотай»[7], которую ему подарили за помощь в каком-то деле, а когда стал наливать водку, обнаружил, что кто-то уже поставил стопку перед памятником и она еще полная. Должно быть, старший брат Фэн Гочжу в этом году опередил его… Фэн Гочжу – старый сквалыга, и это наверняка не очень хорошая водка. Фэн Гоцзинь вылил ее, наполнил стопку своей водкой, а сам отхлебнул прямо из горла́. Отец его скончался давно; пока был жив, они мало разговаривали; если было о чем поговорить, он стремился поговорить с матерью.

Второпях выпил. От холодного ветра у Фэн Гоцзиня покраснели глаза. У него накопилось много, очень много того, о чем он хотел бы рассказать матери: он говорил, что перед Новым годом поймал преступника, что тот живет в районе Южного рынка, совсем недалеко от одноэтажного дома, где когда-то жила их семья. Что его дочь и Цзяоцзяо одного возраста, что над ней надругался местный гопник, а отец взял тесак и порезал его так, что гопник остался инвалидом, и теперь отец лет восемь, а то и десять проведет за решеткой…

«А дочка очень симпатичная, чем-то даже похожа на Цзяоцзяо… Ее мать давно сбежала с кем-то, а отца уволили по сокращению штатов. Он растил ее, занимаясь ремонтом велосипедов. Сейчас он сядет – и кто о ней позаботится? А если ее не воспитывать, она же может последовать дурному примеру, а? Ма, я знаю, ты говорила, что под небом страдает слишком много людей, мы не можем их всех пожалеть, но эти вещи происходят вокруг меня, у меня на глазах, а я ничем не могу помочь. Если честные люди совершают преступление, они тоже должны быть наказаны, это моя работа. Но часто бывает, что преступников не поймать, и поэтому хорошие люди совершают преступления. Когда же это кончится?.. Ладно, мам, больше не буду об этих пакостях, это все так тухло, и слушать неприятно…

Я в порядке, моя семья в порядке, Ян Сяолин в порядке, она стала хорошо зарабатывать и любит повыпендриваться. Ма, вы там с папой не беспокойтесь, просто благословите Цзяоцзяо на успехи в учебе. Пусть не влюбляется раньше времени. Пусть получит отличные результаты на экзаменах и перейдет в продвинутый класс. Не волнуйся о том, что папа пьет. Я буду приходить почаще и приносить больше водки. Если вам двоим что-то нужно, просто приснитесь мне… Мам, пап, мне пора идти. Очень холодно сегодня».

Перед тем, как покинуть кладбище, Фэн Гоцзинь сделал несколько шагов по дорожке в соседний квартал, чтобы сжечь жертвенные деньги[8] старику Ян Шусэню. Он специально оставил последние два глотка водки и расплескал их вокруг надгробия, зажег сигарету и вставил ее в курительницу для благовоний. Затем коротко сообщил о недавних событиях дома, гораздо короче, чем собственным родителям.

Фэн Гоцзинь уже прогревал машину на стоянке у въезда на кладбище, когда заметил, что падает снег. Сегодня вечером он еле отвертелся от застолья; надо хорошенько помыться, «смыть с себя несчастья», прежде чем вернуться домой, – таковы правила посещения могил. Раньше Фэн Гоцзинь ходил в «Золотой единорог»: владелец этого банного комплекса был рядовым во взводе, которым он командовал когда-то, поэтому дал ему платиновую карту, с которой можно принимать ванны и делать массаж в любое удобное время. Но больше туда не пойдешь – «Золотой единорог» он собственноручно опечатал полмесяца назад.

У Фэн Гоцзиня слегка кружилась голова – наверное, от выпитой водки «Маотай». Он закурил сигарету в раздевалке общественной бани, помедлил, достал мобильный. Было пять пропущенных вызовов, все от руководителя городского управления Цао Мэна. Он открыл первое текстовое сообщение: «Вернись в управление, важное дело». Во втором: «Приезжай прямо на место происшествия: улица Шэньляо Чжунлу, 33». В третьем просто: «Башня призраков». Фэн Гоцзинь поспешно набрал номер – руководитель управления Цао не ответил.

Хлопьями повалил густой снег.

Фэн Гоцзинь так летел на своей «Сантане-2000»[9], что проскочил три светофора на красный, прежде чем вспомнил, что нужно выставить полицейский проблесковый маячок. Время было 20:30 вечера. Машин на дороге было мало – все-таки 15-й день Нового года, праздник Юаньсяо. Наверное, все сидят по домам, едят рисовые колобки юаньсяо[10] и смотрят по телевизору праздничную программу. Фэн Гоцзинь предполагал, что приз первой категории за юмористическую миниатюру получит дуэт Чжао Бэньшаня[11] и Фань Вэя[12]. «Мое сердце заледенело»[13] – это так уморительно, наверное, будет хитом в этом году…

Он подумал, что третье сообщение от руководителя городского управления Цао, в котором сообщалось конкретное местоположение, было лишним. У них и так все знали этот адрес. Башня призраков точно соответствует дому № 33, об этом знал весь город. Откуда призраки? Это было недостроенное здание, которое пустовало уже десять лет. Никто не знает, когда это началось, но в интернете его раскрутили как Башню призраков. После этого в молодежной среде стали создаваться специальные группы, чтобы исследовать эту заброшку, сняли также телевизионные репортажи. Заняться им больше нечем, с жиру бесятся…

Фэн Гоцзинь стоял внизу, у дома № 33. Снег покрыл ровным слоем неровности грунта. Он чуть не подвернул ногу, когда пошел вперед.

Место происшествия было оцеплено, но руководителя управления Цао не было видно. Это была большая яма глубиной почти в два метра, будто воронка от артиллерийского снаряда. Фэн Гоцзинь служил в артиллерии – один снаряд, пожалуй, оставит воронку примерно такого размера. Несколько судмедэкспертов, сидя на корточках, собирали в яме вещественные доказательства. Молодые сотрудники опергруппы притащили откуда-то кусок непромокаемой ткани. Каждый из них натянул угол, и таким образом они накрыли голову тела, чтобы сильный снегопад не заметал место происшествия. Получилось что-то вроде укрытия. Фэн Гоцзинь снова поднял голову и посмотрел на небо, на кончик его носа упала снежинка. Он никогда не верил в предзнаменования Неба, но знал, что на этот раз Небо ему точно не поможет.

Фэн Гоцзинь спрыгнул в яму и вошел под тент. Хмель тут же улетучился.

Его глазам предстал уже потемневший и окоченевший труп молодой женщины. Фэн Гоцзинь где-то определенно ее уже видел – раньше, когда она была живой. Ему казалось, что он попал в чей-то сон и никак не может проснуться. На вид лет двадцать с небольшим, длинные черные вьющиеся волосы. Все тело обнажено, цвет лица бледный, губы фиолетово-синие, локоть левой руки и колено правой ноги согнуты, поза бегуна. Судмедэксперт тщательно счищал снег, покрывавший тело. Над ключицей правого плеча – сквозное ранение, а на животе – нечеткий темно-красный шрам.

Снегопад не прекращался. Судмедэксперты так замерзли, что каждые несколько минут останавливались и потирали руки. Похоже, они почти закончили и уже собирались отвезти тело для вскрытия в центр проведения экспертиз. Немногочисленные жильцы дома № 33 столпились вокруг и наблюдали за происходящим, их по очереди отводили в сторону для допроса. Все выглядели взбудораженными. Должно быть, они уже много лет не видели столько людей у своего дома, да к тому же полицейских. Фэн Го-цзинь, взяв с собой Сяо Дэна, обошел окрестности. Заброшенная территория двора была немаленькой. Судя по всему, здесь планировали построить жилой комплекс, но сейчас здесь был только режущий глаза недострой. Дверь во внутренний двор открывалась лишь с северной стороны, и то узкой щелочкой; в остальном двор окружали глухие стены. Сяо Дэн, следовавший за ним, сказал из-за спины:

– Довольно жуткая заброшка.

Они сделали круг и вернулись к месту происшествия. Какой-то мужик в старой, потрескавшейся кожаной куртке, притопывая ногами, старался заглянуть внутрь ямы и бормотал стоявшей рядом старушке: «Совершенно голая, совершенно». Она сплюнула и раздраженно зашагала прочь. Сяо Дэн, выругавшись, оттолкнул мужика в кожаной куртке:

– Тебе сколько лет-то, не стыдно пялиться?

Сказав это, он протянул Фэн Гоцзиню сигарету. Тот взял ее, зажал между пальцами, но, так и не прикурив, сказал:

– Прикрой. Этого в куртке приведи ко мне. И не ругайся!

– Что прикрыть-то? – спросил Сяо Дэн.

– Тело прикрой, когда все закончат.

Таких кожаных курток с рукавами «летучая мышь» уже давным-давно не носили; она, наверное, весила больше килограмма.

Фэн Гоцзинь предложил сигарету, которую держал в руке, мужчине в кожаной куртке и задал несколько вопросов. Он почувствовал, что у того не все в порядке с психикой, как будто мужик испытал какое-то потрясение. После дальнейших расспросов выяснилось, что это бездомный, который обычно безвылазно торчит в доме № 33. И он такой не один. Есть группа ему подобных: либо психически больных, либо сборщиков мусора и тряпья. Нормальные жители ненавидят их до смерти, но не могут от них избавиться. За несколько лет у них сложился своего рода симбиоз, все знали друг друга в лицо.

При такой сложной структуре взаимоотношений Фэн Гоцзинь понимал, что все безнадежно; как говорится, к снегу еще и иней… Он продолжал спрашивать Кожаную Куртку, что тот видел, а мужик повторял со странной улыбкой: «Голая, совершенно голая, совершенно». Фэн Гоцзинь выяснил, что кожаную куртку он подобрал на мусорной свалке. И этого призрака нашли там же…

В это время начальник городского управления Цао вывел из дома какого-то старика и подвел его к Фэн Гоцзиню со словами, что этот старик первым обнаружил тело на месте происшествия.

– К телу он не подходил. Я сходил с ним наверх за одеждой. Поезжайте в управление, снимите показания. Гоцзинь, выручи! У меня маме сегодня после обеда опять стало плохо. Я заеду в больницу на минутку, а потом вернусь в управление.

– Не возвращайся, я займусь этим делом. Позаботься о матери и позвони, если что. Кстати, только что подходили два репортера, я их выгнал.

Начальник управления Цао вздохнул.

Снегопад прекратился. Все собрались. Начальник управления Цао сел в машину и уехал. Фэн Гоцзинь велел Сяо Дэну вести свою «Сантану», а сам сел на соседнее с водителем место; старика посадили сзади. В общественной бане сегодня было сильно натоплено, Фэн Гоцзинь заснул в парилке, а потом выскочил на ледяной ветер, и у него разболелась голова; не простудиться бы… Когда он садился в машину, лоб у него покрылся испариной, и Сяо Дэн спросил его, все ли с ним в порядке. Фэн Гоцзинь покачал головой, чувствуя еще большее головокружение. Снова молодая девушка… Когда это кончится? Фэн Гоцзиню на мгновение почудилось, что все вокруг него внезапно стало каким-то ненормальным, и то, что в праздник Юаньсяо семья не собралась вместе, было серьезной ошибкой. Он достал мобильный телефон и набрал номер дочери. Казалось, что между каждым гудком вызова проходит целый час. Подняв трубку, дочь раздраженно спросила:

– Па, ну что случилось? Я уже сплю.

– Спи, спи…

В тот момент, когда он нажал на отбой, в его голове вспыхнул белый свет и голос его дочери напомнил ему: погибшая девушка училась с ней в одном классе в начальной школе; она даже была у них дома больше года назад, и он видел ее.

Красный свет светофора сменился зеленым. На перекрестке улиц Шэнляолу и Сингунцзе полицейский микроавтобус, перевозивший тело девушки, стремительно понесся в глубокую ночь.

Фамилия старика была Чжан; рабочий, уже на пенсии. В доме № 33 живет десять лет. Когда здание только построили, половина района Теси, кроме фабрики, представляла собой трущобы. Застройщик был когда-то очень влиятельным человеком в городе, однако позже группа старых сотрудников завода подала на него коллективный иск за хищение государственного имущества во время реновации, он сбежал за границу и больше не возвращался. В то время дом № 33 уже был построен и более десяти квартир куплены, но внутреннюю отделку так и не завершили; с тех пор он оставался в таком виде. Жильцы, купившие жилье, поняли, что их обманули. Но властям до них не было дела, управляющей компании не создали, даже в коридорах освещение не смонтировали, поэтому им оставалось молча терпеть. Лао Чжан потратил свои сбережения, заработанные за полжизни, на покупку квартиры на свадьбу сына. Его жена рано умерла, и он хотел жить вместе с сыном, чтобы тот о нем позаботился. Кто мог себе представить, что они останутся с носом… И двух лет не прожили, как невестка со скандалом развелась, а сыну пришлось переехать на съемную квартиру. Лао Чжан сначала хотел последовать за ним, но откуда-то прилетела новость о том, что правительство собирается забрать два долгостроя, людей расселить, а землю конфисковать. Получив доплату за переезд, Лао Чжан смог бы вернуть себе немало денег, и он решил стать «ждуном» – ждать до упора и никуда не переезжать. Он не ожидал, что это ожидание растянется на десять лет. Компенсации старик так и не дождался, зато в пустующих квартирах поселились шайки попрошаек и всякие психи, до которых родственникам не было дела. Они средь бела дня воровали все подряд – даже квашеную капусту, хранящуюся в коридоре, стащили. Как-то летом Лао Чжан жарил еду и открыл дверь, чтобы проветрить квартиру; поставил блюдо с едой в гостиную, заглянул на кухню, вернулся, а еды-то уже и нет! Так и не узнал, чьи это проделки. Называют их дом Башня призраков, но еду же не призраки съели? После обсуждения все «ждуны» собрались и общими усилиями – битьем и руганью – загнали этих «призраков» на верхние недостроенные этажи. По ночам они носятся с дикими криками; случается, кто-то по неосторожности выпадает и разбивается насмерть, вот чертовщина… Дом № 33 поразил воображение жителей города, и это прозвище прилипло к нему. Жильцы-«ждуны» тоже устали гонять «призраков» и привыкли к такому соседству.

– Прожив тут десять лет, я и сам теперь не скажу, человек я или призрак… – заключил Чжан.

– Как было найдено тело? – спросил Фэн Гоцзинь. – Большая яма находится в ста метрах от здания, и вокруг никого, собаки – и те не бегают…

– Я хотел взять несколько кирпичей и сложить цветник на балконе. По краю ямы все было завалено кирпичами. Раньше было полно строительных материалов, но все украли и продали. Я подошел к краю ямы и увидел это… Оно было покрыто снегом. Я не сразу понял, что это человек. Сначала подумал, это манекен, выброшенный из торгового центра.

– Вы перемещали тело?

– Как бы я осмелился? Сразу позвонил в полицию.

– Никого незнакомого за последние дни не встречали? Есть ли в этих двух зданиях кто-нибудь подозрительный?

– Товарищ полицейский, да эти люди больше и не люди… Кто из них не вызывает подозрений?

– Хорошо, дедушка, спасибо. Оставьте свой номер телефона и адрес. Возможно, позже полиции понадобится ваша помощь… Позвоните Сяо Дэну, если что-нибудь вспомните. Вы ведь не собираетесь никуда переезжать в ближайшее время, верно?

– Не волнуйся, я умру в этом доме.

Поручив сотруднику отвезти Лао Чжана обратно, Фэн Гоцзинь решил сегодня переночевать в управлении. О многом надо подумать, поэтому лучше побыть одному.

В общежитии уже сидел Сяо Дэн и смотрел телевизор. Он тоже не пошел домой. В свои 25 лет он был не женат и жил с родителями, дома ночевать не любил. Парень очень добросовестный, один из блестящих выпускников Академии криминальной полиции. Голова светлая, но слишком импульсивный. Фэн Гоцзиню иногда казалось, что он очень похож на того Сяо У из Шэньчжэня.

Местный телеканал повторял трансляцию новогоднего гала-концерта с репризой Чжао Бэньшаня и Фань Вэя «Болезнь сердца». Оказалось, что Первый приз за юмористическую миниатюру получил не Чжао Бэньшань, а сценка «Массаж ног» Ню Ли[14] и Хуан Хуна[15]. «Почему на меня не производит никакого впечатления этот номер? Должно быть, я что-то пропустил… Что я делал последние десять минут? Ничего не могу вспомнить».

Сяо Дэн дважды рассмеялся шуткам Фань Вэя. Фэн Гоцзинь жестом попросил его выключить телевизор, закурил сигарету и спросил:

– Что думаешь?

Сяо Дэн тоже закурил и сказал, что на шее трупа были кровоточащие пятна и это очень типично. Во время изнасилования ей сдавили шею, и она задохнулась.

– Моя интуиция указывает именно на это…

– Это потому, что девушка привлекательна? – перебил его Фэн Гоцзинь.

Сяо Дэн не стал этого отрицать и продолжил в том духе, что зимой случаи изнасилований и убийств в основном происходят в помещении и доля знакомых, совершающих преступления, становится выше.

– Итак, я предполагаю, что знакомый человек обманом заставил жертву прийти в Башню призраков и совершил изнасилование, она оказала сопротивление и была убита, а в конце концов ее тело сбросили в большую яму. В любом случае сначала надо проверить дом. Это довольно сложно – контингент слишком пестрый. Вряд ли кто-то из «ждунов» настолько глуп, чтобы бросить тело у дверей собственного дома, ожидая, что его поймают. Предположим, тело могли спрятать внутри здания, в какой-нибудь нежилой квартире – тогда его было бы трудно обнаружить, если только убийцу не застали на месте преступления и он скрылся в спешке. Но эта версия не объясняет, почему тело было обнаружено только сейчас; тогда кто-то сообщил бы в полицию раньше.

Предположим, что убийца психически болен; тогда возможно, что изнасилование и убийство произошли в большой яме, и поймать его будет еще труднее. Психбольные тоже чего-то боятся. Муж моей тети был психически болен. Если он делал что-то не так, то сбегал, когда приходил в себя. Если у убийцы действительно психическое заболевание, то смерть девочки была немотивированной. Есть еще одна проблема: яма находится менее чем в ста метрах от Башни призраков. Если бы преступление было совершено там, жертва обязательно кричала бы. Невозможно, чтобы ее кто-нибудь не услышал. Короче говоря, надо дождаться результатов вскрытия, чтобы определить причину и время смерти. А пока дело представляется мне запутанным, надо разбираться…

Фэн Гоцзинь кивнул:

– Одежды на теле нет совершенно, на месте преступления и поблизости ее не обнаружили. Если предположить, что это сделано для уничтожения следов преступления, значит, одежда загрязнена уликами, имеющими отношение к убийце. Вряд ли душевнобольной будет настолько предусмотрительным, верно? Поэтому я предполагаю, что это сделал обычный, психически здоровый человек и, более того, вообще не в стенах дома. Большая яма – место, куда он выбросил тело. Но нормальные люди знают, что это не идеальное место, чтобы избавиться от трупа. Даже если он сбросил его туда, почему не закопал? Одежду он догадался уничтожить, так почему бы не уничтожить сам труп? Демонстративно бросил тело, зная, что рано или поздно кто-нибудь его найдет, и даже не потрудился его спрятать? Если это сделано не намеренно, то как это объяснить?

– Как это объяснить? – эхом откликнулся Сяо Дэн.

– Возможно, убийца изначально не планировал сбрасывать тело в яму, но по какой-то причине ему пришлось бросить его именно туда. Вполне может быть, что, набравшись храбрости, он собирался вернуться, забрать тело и перенести его в запланированное место для захоронения, но…

– Но, – подхватил Сяо Дэн, – старик Чжан заметил тело прежде, чем он вернулся.

– Да, – ответил Фэн Гоцзинь и закурил еще одну сигарету.

Взволнованный Сяо Дэн произнес:

– Это интересное предположение, командир Фэн! Как вы до этого додумались? Не зря говорят, что старый-то имбирь острее…

– Не льсти – и быстро ложись спать. Завтра рано утром собрание; послушаем, что думают об этом остальные…

Фэн Гоцзинь лежал на верхней койке и не мог сомкнуть глаз. Он так и не сказал Сяо Дэну, что, возможно, знал покойную. Он боялся, что ошибся; зачем вводить коллегу в заблуждение… Но, как только погас свет, ее имя внезапно сверкнуло в его мозгу – Хуан Шу. Точно. Если предположить, что это была именно она, то становится понятным, почему он ее запомнил…

Цзяоцзяо на протяжении многих лет приводила домой одну и ту же одноклассницу. Фэн Гоцзинь был вечно занят; за все время он, кажется, ни разу не был на родительском собрании в школе дочери, да и Ян Сяолин тоже редко ходила на них. На собрания всегда ходил дедушка. Цзяоцзяо с детства была разговорчивой; приходя из школы, она всегда подробно рассказывала о том, что там происходило. Дедушка поощрял ее рассказы, говоря, что это помогает учиться выражать свои мысли. Фэн Гоцзинь слушал невнимательно, но пару имен из ее рассказов запомнил. Чаще всего он слышал имя Хуан Шу.

Цзяоцзяо говорила, что Хуан Шу – ее лучшая подруга в классе, что она красивая, хорошо поет и танцует, что входит в комитет по литературе и искусству. Еще есть мальчик по имени Ван Ди, который сидит с Цзяоцзяо за одной партой и постоянно дергает ее за косички. Самый противный человек в классе – это он. В первые годы Цзяоцзяо несколько раз хотела пригласить Хуан Шу поиграть у них дома, но Ян Сяолин отказывала ей на том основании, что по выходным Цзяоцзяо должна дополнительно заниматься игрой на фортепиано и каллиграфией. После девятого класса Цзяоцзяо поступила в школу для одаренных детей «Юйин», а Хуан Шу – в колледж искусств, но общаться они не перестали. Чуть больше года назад Цзяоцзяо пригласила Хуан Шу домой на ужин. Там должны были быть и Фэн Гоцзинь, и Ян Сяолин, но последняя вдруг сказала, что у нее важная деловая встреча, и ушла. Фэн Гоцзинь взял на себя хлопоты по приему гостьи и приготовил угощение. Он вспомнил, что приготовил на пару́ десять морских ушек и блюдо королевских креветок – девушкам нужно есть больше белка, когда они растут. Потом ему позвонили из управления и сказали, что что-то случилось, но срочности нет и приезжать не обязательно. Фэн Гоцзинь подумал, что ему одному будет неловко с девушками, и решил поехать. Он уже выходил из дома, когда Цзяоцзяо с Хуан Шу вошли в дверь, и успел только поздороваться. Девушка была очень вежлива, но больше всего Фэн Гоцзиня впечатлило то, что она выглядела очень взрослой: на полголовы выше Цзяоцзяо, волосы покрашены в фиолетовый цвет, на вид ей можно было дать лет семнадцать-восемнадцать, и она была совсем не похожа на ученицу. Но ведь она должна была быть того же возраста, что и Цзяоцзяо, – лет четырнадцати-пятнадцати…

Фэн Гоцзинь хотел позвонить Ян Сяолин. Посмотрел на часы – почти двенадцать. Ладно, решил не звонить. В конце концов отправил сообщение – написал, что сегодня ночует в управлении, мол, ждать меня не нужно, не забудь запереть дверь. Он также попросил Ян Сяолин позвонить Цзяоцзяо завтра рано утром и сказать немедленно отправляться домой, нечего торчать у одноклассницы. Лучше всего, чтобы Ян Сяолин сама ее забрала, а когда приедут домой, отписалась, что все в порядке.

Через два с половиной дня судмедэксперты с протоколом вскрытия пришли в управление на расширенное совещание. Председательствовал начальник управления Цао Мэн.

На предыдущем совещании, состоявшемся два дня назад, практически не было ничего существенного, протокол вскрытия еще не подготовили. Можно было только обобщить информацию, полученную в ходе осмотра на месте преступления, и сделать предварительные выводы. Сяо Дэн ездил с группой сотрудников в дом № 33 опросить жильцов, но расследование пока не дало никаких результатов. «Ждунов» осталось всего семь семей, четверо из которых – пожилые люди: старики и старухи, а три – супруги, что в принципе может исключить подозрения. Если сложить всех «призраков» в оставшихся двух зданиях, то их будет не менее тридцати. Это либо одинокие старики, которые собирают старье и мусор, либо сумасшедшие, попрошайки и бомжи. У половины из них нет удостоверений личности, и они даже не могут назвать свои имена, да и не сидят они на одном месте. Хотя какую-то информацию от них получили, пользы от нее, видимо, не ожидалось. Не было видно только того, в кожаной куртке, но Сяо Дэн, снова доверившись своей интуиции, пришел к выводу, что этот тип не имеет никакого отношения к делу. На встрече Фэн Гоцзинь в общих чертах представил выводы, которые он ранее изложил Сяо Дэну, но по-прежнему не упоминал о личности девушки.

Выслушав доклад, начальник управления Цао никак его не прокомментировал – объявил только, что данное дело ведет Фэн Гоцзинь, а остальные должны направить своих сотрудников ему в помощь и всеми силами оказывать содействие. Начальник управления особо подчеркнул этот момент, потому что с кадрами было действительно туго. У них в работе было начатое год назад дело об ОПГ, которое вышло на завершающую стадию. Руководители высшего уровня взяли расследование под свой контроль, и все силы были брошены туда. По меньшей мере половине сотрудников управления приходилось постоянно выезжать в командировки на задержание преступников.

Начальник управления Цао добавил:

– Гоцзинь, это дело непростое, да и время поджимает. Той ночью на место происшествия тайком пробрались два репортера, не знаю, из какой газеты. Боюсь, что они сдуру напишут в своих статьях всякую ахинею, а у нас потом будут проблемы. Я уже связался с руководителями нескольких газет, но не могу гарантировать, что в прессе не появятся гадости и жареные слухи. И еще: каждый раз, когда я приезжаю на место происшествия, за мной всегда следуют репортеры. В нашем управлении наверняка кто-то сливает им информацию. Неужели зарабатывает этим деньги? Лучше пусть не попадается в мои руки и подумает о последствиях!

Фэн Гоцзинь отвлекся и не расслышал его последующих слов. Он думал о том, не является ли это дело тем самым крупняком, о котором однажды сказал ему его тесть Ян Шусэнь пятнадцать лет назад, когда он только стал полицейским? Не то ли это крупное дело, что предначертано судьбой?

На втором экстренном совещании председательствовал Фэн Гоцзинь, а Цао Мэн сидел и слушал. Судмедэксперт огласила протокол вскрытия и разложила фотографии на длинном столе. В основном это было то же самое, что они уже видели сами на месте происшествия, и новых открытий было не так уж много. Прежде всего самая большая проблема заключалась в том, что время смерти жертвы было определить довольно сложно. В обычной ситуации время смерти можно точно определить по глубине и размеру трупных пятен и степени окоченения трупа, но чрезвычайно низкие температуры могут задержать образование трупных пятен и трупное окоченение, и погрешность определения времени смерти очень велика. Другими словами, временно невозможно было узнать, как давно тело сбросили в яму. Судмедэксперт сказала, что способы есть, но на это потребуется время. В прошлом, например, уже был случай чрезмерного разложения трупа летом. В конце концов судебно-медицинский эксперт использовал скорость роста личинок на трупе, чтобы рассчитать время смерти. Погрешность составила не более одного часа. Но с холодом все по-другому, труднее, чем с жарой.

Второе – причина смерти. На шее трупа имелись кровоизлияния, и было подозрение, что она умерла от удушья. Но с другой стороны, причиной смерти могли стать найденные в желудке остаточные компоненты сельскохозяйственных ядохимикатов, то есть одновременно также существовала вероятность смерти от отравления. Что касается того, что было раньше – удушье или отравление, – потребуется время для дальнейших исследований. Кроме того, на запястьях обеих рук были обнаружены следы связывания, но синяки в основном исчезли. Это, должно быть, было вызвано тем, что перед смертью жертва была связана веревками или зафиксирована наручниками. Наконец, во влагалище были обнаружены повреждения, и это дало возможность с уверенностью сказать, что перед смертью жертва подверглась сексуальному насилию. В ходе анализа спермы обнаружено не было, поэтому имелись две версии: первая заключалась в том, что у убийцы не было эякуляции во влагалище, а вторая – что жертва была мертва более 72 часов и компоненты спермы определить уже невозможно. На внутренней поверхности бедер были обнаружены пятна спермы, но из-за того, что труп долгое время находился на открытом воздухе и был покрыт снегом, сперма растворилась. Количество ДНК, которое удалось из них извлечь, оказалось меньше, чем минимально необходимое для проведения анализа в соответствии с современным уровнем развития технологии, поэтому данные не могли быть использованы для сравнения.

Выслушав это, Сяо Дэн опустил голову и пробормотал себе под нос:

– Иными словами, ничего полезного нет?

Фэн Гоцзинь покосился на Сяо Дэна, но тот ничего не заметил. Судмедэксперт, делавшая доклад, услышала это бормотание, бросила на него презрительный взгляд и спросила:

– Вы не могли бы подождать, пока я не закончу?.. Рана под правой ключицей нанесена каким-то острым серповидным предметом, а кровь, свернувшаяся на поверхности раны, является не только человеческой.

Глаза Фэн Гоцзиня расширились:

– Что вы имеете в виду?

Судмедэксперт, помолчав, добавила:

– А еще и свиной.

Все присутствующие, за исключением судмедэкспертов, остолбенело подняли головы. Фэн Гоцзинь трижды чиркнул зажигалкой, прежде чем сумел зажечь сигарету в руке, и произнес:

– Пожалуйста, продолжайте!

Судмедэксперт сообщила, что человеческая кровь принадлежала двум людям, одна из которых – кровь покойной. Кровь второго человека, судя по ДНК, принадлежала мужчине; с высокой долей вероятности это, скорее всего, кровь убийцы. Кроме того, по рисунку на брюшной полости можно судить о том, что рана образовалась в результате разрезания плоским лезвием (ножом). Наконец на спине трупа были обнаружены обширные кровоподтеки, все в одном направлении, а поверхность раны и волосы на затылке были перемешаны с красным порошкообразным инородным веществом. Анализ показал, что это строительные кирпичи. На этом доклад был завершен.

Прежде чем судмедэксперт села, она выразительно посмотрела на Сяо Дэна и сказала, что это только предварительный отчет, потому что команда торопилась, а более точный отчет будет составлен через два дня.

Фэн Гоцзинь взглянул на подпись в заключении судебно-медицинской экспертизы: женщину-судмедэксперта звали Ши Юань. Ее, должно быть, перевели к ним совсем недавно, раньше ее не видел.

Сяо Дэн наконец проявил интерес и подмигнул Фэн Гоцзиню, едва сдерживаясь. Фэн Гоцзин понял, что он имел в виду. На спине и затылке жертвы были обнаружены синяки и кирпичная крошка, что указывает на то, что первоначальные выводы Фэн Гоцзиня были правильными по крайней мере в одном пункте: тело действительно волочили по поверхности, покрытой битыми кирпичами. Характерные ранения указывали на направление волочения, но не демонстрировали следов борьбы; значит, жертва уже была мертва, когда ее тащили. Итак, глубокая яма – это действительно место, где труп бросили, а не место изнасилования и убийства. Фэн Гоцзинь был прав, но он не знал, стоит ли радоваться этому по примеру Сяо Дэна.

Фотографии вновь вернулись в руки Фэн Гоцзиня. Сяо Дэн сидел рядом с ним; ему не терпелось указать на странный узор на животе. Он задал вопрос и сам же на него ответил:

– Командир Фэн, как вы думаете, на что похож этот узор? Мне кажется, что он похож на рисунок десерта «Сандэй» из «Кей-эф-си».

Фэн Гоцзинь не обратил внимания на его слова; он смотрел на другую фотографию – крупный план лица жертвы. Теперь сыщик наконец был уверен: девушка – Хуан Шу.

Совещание закончилось.

Фэн Гоцзинь стоял у окна своего кабинета, разглядывая сотрудников дорожной службы, которые убирали неподалеку снег на дороге к мэрии. Они были в ярко-оранжевых спецовках, а светоотражающие полосы на их спинах, казалось, были последней гарантией их хрупкой жизни. Не так давно пьяный водитель сбил насмерть сотрудницу дорожной службы, которая ночью убирала снег. Расстояние от неба до земли занимает меньше половины секунды – быстрее, чем у пролетающего метеорита. Мешки со снегом стояли на обочине улицы, похожие на белые надгробия. Фэн Гоцзинь мысленно прикидывал, какой из них принадлежит сбитой женщине, а какой – Хуан Шу. Северное полуденное солнце, отражаясь от подтаявшего снега, слепило глаза.

У Фэн Гоцзиня слегка кружилась голова. В этот момент он наконец-то осмелился поверить в то, что это именно то дело, которого он ждал пятнадцать лет. Его сердце заледенело от холода…

Когда Фэн Сюэцзяо была маленькой, она выглядела не слишком привлекательной и переносица у нее была низковата. В последние шесть лет учебы правила школы «Юйин» обязывают девочек коротко стричься. За торчащие за ушами пряди у классного руководителя вычитали штраф из зарплаты. Фэн Сюэцзяо в итоге докатилась до того, что стала выглядеть как пацанка, еще хуже, чем в детстве. Не прошло и трех лет с окончания университета, когда мы встретились. Ее переносица не выглядела низкой. Фэн Сюэцзяо настаивала на том, что та сама выросла, но я в это не верю. Она, конечно, не знает, что я короткое время был тайно влюблен в нее в детстве из-за ее маленького носика, который создавал особое ощущение близости. На правой стороне носа, около щеки, у нее была маленькая черная родинка – отметинка, которую я когда-то нежно любил, но, к сожалению, она исчезла много лет спустя. Возможно, Фэн Сюэцзяо, повзрослев, стала суеверной и тайком удалила ее. Пожилые люди называют такую родинку «родинкой слез» и говорят, что девушка с такой родинкой много плачет. Двадцатилетняя Фэн Сюэцзяо отпустила длинные волосы, изгибы ее фигуры стали еще грациознее. Короче говоря, она превратилась в белого лебедя – в том смысле, в каком этот образ выступает в массовом сознании. Но для меня она по-прежнему выглядела гадким утенком.

В подростковом возрасте я сделал важное открытие, которое казалось мне волшебным: каждая девушка, если она не совсем дурнушка, общаясь с красавицей, постепенно и сама становится красавицей. Похоже, что красота – это своего рода живые дрожжи, которые могут стимулировать генетическую эволюцию. Данное открытие было сделано мною на примере Фэн Сюэцзяо. Но, если она и подверглась ферментации, то дрожжами стала Хуан Шу. После того как они подружились, я начал замечать в глазах Фэн Сюэцзяо периодические проявления комплекса неполноценности. Затем произошло еще одно важное открытие: если однажды поселить в сердце человека низкую самооценку, она будет преследовать его всю жизнь. И уверенность в себе, и низкая самооценка, присущие Фэн Сюэцзяо, были заложены Хуан Шу.

Осенью 1999 года Хуан Шу перевелась в школу района Хэпин и стала новенькой в нашем классе. Это был уже шестой класс. Если мне не изменяет память, занятия в школе только начались, стояла ранняя осень, и во время дневного сна еще разрешалось приоткрывать окно, чтобы впустить ветерок. В то время у нас только что сменился директор по прозвищу Арбузик Таро. Раньше он был учителем физкультуры, в преподавании был не силен, но зато строго контролировал наше физическое развитие. Вступив в должность директора школы, он объявил первым пунктом новой политики послеобеденный сон. После обеда все должны были сесть за парты, положить голову на сложенные руки и не двигаться. Директор лично возглавил группу учителей физкультуры, проводившую патрулирование и проверки. Хуан Шу вошла в класс в тот момент, когда по радио зазвучала трансляция фортепианного концерта, чтобы разбудить нас. Я очнулся от тягостного сна и был как в тумане, но вскоре понял, что попал в другой сон, который был явно намного лучше. Поскольку остальные мальчики в классе последовали моему примеру, мой личный сон был разрушен всеобщим переполохом.

Сначала я думал, что она принадлежит только мне. Но оказалось, я был всего лишь обычным зрителем, как и все.

Я не мог выразить словами чувство утраты, которое испытал в то мгновение. Лишь много лет спустя вдруг осознал, что в тот момент она была прекрасна, как все прекрасное в этом мире. Являться частью мира было ее предназначением, дарованным ей Создателем. Она казалась далекой и недосягаемой, но в то же время такой близкой…

Если б я был тогда достаточно одаренным и мне хватило мудрости понять эту простую истину, я определенно предпочел бы игнорировать ее, поскольку игнорирование – лучший способ избежать боли и страданий. На протяжении многих лет я сталкивался в своей жизни с болью, которая чуть не убила меня.

Хуан Шу в одиночестве стояла возле кафедры рядом с дверью. Ее конский хвост раскачивался взад-вперед, как бесшумный маятник, напоминая всем беспокойным взглядам, что время не стоит на месте.

Если б я не увидел мельком стоящего за дверью ее «отца», я, так же как и другие ученики мужского пола, решил бы, что она – новая молодая учительница музыки или рисования, потому что учительницы, преподающие эти предметы, часто бывают красивыми.

Вскоре все узнали, что Хуан Шу изучала оперное искусство в театральной школе еще в дошкольном возрасте и пошла в начальную школу на полтора года позже. Она сильно отставала по общеобразовательным предметам, как будто два года не училась совсем. Большинство моих одноклассников родились в 1987 году. Она же родилась в марте 1985 года, то есть была на три года старше Цинь Ли – самого младшего мальчика в нашем классе. Но, если судить по внешнему виду, разница казалась гораздо больше, чем два-три года. Хуан Шу, которой в то время было четырнадцать лет, была уже ростом 1,68 метра, и ее фигура не уступала фигуре ни одной из тех совершеннолетних женщин, которых я видел с детства. Мое лицо пылало жаром, а сердце пускалось вскачь при виде ее фигуры. Голос Хуан Шу тоже совсем распрощался с детством. Она любила петь и танцевать, а ее кумиром была киноактриса Чжун Чухун[16]. В то время я не знал, кто такая Чжун Чухун, но предположил, что она должна быть необыкновенной красавицей. Единственное, что я знал наверняка, что Хуан Шу станет погибелью для нашего класса. Не стоит недооценивать двенадцатилетних мальчиков; все, что им следовало понимать, они понимали, и делали многое из того, что, по мнению взрослых, им делать не следовало.

Ирония судьбы в том, что единственная вещь в жизни, которая мешает взрослению, – это смелость. Третье открытие подросткового возраста.

Когда вошел наш классный руководитель по кличке Урка, выражение его лица было напряженным и сосредоточенным, словно он только что получил какое-то печальное известие. Нахмурившись и выслушав краткий рассказ Хуан Шу о себе, Урка усадил ее за последнюю парту вместе с Ху Кайчжи, самым высоким придурком в нашем классе. Ху Кайчжи дважды шмыгнул носом, подобрав две зеленые сопли, круглый год свисавшие по уголкам его рта, и целую неделю оглядывался по сторонам с таким видом, будто заявлял другим одноклассникам мужского пола о своей власти над Хуан Шу; ну вылитый дурачок – сын помещика… Клянусь, это была самая уродливая картина, которую я когда-либо видел в своей жизни.

Весь класс наблюдал, как Хуан Шу шла к Ху Кайчжи, словно провожая Лю Хулань[17] к месту казни. В то время со мной за одной партой сидела Фэн Сюэцзяо, в шестом классе ее рост еще не скакнул резко вверх. Для мальчиков сидеть за третьей партой было не стыдно – над теми, кто сидел на первых двух партах, часто смеялись. Конечно, Цинь Ли был исключением, потому что в глазах учителей и одноклассников он был таким мелким, что, просиди он всю жизнь за первой партой, никто даже не удивился бы. Когда Хуан Шу проходила мимо меня, Фэн Сюэцзяо внезапно наклонилась и спросила:

– Чувствуешь запах?

– Какой запах? – спросил я.

Фэн Сюэцзяо ответила, что новенькая побрызгалась духами. Я принюхался – м-м-м, какой аромат… Фэн Сюэцзяо снова сказала:

– Зачем она так облилась духами? Дышать нечем… Куда только учителя смотрят?

Она ворчала, как старая бабка. С этого момента меня внезапно перестали интересовать ее маленький носик и ее родинка. В этот момент моя тайная любовь к Фэн Сюэцзяо, длившаяся три с половиной месяца, официально закончилась. Я повзрослел. Мне ужасно захотелось остановить Хуан Шу и попросить ее пройтись по всему классу, чтобы каждый уголок был пропитан ее запахом. Она сидела по диагонали позади меня, рядом с уродливым и грязным парнем, который был недостоин даже того, чтобы дышать с ней одним воздухом. Если я не могу смотреть на нее каждый день, то, по крайней мере, я могу позволить ее запаху сопровождать меня во время дневного сна…

Неудивительно, что именно в это время мне приснился странный сон. В нем была зловещая вспышка странного света, похожая на белый фейерверк. Когда я проснулся, у меня между ног тоже что-то проснулось, и мне стало отчаянно больно, когда я прижался к парте. Только в тот момент, когда до меня донесся запах Хуан Шу, я окончательно проснулся: я и все в моем теле уже было готово к этому насыщенному событиями осеннему дню.

За четыре года, с того момента, когда Хуан Шу вдруг появилась перед моими глазами, и до той поры, когда она покинула этот мир, я ни разу даже за руку ее не держал. В то время я еще не осознавал, что это станет самым прискорбным событием в моей жизни.

Я не мог предвидеть, что, когда стану взрослым, полюблю другую, как все остальные, женюсь и заведу детей, и в глазах всего мира буду жить обычной и стабильной жизнью обывателя, а затем в одну мирную ночь, в какой-то момент, вдруг проснусь, встану рядом со спящей женой, в трансе уставлюсь в темноту в углу спальни и скажу себе – тому, оставшемуся в далеком прошлом: «Ты даже не держал ее за руку – а ведь она была первым человеком, в которого ты влюбился…»

18 марта 2015 года, перед свадьбой, я в последний раз вернулся в свой родной город. В ту ночь мы с Гао Лэем напились до беспамятства. Когда уже светало, Гао Лэй затащил меня в такси. По дороге я несколько раз останавливал машину, потому что меня тошнило, и совал два пальца в рот. Мы вышли из машины, долго гуляли, и я вдруг понял, что он привел меня на спортплощадку медицинского университета. В седьмом и восьмом мы почти каждый полдень приходили сюда поиграть в футбол. Когда-то это место было самым любимым для нашей компании из пяти человек, но теперь оно по пояс заросло сорняками. С тех пор как главное здание медицинского университета перенесли в новый кампус на окраине города, студенты разъехались и площадка оказалась заброшена. С тех пор я здесь ни разу не был. Гао Лэй указал на юго-западный край спортплощадки, где все еще лежало знакомое железное покрытие, ржавое и заросшее сорняками, и спросил меня:

– Ты еще помнишь?

И я ответил:

– Конечно. Подземное бомбоубежище ведет к начальной школе номер один района Хэпин и средней школе «Юйин». Мы все спускались туда.

Гао Лэй, покачав головой, произнес:

– Ошибаешься. Ты, я и Фэн Сюэцзяо – никто из нас троих не спускался. Только Хуан Шу и Цинь Ли спускались.

Я, с трудом припомнив, сказал:

– Нет, я точно спускался. Все эти годы во сне я видел, как здесь темно. На первом уровне тридцать восемь ступенек. Я их точно сосчитал. Ошибиться невозможно.

– Мы втроем вернулись, когда дошли до второго уровня. Только Хуан Шу и Цинь Ли действительно пошли до конца.

Хуан Шу не любила разговаривать, но она улыбалась всем, кто к ней обращался, включая ее глупого соседа по парте – Ху Кайчжи. Подходили в основном мальчики, чтобы потрепаться. Но странно то, что даже самый грязный из них не осмеливался дернуть ее за конский хвост – не выказывая внешне злобы, она производила впечатление человека, который может постоять за себя. Девочки, напротив, держались в стороне, на почтительном расстоянии. Ни одна из них даже не позвала ее вместе пойти в туалет.

Фэн Сюэцзяо сказала мне по секрету:

– Ты это видел? Она в изоляции.

– Почему вы хотите ее изолировать? – спросил я с недоумением.

Фэн Сюэцзяо не нашлась что ответить. Она покачала головой и сказала, что, мол, Хуан Шу держится чересчур гордо, сразу видно, что она не вписывается в класс.

Я ответил:

– Сами изолируете человека и придумываете, что она не вписывается в класс? Сейчас умру от смеха…

Фэн Сюэцзяо прошептала:

– Я тебе скажу кое-что по секрету, только никому больше не рассказывай…

Каждый раз, когда Фэн Сюэцзяо так говорила, она становилась невыносимой. Я нетерпеливо ответил:

– Говори, а то я пойду играть в футбол.

Фэн Сюэцзяо сказала, что родители кого-то из нашего класса пришли к Урке и просили перевести Хуан Шу куда-нибудь.

– Перевести куда-нибудь? Куда перевести?

– Перевести в другой класс.

Я спросил почему. Фэн Сюэцзяо, понизив голос, продолжила:

– Ты должен держать это в секрете.

Я разозлился. Скажет она в итоге или нет?

– Да говори уже!

Фэн Сюэцзяо сказала, что мать Хуан Шу психически больна, а психическое заболевание может быть заразным, и она, Фэн Сюэцзяо, боится, что Хуан Шу заразит кого-нибудь из одноклассников.

– Фэн Сюэцзяо, ты что, дура конченая? – спросил я. – Кто тебе сказал, что психические заболевания заразны?

– Ван Ди, ты ругаешься! – воскликнула она. – Я пожалуюсь учителю!

А затем громко и страшно заплакала, уткнувшись лицом в ладони, сквозь которые прорывались рыдания. На самом деле я не осмеливался сильно ее задирать – все одноклассники знали, что ее отец полицейский. Я видел его однажды, выглядел он устрашающе. Я боялся, что Фэн Сюэцзяо вызовет своего отца, чтобы тот избил меня, поэтому попросил у нее прощения. Она недолго плакала – возможно, устала. Снова села прямо, взяла мой пенал и перевернула его вверх дном. Один за другим достала стержни из каждого механического карандаша и изломала их, потом погнула кончик каждой перьевой ручки. Мне не был понятен смысл ее действий. Думаю, она знала, что моих родителей в то время сократили, и, если б я снова стал просить их купить мне канцелярские принадлежности, меня отлупили бы.

В этот момент в класс внезапно вошел Урка. Точнее сказать, он влетел, напугав всех одноклассников. Что особенно важно, это был не его урок, а урок физиологии и гигиены. Лицо его было еще мрачнее, чем в тот день, когда Хуан Шу пришла к нам в класс. Урка – это его прозвище, я слышал, так его прозвали чьи-то родители. Дело в том, что до того как пойти в начальную школу преподавать китайский язык, он три года проработал надзирателем в Центральной Пекинской тюрьме и повидал немало «злых урок». Каким образом надзиратель стал учителем китайского языка в начальной школе, никто не знал. У него была коронная фраза, когда он хотел над кем-нибудь поиздеваться: «Учишься хорошо – поступишь в Пекинский университет, а учишься плохо – попадешь в Пекинский централ»[18], что невольно подтверждало слухи о его прошлом.

Вообще-то, это прозвище не было ни креативным, ни подходящим. Не сравнить с тем, которое я дал новому директору школы – Арбузик Таро. Дело в том, что директор был невысокий и лысый. Его лысина была настолько аккуратной, что казалось, будто кто-то нарисовал циркулем круг посередине его головы, а затем вырезал его и полностью удалил волосы, как у персонажа японского мультфильма на пенале. Это прозвище быстро распространилось в школе, и до тех пор, пока я не окончил школу, он пытался выяснить, кто его так прозвал. Что касается Урки, мне было не особо по вкусу это прозвище, потому что я хорошо писал сочинения и он всегда был добр ко мне, но если б я не называл его так среди одноклассников, то отрывался бы от коллектива. Лучше быть в коллективе, это безопаснее.

Урка поднялся на трибуну и начал таким тоном, каким говорят руководящие работники:

– Ученики, кто-то в нашем классе в последнее время распространяет сплетни о других учениках. Я думаю, это неблагородно. Что я говорил вам раньше? Сплетничать и распускать слухи – это не поведение благородного человека. «Благородный муж безмятежен и спокоен, маленький человек постоянно встревожен и обеспокоен»[19]. Атмосфера в классе сложилась нездоровая, всем надо исправиться. Чтобы с сегодняшнего дня я больше никаких сплетен не слышал. Прошлое в вину не поставим, сказанное забудем; но, если это повторится, нарушители будут сурово наказаны. Запомните, наш класс – большая семья, в которой царят единство и дружба. Мы не позволим никого оклеветать и никому не позволим мутить воду. Усвоили?!

Не знаю, поняли это другие или нет. Но Фэн Сюэцзяо точно поняла. Она вытерла насухо слезы, опасаясь, что Урка узнает, за что я ее отругал, потому что тот только что причислил меня к борцам за правое дело. Одноклассники перешептывались. Только я было обрадовался, как Урка быстро спустился с трибуны. В эту минуту я заметил, что у двери все это время стоял мужчина – тот самый, который привел сюда Хуан Шу полмесяца назад. Он перекинулся несколькими словами с Уркой у двери, и тот снова вернулся в класс. На этот раз опустил голову и сказал, не поднимая глаз:

– Хуан Шу, выйди.

В классе снова воцарился хаос. Мимо меня проплыл знакомый аромат, и я смутно слышал, как всхлипывает его обладательница. Даже ее всхлипывания были такими приятными…

Вскоре весь класс узнал, что этот человек был не отцом Хуан Шу, а полицейским. На сей раз это был не слух, но скорость распространения новости говорила о том, что справедливая и резкая критика Урки не привела к каким-либо положительным изменениям в человеческой природе – по крайней мере, в человеческой природе несовершеннолетних. На этот раз пришла моя очередь умолять Фэн Сюэцзяо. Я спросил ее:

– Твой отец – полицейский, так что ты должна знать, что происходит, верно?

– Ты еще посмеешь ругать меня?

– Я не буду больше ругаться. Что случилось с Хуан Шу, почему к ней пришла полиция?

Фэн Сюэцзяо сказала, что ее мать действительно психически больна. Она не ходит на работу и тайно практикует «Фагун»[20].

– Разве ты не видел новости? Мой дед говорил, что последователи этой секты психически больны и их нужно переловить.

Я видел новости и что-то такое слышал, но думал, что это не имеет никакого отношения к моей жизни. Эта девочка должна была быть чем-то самым прекрасным, что есть в моем детстве. Но сама ее красота проистекала из непростительного, недостойного поведения, с которым я не мог смириться. На мгновение мне показалось, что даже моя симпатия к Хуан Шу была чрезвычайно тяжким преступлением.

То, что позже рассказала Фэн Сюэцзяо, меня немного удивило. Мать Хуан Шу раньше была преподавателем вокала в музыкальной школе. Несколько лет назад она развелась и забрала Хуан Шу с собой. Потом попала под дурное влияние секты и утратила связь с реальностью. Вскоре за ней пришла полиция, но она успела сбежать с плохими парнями, оставив Хуан Шу одну. Та теперь живет в доме своего дяди. Полиция регулярно приезжает к Хуан Шу, надеясь задержать ее мать. Как только та свяжется с ней, она должна немедленно сообщить в полицию. Фэн Сюэцзяо сказала, что полиция также попросила Урку внимательно следить за Хуан Шу. Однако Урка решил, что это нехорошо, и в результате полиция подвергла его критике. Закончив рассказ, Фэн Сюэцзяо, видя, что я никак не реагирую, стукнула меня по руке, вытаращила глаза и спросила:

– Ван Ди, разве тебе не нравится Хуан Шу?

Я пришел в себя и выругался:

– Дура конченая!

Фэн Сюэцзяо, даже не слишком рассердившись, сказала:

– Ты постоянно ругаешься, ты нехороший человек. Если еще раз посмеешь на меня ругаться, я расскажу другим, что тебе нравится Хуан Шу.

Я быстро сменил тему:

– Это тебе рассказал твой отец?

– Нет, мой папа никогда не слушает то, что я ему рассказываю о школе, и мне не нравится с ним разговаривать. Мама занята еще сильнее, чем он. Я узнала это от дедушки; он сейчас на пенсии, но тоже был полицейским.

«О, так у вас вся семья – полицейские… Мне нравится Хуан Шу. Приходите, поймайте меня и посадите в Пекинский централ». Я спросил Фэн Сюэцзяо:

– А что еще сказал твой дедушка?

– Взрослые есть взрослые, дети есть дети. Дети не виноваты. Велел мне не обижать ее.

Я подумал про себя, что в их семье есть здравомыслящий человек.

Когда я вернулся домой тем вечером, в новостях по телевизору как раз рассказывали про мать Хуан Шу и плохих парней. Среди них был профессор университета, интеллигент, который сошел с ума после практик секты. После ареста он раскаялся и захотел исправить ошибку – планировал написать книгу в тюрьме, чтобы убедить других тоже раскаяться. Другой сошел с ума довольно рано и поджег себя до того, как его успели поймать. У него обгорело все лицо, остались только глаза и рот. Он лежал на кровати и выглядел довольно страшно. К счастью, он смог выдавить из себя несколько слов и раскаялся перед камерой. В тот вечер весь двадцатипятиминутный выпуск новостей был посвящен этой теме. Я ел тушеную капусту с тофу, приготовленную мамой, и размышлял над двумя вопросами: раньше в этом блюде была свиная грудинка, почему сегодня ее нет? Сможет ли мама Хуан Шу искренне раскаяться до того, как ее поймают? Хуан Шу такая красивая, и ее мать, должно быть, тоже красивая… Сжечь такое красивое лицо, как показывают по телевизору, тоже преступление.

Мама ответила на мой первый вопрос, только когда закончился прогноз погоды:

– Сынок, возможно, в будущем наша семья не сможет часто есть мясо. Твой дедушка в больнице, денег уходит много. Твой отец недавно открыл торговую точку, и дела у него идут не очень хорошо. Пока придется немного поэкономить, но это ненадолго. Мама найдет новую работу как можно скорее, твой рост ведь не отложишь… Разве я не обещала сводить тебя в «Кей-эф-си» в эти выходные?

– Мне не хочется, мама, – быстро ответил я.

Лежа в постели ночью и не в силах уснуть, я прятался под одеялом и тайком слушал радио. В той передаче мужчина рассказывал истории о привидениях с жутким звуковым сопровождением. Она выходила один раз в неделю в десять вечера по средам. Потом стала бешено популярной, и записи с историями о привидениях продавались по всему проспекту, по десять историй на одном диске. Но у меня не было карманных денег на покупку дисков, не было даже плеера, так что я мог только продолжать слушать радио в кровати каждую среду вечером. Раньше мама не разрешала мне слушать – боялась, что мне будут сниться кошмары и я буду мочиться в постель по ночам. Она не знала, что я не мочился в постель с тех пор, как окончил детский сад. Следы, которые появились на кровати после шестого класса, были остатками чая, который я намеренно разлил, когда встал, чтобы замазать кое-что другое. Но поскольку в моей тарелке мясо появлялось все реже, мама больше не переживала на эту тему и по средам даже сама ставила радиоприемник у моей кровати вечером, наказывая после прослушивания быстро ложиться спать. В те дни я не мог ходить в «Кей-эф-си», зато чувствовал себя очень свободно. Поначалу думал о Хуан Шу шесть вечеров в неделю – за исключением среды. В то время я не сказал ей ни слова. Странно, что с тех пор как я стал думать о Хуан Шу, я больше никогда не пачкал постель. Только много лет спустя я узнал, что это называется любовью. Любовь чиста и никого не запачкает.

Позже человек, рассказывавший истории о привидениях, умер – его до смерти напугали собственные истории о привидениях, которые он рассказывал. Он стал легендой нашего города. Одна из самых известных историй, которые он рассказывал, – о здании-призраке в районе Теси. Днем оно пустует, а ночью оглашается душераздирающими криками призраков. Нормальные люди могут сойти с ума, если останутся в нем на одну ночь. Позже это здание стало знаменитым, и многие люди заходили туда на разведку, но, выйдя наружу, с ума не сходили. После его смерти мне пришлось думать о Хуан Шу семь вечеров в неделю, и постепенно я привык есть только три мясных ужина в неделю. У меня произошел скачок роста. «Может быть, однажды я смогу догнать Хуан Шу по росту», – подумал я тогда.

В начале 1987 года Фэн Гоцзинь был демобилизован из армии и вернулся в родные края. После нескольких переводов он наконец прошел проверку в Министерстве общественной безопасности и был назначен рядовым полицейским в отделение полиции района Хэпин.

На третий месяц после поступления в новое подразделение Фэн Гоцзинь успел жениться. Коллеги толком его еще не знали, четкой информации о нем не было… За спиной они обсуждали его: дескать, этот новенький не слишком разбирается в делах, видно, смертельно боится, вдруг кто-то не узнает, что его тесть – начальник городского управления полиции Ян Шусэнь, поэтому пользуется возможностью сообщить всему свету, что он – ракета с ускорителем и скорость его взлета будет явно выше, чем у других новичков, так что желающим «поймать попутку» следует поторопиться установить с ним хорошие отношения.

Но они неправильно поняли Фэн Гоцзиня. Он не мог ждать, потому что его девушка Ян Сяолин была беременна и он торопился оформить отношения, пока ее живот не стал заметным. Об этом не знал даже его тесть. Фэн Гоцзиню было двадцать семь, Ян Сяолин – двадцать пять – возраст для вступления в брак подходящий. Фэн Гоцзинь был счастлив: рано или поздно надо жениться и завести детей, так лучше раньше, к тому же Ян Сяолин ему нравилась. Но Ян Сяолин была очень рассержена. Ей казалось, что она осталась в дурочках. У нее было теплое местечко в электроэнергетическом комплексе, и ее за счет государства собирались отправить на год на учебу в США – такая возможность может представиться один раз за всю жизнь. А теперь все, «кирдык котенку» – единственный раз позволила Фэн Гоцзиню напоить себя и утратила бдительность, и все пошло прахом… Вначале она не хотела ничего говорить Фэн Гоцзиню; тайком отправилась в больницу и отказывалась верить в то, что она действительно беременна.

Через неделю Ян Сяолин отправилась удостовериться в этом в другую больницу. Опасаясь наткнуться на знакомых, она пересекла два района, чтобы найти небольшую больницу, но внезапно столкнулась с Фэн Гоцзинем, который приехал туда опросить пострадавшего. Ян Сяолин подумала про себя, что теперь и правда «кирдык котенку», Фэн Гоцзинь стал противотанковым ежом в ее жизни.

Глядя на лист бумаги с подтверждением ее беременности, Ян Сяолин присела на корточки в конце коридора и разрыдалась. Фэн Гоцзинь испугался так, что у него взмокла спина, но быстро взял себя в руки и стал утешать ее: «Успокойся, я тебя не брошу и буду хорошим отцом. Девочка, мальчик – неважно. Завтра же поеду к твоему отцу свататься». Услышав это, Ян Сяолин разозлилась еще больше, и коридор задрожал от ее рыданий.

– Ты думаешь, я боюсь, что ты не возьмешь меня замуж? Да тут и без тебя очередь желающих на мне жениться… Я боюсь, что никогда в жизни не смогу поехать в Америку!

Свадьба прошла вполне достойно, и выкуп за невесту был немалым: Фэн Гоцзинь все сполна отдал тестю Ян Шусэню – в какой-то степени он чувствовал угрызения совести. Что же Ян Шусэнь? Всю жизнь проработав в полиции, разве мог он не заметить подвох? Он просто не стал разоблачать их, ибо был рад, что может препоручить кому-то свою избалованную доченьку и что до ухода на пенсию он исполнил свое заветное желание. А Фэн Гоцзинь, хоть и горяч, но в целом парень целеустремленный и амбициозный; кто знает, может, со временем из него выйдет толк… За свою жизнь Ян Шусэнь повидал множество людей, и не бывало такого, чтобы он в ком-то ошибся.

Ян Шусэнь был уже немолод, стал мягче и с квартирой молодоженам помог – когда еще дождешься, чтоб Фэн Гоцзиню выделили служебное общежитие…

Отец Фэн Гоцзиня давно скончался, мать до выхода на пенсию работала маляром на Первом клапанном заводе и деньги, отложенные на старость, уже потратила на свадьбу его старшего брата. Ей было тяжело принять, что младший пошел примаком в семью жены. Фэн Гоцзинь, утешая ее, сказал: «Мам, я буду хорошо работать, и то, что должно быть моим, станет моим».

Ян Сяолин провела бо́льшую часть своей девятимесячной беременности, борясь с собой. Ребенок в ее животе был даром, но также и обузой. Больше обузой: в конце концов, тогда она думала, что никогда в жизни не сможет поехать в Америку. Наконец Ян Сяолин разрешилась от бремени: это была девочка. Право дать имя ребенку предоставили Ян Шусэню – на самом деле это право уступил ему Фэн Гоцзинь. Когда ребенок родился, Ян Шусэню оставалось меньше трех лет до выхода на пенсию, и уже не так-то много было вопросов, в которых последнее слово оставалось за ним. Фэн Гоцзинь считал это проявлением сыновней почтительности к старику. В конце концов, раз ребенок носит его фамилию, почему бы не порадовать дедушку и не дать ему выбрать имя для внучки?

Так ей дали имя Фэн Сюэцзяо – Снежная нежность, потому что в день ее рождения в городе прошел сильный снегопад, каких не видывали лет десять. Может быть, оттого что мать ее мечтала только о карьере, когда была беременна ею, Фэн Сюэцзяо по характеру также была задиристой. Когда мы учились в начальной школе, я прозвал ее «заноза». Она влезала в любой разговор, независимо от того, касалось это ее или нет.

До того, как Фэн Сюэцзяо пошла в начальную школу, Фэн Гоцзинь работал в отделении полиции района Хэпин. Если был не занят, пил чай и точил лясы с коллегами, после обеда мог и вздремнуть; а уж если был занят, его по несколько дней нельзя было застать на месте. В начале 1990-х в городе, как грибы после дождя, возникли десятки танцевальных залов и баров, половина из которых находилась в районе Хэпин. Участились драки и потасовки, потом в барах появились люди, продающие запрещенные препараты. Таких Фэн Гоцзинь поймал в те годы больше всего, и вскоре энтузиазм его стал угасать. С тех пор как стал полицейским, он всегда мечтал раскрыть крупное дело – так же как никто из изучающих хирургию не мечтает о том, чтобы всю жизнь передавать другим ножницы и марлю у операционного стола.

Ян Шусэнь убеждал его сохранять спокойствие и пытался предостеречь. Достанется ли ему крупное дело – зависит от судьбы. А даже если достанется, не факт, что раскроешь; а что, как провалишь? В 1983 году было крупное дело «Двух Ванов»[21], когда подозреваемых не смогли поймать у себя в городе и они бегали по всей стране, убив по пути более десяти полицейских. Это стало пожизненным позором и кошмаром для Ян Шусэня. Человек в своей жизни может снести все, что угодно, но кошмара позора он вытерпеть не может. Фэн Гоцзинь кивнул и предложил сигарету своему тестю, а про себя подумал: «Крупное дело, приходи скорее. Ты постарел, а я-то еще молод».

Только в 2003 году Фэн Гоцзинь раскрыл «Дело об изнасиловании и убийстве в Башне призраков». Поскольку позже это дело было обнародовано, его широко освещали СМИ (они и придумали ему броское название), Фэн Гоцзинь был награжден медалью за доблестную службу. Более того, поскольку он хромал во время ареста подозреваемого, стал образцом храброго и бесстрашного офицера народной полиции.

До этого Фэн Гоцзинь никогда не мог судить, был ли он хорошим полицейским, даже несмотря на то, что совершил подвиг в деле «3 августа»[22], которое потрясло в 1999 году всю страну. То дело было действительно масштабным. Преступная банда из четырех человек убила 18 человек за 11 лет. Начальник городского управления полиции лично курировал операцию по их захвату. В конце концов были десятки коллег, которые проявили ничуть не меньшую доблесть. Однако после этого его перевели в городское управление криминальной полиции, что считалось повышением – но произошло это намного позже, чем Фэн Гоцзинь того ожидал.

Он знал, что многие люди всегда были им недовольны. Например, Лао Сунь – «старина Сунь», который пришел в отдел одновременно с ним, но в то время его еще звали Сяо Сунь – «молодой Сунь». Во время операции по захвату группа заблокировала дверь дома преступника. Сяо Сунь уже собирался выбить дверь ногой, когда командир группы дал знак первым ворваться Фэн Гоцзиню. Тот первым прижал беглеца к кровати, но всю предыдущую работу по расследованию и выслеживанию выполнил Сяо Сунь. В той операции руководитель лишь спросил, кто первым поймал преступника, и дал Сяо Суню третьесортную награду. Тот принял все настолько близко к сердцу, что просто слег. Он был твердо уверен, что Фэн Гоцзинь украл у него единственную в жизни возможность добиться успеха лишь потому, что его тестем был Ян Шусэнь, а руководитель группы принял такое решение, чтобы воспользоваться возможностью и переманить Фэн Гоцзиня. И тот на самом деле не хороший полицейский, а просто родственник кого надо. С тех пор Сяо Сунь конкурировал с Фэн Гоцзинем и уже успел стать Лао Сунем, но это все также не давало ему покоя. Он ушел из полиции и стал хозяином ресторанчика, но стоило ему выпить, и он всякий раз начинал рассказывать эту историю. Фэн Гоцзиню это дело тоже не давало покоя. Он сам задавался вопросом: не будь у него покровительства, считался бы он хорошим полицейским? Ему было важно отличать черное от белого. Когда он перестанет их различать, значит, состарился.

Фэн Гоцзинь не ожидал, что дело об изнасиловании и убийстве в Башне призраков, которое считали его успехом, в конечном итоге на полжизни станет его кошмаром. Зимой 2013 года, через десять лет после смерти первой жертвы, Хуан Шу, на месте совершения первого преступления тем же способом в яму была брошена еще одна обнаженная 19-летняя девушка. Картина один к одному. Группа судмедэкспертов собирала улики в яме, не произнося ни слова; слышно было только, как щелкает вспышка камеры. Судмедэксперт Ши Юань, которая когда-то участвовала в том деле, теперь была руководителем группы. Фэн Гоцзинь стоял у ямы, куря одну сигарету за другой, и перед ним мелькали картины, будто кто-то листал в его голове слайд-шоу презентации.

Фэн Гоцзинь вспомнил Сяо Дэна, который погиб при исполнении служебных обязанностей десять лет назад от рук убийцы, пронзившего его легкое. Ему было всего двадцать пять, он находился под командованием Фэн Гоцзиня меньше года. Он не был женат, у него даже девушки не было. Все десять лет Фэн Гоцзинь винил себя в смерти Сяо Дэна. Если б не его беспечность, беды не случилось бы… Да что толку теперь думать об этом?

Как бы он хотел, чтобы Сяо Дэн стоял сейчас позади него, протягивал ему сигарету и спрашивал, как десять лет назад: «Командир Фэн, что вы думаете об этом деле?» Если б Сяо Дэн был жив, ему сейчас было бы тридцать пять лет, уже женился бы и завел детей. Тогда они с Ши Юань приглянулись друг другу; кто знает…

Размышления Фэн Гоцзиня прервал голос Ши Юань. Судмедэксперты закончили сбор доказательств, Ши Юань велела сворачиваться. Она уже стала матерью, но была еще совсем молодой. Они могли бы стать хорошей парой с Сяо Дэном.

Фэн Гоцзинь велел всем своим людям уйти, а сам отправился бродить вокруг ямы, время от времени останавливаясь.

Последние десять лет его правая нога болела каждый раз, когда было холодно. Он выругался про себя: черт возьми, прошло десять лет, почему никто не засыпал эту яму? Кажется, настоящим убийцей, отнявшим жизни двух молодых девушек, был не Цинь Тянь, но эта большая яма – нет, Цинь Тянь теперь не может быть убийцей, он умер три года назад. Зачем?! Зачем кому-то делать такое? Подражание преступлению? Или Цинь Тянь тогда был арестован по ошибке, а настоящий убийца десять лет гулял на свободе? Гребаная тварь! Что за выродок! Твою мать… Фэн Гоцзинь достал свой мобильный телефон и нашел текстовое сообщение, которое он сохранил и не удалил. Он получил его три года назад: «Мой брат умер. Вы арестовали невиновного, это вы должны умереть».

Фэн Гоцзинь никак не мог решиться позвонить по этому номеру. Он не придумал, что сказать, но было кое-что, что он должен был сказать. Прошло десять лет, и он не может больше прятаться от него, тем более что сейчас ему нужна помощь… Но сразу после набора номера Фэн Гоцзинь нажал на отбой. Он внезапно вспомнил, что абонент практически не слышит, поэтому звонить ему было бессмысленно. Он должен был встретиться с ним. Наконец Фэн Гоцзинь отправил текстовое сообщение на этот номер: «Давайте встретимся, вы определите время и место». Нажав «Отправить», он сохранил номер и наконец ввел имя контакта: «Цинь Ли».

Сев в машину, Фэн Гоцзинь решил отправиться в пельменную, открытую его бывшим коллегой Лао Сунем. После того как Ян Сяолин рассталась с ним, он часто один приходил в это заведение выпить. Выпьет – и нога уже не так сильно болит… Он знал, что, хотя прошло много лет, Лао Сунь все еще недолюбливает его, но они были боевыми товарищами, которые вместе смотрели в глаза смерти, а когда человека что-то тревожит, надо с кем-то поговорить. Лучше него никого не найти, да и ресторанчик Лао Суня был открыт круглосуточно. После полуночи Фэн Гоцзинь мог пойти выпить только туда, к тому же это было недалеко от дома, и, если он напивался вдрызг, Лао Сунь провожал его домой. С тех пор как дочь уехала в Америку учиться в аспирантуре, он остался один как перст в полном смысле этого слова. А Лао Сунь был закоренелым холостяком. Они никогда не смеялись друг над другом и идеально подходили друг другу как собутыльники. Прошлую вражду надо оставить в прошлом. Обоим уже за пятьдесят, если не оставишь – как быть-то? Через два года на пенсию, оба будут рядовыми пенсионерами…

Фэн Гоцзинь наполовину опустил окно машины, чтобы слегка проветрить ее. Холодный ветер застиг его врасплох, мгновенно разметав пепел из пепельницы по всей машине. Прищурившись, он опустил оба окна и полностью продул машину. Крепко потерев глаза, решил, что сегодня вечером напьется, а когда проспится, сделает две вещи: во-первых, подпишет соглашение о разводе, а во-вторых, поймает преступника, даже если для этого придется перевернуть весь город вверх дном.

С тех пор, как было раскрыто социальное положение Хуан Шу, атмосфера в классе стала очень странной. Урке то и дело приходилось выступать с речами и напоминать всем, что Хуан Шу не психически больная, она просто обычный человек, ученица нашего класса, которая красивее, чем звезды.

У Хуан Шу была плохая успеваемость. Она только пришла – и сразу попала на два переводных экзамена. И оказалась на последнем месте в классе по результатам. Мы всегда подозревали, что у ее соседа по парте Ху Кайчжи проблемы с IQ, но даже он написал на десять с лишним баллов лучше. Однако Урка не сдавался и даже договорился с Цинь Ли, чтобы тот занимался с ней персонально.

Всякий раз, когда они вдвоем садились вместе решать задачи, всегда находился какой-нибудь мерзавец, который подходил поиздеваться над Цинь Ли, стучал ему по затылку и говорил: «Ты снова даешь своей мамочке дополнительные уроки? Пусть мамочка купит тебе сладкого, пусть угостит тебя молочком». При слове «молочко» издавалось два странных звука. Урка дважды застал такое и жестко пресек, раскритиковав этих мальчишек. К сожалению, он был всего лишь классным руководителем и не мог бороться с программой «Новости» по телевизору, и ничего не мог поделать со сплетнями. Да и ученики – не заключенные под его охраной, и он не мог отличить невинные шалости от непристойностей.

Ощущение дистанции от Хуан Шу, когда она впервые пришла в класс, постепенно исчезло, и некоторые мальчишки, осмелев, начали дергать ее за хвост. Каждый раз, когда ее обижали, Хуан Шу вела себя так, будто ничего не произошло. Она не гонялась в ответ за мальчишками и не била их, как Фэн Сюэцзяо и другие девочки, – она даже не смотрела на них. Мальчишки теряли интерес и разочарованно уходили. А перед тем как уйти, стучали по затылку Цинь Ли, чтобы завершить ритуал.

Цинь Ли также не обращал на них внимания. Уйдя с головой в учебу, он продолжал объяснять материал Хуан Шу. В то время я думал, что его храбрость была такой же маленькой, как его рост, поэтому он терпел издевательства. Перейдя в среднюю школу[23], я понял, что Цинь Ли не был трусом; более того, он был смелее, чем кто-либо другой. Он просто считал ниже своего достоинства реагировать на такое, потому что был гением, и в его глазах все, вероятно, являлись недоумками. Любые нити, связующие с недоумками, – унижение гения. Возможно, Цинь Ли уже тогда знал, что скоро покинет не подобающее ему место, и у него не было времени обращать внимание на людей посредственных. Его место было среди таких же детей, как он сам, – гениев, вундеркиндов, как бы громко это ни звучало. Когда он окажется там, может быть, найдется человек, с кем можно будет поговорить…

До поступления в «Юйин» – школу для особо одаренных детей – я таких гениев, как Цинь Ли, не видел никогда. После поступления мне довелось встретить двоих с мозгами, как у него, но оба пропали в возрасте тринадцати лет. Один бросил школу и вернулся домой, чтобы проводить секретные эксперименты, исследуя электронные импульсные пистолеты для борьбы с инопланетянами, а другого родители отправили в психиатрическую больницу в город Сыпин провинции Цзилинь, чтобы он не причинил вреда другим или себе. Перед тем, как его отправили, он разбил цветочный вазон, стоявший у школьных дверей, о своего одноклассника, и разбил так, что тот лишился роговицы глаза, – только за то, что одноклассник пренебрежительно назвал его способ решения недостаточно красивым.

Средняя школа «Юйин» являлась пристанищем гениев и чудаков со всего города. За ее воротами все были посредственностями.

В глазах обывателей гений и сумасбродство часто идут рука об руку – как, например, у тех двоих, что пропали. К счастью, Цинь Ли был гением, но не сумасбродом, с нормальным эмоциональным интеллектом; по крайней мере, он никогда не отрывался от нашего бренного мира. Я видел в жизни только трех гениев – там, в школе. Но после поступления в университет больше не видел ни одного, и даже талантливых людей встречал редко.

Любой, кто войдет в кампус средней школы «Юйин», заметит небольшое здание в японском стиле на западной стороне. На верхнем этаже есть два класса, в которые обычным учителям и ученикам вход воспрещен. Это специальное место для подготовки таких детей, как Цинь Ли, – оно называется «Детский класс». Этих детей отбирают из начальной школы, затем они заканчивают шестилетнюю программу средней и старшей школы за два года и сдают вступительный экзамен в университет в возрасте тринадцати-четырнадцати лет. Каждый год несколько человек поступают в Йель и Гарвард в США на полную стипендию. Те, кто показывает обычные результаты на экзаменах, также могут поступить – в Пекинский университет, университет Цинхуа или Китайский университет науки и технологий. Они становятся столпами национальных научных исследований еще до того, как им исполнится тридцать.

Цинь Ли уже учился в шестом классе, когда его приняли в «Детский класс», что было относительно поздно по сравнению с другими детьми, учащимися в нем. Говорили, что его дедушка долго не давал на это согласия, опасаясь, что его внук превратится там из гения в чокнутого, и кончится все тем, что его выгонят или отправят в психиатрическую больницу.

Цинь Ли научился читать в три года, в четыре года мог прочесть наизусть сто стихотворений эпохи Тан[24] и помнил 200 знаков числа пи после запятой; в пять мог записать наизусть «Оду к радости» (при том, что играть на пианино он не умел – вероятно, просто ради развлечения) и запомнить любой иероглиф или картинку. Просветителем Цинь Ли стал его дедушка, вышедший на пенсию учитель китайского языка и литературы в средней школе.

Когда Цинь Ли пошел в школу в возрасте шести лет, он оказался в одном классе с обычными тупицами. В третьем классе перескочил через два класса и стал нашим с Фэн Сюэцзяо одноклассником. Другими словами, он пришел к нам всего на полсеместра раньше Хуан Шу. В том дебильном возрасте, когда сбиваются в шайки, Цинь Ли для нас был все равно что Хуан Шу – мы обоих считали чужаками.

На моей памяти, когда Цинь Ли был здоров и еще мог нормально говорить, говорил он очень мало, лишь о ключевых моментах и не произносил ни одного лишнего слова. Он был совсем не похож на ребенка – скорее, на молчаливого старика. Думаю, ему тогда было очень больно, потому что почти никто из его сверстников не мог с ним поговорить. Хотя Гао Лэй и я потом стали его самыми близкими друзьями, мы никогда не догадывались, о чем же он думал целыми днями; мы даже не знали, презирал он нас или нет. Гениальным людям друзья не нужны. Я стал его первым другом по очень простой причине – наши семьи жили в соседних домах.

Его дедушка переехал сюда вместе с ним, жили они вдвоем. Я не раз расспрашивал Цинь Ли о его семье, когда мы были детьми, но он не сказал мне ни слова. А потом я перестал спрашивать, но очень быстро все узнал. И не только я, все жители города узнали – из-за двух громких дел против его отца и его старшего брата, от которых небо могло рухнуть. Из-за этого даже эксперт по психологии выступил по телевизору и сказал, что преступность – это ген, который может передаваться по наследству, и, раз Цинь Ли живет в такой преступной семье, пусть даже он гений, все бесполезно.

После того, как Цинь Ли стал моим одноклассником, его дедушка попросил меня позаботиться о нем в школе. Он боялся, что его внука будут обижать – Цинь Ли был самым младшим в классе. Я согласился без колебаний. С началом шестого класса мы с Цинь Ли каждый день вместе стали ходить в школу и обратно. В первые два месяца он еще не умел ездить на велосипеде, поэтому я возил его на дамском велосипеде моей мамы. С тех пор, как мама нашла работу дворника недалеко от дома, она практически не пользовалась велосипедом – ходила на работу, с работы и за покупками пешком и твердо верила, что это позволит ей быть в форме, а когда состарится, сэкономить деньги на лекарствах. Мама была довольна, что я учил Цинь Ли кататься на велосипеде. Она хотела, чтобы я почаще общался с ним, потому что он был гением – у нее была сумасбродная идея, что, если я буду проводить с ним дольше времени, тоже стану умнее.

Хотя в начальной школе я без особых усилий всегда был в тройке лучших в классе, я почти всегда оказывался третьим, а второй обычно была Фэн Сюэцзяо. Но с тех пор, как в класс пришел Цинь Ли, я выпал из тройки лучших, что немного усложнило чувства моей матери к нему, но она все еще надеялась, что я наберусь от него гениальности и смогу потеснить Фэн Сюэцзяо или кого-то другого и вернуться в тройку лучших.

Судя по статистике прошлых лет, только три лучших ученика в каждом классе начальной школы № 1 района Хэпин имели шанс поступить в школу «Юйин», и только первый в рейтинге, возможно, поступил бы на бюджет. Моя мать хотела, чтобы я поступил в «Юйин», потому что в нашей семье на протяжении трех поколений ни у кого не было образования, и я приумножил бы честь семьи. Кроме того, она мечтала, что случится чудо и я поступлю на бюджет, потому что наша семья, продай мы хоть последнюю рубашку, не могла позволить себе в то время оплатить вступительный взнос в школу в размере 9000 юаней.

Поэтому каждый вечер, когда я спускался вниз, чтобы научить Цинь Ли кататься на велосипеде, мама воодушевленно инструктировала меня проводить с ним больше времени и, главное, побольше разбирать уроки, и еще уделять внимание безопасности: упадете, не страшно, но этот мальчик ни в коем случае не должен удариться головой.

Полагаю, мама не ожидала, что гений не сможет научиться кататься на велосипеде за полмесяца. Я узнал, что и у таких, как он, оказывается, тоже есть изъяны. У него была на удивление плохая координация тела, как будто руки и ноги не хотели подчиняться умной голове. Он без конца падал, все колени у него покрылись ссадинами. Дедушке стало жалко его, и он запретил мне его учить, но Цинь Ли уперся, что он должен научиться ездить на велосипеде, как бы страшно ни было. Казалось, это било по его самооценке.

Мама, заметив, что мы целыми днями катаемся на велосипедах и уроки не разбираем, также посоветовала мне забыть об этом: мол, будешь просто возить его в школу, а он по дороге будет помогать тебе учить наизусть древние стихи. А по вечерам сиди дома и делай уроки, до вступительных экзаменов в среднюю школу остался всего один семестр.

Долгое время после этого, делая уроки по вечерам и прерываясь на короткий отдых, я лежал на подоконнике шестого этажа и смотрел вниз, и всякий раз видел одну и ту же картину: Цинь Ли при свете луны крутит педали большого 28-дюймового велосипеда своего деда, падает с него, забирается и снова падает. Когда он падал на землю, тень от велосипеда была в два раза длиннее его собственной.

Полмесяца спустя одним ничем не примечательным утром Цинь Ли подъехал к моему дому на старом 28-дюймовом велосипеде и ждал меня внизу, чтобы поехать в школу вместе. Упав и поднявшись сотни раз, он наконец овладел навыком, которым гордился больше всего на свете. Это был совершенно особый стиль езды – Цинь Ли просовывал правую ногу под рамой, давил на педаль и ехал стоя, потому что был слишком мал, а его ноги были недостаточно длинными, чтобы достать до педалей сидя. Он ехал позади меня этим странным способом; я оглянулся убедиться, что с ним все в порядке, – и случайно подсмотрел улыбку, которой никогда раньше не видел. Вскоре после этого его пригласили в «Детский класс» школы «Юйин», и с тех пор он больше не ходил со мной в школу, а я вернулся в тройку лучших в классе.

Когда я окончил начальную школу, меня приняли на бюджет в среднюю школу «Юйин» как ученика с самым высоким баллом в школе. Перед тем как вывесили результаты, мои родители от волнения не спали всю ночь. Я приумножил честь семьи, и притом им не пришлось снимать с себя последнюю рубашку или влезать в долги.

На следующий день с утра пораньше они повели меня в «Кей-эф-си». Мы пришли слишком рано, нам пришлось стоять под дверью и ждать до 11 часов, пока они открылись. Я за один присест съел два бургера с курицей, две коробки куриных наггетсов, большую порцию картошки фри и выпил большую колу. Они сидели напротив, смотрели на меня, и на их лицах сияли улыбки. Я, в отличие от них, не был в эйфории и тогда еще не понимал, что поступление в лучшую среднюю школу города и попадание в кузницу талантов не только вызовет восторг у родителей и всех дальних родственников вплоть до седьмой воды на киселе, но и изменит мою жизнь в полном смысле этого слова.

Мой папа по-прежнему продавал жареные шашлычки, а мама все еще подметала улицы. Но их реакция заставила меня поверить, что шесть лет спустя, когда я окончу «Юйин», а затем и один из лучших вузов страны, моим родителям больше не придется выполнять эту тяжелую и черную работу. Потому что книги и телевизор говорили, что «через чтение обретешь золотые чертоги», книги – путь к богатству и успеху, а знания меняют судьбу.

В то время самым большим существенным изменением в моей жизни после поступления в «Юйин» было то, что мы с Цинь Ли снова стали ходить в школу вместе. Дедушка Цинь Ли купил ему новый велосипед «Джайент». Хотя это была самая дешевая модель, для меня такая покупка по-прежнему оставалась заветной мечтой. Мне хватило обеда в «Кей-эф-си», я не стал наглеть и просить у родителей еще и новый велосипед, поэтому все еще ездил на старом мамином. В то время Цинь Ли вырос почти с меня ростом и наконец смог нормально ездить на велосипеде. На багажнике у него было мягкое сиденье – оказывается, он даже научился возить кого-то. Мягкое сиденье приварил его дедушка с помощью пистолетной сварки; оно было прочным и, должно быть, очень удобным.

Тогда я еще не знал, что мягкое сиденье принадлежит Хуан Шу. Однажды вечером я случайно увидел, как Цинь Ли вез Хуан Шу и как они по пути разговаривали и смеялись. И тут только я понял, почему в школу мы каждый день ездили вместе, а после школы он всякий раз говорил, чтобы я не ждал его, потому что у «Детского класса» будет дополнительное вечернее занятие.

С этого момента все изменилось. Я внезапно понял, что любовь не совсем чиста, потому что в ней есть ревность. Я точно не знаю, узнала ли меня Хуан Шу, когда я их встретил, – она сидела боком на заднем сиденье велосипеда Цинь Ли, – но трусливо сделал вид, что мне срочно понадобилось почесать голову, и закрыл рукой большую часть лица. Коснувшись лба, я невольно задел шрам длиной в семь швов. Прошел почти год с того случая, но шрам вдруг запульсировал и снова заболел.

Зимой шестого класса ради Хуан Шу и Цинь Ли я дрался не на жизнь, а на смерть с Ху Кайчжи и его шайкой. Ху Кайчжи рассек мне голову короткой лопаткой, кровь хлестала рекой. Мои родители и классный руководитель были вне себя от радости, что я не умер. Я полдня пролежал в больнице без сознания.

Именно потому, что начало и конец всего имели четкие временные узлы, ощущение предательства было таким острым. Цинь Ли с Хуан Шу на багажнике ехал все дальше и дальше, направляясь к ее дому. Я смутно помню, что в тот вечер на небе были густые облака и луна то появлялась, то исчезала, будто бегая за ними.

Пошел уже четвертый день после того, как было найдено тело Хуан Шу, а в полицию еще не поступало никаких заявлений о пропавших людях. Одна жизнь оказалась невостребованной.

Фэн Гоцзинь и несколько человек из оперативной группы еще раз изучили заключение судебно-медицинской экспертизы, представленное Ши Юань. Только Фэн Гоцзинь знал личность погибшей. Самый прямой способ подтвердить это – показать фотографию его дочери Фэн Сюэцзяо, но он не хотел этого делать. Она все равно рано или поздно это узнает, но хотя бы не от него.

Дальше тянуть было нельзя. Фэн Гоцзинь сообщил Сяо Дэну только то, что девушку, возможно, зовут Хуан Шу, что ей около семнадцати лет, и велел ему проверить это. Сяо Дэн немедленно пробил место регистрации: Хуан Шу была зарегистрирована в доме своего дяди Ван Хайтао. Она жила с дядей, тетей и бабушкой в здании для переселенцев на улице Яньфэнь в районе Теси и числилась студенткой хореографического отделения Провинциального колледжа искусств набора 2000 года. Фэн Гоцзинь уставился на фотографию удостоверения личности Хуан Шу на экране компьютера, затем опустил голову, чтобы внимательно сравнить ее с фотографиями с места преступления, и вздохнул – нет никаких сомнений, это она. Хуан Шу родилась в марте 1985 года, через месяц ей должно было исполниться 18, уже взрослая девушка…

Фэн Гоцзиню было сорок два. С тех пор как он стал полицейским, ему никогда не приходилось заниматься делом об убийстве людей, которых он знал лично, а тем более убийством ребенка. Одна мысль навязчиво стучала в висок и всеми силами рвалась наружу. Он не то чтобы боялся – он содрогнулся от нее: сначала дочь Лао Суна, теперь Хуан Шу, обе совсем юные девушки, чем его Фэн Сюэцзяо отличается от них? Только тем, что у нее полная и крепкая семья и отец полицейский? Ее отделяет от надвигающейся опасности всего два слоя. Фэн Гоцзинь был полицейским и отцом ровно пятнадцать лет. Он впервые испытал такие эмоции и никак не мог успокоиться. У него так дрожали руки, что он дважды не смог добыть огонь из зажигалки. Хорошо еще, что в ней закончился газ, а то было бы совсем неловко…

Очень кстати вошел Сяо Дэн – он принес новые данные экспертизы, только что полученные от судмедэкспертов, – и помог Фэн Гоцзиню прикурить. Тот посмотрел на Сяо Дэна: толковый молодой человек, дело свое знает и не болтает попусту. Фэн Гоцзинь решил, что надо взять себя в руки, он должен подать хороший пример Сяо Дэну.

Фэн Гоцзинь читал заключение, а Сяо Дэн тем временем говорил, что время смерти – за 76 часов до обнаружения тела, погрешность составляет не более одного часа, то есть это произошло между 16 и 18 часами 12 февраля, а причиной смерти стала асфиксия. Фэн Гоцзинь прервал его вопросом: в желудке нашли пестициды? Разве причина смерти не отравление? Сяо Дэн сказал, что нет и что он специально спросил Ши Юань, и та сказала, что концентрация пестицидов очень низкая, такая доза точно не может быть смертельной. Она сказала, что, весьма вероятно, Хуан Шу выпила поддельные пестициды. За последние два года в больнице было много таких случаев: крестьяне пили пестициды дома, чтобы совершить самоубийство, но те оказывались поддельными, людей в тяжелом состоянии привозили в больницу и их удавалось спасти.

Извлеченная ДНК все еще не позволяла обнаружить никаких реальных доказательств: она была повреждена сильным снегопадом, а существующие в настоящее время технологии имели ограничения. Материал был отправлен в провинциальное управление, но и это не дало никаких результатов. Вот и все, командир Фэн…

Сяо Дэн снова сказал:

– Я думаю, что эта Ши Юань, хоть и разговаривает грубо, довольно шустрая.

Фэн Гоцзинь понял его и хмыкнул, подавив смех. Он кое-что заметил еще тогда, на собрании, – в конце концов, они были молодыми людьми и не умели скрывать своих мыслей. Фэн Гоцзинь, отложив отчет, произнес:

– Первые соображения таковы: во-первых, если убийца обхватит шею жертвы, стоя с ней лицом к лицу, жертва определенно будет сопротивляться. В таких случаях на лице и теле останутся следы борьбы, а под ногтями – ДНК убийцы. Но ничего не нашли… Весьма вероятно, что жертва потеряла сознание до того, как ее задушили. Потеря сознания определенно не была вызвана внешними травмами. Наиболее вероятно, что это произошло из-за употребления пестицидов, но кто будет использовать пестициды, чтобы заставить человека потерять сознание? Это ненормально. Впрочем, несомненно, вероятность изнасилования при беспомощном состоянии потерпевшей из-за воздействия каких-то веществ здесь выше, чем просто изнасилования, и прежде всего стоит подозревать знакомых. Во-вторых, если место преступления не находится рядом с Башней призраков, то убийца, скорее всего, перевез туда тело на частном транспорте. Проверьте все камеры наблюдения на перекрестках вокруг Башни призраков в течение недели, чтобы отследить все подозрительные автомобили, которые парковались поблизости. В-третьих, нам нужно выяснить, откуда взялись свиная кровь в ране и узор, вырезанный на животе.

Сяо Дэн, тщательно записывая, добавил еще одну вещь в свой блокнот: не забыть спросить номер мобильного телефона Ши Юань. Он боялся, что забудет это сделать в своем плотном графике.

Рано утром следующего дня Фэн Гоцзинь разделил членов следственно-оперативной группы на три группы. Первая группа снова направилась в здание под № 33, чтобы пересчитать и проверить всех, хоть людей, хоть призраков – любой, кто дышал, должен был быть проверен. Вторая группа прошерстила окрестности, проверила камеры наблюдения и подозрительные транспортные средства. Третья группа, Фэн Гоцзинь и Сяо Дэн, отправились в дом и школу Хуан Шу, чтобы установить ее знакомых и подозрительные отношения.

Вскоре Сяо Дэн узнал все о семейном прошлом Хуан Шу. Родители ее развелись, когда ей было шесть лет. Ее отец, Хуан Боюань, после развода уехал на юг с любовницей. Последний адрес регистрации, судя по базе, был в арендованном жилье в Шэньчжэне. Фэн Гоцзинь специально попросил тамошнего полицейского по имени Сяо У съездить по этому адресу, но там никого не нашли. Ее мать, Ван Жу, замуж больше не выходила. В 1999 году она связалась с сектой «Фалуньгун», ее похитила группа нелегальных бродяг, и она бесследно исчезла. Никто не знал, жива Ван Жу или мертва. Говорили, что она и до побега была психически неуравновешенной. В школе при консерватории, где она работала учителем музыки, коллеги и руководство считали ее странной.

У Ван Жу был младший брат Ван Хайтао, который когда-то работал на заводе конденсаторов. В молодости он несколько лет занимался ушу, так что после сокращения с завода устроился охранником самого большого ночного клуба в городе «Полуночник». Кличка у него была Ван Паршивый. Целыми днями он слонялся без дела и бил баклуши, по молодости нередко попадая под арест. Потом «Полуночник» обанкротился, а Ван Хайтао перебивался кое-как и толком ничем не занимался. Детей у них с женой не было, жили они с тещей. После того как его сестра исчезла, он забрал к себе племянницу Хуан Шу.

По дороге к дому Ван Хайтао Сяо Дэн, горько вздохнув, сказал Фэн Гоцзиню:

– Как жаль Хуан Шу… Бедный ребенок. В детстве с родителями не повезло, потом жила в семье этого ублюдка… Никто ее не любил, ни у кого душа за нее не болела, умерла – и никто ее не хватился. По-моему, таких родителей нужно арестовывать и расстреливать. Не хочешь брать на себя ответственность – какого черта детей заводить? Вот ваша Цзяоцзяо, командир Фэн, какая счастливая… Залюбленная маленькая принцесса, все что ни захочет, ей покупают, и супруга ваша так хорошо зарабатывает… Счастливая у вас семья.

– У каждой семьи свои сложности. Скоро будем на месте; сначала отошлем бабушку, чтобы она ни в коем случае не узнала сразу о том, что случилось.

Квартира, в которой жил Ван Хайтао, была самой большой и светлой в новом доме, куда переселяли из домов под снос. В свое время расселение улицы Яньфэнь стало большим событием, которое потрясло весь город. Оно коснулось более двух тысяч семей, но более ста из них уперлись насмерть и переезжать отказались. Ван Хайтао согласился на переезд последним. Он стоял до конца: запер свою жену в аварийном доме и не выпускал ее, а сам разлил бензин вокруг и целыми днями сидел у двери с зажигалкой. Группа по реновации не посмела его тронуть, и в конце концов таким шантажом он выбил себе большую квартиру. Не просто так его звали Ван Паршивый – он был редкой скотиной.

Увидев досье, которое ему дал Сяо Дэн, Фэн Гоцзинь узнал его сразу. Первые два года он работал участковым в районе Хэпин, и однажды был рейд по пресечению распространения порнографии и пиратских видеозаписей, после которого «Полуночник» закрыли. Ван Паршивый и его люди противодействовали полиции, мешая зачистить место происшествия, и Фэн Гоцзинь лично надел на него наручники. В тот год Паршивому не было и двадцати, и он уже тогда был тварью. Фэн Гоцзинь подумал про себя о Хуан Шу: бедная девочка…

Суббота, полдень. Ван Хайтао, похоже, только что вернулся с улицы – не успел снять верхнюю одежду, и от него пахло алкоголем. Его жена валялась на диване и курила. Бабушка плохо себя чувствовала и лежала во внутренней комнате. Ван Хайтао не узнал Фэн Гоцзиня, поэтому протянул ему две сигареты и спросил: «Товарищ полицейский, по какому поводу вы хотите меня видеть?» Фэн Гоцзинь не взял сигареты, Сяо Дэн ответил вместо него:

– Мы тут не по поводу вас.

Ван Хайтао перестал нервничать так сильно и сказал с улыбкой:

– Напугали… Хорошо, что не по поводу меня.

Фэн Гоцзинь сказал:

– Ищу вашего ребенка, Хуан Шу.

– А что она натворила? Ее не было дома почти неделю, и я не знаю, где она.

– Ребенок не вернулся домой, а вы даже не ищете ее? – не выдержал Сяо Дэн.

– Хуан Шу обычно живет в общежитии колледжа искусств, ее по полмесяца дома не бывает. Иногда она проводит каникулы у своих однокурсников и не предупреждает меня, куда едет. Она с детства такая – если что в голову пришло, так и сделает; мать не могла ее контролировать, так как же я могу?.. Товарищ полицейский, что же, в конце концов, натворила Хуан Шу?

Когда Сяо Дэн стал раскладывать стопку фотографий с места преступления, Фэн Гоцзинь остановил его и попросил показать Ван Хайтао и его жене только те, где крупным планом было лицо девушки. Догоревшая сигарета обожгла руку Ван Хайтао, он резко встряхнул ей, пепел упал на фотографию Хуан Шу и рассыпался по ее лицу с плотно закрытыми глазами. Он быстро вытер снимок рукой – подбородок его задрожал, как при эпилептическом припадке, – и сказал:

– Да, это моя родная племянница.

Его жена, остолбенев, уставилась на снимок, потом из ее глаз покатились слезы, она зажала ладонью рот и зарыдала.

– Кто-то опозорил девочку? – спросил Ван Хайтао.

Фэн Гоцзинь кивнул и, утешая его, сказал:

– Возьмите себя в руки. Полиция отнесла это дело к особо важным, и мы приложим все усилия, чтобы раскрыть его. Нам нужно ваше содействие.

Ван Хайтао энергично вытер глаза тыльной стороной ладони и сказал:

– Буду содействовать, буду… Вы только поймайте эту тварь, и я убью его собственными руками!

По его воспоминаниям, Хуан Шу в прошлый раз приезжала домой на Новый год по лунному календарю. Она оставалась дома с кануна Нового года до пятого дня первого лунного месяца, а затем вернулась в колледж. Сяо Дэн спросил: мол, колледж закрыт на новогодние каникулы, зачем она туда поехала? Ван Хайтао ответил, что в колледже много иногородних; некоторые из них не уезжают домой на Новый год, остаются в общежитии, отдыхают, тренируются и все такое, вот она и решила составить им компанию. На самом деле ей просто не нравилось сидеть дома. Ван Хайтао сказал, что утром в Праздник фонарей тетя ей звонила, но она не взяла трубку и не ответила на сообщение. Они не придали этому значения, тем более что у них в семье всегда не особо отмечали Праздник фонарей. В тот вечер он пошел выпить с друзьями.

Сяо Дэн записал номер мобильного телефона Хуан Шу. Фэн Гоцзинь полчаса расспрашивал супругов, кто ее друзья, с кем она общалась ближе всего. Но, сколько он ни бился, супруги так и не смогли ответить, чем она занималась, когда уходила из дома. Они совершенно ничего об этом не знали.

Наконец Ван Хайтао вспомнил кое-что. Он сказал, что был один мальчик, похоже, немой, которого он однажды встретил. Дядя спросил Хуан Шу, кто это, а та ответила, что они были одноклассниками в начальной школе. Мальчик, типа, не от мира сего, не мог улыбаться; может, это он?

– Вы знаете его имя и как с ним связаться? – спросил Фэн Гоцзинь.

– Не знаю. Хуан Шу никогда ничего не говорила, когда возвращалась домой. Почему бы вам не спросить ее бабушку?

Перед уходом Фэн Гоцзинь попросил разрешения осмотреть дом. Квартира была немаленькой, с тремя спальнями. В гостиной и главной спальне было грязно, как в свинарнике, а с одного взгляда на кухню становилось понятно, что еду тут готовили редко. Муж с женой жили в главной спальне, а Хуан Шу с бабушкой ночевали на одной кровати во внутренней, самой маленькой комнате.

Старушка, казалось, спала. Фэн Гоцзинь тихонько осмотрелся: вещей Хуан Шу было не так много, немного одежды в шкафу. Девушка была уже взрослой, и, очевидно, была еще одна комната; почему же они не позволяли ей спать одной? Фэн Гоцзинь открыл дверь еще одной комнаты – о, да тут оборудовали комнату для маджонга, все провоняло дымом и было усыпано пеплом.

Когда Ван Хайтао провожал их, Фэн Гоцзинь спросил его: «Не узнал меня?» Тот долго смотрел на него и наконец молча покачал головой.

Выйдя из дома Вана, Фэн Гоцзинь и Сяо Дэн отправились прямиком в Провинциальный колледж искусств. Каникулы еще не кончились, и на месте были только охранник и два дежурных учителя. Общежитие действительно было открыто, там жило больше десяти студентов, в основном иногородних. Они были зарегистрированы официально, и среди них числилась Хуан Шу.

Дежурная учительница сказала, что общежитие закрывается в 10 вечера и, если студенты выходят или заходят после этого времени, они должны отмечаться на входе. Судя по записям, Хуан Шу ни разу не отсутствовала после 10 вечера – за исключением пяти дней с кануна Нового года до пятого дня первого лунного месяца, когда уезжала на каникулы домой, но после этого она больше не появлялась. Сяо Дэн записал: «Где была Хуан Шу с 6 по 11 февраля 2003 года?»

Фэн Гоцзинь опросил нескольких студентов, живших в общежитии, но они не учились с Хуан Шу в одной группе и ничего не знали о ней. Однако девушка из актерского класса, жившая по соседству, поведала Фэн Гоцзиню секрет. Под окном туалета на втором этаже общежития стоял мусорный бак, и обычно студенты специально закрывали его крышку, чтобы можно было выпрыгнуть из окна и пойти на улицу, когда общежитие уже закрыто.

Фэн Гоцзинь спросил ее, видела ли она, как выпрыгивала Хуан Шу. Девушка сказала, что нет, и умоляла Фэн Гоцзиня не рассказывать учителю, уверяя, что сама она никогда не выпрыгивала. Спросила, что случилось с Хуан Шу, и Фэн Гоцзинь сказал, что лучше не спрашивать. Он заметил, что девушка не решается рассказать ему еще что-то, поэтому продолжил допытываться. Она сказала, что дважды видела, как Хуан Шу выпрыгивала после отбоя. Фэн Гоцзинь спросил, знает ли она, куда и зачем та ходила? Девушка сказала, что не знает, что она с ней совсем не знакома, но некоторые мальчики в колледже говорили, что Хуан Шу ходила в ночные клубы с мужчинами кое-чем заниматься. Фэн Гоцзинь спросил, чем именно. Она, склонив голову, едва слышно ответила: «Неприличным».

На обратном пути Фэн Гоцзинь отправил текстовое сообщение своей дочери Фэн Сюэцзяо – спросил, что она делает. С тех пор как дети попали в закрытый кампус школы для одаренных детей «Юйин», родители снабдили их мобильными телефонами. Хотя правила для учащихся официально это запрещали, школа закрывала на это глаза, и, даже если телефон конфисковывали, родители могли получить его назад.

Родители покупают телефоны детям, чтобы тем было удобно звонить домой – к общему телефону в школе не пробьешься, а школа беспокоилась, что ученики будут, пользуясь мобильными, крутить любовь. С этим ничего не поделаешь, романтические отношения и без телефона никуда не денутся. В этом возрасте дети бунтуют и неохотно делятся чем-то с родителями. Фэн Гоцзинь относился к этому с пониманием и никогда не надоедал дочери своими визитами и звонками. Он всегда ждал, когда Цзяоцзяо сама позвонит маме вечером или напишет о своих делах в сообщении.

Фэн Гоцзинь вдруг осознал, что он плохой отец. Его дочери уже пятнадцать, она только что переехала в кампус и приезжает домой на один выходной в неделю. Они станут видеться все реже и реже, она поступит в университет в другом городе, а может быть, даже за границей; пройдет еще пару лет, и она выйдет замуж. Его ненаглядная доченька, которую он растил как сокровище, теперь, в свои пятнадцать, больше не принадлежит ему… Что она любит есть больше всего? Какие бренды одежды предпочитает? Кто ее лучший друг? Чем она занимается, когда гуляет с одноклассниками? Фэн Гоцзинь ничего об этом не знал. Если б был жив дедушка, он бы точно знал. После его смерти еду, одежду и другие необходимые вещи дочери оплачивала мать. С Фэн Гоцзинем только делились результатами. Он радовался, глядя на то, как хорошеет Фэн Сюэцзяо, был доволен, слыша, что ее оценки выше среднего. А остальное? Намного ли он лучше того Ван Хайтао? Фэн Гоцзиню вдруг остро захотелось узнать, что в этот момент делает его дочь. Пусть она пришлет хоть короткое сообщение в ответ, пусть это будет хоть «пап, иду на самоподготовку, что случилось?».

Рабочий день подходил к концу, когда Сяо Дэн вернулся с детализацией звонков с номера Хуан Шу. Номера в списке вызовов были самыми разными; не было ни одного номера, на который бы она звонила часто, поэтому пришлось проверять их по одному. Но был один номер, заканчивающийся на 7461, – это был последний звонок Хуан Шу, сделанный днем 13 февраля. После этого ничего не было. Какого черта! Хуан Шу убили 12 февраля, так кто же звонил с ее номера 13-го? Чей это номер – 7461? Телефон Хуан Шу наверняка забрал убийца, и он позвонил на номер 7461 – скорее всего, чтобы сообщить новость… Что дело сделано? Это было заказное убийство? Сяо Дэн сказал, что владельца 7461 нужно быстро проверить. Прежде чем Фэн Гоцзинь смог это организовать, он потихоньку позвонил на номер, заканчивающийся на 7461, со своего собственного телефона и услышал два гудка, прежде чем нажали отбой. Сяо Дэн тут же позвонил и на номер Хуан Шу, но тот был вне зоны действия сети.

Сяо Дэн и Фэн Гоцзинь подумали, что, поскольку на обоих запястьях Хуан Шу остались следы, ее, скорее всего, удерживали силой до того, как она подверглась насилию. В течение четырех дней после ее исчезновения у Хуан Шу были только входящие звонки, но не было исходящих, что определенно ненормально. Любой, кто говорил с Хуан Шу между 6 и 13 февраля, попал под подозрение. Работа предстояла большая, медлить было нельзя.

В это время вернулись люди из первой и второй групп. Лю Пин, руководитель первой группы, доложил Фэн Гоцзиню, что нашлась важная улика и что он доставил подозреваемого.

Сяо Дэн сразу узнал того психа в кожаной куртке. Фэн Гоцзинь попросил пояснить. Лю Пин сказал, что этот мужчина собрал кучу вещей в здании 33, среди которых был комплект нижнего белья молодой девушки с пятнами крови на нем, который был хорошо завернут. Они подозревают, что он может принадлежать Хуан Шу, но мужчина утверждает, что нашел это.

– Быстро ведите его на допрос, – сказал Фэн Гоцзинь, – а одежду отправьте судмедэксперту, пусть сличит. Вызовите Ван Хайтао и его жену опознать одежду. Все работают сверхурочно.

Сяо Дэн стоял и курил и не сразу зашел в допросную вслед за Фэн Гоцзинем. Он чувствовал, что потерял лицо – ведь он же сказал про свою интуицию, согласно которой мужчина в кожаной куртке не имеет отношения к делу. Смачную же он получил оплеуху… Сяо Дэн быстро выкурил половину сигареты, загасил ее, достал мобильный и хотел было отправить сообщение Ши Юань, что ужин сегодня вечером отменяется, однако он готов загладить вину и угостить ее в другой день. Но ему вдруг пришла эсэмэска. Она была с того же номера, заканчивающегося на 7461, который он только что набирал. Ее содержание было кратким, всего два слова: «Вы кто?»

Мама рассказывала, что отец в молодости хорошо умел драться. Мой дед с детства учил его борьбе, и у себя в округе он был известным бойцом. Время тогда было смутное. Подростки 17–18 лет могли не взять с собой в школу портфель с книгами, но нож и кирпич никогда не забывали.

Мама в молодости была красавицей, и к ней вечно норовили пристать на улице хулиганы, и только благодаря отцу, который каждый день провожал ее в школу и из школы, с ней не случилось ничего плохого. Так они и поладили. Отец уже начал работать на фабрике, но постоянно с кем-то дрался. Маме это надоело, и она сказала, что, если он и дальше будет драться, она с ним порвет. Отец послушал ее совета, драться действительно перестал и стал честно шлифовать детали на станке. Он работал в цехе на заводе тяжелого машиностроения. До того как его сократили, производительность завода считалась хорошей среди государственных заводов. Отца даже назначили начальником цеха. Жила наша семья тогда очень неплохо.

Когда я родился, отец снова вошел в азарт, увидев, что родился мальчик, и, когда мне стукнуло пять лет, стал учить меня приемам борьбы. Он говорил, это для того, чтобы надо мной никто не издевался в школе. Мол, в мире есть два типа мужчин: одни притесняют других, а другие терпят притеснения, и его сын ни за что на свете не должен терпеть притеснения. Мама снова стала перечить и сказала, что разведется с ним, если он продолжит учить меня плохим вещам, поэтому у отца не было выбора, кроме как сдаться.

В 1999 году его сократили, он стал ездить на грузовом велосипеде по улицам и продавать шашлычки. Его все время кидали местные гопники и не платили ему за еду, но он не вступал с ними в конфликт. Как-то на летних каникулах после моего одиннадцатого класса я увидел, как его буквально пинками прогоняли полицейские и муниципальные службы; он поднялся и послушно поехал прочь на своем велосипеде.

В то время я утешал себя тем, что он, возможно, выбрал быть мужчиной второго типа, потому что не хотел притеснять других. На великое терпение способен тот, кто сам велик.

Я дрался всего дважды. Первый раз – когда мне было двенадцать, в конце первого семестра шестого класса. Из-за Хуан Шу меня ударили по голове лопатой, чуть не убив. Это я потом услышал от мамы, потому что в тот момент я потерял сознание, а когда очнулся, мамины глаза опухли от слез. Моей первой реакцией было быстро признать свою ошибку – я боялся, что меня еще и отец отлупит, – но потом я увидел, что он тоже плачет. Он все спрашивал, больно ли мне. Я, утешая его, сказал: «Пап, если б я научился у тебя бороться, меня сегодня так не избили бы».

Отец коснулся моей головы и снова заплакал, сетуя, что он ни на что не годится. Я тогда не понял, что он имел в виду кое-что другое. Я знал, что он очень хорошо дерется, но не мог просить отца помочь мне драться и нарушить запрет.

Есть много причин, почему жизнь всегда казалась мне ирреальной. Одна из них в том, что все плохое, казалось, сконцентрировалось в тот год, когда мне было двенадцать. С тех пор никто не объяснил мне, отчего жизнь вдруг стала такой трудной, но некий голос всегда шептал мне: «Значит, так все устроено, тебе не надо пытаться это понять». С тех пор, как я последовал наставлениям этого голоса, жизнь стала намного лучше. Повзрослев, я даже заподозрил, что именно удар лопатой тогда расширил мой кругозор – произошло то, что в буддизме называется просветлением.

Конец 1999 года, только-только наступила зима. Цинь Ли оставалось меньше полумесяца до поступления в «Детский класс» школы «Юйин», и надо было только пройти один тест на IQ, когда разгорелся скандал с его отцом.

Отец Цинь Ли был совсем на него не похож. Он был невзрачный, худющий, под скулами будто мясо ножом срезали. Глаза у него были небольшие, но выдержать его взгляд никто не мог – он наводил ужас. Его имя и внешность мы все узнали из телевизора – Цинь Дачжи, главарь местной группировки, проходившей по делу «3 августа», которое потрясло всю страну. За 11 лет он совершил 25 ограблений и 18 убийств. Дело «3 августа» стало последним и самым крупным делом этой банды. 3 августа 1999 года банда из четырех человек напала на машину инкассаторов, которая перевозила зарплату на хлопкопрядильную фабрику в нашем городе. Они похитили 1,2 миллиона, убили двух человек и тяжело ранили одного. Преступление было совершено на улице средь бела дня; они стреляли из двух пистолетов, что вызвало много шума. По всем провинциальным и городским телеканалам ежедневно транслировались объявления о розыске. Два месяца спустя пожилой мужчина, ремонтировавший велосипеды у ворот хлопчатобумажной фабрики, сообщил в полицию, что за два месяца до ограбления «3 августа» он часто видел человека с худым лицом и «плотно сжатыми губами», который катался вокруг фабрики на мотоцикле. Он вел себя подозрительно – возможно, изучал планируемое место преступления. Полиция немедленно опубликовала портрет подозреваемого по телевидению и в газетах, а также публично объявила вознаграждение в размере 100 000 юаней.

В то время мои родители готовили для меня еду и уходили. Каждый завтрак я проводил перед телевизором, где постоянно мелькало его лицо. Оно произвело на меня такое глубокое впечатление, что я обязательно узнал бы его при встрече.

Сто тысяч юаней были астрономической суммой. Если б моя семья получила эти деньги, я мог бы есть мясо каждый день и, может быть, даже ходить раз в неделю в «Кей-эф-си». Но я должен был ходить в школу и, в отличие от моих родителей, не мог целыми днями сидеть на обочине дороги и ловить негодяев. А они оба работали на улице и каждый день видели бесчисленное количество людей. Поэтому однажды я взволнованно подбежал к отцовскому лотку с жареными шашлычками и к маме, которая подметала улицы, и детально описал им внешность человека из телевизора, говоря: «Папа, мама, вы должны поймать его и сдать полиции, чтобы наша семья разбогатела». К сожалению, человек, который позже опознал Цинь Дачжи по портрету, был местным полицейским. Будучи государственным служащим, он не осмелился взять сто тысяч юаней и отдал их старику, который чинил велосипеды. Сцена в новостях, где директор Бюро общественной безопасности вручил ему сертификат и премию, вызвала у меня жгучую зависть: этому старику больше не надо чинить велосипеды, он может позволить себе жить в свое удовольствие…

В то время весь город был охвачен паникой. Больше всех нервничали таксисты, они прекращали ездить после восьми вечера. Говорили, что ночью такси было вызвать невозможно, потому что перед каждым преступлением бандиты грабили такси, убивали водителя, прятали его тело в багажник и скрывались на его машине. Добравшись до безопасного места, они сжигали такси и тело водителя, забирали деньги из машины и инсценировали обычное ограбление такси. Десять лет полиция не связывала убийства таксистов с последующими крупными ограблениями, пока не было раскрыто дело «3 августа».

Ближе к зиме одного за другим арестовали четырех человек. Это были две пары братьев, и одной из пар были Цинь Дачжи и Цинь Даган. Смертный приговор был приведен в исполнение немедленно. Перед казнью телеканал подготовил специальную программу, в которой взял интервью у четырех приговоренных к смертной казни, попросив их вспомнить историю своего падения в бездну, сказать несколько слов раскаяния в назидание другим. Программу крутили по кругу в течение недели. Людей уже расстреляли, а их души продолжали говорить по телевизору. Из четырех человек Цинь Даган был самым упрямым, так и не раскаявшись до самой смерти. Он обвинил своего младшего брата Цинь Дачжи в том, что тот втянул его в преступную деятельность, говорил, что стрелял Цинь Дачжи, а сам он никого не убивал, и просил о пожизненном заключении.

А вот жестокий и беспощадный Цинь Дачжи в конце концов смягчился. Под наводящими вопросами журналистки по его щекам, глубоким, как овраги, потекли две струйки слез. Он сказал: «Я написал письмо своему маленькому сыну. Не могли бы вы помочь мне его прочитать?» Ведущая взяла письмо и эмоционально прочитала его перед камерой: «Моему сыну Цинь Ли…»

Все узнали, что отец маленького гения Цинь Ли не моргнув глазом убивает людей и дядя – настоящий отморозок. Шквал эмоций, вызванный этим инцидентом, мгновенно затмил новость о том, что мать Хуан Шу оказалась психически больной. У Урки уже не было сил стоять на трибуне и произносить праведную речь. Вместо этого он беспомощно наблюдал, как одноклассники и вся школа по очереди издеваются над худеньким Цинь Ли. Тот, казалось, не понимал, что произошло. До того, как его отца расстреляли, он много лет его не видел. Если б они столкнулись на улице, могли бы не узнать друг друга. Человек, практически не имевший к нему отношения, продолжал бросать тень на него и после своей смерти.

Несколько дней подряд школьное радио передавало радостную новость о раскрытии дела «3 августа». Полиция даже приезжала в школу, чтобы провести правовую лекцию для старшеклассников, но никто ее не слушал – все оборачивались, глазели на Цинь Ли и презрительно смеялись. Даже Арбузик Таро не мог их успокоить, потому что на этот раз дети, похоже, были на стороне справедливости. Как же можно осуждать справедливость?

В конце концов Урка поднялся и вызвал Цинь Ли из лекционного зала, притворившись, что ему нужно что-то сделать. Цинь Ли шел с прямой спиной. Вдруг из толпы школьников вылетела красная чернильница и, будто снаряд, ударила его в спину. Отец мальчика, бросившего чернильницу, был одним из тех таксистов, которых задушил отец Цинь Ли. Ярко-красные чернила, словно кровь, брызнули на выстиранную белую школьную форму. Цинь Ли, прямой, как струна, вышел не обернувшись.

Должно быть, он мысленно считал дни до перевода в другую школу. Оставалось совсем немного, нужно было просто стиснуть зубы и пережить это. Наверное, он понимал, что пока не сможет сбежать из этого города, не сможет избавиться от своего имени и куда бы он ни пошел, перед ним будет только тьма. Сколько же ему придется пройти, пока он наконец увидит свет?

В тот же день, когда закончилась лекция полицейских, во время второго периода самоподготовки Цинь Ли начал собирать школьный рюкзак. Урка уговорил его пойти домой пораньше и позвонил домой, чтобы его забрали, но у его дедушки в тот день случился инсульт и его госпитализировали, поэтому Цинь Ли пришлось идти одному.

Сидя за первой партой, он нарочито медленно собирал вещи. У него была привычка раскладывать стопками все книги на парте, и только потом аккуратно убирать их в рюкзак. Много лет спустя, вспоминая ту сцену, я понял, что это был молчаливый протест Цинь Ли. Эти книги не имели для него никакого значения, они ему даром были не нужны, ему уже в начальной школе было лень листать этот примитив. Но он просто не мог бросить их там и позволить каким-то идиотам писать в них пакостным почерком грязные ругательства.

Когда Цинь Ли уже наполовину собрал рюкзак, с галерки к первой парте подошли двое высоких мальчишек. Они толкали друг друга и чуть не подрались за право первым напасть на Цинь Ли, но в итоге пришли к консенсусу: один из них вывернул Цинь Ли руки, а другой схватил его портфель и вытряхнул содержимое на пол. Они стали яростно топтать каждую книгу, и топот их был таким громким, словно они били в боевой барабан. Это и впрямь пробудило боевой дух нескольких невысоких мальчишек, сидевших за первыми партами. Они ринулись вперед топтать книги и соревновались друг с другом, кто оставит в них след поярче.

Цинь Ли отчаянно пытался вырваться, но у него не получалось. Они вошли в раж и все веселее топтались по его книгам. Слезы застыли в его глазах, но он не проронил ни слезинки и не издал ни звука.

Расстегнув молнию, Цинь Ли стянул с себя порванную школьную форму, присел на корточки и начал перебирать книги на полу. Он вырывал все страницы со следами ног, что есть силы комкал их и кидал на стол.

Фэн Сюэцзяо, сидевшая рядом со мной, выплеснула свой гнев, грохнув пеналом об парту, и сказала, что так издеваться – это чересчур. Почти в то же мгновение мимо меня с последнего ряда к первой парте снова пронесся знакомый аромат. На виду у всех Хуан Шу присела на корточки и помогла Цинь Ли собрать книги. Она выглядела серьезной, словно разбросанные по полу книги были их общей собственностью.

Мальчишки, еще продолжавшие веселиться, застыли было от изумления вместе со всем классом, но затем загалдели и разразились примитивными насмешками. Я с детства любил смотреть «В мире животных», и этот звук был мне знаком. «Сестричка кормит братика молочком!», «Убийца женится на психбольной!» Они выкрикнули пару фраз, но к ним никто не присоединился. Видимо, они не могли придумать ничего нового или же боялись Хуан Шу, которая сидела рядом и была почти одного с ними роста.

В этот момент галерка делегировала вперед своего лучшего представителя – Ху Кайчжи. Он медленно, картинно вышел на передний план сцены, как кумир публики, помахал зрителям своей большой рукой, затем схватил рюкзак Цинь Ли и подбросил вверх. Цинь Ли вскочил и подпрыгнул, чтобы схватить рюкзак. Публика была в восторге. Ху Кайчжи толкнул Цинь Ли тыльной стороной ладони, тот шлепнулся на пол, и смех усилился.

Оставался последний номер программы. Ху Кай-чжи посмотрел на Хуан Шу, которая сидела на корточках и сверлила его взглядом, глупо улыбнулся и вытер тыльной стороной ладони непотребную зеленую соплю под носом, а затем обтер ее о волосы Хуан Шу. Представление закончилось громкими аплодисментами и ликованием. Мне жгло глаза, я видел с трудом. Я слышал рыдания Фэн Сюэцзяо. Она вытирала слезы и бормотала: «Так издеваться над человеком! Так издеваться!» Я чувствовал, будто меня кто-то тянет за шею вверх и толкает вперед. Мои руки невольно схватили пустой стул Цинь Ли, описали полукруг в воздухе и рубанули им в сторону головы Ху Кайчжи. Мое горло крикнуло чужим голосом: «Ху Кайчжи, мать твою!»

Стул был очень тяжелым. В тот момент, когда Ху Кайчжи поднял руки, чтобы защититься от него, мои руки не выдержали, ножка стула оцарапала правую руку Ху Кайчжи между большим и указательным пальцем, и кровь капнула на бетонный пол. Я долго смотрел вниз в каком-то оцепенении и не сразу пришел в себя. В одно мгновение наступила мертвая тишина.

Цинь Ли уже поднялся, и я невольно помог Хуан Шу, сидевшей на корточках, сказав: «Вернись на свое место». Это были первые слова, которые я ей сказал. Хуан Шу вернулась на последнюю парту, а я последовал за ней и сел рядом с Фэн Сюэцзяо. Только Ху Кайчжи остался бестолково стоять у доски, словно муравей, которому оторвали усики. Потоптавшись на месте, он направился в туалет, взял швабру и сам вытер кровь с пола. Ему хоть кол на голове теши, его мозгу ничего не сделается, он изначально дефектный. В глубине души я знал, что он не посмеет рассказать о том, что случилось, учителю, потому что это станет пятном на его репутации отпетого хулигана. Возвращаясь на свое место, Ху Кайчжи обошел меня по большой дуге, но потом сказал: «Ван Ди, твою мать, погоди у меня».

Никто больше не мешал Цинь Ли собирать рюкзак, но ему было уже все равно. Он сгреб с пола книги со следами ног и пятнами крови, запихнул их как попало в рюкзак и взвалил его себе на плечи. Казалось, рюкзак раздавит его худое тело. Прежде чем выйти из класса, он оглянулся на меня.

Я все еще был в каком-то оцепенении и очнулся только от тычка Фэн Сюэцзяо. Невидимые руки, которые только что тянули и толкали меня, исчезли.

В этот момент толчок Фэн Сюэцзяо (раньше я терпеть не мог ее манеру ни с того ни с сего тыкать в меня чем-нибудь!) своей привычностью вдруг вернул мне чувство безопасности. Я изобразил раздражение и спросил: «Чего тебе?» Фэн Сюэцзяо достала пачку салфеток и сказала: «Вот, передай это Хуан Шу». Мы поняли друг друга без объяснений: на ней были нарисованы два сердечка, наложенные друг на друга.

Я обернулся на последнюю парту и попросил передать салфетки туда. Все с подозрением смотрели на нас с Фэн Сюэцзяо, словно мы заразные, и брали пачку салфеток кончиками пальцев так, что она чуть не вываливалась из их рук. Наконец салфетки попали к Хуан Шу. Она сидела, не поднимая глаз, и с такого расстояния не могла понять, кто именно ей передал салфетки. Затем вытащила из упаковки одну и спокойно стерла мерзкую грязь со своих волос.

Я потерянно смотрел, как мелькают ее тонкие пальцы, не замечая, как сидевший рядом с ней Ху Кайчжи ругается на меня одними губами. Фэн Сюэцзяо снова ткнула меня. Я обернулся и увидел, как она без разрешения достает из пенала мой новый ластик и сильно стирает что-то у себя в блокноте. Затем сказала мне: «Я давно заметила, что она тебе нравится. Не насмотрелся?»

Цинь Ли, должно быть, ушел далеко, подумал я. Он ехал домой один, стоя странным манером на своем большом 28-дюймовом велосипеде.

После школы Фэн Сюэцзяо спросила, не хочу ли я поехать с ней. Когда она тоже стала ездить на велосипеде? Она сказала, что дедушка ее за полдня научил. Я сказал: «Нам даже не по пути». Фэн Сюэцзяо обиженно отвернулась, и я смягчился. «Давай доедем вместе до следующего перекрестка, а потом каждый поедет своей дорогой?» Проезжая мимо кассетного киоска у школьных ворот, Фэн Сюэцзяо остановила велосипед и купила диск с рассказами о привидениях за пять юаней, предложив его мне.

– Я знаю, ты всегда хотел его купить, – сказала она. – Я дарю его тебе в награду за твою сегодняшнюю храбрость.

Мне вдруг стало немного не по себе – возможно, из-за гордости.

– Это бесполезно, – сказал я. – У меня нет плеера.

Фэн Сюэцзяо навязала мне диск, сказав:

– Я тебе одолжу. Все равно уже купила, но сама слушать боюсь. Если ты его не возьмешь, я больше никогда с тобой не буду разговаривать. – С этими словами она сунула диск в боковой карман моего рюкзака.

Мы почти доехали до перекрестка и проезжали мимо остановки автобуса № 237. Там стояла Хуан Шу. Я давно знал, что она ездит на этом автобусе; иногда даже специально задерживался, наблюдая за ней издалека, пока она стояла на остановке. Когда Хуан Шу была одна, она любила жевать свой хвостик и ковырять пальцы. Даже эти ее маленькие странности были такими умилительными… Я ждал, пока она сядет в автобус, и только потом уезжал. Иногда поглазеть со мной останавливался и Цинь Ли, хотя он был еще совсем мелким. Когда Хуан Шу помахала мне рукой, я изумился и инстинктивно повернул голову, чтобы убедиться, что позади меня никого нет, но тут меня остановила Фэн Сюэцзяо.

Хуан Шу сказала: «Ван Ди, спасибо». Ее улыбка была нежной и невероятно сладкой.

Прошло два месяца. Это было первое предложение, которое Хуан Шу сказала лично мне. Я не знал, что сказать, поэтому застыл на месте. Но Фэн Сюэцзяо первой остановила велосипед, подошла, коснулась хвоста Хуан Шу и спросила:

– Где ты купила эту резинку? Она такая красивая…

– Мне ее подарили, – ответила Хуан Шу. – Если тебе нравится, я тебе ее отдам. У меня есть еще одна.

Фэн Сюэцзяо, не колеблясь, радостно кивнула. Когда Хуан Шу сняла резинку и мягко тряхнула головой, ее длинные черные вьющиеся волосы скользнули мимо моего носа. Кроме мольбы о том, чтобы время остановилось, в этот момент я был совершенно свободен от каких-либо мыслей. Дискомфорт в нижней части тела исчез. Я понял, что моя любовь снова чиста.

В то время я думал, что это естественные кудри. Годы спустя Фэн Сюэцзяо объяснила мне, что это химическая завивка. Хуан Шу отвела Фэн Сюэцзяо на ее первую химическую завивку перед переходом в среднюю школу. Ей пережгли волосы, и, когда она вернулась домой, мать отругала ее и потащила вниз в салон, чтобы сделать короткую стрижку. Фэн Сюэцзяо плакала три дня. Потом, осознав, что ей все равно придется сделать короткую стрижку при переходе в школу «Юйин», она наконец смирилась. Я понимаю ее. Хуан Шу – ее образец для подражания, но также и ее кошмар. Даже если она будет стараться больше, сделает химическую завивку или пластическую операцию, никогда не будет такой красивой, как Хуан Шу. Как можно быть красивее мертвой красавицы? Мертвые никогда не стареют.

Фэн Сюэцзяо не терпелось закрепить резинку вокруг косы. Наконец две маленькие красные вишенки заплясали в ее волосах. Она сказала Хуан Шу:

– Тогда я тоже должна тебе кое-что подарить.

– Не стоит, спасибо за салфетки.

Хуан Шу вытащила из кармана пачку салфеток в голубой упаковке, тоже с сердечками, и протянула ее Фэн Сюэцзяо. Та сказала:

– О нет, ты уже подарила мне резинку…

Я выхватил салфетки у Хуан Шу и сказал:

– Дай мне. Я протру ими велосипед.

Фэн Сюэцзяо вспылила:

– Какой ты бесстыжий! Уезжай скорее домой. Я хочу дождаться автобуса с Хуан Шу.

Та помахала мне рукой и сказала:

– Дорога скользкая, будь осторожен.

Закат в тот день был прекрасен. Я ехал на велосипеде, напевая песенку, а два голубых сердечка, засунутых во внутренний карман пуховика, прижимались к моей груди. Я видел столько завязок любовных историй в фильмах, но ни одна не сравнится с моей. Все было просто идеально.

На третьем перекрестке после того, где я попрощался с Хуан Шу, Ху Кайчжи и его люди ждали меня на углу переулка, который шел под снос. Я ничуть не удивился и свернул туда на велосипеде, все еще напевая песню. Потом случилось то, что рассказывать неинтересно. С Ху Кайчжи было несколько человек во главе с его двоюродным братом-бандитом. Этот брат уже ввязывался в драки с Ху Кайчжи с одноклассниками, и мы все его видели. Он сказал Ху Кайчжи: «Ударь его так же, как он тебя. Если посмеет сопротивляться, я убью его, отрублю ему башку».

Выговор за драку получил только я, потому что я первым ударил Ху Кайчжи на территории школы, а он не сопротивлялся. А во внешкольные дела школа не вмешивается. Один из дружков Ху Кайчжи пытался его отмазать, заявил, что это он ударил меня лопатой, а Ху Кайчжи меня пальцем не тронул. Меня это особенно не беспокоило. Я ударил его первым, а он меня – вторым, все вполне закономерно. Но когда отец Ху Кайчжи приехал в больницу, он спросил, будет ли мой отец вызывать полицию. Он сказал, что детская драка – это не такая серьезная проблема, можно уладить дело в частном порядке и он готов выплатить моей семье 5000 юаней. Отец рассказал мне об этом, лежа на смертном одре. Когда я очнулся, врач сказал, что ничего серьезного нет, и отец принял 5000 юаней. Отец Ху Кайчжи был богатым бизнесменом с обширными связями. Я успокоил его, сказав: «Все в порядке. Я заработал для нашей семьи 5000 юаней за один удар лопатой и очень горжусь этим». Выйдя из его палаты, я разрыдался. Я только теперь понял, что он имел в виду, когда сказал, стоя у моей кровати, что ни на что не годится. Оказалось, он говорил не о том, что не научил меня драться.

Странно, но ни один взрослый ни разу не спросил, что случилось, прежде чем я ударил Ху Кайчжи стулом.

После того как моя травма зажила, родители отвели меня в кабинет директора Арбузика Таро. Там же был и Урка. Моя мать умоляла Арбузика Таро отменить мое наказание, опасаясь, что запись об этом сохранится в моем личном деле, когда я пойду в среднюю школу. Арбузик не согласился и отказался взять сигареты и алкоголь, которые принесли ему в подарок мои родители, – вероятно, потому, что они ему не понравились. Мама расплакалась, и они оба были в отчаянии. Не знаю, о чем я тогда думал. С забинтованной головой я отдал Арбузику Таро пионерский салют и, словно клятву, произнес:

– Директор, если я смогу поступить в среднюю школу «Юйин» с наивысшим баллом, не могли бы вы аннулировать мое дисциплинарное взыскание?

Урка был ошеломлен. Арбузик Таро отпил глоток чая и сказал:

– Необязательно с наивысшим баллом – ты в принципе поступи в «Юйин», тогда я аннулирую его.

Я опустил руку, сказал: «Спасибо, директор», и вывел родителей из просторного кабинета.

Последние два года мама часто рассказывала об этом случае, особенно когда собиралась вся семья, и каждый раз у нее при этом на глаза наворачивались слезы. Она говорила: «В тот момент я почувствовала, что мой сын вдруг повзрослел. Он разумнее любого другого ребенка». Я же держал свою дочь на руках, пощипывал ее щеки, румяные, как яблоко «фудзи», и вспоминал последние слова отца: «Папа ни на что не годится…»

Допрос мужчины в кожаной куртке продолжался всю ночь. Сяо Дэн не сразу отправился в комнату, где командир Фэн вел допрос, – он спустился вниз, чтобы купить еды для группы. Независимо от того, был ли мужчина в кожаной куртке серьезным подозреваемым или нет, он чуть не отпустил его на предыдущем этапе расследования, и ему было неловко, поэтому Сяо Дэн заплатил за пельмени из своего кармана. Когда он принес еду, прибыл начальник управления Цао и спросил Фэн Гоцзиня о ходе расследования. Тот объяснил, что семья девушки скоро придет для опознания ее одежды, что появился подозреваемый и что его нужно задержать. Начальник управления Цао сказал, что это дело нужно расследовать срочно, так как по городу пошли разные слухи, люди болтают всякое, говорят страшные вещи… Они вдвоем покурили на улице, и начальник управления ушел – ему предстояло лично возглавить группу захвата бандитов в ночном клубе в соседнем городе. Он заскочил лишь для того, чтобы выделить двух человек в помощь Фэн Гоцзиню, но, увидев, что появилась зацепка, решил, что вмешиваться неудобно. Фэн Гоцзинь продолжил допрос. Сяо Дэн отнес пельмени в свой кабинет и последовал за ним.

Кожаная Куртка даже не мог точно воспроизвести свое имя; он помнил лишь, что его фамилия Ван. Удостоверения личности у него не было, он нес какую-то чушь и производил впечатление сумасшедшего. Лю Пин, участвовавший в допросе, разозлился, схватил пистолет и пригрозил расстрелять его.

– Где ты взял одежду девушки? Ты снял ее после того, как убил девушку?

– Нет, нет, я ее нашел…

– Где нашел?

– В мусорном баке, в мусорном баке…

– Почему ты так хорошо завернул ее, когда нашел?

– Так приятно пахнет, так приятно! Не могу дать другим понюхать.

Сяо Дэн напомнил Лю Пину, что в тот день, когда старик Чжан обнаружил тело, Кожаная Куртка нес чушь, говоря что-то вроде «совсем голая» и «приятно пахнет». Сяо Дэн спросил подозреваемого:

– Ты видел, как девушку раздели и бросили в яму?

Тот, яростно замотав головой, ответил:

– Я ничего не видел. Одежду мне отдали.

Фэн Гоцзинь спросил:

– Разве ты не сказал, что нашел ее? Почему там только нижнее белье? Где остальная одежда? Куда ты ее выбросил? Или ты ее сжег?

Кожаная Куртка с бессмысленным выражением лица продолжал что-то бессвязно бормотать; он то плакал, то смеялся, трусливо съежившись от страха, словно Хуан Шу сейчас стояла прямо перед ним.

Сяо Дэн выругался себе под нос:

– Твою мать! Что из этого правда?

Кожаная Куртка ответил:

– Все правда. Одежда моя.

Если б рядом не было Фэн Гоцзиня, Сяо Дэн ударил бы его. Он уже на третий день службы в уголовной полиции получил строгий выговор от начальства за то, что вломил одному наглому гопнику. У Сяо Дэна был такой характер, что он мог подавиться чаем от нетерпения. Фэн Гоцзинь, придержав его, сказал:

– Не волнуйся. Распускать руки нет смысла. Давай отправим пятна крови на нижнем белье на экспертизу. Посмотрим, что получится.

Фэн Гоцзинь тоже был встревожен. Они наконец схватили главного подозреваемого, а он оказался психопатом. Нелепость какая-то… Ван Хайтао с женой уже прибыли. Лю Пин попросил их опознать нижнее белье. Жена Ван Хайтао снова расплакалась. Долго разглядывая его, она сказала, что не может быть уверена. Хуан Шу всегда стирала свою одежду сама, и она никогда не видела ее в нижнем белье. Однако от него исходил тот же самый аромат, который обычно исходил от Хуан Шу. Должно быть, это ее.

Сяо Дэн сказал:

– Командир Фэн, думаю, нам следует отвезти этого типа на то место, где он нашел одежду, чтобы он опознал мусорный бак. Предположим, что он ее нашел. А что, если там найдется что-то еще?

Фэн Гоцзинь решил, что это вполне возможно, и лично возглавил группу, сопроводив Кожаную Куртку обратно к Башне призраков. Он велел ему опознать мусорный бак, где тот нашел нижнее белье. Кожаная Куртка вдруг как будто вернулся в нормальное состояние, его взгляд уже не был таким мутным. Через некоторое время он привел полицейских к тупику, примыкавшему к восточной стене заброшенного здания. В юго-восточном углу стоял старый синий металлический мусорный бак, в котором спокойно могли спрятаться трое или четверо взрослых. Куча мусора была размером с небольшую гору – будь сейчас лето, вонь стояла бы на всю округу.

– Здесь нашел? – уточнил Сяо Дэн.

Кожаная Куртка кивнул.

Сяо Дэн спросил Фэн Гоцзиня:

– Перерыть?

– Попросите городскую службу по вывозу мусора прислать уборщиков на помощь, и аккуратно все переройте, – ответил Фэн Гоцзинь.

Он огляделся. Этот тупик разделял три старых жилых квартала, включая заброшенный комплекс, где стоял дом № 33. Меньше чем за час пятеро мусороуборщиков наконец-то расчистили территорию. Они обнаружили большую дыру в кирпичной стене рядом с мусорным баком, достаточно широкую, чтобы в нее мог пролезть человек. Фэн Гоцзинь понял, что жильцы дома № 33, вероятно, сами ее проделали, чтобы им было удобнее выбрасывать мусор. И это было еще ничего – жильцы верхних этажей другого дома, находившегося рядом с мусорным баком, просто вываливали мусор в окна. За последний час Фэн Гоцзинь дважды был свидетелем этого, причем мусор едва не пробил одному из уборщиков голову. Сяо Дэн проворчал: «Твою мать, что за бескультурье!» Фэн Гоцзинь, однако, сказал, что это хороший знак, указывающий на то, что мусорный бак не опустошали десять дней, а то и полмесяца. Если там что-то и было, то оно все еще там. Сяо Дэн воодушевился, тут же схватил лопату и начал все разгребать, разрезая каждый мусорный мешок и роясь в нем. Сам не зная, что ищет, он нашел несколько старых пуховиков, все мужские.

Когда мусорный бак почти опустел, кончик лопаты Сяо Дэна издал металлический звук. Он раздвинул два мусорных мешка, аккуратно обмотал руку салфеткой и вытащил какой-то твердый предмет. Это был железный крюк со следами засохшей крови. Фэн Гоцзинь понял: вот оно.

Поздно ночью он наконец получил сообщение от дочери: «Папа, у меня много уроков. Все в порядке». Фэн Гоцзинь, почувствовав облегчение после тревожного дня, ответил: «Хорошо, что все в порядке. Если устала, ложись спать пораньше».

Они поехали назад в отделение. Сяо Дэн вел машину, взволнованно бормоча себе под нос: «Наконец-то у нас появились зацепки». Фэн Гоцзинь сказал, что это немного преждевременно. Даже если железный крюк и был тем орудием, которым тащили тело, это пока «мертвая» улика. У них до сих пор нет ни одного очевидца, и, кроме человека на заднем сиденье, других подозреваемых нет. Место преступления пока не найдено. Сяо Дэн резко замолчал. Фэн Гоцзинь поймал себя на мысли, что он все время гасит энтузиазм Сяо Дэна, и это неправильно. Он начал хвалить его: «Хорошо, что вернулись и обыскали мусорный бак. Ты молодец, парень».

В здании уголовной полиции в нескольких кабинетах еще горел свет, все были заняты рейдом. Больше года все зависело от этого финального акта. Насколько помнил Фэн Гоцзинь, последний раз все работали так много сверхурочно во время дела «3 августа» 1999 года. Он не спешил возвращаться домой. Его дочь жила в кампусе, а жена была на очередном банкете. Горячий ужин его дома не ждал, так что лучше уж перекусить на работе чем придется… Фэн Гоцзинь достал журналы вызовов Хуан Шу и внимательно их изучил. Сяо Дэн уже сделал пометки цветным карандашом, и его основная идея была верной. Фэн Гоцзинь внимательно изучил информацию, собранную за день дома у Ван Хайтао и в колледже искусств. Ключевой информации было немного, поэтому ему пришлось начать с журналов вызовов.

– Вы дозвонились до человека с номером семьдесят четыре шестьдесят один? – спросил он.

– Я пытался его обмануть, но безуспешно, – ответил Сяо Дэн. – Должно быть, у него большие проблемы. Командир Фэн, если б у нас был GPS, как в американских блокбастерах, мы могли бы засечь его в тот же миг, как он включит телефон, и накрыть ракетой.

Фэн Гоцзинь подавил смех, подумав: «Малыш Дэн еще не вырос. Он все время говорит как ребенок. Как Ши Юань может им заинтересоваться?»

Сяо Дэн разогрел пельмени в микроволновке, а затем, словно ниоткуда, достал полбутылки водки и разлил по чашкам. Они заказали пельменей на четверых-пятерых, и Фэн Гоцзинь попросил Сяо Дэна отнести тарелку и для Кожаной Куртки. Сяо Дэн вернулся с лукавой ухмылкой на лице. Фэн Гоцзинь спросил, что случилось, и тот ответил:

– Этот удолбыш не такой уж придурок, каким прикидывается. Он спросил, нет ли у меня уксуса или маринованного чеснока.

Фэн Гоцзинь наконец-то развеселился. Он отпил водки и сказал:

– Сяо Дэн, при мне-то ладно, но при других коллегах и при руководстве все-таки не выражайся. Избавься от этих словечек. В присутствии девушек такое тоже говорить неприлично.

Сяо Дэн смущенно почесал затылок и признался, что вырос в такой среде, что ругаться начал, как только научился говорить. Ему действительно нужно исправляться. Фэн Гоцзинь снова спросил его:

– Ну как? Ты пригласил Ши Юань на ужин?

– Так мы же сегодня работаем сверхурочно. А так я пригласил бы ее…

– Извини, что сорвал твои планы.

– Ничего страшного. Мы договорились сходить в кино в выходные. У нее тоже много работы, и в последнее время ей тоже приходится работать сверхурочно.

– Я думаю, она хорошая девушка. Отнесись к ней серьезно; она не из тех, с кем можно просто развлечься, – добавил Фэн Гоцзинь.

Наскоро проглотив по несколько пельменей, они вернулись к делу. Сяо Дэн признался, что только что еще раз звонил по номеру 7461, но на этот раз телефон был выключен. Фэн Гоцзинь упрекнул его за самовольство – что, если он вспугнул подозреваемого? Сяо Дэн признал свою ошибку, но настаивал на том, что они на верном пути. Он объяснил:

– Я не настолько глуп. Если б кто-то взял трубку, я не стал бы говорить, что я полицейский. Сказал бы, что ошибся номером, и попытался аккуратно прозондировать почву. Но, как бы то ни было, надо найти владельца номера.

Фэн Гоцзинь тоже понимал, что, помимо Кожаной Куртки, этот номер был единственной зацепкой, поэтому им следовало действовать осторожно. Сяо Дэн пил быстро – его чашка опустела еще до того, как он доел пельмени.

– Командир Фэн, если б собеседник что-то заподозрил, он, возможно, уже избавился от симки или, по крайней мере, не осмелился бы написать сообщение. Но раз он написал эсэмэску, а на звонок не отвечает; возможно, он не хочет или не может говорить? Помните немого одноклассника Хуан Шу, о котором упоминал Ван Хайтао? Может быть, этот номер принадлежит ему? Вы сказали, что Хуан Шу – одноклассница вашей дочери Цзяоцзяо и они вроде бы дружили… Тогда Цзяоцзяо тоже должна знать, кто это. Может, нам просто попросить ее позвонить по этому номеру и назначить встречу?

Фэн Гоцзинь долго молчал. Сяо Дэн тут же сказал:

– Это я в порядке бреда предложил; наверное, это нереально.

Фэн Гоцзинь медленно пробормотал:

– В настоящее время это все, что мы можем. Проще решения нет. Дай мне подумать. Сегодня пока ставим дело на паузу.

Сяо Дэн пошел спать в общежитие. Он вообще редко ночевал дома у родителей, а уж если был занят, его вообще было не выгнать домой. Фэн Гоцзинь был рад, что рядом с ним такой умный и трудолюбивый сотрудник. Было десять часов вечера, время отбоя в общежитии старшеклассников школы «Юйин». В этой школе высокая нагрузка, ученики один талантливее другого, конкуренция жесткая. «Сможет ли моя дочь заснуть сразу после того, как ляжет в постель? Скажу ее маме, чтобы на следующей неделе купила ей успокоительное…» Фэн Гоцзинь сидел с телефоном в руке и смотрел на номер дочери, раздумывая, позвонить ей или уже поздно. Ладно, нельзя дергаться от всего подряд. Но только он собирался отложить телефон, как вдруг его словно обожгло – номер дочери, кажется, фигурировал в распечатанном списке сообщений. Фэн Гоцзинь быстро пролистал сообщения и трижды сравнил один набор цифр. Он не ошибся: это был номер Цзяоцзяо.

1 января 2003 года. Новый год. Фэн Сюэцзяо отправила Хуан Шу сообщение: «С Новым годом. Моя Цзывэй».

Час спустя Хуан Шу ответила: «Увидимся после твоего экзамена. Дорогая Ласточка».

Сообщение Хуан Шу заканчивалось символом. Фэн Гоцзинь не мог понять, как оно написано, но догадывался, что оно означает. Это был смайлик.

До шестого класса у меня была такая стрижка, что голова была похожа на шар, как у монаха-воина, который только что покинул монастырь. Видимо, Урке это нравилось, ведь у всех заключенных в камерах была такая же прическа. Он ставил меня в пример всем остальным мальчишкам, чтобы они подстриглись так же, как я. Когда мальчик аккуратный и опрятный, это хорошо. Вот поступит в хорошую среднюю школу и там пусть ходит как угодно, тогда ему уже будет все равно…

Но с тех пор как у меня на лбу появилось семь швов, я отпустил челку; правда, она прикрывала только четыре шва, три оставались видны. Фэн Сюэцзяо коснулась шрама на моем лбу, где швы еще не сняли, надула губы и сказала: «Гадость какая. Похоже на сколопендру».

Я провел неделю, восстанавливаясь дома, и Цинь Ли приходил ко мне в полдень через день, принося пакет яблок и квашеные овощи, которые консервировал его дедушка. Объявили результаты теста на IQ для «Детского класса», и Цинь Ли занял второе место среди более чем двадцати вундеркиндов. Мне до смерти хотелось узнать, как выглядит ребенок с более высоким IQ, чем у него. Цинь Ли больше никогда не придется возвращаться в начальную школу № 1 района Хэпин. Через несколько дней он отправится в «Юйин», где сможет забыть все, что произошло, и общаться с совершенно другими детьми. Не знаю, будут ли его снова травить.

У его дедушки случился инсульт, он лежал в больнице, и о нем некому было заботиться: обоих его сыновей казнили, а внук был еще слишком мал. Моя мама не могла спокойно на это смотреть, поэтому она через день готовила еду, складывала ее в термос и просила Цинь Ли отнести дедушке. Когда мы впервые узнали, кто отец Цинь Ли, мама тоже насторожилась и посоветовала мне свести общение с Цинь Ли к минимуму – сплетни и до нее дошли, что тут поделаешь. Но позже она снова вызвалась готовить для дедушки Цинь Ли. Когда я спросил ее, что она думает, мама ответила:

– В конце концов, он еще ребенок, и его очень жаль. – И добавила: – Но это к счастью.

– Что к счастью? – спросил я.

– К счастью, у его дедушки тромбоз сосудов головного мозга, и он не в состоянии открыть рот, поэтому может есть только жидкую пищу и пить кипяченую воду. Если б у него не было болезни, которая мешала ему есть мясо, наша семья не смогла бы себе этого позволить. Я недавно заплатила за твои подготовительные курсы. Я помню, что ты недавно сказал директору, и верю, что ты обязательно поступишь в «Юйин» на бюджет. Эти подготовительные курсы, на которые я тебя записала, станут твоим козырем.

Подготовительные курсы, о которых говорила мама, на самом деле были курсом стенографии, организаторы которого гастролировали по всей стране. Курс длился два дня, а стоимость обучения составляла 280 юаней. Ходили слухи, что после двух дней занятий у ребенка активизируется скрытый потенциал мозга и он может прочитать книгу объемом 300 страниц за две минуты и запомнить все прочитанное. Не знаю, что случилось на рубеже веков, но эти масштабные семинары проходили по всей стране, причем один страннее другого. Старики изучали цигун, молодые – стенографию. Казалось, без освоения хотя бы одного пласта сокровенных знаний или приема древних техник все нормально жить не могут. Сколько я маму ни отговаривал, она, словно одержимая, отказывалась меня слушать. После двух дней споров заплатила все двести восемьдесят юаней и заставила меня пойти на это действо. Это было в ближайшие выходные после той недели, когда я отлеживался дома. Сумма была огромной для нашей семьи, я целую неделю почти не ел мяса. А мама довольно сказала: «Смотри, бог помогает моему сыну! Если б курсы были на неделю раньше, тебе пришлось бы идти на них с забинтованной головой, и это точно повлияло бы на результаты подготовки».

В полдень дома были только мы с Цинь Ли. Я смотрел повтор серии «Моя прекрасная принцесса»[25], а Цинь Ли листал несколько жалких книжек из нашего книжного шкафа. Я помню их: «Полное собрание древних и современных парных надписей на колоннах», «Тэсс из рода д´Эрбервиллей», «И-цзин в комиксах» и «Стихотворения Дилана Томаса». Не знаю, зачем родители покупали эти книги; я никогда не видел, чтобы они их читали. Во время рекламной паузы я болтал с Цинь Ли. Я спросил его: «Ты понимаешь, что написано в этих книгах?» Цинь Ли ответил: «Не факт, но запомнить я могу все». И тогда я рассказал ему про курс стенографии, а Цинь Ли улыбнулся, даже не подняв глаз. Я спросил:

– Цинь Ли, я ведь подрался за тебя? Получил из-за тебя травму?

Он поднял взгляд и кивнул.

– Тогда ты мне должен?

Цинь Ли на мгновение задумался и кивнул.

– Тогда ты тоже должен мне помочь.

– Подраться?

– Если б нужно было подраться, я скорее пошел бы к Фэн Сюэцзяо, а не к тебе. Я потом расскажу. Согласен?

– Угу, – согласился он.

Одиннадцатилетний Цинь Ли был простым и бесхитростным ребенком. Любой мог его запугать и обмануть, хотя он обладал блестящим умом. Просто ради смеха я вдруг спросил его: «Тебе нравится Хуан Шу?» Он дважды энергично мотнул головой.

Вернувшись в школу, я был застигнут врасплох большими переменами. Не знаю, когда это случилось, но Фэн Сюэцзяо и Хуан Шу стали близкими подругами; они даже в туалет ходили, держась за руки. Оказалось, что после перехода Цинь Ли в другую школу Фэн Сюэцзяо взяла на себя обязанности индивидуального репетитора Хуан Шу. Она уже была членом учебного комитета, поэтому вполне естественно, что Урка поручил ей эту роль. Но меня озадачивало то, что я никогда раньше не видел, чтобы она кому-то помогала с учебой. Когда какой-нибудь менее умный одноклассник просил ее о помощи, Фэн Сюэцзяо всегда отмахивалась, говоря, что не может зря тратить время. Она была из тех, кто пальцем не шевельнет без выгоды для себя, она с детства была такая, я слишком хорошо ее знал. Близость Фэн Сюэцзяо была словно заслон, укрывающий Хуан Шу ложным ощущением покоя. Никто из одноклассников больше не называл ее психбольной, потому что теперь у нее была нормальная подруга.

Еще одним важным изменением стало то, что после той кровавой драки Урка пересадил Хуан Шу от Ху Кайчжи за парту с молчаливым и скромным мальчиком. С тех пор мир вокруг нее стал чище, и она казалась еще очаровательнее.

После обеда, когда все должны были спать в классе, Хуан Шу и Фэн Сюэцзяо куда-то уходили. Они вели себя загадочно и не возвращались до конца сончаса. Сначала Фэн Сюэцзяо делала вид, что ничего мне не расскажет, но потом я притворился, что и не собираюсь ее расспрашивать, она не выдержала и сама все рассказала. Оказалось, она уговорила Урку, чтобы тот попросил Хуан Шу научить ее танцевать. Каждый полдень они репетировали в школьной танцевальной студии. Они вдвоем должны были представлять наш класс на школьном новогоднем концерте.

– Хуан Шу потрясающая! – воскликнула Фэн Сюэцзяо. – Она не только поет арии пекинской оперы, но и прекрасно танцует. Угадай, что мы будем исполнять?

– Зачем мне это знать?

– Когда увидишь, поймешь. Мы точно выиграем первый приз.

Я понимал, откуда у Фэн Сюэцзяо такая уверенность. До того как они с Хуан Шу стали хорошими друзьями, она была принцессой только в своих собственных глазах, но теперь стала принцессой для всех.

На перемене девочки обсуждали сериал «Моя прекрасная принцесса»[26] и давали имена одноклассницам. Необъяснимым образом меня стали называть Сяо Цзянь. Я спросил Фэн Сюэцзяо, почему Сяо Цзянь, а не Пятый принц или Эркан[27]? Фэн Сюэцзяо объяснила, что Сяо Цзянь совершал благородные поступки и стоял на защите справедливости, а еще был мастером боевых искусств. Мне это показалось забавным, и еще забавнее было то, что Фэн Сюэцзяо называла себя Маленькой Ласточкой, а Хуан Шу – Цзывэй.

Вот ушлая эта Фэн Сюэцзяо! Назвав себя и Хуан Шу именами главных героинь, она приравняла себя к Хуан Шу, и никто из девочек в классе не возражал. Если не можешь быть номером один, то надо вцепиться в любую возможность стать номером два. Не можешь быть самой красивой – застолби себе место самой милой. Узнав о новом прозвище Фэн Сюэцзяо, я сделал вид, что меня сейчас стошнит. Фэн Сюэцзяо невозмутимо заметила: «Мне все равно. Отныне ты должен называть меня Ласточкой, а не по имени. Понятно, Сяо Цзянь?»

Но в моем сердце Хуан Шу, несомненно, была Принцессой ароматов. Как она благоухала!.. Я человек, не очень чувствительный к запахам, но за четыре года, прошедших после кончины Хуан Шу, больше никогда не чувствовал от девушки такого аромата.

С тех пор как Фэн Сюэцзяо увлеклась репетициями танцев с Хуан Шу, ее оценки упали, и я быстро ее обогнал. Раньше она пришла бы в ярость – но теперь ее это, казалось, не волновало. Это было хорошо; наконец-то у нее появилось серьезное дело. Она перестала надоедать мне и вместо этого на самоподготовке без конца заплетала и распускала свои волосы, делая разные прически с резинкой с вишенками, которую ей подарила Хуан Шу. Она стала тщательнее одеваться, а наклейки на ее пенале поменялись с портрета актрисы Чингми Яу[28] на героиню аниме Арале[29]. Фэн Сюэцзяо, похоже, самой нравились эти перемены в себе. Но, кажется, Хуан Шу оказала на нее и какое-то негативное влияние. С тех пор как они стали близкими подругами, Фэн Сюэцзяо начала испытывать боли в животе несколько дней в месяц. Она сидела, скрючившись над столом, не в силах ничего сделать, а когда боль усиливалась, даже просила отпустить ее домой. Только два года спустя я понял, в чем дело. Это не моя вина – начиная с четвертого-пятого классов уроки физиологии и гигиены, которые должны были проходить раз в две недели, по разным странным причинам постоянно заменяли другими предметами.

Наступило новое тысячелетие. Фэн Сюэцзяо выросла, я тоже вырос. Рос Цинь Ли. Но никто из нас не догнал Хуан Шу, она оставила нас далеко позади. XXI век – наша эпоха, по крайней мере, так говорят по телевизору. Единственное доказательство того, что мы все еще дети, – это то, что только дети путают понятия «будущее» и «прекрасное».

В выходные после того, как мне сняли швы, мама отпросилась на полдня с работы и рано утром поехала на автобусе к входу в театр «1 августа» убедиться, что я приеду на велосипеде на лекцию, а не потрачу выданные мне на обед деньги на посещение игрового зала. Мама сказала: «Иди и учись усердно. Не переживай. Деньги уплачены». Она наблюдала за мной, пока я не обменял на стойке регистрации квитанцию об оплате на пропуск со своей фотографией, который я повесил на шею, а затем ушла со спокойной душой.

В театре было два яруса. Я сидел на втором, ближе к последнему ряду, и люди на сцене казались мне размером с кузнечиков. От детей рядом со мной я узнал, что на наших местах сидят те, кто заплатил 280 юаней, а те, кто внизу, платили 380, 480 и 580 юаней в зависимости от близости к сцене.

Когда представление должно было вот-вот начаться, я заметил, что половина детей сидели с родителями – они переживали, что их дети слишком малы, чтобы понять лекцию, и не пожалели денег на еще один билет. Откуда у их семей деньги? Я никак не мог этого понять; это был вопрос, над которым должны были задуматься мои родители.

За четыре часа было три перерыва. Лектор с сильным даляньским акцентом провел на сцене первый час, расхваливая чудеса своего метода стенографии, распинаясь о том, как он получил множество государственных патентов и спас бесчисленное количество детей, у которых IQ был на грани катастрофы.

В течение следующих двух часов каждому выдали буклет, испещренный изображениями восьми триграмм вокруг модели инь-ян. Лектор велел всем смотреть на триграммы не моргая, а в идеале – скосить глаза к носу, пока картинка не задвоится и станет объемной, как покебол в «Покемонах». Это называется «сканирование невооруженным глазом». Обычные люди читают про себя слово за словом, что занимает много времени. Как только вы освоите «сканирование невооруженным глазом», ваши глаза станут подобны камерам: перелистываете страницу, моргаете, и изображение запечатлевается в вашей памяти, как фотография, которую невозможно удалить.

Уж на что я не гений, и то разгадал этот обман. Бедные дети вокруг меня плакали, что у них болят глаза, но родители заставляли их продолжать пялиться на картинки до одури. Лектор на сцене также подбадривал их криком в микрофон: «Если глаза болят, это хорошо; значит, вы почти освоили метод!» Еще фееричнее было то, что в последний час лектор сказал: «Время вышло. Кто справился? Поднимите руку!» Чем младше были дети, тем с большим азартом они подпрыгивали и тянули руки вверх. Тем, кто сам не поднимал руки, руки поднимали родители. Не могут же их дети быть глупее других?

Лектор произвольно вызвал на сцену десять детей со второго яруса – они явно были подсадными утками. Из-за кулис принесли стопку книг и раздали каждому из десяти детей по книге. Им дали две минуты. Лектор засек время. Когда оно истекло, десять детей по очереди пересказали заранее выученное наизусть краткое содержание прочитанного. Даже если это доказало их фотографическую память, я до сих пор помню, что среди десяти книг были «Богатый папа, бедный папа», «Приключения Тома Сойера», «Записки о Шерлоке Холмсе» и «Три дня, чтобы увидеть»[30]. После декламации зал взорвался аплодисментами, а лектор возбужденно заявил, что каждый мог бы стать таким же, как эти десять детей, если б позанимался еще один день.

Я еще раз вгляделся в них. Какие же это дети! Они выглядели взрослыми, как минимум девятиклассниками, если не выпускниками. Их игра была безупречна. За четыре часа семьдесят юаней, которые мама могла бы потратить на мясо, были бездарно выброшены на ветер.

Во время часового обеденного перерыва я позвонил Цинь Ли домой из телефона-автомата. Он приехал и как обычно, ехал стоя, вне седла большого дедушкиного велосипеда. Придумав грандиозный план, я попросил Цинь Ли пройти внутрь по моему пропуску, а сам вылез через окно туалета на первом этаже.

После обеда шоу продолжилось. Первые два часа, пока другие дети до одури вглядывались в буклет с покеболами, Цинь Ли не отрываясь читал стихи Дилана Томаса, которые он взял у меня дома. На третьем часу лектор повторил свои старые трюки, «случайным образом» вызвав на сцену десять учеников. Когда он собирался принести книги из-за кулис, я, заранее ожидавший в углу, вытолкнул на сцену Цинь Ли. Тот вытащил из своего пухлого рюкзака десять книг (все с моей книжной полки). Я быстро раздал их десяти ученикам. Прежде чем они успели среагировать, я бросился к другому свободному микрофону и крикнул: «Таймер!» Зрители затаили дыхание. Лектор сначала опешил, затем побежал за мной, пытаясь выхватить микрофон. Мы сделали несколько кругов по сцене, и две минуты истекли. Подоспевшие охранники уже поднялись на сцену, и, видя, что меня окружают, я сказал в микрофон свое последнее слово: «Ученики, пожалуйста, изложите прочитанное». Десять подсадных уток онемели. Прежде чем меня успели схватить, я бросил микрофон Цинь Ли. Он поймал его и, закрыв глаза, начал читать число пи в обратном порядке с таким видом, как будто рядом никого не было, пока его тоже не остановила охрана. Я собрал все свои силы и крикнул в море людей внизу: «Они жулики!»

Сотни родителей и детей были ошеломлены происходящим на их глазах. Пока нас с Цинь Ли уводили с противоположных сторон сцены, мы обменялись взглядами поверх толпы и улыбнулись друг другу. В тот момент я поверил, что мы настоящие друзья.

Нас вытолкали из театра «1 августа», а за нами последовала дюжина зевак, включая мальчика из соседнего класса начальной школы № 1 «Хэпин». Он узнал Цинь Ли и, указывая на него пальцем, еле слышно спросил: «Разве это не сын убийцы?» Высоко поднятая голова Цинь Ли мгновенно поникла, и взгляд, которым он только что обменялся со мной, потух.

Охранники грозились вызвать полицию, но, видя, что мы дети, решили просто напугать нас. Один из них дал нам пинка, затем заставил сесть на велосипеды и пристально смотрел нам вслед, пока мы уезжали.

Изначально я просто хотел, чтобы они вернули маме оставшиеся 210 юаней. Но этот план провалился.

По дороге домой Цинь Ли сказал:

– Мой рюкзак остался там.

Я ответил:

– Я тебе компенсирую.

Цинь Ли помолчал немного и сказал:

– Забудь, мне он все равно не нужен.

Я посмотрел на него и сказал:

– Цинь Ли, ты гений, ты знаешь об этом? Ты не можешь растрачивать себя попусту. Ты не такой, как все.

Цинь Ли ответил:

– Не такой, ну и что? Теперь мы квиты?

– Да, ты мне ничего не должен.

– Твои десять книг тоже остались там. Может, вернуться?

– Забудь. Мне их покупать было бесполезно, а ты их уже прочитал, так ведь?

– Прочитал, – подтвердил Цинь Ли.

– Значит, не зря покупали.

Заходящее солнце светило нам в лицо. Цинь Ли ехал впереди меня, стоя на педалях. На светофоре он вдруг уселся на сиденье, вытянул ноги, и они почти достали до педалей. Он словно внезапно повзрослел, и 28-дюймовый велосипед перестал быть для него могучим конем, которого он не мог удержать в узде. Я сказал:

– Цинь Ли, ты вырос.

Он кивнул.

– Прочти мне отрывок.

Цинь Ли, не оборачиваясь, спросил:

– Откуда?

– Прочти отрывок из того сборника стихов, что ты читал сегодня днем.

Цинь Ли замедлил темп. Я догнал его и поехал рядом, слушая его детский голос:

Цинь Ли перестал читать. Я спросил его: «Это стихотворение написал иностранец? Что оно значит?» Цинь Ли ответил: «Я не знаю».

Поэзия, несущая остаточное тепло заходящего солнца, окутала нас с Цинь Ли. Будущее тогда и прошлое сейчас память смешала и отформатировала, но я был единственным, кто совершенно не осознавал этого. В том возрасте я не понимал поэзии, но, пусть и на мгновение, понял Цинь Ли. Слово «смерть» слетело с его губ без усилий, плывущим облаком, словно велосипеды, снующие между нами и везущие незнакомые лица, прежде чем раствориться в закате.

Железный крюк, найденный в мусорном контейнере, и был тем острым оружием, которым было поранено правое плечо Хуан Шу. Помимо ее крови, на его поверхности также была свиная кровь. Это соответствовало первоначальному протоколу вскрытия, но там была еще и кровь какого-то мужчины. Сяо Дэн перебил Ши Юань, разговаривавшую с ним по телефону, и нетерпеливо спросил:

– На крюке есть отпечатки пальцев?

Ши Юань уже раздражала несдержанность Сяо Дэна.

– Э? Ты спросил, чтобы показаться умным? По-твоему, все остальные дураки? – вспылила она. – Не можешь подождать, пока закончат говорить? Неужели такие элементарные вещи тебе надо напоминать? Никаких отпечатков пальцев!

Услышав это, Сяо Дэн сказал примирительным тоном:

– Товарищ Ши, работа выполнена очень добросовестно. От имени коллектива я хотел бы поблагодарить вас. Не возражаете, если я сегодня приглашу вас на ужин? Может, сходим на шашлык в район Западной пагоды?

– Это приглашение от всего коллектива или только от тебя одного?

Сяо Дэн хихикнул в трубку и ответил:

– От меня одного. Это касается только нас двоих.

Ши Юань подавила улыбку:

– Времени нет! В следующий раз будь поискреннее и приглашай хотя бы за день. – И, не дожидаясь продолжения разговора, она дала отбой.

Сяо Дэн понимал, что чем чаще женщина говорит, что ты ее раздражаешь, тем больше у тебя шансов; если же она подчеркнуто вежлива, ситуация безнадежна. Хотя у него никогда не было отношений с женщинами, он имел о них четкое представление, сложившееся на основе просмотра нескольких сериалов – как говорится, сам свинину не ел, но, как свинки бегают, видел. Ши Юань интересуется им, а значит, есть надежда.

Прежде чем улыбка исчезла с его губ, на него налетел Фэн Гоцзинь с вопросом:

– Позвонил Ши Юань? Что там?

– Это то, что мы искали, но на крюке нет отпечатков пальцев. Я показал его фотографию кое-кому. Крюк, видимо, использовался продавцами свинины для подвешивания туш. Гипотетически убийца мог случайно порезать себе руку железным крюком и капнуть кровью на нижнее белье Хуан Шу, поэтому он снял с нее всю одежду и выбросил, стремясь максимально уничтожить улики.

– Убийца был очень осторожен и знал, что нужно стереть свои отпечатки пальцев. И тем не менее он небрежно выбросил орудие убийства в мусорный контейнер… Ты можешь это хоть как-то объяснить?

– В дополнение к тому, что мы сказали на первом совещании, убийца избавился от всей одежды отдельно, но бросил тело в яму, ничем не прикрыв его. Это говорит о том, что он действительно был в панике и действовал не по плану. Судя по этому факту, кто-то или что-то напугало его. Но если он был напуган, то почему нет ни одного свидетеля? Не мог же он убить еще и свидетеля…

Фэн Гоцзинь покачал головой:

– Думать так неверно. То, что просто, – оно и есть просто. Труп определенно не тащили на себе всю дорогу. Поэтому ключевой момент для нас – это машина, в которой перевозился труп. Проверим машины – найдем преступника. Что там с записями видеонаблюдения на перекрестке?

– Пока ничего нет. Вторая группа получила записи наблюдения за всеми улицами вокруг Башни призраков. Две группы сотрудников просматривали ее посменно, и никаких подозрительных транспортных средств обнаружено не было. Однако в зоне наблюдения есть слепые зоны. Как только машина сворачивает к восточной стене внутреннего двора Башни призраков, она исчезает с записей. Но это тупик, и когда машины туда заезжают, сразу быстро выезжают. Не было замечено, чтобы там задерживалось несколько машин.

– Это тупик, где стоят мусорные контейнеры?

– Да, – не сразу ответил Сяо Дэн. Он получил эсэмэску с номера, оканчивающегося на 7461. – Похоже, что мы в тупике… Может, Цзяоцзяо нам поможет?

Фэн Гоцзинь, на мгновение заколебавшись, ответил:

– Ты не можешь утверждать, что номер, оканчивающийся на цифры семьдесят четыре шестьдесят один, принадлежит тому самому полунемому мальчику, о котором говорил Ван Хайтао. Я подумаю. Давай так: ты сначала попроси своих коллег отсортировать записи с камер наблюдения с семи вечера до четырех утра двенадцатого, одиннадцатого и десятого февраля, чтобы я мог их просмотреть.

Фэн Гоцзинь всю ночь просматривал записи с камер наблюдения и выкурил две с половиной пачки. Когда рассвело, он наконец кое-чего добился. 12 февраля в 11 часов вечера бригада дорожной полиции проводила рейд по поимке пьяных за рулем. На улицах Ляолу и Сингун-бэйлу было установлено четыре поста, которые, как оказалось, окружили Башню призраков. На видеозаписи с камер наблюдения Фэн Гоцзинь увидел, что бригада дорожной полиции в течение трех часов задержала в общей сложности более двадцати пьяных водителей. Автомобили часто останавливались и двигались очень медленно, в целом движение было хаотичным. Несколько машин намеренно свернули в маленький переулок, чтобы скрыться, – туда, где стоял мусорный бак. Эти водители определенно ничего не знали о слепых зонах видеонаблюдения. Он должен немедленно обратиться за помощью к командиру отряда дорожной полиции. Фэн Гоцзинь проворчал, сетуя на своих подчиненных: «Эх, молодежь! Как же они не заметили такую важную подсказку? Почему не обратили внимания? Ведь очевидно, что это происходило в ту ночь, когда была убита Хуан Шу».

Ранним утром Сяо Дэн снова сбегал в офис оператора мобильной связи и вернулся обратно. По дороге ему не терпелось сообщить новость Фэн Гоцзиню, но тот не отвечал. Оказалось, у него кончилась зарядка на мобильнике. В последнее время телефон Фэн Гоцзиня постоянно садился. Сяо Дэн давно убеждал начальника, что пришло время поменять его – жена купит ему новый, более дорогой, раз – и готово. Вернувшись в управление, Сяо Дэн вбежал к Фэн Гоцзиню и сказал:

– Командир Фэн, номер, оканчивающийся на семьдесят четыре шестьдесят один, должно быть, используется редко, записей о звонках очень мало, и частота звонков также очень низкая – и двух звонков в неделю не будет. Но номер, на который за последнее время поступило больше всего звонков, – это тот номер, на который мы недавно звонили. Командир Фэн, угадайте, кто это?

Фэн Гоцзинь, не спавший всю ночь, нетерпеливо спросил:

– Ну, побыстрее, кто?

Сяо Дэн произнес по слогам:

– Ван. Хай. Тао.

Фэн Гоцзинь, зевнув, сказал:

– Я пойду в отдел дорожной полиции, а ты прямо сейчас вызови ко мне в управление Ван Хайтао. Ничего конкретного по телефону не говори.

Перед входом в здание управления криминальной полиции торгуют мелкими пельменями в бульоне – хуньдунь. Обычно торговля начинается в 05:30 утра, но сегодня они задержались на целый час. Когда Фэн Гоцзинь вышел, хозяйка только раскладывала стол. Городские власти несколько раз пытались прекратить здесь торговлю едой. В конце концов Фэн Гоцзинь в некотором роде пошел на сделку с совестью и попросил вернуть торговцев обратно. Супружеская пара, торговавшая здесь пельменями, попала под сокращение на прежнем месте работы, и им нелегко было зарабатывать на жизнь. Более того, к 07:30 они сворачивали торговлю, так что никак не влияли на городской пейзаж и движение транспорта. Что еще важнее, они наполняли желудки его коллег по службе, которые провели в управлении всю ночь. Так что у него здесь были особые права: хозяйка была благодарна ему за добрую поддержку и с тех пор категорически отказывалась от денег. Фэн Гоцзинь ел быстро – у всех, кто работает в полиции, есть такой недостаток, и редко, когда у человека, проработавшего в полиции десять лет, нет проблем с желудочно-кишечным трактом. За то недолгое время, пока он смел миску пельменей, хозяйка непривычно много говорила, и все как-то намеками. Оказалось, что она расспрашивает о «Деле об изнасиловании и убийстве в Башне призраков». Фэн Гоцзинь спросил:

– Откуда ты это услышала?

– Прочитала в местной газетенке. Что ж такое творится, какой год неспокойный…

Фэн Гоцзинь не ответил ей, положил три юаня, встал и ушел. Хозяйка заметила это, но на сей раз не стала запихивать деньги обратно Фэн Гоцзиню в карман.

За неделю с того дня, когда был обнаружен труп, Фэн Гоцзинь зашел домой всего один раз. За это время ему один раз позвонила его дочь, а он трижды звонил Ян Сяолин. Жена рассказала, что ее деловой партнер, толстый пожилой американец по имени Джек или что-то в этом роде, приехал в их город, чтобы встретиться с ней. Они встречались впервые, и Ян Сяолин пригласила его в ресторан «Шаоюань»[32] попробовать блюда северо-восточной кухни, так он в одиночку съел две порции жареной свинины в кисло-сладком соусе. Ян Сяолин не спрашивала Фэн Гоцзиня, хочет ли он пойти с ними в ресторан, но ему это было безразлично. Даже если б она позвала его составить компанию, он не пошел бы – неохота. Ян Сяолин была сама по себе, а он оставался сам по себе. Никому ни до кого нет дела, никто ни во что не вмешивается – это хорошо! Затем она отправится вместе с толстым Джеком в провинцию Чжэцзян и осмотрит фабрику. Ян Сяолин сказала ему по телефону, что он должен быть дома, когда их дочь приедет домой в субботу. Попутно она спросила его про дела на работе, но Фэн Гоцзиню было лень ей рассказывать.

Командир отряда дорожной полиции по фамилии Ван был боевым другом Фэн Гоцзиня по армии, он руководил рейдом вечером 12 февраля. Фэн Гоцзинь примерно определил Вану временну́ю шкалу и спросил его, не обнаружил ли он каких-либо подозрительных транспортных средств или людей, когда той ночью арестовывал за вождение в нетрезвом виде. Командир Ван задумался, потом сказал:

– Ничего особенного. Поймали больше десяти пьяных водителей, одного за другим, и всех увезли. У этого рейда не было конкретной цели, за показателями не гнались. Сейчас остались сидеть те, за кем никто не пришел, чтобы их вытащить. А через два дня отпустим и их.

– Когда вы проводили облаву на нетрезвых водителей, кто-нибудь хотел сбежать?

– Многие, когда видели перед собой полицейские мигалки, пытались свернуть в переулок и скрыться. Но я заранее поставил надежных сотрудников заблокировать въезд во двор. Оказалось, что там тупик, так что никто не сбежал.

– Кто конкретно там был?

– Точно не помню. Всех переловили… А если что, можно пересмотреть записи камер видеонаблюдения.

Фэн Гоцзинь попросил разрешения заглянуть в камеру предварительного заключения, и командир Ван проводил его туда. Фэн Гоцзинь находил случайный повод поговорить с каждым из пяти пьяных водителей по отдельности. Двое из них были вполне способны разговаривать. Они, вероятно, знали, что скоро выйдут, поэтому пребывали в хорошем настроении. Двое говорили неохотно, а один вообще не разговаривал, забившись в угол. У него были утонченные черты лица, и он был очень худым. Его левая рука выглядела ненормально, а правой он наспех запихивал в рот свой завтрак. Когда Фэн Гоцзинь обратился к нему, он только покосился на полицейского. Не получив особо полезной информации, Фэн Гоцзинь перекинулся с командиром Ваном парой слов и ушел.

Фэн Гоцзинь и Ван Хайтао столкнулись у входа в главное управление уголовной полиции и вместе поднялись по лестнице. Когда они подходили к двери кабинета, Ван Хайтао внезапно сказал:

– Братец[33] Фэн, как раз после того, как ты ушел, я вспомнил: мы встречались лет десять назад. Я по молодости много дров наломал… У тебя хорошая память.

– Я тебе не братец.

– Братец Фэн, даже если тебе не нравится это слышать, я должен сказать это сегодня. Ты несешь ответственность за мою семью. Во что бы то ни стало надо поймать этого ублюдка, убившего мою племянницу. В следующем перерождении за это буду служить тебе буйволом и конем. Буду пахать на тебя, не щадя своих сил.

– Это ты к чему говоришь? Думаешь, что мы, полицейские, напрасно едим свой рис? Тебе не нужно будет вкалывать, не щадя своих сил в твоей следующей жизни, если ты сегодня дашь четкие ответы на вопросы. Раз я тебя сюда вызвал, значит, есть дело. Заходи!

Ван Хайтао вошел в кабинет. Сяо Дэн и Лю Пин уже были там, курили сигареты и ждали его. Фэн Гоцзинь пристально посмотрел в глаза Ван Хайтао и сказал:

– Ну, выкладывай, что ты скрывал раньше?

Ван Хайтао был застигнут врасплох:

– Ничего! Я рассказал все, что знал.

– Не хочешь говорить правду? – встрял Сяо Дэн. – Твоя племянница умерла злой смертью… Нет, это ты виноват в ее смерти!

Он обернулся к Лю Пину и спросил, как тот считает: сколько лет могут дать Ван Хайтао за соучастие в преступлении и сокрытие важных улик? Лю Пин, подыгрывая, ответил, что лет пять как минимум. Ван Хайтао, мгновенно успокоившись, сказал Сяо Дэну:

– Братцы, не пугайте меня. Нет, в самом деле. И вы, и командир Фэн знаете, что я уже полжизни с вами знаком. Зачем меня дурачить? Я все сказал; я действительно не знаю, что Хуан Шу делала эти несколько дней. Понимаю, вы, наверное, считаете меня безответственным родителем. Я где-то даже готов это признать. Но ребенок вырос, ей скоро исполнилось бы восемнадцать. И в конце концов, она мне не родная. У нее есть свобода. Что делать дома во время каникул? Как я могу проконтролировать, куда она пошла? Вместо того чтобы ловить убийцу, вы здесь меня пугаете… Какой в этом смысл? Вы не можете так клеветать на меня. У вас должны быть доказательства. Разве мы не живем в правовом обществе? Разве так правильно поступать?

Говорят, черного кобеля не отмоешь добела; так и есть. Фэн Гоцзинь похлопал ладонью по детализации звонков Хуан Шу, лежавшей на столе. Сяо Дэн встал и продолжил:

– Ван Хайтао, нет никаких оснований вызывать тебя сюда, говоришь? Не хочешь сотрудничать, да? Ладно, сейчас ты заплачешь… Позволь мне спросить, кто владелец мобильного телефона, номер которого оканчивается на семьдесят четыре шестьдесят один? Как он связан с тобой? И какое имеет отношение к Хуан Шу? Говори!

Ван Хайтао опустил взгляд, нахмурился и сказал:

– Номер выглядит знакомым, но я правда не знаю, кто бы это мог быть. Может, тот ее одноклассник? Или это мой друг ошибся номером…

– Твою мать, хватит уже врать-то! – заорал Сяо Дэн. – Ошибся номером? С этого номера тебе было сделано пять звонков за неделю до трагедии с Хуан Шу. А после смерти Хуан Шу кто-то воспользовался ее телефоном и тоже позвонил на этот номер. Ты сказал, что ошиблись номером? Мы считаем, что владелец этого номера находится под серьезным подозрением, а ты подозреваешься в соучастии в преступлении, понятно тебе? Я спрашиваю тебя в последний раз: кто этот человек? Как его зовут, где живет и какое имеет к тебе отношение?

Ван Хайтао остолбенел. Потом достал сигарету и закурил. Сяо Дэн его поторапливал. После того как Ван Хайтао выкурил две сигареты одну за другой, он сначала попытался выкрутиться. То говорил, что это был друг, которого он не очень хорошо знает. Или дядя Хуан Шу. Потом говорил, что это был сосед. В конце концов он сказал, что солгал, а теперь действительно не может вспомнить. Да и не лучше ли было бы, если б полиция сама установила личность этого человека? Сяо Дэн ругался и матерился, но все было без толку.

Тем временем Фэн Гоцзинь вышел из кабинета, между делом позвонил по телефону, затем вернулся с банкой чая, сделал два глотка и погрузился в молчание. Потом позвонил Лао Ци – владельцу банного комплекса «Золотой единорог». Ван Хайтао знал этого типа под прозвищем Седьмой Босс.

Наконец Фэн Гоцзинь медленно проговорил:

– Ван, паршивец! Болтаешь, так болтай складно. А не умеешь – так я сам найду, о чем с тобой поговорить. Чем ты занимался последние несколько лет? Думаешь, никто не знает, да? На тебя работают два водителя, которые три раза в неделю ездят в города Хулудао и Паньцзинь, якобы посылки развозят. Это всего лишь прикрытие. Добравшись до места, они шарятся по небольшим больницам и привозят обратно что-нибудь еще, верно? Ты один из тех, кто продает запрещенку в дискотеке «Мама»? Ты превратил свой дом в подпольный игорный дом, забирая часть прибыли, так что, должно быть, неплохо заработал, да? Не хочешь об этом поболтать?

Сигарета Ван Хайтао догорела до самого фильтра, и он даже не стал ее тушить. Лишь когда пепел посыпался ему на штаны, наконец заговорил:

– Братец Фэн, не слушай, что люди болтают. Я просто зарабатываю немного денег, чтобы прокормить семью. Хуан Шу уже выросла. Ей понадобились бы деньги на учебу в колледже, верно? Ей понадобились деньги на приданое… Разве мне, ее дяде, не нужно было беспокоиться обо всех этих деньгах?

Раздался громкий звук удара по столу – это Фэн Гоцзинь врезал по нему ладонью.

– Твою мать, ты, оказывается, еще помнишь, что ты ей родной дядя? Родной дядя сделал свою племянницу проституткой… Ты что… не боишься возмездия?!

Ван Хайтао остолбенел, вид у него стал придурковатый, Сяо Дэн и Лю Пин тоже растерялись. Они молча смотрели на обычно спокойного руководителя, который постоянно делал замечания коллегам, чтобы они поменьше матерились, и, вероятно, уже догадались, в чем дело.

Фэн Гоцзинь продолжил:

– С тех пор как перестал быть вышибалой в ночном клубе, ты заделался сутенером и стал сводить девушек с богатыми бизнесменами. Ты же знаешь, что одного этого достаточно, чтобы сесть на несколько лет! Думаешь, я не знаю, что ты за тип? Но я никак не ожидал, что ты, тварина, сможешь поднять свои грязные лапы на собственную племянницу… Да как ты смеешь называться человеком?!

Ван Хайтао совсем поник, опустил голову и умоляюще сказал Фэн Гоцзиню:

– Братец, то, что ты сказал, на самом деле не имеет ко мне никакого отношения. Мы с этими боссами обычные друзья. Да, я работаю на них, немного зарабатываю… Разве я не должен иногда есть, пить и веселиться? Со всеми этими девушками боссы познакомились сами, а я и слова не сказал и ни в чем не участвовал! Ну можно же просто позвонить, и личности боссов будут установлены… То, что я сказал, – правда!

Сяо Дэн и Лю Пин поняли, что плотина наконец-то прорвана. Фэн Гоцзинь на мгновение успокоился и сказал:

– Хорошо, я не спрашиваю тебя сейчас о других. Тот, у которого телефонный номер оканчивается на семьдесят четыре шестьдесят один, – кто это? Ты познакомил его с Хуан Шу? Она встречалась с ним?.. Посмеешь врать – подумай о последствиях для себя.

– Инь Пэн – владелец телефона, у которого последние цифры оканчиваются на семьдесят четыре шестьдесят один. Ему тридцать восемь лет, он занимается мебельным бизнесом и владеет четвертью магазинов на верхнем этаже мебельного центра «Жунтай». Инь Пэн иногда заказывает у меня транспортные услуги. Я заработал на перевозках немного денег. Раз в десять-пятнадцать дней устраивал для подчиненных Инь Пэна вечеринки. Он иногда участвовал. Эти люди просто ходят в караоке-клубы и на дискотеки, чтобы отдохнуть, и ищут подружек, которые могли бы составить им компанию…

По словам Ван Хайтао, Инь Пэн довольно поздно разбогател, был очень сдержанным и неразговорчивым человеком. Всю информацию передает его водитель, а по совместительству – телохранитель.

– Я не знаю, его ли это номер, но Инь Пэн звонил мне с него, и мы обсуждали другие дела.

– Какие дела? Говори понятнее!

– Просто он иногда просил подыскать ему девушек, но я не получал от него денег! И совершенно не в курсе того, что они делали после того, как я их связывал друг с другом. Богом клянусь! Это все, что я знаю!

– В феврале у тебя с Инь Пэном было в общей сложности пять телефонных звонков; это больше, чем за предыдущие два месяца, вместе взятые. Почему? Связано ли это с Хуан Шу? Повтори конкретное содержание каждого из ваших звонков, не пропуская ни одного слова.

На лице Ван Хайтао отразилось смущение, он взмолился о пощаде:

– Я правда не помню подробностей. Он просто сказал мне, что хочет познакомиться с Хуан Шу из нашей семьи. В то время он еще не знал, что Хуан Шу – моя племянница.

– Инь Пэн видел Хуан Шу?

– Э… Ну, однажды посреди ночи, год назад, когда я ехал забирать Хуан Шу из ночного клуба, позвонил водитель Инь Пэна и сказал, что для меня есть срочная работа, поэтому я отправился прямо в ресторан, где они сидели. Хуан Шу вышла из машины вместе со мной, и Инь Пэн увидел ее. Водитель и несколько друзей тоже были там.

– Ей же всего семнадцать, что она делала в ночном клубе? – влез с вопросом Сяо Дэн.

Ван Хайтао замялся, затем произнес:

– Хуан Шу училась танцевать. Сама хотела выступать. Я договорился с ночным клубом, в котором бывал раньше. Два вечера в неделю по три часа. Пятьсот юаней.

– Хуан Шу сама хотела выступать, или ты использовал своего ребенка в качестве дойной коровы?.. Вот выродок!

– Девочка рано стала самостоятельной. Она сама сказала, что хочет выступать, и умоляла меня отвести ее туда! Не верите – спросили бы ее… – Ван Хайтао достал вторую пачку сигарет, разорвал упаковку и сказал: – Но ее больше не спросишь, моя племянница мертва… – Он попытался выдавить из себя слезы.

– Твою мать, хватит тут спектакль разыгрывать! – взорвался Фэн Гоцзинь. – Встречалась ли Хуан Шу позже с Инь Пэном наедине? Ставил ли он тебе какие-либо условия?

Ван Хайтао яростно замотал головой:

– Нет, насколько я знаю, нет… Он, правда, дважды упоминал, что хочет встретиться с Хуан Шу, но в то время он не знал, что это моя племянница. Да и как я мог пойти на такое дело? Я ж не скотина какая!

– Так откуда у Хуан Шу оказался номер мобильного телефона Инь Пэна? Седьмого февраля два звонка, тринадцатого февраля – уже после трагедии – кто-то позвонил на этот номер с телефона Хуан Шу… Это был ты? Говори!

Лоб Ван Хайтао покрылся испариной. Он сжал пальцами сигарету:

– Это не я, правда, не я! Наверное, это убийца взял мобильный телефон Хуан Шу, чтобы позвонить… Я признаю, что действительно упомянул о Хуан Шу, но больше ничего не сказал. Я написал номер Инь Пэна на листке бумаги и оставил его Хуан Шу. А связывались ли они позже друг с другом, встречались вообще или нет, я правда не знаю!

Накопав информацию, Фэн Гоцзинь приступил к работе. Компания Инь Пэна находилась не в мебельном центре «Жунтай», а в офисном здании рядом с Северным железнодорожным вокзалом. Фэн Гоцзинь приказал Ван Хайтао записать точный адрес и вместе с Сяо Дэном помчался искать Инь Пэна. Он велел Лю Пину приглядывать за Ван Хайтао, запереть его в управлении и конфисковать мобильный телефон, чтобы не дать ему возможности связаться с внешним миром и предупредить кого-нибудь. До их возвращения Ван Хайтао не мог никуда уйти.

– Командир Фэн, оружие берем? – спросил Сяо Дэн.

Фэн Гоцзинь покачал головой:

– В этом пока нет необходимости.

31 декабря 1999 года была пятница. Как и в прошлые годы, на новогоднее представление в начальной школе «Хэпин» пригласили артистов театра «Чжунхуа», расположенного в двух кварталах от школы. После представления занятия в школе закончились, и начались трехдневные каникулы. В тот день я был очень счастлив. Утром нарочно достал брюки марки «Ли Нин», которые мама купила мне полгода назад. Хотя они были куплены с сезонной скидкой, все не было повода их надеть. Чтобы выглядеть лучше, я поддел только тонкие осенние подштанники, а не теплые шерстяные штаны. Пока ехал на велосипеде в школу, мои колени совсем замерзли под резким ветром. Фэн Сюэцзяо впервые в тот день опоздала – небывалый случай! К тому же она еще и прихрамывала. Ее дедушка, как всегда, провожал ее до дверей класса, и стоя у двери, перекинулся несколькими словами с Уркой, прежде чем уйти.

Оказалось, что Фэн Сюэцзяо накануне подвернула ногу во время репетиции танца с Хуан Шу после школы. Сильно подвернула, нога аж опухла. Когда она сняла носок, чтобы показать мне, я не смог удержаться от смеха. Вот уж точно – человек предполагает, а Небо располагает… Фэн Сюэцзяо очень рассердилась, выражение ее лица можно было даже назвать отчаянным.

– Можешь смеяться, теперь ты доволен… – слабым голосом сказала она мне. – Теперь ты будешь любоваться своей Хуан Шу, как она танцует в одиночестве.

Я смягчился и сказал, что на самом деле действительно хотел бы посмотреть, как и она тоже танцует. Ее ведь никто не заставляет сдаваться… Но Фэн Сюэцзяо игнорировала меня все утро.

В канун 2000 года Урка сказал, что далеко не всем выпадает удача встретить столетний рубеж, и нам очень повезло. В такой счастливый момент ни у кого не было настроения идти на уроки, и все только и ждали звонка в двенадцать часов дня. В одиннадцать часов ученики, участвовавшие в новогоднем праздничном представлении, отправились в лекционную аудиторию, чтобы нанести грим и переодеться. Более десятка человек из класса участвовали в выступлении объединенного хора шестых классов. Но Хуан Шу выступала еще и как индивидуальный исполнитель. Аудитория была полупустой, и мне показалось, что Фэн Сюэцзяо выглядела еще более одинокой. Она пробормотала что-то в духе: «Я знала, что мне было бы лучше участвовать в хоре». Но когда все собрались в 12:30, Фэн Сюэцзяо переоделась в яркий тибетский костюм и повязала на голову разноцветные шнуры, в том числе и маленькую резинку с вишенкой, ту, которую ей подарила Хуан Шу. Оказалось, что представление, которое они подготовили, было парным тибетским танцем. Я спросил Фэн Сюэцзяо:

– Ты же не можешь выходить на сцену, зачем ты так вырядилась?

– А тебе что за дело? Это мое право, – ответила Фэн Сюэцзяо.

Оба яруса театра «Чжунхуа» – и верхний, и нижний – были битком заполнены сидящими преподавателями и учащимися школы «Хэпин». Кругом царила темнота. Среди зрителей были представители родителей, принимавшие активное участие в строительстве кампуса, такие как дедушка Фэн Сюэцзяо и отец Ху Кайчжи. Пока не началось представление, я искал взглядом фигуру Хуан Шу – и не находил. На открытии были исполнены два групповых танца, одна сценка и прочитано одно стихотворение. Под предлогом того, что мне нужно сходить в туалет, я отпросился у Урки, выскользнул из зала, открыл боковую дверь и впустил Цинь Ли. Перед представлением он пришел ко мне домой и сказал, что хочет посмотреть представление. Разгадав его замысел, я спросил:

– Ты хочешь увидеть Хуан Шу?

Цинь Ли ответил молчаливым кивком. В темноте я отвел его в угол и хотел прокрасться обратно в театр. Но я не вернулся на свое место. Я стоял с Цинь Ли в углу, ближайшем к сцене. Когда завуч проходил мимо, он спросил нас, почему мы здесь стоим. Я солгал и сказал, что это ученик старших классов, который помогает поддерживать порядок. С этого ракурса мы с Цинь Ли одновременно увидели Хуан Шу и Фэн Сюэцзяо, которые стояли на ступеньках на заднем плане сцены и разговаривали друг с другом. Меняющийся свет на сцене падал на фигуру Хуан Шу, наполовину освещенную, наполовину темную. Правая сторона ее лица была освещена. Она была так прекрасна! Я думаю, что у Цинь Ли в тот момент было такое же чувство восхищения, как и у меня. Длинные черные волосы Хуан Шу были заплетены в бесчисленное множество мелких косичек, губы у нее были красные, лицо розовое, ресницы длинные и густые, а в уголках глаз время от времени вспыхивали мелкие искорки, поблескивающие на свету. Танцевальная юбка очень шла Хуан Шу. Она была не толстая и не худая, особенно на фоне относительно худой Фэн Сюэцзяо. Второй такой нет и не будет, она была уникальна.

Внезапно Цинь Ли спросил в темноте:

– Они что, ссорятся?

В старших классах, когда мы играли в игру, похожую на «Момент истины», мы узнали, что тогда девочки действительно поссорились. Если быть точным, Фэн Сюэцзяо обвиняла Хуан Шу и просила ее отказаться от выступления – танец предполагал выступление двух артистов и был бы неполным без кого-либо. Весь его смысл состоял в идее жить и умереть вместе. Фэн Сюэцзяо чувствовала себя виноватой, когда говорила это, и добавила:

– Если б ты не смогла танцевать, я бы не вышла одна на сцену.

Сейчас Хуан Шу оказалась в затруднительном положении. С одной стороны, она считала, что бойкая на язык Фэн Сюэцзяо в этом случае была права. С другой стороны, учительница музыки, отвечающая за организацию концерта, уговаривала ее выйти на сцену: она рассчитывала, что танец Хуан Шу получит награду, и раскритиковала Фэн Сюэцзяо за ее эгоизм. Прежде чем Хуан Шу вышла на сцену, она взяла Фэн Сюэцзяо за руку и сказала:

– Цзяоцзяо, прости; я обещаю тебе, что в следующий раз обязательно подготовлю новую программу. Ты будешь солировать, а я буду тебе вторить.

Фэн Сюэцзяо подобрала свои длинные рукава и захромала прочь; ее спина, казалось, говорила стоявшей на сцене Хуан Шу, где она будет в следующий раз.

Мне кажется, что на сцене Хуан Шу преображалась. Она больше не принадлежала миру смертных. Струящиеся рукава танцевали в лучах прожекторов под звуки тибетской музыки, подобные естественным звукам природы, и, свиваясь, создавали дуновение ветра прошлого, которое издалека обвевало наши с Цинь Ли лица. Это был ветер нового века, несущий благоухание и надежду. Этот новый век должен был сделать все в мире лучше, прекраснее и благороднее. Жаль, что это так разочаровывает… Мир остался прежним, но он забрал Хуан Шу. Три года спустя, когда я узнал страшную новость, я утешал себя тем, что Хуан Шу не умерла; пока я не увижу это собственными глазами, она не мертва. Она просто вернулась на небо. Один раз посетила наш бренный мир, чтобы вразумить меня последовать за собой…

После нескольких вращений Хуан Шу Цинь Ли сказал, что у него немного разболелась голова и он хочет пойти домой.

Выступления закончились, за ним последовали продолжительная церемония награждения и речь руководителя школы. Сольный танец Хуан Шу «Демон высокогорья» занял лишь второе место, а первое место досталось фортепианному соло, исполнителем которого была племянница Арбузика Таро. Хотя и наступил новый век, а некоторые старые правила так и не отменены до сих пор. В 03:30 дня новогоднее праздничное представление официально закончилось. Я не стал слушать до конца заключительную речь Урки. Вместо этого мы с Цинь Ли выбежали на улицу. Ему пришлось сопровождать меня обратно к велосипедной стоянке. На полпути я увидел Фэн Сюэцзяо, которая с помощью своего дедушки шла к стоянке такси. Тибетскую юбку она уже переодела, но в волосах все еще было множество красивых шнуров. Я позвал ее. Фэн Сюэцзяо повернула голову, постояла немного и сказала несколько слов своему дедушке. Старик сел в машину и уехал один. Фэн Сюэцзяо подошла к нам и спросила:

– Куда это вы двое направляетесь?

– Домой, – ответил я.

Фэн Сюэцзяо сказала:

– Я не хочу возвращаться домой.

– Какое мне до этого дело?

– У меня плохое настроение, и я хочу поехать с вами.

Я посмотрел на Цинь Ли, но его лицо ничего не выражало. Я сказал, что у нас дома нет ничего веселого. Фэн Сюэцзяо, казалось, кокетничая, ответила:

– В любом случае я поеду с вами и вернусь домой вечером.

В этот безвыходный момент я почувствовал к ней жалость. Сегодня она больше не была Маленькой Принцессой и Маленькой Ласточкой, а стала цыпленком в супе. Я хлопнул по заднему сиденью и сказал: «Залезай, здесь есть место».

Мы проехали совсем недалеко, как нас догнал Цинь Ли и тихо спросил, почему мы сделали крюк. Он не успел договорить, как я, как и хотел, наткнулся на Хуан Шу перед дорожным знаком «Стоп», словно у нас была назначена встреча. Она уже переоделась в повседневную одежду и снова сделала обычную прическу, но блестки в уголках глаз все еще оставались. Фэн Сюэцзяо ткнула меня в поясницу и сказала:

– Проезжай, не останавливайся.

Велосипед был моим, поэтому я остановился перед Хуан Шу. Обе девочки были немного смущены. В то время я еще не знал причины. Я попытался поговорить с Хуан Шу, но она перебила меня, улыбнулась Фэн Сюэцзяо и сказала:

– Прости меня, Цзяоцзяо.

Фэн Сюэцзяо взмахнула слегка растрепанной косой и спросила:

– За что ты извиняешься? Что тут прощать?

– Я предала тебя.

Слова Хуан Шу привели меня в некоторое замешательство. Насколько велико было то дело или поступок, чтобы можно было позволить себе слово «предательство»? Я повернул голову и спросил Фэн Сюэцзяо, в чем дело. Та, словно не замечая меня, ответила Хуан Шу:

– Ты мне точно не поверишь. Но если б мы танцевали вдвоем, то обязательно выиграли бы первый приз.

И они обе одновременно рассмеялись.

Мы долго ломали головы над ситуацией, пока Цинь Ли не нашел выход из тупика и сказал Хуан Шу: «Садись на мой велосипед».

Оглядываясь назад, я понимаю, что это, должно быть, был первый раз, когда Цинь Ли взял пассажира с тех пор, как научился ездить на велосипеде. По дороге я с трепетом наблюдал за происходящим сзади, опасаясь, что они оба свалятся на землю. Фэн Сюэцзяо бормотала у меня за спиной:

– Небось хочется поменяться пассажиром с Цинь Ли?

Я притворился, что ничего не слышу. Фэн Сюэцзяо снова спросила:

– А почему от твоих штанов пахнет зирой?

Я задумался – наверное, это моя мама положила приправы для шашлыка рядом с платяным шкафом, – но ничего не ответил.

Когда мы приехали к домам, в которых жили я и Цинь Ли, все четверо оказались в растерянности и не знали, что делать. Цинь Ли сказал:

– Мне пора принять лекарство, пошли ко мне.

Когда он произнес это, я вздохнул с облегчением, забыв спросить Цинь Ли, что у него за болезнь. Мы вдвоем жили в соседних домах, и квартиры у нас были одинаковые, но и я тоже впервые входил в дом Цинь Ли. Только дверь открылась, как в нос ударил старческий запах. Дедушка Цинь Ли лежал на кровати и смотрел телевизор. Когда он увидел, что Цинь Ли ведет нас троих, то издал какие-то мурлыкающие звуки, словно хотел нам что-то сказать. Это были последствия инсульта. Никто его не понимал, кроме Цинь Ли. Фэн Сюэцзяо выступила вперед, и мы поздоровались с дедушкой Цинь Ли. Хуан Шу спросила Цинь Ли, не потревожит ли это покой дедушки? Тот покачал головой и сказал, что дедушке нравится смотреть на людей и при виде них у него поднимается настроение. Затем налил ему стакан воды, вставил в него соломинку, и дедушка выпил полстакана. Оставшейся половиной стакана Цинь Ли запил несколько таблеток. Я взял пузырек с лекарством и взглянул на название лекарства, но ничего не понял.

– Что у тебя? – спросила Хуан Шу.

Цинь Ли ответил, что у него болезнь Меньера[34], когда вода в ухе не сбалансирована. Тогда я впервые услышал такое название, да и то, что такая болезнь вообще существует. Попутно я позволил себе отпустить очень неэтичную шутку, типа, у тебя что, вода в голове? Слегка посмеявшись, я понял, что Хуан Шу и Фэн Сюэцзяо одновременно буравят меня глазами, но взгляд у Хуан Шу более нежный. Она снова спросила:

– Что это за болезнь? У тебя болят уши?

– Это головная боль, головокружение и иногда рвота.

– Когда она появилась?

– Полмесяца назад.

Только потом мне пришло в голову, что Цинь Ли все время падал, когда учился ездить на велосипеде, из-за этой болезни – ведь у него была снижена способность держать равновесие.

Хуан Шу попросила Цинь Ли присесть на диван, а сама встала рядом и слегка потерла ему виски.

– Так лучше? – спросила она.

– Нормально, но бесполезно.

Я спросил его, можно ли это вылечить. Цинь Ли ответил, что врач сказал, что через год или два само пройдет. В это время дедушка снова начал мурлыкать. Цинь Ли взял пульт дистанционного управления, чтобы помочь ему настроить канал. Это было шоу, в котором ведущий помогал людям улаживать семейные дела. На лицах гостей были мультяшные маски, и они постоянно и шумно ссорились. Вопрос состоял в том, кому достанется квартира матери: сыну или дочери? Было забавно.

Фэн Сюэцзяо нигде и никогда не считала себя посторонней. Пока мы с Хуан Шу продолжали расспрашивать Цинь Ли о его состоянии, Фэн Сюэцзяо начала рыскать по всем углам и вскоре собрала неожиданный урожай. Она вернулась, держа в руках резинки для волос, на каждой из которых была пара маленьких арбузиков, яблок или виноградинок. Прервав наш разговор, спросила:

– Цинь Ли, почему у тебя девчачьи резинки для волос? Тебе тоже нравится заплетать косички?

Сказав это, Фэн Сюэцзяо хихикнула, не осознавая, что выглядит крайне глупо в глазах остальных. Даже мне было известно, что эти резинки – такие же маленькие вишенки, как на прическах Хуан Шу и Фэн Сюэцзяо, – изначально были куплены в подарок для Хуан Шу. Наши взгляды с Хуан Шу мгновенно встретились, и это взаимодействие, казалось, загнало меня в угол от стыда. Понятию «взаимодействия сил» меня учил Цинь Ли. Это было из раздела физики средней школы. Вероятно, это означало, что все в мире взаимодействует друг с другом. В тот момент Цинь Ли стал для меня образцом и эталоном. А я, напротив, оказался самым инфантильным из них четверых: наивным, трусливым и самодовольным. Оказалось, что жизни Цинь Ли и Хуан Шу переплелись давным-давно, задолго до того, как я получил удар лопатой за них двоих.

Тем временем Фэн Сюэцзяо продолжала свои неуместные расспросы:

– Арбузы такие красивые, ты можешь мне их подарить?

Я ответил громче обычного:

– Фэн Сюэцзяо, ты понимаешь правила приличия? Зачем тебе чужие вещи? Разве ты не можешь купить их сама?

Фэн Сюэцзяо, вытаращив глаза, процедила со злобой:

– Тебя это не касается, чего ты так разволновался?!

Цинь Ли вмешался:

– Бери все, дарю.

Фэн Сюэцзяо поблагодарила его и сказала:

– Я хочу только те, что с арбузами.

В этот неловкий момент входная дверь внезапно раскрылась. В обычный день в маленькой квартире, пропахшей запахом старости, стало на удивление шумно. Незнакомый молодой человек стоял у двери и медлил, словно раздумывая, входить ему или нет. Цинь Ли пробормотал себе под нос: «Мой старший брат».

Это был первый раз, когда мы увидели Цинь Тяня, но мне показалось, что я где-то его уже видел, наверняка мы уже встречались. В то момент я был немного удивлен. Я не ожидал, что в их семье есть еще кто-то третий. Я думал, что мы с Цинь Ли хорошие друзья, но никогда не слышал, чтобы он рассказывал про старшего брата. Цинь Тянь, тоже застигнутый врасплох, увидев нас, кивнул. Он не собирался разговаривать с детьми, но его пристальный взгляд, очевидно, дольше всего задержался на Хуан Шу. Интуиция подсказывала мне, что они встречаются не в первый раз. В одной руке Цинь Тянь нес огромную клетчатую сумку-баул, в которую мог бы поместиться любой из нас. Она была объемной, но не казалась тяжелой, потому что он легко переложил ее из одной руки в другую. У него была плохая левая рука с пальцами, ссохшимися в комок, и необычайно тонким запястьем, как шея у гуся. Я очень четко это помню. Цинь Тянь был одет скромно, и казалось, что он мерзнет.

Цинь Тянь спросил своего брата, почему тот ничего не сказал, что приведет кого-то домой.

– Да, мы пойдем, – сказал Цинь Ли со свойственным ему безразличным выражением лица.

Даже болтливая Фэн Сюэцзяо притихла и смущенно последовала за нами, склонив голову и переобуваясь. Она выпрыгнула за дверь первой, за ней Хуан Шу и я, за нами Цинь Ли. Когда он уже собирался закрыть дверь, Цинь Тянь спросил его:

– Дедушка принял лекарство?

– Принял.

– А ты?

– Я тоже принял.

Цинь Тянь положил свой баул и расстегнул его правой рукой. Тот был забит пестрыми упаковками еды, настолько яркими, что они слепили глаза. Цинь Тянь небрежно схватил семь или восемь пакетиков, сунул их Цинь Ли и сказал:

– Возьми, съешьте потом.

Я увидел нормальную правую руку Цинь Тяня, с большой ладонью и тонкими пальцами.

По дороге от дома Цинь Ли к своему дому я вдруг вспомнил, где видел Цинь Тяня. По телевизору. Он выглядел как Цинь Дачжи.

Сумерки еще не наступили. Фэн Сюэцзяо прилипла к Хуан Шу и потребовала, чтобы мы пошли ко мне домой. Цинь Ли было все равно; он держал в руках гору упаковок еды. У меня дома никого не было. Чтобы никого не обидеть, я заранее предупредил, что у меня в доме беспорядок. Фэн Сюэцзяо сказала, что все в порядке, но в тот момент, когда она вошла в дверь, была удивлена и выдала себя. Понюхала воздух сказала мне:

– Пахнет, как ты.

– Ага, это лапша с зирой и острым перцем. Мой папа готовит шашлычки, а мама подметает улицу.

В маленькой и тесной гостиной моего дома, сидя на обшарпанном диване, мы вчетвером съели семь или восемь пакетиков с закусками и выпили две оказавшиеся в холодильнике бутылки содовой воды «Баванши». Через какое-то время Фэн Сюэцзяо заявила, что у нее заболел живот. Хуан Шу что-то прошептала ей на ухо. Фэн Сюэцзяо кивнула, и Хуан Шу сказала:

– Тогда тебе больше нельзя пить холодное, сделай перерыв.

В этот момент глаза Фэн Сюэцзяо внезапно снова загорелись, и она спросила меня:

– У тебя, оказывается, есть компьютер?

Ее тон был немного наигранным, как будто для того, чтобы смягчить бестактность, которую она допустила, зайдя в квартиру. Я сказал:

– Это четыреста восемьдесят шестой[35]. Моему двоюродному брату он не нужен. – Я включил компьютер и сказал Цинь Ли: – У меня есть игра «Рейман»[36], хочешь поиграть в нее?

– Это весело?

– Ничего. Но ты сразу не пройдешь на пятый уровень.

Цинь Ли сел за компьютер, а я запустил ему игру. Я хотел научить его, на какую клавишу нажимать, чтобы прыгать, а на какую – чтобы наносить удары. Цинь Ли ответил, что сам разберется. Я подвинул маленький табурет и сел напротив Фэн Сюэцзяо и Хуан Шу. Мои глаза встретились с ее, но это вышло как-то немного неестественно. Цинь Ли повернулся к нам спиной и начал играть на компьютере, стуча по клавиатуре и одновременно подвергаясь назойливому допросу со стороны Фэн Сюэцзяо.

Оказалось, что Цинь Тянь и Цинь Ли действительно были родными братьями с разницей в возрасте десять лет. Вскоре после рождения Цинь Ли его мать развелась с его отцом Цинь Дачжи и хотела забрать двух сыновей. Но дедушка Цинь Ли вмешался и разрешил забрать только одного ребенка, чтобы другого оставить семье Цинь. Позже суд приговорил отдать Цинь Тяня матери, а Цинь Ли остался со своим дедом. Когда Цинь Ли было меньше года, Цинь Дачжи надолго исчез. В среднем он появлялся раз в два года, чтобы оставить немного денег деду, так что у Цинь Ли практически не было никаких воспоминаний об отце. Я прикинул, что Цинь Ли было одиннадцать лет, и история дела банды Цинь Дачжи по телевизору тоже началась одиннадцать лет назад, то есть вскоре после рождения Цинь Ли. После того как Цинь Дачжи был расстрелян, мать Цинь Ли последовала за своим вторым мужем на юг, а Цинь Тянь был уже совершеннолетним и не захотел жить у них нахлебником. Он решил вернуться в семью Цинь, чтобы заботиться о своем родном младшем брате, которого не видел много лет, и о своем дедушке, страдавшем гемипараличом.

Когда Цинь Ли рассказал это, на лице Хуан Шу не отразилось никакого удивления, как будто она знала эту историю заранее; только две дорожки слез скатились вниз, и блестки в уголках ее глаз потускнели. Фэн Сюэцзяо нерешительно сказала:

– Цинь Ли, у тебя есть хорошие друзья, не расстраивайся.

Тот ответил, не поворачивая головы:

– Я и не расстраиваюсь. Пятый уровень пройден.

Я посмотрел на часы: Цинь Ли потратил на это в общей сложности меньше десяти минут.

Когда лучи заходящего солнца отразились в оконном стекле гостиной, Фэн Сюэцзяо попросила наш домашний телефон и позвонила своему дедушке. Сказала, что уже поздно и она сама вызовет такси и поедет домой, ей по пути с Хуан Шу, встречать не надо. Дедушка велел ей быть осторожной. Я спросил:

– Может, ты поужинаешь у нас и встретишь Новый год?

– Не переживай, я наелась закусками.

В это время вернулась домой моя мама – гораздо раньше обычного. Фэн Сюэцзяо в один момент преобразилась и стала вести себя намного лучше. Она поздоровалась с моей мамой, и Хуан Шу тоже встала, чтобы поздороваться. Мама, все еще одетая в оранжевую жилетку уборщицы, сначала немного удивилась, а потом с улыбкой поприветствовала нас. Я спросил ее:

– Почему ты сегодня вернулась так рано?

– Сегодня же Новый год, начальство отпустило нас домой пораньше… У твоего папы сегодня тоже дела идут хорошо – не хватает шампуров. Я вернулась, чтобы помочь ему.

Кухня у нас маленькая, и обычно мама раскладывает нарезанное мясо и наваленные горкой маленькие бамбуковые шампуры на длинном чайном столике в гостиной, там же и нанизывает. Сегодня гостиная была занята нами, и мама немного смутилась. Когда она два раза прошлась по комнате и собралась вернуться на кухню, Хуан Шу встала и сказала:

– Тетя, позвольте мне помочь вам.

– Да что в этом может быть такого интересного? Это скучно и грязно.

– Все в порядке, я с детства сама себе готовлю.

Хуан Шу проводила мою маму на кухню. Менее чем через полчаса она вернулась в гостиную с несколькими мисками нарезанного мяса и овощами и все нанизала. Я догадался, что есть и другая причина, по которой мама не хочет, чтобы Хуан Шу участвовала в работе. На шпажку обычно нанизывается всего несколько кусочков курицы, восемьдесят процентов всего – это панировочные сухари и мука. Если перемешать их вместе и разровнять, получится цельный кусок. К говяжьим шашлычкам надо добавить так называемый «порошок нежного мяса» – это размягчитель. Цвет мяса из-за этого порошка может меняться от темно-красного до розового. Но по телевизору сказали, что эта штука ядовитая. Короче, это профессиональный секрет семьи, едва сводящей концы с концами. Фэн Сюэцзяо смутилась, увидев, что Хуан Шу занята, поэтому закатала рукава и стала помогать ей нанизывать. В конце концов нам с Цинь Ли пришлось присоединиться к работе. Размышляя над этим, я подумал: «У моей семьи есть такое количество мяса, неужели мать действительно жалеет его для меня?» Но неправильно снова думать об этом. Эти миски – не мясо, а деньги. Я не могу использовать деньги в качестве еды.

Моя мама уже была хорошо знакома с Цинь Ли. Фэн Сюэцзяо она видела на родительских собраниях, но больше ее заинтересовала Хуан Шу. Любой с первого взгляда мог бы сказать, что она старше нас. Все без исключения взрослые начинали беседу с ней с фразы, типа: «Чем занимаются твои родители?» Я начал подмигивать маме, глядя на нее, но Хуан Шу перехватила мой взгляд. Она улыбнулась мне и спокойно рассказала моей маме все о своей семье. Было видно, как голова моей мамы опускалась все ниже и ниже и чуть не уткнулась в миску с мясом. Наконец она сменила тему и спросила Хуан Шу и Фэн Сюэцзяо об их планах на будущее. Про Цинь Ли мама знала, что вскоре ему предстоит написать заявление на поступление в «Детский класс» школы «Юйин». Фэн Сюэцзяо поспешила ответить, что она тоже хочет сдать экзамен в «Юйин», и спросила меня, не мы ли заключили соглашение с Арбузиком Таро. Может быть, тогда мы снова станем одноклассниками? Хуан Шу посмотрела на нас с улыбкой и сказала:

– Вы все так хорошо учитесь, этому действительно можно позавидовать. Я же наверняка не смогу сдать вступительные экзамены в среднюю школу. У меня и мозги не очень хорошо работают, и положиться мне не на кого.

– А куда же ты пойдешь учиться? – спросил я.

– Вернусь в театральную школу или пойду в художественную. Я сама говорила об этом, когда уходила из театральной школы. Я хотела посмотреть, смогу ли догнать одноклассников. Поначалу мой дядя был не согласен, говоря, что я не подхожу для обучения. Похоже, он был прав, и мне действительно уже вас не догнать.

После того как Хуан Шу закончила говорить, никто не проронил ни звука. Закат за окном уже погас, и на горизонте осталась только красная полоска. Это были последние сумерки XX века, и в них не было ничего выдающегося. Мои воспоминания о том дне обрываются еще до наступления ночи. Я даже не помню, когда Хуан Шу и Фэн Сюэцзяо покинули мой дом. Помню, что в конце концов Цинь Ли сопровождал меня, когда я относил отцу два больших пластиковых пакета с шампурами, один пакет с мясом и один пакет с овощами. В тот день дела у моего отца шли хорошо, и он был очень доволен. Он поджарил нам несколько куриных шашлычков и сосисок. Наконец-то и Цинь Ли оказался мне полезен. Обычно ведь папа не разрешал мне есть его шашлычки. И я знаю почему. В ту ночь дул очень холодный ветер, и мы с Цинь Ли все время притопывали ногами, переворачивая шампуры и наблюдая, как проходящая мимо молодежь собирается перед прилавком моего отца; было очень оживленно. Среди них было много влюбленных. Женщины брали шампуры, а мужчины вынимали деньги. Примерно так же, как Цинь Ли и я, они стояли в сторонке и ели, пока не остыло. У влюбленных, казалось, вырабатывалось больше тепловой энергии, чем у других; они прижимались друг к другу, выглядя менее замерзшими. Я переполнялся мыслями о том, что с наступлением нового века вырасту таким же, как они, стану молодым человеком, который сможет быть самостоятельным, разделять чувства другого человека и весь ее мир… И я знал, о ком шла речь.

Та ночь, которой придавалось такое большое значение, не слишком меня разочаровала. Оглядываясь назад, я понимаю, что это была по крайней мере довольно спокойная ночь в моей жизни. Сначала я хотел не спать до 12 часов ночи, посмотреть по телевизору, как руководитель зажжет факел на недавно достроенной Площади XX-го века в Пекине. К сожалению, не удержался, заснул. Я посмотрел повтор на следующий день. Много лет спустя, когда учился в университете в Пекине, я однажды отправился в парк Юй-юаньтан весной, когда цвели персики. Площадь XX-го века была прямо за воротами. Это было совершенно обычное зрелище, гораздо менее впечатляющее, чем по телевизору. В тот момент меня озарило. Я понял, что таковы, вероятно, жизнь человеческая и сам мир: вблизи впечатления не производят.

Ян Сяолин много ездила в деловые командировки за те два года, как она начала вести бизнес, то в провинцию Чжэцзян, то в провинцию Гуандун. Чтобы сэкономить деньги, ездила на поезде. Поездка в сидячем вагоне до Гуанчжоу занимала 36 часов. Она уставала, но была полна энергии. Фэн Гоцзиню приходилось дважды в месяц ездить на Северный железнодорожный вокзал встречать Ян Сяолин. Позже она заработала денег, стала летать в Шанхай самолетом и больше не позволяла Фэн Гоцзиню встречать ее на его старой разбитой «Сантане-2000», чтобы не ронять свой престиж. Арендовала помещение в городе и открыла офис. Наняла молодого человека, который усердно исполнял ее поручения, подавал напитки на званых ужинах и иногда забирал и отвозил госпожу гендиректора Ян. С той поры она начала все больше и больше отдаляться от Фэн Гоцзиня, противоречия между ними усилились. Согласно первоначальному соглашению между ними, дочь стала жить в школе, а они – спать в разных комнатах. Но так до сих пор и не разъехались. Неизвестно, прикидывалась Ян Сяолин, или таким образом противоречие было преодолено, но все стало как обычно. Фэн Гоцзинь также хорошо понимал, что супругам, много лет прожившим вместе, нелегко сказать «расходимся». Просто Ян Сяолин любила поскандалить.

Фэн Гоцзинь и Сяо Дэн вышли из машины и остановились внизу у подножия здания «Взмывающий дракон», невольно запрокидывая голову, чтобы рассмотреть этот небоскреб. Не прошло еще и двух лет с момента завершения строительства здания. До переезда здесь находился круговой торговый центр, в котором арендовали помещения десятки мелких компаний; все они были очень бойкие. Тогда некоторые, сопротивляясь сносу, прибегали к насилию, поэтому Фэн Гоцзинь уже бывал здесь. Говорили, что в этом районе хорошие условия по фэншую, и все компании, переехавшие в новое здание, успешно развиваются.

Зарегистрированная Инь Пэном компания «Пэнсян Мебель Ко., Лтд» находилась на 38 этаже. Компания была немаленькой. На ресепшене сказали, что следует записаться на прием к гендиректору Иню, а его сейчас нет на месте. Сяо Дэн нетерпеливо ответил:

– Когда полиция ведет расследование, предварительная запись не требуется.

Закончив, он последовал за Фэн Гоцзинем прямо в офис. На подходе к кабинету Инь Пэна их остановил щуплый мужчина, который представился водителем директора и сказал, что босса сейчас здесь нет. Сяо Дэн спросил:

– Если его нет, зачем нас останавливать?

Он попытался оттолкнуть перегораживающую руку тощего типа, но не смог. Они уставились друг на друга. У тощего была бритая голова, отчетливый длинный шрам, идущий от макушки до лба, а на шее золотая цепь, вес которой непонятно как выдерживали шейные позвонки. Не было никого, кто был бы лучше знаком с таким обликом, чем Фэн Гоцзинь. Номинально этого типа называют водителем, но на самом деле это специально обученный телохранитель-громила. Золотая цепь настоящая, он в любой момент может скрыться и обменять ее на деньги. Когда Инь Пэн нанимал этого «водителя», он на восемьдесят-девяносто процентов догадывался, чем тот занимался раньше. Фэн Гоцзинь, ничего не сказав, толкнул дверь. Тощий опустил руку. Сяо Дэн, проходя мимо него, бросил:

– Знай свое место.

Все кабинеты владельцев частных компаний выглядят одинаково: директорский стол из массива натурального дерева; на столе ничего, кроме компьютера и телефона, а рядом со столом стоит горшок с деревцом пахиры водной, называемой в Китае «деревом богатства». На стене за спиной директора висит горизонтальный каллиграфический свиток в рамке, на котором написано «Полет птицы Пэн простирается на десятки тысяч миль»[37]. Кажется, этот свиток был написан на заказ. Фэн Гоцзинь не разбирался в каллиграфии и не смог бы дать квалифицированную оценку мастерству каллиграфа, но был уверен в том, что это почерк или местного мастера, или главы провинции или главы муниципалитета. Под свитком висело несколько групповых фотографий с руководителями, но трех фото не хватало. Очевидно, что их сняли совсем недавно – на стене остались серые отметины. Инь Пэн, сидевший за директорским столом, улыбался даже более естественно, чем на фото. Он зачесал волосы назад и обильно побрызгал их лаком для волос.

– Костыль, зачем останавливаешь начальника управления Фэна? – обратился Инь Пэн к тощему типу с золотой цепью на шее, которого, как оказалось, звали Костыль. Фэн Гоцзинь, немного удивившись, спросил Инь Пэна:

– Откуда вы меня знаете?

– У меня раньше не было возможности познакомиться с вами, заместитель начальника управления Фэн, но я старый друг вашего начальника Цао. Я давно слышал о вас и видел вас на фотографиях.

Фэн Гоцзинь не ответил. Инь Пэн предложил им присесть и попросил Костыля предложить гостям сигареты. Фэн Гоцзинь достал свои «Юйси» и сказал, что не привык курить иностранные.

– Вы по какому делу пожаловали? – спросил его Инь Пэн.

– Есть вопросы, на которые нам необходимо получить разъяснения.

– Это как-то связано со мной?

– Вы знаете Ван Хайтао?

– Да.

– Какие у вас отношения?

– Ну у нас были деловые контакты, в основном связанные с транспортировкой товара, с перевозками…

В это время Костыль встрял в разговор:

– Ван Хайтао был на подхвате у господина Иня.

– Так вы с ним друзья?

– Как бы это сказать… Заниматься бизнесом и дружить все-таки не одно и тоже. С одной стороны, нельзя сказать, что мы не знакомы, но, с другой стороны, кроме бизнеса, нас ничего не связывает.

– Что, неужели не было никаких контактов? Даже не выпивали вместе?

Инь Пэн склонил голову набок и сказал:

– Нет, вспоминаю, выпивали. Он пару раз занимался организацией новогодних корпоративов для сотрудников нашей компании. Мне тоже приходилось участвовать в этих мероприятиях, иначе потеряешь лицо перед персоналом… А что случилось? Ван Хайтао совершил преступление?

Фэн Гоцзинь, не ответив, продолжил спрашивать:

– Ван Хайтао не связывался с вами после Праздника весны?

Инь Пэн, немного подумав, ответил:

– Нет.

Фэн Гоцзинь, замолчав, откинулся на спинку дивана, чтобы закурить. Только тогда он заметил герметичный стеклянный цилиндр рядом с диваном. Когда он вошел в кабинет, то сразу не придал этому значения, думая, что это аквариум с зелеными растениями, но теперь смог разглядеть его отчетливо. На сухих ветках в аквариуме свернулась большая пестрая змея, которая так его напугала, что он пружиной вскочил с дивана. Самым отталкивающим в жизни для Фэн Гоцзиня были змеи. Когда он был в армии, командир взвода наказал новобранцев дополнительными работами, а он спрятался в тени дерева и попытался их избежать. Зеленая змея упала с ветки, вцепилась ему в тыльную часть шеи и сильно укусила. К счастью, укус оказался не ядовитым. Но после этого случая при виде змеи у него подкашивались ноги.

Инь Пэн, заметив смущение Фэн Гоцзиня, улыбнулся и сказал:

– Не бойтесь, это существо послушное, не ядовитое и привлекающее богатство и удачу.

Фэн Гоцзинь проследил за движением пальцев Инь Пэна. Оказалось, что в аквариуме в другом углу были не только зеленые растения, но и несколько хамелеонов. Фэн Гоцзинь не знал, что и ответить, и наконец выдавил:

– У вас довольно редкие питомцы.

– А, это гадатель рассчитал. Они благоприятны для меня по фэншую.

Сяо Дэн положил детализацию телефонных звонков на стол директора, а затем спросил:

– Это ваш номер? После Праздника весны вы несколько раз разговаривали с Ван Хайтао по телефону. Почему вы говорите, что не связывались с ним?

Инь Пэн и бровью не повел. Взглянул на детализацию и с улыбкой сказал:

– Это не мой номер.

– Разве не ваш? – спросил Сяо Дэн. – А Ван Хайтао сказал, что ваш…

– Должно быть, он перепутал… Костыль, это твой номер?

Костыль шагнул вперед, пригляделся повнимательнее и ответил:

– Мой, верно.

Сяо Дэн заколебался:

– Правда?

– Если ты мне не веришь, позвони сейчас.

Сяо Дэн достал свой мобильный телефон и набрал номер. В кармане брюк Костыля зазвонил телефон.

– Ну, все еще не верите? Это действительно мой номер.

– Разве это нормально, что ты носишь мобильный телефон босса в кармане брюк?

В это время Инь Пэн достал свой мобильный телефон и положил его на стол, сказав:

– Я серьезный деловой человек, зачем мне два телефонных номера? Вот мой мобильный телефон.

Сяо Дэн заметил:

– Но Ван Хайтао сказал, что, набирая этот номер, он разговаривал с вами.

– Ван Хайтао врет как дышит, разве можно ему верить? – возразил Костыль.

Сяо Дэн подумал про себя: «Вот это истинная правда. Ван Хайтао действительно нечестен, но те двое, что стоят перед нами, ненамного лучше».

Костыль взял инициативу в свои руки:

– Я знаю, что это ты звонил мне два дня назад, верно?

– А почему ты молчишь, когда тебе звонят? – спросил Сяо Дэн. – Чувствуешь свою вину?

– Ты тоже молчал. Я весь день получаю кучу разных звонков от разных людей. Что я должен тебе говорить?

– По какому делу тебе звонил Ван Хайтао?

– На празднование Нового года по лунному календарю он хотел пригласить господина Инь Пэна выпить, но господин Инь был занят, поэтому я отказался за него.

Сяо Дэн, указав на номер Хуан Шу, спросил:

– А это чей номер?

Костыль ответил, не задумываясь:

– Это номер племянницы Ван Хайтао – Сяо Хуан[38].

Сяо Дэн обернулся и взглянул на Фэн Гоцзиня, сидевшего на диване. Тот продолжил спрашивать:

– Почему Хуан Шу позвонила тебе?

– Хотела занять денег, – ответил Костыль.

– Каких денег?

– Девочка видела господина Инь Пэна, знала, чем он занимается, и захотела занять у него денег.

Инь Пэн выглядел немного удивленным:

– Почему ты не рассказал мне об этом?

– Такое случается не в первый раз, – ответил Костыль. – Многие люди звонили мне, чтобы занять у вас денег, но я отказывал.

– В следующий раз, когда случится что-то подобное, ты должен сказать мне. Как ты вообще осмеливаешься решать что-либо самостоятельно?

Костыль кивнул.

– Откуда у Хуан Шу твой номер? – спросил Фэн Гоцзинь.

– Вот этого я не знаю.

– Для какой цели она хотела занять денег?

– Я спросил, она не ответила. Девушки в этом возрасте уже вполне способны тратить деньги, ходить на свидания и все такое. В любом случае она была совершенно невоспитанной и осмелилась занять денег после первой же встречи…

– Когда Хуан Шу звонила тебе в последний раз?

– Я не запомнил. Вроде на прошлой неделе.

– И что она говорила?

– Что ей все равно нужно занять денег. Сначала она хотела занять восемь тысяч, а потом снизилась до пяти. В любом случае я отказал.

– Ты встречался с Хуан Шу после этого?

– Нет. Был всего-то только один раз, когда Ван Хайтао привел ее в ресторан, чтобы найти господина Инь Пэна. Тогда я и познакомился с ней.

Инь Пэн вдруг спохватился:

– Это та самая девушка? Я ее вспомнил, начальник управления Фэн. Что с ней случилось?

Сяо Дэн сел рядом с Фэн Гоцзинем и сказал:

– Умерла.

– Как? – воскликнул Инь Пэн. – Когда это произошло?

Сяо Дэн собирался ответить, но его прервал Фэн Гоцзинь.

– Где вы были двенадцатого февраля? – спросил он Инь Пэна.

Директор надолго задумался, затем вопросительно взглянул на Костыля. Тот ответил:

– Генеральный директор Инь перерезал ленточку на открытии выставки в Гуанчжоу.

– Да, я участвовал в мероприятиях на мебельной выставке в городе Гуанчжоу, – подтвердил Инь Пэн. – Все мои друзья там могут засвидетельствовать это. В местных газетах Гуанчжоу также есть мои фотографии. На них есть я.

– Где вы были с шестого по одиннадцатое февраля?

– Болел. Температурил несколько дней и не выходил из дома.

– Кто может подтвердить это?

– Моя жена.

Фэн Гоцзинь немного помолчал, затем повернулся к Костылю и сказал:

– Хуан Шу была убита днем двенадцатого февраля, но кто-то позвонил тебе с ее мобильного телефона тринадцатого. Это был последний звонок. Ты только что солгал.

Лицо Костыля стало недовольным:

– Я же сказал, что почти ничего не помню. В то время я был в Гуанчжоу.

Инь Пэн добавил:

– Да, Костыль действительно был со мной в Гуанчжоу и вернулся только четырнадцатого числа. Вы же не подозреваете его?

– Я пока не могу ничего утверждать, но он под большим подозрением. – Фэн Гоцзинь посмотрел на Костыля и продолжил: – Ты не просто под большим подозрением, ты под очень большим подозрением, и рано или поздно тебе придется пойти со мной. Но не сегодня.

Инь Пэн наконец встал, пожал руку Фэн Гоцзиню и сказал:

– Я обязательно буду сотрудничать с вами в вашей работе, но, пока нет доказательств, не обижайте хорошего человека. Не надо распространять всякие кривотолки. Я занимаюсь серьезным бизнесом. Видите, часть фотографий с моей стены убраны. Это были фотографией тех двух заместителей мэра, которые оказались связаны с мафией.

– Я видел их – я их обоих арестовывал.

Инь Пэн, улыбнувшись, произнес:

– Тогда я спокоен. Мы с вами, начальник управления Фэн, не можем обижать хорошего человека. Как вы думаете, стоит ли мне позвонить Ван Хайтао и выразить свои соболезнования? В конце концов, нельзя сказать, что это дело вообще не имеет ко мне отношения. Если б я с самого начала одолжил его племяннице денег, разве такое могло произойти?

– Не стоит. Ван Хайтао у меня, он задержан и временно не может разговаривать по телефону. – Фэн Гоцзинь, указывая пальцем в нос Костыля, сказал: – Я тебя запомнил. В следующий раз мы будем разговаривать не здесь. В течение этих двух дней никуда не уезжай.

– Начальник управления Фэн, вы заключаете меня под стражу? – спросил Инь Пэн. – Ну разве так можно?

Фэн Гоцзинь больше не стал притворяться и ответил:

– Я не говорил про тебя. Я сказал твоему водителю быть скромнее.

Костыль, ничуть не смутившись, произнес:

– Нет проблем; буду ждать вас, не сходя с этого места.

На обратном пути Сяо Дэн сказал:

– У Инь Пэна наверняка проблемы. Весь фальшивый какой-то, мать его…

– Почему? – спросил Фэн Гоцзинь.

– Чувствую интуитивно.

– Нельзя все время полагаться на интуицию, нужно учитывать факты и опираться на доказательства.

– Моя интуиция подсказывает мне, что Инь Пэн рано или поздно проявит себя.

– Если это был Инь Пэн, почему он просто не выбросил мобильный телефон?

– Это стало бы еще более очевидным, если б он его выбросил! Он наверняка должен знать, что, даже если выбросит его, мы все равно можем связать этот номер с ним благодаря показаниям Ван Хайтао. Но также возможно, что до нашего прихода он не знал, что Хуан Шу мертва.

Фэн Гоцзинь, немного подумав, спросил:

– Как ты думаешь, насколько серьезной проблемой является этот Костыль?

– Трудно сказать, но он работает на своего босса. Это определенно не так просто. Занять денег? Ты веришь в это? Даже спрашивать об этом бесполезно. Ван Хайтао и Инь Пэн, возможно, оба солгали, чтобы прикрыть кого-то третьего.

Сяо Дэн спросил:

– Разве Ван Хайтао не говорил, что раньше помогал Инь Пэну связываться с другими девчонками? Если мы сможем найти хотя бы одну и доказать, что он подозревается в связях с нею, то сможем начать расследование в отношении него. Однако я один за другим набирал номера, сохраненные в журнале вызовов, и все они были пустыми. Всего две девушки взяли трубку, и они были очень настороженными. Они не признали, что знакомы с Инь Пэном или с Ван Хайтао, поэтому просто дали отбой.

Подумав про себя, что с логикой у Сяо Дэна все в порядке, Фэн Гоцзинь сказал:

– Пусть Ван Хайтао дает показания. Заставим его позвонить на эти номера.

– А что, если он откажется давать показания? Продолжит дурака валять?

– Заставим.

Фэн Гоцзинь снова позвонил Седьмому Боссу – прямо в машине, не скрываясь от Сяо Дэна, которому он доверял. Фэн Гоцзинь намеренно держался на расстоянии от таких людей, как Седьмой Босс, – в конце концов, тот был членом мафии. Более того, внутри мафии ведь также существуют свои правила: если вы должны кому-то услугу, верните ее. Если вы должны дважды, верните пару.

Но в деле Хуан Шу Фэн Гоцзинь повел себя на редкость нетипично. Он сразу перешел к делу и спросил Седьмого Босса, знает ли тот Инь Пэна, что это за человек и есть ли у него какой-нибудь другой бизнес, кроме мебельного. Седьмой Босс ответил:

– Я пару раз имел с ним дело. Он появился довольно поздно, с людьми ведет себя довольно сдержанно. Привязывает людей к себе деньгами. У нас есть люди, которые ему обязаны, но он мало с кем общается. Несколько лет назад Далун с улицы Уайцзе помог ему ликвидировать более десятка мебельных магазинов. Грубо говоря, он ограбил и выгнал всех прежних арендаторов. Все они были эффективными, процветающими магазинами, и одна только арендная плата от них составляла семь или восемь миллионов в год. Инь Пэн дал Далуну оговоренную сумму денег. Он не ожидал, что после этого Далун возьмет свои слова обратно и скажет, что хочет удвоить сумму. Инь Пэн не хотел давать, поэтому начал искать посредника, чтобы уладить это дело, и в конце концов нашел меня.

– Именно это и означает вести себя с людьми довольно сдержанно?

– За исключением нескольких человек, никто не знал, что он стоит за кулисами этой истории. Он провернул все это очень чисто.

– Ты все уладил?

Седьмой Босс только хмыкнул на другом конце провода.

– Так как ты все-таки это устроил?

– Не спрашивай о подробностях. Короче говоря, Далун больше не находится на улице Уайцзе.

– Я вспомнил, – сказал Фэн Гоцзинь. – Я слышал, что он вернулся в родную деревню, ослепнув на один глаз.

– Этот парень не понимал понятий. Рано или поздно он все равно нарвался бы на неприятности.

– Тогда у тебя должен быть номер мобильного телефона Инь Пэна. Последние цифры номера – семь четыре шесть один?

Седьмой Босс помолчал с полминуты, затем сказал:

– Нет, номер другой.

– Ты уладил такое важное дело для Инь Пэна, а потом не мог с ним связаться?

– Он пригласил меня поужинать, но мы не стали побратимами и не очень хорошо знаем друг друга. Я помог ему в качестве посредника, потому что у нас с Далуном до этого были старые счеты. Я торопился, но не собирался сдавать его. Позже я пригласил его отдохнуть в «Золотом единороге». Имел место неприятный случай, и после этого никаких контактов не было.

– Что за неприятный случай?

Седьмой Босс некоторое время колебался, словно не желая говорить.

– Не беспокойся, все останется между нами, – уговаривал его Фэн Гоцзинь.

Затем Седьмой Босс начал рассказывать о том, что Инь Пэн слишком много выпил в тот вечер и поднял руку на барышню, в результате чего у нее был разбит нос и опухло лицо.

– Меня там не было в то время, мои братья его не знали. Сначала собирались проучить его и его водителя, но их остановили. Позже он позвонил мне, чтобы извиниться, и заплатил немного денег. На этом историю закрыли.

– Почему Инь Пэн ударил эту барышню?

Седьмой Босс ответил: мол, люди подумали, что у него много тузов в рукаве, и никто не захотел тратить на него время.

– А эта барышня, она все еще у вас? Можешь мне ее найти?

Седьмой Босс усмехнулся:

– Братец, ну ты же сам руководил рейдом «Покончим с порнографией!» Все давно разъехались по домам. А я заплатил штраф в размере трехсот тысяч и даже не просил тебя помочь. Где же, по-твоему, мне найти кого-нибудь для тебя?

Вернувшись в управление, Фэн Гоцзинь велел Сяо Дэну заставить Ван Хайтао связаться с предыдущей девушкой, а если он не захочет, объяснить, что ему светят статьи за организацию проституции и азартных игр. Затем вернулся к своему столу и еще раз просмотрел данные. Ему казалось, что в последнее время он упускает какую-то ключевую информацию, и Фэн Гоцзинь снова прокручивал все в уме. Через некоторое время Сяо Дэн вернулся из комнаты для допросов и сказал, что Ван Хайтао струхнул:

– Я просил его сделать несколько телефонных звонков, но в конце концов сам связался с одной из девушек. От его имени я договорился о том, что мы встретимся завтра днем в чайной «Убежище от тайфуна в бухте Малувань».

Фэн Гоцзинь собирался подробно поговорить с Сяо Дэном, когда раздался телефонный звонок Ян Сяолин.

– Почему твой телефон постоянно выключен? – спросила она.

– Вышел из строя. Когда заряд заканчивается, он всегда отключается.

– Я же говорила тебе купить новый мобильный телефон, но ты не хочешь…

– Кое-как еще работает… У тебя есть ко мне какое-то дело?

– Найди время, зайди домой и поговори со мной.

– Чего ты не можешь сказать по телефону?

– Трудно по телефону. Буду ждать твоего возвращения домой. Лучше всего вернуться домой сегодня вечером – завтра я должна сопровождать Джека в поездку по провинции Чжэцзян и вернусь только через неделю.

Фэн Гоцзинь дал отбой, и Сяо Дэн взял инициативу в свои руки:

– Замначальника управления Фэн, завтра я могу пойти один. Спокойно занимайтесь своими делами дома, не волнуйтесь.

– Ты справишься один? Отправить с тобой Лю Пина?

– Нет, я справлюсь, а у Лю Пина есть своя работа.

Фэн Гоцзинь знал, что Сяо Дэн был очень толковым; главное, чтобы он сдерживал свои эмоции. Поэтому и велел ему постараться завтра сделать все, что в его силах, не заводиться, а потом обо всем доложить.

Фэн Гоцзинь пока не хотел возвращаться домой и не собирался ужинать в компании со своими коллегами, поэтому снова поехал к Башне призраков один и ходил взад-вперед по пустынному двору, обдумывая дело. Кроме Хуан Шу, есть еще Ян Сяолин. О чем она в конце концов собирается сказать? Скоро наступит первый месяц по лунному календарю, внезапно потеплело, и снег, копившийся почти десять дней, начал таять. Двор был, по сути, заброшенной стройплощадкой; его окружала голая земля, пропитанная талым снегом, и ноги уже были облеплены грязью. Как только Фэн Гоцзинь ступил на эту землю, следы стали очень глубокими. Только тогда он понял, что многие следы были оставлены задолго до того, как 15-го числа выпал сильный снегопад, и теперь все они обрели старую форму. Стоя на краю большой ямы, Фэн Гоцзинь обнаружил у себя под ногами полосу шириной в полметра, не похожую на колею от колес автомобиля, а скорее на след, оставшийся после перетаскивания тяжелых предметов. Он включил свой мобильный телефон и пошел по следу на восток, подсвечивая себе слабым светом экрана. Мысленно сосчитал сто три шага. Но когда стена с большим проломом оказалась перед его глазами, телефон разрядился.

Фэн Гоцзиню нужно было немедленно позвонить Сяо Дэну и попросить судебного медика присутствовать, но он не помнил номер Сяо Дэна, а ждать уже не мог. Присев на корточки, внимательно осмотрел кирпичи вдоль нижнего края большого пролома, снова встал, поднял ноги и энергично пнул стену. Стена была очень хрупкой, и несколько кирпичей легко отвалились. Фэн Гоцзинь вытянул руки, отстегнул капюшон от пуховика, взял кирпичи и положил их внутрь. Выйдя из пролома с другой стороны, встал лицом к улице и осмотрелся. Как он и ожидал, за стеной обнаружились колеи и следы протектора. Две глубокие рытвины. До того, как выпал сильный снег, это были четыре грязевых следа, но потом их занесло снегом и они замерзли наглухо, превратившись в четыре застывших колеи. Их направления были очевидны: одни поворачивали внутрь с улицы, а другие – обратно на улицу от стены. Фэн Гоцзинь присел на корточки. Когда он снова выпрямился, у него болела поясница и затекли ноги. Полицейский поднял голову и вытянул шею. Его взгляд был прикован к ночному небу, затянутому тонким слоем облаков. Вдали сияло несколько звезд. Фэн Гоцзинь хотел загладить свою вину перед тем, кого уже не было рядом. Хотя сильный снегопад укрыл место преступления и следы, он все-таки оказался ему немного полезен.

В последний раз, когда я слышал новости о Хуан Шу, она уже была брошена обнаженной в большой яме на заброшенной стройплощадке, занесенная снегом и бездыханная. О том, кто ее убил и что убийца сделал с ней перед смертью, ярко расписали две местные газеты. Вскоре после инцидента у меня была возможность увидеть последние ее фотографии в этом мире, сделанные Фэн Гоцзинем, отцом Фэн Сюэцзяо, но я отказался. Личность Хуан Шу уже была подтверждена, и мне не было необходимости снова ее идентифицировать, тем более что я никем для нее и не был. Я стоял в кабинете третьей группы средней школы «Юйин»; передо мной сидели Фэн Гоцзинь и еще один молодой мужчина-полицейский, а также женщина-завуч. Фэн Гоцзинь предложил мне сесть, но я не сел. На письменном столе были прикреплены несколько фотографий, которые нельзя было взять в руки или перевернуть. Я спросил Фэн Гоцзиня, источало ли ее тело какой-нибудь аромат. Он, казалось, не понял меня. Молодой полицейский спросил: «Что?» Я ответил, что раньше от Хуан Шу всегда исходил аромат духов и она никогда его не меняла. Я хотел знать, остался ли от нее аромат, когда она умерла. Молодой полицейский не ответил. Тон завуча стал гораздо мягче, чем обычно. Она спросила меня:

– Ван Ди, ты можешь помочь дядям еще раз обдумать все это? Кроме Цзяоцзяо, кто еще был с ней в близких отношениях? Я слышала, что раньше вы были хорошими друзьями.

Я долго думал – и наконец произнес имя Цинь Ли. Фэн Гоцзинь спросил меня:

– Ты знаешь, где сейчас Цинь Ли?

– Учится в тридцать девятой средней школе, но, похоже, нечасто ходит в школу.

– У тебя есть его телефон?

– Нет. У Фэн Сюэцзяо наверняка тоже нет. Я знаю, где живет его семья. Он должен по-прежнему проживать там со своим братом.

После того как Фэн Гоцзинь закончил задавать вопросы, он велел мне не разговаривать ни с кем в классе, включая Фэн Сюэцзяо. Я ответил, что она на прошлой неделе поступила в продвинутую группу для подготовки к вступительным экзаменам и теперь учится не в одном классе со мной.

Убийцей Хуан Шу был Цинь Тянь, брат Цинь Ли. Когда он выбрасывал труп, то не оставил даже половины ее одежды, чтобы прикрыть тело.

Мне незачем было хранить тайну. Вскоре после того, как Фэн Гоцзинь пришел ко мне, дело было раскрыто. Ученики школы «Юйин» начали обсуждать «Дело об изнасиловании и убийстве в Башне призраков» в кафе общежития, что свидетельствовало о том, что жители города уже знали об этом. Поскольку средняя школа «Юйин» в нашем городе похожа на отдаленную тюрьму, новости приходили с большим опозданием. Значит, школьники либо сами читали газеты, либо слышали эту историю от своих родителей. Имя Хуан Шу не упоминалось, но в газетах ее называли «молодая привлекательная девушка». Я был очень зол, хотел броситься в толпу мальчишек-старшеклассников и рассказать им, насколько прекрасна была так называемая молодая привлекательная девушка, и что это не повод точить лясы бездельникам, уставшим от учебы и игр. Но в конце концов я сдержался, потому что внутренний голос подсказал мне, что они не заслуживают того, чтобы знать.

Тот голос принадлежал Гао Лэю. Он сказал мне: «Эти люди не заслуживают того, чтобы понимать, насколько хороша была Хуан Шу».

В тот период я давно с ним не разговаривал, но вновь услышав его голос, внезапно успокоился. В отличие от меня, Гао Лэй был хорошим учеником с ровным характером, всем учителям он нравился. А еще его манера разговаривать была очень похожа на речь настоящего взрослого мужчины, он говорил с каким-то спокойным очарованием. Он, я и Фэн Сюэцзяо уже учились в разных классах. Мы познакомились с ним, когда играли в футбол. В первый год обучения Гао Лэй познакомился с Хуан Шу и Цинь Ли, а через Фэн Сюэцзяо и со мной. Зимой и летом того года у нашей «группы пяти», казалось, были молчаливые отношения друг с другом. Позже нам с Гао Лэем и Фэн Сюэцзяо пришлось столкнуться с суровым испытательным сроком в средней школе «Юйин», и у нас оставалось все меньше и меньше времени для игр, вплоть до того несчастного случая, покалечившего Цинь Ли.

Цель вступительного испытания состояла в том, чтобы исключить двухсот худших учеников из состава учащихся школы «Юйин», ожидающих сдачи вступительных экзаменов в специальную среднюю школу. Те, кто остался, переводились в школу «Юйин» со второго семестра следующего года, поэтому все усердно трудились, чтобы не попасть в число последних двухсот и тем самым выиграть для себя стол и стул в «тюрьме пригородного района».

В то время мой дедушка скончался от рака костей. В течение полугода перед этим трагическим событием мой папа истратил все накопления, включая свои с мамой компенсации за увольнения. Если вы собираетесь поступать в любую другую среднюю школу, кроме школы «Юйин», то, помимо сдачи вступительных экзаменов вам необходимо заплатить определенную сумму. В то время плата за обучение в размере 9000 юаней была правилом для основных средних школ города. Если б я смог остаться в школе «Юйин», то это было бы эквивалентно экономии 9000 юаней для семьи, что являлось огромной суммой. В прошлом я однажды сэкономил такую же сумму денег для своих родителей. Поначалу я был первым в школе и был принят в школу «Юйин», заняв первое место на вступительных. Но прошло два с половиной года, и мои оценки стали стабильно посредственными. Если б меня исключили из «Юйин», то мне пришлось бы пойти на вступительные экзамены в другую школу. Это все равно что выбросить 9000 юаней, сэкономленных два года назад. Поэтому я больше, чем кто-либо другой, мечтал о «тюрьме в дальнем пригороде». Но для меня школа «Юйин» была не раем и не адом, просто миром людей.

Позже мне посчастливилось остаться в этом мире, но Хуан Шу там уже не было. Мир по ту сторону, он какой? Какого цвета? Есть ли там какие-нибудь звуки? А как насчет вкуса? В то время я особенно завидовал Фэн Сюэцзяо, оказавшейся последней из нас, кто узнал о трагедии. Незадолго до смерти Хуан Шу она отправила ей текстовое сообщение Хуан Шу и попросила о встрече. Маленькая Ласточка ждала Цзывэй, но та улетела…

Последние слова, которые сказал мне Гао Лэй, перед тем как покинул столовую, были наполнены смыслом, как у грустного взрослого. Он сказал:

– Не волнуйся, рано или поздно мы все воссоединимся на том свете, рано или поздно.

Пятница, 1 сентября 2000 года, была первым учебным днем. Фэн Сюэцзяо и я поступили в школу «Юйин» в одно и то же время. Когда мы стояли в очереди на распределение по классам, она оказалась за моей спиной, злорадно похлопала меня по плечу и сказала:

– Позволь мне сказать, что тебе не вырваться из моих лап.

Нас распределили в класс 7 «Д». В то время я уже был высоким, поэтому меня посадили на пятый ряд, в то время как Фэн Сюэцзяо оставалась в третьем ряду, сидя за одной партой с мальчиком, у которого грязные волосы свалялись в войлок. Девушку, сидевшую со мной за одной партой, звали Фан Лю. Она была еще болтливее, чем Фэн Сюэцзяо, и закатывала глаза, разговаривая с людьми. Нашим классным руководителем оказалась женщина средних лет по фамилии Цуй, у нее было звание «Выдающийся учитель провинциального уровня»; говорят, что это очень престижно. Учитель Цуй преподавала китайский. Мне немного повезло – по крайней мере, под ее руководством я смог определить свой жизненный путь самостоятельным сочинительством. Я слышал от учеников, которые раньше у нее учились, что никто никогда не видел, чтобы она смеялась или ругалась. Но все это не имело ко мне никакого отношения. С того самого дня, как поступил в школу «Юйин», я утешал себя тем, что для меня это просто временное пристанище, а не шанс поступить в университет Цинхуа или Пекинский университет. Смогу ли я добиться успеха в жизни, зависит от судьбы. Я просто буду жить одним днем.

В полдень того дня мы с Фэн Сюэцзяо нашли Цинь Ли в огромном кафетерии школы «Юйин». Он обедал в отдельном зале с группой детей, которые выглядели младше его. Все скучали и молчали. Цинь Ли вышел с миской риса, и мы с Фэн Сюэцзяо потянули его к малолюдному подоконнику, чтобы поесть вместе. Изначально я думал, что Цинь Ли найдет больше друзей, с которыми сможет найти общий язык, когда придет в «Детский класс», но вышло не так. Цинь Ли сказал:

– Мы ни о чем не разговариваем, каждый занят своим делами.

Он поступил в школу «Юйин» на полгода раньше нас, и предметы в «Детском классе» уже были изучены им в первом полугодии. Пристрастное отношение к науке – обычная проблема для гениев. Оценки Цинь Ли по китайскому и английскому были довольно средними, из-за чего он находился в середине рейтинга класса. Однако для таких детей есть еще один удобный способ – участвовать в олимпиадах. Надо выбрать одну дисциплину из математики, физики, химии или информатики, и второе место по провинции или даже больше будут гарантированы, а первое место на олимпиаде сразу приведет к зачислению в университет Цинхуа или в Пекинский университет. Цинь Ли сказал, что он готовился к провинциальной олимпиаде по физике, но недавно у него адски разболелась голова. Боль была такой сильной, что он не мог читать и писать – рябило в глазах; оставалось только продумывать вопросы в голове. Я спросил его:

– Если ты получишь первое место на олимпиаде, то поступишь в университет в ближайшее время?

Цинь Ли ответил, что не знает и что он очень устал. Когда я впервые услышал слово «устал» из уст Цинь Ли, ему было меньше двенадцати лет.

На самом деле еще во время летних каникул, когда Цинь Ли окончил начальную школу, у него уже начали проявляться признаки серьезной болезни, но, за исключением Хуан Шу, мы с Фэн Сюэцзяо не обращали на них внимания. Это были последние летние каникулы в моем детстве. Мы с Фэн Сюэцзяо были в хорошем настроении, потому что нас приняли в школу «Юйин», как мы и стремились. Хуан Шу перевелась в танцевальный класс провинциальной школы искусств и вернулась в мир, где у нее было все, что ей нужно. Она была, очевидно, намного счастливее, чем в тот год, когда училась в школе «Хэпин». И только на лице Цинь Ли как будто была надета толстая маска несчастья. В тот раз мы вчетвером катались на лодке в Молодежном парке. Хуан Шу и я сидели на веслах. Фэн Сюэцзяо фотографировала нас на фотоаппарат-«мыльницу»[39], который купила ей мать. Цинь Ли неподвижно сидел посередине лодки. В то время я думал, что «дурак» – это название бренда фотокамер, и саркастически заметил Фэн Сюэцзяо, что название камеры зависит от того, кто ею на самом деле пользуется. Фэн Сюэцзяо пнула меня в ответ. Звук был очень громким. Движение ее ноги заставило лодку качнуться на середине озера. И в этот момент Цинь Ли, который крепко держался за борта лодки обеими руками, внезапно вырвало в озеро. Мы трое испугались и поспешно направили лодку обратно к берегу. В тот день было солнечно, и озеро было таким же спокойным, как и твердая земля, но Цинь Ли все равно не мог унять дрожь. Именно Хуан Шу взяла на себя инициативу угостить Цинь Ли фруктовым мороженым и позволила ему съесть холодный кусочек, чтобы его желудку стало комфортнее. Метод Хуан Шу действительно сработал – она всегда заботилась о других. Тогда она больше не носила на голове резинку с вишенками, которую подарил ей Цинь Ли, – просто перестала собирать волосы в хвост, и ее длинные вьющиеся волосы свободно развевались, как ветви ивы на ветру. В то время я все еще считал Цинь Ли ребенком младше нас. Хуан Шу заботилась о нем как старшая сестра о младшем брате. На короткий промежуток времени я уже не ревновал к Цинь Ли, а просто завидовал и даже фантазировал, что было бы лучше, если б я мог заболеть какой-нибудь опасной для жизни болезнью, вызывающей сострадание, чтобы получить необычную любовь и заботу Хуан Шу.

В то время мать заставила Фэн Сюэцзяо коротко подстричься; та проплакала три дня. Когда она вышла на улицу и увидела нас, ее глаза все еще были опухшими от слез. Мне, напротив, показалось, что ей больше подходят короткие волосы, удобные и аккуратные – по крайней мере она стала отличаться от Хуан Шу и больше не походила на наивную подражательницу. Наверное, Фэн Сюэцзяо и сама поняла, что, сменив имидж, она сгладила проблему. Ей всегда нравилось поправлять челку на лбу, при этом напевая про себя песню Лян Юнци «Короткие волосы».

Сойдя на берег, Фэн Сюэцзяо предложила выпить чего-нибудь холодного и добавила, что она нас угощает. Но Хуан Шу настаивала на том, что она угощает, и добавила, что хочет поблагодарить нас за то, что мы заботились о ней в прошлом году. Я покраснел, когда услышал это, думая, что она поймет, что значит так называемая забота в моей душе. Фэн Сюэцзяо ответила:

– За что ты нас благодаришь? Разве мы не хорошие друзья? – Она снова повернула голову и спросила Цинь Ли и меня: – Разве мы вчетвером не хорошие друзья?

Я смущенно промычал; Цинь Ли сосредоточенно ел свои шарики мороженого с соком и не потрудился ответить. Только Хуан Шу мягко поддержала ее и сказала:

– Вы все мои лучшие друзья, хорошие друзья навеки.

Фэн Сюэцзяо ответила:

– Хотя мы трое больше не учимся в одной школе, не забывай нас, не забывай играть с нами.

Хуан Шу стала объяснять ей, что после поступления в художественную школу начнет жить в общежитии и сможет выходить только по выходным. Фэн Сюэцзяо ответила:

– Тогда с этого момента мы будем проводить каждые выходные вместе, хорошо?

Меня снова стала раздражать Фэн Сюэцзяо. Она говорила так, словно у нее самой много свободного времени. Я, например, не был уверен в том, что мать ее выпустит. Между тем Фэн Сюэцзяо продолжила:

– В любом случае мы никогда не расстанемся. Есть возражения?

Но после того как она закончила говорить, я на мгновение почувствовал себя совершенно потерянным, и во рту у меня похолодело от корней зубов до глубины души. Весна коротка, а хорошие времена быстротечны. Подобную истину, хотя в то время моя жизнь не спешила сообщать мне ее, я уже заранее понял из некоторых книг. В те летние каникулы я неистово читал – прочитал все книги, какие только смог найти в книжном шкафу дома. Мои родители купили их, когда я был маленьким, в том числе «Пионовую беседку» в красивой упаковке в твердом переплете – мою любимую книгу. В этот момент меня медленно охватило зловещее предчувствие неясного происхождения. Как только Фэн Сюэцзяо произнесла фразу «никогда не расстанемся», таинственный голос, который шептал мне на ухо, зазвучал снова. Я просто понял, что однажды Хуан Шу уйдет, Цинь Ли уйдет и Фэн Сюэцзяо тоже уйдет. Дело не в том, что кто-то насильно все разрушает, а в том, что потоку жизни суждено унести нас далеко-далеко. Точно так же как ранняя мудрость – это талант Цинь Ли, пессимизм – тоже талант. Мой талант. Я просто не ожидал, что Хуан Шу уйдет так безжалостно, не дав мне даже возможности вздохнуть.

Тем летом первым человеком, который отдалился от меня, был Цинь Ли, но, к счастью, это было только географическое отдаление. У моего дедушки был рак костей. После того как он несколько раз ложился и выписывался из больницы, врач убедил семью забрать его домой, чтобы о нем заботиться. Моей бабушки рано не стало, и дедушка много лет жил один. Ему нужен кто-то, кто заботился бы о нем после выписки из больницы. Моя старшая тетя и вторая тетя не могли самостоятельно выходить из дома. Ответственность за заботу о дедушке легла на его младшего сына – моего отца. Дедушка пообещал, что после своей смерти он оставит принадлежащий ему старый дом только моему отцу – при условии, что наша семья переедет сюда, пока он еще жив, и будет заботиться о нем до самой его смерти. Семья переезжала в спешке. За два дня до отъезда я сказал Цинь Ли, что уезжаю. В то время он ничего не сказал, он был таким. Но в день переезда неожиданно пришел ко мне домой и сказал, что у его брата Цинь Тяня есть микроавтобус, который мог бы помочь нам с переездом. Моя мама немного колебалась – ей никогда особенно не нравился Цинь Тянь; она считала, что этот мальчик груб и невоспитан. Обычно он никогда не здоровался первым. Почему на этот раз у него такие предложения? Но Цинь Ли, ничего не говоря, начал молча помогать мне переносить вещи вниз; с усилием поднял коробку со старыми книгами, которая, вероятно, была тяжелее его самого, и, пошатываясь, пошел передо мной. Когда он вышел из дома, микроавтобус Цинь Тяня уже был припаркован там с открытой задней дверью. Мой отец одолжил грузовик с бортовой платформой у бывшего коллеги; после того, как он был заполнен мебелью, все еще оставалось много вещей, которые не могли туда поместиться. Пришлось бы ездить еще два раза. Чем беднее семья, тем больше у нее старых вещей, что довольно странно. Но так получилось, что благодаря микроавтобусу Цинь Тяня мы управились за одну поездку. Моя мать велела нам с Цинь Ли сесть в машину Цинь Тяня. И прежде чем я сел в микроавтобус, она поблагодарила Цинь Тяня. Тот впервые улыбнулся и ответил моей матери:

– Спасибо, что заботились о моем дедушке и брате!

Моя мама на какое-то время остолбенела и долго соображала, прежде чем сказать, мол, какая уж тут благодарность, ближние соседи лучше дальних родственников…

Это был первый и единственный раз, когда я внимательно наблюдал за Цинь Тянем. Мужчины в их семье все были очень худыми, но подбородок у Цинь Тяня имел четкие линии, уголки рта были естественно опущены, а брови и волосы – очень густые. По словам моей матери, он был представительным молодым человеком. Кто бы мог подумать, что он инвалид… Цинь Тянь крутил руль и переключал рычаг коробки передач одной рукой, правой, а сморщенная и скрюченная левая рука была почти бесполезна. У нее вообще не было никаких функций, за исключением зажатия сигареты пятью пальцами вместе, поэтому поза курильщика выглядела у него немного забавно. В тот день он, казалось, был в хорошем настроении и что-то напевал себе под нос, но не сказал ни слова мне и Цинь Ли, сидевшим позади него. Позже я тайком спросил Цинь Ли, была ли рука у его брата такой от рождения. Он ответил:

– Нет, это родители подрались и случайно уронили его на землю, повредив ему мозжечок.

Хотя у меня самого со здоровьем все было в порядке, в глубине души я чувствовал, что бог несправедлив к этим братьям.

Однако то, что сделал Цинь Тянь с Хуан Шу, никогда не будет прощено. Бог не позволит.

С тех пор как мы переехали, хотя в будние дни Цинь Ли и я жили в одном кампусе, мы принадлежим к двум разным мирам и могли встречаться только во время групповых занятий по выходным. Перед началом второго полугодия классная руководительница Цуй хотела представить классу нового одноклассника. И вошел ты, Цинь Ли. Я не ожидал увидеть тебя. Гений в очередной раз оказался среди посредственных людей только из-за нелепой болезни. Теперь, когда я думаю об этом, понимаю, что это был второй раз, когда мы столкнулись с одной и той же ситуацией, и это также было началом нашего последнего официального прощания. Цинь Ли, без тебя ничего не случилось бы. Но кто имеет право обвинять тебя? В конце концов это ты съел себя заживо, не кто-то другой.

В возрасте девятнадцати лет Фэн Гоцзинь пошел в армию, в артиллерию. На второй год в связи с общевойсковыми учениями приехало центральное телевидение. На съемки репортажа послали командира роты, потому что у него язык был хорошо подвешен. Фэн Гоцзинь стоял позади командира и половиной лица попал в кадр. В тот день он даже не ужинал, потому что проделал долгий путь обратно в свой родной город и сказал родителям, что его показывали по телевизору. Родители пошли к соседям – у них был черно-белый телевизор, – просидели там всю ночь, но не увидели даже его тени. Когда отец перезвонил на следующий день, он саркастически сказал:

– Я тебя родил не тюфяком каким-то. Поменьше доверяй другим. У тебя есть возможность делать многое самостоятельно.

После этого случая Фэн Гоцзинь и в самом деле стал рассматривать выступление на телевидении как очень важную цель жизни. Точно так же, как Ян Сяолин чувствовала себя неуютно от того, что не могла поехать в Соединенные Штаты. Их мечты различались.

До 2006 года юридическая программа CCTV освещала тему уголовных расследований. В качестве одного из двенадцати сюжетов было выбрано «Изнасилование и убийство в Башне призраков». Темой этой серии стало то, как криминальная полиция, полагаясь на точные логические рассуждения, успешно раскрыла дело без использования технологии ДНК. Фэн Гоцзинь заслуженно был главным героем, но, когда он впервые посмотрел в камеру, то понял, что у него кружится голова, а рот раскрывается прямо перед камерой. Фэн Гоцзинь был беспомощен и еще больше смущен, так что в конце концов ему пришлось позволить Лю Пину выступить от его имени. Тот совсем не боялся съемок – он часто участвовал в литературных выступлениях в управлении. Уже в начальной школе все знали, что он мастак говорить без умолку. Перед записью Лю Пин спросил Фэн Гоцзиня, не хочет ли тот дать ему какие-нибудь наставления. Фэн Гоцзинь, подумав, сказал:

– Говори больше о Сяо Дэне и меньше обо мне.

В этом сюжете участвовали три человека: помимо Лю Пина, там также были начальник управления Цао Мэн и судебно-медицинский эксперт Ши Юань. После смерти Сяо Дэна Фэн Гоцзинь не осмеливался смотреть Ши Юань прямо в глаза при встрече. На этот раз он узнал, что Ши Юань влюблена. Ее избранником был честный государственный служащий, с которым ее познакомила собственная семья, и у них скоро должна была быть свадьба. Раньше он задумывался, могли ли отношения Ши Юань и Сяо Дэн перерасти в любовь. Не видно было, чтобы они вместе ужинали или держались за руки, а когда оказывались вместе, всегда препирались. Фэн Гоцзинь чувствовал себя неуютно, когда думал об этом, в основном из-за Ши Юань. Сяо Дэн уже был в потустороннем мире, и ему было не больно. Но Ши Юань еще предстояло прожить бо́льшую часть своей жизни, а бог настолько жесток, что может мучить живых. Сяо Дэн не так уж много потерял. За час до его смерти Ши Юань была рядом с ним и могла его пожалеть. Сяо Дэн, о котором Ши Юань говорила с Фэн Гоцзинем, всегда будет жить в тот день, когда его убили. Ши Юань сказала:

– Среди мужчин, которых я знала, Сяо Дэн был наименее романтичен.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Фэн Гоцзинь.

– Вы когда-нибудь видели кого-нибудь, кто, впервые пригласив девушку на свидание, назначает свидание на рабочем месте?

Фэн Гоцзинь тоже не осмеливался думать о Сяо Дэне. В течение двух месяцев после того, как его не стало, он звонил новому сотруднику и по ошибке называл его Сяо Дэном. Когда он осознавал свою ошибку, у него начинало щипать в носу.

Ранним утром 23 февраля 2003 года Фэн Гоцзинь договорился с сотрудником, чтобы тот передал Ши Юань несколько кирпичей, которые он отколол от полуразрушенной стены Башни призраков, надеясь получить результаты, подтверждающие его выводы. Ему и раньше приходилось много раз ходить вокруг да около, но на этот раз он твердо верил, что прав. Он созвал экстренное совещание оперативной группы и привел в порядок свои предположения:

– 6 февраля 2003 года Хуан Шу, 17-летняя девушка, исчезла и потеряла связь со своей семьей;

– с 16:00 до 18:00 часов 12 февраля Хуан Шу была изнасилована и убита;

– вечером 13 февраля кто-то воспользовался мобильным телефоном Хуан Шу, чтобы сделать последний звонок (цель неизвестна) владельцу телефона с номером 7461 (предположительно, это был водитель Инь Пэна);

– в 7 часов вечера 15 февраля тело Хуан Шу было найдено в заброшенной яме перед зданием, расположенным по адресу: улица Шэнляо Чжунлу, 33 (Башня призраков). К тому времени она была мертва уже более 76 часов. Яма не являлась местом преступления; это было место, куда выбросили труп.

Таким образом, Фэн Гоцзинь пытался сделать вывод о процессе перетаскивания тела, по оставшимся следам определить тип подозреваемого автомобиля, а по нему отследить местонахождение подозреваемого. Теперь путь перемещения тела наконец может быть в основном определен: убийца должен был подъехать к месту происшествия, обогнуть восточную стену внутреннего двора Башни призраков (были обнаружены следы колеи), пройти через большой пролом рядом с мусорным баком и с помощью железного крюка оттащить тело к заброшенной яме во внутреннем дворе Башни призраков, а затем выехать из тупика. В настоящее время ожидаются результаты экспертизы пятен крови на кирпичах, чтобы подтвердить это предположение.

Как правило, транспортные средства, сворачивавшие в этот тупик, быстро из него выезжали. Но подозреваемый автомобиль припарковался перед большим проломом. Судя по следам протекторов, можно сделать вывод, что это происходило перед сильным снегопадом 15 февраля, после того как Хуан Шу была убита, то есть между 12 и 13 февраля – погода внезапно потеплела и стало грязно. Должно быть, дело было ночью, а время остановки подозреваемого транспортного средства составляло не менее десяти минут. Другими словами, на ближайшем видео с камер наблюдения с перекрестка, среди автомобилей, которые свернули в тупик, в том, который исчез по меньшей мере на десять минут и появился снова, и сидел убийца, которого они ищут.

Менее чем через два часа после завершения заседания по записям камер наблюдения был обнаружен автомобиль подозреваемого. Это был микроавтобус марки «Цзиньбэй» цвета металлик с запачканными номерными знаками. Но больше всего взволновало Фэн Гоцзиня время, когда был обнаружен автомобиль, – 11 часов вечера 12 февраля. Когда бригада дорожной полиции перекрыла улицу для проверки на вождение в нетрезвом виде, микроавтобус внезапно развернулся и свернул в тупик. Двенадцать минут спустя он выехал из тупика и снова появился в поле зрения камер наблюдения. Согласно видеозаписи, микроавтобус цвета металлик был остановлен дорожной полицией на пересечении улиц Шэнляолу и Синьгунцзе. После того как водитель дунул в алкотестер, он был задержан, так как было установлено, что он находился за рулем в состоянии алкогольного опьянения. Лица водителя было не разглядеть, но ясно было, что это мужчина, и не очень старый.

В полдень того же дня Сяо Дэн отпросился у Фэн Гоцзиня, сославшись на семейные обстоятельства. Фэн Гоцзинь отпустил его и спросил, нужна ли ему помощь. Сяо Дэн честно рассказал, что его сестра снова была избита деверем, и он собирался за нее заступиться. Фэн Гоцзинь сказал ему:

– Не будь импульсивным, не совершай ошибок.

– Не волнуйтесь, это не в первый раз. У меня есть чувство меры. А кроме того, во второй половине дня я договорился с девушкой из адресной книги мобильного телефона Ван Хайтао о встрече в «Убежище от тайфуна». Тогда я не поеду с вами в дорожную полицию, командир Фэн. Доложу сразу о результатах встречи.

Фэн Гоцзинь махнул ему рукой, пожелав пораньше уйти и пораньше вернуться. Он чувствовал сильное беспокойство. С тех пор как Сяо Дэн был назначен к нему в помощники, ему казалось, что тот ни разу не попросил разрешения отлучиться по своим делам. Во время Праздника весны сначала Лао Сун порезал человека в «Золотом единороге», потом началась кампания по борьбе с порнографией и мафией, и наконец подошло дело о Башне призраков… Сяо Дэн почти не отдыхал. Хороший парень! Фэн Гоцзинь проводил взглядом молодого человека, выходящего из кабинета. Дело наконец-то близилось к развязке, а Сяо Дэн всем своим видом внушал ему чувство спокойствия… Но одновременно с этим что-то формировалось на самом дне его души, что-то нехорошее, заставляющее сердце замирать.

И уж чего он никак не ожидал, так это того, что этот взгляд окажется последним. Когда Фэн Гоцзинь забирал Сяо Дэна из заброшенного сада в пригороде, тот лежал в полицейском микроавтобусе, уже не в силах стоять на ногах. Фэн Гоцзинь сидел с ним в машине, думая со слезами на глазах о том, что парень, возможно, действительно по-настоящему устал…

Увидев, что Сяо Дэн ушел, Фэн Гоцзинь отправился в отделение дорожной полиции, чтобы найти командира Вана. Войдя в дверь, он спросил:

– Где они?

– Кто?

– Те, которых поймали за вождение в нетрезвом виде в ночь на двенадцатое число. Мне надо знать, что это за люди и кто был у них в машинах.

Командир Ван был застигнут врасплох:

– Отпустили…

– Просто отпустили их?

– Да, отпустили. Последний ушел только что.

– Черт возьми, вы не продержали их положенное время! Почему отпустили?

Командир Ван выглядел смущенным:

– Постоянно кто-нибудь приходил просить за них, и в конце концов остался один молодой человек. Я подумал про себя, пусть он тоже уходит.

Фэн Гоцзинь достал записку с номерным знаком подозрительного микроавтобуса, положил ее на стол и спросил:

– Кто владелец этой машины? Поторопитесь и выясните это!

Командир Ван немедленно приказал принести список задержанных и показал его Фэн Гоцзиню. Тот посмотрел, кивнул и сказал, что это именно та машина. Зарегистрированное имя владельца – Вэй Чжихун, его адрес также известен. Но в ту ночь за рулем был не Вэй Чжихун. Водителя звали Цинь Тянь, он только что вышел.

Бешено мчась к дому Вэй Чжихуна, Фэн Гоцзинь вспомнил, что три дня назад они с Сяо Дэном отправились в среднюю школу «Юйин», чтобы найти и опросить другого одноклассника Хуан Шу и Фэн Сюэцзяо по начальной школе, мальчика по имени Ван Ди. По его словам, перейдя в новую школу, они почти прекратили контакты с Цинь Ли и Хуан Шу, но эти двое очень сблизились друг с другом. Он также упомянул, что у Цинь Ли был брат, которого, кажется, звали Цинь Тянь. Да, точно…

Лю Пин, сидевший на месте пассажира, с нетерпением спросил:

– Начальник Фэн, вы думаете, что убийцей был Вэй Чжихун, который затем попросил своего сотрудника Цинь Тяня помочь ему избавиться от тела? Но не ожидал, что Цинь Тяня арестуют за вождение в нетрезвом виде…

– Я пока не знаю, но, если их обоих поймают, все станет известно.

В это время Лю Пину позвонили из управления, и Фэн Гоцзинь, сидевший за рулем, спросил, о чем речь. Лю Пин, дав отбой, сказал, что сотрудники из его команды только что проверили и выяснили, что Вэй Чжихун в 1995 году совершил попытку изнасилования. Фэн Гоцзинь внезапно повернул голову и посмотрел на Лю Пина. Он знал, что тот уже давно смотрит на него. Затем резко нажал на педаль газа, и Лю Пина вдавило в спинку сиденья. Это была хорошая новость. Мозг Фэн Гоцзиня гудел. Сквозь шум он услышал голос Лю Пина:

– Начальник Фэн, наконец-то мы нашли преступника?

Фэн Гоцзинь не смог ответить. Про себя он подумал, что, может быть, он и прав, но преступники уже могли разбежаться.

Дом Вэй Чжихуна находился в старом здании на улице Шисаньвэй, в районе Шэньхэ, напротив самой известный в городе лапшичной «Четыре сезона», любимом заведении общепита местных жителей. По словам Сяо Дэна, для жителей северо-востока Китая это свой «Кей-эф-си». Тарелка лапши, куриное филе и бутылка пива «Снег» эквивалентны комплексному обеду «Кей-эф-си», но западный обед стоит более двадцати юаней, а обед в «Четырех сезонах» – всего восемь. Заведение популярно у людей всех возрастов. Это также столовая для таксистов. Здесь никогда не бывает пустых столиков. Когда Фэн Гоцзинь был ребенком, его семья жила неподалеку и он часто приходил сюда перекусить, но после переезда перестал. По соседству находился продовольственный рынок «Даси» – самое оживленное место. Мальчик по имени Ван Ди рассказал, что братья Цинь тоже жили неподалеку; они были соседями с ним в детстве, их адрес был известен.

Дверь открыла пожилая женщина – престарелая мать Вэй Чжихуна. Лю Пин не сказал, что он полицейский, – просто спросил ее, где он и какой у него номер мобильного телефона? Пожилая женщина ответила, что номер телефона не помнит, да и вообще она неграмотна, но ее сын работает на продовольственном рынке «Даси» через дорогу, торгует свининой. Фэн Гоцзинь соврал, что он друг Вэй Чжихуна, и спросил ее, чем занимался ее сын в последнее время. А другие члены семьи? Пожилая женщина рассказала, что она ничем не занимается и каждый день сидит дома. Сын давно развелся с женой, и у них нет детей. Постепенно успокоившись, она задала встречный вопрос:

– А ты кто такой?

– Мы – его друзья, не беспокойтесь. Мы отправимся на рынок и найдем Вэй Чжихуна.

Продовольственный рынок «Даси» был прекрасно знаком Фэн Гоцзиню. Когда он был ребенком, всегда приходил сюда со своей матерью, чтобы купить овощи. На протяжении нескольких десятилетий, от самой первой разостланной на земле циновки или лотка или построенных позже двускатных павильонов до нынешнего двухэтажного здания, вне зависимости от внешних перемен, неповторимый запах не менялся никогда. В воздухе витали запахи мяса, рыбы и земли, смешанные с ароматами тринадцати специй и муки. Можно было найти то, что нужно, просто закрыв глаза и втянув носом воздух. Подошвы обуви всегда были покрыты грязью и водой вперемешку с кровью свиней, крупного рогатого скота, овец, кур, уток и рыбы. Цвет крови был неотличим от человеческой, и она отдавала рыбой, когда на нее наступали. Фэн Гоцзинь и Лю Пин, перешагнув через всю эту грязь, остановились перед рядом прилавков со свининой. Пробегая глазами одну лицензию на ведение бизнеса за другой, висевшие возле каждого прилавка, они нашли ту, что принадлежала Вэй Чжихуну. Мужчина средних лет размахивал тяжелым ножом для разделки костей, разрубая целое ребро на части. Несмотря на то, что дело происходило зимой, со лба и бороды у него капал пот.

Фэн Гоцзинь встал перед мужчиной:

– Лао Вэй, мы знакомы?

Мужчина отложил нож, вытер рукавом пот, выразительно посмотрел на него и ответил, что Вэй Чжихун сейчас в конторе, а он наемный работник.

Надо отметить, что Фэн Гоцзинь впервые услышал о том, что на продовольственном рынке, оказывается, есть контора. Следуя указаниям мужчины, Фэн Гоцзинь и Лю Пин подошли к кабинету руководства, расположенному на втором этаже, открыли дверь и увидели два больших стола, за которыми сидели мужчина и женщина. Женщина была похожа на бухгалтера. Мужчина пил чай, держа двумя руками эмалированную кружку. Фэн Гоцзинь показал ему свое удостоверение и сказал:

– Вэй Чжихун, пройдемте с нами.

Реакция мужчины не слишком удивила полицейских. Он встал и ответил:

– Могу ли я пойти домой и попрощаться с матерью?

– У нас нет времени. Я разрешу позвонить домой, когда приедем в управление.

Вэй Чжихун кивнул и подошел к вешалке с одеждой за дверью, чтобы взять свое пальто. Лю Пин ждал его с наручниками. Кто бы мог подумать, что это было ложное движение… Вэй Чжихун проскользнул в дверной проем и выскочил наружу, с грохотом хлопнув дверью. Лю Пин закричал:

– Чтоб меня, убегает!

Фэн Гоцзинь распахнул дверь и бросился вдогонку.

Земля была очень скользкой, и Вэй Чжихун не пробежал и 50 метров, как растянулся на полу. Лю Пин, прыгнув, вдавил его в грязь, а подбежавший Фэн Гоцзинь заломил беглецу руки за спину. Когда запястья Вэй Чжихуна оказались скованы наручниками, он закричал:

– Хватит! Сдаюсь!

Вэй Чжихун сидел в машине в наручниках и плакал. Фэн Гоцзинь спросил его:

– Какого хрена ты заставляешь за собой бегать? Где Цинь Тянь? Где твой микроавтобус «Цзиньбэй»? Говори!

Неожиданно оказалось, что Вэй Чжихун ничего не знает, что не имеет к этому никакого отношения и что на микроавтобусе ездил Цинь Тянь. И что он уехал куда-то сегодня утром.

– Хорошо, подождем, – ответил Фэн Гоцзинь.

Машина подъехала к дому Циней меньше чем за пять минут. Фэн Гоцзинь и Лю Пин пристегнули Вэй Чжихуна наручниками к ручке машины, быстро поднялись по лестнице и постучали в дверь. После трехминутного стука никто не отозвался. Лю Пин спросил:

– Что будем делать?

– Сначала отведи Вэй Чжихуна в управление, а затем отправь две группы: одну – найти младшего брата Цинь Тяня, Цинь Ли, а другую – проверить микроавтобус.

– Командир Фэн, у нас практически не осталось людей. Руководитель управления отправил сотрудников в Фушунь как раз сегодня утром.

Но Фэн Гоцзинь торопился:

– Ты, Сяо Дэн и я – разве мы не люди?

Перед началом допроса Вэй Чжихуна Фэн Гоцзиню позвонила Ян Сяолин. Она сказала, что ей больше не нужно сопровождать Джека в Чжэцзян, и спросила Фэн Гоцзиня, почему он не вернулся домой прошлой ночью. Разве она не говорила, что Цзяоцзяо приедет домой в субботу? И чтобы он тоже приехал? Фэн Гоцзинь потерял терпение и резко ответил:

– Веду дело. Что это за разговор у тебя такой, что не можешь говорить по телефону?

– Нет, я скажу это только лично.

– Хочешь ты этого или нет, я повешу трубку, если не скажешь сейчас.

Ян Сяолин некоторое время молчала. Фэн Гоцзинь подумала, что она разъединилась, и, когда уже собирался дать отбой, снова услышал первое «алло». Прислушиваясь, сказал:

– Поторопись!

– Я хочу развестись с тобой.

Фэн Гоцзинь подумал, что он неправильно расслышал:

– Ты сказала «развестись»?

– Да.

– У тебя появился кто-то на стороне?

– Да, кто-то появился.

– Понятно.

– Что значит «понятно»? – встревоженно спросила Ян Сяолин.

– Это значит только то, что моя дочь дома и что у меня нет времени на разговоры с тобой. – И он закончил разговор.

В комнате для допросов Вэй Чжихун все еще продолжал плакать. Лю Пин выругался:

– Какого хрена ты сопли распустил? Сумел наворотить дел – сумей и ответ держать! Ты мужик, или кто?

– Вы арестовали не того человека!

Фэн Гоцзинь сел и закурил сигарету. Вэй Чжихун попросил одну для себя, но Фэн не дал; вместо этого спросил:

– Ты хоть понимаешь в глубине души, какое преступление совершил?

– Это действительно не имеет ко мне никакого отношения, вы должны поймать Цинь Тяня.

– Не учи меня, кого ловить. И тебя мы поймали не просто так. Давай сначала поговорим о наших делах. Почему ты пытался убежать?

После почти двухчасового допроса Вэй Чжихун сказал все, что знал, и Фэн Гоцзинь в глубине души понимал это. На данном этапе дело наконец-то прояснилось – Вэй Чжихун дал несколько важных ответов. Когда Фэн Гоцзинь впервые отправился в дорожную полицию, чтобы найти командира Вана, он упомянул имя Хуан Шу. Вэй Чжихун, который приехал, чтобы забрать машину, также был там в то время и услышал это. Притом он действительно видел Хуан Шу. В тот день Вэй Чжихун просто пошел забрать машину, он не собирался вытаскивать Цинь Тяня – тот был у него всего лишь наемным работником. Помимо места администратора рынка, Вэй Чжихун также владел двумя торговыми точками, в одной из которых продавалась свинина, а в другой – закуски оптом. Цинь Тянь помогал ему управлять оптовой торговлей закусками и работал у него уже три года, используя микроавтобус «Цзиньбэй» для перевозки товаров. Вэй Чжихун построил небольшой кирпичный домик на пустыре за продовольственным рынком «Даси», складировав там коробки с товарами. Сам он почти там не появлялся, поручив склад заботам Цинь Тяня. Как-то раз Вэй Чжихун зашел внутрь и обнаружил, что Цинь Тянь прибил внутри доску, сделав что-то вроде кровати, и поставил маленький деревянный столик. Внутри сидел какой-то мальчик и читал. Увидев Вэй Чжихуна, он испугался и убежал. Так Вэй Чжихун узнал, что у Цинь Тяня есть младший брат по имени Цинь Ли. Похоже, он туповатый и немой – спросишь его, а он ничего не отвечает… Цинь Тянь хорошо выполнял свою работу, поэтому Вэй Чжихун не стал вмешиваться. Но позже он случайно увидел, как Цинь Ли привел в кирпичный домик девушку и пробыл там бо́льшую часть дня. Ее звали Хуан Шу, она была высокая и очень красивая.

Лю Пин сказал:

– Значит, у тебя были дурные намерения по отношению к Хуан Шу? Ты изнасиловал ее, убил – и попросил Цинь Тяня выбросить тело вместо тебя, не так ли?

Вэй Чжихун сильно волновался.

– Нет! Правда нет!

– Ты попытался убежать, когда увидел нас? Чувствуешь свою вину? В чем ты виноват?

– Я невиновен. Знаю, что совершил ошибку. Я боялся, что вы будете сомневаться во мне, и испугался, когда увидел полицию. Я убежал со страху.

– И ты думаешь, что я в это поверю?

Вэй Чжихун продолжил рассказывать:

– Я слышал, как вы, командир Фэн, упомянули имя Хуан Шу в тот день в управлении дорожной полиции. Мне показалось, что я ослышался. Я знал о деле в Башне призраков, об этом писали в газетах. Когда я услышал это, у меня в голове все перевернулось и я подумал, что это может быть связано с Цинь Тянем.

– Так почему же ты не сообщил в полицию? – спросил Лю Пин.

– Я испугался! А что, если я неправильно расслышал? Что, если это совпадение? Если это не имеет никакого отношения к Цинь Тяню, я вызову полицию зазря… Разве можно возводить напраслину на человека? В конце концов у меня у самого есть судимость…

Лю Пин улыбнулся:

– Возводить напраслину на человека! Как высокопарно… Да ты уже спалился!

– Я действительно невиновен!

– Где ты был с четырех до шести часов дня двенадцатого февраля?

Вэй Чжихун надолго задумался, затем ответил:

– Я правда не помню. Обычно в это время я бываю дома.

– Кто может засвидетельствовать это?

– Моя мать… – Он вдруг топнул ногой. – Я вспомнил! В ту ночь Цинь Тянь был арестован за вождение в нетрезвом виде. В тот вечер у меня была срочная работа, и мне нужна была лопата. Дома у меня ее не было, поэтому я пошел в кирпичный домик и случайно встретил Цинь Тяня. Он не пустил меня внутрь и сказал, что лопата потерялась. Это показалось мне очень странным. Немного поговорив с ним, я пошел домой.

– В котором часу?

– В девять или десять часов, я точно не помню.

Допрос продолжил Фэн Гоцзинь:

– Во сколько Цинь Тянь уехал этим утром? Куда отправился? Говорил что-нибудь перед уходом?

Вэй Чжихун ответил, что Цинь Тянь только сегодня утром вышел из полицейского участка и сразу же отправился к нему на рынок. Он сказал, что ему нужна машина, а больше ничего не сказал.

– Если он не рассказывал, то ты и не спрашивал? Разве ты ему не начальник?

– Ну, может быть, ему надо было доставить товар… Я не стал расспрашивать. Его и так задержали на столько дней… Может, это имело отношение к Хуан Шу.

Фэн Гоцзинь молча буравил взглядом Вэй Чжихуна, затем закурил еще одну сигарету, на этот раз поделившись с ним. Вэй Чжихун тяжело вздохнул. Его пугал пристальный взгляд Фэн Гоцзиня.

– Я сказал все, что знал, честно.

Фэн Гоцзинь покачал головой:

– Нет, не все. Есть еще что-то.

– Нет. Правда, больше ничего нет.

– Ты боишься Цинь Тяня?

– С чего это мне его бояться?

– Ты ведь раньше приставал к Хуан Шу, верно? Иначе откуда ты ее знаешь и беспокоишься, что тебя арестуют? Ты боишься, что Цинь Тянь убьет тебя за это, верно?

Вэй Чжихун замолчал. Похоже, что Фэн Гоцзинь угадал. Затем, под непрерывными расспросами Лю Пина, задержанный наконец признался, что у него были свои виды на Хуан Шу. По его словам, это началось примерно полгода назад. Хуан Шу часто приходила в кирпичный домик к Цинь Ли, молодые люди там встречались. Однажды он увидел, как Хуан Шу сама открыла дверь ключом, когда Цинь Ли еще не пришел. Он последовал за ней и попытался ее облапать. Потом пришел за товаром Цинь Тянь. Увидев все это, сильно избил его и предупредил кое о чем.

– Что тебе сказал Цинь Тянь? – спросил Фэн Го-цзинь.

Голос Вэй Чжихуна стал тише:

– Он сказал, что если я еще раз прикоснусь к Хуан Шу, то он убьет меня.

– Он избил тебя и сказал, что убьет… Неужели ты не посмел прогнать его? А еще говоришь, что ты его не боишься?

Вэй Чжихун сглотнул:

– В конце концов он работает на меня почти три года, он очень сообразительный… Кроме того, вы никогда не видели этого парня. Я не смею смотреть ему в глаза. Когда-то он дрался с другими владельцами ларьков на рынке и пырнул кого-то ножом. Если б я действительно его уволил, боюсь, что он точно убил бы меня.

– Ты и сам хорош! Разве ты не приставал к Хуан Шу?

Вэй Чжихун ответил, немного смутившись:

– Всего один раз, правда, только в тот раз… Я не имею ровно никакого отношения к ее смерти.

Фэн Гоцзинь велел Лю Пину показать Вэй Чжихуну записи камер видеонаблюдения. Тот опознал Цинь Тяня за рулем микроавтобуса. Лю Пин позвонил на номер мобильного телефона Цинь Тяня, который назвал Вэй Чжихун, но аппарат был выключен.

Незадолго до окончания допроса Вэй Чжихун внезапно проявил инициативу и упомянул, что в тот день, когда он отправился в отделение дорожной полиции, чтобы забрать машину, обнаружил пятна крови в грузовом отсеке микроавтобуса и на рулевом колесе. Но цвет пятен был темный, и их было совсем мало.

– Ты уверен? – спросил Фэн Гоцзинь.

– Несомненно, что это была кровь, но неясно, человеческая ли.

Фэн Гоцзинь спросил, почему это сразу не вызвало у него подозрений. Вэй Чжихун ответил, что он попросил Цинь Тяня сходить на скотобойню, чтобы забрать партию свинины – в то время там была большая партия. Покупатель торопился, а человек, который доставил товар, попал в больницу.

– Цинь Тянь никогда раньше этого не делал. Он был очень чистоплотный. Иногда он помогал мне присматривать за прилавком, но никогда не притрагивался к мясу. Я думал, он неуклюжий… Повсюду была свиная кровь, так что я не придал этому особого значения.

Лю Пин спросил его, чего еще он не сказал. Вэй Чжихун в свою очередь спросил:

– Товарищ полицейский, неужели Цинь Тянь убил кого-то в моей машине?

– Убил или не убил, но машины у тебя больше нет, так что не задавай вопросов, пока тебе не разрешат.

– Но я же признался… Разве я не заслуживаю снисхождения?

Фэн Гоцзинь и Лю Пин не могли понять, почему Цинь Тянь не бросил машину и не сбежал в ту ночь, когда нашли тело, но на этот раз у них наконец появился ответ. Потому что в машине оставалась кровь, независимо от того, принадлежала ли она Хуан Шу. Если полиция нашла бы пустую окровавленную машину в тупике, это было бы еще опаснее. Поэтому Цинь Тянь вернулся к ней после того, как выбросил тело, и поспешно замыл бо́льшую часть пятен крови. Он был задержан как пьяный водитель и таким образом избежал других подозрений. Лю Пин пришел к выводу, что Цинь Тянь решил рискнуть в тот момент, когда увидел, что дорожная полиция останавливает машины. Фэн Гоцзинь, кивнув, сказал:

– Его младший брат – гений, да и сам он действительно неглуп… Это была вынужденная мера.

Лю Пин запер Вэй Чжихуна с человеком в кожаной куртке. Тот просидел на корточках целую неделю. Когда у вас есть что поесть и попить, такая жизнь, должно быть, легче, чем прозябание на улице. Со стороны могло показаться, что он больше и не планировал выходить на улицу. Иногда Кожаная Куртка казался разумным, а иногда – дураком; то говорил, что купил нижнее белье сам, а то – что его кто-то ему подарил. Лю Пин и другие сотрудники были раздражены его поведением. В любом случае он должен был оставаться в изоляторе, пока дело не будет закрыто.

Как только Вэй Чжихун вошел, глаза Кожаной Куртки загорелись, и он сказал:

– Я видел тебя, это ты отдал мне одежду.

Лю Пин был застигнут врасплох. Вэй Чжихун рассердился:

– Не говори глупостей, черт возьми, я тебя не знаю!

Кожаная Куртка покачал головой, некоторое время смотрел на Вэй Чжихуна и наконец произнес:

– Да, это не ты… А ты кто?

У него опять начался приступ, и это беспокоило Лю Пина.

На обратном пути в кабинет он увидел, что в комнатах почти никого нет. Да, на этот раз борьба с мафией будет жестокой… Опять внезапный рейд. Начальник управления Цао собирался привлечь к этой операции и его, но Лю Пин отказался. Фэн Гоцзинь теперь как «генерал без армии»… Сяо Дэн еще молод, а у него уже есть как минимум два года опыта. Он никак не может подвести замначальника управления Фэна.

Вернувшись в офис, Лю Пин увидел Фэн Гоцзиня, сидящего словно в прострации, и окликнул его. Только после этого командир пришел в себя. Лю Пин подумал про себя, что он тоже устал.

Ян Сяолин только что упомянула о разводе, и у Фэн Гоцзиня все еще кружилась голова. «Что она имела в виду, говоря, что у нее есть кто-то на стороне? У меня что, были завязаны глаза? Как я вообще мог кого-то не заметить? Я же офицер криминальной полиции…». Фэн Гоцзинь успокаивал себя тем, что злость не решит проблему. Сейчас не время беситься. Ян Сяолин, должно быть, нарочно его злит. Когда дело будет раскрыто, он вернется домой и они поговорят. Как бы ни то было, в любом случае, пока его дочь находится рядом с ним, он никогда не позволит Ян Сяолин скандалить. Разводиться ни в коем случае нельзя.

Вечером позвонил Сяо Дэн. Фэн Гоцзинь поднял трубку и услышал, как Сяо Дэн кричит:

– Братец, поторопись сменить свой мобильный телефон, пожалуйста; я не могу дозвониться!

– Возвращайся скорее. У нас не хватает людей для поимки Цинь Тяня.

– Кто это?

Фэн Гоцзинь забыл, что у него не было времени все рассказать Сяо Дэну, поэтому он поспешно сказал, что это старший брат того немого парня по имени Цинь Ли. Теперь точно известно, что это он выбросил тело.

– Возможно, он сбежал, так что возвращайся скорее.

– Я не могу сейчас вернуться, братец! Я сейчас возле здания компании Инь Пэна; он и его водитель принесли четыре чемодана и, видимо, собираются сбежать. Я вынужден последовать за ним.

– Что ты там делаешь? Сейчас не время заниматься Инь Пэном!

– У меня только что была встреча с девушкой по имени Сяоли. Ей всего девятнадцать лет, она учится в техникуме. Хотя она и не сказала этого прямо, но я услышал: этот Инь Пэн склонен оскорблять девушек, но потом дает им деньги. Ван Хайтао солгал. Он не смеет заявить на Инь Пэна и намеренно помог скрыть это.

– Где ты сейчас?

– В такси, еду за машиной Инь Пэна. Черный «Мерседес-Бенц» с номерным знаком А94575.

Фэн Гоцзинь на мгновение заколебался:

– Но сейчас против Инь Пэна нет никаких улик…

– Братец, уже слишком поздно собирать доказательства, а преступники скроются… Поверь мне, на этот раз моя интуиция не должна подвести.

Фэн Гоцзинь на некоторое время потерял дар речи. Сяо Дэн продолжил:

– Все беру на себя, к тебе это не будет иметь никакого отношения.

В конце концов Фэн Гоцзинь процедил сквозь зубы:

– Их двое, будь осторожен, не лезь напролом.

– Понимаю, не волнуйся, братец.

– Давай.

Дав отбой, Фэн Гоцзинь задумался: с каких это пор Сяо Дэн стал называть его братцем? Он почувствовал воодушевление, когда услышал это обращение. У него действительно не было младшего брата. Много лет спустя, когда Фэн Гоцзинь рассказывал о Сяо Дэне, он добавлял «мой младший брат». Но после гордости всегда приходит сожаление. Он сожалел, что последнее, что он сказал своему младшему брату, было «давай». Это было к несчастью. С возрастом люди становятся суеверными. Если б он тогда сказал: «Жду твоего возвращения», разве его младший брат ушел бы навсегда?

Избирательна ли человеческая память? Мой ответ – да. Памятью можно манипулировать, я пробовал. Главное – быть искренним, и правда пробьет себе дорогу. Вера есть истина. Я верю в то, что Хуан Шу совершенна и настолько прекрасна, что Вселенная не может ее вместить.

Два месяца, наполненные военной подготовкой, спортивными соревнованиями и вступительными экзаменами, пролетели в мгновение ока. С тех пор как мне исполнилось тринадцать лет, у меня уже не было возможности каждую ночь, засыпая, думать о Хуан Шу, как раньше. Она, кажется, молчаливо сотрудничала со мной – появлялась в моей жизни все реже и реже. Но Фэн Сюэцзяо и Цинь Ли всегда были рядом со мной. Хуан Шу как бы дала мне понять, что она разделена поровну, а не только целиком моя. В тот год ей было пятнадцать лет, ее рост составлял 1,72 метра, а клык справа был немного острее, чем слева, что было особенно заметно, когда она смеялась. Вскоре после начала осени Хуан Шу покрасила свои длинные вьющиеся волосы в бледно-фиолетовый цвет, пошутив, что теперь она точно Цзывэй[40]. Она любила бабл-ти с молоком, шоколадные хрустящие драже с патокой и крабовые чипсы, суп малатан и ела соевые продукты. Она терпеть не могла кориандр, сельдерей и хризантемы. Она не очень любила мясо. Летом предпочитала джинсовые шорты юбкам. Ноги у нее были прямыми, а лодыжки стройными. В верхней части правой брови у нее была маленькая родинка, очень светлая. Когда она завязывала конский хвост, ей нравилось покусывать кончики своих волос. Когда она сталкивалась с проблемой, ей нравилось теребить собственные пальцы или постукивать себя по лбу. Что касается Хуан Шу, в тот год я знал почти все ее привычки и многие секреты, но она не знала, что была моим секретом.

Поступив в среднюю школу, все мы, кому было тринадцать или четырнадцать лет, казалось, ни с того ни с сего уже не хотели, чтобы к нам относились как к детям, и с энтузиазмом и легкостью подчинялись правилам взрослого мира. Те, у кого хорошие оценки, не станут играть с теми, у кого они плохие, а те, кто носит баскетбольные кроссовки «Найк», не будут играть с теми, у кого обувь из искусственной кожи. Красивые мальчики и девочки всегда будут пользоваться повышенным вниманием. Но есть правило, которое удивило меня еще больше, когда я его обнаружил. Оно заключается в том, что чем лучше домашние условия учеников, тем выше оценки, и эти два показателя на самом деле пропорциональны. Сначала я не понимал причины этого феномена, но Фэн Сюэцзяо объяснила мне, что все дополнительно посещают индивидуальные занятия. Причем многие преподаватели заранее обсуждают и прорабатывают темы еженедельных учебных тестов на своих дополнительных занятиях. И конечно, те, кто занимается с репетитором, лучше сдают экзамены. Чем больше вы занимаетесь дополнительно, тем выше ваши баллы – и тем больше денег вы тратите. В пятерке лучших учеников нашего класса ежемесячная дополнительная плата за репетитора составляла не менее 1500 юаней. Услышав эту цифру, я был потрясен. Я не уверен даже, что деньги, которые мои родители зарабатывали за месяц, составляли такую сумму. Фэн Сюэцзяо уловила мое удивление:

– Какой смысл тратить полторы тысячи на дополнительные занятия? Баскетбольные кроссовки «Эйр Джордан» Ли Яна стоят тысячу шестьсот долларов.

Я не понимал этого, а вот Фэн Сюэцзяо каким-то образом поняла. До того как она раскрыла для меня «Найк», «Адидас» и «Эйр Джордан», я думал, что самый дорогой бренд в мире – это «Ли Нин», ведь пара таких кроссовок стоит больше 300 юаней. Моя единственная пара была куплена мамой после того, как я поступил в школу «Юйин». Я терпеть не могу носить их в дождливые и снежные дни. Фэн Сюэцзяо становилась все более и более взволнованной, рассказывая мне, что в классе много учеников, одетых в обувь «Найк», причем половина этой обуви поддельная. Это она могла определить с первого взгляда. Фэн Сюэцзяо сказала:

– Фан Лю, с которой ты сидишь за одной партой, носит фальшивые кроссовки, такие же фальшивые, как и она сама.

Я спросил Фэн Сюэцзяо, настоящая ли у нее обувь. Она была потрясена моим вопросом:

– Конечно, настоящая! Это же дядя Джек прислал из Соединенных Штатов. Как ты думаешь, может ли она быть фальшивой?

Я подумал, что она говорит о фильме «Титаник», и спросил ее, о каком Джеке она рассказывает.

– Деловой партнер моей матери – американец.

– А на дополнительные занятия ты тоже ходишь?

Фэн Сюэцзяо внезапно опустила голову и сказала:

– Только по математике и английскому, больше ничего.

Я спросил ее, почему она мне ничего не рассказывала. Фэн Сюэцзяо, казалось, стыдилась ответить:

– Я думала, ты не стал бы со мной общаться, если б узнал об этом, поэтому ничего и не говорила.

Немного подумав об этом, я согласился.

Репетиторы, кроссовки «Эйр Джордан», Америка – все эти слова звучали так далеко от меня, прямо пропасть между мной и Хуан Шу… К счастью, я не был жаден до таких вещей. Не все вещи, которые находятся вне досягаемости, нужно трогать. Это не принадлежало мне. И еще у меня были свои соображения. В то время я ставил перед собой цель благополучно проучиться в школе «Юйин» шесть лет. До тех пор, пока меня не исключат, мне не нужно будет сдавать вступительные экзамены в старую школу, и все будет хорошо. Жаль, что первый же серьезный экзамен разрушил мои фантазии. В классе было тридцать три места и пятьдесят два ученика. Только мои оценки по китайскому языку были относительно высоки, а по математике, физике и химии я находился почти в самом низу списка. Согласно этому рейтингу, меня отчислили бы из школы «Юйин» через два с половиной года. По этому поводу классный руководитель, учительница Цуй, однажды имела разговор с моей матерью. Мама пришла домой и сказала мне, что учительница Цуй очень восхищается мной. Она похвалила меня за хорошие сочинения и зрелое мышление. Она хотела, чтобы я был представителем класса по китайскому языку, но по математике, физике и химии мне надо брать дополнительные занятия. Когда мама произносила это, слова застревали у нее в горле. Я перебил ее:

– Мам, я буду заниматься самостоятельно, не буду посещать дополнительные занятия.

Глаза матери покраснели, она погладила меня по голове и вернулась в гостиную.

До переезда наша семья жила в квартире площадью 36 квадратных метров. Мои родители жили в спальне. Папа отгородил мне «комнату» фанерой. Я спал в ней с трех до двенадцати лет. Мой дедушка раньше был руководителем завода, и перед уходом на пенсию ему выделили трехкомнатную квартиру. С тех пор как мы с родителями переехали к дедушке, чтобы заботиться о нем, у меня наконец-то появилась собственная комната. Во время переезда моя мама достала старый магнитофон «Санио», который пролежал в пыли много лет, и сказала, что это знак их любви с папой – он был свадебным подарком. Большой магнитофон с двумя кассетными деками, его можно было использовать для копирования музыки. Мама подарила его мне.

Имея собственную комнату и магнитофон, я не мог позволить себе никакой другой роскоши. В то время я был как никогда доволен своей жизнью.

Перед выпускным экзаменом после первой четверти я несколько раз во время обеденного перерыва заходил в «Детский класс» к Цинь Ли и просил его дать мне бесплатные уроки. Цинь Ли, сидя на подоконнике в коридоре рассказывал мне о математике, физике и химии. У меня было много вопросов, и я не знаю, то ли он был нетерпелив, то ли считал меня слишком тупым. Постоянно потирал виски обеими руками, говоря, что у него болит голова, когда он видит иероглифы. Цинь Ли попросил меня зачитывать ему вопрос, а потом повторял его вслух, но не позволял ничего записывать. Я спросил его, что он собирается делать дальше. Цинь Ли ответил, что он не смог принять участие в олимпиаде, уже снялся со следующей и даже много раз пропускал обычные экзамены. «Детский класс» – это система отчислений, и один или два ученика будут исключаться каждый семестр. Цинь Ли сказал, что, возможно, скоро настанет и его очередь. Я утешал его, говоря, что он гений и что, когда ему станет лучше, он все восстановит. Цинь Ли ответил:

– Хорошо бы, чтоб меня отчислили. В сущности, они боятся меня, они все это знают.

– Что знают?

– Знают, кто я.

Дважды Хуан Шу внезапно появлялась в дверях школы «Юйин». Цинь Ли ждал ее. Фэн Сюэцзяо звонила Хуан Шу, когда ей было скучно и хотелось поболтать. Хуан Шу всегда была готова с ней пообщаться. Даже просто стоя на месте, она вызывала огромный переполох. Мальчики, выходя за ворота школы и вдруг видя девушку в школьной форме с короткой стрижкой, разительно отличающуюся от тех, которых они привыкли видеть в будние дни, невольно останавливались на одном месте, что заставляло большинство девочек презрительно фыркать. Пока Хуан Шу дожидалась момента, когда мы с Фэн Сюэцзяо выйдем, несколько мальчиков пытались с ней заигрывать. Вахтерша тетка Ци прогоняла их, осуждая за то, что они позорят школу «Юйин». Она даже хотела сообщить об этом в отдел нравственного воспитания. Затем, обратившись к Хуан Шу, спросила с сарказмом:

– Из какой ты школы? Почему стоишь перед школой «Юйин»?

По ее тону казалось, что Хуан Шу была не пятнадцатилетней девочкой, а уличной девкой «с улицы красных фонарей». Хуан Шу тихим голосом ответила:

– Я жду своих друзей.

– Каких еще друзей?

– Хороших друзей, – медленно произнесла Хуан Шу.

В это время мы с Фэн Сюэцзяо, выйдя из школьных ворот, стояли неподалеку и наблюдали. Мы не подошли, не желая спорить с теткой Ци. Фэн Сюэцзяо держала меня за руку и не отпускала ее, пока тетка Ци не закончила свой допрос и не ушла к себе. Пробежав несколько шагов и притворившись, что только что появились, мы издалека отчетливо услышали ее последнюю фразу:

– Если ты не способна сдать экзамен в школу «Юйин», не морочь голову нашим ученикам. Ты еще такая юная, а уже носишь такие короткие шорты…

В это время Хуан Шу уже заметила нас, но быстро отвернулась, пытаясь заставить нас думать, что она ничего не видела. И когда Фэн Сюэцзяо как ни в чем не бывало подошла к Хуан Шу, та, как обычно, улыбнулась и помогла ей поправить рассыпавшуюся челку.

Она всегда добрая, такая добрая, что люди просто не в состоянии этого вынести… Но в тот день мы с Фэн Сюэцзяо молча и собственными руками вонзили нож в ее сердце, совершенно незаметно.

Возможно, в тот день я испытал чувство вины перед Хуан Шу. Я взял на себя инициативу пригласить гостей отведать первое в городе бразильское барбекю со шведского стола. Ресторан только что открылся и проводил рекламную акцию: если приходит компания из четырех человек, то один питается бесплатно. Тридцать восемь юаней с человека надо было заплатить вперед. Вчетвером мы потратили в общей сложности сто четырнадцать юаней. Это были все деньги, которые я с таким трудом откладывал более трех месяцев, они были сэкономлены на моем питании. Фэн Сюэцзяо пошутила:

– Нелегко же тебе было потратиться!

– Ешьте побольше. Получается, что вы помогли мне поесть бесплатно.

В большом зале, оформленном в южноамериканском стиле, было очень шумно, а висевшая на стене имитация маски майя улыбалась довольно странно. Двое филиппинцев в гавайских рубашках в цветочек и белых плетеных шляпах все время играли на гитарах и пели. Наконец они подошли к нам и спросили, не хотим ли мы заказать песню. Говорили музыканты на ломаном китайском с северо-восточным акцентом. Фэн Сюэцзяо спросила:

– Сколько надо заплатить?

Человек в белой шляпе поднял кулак и ответил:

– Десять юаней за песню.

– Это слишком дорого, не будем заказывать! – отрезала Фэн Сюэцзяо.

– Заказываю! – не задумываясь выпалил я, напугав Фэн Сюэцзяо, а затем вывернул свой карман, оставив только последние шесть монет. Цинь Ли достал десять юаней и сказал:

– Давайте закажем.

Фэн Сюэцзяо пришла в восторг и закричала:

– Я хочу песню Лян Цичжи «Он в моем вкусе»!

Филиппинцы улыбнулись и объяснили, что они знают всего-то несколько китайских песен. Самыми популярными у них были «Луна выражает мою душу» и «Буду любить тебя 10 000 лет». Чтобы не давать Фэн Сюэцзяо еще один шанс, я сначала заказал песню на английском: «Ай ду ит фор ю». Двое филиппинцев, ответив на английском, «Гуд, гуд», начали играть на гитарах и петь. Это была вторая английская песня, которую я выучил в своей жизни после «Эдельвейс». Она была записана на кассету, которую мне подарил мой двоюродный брат. В то время ему было восемнадцать лет и он учился в медицинском университете. У него были пейджер, серебряная цепочка и рваные джинсы. Он слушал иностранную музыку и отдавал кассеты мне, когда они ему надоедали. В результате я прослушал много английских песен и познакомился со многими иностранными группами. В то время большинство студентов из моего окружения слушали рок-группу Beyond, Ван Лихуна, H.O.T. Чтобы научиться петь английские песни, я выучил много слов, которые не были нужны для экзамена. Я крутил кассеты на том старом магнитофоне «Санио».

Два филиппинца исполнили песню с веселым гавайским колоритом. Когда они спели фразу «Ищи свое сердце, ищи свою душу», мои глаза, намеренно или ненамеренно, встретились с глазами Хуан Шу. Она улыбнулась, прищурилась и сказала:

– Я завидую вам. Вы можете хорошо говорить по-английски и понимать тексты песен…

Я хотел ей все объяснить, но Фэн Сюэцзяо поспешно ответила:

– «Я готов умереть за тебя, все, что я делаю, я делаю для тебя». Ну, разве это не романтично?

Сказав это, она покосилась на меня. Хуан Шу, казалось, согласилась, кивнула и сказала:

– Что ж, романтично, очень романтично… Так красиво!

Последних шести юаней как раз хватило, чтобы купить две банки пива. Хуан Шу пыталась убедить меня, что пить нехорошо, но Фэн Сюэцзяо возразила в том духе, что я трачу свои собственные деньги. «Оставь его, пусть делает что хочет…» Когда принесли пиво, Цинь Ли даже предложил разделить его на двоих. Он больше не считал себя ребенком. Именно с того дня я понял, что не унаследовал от отца способность пить. И у меня появилось предчувствие, что в будущем я стану алкоголиком. Но тогда я заставил себя выпить, чтобы набраться храбрости. И, как только сделал глоток пива, уверенно спросил Хуан Шу:

– Какой парень тебе понравился бы?

Хуан Шу не пила, но засмеялась, словно была пьяна. Скривила губы и ответила:

– Ну, добрый, умный, обладающий чувством справедливости, заботливый к женщинам. Как-то так…

Фэн Сюэцзяо прервала ее:

– Ты слишком обобщаешь. Неужели нет конкретного человека?

Хуан Шу улыбнулась, посмотрел мне в глаза и сказала:

– Да это ты, Ван Ди! А еще ты, Цинь Ли! Как было бы здорово, если б я могла обнять вас обоих! Мои любимые мальчики – это вы двое!

Я знал Хуан Шу; она, похоже, не шутила, это был серьезный ответ. Но все трое, кроме нее, казалось, одновременно вздохнули с облегчением. Наконец я попытался выпутаться из неловкого положения и сказал:

– Кажется, я набрался, мне нельзя слишком много пить.

Фэн Сюэцзяо, наоборот, не давая мне спуску, внезапно повернулась и задала вопрос на засыпку:

– Если б на земле остались только две девушки, Хуан Шу и я, если б тебе пришлось выбирать одну, кого бы ты выбрал?

– Что за нелепость?

Но Фэн Сюэцзяо не отступала:

– Нет, ответь: кто красивее – я или Хуан Шу?

Хуан Шу, наверное, притворилась, что не услышала, но Цинь Ли поднял голову и посмотрел на меня, как будто ему не терпелось увидеть мое смущение. И я уклончиво ответил:

– Вы обе разве не Цзывэй и Маленькая Ласточка? Как ты сама думаешь, какая из них милее?

Выйдя из отеля, Фэн Сюэцзяо настояла, чтобы мы с Цинь Ли поехали на велосипедах, а она взяла такси и вызвалась отвезти Хуан Шу домой. После переезда наши с Цинь Ли дорожки разошлись. Самое большее три перекрестка мы еще проехали вместе. Не знаю, было ли это из-за выпивки или из-за того, что я задал тот вопрос Хуан Шу, но Цинь Ли всю дорогу пытался меня обогнать и проехал два раза подряд на красный свет. Почти перед последним светофором я, отчаянно крутя педали против ветра, чтобы догнать Цинь Ли, спросил его сквозь завывание ветра:

– Что с тобой? Ты решил умереть?

Цинь Ли, казалось, не слышал меня и только крутил педали все быстрее. Я продолжал громко кричать:

– Тебе нравится Хуан Шу!

– Нет, не нравится!

– Она тебе нравится!

– Мне она не нравится!

Вспоминая ту сцену тогда, я думаю о том, как наши нелепые крики, унесенные ветром, были подобны нашим жизням, которые в конце концов пошли разными путями. Это действительно смешно, но и во взрослой жизни больше не будет того абсурда, от которого кровь стынет в жилах. Думая об этом, я на мгновение даже перестал чувствовать обиду за Хуан Шу. Если б ее душа на небесах знала, что за право любить ее яростно спорили два самодовольных подростка, она, наверное, почувствовала бы удовлетворение, пусть даже все мы такие несовершенные люди и так виноваты…

Цинь Ли вырос, стал выше ростом; его ноги удлинились, и он крутил педали гораздо быстрее. В последний момент, прежде чем он оторвался от меня, я крикнул ему вдогонку: «Малыш!»

После того дня я некоторое время не видел ни Цинь Ли, ни Хуан Шу. Перед выпускным экзаменом Фэн Сюэцзяо редко разговаривала со мной в классе, и даже если она беседовала с окружающими, то могла совершенно не обращать на меня внимания. После уроков я выходил один попинать мяч. Именно в это время и познакомился с Гао Лэем. Он участвовал в работе спортивного комитета 6-го класса. Мы встретились на футбольном поле. У Гао Лэя были очень хорошие навыки. Он возглавлял футбольную команду в начальной школе, но и я тоже был неплох. Поэтому Гао Лэй первый нашел меня и сказал:

– Давай вместе играть в футбольной команде школы «Юйин». Можешь участвовать в соревнованиях.

Но прежде чем мы записались, школа распустила футбольную команду, созданную всего два года назад, на том основании, что ее результаты на соревнованиях были неважными, а тренировки мешали учебе. Зато мы с Гао Лэем стали друзьями. На протяжении зимних каникул почти каждый день ходили играть в футбол на игровую площадку медицинского университета недалеко от школы «Юйин», общаясь со студентами колледжа, которым было чуть за двадцать. Поскольку Гао Лэй выглядел взрослым и намеренно отпустил усы, над ним никогда не прикалывались.

За это время я много рассказал ему о себе и Цинь Ли, Фэн Сюэцзяо и Хуан Шу. И проговорился о том, что мне нравится Хуан Шу. Я не ожидал, что у Гао Лэя уже сложилось свое мнение. Именно из-за того переполоха, который она вызвала, когда ждала нас у входа в школу.

– Как ты думаешь, Хуан Шу красивая? – спросил я.

– Да, красивая и зрелая, она нравится мальчикам.

На мой вопрос, были ли у Гао Лэя девушки, которые ему нравились, он ответил, что нет. Я спросил:

– Что бы ты сделал, если б тебе понравилась девушка?

– Что сделал бы?.. Ты имеешь в виду ухаживать за девушками?

– Да.

Гао Лэй улыбнулся и сказал:

– Давай напишем любовное письмо, по телевизору все это показывают именно так.

– Как-то слишком вульгарно…

– Тогда сделай что-нибудь особенное. В любом случае ты должен это выразить.

– Правда?

– Если тебе кто-то нравится, зачем это скрывать?

Я так и не прислушался к советам Гао Лэя. Вплоть до свадьбы, десять с лишним лет моей юности я не писал любовных писем. Даже Цзяоцзяо не могла в это поверить, когда я это сказал. Я послал Хуан Шу подарок, самодельный подарок, но это было уже позже. Мои действия сильно отставали от действий Цинь Ли и Гао Лэя. На третий месяц знакомства с Хуан Шу Гао Лэй написал ей любовное письмо. Много лет спустя он признался мне в этом сам. Хуан Шу тактично отказалась. Что касается того, что я отправил Хуан Шу, то это более поздняя история. Уже после ее смерти.

После Праздника весны началась учеба в школе, и первым человеком, который вошел в класс вслед за классной руководительницей Цуй, был Цинь Ли. Эта сцена была такой знакомой и в то же время незнакомой. В тот год, в пятом классе, он тоже вошел в класс вслед за Уркой. Тот представил его как нашего нового одноклассника Цинь Ли, который перескочил через класс. Однако два года спустя Цинь Ли, хотя и снова появился в том же образе, теперь был исключенным учеником из «Детского класса». Вундеркинд спустился в мир, чтобы жить и учиться с посредственностями, но главный герой больше не был тем пирожком с бобовой начинкой. Он вырос и превратился в худощавого и красивого молодого человека с отчужденным взглядом, к которому незнакомым людям было трудно приблизиться. Цинь Ли посадили на одном ряду со мной, и его отделил от меня какой-то одноклассник. Много лет спустя мне часто снился младший класс средней школы. Цинь Ли был совсем рядом и в то же время далеко. В моих снах в ушах звучали слова: «Дитя, добро пожаловать в этот жестокий мир. На этот раз ты один».

Из-за ухудшения состояния у Цинь Ли все чаще и чаще возникали головные боли, он с трудом разбирал слова, его рвало, если он чрезмерно занимался спортом. Цинь Ли много раз сдавал экзамены, не добившись результатов, и в конце концов был исключен из «Детского класса». Большинство людей смотрели на него как на редкое животное. Он, может, и был талантлив, но отстранен и равнодушен, что вполне соответствовало их первоначальному представлению о падших гениях.

С одной стороны, Цинь Ли казался чрезвычайно сговорчивым, а с другой – отстраненным. Даже со стороны иногда казалось, что он демонстративно выражает свое неуважение учителю. Когда на уроках математики или физики появлялась зубодробительная задача, учителя вызывали Цинь Ли к доске со словами: «Ты обязательно ответишь на этот вопрос. Встань и расскажи всем». Цинь Ли наотрез отказался отвечать: «Я не хочу об этом говорить». И из-за того, что никогда не писал домашние задания по китайскому языку, он стал бельмом на глазу у учительницы Цуй. Ей даже пришлось нарушать из-за него свои правила, подавая дурной пример всему классу, так что ее многолетняя репутация была втоптана в грязь. Учительница Цуй не смогла вызвать родителей Цинь Ли, потому что у него не было родителей, только старший брат с еще более странным характером, чем у него. Он приходил в школу и, не сказав ни слова, знакомился со списком «преступлений» Цинь Ли, который составила учительница Цуй. После этого она полностью забросила Цинь Ли и по его собственной просьбе перевела его в самый дальний угол класса. Мы часто видели, как он сидит расслабленный на своем новом месте, как будто оно было создано для него, как он ненавидит весь мир и не имеет к нему никакого отношения.

Возможно, именно мучительная болезнь заставила Цинь Ли возмутиться несправедливостью судьбы; или же это был простой подростковый бунт, а может быть, именно сочетание того и другого сделало Цинь Ли человеком, которого я не мог понять. Я не знаю, злился ли он все еще на меня из-за того, что произошло в бразильском кафе-гриль. Какое-то время мы с Фэн Сюэцзяо пытались поговорить с Цинь Ли просто так, как при нашей первой встрече, но у нас ничего не вышло. Цинь Ли игнорировал нас. Даже во время обеда он сидел в одиночестве в углу столовой. Большую часть времени Цинь Ли вообще ничего не ел. Он сидел в классе в оцепенении, постоянно глядя в окно. Я много раз тайком поглядывал в ту же сторону, сквозь железные решетки, похожие на тюремные, но там не было ничего, кроме тонких ив и пустого неба. После того как Фэн Сюэцзяо пыталась поговорить со мной, она обеспокоенно спросила:

– С Цинь Ли что-то не так. Это наша вина?

– Не знаю, – сказал я. – Но в конце концов собственные проблемы приходится решать самому, и никто тут никому не может помочь.

Фэн Сюэцзяо посмотрела мне в глаза:

– Ты мне показался сейчас очень страшным.

– Что же во мне такого страшного?

– Кажется, я тебя совсем не знаю.

В то время у меня уже был новый друг – Гао Лэй, а у Фэн Сюэцзяо также появились две или три близкие подруги в классе. Она была гораздо более приспособлена к переменам, чем я. А Цинь Ли все еще был один, вплоть до того дня, когда я увидел, как он отвозит Хуан Шу домой на своем велосипеде.

В то время я часто приходил после школы к Гао Лэю домой поиграть, пока его родителей не было дома. Гао Лэй рассказал, что его родители основали компанию и представляли бренд в Соединенных Штатах. Они специализировались на продуктах для здоровья. Его родители путешествовали по всему миру, чтобы читать лекции и развивать членов клуба. Они находились на вершине пирамиды. После того как два года посидеть на этой вершине, можно заработать много денег. Я плохо понимал то, что он тогда говорил, но в результате получалось, что его семья была очень богата. Гао Лэй не беспокоился о еде и одежде. Он мог купить пару кожаных футбольных бутс по цене более чем 800 юаней, а также высококачественную японскую игровую приставку «ПиЭс». Я не могу сказать, что завидовал ему. Зависть означает, что у тебя уже есть потенциальная возможность достичь желаемого уровня; если ты не можешь достичь этого, тогда это называется надежда. Мои родители даже не могли позволить себе купить для меня игру «Повелитель». Гао Лэй научил меня играть в «Обитель зла», и я понял, что в мире есть игры, которые в десять тысяч раз увлекательнее, чем «Супер Марио». Люди в них трехмерны, а зомби, кажется, вылезают из телевизора, чтобы укусить тебя. Устав от игры, Гао Лэй вставил в видеомагнитофон два диска с иностранными фильмами, взятыми напрокат. Первыми двумя были «Скорость» и «Крепкий орешек», а затем «Титаник». Я впервые увидел легендарную обнаженную Розу. Позже Гао Лэй также поставил «Первородный грех» и «Инстинкт», которые были более продвинутыми. Я все еще думал об этом, но Гао Лэй шепнул на ухо:

– Приходи завтра – покажу что-нибудь получше.

Выйдя из дома Гао Лэя, я проделал весь путь, думая только о том, какая еще актриса из капиталистической страны ждет меня на следующий день.

Незадолго до того, как наступил этот великий вечер, произошло нечто, из-за чего мы с Цинь Ли снова сблизились. На дневном уроке биологии учительница средних лет рассказывала о репродуктивной структуре мужчин и женщин. Мальчики хихикали, а девочки делали вид, что не поднимают глаз. Перед окончанием урока учительница сказала: «Давайте проведем опрос. Ученики укажут на листке бумаги возраст своей первой ночной поллюции, а ученицы – возраст наступления менструаций. Если ничего еще нет – напишите «нет», сложите и передайте мне. Я проведу статистический анализ и предоставлю вам данные на следующем занятии. Так каждый сможет узнать, является ли его уровень развития нормальным или он отстает от среднего. Если у кого-либо из вас возникнут какие-либо вопросы, вы можете связаться со мной после урока. Конфиденциальность для всех обеспечена».

После этих слов по всему классу мгновенно разнесся звук рвущейся бумаги. Девочки, которые только что молча сидели, опустив головы, двигались быстрее мальчиков. Я написал «12» на своей записке, сложил ее и подождал остальных. Фан Лю, сидевшая рядом со мной, тихо пробормотала, что все это странно, сложила записку и зажала в руке, словно боялась, что я буду подглядывать. В это время с задних рядов внезапно донесся неприятный смех, и все повернулись. Ли Ян, сидевший в предпоследнем ряду, держал записку в руке и кричал: «Недоразвитый!» Записка принадлежала Цинь Ли, и с моего места было смутно различимо, что посередине сгиба было написано «нет». Смешки волнами двигались в сторону Цинь Ли, смешанные голоса мальчиков и девочек. Цинь Ли выхватил записку из рук Ли Яна, откинулся на спинку стула и яростно разорвал ее на части.

После школы я специально вышел пораньше, чтобы пойти к Гао Лэю домой, но забыл мой плеер в парте. Это был подержанный «Сони Уокмен», который я купил на рынке электроники за триста юаней в канун Нового года (с тех пор как я поступил в «Юйин», моя мама пообещала, что мне не нужно будет каждый год сдавать деньги в канун Нового года). Я вернулся в класс, чтобы забрать его. Как только я подошел к двери, мимо меня пролетел термос, чуть не коснувшись кончика моего носа. Я узнал термос Цинь Ли. Он обычно приносил с собой горячую воду для питья лекарств. Ли Ян, который был на полголовы выше Цинь Ли, повалив его на пол, сидел на нем верхом и дубасил кулаками по лицу. Несколько одноклассниц, задержавшихся в классе, не осмелились остановить его, забились в угол и кричали. Я бросился вперед и повалил Ли Яна на пол. Он на мгновение растерялся, затем поднялся, чтобы дать отпор, но Цинь Ли быстро встал на ноги и преградил ему путь. К моему удивлению, он сильно оттолкнул меня и, оттеснив за дверь, запер ее. Сквозь дверное стекло я видел, как он снова набросился на Ли Яна, и они стали драться. Только когда Ли Ян устал, а из уголков глаз Цинь Ли выступила кровь, Ли Ян открыл дверь и ушел. Он свирепо посмотрел на меня, а я просто тупо стоял на месте. Я так и не понял, что хотел Цинь Ли, толкнув меня.

Я помог ему подняться, но он снова оттолкнул меня. Я сказал, мол, давай довезу тебя домой на велосипеде. Цинь Ли заявил, что нам не по пути, и ушел один. Я подобрал термос в конце коридора, догнал его протянул ему. Когда я увидел, как он выходит из полутемного коридора, я наконец понял, что он просто выставил меня за дверь, потому что не хотел, чтобы я снова был замешан в истории из-за него, как той зимой в шестом классе. В тот момент я понял, что Цинь Ли, которого я знал, вернулся.

Гао Лэй отправился домой раньше. Когда я постучал в дверь, телевизор уже был включен, но он собрался уйти из дома. Я спросил его:

– Куда ты идешь?

– Пойду прогуляюсь. А ты посмотри сам не спеша, все для тебя готово.

Сказав это, он ушел с улыбкой на лице. Свет в гостиной был очень тусклым. Моя рука задрожала, и я щелкнул пультом дистанционного управления видеомагнитофона. На экране появилась одна иностранка, но это была не Анджелина Джоли и не Шэрон Стоун, а незнакомая пухленькая блондинка, которая разделась меньше чем за две минуты. Тут появился иностранец, и они вдвоем затеяли соревнование, кто громче вскрикнет. Эта сцена была такой странной и неожиданной, что мне показалось, будто я вижу ее во сне. Я так нервничал, что все чаще вставал, чтобы убавить звук телевизора, но боль в моем теле становилась все сильнее, а припухлость между ног становилась невыносимой. В это время я обнаружил, что, в дополнение к нескольким бутылкам с напитками на журнальном столике в гостиной также лежат две пачки бумажных салфеток синего цвета, точно такие же, как те, что подарила мне Хуан Шу. Но те салфетки от нее я бережно хранил, а этими, лежавшими сейчас передо мной, жадно пользовался, чтобы стереть грязь со своего тела. Я понял, что больше не чист, но в этот момент в пустоте моего сознания уже не было ни неба, ни земли, ночного неба и звезд, забот и печалей, Хуан Шу и любви. В этой пустоте я посмотрел в лицо самому себе и сказал: «Малыш, добро пожаловать в этот жестокий мир. Теперь и ты одинок».

В молодости у Фэн Гоцзиня не было времени на телесериалы; он работал днем и ночью. Но перед выходом на пенсию стал запоем смотреть фильмы, особенно американские сериалы. Его дочь Цзяоцзяо подарила ему планшет, на который он скачал все сериалы, которые смог найти, – сплошные детективы. Фэн Гоцзинь смотрел их ночами напролет. Цзяоцзяо спросила его, хорошие ли это фильмы, и он ответил, что хорошие-то хорошие, но в жизни все не так, как в кино. Полицейских в сериалах сколько ни бьют, убить не могут – это не люди, а боги. Настоящие люди погибают.

Вечером 23 февраля 2003 года, перед тем как с Сяо Дэном была потеряна связь, тот позвонил Фэн Гоцзиню, но телефон последнего разрядился. Когда он обнаружил пропущенный вызов, перезвонил Сяо Дэну, но ему никто не ответил. Он звонил ему снова и снова, и только утром 24-го числа на звонок ответил полицейский из участка в пригороде. Установив личность Фэн Гоцзиня, он сообщил, что Сяо Дэн мертв – его тело было обнаружено в канаве заброшенного сада крестьянином, который рано утром отправился на рынок. Телефон Сяо Дэна лежал в кармане брюк, а последним номером в списке вызовов был номер Фэн Гоцзиня.

Фэн Гоцзинь стоял рядом с полицейским микроавтобусом, куда погрузили тело Сяо Дэна. Видя, что его грудь больше не вздымается от дыхания, а веки с длинными густыми ресницами неподвижно застыли, он заставил себя поверить, что это не розыгрыш, хотя такой розыгрыш мог устроить только бог. Сяо Дэн тихо лежал в микроавтобусе, словно спал. Он был в повседневной одежде и кепке «Чикаго Буллз» – еще в школе восхищался Джорданом и Родманом и всегда мечтал поехать в США на матч НБА. Фэн Гоцзинь снял полицейскую куртку и укрыл ею Сяо Дэна, приложив значок к его груди. Глаза Фэн Гоцзиня горели, лицо убитого напарника расплывалось перед глазами. Он испугался, что лицо Сяо Дэна исчезает из виду – и вот так он постепенно исчезнет из памяти людей.

В этот момент Фэн Гоцзинь решил: какими бы корявыми ни были его слова, панихиду по Сяо Дэну проведет он. Есть слова, которые должен сказать именно он. «Этого молодого человека звали Дэн Янь, он был выдающимся полицейским; пожалуйста, помните его, он погиб по моей вине…» Лицо Сяо Дэна уже невозможно было различить. У Фэн Гоцзиня все поплыло перед глазами. Он протянул руку, погладил Сяо Дэна по волосам, выглядывавшим из-под кепки, и сказал: «Ты замучился. Отдохни. До свидания, братец».

Панихиду по Сяо Дэну, возможно, придется отложить на несколько дней, но это ничего. Фэн Гоцзинь говорил сам с собой. Смерть Сяо Дэна была не напрасной, сказал он. Надо держаться; его коллеги нуждаются в его поддержке, особенно одна коллега.

Фэн Гоцзинь позвонил Ши Юань со своего нового телефона. Та сказала, что она уже знает; ее голос был ровным. А вот Фэн Гоцзиню разговор дался тяжело. Ши Юань сказала, что взяла самоотвод от вскрытия Сяо Дэна и простится с ним на панихиде. Кепку «Буллз», которая была на нем, ему подарила она незадолго до его гибели. При упоминании о кепке в трубке послышалось всхлипывание. Ши Юань объяснила, что в тот день после обеда она отпросилась – Сяо Дэн пригласил ее пойти в чайную «Убежище от тайфунов». Она думала, что это их первое официальное свидание, и кепка была ее подарком Сяо Дэну. Но когда они приехали, обнаружилось, что он назначил встречу еще одной девушке, и Ши Юань ужасно рассердилась. Оказалось, что Сяо Дэн пригласил ее как подставное лицо. Ту девушку звали Сяоли, Ван Хайтао когда-то свел ее с Инь Пэном. Договориться с ней о встрече было непросто; Сяо Дэн боялся, что она испугается и ей будет неудобно обсуждать какие-то вещи с мужчиной, поэтому и заманил туда Ши Юань. Раз уж так вышло, Ши Юань пришлось подыграть: она задавала вопросы, а Сяо Дэн стоял в сторонке и иногда вмешивался.

– Что сказала эта Сяоли? – спросил Фэн Гоцзинь.

– Она очень нервничала. Сначала ничего не говорила, только обвиняла Сяо Дэна, что тот затащил ее сюда. Понемногу мне удалось ее разговорить. Она не призналась прямо в том, что у нее с Инь Пэном был секс, но смысл был ясен. Она также упомянула, что Инь Пэн действительно был склонен к сексуальному насилию, но она взяла его деньги и не посмела никому об этом рассказать, тем более что гордиться тут было нечем. Однако когда Инь Пэн снова хотел с ней встретиться, она не решилась пойти с ним. Кстати, она также упомянула видеозапись.

– Какую видеозапись?

– Инь Пэн снимал ее, когда делал это; значит, должна быть видеозапись.

– Она знает, где видеозапись?

– Конечно, не знает. Кажется, она пожалела, что сказала мне это, и заявила, что все это ерунда. Потом ушла и сказала, чтобы мы к ней больше не приставали.

– Хорошо, что ты там была, – заметил Фэн Гоцзинь.

Ши Юань продолжила:

– После ухода Сяоли Сяо Дэн поймал такси и поехал прямо в компанию Инь Пэна. Я волновалась, поэтому поехала с ним. Мы прождали в машине больше двух часов. Помню номерной знак: A94575, черный «Мерседес». Только когда мы увидели, как двое мужчин загружают багаж в машину, Сяо Дэн сказал мне выйти из машины и велел возвращаться домой… – Она помолчала, а потом добавила: – Командир Фэн, у него была очень хорошая интуиция.

– Да, я знаю.

– Он мучился перед смертью?

– Нет.

– Это сделал тот парень по имени Цинь Тянь?

– Пока сложно сказать.

Ши Юань больше не задавала вопросов. Наконец она сказала:

– Командир Фэн, купите новый телефон.

– Уже. Звоню по новому.

– Эх, поздно…

Менее чем в двухстах метрах от сада, где был убит Сяо Дэн, был обнаружен сгоревший микроавтобус марки «Цзиньбэй». Тот самый микроавтобус, принадлежавший Вэй Чжихуну, на котором Цинь Тянь уехал утром 23-го числа. Очевидно, он отогнал его в безлюдное место и сжег, чтобы уничтожить улики, – на нем перевозили тело Хуан Шу и внутри наверняка осталась ее ДНК. Сяо Дэн застал Цинь Тяня, сжигающего микроавтобус, и тогда тот убил его. Оставались два главных вопроса: во-первых, на месте убийства Сяо Дэна не было никаких следов борьбы. Но он прошел профессиональную подготовку, так каким же образом Цинь Тянь, практически инвалид, мог так легко сбить его с ног? Разве что Сяо Дэн попал в засаду… Во-вторых, он преследовал машину Инь Пэна и Костыля, почему же Цинь Тянь следовал за ним? Захват Цинь Тяня дал бы ответ на вопрос, когда именно он начал преследовать Сяо Дэна. Если Цинь Тянь убил его, чтобы избежать проблем, то погибнуть должен был Фэн Гоцзинь…

Чем больше он думал об этом, тем сильнее у него болело сердце. Фэн Гоцзинь спросил таксиста, почему тот бросил Сяо Дэна и сбежал. Водитель ответил, что Сяо Дэн представился полицейским и велел ему следовать за «Мерседесом», но, миновав пункт оплаты проезда, «Мерседес» свернул на грунтовую дорогу, и преследование стало бы слишком явным, поэтому Сяо Дэн велел ему остановиться на обочине и подождать, а сам вышел.

– Почему ты не подождал его? – спросил Фэн Гоцзинь.

– Он велел мне подождать, но я испугался – ночь на дворе, тьма кромешная, вдоль дороги даже фонарей не было, и рядом ни деревни, ни магазина. А меня дома ждали жена и дети… Подумал о них – и нажал на газ.

– Почему ты не вызвал полицию?

Водитель прошептал:

– Я же не знал, случилось там преступление или нет. А вдруг это просто какой-то конфликт? Зачем мне лезть не в свое дело?

Лицо Фэн Гоцзиня вспыхнуло от гнева, но он взял себя в руки и спросил:

– Ты не заметил, какие-то другие машины сворачивали с трассы?

– Не заметил. Я стоял меньше пяти минут, а потом уехал.

– Ты запомнил номер того черного «Мерседеса»?

– У меня плохая память. Но если увижу, вспомню.

– A94575.

– Да, это он.

– Ты видел, сколько людей сидело в машине? Видел их лица?

– Я вспомнил: когда мы подъезжали к пункту оплаты проезда, у «Мерседеса» лопнуло заднее колесо. Ваш коллега попросил меня тоже остановить машину. Он даже вышел, чтобы помочь водителю «Мерседеса» поменять шину. Поэтому я и сказал: «Я думал, они знакомы». Если те на «Мерседесе» совершили преступление, отчего он не подошел и не арестовал их? Я вспомнил – так и было… Поэтому я в итоге и уехал.

– О твоем поведении мы поговорим позже. Ты видел лица людей, которые садились или выходили из «Мерседеса»?

– Нет, было темно и далеко… Могу я еще чем-то помочь?

– Ты мог бы спасти ему жизнь.

Фэн Гоцзинь сказал так, потому что вскрытие показало, что Сяо Дэн после удара ножом в легкое умер не сразу. Он боролся не менее двадцати минут и даже пытался выползти из канавы. Если б таксист вернулся обратно и огляделся повнимательнее, Сяо Дэна, возможно, удалось бы спасти. Фэн Гоцзинь знал, что строить догадки бесполезно. Когда Ши Юань спросила его, мучился ли Сяо Дэн перед смертью, он солгал. Под ногтями Сяо Дэна была обнаружена ДНК, вероятно, принадлежавшая убийце – он столкнулся с ним лицом к лицу перед смертью, но не имел возможности ответить ударом на удар.

24 февраля в город вернулась большая группа сотрудников во главе с начальником управления Цао Мэном. Они привезли двух последних главарей ОПГ. Дело, которое расследовалось полтора года, наконец-то было закрыто. Людей в управлении стало больше, начальник управления даже лично помог Фэн Гоцзиню просмотреть записи с камер видеонаблюдения в пункте взимания платы за проезд по скоростной магистрали. «Да уж, своевременный шаг, – подумал Фэн Гоцзинь. – Какой в этом смысл, черт его побери? Мой сотрудник мертв».

Он не спал двое суток, у него все двоилось перед глазами. Поручил Лю Пину организовать две группы для круглосуточного наблюдения. Одна группа отправится на продовольственный рынок «Даси» и сосредоточится на том кирпичном доме, а другая будет сидеть возле дома, где живет Цинь Ли, и внимательно следить за каждым его шагом.

За час до выезда Фэн Гоцзинь получил три звонка. Первый звонок был от начальника полицейского участка в пригороде, который сообщил, что они обнаружили вырытую лопатой яму в заброшенном свинарнике недалеко от сада. Следы совпадали с лезвием лопаты, найденной в сгоревшем микроавтобусе. Цинь Тянь, должно быть, забрал что-то, что он там прятал. Второй звонок поступил от начальника управления Цао Мэна, который в тот момент находился в отделении дорожной полиции. Он подтвердил, что черный «Мерседес» с номерным знаком A94575 не принадлежал Инь Пэну, номер на машине поддельный. Более того, машина Инь Пэна все еще была припаркована внизу у офиса компании. Он не сбегал за границу, в аэропорту нет данных о его вылете за рубеж; они с водителем сейчас в Гуанчжоу, проверено. Может быть, Сяо Дэн ошибся и следил за кем-то другим? Третий звонок был от Ян Сяолин; она спросила, намерен ли Фэн Гоцзинь разводиться. Он сказал только: «Сяо Дэн погиб». Ян Сяолин расплакалась. Она была знакома с Сяо Дэном и относилась к нему с симпатией. Фэн Гоцзинь сказал: «В ближайшие дни, как только поймаю убийцу, я вернусь домой и поговорим. Мы обсудим все как следует».

«Где была Хуан Шу с 6 по 11 февраля 2003 года?» «Диски колес», «наручники», «видеозапись»… Фэн Гоцзинь листал блокнот, найденный в кармане Сяо Дэна. Почерк был неряшливым и корявым – видно было, что писал он второпях. За словом «Костыль» следовали три восклицательных знака, а за ними – «твою мать». Фэн Гоцзиня это рассмешило. Этот парень был таким забавным, что невозможно было не рассмеяться. Фэн Гоцзинь с трудом понимал смысл разрозненных пометок, которые Сяо Дэн сделал на последних двух страницах.

Он постоянно ждал звонка от Лю Пина. Вообще он не собирался отдыхать в управлении, но коллеги на него надавили. Они знали, что после смерти Сяо Дэна он был на грани. Фэн Гоцзинь не решился пойти в общежитие и лежал в кабинете на раскладушке с закрытыми глазами.

Заснуть он не мог и прокручивал в голове всю эту историю. Цинь Тянь изнасиловал и задушил Хуан Шу в кирпичном доме за продовольственным рынком «Даси». Затем он решил перевезти тело в микроавтобусе, но, поскольку левая рука у него была увечной и он не мог перетащить тело самостоятельно, он украл крюк из свиной лавки Вэй Чжихуна. Возможно, сначала Цинь Тянь планировал закопать тело в пригородном саду – раз он спрятал там какие-то вещи, значит, считал это место безопасным. Он планировал сжечь машину и тело той ночью, но никак не предполагал, что до выезда из города возле Башни призраков его остановит дорожная полиция. Цинь Тянь понял, что скрыть факт употребления алкоголя не получится (возможно, он выпил для храбрости перед тем, как выбросить тело, а может, уже был пьян, когда совершал преступление) и тело в машине наверняка обнаружат. Поэтому он решил тут же выбросить тело, воспользовался ситуацией и свернул в тупик у восточной стены Башни призраков. Случайно увидел большую дыру в кирпичной стене и с помощью железного крюка протащил тело через нее (кровь на кирпиче принадлежала Хуан Шу). Крюк, возможно, порезал ему руку, а его собственная кровь осталась на нижнем белье Хуан Шу (остальная одежда, возможно, была уничтожена ранее). Тело он оттащил к большой яме перед Башней призраков и бросил. Затем выбрался из ямы, выбросил крюк и окровавленное нижнее белье в мусорный бак и вернулся к машине (возможно, из-за оставшейся внутри крови). К тому времени как Цинь Тянь поехал обратно тем же путем, он понял, что бежать слишком поздно, поэтому предпочел, чтобы его задержали за вождение в нетрезвом виде, что было более безопасным вариантом. Во время заключения Цинь Тянь, должно быть, постоянно беспокоился о том, обнаружат ли тело в яме, и собирался вернуться туда, как только его освободят. Если тело будет еще там, он увезет его, как и планировал, и сожжет вместе с машиной. Но тело обнаружил старик Чжан, что вынудило Цинь Тяня при первой же возможности сжечь машину, лишив полицию возможности найти какие-либо прямые улики, указывающие на него. Надо признать, что этот негодяй действовал необычайно хладнокровно.

Но почему после освобождения он решился на убийство Сяо Дэна? Неужели это Сяо Дэн преследовал Цинь Тяня? Логичного объяснения не находилось. В голове Фэн Гоцзиня мелькнула страшная догадка. Хотя она звучала абсурдно, он не мог придумать лучшего объяснения: Инь Пэн и Цинь Тянь были в сговоре и организовали убийство Сяо Дэна. Но начальник управления Цао настаивал на том, что в ночь смерти Сяо Дэна Инь Пэна и Костыля вообще не было в городе. Неужели Сяо Дэн ошибся и следовал не за тем человеком? Как такое возможно? Это был бы не тот Сяо Дэн, которого знал Фэн Гоцзинь…

Он вдруг вспомнил мальчика по имени Ван Ди, который рассказал ему об отношениях между братьями Цинь Тянем и Цинь Ли. Если б последний помог брату, тому не пришлось бы тащить тело крюком. Означает ли это, что Цинь Ли ничего не знал о преступлении своего брата? Можно ли в принципе исключить причастность к этому Цинь Ли? Больше всего Фэн Гоцзиня интересовал тот факт, что Хуан Шу скончалась около 5 вечера 12 февраля, но Цинь Тянь был пойман за вождением в нетрезвом виде вскоре после 11 вечера. Что он делал в течение этих шести часов? Было ли тело Хуан Шу спрятано в кирпичном доме все это время? Если, как сказал Вэй Чжихун, Цинь Ли проводил там почти каждый день, почему в тот день он отсутствовал эти шесть часов? Где был младший брат в течение этих шести часов?

Зазвонил телефон. Это был Лю Пин. Две группы охранников не обнаружили Цинь Тяня, но Цинь Ли вышел из дома с рюкзаком и, судя по направлению его движения, направился к кирпичному дому.

– Рюкзак плоский? – спросил Фэн Гоцзинь.

– Что ты имеешь в виду под «плоский»? – уточнил Лю Пин.

– Рюкзак, который он несет, плоский? – крикнул Фэн Гоцзинь. – Он выглядит легким?

– Да, он выглядит довольно плоским.

– Следуйте за ним. Я сейчас буду.

Предположим, Цинь Тяню нужно немедленно бежать, но дома есть несовершеннолетний брат, которого он не может взять с собой; как будет жить младший брат? Что старший брат оставит младшему? Верно, деньги. Фэн Гоцзинь мгновенно пришел к выводу, что деньги, которые Цинь Тянь выкопал в саду, были его тайником и что Цинь Ли нес рюкзак, чтобы забрать их. Куда бы малец ни пошел за деньгами, Цинь Тянь не появится, но он определенно будет где-то поблизости. Он не успокоится, пока лично не убедится, что Цинь Ли забрал деньги. Поначалу Фэн Гоцзинь думал, что Цинь Тянь сжег машину, убил Сяо Дэна и исчез с концами, но, когда в саду обнаружили яму, вырытую лопатой, Фэн Гоцзинь начал верить, что Цинь Тянь никуда не скрылся и обязательно вернется, чтобы снова увидеть своего брата.

Семеро полицейских в двух машинах, припаркованных на разных сторонах дороги, пристально следили за кирпичным домом. За рулем одной из машин был Лю Пин. Он следовал за Цинь Ли от самого дома и видел, как тот прошел больше ста метров к пустырю к северу от кирпичного дома. В кромешной тьме паренек с фонариком в руке шел по неровной поверхности пустыря и наконец остановился среди сорняков высотой по пояс. Он присел, и было видно только, что он вытащил какой-то сверток, запихнул его в рюкзак и закинул обратно на спину. Встав, трижды посветил фонариком в сторону южной части пустыря – подал сигнал.

Тем временем Фэн Гоцзинь, который только что прибыл, припарковал свою «Сантану» на южной стороне пустыря, намеренно держась на расстоянии от двух полицейских машин. Еще из машины он позвонил Лю Пину и сообщил, что Цинь Тянь определенно где-то поблизости. Рискуя быть обнаруженным, Фэн Гоцзинь быстро вылез из машины и осмотрелся, поскольку луч фонарика был направлен прямо в его сторону. Он резко обернулся. Пустырь был совершенно пуст, если не считать нескольких грязных нелегальных кафешек на южной стороне, которые еще не снесли. В одной из них, в небольшой лапшичной, за столиком у окна сидел молодой человек и не отрываясь смотрел в направлении Фэн Гоцзиня. Хотя его фотографию показывали всем в подразделении, Фэн Гоцзинь, пожалуй, был единственным, кто мог узнать его с такого расстояния. Он все вспомнил: они уже встречались однажды, в камере задержания дорожной полиции. Молодой человек тогда молча сидел в углу, искоса поглядывая на людей. Это лицо осталось в памяти Фэн Гоцзиня, и он знал, что оно останется с ним на десятилетия, до его собственной смерти.

Оглядываясь назад, я понимаю, что второй семестр седьмого класса был, пожалуй, лучшим временем для нас пятерых. По крайней мере, для меня.

Мы с Цинь Ли опять подружились, Фэн Сюэцзяо и Хуан Шу снова стали близки, как сестры, и впятером с Гао Лэем мы проводили вместе почти все выходные и долгие летние каникулы, обменивались подарками на дни рождения друг друга. Хуан Шу как-то сказала, что это плохая идея: ей неловко тратить родительские деньги. Но Фэн Сюэцзяо настояла на том, чтобы отмечать дни рождения всех без исключения. До сих пор я не могу вспомнить, что дарил Хуан Шу на дни рождения в течение этих двух лет. На самом деле я не помню, что дарил и остальным троим. Должно быть, это были очень скромные подарки, поскольку карманных денег у меня было очень мало. Если б я купил что-то особенно дорогое, то обязательно это запомнил бы. Но самым ярким воспоминанием для меня стал подарок, который Цинь Ли сделал мне на мое четырнадцатилетие: короткое стихотворение Дилана Томаса под названием «Мысли о дне рождения», которое он написал от руки: «Тьма – путь, свет – цель, Царствие Небесное, которое никогда не приходило и никогда не придет, есть высшая истина».

Состояние Цинь Ли улучшилось, и все мы были рады за него, но Хуан Шу была счастливее всех. С приходом Гао Лэя наша первоначальная компания из четырех человек оживилась, хотя появились и некоторые неудобства. По моему первому впечатлению, Цинь Ли, похоже, недолюбливал Гао Лэя, но я не мог понять, было ли это связано с тем, что он не особо любил сближаться с незнакомцами, или с явной симпатией Гао Лэя к Хуан Шу. Мы с Фэн Сюэцзяо тоже заметили его неприязнь, но не считали ее препятствием для нашей дружбы. По крайней мере, Гао Лэй и Хуан Шу казались более зрелыми, чем любой из нас, и виделись более подходящей парой. Хотя мне не хотелось в этом признаваться, это была правда. Когда мы впятером выходили куда-нибудь вместе, Гао Лэй всегда играл роль старшего брата. В то время я выучил слово из американских фильмов: джентльмен. Хотя я не знал конкретных качеств, которыми должен обладать джентльмен, и понятия не имел, как проявлять заботу по отношению к девушке, я осознавал, что для мужчины это комплимент. Я не был джентльменом, но Гао Лэй по крайней мере был близок к этому. Одна деталь, которую я особенно хорошо помню, – это то, что Гао Лэй и Хуан Шу использовали салфетки одной марки и цвета. Среди мальчишек нашего возраста салфетки с собой носили редкие индивидуумы, а у Гао Лэя – такой он был чистоплотный – даже был при себе клетчатый носовой платок. Вылитый джентльмен из фильмов. После каждого приема пищи он делал тонкий, кокетливый жест: складывал салфетку и вытирал рот Хуан Шу. Его движения были настолько плавными, что Хуан Шу иногда с улыбкой уворачивалась, а иногда и не старалась увернуться. Гао Лэй вел себя так естественно, словно старший брат заботился о младшей сестре, и это никак не было связано с той грязью, что я видел у него дома.

Ночью 18 марта 2015 года пьяный Гао Лэй присел на корточки в траве у входа в бомбоубежище на спортплощадке медицинского университета и сказал, что всегда считал себя первым, кто поцеловал Хуан Шу. Я притворился безразличным и спросил когда. Гао Лэй ответил, что всего за месяц до несчастного случая с Хуан Шу. В то время он, Фэн Сюэцзяо и я сдали вступительные экзамены в старшую школу[41]. Гао Лэй рассказал, что однажды вечером во время зимних каникул его двоюродный брат предложил ему пойти куда-нибудь отдохнуть, и пятнадцатилетний юноша впервые отправился в ночной клуб в компании нескольких двадцатилетних парней. Решающий момент для подростка, который начинает чувствовать себя взрослым, – это не задувание свечей на торте в честь своего восемнадцатилетия, а когда к нему на равных относятся взрослые. Звон бокалов с вином был утренним ударом колокола, возвещающим о вступлении во взрослую жизнь. Его охватило волнение, и в этот момент он увидел танцующую на сцене Хуан Шу – в вызывающем наряде, с густым макияжем. Психоделический свет отражался от ее блестевшего от пота тела.

За сценой, сказал Гао Лэй, он попытался ее поцеловать. Хуан Шу влепила ему пощечину. Несильную.

– Как ты отреагировал? – спросил я.

Гао Лэй сказал, что притворился пьяным, а Хуан Шу пошла за сцену переодеться.

– Ты ничего не сказал?

Гао Лэй плюхнулся с корточек на землю, его лицо полностью скрылось в сорняках.

– Я сказал, если она может полураздетой танцевать перед другими, почему я не могу поцеловать ее, раз она мне нравится?

– Ты сказал это до или после того, как она тебя ударила?

– До.

– Почему ты не рассказывал этого раньше?

– Мне было стыдно рассказывать о таком, но я рассказал Цзяоцзяо. Она тебе не говорила?

На этот раз я не смог скрыть своего удивления.

– Никогда.

– Тогда никогда не говори об этом с Цзяоцзяо; будем считать, что я сегодня выпил лишку.

– Расскажи, – попросил я.

– Цзяоцзяо мне не поверила и пошла в ночной клуб, чтобы найти Хуан Шу. Вернулась и рассказала мне, что там к ней стал приставать какой-то гопник и что Хуан Шу помогла ей отбиться от него, а потом прогнала ее и сказала, чтобы больше она никогда не смела ходить в подобные заведения.

Оказывается, Цзывэй в конце концов простила Маленькую Ласточку. По словам Гао Лэя, он не ожидал, что это будет его последняя встреча с Хуан Шу. Я сказал:

– Вы двое – единственные, кто видел эту сторону Хуан Шу. Я вам завидую.

– Но она не такая. У нее не должно быть такой стороны, понимаешь?

– Бредятина, – сказал я.

Соучастники преступления, сколько бы лет ни прошло, могут соблюдать определенную договоренность: делать вид, что ничего не произошло. Печально то, что мы с Гао Лэем долгие годы оставались близкими друзьями. Даже когда наше общение сошло на нет, мы всегда первыми обращались друг к другу за помощью. После окончания учебы именно он поддерживал меня: одолжил мне денег, предоставил свою квартиру – и сделал нашу негласную договоренность о молчании еще мучительнее для нас обоих. После случившегося с Цинь Ли мы с Гао Лэем не разговаривали как минимум полгода. Только со смертью Хуан Шу снова стали близки. В 11 классе Гао Лэй случайно подслушал, как несколько выпускников обсуждают дело Хуан Шу в весьма вольных выражениях. Он ворвался к ним в комнату и устроил драку с восемью из них. Пока всех их не притащили к директору, ни один из них не понимал, что произошло и почему началась драка. До этого Гао Лэй несколько раз подходил ко мне, но я сознательно избегал его – или, точнее, избегал сам себя.

Когда Цинь Ли только выписали из больницы, мы с Фэн Сюэцзяо пытались навестить его, но Цинь Тянь закрывал дверь у нас перед носом. А Гао Лэй ни разу не пришел навестить его; он только попросил отца, и тот отправил кого-то с деньгами домой к Цинь Ли. Позже мы узнали, что Цинь Тянь не взял ни фэня.

Фэн Сюэцзяо однажды, заплакав, сказала мне, что хочет признаться отцу: это она виновата в том, что Цинь Ли оказался в таком состоянии. В тот момент я сам не понимал, почему всеми силами старался ее отговорить. Возможно, это была самозащита, а может быть, я не знал, как потом смотреть в глаза своим родителям. Я сказал Фэн Сюэцзяо, что, даже если взрослые все узнают, Цинь Ли не станет прежним. До этого я думал, что вырос и не боюсь ответственности, но всех нас охватил какой-то необъяснимый ужас, и чувство вины будет мучить нас всю оставшуюся жизнь.

В тот вечер Гао Лэй взял такси и уехал домой один. Он мог бы меня подвезти, нам было по пути. А я решил остаться там и поразмышлять о точности своих воспоминаний. На первом уровне было тридцать восемь ступенек, это совершенно точно. Даже если память меня подводит, двоих людей, у которых хватило смелости проверить это, давно уже нет. Я шел пешком – и по дороге домой сказал себе, что я просто тряпка. Ах да! С днем рождения, Хуан Шу.

…После перехода в восьмой класс Цинь Ли продолжал сидеть в углу, как бельмо на глазу для учителей. Он никогда не слушал на уроках. А когда его состояние улучшилось, снова возобновил привычку с головой уходить в чтение. Читал самые разные книги, от древнегреческой философии до трудов о тайнах Вселенной. Самой странной из них была «Инструкция по уходу за терминальными больными». Я никогда не спрашивал его об этом, поэтому не знал, что его дедушка в то время умирал. На каждом экзамене по естествознанию Цинь Ли всегда писал только последний, самый сложный вопрос и всегда указывал только правильный ответ, а не последовательность действий. В контрольных по китайскому и английскому он писал только сочинения; это был непонятный поток сознания, иногда длинный, иногда короткий, а иногда просто какое-нибудь странное стихотворение. Учителя ничего не могли с ним поделать, и, подозреваю, эти взрослые не могли понять, имеют они дело с гением или с безумцем. Иногда на самоподготовке я оглядывался на Цинь Ли и видел, как тот яростно что-то строчит в толстой розовой тетради, и она уже почти вся исписана. Лишь гораздо позже я узнал, что это был дневник, которым они обменивались с Хуан Шу. В то время среди подростков был популярен обмен дневниками. После поступления в старшую школу Фэн Сюэцзяо тоже предложила мне обмениваться с ней дневниками. Я написал в нем всего одно слово: «Скукотища». Неужели она не понимала, что такой взаимообмен возможен только между влюбленными?

После перехода в восьмой класс время понеслось быстрее. Все были заняты подготовкой к вступительным экзаменам в старшую школу «Юйин» годом позже, и самоподготовка продолжалась до девяти вечера. Мои оценки лучше не становились.

Я не понимал, что собирается делать Цинь Ли. Казалось, он махнул на себя рукой, но мы с Фэн Сюэцзяо не осмеливались спрашивать его об этом. Возможно, успеваемость и дальнейшая учеба стали для него неважны, его мысли были заняты делами потустороннего мира. Хотя ему тогда было всего двенадцать, книга «Инструкции по уходу за терминальными больными» и стихотворение «Мысли о дне рождения» подсказали мне, что юный Цинь Ли раньше всех нас задумался о жизни и смерти – той проблеме, которая вообще не должна интересовать в этом возрасте.

После начала учебного года моя классная руководительница, учительница Цуй, изменила мое положение в классе, назначив меня новым ответственным по предмету китайский язык. Я был несколько растерян, так как выступать на публике и давать указания другим не было моей сильной стороной. Более того, бывшей ответственной класса по китайскому языку, которую отстранили, была моя соседка по парте Фан Лю. Это привело к тому, что она стала относиться ко мне отвратительно, отказывалась со мной разговаривать и часто бормотала про себя, что я «лишил ее должности». Когда учительница Цуй на уроке прочла вслух мое сочинение, Фан Лю открыто раскритиковала его, назвав его мрачным, идейно депрессивным, чересчур заумным и не соответствующим экзаменационным требованиям. Я лишь посмеялся в ответ, но на самом деле она вдохновила меня писать еще больше. Каждую неделю я удваивал количество слов в сочинении – и все равно получал от учительницы китайского высший балл. Фан Лю, чувствуя, что я ее дразню, однажды не выдержала и заговорила со мной: «Ван Ди, если ты продолжишь так писать, рано или поздно пожалеешь. На вступительном экзамене тебя будет оценивать не учительница Цуй». Мне было лень обращать на нее внимание, потому что я не понимал, почему она ненавидит меня, как врага, всеми фибрами души. Неужели она будет жить спокойнее, только если враг умрет? Могу лишь предположить, что беспричинная ненависть друг к другу, возможно, заложена в природе человека как стадного животного.

Однажды учительница Цуй позвала меня к себе в кабинет и торжественно объявила, что хочет рекомендовать меня выступить за среднюю школу «Юйин» на всекитайском молодежном конкурсе эссе. Я спросил ее, почему она выбрала меня, и учительница ответила: «У тебя талант, и я не хочу, чтобы ты растратил его попусту. Так что давай участвуй в конкурсе».

О чем я только не передумал, когда вышел в тот день из ее кабинета… Оказалось, что вопросы и сомнения, терзавшие меня днем и ночью с десяти лет, были не напрасны. Я всегда завидовал блестящему уму Цинь Ли, но с того момента понял: пусть я не смогу стать Цинь Ли, но у меня есть свое оружие против мира – писательство. Вернувшись вечером домой, я перечитал требования к сочинению, которые распечатала для меня учительница Цуй, и, вдохновившись, написал рассказ объемом более 10 000 слов. Главный герой также был запутавшимся подростком, переживающим подростковый возраст, смесью Цинь Ли и меня; в рассказе фигурировали также Хуан Шу, Фэн Сюэцзяо и Гао Лэй. Много лет спустя многое в нем показалось мне надуманным и искусственным, но это была попытка осмыслить происходящее в моей юности.

Месяц спустя были объявлены предварительные результаты: я прошел в финал. Учительница Цуй радостно похвалила меня перед всем классом, отчего мне стало очень неловко. Моя соседка по парте Фан Лю возненавидела меня еще больше. Я заметил, что Цинь Ли вообще никак не отреагировал, не говоря уже о том, чтобы выразить какую-то радость за меня. Учительница Цуй подала заявку от имени школы, чтобы лично отвезти меня в Пекин на финал. Мои родители были взволнованы больше всех. Они решили, что их сын буквально бог литературы, что я родился под счастливой звездой. Мечты, которые не удалось осуществить им, предстояло осуществить мне. Мама отвела меня в книжный магазин и одним махом потратила целое состояние на десятки книг, которые я давно любил, но был не в состоянии купить. Отец даже распечатал мой рассказ и приклеил его скотчем к ветровому стеклу своего грузового велосипеда. Когда никто не покупал его шашлычки, он сидел и перечитывал мой рассказ снова и снова, заглядывая в словарь и отмечая карандашом незнакомые слова. Дома он уточнял, все ли правильно понял. В тот момент я видел свет в его глазах – но, к сожалению, много лет спустя оказался не в силах удержать этот свет, чтобы он и дальше освещал бесконечную тьму передо мной.

В поезде до Пекина учительница Цуй спросила меня:

– Ты впервые уезжаешь так далеко от дома?

Я ответил:

– Я вообще впервые уехал из дома.

Учительница Цуй сказала, что когда-нибудь я смогу поступить в Пекинский университет и что юноши должны стремиться вырваться в большой мир. Я ответил:

– Я, наверное, даже в старшую школу не поступлю. У меня плохие оценки по математике, физике и химии.

– Я в курсе, твоя мама рассказала мне об этом и о твоей семейной ситуации. Не волнуйся. Когда мы вернемся, я найду учителей, которые будут дополнительно заниматься с тобой дважды в неделю. У тебя еще два семестра, наверстаешь потихоньку. Что касается китайского, то твоя сильная сторона – сочинение, и ты можешь улучшить свои базовые знания как минимум баллов на десять. В общем, надежда есть.

– Спасибо, учительница Цуй, – сказал я.

Она продолжила:

– У меня для тебя хорошие новости. Я сообщила о твоей ситуации руководству школы. Наша школа специализируется на точных и естественных науках, но, если ты сможешь выиграть приз на конкурсе эссе, это поднимет престиж школы. Руководство согласилось на мое предложение и даст тебе дополнительные баллы на вступительном экзамене в старшую школу в следующем году. Сколько конкретно баллов, обсудим позже. Я не сказала тебе об этом раньше, чтобы ты не слишком переживал насчет завтрашнего конкурса. В любом случае, как учитель китайского языка, я восхищаюсь тобой и не хочу, чтобы такой талант пропал зря. Ты понимаешь?

– Понимаю.

– Вы с Цинь Ли хорошие друзья, верно?

– Ага, еще с начальной школы.

– Я немного знаю о его семье, некоторые одноклассники сплетничают о нем…

– Цинь Ли – неплохой парень.

– Я понимаю, но он немного не такой, как все. Не обращает внимания на переживания других и серьезно мешает остальным… К тому же у него проблемы с успеваемостью. Руководство школы уже подумывает принять меры относительно него.

– Какие?

– Пока не знаю. Просто сделай вид, что ничего не слышал. Не говори никому, когда вернешься домой, даже Цинь Ли. На самом деле я знаю о драке между ним и Ли Яном в классе в прошлом семестре. Мать Ли Яна мне потом жаловалась. Я также слышала, что и ты чуть в нее не ввязался…

– Не чуть, а ввязался. Если будут приняты какие-то дисциплинарные меры, я тоже должен ответить.

– Не бойся. Не будем вспоминать прошлое. Однако я искренне хочу напомнить тебе: контролировать тебя вне школы я не могу, но в школе ты не должен попасть под его влияние и сделать что-то неподобающее. Если руководство школы узнает об этом, мне будет сложно получить для тебя дополнительные баллы. Понимаешь, что я имею в виду?

– Понимаю.

– Это хорошо.

…В тот день, когда я был на конкурсе в Пекине, Цинь Ли исчез из школы. Точнее сказать, не сам исчез, а его подставили. В тот день школа организовала генеральную уборку. Ученикам восьмого класса нужно было заменить парты и стулья новыми, а старые парты и стулья перенести в подвальное помещение школы. На самом деле это было бомбоубежище, вырытое во время войны с Японией. История школы «Юйин» насчитывает более семидесяти лет, и эти бомбоубежища ученики когда-то рыли вместе с солдатами. Говорили, что они соединяли весь центр города, образуя разветвленную сеть. О таинственных подземных бомбоубежищах ходили разные слухи; кое-кто из учеников даже сочинял страшные истории о привидениях, утверждая, что там бродят духи павших солдат. Это были всего лишь легенды, потому что ни один ученик никогда туда не спускался. Вход в бомбоубежище находился на спортплощадке – металлическая дверь, уходящая под землю. В тот год, когда я поступил в школу, было решено отремонтировать бомбоубежище и использовать его как склад для неиспользуемых парт, стульев и физкультурного инвентаря. В тот день таинственная дверь наконец открылась для учеников. Восьмиклассники начали переносить старые парты и стулья, издалека напоминая муравьев, перетаскивающих добычу. В отсутствие учительницы Цуй наш класс перетаскивал мебель самостоятельно. Каждый работал с соседом по парте, только Цинь Ли все делал в одиночку. По словам Фэн Сюэцзяо, девочки почти никак не участвовали в этом процессе; всю мебель носили мальчики. Вернувшись в класс, Ли Ян и двое других мальчишек рассказали, как они посмеялись над Цинь Ли: заперли его в коридоре бомбоубежища. Они даже спросили Цинь Ли через толстую железную дверь, закрытую на засов, сдается ли он, и, если сдается, они его выпустят. Моей первой реакцией было: они совершенно не знают Цинь Ли. Фэн Сюэцзяо сказала: «Да». Поскольку Цинь Ли не произнес ни слова из-за железной двери, они решили проучить его и ушли, собираясь вернуться через пару часов. Но когда спустились вниз открыть дверь, то обнаружили, что Цинь Ли там нет. Все перепугались. Чем глубже они спускались, тем темнее становилось, и они понятия не имели, какой длины коридор. Вскоре все в страхе вернулись назад. Никто не осмелился сообщить об этом учителям. Самый робкий из мальчишек даже расплакался и стал кричать: а вдруг Цинь Ли там задохнулся или его похитил призрак? Я спросил Фэн Сюэцзяо:

– А ты что?

– Я хотела вызвать полицию, – ответила она.

Я подколол ее:

– Зачем вызывать полицию, почему бы просто не рассказать отцу?

– Я колебалась, поэтому сначала обсудила это с Гао Лэем.

– И что сказал Гао Лэй?

– То же самое, что и ты: они плохо знают Цинь Ли. Мы договорились по очереди звонить ему домой, и, если после восьми часов вечера от него не будет вестей, я сообщу отцу. В результате еще до восьми часов позвонила Хуан Шу и сказала, что Цинь Ли у нее и что с ним все в порядке.

Фэн Сюэцзяо вздохнула и сказала, что Цинь Ли действительно очень крут.

На следующее утро он вошел в класс вовремя, как будто ничего не произошло. Ли Ян и остальные были в шоке.

Вскоре после этого мы впятером стояли плечом к плечу у входа в бомбоубежище на спортплощадке Медицинского университета, и Цинь Ли успокаивал нас:

– Не бойтесь, я уже здесь бывал. Здесь темно, но дорогу я запомнил. Это бомбоубежище соединено с теми, что находятся под средней школой «Юйин» и начальной школой номер один района Хэпин. Вместе эти подземные туннели тянутся километров на десять через центр города.

Цинь Ли рассказал, что в тот день, когда его заперли, он провел под землей четыре часа, пробираясь в темноте на ощупь от спортплощадки средней школы «Юйин» до спортплощадки медицинского университета. Когда попытался выйти, то обнаружил, что металлическая крышка выхода заперта снаружи на полуразвалившийся замок. К счастью, он нашел под ногами кирпич, сломал замок и вышел на свет. Я спросил Цинь Ли:

– Тебе не было страшно там в темноте?

– Сначала было немного, но, когда прошел несколько шагов по стеночке, уже нет, потому что дальше темнее не становилось.

– Как там внизу?

– Звезды видны.

– Ты просто завираешься! – не выдержал я. – Бомбоубежище находится под землей, откуда там звезды? У тебя от недостатка кислорода в глазах зарябило?

– Правда. Похожи на светлячков.

Фэн Сюэцзяо возбужденно воскликнула:

– Я тоже не верю. Я очень хочу это увидеть.

– Мы можем спуститься, и вы увидите все сами.

– Ты имеешь в виду сейчас? – Фэн Сюэцзяо побледнела от страха.

– Ага.

Мы с Гао Лэем решили, что Цинь Ли совсем спятил, и посмотрели на Хуан Шу. Она спокойно ответила:

– Я могу пойти с вами. Без проблем.

Ее слова, видимо, придали смелости Фэн Сюэцзяо, самой робкой из нас, и та стала поддразнивать меня и Гао Лэя, что мы не такие храбрые, как Цинь Ли. В конце концов у нас с Гао Лэем не осталось другого выхода.

Чтобы быть во всеоружии, мы пошли вместе с Цинь Ли в аптеку, купили несколько бутылок медицинского спирта и несколько рулонов бинтов. Когда вернулись на площадку, уже смеркалось. Фэн Сюэцзяо и Хуан Шу сидели на пустых каменных ступенях трибун, уже доев последний пакет со снеками. В тот день был день рождения Гао Лэя, и мы договорились устроить пикник на спортплощадке медицинского университета. Цинь Ли принес снеки, а Гао Лэй – газировку и пиво. Мы, трое мальчиков, выпили по кружке пива, и, видимо, алкоголь вскружил нам головы. Мы с Гао Лэем набрали несколько веток толщиной с руку. Цинь Ли обмотал концы веток марлей, пропитал их спиртом – и тут только сообразил, что ему нечем разжечь огонь. Гао Лэй вытащил из кармана зажигалку и сказал: «У меня есть». Все удивились – мы не знали раньше, что Гао Лэй, оказывается, с седьмого класса тайком курит. Зажглись пять факелов, и Фэн Сюэцзяо издала клич, как первобытный человек из мультфильма, к немалому удовольствию Хуан Шу.

Цинь Ли пошел впереди, Хуан Шу и Фэн Сюэцзяо – по бокам от него. Мы с Гао Лэем замыкали шествие и шли так, как в детстве играли в «Коршун ловит цыплят»[42], держа в одной руке факел, а другой опираясь на плечо впереди идущего. Из-под ночного неба мы спустились под землю. Порывы холодного ветра приносили запах сырости, пламя факелов дрожало. Мы считали шаги. Когда спустились на один пролет лестницы, ночное небо над нами скрылось, и последний луч естественного света померк. Первой завопила Фэн Сюэцзяо – она кричала, что ей страшно, и просила меня взять ее за руку. Я отказался. Она, уже всхлипывая, сказала, что ей очень страшно и она не хочет спускаться дальше.

– Тогда возвращайся, – сказал я.

– Подниматься одна я тоже боюсь.

Гао Лэй ответил:

– Тогда я поднимусь с тобой. Мне тут, внизу, немного не хватает воздуха.

Я обернулся и смутно увидел, как в свете факела мерцают глаза Гао Лэя. Я понял, что он тоже боится. Фэн Сюэцзяо нарочно вцепилась в меня и Гао Лэя, чтобы мы вместе пошли обратно, и спросила Цинь Ли и Хуан Шу, шедших впереди:

– Вы правда собираетесь спуститься? Цинь Ли наверняка обманывает. Так темно, откуда тут взяться звездному свету?

Хуан Шу сказала:

– Я верю ему и хочу пойти посмотреть.

Эти слова, словно подтверждая ее решимость, дважды отозвались эхом в глубоком туннеле.

Теперь я могу признаться: в тот момент я перепугался до смерти. Я с детства боюсь темноты. Когда я был маленьким и играл во дворе до вечера, я звал маму, чтобы она встретила меня в подъезде. Пока я колебался, Цинь Ли, стоявший дальше всех от меня, обернулся и сказал:

– Поднимайтесь, подождите нас на спортплощадке начальной школы № 1 района Хэпин. Вход туда не заперт.

После этого он взял Хуан Шу за руку, и два факела быстро исчезли за поворотом в темноте.

Всю дорогу к начальной школе № 1 района Хэпин Фэн Сюэцзяо винила себя за свою неудачную идею. Под землей ночью вдвоем так опасно! Гао Лэй утешал ее: «Не волнуйся, Цинь Ли сам может потеряться, но он ни за что не потеряет Хуан Шу». Я молчал и злился на себя за собственную трусость. Фэн Сюэцзяо была в подавленном состоянии. Вдруг она сказала:

– Это ужасное чувство.

– Какое чувство? – спросил Гао Лэй.

– Чувство разлуки. Мы лучшие друзья, и нам никогда не следует расставаться и идти по жизни в одиночку.

– Согласен, – сказал Гао Лэй. Он, словно старший брат, погладил Фэн Сюэцзяо по голове своей большой рукой. Пока мы шли, я смотрел на ночное небо, размышляя, что красивее: звезды внизу, за которыми у меня не хватило смелости последовать, или те, что наверху.

Вернувшись к нашей родной начальной школе, мы с Фэн Сюэцзяо прошли привычным путем, показали Гао Лэю, как перемахнуть через стену, и оказались на школьном дворе. Следуя указаниям Цинь Ли, нашли незапертый вход в торце учебного корпуса, прикрытый точно таким же куском металла. Все детство я бродил здесь, не подозревая, что под землей находится таинственное бомбоубежище. Школьный двор выглядел уже не таким величественным, как в моем детстве, и как будто стал меньше с тех пор, как мы покинули его. Тогда я не осознавал, что это мы быстро выросли. Там я впервые встретил Фэн Сюэцзяо, Цинь Ли и Хуан Шу, и там все началось… Мы втроем стояли у входа в бомбоубежище, переговариваясь и ожидая, когда появятся Цинь Ли и Хуан Шу. В потемках это было похоже не на бомбоубежище, а скорее на туннель времени, где его счет утрачивается. Вот появятся Цинь Ли и Хуан Шу, и мы все перенесемся в наше детство, где не будет ни насмешек, ни зависти, ни взрослого лицемерия, ни осиного гнезда интриг… Только смех повсюду и усыпанное звездами небо.

…В спальном поезде до Пекина я провел без сна почти всю ночь, валяясь на нижней полке и широко раскрытыми глазами глядя на звезды, которые следовали за мной в окне. Я сбился со счета, сколько раз за студенческие годы ездил один этим ночным поездом из родного города в Пекин. Но никогда больше звезды не сверкали так искренне, как в тот первый раз. Бывали моменты, когда я терял было интерес к свету звезд за окном поезда и вдруг вспоминал спины Цинь Ли и Хуан Шу, входящих в подземное бомбоубежище. Теперь, когда я стал взрослым, мне искренне хотелось узнать, какие звезды мерцают в том ночном небе, которое принадлежало только им двоим.

Фэн Сюэцзяо сказала:

– Я видела американские фильмы, где у каждой семьи есть семейный герб; это потрясающе! Давайте мы впятером придумаем свой герб, пришьем его к одежде или вырежем на печати. Будет здорово!

Я охладил ее пыл:

– Что за детский сад!

Фэн Сюэцзяо огрызнулась:

– Ты-то у нас самый взрослый…

Гао Лэй, улыбнувшись, сказал:

– Отличная идея. Ты единственная из нас умеешь рисовать, так что тебе и флаг в руки.

– Хорошо, а что же нарисовать?

Пока Фэн Сюэцзяо говорила, металлическая крышка наконец-то издала шорох в тишине. Мы втроем дружно кинулись отодвигать ее снаружи, и Цинь Ли с Хуан Шу наконец появились из темноты. Факел Цинь Ли погас, а факел Хуан Шу все еще тлел. Их лица были перепачканы пылью, как мордочки любопытных котят. Хуан Шу вприпрыжку, как маленький котенок, возбужденно подскочила к Фэн Сюэцзяо и, прежде чем мы успели что-то спросить, воскликнула:

– Звезды действительно есть!

За ее спиной я увидел Цинь Ли, улыбающегося так, как никогда прежде, и не сводящего глаз с Хуан Шу. Фэн Сюэцзяо вдруг оживилась, взяла подругу за руку и сказала:

– Я знаю, что нарисовать!

– Что нарисовать? – в замешательстве переспросила Хуан Шу.

Мы с Гао Лэем улыбнулись друг другу. А Фэн Сюэцзяо ответила:

– Просто нарисую факел.

Вечером 18 декабря 2013 года большинство коллег уже ушли. Фэн Гоцзинь остался – ему предстояло провести совещание. Единственной женщиной, присутствовавшей на нем, была Ши Юань. Фэн Гоцзиню стало жаль ее: она могла бы уйти домой пораньше, к мужу и детям. Раньше отделы судебной медицины и криминальной полиции располагались в разных зданиях, но министерство общественной безопасности построило новое здание, и они оказались по соседству.

Фэн Гоцзинь и Ши Юань работали на разных этажах, и он намеренно избегал общения с ней, кроме работы. Ноги Фэн Гоцзиня снова болели последние пару дней, причиняя невыносимую боль при каждом сгибании. Ши Юань, понимая это, сама поднялась наверх и принесла на совещание протокол вскрытия. Фэн Гоцзинь и вся его команда курили прямо в помещении, так что у Ши Юань глаза разъело дымом. Она закашлялась:

– Всем следует меньше курить, особенно вам, командир Фэн.

Фэн Гоцзинь кивнул и послушно потушил сигарету. Лю Пин сказал: «Начнем». Ши Юань начала:

– Цзэн Янь, пол женский, девятнадцать лет, умерла два дня назад, около семи часов вечера шестнадцатого декабря. Перед смертью она подверглась сексуальному насилию, но во влагалище не было обнаружено следов спермы, что несколько странно. Причиной смерти стало удушение. На обоих запястьях обнаружены следы связывания, а на спине – многочисленные хлыстовые травмы и ссадины, что свидетельствует о волочении тела по земле после смерти.

Лю Пин перебил ее:

– Все-таки подбросили тело, специально выбрали Башню призраков…

Ши Юань, не комментируя его слова, продолжила:

– Вырезанная ножом рана на животе находится в том же месте и имеет тот же рисунок, что и рана на животе жертвы десятью годами ранее.

– Явно провокация же! – воскликнул Лю Пин. – Черт! Командир Фэн, вы когда-нибудь видели что-то подобное?

Фэн Гоцзинь покачал головой:

– Нет.

Перед уходом Ши Юань он достал из ящика стола несколько пачек печенья и настоял на том, чтобы Ши Юань их приняла. Сказал:

– Дочка из Америки привезла. Угостишь ребенка. Извини, что задержал тебя на работе и не дал отдохнуть.

– Это моя работа. Не стоит благодарности. Семья Цзэн Янь приезжала еще днем и опознала тело, но они сейчас в таком состоянии, что допросить их невозможно… Предлагаю вам подождать до завтра.

– Доставил тебе хлопот, Сяо Ши… Иди домой.

После совещания Фэн Гоцзинь долго сидел у окна своего кабинета, погрузившись в мысли и глядя в пустоту. Из окна нового здания, построенного в особой экономической зоне, открывался прекрасный вид, намного лучше того, что был из окна старого. Посмотрев вниз, он увидел самый большой парк вдоль набережной в Северо-Восточном Китае. Под лунным светом там играли дети, гуляли старики. Через парк протекала река Мутная. Фэн Гоцзинь всегда задавался вопросом: кто дал ей название Мутная? В его юности река и правда была довольно мутной. Местные жители сбрасывали в нее всякий мусор, по берегам летали мухи, по дну ползали пиявки. В родильном доме выше по течению иногда бросали в реку мертвых младенцев, а старики, рыбачившие ниже по течению, часто вылавливали то ногу, то руку. Но с тех пор как Китай подал заявку на проведение чемпионата мира в городе, правительство начало масштабную очистку. За последнее десятилетие вонь исчезла, и вода стала чище. Однако название Мутная река по-прежнему сохранила, как это ни прискорбно. Фэн Гоцзиню пришла в голову неожиданная мысль: если б человеческие сердца можно было, подобно рекам, очистить от всей грязи, старательно вычерпывая ее – пусть даже много лет, – как бы это было чудесно!

Лю Пин предложил Фэн Гоцзиню сигарету и, когда они стояли рядом у окна, спросил:

– О чем думаешь?

– О Сяо Дэне.

Лю Пин сказал, что в прошлом месяце был на дне рождения его матери и передал подарок от командира. Здоровье у его родителей более-менее. Фэн Гоцзинь сказал: «Хорошо». Лю Пин заявил, что, если они не раскроют дело, это будет несправедливо по отношению к Сяо Дэну. Фэн Гоцзинь ответил:

– Обязательно раскроем.

– А сейчас о чем думаешь, командир?

Фэн Гоцзинь взглянул на Лю Пина. «Десять лет прошло, совсем молодым пацаном был, а теперь тоже постарел… Дело свое знает, умеет работать самостоятельно. Если ничего непредвиденного не случится, когда-нибудь он займет мое место». Но вслух спросил:

– Ты о чем?

– Я думаю о том, что, когда мы арестовали Цинь Тяня, все улики указывали на него – бросил тело он, сжег машину он, и в конце концов ДНК Хуан Шу была обнаружена в кирпичном доме, – но все-таки не было никаких доказательств того, что Цинь Тянь изнасиловал Хуан Шу. Орудие убийства Сяо Дэна так и не было найдено, а ДНК, обнаруженная под его ногтями, не совпадала с ДНК Цинь Тяня. Единственной прямой уликой была кровь на нижнем белье Хуан Шу, и больше ничего. Если б начальник управления Цао не настаивал на закрытии дела, мы точно продолжили бы расследование и разрабатывали Инь Пэна. Ши Юань на днях рассказала мне, что отечественные технологии криминалистики продвинулись вперед. В прошлом году лаборатория Управления общественной безопасности провинции Хубэй смогла обнаружить следы ДНК. На теле Хуан Шу были обнаружены лишь следы спермы. Если дело удастся возобновить, сказала Ши Юань, мы скоро узнаем, кто изнасиловал Хуан Шу.

Фэн Гоцзинь заявил, что необходимым условием является поимка всех подозреваемых в то время.

– Кроме того, – продолжил Лю Пин, – до сих пор нет объяснения узору, вырезанному на обоих телах. Один раз – это бессмысленно, а два раза – намеренно. Я прочитал все газетные статьи по делу о Башне призраков того времени. В них упоминались изнасилование, убийство и пытки, но ни слова об узоре. Это означает, что никто не знал об этом, кроме наших людей на месте преступления и убийцы, а значит, подражание исключено. Вполне возможно, что нынешний убийца – тот же человек, что и тогда, или что убийц было больше одного, или, по крайней мере, кто-то работал сообща и намеренно вырезал узор. Но их цель неясна.

– А что, если тогда арестовали не того человека?

– Это значит, что настоящий убийца находится на свободе уже десять лет.

Анализ Лю Пина был точным: Фэн Гоцзинь просто не осмеливался озвучить это сам, поэтому предоставил сказать это Лю Пину. Теперь, когда фактически подтверждено, что настоящий убийца остался безнаказанным, или по крайней мере один из убийц, – как же он мог жить эти десять лет? Как мог с чистой совестью смотреть в лицо Цинь Ли и родителям Сяо Дэна? Лю Пин видел, что Фэн Гоцзинь расстроен, и, утешая его, сказал, что на самом деле есть и плюс. По крайней мере, круг подозреваемых сузился. Из главных подозреваемых теперь Цинь Тянь мертв, в то время как Инь Пэн, Костыль и Вэй Чжихун еще здравствуют. Младший брат Цинь Тяня, Цинь Ли, тоже жив. Отследить этих людей и понять, кого они упустили, нетрудно.

– Но Инь Пэна найти не удалось, – возразил Фэн Гоцзинь. – После убийства Сяо Дэна его и след простыл. Его водитель, Костыль, тоже исчез.

– Я помню, что после того, как Цинь Тяня срочно доставили в больницу, тебе тоже делали операцию. Я лично с сотрудниками ездил на проверку в офис Инь Пэна и к нему домой, но его нигде не было. Даже жена и дети не знали, куда он делся. Машина была припаркована возле офиса компании, и номерной знак не совпадал с номером машины, за которой Сяо Дэн гнался той ночью. Не было ни данных о покупке билетов в аэропорту или на вокзале, ни данных о пересечении границы, и даже Костыля не нашли. Два живых человека исчезли, словно испарились. Разве это не чертовщина для того времени? Думаю, это все объясняет. Даже если они не убили Хуан Шу собственноручно, им определенно не уйти от ответственности.

– Ты веришь, что Сяо Дэн мог ошибиться и следовать не за тем человеком?

– Не верю.

– Тогда ты помнишь, как именно подтвердилось, что в «Мерседесе» были не Инь Пэн и Костыль?

– Руководитель управления Цао подтвердил.

– Но мы с тобой никогда не видели записи с камер видеонаблюдения на пункте взимания платы. Нам их никто не показывал. И система видеонаблюдения в компании Инь Пэна в те дни не работала. Тебе не кажется это странным?

Фэн Гоцзиню не нужно было разжевывать дальше; Лю Пин все понял.

– Прошло десять лет, – сказал он. – Запись с камер видеонаблюдения на пункте взимания платы с той поры наверняка не сохранилась.

– С сегодняшнего дня, отчитываясь перед начальством, думай, что сказать, а о чем умолчать. Достаточно в общих чертах донести информацию. Что касается наших подчиненных, они могут присутствовать на общих собраниях, но на совещаниях в узком составе присутствуем только ты и я. Понятно?

Лю Пин кивнул:

– Понял.

– Сейчас главное – найти Инь Пэна. Если ни одна зацепка не приведет к виновному, начнем с водителя, с Костыля.

– Есть еще один человек: младший брат Цинь Тяня, Цинь Ли.

– Ему было всего четырнадцать, когда погибла Хуан Шу, – возразил Фэн Гоцзинь.

– Я не говорю, что он убийца. Просто думаю, что он жил со старшим братом. Если тот действительно совершил нечто подобное у него под носом, как парень мог ничего не знать? Возможно, он тоже может быть к этому причастен.

– Ты запамятовал: после ареста Цинь Тяня мы провели расследование в отношении Цинь Ли. У него действительно было алиби.

– Помню. Цинь Тянь экстренно отправил его в небольшую клинику из-за пищевого отравления всего за два часа до смерти Хуан Шу, и Цинь Ли провел в больнице всю ночь.

– Да.

– Надо все-таки еще раз его проверить; в конце концов он тогда был ближе всех к Хуан Шу. Интересно, где он сейчас…

– Скорее всего, так и живет в том старом доме, в котором жил десять лет назад.

– Ты проверял?

– Я получил от него эсэмэску три года назад.

– Откуда он узнал твой номер?

– Я не менял свой номер все эти годы, а тогда звонил ему на домашний; наверное, запомнил…

– Я слышал, что Цинь Ли в молодости был гением и память у него была фотографическая?

– Возможно. Цзяоцзяо говорила именно так.

– Жаль его… Он, наверное, ненавидит тебя?

– А ты как думаешь? – ответил вопросом на вопрос Фэн Гоцзинь.

Лю Пин ушел домой, и Фэн Гоцзинь остался один. Его дочь Цзяоцзяо только что окончила аспирантуру в США и провела неделю в Пекине, навещая бывших одноклассников. Она и двух дней дома не пробыла, а с отцом увиделась всего один раз. С Ян Сяолин он расстался – она купила себе квартиру и переехала. Одному было тоскливо, и он частенько ходил выпить в пельменную Лао Суня и засиживался там до полуночи; ночевал то дома, то на работе.

Теперь, когда Цзяоцзяо вернулась и захотела жить дома, Ян Сяолин переехала обратно, чтобы побыть с дочерью. Фэн Гоцзинь чувствовал себя неловко и решил ночевать на работе. На самом деле о том, что они собрались разводиться, Цзяоцзяо узнала год назад, но она делала вид, будто ничего не произошло, и не затрагивала эту тему. У родителей язык не повернулся ей сказать, и они продолжали ей подыгрывать.

После десяти лет проволочек Фэн Гоцзинь наконец решился на развод и почувствовал покой. На следующий день после приезда Цзяоцзяо он позвонил Ян Сяолин, сказал, чтобы она не волновалась, что на этот раз развод – дело решенное, и как только он закончит дело, приедет домой подписать документы.

Когда Фэн Гоцзинь повесил трубку, сердце у него екнуло. Спросил себя: рано или поздно это должно было произойти, так почему же он не решился на это десять лет назад? Почему?

О, теперь он вспомнил… Он был серьезно ранен в ночь ареста Цинь Тяня. За последние десять лет Фэн Гоцзинь ни разу не осмеливался вспоминать ту ночь. Это был не запоздалый страх, а пустота, словно ночное небо, лишенное звезд.

Когда взгляды Фэн Гоцзиня и Цинь Тяня, брошенные через улицу, встретились, они почти одновременно бросились бежать – один убегал, другой догонял. Фэн Гоцзинь не успевал дождаться коллег, тем более что все они были гораздо дальше от Цинь Тяня, чем он. В ту ночь с неба будто сорвало звезды. На пустыре, не освещенном ни лунным светом, ни уличными фонарями, две фигуры, одна за другой, перелезли через бетонную стену. Фэн Гоцзинь, отстававший на шаг, приземлился и почувствовал резкую боль в правой ноге. Что-то острое пронзило его колено, и он рухнул на землю. Цинь Тянь присел рядом с ним, вытаращив глаза. Фэн Гоцзинь подумал, что ему конец. Он не стал дожидаться, когда Цинь Тянь нанесет новый удар, и, когда тот метнулся в темноту, инстинктивно выхватил пистолет и, лежа на боку, дважды выстрелил в темноту перед собой. Наступила полная тишина. Очнувшись в реанимации, он узнал, что одна из пуль попала Цинь Тяню в позвоночник; он не умер, но ему угрожало навсегда остаться в вегетативном состоянии.

Его дочь, Фэн Сюэцзяо, и его жена, Ян Сяолин, сидели рядом с ним и плакали. Когда он очнулся, Ян Сяолин обняла его. Именно тогда Фэн Гоцзинь понял, какая она – смерть. Нигде не болит и ничего не беспокоит – как говорилось в одной из местных шэньянских юморесок, «просто закрываешь глаза и не открываешь их, и все кончено». Но смерть ощущалась как пустота. Он не увидит дочь и жену, это скучно. Все-таки надо жить. Пускай будут ссоры, пускай будут драки – зато не будет пустоты…

Да, в ту ночь он и Ян Сяолин оба осознали, что муж и жена должны быть вместе. Как говорится, кости сломаны, но жилы остались. Эти жилы оказались прочными, и им понадобилось еще десять лет, чтобы наконец отпустить друг друга. Сил на конфликты не осталось, и они наконец почувствовали: время пришло. Единственным человеком, которого им было жаль, была их дочь Цзяоцзяо, такая разумная девушка, оба они ею гордились. Фэн Гоцзинь утешал себя мыслью, что программа совместной жизни выполнена и, раз каждому спокойнее жить по отдельности, пусть так и будет.

Как раз когда Фэн Гоцзинь собирался идти ночевать в общежитие, появилась его дочь, Фэн Сюэцзяо. Он удивился:

– Почему ты так поздно? Где мама?

– Она ушла на какое-то мероприятие. Я боялась, что ты не поужинал, поэтому принесла тебе немного еды. – Фэн Сюэцзяо разложила на столе свой термоконтейнер для еды и гордо заявила: – Я сама приготовила.

Фэн Гоцзинь, улыбнувшись, сказал:

– Дочь, ты у меня просто чудо! Заботишься об отце и даже готовить научилась…

– Научилась у однокурсников в США. Я не смогла привыкнуть к их еде, поэтому готовила сама. Попробуй.

– Я и правда еще не ел…

Кажется, дочь впервые так пристально смотрела на него. Фэн Гоцзинь начал есть.

– Ты тоже поешь, – сказал он.

– Я уже.

Фэн Гоцзинь молниеносно все съел и отложил палочки.

– Что ты так смотришь?

– Папа, ты постарел…

– Как я могу не стареть? Ты выросла, стала совсем взрослой… У тебя есть парень?

Фэн Сюэцзяо покраснела:

– Нет, на что он мне нужен…

– О чем ты говоришь? Что значит «не нужен»? Приходит возраст, когда пора найти кого-то.

– Такого, как ты, мне не найти.

Фэн Гоцзинь улыбнулся, закурил и сказал:

– Умеешь ты сказать приятное отцу и подольститься…

– Это правда. Нынешние мальчики ни на что не способны… Тебе стоит меньше курить, папа.

– Все были молодыми. Нужно дать человеку время повзрослеть. Хотеть все и сразу – не лучшая тактика.

– Не будем обо мне, давай поговорим о тебе и маме.

Фэн Гоцзинь замолчал. Фэн Сюэцзяо продолжила:

– Ты на этот раз твердо решил с ней развестись?

Фэн Гоцзинь молча кивнул.

– Хорошо, тогда я тебя поддерживаю и буду жить с тобой, – заявила дочь.

Фэн Гоцзинь растерялся. Он почувствовал легкое онемение в руках, правая нога под столом заныла. Он вынужден был признать, что это Ян Сяолин все годы занималась дочерью. Очень может быть, что она не была добродетельной женой, но была достойной матерью. Она вкалывала, чтобы заработать деньги, и с раннего детства покупала Фэн Сюэцзяо все, что та хотела. Это Ян Сяолин обеспечила ей учебу за границей – тех грошей, которые он зарабатывал, никогда не хватило бы на поездку в Америку, – поэтому он думал, что дочь непременно выберет Ян Сяолин. Ее слова стали для него неожиданностью. На глазах его заблестели слезы, он кивнул и произнес:

– Доченька, мне достаточно того, что ты это сказала. Я по-прежнему буду твоим отцом, а мама останется мамой, как и прежде. Ты уже взрослая. После Нового года мы скинемся и купим тебе небольшую квартиру. Ты свободна жить как хочешь и с кем хочешь.

– Нет, я буду жить с тобой.

Фэн Гоцзинь, не выдержав, расплакался. Фэн Сюэцзяо добавила:

– Я знаю, что вы все эти годы не разводились только из-за меня, но я не глупая. Я знаю, кто виноват. Я просто никогда не думала, что мама с этим Джеком. Если б я знала, то не приняла бы ничего из того, что они дарили мне все эти годы. Мама виновата перед тобой.

– Я знаю, что ты у меня умница, но никто не виноват. Я тоже не всегда правильно себя вел.

– Папа, в любом случае тебе надо внимательнее отнестись к своему здоровью, меньше курить и пить. Я знаю, что последние два года, пока меня не было, ты постоянно ходил к дяде Суню выпить. Теперь, когда я вернулась, я должна за тобой присматривать. Ты поправишься, и, когда выйдешь на пенсию, я свожу тебя куда-нибудь. Ты же еще не был в Америке, даже на мой выпускной не приехал… Знаешь, что я почувствовала, когда увидела, как мама притащила с собой этого Джека?

– Я не прав, дочь. Теперь я буду тебя слушаться.

Фэн Сюэцзяо, тоже заплакав, сказала:

– Вот так-то лучше…

Фэн Гоцзинь уже много лет не был так счастлив. Он запрокинул голову и выпил весь суп. Фэн Сюэцзяо вздохнула: «Ты меня прямо порадовал». Фэн Гоцзинь планировал проводить дочь домой, а самому пойти ночевать в общежитие, но дочь настояла, чтобы он вместе с ней вернулся домой. Фэн Гоцзинь возразил, что он не закончил работу и, пока дело не будет раскрыто, он не сможет спать спокойно. Фэн Сюэцзяо, не обращая внимания на его слова, начала перебирать документы на его столе:

– Нет такой работы, которую нельзя было бы взять домой. Мама, скорее всего, ночевать не придет, так что тебе придется остаться дома со мной.

В тот момент, когда их дискуссия зашла в тупик, взгляд Фэн Сюэцзяо внезапно упал на случайно открытую папку. Это была фотография вскрытия. Фэн Гоцзинь уже собирался закрыть ее и сказал: «Не смотри на это, кошмары будут сниться», но Фэн Сюэцзяо остановила его руку. У нее расширились глаза, и она спросила:

– Папа, это тот случай, о котором ты рассказывал мне по телефону? Вроде того, с Хуан Шу?

– Да.

Фэн Сюэцзяо указала на странный узор на животе трупа на фотографии:

– Папа, я знаю, что это. – Она взяла в руки одну из фотографий. – Это факел.

Фэн Гоцзинь вырвал фотографию из рук и снова вгляделся на нее. Внезапно он вспомнил, как Сяо Дэн десять лет назад пошутил, что узор похож на «Сандей» – десерт с мороженым из «Кей-эф-си». Фэн Гоцзинь, не любивший сладкое, даже сбегал туда и купил один, но только зря давился им – ведь он так и не понял, что это был факел. Изменившись в лице, Фэн Гоцзинь повернулся к дочери и спросил:

– Откуда ты знаешь? Где ты это видела?

– Нигде не видела. Я сама нарисовала этот узор.

Уже много лет отец и дочь не разговаривали так подолгу. Так повелось с детских лет Фэн Сюэцзяо: Фэн Гоцзинь был суровым и молчаливым, и она не решалась обсуждать с ним какие-то проблемы, предпочитая обращаться к дедушке. Теперь же отец и дочь не спали всю ночь, словно пытаясь наговориться за все прошедшие годы. Фэн Сюэцзяо объяснила отцу происхождение узора «факел», рассказала ему о Цинь Ли, Хуан Шу, Ван Ди и Гао Лэе. Слушая ее рассказ, Фэн Гоцзинь чувствовал все больший стыд. Он пропустил почти все детство и юность дочери, ничего не зная о ней. Особенно остро он ощутил это после того, как Фэн Сюэцзяо сказала:

– Я уже рассказывала это дедушке.

Фэн Гоцзинь уточнил:

– Значит, вы пятеро – единственные, кто знает об этом узоре?

Фэн Сюэцзяо задумалась, затем ответила:

– Видимо, да. Мы тогда поклялись никому не рассказывать, если только Цинь Ли не показал это своему брату.

Фэн Гоцзинь пробормотал себе под нос: «Значит, Цинь Ли, Ван Ди и Гао Лэй могут быть причастны к смерти Хуан Шу…»

Фэн Сюэцзяо добавила:

– Но когда с Хуан Шу случилась беда, Ван Ди и Гао Лэй, как и я, жили в кампусе школы «Юйин».

– Значит, с тех пор никто из вас не связывался с Цинь Ли?

– Кажется, только я. Мы общались онлайн в QQ[43], когда я только поступила в университет. Он больше не заходил в тот аккаунт, а может быть, закрыл его от меня.

– О чем вы говорили?

– Он просто сказал, что заботится о брате, тот был в коме. Я спросила, чем он зарабатывает на жизнь, и Цинь Ли ответил, что разводит змей.

– Каких змей? – не понял Фэн Гоцзинь.

– Он разводил хладнокровных животных – змей, ящериц, лягушек – и продавал их онлайн как домашних животных. В то время у него был интернет-магазин. Я видела их фотографии. Змеи продавались по несколько сотен юаней за штуку, а некоторые и по несколько тысяч. Потом он закрыл интернет-магазин.

У Фэн Гоцзиня закончились сигареты. Нетерпеливо порывшись в ящике стола Лю Пина, он наконец нашел полпачки и жадно затянулся. Фэн Сюэцзяо не пыталась его остановить, наблюдая, как жадно, будто бы назло ей, он курит. Она спросила:

– Папа, о чем ты думаешь?

– Было бы здорово, если б я показал тебе фотографию тогда, но я не решился.

– Я понимаю, ты боялся, что я испугаюсь, поэтому намеренно скрыл ее от меня.

– Да.

– Я узнала об этом последней, от Гао Лэя.

– На самом деле я видел эсэмэску, которую ты отправила Хуан Шу примерно за месяц до ее убийства. Я был напуган даже больше тебя. Я боялся, что ты можешь быть в этом замешана.

– Я все понимаю…

Уже посветлел край неба, а отец с дочерью все еще сидели молча. Фэн Сюэцзяо наблюдала, как отец докурил полпачки сигарет, прежде чем спросила:

– Папа, как ты думаешь, смерть Хуан Шу действительно связана с Цинь Ли?

– Не знаю. Если он действительно такой гений, каким вы его считаете, зачем ему совершать такое? Один раз он избежал ответственности – а теперь сделал это во второй раз? Бред какой-то.

– Я не верю, что это был Цинь Ли. Его чувства к Хуан Шу были глубже, чем у любого из нас. Как человек может причинить боль самому близкому человеку?

Фэн Гоцзинь полжизни проработал офицером криминальной полиции. Какой только мерзости человеческой природы ему не довелось увидеть за эти годы… Человеческая природа… Он хотел было сказать: «Дочь моя, человеческую природу понять невозможно», – но промолчал и сказал вместо этого:

– Завтра утром – нет, после завтрака – ты вернешься домой.

– А ты?

– А я отправлюсь на поиски Цинь Ли.

– Я пойду с тобой.

Фэн Гоцзинь поднялся. Нога больше не болела так сильно – или мысли его были заняты совершенно другим. Он подошел к окну и снова окинул взглядом парк. В утренних лучах солнца старики гуляли с детьми, щенки без поводков гонялись друг за другом. Еще стояли морозы, но жизнь текла своим чередом; ничто не могло помешать обычным людям двигаться, стоять, сидеть, спать, есть, пить и справлять естественные надобности. Веками, тысячелетиями бог знай себе морозит, а мы знай себе живем. В этом и заключается человеческая природа. Когда Фэн Гоцзинь поднял взгляд, восходящее солнце издали осветило его, словно назначило ему встречу в этот момент. Он прочистил горло и, не оборачиваясь, сказал дочери:

– Хорошо, пойдем вместе.

Весной 2015 года я женился. Свадьба была скромной – просто ужин для двух наших семей. Гао Лэй был свидетелем с моей стороны, все хлопоты были на нем, а я был словно марионетка, плыл по течению и ни во что не вникал. Я всегда был такой – старался избегать трудностей; иначе моя жизнь не была бы такой хаотичной. По мнению Цзяоцзяо, это лень. Я бы сказал, что это страх. Нашей дочери тогда было чуть больше года, и, будучи самым почетным гостем на нашей свадьбе, она, естественно, перетянула на себя все внимание. Иногда, когда я подолгу смотрел на нее, мне казалось, что я вижу себя. Только став родителем, можно по-настоящему понять, что такое тяготы жизни; иначе в твоих представлениях о добре и зле всегда будет не хватать какого-то важного звена.

Мама плакала за столом. Обычно она спиртного в рот не берет, но тут осушила три бокала подряд, затем наполнила еще три, встала и вылила их на пол в память о моем отце. У меня тоже навернулись слезы. Им обоим было всего по двадцать пять, когда они стали родителями, и они были гораздо энергичнее и бодрее, чем я в их возрасте. Домашнее прозвище моей дочери было Байбай[44]. Все остальные принимали его за английское «пока-пока», что вызывало множество шуток. Только Цзяоцзяо понимала меня и значение этого имени.

Ближе к годику дочери я полюбил подолгу смотреть ей в глаза, погруженный в свои мысли. Казалось, эти глаза обладали магической силой, способной очищать от скверны и даровать мне краткие мгновения покоя. Потом, приходя в себя, я чувствовал необъяснимую печаль. Я знал, что эта магия с возрастом угаснет. Скверна мира затуманит ее зрение, проникнет в сердце и, может быть, даже заставит ее связаться с дурными людьми. Человеческая природа начинается с борьбы черного и белого за душу. У подавляющего большинства людей, которых я встречал, во взрослом возрасте белое терпит поражение, они сдаются черному и умоляют о милости. Я знал, что сам я, видимо, проигрываю эту битву за душу, но упрямо возлагал последние надежды на невинное дитя, надеясь, что по мере взросления ее душа обретет чуть-чуть больше белого, и даже не чуть-чуть.

Если и был в моей жизни до тридцати лет момент славы, то только один. В пятнадцать лет я выиграл первый приз на конкурсе эссе. Результаты объявили через месяц после моего возвращения из Пекина, и я попал на первые полосы местной газеты в рубрике «Образование». Главный приз составлял три тысячи юаней – сумма, которую я никогда не держал в руках до пятнадцати лет. Это был всего лишь банковский чек, не такой толстый, как стопка из тридцати красных купюр, но, когда я протянул его отцу, его руки опустились, а спина согнулась, словно он принимал награду от начальства. Когда я учился в начальной школе, отец был передовиком производства у себя на заводе. Каждый год в конце года он получал упаковку яиц, мешок муки, коробку мороженой рыбы-сабли и, самое главное, грамоту от начальства. Эти грамоты, приклеенные к стене гостиной, занимали целую стену; они пожелтели и покрылись плесенью, как наша старая квартира. Я знаю, что, когда завод закрыли и его сократили, больше всего на свете он тосковал по тому моменту, когда поднимался на сцену и получал награду. Это был момент славы, который ему больше не довелось испытать, пока я не вручил ему почетную грамоту в последний раз. Я долго украдкой смотрел на его руки. Они были покрыты ожогами от кипящего масла, а в трещины в ногтях намертво въелась смесь молотого перца и зиры. Женившись, я часто перед сном вспоминал его короткую жизнь: бо́льшую ее часть он проиграл бедности, но его светлая душа не поддалась тьме, и до самой его смерти белое не проиграло черному.

После возвращения из Пекина только Цинь Ли спросил меня, какая тема эссе была в финале конкурса. Я ответил, что тема была свободная. В аудитории амфитеатром сидели двести человек. Вошел наблюдатель с маленьким телевизором. Тот включился, и на экране появилась рябь, как в детстве, когда телевизор не работал. Наблюдатель поставил его, а потом, не выключая, сказал: «Начинайте писать. У вас ровно один час».

– О чем ты писал? – спросил Цинь Ли.

– О войне добра и зла.

– Годится, – ответил Цинь Ли и, вернувшись на свое место, продолжил читать.

До тех пор пока я не получил награду, его оценка меня оставалась неизменной: «Годится». Какое-то время Цинь Ли общался с другими по настроению. Иногда он внезапно появлялся перед Фэн Сюэцзяо и мной, ни с того ни с сего задавая странные вопросы, а чаще всего сидел в своем углу, что-то писал или читал. С тех пор, как они с Хуан Шу выбрались из бомбоубежища, оба, казалось, изменились и стали ближе друг к другу.

Во втором семестре восьмого класса Фэн Сюэцзяо предложила поменьше отдыхать в выходные, чтобы подготовиться к вступительным экзаменам в старшую школу, хотя раньше она очень любила активный отдых. Цинь Ли была безразлична его успеваемость. В течение месяца, что я не видел Хуан Шу, они встречались почти каждую неделю. Только после несчастного случая с ней мы узнали, что у них был свой маленький мир – кирпичный дом, где ее убили. В начале осени руководство школы попыталось заставить Цинь Ли уйти, но он отказался и заявил, что намеренно набрал ниже проходного балла на экзаменах. У школы не было веских причин для его отчисления, и он не нарушал никаких правил. Я так хорошо помню это время, потому что Цинь Ли каждый день собирал опавшие листья, вклеивал их в дневник, которым они обменивались с Хуан Шу, и ставил на них оценки. Пол класса был усыпан порванными листьями, дежурные ученики жаловались на это, но он игнорировал их.

Школа никак не могла заставить его уйти, но было совершенно непонятно, почему он остался. По словам директора, Цинь Ли был вундеркиндом в «Детском классе», как же он стал таким бесноватым?

Однажды утром осенью 2002 года дедушка Фэн Сюэцзяо, Ян Шусэнь, умер во сне. Ему было почти восемьдесят, и он ничем сильно не болел. Фэн Сюэцзяо в тот день заметила, что что-то не так, когда дедушка, больше десяти лет готовивший ей завтрак, не встал с постели. Она потормошила его, но он не двигался. Тогда она все поняла. Ее дедушка всю жизнь проработал полицейским, и я слышал, что его провожали в последний путь десятки полицейских машин. Фэн Сюэцзяо не была в школе три дня, сидела дома и плакала.

Те выходные были последними, когда мы впятером собирались вместе. Договорились сходить в кафе-мороженое. Это предложила Хуан Шу – она беспокоилась, что Фэн Сюэцзяо закиснет дома, и хотела ее как-то отвлечь. Фэн Сюэцзяо плакала за едой, а Хуан Шу утешала ее. Гао Лэй сказал, что на следующей неделе школа организует поездку в Далянь на два дня и две ночи, и предложил всем поехать.

– Поезжайте! Хорошо отдохнете, – откликнулась Хуан Шу. – Завидую вам!

Я повернулся к Цинь Ли и спросил:

– Ты поедешь?

– Я еще не решил. Дома кое-что случилось.

– Что случилось?

– У меня умер дедушка.

Мы втроем, кроме Хуан Шу, застыли на своих местах, словно пораженные молнией. Цинь Ли говорил о смерти с таким спокойствием, что поведение Фэн Сюэцзяо по сравнению с ним казалось театральным. Смерть одного пожилого человека неожиданно смогла отвлечь внимание от кончины другого. Я спросил Цинь Ли, почему он не сказал раньше. Разве он не считал нас друзьями? Он ответил:

– Я не собирался, да и поминок не было. Были только я и мой брат.

Я упрекнул его:

– Ты должен был сказать мне, вдруг мы чем-то могли помочь…

– Чем можно помочь мертвецу?

Слова Цинь Ли прозвучали слишком резко и задели меня. Хуан Шу заметила это и, сменив тему, сказала:

– Поезжайте все вместе, а когда вернетесь, расскажете мне. Я всегда хотела поехать в Далянь.

Фэн Сюэцзяо наконец перестала плакать и сказала:

– В этот раз мы съездим, а в следующем году мы тогда впятером поедем за город на два дня, хорошо?

– Договорились, – сказала Хуан Шу.

Когда Фэн Сюэцзяо посмотрела на меня, я сказал:

– Это стоит четыреста пятьдесят.

– Без проблем, – заявил Гао Лэй. – Я заплачу за вас с Цинь Ли.

Тот ответил:

– Не нужно.

– Мне надо сначала спросить родителей, – сказал я.

Фэн Сюэцзяо спросила Цинь Ли:

– Так ты едешь или нет?

– Еду, – ответил тот.

Хуан Шу настояла на оплате счета. Когда она вытащила кошелек, все мы увидели внутри фотографию нас пятерых, а также клочок бумаги с наброском «факела», нарисованным красной шариковой ручкой Фэн Сюэцзяо.

– О, он у тебя сохранился! – воскликнула та.

– Конечно, он очень красивый, – ответила Хуан Шу. – Я бы хотела когда-нибудь сделать себе такую татуировку.

Фэн Сюэцзяо, полностью забыв о своей печали, произнесла:

– Как здорово! Завидую тебе, ведь у тебя нет родителей, которые тебя контролируют… Если я посмею сделать татуировку, отец меня прибьет!

Сказав это, она поняла, что допустила бестактность. Хуан Шу вежливо улыбнулась, и Фэн Сюэцзяо сказала:

– Извини.

– Все в порядке. Как ты считаешь, где сделать татуировку, чтобы она хорошо смотрелась?

– Лодыжка? Поясница? – предложила Фэн Сюэцзяо. – Я слышала, что некоторые девушки делают татуировку на груди…

Девушки засмеялись. Хуан Шу добавила:

– Думаю, на запястье тоже будет хорошо смотреться.

– Да, будет красиво, – согласилась Фэн Сюэцзяо.

Гао Лэй перебил их:

– Нужно хорошенько подумать, прежде чем делать татуировку, чтобы потом не пожалеть.

Хуан Шу ответила:

– Я как раз хотела сказать, что боюсь боли.

– Я тоже боюсь боли, – подхватила Фэн Сюэцзяо.

Если б я знал тогда, что мы пятеро вместе в последний раз, не факт, что меня это ранило бы сильнее. Расставания – обычная часть жизни, и мы не исключение. Но иногда я думаю, что если б я мог вернуться в тот день, то сделал бы это торжественнее: с хорошим ужином, фотографией и долгими, пристальными взглядами друг на друга, когда мы прощались.

В поезде до Даляня учительница Цуй подозвала меня в другой конец вагона и по секрету сообщила, что мы будем жить в комнате по двое.

– Знаешь, другие мальчики не очень-то хотят жить с Цинь Ли, – сказала она.

– Понимаю. Я буду жить с ним, – перебил я.

– Присмотри за ним. В последнее время он ведет себя все более странно. Я боюсь, что он натворит что-нибудь, а школа не может нести за него ответственность за пределами школы.

– Понимаю.

– Руководство школы уже обсуждает возможность начисления тебе дополнительных баллов.

– Спасибо, учительница Цуй.

Когда я вернулся на свое место, Цинь Ли сидел у окна, погруженный в свои мысли. Осенний ветер постоянно развевал его челку. У Цинь Ли были такие же миндалевидные глаза, как у брата. Они были довольно привлекательными, но в них чувствовалась какая-то отстраненность. Я невольно вспомнил его в начальной школе, когда он только что перескочил через класс и пришел к нам. Невысокий, с тяжелым рюкзаком, который явно давил ему на плечи, он несмело представился: «Меня зовут Цинь Ли. Спасибо». И все.

Впервые в жизни мы с Цинь Ли увидели море в Даляне. Бо́льшую часть времени я проводил с Гао Лэем, пока Цинь Ли увлеченно собирал ракушки на пляже. Гостевой дом, в котором мы остановились, был в хорошем состоянии. Его помог забронировать отец Ли Яна. В нем были кондиционер, горячая вода и видеоплеер. После ужина в последний день Цинь Ли куда-то ушел. Гао Лэй зашел ко мне в комнату. Нам было скучно, мы валялись на кроватях. Гао Лэй вдруг сказал:

– Вернусь домой и признаюсь Хуан Шу в своих чувствах.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– Я просто хотел предупредить тебя. Благородный муж не отнимает то, что нравится другому, но я вижу, что ты долго не предпринимал никаких действий.

– Это не имеет ко мне никакого отношения.

– Ты правда не злишься?

– Чего мне злиться? Но тебе стоит подумать о Цинь Ли.

– Мне кажется, они скорее как брат и сестра. Как думаешь?

– Не знаю.

– Кажется, Фэн Сюэцзяо действительно тебя очень любит… Разве ты не видишь?

– Она больная, – ответил я.

Между нами повисло молчание. Я лежал на спине, наблюдая, как комары то и дело врезаются в раскаленную лампочку на потолке и умирают с громким треском. Все больны…

Дверь была не заперта. Зашел Ли Ян с двумя другими мальчишками и, не обращая на меня внимания, сказал Гао Лэю:

– Мы знаем, что ты здесь. Ты принес что-нибудь хорошее?

Я знал, что они подразумевают под «хорошим». Это было то самое, что я видел в гостиной Гао Лэя, то самое, из-за чего я стал менее чистым, чем раньше.

Ли Ян продолжил:

– Я обменяюсь с тобой, когда вернемся в школу.

Гао Лэй на мгновение замялся и сказал:

– Подожди минутку.

Он встал и вернулся в свою комнату. Ли Ян плюхнулся на кровать Цинь Ли, и мы уставились друг на друга. Я спросил:

– Чего уставился?

– Как ты можешь дружить с Цинь Ли? – спросил Ли Ян.

– А тебе какое дело?

– Посмотришь с нами? – сменил он тему.

– Отвали.

– Ты что, такой крутой?

– Нет, я обычный, просто лучше, чем ты.

Еще немного, и мы бы подрались, но тут вернулся Гао Лэй с кое-чем «хорошим», заправленным за поясницу. Он попросил Ли Яна:

– Возьми и иди к себе в комнату.

– Нет, я живу в одной комнате со старостой класса, – возразил тот. – Я пойду к тебе.

– Со мной по соседству живет завуч Чэнь.

– Тогда посмотрим в этой комнате.

– Урод, – сказал я.

Ли Ян ничего не ответил, уставившись на Гао Лэя. Тот подошел, поднял меня и сказал:

– Пойдем, пусть посмотрят.

Выйдя за дверь, я спросил Гао Лэя, чего он цацкается с этим идиотом Ли Яном. Гао Лэй объяснил, что у его отца проект, который зависит от положительной резолюции отца Ли Яна. Так что его поведению нашлось абсурдное, но аргументированное объяснение. Я не имею права винить Гао Лэя, потому что мои последующие действия были гораздо хуже его.

Когда мы с ним вернулись с улицы, то обнаружили, что дверь приоткрыта. Я почувствовал что-то неладное и осторожно толкнул ее. В комнате находились учительница Цуй и завуч по воспитательной работе Чэнь – и смотрели на нас. Завуч Чэнь держал в руках диск. Это был мужчина средних лет, лысеющий, и вид обнаженной женщины на обложке странно не сочетался с его лицом. До того как я переступил порог, Гао Лэй съежился за моей спиной и прошептал: «Не выдавай меня! Я умру, но никогда в этом не признаюсь». И он исчез. Завуч Чэнь похлопал по журнальному столику и жестом пригласил меня подойти и встать рядом с ним. Учительница Цуй смотрела на меня с разочарованием. Завуч Чэнь спросил:

– Чье это? Скажи мне.

– Не мое, – ответил я.

– Кто только что выпрыгнул из окна и убежал?

– Я его не знаю.

– Значит, ты упрямишься…

Оказалось, что после того, как мы с Гао Лэем ушли, Ли Ян с друзьями не закрыли окно. Соседка услышала шум и сообщила завучу Чэню – похоже, это была Фан Лю. Когда завуч и двое учителей постучали в дверь, Ли Ян и двое его друзей выпрыгнули из окна и убежали. Оно было на втором этаже, внизу был газон, так что их лиц не разглядели.

– Даю вам последний шанс, – сказал завуч Чэнь. – Кто были эти трое, которые сбежали?

– Не я.

В этот момент некстати вернулся Цинь Ли – он крайне удивился, войдя в комнату. Завуч Чэнь был очень хорошо знаком с Цинь Ли: начиная с восьмого класса, учительница Цуй часто посылала того к начальству.

– А, так это ты… – сказал завуч.

Цинь Ли не понимал, что происходит. Завуч продолжил:

– Если это не кто-то другой только что выскочил, то это должны быть вы двое. Я ведь не ошибаюсь?

Цинь Ли увидел диск в руке завуча Чэня и все понял. Я сказал только одно: «Это был не я». Но я не мог отвечать за Цинь Ли. Он пошел прямо к своей кровати, забрался под одеяло, надел наушники своего плеера и закрыл глаза, полностью игнорируя учителей и всем своим видом показывая, что собирается спать. Завуч Чэнь улыбнулся и сказал:

– Это уже чересчур… Что ж, спите, приятного сна. Поговорим об этом, когда вернемся в школу. – Он встал в дверях. – Вам помочь выключить свет?

Цинь Ли лежал на кровати, словно спал. Я стоял, не говоря ни слова. Завуч действительно выключил свет. Перед уходом учительница Цуй злобно ткнула меня пальцем в плечо и процедила сквозь зубы: «Что я тебе говорила в поезде? Только зря потратила на тебя свои силы!»

После того как они ушли, Цинь Ли на самом деле уснул. Все это не имело к нему никакого отношения. А я заснуть не мог. В школе «Юйин» за такое выговором не отделаешься, это немедленное отчисление.

Гао Лэй подошел ко мне и сказал:

– Прости, я подвел тебя.

– И Цинь Ли… – ответил я.

– Ты никому не должен рассказывать о Ли Яне.

– Почему?

– Если его поймают, он точно меня сдаст.

– Ты что, хочешь, чтобы мы с Цинь Ли взяли вину на себя? С чего вдруг?

Гао Лэй молчал. Я продолжил:

– Ты хочешь, чтобы я что-то придумал, но я точно не буду за тебя отдуваться, мне это не под силу.

– Понимаю. Подожди, пока я поговорю с Ли Яном, – ответил Гао Лэй.

– Тебе в принципе не надо было связываться с ним.

– Слишком поздно; я не знаю, что делать.

– Так тебе и надо.

Ночи поздней осенью прохладные. Мы стояли вдвоем на балконе, тихо переговариваясь. Цинь Ли мирно спал в лунном свете. Я никогда не верил в интуицию, но ирония в том, что у меня всегда есть предчувствие несчастья. Я смотрел на Цинь Ли, чувствуя необъяснимую грусть. Спокойствие казалось для него непозволительной роскошью, но всякий раз, когда бодрствовал, он боролся с коварной судьбой, не зная ни минуты покоя.

Я сказал Гао Лэю:

– Когда вернемся в школу, придумай версию, как мне все объяснить, до того, как меня вызовет завуч Чэнь.

Гао Лэй ответил:

– Понял. Прости меня, – ответил он.

– Я не злюсь на тебя, но терпеть притеснения больше не хочу.

На следующий день после моего возвращения в школе начались каникулы в честь Дня образования КНР, поэтому уроков не было. Завуч Чэнь не вызывал меня, и учительница Цуй тоже не сказала ни слова. Казалось, они решили подождать семь дней, чтобы разобраться со мной и Цинь Ли. Кошмар становился все длиннее и длиннее. В день праздника завуч Чэнь встретил меня на спортплощадке и, демонстративно улыбаясь, сказал:

– Не бойся, я больше не буду этим заниматься – просто передам все директору, пусть он разбирается. Он сейчас на совещании, а после праздника решит, как быть. Можешь идти домой и хорошенько отдохнуть.

Вернувшись домой, я позвонил Гао Лэю. Тот сказал, что не осмелился поставить в известность родителей – боялся, что его прибьют. Ли Ян точно не признался бы, без вариантов. Он предложил после праздников пойти со мной к директору и во всем покаяться. У его отца хорошие отношения с директором, и, если он сделает какие-то подарки, до исключения не дойдет, отделаемся выговором.

Мы думали, что все спланировали, но в такие моменты судьба играет с нами, и только тогда мы по-настоящему осознаем ее присутствие – никто не ожидал, что произойдет несчастный случай. Утром 5 октября 2002 года Фэн Сюэцзяо позвонила мне и сказала, что сегодня ее очередь идти в школу медсестер, но у нее болит живот и она не хочет идти, поэтому она спросила, могу ли я ее заменить. Будь это в любой другой день, я согласился бы, но я волновался из-за предстоящей встречи с директором через два дня, поэтому у меня совсем не было настроения. Фэн Сюэцзяо на другом конце провода огорчилась:

– Ладно, хорошо, попрошу Цинь Ли проводить меня.

Во время недельных каникул десять человек из каждого девятого класса по очереди ходили в школу медсестер. Делать было практически нечего, просто отсиживали время. Я спросил ее:

– Цинь Ли тоже учится в школе медсестер?

Фэн Сюэцзяо ответила:

– Да, и Фан Лю тоже. Это раздражает меня…

В то утро Фэн Сюэцзяо пришла в школу и обнаружила, что ее место – в котельной. Она тайком проверила регистрацию и увидела, что Фан Лю должна была отвечать за котельную, а Фэн Сюэцзяо – за столовую. Однако Фан Лю пришла раньше и заняла столовую. Фэн Сюэцзяо попыталась с ней препираться, но Фан Лю наотрез отказалась меняться.

Я всегда говорил, что Фэн Сюэцзяо грозная лишь с виду – как бумажный тигр, в трудную минуту никого не поборет. Она расплакалась от возмущения, пошла на пост охраны и начала упрашивать тетю Ци. Та сказала:

– Девушке находиться в котельной в самом деле не годится, там душно и жарко. Кто это придумал для вашего класса? Может, тебе найти одноклассника, который согласится поменяться с тобой местами? Это возможно, но надо убедиться, что для тебя есть другая работа.

Фэн Сюэцзяо ничего не оставалось, как обратиться к Цинь Ли. Его пост был комфортным: в будке охраны у ворот, с кроватью и вентилятором. Фэн Сюэцзяо сказала, что у нее ужасно болит живот и что она упадет в обморок, если останется в котельной хоть ненадолго. Цинь Ли не задавал лишних вопросов. Он сказал Фэн Сюэцзяо отдыхать на кровати, закрыл дверь и с книгой в руке направился к котельной на другой стороне спортплощадки. Позже Фэн Сюэцзяо рассказывала мне, как, глядя из окна в спину быстро шагавшего Цинь Ли, она на мгновение почувствовала, что он повзрослел, стал мужчиной. Если б она знала, что произойдет в тот день, она ни за что на свете не попросила бы Цинь Ли поменяться с ней сменами. Фэн Сюэцзяо рыдала каждый раз, когда говорила об этом, и я мог только утешать ее словами: «Я верю тебе».

Цинь Ли приближался к краю бездны, над которой ему было суждено повиснуть на всю жизнь. Взрыв не только изуродовал его тело, но и подтолкнул его душу ближе к бездне. Цинь Ли годами держался на краю. Как много раз он мог просто слегка разжать руки – тогда бы он упал, и все закончилось бы… Но он продолжал держаться изо всех сил, потому что ему нужно было завершить важные дела. Он не мог сорваться.

В 11:30 5 октября 2002 года из-за нового работника котельной, нарушившего правила эксплуатации, и аварийного состояния оборудования произошел оглушительный взрыв. Звук был слышен на полкилометра. И работник, и Цинь Ли пострадали, но Цинь Ли оказался ближе к взрыву и его травмы оказались тяжелее. Говорят, что потоком воздуха его швырнуло об стену, и он потерял сознание на месте.

Когда «Скорая» увезла Цинь Ли в больницу, с ним поехала охранница тетя Ци. Фэн Сюэцзяо тоже попыталась сесть в машину, но ее не пустили. Она билась в истерике у школьных ворот, пока машина «Скорой» не скрылась из виду.

Взрыв повредил обе барабанные перепонки Цинь Ли, он полностью оглох на правое ухо и едва слышал левым. Следующие два дня мы с Фэн Сюэцзяо и Гао Лэем пытались навестить Цинь Ли в больнице, но его старший брат, Цинь Тянь, не пустил нас. Он ничего не сказал, просто грубо вытолкал нас. Сколько невысказанной ненависти было в его взгляде, брошенном на Фэн Сюэцзяо! Единственным исключением стала Хуан Шу. Узнав об аварии, она приехала в больницу и провела рядом с Цинь Ли всю ночь. Нам ничего не оставалось, как расспросить ее. Хуан Шу сказала, что дело плохо. У него сломаны два ребра; они, скорее всего, срастутся, но он, видимо, никогда больше не сможет слышать. Услышав это, Фэн Сюэцзяо так сильно заплакала, что едва могла стоять, и прижалась ко мне. Впервые в жизни я не оттолкнул ее. Она продолжала твердить, что это она во всем виновата. Я пытался найти слова утешения, но что я мог ей сказать? Я мог лишь гладить ее по плечу, пока она не выплакалась и, кажется, уснула.

Однако то, что стало необратимой катастрофой для Фэн Сюэцзяо, было только началом беды для Гао Лэя и меня.

На третий день после взрыва, в котором пострадал Цинь Ли, в последний день празднования Дня образования КНР, рано утром мне позвонила учительница Цуй и попросила немедленно прийти в школу. В кабинете нравственного воспитания были учительница Цуй и завуч Чэнь, а также женщина, которую я раньше не встречал, и я не знал, кто она такая. Где же директор? Учительница Цуй вытащила меня в коридор и спросила:

– Ты знаешь о том, что случилось с Цинь Ли?

– Да.

– Скажи правду, этот диск все-таки твой?

– Нет.

– Я тебе верю. Значит, он принадлежит Цинь Ли.

– Нет.

– Тогда чей он? Не лги!

– Во всяком случае, он не наш. Пусть завуч Чэнь выяснит, чей это.

– Ты меня выведешь из себя! Что тут выяснять! Сейчас же признай, что твой!

– Это не мой.

– Бесполезно. Кто тебе поверит? Разве что ты дашь показания школе, что диск принадлежит Цинь Ли.

– Это не имеет никакого отношения к Цинь Ли! – закричал я.

– Ван Ди, почему ты ведешь себя как дурак? Ты что, не понимаешь, что имеет в виду школа?

– Не понимаю.

– Если ты готов подтвердить, что диск принадлежит Цинь Ли, ты не будешь иметь к этому никакого отношения. Директор лично пообещал, что первое место в конкурсе эссе можно засчитать как двадцать дополнительных баллов, которые приплюсуют к результатам экзаменов в следующем семестре. С этими двадцатью баллами ты гарантированно будешь зачислен в старшие классы!

– Учительница Цуй, умоляю вас, не заставляйте меня так поступать.

– Я тебя не заставляю; я единственный, кто действительно о тебе заботится. Иначе у тебя остается только один выход – исключение!

Мрачное эхо разнеслось по пустому коридору, а мои мысли были заняты черно-белой рябью на экране телевизора во время конкурса эссе. Учительница Цуй велела мне пойти домой и все обдумать. Мне нужно было дать ей ответ до конца каникул, и я должен был признать, что дал показания против Цинь Ли в тот самый день, когда завуч Чэнь обнаружил диск. Я не понимал, для чего это.

Вернувшись домой, я не решился позвонить Гао Лэю при маме, поэтому сбежал вниз и позвонил из телефона-автомата. Гао Лэй сказал:

– Я знаю, ты наверняка считаешь, что я трус и не мужчина, но мы ничего не можем сделать.

– Что ты имеешь в виду под «ничего»?

– Рано или поздно Цинь Ли исключат из школы. Всем это ясно. Ты – просто повод. Иначе станешь козлом отпущения.

– По твоей вине.

– Да, я просто не посмел признаться. Ван Ди, у тебя не хватило сил отвечать за последствия. Признай, что ты испугался, это не стыдно. Мы не святые. Никто не может спасти другого. Ты понимаешь, о чем я? Теперь тебе придется выбирать: защищать Цинь Ли или меня. Но с Цинь Ли уже все решено. Считай, что я умоляю тебя – разве этого недостаточно?

Это была, пожалуй, первая в моей жизни тяжелая битва, которую я вел в своей душе. Черные победили, белые оказались бессильны. Подлость одержала победу над благородством, я проиграл.

Сгорбившись над столом в кабинете нравственного воспитания и сочиняя эти поддельные показания, я чувствовал, будто у меня в мозгу вакуум. Когда я ставил отпечаток пальца на документе[45], я еще не осознавал, что настоящая цель школы – с моей помощью доказать, что Цинь Ли был исключен за несколько дней до аварии, но об этом не объявили из-за каникул. Следовательно, на момент взрыва Цинь Ли формально уже не был учеником «Юйин», его проникновение на территорию «школы медсестер» было случайностью, а самовольный переход на другое место – нарушением, поэтому школа не должна выплачивать большую компенсацию. Цинь Тянь подал в суд на школу, но в итоге получил лишь дополнительные двадцать тысяч юаней в качестве компенсации за моральный ущерб, которых не хватило на лечение брата.

Я забыл, как Хуан Шу посмотрела на меня, узнав правду. Она отказалась принять кассету, которую я для нее записал, и со слезами на глазах сказала: «Цинь Ли – твой лучший друг. Тебя не будет мучить совесть?»

Мучила. Прошло столько лет, а меня так и не отпустило. Как-то однажды, незадолго до нашей свадьбы, Цзяоцзяо целый день пролежала в постели из-за боли в животе. Мне нечего было делать, поэтому я сел рядом с ней и гладил ее, чтобы она заснула, любуясь ее спящим лицом. Я думал, сколько укоров совести нам придется вынести за короткую жизнь Цинь Ли, прежде чем мы сможем прожить остаток своих дней со спокойным сердцем.

«Тот несчастный случай был непредумышленным с твоей стороны, но для меня он был испытанием. В отличие от тебя, мой единственный враг – я сам, и я сам признал поражение. Поэтому, пока мы не поженились, я так и не осмелился рассказать тебе правду о том, что случилось в тот год. Потому что я никогда не переставал бояться, что самые близкие люди будут презирать меня до конца моей жизни.

Боюсь, даже ты не сможешь меня простить, Цзяоцзяо».

Фэн Гоцзинь считал, что эту старую постройку давно пора снести. Окружающие здания, которым было больше двадцати лет, уже расселили, так почему же оно все еще стоит здесь? Может быть, бог сжалился над этим ребенком и очертил ему особое место? Не лучше ли переехать? Новое окружение, новый фэншуй, новый старт… В конце концов, с этим зданием у него не связано хороших воспоминаний. Отец умер, дед умер, старший брат умер, и все жили здесь. Теперь, когда большинство жильцов дома уехали, жизнь здесь едва теплилась.

Поднимаясь по треснувшим бетонным ступеням на седьмой этаж, Фэн Гоцзинь боялся, что его тяжелый шаг обрушит все здание. Фэн Сюэцзяо знала это место лучше отца. В шестом классе они вместе с Хуан Шу часто приходили в гости к Цинь Ли. Иногда, когда его брат Цинь Тянь был дома, они ходили в соседний дом к Ван Ди. Теперь дом Ван Ди был наполовину снесен, остался только Цинь Ли и его старый дом. Прошло десять лет; остался ли он тем же человеком, которого она знала тогда? Вот глупость, конечно же, нет.

Десять лет назад Цинь Ли уже почти не слышал, а потом болезнь прогрессировала и затронула его голосовой аппарат. Фэн Сюэцзяо так и не поняла, в чем дело. Она помнила лишь, что, когда видела Цинь Ли в последний раз, ему трудно было даже говорить. Большую часть времени он общался письменно. Иногда произносил один-два слога, но создавалось впечатление, будто он выдавливал из себя слова носовой полостью и коренными зубами. Каждое слово он произносил с трудом, словно у него во рту был кусок железа. Фэн Сюэцзяо отчаянно пыталась выбросить это сравнение из головы, но ничего не могла с собой поделать – «умственно отсталый». Так разговаривали умственно отсталые.

Фэн Сюэцзяо с покрасневшими глазами стояла у его двери и колотила по ней. Руки ее заболели, прежде чем она поняла: «Ой, Цинь Ли же не слышит». За ее спиной Фэн Гоцзинь дважды молча дернул полипропиленовый шнур в углу стены.

«Какой же папа умный, – подумала Фэн Сюэцзяо. – Должно быть, шнур подключен к свету в доме».

И действительно, через полминуты пестрая дверь приоткрылась, и перед Фэн Сюэцзяо, возвышаясь над ней, возникло теперь незнакомое лицо. Знакомые миндалевидные глаза по ту сторону на мгновение застыли, но он тут же дернулся закрыть дверь. Большая рука Фэн Гоцзиня схватила его и удержала на месте. Он пробормотал: «Сынок, вот я и пришел к тебе… О, он же не слышит…» – и затем преувеличенно беззвучно произнес: «Пришел – к – тебе». Фэн Сюэцзяо последовала его примеру, сказав: «Цинь Ли, впусти нас. Умоляю тебя».

Все было как прежде, разве что исчез запах, некогда принадлежавший больному старику. Когда отец и дочь прошли вслед за Цинь Ли внутрь, они обнаружили, что у него в левом ухе был слуховой аппарат телесного цвета, предположительно позволяющий ему что-то слышать.

Цинь Ли не поприветствовал их, даже не оглянулся, снова сел за компьютер у окна и продолжил печатать на клавиатуре. На экране отображалась мешанина цифр и кодов, которые Фэн Гоцзинь не мог понять. Он должен был прийти в эту спальню десять лет назад с обыском после ареста Цинь Тяня, но тогда он был госпитализирован из-за ранения, и группу возглавил Лю Пин. Ничего ценного не нашли. Двести тысяч юаней наличными, которые Цинь Тянь выкопал в саду, как подтвердилось позже, были частью денег, украденных при ограблении инкассаторской машины Цинь Дачжи, и в итоге были конфискованы полицией. На что же этот мальчик жил все эти годы? Фэн Гоцзиню было стыдно, и сесть он не решился. Он стоял у порога, оглядывая комнату. Ноги у него подкосились: внутри каждой прозрачной пластиковой коробки и стеклянной банки были те твари, которых он боялся больше всего, – змеи, ящерицы, скорпионы, пауки и другие существа, которых он не мог распознать и не хотел даже рассматривать. Если все было так, как говорила Цзяоцзяо, эти смертоносные твари до сегодняшнего дня общими усилиями поддерживали другую жизнь. Разве вся эта квартира, весь этот дом не были всего лишь гигантской стеклянной банкой? Полуглухонемой гений прожил тут десять весен и осеней. Все здание покрылось плесенью, а что же человек?

Фэн Сюэцзяо все пыталась что-то сказать Цинь Ли, но тот ее игнорировал. Опасаясь, что тот не слышит, она попыталась общаться жестами, но почувствовала, что это слишком жестоко, и отстранилась. С трудом выдавила из себя:

– Цинь Ли, это я, Цзяоцзяо. Пожалуйста, посмотри на меня.

Цинь Ли оставался безразличен. Наконец на глаза Фэн Сюэцзяо навернулись слезы, и она прикрыла рот рукой, чтобы не закричать. «Прости, Цинь Ли, прости…» Извинения дочери давались с трудом, и глаза Фэн Гоцзиня вспыхнули. Он заметил отражение лица Цинь Ли на экране компьютера, и его губы дрогнули. Они оба были хорошими детьми, так почему же… Фэн Гоцзинь старался сохранять спокойствие. Он похлопал Фэн Сюэцзяо по спине, затем встал позади Цинь Ли и сказал:

– Сынок, посмотри на это. Ты это видел?

И положил крупный план «факела», найденного на теле Цзэн Янь, на компьютерный стол Цинь Ли. Тот опустил голову и бросил взгляд на снимок, но никак не отреагировал.

– Подумай как следует, – сказал Фэн Гоцзинь.

Фэн Сюэцзяо, разнервничавшись, схватила Цинь Ли за руку и воскликнула:

– Это наш семейный герб! Я его нарисовала. Как ты можешь его не помнить? Ты не можешь его не помнить! – Она заплакала еще сильнее, умоляя его: – Пожалуйста, расскажи моему отцу, что происходит… Пожалуйста, объясни все! Это не имеет к тебе никакого отношения, верно?

– Не. Ви. Дел.

Когда Цинь Ли произнес эти слова, его голос прозвучал для Фэн Сюэцзяо еще глуше, чем десять лет назад, словно он доносился из пещеры под землей. Фэн Сюэцзяо захлебывалась в рыданиях. Фэн Гоцзинь сделал шаг вперед и сказал:

– Сынок, сегодня я пришел не как полицейский, а как обычный человек. Что ты помнишь о деле десятилетней давности? Если ты о чем-то не рассказывал, расскажи мне сегодня, или можешь рассказать Цзяоцзяо. Это не будет считаться допросом. Если тогда твоего брата обвинили несправедливо, я готов признать свою ошибку, выплатить компенсацию, все что угодно… Но сейчас мне нужна твоя помощь – не ради твоего брата, а ради Хуан Шу.

Услышав это имя, Цинь Ли потерял самообладание. Неожиданно для отца и дочери он вскочил и стал выталкивать их за дверь. Он толкал их с бешеной яростью, пока они не оказались снаружи. Приглушенный голос снова раздался эхом, только еще более натужно:

– Уй-ди-те! Уй-ди-те!

Перед тем как Цинь Ли закрыл дверь, Фэн Сюэцзяо в последний раз произнесла: «Прости». Два слова, произнесенные Цинь Ли, словно вырывавшиеся из его черепа, эхом разнеслись по темному коридору. Фэн Сюэцзяо заметила, как тонкая паутина на углу лестницы слегка задрожала, но ее владельца она не увидела. Неизвестно, спрятался он или умер.

Фэн Гоцзинь сидел в машине со своей дочерью и плакал. Фэн Сюэцзяо сказала:

– Цинь Ли не имеет никакого отношения к гибели Хуан Шу. Вы же не арестуете его, да?

Фэн Гоцзинь не знал, что ответить, поэтому он мог сказать только правду:

– Я не знаю.

Фэн Сюэцзяо, немного успокоившись, сказала:

– Папа, я знаю, что он не забыл; он помнит это лучше, чем кто-либо другой.

– Что ты имеешь в виду?

– Я только что видела кулон, висящий на его телефоне; это была резинка для волос с вишенками, которую он подарил Хуан Шу, когда мы были маленькими. Он не мог забыть факел, который я нарисовала.

– Я знаю, иначе это было бы бессмысленно. Но это не может быть использовано в качестве доказательства.

– Папа, это я навредила Цинь Ли и сделала его таким?

– Когда Цинь Ли попал в беду в школе, вы, дети, должны были рассказать об этом взрослым – по крайней мере, мне. Если б вмешался хоть один взрослый, все закончилось бы не так. В конце концов брат Цинь Ли тогда был совсем молодым…

– Это все равно значит, что я погубила его. Цинь Ли пострадал из-за меня. Сейчас глухой должна быть я.

– Не думай так. У каждого своя судьба. – Один Фэн Гоцзинь знал, каким сильным было чувство вины, когда он произнес эти слова.

Фэн Гоцзинь отвез Фэн Сюэцзяо домой и поспешил обратно в управление. Лю Пин со своими сотрудниками уже вернулся из дома родителей Цзэн Янь. Девушка работала администратором в отеле, была единственным ребенком в семье и жила с родителями. У нее имелся небольшой круг общения, но раньше она встречалась с парнем по имени Чэнь Бинфэй, хулиганом и игроком. Они расстались. По словам матери, Цзэн Янь позвонили поздно ночью накануне своего исчезновения. После коротких препирательств с собеседником она поспешила куда-то уйти.

– Наши только что проверили, – продолжил Лю Пин, – номер должен принадлежать Чэнь Бинфэю. Его местонахождение установлено: прячется в бильярдной на Южном рынке. Я уже отправил туда людей, они за ним следят. Дай приказ, и его тут же схватят.

– Вы проверили бывшую компанию и дом Инь Пэна? Есть ли какие-нибудь зацепки?

– Две команды работают отдельно. Заместителя управляющего бывшей компании Инь Пэна уже нашли. Теперь он руководит одной внешнеторговой компанией. Решай сам, с кого из них начать.

– Немедленно вези сюда Чэнь Бинфэя, и поедем со мной на встречу с заместителем управляющего.

По дороге Лю Пину позвонили, и он переключил для Фэн Гоцзиня телефон на громкую связь. Вилла семьи Инь Пэна в районе элитной застройки «Риверсайд гарден» была продана в 2005 году. Продала ее жена Инь Пэна. Потом она эмигрировала в Канаду с детьми и, предположительно, до сих пор находится там; связаться с ней не удалось. Говорят, что перед отъездом она продала несколько объектов недвижимости и автомобилей, по-видимому, не собираясь возвращаться. Однако удалось найти тещу Инь Пэна, которая все еще живет в городе. Она сказала, что ее дочь и Инь Пэн развелись до 2003 года и никто не знает о местонахождении Инь Пэна. Человек на другом конце провода спросил: «Что дальше?»

Фэн Гоцзинь ответил:

– Проверьте записи о сделках с недвижимостью и подержанными автомобилями за тот год, а в идеале найдите человека, который занимался этими сделками.

Повесив трубку, Лю Пин спросил Фэн Гоцзиня:

– Проверить машину? Но запись с пункта взимания платы за проезд за тот год не сохранилась. Что мы можем сделать?

– По крайней мере мы можем точно узнать, были ли Инь Пэн и Костыль в машине, за которой ехал Сяо Дэн. Если это так, то не исключено, что Инь Пэн собирался встретиться с Цинь Тянем. Эти две линии пересекаются, и мы можем подтвердить причастность Инь Пэна к гибели как Хуан Шу, так и Сяо Дэна.

Лю Пин кивнул. После долгого молчания Фэн Гоцзинь добавил:

– Я все-таки верю Сяо Дэну.

Так называемая внешнеторговая компания была необычно безлюдной, сотрудников в офисе было мало. Фэн Гоцзинь знал, что многие из таких компаний – фиктивные. Мужчина лет сорока по фамилии Хоу еще по телефону признал, что был заместителем управляющего мебельной компании «Пэнсян» и десять лет проработал с Инь Пэном, пока тот не продал компанию, а потом основал свой собственный бизнес.

– Как Инь Пэн мог просто так бросить такую крупную компанию? – спросил Фэн Гоцзинь. – В чем причина?

– Я правда не знаю, – ответил менеджер Хоу. – Я слышал, что он задолжал значительную сумму денег и продал компанию, чтобы расплатиться с долгами.

– Вы не общались с Инь Пэном с февраля две тысячи третьего года? Куда он уехал?

– Я правда не знаю. Я просто работал на него.

– Могу ли я посмотреть ваш офис?

– Пожалуйста.

Фэн Гоцзинь встал, закурил и прошелся по офису, ничего не трогая и не листая. Снова сел, взял блокнот из рук Лю Пина, бросил его на стол Хоу и сказал:

– Посмотрите.

Тот не стал его листать, а спросил:

– Что посмотреть?

– Записи об уклонении вашей компании от уплаты налогов и о незаконной предпринимательской деятельности за последние два года, там вся информация. Посмотрите – и ничего не пропускайте.

Хоу, не открывая блокнота, спросил:

– Что это значит? Моя компания просто занимается малым бизнесом, какая тут может быть незаконная предпринимательская деятельность?

– Хорошо, я понял. Ждите повестки в суд.

После этого он забрал блокнот со стола и жестом велел Лю Пину идти на выход. Прежде чем они дошли до двери, менеджер Хоу остановил их, попросил снова сесть, закурил сигарету и сказал:

– Братцы, что вы имеете в виду, скажите прямо.

– Это мы вас хотим спросить, – сказал Лю Пин. – Вы сами ничего не хотите рассказать?

Хоу замялся, потом выдавил:

– Я не знаю, о чем вы хотите спросить.

Фэн Гоцзинь произнес:

– Незаконная предпринимательская деятельность и уклонение от уплаты налогов – не моя сфера ответственности, и мне лень этим заниматься, но если вы не скажете мне правду, то информации в блокноте достаточно, чтобы посадить вас в тюрьму лет на восемь-десять. Подумайте.

Под нажимом Фэн Гоцзиня Хоу наконец признался, что Инь Пэн действительно контактировал с ним после своего исчезновения.

– Как именно вы контактировали? – спросил Фэн Гоцзинь.

– С помощью моей компании велся бухгалтерский учет финансовой компании в Шэньчжэне, а затем деньги переводились на счет в США примерно раз в полгода.

– Это был счет Инь Пэна в США?

– Не знаю. Счет был на иностранное имя. Я отвечал только за перевод денег. Больше ничего не знаю.

– Как называлась компания в Шэньчжэне?

– «Куили файнэншиал».

– Кто был законным представителем?

– Я правда не знаю и знать не хочу. Никогда не спрашивал. Мне позвонил Инь Пэн из США и сказал, что нужно сделать; я так и сделал. В конце концов я ему обязан, переводить деньги не запрещено, да и деньги легальные.

Сев в машину, Лю Пин спросил Фэн Гоцзиня:

– Как ты развел этого Хоу! Откуда ты знал, что он не откроет блокнот?

– Не знал, – ответил тот.

Лю Пин кивнул:

– Круто.

– Теперь мы хотя бы знаем, что Инь Пэн действительно сбежал. Учитывая время побега, тут и говорить нечего.

– Убийство Хуан Шу как минимум наполовину связано с ним.

– На бо́льшую половину. А еще Сяо Дэн.

Лю Пин невольно вздохнул и выругался. Он был расстроен. Фэн Гоцзинь сказал:

– Мне придется это вытерпеть. Нужно разыскать еще одного человека.

– Знаю, водителя Инь Пэна – Костыля.

Вернувшись в управление, Фэн Гоцзинь сделал два звонка: один Седьмому Боссу, а другой – своему названому брату Сяо У в Шэньчжэнь. Сяо У он попросил найти информацию о компании «Куили файнэншиал» в Шэньчжэне. Сяо У заверил его, чтобы он не беспокоился, и стал ворчать, что Фэн Гоцзинь не приезжает в Шэньчжэнь годами и вспоминает о нем только тогда, когда случается что-то серьезное.

Седьмого Босса он попросил разыскать кое-кого. Десять лет назад существовало несколько неофициальных рынков подержанных автомобилей. Люди Фэн Гоцзиня проверили данные в отделе регистрации транспортных средств и не нашли никаких записей о продаже машины бывшей женой Инь Пэна. Фэн Гоцзинь подозревал, что машина была продана по неофициальным каналам, которые обычно контролируются влиятельными фигурами преступного мира. Седьмой Босс сказал:

– Братец, я могу найти тебе этого человека, но обещай мне не создавать ему проблем. Иначе, если станет известно, что я сливаю информацию полиции, мне не жить.

– Не волнуйся, только сделай это как можно скорее.

Закончив разговор, Фэн Гоцзинь вошел в комнату для допросов. Лю Пин уже допрашивал Чэнь Бинфэя. Это был мелкий хулиган с карточным долгом в сорок тысяч юаней, который он никак не мог вернуть. С Цзэн Янь они общались меньше полугода; он занял у нее денег, отказался их вернуть и продолжал надоедать ей после расставания.

– Ты, наверное, рад, что тебя закрыли? – спросил Лю Пин. – Не боишься, что твои кредиторы отрубят тебе руки и ноги, если мы тебя отпустим? Поэтому ты попросил у Цзэн Янь денег, а когда она отказала, убил ее?

Чэнь Бинфэй в панике вскочил, наручники звякнули.

– Я же говорил миллион раз, что не убивал Цзэн Янь! – закричал он.

– Раз ты невиновен, я должен тебя отпустить… Как там назывался клуб, в котором ты играл в карты?

Молодой офицер рядом с Лю Пином ответил:

– Развлекательный центр «Динсинь».

Лю Пин добавил:

– Я сейчас попрошу кого-нибудь проводить тебя туда, хорошо? Думаю, тебя там даже накормят.

Чэнь Бинфэй сник и яростно замотал головой. Жилы на шее и уголки губ у него конвульсивно задергались. Фэн Гоцзинь сразу понял, что парень под кайфом. Он жестом попросил молодого офицера дать ему сигарету. Чэнь Бинфэй взял ее и так жадно закурил, что чуть не обжег себе рот. Лю Пин продолжил:

– Ты поел и покурил, так что поехали? Я тебя туда провожу.

Чэнь Бинфэй опустил голову и сказал:

– Я все скажу.

Фэн Гоцзинь посмотрел на Лю Пина, думая, как ловко тот прижучил этого парня. Чэнь Бинфэй начал признаваться, Фэн Гоцзинь тоже придвинул табурет и сел. Лю Пин сказал:

– Если готов говорить, говори начистоту. Зачем ты звонил Цзэн Янь ночью пятнадцатого декабря перед ее исчезновением?

– Позвал ее выйти.

– Не говори ерунды. Зачем ты позвал ее выйти?

– Встретиться кое с кем.

Лю Пин начал раздражаться:

– Я что, каждое слово из тебя клещами тянуть должен? Давай подробно!

– В тот день утром мне позвонил мужчина с незнакомого номера и сказал, что знает, что я должен в «Динсине» сорок тысяч юаней, и он хочет мне помочь. Он может попросить кое-кого передать привет владельцу клуба, и долг в сорок тысяч можно отсрочить на год и скостить. Через год мне нужно было бы заплатить всего двадцать тысяч.

– На каких условиях? – уточнил Лю Пин.

– Он хотел встретиться с Цзэн Янь.

– Цзэн Янь знала этого человека раньше? Откуда он узнал твой номер телефона?

– Я его вообще не видел. Не знаю, знакома ли с ним Цзэн Янь.

– И ты просто согласился?

Чэнь Бинфэй, помолчав, продолжил:

– Он назначил встречу на перекрестке в особой экономической зоне около двух часов ночи. Я высадил Цзэн Янь и сразу уехал. Отвез ее туда на такси.

– Цзэн Янь не глупая. Неужели она так послушно поехала с тобой?

– Я обманул ее – сказал, что за мной охотятся коллекторы и что она тоже может пострадать. Я обещал спрятать ее за городом и сказал, что там ее встретит мой друг.

– И ты просто уехал? Поверив всему, что он сказал?

– У меня действительно не было выбора. Ну я высадил Цзэн Янь там и уехал.

– Что еще он тебе сказал по телефону?

Чэнь Бинфэй почесал затылок:

– Это все. А, еще он спросил меня по телефону, девственница ли Цзэн Янь. Я ответил, что должна быть, ведь со мной она не спала.

Фэн Гоцзинь поручил кому-то проверить номер неизвестного абонента в списке вызовов на телефоне Чэнь Бинфэя. Оказалось, что номер был левым и после того звонка им не пользовались. Звонивший был невероятно хитрым, нигде на засветился и не оставил никаких улик.

– Что нам делать? – спросил Лю Пин Фэн Гоцзиня. – Все линии обрываются…

Фэн Гоцзинь ответил, что дело Цзэн Янь несомненно связано с делом Хуан Шу. Если они попытаются расследовать оба дела одновременно, с места не сдвинутся. Надо начать с самого начала и землю носом рыть, но найти Инь Пэна.

– Командир Фэн, – сказал Лю Пин, – у меня есть подозрение, что Инь Пэн сейчас ни в какой не в Америке, а у нас в городе.

Фэн Гоцзинь закурил, выкурил половину сигареты и произнес:

– Я тоже об этом думаю.

Перед уходом с работы он зашел в отдел криминалистики к молодому коллеге, который специализировался на сетевых технологиях, и показал ему фотографию на телефоне. Тот покрутил аппарат в руках и сказал:

– Командир Фэн, какой классный новый телефон! У нас такой не купить… Контрабанда, наверное?

– Дочь привезла из США. Если вам нужен такой, я попрошу ее одноклассницу привезти.

Коллега рассмеялся:

– Нет, если только подарят, а так не надо. С моей зарплатой я такой себе позволить не могу.

– Посмотрите на эту фотографию. Вы можете понять, что на экране компьютера?

На фотографии был изображен молодой человек, работающий за компьютером. Фэн Гоцзинь сделал снимок, когда стоял позади Цинь Ли в тот день у него дома. Коллега импортировал фотографии с мобильного телефона в ноутбук, увеличил изображение и долго и внимательно его рассматривал.

– Что это? – спросил Фэн Гоцзинь.

Коллега, явно находясь под впечатлением, сказал:

– Если не ошибаюсь, речь идет о взломе паролей, и уровень у парня приличный. Ловит киберпреступников? Мы о нем не слышали…

– Нет, это другое дело. Извините за беспокойство. Удаляйте фотографии.

– Я немного поизучаю это и обязательно удалю перед уходом с работы.

– Что там изучать?

– Это довольно любопытно. Парень – гений.

Две ночи подряд Фэн Гоцзинь просидел один в машине, наблюдая за домом Цинь Ли, не позвонив даже Лю Пину. Он и сам не мог понять, что рассчитывал обнаружить – что-то подозрительное в поведении Цинь Ли? Или же вовсе не хотел ничего обнаружить? Оказалось, что Цинь Ли работает ночью на круглосуточной автомойке неподалеку от дома, моет и полирует машины. Он был единственным, кто работал в ночную смену, с 22:00 до 06:00. Четверо сотрудников дневной смены сменяли его, а Цинь Ли завтракал у ларька и поднимался наверх. Утром третьего дня, когда он сдал смену, Фэн Гоцзинь, поколебавшись какое-то время, зашел на автомойку, затащил начальника за перегородку, показал удостоверение личности и сказал:

– Никому не говори, о чем я тебя спрошу. Ни своим сотрудникам, ни жене, ни детям. Ни слова. Понятно?

Начальник послушно кивнул.

– Как долго Цинь Ли тут работает?

– Пару лет уже.

– Он обычно приходит вовремя?

– Да, он очень пунктуальный и трудолюбивый.

– Никогда не замечали за ним ничего необычного?

– Что вы подразумеваете под необычным? Немой?.. Я знаю, бедный парень… Я с детства знал его старшего брата. Тот совершил преступление в Башне призраков, и его забили до смерти полицейские. Это все знают.

– Он говорил с вами об этом деле за последние два года?

– Я хотел спросить, но он же немой… Никогда ни с кем из нас не разговаривал. Пришел ко мне два года назад просить работу. Помню, он написал это ручкой на бумаге. Я плачу ему 1600 юаней в месяц; можно сказать, забочусь как о младшем брате. В конце концов, мы с его братом были друзьями детства… А что случилось? Цинь Ли сделал что-то не то?

– Я же сказал, ничего не спрашивайте.

– Не спрашиваю.

– За последний месяц с ним происходило что-то необычное?

Начальник, подумав немного, сказал:

– Да, пожалуй.

– Что именно?

– В этот вторник клиент пришел забирать машину и пожаловался, что его машина сзади поцарапана. Эту машину накануне вечером мыл Цинь Ли. На самом деле, не факт, что это он сделал. При приемке машину как следует не проверили, поэтому я просто признал претензию и возместил клиенту пятьсот юаней, потом вычел из зарплаты Цинь Ли.

– Какая машина? Какого цвета?

– Черная, «Ниссан-Квест», минивэн, стоит тысяч шестьсот.

– Вы помните номерной знак?

– Я помню только половину, но номер заканчивается на три шестерки. Я тогда еще подумал, что владелец, должно быть, какой-то дерзкий тип.

– Сколько машин Цинь Ли моет в среднем за ночь?

– Если много клиентов, четыре-пять, если мало – одну-две; в основном полирует воском.

– А сколько он вымыл в ту ночь?

– Кажется, всего две… Была еще «Мазда».

– Маленькая машина?

– Что вы имеете в виду?

– Она маленькая внутри?

– Очень маленькая, уж точно меньше минивэна.

– Вы уверены, что это был вторник?

Начальник кивнул:

– Машину забрали семнадцатого числа. Накануне, в понедельник шестнадцатого, моя дочь впервые пошла в детский сад.

Фэн Гоцзинь обошел автомойку и попросил начальника показать записи с камер видеонаблюдения. Но тот сказал, что это «уши глухого» – камеры сломались два года назад. Их дважды чинили, и они снова ломались. Потом чинить бросили – бесполезно, пустая трата денег.

Перед уходом Фэн Гоцзинь оставил начальнику автомойки свой номер и номер телефона Лю Пина и напомнил:

– Запомни: никому не говори. Если заметишь в поведении Цинь Ли что-то необычное, немедленно позвони по этим двум номерам. Понятно?

– Понятно. Но он работает в ночную смену один. Кто за ним будет следить каждую ночь?

– Если у тебя на глазах что-то случится, докладывай.

– Хорошо. На самом деле он честный парень, не очень смелый… Что он плохого может сделать?

После двух бессонных ночей Фэн Гоцзинь вернулся в управление и увидел Лю Пина, у которого тоже покраснели глаза. Тот всю ночь просматривал записи с ближайших камер видеонаблюдения поблизости от того места, где Цзэн Янь вышла из машины, но так и не нашел никаких зацепок.

– Есть что-то подозрительное в поведении Цинь Ли? – спросил он.

– Пока не могу сказать. Напомни, когда было найдено тело Цзэн Янь?

– Шестнадцатого, чуть позже двадцати трех часов.

– Смерть наступила чуть позже семи вечера. Пять часов – так быстро… Кто сообщил об этом?

Лю Пин ответил, что это была женщина, которая, уточнив местонахождение тела, повесила трубку, не оставив никакой информации. Оператор перезвонил, но звонок остался без ответа.

– Почему никто не сказал об этом раньше? – спросил Фэн Гоцзинь.

– Ты подозреваешь, что тот, кто выбросил тело, сам сообщил об этом? Кто это мог быть? Инь Пэн или Цинь Ли? Но голос был женский…

У Фэн Гоцзиня голова шла кругом, мысли путались. Он не знал, с чего начать расследование. Сел, выкурил сигарету, посмотрел в окно на пожилых людей, делающих утреннюю зарядку в парке, и глубоко вздохнул. У него было смутное ощущение, будто кто-то затеял с ним игру. Кто? И кто сообщил о преступлении? Сколько всего было людей? Фэн Гоцзинь отчаянно пытался навести порядок в голове.

– Отправь две группы, – приказал он Лю Пину. – Одну к квартире Цинь Ли этажом ниже, чтобы вести круглосуточное наблюдение и сообщать о любых событиях. Также необходимо проверить записи с камер видеонаблюдения с перекрестка возле автомойки напротив дома Цинь Ли с одиннадцати вечера шестнадцатого числа до раннего утра семнадцатого и выяснить, не проезжал ли в это время черный минивэн «Ниссан». Другая группа должна следить за менеджером Хоу. Куда он ходит каждый день? С кем встречается? Я хочу знать все.

Лю Пин записал за командиром и, подняв голову, сказал:

– Кстати, начальник управления Цао заходил сегодня утром и интересовался, как продвигается расследование.

– Что ты ему ответил?

– Я просто отшутился и не сказал ничего конкретного.

Фэн Гоцзинь вспомнил, что пора позвонить Сяо У. Тот поднял трубку:

– Братец, я как раз собирался тебе звонить.

– Что такое? – с тревогой спросил Фэн Гоцзинь.

– «Куили файнэншиал» зарегистрирована в Шэньчжэне двенадцать лет назад. Владелец – Инь Ли, зарегистрирован в Гонконге. Но я проверил его биографию и обнаружил, что родом он не из Гонконга. Изначально был зарегистрирован в вашем городе, более десяти лет назад переехал в Шэньчжэнь и позже зарегистрировался в Гонконге. В первоначальном адресе его регистрации был указан еще один человек – Инь Пэн, его старший брат…

Фэн Гоцзинь предполагал нечто подобное. После того как десять лет назад Инь Пэн каким-то образом сбежал за границу, он нашел доверенного человека, который помог ему продолжить вести бизнес в Китае. Потом он переводил деньги в компанию Хоу для «отмывания», а затем – обратно на свой счет за границей. Фэн Гоцзинь только не знал, что человек, которого нашел Инь Пэн, был его младшим братом.

Сяо У продолжил:

– Бизнес «Куили файнэншиал» в Шэньчжэне не связан с какой-либо незаконной деятельностью. Правда, год назад сотрудник компании по имени Цзинь Ху устроил поножовщину в ночном клубе, но никто не погиб. Когда наши люди прибыли в компанию, чтобы арестовать его, он уже скрылся и до сих пор находится в розыске. Кстати, Цзинь Ху тоже из вашего города. Шпана, раньше слонялся по улицам. Прозвище у него, как бишь там его…

– Костыль, – сказал Фэн Гоцзинь.

– Да, это он. Это тот человек, которого вы ищете?

– Ты мне очень помог, братец.

Сяо У засмеялся и сказал с сильным кантонским акцентом:

– Ерунда. Когда закончишь дело, привози в Шэньчжэнь супругу с дочерью. Сколько лет мы не виделись? Лет десять?.. Как говорят у вас на северо-востоке, «это нездорово»!

Фэн Гоцзинь с готовностью согласился:

– Я приеду, на будущий год обязательно приеду.

Повесив трубку, он остановил Лю Пина, который собирался уходить, и сказал:

– Еще одно: проверь регистрационные записи всех отелей и гостиниц города, не останавливался ли там кто-нибудь по имени Цзинь Ху.

– Кто такой Цзинь Ху?

– Костыль.

– Костыль вернулся в город?! – изумился Лю Пин.

– Пока не знаю, но у меня такое чувство, что он сейчас здесь.

– Понял. Я сейчас все организую.

– К Цинь Ли, Хоу или Костылю тебе не обязательно идти лично. Иди прямо к оператору и принеси мне запись разговора с человеком, который сообщил о преступлении той ночью.

– Понял. А потом куда?

– Пойдешь со мной на поиски начальника управления Цао.

Днем 20 декабря Седьмой Босс перезвонил Фэн Гоцзиню и сказал:

– Братец, я нашел для тебя человека. Его зовут У Цюаньцай, по прозвищу Гром. Несколько лет назад он переправлял больше половины подержанных автомобилей из района Хэпин в район Теси. Потом бросил этот бизнес и теперь владеет несколькими дилерскими центрами 4S[46] в особой экономической зоне, весь бизнес белый. Я поил его всю ночь, прежде чем он согласился встретиться с тобой. Пожалуйста, не усложняй мне жизнь.

– Понял.

– И еще кое-что хочу тебе сказать. У Лао Суна, мастера по ремонту велосипедов, рак, и, похоже, он долго не проживет. Я попросил отправить ему тридцать тысяч юаней. Ничего особенного, просто чтобы ты знал…

– Ты сделал все возможное.

В офисе на втором этаже автосалона 4S Фэн Гоцзинь и Лю Пин встретились с Громом. Фэн Гоцзинь спросил его:

– Вы продали черный шестисотый «Мерседес-Бенц» с номерным знаком A94575 в период с две тысячи третьего по две тысячи пятый год?

– Ну и вопрос… – ответил Гром. – Как я могу это помнить? Я продавал сотни машин каждый месяц в течение этих двух лет. Конечно, не помню.

– У вас нет никаких записей?

– Какие могут быть записи? – усмехнулся Гром. – Разве что если вы людей каких-то вспомните… Я людей помню, а не машины.

Фэн Гоцзинь подготовился к разговору. Он попросил Лю Пина достать газету за 2002 год. В ней была новость об известном предпринимателе, который отправился в деревню, чтобы пожертвовать деньги начальной школе «Надежда»[47]. Инь Пэн и его жена были сфотографированы перед школьными воротами, оба в красных шарфах, в окружении учителей и учеников. Фэн Гоцзинь, указав на жену Инь Пэна, спросил Грома:

– Припоминаете эту женщину?

Тот внимательно посмотрел на фотографию.

– Это не Инь Пэн?

– Вы знакомы с Инь Пэном?

– Он торговал мебелью. В свое время купил первый в городе лимузин «Хаммер». Не для того, чтобы людей возить, а для рекламы. Название своей мебельной компании разместил по бортам машины, врубил динамики на крыше и ездил по всему городу – братва гуляет! Но вообще он обычно не выпендривался.

Фэн Гоцзинь, заволновавшись, продолжил расспросы:

– Он когда-нибудь покупал у вас машины? Вы с ним общались?

– Нет. Нас как-то познакомили в ночном клубе, но мы толком не поговорили. Инь Пэн – крутой бизнесмен, как он может купить подержанную машину?

– Присмотритесь к этой женщине.

– Так это его жена… Я ее хорошо помню.

– Она приходила к вам продавать машины?

– Да, и не раз.

– В каком году?

– В четвертом или пятом, точно не помню… Все машины были хорошие.

– Когда это происходило, и какие машины она продавала каждый раз?

– Первый раз точно не помню когда, но машины помню: маленький «Хаммер» и БМВ седьмой серии. Второй раз, помню, был зимой… да, вспомнил! Она продавала шестисотый «мерс»!

Лю Пин, опасаясь, что Фэн Гоцзинь сбил Грома с толку, перебил его:

– Вы уверены? Так четко все помните?

Тот кивнул:

– Конечно. Ведь она пришла продавать сразу две абсолютно одинаковые машины, два шестисотых «мерса».

Фэн Гоцзинь велел Лю Пину достать блокнот и попросил Грома рассказать все в деталях. Гром вспоминал:

– В тот раз ей, кажется, позарез нужны были деньги, она долго торговалась, даже плакала, просила меня об одолжении… Одна из машин была оттюнингована, на ней стояли диски за двести тысяч, и она правда была хороша. Жена Инь Пэна хотела за нее больше.

– Вы в итоге взяли ее? – спросил Фэн Гоцзинь.

– Угу, но цену не поднял.

– Где эти машины?

– Продал давным-давно.

– Кому вы их продали?

– Да разве вспомнишь…

На обратном пути Лю Пин сел за руль, а Фэн Гоцзинь – на пассажирское сиденье. Он достал блокнот Сяо Дэна, который всегда носил с собой, и пролистал записи до конца. 23 февраля 2003 года, день убийства Сяо Дэна. Среди хаотичного потока слов Фэн Гоцзинь нашел два слова: «колесные диски». Он молча закрыл глаза. Ему хотелось представить себя Сяо Дэном, посмотреть на все его глазами, вернуться на десять лет назад… Что же он обнаружил? Лю Пин не беспокоил его до тех пор, пока десять минут спустя Фэн Гоцзинь снова не открыл глаза. Только тогда спросил:

– Командир Фэн, о чем задумался?

– О двух машинах.

– Имеешь в виду Инь Пэна?

– У него было два шестисотых «мерса». Ездил он обычно на первом, а тот, что с замененными колесами, использовал в особых случаях – например для побега или для встреч с девушками. Думаю, что до убийства Инь Пэн особо не заморачивался и просто поставил на тюнингованный автомобиль поддельный номерной знак A94575. Видимо, он ехал на этой машине в ту ночь, когда сбежал с Костылем.

– Ты хочешь сказать, что Сяо Дэн обнаружил это еще тогда?

– Полагаю, он обнаружил это, когда они с Ши Юань следили за компанией Инь Пэна. Когда мы с Сяо Дэном впервые пришли в компанию Инь Пэна, его машина стояла внизу. Я не обратил на это особого внимания и не записал номерной знак. Похоже, Сяо Дэн какую-то галочку у себя в голове все-таки поставил… Когда он вечером увидел, как двое людей садятся в оттюнингованную машину, заметил, что она отличается от той, которую он видел раньше: колеса были тюнингованы, и это была совсем другая машина, поэтому он записал про это в свой блокнот. Возможно, из-за темноты и другой машины Сяо Дэн стал сомневаться, не обознался ли он. Когда звонил мне из такси, он не сомневался, кого именно преследует, но сначала абсолютной уверенности у него не было. Я помню, как Ши Юань говорила мне, что она ясно видела только силуэты этих двоих, но не видела их лиц.

Лю Пин не сказал ни слова. Он высадил командира у дома Цинь Ли: Фэн Гоцзинь сказал, что понаблюдает за ним один. Лю Пин оставил машину и вызвал себе такси в управление, по дороге обдумывая сказанное командиром. Он понял, почему командир Фэн долго молчал; сказать это было трудно. Сяо Дэн не был глупым; он был сообразительнее, чем кто-либо другой. Он вышел из машины, чтобы поменять колесо Инь Пэну, рискуя быть разоблаченным. Почему? Было только одно объяснение: помимо желания убедиться, что следил именно за Инь Пэном и Костылем, он хотел засветить их лица на камере наблюдения. Таксист, который подобрал Сяо Дэна, сказал, что машина Инь Пэна сломалась совсем рядом с пунктом взимания платы, вероятно, в зоне действия камер, но ни он, ни капитан Фэн не видели эту запись десять лет назад. Руководитель управления Цао Мэн отправился в участок дорожной полиции на проверку и сообщил им оттуда по телефону, что не обнаружил ничего необычного и не видел на записи с камер черный «Мерседес» с номером A94575. Разве нужно было объяснять командиру Фэну что-то еще? Только слова тратить.

Лю Пин провел ночь в своем кабинете, думая, как бы он поступил в этой ситуации, будь он на месте командира. Путь к отступлению отрезан – как говорится, если скачешь верхом на тигре, слезать опасно.

На следующее утро он был морально готов к приказу Фэн Гоцзиня вместе поехать к начальнику управления Цао, но не ожидал, что командир Фэн не собирается договариваться с тигром, а решился слезть с его спины и сразиться с ним.

Капитан Цао Мэн пил чай в своем кабинете. Чайный столик был новым – дерево, из которого его сделали, Лю Пин не мог определить, но он был большим и блестящим.

– Есть ли какие-нибудь подвижки в расследовании? – спросил Цао Мэн.

Лю Пин собирался ответить, но Фэн Гоцзинь вошел следом за ним, закрыл дверь и запер ее на замок.

– Зачем ты запер дверь? – удивился Цао Мэн.

Фэн Гоцзинь сел напротив, взял пачку сигарет «555», вытащил одну и закурил, вертя пачку в руке. Цао Мэн, улыбнувшись, спросил:

– Ты пришел сигарет стрельнуть?

– Всегда хотел попробовать эти иностранные сигареты… Сколько стоит пачка?

– Не знаю. Мне их подарили. Пятьдесят с чем-то.

– Недешево… Меня однажды угощали такими, но я отказался. Так что не знаю, что у них за вкус.

Цао Мэн, промолчав, продолжил пить чай. Фэн Гоцзинь сказал:

– Ты знаешь человека, который предлагал мне такую сигарету.

Цао Мэн налил ему чашку чая и спросил:

– Кто это?

– Цзинь Ху.

Лю Пин заметил, что взгляд Фэн Гоцзиня, как капкан, намертво впился в глаза Цао Мэна. Он понял, что Фэн Гоцзинь расставил ловушку. Мгновение спустя Цао Мэн спокойно спросил:

– Кто такой Цзинь Ху?

– Ты знаешь это лучше меня.

– О, теперь я вспомнил… Тип по прозвищу Костыль, который тогда был водителем Инь Пэна. А что?

– Просто до сегодняшнего утра ни Лю Пин, ни я не знали имени Костыля.

Цао Мэн поставил чашку на стол.

– Гоцзинь, что ты имеешь в виду?

– Десять лет прошло… Тебе спалось спокойно?

Цао Мэн откинулся на спинку стула, молча слушая. Фэн Гоцзинь сказал все, что хотел, и с каждым его словом клещи капкана впивались все сильнее, пока не выступила кровь и не обнажилась плоть.

Когда Фэн Гоцзинь закончил, Цао Мэн сказал:

– Гоцзинь, ты напрасно меня обвиняешь.

– Вот убей меня, но я никогда не мог подумать, что это ты. Даже когда вчера в дорожной полиции мне подтвердили, что это ты забрал видео десять лет назад, я все еще не мог поверить.

– Я знаю, ты в замешательстве, потому что дело не раскрыто, но ты не можешь просто так обвинять меня. Так не пойдет. Поговорим у вышестоящего руководства.

Фэн Гоцзинь достал свою сигарету «Юйси», прикурил ее и воткнул в щель в столешнице чайного столика. Дымок вился струйкой, словно от курительной палочки.

– Ты помнишь, кто был наставником Сяо Дэна, когда он только прибыл в управление? – спросил Фэн Гоцзинь.

– Я.

– Кто позже перевел его в мое подразделение?

– Я.

– Хорошо, что еще помнишь… Честно говоря, я велел Лю Пину ничего не рассказывать тебе об этом деле. Я намеренно скрывал это от тебя. Теперь я говорю правду. Дело почти закрыто. Клянусь жизнью и Сяо Дэном, – он мотнул головой в сторону «курительной палочки», – что все будет закончено в течение недели. У тебя есть два варианта. Во-первых, у тебя должна быть видеозапись с пункта взимания платы десятилетней давности. Отдай ее. Это будет считаться сотрудничеством со следствием. После того, как дело будет раскрыто, я объясню ситуацию начальству, но не стану раскрывать все. Я постараюсь добиться для тебя смягчения наказания и статьи за халатность. Во-вторых, если ты продолжишь отпираться, я все равно смогу раскрыть дело. Я доложу наверх, и ты будешь наказан как за неисполнение служебных обязанностей, так и за укрывательство преступника. Тебя могут даже заподозрить в предумышленном убийстве. За смерть Сяо Дэна ты ответишь, и я не остановлюсь, пока тебя не посадят. Выбирай одно из двух.

После долгого ожидания Цао Мэн сказал:

– У меня дела, надо отъехать. Вернусь – поговорим.

– Пока дело не будет раскрыто, тебе никто не позволит уехать. Даже выйти из этого кабинета никуда будет нельзя. Мои люди будут следить за тобой круглосуточно.

– Гоцзинь, ты знаешь, что за это последует? Ты злоупотребляешь служебным положением!

Фэн Гоцзинь ударил кулаком по столу, вскочил и закричал:

– Твою мать! Ты еще будешь мне тут говорить о злоупотреблении служебным положением?!

Не договорив, он позвал Лю Пина на помощь, достал наручники и приковал Цао Мэна прямо к подлокотнику кресла.

– Даже если меня за это уволят, сегодня я тебя точно не отпущу!

Цао Мэн уклончиво, в общих чертах рассказал о случившемся. Два опытных полицейских мерились силами, прекрасно зная тактику друг друга. Цао Мэн неоднократно подчеркивал, что видеозапись действительно исчезла, но избегал произносить слово «уничтожена».

– Когда вы познакомились с Инь Пэном? – спросил его Фэн Гоцзинь. – Ты помог ему получить поддельные документы для выезда из страны?

Цао Мэн ответил, что они встречались в 2001 году, но он никогда не брал взяток от Инь Пэна. В ночь гибели Сяо Дэна Инь Пэн просто позвонил ему и сказал, что столкнулся с врагом и пытается спрятаться от кредиторов. Он также признался, что управлял автомобилем с поддельными номерами, и попросил помочь ему разобраться с ситуацией, если его остановят. В случае успешного побега он просил помочь ему найти записи с камер видеонаблюдения и скрыть место его побега. Цао Мэн сказал, что не помогал Инь Пэну бежать, и как тот в итоге покинул страну и под каким именем, он понятия не имеет.

– Так ты знал, что Сяо Дэн преследовал эту машину?

– Я узнал об этом, только посмотрев видео в дорожной полиции. Громкое дело по ОПГ закрыли, и я только-только вернулся в город. Ты, Лю Пин и Сяо Дэн были единственными, кто знал подробности дела о Башне призраков. Мне еще не успели сообщить.

Фэн Гоцзинь подумал: «Тут он не соврал. Это я сказал Цао Мэну, что мы ищем машину Инь Пэна, и Цао Мэн вызвался поехать в дорожную полицию».

– Что именно засняла камера видеонаблюдения? – спросил он, прикуривая вторую сигарету и заменяя тлеющую. – Давай рассказывай перед этой курительной палочкой.

– Она засняла их лица.

– Чьи?

– Всех: Инь Пэна, Костыля и Сяо Дэна. Сяо Дэн был в красной кепке.

– «Чикаго Буллз», – сказал Фэн Гоцзинь.

– Что? – не понял Цао Мэн.

– Продолжай. Что именно засняла? Конкретно?

– Машина Инь Пэна, видимо, сломалась; парковка была всего в двадцати метрах от пункта оплаты. Сначала Инь Пэн и Костыль вышли из машины, чтобы посмотреть, в чем дело. Выяснилось, что нужно заменить колесо, поэтому Инь Пэн вернулся в машину, а Костыль один пошел открывать багажник. В это время откуда-то появился Сяо Дэн, что-то сказал Костылю, помог вытащить запасное колесо из багажника и заменить его. Сяо Дэн то и дело украдкой поглядывал в камеру, и поза, в которой он попросил Костыля присесть, тоже была специально выбрана идеально, чтобы его лицо попало в кадр. Десять минут спустя Костыль сел в машину и уехал. Следом подъехало такси, а Сяо Дэн сел на пассажирское сиденье.

Вторая сигарета дотлела. Фэн Гоцзинь долго молчал, а затем спросил:

– Инь Пэн и Костыль связывались с тобой после побега? В последнее время они не выходили на связь?

– Ни тогда, ни после. Я узнал о смерти Сяо Дэна только после побега Инь Пэна. Потом я понял, что вы подозревали Инь Пэна, но было поздно. Понятия не имею, куда подевался Костыль.

– Неправда. Мы так долго вели расследование по делу Костыля и даже не знали, что его настоящее имя – Цзинь Ху. А ты знаешь и говоришь, что вы не общались… Думаешь, я поверю?

Цао Мэн долго молчал. Фэн Гоцзинь сказал:

– Если не скажешь, буду считать, что ты выбрал второй вариант.

Цао Мэн вздохнул и признался, что Инь Пэн попросил его помочь Костылю найти кого-нибудь, кто сможет сменить его прописку, утверждая, что это поможет ему скрыться от врагов. Это произошло еще до дела о Башне призраков, в 2001 году, когда он только познакомился с Инь Пэном.

– Как теперь зовут Цзинь Ху?

– Не помню.

– Даю тебе время подумать.

Фэн Гоцзинь прикурил третью сигарету и воткнул ее в столешницу чайного столика. Она догорела наполовину, когда Цао Мэн сказал:

– Кажется, Чжан Цян.

– Инь Пэн связывался с тобой с две тысячи третьего года? Или он поддерживал связь через Костыля?

– Нет, честно.

Все три «палочки благовоний» сгорели. Фэн Гоцзинь поднял взгляд и подумал: «Братец, я смог это сделать».

Он взял мобильный телефон со стола Цао Мэна и начал просматривать журнал вызовов. Нашел звонок от абонента, отсутствующего в адресной книге, поступивший несколько дней назад с номера из Телина[48], который, похоже, был городским. Перезвонил, но никто не ответил. Фэн Гоцзинь повернулся к Лю Пину:

– Найди кого-нибудь, кто проверит точное местоположение этого номера в Телине. Отправляйся прямо в Телин, проверь регистрационную информацию во всех отелях и хостелах поблизости от этого номера и найди имена Чжан Цян и Цзинь Ху.

– Со мной больше никто не связывался, – сказал Цао Мэн.

– Тогда чей же это номер в Телине?

– Какого-то приятеля. Не помню.

– У тебя еще есть выбор. Не жди, пока я поймаю Инь Пэна и Костыля и узнаю, что ты мне солгал.

– Гоцзинь, ты это сделаешь?

Фэн Гоцзинь, не ответив ему, сказал Лю Пину:

– Пришли сюда двух человек, чтобы они присматривали за ним. Он должен есть, пить и испражняться в этой комнате. Принесите сюда мою раскладушку, возьмите его мобильный телефон и позвоните ему домой. Скажите, что он не сможет вернуться домой в течение несколько дней. При необходимости он может ответить на звонок в офисе. Он не выйдет отсюда, пока дело не будет раскрыто.

Перед уходом Фэн Гоцзинь задал Цао Мэну последний вопрос:

– Инь Пэн тебя не подкупал. Как ты посмел нарушать правила ради него?

– Ты помнишь те два года, когда моя мать тяжело болела? У нее было заболевание сердца и рак печени…

– Помню. Тяжело болела.

– В то время продлить жизнь моей матери мог только немецкий белковый препарат. Здесь его было не купить, а тот, что был в продаже, был слишком дорогим. Он стоил тысячу двести юаней за инъекцию, и колоть нужно было каждый день.

– Инь Пэн помог тебе купить лекарство?

– Он не взял за него денег. Я делал уколы, пока моя мать не умерла.

Фэн Гоцзинь ничего не сказал. Он отпер дверь и, уходя, услышал за спиной голос Цао Мэна:

– Гоцзинь, в конце концов, она моя мать…

Фэн Гоцзинь обернулся и сказал:

– У Сяо Дэна тоже есть мать.

Днем Лю Пин получил от оператора запись разговора человека, сообщившего о преступлении вечером 16-го числа. Это был действительно женский голос, но звучал он странно. Она назвала точное место обнаружения тела, а затем повесила трубку менее чем через десять секунд. Фэн Гоцзинь прослушал запись несколько раз, выключил ее, покачал головой, достал телефон, открыл приложение, набрал несколько слов, нажал на воспроизведение и включил запись для Лю Пина.

– Черт меня побери! – воскликнул Лю Пин. – Это тот же голос!

– Шайка мошенников. Они даже хуже моих ровесников.

– Что это за приложение?

– Оно было установлено на телефоне, который мне купила Цзяоцзяо. Набираешь текст, и приложение автоматически озвучивает его, причем можно выбрать мужской или женский голос. Человек, сообщивший о преступлении, даже не использовал свой голос.

– Убийца сам сообщил о преступлении!

– Неизвестно, убийца это или нет, но, по крайней мере, он причастен к преступлению. Есть две причины, по которым люди не сообщают о преступлениях собственным голосом: одна из них – страх раскрытия своей личности.

– А вторая?

– Когда человек не может разговаривать.

Ночью ни Фэн Гоцзинь, ни Лю Пин не ушли домой; они оба остались в общежитии. Хотя их нервы были на пределе, они оба знали, что человек, которого они упустили десять лет назад, где-то близко. Лю Пин спросил Фэн Гоцзиня, откуда он знает, что номер в Телине принадлежит Костылю.

– Не знаю, – ответил тот, – но это точно связано с Костылем или Инь Пэном. Во-первых, спустя десятилетие произошло аналогичное убийство, которое явно совершил тот же человек. Иначе почему за десять лет не было никаких зацепок? Более того, Цао Мэн был невероятно обеспокоен этим вторым убийством и спрашивал о нем по восемь раз на дню. Разве это не странно? Вполне вероятно, что он знал о возвращении этого человека и, возможно, даже связался с ним. Цель звонка – Инь Пэна, Костыля или кого-то другого – неясна. Поэтому любой незнакомец, связавшийся с Цао Мэном в этот период, вызывает подозрения. Но я уверен, что Цао Мэн сегодня утром солгал.

– Понимаю. Наши уже в Телине и ведут расследование.

– Не поднимайте шума.

– Не волнуйся, я попросил полицию Телина оказать содействие в проведении операции.

Перед сном Фэн Гоцзинь получил звонок от Цзяоцзяо, которая хотела навестить его в общежитии и принести ему поесть. Он сказал, что ей не нужно приходить, и велел ей остаться дома с матерью. Цзяоцзяо спросила:

– Папа, ты все еще подозреваешь Цинь Ли? Ты собираешься его арестовать?

Фэн Гоцзинь велел дочери не спрашивать, сказав, что виновный за все заплатит и что пока рано говорить наверняка. Но Цзяоцзяо продолжала расспросы:

– Так Цинь Ли теперь главный подозреваемый?

– Прямых улик против него пока нет.

Она хотела еще что-то спросить, но Фэн Гоцзинь перебил ее:

– Не задавай больше вопросов. Ложись спать пораньше. И пока не звони Цинь Ли. Не навещай его и не пиши ему. Обещаешь?

Цзяоцзяо, помолчав, сказала: «Да».

На следующее утро Лю Пин и Фэн Гоцзинь просмотрели записи с камер видеонаблюдения с ближайшего к мойке перекрестка. Как и предполагал Фэн Гоцзинь, 16-го числа сразу после 22:00 Цинь Ли проехал через перекресток на черном минивэне «Ниссан» с номерным знаком 666, направляясь на север. Записи видеонаблюдения показали, что он въезжает в особую экономическую зону. Пятнадцать минут спустя Цинь Ли исчез на последнем перекрестке, где осуществлялось видеонаблюдение. Двадцать минут спустя он снова появился на этом перекрестке и вернулся в центр города. Вместо того чтобы вернуться на мойку, поехал на улицу Триграмм на Южном рынке, названную так потому, что она была спроектирована как лабиринт из триграмм, когда Чжан Цзолинь[49] ее построил. Когда-то здесь было множество борделей и опиумных притонов, шестнадцать въездов и выездов расходились лучами, а на половине перекрестков не было светофоров и камер. С этого момента машина исчезла. Практически невозможно определить, как долго она простояла там и когда наконец выехала с одного из шестнадцати перекрестков. Удалось установить лишь то, что Цинь Ли вернулся на мойку около четырех утра, когда движение уже было плотным. Восстановив его маршрут, они обнаружили, что он проехал почти через все районы города и ездил более трех часов, прежде чем наконец вернулся на мойку.

– Это очень подозрительно, – сказал Лю Пин.

– Он такой умный… – Фэн Гоцзинь кивнул, а про себя подумал: «Цзяоцзяо нисколько не преувеличивает, этот парень действительно гений».

Хотя он был на девяносто процентов уверен, что в «Ниссане» после возвращения из особой экономической зоны находилось тело Цзэн Янь, Цинь Ли не оставил ему ни единой зацепки. Даже если б он нашел машину, она была бы бесполезна. Что сделал Цинь Ли? Он помыл машину. Даже если ДНК Цзэн Янь была в машине, ее смыли. Фэн Гоцзинь хотел узнать, почему Цинь Ли убил Цзэн Янь и он ли вообще ее убил, но еще сильнее ему не давало покоя, как именно он это сделал. Как?

– Командир Фэн, – сказал Лю Пин, – не нужно долго думать. Это точно он! Как еще можно объяснить такое совпадение? Время его отъезда совпало с временем, когда тело было выброшено и кто-то позвонил в полицию. Кто еще, как не он? Давайте арестуем его!

Фэн Гоцзинь, казалось, не спешил. Он докурил сигарету и сказал:

– Теперь я тоже думаю, что это он. Но где доказательства?

– Какие еще нужны доказательства?

Фэн Гоцзинь ответил, что камеры вокруг Башни призраков не зафиксировали, как кто-то выносит тело во двор. Такой заметной машины вообще не видели рядом со зданием. Как можно доказать, что именно он выкинул тело?

Лю Пин, не согласившись, продолжил просматривать записи со всех камер видеонаблюдения вокруг здания после 22:30. Там не было абсолютно ничего. Черный минивэн, словно призрак, исчез, едва въехав на улицу Триграмм. Лю Пин швырнул мышь и сказал:

– Давайте схватим его, а потом поговорим!

Фэн Гоцзинь покачал головой:

– А что, если за этим стоит настоящий преступник? Это насторожит его. К тому же за ним круглосуточно следили. Заметили что-нибудь?

– Я только что звонил. Он работает на автомойке уже два дня и одну ночь. Вечером вернулся на работу и не уходил с утра.

– Значит, нам придется подождать и продолжить наблюдение.

Лю Пин хотел сказать: «Черт возьми!», но в итоге у него вырвалось «гений гребаный».

Около 15:00 Лю Пину позвонили из Телина. Все ближайшие отели и гостиницы были проверены, но никто по имени Цзинь Ху или Чжан Цян там не останавливался. Фэн Гоцзинь, подумав, спросил:

– Где телефон Цао Мэна?

– Он у того, кто его караулит.

– Вчера и сегодня не было подозрительных звонков?

– Нет, только звонки из дома.

Войдя в кабинет Цао Мэна, Фэн Гоцзинь почувствовал запах сигаретного дыма. Двое молодых полицейских скучали в комнате, пялясь друг на друга и Цао Мэна и куря сигареты. Цао Мэн лежал на раскладушке Фэн Гоцзиня с закрытыми глазами, без наручников. Лю Пин спросил двух молодых людей:

– Кто сказал вам снять наручники?

Один из них пробормотал: «Руководитель Цао».

Цао Мэн открыл глаза, увидел Фэн Гоцзиня и сказал:

– Свои люди все-таки… В этом нет необходимости. Я не убегу.

Фэн Гоцзинь сел и протянул Цао Мэну сигарету «Юйси», сам не прикуривая. Тот затянулся и сказал:

– Эти все-таки лучше, признаю.

– Скажи наконец, Костыль в Телине?

Цао Мэн опустил глаза и продолжил курить.

– Время позднее, – сказал Фэн Гоцзинь.

Цао Мэн наконец кивнул.

– Все-таки Костыль? Как давно он вернулся?

– Не знаю.

– Чего он от тебя хотел?

– Денег.

– Каких денег?

Цао Мэн потушил сигарету и сказал:

– Он меня шантажировал. Он знает о нас с Инь Пэном.

– Было ли такое раньше?

– Это был первый раз за десять лет; я думал, этот парень уже где-то скрылся…

– Что ты сказал, когда он звонил несколько дней назад?

– Я не согласился, и он пообещал перезвонить.

Фэн Гоцзинь велел Лю Пину держать людей в Телине наготове в любое время.

– Гоцзинь, это все, я все сказал, – произнес Цао Мэн.

– Тебе следовало сказать это раньше.

– Я могу как-то спасти свое положение?

Фэн Гоцзинь, не ответив прямо, вернул ему трубку и сказал:

– Если Костыль снова позвонит, ты знаешь, что надо делать.

Фэн Гоцзинь не мог вспомнить, сколько часов он не спал. Накануне он всю ночь пролежал без сна в комнате общежития, уставившись в потолок и вспоминая все, что произошло за последние десять лет: Хуан Шу, Цинь Ли, Цинь Тянь, Сяо Дэн, Цао Мэн, Инь Пэн, Костыль… Временами он думал о своей жене Ян Сяолин и дочери Цзяоцзяо. Потом на несколько минут провалился в беспамятство. На границе яви и сна ему пригрезилось, как улыбается его покойная мать, а тесть Ян Шусэнь трижды похлопал его по плечу со словами: «Я не ошибся, ты хороший полицейский».

Храп Лю Пина вернул его к реальности. Слезы потекли рекой, пропитывая край подушки. Фэн Гоцзинь не мог понять, плакал ли он, или просто глаза слезились от переутомления. Белки глаз покрылись красными прожилками, и перед глазами все стало расплываться красными кругами. Лю Пин заставил его вернуться в кабинет и прилечь на диван, где под его бдительным оком находился Цао Мэн. Фэн Гоцзинь долго лежал на диване, пытаясь заснуть, но никак не мог. В голове лихорадочно крутились мысли о том дне, когда он встретил Цинь Ли. Хороший мальчик, гений, которого унижали и обижали десять лет… Была ли в этом его вина? Он не мог винить никого, кроме себя. Но увы, учитывая сложившиеся обстоятельства, наиболее вероятным подозреваемым был этот гениальный мальчик. Если он, Фэн Гоцзинь, действительно несправедливо обидел братьев Цинь, неужели этот гений станет теперь жестоко мстить и безжалостно убивать всех подряд? Он не знал. Не мог понять – и никогда не поймет.

Тут Фэн Гоцзинь вспомнил, как десять лет назад Лао Сун порезал обидчика своей дочери. Он испытывал ту же боль, но не такую, как сейчас. Вспомнились слова, которые он говорил на могиле своей матери, как он жаловался ей: «В этом мире плохих парней не поймать, а хорошие из-за них совершают преступления. Что мне делать?»

Прошло несколько часов. На мгновение Фэн Гоцзинь подумал, что вот-вот уснет, но вбежал Лю Пин и быстро сказал:

– Костыль звонил! Есть звонок!

Фэн Гоцзинь вскочил с дивана:

– Что он сказал?

Лю Пин сказал, что он назначил встречу с руководителем управления Цао послезавтра на четыре часа дня возле железнодорожной станции Телин и попросил его лично принести деньги. Фэн Гоцзинь надел пальто и сказал:

– Послезавтра утром ты лично возглавишь группу захвата, поедете вместе с Цао Мэном в Телин. Диспозицию продумай заранее и жди моего приказа об аресте.

– Костыль – отморозок; на случай если он окажет сопротивление при аресте, подстраховаться?

– Его нужно взять живым! Вы можете искалечить его, обездвижить; что хотите делайте, только привезите мне его в таком состоянии, чтобы он мог говорить.

После долгого полуторадневного ожидания, в четыре часа дня 24 декабря Фэн Гоцзинь наконец получил звонок от Лю Пина из Телина. Костыля задержали. Он оказал сопротивление при аресте и чуть не открыл огонь. Фэн Гоцзинь спросил:

– Пострадавшие среди мирных жителей есть?

– Нет, – ответил Лю Пин.

– А среди наших?

– Нет.

– Включайте мигалки, выезжайте на выделенную полосу, и чтобы через час он был у меня!

В четыре сорок пять дня Лю Пин лично сопроводил Костыля в комнату для допросов управления криминальной полиции в наручниках и кандалах. Фэн Гоцзинь ждал там. Когда Костыль вошел, налитые кровью глаза Фэн Гоцзиня даже не моргнули. Костыль, Цзинь Ху, Чжан Цян – как бы он ни менял имя, Фэн Гоцзинь узнал бы его угловатое лицо, даже если б оно превратилось в пепел. Прикованный к стулу, Костыль был похож на скелет, его щеки сморщились. Бегство, уклонение от уплаты долгов и запрещенные препараты измучили его до неузнаваемости. Лю Пин сел рядом с Фэн Гоцзинем и прошептал:

– Я задал ему несколько вопросов по дороге, и, кажется, он все понял – но сказал, что говорить будет только с тобой.

Фэн Гоцзинь, кивнув, дал знак группе выйти из комнаты. Остались он, Лю Пин и два сотрудника, которые вели протокол.

Лю Пин начал допрос:

– Имя, фамилия.

– Цзинь Ху, – ответил Костыль.

– Есть ли у тебя другие имена?

– Чжан Цян. Это вымышленное имя.

– Сколько лет, где живешь?

– Сорок пять, из Телина, сейчас бездомный.

Фэн Гоцзинь махнул рукой Лю Пину, намереваясь пропустить обычные формальности, закурил сигарету и прямо спросил:

– Ты когда-нибудь представлял себе, что это случится?

– Да.

– В каком году?

– В две тысячи третьем.

– Ты осознаешь тяжесть своего преступления?

– Да.

– Тогда рассказывай сам.

– Я хочу пожизненное.

– Смертный приговор с отсрочкой исполнения, по обстоятельствам.

Костыль поднял взгляд на Фэн Гоцзиня и сказал:

– Это я убил.

– Кого?

– Того молодого полицейского.

Фэн Гоцзинь и Лю Пин были ошеломлены – они ожидали, что Костыль собирается назвать им имя Хуан Шу. Лю Пин возбужденно воскликнул:

– Черт возьми, у него есть имя! Его звали Дэн Янь!

Фэн Гоцзиню тоже нужно было успокоиться, и он спросил Костыля:

– Ты знаешь, сколько лет я занимаюсь своим делом?

– Не знаю.

– Каких только отморозков я не повидал… Кто резаками для бумаги перерезал горло всей семье по соседству, от старых до малых; кто сжег дотла высотный дом, чтобы убить коллегу; кто убил врага, расчленил тело и скормил его рыбам в аквариуме… В деле «8.3» восемнадцать человек были убиты за одиннадцать лет, и убийца никогда не страдал бессонницей. Скажи: жестоки ли эти люди?

– Жестоки.

– Они более жестоки, чем ты?

– Да.

– Да, когда они убивали людей, все были более жестокими, чем ты, но, когда они сидят в этой комнате, девять из десяти плачут передо мной, каются, вспоминают своих жен, детей, родителей и сожалеют о сделанном; весь пол в слезах, соплях и даже в моче… Честно говоря, я таких презираю. Это не настоящие мужчины. Настоящий мужчина до самой смерти не поджимает хвост. Выпало пулю в лоб получить – значит, судьба такая. А ты сопли не распустил, ты настоящий мужчина… Но ты также более жесток, чем они: никто из этих людей не посмел убить полицейского. Я говорю тебе совершенно четко: шансов на отсрочку смертного приговора у тебя нет.

– Ну и ладно.

– У тебя есть жена и дети?

– Нет.

– Хорошо, что ты один, можешь умереть спокойно…

Лю Пин видел, как дрожат руки Фэн Гоцзиня под столом, а одна рука прижата к раненому колену. Он знал, что спокойствие командира было напускным. Фэн Гоцзинь сказал:

– Опиши весь процесс убийства полицейского Дэн Яня в ночь на двадцать третье февраля две тысячи третьего года, от начала до конца, не пропустив ни слова.

– Точную дату я не помню, но это был тот день, когда Инь Пэн попросил меня его забрать. Я был за рулем, и уже стемнело.

– Какая машина? Какой номер?

– Черный «Мерседес-Бенц», модель S600, с поддельным номером A94575.

– Это обычная машина Инь Пэна?

– Нет, обычно он ездит на таком же «Мерседесе», зарегистрированном на компанию. Машиной с этим номером он пользовался в особых случаях.

– То есть?

– Ездил по делам далеко или на встречи деликатного характера со всяким руководством.

– А еще?

– Еще я на ней привозил ему девушек.

– Об этом поговорим позже, а пока продолжим о том, что произошло ночью двадцать третьего.

– Когда вы с этим молодым полицейским пришли в компанию, Инь Пэн понял, что что-то не так и что его выследили. В тот момент он был готов сбежать, но расспросил кого-то и выяснил, что у вас нет против него улик, поэтому сказал мне подождать и посмотреть. Пока ему не позвонили с незнакомого номера.

– На какой номер Инь Пэн получил звонок?

– На тот, что вы тогда проверяли.

– Номер оканчивался на семьдесят четыре шестьдесят один?

– Да.

– Тогда ты солгал, что это твой телефон…

– А что было делать? Кого еще он мог попросить прикрыть его?

– Продолжай. Что это был за незнакомый номер?

Костыль сказал, что он не знает. Какой-то мужчина сказал, что у него есть доказательства того, что Инь Пэн насиловал девушек и надругался над ними, и что он хочет, чтобы в условленном месте ему передали 500 000 юаней, иначе он сдаст улики полиции.

– Инь Пэн согласился?

– Он не дурак, попросил меня подстраховать. Он мог дать шантажисту пятьсот тысяч, но, если тот начнет хитрить после того, как возьмет деньги, план был убить его, а затем сбежать.

– Значит, в тот день в машине были вещи Инь Пэна и пятьсот тысяч юаней наличными?

– Да.

– Так ты в итоге видел этого человека?

– Кто еще это мог быть? Это и был тот молодой полицейский.

– Что ты несешь?! – не выдержал Лю Пин.

Фэн Гоцзинь попросил его не нервничать. Костыль сказал:

– Я напомнил Инь Пэну пойти на час раньше условленного времени, спрятаться и посмотреть, какова ситуация на месте и легко ли будет принять меры.

– Где было место встречи?

– В каком-то саду в пригороде.

– Какие приготовления вы сделали?

– Инь Пэн сказал взять с собой оружие.

– У Инь Пэна еще и пистолет был? Какой? Откуда он взялся?

– Я купил его у кого-то в Юньнани в девяносто девятом. Это пистолет «Тип пятьдесят четыре», и к нему пятьдесят патронов.

– Зачем Инь Пэну понадобился пистолет?

– За первые два года своего бизнеса он оскорбил многих людей, в том числе бандитов, поэтому ему нужен был пистолет на всякий случай.

– Где сейчас этот пистолет?

– Не знаю, но он точно у Инь Пэна.

– Продолжай о ночи двадцать третьего.

– Когда я проезжал мимо пункта оплаты проезда, у меня спустило колесо. Неподалеку из такси вышел мужчина и предложил мне помочь заменить колесо. Я удивился: с чего вдруг такая доброта? Потом я рылся в багажнике и оттуда кое-что выпало, мужчина заметил это. Что-то в его глазах показалось мне странным, я присмотрелся и узнал в нем молодого полицейского, с которым вы приходили тогда. Наверное, он подумал, что я его не узнаю, потому что было темно и он был в кепке.

– Что он увидел?

– Там были наручники, плетки и всякие другие вещи для извращенцев, которыми Инь Пэн пытал девушек. Я понятия не имел, что он засунул все это в багажник. Вернувшись в машину, я сказал Инь Пэну, что, видимо, ему назначил встречу тот молодой полицейский, который уже приходил к нему, и спросил, что делать дальше. Инь Пэн ответил: «Кто бы там ни был, надо найти момент и расправиться с ним». После того как мы заехали в сад и припарковались подальше, Инь Пэн остался в машине, а я спрятался и стал ждать такси. Но оно не подъехало, полицейский подошел один. Он некоторое время бродил по условленному месту, а когда достал телефон, пытаясь кому-то позвонить, я набросился на него.

Услышав это, Фэн Гоцзинь почувствовал, будто кто-то ударил его ножом в легкие, он едва мог дышать. Это он пропустил тогда звонок Сяо Дэна… Но он не мог перестать вести допрос.

– Какое оружие было использовано?

– Нож-бабочка; пистолет был бы слишком опасен.

– Потом вы с Инь Пэном уехали?

– Я не был уверен, что полицейский мертв, но рядом по грунтовке проехала машина, поэтому я быстро ушел.

– Где оружие?

– Выбросил в реку.

– Куда вы поехали после этого?

– Я отвез Инь Пэна в аэропорт, и он купил билет в Гонконг.

– На какое имя у него было поддельное удостоверение личности?

– Не знаю. Я знаю, что у него был кто-то, кто занимался подобными делами. Было несколько паспортов, и настоящих, и поддельных, и три удостоверения личности. Детали он от меня скрывал – хитрый очень…

– Что же он не взял тебя с собой?

– Да куда? Мне пришлось отмазывать его. Я заменил поддельные номера на другие, потом поехал на его виллу в «Риверсайд-гарден» и сказал его жене, что он уехал за границу, чтобы его не нашли кредиторы. На самом деле они с женой давно развелись, но всегда жили вместе, и жена распоряжалась частью денег.

– А пистолет?

– Я спрятал его в старом доме у себя на родине, в Телине.

– Он все еще там?

– Он пропал. Наверно, Инь Пэн забрал. Я только ему сказал, где он спрятан.

– Значит, ты давно знал, что Инь Пэн вернулся?

– Нет, я узнал об этом совсем недавно, расспросил кое-кого… После того как Инь Пэн уехал за границу, он сказал мне спрятаться на юге. Потом я поехал в Шэньчжэнь, и он устроил меня водителем в компанию своего брата Инь Ли.

– Под именем Чжан Цяна.

– Да. Сначала они платили мне кое-какие деньги, но через несколько лет стали давать все меньше и меньше. Потом я подсел на вещества, начал играть, и денег стало не хватать. А Инь Пэн с братом перестали меня содержать. Потом я снова попал в неприятную историю, уже в Шэньчжэне, и опять ударился в бега. Помотало меня, устал… Тут вроде все стихло, и в прошлом месяце я вернулся в Телин. Сразу поехал в свой старый дом, чтобы найти пистолет. А он исчез – тогда я понял, что Инь Пэн и правда вернулся. Я хотел попросить у него денег – в конце концов, я знал о его темных делах, – но не смог его найти. Кто-то говорил, что однажды видел его в ночном клубе.

– И ты решил попросить денег у Цао Мэна?

Костыль кивнул.

– Я знаю про его отношения с Инь Пэном. Это он помог тому сбежать по своим каналам. Я решил, что, если не найду Инь Пэна, пойду к нему. С его статусом он будет трястись от страха. На самом деле мне нужно-то всего двести или триста тысяч юаней, и я уже вышел на человека, который поможет мне попасть в Японию.

Убийство Сяо Дэна произошло примерно так, как предполагал Фэн Гоцзинь: он изначально считал, что его совершил либо Цинь Тянь, либо Инь Пэн, либо Костыль. Вот только десять лет назад главным подозреваемым был Цинь Тянь, а теперь все прояснилось. Незнакомцем, который позвонил Инь Пэну, был Цинь Тянь. Это он договорился встретиться с Инь Пэном и Костылем в саду. Перед побегом он хотел выполнить три задачи одновременно: сжечь микроавтобус, забрать 200 000 юаней украденных денег, которые спрятал там Цинь Дачжи, и встретиться с Инь Пэном и Костылем. Но он не ожидал, что эти двое пойдут на хитрость и приедут в сад раньше времени и что за ними будет следить Сяо Дэн и они по ошибке примут его за звонившего. А те решили, что «оборотень в погонах», даже если возьмет деньги, не факт, что будет молчать, и поэтому просто прикончили его. После того как они сбежали, Цинь Тянь вошел в сад. Видимо, тела Сяо Дэна он не нашел, Инь Пэна или Костыля тоже, и просто выкопал 200 000 юаней, сжег микроавтобус и вернулся на автобусе в город, намереваясь передать деньги брату и скрыться.

– Можно мне сигарету? – спросил Костыль.

– Когда умрешь, я сожгу одну за тебя, – ответил Лю Пин.

Фэн Гоцзинь успокоился, достал две сигареты и велел Костылю рассказать о «темных делах» Инь Пэна. Костыль выкурил обе сигареты и начал рассказывать об Инь Пэне.

– Инь Пэн – извращенец. Еще он очень суеверный. До девяносто седьмого года несколько лет занимался бизнесом в Гуанчжоу, тогда мы и познакомились. В Гуанчжоу Инь Пэн поклонялся одному мастеру, тоже родом из Северо-Восточного Китая. На самом деле тот был шарлатаном. Он посоветовал ему две вещи: во-первых, разводить змей – сказал, что Инь Пэну не хватает божества-покровителя его судьбы и что змеи подобны тотемным питонам. Велел ему разместить змею в определенном месте в своем офисе, чтобы обеспечить процветание. А во-вторых, перед любой крупной сделкой он должен найти девственницу, и тогда сделка точно пройдет успешно. Инь Пэн вернулся в родной город, сделал все по совету мастера – и действительно разбогател. Поначалу он тратил деньги на поиски молодых девушек, два-три раза в год. Позже обнаружил, что за деньги можно снять «кобылок», которые трутся возле бандитов, откуда там девственницы… Поэтому он начал знакомиться с девушками разными способами. Выбирал девушку, которая выглядела чистой и молодой, и просил меня сделать все возможное, чтобы связаться с ней. Если девушка соглашалась приехать, я обычно забирал ее и отвозил. После этого Инь Пэн давал ей деньги – три-пять тысяч, восемь тысяч или даже десять тысяч. Главное, чтобы девушка была девственницей, он не скупился. Были две девушки, которые возвращались к Инь Пэну, чтобы заработать, но за второй раз он столько, как девственницам, не платил, давал пятьсот-шестьсот юаней и отправлял прочь. Инь Пэн никогда не встречался с девушкой больше двух раз.

Забавы у него становились все жестче. Примерно в 2001 году он стал принимать запрещенные вещества и иногда прибегать к иглоукалыванию. Его настроение стало нестабильным. Примерно в то же время он построил склад в подвале компании с ванной комнатой и кроватью. С тех пор просил меня приводить девушек туда, и мне входить внутрь не разрешал. Иногда не выходил оттуда по несколько дней, развлекаясь пытками. Я зашел туда однажды, там были телевизор и видеомагнитофон. Потом я провожал девушку домой, и она плакала всю дорогу, называла Инь Пэна извращенцем, говорила, что не хочет жить… Я стал расспрашивать ее из любопытства, и она сказала, что Инь Пэн больной и что его «инструмент» не работает. Он пытал ее всевозможными штуками, снимая это на видео, и угрожал убить ее, если она кому-то расскажет. Я, кстати, вспомнил, что в 1997 году, когда я был в Гуанчжоу, Инь Пэн сунулся на чужую территорию в одном мебельном центре в районе Тяньхэ, и ему там всыпали по полной, чуть не забили до смерти. Я тогда только-только с ним познакомился и приходил к нему в больницу. Кажется, эту самую штуку ему тогда и повредили. Может, оттуда и корень всех бед…

– Когда Инь Пэн познакомилась с Хуан Шу? – спросил Фэн Гоцзинь.

Костыль долго думал. Наконец ответил:

– За два месяца до убийства, наверное, в конце две тысячи второго года Хуан Шу танцевала на сцене в ночном клубе, и Инь Пэн обратил на нее внимание. Она была молода, лет восемнадцати-девятнадцати, высокая и невероятно красивая. Он попросил меня подойти к сцене и узнать ее номер телефона, но Хуан Шу не обращала на все это внимания. Уже под Праздник весны Ван Паршивый пришел в ресторан к Инь Пэну, и Хуан Шу была с ним. Инь Пэн понял, что она – его племянница, и стал искать выход на нее через дядю. Я никогда раньше не видел, чтобы Инь Пэн так настойчиво добивался девушки. Обычно он делал две-три попытки, а потом сдавался. Но тут несколько раз звонил Вану Паршивому, обещая ему многочисленные выгоды, в том числе и деловые, если тот сможет вытащить Хуан Шу. Тот поначалу не решался и спросил Инь Пэна, что тот хочет сделать с его племянницей. Инь Пэн ответил, что только выпить и песни попеть, ничего больше. После этого Ван Паршивый, должно быть, передал Хуан Шу номер Инь Пэна. Не знаю, как он ее уговорил, но Хуан Шу действительно позвонила Инь Пэну. Тот сказал то же самое, что и Вану Паршивому: он просто хочет выпить вместе с ней и попеть песни, ничего больше. После этого пообещал Хуан Шу десять тысяч юаней. Однажды вечером я пошел в «Кей-эф-си», чтобы забрать ее.

– Какой точно был день?

– Не помню, наверное, где-то на пятый день после Нового года по лунному календарю, плюс-минус.

– Куда ты отвез Хуан Шу?

– На склад под компанией Инь Пэна. Затем я ушел.

– Сколько дней Инь Пэн держал у себя Хуан Шу?

– Четыре или пять. Он никогда раньше не был там так долго. Даже дважды просил меня принести ей еду.

– Что ты видел?

– Инь Пэн приоткрыл дверь, и я заглянул. У Хуан Шу руки были прикованы наручниками к перилам кровати, она стояла на коленях, обнаженная.

Фэн Гоцзинь раскрыл блокнот Сяо Дэна. На первой странице было написано: «Где находилась Хуан Шу с 6 по 11 февраля 2003 года?» Теперь все сошлось: Хуан Шу была заперта в темном, холодном и сыром складе, подвергаясь жестоким издевательствам целых пять дней и ночей.

– Так Хуан Шу была убита Инь Пэном? – спросил Фэн Гоцзинь.

– Нет, – ответил Костыль.

– Ты столько всего уже рассказал, какой смысл врать?

– Инь Пэн на самом деле не убивал Хуан Шу. Несколько дней спустя он попросил меня отправить ее обратно. Это было днем, а вечером я вылетел в Гуанчжоу вместе с Инь Пэном. Когда мы вернулись, вы с молодым полицейским пришли в компанию, и я узнал, что Хуан Шу умерла на следующий день.

– Куда ты отвез Хуан Шу в тот день?

Костыль внезапно опустил голову и замолчал.

Было почти восемь часов вечера, когда кто-то постучал в дверь. Это были Ши Юань и ее коллеги-криминалисты, жаждущие собрать ДНК Костыля. Ши Юань вошла в комнату, пристально посмотрела на Костыля, подошла к Фэн Гоцзиню и спросила: «Это он?» Тот ничего не ответил, лишь кивнул. Ши Юань вернулась к Костылю с покрасневшими глазами. Под ее бдительным взором двое коллег завершали сбор ДНК Костыля: брали кровь и слюну, стригли волосы и собирали перхоть. Все это время Ши Юань стояла неподвижно, не проронив ни слезинки. После ее ухода Фэн Гоцзинь сказал Костылю:

– Ты видел? Сколько бы ты ни лгал, это бесполезно. Техника не обманет. И двух дней не пройдет, как мы узнаем все, что ты сделал. Лучше расскажи об этом сейчас.

Костыль, не поднимая головы, сказал:

– В тот день я отвез Хуан Шу на заброшенную фабрику в Теси и сделал с ней то же самое.

– Что ты сделал? Скажи четко!

– Я тоже изнасиловал Хуан Шу.

На мгновение Фэн Гоцзинь представил себя не полицейским, а обычным отцом, возможно, даже отцом Хуан Шу. Если б ему дали нож, осмелился бы он зарезать этого убийцу? Он был как в тумане. Лю Пин коснулся его плеча, и Фэн Гоцзинь вернулся к реальности. «Нет, – сказал он себе, – напротив меня лишь сообщник. Настоящего преступника еще не поймали, и если им суждено умереть, то вместе». Он уговаривал себя, что так можно зайти слишком далеко и каждый убийца умрет от его руки, но они не должны умирать просто так. Это было бы слишком легко, это роскошь для них. Так не пойдет. Они должны сдохнуть как собаки, им надо отрубить голову, разорвать на части, чтобы имя их навеки покрылось позором.

– Что случилось дальше? – спросил Фэн Гоцзинь.

Костыль, по-видимому, удивленный его спокойствием, наконец поднял голову и сказал:

– После этого я повез ее домой, но она настояла на том, чтобы выйти на полпути, поэтому я ее высадил.

– Где она вышла?

– Это была улица перед медицинским университетом. Там полно магазинов медицинского оборудования.

– После этого ты еще видел Хуан Шу?

– Нет.

– На следующий день, когда вы были в Гуанчжоу, Инь Пэну снова позвонили с номера Хуан Шу?

– Да, я ответил на тот звонок.

– Кто звонил?

– Я правда не знаю. Человек на другом конце провода ничего не сказал. Когда уже собирался повесить трубку, я услышал рев, похожий на волчий вой, и это меня напугало.

Фэн Гоцзиню больше не нужно было гадать; он уже все понял. Голос на другом конце провода несомненно принадлежал Цинь Ли. После смерти Хуан Шу ее телефон так и не был найден, поскольку он находился у Цинь Ли. Хуан Шу, должно быть, рассказала ему правду перед смертью. После ее смерти Цинь Ли, поддавшись внезапному импульсу, позвонил Инь Пэну – хотел почувствовать человека на другом конце провода. Хотя в тот момент он почти не слышал и не говорил, хотел запомнить свое ощущение. Хотел убедиться, что человек на другом конце провода не погибнет в результате несчастного случая или от руки кого-то другого, потому что этот человек мог умереть только от руки одного человека: самого Цинь Ли. Но последним человеком, которого Хуан Шу видела перед смертью, был, видимо, Цинь Ли или Цинь Тянь в том маленьком кирпичном доме. Так кто же убил Хуан Шу – Цинь Тянь или Цинь Ли? Почему? Почему?

– Спрашиваю в последний раз. Ты знаешь, где Инь Пэн? – спросил Фэн Гоцзинь.

– Мне грозит вышка. К чему мне его выгораживать? Но я правда не знаю!

– Допустим, Инь Пэн недавно вернулся в город, дома теперь у него нет, в отеле он остановиться не может. Куда он мог пойти, по-твоему?

Костыль на мгновение задумался и сказал:

– Когда Инь Пэн впервые помог мне с поддельным удостоверением личности на имя Чжан Цяна, он использовал это удостоверение, чтобы купить два дома. Он не сказал мне, где они находятся, кроме того, что оба находятся в новом районе Хуньнань. Вернувшись, я хотел их найти, но боялся, что выдам себя.

Фэн Гоцзинь сказал Лю Пину:

– Немедленно поручи кому-нибудь проверить дома, зарегистрированные на имя Чжан Цяна. Они находятся в районе Хуньнаня. Возьмите оружие и будьте готовы арестовать Инь Пэна в любой момент. Не забывайте, что он вооружен.

На этом трехчасовой допрос закончился. Костыль наконец спросил Фэн Гоцзиня:

– Неужели нет надежды на смертный приговор с отсрочкой?

– Даже смысла обсуждать нет. Считай, ты уже мертв.

В кабинете Фэн Гоцзиня его ждала Ши Юань. Он спросил ее:

– Какие новости?

– Вы упомянули факелы, вырезанные на телах девушек. Сегодня днем я сравнила фотографии вскрытия Хуан Шу с фотографиями на теле Цзэн Янь. Они отличаются.

– Отличаются?

– Время свертывания крови можно измерить. Узор на теле Цзэн Янь вырезан после смерти, поэтому свернувшейся крови мало, а направление надрезов было нормальным.

– Что это значит?

– Кто-то вырезал узоры на теле Цзэн Янь после ее смерти. Если, как вы говорите, узор имеет смысл и разделен на верхнюю и нижнюю части, то, насколько я понимаю, он пишется как иероглиф, и штрихи расположены в правильном порядке. Однако узоры на теле Хуан Шу были вырезаны при ее жизни, и направление лезвия было снизу вверх, что равносильно написанию черт иероглифа в обратном порядке. Направление узоров такое же вертикальное, как у Цзэн Янь, что ненормально.

– Вы хотите сказать, что тот, кто вырезал узоры на теле Хуан Шу, делал это при ее жизни, да еще и в обратном направлении?

– Похоже на то. Подумайте сами; обычно люди пишут прямо, с чего бы им писать наоборот?

Фэн Гоцзинь все еще не понимал. Ши Юань объяснила, что, скорее всего, Хуан Шу сама вырезала узоры на своем теле с помощью лезвия.

Лю Пин отправил людей в новый район Хуньнань, чтобы осмотреть два объекта недвижимости, приобретенных Инь Пэном. Прошло почти два часа. Лю Пин и Фэн Гоцзинь ждали новостей в офисе. Ши Юань еще не ушла, помогая им анализировать всю ситуацию. Лю Пин спросил:

– Командир Фэн, помните ли вы, что после ареста Цинь Тяня десять лет назад в его кирпичном доме была обнаружена кровь Хуан Шу, поэтому его осудили?

Ши Юань добавила:

– Всего одна капля крови, найденная под кроватью, и время ее свертывания практически совпало со временем смерти Хуан Шу.

– Значит, – продолжил Лю Пин, – перед смертью Хуан Шу нанесла себе увечья бритвой на кровати в этом кирпичном доме? Или это сделали Цинь Тянь или Цинь Ли?

Фэн Гоцзинь ответил, что по крайней мере либо Цинь Тянь, либо Цинь Ли присутствовал при этом.

– Командир Фэн, о чем вы сейчас думаете? – спросил Лю Пин.

– Во время допроса Костыля тот упомянул, что Инь Пэн действительно был должен много денег примерно в две тысячи третьем году из-за значительных убытков от проекта «Голландская деревня».

Лю Пин объяснил, что этот проект застройки пользовался особой популярностью в свое время и обещал стать самым роскошным комплексом вилл на северо-востоке Китая. Расположенный в горах, на берегу реки, он занимал обширный участок земли на окраине особой экономической зоны. Однако во время борьбы с организованной преступностью в 2003 году выяснилось, что несколько отстраненных от должности чиновников присвоили значительную сумму денег из проекта «Голландская деревня», причем половина финансирования была незаконной. Новый мэр остановил проект сразу после вступления в должность, и теперь он остается обширным пустырем. Было построено всего около двадцати зданий, но там никто не живет. Зимой нет отопления, что превращает квартал в город-призрак.

– Однажды я проезжал мимо, и только в двух или трех зданиях горел свет. Это было довольно жутко. Похоже, там живут те, кто потратил все деньги семьи на эту недвижимость, не смог ее продать и не имел другого выбора, кроме как переехать.

– Как застройщики поступают с инвестициями в строительные проекты, которые прогорели или потерпели неудачу на полпути, и все, кто вложился, остаются ни с чем? – спросил Фэн Гоцзинь.

– Используют дом, чтобы выплатить долг. Продаете вы его или нет, другого выхода нет… – Лю Пин оборвал фразу на середине и спросил: – Вы хотите сказать, что среди пустующих вилл в «Голландской деревне» есть дом Инь Пэна?

– Не исключено. Судя по вашим словам, «Голландская деревня» находится в той же ситуации, что и Башня призраков. Нет никаких документов на право собственности. Это идеальное место, чтобы спрятаться.

Зазвонил мобильный телефон Лю Пина. Коллега из Бюро общественной безопасности района Хуньнань сказал, что все дома, купленные по удостоверению личности Чжан Цяна, проверены, и они действительно находятся в двух проектах недвижимости в районе Хуньнань, в одном направлении и недалеко. Лю Пин взял телефон и спросил Фэн Гоцзиня:

– Сейчас туда поедем?

Тот, встав, сказал:

– Разделим отряд на две группы, и пусть коллеги из Хуньнаня отправятся прямо к двум домам для обыска. Оружие с собой?.. Ты следом за мной; возьми другую группу и отправляйся в «Голландскую деревню».

– Думаешь, туда надо съездить? Зря промотаемся…

– В каком направлении Цинь Ли ехал на минивэне на видеозаписи наблюдения?

– На север.

– Район Хуньнань находится на юге, а особая экономическая зона – на севере.

Лю Пин внезапно понял, что Цинь Ли невольно указал им верное направление. Независимо от того, кто похитил Цзэн Янь и убил ее – Цинь Ли или Инь Пэн, – по странному совпадению они оба исчезли по дороге в особую экономическую зону.

Зазвонил телефон Фэн Гоцзиня. Это был владелец автомойки. Фэн Гоцзинь ответил. Владелец спросил:

– Вы просили меня сообщать о дальнейших действиях Цинь Ли?

– Не тратьте слов, говорите скорее.

– Уже одиннадцатый час, а Цинь Ли еще не пришел и не ответил на сообщения. А ведь он всегда пунктуален…

Фэн Гоцзинь повесил трубку, не сказав ни слова. Лю Пин, все слышавший, спросил:

– Что делать с Цинь Ли?

– Накрыть его. Арестовать всех вместе.

24 декабря 2013 года. Сочельник. В тот вечер, чуть позже девяти, Фэн Сюэцзяо пригласила меня на свидание в «Кей-эф-си», где мы обычно встречались впятером. С тех пор, как вернулся из Пекина, я не решался пригласить ее на свидание, опасаясь неловкости. Неделей ранее мы оба напились до беспамятства. Мы теперь взрослые, и к некоторым вещам лучше относиться как к очередному запою, когда просыпаешься и делаешь вид, что ничего не произошло.

Фэн Сюэцзяо села напротив меня и съела четыре клубничных мороженых подряд. От этого зрелища у меня заломило зубы, и мне пришлось удержать ее от покупки пятого. Я спросил:

– Почему ты ешь так много холодной еды поздно вечером?

– Мне просто внезапно захотелось, и я ничего не могу с собой поделать.

– Ты спятила. – Я достал салфетку и вытер ей рот – не помню когда, но у меня тоже выработалась привычка всегда носить с собой салфетки.

– Когда ты начнешь говорить со мной помягче? Ты всегда такой, с самого детства…

Мне показалось, что Фэн Сюэцзяо ведет себя ненормально. Обычно в такие моменты она ведет себя наперекор. Я спросил ее:

– Что случилось?

Фэн Сюэцзяо облизнула губы и сказала:

– Слушай, Ван Ди, я беременна.

Услышав это, я на удивление не особенно смутился. Оглядываясь назад, не уверен, насколько это было просто притворством.

– Между нами же ничего не было той ночью? – спросил я.

Фэн Сюэцзяо была гораздо спокойнее меня. Она ответила:

– Ты не помнишь. Ты был пьянее меня.

– Прошла всего неделя. Откуда ты так быстро узнала?

– В интернете говорят, что это может быть за семь дней, поэтому я сделала тест из любопытства.

– А чего это ты стала такой любопытной? Это точно?

– Не знаю. А что, ты испугался?

– Не очень.

– Не волнуйся. Я не буду тебя за это винить, но, если я правда беременна, я хочу родить ребенка.

– Значит, это все равно как-то связано со мной?

– Ты отец ребенка. Но жениться на мне я тебя не заставляю.

На мгновение я засомневался, не шутит ли Фэн Сюэцзяо, но, внимательно посмотрев ей в глаза, понял, что пугает она обычно с другим выражением лица. Да и врать она никогда не умела. Я сказал:

– Завтра я поеду с тобой в больницу. Если это правда, мы поженимся.

Неожиданно Фэн Сюэцзяо рассмеялась и сказала:

– Смотри, как ты напуган! Я еще ничего не решила.

– В любом случае я высказал свои чувства. Решать тебе.

Она внезапно сменила тему:

– Я хочу еще одно мороженое, последнее.

Я стиснул зубы и ответил: «Нет». Фэн Сюэцзяо долго смотрела на меня, а потом улыбнулась и сказала:

– О, еще не стал отцом, а уже контролируешь меня…

Мы просидели в «Кей-эф-си» почти до десяти часов. Фэн Сюэцзяо, пытаясь сменить тему, рассказывала мне о Цинь Ли, Хуан Шу и Гао Лэе, о нашем детстве. Затем спросила меня:

– Помнишь один сочельник, когда мы впятером провели его здесь? Тогда это был единственный «Кей-эф-си» в городе, работающий круглосуточно. Мы вернулись домой после двух часов ночи. Ни у кого не было мобильных телефонов, поэтому родителям никто ничего не сказал. Мама чуть не прибила меня, когда мы вернулись.

– Конечно, помню, – ответил я. – Мы полночи играли в «Монополию» за соседним столиком. Цинь Ли постоянно выигрывал. Мы с Гао Лэем так разозлились, что чуть не перевернули стол. Хуан Шу так хотела спать, что уснула прямо на столе, а когда мы проснулись, у нее все лицо было в кетчупе, как у глупых девчонок. Чтобы избавиться от нас, продавец солгал, что туалет сломан и пользоваться им нельзя. Ты больше не могла терпеть и выбежала на улицу справить нужду у стены, а меня оставила стоять на шухере издалека.

– А-а-а, ужас! Прекрати! – Фэн Сюэцзяо рассмеялась, но вскоре ее смех стих. – Теперь нам больше на собраться, – добавила она.

Не зная, что сказать, я спросил ее:

– Ты позавчера рассказывала мне по телефону о том, что у Хуан Шу на теле был узор в виде факела. Это правда?

Фэн Сюэцзяо кивнула.

– Теперь главный подозреваемый – Цинь Ли. Мой отец, возможно, захочет его арестовать…

– Цинь Ли все еще живет в том же доме?

– Да, в соседнем доме с тем, где жил ты.

Я хотел что-то сказать, но слова застряли у меня в горле. Первой заговорила Фэн Сюэцзяо:

– Давай сходим к Цинь Ли сегодня вечером?

– Хорошо. Я возьму с собой мороженое.

Было уже десять часов, когда мы спустились к дому Цинь Ли. Десять лет он тоже был моим домом, но теперь его нет. Лишь половина оставшейся лестницы цеплялась за здание Цинь Ли, словно не желая умирать. Когда нам не хватало всего одного этажа до самого верха, мы с Фэн Сюэцзяо услышали торопливые шаги сверху. На лестнице нас чуть не задели трое мужчин средних лет.

– Дядя Го? – воскликнула Фэн Сюэцзяо.

Это были коллеги отца Фэн Сюэцзяо, трое полицейских. Мужчина по фамилии Го был удивлен еще больше, чем Фэн Сюэцзяо.

– Цзяоцзяо! Что ты здесь делаешь?

– Я пришла увидеть своего друга.

– Какого друга? Цинь Ли, да?.. Ты такая непослушная! Мы наблюдали за ним несколько дней, и твой отец даже специально приказал мне остановить тебя, если я увижу, что ты идешь к Цинь Ли. Как ты можешь быть такой непослушной? Иди домой!

Пока трое полицейских вели Фэн Сюэцзяо вниз, я тихо поднялся на этаж выше. Дверь в комнату Цинь Ли была взломана, и у меня было такое чувство, будто меня вталкивают внутрь. Планировка дома была точно такой, какой мы помнили ее в детстве, за исключением спальни Цинь Ли, которая была заполнена стеклянными банками, расставленными вдоль стен, со змеями, ящерицами и пауками, неподвижно лежавшими внутри. Окно спальни было приоткрыто, и мне показалось, что я вернулся в детство: Цинь Ли дремал после игры, а я помогал ему закрыть окно. Делая это, я привычно посмотрел вниз. В темноте седьмой этаж казался не таким высоким, каким я его помнил. В этот момент вернулся один из полицейских и увел меня. Мороженое осталось на столе Цинь Ли.

Внизу Лао Го садился в машину, но Фэн Сюэцзяо крепко держала дверь, ее тон был почти допрашивающим:

– Отец приказал тебе арестовать Цинь Ли? Ты собираешься арестовать его?

Лао Го тоже разозлился. Он с силой разжал крепко сжатую руку Фэн Сюэцзяо и сказал:

– Не валяй тут дурака. Быстро домой!

И они втроем уехали, подняв облако пыли.

Я стоял позади Фэн Сюэцзяо, представляя себе бесчисленные способы, которыми она могла бы выразить свою печаль или отчаяние, но она этого не сделала. Не сказав ни слова, выбежала на улицу, остановила такси и оставила дверь открытой для меня. Не раздумывая, я сел. В машине Фэн Сюэцзяо велела водителю следовать за машиной полицейских:

– Быстрее, быстрее…

– Какой смысл в этом? – спросил я ее.

Но она, казалось, не слышала меня:

– Как думаешь, куда они едут? Они знают, где Цинь Ли?

– Где бы ни был Цинь Ли, если б он хотел убежать, то уже сделал бы это.

– Но они все это время следили за Цинь Ли. Как же он сбежал?

– Вылез через окно, наступил на кондиционер и спустился по лестнице моего дома.

Фэн Сюэцзяо снова начала бормотать себе под нос: «Это не Цинь Ли, это не Цинь Ли…»

Когда мы приближались к району под названием «Голландская деревня», таксист сказал:

– Там нет уличных фонарей. Я туда не поеду.

Фэн Сюэцзяо вытащила сто юаней, мы оба вышли из машины и побежали внутрь. Было совершенно пусто и темно. Через равные промежутки стояли четырехэтажные виллы в европейском стиле, ни в одной из которых не горел свет. Я смотрел на Фэн Сюэцзяо, тяжело дышащую рядом со мной, и не мог понять, почему так легко согласился пойти с ней в эту темноту. Но в глубине души я знал, что должен быть рядом. К тому же нас было не двое, а трое.

Наконец я заметил впереди несколько фар рядом с тускло освещенной виллой. Приближаясь, увидел пять машин, включая ту, за которой мы гнались, и около десяти полицейских, всех с оружием наготове. Впереди ехал отец Фэн Сюэцзяо, Фэн Гоцзинь, разговаривая со стариком Го, который только что подошел. Когда они оба заметили нас с Фэн Сюэцзяо, их глаза вспыхнули ярче фар. Фэн Гоцзинь бросился к дочери, Фэн Сюэцзяо бросилась к нему, а я последовал за ней.

– Что ты здесь делаешь? – закричал Фэн Го-цзинь. – Кто тебя сюда привел?

Сдерживаемое раздражение Фэн Сюэцзяо наконец вырвалось наружу, и она разрыдалась.

– Папа, прости меня, папа, я думала, ты пришел арестовать Цинь Ли…

Я увидел отчаяние в глазах Фэн Гоцзиня. Он снова посмотрел на меня и сказал Фэн Сюэцзяо:

– Оставайся в машине. Не выходи. Я на задании, а не играю с тобой.

Рыдания Фэн Сюэцзяо усилились; она кричала:

– Где Цинь Ли? Где Цинь Ли?

– Он внутри, с пистолетом.

– Умоляю тебя, папа, не убивай его, не арестовывай, папа, умоляю тебя!

Фэн Гоцзинь холодно оттолкнул Фэн Сюэцзяо и запихнул нас с ней в машину, ближайшую к двери. Лао Го попытался закрыть дверь, но руки Фэн Сюэцзяо крепко держали ее. Тем временем Фэн Гоцзинь начал кричать в комнату:

– Цинь Ли, опусти пистолет! Открой дверь! Если ты убьешь Инь Пэна, смерть твоего брата будет напрасной! Он никогда не сможет очистить свое имя в следующей жизни!

Тишина за дверью была такой же темной, как ночь снаружи.

Фэн Гоцзинь крикнул:

– Цинь Ли, не знаю, слышишь ли ты меня! Я знаю, что ты невиновен! Ты и твой брат невиновны! Теперь у меня есть улики, чтобы арестовать Инь Пэна! Ты слишком импульсивный – и только навредил себе! Прошло десять лет! Ты обвинял меня в смерти брата. Иди на меня! Я положу пистолет и войду один. Если слышишь, трижды пни дверь!

Прождав три минуты – внутри все еще не было никакого движения, – Фэн Гоцзинь крикнул мужчинам позади него:

– Вперед!

Четверо мужчин приблизились, используя специальные инструменты для взлома дверей. Меньше чем через две минуты хлипкая дверь была открыта. Из машины я увидел пустую большую гостиную на первом этаже. Фэн Гоцзинь быстро развернулся в гостиной и повел своих людей наверх. Внезапно Фэн Сюэцзяо выскочила из машины. Молодой офицер, командовавший нашим отрядом, не обратил на это внимания, и Фэн Сюэцзяо уже прорвалась через ворота виллы. Я выскочил из машины с другой стороны и погнался за ней. Когда мы с Фэн Сюэцзяо дошли до конца группы, Старик Го остановил нас у лестницы, сдавленно выругавшись.

– Что за дурость! Убирайтесь отсюда!

Фэн Сюэцзяо рванулась в середину отряда, как сумасшедшая. Семь или восемь полицейских держали в руках оружие, и никто не осмеливался пошевелиться. Я стоял в конце отряда, наблюдая, как они прорываются на крышу. В конце концов нас с Фэн Сюэцзяо остановили двое полицейских у двери на крышу. Мне заломили руки за спину. Я сказал полицейскому, который схватил Фэн Сюэцзяо:

– Пожалуйста, будьте осторожны, она беременна!

Полицейский ошеломленно перевел взгляд на Фэн Гоцзиня, который уже стоял на крыше. Он знал, что Фэн Гоцзинь тоже это услышал. Тот лишь оглянулся на Фэн Сюэцзяо и меня, затем повернулся и крикнул на другой конец крыши:

– Цинь Ли, опусти пистолет! Последнее предупреждение!

Сквозь толпу голов, сгрудившихся в проходе, я увидел лицо на другой стороне крыши. Оно было настолько незнакомым, что я едва мог его узнать, но я никогда не забуду эти глаза. Эти глаза заключали в себе все, что я когда-либо знал, и вместе они стали свидетелями самых сокровенных событий в этом мире. И теперь эти глаза горели с такой яростью, какой я никогда раньше не видел. Одной рукой он плотно прижимал дуло пистолета к виску Инь Пэна, а другой крепко держал его шею.

Фэн Гоцзинь стоял впереди группы, направив пистолет в сторону Цинь Ли, и кричал: «Цинь Ли! Бросай пистолет!»

– Умри…

Этот рев должен был пронзить ночное небо, но он был слаб, как умирающая жизнь, беззвучен, в одно мгновение заживо поглощен тьмой – то было глубочайшее отчаяние тела, неспособного выразить свои страдания. Цинь Ли внезапно бросил предмет, который держал в руке, в Фэн Гоцзиня. Тот крикнул: «Стой!», но стрелять не собирался. Он увидел, что к его ногам упала черная видеокассета. Даже холодный зимний ветер застыл на месте. Фэн Сюэцзяо внезапно вырвалась из рук молодого полицейского и, как безумная, бросилась к Фэн Гоцзиню. Она перестала плакать, ее лицо стало спокойным. Наклонилась и подняла с земли какой-то небольшой предмет. Только когда молодой полицейский, который скручивал меня, сдался и я подбежал к Фэн Сюэцзяо и Фэн Гоцзиню, я ясно увидел, что Фэн Сюэцзяо подобрала небольшой слуховой аппарат, который помещался в ухо. Цинь Ли, должно быть, случайно уронил его, удерживая Инь Пэна в заложниках.

Фэн Сюэцзяо сказала Фэн Гоцзиню:

– Папа, что ты говоришь? Цинь Ли тебя не слышит. Дай мне, пожалуйста…

– Назад! – крикнул тот.

Фэн Сюэцзяо проигнорировала попытки Фэн Гоцзиня остановить ее и пошла прямо. Она остановилась лишь в десяти метрах от Цинь Ли, который направил на нее пистолет. Фэн Гоцзинь и все, кто был позади него, внезапно подняли пистолеты выше. Все перестали дышать на ледяном ветру.

Фэн Сюэцзяо подняла правую руку с маленьким слуховым аппаратом в ладони.

– Надень его. И пожалуйста, послушай меня…

– Уйди…

Фэн Сюэцзяо хотела сделать еще один шаг вперед, но Цинь Ли взмахнул пистолетом, давая ей знак остановиться. Сам же он, крепко держа Инь Пэна, отступил к краю крыши. Но Фэн Сюэцзяо и не думала останавливаться. В этот момент ноги сами собой несли меня вперед, как в тот день в шестом классе, когда кто-то толкнул меня, чтобы я поднял табуретку и ударил Ху Кайчжи, который издевался над Цинь Ли. Я раскрыл объятия и встал перед Фэн Сюэцзяо. В горле стояла полная тишина. Но за меня заговорил кто-то другой. Это был тот мальчик, каким я был десять лет назад, тот ребенок, каким я был двенадцать лет назад, тот ребенок, который бросил Цинь Ли, а теперь вернулся. Голос этого ребенка был прерывистым от рыданий:

– Прости, Цинь Ли, прости, это все моя вина. Я виноват…

– Уйди!

Последний вопль Цинь Ли пронзил мои барабанные перепонки, заглушая весь гнев. В тот момент я понял, что он его услышал. Я почти слышал, как он дерется с Ли Яном в классе на первом курсе. Попытался броситься на помощь, но он вытолкнул меня, запер дверь и крикнул мне через стекло: «Уйди!»

Позади меня снова раздался голос Фэн Гоцзиня:

– Цинь Ли! Хуан Шу погибла от твоих рук! Ты должен ответить за это!

Почти в ту же секунду Цинь Ли слегка опустил пистолет. Инь Пэн, молчавший до этого, внезапно оттолкнул его, вырвался и бросился прямо на Фэн Гоцзиня. Не успел он сделать и нескольких шагов, как ноги его подкосились, и он рухнул прямо перед ним. Все бросились вперед и прижали Инь Пэна к земле. Только Фэн Сюэцзяо и я, стоявшие ближе всех к Цинь Ли, наблюдали, как тот оглянулся на нас в последний раз, сделал шаг вперед и упал с края крыши, полностью растворившись во тьме. Снизу раздался приглушенный стук, словно предсмертный вопль Цинь Ли.

Фэн Гоцзинь и остальные бросились к краю крыши. Только мы с Фэн Сюэцзяо бок о бок стояли там, ошарашенные и неподвижные.

Наконец я заметил, что крыша находится прямо у рва. Вокруг не было ни парков, ни уличных фонарей, ни стариков, ни детей. Это был, пожалуй, самый тихий участок реки, протекающей через город. Поверхность ее была спокойной, отражая звездный свет, более плотный, чем в городе. В ту ночь она составила компанию только одной жизни. Единственной чистой жизни.

Осень на севере коротка, настолько коротка, что служит практически предвестником приближающейся зимы, предупреждая: хватит выпендриваться. Фэн Гоцзинь был послушен. Его травмированная нога оказалась точнее прогноза погоды: если болит три дня подряд, значит, наступает зима. В то время как другие носили только один слой одежды и брюки, он надевал шерстяные брюки. Как только выпадал первый снег, ему приходилось переодеваться в хлопчатобумажные. В эти морозные дни даже приходилось носить нанонаколенник на правом колене. Врач сказал, что если он не будет серьезно относиться к своей ноге, то к шестидесяти годам окажется на костылях.

Ноябрь 2014 года, типичный вечер из жизни Фэн Гоцзиня. «Пельменная Суня». Кроме их с Лао Сунем столика, был занят еще один. За ним собрались четверо пьяных молодых людей, которые напропалую хвастались. Один говорил о том, что такой-то сейчас самый влиятельный человек на районе и что весь Теси трясется от одного его шага. Другой утверждал, что такой-то больше не крут, его побил и разгромил какой-то новичок из района Хэпин. Они говорили, что их начальник – самый влиятельный человек в городе и даже начальник управления криминальной полиции должен его уважать. Фэн Гоцзиня эти разговоры развеселили. Лао Сунь отпил водки и сказал:

– Черт, я слышу это каждый день. Теперь твоя очередь расстраиваться?

Фэн Гоцзинь съязвил:

– Слыхал? Я должен уважить босса.

– Ну как? Легче быть начальником?

– Работы не стало меньше, зато сплетен больше.

– Что за сплетни?

– Говорят, что я намеренно добился увольнения Цао Мэна, чтобы занять его место.

– Черт! Он совершил такое серьезное преступление, а ты все равно его защищал. Ему повезло, что он не попал в тюрьму, и еще есть люди, которые заступаются за него?

– Разве не так устроено общество? – философски заметил Фэн Гоцзинь, откусил кусок пельменя с квашеной капустой и свининой и отпил водки.

– Мне он, чтоб его, всегда не нравился, – заявил Лао Сунь. – Помнишь, как мы только пришли в управление? Когда мы впервые отправились на задание, он приписал тебе все заслуги за мою работу, чтобы выслужиться перед твоим тестем. Я так разозлился, что неделю не вставал с постели.

– Почему ты столько лет на меня злишься? – Фэн Гоцзинь улыбнулся. – Как я мог не помнить?

– До сих пор я считаю, что ты не так хорош, как я. Если б меня не отстранили в тот год, я сейчас занимал бы твое место.

– Трудно сказать. Может, ты влип бы в неприятности…

– Это правда. В отличие от тебя, я люблю деньги.

– Ты зарабатываешь в ресторане гораздо больше, чем я.

– Последние два года дались мне нелегко, но с меня хватит. Я планирую продать этот ресторан через два года, выращивать цветы и заниматься рыбалкой. У меня нет жены и детей, которых нужно содержать, поэтому я больше не хочу так страдать. Теперь-то я думаю, что у меня жизнь сложилось лучше, чем у тебя. Посмотри на себя: изможденный, как полудохлый теленок, весь израненный, и жена сбежала с кем-то…

– Ты вообще можешь нормально говорить? Чтоб тебя!

– Вы развелись в итоге?

– Да, в прошлом месяце.

– Разве вы не объявили о разводе в прошлом году? Чего столько тянули?

– Как мы могли развестись, когда Цзяоцзяо была беременна? Мы решили, что нашей дочери будет стыдно за нас. Ее мать была рядом с ней девять месяцев, заботясь о ней. Я поднял этот вопрос только после того, как она родила.

– А я-то думаю, почему ты два месяца не заходил… Родила?

– Девочка, Лошадь по гороскопу.

– Поздравляю! Ты теперь дедушка… Надо же, Цзяоцзяо теперь мама, как же быстро время летит…

– Очень быстро, слишком быстро. – Фэн Гоцзинь достал красное приглашение. – Я бы забыл, если б ты меня не спросил. Это тебе. Внучке исполняется месяц, будет банкет. Если найдешь время, заходи.

– Ладно притворяться-то, что забыл… Ты хотел попросить меня о финансовой помощи, верно? Когда свадьба Цзяоцзяо? Можешь сказать мне и то и другое.

– На свадьбу не приглашаю. Цзяоцзяо сказала, что просто хочет поужинать с семьей и не устраивать пышное торжество.

– Тогда я сэкономлю деньги.

Молодые люди за соседним столиком наконец угомонились, и их кое-как удалось выпроводить. Лао Сунь, работавший круглосуточно, злобно посмотрел на них и солгал, сказав, что пельменная закрывается. Оба мужчины, которым на двоих было больше ста лет, тоже уже набрались.

– Какую награду ты получил за то дело в прошлом году? – спросил Лао Сунь.

– Знак «Особые заслуги».

– Черт возьми, тебе повезло…

– А какой в этом смысл?

– Когда внучка вырастет, она будет всем рассказывать, какой у нее крутой дедушка.

– А с чего ты вдруг об этом заговорил?

– Расскажи мне.

– О чем?

– О деле. Ты не до конца рассказал мне в прошлый раз. Как звали этого парня?

– Цинь Ли.

– Да, Цинь Ли… Он въехал на своей машине на улицу Триграмм и скрылся. Как в итоге перевезли тело?

– Почему я должен тебе рассказывать?

Лао Сунь хрипло ответил:

– Ты мой брат, понятно?

– Ты же круче меня?

– Ты круче меня, ты лучший.

Фэн Гоцзинь сделал два медленных глотка водки и специально держал паузу, дразня Лао Суня, прежде чем начать объяснять. Цинь Ли на самом деле припарковал машину на улице Триграмм после того, как приехал на ней, поэтому ее не было на записях видео-наблюдения вокруг Башни призраков.

– Тогда как он перевез тело?

– Он сменил машину.

– Какую машину?

Фэн Гоцзинь объяснил, что в тот вечер на мойке было две машины: минивэн «Ниссан» и серебристая «Мазда». Цинь Ли приехал на полчаса раньше, чтобы принять мойку. После того как рабочие дневной смены разошлись по домам, он поехал на «Мазде» на улицу Триграмм, нашел укрытие, а затем на такси вернулся на автомойку. В десять часов выехал на минивэне, доехал до пригорода, выкопал тело, погрузил его в минивэн и вернулся на улицу Триграмм. Переложил тело из машины в «Мазду», а затем отвез его в Башню призраков, где выкинул его. Выехал через один из шестнадцати въездов и съездов с улицы Триграмм, где не было камер видеонаблюдения. Отследить его передвижение было невозможно. На обратном пути Цинь Ли прибегнул к тому же методу, да еще и кружил по городу, чтобы сбить всех с толку. Он вернулся на автомойку около четырех часов, взял такси, вернулся на улицу Триграмм и поехал на «Мазде».

– Впечатляет… – протянул Лао Сунь. – Как вы наконец выяснили, что происходит?

– Две недели. Мне потребовалось две недели, чтобы понять, что происходит. Я позвонил владельцу автомойки и узнал, что «Мазда» была серебристой. Затем проверил камеры вокруг Башни призраков, чтобы увидеть, была ли там серебристая «Мазда» между половиной одиннадцатого и половиной двенадцатого. Она была там.

– Это неправильно. Раз нашли «Мазду» и установили факт, что он вытаскивал из нее тело, разве это не улика? Даже если он мертв, мы все равно можем его осудить.

Фэн Гоцзинь, покачав головой, сказал:

– Нет. Во-первых, Цинь Ли намеренно надел шляпу, управляя «Маздой», чтобы его лицо не попало в объектив камеры. Во-вторых, он трижды объехал вокруг Башни призраков, дождавшись, пока автобус не перекрыл единственный въезд во двор. Затем припарковал «Мазду» за автобусом, в слепой зоне, вне поля зрения камеры, а затем выгрузил тело и стащил его в большую яму во дворе. На этой улице находилось туристическое агентство, и каждый вечер после десяти вечера они возвращались в гараж и оставляли ряд припаркованных машин вдоль улицы. Дальнейший анализ показал, что Цинь Ли, должно быть, заранее разведал местность и был знаком с окрестностями.

Лао Сунь долго думал, затем покачал головой и сказал:

– Нет, если б он был таким умным, то знал бы, что нужно надевать шляпу не только когда едешь на «Мазде», чтобы избавиться от тела, но и когда едешь на минивэне, чтобы выкопать тело. Он засветил лицо на камеру. При такой осмотрительности настолько непростительный промах – вот уж на всякого мудреца довольно простоты…

Фэн Гоцзинь, рассмеявшись, сказал:

– Он довольно образованный. И даже умеет использовать идиомы. Потому что сделал это намеренно.

– Почему он намеренно показал лицо?

– Он просто хотел показать мне, куда ведет меня. Именно оставленная им подсказка помогла нам так быстро найти Инь Пэна.

– Сколько времени ушло на столь тщательное планирование?

– Три часа.

Лао Сунь замолчал, забыв выпить рюмку. Затем произнес:

– По-твоему, Цинь Ли – настоящий гений.

– Конечно.

– Он самый умный преступник, которого ты когда-либо встречал?

– Да, но он не преступник. В конце концов, не было прямых улик, чтобы осудить его.

– Все было напрасно.

Фэн Гоцзинь допил свой напиток и долго ждал, прежде чем сказать:

– Но он ждал десять лет, чтобы найти Инь Пэна.

– Просто чтобы отомстить за брата?

– Более того, были вещи, о которых он не говорил.

Фэн Гоцзинь чувствовал, что его переносимость алкоголя уже не та, что прежде. Он чувствовал головокружение. Ему все еще хотелось сказать кое-что, но не Лао Суню, а самому себе. Фэн Гоцзинь спросил Лао Суня:

– Будь ты на моем месте, согласился бы десять лет ждать врага и делать все остальное?

Лао Сунь подумал и сказал:

– Все зависит от того, насколько велика ненависть.

– Какую несправедливость ты готов вытерпеть ради мести?

– Все зависит от того, насколько велика несправедливость.

– Ненависть огромна, несправедливость огромна.

– Чем занимался Цинь Ли последние десять лет?

– Разводил змей.

– Каких змей?

– Змей для врага.

– То есть?

Фэн Гоцзинь объяснил, что, хотя Инь Пэн позже сбежал, он всегда был в поле зрения Цинь Ли. Компьютерщик из управления сказал, что они не знают, какой метод использовал Цинь Ли, но он, вероятно, взломал почтовый ящик компании Инь Пэна и нашел его номер QQ в письмах. Инь Пэн использовал этот номер для входа на форум по разведению змей. После бегства в США его больше всего беспокоили не жена и дети, а его змея. Позже Инь Пэн признался, что на форуме был человек, который утверждал, что открыл зоомагазин в их городе. Он не только продавал змей, но и предоставлял услуги передержки. Инь Пэн пообщался с ним. Тот произвел на него впечатление специалиста, и тогда Инь Пэн попросил его приехать к нему в компанию, забрать змею вместе с террариумом и обеспечить передержку. Позже выяснилось, что этим человеком был Цинь Ли.

– Какая хитрая уловка – организовать такую многоходовую операцию, – заметил Лао Сунь.

Фэн Гоцзинь рассказал, что в течение следующих десяти лет Инь Пэн регулярно спрашивал его в интернете о состоянии змеи, но даже понятия не имел, что каждый его шаг, даже когда он находился за границей, был известен Цинь Ли. Инь Пэн также сказал, что по возвращении в Китай обязательно заберет змею обратно и в благодарность за ее содержание даст ему плату за содержание.

– Итак, десять лет Цинь Ли ждал этого дня… – произнес Лао Сунь.

– Да, того дня, когда Инь Пэн вернулся за змеей.

Сочельник, год назад. Кроме лунного света и реки, все остальное разминулось с покоем. В другой заброшенной вилле, в пятидесяти метрах и по диагонали от резиденции Инь Пэна в «Голландской деревне», полиция обнаружила телескоп высокой четкости, самодельную камеру наблюдения, небольшой генератор, ноутбук, моток нейлоновой веревки, нож, немного печенья и минеральную воду. Кровати не было, только сломанный табурет. Именно на этом табурете Цинь Ли наблюдал за Инь Пэном с момента его возвращения. Позже Фэн Гоцзинь отправил офицеров снова обыскать виллу Инь Пэна и обнаружил скрытые камеры в гостиной и спальне. Такие можно было купить за несколько сотен юаней на черном рынке. По словам Инь Пэна, он вернулся в город из-за границы в начале декабря 2013 года под новым именем. Неделю спустя связался с человеком, который десять лет разводил для него змей, и договорился о встрече недалеко от «Голландской деревни», но тот не появился. Инь Пэн предположил, что Цинь Ли выследил его, и примерно в то же время обнаружил его убежище в «Голландской деревне». Затем он несколько раз пытался связаться с заводчиком змей, но тот так и не ответил. Фэн Гоцзинь спросил Инь Пэна:

– Вы заметили что-нибудь за те десять дней, что Цинь Ли следил за вами?

– Нет, я ничего не заподозрил бы, даже если бы столкнулся с ним нос к носу. Я его даже не знаю.

Тайно установленная камера наблюдения Цинь Ли ясно запечатлела, как Инь Пэн привел жертву, Цзэн Янь, на свою виллу в «Голландской деревне» рано утром 16 декабря 2013 года. В 07:30 вечера того же дня он вышел из виллы, волоча тяжелую плетеную сумку. Запись наблюдения показала, как Инь Пэн направлялся на пустырь за виллой с лопатой в руке. Час спустя он вернулся на виллу и больше не выходил. Позже было подтверждено, что в сумке находилось тело Цзэн Янь. Наблюдение Цинь Ли засняло часть закапывания тела, но он уже знал, что Инь Пэн совершил убийство, так как он наблюдал за инцидентом в свой телескоп. Фэн Гоцзинь предположил, что в тот момент Цинь Ли уже полностью сформулировал свой план повторного захоронения тела. После 07:30 вечера Цинь Ли, вероятно, вернулся в район около Башни призраков в городе. Он провел два часа, разведывая местность, проверяя местоположение и слепые зоны всех камер видеонаблюдения. Вернулся на автомойку, чтобы заступить на смену незадолго до десяти вечера, а затем поехал на черном минивэне «Ниссан» к месту захоронения Цзэн Янь в «Голландской деревне». Эксгумировал тело Цзэн Янь, сбросил его в большую яму во дворе Башни призраков, а затем сообщил о преступлении в полицию по телефону. Перед тем как избавиться от тела, Цинь Ли совершил решающий поступок: вырезал ножом узор в виде факела на животе Цзэн Янь. Это была истинная цель его сложной и тщательно продуманной операции. Он знал, что такой же узор был обнаружен на теле Хуан Шу; об этом знали только полицейские, которые вели дело, и настоящий убийца. Эта преднамеренная фальсификация неизбежно привлекла бы внимание полиции, что неизбежно привело бы к объединению двух дел, разделенных десятью годами, в одно – и возобновлению дела.

Единственным доказательством, которое в конечном итоге привело к приговору Инь Пэна к смертной казни за убийство, стала видеозапись, которую Цинь Ли бросил Фэн Гоцзиню на крыше перед самоубийством. На ней отчетливо было видно, как Инь Пэн совершает сексуальное насилие над Цзэн Янь, а затем душит ее. Позже полиция обнаружила на вилле Инь Пэна большое количество видеозаписей, на которых запечатлено незаконное задержание и сексуальное насилие Инь Пэна над девушками. Позже, в день, когда его расстреляли, Фэн Гоцзинь сказал Лю Пину:

– Мы с тобой поймали Инь Пэна, но довел его до смерти именно Цинь Ли.

Три дня спустя на итоговом совещании присутствовало не менее двухсот коллег. Фэн Гоцзинь сидел на сцене, передавая микрофон Лю Пину. Он сидел в оцепенении, не обращая внимания на шепот начальника рядом с собой, и тупо смотрел на темно-синюю униформу полицейских внизу, чувствуя себя одинокой лодкой, дрейфующей по морю и не знающей, куда плыть. Фэн Гоцзинь опять сплоховал: он все еще испытывал страх сцены. В этот самый момент ему в голову пришла шутка, которую когда-то рассказал ему Сяо Дэн. Лю Пин на ухо зачитывал ему сводку работы, но Фэн Гоцзинь не мог разобрать ни слова. Наконец Лю Пин передал микрофон начальнику, который спросил, есть ли у кого-нибудь из присутствующих вопросы по делу, и, если есть, можно их обсудить. Молодой полицейский поднял руку и встал.

– Анализ ДНК подтвердил, что сперма у первой жертвы, Хуан Шу, принадлежала Цзинь Ху, но нет никаких доказательств того, что Цинь Тянь или Цинь Ли совершили сексуальное насилие над Хуан Шу. Так кто же убил ее?

Фэн Гоцзинь взял микрофон у Лю Пина и сказал:

– Не знаю.

– То есть никаких доказательств пока не нашли?

– Именно так.

Ситуация стала неловкой. Наконец руководитель смягчил ситуацию, объяснив, что, кроме технических подробностей дела, пока ничего нельзя сказать. Это дело гораздо сложнее, чем они предполагали. Можно будет обсудить его позже, но на сегодня это все.

После совещания коллеги отправились в кафетерий поесть. Фэн Гоцзинь, облокотившись на диван, курил в одиночестве. Сначала он хотел побыть один, но Лю Пин сказал, что не голоден, и намеренно остался, чтобы составить ему компанию. После того как они выкурили по сигарете, Фэн Гоцзинь спросил:

– Хочешь что-нибудь сказать?

– Я правда не понимаю. У Цинь Ли тогда было алиби. У него было пищевое отравление, и Цинь Тянь отправил его в небольшую клинику неподалеку от дома для экстренной помощи. Женщина-врач, лечившая его, показала, что Цинь Ли поступил за два часа до убийства Хуан Шу и оставался в клинике всю ночь. Она настаивала, что правильно помнит время. Значит, смерть Хуан Шу действительно произошла не по вине Цинь Ли, верно?

Фэн Гоцзинь сказал, что Цинь Ли пострадал не от пищевого отравления, а от отравления пестицидами, и ему промыли желудок.

– Откуда ты знаешь?

– Я снова наведался в ту маленькую клинику.

– Почему ты мне не сказал? Когда вернулся?

– Позавчера, когда ты отпросился.

– Ты сам нашел эту женщину-врача?

– Ее не нашли. Она погибла в автокатастрофе два года назад.

– Ты подозреваешь ее в лжесвидетельстве?

– Ну до сих пор не было никаких доказательств.

– Она мертва, так почему ты ее подозреваешь?

– Как и ты, я тоже хочу знать, кто убил Хуан Шу. Я думаю об этом последние несколько дней, и мне кажется, что что-то здесь не так. Единственное, в чем я сомневаюсь, – это алиби Цинь Ли. Я проверил записи десятилетней давности и обнаружил, что женщину-врача звали Чжан Сяфэн, а также выяснил адрес ее прописки.

– И что ты нашел?

– Ее бывшим мужем был Цинь Даган.

– Цинь Даган из дела «8.3»? Биологический брат Цинь Дачжи?

Фэн Гоцзинь кивнул и сказал, что Чжан Сяфэн – тетя Цинь Тяня и Цинь Ли.

– Чжан Сяфэн, приняв во внимание прошлые семейные отношения, приютила двух детей?

– Так и должно быть. Я спросил у пожилого мужчины в клинике: после того, как Цинь Дагана застрелили, Чжан Сяфэн жила одна. Я слышал, что она всегда хорошо заботилась о детях и жила очень близко к ним. Когда Цинь Ли был еще маленьким, она приглашала его к себе домой на ужин во время Нового года. Цинь Тянь, должно быть, попросил ее дать ложные показания, и она тогда не знала, насколько серьезным было дело.

– Значит, если смерть Хуан Шу не была самоубийством, то это сделал Цинь Ли?

– Никто не знает.

Лю Пин, глубоко вздохнув, продолжил:

– Цинь Ли преследовал Инь Пэна с самого возвращения. С его умом ему было бы слишком легко убить Инь Пэна и закопать тело. Мы, возможно, даже не смогли бы его найти. Разве после того, как он отомстил и исчез, это не означало бы конец? Зачем он перенес столько мучений и сделал столько кругов, чтобы в последний момент напасть на Инь Пэна и быть пойманным нами?

– Мы были там только для того, чтобы поймать Инь Пэна, а встреча с Цинь Ли была чистой случайностью. Он определенно хотел смерти Инь Пэна, но тот не мог просто так умереть, иначе несправедливость по отношению к его брату было бы не искупить. Цинь Ли просто хотел, чтобы Инь Пэн умер от наших рук.

– Получив доказательства убийства Цзэн Янь Инь Пэном, он мог передать их нам напрямую. Зачем он инсценировал место сброса тела, оставив нам улики, ничего не сказав? Умный человек, а такую глупость отмочил… У Цинь Ли было множество возможностей совершить преступление, но он воздержался. Он даже установил камеры вокруг Инь Пэна. Откуда ему было знать, что он поймает Инь Пэна, совершающего еще одно преступление, убивающего кого-то? Даже самый талантливый человек не способен предсказывать судьбу.

Фэн Гоцзинь утверждал, что Цинь Ли понятия об этом не имел; он случайно заснял процесс убийства и захоронения Цзэн Янь, поэтому идея с подбрасыванием тела родилась у него спонтанно. На допросе Инь Пэн признался, что после убийства почувствовал вину и вернулся, чтобы осмотреть место захоронения, но обнаружил, что оно раскопано. Понимая серьезность ситуации, он снова приготовился к побегу. Именно тогда Цинь Ли понял, что Инь Пэн сбежит, если он не предпримет никаких действий, и полиция в конце концов его настигла.

Выкурив вторую сигарету, Фэн Гоцзинь так закашлялся, что ничего не мог сказать. Лю Пин, покачав головой, сказал:

– Это бессмыслица. Я все еще не понимаю: он столько дней следил за Инь Пэном, но ничего не предпринял… Чего он ждал?

Фэн Гоцзинь откашлялся, чувствуя легкий дискомфорт в груди.

– Что ты меня спрашиваешь? Я сам не знаю. У Цинь Ли так много секретов… Почему у меня болит голова?

1 января 2014 года. Новый год. Утром первого дня нового года Фэн Гоцзинь присутствовал на похоронах Лао Суна. У него было не так много родственников, да и какие друзья могли прийти поддержать скромного человека, полжизни занимавшегося ремонтом велосипедов? Самый маленький зал для прощания в похоронном бюро был жалостливо пуст. После того как все поклонились, тело Лао Суна отвезли в крематорий. Фэн Гоцзинь стоял на открытом пространстве перед похоронным бюро, курил сигарету и наблюдал, как мертвец поднимается по пятиэтажной трубе в небо. Он задавался вопросом: когда Лао Сун поднимется выше, за облака и за пределы солнца, действительно ли его ждет другой мир? Когда он снова увидит свою дочь, то, вероятно, скажет: «Извини, что заставил тебя ждать». Как же исчислялся возраст в том мире? Встретит ли Лао Сун свою дочь уже шестидесятилетним седовласым стариком – или вернется к молодости и энергии? А как насчет его дочери? Она все та же, что и прежде, или же постарела?

Фэн Гоцзинь, как и ожидалось, подумал: куда бы ты ни пошел, везде одни и те же заботы. Живые беспокоятся о мертвых. После похорон семья Сун накрыла столик в небольшом ресторанчике. Фэн Гоцзинь не хотел есть, поэтому оставил деньги и уехал. Но, вернувшись в город, он был ужасно голоден. Ему хотелось съесть то, что он всегда хотел, и выпить. Не успел Фэн Гоцзинь оглянуться, как уже подъехал к закусочной «Олд фор сизнс нудлс» на улице Шисаньвэй и заказал миску лапши, жареную курицу и четыре бутылки пива. Он привык к месту у окна в углу – профессиональная осмотрительность, свойственная сотруднику уголовной полиции, который полжизни проработал там: Фэн Гоцзинь подсознательно искал ракурс с панорамным видом на окрестности. Он съел миску лапши меньше чем за две минуты, но пожалел об этом, когда закончил, и сказал себе не торопиться: сегодня была его очередь отдыхать. Фэн Гоцзинь медленно потягивал пиво и смотрел в окно. Неподалеку находился продовольственный рынок «Даси», а чуть дальше – отдельно стоящее здание, где жил Цинь Ли. Окружающие здания почти все снесли. Мальчик по имени Ван Ди жил в доме по соседству с Цинь Ли, когда был ребенком. Три дня назад стало известно, что дочь беременна, и отцом ребенка был Ван Ди. Дети сообщили Фэн Гоцзиню, что планируют родить ребенка до свадьбы. Фэн Гоцзинь был немного расстроен, но, похоже, не имел права их винить. Разве Ян Сяолин не забеременела до свадьбы? Хотя их брак и распался, дочь Цзяоцзяо росла спокойно и с детства не испытывала серьезных обид. Хотя семья Ван Ди была небогатой и его отец рано скончался, парень выглядел красивым. Фэн Гоцзинь слышал, что в детстве он выиграл первый приз на национальном конкурсе эссе и теперь имеет стабильную работу в крупном журнале. Он довольно хорош. Цзяоцзяо всегда была очень целеустремленным ребенком. У выбранного ею мужчины должны быть хорошие качества, верно? Они были одноклассниками двенадцать лет, с начальной школы до старшей, поэтому хорошо знали друг друга. Единственной заботой Фэн Гоцзиня было то, сможет ли Ван Ди хорошо позаботиться о Цзяоцзяо, ведь ее с детства баловали мать и дедушка. Фэн Гоцзинь снова задумался, вспомнив ту ночь на крыше, когда Цинь Ли направил на Цзяоцзяо пистолет, и парень тут же бросился ему наперерез. Эта энергия не могла быть фальшивой, верно? У него хватило смелости рискнуть жизнью за свою женщину, значит, он должен был и в будущем позаботиться о Цзяоцзяо, верно? «Надеюсь, что сможет. Позаботиться о своей жене и ребенке».

Фэн Гоцзинь вышел из кафе и хотел поехать домой, но тут же вспомнил, как строги сейчас наказания за вождение в нетрезвом виде. Неважно, полицейский ты или нет, чиновник или нет, все равно оштрафуют и уволят. Сейчас не то, что было несколько лет назад. Фэн Гоцзинь слышал, что нынче стало популярным нанимать водителя по вызову, но не знал как. Завтра придется попросить дочь научить его… У него классный новый телефон, но многие приложения еще не установлены. На следующий день после снегопада обычно становится теплее, и ветер несильный. Фэн Гоцзинь подумал: «Почему бы просто не прогуляться?»

Он начал идти от кирпичного дома, где умерла Хуан Шу. Дом давно снесли, оставив огромный, провалившийся фундамент, на месте которого, вероятно, возведут новое высотное здание. Фэн Гоцзинь думал, что бредет бесцельно, но на самом деле сознательно следовал определенному маршруту. Он прошел мимо альма-матер своей дочери Цзяоцзяо – начальной школы № 1 района Хэпин и средней школы «Юйин». Школы были закрыты на каникулы, и на пустых детских площадках не было детей. Фэн Гоцзинь вспомнил годы учебы Цзяоцзяо и то, что даже не бывал на ее родительских собраниях. Он чувствовал себя совершенно бездарным отцом. Пройдя больше часа, добрался до улицы перед медицинским университетом, рядом с железнодорожным вокзалом. Улица была заполнена рабочими-мигрантами с большими и маленькими баулами, которые искали заработка в этой провинциальной столице. На их лицах читалась усталость, но глаза были полны тоски по будущей жизни. Выйдя из автобуса, они направились в маленькие, дешевые и грязные уличные ресторанчики, чтобы подкрепиться. Если бы Фэн Гоцзинь только что не закончил есть и пить, он просто зашел бы в любой из них, чтобы выпить, съесть тарелку пельменей и поболтать с незнакомцами. В конце концов, в этом и заключается жизнь. Окруженные зубчатыми вымпелами маленьких ресторанчиков, здесь располагались несколько магазинов медицинского оборудования. С переездом медицинского университета в особую экономическую зону их бизнес пришел в упадок. Раньше медицинских магазинов было гораздо больше, чем сейчас. Фэн Гоцзинь случайно зашел в магазин, специализирующийся на импортных слуховых аппаратах. Пожилая женщина, работающая за кассой, спросила его, что он хочет купить. Фэн Гоцзинь достал свой новый телефон, порылся в фотоальбоме, нашел фотографию Цинь Ли с кохлеарным имплантом, показал ее пожилой женщине и спросил:

– Вы продаете здесь слуховые аппараты этой марки?

Фотография была немного размытой, и двое пожилых людей не знали, как ее увеличить. Пожилая женщина надела очки для чтения и долго смотрела в телефон, а затем сказала:

– Я не могу разобрать модель, но это наша марка. Аппарат произведен в Германии, и мы – единственный дистрибьютор этой фирмы в нашем городе.

– Сколько стоит эта модель?

– Когда вы ее купили?

– Десять лет назад.

– Это самая старая модель; в то время ее, вероятно, продавали за восемь тысяч юаней. Сейчас новейшие модели изготавливаются на заказ в соответствии с формой улитки уха пользователя; их стоимость варьируется от пятнадцати до двадцати восьми тысяч. При необходимости вы можете привести пользователя на тест. Вся готовая продукция производится в Германии и отправляется напрямую, срок ожидания составляет две недели.

Фэн Гоцзинь вышел из магазина, алкоголь почти выветрился. Неужели он почти добрался? Он оглянулся на пройденный путь, чувствуя себя не одним. В трансе он увидел, как через дорогу остановился черный «Мерседес», и из него вышла высокая красивая семнадцатилетняя девушка. Глаза у нее были красные и опухшие, без тоски и томления, как у рабочих-мигрантов, мимо которых она проходила. Переходя улицу и проходя мимо Фэн Гоцзиня, она вытерла остатки слез тыльной стороной ладони, открыла стеклянную дверь аптеки и вежливо поздоровалась с женщиной. Не раздумывая, купила слуховой аппарат за восемь тысяч юаней, который выбрала утром. Аккуратно сунув его в карман пальто, пошла по пути Фэн Гоцзиня, бросая вызов пронизывающему ветру, устремляя свой взор к ныне несуществующему кирпичному дому. Прошел час – возможно, ее шаг был немного медленнее, чем у Фэн Гоцзиня, – два часа, и она шла до восхода луны; руки и ноги ее мерзли. Проходя мимо сельскохозяйственного рынка, женщина, казалось, о чем-то размышляла. Она долго бродила в темноте, дожидаясь, пока большинство покупателей не уйдут. Наконец вошла в дверь, подошла к прилавку с продуктами и купила бутылочку пестицида. Ее путь, еще более тяжелый, чем прежде, сквозь ряды свежих овощей, зерен, масел и фруктов, наконец привел ее в тайный мир, принадлежавший только ей и одному парню. Девушка надела новый слуховой аппарат и попросила его проверить, хорошо ли он слышит. Он услышал, но за этим последовала самая жестокая история, которую он когда-либо слышал. Девушка призналась парню, что хочет умереть и уже выпила бутылочку. Парень пробормотал: «Я буду с тобой». Они выпили бутылочку, которая показалась им медом из другого мира, и спокойно лежали в постели, ожидая, когда звезды и луна будут сопровождать их.

Девушка вдруг вспомнила что-то: единственную доброту, оставшуюся в мире, то, что она хотела унести с собой. Она нашла лезвие бритвы и полоснула себя – боли она больше не боялась, но почему даже эту последнюю каплю задел бессердечный, нечистый человек, оставив ее в таких мучениях в последние мгновения? Возможно, парень, не в силах вынести страданий девушки, со слезами помог ей уйти из жизни, а затем отправился в условленное место. Или, может быть, девушка сама это сделала – все на свете могло легко стянуть ей горло, не оставив ни единого шанса вздохнуть. В тот миг ей просто хотелось поскорее избавиться от этих страданий. Девушка закрыла глаза, и парень лежал рядом с ней, ведя последнюю битву с остатками времени. Можно ли это считать счастьем для девушки, которое никто другой никогда не сможет понять? По крайней мере, не для парня – ведь случайно зашел брат, взял его на руки и помчался в ближайшую клинику. У него были свои корыстные мотивы: он не хотел так безответственно отпускать самого важного человека в своей жизни. Парня спасли, но девушка уже была мертва. Брат вернулся на место, забрал тело девушки и поместил его в минивэн. Возможно, только он знал, кто виновен в ее смерти. Возможно, он уже запланировал достойные похороны, а может быть, пьянство помешало ему обдумать все как следует… К сожалению, та яркая лунная зимняя ночь сыграла с ним злую шутку. Никто никогда не узнает. Никто не мог проводить девушку в последний путь. Фэн Гоцзинь не мог, да и не имел соответствующей квалификации.

Он поймал такси и поехал домой, всю дорогу держал глаза закрытыми. Он никогда не ценил красоту, но по крайней мере знал, что не станет даже смотреть на то, что некрасиво.

Год спустя, весной, Фэн Гоцзинь подал заявление о выходе на пенсию по состоянию здоровья. Как шутили коллеги, «ушел на заслуженный отдых». Он должен был оставаться руководителем бригады еще пять лет, и начальство всеми силами старалось удержать его, но Фэн Гоцзинь настаивал, что хочет переехать в Шэньчжэнь, чтобы помогать дочери и зятю растить внуков. Его стремление наслаждаться мирной жизнью было непреодолимо. Тем временем, несколькими месяцами ранее, во время медицинского осмотра в компании в его легких обнаружили затемнение. Врач предложил сделать биопсию, но Фэн Гоцзинь отказался. Дело было не столько в страхе, сколько в нежелании узнавать правду. Несмотря на неоднократные попытки начальства переубедить его, Фэн Гоцзинь был вынужден объединить две причины: «Я просто хочу прожить еще несколько лет и провести время со своей семьей».

Понимая, что он твердо решил уйти, начальству ничего не оставалось, как перевести на его место равного по рангу сотрудника министерства общественной безопасности, а Лю Пина повысили до заместителя командира. Стояла ранняя весна, река еще не полностью оттаяла. Заскучав дома, Фэн Гоцзинь отправился на рыбалку к реке Мутной, выбрав тихое место с небольшим количеством людей, надеясь на тишину и покой. Перед тем как покинуть город, он хотел подумать о том, что ему еще предстоит сделать и перед кем он в долгу. Прибыв на место, Фэн Гоцзинь небольшим молотком проделал во льду отверстие размером с таз, закинул удочку и сел на небольшой складной табурет на берегу. Около полудня к нему подъехал Лю Пин и вручил бумажный пакет с вещами, которые он заказал по телефону. Немного посидел с Фэн Гоцзинем, но уже через десять минут начал жаловаться на холод.

– Командир Фэн, как ты здесь сидишь? Должно быть, скучно дома… Жалеешь об отставке?

– На улице свежий воздух.

– Какой холод! У меня ноги мерзнут.

– Теперь ты заместитель командира, а я просто обычный гражданин. Больше не называй меня командиром Фэном.

– Привык… Как же мне тебя еще называть?

– Просто «братец».

– Пойдет. Раньше только Сяо Дэн имел честь называть тебя «братец»… Никому другому ты это не позволил бы.

– Служба есть служба, а личное – это личное. Теперь это не имеет значения.

– Ты все еще отказываешься признать это. Тебе просто больше всех нравится Сяо Дэн. Ты предвзят.

– Сколько тебе лет?

– В следующем месяце исполнится тридцать восемь.

– О, ты всего на два года старше Сяо Дэна.

– Я пришел в команду на год раньше него.

– Ты встречаешься с девушкой уже пять или шесть лет, верно? Когда женитесь?.. Не откладывайте.

– В течение года, братец, приезжай на свадьбу.

– Обязательно.

Лю Пин долго смотрел на него, затем спросил:

– Клюет?

– Просто убиваю время, плыву по течению.

– Как говорится, «желающие попадутся на крючок»… Ты что, притворяешься Цзян Тайгуном[50]?

Фэн Гоцзинь улыбнулся. Лю Пин огляделся, и он спросил его:

– Что ты ищешь?

– Ты даже ведро не взял, чтобы положить рыбу. Куда ты ее денешь после того, как поймаешь?

– Отпущу.

– Ты мастер игры…

Они немного помолчали, покуривая. Лю Пин вдруг сказал Фэн Гоцзиню:

– Ты сделал все, что мог, ради братьев Цинь.

Фэн Гоцзинь ничего не ответил и продолжал смотреть на поплавок. Лю Пин сказал:

– Цинь Тянь шантажировал Инь Пэна и требовал пятьсот тысяч юаней, чтобы выманить и убить его и Костыля, но ему это не удалось, и Сяо Дэн тоже погиб… Я до сих пор ненавижу Цинь Тяня.

– Если б ты был Цинь Тянем, что бы ты сделал?

– То же самое. Я бы тоже хотел убить этих двоих и отомстить за брата и Хуан Шу.

Фэн Гоцзинь вспомнил: разве перед отъездом в Шэньчжэнь не следовало ли ему навестить своего брата, Фэн Гочжу? Хотя они редко виделись в последние годы и оба были в этом виноваты, он все равно был его братом. Его все время лупил в детстве отец, когда они были маленькими, и Фэн Гоцзинь помнил это, никогда не забывал. Должно быть, такова воля божья…

Лю Пин внезапно вздохнул, и Фэн Гоцзинь осознал, что даже у него уже седина на висках. Глядя на принесенный им бумажный пакет, Лю Пин сказал:

– Жаль, что Цинь Ли до самой смерти не знал, что то, что он искал десять лет, все это время было прямо у него под носом. Мы нашли его в подвале, когда пришли к нему домой собирать улики и случайно разбили термос со змеей. Позже, когда мы спросили Инь Пэна, он сам не помнил, что прятал его там. Какая ирония…

– Хм… Должно быть, на то была воля божья.

– Я всегда думал, что, даже если Цинь Ли наконец попадет к нам в руки, прямых улик, подтверждающих убийство Хуан Шу, нет. В лучшем случае его освободили бы через несколько лет тюрьмы. Зачем ему было искать смерти? Оно того не стоило.

– А что, если человек, однажды умерший, все еще боится смерти? Он прожил еще десять лет ради лишь одной цели.

– Или же он чувствовал себя виноватым… Мы не знаем, как в конце концов умерла Хуан Шу, но он знал это в глубине души. – Поплавок дернулся; Фэн Гоцзинь поспешно смотал леску, но ничего не произошло. Он снова закинул наживку, закинул удочку в воду и, не отводя глаз, произнес те же слова: – Никто не знает.

Перед уходом Лю Пина он спросил его:

– Кто-нибудь из управления видел эти вещи?

– Нет, ты же тогда запретил мне их выносить, поэтому я запер их в шкафу в кабинете, и никто о них не знал. Позже, когда других улик было достаточно, чтобы осудить Инь Пэна, никто больше о них не спрашивал, и, должно быть, о них давно забыли.

– В конце концов давать их мне – это против правил. Ты волнуешься?

– Шутишь? Братец, я с тобой уже больше десяти лет. Ты когда-нибудь меня боялся?

Фэн Гоцзинь помахал Лю Пину рукой и посмотрел ему вслед. Он тоже собрал вещи и приготовился к отъезду. Хотя погода была по-весеннему теплой, ветер все еще был холодным. Почти закончив сборы, Фэн Гоцзинь развернул бумажный пакет у своих ног. Внутри оказалось шесть черных видеокассет, на каждой из которых было написано имя Хуан Шу и дата. Фэн Гоцзинь открыл коробку с каждой кассетой, вытащил все магнитные ленты и сложил их вместе, словно бесчисленные черные змеи, свернувшиеся в кучу. Достал зажигалку и прикурил сигарету, наблюдая, как пламя медленно и равномерно разрастается в огненный шар под лучами северного полуденного солнца. Под аккомпанемент костра Фэн Гоцзинь почувствовал, что наконец-то согрелся изнутри. Он достал последнюю сигарету, но вместо того, чтобы воспользоваться зажигалкой, поднес ее к пламени и прикурил, мгновенно выдув половину. Выкурив последнюю половину, Фэн Гоцзинь поднес сигарету к губам, сделал две глубокие затяжки и затушил. Затем, скомкав пачку от сигарет в руке, выбросил ее в мусорное ведро и подумал: «Пора бросить курить».

Когда Байбай было пять месяцев, у нее началась экзема, из-за которой Цзяоцзяо так разнервничалась, что рот у нее покрылся волдырями. Благодаря тщательному уходу моей мамы Байбай выздоровела всего через две недели. В эти дни мама плохо спала. Потом она сказала мне:

– Как я могу не волноваться? Когда вы переедете в Шэньчжэнь, я поеду с вами и помогу вам, пока Байбай не пойдет в детский сад, а потом вернусь.

– Мама, можно не возвращаться. Давай жить вместе.

Мама заплакала.

С тех пор как умер мой отец, а я учился и работал в Пекине, она управляла трехкомнатной квартирой, которую нам оставил дедушка. На два года она освободила большую комнату и сдала ее молодой южной паре с ребенком. Это было напряженное время. Она даже некоторое время присматривала за их ребенком, так что у нее появился опыт ухода за детьми. Через два года пара накопила денег, купила дом и переехала. Когда моя мать оставила работу уборщицей и вышла на пенсию, на деньги от арендной платы, откладываемые в течение двух лет, она купила небольшой магазинчик рядом с нашим домом, где до сих пор продает жареные шашлычки – точь-в-точь такие, как делал мой отец. Магазин находится рядом с начальной школой, и в обеденное время торговля идет бойко. После того как кто-то разместил объявление в интернете, туда стали ходить и молодые люди моего возраста – они говорят, что хотят вспомнить вкус детства, вкус прошлого тысячелетия.

– Мама, – сказал я, – через несколько месяцев продай свой магазин и поедем со мной. Если тебе станет скучно в Шэньчжэне, мы откроем там новый.

Мама кивнула:

– Хорошо. Но здесь могила твоего отца…

– Как только все уладится, мы перенесем туда и могилу.

С тех пор как Цзяоцзяо забеременела, она стала жить со мной в нашей старой трехкомнатной квартире. Я ей сказал: «Дай мне три года, я накоплю денег, и мы купим квартиру в Шэньчжэне». Цзяоцзяо сказала, что цены на жилье в Шэньчжэне заоблачные, мы за ними не поспеем. Я спросил:

– Ты не веришь в меня?

– Верю. Просто боюсь, что для тебя это будет сильный стресс.

– Вспомни наших родителей; они прошли тот же путь.

– У них было по-другому. В их молодости общество было проще, цены – ниже и воспитывать детей – проще, чем сейчас. Каждая семья была счастлива.

– Это правда.

Но в душе я не согласился. Даже в нашем детстве не каждая семья была счастлива. Счастье не зависит от эпохи.

После моего возвращения из Пекина со мной связался главный редактор одной издательской корпорации с юга страны. Я отправлял несколько статей в их крупнейший журнал, и они прочитали мои работы. Он спросил, не хочу ли я работать у них, сказал, что условия в южных СМИ лучше, а годовая зарплата может достигать 100 000 юаней. С тех пор как я остался без университетского диплома и начал работать, у меня никогда не было нормальной работы, не говоря уже о такой высокооплачиваемой. Я согласился без колебаний, сразу после того, как узнал, что Цзяоцзяо беременна. Позже я рассказал об этом Цзяоцзяо, и она не рассердилась; вместо этого решила приехать в Шэньчжэнь со мной после родов. Когда она была на четвертом месяце беременности, мы вместе поехали в Шэньчжэнь. Во-первых, я пошел поблагодарить руководство журнала за то, что они позволили мне подождать год, прежде чем присоединиться к их команде, а во-вторых, я сопровождал Цзяоцзяо на собеседование на должность менеджера по производству в одном из крупнейших рекламных агентств Шэньчжэня. Иногда я восхищаюсь ею; ее характер сильно изменился с тех пор, как Цзяоцзяо вернулась из США. Она стала невероятно уверенной в себе – с этим согласился бы любой, кто встречался с ней лично. Собеседование прошло гладко. Агентство хотело, чтобы Цзяоцзяо приехала прямо сейчас, и согласилось подождать, пока она не родит ребенка. Зарплата была довольно хорошей, более чем вдвое больше моей.

Во время той поездки мы также съездили в Гонконг. В хорошем ресторане в районе Козуэй-Бей я сделал ей предложение – символическое, без кольца, без преклонения колена. Я сказал ей, что был несправедлив к ней. Цзяоцзяо ответила:

– Да ладно, ты с детства был ко мне равнодушен.

– На самом деле мне как-то противно делать предложение, как в сериалах.

– Это действительно так. Если мужчина слишком долго смотрит на женщину, новизна теряется.

– Я не это имел в виду.

– Ты хорошо подумал?

– Да.

– Ты уверен, что хочешь жениться на мне? Твердо уверен?

– Мы выросли друг у друга на глазах, так что к чему швырять слова на ветер?

Когда Байбай заболевала, у нее все время была рвота во время кормления и понос. Однажды, когда моей мамы не было дома, я переодевал ее после поноса и случайно испачкал всю кровать и ее попку. Цзяоцзяо упрекнула меня, сказав, что я неловкий, будто не родной отец. Я лихорадочно искал салфетки, но в доме не оказалось ни клочка бумаги; и туалетная бумага в туалете закончилась. Потом я вспомнил, что мама пошла в супермаркет как раз за бумагой. В панике я вдруг увидел коробку из-под печенья на рабочем столе. Это была та самая коробка, которую мы с Цзяоцзяо накануне вечером откопали в глубине шкафа, после долгой ночи разговоров и воспоминаний о детстве. Она была заполнена детскими сувенирами: карточки со звездами баскетбола, фишки «Читос», 108 карточек с героями из лапши быстрого приготовления «Литл рэкун», йо-йо, запчасти для полноприводных автомобилей, а также новогодние открытки, записки и другие незначительные безделушки, которыми мы пятеро обменивались. Но на самом дне лежали две вещи, которые я намеренно спрятал от Цзяоцзяо: одна из них была синей упаковкой салфеток с двумя сердечками. Поколебавшись полминуты, я вернулся в спальню, вытащил салфетки одну за другой, сложил их и начисто вытер попу дочери. Через некоторое время Цзяоцзяо наконец уложила Байбай, пришла в кабинет, облокотилась на книжный шкаф и с нетерпением стала смотреть, как я печатаю за компьютером. Я спросил ее:

– Что ты так смотришь?

Цзяоцзяо переспросила в ответ:

– Расстроился?

– Почему расстроился?

– Не притворяйся. Эту пачку салфеток тебе тогда подарила Хуан Шу, ты всегда ее бережно хранил и не хотел ей пользоваться.

– Я совсем забыл.

– Если я спрошу тебя кое-что, сможешь ответить честно? Не волнуйся, обещаю, что не рассержусь.

– Что спросишь?

– Ты очень любил Хуан Шу в детстве?

Я сказал, что тогда был слишком маленьким и ничего не понимал и то, что я испытывал, не было любовью, а любовью были чувства Цинь Ли к Хуан Шу.

Цзяоцзяо перестала улыбаться:

– Так она тебе очень нравилась?

– Угу.

– Это потому, что Хуан Шу красивая?

– И да и нет. Ты же знаешь, что красота – не главное ее преимущество.

Цзяоцзяо помолчала несколько секунд, а затем спросила:

– Ты когда-нибудь признавался Хуан Шу в любви втайне от нас?

– Ты закончишь допрос?

– Скажи мне сейчас!

– Нет.

– Не верю.

– Это правда. Сначала я чувствовал себя неполноценным по сравнению с ней, а потом понял, какое чувство между Цинь Ли и Хуан Шу, и у меня никогда не было возможности упомянуть о своем.

Цзяоцзяо не сдавалась:

– И ты ни разу даже не подал ей знак, что твое отношение к ней выходит за рамки дружбы? Это так скучно и неинтересно…

Я прекрасно понимал, что она меня провоцирует, и знал, что любая девушка, которая задает подобный вопрос и утверждает, что она не рассердится, каким бы ни был ответ, лжет. Но в этот момент чья-то рука всколыхнула прошлое на дне моего сердца. Я думал сохранить эту тайну до конца жизни, но мне вдруг невольно захотелось, чтобы кто-то другой узнал ее и понял меня. Я снова открыл коробку из-под печенья и вытащил со дна кассету. Цзяоцзяо спросила:

– Что это? Признание, которое ты записал для Хуан Шу?

– Ну вот еще… Там девять песен. Пять песен на стороне А, четыре на стороне Б.

Цзяоцзяо взяла кассету в руки, посмотрела на нее и спросила:

– Какие на ней песни?

– Помнишь, Хуан Шу всегда говорила, что хочет изучать английский вместе с нами, поэтому я хотел подарить ей кассету с девятью песнями на английском. В то время это были все мои любимые песни, и это был мой способ сказать ей что-то.

– Не могу поверить, что ты был таким романтиком… Ко мне ты так не относился.

В моем сердце будто открылся секретный замок. Я сам их пересчитал. Первая песня была Hero, вторая – I Do It For You, третья – The Shape of My Heart. Я не мог вспомнить, какие песни были в середине, а последней была LUV Трэвиса.

– На пленку же можно записать десять песен? – спросила Цзяоцзяо. – Почему на стороне Б место последней песни пустует?

– Я сделал это специально. Отдавая ее Хуан Шу, я вложил туда тексты песен, которые сам записал от руки. Я сказал ей, что ей не нужно отвечать мне сразу после прослушивания. Нужно просто выбрать песню, которая выражает ее чувства, записать ее и отдать мне.

– И десятая песня – та, что записала Хуан Шу?

– Нет.

– Почему?

– Она не взяла ее.

– Она рассердилась на тебя из-за несчастного случая с Цинь Ли?

– Угу. Она узнала об этом еще до записи, а когда я хотел отдать ей кассету, мы виделись в последний раз.

Мои глаза заныли, и я не смог сдержать слезы. Цзяоцзяо подошла, взяла мою голову и прижала ее к груди, плача и говоря:

– Я понимаю, я все понимаю…

– Я недостоин быть их другом.

– Это не только твоя вина, мы все неправы.

– Знаешь, что сказала мне Хуан Шу в конце? – спросил я, уткнувшись в грудь Цзяоцзяо. – Она сказала, что они с Цинь Ли отличаются от нас, они должны быть опорой друг для друга; она сказала, что оставит свои тело и сердце нетронутыми для Цинь Ли и готова ждать, пока тот вырастет. Но тогда я не был в этом уверен; я думал, что она специально так говорит, чтобы задеть меня и отомстить. Я сказал, что я такой же, как они, я тоже ребенок, выросший в бедной семье, у меня не было счастливого детства, я чувствую себя неполноценным.

Я никак не мог унять слезы. Цзяоцзяо вытерла их последним клочком салфетки из пачки и спросила:

– Что тебе ответила Хуан Шу?

– Она сказала: «Нет, ты не такой. У вас всех есть полноценная семья».

Расплакавшись, Цзяоцзяо сказала, что хочет послушать песни на кассетах. Я сказал:

– Я потерял свой плеер.

– У меня есть.

Она пошла в спальню и вернулась, держа в руках тот самый «Сони Уокмен», которым я пользовался тогда, только – на удивление – новый. В другой руке Цзяоцзяо держала коричневый бумажный пакет. Прежде чем я успел спросить, она сказала:

– Я купила тебе «Уокмен» в подарок, но ты уже купил точно такой же. К тому же я, кажется, тогда на тебя за что-то обиделась, поэтому так и не отдала его.

– А что в пакете?

– Тот секрет, которым мы с тобой обменялись.

Когда она вытащила пеструю тетрадь в твердом переплете, я узнал ее с первого взгляда. Это был дневник, который Цинь Ли и Хуан Шу вели вместе, когда учились в средней школе. Я удивленно спросил:

– Откуда это у тебя?

– Отец с коллегами нашли его в комнате Цинь Ли. Отец заметил, что на первой странице была групповая фотография нас пятерых, поэтому он тайком спрятал ее. Спросил, нужна ли она мне, и я ее оставила.

– Ты когда-нибудь открывала ее?

– Нет. Хочешь прочесть?

– Не знаю. У меня нет права на это.

– И у меня тоже.

– Там написано о нас пятерых?

– Возможно.

– На самом деле нам стоит спросить и Гао Лэя. В конце концов, он тоже часть нашей компании.

– Угу. Может, нам троим проголосовать? Если мы все решимся открыть и прочесть дневник, то будем читать вместе.

Цзяоцзяо вставила кассету в свой плеер, и мы тихо слушали с первой дорожки на стороне А до девятой на стороне Б. Я пролистал пожелтевшие листки бумаги, куда своим детским почерком переписал тексты всех девяти песен на китайском и английском. Последняя песня, LUV, была написана небрежнее других:

Are you changing? («Ты изменилась?)

And where you been to that («Те места, где ты бывала»)

You no longer remember? («Ты больше не помнишь?»)

And distance tells you that («И расстояние подсказывает тебе, что»)

Distance must come between us («Расстояние должно быть между нами»)

Where have you been, LUV? («Где ты была, LUV?»)

Через два месяца после свадьбы я пошел на встречу выпускников. Цзяоцзяо было лень идти; она сказала, что ей не с кем там встречаться. Я тоже не хотел идти. Прошло больше десяти лет с тех пор, как мы выпустились, и никто даже не собирался на встречу выпускников. Меня затащил туда Гао Лэй. Пришло больше сорока человек. Удивительно, что два соседних класса объединились, чтобы организовать мероприятие, но людей собралось очень мало. Половина придумывала всевозможные оправдания, чтобы не прийти, но настоящая причина была просто в том, что у них, как им казалось, что-то не клеится в жизни. Позже я узнал, что Гао Лэй, который учился в соседнем классе, организовал вечеринку. Уволившись с работы в Пекине и вернувшись в город, он взял на себя управление семейным бизнесом, став северо-восточным региональным дистрибьютором двух иностранных брендов товаров для здоровья. Гао Лэй объяснил, что это не финансовая пирамида, а скорее то, что правительство определяет как прямые продажи. Участники низшей линии покупают продукцию напрямую у производителя, минуя своих вышестоящих членов. Они просто платят вступительный взнос в размере 6500 юаней, и нижестоящие члены могут привлекать следующих нижестоящих членов, получая комиссионные в зависимости от своего уровня. Я сказал:

– Это довольно прибыльно, не так ли? Твои родители тогда были вышестоящими членами вышестоящих членов.

– В последние годы дела идут не так хорошо, как раньше. Постоянно появляются новые бренды, все довольно крупные, борющиеся за долю рынка и клиентскую базу, и они регулярно организуют зарубежные поездки для старших сотрудников. Мои родители были агентами известного бренда, но они уже наняли столько сотрудников, сколько смогли, и у него нет будущего. Сейчас я сам работаю над новым брендом, американским, сертифицированным внутри страны. У него также есть детские товары для здоровья, и я отвечаю за все, что едят и используют мои дети.

– Как это возможно?

– Даже не заговаривайте при мне о деньгах.

Это было 1 апреля 2015 года, День смеха. Не знаю, как Гао Лэй выбрал именно этот день. На вечеринке, пока большинство студентов были пьяны, он старался оставаться трезвым, постоянно рассказывая о своем бизнесе прямых продаж, подспудно пытаясь уговорить желающих присоединиться. Когда все почти разошлись, я потащил Гао Лэя одного в небольшую гостиную рядом с личной комнатой, достал дневник и показал его ему.

– Мы с Цзяоцзяо чувствовали, что должны тебе рассказать. В конце концов, ты тоже можешь быть к этому причастен. Мы хотим, чтобы мы втроем проголосовали. Если все согласятся открыть его и прочесть, мы сможем сделать это вместе.

Гао Лэй сидел на диване, отчаянно пил воду, чтобы протрезветь, но его лицо все еще было пугающе красным. Он покачал головой и сказал:

– Мне слишком стыдно читать его.

– Понял.

Когда я запихивал дневник обратно в рюкзак, он спросил:

– А как насчет тебя и Цзяоцзяо? Вы оба проголосовали за то, чтобы его открыть?

– Нет, мы все трое согласились не открывать его.

Когда я уже собирался уходить, к нам с Гао Лэем подошел Ли Ян и плюхнулся на диван. Когда он вошел, я его совсем не узнал; он раздался во все стороны и стал как бастион. Ли Ян, от которого разило алкоголем, обнял Гао Лэя за шею и спросил:

– О чем болтаете, одноклассники?

– Так, о всякой чепухе, – ответил Гао Лэй.

– Вижу, эта работа тебя утомляет. Сколько ты зарабатываешь в год? Если тебе когда-нибудь надоест, переходи ко мне в компанию, будешь моим вице-президентом. Я знаю твои способности и тебя не обижу.

– Спасибо за эти слова.

Ли Ян сжал плечо Гао Лэя:

– Я серьезно.

– Давай поговорим позже.

Внезапно Ли Ян бросил на меня сердитый взгляд и сказал:

– А ты как поживаешь, Ван Ди? Все еще держишь на меня обиду с детства? Ты перестал обращать на меня внимание, как только мы вернулись домой, и даже выпить не приглашаешь?

– Бросил эту привычку еще до рождения ребенка, – ответил я.

– А, точно! Ты же женился на Фэн Сюэцзяо! Не ожидал, что ты не пригласишь на свадьбу одноклассников…

– Я никого не звал, а тебя с какой стати?

Ли Ян подумал, что я шучу. Он на мгновение остолбенел, затем игриво улыбнулся и сказал:

– Ладно, ты меня ненавидишь, но я тебя не ненавижу. Нам стоит поддерживать связь. Я слышал, ты собираешься работать в одном крупном журнале в Шэньчжэне. Почему бы тебе завтра не взять у меня интервью и не написать обо мне как об образцовом молодом предпринимателе, чтобы я попал на обложку или что-то в этом роде?

Ли Ян разговаривал сам с собой. Видя, что мы с Гао Лэем его игнорируем, он вдруг сказал:

– Я только что слышал, что вы вроде как говорили о Цинь Ли, маленьком гении, который был нашим одноклассником больше года. Я только что вспомнил то страшное преступление, которое он и его брат совершили в прошлом или позапрошлом году. Это офигенно, да? Как ты не заметил этого, когда мы были в школе? Ван Ди, я помню, что ты был единственным в классе, кто общался с ним. Я даже не могу сейчас вспомнить, как он выглядел…

Прежде чем он успел договорить, я бросился вперед и закричал: «Твою мать! Что ты сказал?!» Но прежде, чем я успел что-либо сделать, Гао Лэй, сидевший рядом с ним, внезапно схватил стакан со стола и ударил им Ли Яна по лбу. Стакан разлетелся на куски, из головы Ли Яна хлынула кровь, Гао Лэй тоже поранил руку. Затем он перевернулся, навалился на Ли Яна верхом и изо всех сил ударил его. Тот кричал и ругался матом, а Гао Лэй молчал и лишь тяжело дышал. Мне некуда было двигаться. На шум выбежали одноклассники, и несколько человек пытались их разнять. Но даже такая толпа не могла оттащить Гао Лэя. Лицо Ли Яна было залито кровью. Он попытался откатиться, но Гао Лэй обхватил его одной ногой за талию и удерживал, а другой продолжал пинать его в лицо. Когда они наконец расцепились, стеклянная столешница журнального столика разбилась вдребезги. Вешалку для одежды опрокинули. Официант отеля вызвал полицию, и Гао Лэя и Ли Яна увели. Я схватил рюкзак и отправился с Гао Лэем в полицейский участок. За все время он не проронил ни слова.

Им пришлось помириться, и Ли Яна увели люди, подосланные его отцом. Я ждал Цзяоцзяо на скамейке в коридоре отделения полиции. Она пришла и отругала меня:

– Ты уже отцом стал, а дерешься, как ребенок… Ты ранен?

– Я никого не бил.

– Гао Лэй – проблемный парень. Я позвонила дяде Лю Пину, но он был занят разговором с директором. Гао Лэй скоро выйдет.

Я увидел Цзяоцзяо с плеером в руках и спросил, почему она не может его выключить. Цзяоцзяо сказала:

– По-моему, он красивый. Я как раз была на процедуре в салоне красоты. Под эти песни я лучше сплю. Я давно не спала, не спала всю ночь… – Внезапно она добавила: – Я записала последнюю песню со стороны Б. Хочешь послушать?

– На что ты ее записала?

– На тот старый магнитофон «Санио», который мама оставила. Разве ты не на нем тогда записывал? Он до сих пор работает.

Цзяоцзяо воткнула мне наушники и заставила прослушать последнюю песню до конца. Это была японская песня с красивой мелодией. Я спросил ее, что это. Цзяоцзяо ответила, что это песня, которая ей очень нравится с прошлого года – I´ve Also Thought of Ending It All Мики Накашимы из фильма «Нана». В детстве мне всегда казалось, что она немного похожа на Хуан Шу.

– Никогда не видел этот фильм.

– Подожди здесь, пока я зайду поздороваться с полицией.

Был почти час ночи, когда мы вышли из полицейского участка. Белая рубашка Гао Лэя была в крови – крови Ли Яна и его самого. Сев в такси, я сказал ему:

– Давай мы отвезем тебя домой.

– Не хочу домой.

– А куда хочешь?

– Я хочу поехать в одно место.

– Куда?

– В бомбоубежище.

Мы с Цзяоцзяо переглянулись на заднем сиденье, и Гао Лэй с переднего пассажирского сиденья сказал:

– Если не хотите меня сопровождать – пожалуйста.

Я сказал водителю:

– Учитель, к главным воротам медицинского университета.

Мы нашли круглосуточный супермаркет у входа и купили три фонарика. Университет переехал, и кампус был пуст. Мы были только втроем, идущие бок о бок в темноте. За день до свадьбы Гао Лэй напоил меня. Он, по сути, уже однажды притащил меня сюда. Он сидел на корточках перед входом в бомбоубежище на детской площадке и выглядел так, будто плакал. Сквозь сорняки в рост человека я ничего толком не видел. На этот раз, вернувшись на то же место, Гао Лэй почти ничего не говорил, просто попросил меня помочь. Вместе мы подняли полуржавую металлическую крышку. Гао Лэй, казалось, не замечал нас с Цзяоцзяо и просто прыгнул внутрь. Мы с ней молча последовали за ним, протягивая ему фонарик. Внутри бомбоубежища не было ни ветра, ни света, а земля была усеяна обломками и опавшими листьями. Освещая себе путь фонариками, мы осторожно продвигались вглубь, следуя в одном направлении. Гао Лэй шел впереди. Примерно через десять минут он остановился на углу. Мы с Цзяоцзяо последовали за ним и увидели, как он светит фонариком на участок стены. Я сделал два шага ближе, чтобы рассмотреть повнимательнее, и только тогда смог разобрать два имени, высеченных на стене: Хуан Шу и Цинь Ли. Мы втроем надолго замерли, никто из нас не произнес ни слова. Я услышал рядом звук капающей воды и понял, что она капает из-под земли. Звук был таким слабым, но все же эхом разносился по герметичной пещере. Первой заговорила Цзяоцзяо:

– У меня есть идея.

– Какая? – спросил я.

– Где дневник?

Я достал его из рюкзака, и Цзяоцзяо спросила:

– Ты взял ручку?

Я нашел ручку, не понимая, что она собирается делать. Цзяоцзяо открыла первую страницу блокнота и посветила на нее фонариком. И действительно, там были наклейки с нами пятерыми, а также отдельное фото Хуан Шу и Цинь Ли. Цзяоцзяо протянула мне ручку и сказала:

– Ты пишешь лучше всех, так что напиши что-нибудь в конце, как подарок им двоим.

Я подумал, повесил дневник на стену и кое-как написал предложение. Почерк был немного корявым. Мы с Гао Лэем, стоя рядом, наблюдали, как Цзяоцзяо подняла с земли половину кирпича и аккуратно нацарапала на стене узор из факелов между именами Хуан Шу и Цинь Ли. Цзяоцзяо спросила:

– Ты закончил?

– Закончил.

– Что ты написал?

Я дал ей прочесть. «Чтобы осветить ее жизнь, ты стал факелом».

За фонариком я увидел, как на глаза Цзяоцзяо навернулись слезы.

– Хм, – сказала она. – Отлично написано. – Обернулась и спросила Гао Лэя: – Где зажигалка?

Гао Лэй вытащил одну из портсигара и протянул ей. Цзяоцзяо присела и зажгла страницу из дневника. Возможно, из-за недостатка кислорода в пещере огонь горел медленно, долго не разгораясь. В этот момент позади нас раздался приглушенный звук. Мы с Цзяоцзяо обернулись. Гао Лэй стоял на коленях на земле, лицом к медленно разгорающемуся в углу пламени, громко рыдая и повторяя: «Прости». Его рыдания эхом разносились по темному туннелю бомбоубежища, но в них не было ничего жуткого. Ни Цзяоцзяо, ни я не хотели его прерывать. Она вытащила из сумочки свой «Уокмен», вытащила кассету и протянула ее мне. Я присел и бросил кассету в огонь. Капля воды упала мне на лоб. Я инстинктивно поднял фонарик и посветил им вверх. После долгой паузы сказал Цзяоцзяо и Гао Лэю:

– Посмотрите наверх.

Цзяоцзяо, подняв глаза, спросила:

– На что смотреть?

– Смотрите внимательно.

Гао Лэй наконец поднял голову, следуя за светом в моей руке, и мы оба посмотрели вверх. Вода, просачивающаяся из-под земли, растекалась по крыше бомбоубежища многочисленными, медленно текущими ручейками, сгущаясь в скопления капель. В свете фонарика и пламени они отражали мерцающий, похожий на звезды, свет.

Значит, звездный свет там действительно был.

«Волосатый» – грубо о человеке белой расы, часто о русских. – Здесь и далее прим. пер.

Праздник Лаба, или День просветления Будды – традиционный китайский праздник, отмечаемый 8-го числа 12-го месяца по лунному календарю.

Лао («почтенный», «старина») – вежливая форма обращения в Китае, если собеседник старше или того же возраста; к младшим обычно обращаются «Сяо». Ставится перед фамилией.

Удвоение одного из слогов имени – ласковая форма обращения. Цзяоцзяо значит «красавица», «прелестница».

Лоху – контрольно-пропускной пункт между Шэньчжэнем и Гонконгом.

Чаочжоу – город на востоке провинции Гуандун, расположенный в 290 км по прямой от Шэньчжэня.

Китайский дистиллят крепостью 53–55 процентов из города Маотая провинции Гуйчжоу; считается дорогим и престижным напитком.

По китайским обычаям, для того чтобы покойные могли вести достойную жизнь на том свете, на похоронах или поминках сжигают ритуальные деньги – бумажные, имитирующие банкноты, и сделанные из фольги, имитирующие золотые или серебряные слитки. Обычай широко распространен в Китае, Вьетнаме, Японии и странах с китайским населением.

«Сантана» (Santana) – марка автомобилей, производится в Шанхае совместно с компанией «Фольксваген» с 1985 г.

Юаньсяо – традиционный десерт в виде шариков из муки из клейкого риса. Своей круглой формой они символизируют объединение семьи. Количество разновидностей и начинок бесконечно. Более известен японский вариант – моти. На северо-востоке Китая юаньсяо обычно подают в сладком сиропе.

Чжао Бэньшань (р. в 1957 г.) – китайский актер, пародист, телережиссер, родом из провинции Ляонин. С 1990 по 2011 г. ежегодно выступал на новогоднем гала-концерте Китайского центрального телевидения. Создает образ деревенского простака в юмористических миниатюрах.

Фань Вэй (р. в 1962 г.) – китайский актер, известный своими ролями в юмористических миниатюрах и кинофильмах. Прославился благодаря выступлениям с Чжао Бэньшанем в новогодних гала-концертах Китайского центрального телевидения с 1995 г.

Популярное выражение, появившееся в 2003 г. в юмореске «Болезнь сердца» в исполнении Чжао Бэньшаня, Фань Вэя и Гао Сюминя; выражает глубокое разочарование.

Ню Ли (род. в 1972 г.) – актриса в жанре юмористических миниатюр.

Хуан Хун (род. в 1960 г.), настоящее имя Хуан Чаншоу – артист юмористического жанра.

Чжун Чухун, также Чери Чунг (р. в 1960-м) – популярная гонконгская киноактриса.

Лю Хулань (1932–1947) – юная революционерка, казненная сторонниками партии Гоминьдан в возрасте пятнадцати лет в ходе гражданской войны.

Каламбур: Пекинский университет сокращенно по-китайски будет 北大 Бэйда, а название тюрьмы – 大北 Дабэй. Иероглифы одни и те же, но меняются местами.

Цитата из 7-й главы «Лунь юй» («Суждения и беседы»), главной книги конфуцианства (пер. Л. С. Переломова).

Видимо, имеется в виду «Фалуньгун» («Фалунь Дафа») – тоталитарная религиозная секта, зародившаяся в конце 1980-х гг., самая крупная негосударственная массовая организация в истории КНР. С 1999 г. запрещена в КНР.

В 1983 г. весь Китай потрясло «Дело двух Ванов» (братьев Ван Цзунфана и Ван Цзунвэя из Шэньяна), совершивших серию дерзких убийств. Пойманные на месте совершения кражи, они расстреляли задержавших их. Несмотря на то, что личности их были установлены через два часа после первого убийства, братья скрывались несколько месяцев. Полиция совершила несколько неудачных попыток захвата, завершившихся убийством полицейских и расстрелом семьи с маленьким ребенком. Взять их удалось только после того, как горный район, в котором они скрылись, взяли в кольцо 30 000 военнослужащих и полицейских. Застрелены при сопротивлении полиции.

Намек на громкое преступление «8 марта», совершенное также в г. Шэньян: 8 марта 1996 г. банда преступников ограбила инкассаторов на выходе из банка, совершив убийство нескольких человек. Впоследствии пятеро преступников были приговорены к смертной казни. По реальным событиям в 2009 г. был снят телесериал «Дело 8 марта», куда вошли документальные кадры интервью с преступниками непосредственно перед казнью.

В Китае средняя школа начинается с 7 класса.

Эпоха Тан (618–907) – один из самых известных периодов в истории Китая, золотой век китайской поэзии.

«Моя прекрасная принцесса» (оригинальное название – «Принцесса, возвращающая жемчужину») – авантюрно-комедийный сериал 1998 г. по одноименному роману тайваньской писательницы Цюн Яо. В 1999 г. получил награду как лучший телесериал китайского телевидения. Действие происходит при императорском дворе в эпоху Цин.

В сериале «Моя прекрасная принцесса» рассказывается история дочери императора Цяньлуна Цзывэй, которая отправляется в Пекин, чтобы воссоединиться со своим отцом, которого она никогда не видела. У нее есть талисман, который император когда-то оставил на память ее матери. По пути она встречает воровку Сяо Яньцзы (Маленькая Ласточка). Та пытается пробраться во дворец ради нее, но по ошибке ее принимают за Цзывэй и она сама становится «прекрасной принцессой», в которой император души не чает, а Цзывэй, потратив все деньги на дорогу, остается без средств к существованию.

Эркан (Фу Эркан) – сын советника императора, который спасает упавшую в обморок Цзывэй. Пятый принц (Юн Ци) – пятый сын императора, в которого влюбилась Маленькая Ласточка. Так образуются две пары влюбленных: Цзывэй и Эркан, Маленькая Ласточка и Пятый принц. Сяо Цзянь – положительный герой, он красив, талантлив, преуспел в литературе, боевых искусствах и в игре на музыкальных инструментах.

Чингми Яу (р. в 1968 г.) – гонконгская киноактриса, популярная в 1980-х и 1990-х гг. Снималась в основном в комедиях и триллерах.

Арале – человекоподобный робот в виде девушки-подростка, героиня манги Акиры Ториямы и снятого по ней аниме-сериала «Доктор Сламп» (1981–1986).

«Три дня, чтобы увидеть» – эссе американской писательницы Х. Келлер (1933).

Отрывок из стихотворения Дилана Томаса «И безвластна смерть остается» (1933) приводится в переводе с англ. В. Бетаки.

Один из известнейших ресторанов города Шэньян, основан в 1951 г.

Братец, сестрица – почтительное обращение к мужчинам и женщинам своего поколения в Китае.

Редкое заболевание внутреннего уха, приводящее к глухоте, шуму в ушах, тошноте и т. п. расстройствам.

Речь идет о ПК с процессором Интел 80486, также известным как i486, Intel 486 или просто 486-й.

«Рейман» – серия игр от компании «Юбисофт», 1995–2019 гг.

Обыгрывается и цитата из трактата «Чжуан-цзы» про полет мифической птицы Пэн, означающий большое будущее и блистательные перспективы, и личное имя директора – Пэн.

То есть Хуан Шу. К фамилии традиционно добавляют префикс «Сяо» («маленький», «молодой»), если лицо младше по возрасту.

По-китайски фотоаппарат-«мыльница» звучит как фотоаппарат-«дурак».

Цзы по-китайски «фиолетовый».

То есть в 10-й класс. Старшая школа, или «средняя школа высшей ступени», в Китае (10, 11, 12-й классы) не является обязательным образованием.

«Коршун ловит цыплят» – детская игра в Китае; один человек играет за «коршуна», другой за «курицу», остальные – «цыплята»; задача «курицы» защитить «цыплят» от «коршуна».

QQ – распространенный в Китае мессенджер.

Байбай значит «белая», «светлая».

В Китае, помимо обычной подписи, при оформлении особо важных документов часто ставят отпечаток пальца.

Центры 4S включают четыре направления: продажу (Sales), обслуживание (Service), запчасти (Spare parts) и сбор отзывов клиентов (Surveys).

Проект «Надежда» – оказание материальной помощи школьникам и студентам из малообеспеченных семей.

Телин – городской округ в провинции Ляонин.

Чжан Цзолинь (1875–1928) – китайский военный и политический деятель.

Цзян Тайгун – персонаж китайской мифологии, мудрец, победитель злых духов. Известна история о том, как Цзян Тайгун ловил рыбу на берегу реки без наживки. На насмешки он ответил, что сидит тут не ради ловли рыбы, он хочет поймать на крючок другую добычу. Действительно, он встретился с Вэнь-ваном, основателем династии Чжоу. Поговорив с рыбаком, Вэнь-ван понял, что перед ним необыкновенный мудрец; он принял его на службу и пожаловал титул великого князя (тайгуна).