Ken Jaworowski

WHAT ABOUT THE BODIES

Однажды, когда я была еще девочкой, отец взял меня с собой на ипподром. Мама лежала в больнице с очередной кистой яичника, и мой папаша – пьяница, украсивший нам жизнь разве что своим отъездом из города пару лет спустя, – не собирался сидеть дома с детьми или тратить свое драгоценное безработное время на посещение больной жены. Не лучше ли отправиться туда, где скачут лошади и льется дешевое пиво?

Оценив первые три заезда, в четвертом он сделал ставку, отнюдь не на фаворита, а на конягу, внешне ничем не отличавшегося от своих собратьев.

– Почему именно на него? – спросила я.

Отец выпустил струю дыма, подавил отрыжку, потом глянул на меня сверху вниз.

– Победителя всегда видно у стартовых ворот, – сказал он. К его теплому и влажному дыханию примешивался запах ментоловых сигарет и дешевого пива.

Прозвучал гонг, и ворота распахнулись. Выбранная отцом лошадь вылетела вперед, будто ей подожгли хвост, и за весь заезд ни разу не уступила лидерство. Она мчалась, все больше опережая остальных, и отец ревел, даже не замечая, что пиво выплескивается из стакана у него в руке прямо мне на голову. Через десять минут он получил 556 долларов и, полупьяный, отвез нас домой, не пристегиваясь ремнем безопасности. На обратном пути он поделился своей мантрой еще несколько раз и радостно хихикал, полностью уверенный в своей правоте.

Он, конечно, ошибался. По крайней мере, насчет «всегда». Мне сорок пять, и за эти годы я видела всякое: и безнадежных неудачников, которым удавалось перевернуть свою жизнь, и таких, кто рано пришел к успеху, но потом испортил все, до чего смог дотянуться. Но все же в его словах есть немалая доля истины. Для большинства из нас то, кем мы стали, мало отличается от того, кем мы были в начале.

Могу сказать, что уверенно распознать победителя на старте мне довелось лишь однажды.

Мой сын Билли родился желтушным хиляком. Но когда его тощее тельце положили мне на руки, я разразилась радостным смехом, потому что сразу все поняла. Неважно, что за ним стояли поколения разрушенных домов, разбитых носов и незапланированных беременностей. Все это – и многое другое – было неважно.

Поверьте, как только я его увидела, мне сразу все стало ясно.

С тех пор ничто не поколебало эту уверенность. Ни заикание, которое делает его речь бессвязной и приводит к глупым недоразумениям. Ни этот бессердечный городок, который изо всех сил пытался отравить его мечты. Ни обанкротившаяся школьная система с хулиганами, которые издевались над сыном, не давая ему открыть свой шкафчик. Нет. Мой единственный ребенок, чувствительный, но внутренне сильный, терпеливо сносил все невзгоды. А потом, набычившись, прошел сквозь этот строй и в итоге вырвался из Локсбурга, штат Пенсильвания, чего безуспешно добиваются многие, включая меня.

Вчера вечером Билли вернулся домой из Массачусетского технологического института, где осваивает программирование. Он закончил первый курс и задержался еще на месяц в кампусе, где возникла вакансия в компьютерной лаборатории. Получает полную стипендию – боже мой, я практически дрожу, повторяя эти два изумительных слова, а также три великолепных инициала, МТИ, – но при этом редко упускает шанс пополнить сбережения, которые накопил, подрабатывая с двенадцати лет.

Я встретила его с радостью, как и всегда, но в этот раз примешивались и эгоистичные соображения: как-никак, бесплатный помощник. Я переоборудую старый амбар под ресторан, который планирую открыть через четыре месяца, но нипочем не уложусь в срок, даже если назначить торжественное открытие через год. Осенью Билли вернется в МТИ, и к тому времени надо сделать все – от шлифовки деревянных полов у входа до установки вытяжных вентиляторов в кухне. Он уже сделал электронную систему заказов и выставления счетов. Написал программу за полдня. Платный специалист ковырялся бы две недели.

Ресторан – это моя надежда на то, что я смогу изменить свой облик у стартовых ворот, смогу добиться чего-то, чего не добилась к сорока годам. Когда отец бросил нас, мы с мамой скитались по центральной Пенсильвании, она подрабатывала везде, где пригождались ее навыки: мыть полы и заправлять кровати, а также все делать вовремя. Я начала работать официанткой еще в старших классах, ухаживала за мамой, когда у нее начались проблемы со здоровьем, потом сошлась с парнем, Эриком, которого собиралась бросить, а потом смыться из этого захолустья. Но когда до побега оставалось два дня, тест на беременность показал плюс. А через три месяца сбежал уже сам Эрик. Кажется, ошивается где-то в Огайо. И я так и осталась в Локсбурге.

Все эти годы прошли как во сне: днями трудишься официанткой, вечерами возишь Билли в Харрисбург, на сеансы к логопеду, чтобы не запустить болезнь, – полтора часа в каждую сторону. Самое главное – старалась быть ему другом, ведь друзей у него почти не было.

И вот, когда мне перевалило за сорок, а Билли собрался поступать в колледж, я поняла: уплывает мой последний шанс. Если ничего не менять – останусь здесь навсегда.

Поэтому я оформила кредит, купила амбар с каменными стенами плюс два акра земли, на которых он стоит, и начала строительство. Попутно бросила курить, коротко остриглась и занялась бегом для здоровья. Чем больше я меняла в своей жизни, тем больше менялась сама.

Я преисполнилась решимости стать другой, не той, кем была у стартовых ворот.

Утром я постучала к Билли, вошла в его спальню и застала его за ноутбуком. Ничего удивительного. Он открыл электронную версию «Локсбург лидер» и читал статью о годовщине со дня исчезновения Дорин Шиппен. Я читала эту же статью в газете, которую вчера мне бросили на подъездную дорожку. Почти все в радиусе пятидесяти миль одержимы этой историей, и «Лидер» не упускает повода подлить масла в огонь и публикует письма от доморощенных детективов-любителей, выдвигающих свои теории. Обычно в них фигурирует бывший кавалер Дорин, который, насколько известно, видел ее последним. Не удивлюсь, если окажется, что Билли проводит собственное расследование. Тайны всегда его занимали. Он вообще человек любознательный. И эта его черта мне нравится.

Дорин ходила в нашу местную школу вместе с Билли и остальными, и на всех старых фотографиях в газете она, кажется, вот-вот комично закатит глаза или ляпнет что-то, желая шокировать фотографа. Дочь матери-одиночки, к тому же часто отсутствовавшей, Дорин исчезла через неделю после окончания школы. Сначала решили, что она просто куда-то уехала, но вскоре всплыли факты, которые свидетельствовали об обратном: скудная сумма на ее банковском счете не изменилась, а все вещи остались у нее в спальне. Согласно записям телефонных разговоров, сделанным в вечер исчезновения, последний звонок был адресован ее бывшему парню, ставшему наркодилером. Но полиция не нашла достаточно улик, чтобы в чем-то его обвинить – кроме нарушения условий досрочного освобождения, за которое его задержали.

– Грустно, – сказала я, глянув через плечо Билли на экран.

– Ч-что-нибудь слышно о д-деле? – спросил он.

– Прочти статью, – предложила я.

– Уже прочел, – сказал он. – М-может, ходят какие-то с-слухи?

– Вроде бы нет, – сказала я. – Смотри, чтобы тебя это не затянуло. У тебя своих забот хватает, учеба и так далее. И мне нужна твоя помощь. Вставай. Едем в амбар.

Мы приехали раньше обычного, и Нестор уже ждал на месте, попивая немыслимую кофейную бурду, купленную в долларовом магазине и заваренную в грязном кофейнике. Я наняла Нестора за довольно большую для меня сумму, на доллар выше минимальной зарплаты, наличными и без оформления. Он работает почти вдвое больше, чем я ему плачу, мол, рад быть занятым, потому что уже пять лет как на пенсии. Думаю, ему просто хочется смыться от жены, по поводу которой он не упускает случая поворчать.

В этот день планировалось закончить отделку столешниц в открытой кухне, где гости будут видеть языки пламени вокруг сковородок из нержавеющей стали и исходить слюной от шипения жарящегося мяса. По крайней мере, я на это надеялась.

– Привет, Карла. Привет, Билли, – воскликнул Нестор. Билли в знак приветствия поднял растопыренную ладонь – если фразу можно заменить жестом, им он и ограничивается. Мы приступили к работе и вошли в ритм, переговариваясь жестами и ворчанием – нашей азбукой Морзе, которая сводит к минимуму разговоры и оставляет больше времени для работы. Через два часа Билли остановился, будто с другого конца комнаты к нему прилетела неожиданная идея. Он задумался, внимательно оглядел помещение.

– Мам? Откуда у тебя деньги на все это?

– Я думала, ты знаешь. Помимо кредита и сбережений, я заложила дом.

– Зачем?

– Чтобы получить деньги.

– А если это не… понимаешь? Ч-что с-случится с нашим домом?

– Билли, все будет хорошо.

Я хотела этим и ограничиться, но долго сдерживаемая правда вырвалась наружу. Не сдержавшись, я выпалила:

– Мне сорок пять. Если не сделаю этого сейчас, то закончу жизнь очередной провинциальной неудачницей.

– Ты не провинциальная н-неудачница.

– Знаю, что ты так считаешь. И люблю тебя за это. Но…

Так хотелось, чтобы он, или хоть кто-нибудь, понял, каково мне. Понял, как тоскливо бывает порой, когда я думаю обо всем, чего так и не сделала, а это относится почти ко всему, потому что достижения мои близки к нулю. Ни путешествий. Ни денег. Ни образования. Думала рассказать ему о том, как в детстве по глупости считала себя особенной, мол, если не смогу покорить весь мир, то хотя бы добьюсь достойной ничьей. Когда вспоминаю планы, идеи и энергию, какими когда-то обладала, мне становится не по себе – вон как все обернулось. И меня охватывает меланхолия и накатывает депрессия, которая может длиться несколько дней.

Но разве можно по-настоящему, глубоко понять чужую жизнь? Все нюансы, воспоминания, секреты и мечты, накопленные за секунды, минуты, часы, дни, месяцы и годы?

Поэтому я сказала:

– Билли, я просто не хочу умереть официанткой, у которой не хватило духа рискнуть.

Он помолчал, обдумывая мои слова, потом натянуто улыбнулся и кивнул. Мы молча вернулись к работе.

Через десять часов мы закончили все дела, за одним исключением – это потом, когда появится нужный инструмент. И еще одну штуку надо заменить – сделаем, когда привезут новую. Нестор составил список дел, не столько сократив его, сколько расширив. Потом мы втроем закончили день, как и начали – вскинув вверх руки и вместо доброго утра пожелав друг другу спокойной ночи. Нестор сказал, что задержится кое-что доделать, а потом все запрет. Еще одна отговорка, лишь бы подальше от жены.

Дома я приготовила лингвини с песто, помидорами и сыром – блюдо, которое планирую подавать в ресторане. От щелчка конфорки до подачи на стол – четырнадцать минут. Конечно, пасту и песто я сделала еще вчера, и они ждали своего часа в холодильнике. Тем не менее. Нельзя сказать, что ждать пришлось долго, да и результат – хоть фотографируй. Но Билли почти не посмотрел на еду. Очистил тарелку, пробормотал «спасибо»… И это все? Ни комплимента, ни даже «м-м-м», вот свиненок! И пошел к себе наверх.

Через полчаса, когда я была еще на кухне, он вернулся – даже не переодевшись, хотя я слышала, что шумел душ, и волосы были мокрыми.

– Ты даешь! Принял душ и снова надел несвежее?

Билли взглянул на свою одежду, будто только что заметил. Так оно и было. Он недоуменно уставился на меня. Даже смутился. Было в его взгляде что-то еще, что я не смогла с ходу расшифровать, и этого «чего-то» было много, он явно расстроился. Только это я и поняла.

– Сядь, Билли, – попросила я.

– Не х-хочу.

– Что случилось?

– Д-д… Д-д… – Слово застряло у него в горле. Я не стала его выручать. Видимо, он хотел сказать «давай помогу» – может, стало стыдно, что оставил меня одну мыть посуду? Как обычно, я ждала, пусть вытолкнет все нужные слова сам.

Наконец он сказал:

– Дорин.

– Дорин Шиппен?

Он кивнул.

– Меня тоже это волнует. Кто знает, что с ней случилось. Ты почему о ней думаешь?

– Она з-закопана у нас во дворе, – сказал Билли.

Я смотрел в окно, когда Грег вошел, сел на мою кровать и вздохнул, как он часто вздыхает. Подождал полминуты, потом сказал:

– Ты все время был здесь.

Я ничего не ответил, потому что он ничего не спросил.

– Ты не мог спуститься вниз? – спросил Грег.

Это был вопрос. Но я все равно промолчал. В принципе, спуститься я мог. Но не хотел.

– Это были похороны нашей мамы, – заметил он.

– Нет, не похороны, – возразил я. – На похороны я ходил. Это были поминки. Так что ты не прав.

Грег снова вздохнул.

– Даже малыш Джимми вышел, сидел с милым видом, всем пожимал руки. А ему всего пять.

Я промолчал.

– Ты постеснялся? – спросил Грег.

Я ничего не ответил. За окном птица слетела с дерева, которое мама посадила двадцать лет назад, когда отец погиб при взрыве на химзаводе в Локсбурге, я был еще маленький. «Я поливала это дерево своими слезами», – говорила мама, и долгое время я ей верил, но однажды сказал: «Думаю, это неправда. В слезах мало влаги, ими дерево не польешь». И мама сказала: «Милый. Не думала, что ты воспримешь это буквально. Это ведь поговорка. Но иногда мне кажется, что так оно и было. Понимаешь меня?» Я не понимал и честно сказал «нет», на что она слегка улыбнулась и сказала: «Ну и ладно. Надеюсь, никогда не поймешь».

– Надо поговорить, – сказал Грег, и это означало, что говорить будет он, а я должен буду молча слушать.

Он поднялся с кровати. Я все еще смотрел в окно. Окно моей комнаты выходило на задний двор, и на траве лежали окурки, четыре – это гости выходили на улицу покурить. Это были не мамины окурки. Она всегда складывала их в жестянку из-под кофе, выкурив сигарету под завязку, пока не начинал гореть фильтр. Потом смотрела на окурок, в котором уже не оставалось табака, и говорила: «Хорош до последней капли!»[1] и гоготала. Кто-то назвал бы это смехом, но это был гогот. Мне нравится это слово, «гогот». Увы, услышать, как она гогочет, мне уже не придется.

– Ты помнишь, – начал Грег, – наш разговор пару лет назад? Когда ты, я и мама сели поговорить о том, что будет, когда она умрет?

Я помню этот разговор. Мама тогда выздоровела после пневмонии и сказала, что нужно уладить кое-какие дела на тот случай, если она снова заболеет и уйдет из жизни. Я сидел за кухонным столом, а мама и Грег разговаривали. Мама сказала, что Грег должен продать дом и оставить деньги себе, но часть денег надо пустить на то, чтобы куда-то пристроить меня. «Поговори с миссис Солтер насчет ее меблированных комнат, – сказала мама Грегу. – Она любит Рида и с радостью сдаст ему комнату». Грег кивнул и сказал маме, что это хороший план. Он будет заглядывать ко мне каждый день и проверять, как у меня дела. Мама согласилась и заключила: «Значит, решено».

Но, судя по всему, после смерти мамы у Грега возник другой план.

– Я обещал маме, что позабочусь о тебе, так и собирался поступить. Но тогда все было по-другому. А сейчас все изменилось, верно?

Я промолчал, хотя думал сказать ему, что все постоянно меняется, будь то через два года или две миллисекунды. Это доказано наукой.

– Тогда я думал снять для тебя комнату у миссис Солтер, чтобы она за тобой приглядывала, а я бы заходил раз в день.

– Ты это и обещал маме.

– Знаю. Но миссис Солтер переезжает и продает дом. Она собирается переехать к сыну в Шамокин. К тому же, когда мы об этом говорили, я был женат на Мэгги.

– Ты и сейчас женат на Мэгги.

– Она уехала в прошлом году, с тех пор я ее не видел.

– Почему она уехала в прошлом году?

– Такие вопросы задавать невежливо.

– Ты как-то сказал, что мы можем спрашивать друг друга обо всем.

– Почти обо всем.

– Так бы и сказал: Рид, мы можем спрашивать друг друга почти обо всем.

– Не надо учить меня, как говорить.

«Наверное, надо», – уже хотел сказать я, но решил, что он только разозлится, и смолчал.

– Короче, Мэгги здесь больше нет, а у меня дел по горло: малыш Джимми, работа. А теперь нет и мамы. Так что… не знаю, что делать, Рид. Думаю, что…

Весь этот разговор заставлял меня сильно нервничать, я даже стал затыкать пальцами уши и раскачиваться взад-вперед. Но потом перестал и положил руки на колени: вспомнил слова мисс Барбары, школьного психолога, сказанные два года назад, когда я был старшеклассником. Она сказала, что, если сильно нервничаешь, надо постараться вести себя так, будто не нервничаешь, и прикинуть, как можно изменить положение к лучшему. И я сказал Грегу:

– Я могу жить здесь. Когда мама уезжала, я часто оставался один.

– Не можешь. Этот дом разваливается. На него уходит куча денег…

– Я зарабатываю деньги.

– Ты упаковщик в супермаркете, Рид.

– Могу найти еще одну работу.

– Не можешь. Программа, которая оплачивает твою работу, покрывает только двадцать часов в неделю.

Я ничего не ответил.

– Есть… – Он начал говорить, но остановился, и я понял, что не хочу это слышать, поэтому снова зажал пальцами уши. Я слышал, как Грег говорит, и стал раскачиваться взад-вперед и напевать, чтобы ничего не слышать.

В детстве Грег никогда меня не дразнил. Просто не замечал меня и часто делал вид, будто не знает, кто я такой. Будто мы не были родными братьями. Однажды я шел по Карлайл-стрит и подошел к углу. Грег ехал в машине с девушкой, и они остановились на светофоре, прямо рядом со мной. Я сказал: «Привет, Грег» и поднял руку. Но он продолжал смотреть прямо перед собой, ждал, когда зажжется зеленый свет. Сигнал поменялся, и он тут же уехал. Девушка посмотрела на него, потом на меня и, похоже, удивилась, почему он не поздоровался со мной в ответ.

Услышав, что в комнате тихо, я вынул пальцы из ушей.

– Ты должен слушать, – сказал Грег через некоторое время. – Есть одно место в Питтсбурге. Оно для тех, у кого отклонения. Я нашел в интернете. Покажу тебе. По-моему, это отличный…

Я снова засунул пальцы в уши. Слово «Питтсбург» резануло по ушам. Мама однажды взяла меня туда, и я этот город возненавидел, все эти машины, гудки и…

Грег взял меня за локоть и потянул. Палец выскочил из уха.

– Слушай меня! – крикнул он.

– А-а-а-а-а! – взвыл я в ответ. Потом снова: – А-а-а-а-а!

Грег встал, и я перестал кричать. Потом успокоился и сказал «извини», мне и правда хотелось извиниться. Не люблю кричать. Но я все равно был расстроен. Поэтому, чтобы не кричать, я надавил на глубокий порез на предплечье, который получил несколько дней назад. Боль помогла отвлечься от мыслей о Питтсбурге.

Потом кое-что пришло мне в голову.

– Я могу жить с тобой, – сказал я Грегу. И добавил: – Пожалуйста.

– Как с тобой разговаривать, Рид? Ты кричишь и…

– Я не буду кричать. И могу жить с тобой.

Он помолчал немного.

– Не знаю, – сказал он, и когда он так говорит, он обычно и правда не знает. Вот такой он честный. Прежде чем принять решение, любит все обдумать. Иногда на это уходит много времени.

– Могу убрать в подвале, – сказал я, – спать там и никому не мешать. Если хочешь, могу нянчить малыша Джимми. Запросто. Еще и деньги сэкономишь.

– Ты хочешь жить со мной в моем доме, – сказал Грег. Это не был вопрос. Но я все равно ответил.

– Хочу.

– И хочешь заботиться о моем пятилетнем сыне.

– Хочу.

– Рид. Ты понимаешь, что несколько дней назад ты убил нашу мать?

Я промолчал.

Я прекрасно понимала, где нахожусь: сидела на высоком табурете в тусклом углу бара «Макси». Заранее отодвинула липкий от пива стол, чтобы освободить место для выступления перед скромной аудиторией – одиннадцать человек, включая бармена. Но песня, которую я только что исполнила, была новой, я корпела над ней несколько месяцев, и получилась настоящая конфетка; даже будь я хедлайнером аншлагового шоу в «Голливудской чаше», результат вряд ли был бы более волшебным. Моя гитара затихла на последней ноте, и я словила полнейший кайф, как бывает, когда знаешь: все было сделано идеально.

Слушатели зааплодировали.

– Спасибо. Очень приятно, – сказала я, и это была чистая правда. Я сделала паузу, абсолютно собой довольная. Господи, ведь такие мгновения – большая редкость. Весь мой цинизм словно растаял. Я тепло улыбнулась аудитории.

– Я написала эту песню, когда…

– Эй! Послушай! – выкрикнул кто-то от стойки. Женщина с жидкими патлами – она распахнула дверь и ввалилась внутрь, когда я допевала предыдущую песню. Тогда я не стала обращать на нее внимания. Но сейчас она завизжала на восемьдесят децибелов, это чересчур для этого крошечного заведения – в «Макси» от одного посетителя до другого не больше пяти шагов, – так еще и замахала рукой. Я вздохнула. Подняла подбородок, как бы в знак приветствия.

– Хочу заказать песню! – выдавила из себя она.

Я окинула ее ровным взглядом, который приберегаю для пьяниц и хулиганов.

– Может, чуть позже, – сказала я. – Сейчас я играю свою музыку и…

– Тоже мне Бон Джови! – проскрипела она и огляделась вокруг, рассчитывая на смех, будто была главной фигурой на этой скромной вечеринке. Ухмылка обнаружила отсутствие двух зубов.

– Извините, – сказала я. – Не получится. Но, надеюсь, вам понравится следующая песня.

– Погоди, погоди! – закричала она. – Спой… как она называется?

– Итак…

– «Детка, мы победили!» Вспомнила! Давай, спой ее!

Я закатила глаза чуть не до затылка. Эта дешевая поп-кантри-баллада в последнее время звучала изо всех утюгов. Мелодия пошлая, как прогорклый плавленый сырок, рифмы типа «любовь-вновь», гитара вибрирует, якобы будя в душе сентиментальные струны. Сплошные клише, искренности ни на грош, так еще и восклицательный знак в названии – фу!

– Итак, – повторила я, стиснув зубы. Хотелось огрызнуться, но в баре были и дружелюбные лица. – Это тоже новая песня. Называется «Два путешествия». Надеюсь, вам понравится.

Мисс Патлатая что-то пробурчала, и я уже собралась взять первый аккорд, как она открыла рот. Но вместо оскорблений оттуда выплеснулась кварта алкоголя вместе с разогретым ужином из супермаркета. Она снова рыгнула, и вторая обильная порция рвоты выплеснулась на пол. Запах мгновенно разнесся по всему залу.

– Блин! – рявкнул бармен Крейг. – На этом все! Закрываемся!

Моя скудная публика поднялась с мест и разбежалась, а за ними и мисс Патлатая, вытирая губы барной салфеткой, в которую кто-то уже чихнул. Когда дверь закрылась, остались только мы с Крейгом.

Отвратный запах – и тишина.

Наконец, я сказала:

– Ну, что ж. В остальном вроде бы я отработала неплохо.

Крейг не ответил. Только посмотрел вниз, словно размышляя, не оставить ли блевотину на полу и убрать ее завтра. Судя по запаху, обычно стоявшему в заведении, он предпочитал не спешить.

– Да, Лиз, вполне, – согласился он и полез в карман. Протянул мне две двадцатки. – Но, понимаешь, народ на тебя не идет.

– Завтра будет лучше, – заверила я.

– Я как раз хотел сказать. Давай сделаем перерывчик, ладно?

По дороге домой я открыла окна и кляла все на свете. Из-за таких кретинок, как мисс Патлатая, мне не везет, особенно в последнее время. Но я знала: сказать, что все перевернулось за один вечер, будет неправдой. Я шла к этому двенадцать лет.

В восемнадцать передо мной встал выбор: пойти в колледж или попытать счастья в музыкальном бизнесе. «Верь в себя!» – утверждал каждый слащавый мотивчик. И я переехала в Филадельфию, стала играть для угрюмых алкашей в тоскливых барах, а потом возвращалась домой в промозглую подвальную комнату и смотрела, как по потрескавшемуся и влажному потолку ползают чешуйницы.

В двадцать два года подруга за выпивкой предложила мне работу в ее технологическом стартапе. Соглашусь – времени на музыку не будет. «Будь верен себе!» – уверяли голливудские фильмы. Я отказалась от этого предложения и за свой счет отправилась в двухмесячное турне по Югу и Среднему Западу в надежде, что меня заметят. Но меня ждали только мизерные аудитории в третьесортных забегаловках, и в Филадельфию я вернулась совершенно измочаленной. Год спустя я прочитала в газете, что та самая технологическая компания раздала опционы на акции всем своим сотрудникам и превратила их в миллионеров, включая уборщика.

В двадцать семь лет я приплелась в родной Локсбург, штат Пенсильвания, практически без гроша в кармане, и узнала, что старая карга, которая подкатывалась к моему овдовевшему отцу, склонила его к женитьбе и, едва у него появились признаки болезни Паркинсона, не долго думая отправила его в дом престарелых в Хиллвью. Вскоре она прибрала к рукам все, что когда-то было его и моим. «Никогда не сдавайся!» – писали жизнерадостные романисты, и я не позволила себе долго грустить. Я продолжала идти навстречу мечте и играла почти на всех сценах в радиусе двадцати пяти миль, часто бесплатно, а если учесть бензин и мое время, это значит, что я еще приплачивала за то, чтобы петь для зажравшихся болванов, ливших пиво на пол и оравших посреди песни, которую я целый год сочиняла, впевала и вкладывала в нее всю душу. В промежутках между выступлениями и работой я рассылала свои демозаписи и писала продюсерам, но – в тех редких случаях, когда кто-то до меня снисходил, – они отвечали: «Спасибо, но нет, желаем удачи».

Я вспоминала обо всем этом, пока ехала к обшитому вагонкой домику, который сняла после возвращения в Локсбург: двухкомнатная развалюха на городских задворках. Добравшись до места, посидела в машине на подъездной дорожке перед домом. Разочарований и так хватало, а тут еще облом у «Макси»; значит, дохода никакого, а ведь я по уши в долгах. В прошлом году сломался мой видавший виды пятнадцатилетний «шевроле», и я оказалась перед выбором: заплатить 1900 долларов за восстановление трансмиссии или неизвестно сколько тысяч за новую машину. Я потратила бо́льшую часть сбережений на ремонт, но зимой треснула головка блока цилиндров. После безумных затрат на трансмиссию выбрасывать машину на свалку казалось глупо, и я вбухала в нее еще тысячу.

Когда я запарковалась, «шевроле» вздрогнул, предупреждая меня: очередная плановая поломка не за горами.

Долго ждать не пришлось.

Утром я проснулась с намерением навестить отца. Заперла входную дверь, вставила ключ в замок зажигания – раздалось жужжание, но двигатель не завелся.

– Бензонасос накрылся, – констатировал, заехав днем, Люк, который называет меня своей девушкой. – Ты ничего не замечала, Лиз? Даже не…

– Давай обойдемся без нравоучений, Люк.

– Это как минимум девятьсот баксов.

В его голосе звучало уныние, возможно, он жалел себя. У Люка не было своей машины, и поломка лишала его возможности в последнюю минуту упросить меня подбросить его на работу – ну пожалуйста, Лиз, – он часто молил меня об этом, чтобы не уволили за очередное опоздание.

– У меня нет таких денег, – простонала я.

– У меня тоже, – сказал он. – Но я знаю кое-кого, кто может тебе подсобить.

Час спустя Люк одолжил пикап и на цепи отбуксировал мою машину к дому в пяти милях от Локсбурга. Дом, не крашенный лет сорок, стоял в конце грунтовой дороги длиной ярдов сто. Оттуда вышел человек-гора с длинной бородой и без двух пальцев на одной руке и остановился, не говоря ни слова. На шее вытатуировано «Кап» заглавными буквами высотой дюйма в четыре, будто он боялся, что кто-то не разглядит.

– Привет, Кап! – сказал Люк. – Вот тачка.

В этих словах прозвучал нервный трепет, какого я раньше у Люка не слышала. От этого мне тоже стало как-то не по себе. В июньскую жару на Капе были джинсы, кожаные рабочие ботинки и темная футболка, от которой даже за двадцать шагов несло кислым потом. Только бы не приближался.

Люк отстегнул буксировочную цепь и открыл капот моего «шевроле».

Кап не потрудился заглянуть внутрь. Просто после паузы сказал:

– Приходи завтра.

– Будет сделано, чувак! – ответил Люк с напускным энтузиазмом, и мы уехали на взятом напрокат пикапе. Обратно Люк ехал гораздо быстрее, чем туда.

На следующий день Люк снова одолжил пикап, и мы вернулись к Капу. Мужик вышел из дома в той же одежде и с тем же злобным выражением лица. Люк вздрогнул, как и в прошлый раз, в голосе его звучало фальшивое дружелюбие, очевидное всем троим и неприятное по крайней мере одному из нас – мне.

– Привет, привет! Все в порядке, Кап? – спросил Люк.

Последовала долгая пауза:

– Я же сказал, что все будет сделано, так?

– Да, круто! Ты всегда говорил, что ты – человек слова!

– Семь пятьдесят.

– Ты вроде говорил шестьсот?

– Бензопровод тоже сгнил. Бензин мне весь гараж залил. Скажи спасибо, что не беру с тебя за уборку.

– Ой, Кап, извини.

– Короче, я заменил бензопровод. Даже еще для тебя сэкономил, у меня старый нашелся, новый покупать не пришлось. Так что семь пятьдесят.

– Да. Ясно. Но ты сказал, что сейчас можно заплатить только часть, а остальное потом, так?

– Сколько у тебя есть?

На моем счету и так уже висел долг, кредит на единственной карте был превышен. От концертов в «Макси» осталось 40 долларов. Я перерыла весь дом, ища, что бы продать, и единственной стоящей вещью, кроме гитары, оказался коллекционный пятак 1913 года – первая редкая монета, которую купила на свои деньги еще в детстве, когда мы вместе с отцом увлеклись нумизматикой. Все остальное досталось его новой жене, но эту я оставила себе – на удачу. Особой удачи она не принесла, но всегда напоминала о славных временах: я с отцом в его крошечном домашнем кабинете разглядываю монеты, которые он так любил собирать. Продавать монету было очень жалко. Эд, хозяин магазина нумизматики, в те годы часто менялся с отцом монетами и сжалился надо мной. Он купил пятак за 150 долларов – именно столько он и стоил – и пошел мне навстречу, обещал подержать у себя месяц, если я захочу его выкупить. Шансов на это было мало.

– У нас сто девяносто, – сообщил Люк Капу.

Молчание.

– Ну, давай, просить тебя, что ли? – сказал Кап.

Люк шагнул вперед и протянул ему купюры. Я опасалась, что мужик схватит Люка за руку. Люк, должно быть, подумал о том же, потому что быстро отступил назад. Кивнув в сторону моей машины, он спросил:

– Ключи там?

Кап медленно пересчитал деньги, а вопрос Люка так и завис в воздухе. Люк стоял со смущенным видом, но переспросить не решился.

Через минуту Кап произнес:

– Когда я получу остальное?

– Примерно через пару недель. Идет?

– Ты сказал – неделя.

– Разве? Мы же сговаривались на две недели? Когда говорили об этом.

– Неделя, – сказал Кап. – И чтобы я тебя не искал.

Потом недобрым взглядом он окинул меня.

– И тебя тоже.

Отъехав от дома Капа, я почувствовала, как машина несколько раз вздрогнула. Наверное, это временно: не хватало только возвращаться и жаловаться на ремонт этому злобному уроду. Я остановилась у заправки, залить бензин на 4,27 доллара, выгребла мелочь из банки на кухне. Люк завел пикап на стоянку.

– Где возьмешь пятьсот сорок долларов? – спросил он.

– В смысле?

– Долг Капу. Семьсот пятьдесят минус сто девяносто.

Учить его арифметике я не стала, и так много сил потратила.

– Честно говоря, без понятия.

– Лиз, деньги надо найти. Чем быстрее, тем лучше. Сказать, откуда я знаю Капа?

– Откуда?

– Из тюрьмы Кэрролл-Вэлли. Он там был фактически за главного. За ним много чего числится.

– Например?

– Поверь мне, это тебе знать ни к чему.

– А что за имя такое – Кап?

– Ни у кого не хватало смелости его об этом спросить. Уж точно не у меня. В любом случае тебе не про его имя надо думать, а про деньги. Ему надо их отдать, когда он сказал, и сюсюкаться он не будет.

– Ясно, – сказала я и выехала с парковки, подальше от Люка, потому что на его лице застыло выражение «Ты совсем тупая?». Последнее время он одаривал меня таким взглядом довольно часто. Этот мистер Эйнштейн, доучившийся только до восьмого класса, за два года отсидки даже не воспользовался возможностью сдать экзамены на аттестат о среднем образовании.

Я ехала к дому, стараясь что-то придумать. Мне это почти удалось, но тут из радио снова понеслась «Детка, мы победили!». Когда певица пропела «Иди за мечтой!», я взорвалась.

– Вот я за ней и иду! – Я шлепнула ладонью по рулю. – И куда я пришла? Скажи мне, коза!

Я могла бы много чего еще добавить, но только бормотала про себя, как обычно, когда слышу фразы вроде «Лови момент!», «Пробуй новое!», «Не бойся рискнуть!». Эти клише слетают с языка легко и просто, но как насчет провалов, ошибок и прочих обломов, которые подстерегают огромное, подавляющее большинство тех, кто жаждет успеха? Кому охота воспевать неудачников? «Детка, мы победили!»? Да много ли их, этих победителей? Единицы.

Мои разглагольствования закончились, когда я поняла: есть только один способ добыть деньги на ремонт машины, а также на оплату квартиры за следующий месяц. От этого осознания по моей щеке покатилась слеза.

Коллекционный пятак, который я продала, был второй по значимости вещью среди моих сокровищ. Первая – моя гитара. Я разговаривала с ней, вместе с ней сочиняла песни, заботилась о ней, как о любимом ребенке. Много лет мне говорили, что тенор-гитара – это не модно. «Откажись от этого звука» – вот самый частый комментарий, который я слышу от других музыкантов, хотя не далеко от него и другой: «Настоящие кантри-певцы не выходят из Пенсильвании». Неважно, что мой стиль – это альт-кантри, не столько кантри, сколько альт. «Ты косишь под Нико Кейс[2]» – это третья уничижительная ремарка в списке полезных советов. Но моя гитара и я противостоим всем этим придурочным знатокам – со всей решимостью.

И теперь мне придется ее заложить.

Другого выхода нет. Я уже получила и истратила аванс за три недели секретарской работы в локсбургской школе, а продавать больше нечего.

Это осознание совершенно выбило меня из колеи, я сидела в машине перед домом, слушая последние аккорды поганой песенки, и убеждала себя – залог будет временным. Но зачем себе врать: на то, чтобы скопить деньги и выкупить гитару, уйдут месяцы, а к тому времени ломбард, скорее всего, ее продаст, и моя мечта окончательно превратится в прах. Да и жила ли она по-настоящему?

Я попыталась разжечь в себе праведный гнев и залить желчью музыкальный мир. Да пошли они все. К черту эти дерьмовые бары и их менеджеров, которые норовят ухватить тебя за задницу, их жалкие гонорары и высокие цены на разбавленные напитки. К черту звукозаписывающие компании с их козлами из Лиги плюща – этих не волнует ничего, кроме очередной клевой цыпочки с максимальным декольте и минимальным талантом. К херам других музыкантов, которые выбились благодаря корпоративным связям, кретинским сказкам и дорогим урокам, оплаченным папиными денежками. С одним таким малым я познакомилась в Филадельфии, где он, закончив Йельский университет, играл фолк-рок под своим настоящим именем, Лиам Пенски. Теперь он заделался Робби Рэнглом, сменил изящный язык частного колледжа из Новой Англии на техасский акцент, выпустил под этим псевдонимом два хита, один из них – про старую бурую кобылу, на которой он, ясное дело, никогда не выезжал за пределы своей комнаты на кампусе в Нью-Хейвене или своей квартиры в Филадельфии. Пошли они все, вместе с громогласными зрителями, которым лень даже похлопать в ладоши, а ты выставляешь напоказ свое сердце и душу на сцене размером с почтовую марку, а какая-то дешевка машет рукой и кричит: «Сюда! Синди! Сюда!» – это ее бухая подружка заваливается в бар прямо среди твоего выступления, которое ты еще должна вымаливать. А потом добираешься до койки в четыре утра, еле живая после концерта.

Я хлопнула дверкой машины, вошла в дом и достала гитару, подобрала чехол, не глядя на него – как это унизительно, как стыдно! Потом вышла к машине, положила гитару на заднее сиденье, вернулась в дом, чтобы смыть слезы с лица. Если не буду выглядеть такой несчастной, может быть, дадут за гитару цену получше.

Думая об этом, я вдруг снова осознала: господи, ведь я собираюсь заложить мою прекрасную гитару. Кажется, это уже самое дно. Из глаза выкатилась еще одна слеза.

Зазвонил телефон. Неизвестный номер – наверное, какой-то рекламщик, в эти дни только они и звонят, если не считать Люка: он обычно извиняется за то, что, наклюкавшись, сморозил какую-то грубость, или просит разрешения приехать со стиркой, поскольку у меня он свои шмотки постирает бесплатно. Я вытерла глаза.

– Алло.

– Привет. Это Лиз?

– Да.

– Привет, Лиз. Это Белль Чепмен.

Что за ерунда, не может такого быть. У меня тридцать три несчастья, я вся в соплях, глаза на мокром месте. Я шмыгнула носом и отвела волосы от уха, чтобы лучше слышать.

– Простите. Как, вы сказали, вас зовут?

– Белль Чепмен. Как поживаете?

Я быстро отвела трубку, посмотреть код города: 615. Нэшвилл[3]. Я снова приложила телефон к уху.

– Я… ну, как сказать… вообще-то… хорошо. Ну да. Хорошо. То есть даже здорово. Да. Нет. Все отлично.

Я машинально улыбнулась, как-то читала в статье по психологии, что собеседник может услышать положительные вибрации в твоем голосе. Я взглянула в зеркало. Ну и вид! Улыбка как оскал сбитого на дороге енота.

Белль Чепмен сказала:

– Вы присылали мне ваши треки. Десять. Примерно полгода назад? Извините, что долго не выходила на связь.

– Ну, это… не страшно. Ничего страшного.

– У меня были гастроли в Европе, потом пришлось заехать в Лос-Анджелес, обычная суета. Но когда вернулась домой, я ваш материал прослушала… Круто.

– Круто, – повторила я, потому что своих слов не было и со мной говорила сама Белль Чепмен, продюсер трех альбомов, которые в последние два года занимали в чарте верхнюю строчку. И если она говорит «круто», что еще ты можешь сказать в ответ? Круто.

– Треки просто супер, – продолжала Белль Чепмен. – На выходных я раз пять прослушала.

Какой тут сбитый енот! Мой рот раскрылся, как у выброшенного на берег, хватающего воздух карпа.

На линии воцарилась тишина, кто-то должен был что-то сказать, и этим кем-то была я. Но у меня в глотке не осталось ничего, кроме воздуха, да и того не хватало. Мне позвонила продюсер хитов Белль Чепмен. Продюсер хитов Белль Чепмен терпеливо ждала, что я скажу. Наконец, продюсер хитов Белль Чепмен сжалилась над моей несчастной душой и заговорила первой:

– Можете уделить мне минутку?

В этот миг я поняла две вещи, превосходящие по важности всё, что усвоила за тридцать лет земного существования: во-первых, продюсер хитов Белль Чепмен хочет со мной поговорить, наверняка о моих песнях, которые за выходные прослушала раз пять и сказала – цитирую – «круто»; во-вторых, это может стать началом грандиозных перемен в моей жизни. И я велела себе: будешь отвечать ей, Лиз, скажи что-то необычное – только не переусердствуй, – потому что этот ответ вы обе запомните, а дальше речь пойдет о церемонии вручения «Грэмми», о контрактах с известными студиями звукозаписи, о попадании в «Зал славы». Не хочу на тебя давить, Лиз, но из твоего рта сейчас должно вылететь что-то оригинальное, толковое и обязательно убойное.

– Так что, Лиз? – спросила продюсер хитов Белль Чепмен. – Есть у вас минутка?

Лови момент, закричала я в голове, не упусти свой шанс! Вперед!

И выдохнула в телефон остроумнейшую фразу:

– Хмм… ага.

Билли был серьезным ребенком, но умел и схохмить, и иногда этим умением пользовался. На собеседовании в Массачусетский технологический институт он сказал профессору, что в школе был «к-капитаном к-команды по д-дебатам». Профессор поерзал в кресле и сам начал заикаться, думая, что ответить, тогда Билли усмехнулся, давая понять, что пошутил.

Но я сразу поняла: сейчас он не шутит. Хотя всей душой надеялась – шутит.

– Ладно тебе, Билли. Нашел тему для розыгрыша.

Его молчание сокрушало мое сердце, мой дух, все внутренности сплелись в клубок и вибрировали. В сознании нарастала и опускалась к плечам паника; я чувствовала, как они ссутулились. Ждала, что выражение лица Билли как-то изменится. Но оно оставалось непроницаемым. Тишина стала совершенно невыносимой, и я сказала:

– Ты говоришь, что она в нашем дворе. Это метафора, ирония или что-то в этом духе?

– Тело Дорин з-закопано у нас во дворе, – сказал Билли. – З-закопал его я.

– Почему? Что…

– Это она сама. Она совершила ошибку и…

– Не понимаю. Вообще ничего. Помоги мне, Билли. Пожалуйста.

– На вечеринке…

– На выпускном, у Лео? Где ее видели в последний раз?

– Да. Я б-был там. Я тебе говорил.

Тогда Билли удивился, что его пригласили. Но из его выпускного класса пригласили всех, и большинство пришло, ребята толпились в доме и во дворе своего одноклассника Лео. По полицейской версии, сложившейся из допросов, Дорин была там, пила пиво и играла в игры с алкоголем, потом позвонила своему бывшему парню, который теперь приторговывал наркотиками, и попросила подвезти ей травки. Подругам сказала, что вернется через пятнадцать минут, вышла на улицу, и больше ее не видели. Парень клялся полиции, что встретил ее на углу, в ста метрах от дома Лео. Якобы проехал с ней вокруг квартала, дал то, что она просила, и высадил на том же месте. Но против него свидетельствовало то, что в бардачке его машины нашли ее мобильный телефон.

– Я выпил пива, – сказал Билли, – п-потусовался немного на в-вечеринке. Потом пошел на кухню, там парни з-засыпали меня вопросами. Т-только я понял, ч-что мои ответы их не волнуют. Они хотели только услышать, как я з-заикаюсь. И ржали надо м-мной.

– Ты мне этого не говорил.

– Всегда одно и то же. У этих парней энтузиазма х-хватает. Поэтому я ушел.

– И дальше?

– Я припарковался на Смик-стрит, перед пустырем. И там была Дорин.

– Что она делала?

– Сидела на пне. Сначала я ее не заметил. Потом она в темноте чиркнула зажигалкой, тут я ее и увидел. Она спросила: «Почему ты уходишь?» Я сказал, что это не в-вечеринка, а отстой. Она сказала, что, мол, это ей во мне н-нравится: могу с-слинять, когда захочу. Не то что другие, которые будут торчать, даже если и не х-хотят, – как же, что о них подумают, если они уйдут. Поэтому она и сидела на улице. Ч-чтобы быть от всех подальше. Я сказал, что еду домой. А она предложила прокатиться.

Легко представить, что чувствовал Билли: июньский вечер. Симпатичная девушка предлагает ему побыть наедине. Даже если это было простое дружелюбие, все равно у него в желудке наверняка запорхали бабочки.

– А ее мобильник? – спросила я. – В полиции говорят, что его нашли у наркодилера.

– Она сказала, что он взял телефон под з-залог, ей нечем было р-расплатиться. П-пусть п-продаст травку на вечеринке и п-принесет ему баксы.

– Что дальше?

– Мы немножко покатались по городу, слушали радио. Потом она захотела к-курнуть. Я отказался. Нельзя, чтоб нас за этим делом з-застукали в машине. Она сказала: «Ну, давай поедем куда-нибудь, где я смогу покурить». И мы приехали сюда.

– А я была в Филадельфии, так? – спросила я, хотя нам обоим это было известно. В Темплском университете на выходных проводился семинар для желающих открыть ресторан. Я тогда только начала вынашивать эту идею и подписалась на двухдневный курс, узнать о финансовой стороне дела. Переночевала в общежитии, ночлег был включен в программу.

– Дорин… достала ф-фольгу и все такое, и… Мама… я в жизни не п-принимал наркотики. Два раза п-попробовал травку – т-тьфу! Еще в одиннадцатом классе…

– Билли. Не волнуйся из-за этого. Рассказывай.

– Дорин сказала: «Попробуй. Перестанешь заикаться». Знаю, это она в ш-шутку. Но… когда я затянулся… г-голова п-пошла кругом. Но при этом все успокоилось.

– Героин?

– Да. Потом она сказала, если хочу, чтобы стало совсем х-хорошо, надо уколоться. Я отказался. И мы покурили еще ч-чуток. П-потом я затянулся поглубже… и отрубился.

– Тебе стало плохо?

– Нет. Я проснулся утром. Рядом Дорин с иглой в руке. Все-таки решила уколоться. Я ч-читал, что от п-передозировки умирают ч-через несколько минут после инъекции. П-посмотрел на часы. Я был в отключке, спал, или еще что, четыре или пять часов, значит, столько времени назад она и умерла. Была х-холодная как лед.

Об остальном я догадалась. Я уже несколько месяцев просила Билли засыпать старый пруд для рыбок в нашем дворе. Билли этот пруд любил, но последняя рыбка умерла полгода назад. Ну, «умерла» – это мягко сказано: рыбок слопали еноты, которые иногда совершали набеги на наш двор. Когда я вернулась из Филадельфии, Билли сказал мне, что засыпал пруд. И сверху мы поставили стол для пикника.

Со дня нашего переезда я полюбила этот дом, несмотря на мышей и слабую звукоизоляцию. Это был мой первый собственный дом. Сколько было съемного жилья, где соседи в любое время суток врубали стерео, ночами заводили двигатели своих могучих тачек, а здесь тишина была просто райская. Целый акр земли на окраине Локсбурга, до ближайшего соседа двести ярдов, а дальше – густой лес и охотничьи угодья. Этот дом с деревьями, садом и окнами на всю эту красоту стал главной радостью в моей жизни, после моего сына. Но теперь он стал еще и кладбищем для несчастной девушки.

– Мама, мне стало так страшно. Я з-запаниковал: если п-полиция узнает про наркотики, меня могут посадить, да еще кто-то умер в нашем доме; меня лишат с-стипендии, выгонят из к-колледжа, а тебя опозорят до невозможности, тем более что про мое поступление в МТИ написали в газете. И…

– Не надо приплетать сюда меня, Билли. Не знаю, как ты мог…

– У меня в голове все помутилось! Ты вот-вот приедешь, на улице уже светло, отвезти ее в другое место я не мог. Я, б-блин, струхнул, что потеряю все. Знаю, ты говоришь, что я умный, но у меня в голове помутилось, понимаешь? Я не могу все просчитывать каждый раз! Не могу! Не могу!

– Ладно. Понимаю, – сказала я, лишь бы его успокоить.

– Все к-коту под хвост! Целый год… я только и думаю о том, что случилось. Никак от этого не отделаться.

Я увидела своего сына таким, каким он был и тогда, и в эту минуту: не юноша с блестящим будущим, а напуганный до смерти подросток, попавший в жуткую историю. А теперь, когда тело этой несчастной девушки зарыто прямо здесь, где мы сидим, к этой истории причастна и я. Эту девушку ищет вся полиция в радиусе пятидесяти миль.

Я задала ему еще несколько вопросов, выслушала ответы, куда внимательнее, чем полицейские из Локсбурга в прошлом году. Они спросили, когда он уехал с вечеринки, и тут же отмахнулись от него, едва он, заикаясь, стал что-то лепетать про свое алиби. Полиция уже уцепилась за наркодилера. Зачем им кто-то еще, тем более смышленый паренек, о котором говорил весь город, потому что его приняли в МТИ и кучу других известных колледжей. Если честно, местная полиция с делом о пропавшей девушке оказалась в полной заднице. «Локсбург лидер» так прямо и написала. Через неделю главному редактору влепили штраф за неправильную парковку и отбуксировали машину на штрафстоянку.

Мы с Билли разговаривали, и мой первоначальный шок перерос в глухую скорбь по Дорин и ужас за сына. Около часа ночи Билли в изнеможении откинулся на спинку дивана. Закрыл глаза. И вскоре заснул глубоким сном.

Я смотрела на спящего сына, терзаясь тревогой. Я понятия не имела о том, как быть дальше, но в одном я была уверена. Когда, обдумывая положение, я спрашивала себя, как далеко готова зайти для защиты своего ребенка, ответ всегда был один и тот же: ради единственного сына я пойду на все, что потребуется.

Я буду его защищать любой ценой.

Грег сказал:

– Теперь мамы нет. Малыш Джимми тоже мог погибнуть, меня от одной этой мысли мучают кошмары. Я стараюсь не держать на тебя зла…

«Значит, – подумал я, но не произнес вслух, – он держит на меня зло».

Я не стал затыкать уши пальцами, но слушать Грега перестал. Увидев, что я смотрю в сторону, он потрогал меня за плечо и сказал:

– Рид. Ты слышишь, что я говорю? Я не знаю, могу ли я рисковать – вдруг подобное повторится? Если…

В комнату вошел малыш Джимми.

Грег замолчал.

Малыш Джимми не похож на Грега, не похож на Мэгги. Грег всегда серьезный, иногда расстроенный – мама говорила, что он напоминает ей курицу, которая изо всех сил пытается выдавить из себя огромное яйцо. Грег учился на бухгалтера, и когда его спрашивали: «В университете сплошные вечеринки, да?», отвечал: «О да» таким тоном, что становилось ясно: ни на какие студенческие вечеринки он не ходит. После университета он начал встречаться с Мэгги Брайс, с которой мама всегда здоровалась очень дружелюбно, но я знал, что за этим дружелюбием скрывается неприязнь.

Плохо представляю, что за человек Мэгги. Она никогда много не говорила. Забеременела, потом вышла замуж за Грега, а когда приходила к нам, всегда говорила по мобильнику или подпиливала ногти и не разговаривала ни с нами, ни с Грегом.

А вот малыш Джимми улыбчивый. Ему много чего интересно, он все время что-то изучает. Когда две недели назад закончились занятия в школе, Грег стал оставлять его с мамой и со мной, а сам уезжал на работу. Малыш Джимми любит, когда я бегаю за ним. Иногда он выключает свет или берет книгу, которая – он знает – мне нужна, и убегает, чтобы я за ним побежал. Я бегу, он заливается смехом, и от этого мне тоже становится хорошо. Если прислушаться, его гогот похож на мамин.

Грег остановился, посмотрел на малыша Джимми и сказал мне:

– Наверное, сейчас не самое подходящее время для разговоров, Рид. Нам надо навести порядок внизу. Потом у меня несколько дел, с которыми надо разобраться до конца дня.

– Я могу все убрать, – сказал я.

– Уверен? Я думал, что оно для тебя и неплохо. Будет чем заняться. Отвлечься от всего.

– Да, – сказал я и поднялся.

Грег повернулся, чтобы выйти из моей спальни.

И я увидел, что лежит в кармане его пиджака.

Я ойкнул.

Я сдержал крик, потому что Грегу не нравится, когда я кричу. Но он, должно быть, меня услышал.

– Что такое? – спросил Грег.

Я указал на его карман. Он протянул руку.

– Господи. Совсем забыл.

– Ты сказал, что хочешь отдать это мистеру и миссис Ломбард, гробовщикам.

– Да, так и есть. Просто вылетело из головы.

– Мама сказала…

– Да, ты говорил. Но сегодня какой-то безумный день, Рид.

Грег засунул это глубже в карман, будто оно могло исчезнуть, но оно никуда не делось, и я сказал: «Отдай мне!», громче, чем хотелось. Грег достал это из кармана и протянул мне, и даже малыш Джимми перестал улыбаться.

Я не люблю что-то мастерить. Предпочитаю на всякие вещи смотреть. Но когда мне было девять, в школе проводили урок труда, а на следующий день был мамин день рождения, и я взял два кусочка фетра, нарисовал выкройку, вырезал их, соединил, набил ватными шариками – и получилась куколка Мисс Молли. И я вручил ее маме в день рождения.

– Где ты это взял, Рид?

– Это куколка Мисс Молли, – объяснил я. – Я сделал ее для тебя на уроке труда.

Мама взяла ее в руки и замолчала.

Я сказал:

– У меня не было денег, чтобы тебе что-то купить, извини.

Она продолжала смотреть на куколку.

– Ты сделал это для меня?

В ее голосе было что-то странное, и я не знал, что ответить, поэтому просто ушел. Через пару минут вернулся и увидел: мама сидит за кухонным столом, держит в руках куколку Мисс Молли и вытирает глаза.

– Извини, если тебе не нравится.

– Господи! – воскликнула мама. – Что ты, Рид, это… это… самый ценный подарок за всю мою жизнь. За всю.

Она еще немного посмотрела на куколку, чуть улыбнулась, и из глаз выкатилась еще одна слеза.

– Если тебе нравится, – сказал я, – почему ты плачешь?

– Она такая… красивая.

– Я не умею хорошо шить, и рот вышел неправильный, ребята смеялись над ней, мол, какая уродка, волосы спутаны, а миссис Веккио велела им прекратить.

– Рид, дорогой. Она чудесная.

Мама обняла меня, я ждал, когда она меня отпустит, а она провела рукой по лицу и сказала:

– Дорогой, никому не позволяй тебя учить, что хорошо, а что нет. В этом мире ты можешь сделать все, что захочешь. Я в это верю. И ты верь. Обещай, что будешь помнить: ты можешь все.

Я ответил:

– Обещаю помнить.

– Не нарушишь обещание?

– Нет, – сказал я.

– И лгать никогда не будешь?

– Нет.

Мама поставила куколку Мисс Молли на каминную полку и иногда спрашивала: «Что об этом скажет Мисс Молли?», а я отвечал: «Мисс Молли не умеет говорить», и мама говорила: «Ну и хорошо. Я не люблю, когда меня прерывают». А когда мы куда-то уходили, мама кричала: «Присмотри за хозяйством, Молли!» Пару лет назад мама заболела, и я принес куколку Мисс Молли ей в больницу, и, увидев ее, мама заплакала, а потом сказала: «Рид. Когда я уйду, хочу, чтобы Мисс Молли осталась со мной навсегда, ладно? Пусть всегда будет рядом со мной. Ты не против?»

«Не против», – сказал я.

«Обещаешь?» – спросила она.

«Обещаю», – сказал я.

Вчера я рассказал все это Грегу. Он сказал, что попросит мистера и миссис Ломбард положить Мисс Молли в гроб вместе с мамой. И теперь я вижу, что он этого не сделал.

– Рид, я не думаю, что мама говорила серьезно. Иногда трудно понять, что именно люди имеют в виду.

– Мама так сказала, имела в виду именно это, и я ей обещал. А нарушать обещания нельзя.

– Может быть… может быть, у тебя тяжело на душе из-за того, что случилось? Чувствуешь себя виноватым?

– Нет, не чувствую.

Я взял куколку Мисс Молли, сел с ней и стал покачиваться взад-вперед. Потом Грег сказал:

– Собирайся, Рид. Пойдешь с нами.

– Я хочу остаться здесь.

– Рид…

– Разреши мне остаться.

– С тобой все будет хорошо?

– Да. Я приберусь в доме.

– Тебе точно будет хорошо одному?

– Мама разрешала мне оставаться одному с четырнадцати лет, а сейчас мне двадцать. Я все умею делать.

– Но ты хорошо себя чувствуешь?

– Да. Хочу побыть один.

– Ты же не будешь готовить? Соседи принесли еду. Не включай плиту.

– Я не собираюсь готовить.

– Вернусь через пару часов, ладно?

– Да.

– Послушай: никуда из дома не выходи. Понимаешь?

– Понимаю, – сказал я, потому что так оно и было. Я понял все, что он говорил. Но я не сказал, что согласен или не согласен.

– Рид. У меня куча дел. Поэтому я хочу, чтобы ты оставался здесь. Если ты меня не послушаешь… все. Мне важно доверять тебе. Если нет, тебе придется отправиться в то место в Питтсбурге.

Через некоторое время Грег и Малыш Джимми ушли, а я прошелся по дому и вдумался в то, что он сказал. Я ведь так сильно ненавижу Питтсбург и не хочу туда ехать! Мне даже стало страшно, и я стал ходить кругами вокруг дивана.

Но я обещал маме.

И обещал ей никогда не нарушать своего обещания.

Поэтому я взял куколку Мисс Молли и положил ее в свой рюкзак.

И продолжал ходить кругами, потому что нервничал.

Но надо было принять решение.

И вот я ходил кругами вокруг дивана. Очень быстро. Потом сделал последний круг – и центробежная сила направила меня к двери.

Не мешкая, я вышел из дома.

– О-о, Белль, ставлю доллар! – сказала я в трубку со смехом.

– А я – два бакса и пиво, Лиз! – ответила она в том же духе.

К этому времени мы уже почти хихикали, обе абсолютно уверенные в себе. И я спросила:

– Ноутбук под рукой есть?

– Да. Вот он, прямо передо мной.

– Хорошо. Тогда легко проверить. Я подожду.

Постукивание клавиш.

– Похоже, я лоханулась, – сказала она с легким звоном в голосе.

Если верить описанию в журнале «Роллинг стоун», Белль Чепмен выросла в городе Атенс, штат Джорджия, и в восемнадцать лет взялась продюсировать пару групп, которые играли в барах. За следующие три десятилетия она вскарабкалась по карьерной лестнице и стала одним из самых влиятельных продюсеров в шоу-бизнесе. И вот она здесь, шутит со мной.

– Ты права! – сказала она.

– Не буду говорить «я же говорила», – заметила я. – Но я же говорила.

– Деваться некуда! Ноябрь шестидесятого года. Ладно, с меня два бакса и пиво.

Через пять минут после начала разговора, когда язык у меня уже развязался, Белль спросила о моих музыкальных пристрастиях. Я перечислила имена любимых музыкантов, а она в ответ ворковала: «О-о, да. Лучшая из лучших!» и «Потрясающе, что этот альбом вышел в шестьдесят первом году», когда я упомянула «At Last!» Этты Джеймс. Наверное, не стоило поправлять Белль, но почти с самого начала мы начали общаться как подруги, которые способны закончить предложение одна за другую и подшутить, поэтому я небрежно сказала: «По-моему, в конце шестидесятого». С этого и началась наша дружеская перепалка.

– Ладно, ладно, – сказала Белль. – Утерла мне нос. Все равно, позволь сказать, зачем я звоню.

Я села, на случай если телефон выпадет из потной ладони.

Белль продолжала:

– Раз в год я арендую кафе «Синяя птица» в Нэшвилле. Когда-нибудь здесь бывала?

– Один раз, совсем недолго, – ответила я, и это тянуло на преувеличение года. Во время гастрольного тура за свой счет я заехала в Нэшвилл, чтобы выступить в баре, но оказалось, что Совет по здравоохранению решил его закрыть. Со всем оптимизмом двадцатидвухлетней я открыла свой футляр с гитарой и начала играть прямо на тротуаре. Через полчаса я обогатилась на восемь долларов и девять центов, но тут явился полицейский и велел мне сматываться. Ночлег в гостинице был мне не по карману, пришлось переночевать в своей машине на парковке около супермаркета, и через двенадцать часов я из Нэшвилла уехала.

Белль сказала:

– Тебе надо какое-то время тут побыть, познакомиться с городом. В общем, я арендую «Синюю птицу», приглашаю нескольких артистов, и мы все слушаем, как они выглядят на сцене.

– Мы – это кто?

– Я и моя команда. Еще пару человек из шоу-бизнеса. Зак Делл, с которым я иногда сотрудничаю. Знаешь Зака?

– Я знаю, кто он. Кто же его не знает? Несколько лет он был в топе. Первые места на фестивале кантри, пару раз получал «Грэмми».

– Да. Он классный. Обычно привозит с собой кое-кого из лейблов звукозаписи. Мы сидим, только приглашенные гости, ты играешь, мы слушаем, оцениваем. Как тебе такое – интересно?

Кто не рискует – тот не пьет шампанского.

– Здорово, – сказала я, и это было очень мягко сказано. На всякий случай я добавила: – Да, очень интересно.

– Хорошо, – сказала она. – Через две недели. У тебя нет других планов?

– Сейчас проверю: нет.

– Как быстро! Хорошо, я тебя записываю. Теперь скажу вот что, Лиз, чтобы было полное понимание: никаких гарантий, никаких обещаний, ничего такого. Просто легкий междусобойчик, сыграешь для нас несколько песен. Но у тебя реально свежий звук, и есть шанс сойтись с хорошими людьми. Как минимум возможность ближе познакомиться с Нэшвиллом. Потом – большой ужин. Так что развлечемся.

– Да, заманчиво.

– Тогда соединяю с Триш, моей помощницей. Увидимся через две недели.

Раздался щелчок, и Триш, уже наготове, заговорила:

– Привет, Лиз. Адрес и время отправлю по электронке, но вкратце так: мы встречаемся в «Синей птице» в восемь вечера одиннадцатого июля. Надо приехать за два часа. И… секунду.

Триш прикрыла трубку и окликнула Белль, наверняка сидевшую в своем кабинете:

– Белль? В студию Лиз тоже приглашать?

– Да! – отозвалась Белль. – Переключи ее обратно на меня. – Щелчок, потом: – Лиз? Чуть не забыла. Мне понравились твои записи. Акустика в чистом виде – это хорошо. Но я хочу услышать, как ты звучишь с бэками. У нас рядом студия. Можешь приехать сюда с гитарой на день-два раньше?

– Студия на Дивижн-стрит?

– Она самая.

Господи Иисусе. Там в разное время записывались Рэй Чарльз, Долли Партон и Джонни Кэш. Раньше я была бы счастлива просто постоять рядом и сделать селфи. И вот мне говорят, что в этой самой студии я буду играть свою музыку.

– Я приеду.

Я выпалила эти два слова быстро, чтобы не задохнуться.

– Хорошо. Тогда снова переключаю на Триш.

Еще один щелчок, и Триш сказала:

– Это будет круто. Я обычно сижу на записи, так что, Лиз, поработаем вместе. Мне понравилась твоя песня «Buffalo Nickel». Белль как раз ее слушала.

Я что-то говорила после этого? Наверное, да. Но ни одного слова не помню. Знаю, я старалась держаться независимо, следила, чтобы не дрожал голос, когда диктовала адрес моей электронной почты. Потом я молча выслушала от Триш еще какую-то информацию, со сдержанным энтузиазмом поблагодарила и повесила трубку.

И вот я сижу на своем потрепанном диване.

Молча.

Неподвижно.

Сосредоточенно.

Я ждала этой минуты с тринадцати лет и думала, что буду скакать козой и визжать от радости. Но меня словно громом ударило. Я положила телефон на потрескавшийся кофейный столик. Глубоко вздохнула. Закрыла глаза. Вспомнила долгие годы разочарований, катастроф и неудач и поняла, что даже если ничего не получится – обязательно получится! – самого факта, что меня пригласили записаться и выступить, было достаточно.

Я снова вздохнула, спокойно встала и пошла на кухню за стаканом воды.

Потом увидела себя в зеркале.

И тут я высоко подпрыгнула и завопила так громко, что едва не оглохла:

– Да, мать его за ногу! Да! Да! Да!

И, подпрыгнув еще пару раз для пущей убедительности, я поскакала на кухню, пить там не дрянную воду, а вино или виски! Нет, то и другое!

Но ни того ни другого у меня не было. Зато в холодильнике было несколько банок пива.

Я открыла банку, слизнула вылезшую пену и покачала головой. Надо же! Вся эта презренная и смехотворная чушь оказалась правдой: мечты сбываются! Терпение и труд все перетрут! Один миг – и удача повернулась к тебе лицом!

Тут я вспомнила о прекрасной гитаре, что лежит в моем «шевроле». Я пошла взять ее и сыграть себе песню победы.

Повернула ручку входной двери. Дверь распахнулась, можно сказать, сама по себе.

На меня обрушилась стена горячего воздуха.

Я отступила на шаг, потом выглянула наружу.

И увидела пламя.

Горела моя машина.

Я проснулась через двадцать минут после того, как закрыла глаза, вспомнила о закопанном во дворе теле, целый час ворочалась, но потом сон меня все-таки сморил – еще на двадцать минут. И так снова и снова, до самого утра.

С первыми лучами солнца я сварила кофе. Минут через десять в кухню притопал Билли.

– Ч-что, к-как с-считаешь, будем делать? – спросил он.

– Обдумываю план. Пока что едем в амбар. Сегодня доставка, еще электрик зайдет, обновить блок предохранителей. Давай делать, что и собирались, не привлекать внимание.

Мы ехали молча. Нестора застали на коленях, в грязи рядом со своей машиной – спустила шина, видимо, наехал на обломок металла, какими была завалена площадка. Когда электрик был здесь в последний раз, он достал из своего фургона ящик с инструментами, но едва его открыл, как содержимое высыпалось в грязь. И на всякие гвозди мы натыкались всю неделю.

– Мой соцпакет покрывает ремонт машины?

– Я не предоставляю тебе соцпакет.

– Значит, не покрывает.

– Нет. Не покрывает.

– Так я и думал.

– Отремонтируй и дай мне счет, – сказала я ему. Еще расходы. Если не считать кулона на шее, в котором хранилось обручальное кольцо моей матери с бриллиантом, я продала все свои украшения – надо же финансировать планы. Украшения меня мало волновали. Ресторан важнее, чем старое кольцо или браслет. Но даже с выручкой от продажи и перефинансированной ипотекой денег все равно было в обрез.

Амбар стоял на двух акрах земли в городской черте, недалеко от проходившей мимо Локсбурга оживленной трассы 211, на многие мили поесть просто негде. Увидев, что здесь продается земля, я сразу поняла: место отличное. А старый амбар меня убедил окончательно: высокие стропила, каменные стены – идеальное сооружение для уютного ресторана средней руки, в котором отчаянно нуждался Локсбург. В городе было несколько забегаловок, замаскированных под стейк-хаус, они на что-то претендовали, но на самом деле были ловушкой для тараканов. Мой ресторан заполнит пустоту в этом захолустье с населением в пять тысяч человек. Кроме этого, я уже заключила контракт на покупку мяса и овощей у местных фермеров, что позволит снизить расходы. Это и будет моей фишкой, хотя я пока не решила, стоит ли использовать термин «местноеды» – он может отпугнуть местных жителей, ведь они с подозрением относятся ко всему странному и незнакомому.

Насчет ресторана был и еще повод для оптимизма: байдарочная база на реке Саскуэханна. Когда местные жители услышали об этой затее, они животы надрывали от смеха, но теперь смотрели с завистью: пятнадцать домиков бронировались за год, а владельцы собирались открыть еще одну базу – для рыбаков и сапбордистов. А в миле от города компания по производству металлических стеллажей заняла половину старой фабрики и сразу же наняла сорок человек. По слухам, на вторую половину положила глаз фирма по производству штамповочного оборудования, недавно они открыли завод в Селинсгроуве, и теперь там работают семьдесят человек. А мэр тем временем не первый год обещал избирателям сделать город более привлекательным для туристов. Он всем прожужжал уши обещаниями, мол, тяжелая промышленность уступит место деревенской идиллии, в городе появятся антикварные магазины и уютные гостиницы. Если все это сбудется, я буду в выигрыше: больше гостей с деньгами. Но мы все знали: может, будет так, а может, совсем по-другому. Из трещин в тротуарах местами росли сорняки, даже в центре, все больше становилось заколоченных домов: у владельцев не было денег на ремонт, а у города на снос. Как любое перспективное вложение, Локсбург не давал гарантий.

Последние полгода я все время об этом думала. Но сейчас эти проблемы померкли, и я весь день тряслась по совершенно другому поводу.

Сдать Билли локсбургской полиции, этим отморозкам, которые в подвальной камере лупят подозреваемых дубинками по голове? С риском, что Билли отправят в Кэрролл-Вэлли, исправительную колонию штата? Ведь ему наверняка дадут срок, хотя бы за то, что он спрятал тело Дорин и целый год держал это в тайне. Тощего студента колледжа там просто сгноят. Да и всего остального мой сын лишится: МТИ, стипендии, будущего. Пресса навесит ему черную метку на всю оставшуюся жизнь.

А я? Потеряю и ресторан, и перезаложенный дом, как только станет известно, что я – мама парня, который закопал тело пропавшей девушки. Мне и так в жизни нечем похвастаться. Все мои скромные достижения пойдут коту под хвост. А польза какая? Дорин все равно умерла. Тут ничего не изменишь.

Значит, решено: сдавать Билли я не буду.

И покажу огромный средний палец этому городу. Этому миру. Богу, который позволил так нелепо умереть восемнадцатилетней девушке, чья мать сейчас отбывает девяносто дней в тюрьме за покупку метамфетамина на деньги, собранные в городе на поиски Дорин. Богу, который с самого детства одарил Билли кучей недостатков, наблюдал, как он борется с каждым из них, а теперь вообще загнал его в тупик.

Нет. Бога здесь не было, как и надежды, что он волшебным образом появится в ближайшее время. У него свой интерес: поддерживать хорошую погоду для свадебных дней тех, кто в него верит. Обеспечивать голоса политикам – будущим растратчикам и вдохновлять проповедников, втайне растлевающих малолетних.

А для меня его нет.

И никогда не было.

И просить его о помощи я не собираюсь.

Заказ доставили вовремя, но электрик задерживался, и в ожидании мы занялись другими делами. В промежутках я поглядывала на Билли. В моих глазах он все еще оставался мальчишкой. Девятнадцать лет, а выглядит как восьмиклассник. Он всегда отличался хрупким телосложением, ни в коем случае не способным дать отпор пристававшим к нему хулиганам. Жидкие черные волосы, как у меня, карие глаза, которые он часто щурил, будто решал серьезное математическое уравнение.

Мы отшлифовали участок деревянного пола и установили одну их кухонных стоек, купленных по дешевке в обанкротившемся ресторане в Харрисбурге. Вскоре, украдкой поглядывая на Билли, я заметила, что за мной тоже наблюдают.

– Все в порядке? – спросил Нестор. Он работал подрядчиком не один десяток лет и прекрасно разбирался в ремонте. Видимо, он неплохо разбирался и в людях. Я даже не заметила, что веду себя не как всегда.

– Да. А что?

– У тебя такой вид, будто боишься, как бы что не упало на голову.

– Просто хочу вовремя все сделать. Думаешь, успеем?

– Будем вкалывать – успеем. Дай бог, чтобы успели, так что нам лучше молиться. Ты молишься? Я же тебе говорил – молись.

Я слегка пожала плечами. Наверное, он придет в ужас, если узнает, что я никогда не молилась и не собираюсь. Не дождавшись ответа, Нестор переспросил:

– У тебя точно все в порядке?

Но ответить я не успела: подъехал грузовик электрика, опоздавший на час после предыдущего вызова, куда тоже опоздал на сорок пять минут. Я наняла его, потому что он запросил меньше других, и теперь стало ясно, что это – ошибка. Он принялся за блок предохранителей и разобрался с ним довольно быстро, приведя меня в легкое смятение: вдруг в один прекрасный вечер холодильники выйдут из строя, а вместе с ними – мясо на тысячу долларов?

Вскоре электрик уехал, мы тоже на сегодня закончили, и вместе с Билли я села в машину. По дороге домой сказала ему:

– Дорин в нашем дворе мы не оставим. Не хочу, чтобы ее мать и все остальные до конца своих дней гадали, что с ней приключилось. Это неправильно. Ее мать – та еще штучка…

– Да.

– Но мать есть мать. Она должна знать правду.

– Понимаю.

– Значит, тело Дорин мы отдадим.

– Как?

– Выкопаем. Отвезем куда-нибудь подальше от дома. Потом отправим анонимное письмо в полицию. Объясним, что произошло, но не скажем, с кем она была и где ее искать.

– Год прошел, – сказал Билли и поморщился. Я тоже, представив, как тело сейчас выглядит и пахнет. Оно наверняка замерзло во время холодной зимы. Но потом пришла весенняя влага, значит, оно оттаяло и приобрело жуткий вид.

– У тебя есть идея получше? Готова выслушать.

Билли только покачал головой.

– Значит, действуем по моему плану. А как закончим, больше вспоминать об этой истории не будем.

– И к-когда мы это сделаем?

– Сегодня вечером, – объявила я. – Так что готовься.

Я вышел из дома, прошел девять шагов, потом пришлось вернуться – забыл взять ключ. Он был похож на отмычку из старого фильма и висел на длинном шнурке на крючке в маминой комнате. Грег туда его повесил после похорон.

В нашем доме я прожил всю жизнь, но мама не всегда жила в нем. Она выросла в особняке в восточной части города, там было семь спален, пять ванных комнат, гараж на три машины и много земли. Когда мы проезжали мимо, мама говорила: «Ах, наше старое поместье». А когда возвращались в наш куда более скромный дом, она говорила: «Как пали сильные». Она слегка смеялась, но не гоготала, потому что в ее словах звучала грусть.

Наша семья, Гроувы, когда-то много чем владела в Локсбурге. У нас была химическая компания и несколько других предприятий, но они закрылись, когда закрылись угольные шахты. Мама продала большой особняк и переехала туда, где мы живем сейчас, – в крошечный домик: моя комната и старая комната Грега наверху, а мамина внизу, рядом с кухней. У нас осталось еще одно владение: склеп, который Гроувы построили еще в 1920-х годах, когда были богатые. Мама однажды сказала: «Я родилась в особняке, а когда умру, поселюсь в особняке навечно». Она имела в виду тот, что на кладбище: он вдвое больше нашего сарая на заднем дворе и сделан из камня.

Я ходил в склеп вместе с мамой. Она отпирала дверь большим ключом, и мы сидели внутри, в прохладе, и говорили папе «привет», будто он был человек, с которым можно поговорить, а не просто тело в стене. «Рид здесь, со мной, – говорила мама. – У него все хорошо. Он очень похож на тебя: такой высокий!» Потом вытирала пыль с медной таблички, на которой стояли его имя и даты рождения и смерти. За этой медной табличкой лежал папин гроб. Перед уходом мама просила меня выйти на улицу, чтобы поговорить с папой наедине. Я ходил вокруг склепа – десять шагов на десять шагов на десять шагов на десять шагов – и иногда, проходя мимо двери, слышал, как она шепчет папе, что скучает по нему, и говорит: «Присмотри за нашими мальчиками, если сможешь».

Иногда три мили от дома до кладбища мы шли пешком. По дороге почти все маму узнавали, она останавливалась поговорить, и это могло длиться часами. Если в Локсбурге не знаешь всех лично, по крайней мере, ты о них слышал, знаешь, кто из какой семьи. Даже если ты с кем-то не знаком, все равно здороваешься, и тебе отвечают, а потом спрашивают о делах и начинается разговор о погоде.

Но в этот день я шел по нашей улице к Фредерик-авеню, и несколько человек, увидев меня, вместо того чтобы поздороваться, на миг замирали, а потом молча отворачивались. Я знал, это они думают о том, что случилось с мамой. Об этом написали статью в «Локсбург лидер».

– Гребаный убийца! – крикнул кто-то из ржавого «форда», что несся по улице Мур. И высунул руку с поднятым средним пальцем. Через пару кварталов мимо проехал белый пикап, и водитель заорал:

– Кто у тебя на очереди, дегенерат?

Я шел мимо заброшенных домов, их было много. Они пугали, но так, будто это страшное тебя не касается. Как в кино – вроде и страшно, но в любую минуту можешь встать и уйти. В Локсбурге заброшенных домов полно на каждой улице; их построили, когда вовсю работали шахты и сталелитейный завод и многие переезжали сюда на заработки. А потом большинство уехало, а дома остались. Мама сказала, если придумаем, что делать с этими пустыми домами, снова станем богатыми.

Когда-то в городе жило двадцать тысяч человек, значит, пятнадцать тысяч уехали, а остальные только и говорят об отъезде. Но мне Локсбург нравится. Мне нравится, что улицы идут под прямым углом и все легко найти. Мне нравится, что основная часть города – всего три мили в ширину, это немного, так что если и заблудишься, то ненадолго. Мне нравится, как холмы на севере весной и летом зеленеют, кажутся загадочными, будто там – другой мир.

Если вернусь домой раньше Грега, он и не узнает, что я уходил, тогда, может быть, мне не придется ехать в Питтсбург и я останусь в Локсбурге с ним.

Я поднялся на крыльцо похоронного бюро Ломбарда и постучал в блестящую полированную дверь. Мне открыла миссис Ломбард и сказала: «Привет, Рид», так же любезно, как утром на похоронах, когда мистер Ломбард вкатил мамин гроб в стену рядом с папой, а миссис Ломбард стояла в задней части склепа и показывала всем, где стоять.

– Здравствуйте, миссис Ломбард.

– Что-то случилось?

– Да.

Я снял рюкзак, расстегнул его и достал куколку Мисс Молли.

– Это Мисс Молли. Мама однажды сказала мне, что хочет, чтобы Мисс Молли была с ней всегда, и Грег должен был отдать куколку Мисс Молли вам и мистеру Ломбарду, чтобы кто-то из вас положил ее маме в гроб. Но Грег забыл, поэтому я прошу вас положить Мисс Молли вместе с ней.

– Можно?.. – попросила она. Она потянулась к Мисс Молли, я догадался, что она хочет подержать ее, и передал куколку миссис Ломбард.

– Ты это сам сделал, Рид?

– Да. В третьем классе. С тех пор она с нами.

– Очень милая.

– Можно я пойду с вами, когда вы положите ее к маме? Я могу сейчас, но потом мне надо сразу домой.

Я достал старый ключ на веревочке и протянул ей.

– Это ключ от входа в склеп.

Миссис Ломбард сказала:

– Рид. Помнишь, когда мы вкатили гроб в стену? Спереди положили пластину и накрепко ее прикрутили. И сам гроб запечатан. После этого мы по закону не имеем права его открывать. Нужно разрешение суда…

Как только она начала говорить, я понял, что она скажет «нет». По голосу слышно – человек начинает вежливо и мягко, потому что хочет сказать то, что тебе неприятно. Миссис Ломбард протянула руку, положить ее мне на плечо, но я отодвинулся – не хотел, чтобы меня трогали.

– Идем в дом, Рид. Я дам тебе что-нибудь попить.

– Я не люблю заходить в чужой дом.

– Но это же еще и наша контора. Представь, что ты пришел ко мне на работу.

– Вы здесь живете?

– Да.

– Значит, это ваш дом, значит, мои слова остаются в силе.

Я был рад, что ввернул это выражение: «остаются в силе». Хорошее выражение.

Она чуть посмеялась, хотя я видел, что она старается сдержать улыбку, а потом сказала:

– Ладно. Посидим здесь.

Она села на верхнюю ступеньку крыльца, похлопала по месту рядом с собой, и я сел туда.

– Как себя чувствуешь? – спросила она.

– Не очень хорошо.

– Глупый вопрос. Конечно, не очень. Я имела в виду… ох, сама не знаю, что имела в виду. Столько лет этим занимаюсь, могла бы лучше в таких делах разбираться, верно?

Я ничего не ответил.

– Давай так, Рид: возьмем Мисс Молли и положим ее в склеп. Тогда она будет рядом с мамой.

– Нет, – возразил я. – Я хочу не этого. И мама хотела не этого.

Мы долго так просидели. Я немного покачивался, чтобы чувствовать себя лучше.

Миссис Ломбард было примерно столько лет, сколько маме, но она была гораздо худее, и волосы у нее седые, а у мамы – каштановые. И мама была толстой. В этом слове ничего плохого нет, мама сама так о себе говорила.

Миссис Ломбард сказала:

– Рид. Может быть, ты хочешь сделать это, потому что…

– Хотите спросить, чувствую ли я себя виноватым. Меня Грег так и спросил. Знаю, люди иногда не говорят, почему и зачем хотят то-то сделать. Но иногда говорят как есть. Мама попросила меня сделать это, и я обещал.

– Я тебе верю, – сказала миссис Ломбард. – Но скажи: тебе кто-нибудь говорил что-то… недоброе? О том, что случилось с твоей мамой?

Я промолчал.

– Это был несчастный случай, Рид. Ты это понимаешь?

Я понимал. Поэтому кивнул головой.

– Хорошо. Не забывай об этом. Всякое бывает. И получается, что никто не виноват…

Она остановилась. Подыскивала слова.

– Не знаю, что тебе сказать. Плохой из меня собеседник.

– Хороший, – возразил я, и так и было, иначе бы не говорил. У нее в голосе слышались заботливые нотки. Хороший собеседник – это не только тот, кто умеет найти нужные слова.

Мы сидели на ступеньках. Я смотрел вниз, на землю. Потом поднял голову: миссис Ломбард смотрела на улицу, но застывшим взглядом, то есть смотрит куда-то, но видит совсем другое. И думает о чем-то другом.

– Однажды у меня был такой же маленький мальчик, как ты. Слышал про это?

– Я не маленький мальчик.

– Да. Конечно. Я имела в виду… У меня был маленький мальчик примерно в то время, когда у твоей мамы появился ты. С разницей примерно в полгода. Вы с ним были очень похожи. Его звали Тимоти. У него тоже был вихор и волосы сзади торчали, очень симпатично.

Я ничего не сказал. Подумал, наверное, случилось что-то плохое, а я слушать и думать про плохое не люблю. И я не хотел слушать, что миссис Ломбард говорила о Тимоти. Как не хотел слышать, когда мистер Гудноу, менеджер в супермаркете, однажды рассказал, что ударил свою дочь-подростка по лицу, а потом ужасно переживал из-за этого и не знал, что на него нашло, или когда миссис Саффлаус, заместитель директора школы, говорила мне, мол, ей кажется, что у ее мужа есть другая женщина. Люди вечно хотят мне что-то рассказать, только эти рассказы почти всегда не радостные. Мама сказала, что просто я – хороший слушатель, а слушать человека – это самое приятное, что можешь для него сделать. Сказала, что иногда люди разговаривают не со мной, а сами с собой.

Еще я подозревал, что миссис Ломбард собирается сказать что-то нехорошее, потому что однажды слышал, как мама говорила о миссис Ломбард. Мол, миссис Ломбард повидала в жизни много горя и что Господь должен ее благословить.

Я сидел рядом с миссис Ломбард на ступеньках крыльца. Потом она заговорила.

– Тимоти был в том возрасте, когда человеку становится все интересно, понимаешь? Как твоему племяннику, малышу Джимми. И вот Тимоти бегал по дому, прятался и…

Миссис Ломбард сделала паузу, будто хотела подготовиться к тому, что скажет дальше. Потом продолжила:

– Однажды летом к нам в гости приехали родственники. За пару дней до этого раздвижная кухонная дверь сломалась. Она выходила на задний двор. Утром должен был приехать ремонтник, но он позвонил и сказал, что завяз на другой работе на Веррик-стрит, так что к нам приедет в другой раз. Ну, Деннис – это мистер Ломбард – достал ящик с инструментами и собрался чинить замок сам. Но тут раньше времени приехал один из родственников и захотел показать Деннису свою новую машину, а его жена попросила показать, в какой цвет я покрасила нашу спальню, потому что собиралась перекрашивать свой дом. Тут подъехали остальные, шумные, веселые, ходили по всему дому. А Деннис был на улице, в машине, и родственник стал катать его по кварталу, а другая родственница порвала платье и попросила меня помочь ей, и…

Я не смотрел на миссис Ломбард, когда она сделала паузу. Я сидел и молчал.

Потом она сказала:

– Я думала, за Тимоти присматривает Деннис. А Деннис думал, что за ним присматриваю я.

Миссис Ломбард снова посмотрела на улицу. Мы оба долгое время молчали.

– А Тимоти пошел к бассейну. И когда… прошло минут двадцать, не больше. И когда мы с Деннисом… не могли его найти… стали везде искать. Нужно всего три или четыре минуты, чтобы… и я… Не хочу вспоминать тот день. Наверное, я… в этом городе любят сплетничать. Наверное, ты слышал.

– Слышал, что случилось что-то плохое. Но не знаю, что именно.

– Тимоти больше нет, но… Господи, Рид. Я хотела тебе что-то объяснить, и, кажется, все испортила… Хочу сказать, что, когда все закончилось… нет, неправильно. Это никогда не заканчивается. Но через неделю или две мы с Деннисом стали искать виноватого. Сначала решили, что это ремонтник. Ведь появись он вовремя, ничего бы не случилось. Черт возьми, мы даже обвинили заказчика, на которого он работал, мол, если бы не его дурацкая проблема, ремонтник к нам бы не опоздал. Потом стали обвинять родственника с новой машиной – зачем приехал раньше? Потом еще кого-то, кто меня отвлек. Потом накинулись друг на друга. А в конце концов… и это самое худшее… Господи, Рид, самое худшее, когда понимаешь: виноват ты сам. И вот ты тратишь время на то, чтобы винить себя, мучиться угрызениями совести. Так и есть, Рид. Ты просто тратишь время впустую. Убиваешь на это массу времени. И может быть… если ты не извел себя вконец, вдруг понимаешь: это был несчастный случай. И винить в нем некого. И надо просто все отпустить.

Я продолжал смотреть на землю.

Миссис Ломбард сказала:

– Только легче сказать, чем сделать, знаю. Но несчастные случаи… они бывают. Однажды я слышала, как кто-то сказал: винить может только Бог и маленькие дети, возможно, так и есть. Винить… бесполезно. Это был несчастный случай. Больше сказать нечего.

Мы долго сидели так, потом я взглянул на миссис Ломбард и даже удивился – она не плакала. Наверное, слишком устала. Просто смотрела на улицу.

– Ну, Рид. Ты ведь меня понял?

– Да.

– Хорошо, – мягко сказала она. – Если тебе когда-то понадобится поговорить об этом – о чем угодно, – приходи ко мне. В любое время. Я серьезно. Можешь позвонить, если тебе так удобнее. Хорошо?

– Хорошо.

Говоря, она все время наматывала на палец бечевку от ключа, то намотает, то размотает, у нее даже палец покраснел и появились вмятины, где она сильно бечевку затягивала. Наконец она заметила, что держит в руке ключ, и передала его мне.

– Извини, что не могу помочь тебе с Мисс Молли. Может… закопаешь ее в землю рядом со склепом? Почему бы нет?

Какое-то время я молчал.

– До свидания, миссис Ломбард, – сказал я наконец и поднялся.

– Заходи, Рид, – сказала она.

Я прошел по улице шагов двадцать, оглянулся – она смотрела мне вслед, на Шейл-авеню. Увидела, что я обернулся, помахала мне рукой, я помахал в ответ.

И пошел дальше.

Я злилась на свою машину: слишком часто ломалась, заставляя меня где-то застревать поздним вечером, а то и прямо перед выступлением, поэтому смотреть, как она горит, было отчасти приятно. Но я вложила в этот «шевроле» кучу денег, так что сильно радоваться было нечему. К тому же сорок пять секунд назад я собиралась ехать на ней в Нэшвилл, где должна сбыться моя мечта. Но самое ужасное – на заднем сиденье лежала моя любимая гитара.

И я закричала:

– Нет, да нет же!

Пламя рвалось из решетки радиатора и бушевало вокруг капота. Но дальше пока не шло, и я решила, что погашу его с помощью садового шланга. Но шлейф пламени побежал по днищу машины к бензобаку, воспламенив пару галлонов обычного неэтилированного бензина – и мощный хлопок разнес багажник, разбил стекла и поджег салон. Я побежала к машине, но наткнулась на пышущую жаром стену, чуть подпалившую мне волосы. Адский огонь не позволял мне разглядеть гитару.

Клочья черного дыма испоганили воздух, завоняло маслом и горелым пластиком – остатками приборной панели и дешевых сидений. Тарп-роуд, где я живу, тянется несколько миль и кончается тупиком, и мне дико повезло – к реке ехал какой-то мужик в фургоне сантехника. Он затормозил и крикнул:

– У тебя машина горит!

– Правда, что ли?

Я произнесла это не без ехидства, но, конечно, была в шоке и обливать его презрением за тупость не было сил.

– Ну да! – ответил он на полном серьезе, не поняв намека.

– Так и будешь сидеть или поможешь?

Парень пошарил за спинкой сиденья, достал огнетушитель и целеустремленно потопал к машине. Он направил струю на днище, потом – на двигатель и салон. Через несколько секунд машину поглотило белое облако. Огонь был потушен.

Мы оба стояли и слушали, как попискивает и потрескивает остывающая машина.

Парень опустился на четвереньки и заглянул под днище.

– Бензопровод, – заключил он.

– Что это значит?

– Я с дороги увидел, как загорелся капот. Потом огонь быстро побежал по днищу, к бензобаку. По бензопроводу. Наверное, поврежден.

– Его только что починили.

– Наверное, не слишком хорошо.

– И бензонасос заменили.

– Да уж. Бывает. Знаешь Фрэнка Перри на Ричланд-стрит? У него такая же история вышла. Сам заменил насос, поехал вокруг квартала – проверить. Потом заглушил машину. Решил, что все в порядке. Вошел в дом. Прошло минут десять. Тут бензин и закапал, сначала потихоньку, а потом как полыхнуло. Фрэнк выскочил, давай тушить. Сам едва не сгорел.

Сказать мне было нечего. Я тупо пялилась на остов машины.

– Фрэнк хотел открыть капот, рукав загорелся. До сих пор есть шрам. Так что по сравнению с Фрэнком тебе еще повезло.

– Да пошел он в задницу, твой Фрэнк, – сказала я, плохо понимая, что это значит. Потом вспомнила о моей прекрасной гитаре: – Кто в заднице, так это я.

Люк сразу заныл – ехать к Капу и докладывать о том, что у меня сгорела машина, он не хочет. Но я сказала ему по телефону – поеду по-любому. Тут он пришел в ярость.

– Твоя машина все равно была старой рухлядью, Лиз! – вскричал Люк. – Сама и виновата!

– Ну да, сама виновата, что моя машина превратилась в труху. – Своим тоном я дала ему понять, что он городит чушь. – А моя гитара – в кучку пепла.

– И что? Нечего было держать ее в машине.

– Ты сам себя слышишь? Потерпевшая здесь я.

– Будет тебе, Лиз.

Мы препирались еще минут десять, в конце концов я сказала: поеду к Капу сама и привезу с собой полицию. Я вообще-то туда не собиралась, мне и добираться было не на чем, зато Люк уступил, и даже заторопился – явно не хотел ехать туда в темноте. Он заскочил за мной на том же одолженном у кого-то грузовичке, и мы вернулись туда, куда всего несколько часов назад я надеялась не возвращаться никогда.

Кап вышел из дома, как и в прошлый раз. Я подошла к нему, пока Люк еще сидел в пикапе. Я надеялась, что смогу не сорваться на крик. Не потому, что боялась Капа, просто чтобы держать себя в руках и четко выражать мысли. Может быть, под узорами его татуировки найдется хоть капля порядочности?

– Моя машина загорелась, – сказала я. – От нее остались рожки да ножки.

Я ожидала услышать: «Что случилось?» или «А вы-то как?». Но он только глянул на меня, потом отвернулся, будто решил, что я ему неинтересна. Секунд на десять повисла гробовая тишина.

– Знаете почему? – спросила я и, хорошо зная, что ответа ждать не стоит, продолжила: – Загорелись бензонасос и бензопровод. Я могла сгореть вместе с ними.

– И что из этого? – бесстрастным голосом произнес он.

– Из этого следует, что три часа назад мы уехали отсюда на машине, которую вы якобы починили.

– Может, вы водить не умеете. Или во что-то врезались по дороге. Такое в голову не приходило?

Он повернулся, чтобы уйти.

– Вы должны мне машину! – сказала я.

– Это вы должны мне пятьсот шестьдесят баксов.

– Я должна заплатить за то, что чуть не отправилась на тот свет?

– У нас был договор, обратного хода нет. Я дал вам неделю на то, чтобы вы оплатили мою работу. Заплатите, тогда имеете право попросить меня глянуть на машину снова.

– Да вы шутник.

– Договор есть договор. А сейчас уезжайте.

– Хорошо. Я вернусь. С полицией.

Все словно замерло. Я услышала, что за моей спиной возник Люк. Из его горла вырвалось что-то вроде хныканья.

Кап обернулся.

– Леди, если рискнете привести сюда копов, вам не… – Он остановился, и стало ясно, что он далеко не дурак и не станет угрожать мне, тем более при свидетеле. В итоге он ухмыльнулся и сказал: – Советую вам этого не делать.

– Поехали, Лиз, – заторопился Люк. – Ты уже высказалась.

Я обернулась. Люк, глядя на Капа, кивнул, как обычно кивают мужчины, когда во всем обвиняют женщину.

– Я высказалась и теперь хочу другую машину.

– Эй, вы просите компенсацию, а за ремонт даже не заплатили. Откуда вы знаете, что дело было в бензопроводе? – спросил Кап. – Когда привезете деньги, заодно прихватите отчет механика и отчет из пожарной службы с доказательствами.

– Да, обязательно. Я всех обойду, а когда вернусь сюда, вы найдете другую отговорку?

– Дорогуша. – У меня внутри все переворачивается, когда я слышу это слово от незнакомых, а уж подобный тон вообще не выношу. – Проваливай-ка с моей территории, иначе можешь здорово нарваться.

– На что? У вас есть пистолет? Держу пари, полицию это тоже заинтересует.

Он яростно стиснул челюсти, по крайней мере, насколько я могла видеть под его неухоженной бородой. Но снова сдержался. Повернувшись ко мне спиной, он позвал:

– Люк?

– Да, Кап? – угодливо откликнулся Люк.

– Зайди в дом.

– Конечно, Кап!

– Я не пойду, – сказала я.

– Вас никто и не приглашает, – сказал Кап.

Люк торопливо прошел мимо меня и скрылся в доме. Я подошла к пикапу, прислонилась к нему. Эх, моя гитара! Даже если купить новую – а платить за нее, кстати, нечем, и этот вопрос надо решать в самом ближайшем будущем, – нужно время ее освоить, иначе с чем ехать в Нэшвилл?

Я простояла на улице почти пятнадцать минут, проклиная Люка за то, что он взял с собой ключи. Если понадобится отсюда быстро выбраться, путь один – бежать в лес. Прошло еще пять минут – где Люк? Может, его рубят на части в подвале? Что, если рубщик выйдет за мной?

Из дома вышел Люк. Подойдя ближе, бросил мне ключи и прорычал:

– Только не выступай, погнали. Сейчас же.

– А моя машина?

– Я все уладил, Лиз, – прошипел он. – Поехали. Валим отсюда.

– И что дальше? – спросила я, когда мы свернули с грунтовой дороги, что вела к дому Капа.

Люк выпустил изо рта воздух, будто только что пережил автокатастрофу либо поножовщину.

– Ты смерти моей хочешь? Ты этого хочешь, Лиз?

Я хотела сказать: «Нет, я пытаюсь добраться до Нэшвилла», но сдержалась. Незачем ему об этом знать. Это будет моя поездка. Личная.

Мы с Люком познакомились в Маршаллтауне, в музыкальном баре, где я выступала на открытом микрофоне перед подростковым трио металлистов и после долговязого басиста, который гонял полуминутное соло минут двадцать. Пара дружков Люка горланили, и, как мне тогда показалось, он решил проявить рыцарство и утихомирил их в середине моего выступления. Позже выяснилось, что он и не думал затыкать им рот, а хрипел от бронхиальной инфекции, которую усугубил дешевыми сигарами, которые часто курит взатяжку.

После концерта Люк подошел ко мне и протянул пиво, которое пришлось очень кстати, – налил из кувшина, за который заплатил один из его дружков. Неделю спустя Люк появился на другом моем выступлении, на которое пришло шесть человек. Он был совсем не в моем вкусе, но все ходил на мои концерты, и я, как безмозглая дура, о чем-то с ним беседовала, потому что мне было довольно одиноко. Как винить человека, если он страдает от одиночества?

Мы с Люком как бы смирились с тем, что вместе тусуемся, а в последнее время наше общение он перенес на новый уровень: стал без стеснения критиковать почти все, что имеет отношение ко мне: от прически – иногда я заплетала волосы сама, ради экономии, – до обуви, в которой я выходила на сцену, – купленной в секонд-хенде и очень прикольной, как мне казалось. Месяц назад он признался, что два года просидел в тюрьме за хранение наркотиков. Он божился, что просто хранил их по просьбе друга, но я готова спорить, что еще через месяц он, когда совсем расслабится, сознается: либо продавал наркотики сам, либо купил для себя. Нэшвилл станет хорошим поводом для расставания, по крайней мере, для одного из нас, и этим одним буду я.

– Я думала, ты меня поддержишь, Люк, ведь правда явно на моей стороне.

Он отвернулся к окну, на лице играла легкая улыбка.

– О чем вы договорились?

Его улыбка стала еще шире.

– Я тебе скажу, о чем мы договорились. У нас есть шанс здорово заработать.

– Как?

– Не беспокойся об этом. Поедем к тебе.

– Зачем?

– Потом все расскажу.

– Нет. Рассказывай сейчас. О чем вы с Капом договорились?

Люк приподнял футболку и потянулся к поясу джинсов. Он вытащил пластиковый пакет размером с банку газировки, наполненный, похоже, толченым стеклом.

– Вот о чем, – сказал он с очевидной гордостью. Потом уставился на меня, ожидая, что это произведет на меня сильное впечатление.

– Что это?

– Наркота. Полфунта. Чистяк. Знаешь, сколько это стоит?

– И знать не хочу! Какого черта это делает в моей тачке?

– Это не тачка. Это пикап. И он не твой.

Будь мы ближе к городу, я бы вышла на обочину прямо там. Но до Локсбурга было несколько миль, кругом лес, да и обочины не было.

– Так что заткнись и слушай, Лиз. Эта хрень стоит восемь косарей. Угадай, за сколько я это купил?

Я не собиралась отвечать. Я была в бешенстве. А Люк сиял от гордости.

– За три штуки! Три штуки, мать их! Я могу это разделить на восемь унций. И я знаю восемь человек, которые у меня это купят сегодня вечером. Слышишь, Лиз? Товар чистый, я сниму тысячу за унцию, легко. Это значит, что моя прибыль – пять штук.

Мне было все равно.

– Короче, – пропел он, обращаясь ко мне как бы свысока, как к ребенку, – я делю это на части, вечером продаю за нал, значит, у себя я буду это держать меньше трех часов. Риск нулевой.

– А если…

– А потом, – оборвал меня Люк, – мы заплатим твой долг Капу, и у нас останется куча бабок. Хватит, чтобы я слинял из Локсбурга.

– А где ты взял три тысячи?

– Кап дал. Он знает, что я не подведу.

– Господи. Теперь ты у этого маньяка по уши в долгу.

– Ты тоже у него в долгу.

В очередной раз за этот день все замерло.

– Погоди. Как это понять? Что значит, «я в долгу»?

– Ну, как же, за твою машину, – сказал он, но по тону было ясно: он и меня впутал в эту сделку с наркотиками.

– Люк. Говорю внятно, потому что хочу, чтобы ты понял: мы подъедем к моему дому, и я выхожу из машины. А ты уезжаешь со своими наркотиками. И больше никогда мне не звонишь и не разговариваешь со мной.

– Как хочешь, Лиз, – сказал он. – Только этот долг будет висеть на тебе вечно. А я тем временем смотаюсь из этой дыры. Счастливо оставаться.

В чем-то его убеждать не было смысла, и сотрясать воздух я не стала.

Мы ехали по Харвест-роуд, до города оставалось несколько миль, и вдруг ярдах в двухстах впереди показалась полицейская машина, она ехала во встречном направлении. Мои руки впились в рулевое колесо. Спина выпрямилась. Люк рядом со мной затаил дыхание. Я тоже.

Полицейская машина проехала мимо.

Я выдохнула.

Люк тоже.

В зеркале заднего вида просматривался длинный участок открытой дороги, чуть не на целую милю. Полицейская машина уже почти скрылась из виду, и тут я увидела, что она развернулась и поехала в нашу сторону.

Люк смотрел в боковое зеркало. Он тоже все увидел.

– Черт, – выдохнул он.

– Люк. Чей это пикап? – спросила я.

– Сейчас уже без разницы.

– Краденый?

– Не совсем.

Полицейская машина приближалась.

– На такой вопрос отвечают либо «да», либо «нет».

– Не так все просто, – уклонился Люк.

И вот я сижу за рулем, скорее всего, угнанного пикапа, рядом с бывшим заключенным, у которого столько метамфетамина, что нас можно упечь в тюрьму на пятнадцать лет, и тихо надеюсь, что это простое совпадение и полицейские развернулись совсем не по наши души.

Я взглянула в зеркало заднего вида – на крыше полицейской машины включилась красно-синяя мигалка.

Мы ждали наступления сумерек.

Несколько часов мы с Билли обсуждали план и собирали все, что нам требовалось. Часа за полтора до заката Билли поднялся наверх, немножко прийти в себя. Я же, чтобы как-то успокоиться, принялась расхаживать по кухне и гостиной. Но меня мучили вопросы: если этот номер мы провернем, останусь ли я жить в своем доме? Останусь ли вообще в Локсбурге? Сразу и не скажешь. Может, мне удастся запустить ресторан, а потом продать его вместе с домом и переехать в Филадельфию? Прекрасно – ресторан еще и наполовину не достроен, а я его уже продаю. А перебираться в Филадельфию – это вообще абсурд.

Для жителей Локсбурга и городишек по соседству Филадельфия – это как Париж для тех, кто живет в тихой французской провинции, или как Рим для обитателей итальянских деревушек. Филадельфия достаточно далеко – три-четыре часа езды, – поэтому являет собой нечто мифическое. При этом вполне досягаема – если есть машина, за день можно обернуться туда и обратно. У каждого жителя Локсбурга есть своя история, которая начинается так: «Однажды мы поехали в Филадельфию и…» Автофанаты рассказывают о шикарных магазинах запчастей и автомобильных свалках, а любители курнуть вздыхают о травке, которую можно купить у дилера – обычно это друг чьего-то друга – у того есть отборный товар, который можно привезти, поделить на порции и продать вчетверо дороже. Мои ближайшие соседи, Бойды, до сих пор рассказывают, как в субботу пятнадцать лет назад они поехали в город и неправильно прочитали меню в ресторане. Когда принесли чек, оказалось, что бутылка вина, как они думали, за десять долларов, потянула на сотню. «У меня не было очков для чтения!» – говорит Тед Бойд, а Дженни Бойд вторит: «Знай я, что оно столько стоит, хоть бы посмаковала!» За прошедшие годы они посмаковали эту ошибку уж точно больше, чем на девяносто долларов.

В то или иное время почти каждый житель Локсбурга грозился переехать в Филадельфию. Но обычно это всего лишь сотрясание воздуха. Мол, зачем туда ехать, там негритосы и латиносы, бешеные цены и крошечные квартиры, безумные водилы и никаких лесов. А здесь леса начинаются в миле от нашего городка, только в них никто и носа не кажет. На самом деле люди просто боятся попробовать что-то новое. Кому-кому, а мне это хорошо известно. Мне не хватит пальцев на руках и ногах, чтобы сосчитать, сколько раз я собиралась туда переехать, а уж отговорок, чтобы не ехать, напридумывала столько, сколько у меня волос на голове. Иногда эти оправдания были вескими, настоящими и правдивыми. У Билли нет отца, значит, ему нужна какая-то стабильность. И когда Билли получал хорошие отметки, как тут отправишь его в незнакомую школу? Но другие оправдания не стоили и ломаного гроша.

И вот я спрашиваю себя: что было бы, увези я Билли отсюда? Может, зря все эти годы я о нем так пеклась, не желая сниматься с места, – вот и допеклась. Может, все это моя вина?

Я смотрела, как растут тени в комнате. Нам с Билли нужен покров ночи, но ехать слишком поздно тоже нельзя: в таком маленьком городке любая машина, выехавшая за полночь, сразу попадает под подозрение, за рулем либо пьяный, либо наркодилер. В иные ночи дежурный полицейский тормозит на дороге почти каждого, предварительно проехав следом несколько миль, чтобы найти повод остановить машину.

Я зашла в комнату Билли. Он лежал в постели, уставившись в потолок.

Мы переехали сюда через полгода после отъезда Эрика, и Билли полюбил этот дом так же, как и я. Сарай был завален велосипедными рамами, шинами и педалями, которые он где-то подбирал и доводил до ума, потом переделывал в полноценные велосипеды и продавал другим детям. В подвале – компьютерные мониторы, принтеры и жесткие диски, еще со времен, когда он сам собирал компьютеры. В спальне он, если что-то повесил на стену, уже не снимал, и там царил изысканный хаос: коллаж из плакатов, закрепленных скотчем поверх открыток, а те подоткнуты под страницы комиксов, наклеенных на газетные статьи и журнальные картинки. Он говорил, что в один прекрасный день все это снимет и заново, слой за слоем, переживет каждый год своего прошлого.

– Давай двигаться, – сказала я.

– Куда мы ее увезем?

– Приедем на место, покажу.

– Т-ты уверена, ч-что там ник-кого не б-будет?

– Я ни в чем не уверена. Я только надеюсь, что все пройдет хорошо.

– Если нас поймают…

– Не поймают…

– Мам, если поймают, скажем им все, как я тебе рассказал. Я скажу им всю правду. Тогда у тебя не будет проблем.

– Боюсь, с этим уже поздно, сынок. Я уже соучастница. Но нас не поймают. Мы все сделаем по плану. Если поедем сейчас, вернемся часа через полтора. А то и раньше.

– Прости меня. Я должен был…

– Тихо, тихо. Не надо про это. Прими душ. Соскреби с себя все волокна от одежды. Потом переоденься. Нашел что-нибудь старое? Чтобы, в случае чего, не смогли опознать?

Он кивнул и пошел в ванную. Я тем временем разложила на кровати джинсы и темную толстовку и стала ждать, когда он выйдет из душа, надеясь, что горячей воды хватит и для меня – пропарить зажатые плечи. Наконец, он появился, я встала под жаркие струи и вроде бы расслабилась, но едва вышла из душа и задумалась о том, что нам предстоит, тревога вернулась. Вытершись, я оделась, подхватила волосы сеточкой и надела черную бейсболку.

Из своей комнаты вышел Билли, одетый почти как я, включая сеточку для волос и бейсболку. Мы оба в последний раз проверили свои мобильники и положили их на обеденный стол – чтобы нашу поездку нельзя было отследить. Я сунула в карман баночку с ментоловой мазью от простуды. Из-под раковины достала старую занавеску для душа, которую припасла несколько месяцев назад – вдруг понадобится защитная пленка?

Когда Билли исполнилось шестнадцать лет, он купил себе «хонду аккорд». Неделю изучал рынок подержанных автомобилей, сделал таблицу со всей необходимой информацией: надежность, цена покупки, цена перепродажи. Потом прошерстил объявления о продаже авто в радиусе тридцати миль и нашел в Бивер-Спрингс «аккорд» по выгодной цене. Он заплатил наличными – уговорил владельца скинуть еще две сотни долларов, при этом даже не заикался. Вот такой у меня сын. Все просчитывает, все делает с гарантией. Теперь и я последую его примеру.

С помощью скотча мы обклеили багажник изнутри занавеской для душа. Потом Билли загнал машину во двор и припарковал ее параллельно дому – заслонить раскопки, если кто-то глянет в нашу сторону. До старого пруда от задней двери – ярдов тридцать, а двор почти полностью заслонен домом. Но если кто-то едет по шоссе 140, ему на миг открываются наши задворки. Я никогда не заводила машину во двор, и теперь это выглядело странно. Но мы – в центральной Пенсильвании, тут многие свои дворы превратили в свалки. Так что всем плевать.

Я взяла две лопаты и фонарик со свежими батарейками, в темноте понадобится. Но пока света хватало и без фонарика.

– Это здесь? Точно?

Билли вроде бы кивнул.

– Это здесь, точно? – повторила я.

– Да.

– Глубоко?

– Фута три-четыре.

Мы начали сечь траву и отбрасывать ее в сторону. Добрались до дерна и стали аккуратно его переворачивать, чтобы потом вернуть на место, а сверху заново высадить траву.

Мы углубились на фут, потом на два, орудуя лопатами, то рядышком, то подальше друг от друга. Вскоре мы что-то задели и стали копать осторожнее. Билли, должно быть, посетила та же отвратительная мысль, что и меня: не хватало только проткнуть тело Дорин лопатами.

Пока мы копали, в голове моей вспыхивала надежда: сейчас Билли остановится и скажет: «Здорово я тебя надул? Ты правда поверила, что я закопал тело, мама?» И начнет смеяться. Я поклялась себе: если выйдет так, сердиться не буду. С плеч свалится такая гора! Нет, просто обниму его и скажу: «Я с самого начала знала, что ты шутишь! Знала, что ты на такое не способен! Мой Билли – ни за что!»

Но был слышен только скрежет лопат и наше прерывистое дыхание.

По шоссе 140 проехала машина. Мы перестали копать и смотрели, как она едет мимо, сначала с севера, потом мелькнула перед домом, дальше на юг – и скрылась из виду. Мы вернулись к работе. Чуть позже где-то за много миль от нас взвыла полицейская или пожарная сирена. Я едва сдержалась, чтобы не завизжать. Мы вслушивались целую минуту. Затем, скорее для себя, чем для Билли, я сказала:

– Это не сюда. Звук удаляется.

На лбу выступил пот.

Я снова опустила лопату в яму. Собралась нажать ногой и почувствовала – там что-то есть. Услышала легкий треск. Возможно, пластик. Отложила лопату в сторону.

Мимо дома, гремя стереозвуками, пронеслась еще одна машина. Билли, вздрогнув, обернулся на звук.

Я стянула перчатки и опустилась на колени – пошарить в яме и понять, но что наткнулась.

Билли этого не видел.

Я стала ощупывать землю, и Билли отвел взгляд от дороги.

И быстрым, необдуманным движением всадил ржавое острие своей лопаты мне в руку.

Поговорив с миссис Ломбард, я пошел в северном направлении, потом семнадцать минут в западном и добрался до магазина хозяйственных товаров Кайзера. Мне всегда нравилось там – столько всего, что кажется, будто можно пропасть без вести, хотя как пропасть без вести в помещении? Магазин небольшой, и товары висят на всех стенах, а грабли и другие инструменты свисают прямо с потолка. А сам мистер Кайзер, с виду всегда такой деловой, всегда улыбался, когда в магазин заходили мы с мамой. И начинал шутить со мной и разговаривать с мамой, да так долго, что иногда забывал про других покупателей, и те ворчали.

– Мне кажется, раньше я ему нравилась, – сказала мама однажды. – Когда я была девушка-огонь.

– Видно, ты ему и сейчас нравишься, – заметил я.

– Очень мило, – сказала она. – Может, у старушки запал еще остался.

– В каком смысле? – спросил я.

– Не важно, – ответила она.

Я зашел в магазин. За прилавком стоял мистер Кайзер. Услышав, что дверь открывается, он повернулся поздороваться. Но когда увидел, что это я, остановился.

– Здравствуйте, мистер Кайзер, – сказал я. – Как дела?

Он пробормотал что-то вроде «хорошо», потом крикнул:

– Рэй! Займись покупателем. Мне некогда.

И ушел.

Рэй, его помощник, появился в проходе и сказал:

– Эй, парень, что тебе принести?

– Мистер Кайзер не захотел со мной разговаривать.

Рэй прошептал:

– Да, в последнее время он иногда чудит.

Я смотрел, как мистер Кайзер уходит в свой кабинет. Оглянулся на меня, опустил глаза и закрыл дверь. Такое выражение лица я видел на похоронах, когда люди смотрели на меня, а потом быстро отводили взгляд, будто и не смотрели.

– Так что тебе нужно? – спросил Рэй.

– Хочу купить ручную дрель на аккумуляторе. С реверсом, чтобы шурупы не только вкручивать, но и выкручивать.

– Понял, – сказал он. И отвел меня в четвертый проход. – Вот хорошая.

Он указал на верхнюю полку, но дотянуться не мог, поэтому ее снял я – я выше ростом. Некоторые ребята в школе называли меня дылдой, но это слово мне не нравится, а сейчас пригодилось, что я такой рослый. Вот «рослый» звучит лучше.

Я сказал:

– Мне нужен запасной аккумулятор.

– Вон там, братишка, – сказал он и указал на соседнюю полку.

Я взял аккумулятор и набор сверл.

– Пользоваться дрелью умеешь?

– Умею. Дома есть одна.

– Сломалась?

– Нет.

– Тогда зачем покупать новую?

– Та работает от сети. А там, куда я иду, электричества нет.

– И куда ты идешь?

– Мне не хотелось бы говорить.

– Почему?

– И этого не хотелось бы говорить.

– Ну, парень, это ты жестко.

Я сказал ему:

– Хочу поговорить с другим продавцом.

– С каким? С Кайзером?

– Нет. Вы – кооператив «Эйс», а в рекламе написано, что в «Эйс» работают вежливые продавцы хозяйственных товаров. Вот я хочу поговорить с вежливым продавцом хозяйственных товаров. У вас есть горячая линия?

– Это же реклама. Кроме меня здесь никого нет.

– Значит, эта реклама – обман. А это незаконно.

– Я и стараюсь быть вежливым. Хочу узнать, что ты собираешься сверлить, чтобы предложить подходящий инструмент.

– Это мое личное дело.

– Я никому не скажу. Да я по закону и не имею права никому рассказывать. Это как врачебная тайна, только я не врач, а работник магазина хозтоваров, а ты не больной.

Я обдумал его слова. Потом сказал:

– Я собираюсь на кладбище. С помощью дрели сниму плиту с передней части семейного склепа, где стоит гроб моей мамы. Потом выдвину гроб. Потом открою его и положу к маме куколку Мисс Молли, потому что я маме это обещал. Потом закрою гроб, задвину его обратно, прикручу плиту на место и вернусь домой, чтобы мой брат Грег не узнал, что я куда-то уходил.

Рэй уставился на меня, несколько раз моргнул, потом сказал:

– Ладно. Твое дело. Не желаешь рассказывать, можешь не рассказывать. Но впаривать мне какую-то чушь тоже незачем. Извини, что спросил.

Если говоришь людям правду, они чаще всего перебивают и все равно не верят. А не хочешь говорить правду, это проще простого. Например, Грег велел мне не выходить из дома и спросил: «Понимаешь?» Я его понял. Понял его вопрос. Точно так же он что-то говорит, а потом спрашивает: «Ты меня слышишь?» Конечно, слышу. Поэтому и киваю, не важно, что еще он там говорит, и он считает, что я согласен. Кто-то скажет, что это – обман умолчанием. А по мне, это значит, что ты не умеешь слушать или точно выражать свои мысли. Правда зависит не только от того, кто говорит. Она зависит и от того, кто слушает.

За дрель, аккумулятор, сверла и фонарь я заплатил кредиткой, мама дала ее мне на всякий случай. Распаковал их и сложил все в рюкзак. Уже собирался уходить, но тут выглянул мистер Кайзер, увидел меня и скрылся. Я подошел к его кабинету и постучал в дверь, но он не ответил, тогда постучал снова и спросил:

– Можно к вам зайти, мистер Кайзер?

– Я, гм, немного занят, Рид.

– Правда, мистер Кайзер?

– Что тебе нужно? – спросил он. Наглядный пример, как уходить от ответа на вопрос, когда, скорее всего, сказал неправду.

– Хочу с вами поговорить.

Несколько секунд не было слышно ни звука:

– У меня всего минутка, – затем сказал он.

Кабинет был завален вещами, как склад. На столе куча бумаг и компьютер, на стене календарь и фотографии в рамочках, многие из них – бейсбольной команды «Локсбургские бульдоги», на футболках сзади название магазина, потому что мистер Кайзер эту команду спонсировал. Я когда-то играл за эту команду, но видеть эти фотографии не хотел – не самое приятное воспоминание.

– Вы не хотите со мной разговаривать, – сказал я.

– Я занят, Рид.

– Вы не пришли на похороны мамы.

– Не пришел. Я был… занят.

– Вы всегда заняты.

– Надо вести бизнес. Так что, если…

– Не думаю, что вы говорите мне правду.

Повисла пауза, потом он заговорил снова:

– Чего ты хочешь, Рид?

Мистер Кайзер – худощавый коротышка, всегда носит брюки, рубашку на пуговицах и солидные туфли, хотя почти все в городе ходят в джинсах и кроссовках. Но он крепкий, легко поднимает тяжелые вещи в грузовики подрядчиков, как говорится, шуток не любит, и почти никогда не улыбается, разве что когда приходила мама, я только тогда и видел, что у него есть зубы. Очень чистые, белые и ровные. Наверное, пользуется зубной нитью.

– Вы любили мою маму, мистер Кайзер? – спросил я.

– Не думаю, Рид, что нам с тобой следует это обсуждать. Иди-ка лучше домой.

– Я не против. Мне нравится, что люди маму любили.

– Да, ее любили многие. Она была хорошим человеком. Со всеми добрая, верно?

– Нет.

– Ты серьезно?

– Она не любила Дэна Мэллоя, который цеплялся ко мне.

– Ну, Дэн Мэллой никому не нравится. Он балбес, что с него возьмешь.

– Еще ей не нравился священник из церкви Святого Станислава.

– Тоже тот еще фрукт.

– Еще кое-кто.

– Ну, твоя взяла, Рид.

– А вы ей нравились.

– Мне приятно это слышать.

Я понял, что мистер Кайзер хочет что-то сказать. Он не из тех, кто будет много говорить с кем попало. Однажды я слышал, как он сказал Рэю, что Рэю платят за работу, а не за то, чтобы говно метать, и я несколько дней смеялся над этим. Метать говно. Разве не смешно? Представьте себе эту картинку.

– Мама говорила, что вы познакомились в школе, – сказал я. – В каком классе вы учились, когда переехали в Локсбург?

– В десятом. Для ребенка это непросто. Понимаешь?

Я ничего не ответил. Знал, что в школе любому непросто, тут он говорил правду.

– Когда я сюда приехал, я не смел заговорить с твоей мамой, она была такая хорошенькая, а твой папа был настоящий здоровяк. Так что я их побаивался. Черт, тогда я побаивался всех. Казалось, никто мне здесь не рад.

– Вряд ли это было так.

– Но тогда именно так и казалось. Помню, во вторую неделю иду по коридору. Твои мама и папа разговаривали у ее шкафчика, и она меня окликнула: «Эй ты, новенький, брезгуешь якшаться с деревенщиной?» – и давай гоготать…

– Мне нравилось, когда она гоготала.

– Мне тоже! Потом она сказала: «Иди сюда, расскажи, что ты за птица!» Не успел я оглянуться, как приобрел двух друзей. А если подружился с ними, считай, подружился и со всем классом. В общем, мне сразу стало легче. Даже не представляешь, как мне стало хорошо.

Я ничего не сказал. Не хотел его прерывать.

– Собственно, вот и все, – сказал мистер Кайзер, хотя казалось, что не все, что он просто сдерживается, а хочет говорить еще. – Мы были добрыми друзьями. Вот и все.

Мы оба молчали. Потом он спросил:

– Она обо мне что-то говорила?

Один раз в год в Локсбурге проходит ярмарка «Локсфест», люди ставят столы и что-то продают; иногда мама хотела что-нибудь купить, но отходила, а продавец звал ее: «Эй, погоди! Вернись!», и тогда она возвращалась и покупала вещь дешевле. Она говорила, что это – обдуманный риск, и я решил провернуть такой же номер с мистером Кайзером – и пошел к двери его кабинета.

– Куда ты, черт возьми, собрался, Рид?

– Вы же сказали, что заняты.

– Ну, не настолько! Что она говорила обо мне? Сядь!

Он убрал со стула перед своим столом стопку бумаг, я сел, а он сел в кресло за столом.

– Что еще вы можете рассказать о маме? – спросил я.

– Я думал, это ты мне что-то расскажешь.

– Мне нравится слушать про нее. Расскажите, что еще было в школе?

Он помолчал. Потом сказал:

– Закрой дверь.

Я понял, что обдуманный риск сработал. И закрыл дверь кабинета.

– Если думаешь, что мы были… ну, как бы… близки или что-то вроде того… Мы с твоей мамой никогда не были…

– Парнем и девушкой.

– Именно! Такого не было. Так что этими мыслями можешь себе голову не забивать.

– Я и не забиваю.

– Тогда ладно. Она всегда была верна твоему папе. Что правда, то правда. Эти двое всегда хорошо ко мне относились. Пока школу не закончили. А потом…

Он остановился. Обычно люди любят мне что-то рассказывать, но тут я понял: мистер Кайзер сомневается, стоит ли продолжать. Тогда я снова пошел на обдуманный риск и наклонился вперед, будто хотел услышать, что он скажет. И, кажется, прием снова сработал, мистер Кайзер заговорил. Только негромко.

– За пару недель до окончания школы я записался в военно-морской флот. Думал, посмотрю мир. И что сделал флот? Направил меня в Норфолк, чистить туалеты, драить коридоры и… черт с ним, с этим флотом. Но когда твои мама и папа узнали об этом, они сказали, что устроят мне проводы. Пойми, хоть я сколько-то уже прожил в Локсбурге, но все равно чувствовал себя чужаком. И каждый раз, когда они делали для меня что-то приятное, у меня сердце радовалось. Я сказал: «Да ладно вам, какие проводы?» Но они ответили: «Обязательно проводы, морячок!» Рид, ты же знаешь, где находится утес Карсона? Скалистое такое место, на холмах?

Я кивнул.

– Молодежь и сейчас туда ходит выпивать?

– Вроде да.

– И в мое время так было. Ездили туда, выпивали, костры жгли. Конечно, иногда кто-то напивался до одури, а потом по дороге с горы гробил свою тачку – дебилов хватало. Короче, проводы мне решили устроить там. Я сказал твоим маме и папе, что отвезу их туда. Но в тот вечер твоему папе пришлось ехать на химзавод. И я заехал за твоей мамой, а папа сказал, что потом приедет сам. И мы с ней поехали на утес.

Мистер Кайзер снова взглянул на дверь, а потом на стену, и я понял, что он уже разговаривает не со мной. А с самим собой.

– Это был вечер пятницы, стемнело. Мы проехали уже полдороги, и тут машина зачихала и… да, это была «камаро» семьдесят седьмого года, самая дерьмовая тачка из всех, что сходили с конвейеров в Детройте. Карбюратор восстановленный и… черт, сейчас от машин с карбюраторами вообще отказались! Короче, не тачка, а полный хлам, и через минуту она, черт ее дери, заглохла. Я подтолкнул ее на обочину, и мы решили, что лучше вернуться в город пешком, чем идти в темноте на утес. Ну, пошли мы назад, думаем, вдруг кто-то поедет и нас подберет. И…

Он снова посмотрел на дверь, потом на меня.

– Не знаю, что тебе сказать, Рид, кроме как… погоди. Может, давай спрошу: ты когда-нибудь попадал в жуткое положение, а потом вспоминаешь о такой истории и думаешь: «А ведь это было просто супер»? Вот это как раз такой случай. Меня бесило, что моя тачка сломалась и нам придется топать четыре или пять миль, но твоя мама сказала: «О-о, так это же круто! Погнали!»

Я никогда не был мастером болтать. И гордиться тут нечем. Чего, черт возьми, я так боялся все эти годы? Что люди сочтут меня слабаком, если поделюсь своими чувствами? Что всякие сантименты – только для женщин? Да почему я должен на кого-то оглядываться, Рид? Кому до моих чувств есть дело? А тогда я вообще почти рта не открывал. Я ведь был коротышкой. И не хотел, чтобы люди знали, что я всего боюсь. Боюсь этого города. Боюсь службы на флоте. Боюсь собственных родителей, они ругались так часто и так громко, что я полночи не мог заснуть. И вот я оказался рядом с твоей мамой. Мы стали разговаривать, и она спросила меня, что я чувствую, что о том и сем думаю. И она была не из тех, кто отмахиваются: «Да ладно, все будет нормально!» Нет. Она слушала по-настоящему. Я и сам не заметил, как начал выкладывать ей все, что прятал в себе столько лет.

Мы были вместе. Шли по темной дороге. И разговаривали. Она тоже мне много чего рассказала и помогла понять, что в этом мире я не одинок. Даже не представляешь, каково это – знать, что ты не один. Это было… Будто я открыл что-то важное. Что-то большое, огромное, и мне так полегчало… это было будто… Господи.

Скоро я стал про себя молиться – только бы не появилась какая-нибудь машина! Потому что мы с ней… ну, я тебе так скажу: разговора лучше того в моей жизни не было. Я не должен этого говорить, но… черт дери, опять я останавливаю себя, потому что мне неловко. Но все-таки скажу: возможно, это была лучшая ночь в моей жизни. Три часа в темноте мы шли с твоей мамой и разговаривали. Я был прямо на небе от счастья. А раньше никогда такого не было. Я всю жизнь был напуган и одинок. И вот первый раз в жизни мне не было страшно, и я был не один.

В общем, дошли мы до Харвест-роуд, там есть участок, где видно далеко вперед, и вот за милю от нас появилась машина, твоя мама встала передо мной и обняла меня. Слова больше были не нужны.

Это был кто-то из школы, нас подвезли. И мы поехали на вечеринку, у меня голова шла кругом от счастья, я напился. В свете костра я иногда оглядывался, видел твою маму и… пошли меня флот на какой-нибудь тропический остров, в Европу, и то я не был бы так счастлив, как тогда: видеть в свете костра эту восемнадцатилетнюю девушку, как она оглядывается на меня и улыбается.

Долгое время мы молчали. Мистер Кайзер пошмыгал носом. Потом сказал:

– Разговорил ты меня, Рид. Что-что, а это ты умеешь.

Я ничего не ответил.

Выдохнув, он сказал:

– Короче, я ушел на флот. Вернулся, а твои мама и папа поженились. А я встретил Конни, женился, и так оно и шло, но два года назад Конни умерла. И каждый раз, когда твоя мама приходила сюда, я начинал с ней разговаривать, но никогда не говорил о главном. А мне очень хотелось сказать: «Мы теперь оба сами по себе. Может быть… что, если… понимаешь?» Я почти что отрепетировал эту речь. Но, как дурак, так и не смог ее произнести. Решил, еще успею, время есть. И откладывал. И вот… время вышло.

Мистер Кайзер посмотрел себе под ноги. Потом сказал:

– Хочу сейчас побыть один, Рид. Ты был прав. Никакой особой работы у меня нет. Просто хочу побыть с самим собой, хорошо?

Я кивнул и встал, чтобы уйти.

– Я не пришел на похороны, Рид. Прости меня за это. Правда, прости. Но я бы этого не выдержал. Черт, зачем врать: я этого не выдержал, без «бы». Уже сел в машину, поехал на похороны – и залился слезами. Съехал на обочину, чтобы никого не зацепить. А потом поехал в холмы. Припарковал машину там, где когда-то сломалась моя старая «камаро». Вышел на воздух, немного прогулялся. И поговорил мысленно с твоей мамой. Решил, может, так лучше.

– Мне тоже кажется, что так лучше.

– Вот и хорошо.

– Вы сердитесь на меня из-за того, что случилось с мамой. Поэтому и не захотели со мной разговаривать.

Он ничего не ответил.

– Не страшно. Знаю, многие меня ненавидят.

– Нет, Рид, за что мне тебя ненавидеть? Просто… Мне очень грустно, что ее больше нет.

Я надел на плечи рюкзак и собрался уходить. Потом сказал:

– Как-то раз мы выходили из вашего магазина, и мама улыбалась, потому что вы с ней поговорили. И пока мы шли по Рэнд-авеню, все улыбалась. Я спросил: «Ты улыбаешься из-за мистера Кайзера?» И она ответила: «Да». Потом добавила: «Я так рада, что он переехал сюда».

Я вышел из кабинета мистера Кайзера и закрыл за собой дверь.

Полицейская машина штата взвыла сиреной, и даже с расстояния в милю звук заставил меня вжаться в кресло. Люк задергался. Несколько секунд он пытался затолкать метамфетамин глубже в трусы, потом достал его, потом решил было спрятать под сиденьем, потом запаниковал и просто застыл с пакетом в руке.

Мне хотелось крикнуть ему: Люк, что ты натворил, втянул меня в историю с наркотиками и посадил в тачку, да еще, похоже, угнанную? Всего два часа назад я думала, что моя мечта вот-вот сбудется, а теперь мне грозит длительный тюремный срок за то, к чему я не имею никакого отношения, кажется, в этом и есть суть моей ничтожной жизни!

Вместо этого я заорала:

– Ты долбаный идиот!

Расстояние с полицейской машиной сократилось до трех четвертей мили. Я ехала со скоростью сорок пять – разрешенный предел – и увеличивать ее не стала.

– Жми на газ! – крикнул Люк.

– Открой окно! – крикнула я в ответ.

– Они увидят, если мы выбросим!

«Мы»! Очень забавно, хотя, наверное, технически мы теперь заодно. Забавно и другое: я заговорила низким голосом, размеренно и абсолютно серьезно. И Люк сразу сосредоточился, когда я сказала:

– Люк. Открой окно. Сейчас же.

Он послушался.

Я посмотрела в зеркало заднего вида. Потом вперед.

До Рейкер-роуд оставалось ярдов сто. Я включила сигнал поворота.

– Там же мы от него не смоемся! – заорал Люк. – Оставайся на этой дороге и газани как следует!

Он потянулся к рулю. Я ударила его по руке. Он взвыл и отдернул ее, будто ему сделали больно и обидели, хотя это только предстояло – через несколько минут на его запястьях могут защелкнуться стальные наручники.

– Уймись, – сказала я. Я ехала, не превышая скорости, будто и не видела полицейского, просто наслаждалась видами этой лесной страны чудес. Перед Рейкер-роуд я притормозила.

– Он поедет за нами! Он же нас видит! – заверещал Люк.

– Я же велела тебе заткнуться? Так вот. Заткнись. Закрой пасть. Сию минуту.

Может, солидности и не хватало, но для результата оказалось достаточно. Люк шваркнул кулаком по приборной панели и затих.

Я медленно повернула на девяносто градусов и въехала на Рейкер-роуд. Полицейский на несколько мгновений скрылся из виду, и я нажала на газ, подняв пыль на щебеночной дороге. Шины взвизгнули. За пикапом поднялось огромное грязевое облако. Я сбросила скорость.

– У нас пять секунд. Сейчас с моста выбросишь свою отраву.

Может, у нас было десять секунд, но я не собиралась рисковать. До ржавого моста через Рейкер-Крик оставалось ярдов пятьдесят. Дальше однополосная дорога спускалась к реке Саскуэханна.

Вот и мост. Я посмотрела в зеркало заднего вида. Полицейский еще не повернул.

– Бросай! – крикнула я.

Люка парализовало от страха, не знаю, чего именно он боялся – полиции, метамфетамина, долга Капу. Он сидел не шевелясь.

Я потянулась к его коленям, выхватила пакет с метамфетамином и вышвырнула из окна. Пакет ударился о стальную балку и разорвался. Метамфетамин рассыпался и канул в воду под мостом. Если там водится какая-то рыба, будет теперь не один день метаться по Рейкер-Крик.

Позади нас вздымалось грязевое облако. Еще три секунды – и я увидела мигающие огни полицейской машины. Она только что сделала поворот. Видеть, что я выбросила пакет, водитель точно не мог.

Я проехала через мост, и, увидев широкую обочину, притормозила и остановилась.

Полицейский подъехал за нами. Из динамика на крыше машины он рявкнул:

– Заглушите двигатель и положите руки на панель!

Эти слова вывели Люка из ступора. Он выполнил команду. Я тоже.

– Оставайтесь в машине, – велел полицейский через динамик. – Не двигайтесь.

Мы с Люком сидели в пикапе, положив руки на приборную панель, и ждали: полицейский наверняка вызвал подкрепление. Не будет же он один проверять подозрительную машину на пустынной лесной дороге?

– Люк, – пробормотала я, – в этой тачке есть что-нибудь еще?

– Это не тачка. Это пикап, – сказал он.

– Отвечай.

– Насколько я знаю, нет.

– Ты его угнал?

– Все будет хорошо. Говорить буду я.

Я искренне, хотя и не без горечи, рассмеялась.

– Ага, тогда через час мы будем в тюрьме. Так что закрой рот и сиди. Я знаю, что надо делать.

Через минуту с противоположной стороны появилась еще одна машина полиции штата с мигалками. Она остановилась прямо перед нашим бампером, и пикап оказался полностью заблокированным. Полицейский в машине у нас за спиной открыл дверку и медленно двинулся к нашей водительской двери. Его рука сжимала пистолет в кобуре. Другой полицейский тоже вышел и встал на обочине перед нами, не сводя глаз с Люка. Этот явно нервничал, кажется, так и жаждал выхватить пистолет.

– Выйдите из машины, мэм, – распорядился первый полицейский.

– Это ты, Джизи? – спросила я. Пылевое облако оседало, немного пыли попало мне в глаза. Но я и не думала шевельнуть рукой, чтобы их протереть.

– Да. Привет, Лиз. Держи руки так, чтобы я их видел, хорошо?

– Конечно.

– Извини, что так, но…

– Что это за шутки? – возмутилась я, изображая из себя невинность. Я вышла из грузовичка, держа руки перед собой.

– Эта машина в розыске, – сказал Джизи. Он работал вышибалой в местных барах, где я выступала, и мы были знакомы, а пару лет назад наконец подошла его очередь, и полиция штата отправила его учиться в академию.

– Серьезно, что ли? – я вытаращилась на Люка. – Это же грузовик Люка! Правда же, Люк?

Несмотря на прошлое знакомство, Джизи вел себя по-деловому, что вызвало у меня уважение.

– Лиз, не сделаешь мне одолжение? Обойди грузовик спереди, положи руки на капот и позволь полицейскому тебя проверить. У тебя оружие есть?

– Нет, – ответила я. – Пусть проверит.

Я выполнила его просьбу, меня слегка похлопали; в джинсах и футболке особенно ничего не спрячешь. К Люку Джизи оказался не так дружелюбен.

– Опять ты? – сказал Джизи.

– Что значит «опять»? – спросил Люк.

– В прошлом году я задержал тебя возле «Орки» за хулиганство в пьяном виде.

Джизи пнул Люка, заставив того широко расставить ноги, не нашел у него оружия и отступил назад.

– Джизи, – сказала я. – Не объяснишь, в чем дело?

– Почему вы свернули на эту дорогу, Лиз?

– Ехали к реке, прогуляться, может, слопать в «Маке» по бургеру. – Я одарила его самой веселой улыбкой, какая была в моем арсенале. – Я видела, что ты включил мигалку. Но решила, что ты гонишься не за нами! Черт, я же скоростной режим не нарушала, разве нет?

– Как ты попала в этот грузовик?

– Меня подобрал Люк, сказал, что одолжил его. А что такое?

– Нам сообщили, – сказал Джизи, – что этот грузовик угнали из автомастерской Гарри.

– Неправда! – воскликнул Люк, и по тону было ясно: он лжет лишь отчасти. – Позвоните Гарри! Он вам скажет!

– Тогда зачем он заявил об угоне? – спросил Джизи.

– Может, забыл. Он сказал, что я могу одолжить его! Я у него работаю.

– То есть он разрешил тебе взять машину? – спросил другой полицейский.

– Я только что это и сказал, разве нет? – Кажется, Люк нарочно злит полицейского, будто хочет получить дубинкой по голове. Это же надо так уметь все делать через задницу!

– Джизи, может, ты позвонишь этому парню… – начала я, но Люк тут же встрял:

– Да! Позвоните Гарри! Сейчас же, потому что…

– Люк? – сказала я, стиснув зубы. – Пожалуйста. Помолчи секунду.

Я снова повернулась к Джизи.

– Может, это недоразумение. Люк работает на Гарри, а навыки общения – не самое сильное его место. Что-то могло потеряться при переводе.

Джизи снял с плеча микрофон и нажал на кнопку.

– Кэрол? Ответь.

Через мгновение сквозь помехи прозвучало:

– Кэрол слушает.

– Соедини меня с Гарри Конроем, он заявил об угоне пикапа.

– Принято.

Пока мы ждали, Джизи спросил:

– Как поется, Лиз?

– Хорошо, – ответила я. – Спасибо, что спросил. У тебя как дела?

– Ну, как сказать. Купил новый дом в Лемроке.

– Ух ты! Поздравляю! Отличный район. У озера?

– Да. Там здорово.

Люк, всегда готовый все понять не так и взбелениться, спросил:

– Это надолго?

Джизи посмотрел на меня и негромко спросил:

– Он что, придурок?

Я пожала плечами. Джизи сказал:

– Он твой парень?

– Да! – воскликнул Люк.

Мои глаза чуть не выкатились из орбит.

– Мне надо было кое-куда подъехать, – объяснила я. – Моя машина сгорела и…

– Джизи? Ответь, – пискнуло радио.

– Слушаю, Кэрол.

– Гарри на связи. Переключаю.

– Алло? – раздался голос.

– Гарри? Ваш пикап у нас.

– Черт, быстро вы управились. Он цел?

– Да. Парень говорит, что вы ему грузовик одолжили.

– Я никому ничего не одалживал. Что за парень?

– Люк Данн. У меня сейчас включена громкая связь, он вас слышит.

Люк закричал:

– Скажи им, что ты одолжил его мне, Гарри! Ты же одолжил, помнишь?

– Одолжил тебе? Когда?

– Ты сказал, что я могу пользоваться твоим грузовиком!

– Это, блин, было на той неделе. Разрешил один раз, на час! А ты, значит, решил, что можешь брать его без спросу, когда захочешь? Совсем офонарел?

Ответа на этот вопрос у Люка не было. Но вопрос, похоже, заставил его задуматься.

– Так что, Гарри? – спросил Джизи. – Что будем делать? Считать, что грузовик угнали?

– Он меня еще слышит? Люк, ты меня слышишь?

– Да.

– Сейчас же гони грузовик сюда.

– Конечно! Ясное дело!

– И считай, что ты уволен, долболоб. Видеть тебя больше не желаю.

С последними словами я была полностью согласна.

Второй полицейский пошарил под сиденьями пикапа, залез в бардачок, обыскал всю машину. Не найдя ничего интересного, он кивнул Джизи, и тот позволил нам уехать. Пока Люк залезал в пикап, Джизи тихо сказал мне:

– Вот не думал, что ты тусуешься с такой публикой, Лиз.

– Знаю. Но… – Хорошего объяснения не нашлось, и я пробормотала: – Все не так просто. Спасибо тебе, Джизи. Удачи на новом месте.

Мы с Люком поехали. На мосту он стал коситься вниз.

– Смотри вперед, Люк, – велела я.

Больше из моего рта не вылетело ни слова. Через десять минут я вышла из грузовика возле своего дома и хлопнула дверцей. Люк уехал.

Я вошла в дом и села на диван, едва не задохнувшись при мысли о том, что запросто могла на пятнадцать лет загреметь в тюрьму. Две банки пива, остававшихся в холодильнике, я проглотила в рекордно короткий срок.

Час спустя, когда я так и лежала на диване, вдруг раздался стук в дверь. Я открыла. Люк попытался протиснуться внутрь. Я жестко загородила ему дорогу.

– Можно войти? – спросил он.

– Нет, Люк. Иди домой.

– На минутку? Мне только отлить. От мастерской Гарри топал пешком.

– Нет. Не заставляй меня повторять, а то вызову полицию. Они не сильно обрадуются, если снова услышат твое имя.

– Знаешь, кто еще не сильно обрадуется? Кап. Совсем не обрадуется. Мы должны что-то придумать, Лиз. Быстро.

– Никаких «мы» больше нет, Люк.

– Он так не считает. Сколько ты должна ему за машину?

– Это он мне должен!

– Теперь слушай меня ты: помнишь, я сидел в тюрьме Кэрролл-Вэлли? Один парень был должен Капу сигарету. Парень сказал, что Кап просто дал ему покурить. А Кап сказал, что он ему сигарету продал. У Капа своя шайка, так что с ним лучше не спорить. Знаешь, что было дальше? Кап ударил парня в глаз. Слышишь? Заточенным куском металла, прямо в глазницу. Из-за одной сигареты. Кап сказал, что парень дал слово и это дело принципа. Сейчас он на свободе, у него шайка байкеров. Он их механик, и, можешь мне поверить, даже эти парни его боятся. Они сделают все, что он скажет.

– И зачем ты связал меня с этим маньяком?

– Ты же хотела починить свою тачку подешевле! Мол, тебе все равно, кто починит, лишь бы починил!

– Между нами все кончено.

– Ты больше не хочешь меня видеть, Лиз? Отлично! Серьезно. Я не против. Но Кап придет за нами. За тобой и за мной. Можешь не сомневаться.

– Тогда я уезжаю из города.

– На чем? Угонишь машину? Или поедешь на этой?

Он указал на обгоревший остов моего «шевроле» перед домом.

Тут он меня уел.

– Если решишь угнать машину, мой тебе совет, – продолжил Люк. – Продай ее и расплатись с Капом. Потому что выследить нас ему – раз плюнуть. Или найти твоего отца и отыграться на нем, если ты свалишь из Локсбурга.

Глаза Люка горели страхом. Он спросил:

– Сколько ты там ему должна? Пять сотен с чем-то?

– Он сказал, пятьсот шестьдесят.

– А теперь… мы влипли еще на три штуки из-за метамфетамина, который ты выбросила в окошко.

– А ты что хотел? Иначе мы бы сейчас сидели в тюрьме…

– Слушай, Лиз. Ты дама толковая. Но пойми одно: мы должны Капу три тысячи пятьсот шестьдесят долларов. И эти деньги надо найти, иначе нам крышка. Ему чихать на оправдания и объяснения. Он думает только о себе.

Но этих денег мне мало. Купить приличную гитару – минимум пятьсот долларов. А еще? Тысячу, чтобы съездить в Нэшвилл и заплатить за дешевую гостиницу? А машина? Вот и считай, это же огромные деньжищи!

– У тебя есть что-нибудь, что можно продать? – спросил Люк. – Серьезно, хоть что-нибудь?

Я покачала головой.

– А у тебя? – спросила я.

Он тоже покачал головой.

– И что из этого следует?

– Из этого следует, что, если не расплатимся с Капом, получим по пуле в голову.

Когда я поняла, что Билли хочет копнуть, я быстро отдернула руку и, наверное, спасла ее – он мог бы рубануть мне по запястью. А так удар лезвия пришелся по двум пальцам.

Хрустнула кость. Я изо всех сил вдохнула, чтобы подавить рвавшийся наружу крик. Билли охнул и отдернул лопату, но было уже поздно. Отбросив ее в сторону, он упал на колени рядом со мной. Я слышала только часть его извинений, мыча от боли и стискивая зубы, чтобы не кричать. Из горла вырывался какой-то глухой стон.

– Я т-тебя не видел! – сказал Билли. – С-смотрел на дорогу и м-машинально!..

Я покачивалась взад-вперед, держа руку перед собой. По ней, намочив толстовку, струилась кровь.

Билли помог мне подняться на ноги и повел к дому. Включил воду. Я подставила под струю руку. На пальцы вода попадала чистая, а в сток утекала густо-красная. Всю взрослую жизнь я работала на кухне и видела бесчисленные порезы, большинство из них от кухонных ножей, и раны были чистыми и аккуратными. А сейчас пальцы превратились в рваное месиво. Я убрала руку из-под струи, чтобы лучше разглядеть травму.

Половина мизинца была почти оторвана. Примерно на дюйм палец отвис и держался на тонком лоскуте кожи. Сквозь кровавые ошметки плоти белела кость. Ноготь тоже был содран. На безымянный палец придется наложить швы, но с ним обойдется. Кожа рассечена до самого сращения, но кость, по крайней мере, цела.

– Иди наверх, – распорядилась я сквозь стиснутые зубы. – Под раковиной марля и пластырь. И спирт. – Он бросился по лестнице. Я крикнула вслед: – И обезболивающее!

Я держала пальцы под струей, пока он не вернулся.

– Почему твоя рука там ок-казалась? – спросил он. – Я копал землю, на с-секунду отвернулся, посмотреть на дорогу и…

– Я думала, ты решил передохнуть. И увидела что-то в яме. Неважно. Дай кухонное полотенце.

Я обернула руку. Сквозь ткань проступила кровь.

– Т-тебе надо в больницу.

– Потом. А сейчас слушай. Оберни марлю вокруг моих пальцев и крепко завяжи. Попробуй… вернуть палец на место.

Билли энергично взялся за дело. Отрезал от рулона пластыря пять длинных лоскутов, повесил их на край стойки, подготовил марлю. Я стиснула челюсть и полила пальцы медицинским спиртом. Потом протянула руку Билли и постаралась не вскрикнуть, когда он занялся моим мизинцем. Я чувствовала, как он его собирает, прилаживает верхнюю часть к нижней, потом заматывает.

Он заклеил пальцы по отдельности, потом забинтовал их вместе. Он закончил, и я отвела руку назад, осмотреть его работу. Вся рука пульсировала. Я кивнула на бутылочку с болеутоляющим. Билли вытряхнул две таблетки, я жестом попросила еще две. Открыла рот. Он положил туда четыре таблетки и налил мне стакан воды. Я проглотила их – сейчас бы виски. Но нет, рано. Еще много чего предстоит сделать.

– Пойду засыплю яму, – сказал он.

– Нет. Мы почти откопали. Надо доделать до конца.

– А рука…

– Рука – самая малая наша забота. Погоди минутку. Сядь.

Я пошла наверх. Скоро боль в руке станет невыносимой. Но сейчас надо продержаться на энергии и адреналине, которые бурлят в крови. Одной рукой я стянула через голову толстовку, взяла из одежной корзины другую. Натянула через голову, аккуратно продела в рукав забинтованную руку.

Я спустилась, и мы с Билли вернулись во двор. Обойдя машину, мы застали врасплох двух енотов, которые стояли у края ямы и собирались в нее залезть. Мысль о том, что они едят Дорин, ужаснула меня больше, чем собственная рука. Билли махнул лопатой, и еноты скрылись в темноте.

У ямы я включила фонарик и увидела то, что задела лопатой: шприц.

– Это шприц Дорин, – пояснил Билли. – Я его тоже туда бросил.

– Вытащи. Положи в сторону. Потом докапывай. Извини. Сейчас помочь тебе не могу.

Пока Билли копал, я достала простыню и расстелила ее на лужайке футах в десяти от ямы.

– Я… Она… – Билли начал заикаться. Наконец сказал: – Вот она.

Я направила фонарик в яму. Дорин была закопана так, будто спала на боку. Из земли торчало плечо – самая высокая точка тела. На ней была красная футболка «Локсбургских бульдогов». Билли сменил лопату на веник и стал смахивать землю с тела. Джинсы, кроссовки, кожи почти не видно. К счастью, ее лицо было повернуто в другую сторону и закрыто спутавшимися волосами.

Билли снова взял лопату – разрыхлить землю вокруг ее спины и бедер. Прижал к Дорин острие, и все ее тело сдвинулось.

Внезапно в горле у него что-то булькнуло, и он отшатнулся.

С подобным зловонием я в жизни не сталкивалась, хотя… Может быть, не было такого сочетания: смесь фекалий с протухшим мясом и, что еще хуже, с несколькими каплями тошнотворно сладкого парфюма. Какая-то дьявольская жуть. Намеки на запах уже были, но мы не обращали на них внимания. Но когда мы шевельнули тело, что-то вышло наружу, и вонь окатила нас волной.

Здоровой рукой я взяла баночку с ментоловой мазью и передала ее Билли. Он открыл ее, запустил внутрь палец и густо мазнул у себя под носом. Я сделала то же самое.

Билли еще поработал лопатой, потом встал на колени. Будто набирая в ладони воду, он стал выбрасывать почву из ямы. Там и сям извивались жирные червяки. Возможно, он их не видел. Его глаза были закрыты, а голову он отвернул от ямы, стараясь вдыхать свежий воздух.

– Давай возьмем ее за ноги и вытащим, – предложила я через минуту. – Положим на простыню. Потом завернем и отнесем в машину, хорошо?

Он не ответил, может быть, просто кивнул. Но меня услышал. Потянулся вниз и взял ее за кроссовку.

– Билли, – сказала я. – Надо взять ее за лодыжку, а не за кроссовку. Кроссовка останется у тебя в руке. Джинсы тоже, если просто возьмешься за них. Ведь она… стала меньше. Если сделаем все, как надо, с первого раза, повторять не придется. Знаю, приятного тут мало. Но это надо сделать.

Он снова не ответил. Но надел перчатки и ухватился за ее лодыжку. Я схватилась за другую.

На счет «три» мы подались назад. Кажется, у нее задвигались кости, и в голову пришла мерзкая мысль: вдруг мы оторвем ноги от тела? Билли молчал, охваченный страхом. Как он себя поведет, случись что-то столь отвратительное?

Сдвинуть тело с места нам не удалось, и мы ее отпустили.

Билли взял лопату, поставил лезвие параллельно ее спине и воткнул в землю. Стал поворачивать лопату из стороны в сторону, разрыхляя грунт вокруг тела. Потом выгреб землю руками. Еще через минуту мы снова потянули ее за ноги. Тело выскользнуло из ямы.

– Тащи. Не останавливайся.

Мы подтянули тело к простыне, положили в центр и отпустили.

– Д-давай ее накроем, – сказал Билли.

– Брось туда шприц. И все прочее, что принадлежит ей.

Я посветила фонарем в яму – пусто, если не считать вони, она явно брала верх над ментоловой мазью, что потной влагой стекала с моей кожи.

– Сумочка у нее была?

– Нет. Наркотики лежали в кармане, в футлярчике.

– Проверь – он там?

Билли положил на простыню шприц, наклонился и хлопнул ее по карману.

– Там.

– Хорошо. Давай заворачивать.

Я посветила фонарем на простыню, проверить, не упустили ли мы чего-нибудь. Луч света выхватил лицо Дорин всего на полсекунды, и этот образ мгновенно запечатлелся в моем сознании, грозя свести меня с ума. Что я увидела: на ней свили гнездо сотни насекомых и, разбуженные движением ее тела, ползали по волосам, заставляя их шевелиться. Какая-то тысяченожка вылезла из ноздри, другая просочилась между губ. Я быстро выключила свет, чтобы избавить себя от этого зрелища.

Я отвернулась в сторону, и меня вырвало. Мой ужин, вода и таблетки – все выстрелило наружу и расплескалось по траве.

Билли тоже увидел ее разложившееся лицо. И захныкал, словно ребенок.

Я сложилась пополам, уперев руки в колени, с нижней губы свисала длинная нитка слюны. Я сплевывала и сплевывала, пока нитка не оборвалась и не присоединилась к луже на земле. Я разогнулась и велела Билли взять другой конец простыни. Мы накрыли Дорин и замотали тело, как могли.

– Поднимаем на счет «три», – сказала я.

Здоровой рукой, а также большим и указательным пальцами покалеченной я крепко вцепилась в измятую простыню. Тело оказалось легче, чем я ожидала. В объявлениях о пропаже, развешанных по городу, был указан вес 120 фунтов. Сейчас в ней осталось не больше 75. Боль в руке давала о себе знать, но я прикусила нижнюю губу, мы подняли ее повыше и положили в багажник. Билли захлопнул крышку.

Мы стояли, тяжело дыша, будто худшее было позади. Будто дело сделано, хотя в действительности это было только начало. В летней ночи потрескивали сверчки. Что-то шевельнулось в кустах. Наверное, это хотели вернуться еноты.

– А что с ямой? – спросил Билли.

– Засыплем, когда вернемся. Поехали.

В руке Билли звякнул ключ, он собрался включить зажигание. Со второй попытки двигатель завелся. Он газанул слишком сильно. Мотор взревел.

– Выключи машину.

– Шутишь?

– Тебе надо расслабиться.

– Как же, расслаблюсь лет через сто.

– Постарайся успокоиться. Нельзя, чтобы нас остановили. Только не сегодня.

Из контейнера на переднем сиденье я достала спиртовую салфетку. Сняла перчатки, вытерла руки, потом убрала сопли, блевотину и ментоловую мазь вокруг рта. Билли сделал то же самое, использованные салфетки выбросил в окно – подберем потом.

– Дыши, – велела я. – Целую минуту.

Перед глазами у меня все плыло, голова кружилась от потери крови и усталости. Хватит ли у меня сил? Ведь еще надо ехать, а потом идти.

Это твой сын. Не подведи его. Эта мысль заставила меня устыдиться и придала сил.

– Едем.

Билли медленно вывел «хонду» с заднего двора. Нас обоих тревожило одно и то же: если машина застрянет в мягкой почве, как будем ее выталкивать, а если не вытолкаем, что делать с Дорин?

Билли направил машину с задней лужайки к фасаду дома.

Мы въехали на нашу подъездную дорожку.

С другой стороны подрулила полицейская машина.

Я вышел из магазина Кайзера с рюкзаком, наполненным купленными инструментами. Как следует завязал шнурки на ботинках – кладбище Локсбурга на другом конце города, дорога долгая. Да еще несколько кварталов в обход, чтобы не идти мимо бейсбольного стадиона имени Трумэна. У меня о нем не самые приятные воспоминания.

Уже темнело, и все отбрасывало длинные тени. Я иногда хожу спиной вперед, чтобы следить за своей тенью. Вот и сейчас пошел задом наперед и сделал одиннадцать шагов. Это мой рекорд. Больше не стоит: вдруг на что-то наткнешься или упадешь. Поэтому я обернулся.

И замер на месте.

На углу стояла полицейская машина. В ней сидел Дэн Мэллой и смотрел в другую сторону. Я начал отступать туда, откуда пришел, лучше бы он меня не заметил. Тут полицейская машина завелась. И поехала в мою сторону.

– Эгей! Дылда Рид! Что делаешь, чувак? – спросил Дэн из окна полицейской машины.

Я шел дальше. Хотел идти медленнее, но получалось быстрее. Дэн ехал рядом, то глядя на дорогу, то поворачивая голову ко мне.

– Куда бредешь, чувак? – спросил он.

– Я… – Ничего из себя выдавить не удалось.

– Язык отсох? Или еще что отсохло?

И сам рассмеялся своей шутке. Я промолчал.

– Я с тобой разговариваю, чувак, – заметил он.

Я шел дальше. Уже добрался до угла Пуласки и Вашингтон, но тут Дэн подрулил к тротуару и сказал:

– Стой, Рид.

Я остановился.

Дэн вышел из машины, подтянул полицейские штаны, поправил ремень. Окинул меня пристальным взглядом. Я посмотрел на другую сторону улицы. Оттуда за нами наблюдала женщина. Потом отвернулась и закрыла за собой дверь.

– Почему убегаешь от меня, Рид?

– Я не убегаю. Просто быстро иду.

– Ясно. И почему ты быстро идешь от меня?

Я ничего не ответил. Крепко скрестил руки на груди – иногда это помогает.

– Чувак! Я просто разговариваю с тобой! Чего ты испугался! Во дает!

Он хлопнул меня по плечу, сжал его ладонью и встряхнул, широко улыбаясь, но эта улыбка мне не понравилась.

Есть много причин не любить Дэна Мэллоя. Одна из главных – его слова не совпадают со смыслом этих слов. Он говорит: «А вот и мой лучший друг Рид!», хотя мы никакие не лучшие друзья и никогда ими не были. И поступки у него такие же. Протянет руку для пожатия, а когда я протягиваю свою, он свою отдергивает. И всегда вел себя со мной так, особенно в старших классах. Дэн учился на два класса старше, бывало, увидит меня в коридоре, вышибет книгу у меня из рук и закричит: «Ой, извини!», хотя ясно, что он и не думал извиняться. Как-то встал перед дверью в туалет, куда я хотел зайти, и говорит: «Нельзя, Рид, туалет не работает!», хотя никакой таблички на двери не было и другие ребята через нее входили и выходили. А мне надо было отлить, я выпил слишком много яблочного сока и пытался обойти Дэна, но он всякий раз перекрывал мне дорогу. Так он меня и не пустил, я побежал по коридору в другой туалет – но не успел.

Тогда у меня случился «большой припадок».

Я описался, потом пытался отмыться, пропустил урок и просидел в туалетной кабинке. Меня все это жутко разозлило, я стал качаться взад-вперед, заткнул пальцами уши, пытаясь успокоиться, но тут пришли какие-то ребята и давай смеяться и стучать в дверь кабинки, я хлопнул себя ладонью по лбу, чтобы в голове не шумело, но это не особо помогло, и я решил сделать себе еще больнее, чтобы отвлечься. Когда в туалет вошел мистер Белло, уборщик, и отпер дверь кабинки, я кричал и бился головой о стену туалета, да так сильно, что расшиб голову до крови. В детстве у меня бывали «большие припадки», но в старших классах – никогда.

И вот Дэн рядом со мной, на углу, а я смотрю в сторону. Тут он спросил:

– Как вообще дела, дружище?

– Хорошо.

– Я слышал, не совсем хорошо. У тебя мама умерла, да?

Я ничего не ответил.

– Что сказать, прискорбно слышать, – добавил Дэн, хотя в его голосе не было и намека на жалость.

– Мне надо идти, – сказал я.

– Куда идешь?

– Есть дела.

– Ха. Какие дела? Паковать продукты?

Я стоял на месте. Не знал, что делать.

– Дэн, мне нужно…

– Я тебе не Дэн, а полицейский, – сказал он.

Я ничего не ответил.

– Ладно тебе, Дылда Рид, я же шучу! Ну ты и кадр!

Мы молча постояли. Он глянул по сторонам, будто проверил, не смотрит ли кто на нас.

– Что в сумке? – спросил он.

– Это рюкзак.

– Тоже мне, Шерлок. Так что там?

– Дрель на батарейках, запасные батарейки, несколько сверл и фонарик.

– На кого-то работаешь?

– Нет.

– Больше там ничего нет? Оружия, еще чего-нибудь такого?

– Нет.

Он обошел меня сзади, расстегнул молнию на рюкзаке и заглянул внутрь, потом застегнул с такой силой, что я едва не потерял равновесие.

– Мог бы и не проверять. Я знаю, что ты никогда не врешь.

Я ничего не ответил.

– Когда-нибудь ездил в полицейской машине?

Я покачал головой.

– Ну, считай, сегодня тебе повезло! Сейчас самый разгар лета. Тишь да гладь. Залезай, Рид. Прокачу.

Он вел себя так, будто это была приятная встреча. Только ничего приятного не было.

– Мне надо идти, – сказал я.

– Давай подвезу тебя до дома.

Мой дом – всего в двух кварталах в сторону кладбища, так что на мои планы это повлиять не могло. Но садиться в полицейскую машину все равно не хотелось.

– Могу и сам до дома дойти, – сказал я, а Дэн держал руку на задней двери, ждал, что я сяду в машину.

– Чувак, у тебя мама умерла. Просто хочу сделать для тебя доброе дело. В чем проблема? Давай, залезай, – и по его тону было ясно, что отказ не принимается. Я сел на заднее сиденье полицейской машины, и Дэн закрыл дверь.

Отца Дэна звали Джек, он тоже был полицейским. И тоже мне не нравился. Мне и Грегу мама говорила: «Держитесь от этого проходимца подальше». Дэн учился на два класса старше меня, но на самом деле был старше на три или четыре года, потому что пропустил год. Он всем говорил, что попал в аварию на велосипеде и сломал руку, челюсть и что-то еще, но люди говорили, что это его отдубасил отец, да так, что какое-то время было не до школы. Спрашивать Дэна об этом я не собирался. После школы отец Дэна устроил его в местную полицию, теперь Дэн разъезжает по Локсбургу, и всякий раз, когда он на дежурстве, я стараюсь не попадаться ему на глаза.

– Ну, как тебе там сзади, нравится? – спросил Дэн, когда мы отъехали от тротуара.

Я ничего не ответил.

– Чувствуешь, какое скользкое сиденье? Знаешь, что я делаю? В начале смены опрыскиваю эту искусственную кожу полиролью. А когда надеваешь на кого-то наручники, заводишь ему руки за спину, а потом резко поворачиваешь машину, он скользит по сиденью и втыкается в дверь.

Он круто повернул за угол, я заскользил и схватился за дверную ручку. Несколько дней назад я порезал предплечье и сейчас больно этим местом ударился.

– Видишь! – похвастался Дэн. – Или я еду прямо, разгонюсь – и бах по тормозам! На прошлой неделе один ублюдок чуть перегородку головой не прошиб. Поделом ему.

– Мой дом…

– Знаю где. Расслабься. Неужели не хочешь потусоваться? Какие у тебя такие дела?

В полицейской машине стало душно, окна закрыты, впереди перегородка.

– Серьезно, чувак. Вот я на полном серьезе: чем ты занимаешься весь день, когда не пакуешь продукты?

– Много чем.

– Например?

Я мог сказать ему, что помогаю сажать растения, пропалывать и поливать сад, навожу порядок в доме, умею хорошо готовить, варить кофе, еще бесплатно выполняю поручения добрых соседей. Но Дэн поехал быстрее, я занервничал и не мог ответить.

Дэн продолжал:

– Я имею в виду, ты же не из тех аутистов, что в «Человеке дождя». Ты же не суперумный в цифрах или в чем-то вроде этого, так?

Я покачал головой – особыми успехами в математике я не отличался. Он посмотрел в зеркало заднего вида.

– Да, это, наверное, отстой. Типа никаких плюсов у тебя нет. Ты типа больше дебил, чем аутист, да? Разница есть?

Дэн свернул на Брайс-авеню, в сторону от моего дома. Я хотел сказать ему, чтобы он отвез меня домой, потому что мне не нравится в машине, которая быстро едет, а сзади очень жарко. Потом он резко свернул на Эджвуд-авеню, и я заскользил по сиденью – сидел, обхватив себя руками, – и ударился о дверь.

– Черт, Рид, я не нарочно! Честное слово!

Когда я чувствую, что надвигается «большой припадок», я стараюсь не допустить его, думаю о том, что меня беспокоит и как справиться с этой проблемой. Но сейчас меня беспокоило многое, выбрать что-то одно не получалось. Вот эти проблемы: я не хотел быть рядом с Дэном. Не хотел быть в этой машине. Машина ехала быстро. В ней было жарко. И хуже всего: когда Дэн наконец затормозил, он остановился перед бейсбольным стадионом имени Трумэна. А это место мне не нравится.

Я крепче обнял себя за плечи, прижал порез на предплечье и начал мурлыкать – иногда это тоже помогает.

– Помнишь это место, Рид?

Я старался не ходить мимо этого поля и вовсе никогда о нем не думать. Но вот мы оказались здесь, Дэн заговорил о бейсбольной команде, и скоро я заткнул пальцами уши, чтобы его не слышать.

Я немного играл за нашу школьную бейсбольную команду «Бульдоги». Не потому что хотел. Но есть требование: каждый ученик должен хотя бы год отыграть в какой-то команде. Я не хотел играть в американский футбол, футбол или волейбол, поэтому выбрал бейсбол. Я мог ловить мяч на тренировках, но не в игре, и не мог попасть по мячу битой – мяч летел слишком быстро, и казалось, что он меня сильно ударит. Потом в команду пришел Дэн Мэллой, и все стало еще хуже. Обычно «Локсбургские бульдоги» выигрывали часто, но в тот год дела у команды шли плохо. Игроков не хватало, их едва набиралось на команду, и все должны были играть в каждом матче. Первые два домашних матча мы проиграли всухую «Пайнмаунтинским святым» и «Маршаллтаунским рыцарям».

На нашем бейсбольном стадионе зрители сидели на двух сдвинутых одна к другой трибунах, рядом с нашей скамейкой, и зрителей мы видели и слышали. Мама тогда работала в приемной больницы Локсбурга и была там занята до шести – как раз когда начинались наши игры. Поэтому она приезжала к середине игры, следила за ней с трибуны и кричала: «Давай, Рид! Все получится!» А когда у меня не получалось, она говорила: «Не страшно, сынок! В следующий раз получится! Ты стараешься, вот и молодец!»

Третью домашнюю игру мы играли с «Шамокинскими индейцами» – нашими главными соперниками. Пришел мой черед отбивать. Мамы еще не было. После второго удара отец Дэна, Джек Мэллой, крикнул с трибуны: «Господи! Неужели трудно махнуть этой чертовой битой!» Я промахнулся в третий раз, и он застонал и зашипел от разочарования. С той минуты все изменилось. Остальные игроки стали хуже ко мне относиться, а родители на трибунах громко вздыхали всякий раз, когда подходила моя очередь отбивать или когда я не мог поймать мяч на поле. Раньше другие ребята иногда похлопывали меня по плечу либо желали удачи, но после того дня некоторые просто уходили в туалет или отворачивались, когда я выходил на площадку.

Когда я взялся за биту в следующей игре, отец Дэна сказал: «О-о, сейчас будет цирк». Я и правда промахнулся, и отец Дэна бросил свой стаканчик с газировкой на землю. Потом появилась мама, и он уже сидел молча.

Я хотел выйти из команды, но мама сказала: «Мы не слабаки, Рид». Я хотел сказать, что у меня болит живот, но мама взяла с меня обещание никогда не врать, и врать я не стал.

Но с каждой игрой мне это нравилось все меньше и меньше, и я ждал, когда сезон закончится. Последняя игра, снова с Шамокином, шла на равных. Джек Мэллой был на трибунах, и я вдруг заметил: он показывает на меня другому отцу и что-то шепчет, а тот кивает и хмурится. Когда я взял биту, Джек Мэллой громко сказал: «Ну, этот малый сейчас нам поднасрет». Кто-то засмеялся, кто-то что-то согласно буркнул.

Джек Мэллой не заметил, что мама только что пришла. Она стояла в сторонке, и никто ее не видел.

Мама громко спросила:

– Что ты сказал?

И все замолчали. Даже другая команда остановилась.

– Я тебя спрашиваю! – вскипела мама.

– Тайм-аут! – объявил судья и подошел к трибунам. – Что такое, уважаемая? – обратился он к маме.

Но мама подошла прямо к трибуне, остановилась перед ней и уставилась на отца Дэна.

– Я с тобой говорю, Джек Мэллой. Что ты сказал о моем сыне?

Джек Мэллой что-то проворчал и отвернулся.

– Боишься посмотреть мне в глаза, трус?

Стало совсем тихо.

Мама ждала ответа.

Потом сказала:

– Мне говорили, что ты и раньше плохо отзывался о Риде, но я не верила. Я тогда ответила: «Ни один мужчина не скажет ничего плохого ребенку, который играет в бейсбол».

Мама посмотрела на остальных родителей:

– И никто из вас не вступился за моего мальчика? Тут все трусы?

Все потупились, одни смотрели на поле, другие на свои руки, третьи просто в небо.

Мама ждала ответа, но все молчали.

Она смотрела на них очень долго. Я видел, что другие ребята из команды разглядывают свои бутсы или перчатки, еще что-то, лишь бы не смотреть в мамину сторону.

Потом мама повернулась спиной к родителям, посмотрела на меня и сказала:

– Давай, Рид. Покажи, на что способен.

Судья вернулся на свое место за спиной ловящего, а я вошел в круг. Будь это в кино, я бы шибанул мяч за трибуны и принес своей команде победу. Только жизнь – это не кино, как бы сильно тебе этого ни хотелось, даже если ты точно заслуживаешь лучшего. И бросающий бросил мяч, я взмахнул битой – и промахнулся. Он бросил снова, я вскинул биту снова – и снова промахнулся. А когда он бросил в третий раз, я так старался попасть по мячу, что при замахе потерял равновесие и упал на руки и колени.

Подошел судья, зацепил меня под локоть – помочь подняться.

– Не надо! – раздался крик. Судья подскочил, будто ему в задницу воткнули вилку. И убрал руку.

Это кричала мама. Я посмотрел на нее с земли, и она сказала:

– Встанешь сам, Рид. Покажи всем, как это делается.

Я вытер лицо, кивнул.

И встал на колени.

Потом поднялся на ноги.

И вот я уже стою.

Я отряхнул штаны.

– Молодец, – похвалила мама.

И я пошел к скамейке.

До конца игры на трибунах было тихо. Никто никого не подбадривал, не вздыхал, не кричал. Мы проиграли 6: 4. После игры мы выстроились в ряд, похлопали в ладоши и сказали команде противника:

– Здорово. Отличная игра.

Потом я пошел в туалет за буфетом.

Я не знал, что мама тоже пошла туда.

Она стояла за буфетом и плакала.

Я несколько раз видел, как мама плачет, но так горько – никогда.

Она держалась рукой за стену здания, прислонила к ней голову и всхлипывала, а ее грудь ходила вверх-вниз.

Я знал, что мама плачет из-за меня.

Вдруг мне в голову пришла мысль, какой раньше никогда не было. Мысль важная, неожиданная, но правдивая. Я подумал: может, маме станет лучше, если меня вообще не будет?

И Грегу тоже.

Я ушел, пока мама меня не заметила, и пошел в лес, дальше и дальше. Через некоторое время услышал:

– Рид! Где ты, Рид?

Это меня искали. Стадион имени Трумэна – на краю города, лес подходит прямо к полю, и я даже не знал, куда шел. Знал только, что мама из-за меня плачет, и не хотел, чтобы она плакала.

Я прошел несколько миль, стемнело, стало прохладно, я сел на пенек и заснул, а потом взошло солнце и меня обнюхивала собака. И человек в желтом жилете крикнул:

– Я нашел его! Нашел!

Меня привели в полицейский участок. Мама тоже искала меня, скоро она появилась в участке и обняла меня. Я боялся, что она или Грег рассердятся, но они не рассердились, Грег даже похлопал меня по спине, а мама сказала:

– Рид, господи. Не представляю, что бы я делала, если бы потеряла тебя.

Она снова заплакала, но уже как-то по-другому.

Обо всем этом я вспомнил, сидя на заднем сиденье полицейской машины. Дэн сказал:

– Помнишь день, когда твоя мама отчитала моего отца? Это было нечто. Никто, понимаешь, никто никогда ничего такого не смел сказать моему отцу. Он несколько дней в себя прийти не мог. Так вот, я тогда ее крепко зауважал. Крутая была женщина. Смелее всякого мужика.

Полицейская рация Дэна затрещала. Голос произнес:

– Дэн, езжай к дому Карлы Лауден на трассе сто сорок. Понял?

Я почти ничего не слышал. Вспоминал все, что произошло на бейсбольном поле, почему мама плакала и грустила, а я против воли сижу в полицейской машине, которая быстро едет, это меня пугает и заставляет дрожать.

Кажется, у меня вот-вот начнется «большой припадок».

Я сделал все, чему меня учил консультант, чтобы этого не допустить. Дэн что-то говорил в рацию. Потом отключился и сказал:

– Ладно, Рид, вылезай из машины.

Я почти не слышал его, потому что заткнул пальцами уши. Я качался взад-вперед и не мог остановиться. Дэн повернулся и крикнул:

– Ты слышишь меня, придурок? Вылезай из машины.

Но я все раскачивался.

Дэн сказал:

– Ты и правда больной на всю голову, да?

Я ничего не ответил.

– Такой пришибленный, что убил собственную мать. Живо вылезай из машины.

И тут начался «большой припадок».

Все, чем я пытался его остановить, словно отключилось.

Я ударил головой в окно полицейской машины.

Еще раз.

И еще раз.

– Что ты делаешь? – кричал Дэн. – Прекрати, Рид! Прекрати! Прекрати!

Я снова ударил головой в стекло.

От усталости я не могла уснуть. За один день я едва не угодила в тюрьму, еще глубже залезла в долги и стала сомневаться, что моя мечта сбудется. Я была на грани изнеможения. Я закрывала глаза, но продолжала бодрствовать, обдумывать случившееся и прислушиваться к каждому скрипу в моем старом арендованном доме: вдруг сюда вломился Кап или один из его дружков-байкеров, чтобы взыскать долг?

Где-то около четырех утра я задремала, проснулась в девять, и стало ясно, что шанс выспаться безвозвратно потерян. Я решила навестить отца. Возле дома нарвала букет цветов. Пусть в папиной комнате будут цветы, и если кто-то к нему зайдет, то увидит: папа не из тех, кого никто не навещает. Кто-то о нем заботится, хотя бы всего-навсего я.

Центр для престарелых в Хиллвью – не самое ужасное место, при прочих равных. Он довольно новый, в нем много медсестер, которых я вижу в городе. Его построили на участке примерно в двух милях от Локсбурга, и, хотя для более мобильных его обитателей есть трансфер до города, меня не оставляет ощущение: это место создано для того, чтобы старики не мозолили никому глаза. Я подошла к остановке шаттла и поехала в Хиллвью.

Отец сидел за столом в общей комнате. Перед ним лежала куча монет, вся мелочь, какую медсестры выгребали из своих кошельков и давали ему для изучения.

Отец улыбнулся неуверенной улыбкой, какой одаривает всех, кто приходит к нему в гости. Обычно мне хватает минуты, чтобы определить, хороший ли у него день. Иногда он бывает расстроен или неспокоен из-за тумана в мозгу, возникающего из-за болезни Паркинсона. Сегодня он выглядел бодрым, по глазам я поняла, что он меня узнал.

– Привет! – сказал он.

– Привет, папа! – сказала я и поцеловала его в щеку.

– А где твоя мама? – спросил он. – Погоди, – сказал он, не успела я ответить. Он понизил голос. – Рак. Рак груди.

– Точно. Из-за этого она и умерла.

– Помню. Весной было дело.

– В апреле. Двадцать лет назад.

– Мы любили ее.

– Господи, конечно, любили, – сказала я, и мы оба улыбнулись. Иногда наши разговоры о маме доводили нас до слез, но не в этот раз.

– Как ты, милая? – спросил он.

– Хорошо. А ты?

– Я в порядке. А ты проверялась на рак груди? Это ведь наследственное.

– Проверялась. Примерно полгода назад. В главной больнице Локсбурга проводили бесплатные обследования. Я видела там Кэлли. Медсестру. Она сказала мне: «Обязательно передай привет папе, Лиз!»

На всякий случай я ввернула свое имя. Иногда папа вдруг спрашивает, как меня зовут, это его смущает, а меня огорчает.

– Как Кэлли?

– Хорошо. Выходит замуж за парня, познакомилась с ним в Ли-Маунтин.

– Здорово.

– Папа, я тебе в комнату принесла цветы. Сначала зашла туда, мне сказали, что ты здесь.

– Ты можешь остаться?

– Конечно. На сколько захочешь.

– У тебя есть монеты, Лиз? – спросил он. – Мы бы посмотрели вместе.

Когда мне исполнилось восемнадцать и я раздумывала, стоит ли гнаться за мечтой, я не решилась оставить отца одного. Ему оставалось до пенсии несколько лет, он работал в отделе дорожного строительства, холодными зимами посыпал дороги солью, а в жаркие летние месяцы укладывал асфальт. Возрастные болячки уже начинали изматывать его. В день школьного выпускного я сказала ему, как волнуюсь по поводу своего будущего. Он выслушал мои страхи, потом вдруг проявил откровенность:

– Лиз, я никогда раньше не просил тебя заткнуться.

– Просил. Миллион раз.

– Ну, это было не серьезно.

– Очень даже серьезно.

– Так вот, заткнись и послушай меня: уезжай из Локсбурга. Займись своей музыкой. Твоя музыка – это… – На мгновение он остановился. Делиться своими чувствами ему было не свойственно, и я поняла, что он ищет способ выразить свою мысль. – Она прекрасна, Лиз. И ты прекрасна. Когда я слышу, как ты поешь, я… о боже… Прости. Не могу подобрать нужные слова.

– Это замечательные слова, – сказала я и обняла его.

Через две недели он помог мне переехать в Филадельфию. В годы моего отсутствия мы часто разговаривали по телефону. Я рассказывала ему о своих концертах, а он – о своей коллекции монет, о локсбургских сплетнях. Раз или два в год он удивлял меня визитом, который точно был ему не по карману. Иногда я посылала ему старую монету, купленную в ломбарде, из-за чего потом неделю приходилось пропускать обед.

Несколько лет назад он начал упоминать о подруге, с которой иногда ходил ужинать. Ее звали Имоджен.

Они познакомились в церкви.

– Если не считать религиозных гимнов, я от музыки не в восторге, – сказала Имоджен, когда мы впервые встретились. Я приехала домой на Рождество, и мы сидели за обеденным столом, пока папа был на кухне. – Но папа говорит, что твои песенюшки очень милые.

Это слово, «песенюшки», царапнуло мне ухо, как длинный ноготь – школьную доску. Мой отец никогда не сказал бы «песенюшки», да еще милые. Но у Имоджен было свойство бросаться шальными словами, в которых таилась насмешка, даже если звучали они вроде бы вежливо. Я пропустила эту реплику мимо ушей, как и дюжину других замечаний, какие она сделала за мои три дня в Локсбурге.

Оглядываясь назад, я думаю, что признаки болезни были у папы налицо, и злюсь на себя, что не обратила на них внимания. Однажды папа не мог войти в дом. Мы ему открыли, а потом выяснилось, что ключи лежат у него в кармане. Его неустойчивость и провалы в памяти я списывала на стресс или простую забывчивость и сказала себе: когда вернусь летом, обязательно отвезу его на обследование.

Через месяц после Рождества Имоджен и папа отправились в мэрию, чтобы в день ее рождения пожениться. Он сказал мне, что это была его идея, хотя без особой уверенности в голосе. Вскоре на мои звонки стала отвечать она и обычно говорила, что отец занят и взять трубку не может. Через полтора года он очутился в Хиллвью. Я узнала об этом, только когда позвонила домой и она сообщила мне о его недавнем диагнозе. Теперь она жила в нашем доме вместе с Чезом, ее сыном от первого брака, который переехал к ней.

Вскоре я вернулась в Локсбург и сняла старый дом, где по сей день живу. В первую неделю я заехала в дом своего детства, забрать свои старые вещи. Имоджен как раз выходила. Я поздоровалась и сказала, зачем пришла. Она покачала головой.

– Извини, но не сейчас, – сказала она. – В следующий раз, если захочешь зайти, прошу заранее позвонить.

– Я в этом доме выросла, – возразила я. – С какой стати я должна кому-то звонить?

– Ты не живешь здесь уже десять лет, милочка. Все изменилось. Теперь это мой дом, и тебе нельзя в него заходить без моего разрешения.

– В чем дело, мама? – спросил Чез, выходя и запирая за собой дверь. Пузатый, похож на Бэби Хьюи, высокомерия хоть отбавляй, это меня сразу зацепило, едва я услышала его поганый голос. Еще меня выводили из себя его рубашки: всегда на дюйм короче, чем надо, так что задирались и выставляли напоказ его волосатый живот.

– Все нормально, Чез, – сказала Имоджен. И они уехали на папиной машине.

Я позвонила знакомой-адвокату со времен моей работы в Филадельфии, и она сказала, что вариантов много, только один хуже другого.

– Побороться с ней, конечно, можно, – сказала адвокат. – Но тебе это дорого обойдется. И она будет тянуть время. Или продаст все, что есть в доме, а деньги спрячет. О какой сумме вообще идет речь? Сколько стоит такой дом в Блоксбурге?

– В Локсбурге, – поправила я. Да, адвокат оказывала мне услугу, давала бесплатную консультацию, но меня раздражало ее снисходительное отношение столичной штучки к жителям маленьких городков. Ведь у нас деньги совсем не те, что в большом городе. Здесь за тридцать баксов ты в холодную зиму получишь две недели тепла, иначе у тебя лопнут трубы. А в клубах Филадельфии я видела, как люди тратят столько за один напиток, да еще половину стакана недопивают.

Я сказала:

– Это прекрасный старый дом. Три этажа. Таких в Локсбурге немного. Но дело не в деньгах. Тут…

– Дело принципа, – докончила за меня она. – Ясно. В таком случае принципы обойдутся тебе в пару тысяч долларов, это адвокат и сбор документов. А суды в Пенсильвании обычно берут сторону пожилых дам с больными мужьями, так что ты сразу в проигрышном положении.

С тех пор я стараюсь Имоджен избегать. К отцу она ездит редко. А когда приезжает, отцу как-то не по себе, это мне сказала медсестра. Как-то сестра вошла в комнату и увидела, как Имоджен грубо схватила отца за руку, а потом его же обвинила: мол, он повел себя с ней агрессивно.

Я потихоньку накопала кое-какую информацию насчет Имоджен. Она из Спрингера, городок еще меньше Локсбурга, в получасе езды. Скоро я выяснила, зачем ей понадобилось ездить сюда в церковь: кто-то сказал мне, что в Спрингере пожилых холостяков нет, вот она и приехала в Локсбург поохотиться.

Возможно, отец неправильно оценил ситуацию из-за болезни. А может, ему просто было одиноко.

Человеку одиноко – разве он в этом виноват?

Я была настолько выбита из колеи, что даже не принесла папе монеток, и мы начали разглядывать уже лежавшие на столе. Через несколько минут мы целиком погрузились в это занятие, так глубоко, что я с легкостью выбросила из головы мысли о том, в какую переделку попала. А уж папа просто расцвел. Доктора говорят: если у больного вдруг наступает просветление, сильно радоваться не стоит, потому что долго это не продлится. Мы с папой разглядывали монетки, как в те времена, когда я была еще девчонкой, и бесконечно о чем-то говорили, такого не было давно.

– Папа, я никому об этом не говорила, но… я получила предложение выступить со своей программой в Нэшвилле.

– Когда?

– Через две недели.

– То есть через две недели и один день с тобой заключат контракт на запись альбома.

– Мечты, мечты, – сказала я. – Просто очень хотелось с кем-то поделиться. А то спрятаны за семью печатями.

– Когда поедешь?

Хороший вопрос.

– Точно… не знаю. Я сейчас немножко подвязана. Но ничего, выкручусь. Надо.

– Проблемы с деньгами?

– Ага.

– Что ж, – сказал он. – Настало время для Свободы.

– Х-мм?

Из кучки он выудил монетку в десять пенсов.

– «Сидящая Свобода».

– Извини, папа. Это десять центов с Рузвельтом. 1986 год.

– Наши десять центов с «Сидящей Свободой».

– Это же монетка медсестры. Надо ее вернуть.

– Ты… – сказал он. – Слово забыл.

– Какое слово?

– Глупенькая.

– В каком смысле, папа?

Может, его период просветления подходит к концу?

– Я спрашиваю, Лиз, ты нарочно прикидываешься глупенькой? Обычно ты насчет сообразительности любому фору дашь.

– Не понимаю.

– Наша десятицентовая монетка. Со «Свободой». Тысяча восемьсот пятьдесят шестого года.

– А-а! Из твоей коллекции? Вот ты о чем!

– Я разве заикаюсь? Наша «Сидящая Свобода». Твоя «Сидящая Свобода».

– Она не моя. Твоя. Лучшая монета в твоей коллекции.

– Я купил ее в день, когда ты родилась. Прямо из больницы пошел к нумизмату.

– Помню, рассказывал.

– Я купил ее для тебя. Монеты обычно… Опять забыл слово. Когда цена на вещи поднимается? Со временем…

– Дорожают?

– Да. Монеты обычно дорожают, в два раза быстрее инфляции. А иногда еще быстрее. Вот я ее и купил, решил удивить тебя и подарить в день свадьбы.

– Пока свадьбы не предвидится.

– Ну и хорошо. Этот парень… как его зовут?

– Люк?

– Ага. Люк. Он… Забыл слово.

– Какое слово?

– Пустобрех.

– Точно. У меня с ним все.

– Отлично. Вот и пусти «Сидящую Свободу» на поездку.

– Мы же эту монетку очень любим.

– Ну, сейчас ты глупенькая в квадрате. Это всего лишь кусочек металла. Пусть поможет тебе с твоей мечтой.

– Но, папа…

– Лиз, раньше я никогда не просил тебя заткнуться…

– Просил.

– Хорошо. Значит, ты к этому привычная. Тогда заткнись и слушай: продай эту монетку. Я купил ее за девятьсот долларов. В последний раз проверял: она стоила четыре тысячи.

– Папа. Ты серьезно?

– Эта монетка уже не моя. Она твоя, Лиз. И всегда была твоей. Я собирался тебя удивить…

– Удивил!

– Отнеси ее… слово забыл. Нумизмату. Эду. Он даст тебе хорошую цену.

Примерно час я рассказывала и пересказывала папе историю телефонного звонка Белль Чепмен, ее приглашения, а потом возгорания моей машины. Про Люка и все с ним связанное умолчала: зачем отцу лишнее беспокойство? Вскоре я заметила у него признаки усталости. И отвела в его комнату.

Я открыла дверь. Там была Имоджен. Она рылась в ящике стола. Только что выудила оттуда папины наручные часы и передавала их Чезу.

– О-о! – воскликнула она, застигнутая врасплох, и попыталась изобразить беззаботность. – Привет, Рой. Привет, Лиз.

– Это папины часы, – сказала я.

– Я сказала Чезу, что он может их поносить. У него…

– Эти часы папе подарила мама.

Принесенные мной цветы торчали из мусорной корзины.

– Эти цветы я принесла папе.

– Извини, – сказала она безо всякого сожаления. – У меня сенная лихорадка. Ну, Рой? Как себя чувствуешь?

Отец смотрел куда-то в пространство, не сильно ей внимая. Еще пятнадцать минут назад он был живым и энергичным, но это прошло. Он прошел мимо Имоджен и сел на кровать.

– Я устал, – сказал он.

Имоджен укоризненно глянула на меня, будто в его усталости виновата я.

– Конечно, устал. Надо отдохнуть. Ложись. Мы уже собрались уходить, – сказала она, хотя они явно только что пришли.

Я подошла к Чезу, чтобы забрать у него часы. Он уже нацепил их на запястье, словно бросая мне вызов – забери! Я бы и забрала не задумываясь, но не при отце. Зачем рисковать, он может расстроиться. Но я окинула Чеза суровым взглядом. Краешком глаза увидела, как Имоджен поднимает папины ноги и заталкивает их на кровать.

– Аккуратнее! – рявкнула я на эту бездушную стерву.

Я накрыла папу одеялом. Потом, когда Имоджен и Чез, неуклюже попрощавшись, вышли из комнаты, я настигла их в коридоре.

– Часы верните, – велела я.

Они и бровью не повели, через боковую дверь направились к парковке.

– Не слышали меня? – воскликнула я, идя за ними по пятам.

– Душечка, я не хочу, чтобы эти часы оставались здесь, где их могут украсть. Чез хочет одолжить их для церковного собрания в Спрингере, мы туда собираемся. Тебя это не касается.

– Папа здесь давно, никто эти часы не крал. Они ему нужны.

– Тут часов полным-полно.

Я потянулась за часами. Чез поднял руку вверх.

– Хотите, чтобы я вызвала полицию? – спросила я.

– Вызывай на здоровье, – разрешила Имоджен. – Я его жена. Имею полное право защищать его собственность.

Она была права, по крайней мере с точки зрения закона. Тогда я сменила тактику.

– В доме есть вещи, которые принадлежат мне. Папа хочет, чтобы я их забрала. И я сейчас поеду за ними, – объявила я, хотя попасть туда без машины не так просто. Если топать, то не один час.

– А нас не будет. Мы же едем в Спрингер, на собрание.

Имоджен и Чез сели в машину. Имоджен опустила окно.

– На следующей неделе я выставляю дом на продажу.

– Вы не имеете права его продавать! Я…

– Я возвращаюсь в Спрингер. А твой отец вполне счастлив здесь.

– Послушайте. В доме есть мои вещи.

– Какие?

Может, она знала про монеты, может, не знала. Рисковать нельзя.

– Разные подарки.

– В следующем месяце я все выставлю на продажу. Если тебе что-то нужно, дай мне знать. Сделаю тебе скидку.

– Вы не понимаете. Это мои вещи.

– Это ты не понимаешь, – вмешался Чез, как всегда омерзительный. – Это ее дом. Все в нем принадлежит ей. Так что не жужжи.

И они уехали.

Я сделала полный круг по парковке с отвисшей от изумления челюстью. Я качала головой и бормотала: «Она не может так поступить!», хотя в глубине души понимала, что может и уже поступала. Я вернулась в папину комнату. Он спал.

Я села в кресло. По внутреннему радио объявили: автобус до города едет через десять минут. Я подошла к папе и поцеловала его в лоб. Открыла ящик стола: проверить, не взяли ли Имоджен и Чез что-то еще? Папин кошелек был на месте, кольцо с ключами – тоже. Я закрыла ящик и уже собралась выйти из комнаты.

Потом остановилась, замерла на месте.

И сказала себе:

– Нет, ты этого не сделаешь.

Покачала головой.

И сказала себе другим голосом.

– Очень даже сделаю.

Я еще постояла в задумчивости.

Потом вернулась к ящичку и вытащила оттуда кольцо с ключами. Их было два.

Один от входной двери дома.

Другой от сейфа, в котором отец держал свои монеты.

Я посмотрела на ключи.

По радио объявили, что автобус отходит через пять минут.

Я снова посмотрела на ключи.

И положила их в карман.

Увидев на нашей подъездной дорожке полицейскую машину, Билли ударил по тормозам. Я подпрыгнула на сиденье, потом замерла, как крохотный зверек – вот сейчас его увидят и сожрут. Билли хотел что-то сказать. Но у него из горла вылетели какие-то обрывочные звуки. Он вцепился в руль, будто в голову пришла безумная мысль: как следует газануть и промчаться мимо полицейского.

– Поставь машину на ручник, Билли.

Он меня словно не услышал. Я повторила команду, потом потянулась к ручке и дернула ее сама.

– Ты х-х-х…

Он не мог произнести слово, и это меня даже обрадовало. Не хотелось, чтобы он договорился до паники.

– Будь полиция в курсе, они бы прислали десять машин, – успокоила его я. Такой уверенности у меня не было, но я произнесла эти слова вслух, и показалось, что так оно и есть. – И в руках у них были бы пистолеты.

Сделав глубокий вдох, я открыла дверцу, чтобы подойти к полицейскому быстрее, чем он подойдет к нам.

– Спрошу, что ему нужно, – добавила я. – Сиди смирно.

Я подошла к полицейской машине. За рулем сидел Дэн Мэллой. У этого малого всегда была наготове какая-нибудь скабрезная шутка либо похотливый взгляд. Но сейчас он отвернулся и кого-то увещевал. Я наклонилась и обнаружила на заднем сиденье Рида Гроува – он обхватил себя руками и раскачивался взад-вперед. В остатках вечернего света я увидела, что лицо у Рида краснее свеклы. На лбу – какие-то рубцы.

– Успокойся, Рид. Успокойся. Успокойся, – повторял Дэн испуганным голосом.

– Что случилось?

– У него что-то типа припадка. Стал биться головой о стекло.

– Это приступ на нервной почве!

– Я ничего не сделал! – воскликнул Дэн. Для такого типа, как он, это было фактическим признанием: он что-то сделал, явно не очень хорошее. Может, стал дразнить Рида и тот не выдержал, сорвался. Ничего удивительного. Дэн – некомпетентный козел, он упивается властью, как раньше его папочка. Хуже, чем папочка. Дэн любил поумничать, но для работы в полиции совершенно не годился, и это было ясно всем, кроме него.

– Отопри дверку, – сказала я. Он послушался, и я скользнула на сиденье рядом с Ридом.

– Рид! Я Карла. Помнишь меня? Ты с мамой приходил перекусить в закусочную «Шахтеры», я там официанткой работала.

Рид кивнул. Шмыгнул носом.

– Я ничего ему не сделал! – вставил Дэн. – Правда же, Рид?

– Помолчи минутку, – сказала я таким тоном, что даже он понял: я имела в виду «заткнись, придурок». – Рид, тебе что-нибудь нужно? Стакан воды?

– Блины.

– Ты хочешь блины?

– Нет. Я их обычно ел в той закусочной. А вы еще посыпали их шоколадной крошкой, хотя в меню этого не было. Поэтому мы с мамой всегда пытались сесть за ваш столик.

– Да! Я тоже это помню! Хочешь попить?

Он покачал головой. Потом показал на мою перебинтованную руку.

– Травма?

– Да. Порезалась.

– Не страшно?

– Все нормально. Спасибо, что спрашиваешь, Рид. Очень любезно с твоей стороны. А ты как? Как себя чувствуешь?

– «Большой припадок» случился. Уже почти прошло.

– Хорошо. Сейчас тебе что-то нужно? – спросила я.

– Домой.

Я посмотрела на Дэна. Он с готовностью кивнул.

– Хорошо, Дэн тебя отвезет.

– Может быть, я с вами? – спросил Рид. И показал на машину Билли. Дэн тоже посмотрел туда, будто увидел машину впервые.

– Дорогой, я бы с удовольствием, но…

Надо быстро придумать отговорку, пускать его в нашу машину никак нельзя.

Дэн меня перебил:

– Карла, тебе надо ехать в ресторан, который ты строишь. Сейчас же.

– Зачем? И что ты вообще делаешь у моего дома?

Дэн объяснил:

– Я подвозил Рида. Хотел показать ему полицейскую машину. Потом он взбесился, и тут как раз позвонил шеф Кринер. Я не мог оставить Рида на улице. И оставил его в машине, чтобы успокоить его, а сам поехал сюда.

– При чем тут мой ресторан?

– Там был то ли дым, то ли пожар. Шеф пытался до вас дозвониться, но вы не брали трубку. Поэтому он попросил меня подъехать к вам домой.

– Хорошо, – сказала я. – Спасибо. Я поеду к амбару. Ты отвезешь Рида домой.

Тогда Дэн уберется с дороги и позволит мне решить более серьезную проблему – мертвая девушка в багажнике машины моего сына, в каких-нибудь пятидесяти футах.

Я похлопала Рида по руке и вылезла из машины. Дэн отъехал, уступая нам дорогу. Потом открыл пассажирскую дверь и спросил:

– Кто там за рулем? Билли? Скажите ему, пусть едет за мной. Я провожу вас до ресторана.

– Это совсем не обязательно…

– Поехали, – распорядился Дэн. – Шеф велел мне вас туда привезти.

Он закрыл окно – разговор окончен.

Я не знала, что случилось в амбаре, но в эту минуту мне было все равно. Дэн включил мигалку и ждал нас. Я села в машину Билли.

– К-какого черта?

– Что-то случилось в ресторане. Ему велено проводить нас туда. Езжай за ним.

– М-может, мы сможем уехать или…

– Никаких подозрительных действий. Езжай. Найдем способ быстро оттуда выбраться.

Мы помчались по шоссе 140 за Дэном. Тело Дорин находилось в нашей машине всего десять минут, но из багажника уже сочился тяжелый запах разложения. Казалось, он прилипал к нам, цеплялся за одежду, проникал в нос, заставлял глаза слезиться. Мы полностью открыли окна.

Мы подъехали к амбару, Дэн подождал, пока мы запаркуемся. Потом уехал, – наверное, отвезти Рида домой.

Городская пожарная машина с грохотом завелась. И выехала со стоянки, за ней еще четыре или пять машин – наверняка пожарники-добровольцы. Остались только машина шефа полиции и пикап Нестора. Билли припарковался как можно дальше от них.

– Сиди в машине.

Билли попытался сказать «хорошо», но, выдавив из себя пять или шесть разных слогов, сдался и кивнул.

Я уже собралась выйти, но Билли схватил меня за плечо и дернул назад. Указал на мою голову. Сетки для волос. Мы сняли их и бросили на заднее сиденье вместе с бейсболками. Наконец, я вылезла и поспешила к шефу Кринеру.

– Где ты была, Карла? – спросил Кринер. – Я звонил тебе на мобильный четыре или пять раз.

– Наверное, куда-то сунула в доме. Что тут случилось?

– Загорелся блок предохранителей, – объяснил Кринер. – Твой работник, Нестор, погасил его огнетушителем. Потом вызвал пожарных.

– И что, серьезные повреждения?

– Придется заменить блок, частично проводку. В остальном все в порядке. Начальник пожарной службы открыл окна – проветрить. Зайди внутрь и посмотри.

– Обязательно. Думаю, подождет до завтра. Я поранила руку. Надо ехать домой.

– Что случилось? – спросил Кринер, когда я уже собралась уйти.

Вообще-то мне нравится, что жители центральной Пенсильвании любят поболтать. Будут полчаса точить лясы об урожае кукурузы, охоте на оленей или выборах в школьный совет, а если о чем-то спросишь, получишь еще тираду минут на двадцать, мол, какие бездельники сидят в министерстве сельского хозяйства или комитете по охране дичи. Но сейчас надо было поскорее убраться оттуда, и я сказала лишь:

– Порезалась во время готовки.

Он ждал подробностей. Но их не последовало. Тогда он показал на сидевшего в полицейской машине Нестора.

– Он наглотался дыма. На всякий случай отвезу его в больницу.

Я кивнула, подошла к Нестору и наклонилась к окну.

– Что ты здесь делал, Нестор? Так поздно?

– Работал, – ответил он.

– Не могу тебе за это заплатить.

– Знаю, – сказал он. – Но дома так и тянет выпить. А здесь тихо. И можно молиться.

Про молитву он говорил часто, и хотя я не хожу в церковь, но живу в центральной Пенсильвании, а здесь злословить о религии – значит потерять друзей и разозлить немалую часть своих родных. Мне всегда казалось, что молитва – это способ избежать действий и не смотреть в глаза суровым истинам. Но в Локсбурге такие сомнения лучше держать при себе, а насмешки засунуть подальше.

– Надеюсь, ты молишься о том, чтобы у нашего ресторана все сложилось хорошо.

– Я много о чем молюсь. Тебе тоже не вредно попробовать.

– Может, и попробую, – пообещала я, точно зная, что этого не будет.

– Я серьезно. Вижу, тебя что-то беспокоит. – Я ничего не ответила, и он добавил: – Попробуй. Молись не о том, чтобы Бог думал иначе. Молись, чтобы самой стать другой.

Из вежливости я кивнула.

– Как бы там ни было, благодаря тебе амбар не сгорел дотла. Спасибо. Теперь езжай в больницу.

Я оглянулась на парковку. Пока я разговаривала с Нестором, шеф Кринер подошел к машине Билли. Там он остановился и прислонился к багажнику, его задница – в восемнадцати дюймах от тела девушки, которую он ищет уже целый год.

Билли вышел из машины и попробовал с ним заговорить. Я подняла руку и позвала:

– Шеф! Можете сюда подойти? – Я четко проговаривала слова, чтобы не сорвался голос. А сама едва не умирала от страха. – Хочу кое-что вам показать!

Показывать ему было нечего, но надо было любым способом увести его оттуда. Кринер отодвинулся от машины. Билли выдохнул так глубоко, что, кажется, уменьшился в размерах. Даже с расстояния в тридцать ярдов я видела, как на лбу Билли блестит пот.

Кринер остановился, принюхался. Потом все же двинулся с места и подошел ко мне. Я указала на окна амбара, добавив в голос драматические нотки, чтобы переключить его внимание на здание.

Он снова принюхался и наморщил нос.

Я сказала ему:

– Оставлю окна открытыми на всю ночь, дым выйдет наружу. Попросите дежурного полицейского, пусть на всякий случай присмотрит за домом, вдруг кто-то сюда заглянет?

– Хорошо, – согласился он.

– Тогда окна оставлю открытыми.

– Ты уже сказала.

– Извините. Немножко волнуюсь.

– Понятное дело. Вечерок у тебя выдался еще тот. Но могло быть и хуже.

Мне захотелось безумно расхохотаться, но я сдержалась.

Кринер сказал:

– Прежде чем открывать ресторан, надо проверить поле вокруг. Похоже, кто-то сбил на трассе оленя и он приплелся сюда умирать. Чувствуешь запах?

Я сделала вид, будто принюхиваюсь, потом покачала головой.

– А я чувствую, – сказал он и зашагал прочь. – Мертвый олень.

Кринер сел в свою машину. Когда они с Нестором выезжали со стоянки, Нестор махнул мне рукой.

Через несколько месяцев в суде Нестор даст показания: он видел, что заднее колесо машины Билли подспущено. И скажет судье: из больницы он пытался позвонить мне, предупредить, вдруг в шине шуруп или гвоздь, мол, будьте осторожны.

Но, конечно, он до нас не дозвонился.

Ведь мобильник я оставила дома.

Дэн открыл задние окна полицейской машины, в нее ворвался воздух и охладил мне кожу.

– Ты в норме, Рид? – спросил он, когда мы отъехали от ресторана, который еще не был рестораном. Было ясно, что ему все равно, в норме я или нет. Ему было важно быть в норме самому. Но я кивнул, потому что это была правда: я был почти в норме, хотя голова слегка побаливала. Дэн посмотрел в зеркало заднего вида и увидел, что я кивнул.

– Ну и здорово, – сказал он. – Скажу тебе честно, Рид: ты в тот момент напугал меня до смерти. Это же надо так башкой колотиться. Ты еще дурнее, чем я думал. Ты…

Дэн еще что-то заливал, но я перестал слушать. Для полицейского он не наблюдательный. У дома Карлы он столько трепал языком, что не заметил: в разгар лета Карла надела толстовку, а под бейсболкой сетка для волос, что очень странно. Не борись я с «большим припадком», обязательно бы спросил ее, почему она в таком виде или почему они с сыном выезжают из-за дома.

– Я с тобой разговариваю, тупарик! – крикнул Дэн.

Я поднял голову.

– Я спрашиваю, как дела у твоего брата?

Дэну интересно знать о людях только плохое, чтобы потом использовать это против них или рассказать об этом кому-то еще. Скажешь ему «у меня все хорошо», добавишь что-то приятное – он это пропустит мимо ушей. Грег его не волновал, но я не хотел врать и говорить, что у Грега все хорошо, потому что у Грега совсем не все хорошо после того, как Мэгги уехала из города, а мама умерла.

– Грег доволен своей работой, – сказал я, и это была правда. Когда он подвозил малыша Джимми к нашему дому, было видно, что он с удовольствием едет на работу, а иногда он звонил и говорил, что задержится, пойдет пить пиво с друзьями. Нам с малышом Джимми это нравилось. Мы с ним играли в прятки, или он убегал, а я гнался за ним до самого ручья.

– И как ему после того, как ты убил вашу маму?

После паузы я ответил:

– Не хочу больше разговаривать. Хочу домой.

– Ладно, чувак, все нормально. Не хватало, чтобы ты снова начал колотиться или еще что. Могу помолчать.

Но через десять секунд Дэн доказал, что молчать не может, – снова начал болтать, мол, как здорово быть полицейским, будь он шефом полиции, навел бы порядок в нашем городе, а все остальные полицейские Локсбурга – неудачники. Такого злобного типа, как Дэн, я еще не встречал, но в одном он был похож на всех остальных, кого я знаю: ему тоже нравилось говорить со мной, хотя в основном он пытался убедить себя в том, во что и так верил.

– Они все размазни! – заявил Дэн о других полицейских. – Кучка слабаков, понимаешь?

Я ничего не сказал.

– Этому городу нужен закон и порядок. Сделай главным меня, я тут все вымету и вычищу. Сюда народ со всех сторон помчится. Я же… Вот! Блин, ты видишь? Я как раз про это! Глянь!

Дэн указал на шедшего по обочине мужчину. Высокий, но ссутулился так, что шея и голова будто повисли. Увидев полицейскую машину, он развернулся и пошел в другую сторону. Он вовсю жестикулировал, будто спорил сам с собой. Я не умею определять возраст человека, но он был точно старше мамы, седой, а на фоне темной кожи седина так и бросалась в глаза.

– Что, блин, этот черномазый делает? – воскликнул Дэн.

Дэн притормозил рядом с мужчиной, опустил пассажирское боковое стекло и сказал:

– Эй, ветеран. Что ты тут делаешь, тащишься по дороге совсем один?

– Все в порядке, – ответил мужчина.

– Хорошо, но я тебя спросил не об этом. Я сказал…

Мужчина пошел своей дорогой, и Дэн совсем разозлился, хотя он зол всегда.

Мы были на Карбон-роуд, в этой части Локсбурга народа обычно не так много. Стоят кое-какие дома, все больше перестроенные лачуги, где раньше жили шахтеры и их семьи.

Старик свернул на грунтовую дорожку. Ярдах в сорока стоял дом. Я думал, Дэн позволит старику уйти домой, но Дэн разозлился: как это на него не обратили внимания?

– Эй! – окликнул его Дэн. – Куда собрался?

Старик разговаривал сам с собой. Дэн свернул на подъездную дорожку и перекрыл ему дорогу. Старик стал обходить машину. Дэн поставил ее на тормоз и вышел.

– Стой, я сказал! – выкрикнул Дэн, подразумевая, что он уже говорил «стой», а на самом деле произнес это слово в первый раз. Мне нравится это слово: «подразумевая».

Дэн встал у мужчины на пути. Тот попробовал его обойти. Но Дэн не пропускал, тогда старик повернулся и пошел обратно, откуда пришел. Он прошел мимо машины так близко, что я вполне мог дотронуться до него через открытое окно. Дэн обежал машину и снова перекрыл мужчине путь, тогда тот снова повернулся и пошел к дому.

Мужчина что-то бормотал, все время размахивал руками, казалось, он чем-то огорчен. Дэн встал перед ним и сказал:

– Ни шагу больше! Сэр, извольте меня выслушать!

Мужчина попытался пройти мимо него. Дэн схватил его за руку, завел ее ему за спину и толкнул на капот машины. Мужчина особой силой не отличался, тем не менее Дэн тяжело задышал.

– Больно, больно, больно! – сначала пробормотал, а потом захныкал старик.

Входная дверь распахнулась, и оттуда выскочил другой мужчина. Моложе, но такой же высокий, и я понял: это сын.

– Какого черта тут творится? – закричал сын, сбежал по двум ступенькам и направился к Дэну.

– Оставайтесь на месте, сэр! – сказал Дэн. И потянулся за висевшими у него на поясе наручниками.

– Да какого хрена! – воскликнул сын. – Ему семьдесят восемь лет!

– Сэр, отойдите, пожалуйста.

– Отойти? Вы пришли на мою территорию, толкаете моего отца! Может, это вам лучше отойти? Вы кто, черт возьми, такой?

– Я сотрудник отдела полиции Локсбурга. И вы…

– Ты кусок дерьма, вот кто ты такой. Обижаешь старика. Совсем, что ли, спятил?

Пожилой мужчина хрюкнул и попытался отстраниться от Дэна. Дэн дернул мужчину за руку, явно чтобы сделать ему больно и не дать двигаться. Пожилой мужчина издал еще один звук, от которого мне стало неловко.

– Ему же больно! – закричал молодой мужчина. – Оставь его!

Из дома вышла женщина. Примерно того же возраста, что и молодой мужчина. Увидев, что происходит, она сразу перешла на крик.

– Сломаешь ему руку! – воскликнула она. – Прекрати!

– Он же сопротивляется! – сказал Дэн. И крикнул на пожилого мужчину: – Не сопротивляться!

Женщина сказала:

– У него старческий маразм! И он выпил! Оставь его в покое!

– Значит, он в состоянии алкогольного опьянения и сопротивляется аресту!

– Какому еще аресту? Что за бред? – закричал мужчина помоложе и шагнул ближе.

Дэн велел им заткнуться, старик начал бороться и кричать, а женщина спустилась по ступенькам и тоже давай вскидывать руки, все это происходило одновременно и походило на мой «большой припадок», когда все в голове идет кувырком.

– Ему семьдесят восемь лет! – закричала женщина.

– Ты не имеешь права! – закричал молодой.

– Отойдите! – завопил Дэн.

А пожилой мужчина кричал, рычал и боролся, и Дэн сильнее дернул его за руку и схватил за другую.

Сын закричал:

– Перестань, ему же больно!

Он рванулся вперед и толкнул Дэна в плечо.

Но Дэн увернулся, рука сына скользнула вверх и хлестнула Дэна по лицу. Дэн отпустил старика, и тот упал на землю.

Поднялась настоящая кутерьма, никто никого не слушал. Это была эскалация. Раньше мне нравилось это слово, но не сейчас. Сейчас требовалось другое слово: «деэскалация». Даже мне было ясно: если все сейчас успокоятся, замолчат, а может, даже разойдутся, все еще может кончиться хорошо.

Но я знал, что Дэн не отступит.

И знал, что сын не отступит тоже.

Значит, произойдет что-то нехорошее.

Когда я вернулась из центра для престарелых, на ступеньках перед моим домом сидел Люк.

– Почему не на работе, Люк? – спросила я, заранее зная ответ.

– Меня же уволили, забыла?

– Ах да! После того, как по твоей милости меня чуть не арестовали за хранение наркотиков и великую кражу автомобиля! Как это я забыла?

– Извини. Это совсем на меня не похоже.

– Да, обычно все еще хуже, – сказала я. – Что тебе нужно?

– Хочу знать, суждено ли мне умереть.

– Ответ – «да». Мы все умрем, Люк. Тебе никто не говорил?

– Но умру ли я в ближайшем будущем?

Я хотела ответить примерно так: если смотреть из космоса, наша жизнь – мимолетное виденье. Но едва ли он оценил бы мой юмор. Поэтому я ответила просто:

– Надеюсь, что нет.

– Ты придумала, как расплатиться с Капом?

Я прошла мимо Люка и отперла входную дверь.

– Входи, – сказала я ему. – И закрой за собой дверь.

Я прошла на кухню, налила в два бокала холодную воду из-под крана, не более того, и предложила Люку сесть напротив меня. Потом сказала:

– Я хочу задать тебе несколько вопросов, только чур отвечать честно, понял?

– У тебя, кроме воды, есть еще что-то попить?

– И прошу тебя открывать рот, только когда отвечаешь на мои вопросы. Ясно?

Бровь его дернулась, но, видимо, он решил, что лучше не огрызаться. Глотнул воды.

– Люк, ты когда-нибудь залезал в чужой дом?

Он оглядел комнату, будто я нанесла ему глубокое оскорбление и он искал свидетелей этой обиды.

– Ты за кого меня держишь, Лиз? За мелкого воришку? Иногда я думаю: откуда в тебе столько наглости?

Я молчала, не сводя с него глаз.

– А в чем дело? – спросил он.

– Отвечай на вопрос.

– В чужие квартиры лазят только неудачники.

Я снова замолчала.

– Ну, может, было однажды, в детстве.

Другими словами, за последние несколько лет он залезал в чужое жилище не один раз.

– А зачем тебе? – спросил он.

Увильнуть было невозможно, надо сказать ему, что у меня на уме.

– Мой папа собирал монеты. В основном ничего особенного. Он покупал их задешево, как хобби, главным образом для истории. Цена им по пять долларов за монету.

– И много их у него?

– Ну, сотни две. На тысячу долларов потянут. Это если найдется желающий их купить. И если продать все двести штук, что проблематично. Но есть одна особая монета. Редкая, достоинством в десять центов, «Сидящая Свобода».

– И сколько она стоит?

– Примерно четыре тысячи долларов.

Люк выпучил глаза. Я сказала:

– Я тебе рассказывала про вторую жену папы, Имоджен, и ее сына, Чеза.

– Ты говорила, что они – свиньи.

– Я такого ни про кого не говорила.

– Говорила. Ты сказала…

– Может, и говорила. Но дело не в этом. Дело в другом: папа сказал, что эта монета должна достаться мне, таково его желание. Но Имоджен не пускает меня в дом.

– Вот сука! – будто выплюнул Люк.

– А эти десять центов – мои.

– Ясное дело, твои! – Он с излишним жаром кивнул, чтобы сомнений не было – согласен.

– Отец купил ее для меня, когда я родилась.

– Здорово!

– Если что, я подам на Имоджен в суд. Но на это уйдут месяцы, если не годы. А деньги мне нужны сейчас.

– Ну да!

– И даже если я выиграю суд, Имоджен может продать монету раньше или сказать, что она ее потеряла.

– Точно! Как нечего делать!

– Так что я иду на это не только ради себя, но и ради папы.

– Ты – прекрасная дочь.

– И никакая это не кража.

– Кража тут вообще ни при чем! Это она воровка!

Мне не нравилось, что мы с Люком до такой степени заодно, но я решила пока закрыть на это глаза.

– Так где монета? – спросил он.

– В кабинете отцовского дома.

– И как мы туда попадем? Там открыто окно или еще что?

Я хотела сначала выработать план, а уже потом уговорить себя решиться на это. Но Люк выскочил вперед и… впрочем, зачем я морочу себе голову? Винить мне некого, кроме себя. Ведь это моя идея.

Я вытащила из кармана отцовские ключи и сунула Люку под нос.

– Так, так, так, – сказал он. – Это уже легче.

Полчаса мы обсуждали план. По ходу дела из предложения он превратился в реальность.

– Было дело в Тревор-Фоллз, – сказал Люк. – Парень вошел в гараж, а мы как раз пытались завести его тачку.

– Ты вроде сказал, что никогда таким не занимался?

– Это было не совсем такое.

– Что значит «не совсем»? Вы хотели угнать у парня машину.

– Нам про нее сказала его бывшая жена. Какое-то время эта тачка была ее.

Я поняла, что взывать к его логике бесполезно. Люк добавил:

– Я что хочу сказать? Надо точно знать, что дома никого нет.

– Имоджен сказала, что они едут в Спрингер.

– Когда?

– Сейчас.

– В смысле, прямо сейчас?

– Сейчас – это сейчас. Она собралась туда прямо из Хиллвью.

– Тогда едем домой к твоему отцу. Сейчас.

– Ты имеешь в виду, прямо сейчас?

– Сейчас – это сейчас. Заберем монету, она еще не успеет вернуться домой. Время самое подходящее.

– Что нам нужно?

– Собака там есть?

– Нет.

– Сигнализация?

– Насколько я знаю – нет.

– То есть нужен только ключ. Действуем так: подходим к дому, как бы между прочим. Открываем дверь, поднимаемся наверх и забираем монету. Потом уходим. Все шито-крыто.

– Все шито-крыто не бывает, Люк.

– Брось ты, – возразил Люк. – Всех дел на пять минут. Зуб даю.

Пока шли к дому, Люк напустил на себя вид бывалого профессионала, сыпал предложениями и советами.

– Главное – не отвлекаться. Входим, забираем то, что нам нужно, – и все. Больше ничего не берем. И без шума. Говорим только по делу. Самое главное: если что идет не так – без паники.

Я повернула за угол, и Люк сказал:

– Зачем сюда? Мне казалось, твой старый дом – не здесь.

– У тебя четвертак есть?

– Что ты…

Я показала на другую сторону улицы. Там стоял один из немногих оставшихся в Локсбурге телефонов-автоматов.

– Кому хочешь звонить? Брось, надо дело сделать.

– Люк, серьезно, заткнись и дай мне четвертак.

Он порылся в кармане и нашел-таки монету, всю в ворсинках. Я стерла эти ворсинки и сунула четвертак в прорезь. Набрала номер отцовского телефона. После десяти длинных гудков повесила трубку. Платный телефон выплюнул монетку обратно. Люк кинулся ее выручать.

– Я позвонила туда. Никого.

– О-о! Толково!

Я засомневалась: надо ли было брать с собой Люка? Но кто-то нужен, по многим причинам: стоять на стреме, помочь, если заклинит окно или дверь, мало ли что… да ладно, это все отговорки. На самом деле мне просто было страшно лезть туда одной. Я всегда была хорошей девочкой. А сейчас собиралась совершить что-то явно плохое, и от этого мне было не по себе. Руки тряслись. Я с трудом сунула четвертак в прорезь.

Всю дорогу мы проделали пешком, на дышавших влагой летних улицах почти никого не было. А вот и дом. Я остановилась, оглядела квартал: нас никто не видит? Мне вдруг вспомнилось детство. Во многом Локсбург вызывал у меня отвращение. Но здесь прошли мои юные годы, и при виде старого дома нахлынули воспоминания.

Дом высокий, трехэтажный, из кирпича, но кажется еще выше, потому что стоит на холмике, и из него открывается хороший вид на город. Купил его мой дедушка, еще молодым, когда работал управляющим в угольной компании и получал неплохие деньги. В те времена это было отличное жилище для преуспевающего начальника. Но когда дом по наследству перешел к моему отцу, шахта уже закрылась, и он превратился в обузу, никому, кроме нас, не нужную – заброшенных домов в квартале стало уже не меньше, чем обитаемых.

На этой улице я летними вечерами гоняла на велосипеде, потом на крылечко выходила мама и кричала на весь квартал: «Лиз! Ужинать!», и я покорно возвращалась домой. Когда мама умерла, папа попробовал перебраться в дом поменьше, но покупателей на наше жилище не нашлось. И мы в нем остались. Я не возражала. Этот дом я любила всей душой. Это был мой замок.

На этой улице отец не раз бегал за школьным автобусом и совал мне в окно завтрак, когда я опаздывала и выскакивала из дома, не поев. В этом доме через год после смерти мамы я проснулась от какого-то приглушенного звука, заглянула в комнату отца – он держал в руке мамино фото в рамочке и плакал. Я тихонько вернулась к себе в комнату и тоже не смогла удержаться от слез.

Были и приятные воспоминания: на этой улице я пропустила Хеллоуин, потому что в тот вечер попала в локсбургскую больницу с воспаленными гландами. На следующий вечер папа велел мне перестать хмуриться и надеть хеллоуинский наряд. И вместе со мной стал ходить по соседям. Потом я узнала, что он накупил конфет и всех соседей обошел заранее. И вот они открывали двери на мой запоздалый хеллоуинский визит и засыпали меня шоколадками, которые им вручил отец, – столько, что они едва поместились в мою сумку.

– Готова? – спросил Люк.

Его голос вернул меня к действительности. Я нащупала в кармане ключ, напоследок оглядела пустынную улицу.

– Туда и обратно, так? – сказала я Люку.

Я не сомневалась, что этот балбес захихикает.

– Ну да, – хохотнул он. – Туда и обратно.

Наверное, он ухмыльнулся. Но я даже не взглянула в его сторону.

Деловой походкой мы поднялись на крылечко. Ключ скользнул в щель, и дверь открылась безо всякого сопротивления. Мы быстро вошли и закрыли скрипучую дверь за собой. Я заглянула в гостиную – она, можно сказать, превратилась в лес. Имоджен постаралась – кругом стояли комнатные растения.

– Эй, есть кто-нибудь? – позвала я.

Люк чуть не выскочил из штанов. Он хотел прикрыть мне рот рукой, но я ее оттолкнула. Испепелила его взглядом «не смей ко мне прикасаться» и закричала:

– Дома есть кто-нибудь? У вас дверь открыта!

Мы посчитали до пяти. Ответа не последовало.

Я подошла к лестнице.

Люк велел мне не отвлекаться и ничего не разглядывать. Но как такое возможно? На меня накинулись воспоминания, а также злоба на Имоджен – она все здесь переделала на свой лад: сняла наши семейные фотографии, а вместо них повесила копии с картин Томаса Кинкейда, такая безвкусица, что захотелось фыркнуть. В старших классах я нарисовала гитару в стиле Пикассо, и папа гордо взял эту картину в рамочку – вместо нее на стене висела вышитая надпись: «Я нашла Господа!»

– Я и не знала, что он потерялся, – пробурчала я и оглянулась на Люка – пусть поржет. Я уже поднялась до половины лестницы, но его сзади не оказалось.

– Где ты? – спросила я громким шепотом.

– Смотрю, что тут есть еще! – откликнулся он из гостиной. – Блин, заставила все растениями! Может, она тут травку выращивает?

– Ты сам сказал, что берем монету и уходим! Что это правило номер один!

– Да, но… сама понимаешь.

– Нет, не понимаю!

– Иногда из правил надо делать исключения.

Я с отвращением выдохнула.

Люк пошел за мной – первый пролет лестницы, коридор. На стенах коридора тоже висело что-то новое, все сплошь аляповатая банальщина. Вышивка изображала улыбающееся лицо и дымящуюся индейку, текст гласил: «Путь к сердцу мужчины лежит через его жилудок!» Наверное, автор этого шедевра – не бог весть какой грамотей. Еще одна вышивка: «Верь, и воздастся тебе по вере твоей!!!» На этот раз без ошибок, но меня резанули три восклицательных знака.

Мы прошли следующий пролет – с меня было достаточно. Забрать монету – и бегом из этого дома. Мы с Люком вошли в старый папин кабинет. Раньше на стене висело десять комплектов монет. Теперь их было только пять. Имоджен наверняка их продала или отдала Чезу.

Сердце мое екнуло.

Если она нашла «Сидящую Свободу» и продала… кажется, сейчас рухну на пол и расплачусь. Эта монета многие годы висела на стене в отдельной рамочке. Когда папе стало хуже, он случайно сбил рамочку со стены, и она разбилась. Мы убрали монету в сейф, обещав себе потом поместить ее в новую рамку, но так этого и не сделали. Сейф представлял собой тяжелую металлическую коробку и для опытного вора особой сложности не представлял. Но он придавал нам с папой уверенности: туда можно спрятать ценные вещи, да и сам сейф был хорошо спрятан, далеко задвинут под папин стол. В глаза не бросался, его еще надо найти.

Сейф оказался на месте. Я выдвинула его.

Вставила ключ, повернула, открыла дверцу. Внутри – пачка старых квитанций. Несколько рулонов четвертаков. Какие-то серебряные сертификаты, едва ли представлявшие ценность.

Все это я сдвинула в сторону.

На дне лежала «Сидящая Свобода».

Я взяла ее. Внимательно оглядела сквозь пластик круглой коробочки, диаметром в три раза больше самой монеты.

– Ага, вот и малышка, – выдохнул Люк. – Она?

– Да.

Мы молча смотрели на монету. Потом я прошептала:

– Уходим.

– Тут есть еще что-то ценное? – Люк показал на рамочки на стенах.

– Может, по сотне каждая.

– Давай заберем.

– Ты же сам сказал, берем только «Сидящую Свободу».

– Да, но…

– Нет. Мы не можем нести это через весь город. Кто-то нас увидит.

Он открыл рот, чтобы возразить. Но остановился.

Снизу донесся какой-то скрип.

Мы застыли на месте. Наверное, Люк и я пытались убедить себя, что мы не слышали то, что слышали, – в замке повернулся ключ и входная дверь открылась.

Но потом она с глухим стуком захлопнулась, и сомнения рассеялись.

Кто-то вошел в дом.

Отъехав от парковки у будущего ресторана, мы с Билли вырулили на Коновер-роуд. Из багажника жутко смердело, и привыкнуть к этому запаху было невозможно. Вдохнешь – и все в желудке переворачивается. Я хотела попросить Билли ехать быстрее, чтобы через открытые окна в машину проникал воздух, но это слишком рискованно. Наша стратегия езды – медленно, но верно.

– Едем к реке, – распорядилась я.

– Мы же не собираемся б-бросить ее в воду, т-так…

– Нет. Где-то рядом.

– Тогда с-самый быстрый путь – через город.

– Значит, поедем не самым быстрым.

– Дорога двести одиннадцать?

– Да, – подтвердила я. – Дуй туда. Только, пожалуйста, не гони лошадей. Когда нервничаешь, любишь жать на газ. Следи за скоростью.

Дорога 211 идет вокруг Локсбурга. Потом сворачиваем на Тарп-роуд и едем прямо к Саскуэханне – довершить начатое.

Я откинула голову назад, закрыла глаза, подставила лицо под струю воздуха. Этого странного ощущения не было давно, я ведь на пассажирском сиденье езжу очень редко, и езда по проселочным дорогам ближе к лесным угодьям заставила меня вспомнить мои отроческие годы. У городских детей есть авеню и клубы. У тех, кто вырос на побережье, – океан, пляжи и волны. А если твое детство прошло в местечке вроде Локсбурга – в твоей памяти живут леса и холмы.

Подростками мы гоняли по этим пустынным дорогам часами, находили в приемнике волну с классическим роком и пели, перекрывая помехи. Иногда останавливались, вылезали из машин и мочили ноги в ледяной воде местных речушек или просто бродили по лесу. И сейчас порой бывает, когда погода, свет дня и музыка сливаются воедино, трогают в душе какие-то струны – и на меня накатывают воспоминания детства. От этой ностальгии щемит сердце.

Тогда, бывало, едешь – и минут двадцать не видишь ни одной машины. Кто-то из ребят это уединение обожал – так здорово, что вокруг никого. Лично на меня пустые дороги нагоняли меланхолию: значит, ни у кого нет желания заезжать в наши края. Значит, что-то важное происходит в других местах, далеко от нашей сферы обитания.

Наконец, нам надоедало жечь бензин и мы парковались возле утеса Карсона или у озера Лорел. Там мы делали вид, что наслаждаемся теплым пивом или дешевым винцом, какое вливали в себя через силу, а потом брезгливо отворачивались.

Как-то вечером в пятницу, ближе к окончанию школы, у утеса устроили вечеринку. Развели костер. Пара десятков моих одноклассников стояли вокруг и распивали дешевый алкоголь, купленный старшими братьями, сестрами и просто друзьями – мы упросили их нарушить закон. Кто-то из нас уже придумывал, что сказать родителям – они же спросят, где мы были, что пили, почему от одежды пахнет куревом.

Парни о чем-то спорили, поначалу негромко, а потом распалились. Брайан Брик сказал, что, мол, ни разу не был в большом городе.

– Поезжай в гребаный Нью-Йорк, чувак, и хватит скулить, – оборвал его кто-то из ребят.

– Я и не скулил, сказал просто, что всем надо туда съездить.

Кто-то спросил его: там же геев и черных пруд пруди – не боишься? А он ответил, что они, вполне возможно, – нормальные пацаны, и многие над ним заржали. Все заспорили, начали препираться, оскорблять друг друга – и тут Брайан сказал: вот сейчас возьму и поеду туда, вам назло.

Наши девчонки давно махнули на Брайана рукой – бедолага! Он всегда думал о чем-то своем, неуклюжий, объект для шуток и издевок, кто-нибудь всегда норовил поставить ему подножку. Его терпели, потому что у него была тачка, он в них разбирался и в случае чего мог помочь другим. Я против него ничего не имела, и тогда у утеса он прямо вырос в моих глазах. Я насмотрелась фильмов о парнях, которых никто не понимает, но вдруг одна девчонка идет против всех и встает на его сторону.

– Я же тебе говорил, что он нюня, – заявил кто-то из парней. Кто-то кинул под ноги Брайану пустую банку из-под пива.

Вот козлы, подумала я, – откуда столько агрессии, пустопорожнего понта, бессмысленной спеси. Готовы выкинуть любой идиотский номер, уничтожить любое слабое звено. Я их почти совсем не понимала. Боюсь, они и сами себя не понимали, да и плевать им на это было. Что еще хуже.

Они подзуживали Брайана, а тот потягивал пивко из банки и смотрел в огонь, наверное, ждал, когда им надоест. Но они не унимались, и тогда он сказал:

– А не пойти ли вам подальше?

– Ты же сам этот разговор начал, придурок.

– Как начал, так и кончил.

– Потому что слабак.

– А если нет? – заявил он. – Поспорим?

– Давай поспорим.

– На сколько? – спросил он.

– На двадцать баксов.

– Этого едва на бензин хватит.

– Дело не в бабках. Ты сказал, что поедешь. Вот и поезжай, чучело.

– Я тоже поставлю двадцатку, – вмешался кто-то еще. – Никуда ты не поедешь.

– Я не сказал, что поеду один. Сказал, что можем поехать с кем-то вместе.

– Уже девять часов. Доберешься туда самое раннее часа в два ночи, если сядешь за руль прямо сейчас. Со всей дури.

– Точно, тут ты прав, – согласился Брайан.

– Я же говорю – струхнул.

Брайан посмотрел на девочек, хотя все они молчали. Бывало, они с парнями не соглашались, но до того, чтобы их гневить, дело никогда не доходило.

– Я поеду, – сказал он.

Все разговоры у костра стихли. Во мне что-то шевельнулось, и я сказала:

– Мы все должны поехать. Я в Нью-Йорке никогда не была. Это будет событие.

Мне показалось очень романтичным сказать это вслух. Или показалось, что именно это могла сказать романтичная особа, какой мне очень хотелось быть.

Следующая реплика от какого-то умника была ожидаема:

– Молодец, Брайан! Сорок баксов плюс дрочка от Карлы!

– Пэтти тоже едет, – сказала я и кивнула в сторону моей единственной настоящей подруги. Для нее это оказалось новостью. Потом я оглядела остальных. – Ну что, поехали. Всей кодлой.

Ребята приумолкли, их либо смутил мой вызов, либо решили, что я чудачка. Мы с мамой переехали в Локсбург из Эшленда несколько лет назад, и я все еще считалась новенькой, вокруг меня еще оставалась завеса тайны.

Я повернулась к Брайану, подняла бровь.

– Поехали, – сказал он с легкой вопросительной интонацией.

Я взяла Пэтти за руку и потянула. Втроем мы подошли к «шевроле нова» Брайана.

По какой-то странной причине я ждала улюлюканья от тех, кто решил остаться. Либо я думала, что они поедут за нами следом. Но ответом была гробовая тишина. Эх вы, неудачники!

– Мы что, правда поедем? – спросила Пэтти.

Кому-то из парней пришла в голову эта же мысль. Он закричал:

– Не забудьте там сфоткаться! Втроем, в Нью-Йорке!

Мы забрались в побитую ржавчиной «нову» и медленно покатили по крутым холмам.

– Ты вести-то можешь? – с сомнением спросила я Брайана.

– Угу. Я всего одну банку пива пропустил.

– Ты точно собрался ехать в Нью-Йорк?

– Почему нет? Да и выбора у меня нет. Если хочешь, высажу тебя у дома.

– Не хочу. А вот Пэтти можем завезти домой. Извини, Пэтти, не хотела тебя в это втягивать.

– Не надо. Если вы едете, я с вами.

Мы стали громко обсуждать, неужели и правда сможем туда поехать, сколько это займет времени. Минут через двадцать Брайан по пандусу вырулил на федеральную автостраду, и мы поняли, что обсуждению конец – пути назад нет. Я развернула у нас на коленях бумажную карту – мы втроем втиснулись на сиденье впереди, – и Брайан включил верхний свет. На парковке мы вышли из машины и купили в автомате по бутылке пепси. Пэтти пересела на заднее сиденье, и мы помчались дальше.

Чем дальше мы ехали, тем больше возбуждались. Трещали без умолку, перебивали друг друга, делились какими-то секретами, вспоминали старые байки. Через час выбрались из поселков вокруг Пенсильвании, дальше пошла более густая застройка. Еще два часа – и мы поехали через пригороды, где плотность населения на четверти мили была в два раза выше, чем где-либо в Америке.

Проехав четыре часа, мы пронеслись мимо зеленого знака «Нью-Йорк-сити, 31 миля». Господи, я и сейчас помню сияние в далекой мглистой дымке: огромный, какой-то неземной купол света. От этой картинки захватывало дух, хоть и было немного страшно.

Вскоре впереди проступили очертания небоскребов Манхэттена.

– Вот это да, – выдохнула я.

У Брайана отвисла челюсть. Пэтти подалась вперед. Три простолюдина из маленького городка приближались к новой вселенной.

– Такая… громадина, – произнес Брайан. Он смотрел перед собой во все глаза.

– Как жизнь, – вставила Пэтти, и ее слова, как ни странно, прозвучали веско.

Мы приближались к городу, и он увеличивался в размерах. Мы притихли, будто осознавая важность этих минут. Почти священных. И тряслись от страха. Потом въехали в туннель Линкольна, и в глаза ударило дневное освещение. Несколько минут – и мы вынырнули на Манхэттене.

– Куда ехать, понятия не имею, – сказал Брайан.

На светофоре я открыла окно и обратилась к пожилому человеку с собакой:

– Простите, сэр. Извините. Мы никогда…

– Куда вам нужно? – спросил он.

– Таймс-сквер?

– Это вопрос?

– Да. Или нет. Сама не знаю.

Он нетерпеливо фыркнул и показал направление.

– Вон туда, повернете на Десятую авеню, потом до Сорок второй улицы.

Мы поехали дальше. Пэтти сказала:

– Прогуливает собаку в два часа ночи.

– Наверное, тут так заведено, – предположил Брайан. – Круто, да?

Все тут было настолько непривычным, что я даже приятно удивилась, увидев дорожные указатели. Наверное, думала, что они будут на иностранном языке.

Еще несколько минут, и на нас обрушились снопы мерцающего света, толпы народа и немыслимый шум – мы ехали через Таймс-сквер, ночью эта площадь сияла огнями, каких в Локсбурге даже нельзя было представить.

– Может, нам это снится? – ошалело вымолвила Пэтти. – Будто попали во что-то неземное. В хорошем смысле слова.

Брайан вел машину, вцепившись в руль. Через восемь кварталов мы остановились – от обочины отъезжала машина.

– Давай туда! – сказала я Брайану, и мы запарковались.

В каждой секунде пульсировала жизнь, восторг, жажда новизны, смятение, либо все это вместе и даже больше. Может, я и завидовала людям, которые живут в этой круговерти постоянно, но у меня точно было перед ними одно преимущество: на меня навалилось счастье увидеть этот город впервые.

Мы вышли из машины, и даже асфальт под подошвами кроссовок был другой. Мы маленькой кучкой пошли по улице, постарались запомнить перекресток, чтобы потом найти машину. Какой-то парень стучал по ведру, как по ударному инструменту. Мы задрали головы, и они закружились – от высоты зданий захватывало дух. Я еще подумала: а как мы выглядим сверху? Я словно жила своей жизнью, но и смотрела на нее со стороны, как участник события и наблюдатель.

Два часа мы ходили по городу. Ничего более волшебного в моей жизни не случалось. В желудке порхали бабочки. Сначала мы влились в безумную реку под названием Таймс-сквер – откуда там столько народу? – поплыли в этом необыкновенном потоке. Часа в четыре утра мы оказались в почти пустынных кварталах возле Ист-ривер. В крошечном магазинчике я купила одноразовую камеру и попросила возвращавшихся с какой-то гулянки девушек щелкнуть нас на фоне небоскреба Эмпайр-стейт-билдинг. Потом двинулись дальше.

– Как думаешь, – спросила Пэтти, – если тут жить, все это может когда-нибудь надоесть?

– Вполне возможно, – ответил Брайан. – Наверное, если жить тут очень долго.

Мы вернулись к машине, поздравив себя с тем, что она спокойно стоит на месте и нам удалось ее найти. Брайан забрался на капот, и я его сфотографировала на фоне городских огней. Мы уже собирались сесть в машину, и Пэтти сказала:

– Идите сюда.

И мы втроем обнялись на тротуаре. Пэтти сказала:

– Мы крутые. Таких еще поискать.

По дороге домой мы потрясенно молчали – неужели что-то такое существует в том самом мире, в котором живем мы? С первыми лучами солнца мы остановились, купили кофе и взяли стаканчики в машину – наша поездка казалась невероятным подвигом.

При виде знака «Локсбург, 24 мили» мы заулюлюкали. Через час мы были дома, что-то наплели родителям, кажется, сказали, что заснули у друзей, – тут же забрались в постели и продрыхли до самого вечера.

Нынче Пэтти работает за прилавком кулинарии в супермаркете. Мы видимся по крайней мере раз в месяц, иногда вспоминаем старые времена или обмениваемся местными сплетнями. Время от времени она устраивает у себя дома распродажу или кулинарные вечеринки, и я прихожу выпить белого вина, посмеяться с ее подружками, купить ненужную мне ерунду. А потом я смотрю на фотографию, которую она держит в рамочке на стене гостиной: три подростка на фоне небоскреба Эмпайр-стейт-билдинг. Если мы с Пэтти одни и как следует подопьем, обязательно поднимаем бокал в сторону этой фотографии – где-то сейчас Брайан?

В конце того лета Брайан собирался поступить в Миллерсвилльский университет, где планировал изучать педагогику, чтобы пойти по стопам отца, школьного учителя. За неделю до отъезда он подъехал к нашему дому и постучал в дверь.

– Привет, Брайан. Что приехал?

– Привет. Хочешь прокатиться? – предложил он.

Наше совместное приключение было единственным разом, когда мы как-то сблизились, поэтому предложение меня удивило. Но я согласилась, и через десять минут мы уже колесили по холмам, в открытые окна врывался прохладный лесной воздух.

– Ты уже нашел, с кем будешь делить жилье в Миллерсвилле? – спросила я во время езды.

– Я не еду в Миллерсвилль.

– Почему?

– Я собираюсь… в общем… еду в Нью-Йорк. Помнишь ту нашу поездку?

– Еще спрашиваешь, Брайан. Поездка была на все времена. Что же ты, откажешься от учебы?

– Можно учиться в Нью-Йорке.

– Подал заявление?

– Нет. Но есть парень, который ищет соседа. Устроюсь на работу, буду вкалывать и учиться. Колледжей там хватает. Можно…

– А что говорят родители?

– Не имеет значения, это моя жизнь.

Я пыталась его отговорить. Разговор пошел по кругу. Он уже принял окончательное решение.

Высоко в холмах он остановил машину, там открывался хороший вид. Мы сели на капот, и он сказал:

– Не хочешь поехать со мной?

– Шутишь?

– Ну, не как парень с девушкой. Просто… вместе. Можем вместе снять жилье. Я буду спать на полу.

Боже правый, невинная глупая юность, когда считаешь, что возможно все и ты никогда не состаришься. Впрочем, это относится не только к Брайану. Минуту я обдумывала его предложение со всей серьезностью. Вспомнился Нью-Йорк, все во мне завибрировало – что, если и правда поехать с ним?

– Я… сейчас не могу. Мама… не очень хорошо себя чувствует. Ей без меня никак. Но… ты это серьезно? Решился ехать?

– Уже отправил письмо в Миллерсвилль, официально отказался. Значит, пути назад нет.

– Ну, ты… смелый, – сказала я. – Кажется, никого так раньше не называла.

– Обещай, что тоже будешь смелой. Сейчас уехать не можешь – обещай, что однажды все-таки из Локсбурга уедешь.

– Обещаю, – сказала я. Тогда я говорила на полном серьезе, а сейчас мне за это обещание стыдно. – Скоро уеду отсюда. Вот увидишь.

Мы в молчании поехали вниз. После паузы он сказал:

– Эти холмы – единственное, о чем я буду скучать.

Я взяла с него обещание писать, и он действительно написал, два раза. Оба письма были полны восклицательных знаков и диких рассказов о каких-то неведомых мне вещах, как шестой экспресс и «Виллидж войс», спектакль на четвертом этаже в театре без лифта, куда он пошел с подругой по работе, по совместительству актрисой. После его второго письма переписка прекратилась, даже не знаю почему: либо у него просто не было на письма времени, либо мне стало неловко писать про городские сплетни и сомнительные новости маленького городка. Я будто взглянула на себя в новом свете.

В конце второго письма Брайан написал: «Если хочешь приехать, предложение остается открытым», хотя мне показалось, что он написал это из вежливости. Он уже шел своей дорогой. Зачем я ему?

В Локсбург Брайан уже не вернулся – насколько мне известно. А летними вечерами, как сейчас, когда из леса веет густым и влажным ветерком, я смотрю на холмы и думаю о нем – надеюсь, что от жизни в большом городе он не устал.

Руль машины Билли вдруг резко завибрировал. И я очнулась от воспоминаний.

– Что такое? – спросила я, открыв глаза.

– Н-не знаю.

– Похоже, колесо спустило.

Впереди был «Оркис», придорожное пристанище для байкеров, и весь Локсбург знает: как минимум раз в месяц там происходит либо поножовщина, либо какая-то разборка. Трудно сказать, верны эти слухи или нет, но добропорядочные граждане сюда нос не совали, предпочитая не связываться с городским отребьем. На парковке у входа мест не было. Но ближе к дороге есть еще одна парковка, там свободно, к тому же вокруг никого. Можно на минуту остановиться и проверить, что с машиной.

– Заезжай сюда, – сказала я.

– Да ты что!

– Не проверим здесь – можем сломаться по дороге. Выбирай.

Билли заехал на засыпанную шлаком стоянку и занял одно из свободных мест. Мы оба вышли из машины, обошли ее сзади и увидели, что заднее левое колесо немного спущено. Билли снял бейсболку, вытер пот, положил бейсболку на багажник и встал на колени – посмотреть, что там с колесом.

– Может, г-гвоздь подхватили или еще что. Н-не видно.

– Что-то серьезное?

– Трудно сказать. Д-думаю, ехать можно. Миль десять протянем.

– Надо протянуть, – сказала я. – Поехали. Быстро.

Мы сели в машину, и в эту минуту с дороги 211 на парковку с грохотом заехали три мотоциклиста. Билли начал сдавать машину задом, потом вспомнил, что оставил на багажнике бейсболку, и остановился. Открыл дверцу, чтобы выйти, и прямо рядом с ним остановился мотоцикл. Дверью Билли зацепил его руль. Водитель потерял равновесие, и мотоцикл завалился набок. Еще чуть-чуть – и упал бы парню на ногу.

Билли вскрикнул. Я тоже – не ушибся ли парень? Тот был в ярости. И подскочил к открытому окну Билли.

– Какого хера, чувак?

– Ты подъехал… я… я н-не…

Билли заикался, бормотал извинения, но парень ничего не хотел слушать. Не переставая кричать, он поднял мотоцикл и стал его разглядывать.

– Видишь! Царапина! Этот мотоцикл никогда не сшибали! Никогда! Открой дверь, мудила!

– Извините, – вмешалась я. – Вы так быстро подъехали…

– Давайте вашу страховку, – сказал он.

Я открыла бардачок, порылась в бумагах. Страхового полиса не было.

– Где страховка, Билли?

– Не знаю. У меня в б-бумажнике есть другая карточка. Но он…

Я уже знала, где его бумажник: дома. Мы специально все личные вещи оставили дома, чтобы ничего не выронить, когда будем перекладывать тело Дорин.

– Послушайте, – сказала я парню. – Страховка у нас есть. Но она дома.

– Конечно. Так я и поверил.

Подошли два других байкера, все одеты одинаково: джинсовый прикид.

– Что случилось? – спросил один из них.

Первый парень объяснил:

– Этот придурок открыл дверцу, когда я заезжал парковаться.

Третий парень сказал:

– Вызывай полицию, чувак. Правда на твоей стороне. Виноват всегда тот, кто открывает дверь. Так в правилах написано.

– Не нужно, – сказала я. – Мы заплатим.

– Еще бы не заплатили.

– Вызывай полицию, – повторил третий.

– Нам надо ехать, – сказала я.

– Не отпускай их, Зиг. Если они отсюда уедут, доказательств нет. Их слово против твоего. И ты в заднице.

– Тут работы самое малое на пятьсот баксов, – прикинул Зиг. – Сколько у тебя с собой?

– Д-денег вообще нет, – сказал Билли.

– Плохо дело, – сказал Зиг. – Никуда не поедешь, пока не заплатишь за ремонт.

– Нам надо ехать, – повторила я с отчаянием в голосе. – Срочно.

Тогда Зиг, не успела я глазом моргнуть, сунулся в машину и выдернул ключ из замка зажигания.

– Никуда не поедете, – заключил он и сунул ключ в карман.

Дэн едва не упал, но удержался на ногах, когда чернокожий помоложе его толкнул. Тот опустился на колено и помог старику подняться. Дэн чуть отступил. Когда оба встали на ноги, Дэн рявкнул:

– Оба, руки на машину!

Ни один из них приказ Дэна не выполнил. Младший обнял старшего и спросил:

– Как ты, папа?

– Запястье болит, – ответил пожилой мужчина.

– Вылечим.

– Вы должны выполнять мои приказы! – заявил Дэн.

Двое мужчин повернулись и пошли прочь. Увидев это, Дэн потянулся и стряхнул руку младшего с плеча старшего. Младший повернулся, поднес палец к лицу Дэна и прорычал:

– Еще раз меня тронешь…

– И что будет? – спросил Дэн.

– Будешь ковыряться в зубах сломанными пальцами.

Они уставились друг на друга.

– Я тебя видела в городе! – воскликнула женщина. – Так и выискиваешь, к кому прицепиться! Вместо того чтобы наводить порядок, сам нарушаешь!

Я сидел на заднем сиденье полицейской машины, в десяти футах от этой перебранки, окно было открыто. Вроде надо было что-то сказать, но я не знал что, да и вряд ли меня кто-нибудь услышал бы, потому что поднялся ор и посыпались обвинения.

– Сэр, – сказал Дэн, – перестаньте вмешиваться и позвольте мне делать мою работу.

– Какую работу? К старику приставать?

– Я хотел ему помочь, а вы вышли и толкнули меня. Это нападение на полицейского. Так что положите руки на машину.

– Не вздумай, Фредди! – крикнула женщина.

– Мэм, вам лучше помолчать, – сказал Дэн.

– Заткнись! – разъярилась она. – Вторгся на наш участок, толкнул моего тестя и…

– Идем, папа, – сказал молодой. И снова обнял отца. – Идем в дом.

Дэн посмотрел на меня. Лучше бы не смотрел. Он и так уже злился, что кто-то сомневается в его власти и не слушается его, а теперь он увидел, что все это происходит на глазах у кого-то еще – у меня. Тут он стал совсем непреклонным, наверное, ему надо было доказать, что главный тут он. Когда-то мне нравилось слово «непреклонный», но не сейчас. Еще мне не нравится слово «неизбежный», но, когда такой скверный человек, как Дэн, получает много власти, происходит неизбежное.

Дэн скинул руку мужчины с плеча старика. И хотел завести эту руку ему за спину, но младший вывернулся.

И тут пошло-поехало.

Женщина давай вопить на Дэна:

– Вали отсюда к черту! Дерьмо собачье!

А молодой круто развернулся, встал перед Дэном и выкрикнул:

– Ублюдок!

Он сжал руку в кулак и отвел назад, будто собирался ударить Дэна, а его отец сказал:

– Какого черта он делает?

Он тоже повернулся и шагнул к Дэну, и тогда Дэн отступил и крикнул:

– Стоять! Обоим! Не двигаться!

Но они продолжали двигаться.

И тогда Дэн опустил руку к боку.

И вытащил из кобуры пистолет.

И навел его на грудь младшего.

До этой минуты Дэн говорил не так, как обычно. Он говорил на полицейском языке, наверное, старался выглядеть более профессионально, как полицейские в телесериалах, которые на самом деле не полицейские, а актеры, играющие полицейских. Но как только в руках у Дэна оказался пистолет, он заговорил как обычно, и мне это совсем не понравилось.

– Только попробуй, козлина! – прорычал Дэн и направил пистолет прямо в лицо молодому. Потом быстро перевел его на лицо старика и добавил: – Ты тоже! Только попробуй!

Он двигал пистолетом туда-сюда между сыном и отцом.

Женщина кричала что-то бессвязное. Дэн оборвал ее:

– Заткнись, сука!

– Да ты что себе… – вскипел мужчина помоложе. Его рот слегка приоткрылся, морщины на лбу стали глубже – у человека бывает такое лицо, когда он не верит своим глазам, но это все-таки происходит.

– Руки на машину, я сказал! – завопил Дэн. Его рука, державшая пистолет, слегка дрожала.

Все замерло, только дрожали руки у Дэна, и в каком-то смысле это было страшнее, чем если бы развязалась полноценная драка. Все уставились на пистолет, и в этом было что-то вероломное, а это слово редко бывает хорошим.

Тут мне пришло в голову пойти и встать между мужчиной и Дэном. Если я это сделаю, Дэн стрелять не станет.

Я высунулся из окна, потянул за ручку дверцы снаружи. И вылез из машины.

Дэн так увлекся, что обо мне наверняка забыл. Когда я открыл дверь, он повернул голову и посмотрел на меня. В ту же секунду младший бросился вперед. Он резко взмахнул рукой и ударил по пистолету. Пистолет вылетел из руки Дэна.

Проплыл по воздуху.

И приземлился у моих ног.

Все повернулись ко мне.

Я не знал, как быть.

Но понял: они все разозлились, значит, отдавать им оружие не надо.

Я наклонился и поднял пистолет.

Мы с Люком застыли на месте, когда хлопнула входная дверь.

Потом Люк потянулся ко мне через плечо и выхватил у меня из руки «Сидящую Свободу». И сунул монетку в рот.

Я дернулась в его сторону и успела увидеть, как ходит его кадык. Он сглотнул и проглотил монетку! Вместе с жесткой пластиковой упаковкой.

– Какого хрена?..

Люк молча убедился, что монетка опустилась и не выберется назад, наклонился ко мне и шепнул в ухо:

– Если поймают, ее у нас не найдут.

Пожалуй, это было логично. Но не хотелось думать о судне, которое понадобится завтра, чтобы получить монету обратно. Особенно учитывая, что Люк питался в основном жирным мясом и жареной картошкой.

– Эй? – раздался снизу женский голос. – Есть кто-нибудь?

Мы молчали. Женщина внизу вдруг запела. Господи, и что же она запела? «Детка, мы победили!»

– Иди за мечто-о-ой! – заливалась женщина. – Не так все плохо, как нам ка-а-ажется!

Я закатила глаза – к счастью, это было беззвучно, иначе нас бы тут же обнаружили.

Поначалу пение было ясным. Потом звук стал приглушенным. Кто-то снизу из гостиной перешел в столовую. А потом, видимо, в кухню.

– Кто это? – прошептал Люк.

– Не знаю, – сказала я. – Точно не Имоджен. Голос не ее.

Люк подошел к отцовскому столу и поднял тяжелый металлический кубок – приз за победу в боулинге, много лет назад, в составе команды дорожников. Люк перевернул кубок, и мраморное основание оказалось наверху. Это подобие молотка он покатал на ладони, прикидывая вес.

– Нет! – прошипела я сквозь зубы. – Поставь на место!

На лице Люка вспыхнуло выражение, какого я раньше не видела. Смесь злобы с ненавистью. Он прорычал:

– Заткни хлебало, Лиз.

– Зачем тебе эта штука?

– У меня условно-досрочное. Назад в тюрягу не хочу.

Я попыталась вырвать у него кубок. Люк поднял его высоко над головой.

– Не вздумай, блин, со мной шутить. А то и тебе мозги вышибу.

– Что значит «и тебе»? Люк, если ты кого-то стукнешь, я… буду кричать.

– Давай, кричи, – согласился он. – Враз раскрою тебе башку.

Говорят, что по-настоящему узнать человека можно только в трудную минуту. Что ж, эта трудная минута наступила, и Люк открылся мне с совершенно неизвестной стороны. До сих пор я считала его неудачником из низшей лиги, по большей части безвредным. Но теперь, когда нас загнали в угол, он ощетинился и стал изворотливым, как та самая крыса.

Пение стало громче. Женщина поднималась по первому лестничному пролету.

– Когда тебя увидела впервые-е-е-е! Я все сразу поняла-а-а-а!

Господи, ей точно надо дать по башке за то, что она тянет эту пошлятину.

Дверь в кабинет не запиралась. Она запросто может сюда войти и наткнуться на нас. Люк переместился к двери, вскинул руку, готовый дать вошедшей по голове.

Я оглядела отцовский кабинет – может, тут есть где спрятаться? Или что-то, чем можно ударить Люка и помешать ему совершить непоправимое.

Но нашлось кое-что получше.

На полу у окна стоял большой деревянный ящик.

– Ну, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – заклинала я, открывая крышку. Есть! Веревочная лестница. С немыслимым облегчением я перевела дух.

При пожаре большие дома в Локсбурге превращались в смертельную ловушку, даже если спасатели приезжали быстро. Почти все эти деревянные дома строились десятилетия назад, когда о безопасности не сильно задумывались, и ветер с холмов мог превратить искру в адское пламя за считаные минуты. Мой отец был помешан на безопасности. Во всех комнатах второго и третьего этажа были пожарные лестницы.

Люк стоял у двери. Судя по громкости пения, женщина поднялась на второй этаж и была в передней комнате.

– Любовь несет нас в небеса-а-а-а! Горит огонь в твоих глаза-а-а-ах!

– Иди сюда! – прошептала я.

– Что такое?

– Веревочная лестница!

Тихо отворив окно, я подняла стекло как можно выше. Жестом велела Люку взять другой конец скатанной веревочной лестницы. Мы вытащили ее из ящика и выпихнули наружу. Я посмотрела вниз. Два фута лестницы лежали на земле. Из окна второго этажа ее не было видно, оно находилось правее. Будем спускаться – из дома нас не увидят.

Верхняя часть лестницы была прикована к полу. Я потянула, проверила – надежно. И положила руку на подоконник. Это будет не самый простой номер, особенно в спешке. Я еще раз прикинула – не опасно ли? Но в эту секунду Люк, поставив ногу на подоконник, отпихнул меня в сторону. А как же «сначала дамы»? Тут не до вежливости!

– Какого черта, Люк?

– Я первый. Монета же у меня. Я постучу в дверь, она пойдет открывать. А ты спокойно вылезешь.

Все было яснее ясного: Люк безбожно врал. И даже не пытался свое вранье толком замаскировать. Сейчас спустится по лестнице – и только его и видели, меня ждать не будет. А потом, как и обещал не раз, свалит из Локсбурга. Через день или два высрет «Сидящую Свободу», продаст ее за четыре куска – и продолжит свое жалкое существование в менее жалком месте. А я, понятное дело, застряну в этом городишке и, даже если сумею выбраться из дома и избежать ареста за кражу со взломом, все равно останусь по уши в долгах перед Капом.

– Постой, Люк! – прошептала я.

Но он даже головы не повернул.

Он оседлал подоконник, вытянул одну ногу наружу. Нащупал ступеньку, что была под окном.

– Нет!

Сейчас этот мерзавец смоется с монетой моего отца! Но я ничего не могла поделать, и он это знал. Только ухмыльнулся.

Пение стало громче. Женщина вонзилась в припев, как кухонный нож в хрящ.

– Наши сердца звучат в унисо-о-о-он! Нам будет вместе так хорошо-о-о-о!

Певица уже поднималась по лестнице на третий этаж.

Люк схватился за подоконник и перекинул за окно вторую ногу.

Что можно сказать в его защиту? Понятно, что он паниковал, мы нарушали закон и нас вот-вот могли поймать, но была и другая причина: выглянув в окно, он понял, что третий этаж – это довольно высоко. К тому же ни он, ни я не проходили курсы по спасению с помощью веревочной лестницы. И я безо всякого смеха смотрела на озабоченное лицо Люка, когда он неуклюже вылезал из окна.

Не стала я хихикать, и когда увидела, как неуверенно он ступает по веревочной лестнице. Я даже протянула ему руку, когда поняла, что он может сорваться.

Но помочь ему я уже не успела. Центр тяжести Люка переместился, лестница под ним задрожала. Когда он начал падать, все еще могло кончиться хорошо. Но он качнулся назад, и нога запуталась в веревке. Высвободить ее сразу не удалось, тело перевернулось – и, размахивая руками, он полетел вниз головой.

И головой вперед приземлился на бетонную площадку, до которой было сорок футов.

– Вот так-то, братан! – заржал один из байкеров, когда Зиг выдернул наш ключ из зажигания. Лицо Зига расплылось в довольной ухмылке, лишь частично скрывавшей ярость, в которую он впал, когда его мотоцикл коснулся нашей двери.

– Говорю, вызывай полицию, – сказал его приятель.

– Не хрен их звать, – возразил Зиг, – только в крайнем случае. – Он заглянул в нашу машину и добавил: – Ключи получите, когда заплатите за ущерб. – Он принюхался. – Да и машину вашу заберу только в крайнем случае. Вон как воняет.

Я сказала:

– Говорю же, у нас ничего нет.

– Позвоните кому-нибудь, пусть привезут.

Я уже задумалась, кому можно позвонить, но вспомнила, что мобильного телефона у меня тоже нет.

– П-послушайте, – вступил Билли, – Я д-дам вам наш адрес и н-номер телефона.

– А если соврешь? Можешь написать какой угодно.

– Н-не совру, ч-честное слово.

– Имей в виду, Зиг, – вставил один из его друзей. – Как только они отсюда уедут, ты в заднице.

– У меня в жизни такого мотоцикла не было, а ты его испортил, – сказал Зиг Билли.

– П-простите. Знаю, ч-что мы…

Способность Билли говорить внятно была на пределе. Этот предел был мне хорошо известен. Когда он был сильно раздосадован, то не мог выдавить из себя и слова – и сейчас приближался к этому состоянию. Стресса за этот вечер нам уже хватило с лихвой: сначала выкапывали разложившееся тело, потом не пойми откуда нагрянула полиция, а теперь еще и это.

Один из байкеров заржал.

– П-послушайте, – забормотал Билли.

– Д-давай п-послушаем, – перебил его один из байкеров. – З-заика хренов!

Другой засмеялся.

– Это же из кино! – сказал он.

– Что?

– «З-заика хренов!» Из какого это фильма? Не помнишь?

Я увидела, как Билли меняется в лице. Он пытался справиться с собой, прийти в норму, но ничего не мог с собой поделать. Тогда он распахнул дверцу машины. Я пыталась его остановить, но не успела.

– О-о! Мы рассердились! – засмеялся один из байкеров. При других обстоятельствах это могло показаться даже смешным – щуплый и невысокий Билли бросает вызов трем громилам.

Билли закрыл дверь машины. Один из парней гикнул.

С удивительным спокойствием Билли потянулся к карману, в который Зиг положил ключ.

– Он тебя за яйца хочет схватить, чувак! Берегись! – воскликнул один из друзей Зига.

Зиг отступил на шаг. Билли потянулся за ключом второй раз.

– Только тронь меня, живо схлопочешь. А я, заморыш, словами не бросаюсь, – предупредил Зиг.

Я вышла из машины. Пока обходила вокруг, Билли снова потянулся к карману Зига. Зиг с выражением «сам напросился» поднял ладонь и влепил Билли звонкую пощечину, я с ужасом услышала звук этого удара. Билли отлетел к машине. Смех прекратился.

Отчасти я надеялась, что сейчас все успокоится. Билли отступится, может быть, сядет в машину. А Зиг, ударив Билли, хоть как-то удовлетворится, и гнев его утихнет.

Размечталась.

Билли и не думал успокаиваться, наоборот, он сорвался. И кинулся на Зига, но чуть поскользнулся. Руки его нацелились на горло Зига. Зиг отшатнулся, а Билли врезался в него всем своим весом. И уже сцепил руки на горле обидчика, но тот ударил Билли по лицу справа. Билли и глазом не моргнул и не ослабил хватку. Я закричала. Два других байкера кинулись на помощь, оторвали Билли от своего друга и швырнули его на землю. Разъяренный, сын вскочил на ноги. Тогда Зиг пнул его в живот ботинком со стальным ободом. Этого Билли хватило. Он рухнул на землю.

Никто не знал, что делать дальше. Я поняла, что возможны два сценария: либо эти трое просто уйдут, вспышка гнева Билли заставила их насторожиться, либо набросятся и изобьют до полусмерти.

– Чего выдумали, драться на парковке! – закричал кто-то. – Не хрен тут разборки устраивать!

Все повернули головы – в дверях бара стояла женщина в переднике.

– Сейчас полицию вызову! – объявила она и исчезла так же быстро, как появилась.

Три парня переглянулись, думая, как быть.

Я знала, что рисковать нельзя, нельзя допустить избиения Билли, тем более приезда полиции.

– Вот! – воскликнула я и завела руку за шею. Перевязанная рука болела. Но большой палец работал, и вместе с другой рукой я отстегнула замок на моей цепочке. И выставила ее напоказ, как какой-нибудь дрожащий безумный ювелир.

– Цепочка золотая. А бриллиант… это было обручальное кольцо моей мамы. Полкарата. Самое малое – восемьсот долларов.

Я шагнула вперед и вытянула руку. Зиг протянул ладонь, и я осторожно положила в нее цепочку.

– Нет! – воскликнул Билли надтреснутым голосом. Он перевернулся на бок, пытаясь подняться. – Не надо, мама.

– Все нормально, Билли, – сказала я. Хотя ничего нормального тут не было. Но надо было как-то заканчивать этот балаган.

Зиг внимательно оглядел подвеску, потом положил ее вместе с цепочкой в нагрудный карман куртки.

– Все, – сказал он другим. – Погнали.

Из кармана джинсов он вытащил ключ от нашей машины. Чтобы окончательно нас унизить, он швырнул его на землю рядом с Билли.

Трое вернулись к своим мотоциклам, с ходу их завели и с грохотом умчались, а я здоровой рукой помогла Билли подняться.

– Машину вести можешь? – спросила я. Он не ответил, просто взял ключ и сел за руль.

Мы выехали со стоянки и молча поехали по дороге 211. Я искоса глянула на Билли: на раскрасневшемся лице пыль, пот и сопли. Но он крепился, не подавал виду, что ему больно. Я потянулась стряхнуть с рубашки пыль. Он отстранился.

– Ты отдала бриллиант твоей мамы.

– Да.

– Зачем?

– Другого выхода не было. Надо было выбраться оттуда.

– Это все из-за меня. В-вообще все это – из-за меня.

Я не знала, что ему ответить. Билли трудно произнести слова, а мне – подобрать нужные. Чем старше я становлюсь, тем чаще говорю только самое необходимое. Иногда пытаюсь уговорить себя, что эта краткость вызвана моей работой. Как ни крути, трудно вести задушевную беседу, когда обслуживаешь кучу людей за ужином, когда на тебе пять столов, а потом двенадцать человек приходят без бронирования, и все спрашивают, как готовят то или другое, а троим подавай фирменное блюдо, а двоим избалованным детишкам, видите ли, жарко или неудобно сидеть. Помимо этого, у меня есть внутренний страх – вдруг скажу что-то не то, и поэтому часто держу рот на замке. Но тут по щеке Билли покатилась слеза, оставила бороздку в пыли, и я поняла: надо что-то сказать.

И сказала:

– Билли. Мы никогда не были семьей, какие показывают по телевизору. Не делимся друг с другом всем наболевшим, по вечерам не сидим вместе за ужином. Твой отец… не хочу его очернять, но он… сильно меня разочаровал. Он не был человеком, за которого я его принимала. А вот ты меня не разочаровываешь никогда. Я знала, что ты победитель, едва сестра передала тебя мне в роддоме. Эта подвеска? Она по сравнению с тобой не значит ровным счетом ничего. Я говорю себе, что ресторан будет моим спасением. Но я уже спасена. У меня есть ты.

После паузы он сказал:

– Спасибо.

– Поверь, я серьезно. Я знаю, мы мало говорим друг с другом, но ты – мой сын, и я люблю тебя больше всего на свете. Больше всего, что у меня есть или было.

– Я тоже люблю тебя, мама.

Мы проехали около мили, и он спросил:

– Мы сможем сделать это сегодня?

– Боюсь, выбора у нас нет.

– Куда мы ее повезем?

– Поверни здесь, на Тарп-роуд. Пару миль. И уже закончим с этим делом.

Все замолчали. Мгновенно повисла тишина, да такая, что я даже удивился. Внезапно я услышал, как щебечут птицы, одна из них – красногрудый поползень. Я ездил в летний лагерь, там мы изучали певчих птиц, я подготовил рассказ об этой птице, и, когда выступал, другие дети хихикали. Позже Грег сказал мне, что поползень – это когда кто-то еле ползает, вот все и смеялись. Еще это может значить, что кто-то бездельник или придурок. В общем, забавное слово, и я…

– Рид, опусти пистолет, – нарушил тишину Дэн, вырвав меня из воспоминаний о поползнях.

Я держал пистолет один раз, когда летом Грег работал на стрельбище в Локсбургском оружейном клубе. И он показал мне, как соблюдать безопасность, как заряжать пистолет и вытаскивать обойму. Я даже один раз выстрелил в мишень, потом отдал пистолет и больше не пробовал. Грег тогда разозлился: столько времени потратил, чтобы меня научить, а мне не понравился ни пистолет, ни стрельба. Держать пистолет Дэна было удобно, правда он оказался тяжелее, чем я ожидал, и это мне тоже не понравилось.

Дэн шагнул в мою сторону.

Я сказал:

– Не подходи ко мне, Дэн.

И он остановился.

Дэн – поползень.

Эта мысль пришла в голову против воли, но я вдруг захихикал.

Дэн сказал:

– Ты должен отдать мне пистолет, Рид.

Он смотрел на меня так, будто я что-то сделаю с пистолетом. А почему он так на меня смотрел? Потому что он сам-то как раз сделал бы что-нибудь с пистолетом. Он пытался на меня воздействовать. Обычно мне нравится это слово, «воздействовать».

Он снова шагнул вперед, будто на цыпочках. Я сказал:

– Не подходи.

Он остановился. Послушался меня, потому что у меня пистолет.

– Не вздумай ему отдавать, – сказала женщина.

– Точно, – подтвердил мужчина помоложе.

– Угу, – согласился пожилой.

– Видишь? – спросил Дэн. – Им нужен пистолет. Они хотят меня застрелить.

Я не думал, что они хотят стрелять в Дэна, но знал другое: пистолет не должен быть ни у кого, даже у меня. Я подумал, что лучше выбросить его куда-нибудь за деревья, но тогда Дэн пойдет и заберет его. Потом подумал, что, может, лучше убежать? Но бегаю я не так быстро, и Дэн меня догонит. Вот бы рядом оказался другой полицейский, например шеф Кринер, кажется, он о Дэне не очень высокого мнения и, говорят, человек прямой, не то что Дэн – этот как раз не прямой, а наоборот, понимай как хочешь. Наверное, кривой.

– А не свалить бы вам обоим отсюда, – предложил тот, что помоложе.

– Вот и свалим отсюда, – согласился я.

Я забрался на заднее сиденье полицейской машины и сдвинулся к середине, чтобы Дэн не смог до меня дотянуться.

– Что ты делаешь, Рид? – спросил он.

– Отвези меня в полицейский участок.

– Сначала отдай пистолет.

– Отдам, когда отвезешь меня в полицейский участок.

– Ты не можешь войти в участок с пистолетом.

– Отдам на парковке.

– Если не отдашь пистолет, это уголовное преступление.

– Ну и ладно.

– Уезжай, придурок, – вставил старик.

Дэн показал им средний палец.

– С вами еще поговорим, – сказал он.

Потом сел на водительское сиденье и завел машину.

– Ладно, мы уехали. Теперь отдавай пистолет, – сказал Дэн, когда мы выехали на дорогу.

– Отдам на парковке.

Он замолчал, будто задумался, с таким видом, будто думать – не самая сильная его сторона. Потом кивнул сам себе и сказал:

– В школе говорили, что ты никогда не врешь. Это правда?

– Мама взяла с меня обещание никогда не врать, – сказал я.

– Ну, хорошо. Отдашь мне пистолет на парковке. И никогда, никогда никому не расскажешь, что там случилось. Обещаешь?

Если это поможет мне добраться до полицейского участка и Дэн не вернется в тот дом прямо сейчас, пока он еще злится, – наверное, неплохой вариант.

– Обещаю, – сказал я.

– Никогда ничего не расскажешь о том, что там случилось, верно?

– Обещаю, – подтвердил я.

– И если шеф…

– Дэн, прошу тебя, можно помолчать? Я нервничаю.

Я чувствовал, как потеет рука, что держит пистолет, – что, если он выскользнет?

– Хорошо, Рид, я помолчу. Но ты должен…

– Заткнись, Дэн, – сказал я. И он наконец заткнулся, после изнурительно долгого времени. На самом деле это не было изнурительно, но мне нравится это слово, а использовать его удается редко.

Через несколько минут мы заехали на парковку полицейского участка.

Там стояла машина Грега.

– Теперь верни пистолет, Рид, – сказал Дэн.

Я открыл дверь. Дэн открыл свою и быстро подошел ко мне. Я вышел и протянул ему пистолет. Он тут же сунул его в кобуру, потом оглянулся: не видит ли нас кто-нибудь? Но никто нас не видел: парковка маленькая, а полицейский участок – еще меньше. Дверь и два окна, никто оттуда не выглядывал.

– А теперь уходи и помни о своем обещании.

– Это машина Грега. Моего брата.

– Что он тут делает? Ладно, заходи.

Мы вошли в участок. Внутри теснились четыре стола. За одним сидел шеф Кринер. Перед ним – Грег и малыш Джимми.

Шеф Кринер разговаривал по телефону. Он положил трубку.

– Вот и он. Я же говорил, найдем, – сказал шеф Кринер и рассмеялся. Потом посмотрел на Дэна и смеяться перестал. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего, так иногда смотрела на меня мама.

Малыш Джимми встал, подбежал и обнял меня, я улыбнулся.

– Смотри! – воскликнул малыш Джимми и показал мне пару наручников.

– Этот негодник утащил их у меня, стоило отвернуться, – сказал Кринер. Он продолжал говорить, но я смотрел на Грега, а тот сердито уставился на меня.

– Где ты был, Рид? – спросил Грег.

– Я гулял и…

– И я его нашел! – вклинился Дэн. – Он заблудился, я подобрал его и привез сюда. Так же, Рид?

– Да, ты привез меня сюда.

– Хорошо. Значит, он нашелся, – сказал шеф Кринер. – Можешь забрать его домой, Грег.

Грег встал, пожал Кринеру руку, поблагодарил его. Малыш Джимми перебирал вещи на одном из столов, и Грег прикрикнул на него:

– Перестань!

Но по тону было ясно, что на малыша Джимми он злится меньше, чем на кого-то другого. И этим другим был я.

– Подожди секунду, – повернулся ко мне шеф Кринер. – Ты долго был с полицейским Дэном?

– Некоторое время, – ответил я.

– Некоторое – это сколько? Больше часа?

Дэн вмешался:

– Да, он был со мной и…

– Я говорю с Ридом, Дэн, – оборвал его Кринер.

– Да, – сказал я. – Больше часа.

Шеф Кринер сказал Дэну:

– Мне только что позвонили. Парень с Карбон-роуд. Собирается подать жалобу. Сказал, что ты толкал его отца, а потом угрожал пистолетом безоружной семье.

– Это вранье! – вскричал Дэн. – Тот парень… тот старик… он был на дороге, совсем не в себе. Чуть мне под машину не попал! Я хотел отвести его домой. Тут еще пару человек вышли и давай орать! Сами знаете, что это за народ!

– Что за народ?

– На Карбон-роуд. Они полицию ненавидят.

– Они сказали, что ты навел на них пистолет.

– Еще одно вранье!

Кринер повернулся ко мне:

– Ты был там, Рид?

– Да, был.

– И что там случилось?

– Я сидел на заднем сиденье машины Дэна.

– Так. Продолжай.

– Снаружи много чего происходило. Я смотрел на переднюю панель машины. Там рация и приемник, чтобы музыка играла. Я не знал, что в полицейских машинах это есть.

– Видите? – сказал Дэн. – Он смотрел, что есть в машине. Просто испугался, когда они стали кричать. Им только дай пошуметь, сами знаете, что они врут! И будут врать все вместе, чтобы полицейскому насолить. Так что это их слово против моего.

– Ты доставал пистолет из кобуры?

– Никогда! – сказал Дэн и посмотрел на кобуру, будто это что-то доказывало.

Кринер уставился на меня.

Я ничего не сказал.

Грег сказал:

– Мы тут уже давно. Можем ехать?

Кринер сказал:

– Езжайте. Но, возможно, придется с тобой еще раз поговорить, Рид. Ничего не хочешь сказать?

Я покачал головой.

Грег открыл дверь, чтобы уйти.

Но тут я подошел к столу Кринера.

Достал из кармана обойму с патронами, которую вытащил из пистолета Дэна, пока сидел на заднем сиденье полицейской машины.

Когда я положил обойму на стол, все замерли и уставились на нее. Малыш Джимми подошел, чтобы ее потрогать. Грег оттащил его назад.

– Дэн, дай мне твой пистолет, – сказал шеф Кринер.

– Это не мое!

– Дэн. Сдай оружие. Это приказ.

Дэн достал пистолет из кобуры. Передал его Кринеру, и тот увидел, что в нем нет обоймы.

– Ты сказал, что пистолет из кобуры не доставал. Как обойма попала к Риду?

– Я… я… – пробормотал Дэн, будто тянул время, хотел придумать, как выкрутиться.

Кринер открыл ящик стола и положил туда пистолет Дэна вместе с обоймой.

– Ты здесь больше не работаешь, – сказал Кринер Дэну и вытянул руку. – Давай жетон.

– Что за чушь! Кому вы верите? Я не обязан ничего вам говорить!

– Я тебя и не прошу что-то мне говорить. Просто приказываю: сдай жетон.

Дэн ругался, ныл и спорил, а Кринер стоял, вытянув руку. Наконец, Дэн отдал ему жетон. Потом сказал, что пойдет домой и подаст жалобу в Орден полицейского братства и Кринер еще об этом пожалеет. Потом пронесся мимо нас и хлопнул дверью. Я слышал, как его машина вылетела со стоянки.

– Хорошо, – сказал нам Кринер. – Раз он снят с дежурства, патрулировать придется мне. Рид, приходи завтра, нам надо поговорить, хорошо?

– Я привезу его, – сказал Грег.

– Хорошо. Мне перед уходом надо сделать кучу звонков. Спокойной ночи, джентльмены.

Малыш Джимми забрался на заднее сиденье машины Грега.

– Спокойной ночи, – сказал я ему. А потом и Грегу.

– Куда это ты собрался? Садись в машину, Рид!

– Мне надо кое-что сделать.

Грег побагровел. Это слово мне тоже нравится, хотя мне не нравится видеть кого-то в таком состоянии.

– Я скажу тебе, что ты сделаешь! Сядешь в мою машину и поедешь домой, черт тебя дери! Ты знаешь, что случилось сегодня вечером? Я приехал домой, а тебя нет. И мы с малышом Джимми целый час колесили по городу, думали: куда ты девался? Пришлось приехать сюда, заявить в полицию, что ты пропал.

– Я и был с полицейским. Правда, он уже не полицейский. С сегодняшнего вечера. Я…

– Ты сказал, что будешь дома.

– Я этого не говорил. Я сказал…

Грег хлопнул рукой по машине.

– Господи, хватит кидаться словами и говорить мне, что ты имел в виду! Я не могу…

Грег тяжело вздохнул. Провел рукой по волосам. Я понял, что он хочет успокоиться, потому что сейчас скажет что-то важное. И я знал, что именно.

– Рид. Прости меня. Но я больше не могу. Не могу.

Он повернулся ко мне, выпустил из легких воздух. И сказал:

– Слишком много всего навалилось. Это уже чересчур. Сначала мама. Теперь ты уходишь из дома, и приходится тебя искать. Я так больше не могу. Я думаю… Слушай, скажу тебе честно: это место в Питтсбурге очень симпатичное. Мы туда съездим. Не понравится тебе – найдем другое. Обещаю. Но тебе надо быть там, где тобой будут… заниматься. Думаю, тебе же будет лучше, и я не просто так это говорю. Думаю, тебе будет не так… одиноко.

Я хотел сказать, что мне не одиноко, но не хотелось говорить, лишь бы что-то сказать, и не хотелось говорить неправду. Я не знал, одиноко мне или нет. Никогда об этом не задумывался. Как все закончится, обязательно об этом подумаю.

– Я знал, что ты собираешься меня туда отправить, – сказал я.

– Мне очень жаль.

– Я тебе верю. Знаю, что тебе жаль, Грег.

Мы смотрели друг на друга. На парковке было тихо.

Наконец Грег сказал:

– Ты раньше спрашивал, почему Мэгги меня бросила.

Я ничего не ответил.

Грег сказал:

– Она сказала, что я уж слишком беспокойный. Из-за этого все время живу… в напряжении. Думаешь, это правда?

Я сказал:

– Да.

– Она хотела, чтобы я стал другим человеком.

Я сказал:

– Думаю, ты должен быть таким, какой ты есть. Я тебя за это и люблю, Грег.

– Правда?

– По крайней мере, почти всегда.

Он рассмеялся.

– Спасибо за откровенность. Мне это в тебе нравится, Рид.

Я подтянул рюкзак на плечи и повернулся, собираясь уйти.

– Ри-и-и-ид, – сказал Грег врастяжку, он всегда так произносит мое имя, когда устал. – Садись в машину.

– Мне надо кое-что сделать, – сказал я.

– Пожалуйста, садись в машину, – настаивал он. – Прошу тебя.

– Ты больше не можешь говорить: «Рид, не будешь слушаться, отправлю тебя в Питтсбург», потому что теперь ты все равно отправляешь меня в Питтсбург, – сказал я. – Поэтому я сделаю то, что мне надо, и ты меня не остановишь.

Малыш Джимми, должно быть, устал от того, что перетрогал все в полицейском участке. Он спал на заднем сиденье. Я хотел помахать ему рукой или постучать в окно, но решил его не будить.

– Я пойду, Грег.

Будь мы братьями, каких показывают в кино, да и в жизни такие есть, Грег, наверное, спросил бы: куда ты идешь? Может, попытался бы мне помочь. Или, будь я братом получше и доверяй ему по-настоящему, рассказал бы ему о своем плане и попросил помочь. Но такими хорошими братьями мы не были. Грег просто стоял и смотрел на меня. Он выглядел огорошенным, еще одно интересное слово. Что оно означает? Что на человека высыпали горох или он съел столько гороха, что отупел? Надо будет поискать значение.

Я сказал Грегу:

– Я ненадолго.

И ушел с парковки.

Какое счастье, что почти весь день я ничего не ела. Потому что когда увидела – и, что не менее ужасно, услышала, – как Люк упал на бетон головой вперед, меня едва не вывернуло наизнанку. Но в желудке было пусто.

Ба-бах от удара головой, а через несколько секунд бу-бух от всего тела оказался куда громче, чем я могла себе представить. Хотя в жизни ни о чем таком не думала.

Я отпрянула от окна и прикусила ладонь, чтобы не закричать. Потом все-таки выглянула наружу – вдруг как-то не так истолковала увиденное? На со второго взгляда все оказалось еще хуже. Вокруг Люка густой красной лужицей растекалась кровь.

Женщина на лестнице тоже услышала стук. Она кинулась к окну второго этажа и распахнула его. Завизжала. Секунд через двадцать она, стремглав промчавшись по лестнице, выскочила во внутренний дворик. И истошно завопила.

Мне пришла в голову нелепая и совершенно неуместная мысль: по крайней мере, она больше не поет эту идиотскую поп-кантри-халтуру.

Женщина увидела веревочную лестницу и подняла глаза вверх. Я успела убрать голову, и она меня не заметила. Пора уносить ноги. Я бросилась к ступенькам и проскочила вниз два пролета. Женщина тем временем перестала бессвязно вопить и затянула другое:

– Помогите! Он мертв! Он мертв!

Я распахнула дверь, окинула взглядом квартал – никого. Выйдя на улицу, заставила себя идти медленно и спокойно, на случай если кто-то меня все-таки увидит. А кто-то наверняка вот-вот появится. Вопли женщины становились все громче.

Повернула налево, в более пустынную часть квартала, через пятьдесят ярдов свернула направо, и мой старый дом скрылся из вида. Еще пятьдесят ярдов – налево. Я уже ушла далеко от дома, но меня трясло так, что подкашивались колени.

Где-то на другом конце города послышалась сирена скорой помощи.

Спокойно, сказала себе я. Спешить некуда.

Я сидела на своем диване, не понимая, что именно должна чувствовать – не считая ужаса, конечно. Люк мне не нравился, но не до такой степени, чтобы желать ему смерти. Но его жизнь оборвалась у меня на глазах, и это так меня потрясло, что я едва не заблудилась по дороге домой. В одном мне повезло – на улице почти не было прохожих.

Через час я вдруг сорвалась и заорала на весь дом:

– Люк, какая же ты скотина! Проглотил монету, да? А потом отдал концы! Вот кретин!

Я походила по комнате, обрушила на него еще дюжину проклятий – извините, если плохо о мертвых, – не собираясь успокаиваться. Зачем успокаиваться? До ближайшего соседа мои крики все равно не долетят.

Я уснула на диване и пролежала там всю ночь. В девять утра меня разбудил стук в дверь. На крылечке стоял шеф полиции Кринер. Меня затрясло, но я постаралась не удариться в панику. Он снял шляпу. Я тяжело сглотнула и приготовилась его выслушать.

– Привет, Лиз.

– Привет, шеф. Как дела?

– Можно войти?

– А что случилось? – сказала я, изображая недоумение. Думая, как бы сделать лицо поневиннее, высоко вскинула брови.

– Позволь, я войду, надо поговорить, – сказал он. Я шагнула в сторону и указала на стул.

– Люк Данн. Это был твой парень, так?

– Да, был и есть, – сказала я, впервые со школы обратив внимание на время глагола.

– Боюсь, у меня плохие новости, – сказал Кринер. – Он умер.

Я покачала головой – не может быть.

– Как это умер? – спросила я, прикинув, как бы повела себя в этой ситуации Мерил Стрип и какие бы слова вложил в ее уста хороший сценарист. – Мы только вчера виделись.

– Во сколько?

– Около трех.

– А потом?

– Он был здесь. Мы немного прогулялись. Потом он пошел домой. А он… по… естественным причинам?

Я широко раскрыла глаза, стараясь не переигрывать.

– Значит, он был здесь в три часа.

Кринер достал небольшой блокнот. Облизал конец карандаша – до сих пор не понимаю, зачем люди это делают, – и стал что-то записывать.

– Да. Мы прогулялись. Потом он ушел.

– И с тех пор ты его не видела?

– Нет. Так что произошло?

– Люк был в доме твоего отца. В вашем старом доме. И он…

Здесь можно было изумиться:

– В моем старом доме? Что он там делал?

– Судя по всему, собирался его ограбить. Он что-нибудь тебе говорил?

Я открыла рот и уставилась в потолок, будто вспоминая вчерашний день. Только не вспоминать мой последний взгляд на Люка, а то вырвет.

– Вчера я была в Хиллвью. Навещала отца. Господи. Я…

– Что?

– Помню, я рассказывала Люку, что папа собирал монеты. Неужели он?..

Кринер еще что-то нацарапал.

– Его кто-то застрелил? – спросила я. В наших краях вполне нормальный вопрос.

Кринер сказал:

– Он выпал из окна. Имоджен… ты называешь ее мачехой?

– Нет, – ответила я, хотя «еще чего» было бы более уместно.

– Имоджен уехала из города. Попросила подругу зайти и полить цветы. Люк, наверное, услышал ее и попытался вылезти через окно. Он упал, боюсь, что от удара оземь он и умер.

– Какой… ужас.

– Можно спросить: где вчера была ты?

– Ездила к отцу на несколько часов, потом вернулась сюда. Люк ждал меня на крыльце, мы немного пообщались, потом он ушел. Если честно, мы поссорились и вроде как расстались. Давно к этому шло.

– Может, поэтому он решил ограбить твоего отца?

– Может быть, – сказала я и пожала плечами.

Кринер задавал вопросы еще минут двадцать, потом захлопнул блокнот, давая понять, что беседа окончена. Поднимаясь, он заметил:

– Кстати. Женщина, которая поливала растения, сказала, что больше никого в доме не видела. Но я думаю, может, у Люка был подельник. Не знаешь, после тебя он с кем-то собирался встретиться?

Собирался, с Создателем, подумала я, но не сказала. Только нахмурилась, будто старалась что-то вспомнить, потом покачала головой.

– У него было не так много друзей, – сказала я. – Так что нет.

Кринер сказал:

– Как я понимаю, он решил, что у твоего отца есть что-то ценное, и задумал это украсть.

– Вы… что-нибудь у него нашли?

– Нет. В кармане только четвертак, но обычный, не какой-то редкий. Окна в доме были не заперты. Видимо, влез в одно из них и закрыл за собой.

Я кивнула как можно тупее – наверное, вышло довольно тупо.

– У Люка было большое преступное прошлое, так что все сходится.

– Я… Он говорил мне, что у него были проблемы, но я не знала…

– Полдюжины отсидок за кражи со взломом. Да и другие преступления были, – сказал он. – В любом случае мне жаль, Лиз. Сообщать о чьей-то смерти – самое неприятное, что есть в моей работе. Можешь мне поверить.

Через минуту он напялил шляпу и вернулся в полицейскую машину.

Остаток дня я провела в размышлениях: как купить новую гитару и доставить ее в Нэшвилл вместе с собой. Я старалась не думать о разбитой голове Люка, которая время от времени вторгалась в мои мысли. Я бродила по дому, оценивая обшарпанную мебель, устаревший телевизор и другие мои скромные пожитки – все либо куплено с рук, либо получено бесплатно от сердобольных соседей, спешащих освободиться от хлама. Даже найди я покупателя, разжиться не удастся.

Я прекрасно понимаю, что главное в жизни – вовсе не вещи, которые тебе принадлежат, но, боже мой, когда оглядываешься вокруг и понимаешь, что у тебя почти ничего нет, в голову так и лезут мысли о собственной несостоятельности. Я подумала: что, если позвонить Белль Чепмен и спросить, не оплатит ли она перелет в Нэшвилл? Допустим, оплатит, я все равно должна Капу, и немало. Что, если он захочет отыграться на отце, если я уеду из города? Слишком велик риск.

Нет ничего невозможного! Это дразнил меня ехидный и циничный голос изнутри. У меня даже не хватало сил сказать ему, чтобы он заткнулся.

Шесть или семь часов спустя в дверь снова постучали: Кринер, второй раз за день. Я пригласила его войти, и он снова снял шляпу. Должно быть, кто-то меня видел. И мне светит тюрьма.

Кринер сказал:

– Извини, что снова беспокою, Лиз. Но я весь день сидел на телефоне, пытался отыскать семью Люка. Вернее, то, что от нее осталось. Его родители много лет назад погибли в автокатастрофе.

– Да, об этом он мне говорил. За рулем был пьяный.

– У Люка есть только тетя. Похоже, она его ненавидела.

«Есть за что», – подумала я.

Кринер сказал:

– По ее словам, он дважды залезал в ее дом. Украл почти все ценное. С тех пор она не желает его видеть.

– Понятно. Пожалуй, я про его родню ничего не знаю.

– Тетя сказала, что других родственников у него нет.

– И что?..

– Ну, по законам Пенсильвании, если нет других родственников, тело можно передать гражданскому супругу.

– Но он не был женат.

– Я имею в виду тебя. Если по результатам собеседования тебя признают его спутницей, то ты получишь право забрать тело.

– Нет, извините. Но…

– Понимаю, – сказал он. – Просто я решил спросить, прежде чем отдать его тело на погребение для нищих.

Кринер встал и направился к двери.

– Подождите!

– Хм?

– Может быть… может быть, мне следует… – сказала я, скорее себе, чем Кринеру.

Шеф кивнул.

– Это будет по-христиански.

– Конечно, – сказала я. – Надо проводить человека в последний путь. Простите. Я не подумала.

– Ничего страшного. Я понимаю, для тебя это такой удар.

– Что правда, то правда, – согласилась я. – И когда… В смысле, с кем надо беседовать? Чтобы тебя назвали спутницей?

– Ну, в данном случае со мной.

– О-о. И когда же?

– Собеседование уже состоялось, – сказал он. – Мы договорились?

– Да, – подтвердила я. – Я готова забрать тело.

По дороге 211 мы подъехали к повороту на Тарп-роуд. Это окраина Локсбурга, тут всего несколько удаленных друг от друга домов. За ними дорога идет через лес и упирается в реку.

Тарп-роуд – это прямая. Билли нажал на газ, и двигатель натужно взревел. Мы старались не обращать на звук внимания, но он не исчезал.

– Это колесо, – сказал Билли.

Руль затрясло. Раздался пугающий звук: шлеп-шлеп, это громыхало севшее колесо, через открытые окна эхо било нам по ушам.

– Ч-что за шутки, – сказал Билли.

– Съезжай на обочину. Заменим его.

– Где, мама? – спросил он. – В чьем-то доме?

– Успокойся, Билли. Запасное колесо есть? – спросила я.

– Ага. Под трупом, в багажнике. Вытащим его, а в-вместе с ним пластик, из-под низа достанем запасное колесо – и мы в полной заднице. Мы, блин, и так в полной заднице!

В боковое зеркальце я увидела искры. Колесо ехало на ободе. Мы двигались по темной дороге максимум двадцать миль в час, и металл громко скрежетал по асфальту.

– Может быть, вызовем… – предположил было он, но тут же дернул головой – вспомнил, что у нас нет мобильных телефонов.

Руль так и вибрировал в руках Билли.

– Мама…

– Знаю.

– Искры л-летят. Чем дальше, т-тем хуже.

– Не останавливайся.

Больше мне сказать было нечего – а что еще делать? Я закрыла глаза и постаралась ровно дышать, как на пробежке, в надежде, что придет какое-то решение. Но в голове воцарилась пустота. Будь я верующей, я бы обратилась за помощью к Богу. Помочь нам могло только чудо.

Я открыла глаза. Впереди по центру дороги шел человек с рюкзаком. Он услышал исходящий от нас грохот и повернулся нам навстречу. Потом отошел к обочине, давая нам проехать.

– Это еще кто? – спросил Билли.

Я знала, кто это.

– Остановись рядом с ним.

Билли послушался.

– Привет, Рид, – сказала я, когда мы притормозили.

Я оставил Грега на парковке у полицейского участка и пошел пешком. Минут через двадцать добрался до Тарп-роуд. До кладбища еще пара миль, в сторону реки. Мы с мамой ходили этой дорогой много раз.

Я поправил рюкзак и пошел. Вечер был прохладный, сверчки и прочая ночная живность громко и мелодично верещали. Я как-то услышал это слово, «мелодично», оно мне очень понравилось.

Скоро раздался грохот, совсем не природный и совсем не мелодичный. Ко мне приближалась машина Карлы и Билли. Она остановилась рядом, Карла сказала мне «привет», я в ответ тоже «привет». Потом спросил:

– У вас на голове раньше была сеточка. Интересно, зачем?

– Ой, Рид, долго рассказывать.

– И толстовка, она хороша, когда холодно, но днем очень жарко. Зачем?

– Угу, – буркнула она, и это был не ответ. Потом сама спросила: – Что ты здесь делаешь?

Мне не хотелось ей объяснять, и я сказал:

– Тоже долго рассказывать.

Решил, что это достойный ответ.

– Туше, – сказала Карла.

– Это по-французски.

– Уи.

– И это по-французски.

– Верно.

– Только я французский не знаю.

– Рид, ты можешь позвонить брату? У нас тут проблемка. Шина спустила.

Я глянул на колесо.

– Шина не спустила. Ее просто нет.

– И снова ты прав.

Я сказал:

– Откройте багажник. Там запаска. Я помогу. Менять колесо приходилось.

Билли захрипел, будто в горле что-то застряло.

– У нас… запаски нет, – сказала Карла.

– Как нет?

– Она тоже села. Отдали ремонтировать.

– Надо было другую запаску положить, пока эту ремонтируют.

– Ну, знаешь, говорят, где дождь – там и ливень.

– Не обязательно. Не всегда. Иногда покапает, а до ливня дело не доходит. Несколько недель назад дождик шел минут двадцать, а потом перестал, до ливня дело не дошло.

– У тебя мобильный телефон есть, Рид? Может, позвонишь брату? И он нам одолжит запаску?

– Они не взаимозаменяемые, – сказал я. – Разве не знаете? У разных машин разные ободы.

– Ой.

– У Грега «форд». У вас «хонда». Не получится.

– Ой.

– Видите вон ту машину?

Я показал на последний дом, за которым дорога уходила в лес.

– Да.

– Там тоже «хонда». Знаете, что это значит?

– Что?

– Что сегодня у вас счастливый день.

Билли снова что-то прохрипел.

– Подъезжайте туда, – сказал я, и они послушались. Люблю, когда люди меня слушаются.

Они подъехали к дому. Там было две машины. Одна – сверкающая «хонда». Другая – выгоревший каркас «шевроле».

В доме горел свет. Я думал, там услышат, что подъехала машина, и выйдут. Но никто не вышел. Тогда я подошел к двери и постучал, спросить, могут ли они одолжить Карле запаску из своей «хонды».

Едва я постучал, внутри что-то шлепнулось.

Потом женщина открыла дверь. Это была Лиз Мойер. Она работала секретаршей в моей школе, а еще играла на гитаре и пела в местных барах. В руке она держала кочергу для камина.

Я глянул ей за спину. На полу лежал мужчина. Из затылка сочилась кровь.

– Да? – спросила Лиз.

– Кажется, я не вовремя? – спросил я.

Я отправилась на квартиру к Люку. Была там однажды и поклялась больше туда не ходить. Тогда он божился, что навел там порядок, но вонь стояла жуткая, будто кто-то пролил пиво на пол и оно впиталось в заплесневелый ковер. Как и следовало ожидать, в раковине была навалена грязная посуда, над ней кружили жужжащие мухи; возможно, боялись на этот ужас приземлиться.

– А помыть нельзя было? – спросила я тогда.

– Не думал, что ты пойдешь на кухню.

– Люк, это студия. Кухня прямо в гостиной.

– Ну, я не думал, что ты к ней подойдешь, – сказал он, будто это все объясняло.

В этот раз в квартире пахло еще сильнее, как в загаженном биотуалете в сырой день. Хозяйка дома уже узнала о кончине Люка, и, хотя оправдания были у меня наготове – я законная ближайшая родственница Люка! Позвоните шефу Кринеру, если не верите! – они не понадобились. Хозяйка впустила меня безо всякого сопротивления. Перед тем как уйти, она сказала:

– Все, что не заберете, пойдет в мусорный контейнер. Мне надо искать другого жильца.

Если не считать тарелок и кучи нестираной одежды, у Люка фактически ничего не было. В углу стоял пружинный матрас, без простыней и каркаса. Перед громоздким старым телевизором с кинескопом на паре ящиков из-под молока – продавленный диван. Я осмотрела все, что могла, даже выдвижной ящик для столовых приборов, – но вместо металлических вилок и ложек там лежали пластиковые. Не нашлось ничего, что стоило бы больше 3 долларов и 99 центов.

Я искала деньги или что-то, что можно было бы продать. Заставь меня под дулом пистолета сказать что-то доброе о Люке, я бы сказала следующее: он не врал, что полностью на мели. Я надеялась найти хоть какие-то деньги, чтобы заплатить за его кремацию. Теперь стало ясно, что придется делать это в кредит.

Потом пошла на локсбургское кладбище. Там, с южной стороны, стояли два белых здания: в одном помещались уборщики территории, в другом – контора и крематорий. На удивление молодая женщина в строгом костюме встретила меня у стойки администратора.

– Доброе утро, – сказала она. – Чем могу помочь?

– Мой парень, – сказала я и немного смутилась, поняв, что говорю о Люке. – Он умер. Я хотела узнать насчет кремации.

– Сочувствую, – сказала она. – Вы хотите провести церемонию здесь? У нас есть небольшая часовня.

– Да, знаю. Я была здесь несколько лет назад, когда скончался сосед. Да, пусть церемония будет здесь.

– Когда хотите ее провести?

Я огляделась. Потом перевела взгляд на жетон с ее именем.

– Стейси. Если честно, чем скорее, тем лучше, и как можно дешевле.

Может, мои слова показались ей бестактными, но виду она не подала. Просто несколько раз щелкнула по клавишам на ноутбуке и сказала:

– Послезавтра? С часа до двух?

– Не думаю, что мне понадобится целый час. Родственников у него нет. Да и с друзьями как-то не заладилось.

– Хорошо. Тогда с часа до половины второго?

– Это самый дешевый вариант?

– Вообще-то в часовне есть свободное время завтра в девять. Наверное, для вас это рановато…

– Вовсе нет.

– Хорошо, тогда завтра в девять. Может быть, памятные открытки? Если нужно, напечатаем…

– Не нужно.

Она попыталась продать мне какую-то особую урну, арендованный гроб и участок для захоронения праха. Я столько раз отказывалась, что от этих кивков из стороны в сторону у меня заболела шея.

– Вы работаете за процент, да? – спросила я, отказавшись от музыкального сопровождения во время прощания – за дополнительную плату.

– Это заметно?

– Вроде того, – ответила я, и мы впервые улыбнулись друг другу.

Она взяла бланк и начала его заполнять. Ближе к концу спросила:

– Есть ли у покойного золотые пломбы в зубах? Или что-нибудь металлическое, например, имплантаты? При кремации все это будет уничтожено или полностью расплавлено, если что-то такое есть, лучше удалить заранее.

– Нет, ничего такого нет, – сказала я.

– Хорошо, тогда с вопросами все. Теперь насчет услуг…

– Услуги самые недорогие, – сказала я. – И какой-нибудь кредитный план оплаты, потому что я сейчас – надеюсь, временно – на мели.

Она протянула мне несколько бумаг, там мелким шрифтом было написано про девятнадцать процентов годовых. И еще – кладбище будет хранить прах, пока я полностью за кремацию не рассчитаюсь.

Все это я подписала, а также разрешение на выдачу тела Люка из морга главной больницы Локсбурга, где он сейчас охлаждался. Через двадцать минут я вышла – мои долги выросли на 987 долларов и 50 центов.

На следующее утро я встала в семь и выбрала для церемонии прощания темное платье без рукавов. Надела туфли на плоской подошве – предстоит идти две мили. Перекинула через плечо огромную сумку, с какими ходят бабушки, оставила дома наручные часы и все украшения, кроме пары маленьких недорогих сережек.

Стейси официально встретила меня коротким рукопожатием, а я, как могла, играла роль скорбящей подруги: мало говорила, слегка кивала.

В девять она открыла часовню. Тяжелый фанерный гроб стоял на столе из нержавеющей стали – поверх чего-то вроде монорельса. Этот рельс уходил в стену. Нажимаешь кнопку, гроб движется, дверь в стене открывается – тело уплывает в крематорий.

– Это он?.. – спросила я, кивнув на гроб.

– Да, – подтвердила она. – Утром привезли из Локсбургской больницы.

Рядом с гробом стояли пластиковые растения – как-то заполнить пространство. На фанерной крышке лежали искусственные лилии. Я села на стул, поставила под ноги сумку и постаралась придать себе грустный вид.

В 9:05 Стейси взглянула на часы.

Я сказала:

– У него было мало друзей, заранее сообщить им я не смогла, вряд ли они приедут.

По правде говоря, об этом прощании я никого не поставила в известность. Да и некому было сообщать.

– Понимаю, – сказала Стейси. Не знаю, что она понимала, но в голосе звучало сочувствие. Человек явно был рожден для этой работы.

Я встала со стула и подошла к гробу. Собственно, даже не гробу. Он больше походил на коробку для доставки, только в человеческий рост.

У меня вдруг перехватило дыхание. Может быть, отчасти из-за Люка, но в основном навалились мысли о тщете бытия, о нелепости отправки в последний путь, уйти от которой не удавалось еще никому. Один лежит в ротонде величественного мраморного пантеона, другой в ящике в дешевом крематории провинциального городка, но никто не уходит живым.

Я поняла, что в глазах собирается влага, и попыталась превратить ее в слезы. Не получилось, и я провела рукой по лбу, словно стараясь сдержать свои чувства.

– Можно мне побыть с ним наедине? – спросила я Стейси.

– Конечно. Конечно, – сказала она. – Если что, я в кабинете.

Я кивнула, и она ушла. Дверь за ней закрылась.

Через двенадцать часов после выхода из крематория я припарковала свою новую подержанную «хонду» рядом с обугленным каркасом моего старого «шевроле» и вошла в дом, чтобы собрать вещи. Я только что приехала из Хиллвью, от отца. Мы провели вместе целый час, и слезы, какие я не могла найти для Люка, включились на полную мощность – я сказала отцу, что приехала попрощаться, пусть и ненадолго.

Дома я достала из-под кровати две большие брезентовые сумки, сопровождавшие меня во всех поездках. Я купила их, когда мне было восемнадцать, в армейском магазине, был такой когда-то на Куин-стрит. Даже сейчас, в тридцать лет, заполнить их мне особенно нечем: в одну я сложила всю одежду, какую хотела взять, в другую – несколько фотографий в рамочках, стопку книг, несколько дорогих сердцу вещиц.

Зашла в ванную, забрать туалетные принадлежности.

Отдернула занавеску для душа. Там стоял Кап.

Я задохнулась, даже не смогла закричать. Он протянул руку и сгреб меня за ворот платья. Я сопротивлялась, толкала его, но силы были неравны. Он пихнул меня к стене и прорычал:

– Помнишь меня?

Наконец я набрала в легкие воздуха и выдавила из себя:

– Такого разве забудешь?

Одной рукой Кап распахнул дверь ванной, а другой потащил меня за собой, в гостиную.

– Теперь слушай, – сказал он. – Я пришел за своими деньгами. Будешь со мной дурить, тебе не поздоровится, ясно?

Ждать ответа он не стал. Пошел вперед и потащил меня за собой, так большой ребенок тащит изрядно потрепанную куклу.

Мы проходили мимо камина, и тут кто-то постучал во входную дверь.

Кап удивился. И ослабил хватку. Я тут же отстранилась. Одним движением схватила каминную кочергу и с размаху врезала ему по затылку.

Кочерга практически отпрыгнула от его черепа. Кап охнул и зашатался, еще чуть-чуть – и упадет.

Я еще раз замахнулась, целясь в голову.

Его руки взметнулись в попытке защититься.

Тогда я перехватила железяку как заправский гольфист и вмазала Капу по коленной чашечке.

Здоровяк рухнул на землю.

Чертова кочерга едва не погнулась.

Рид вышел из дома. В ту же секунду другая «хонда» пискнула, сняв блокировку с дверей. Рид открыл багажник, обошел машину вокруг и вытащил запасное колесо.

– Что тебе сказали? – спросила я Рида.

– Она сказала, что можно взять запаску.

– Очень мило с ее стороны.

– Да.

Рид подкатил к нам колесо. Потом Билли, Рид и я при свете фонарика осмотрели заднее колесо нашей машины. Несколько оставшихся обрывков покрышки прилипли к ободу. Они все еще дымились. Сама машина чуть завалилась набок. Если во всем этом и был какой-то плюс, то только один: запах горелой резины почти полностью перебивал смрад гниющего тела.

– Что ж, д-давай з-займемся этим, – сказал Билли.

Рид сказал:

– Открой багажник.

Я спросила:

– Зачем? Вот же запаска!

– Нужен ваш домкрат.

– Он с-сломался! – заявил Билли, слишком быстро и слишком громко. Чуть сбавив тон, он добавил: – Когда я менял запаску последний раз.

– Значит, запаски нет, заднего колеса, считай, тоже нет, а домкрат сломан, – подытожил Рид.

– Да! – подтвердил Билл.

– Ты правду говоришь? – спросил Рид. – Потому что на правду не похоже. Но если не хотите, говорить правду вы не обязаны…

– Возьми домкрат из той машины, – предложила я.

Рид сказал:

– Я попросил ее одолжить только запаску. Про домкрат разговора не было.

– Думаю, ничего страшного, Рид.

– Надо спросить у нее, – возразил Рид и пошел обратно к дому.

Если хочешь что-то взять – неважно, что именно, – всегда надо спрашивать.

Я снова постучал во входную дверь.

– Да? – отозвалась Лиз.

– Спасибо, мисс Мойер, что разрешили взять ваше запасное колесо.

– Не за что.

– А можно взять еще и домкрат?

– Что?

– Чтобы поставить вашу запаску на нашу машину, ее нужно поднять, для этого нужен домкрат. Когда я говорю «наша машина», я имею в виду их машину, она не моя.

В доме закряхтел мужчина.

– Конечно, – сказала Лиз. – Бери домкрат.

– Спасибо, – сказал я. Она не ответила, и я засомневался, услышала ли она меня, и повторил еще раз, уже громче: – Спасибо!

– Не за что, черт возьми! – крикнула она из дома.

Чтобы открыть дверь, пришлось перешагнуть через Капа. Но перед этим я развернулась и для порядка крепко пнула его по ребрам.

Я открыла дверь. Передо мной стоял почти подросток. Я видела его раньше, в школе. Рид, фамилию не помню. Вполне симпатичный паренек. Глянула поверх его плеча. На подъездной дорожке перед домом косо припарковалась еще одна машина. Рид спросил, можно ли одолжить у меня запаску. Черт, я даже не знала, есть ли она в моей новой подержанной машине. Я купила ее всего несколько часов назад и о запаске даже не вспомнила. Но тут Кап застонал, и я просто сказала Риду «да» и быстро закрыла дверь. Не хотелось, чтобы Рид подумал, будто я им пренебрегаю, но на полу лежал наркоторговец и бывший уголовник, которого пришлось слегка утихомирить – ведь он вломился в мой дом и напал на меня.

Кап поднял голову. Я сказала:

– Шевельнешь пальцем – раскрою череп.

Он отвел руку назад, и я высоко подняла каминную кочергу.

– Погоди, погоди! – сказал он. – Просто проверяю, остались ли еще мозги в голове!

– Если они у тебя вообще были.

Он слегка застонал.

Я сказала:

– Снаружи люди. Если закричу, они вызовут полицию, и тебя повяжут за взлом. Так что не вздумай меня тронуть.

Наверное, я могла его не предупреждать, он еще не отошел от удара. Не мешкая, из большой бабушкиной сумки я достала рулон клейкой ленты и хозяйственный нож. Лентой обмотала его запястья, раз десять. Потом точно так же – ноги.

– Готова спорить, за несколько минут освободишься. Но мне их хватит, чтобы отсюда слинять – или еще раз дать тебе по мозгам. Или то и другое.

Тут в дверь снова постучали, и Рид снаружи спросил, можно ли взять автомобильный домкрат.

Господи, эти люди когда-нибудь оставят меня в покое?

Рид вытащил домкрат из другой машины и принес к нашей. Билли схватил монтировку и начал откручивать гайки колеса. Я подсвечивала фонариком; стоять без дела и принюхиваться, пахнет ли из багажника, я просто не могла.

Рид поддомкратил машину, снял раздолбанное колесо, Билли присел на колени, чтобы установить запаску, пальцами затянул гайки. Закончил работу с помощью монтировки. Рид подхватил снятое колесо за обод и указал на нашу машину.

– Просто оставь здесь, Рид, – сказала я. Я слишком устала, чтобы придумывать очередную отговорку, почему нельзя открыть багажник, к тому же давала о себе знать пульсирующая боль в руке.

– Можем ехать? – спросила я.

Билли кивнул.

Рид сказал:

– Мы отлично сработали.

Раз отлично, значит, отлично. Билли убрал домкрат в чужую машину, потом завел нашу. Мы оба хотели скорее уехать, но что-то не стыковалось. В доме кто-то есть: почему тогда хозяйка не вышла – предложить помощь, просто спросить, что у нас приключилось? Что-то здесь не так, ведь это Локсбург, соседи знают друг о друге всё, от твоей девичьей фамилии до овощей, какие ты высадила на своем огороде прошлой весной. По-любому надо выяснить, не позвонила ли она по какой-то причине в полицию.

– Надо поблагодарить ее, Рид, – сказала я. – Это ведь женщина, верно?

– Да. Она работала в моей школе. В приемной, отвечала на звонки.

Наверное, я ее знаю.

Мы с Ридом поднялись на крыльцо и постучали.

После очень долгой паузы дверь приоткрылась, и наружу выскользнула Лиз Мойер. Когда я работала официанткой в «Зингере», она по вечерам играла на маленькой сцене. Мы иногда обменивались шутками, махали друг другу в супермаркете.

– Лиз! – воскликнула я. Шагнула вперед, но остановилась и показала на забинтованную руку – обниматься не получится.

– Карла! – сказала она. – Господи, это сейчас случилось?

– Нет. Порезалась раньше. Я и не знала, что ты здесь живешь. Извини, что потревожили, но наша машина сломалась, а запаска спущена.

– Вы сказали, что запаска в ремонте, – заметил Рид.

– Да, верно, – согласилась я. – В любом случае, Лиз, запаску вернем, как только сможем. Большое спасибо.

Лиз глянула в дом и тут же притворила дверь у себя за спиной. Похоже, она не хотела, чтобы мы увидели, кто там с ней. Наверное, чужой муж или просто парень, а может быть – всякое бывает – у нее завелась подруга? Если так, я об этом скоро узнаю – по городу поползут сплетни.

– Я бы пригласила вас в дом, но… сейчас немного занята.

– Без проблем. Мы уезжаем. Спасибо.

– Как ты здесь очутилась, Карла? – спросила она, когда я уже собиралась уйти к машине. – Здесь же ничего больше нет. Ты ведь не ко мне в гости приехала?

– Мой сын, Билли, вернулся из колледжа, и мы решили прокатиться и немного поговорить.

– Втроем?

– Нет. Рид, он… прогуливался, наверное. Правильно, Рид?

– Да, гулял, – подтвердил он.

Изнутри послышалось кряхтение. Лиз поспешно сказала:

– Ладно, хорошо, приятного вечера!

Она скрылась в доме и захлопнула за собой дверь.

У меня снова возник вопрос: что там, собственно, происходит? Она явно вела себя странно. Но дареному коню в зубы не смотрят, особенно если этот конь – запасное колесо, которое в этот вечер может спасти нас с сыном от аварии и ареста.

Нет, в темную летнюю ночь, когда ты у последнего дома на пустынной дороге около реки, а в багажнике сына лежит тело, лишние вопросы лучше не задавать.

Пока мы стояли на крыльце, мне не хотелось, чтобы кто-то из двух женщин спросил, куда я шел по Тарп-роуд: рассказывать им о своем плане я не хотел, врать – тоже. Поэтому я стоял и молчал, как всегда, когда хочу, чтобы люди говорили друг с другом, а не со мной, обычно это срабатывает.

Один раз я оглянулся на Билли – он сидел за рулем своей машины, и лицо у него было какое-то тревожное. Потом повернулся к Карле и Лиз – у них на лицах такое же тревожное выражение. Я нервничал: уже поздно, а до кладбища еще вон сколько идти. Так что я, наверное, мало чем от этих троих отличался. Забавно получалось, хотя и не очень забавно: все испытывают одни и те же чувства, но при этом скрывают их друг от друга.

Вот малыш Джимми – другое дело, за это я его и люблю. Он никогда не боится сказать, что чувствует или думает. Может быть, с возрастом люди начинают своих чувств бояться, смущаться или толком не понимают, что именно чувствуют, вот и не хотят выставлять их напоказ. Я надеялся, что с малышом Джимми такого не случится, но кто же его знает?

Пока Карла и Лиз разговаривали, я смотрел себе под ноги и ждал, когда они закончат. Потом поднял глаза к небу. В Локсбурге всегда много звезд, но здесь, почти за городом, их было еще больше. Я представил, что сверху кто-то на нас смотрит. Не Бог, просто какой-то человек. И он видит нас троих с высоты. Нас трое, мы обычные люди, стоим на крылечке дома в центральной Пенсильвании, каждый о чем-то беспокоится, но боится сказать об этом другому.

Через некоторое время Карла и Лиз закончили разговор, все пожелали друг другу спокойной ночи и улыбнулись, только улыбки эти были скорее тревожными, чем счастливыми, хотя все мы притворялись, что улыбаемся с радостью.

А потом я пошел по дороге – один.

Я стояла над Капом, обдумывая, как быть, и тут он начал растягивать ленту на запястьях.

– Я тебя отпущу, – сказала я ему. – Чуть позже.

Он лежал на боку. Я подкатила его к кофейному столику и с помощью скотча привязала к ножке. Не скажу, что вышло идеально, но по крайней мере какое-то время он не вырвется.

Кто-то постучал в дверь. Еще раз.

– Можешь кричать, если хочешь, – сказала я Капу. – Если они позвонят 911, мне придется сказать полиции, что ты вломился в мой дом. Через час будешь в камере.

– Тогда отпусти меня.

– Отпущу, когда они уйдут.

Я открыла входную дверь на четверть. Уже собиралась отругать Рида, но оказалось, что он не один. С ним была Карла, официантка из бара, где я иногда играла.

Мы поздоровались, и она сказала, что у ее машины село колесо, поблагодарила за запаску и сказала, что скоро ее вернет. Я выскользнула на крыльцо, чтобы они не успели заглянуть внутрь.

Надо было скорее вернуться в дом, но я задалась вопросом: как их сюда занесло? Мимо моего дома и днем машина проезжает раз в полчаса. А уж в темное время – может, одна за весь вечер. Карла сказала, что они с сыном катались по окрестностям, вот и подъехали сюда.

Как же, рассказывай сказки. Я еще тряслась от встречи с Капом, которого пришлось примотать к столу, – он, наверное, с каждой минутой становится все злее. Но я знаю, когда мне пытаются втюхать дерьмо. А тут это дерьмо прямо шибало в нос – странное поведение Карлы, молчание Рида, оба дергаются.

Что-то было не так. И что-то воняло хуже любого дерьма. Да, остатки сгоревшей покрышки, но сверх этого – что-то прогорклое. Я принюхалась и посмотрела на Карлу, потом на Рида.

Времени на расспросы не было. Из дома раздался какой-то звук, будто что-то упало с кофейного столика, к которому был приклеен Кап. Я пожелала Карле и Риду спокойной ночи и вернулась в дом.

Мне было чем заняться.

Мы отъехали от дома Лиз на новом колесе. После грохота обода по асфальту машина, казалось, шла бесшумно. Через две мили мы проехали кладбище. Еще миля – и мы у реки. Билли заехал на пустынную парковку, подрулил к пешей дорожке. Потом сдал задом, чтобы багажник был как можно ближе к деревьям. Мы натянули на головы сетки для волос, потом бейсболки, надели перчатки.

– Вдруг кто-то приедет? – спросил Билли.

– Как только выйдем из машины, не останавливайся: возьми простыню за один конец. Я буду держать другой. Пройдем ярдов сто. И там ее спрячем. Не хочу, чтобы на тело наткнулся кто-то посторонний, напишем родителям письмо и укажем место.

Билли открыл багажник. В ноздри ударил запах разложения. Мазь я оставила дома, когда Билли тяпнул мне по руке. Но после пожара в ресторане и спущенного колеса было не до жалоб. Я схватила простыню здоровой рукой, и мы подняли тело. Потом двинулись.

С первых же шагов все пошло не так. Мы оба спотыкались в темноте. Нас кусали мошки, и казалось, что с каждым вдохом я заглатывала муху либо комара. Торчавшие ветки цеплялись за простыню и драли ее, несколько раз нам пришлось остановиться.

Ярдов через пятьдесят насекомые на теле Дорин, должно быть, учуяли движение и зашевелились. Выползли и полезли на наши руки и предплечья. Отпустить простыню мы не могли и приходилось терпеть их у себя на коже. В какой-то момент я провалилась ногой в грязь. Постаралась как можно скорее из нее выпрыгнуть – упала. Ногу выдернула, но грязь засосала ботинок. Пришлось вытаскивать его из жижи. Билли помог мне его надеть. В пальцах пульсировала сильная боль. Мы подобрали Дорин и двинулись дальше.

Наконец, добравшись до места, мы положили Дорин на землю и стали укрывать ее листьями и ветками. Время от времени мы замирали: казалось, из леса или с воды доносится какой-то звук – неужели тут кто-то есть? Вслушивались – вроде ничего. И возвращались к Дорин. Через двадцать минут ее уже не было видно.

– Достаточно, – прошептала я. – Идем.

– Погоди, – остановил меня он.

Билли опустился перед кучей валежника на колени. И посмотрел на меня через плечо, предлагая сделать то же самое. Я встала на колени рядом с ним. Мы свели перед собой ладони.

Мы давным-давно атеисты – или агностики, или как называют людей, которые во все эти обряды не верят или просто не считают нужным их соблюдать. Но укорять Билли я не стала. Не знаю, что он там себе говорил, к кому обращался. Сама я попросила Дорин простить нас и объяснила, что выбора у нас просто не было. Сказала, что, когда видела ее в городе, мне она всегда казалась милой и симпатичной девушкой. И что она, надеюсь, обретет покой.

И только вернувшись к машине, я поняла, что вообще ничего не сказала Богу.

Дома Билли стал засыпать яму. Я тоже было начала орудовать лопатой, но через минуту сдалась, одной рукой не получалось. Он довольно быстро управился, уложил сверху дерн, словно пазл. При дневном свете будет видно, что здесь что-то копали. Но через пару недель следы исчезнут – трава пустит корни, почва осядет от дождей.

Мы аккуратно вытащили пластиковую занавеску для душа из багажника, сложили ее и сунули в бумажный пакет из магазина. Прошлись по внутренностям багажника хлоркой. Билли переоделся в прихожей, я – в сарае, надели на себя свежую одежду, что приготовили заранее. Все старое, включая бейсболки и сетки для волос, сунули в другой пакет. Пакеты отправили в камин. Я обрызгала их жидкостью для розжига и подожгла. Пока все это горело, отхлебнула прямо из бутылки изрядную порцию виски.

– Т-тебе с рукой надо в больницу, – сказал Билли.

– Расслабься хоть на минутку.

– Что-то еще не доделали?

– Яму засыпали. Багажник вычистили. Лопату хлоркой обработал?

– Да.

– Тогда на сегодня все. Разве что хочешь посидеть здесь и посмотреть на огонь.

– Приму душ, чтобы отмыться от запаха. Потом отвезу тебя в больницу.

Он поднялся наверх, а я сидела в кресле-качалке и смотрела на огонь. Подбросила еще одно полено, хотя особой нужды в этом не было: все уже и так превратилось в пепел. Улики были уничтожены.

Я еще раз отхлебнула виски – прямо из бутылки.

И еще.

До душа Билли так и не добрался. На следующий день сказал: не успел сесть на кровать, как откинулся на спину и тут же заснул. А я внизу, под влиянием виски в желудке и уютного огня, тоже отрубилась. И открыла глаза только наутро, когда в комнату прокралось солнце и приползло мне на лицо. Рука тут же отозвалась резкой болью.

Я поднялась наверх, посмотрела на спящего сына. Потом обернула перевязанную руку пластиковым пакетом, приняла душ и села за руль.

Локсбургская больница – это приземистое здание на десять коек, обычно не занятых, за исключением каких-то чрезвычайных случаев или когда у пациентов нет времени на то, чтобы, трясясь от страха, ехать в другое место: ребенок порезался о ржавую проволоку, работнику молочной фермы корова наступила на ногу так, что треснули кости. Женщины, если был выбор, предпочитали ехать рожать в Харрисбург, запланированные операции тоже обычно делали там.

Дежурного врача, доктора Уиллиса, я лично не знала, хотя иногда видела его в Локсбурге. Слышала, он перебрался к нам из другого городка, но из-за его разговорчивости выяснить у него хоть что-то было сложно.

– Так, посмотрим, что у нас здесь, – сказал он, явно довольный тем, что кто-то объявился скрасить его день, пусть и с травмой. Он дышал сквозь зубы, разматывая повязку, и был крайне аккуратен, когда добрался до прилипшей к ране марле.

– На прошлой неделе, – начал рассказывать доктор, – приехал фермер. Представьте себе: из Бэр-Гэпа. Его грузовик стоял на домкратах в гараже за домом. Он сидит на земле и меняет тормозные колодки. Тормозная пружина заклинила. Он поддевает ее парой плоскогубцев. Тянет изо всех сил. И пружина… ей же свойственно пружинить, так? Плоскогубцы соскальзывают. Пружина отстреливает и попадает ему прямо в белок глаза.

– Ужас.

– Да. Двухдюймовая пружина пробивает ему глазное яблоко. И торчит оттуда. Он начинает кричать, дергаться. Вскакивает на ноги. Оступается, падает на грузовик. Грузовик соскальзывает с домкрата. Ба-бах! Три тысячи фунтов «Форда-150» приземляются ему на ногу. Все кости переломаны. Пальцы ног тоже.

– Вы уверены, что мне надо это слушать? – спросила я. – Я не очень…

– Мало того что он на полглаза ослеп из-за проволоки, так еще и ногу раздробило. Что ему делать? Ясно, что нужно в больницу, а телефонной связи нет. Помните, как на той неделе громыхало? Там связь до сих пор не восстановили. Бэр-Гэп для телефонной компании – место не самое приоритетное.

Доктор протирал мне руку спиртом, потихоньку убирал корочку, а сам знай себе говорил, не затыкаясь. Наверное, думал, что так он меня отвлекает. Может, и правда отвлекал.

– Короче, помощь фермер вызвать не может, в глаз влетел кусок проволоки, который он не хочет вытаскивать, а то вытащит вместе с ним всю роговицу. И он едва ходит. Что делать?

– Идти к соседям?

– Соседей нет! В Бэр-Гэпе он один-одинешенек. Локсбург по сравнению с этой дырой – центр Чикаго.

Доктор наполнил шприц жидкостью и сделал мне укол в ладонь.

– Минутку надо подождать. Пусть онемеет. Что случилось с рукой?

– Я была в гараже. Сын там все разбрасывает. Наступила на старую доску для скейтборда. Поскользнулась, вытянула руку, чтобы не упасть, и со всего маху шмякнула по острию лопаты.

– Почему не приехали сразу? Ведь это было… – Доктор Уиллис взглянул на мою руку, будто переплавлял засохшую корочку во время. – Вчера вечером?

– Я выпила. Садиться за руль не хотелось. Просто забинтовала и…

– Друзьям не могли позвонить?

– Я отрубилась на диване. Полбутылки виски – хорошее снотворное.

– Четверти тоже достаточно. В следующий раз попробуйте. И вообще, пить надо меньше.

– И что было потом? – спросила я, чтобы отвлечь его от дальнейших расспросов.

– Что-что?

– С парнем из Бэр-Гэпа.

– Ах да! Телефона нет. Соседей тоже. Что же он делает? Ведь ему надо в больницу, так?

– И что, он приехал из такой дали?

– Как он приедет? Он же ремонтировал грузовик!

– Ой, забыла.

– Два колеса снял! И полгрузовика слетело с опоры!

– Что же он сделал?

– Вы как думаете?

Я пожала плечами. Пальцы начали неметь.

– Отремонтировал грузовик! – радостно вскричал доктор. – Снова поднял машину на домкрат. Поставил на ручник, надел колеса, завинтил гайки.

– Вы шутите.

– Нет! Все починил, при этом из глаза свисал кусок проволоки, а нога раздолбана, будто пакет с чипсами! Час возился. И ведь все отремонтировал! Потом пятнадцать миль пилил сюда.

– И как он?

– Везунчик! Мы удалили из глаза железяку и отправили его в глазную больницу в Филадельфию, проверить, все ли с глазом нормально, – оказалось, все нормально. Стопу на пару месяцев в гипс. Сейчас дома. Надеюсь, теперь будет защитные очки надевать.

– Это точно.

– А вы скажите сыну, чтобы не оставлял скейтборд где попало.

Он ущипнул меня за руку. Похоже, она превратилась в пухлую подушку.

– Что чувствуете?

– Вроде онемела.

Доктор Уиллис удалил остатки корки, уже без прежней осторожности, а я тем временем изучала содержимое его кабинета – какие-то графики, белые шкафчики, – лишь бы не смотреть на рану. Но разок все-таки взглянула. Отсеченный кусок мизинца побагровел и почти полностью отделился от ладони, ниже верхней костяшки. Из раны сочилось что-то желтое.

– На безымянный палец наложим швы, – объяснил доктор. – Там не так страшно. А верхнюю часть мизинца… уже не спасти, понятно?

– Да.

– Придется отрезать. Да она уже, считай, отрезана. Но сначала вы должны подписать бумагу, что согласны на ампутацию.

Он открыл ящик, достал оттуда бланк и позвал Полу, медсестру. Мы были с ней знакомы, и, когда она вошла, я улыбнулась. Она была из тех, с кем я могла поговорить по душам, может быть, по-женски поделиться своими страхами – ее бывший муж отбывал срок, она считалась невезучей, о которой можно посплетничать, но я никогда себе этого не позволяла.

Доктор при ней повторил сказанное, и я подтвердила, что его объяснения мне понятны.

Пола расписалась на бланке, как свидетель, поставил свою подпись и доктор. Протянул бланк мне. Я тоже подписала. Через три минуты он скальпелем отсек верхушку мизинца, чисто срезав верхнюю часть кости. Закрывая рану, он кивнул на кусочек пальца, который выбросил в ванночку из нержавеющей стали.

– Хотите на память? Кое-кто просит оставить. Положите в кувшин…

– Нет.

– Как скажете. Если надумаете – вот он. Но как только выйдете отсюда, больше его не увидите.

Когда я вернулась, сын еще лежал в постели. Он проспал почти пятнадцать часов и спустился только на запах еды.

– Ты в норме?

Он пожал плечами. Минуту стояла тишина, потом он спросил:

– Мы ведь хорошее дело сделали?

– Лучшее из того, что могли.

– Знаю. Все-таки до сих пор не верится.

– Я была бы счастлива, если бы ты остался и помог с рестораном, но мы с Нестором сами управимся. Ты в университет позвонил?

– Мне только что звонил мистер Купер из компьютерной лаборатории. Сказал, что есть вакансия до конца лета. Я согласился.

– Прекрасно, – сказала я. Мне очень хотелось, чтобы Билли был рядом, но ему будет лучше уехать из города, подальше от того, что произошло. Нам обоим будет легче это забыть.

Поев, мы сели за старый компьютер, который Билли однажды подобрал на помойке, и за пятнадцать минут составили письмо.

Получилось не очень хорошо. Но что тут может быть хорошего? Так или иначе, сгодится. Мы хотели приписать в конце что-то вроде «Да благословит вас Бог» или «Берегите себя». Но Билли подвел к этим словам курсор и удалил. Чем меньше слов, тем лучше.

Потом он притащил матричный принтер, который нашел несколько лет назад. Сразу подключить его к компьютеру не удалось. Пришлось повозиться, но Билли сказал, что оно стоило того – принтер старый, его не отследишь.

Письмо медленно выползало наружу, и мы смотрели на него, будто у него есть зубы и оно может нас укусить. Я надела перчатки, сложила лист и положила в конверт, заклеила его, смочив пальцы водой из-под крана. На конверте крупными буквами написала адрес полицейского участка, без обратного адреса, положила в пластиковый пакет, чтобы не касаться до отправки.

– В Аллентаун – только проселочными дорогами, – проинструктировала я.

– В Аллентаун п-проселочными дорогами, – повторил Билли.

– Когда доедешь…

– Мама, знаю.

– Когда доедешь, найди пустынную улицу с почтовым ящиком. Проверь, нет ли где-то видеокамеры. Опусти письмо в ящик. Потом…

– Мама, говорю же – знаю.

Мы продумали план заранее. Билли, наверное, решил, что я все повторяю, потому что нервничаю. Но повторение – мать учения. Операцию надо завершить чисто.

Билли погрузил в машину свои вещи – пора в МТИ. Но сначала надо боковыми дорогами ехать на юг, вдали от трассы, что ведет к Кембриджу. Доедет до Аллентауна, отправит письмо, а уже потом – на север, в университет.

– Вытащи из телефона аккумулятор и не включай, пока не доедешь до Массачусетса.

Он кивнул. Вскоре мои наставления кончились, и мы просто стояли у подъездной дорожки, без причины оттягивая прощание.

– Ой, погоди, – вспомнил Билли. За день до этого он отвозил машину автомеханику, поставил новое колесо, а запаска Лиз лежала в багажнике. Он вытащил ее, прислонил к углу дома.

– Не забудь отвезти.

– Обязательно.

Что скажешь после всего случившегося? Красноречием ни я, ни Билли не отличались. Мы прижались друг к другу лбами, обнялись, потом отстранились.

И мой сын уехал из нашего городка – учиться дальше.

Дорин нашли через пять дней.

Письмо застряло на почте или до него не сразу дошли руки в полицейском участке – этого я не знаю. Но в итоге его открыли и прочли, и за телом поехал сам Кринер.

Через час знал уже весь город. Мне позвонила Пэтти, а ей – подруга из супермаркета, услышавшая новость от библиотекарши, которой сообщила пенсионерка, чей сын был одним из восьми сотрудников локсбургской полиции. Остальное я уже узнала из харрисбургских вечерних теленовостей, а потом и из газеты «Лидер», которая еще долго смаковала подробности. Согласно новостям, всю зону у реки оцепили и тщательно прочесали. Кроме тела Дорин ничего необычного не нашли, письмо тоже не дало ключей к разгадке.

Кринер заявил журналистам, что будет проведено вскрытие и обследование тела, о результатах сообщат в течение месяца. Двух человек вскоре освободили из тюрьмы: бывшего парня Дорин, который продавал ей наркотики, – его алиби вдруг подтвердилось. Выпустили на свободу и маму Дорин, уже отбывшую половину короткого срока за свои собственные проблемы с законом; судья проявил к ней сочувствие и посоветовал больше никогда не употреблять наркотики. Но, если верить местным сплетням, ее уже видели то ли обкуренной, то ли упившейся. Я ее не осуждаю. У меня болит за нее сердце.

На следующий день после того, как нашли тело, в мой мозг заползла пугающая мысль: вдруг мы оставили какие-то следы? Вдруг нас кто-то видел? Или еще что-то.

Это наваждение не отпускало меня целую неделю, но постепенно сошло на нет – все ждала, что у дома остановится полицейская машина, но этого так и не произошло. К тому же надо было заниматься рестораном.

Позвонил Билли и обиняками дал понять: новости он видел. Мы еще немного поговорили, и он вдруг начал играть, будто разговор кто-то прослушивает.

– Мама, кое-что случилось, – сказал он.

– Что, дорогой?

– Машина.

– Господи. Что такое?

– ДТП. Проехался пассажирской стороной по ограждению. Здорово помял дверь. Бампер тоже. Поехал к автослесарям. Те сказали, что за ремонт браться не стоит. И я отвез машину на свалку.

Нам обоим не хотелось думать, что в багажнике осталась хоть какая-то улика. И Билли намеренно стукнул машину в Бостоне, а потом отвез на свалку, где ее, возможно, разобрали на запчасти или просто отправили на металлолом. Все следы уничтожены.

Казалось, наш с Билли план сработал целиком и полностью. Может быть, именно поэтому меня не оставляло чувство, что за всю эту историю нам еще прилетит.

Когда мы попрощались с Лиз у ее дома, Карла и Билли предложили меня подвезти. Но я отказался, и их это не сильно огорчило. Некоторые люди, когда хотят тебе что-то дать, а ты отказываешься, начинают настаивать и выражают недовольство, мол, бери, когда дают. Карла и Билли просто сказали: «Как хочешь», – и тут же уехали.

Я пошел в сторону кладбища и решил: если увижу свет фар, спереди или сзади, просто спрячусь в лесу. Машинами на сегодня я был сыт по горло.

Мне хотелось убедить себя, что сыт и Локсбургом по горло. Мне нравилось здесь жить, но я знал: Грег собирается отправить меня в Питтсбург и помешать ему я не могу. Поэтому я решил сосредоточиться на других не очень приятных вещах, чтобы перебить мысли об отъезде. Это называется «стратегия преодоления трудностей».

Я подумал, что не буду скучать по людям, которые водят громыхающие грузовики, да еще и врубают стерео, будто думают, что послушать их музыку хотят все. Не буду скучать по Дэну Мэллою. По брошенным домам, мне всегда кажется, что оттуда кто-то за мной наблюдает.

Но чем больше я об этом думал, тем больше понимал: все плохое будет меня окружать где угодно. Да, Дэн Мэллой останется здесь, но плохие люди, заброшенные дома и громыхающие грузовики есть везде.

А вот всего хорошего, что есть в Локсбурге, в других местах нет. Нашего фирменного мороженого в Питтсбурге нет. Как нет и нашего ручья, старого железнодорожного моста или церкви Святого Станислава, где, если подгадать время, витражи светятся изнутри синим, фиолетовым и красным, когда по ним гуляет солнце. Получается несправедливо: если я уеду, все плохое останется со мной, а с хорошим придется попрощаться. Придется попрощаться и с Терри Спенсер.

Мы с Терри учились в одном классе. Иногда она со мной здоровалась, и я всегда отвечал, но слегка ее побаивался. Она была среднего роста, с короткими рыжими волосами, и некоторые за глаза называли ее пацанкой. Один футболист как-то ущипнул ее за попу, так она ему вышибла передний зуб. Потом я слышал, как наш учитель физкультуры, мистер Норман, сказал другому учителю: «Я занимался боксом в морской пехоте, но с Терри Спенсер связываться бы не стал».

Я не хотел идти на выпускной, но мама меня заставила. Это не было официальное событие, какие показывают в кино, когда все надевают дорогие наряды и сидят за столом при свечах. У нас это называлось прощальными танцами для выпускников, организованными в школьном спортзале, потому что выпускной класс в том году был маленький. Даже если у тебя была пара, это, скорее всего, была твоя же одноклассница. Почти все пришли поодиночке. Одни пришли в костюмах, другие в джинсах. Некоторым было просто плевать. Лично мне хотелось побыстрее уйти домой.

Я съел два куска пиццы и решил, что потихоньку смоюсь и уйду, но домой пойду медленно, чтобы мама подумала, что я пробыл весь вечер в школе. Я сказал себе: сыграют десять песен, и пойду. Около двери на скамейках для зрителей с двумя подружками сидела Терри Спенсер. Другие ребята называли их ковбойками, потому что у их отцов были скотоводческие фермы. Терри увидела меня и громко, с ехидством, спросила:

– Куда это ты собрался, Рид?

Я промолчал.

– Решил смыться пораньше?

Она была первая и единственная, кто ко мне обратился за весь вечер. Я стоял и смотрел в пол, тогда она сказала:

– Иди сюда.

Я боялся ее, но не так, как Дэна Мэллоя, потому что Дэн мог меня только побить, но это заживет. Терри я боялся по другой причине: вдруг засмущаюсь, а это гораздо хуже любого битья, хотя и знал, что рука у нее тяжелая.

Я подошел к Терри. Она уставилась на меня. Наверное, я мог бы досчитать до десяти или даже до пятнадцати, прежде чем она заговорила.

– Ну? – почти рявкнула она.

– Что – ну?

– Пригласишь меня на танец?

Я промолчал. На всякий случай оглянулся: вдруг это она не мне? Оказалось, все-таки мне.

– Я жду, Рид.

– Я не умею.

– Очень просто. Говоришь: эй, Терри, давай зажжем на танцполе?

– Нет. Я имел в виду, что не умею танцевать.

– Видите! – Терри повернулась к подружкам, будто что-то им доказала. – Эти локсбургские парни – все нюни, я же вам говорила. За них все делают их мамочки. Может, даже пипиську за них держат, когда они писают. Всему их учи! Господи, помилуй и спаси!

Потом Терри вытащила меня на танцпол.

Раньше никто из ровесниц меня за руку не брал.

– Только чур на ноги не наступать, понял? – предупредила она довольно громко. Я стоял, руки по швам. Она закатила глаза, фыркнула, взяла мою руку и положила себе на талию, а другую взяла в свою. Потом положила руку мне на плечо и начала легонько двигаться, и я задвигался тоже.

– Получается, – смягчившись, подбодрила меня она. – Вот ты и танцуешь. – Я смотрел нам под ноги, потому что не хотел отдавить ей пальцы, но она сказала: – Смотри мне в глаза, чучело!

И я посмотрел ей в глаза.

Тут кто-то слева завизжал:

– Батюшки-светы!

Мы оба обернулись – это оказалась Кристи Хок, которую никто не любил, но большинство это скрывало, не желая с ней ссориться. Кристи танцевала с Дэном Мэллоем – он школу уже закончил, но пришел потанцевать с Кристи. Дэн заржал и что-то шепнул Кристи на ухо. Кристи посмотрела на нас и сказала:

– Фи-и-и!

Кто-то из ребят однажды сказал: «С Терри лучше не связываться». Только в эту минуту я понял, что он имел в виду.

– Хочешь что-то сказать, коза? – кинула Терри прямо Кристи в лицо. Это походило на пощечину. У Кристи отвисла челюсть, она, видимо, не могла представить, что кто-то может ей такое сказать. Терри это увидела и добавила: – Не хочешь – закрой хлебало. Такая же безмозглая, как коровы моего отца.

– Эй, полегче, – вступил Дэн.

– Кстати о безмозглых, – не отступала Терри, – еще один стопроцентный пример.

Потом Терри смерила их взглядом и объявила:

– Сладкая парочка – гусь и гагарочка.

Кто-то рядом услышал это и захихикал. Кристи и Дэн фыркнули, но было ясно, что крыть им нечем, и они просто отодвинулись подальше.

Терри повернулась ко мне как ни в чем не бывало. Потом сказала:

– У тебя рука потная, Рид.

Я быстро вытер руку о штаны, потом снова взял ее ладонь в свою, надеясь, что пота уже нет.

– Так лучше, – подтвердила она.

Заиграла другая музыка. Терри сказала:

– Ой, моя любимая!

Песня называлась «Август», и пела ее Тейлор Свифт. Медляк.

Терри взяла другую мою руку и тоже положила себе на талию.

– Только не борзей, ясно? – сказала она.

Я покачал головой, потому что борзеть – наверное, лапать ее – вовсе не собирался. Что бы это ни значило, я знал, что не буду.

Терри положила руки мне на плечи, подвинула их к шее, сплела пальцы, и мы стали медленно покачиваться под музыку, а руки я держал у нее на талии, и казалось, что время тянется бесконечно долго, но в то же время будто остановилось. От нее чудесно пахло духами. Шло какое-то тепло. Она тихо подпевала про себя, и я чувствовал ее дыхание.

Мне стало грустно, когда песня кончилась, но я постарался это скрыть.

– Совсем неплохо, Рид, – похвалила она.

Мы вернулись к двум ее подругам. Потом к ним подошли трое парней и пригласили на танец, они вышли на танцпол, а Терри сказала:

– Спасибо за танец, Рид. Ты милый, – видимо, хотела сказать, что я вел себя как следует. Иногда я задумываюсь над ее словами и пытаюсь понять, что именно она имела в виду. Я их препарирую. «Препарировать» – хорошее слово.

Чего я точно не буду делать, так это слушать песню «Август» Тейлор Свифт. Время от времени она звучит по радио, и я переключаюсь на другую станцию, не хочу, чтобы эта песня значила для меня что-то еще, кроме того вечера, когда Терри Спенсер взяла меня за руку и вывела танцевать.

Иногда я вижу Терри, когда прохожу мимо продуктового магазина, где она работает. Увидев меня, она не изображает радость, не приветствует напевным голосом, как некоторые. Но и не избегает, как некоторые другие, которые, завидев меня, инстинктивно отходят в сторону. Она просто говорит: «Привет, Рид», как любому другому, и мне важно, что она относится ко мне так же, как ко всем остальным. Я знаю, что она встречается с Майком Стивенсоном, его отец – хозяин этого продуктового магазина, а по городу ходят слухи, что Майк заходил в ювелирный магазин и приценивался к обручальным кольцам, потому что собирается сделать Терри предложение. И я стараюсь о Терри больше не думать, потому что… не знаю почему. Трудно подобрать нужное слово.

Скажу одно: если Терри хочет замуж за Майка Стивенсона, пусть он тогда сделает ей предложение, потому что я желаю ей счастья.

И сейчас, когда я шел на кладбище, вечер был очень похож на вечер прощальных танцев выпускников. С холмов дул мягкий ветерок, на небе ни облачка, и казалось, что Локсбург спрятан от всего на свете, будто в нем есть что-то особенное.

Вскоре я подошел к краю кладбища. Ярдах в пятидесяти по дороге находился главный вход, но ночью он заперт, поэтому я перелез через невысокую стену и пошел медленно, чтобы не споткнуться в темноте. В темноте казалось, что надгробий больше, чем днем. Я смотрел на них и думал: под каждым лежит человек, проживший целую жизнь, и все, что он чувствовал, во что верил, – все это исчезло. И у всех лежащих в земле, разве что кроме малых детей, были враги, как Дэн Мэллой, у всех были особенные минуты, как мой танец с Терри Спенсер, все кого-то любили, как я маму, а кого-то иногда любили, а иногда нет, как я Грега, все кого-то хотели защитить, как я хочу защитить малыша Джимми. Эта мысль показалась мне одной из самых важных, какие приходили мне в голову, получалось, что люди под могильными плитами когда-то были такими же, как мы. Это было и очень грустно, и поразительно.

Я перешагнула через Капа и открыла шкаф в дальнем конце комнаты, внимательно его оглядела, решила, что ничего мне нужного там нет, потом проделала то же самое с каждым ящиком в кухне. Я никогда не пользовалась второй спальней, но и ее не оставила без внимания.

Потом вернулась в гостиную.

– Может, уже отпустишь меня? – сказал Кап.

– Заткнись на минутку, ладно?

Раньше я обшарила каждый квадратный дюйм дома, тщетно пытаясь найти что-нибудь на продажу. И точно знала, что у меня есть – не так и много. Но ведь я никогда сюда не вернусь, значит, надо проверить, не останется ли здесь что-то мне нужное. Я забрала последние туалетные принадлежности из ванной, запихнула их в сумку, обе сумки оттащила в гостиную и поставила у входной двери.

– Куда собралась? – спросил Кап.

– На кудыкину гору, – сказала я ему.

– Ты мне должна.

– Верно.

Я подняла каминную кочергу.

– Отпусти меня, и будем считать, что мы квиты, – сказал Кап, увидев в моей руке кочергу.

– Нет. Не будем. Мы еще не квиты.

От него по-прежнему исходила опасность. Но дураком он не был. И знал: если решу ударить, его башка за долю секунды расколется, как сырое яйцо. Я видела, что он борется с клейкой лентой, хотя и старается этого не показать. Я ткнула его кочергой в плечо и покачала головой. Он прекратил.

– Если я позвоню в полицию и скажу, что ты вломился ко мне в дом, что с тобой будет, как думаешь?

– Сама знаешь, – буркнул он.

– Скажи.

– Я на условно-досрочном.

– И?..

– Меня упекут обратно в тюрягу.

– Именно.

Для пущего эффекта я помахала у него перед носом кочергой.

– Если я тебя сейчас здесь убью, что будет со мной, как думаешь?

– Наверное, ничего.

– Именно, снова прав. Они мне еще и медаль дадут. Но я же не вызвала полицию?

– Нет.

– И пока тебя не убила.

– Нет.

– Будь я мелочной, я бы сказала, что не я тебе должна, а ты мне.

Я положила кочергу на место у камина. Кап явно расслабился.

Я взяла бабушкину сумку, перекинула через плечо и залезла внутрь.

Извлекла оттуда толстую пачку денег. Я надеялась, что он изумится. И он меня не разочаровал.

– Поправь меня, если я ошибаюсь, но я должна тебе пятьсот шестьдесят долларов за так называемый ремонт моей машины. Верно говорю?

– Верно.

Я вытащила из пачки пять стодолларовых купюр и бросила их на колени Капа. Потом туда же – еще три двадцатки.

– Так, с этим рассчитались. Не сочти за невежливость, но скажу, что разбираться в машинах можно и получше. Скажи спасибо, что не накатаю на тебя огромную жалобу и не буду тебя позорить в интернете.

– Я поставил новый бензонасос и хотел для тебя же сэкономить на бензопроводе! – сказал он. – И я…

– Ладно, не важно. Назовем это разницей во мнениях. Так что тут мы квиты, да?

Он кивнул головой, но я хотела это услышать.

– Значит, с ремонтом машины мы квиты, да?

– Да.

– Теперь метамфетамин, который ты передал Люку. Напомни, сколько это стоило.

– Три штуки.

Я отсчитала тысячу. Бросила ему на колени. Отсчитала еще одну. Бросила ему на колени. Отсчитала третью и бросила туда же.

– Три тысячи за метамфетамин. По наркотикам мы квиты, да?

– Да, – сказал он, уже не усмехаясь. Выпучив глаза, он смотрел на все эти деньги у себя на коленях. Его губы слегка разошлись в улыбке, наружу выглянули несколько желтых зубов.

– Прекрасно. Сколько будет стоить, чтобы ты забыл обо мне навсегда?

– Чего?

– Хочу, чтобы ты забыл о моем существовании. То есть, если я вернусь в Локсбург, тебе до меня не будет никакого дела. Равно как и до моих родственников – тебе будет на них плевать.

– Что-то я не очень въезжаю.

– Сколько я тебе должна, чтобы ты забыл обо мне и обо всем, что тут произошло? Хоть ты это и заслужил, как-никак вломился ко мне в дом.

Он посмотрел на меня с недоумением.

– Пятьсот? – подсказала я ему.

Он немного подумал.

– Тысяча.

Я отсчитала тысячу. Сделала вид, что мне больно расставаться с этими деньгами, хотя попроси он две тысячи, я бы их выложила. Бросила деньги ему на колени. Оставшаяся пачка купюр вернулась в сумку.

– Даешь слово? – спросила я.

– Даю слово.

– У тебя на коленях почти пять тысяч. Погоди, это еще не все! Я уезжаю. Все, что мне нужно, я забрала. И все, что осталось, – в твоем распоряжении. Можешь подогнать грузовик и вывезти все, что хочешь. Диван еще жив. Телевизор древний, но работает. Кровать тоже мягкая, рама прочная. Я видела, где ты живешь, – готова спорить, мебелишка получше тебе не помешает.

– Не откажусь. Как насчет того кресла?

– Что хочешь – все твое. Я уезжаю из города.

– Круто, – сказал он. – Беру все.

– Как ты сюда попал?

– На мотоцикле, спрятал его у дороги.

– Ясно. Хорошо. Кап, сказала бы, что была рада с тобой познакомиться, но радости тут было мало. Старайся не лезть на рожон. По возможности.

– Может, размотаешь меня?

– Нет. Ты мужик крепкий. За десять-пятнадцать минут от ленты сам высвободишься.

– Уж как-нибудь, – сказал он.

Я подняла сумки. Окинула дом прощальным взглядом, впрочем, безо всякой ностальгии.

– Кстати, что за имя Кап?

– Кевин Альберт Полсон – мое полное имя.

– Вот как.

– Ты первая, кто меня об этом спросил.

– Интересно почему?

Когда я уже собиралась выйти на улицу, положить сумки в свою новую подержанную машину и уехать отсюда навсегда, Кап сказал:

– Эй.

Он кивнул в сторону моей сумки, куда я на его глазах убрала пачку наличных, потом кивнул на купюры у себя на коленях.

– Откуда столько бабок? – спросил он. – Расскажи.

Я улыбнулась.

– Две вещи скажу, Кевин Альберт Полсон. Во-первых, я не хочу тебе об этом рассказывать. А во-вторых, тебе лучше об этом не знать.

Через два месяца после пожара в ресторане Нестор сопровождал меня в окружной суд по мелким искам. Электрик отказался признать свою работу некачественной и возместить ущерб. Нестор дал показания, что этот тип со своей работой не справился, что он разбросал на площадке обломки металла и не удосужился их убрать, в результате мы прокололи шины. Начальник пожарной охраны тоже присутствовал и высказал свое мнение. В конце слушаний судья поверх очков для чтения прищурился на электрика:

– Я уже, кажется, видел вас в этом зале?

Суд решил дело в нашу пользу. Когда мы выходили, судья спросил:

– У вашего ресторана уже есть название?

– «Стартовые ворота», – ответила я.

Газета «Локсбург лидер» приземлилась у моей подъездной дорожки.

Я перестала заглядывать на сайт каждый день – слишком много было дел в ресторане и очень хотелось выкинуть тот вечер из головы. Со временем это начало мне удаваться.

Статья начиналась так:

У меня зачесалась ампутированная фаланга мизинца.

Я бросила газету, снова взяла ее и прочитала статью еще два раза, вчитываясь в каждое предложение. Потом принялась расхаживать по дому, проклиная все на свете. Несколько раз я бросала взгляды во двор, где уже выросла густая зеленая трава. Успокоившись, я позвонила Билли.

– Я в компьютерном классе, – сказал он. – Что случилось?

– Иди домой.

– В чем дело? Я…

– Делай, что говорят.

Его квартира была в десяти минутах ходьбы от лаборатории, но перезвонил он только через полчаса.

– Я жду твоего звонка! Где ты ходишь?

– П-пришлось искать себе замену в лаборатории.

– Ты читал статью? Про Дорин?

– Нет. Что там?

– В ее организме нашли наркотики, как ты сказал. Но ее…

Я не могла заставить себя сказать это прямо или хотя бы спросить. Пришлось перевернуть вопрос, смягчить его, чтобы сохранить рассудок.

– Вы с Дорин… поссорились или что-то еще случилось той ночью?

– Почему ты спрашиваешь?

– Можешь прочитать в интернете. Господи, мы не должны говорить об этом по телефону!

– Ты имеешь право мне звонить. Ты моя мама, я в к-колледже.

– Надо было позвонить тебе из телефона-автомата или…

– Мам, что случилось?

– Вскрытие показало, что у нее в организме были наркотики. Но в отчете сказано, что, возможно, были следы драки.

– В статье нет слова «драка».

– Я думала, ты ее не читал!

Пауза.

– Я читаю ее сейчас.

– Там сказано, что ее шея… Прошу тебя, Билли. Скажи, что произошло?

– Ничего!

– Вообще ничего?

– Погоди! Я знаю, что это! Знаю!

– Что?

– Я… когда выносил ее во двор. Я ее уронил. Она была тяжелая. И стукнулась о землю головой или шеей.

– Ты… говоришь мне правду? Пожалуйста, скажи мне правду, Билли.

– Я ее уронил, – повторил он.

– Это правда?

– Мама, ты мне не веришь?

– Ты ничего не говорил об этом.

– На ней нашли твою кровь, – сказал Билли.

– Наверное, когда мне по руке рубанула лопата.

– Да.

– Теперь это у них в деле, – заметила я.

– Не пользуйся генеалогическими сайтами, не сдавай анализы к-крови и все такое, – сказал он.

– Не буду.

– И мне не стоит, да?

– Да, лучше не надо.

– П-потому что… Они могут сказать, что это твоя ДНК, даже через меня.

– Да.

– Я тоже не буду сдавать кровь на анализ. Ради тебя. Ради нас.

– Хорошо.

– Ты потеряешь все, – сказал Билли. – Если они узнают.

Я промолчала.

Но в итоге смогла сказать только:

– Да.

Мы пытались успокоить себя, читая вслух абзацы, где говорилось: «Об арестах говорить рано» и «Возможно, те, кто имеет отношение к этой смерти, не живут в Локсбурге».

Повторив все это несколько раз на разные лады, мы утомились. Прежде чем повесить трубку, я по привычке задала Билли стандартный вопрос:

– Что нового с учебой?

– Все нормально. У меня… появилась девушка.

– О-о. Хорошо.

– Приглашает к себе на Рождество.

– Хочешь поехать?

– Да, если ты не против.

– Поезжай, – сказала я, и мое сердце чуть сжалось от этой лжи. Конечно, я была против. После его появления на свет Рождество мы всегда проводили вместе.

– Хорошо, – сказал Билли. – Мне надо идти в лабораторию. Позвони мне, если… ну, знаешь… услышишь что-то новое.

Пауза.

– Подожди, – сказала я.

Должно быть, он уже отвел телефон от уха, потому что спросил «Что?» не сразу.

– Когда ты вернулся домой, в июне. Почему рассказал о Дорин только тогда? Почему не на рождественских каникулах в прошлом году? Или в другое время? Почему именно тогда?

Он не ответил, и я начала рассуждать вслух.

– Может быть, дело в том, что именно тогда я сказала тебе, что хочу перезаложить дом? И в него может въехать кто-то другой? И если они начнут перекапывать двор, то найдут ее и…

– Мама, ты бредишь. Что за намеки? Я сказал тебе, потому что это меня д-доставало.

– Доставало тебя.

– Да. Мучило.

– Билли. Ты мне не врешь?

– Я ее уронил, – сказал он. – Может быть, когда она не приходила в себя, я ее потряс. Понимаешь?

На линии воцарилось долгое молчание.

– Мама, ты знаешь меня всю м-мою жизнь, – сказал он. – Ты должна мне верить.

Никаких слов больше сказано не было.

Гробовая тишина.

Потом Билли повесил трубку.

Я не могла заснуть – неужели мне снова предстоит бессонная ночь? Я то сомневалась во всем, что сказал Билли, то верила каждому его слову, то оказывалась где-то посредине, пока не начало светлеть небо.

То, что у тебя в голове, основано на выбранных тобою фактах, и каждый раз, выбирая другой факт, я меняла свои мысли.

Но я знаю своего сына. Знаю со стартовых ворот.

Мучила себя вопросами до полного изнеможения: откуда мне знать, что они не поссорились? Вдруг она посмеялась над его заиканием и это его сломило после восемнадцати изнурительных лет в Локсбурге? Но он – парень умный, все продумывает на десять шагов вперед. Что, если он специально ранил меня лопатой, чтобы привязать к преступлению? Тот ли он человек, за которого я его всегда принимала? Я в этом уверена?

Эти мысли донимали меня, пока я трудилась в ресторане, где вдруг стала проявлять несвойственную мне осторожность и следить за тем, чтобы не порезаться. Проливать кровь я больше не хотела.

– Что с тобой? – спросил Нестор. Я чуть не подпрыгнула от неожиданности, до того ушла в себя.

– Ничего… Просто устала.

– Не верю, – сказал он. – Что случилось?

– Не хочу об этом говорить.

– Тогда скажи Богу.

– Разве он и так не в курсе? – спросила я, и против воли эти слова прозвучали довольно сердито.

– Я тебе сколько раз говорил: молись не о том, чтобы Бог думал иначе, – молись, чтобы самой стать другой.

Вернувшись вечером домой, я обошла комнаты, размышляя, что делать, если явится полиция. Случись такое, я что-то выдумаю, возьму вину на себя и спасу сына.

Но стоит ли его спасать?

Я опустилась на колени у кровати и начала молиться, умоляя Бога дать мне ответ.

Я не хотел светить фонариком, пробираясь по кладбищу, – вдруг кто-то увидит свет? Кладбище для маленького городка огромное – таким маленьким Локсбург был не всегда. Когда-то он процветал. Долгие годы в Локсбурге жило много людей, но большинство уехали, когда закрылись угольные шахты. Вы можете спросить, что сталось со всеми живыми и куда они делись, но вы никогда не спросите, что сталось с телами. Потому что чаще всего тела остаются там, где их похоронили. Живые мертвецов с собой не забирают.

Поначалу я сбился с пути и пришлось вернуться обратно, но через несколько минут все-таки нашел наш семейный склеп. Вытащил ключ, похожий на отмычку, отпер ворота, шагнул внутрь и закрыл их за собой. В небольшом помещении было прохладнее, чем в то утро. Я сел на каменную скамью и достал из рюкзака фонарик. Включил – тени стали большими, задвигались по потолку, и я слегка заволновался, а лучше сказать, испугался. Я положил фонарик на скамейку поверх рюкзака и нацелил его на стену, где было написано имя моей мамы.

Сверлом я отковырнул четыре кусочка металла, которые закрывали отверстия для винтов. Достал дрель, переключил ее на реверс и выкрутил все четыре винта. Потом снял плиту и положил на пол. Каждый звук отдавался громким эхом.

Показалась передняя часть маминого гроба. Я взялся за ручку и потянул. Гроб скользнул на роликах, и снизу выдвинулись ножки, точно так же как в то утро, когда его задвигал гробовщик, только в обратном порядке.

Гроб не был заперт – только защелка прижимала крышку с резиновой прокладкой к гробу. Я открыл защелку, и крышка освободилась. Теперь я мог ее отодвинуть, когда буду готов.

Из рюкзака я достал куколку Мисс Молли. Поднес ее к гробу и начал разговаривать с мамой. Я знал, что мама умерла и меня не слышит, но против воли заговорил с ней, так люди разговаривают с безответными животными, и так мама разговаривала с папой, когда приезжала его навестить. И вот теперь я делаю то же самое, что делала она, но обращаясь к ней.

– Привет, мама, – прошептал я. – Грег забыл отдать куколку Мисс Молли гробовщикам, и они не положили ее туда. Вот я и принес ее к тебе, как ты хотела. День был очень трудный. Я столько раз хотел поговорить с тобой, спросить, что мне делать, но тебя рядом не было. Но, может, оно не так и плохо, ведь ты всегда говорила, что я должен все делать сам. И вот я все сделал сам, не сдался, потому что ты говорила: мы не сдаемся. Ты говорила, что я все могу. Я все время это помнил. – Чем больше я говорил, тем лучше себя чувствовал, тем меньше меня пугала темнота и глубокие тени. – Я положу к тебе куколку Молли и поставлю на место твой гроб, но сначала хочу тебе кое-что рассказать. Хочу рассказать тебе, что случилось на прошлой неделе.

Я положил руку на гроб. Металл был прохладным, поэтому я положил туда и другую руку. Гроб был примерно мне по грудь. Я подошел ближе и прижался к нему лбом.

Потом попросил маму меня простить.

На прошлой неделе Грег заехал к нам рано утром, оставить малыша Джимми, чтобы мы с мамой присмотрели за ним, пока Грег будет на работе.

– А вот и наш пупсик! – сказала мама, когда малыш Джимми забежал в дом. – Теперь счет за электричество взлетит до небес!

Она не имела в виду, что счет поднимется вверх и пройдет сквозь потолок. Мама имела в виду, что мы будем платить больше денег, потому что малыш Джимми везде включает свет. Мы позавтракали хлопьями, и мама сказала, что у нее болит голова и она приляжет, а потом, может быть, мы испечем торт.

– Только орите потише, – велела мама, потому что ее спальня находилась внизу, рядом с кухней. Это не значило, что мы должны орать, но потише. Это значило, что должно быть тихо.

– Можно нам пойти на Уоррен-Крик? – спросил малыш Джимми.

Мама сказала:

– Если Рид тебя отведет. – Потом повернулась ко мне: – Запомни: никогда не оставляй его там без присмотра. – И сказала малышу Джимми: – Несколько лет назад одна девочка утонула в ручье. Меня это до сих пор пугает. – И добавила, уже мне: – Обещай, что не будешь спускать с него глаз.

– Обещаю.

– Вот и молодец, – сказала мама.

И пошла прилечь.

Я сел на диван и включил телевизор, а минут через десять или пятнадцать малыш Джимми подошел и выключил его. Потом включил потолочный вентилятор, свет, и я понял, что он начинает нервничать. И спросил:

– Хочешь пойти к ручью?

Он действительно хотел, и я сказал:

– Схожу в сарай и принесу сеть, будем ловить пескарей.

Сарай у нас за домом.

Малыш Джимми вышел вслед за мной. Залез в сарай, выключил свет, хихикнул и убежал в дом – чтобы я за ним погнался. Но когда я вышел из сарая с сетью, он уже был на улице – выскочил из дома через входную дверь и побежал к ручью. Я не стал заходить в дом, обежал его сбоку, чтобы не упускать малыша Джимми из виду, как и обещал.

До Уоррен-Крик от нас примерно четыре футбольных поля. Я побежал за малышом Джимми и догнал его, когда он еще не свернул вниз по склону, и к воде мы пошли вместе. Поймали сетью несколько премудрых пескарей, отпустили их и пошли дальше вниз – вдруг поймаем другую живность? «Премудрый» – забавное слово. Как и «живность».

Примерно через час мы с малышом Джимми сели на берегу ручья, и он сказал:

– Мне здесь нравится.

– Мне тоже. А что еще тебе нравится?

– Нравится, когда ты гоняешься за мной!

– Это я знаю.

– Нравится, как ты сердишься, когда я что-то выключаю и включаю.

– На самом деле я не сержусь. Только делаю вид.

– Мне нравится крутить рукоятки и выключатели.

– Знаю.

– Я все их повернул, чтобы ты за мной еще побегал.

Я кивнул и стал смотреть на воду. Потом спросил:

– Что ты включил?

– Все горелки на кухне! Ты был в сарае, а я забежал в дом. Ты же из-за этого за мной погнался?

Я быстро встал и сказал:

– Нам надо идти.

– Догоняй! – воскликнул он и побежал в другую сторону.

Надо было в ту же секунду бежать домой. Но я обещал маме, что не оставлю малыша Джимми у ручья без присмотра. Я побежал за ним, а он засмеялся, хотя смеяться было не над чем.

Я не просто разволновался. Мне стало страшно.

– Вернись, Джимми! – заорал я. Но я орал это всякий раз, когда пытался его догнать. Я споткнулся, ударился о землю и поранил предплечье. А он знай себе бежал, и когда я его все-таки догнал, мы были еще дальше от дома. Я схватил его за руку и потащил домой.

Добравшись до дома, я открыл дверь.

Но войти сразу не смог.

Там было слишком много газа.

Маму увезла скорая помощь.

Перед этим я распахнул входную дверь, обежал дом и открыл дверь сзади. Ворвался в мамину спальню рядом с кухней. По цвету ее кожи я понял – она умерла. Малыш Джимми заглянул было в дом, но я вытолкал его и позвонил 911. Малыш Джимми спросил, что случилось. Нужно было что-то быстро придумать, а врать я не умею, поэтому сказал ему, что, прежде чем выйти из дома и отправиться к ручью, включил плиту, чтобы испечь пирог, и решил вскипятить молоко для глазури, но молоко убежало и погасило пламя, а газ остался включенным, и я все говорил, забрасывал его словами, чтобы запутать, ведь ему всего пять лет. Под конец я сказал:

– Понимаешь? Дядя Рид совершил большую ошибку.

Заставил его повторить это несколько раз, и в конце концов он поверил.

Я вылил молоко на плиту до приезда скорой, а потом полиция вызвала Грега, и шеф Кринер спросил:

– Что здесь случилось, Рид?

Но вместо того, чтобы думать о том, что здесь случилось, я подумал о будущем. О том, что малыш Джимми включил газовые горелки и весь Локсбург будет говорить, что он убил свою бабушку, а Грег, который никогда и никому ничего не прощает, будет держать на него зло, хотя и скажет, что никакого зла не держит. Я знаю, каково это, когда на тебя показывают пальцем и шепчутся за спиной. Я не мог допустить, чтобы такое произошло с малышом Джимми.

– Рид? – сказал шеф Кринер.

– Да?

– Мне нужно, чтобы ты сказал мне правду, хорошо?

– Я и скажу правду, – подтвердил я.

– Ты включил газ?

Я кивнул, потому что так я вроде бы меньше врал, ведь мама велела никогда не врать.

– Рид, мне нужно это от тебя услышать. Ты включил газ?

Не сразу, но я все-таки ответил:

– Да. Я включил газ.

– Весь город тебя возненавидит, – сказал мне Грег на следующий день. – Люди, они такие.

Я промолчал.

– Малыш Джимми не нарочно, мама. Ты же знаешь.

Я убрал руку и лоб с крышки гроба и, держа куколку Мисс Молли, сказал:

– Ты велела мне никогда не врать. Но еще ты говорила, что нужно стоять за своих родных. И мне пришлось выбрать второе. Я не хочу ехать в Питтсбург, но еще больше не хочу, чтобы малышу Джимми было плохо. Я знаю, что такое быть отверженным, и это слово мне не нравится. И пусть это будет только один из нас. Поэтому я соврал, мама. Прости меня. Пожалуйста, прости.

Я приоткрыл крышку гроба на четверть и увидел кусочек маминого синего платья. Куколку Мисс Молли я положил маме под локоть. Каштановые нитяные волосы Мисс Молли хорошо сочетались с синим, и маме это, скорее всего, понравилось бы.

– Будь с ней, Молли, – прошептал я.

Потом закрыл крышку гроба и проделал всю недавнюю операцию в обратном порядке. Защелкнул крышку, закатил гроб на место, пластину прикрутил винтами к стене. Потом запер склеп и вышел в ночь.

Я ушел с кладбища и вернулся на Тарп-роуд, мимо дома Лиз Мойер, через весь Локсбург, мимо полицейского участка, и пришел домой далеко за полночь – там горел свет, и в гостиной меня ждал Грег. На диване, свернувшись калачиком, спал малыш Джимми.

Когда я вошел, Грег быстро поднялся. Кажется, он был готов сердито закричать, спросить, где я был.

Но я его опередил, подошел к нему и крепко обнял. Грег удивился, но сразу успокоился.

И тоже крепко меня обнял.

Так мы и стояли в доме нашей мамы, обнявшись, как и положено братьям.

Молча.

Я отъехала от дома на «хонде», отдала прощальный салют сгоревшему «шевроле» и двинулась в сторону трассы I-81. Не считая технических остановок, я направилась прямиком в Теннесси. Похлопала по бабушкиной сумке, лежавшей на сиденье рядом со мной. Позже я найду банк и положу на депозит лежавшие там тысячи долларов. Зачем носить с собой столько наличных? Какая прелестная проблема!

Я не хотела держать при себе и кое-что еще. Я заехала на стоянку закусочной «Угольщик» – последнее, что мне предстояло сделать в пределах локсбургской городской черты. Там я достала из сумки хозяйственный нож, рулон клейкой ленты – и выбросила в мусорный бак.

Потом выехала с парковки. И через пятьдесят ярдов пересекла границу Локсбурга.

Следующая остановка – Нэшвилл.

В утро кремации Люка я не верила, что смогу это сделать. Я продумала свой план до мелочей и понимала – в теории это возможно. Но хватит ли у меня сил?

«Верь, и воздастся тебе по вере твоей», вспомнила я прочитанные где-то слова.

И я готовилась, решила, что справлюсь. Может, и правда справлюсь?

Я обшарила свой дом. Нашла в старом коробе для инструментов строительный нож с острым сверкающим лезвием. И рулон клейкой ленты под раковиной. Еще липкий.

Положила это в бабушкину сумку вместе с парой желтых резиновых перчаток для уборки, лежавших в выдвижном ящике в туалете.

Даже в девять утра, когда Стейси открыла часовню, я все еще сомневалась: смогу ли реализовать свой план?

Стейси что-то замурлыкала.

– Что за песенка? – спросила я.

– Ой, извините, – смутилась она. – Новая песня в стиле кантри: «Детка, мы победили!» Вот привязалась, черт ее дери!

Я зажмурилась. Возможно, Стейси решила, что я стараюсь сдержать слезы. Но меня все достало: Люк, проглотивший монету. Заваруха, в которой я очутилась. Кретинские песенки и бесталанные дебилы, которые их распевают. Моя собственная невезуха. Возможно, вся эта хрень и дала мне стимул.

И я сказала себе: хочешь действовать? Вот и действуй.

– Можно мне побыть с ним наедине? – спросила я Стейси.

– Конечно. Конечно, – сказала она. – Если что, я в кабинете.

Я кивнула, и она вышла.

Когда дверь за ней закрылась, я ее заперла.

Потом сняла крышку фанерного гроба. Тело Люка было обмотано простым белым саваном, эдаким ночным балахоном, Стейси меня об этом предупредила. Я взяла саван и натянула ему на лицо. Не хотела смотреть на него, на скобки, которыми скрепили его расколотый череп. Кто-то надел на него белые семейные трусы, возможно, ничего чище он при жизни не носил.

Я достала желтые резиновые перчатки. Потом выдвинула лезвие ножа.

И простит меня Бог, но, чтобы отвлечься, шепотом начала петь первые такты новой песенки, что крутилась у меня в голове.

Я приложила край лезвия к животу Люка. Поежилась. Но заставила себя сделать поперечный надрез. Думала, сейчас брызнет кровь. Но вместо нее из надреза засочилась бурая вязкая жидкость. Дюймов через шесть я увидела желтый слой жира, а под ним – морщины кишок.

Слишком глубоко.

Варианта оставалось три: сделать еще один надрез, сдаться или засунуть внутрь руку. Для первого не было времени, второй вариант уже не рассматривался – дело зашло слишком далеко.

Я запустила в тело пальцы, отодвинула холодные внутренности и засунула руку выше. Скоро я забралась в Люка по локоть. Наклонилась – и лицом чуть не уткнулась ему в грудь. Я не знала точно, что нужно искать, в школе мне не довелось препарировать даже лягушку, но наткнулась на нечто, напоминавшее луковицу, выше сплетенных кишок. Я нажала и нащупала твердый предмет: монета.

Раздумывать было некогда. Я вытащила из Люка руку, снова взялась за нож и ввела его в тело. Подняв его чуть выше, я вскрыла желудок.

В нос ударили отвратительные газы, руку обвила какая-то мерзкая ткань – меня едва не вырвало.

Путь к сердцу мужчины лежит через его желудок – вдруг вспомнилось непонятно откуда, и я чуть не подавилась.

Я сунула руку в желудок и указательным и большим пальцами выудила монету. Вытащила руку. С каким-то влажным и хлюпающим звуком.

В руке я держала твердый пластиковый контейнер, а в нем – «Сидящая Свобода».

Я быстро побросала все – монету, нож, перчатки – в сумку, достала скотч и заклеила надрез, чтобы до кремации ничего не вывалилось наружу.

Поставила на место фанерную крышку и быстро отперла дверь. Примерно через минуту с выражением сочувствия на лице вернулась Стейси.

– Кто-то придет прощаться? – спросила она.

– Нет, – сказала я, вытирая слезы, набежавшие от наполнившего помещение запаха. Если Стейси что-то и учуяла, виду она не подала. – Наверное, ждать не будем.

Она показала на кнопку.

– Хотите сами?..

– Да, – ответила я и нажала кнопку.

Картонный гроб преодолел расстояние в пятнадцать футов до дверок крематория, которые услужливо распахнулись. Гроб вкатился внутрь, дверки закрылись, и раздался гул пламени.

Я взяла сумку и направилась к выходу.

– Примите мои соболезнования, – сказала Стейси.

– В чем? – спросила я с искренним удивлением. Только потом до меня дошло. – Ну да, конечно. Спасибо.

В магазине нумизматики Эд изучил монету и улыбнулся с грустной ностальгией.

– Куда утекает время? – сказал он. – Представляешь, как вчера помню, твой отец пришел сюда и купил эту монету. Мне тогда было тридцать с хвостиком. А сейчас! Песок сыплется! Да и внешне – только людей пугать!

Пока он бродил по переулкам памяти, я тайком оглядела ногти – еще раз проверить, чистые ли они. Выйдя из часовни, я быстрым шагом прошла две мили до дома. Там включила воду и над раковиной оттерла с мылом руки, отмыла перчатки и положила в мусорное ведро. Сполоснула пластиковый контейнер с монетой внутри. Монета поблескивала.

Эд спросил:

– Хочешь продать?

– Да. Время пришло. Четыре тысячи за нее получу?

– Четыре тысячи? – удивился он. Мне не понравилось, с какой интонацией он произнес цену, да и голос его звучал как-то странно. Он повторил цифру, и это понравилось мне еще меньше.

– Получишь ли ты за нее четыре тысячи? Странный вопрос.

– Так получу или нет?

– Конечно, получишь. Четыре тысячи за эту монету.

– Прекрасно.

– Но стоит она четырнадцать, – сказал Эд.

Если бы я могла расшифровать произнесенные мной звуки, получилась бы кривая из запинок, заиканий, каких-то обрывков и мычания. Пока я что-то лепетала, он начал стучать по клавиатуре и глазеть на экран компьютера.

– Если верить дилерской базе данных, последний раз такая монета продавалась месяц назад. Ушла за четырнадцать тысяч семьсот долларов. Я знаю коллекционера в Филадельфии, который выложит за нее как минимум пятнадцать штук.

– Папа сказал, что, когда он проверял в последний раз, цена была четыре тысячи.

– Давненько, наверное, дело было, – сказал Эд. – За последние два года цена на эту «Сидящую Свободу» взлетела до небес. Точно хочешь продать?

– А вы точно хотите купить?

– За хорошую цену – почему нет.

– Дайте мне тринадцать тысяч, – сказала я. – Потом звоните коллекционеру из Филадельфии. Слегка подзаработаете.

– Чек тебя устроит? – спросил Эд.

Кассирша в банке подумала, что ослышалась, когда я всю сумму попросила наличными. Я повторила свою просьбу и широко улыбнулась.

На заправке у Эдди была выставлена подержанная «хонда», надраенная до блеска, на лобовом стекле табличка «продается». Цена за тачку – шесть тысяч. Немного поторговавшись, я заполучила ее за пять с половиной. Потом купила самый большой букет, какой был в цветочном магазине, и отправилась в Хиллвью – в одной руке букет, в другой набор коллекционных монет в специальном альбоме, купленный у Эда. Там лежали монеты на несколько сот долларов, и я знала, что папа будет их изучать самым тщательным образом, а потом хвастаться перед медсестрами. Заодно выкупила заложенную монету – вдруг принесет удачу?

– Папа, я продала «Сидящую Свободу», – сказала я ему.

– За сколько?

– За тринадцать тысяч.

– Это намного больше, чем четыре.

– Верно. Сейчас попрощаемся с тобой, я пакую вещи и еду в Нэшвилл. Если там все сложится, мы с тобой купим домик и будем жить вместе.

– Не «если», а «когда», – поправил меня он.

Мы просидели на воздухе несколько часов, ближе к вечеру вернулись в его комнату. Я держала его за руку, пока он не заснул – мой папа, который когда-то сажал меня к себе на плечи и подбрасывал, будто я скакала на лошади, а у меня от смеха захватывало дух. С гаечным ключом в руке, открутив от моего велосипеда учебные колесики, он стоял у меня за спиной и придерживал сиденье, потом отпустил – и я поехала сама.

Как я люблю эти воспоминания, несколько раз пыталась превратить их в песни, но ничего не получалось.

Но даже вытаскивая монетку из прохладного и скользкого чрева Люка, я складывала строчки и что-то мурлыкала – о том, как попала в переплет, как вломилась в свой старый дом, а потом унесла ноги с места преступления.

По дороге в Нэшвилл песня обязательно сложится.

Я всегда ценила добрые времена. Зато в тяжелые пишутся отличные песни.

С того момента, как впервые посмотрел вестерн с Клинтом Иствудом, я мечтал стать немногословным одиночкой, ни на кого не полагаться, не иметь багажа и бродить по миру в одиночку.

А потом я повзрослел.

Потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что мне вроде как нравятся люди, и к тому же меня окружает множество потрясающих личностей. В первую очередь это Мишель, Хоуп и Трой Джаворовски, и сразу за ними – все, кто носит фамилии Бир, Дипьетро, Саймонс и Уоллес.

Аннемари Хайдек говорит, что возглавляет клуб моих фанатов, но, между нами, это я главный ее фанат. Я состою в фан-клубах и других Хайдеков: да-да, это вы, Джинни и Боб, а также Ларейн Хайдек-Галлахер и Том Галлахер.

Люди из театра, заслуживающие самых ярких прожекторов: Томас Коте, Джед Диксон, Трейси Ньюирт, Ди Ди Фридман, Тед Томпсон, Тони Спортьелло, Райли Джонс-Коэн, Эмили Закариас, Алекс Дмитриев, Элиса Марден, Сет Бауэр, Бен Самралл и Ева Хайнеманн.

Книжные люди, благодаря которым переворачиваются страницы: Джо Броснан, Морган Энтрекин и Дуг Стюарт.

Привет, Сэнди Гонсалес и Дэйв Уилсон, – вы никогда меня не подводите, за что я вам благодарен. Эй, Энди Вебстер, хватит меня смешить. Впрочем, я передумал.

Я всю жизнь поносил Нью-Джерси, но в итоге сам переехал туда и обрел множество замечательных друзей: Дороти и Патрик Холмс, Мисси и Криса Пиррера, Робин и Томми Зович, Кэти и Брюс Мориц, Сью и Ари Колкер, Бланка и Паршу Шах, Лиэллен и Кевин Коллинз, Мэй и Марк Роуленд, Трейси и Шейн Дейли, Кэти и Рэй Галлахер, Эйлин и Рави Саттираджу, Донна и Нил Генцлингер, Конни и Питер Лусдик, Маргарита и Маркос Гомес, Пэм и Ник Потенца, Кейт Меллор и Майк Шерман, а также Кристина и Джон Санта-Мария.

Лучшие авторы: Алекс Финли, Дин Кунц, Меган Лукас, Джамал Мэйфилд, Хэнк Филиппи Райан, Лиза Скоттолайн, Марк Стивенс и Анна Куиндлен.

Кен Бруен вдохновил меня. Его слова продолжают жить.

Кому нужны ковбои, когда есть библиотекари и работники книжных магазинов? Вот кто настоящие герои.

И тебе, любезный читатель, огромное спасибо.

Рекламный слоган кофе «Максвелл хаус». – Здесь и далее прим. перев.

Американская певица и автор песен, известная своеобразными текстами и считающаяся важной фигурой в возрождении тенор-гитары в Америке в начале XXI века. Ее творчество охватывает целый ряд традиций и часто описывается как не поддающееся простой общей классификации.

Столица музыки кантри.