Во времена, когда солнце светило ярче, а травы колосились гуще, когда небесный свод тесней приникал к земной тверди и оттого по утрам слышались голоса обитавших на нем пери, когда рядом с людьми жили необычные существа с птичьими и львиными головами, когда… В общем, в те времена в диких степях кочевало племя тобы. В его шатрах впервые увидели свет немало доблестных воинов, звонкоголосых сказителей и мудрых казиев, его скакуны состязались в быстроте с ястребами, про красоту его девушек слагали легенды и разносили от моря и до моря, его псы рвали на части не одних куниц да шакалов, но и медведей, его… В общем, как волчица выбирает себе любимца среди выводка, так и старейшины того рода отличали бахадура Кебека за ум, рассудительность и незлобивый характер. О пригожести же его лучше вовсе умолчать, потому что мало таких слов, что передавали бы ее без чрезмерной слащавости.

– Повезет той, кто станет спутницей такому доброму молодцу, – переговаривались меж собой замужние женщины и завистливо вздыхали.

Но Кебек не спешил обзаводиться семьей. Азартным скачкам он предпочитал одинокую охоту, а девичьим песням – древние былины.

Как-то по осени отправился он верхом и с выученным беркутом в скалы, что о ту пору рыжели от отъевшихся лис. Однако не успел колчан опустеть и на четвертину, как зоркий глаз охотника разглядел вдали дымок. Кебек поехал к нему, через полчаса уже спешился перед убогой хижиной, но не торопился без приглашения внутрь. Из-за приоткрытого полога неслась завораживающая мелодия. Путник слушал про облака – свидетелей человеческих клятв и предательств, про реки, которым известно больше, чем самому ученому из мужей, про барсов, чья хитрость соперничает с их силой.

Вдруг песня умолкла.

– Заходи, бахадур, гостем будешь, – раздалось из хижины.

– Доброго здравия тебе и мира твоему дому! – Кебек приложил руку к груди и поклонился, переступая порог. – Но как ты узнал, что я подслушиваю?

– Ты не подслушиваешь, а слушаешь. – Хозяином оказался седобородый старец с глубокими проницательными глазами цвета новорожденной травы. – Если жеребец прибьется к чужому табуну, его или возвращают хозяину, или пускают на мясо. Не так ли? А если приблудился не конь, а человек?

– Ты ведь Нысан-абыз? – догадался Кебек. – Прорицатель?

– Да, такое имя дали мне жители этих холмов. Спрашивай. – Старик снова взял в руки благородный струнный инструмент, коего гость прежде не видывал в здешних селениях, начал наигрывать. – Наверняка тебя, как и прочих скитальцев, волнует будущее?

– Угадал, абыз. – Бахадур опустился на одно колено, снял с пояса связку белок, отделил три справные тушки, кинул рядом с хозяином хижины. – Вот плата за твое пророчество.

– Ты приветлив лицом, чист помыслами, нет алчности и злобы в твоем сердце. Доброта твоя льется веселой песней из глаз, но… – Белобородый абыз задумался, провел морщинистой рукой по струнам. – Но я не вижу впереди у тебя светлой и… долгой дороги, Кебек-бахадур. – Он опустил взгляд. – Ты погибнешь из-за девушки. Ее красота подобна лучу солнца в ненастный день, ее стан тонок, как у пугливой газели, ее глаза полны обещаний, как стремительные родниковые струи. Но заманчивый узор ее убруса не приведет тебя к благополучной старости.

– А в рай приведет? – Кебек сдвинул на затылок бурк с рысьей опушкой, потер лоб.

– Да, в рай приведет. – Нысан-абыз нахмурился и заиграл заунывный мотив, в него вплелось предостережение.

Очаг погас, запахло терпкой полынью с нотками печали. Мелодия крепла, поднималась все выше, выбиралась через дымовое отверстие и неслась вверх, перепрыгивая со скалы на скалу, кружась вместе с листьями и состязаясь в стремительности с заскучавшим беркутом.

Кебек вышел из хижины провидца. Впереди расстилалось пышное, пронизанное алой стрелой заката ущелье. «Зачем мне девушки, когда вокруг такая красота?» – подумал он и направил коня к родным кочевьям.

Минуло три зимы и две весны. Кебек снова отправился на охоту, прихватив с собой не только беркута, но и верного пса Джангира. Залив низовья, река выжила из зимних нор линялых пестрых зайцев, добыча манила из-за каждого куста. Увлекшись, человек, конь, пес и птица ушли далеко от становища, бахадуру выпала судьба искать ночлега под чужой крышей. Со склона ближнего холма, что возвышался над излучиной, доносилось ржание и стук топоров, вился приветливый дымок. Бахадур направился в ту сторону, раздвинул ветви едва зазеленевшей ивы и… замер, как будто за живой ширмой увидел призрака, а не собиравшую хворост девушку. Высокая, луноликая, с мечтательными глазами, скользила она по берегу бурливого весеннего ручья. На голове возвышалась расшитая бирюзой девичья такыя. Из-под нее косы опускались до земли, в них пели серебряными голосами монетки. Ее тонкая спина состязалась в гибкости с молодым тальником, кожа белела горными снегами, губы алели сладкой ягодой… В общем, он прежде не встречал такой необыкновенной красавицы.

– Мир вашему аулу, – едва придя в себя, поздоровался Кебек.

Незнакомка подняла глаза, из них выплеснулась вселенская тайна. Обжегшись ею, охотник вскрикнул.

– Почему кричишь? Несчастье? – всполошилась она.

– Нет… Да… То есть нет. – Он вмиг вспомнил прорицание, хотел бежать, да ноги не слушались.

Девушка рассмеялась.

– Меня зовут Енли, ты ищешь ночлега, я провожу тебя. – Голос ее звенел хрустальными колокольчиками, ему подпевали украшения в волосах.

– Постой. А ты веришь, что на звездах живут человеческие души? – Кебек тонул во тьме ее глаз, и сердце его заполнялось невиданной доселе радостью.

– Может, и не живут. Но когда звезда падает, это точно означает чью-то смерть. – Енли повернулась, качнула головой и повела странника к кочевью.

Семь дней и семь ночей Кебек не находил в себе решимости покинуть гостеприимный аул, а на восьмое утро пошел к старейшинам просить руки Енли. Но в этот раз удача отвернулась от него: красавица оказалась обещанной старику-богачу из могущественных кипчаков.

– Это богатый род, а жених Енли – знатный и родовитый казий. Он дает выкуп, которого не видывала доныне Великая степь. Не тебе с ним тягаться, о благородный сын тобы, – ответил отец красавицы. – Но мы щедро наградим тебя и дадим в жены другую нашу дочь, что не уступает прелестью твоей избраннице.

Кебек безмерно огорчился, день померк, близкие горы надвинулись и грозно сомкнули припорошенные снегом плечи. Его беркут тоже поник, словно занемог, конь потерял подкову, верный пес Джангир беспрестанно выл, умоляя о чем-то или… В общем, все складывалось не к добру. Но влечение к прекрасной Енли оказалось сильнее предостережений, и несчастный влюбленный решил поговорить с ней самой.

– Ты согласна бежать со мной? Или хочешь жить в богатстве, спать со старым мужем на пуховых перинах? – спросил он напрямик.

– Нет, не хочу шелков и серебра. Ты мне мил. Если желаешь назвать меня женой, я готова сопутствовать тебе, хоть бы дорога наша вела на край света, – не стала лукавить Енли.

При этих словах сердце Кебека выпрыгнуло из груди и взлетело к сосновым верхушкам. А может статься, и выше. Но кто-то в тот самый миг увидел, как с небосвода сорвалась и покатилась вниз звезда.

Как решили влюбленные, так и сделали: сбежали темной глухой ночью, затирая следы, обошли обжитые кочевья и поселились в небольшой расселине у подножия горы. Кебек и Енли зажили простой честной жизнью. Иногда им приходилось заменять поцелуями ужин, а иногда – обед, но ни разу не пожалели они о своем выборе.

Однако родичи Енли не простили самоуправства. Жених из рода кипчаков уже выплатил им половину выкупа, который теперь следовало вернуть с привеском. Аксакалы отправили гонцов к старейшинам тобы, приказав выдать беглецов и грозя в противном случае ссорой и междоусобицей. Соплеменники Кебека недолго размышляли, стоило ли рушить из-за одного упрямца дружбу двух племен. Так молодожены оказались перед лицом казия. За их спинами толпился весь род, женщины прикрывали ладонями рот, дети показывали пальцами. Красавица Енли стояла с четырехмесячным малышом на руках, прижимала подбородком вольный конец платка, чтобы не отдавать его ветру. В ее косах все так же звенели серебряные подвески, но песня их теперь лилась тревожно, срываясь в плач. Мужественный Кебек приготовился встретить наказание, но он еще не знал, насколько суровым оно будет.

В общем, грозный судья, никогда не поднимавший к небу смоляных очей, проявил жестокосердие: за непослушание влюбленных ждала лютая казнь. На тонкую шею Енли накинули петлю, Кебек бросился к ней, но тут вокруг него тоже обвился могучий аркан, стянул плечи, кисти, щиколотки, бедра, обмотался вокруг молодой груди. Мать протянула толпе спящего малыша, но никто не желал взять его на руки. Напрасно она просила, умоляла слезами, уговаривала самыми жалостными словами. Женщины замыкались покрывалами и беззвучно плакали, мужчины отворачивались. Отец Енли сплюнул под ноги и ушел с майдана, а ее сестра упала казию в ноги, моля о пощаде, но тщетно: вершитель правосудия не изменил решения, только позволил положить малыша на телегу с соломой, где тот и спал, посасывая во сне пухлый пальчик, подрагивая длинными черными ресницами.

Кебека и его красавицу-жену привязали к хвостам шестерки лошадей да пустили тех вскачь. Острый скальный клык вспорол нежный висок Енли, окрасился алым, она потеряла сознание, тогда бахадур выдохнул: его возлюбленная не будет мучиться, смерть придет к ней в забытьи как избавительница. Это добрая смерть. Самого же его терзало беспощадной стерней и камьем, но глаза не отрывались от любимого обреченного лица, а с губ не сорвался ни единый крик или даже стон, чтобы не разбить ее спасительного беспамятства.

Скакуны неслись, подгоняемые страхом. Вот они нырнули в овраг, обреченные покатились под копыта своих палачей. Через полчаса все завершилось: изуродованные тела кинули в яму. Говорят, что с неба в тот миг сорвались сразу две звезды. А малыш продолжал спать, малыша так никто и не взял…

Алихан закончил рассказ, и в салоне Елизаровых ажурной шалью повисло молчание, его тревожили одни лишь вздохи. На маленьком столике призывно рубинился хрустальный графин, на атласной козетке дремал рыжий кот – свидетель многих драм. Антон и Александра, дети помещика Семена Севериныча Елизарова – самого заядлого конезаводчика на весь уезд, – принимали приятелей из местной молодежи, чтобы рядовым порядком наладить их дружбу со своим дальним родичем по материнской линии. Тот прибыл не из степей, а из Санкт-Петербурга, где его отец служил кем-то по части азиатских владений империи. Их кровные узы с супругой Семена Севериныча терялись в четвертом или пятом колене, но у магометан принято считаться до седьмого, поэтому хозяйка Заусольского почитала Алихана за дорогого гостя. Ее сородич прекрасно изъяснялся на русском и владел грамотой, слухи доносили, что их семья принадлежала к степной аристократии. Впрочем, про родню Аси Баторовны всегда судачили как про богачей.

Теперь, закончив свою удивительную повесть, Алихан стоял у натертого до блеска рояля и победно оглядывал притихших слушателей. Расшитый шелковый халат едва сходился на его крепких плечах. Спереди от ворота до подола лились мотивами шнуры и косицы, листики и стебельки. Сзади, аккурат между лопатками, алел то ли цветок, то ли скрывающийся среди стежков пернатый всадник; крылья оседланной им птицы плескались по плечам и рукавам, самые длинные перья доходили доверху и переползали на полочку, на ключицы. В вороте расчудесного одеяния белела сорочка с цветными оборками, снизу выглядывали шальвары синего сатина и мягкие домашние туфли с загнутыми кверху носами. На темени он носил замечательно крохотную шапочку – тюбетейку, сплошь затканную разноцветным бисером. Такой необыкновенный наряд затмевал убранство бело-голубенькой гостиной, так что приглашенные неприкрыто любовались прежде всего им. Между тем и сугубая внешность у степняка обнаруживалась приметная: раскосые черные глаза, что кинжалы, мелкий прямой нос, гладкие смуглые щеки, темно-бордовые губы бантиком с тонкой ниточкой усиков поверх. В представлении обитателей Трубежского уезда Орловской губернии так выглядели восточные султаны в их сказочных шатрах. Вернее, не султаны, а принцы, потому что Алихану едва исполнилось двадцать. Голову он держал чуть наклонив, оттого взирал по-ястребиному, в лице же не прослеживалось никакой хищности, напротив, одно добронравие, а из недостатков – желание покичиться своей мужественной красотой и нездешним ярким опереньем.

– А это правда случилось или нет? – Сашенька Елизарова осторожно примостилась рядом с наглым котом.

На нее смотрели, и она это знала. Хозяйской дочери едва минуло семнадцать, ее отличала избалованность, коя чудесным образом отображалась во внешности: дикая лань с длинными ресницами над зеленым мерцанием, с матовой, даже на взгляд теплой кожей, непослушными темными волосами, удивительно неправильным и в то же время удивительно совершенным овалом лица. Она дышала непредсказуемостью и завораживала тонкими чертами тревожной, ненашенской красоты. Для маленького приема Александра выбрала муаровое платье под цвет глаз – ни дать ни взять царица дубравная. Вопрос ее звучал требовательно, и Алихан растерялся.

– В наших краях считается, что все произошло на самом деле, Александра Семенна. – Его лукавый взгляд забегал под гладким, слегка выпуклым лбом.

– Хм… такой казус, – обронил Игнат Иваныч Митрошин.

Он единственный не глядел на великолепное одеяние Алихана. Наверное, оттого, что сам пожаловал едва не в домашнем платье: простом сюртуке, льняной рубахе навыпуск и широких полосатых панталонах. В свои то ли двадцать пять, то ли двадцать шесть, да еще будучи холостым, он отъелся, потяжелел простоватым мужицким порядком и больше походил не на помещичьего сына, а на купеческого приказчика. Причина сего пренебрежения к внешнему виду крылась не только в несогласии с модными фасонами. Куафюра Митрошина напоминала пук соломы и окрасом, и формой. Он вроде пробовал с ней договориться руками уездного цирюльника, но волосы попались какие-то недисциплинированные – отказывались слушаться без помадок и сахарной воды, а на эти финтифлюшки у него не хватало старания. Лицом же Игнат Иваныч был обыкновенен, не хуже прочих: круглые серые глаза, прямой решительный нос, добротные усы. Подводила одна только лохматость. Когда же он отращивал косицу, щеки становились излишне толстыми, как две сдобные ватрушки, поэтому сеновал на голове выходил предпочтительнее.

Митрошин служил отечеству со рвением, даже геройствовал, однако пребывал разочарованным и не мог покичиться успехами – наверное, из-за недостатка средств на содержание. Доносили, что он не знал страха вовсе, однако и терпимости к чужим порокам не знал тоже. Как известно, в подобном амплуа непросто заслужить обожание. Сначала его определили на флот, там не задалось, потом перевели в артиллерию, где он ни черта не смыслил, потом в интендантство вследствие необыкновенной честности и бескорыстия. Игната без видимой причины чаще положенного отправляли в отпуск, и все думали, что пора бы уж в отставку, но он каждый год упрямо отбывал в полк, чтобы вернуться под отчую крышу не позднее трех месяцев.

На караулившей окно оттоманке зашевелился Флоренций Аникеич Листратов: хотел что-то сказать по поводу любопытной степной легенды, да по неведомой причине стушевался, передумал. Он прибыл в родные места – село Полынное – всего-то нынешней весной. До этого семь лет, с осьмнадцати до двадцати пяти, учился трудной дисциплине ваяния в мастерской маэстро Джованни дель Кьеза ди Бальзонаро в самом сердце далекой тосканской столицы. Опекунша его, Зинаида Евграфовна Донцова, приходилась кузиной Семену Северинычу, и воспитанник пестовался вместе с елизаровскими отпрысками, хоть и будучи недворянского корня. Ныне же он художник, не абы какой, а поцелованный музой. В это верилось с детства, и учеба подарила крылья, правда пока не раскрывшиеся. Флоренций следовал за своей звездой и никуда не заявлялся без альбома и рисовальных углей. Вот и ныне, сидя в бело-голубенькой гостиной Аси Баторовны, он перескакивал карими глазами с Игната на свой планшет и обратно, правая рука что-то чертала, штриховала, терла хлебным мякишем. Это могло означать только одно: скоро досточтимое общество полюбуется изображением господина Митрошина во всей его растрепанной красе.

Самого Флоренция жуткие обстоятельства вынудили обстричь золотые локоны: по дороге домой он застал воочию, как молодой помещик Обуховский предал себя мучительной огненной казни. Ваятель полез спасать того из пламени, да не сумел, только обгорел. Теперь волосы отрастали, а жуть все равно не забывалась.

У сего примерного художника имелась поставленная перед самим собой задача – на каждом суаре рисовать не менее трех портретов. В другое время натурой служила опекунша, хоть и не без ворчания, а также ее челядь – та вообще усаживалась позировать с опаской и после долгих уговоров. Но каждодневные лица все изучены вдоль и поперек, с ними скучно. Собрания наподобие сегодняшнего награждали возможностью потренировать руку и глаз, он готовился к ним с тщательностью и предвкушал с сомнениями.

Этим вечером кроме давшего согласие господина Митрошина предстояло изобразить еще двух, пока неясно кого. Флоренций перебирал, угадывал проявившиеся в чертах характеры. Его взгляд притягивал Георгий Ферапонтыч Кортнев. Тот уже перешагнул в четвертый десяток, но жениться не помышлял. Он уступал ростом прочим гостям, но при замечательной военной осанке выглядел вполне казисто. Прикрываясь то ли отставкой, то ли бессрочным отпуском, Кортнев холил свои обширные связи, откровенно сибаритствовал и даже не пытался притворяться кем-то полезным. Он обладал обольстительной внешностью, за коей неустанно следил: напомаживал черные усики, клеил мушки, сурьмил брови. Кроме того, названный господин умел виртуозно стрелять глазами чудесного фиалкового цвета, а еще носил турецкую феску на обритой налысо голове и настоящую черкеску с галунами. Что и говорить, его портрет обещал выйти небудничным, но времени потребует более, нежели остаток вечера, много больше, чем у художника в наличии.

Вздохнув, Флоренций переключился на нежные создания, поскольку с ними проще договориться, но дольше возиться. Дамское сословие трепетно к своему облику и готово ради его увековечивания на жертвы, то есть посидеть смирно.

Барышни бурно переживали гибель степных возлюбленных. Томная и не в меру впечатлительная Глафира Сергевна Полунина украдкой вытирала слезы. В свои двадцать два она наконец-то обзавелась женихом и от особенных переживаний заметно похудела. Прежде наливная, тугощекая, теперь превратилась в поджарую. Серые глаза слишком часто заволакивались влажной пеленой; впрочем, это ей шло. Для нынешнего суаре она гладко причесала свои тонкие пепельные волосы, оставив только редкую, прелестно завитую челку, чтобы прикрыть не вполне чистый лоб. Милое, но слегка глуповатое лицо портил нос уточкой, однако, коли жених уже сыскался, о том не следовало беспокоиться.

На роль будущего супруга барышни Полуниной записался некто Иван Спиридоныч Пляс – доблестный кирасирский поручик, высоченный деревянный молодец с редкими усами и сонным взглядом. На него пожалели цветов: все сливалось в единую тусклость. Но Глафира Сергевна находила его интересным и гордилась, что в скором времени станет госпожой Пляс. Их венчание наметилось на конец лета, совсем скоро. Потом молодых ждал полк где-то на окраине империи, поэтому сих господ предстояло потерпеть совсем недолго. Впрочем, касательно дальнейшей службы имелись кое-какие сомнения – не исключено, что ратные подвиги принесли господину Плясу не только шрам на переносице, но и небольшую деревеньку где-то в приграничье.

Взгляд Флоренция не удержался на невзрачном кирасире, соскользнул сам собой. Между тем, если избрать для портрета Глафиру, то потом придется стараться и над Иваном Спиридонычем. Оного не желалось.

Ближе всех к облюбованной художником оттоманке расположился Петр Самсоныч Корсаков – еще один родственник Елизаровых. Он, как обычно, жевал, склонясь гречишной головой над столиком с закусками. Отец его, Самсон Тихоныч, приходился дядей Семену Северинычу и Зинаиде Евграфовне, то есть сам Петруша делался им кузеном, но значительно, просто до неприличия младше годами. Ему исполнилось двадцать три, а тем уже за полста. По этой причине и помещик, и помещица грешили против правды и называли его племянником. Рыхлый, сонный и несметливый – таким получился наследник богача Корсакова. Изжелта-зеленоватые глаза ущербно умельчались на широком его постном лице, нос примостился картофелиной, бледный рот расплылся.

Флоренций уже сподобился прежде нарисовать Петра Самсоныча, нынче просто разглядывал. Как ни странно, но именно тот больше остальных обрадовался прибывшему Алихану и с первого дня не отходил от него. Степняк же, согласно своим традициям, видел родича во всех, кто так или иначе связан с домом мужа его пятиюродной тетушки, потому едва не лобызался с неуклюжим Петром.

– Давайте вернемся к привычным мотивам, господа. – Антон Семенович Елизаров, почувствовав перемену общего настроения, с улыбкой встал, снял нагар со свечи, разлил вино по бокалам. Будучи хозяином, он следил за тональностью в небольшой компании.

Тут бордовая капля некстати упала на белоснежную шелковую блузу. Еще бы чуть-чуть, самую малость, и пятно досталось бы алому жилету, так нет же – обязательно испортить непорочную белизну!

Единственный сын и наследник Семена Севериныча и Аси Баторовны уродился славным повесой. Он числился в полку, но по ранению лечился в родной усадьбе. На самом деле никакой раны не наличествовало – ради красного словца он предпочитал так именовать падение с лошади. Антон картинно хромал и театрально жаловался, тешился вниманием публики и особенно дам. Его превосходная горбоносость добавляла лицу романтики, а смешливые карие глаза – сумасбродства. Обругав коварное винное пятно, он снова развалился в широком кресле нога на ногу, с трубкой в руке, хоть и не научился курить, а табаку в доме не водилось. Разумеется, Флоренций уже писал его портреты, и не единожды. То же касательно прелестной Александры Семенны.

– А есть ли прок в такой любви? Чтобы до смерти? – спросила Алевтина Васильна Колюга.

В ней все опасно приближалось к чрезмерности: огромные очи в непомерно глубоких глазницах, светлые, до детской прозрачной белесости, волосы, аккуратно заостренные скулы, безупречный профиль римской статуи. Она сидела аккурат против Александры Семенны, зеркалила ее красоту своей. Флоренций пригляделся внимательнее и понял, что сочетание глубочайших глазниц и смелых скул – выгодная находка матушки-природы.

Сашенька обращалась к ней на просвещенный манер – Тина, и Флоренцию очень нравилась подобная простота. Вроде между барышнями водилась дружба, хотя о каких приязненностях могла идти речь, когда одна – наследница прославленного коннозаводчика Елизарова, а вторая вместе с братцем пожаловала на незначительное суаре в присланном за ней по широте души экипаже Антона? У Алевтины Васильны оставалась надежда только на свою редкую красоту, что вскружит голову какому-нибудь достойному бездельнику приличной фамилии. Надо заметить, многие господа неподатного сословия заглядывались на ее изысканную белокурость, но почему-то никто не спешил отвести под венец. Наверное, все сплошь меркантильные: привыкли сначала считать приданое, а потом уже искать счастья. Что до портрета, то изображать ее представлялось трудной задачей – слишком много белого, мало цветного.

Братец Алевтины Васильевны не удался лицом: кривоват, с подергивающимся ртом, шишковатым носом. Такие же, как у сестры, глубоко посаженные глаза смотрелись на его лице инфернально. Будучи детьми разорившегося и рано скончавшегося то ли полковника, то ли ротмистра, Колюги сызмальства воспитывались у незамужних теток, а те уж не жалели сил на муштру. Став чуть взрослее, брат с сестрой поспешили сбежать из-под опостылевшей опеки: он поступил в полк, она устроилась компаньонкой к генеральше в обозе армии Третьей коалиции. Как это удалось – тайна за семью печатями. Наверняка не последнюю роль сыграл авторитет папаши, или необыкновенная прелесть юной Алевтины, или талант Алексея Васильича умело приврать. Впрочем, выбравшись за границу, молодой офицер сразу же разочаровался в военной кампании, а его сестра так и не приискала выгодную партию. Они пространствовали несколько лет по шумным европейским городам, не добыли удачи и решили вернуться домой, осесть. Движущей силой, направлявшей дорожную карету на восток, в родную сторонку, являлась, конечно, Алевтина Васильна. Девичий век короток, в двадцать барышне требовалось устроить судьбу. Притом Алексей Васильич с опаской и разочарованием отдавал себе отчет, что сестрица не удалась нравом. Нет в ней кротости, холодна, жеманна, слишком требовательна и не умеет скрывать опрометчивых надежд. Тем и отпугивала. Кавалеры чувствовали это и быстро исчезали из виду. Ей бы похитрее подойти, да не с того боку, а этак…

Услышав фразу Колюги про любовь и смерть, Анна Ферапонтовна Кортнева, сестра Георгия, закатила глаза и прижала к груди донельзя тощие руки. Ее вообще отличала необычайная худоба, да еще при маленьком росте: ключицы воинственно торчали из ворота, щеки впали, будто она все время сосала пастилку, для талии любой корсет оказывался велик. Тем не менее ее не оставляла всегдашняя энергичность, порывистость, сиречь тщедушность комплекции не мешала проявлять масштабную нравственную конституцию. В свои двадцать четыре года Кортнева успела обвенчаться, пожить счастливым браком и овдоветь. На самом деле она носила имя покойного мужа – Стародворская, но приятели прежних лет не привыкли к новому имени и величали привычным девичьим. Теперь она снова жила с братом в Малаховке в родительском доме.

Листратов побаивался подступаться к ее портрету ввиду вертлявости натуры.

Последний гость – Скучный Василь, господин лет тридцати пяти или даже сорока, – безнадежно сроднился со своим прозвищем. Он присутствовал на всех приемах и обедах, всегда что-то умно и гнусаво говорил, великолепно сверкал лысиной, но никак не мог отлепить от себя нелестного эпитета. Впрочем, уже и сам привык. Василия Аполлоныча Бойко, как его звали без шутовства, аттестовали как должностное лицо при высоком чине, но отчего-то он проводил все время в имении матушки и не казался озабоченным государственными либо военными делами. Рассказ Алихана про несчастных Енли и Кебека вызвал у него не сочувствие, но порицание:

– Неосновательным будет полагать, что причины сей трагедии сокрыты в одном лишь непослушании. Посудите сами. Отчего этот прекрасноликий Кебек не служил? С какой такой стати они не платили подати? На чьих именно землях проистекала сия Аркадия, ведь у всего имеются хозяева и им не с руки терпеть пришлых? Молодожены попросту не внедрены в систему общественного устройства, а при подобной диспозиции трудно ожидать одобрения и защиты. Они, попросту говоря, незаконопослушные, бунтари.

– Строго говоря, ослушники знали, что их ждет наказание, – бодрым стряпчим выступил Алихан.

– Со всей очевидностью это доподлинно так: недаром они скрывались, – добавил Антон. – Но на мой вкус, лепшие мои товарищи, наказание чрезмерно: с них сталось бы изгнания.

– Не-ет, изгнанием не обойтись, там деньги замешаны, – вставил Игнат. – Где деньги, всегда до смерти недалеко.

– Так все же, – настаивала Алевтина Васильевна, – любовь до смерти? Есть ли именно что прок в любви до смерти?

– Кто же велит искать в любви прок? – тихо спросила Сашенька Елизарова.

– Кто? Да все, – желчно хохотнул Алексей Васильич. То ли ему хотелось потрафить сестрице, то ли подначить избалованную хозяйскую дочь.

Игнат Митрошин посмотрел долго и грустно сначала на Алевтину, потом на Александру, потом снова на Алевтину. Он ничего не сказал, но явно намеревался. Вперед снова выступил Скучный Василь:

– Позвольте, любить можно кого угодно и сколь угодно сильно. Между тем определенно существуют понятия общественной пользы, сиречь долга. Если бы у нас так жениться вздумали? Каково? Сбежали, обвенчались без родительского благословения, наплодили потомства без роду без племени? Инда уж и родословные потерлись бы.

– А разве оного не случается? – поинтересовался Флоренций, не поднимая головы от рисунка.

Готовенький Игнат уже лежал на подоконнике, после него художник все-таки избрал тощую Анну Ферапонтовну, которая давно желала позировать, но считала ниже своего достоинства напрашиваться. Он кратко предложил ей, получил довольное согласие, усадил напротив окна, приподнял подбородок, дал в руки праздную шаль. Госпожа Кортнева полностью завладела его вниманием, но все равно не выходило ничего путного вследствие ее неубывающей энергии: сия сударыня не умела смотреть в одну сторону, вечно скакала беличьими своими глазами, дергала костлявыми плечиками и прихлопывала раскрытой ладонью по столешнице.

Художник изрядно утомился переделками и все чаще косился в сторону пестрого Алихана. Ему требовался непринужденный повод, чтобы испросить дозволения нарисовать того, а то ведь мог и обидеть ненароком. Неизвестно, каковые регулы царят в его среде, без спросу лезть зазорно.

Тот же горделиво молчал, слушая, какую бурную дискуссию вызвала его замечательная легенда. Очевидно, на том и строился расчет. Растерзанные конями влюбленные – это не сказочка про трех сыновей и не Змей Горыныч с Бабой-ягой. От степной истории сущно попахивало вполне реальной трагедией, с дымком походного костра и всхлипами болотной цапли. Небось Алихан об эту пору прикидывал, какова собравшимся на вкус такая любовь, с кровушкой. Слушатели-то все привычные к слащавостям, самое крайнее – прыгнуть в омут да утопиться. Неудивительно, коли степняк судит о них как об особах поверхностных: лощеных сударях и изнеженных сударынях, что готовы от легкого касания свалиться в обморок. А может, и никак не судит, просто хочет произвести впечатление. Тогда он и в самом деле павлин.

Флоренций замечал, как Алихан теплел взглядом, касаясь прелестной Алевтины, и не наблюдал в том никаких неожиданностей. Белокурая чаровница как раз во вкусе азиатских выходцев, среди их красавиц полно чернооких и чернокудрых, а такие – невидаль. На самого ваятеля ее чары не действовали, но он и прибыл не из степей, а из обласканной музами Тосканы.

Тем временем спор потихоньку разгорался из искорки в приличный костерок.

– Да-да, наш друг Флоренций прав, мсье Василь, – подскочил Антон. – Вокруг нас тоже полным-полно ополоумевших от любви. И они с рьяным постоянством сбегают из-под родительской опеки.

– М-да, случается… Что, увы, достойно сожаления, – парировал Василь. – Негоже сие поощрять. В цивилизованных обществах надлежит блюсти протокол, иначе рассыплется вся наша нравственная материя.

– Какой же протокол может наличествовать в любви? – опять удивилась Сашенька. Ее чудесные глаза уже не мерцали, а горели волшебным зеленым огнем, щечки разрумянились.

– Протокол, сиречь кодекс, обязывает отпрысков почитать своих родителей, – веско постановил Скучный Василь, еще раз подтвердив точность прилипшего к имени определения. – На том и зиждется цивилизация.

За все это время Алихан не проронил ни слова, только внимательно смотрел, запоминал. Отчего-то представлялось, что он непременно выскажется и тем поставит точку. В безмолвии пребывали также Глафира Полунина со своим долговязым женихом, но им прощалось ввиду романтического статуса обрученных. Таким лишь бы любовь, хоть бы со смертной концовкой. Хвала Спасителю, дурманное сие состояние ненадолго и – Боже упаси! – не навсегда. Не вставлял реплик и Петруша Корсаков, но тот исключительно по причине набитого рта.

Каждый кивал или качал головой, подтверждая или отрицая приверженность общественным нормам или необоримым страстям. Впрочем, Игнат Митрошин умудрялся одновременно и кивать, и мотать из стороны в сторону. Он дважды порывался поддакнуть Скучному Василю, трижды – Сашеньке. В конце концов разрешился сумбурной фразой:

– Цивилизация есть благо, а не зло, но укрощение истинных чувств отнюдь не пристало причислять к сему предмету.

– Что вы имеете в виду? – озадачилась Анна Кортнева. Ей во всем требовалась ясность, будто она служила в войсках и получала на плацу команды. Ее выпад сопровождался яростной жестикуляцией, так что Флоренций сдался и отпустил ее поплавать в разговорах.

Место сестры занял прекраснодушный Георгий Ферапонтыч, выручил. Теперь художник не поднимал головы от планшета, одни глаза сновали вверх-вниз колодезным журавлем.

– Я лишь хотел… – стушевался Игнат Иваныч, – лишь хотел пояснить, что история сия возможная, даже вполне. Между тем все персонажи порицаемы и должны быть примерно наказаны.

– Наказаны? Так возлюбленные и без того уже наказаны! – удивилась Анна Ферапонтовна и презрительно фыркнула.

Она откровенно недолюбливала Митрошина за его неряшливость, непредметность суждений, присущую им догматичность. Между собой брат с сестрой называли того «сударем в шорах», будто он глядел в свернутый конусом картон для выпечки и видел вполнеба, вполжизни. Справедливо ли они оценивали Игната, никто не знал, потому что Кортневы не имели привычки делиться наблюдениями.

– Ах! Речь идет вовсе не о просвещенных народах, а о дикарях. – Тина очаровательно вскинула ресницы, и тень их прошлась легкой рябью по фарфоровым щекам. – Среди дикарей именно что неуместны все ваши умненькие и бесспорно привлекательные суждения.

– Алевтина Васильна права, – засуетился Игнат. – Там… здесь… Среди иных народов негоже исповедовать свои устои.

– Как же, по-вашему, я дикарь? – тут же выступил вперед Алихан. Вот она – его точка!

– Игнатка не то имел в виду, мой лепший Алихан, – вступился Антон, подскочив и тут же нарочито захромав. – Он немного недружественен со словесами. Как ты думаешь, Флорка? Ты ж умник.

– Действительно, оный спор не имеет предметности, только обобщенную идею. – Флоренций протянул взор к Игнату, словно придержал того за локоть, спасая от дальнейших неуклюжестей. – Вовсе нет разницы, где и с кем произошла трагедия, да и произошла ли вообще. Решается иной вопрос: что важнее – долг или любовь?

– Долг! – в суровый унисон постановили Митрошин, Антон и почему-то Пляс.

– Любовь, конечно же любовь! – подлетели в воздухе легким пухом женские возгласы.

Листратов удовлетворенно улыбнулся:

– Как наблюдается из несогласия в нашем малом кругу, вопрос оный тягостен, и решать его каждому предстоит в одиночестве. В соответствии же с выбором воспоследует и действие. Оправданием может служить только личная мораль, никак не обществом принятая, потому как речь идет о счастии персоны, но не общества.

– Как-то непрелестно у вас вышло, – буркнул Георгий Кортнев, – счастие гражданина неразделимо со счастием Отчизны, коя пестует сынов своих для службы именно что престолу и обществу, никак не любви.

– Ах, просто сие суждения недворянина. Различные сословия мыслят несходно. – Алевтина Васильна умело воспользовалась случаем уколоть Флоренция происхождением. Она не почитала художника за ровню и не раз давала повод о том догадаться. Вот и теперь без деликатности поставила на место. Впрочем, он ни капельки не обиделся:

– Не смею спорить. Однако, когда некий сын своей отчизны избирает личное счастие в укор долгу, он делается нещадно порицаем. Когда же верх берут гражданский долг и устои, а между тем особа теряет смысл и ценность собственной судьбы, отечество никак его не восхваляет, не балует и не рукоплещет. Дескать, вот каков молодец. Просто съедает на завтрак вместе с яйцом пашот.

– Сиречь это его долг, – закончил вместо Листратова Василь. – За исполнение долга не предусмотрено оваций.

– Ах, господа, вы увели разговор в другую сторону! – Алевтина со смехом откинулась на спинку стула. – Долг ли, любовь ли, а все одно просвещенные народы не снизойдут до смертоубийства. Ну заточат девицу в башенке, потоскует она с годик, поплачет, а потом выйдет за кого надо или отправится в монастырь. Вполне обыденный анекдотец. Нас же с вами покоробила лютая казнь. Так что нет, господин ваятель, я не поддержу вашей миролюбивости. Все дело именно что в дикарстве.

После ее слов Кортневы заметно поскучнели: беседа чрезвычайно сузилась, с широчайшего простора морали протекла в мелкое русло единичной, притом чужой истории. Флоренций ни капельки не покоробился небрежением к собственным словам или умело скрыл досаду ли, обиду ли. Между тем Елизаровы явственно огорчились резкостью барышни Колюги.

– Позвольте, Алевтина Васильна, тогда и я дикарь, – сухо обронил Антон.

Она посмотрела на него в упор, будто хотела заворожить, а после связать по рукам и ногам, унести в темницу. В этом долгом пристальном взгляде читалось многое невысказанное: что нет, Антон не дикарь, а приличный господин хорошей фамилии, что она просит у него прощения, если произнесенные слова чем-то задели, что ему нет резона на нее дуться, тем паче она так хороша собой, умна, образованна, широких суждений и вообще, что благопристойность не позволяет рыцарям ополчаться на слабый пол в защиту таких же рыцарей, пусть и дальних сродственников, что… Антон сдался. Он посмотрел на Алихана, но Алевтина Васильна не удостоила того ни говорящим сиянием своих глубочайших зениц, ни дежурным извинением, пусть даже из числа самых расхожих.

– Как-то душно стало к вечеру, – протянула Анна Ферапонтовна. – Георгий, господин Алихан, не угодно ли сопроводить меня прогуляться по саду? Об эту пору там замечательно душисто.

– Мы тоже составим вам компанию, – с облегчением выдохнула Глафира Полунина и потащила к двери своего Пляса.

– Господа, прежде попробуйте этот удивительный десерт, пока он окончательно не истаял, – запротестовал Петр Самсоныч Корсаков, указывая на блюдо с покривившимися розовыми башенками. Очевидно, те состояли из крема, который просел под атакой духоты, а пуще того – жаркого спора.

Ему никто не ответил. Сашенька перестала мучить кота, тихонько встала, подошла к Флоренцию и заглянула в его рисунок.

– Превосходно, – похвалила она насупленное изображение Игната, – точь-в-точь.

– Вы и вправду находите? – вскинулся художник. При ее приближении он успел встать, но не успел прикрыть все свои наброски, и теперь она могла лицезреть и карикатурно худую востроносую Анну, и сосредоточенно-высокомерного Георгия.

– Разумеется. Он просто как живой. А отчего вы не нарисовали Алихана? Разве не интересно?

– Я очень хочу, буквально жажду. Однако надо прежде заручиться его согласием на оное.

– Не изводитесь понапрасну, это я устрою.

– Премного благодарен. – Листратов слегка наклонил голову и покраснел. – Чудесный выдался вечер. Его скрасила беспримерная поэтичная история.

– Скрасила… да… Но мне что-то беспокойно.

– Беспокойно? Отчего бы?

– Видите ли, нас собралось тринадцать – несчастливое число. Мы с Антоном запамятовали посчитать Петрушу, вот так и вышло.

Флоренций шепотом перечел присутствующих: брат и сестра Кортневы, брат и сестра Колюги, сами хозяева, Глафира с женихом, Петр, Игнат, пестрый Алихан, Скучный Василь и его собственная персона. Верно, тринадцать.

– Если угодно, я поспешу уйти – останется двенадцать.

– Нет, что вы! Уже поздно, слишком поздно.

– Я вовсе не желал быть понятым столь превратно… Однако вы очевидно и жестоко насмехаетесь надо всем, что есть в моей жизни ценного, достойного и… и… – Антон Семеныч Елизаров во время объяснений изрядно запинался, теребил длинными пальцами край дорогого офицерского шарфа, сучил вычищенным до блеска сапогом. Он сидел в наглухо зашторенной фамильной бричке – довольно несвежей. В другом случае блестящий молодой поручик, любимец дам и особенно их заботливых мамаш, предпочел бы модную открытую коляску или будничные дрожки, но сегодняшний случай выдался не для завистливых взоров сельской публики.

В экипаже находились двое и не наблюдалось кучера. В дороге не прозвучало ни слова, только ласковое понукание в адрес лошадей – пары чудесных елизаровских скакунов. Вороные красавцы с белой полосой, что начиналась звездочкой между ушами и заканчивалась тоненькой прядкой седины в хвосте, – новая порода, долгие годы пестуемая Семеном Северинычем. Статью его питомцы не уступали орловским: шея длинная, спина сухая, ноги крепкие. Пока еще ни один красавец не покинул конюшни в родном Заусольском поместье, но их уже ждали на выставках, а потом и на ярмарках. В этих конях состояло главное богатство дома, хотя любившие пошушукаться соседи думали несколько иначе.

В дороге Антон Семеныч саморучно правил на передке, старательно, но безуспешно выбирая неизрытую колею. Пароконная бричка под черным кожаным колпаком колыхалась, будто баба с ведрами без коромысла. Ее бока шептались с ветками, издавая шершавые звуки, иногда цеплялись за буйствующий чертополох, потом умолкали, прислушивались к стрекоту кузнечиков и опять начинали шепелявить под нежными березовыми пальчиками. Лес припас с избытком звуков, отчасти поэтому Елизаров-младший всю дорогу молчал. Когда они отдалились равно от всех прилепившихся к берегу деревень и даже хуторов с пустошами, возница спрыгнул наземь и повел коней в поводу. Они углубились в чащу и замерли на полянке. Тогда он и пересел к своей спутнице, а следом уж завязался этот тяжелый и совершенно некрасивый, даже отвратительный разговор.

– Вы не должны думать, будто я… будто мне стало бы… вышло бы удачнее, умри вы на самом деле. Ни в коей степени так даже помыслить не могу. И вы должны понимать, что дороги мне и все, что было и есть между нами – лепшие, драгоценнейшие минуты и часы. Между тем… между тем мое положение тоже отнюдь не завидное, несвободное. Я в плену у своего сыновнего долга, и мне велено исполнять его безукоснительно. Манкировав же им, я опорочу себя в глазах общества и дорогих мне людей.

Его визави молчала, ее щеки и губы побледнели до мраморности, опущенные долу глаза пребывали в бездвижности. Она надела шляпку с густой вуалью, но, оказавшись в бричке, сняла ее и положила на сиденье. Теперь та вольготно развалилась между собеседниками и мешала.

Антон Семеныч продолжал косноязычить и чем дальше, тем сильнее становился противен сам себе. К тому же он ужасно хотел облегчиться, притом давно. Наверное, это от нервов. Хотя, возможно, что жбан кваса и кувшин домашней браги для храбрости сыграли не последнюю роль.

– Мне не по душе напоминать в который раз одно и то же, но ведь причиной наших… наших сегодняшних недоразумений стали ложные факты и следом за ними ложные выводы. – Он вытер со лба пот, платок сразу вымок. Все же не следовало так много пить перед долгой прогулкой и важным разговором. – Опять же, если я могу чем-то помочь, то ничуть не отказываюсь и постараюсь сделать все, что в моих силах, однако отнюдь не то, к чему вы… о чем вы… думаете.

– Вы желали сказать, к чему я вас принуждаю? – медленно проговорила она. – Пожалуй, да, принуждаю. И вам придется все же это сделать, а прочим поступиться.

Он в отчаянии опустил голову на скрещенные руки, бричка наполнилась глухим стоном. Шляпа его давно покоилась на передке, он загодя снял ее. Темные кудри ложились на лоб изящными завитками, добавляя в образ демоничности и порочности. Она поневоле залюбовалась его дерзким профилем, вздохнула и тихо заплакала.

– Что вы… что вы делаете? – вскинулся он. – Не время для слез, это не нужно. Вы этим лишь усугубляете мою… мое нервическое возбуждение и общую… общую неуверенность, неустойчивость всей этой… Нам надо просто поговорить, очень серьезно поговорить. А вы… вы вынуждаете меня утешать вас, когда я сам… сам являюсь причиной ваших слез. Полноте! Вам угодно делать меня еще худшим подлецом, нежели на самом деле.

Она поняла, что слезы – самое верное оружие, и расплакалась еще пуще, еще жалостливей.

– Вы не подлец, вы… мы оба просто очень несчастные люди. Вы не хотите причинить мне зла, вы… вы не понимаете меня, я же понимаю вас.

Ей и в самом деле со всей неприглядностью открывалась истинная картина: молодой господин в нее влюблен, но папаша намерен женить его на титуле с завидным приданым. Неудачницам вроде нее самой дорога в содержанки, в монастырь или казармы, где кумушки одалживают друг у друга горстку мучицы. Вечная непролазная нищета, залатанные юбки, чужие комковатые тюфяки и заискивающий взгляд станут ее спутниками до самой старости, еще вернее – до погоста. Смириться с такой судьбой можно уродине или печальной серенькой мещаночке, но не украшению любого собрания, не острой на язык образованной барышне хорошей фамилии, не красавице.

Подобный камуфлет случался с ней, увы, не впервые. Будучи совсем юной, она имела несчастье обольститься красноречием блестящего генеральского сынка, и все у них шло к тому самому, но на ближних подступах развернулось вспять и истаяло вместе с дымчато-пыльным хвостом его кареты. После молоденький князь при беззаботном непросыхающем родителе одаривал ее беспримерными любезностями, записками и конфектами, однако вскорости сбежал под венец с другой – толстой и безобразной дочкой какого-то богатенького вельможи. И еще некто такой же, и еще… Всех уж не упомнить, да и нет в том никакой нужды.

Прозревая, что приспело время меняться, она объявила себя просвещенной и приняла решение не выпускать повода жизнеустройства из собственных рук. Перво-наперво был проведен смотр: пересортированы титулы, имения и сановная родня; затем исследованы всякие летописные фолианты и паче них записные книжки с коллекциями пикантных сплетен. Стратегия вырисовывалась безотказная: выудить немолодого, неказистого, небедного, замутить голову, одурманить улыбками, пленить умными речами, возбудить жажду видеть себя ежечасно и ежеминутно, чтобы в очах поклонника плескались восторг и готовность отвести ее к алтарю.

Изрядно вооружившись, она предприняла первый штурм. Увы, итогом стали лишь стоптанные бальные туфельки и усталость от дежурных острот. Поиски приличного жениха не желали увенчиваться успехом. Но сие вовсе не означало, что надо смириться и не мечтать более о выездах и балах, украшениях и сервизах, шелках и шалях, садовниках и кучерах.

Она поразмышляла над своими неудачами, но без слез, лишь стиснув крепко зубы. Результатом стало решение принизить собственные ожидания. Теперь уже в прицеле ее лорнета пребывали не титулы и миллионные капиталы, а простая достойная усадьба в глуши, с землей и сотней-другой душ, с пирогами по будням и проповедями по воскресеньям. И никакого высокомерия, боже упаси, никаких возвышенных надежд!

Увы, и здесь успех шел будто соседней просекой, не скрещивался с ее собственной. И вот она вернулась туда, где все начиналось, – совсем снизошла до сугубой земляной плоти, следующий шаг вел уже в самую грязь. И тут воз наконец тронулся с места, правда для этого пришлось отринуть гордость насовсем и вытягивать объяснение едва не арканом, точно таким же, какой висел сейчас толстым плетеным обручем на стойке брички. Сцена с признанием удалась и вроде бы уже пора шить подвенечное платье, но судьба опять увязла в трясине. Не иначе колеса у нее с грыжами или кони не подкованы!

Что ж… Если опять сдаться, то отступать уже некуда, все засеки сожжены, дальше только ров с помоями. Настал час нырять в него с головой, сиречь разыгрывать подлинную трагедию. Самое горькое, что кроме заградительных сооружений иссякали годы, а это ущерб вредоносный до крайности, поистине невосполнимый. Она согласилась и со рвом, все одно что положила на плаху голову. Днесь уж не царевна, не погубительница сердец и судеб, а обреченная, побиваемая, трепещущая и алчущая защиты.

Жертвенная роль вполне ей удалась, сыгралась с вдохновением, не хуже любой другой, не без таланта и даже не без удовольствия. Об эту пору избранная мишень прибита к ограде коваными гвоздями и не соскочит, не убежит. И казалось, легкомысленному Антону Семенычу уж некуда деваться. Но вот он здесь, унылый и растерянный, мнет в руках ни в чем не повинный шарф, лопочет бессвязное, желает избавиться от нее, а жениться вовсе не помышляет. Ей и самой теперь стало противно, и самой хотелось разорвать их мужицкий, повидавший тягот аркан, но слишком много вплетено в него, ниточки – как жилы души, кожа – будто содранная с ее собственной спины.

– Да, я понимаю вас, – повторила она в задумчивости, вытирая слезы не платком, а заблаговременно снятой перчаткой. По замыслу, ему надлежало осыпать ее кисть поцелуями.

– Понимаете?! – воскликнул он в удивлении. – Понимаете?! С какой же целью тогда мучите так нещадно?

– Я не мучаю… я люблю. – Она потянулась к нему, не обращая больше внимания ни на шляпку, ни на вуаль.

Ему страшно захотелось прижаться губами к влажному, прелестному лицу, обо всем забыть. Но еще сильнее, просто до последней невыносимости, гнала наружу потребность облегчиться. И тем не менее он не устоял, их губы соединились с трепетом и надолго. Пожалуй, слишком долго для полновесного жбана с квасом и кувшина домашней браги для храбрости.

– Любовь наша… наша любовь самая… она достойна… достойна стать воспетой в поэме, но разве… разве не велит нам долг послушания родительскому завету остановиться прямо сейчас и не множить бед? – шептал он.

– Ах, беды неизбежны! Вся наша жизнь – сплошная череда бед. Однако вы желаете, чтобы все беды целиком пали на мою голову, не на вашу?

– Это подло, я сущий подлец. Притом вы не даете мне времени что-нибудь придумать, как-то…

Между тем Антон Семенович совершенно не чувствовал за собой вины. Все завязалось по ее желанию и требовалось в первую очередь ей самой. Он же послужил орудием, не более того. Надо просто все объяснить, вспомнить с мелочами, с подробностями. Это свидание должно стать последним. Но прежде всего ему непременно и немедленно следует облегчиться, и сие деликатное дело более не ждет.

Уже не сиделось, только ерзалось, слова выползали через зубовный скрежет, кисть самопроизвольно сжималась и разжималась. Сначала вон из коляски – и в кусты, потом уже долгие увещевания и утешения. И притом он не мог втиснуться в страдательные речи со своим простым житейским казусом.

– Все это можно и нужно исправить, – продолжала она тихим задушевным полушепотом. – Мы не обречены, наша любовь не обречена. Сколь мало ни осталось мне на этом свете, я не смею роптать. Ах, лучшего конца трудно себе представить! А вы – вы все одно скоро освободитесь от меня и станете снова волочиться за девицами.

От ее кощунственного предположения по его спине побежали толпами мураши.

– Зачем… Зачем вы так! Я буду скорбеть, безусловно буду.

Она подняла ресницы, на них хрусталились крупные капли – такие крупные, что хотелось в них искупаться. Голос ее стал шепотом и совсем потерялся в шелесте ветерка:

– Не стоит оно того. Просто помогите мне.

– Батюшка не смилостивится, я уже толковал вам.

Антон почувствовал, что негодная жидкость в его чреве опрометчиво ломится наружу, прорывает все преграды организма и благочестия. Надо как-то выскользнуть, чтобы потом вернуться, но слова застряли в горле, и момент самый что ни на есть неподходящий.

– Ах, вы так говорите, оттого что я сирота! За меня некому заступиться!

– Вовсе нет. Я только говорю, что мне потребно время свыкнуться и посоветоваться с семейством.

– У меня нет друзей, все кругом враги. Я вынуждена сама себя оборонять. И себя, и имя свое. Но у меня нет на то сил, а вы, вместо того чтобы протянуть руку, желаете оттолкнуть! – Она уронила голову ему на грудь и невзначай позволила обнять себя, Антон почувствовал, что сия минута грозит непоправимым.

– Простите меня, бога ради. Я не должен, но более не могу, – прохрипел он, высвобождаясь из ее лебедино-кисейных рук.

– Я тоже. – Она еще сильнее подалась к нему.

– Нет. Вы должны меня простить, но я не в силах больше терпеть… терпеть муку.

– О, эта мука меня просто уничтожает. И вы разделяете ее. Но отчего же вы тогда так жестоки со мной? И отчего вы побледнели?

– Я должен немедленно оставить вас для отправления… отправления природных потребностей. Прошу извинить. Я сей же миг вернусь.

Он выпорхнул из брички ретивым воробышком, что едва не угодил в силки, да чудом выпутался. С той же прытью помчался в чащу, но, зайдя за первый ряд деревьев, узрел, что они вовсе не такие уж плотные и густые для сокрытия его несвоевременных физиологических намерений. А в бричке она – нежное, бесподобное создание, которому невозможно видеть простой и постыдный акт облегчения мужской особи.

Антон Семеныч, скрежеща зубами, стал пробираться дальше и дальше, поминутно оглядывался на черневший на лужайке экипаж, чертыхался. Только совершенно потеряв ее из виду, он решил, что довольно, что расстояние вполне годится. Между ними стояли стеной березы, в их праздничной листве терялись звуки и время. На всякий случай ему пришлось выбрать ствол потолще, спрятаться за ним и довериться его бело-черной добропорядочности, дескать, не разболтает белкам и те не засмеют. Когда удалось разобраться с панталонами и тугая веселая струя ударила в лежавшую без дела корягу, он почувствовал себя хоть и сиюминутно, но по-настоящему счастливым. Извергаемая им лента золотилась и играла на ветру, он поневоле любовался ею и наслаждался кратким мигом освобождения. Вместе с убыванием жидкости прибывала уверенность в себе. Все казалось вовсе не безнадежным, больше придуманным от нервов и от скуки, как у барышень заведено.

Неожиданно сквозь веселую песню его облегчения донеслись другие звуки: ржание, рокот колес, крик. Что могло произойти? Внутри зародилось и быстро выросло до неприличных размеров беспокойство. Антон Семеныч постарался побыстрее развязаться со своим важным делом, и теперь оно не казалось таким уж приятным. Тревожные шумы все множились и крепли, послышался хруст ломаемых веток, новый крик – страшнее первого, отчаянный хрип коренного жеребца и рев, который тут же сменил топот копыт. Едва вернув на место панталоны, Елизаров заторопился назад, где осталась его упряжка, но успел увидеть только край дороги и на ней удалявшийся зад брички. Он побежал, царапаясь и цепляя ветки, через несколько мгновений уже выпрыгнул на просеку, тут же споткнулся о кочку, полетел кубарем, вывалялся в пыли, но все это уже не имело смысла: кони понесли. Они рвали отчаянно и зло, будто напуганные волками.

Антон схватился за голову. Попробовал встать, хоть оно уже и ни к чему. Поврежденная нога тут же дала знать о себе, и он снова опал срезанным колоском. Дорога в этом месте описывала плавную дугу, на ней коляске не должно перевернуться, однако дальше будет резкий поворот и аккурат над обрывом. Вот там самая опасность. Оставалось только надеяться, что кони успокоятся прежде. Экипаж тем временем уже входил на полукружье, показал бочину, и Елизаров ахнул: на передке кто-то сидел, хлестал лошадей, не давая им сбавить ход. Глаз прищурился, тщась разглядеть получше, и спина тут же похолодела: за упряжкой волочился удлиненный тряпичный сверток, в коем угадывалось тело.

Тот час молодой небездарный ваятель Флоренций Листратов тоже проводил в лесу: бродил в поисках вдохновения – иными словами, подходящего бревна. Оное требовалось для беседочной подпорки в виде женской фигуры, предположительно сказочной царевны. У него не имелось заказчиков и не имелось возможности охотиться на них вне пределов Трубежского уезда, пока не истечет срок домашнего ареста, а это три бесконечных года. Чтобы не разленились руки и не закис дух, художник решил по мере сил украшать усадьбу своей опекунши. Беседка с красавицами – только первый пропил на будущем шедевре, потом появятся лавочки с лешими и кикиморами, фонарные вешалки с женоголовыми птицами, а самое заветное желание – собственноручно изготовить фонтан с русалками или нимфами, он еще не решил, с кем именно. Леса вокруг – не объять взором, пустого времени тоже, надо только перестать хандрить и грезить о несбывшемся. Даже не несбывшемся, а просто отложенном. В конце концов, удача его покамест не подводила и сетовать на нее непозволительно.

Он попал в заботливые руки Зинаиды Евграфовны весьма прихотливым образом. В ранней юности та проявляла склонность к прекрасным искусствам и горела желанием заниматься живописью. Судьба даровала ей учителя – некоего Аникея Вороватова, много старше своей питомицы, не больно пригожего, плешивого, неопрятного. И тем не менее все эти неказистости не помешали барышне Донцовой безоглядно в него влюбиться. Между ними не случилось греха и не прозвучали клятвы, потому как Аникей, увы, оказался обвенчан. Он расстался с супругой при туманных обстоятельствах и даже потерял ее след. От этого сделалось невозможным узнать, числилась ли та еще в живых, чтобы затем просить развода. Но он обещал юной Зиночке непременно уладить эту досаду, а она верила, верила до тех самых пор, пока мудрой матушке – барыне Аглае Тихоновне – не удалось разоблачить их недозволенные взаимности, а суровому батюшке – барину Евграфу Карпычу – выгнать вероломного учителишку взашей из усадьбы. Тогда еще девица хотела бежать с ним, но вовремя была остановлена и водворена в постылую горницу.

Однако печали на сем не закончились: бедненькое сердце оказалось разбито вдребезги, и ни один из местных женихов не сумел собрать воедино его осколки, чтобы забрать себе вместе с приданым. Как ни грустно, Зиночка осталась в старых девах при маменьке и папеньке.

Через пять или шесть лет после всей этой несимпатичной истории в имение Донцовых прибыла посылочка – корзина из-под яиц. В ней лежал и посасывал пальчик младенец мужеского пола, плод последней страсти или просто забавы вероломного Аникея и актерки бродячего театра Анастасии Листратовой. Вместе с малышом сыскалось и слезливое письмецо, в котором неразумный папаша сообщал о своей тяжкой болезни, уверял, что в самом непродолжительном времени воспоследует его кончина, и умолял Зинаиду Евграфовну воспитать маленького Флоренция – его кровиночку, единственное о себе напоминание, безгрешный след на грешной земле и многая-многая в том же духе.

К младенчику прилагался также амулетик – аквамариновая фигурка, по поводу коей в семействе неоднократно возникали споры. Боголюбивая Аглая Тихоновна видела в ней ангела, жуир Евграф Карпыч – красотку из языческого пантеона, Зинаида Евграфовна – старинный фамильный герб, из чего, в свою очередь, следовала принадлежность Анастасии Листратовой к дворянству. Прочая родня Донцовых умудрялась разглядеть то зайчика, то гордого льва наподобие египетских сфинксов, то просто законченный кусочек орнамента или родовую тамгу – половецкую печать.

Любопытную вещицу оставили при подкидыше, а его самого почему-то не смогли определить ни в приют, ни на службу, ни в послушники, а растили, любя и балуя, как редкий помещик балует родное чадо. Флорушке нанимали учителей, в том числе и по части живописи, поскольку мальчик унаследовал от непутевого родителя одаренность и тягу к художествам. Его всегда кормили с серебряной ложечки, одевали в новенькие очаровательные костюмчики, предоставляли сначала смирных, а потом и норовистых лошадок, справные седла с чеканкой, украшенную самоцветами сбрую. Он вырос и возмужал, уверовав в свою удивительную звезду. Став же вполне взрослым и склонным к умозаключениям, молодой человек не мог не заметить, что история его отнюдь не рядовая. Отчасти он благодарил за это судьбу, отчасти – свой неразлучный амулет, коему дал имя Фирро.

По достижении осьмнадцати лет безродного Флорку Листратова отправили обучаться живописи под патронажем предприимчивого флорентийца маэстро Джованни дель Кьеза ди Бальзонаро, однако вместо искусства смешения красок тот обучился мастерству ваяния, от которого ныне не предвиделось большого проку. В тосканских землях он провел семь замечательных лет и, вернувшись в Полынное по призыву Зинаиды Евграфовны, не поспел, к вящей печали, к смертному одру ни Евграфа Карпыча, ни Аглаи Тихоновны.

Добираясь домой, он умудрился впутаться в жуткую историю с самоотвержением молодого помещика Обуховского. Оказавшись наедине с телом, художник не удержался и сделал несколько зарисовок, которые по неблагоприятному стечению обстоятельств попали в руки местного капитан-исправника Кирилла Потапыча Шуляпина. За подобное осквернение праха полагались суд и наказание, однако в благодарность за помощь в раскрытии лиходейства Кирилл Потапыч уломал земских судей ограничиться тремя годами домашнего ареста. Таково недлинное жизнеописание Флоренция Аникеича Листратова, мещанина двадцати пяти лет от роду, златовласого, кареглазого, ростом более двух с половиной аршин, в меру крепкокостного, но и в меру субтильного, не наделенного ни горбом, ни хвостом, ни шестипалой стопой, ни ведьминым пятном.

С бревнами тем днем не задавалось, попадались сплошь искривленные или трухлявые, сучковатые или уже покусанные чужими топорами. Сочленять и склеивать царевну-королевну из нескольких кусков представлялось плохой идеей. Любой клей рано или поздно искрошится и выветрится, любой шип треснет или истлеет, любой шов наполнится влагой и раздастся вширь. Собранное из частей недолговечно, а ему хотелось оставить память о себе в бесконечной будущности: сколько уготовано усадьбе, столько и будут ее обитатели любоваться беседками, лавочками и фонарными вешалками.

Лес давно не умывался и потому не надел ярких праздничных одежд. Солнце сердилось на него за это, наказывало жгучими оранжевыми побоями. Под деревьями собирались тусклые комья до срока полинявшей листвы, будто зверь терял комки шерсти, обрастая новой. Деревья устали просить у неба воды воздетыми руками и опустили их, теперь те свешивались безвольно, безнадежно. Сухостой оплетали змеями ползучие растения, их клубки съедали целиком пни и молодняк, но перед старейшинами отступали. Многочисленная их армия явно вела завоевательную войну. Вот уже и пойман в сети можжевельник – похудел, бедолага, пожух. И шиповник весь в паутине хвостов, ягод на нем – что монеток во вдовьем кошеле. А сосна на поляне неприступна тварям, под ней одна рыжина, она вроде змеелова, что расстелил вкруг себя покрывало и заманивает на него ядовитых тварей. Но те не глупы, не охочи до приключений, им вполне сытно вдали от сухих колючих иголок.

Флоренций послушал птиц, они рассказывали пугающую историю минувшей ночи, в которой хищности встречалось более, нежели могло соответствовать истине. Привирали. Все, кто склонен к творчеству, хоть музыкальному, хоть изобразительному, хоть литературному, любили присочинить, и он сам не исключение. Творить – это и означает создавать что-то новое, которое невозможно без вранья. И притом надо соразмерить его с сущностями таким хитрым образом, чтобы не перло вбок и сикось-накось, чтобы зритель ли, слушатель ли поверил, будто сие произведение – прекрасная правда. Несколько прекраснее всамделишной, той, коей угощает жизнь.

Например, когда он рисовал Георгия Ферапонтыча Кортнева, убавил нос и скулы, чтобы тот не походил на измельчавшего Кощея Бессмертного. Или прелестная Александра Семенна: ее раскосые глаза чудесны в яви, но на бумаге становятся лисьими, хитренькими. Их приходится увеличивать и немножко замыливать верхние уголки. Зизи на любом его наброске худеет, Семен Севериныч, наоборот, пухлеет, чем приобретает достойной барина благообразности. И что? Разве это дурно? Нет! Оная ложь во благо, во имя вдохновения и созидания. Порицать ее глупо. Поэтому в полнокровном и метком русском языке есть ругательное словечко для неправды – кривда. Все искривленное надо изживать беспощадно и неутомимо: пусть оно на холсте, или в дереве, или в дому, в поступках, в скрываемых помыслах. Бороться надо с кривдой, где бы ни повстречалась. И на это не жалко сил, рвения, времени, да хоть самой жизни. По крайней мере, самому Флоренцию не жалко, такая у него нравственная конституция.

Он раздвинул кустарник, подошел к оврагу и заглянул тому в рот. Определились обломанные зубы стволов, один из коих показался недурным. Теперь предстояло найти пологий спуск, чтобы не корячиться по осыпи, не сверзиться и не разодрать платье. Флоренций медленно побрел вдоль оврага, не особо таращась по сторонам и под ноги, поэтому через десяток шагов споткнулся, чертыхнулся, потерял равновесие и отпрыгнул в сторону. Он обнаружил себя у царственной купины лесной черемухи. Перед лицом полоскали потревоженными ветвями ее дети – молодая поросль. Художник отряхнул с одежды лиственную труху и направился дальше, держась незаметного в гуще овражного края. Дойдя до очередной преграды из ползучих вьюнов, он остановился, ища обхода. Тот начертался быстро, но пролегал меж двух толстых орешин. На одной зацепились клыками вездесущие зеленые плети… но не они одни. Среди малахитовой пестроты зоркий глаз приметил невзрачную серо-черную тесьму. Гадюка?..

Да! На стволе распласталась подлинная змея, не придуманная из диких растений! Он вгляделся с прищуром и пожалел, что в лесной чаще вольготно расположился полумрак. Точно! Вон и абрис хищной головы под толстым капюшоном резных листьев, и тонкий, острый хвост меж извивающихся стеблей. Но что делать: обойти или расправиться? Второе лучше, поскольку здесь, неподалеку от жилья, часто прохлаждались люди, паче того – ребятишки. Однако из оружия у него один только широкий нож и навыков охотничьих не так чтобы с избытком. Притом Флоренций знал за собой, что, начав битву, уж не отступится, станет преследовать змеюку до логова или… или до собственной кончины от ее ядовитого укуса.

Между тем змея выглядела как-то необычно: не вилась кольцами, чешуя ее не бликовала, не изгибалась наполненными плотью дугами. Вроде неживая. Может статься, больна? Тогда охота выйдет победоносной, но недолгой и неславной. Что ж… надо проверить. Он отыскал падшую ветвь, ободрал сучки. Теперь в его руке бугрилась ссадинами надежная палка. Затем вытащил из-за голенища нож, посмотрел туда, где змее следовало дожидаться скорого нападения… Ствол орешины пустовал, но за ним чудилось движение и даже отсвечивало ясным, безобидным.

– Кто тут? Если добрый человек, выходи, если нечисть, сгинь, – повелел Флоренций.

Голос его прозвучал громко и уверенно, птицы сразу примолкли, признав за человеком главенство, а на поляну, ступая совершенно беззвучно, вышла юная дева с распущенными по плечам льняными волосами, каким-то певучим, утекающим из фокуса взглядом, тонкая до призрачности, с невесомыми, покачивающимися при каждом шаге руками. Узкий светло-серый сарафан без пояса делал ее незаметной, по переду его тянулись голубенькие узоры во всю длину, книзу расширяясь, а на груди сходясь. Из-за них голубая блуза с широко распахнутым воротом казалась самой что ни на есть уместной, а все целиком получалось даже нарядным. В разрезе белела бескровная шея, на ней цепочка с кривеньким старинным колечком, вроде серебряным, в цвет сарафана. Голову ее оплетал ремешок, к нему с одного боку прицепилась пустая змеиная шкура – тоже серая с черным, как последнее и самое важное дополнение к образу, а с другого свисала неожиданно алая тесьма – пущенная в неизвестность стрела.

Он сразу узнал ее. Это Неждана – обитавшая в лесу полудева, которую Флоренций про себя называл мавкой, – такая же непонятная, пугающая и притягательная одновременно. Донцовский кучер Ерофей как-то назвал ее шалабудой и предостерег, дескать, знаться с таковой не резон. Да что с того? Ваятеля с младых ногтей влекло запретное.

Однажды, примерно с месяц тому, ей случилось по пути с ним, шел дождь, все ждали Купалу… Тогда он подвез ее и отказался от необыкновенных цветов. Она вроде зазывала его на гулянья, но тем часом мысли направлялись совсем в иную сторону. Зря или не зря?.. В ту самую первую встречу Неждана рассказала о себе не много: жила в лесу с матерью, помогала с травничаньем, училась, знала, когда в каком растении сила, как ее сохранить и как применить. Однако местные не частили к ним, больше доверяли старым бабкам, коих в каждом селе по две или три, если не все пять.

– Здравствуй, – сказала она так, словно они расстались вчера и вообще виделись каждодневно. – Что ж не заходишь?

– Здравствуй. – Он обрадовался ее внятной приветливости, дружелюбию, пропустил мимо никчемный вопрос и сразу начал рассказывать, за какой надобностью бродит по лесу. – Вот ищу себе материал, хочу изваять фигуру в полный рост. Желаю подарить беседку своей дорогой опекунше, барыне Донцовой. Небось слышала о ней… и обо мне? – За несвойственным ему многословием Флоренций тщился скрыть обуявшую неловкость за реплику про доброго человека и нечисть. Какая-то детская присказка с напускной былинностью, будто он из позапрошлого века!

– Напугался? – Неждана по-прежнему без пристальности провела взглядом по его лицу и коснулась рукой змеиной шкуры. Та заколыхалась словно живая.

– Не буду скрывать, да. С превеликим испугом лицезрел оный натюрморт. Не сразу сообразил, что мертвая.

– Да она и не вовсе мертвая. – Под деревьями прокатился тихий смех, будто листва упала до срока. – А меня изваять не хочешь? Гляжусь я тебе?

Вопрос прозвучал так неожиданно и так откровенно, что Флоренций стушевался.

– Отчего же не хочу? Художник во всякую пору желает изобразить нечто красивое, а ты… а ты вон какая… пригожая… серый с голубым так к лицу тебе… даже украшение в тон…

– Правда? А не лучше ли было сюда бирюзу? У меня есть. Ты скажи, ты ведь искусник, тебе оно видно.

Он растерялся от ее прямоты, но взгляд русалки в ту минуту как раз стал человечьим, осмысленным и острым. Ваятель не стал пускаться в пустые похвалы и проговорил с весомостью:

– Н-нет, пожалуй, не лучше. Серебро к гармонии ведет. Бирюза же цветом несходна с голубизной твоего сарафана. Она теплая и яркая, а узоры твои холодные и бледные. Пожалуй, серебро все же предпочтительнее…

– И мне так глянулось. Ну что, будешь ваять такую? – Она медленно подняла руки, развела в стороны, раскинула, покачалась.

– С превеликой радостью. Только в изваянии цвета все одно не различаются, так что в платье твоем толка большого нет. Главное – силуэт, и лучше бы его обрисовывать со всей очевидностью.

Неждана задумалась, вроде перебирала в голове наряды и не могла решить про силуэт и очевидность его.

– Не возьму в ум, – произнесла она после мешкотной минуты.

– Да и бог с ним. Лучше расскажи, за какой нуждой ты здесь одна и зачем она с тобой. – Флоренций указал на змею.

– Помогает мне.

– В чем же?

– В чем? – Ее глаза беспричинно потускнели, потеряли фокус, убежали ему за спину. – Ты ведь прежде хотел барышню изваять? Ту, что с темными волосами и при вороных конях с белой полосой. Люба она тебе?

– Неждана! – Художник протестующе повысил голос. – Мы с тобой не таковы приятели, чтобы обмениваться сердечными тайнами.

– Брось. – Она снова рассмеялась. – Со мной можешь не затворяться, я много чего знаю.

– Много? О чем же?

– О всяких господах, о барышнях благородных – таких, что на них только облизываться, об их секретах и о том, кому какая дорога уготована.

– Изволь, мне до чужих секретов дела нет.

– Разве так оно? Не лукавишь ли? – Неждана рассмеялась и снова вернула взгляд из русалочьей ипостаси в человечью. – Ну так пойдем?

– Куда?

– Ко мне. Будешь ваять меня.

– Нет, так сразу несподручно. Во-первых, не я к тебе, а ты ко мне должна прийти, у меня мастерская, там я буду тебя сперва рисовать, выбирать композицию, размер. Во-вторых, оно надолго, не с одного раза и даже не трех или пяти. Работать придется месяцами, так что приготовься и потом не сетуй. Но и передумать не моги на полдороге. Согласна?

– А чем же я отплачусь? – На ее чистый лоб вдруг набежала тень.

– Отплатишься? Да оного вовсе не нужно. – Флоренций растерялся, но тут же был повержен догадкой и поспешил ее проверить. – Или ты желаешь забрать изваяние себе? Я-то думал, оно мне останется.

Над ними остановилось проплывающее любопытное облако, попробовало заглянуть за завесу крон, а может статься, и подслушать. От его дуновения сделалось сумрачно, приятная лесная свежесть поднялась с колен, обняла и орешину, и кустарник, и людей. Сразу сделались слышнее шумы – птичье пенье, скрип сухой ветки, шорохи, тонкий голос далекого ручейка.

– Да все едино, что тебе, что мне. Купно будем лицезреть и радоваться, – махнула Неждана рукой, отправляя и словно подгоняя по воздуху очередную свою непонятную фразу.

Впрочем, художник распознал сокровенный ее смысл и вмиг насторожился, сделался холоднее. Она почувствовала в нем перемену, снова поплыла мавкиным своим взглядом – на сей раз в вышине, по верхушкам, примериваясь, от какой бы оттолкнуться и перепрыгнуть на облако. Флоренций по-прежнему молчал, и его собеседница закончила вполне буднично, вроде торговалась на базаре:

– А хочешь, я тебе отдарюсь колечком? Или иным украшением?

– Благодарствую, оного не ношу, – пробормотал он.

– А ведь врешь! Носишь на шее камушек, и дорог он тебе. Что ж, давай меняться. Я тебе свое, ты мне свое.

Флоренций против воли потянулся к запрятанному под рубашкой амулету, сжал пальцами замшевый мешочек, почувствовал твердое сердечко Фирро.

– Нет, мне мой от матери достался, я его ни на что не сменяю. И ты права: он мне безмерно дорог. Так что давай повременим толковать о цене, прежде наметим эскиз и прочее.

– Хорошо, – легко согласилась Неждана. – Так пойдем?

– Куда?

– Ко мне.

– За какой надобностью? Мне дерево надо выбрать, а скоро и вечер. Ты лучше помоги мне, подскажи, как спуститься в оный овражек. Я там заприметил подходящее бревно, авось сгодится.

К первому любопытному облаку подвизалось второе, а за ним и третье, теперь они протянулись невеликим караваном и тронулись с места, разочаровавшись в подслушанной беседе, в ее увлекательном продолжении. Они оставляли наедине ваятеля и русалку, его недоумение и ее странные фразы. Тут же будто и лесные звуки примолкли, насторожились или отправились вслед за небесными путниками. Неждана стояла без видимого намерения двигаться с места, будто чего-то ждала. Флоренций повернулся к ней боком, сделал приглашающий жест. Тогда она произнесла медленно и с видимой неохотой:

– Какое дерево? Нет там никаких деревьев.

– Как же нет, когда есть?

– Нет. И оврага там никакого нет. То тебе почудилось.

Он хмыкнул, оставил ее за спиной и сделал несколько шагов в ту сторону, откуда пришел.

– Вот же. – Его рука протянулась в нужном направлении. – Смотри.

Однако за кустами не проглядывалось никаких ран на теле густого леса, никаких обрывов и осыпей – только бугристая, как ненастный пруд, темная и тусклая листва.

Изготовление рисовального угля – дело пустяковое. Нужно побродить окрест и подобрать подходящих березовых веточек, чтобы не сильно толще или тоньше полувершка, без сучков и кривизны. Лучше припасти с избытком. Некоторые умельцы вдобавок снимали с прутков кожицу, почитали, что таким инструментом рисуется сподручнее, линии ложатся ровнее, изящнее, но Флоренций Листратов с ними не соглашался. Надеяться надлежит на талант, на поставленную руку, многочасовые экзерсисы, натуру, удачный свет и еще многая-многая. От уголька в оном непростом ремесле зависит совсем малость.

Веточки же, как назло, попадались корявые, с пустотами, из таких не выйдет достойного стержня – плотного. Флоренций набрал нужное количество за целую неделю, потом сушил, не единожды перебирал, многие нещадно отбраковывал. Нынче он тоже хотел пособирательствовать, купно с бревном для беседочной царевны, но потом случилась Неждана, и все планы порушились. Впрочем, никогда не поздно…

Завершив дневную трапезу позже положенного, оттого в скуке одиночества, он приготовил дрова в дальнем конце, где дворовые палили птицу и смолили бочки. Запахи там парили невоодушевляющие, но неурочно зацветшая липа обещала все поправить. Ваятель сложил принесенные чурбачки под треногой, сдобрил хворостом и вдругорядь отправился к поленнице. Вскоре у него образовался солидный запас топлива. На треногу он водрузил чугунок, заполнил по горлышко просеянным речным песком. В мягкое, прогретое солнцем песчаное нутро он аккуратно, по одной уложил отобранные прутики, тщательно утрамбовал, следя, чтобы промеж них оставались зазоры. Слои будущих углей разделились железными пластинами, что некогда служили кухонной утварью, а нынче вышли в отставку. Эти расплющенные и пролуженные круги – ценная вещь в работе, когда надо обжигать глину или смешивать краски на огне.

При делании углей главное – чтобы воздух не попал внутрь чугунка, иначе все выгорит. Флоренций плотно закрыл посудину очередной железякой, но не плоской, а слегка вогнутой, подавил на нее, постучал по днищу. Готово. Теперь только жечь и ждать. Песок раскалится, дерево обуглится. Березовый уголек – лучший помощник рисовальщику. Каменный уголь происхождение имеет точно такое же, только лежит под гнетом земляных недр не дни, а столетия, чем твердеет сверх меры, посему рисовать им нельзя.

Котелок умял все припасенное, не привыкшие лениться руки сноровисто расправились с делом и разожгли костер. Дрова загудели застоявшимся войском, услышавшим наконец боевой клич предводителя. Справа тянулись длинной шеренгой скотники и птичники, слева начинался барский сад, сзади нависал дуб, а за ним уже и ограда; впереди, за аккуратными клумбами и песчаной подъездной дорожкой виднелась усадьба. Раньше Флоренций почитал ее милым гнездышком, а теперь и сам не знал чем: берлогой или тюрьмой.

Молодой ваятель сидел у костра, бездумно перебирал в голове замыслы. Маэстро Джованни всегда находил ученикам задания, и о сю пору непривычно остаться предоставленным самому себе.

Днем он твердо знал, что подпорка в беседке будет царевной, а к вечеру – нет, днесь русалка виделась лучшим, правильным решением. Если судьба расщедрится и доведет дело до фонтана, в нем воссядет сам царь Нептун и никто иной. Но про это еще бабка надвое и вилами по воде, понеже для хрустальных извержений нужна сложная и дорогая инженерия, чтобы вода устремлялась вверх вопреки земной тяге и чтобы не подмывала грунт. В Италии всяких бьющих ключей и водяных каскадов не счесть, но туда не захаживают лютые холода. А в здешних местах зима имеет привычку злобствовать, сиречь может переморозить все многомудрости и вообще расколоть фонтан на части ледяным своим топором. Надлежало крепко думать, паче того – набивать кошель монетой и списываться с мастерами. Сам Листратов не той масти гений, ему не под силу. С деньгами же пока не достигнуто никакого взаимопонимания.

Он знал, что все эти рассуждения – сущая ложь. Душу щекотало желание изваять Неждану – и всего-то! Поэтому царевну и сменила русалка. Между тем сие дурно, достойно порицания. Все-таки славно было иметь урок от маэстро и не пыхтеть собственными мыслями вроде перегруженной дровами печи. Что и говорить – славно, но то прелестное время минуло безвозвратно…

Уже вполне стемнело, над оградой ненадежно вещала кукушка, за усадьбой глухо шумела река. Из конюшни едва-едва доносились вздохи и редкое всхрапывание, птичник погрузился в безмолвие. Окрест кружили животные запахи, смешивались с березовым дымком, уводили мечты за околицу. Такими тихими, безмятежными вечерами совсем не хотелось спать, а только грезить. Мрак густел поодаль, а возле костерка резвились розовые и оранжевые мотыльки от прогоревших дров. Невдалеке хрустнула ветка под чьей-то ногой, из-за угла полетел маленький камешек. Флоренций удивленно покосился в ту сторону и притворился, что ему нет дела, – небось молодые дворовые всласть обжимаются, пока старшие дремлют. Стало томно и немножко завидно. Постукивание камешка по дорожке повторилось вместе с легким посвистыванием, и он со вздохом, не спеша поднялся, побрел-таки проверить, ибо на подступах к родной усадьбе не пристало пастись чужакам. Листратов смело шагнул в тень бревенчатой стены и вздрогнул, потому что чья-то рука протянулась и крепко взяла за локоть:

– Не кри-чи, – по слогам сказал Антон Елизаров.

– Тогда не хватайся в темняках, с испугу любой возопит.

– Ты же не возопил.

– Я тебя давно приметил, у меня глаз не как у оных, – соврал Флоренций и тихонько рассмеялся.

– Проведи меня к себе, – потребовал Антон. – На дворе безотрадно.

– Так проходи же как гость, что ж ты мешкаешь да скрытничаешь?

– Не как гостя, а тишком проведи. Чтобы ни одна мышь не учуяла.

– Изволь. Обогни все скотники и выходи к реке, оттуда по-над обрывом крадись к торцевой двери в мастерскую. Я затушу огонь и отворю. – Его весьма озадачила просьба, но расспросы и в самом деле лучше проводить не на дворе.

Антон исчез без слов, а Флоренций направился к колодцу, набрал ведро, вернулся к костру и щедро полил угли. Те сердито зашипели и прикусили кровавые язычки. От ограды отделился сторож, захромал в его сторону и тут же был отправлен проверить замок на дальнем сарае. В спину ему ниспослался окрик – спокойной ночи-де, побегу в мастерскую, там имеется некая нужда. Еще несколько минут ушло на второе ведро и окончательные разбирательства с кострищем.

Когда Листратов с нарочитым шумом распахнул торцевую дверь, тихая тень уже поднималась от обрыва и через минуту приникла к углу усадьбы. Ваятель помялся, якобы отряхивая пыль и золу, пропустил Антона внутрь под прикрытием собственной возни. Затворив, он пожелал оживить пару свечей, но гость остановил:

– Сначала послушай, а потом уж твори иллюминации.

Флоренций не любил беседы в темноте. Чтобы понимать собеседника, ему требовалось видеть лицо, мимику, глаза. Еще лучше – зарисовывать. Пока рука чертала, думалось не в пример лучше. Но в этот раз пришлось послушаться Антона, ощупью добраться до кушетки, усадить того и самому устроиться на соседней. Он замер в опасливом предвкушении, прошептал:

– Ну? Что стряслось?

– Стряслось, Флорка. Жуткая напасть стряслась.

– И что же?

– Я сильно виноват. – В темноте сверкнули, как будто вскрикнули белки его глаз.

– Пред кем?

– Пред… пред всеми.

Ночной посетитель путано и косноязычно пересказал сюжет, начав совсем издалека – как он в санях прибыл перед Рождеством домой и еще два месяца не мог вставать, ходить, тяготился костылями и нескончаемой скукой. С единственной целью переждать свою неудачу и дабы уменьшить вероятность сойти с ума, Антон собирал у себя приятелей из числа соседей, они играли, развлекались музыкой и чтениями. Алихан тогда еще не приехал, Георгий Кортнев с сестрой проводили зиму в Москве, так что не наблюдалось большой компании, все одни и те же лица. Среди прочих Алексей и Алевтина Колюги сильно прониклись страданиями молодого офицера и навещали Заусольское чаще прочих, особенно сестра. Она как-то незаметно сдружилась с Александрой, и обе красавицы, темноволосая и белокурая, проводили много часов, развлекая Антона в его вынужденном затворничестве.

Нога понемногу срасталась, к весне уже позволяла выезжать в санях, и соскучившийся поручик много путешествовал по округе, а Сашенька с Тиной да кто-нибудь из конюхов сопровождали их верхом, или они втроем запахивались тяжелыми полостями и хохотали до упаду от попавшей в глаз снежинки, а дворовые весело катили за ними в розвальнях. Потом они пили в усадьбе чай, вели умные беседы про Наполеона и земельные реформы, про Вольтера и недосягаемый императорский двор, но все равно все заканчивалось разговорами про любовь, пересказами соседских драм и исполнением слезливых романсов. Барышня Колюга при ближайшем рассмотрении явила живой ум и образованность, тонкий вкус и небесталанность, умеренную мечтательность и совершенно прогрессивные взгляды на природу человеческого общества. То ли по причине своих незаурядных достоинств, то ли просто оттого, что рядом не наблюдалось иных обольстительниц, но она пленила Антона Семеныча. Ее общество с каждым днем становилось все более и более желанным, пока не обратилось в предмет неукротимого восторга и самого страстного вожделения.

Алевтина Васильна уподобилась нежному белокрылому ангелу, под патронажем которого заживала его нога, но начинало саднить сердце. Это не значило ровным счетом ничего: молодой дворянин знал свое место – вернее, место, предуготовленное ему отцом, – и не собирался разменивать судьбу на мезальянс.

В этом абзаце своей повести Елизаров-младший кинулся в оправдания, совершенно надуманные, так что Флоренций попросил опустить излишки чувствительного толка и излагать по существу.

В краткой выжимке сердечных перипетий выходило, что неодолимое влечение к белокурой красавице все не оставляло Антона Семеныча, хотя здоровье его уже позволяло делать визиты, развлекаться и даже споспешествовать в многочисленных коневодческих хлопотах Семена Севериныча. Саша, добрая и понятливая сестрица, едва не каждодневно зазывала к себе подругу, но не имела досуга проводить с ней много времени, поэтому поручик и барышня часто оказывались в гостиной вдвоем, если не считать глухую старуху-кормилицу. Во время прогулок чуткая Александра тоже умудрялась отвлекаться беседами со встречными крестьянскими девушками или бабушками, лечила лошадей и собак, ласкала кошек, дарила сладости и куличи. Ее брат и наперсница опять предоставлялись друг другу, хоть и на виду, но все равно что наедине. С каждым днем он лишался покоя, а она все грустнела, томилась и истаивала ожиданием. Эта история грозила так ничем и не закончиться, оба это понимали со всей обстоятельностью добропорядочных провинциалов. Однажды, когда щемящее мартовское беспокойство совершенно не давало уснуть, Антон попробовал заикнуться отцу, дескать, ему по душе кое-кто из небогатых местных барышень, на что получил жесточайшую отповедь. После этого Александра Семенна и Алевтина Васильна продолжили приятельствовать, но уже без выздоравливающего офицера. Разлука сделала печаль роковой, и тот стал искать встреч запретным путем, что, разумеется, сам же признавал непростительным.

Примерно в апреле, когда все в природе отогревалось, пробуждалось и зарождалось, между молодыми людьми состоялось объяснение: она плакала, он просил прощения, если дал повод обмануться. Нет, переступать через родительскую волю Антон считал для себя невозможным и никаких тому сообразных планов не строил. Он полагал сердечную занозу всего лишь занозой – не смертельной раной, – и намеревался залечить ее, как ногу или другой рядовой вывих. Притом Алевтина ему нравилась, и он этого не скрывал, но никаких клятв не произносил и обещаниями не крестился.

После того как приятель трижды повторил фразу про несказанные обещания, Флоренций догадался, что дела обстоят совсем худо.

Следующее скрытное рандеву, отнюдь не рядовое, даже скандальное, рассказчик живописал в деталях и приглушенным шепотом. В тот раз они свиделись обстоятельно. Алевтине удалось улизнуть из дома якобы стряпать к Пасхе, на самом же деле – в летний павильон над прудом. На ней темнела простая шаль, скрывая господское платье и старательно завитые локоны, глаза мерцали глубокими омутами, губы пахли нежно и ванильно. Вызванный запиской Антон боялся, что их застанут вдвоем, ее же, казалось, не страшило совсем ничего. Он отдал ей свой плащ и, накидывая на плечи, почувствовал ее дрожь. Тонкая, но сильная кисть обхватила его запястье, приглушенный голос зазвучал совсем рядом:

– Так вы не намерены свататься?

– Простите, ваша прямота делает вам честь, однако…

За окном ухнул филин, отрезая эту минуту от всего радостного, от всего безопасного – навеки. Они не зажигали свечей, а павильон недавно убрали к празднику и разложили весенние цветы с таким головокружительным запахом, что все настоящее казалось уже ненастоящим, а несбыточное – сбывшимся.

Тогда несчастная Тина открыла потрясшую его тайну: она страдала неизлечимым недугом и готовилась в скором времени очутиться пред Престолом Господа нашего. Юная безвинная дева не желала уйти, не познав самого главного – счастия любви. Антон пошатнулся, но устоял.

– Вы ведь думаете обрести названное счастие, предварительно обвенчавшись? – спросил он с некоей долей коварства.

– А как же можно иначе?

– Поверьте, можно. Любовь и счастие не зависят от клятв или окропления церковной водой.

– Счастие не зависит, но зависит несчастие.

– Тогда нужно понимать, что мы ищем здесь в эту минуту.

– Я ищу едино лишь вас, вы же, по всей вероятности, спасения от скуки или… или простого минутного наслаждения. – Она выпалила эти невозможные слова, как будто плеснула на собеседника кипятком.

Он отпрянул, порадовался темноте, что скрывала испуг и покрасневшее лицо, повторил их про себя, боясь неверного истолкования. Время шло, барышня ждала ответа, а нужные фразы все не шли на ум.

– Я не так порочен и не так черств, я в смятении, но мысли мои чисты, – наконец в задумчивости процедил он. Да, в этот момент наследник Елизаровых стоял так близко к аналою, как никогда раньше. Всего один шаг – и зазвучали бы венчальные гимны.

Но Алевтина поспешила:

– Разве перед ликом смерти не должны мы слушаться заповедей Господа нашего?

– Слушаться? Пожалуй что должны. И не только пред смертью, но и всегда. Однако, зная про вашу хворь, я тем более не могу пойти на этот шаг. Сие ведь будет ложью, притворством. А вы достойны лучшего.

– Но я могу так и угаснуть без причащения таинств любви… – разочарованно прошептала она и крепко обняла его, попирая все правила благопристойности.

Он почувствовал ее дыхание, ее стремительное сердцебиение, его горячие губы против воли нашли ее холодные и трепещущие, соединились с ними поцелуем и долго не имели сил отпустить назад в темноту.

– Это значит, что вы желаете объясниться? – спросила после долгой паузы Тина.

Теперь или никогда надлежало проявить твердость, и Антон ответил ей сквозь крепко сжатые зубы:

– Это не значит ровным счетом ничего, кроме того, что вы обворожительны, а я наглец и мне нет прощения. Пожалуй, мне лучше покинуть вас без промедления.

– Постойте!

– Простите, у меня нет сил это терпеть.

– И у меня… у меня тоже нет на это сил… Если вам угодно стать моим тайным амантом – что ж, я готова. Только прошу: не оставляйте меня так.

– Что? – Он не поверил своим ушам. Ситуация представлялась в высшей степени эпатажной.

– Я хочу испробовать, что… что означает быть любимой на самом деле.

– На самом деле? – непонимающе пробормотал Антон, отступая назад. Ясно, что Тина сошла с ума, она в горячке, в ознобе, так и не отпустившие его руки подрагивают, голос срывается, а в словах своих она не отдает себе отчета.

– Ну, что же вы медлите? Я вовсе не спятила!

Вот как: утверждает, что не спятила, когда на самом деле все предельно ясно. Именно что спятила. Или таковы последние шаги ее страшного недуга – корежить рассудок? Неужто уж скоро?..

– Вам лучше остановиться, Тина. Вы будете после непередаваемо сожалеть о сказанном…

Она разразилась хриплым истерическим смехом:

– Не буду я ни о чем сожалеть! Я и без того уже сожалею, дальше некуда!

– И тем не менее… Вы не отдаете себе отчета в своих словах…

Против воли его тянула к ней могучая, необоримая сила. Сам велел прекратить, и сам же не имел воли отпустить… Не дурак ли? Хотя кто отвернется от постучавшей в дверь сказки? И все же…

– Да, именно так. Вы не ослышались. Сожалею о своей невинности более, нежели о скорой кончине!.. – дерзко выпалила она. – Или я вам неприятна, или вы не желаете моих объятий?

– Что вы, Господь с вами! Безусловно, желаю. Да и кто может не желать подобного! Однако вы явно спешите.

– Нет, я непростительно медлила. Выйди я замуж два года назад – все равно за кого! – у меня уже появилось бы дитя. Теперь же осталось только сожалеть…

– Но… ваша болезнь может оказаться вовсе не смертельной! Отчаяние ваше мне вполне понятно, и я сам готов рыдать вместе с вами, бесценная, бесподобная Алевтина Васильна, однако пристало ли терять голову?

– Увы, пристало. Потерять голову лучше, чем быть похороненной с несчастной головой. Так что: готовы вы или нет?

Она призывно распахнула и скинула наброшенный на плечи офицерский плащ, затем шаль, шагнула прямо в его сами собой раскрывшиеся руки. Антону ничего не оставалось, как осыпать поцелуями тонкие запястья, лицо, шею, ее всю. Он прижимал к груди трогательную, умопомрачительно прелестную обреченную деву, а она дрожащими пальцами расстегивала на нем мундир.

Их грех случился там же – в летнем павильоне над прудом. Тина оказалась в чем-то мягком и ускользающем, как надежда. Он плохо понимал, где ее тело, а где ткань – все одинаково струящееся и манкое. Она стонала и заходилась слезами вперемешку со смехом, он просто потерял голову и едва-едва не предложил бежать, чтобы обвенчаться тайком в какой-нибудь придорожной церкви. У нее светлым облаком распустились власы, у него от нежности сжалась грудь и с трудом пропускала внутрь короткие вздохи. Ее ноги светились белизной в продолжении лунного луча, его страсть распалялась раз за разом, никак не желала утомиться и заснуть.

Так они исполняли эту безумную ночь почти до петухов, а потом Алевтине все же удалось попасть на куличи. Никто не заметил, как горели ее щеки, потому что от печного жара раскраснелись все девки и бабы, даже сильные и загорелые, не то что бледная нездоровая барышня.

Что до Антона, он чувствовал себя тайным вестовым на передовой или полководцем после грандиозной победы. Если бы на следующее утро кто-нибудь удосужился спросить, отчего его взор сияет неприкрытым довольством, то мог бы и ненароком услышать правду, но никто не полюбопытствовал. Впрочем, домашние полагали, что их Антошке пристало радостное выражение по любому поводу. Через неделю любовники снова увиделись – на этот раз он попросту залез к ней в окно. Так и пошло. Главное – не приезжать на крикливом елизаровском скакуне, а брать неприметного рыжего или гнедого, чтобы погулял стреноженным по берегу, пока за кисейной занавеской творилась феерия. В мае прибыл Флоренций, в июне Алихан. Свидания с Тиной стали реже и оттого острее, сладострастнее. Антон окончательно выздоровел и в скором времени собирался вернуться в полк.

– Постой! – Листратов прервал его рассказ. – А чем именно страдает Алевтина Васильна?

– Чем? Я не спрашивал. Разве можно усомниться, когда человек сообщает, что смертельно болен и вскорости предстоит его отпевать?

Антон продолжил и повествовал еще не меньше часа. Он скупо описывал их свидания и весьма многоречиво свои сомнительные доводы в пользу спасения обреченной, умирающей. Это все Флоренций пропустил мимо ушей и уже заметно устал, когда речь зашла о последних событиях.

– И теперь она заявила, что ждет младенца, а мне все-таки надлежит посвататься.

– Вот так натюрморт! – вскричал художник, забыв о просьбе своего гостя сохранять его визит в тайне. – Что ж?.. Как оно?..

– Вот именно.

– А что же по поводу недуга?

– Недужит, но не ведает, когда придет старуха с косой. А до того времени надеется произвести на свет и оставить мне младенца.

– Уму непостижимо!

В мастерской на некоторое время повисла тягостная тишина. Мгла стала прозрачной, не смазывала силуэтов – наверное, заступила на караул луна. Хотелось отворить окно и подышать ночными ароматами, но тайна сей исповеди не допускала вольностей.

Жизнеописание самого Листратова, сиречь история чудесного появления в Полынном, заставляла его с неодобрением взирать на сюжеты с брошенными младенцами и умирающими родителями. В оных присутствовало что-то запрещенное.

Приятели долго помолчали об одном и том же, потом художник ответил на так и не прозвучавший вопрос Елизарова:

– Так что же теперь? Придется идти каяться к Семену Северинычу, а потом под венец.

Проговаривая это, он ждал вспыльчивости, необузданной риторики, но услышал нечто невообразимое:

– Не придется. Сегодня бедняжка Тина погибла, и меня в том обвинят со всеми надлежащими основаниями.

Антон начал бестолково вываливать все неприятности минувшего дня, Флоренций недоверчиво мычал, тер заросший щетиной подбородок и все порывался запалить-таки хоть единую маленькую свечечку.

На утомленное дневными хлопотами Полынное опустился долгожданный покой под ручку с животворной прохладой. Замолчали песенные девичьи голоса, утихомирились бессонные сторожа, уговорились обождать до рассвета дворовые псы. Верная ключница Степанида торкнулась в мастерскую, мол, не оставить ли на ночь пирожка или еще чего сдобненького, а если он отправится пожелать спокойной ночи барыне, заодно и снес бы травной настойки. Художник сначала ответил ей невразумительным отказом через дверь, но после решил обставить все честь по чести: запер Антона, пошел на кухню и набрал полное лукошко снеди, несообразно наврав про ночное вдохновение. Об оном не могло идти речи, потому как по темени не можно ни рисовать, ни ваять. Потом он зашел к Зизи с самой легкомысленной улыбкой и какой-то едва живой шуткой, поблагодарил невесть за какие услуги Михайлу Афанасьича Семушкина, который гостил тут на правах дальнего родственника, но все уже смекнули, что тот по душе хозяйке, а она – ему. После сих бесталанных фокусов для отвода глаз Флоренций снова спустился на кухню: он запамятовал присовокупить к закускам деревянные кружки и корчагу с квасом. Вообще-то с учетом нерядовых событий в жизни Елизарова, а может статься и всего уезда, не помешало бы запастись чем-нибудь покрепче. От приблудившейся удачной задумки пришлось отказаться не без сожаления: Степанида зорко пасла поставец с наливками. Вся экспедиция заняла не менее получаса, и он тихонько отворил внутреннюю дверь мастерской, когда Антон уже запаниковал и приготовился бежать через окно.

В мастерской наличествовало два входа – из дома и снаружи, с торца усадьбы. Первый никогда не запирался, потому что по сути это помещение не более чем левое крыло. Пожалуй, сегодняшним вечером случилось впервые опустить на нее засов. Уличная дверь в новеньком, с едва обсохшими откосами проеме, конечно же, запиралась, но больше от холода и скотины. Сейчас на ней тоже покоился основательный засов, однако Антон попеременно искал глазами во тьме то ее, то супротивную.

– А вдруг кто зайдет? – Он принял из рук Флоренция лукошко, нащупал две кружки и калач, под ними крутые яйца, редис, мешочек соли, жидкую связку вяленой плотвички.

– Пустое. Кому оно надо?

– А все же? Я бы не желал сделаться замеченным. – Гость повторно обшарил покрытое соломой дно лукошка и спросил со вздохом: – Более ничего? Есть охота – жуть!

– На кухне можно разжиться, однако ты не желаешь быть замеченным, – подначил его Листратов, передразнивая интонацию.

На маленьком столике затлела-таки свечечка, масляную плошку, с коей совершал вылазку, хозяин бережливо затушил. Неверное мерцание едва обозначило заготовки для будущих изваяний, в сумраке, как в воображении, они казались уже готовыми работами. Пока приятели закусывали, Антон продолжал поочередно кручиниться и оправдывать свою мужескую природу. Художник его не слушал, он пробовал представить картину трагедии, та же никак не желала складываться. Он тщательно собрал в ладонь яичную скорлупу, высыпал в плошку, где обычно держал деревянное масло, отряхнул руки и поинтересовался:

– Позволь, зачем ты вышел наружу и ушел прочь от брички?

– Я… я страшно захотел облегчиться. Не имел мочи терпеть.

– Понятно.

От стола к углу полетел тяжкий вздох. Вот из подобных мелочей обычно и ткались судьбоносные драмы. Он уже прозревал, о чем попросит тайный посетитель, и примерял, как половчее все устроить. На всякий случай уточнил:

– Ты намереваешься нынче заночевать тут?

– Конечно, тут. У тебя. Только тетеньке не говори. – Антон приблизил напуганные глаза, совсем круглые и черные, что колодезный зев. – А завтра поутру, умоляю тебя, скачи к моим и разузнай все доподлинно. Там и будем решать.

– Погоди. А ты будешь прятаться в усадьбе? Как же мы скроем оное от тетеньки? Да и Михайла Афанасьич сует нос повсюду.

– Нет-нет. Спрячь меня на сеновале, в конюшне, где угодно. Я в твоей гардеробной посижу. Или здесь, в мастерской.

– Так ты ж опять испражниться захочешь! – Флоренций не выдержал и тихонько рассмеялся.

– Ништо! Потерплю. И не надо смеяться, умоляю тебя.

В голосе Елизарова плескалось целое море отчаяния, его требовалось пожалеть, но почему-то хотелось как следует отстегать. Флоренций пока не поверил в смертоубийство, хотя история, конечно, скандальная сверх всяких допустимостей. Но какова же Тина! Она совсем глупенькая, выходит? Ведь все простые ходы давно разыграны, теперь не прошлый век: во Франции революция, в Американских Штатах независимое государство, российским самодержцем подписан закон о вольных хлебопашцах, в гостиных не смолкают разговоры о земельной реформе, что положит конец крепостничеству и всему старому укладу. В такие времена впору задуматься совсем о другом – большом и важном, а тут… Но все-таки Елизаров сидел напротив и мял в руках грязный шарф – значит, вечная мишень для дамских стрел еще вполне могла служить поставленным целям.

От долгого шептания у обоих приятелей пересохло в горле, ваятель разлил квас по кружкам, они пригубили, помолчали.

– Как я понимаю, теперь уже все тайное станет явным? – осторожно спросил хозяин.

– Еще как!

– Давай сверим все детали твоего натюрморта: мнимая болезнь – дерзкое соблазнение – порочная страсть – нежданное дитя. Очень четкий и смелый расчет. Ты просто обязан был проиграть, но пока не изъявил желания признать собственное поражение. Тогда возможная диспозиция такова… – Флоренций решил проговорить все с начала и до конца, потому что его гость от нервического возбуждения перепрыгивал с одного эпизода на другой и грозил вовсе потеряться на тропинках своих невнятных рассуждений. – Алевтина Васильна вознамерилась тебя заарканить, и, увы, ее стараниями оное свершилось со всей определенностью. Ввиду твоей неподатливости ей открылось, что сватов ожидать не приходится, и тогда сия предприимчивая особа решила устроить грандиозное разоблачение. Когда ты вышел из коляски, она попросту удрала и о сю пору готовит артиллерийский удар. Надо его как-то упредить, и пока я не вижу иного хода, кроме сватовства.

– Не готовит и не свершилось! Ничего не свершилось! Говорю же тебе: Тина разбилась, возможно насмерть, – зашипел Антон.

– Оного мы не знаем.

– Я видел своими глазами. Ты моим глазам не веришь?

– Прости, но я привык доверяться только своим.

– Эх, зря ты! Мы попросту теряем время. Разбилась – говорю тебе со всей определенностью. Кони понесли как очумелые, небось волки там рядышком или иной зверь. Так понесли, что никому не выжить.

– Понесли… Волки… А что ж те волки тебя не потревожили? Ты-то один да слабосильный, а лошади с бричкой – оная задачка посерьезнее.

– Меня не тронули… Да, меня не тронули, потому что не волки, а медведи. Медведь летом не нападает, да еще и ягоды в лесу с избытком.

– А волк, по-твоему, нападает?

– Ты разве забыл про наших белых волков? – Антон понизил голос. В темноте его глаза блестели пьяно и сердито. – То же не волки, а оборотни.

– Хорошо, пусть по-твоему. Но оборотни тоже тебя не тронули, а коней вспугнули. Отчего так?

– Они могли и не пугать, и медведь мог не пугать. Кони сами почуяли и понесли.

Флоренций задумался. Он не относил себя к знатокам звериных повадок, но что-то явно не сходилось. Когда в округу забредали волки или медведи, про них сразу начинали говорить в нескольких деревнях, остерегали девок, чтобы не частили по грибы, пугали недолетков, не пуская в ночное. На то имелись охотники и прочие сведущие, кто мог опознать отметки волчьих клыков на найденной в кустах заячьей тушке или следы на сырой земле. Мужики привыкли соседствовать со зверьем, посему их зоркому глазу стоило доверять. Откуда же взяться хищности, если о том не пробегало и слушка?

– Ну пусть волки или медведи. Однако отчего же Алевтина Васильна не осталась внутри, коли лошади понесли?

– Она небось вывалилась.

– Как… как оное возможно? Для того бричка должна перевернуться или разбиться. Из колесного экипажа на ходу седоки не вываливаются.

– А она вывалилась! Наверное, хотела меня позвать, крикнуть, привстала, высунулась да не удержалась.

– Вот так натюрморт! Оно просто какое-то непостижимое трюкачество. Ранее подобного не встречал, особливо у барышень с их нарядами.

– Да мне и самому не до конца понятно… Особенно когда ты говоришь, твоими словами… в общем, как так могло получиться.

– Не только про оное идет речь. Ты сказал, что тряпье волоклось за бричкой. А если Алевтина Васильна выпала наружу, ей положено лежать смирненько. Зачем бы ей волочтись за понесшими конями?

– Правда… – согласился Антон. – Кто выпал, тот смирненько лежит… Но как бы то ни было, а я видел, что тряпье тянулось по дороге, именно тянулось, трепыхалось по кочкам. Я не бражничал и не сошел с ума, ты должен мне верить.

– Может, то и вправду волоклось некое тряпье, ветошь? А барышня сидела в экипаже или того лучше – правила им?

– Нет! Тряпья там не было, только аркан висел на дверце. Кроме того, тряпье по причине легкости не волочится, а летит. Тут же именно что волочилось, и глаза меня не обманули.

– Порой бывает, что глаза обманывают против воли, – задумчиво прошелестел Флоренций.

Огарок свечи угасал, краснота от него стелилась над столом, не доставая до собеседников, в темноте плохо различались сущие очертания, зато хорошо воображалось придуманное. Перед внутренним взором ваятеля встала дорога. Тот сплошь поросший молодняком кусочек он прекрасно помнил и редко туда заходил, потому что там не произрастало добротного дерева. Монастырка тоже не жаловала того места, огибала широкой дугой в отдалении. По этой дуге и мчалась бричка, больше негде. Мог ли Антон, стоя в пролеске, разглядеть, что волочится позади экипажа? Выходило, что мог.

– Это все чепуха, Флорка! – Елизаров со стуком поставил пустую кружку и, испугавшись шума, тут же поднял, замер с нею на весу, заозирался. – Какая разница, как случилось, если уже случилось?

– Большая разница. Или тебе посвататься и все покрыть подвенечным убором, или готовиться к тяжелой битве.

– К битве. И вот еще, постой… Я про самое главное запамятовал… На передке брички будто кто-то был, хлестал коней. Я вроде узрел его, хоть и со спины, хоть и мельком: и кнут в руке, и мужескую кряжистость. Это здоровяк. Он захотел угнать экипаж, а она, бедняжка, выпрыгнула, да неудачно. Или он ее поймал, не отпускал.

– Совсем уж гимнастика… Поймал, не отпускал, а сам в то время хлестал коней. Семь рук у него, что ли?

– Верно… Это значит, что злыдней было двое.

– Или трое… Или четверо… Знаешь пословицу?

– Какую?

– Про страх, у коего глаза велики?

– Опять ты мне не веришь! – вспылил Антон.

Огарок последний раз плюнул искрой и потух. Флоренций потянулся к новой свечке, пощелкал кремнем, запалил. Антон не возражал. Ровный свет тронул сведенные брови на его красивом лице, скорбно сложенные губы, нервно подрагивающие пальцы.

– Я не могу верить в то, что плохо себе представляю. Давай сейчас ляжем спать, а поутру я поеду в Заусольское и все разведаю наверняка. В самое дурное же позволь пока не поверить. Красть твоих лошадей смысла мало, даже вовсе оного нет. Их ведь не продать. Оно может означать следующее: либо не было кряжистого мужика на передке, либо не было тела позади. Думаю, Алевтина Васильна сейчас попивает чаек.

– А коли все так, как я говорю?

– Тогда злоумышленник норовил поквитаться именно с ней, с Алевтиной Васильной… Ладно. – Хозяин мастерской рассудил, что все недосказанное лучше перенести на утро и приготовился встать. – Я покамест принесу потихоньку каких-нибудь одеял, устроим тебя тут.

– Нет! Я один не смогу. Погоди!

Это походило скорее на детский каприз, но Антон, по правде сказать, и являлся сущим ребенком: избалованный, без цели, без серьезного увлечения. Из двоих отпрысков Семена Севериныча и Аси Баторовны Александра казалась старше брата, хоть родилась на шесть лет позже него. Единственный сын – это плохо, совсем никудышнее дело, потому что некому по детству его лупить.

Флоренций попробовал вторично отправиться в дом за постелями, но снова был остановлен своим нервным ночным визитером.

– А если она и впрямь жива, то мне не избежать сватовства?

– Боюсь, не избежать. Но разве оно дурно? Разве ты не пребывал с нею счастливым? А теперь и ребеночек народится, все будет замечательно.

– Но батюшка… Он не простит, не дозволит…

– Поглядим. Тут я не в силах вспомоществовать.

– Все едино встанет вопрос, что я делал с ней наедине.

– Оный вопрос уже стоит, потому как кони твои и больше ничьи.

– А коли сказать, что Сашка позвала ее кататься, а потом одолжила Тине коляску добраться до дому?

– Не городи чушь, Антон. – Листратов начал закипать, тем паче уже пропели третьи петухи, непреодолимо клонило ко сну, так что слипались не глаза, а мозги. – Как оно – одолжила? По-твоему, все слепые и глухие? Тем паче Александра Семенна наверняка обреталась в оное время где-нибудь на виду. И сама идея твоя подлая, ты уж прости.

– Умоляю, лепший мой Флорка, не надо ругать… Ты не ругай меня! Я в безысходности! Моя жизнь окончена ничем, хуже, нежели ничем, – позором! Мне нужен дельный совет, а в том, что натворил по глупости делов, я и сам убежден не хуже твоего.

На протяжении всей этой ночи Антон без умолку болтал и не давал Флоренцию сосредоточиться, вдобавок убедил, что государева служба способна окончательно оглупить. Пожалуй, чем меньше давать веры его словам, тем лучше. Надо завтра все выяснить самому, а сейчас, пока еще не окончательно рассвело, все же умудриться поспать. Тихая робкая ночь безмятежно прилегла на карнизах, ее хотелось не тревожить, а уютно обнять и прикорнуть по соседству.

– Антон, – зевнул хозяин, – давай-ка укладываться, иначе завтра недостанет сил ни на что.

– Но… но у тебя здесь неуместно… несподручно… а вдруг кто зайдет? – запротестовал тот. – Пожалуйста, оставайся со мной.

– Нет, друже, коли я тут останусь, то как пить дать меня придут искать с самого утра. Давай-ка уж лучше прокрадемся тихонько в опочивальню. У меня в гардеробной имеется софа, а дверь туда на замке.

Гость снова возроптал, но Флоренций его уже не слушал. Он покормил масляную лампадку огоньком свечи, после чего ту задул, вытолкал Антона через внутреннюю дверь в дом, тихонько провел в свои покои, засунул в гардеробную и снабдил периной, подушкой, одеялом. После всей этой постельной возни сам Листратов остался с простынкой на набивном тюфяке, поэтому укрылся поддевкой, а под голову сунул свернутый старенький камзол. Тем не менее оставшиеся несколько часов прошли в упоительном сне без приключений, и назойливые рассветные лучи застали его посапывающим и беспричинно улыбающимся.

Наступившее утро выдалось в усадьбе Донцовой избыточно хлопотливым. Еще до завтрака прискакал с запросом взъерошенный гонец из Заусольского, дескать, не обретается ли здесь молодой барчук Антон Семеныч. Приметливая Степанида решила не отвечать за хозяев и отправила посыльного к барыне. Зинаида Евграфовна всполошилась неуместности вопроса и стала дознавать, что же там стряслось у Семена Севериныча с его непутевым сынком. Так и вышло, что Флоренция еще на лестнице без предуведомления атаковали множеством коварных суждений, и ему едва удалось сохранить беззаботное выражение лица. Не могло идти и речи, чтобы отнести Антону снеди или хотя бы чаю. Гонец был отправлен ни с чем, а художник, наскоро перекусив, собрался в Заусольское самолично выведать причины беспокойства. Впрочем, он уже предвидел, что слова ночного гостя заслуживали значительно больше веры, нежели им досталось в темной мастерской.

С высокой и заметно покривившейся колоколенки села Беловольского раздался долгожданный перезвон, высокий речной берег ухватился за него, осторожно потянул на себя и повел дальше под обрывом, не выпуская наружу. Селянам остался только ласковый перелив, всю же чугунную мощь съела Монастырка. Местный поп Феоктист знал эту особенность. Как бы ни трезвонил огуречноголовый пономарь Конон, все одно звук умирал раньше, нежели прихожане успевали снять шапки и перекреститься. С этим надлежало что-то делать, но помещик Захарий Митрофаныч Лихоцкий ввиду лихих же событий укатил в безвестность, не оставив ни указаний, ни денег. Епархия тоже предпочла отмахнуться. Колоколенка тем временем все кренилась и кренилась, не приведи Господь – скоро совсем упадет. Сам же старый Феоктист не имел сил достучаться в нужные двери, поэтому только молился, резонно почитая занятие это наиважнейшим.

В губернских, да и вообще во всех имперских бумагах не наличествовало никакой Монастырки, река носила нерусское название, то есть в буквальном смысле – Нерусса. Таковое не прижилось, не тот характер у тутошнего люда. Ее упорно продолжали величать Монастыркой по обосновавшейся на берегу Казанской Богородицкой Площанской пустыни. Волнам же не было дела до имени, они капризничали, точили зубы о высокий берег, напрочь сгрызали мелкое камье и надкусывали крупные валуны, рычали, когда голодны, или вот так воровали колокольный звон у изнуренных полями православных.

До заката оставался еще приличный кусок небесного каравая, но крестьяне послушно начали складывать серпы и убирать в стога растрепанные снопы. Уже неделю стояли сухие безветренные погоды, и мужики спешили с жатвой. Этим годом Господь послал излишек дождей, посему не ожидалось полных закромов. Отец Феоктист ведал о том и загодя печалился необновленной колоколенке. По издавна заведенной привычке он вышел за погост, чтобы встретить свой приход на большой дороге, но вместо знакомых потных и шумных телег неожиданно лицезрел приближавшуюся из-за леса пару ретивых скакунов. Кони везли закрытую коляску. Батюшка пригляделся: передок пустовал, внутри с первого взгляда тоже никого. Он повернулся лицом к церкви и зычным голосом позвал служку Павла. Тот еще не вышел из отроческого возраста, отличался зорким глазом и ловкостью. Рыжий и конопатый Павлушка образовался снаружи вместе с Кононом, видать тот залюбопытничал. Бричка – а теперь уже стало возможно распознать в экипаже крытую бричку – приближалась ровной рысью, и востроглазый Павлушка определил масть: черные с белой полосой от лобной звездочки до хвоста – елизаровская порода, о коей много шушукались окрест. Таких лошадей вошедший в азарт помещик из соседнего Заусольского никому не продавал и ни с кем не менялся, хотел сорвать крупный куш на столичной ярмарке.

За отсутствием барина уездным дворянам виделось мало нужды в Беловольском, они наведывались крайне редко, посему поп с пономарем заинтересовались. Сам Елизаров пожаловал – это событие нерядовое. Конечно, в бричке мог катить тамошний бурмистр, или кто-нибудь из слуг, или сынок, или дочка по своим девичьим надобностям вроде вышитых салфеток-скатертей, но все равно…

Отец Феоктист пригладил ладонью бороду, приосанился, но кони отчего-то сменили рысь на ходкий шаг и продолжали замедляться. В это время с другой стороны, из полей, потянулись-таки крестьянские телеги, сами мужики в пятнистых от пота посконных рубахах, их бабы с завязанными по глаза лицами, в простых, без шитья и пестроты одеждах. Впереди шел могучий Трифон, волосы он собрал в хвост, дочерна загорелые руки висели обухами. Рядом бежал его пес – гроза окрестных волков. За ними тянул молодого, не обученного еще мерина кривой Яков, по привычке напялив грешевник ниже положенного, чтобы прикрыть досаду с глазом. Ему помогал взрослый сын, такой же вислоплечий, как отец. Мерин их не желал слушать – наверное, тосковал по утраченной радости соития с молодой и сочной кобылицей. Обычная картина вечернего села наложилась на необычную с елизаровской двойкой. Вторая представлялась интереснее, но первая получалась ближе и загораживала обзор. Пономарь с досады крякнул, а Павлушка потянулся вперед, чтобы первым рассмотреть, куда последует приезжий барин. В этот самый миг среди крестьянской гущи заверещала баба, ее визг подхватили еще несколько пронзительных голосов, и сразу же заохали басами мужские. Все шествие затормозило, заворочалось, меняя направление. Священник озадачился, но из боязни уронить сан остался на месте, Конон покосился на него и тоже замер, не умея скрыть на бледном лице греховного любопытства. Павлушка же, не чинясь, побежал к крестьянским подводам. Те уже вовсю двигались через клин, что раздваивал дорогу на проселочную и торную. Раз они посчитали нужным остановить двойку вместо того, чтобы снять шапки и поклониться проезжим господам, дело разворачивалось необычное и, следовало полагать, не вполне добронравное. Батюшка на всякий случай перекрестился и взял Конона за локоть, повелевая хоть и медленно, не теряя чинности, но все-таки двигаться в ту сторону. Яковлев сын уже запрыгнул на своего мерина и почесал наперерез, Трифон первым, как шел с поля, выбрался на середку большой дороги со своей телегой, перегородил. Ну точно: что-то приключалось прямо здесь! Наконец упряжка достигла скучившихся беловольских крестьян, завязла в них. Донеслись громкие возгласы, причитания и ошалелые матерки. Тут уже не пристало манерничать, и отец Феоктист с пономарем рванули со всей мочи.

Они добрались минут через десять или пять, но этого времени хватило, чтобы одинокие вскрики превратились в тучный вой. Перед приходским священником раздвинулись просоленные и пропеченные зноем спины, обнаженные головы, испуганно прижатые к груди руки. Он очутился перед конскими мордами. Те скалили замечательно крепкие крупные зубы, трясли смоляными гривами, беспокойно всхрапывали, словно прося у людей помощи. Батюшка прошел дальше, вдоль нервно дрожащих боков. Бричка не представляла ровно никакого интереса ни снаружи, ни изнутри – пустая и черная, как неудача. А вот за ней волочилась какая-то бесформенная морока, скрученная, казалось, из грязного тряпья и порыжевшей травы.

Первой безопасной догадкой слабого глазами отца Феоктиста стала коряга – подцепили, а освободиться не могут. Но тогда не вопили бы оглашенные бабы и не крестились бы хмурые мужики. Священник подошел поближе, откуда-то выскочил утиравший нос Павлушка, схватил батюшку за рукав, провел ближе, к самому как ни есть недоразумению. Сбоку двигался кто-то еще, какая-то знакомая девка, она неожиданно завопила благим матом. Поп склонился и тоже вскрикнул.

То, что он с подслепа возжелал принять за опутанную рваниной корягу, вырисовалось не чем иным, как женским телом. Судя по остаткам одеяния, не из простых. В окровавленных волосах мелькали репьи, нос расплющился, глаза забились дорожной пылью. Голова походила на мертвую, зачахшую в неводе рыбину, что билась, билась, да и покорилась судьбе, истратив силы.

Сразу же открылась и причина беды: когда несчастная барышня устремилась наружу, широкая юбка ее зацепилась за дверцу, и тут же сорвался с привязи аркан, метнулся в ноги, запутал, а кони с чего-то понесли. Тот злополучный аркан висел на прибитом к стойке крючке, вроде ему не должно кидаться в колени седокам и стреножить их. Между тем…

Темно-синее господское платье запылилось, изорвалось, из дыр торчало кровавое мясо. Злую шутку сыграл со своей хозяйкой и корсет: полосы китового уса впились острыми стрелами в тело. Одна прошила насквозь бедро – отменно стройное и соблазнительное, вторая впилась в живот, разворотив его до кишок.

– Батюшки-светы! – голосила Трофимова баба Аксинья, полногрудая, вечно на сносях, но притом с ядреными свекольными щеками и блестящими умными глазками любительницы посудачить.

– Ох уж Русь-матушка – на соленое не скупится.

– Грехи наши тяжкие!

– И-и-и-и! Матушка-заступница!

Всхлипы, вой, бессвязный клекот, даже лошадиные всхрапы – все смешалось и загустело, предзакатное солнце поддало жару. Отец Феоктист снова заглянул в бричку, недоумевая, где же сам барин. Та безнадежно пустовала, кожаный верх держали упрямые, нисколечко не погнутые и не удрученные годами спицы. На полу валялся истоптанный кружевной платок, соломинки, пожухлый ивовый хвостик. Сиденья покрывала пятнистая коровья шкура, по летнему времени – самое то из-за малой ее ворсистости, понеже на густой овечьей и взопреть немудрено. Не наблюдалось ни ридикюля, ни узелка с провизией, ни ранца – ровным счетом ничего. Батюшка снова вернулся к бездвижному телу, нагнулся, потрогал зачем-то аркан. Тот увяз прочно, впился в колени своей жертвы, как голодный пес в кусок мяса.

– Да жива ли она? – испуганно пролепетал Павлуша.

– Где там жива, преставилась. – Чья-то тяжелая рука отвесила служке беззлобный подзатыльник.

Солнце приготовилось нырнуть в свое логово за темными верхушками, окрасило окрестности алым. В его лучах растерзанная плоть барышни раскровянилась, смотреть на нее стало еще жутче. Следовало прибираться. Поп кивнул, очередной раз пробормотал что-то из молитвослова. Со стороны села поодиночке и кучками сбегались остальные крестьяне, всем требовалось встретиться с лихом глаза в глаза.

– Ишо недоставало нам, – тяжело вздохнул Яков и велел сыну стреножить скакунов, отцеплять покойницу, укладывать на подводу и везти к земскому старшине. Оттуда уже затемно послали в уезд за властями, но тех не ждали ранее завтрашнего дня, потому тело отправили на ледник к богатому мельнику Власу, а елизаровских коней до поры до времени оставил у себя в конюшне кривой, но притом зажиточный Яков.

На этом для крестьян села Беловольского история сия закончилась, а для капитан-исправника Трубежского уезда Орловской губернии Кирилла Потапыча Шуляпина – началась.

* * *

На всех бесконечных просторах Российской империи трудно сыскать столь же дальновидных государственных мужей, как председатель земского суда господин Поддубяко Викентий Сомыч, иже с ним Мержатов Николай Николаич, Тупольский Егор Изяславыч и другие заседатели. Им повезло придумать беспроигрышную комбинацию, поселив капитан-исправника в разделенном на две неравные части казенном доме. Первая – служба: приемная, кабинет с безоконным закутком для шептунов, тусклая каптерка для десятских. Вторая – жилье: гостиная, столовая, опочивальни, гардеробные, гостевые. Это строение досталось земству как выморочное после разорившегося барина-болтуна. Тот промотал весь капитал и остался на старости лет с одним домом в Трубеже. Не располагая великими площадями, земский суд постановил отделить от своего тела полицейскую управу, а заодно и угнездить капитан-исправника. До того семейство кочевало по казармам, своим углом обзавестись не удавалось, и жизнь представлялась в некоторой степени беспросветной. В новой же любопытной диспозиции выигрывали обе стороны: Кирилл Потапыч наделялся бесплатной крышей, но и служить ему приходилось на совесть, земские же чины перекладывали на его голову весь правопорядок целиком. Будет скверно блюсти должность – лишится крова. В подобных обстоятельствах ни один порядочный отец семейства не станет манкировать долгом.

Казенная часть не манила уютом и не удивляла убранством. На шершавой, много повидавшей поверхности рабочего стола жили в согласии простой чернильный прибор без загогулин, деревянный пенал с заточенными гусиными перьями, часослов под вышитым шелковым ликом пречистого архангела Михаила, жидкая стопка листов, трехглавый подсвечник, и более ничего. Столешница представала гладким прудом с хижинами по окоему, но вовсе без лодок. Чистоте служебного места долженствовало являть собой порядок и в делах, потому исправница Анна Мартемьянна – полная синеглазая луна с ямочками на щеках – блюла ее со всем усердием. В юности она сияла тоненьким очаровательным полумесяцем, но, как и положено, со временем приросла телесами. Лицо ее в любой час матово мерцало, будто сдобренное густыми свежими сливками, крупный рот уравновешивался маленьким и мягоньким подбородком, пепельные кудри воланами лезли из-под чепца, кружа душистым облачком вокруг невысокого чистого лба.

Опять же Анна Мартемьянна при такой хитрой диспозиции имела возможность регулярно инспектировать служебную половину. Она ежедневно заявлялась с девкой Палашкой, а та – с водой и тряпками. Исправница смотрела с прищуром и нередко кривила пухлую розовую губку, девка терла подоконники и мебеля, а на полу покачивалось полное ведро, обнаруживая досадную кривизну половиц. Помимо стола в комнате помещались шкаф с глухими дверцами на замочке, две разнородные тумбочки, два напольных ступенчатых канделябра по углам, герань и бальзамин в глиняных горшках.

Приватная же часть походила на заботливо обихоженную норку волшебницы средней руки: невеликие комнаты, на креслах вышитые накидки, на кроватях башенки из подушек, на стенах бархатные медальоны, на тумбочках резные салфетки, на окнах многослойные фестоны. В целом же – первостатейное провинциальное очарование.

Выйдя за небогатого безземельного дворянина Шуляпина, Анна Мартемьянна бесперебойно изыскивала способы прикрыть скудость средств. Так она увлеклась разведением комнатных растений, причем добилась весьма значимых успехов. Где ветшала стенная обивка, приходили на помощь фикусы и драцены. В гостиной стояли три или четыре деревянные кадки с апельсинами и лимонами – настоящая оранжерея. Зелень отменно скрашивала неприхотливый быт и даже вызывала зависть у господ побогаче. Прочих прелестей в комнатах не наблюдалось, разве что безукоризненная чистота. Родительские будни скрашивала главным образом любимая единственная доченька Анастасия Кирилловна.

Сам капитан-исправник отдавал должное супруге и почитал свою семью образцовой. По молодости он тщился добиться славы и денег, но с годами понял, что доблесть и честность вознаграждались по-царски в одних лишь сказках. Бог миловал обойтись без увечий в польских войнах и походе армий второй коалиции на Наполеона. В третью он уж не подался – написал прошение об отставке и поселился в родном Трубеже. Внешне Кирилл Потапыч отнюдь не являл собой грозного витязя: приземист, пухловат, паче того добродушен и прост лицом. Щечки его забавно круглились, словно за каждой припрятано по спелому ранету. Пшеничные усы не рассекали лицо кинжалом и не свисали унылой паклей: они цвели добропорядочными одуванчиками по обе стороны румяно-персикового лица. Возможно, оттого и взгляд его не колол и не сверлил, а любовно оглаживал. Это касалось и нарушивших закон либо подозреваемых в злоумышлении, и простых наблюдателей, сиречь свидетелей, и приятелей из земского суда. По сей причине никто и никогда не мог утверждать, что именно на уме у капитан-исправника, в самом ли деле он занят поимкой одних лишь уездных мышей или готовит изощренную каверзу настоящему преступнику.

Дождливым летом 1810-го от Рождества Христова и Кирилл Потапыч, и Анна Мартемьянна пребывали обеспокоены одним и тем же: как бы посчастливее выдать замуж Настюшу. Не пристроить поудачней, не за высокородного, а именно что посчастливее, дабы все как у батюшки с матушкой – ладком, рядком, с дружеской сердечностью, с пониманием, и в пиру, и в миру, и в горе, и в радости. Оно ведь как: за богатым жена что вещица – совета у нее не спросят, завистники кусают при любом случае, родня ни в грош не ставит. Чтобы терпеть да огрызаться, нужен гранитный либо кованный в кузне характер, слезы доверять только подушке, а на публике скалиться во все зубы, выдавая то за улыбку. У Настеньки же нрав мягок, вся нежная душа написана на личике. Ей бы любви полный черпак.

Впрочем, не всегда исправник с исправницей рассуждали столь похвально, это прилипло к ним в последний месяц, вернее, с той поры, как в Полынном поселился возвернувшийся из фряжеских земель ваятель Флоренций Аникеич Листратов. Мысль такую навеяла наученная сваха Леокадия Севастьянна – особа в высшей степени просвещенная, с подходцем. Она разложила карты, что пасьянс из одних козырей – все сошлось! Дескать, образование у него самое что ни на есть замечательное и сам пригож. А талантливым дорога и в сановный Санкт-Петербург, и в Москву, и вообще везде, быть им принятым при дворе и обласканным, ходить в шелках и горя не знать. Ну и на всякий случай: у помещицы Донцовой нет наследников, она-де не обидит воспитанника. И родня-де ее, Корсаковы с Елизаровыми, и соседи со всех сторон почитают Флоренция ровней, хоть он из мещан. Все это пелось ладно, без фальши, так что Анна Мартемьянна (она вместе со всеми уездными дамами сделалась пристрастницей учения Леокадии Севастьянны), зажглась сама и склонила супруга в сторону непризнанного пока художника Листратова. Кирилл же Потапыч ценил в том умоискательность и прозорливость – редкие по нынешним временам качества. Не то чтобы на горизонте не наблюдалось иных женихов, но больно уж складно, с изощренной доказательностью плелись уговоры. Правда, наученная сваха обещала устроить все самолично, что означало привести купцов в уставленную кадками гостиную Шуляпиных. С этим возникли сложности.

Аккурат в то время, когда надлежало влюбить Листратова в барышню и поселить в его душе необоримую тягу сделать признание, со свахой сотворилось невообразимое, вылившееся в трагедию. Нынче она пребывала не здесь и по этой причине не могла исполнить обещанного. Светлые же, разумные ее идеи продолжали жить в каждой усадьбе, на каждой улице. И вот еще незадача: воодушевленная Настенька уж всерьез поверила, что в скором времени ей предстоит стать госпожой Листратовой, взахлеб обсуждать с супругом его грандиозные – паче того, монаршьи! – заказы, обставлять с изяществом дом, выбирать дорогие безделушки в парижских салонах и прочая-прочая… Ах! Девичьи сердца так хрупки, лилейно-беспорочны и наивны, их так легко полонить и так непросто высвободить! Одним словом, Анастасия Кирилловна видела во Флоренции грядущего спутника жизни, и никак иначе.

Анна Мартемьянна была отличной супругой, но не вполне здравомыслящей матерью. Она не умела приструнить единственную дочку ни в малолетстве, когда та не желала носить косынку на толстеньких пушистых косах, ни теперь, в девичестве. Посему маменька постановила: раз Настюше угодно связать судьбу со златоглавым и кареглазым Флоренцием, все должно сложиться именно таким образом. Иначе ее душеньке, звездочке, ангелочку придется страдать. Ведь учение о счастливых супружествах зиждется не на одних свахиных словах – наоборот, эти слова проистекают из многих наблюдений. Раз так, то Анастасия Шуляпина и ваятель Листратов созданы друг для друга самим Господом нашим, да святится имя Его! Они сходны вкусами, характерами, устремлениями, ей суждено стать ему опорой, а ему при ее поддержке выбиться в знаменитости.

На веранде между казенной и жилой частями дома капитан-исправника все это звучало весьма и весьма недурно, особенно если учесть, что главными слушателями являлись все те же кадки с растениями, которые госпожа Шуляпина выносила по теплому времени наружу подышать настоящей жизнью. Осталось только дождаться сватов, а лучше того – убедить Флоренция поспешить с объяснением.

Кроме забот об устройстве дочки Кирилл Потапыч тяготился двумя вещами. Первая заключалась в злокознях новопосаженной яблоньки. Вторая – в хитроумных, по всей очевидности ведьмовских, деяниях на берегу Монастырки вблизи села Малаховки. Притом сам полицейский голова никакого колдовства не признавал и нещадно порицал легковерных. Оно ведь как: допусти существование волшебного злодея – хоть Бабы-яги, хоть самого Змея Горыныча, – так на него сразу же спишут все беды – от смертоубийства до неурожая. Зачем же тогда власти? Нет, эта стезя вела в дремучести похлеще здешних лесов. Просвещенному народу надлежало следовать иной тропой.

Дела же обстояли в высшей степени загадочно. Прошлым годом, примерно летом или уже после Ильина дня, томная барышня Глафира Сергевна Полунина зачем-то отправилась на бережок со своей подслеповатой няней. Точнее, вовсе невидящей, проглядевшей от старости все глаза. Но девице на то начихать, ей желалось сочинять стихи и непременно в уединении, на природе, с глазу на глаз с непослушным течением и травным шебуршанием. Как водится, ближе к центру села травы шебуршат не в пример хуже, нежели с краешку, чем дальше от людей, тем они залихватистей, аж за душу берут. К тому же Глафира Сергевна зачем-то вдела в уши дорогущие матушкины серьги, а на шею повесила драгоценную подвеску в тон: рубиновую каплю. Причины ее поступка остались сокрытыми, не иначе как украшения делали травы слышнее, а стихи благозвучнее. Так или иначе, она вернулась домой спустя два или три часа, поддерживаемая слепой старухой. Улыбка гуляла по лицу блудливой кошкой, серьги кроваво краснели и даже добавляли румянца щекам, а подвески не сыскалось. Как так? Цепочка золотая надевалась через голову, без замочка, что не позволяло ей расстегнуться. Порваться бы вроде тоже не с чего, потому как редко носимая и бережно хранимая вещь, однако порвалась. И самое главное – ну просто беда бедовая! – Глафира Сергевна запамятовала попросить матушкиного согласия вырядиться на свидание с Монастыркой как на бал к губернатору.

Обнаружив сию ужасающую недостачу в гардеробе, барышня едва не лишилась рассудка. Сначала она кинулась в рев и заламывание белых ручек, потом опомнилась, побежала назад к травам, одна, ополоумевшая, растрепанная, как простая девка. Тот вояж ее проходил аккурат по берегу, ни шагу в чужой двор, чтобы не испортить поэтического настроения грубыми подробностями, или в лес, чтобы не испачкать туфельки.

Окончанием маршрута служила лодочная пристань, куда давно уже не наведывались рыбаки. Они перешептывались, что подле завелись мавки или иная нечисть, кто-то воду мутит, рыбу отводит – одним словом, нечего там делать. Между тем пристань являла собой самое идиллическое место во всей шумной и тороватой Малаховке. Мосток ее составляли не доски, но бревнышки, со временем потерявшие кору, выдубленные и отполированные волнами. Они темнели под ногами гнедыми спинами, пахли въевшейся речной сыростью – богатой, не избяной. Неподалеку на берегу росла обильная косами ива, тоже старая, пышногрудая. Ее руки держали причал с двух сторон наподобие праздничных ворот. Пройдешь под аркой – и будто попал к русалкам в гости. У самой водяной кромки золотился необыкновенно мелкий и нежный песочек, на камнях, что грудились вкруг опор, разросся изумрудный мох. Монастырка тут расширялась, и течение пряталось под волнами. Темно-синяя густая непорочность лежала послушной самкой, а мосток вроде лизал ее бессовестным темным языком. В том месте пребывала некая первородность, и создавали ее не по случаю, но с умыслом. В таких пасторалях только объясняться в неземной любви и слагать вирши – земным хлопотам туда соваться незачем. И вот ведь любопытно: лодки давно уж обходили причал стороной, а он все не ветшал, не заваливался, гниль его не брала, стоял себе как картинка для чьей-нибудь сказки.

Однако Глафире Сергевне в тот проклятущий день оказалось вовсе не до красот. Вернее, в первый раз как раз таки до них, а во второй – увы. Ей помнилось, что на мостке подвеска еще щекотала ее бледную шейку, после же нахлынуло вдохновение, барышня уже посвятила ему себя целиком, так и посеяла драгоценность. Вернувшись к злополучной позиции, она высматривала, едва не вынюхивала до исподней сущности каждый кусочек помоста, каждое бревнышко, одетые мхом каменья внизу, даже дно реки, золотистый песочек – все тщетно. Вроде красному на синем да зеленом должно полыхать пламенем, а все одно не сыскалось.

Разбитая неудачей Глафира Сергевна не нашла в себе сил признаться во всем как есть. Она сочинила небылицу, дескать, напали злодеи, сорвали с груди алую каплю и подевались в никуда. Правда, при том присутствовала нянька, и барышне стоило немалых усердий убедить ее поддакивать. Впрочем, история и без того звучала в высшей степени несостоятельно, так что матушка и не помышляла ей верить. Госпожа Полунина крепко-накрепко отругала дочь, обозвала ее словами, какими постеснялась бы крыть челядь, посадила на хлеб и воду, не глядя, что в хороших домах такие крайности по нынешним просвещенным временам стали моветоном. Она бы и побила, да не умела, звать же девок для такого неплезирного дела – лучше сразу в омут без духовной грамоты. Тем не менее, поостыв и взвесив все разом, барыня обратилась к капитан-исправнику с жалобой, мол, так и так, под вашей рукой лиходеи нападают на честных девиц, похищают драгоценные предметы, так и до обесчещения, и до самого лишения жизни недалеко.

Кирилл Потапыч принял трагедию близко к сердцу, потому что редко имел жалобы от неподатного сословья за исключением сетований на беглых крестьян. Поднять руку на барышню – это не копну сена у соседа слямзить. Он завел положенную процедуру, опросил ближних и дальних жителей Малаховки, самолично посетил треклятый мосток, ничего не нашел и спрятал нетолстую кипу исписанных страниц в свой шкаф под замок. Кроме того, они с Анной Мартемьянной имели повод пообсуждать происшествие за чаем.

А после жатвы нечто наподобие приключилось вдругорядь: лавочница Любавка выгуливала вдоль бережка свою непоседливость. Она уродилась разбитной, свеклощекой, приземистой и ухватистой – одним словом, палец в рот не клади. Одевалась при этом всегда опрятно, даже богато, и походила на разъевшуюся белочку с распушенным хвостом. Прожитые годы сделали бабенку умелицей запихивать мужей под каблук, а после и спроваживать на тот свет – уж третьего схоронила! Лавка ей досталась от первого, второй же не скупясь в нее вложился, так что вдове не приходилось особо тужить. По всей вероятности, Любавка отправилась на мосток сводить с ума четвертого, не иначе. Неизвестно, споспешествовала ли ей удача в сем непростом начинании, но на шее у вдовушки плескалось изрядное украшение. Правда, серебро, не золото, зато с прелестными малахитами, и не с одним, а с целой россыпью. Господь наградил лавочницу удивительными зелеными глазами, и камни необыкновенно ей шли. Вернулась она голошеей, и опять же не сразу это заметила.

Любавка тоже прибежала к господину Шуляпину с жалобой, но не стала придумывать никаких разбойников. Сразу заявила:

– Ваш высокоблагородь, тама нечисть.

– Что? – опешил капитан-исправник.

– То! Цаца моя – ту! Что твоя гирька али похлеще аще! Евоную ни в жисть бы не прошляпить. Коли прошляпила, то бес наворожил.

– Погоди, тьфу-ты ну-ты! – Кирилл Потапыч на дух не выносил не только ведьмачества, но и бесовщины, понеже от Сатаны и его приспешников все одно нет спаса.

– Уж некуда годить! – голосила тем временем Любавка. – Прогодила уж цацу, родненькую мою ж. Ты поди, ваш благородь, напужай тама. Пущай вернут.

«Вот ведь какая, – с досадой подумал Кирилл Потапыч, – сама верит в колдовскую страсть, сама же требует ее обуздать. Все людишки таковы. С этой стороны – дремучее мракобесие, а с той – неизбывная вера в просвещенную власть и законный уклад. Как, по ее разумению, должен я приструнить ведьм и бесов? Огнем ли на них идти либо святой водицей?»

– Ты вот что, бабонька моя, перестань причитать да возьмись за ум. Не было ли там лихих людей, кто уговорами, паче того, угрозами изъял твою ценность?

– Ништо! Вот те крест! Ни единой души окрест, хоть железом каленым жги!

Тут Любавка тоже явно лукавила: если ни с кем не намечалось свидания, зачем бы ей вообще туда соваться? Шуляпин для вида записал ее глупости и забыл. Ну случайное совпадение, мало ли…

Однако уже через неделю к нему повадились: то тяжелая кузнецова дочь пошла по грибы со сватьей, почуяла томление и уединилась на пристани, дабы прийти в себя. У нее пропал оправленный в серебро волчий клык – суровый оберег. До того, как оказалось, еще по весне, бабы то ли хороводили, то ли ворожили да зашли на мосток набрать водицы для каких-то недобропорядочных сует. Трое из них вернулись без нашейных украшений: одна посеяла монетку с проколотым брюшком, вторая – простые деревянные бусики под лаком, третья – костяную рыбку на шелковом снурке. Все эти истории складывались в чепуху. Ну кому придет в голову зариться на деревянную дрянь? Притом у всех имелись нательные кресты: у двух – чистого олова и у Глафиры Сергевны, само собой, благородного металла. Между тем никто крестов не лишился. Потом, уже перед снегом, донесли, что и полоумная бабка Исаковна обронила на пристани повязанное на шею венчальное колечко, вроде золотое, хотя откуда у ней золото! И еще, и еще… Легенды сбивались в крепкие скелеты, обрастали мясом, надевали пестрые одежки. Вот уже и предводителевы дочери будто бы остались на том месте без янтарей и жемчугов, и премудрая Мария Порфирьевна вернулась без сапфировой ягодки на изумрудной ножке. Казалось, что весь уезд шествует туда стройными рядами, как на всенощную, притом делать-то там и нечего.

Кирилл Потапыч махнул рукой, к вящему своему удовольствию. Он вообще любил оставлять пустое на произвол, оно там усмирялось скорее, нежели хлопотами. Наступила зима, Монастырка оборонилась от оговоров ледяным доспехом, дамское сословье обуздало стремление к ворожбе, травам и стихосложению. Все бы ничего, да с половодьем снова повадились смуты: у мельничихи развязалась тесьма и спал с шеи медальон – ценная, памятная вещица об усопшей барыне, что взяла ее в дом девочкой-сиротой, выходила едва не саморучно. Опять же нательный крестик остался цел. Мельничиха показывала без суесловия, что тесемка именно развязалась. Будучи тряпичной, она не соскользнула под ноги, а зацепилась за подол. До того же сорок годков узелки держались нерушимы, тесьмы протирались, но не развязывались. И еще одна, истопникова баба, прибежала с потерей. У нее распался на части кожаный снурок, вроде истлел, хотя и новехонький, едва с минувшей зимы. На нем болталась безделица – крохотная, опять же кожаная котомочка с первыми волосиками дитяти. Не то чтобы истопничиха просила сыскать да вернуть, просто тыкала в доказательство обжития мостка нечистью. И еще две – болтушка Баженка и толстенькая неповоротливая Серафимка – посеяли что-то ненужное и несуразное, носимое бережно на шейках. Они не жаловались, это уже молва донесла. И в который раз Господь сберег священный символ свой.

Вся эта нелепица больно напоминала бесовщину, как бы ни отмахивался от нее добродушный Кирилл Потапыч.

Среди уездных девок прошел слушок, де лучше бы не дразнить зло и позабыть дорожку на старую пристань. Оно и разумно, да вот беда: девки девками, а спесивые барыни – своим умишком. В начале лета, выбрав нечастый просвет меж дождей, на богомолье прибыли тетки помещика Слуцкого. Им, само собой, захотелось полюбоваться рекой, а в этом случае никак не обходилось без помоста за ивовыми воротами. Они и пошли туда. На обратном пути обнаружилась пропажа: бирюзовое ожерелье в золоте и еще что-то. Каждая оставила дань. Происшествие всколыхнуло уезд с новой силой, и теперь уже предстояло непременно разбираться.

Пока суть да дело, к Анне Мартемьянне приехали погостить сестра Елена с племянником Володей – совсем молоденьким беловолосым офицериком из тех, кто никого не слушает. Елена Мартемьянна нравом обладала пылким, к тому же любопытничала до всякой новизны. Она с утра до вечера колесила по уезду, будто специально искала приключений. И набрела-таки на них! Не будучи предупреждена про поселившиеся в Малаховке необычности, она посетила известный монастырь, оставила мзду, а после пошла прогуляться берегом реки. Там, конечно, заметила чудесный мостик, ступила на него, а обратно вернулась уже без жемчужной нитки. Услышав о горе, добросердечная Настюшка всплеснула руками и вопросила:

– Разве вы, тетушка, не слыхали, что на той пристани все теряют какую-нибудь ценность?

– Как? – вылупилась на нее Елена Мартемьянна. – Разумеется, я ни сном ни духом. А разве трудным вам представлялось оберечь меня?

Так в доме Шуляпиных поселился скандал. Володенька безуспешно исследовал берег и сам помост, но в итоге только перепачкался. Анна Мартемьянна готовила сестре примочки от мигрени, Кирилл Потапыч хмурился, предвидя объяснение, и не ошибся. Свояченица устроила ему жаркую парную:

– Вы отчего же, дорогой зятюшка, не пресекаете подобные непотребства? Разве достойно отворачиваться, паче того – закрывать глаза, когда окрест шалит нечисть либо колдунья какая пользуется полновластием? Непременно надо ее призвать к ответу. – Она сводила к переносице брови – точь-в-точь такие, как у любезной его супруги, – подливала злого негодования в синие глаза, тревожно барабанила пальцами по рукоятке кресла.

– Помилуйте, сударыня моя, что же вы мне предлагаете? Отписать в епархию? Да меня же засмеют!

– Отнюдь. Никуда не следует отписывать. Коли так все запущено, надо просто разобрать тот помост на бревнышки, спалить в печках.

– Последуй я вашему совету, все станут говорить, что капитан-исправник испугался чертей.

– Не чертей, а мавок, папенька, – встряла Анастасия Кирилловна.

– Полноте! Не стану я подпевать мракобесию, даже не просите.

– Отчего же мракобесию? – Елена Мартемьянна хищно раздула ноздри, и в этот самый миг куда-то пропало их сходство с сестрой. – Вверенные вашим попечениям люди теряют самые ценности, самые заветные вещи, притом под рукой нечистого. Кому, как не вам, приструнить, отбить охоту к шалостям? А заодно и вернуть мои прелестные жемчуга и пропажи прочих пейзан?

Кирилл Потапыч с тоской подумал, что лучше бы Глафире Полуниной оказаться правой, пусть бы разбойники, а не это безобразие.

– Что ж, сударыня моя, – выдохнул он, – вам угодно сделать меня посмешищем? Извольте. Только наперед растолкуйте, за какой надобностью вы надели украшение, когда отправились не на бал и не на ярмарку, а поклониться святому кресту да помолиться? Не кажется ли вам, тьфу-ты ну-ты, что потеря-то не случайна, а проистекает из пустого тщеславия? Что все задумано Господом нашим с хитростью и даже с поучением?

– К-как?! Вы меня же и корите? Ну уж, дорогой зятюшка…

– Полноте… Не сердитесь, сударыня моя. Однако должно понимать, что каждому нести свой крест. Ну подниму я шум, суету, начнутся оговоры, пуще того – обидные дознавательства. А жемчугов ваших так и не сыщется. Каково?

– Отчего же не сыщется? Непременно сыщутся. – Елена Мартемьянна заломила руки. – Впрочем, вы правы. Да будет вам известно, мы сами с Володенькой сыщем ту ведьму. Найдем и примерно накажем. И непременно отнимем назад все похищенное. – Она отвернулась к окну, полная негодования. Настенька притихла в углу, не смея дышать в полную силу.

– Вот ведь любопытно, – продолжал Шуляпин, не слушая любезную свояченицу и не глядя на нее, вроде сам для себя. – Кольца, серьги, браслеты, брошки – мало ли кто чем украшается, тьфу-ты ну-ты! – и ни единой-то ведьминское отродье не умыкнуло. Только нашейные вещи. Вот она где загадка.

– И впрямь: всем загадкам загадка! – сварливо передразнила его Елена Мартемьянна. – Ну и слава Спасителю нашему, что не умыкнуло. Иначе доподлинно обнищали б. У меня, чай, яхонт на пальчике.

– Позвольте! Коли дело в каком нашейном колдовстве, отчего ж кресты на местах болтаются? А если в корысти, отчего ж кольцами-брошами брезгует? Что-то не разберу я вашу нечисть, бестолковая она как есть.

– Это я вас не разберу, зятюшка. Ведьма – сущность непознанная. Что ей корысть, что баловство – одному лешему ведомо. – Рассерженная дама проповедовала с истинно менторской интонацией, будто зачитывала диссертационное исследование на предмет колдовских ухищрений. – Да будет вам известно…

– Не заводитесь, сударыня моя, – миролюбиво протянул капитан-исправник. – Бесспорно, что там имеется некая хитрость, как-то обустроена сия нечистая механика. Но я, признаться, окромя молитвы, другого оружия не нахожу. Вам бы к батюшке да исповедаться…

– Как… Как же… И это все, что вы имеете мне сказать? – растерялась свояченица.

– Молитва – это ведь немало, сударыня моя.

– И вы думаете, что…

– То-то…

– И теперь?..

– Ни! Даже не помышляйте…

– Какая же, однако, досада!

Притихшая в углу Настюшка слушала изо всех сил, но так и не сумела понять. Ей ужасно не терпелось порасспросить и в то же время не хотелось выглядеть глупышкой.

За окном завел свару боевитый петух бабки Астафьевны, что предводительствовал всей пернатой армией задних дворов. Висевшие на плетне корчаги сменили цвет с веселого рыжего сначала на медный, после на кирпичный. Прозрачный лунный серпик срезал верхушку высокого клена и нацелился залезть повыше. На улицу опускался вечер, и предприимчивый Володенька уже спорил с десятским, требуя седлать кобылу. Он ежедневно отправлялся куда-то в сумерках и пропадал до самой темноты. Не иначе как завел себе зазнобу.

Елене Мартемьянне вдруг сделалась тесна выходная синяя юбка, она замахала ладошками, плеская глотками прохлады в разгоряченное спором лицо. Маневр явно не приносил облегчения, тогда она извинилась и вышла сменить тугой сатин на атласный шелковый халат. Сколько себя помнила юная Анастасия Кирилловна, столько времени тетушка приезжала в гости, привозя в дорожном сундуке именно эту прелестнейшую вещь: темно-коричневую с желтыми, оранжевыми и серебристыми линиями разновеликой толщины, длины и формы, вроде собрания невообразимых райских птах. Казалось, красивее уж ничего не может быть. В таком халате Настеньке мечталось ходить перед суженым в счастливой взрослой жизни, переставлять фигурки на каминной полке, звонить в колокольчик, веля подавать на стол. Ах, если бы тетушка подарила ей на венчание именно этот халат!

В ту минуту как за Еленой Мартемьянной заколыхалась заменявшая дверь тяжелая портьера, произошло и некое движение за оградой. Оно вкатилось в раскрытое окошко шелестом или шепотком, но сразу обрело форму докучливой непредвиденности. Потом раздался звук, вроде вдалеке прогудел колокол или хором ахнули с две дюжины голосов. Шум приближался, Кирилл Потапыч недовольно крякнул и поднялся с уютного креслица: чутье подсказало, что маета мчится по его душу.

Капитан-исправник не ошибся: не прошло и пяти минут, как на служебное крыльцо поднялся кривой Яков из Беловольского – мужик хозяйственный, но крутенький нравом. Он беззастенчиво затарабанил в закрытую по неурочному времени дверь и завопил:

– Отворяй, Потапыч, лешак барышню уморил!

Как и вся родня покойной Аглаи Тихоновны, Семен Севериныч Елизаров не вышел росточком, посему мыслил себя исключительно верхом. По молодым летам на службе он, конечно же, избрал для себя кавалерию, но по увечью не сделал в ней карьеры, хоть и мечтал о ней. Вотчина его в Трубежском уезде не изобиловала пахотными землями, и те приходилось отвоевывать у лесов и пойменных низин, поэтому будущее не манило обливными пряниками, только пресными баранками. Впрочем, Елизаров и не любил ковыряться в земле, как заведено испокон.

Быстрый, востроглазый, он в любое время ходил в замасленном картузе и кавалерийских сапогах, под ногтями грязь, да и сами руки вовсе не барские: заскорузлые, дочерна загорелые, поросшие седым щетинистым волосом.

Коневодческую же страсть Семен Севериныч унаследовал по жениной линии – от степняков. Обвенчавшись с Асей Баторовной (между прочим, выше мужа на полголовы), он надумал привить этим лесистым местностям любовь к тучным табунам – не хуже, чем у кочевых племен, – и стать первым в округе. Загоревшись, он по чьей-то немудрой подсказке отвернулся от привычных в здешних краях рысаков и привез откуда-то из-за Волги новых лошадок – низкорослых, широкогрудых, с мохнатыми ногами и вислым крупом. Притом нахваливал их, заказывал живописные полотна, где кони стояли как быки, а их морды анфас более походили на кошачьи. Из достоинств за теми замечались выносливость и неприхотливость, но любой породистый европеец мог легко обскакать и переплюнуть статями. Кочевые породы брали не качествами, а числом, им вели учет не по головам, а сразу косяками. Те сами по себе паслись на бесконечных пространствах, отбивались от волков, не требовали овса и ячменя – обходились подножной травой, сами же находили дорогу к становищу. Первый легкомысленный взгляд рождал впечатление, что с ними не будет мороки, а будет неисчислимая нажива… М-да… Бесконечный и прибыльный прирост поголовья имел применение только в степях. Неимоверные множества нуждались в особых угодьях, а на Брянщине кругом леса, выпасов не так чтобы с избытком, выезжать по-хорошему негде, овса мало, травы не напасешься. Так из той затеи не вышло ничего путного, но в сердце помещика поселилась ядреная страсть. Он привез новых жеребцов, на этот раз из баварского княжества. Те тоже не показались – слишком прожорливы. Раз за разом ошибаясь и пробуя заново, Елизаров вдруг нашел стержень – вывести свою собственную породу, тем и прославиться.

Идея нарисовалась отличная, и в Заусольском рьяно принялись за ее претворение. Экстерьер прекрасной елизаровской породы сложился случайно, но полюбился с первого взгляда и безоговорочно. Возможно, здесь и крылся подвох, потому что такими удачными случайностями природа дарила нечасто. Черный корпус – это просто, но белая полоса вдоль всей хребтины, да еще со звездочкой во лбу и тонкой прядкой седины в хвосте – подобное больше походило на выезд какого-нибудь восточного султана или индийского раджи. Говорят, что последние собирали белых слонов со всей огромной Индии. Вот и с елизаровскими скакунами представлялось что-то навроде того: проще сыскать по всей России, чем вывести в отдельно взятой конюшне. Однако Семен Севериныч тогда пребывал во цвете, видел впереди долгие счастливые годы и не обращал внимания на осторожные предупреждения.

Конный промысел – это не кроличий, такому быстро не развернуться, не расплодиться. На один помет уходили годы, потом проявлялись несоответствия и он выбраковывался. Наступала очередь следующего. Каким-то чудом получались черные жеребцы и разноцветные кобылы, но у первых хромала спина. Чтобы исправить упущения, требовались новые скакуны и новые годы. Вроде удавалось сладить со скелетом, но подводил проклятый окрас.

Лет через десять все коняшки в Заусольском стали вороными, иже с ними мерины и лошаки, но первые вдобавок соответствовали пропорциями. Осталось сладить с белой полоской, ухватить ее за кончик, протянуть вдоль всей спины. И тут зловредные принялись безбожно припадать на колени и запинаться. Елизаров понял, что перегнул, опять требовалась свежая кровь. Он накупил рыжих и гнедых, и все закрутилось сызнова.

Безропотная Ася Баторовна во всем служила супругу опорой и в конном деле разбиралась не хуже его самого. Она любила скакать лихим джигитом, но умела и грациозной дамой, видела по глазам, здорова ли животина, знала, как лечить. Об отпрысках – дочке и сыне – больше пеклись кормилицы, отец же с матерью нянчились единственно со своими лошадками. Внезапно Антон вырос и зачислился в полк, Александра заневестилась, дом обветшал, родители Семена Севериныча вкупе с их ровесниками откочевали на погост. Заусольский барин не заметил, как пролетел самый сочный кусок жизни и как постарел он сам. Все мысли полонила одна новая порода, а прочее будто могло потерпеть, но отчего-то не дотерпело. Тут бы впору опустить руки, но нет… Узрев, что честолюбивая его идея напиталась ядом и отравила всю судьбу, помещик вовсе не озлился на нее, а, наоборот, стал наседать еще крепче, тратиться еще щедрее. Он рассудил, что слишком много уже потонуло в погоне за собственным заводом, инда не пристало жалеть остатнего тоже. Ася Баторовна привычно и мудро подставила плечо.

И тут – о чудо! – мечты начали сбываться. Последние пять лет подарили две дюжины чистейших красавцев, и три года кобылицы приносили приплод без изъяна. Все получилось, и Елизаров ходил гордый. Надо отдать должное: он не зачванился и предвосхищал впереди еще много-премного суеты. То же тщился внушить и сыну. Барин жалел, что собственной его жизни недостанет довести авантюру до конца, причем жалел как-то мимоходом. Для чего же наследники? Они продолжат и поставят на крепкие, умело подкованные копыта все отеческие чаяния.

Рассуждая подобным образом, Семен Севериныч твердо вознамерился женить единственного наследника на хороших деньгах. Это послужит наиглавнейшему делу их фамилии, дабы не прокисло в грошовой арифметике. Никаких мезальянсов сей план не допускал: только достойное приданое. Он ведь выбирал не спутницу для сына, а покровительство для породы, что прославит имя в веках. Бесприданница Алевтина Колюга не вписывалась в столь грандиозный замысел, и о том знал каждый скотник в светлых и просторных конюшнях Заусольского.

Не будучи близоруким, Елизаров-отец прозревал в своем Антошке некоторую легкомысленность и оттого еще больше уповал на благополучный брак. Если ему самому Ася Баторовна служила поддержкой в часы уныния, то пусть и будущая невестка тоже станет надежной пристяжной в новой упряжи. Какая попало не сойдет, только породистая, послушная и неутомимая, чтобы мчала вперед и не выдыхалась ни при каком крутеньком подъеме.

На всякий случай он и Сашеньку готовил в преемницы, с той целью присматривал ей подходящего жениха. Требовался состоятельный и страстный к лошадям – это на случай, если Антон где-то оступится. Разумеется, зять не сын и ему захочется назвать породу своей собственной фамилией, однако на этот счет Елизаров готовился оставить самые недвусмысленные наказания в духовной, даже со стряпчим посоветовался по сему непростому вопросу. К тому же умирать еще не настала пора, до отходной успеется многое.

В последние годы, когда Антон уже отбывал повинность в полку, но не стяжал себе славы ни в воинской доблести, ни в дисциплине, отец думал про Александру все чаще. Туда же неуклонно гнула и Ася Баторовна. Говорили они промеж себя и как будто в воду глядели: грянуло! Не то чтобы они не видели, как Алевтина Васильна метилась заарканить их наследника, но не наблюдали за ним самим рвения к непослушанию. Флирт – это малость, живущая одним днем, часом, без него стухнуть можно в молодые лета. Но предать отцовы чаяния – нет, для такого нужна иная крепость духа, коей Антон не наделен, и слава Богу. В начале весны сынок бормотал что-то нечленораздельное про сердечную склонность, но Семен Севериныч грозно посверкал очами, тем все и усмирилось. К тому же про барышню поговаривали всякое, а раз так…

…Все-таки Елизарову следовало поскорее вывозить своих лошадок на выставки и ярмарки, там бы обрелась и достойная невестка. М-да, надлежало поспешать… И как раз подрос замечательный приплод без огрехов, и кобылки на развод, и жеребцы. Вроде все встало в колею… Казалось, что встало, что породу все же вывели, а сына уберегли… Казалось – вплоть до вчерашнего ночного гонца из Беловольского… Эх, не встало и не уберегли, причем в худшем из всех возможных значений…

Тем злополучным утром Флоренций надел самое простое платье – коричневый камзол со сливочной рубахой и черные панталоны с посеченными коленями. Хорошие светлые брюки нуждались в чистке, полосатые кюлоты сгорели, старенькие, но вполне годные серые из тонкого сукна виделись слишком теплыми для летних погод, полотняные он считал неприличными для визитов. Помаявшись неудовлетворением по поводу туалета, ваятель крикнул из окна кучеру Ерофею, веля седлать свою любимую кобылу Снежить – тезку протекавшей поодаль реки и такую же стремительную. Через пять минут он уже сбежал вниз с озабоченностью на лице, забыв причесаться, но наложив на двери засов.

Утро еще не закончило свое разноцветное представление. Золотые полосы перебирали верхушки деревьев и нанизывали на острые копья запоздалый лесной сумрак. Усмиренная ночной росой дорожная пыль неожиданно порозовела, словно застеснялась своей будничности. Воздух уплотнился птичьими звуками, настоялся и обрел необыкновенную прозрачность, так что силуэты вычерчивались как в учебнике рисования. От реки поднимались прохлада и шум, они отдавали сиреневым и свинцовым.

Снежить уверенно рысила по знакомой дороге, ее грива в этот час казалась не белоснежной, а слегка, самую малость позолоченной. Она прядала ушами и, переполненная молодой силой, норовила уйти в галоп. Лошадь радовалась удалому началу нового дня, его нерастоптанной свежести, любимому, с жеребячества знакомому запаху хозяина. Флоренций же чувствовал себя совершенно разбитым неполноценной ночью и собственной опрометчивостью. Не следовало заводить Антона в опочивальню, теперь тот взаперти. Если найдут – афронт. Вместо этого долг велел открыться Зизи, а он манкировал правилами в угоду мальчишеской дружбе.

Когда всадник подъехал к первым плетням Заусольского, от разноцветного утра остались только мерцательный глянец падуба и бьющий в глаза чертополох. Поместье встретило распахнутой пастью ворот, внутри колготилась тревога. На крыльце заправлял барин – скорый и ловкий, невзирая на приличные лета. Пяток мужиков готовились вскочить в седла, еще столько же направлялись к конюшням. Помещик раздавал команды не хуже заправского генерала: Тишке – в Малаховку, Ваньке – в Козырево, Митьке – в Обуховку, Сеньке – в Полынное. Без лишних объяснений обрисовался сюжет: семейство потеряло Антона и снаряжает все село на поиски. В листратовской душе подала голос и тут же смолкла фальшивая струна. Он спешился, поздоровался и встал на нижней ступени крыльца, не решаясь зайти в дом без приглашения.

Семен Севериныч еще некоторое время распоряжался мужиками, потом обратился к нему:

– Прибыл, а? Молодец. Сопроводишь меня к Алексею Колюге.

– Как велите. – Флоренций не поднимал головы.

– Только дождусь Мотьку, и сразу двинем. Поснедал уже с утра?

– Нет, не преуспелось. Поспешал.

– Молодчик, что поспешал. Тут видишь какие дела!

Надлежало потихоньку растапливать камелек, и ваятель спросил с притворным испугом:

– А что стряслось-то? Я толком не разобрал, оный гонец ваш ничегошеньки не объяснил.

– Стряслось… – Помещик пошамкал пустым ртом, будто попробовал на вкус невысказанные слова. – Коляска… бричка моя пароконь, приволокла труп Алевтины Васильны Колюги, Царствие ей Небесное. – Он истово перекрестился.

– Вот как! – В голову будто плеснули кипятку, от него все мысли свернулись крутым яйцом.

– А то!.. Видать, понесли некстати. Но куда запропал Антоша, а? Бричка при нем находилась, а самого теперь нигде не сыскать. Тревожно. Как бы не лихие люди… Много всякого, поди… И барышня еще эта… Откуда она свалилась, а? Пока на ум приходит одно: лиходеи украли упряжь, потом похитили Алевтину, дабы надругаться, но по неловкости упустили, она и убилась. Потом с испугу и сами сквозь землю провалились. Да вот только Антоша… Лишь бы и его не прибили насмерть.

Флоренций пожимал плечами и прятал глаза. Состряпанный помещиком каравай выходил совсем неаккуратным, слопать его могли лишь витавшие в облаках. Во-первых, насочинялась целая шайка злодеев, о коих прежде слыхом не слыхали. Красть елизаровских лошадей себе дороже – приметные. Красть, избивая хозяина неподатного сословья, – прямой путь на каторгу. Все это выглядело донельзя хлипко. Что до Алевтины – эта часть совсем сродни анекдоту: похитили, да еще и ненароком выпустили наружу, позволив разбиться. И зачем же тогда сбежали? Прикопали бы под кустом или просто выбросили из коляски зверью на съедение. Какие-то безнадежно глупые и опрометчивые злодеи придумались в голове Семена Севериныча, но разубеждать его следовало с превеликой осторожностью, и Листратов пока не решил, с какого края правильнее подступиться.

Всю ночь, пока младший Елизаров шелестел в уши своими жеребячествами, Флоренцию не верилось в гибель белокурой Колюги. По дороге сюда – тоже. Он рассчитывал застать Заусольское разгневанным потерей драгоценных коней. Смертоубийство пахло совсем иным, по-настоящему опасным. Будь Алевтина Васильна жива, Антону оставалось бы только поскрипеть зубами да заслать сватов, теперь же дело оборачивалось самой худой своей стороной. Рано или поздно вызнается, что творилось на самом деле между праздным скучающим поручиком и девицей на выданье, тогда друга обвинят в убиении скомпрометированной барышни с целью сокрытия греха. Все это сильно напоминало кошмарный сон и вовсе не сопрягалось с пасторальными декорациями летнего утра.

– Погодите, – осторожно начал ваятель. – А что с Алевтиной Васильной? Как же она преставилась, Господи спаси и сохрани?

– Сказано ж – разбилась! Всю голову… платье в клочья. Вот ведь неуклюжая, а? Она, вишь, за аркан зацепилась ноженькой, замоталась. Вдобавок еще и подолом за ступеньку.

– Вот так натюрморт… – потупился ваятель. – Жуткая смерть. Но как же так? А доложили ли уже капитан-исправнику?

– Еще вечор. Ко мне прискакали и к нему в одночасье. Чаю, вскорости прибудет.

– Где же обнаружили… оное?

– В Беловольском. Тамошние мужики.

– Вот оно как… И вы полагаете, что злодеи не умышляли кровопролития и все случилось по несчастью?

– Не ведаю, что и думать. – Семен Севериныч снял простой картуз, вытер лоб, помотал кудрями, остужая лохматую голову. – Ты иди в дом, утешь Асю Баторовну с Сашкой. Уж обе извелись… После тронем.

Флоренций послушно прошел в дом, но не спешил раскланиваться с хозяйкой или ее единственной дочерью. Из двух вероятностей правдой стала худшая, и теперь мысли метались, скакали семечками на раскаленной сковороде. Вперед всех выступал самый каверзный и страшный вопрос: а мог ли сам Антон прибить Алевтину и после врать напропалую? Первым порывом все восставало против, кричало: дескать, нет и ни за что, и ни при каких сумеречных допущениях, и ни на этой земле, не под этими небесами. Оно ведь попросту безрассудно! Между тем на самом деле – мог. Мог! И всякие сопливые уверения тут бессильны. Мог – потому как ему прямая выгода. Мог – так и подумает всякий дознаватель трагедии. Дальше Листратов запретил себе умозаключать, понеже он не всякий дознаватель, а ближайший друг.

Переведя дух подле рогатой вешалки для шляп и зонтов, он шагнул в пустой вестибюль. Усадьба Елизаровых уступала Полынному размерами, но превосходила летами. Ее отстроил дед нынешнего барина, получивший надел за ратные старания. После него возвели один небольшой флигелек, куда убрали лестницу, расширив тем гостиную. На первом ярусе все комнатки лепились сотами в улье: кабинетик, кухонька, крошечная гостевая, немногим больше нее столовая, гостиная, узенький вестибюль, совсем незаметный проход к ступенькам наверх. По нынешним модам тесновато, но барину не до того, он занят породой. Вот конюшни Заусольского – те бесспорно хороши: просторны, светлы, доброкачественны и приспособлены для лошадиного счастья лучше любых соседских.

Флоренций постоял посреди незаселенных оттоманок, кресел и козеток, покашлял, привлекая к себе чье-нибудь внимание. Ни в одной из нижних комнат не слышалось суеты, голосов, всхлипов, не гремела котлами ключница, не щелкали деревянные челюсти дверей. Словно повымерли все! Между тем подниматься к хозяйским опочивальням не хотелось.

Он прошел к окну, кинул взгляд на улицу – там по-прежнему все шумело и порскало: на дворе уже скрипели телеги, толклось вдвое больше оседланных скакунов, преимущественно елизаровской породы. Наконец сзади послышался шорох, ваятель обернулся и увидел Александру Семенну. Покрасневшие глаза не портили ее, простое, слегка помятое домашнее платье вкупе с неприбранной прической добавляли облику щемящей нежности.

– Ах, Флоренций. Такое горе! – Ее глаза увлажнились и стали еще ярче – лучистыми изумрудами.

– Мне думается, вы убиваетесь прежде времени, – осторожно начал он, поздоровавшись.

– Прошу, оставьте свои манерничанья, когда тут такая… такое…

– Да что ж такое? Еще ведь ничего не известно.

– Господи! У меня единственный брат… Как я… как мы… – Она захлебнулась рыданьями, и Флоренций почувствовал себя гадким, склизким жуком или гусеницей.

– Отчего же вы сразу про дурное? Я уверен, что с Антоном все в порядке, – сказал он с нажимом и громче положенного.

– Как вы можете… можете быть в чем-то уверены? – Саша не прочитала намека. – Я же, напротив, страшусь, что добра ждать не приходится… Да, одно лишь худо впереди… И самое страшное – это я во всем виновата.

– Вы? Отчего же?

Как назло, утро выдалось самым солнечным за все лето, лучи шарили по голубенькой обшивке стен и делали их празднично-зеленоватыми, сродни молодой густеющей листве. Белые карнизы и спинки стульев стали золотыми, половицы – медовыми. На картинах пасмурные интонации залессировались маслянистой рябью бликов и будто тоже повеселели. В ярком и улыбчивом свете Флоренцию казалось, что на его лице легко читается ложь, а спрятаться некуда.

– Да-да, это все из-за меня, из-за глупых игр. Я ведь не слепа и не глуха, замечала, что Антон позволял себе любезничать с Тиной, она же изволила ему отвечать. Мне думалось, пусть, это простое развлечение, а он болен и умирает со скуки. Потом же… потом все сломалось, из веселья родилась трагедия. Как так? За что?

– То есть… вы хотите сказать… вы подозреваете, что Антон наш и Алевтина Васильна?.. Или вы знаете про то наверняка? – Флоренций запутался. Если Саша что-то знала и тем паче поделилась соображениями со своей матушкой, следовало срочно предостеречь ее от лишних, ненужных слов. И всех их вообще. Но как?

– Не наверняка, но почти. Он так на нее смотрел… А она на него…

– Взгляды оные к делу касательства не имеют. – Ваятель облегченно выдохнул. – Барышня нежного свойства могла оказаться в различных обстоятельствах, я уверен, что Антон даст всему надлежащие объяснения.

Флоренций по-прежнему старался говорить веско, уверенно и тем передать ей свою надежную правду, но Александра, казалось, пропускала его многозначительные интонации мимо сознания, отправляла со сквознячком в приоткрытое окно. Из ее уст лились бессвязности, которым не приличествовало звучать в обществе, и притом она же сама о том помнила, но все равно произносила. Это свидетельствовало о высшей степени возбуждения и нервического расстройства. Такой несообразной правилам хорошего тона Листратов не заставал ее доныне и даже не предполагал за ней подобного.

– Я не должна об этом говорить, это совсем стыдно, но сейчас все уже не важно. Тина погибла, Антон пропал, наверняка тоже погиб. Неужели, скажи я раньше, этого могло не случиться? Корю себя, ненавижу себя!

– Погодите, Александрин, возьмите себя в руки. С Антоном все хорошо, вы рано приговорили его… Об Алевтине Васильне мы безгранично сожалеем… Сейчас нужны воля и выдержка, а вы раскисли. И вовсе не стоит всем рассказывать про то… про что… что вы мне сейчас поведали. Это недобропорядочно.

– Но вы ведь нашему дому как родной. – Она вскинула на него заплаканные изумруды. Хотелось погладить ее, прижать к себе, такую маленькую и несчастную.

– Я не про себя, – поморщился он. – Я-то все могу выслушать, и не как родной, а по-настоящему родной, так что не думайте. Но вот для других не следует произносить вслух оное. И вообще…

– Я, по-вашему, совершенная дурочка? – фыркнула Александра.

– Боже упаси, вы опять все неверно истолковали. Довольно об оном. Будьте любезны проводить меня к вашей матушке, я бы хотел сказать ей несколько слов поддержки.

Саша дернула плечиком и ринулась наверх. Он печально поплелся вслед за ней по лестнице. Умная, а такая все-таки глупая!

Ася Баторовна, как ни странно, встретила их сухими глазами и плотно сжатыми губами. Мудреный вырез ее больших карих глаз слегка портили мелкие морщинки, в нелицеприятном утреннем свете они темнели сильнее обычного, но складывались в досаду или злость, отнюдь не в скорбь. Флоренций опять начал сыпать фальшивыми словесами, но приверчивал к ним убедительные интонации. Ася Баторовна не стала долго слушать.

– Довольно меня утешать, – велела она. – Я и без того знаю, что сын мой невредим. Кабы иначе, сердце уж разорвалось бы и не болело вовсе. Ныне же оно болит, но о другом.

Художник не нашелся с ответом и только попросил обращаться к нему без промедления, ежели он может быть чем-то полезен. Сашенька вдруг засобиралась к себе умыться, он же спустился вниз. На лестнице ему встретилась заусольская ключница Матрена, полюбопытствовала, не желает ли гость кофею. Ответом ей стало отрицательное мотание головой. В гостиной кое-что поменялось: по ней расхаживал Алихан в высоких сапогах, заправленных в них белых панталонах и синем камзоле. Вместе с восточным нарядом он утратил часть своего шика и будто подурнел: глаза смотрели тускло, недостаточная шея совсем потерялась в высоком вороте, сев прямиком на плечи, голова превратилась в круглый арбуз, и лицо стало плоским, невыразительным. Определенно, европейское платье не красило джигита. Молодые люди обменялись приветствием, но после не сыскали здоровой светской темы для беседы и не желали мусолить больную. Алихан застыл у окна, ждал приказа; Флоренций переминался у стены, не решаясь присесть, подошел к пианино, зачем-то провел пальцем по крышке, словно проверял, хорошо ли вытерта на ней пыль. Заметив удивленный взгляд невольного компаньона, он быстро открыл инструмент, нажал наугад две клавиши и сразу захлопнул. Все это выглядело ужасно нелепо и непростительно. Запоздало придумалось, что лучше бы выпросить чашку кофею, с ней проще прикрыть неудачное выражение лица, однако он уже успел отказаться.

Тут вошел Семен Севериныч:

– Ну что, тронем, а?

– Как прикажете, – по-военному проговорил Алихан.

Из дверей выглянула Саша, обвела печальным взглядом папеньку, Флоренция. Они догадались, что барышня желала напроситься с ними, но не смела. В грусти ее красота расцвела особенно – по-княжески. Такая неприступная, нездешняя, просто бери и помещай в книжку про Джиневру и Ланселота.

Все вместе они вышли наружу, перед крыльцом топтались оседланный елизаровский скакун Бойкий и беломраморная Снежить. Еще двое-трое мужиков вели под уздцы своих коней, собираясь сопроводить хозяина.

– По седлам! – скомандовал Елизаров.

Кобыла Флоренция радостно заржала, когда он взялся за луку и походя потрепал ее по холке, Бойкий затрепетал ноздрями в предчувствии огневой скачки, мужичьи лошадки довольно захрапели. Тут приметилось, что Семен Севериныч спал с лица, почернел – не приведи Господь, приключится удар.

Все уже сидели в седлах, и Елизаров-старший даже направил Бойкого к воротам, как с той стороны, из-за ограды, послышались топот и скрип. Через минуту в воротах показалась морда запряженного в тарантас мерина, на передке экипажа восседал пышноусый и сдобненький Кирилл Потапыч Шуляпин.

– Доброго вам утречка, Семен Севериныч, Флоренций Аникеич, сударь мой Алихан, прошу простить, не знаю, как величать по батюшке. Надеюсь, господа, в свете неблагоприятных обстоятельств вы сподобитесь отложить прогулку? – Он обращался исключительно к помещику и не просил, а требовал, хотя лицо оставалось приветливым, с простецкой хитрецой. С первой встречи Флоренций окрестил Кирилла Потапыча добродушным домовым, таковым тот и явился этим утром во двор Заусольского.

– Мы не на прогулку, – буркнул Елизаров. – Паче у вас имеются какие новости?

– Да уж достанет нам новостей, тьфу-ты ну-ты, более того, без надобности, – разочарованно протянул Шуляпин и без приглашения сошел с тарантаса наземь. – Ну, ведите в дом.

Слова его снова прозвучали повелением, ослушаться коего никто не посмел. Все обратно спешились, барин с Алиханом и Флоренцием вернулись в гостиную, мужики остались мяться перед крыльцом. Солнце все так же свирепствовало в комнате с незадернутыми портьерами, грозило вызолотить и крашеные подсвечники на каминной полке, и фарфор в буфете. Александра при звуке шагов ушла к себе, так что на софах расселись четверо мужчин.

– Матрена Саввишна, подай-ка кофею, – распорядился хозяин в сторону двери, и там сразу зашуршали юбки.

– Ну, судари мои, где изволите прятать Антона Семеныча? Вызволяйте, у меня к нему серьезный спрос. Никаким отговоркам я не внемлю, потому как вдовица Устинья вечор шагала из монастыря и видала, как покойная барышня направлялась мимо церковки на погост, побродила там, а после тихом-тихом пробралась к околице, да и шасть наружу. Другая же баба углядела в то самое время вашу, сударь мой, бричку с нахлобученным верхом. Ее спутать трудно, дескать, ваши знаменитые лошадки везли. На передке правил барчук в военном платье, не иначе как Антон Семеныч.

– Вряд ли Алевтина Васильна села бы… Неуместно ей… – подал голос Алихан.

– И то правда, однако позднее ее никто не приметил. Мимо прихожан не проследовала – значит, уехала.

– Да рад был бы прятать сына, а? – буркнул Семен Севериныч.

– Послушайте, судари мои, – гнул свое капитан-исправник. – Кабы барышня осталась жива и здорова, нам сейчас пристало бы многословить про приличия и прочая-прочая. Однако про убиенное тело, тьфу-ты ну-ты, разговор совсем иной. Ей уже честиться ни к чему, и никто ее замуж по-всякому не возьмет. Теперь только начистоту.

Он смотрел исключительно на Листратова, почему-то ожидая реплики именно от него.

– Кирилл Потапыч, а где пребывает тело покойной Алевтины Васильны? Дозволено ли будет лицезреть? – невпопад спросил Флоренций, потому что следовало уводить разговор в сторону, а другого ничего не придумалось.

– Ишь, опять зарисовать хотите? – усмехнулся Шуляпин.

– Ни в коей мере. Увольте, я уже оного нарисовался на три года вперед. Дело в том, что у меня одно орудие – глаз. Ему и доверяю, на него и полагаюсь.

– Не смею сомневаться… Кстати, какими судьбами вас принесло?

– Утром пожаловал гонец от Семена Севериныча, справлялся об Антоне Семеныче. Зинаида Евграфовна затревожилась и отправила меня разузнать.

– Добро. – Кирилл Потапыч пригладил левый ус, а правый оставил распушенным. Его глаза сузились и будто похолодели. – А где вы изволили пребывать вчера после полудня, сударь мой?

– Я? – удивился Флоренций. – В усадьбе. Готовил рисовальные угольки.

Он вспомнил наполненный мирными хлопотами вчерашний день, костерок под треногой, аккуратно разложенные в песке веточки, встречу с Нежданой, ее слова – загадки из языческого камланья. Все это стремительно отодвинулось за кулисы, на сцене же вовсю разворачивалось опасное представление.

– А вы, господин Алихан? – Шуляпин решил без экивоков манкировать отчеством.

– Что? Где я был? Зачем вам знать? – оскалился тот.

– Затем что я в здешних местах полицейская власть, тьфу-ты ну-ты, а по соседству погибла барышня. Так что извольте отвечать.

– Простите, но нет.

– Что?

– Не буду говорить. – Алихан предерзко отвернулся к картине с ужасающей лошадью.

В этот момент в гостиную зашла белокосая девка с прозрачными голубенькими глазами, конопатая и курносая, в повязанном под подбородком ситцевом платочке. Она несла в руках поднос с сахарницей, молочником и чашечками. Едва поставив на краешек стола, убежала вприпрыжку. За ней пожаловала дородная Матрена с кофейником. На ее лице читалась досада, нос покраснел, глаза смотрели сурово. Пока она разливала кофей, белобрысенькая снова прибежала к господам и поставила на стол легкую корзинку с ватрушками, вазочку с засахаренными фруктами и леденцами.

Флоренций залпом влил в себя первую чашку и в три укуса расправился с ватрушкой. Елизаров рассеянно попивал кофеек и катал во рту мятный кругляш, Кирилл Потапыч ел и пил с явным удовольствием, один Алихан не притронулся к угощению – напротив, встал и отошел к этажерке с завядшими розами.

– Так что, сударь мой, не скажете, где провели вчерашний день? – Шуляпин вдругорядь обратился к Алихану.

– Нет, – сухо ответствовал тот и вдобавок направился к выходу.

– Э-э-э… Семен Севериныч, будьте любезны призвать к порядку своего родственничка.

– Алихан, – сурово промолвил Елизаров. – Ответствуй господину капитан-исправнику, так положено.

– Не могу, – легковесно отмахнулся степняк.

– Да зачем вам оно? – вступился за него Флоренций. – Некая баба видела барина на передке и не обмолвилась, что он нерусский. Разве не так?

– Так. Но согласно полицейской инструкции, надлежит допрашивать всю округу, кто где пребывал в час совершения злодеяния. Для этого имеется какое-то иностранное словечко… запамятовал, тьфу-ты ну-ты.

– Вот так натюрморт. Умно, – похвалил его художник.

– Надеюсь, вы не полагали меня простаком, Флоренций Аникеич? Я ведь в любом разе вытрясу из мужиков, кто брал бричку. Антона-то Семеныча, поди, полдеревни видало.

– Нисколько не сомневался в ваших талантах, – буркнул Листратов. После откровений капитан-исправника будущее Антона казалось ему совсем никудышним.

Между тем Шуляпин не оставил намерения допытать Алихана:

– Так где вы обретались тем часом, сударь мой? – Он надкусил сушеную грушу, пососал, давая размякнуть во рту, проглотил и запил крохотным глотком. – Говорите!

– Не скажу.

– А вам известно, что я могу и под арест?

– Ваша воля, но я все одно не скажу.

– Да что такое, тьфу-ты ну-ты! Вы не имеете права чинить препоны властям! Известно вам это?

– Да.

– Так говорите же немедля!

– Нет. Не скажу.

Флоренций только восхищался упрямой, но притом, как говаривала Зизи, «сорвиголовой» храбростью джигита, а также несокрушимой неуступчивостью капитан-исправника. Вопросы и ответы не отличались разнообразием, канитель тянулась и стала больше походить на двух мужиков с пилой по разные стороны бревна. Один тащит на себя, другой – на себя. Только там имелся результат – распиленное на чурбачки бревно, а эта колгота грозила помутнением рассудка всех, при том присутствующих. Наконец и Семен Севериныч не выдержал:

– Да оставьте вы его в покое, а? – Он в сердцах даже притопнул. – Антон брал бричку, он же и пропал. При чем тут Алихан?

– Если ни при чем, тьфу-ты ну-ты, пусть откроет место своего пребывания.

И карусель начала раскручиваться заново. Дознавательство потихоньку перемещалось из правильной стороны в какую-то совершенно не имевшую касательства к делу. Оно вроде и неплохо, но тем терялось драгоценное время. Семен Севериныч скис, Кирилл Потапыч раздухарился. Первому представлялась несчастная картина гибели единственного сына, второй не сомневался, что Антон и есть злодей, так что не о чем гадать, а пока надо во что бы то ни стало подчинить Алихана, хоть бы и без пользы. От намеков заметно загустел воздух и даже не помогало отворенное настежь окно. Это могло занять целый день, и Флоренцию пришло на ум испробовать запасной ход.

– Мне Зинаида Евграфовна велела срочно к ней прибыть с докладом. – Он стукнул себя по лбу, будто только что вспомнил. – Не отпустите ль?

– Нет, – хором заявили Кирилл Потапыч и Семен Севериныч.

– Тогда на часок? А после я к вам снова присоединюсь?

– Не отпустим, сказано уж, сударь мой, – грозно свел брови Шуляпин. – И с какой такой стати докладываться, а главное – о чем? Или вам ведомо, где обитает сей момент Антон Семеныч?

– К великому сожалению, оное мне неведомо, – солгал Флоренций и опустил глаза к своей чашке, которую уже наполнял пятый или шестой раз.

Воспользовавшись заминкой, Алихан выскользнул из комнаты без разрешения, чем еще больше разгневал капитан-исправника. Тот с досадой грохнул чашкой о столешницу, вдобавок стукнул себя ладонями по круглым коленкам.

– Раз так, я попрошу господина художника сопровождать меня! – Оказывается, у Кирилла Потапыча тоже имелись запасные ходы.

– Сопровождать? Куда же? – удивились разом Листратов и Елизаров.

– Божились ведь, глаз-де – ваше наилучшее орудие. Вот и потрудитесь.

– Как-то туманно изъясняться изволите, – озадачился Флоренций.

– Ничуть. Поедем освидетельствовать покойницу, всего-то делов, тьфу-ты ну-ты.

Молодой ваятель сидел растерянный и качал из стороны в сторону опять опустевшую чашку. Ему бы поспешать в Полынное, да что уж теперь… Хитрый домовой запутал, заморочил, днесь сила за ним, он в наступлении. А, как известно, кто наступает, тому и достанется в итоге победа… Негоже, но вот так, с кондачка, в голову не лезли никакие путные отговорки.

И тут же внутри заворочалась любознательность – верная и порой докучливая его провожатая. Он уже прикидывал, что неплохо бы и в самом деле посмотреть собственными глазами на труп несчастной Алевтины. Тем паче и время настоятельно рекомендовало не множить бесплодных разбирательств. Однако все же Антон долгонько пребывает запертым в опочивальне…

– Мне непременно нужно вам сопутствовать? – наивно спросил художник, вроде он спал, спал и едва проснулся.

– Еще как! Сами же изволите нахваливать свою зоркость, – хмыкнул Шуляпин, снова надев маску добродушия. – Теперь уж пусть она изволит удружить дознанию.

– Разве оно спешно? Тетенька ведь… Зинаида Евграфовна ведь изводится в неведении, надо ее оповестить.

– О чем оповестить, сударь мой? Поспешать следует с добрыми вестями, у вас же, как я могу судить, только дурные. К чему же торопиться-то?

– А по мне нет ничего хуже неведения. От оного случаются нервические расстройства и даже сердечные припадки. Сведения рождают радости или печали, безвестность же – одни беспокойства и домыслы, что много хуже.

– Полноте, это все слова.

– Отнюдь. Вы просто не знаете госпожу Донцову, как знаю ее я.

– И тем не менее у меня дело поважнее, так что будьте любезны… – Кирилл Потапыч поднялся с софы и обратился к Елизарову-старшему: – Вы же, сударь мой, потолкуйте по душам с любезным вашим племянником, тьфу-ты ну-ты.

Пререкаться дальше – что варить кашу из топора. Кроме того, Флоренций своей неуступчивостью сам себе напоминал Алихана, который точно так же пилил, пилил бревно, но все равно не распилил. Сравнение не вызвало воодушевления, поэтому, допив второй кофейник и доев все до одной ватрушки, он встал и направился к выходу следом за полицейским чином.

На улице уже вовсю буянил полдень, тени попрятались под пятки изб и деревьев, дорога представляла собой длинный шесток перед раскаленным устьем печи. Туда они и направлялись. На первом повороте Флоренций обратился к капитан-исправнику с вопросом:

– А теперь поведайте, любезный Кирилл Потапыч, отчего вы так настойчиво желали, чтобы я вас сопровождал?

– Оттого, что мне доподлинно известно: ежели Антона Елизарова нет дома – а по всему его и вправду нет, иначе к чему бы барину снаряжать поиски, – то единственно, где он может обретаться, так это у вас, сударь мой. И посему мы не поедем в Беловольское, а отправимся напрямик в гости к дражайшей Зинаиде Евграфовне.

На льняную скатерть с козликовым мережковым краем аккуратно опустилась фарфоровая супница, из-под крышки не парило, только доносился легкий квасный аромат. Там настаивалась мясная окрошка, посему кислинку щедро сдабривали запахи редиски, огурцов, петрушечки с укропчиком. Рядом примостились корзинка со ржаным, тарелка с недозрелым сыром, перечница и солонка. Супница выступала генералом, а половник – ее адъютантом. Более никаких чинов на поле битвы не наблюдалось.

Зинаида Евграфовна нахмурилась на сиротливо сервированный стол и покраснела от досады. Следовавший за ней Михайла Афанасьич притворился невнимательным и поспешил на помощь рачительной ключнице Степаниде – высокой, статной женщине без возраста, всегда в соку.

– Вот и славно, как есть хотелось перекусить легонько да по летнему-то времечку, – застрекотал он, отодвигая стул для хозяйки усадьбы.

Донцова недовольно пожевала губами, но промолчала. Лицо ее казалось помятым, вокруг серых глаз собралась усталость, мучнистые щеки невесело обвисли. Она и в юности не славилась красотой, знала о том и потому не старалась прихорашиваться. Бессемейность и бездетность сделали ее нерасторопной, склонной к пустым мечтаниям и совершенно непригодной для хозяйничанья. Между тем дела в поместье шли вовсе не в гору, скорее наоборот, а ей отчего-то втемяшилось накрывать по семь блюд зараз и чтобы никогда не съедалось больше трети. Кубышка без того расхворалась, а от подобного расточительства грозила не поправиться в скором времени или вообще никогда, посему Михайла Афанасьич Семушкин со своей бесцеремонной скупостью пришелся как нельзя кстати. Со стола потихоньку убрались севрюга и осетры, изюм и трюфели. Утки и гуси стали вольготнее гулять по двору без страха преждевременно угодить в печку. Блины теперь пеклись дважды в неделю, а не ежедневно, свиные окорока припасались на зиму, телят растили на продажу, овец – на шерсть, ягоду – на варенье. Оставались только яйца со сметаной и капустка с морквой, посему в последние дни рьяная бережливость Михайлы Афанасьича уже не столь радовала.

Сей яйцеголовый господин объявился в Полынном сразу после самого Листратова. Один прибыл с Апеннин, второй из Лифляндии, или Курляндии, или Бог весть откуда. Прежде Зизи, невзирая на разменянный шестой десяток, проходила по разряду балованных единственных дочек, а намедни стала во главе семейства из двух взрослых персон мужеского сословья. Что до Флоренция, его история известна с младенчества, с Семушкиным же запутанностей поболее… Что и говорить, незаурядно он обставился…

У покойного барина Евграфа Карпыча Донцова имелась сестрица Авдотья, кою отличала склонность к бунтарству нехорошего толка: она ушла из мира в монастырь, потом передумала и бежала под венец с овдовевшим о ту пору Афанасием Иванычем Семушкиным. То ли промеж них поселилась сердечная привязанность допрежь, когда молодые Афанасий Иваныч и Евграф Карпыч служили в одном полку и первый гостил у второго в отпуску, то ли сложилась после и под тайными покровами. Донцовы опечалились подобным афронтом, отвернулись, отказались знаться с дочерью-отщепенкой вкупе с новой родней и прожили так – в неведении о судьбе, да и вообще о наличии на белом свете Михайлы Афанасьича. Флоренций, к примеру, пребывал в уверенности, что сестра Евграфа Карпыча благополучно отцвела и скончалась в обители, сама же Зизи даже с тетушкой не встречалась ни разу в жизни, не то что с кузеном.

И вот он свалился шишкой в лоб: неприкаян, тщедушен, вдов, без средств, смешная голова с заметной проплешиной, бесцветные глаза, совершенно плоский рот.

Вылупление оного сударя из небытия вызвало смуту в душе ваятеля. Во-первых, тот был заподозрен в корыстолюбии, во-вторых, наводила тень причастность его к оскандалившейся особе.

Что до Зинаиды Евграфовны, то она сразу приняла родственника с радушием. Появление Михайлы Афанасьича заметно усовершенствовало ее взаимоотношения с внешним миром, и за это Флоренций соглашался простить тому некоторое лукавство и недомолвки. Впрочем, яйцеголовый сударь показал себя недурным сожителем, и вообще он явно тяготел сердцем к барыне, а она к нему. Присущую господину Семушкину хозяйственную ретивость следовало восхвалять неимоверно, но привычка везде совать нос и мнить себя самым сведущим во всех материях, от садоводства до богословия, несколько досаждала и побуждала к остротам в его адрес. Оные вольности Зизи считала недопустимыми, но удержаться бывало очень трудно, даже невозможно, и самым лучшим решением для ваятеля виделось предельно сократить часы совместного досуга.

…Нынче такого случая не представилось. Листратов с Шуляпиным торчали посреди гостиной двумя неудачными пнями, отвечали невпопад хозяйке и не встречались глазами друг с другом. Вернее, именно Флоренций убегал взглядом от капитан-исправника.

– Прошу, отведайте наших небогатых угощений, они суть для похудания и соблюдения лекарских наставлений. – Донцова хотела оправдаться за бедный стол, притом не желала, чтобы ее слова звучали виновато. Она несколько превосходила своего кузена ростом и особенно тучностью, оттого не надевала каблуков, затягивалась, даже сутулилась.

Господин Семушкин дождался, пока хозяйка займет приличествующее ей главное место за столом, и засеменил к противуположному концу, не переставая бубнить что-то про урожай и амбары. Он держал грудь колесом, что мало добавляло представительности при небогатырском сложении.

Кирилл Потапыч наконец оторвал ноги от ковра и вразвалку прошел к третьему стулу, Флоренций тоже уселся перед последним прибором, и, по несчастью, они с исправником оказались аккурат друг напротив друга. Всю дорогу к Полынному ваятель вел себя как деревенский дурачок, лишь бы не тащить Шуляпина прямиком в норку, где засел Антон. Один раз умудрился даже упасть с лошади. Ничего не получилось. Хуже того: конвоир обо всем догадался и прищучил, дескать, неважнецкий из вас актер, господин Листратов. И что же далее? Они прибыли в усадьбу, причем полицейский чин едва не тащил хозяйского воспитанника на закорках, мельком поздоровались с обитателями, не промолвили ничего о происшествиях в Заусольском и сразу отправились инспектировать все помещения, опять же едва не под ручку. Перво-наперво, конечно, осмотру подверглись покои самого художника. Как ни странно, двери в них стояли нараспашку, внутри чистота идеальная, без крошечного излома застеленная кровать, взбитые подушки, в гардеробной ни пылинки, платье сложено стопочкой, сапоги начищены. Увидев этот разгул радения, Флоренций не удержался от удивленного вздоха, чем едва не выдал себя, однако Кирилл Потапыч спешил осмотреть прочие комнаты, так что эдакая неуместная растерянность упустилась им из виду. Ни в одном закутке, паче в мастерской и надворных постройках, не обнаружилось ни самого Антона, ни его следов. Зинаида Евграфовна с Михайлой Афанасьичем держались будто на великокняжеском приеме или на сцене, где всем актерам раздали маски.

И вот они все сидели за столом, хлебали окрошку, хвалили. Капитан-исправник живописал жуткое происшествие с барышней Колюгой и тем смирился с разочарованием, не нашедши Елизарова-младшего. Он вытирал усы от белых капелек и несколько раз кряду отказался от знаменитой Степанидиной наливки.

– Нет уж, сударыня моя. – Он снова накрыл пухлой ладошкой рюмочку. – В жару не пристало причащаться горячительным напитком ни для аппетиту, ни для удовольствия. Тем паче нам с Флоренцием Аникеичем предстоит дорога.

– Нам? – удивился Листратов.

– А как же вы думали, тьфу-ты ну-ты? Всяко требуется осмотреть покойницу.

– Так… так при чем же…

– А как же ваш знаменитый глаз? – Кирилл Потапыч утробно хихикнул.

– Как прикажете, – скис Флоренций.

Донцова же, напротив, горделиво подобралась, дескать, вот какого воспитала приметливого и годного ко всяким неожиданным нуждам.

– Часто ли в вашем ведомстве приключаются происшествия сродни кражам, досточтимый Кирилл Потапыч? – Не умевший долго молчать Семушкин наконец запряг беседу в иную, правильную упряжь, уведя от Антона. – Я подразумеваю не грабежи и не разбой (Господи сохрани и упаси от злодейской руки!), а именно тайные похищения. Ведь кругом как есть леса, а в них непонятные люди. Как вы намерены оберегать местных господ от покушения на их достаток?

– Да разве ж кто покушался? – крякнул Шуляпин. – Если и случались покражи, то помещики разбираются самодеятельно.

– Вот в этом и кроется корень зла, что власти как есть попущают кражам, не почитая их за дельное зло. Между тем от краж скудеет не один дом, а многое население, потому как мужик становится привычен добывать добро без труда и послания, едино хитростью и дерзостию своей. Вам, к примеру, доносят ли о подобных проступках? Полагаю, что нет.

– Доносят? Не припомню, чтобы по мелочи доносили, а по серьезным проступкам, конечно, доносят.

– Серьезные – это уже запущенная сухотка, она как есть произрастает из мелочи. Про мелочное же, смею полагать, вовсе не припомнится. Помещики наши привычны все решать самосудом, и в том нет пути к общественному просвещению и законности.

– Когда донесут, тьфу-ты ну-ты, стану разбираться. Если не доносят, что же мне, допрос чинить?

– Именно так.

– Увольте. – Шуляпин недовольно отложил ложку и воззрился на Флоренция, требуя поспешать с отъездом. Ему совсем не хотелось углубляться в тему мелких краж, в ней предвиделся подвох.

Листратов же очередной раз порадовался сметливости Михайлы Афанасьича и понял завуалированный намек: надо увозить отсюда земского исправника подобру-поздорову. Он быстро дохлебал свою окрошку, сунул в рот остаток ржаного, жестом отказался от чая.

– Если вам угодно иметь меня в сопровождающих, то, пожалуй, нам пора, – обратился он к Кириллу Потапычу. – Иначе света недостанет, а без оного мой глаз не сдюжит.

Они поблагодарили Зинаиду Евграфовну за угощение и покинули столовую, а затем и усадьбу. Снежить уже приуныла под седлом и била копытом, казенный мерин лихо поглощал угощенье и не спешил назад в хомут. Исправник пригласил Флоренция к себе в тарантас, но попутчик предусмотрел подобный поворот и решительно отказался заранее заготовленными словами. Его не прельщали беседы, а также возвращение обратно в Полынное вместе с добродушным домовым.

На пыльной, стосковавшейся по дождику дороге уже разлеглись утомленные тени ближних сосен. Прочие еще топтались в подножье леса, но вытянули макушки в ту же противузакатную сторону. Еще немного, и весь путь покроется их нежной паутиной, угостит путников прохладой. Пока же побеждали солнечные пятна, не разноцветные, как поутру, а густо-желтые, маслянистые, сытые. Их стаи вольготно нежились, как бывает с борзыми, тем паче с ощенившимися суками, о которых хозяин заботится чутко и с избытком доброты. Такие почитают себя главными и рычат уже не по делу, а из одного озорства, из прихоти. Могут и укусить – не всерьез, конечно, только чтобы напугать, но им все одно прощается, и потому клочья шерсти копнами посредь двора вместе с обглоданными костями и даже кусками протухающего мяса.

Глухим, вечно сырым лесам доставалось мало знойных дней – пусть досаждающих, но притом никто не смел роптать. И Флоренций с Кириллом Потапычем тоже не смели, а первому жара вообще не казалась сердитой: после средиземноморского солнца домашнее вроде и не пекло, только ласково гладило.

Миновав Козырево, Шуляпин снова пригласил своего спутника внутрь повозки, но тот опять отказался. Художник шествовал верхом впереди тарантаса, дабы затруднить исправничьи расспросы. Шуляпин несколько раз порывался завести разговор на ходу, но дорога узкая, а с седла нагибаться несподручно. Озирая места, где напуганному Антону мнились волки и медведи, Флоренций удивлялся непрозорливости своего дружка. Вот он сам на красавице Снежити без завалящего ружьишка, только нож в седельной суме, а закричит во всю глотку – сразу послышится ответ с какого-нибудь недалекого поля или просеки. Днесь лето, всюду послеполуденный свет и люд под открытым небом, зверье же до темноты отсыпается в овражьих норах. Будь зима лютая, еще поверилось бы, но сейчас разве что под ближними кустами нет глаз, подале уж точно сыщутся.

Эти мысли крутились в голове, крутились и нечаянно привели к печальному заключению: зря Антон думает, что их с Тиной свидания остались конфидентными. В округе обитают приметливые, кто доложит, едва нагрянут сюда губернские чины, затеют расспросы, начнут стращать. Ничего не скрыть в таком медвежатнике, где дворов наперечет, а деревеньки и пустоши сидят друг у дружки на закорках. Пожалуй, Алевтина об этом догадывалась, если не такая же безголовая, как ее закулисный амант. Предвидя неминуемые слухи и разоблачения, безоговорочное попрание репутации и вообще крест на всей будущности, она тем не менее упорствовала в потакании греховным страстям. Неизлечимой болезнью здесь оправдаться невозможно, понеже жизнь и смерть едино в руцех Божьих, а злые языки не молкнут и по кончине. Так еще хуже, ведь из могилы не по силам что-либо поправить. Знала – и шла на поругание. Несвойственная нежному полу решимость! Оно должно свидетельствовать совсем об ином – у нее давно имелся план, коему огласка не помеха. Эх, дуралей Антошка, вляпался по уши да еще замазал свое семейство, ну попутно и Флоренция. Притом друга следовало выручать, хоть надежды совсем мало, можно сказать вовсе нет.

Они прибыли в Беловольское все так же гуськом: впереди Листратов верхом, за ним Шуляпин в тарантасе. Сначала, как водится, зашли в церковь перекреститься и заодно поговорить с батюшкой, раз уж тот присутствовал при явлении убиенной девицы. Поп как раз переоделся после крестин, где новенький раб Божий основательно намочил облачение, так что вышел к ним в заношенной, уже вышедшей в отставку рясе. Прибывшие коротко помолились, испросили благословения, после чего Кирилл Потапыч велел рассказать еще раз и подробно про все случившееся накануне. Поп отнесся к задаче понятливо, изложил факты без ненужной велеречивости.

– С какой стороны выпала барышня? – полюбопытствовал Флоренций, когда отец Феоктист покончил с живописанием.

– Слева, – последовал незамедлительный ответ. – Именно что с левой дверцы.

– Но ведь с оной стороны как раз река.

– Именно что река. Да она далече.

– Тем не менее как раз туда сподручнее толкать человека, надеясь, что он скатится с обрыва.

– Верно.

– А лес, выходит, с правой?

– Именно что с правой. И в сторону леса сподручнее бежать.

Флоренций кивнул, но подумал свое: если Алевтина хотела позвать Антона, то ей правильнее бы высовываться справа, в сторону зарослей, а не дороги. Раз вывалилась с левой, по другую руку уже кто-то сидел. Вслух же он только похвалил отца Феоктиста за наблюдательность.

– А что, никаких лиходейных пересудов здесь не случалось ли? Может, беглые какие? Или пришлые люди? Ляхи там… – поинтересовался капитан-исправник.

– Ни единого словца о том не слыхал, не буду сочинять, – отрезал поп.

– Вот и я не слыхал. – Кирилл Потапыч приосанился: отсутствие окрест разбойников прекрасным образом характеризовало его службу и делало отменным стражем порядка.

Священник кликнул пономаря и отправил проводить гостей к мельнику, точнее, к его приютившему покойницу леднику. Призванный Конон повел их тенистой стороной, и уже на подходе обнаружились десятские с крытым возком. Они прибыли из Трубежска загодя, еще до полудня. Ни одного из трех мужиков Флоренций прежде не встречал, знакомство заняло некоторое время.

Вход в ледяной подвал находился сбоку, под зерновой. Там пахло солнечным и сдобным, совершенно мирным, праздным, радостным. Тяжелую, обитую старым тюфяком дверь отпирать пришлось вдвоем, и из отверстия сразу потянуло нежитью. Вниз вела крутая лестница, две или три ступени белели свежим деревом, прочие чернели гнилыми зубами, на них не следовало наступать без опаски. Один из десятских зажег лампу, ринулся крушить ею мглу, художник последовал за ним. Впереди него качался отчетливо различаемый картуз, пшеничные завитки, шея, желтое пламя, но по окружности все одно царила темень. Они вдвоем достигли дна. Помещение оказалось неожиданно глубоким, с высоченным потолком, тесным, зато по-настоящему холодным. После знойного дня сразу пробрала дрожь. У земляной стены обнаруживались невнятные очертания вроде стола, на нем голубоватые колотые бруски, поверх что-то фигуристое. По догадкам – она, больше некому, а для определенности слишком мало света. Лампа продолжала воевать с чернотой, но тела разглядеть не удавалось все равно. Наверху заскрипели доски: кто-то, судя по кряхтению капитан-исправник, устремился вниз.

– Вы прежде позвольте мне возвратиться наружу, а потом уж спускайтесь! – крикнул Флоренций, задрав голову. – Тут втроем не разминуться.

Кирилл Потапыч послушался его и велел поднимать покойницу. Листратов выбрался на свет, а второй десятский отправился на помощь первому. Из отворенной пещеры ледника несло мертвецкой стылостью, снизу слышались возня и переругивание. Наконец в проеме показался вылущенный затылок первого десятского. Немолодой, но крепенький мужичок сторожко пятился по ступенькам. Кирилл Потапыч посторонился и увлек за собой художника. Вскоре появился серый рогожный куль, на вид совсем не тяжелый, за ним, пыхтя, вывалился и второй десятский, помоложе, но какой-то рыхлый, ненадежно сколоченный. Оба они повлекли ношу к возку. Все прочие потянулись туда же.

На улице застыло хрустальное преддверье вечера, которое разобьет или разбудит первый же из закатных лучей. Но пока оно спало с открытыми глазами, замерло в хрупком и недолговечном покое под стражей раскидистых осокорей и корявых дубов. Не слышалось комариного писка, но и мухи, наевшись, не тревожили густую патоку прелестного безветренного и безоблачного дня. Птицы утомились утренним щебетаньем и спрятались в гостеприимных кронах, скотина сквозь дрему жевала челюстями. Все вокруг выглядело в высшей степени мирным, беспечным, довольным.

Рогожу развернули уже внутри возка, причем Флоренций попросил, чтобы у того откинули верх. Алевтина Васильна обнаружилась трудноузнаваемой: вся в струпьях запекшейся крови, почерневших ссадинах и порезах, синяках, в грязных лохмотьях. Присутствующие перекрестились, помолчали, потом Кирилл Потапыч задал художнику никчемный, но непременный вопрос:

– Что, узнаете?

– Бесспорно. Впрочем, вам и допрежь доложили. Однако позвольте поинтересоваться, – обратился он к одному из беловольских мужиков, что мялся все время возле десятских, очевидно здешнему старшине, – отчего у нее ноги спутаны арканом? Оное так и было или тутошние закрепили для удобства?

– С чего бы тратить добро? – удивился тот. – Знамо, так и было.

– Хм, у барышни ноги спутаны, будто кто нарочно препятствовал.

– Я тоже не слепой, тьфу-ты ну-ты, вижу без вас, сударь мой, – огрызнулся исправник.

На виске покойницы зияла рана – первая из явных причин смерти. Кроме того, на шее скрутился шарф или пелерина, охватил жестоким обручем. Это могло послужить для удушения, и тогда уже неясно, живой ли она вывалилась наружу. Однако и аркан на ноги – верный путь на тот свет, зачем же множить способы убийства, если только не поиздеваться?

– Надо бы обмыть ее и после уж поглядеть, – тихо произнес Флоренций. – Если лицо посинело, если следы на шее, то вовсе не разбилась, а прежде была задушена.

– Это верно, но разве имеет какое-то значение?

– А как же? Разве вам не любопытно воссоздать всю картину по штрихам?

– Отнюдь. Мне бы сыскать злодея…

– Разве обнаружение способа не ведет к злодеятелю? – Флоренций пожал плечами и отошел. Он уже все запомнил и теперь боялся, чтобы опять мертвое тело не начало являться по ночам, лишая сна.

Тем временем Кирилл Потапыч осторожно двинулся следом, подобрался к правому локтю и коварно укусил из-за плеча:

– Так что, при себе ли у вас рисовальные вещицы?

– Увольте, Кирилл Потапыч. – Флоренций решительно мотнул головой. Он всегда носил с собой альбомчик и дорожный чехол для рисовальных углей, это и сыграло с ним дурную игру. Прошлый раз ему приспичило запечатлеть неположенное, теперь приходилось отбывать наказание за проступок. Посему он ответствовал резко, даже грубо: – Мне одного урока вполне довольно, благодарствую… Вы, знаете ли… лучше велите снять с ее шеи оное… оную… и тогда уж разглядим, что возможно. Я более всего пекусь об удушении, – поспешил он поправиться, чтобы исправник не счел скандальным предложение рассматривать обнаженные стати девицы.

– Это можно. – Исправник велел десятским размотать тряпичный жгут, сам же не прикоснулся к телу и не допустил Флоренция.

Заскорузлые мужицкие руки осторожно потянули за край размохраченный лоскут тафтяной пелеринки, ответно пошевелилась несчастная, нежная, изуродованная голова. Первый лохмут не давался долго, крепенький десятский даже спросил, не лучше ли употребить в дело нож. Земский исправник сурово нахмурился, что означало отказ. Дело медленно продвигалось дальше, и запутаница понемногу поддалась. Вскоре обнаружилась бело-серая, совсем не поврежденная шейка барышни. Нет, никто ее не душил, просто так сложился узел судьбы. Под пыльной и окровавленной тканью неожиданно нашлось украшение – тонкое, составленное из пяти цепочек. Староста ойкнул, мужики отступили, давая дорогу начальству.

Кирилл Потапыч приблизился, заинтересовался, велел одному приподнять голову, второму снять подвеску, взял ту в руки, расправил. Она оказалась серебряной, линии струились и складывались в симметричные трапеции. Наверное, при движениях они покачивались и завораживали. На трех срединных нитях чернела жемчужина – настоящее перламутровое совершенство, – верхняя и нижняя служили обрамлением. Все пять удерживались с двух сторон тонкими пластинами с черненым узором: вроде ничего мудреного, а красиво. Так всегда – прекрасное в простоте. Три центральных звена складывались в соцветие с пестиком-жемчужинкой, узоры на планочках отвлекали, ассамблировали с тоном. Подобного Листратов прежде не встречал, а вот жемчужинку один в один еще как встречал и сразу узнал ее – родную сестрицу той, найденной в навозе и хранившейся в его собственной тумбочке в углу мастерской. Он на секунду опустил взор, но тут же поднял и совершенно равнодушным тоном предложил:

– А оное украшение, пожалуй, не мешало бы и зарисовать.

Тут же был извлечен альбомчик, угольки, и художник погрузился в излюбленное свое занятие. Более всего интересовал узор – как правило, такие совершались мастерами не без умысла: они несли зашифрованное в завитках клеймо. И тут читалось нечто навроде: точка в кривом кружке, соединенная с ним шестью косыми зарубками-зигзагами, очень мелко, не для простых зениц. Рядом какая-то кудрявость. Ниже овал, но пустой, а внизу частые запятые по дуге. Художник уделил паттерну особенное внимание, зарисовал на отдельных трех страницах, укрупнил, повторил каждую деталь в отдельности. Десятские тем временем зачем-то разули Алевтину Васильну и разглядывали чистые, совершенно живые ступни. Очевидно, и нижняя часть тулова мало пострадала, защищенная толстой юбкой и вдобавок обмотанная внахлест кожаным арканом. После мужики снова спустились в подвал, принесли несколько брусков льда, чтобы оберечь тело в дороге. Как раз уже и солнце отправилось в прощальный танец по небосводу, так что не следовало опасаться стойкого дневного зноя.

– Ну что, сударь мой, закончили? – обратился Кирилл Потапыч к Флоренцию.

– Вполне. – Ваятель показал домовому не узор, но два аккуратных изображения вещицы целиком. Такие он не постыдился бы вывешивать в витринах: блестящая жемчужина и тонкие качающиеся цепочки.

– Как это у вас так выходит, тьфу-ты ну-ты? Прямо загляденьице.

– Благодарствую. Я же оному учился много лет.

– М-да… Вот бы Настеньку мою нарисовали как-нибудь. А то выйдет замуж, уедет, а нам с женой останется рисуночек.

Перескок вышел лихим, сродни кавалерийской атаке: не ровен час, затопчет домовой несчастного, сбитого с толку Флоренция. Ясно ведь, что желает повод и причину рыть носом окрест Полынного, что же еще? А деваться некуда: сабля у самого горла.

– Я с великой охотой, – промямлил ваятель, – только оные рисунки не одно и то же, что живописный портрет. Вам бы лучше заказать парсуну маслом, чтобы осталась навсегда.

– Маслом дорого. Я ведь, сударь мой, подвизаюсь на службе не от скуки и не от великих прибылей.

Намек прозвучал слишком прозрачно, не просительно, но требовательно и не без доли ехидства. И не выйдет ставить ему препоны, разве что собственную руку сломать или лучше уж сразу голову. Флоренций постарался вдохнуть в голос предельную расположенность и ответил с улыбкой:

– Тогда буду рад видеть Анастасию Кирилловну и супругу вашу, конечно же. Давайте сговоримся о времени.

– Так что тянуть? Я сам послезавтра с ней пожалую.

В такой торопливости капитан-исправника проглядывала уже назойливость, но все равно не отбояриться. Ничего, в запасе имелся еще завтрашний день, что-нибудь образуется. Пока же зародилась шальная мысль, о которой прежде Флоренций и думать побоялся бы.

– Знаете ли, Кирилл Потапыч, каково размышленье внезапно родилось у меня при виде сей печальной картины? – Он понизил голос и кивнул на тело, которое десятские снова заворачивали в рогожу и подкладывали с боков лед.

– Давно тщусь у вас спросить, вы у нас знатный разгадыватель, тьфу-ты ну-ты, – оживился капитан-исправник.

– Тс-с… Размышление имеется таковое, что барышня могла оказаться… в общем, даже не знаю, как поведать…

– О чем поведать? Говорите уж как есть, сударь мой.

– Боязно даже помыслить, но притом нейдет из головы… – Ваятель опустил глаза, его ресницы подрагивали и на солнечном ветру становились золотыми.

– Ах ты ж! Да в чем же дело? – вскипал с неминуемостью трудолюбивого самовара Кирилл Потапыч.

– Тс-с… Нет, пожалуй, забудьте. Я сглупил, оно морок какой-то и чепуха…

– Ну уж нет, теперь вы непременно должны со мной поделиться!

– Оно все равно ни к чему: проверить не получится, так что и не стоит впустую.

– Извольте отвечать, сударь мой. Немедленно! – Капитан-исправник уже не походил на домового, он кричал, и командирские ноты его голоса вполне соответствовали присужденному самоварному чину.

– Извольте тогда… раз настаиваете… Я просто вдруг подумал, не могло ли так быть, чтобы Алевтина Васильна вдруг оказалась… пребывала в тяжести? – еле слышно прошептал Листратов.

– В тя-яжести? Как так, тьфу-ты ну-ты?.. И с чего это такое соображение?

Флоренций пожал плечами:

– Я по-русски ловко не сумею… просто в голову пришло внезапно… Есть в покойнице нечто… некое… оное… Нет, не сумею. Но ежели бы лекарь все же осмотрел, разве будет худо?.. Впрочем, забудьте.

Десятские уже закончили с погрузкой тела, обвязали его веревками, примотали к скамейке и ледяным брускам, закрыли кожух печального возка. Краснота заходящего солнца легла на дерюгу и напитала ее кровью, в складках собирались вылезшие из подземелья демоны, что не желали отпустить свою добычу, а желали продолжать ею лакомиться.

– Ну вы, однако ж… – Кирилл Потапыч неодобрительно покачал головой. – Кто ж позволит? Притом мне тоже в един миг стало любопытно. Так ведь совсем по-иному все…

– То-то и оно, что по-иному, – заговорщицки произнес Флоренций. – Сами извольте судить… Впрочем, ваша служба – вам и решать.

Исправник зло притопнул каблуком, подняв небольшую пыльную тучку.

– Полноте! Нечего тут решать… Не будет дозволения, и помыслить о том невообразимо. А сейчас нечего тут долее тухнуть, – распорядился он, видя, что от него ждут приказания. – Я нынче же отпишу в губернию. Что прикажут тамошние, тому и быть. На этом простимся. – Полицейский чин махнул рукой десятникам, приведя их в движение.

Флоренций проводил взглядом возок, дождался, пока тот выкатит за мельничный двор, и в сопровождении старшины медленно пошел следом. Они простились у ворот, дорога до церкви по-хорошему занимала не более четверти часа, но Листратов умудрился растянуть ее вдвое, избегая повторной встречи с капитан-исправником. С деланым вниманием обозревал он вывешенные на плетни тулупы, тюфяки, подушки – всю выставленную на прожарку мягкую рухлядь крестьянских избенок. Кое-где встречались суконные половики и даже ковры цветного плетения, у одной старухи на поленнице сушились потертые шкуры. Людей встречалось мало – все в поле, малые детишки играли в лапту, старшие куда-то подевались, небось помогали тятькам с мамками. Мирный, благостный вечер неспешно выглядывал из-за леса, но вот-вот он спустится, принарядит все окрестное сумеречными шалями, причешет соломенные крыши, зажжет в оконцах огоньки. Все здесь добропорядочное, надежное и безыскусное. Не верится, чтобы за углом таилось зло. Но притом оно умудрялось наследить.

При взгляде на спутанные арканом ноги Алевтины Васильны отпадали всякие сомнения, чтобы оное могло сотвориться без чужого содействия. Не бывало такого! Вдобавок аркан кожаный, не копеечный сермяжный. Это вещь Семена Севериныча, око сразу опознало ее. Будь злодей из мужичья, позарился бы на дороговизну, пожалел. Значит, дело не в деньгах. Сверх того, и украшение осталось у барышни на шее, но то, положим, могли и не заметить. И главное – жемчужинка, точь-в-точь как он подобрал на лугу, выковырял из коровьего дерьма. Но теперь признаться в давней находке и сокрытии оной уже ни в какие ворота, так что придется молчать и далее. Все окончательно запуталось в этой истории и грозило затянуть в свою паутину. Хотелось запереться и подумать основательно, но в Полынном ждали ответов, и там потерялся Антон.

Наконец Флоренций приблизился к церковной коновязи, где скучала одинокая Снежить, крикнул пономарю несколько прощальных слов, забрался в седло и пустил кобылку рысью. Выбравшись за Беловольское и убедившись, что дорога пуста и по-вечернему тениста, позволил взять в галоп и прибыл в поместье своей опекунши, едва доиграли последние ноты заката.

Донцова и ее кузен сидели вдвоем за столиком на лужайке, причем без самовара, что следовало расценить как настораживающий, даже грозный знак. Зизи переоделась в легкое розовое и оттого посвежела лицом, ее спутник пренебрег сюртуком и даже жилеткой, сидел в белой бумазейной рубахе навыпуск, утратив субтильность. Они оба умиляли простотой, в глазах читалось порицание. Между тем ваятель не находил в себе сил снова месить опротивевшее за день. Тем паче Антон наверняка им налил в уши сиропу, еще бы знать, какого именно – рябинового или ежевичного…

Прибывший попробовал пробиться эскападой:

– Зинаида Евграфовна! Михайла Афанасьич! Прошу простить, но не имею чести составить вам компанию, так как грязен сверх приличий и спешу ополоснуться. – Обычно он называл свою опекуншу «Зизи» или «тетенька», а по отчеству только в чужом присутствии или при неблагоприятных обстоятельствах.

Услышав его обращение, Донцова нахмурилась суровей прежнего:

– Ну что есть там?

– Говорено ведь уже.

– Стой, Флорка, не сбежать тебе! Докладывай.

– Погодите… А где… куда…

– Вы, Флоренций Аникеич, желаете знать, где изволит пребывать Антон Семенович Елизаров? – с иудейской вежливостью поинтересовался Семушкин. – Для вящей надобности не угодно ли было вам нас о том упредить?

– Так… как… невдомек…

– Полноте! – сурово вымолвила Зизи. – Идешь на поводу у болвана и сам есть таков.

– Но позвольте… – Флоренций заикался не от испуга, а от усталости.

– Голодный? – догадалась Зинаида Евграфовна.

– Не описать словами! Умаялся – мочи нет. Не велите казнить, дайте привести себя в должный вид.

– Иди уж, спроси повечерять. – В ее голосе слышалось натянутое равнодушие с примесью обиды.

– Если вам интересно, то Антон Семенович изволит беседовать с козами близ сеновала, – сжалился Михайла Афанасьич. – Он утомился, целый день сидючи… Впрочем, неважно. Вы прескверно изволили его спрятать, даже не ожидал от вас такого как есть нерадения.

Листратов смекнул, что отыскал Антона именно Семушкин – сметливый и наблюдательный человече.

– А?.. – Вопрос не успел выпестоваться по-ладному, его следовало облечь в витиеватости, на кои недоставало сил.

– Ты сей же час не тащи его, Флорка, – отмахнулась Донцова. – Сперва сами обмозгуем. Это дело есть непростое. Коли прятать Антошку, как идола богопротивного, то…

– Пустое, Зинаида Евграфовна, – прервал ее Михайла Афанасьич, – не поминайте всуе имя Господа нашего. Антон Семеныч будет жить в предоставленной моей персоне комнате. Оттуда на молоденьких ноженьках как есть в два присеста добраться до чердака, дабы затаиться. Я же переберусь в соседнюю. – Этот монолог он произносил не столько для Донцовой, сколько для ее воспитанника. Очевидно, в отсутствие последнего все уже обговорили, и не раз.

Теперь вроде позволительно выдохнуть. Все вместе они придумают способ вызволить Антона из беды, хотя…

– А что вам сообщил наш… наш сокровенный гость? – поинтересовался Флоренций, уже повернувшись, чтобы идти в дом.

– Ничего толком, и посему мы с Зинаидой Евграфовной переполнены нетерпением, ожидаючи вас и ваших как есть небезынтересных умозаключений, – огорчил его Михайла Афанасьич.

Ваятель вприпрыжку понесся к крыльцу, старательно топоча по дорожке, чтобы не слышать, какие именно реплики летели вдогонку. На кухне ему на поверку удалось разжиться одной лишь лепешкой с простоквашей. Степанида поджимала губы. Будучи ловкой хозяйкой, она, равно как и Флоренций, не любила и не поощряла расточительство Зинаиды Евграфовны. Поначалу умеренность Михайлы Афанасьича обоих обнадеживала и доставляла искреннее удовлетворение, однако нынешняя неделя выдалась попросту голодной.

Сегодняшним вечером ваятель не имел сил сетовать на скудный харч. Он быстро разобрался с лепешкой, за покладистость получил еще одну наградную, слопал ее тоже и заел миской простокваши. Живот довольно поплотнел, тут же потянуло в сон. Флоренций не дал себя сморить и бегом побежал в предбанник смыть дорожную пыль и соленый пот. Он не стал топить и париться всерьез, хоть и хотелось, просто ополоснулся из корыта, поскреб шею и бока суровой мочалкой, согнал мыльную пену несколькими ковшами тепловатой воды. Пришла пора поухаживать за прической. Таз споро наполнился из бочки, рука привычно потянулась к полочке с сырыми яйцами. Пальцы нащупали шершавый брус, свечной огарок, запасную вихотку и пустое лукошко. Немало тревожившийся о своей золотой куафюре, Листратов не поверил в подобную неудачу, выпрямился и посмотрел сквозь водяную пелену. Никакой ошибки – яйца отсутствовали. Наверняка это новый шаг в бережливостях Михайлы Афанасьича. А чем же он прикажет мыть власа? Самому-то хорошо с плешью на макушке, а остальным как блюсти себя? Флоренций не стал огорчаться, легонько потер волосы тем же жестким мылом и прополоскал в тазу, хоть знал, что теперь станет сродни огородному пугалу. Не страшно, он не красна девица. Важнее другое – прежде допроса у Зизи привести в порядок мысли в прелестном одиночестве. Хотя бы четверть часа…

Чистый и сытый, в свежей, пахнущей хвоей рубахе, домашних коротких штанцах, босой и мокровласый, Листратов пробрался на конюшню и рухнул в душистое сено. Лежать на нем так мягко и сладко, так славно думается, так…

Он не заметил, как уснул. После целого дня странствований в седле, пугающих открытий, трудных бесед непросто удержать глаза открытыми. Он беседовал о чем-то с покойной Алевтиной Васильной, вроде расспрашивал, кто же ее приговорил, издали любовался Александрой, отчего-то не смея подойти поближе. Потом Зизи тащила его в церковь, там их ждал нарядный Семушкин… Неужто венчаться собрались? Следом объявился Семен Севериныч, подарил невесть за что превосходного елизаровского скакуна, сам же художник отнекивался и корил присутствующего там же Антона, причем тот ретиво сопротивлялся, вроде даже тряс его самого, призывал прийти в чувство.

– Проснись же, говорю тебе, – кричал Елизаров-младший в самое ухо, не обращая внимания на доводы товарища.

Каков наглец! Всех запутал коварными кознями и еще смеет повышать голос! Флоренций упорно доказывал, что хороших путей не осталось, надо готовиться к плохому, а тот все не унимался:

– Проснись! Я уж тебя обыскался!

Ваятель открыл глаза. Над ним навис Антон, в заменявшую окно прорезь меж бревнами глядела полная луна, лошади похрапывали, на дворе ни звука.

– Что стряслось? – не поднимая головы, прошептал он. – Где Семен Севериныч? Что ты ему наплел?

– Какой еще Семен Севериныч? Ты в себе ли?.. Впрочем, это вовсе неважно. Я знаю, кто совершил злодеяние. Это Алихан, он сидел на передке.

– И как мы намерены прятать оного молодца? – вопрошал Флоренций уже следующим утром, глядя в прозрачные сердобольные глаза своей опекунши. По дозволению он заявился до завтрака в будуар и теперь сыпал задачками одна похлеще другой. – Разве не твердил я, тетенька, что ни минуты не верю ни одной из ваших девок? Пожалуй, только самой Степаниде, да и то… Кирилл Потапыч такой гусь, что только видится простодушным да безобидным, а взаправду хитрец самого опасного толка – скрытного.

– И что же прикажешь? Выгнать их и самой полы мести?

– Извольте, тетенька, но боюсь, что оно у вас выйдет дурно.

– Насмешил, ага… Тогда препоручу сие занятие тебе, раз такой умник. А девки мои суть золотые. Кому другому бы столько ума! – Донцова многозначительно покосилась на его стриженую голову. – Поговорю с каждой. Ништо, стерпят.

– Стерпят – как оное понимать?

– Стерпят есть смолчат или соврут твоему Кириллу Потапычу купно с прочими.

– Капитан-исправник ваших Дуняшек так потрясет, что вместе с умом вылетит вся подноготная, тетенька вы моя драгоценная. Говорю вам, убирайте их подальше.

– Да легко ли? Что я скажу?

– Велите на барщину отправляться в иное место.

– А тут что? Голодовать станем?

– Мы и без того… хм… – начал в сердцах Листратов и тут же замялся, услышав за дверью стелющиеся шажки. Так умел ступать один Михайла Афанасьич. Ожидаемо раздался легонький стук, и приотворилась левая створка.

– А и верно я смекнул, где искать нашего разлюбезного Флоренций Аникеича. Туточки он как есть.

Господин Семушкин ночевал в крохотной комнатушке, где прежде обитала кормилица маленького Флора. Там отсутствовали какие-либо удобства. В доме имелись гостевые, и не одна, но умненький Михайла Афанасьич рассудил ровнехонько как молодой ваятель: девки залюбопытствуют, кому готовится постеля. Такой маскарад не сгодится и на одну ночь. Каморка же почитается челядью за отжившую и не удостаивается пригляду.

– Простите, Михайла Афанасьич, вы вчера вовсе не дивно придумали уложить Антона у себя. Его как пить дать сыщут, – попенял Флоренций после положенного поутру приветствия.

– А я и сам смикитил, – легко согласился тот. – Однако наша многоуважаемая Зинаида Евграфовна как есть настояла, а мне спорить с хозяйкой не предвиделось никаких вольностей.

– Так что есть? Вы заодно, выходит? – насупилась Зизи. – Давайте же определим его на постой к мужикам. За деньги определим. Они не выдадут.

– Выдадут, – в один голос заспорили с ней Листратов и Семушкин.

Крестьяне, безусловно, поклянутся не заикаться про молодого елизаровского барина, но через два дня уже все Полынное будет гудеть, и в том никаких сомнений. Дворовые тоже побожатся, что ни шепотком, ни даже подмигиванием, – и тоже не утерпят, чтобы не посудачить. Нет. Требовалось огородить Антона однозначно: запереть, замуровать, заточить. Иначе проще самим отвезти его в земскую управу.

Ваятель потер переносицу и произнес:

– Поступим так. Вы, тетенька, берите Михайлу Афанасьича и с собой кого-нибудь из слуг да поезжайте развеяться в Брянск. Там интересно, я слышал, приехал-де на гастроли театр. На хозяйстве пусть останется одна Степанида, я не велю ей ходить в мастерскую и поселю там Антона.

– Не есть путное дело. Нечего нам прогуливаться, пока у Семена голова на плахе. Никуда не поеду, – отрезала Зинаида Евграфовна.

– Мне станется вполне удобно укладываться в одной опочивальне с Антоном Семенычем, если это как-то споспешествует нашим целям, однако не вижу причин, почему бы попросту не препоручить сие как есть многополезное дело его батюшке. Наверняка в окрестностях Заусольского сыщутся заимки и лесничьи избушки, где о сю мечтательную летнюю пору премило проводить часы и дни.

Флоренций не мог не согласиться с ним. Какой-то кривой план зрел в их головах, проще бы сдать блудного сына на руки его семейству. О том следовало поувещевать самого Антона, который по сей час преспокойно дрых в комнате Михайлы Афанасьича.

Они втроем спустились к завтраку, так ни о чем и не договорившись. Стол не удивил разносолами: только овсяная каша и кисель. После трапезы ваятель удалился в мастерскую – не чтобы творить, а единственно ради уединения. Михайла Афанасьич вызвался самолично караулить, когда Антону Семенычу будет угодно пробудиться. Доброта и полезность Семушкина явно превосходили все возможные границы.

Сегодняшнее солнышко обещало наподдать не хуже вчерашнего, но из сада еще не выветрилась ночная прохлада, поэтому окна остались отворенными. В них заглядывали самые приятственные запахи – скошенной травы, мокрой земли, распустившихся клумб. На подставке дожидался предназначенный для фигуры чурбак – осокоревый пень. Скоро из него получится отличная пестрая змея, она обовьется хвостом вокруг вазы, куда Зизи поставит сухой рогоз. Чтобы начать работу, надо сперва ободрать черствую кожуру, под ней может обнаружиться трещина или гниль, так что пока неясно, выйдет та змея большой или маленькой, толстой или худой. Над тем он и принялся корпеть. За простым трудом хорошо передумывать всякое другое. Вчера ночью Антон живописал Алихана злодейскими красками, но Флоренций спросонья не мог разложить все по нужным местам, отшелушить клевету и вылущить зерна правды. Теперь надлежало этим обдосужиться.

Во-первых, степняк и в самом деле проявлял приязнь к белокурой прелестнице Тине. Он ведь из краев, где барышни смуглы и чернооки, посему нельзя обвинять в пристрастии к необычному, по крайней мере необычному для него. И это приметил не один Антон, иначе могло бы сойти за ревность. Помнится, Скучный Василь обмолвился перед воротами Заусольского, уже сидючи в седле, мол, восточный принц не так тверд с изнанки, как извне, диковинная броня-де не спасает от дамских стрел. Ему тогда Петруша Корсаков ответил что-то насмешливое в тон, впрочем без толики осуждения. Что до Алевтины Васильны, ей вовсе не по душе приходился подобный интерес с восточными специями – гнушалась. Возможно ли, чтобы небрежение стало толчком для расправы? Лютой расправы? Флоренций надолго задумался. Вроде бы Алихан отнюдь не варвар, между тем неосновательно судить по наружности, по манерам. Может статься, он внутри истинный домостроевец. Или в их азиатских декорациях не принято прилюдно отвергать гордых джигитов, а нарушение смертоубийством карательно? Поговаривали-де, женопоклонство там не в чести. Ведь недаром магометанам разрешено по многу жен. Можно запирать их в гаремах, не выпускать на люди, прятать очарование лиц под покрывалами. Каково у них, за Волгой и Уралом: так или подобрее? Не исключено, что именно так, и тогда взаправду наличествовал резон.

Во-вторых, Алевтина Васильна имела несчастье прилюдно оскорбить Алихана. «Дикарь» – вполне обидное слово, но русские за это не казнят, вернее, не вызывают на дуэль слабый пол, только сильный. Что же до азиатов, у них свои обычаи: могут и наказывать. Спору нет: напрасно мадемуазель Колюга так неприкрыто продемонстрировала брезгливость в отношении родича дома Елизаровых, оно не по канонам и православного гостеприимства в том числе, но по законам степным могло повлечь вовсе неладное. Тогда, после ее выпада, Алихан потемнел лицом и закусил губу. Могла ли его горечь засесть столь глубоко, что вылилась в преступление? Между тем тот прибыл издалека, и потому следует опять возвращаться к предыдущему пункту, означенному «во-первых». Притом сложенные вместе оные «во-первых» и «во-вторых» становились много весомее.

Существовало еще и «в-третьих» – треклятая легенда про Енли и Кебека. Злодеяние ощутимо пахло степными ковылями. Там убиение супругов произошло точь-в-точь как здесь. Случайно ли?

И наконец, самое любопытное – в-четвертых. Где Алихан проводил время, когда случилась трагедия? Отчего скрытничал перед лицом капитан-исправника?

Чурбак облезал с неохотой, в одном месте кожа приросла намертво, в другом отодралась с куском мяса. Не зря осокорь называли капризным. Зато он твердостью почти с дуб. Но с тем легко договориться, а этот непокладист, все норовит отчебучить что-нибудь свое.

Снаружи уже припекало, так что художник плотно закрыл окна и решил наведаться в столовую за квасом. Он снял рабочий передник, старательно отряхнул от стружки колени просторных домотканых штанов, на всякий случай обмахнул тряпицей локти, плечи и ворот полотняной рубахи, подошел к внутренней двери, оставил подле нее кожаные тапки и ступил в дом босиком. Гладкие паркетины приятно холодили ступни, из кухни пахло блинами – не иначе Михайла Афанасьич расщедрился и не иначе как по причине незваного гостя.

Отсутствие Зизи и Семушкина в нижнем ярусе именья подсказало, что Антон изволил проснуться и потчуют его прямо в постели. Соблазн присоединиться к допросу оказался необоримым, к тому же и поспела кое-какая полезная мыслишка. Флоренций поднялся по лестнице к опочивальням. Догадка не обманула его: из-за единственной плотно закрытой двери доносился бубнеж. Художник осторожно коснулся дубового полотна костяшками пальцев и, не дожидаясь приглашения, вошел. Все трое повернули к нему испуганные лица.

– Погодите тревожиться, – поспешил он успокоить. – Я придумал, где пересидеть кручину. За пазухой у матушки Ефросиньи – самое оно.

Ответом ему стал вздох облегчения.

Терем старой попадьи один-одинешенек стоял за погостом. Более никто там не селился, предположительно из суеверия. С годами крайние кладбищенские елки отъели толстые бока, огородили жилище колючей стеной. Изначально оно возводилось обычной избой, каких в Полынном с полсотни, в тучные же времена отрастило себе флигелек и второй ярус. Покойная барыня Аглая Тихоновна сильно уважала батюшку Иону, жаловала деньгами, тот же к старости стал жадноват, откусывал и откусывал земли у леса, не желал соседства с простолюдинами и вообще ни с кем. Так получилось, что вдовица уже без малого полвека обитала в сказочном залесье, впрочем, сия обособленность никоим образом не повлияла на ее нрав.

Бревенчатый сруб сродни сухой уютной норке, а дворянская усадьба – неухоженному двору почтовой станции. В первой всегда вымыты полы, выбиты половики, накрахмалены накидки на подушках и пахнет свежеиспеченным хлебом. Во второй извечно натоптано, пыль собирает по чуланам могучее войско, печам невмоготу согреть длинные, полные сквозняков анфилады и в любое время избыток чужих глаз.

Так думал Листратов, инспектируя доживающий век поповский дом, где предстояло прятать Антона Семеныча. В детстве по наущению Аглаи Тихоновны он навещал вдовую попадью в ее одиночестве, относил лакомства с барского стола, внимал сказкам. Матушка Ефросинья прожила долгую интересную жизнь, и ее горница напоминала любовно ухоженный приют старой доброй ведуньи, где вольготно расселились уединение и покой. С тех пор все прочие крестьянские избы представлялись Флоренцию такими же – обособленными от шумноватой улицы. Именье же, где он рос и мужал, будто бы непосредственно продолжало сельскую площадь, куда любой норовил засунуть нос по делу или из праздности. Раньше это привычное многолюдье досаждало не особо, но нынче все изменилось.

Пережившая свой век попадья не ослепла и не оглохла, наверное, оттого, что все дни напролет проводила в молитвах – отмолила себе здоровьица на сотню годков. При этом нрав ее все сквернел и сквернел, сельские обходили ее плетень стороной, а на крылечко не поднимался даже причетник. К тому же старуха загордилась сверх положенного, так что теперь почитала ровней себе одну лишь помещицу Донцову. Этим обстоятельством следовало воспользоваться с толком. Флоренций принес богатые дары из кладовых барской усадьбы и пожаловал деньгой, хотя и не разумел, куда старой их тратить. Историю он сплел кривую, но многажды упомянул в ней Спасителя и пожертвования Елизаровых на богоугодные начинания. Ефросинья важно надулась, помолчала. Листратов присовокупил, что благодарность Семена Севериныча воспоследует непременно и покроет в разы то, с чем заявился он сам. Она снова не проронила ни слова. Отчаявшись, он пообещал: будет-де сам ежедневно приходить на чай, чтобы послушать рассказы, как в детстве. Паче того, секрет доверить нельзя никому, кроме нее, матушки Ефросиньи, все прочие – несносные болтуны, лишь она одна крепкая, как столетний дуб. И тут старая ожидаемо согласилась пустить на постой Антона, тем самым оценив подношение и уговоры с поклонами. Все сплеталось неплохо: одна докука нашла себе разрешение.

Хозяйка выделила гостю комнату, где прежде хранил свои облачения покойный батюшка Иона. Помещение прокоптилось ладаном и воском, на стенах сохранились образа, под ними лавка, сундук, с противуположной стороны кровать под пологом и обширный стол без признаков жизни. Внутри имелась еще одна дверь – в молельню. Два узких оконца выходили на изрядно ухоженный огород. Сама же попадья обитала в просторном жилье с распахнутыми на реку глазами. Внизу хранили землистую прохладу горница и еще одна пустовавшая комната, наверх вела лесенка, там тоже не просто чердак, а светелка, даже две. Чисто, пусто, тихо. Оставалось только загадать, чтобы к Ефросинье не пожаловали дети или внуки, но те наезжали нечасто, бабка и их умудрилась отвадить испорченным характером.

Антон разместился не без удобств, хоть и без привычных излишеств. От кушаний он отказался.

– Вот тут покамест пообвыкнешься, потом видно будет. – Флоренций развел руками, не находя правильных слов.

– Покамест… А после?

– Погоди… Даст Бог, сыщется злодей или нарисуется некий натюрморт…

Неопределенность грядущего смущала не одного Елизарова. Оба не знали, чего ждать и к чему готовиться. Не прятаться же всю жизнь! Хотя…

– Флорка! Тебе надлежит вывести Алихана на чистую воду.

– Мне? Отчего же? Разве власти так уж никчемны?

– А то! Вспомни историю с наученной свахой! – Антон кисло ухмыльнулся. – Им завиноватить меня – что репку выдернуть. Одна надежда на тебя.

– Ишь… Труднехонько… Но правда твоя: долго оное затворничество продолжаться не может. Что ж… Надо поближе сойтись с ним. И еще молиться, чтобы Господь надоумил на что-нибудь путное. Однако покамест не чую за собой способности к подвигам. Так что не обессудь.

Он вышел от матушки Ефросиньи усталым от уговоров и недовольным поручениями Антона – одним словом, скисшим, как недельное молоко. Легко же тому отлеживаться за бревенчатой стеной… Эх… И тем не менее Флоренций собрался назавтра навестить Заусольское, прощупать Алихана. Пока же, шагая берегом реки, он снова загрустил о своем: заказов нет, ехать никуда невозможно, работа валится из рук, вся его будущность – дурашливые рисуночки без смысла и без цели. Чепуховая будущность, надо заметить.

Темнота на кладбище отличалась от прочей. Эта густела вязкой брагой. Кресты не тонули в ней, а торчали напоминаниями. Полнолуние минуло, тонкий серп золотился едва-едва, как девичий профиль под вуалью. Наверное, на небе облака без прорех, вот и звезд не видно. Для вящей скрытности Флоренций привез Антона в дрожках под чекменем, теперь приходилось ехать на передке, медленно, и от этого почему-то портилось настроение. Совсем неподалеку тренькала балалайка, неумело, зато с душой. Он повернул голову в ту сторону и вздрогнул: на крайней могиле вместо креста белел череп, притом не человечий, а собачий либо волчий – с вытянутой треугольником мордой. Вокруг него зримо сгущался и шевелился мрак, крутились светлые прядки шерсти. Пространство за ним изгибалось и приплясывало, поблизости же раздавались клацанье зубов и скулеж. Художник поневоле придержал лошадь, начал вглядываться, ругая себя за забытый фонарь. Опять у него только нож за голенищем, да потертый кнут валяется без дела где-то под скамейкой. Главное его орудие, зоркий глаз, в темноте служил скверно, оттого сделалось неуютно, и сердце почему-то забилось чаще, громче.

Он напряг зрение до предела, и мертвая голова переместилась ниже, повернулась, воплотившись в невнятное собрание штрихов. В этот миг усилился и скулеж, перерос в рычание. Пришло время все-таки остановить дрожки и лезть под лавку за кнутом, но холод сковал шею и не находилось сил оторваться от ночного морока. Лошадь тоже почувствовала, что они не одни, застыла без команды, фыркнула куда-то под ноги себе. А капризная луна все не торопилась снять вуаль, не подсвечивала вверенный ее заботам мир. Флоренций вытащил из кармана футляр с кремнем и кресалом, чиркнул. Искры родились, а пламя – нет.

– Добрый вечер вам, Флоренций Аникеич, – пробасил череп и спрятался.

– И вам, добрые люди… – Листратов постарался не допустить в голос тревожности.

– Не спужали вас? – все так же басом спросили из тьмы.

– Нисколько. Простите, лица не разберу.

– И то, месяц-то не вылупился. Это я, Матюша. – Светлые нити на миг схлопнулись и возникли снова.

Флоренций догадался, что парень поклонился ему во мраке, белесые прядки – это прошивка на рубахе, череп – девичья косынка, а скулила собака у ног. Когда череп провалился во мрак, стесняшка затаилась за своим ухажером.

– А я матушке Ефросинье гостинцев доставлял, да и припозднился, – легкомысленно и нарочито громко оповестил Флоренций. – Ну если помешал, простите великодушно. С тем доброго вам вечера, и, пожалуй, я трону.

Он проехал кладбищенским полукружьем, не оглядываясь и не поспешая, но твердо решил более не соваться во мглу без надежного оружия. Зизи с ее кузеном уже поужинали, ему же Степанида принесла горшочек бобов с луком и половину ржаного калача. После простой сытной пищи сразу потянуло в сон, не захотелось думать про скрытного Алихана, легкомысленного Антона и несчастную заблудшую Алевтину Васильну. Флоренций провалился в блаженную дрему, едва коснувшись перинки, его аквамариновый амулет недовольно поворочался, и тогда сонная рука освободила его, оставила до утра на подоконнике питаться лунным светом.

Поутру ваятеля разбудил уличный гомон: вроде скрипели колеса, ржал чужой конь, кто-то приветствовал гостей. Он подскочил к окну, не глядя сгреб свою Фирро и засунул на привычное место, глазами же оценил диспозицию. Она представлялась любопытной. Во дворе стоял тарантас Кирилла Потапыча, сам он прохаживался вдоль крыльца, конюх суетился вокруг рыжего мерина, зачем-то распрягал, на откидной ступеньке экипажа застыла тоненьким стебелечком девичья фигурка в желтом платьице с алым пояском. Шляпка того же цвета горела огнем, лицо пряталось в ее отсветах, между тем не приходилось сомневаться, что это не кто иной, как исправникова дочка Анастасия Кирилловна. В такую-то рань!

К удивлению примешивались досада и – неожиданно! – удовлетворение. Первую порождала неуемная подозрительность господина Шуляпина, вторую – его же проницательность. Листратов наскоро ополоснул лицо, надел приличествующее утреннему приему платье и вприпрыжку столь резво ринулся навстречу гостям, что едва не скатился с лестницы. Зинаида Евграфовна изволили почивать, но Семушкин уже сиял редковласой макушкой и сыпал любезностями:

– А и как вы замечательно придумали, досточтимый Кирилл Потапыч, проехаться по холодку, дабы навестить сей цветущий уголок – отраду для глаз и как есть упокоение для мятежных дум. В иных местах сыщутся ли столь пользительные для здоровья тишина и благолепие?

– Да… И то… Тьфу-ты ну-ты… – Заявившись спозаранку, капитан-исправник выглядел смущенным. – А что, обитатели ваши досель почивать изволят?

– Чу… Мне с моим отнюдь не безукоризненным слухом почудилось, что у Флоренция Аникеича хлопнула рама. Знать, скоро спустится сей молодой и образованнейший господин – как есть заслуженная гордость Зинаиды Евграфовны. Про саму же госпожу не осмелюсь докладывать. Однако мы вас примем и без хозяйки, по-свойски, так сказать. Ежели, разумеется, не побрезгуете.

– Кхм… Ведите ж тогда. Настенька моя, ранняя пташка, пожелала прокатиться по росе, вот мы и здесь.

Застывший в гостиной Флоренций прикинул, что Шуляпину пришлось выезжать из Трубежа задолго до зари. Не иначе торопился взять тепленьким Антона Семеныча, прямо-таки поднести ему кофей в постелю. Вот ведь оно каково – дознавательное любопытство. В этот миг ожидаемо заскрипела дверь и в опочивальне Донцовой. Помещице потребовалось поболее времени привести себя в порядок, тем не менее она не позволила себе манкировать хозяйским долгом.

Зизи пригласила всех в гостиную, но подавать велела в саду. Михайла Афанасьич старательно укрывал компанию многословием, как любимого коня попоной, тараторил про все новости разом: про несушек и возводимый новый храм, про Наполеона и банные веники. Анастасия Кирилловна со дня последней встречи изменилась мало, но все же показалась приятственнее – скорее всего, из-за показного дружелюбия. Совершенно обычная малокровная девица – голубоглазая, пухлогубая, с остреньким подбородком и несоразмерно высоким лбом. Присущая всем юным барышням милота тронула ее личико, но сразу предупредила, что это ненадолго. Скрывая природное любопытство, курносый носик глядел вбок, но все равно игриво. Не красавица.

– Вы отменно похорошели за то время, что я не имел удовольствия лицезреть вашу удивительную улыбку, Анастасия Кирилловна. – Листратов с разбегу начал подлизываться. – Рад приветствовать! Вы удивительно здорово придумали… покамест все вокруг поистине… поистине дивно и… пасторально.

Услышав комплимент, барышня покраснела, присела в книксене и протянула ручку для поцелуя.

– Об эту пору самый чудесный луговой аромат, – прошептала она. – Одуванчик – ни дать ни взять!

Папенька же ее явил солдафонскую бесцеремонность и, с горячностью отбоярившись от провожатых, прогулялся по дому, якобы желая насладиться чудным видом с балкона второго яруса. Сия конструкция и в самом деле заслуживала лести: широкая терраса за дубовыми балясинами стыковала два флигеля и растекалась по ним узкой балюстрадой. Все ограждения кудрявились вьюнами, рядом с деревянными креслицами и столом для душевных чаепитий стояли кадки с крупнолистными заморскими растениями. Не такие ухоженные и благоухающие, как у госпожи исправницы, но тоже достойные похвалы. По террасе надлежало прогуливаться либо восседать под приглядом реки, что в значительной мере добавляло шарма зодческому нововведению. Хозяйские покои и две гостевые комнаты выходили на ту сторону, а опочивальня Флоренция и еще одна, пустовавшая, – на двор. Растревоженные ранним визитом девки как раз прибирали постели, так что исправник возымел случай понаблюдать, где они разобраны, а где ночевал только лунный свет. Видя закрытую дверь, он сразу бесцеремонно отворял ее, якобы заплутал и искал выхода. Разведка не дала плодов, и пришлось огорченному Кириллу Потапычу спускаться вниз. Там он обошел желтую столовую и бордовый хозяйкин кабинет, будто нечаянно сунулся в кладовку и на кухню, прошел наскрозь в мастерскую, потом в людскую. Что ж, Антона Елизарова не наблюдалось ни в одном помещении…

Вернувшись в гостиную, капитан-исправник узрел, что Настеньку его отсутствие не интересовало нисколечки, даже на самую малую толику. Вскоре все уже сидели на лужайке в предвкушении самовара, а из кухни доносилось шипенье оладий.

– Я вообще приучена маменькой рано вставать и люблю кататься по этому времени. А вы, Флоренций Аникеич? – щебетала барышня.

– Предпочитаю проводить утренние часы за рисовальными экзерсисами. Пока голова не занята и хлопоты не докучают.

– Ах, как замечательно проводите вы время! Все с пользой, творя красоты среди красот!

– Искусство воссоздает не красоту, но правду. Любая правда прекрасна, понеже есть творение Господа нашего. Ему же не пристало созидать ничего иного, кроме прекрасного.

– По-вашему, и ворона красива? – Она притворно рассмеялась, ресницы мелко задрожали.

– Отменно хороша. Поглядите на иссиня-черный глянец ее оперенья. Чистый обсидиан! А клюв? Где еще сыскать оное совершенство твердости и хищности?

Лицо Анастасии Кирилловны подернулось сомнением ненатурального свойства. Она спросила с излишней серьезностью:

– Разве хищность тоже хороша?

– А как же иначе? Чем, по-вашему, нехорош грациозный тигр или лев, гибкая змея или могучий волк? Они пугающе прекрасны.

– Возможно. Однако они и страшны.

– Так и небеса страшны в грозу, и тем не менее очей не отвести. А как ослепительно великолепны молнии! Меч огненный, рассекающий универсум… И человек бывает страшен, если в сражении оскал и кровавое копье, а из глаз едва не брызжут искры. И тем не менее он так прекрасен, что залюбуешься, и оный страх делается сладок. Сила красива по-своему, а уродлива лишь жестокость. Оттого воин-победитель пленителен и на многих полотнах либо изваяниях запечатлен, увечья же и отвратительные предсмертные агонии – оборотную сторону его промысла – с глаз долой и не вспоминать о них.

– Как чудесно вы сказали, – томно пропела Анастасия Кирилловна. Весь ее вид выражал желание подольститься, а еще лучше – поумничать, дабы не отставать от собеседника. – А и я сейчас думаю, что лев удивительно сложен и многим тварям четвероногим на зависть. Притом он страшен, но завораживающе страшен. Однако имеются среди зверья и вовсе неприглядные.

– Кто же оные, позвольте полюбопытствовать?

– К примеру, черепаха.

– Что-о-о?! – возмущенно вскрикнул Листратов. – Черепаха – наипрекраснейшее созданье из Господних. Она сама прочность и незыблемость, оплот. Недаром трем слонам, кои удерживают землю, служит опорой именно черепаха. А каков ее панцирь?! Дорогущий материал, да будет вам известно. Благородный, выкованный изощренным мастером орнамент, резьба, безупречная огранка. Монументальная, медленная и царственная – вот какова черепаха.

– Ежели позволено будет мне вставить замечание, – кхекнула с другого конца стола Зинаида Евграфовна, – то черепаха есть одно из совершенств земных. Она есть не подвержена порче и гниению. Оно неспроста так устроено Господом.

– Ах, я сглупила, – расстроилась Настенька.

Флоренций поспешил загладить свою суровость и перевел разговор на пернатых. Он бегло перебрал достоинства цапель, кенарей, зябликов, даже кур. Восхвалять всяких павлинов, фазанов или лебедей не имело смысла, тут спорить не о чем. Барышня согласно кивала, хотя ее потухшие глазки предательски выдавали неискренность тех кивков. Кирилл Потапыч отмолчался, у него хватало предметов для обсуждения и помимо зверушек.

Четвертью часа беседа истончилась и грозила кануть в прореху молчания. Тогда уж капитан-исправник взялся ее штопать:

– Помнится, Флоренций Аникеич обещался нарисовать мою Настеньку на картоне или на чем там еще пристало. На память о светлых девических годах, как говорится. А почему бы не парсуну? Разноцветную, в раме, со всей лепотой?

– Прошу прощения, Кирилл Потапыч. Для оного дела вам потребен живописец.

– Разве то не одинаково художник? Как и вы?

– Вовсе нет. Живопись – искусство плоское, призванное увести зрителя внутрь полотна мастерством наложения красок. Скульптура же демонстрирует жизнь в полном ее проявлении.

– А в чем же тогда красота, если все как есть? – удивился Шуляпин.

– В совершенно точной передаче, более ни в чем. Повторюсь: у Господа нет уродств, все прекрасно в оном подлунном мире. О том сиюминутно тут же и говорено. Воссоздать и увековечить красоту – оно и есть предназначение.

На столе появились чашки и розетки с вареньем, а Флоренций успел проголодаться, что случалось с ним в возбужденном состоянии всякий раз. Уже начало подвывать под ребрами, в животе заурчал кто-то насмешливый. Интересно, принесет ли Степанида вчерашних лепешек вдобавок к оладьям? Глазунью бы… Эх, и остатки пирога с бузиной ключница постесняется выставлять перед гостями. Сбегать ли на кухню и своровать что-нибудь поплотнее одних ароматов да сластей?.. Нет, это невоспитанно, да и вызовет подозрения…

Разговор тем часом прочно встал в колею его профессии.

– Выходит, парсуны-то рисовать посложнее будет, – огорчился Кирилл Потапыч.

– Может статься, и так. Однако мне мое ремесло дается ой как нелегко, так что не берусь судить.

– А если обмазать скуделью некий предмет, потом высушить ее, расколоть и после создать подобный из той же скудели? Еще и обжечь, как горшок? Что тогда получится? Не точно ли такое изваяние?

– Хм… Получиться-то оно получится. Керамика так и изготовляется, красота ее бесподобна, воодушевляюща и вообще… Однако просто обмазать и отформовать – оно толку не принесет. Если горшок – одно дело, но предмет с душой – нет.

– Что-то недомыслю, тьфу-ты ну-ты. Как это не принесет толку?

– Я недостаточно полновесно обрисовал вам труд художника. Кроме воссоздания изображаемого предмета, сему труженику предписано вложить в оный душу. Только чистая идея, направленная на раскрытие той идеи композиция и верный ракурс вдохнут жизнь в любое произведение, хоть живописное, хоть скульптурное.

– Неправда ваша, – вдруг выпалила Анастасия Кирилловна. – Дабы вдохнуть жизнь, нужен талант. Без него останется все мертвечиной.

Барышня не притронулась к своей чашке, ее щеки пылали и без горячего. Она хотела явить просвещенность и склонность к прекрасным материям – превосходное стремление у юных дев! Лишь бы не заели его провинциальный быт и стоеросовый батюшка.

Есть хотелось все сильнее, Степанида уже принесла ватрушки и печенья, Флоренций схватил одну, но, прежде нежели откусить, следовало ответить на важную реплику Анастасии Кирилловны:

– И оно верно, хоть и прозвучало из ваших уст весьма прямолинейно. – Он сурово посмотрел на исправничью дочку, та потупилась. – Таланту ведь нет определения. И учиться ему невозможно, оный есть величайший дар от Господа. Но опять же талант без учебы останется доморощенным поросенком, а вырастет только с правильной и усердной учебой.

– Ага, – поддела Донцова, которой надоело слушать без едких комментариев. – Вырастет и превратится в свинью.

– Не в свинью, а в породистого скакуна, даже крылатого. Пегасуса.

– Нет уж, Флорка, сколь ни корми порося, он не есть превратится в лошадь, только в кабанчика, – развеселилась помещица, а за ней и все присутствующие. Она же добавила сквозь смех: – Надобно изначально брать жеребеночка.

Пользуясь заминкой в разговорах, Листратов споро слопал ватрушку, залпом вылил в себя чашку чая, схватил печенье. Все же яичница, пуще того – кусок мясного пирога – сделали бы утро намного милее, но всему манкому и вкуснющему отведено место после дурацкого утреннего визита капитан-исправника, глупых реплик его дочки-одуванчика, скрипа его старомодного тарантаса.

– И как же, сударь мой? – вил свою веревочку Кирилл Потапыч, нисколько не озадачиваясь натужным радушием хозяев. – Будете ли рисовать мою Анастасию Кирилловну? Уж больно хочется потрафить Аннушке свет Мартемьянне, сиречь матушке.

– Ах, батюшка! Зачем вы так прямо? – взвилась Настюша. – Не ровен час, Флоренций Аникеич вовсе не желает меня в образец? Того гляди, его таланту потребны иные! Вы же… вы же его, часом, конфузите.

После ее слов художнику не оставалось прочих ходов, кроме как предложить свои услуги.

– Отчего ж вы так говорите, Анастасия Кирилловна? Я с превеликим моим удовольствием берусь зарисовать вас во всей несомненной привлекательности, если хватит на оное умения. О том и батюшке вашему толковал третьего дня. Взялся бы и изваять, да материал дорог, к тому же надо много потратить времени, а вам ездить неблизкий конец.

Отнекивания придумывались на ходу, поэтому звучали коряво. В самом деле, что за разговор про материал, коли вокруг леса видимо-невидимо? Хитрый Кирилл Потапыч сразу уцепился за это своим языком, что рыболовным крючком.

– Раз дело едино в материале, то я велю вам деревьев-то напилить да натаскать. Не сумлевайтесь, сударь мой, десятские наши хоть не семи пядей, но на такое дело, тьфу-ты ну-ты, сподобятся.

– Не в ту сторону правите, любезный Кирилл Потапыч. – Флоренций огорчился и принялся суетливо шарить в голове, отыскивая худо-бедно пригодную отговорку, и, как не единожды с ним случалось, она тут же выплыла на поверхность и облеклась словесами на языке: – В дереве оных бестелесных девиц кто же ваяет? Дерево любит корпулентность и стати, оно же древнерусский промысел, наподобие ложек и гуслей. Анастасии Кирилловне подобает быть только в бронзе, иначе потеряется сущность. Она барышня утонченная, хрупкая, ее и лепить страшно, один мазок – и рассыплется весь образ. Только прочный металл удержит на весу головку на такой тоненькой шее.

– Ишь как! Бронза… – только и мог протянуть господин Шуляпин.

– Именно что бронза. Тончайшему лику тончайшее литье. В нашем медвежатнике о бронзовом литье слыхом не слыхивали: ни печей, ни руды, ни мастеров. Я здесь обделен новшествами, так что и от науки уже никакого проку.

Его внезапно обуяла мысль, что можно таким чудесным образом отменить домашний арест. От перспектив троекратно усилился голод, и казалось, урчанье в животе сроднилось с волчьим воем на зимних болотах. Однако никого тот шум не донимал, кроме самого художника, исправник же быстро смекнул, к чему клонится беседа.

– Вы не утруждайтесь сверх меры, сударь мой. Настюше пока достаточно и простого рисунка. Все одно денег нет у нас, чтобы платить.

Все это время Зинаида Евграфовна сидела тихо, лишь изредка перемигивалась с Михайлой Афанасьичем. Услышав же про грядущий заказ, пусть даже и бесплатный, она ринулась в битву отдохнувшим в тылу полком:

– Отчего бы не керамика, Флорушка? Соорудим печку, добудем скудель. А после керамику можно пустить в тираж, выдавливать изразцы, статуэтки для каминов, канделябры или что еще.

– Бросьте, тетенька, – застонал Флоренций. – Еще скажите, расписывать горшки! Я что такое? Я скульптор, а не гончар.

– Так и что с того? Будешь брать заказы на изваяния в керамике. Люди здешние все сплошь суть утонченные, к искусствам льнут.

Анастасия Кирилловна сидела бледная, потерянная. Разговор уходил все дальше от ее персоны и будущего рисунка, сиречь долгих часов наедине с ваятелем. Для нее не имело разницы, керамика или дерево, уголь или краски, – лишь бы с ним. Юное девичье сердце верило, что достаточно провести вместе несколько приятных часов, позаниматься одним делом – и все, больше уж их не разлепить.

Листратов же не знал, от кого нынче обороняться: от Зизи или Шуляпина. Одна нападала, загоревшись идеей сделать из него ремесленника по свистулькам, второй атаковал совершенно ненужным портретом дочери. Рисовать – это ничего, это он любил и привык и вообще полезно всякому художнику. Даже изваять можно бы, пусть и даром. Но виделось сразу и без пряток, что все эти ухищрения нацелены на одно – почаще пастись в Полынном самому Кириллу Потапычу. А тут Антон…

– С превеликим удовольствием зачну сразу же после чаепития, – намаслив голос вроде праздничного блинчика, с избытком, ответствовал Флоренций. – Однако не позднее десяти мне должно быть у дядюшки Самсона Тихоныча. Он попросил помочь в обустройстве украшательств к свадьбе Софьи Самсонны. Мы нынче обсудим композицию и сделаем с полдюжины предварительных набросков, а следующим разом примемся уже всерьез.

– А что ж, тьфу-ты ну-ты, много ль нужно этих самых сеансов? У Анны моей Мартемьянны именины едва не через месяцок. Успеется ли?

Художник скрипнул зубами:

– Успеется, Кирилл Потапыч. Можем вдругорядь сеанс прямо на завтра назначить.

– Увольте. Завтра похороны Алевтины Васильны. Надо всем миром проводить ее, грешницу, Царствие ей Небесное.

– Как? Завтра? А что ж, разве из губернии не прибудут?

– Прибыть-то прибудут, да доктор уже все расписал. Что же грешную душу держать на леднике? Похороним честь по чести.

– Тогда да. Мы тоже непременно приедем проститься. – Флоренций скосил глаза на Зизи. – А рисовать начнем послезавтра, если вы не имеете ничего супротив.

Над крышей уже показался кусок спелого солнечного яблока, когда компания переместилась в мастерскую. Зизи с кузеном желали поприсутствовать, может статься чего-то присоветовать. Кирилл Потапыч тоже покатился вместе со всеми бодрым колобком, но через пять минут куда-то удрал. Впрочем, не куда-то, а рыскать по имению в поисках Антона, допрашивать и стращать. Из-за обилия подсказок Флоренцию никак не удавалось сосредоточиться на Анастасии Кирилловне, ухватить ее характер. Алая шляпка, которую барышня отказывалась снять, давила на несчастное личико, мелкие черты его то собирались в кучу у носика, то разбегались к скулам, то съезжали к подбородку. В конце концов художник узрел, что зрители и шляпы тут лишние, что время уже безнадежно вышло, все устали, и самого его покинуло пресловутое вдохновение. Тогда он демонстративно отложил уголек и завел пустую беседу. Та поплыла по погодам и огородам, подхватила своим течением многословного Михайлу Афанасьича, и в скором времени все снова оказались за столиком на лужайке. Вскоре обнаружился и раздосадованный Кирилл Потапыч, он походя обмолвился, пора-де бы ехать дальше, вроде их днесь ждали в Малаховке или где-то еще. Флоренций с настойчивостью обговорил час для следующего визита, после чего воодушевленная Настенька засияла очами, даже несколько раз удачно пошутила. На скатерти стояли уже новые недопитые чашки, обитателям Полынного оставалось потерпеть совсем чуть-чуть, когда капитан-исправник ни с того ни с сего нахмурился:

– Так, выходит, вы не разжились никакими вестями касательно Антона Семеныча, сударь мой? – обратился он к художнику без обиняков, тем самым сломав все очарование садового чаепития.

– Увы, – ответила Донцова вместо воспитанника.

– А между тем вы что-то не выглядите озабоченным, тьфу-ты ну-ты, понурым, что ли. Или не печалитесь о нем вовсе?

– К-как вы… с какой стати… Да мне воспитание велит не выявлять всуе внутренних тревог.

– Однако… А сами к свадьбе Софьи Самсонны готовитесь… – Шуляпин укоризненно покачал головой и тут же засобирался восвояси.

В пятницу из речных недр нежданно и некстати поднялась непогода, пушистой, слепленной из тумана кошкой прогулялась по берегу, влажным хвостом приручила уличную пыль, проворными усами пощекотала и взбодрила цветники. Одним словом, порадела о наружной лепоте. Перед храмом и без нее ежедневно наводили порядок, нынче же поусердствовали с особым тщанием. Сегодня отпевали Алевтину Васильну Колюгу, посему имелось больше оснований приравнивать морось к слезам.

Флоренций прибыл в Малаховку в бричке пароконь с Зизи и Михайлой Афанасьичем, на передке восседал Ерофей с сурово сведенными бровами и в черном картузе вместо обычного выгоревшего грешневика. Донцова вообще желала вытащить из каретного сарая неповоротливый старинный дормез, да, слава Господу всеведущему, тот оказался не на ходу. Иначе не уберечься бы от косых взглядов.

Всех удивило, что для службы выбран не новый нарядный Никитский храм при монастыре, а старая, доживающая свою судьбу Троица. Ее построили допрежь пустыни еще при Петровом батюшке, царе Алексее Михайловиче, почти полтора века назад. О том свидетельствовали низенькие оконца в грубых переплетах, покосившийся фасад, тяжеленький тупой купол без рустовки и пестрот. Внутри теснота и темень, оттого толком не разглядеть, хороши ли иконы, богата ли стенная роспись, чем мазана, умело ли сложены печные изразцы. Вот колокол наделен отменным голосом – это да.

Тишина после короткого дождя сгущалась вместе с каплями на листьях, стекала с карнизов, стелилась лужами перед церковным крыльцом. Провожать преставившуюся собрались со всего Трубежского уезда, хорошие фамилии не посчитали возможным манкировать похоронами барышни, простой люд пришел попялиться на чистое сословие и разжиться сплетнями.

– Из мглы пришедши, во мгле и сгинем, – прошелестела одними губами Анфиса Гавриловна, старинная приятельница Зизи, тощая, не в меру энергичная и многословная дама преклонных лет. Ее траурный наряд изготавливался еще в прошлом веке, благо барыня не толстела ни на долю и юбки все так же ловко охватывали костлявые прелести. Тем не менее шляпка сразу развенчивала витавший над ней ореол светскости – фасон безнадежно устарел, и новыми кружевами ничего не изменить. Вместе с платьем вышло из моды и лицо: блеклое, словно к нему прилипла серенькая вуаль, пустоглазое, узкогубое и востроносое. Анфиса Гавриловна вдовствовала уж почитай с десяток лет, проживала в Трубеже с дочкой и зятем, глядеть за своей деревенькой не находила сил или досуга, занятая все время визитами, умничаньями, а главное – сбором и распространением всяческих сведений.

Батюшка гнусавил чугунным басом, ладан источал густой, чересчур густой для низких сводов дух, свечи на аналое оплывали шеренга за шеренгой. Домовина с усопшей стояла на укрытом парчой возвышении, голову прикрывала вуаль, прятала последствия несчастья. Впрочем, близко и не подпускали перегородившие проход лавочки, а на них – престарелые тетушки усопшей. Ее безутешный братец стоял за спинами родственниц, к нему изредка подходили, трогали за плечо, кивали, делали скорбные гримасы, застывали рядом на несколько минут. Пробрался к Алексею Васильичу и Листратов, коснулся локтя ниже траурной повязки, опустил глаза, замер на положенное время, убрался.

Анна и Георгий Кортневы прибыли раньше, им уже представлялось удобным покинуть тесный придел. Пробираясь мимо Зизи, они ей низко поклонились, воспитаннику – печально улыбнулись, дескать, вот каковы капризы судеб людских. Кортневы вполне откровенно недолюбливали Колюг. Их многое роднило: и те и другие небогаты, не титулованы, не баловни общества, не ждали весомого наследства. Притом первые зарекомендовали себя вполне самодостаточными книжными буками, кто мерил людей не земельными пядями, а толковыми суждениями. Вторые же все искали безбедности, особенно Алевтина. Заумный Георгий не единожды умудрялся ущипнуть не сноровкого на язык Алексея, впрочем не со зла. Колючая Аннушка с ее невзрачностью и ранним вдовством ни разу не преминула оставить словесную кляксу на реноме прелестной Тины. Не иначе просто завидовала безоговорочной, всеми восхваляемой красоте.

Чья-то рука подвинула Флоренция влево, знакомый голос шепнул обычные в таких случаях фразы. Это длинный Пляс со своей Глафирой. Они всегда вместе, неразлучники. Пелагея Романовна Полунина шествовала позади пары, будто несла подвенечный шлейф за своей счастливой дочерью. Она тихо поздоровалась. В походе второй коалиции Пляс пересекался с Алексеем Колюгой по службе, они упоминали о том не единожды. Притом с Тиной офицер вел себя подчеркнуто холодно, вроде они едва представлены друг другу.

Панихида продолжалась. На головы прихожан опускались одна за другой певучие слова заупокойных молитв вкупе со сложенными щепотью пальцами священника. Ваятелю наконец удалось разобрать потолочный сюжет – поклонение волхвов. Писано очень грубо, недостоверно. Православие придерживалось плоских византийских канонов, где за неимением перспективы требовались чистые цвета и четкие линии. Оное отсутствовало. Пожалели и декоративных радостей наподобие травного орнамента или золотых буквиц. В итоге волхвы толклись какими-то колобками, головы махусенькие, бедра раздуты расширением свода. Глупо! Творить фрески – труднейшая стезя. Надлежит записать штукатурку по мокрому, пока та еще не высохла, отсюда и название[1]. Значит, оно всегда спешка и не терпит переделки. Прежде чем лезть на леса, богомаз должен изготовлять картоны, тщательно соразмерять их с местом, подправлять, потом еще раз и еще. Вряд ли у кого получается с полплевка. Пока мараются один за другим эскизные листы, набивается и рука. После же времени совсем нет, думать уже не получится, только быстро и уверенно накладывать слой за слоем да молиться о дурной погоде, чтобы не быстро сохла замазка на стенах и сводах.

Деревенская панихида – что подбитый селезень, немолодой уже, но и не готовый отправляться в их птичий рай. Такому и грустить всерьез не пристало, и хвастать нечем: ни молодцеватости, ни легкокрылого задора, ни голоса, ни оперенья. Ему бы в теплый сарай да отлежаться, а кухарка уж точит нож, отправляет мальца в сад за яблоками, растапливает печь. Красиво – это когда лебеди поют свою прощальную песню и кидаются грудью об острые скалы. Страшно – это когда ястреб сиротит гнездо горлицы. А тут вроде и слезы, а вроде и мимоходом, с одной стороны крестятся, с другой – считают пуды и поголовье.

Чей-то беспардонный локоть весьма ощутимо ткнул Флоренция в бок: это Скучный Василь – лысый, умный, отрешенный. На лице непроницаемая маска, бледность сродни мертвецкой, тонкие губы сложены укором.

– Знаешь ли, отчего настоятель не пустил отпевать в большой храм? – шепнул он, не затрудняясь приветствием.

Листратов едва заметно покачал головой.

– Не пользовалась барышня соответствующим решпектом. Слухи дурные доходили про нее. А настоятель по долгу своему блюдет вверенную обитель.

– Разве так можно? – удивился художник. – Разве Господь не всем одинаково Отец Небесный и не всех привечает в своем доме?

– Выходит, не всех. Признаться, я бы тоже на его месте не пустил.

Он проследовал вперед, к Алексею, а его слова присели на плечо, потом забрались под камзол и глубже, глубже – туда, где душа. Непростые слова оставил Скучный Василь.

Закончился очередной псалом, и Зизи потихоньку тронула воспитанника за рукав: теперь дозволялось распроститься с духотой и подождать погребения снаружи. Так и сделали. На крыльце их встретил распростертыми объятиями прохладный речной ветерок. По эту сторону ограды кучились простолюдины, лузгали в кулак семечки, переговаривались. Неподатное сословье отсиживалось в экипажах, Донцова тоже двинулась к своей бричке, притормаживая возле знакомых. К воротам в эту минуту как раз подъезжали Самсон Тихоныч Корсаков с Петрушей, барин правил сам. Их конь выглядел только что выпряженным из плуга, открытые дрожки запылились и подмокли, седоки же посчитали достаточным накинуть на плечи плащи и пониже надвинуть рядовые дорожные шляпы. М-да, без уважения отнесся Самсон Тихоныч к похоронам Алевтины Колюги и к собранию уездных кумушек вообще.

Отец с сыном неспешно проследовали к церкви, раскланиваясь со знакомыми. По пути Петруша шепнул Флоренцию, что семейство Семена Севериныча не прибудет ни к отпеванию, ни к погребению. В его голосе сквозил легкий упрек.

– Откуда знаешь? Или они дядю Самсон Тихоныча известили? – Художник снял с Петрушиного плеча прилипшие соломинки, наскоро оглядел, нет ли в его наружности еще чего-нибудь недостойного.

– Нет. Мы сперва к ним завернули. Хотели дождь переждать. Там и узнали.

– Алихана тоже не будет?

– Угу. Уж папенька пенял на то дяде Семену, пенял, а тот ни в какую.

– Нехорошо… Впрочем, он ведь магометанин, ему тут делать нечего…

– А то…

Михайла Афанасьич уже распахивал перед Зизи дверцу, с другой стороны к экипажу спешила Анфиса Гавриловна, спереди плыла по фарватеру упряжи Пелагея Романовна Полунина. Флоренций узрел, что ему не сыщется места, пожал руку Петруше и пошел вбок. Глафира с ее Плясом оживленно и весьма громко обсуждали что-то с двумя сестрами-белошвейками, о чьих занятиях позволяли догадаться обрывки фраз. Брат и сестра Кортневы куда-то запропастились, наверное уселись в карету, а ваятель и не знал, какова она на вид. Он поискал прочих знакомцев, в конце проулка заметил рыхлую фигуру Игната Митрошина, направился к нему, поздоровавшись, спросил:

– Ты давно ли тут стоишь?

– Первым приехал.

– Почто же?

Предмет для беседы все никак не подворачивался, облака сызнова набирались сизости, брови собеседника беспричинно хмурились.

– Просто так. – Игнат повел плечами, скидывая наземь ненужный вопрос Флоренция, потом еще попереминался с ноги на ногу, затаптывая в дорожную кашу. – Ты мне поведай: сыскался ль Антон?

– Н-нет, не сыскался. – Не ожидаючи, художник опешил.

– Ну не хочешь – не говори. Я ведь пекусь, не более.

У церквушки остановился еще один экипаж из самых вычурных; перед ним все расступились, потому что восседал там предводитель дворянства господин Сталповский с супругой Адольфиной Вильгельмовной и дочерьми Ифигенией и Августой. Все три дамы вырядились по последнему требованию моды, барышни блистали превосходно выточенными мраморными лицами, кои необыкновенно оттенял антрацитово-черный поблескивающий атлас.

Митрошин подержался рукой за ограду, вроде проверил, прочно ли крепилась жердь. В его жесте присутствовало что-то напускное, неискреннее. Приятельствовал ли он с Антоном, не пробежала ль между ними какая кошка? Они все вместе водились сызмала, Игнат и тогда вел себя чудаковато: прямолинеен, как крышное стропило, бесстрашен, как нежить, самоотвержен, как схимник. На службе он кого-то спас, даже не единожды, за то удостоился похвалы, но не продвижения. При жизни Алевтина его заметно недолюбливала, впрочем как многих невыдающихся, как самого Флоренция или того же Алихана.

– А ты сам-то что думаешь по поводу оного? – не удержался Флоренций. Слова Кирилла Потапыча стучали резвыми молоточками по темечку, мол, надо дознавать, кто где пребывал тем часом, когда барышню постигла злая участь. Памятуя о них, художник ринулся в атаку: – И кстати, ты в понедельник не захаживал ли к кому в гости? Или, может, повстречался с кем?

– Да к кому же? – удивился Игнат, но глазами убежал к лужице деревенских мальчишек, что растеклась за предводительскими запятками в ожидании копеечки. – Я… я вообще проспал тот день, головой маялся.

– Проспать – оно похвально. Я бы тоже сейчас… – Ваятель всю неделю спал вполглаза, посему слова его звучали вполне натурально, завистливо. – Но за прошедшие-то дни ты с кем-то видался? Что ж говорят? Вдруг кто что наблюдал тем днем или допрежь? Либо предполагает? Либо домыслил?

– Уволь, братец. Тут такой казус: я домыслов не собираю. А что было на уме у Антона, то тебе лучше других известно.

– Ох, смотри! – Листратов углядел входившую в ограду Неждану в обыденном льняном наряде – нисколечко не траурном. Он притворился, что лицезреет ее впервые, уцепился. – Смотри же! Кто оная?

Игнат неохотно развернулся, но заинтересовавшая особа уже успела пройти внутрь. Ваятель дружески тронул его за рукав:

– Послушай, прости, я побегу, найду ее… Любопытно… Такая… такая нездешняя. Хочу упросить попозировать для изваяния. Не станешь дуться, что покину тебя?

– Беги уж. – Митрошин не посмел задерживать.

Флоренций метнулся за ограду, там сбавил шаг, потому что Неждане полагалось уже проникнуть внутрь. Но она стояла перед крыльцом, клала поклоны. Он застыл рядышком, тоже троекратно перекрестился и воздал положенные почести православному кресту над карнизом.

– Здравствуй. – Она поздоровалась первой.

– И тебе доброго здоровья. – Он покосился на ее несоответствующий наряд: подле храма более никого в цветном, тем паче светлом. Распущенные по плечам власа сочетались с платьем – чисто вымытый лен. Голубоглазая, нежная, как летняя зорька, в руках туесок с цветочными головками: бледно-фиолетовыми, розовенькими, перламутровыми вперемешку.

– Не прознала я про бедненькую Тину, мимо шла. – Неждана дернула уголком рта, опустила ресницы, и что-то в ней незаметно переменилось.

Флоренций опять соседствовал не с праздной, немного лукавой, но в целом недалекой крестьяночкой, а со случайно оказавшейся на суше мавкой. Ее плечи мелодично колыхались, непривычное к прямостоянию тело изгибалось то в одну, то в другую сторону, шаловливые прядки гуляли по спине, вольные груди дышали сами по себе, будто под платьем прятались два котика. Глаза ее удивительным образом расширились и затуманились, как озера в непогоду. Невнятная голубая рябь в них жила отдельно от остального лица: что-то шептала, куда-то звала. Странная дева. И отчего она так запросто назвала покойницу Тиной? Разве они приятельствовали? При Алевтининой-то спесивости? Непохоже.

– Отчего ты не пришла позировать для изваяния? Ведь обещала.

– Ждала, что сам заглянешь, заберешь с собой.

– Добро. Давай же обговорим день и час.

Он подумал, что в нынешних обстоятельствах любая сторонняя особа могла причинить неудобства, но не хотел насовсем перечеркнуть, тем паче бросить в печь свои художественные замыслы. Пусть потихоньку творится загаданная беседка с ее русалками. Однако удобнее бы назначать встречи посредством эпистолярий, а не случайных свиданий. Он деловито поинтересовался:

– Ты грамоте обучена ли?

– Смотря какой.

На них стали исподволь коситься, неодобрительные взгляды словно сделали их двоих заметнее, а Нежданин светлый наряд еще неуместнее. Следовало отойти подале от нее, разлучиться, об остальном после.

– Тогда жди меня завтра.

– Погоди… – Она хотела что-то сказать и раздумывала. Слишком долго раздумывала, будто забыла про него.

Молча стоять перед церковью неловко: или заходить сызнова, или убираться вон. Листратов ждал знакомцев, чтобы под благовидным предлогом проститься уже с Нежданой. Те не показывались: пропал Скучный Василь, затерялись среди псалмов дядюшка Самсон Тихоныч с Петрушей.

– Ты намерена ли воздать покойной Алевтине Васильне последнее целование? – в конце концов спросил он, хотя явиться к храму и не зайти внутрь – откровеннейшая глупость.

– К чему? Еще свидимся, – таинственно отмахнулась Неждана, повернулась и без слова, без кивка пошла прочь. Какая же все-таки странная!

Флоренций остался перед папертью, коря себя за неуклюжесть. Он пялился на двери Святой Троицы и ужасался изображенному на них рельефу. По замыслу неизвестного автора, все те же терпеливые волхвы пришли к Младенцу Иисусу. Чтобы догадаться, требовалась великая умоискательность. Персонажи походили на ряженых в подпитии: двое кривились в разные стороны, как отцветшие лепестки по краям пестика, левый вовсе скрючился, так что обзавелся горбом. В них не проглядывалось ни пропорций, ни человечьего скелета, вообще ничего. Один профилем напоминал звериную морду с вытянутым донельзя носом, второй повернулся анфас – точнее, вывернулся, живой таким циркачеством уже свернул бы шею, – и превратился в колобок с ведром на голове, третий – о нем лучше умолчать, слов нет. Младенца же будто сплющили с боков, он походил на большущий складной нож или длинную папку для бумаг. Размерами Сын Человеческий равнялся с волхвами, даже превосходил. По всей видимости, тем подчеркивалась его Божественная сущность. Впрочем, и дерево, под которым как попало бросили Иисуса, тоже равнялось размером с ним самим и опять же с волхвами. Не исключено, что резавшему сие безобразие подчинялся один-единственный размер и тот нещадно им пользовался.

Воспитанник строгой школы маэстро Джованни дель Кьеза ди Бальзонаро едва сдержал тяжкий вздох, что уместен на похоронах по одному лишь поводу, и вовсе не из-за неуклюжестей зодческого свойства. Ему вспомнились прекрасные ворота флорентийского Дуомо, их благородная бронзовая прохлада, множественные складки правдиво вылепленных одежд, изобилие лиц, рук, кистей, поз, и все как один – совершенство. А сами ворота разве что не длиннее придела этой самой церквушки. Глыба же Дуомо, пожалуй, с половину Полынного. Где он провел счастливейшие годы и куда теперь попал? Что там и что здесь? Зачем его отослали в сокровищницу, а после вернули в хлев?

С такими мыслями скорбеть получалось не в пример легче и даже нимало не тревожило обстоятельство, что он продолжал торчать юродивым у ступеней храма. Но вот закончилась служба, люд жирной черной гусеницей пополз наружу и на погост вслед за домовиной, кою легко несли на плечах шестеро рослых мужиков.

Зизи с Михайлой Афанасьичем не пожелали бросить прощальную горсть землицы в разверстую могилу. Флоренций присоединился к Василю, Кортневым и Глафире с Плясом. Кто-то всхлипывал в густой простолюдной толпе, кто-то бормотал утешительные слова в спину старых теток Алевтины Васильны. Наконец завершилось и погребение. Осталось только разгадать унесенную в могилу тайну.

После сего безрадостного времяпрепровождения Зинаида Евграфовна утащила к себе в именье дражайших подруг – Анфису Гавриловну и Марию Порфирьевну. Первая забрала к себе в экипаж вторую, как положенную долю с охотничьего промысла или выхоженного урожая. Супруга же Марии Порфирьевны, высушенного молчаливого господина с тросточкой, барыни отправили выпить рюмочку-другую в компании его старинных приятелей.

Коляски тронулись гуськом, впереди бричка с Зизи, Семушкиным и Листратовым, позади карета с гостьями. Те высовывались по разные стороны, вроде экипаж вез двух престарелых ворон: истощавшую на деревенском бескормье и разъевшуюся при хозяйских амбарах. Первая тыкала во встречных колючими глазами и подбородком, вторая гладила их близоруким и оттого добреньким взглядом из-под кружев чепца. У первой лоснилась заплатка на локте, вторую делала пышнее нужного новенькая пелерина. Первая едва занимала четвертушку сиденья, вторая – все остальное, ее накрахмаленные юбки вздымались по грудь, ширились в бока черной пеной и наводили на мысль о грелке для самовара, для коей зачем-то избрали готические тона. Одна нещадно жестикулировала в разговоре, тянула фразы, чередовала их многозначительными паузами, вторая отвечала ей быстро и бесперебойно, блестела влажными желтыми зубами, играла бровями. У обеих не закрывался рот. Что ж, кумушкам требовалось посудачить, без того у них не родила рожь и не неслись куры.

По прибытии в Полынное разговоры преумножились Зинаидой Евграфовной, та пропустила всю дорожную часть и требовала немедленной сатисфакции. Ее принялись просвещать с обеих сторон, да так усердно, что Михайла Афанасьич посчитал для себя правильным оставить подруг и пойти переодеться с дороги. Его тщедушному телу пришелся не впору камзол – тот шился на кого-то еще более тонкого, пожалуй на дитя. Флоренций же, напротив, остался слушать во все уши, предлогом он избрал нужду зарисовать Марию Порфирьевну в черном, дескать, платье оттеняло ее бледность, или добавляло росту, или кружева попались необыкновенные – неважно. Он уселся в уголку с планшетом, разложил дорожный пенал – кожаный чехол с кармашками для углей, – взял припрятанную в гостиной бумагу, настроился.

– …Так и порешили, матушка моя, не отдавать за Алевтину их тугодумного Иванушку. И то верно: она б его в бараний рог да подальше в овин. А сама – пиши пропало! – Мария Порфирьевна закатила глазки, но тут же вспомнила про рисовальщика и приосанилась, замерла.

– Никакого несть понимания, – удручилась Зизи. – Кто таков есть Иван, чьих он? Отчего не ее за него отдавать, а наоборот?

– Ах, голубушка, – со смехом пропела Анфиса Гавриловна, – так это ж Мария Порфирьевна для красного словца! Иван, сын Скоробогатов, из курян, да батюшка его прожившись. Тем не менее не согласились они венчать сына с несчастной Колюгой. Свояченица моя с госпожой Скоробогатовой обговорили все наилучшим образом, когда виделись по весне в Москве. Иван – их младшенький, домоседливый, непроворный. Лет уж под тридцать, а все никак не просватают. – Употребив в отношении молодого человека словечко из девичьего приданого, она залилась мелким ехидным смехом. – Матушка решила его женить во что бы то ни стало. Алевтина, покойница, тогда едва заневестилась, тетушки привезли ее по случаю, так и познакомились. Хоть и молода та была, но чересчур показалась проворной, неспокойной… Хоть и нехорошо так о покойнице, а все же смолчать не смею. Вот Скоробогатова отказала ее теткам и Ивана своего приструнить изволила.

– Подождите, любезные барыни, – встрял Флоренций. – Отчего ж отказала, коли пристроить не могла?

Обе гостьи воззрились на него с непониманием и даже легким осуждением.

– Вам, голубчик, того не понять, тут надобен женский ум, – ласково, как несмышленому, но любопытному дитяте, объяснила Анфиса Гавриловна. – Нам же без слов ясно.

– Оно, выходит, давняя история. А посвежее нет ли у вас? – Ваятель так и не проник в таинственный смысл предыдущей реплики, посему буркнул не вполне воспитанно, но гостьи не обиделись, наоборот, воодушевились.

– Имеются, как же без них.

– Я зачну, – попросила Мария Порфирьевна. Ей тяжело давалось сидеть бездвижно, да еще в молчании. – В наши края, батюшка мой, Колюги возвернулись по осени, и сразу же пошла молва о необыкновенной красоте сестрицы, Алевтины-матушки, Царствие ей Небесное! А тут Глафира Полунина засиделась, Анна Кортнева овдовела, Александра Елизарова подоспела. Виринея Янтарева не в счет, у ее батюшка богач, Софья Корсакова под стать. Барышни Сталповские, Августа и Ифигения тоже, они – дочки предводителя. Между тем и другие в наличии. Одним словом, общество не вполне приготовилось распахнуть объятия, хоть и неявно. Явно-то как раз все улыбались да привечали, батюшка мой. Между тем толковали промеж себя, много повызнали. К примеру, у Алевтины случилась помолвка с неким господином из Неметчины, да тот проигрался и сбежал из-под венца. Вернее, это поначалу говорено было, что проигрался, потом уточнили, что просто сбежал. Некрасиво вышло. Впрочем, тот несостоявшийся жених никакой не немец, а беспримесный шляхтич, так что сведения дошли наидостовернейшие и без оговора. Притом осталось неопознанным, от чего именно сбег, но то забылось, будто и не было ничего в таковском роде. И вот Алевтина прибыла в наши края, а за нею следом и слава: не издалека, из Санкт-Петербурга. Там обосновался некто барон Заручинский, вдовый и ох какой немолодой! Буквально старец, дышит на ладан. И узнаем исподволь, что он случайно встретил на германских водах нашу новоявленную соседушку да имел несчастье влюбиться. А она что?.. Ох, прости Господи мои прегрешения, понеже непозволительно так об усопшей! Она же – что бы вы думали?! – потворствовала весьма явственно, так что тому и свидетелей не счесть. Что же не заладилось, спросите вы? Да все то же – матушки либо тетушки не сыскалось под рукой, лишь братец Алексей – таракашка бескрылая. Без женского пригляду несподручно обустраивать такие дела, вот и осталась опять не при титуле, деньгах и старом муже, а при походном котле и дырявых башмаках.

– Постойте, голубушка. – Анфиса Гавриловна прервала ее длинное повествование. – Господин Заручинский прошлым годом женился на гризетке. О том говорено было не раз и повсеместно. Чем же ему не потрафила барышня хорошей фамилии, из господ, пусть и беднее церковной мыши?

– Не берусь судить чем, однако не сложилось промеж них. Говорю же, проворной матушки либо тетушки не отыскалось вблизи.

– А Василий Аполлоныч Бойко-Заручинский не сродственник ли тому барону? – полюбопытствовал Флоренций из своего угла.

– Как же! Племянник, – с довольной улыбкой доложила Мария Порфирьевна. – К тому и веду речь. И еще говорят, что после неудачи с его престарелым дядюшкой у Колюг откуда-то появился небольшой капиталец, с тем и пожаловали сюда в родительское имение.

– Вы, Мария Порфирьевна, не извольте шмыгать носом и не раскачивайтесь. Иначе выйдете у меня не барыней, а капустой с кочерыжкой. Любо ли вам будет лицезреть оное? – Художник встал, подошел к своей модели, бесцеремонно взял ее за плечи, поправил.

Тем временем Степанида загремела чашками, что означало скорый конец сеанса и начало чаепития. Торопясь закончить, Флоренций вернулся на исходную позицию, уперся глазами в лист, а спросил походя, как о неважном:

– Большими ли деньгами разжились Колюги? И разве имение совсем уж ничего не дает?

– Дает, голубчик, два яйца в неделю и мешок ячменя в год, – поспешила внести ясность Анфиса Гавриловна. – Прожился их батюшка, то-то и оно. Детям оставил худые сапоги да тучные долги.

– Так отчего ж не продать?

– Отчего? Да распродано уж давно. Они ж нанимают родительский дом у Сталповского, тот и есть новый владелец.

– Понятно. Выходит, наш Скучный Василь не напрасно морщился гримасами… Еще каковые претенденты приискались? Берусь угадать: оная барышня желала заполучить Пляса в обход Глафиры Полуниной.

– В яблочко! В яблочко! – хором возопили воодушевленные гостьи. – Кто ж успел донести?

– Никто. Сам заметил, как Глафира сторонилась ее и уводила своего жениха всякий раз подалее. И где им свелось познакомиться? Погодите, барыни, угадаю: не здесь, допрежь. Пожалуй, в полку, где служил Алексей Васильич.

– Может, так, может, нет. Однако Пелагея Романовна Полунина сильно всполошилась, едва прибыли Колюги, – вставила Зизи, чьи познания уездных обстоятельств сильно уступали осведомленности ее закадычных подруг.

– А что до Георгия Кортнева? Или Анны? Оным Алевтина Васильна чем же не угодила?

– Про то неизвестно, батюшка мой. – Мария Порфирьевна от расстройства часто-часто захлопала ресницами. – Про супруга Анны Ферапонтовны многое говорили. А Георгий Ферапонтыч ни-ни, даже думать в ту сторону не намеревался, тем паче он с Кавказа. Хотя поначалу Колюги сильно зазывали к себе Кортневых, да тем неинтересно. В целом же упоминать упокойницу всуе – грех, и за то молитвы буду класть всю ночь, глаз не сомкну. – Она истово перекрестилась.

В дверь вплыла Степанида, показала глазами в сторону столовой. От нее исходил дурманящий запах свежей выпечки, и у Флоренция наполнился слюной рот. Поминальную трапезу все они сочли для себя чрезмерностью, там сидели одни простолюдины, пили водку, закусывали черным хлебом. Теперь уже миновало обеденное время, и представлялось вполне уместным сменить уголек в руке на ложку. Мария Порфирьевна просительно взглянула на художника, мол, готов ли очередной шедевр и позволительно ли ей отлучиться к угощению. Он согласно кивнул, хоть рисунок больше походил на бабочку с человечьим лицом, или жука, или что-то книжное, чего в природе встретить трудно. Барыни приготовились подняться и последовать зову ключницы. Уже на пороге Анфиса Гавриловна обронила будто невзначай:

– Да уж, голубушка, не самую благочестивую спутницу – да пребудет она в вечном покое у престола Господня! – избрал ваш племянник Антон свет Семеныч, вот оно и обернулось…

– Что-о-о? – Поднявшаяся с кресла Зизи грузно опустилась назад, лицо ее посерело, отражая заоконную свинцовость небес, лоб набух тяжелой поперечиной, губы несколько раз беззвучно открылись и закрылись.

– Полноте, душенька моя, – втесалась топором в тишину гостиной Мария Порфирьевна. – Да кто ж не знает, что исправник иже с ним виноватят Антона? Мы бы с радостью, со всем сердцем, ежели что в наших силах. Однако сами же вы должны понимать, что меж подругами лукавство ни к чему.

– Да-да, Зинаида Евграфовна, Мария Порфирьевна верно указала на то. Кабы что в наших руках, мы споспешествуем, хоть бы и против совести. А так… А разве…

– К чему же против совести? – глухо спросила Донцова. – Что есть у вас против совести?

Флоренцию не требовалось зеркала, он и без того знал, что лицо его сейчас белее белейшего листа. Хотелось прострелить сплетниц взором наскрозь или вытолкать взашей, но он, напротив, постарался улыбнуться и проговорить с самой легковесной интонацией:

– Полноте, сударыни. Я намедни беседовал с Кириллом Потапычем, вовсе не один Антон у него в голове, многие купно с ним. Дознавательство будет небыстрым, между тем прелюбопытным.

– Не может того быть, Флоренций Аникеич, – резво оборвала его неуверенное адвокатство Анфиса Гавриловна. – Антон Семеныч единственный в подозреваемых, нам о том доложила госпожа исправница Анна Мартемьянна, а уж у нее с супругом такое взаимное доверие, что любо-дорого. Разговоры же наши – досужие, мы затем и напросились к дорогой Зинаиде Евграфовне, чтобы по мере сил поддержать. Однако за дур тоже сойти не согласные.

Ваятель подумал, что вот такими и бывают настоящие беспримесные дуры – неуместно говорливыми пакостницами. Вслух же он сказал с совершенно презрительной улыбкой:

– Воля ваша, если угодно так думать. Однако я не столь легковерен, притом и повод разувериться в ваших дознавательных талантах уже имеется. Ха-ха, имеется.

У Зинаиды Евграфовны, казалось, появилось намерение вызвать Акулинку с поганой метлой и вышвырнуть сплетниц вон, однако и она явила отменные манеры:

– И я не буду с вами спорить, оно есть и без толку: Алевтина-покойница нацеливалась на Антошку, как и на прочих господских сынов. Он собой хорош, не ровня тому же Петруше Корсакову. Правда, Самсон Тихоныч наш богаче, но и у Семена с его конями впереди есть торная дорога, и его сынок тоже не останется сушить бобы. Притом заверяю вас, как знающая Антона сызмальства, буквально с колыбельки, рук он не марал, ему есть проще самому в петлю, чем… чем запятнаться. Боюсь же самого худого, но верю, что бысть сыскаться ему здорову.

К концу ее выступления Листратов снова схватил лист с недорисованной Марией Порфирьевной, погрузился в него глазами до самой крайней невозможности. Зеницы долой от прозорливых сплетниц! Зеницы – в них все предательства универсума. Зизи – молодчина! Сей поступок доблестный и примерный. Все случайные эпизоды этого вечера стремились к предмету, как талые воды к речному руслу. Но он ей не помощник, не вышел мастью. Сама взялась, пусть сама и прячет все неловкости. Опростоволосится – пусть себя же казнит.

Слушательницы завороженно молчали, ждали продолжения, а докладчица плотно сомкнула губы, втянула дряблые щеки, вроде сосала леденец. Наконец Анфиса Гавриловна проснулась:

– С этой Алевтиной Васильной, царствие ей, лиха не… Однако ведь, голубушка моя, Антону-то Семенычу сподручнее всего у вас схорониться. Все о том и шушукаются. Мы единственно упредить хотели..

– У нас? И где же у нас? Господин капитан-исправник все именье есть облазил, едва не в ночные горшки нос совал.

– Да всего-то не облазит, коли никто не подскажет. К примеру, ваша старенькая попадья матушка Ефросинья, кажется, наособицу ютится. Я бы, когда нужда, у нее затаилась на подворье. Не так ли, матушка моя? – с подчеркнутой сердечностью подхватила Мария Порфирьевна. – Хоть барышня – прости меня, Господь, что говорю про покойницу неподобные слова, – но ведь все равно беспутная… была. – Она осеклась, придержала последнее слово, как опытный игрок козырную карту.

Художник по-прежнему не поднимал взгляда от листа, и, к его вящему удивлению, нарисованная Мария Порфирьевна быстро обрастала достоверностью, становилась похожей на сидящую напротив. Та же вовсе забыла про позирование, повернулась на своем стуле вполоборота, откинулась на спинку, оперлась пухлой ручкой на подлокотник. После произнесенного ею безвозвратного «была» тишина раскрыла в гостиной непрозрачный свой веер. Его не поколебал ни единый шорох, даже Степанида передумала торопить к столу. Зизи насупилась, всем видом порицая беспардонность старых товарок, Флоренция же напугала их проницательность, он почувствовал прилившее к щекам горячее, вроде кровушку его сначала вылили в чугунок, вскипятили на огне, а потом опять пустили гулять по жилам. Наверняка теперь лицо алеет весенним тюльпаном. Ему возжелалось срочно сбежать.

– Ах, голубушка, небось, чай простывает! – закудахтала Анфиса Гавриловна, приподняла толстые юбки, приготовляясь удирать, но так и не стронулась с места. В ней боролись воспитание и страсть выудить что-то существенное, пожирнее отговорок и клятв. Последнее побеждало и в конце концов выплеснулось наружу: – Однако… как же все-таки прискорбно вышло… А вы, Флоренций Аникеич, голубчик, что думаете?

– А?.. – Ваятель дернул головой будто с дремы. – Прошу простить, разговор сей слишком тягостен. У меня закончились угли, позволите оставить вас да сходить в мастерскую за новыми? Вы же трапезничайте покамест без меня. – Он вскочил и, ни на кого не глядя, ушмыгнул из гостиной, и дальше – из дома. На улице его толкнул в грудь сырой ветер, хотел отнять шляпу, да проиграл бой. Флоренций завернул за угол, там грозно гудела преддождевая река, она капризничала, укрылась лоскутным туманом и отказывалась демонстрировать свои широты дальше полуверсты.

Путь лежал известно куда – в мастерскую. Где еще спрятаться от порочного людского любопытства? Он отодвинул засов, дернул на себя дверное полотнище, шагнул внутрь. Его приятственно обняли полутемень, привычный запах влажной скудели и сосновых опилок.

– Что, как есть тоже улизнули? – донесся из глубины голос Михайлы Афанасьича.

– Вы?.. Как вы здесь?

– Простите великодушно, не имел намерения вторгаться во вверенные вашим заботам пределы, однако рассудил, что здесь окажется сподручнее всего… Одним словом, я имел предположение, что вы не задержитесь с благородными дамами и нашей Зинаидой Евграфовной.

От его многословия закружилась голова, а тревоги лишь усилились. За окном предметно намечалась гроза, уже во всю прыть неслись по лесным верхушкам скороспелые громы, Илья-пророк правил своей колесницей именно в сторону Полынного, и оставалось только порадоваться, что погребение удалось совершить в недолгие часы затишья.

– Еще не единожды прошу простить мою бесцеремонность, – снова зачастил Семушкин, – однако нам следует кое о чем побеседовать. Прежде всего осветите мне положение дел в гостиной: куда клонится беседа? Сильно ли напирают барыни по поводу Антона Семеныча и всего… в той злополучной связи? Каково ей, нашей Зинаиде свет Евграфовне? Предполагаю, что как есть нелегко, и непосильно тужу за неимением способа вспомоществования.

Он замолчал, вопросительно буравя очами Флоренция; тот приступил к пересказу, а закончил пируэтом:

– Признаваться во всем – лучше Антону сразу застрелиться.

– Ах, какая невозможная, удручающе прискорбная ситуация! – резюмировал Михайла Афанасьич. – Мне в высшей степени огорчительно, даже мучительно наблюдать в такой диспозиции добрейшую Зинаиду Евграфовну и всех. Я подразумеваю Семена Севериныча, Александру Семенну, Асю Баторовну…

– Я понял, о ком речь, – перебил его Флоренций.

– Погодите, вы не дослушали. Я ведь только о том, что мы все как есть не можем споспешествовать господину капитан-исправнику вести расследование сего пренеприятнейшего дела. А еще прибудут губернские, тоже примутся выспрашивать. Я слыхал, они уже в Трубеже, вроде присутствовали на отпевании, да мы их не застали ненароком. А застали бы – так и того хуже. Но от злых языков все одно не упредиться.

– Постойте, Михайла Афанасьич, не возьму в толк, к чему вы клоните. – Художник все не мог остыть после сцены в гостиной и страшился думать, каково же сейчас Зизи. Пожалуй, зря он оставил ее один на один с двумя гремучими подругами, те сподобятся сожрать живьем между студнем и блинами.

На карниз упали первые тяжелые капли, еще чуть-чуть, и ливень встанет серой стеной, отрежет Полынное от всего мира. Это означает одно: гостьи не скоро уберутся восвояси. Испытание крепнет, набирает силы вместе с тучами, а Флоренцию с Михайлой Афанасьичем каждая лишняя минута дается скрежетом зубовным.

– Да, вы бесконечно правы, не напрасно Зинаида Евграфовна частенько имеет удовольствие восхвалять ваш неподражаемый ум. Так вот же о чем я толкую и почему заперся здесь, ожидаючи вас. Вам ведь придется непросто, до лютости непросто. Так отчего бы не уехать? Соберетесь и покатите в Москву, там приемы, дома, ярмарки. Проку-то от вас на махусенький мизинчик, правосудие-то российское зубами щелкнет и тот мизинчик откусит. Я же тут притворюсь глух и нем, да по большому счету мне ничего и неизвестно. Так что буду как есть держать оборону до тех пор, пока все не образуется.

– Вы, любезный Михайла Афанасьич, запамятовали, что я под домашним арестом? Да и не поеду я никуда, когда тут такое…

– Да бросьте! Господин Шуляпин души в вас не чает, он поймет, за то ручаюсь.

– Не стоит ручаться за таких господ: у него лицо словно меда объелся, а внутри каверзы одна другой хитрее. Думал, вы уж раскусили его давно.

– Позвольте-позвольте. Раскусил, как есть раскусил и пожевать успел получше вашего. Вы просто не обо всем догадываться изволите, но то лишь дело молодое, а мне виднее – с дальнозоркостию прожитых лет. Так что вы не беспокойтесь, у него одна докука, как бы…

– Да какая разница! – вскричал Флоренций, потеряв терпение. – С Антоном сотню раз говорено про отъезд, но он решил никуда не деваться. Вы же не полагаете, что я могу его связать, засунуть в дорожный сундук и утащить за тридевять земель? И как там его пристроить?

– Да кто ж говорил про Антона Семеныча? – Михайла Афанасьич явственно огорчился, проплешина на яйцеобразной голове блеснула потом, хотя по мастерской вольготно прогуливалась свежесть. – Я говорю как есть про вас с Зинаидой Евграфовной.

– Да как же Антон? Неужто можно бросить его? Не-ет! Меня уж разобрало, теперь, пока не дознаюсь правды, не отступлюсь. У меня внутри сверчок свербит, кривде попускать не дозволяет.

– Ах, да зачем же бросать? И кого вы бросать собрались? Антон Семеныч, к вашему сведению, отбыл в батюшкино имение. О том прислал ругательного толка записку Семен Севериныч…

– Отбыл?! – возопил исстрадавшийся ваятель. – Вот так натюрморт! К чему же тогда… Зачем же оно…

– Остыньте, инда нынче все сделалось правильно, – попридержал его Семушкин со всей возможной сердечностью. – На сем дело можно считать для нас законченным. Не о ком печься.

Флоренцию стало жарко, особенно на груди, где болталась в своем замшевом мешочке терпеливая Фирро. Она просилась наружу, томилась и больно жгла. За окном в унисон ей распоясалась гроза, хлесткие струи вздули подъездную аллею, на ее спине проступили темные полосы, как кровь на рубахе в час экзекуции. Художник поднял ладонь к вырезу блузы, коснулся пальцами амулета, успокаивая и обещая к ночи лунное купанье.

– К законченным отнести его не можно, – произнес он с тяжким вздохом. – По крайней мере, я так не могу, попросту не умею.

…А по малым летам его так и называли – Апостольником. Даже и по отрочеству… Обидно… Сам-то он не ведал, что это монашеский плат. Сам-то он желал уподобиться апостолу, а вовсе не апостольнику… После уж подсказали, а до того насмехались и дразнили, выходит. Он же думал, что так кличут из почтения, ну с толикой лишь единой шутливой…

Мальчиком он еще верил – да, точно верил. Разувериться пришлось, когда в ночное прискакал злой дядька главного заводилы Антошки Елизарова и, свирепо вращая зеницами, велел покаяться, кто надоумил сбечь из дому. Их собралось трое или пятеро барчуков, да еще с ними Флорка Листратов, кого от Антошки не отодрать клещами, и девки малолетние – те из простых. Ночное прельстило цыганами, кои прикочевали аж из-за синего моря. Кому ж не охота поякшаться с цыганами? У них статные чернокудрые молодцы в алых шелках песни горланят на всю округу, на гитарах себе подыгрывают, чубами трясут, зубы скалят. А бабы власа распустят, платки цветастые с плеч долой да в пляс босиком по росе. И юбками шальными так трясут, что ажно голова кругом. Но взрослые не велели знаться с сим веселым и певучим народом, говорили, дескать, те воруют недолетков, то ли чтобы зажарить и съесть, то ли по иной какой нужде.

В общем, ослушались они наказов. Да и кто бы не ослушался? Сбегли – и хоть трава не расти. Впрочем, до цыган так и не добрались, были спойманы. Тот самый дядька и споймал, перерезал дорогу на огромном жеребце. Кони у Елизарова уже тогда все заделались вороными, только сам он еще не поседел, тоже вроде чернявился, это потом уж стал будто издевкой над своей породой: вся голова белым-бела, кое-где лишь черные прядки.

Но прозвище пошло не от цыган или коней, а от самошней его правдивости. Когда велел грозный дядька признаваться, кто заводила, все смолчали, а он не смог отчего-то, рука сама собой поднялась уже показать на Антона, еще бы чуток… Прямо в темноте и рука поднялась, а рубашечка беленькая, маменькой ворот расшит, все стежки как стебельки, а между ними василек и бабочки, по две с кажной стороны. Рукавчик беленький той рубашечки затрепетал птахой, будто и не желал показывать, будто в сторону надо, а не в прелестные Антоновы очи, что даже во мгле блистали; как сейчас он помнит, что блистали. Ему бы смолчать, да не можно…

Но тут дядькин конь заржал так яростно, словно ворон каркнул, словно он супротив. И то был знак кротость явить. Дядька его руку сперва не заметил, а Антон заметил, раздул ноздри, прям видимо раздул, хоть и мрак – зеницу коли, а ничего не видать. И сразу похолодало, и выпь далекая зашлась тоскою, и ногам сделалось неспокойно, неустойчиво. Но раз рука уже поднята, то просто так и опущенной не станет, не зря же все на этом свете…

А тут и дядька заметил, сперва не поверил ему – думал, навет. И после же, после взялся свистеть нагайкой по сторонам, стращал. Антон же не спужался, отбрыкнулся от дядьки своего, мол, не командуй тут, чином не задался. Вот какой смелый уже по тем летам был Антон. А дядька рассвирепел:

– Ты всему сброду голова? – орет. – Ответ держи, батьке донесу, шкуру спустит. Вижу, что ты!

О вожделенных цыганах уже не помнилось, девки малые начали скулить, сопли утирают. Единственный не растерялся Флорка Листратов, но он не барчук, его старая барыня с барином растили, баловали хуже всех прочих, и оттого он страху совсем не знал.

– Вы, – говорит, – дяденька, не выдавайте, а за оное мы вам наливочки принесем большую бутыль да пряников и еще всякого.

Сметливый Флорка, тут уж не поспоришь. Но Антон все испортил. Видно, страх перед батюшкой его одолел пуще совести, он заверещал:

– Ничего не я, это он сам и заводила, – и показал на него самого, на невиновного, кто поддался наущению, на самого что ни на есть праведного.

Флорка ему:

– Окстись, за что ты наговариваешь?

А Антошка не унимается, злость его разбирает, что все так быстро и обидно вылилось наружу, будто кувшин с молоком разбился и неведомо, кто его разбил, если бы не следы белые по половицам, по намытым, натруженным половицам, и кувшина больше нет, и молока нет, а следы есть как есть. Ему же раскрылось, что не должно выдавать и что суд Божий во сто крат страшнее, но и милостивее кар людских. И он взял на себя чужую вину, прямо руку протянул и принял в раскрытую ладошку полную горсть чужого неподъемного греха. Повинился едва не с поклоном, это перед дядькой-то! Ну и пусть: спасать друзей от кары – сие зачтется, сие сродни доблести, а он отбудет свое, и на небесах воздастся ему.

– Да, – сказал, – это я. Попутал лукавый, не ругайте прочих, велите казнить меня одного.

– Постой, – начал было Флорка, но тут дядька уж вскипел:

– Ах ты ж погляди! И еще признаваться смеет…

Эти слова показались странными: сам же допрошал, сам же сердится. И тут дядька озлился и стеганул его самого по спине. Не больно, но обидно – мочи нет. Подлый мужик – барского дитятю. Не забоялся гнева отцовского, знал, что отроку достанется поболе, нежели лупцующему его мужику, что не побежит маленький барчук жаловаться и канючить, проглотит обиду вместе с невыпитым, убежавшим в подпол молоком.

Потом они долго не разговаривали ни с Антошкой, ни с Флоркой, а после уж он стал Апостольником. Пострадал и вместо награды получил осмеяние. Ну точь-в-точь как ветхозаветные праведники. И все равно он знал, что прав, безнадежно прав, хоть и не понят, и побит, и отвержен, и смешон в своей непререкаемости. Там уж осень да зима, а следующим годом помирились и забыли про ту неудачу вовсе. Да и не то чтобы она уж такая неудача, потому что цыгане лютые и впрямь девку из дальнего села украли да снасильничали. Правда, тогда еще невдомек было, что за сим словом сокрыто, это теперь уже… А вдруг бы и их самих похитили? Выходит, что неудача-то она и отчасти удача, а не то чтобы зариться на цветастые юбки, смуглые голени, мерцающие в темноте зубы, слушать песни головокружительные в своем совершенстве и прелестные до самозабвения. И коней, как пить дать, не досчитались бы, кабы до цыган тех дошли. И тогда уж одним обидным хлыстом отделаться не вышло бы ни при какой умозрительности, ни при каком соратничанье. Стало быть, не зря все получилось как получилось, сетовать грех. Да и обида подзатерлась с тех пор…

И дальше он продолжал свою праведность в мир нести не оступаясь. Ну ему самому так казалось, что праведность и жертвенность и прочая, казалось, что не оступался, хотя наверняка и оступался, да за то Господа надо молить о прощении и святого Спиридона, святителя и блюстителя строгой справедливости. И потом еще было, многажды было… Но он все одно перелицовываться не смел и даже не помышлял. Напротив, чем дольше топтал землю, чем больше наблюдал за племенем человечьим, тем сильнее грызло и гнуло долу разочарование. Обмельчали людишки, заврались, нет среди них больше ни чистоты, ни прямоты, ни верности слову, ни бескорыстия, ни подлинного служения Христу. Все они об одном – о денежном, хоть благородные, хоть мещане, хоть и самые завалящие мужики. И унизиться готовы, и стяжательствовать, и отдать на поругание самые свои ненаглядные святыни. Испортились! Обмельчали до презрительности, истончились в своей духовной сущности, изолгались, растоптаны и уподоблены червям.

…Он не сразу понял, что наставлял его Господь, никто иной. Есть такая служба – золотарь. Это кто чистит выгребные ямы. Грязное дело, но нужное сверх всякой меры. Вот и он своего рода золотарь, только дело его потруднее – погрязнуть в вони и нечистотах, пропускать через сито всю людскую мразь, отсеивать зерна праведности и очищать, отмывать в семи водах, чтобы явить новый ясный свет справедливости. Как сие пришло? Да опять же через молитву и по тайному наущению святителя Спиридона, откуда же кроме такое возможно?

Сначала он был глуп, откровенно глупцевал, пробуя провести свою праведность видимыми тропами, под ручку да сметая пред ее ноженьками жухлые листья, и всякий сор, и любую гадость. Не удалось, как ни пыжился, ничего не получилось вовсе, и сам же он после опомнился, что ожидать следовало одного лишь осмеяния. Вдругорядь… и сызнова… и вдругорядь… А ведь как завидовал тем из приятелей, кто поскоморошистей да умудрялся жеребятствовать сызмала! Нет, не его то стезя, неприемлемая, не с распростертыми объятиями, а напротив – с оскаленными клыками. Не достучаться до пустых сердец одними словами – их сразу да в преисподний котел с кипящей смолой. Горечь настигала, и страх, и немощь, но это все быстро минуло. Господь показал, что то не его крест, чужой, и печалиться не стоит, а стоит упорствовать, тогда и откроется верный, чистый путь.

Так он разуверился в тутошних порядках и тутошнем людье, так он отвернулся ото всего и всех, но единственно лишь в душе, не напоказ. Напоказ же вел себя не лучше и не хуже прочих, за что себя же и корил, но ночами, единственно лишь потемну, чтобы опять не напоказ.

Потом случилась служба, и там довелось разувериться хуже, нежели прежде и вообще когда-нибудь. И что-то делать потребовалось с этим незамедлительно, а то апостольник его белейший не просто замаран будет, но и в клочья разодран. Золотарь он или праздный зритель? Отмывать – так не гребуя и не ленясь, с дотошностью, будто красна девица в ту выгребную яму уронила свои серьги, хуже того – подвеску серебряную с черной жемчужиной, да, именно ее, ненаглядную, дорогую не только кошельку, но и сердцу девичьему нежному, а достать некому, кроме старательного золотаря, спасителя ее. Отыскать и отмыть от зловонной грязи, отыскать и оберечь.

А все же службы жаль. Прежде думалось, что только из воинства проистечет очищение от скверны, там же порядок и сияние и все просто, ясно, прямолинейно, бесхитростно… Наивность! Непростительная наивность и – хуже того – слепота! Слепота, коя заразительна, хоть в натуральности такое никогда не видано… Впрочем, может статься, и видано… Да все одно – отмывать так отмывать, и проще орудовать могучей и крепко сколоченной шваброй, нежели крохотной тряпицей.

Правда, о сю пору ничего не удалось отмыть, только испачкаться, если не лукавить и не притворяться. Но годы-то впереди еще есть, еще не все изжито им и успеется до старости многое. Пока же он сподобился только наблюдать и отсеивать неявное зло, бороться же хоть с тем неявным, а хоть бы и с явным – увы! Притом надо не только лишь бороться, но и побеждать, иначе к чему вся его жизнь, иначе замарается апостольник белоснежный и более никакого проку.

Субботнее утро традиционно знаменовалось в Полынном пирожками. На сей раз их пекли с ягодной начинкой: бузиной, вишней, черникой. Флоренций больше всего любил со щавелем или сдобренные корицей яблочные, но Михайла Афанасьич не велел стряпать такие каждую неделю, велел чередовать. Степанида слушалась его, она вообще с некоторых пор задерживала дыхание, стоило господину Семушкину открыть свой плоский рот… Ладно, неважно… Лишь бы Зизи пребывала покойной и веселой, а ее воспитанник мог прокормиться и сухарями. Не раз, кстати, так и приходилось в ученическую бытность. Маэстро Джованни имел привычку набирать школяров числом больше, нежели запасал на них провизии, оттого не каждый божий день растапливался очаг под большим чугунным котлом. По сравнению с той голодной порой днесь царил вопиющий разгул чревоугодия, инда совестно корить Михайлу Афанасьича скупотой.

Теперь же по столовой, да и по всему первому ярусу вольготно плавали самые головокружительные запахи – смелые, яркие, безудержно манящие. Они смешивались с крахмальным душком свежайшей скатерти и легким дымком от самовара. Главное, не обжечься, надкусывая пирожок, да чтобы не выпрыгнула расплавленная начинка на одежу или куда еще.

Погода заявила о своем намерении насупиться, лишь только Ерофей навалил полную телегу шкур и отправился с ними на ярмарку… Открытая повозка, недубленые шкуры – comme ci comme ça…[2] Наверняка протухнут и провоняют, придется выбрасывать добро. И без того лето затопило поля дождями, урожай обещается хиленький, что недоношенное дитя.

Последовавшая за похоронами Алевтины Васильны суббота не обещала визитов, поэтому Флоренций мог позволить себе запереться в мастерской и хорошенько подумать обо всем, к чему волей-неволей сделался причастен. Отсутствие Антона, с одной стороны, радовало, понеже тот чрезмерно отвлекал от правильного течения мыслей, путал их и завязывал узлами. С другой же – накрывала боязнь, что в Заусольском другу пребывать недолго, скоро спойман будет и посажен в каземат. Народ глазаст и, паче того, говорлив. Продадут, как приблудного кутенка из хорошей псарни, – за штоф водки и продадут.

Флоренций снова принялся обдирать упрямый пень. Кора уже слезла, осталось избавиться от волокнистой подкорки и вырубить стамеской несколько сизых пятен – опасный признак начинающейся порчи. Он попробовал сдвинуть корягу, проверяя, так ли уж тяжела. Та ожидаемо оказалась неподъемной, ее только волоком или накатом. Ваятель выбрал второе: уперся обеими руками, натужился, навалился. Пень вразвалочку переступил с одной отпиленной ноги на другую, подвинулся плечом поближе к окну. Это и требовалось: для тонкой обработки в глубине мастерской недоставало света. Подумалось про уличный навес. Жаль, что такого нет во дворе, вернее, есть, но далеко и для иных нужд. Однако сейчас не до того, вовсе не до того.

Подкатив пока не вырубленную «вазу» вплотную к межоконному простенку, Листратов умаялся, вытер рукавом выступивший пот, отряхнул колени от древесной трухи. Теперь приспело бежать вприпрыжку на берег за чистым песком, бежать, дабы опередить уверенно приближающийся ливень. Песок нужен для шлифования: сначала обработать крупным, потом взять помельче и еще помельче – одним словом, не счесть маеты. За минувшие дни он успел переменить свое мнение касательно змеюки. Нет, скульптура его будет сосудом, из которого по пояс высовывается дева. Мавка. Ее он покрасит, а чашу оставит как есть – натуральной, пятнистой, до самой сути лесной. Нынче ночью пришла запоздалая мысль, что можно бы тогда и не обдирать кору, пусть бы так и стояла. Но поздно: он уже оголил. И еще одна заноза засела в голове: предполагаемое изваяние никак не вписывалось в убранство Полынной усадьбы. Гостиная была обставлена в желтых и охристых тонах, на стенах выцветшие сатины с крендельками, обивка стульев полосатой чесучи – бронза чередуется с темной зеленью, а промеж них тонкие коричневые стежки наискось. Между окнами и дверьми с четырех сторон портреты в золоченых рамах – работы незабвенного Аникея Вороватова. Еще буфет ореховый с медными уголками, столики под вышитыми салфетками, на тех тоже желтое: птицы какие-то, цветы – целое хозяйство. Все лощеное, выверенное, чаше из пня там делать нечего. Занавеси же малиновые, под их присмотром хорошо дремать и слушать сказки. Так он в детстве и поступал. От тех теплых расцветок радостно пребывать в этой комнате; а может быть, причиной вовсе не палитра, а нежнейшие воспоминания…

Флоренций вздохнул и поднялся: пора искать недырявое ведро и отправляться на бережок. Что ж лукавить, он загодя предвидел, что в усадьбе не уготовано места его работе. Ну и пусть стоит здесь, в мастерской, веселит его самого, гостей и, даст Бог, заказчиков… Коли те объявятся…

Помещение, что именовалось в Полынном мастерской, представляло собой избавленный от перегородок флигель. Прежде оно взирало наружу семью окнами – по три на каждой фасадной стене и одно на торцевой. Единственная дверь вела в гостиную. По возвращении своего воспитанника Донцова распорядилась перестроить все для его нужд, сиречь для вдохновения. Первым делом потребовался свет, и с севера промеж имеющихся появился новый проем. Один. А для симметрии нужны два. Что за сумбур, когда три вместе, а четвертый поодаль? С юга же так и осталось три; получается, напротив нового проема стояли бочки с водой. Сия несуразица раздражала и заставляла постоянно возвращаться к ней думами. Зато с восточной стены убралось единственное окно, на его место заступила добавочная дверь – наружу, дабы не таскать грязь. Днесь работать стало вполне удобно и просторно, можно творить крупные вещи, а гончарную мелочь обжигать в собственной печи, и достанет пространств, чтобы ваять одну фигуру в глине, а другую в дереве – все замечательно! Вот только беда: никто не спешил заказывать работы безвестному скульптору, непризнанному таланту, ученику маэстро Джованни дель Кьеза ди Бальзонаро – Флоренцию Аникеичу Листратову.

Сзади громко чавкнула дверь и тем заставила вздрогнуть. Он повернулся, ожидая увидеть кого-нибудь из челяди, потому что Зизи имела привычку призывать его к себе, а не тащить к нему, как она говаривала, старые кости. Михайла Афанасьич относился к беседам наедине с Флоренцием с прежней неизбывной настороженностью, оттого не заглядывал без крайней нужды. Правда, сейчас наблюдались как раз-таки крайность и щепетильность в Антоновом вопросе, но все же…

На пороге стоял Алихан в облике восточного принца – тот же пестрый халат, шальвары, расшитая шапочка, только на ногах не мягкие туфли, а высокие юфтевые сапоги. Впрочем, они не портили красавца. Одеяние на этот раз не блестело отутюженным шелком, кое-где оно замялось, подол подмок, хотя путь между Заусольским и Полынным не нырял в речки и чурался болот. Наверное, нежданный посетитель по незнанию забрел в ручей. Вот и сапоги нечисты.

– Прошу простить, я без приглашения. – Гость дерзко сверкнул своими глазами-кинжалами.

– Всегда рад, заходите попросту, как заведено меж приятелями.

– Вы… вы отчего с Антоном… Антону… Что за оговор такой?

– Какой оговор? – Флоренций пытался скрыть растерянность. Неужто бездарный Антон с нахрапу насел на Алихана, не приготовя доказательств, не удобрив почв? Оное поведение – самое беспримесное вредительство.

– Не притворяйтесь… Не притворяйтесь… – продолжал наседать Алихан. – Вы все тут заодно, а я не вашенский, потому и крайний. Так?

Теперь не оставалось сомнений: точно, свалял Антоша дурачка, вывалил телегу навоза прямо к ногам своего степного сородича, а лопатой не запасся… Ныне уж придется отбояриваться до морковкина заговенья… Как же в сей момент повести себя? Ведь Флоренцию надлежит выпытать правду, где пребывал прелестный сударь в понедельник после полудня, когда погибла Алевтина, но таковым аллюром ее вовек не выудить, не вылущить зернышек из плевел. Надо не ругательным порядком, а с подходцем… Эх, Антошка-дуралей, только портить все и мастак…

– Да с чего вы взяли-то? Все дело в капитан-исправнике, оный дознает, кто и где пребывал тем часом. Более же ничего. Меня, например, тоже с пристрастием пытал и всех окрест.

Художник вопросительно уставился на гостя. Следовало признать, что подобное беспритворство застигло его врасплох. Откровенность всегда повергает ниц хитродумство, между тем сам он ныне пребывал в такой диспозиции, что не мог ответить прямотой на прямоту. Не оставалось ничего иного, как юлить. Он продолжил, заходя с другого краю:

– Днесь Кириллу Потапычу крайняя нужда разведать, у кого имелся зуб на Алевтину Васильну. Вроде занозила она кое-кому или… Хотя собирать слухи я не любитель и не мастер, однако же…

Из окна неожиданно повеяло теплом, и внутрь просочилось немного желтизны: судя по всему, дождь сменил свои планы. Тут же со двора донеслись шарканье метлы, бодренькая трескотня мелкой шавки Куськи, что забрела двумя неделями ранее невесть откуда и нечаянно обжилась, сварливая отповедь Акулинки, которая не желала собаченцию в соправительницы. Стало ясно, что чаша с вылезающей из нее мавкой – сущая пошлость, ничтожный, не стоящий трудов замысел. Надо все переиначить, пока не поздно. Алихан переминался с ноги на ногу и не являл намерения поддерживать беседу.

Не закончивший фразы Флоренций замолчал, не сумел придумать ей продолжения и спустя две или три бесконечные минуты вдругорядь попробовал извернуться:

– А что же вы с Антоном Семенычем? Повздорили разве? Оно сейчас совсем нехорошо, неуместно. Сугубые треволнения… Нужна поддержка близких, так что не судите его строго и останемся все друзьями.

На слове «друзьями» его гость вскинулся, губы его скривились.

– Это вы его подговорили, – непререкаемо отчеканил он. – Я знаю, что вы.

Флоренций опешил:

– Да с чего бы мне?

– Имеется с чего. Я знаю.

– Да вы, любезный, со всеми желаете поссориться? – Ваятель заметно и не скрывая того огорчился, плечи его поникли, взгляд отправился инспектировать замусоренные стружкой половицы. Вот каковы степные нравы – сразу к барьеру без объяснений и доказательств. Покойница Тина нечаянно назвала вещи своими именами: он и вправду дикарь. Не следует удивляться, коли земский исправник вскорости сыщет Антона. Между тем нужно его как-то утихомирить, улестить. Более того, вызнать, где же все-таки пребывал сей сердитый господин тем злополучным часом, все-таки вызнать, без этого никак… Художник видел единственный способ наладить отношения, и тот не совсем подходил, но все же… Он несмело предложил:

– А знаете, позвольте мне вас нарисовать? Больно красочен ваш облик, бьет в глаза и вообще… Я сделался бы весьма и весьма признателен за такую оказию.

– Что? – Алихан раздул ноздри. – Рисовать? Меня?.. Это же… – Он зло и даже с издевкой расхохотался.

Хозяин мастерской ждал, ничем не выражая обиды. Нынче надо все стерпеть, иначе Антошке беда. Перво-наперво выручать друга, остальное не важно…

– Оно просто на память и мне весьма и весьма пригодится для тренировки. Буду после показывать заказчикам да гордиться собой. Ваш образ не то что обычные постные в этих краях, мне стало бы полезным и приятным уроком, вам же преподнесу в подарок копию с того рисунка, и купно со мною сможете похваляться оным. – Флоренций городил чепуховые слова, даже не заботясь их сопряжением. Сам себе он напоминал тем Михайлу Афанасьича. Щеки разгорались от неловкости, язык коснел.

– А что? – неожиданно спросил Алихан. – Денег не спросите? Богат, выходит?

– Небогат совсем, но с друзей денег не беру.

– Хм, забава… Но мне не до того…

– Так давайте сговоримся на другой день. Мне и вправду в радость.

– Мягко стелете… Но я расстроен теперь и не знаю, как дальше пребывать под крышей того… их дома. А вы вот что: зарубите себе, что между мной и вами не мир, но только соглашение. Коли не вы подговорили Антона, коли другой кто, то вам наказ – вразумите его, иначе… Засим прощайте. – Он повернулся и взялся за ручку двери. Та чавкнула так же недовольно, как и впуская.

Флоренций метнулся следом проводить. Он еще что-то бормотал по дороге к коновязи, где перебирал тонкими ногами заусольский скакун Айтуар – сильный молодой жеребец, одна из самых явных удач елизаровской породы. Двор, как назло, пустовал: Акулинка уже толклась за углом вместе с назойливой Куськой, ни Зизи, ни Семушкина, чтобы занять Алихана пустой беседой или пригласить к чаю, ни даже мужиков, чтобы похвалить коня, или халат, или все равно что.

Восточный принц шагал размашисто, глядел ровнехонько на лобную звездочку коня. Его манера держать себя предполагала сзади немалую свиту, не иначе. Они рука об руку приблизились к коновязи, Листратов дежурно поцокал языком жеребцу, дескать, какой молодчина, и вдруг онемел, испуганно выратащился на седло с прикрепленной к нему сумкой. Из той, из раскрытого ее ротика, высовывался кончик змеиного хвоста, совсем чуток, не больше лепестка, другому ни за что не углядеть, но то другому, не художнику. Лепесток тускло переливался мертвой чешуей, легко и безнадежно покачивался от шевелений Айтуара. Эта змеюка уже единожды попадалась, аккурат в тот день, когда прикатила беда на Антонову голову. Высушенная шкура, сброшенная одежда ползучей твари в Нежданиных волосах. Флоренций почему-то сразу решил, что именно она, а не иная, не сестрина и не подругина, та самая и есть. И не сомневался, просто поверил собственному оку. Узор змеиный описать трудно, но взор подмечает все, даже и не определяемое словами. Меленькие расстояния, просветы, оттенки, переливы – буквально все. И глаз художника прежде не подводил.

Однако вопросы про мертвую кожу сей миг не представлялись уместными, и без того Алихан зол как черт. Ваятель попрощался, вытребовал кивательное обещание заявиться вновь с рисовальными целями, как только тот остынет. Еще посулил, что Антон вскоре утихомирится, вроде как Листратов исполнит данный ему наказ. В общем, насыпал с огромный короб прошлогодних шишек без надобности… Что и говорить, остался недоволен собой, предметно недоволен.

Алихан взлетел в седло яркоперой птицей, перед лицом Флоренция снова оказался мокрый подол его халата.

– А где ж промочиться изволили? Ладной ли выдалась дорога?

– Вполне, – хмуро ответил тот, тронул поводья и величаво поплыл к воротам.

Над лоснящимся крупом Айтуара колыхалась шелковая спина с вышитой премудростью – вроде жар-птица махала пришитыми к лопаткам крыльями, хвост ее соткан из сотен парчовых стрел, крайние закругляются поясом, а центральные опускаются до полу, посередине же не тело и голова, а неявно считываемый, только угадываемый старец, один невнятный намек на него. Издали изображение различалось лучше, но все равно недостоверно. Он или не он? Флоренций остался растерян, обуреваем множественными вопросами, бесполезен, не в настроении созидать вазу с мавкой и вообще не в ладах с сегодняшним днем.

А дождь так и не пошел…

Эта суббота вообще вылупилась игривой: солнце затеяло то ли прятки с облаками, то ли догонялки с ветерком. На колодезном журавле важничал петух, чванился своей предприимчивостью. Куриный гарем смотрел на него с неподдельным восторгом, им осталось только расправить крылья и захлопать навроде зрителей в театральной ложе. Ваятелю же предстояло непростое – он ждал Кирилла Потапыча с его Анастасией, на сегодня договорились о сеансе.

Тарантас въехал в ворота Полынного аккурат в полдень. Такое время не больно подходило их целям из-за резких теней, но капитан-исправник выбирал его не по велению искусств, а по собственному разумению, когда ему самому удобнее. Анастасия Кирилловна надела розовое платьице и совсем потерялась в нем, мелкие черты ее воодушевляли на создание не шедевра, а скорее карикатуры на досужих местечковых барышень.

Капитан-исправник перво-наперво поинтересовался Антоном, мол, не объявился ли. При этом глазки его так и буравили, кололи недоверием. Флоренций отоврался, благо дозволялось не поднимать очей, будучи занятым рисунком. После Кирилл Потапыч отправился навестить Зинаиду Евграфовну и там застрял, оставив Настеньку наедине с художником против всяческих правил. Впрочем, полицейский голова мог не печься о таком.

Барышня сидела напротив света, неудачно. На ее лице обнаружились веснушки, в другой позиции незаметные. Носик глуповат – ни туда ни сюда, ротик маленький, невыразительный. Притом Флоренций вполне отдавал себе отчет, что Анастасии Кирилловне положено нарисоваться редкостной красавицей, иначе ему самому станет невмоготу, а Антона можно сразу отпевать.

Первый лист испортила нескладная композиция, там фигура кренилась вбок и вперед, как горбунья. Он решил не перемарывать, а взять другой. Когда не задалось с первого штриха, лучше не мучить. Настюша всем видом демонстрировала желание подсмотреть, что не так, но с места не сдвинулась – послушный одуванчик, отменно воспитали его исправник с исправницей!

– Как звали вашу матушку? – вдруг спросила она.

– Матушку? Точно как вас – Анастасией. Анастасией Листратовой.

– Вот как… А вы не думали разыскать ее?

От неожиданности вопроса он опустил сухую кисть, потер переносицу, воззрился на нее с непередаваемым удивлением:

– Разыскать? Зачем же? Разве не довольно мне опеки Зинаиды Евграфовны? И потом: ежели она не захотела иметь подле себя дитя, к чему оно мне?

– Вам ни к чему, а ей о сю пору, может статься, очень и очень потребна ваша забота.

Рисовать не хотелось, композиция складывалась банальная до дремотности, даже пошлая. А барышня вовсе не дурочка…

– Мне как-то не думалось об оном. Однако ныне, после ваших слов, оно стало казаться здравым. Просто… просто вы должны понимать, что вовсе не легко отыскать человека и заявиться к нему без ангажемента, дескать, нет ли во мне какой нужды.

– Я полагала, вы отговоритесь обидой. – Она улыбнулась открыто и с заметным облегчением. – Думала, обидно вам быть брошену, а после предлагать услуги оставившей вас. Это означало бы жестокосердие и злопамятность. Но вы сказали иначе, с христианским всепрощением.

Флоренций снова впился глазами в лист пред собой. «Одуванчик» без усилий раскусил его потаенное. Да, обида сидела в нем: как поселилась с малолетства, так никуда и не делась. Просто не пристало говорить о ней, тем паче чужим. Отроком он часто с надеждами и теплотой что-то сочинял о матери, но давно забросил, по-христиански оно или нет – все равно.

– Знаете, а давайте попробуем изобразить вас в профиль? И немного в ином освещении. – Художник подошел к барышне, взглядом попросил встать, переставил табурет поглубже, усадил к себе боком, вернулся на место, примерился. – Пожалуй, так может выйти прелюбопытно, но пока не берусь судить.

Теперь, когда она смотрела в стену, беседовать получалось ловчее. Что до портрета, он мнился еще худшим, нежели прежний, анфас. Они обменялись несколькими фразами про его несчастного отца и ветреную мать, достигли полного понимания, что таких биографий в империи с избытком и что самому Флоренцию несказанно повезло с Донцовыми. Он уже придумал, чем закруглить разговор, когда Настя удивила:

– А знаете, когда я вас не вижу пред собой, откровенничать проще. Посему поведаю о наших секретах, мнение ваше интересно… Папенька говорит-де господин Листратов – наиумнейший человек, склонный к самым непостижимым умозаключениям. Оттого я хотела вызнать.

– Вот как? Весьма польщен… – пробормотал он, на самом деле пребывая не польщенным, а озадаченным. – Внимательнейшим образом внимаю вам.

И началась длинная повесть на предмет потерянных, паче того, похищенных колдовским промыслом подвесках. Вспомнились все: Глафира Сергевна Полунина, разбитная лавочница Любавка, кузнецова дочь, полоумная бабка Исаковна, мельничиха, болтушка Боженка и неповоротливая Серафимка – все! Перечисление их потерь заняло столько времени, что портрет мог бы уже изготовиться окончательно, но Флоренций только притворялся работающим, сам же внимательно слушал. Ему бы поскорее закончить да избавить Полынное от присутствия капитан-исправника, а не складывалось, не вдохновляла барышня на рисовальные подвиги. Меж тем история ее на самом деле занятная и рассказывала она старательно. Каждая глава повести сопровождалась достойным описанием пропажи: оправленного в серебро волчьего клыка, монетки с проколотым брюшком, простых деревянных бусиков под лаком, костяной рыбки на шелковом снурке. Янтари предводителевых дочек вкупе с сапфировой ягодкой Марии Порфирьевны заняли не много места по причине недостоверности, зато котомочку с первыми волосиками дитяти сопроводили преподробнейшие вступление и заключение. Кирилл Потапыч пропал, наверняка не ограничился визитом к Зизи и пошел шнырять по селу, выспрашивать, допытывать. Уже миновал час и вроде бы солнце стало поспокойнее, наигралось. Наконец Настя добралась до чудесной жемчужной нити собственной тетушки Елены Мартемьянны. Здесь-то Флоренций и узрел, что прежнее служило только эпиграфом, а сам сюжет начинается вот-вот. Говорила она со множественными пространными отступлениями, так что история могла затянуться и до вечера и вообще до завтра.

– Вы вскружили мне голову оными сказками, – пожаловался он. – Я так ничего и не нарисовал – заслушался. Однако не пора ли нам угоститься чаем? Вы наверняка утомлены и желаете сменить позу.

– Ох, это было бы весьма и весьма желательным. Я и вправду устала сидеть бездвижно, но боялась признаться.

– И напрасно. – Он галантно подал ей руку, помогая подняться.

Они прошли в дом, сразу в столовую. У Зизи разыгралась мигрень (не иначе как стала последствием шуляпинского визита), она уединилась у себя, Михайлу Афанасьича забрал с собой бурмистр, они одолевали сообща хозяйственный недуг. Степанида накрыла достойное угощение, к которому Настя не притронулась, разве что попила компоту и закусила печеньем. Листратов все съел один, сотрапезница его тем временем продолжала повествование про тетушку, про огорчения всего семейства потерей и всей этой несообразной нынешним просвещенным временам чертовщиной. К концу застолья пожаловал и Кирилл Потапыч. Он вполне ожидаемо не спустился по лестнице, а запыхавшимся и пыльным ввалился в парадную дверь. Ясно: толковал с пейзанами. Иначе и быть не могло! Ключница накрыла ему тоже.

– Ну что, тьфу-ты ну-ты? Готовы ли похвастать рисованием? – спросил капитан-исправник, принимая чашку с завитками вкусного пара.

– Прошу простить: не готов, – повинился Флоренций. – Анастасия Кирилловна доставила огромное удовольствие своим рассказом, так что я забыл, чем обязан чести принимать вас. Каюсь.

– Не печальтесь, сударь мой, у вас будет время все поправить. Если не готово, так мы послезавтра приедем вдругорядь.

Ну вот, чего и следовало ожидать: исправник ловко воспользовался замешкой с портретом. Дочь кивнула батюшке с согласием и удовлетворением. Листратову оставалось только пробормотать:

– Буду несказанно рад, да и Зинаида Евграфовна… А что за неразбериха с опадающими подвесками? Мне Анастасия Кирилловна поведала ее будто преинтереснейшую сказку.

Ох, напрасно он вернулся к этой сомнительной эпопее: Шуляпин принялся докладывать сызнова и с подробностями, достойными полицейского головы. Опять завели хоровод Глафира Полунина, разбитная Любавка, бабка Исаковна, Боженка, Серафима и остальные. Ваятель уже успел их всех выучить вместе с пропажами.

Кирилл Потапыч с дочерью перебивали друг друга, дополняли. С тоской подумалось, что обеденное время скоро пройдет, к ужину подберется. Так сам Флоренций ничего не успеет вызнать про важное, а будет сидеть болванчиком с открытым ртом и слушать чепуховое. Наконец история все же закруглилась, и оба рассказчика воззрились на единственного слушателя.

– Ну, сударь мой, что скажете? – Пока лилось повествование, Кирилл Потапыч успел превратиться в привычного добродушного домового.

– Да, Флоренций Аникеич, что думать изволите? – Настя в который раз вскинула ресницы. Она производила сей маневр с некоторой замедленной нарочитостью, будто вздымала заправленный стрелой лук.

– Я? – растерялся Листратов. – Я покамест просто пребываю в безмерном изумлении вашими… вашими чудесами… Ведьмовство мне допрежь не встречалось, посему не берусь судить.

– Эх, а мы уж с Настенькой надеялись, что вы с вашим замечательно развитым умом да пристальным глазом… Одним словом, поразмышляйте на досуге, ублажите старика. – С этими словами Кирилл Потапыч поднялся, потянул за собой дочь.

Они не стали тревожить понапрасну Зизи, уселись в экипаж и укатили. Флоренций тоже не задержался в Полынном: ему предстояло обещанное свидание с Нежданой. Кроме того, следовало навестить Заусольское. С тем он заседлал Снежить и вылетел за ворота. Суббота потихоньку наполнялась преддверием праздного воскресенья. Сельские не шумели, не бранились меж собой. Топоры стучали не столько настойчиво, сколь задорно, в частушечном ритме. Ну, если упустить придирки. Вдоль Монастырки пела бесконечную колыбельную скрипучая телега, голос у нее был нехорош, зато миролюбив. Сухой пасмурный день – лучшее, чем может подарить лето. Тем паче завтра выходной. Всем оно по душе!

Однако тем днем верной спутницей Флоренция стала неудача. Через две версты от Полынного, за поворотом над излучиной реки, он едва не впечатался в зад исправничьего тарантаса. У Шуляпина случилась остановка, а Снежить неслась галопом, спрятаться и объехать не вышло, вернее, Флоренций задумался о своем и не заметил.

– Вы куда ж это собрались, да так ходко? – с усмешкой спросил Кирилл Потапыч – Не успели мы распроститься…

Ваятель призвал на помощь избыточную заботливость, чтобы в голосе и лице ничего, кроме нее:

– А вы по какому случаю остановились? Не приведи господь, поломка какая? Так давайте ж вернемся поскорей в усадьбу.

– Да нет, сударь мой, мы с Настенькой просто… просто воздухом дышим.

Флоренций догадался, что капитан-исправник перехитрил его: смекнул-де, художник немедля тронется и решил перехватить. Открываться невозможно, только врать напропалую.

– Каюсь, не утерпел. История, поведанная Анастасией Кирилловной, до того впечатлила меня, что не удержался лицезреть диковинный мосток самолично. С тем и скачу в Малаховку. – Ответ звучал малоубедительно, но другого не придумалось с кондачка. Между тем, раз начал лгать, пятиться уже не пристало.

– Вот оно как, тьфу-ты ну-ты! – Домовой смотрел исподлобья, не доверял.

С тоской подумалось: эх, кабы сегодня непогода! Глядишь, никакого сеанса, никаких засад на дороге, никаких разговоров и кривляний! Нет же, дожди шли не в ногу с планами Флоренция Листратова – непослушные, такие же, как его несотворенные изваяния.

– Так если у вас все в порядке, не покажете ли мне оное загадочное место? Мы с Анастасией Кирилловной замечательно сдружились, да оно и по пути, – вполне елейным голосом спросил он.

Сидевшая в тарантасе Настя заметно обрадовалась этим словам, закивала часто и с ясною улыбкой. Тронули. Дорога шелестела летней беззаботностью. Отцветшая черемуха наклонила ниже дозволенного свою растрепанную голову, и художник дернул ее за локон. Тот в отместку одарил нарушителя спокойствия сухим мусором. На плече остались колтуны и лиственная перхоть. Среди ссохшихся лепестков попался один живой, задержавшийся в нежной своей ипостаси. Он опустился на рукав. Флоренций снял его двумя пальцами, поднес к лицу, понюхал. Тот уже ничем не пах, только дразнил матовой белизной. Щепоть безжалостно растерла его, сделавшись едва-едва влажной. Прежде нежели испарится с пальцев цветочная душа, ваятель снова помахал ими перед собственными ноздрями. Тонкий, завораживающий аромат донесся словно издалека, сквозь пелену дождей и зноя, сквозь все это нерадивое лето. Останки лепестка отдавали весной и цветением, надеждами и обещаниями.

До Малаховки компания добралась, беседуя через опущенное окно. Иногда дорога сужалась, конному не получалось ехать рядом с тарантасом, тогда Снежить уносилась вперед, чему всадник не печалился. Он чувствовал себя пленником или по меньшей мере стреноженным, на поводу. Просека то сужалась, то ширилась, растворялась перекрестком или поляной, Кирилл Потапыч звал его очередным никчемным вопросом, и надо улыбаться в окошко, сослагать чушь.

Но и это закончилось. Благо путь до Малаховки недалек. Мостик, у которого остановился тарантас капитан-исправника, оказался действительно на редкость живописен. Он поселился вдали от привычных маршрутов, потому Листратов ни разу сюда не заглядывал, даже мельком не удосужился полюбоваться чародейскими декорациями. Художнику снова были вкратце пересказаны чудеса, и по ходу повествования все трое не без опаски ступили на бревна. Дойдя до середины, Шуляпин вдруг крякнул, фыркнул неразборчивое и отправился назад к своему мерину. Настя с томностью вдыхала красоты, Флоренций придерживал рукой хранившийся под рубашкой амулет – аквамариновую фигурку, свою волшебную Фирро. Водились в оном месте колдуньи или все придумали праздноязыкие раззявы, но ему невозможно потерять сокровище, так что лучше оберечься.

Взору открылся пейзаж, краше которого сыскать трудно. Серебристо-салатовая колышущаяся стена ивовых косиц скрывала сказочный мир от сущего. Матово мерцали камни на дне, словно водяной наследил ли, играл ли в лапту с русалками. Вода – прозрачный изумруд – расточала потусторонний смысл. Бревна под ногами стелились в манкую неизвестность, идти бы по ним, идти без остановок, а когда закончатся, вроде и не упадешь, а отправишься путешествовать, аки Спаситель. Первозданная пастораль наполняла чем-то невообразимым, чему и названия нет, и оно щекотало, щекотало изнутри до мурашек, так что грудь теснило от невысказанного, голова кружилась, будучи не в силах вместить все разом.

Стоявшая подле него Настенька давно уж молчала, тоже прониклась, инда глаза наполнились слезами. Губы ее шевелились, вроде шептали молитву или признавались в любви. О том же говорил и затуманенный взор. Листратов позволил себе кашлянуть, дабы привлечь внимание. Она нехотя вынырнула из созерцательного экстаза, посмотрела на него:

– Я ведь говорила, что сюда не стоит ходить? – прошептала вроде и не ему, а неизвестно кому или самой себе. – Так зачем мы здесь? Тут, мнится мне, и с ума сойти недолго.

– Да Бог с вами, Анастасия Кирилловна. – Флоренций нарочно говорил громче и прозаичнее, чем следовало в сей романтический момент да при лирической уединенности. – Просто пройдемся поскорее, ваш батюшка уж заждался.

Он галантно посторонился, пропуская ее вперед. Они дошли до мыска, нависшего над зеленовато-зеркальной гладью, еще на немного застыли в любовании, повернули назад. На берегу уже сердился Кирилл Потапыч, ворчал:

– Что вы устроили, молодежь, тьфу-ты ну-ты? Не велено ж ходить сюда-то. Сама ж, Настенька, все уши мне прожужжала, мол, тетушка да жемчуга ейные, а сама… Э-эх! Ну давайте, кажите свои безделушки, что носите на выях.

Настя попробовала отпереться, но отец не того ждал от нее. Она вытащила наружу нательный крестик.

– И все? Что еще было у тебя? – Исправник недоверчиво оглядывал очаровательно тоненькую шейку без единого украшения.

– Все, папенька, я ж подвеску сняла по дороге и в ридикюль спрятала. Не такая уж я глупенькая, как вам угодно представить меня Флоренцию Аникеичу.

– Хм-м… – Шуляпину понравилась предусмотрительность дочери, но не понравились ее пререкания. – А вы, сударь мой, не имеете ль чего на шее? Ну-ка раскидайте все сплетни одним мановением вашей одаренной руки.

– Я… я храню кое-что… кое-что важное для меня, – начал запинаться Листратов. Ему не хотелось рассказывать посторонним про Фирро и про ее непреходящее для него значение. Тем паче Анастасия Кирилловна намедни завела разговор про его мать. – Да вот она, все в порядке, так что колдовство… – Он по-прежнему держал руку на груди, сквозь ткань сжимая замшевый мешочек с амулетом. Теперь пришла пора вытащить его наружу, похвастаться. Кисть пробралась за пуговицы рубахи, потянула и… подалась неожиданно легко. Художник вздрогнул, по спине будто саданули ледяным обухом: кожаный ремешок не сопротивлялся, не натягивался на шее, как положено, когда вытаскиваешь висячее наружу. Но мешочек все же пребывал в руке, все время от ивовой арки до мыска и назад он сжимал его надежными пальцами. Теперь тоже. Флоренций взял его в ладонь, протянул вперед, уже не ожидая, что тот застрянет на полпути. Донельзя огорченный, он разжал пятерню перед самым носом капитан-исправника: амулет преспокойно лежал внутри, но меж пальцев свисали два истлевших кожаных конца.

«…И украшенному быть добродетелями паче прочих убранств, и высоко нести главу свою, пусть апостольником увенчанную, а не царскою короною, и претерпевать, не попускаючи, не отворачиваясь, и…» Это он сочинил сам для себя, вроде ворожбу какую. Когда становилось совсем невыносимо, горестно, повторял шепотком ли, вслух ли на одинокой тропке, в седле либо пешим. От слов этих внутри расцветала лилея, благоухающая, непорочная, с крепким, наполненным влагами стеблем и непреклонной оттого головкой. Он и сам напитывался силой вместе с той лилеей, вроде душа его насыщалась ею, подгрызала лепесток за лепестком, но взамен съеденных вырастали новые, еще белее, длиннее, шире. Да, точно – то кушанье его душе, более никакого не алкала она, самое сытное и прельстительное кушанье, не иначе.

Как удалось вырастить лилею? Вроде и никак, она сама. Только поначалу кривилась, жухла, цвела слабенько и ароматами не дразнила, не потчевала. После уж научился ее холить, и тогда все стало на места. Что удобряло ее? Справедливость, строгость, щедрость в вещах и поступках, бескорыстие – одним коротким словом сказать, праведность. Раньше мнилось, что все без проку, а нынче – нет, уже не мнится.

…Той истории минуло свыше дюжины лет. Лето стояло пламенное, оранжевое с желтым и красным, ни дождинки не пролилось за целый месяц или даже более того. И опять с Елизаровыми затеялось, словно никуда без них. Родитель о ту пору договорился с Семеном Северинычем меняться: вороного жеребца на трех кобыл. Выгодный торг, тут уж не попишешь. Елизаров собирал окрест черных коней, все тщился выпестовать свою породу… Вроде и до сего дня тщится, только непонятно, споспешествует ли ему удача.

Тогда они все еще числились недолетками, инда никто не отбыл на службу, да и серьезного им не доверяли, остерегались, мол, наглупцуют, а после большим поправлять маетно. Но отец уже приобщал его к делам – растил, выходит, сменщика в трудной хозяйственной упряжке. Даже и не столько батюшка, сколь сельский старшина – чистой, благороднейшей души был человече, хоть и из сермяжных.

Они приехали в Заусольское, рассекая зной оглоблями. Маленькая барышня Сашенька о ту пору носила еще короткие платьица, Антон же повадился учиться рисованию вместе с Флоркой Листратовым, вроде тоже почуял тяготение, даже объявил у себя талант, на самом же деле желал одного – поболе развлекаться с дружком, а от нужного отлынивать. Он всегда таковым был – лентяй и повеса.

Вот и прибыли они вдвоем, барин с барчуком в фамильной коляске, по причине неродного колеса кривоватой, но то плотник обещал вскорости поправить. Или кузнец. Или они оба. Зато на сиденье лежала богатая полсть, от коей еще жарче, еще несноснее. Отчего бы не убрать ее до зимы в кладовую? А чтобы похвастать пред Елизаровыми, для одного для этого… М-да, родитель грешил бахвальством, прежде больше, ныне уж не так… А на заусольском дворе самая что ни на есть экзекуция, кровавая, надо заметить. Бурмистр их – суровый старик елисаветинских еще времен, увечный, – лупцевал хворостиной мальчишку. Сия жестокая расправа производилась за конюшнями, не спереду, подале от чужих глаз… М-да… глаз, но не ушей, потому как наказуемый орал столь неистово, что чудилось, вроде кого всамделишно казнят.

Пока батюшка раскланивался с Семеном Северинычем, получилось заглянуть за конюшню, там и увиделось. Маленький оборванец лежал без портков на колоде, где рубят дрова, вернее, на могучем, в два обхвата, пне. Лет ему едва исполнилось больше семи-осьми, самый наивный возраст и опасный, потому как смышлености еще нет, а сноровкость уже созрела. Ручонки протянул вдоль пнища, держался за голый бок, дабы не сверзиться. Полосатые ягодицы торчали кверху. Полосатые – от кровянистых следов хворостины. Каждая половинка маленького задка плакала алыми капельками, дергалась в ожидании очередного свиста и очередной боли. А палач не спешил, выжидал, пока страх переполнит еле живое тельце и оно задрожит неистово, не человеческим, а каким-то звериным дрожанием. Он вообще больше дразнил, нежели сек, размах брал крутой, а кусал только кончиком. И каждый раз до крови, но недлинной. Длинные же стежки клал замах безобидный, не алчный. Вот так и чередовал лютые удары с шутейными. А мальчонка думал, что каждый из них смертоподобный, и извивался, и голосил.

Все это виделось ужасным, просто невыносимым. Поодаль же собрались ротозеи, все больше из дворовых девок, глядели во все глаза. У ног палача корячилась еще одна фигура, бабья. По всей вероятности, то была мать – несчастная, опухшая от слез, поскуливающая бездомной сукой… М-да, сукой, к тому же тяжелой, с огромным пузом под застиранным передником. Она выла, прося милости своему неразумному отпрыску, бурмистр отталкивал ее ногой, фырчал. Мальчишка все вопил, девки все пялились, хворостина раз за разом намечала новые полосы на безответном задке. И тут не получилось смолчать, стерпеть.

– Погоди, дядька! – Он удивился, услышав собственный голос. – Почто терзаешь?

– Провинился он, ваш благородь, – отдуваясь, ответил бурмистр и даже не повернул в его сторону головы, вместо того замахнулся очередной раз.

– Погоди же. – Глядеть на муки дитяти было несносно, хоть и не его это дело. – Чем же провинился? Ты ж убьешь его!

– Так и что тебе за дело? – Суровый старик так яростно зыркнул, что казалось, сейчас самого его уложит рядышком с мальчишкой и отлупит за милую душу.

И тут грянуло спасение – ну тогда он думал, что спасение, – батюшка об руку с Семеном Северинычем вышли из-за угла, то ли барчука потерявши, то ли криками заинтересовавшись, хотя те и допрежь бередили двор. На душу возлилась прохлада средь жаркого дня: вот она, Господня справедливость! Спасут, как пить дать спасут! Это он тогда сглупил очередной раз из бессчетных, сглупил, что спасут. Ежели б заусольский хозяин желал кого спасать, то вопли-то не сию минуту породились на заднем его дворе.

– А, все еще рыпается, шельмец, не сомлел, – удовлетворенно молвил тот, обозрев беспощадную картину. – Ты бей, да не убей, а? Однако дурь выбей. После же продам его, негодника.

– Помилуйте, барин, нету за мной греха! – пронзительно завизжал мальчишка, ажно взрезал уши.

– А чем угораздило провиниться сего отрока? – равнодушно, то есть с напускным равнодушием, спросил родитель.

Тогда еще верилось, что с напускным, не думалось, что собственный его отец так же жестокосерден, как прочие, как Елизаров или этот увечный одноногий и кривой бурмистр, к примеру.

– Помилу-у-уй, бари-и-ин! – пуще прежнего разошлась мать и вдруг охнула, схватилась руками за живот. Лицо ее искривила судорога, показалось, сейчас родит прямо тут, на грязном скотном дворе.

– Ништо, поучит Савельич, поучит, дури-то и поубудет, а? – пробурчал Семен Севериныч, взял гостя под локоток, намереваясь увести.

Однако тот заупрямился, попросил все же прояснить, что повлекло непосильную нежным летам кару. Еще и извинился, дескать, вы уж простите мое любопытство, очень хочется знать причину и так далее. Вежливость явил… М-да, вежливость, а ждалось-то от него справедливости. Семен Севериныч на вежливость ответил вежливостью и все спокойно так, словно они в салоне чаем угощаются:

– Поутру пасечник к нам был, меду накачал, доставил, самого, надо заметить, наилучшего, цветочного. Три крынки полнехоньки, да, полнехоньки… Две большенькие сразу отволок на кухню, а одну поменьше распечатал да сюда: попробовать да похвалы ждал. Я же, как обычно, при конях, вот он и принес. Еще Антон со мной, и он причастился, превозносил сверх меры… Мед и вправду оказался хорош, да пасечник рассеян, а? Поставил свою крынку и сбег. Его Савельич деньгой поманил, вот он и сбег. А про крынку забыл. Я еще хотел на то попенять, однако не докричался. Как сию минуту вижу пред собой: вот она, родненькая, стоит. – С этими словами он обернулся на бревенчатое здание конюшни и показал рукой на проем, что вместо окна: аккуратная полочка с дощечкой вроде подоконника, широкая, удобная, на ней бы стоять хоть крынке с медом, хоть жбану с квасом, хоть замку с ключами, хоть шапке господской, если в том нужда. Елизаров закончил совсем невесело, нахмурив косматые брови: – А после завтрака глядь – ничего! Хоть шаром покати, а? Руки бы оторвать блуднику.

– И-и-и, ба-атюшка, – простонала мамка испытуемого, она снова валялась в грязи у сапог бурмистра, вроде юбка у ней потемнела мокротой. Никак все же роды?

Савельич же, получив похвалу от барина, замахнулся своей немилосердной хворостиной и со всей силы опустил ее на голенький, беззащитный задок. Мальчишка взвизгнул, вроде сомлел, но не по-настоящему, и то сделалось всем заметно. Это он услыхал, как барин велел пороть до сомления, вот и подрядился. Но не вышло: только злее стала хворостина.

И еще! И еще…

– Постойте же! – Рот раскрылся и вскричал словно сам по себе, не иначе внутри кто-то могучий и всеведущий командовал. – Из-за крынки с медом истязать дозволено ли? Да я самолично добуду ту крынку, куплю, у меня средства имеются.

Семен Севериныч удивленно глянул на родителя, тот же опустил глаза. Нехорошее поведение, м-да, нехорошее по всем основаниям, между тем единственно правильное, даже праведное…

Во дворе потяжелела жара, ощутимо потяжелела, весом налилась пудовым. Над жестяной крышей барского дома повисло марево сродни тем, что стелются над знойными диковинными степями. Он однажды побывал в тех краях, дедушка старенький брал с собой погостить к родне, там и видеть довелось. А тут подобное и над темечком особняка.

Крыша – единственное, что поменяли Елизаровы в своей усадьбе. В остальном плохонькая она, с виду казистая, а копни – гнилая. И не его это собственные мысли, а отцовы, подслушанные. Так чем же Антошка кичится? Ясно чем: новой конской породой, что имя его носить станет.

Итак, потяжелевшая жара давила чугунным котлом, что на всех нахлобучили поверх голов, и поверх задка маленького, облезлого, тоже нахлобучили. И вроде незачем тут стоять, а ноги приросли, и двинуть ими невозможно. Куры попрятались, барыня велела окна плотно занавесить. Неоткуда ждать подмоги несчастному сорванцу, посему уходить не годилось ни под каким предлогом, хоть бы его самого тащили прочь.

Чу-у, посреди всего этого несчастья размеренный цокот копыт. Кто-то въехал во двор, непростой кто-то. Бурмистр утер пот, просительно на барина глянул. Тот вроде подобрел лицом, хотя и прежде оно не злобилось, держало пред гостями фасон. Показались лошадиные морды. Две. Кто-то спешился с торца, где тенек маленько сподобился оттеснить зной. Ох, да это ведь и есть Антон – барчук, закадычный приятель, а с ним Флорка Листратов. Ну, что поделать – неразлучники. Чистенькие оба, опрятные, в сорочках, в сапожках. Получается, вернулись со своего урока рисования, далее желают вместе развлекаться.

– Что тут у вас? – нахмурился Антон, поздоровавшись.

Бурмистр ему объяснил, чтобы вдругорядь Семена Севериныча не затруднять. Антон пожал плечами, вроде все равно ему, а Флорка тут как тут. Он вообще сострадательный и нежно как-то так устроенный, что ли, одно слово – художественная натура.

– Погодите, – говорит, – дядя Семен. А вправду ли та крынка стояла на перекладине?

Тот кивнул недовольно – не по нраву, что отрок лезет во взрослые дела, да еще такие, помещичьи. Флорка-то мещанского сословия, ему барином не бывать, вот и занимался бы своимиде рисуночками. А тому все неймется.

– Так вы же узрите, – говорит, – мальчишка-то ростиком не вышел дотуда дотянуться, несподручно ему. Надо кого-нить иного искать.

Елизаров бровами так повел, будто весла на лодке вспорхнули и опустились в темную неспокойную воду. Сразу смикитил, что Флорка прав, и правда больно отозвалась. И всем оттого больно стало, будто это их всех ни за что хворостиной высекли, проучили. Как же никто допрежь не смекнул? Спасли бы задок неповинный.

Он не знал конца той истории, да и незачем ему. Потом они с Антоном и Флоркой зашли в дом. Но саднить нутро не переставало еще долгонько-долгонько. Тем днем апостольник его запачкался, но после отчистить удалось, а потом опять запачкать и снова почистить. Итогом же сему стало открытие: стоять в стороне – участь прискорбная и даже постыдная. Надо противудействовать. А как? Да просто: помогать по мере возможностей каждому человечку, вот и станет чище на земле. Святитель Спиридон тоже так поступал и велел другим своим, кому посчастливилось рядом, или по пути, или еще как. Помогать же прежде всего добрым словом, но и деньгами, заступничеством, советом, увещеванием или каким подношением, делом. Но помогать. Не сидеть, отвернувшись на реку или прелестный закат, а именно что помогать. С тех пор так старался он поступать… М-да… стараться-то старался, да вот получалось не всегда…

…Или еще один случай, уже на службе. Караульный у них был небогат умишком. И приключилось с ним нехорошее: потерял поручиков портсигар серебряный, с монограммой. Как потерял? Кабы знал, нашел бы. Поручик решил убить того. Не наказать, а именно что убить, то есть прогнать сквозь строй. Тот тщедушненький, худошеий, согбенный – в чем только держится душа! Ему не выжить. И поручик то знал. И правда была на его, поручиковой, стороне, и сила была на его стороне, да все – все на его одной лишь стороне.

Жаль стало обреченного – мочи нет. Вроде и никчемный, а только невозможно пособлять, когда несчастного, убогонького так, со всей дурнины… И тогда он решился: выкупил дурачка, за свои кровные выкупил, как раз из дома прислали ему. Ровнехонько отдал стоимость портсигара. Глупая история вышла, обидная даже, а на душе от нее теплеет при всяком воспоминании. Ну что бы ему с тех денег? Счастья бы не купил, оно не продается. А тут человека спас, тварь Божью. Глупо, конечно, поступил, но все одно лучше, чем в карты проиграть. Поручик же при разговоре все губу кривил так противненько, так по-бабьи, злоба в нем вскипала, что не дали убить. А ему и самого того поручика хотелось убить… Он и убил. Только чуть погодя, когда преставился другой человече, славный человече – полковой батюшка. Добрый и самоотверженный, земля ему пухом. Меж ним и поручиком вражда бытовала с давних пор; видать, поп проник в звериную суть, его ведь сам Господь вел, подсказывал. И не по сердцу стало, не по нутру его благоприимному. М-да, враждовали они, но не до смертоубийства – тогда казалось, что не до смертоубийства, а вышло по-иному. Когда батюшку повешенным нашли, всем стало ясно, чьих это рук дело, но никто не отважился показать перстом. Грехом себя покрыли, наложил-де на себя руки служитель церкви святой. А он знал, что не наложил, что иная преступная длань сотворила злодеяние. И все знали, по меньшей мере догадывались. Но никто не дерзнул мстить, а он дерзнул, потому что иначе апостольник его белейший уж не отчистить.

Они тогда были на войне, где все дозволено замаскировать под вражью выходку. Вот и он замаскировал. Только с единой малостью оплошал: руки тому связал узлом наизатейливейшим, как никто не умел. Его же самого обучил той хитрости на досуге старый беззубый матрос, что и видел-то едва-едва, а пальцы сноровки не забыли. Лукавому матросу он тоже подсобил: спас от узилища, но это было вовсе даже нетрудно. И по узлу, неповторимому, искусному, его легко могли вычислить, однако же не вычислили, не захотели. А поручика отпели без сердечности и закопали в чужой земле.

После он решил подать в отставку, не сдюжил-де. Решить-то решил, но подать не подал, и о решении покамест не всем известно. А как сказать – отдельная епитимья, непростая. Днесь заново надо строить жизнь, совсем на иной, правильный лад. Какой такой правильный – об этом он уже тоже по многом размышлении представление собственное сложил, и святой Спиридон будто за плечом стоял, апостольник белейший поправлял верною наставнической рукой.

– Тьфу-ты ну-ты… Тьфу-ты ну-ты… – суетливо крестясь, частил Кирилл Потапыч.

Флоренций косноязычил не лучше того:

– Вот так натюрморт… Вот так натюрморт…

За краткий миг он успел многажды напугаться до чертиков и многажды же возрадоваться: все-таки не отпустил сокровище, удержал у сердца.

Отойдя от первого потрясения, Шуляпин, конечно, распорядился предъявить содержимое замшевого мешочка. Пришлось подчиниться. Ваятель развязал горлышко, на ладонь голубенькой рыбкой нырнула аквамариновая фигурка размером с полвершка, толщиной с изящный дамский пальчик. Имя ей Фирро. Он – Флоренций, она – Фирро, они неразлучны. Она ему помощница, он ей защитник. Может быть, и в Полынном его оставили не абы кабы, а по ее внушению, хоть думать так и не вполне по-христиански. Во всяком случае, вещь непростая, а уж как ему дорога – не подобрать таких слов. Фирро единственная понимает, подсказывает: временами темнеет либо светлеет, холодеет либо теплеет. С ней размышляется ловчее, а умозаключения следуют точные, бесспорные. Потеряй он ее – все равно что душа осиротела бы. Господь не попустил, воистину слава Ему.

– Ах ты ж, тьфу-ты ну-ты! – еще не один раз повторил земской исправник во время короткой повести.

– Или бредим мы купно, или взаправду колдовство… – пробормотал растерянный Флоренций.

Они быстро покинули злосчастный мосток, провели короткое бестолковое совещание на обочине дороги, потом ваятель вскочил в седло, а Кирилл Потапыч с бледной, расстроенной Настей уселись в тарантас. Наскоро попрощавшись, разъехались. Снежить заспешила обратно в Полынное, отложив на завтра и Семена Севериныча с Антоном, и Неждану. Всадник не мог отделаться от предубеждения, что хитрый Шуляпин последует за ним куда бы то ни было. Так пусть лучше домой. Казенный же мерин вопреки опасениям потащил экипаж в Трубеж, к земской управе.

Весь недолгий путь до родной усадьбы ваятель, не доверяя карманам, крепко сжимал в кулаке свою Фирро. У него отсутствовали всякие сомнения насчет снурка – тот крепок и мог исправно служить еще не один год, между тем… Все-таки в округе поселилось колдовство, как бы ни отказывали ему в существовании просвещенные деятели и сам Листратов. Пожалуй, Зизи не стоит об этом знать.

Отцветшая черемуха сызнова желала подцепить его, как перезревшая барышня брыкливого кавалера на балу. Всадник не снизошел к ее кокетствам, даже не глянул. От обиды та уронила наземь несколько лепестков-слезинок, скоро их затопчут, и поделом: нечего благоухать в неположенный срок. На лысом пригорке разлегся здоровенный белый пес, похожий на волка-оборотня, только с доброй мордой и озорным хвостом. У него при себе было некое лакомство, чтобы погрызть, – кость или горбушка, достойное развлечение для субботнего вечера. Небось хозяин неподалеку, иначе такой зверь может напугать ребятишек, или молоденьких легкомысленных грибниц, или дряхлых богомольцев по пути в монастырь.

Этим днем Флоренций обещал навестить Неждану и сговориться об изваянии, но после всех неурядиц не имелось сил еще куда-то плестись, что-то сочинять. С тем и оказался он перед воротами Полынного, вымотанный, потухший, до крайности недовольный. Вечер был потрачен им на баню, ужин и теплую перину. Сквозь дрему слышались шорканье девок неурочной порой, звон склянок, приглушенные жалобы. Потом все утонуло в умиротворяющем журчании реки.

Воскресенье прошло в суете: барыня раскапризничалась, прогнала от себя Михайлу Афанасьича, а воспитаннику велела читать слезливый французский роман, в котором копилось много душещипательности, но мало ума. Степанида сварила на обед куриный бульон – самое пользительное и самое ненавистное Листратову кушанье. Он увернулся, вместо лапши доел остатки вчерашних пирожков, выхлебал миску простокваши, настроился от души напиться чаю с вареньем и поразмышлять без сотрапезников и без суеты. Судьба же имела собственные планы на это чаепитие: его пришлось делить с Игнатом Митрошиным, который заглянул будто бы без дела. Будто бы…

На господине Митрошине красовалась воскресная одежа: чистый тесноватый фрак жгучего ультрамарина и черные панталоны, заправленные в отлично начищенные сапоги. Жилет он выбрал молочный, что смотрелось весьма нарядно, инда Флоренций поддел приятеля:

– Уж не свататься ли ты вознамерился? Вон как вырядился!

От этой незначительной шутки Игнат стушевался, порозовел землистым своим лицом:

– Ни в коей мере. С литургии еду, а домой не хочется.

– Ну и славно, что навестил, славно. Мне как раз отменно скучается, – соврал ваятель и усадил гостя за чай.

– А ты что ж, никак пропустил? – удивился тот.

– Увы. Зинаиде Евграфовне неможется, я же не смею ее оставлять. – Флоренцию опять пришлось слукавить: на самом деле опекунша воспитала его не слишком набожным, понеже у ней у самой имелись к Господу множественные вопросы. Она непозволительно манкировала христианским долгом и даже поссорилась с батюшкой Иеремией. К счастью, Михайла Афанасьич занялся починкой сих наиважнейших уз, вроде бы заштопал.

– Тут такой казус: мы давеча не договорили, на похоронах…

– О чем не договорили? – Листратова будто взнуздали, но виду он не подал.

– Касательно Антона и всего в той связи.

– Разве ж оно так? Прошу простить, но мне нечего сказать. Я отнюдь не осведомлен, однако, коли тебе есть чем поделиться, буду признателен, ибо извелся.

В миролюбиво-рыжую столовую Полынного проникла настороженность: птицы убрались подалее, мыши под половицами затаились, челядь тоже не подавала признаков рачительности, только прикрылась сама собой дверь. Оба собеседника застыли с вопросительными гримасами. Листратов ковырял ложкой в розетке, Митрошин вытащил дешевую солдатскую табакерку, открыл, взял понюшку, но так и не донес до носа.

– Я ведь не просто так, я с самыми искреннейшими намерениями… – Игнат высыпал щепоть обратно в табакерку, захлопнул ее, сунул в карман. Освободившаяся пятерня потянулась-таки к носу, почесала. После этой заминки он нашел в себе силы продолжать: – Впрочем, скажу не таясь. Тут такой казус: мнится мне, что Алихан и никто другой виновник всего несчастья. Вот тебе доносец, Флоренций Аникеич, знаю, что ты любитель ковырять до мякотки.

– Алихан? Оно с чего такие домыслы?

– А кто ж еще? Я таковских повидал, паче повоевал с ними. Отнюдь не сродни нашему они, несходно глядят на вещи. Видишь ли, для них девицы – все одно что посуда какая или книжица: прочитал – можно выкинуть, разбилась – тоже не страшно, будет черепок.

– И что же с того? – протянул Флоренций, быстро соображая, какую сторону принять, каким словам поддакивать, а каким перечить. Игнат вовсе не дурачок, в армии он умудрился прославиться проницательностью своей и беспримерной храбростью. Особенный один случай возвел его прямо-таки в герои.

Дело было лет пять назад. Шла война с персами, те сами напали, недовольные присоединением к Российской империи грузинских и иных кавказских земель. Россия же крепко держалась за свои завоевания, тем и разозлила Фетх Али-шаха. Он хотел сам главенствовать окрест, не делясь с государем нашим императором. В то время Митрошин числился подпоручиком в артиллерии, мундиром своим дорожил, науку военную изучал с прилежанием, но отличиться привелось не на поле сражения, а в собственном лагере.

По соседству с приютившей русских лощиной располагалось убогое рыбацкое поселение. Людей наперечет, здоровых мужей вовсе нет, старики да недолетки выменивали на местные лакомства нехитрый солдатский быт. Никто в их сторону не думал, ни в чем не подозревал. Игнат же завел среди чумазых пацанят одного нелюбимого, вечно придирался к тому, гнал взашей. Ему не нравилось лицо, вернее, выражение того большеглазого бронзового лица. Малец все норовил пробраться тишком, что-нибудь умыкнуть, умел смешить без слов, все льнул к пушкарям, будто желая научиться их грозному ремеслу. Если уж совсем начистоту, то Митрошин недолюбливал всех иноверцев скопом, но именно этот виделся отпетым шельмецом, хоть и без явной причины. Как оказалось, не зря виделся и не зря недолюбливал: мелкие пакостники не попусту глазели, а доносили своим. Ночной же порой вдоль берега к убогому селению пробирались уже лазутчики самого недобропорядочного толка: и взрослее, и зубастее. Так вышло, что Игнату стукнуло выследить того мальчишку по поводу порушенной лагерной ограды, допросить с пристрастием, не они ли сломали и зачем. Он не сомневался, что именно они, оттого и пожертвовал заслуженным сном. И вывело его Провидение к нужному месту, к тому самому, где все открылось. Он не стерпел, кинулся один на четверых и, переполошив, не дав собраться, сразу же и победил: одного убил, двух полонил, четвертым был сам малец. Вот такой подвиг. Пленные потом много любопытного рассказали на допросах с пристрастием, хорошо, что нашим рассказали, не своим. Из тех повестей командиры почерпнули ценные сведения, а Игната представили к награде. Впрочем, про награду он не распространялся, больше про ненависть к иноверцам, чего лично Флоренций не разделял и не одобрял.

– Так ты считаешь Алихана виновным? – протянул ваятель после длинной паузы. – Из-за оскорбления, сиречь «дикаря»?

– Откуда известно, что там закончилось одним дикарем? Может, и другое проскочило, такой казус. Дело не в этом… Боюсь пророчить худое, но как бы нехристь не поквитался и с ним самим, с нашим Антошей свет Семенычем.

– С Антоном? Алихан? Вот так натюрморт! Да Бог с тобой, они же сродственники.

– В их племенах родич тот, кто одной веры. Христианин басурманину не сродственник. Антонова мать уже русской женщиной произведена была на свет, крещена при рождении. Какие ж они сродственники?

Флоренций огорченно посмотрел в стеклянное лицо буфета, оно округлило глаза намытых тарелок, сразу дюжину. Плоские круги глядели на собеседников с осуждением. Что и говорить, «вовсе не дурак» Игнат отчебучил совершенно дурацкий номер, ибо не годится обмазывать своей нелюбовью всех подряд иноликих, иноязыких. Все люди от Бога, всем им Он Отец Небесный. Но при всем при том…

– Крутенько ты загнул, любезный, – выдохнул он и потянулся положить еще одну розетку замечательного вишневого варенья. – А на самого Антона совсем не думаешь ли?

– Что? Нет, конечно нет. – Митрошин обиженно насупился. – Антон ведь недалекий, и при всем своем легкомыслии он все ж православный, посему чтит заповеди. Сие же дело рук нехристя. Я опасаюсь, что сей басурманин вовсе недаром сюда наведался.

– Недаром? – Флоренций зевнул. Вся Игнатова болтовня представлялась ему чепухой.

– Ага. Недаром, – упрямо повторил тот. – Допущаю-де, некрещеный сударь этот намерен посвататься к Александре Семенне и стать во главе елизаровской породы. Они ведь, степняки, за коня душу заложить готовы, не то что кого-нибудь прирезать.

Новый виток неуемной фантазии Митрошина поверг Флоренция в окончательный и безысходный ступор. Тот желал увенчать беднягу Алихана всеми пороками и сразу же надеть на него кандалы, не иначе.

– И как же мешала оным дерзновенным планам Алевтина Васильна? – со вздохом спросил ваятель.

– Как? Бог с тобой! Барышня не мешала никак, а вот Антон Семеныч мешал. Ведь он наследник породы и всего состояния, он, а не Александра Семенна, такой казус. А не стань Антона, тогда кто? Ясно, что единственная дочка с суженым. Так что вполне дальновидно убрать с дороги законного наследника и самому встать на сие завидное местечко.

– Вот так натюрморт! Вон оно как?! – Флоренций воскликнул непозволительно громко для дружеской беседы, пожалуй громко даже для ссоры. – И как ловко ты сплел! Оно ж какая многофигурность, расчетливость… Пожалуй, хоть я и весьма высокого мнения об Алихане, но не соглашусь с тобой: он не так умен, как ты, ему не состроить подобного коварства.

– Отчего же нет? – Игнат лучился гордостью от похвалы и отмахивался от доводов.

– Оттого что Александра Семенна не приз в скачках, нет оснований полагать, что ее отдадут за него. К тому же я опять недоразумею, с какого боку здесь покойная Алевтина Васильна.

– Боже мой, да ни с какого! Она несчастная случайная жертва. Антон же был целью, и он бездарно погиб. Почему ты мне не внемлешь?

Сюжет складывался замысловатый, но отнюдь не достоверный. Митрошину романы писать бы, глядишь, и разбогатеет, и прославится. Его устами говорила одна лишь нелюбовь к инородцам. Хотя, не знай Флоренций доподлинно, что Антон жив-цел, вполне себе проникся б.

– Прошу простить, мне еще в мастерской кое-что закончить требуется нынче, так что не обессудь…. – Художник поднялся из-за стола, на лице его читались равнодушие и скука.

– Вижу, что не веришь мне, обижаешь… – Игнат тоже отодвинул от себя чашку, вытер рот полотняной салфеткой, встал, стряхнул с колен песочные крошки. – Ну тогда прощай. Дай Бог мне оказаться неправым. Однако я предупредил, теперь… – Он не договорил, махнул рукой и направился в вестибюль.

Листратов проводил гостя бессмысленно-вежливой фразой: все-таки тот не желал зла, просто зрением обделен, горизонты его приблизились чрезмерно, буквально до околицы дошли. Постояв на крыльце, пока тощий митрошинский жеребец покинет имение, ваятель быстро поднялся к себе, сменил домашнюю рубаху на выходную и надел поверх нее простой коричневый камзол из старых. После смахнул пыль с сапог, обулся, взял шляпу и отправился к конюшенным воротам. Внутри его поджидала Снежить, она обрадовалась хозяину так искренне и так забавно, что день сразу поубавил пасмурности. Художник схватил седло, упряжь, и уже через четверть часа кобыла несла его по направлению к Малаховке. Хотя бы сегодня следовало наконец навестить Неждану. Она что-то знала, чем-то дразнила. И змея неспроста показала свой мертвый хвост.

Привычная дорога петляла берегом, лишь изредка углубляясь в заросли. С этой стороны реки, высокой и потому обжитой, не произрастал тальник, и обрывы стояли исклеваны ласточкиными гнездами. Противуположный берег по весне затапливали талые воды, во многих низинах они застревали топями до самой осени. На заболоченных землях Флоренций добывал скудель, такая лучше всего подходила для изваяний, но не для гончарного промысла. Самые заветные места находились дальше, уже за Десной, тамошние торфяники не в пример тутошним – запашистые, непроглядные, опасные. Отроком Зизи ему пеняла, даже стреножила, не пуская. Нынче небось не станет.

Художник ни разу не бывал в жилище Нежданы, просто знал, что обитает она где-то под Малаховкой, причем по летнему времени непосредственно в лесу. Но почему-то он не сомневался, что отыщет ее, еще вернее – она его. Уже преодолев половину расстояния, Снежить сменила многострадальную торную дорогу на малохоженую, что вела к старой пустоши. Та поднималась на холм, откуда виднелись окрестные дымки. Воздух постепенно густел, наполнялся преддверием грозы. В таком освещении силуэты вычерчивались однозначнее, словно обведенные черным, а после размытые от края к середине. Из-под копыт тучками поднимался гнус, один раз выпрыгнула сойка, но не улетела, а уселась на ближнюю ветку и недовольно нахохлилась на всадника.

…Мавка подошла сама, вроде караулила. До вершины холма еще змеились полуверстовые заросли, слева наливался сытостью рябинник, гроздья пока не алели, но вполне различались средь зелени. Она перетянула лоб оранжевой лентой, та горела огнем. Белое платье ее украшала тесьма того же цвета. Подумалось: словно огневка.

– Ну здравствуй. Наконец-то пожаловал, а то я уж заждалась. – В голосе слышалось удовлетворение.

Она умела непостижимо обволакивать взором, шагала как плыла, говорила будто пела. Вот и теперь приблизилась без шевеления, словно перенеслась травами. Тонкая рука взяла за повод Снежить, повелевая всаднику спешиться. Он повиновался, чрез миг уже стоял рядом с ней, но смотрел не в лицо, а на волосы. Поверх льняных локонов возвышались три холма. Это три волчьих хвоста – белых! Издали они почти не различались, сливались с ее собственной куафюрой. Белые волки-оборотни, древние страхи этих мест… Какое предупреждение они несли? Или покровительствовали ей? Или оберегали от чего?

– Здравствуй, Неждана. А где змея твоя? Та, мертвая кожа?

– Нынче не ее день.

– А чей же? – не удержался он, хотя и без вопроса ясно чей.

– Твой, – все так же нараспев, все так же не поднимая глаз выше его груди.

– Вот как? А я думал… – Он протянул ладонь, почти дотронулся до волчьего хвоста – почти, но все же не дотронулся, оберегся.

– Они для дела, а день все же твой.

– Прежде ты цветы в волосах носила.

– То в пору цветения, нынче другое.

– А змея для чего?

– Сам знаешь…

Нет, все же она переступала ногами, иначе откуда бы тонкий серебряный звон? Он опустил глаза – босые ее ступни стояли бездвижно. На шее же подвесок или иных украшений не нашлось, наверное, под платьем или серьги в ушах… Вон мешочек повязан на пояске. Флоренций прислушался, но звук тем мгновением ехидно смолк.

– Ты не ворожишь ли часом? – усмехнулся он. Вопрос был пустой: ясно же – именно что ворожит.

Она не отяготилась ответом, вместо того взяла его за руку: пальцы ледяные, вроде тоненьких сосулек, ломкие, однако цепкие.

– Ну пойдем? – тихим донеслось напевом.

– Куда же?

– А куда ты шел?

– Тебя искал.

Снова странная, глупая беседа… Они вдвоем в лесу, вкруг танцуют одни ароматы, под кустами попряталось зверье, а может статься – и лешаки. Дуралей он, что забрел сюда. Сегодня паки бесполезный и паки огорчительный день.

– Да я только позвать тебя в мастерскую, как договаривались. Да, и еще спросить, отчего ты свою змею подарила. Ты, выходит, знакома с Алиханом? – Флоренций высвободил руку, старался говорить твердо и деловито. – А гостить нынче недосуг, пойдем уж сразу и зачнем работу – того и гляди, гроза.

– Так от нее же и спрятаться. – Она вроде улыбнулась, но лицо почему-то потемнело, опечалилось.

– Так что про Алихана? Друг он тебе разве?

– А тебе что за дело?

– Коли друг, скажи, не был ли подле тебя в понедельник после полудня? Когда Алевтина Васильна погибла?

– Понедельник? Не помню…

В уголках ее глаз появилась хитринка, рука снова поднялась, на сей раз потрепала по гриве Снежить, до уха художника снова донесся тонкий серебряный звон.

– Неждана… – Он решил твердо идти до конца. – Мне оные игривости нынче некстати, мой друг в беде, Алихан обижен на меня без повода. Ежели что-то знаешь, скажи. Я же отдарюсь, не пожалеешь.

– Отдаришься? – Она засмеялась, показала мелкие, слюдянистые, ровнехонькие зубы. – Да ты и без того отдаришься.

– Да что за секрет-то?! Может, мне самому в той змеиной коже потребность? – вскричал он громче положенного, и возглас сломал что-то незримое, стеклянное, чуткое, кое пребывало меж ними.

– Нет, тебе она без нужды, – покачала головой, отрезала острым ножом. – Тебе имя Тининого палача нужно, а не змея.

– Тебе известно ли оно?

– Да и тебе самому известно. – Неждана отпустила лошадиную гриву и протянула руку к Флоренцию. – Так идешь со мной?

– Погоди. Тут не до шуток. Если известно, скажи. Оно на пользу и вообще – разве не долг перед ближними?

– Значит, не идешь… Что же, тогда прощай. – Она повернулась и поплыла в чащу. Он же не мог ее преследовать конным, и бросить свою Снежить, чтобы тайком проследить, тоже нельзя.

– Неждана! – окликнул ваятель. – Куда же ты? А как же рисование? Изваяние?

Она не оборачивалась, и тогда он, отчаявшись, добавил:

– Само собой, я пойду, погоди.

Флоренций быстро догнал свою мавку, они пошли гуськом по тропе. Кобыла замыкающей. Тут и первые капли дождя гулко шлепнулись на лиственный шатер, и запахло грозовым всплеском. Через пять минут Неждана повернулась к нему:

– Не успеем. Туточки переждем.

– Где же?

– Да есть неподалеку, только ты – тс-с! – Она приложила пальчик к губам. Красивая все-таки, а в сих прелестных декорациях вовсе волшебница.

Дева поволокла его за собой в овражек, кобыла споткнулась, припала на передние колени, но, покорная повелению, встала, пошла по утыканному каменьями дну. Там протекал ручей, готовый вот-вот вспухнуть скорым дождем, превратиться в речушку, коих не счесть по краям Монастырки. С боков торчали корневища, сплетались сетями и удилищами, чуть-чуть зазеваться – и попадешь им на крючок. Неждана шла уверенно, споро, Флоренций не отставал. Дождь уже озлился, колошматил по кронам, многие струи его проникали и внутрь, стекая с листьев. Ныне бы весьма пригодился какой-нибудь шалаш… и вот он тут как тут. На треугольном пространстве, где овраг переставал быть таковым и становился предтечей лужайки, рос молодой дуб. К его стволу прислонились пять или шесть лапников, образуя укрытие от ливня и от чужих глаз. Возвышения не наблюдалось, значит, место затопляемо часто и обильно. Однако, пробравшись вслед за провожатой внутрь шалаша, Флоренций удивился царившей в нем сухости и даже некоему уюту.

Посередине темнел ствол, от него отходили обтесанные жердины, на них уже крепился лапник. Довольно прочно, посему не на один день создавалось, а хотя бы на одно лето. Под ногой что-то хрустнуло – обгорелый сучок; тут же рассыпался мякишем уголек от давнишнего костра. Ба, да тут не только прятались, но и грелись, кормились! Внутри шалашика господствовал мрак, да и снаружи уже не различались контуры и даже слились с почерневшими небесами. Снежить громко ржала у входа, испуганная и продрогшая. Флоренций ринулся к ней, по пути задел плечом некий свисавший с жердины снурок с узелками, походя отстранил. На следующей крепился еще один, а потом еще. Ваятель высунулся наружу, осторожно втащил внутрь свою кобылу, невзирая на роптания Нежданы. Лошадь едва вмещалась под сводом, задевала чуткими ушами подпорки шалаша, грозя их повалить. Во избежание этого хозяин накрепко обмотал ее повод вкруг ствола, так что конская голова почти прилипла к нему. Закрепляя петлю, он заметил обвыкшимся с теменью глазом нечто вырезанное на дубовой коре. Любопытное нечто. За спиной нежно и неровно дышала мавка, по лапнику неистово тарабанил дождь. Художник отодвинулся от ствола, прищурился – нет, слишком уж пасмурно. Тогда он взялся ладонью, пощупал, после вдобавок провел пальцами. Узор был хорош и, главное, знаком: распростертые крылья, пышный птичий хвост, а посредине хилая человеческая фигурка в профиль. Это все считывалось только осязанием, для зримости же древесная кора не тот материал, не то место избрано для художества, а все же… Подобные символы во множестве расходились по фряжским и галльским землям, в Риме имелись и колонны с подобными рельефами, только Флоренцию не посчастливилось лицезреть их вживую. Сие придумка огнепоклонников, их фарахар, или фаравар[3], или еще как-то. Учение зародилось в древней Персии, оттуда перешло в Индию и дальше, и вширь. В Египте встречалось много красивейших вещиц, их тоже старательно копировали, некоторые из воображуль помещали на стенах домов и оградах, хотя это и не по-христиански.

Откуда здесь оно? Не ошибка ли? Рука поневоле потянулась проверить сызнова. Да! Удивительный древний символ запечатлелся посредством неумелого ножика на молодой дубовой коре.

Неждана без спроса влезла в его раздумья, потянула за рукав:

– Ну что же ты? Не передумал ли?

– О чем? – удивился он, но ее кисть уже легла на его грудь, гладила ее в том месте, где притих в замшевом мешочке аквамариновый амулет.

– Ты ко мне шел… Али запамятовал? – Теперь она шептала, хотя в шалаше не наблюдалось свидетелей, кроме Снежити, и ливень скрывал все звуки подчистую. Губы ее припухли матовостью, глаз не разглядеть под опущенными ресницами.

– Да. – Он почему-то тоже ответил вполголоса. – Ты что-то знаешь, так отчего же не говоришь? Бедами мы уж сыты. Если можешь помочь, к чему скрытнича…

Фразу закончить не удалось: Неждана подалась к нему сильнее, буквально упала на него. Ее запрокинутое лицо светилось близко-преблизко, рот приоткрылся, а через миг уже и впился в его собственный щекотно-сладким поцелуем. От растерянности он отвечал, правда без особой страсти. Она дышала прерывисто и жарко, руками теребила сзади завитки волос на его шее, гладила, прижималась грудями под мокрым полотном, коего будто и вовсе нет.

– Неждана! Неждана! – Флоренцию едва удалось ее отлепить. – Ты… ты что?.. Зачем оное?

Она не отвечала, только крепко взяла его голову и притянула к себе, снова принялась целовать. И не оставалось ничего иного, как прижимать ее, ласкать пальцами тонкую горячую спину, волосы с этими проклятущими волчьими хвостами, бока, а тело его тем временем безнадежно тонуло в расплавленном меду. Он не заметил, куда и как подевались его камзол, рубашка. Да и спутница нечаянно оказалась без платья, прикрытая одними волосами. А снаружи все так же наяривал дождь, но теперь его бой казался проигранным.

Флоренций охнул, закрыл глаза, готовый совершить невозможное, запрещенное. Сил не оставалось ни сопротивляться, ни тянуть эти мучительно сладостные минуты. И тут громко заржала Снежить. Неждана испуганно вздрогнула, с него же самого будто спали чары.

– Говорила же, что с конем тута несподручно, – пропела она, снова кладя его руки на грудь, толкая назад, на покрытую сухими иголками землю и в пропасть.

– Прости, мне пора… – Он резво наклонился, отвязал от ствола повод, схватил, смял комом свои вещи и выскочил наружу, волоча за собой удивленную кобылу.

На улице посверкивало, водные стихии явственно гневались на землю, драли ее струями, как кнутами, низвергали пучину сродни морской. Флоренций подставил холодному потоку обнаженную грудь, голову. Ему требовалось остыть, думать же вовсе не имелось сил. А сзади доносились сквозь шум дождя и ветра то ли рыдания, то ли смех. И надо сказать – долгонько еще доносились, пока он, мокрый и потерянный, брел в Полынное.

…И все-таки у него недостанет сил явиться на ее похороны.

Именно так он думал до последнего, буквально до рассвета, что застал бессонным и на коленях пред святым Спиридоном – олицетворением чистоты и справедливой строгости. Деяниями своими святитель уподобился ветхозаветным праведникам. Провидя тайные людские грехи, наставлял их к покаянию и паче к исправлению. Кто не внимал, того постигала Господня кара. Но что делать, когда задержка выходила с наказанием? Неужто ждать со дланями опущенными?

История их началась до того, как пронеслось вьюгами Рождество и как затрещали настоящие, а не шутейные морозы, и даже как замкнулась оковами Монастырка. Она с братом своим только приехала, вернулась к отчим берегам, а он как раз собрался отбывать. М-да, собрался, да не отбыл – мочи не сыскалось и вообще все вылетело из головы, кроме ее ненаглядности, обворожительности, белокурости, чародейности. Как стоял, так и осел прямо в сугроб, что поверх палой листвы затеялся, осел, не в силах слова подобрать, мыслей упорядочить. И она заметила, улыбнулась. Брат же ее подошел, помог подняться, думал, что болезному споспешествует или вроде того. Она же сразу поняла.

Перед воротами одного хорошего дома случилось это замечательное – да, даже сейчас, во всей трагичности произошедшего, он не мог подобрать иного слова – замечательное событие, переломавшее ему судьбу, да и Бог с ней, с той судьбой. В тот дом она с братом Алексеем пришла представляться честь по чести, он же по хозяйственной нужде. Опять нужда послала, как всегда, но всегда – это не то же самое, что в тот замечательный раз. За всегдашнее он сетовал на нужду, а за тот раз рад был кланяться в ноги.

Так и познакомились, а после он уж не помнит, как все закрутилось, заворожилось, зацвело посреди зимы пышными рододендронами и орхидеями. Одним словом, к Рождеству он сделался болен ею, влюблен безумно и беззаветно, влюблен до последней капельки крови в своем обширном праведностью сердце, так влюблен, что даже готов был апостольник свой белый с головы сорвать и топтать ногами, если она повелела бы, или хотя бы намекнула, или попросила одною бровью тончайшей, прелестнейшей. Впрочем, он знал, что она чиста душой и не помышляет покуситься на его добродетели, как и на его… Неважно! Все это неважно и никогда не становилось важным меж ними… Это тогда он думал, что очарован, на самом же деле злодейски околдованным пребывал и не догадывался, что более уж не живет, не действует, а просто трепыхается в ее сетях.

Первый намек она сама подала, он бы не посмел. Он, надо сказать, преследовал ее весьма неуклюже, да что там неуклюже – просто топорно лез поперек ее тропы, куда бы она ни заявилась. Как раз начались приемы по поводу Рождества, все дома настежь, везде угощения, Святки, хороводы. Они сталкивались едва не каждый день. И не имелось надобности так часто сталкиваться, если бы он к тому не стремился всем нутром. Точно, могло бы и обойтись… Да не могло! Никак не могло, когда у него такая великая любовь.

Теперь уже казалось, что он толком не продумал, а тогда – что все продумано до мелочей. Он один, и обзавестись опорой – крайняя необходимость. Чтобы вместе они старательствовали на ниве улучшения, очищения человечьего стада от грехов, ото лжи, от суеты никчемной. Это ведь просто: жить по заповедям и не гнушаться помогать ближним своим. Из сего проистекает такой простой и нужный предмет, как счастье. А что еще потребно? За чем еще охотиться, как не за ним, желанным? Одному тяжко, вместе же сподручнее. А потом и еще найдутся сподвижники. Так всегда у праведников – ученики, последователи, причащенные. Так и у святителя Спиридона. Да у самого Иисуса точно так же. Нужен, крайне нужен ближний круг, и начинать строительство его надо с самого важного – надев нерушимые брачные оковы.

Он признался тайком, на третьем ли, четвертом ли нечаянном свидании, тогда еще свечи горели в чьей-то усадьбе, нещадно коптя. И хозяйка их все тушила, а новые приносила из кладовой и зажигала на месте прежних, а эти коптили не меньше тех, и снова, и снова… Алевтина же в сиреневом атласе – все одно что царица ханаанская. Чудо как хороша! И глаза – ее великолепные сверкающие не глаза, а очи в глубочайших глазницах! Ах, если бы обнять ее единый раз да губами прижаться к губам, вдохнуть в себя ее всю без остатка – можно потом и умирать.

Это тогда он думал, что можно, на самом же деле вовсе нельзя, конечно, не для того ему апостольник белейший на голову надет.

Одним словом, тем же вечером и состоялось объяснение в чьих-то потемках у бархатных портьер, где тускло и грязно и даже смрадным душком несет из людской. Зачем он выбрал это место? Да потому что не утерпел. И к чему терпеть, когда все ясно: она для него создана, и более не мнится счастья ни с кем… Зря… Не стоило так – без спросу, без букета, без свах… Алевтина его так искоса обсмотрела, не ответила, но и не прогнала. Только, уже совсем готовая отвернуться и уйти, раствориться, молвила: «Вы горячиться изволите, надо побеседовать в ином месте и основательнее».

Сумбурно все тогда случилось, она права, но он страшился, что кто-нибудь проворный перехватит ее тем часом, меж тех же коптящих свечей. В поспешности и крылась его ошибка, в ней одной, в том неаккуратном обстоятельстве, что с приема можно улизнуть без ответа, восприняв все как шутку очередного ряженого.

После он, конечно, сделал визит, и она с милой непосредственностью – нет, не отказала! – только велела подождать. Она обширно расспрашивала и даже записывала в свою чудесную перламутровую книжечку, ее интересовало многое – почти все, но только не его душа и не его страсть. В беседе у нее обнаружились большой вкус и разборчивость, вроде шутливый разговор, а с дальним прицелом. Не то чтобы заказы, а обсуждения с намеками. Не просьбы и вмешательства в его свободы, а все больше про женское: про платья и праздничные блюда, но такие и без ответа оставить невозможно. И разглагольствовала она с таким тонким юмором и проницательностью, что вовсе сбила его с толку и не позволила взять с себя слова бесповоротного, твердого. Трудные вопросы подняла обворожительная Алевтина Васильна, и ему пришлось отступить на передышку, подготовиться. Так и стало результатом того разговора, что они умолчали о важном, о том, что имело место подле чужих портьер в свечном чаду. Не назвали это положенным названием. Он не знал, можно ли им видеться неурочно, по каждой маленькой прихоти его разбушевавшейся влюбленности, когда он часу не мог без нее, даже минуты не мог. Она не ответила доброжелательным кивком и не велела удалиться. Нет, все же лучше бы со свахами, как другие, но не в его, увы, не в его сиротствующем положении…

Этой зимой он вовсе ополоумел от любви, так что даже забросил печься об апостольнике своем, о догмах, что единственно поддерживали во время его душевных смут. Всем завладела Алевтина, все подчинила себе, царица, королевна, дева-лебедь. А если посмотреть с сегодняшнего несчастливого дня – зря все это, совершенно напрасно. И потом еще глупость несусветная: подарил украшение с черной жемчужиной. Покойница мать носила чудные серьги, в каждом ушке по прелестной смородиновой ягодке. Никаких золотых либо серебряных скреп, одна лишь жемчужина на тонкой цепочке. По матушкиной кончине серьги у него хранились, да, у него, не у батюшки и не у теток. Он надумал подарить их Тине предсвадебным подарком. Казалось, прими их она, и больше не будет недосказанностей, обидных умолчаний, шуток и прочая, прочая. Ведь как у нас: подарок жениха – это подарок одного лишь жениха, больше никого. Принять – все равно что отдать взамен руку и сердце. Тут и случилась самая вторая беда. По дороге к ней, к голубушке, вздумалось полюбоваться сокровищем, его чистым перламутровым свечением. Он тогда ехал издалека – выторговал хорошую цену на новый тес для крыши, – из-за Трубежа, с той стороны, где леса пореже, а луга пообширнее. Как раз ударил мороз, снег сделался рассыпчатым, как просеянная мука, а копыта звенели гулко и искрами дарили диамантовыми. Простор раскрылся ему сразу за излучиной – белейшая нетронутость, непорочность. Ее мягоньким пушистым валиком окаймлял заиндевелый лес, весь в легкой дымке, оттого будто зачарованный. Река холодила взор каменной голубизною льдов, те кое-где наползали друг на друга и ломались, торчали битым хрусталем, огромной расколотой вазой, куда невидимая великанша ставила срезанные букеты размером с ветвистые дубы, вязы, сосны. Никого. Только пар от лошадиной морды и тоненькая метелочка заячьих следов: целое семейство ушастых тут спасалось бегом и, надо надеяться, спаслось. А сверху млечный блин, и свет от него такой безыскусный, такой всамделишный… И тишина на весь мир, самая честная тишина, когда ни птиц, ни скрипов ветряных, ни шороха.

Он остановил коня тоже без слов – не хотелось рушить сего неправдоподобного царства, где нет больше господ и слуг, кроме него одного. И уместное, точное сравнение подвернулось сразу же, даже не искал и не звал, вообще не облекал обуздавшее его ни в какие слова. Он одинок в миру как здесь, как наедине с этой зимой и с этой землей. Ему не под силу преодолеть эту пустоту, залатать эту брешь. Нужны соратники, нужны сподвижники. Будь их здесь тьма, от голосов лопнула бы тишина и самый заснеженный луг наполнился бы топотом, гомоном, жизнью. А так…

Вспомнился тут его апостольник. Разве не такой же он белейший, как и окрестность без единого пятнышка, без единой закорючки? А что будет, женись он? Не предаст ли свою стезю, не превратится ли в обычного злодеятеля, корыстолюбца? Как оберечься? Кому молиться? Тут пришлось вытащить из-за пазухи, из потайного карманчика, завернутый в платок подарочек – две жемчужные серьги. Кунья рукавица опустилась на седло, легла выпотрошенной дичью. На ладонь – замерзшую, не слушавшуюся его ладонь – выкатились две прелести и сразу разбили весь морок. Черные на всем огромном белом пространстве, словно два черных глаза на лике белого зимнего дня. Черные – как тайна, как жирная унавоженная пашня, как свернувшаяся кровь на бойне, как бальное платье сочной вдовицы. Жемчужины жили, даже пахли чем-то земным, белизна же звала окунуться в мир грез без ароматов и звуков. Он погладил серьги окоченевшим пальцем, и тут – о святой Спиридон! – рукавица не удержалась, вроде куница не убита насмерть и не выпотрошена, вроде не тушка еще, всего-то подранок набрался сил да выпрыгнул, убежал. Он дернулся за ней, и жемчуга тоже дернулись, подпрыгнули на сухой, замерзшей до деревянности ладони. Они укатились под копыта одна за другой – поистине сестры, что не желали расставаться. А он… Что же ему оставалось делать, кроме как корить себя и судьбу свою?

Конечно, потом были розыски изо всех сил, изо всей мочи: по локоть в снегу, а кисти уже и не свои, чужие, он их не чувствовал. И Господь сжалился: одну удалось найти. Но вторая осталась в жертву ненасытному богу холода, тому злому существу, коему поклонялись глупые древние человеки, когда еще над ними не воссияло светило истинной веры. И даже до сумерек он ползал по снегу, плакал, клял себя купно с косорукостью своей, неуклюжестью, нелепостью, клял и плакал, даже рвал власы. Изгадил же похуже овина луг зачарованный в нетронутости его. А потом окстился и подумал: что же он клянет и плачет? Ради чего? Ради жемчуга? Одного, не двух. Это ведь все равно что клясть свою бессмертную душу из-за необретенного злата-серебра. Эх, дурень он, и апостольник выдан ему прежде срока, не заслужен им еще тот апостольник. Пусть же будет жертва, если Господом то суждено. В остальном же пусть поспешествует.

Зато на пути домой, уж в сумерках, когда мороз достиг своей крайней, жесточайшей ипостаси, в благодарность за все, что днесь претерпел, было ему явлено открытие. Само пришло, он про то совсем не размышлял, отвлекся страданиями по утерянной сережке. Словно кто тронул за плечо и сказал: вот ты одинок, как колышек, забытый на просторном забеленном лугу, как окоченевший труп, как слабая ворсинка с предательницы-рукавицы. А мог быть со сподвижниками, и тогда ничего бы не посеял, не раззявил бы рта, а посеял бы, так всем скопом быстро сыскали б и вернули б назад. Что же ты медлишь? Почему не собираешь вкруг себя украшенных апостольниками людей, не обучаешь, не открываешь их залепленные ложью глаза?

И он прозрел. Надо, надо расставлять тенета да заманивать туда не протухших еще, не испорченных вконец. Он положит начало новому племени – добродетельному. Тут и положит, в лесах много ничейных владений, никто не погонит взашей. И будет им имя фратерния, то бишь братство, но никакой не иноземный Город Солнца[4], а здешнее, православное, родное. Гнездо они совьют и будут там жить праведно всем наперекор. Без кнутов, без крепости, без господ и слуг – равными, как апостолы у престола Его. Так все и станут апостолами, все до единого, самого маленького. Ведь тот мальчишка, кого лупцевал елизаровский бурмистр, после приходил к нему, благодарил за заступничество, жалился, мамка-де померла. И он денежку дал маленькую, по головке погладил, а боле ничем не помог. А малец так смотрел на него, так смотрел во все глаза… И после еще – тот несчастный юродивый солдатик. Тоже приходил и тоже что-то мямлил. Но некуда было о ту пору ему и самому голову преклонить, нечем кормиться. Куда ж с ними-то, кто зрит в нем опору и защиту?

А днесь будет. Точно будет, о том открытие и сделалось. Они образуют полезный союз, сиречь полезную фратернию. Точно: не скит и не артель. Потому как в скиту жить означает от мира отвернуться, в артели же содержится только рабочий люд: кто не сдюжит, того взашей. Их же фратерния станет всем примером: каждый возымеет право на то, что ему потребно, и каждый отдаст то, на что способен. Тем и улучшится Россия, а что может быть важнее?

Теперь же пора проговорить самое серьезное, для себя одного проговорить, чтобы после уж не отступаться. Об этом много уже им размышлялось, много времени потрачено… Препятствие непреодолимое вот каково: чтобы сделать краше людское стадо, нужны деньги, без них не обойтись ни в каком начинании. Оголодав, даже самые преданные сторонники покинут его. Так нельзя же дозволять им голодовать! Они не разленятся и побираться не станут. И земля их не прокормит, много уж претерпела та великомученица-земля!

Они построят завод – на самом деле два или даже три, но не сразу. Их насытит стекло. Стекольное дело – самое прибыльное, а нужно для него только топливо – леса здешние, песок – им берега снабжают в изобилии, и рабочие руки, но это уже их самих забота. Власти сильно пекутся о стекольщиках: запретили ввоз с иноземщины, а что привозилось, обложили непомерными податями. Чего же еще желать? Богатство само в руки стремится, разве что не падает! Другие стеклопромышленники держат прибыль до половины и больше того, у их фратернии точно выгорит не хуже, даже лучше выгорит, не в пример лучше. А почему? Потому что горбиться станут для себя, а не для барина. Для себя-то и сердцу в радость, и кошельку. Прежде его удерживало отсутствие капиталов, сиречь рабочих рук, понеже мужиками небогат, а наемным платить не из чего. Теперь же все в одночасье сложилось: фратерния сомышленников и станет его человеческим капиталом. Тем и улучшится Россия, вольготно задышит, нарядится в чистое, выучится грамоте.

Сам он давно замыслил тем заниматься в отставной своей жизни, просто медлил еще – пугали трудности и, паче их, одиночество. Теперь же не будет одиночества, вместе с Алевтиной они все трудности одолеют, как заречный пригорок. Если раньше казалось – не осилит, то теперь точно осилит и даже без труда, даже не взопреет и тем апостольник свой не изомнет.

Думая так и передумывая, он сам себе удивлялся, отчего же допрежь не приходило в голову. И ведь силы есть, многие силы внутри заложены, не капелюшечка. Только соратников нет, вернее, не было, теперь уж точно есть и даже раньше имелись, просто он не смотрел на них как на соратников, а смотрел как на несчастных, как на обделенных, на неудавшихся. Они же вовсе не аховые, весьма ладные, годные. Просто не дадено им откровения и не надеты апостольники.

Правда, одного людского капитала недостаточно, нужны и денежные вспомоществования, но уж придется занять – тут не попишешь. Ничего, он одолжится и возвернет сторицей.

Но сперва Алевтина – самая верная и первая из всех, самая желанная. Его спутница, его сомышленница, его кладезь. И она же его оберег. И жажда его, и питие, и голод, и пища. Все она. Они вместе пройдут трудный путь рука об руку, наплодят светлых душ, благонамеренных, целое новое племя пойдет от их союза. Да, детишек воспитуют в достоинстве, в первородной человеческой добродетели. Но не одними их отроками станет полниться новый завидный мир, более них – учениками, поборниками. Жить просто и справедливо, не стяжательствовать и не лгать, терпеть и помогать ближнему, трудиться честно и самоотверженно – как просто и как манко все, что цветет пышным благоуханием в его душе. Всего-то ничего, а воспоследуй этим постулатам всякий мирянин – и обретется в Царствие Божьем не посмертно, а прямо нынче и сей же час, прямо-таки возьмет Господа за руку и пойдет бок о бок. И в том царстве жить – самая наивысшая награда.

Тот день закончился слезами. Но не о потерянной жемчужинке, нет! Слезы лились счастливые, благостные, беззаветные. Такие легкие, будто нежная и властная длань избавляла от лживых пелен, освобождала едва сросшиеся после падения, едва зажившие крылья. Он пробовал их несмело, но с огромным желанием, они же отзывались уверенным тихим звоном, дескать, готовы поднять и понести ввысь. Он помчался поутру, едва рассеялась дымка от ночного, такого уверенного в себе морозища. Наступивший день обещал начало оттепели, и это хорошо, это добрый знак. После крещенских всегда отпускает, как будто зима уж переболела, миновала опасный хребет и теперь пошла на поправку, теперь не то, что прежде. И даже о потерянной жемчужине уже не хотелось жалеть, не кручинилось более о ней сердце. Ведь он сказал себе, что не стяжатель, зачем же стяжательствует нынче, когда потеряна одна лишь сережка, а вовсе не бессмертная, не прекрасная, облаченная в белый апостольник душа его?

Путь лежал не к ней, голубушке, а подальше, много дальше – в Брянск. Там, и только там из осиротевшей серьги сделается подвеска стараниями старого опытного мастера. Никому иному не позволительно – напортят. Только ему одному.

Под проливной дождь попал Флоренций, а захворала Зизи. Давешняя ее мигрень служила предтечей недугу, а не последствием нервических потрясений, как полагали домашние.

После свидания с Нежданой, оврага и всего порочного, к чему склоняла его бесстыжая мавка, ваятель вернулся в усадьбу совершенно не в себе. Он ступил в вестибюль, осторожно снял хлюпающие сапоги и отяжелевший водой камзол, стряхнул капли с волос, приценился: в гостиной никого, из столовой не пахнет кушаньями, дверь в кабинет привычно отворена. Степанида к нему не вышла. На первый взгляд ничего странного, настораживающего, между тем что-то незримое, не облекаемое словесами все-таки витало.

Он прошел в столовую, позвал ключницу, но вместо нее явилась заплаканная Акулинка.

– А где Степанида? – спросил ваятель, несколько озадаченный.

– Тише, барыне неможется. – Такой ответ, по ее мнению, освещал все с избытком. Хотя, возможно, она и не ошибалась.

Флоренций велел растопить баню, сам же тем временем облачился в сухое и выхлебал огромную кружку обжигающего чаю с малиной. Потом он напарился, до скрипа телесного вымылся, растерся докрасна чистым полотенцем, надел обитавшую в предбаннике чистую полотняную рубаху, ноги сунул в кожаные плетенки. Поднывающая утроба требовала угощения. Ваятель поспешил обратно в усадьбу в надежде застать там перемены, но его ждали тишина и безлюдье.

Он обустроился в столовой, гадая, что подадут. Это наиважнейшее помещение не обновлялось давно или, пожалуй, никогда. Да и незачем. Ее опоясывали добротные деревянные панели, правда кое-где выщербленные и потухшие, но все еще не без толики спеси, то есть во всеоружии. Буфеты им подпевали, а вот стулья уже спорили (не из той песни строки): из черной с суровым набивным рисунком, в то время как панели рыжие, а поверх них сатиновая обивка, по тональности напоминающая осенний сад. Не больно хорошо, но и не скандально.

Наконец на столе образовалась вареная курица, холодная и невкусная, ковшик простокваши, корзинка с калачами, один соленый огурец. Художник приступил к еде, благо у него наличествовал аппетит, который, как верно подмечено, способен заменить самые изысканные приправы. Он успел отделить кусок от грудки, засунуть в рот, как на лестнице раздались мягкие шаги, и в дверях показался Михайла Афанасьич с весьма и весьма неправильным выражением лица.

– Ну наконец-то и вы, – сказал Семушкин без обычного многословия. – Антон Семеныч прибыть изволили, не усидели в Заусольском. Они предпочли поскребстись прямо как есть в вашу мастерскую, так мы их покамест там и заперли. Вы же будьте любезны по темноте сызнова определить к матушке Ефросинье. А Зинаида Евграфовна утомлена и нездорова… Так-то.

Флоренций поблагодарил кивком по причине набитого рта, но, даже прожевав, все равно не стал разжимать зубы: удерживал ими ругательства в адрес бестолкового своего приятеля.

Летний день подходил к концу, уступал скипетр вечеру, чтобы тот его начистил и запалил многоцветным закатом. По этому поводу дворовые гуси наметили какое-то собрание, ими уже был избран докладчик – жирный белейший предводитель из числа буянов. Предметом, по всей вероятности, служило отсутствие лужи, которую Михайла Афанасьич велел заполнить черноземом, оснастить сквозной аркой и тем превратить будущим годом в клумбу. Они с хозяйкой спорили по поводу бугенвиллей и клематисов, и пока никто не победил. Очевидно, гуси тоже имели свое мнение по данному вопросу, хотели предъявить ультиматум, мол, что ни посадите, все ощиплем до хрящей.

Наблюдения за домашней птицей несколько развеяло мрачное состояние духа. Художник успокоил самые яростные атаки голода, собрал со стола остатки трапезы: куриное бедро, два калача и еще украдкой сунул в карман две мытые морковины, которые Акулинка забыла по рассеянности подле ковша с простоквашей. С тем и направился в мастерскую. После уж сообразил, что не помешало бы и питья, да уж рук нет. Что ж, водица тоже хороша.

Он отпирал дверь с преднамеренным шумом, приговаривая, оттого Антон не испугался.

– Уф, заждался тебя, – фыркнул тот, хватаясь за курицу.

– Ты зачем здесь? Что за неуместное циркачество: то сбегаешь, то воротишься? Ежели желаешь быть поскорее спойманным, так и скажи.

– Ну прости, сглупил. Сердцем за матушку забоялся, тревожно ей.

– Так ведь давно о том говорено… А теперь тетенька, по-твоему, в каком свете перед дядей Семеном Северинычем? Ты ведь клятвы с нас брал, а сам… Эх!

– Все равно… – Антон двумя пальцами держал куриную ногу, как бокал с шампанским.

– А днесь вернулся зачем? – Флоренций смахнул со стола пыль, расстелил чистую тряпицу, ополоснул и выставил два стакана, набрал в кувшин свежей воды из закрытой бадейки – словом, создал подобие прилично сервированного перекуса.

– С Алиханом не ужился. Боюсь, продаст.

– Продаст – не продаст… Дурень ты беспримесный! Коли сбежал, веди себя тише колодезной воды. Колодезной – не речной!

– Я ж только для обережения, дабы правду вызнать.

– И что – вызнал? – Художник с издевкой поднял бровь.

– Ага, – неожиданно парировал Антон, – вызнал. Там на передке был Алихан. Точно он.

Флоренций с тоской посмотрел в окно, где допевал свой куплет очередной бесполезный день, потом на пустой станок и ссохшиеся комья скудели по стенкам, на испорченный лист с не похожей на себя Анастасией Кирилловной Шуляпиной. Все его рабочие планы буксовали или разваливались на ходу, лучше их и не строить вовсе. Напрасно он сюда поспешил, даже не поел толком. Теперь Антон уминал курицу, закусывал хлебом. Самому Листратову ничегошеньки не предложил, тому оставалось только по-кроличьи грызть морковку.

– И с чего же оное умозаключение? Опять из-за дикаря или выискались новенькие предметы? – Ваятель не стал сдерживать зевок, понеже надоело слушать глупости сродни песням болотной гнили. Дался им всем несчастный Алихан! Будто коряга тот, о которую все запинаются. Причина же одна – инакость, и оно есть позорное мышление, недостойное просвещенных человеков.

Елизаров не обратил внимания на зевоту Флоренция, поторопился изложить свое:

– Из-за дикаря – это так и есть, но и новеньким могу похвастать. Мы давеча крепко повздорили с ним, каюсь. Мне следовало быть похитрее. Ну прости, прости… Однако я дознался, что он частенько ускользает из дому, и на всю ночь. Примерно дважды в неделю или трижды. Не далее как позавчера, когда я вернулся, тоже куда-то ускакал потемну.

– И что с того? Завел себе интерес, вот и ускользает.

– Ни-ни! Никакого иного интереса за ним не водится, кроме как всю округу вышколить, дабы быть признанным, сиречь равным с прочими, с любым тутошним, исконно трубежским или…

Заинтересовавшийся Флоренций не дал ему договорить, пока снова не унесло течением:

– Равным прочим? Так чем он ныне не равен? Две руки, две ноги, голова на месте. Вполне себе удачный сударь, интересный. И я не удивлюсь, кабы некая девица удостоила его лестным чином аманта. Оно, конечно, не про покойную Алевтину Васильну, но про иных, попроще и полюбопытней к экзотикам.

Тут Елизаров отчего-то расхохотался и долго не мог успокоиться. На улицу уже набежали сумерки, Флоренций отошел в угол, добыл бутыль с маслом, долил в пузатую закопченную лампу, зажег. Мягкое свечение сделало заоконность темнее, беседу уютнее.

– Забыл… Да, забыл… Прости… Я ведь главного не сказал тебе, о чем догадался, пока вы все скорбели на похоронах. Догадался, потому и сбежал из Полынного. А не сказал, потому что тебе и самому бы смикитить, ты же умник знатный… А не смикитил, ха-ха-ха! – Он опять зашелся задорным и победным смехом. – Самое-то главное вот: Алихан откуда-то вычислил про нас с Тиной, знал он, понимаешь? И тем злосчастным днем он нас выследил. Я обнаружил бы, непременно обнаружил, кабы не так страшно, нестерпимо желал облегчиться.

– Как вычислил? С чего ты взял? – Художник схватился за голову, будто хотел остановить круговорот этих предположений.

– Не знаю как. Он ведь колдовать горазд. По колдовским своим делам и отлучается, как я тебе уже толковал. Сашка наша, не будь дурочкой, велела мальчишкам дворовым проследить за ним исподтишка, те донесли, что проводили до оврага, где волки и прочая. После испугались, да и заметил бы он их… А возвращается будто хмельной.

– Знаешь, Антон, ты не сетуй, но колдовство не по моей части. Просишь совета – изволь, но дурачествам я не потатчик.

– Да не дурачества же, лепший мой Флорка, отнюдь не дурачества! – Антон вскочил на ноги, закружил по комнате.

Флоренций хотел тем временем что-нибудь сжевать, уже протянул руку, но ничего не сыскал в пустом лукошке. Приятель же сыпал словами, как птичница зерном перед кормушкой:

– Он ведь и за оградой поместья нашего колдовал: костерок разожжет и смотрит в него страшными такими, немигающими глазами, губы что-то лепечут, пальцы творят тайные знаки.

– Постой. Какое касательство между теми знаками и гибелью Алевтины Васильны? Или тем, что Алихан догадался о вашей порочной связи?

– Прямое! Он желал меня оберечь. По степным их законам такое вполне допускается и даже поощряется. Я его родственник, мой дом – его дом, моя фамилия – его фамилия. Надо оберегать, а кто покушается – убивать. Такова его немудреная философия, если хочешь.

Листратову опять стало скучно и, главное, обидно за бездарно потраченные часы. Что Игнат, что Антон придумывали небылицы без оглядки на сущность, тем не давая времени ему самому поломать голову, посоветоваться со своей замечательной Фирро. Судя по гоготанью, гусиное собрание уже завершилось единодушным одобрением. Ваятель еще раз зевнул – теперь показным порядком, – затем промолвил:

– Четвертью часа вполне стемнеет, пойду-ка я да велю запрягать. Поедем к матушке Ефросинье. И дарами надо бы запастись.

– Ах, дурья я башка! – вскричал на это Антон. – Опять забыл! Да известно ли тебе, что Алихан намерен засватать нашу Сашку? Они с батюшкой не просто так беседовали, а с сердечной откровенностью и о главном. Тот открылся ему. Отец потворствует, готов благословить. Мать тем паче: ей по душе выходцы с тех мест, сам знаешь. Им ведь только бы о породе пеклись, более ни о чем. Алихан же именно таков. Вроде у него изначально имелся сей замысел, да не спешил оповещать, желал познакомиться поближе, обвыкнуться. А тут уж не до промедлений, не до церемоний… Так вот: в этой связи ему невозможно стерпеть, когда кто-то навроде Тины запятнает семью. Заступник, вишь ли, а того не смикитил, что своим заступничеством единственно навредил.

– Постой. – Листратов вскочил, жестоко скрипнув коленями. День помутнел, в голове зажужжал несносный шмель, есть расхотелось. – Как оно – засватать? А она что?

– Кто? Александрин?

– Да, именно она.

– Да у нее покамест не спрашивали.

– Но оно точно ли решено?

– Не знаю. Однако посуди сам: ежели со мной ненадежно, так батюшке еще пуще нужен кто-то доверенный, близкий и рьяный до коневодства.

– Но разве… разве оно резон, чтобы определять будущность Александрин?

– Да что за будущность? У барышень она одна – замужество, кладовая с припасами да споры с челядью. – Антон пренебрежительно махнул рукой, выражение его лица не поощряло развивать эту тему.

Известие о предопределенной Сашенькиной участи не просто ужалило Флоренция, но впрыснуло под кожу – за ухо, где тоненько и нежная ямочка, – смертельную порцию яда. Теперь тот разливался по жилам, стопорил кровь, сгущал ее, делая трудными движения, дыхание, рассуждения. Когда точно такое же предположение высказал Игнат – а ведь он вовсе не дурень стоеросовый! – художник отмахнулся, посмеялся, пришлепнул, как назойливого комара. Выходило, что напрасно. Так скоротечно захлопнулась его греза, его невысказанная, от самого себя скрываемая химера. Так походя, как об очередной премьере в провинциальном театришке, сообщил ему Антон указ о казни. Хотя в целом и не приходилось уповать на помилование…

Не то чтобы он всерьез надеялся заполучить в спутницы беспримерную зеленоглазую красавицу Александру Семенну, дерзкую, умную, пронзительную в своем совершенстве… Нет, не помышлял и многажды запрещал себе… А все же приходила она снами, будто они не просто друзья и почти родственники, а что-то другое промеж них, гораздо важнее общих воспоминаний и вообще всего… Уж он ли не корил себя, не пробовал заслонить ее образ каким-нибудь иным! Он и Нежданой рад увлечься, лишь бы та затмила Сашеньку, и кем угодно. А все не складывается, или просто мочи недостает…

Значит, кончено. Остается только напрячь всю волю и претвориться в равнодушного, пусть для этого придется хоть кому раскрыть объятия – хоть коварной мавке, хоть самой Бабе-яге! Между тем здесь и сейчас надлежало умозаключать, подбирать фразы и резоны, убеждать – одним словом, продолжать жить, существовать. На оное же не имелось ни сил, ни желания.

– Не думаю, что оно верно, между тем опустим… – вымолвил он со вздохом и тяжело опустился на кушетку. – Судить не берусь. Однако ответь мне: не замечал ли ты за ним тяги к вину?

– Ну, не столь тяги, сколь пригубить может. Нетверд, видать, в магометанской вере. Однако это простительно, рос-то он среди православных.

Листратов поморщился:

– Ясно. И ты всерьез полагаешь, что он готов пожертвовать своим именем, свободой, коли вскроется злодеяние, и вообще всей будущностью ради тебя, такого драгоценного родича? – Художник откровенно насмехался. – Много же ты о себе мнишь!

– Да не то чтобы пожертвовать… Говорю же, у них нравы таковы.

Лампа струила свет тусклый и трепетный, он бился в колбе желтеньким мотыльком, которому хочется на волю, да недостает сил. Между тем темнота становилась определенней, телесней, с берега доносились уже не скрипы и возня, а тихая добрая песня про любовь. Что и говорить, кому-то с ней везло, но только не Флоренцию!

Елизаров все это время легкомысленно расхаживал по мастерской, довольный своим, как ему казалось, ладно склеенным сюжетом. В его миропонимании все встало на свои места, недоставало только, чтобы и приятель согласился с нарисованной им картинкой, потом же сказал, что делать дальше. Так у них повелось с детских уроков живописи, когда маленький Антоша ни за что не желал отставать от лепшего дружка Флора. Он малевал что-то от души, но без старания, и после ждал, едва не приплясывая, похвалят его или засудят. Второе приключалось чаще… И в этом затянувшемся разговоре, хотя дело вовсе не касалось изобразительных дисциплин, последовало сродни тому.

– Вот что, любезный Антон. – Флоренций отпил воды, втянул побольше воздуха, наклонился, облокотя руки на колени, сцепил пальцы. – Алихан не имеет касательства к гибели Алевтины Васильны. Он приверженец древнего и запрещенного верования, творит ритуалы или просто причастен каким боком к огнепоклонникам… Как раз по оврагу, где течет ручей… и дальше там есть секретный шалаш. Место уединенное, диковинное. Вроде округа вся покрыта водой, а в шалаше сухо, тепло. И секретный знак, и кострища… Ты вспомни хорошенько узоры на его чудесном халате. Впрочем, погоди. – Ваятель протянул руку к столу, взял свою папку с рисунками, раскрыл, пролистнул несколько верхних и вытащил два из середины. – Вот погляди, оно фаравахар – древний знак, персияне оное придумали и украшали изрядно храмы, дома, одежды. Везде он у них самый почитаемый. У Алихана же на прелестном его одеянии подобное на спине будто крылья, а посередине, где положено быть птичьей голове с телом, неясный, но все же угадываемый силуэт. И вряд ли оно простая прихоть. Сам знаешь, совпадений в художествах не бывает, каждый штрих о чем-то говорит.

– Халат! – вскричал Елизаров. – Точно! Халат у него со знаком! Мать о чем-то таком шепталась с ним! Как же ты прозорлив, лепший мой Флорка! И не один халат, паки у него шкатулочка имеется и вышивка на мешочке с ладанкой. Просто я… я не думал, что это как-то можно растолковать с пользой для дела.

– Дальше. Алихан в субботу навестил меня, дабы поссориться – из-за твоей обидной горячности, между прочим, – а подол халата мокрехонек. Больше того: в сумке его я узрел змеиную шкуру, каковую прежде приметил у другой особы… у другой… Оная особа и привела меня к тому шалашу с его секретным знаком. Сложи два и два. Он просто скрывает свои взгляды на небезопасный предмет. Отсюда и отлучки, и костры, и знаки. Теперь второе. Давеча я полагал, что меж ним и Алевтиной Васильной присутствовало нечто недозволенное…

– Ни в коей мере! Тина любила меня одного! Знал бы ты… – Антон яростно вскинул брови, поднял руку, готовый обрушиться с негодованием и бранью.

– Прошу тебя, не кипятись и не спорь, – властно продолжил художник, не давая тому перечить. – Когда речь заходит об убийстве, надлежит требушить все без исключений. Так вот. Я полагал, что между ними есть тайные сношения, что… Ты понял, о чем я. И оное лучше похоронить, нежели обнародовать. Кабы не поведанное тобою сейчас, не сватовские цели его, я бы еще мог подумать, что одно другому не помеха, то бишь можно исповедовать огнепоклонство и иметь преступные намерения в отношении Алевтины Васильны, дабы избежать огласки. Но теперь – нет. Ты не чужой ему человек, он тщится назвать тебя вскоре братом. Замышлял бы зло – приискал бы и иной случай, безопасный для тебя и для всего Заусольского… Нет, не он. Твои же доводы вовсе смешны. Стань Алевтина Васильна тебе венчанной супругой, не усилится ли тем влияние самого Алихана, паче быть ему зятем правильным и преданным фамильному делу?

– Как все просто у тебя, я и не думал, не прикладывал одно к другому, – огорчился Антон, еще не принимая на веру, но уже чуя, что опять его поправляют немилосердно, что хорошей отметки за урок не видать, как грибов в засуху.

– А тут и не может быть сложного.

Флоренций хотел вставить, вообще-де не похоже, чтобы Антон о чем-то думал, но посчитал, что тому достаточно печалей и без его сверхурочных едкостей.

– Видишь ли, понапрасну оговоренного тобой Алихана вряд ли следует причислять к сорвиголовому разряду. Сперва мне поверилось, что из-за дикаря он мог ополчиться, а когда пришел с одними лишь словами – не с ножом и не с пистолем – ругаться за твои недалекие речи, то сразу разуверилось в оном. Кто за слово убить горазд, тебе бы тоже не спустил обиды и мне заодно – за то, что слушал тебя. Нет, никакой он не дикарь и не душегубец…

– Но кто же, кто же тогда? – Елизаров быстро, слишком быстро распростился со своей идеей, кажется, он всерьез и не зажигался ею, не горел: подначился, помаялся тлением и затух.

– А тебе не приходило в голову, что у Колюгов имелись недоброжелатели из прошлых лет? С тобой Алевтина Васильна чем-нибудь делилась?

– Про что? Про кого?

– Про неких господ, с кем у них водились нелады и кто нынче пребывает окрест.

– Н-не упомню… Делиться-то да, говорила, но ничего путного. Или я не затвердил. Вот если бы она тебе рассказала…

Художник молча с ним согласился: да, вышло бы в разы лучше, порасспрашивай он сам ее в бытность на земле обольстительной белокурой сударыней. Теперь же поздно.

– Но ты все же повспоминай. Досуга у тебя много, так что перебирай речи, взгляды, жесты, иные детали. И не только ее самой, но и тех, с кем она сношалась у тебя на глазах. Из мелочи может вылупиться отгадка.

– Ты скажи, про кого наверняка вспоминать. Много было хоть разговоров, хоть сношений.

– Про всех. Покамест не зрю, про кого именно. Для злодеяния нужна настоянная годами вражда либо страсть. Старые счеты могут сводить старые знакомцы.

– А почему же ты думаешь, что это старые счеты? Почему не разбойники?

– Про разбойников я тебе уже толковал. А старые счеты – понеже новых у Алевтины Васильны составиться не успелось.

Антон надолго задумался, допивая до дна стакан с водой. Флоренций молчал. Матримониальная предприимчивость покойной могла породить не одного недоброжелателя, а множество. Надлежит всех перебрать, досмотреть… Надо же выручать Антошку, хоть и дурень он, и шалопай, и никудышный совсем расследователь.

– А я знаю, кто точно мог рассчитаться с бедненькой Тиной, – вдруг выпалил дурень и шалопай. – Это брат ее, Алексей. Он за опороченное имя наказал сестрицу. Точно он. Больше некому.

…И вскоре все получилось: дряхлый седоусый мастер отдал ему подвеску. Красотой она затмевала прежние серьги, хоть в тех было две жемчужины – две, а не одна. Остатков его жалованья не хватило, чтобы оправить в серебро, пришлось занять, ибо не желал он пускать на сие те нечистые деньги.

Про них отдельный разговор, их еще отмаливать ночами без сна, снявши апостольник драгоценный. Он их копил в отдельной котомке, в сундучке под образами. Вроде очищались, да разве ж от такого очиститься? Он против воли ими замарался, но без них его заводику, его мечте, всей его России не встать с карачек. Без этих невеликих денег он даже печь не построит. А без печи заводу не быть, а без завода – фратернии, без фратернии, без многих в том роде – всей державе так и стоять по колено в пашне, не выбраться ей. Перестроить, подковать, настегать, чтобы выпрыгнула, заторопилась, полетела вскачь, обгоняя спесивых европейских соседей, – вот его великая цель. Стряхнуть перхоть с могучего тела Отечества своего, очистить его от репьев и струпьев, накормить досыта, чтобы заиграли мускулы. Для такого не жаль ничего – даже (прости, Господи, и святитель Спиридон иже с ним!) белейшего апостольника.

С деньгами получилось занятно. Она давно умела и промышляла помаленьку, он же ей требовался для заметания следов. Она все ему вывалила, сама же и обстряпала. Откуда у ней это… эти… он не спрашивал, но догадывался. Почему именно его избрала? Ответила, мол, видит, что ему для благой цели, и от него отказу не встретит, и не разболтает он-де, и не продаст. В первый раз он ужаснулся, вспылил, но не обругал ее и не продал. Да, не продал, как она и узрела внутренним своим оком. По зрелом же размышлении подался к ней вдругорядь, а она сама навстречу – тут как тут. О ту пору сговор меж ними и состоялся, хоть претило ему – еще как претило: до горечи, до скрежета зубовного! – а все ж позволил совратить себя, понеже заводик и фратерния важнее. Пуще всего – благо всероссийское.

Тем промыслом, непутевыми теми деньгами он и стакнулся с ремесленной братией. Когда приспела пора просить помощи, дабы превратить одинокую сережку в чудную подвеску, эти сношения пригодились лучше не придумать. Теперь в руке, в его собственной тяжеловесной ладони, струились и убегали куда-то цепочки – шесть или восемь, или… одним словом, сколько надо для совершенства. Линии их спутывались и расходились от двух тончайших пластин, каждая изукрашена мелкотравчатой, совсем не затрапезной вязью. Посередине закреплялась она самая – жемчужина, и все серебряные нити расходились от нее, словно лучи от солнца. В глазах мутилось, в горле пересохло, руки похолодели, и даже боязно стало, как бы снова не соскользнул его подарок, его драгоценное подношение самой желанной, самой нужной на свете. От страха потерять вдругорядь он сжал пальцы, и серебряные цепочки перепутались, застопорились крючьями. Седоусый мастер недовольно крякнул:

– Что же ты, барин, с ювелирной работой дел не имел, что ли? Негоже так, поломаешь еще!

А он не слушал, ничего больше не слушал и не хотел слушать. Он уже видел пред собой Алевтину с прелестным украшением на шейке, с непрочностью линий, стремящихся к ней – к жемчужной сердцевине. Тут у него вроде жар поднялся или что-то еще, голова закружилась, и как доехал до дому, где ночевал в дороге, чем платил, кому докладывал о себе – все словно в тумане или бреду. Но у себя в опочивальне уже прошло, как и не было. Завтра! Завтра он помчится на санях к своей возлюбленной! Завтра ему предстоит открыть ей, куда именно проляжет их совместный путь, их неповторимый путь, и куда приведет. Завтра будет самым счастливым днем, понеже начало всегда радостнее окончания, пусть бы и вначале тяжеленько, несподручно, да и вообще прокладывать дорогу не все равно, что шествовать по проложенной кем-то другим, хоть и ладно, отменно проложенной.

Алевтина ждала его в одиночестве: братец ушел старательствовать по делам, паче тщился разбогатеть. Ну ладно, не разбогатеть, так хотя бы добросовестно сводить концы с концами. Впрочем, куда ему… куда им всем… Вообще-то намечалось поговорить именно с Алексеем, с Тиной уж все сказано, с придыханием сказано и даже со слезами там, возле чужих портьер да в свечном угаре. Но нет его, и будто все как надо, так даже проще, лучше, когда без лишних глаз и ушей, когда только два сердца наедине, только две души бесприютные в привратницкой рая, уже ступивши на нижнюю ступень и подбираючись к верхней. Ах, как хорошо, как светло! И день зимний светел и благостен. И перезвон бубенцов еще не смолк до самого последнего, до глухоты. Он сказал ей:

– Душа моя Алевтина Васильна, вы не соизволили ответить, станете ли суженой моей, пройдем ли вместе наш путь отсель и до погоста?

Она так улыбнулась, что сердце завальсировало, забилось трепетно и так согласно ее кивкам, ее губам, ее волнующимся кудрям.

– Ах, к чему же вы про погост? – Ее глубочайшие, прекраснейшие глаза загорелись весельем. Пошутила так.

– Простите, я не о том хотел… вовсе не хотел… Да вот же я подарок вам принес, полюбуйтесь!

Он с величайшей осторожностью вытащил футляр, который тоже пришлось купить у того же седоусого мастера (иначе неприлично, иначе будто нашел драгоценность затерянной в старом комоде, а не заказал у самого лучшего городского мастера), вытащил и протянул, потом подумал, открыл левой лапищей, потому как правой тот футляр синий бархатный и держал.

Она, голубица светлая, ручку протянула, доверчиво посмотрела на него, просто посмотрела, а у него уж душа в пятки. И взяла. Не футляр, только подвеску.

– Ах, какая милая вещица! – только и выдохнула.

– Вы ведь примете эту… это скромное мое подношение? – От сухости в горле слова звучали вроде покашливания хриплого и отрывистого, между тем он желал стелить мягко, вовсе не колоть.

Ничего не сказав, только дыханием сладостным опаляя, она так мило, так естественно приложила подвеску к груди, что его сердце едва не разорвалось от щемящей, счастливой боли. Такое случается, когда исполняются самые заветные желания, не успевшие быть высказанными, а уже исполненные всевышней волей Господа нашего.

Она протянула ему руку для поцелуя, и он припал к ней, и не сыскалось бы тем часом во всем уезде, во всей губернии, во всей державе огромадной человека светозарнее. Подвеску же опустила на уголок стола, забыла о ней, как и должно всякой бескорыстнице. Она ведь не о жемчугах пеклась, а о добродетели, об устроенности сердечной, а не о докуке денежной.

Потом они сели рядышком, девка принесла кофей, а он подробно и в красках поведал ей, ненаглядной, какова будет их жизнь. Про все рассказал без утайки, даже про апостольник свой, про веру в праведную жизнь, не говоря уж про стекольный заводик… Она так очаровательно хлопала своими густыми, неповторимыми ресницами, он едва не сомлел. А слушала как! Как сказку, не иначе…

Той ночью он вовсе не спал, ел много простокваши, почитай всю съел. Про завод считал. И деньги считал, да, грешен. Правда, все равно получалось мало, но так он и вовсе урезал себе долю, едва на пропитание и на выезд, а больше ничего… Ведь главное – Алевтина, его Алевтина и его апостольник. Зато после, уже много позже, когда даже не дети, а внуки и правнуки их станут хозяйничать на построенных костьми заводах, будут вспоминать добрым словом всех, кто начало положил, кто у истоков стоял. А его в самую первую очередь, потому как кто вдохновитель, если не он? Но эти мысли пустые, негодные. Не место им в его голове, под его апостольником. Они тщеславные и прочь их, прочь! А праведные – сюда, да побольше, добро им пожаловать.

…В ту ночь он не подумал, что обещание ее так и не прозвучало в тиши зимнего вечера, а оправленная в серебро черная жемчужина так и осталась лежать забытой на уголке чайного стола…

С тех пор как в голове прояснилось все-все, до мельчайшего, несущественного даже, неважного штриха, его будто сопровождал повсюду праздничный, хрустальный – да нет же, не хрустальный, а стеклянный! – замечательнейший на всем белом свете стеклянный звон. И чудеса начали происходить сами собой: то никак не удавалось завести в губернских кругах полезных знакомств, а тут сразу прокурор с чиновником для особых поручений проезжали мимо, да у них надорвались полозья. Остановились, конечно, у предводителя дворянства господина Сталповского, и тот, не будь простаком, задержал их своим отчаянным гостеприимством едва не на неделю. Более того: не преминул устроить званый обед, пригласил самых тузов, рассадил, стол накрыл по-королевски, музыканты приглашенные на скрипочках дзынь-дзынь, дамы в шелках, попугай ручной в клетке. А после обеда и прочим всем дозволили поклониться, рассказать в двух словах, каковы виды на замечательную уездную жизнь и каких благ желаемо причаститься от властей.

И он осмелился поделиться своей стеклянной задумкой, с заиканием и сбивчивостью говорил, мол, только прожект, мечта самая заветная, выношенная, лелеемая трепетно и с младых ногтей, и вовсе не за ради корысти и прочая-прочая… Господин чиновник для особых поручений оказался молод и скор умом, он лихо подхватил все сказанное и еще недосказанное, облек уже в свои слова и почти зааплодировал, заголосил:

– Браво, вот таким дворянством и будет гордиться наша губерния! Побольше заводов надо строить, мануфактур, фабрик открывать. В том видится будущее богатство, и в министерстве подобное поощряемо, и вообще.

Про государя императора, выходит, умолчал, но и без того понятно – не обязательно каждый раз полоскать его высочайшее имя.

Так и сложилось у него определенное воззрение, что поддержка будет и уездные власти не покривят морд, раз губернские уже похлопали в ладоши. Все хорошо. Ну раз такое дело, то и незачем тянуть, пора закатывать рукава. Но сначала решить все как следует с отставкой и жениться, непременно жениться на обворожительнейшей Алевтине Васильне, на белокуром ангеле, на единственной во всем свете.

Ах, зачем он тянул?.. Отчего так преступно медлил?.. Почему не настоял и не обвенчался с ней сразу после Рождества?

…Да полноте, удачно сделалась протяжка, правильно наставила его невидимая, но твердая рука Господня и святого Спиридона иже с ним. К чему такая спутница: неверная, коварная, не споспешательница, а разорительница?

Да, вся трагедия его жизни – это самая третья, она же предпоследняя, беда. Он слишком яростно, напористо толковал Алевтине про будущий завод. Она сникала, кисла, а он не видел того, не понимал, распалялся и слышал лишь себя самого, нисколечко не ее, и не подозревал ее ни в чем плохом… Не подозревал и не прозревал… Не помышлял за ней предательства.

…Она вызвала его запиской. Еще зима не закончилась, метели последние так и били в окна белыми тугими кулаками, могли и в морду ударить, но для того высокий бобровый воротник, хоть и побитый молью, но еще готов служить не одну зиму… М-да, не одну зиму… Да к чему это теперь? Он думал, что она видеть хочет его и говорить с ним про оглашение помолвки и про тихие житейские дела, кои все больше по женской части, а громкие по мужской. В тех разговорах они сблизятся, как положено будущим супругам. А время еще есть, надо же ей озаботиться постелями, подушками, посудами, столом тем же и лавками – на первое только время лавками простыми, деревянными, но потом обязательно будут и стулья витые, и канделябры бронзовые, и оттоманки бархатные, и все-все-все… Или не будет? Зачем это барство, если не стяжательствовать, а жить просто и честно? Нет, пожалуй, не будет их совсем. На лавках тоже сидится неплохо, очень удобно, если сверху покрыть толстыми перьевыми тюфяками. Но все равно, конечно, она не в силах перестать про такое думать, заботиться.

Братец ее снова отсутствовал, его всю зиму волновали одни лишь собственные дела – желал приискать себе места и о том радетельствовал с завидным усердием, однако без толку. Что ж…

Она встретила его без теплоты, вроде подморозило ее последними метелями, или простужена, или сонная, или еще что. Куталась в шаль. Прихлебывала чай из высокой, тонкого фарфора чашки. Не улыбалась… Красивая была безудержно, безнадежно… И все сказала там же без кривляния, с прямотой завидной и оттого пугающей:

– Послушайте, сударь, почему бы вам не оставить все эти лукавства? Я ведь вам обещания не давала. Мы не во Франции, где такое извинительно и люди ко всему привыкшие, до всего любопытные. Наша отчизна не попущает фокусничанья, есть заведенный отцами и дедами уклад, порядочным дворянам положено ему следовать неукоснительно. Вы же… вы же вовсе не следуете им, напротив, желаете тот уклад порушить.

Он лишился дара речи, не знал, чем отпираться от ее ужасных, немыслимых слов.

– Как же так? Я только и могу, что думать о вас, потому что иначе невозможно, да и незачем.

Она сжала губы в точечку на лице, собрала их, будто завязала мешочек у горлышка. Лучше бы ему и оставаться таким, не развязываться. Но нет, после промолвила с досадой:

– Вы сделали мне предложение, но не удосужились озаботиться ответом. Так вот: боюсь, мне не будет позволения принять вашу достойную руку. Прошу простить.

Тут раздался гром со многими звонами – это разбилась его стеклянная мечта. В ушах – пенька льняная, в глазах – пелена серая, беспросветная. Сразу сделались ненужными и заводик, и все прочее. Как же без нее? Она была той необходимостью, тем мостиком вихлястым, без которого он не мог прошествовать на другую, нужную ему сторону. Опорой служила.

После он еще дважды или трижды пробовал подступиться к ней, она же будто застыла в своей непонятливости, неприступности. Только хотела подарок его вернуть, да он не принял, спрятал руки за спину и замотал отчаянно головой. Так замотал, что едва апостольник не сверзился, а о том и помыслить страшно. Она ухмыльнулась, а он не желал забрать назад, потому что оно, жемчужное украшение, вроде ниточки, больше того – цепочки серебряной. Связывает она их – его самого и белокурую прелестницу, обманщицу. Так и не принял, не поверил, что на этом все, что теперь его стезя одинокая и совсем без опоры остался он на всем белом свете… Хотя почему же без опоры? Разве святой Спиридон не надлежащая опора ему и всем?

И он застелил суровым сукном лавки деревянные, где они будут сидеть рядком, счастливые и сытые простой добротной пищей. Ей угодно кого другого, дабы на перинах да в лаковых каретах пропутешествовать всю ее жизнь. Приискивает богатых да многоземельных, кто кровавым потом людским набивает сундуки, кто дальше своей загребущей пятерни не видит.

Она же – ничего. Вроде и забыла, вроде то шутка случилась очередная, не больно веселая, но легче легкого запамятовать, не повторять. Он же не мог покамест выкинуть ее из построенного в грезах большого, простого и справедливого дома.

М-да, он страдал… Страдал, как велено в заповедях. Куда ж без страданий? Всегда и всем известно испокон, что праведника крест – страдать. И со временем даже отрадно стало, даже сладко щипало глаза от тех страданий. Значит, Господь его испытует, он угоден Господу со своими стеклянными мечтами, в своем апостольнике. Алевтины же он не избегал, хоть и больно становилось смотреть на нее, на ее непревзойденную красоту. Пусть. Это тоже испытание. Она же виду не подавала, что недавно еще совсем, что едва-едва не сделались они сужеными, не поклялись вечными словами быть вместе в горе и радости. И подарка его – жемчужной подвески в серебре – так и не вернула ему.

В понедельник тучи заволокли спозаранку небо и грозились снова разродиться проливнем. Невзирая на это, Полынное навестили Семен Севериныч с Асей Баторовной и Александрой, прибыли попенять за скрытность и сразу же помириться. Елизаровы соглашались, что Антону лучше пребывать подале от Заусольского, про Алихана же и ссору с ним не обмолвились ни словечком. За долгие три часа не проговорилось ничего интересного, одно перетирание известных обстоятельств. Только Сашенька показалась еще прелестней, тревога явно красила ее тонкое лицо. Они убрались, потому что нагрянули следующие гости – длинный Пляс с Глафирой. Их явно привело любопытство самого праздного и оттого отвратительного толка. Тем не менее пришлось потратить время. Барышня выглядела не особенно расстроенной, ее больше волновали погоды: не хотела венчаться в хлябях, дабы не измарать нежнейшего батиста. Иван Спиридоныч мало говорил о покойной, все больше об Антоне. Он утверждал, почти уговаривал самого Листратова, что приятель их жив и скрывается, причем считал это самым верным, бесспорным ходом. Можно сказать, не сомневался в виновности Антона. Притом на вопрос, где они сами проводили тот злосчастный день, Полунина ответила сразу и без запинки, мол, шушукалась с портнихами и кружевницами, выбирала куски полотна и все время думала, мол, хорошо бы посоветоваться с кем-нибудь, не лишенным вкуса. Алевтина не раз приходила ей на ум, Александра тоже, но больше всех сумел бы помочь, конечно, наперсник и давний приятель детских игр Флоренций с его прославленным глазом, с его отменно развитым чувством прекрасного. Пляс долгонько думал, после пробормотал что-то бессвязное, вроде строчил в сугубом одиночестве письма и не заметил, как пролетел день.

Потом они убрались, пожелав ваятелю в самом скором времени обрести богатых заказчиков. Уже ввиду сумерек, раскланявшись с ними, он наскоро перекусил, поднялся к себе, посидел перед подоконником, положив на него свой амулет, свою непонятную и вместе с тем мудрую Фирро, покормил ее лунным светом, потолковал с ней, а на самом деле с самим собой.

Он завалился спать задолго до полуночи, а проснулся будто выстиранным, но не высушенным, только небрежно отжатым. Спину ломило, голова гудела, руки не подчинялись. В таких случаях нет лучшего лекарства, чем крепкий чай, сдобренная маслом каша и снова чай.

За завтраком Михайла Афанасьич тоже пожаловался на головную боль и списал недомогание на дождливость за окнами. Листратов согласился с ним.

Вторнику следовало начаться визитом к Антону, а после него – к Алексею Васильичу Колюге, но опять не задалось. Словно по великодушному пророчеству Глафиры и ее Пляса, в Полынное прикатила родственница Анфисы Гавриловны с намерением познакомиться с фряжским ваятелем. Не исключалось, что может быть сделан заказ. Записка, которой долженствовало предварить появление томной Маргариты Викентьевны, задержалась и пожаловала уже после нее самой – буквально через четверть часа. Что ж поделать, таковы раскисшие дороги и вечная российская необязательность! Эта мелочь ни капельки не испортила знакомства, как раз и Зизи поправилась, составила гостье чудесную компанию. Правда, теперь пришла очередь хворать Семушкину.

Маргарита Викентьевна с ее полуприкрытыми веками, длинной ломкой шеей, богатой русой косой-короной вкруг темени в три обруча произвела впечатление особы сомневающейся и ничегошеньки не смыслящей в искусстве. Под ее бледной кожей множились синеватые прожилки, делая и само лицо сродни мертвяцкому. Как бы то ни было, в изваянии это уберется. И еще можно будет поправить слегка вздернутый носик.

По всей вероятности, сию даму подговорила Анфиса Гавриловна, хотела просто поддержать вниманием. Равнодушная Маргарита Викентьевна не обещала вернуться и уклонилась от трапезы в обществе Донцовой и ее воспитанника: кажется, она спешила отчитаться перед родней, что отбыла повинность с честью. Ее проводили, уселись за стол вдвоем, как в прежние, уже позабытые времена. После обеда Флоренций собрался к Антону, того пора бы побаловать пирогами и разговорами, но не успел. И хорошо, что не успел.

Аккурат после компота во дворе раздался отчаянный гогот, и вскоре ввалились двумя сбежавшими с бойни и оттого весьма довольными кабанчиками Георгий Кортнев и Скучный Василь. Не стоило даже гадать, зачем пожаловали – желали справиться про Антона, но с какими резонами?

Они отказались от застолья и были препровождены Флоренцием в гостиную. Зизи задержалась в столовой отдать распоряжения. Едва успев присесть на краешек софы, Скучный Василь повернул речь на покойную Алевтину:

– Согласитесь, в таком исходе мало удивительного? – Он дернул уголком губы, что означало скепсис. – Преставившаяся ни в чем не знала меры: ни в обольстительности своей, ни в дерзости. Такие барышни имеют свойство быстро сгорать. Это очевидно и вполне закономерно.

Оба гостя дружно посмотрели на Флоренция – видимо, меж собой они уже наговорились предостаточно. Он ответил коротко:

– Прошу меня простить, не имел чести регулярно с ней общаться. Не более двух-трех раз, и то вскользь. Посему не берусь судить.

– А что насчет какого-то примечательного украшения на шейке? Говорят, что жемчуг, еще и черный. Честно признаюсь, я на ней прежде ничего в таком роде не замечал. – Георгий Ферапонтыч безо всякого такта уцепился за детали, как будто речь шла о каком товаре или лошади на продажу. – Давеча я специально выспросил Анну, а у ней, сами знаете, глаз – алмаз. Так вот: она тоже ни разу не видела такого украшения. Сестре я верю безоговорочно. Впрочем, у Флоренция око не хуже, а может, и лучше. Не будешь ли так любезен поделиться наблюдениями?

– Повторюсь: мы мало общались, я ее украшений не запоминал. – Ваятель равнодушно пожал плечами.

Скучный Василь потер подбородок, что-то припоминая.

– Черный жемчуг я наблюдал только у одной барыни в нашем уезде, – медленно промолвил он. – У Аси Баторовны Елизаровой. Прекрасный жемчуг, скажу вам. Там ожерелье целое, не одна штучка.

– А разве у Алевтины Васильны имелась только единственная жемчужина? – Флоренций притворно зевнул, в голове же быстро прикидывал, кто мог живописать подвеску.

– Говорят, что одна-одинешенька, серебряными нитями опутана.

– Вот как? А кто говорит? – Вопрос принадлежал художнику, адресовался Георгию Ферапонтычу, но ответил на него Скучный Василь:

– Кто-то мне рассказал, сейчас уж право не упомню. Однако прелюбопытно, погребена ли она с той жемчужинкой или нет? Что-то я не заметил ее в гробу.

– Еще бы! То ведь саван, а не бальная роба, – хохотнул Кортнев.

– Думаю, что украшение отдали родне, они ведь небогаты, и, возможно, оная вещь фамильная.

Флоренций не успел договорить, как в гостиную вошла Зинаида Евграфовна, закончив тем не вполне благопристойное обсуждение.

Они все вместе похныкали о пропавшем Антоне, потом помещица ушла проведать господина Семушкина. На авансцену опять выступила покойная Алевтина Васильна.

– А согласитесь, к сему печальному происшествию причастен кто-то из местных, не пришлый? – Кортнев вскочил и пробежал до окна, вроде как ему почудилось нечто или некто за занавеской.

Листратов промолчал, а Скучный Василь счел долгом поддакнуть:

– Разумеется. Кто же еще! Чьи кони-то!

Намек его выглядел совсем прозрачным, Флоренций нахмурился, и гость поспешил исправиться:

– То есть это, разумеется, ни о чем не говорит, трагедию могли сопровождать любые декорации, но все же…

И тем не менее оба примолкли, а дирижерская палочка беседы оказалась в руках художника. Он воспользовался ею для оборонительного маневра, переведя дискуссию в сослагательные сферы нравственности:

– Вам ведь известно, господа, что мы с Антоном росли если не братьями, то кузенами. Оно отчасти объясняет мою адвокатскую позицию, но и дает мне право высказать наблюдения. Господин Елизаров мягкосердечен, кабы ему вздумалось кого убить, он призвал бы пистолет или яд. Пожалуй, скорее яд. Кровавые жестокости претят ему, оные больше для людей решительных, бесстрашных. Преступление ведь требует отменной храбрости, коей Антон, к счастью или к сожалению, не наделен.

– Не спорю. Наш приятель – отменный шалопай, ну и что с того? Разве не могло это все приключиться невзначай?

– Невзначай? Нет, невзначай ноги арканом не связывают, и из брички вон не выпихивают, и коней не стегают. Нет, любезный Василь, только не невзначай.

– Со своей стороны замечу, что тоже поражен зверством содеянного. И умелостью.

– Именно что умелостью. Злодей знал, как поступить, оно ему не впервой. – Листратов закруглил мысль вместо Скучного Василя, пока тот искал верные слова для смыслов. – Признаюсь, оно смущает меня паче всего прочего. Ведь могла избраться казнь иная – не столь безобразная.

– Наш одаренный друг мыслит как художник, иначе ему несподручно… – грустно улыбнулся Георгий Ферапонтыч. – Да, безобразная смерть, чересчур безобразная для такой восхитительной барышни.

– Бессмысленно безобразная, коли позволишь добавить. На такое нужны не воля и не расчет, а нечто навроде помешательства. Так что имеет смысл с пристальностью выискать оголтелого либо попросту сумасшедшего.

Флоренцию померещились шаги в вестибюле, он вскочил, прикрыл дверь, боясь, как бы им не воспрепятствовали. В гостиной витало осязаемое желание пооткровенничать, и его не следовало выпускать или рассеивать всуе.

– Мнится мне, ты не встречал подобной жестокости, посему везде ищешь осмысленности. – Георгий Ферапонтыч забарабанил пальцами по наливному яблочку, которое уже давно держал в руке, но так и не надкусил. – Мне же привелось… Аристарх Стародворский, к твоему сведению, был точь-в-точь таким, к тому же отменным подлецом. Он истязал безответных, кто слабее, без разбору, без причины. И это замечалось всеми, не мной одним. Сестра его терпела в силу долга, просто не понимала, как можно иначе.

– Полноте-с, Георгий, – придержал его Скучный Василь. – Неблагопристойно так поносить усопших.

– Я не поношу, я просто докладываю нашему другу Флоренцию, так как он не имел случая представиться этому отъявленному негодяю. Аристарх был жесток просто потому, что жесток, потому что так хотелось, сладострастие какое-то испытывал.

– Отнюдь. – Флоренций наклонился вперед на своем стуле, превратился в слух. – Мы единожды виделись с твоим покойным зятем – на похоронах супруги Самсона Тихоныча, так что не привелось сойтись поближе.

– Вот посему имею честь доложить: зверь, ирод, вероотступник и подлейшего свойства лгун.

– Как нелестно ты его аттестовал, однако…

– А что еще можно сказать про того, кто живым курам ноги вырывал с жилами вместе, и даже козам копыта отрубал топором, связавши тех, вымя вырезал, телят лишал рогов? Собак вешал или, хуже того, живьем в огонь бросал. Впрочем, кур тоже бросал. Без цели, прошу заметить. Крестьяне же от него сбежали, прежде взбунтовавшись. Это случилось после того, как троих уморил: двух забил насмерть батогами самолично, а третьего сгноил в карцере. То бишь в подполе, который именовал в шутку карцером. И девки еще, но то отдельная повесть…

– Это правда, дорогой Флоренций, – добавил Скучный Василь. – Я неплохо осведомлен о привычках и характере сего малосимпатичного человека, так что у Анны Ферапонтовны имеется веский резон не проливать по нему слез.

– И как же погиб господин Стародворский? – Флоренция заинтересовала сия драма, тем паче она уводила беседу в сторону от Антона.

– Его кто-то убил на войне.

– На Кавказе?

– На Кавказе, где же еще! – не без ехидства рассмеялся Георгий. – Однако ты напрасно примеряешь на меня костюм скрытного убийцы. Мы с Анной тем временем пребывали в Тифлисе, Аристарх же был снаряжен в поход с армией.

– Да я вовсе и не думал…

– И я тебе больше скажу: погиб он не в бою, имеется предположения, что его казнил кто-то из своих, поскольку имело место в лагере, и противника там по понятным причинам не наблюдалось. Однако преступника не нашли – кажется, не особо искали.

– Как можно? – ахнул Флоренций. – И как допустима безосновательная жестокость, вошедшая в привычку? Впрочем, ныне мне уж неудивительно, что Анна Ферапонтовна не упоминает своего почившего спутника.

– Я так и знал, что общество удивляется сему обстоятельству. – Георгий тронул за локоть Скучного Василя, тот кивнул не без удовлетворения. Очевидно, они промеж себя обсуждали не одного Антона, но и Флоренция вкупе с ним. Кортнев же продолжил совсем иным, приподнятым тоном: – Однако сии подробности и в самом деле не имеют отношения к гибели Алевтины Васильны. Это к тому, чтобы беспричинные зверства не фраппировали, и просто для интереса, не более того.

Разговор петлял, но раз за разом, осторожно или по-медвежьи возвращался к саднившей теме гибели Алевтины Васильны. Так ярмарочный Петрушка напяливал маски, но под каждой торчал его собственный картофельный нос. К чаю, который все-таки заставила выпить настойчивая не в меру Степанида, стало очевидно, что лгун из Флоренция неважнецкий, и вряд ли он смог провести своими скупыми ответами проницательного Скучного Василя и острого умом Георгия Ферапонтыча. Ни один из них не верил всерьез, что в Полынном не знают о месте пребывания Антона.

Ваятель пробовал разные тактики, допрашивал с пристальностью судии, где изволили пребывать его гости в тот злосчастный час. На это Скучный Василь брезгливо дернул плечом:

– Я? Я грешен: тем днем проспал, перебравши накануне.

– Прошу простить мою скверную память: не упомню, – быстро добавил Кортнев.

Между тем на дворе началось очередное светопреставление, и сидеть за столом пришлось еще долго, мучительно долго. Грозы протыкали сломанными стрелами потемневший и скрюченный ветром мир, слышался хруст ломаемых веток, всхлипы тесовых крыш и жестокие перестрелки жестяных. Незрелые плоды осыпались с яблони зелеными градинами, забытая метла била черенком по перилам, как деревянным отчаявшимся лбом. Из-под сенной телеги все хотела выбраться отставшая от стада гусыня, все тянула свою хилую голову на тонкой шее, гоготала, призывая на помощь то ли вожака, то ли детенышей, то ли просто птичницу. Ее хлопало по клюву потоком с крайней тележной доски, и приходилось убираться назад, прятаться под собственное крыло. Но и там не находилось покоя, и она снова и снова выпрастывала шею и жалобно разевала рот.

Наконец и этот дождь закончился, и этот день. Гости отбыли к себе верхами. Кабы прибыли в коляске, неизвестно, осмелились бы тронуться по растерзанной дороге или нет, не побоялись бы потерять в грязи колесо или вовсе утопнуть. Художник снова не повидал Антона, не отнес кушаний, не отвлек от горемычностей беседами. Плохо. Самому же все настойчивей хотелось встретиться вдругорядь с Нежданой, встретиться и закончить их заманчивый, хоть и непристойный сюжет. Она явно слишком много знала из того, что творилось окрест, знала и могла помочь, знала и молчала. Торговалась ли? Какова же тогда цена? Неужто он сам?

И утро третьего дня не обещало просвета среди бесполезностей. В среду предстоял очередной сеанс с Анастасией Кирилловной Шуляпиной, она наверняка прибудет с батюшкой. Флоренцию предстояло сочинять портрет, а желание отсутствовало напрочь. Об эту пору посидеть бы с Антоном, поумозаключать, кое-что уточнить.

К утру дождь умаялся и тучи отступили за холмы на той стороне Монастырки. Небо глядело умытыми очами, они оказались ослепительноголубыми, пленительными. Под их наблюдением лучше всего заниматься этюдами или просто бродить в прохладном, напитанном живой влагой лесу. Оба занятия казались соблазнительными, и он выбрал первое, дабы не удаляться от усадьбы и встретить капитан-исправника во всеоружии. Рисовать хотелось Неждану с ее мавкиными повадками, но пришлось ограничиться безотказной Снежитью. А что? Лошадь – предмет не менее сложный, со своим характером и настроением, требующий изрядной обученности, паче того – одаренности.

Сперва вычертился силуэт вполоборота, будто кобыла смотрела поверх макушки художника вправо. Такая, слегка задранная, она будто рвалась в галоп или уже летела во весь опор. Он прищурился и дал еще немного ярости повороту головы. Теперь точно морда скачущей лошади, не праздно жующей. Это много лучше позирующих салонных коней, тех полным-полно, и они строят гримасы похлеще красавиц.

Раз он выбрал поймать и запечатлеть движение, то гриве должно развеваться, а не висеть миролюбивыми слипшимися прядками. Уголек наметил штрихами направление скачки, закруглил лоб и обозначил над ним челку. Все это время взгляд его оставался прикованным к листу, а не к модели. Зачем тогда стреножил Снежить и привязал к жердине, зачем вообще она тут, а не пасется на лугу? Рисовать с натуры – значит именно смотреть и повторять увиденное. Он же придумывал, безбожно врал.

Недовольный собой, Листратов взялся за глаза – выпуклые, чернющие, полные нечеловечьей, какой-то первородной доброты. Через четверть часа они смотрели на него в упор, но принадлежали другой лошади, не мирно двигающей челюстями, а азартно догоняющей ветер. Глупо и бездарно!

Сухая тряпица отправила в небытие и первую и вторую, рисунок начал складываться заново. Теперь Снежить игриво поводила головой, художник поймал ее в полунаклоне. На этот раз сначала появилась морда со всеми дотошностями, потом ноздри, взор, а грива – в самую последнюю очередь. Он долго промучился с тушевкой, чтобы белая масть на белой же бумаге смотрелась именно тем, что есть, а не серой или какой иной. В итоге все получилось просто грязным, и второй этюд отправился вслед за первым.

Третья попытка принесла удовлетворение в части абриса, взгляда, гривы и окраса. Так чаще всего и случалось. Однако, отойдя на три шага назад, он разочаровался в размере. Композиция устроилась из рук вон: слишком мала, вроде он намеревался увековечить тройку, а сподобился только на одну-единственную кобылу. Художник отложил лист, отвязал соскучившуюся Снежить и пошел в дом умываться, переодеваться и после уж обедать. О подоспевшем для трапезы часе властно заявляло его нутро. Полдня прошло без толку, Антон наверняка исстрадался, а Снежить утомилась хуже, нежели проскакать бы ей до Трубежа и назад.

Тарантас с казенным мерином возник в воротах Полынного, когда Донцова и ее воспитанник уже утомились его ждать. Следы застолья давно убрались старательными руками челяди, неусердное этим летом солнышко уверенно устремилось вниз со сторожевого поста на зените.

Кирилл Потапыч раскланялся с особенным даже для него добродушием, Настенька порозовела в ответ на комплименты. Исправник, как обычно, нарядился в городское и треуголку, его дочь на сей раз выбрала не отвратительное желтенькое платьице и не розовенькое, а темно-синее, вполне взрослое, оттеняющее ее бледную миловидность. Так ей шло больше, позволялось грустить и убрать ненужную легковесность.

Огорчаясь, что светлого времени осталось совсем недолго, Листратов провел гостей в мастерскую, усадил Анастасию Кирилловну на табурет. Он хотел разделаться поскорее. Зизи последовала за ними, ей казалось невежливым оставить господина Шуляпина без положенной порции бесед. Степаниде она велела туда же принести чай с выпечкой.

Для начала художник попросил свою модель избавиться от броских сердоликовых сережек, которые ее портили и не шли к скромному чистому образу вообще и к синему платью в частности. Она послушно сняла. Так стало гораздо лучше. Он сразу принялся за работу. Лежавшие на столике украшения подкинули капитан-исправнику тему для разговора.

– Как поживает ваша безделица? – с ехидцей подмигнул он Флоренцию. – Не изволит жаловаться?

– Благодарствую, – в той же манере отвечал тот. – Не жалуется, напротив, велела кланяться вам за обережение.

– Какая ж она у вас, тьфу-ты ну-ты, отменно воспитанная! А что, от Антона Семеныча нет ли вестей? – Шуляпин так ловко, не меняя шутливого тона, спросил о больном, что ваятель непроизвольно вздрогнул: не готов оказался.

– Все по делам полицейской части вам известно поболее, нежели нам тут, – промямлил он и занялся Настюшиным носиком.

– Нам несть вестей, и предупрежу ваш вопрос: Семен Севериныч с его Асей Баторовной тоже есть пребывают в тоске и тревогах, – сурово промолвила Зизи.

– Ишь, в бега подался, – пробурчал исправник, но не прогнал с лица добродушного выражения.

– Кстати, хотел полюбопытствовать, ежели позволите… – Флоренций сильно выпятил Настенькин нос, тот стал сродни торчащей из земли луковице на лице. Хлебный мякиш тут же стер неудачу, но оставил грязь. Ваятель отвел глаза от рисунка, чтобы дать им роздых перед новой попыткой, спросил будто от скуки: – А что с той жемчужной подвеской? Мне наше приключение на мосту покоя не дает, вот и вспомнилось.

– Ах ты ж, тьфу-ты ну-ты, спросили не в бровь, а в самую зеницу! Подвеску ту я, как и предписано, передал братцу покойной, то бишь Алексею Васильичу. Ценности положено возвертать семье. А он – что бы вы думали? – он ее не признал. Говорит, в роду таких фамильных не припоминает, у них вообще драгоценностей нет, не до того в сиротстве да неприкаянности. Я спросил, может, у матушки или у кого из родни, дескать, по наследству досталось Алевтине Васильне. Он же уперся что молодой бычок, сударь мой, чисто бычок. Нет – и все. Не наша. Даже принимать не желал, вот как.

– Помилуйте! – удивилась Донцова. – Разве молодому господину упомнить все, что суть украшения его сестрицы? Вот Флорушка мой небось и двух-трех моих серег не назовет, между тем они всегда пред его очами.

– У вас, тетенька, не две-три пары, а ровно одиннадцать. Самые ваши любимые – с изумрудами, правда недостаточно чистыми, зато продолговатое их обрамление прелестно. Еще вам нравятся янтари, хотя на мой вкус они великоваты и цветом с вами разнятся. По мне так более прочих вам идет хрусталь в серебре: длинные звенья вытягивают лицо и к глазам хорошо. Рубины вы отчего-то недолюбливаете, хотя они недурны. Бирюза еще есть, тоже мило смотрится на вас, агат же моховый чрезмерно перетягивает внимание на себя. Для выездов вы храните жирандоль с меленькими сапфирами, на каждой по тринадцать камушков, а работа непревзойденная, весь рисунок изломанный, косой. Еще…

– Довольно! – Донцова рассмеялась.

Настя тоже не смогла сдержать улыбки, хоть и велено ей не шевелить ни единым мускулом, а Кирилл Потапыч вовсе разразился громовыми раскатами.

– Вот ведь ущучили, сударь мой! – Он едва не вытирал слезы.

– И как же оно вышло, что Алексей Васильич не опознает украшений своей сестры? – продолжил немного сбившийся ваятель.

– Ну не знает он… Паче не всем Господь даровал глаз наподобие вашего. Что теперь-то с него взять? – Шуляпин подошел к дочери и отогнал подальше жирную добычливую муху.

Сама же Настенька не смела даже дернуть плечиком. Тут подоспела и Степанида с подносом, а на нем чашки, сахарница, печенье. Зизи собственноручно принялась разливать чай, исправник нацелился на угощение.

Тем временем портрет Анастасии Кирилловны пошел буераками и колдобинами, ни капельки не лучше, чем до него Снежить. Абрис никак не давался, линия щеки шла неровно, к подбородку вела яма, а к скулам бугор. Если изображать с трех четвертей – любимого ракурса рисовальщиков, – получался неприкрашенный холмистый пейзаж. Флоренций пробовал его сгладить, но тогда лицо обидно толстело, вроде девка крестьянская отъела мордаху. Или, напротив, оно карикатурно превращалось в иссушенную воблу. Так или иначе, терялось сходство. Надо уходить от этой композиции и брать анфас. Но у барышни глаза – эх, что за невыразительные глаза!

– Как вы думаете, Флоренций Аникеич, а мне придутся к лицу бирюзовые сережки? – тихо и как-то необыкновенно стесняясь спросила Настюша.

– Вам? Думаю, придутся. Нежный цвет – для таких, как вы: светлооких, бледных. Ежели еще и сочетать с ожерельем, то лик наполнится сиянием.

– А давайте мы сейчас проверим сие! – Зизи заговорщицки подмигнула Насте и резво направилась к внутренней двери, что вела в дом.

Отсутствовала она долго, без нее разговор уполз ленивым ужом в какие-то незначимые детали портрета. Наконец помещица вернулась с зеркалом и резной шкатулкой. Первое она прислонила к обратной стороне мольберта, вторую протянула барышне.

– Вот, извольте примерить. Ты, Флорушка, тем временем передохни. Сей момент ключница доставит наливки с ветчиной и сыром, с подсоленными хлебцами. Дабы мы с Кириллом Потапычем несть соскучились тут бездельным созерцанием.

Художник обрадовался передышке, отошел к кушетке, присел, принялся разглядывать незадавшийся рисунок издалека. Настя встала с табурета тоже с заметным облегчением: утомилась позировать. Кирилл Потапыч удовлетворенно кхекнул. Барышня открыла шкатулку, ахнула и вытащила на свет одну серебряную веточку с тремя бирюзовыми бусинками, потом вторую.

– Какая прелесть! – Она приложила серьги к ушам, подошла к зеркалу, вгляделась. Личико ее и вправду похорошело в таком обрамлении, стало поярче.

– Ну что же вы, померяйте по-людски да дайте же нам полюбоваться, – подначила ее Зизи.

Та послушно вдела серьги в ушки, наклонила шейку в одну сторону, потом в другую – так выходило краше. Глаза ее засветились. Донцова принялась нахваливать, Кирилл Потапыч довольно щурился, Флоренций встал и снова подошел, чтобы выбрать новый ракурс, ему показалось удачным опереть ее голову о руку и оставить в таком, чрезвычайно склоненном набок положении, чтобы локоны висели ажуром, а улыбка не приклеилась к губам, а словно слетала с них легко и лучезарно. Настенька слушалась его, стояла и все наклонялась, наклонялась. В то же время она желала и сама себя лицезреть, потому косила глазами в зеркальце и вытягивала шею в неположенную сторону. Все это выглядело забавно и обещало если не портрет, то добрые и веселые воспоминания в будущем.

– Ну-ка извольте замереть и дайте же мне поглядеть издали, – потребовал Флоренций.

– Да я ведь и упасть могу, – засмеялась она и… вправду почти упала, потеряла равновесие. Рука дернулась, чтобы удержаться за воздух, схватилась за мольберт, тот рухнул, зеркальце шмякнулось, затренькало и разбилось, по полу с обиженным звоном покатились осколки.

– Ой! – воскликнула она. – Как жаль! Боже, как мне жаль!

– Тьфу-ты ну-ты! – подосадовал Кирилл Потапыч.

– Не стоит беспокоиться. – Зизи недовольно поджала губы.

– Я сейчас же принесу метлу. Вы не виноваты, Анастасия Кирилловна, оно все я сам.

Флоренций метнулся к наружной двери. По дороге он заметил, что зеркальце не единственная потеря за этот день: у мольберта отвалилась ножка. Теперь предстояло принести сюда уличный, на котором он тщился создать портрет Снежити.

– Нет, это к беде! Разбитое зеркало… – Настя уже всхлипывала, и художнику представлялось лучшим решением на время покинуть компанию.

Он выдворился из мастерской быстрой пружинящей походкой, в эту же минуту открылась внутренняя дверь, в нее вплыла Степанида с графином в одной руке и двумя тарелками в другой. Увидев зеркальное безобразие на полу, она едва заметно свела брови, и все. Между тем Зинаида Евграфовна принялась оправдываться едва не с присюсюкиванием.

– Я немедля пришлю Акулинку прибрать. Не извольте беспокоиться, – кивнула Степанида и разместила на прикушеточном столике свои приношения. В одной тарелке розовела ветчина, копчености и нарезанные кружками малосольные огурчики, в другой – хрусткий даже на вид лучок, редис, черные хлебцы с тмином. В графине дразняще плескалась малиновая настойка.

– Ах, какая же я неуклюжая, что за неудачница! – продолжала трепыхать ресничками Анастасия Кирилловна.

– Несть неудачница! – строго оборвала ее Зизи. – Загляните-ка, душенька, в тумбочку под оконцем. Там должны сыскаться рюмочки. Мы с вашим папенькой покамест угостимся, а вы уж хоть танцуйте, хоть рисоваться извольте – нам не скучно.

– И то верно, Зинаида Евграфовна, – воспрял Шуляпин.

Настя осторожно приблизилась к названной тумбе, открыла ее, заглянула внутрь. Там действительно стояли три рюмочки – две пустые, а одна… Тоненькая рука взяла все три, выудила на свет.

– Ой! – вскрикнула барышня в неподдельном испуге.

– Что? Опять разбила, тьфу-ты ну-ты? – Голос Кирилла Потапыча наполнился явным неудовольствием.

– Нет же, папенька. Тут… Нет, тут совсем иное.

Она прошла через всю мастерскую, держа спину прямо-прямо, а кисть с рюмкой вытянув подальше. Притом шествовала медленно, с замешенным на испуге достоинством. Замершие в ожидании Донцова и Шуляпин подались вперед, ей навстречу, ожидая чудес.

…И те им были явлены, потому что в хрустальной рюмке, наперстке с косой насечкой, лежала круглая, матово мерцающая, прекрасного качества черная жемчужина – родная сестра той, что украшала шею покойной Алевтины Васильны в день ее гибели.

– И все равно я тебе не поверю! Да и никто не поверит, – буйствовал Антон Елизаров, уставясь на Флоренция вытаращенными немигающими глазами. Его брови исполняли мазурку, тонкие ноздри подтанцовывали. Все вместе получалось вполне театрально.

– Тише ты. Матушка Ефросинья только притворяется глухой.

– Чтобы найти в навозе жемчужину! Подобное лишь тебе одному в голову придет, более никому!

– А я и не тщусь сравняться с иными. Мне сподручно оставаться ни на кого не похожим, – огрызнулся ваятель. Он пребывал расстроенным, рассеянным, взбаламученным.

– Ну и что теперь? Исправник тебя самого записал в виновники? И мы купно здесь отсиживаться станем, что ли?

– Отсидеться не получится. – Художник обвел взглядом бревенчатые стены чистенькой комнаты, невеликое окошко с ситцевыми занавесками, расхристанную постель, стол с непочатой свечкой. На углу лежала собственная его папка с рисунками.

– Постой. Но с чего взялось, что твоя жемчужинка сродственная Алевтининой? Мало ли жемчугов?

– Не так чтобы много. Они действительно вроде сестер: размером, цветом единые. Так подбирают только специально для одного украшения либо гарнитура.

– И что же ты ему отвечал?

– Кому?

– Да капитан-исправнику, кому же еще!

– Отвечал правду. – Флоренций тяжело вздохнул. – Да он все одно не поверил. Кабы не было с ним дочери, не сидеть бы мне сейчас с тобой.

– Ишь оно как… – Елизаров встал, прошел из угла в угол, опустился прямо на незаправленную кровать, подоткнул под локоть подушку. – И о чем же он допрашивал?

– Известно о чем: откуда она у меня. Да вдругорядь о том же, что и допрежь: где пребывал, пока совершалось злодеяние.

– И где?

– Говорено же: бродил по лесу, искал бревно. Меня там Неждана видела. Сия подробность господина Шуляпина вроде слегка охолонула. Однако оная Неждана брыкливая: захочет – скажет правду, не захочет – смолчит. Так или иначе, исправник думает, что меж нами с Алевтиной Васильной что-то скрытное имелось, и жемчужины тому причиною.

– Прости, мой лепший Флорка, но любой бы так подумал.

– Не смею спорить.

– И что ты намерен делать о сю пору?

Его собеседник сгорбился, посмотрел на свою папку:

– А ничего иного не остается, как сыскать лиходея. Тут либо твоя, либо моя голова с плеч долой, посему…

– Сыскать! Легко ли сыскать-то?

– Как бы ни было, а иного пути я покамест не вижу.

За окном засеменили желтыми лапками солнечные блики, наполнили жизнью примерный огород матушки Ефросиньи. В комнате скопилась духота, хорошо бы сейчас к реке, а еще лучше – на лодке и на тот берег, а с собой корзинка со снедью, бутыль с квасом, удочки. Или вплавь, но тогда уж без корзинки и удочек.

Ладонь Листратова легла на папку, погладила ее, потом поправила отросшие волосы, чтобы не лезли на лоб, снова потянулась к папке, раскрыла.

– Разложим всех по порядку, – сказал он. – Злодей тутошний, понеже с Алевтиной Васильной имел свои счеты. Иначе не с чего творить против нее лиха. А сотворено именно что против нее самой. И он из господ, понеже не позарился ни на единую вещицу. И вряд ли издалека, ибо коней и повозку вблизи ты бы заметил, а подале оставлять несподручно. Оный злодей охотился за ней, следил, и ему повезло. Не иначе. И у него наличествовали резоны.

– Я же сказал тебе, что это братец, Алексей Васильич, – встрепенулся Антон.

– Очевидно, что Алексей Васильич тут ни при чем. Родного человека лишить жизни – оно надо быть не злодеем, а чудовищем. Оное не скрыть, на лице написано. Я достаточно времени посвятил прозопологии, чтобы уметь различать, в ком поместится чудовище, а в ком нет. Господин Колюга тесноват, прост изнутри. Ему бы службу и богатую невесту. – Флоренций произносил фразы вдумчиво и размеренно, пальцы его перебирали наброски, вытащили тот, где насупился Алексей Колюга, положили поверху. Ваятель продолжил, рассматривая его: – Он, кстати, и не пыжится изобразить из себя чего-то иного, позатейливей, не живописует трагедий, коим был свидетель, не нашептывает фамильных преданий. Изо всех ухищрений сей сударь выбирает только строить ненатуральный взгляд, дескать, не рядовой он, а избранный, но в том нет ни глубины, ни искренности. Напускное все. На самом же деле простой и ясный человек, нос без характера, губы без роковой складки. С чего ты к нему пристал?

– С чего? С того, что на него никто не подумает! – взвился Елизаров.

– Вовсе нет. Ты, например, именно на него и подумал, – усмехнулся ваятель и спрятал рисунок с Алексеем в самый низ стопки. – Кого мы еще можем полагать причастным?

Наверху оказалось лицо Георгия Ферапонтыча Кортнева с напомаженными усиками, мушками, насурьмленными бровями, с турецкой феской на обритой налысо голове.

– Георгий? – удивился Антон. – Он же умный.

– Разве злодейства совершают единственно глупые люди? – В голосе Флоренция расцвел сарказм.

– Н-нет, но он настолько умен, что вряд ли смог прельститься обществом Тины.

– То есть себя ты не причисляешь к умным?

– Да что ты пристал! Нет, не причисляю. Дурак я, тюфяк соломенный. Доволен?

– Вполне. А Георгий Ферапонтыч мог иметь резон из прежних времен, покамест неявный.

– О том не осведомлен…

– Он давеча гостил в Полынном, рассказал драму про Аннушку… Правда ли, что в мужья ей достался сущий зверь?

– Аристарх? Не то слово! Отец ему отказывал в лошадях, ни единой не продал. Потому как тот их уродовал немилосердно, кнут рвал в клочья.

– Что ж Анну за него отдали?

– Там же с младенчества сговор, вот и отдали…

– Плохо… – Ваятель вздохнул с сожалением, перелистнул несколько страниц своей папки, вытащил Анну Ферапонтовну, долго, жалеючи, глядел на нее, потом промолвил: – Дам в злодеи записывать погодим. Дабы вытолкнуть наружу да обмотать ноги арканом, нужны сила и ловкость. Оно больше по мужской части. Но Георгий, Георгий… Что там с гибелью Аристарха? Удивительно, что и Кортневы тогда на Кавказе, и убийство… Не могло ли так приключиться, что Георгий поквитался со своим зятем, а Тина о том прознала, грозила разоблачением? Тогда у него явственный резон пресечь, сиречь недрогнувшей рукой и так далее. – Флоренций приподнял бровь и глядел на Антона испытующе.

– Брось! Георгия ранили серьезно, он неходячий лежал. Анна сопровождала мужа, да того послали в поход, а она осталась в Тифлисе. Тут Игнат разыскал Георгия, едва живого, и привез к ней. Аристарх же той порой еще здравствовал, воевал. Это после уж…

– Точно, что именно той порой, когда Георгий получил ранение, Аристарх пребывал еще жив-здоров?

– Точнее не бывает. – Антон протянул руку к стакану, напился воды, снова откинулся на своей кровати, да еще и задрал ногу, приобнял колено, тем самым приняв позу восточного паши. – Игнат едва не вместе с Анной того выхаживал, за что Кортневы ему весьма признательны. Не мог Георгий поквитаться с Аристархом, инда нечего ему бояться разоблачений.

– Оно вполне в Игнатовом духе. Благородный поступок.

Ваятель переместил Анну не к брату, а в самый низ стопочки. Сверху оказалась Саша, он ненадолго задержался на ее прелестном лице и убрал вослед Анне и Алексею Васильичу. Сам же отыскал такого же лохматого, как в жизни, Митрошина. Круглые серые глаза вышли светлее положенного и оттого злее – холодные и пустые, блик терялся в них, а без него ни взгляда, ни характера. Зато под добротными усами сияла улыбка как на Пасху. Глупое сочетание окончательно портил прямой решительный нос, он не соответствовал ни отвратительным глазам – тем пришелся бы сродни горбатенький разбойничий, крючковатый, – ни обезоруживающей улыбке – для нее более под стать курносый или картофелиной, одним словом, что-нибудь помягче. Что и говорить, неудачным вышел портрет, но все равно хорошо, что не выброшен.

– Игнат – известный добряк, к тому же просто не сдюжит. Как говорится, кишка тонка. И такому, как он, вовсе незачем знаться с такой, как Тина, они с разных огородов огурцы.

Флоренций о чем-то размышлял, собрав на лбу тяжелую складку: то ли досадовал на собственную бесталанность, то ли подозревал в чем-то доброхота Митрошина. Во всяком случае, он положил того не вниз, к Алексею, Анне и Сашеньке, а поверх Георгия. Теперь на них воззрился Петр Самсоныч Корсаков.

– Петруша? Он же родной человек! – вскинулся Антон.

– Да, посему его убираем без разглагольствований. – Петр отправился вдогонку за Сашей, вниз. Художник пробормотал будто про себя: – Вот видишь, ты на родню даже думать не желаешь, притом господина Колюгу готов винить в убийстве единственной сестры. Вроде у тебя кровь, а у них ледяная водица.

– Ладно, – пробурчал Антон. – Кто дальше? – Игра явно занимала его.

Следующей на сцену выступила Глафира Сергевна Полунина.

– Сам же сказал, дамское сословье исключаем из числа полагаемых злодеями, – отмахнулся Антон.

– Не исключаем насовсем, а исключаем покамест, – поправил его Флоренций.

– Жениха ее, Ивана Спиридоныча, тоже будешь виноватить?

– А как же иначе? Надо всех рассмотреть. Однако я не успел его зарисовать, не представилось случая. Но сделаем в уме пометку про господина Пляса. Я, признаюсь, с тех детских лет и не встречал его, только нынешним летом. Он рано ушел на службу, да?

– Да. По матушкиной кончине он недолго здесь пробыл. Съехал.

– Куда именно съехал? По какой нужде?

– Не знаю. Но зачем ему Тина? Ивану-то Спиридонычу? У него же Глафира.

– Эх, Антошенька! – Собеседник махнул рукой и показал на следующий рисунок, с которого на них косился Скучный Василь – тощий, лысый, под глазами набрякшие усталостью мешки, беспокойные руки теребят зачем-то ворот, пальцы длинные, во всяком случае заметно длиннее положенного, хотя не исключено, что это переврал уже сам Флоренций. – Опять скажешь, Василий Аполлоныч-де умный, ему не с руки злодействовать?

Антон потер переносицу, нечленораздельно хмыкнул, поднялся с кровати, потянулся, разминая косточки. К приоткрытому окну пробралась самая любопытная из куриц, закудахтала резко и заполошно, словно на нее напали. Приятели дружно вздрогнули.

– Ему как раз с руки, – проворчал Елизаров. – Тина едва не вышла за его богатого столичного дядюшку.

– Отчего ж с руки, раз не вышла? – Флоренций ухмыльнулся, но не убрал Скучного Василя вниз, к добропорядочным, а водрузил поверх Игната.

Затем обратился к следующему листу в папке и надолго замер над зарисованным в Беловольском украшением – симметричные трапеции, на трех средних цепочках прекрасная угольная жемчужина, обрамлением ей верхняя и нижняя нити и с двух сторон тонкие пластины с черненым узором. Он скопировал подвеску с особенной старательностью, оттого сделал выпуклой, недостоверной.

– Ты наблюдал у ней оное? – спросил Антона, заранее предугадывая ответ.

– Ни разу. Впрочем, мог и не запомнить, – ожидаемо ответил тот.

Художник слегка скривил рот и продолжал смотреть на украшение: точка в кривом кружке, соединенная с ним шестью косыми зарубками-зигзагами, рядом кудрявость. Ниже пустой овал и частые запятые по дуге.

– А где же портрет самой Тины? – удивился Антон.

– Она не удосужилась попозировать.

– Как же так? Неужели ты ее ни разу не нарисовал? Такую… самую красивую? Неужто отказалась?

– Уволь. Если быть честным до конца, то я и не испрашивал позволения, как-то все время находились иные лица. Мы ведь нечасто встречались с ней.

– Ага… Вот Сашка-то у тебя аж три раза.

– Александра Семенна – совсем другое, она близкий человек, и красота ее не столь сама по себе, сколько сопряжена с душевными совершенствами. Ее облик рисуется легко, как все привычное. Алевтина же Васильна не более чем незнакомые пленительные черты, в коих надлежит долго разбираться и перемарать много бумаги.

Ваятель говорил, а глаза не отрывались от подвески. Она разместилась на странице наискось, как положено ей висеть на нежной шейке, когда портрет рисуется в три четверти. Перспективами художник тоже не пренебрег, впрочем иначе не умел.

В комнату осторожными шагами пробралась тишина, уселась у порога, словно себя же и сторожила. Матушка Ефросинья шустрила в огороде – резво, надо заметить. В сенях спотыкались перед каждым хлюпом капли, их источал ковш над рукомойником. Прохудился, а все отказывался отбывать в отставку. По всей вероятности, на улице гневался зной, оттого птицы притихли в теньке, не гоготали, не крякали и не кудахтали.

Комната сужалась с проведенными в ней минутами. Теперь Флоренций уже изучил каждое бревнышко со всеми его изъянами, отчего они вроде придвинулись к нему знакомыми лицами. Прежде стеснялись, а тут едва не лезли обниматься, мешали. Стол тоже будто выползал потихоньку на середину, уже не жался у стены. Хотелось на простор, к реке… Как же небось Антона-то допекла эта неволя! Впору пожалеть его, да нужды в том мало. Нужда споспешествовать.

– Итого у нас выходят три сударя: Игнат, Георгий и Василь? – разбил тишину Елизаров.

– Нет. Купно с ними Иван Спиридоныч Пляс и два самые наиглавнейшие.

– Наиглавнейшие? Кто же они?

– Да мы с тобой! – И тесную комнату огласил хохот, неуместный и оттого пугающий. – Кто же, как не мы во главе списка? Твои кони, моя жемчужина.

Антон помотал головой – то ли тщился сбросить нехорошую фразу, то ли отказывался вместе посмеяться.

– И что теперь-то? – Он хмуро посмотрел на Флоренция. – Придумывай! Ты же у нас умный.

– Вроде у тебя Георгий Ферапонтыч с Василием Аполлонычем только что рядились в умные. А днесь уже я?

– Ты, ты, – ворчливо согласился Антон. – Ты самый умный, им до тебя, как отсель до Брянска.

– До Брянска? Отчего ж не до Москвы? – У Листратова заметно улучшилось настроение, это верный знак, что в голове уже появились дельные мыслишки. Он опять улыбнулся, правда на этот раз немножко свысока. – Задач у нас с тобой много, и надлежит их разделить. Большие: надо уяснить, чем тревожились оные четыре господина досель, до нынешнего времени. Имелся ли у них случай пересечься с Алевтиной Васильной и чтоб она им непременно перешла дорогу. Повторюсь: оно задачи большие. – Он предупреждающе поднял вверх палец, потому что заметил, как Елизаров приготовился атаковать его очередной неуместностью. – Малые задачи попроще. Первая: я поеду кое-куда за сведениями. Надеюсь на везение, паче того – на Неждану. Но это задача для меня одного. Вторая же – для тебя. Надлежит отписать всем четырем господам, так-де и так, дескать, я твой лепший друг, а ты мой, я жив, но боюсь казаться на глаза капитан-исправнику, прячусь и ищу с тобою встречи. Умоляй всеми святыми ни словом не обмолвиться. И ни единой живой душе. Многажды повтори. Плясу втолкуй, дабы скрытничал пред Глафирой, Кортневу – перед сестрой Анной, заклинай со всем красноречием. С теми увещеваниями и назначишь встречи. Однако не в одном только месте, а в разных. Игнату отпиши, что прячешься у Самсона Тихоныча. Ивану Спиридонычу – что в лесничьей избушке подле вашего села, она всем известна. Георгию Ферапонтычу наври про старую мельницу неподалеку от корсаковского имения, Василию Аполлонычу – про Ковырякино, в старой-де усадьбе Донцовых. Только не перепутай. На вот, заметку составь себе. – Он протянул маленький грязный листок, которым растирал уголь до бледных тонов.

Антон Семеныч от листка отказался, у него в столе был припрятан письменный прибор, где и бумага, и чернила с пером. Он покинул свою кровать, уселся за стол, послушно начал писать, да вычерчивал буковки с прилежностью, как дисциплинированный ученик. Эх, если бы и в другом вел себя так же…

Флоренций дождался, пока его инструкции будут дословно занесены на чистую страницу:

– По моем уходе сразу садись сочинять записки. Оные я заберу и отправлю с недолетком завтра к обеду, с утра же обскачу дядюшку Семена Севериныча и дядюшку Самсона Тихоныча, предупрежу, чтоб докладывали, заявится ли к кому капитан-исправник. Если завтра не успеется, то послезавтра. Об эту пору уже не к спеху. Важнее предупредить, чтобы не удивлялись и запоминали наиподробнейше.

– Это что же получается? Мы выискиваем, кто продаст меня Шуляпину?

– Именно что так. Велика вероятность, что на того и правильнее всего грешить. Однако сие еще лишь малая часть дела.

– Ежели никто не продаст – так что? Сам я, выходит, злодей?

– Ежели не продадут, придет очередь вторая – Петра Самсоныча, Анны Ферапонтовны, Глафиры Сергевны.

– А после третья? И четвертая? Вдругорядь одних и тех же, да с другого боку?

– Всенепременно. И повторюсь: оно только начало…

Не слушая его дальше, Елизаров просиял. Ему казалось, что обговорена никакая не малая часть, а дело целиком. Вот ведь как просто! Кто продаст, тот и злопыхательствует, спешит обвиноватить Антона вместо себя самого.

– Ну, с тем я тронусь по первой малой задаче, ты же пока сочиняй эпистолы, – сказал Флоренций и встал. Потом добавил: – Да не скупись жалиться! А там посмотрим.

Елизаров тоже подскочил со своего места. Они обнялись, затем ваятель вышел в сени и дальше во двор, чтобы потайной тропкой уйти – нет, не в усадьбу, – в лес, где давно уже соскучилась оседланная Снежить. Он пробирался вдоль бережка согнувшись и все равно знал, что будет замечен кем-то глазастым и праздным. И кобыла его уже давно опознана. Нет, прятаться среди трех сосен – все равно что перетаскать в карманах мешок ржи. Надо доискиваться правды и обеляться. Никак иначе.

Его дорога лежала в сторону Малаховки, где вблизи рокового мостка обитала Неждана. Она жила не в том злополучном шалаше с вырезанным фаравахаром – там только жечь благовония и читать заговоры – и не у дороги, где он всякий раз ее встречал, а именно что подле заколдованного мостка. Флоренций вычислил это по расстоянию до мест, где она попадалась ему пешая. Да и кому по чину водить дела с нечистью, как не мавке?

Расчет не обманул его. Неждана вышла из рощи сама, как, впрочем, делала всегда. Она не выглядела обиженной, напротив, светилась приветливостью. Они долго говорили, но вроде каждый о своем. Он выспрашивал про жемчуг Алевтины, она желала иметь собственный портрет. Он обещал защищать ее от нападок уездных хулителей и вообще, лишь бы подсказала, кто водился с Тиной, кроме Антона, ведь не единожды намекнула уже, что посвящена и даже доподлинно осведомлена. Она шутила, что пора бы и ей самой замуж, что девичий век короток. Он горячился, обвинял ее в колдовстве, то есть воровстве подвесок. Она заливисто смеялась, но будто и не отрицала, и не соглашалась. Он запутался, она позвала его за собой. В ее доме не жили иконы, кроме одной-единственной, и та при ближнем знакомстве превращалась в саму Неждану. Он удивлялся: вот как! Любила, выходит, художества, а вовсе не с дурняка потребовала себе изваяние. Она уводила его прочь от того угла – не красного, наоборот. Он стремился туда разглядеть получше, нечаянно оказывался подле ее губ. Она расстегивала на нем жилет, бесстыже кося глазами на печку. Он снова целовал ее и снова запутывался, но на сей раз уже в ее льняных волосах, в длинных ласковых пальцах, в чудесных одежках без рукавов и ворота, из одних только бесконечных полос. Он спрашивал, мол, что тебе во мне? Она отвечала что-то про его нерядовую судьбу, дескать, ждет его светозарное будущее, а ей бы прилепиться, да и кто не пожелает прилепиться в таком случае? Он ждал иных слов, попроще, но эти понравились паче всех ожиданий. А потом она вдруг исчезла, но вокруг уже полыхала звездами ночь, и Снежить дремала у чужой коновязи, и, главное, он ждал, что она так же неожиданно возникнет, соткется из лунного света. Так и проспал в лесной хижине, а она пришла только с рассветом, улыбалась зло, даже скалилась. И целовать ее сызнова уже не хотелось, ясно ведь, что это просто наваждение и ничего она ему не поведает, никак не поможет. Правда, до ее появления он кое-что разведал в ее избушке – как раз за единственным образком, в толстой бревенчатой стене, – но по причинам лирического свойства не счел нужным чинить допрос.

Вместе с первыми лучами Флоренций направился дальше – в Трубеж. Добравшись, он позавтракал в трактире, там же подремал прямо за столом. Пока спал, напрочь выкинул из головы Неждану. Проснувшись, попросил большую чашку кофею и не всерьез попенял себе за проведенную вне дома ночь, потому что Зизи тревожится и потому что обещал Антону поутру объехать знакомых. Теперь это предстояло сделать до вечера. Решив поторапливаться, он тем не менее двинулся пешком, да еще с оглядками: не хватало нарваться на земского исправника и застрять с ним на полдня.

Путь его лежал в ремесленные ряды. Не все тамошние лавки оказались открыты, и не везде мастера сидели, ожидаючи Флоренция и его расспросов. Пришлось выпить квасу у свеклощекой бабы-лотошницы, поболтать о ценах на лес со знакомым плотником, побаловаться сдобным калачом на пару с барышником, что ежегодно наезжал в Полынное и всякий раз расхваливал Снежить. За фургоном бродячего стекольщика он увидел новую торговлю: лаковые ставенки, смешные деревянные фигурки на крыльце, легкокрылый колокольчик над дверью, а звон – что птичье пение. Он зашел внутрь. Там только расставлял свои изделия приезжий стеклодув. Спросил: откуда? Оказалось, можайские. Далеко забрели! На прилавке плясали вприсядку пять или шесть крошечных стеклянных мужичков, все блестящие, свежесостряпанные. Сапожки покрыты черным глянцем, остальное все полупрозрачное: рубахи алые, штаны синие, морды желтые. Руки, правда, тоже красные, неотличимы от рубах. Еще в зубах трубки нарисованные. Или это губы, но больше походили на трубки. Рядом три девицы царственного вида, в прекрасных хрустальных коронах и кружевных юбках. Эти понравились больше. С лицами у них тоже беда, да ладно. Кроме тех фигурок имелись кроваво-красные яблочки, вишенки, цветы недурной работы да целыми букетами. Но это уже фальшь, никакое не искусство. Бутончикам положено украшать изображаемый предмет, сами по себе они ничего не значат, потому что до данного природой совершенства не дотянуться ни при каком усердии. Ведь что в цветах самое расчудеснейшее, как не скоротечность, необратимое их увядание? Надо только полюбоваться вдосталь и отпустить. А вечный цветок – это уже пошлость. Воссоздания же в искусстве достоин единственный предмет – человек, его лицо и тело, совершенное создание Господа, царь природы. Более никто.

Флоренций еще долго разглядывал стеклянные кружева и короны, потом вышел, снова двинулся вдоль ремесленных рядов. Там его ждала награда за дотошность и многотерпение – дознался, что да почему, но так дознался, что теперь предстояло поехать куда дальше.

Время безжалостно отрубало мечом часы и вытолкнуло солнце далеко за зенит, когда Листратов направился домой. Обратная дорога многолюдела в преддверии субботнего дня. Куда-то брели разряженные бабы с корзинами, на лугу баловались мальчишки на смирных коняшках, вроде воевали друг с другом, по крайней мере в руках сжимали палки наподобие сабелек. Мужики устроили попойку прямо на лысом холме, где много лет не произрастала даже сорная трава. Оное всегда вызывало любопытство: или там неугодная могила, или еще что – может, клад? Птицы разорялись драчливо и неустанно – у них своя баталия. Путь снова лежал мимо Малаховки, там несколько раз привиделся в чаще белый сарафан, а поверх него льняные волосы. Тогда художник стопорил кобылу и вглядывался до рези, но покликать ни разу не решился. Если Неждана – все равно не подойдет, обиделась, если не она – зачем выставлять себя посмешищем? Девушки оборачивались незнакомыми лицами, он трогал свою Снежить, но почему-то не покидало незримое присутствие мавки. Воспоминания прошедшей ночи буравили немилосердно, впивались тысячами раскаленных игл. Чего она от него хотела? Неужели должно жениться на ней, чтобы рассекретить гибель Алевтины и тем спастись самому, спасти Антона? Нет, это уже чересчур, да и Зизи не позволит…

Полынное встретило грустно качающейся воротиной, она плакала нудным скрипом, упрашивала веревочку взять ее за ручку и подвязать к жердине. Никто не спешил на помощь обиженной, посему Флоренций спешился, взял висевшую на скобе петлю, накинул на столбик. Ворота заулыбались открытым ртом. Он проехал к крыльцу и снова услышал нытье. Спрыгнув наземь, ваятель поспешил в дом и в вестибюле едва не сшиб зареванную Акулинку. Наверное, Зизи разгневалась за подгоревшую кашу, не иначе.

Гостиная пустовала, хмурая Степанида кивнула наверх, мол, барыня у себя. Ее воспитанник взбежал по лестнице и услышал гневное бурчание. Оно раздавалось с балкона. Ему не хотелось сейчас разговоров, только переодеться, помыться, поесть, упасть в чистую постель и привести в порядок соображения. Обещанное Антону он сделает завтра с утра, а после обеда отправит мальчишку с записками к четырем господам: Плясу, Кортневу, Митрошину и Бойко. Только бы тот сочинил их поубедительней.

– Флорушка, это ты есть? – позвала с балкона Зизи.

Он прошел к ней. Предзакатный пейзаж очаровывал дымчатыми перспективами. Река выступала главной, за ней уже просто замысловатый фон из разных тонов зеленого, небо расчерчено проткнувшими облака лучами, ветры уснули. Донцова сидела не с чашкой чая, а с пустым стаканом. Из него нехорошо пахло лекарственной настойкой.

– А у нас есть беда, – сказала она слабым голосом. – В твое отсутствие прискакал Кирилл Потапыч да сразу к старой попадье. Споймал Антошку, скрутил и утащил с собой.

Ее воспитанник закрыл руками лицо: все безнадежно испортилось, все попытки помочь другу закончились бездарно и бесполезно и сам он бездарный и бесполезный, как бы ни проворствовал.

Остаток пятницы и вся суббота прошли в суетах: дважды приезжали из Заусольского, много говорили о случившемся – чем дальше, тем бестолковей. Ясно, что капитан-исправнику донес кто-то из местных, даже не донес, а проболтался. Мельтешение в усадьбе, причитания и другой словесный мусор мешали Флоренцию сосредоточиться. К вечеру он совсем раскис, между тем надлежало радоваться, что господин Шуляпин не забрал и его самого в компанию к Елизарову. Или покамест не забрал, потому что грядущее могло подарить новыми горестями.

В воскресенье он пошел на проповедь, долго и пристально рассматривал прихожан, думал, кому бы и за какой надобностью продавать Антона. Никого подозрительного не выудил и тем расстроился еще сильнее. Нитки мохратились и пропадали, а желалось, чтобы скручивались в бечеву, крепли и вели к разгадкам всей этой непутевой истории.

По возвращении из церкви его ждала записка от Александры Семенны. Барышня предупреждала, что прибудет вечером и не одна. Что ж… Предстоит опять впустую толочь словесами воздух.

Вечер наступил скоро, не успел художник набросать и трех этюдов с участием своей Фирро. Он всегда тешился этим занятием, когда кипела голова. Оное явственно остужало. Посыпанная речным песком приветливая дорожка слегка порозовела под натиском приближающегося заката. Тени от сосенок бессовестно вытянулись, как будто не молоденькие саженцы-новобранцы взяли на караул, а вполне зрелые, уважаемые великаны. Мимо их шеренги с промежутком в четверть часа проскакали верхами четверо. Первыми – Александра с Алиханом. Флоренций распахнул дверь загодя, едва заслышав конский топот. Степняк спрыгнул наземь и помог барышне сойти с коня. Он излишне услужливо суетился.

– Прошу в дом. – Ваятель дежурно улыбнулся, провел гостей в библиотеку, плотно притворил за ними дверь. – Рад вас привечать.

Тут к ним присоединилась Зизи, и откровенности пришлось отложить. Вскоре в Полынное пожаловал Скучный Василь. Он черным вороном спорхнул с седла, поклонился, но смотрел со скепсисом. Листратов провел его к остальным. Еще через время примчался запыхавшийся Игнат:

– Такой казус: Александра Семенна оказала честь, любезность и прислала записку с приглашением, – пояснил он и присоединился к собранию, такой же лохматый и неуклюжий, как в любое другое время.

Зинаида Евграфовна не без досады постановила для себя, что лучше оставить молодых людей, и вышла якобы распорядиться насчет закусок. В дверях она многозначительно повела бровью в адрес своего воспитанника. Он понял, что потребуется дословный отчет. Едва умолкли за дверью шаркающие шаги хозяйки, Саша встала у окна, приготовилась говорить.

– Господа, вам известны тяготы, поразившие наш дом. Сидеть сложа руки выше моих сил. Вы все мои друзья и друзья Антона. Нам надо что-то предпринять для его спасения. – Ее голос звенел слишком высокими нотами, такие грозили сорваться в истерику.

– Да-да-да! – Алихан вскочил и закружил по комнате.

– Все, что в наших силах, – обронил Скучный Василь.

– Безусловно. – Флоренций, предчувствуя долгий разговор, поискал свечи, не нашел и пошире распахнул занавески на окнах.

– Хм… Такой казус, – растерянно пробормотал Игнат.

– Я затем и собрала здесь вас. – Александра вытащила из-за рукава платок, промокнула глаза, жестом приказала подать воды из высокого графина тут же, на столе. – Нас всех связывает нежная дружба с детских лет, вы добрые соседи, а все общество у вас на виду. Каждое наблюдение может стать спасительным для моего брата. Опросите крестьян, баб, детишек. Кто-то наверняка видел, слышал. Или… – она запнулась, – или пусть будет так, что видел или слышал.

– О-го-го! – присвистнул Листратов.

– А что такого? – Саша вцепилась в него яростным, непримиримым взглядом. – Антошку надо вызволять из узницы!

– Пускаться в оговор немыслимо, недостойно… – Флоренций начал и тут же прикусил язык под ее горящим взглядом.

– И это не все. – Александра наконец взяла себя в руки, теперь в голосе ее забряцала пугающая решимость. – Я знаю, что вы можете найти доказательства невиновности Антона, надо только постараться. Так вот: добывшему их – явные, неоспоримые – батюшка в награду передаст свою конюшню со всеми скакунами. Их на сей день более трех десятков голов, считая с жеребятами. Чистопородных. А еще три раза по столько же – с изъянами. Батюшка готов отдать всех елизаровских, и то будет уже не наша порода, а избавителя нашего.

– О-о-о! – выдохнули разом присутствующие.

– Это… это целое состояние! – присвистнул Скучный Василь.

В библиотеке повисла неверная тишина, даже бюст Вольтера выглядел потрясенным баснословным предложением юной барышни. На ближнюю ветку присел ворон, заглянул в окно, недовольно покачал черным клювом и с карканьем улетел.

– И слова мои не только для вас четверых, они для всех. Всякий, кто поспешествует избавлению от напасти, будет вознагражден подобным образом. Он волен делать с заводом что пожелает – захочет, так пусть продает, не захочет – может дать породе свое имя. Так и передавайте каждому. – Она повернулась к окну профилем, на ресницах затрепетали золотистые капли. Бледность оставила ее или так только казалось в полумраке, но Флоренций доселе не встречал образа романтичнее. Александра наклонила голову и продолжала: – Но это еще не все. Любезный нашему дому Алихан! От всего сердца прошу меня простить. Я знаю, что у вас с папенькой соглашение, но нынче судьба Антона важнее для меня, да и для всех в нашем доме. Так что не будем спешить… спешить с неважным. – Она тяжело вздохнула, отвернулась к вечернему саду, на минуту замерла. Когда ее прекрасное лицо вновь обратилось к собранию, оно полыхало отчаянием. – Господа! Если кто-нибудь найдет неопровержимые доказательства невинности Антона Семеныча Елизарова в гибели барышни Колюги Алевтины Васильны, тому я безоговорочно отдам свою руку. – Она прикрыла очи и вскинула голову, сделавшись вмиг недоступной, нездешней. – Слово мое крепкое, назад его не возьму.

– О-о-о! – На этот раз всеобщий вздох получился намного громче и весомей предыдущего.

– Предерзкое обещание, любезная Александра Семенна! – Скучный Василь иронично приподнял бровь. – Думается, желающих сыщется без числа. Впрочем, я не намереваюсь оставлять им шансов.

– И впрямь отдадите? Не так ли шутите? – спросил Игнат.

Александра молча кивнула.

– Оно что за натюрморт? – помолчав, произнес Флоренций. – Александрин, мы все вам друзья и Антону тоже…

Его перебил молчавший до сих пор Алихан:

– А я не стану… в общем, не буду соглашаться на ваше… вашу аферу. Раз сказано отцом заключить союз, так тому и быть.

– Алихан, друг мой, – остановил его Василь. – Вы на правах прочих имеете возможность добыть доказательства. Не извольте портить игру!

– Да, разлюбезный, – вмешался в свою очередь и Георгий. – Тут иные правила, вам, может статься, и невдомек, но традиции русского дворянства зиждутся на…

– Хорошо, раз вам так угодно, – перебил его степняк. – Я не стану искать доказательств! Я найду согласного взять на себя вину! Средь мужиков сыщется… Так ведь тоже можно, Александра Семенна?

Саша испуганно посмотрела на Флоренция.

– Нет, нельзя. Оно недопустимые вольности, Алихан, – сурово отвечал Листратов.

– Разве я не дикарь? Что вам нельзя, то мне можно, – зубасто засмеялся тот и сразу же засобирался. – С вашего позволения, я пойду. Не извольте беспокоиться, Александра Семенна, я назначу виновного и дам ему хорошую цену. А от вашей руки не откажусь.

– Сударь, рыцарством здесь и не пахнет! – Скучный Василь предостерегающе поднял вверх указательный палец.

Флоренций молчал. Сумерки уже завоевали положенный им плацдарм, корешки книг на стеллажах стали неразличимы.

– Прикажу принести свечи.

– Нет, мы поедем, много дел. – Кортнев ответил за всех.

– Да-да, поедем, – эхом отозвалась Саша.

Гости гуськом проследовали в вестибюль, озадачив Степаниду, которая уже накрыла в столовой чай и вот-вот намеревалась позвать гостей к самовару.

Четверо верховых пронеслись обратно по дорожке к воротам мимо почерневших сосен. Флоренций тяжело вздохнул на крыльце, прошел на кухню, стащил пирожок с ливером и направился в мастерскую. Там он разложил рисунки с Анастасией Кирилловной, долго смотрел на них, предчувствуя, что более не предвидится никаких сеансов. Рядом валялись брошенные неотмытые стеки, все в засохшей скудели. Руки бездумно принялись их скрести. Лампа прогнала темень под станки, затолкала за мольберт. Художник поднимал глаза на незаконченные изваяния, замирал в задумчивости и снова брался отскабливать щепкой инструмент.

Он думал про случай, что кроит судьбы по собственным чертежам. Задумано одно, а лепится совсем иное: нет смысла загадывать и мечтать. Людской мир несовершенен, значение имеет только лишь искусство, остальное растворится в завтрашних сумерках, а послезавтра обо всем этом никто и не вспомнит. И будут хладные, равнодушные скульптуры свидетелями новых драм, и другие лица выступят на авансцену при тех же декорациях.

Флоренций раскрыл блокнот, заново пролистнул портреты. Вот длинный Пляс, чьи глаза в свечном трепете помаргивали хитрецой, вот Георгий Кортнев со злым, хищным изломом губ, вот Скучный Василь, в его облике читалась неискренность, вот Игнат со своей ужасной шевелюрой. Ваятель понемногу успокоился, начал планировать, как вести битву с коварной прической Митрошина, которая неизменно побеждала в этой неравной борьбе, то есть выходила на рисунке похожей на пук соломы, с одной стороны пожеванный коровой, а с другой – кокетливо подпираемый несвежим воротником.

– Нет, так не пойдет, – вслух промолвил он, со злостью перевернув страницу.

– Действительно. Не пойдет, – в тон ему произнес негромкий голос за спиной – в дверях стояла Александра.

– И давно вы здесь за мной наблюдаете? Зачем вернулись? Как Алихан вас отпустил?

Она молча расстегнула накидку коричневой саржи. Перчатки бесформенными осьминожками сползли с рук и жалостливо повисли на перекладине пустого подрамника.

– Здесь негде расположиться, – пробормотал он, – может быть, пройдем в дом?

– Мне неплохо, не беспокойтесь. Я присяду вот сюда, на краешек. – Она грубо отодвинула макет очередной композиции для беседки и уселась рядом с отшлифованными брусочками мрамора. Листратов привез их из Италии, чтобы демонстрировать заказчикам. Бледное Сашино лицо мало отличалось цветом от камня, а выползшие не по сезону конопушки походили на рыжие вкрапления, из-за которых материал частенько отбраковывали.

Ваятель топтался, не зная, о чем заговорить. Складывалась нелепая картинка, будто он в полутьме презентует свои творения единственной зрительнице, которая не разжимает губ и никак не поощряет. Просто сидит и смотрит.

– Вы, наверное, хотели о чем-то побеседовать? – мягко спросил он, когда безмолвие стало невыносимым и не находилось предлога начать ни с того ни с сего лекцию о ренессансной живописи.

Ответа не последовало.

– Александрин, ваше молчание еще больше укрепляет меня в мысли, что вам на самом деле есть что сказать.

Еще один внимательный взгляд, глаза сверкнули из-под полей темной шляпки молниями.

– Вы одна вернулись? Или Алихан вас ожидает?

– Почему вы не предложили свои услуги, чтобы искать убийцу Тины? – отрывисто спросила Александра.

– Зачем? Я вовсе не сыщик.

– Все равно. – Барышня схватила перчатки, начала безжалостно их мять и дергать в разные стороны. – Нам надеяться не на кого, от всех, тем паче от Шуляпина, проку нет и не будет. И папенька так говорит. А вы… вы самый наблюдательный человек из всех, кого я знаю.

– Александрин, я, разумеется, польщен, но брать на себя такую ответственную роль не готов, а обнадеживать вас или Семена Севериныча считаю недостойным.

– А другие? Игнат, Василь, Алихан?

– А что мне до них за дело? Я за себя говорю.

– Антону нынче любая помощь пригодится, от всякого. А я его не брошу гнить в узнице. И обещание свое выполню.

– Вы сейчас… про венчание говорите? Вы… опрометчивы… Что до меня, то я бы ради Антона все, что в моих силах, и так…

Она нервно дернула щекой:

– Вы хотите сказать, что не ищете моей руки? Ха-ха! Так еще лучше. Мне ни капельки не обидно. Только найдите какое-нибудь доказательство в пользу брата.

– Нет… – Флоренций покраснел. – Я не то хотел сказать… Совсем.

– Что? Ищете руки?

На вновь разбитой клумбе, еще не засаженной ни лилиями, ни хризантемами, ни другими благоуханными красотами, расцвела полноценная плотная мгла, отдохнувшие птицы принялись разучивать душещипательную серенаду. Дворовые псы тоже пробовали голоса, готовясь заступить в караул под предводительством полной луны, но их музыкальный дар значительно уступал пернатому. Сашины глаза сверкали неженской решимостью, перчатки обмякли в руках, будто она их все-таки задушила.

– Александрин, – начал Флоренций после заминки, непозволительно долгой заминки. – Судьбоносные посулы не следует раздавать опрометчиво, и оному примеров не счесть.

– Отвечайте уже! – невежливо перебила она и даже притопнула каблучком.

– Я считаю для себя низким пользоваться чьим-либо отчаянным положением. Тем более вашим. Если я что-то могу сделать, то никакой мзды за это не попрошу. Но… вы безрассудно пообещали всем прочим вашу бесценную руку в обмен на помощь. Так только путаница начнется.

– Почему же?

Он привычно протянул правую длань к груди, коснулся спрятанной под рубашкой Фирро. Та молчала. Или обиделась за что-то и не подавала знаков, или это так громко и требовательно колотилось его сердце, что более ничего не могло ощущаться. Он скривил улыбку, но до сих пор зажатые в левой руке, измазанные скуделью стеки подрагивали. Саша же не желала долго ждать или слышать увещевания разумного толка.

– Ищете или нет моей руки? Флоренций! Это же просто. Да или нет?

– Нет. – Он отвернулся к пришпиленному на стену, едва начатому портрету Анастасии Кирилловны и уставился на него так, будто там готовое, притом живописное полотно.

…Но венцом всем бедам стала преужаснейшая самая – четвертая, она же последняя из выпавших доселе, а сколько еще впереди, то одному Господу ведомо.

Наступила весна, не принесшая счастья. Пред Тиной он притворялся, что забыл, что все шуткой явилось, не иначе. Нынче-де в моде такие бесцеремонности, что впору в петлю или в омут! Ну вот и он вроде из числа таковых модников. На самом же деле нутро поедом ело отчаяние, иссушало, не давало продыху. Любовь его свернулась кислым молоком, и оттого породилась изжога – язвенная, грызливая. Он и хотел к Алевтине и не хотел. Она манила своей непогрешимой красотой. Манила, да. Но и отталкивала при этом, явственно отталкивала, потому что прекрасному не в пример лучше проистекать бы из души, а у нее все от тела, от предательского блеска в глазах, от тонкости костной, от томности бледнокудрой.

И, как назло, с мечтой стеклянной, с заводиком его застопорилось, будто кто жадный накинул на идею узду и голосил очумелым, безостановочным «тпр-р-ру-у!». Поначалу казалось, что и согласие от губернских, и крестьяне малым числом, и наемники, и кредит, а как он только мизинчиком в ту сторону пошевелил, так препоны выросли турусами, горными хребтинами. В деле сем непростом нужна хитрость или великий ум, голова сродни той, что у Флорки Листратова на плечах. Но мануфактуре все равно следовало быть, а без того и самому ему не быть.

Но он сидел пнем, не двигался, потому что без Алевтины вроде ничего и не хотелось. Все помыслы мчались ретиво к ней, голубушке, – обнять, чтобы хрустнули косточки, зацеловать, чтобы разрумянились, раскраснелись щечки, поднять нежнейшую на руки и унести в светлое царство, коим правит сам Господь, а купно с ним святой Спиридон. Вот и не проворничал, маялся, шатался за ней, как бык, прикованный к цепи кольцом железным, продетым в ноздри. Бык тоже, вместо того чтоб землицу пахать, шастает по окружности, а в центре жердина вколочена. Или даже столб. Его столб – это Алевтина, а поле оставлено без работника.

Беда его не пришла в одночасье, беде предшествовало нечто невообразимое. Он ведь неотступно следил за ней, хоть и отрекся в одночасье, и не жалел о том, и прочая-прочая. М-да, следил, сам себя стыдясь. Любопытно тоже становилось от всего, что примечалось, вроде и не расстались они навсегда, и не все еще потеряно для него…. М-да, тогда казалось, что не все потеряно, хоть и все уже было сказано меж ними, да и без слов понятно, что Тина не та самая, что ее юдоль жалкая, попрошайная, его же – широчайшая, всеобъемлющая. Зачем ему она – та, на чьей голове апостольник не удержится, а скатится в грязь да измарается? Зачем ему порочная, глупая, вздорная, слепая и глухая? Меж тем без нее он не мог.

По весне слухи донесли, что Тина сдружилась с Александрой Семенной Елизаровой. Александрин – красавица не хуже, а может, и лучше, к тому же из богачей и моложе летами. Александрин – это простительно, это ладно. Однако там и Антон: притворился раненым, притащился домой и сидит, собираючи вкруг себя праздных. Оттуда и пошло нутряное гниение: Антон и Алевтина, Алевтина и Антон… Свербело, зудело, пожирало с шипением и рычанием. Он приглядывался пристальнее, и мнилось, что узрел. Оно не было предметом, или фразой, или даже услужливо поданной рукой без перчатки. Оно лишь сиянием в очах обозначалось, да склоненной ниже положенного головкой, да улыбкой робкой, мечтательною.

Он ведь не дурнем уродился, не соломой пустой набитый; он рассекретил, что да к чему. Разве трудно заметить, что Антон – он из богатеньких, хоть и никчемный, все по верхам да ради смешков. Инда и она не семи пядей, коли не разглядела. Парочка препротивная, надо сказать, а все же… И он ждал, что вот-вот объявлено будет о помолвке, но те все не торопились, тянули. А после стало ясно, что и не тянули, что меж ними все давно уже пылает, бушует, расцветает буйными кипарисами и папоротниками, мандрагорами и орхидеями. Не так чтобы совсем ясно, прочие даже и не думали догадываться, но он-то не всякие прочие, он узрел. М-да, узрел и все равно сомневался, потому что не могло такого быть. Хотя… именно так и могло, даже должно было, иначе бы она не отказалась от него самого вместе с его мечтами и его бескорыстной любовию. Отвергнутым он сделался единственно ввиду иного, более завидного жениха. Она ведь корыстолюбица, жабица гадкая, только ликом прельстительна, более ничего в ней стоящего, ценного, одна мякина. И даже отвратительна стала ему тем… М-да, отвратительна и все равно притягательна…

Те двое встречались тайком, а он знал. Не то чтобы соглядатайствовал так уж пристально, больше сердце свое изнывающее слушал. И все-таки следил, да, позорно следил, апостольником белейшим прикрываясь. И выследил. Прямо-таки выследил, как лазутчик какой или сказочный удалец. Но сам себе не удивлялся, знал ведь про себя, что не дурнем уродился, не пустой соломой набитый.

И вот она – самая четвертая беда. Так вышло, что коляска, запряженная замечательными елизаровскими скакунами, остановилась аккурат неподалеку от его убежища, куда он прятался, притворялся, что не следил, когда сам следил. М-да, неподалеку остановились. Отчего? Кто надоумил ли, подсказал ли? Не иначе как Провидение… Не остановись, так и не случилось бы той самой страшной беды. А так – остановились, и теперь уж апостольник его испачкан, отмывать же – много трудов и долгонько, непостижимо долгонько замаливать, если вообще можно такое замолить. И даже подслушать обрывки беседы удалось ему, так близко подобрался: зверем чутким крался, червем земляным полз. Слова ужалили хуже ядовитой змеюки: Алевтина упрашивала Антона жениться на ней! Упрашивала! С ее-то небесной лепостью, с ее-то живым и гибким умом, с ее-то грацией, воспитанием, хорошей фамилией. И все равно упрашивала, а тот вроде и не желал. Как так? Разве можно не желать сочетаться священными узами с той, кому принадлежит сердце?.. Или не принадлежит? Или все это ложь? Самому бы ему от таких ее слов сделалось лучисто и хмельно, и запеть бы он посмел, хоть к музыке без склонностей. Если бы она к нему, он бы… Ах!..

Антон вышел наружу и спрятался, убежал. Что думал себе? Зачем сбежал? Дурак ли?.. Но сам он тем часом не выдержал и прокрался к дверце, из которой проклятый любовник минутой ранее выпрыгнул резвым зайчонком. Дверца так и осталась незакрытой, так что ни скрипа, ни шороха от шагов его, ни позвякивания шпор, кои он предусмотрительно оставил, приторочил к седлу, – ничего. Он сел на место гнусного Елизарова, пройдохи, сластолюбца, гиены, прямо рядом с ней очутился, почувствовал запах ее одеколона, дотронулся до руки. И слова полились сами собой, обличительные, но и плаксивые, любвеобильные. Она же только презрительно выпятила прелестную губку и прошипела:

– Пшел вон!

Как псу, как нечистой побирушке прошипела. И тут он не выдержал, лопнуло что-то в голове, аккурат между ушами, так что больше и не слышал. Он скрутил ей ноги арканом, тот рядом висел, как специально притороченный к стойке, скрутил – руки сами помнили, как надежнее и смертельнее, – скрутил и вытолкнул наружу. Сам же прыжком на передок да стегнул лошадей – тех самых, великолепную елизаровскую двойку. Помнится, кнут пришелся коренному по холке, вторым ударом поправил пристяжную по бедру, потом снова коренного. Кони понесли, так понесли, что дышать нечем. Или то от крови дурной? И ветки по лицу. И ржание рокотливое, горловое, придушенное… Алевтина же волоклась за бричкой забытой тряпицей, нежная ее одежда вмиг попортилась, об остальном он страшился помыслить. Но даже тогда верилось, что не напрасно это, что заслуженное наказание ей, негодной. И даже в тот страшнейший миг не свалился с его головы апостольник, потому что справедливость, хоть и строгая, – она превыше всего.

После он подумал, что зря, напрасно казнил ее, но поутру уже переиначил. Нет, не зря. То Господь подсказал. Не стало ее – и мир светлее, и вдыхается легче. Есть силы заниматься делом – стеклянной его мечтой. А то все помыслы о ней одной – бесстыднице, предательнице, гадюке. Наказал. Да, наказал жестоко, но справедливо. Чтобы видел святой Спиридон. И еще чтобы голову свою несчастную от нее освободить, чтобы сделать что-то действительно полезное, пока не закончился еще короткий его земной век.

Четвертая беда в отличие от предыдущих влекла за собой чреватости различного толка: власти полицейские могли докопаться, а покровители небесные – отвернуться, паче того – апостольник отнять. Первое не особо страшило. Если дознаются, что ж, на то воля Господа, и понесет он свой крест терпеливо, как до того свою веру. Но по всему следовало, что не догадаться никому. Все подумают на Антона, и поделом ему – пустышке, развратнику, баловню бездушному. Так еще лучше, полезнее: не одну Тину покарал, но и Антона купно с нею. Таких надо воспитывать не пряниками, но березовыми хворостинами. Правильно все сложилось, как по книге. Опять это не иначе наставление сверху, провидящая все рука Господня.

Первые два или три дня его грызло беспокойство, а после отпустило, понеже никто в его сторону и не смотрел. Напротив, все искали Антона, а тот пропал. Дурак! Как есть дурак! Зачем сбежал? Выходит, не только дурак, но и трус.

Тину похоронили, уезд понемногу успокоился. Теперь бы заняться своей стеклянной мечтой. Хоть бы с пару-тройку сподвижников ему, и можно бы начинать. Решено: пора разговаривать с людьми, приоткрывать перед ними завесу, дать послушать тот волшебный стеклянный звон, что издает его построенное в грезах детище… Но страшно отчего-то. Хочется сначала вдругорядь помолиться, и снова, и еще много-много раз… Не находится сил, решимости, крепости. Вроде Алевтина служила не только столбом, вокруг которого ходил он кругами, как бык с кольцом в ноздрях, а еще и колонной, на которую мечта его опиралась. С нею не было страха, теперь же, без нее, одолевал со всею тягостью, безбрежностью, могуществом.

Он узрел причину: душа неприкаянная не желала оставаться в одиночестве. И еще – лгал он себе, не оставила его Тина, даже и покойная. Ее нет, а любовь все жива вроде сама по себе, а не с ним заодно. Тогда получалось, что зря он казнил супостатицу, гадину? Неужели жесточайшей расправой и себя самого покарал? Или это не он сам, а Господь покарал по наущению святого Спиридона?

Так или иначе, но сдаваться он не намеревался. Нет, ему еще впереди стеклянную мануфактуру обустраивать, учить человеков правильной и полезной жизни во обретении счастья. Раз так, нужна новая любовь, новый столб и колонна. Если первый раз выбирал не он, выбирало глупое сердце, то днесь будет судить единственно рассудок, трезво. Тот укажет не на абы кого, не на кукольницу, что гнаться умеет только за побрякушками и пустой, поддельной блескучестью. На этот уж раз он не ошибется, протянет руку к бриллианту, к той, что достойна апостольника белейшего.

Летом в путь следовало пускаться до рассвета, чтобы зной не иссушил, не вымотал путников и лошадей, поэтому Флоренций досыпал уже в открытом тарантасе, жалея, что не велел прикрепить откидной верх. Хотя еще неизвестно, что лучше: пекло или духота. Щедро наваленное сено едва смягчало кочки, поэтому путнику казалось, что им играют, как погремушкой, и скоро вся конструкция развалится, колеса покатятся по жнивью, а деревяшки ссыплются в овраг вместе с его несчастными костями. Кучеру же Ерофею дорога казалась обыкновенной, только петь спозаранку не хотелось.

Путь пролегал вдоль Монастырки, иногда уходя в тенистые лесные кущи, но чаще над обрывом, где росли тучные травы, аккуратно сметываемые косцами в сторожевые стога.

Художник направлялся в далекий Брянск, хоть ему это и запрещалось наказанием о домашнем аресте. Кирилл Потапыч точно разгневается, но деваться об эту пору некуда. С собой был прихвачен непременный ранец с блокнотом и дорожным пеналом, там же смена белья, а рядом еще сложенное аккуратнейшим образом в узел хорошее платье и корзинка с провизией. Зизи не благословила в дорогу, даже побранила, но он ослушался. Михайла Афанасьич вызвался поехать вместо Листратова, но куда ему! С тем и тронулись вдвоем с Ерофеем, потому что больше рассчитывать не на что и не на кого.

Задолго до полудня кучер остановил экипаж в придорожной харчевне – не столько чтобы отобедать, сколько дать отдых коням. За глинобитными стенами сохранилась прохлада, даже сырость – наверное, погреб вырыли могучий, вот из него и тянуло не пропекаемой в самый лютый зной влагой.

Насытившись, они убрались пешие подальше от харчевни под чей-то одинокий стог, там подремали часов до четырех или пяти, вернулись к коням, набрали во флягу ледяной колодезной воды и отправились дальше. В летнюю пору лучше двигаться по холодку. Трубежской уезд уже давно остался позади, но берега не сменялись полями или чащами. Хорошо на родине: в любую сторону текут реки без числа, иногда они чередуются с озерами, иногда с болотами, но везде присутствуют живительные источники и чародейские прибрежные пейзажи. Оттого дорога не утомляет, как если бы тянулась через голую степь.

Лошади тоже примерно отдохнули на привале, а подступившая к вечеру свежесть придала им прыти. Вот уже золотистый закат плотоядно облизал верхушки сосен, назойливо пробрался между ветвей и сдернул с них предвечернюю туманную вуаль. Стыдливо заалели маковки елей и вскоре, не выдержав разоблачения, погасли, погрузились в сумрак. Справа желтел соломенной крышей постоялый двор.

– Как, Флор Аникеич, – обернулся Ерофей, – заночуем али еще прокатимся?

– Разве не видишь оную небывалую лепость! – Флоренций со смехом обвел рукой приукрасившееся к вечерним посиделкам приволье, манкие тропки в придорожном лесу и ласковую сиреневость над головой. – Конечно, прокатимся, а заночуем в стогу. Тут волков опасаться не стоит ли?

– Не-е! Куда им по летнему времени! – отмахнулся кучер. – Разве дичь в лесах перевелась? Да и селенья за излучиной одно на одном.

Пока мягкий послезакатный свет покрывал холмы, они одолели еще несколько верст. Когда темнота начала подкрадываться с боков, скалиться поломанными стволами и разевать пасти неожиданных ям, тарантас свернул к реке, путники выбрали стог попушистее, распрягли и стреножили лошадей. В корзинке не до конца истребилась собранная Степанидой снедь. Они скинули пропотевшие одежды, окунулись в воду, не отходя далеко от берега, надели чистое, потом перекусили и устроились на сене под собственными дорожными кафтанами.

Флоренций лежал на спине. Измотавшая, высушившая нутро тряска осталась в прожитом, почти вчерашнем дне. Над ним распахнулось щедрое небо, оно обещало подсказки и познание, интересный, наполненный смыслом творческий путь и головокружительную любовь. Глядя в улыбчивые точечки звезд, верилось, что все сбудется. Перед взором вставала Александра, полыхала очами, вопрошала: «Ищете или нет руки моей?» Он боялся отвечать, мямлил, и тогда она морщила очаровательный курносый носик, смеялась над ним. В ней ведь никогда не присутствовало спеси, нет и теперь. Будь она из простых, смотрела бы точно так же, и требовала того же, и жертвовала бы. И старалась бы понять. Но тогда у него появилась бы крошечная надежда когда-нибудь назвать ее суженой. Теперь же такое немыслимо, невообразимо. Ах, какая же досада эта человеческая обязательность, эти правила, придуманные кем-то жестоким!

Он уснул, наполненный сладкой грустью о несбыточном, которое во сне становилось исполнимым. Волки и в самом деле бродили той ночью по другим частям света, не беспокоили даже воем. Кони тоже отменно попаслись на ничейном лугу и спозаранку, еще до рассвета, взяли бодрой рысью без оглядки на отползающие второпях сумерки. Флоренций позавтракал прямо в дороге, потом сел за вожжи и дал Ерофею возможность утолить голод. Они так и не останавливались, пока не начало припекать, за это время миновали добрую часть пути. Вместе со зноем навалилась и усталость, поэтому очередная харчевня приветствовалась одобрительными возгласами. Опять их встретила прохладная гостевая с дубовыми столами, хозяйка подала окрошку и холодную телятину с хреном, потом сыскался стог не худее вчерашнего, и там их принял в объятия честный сон.

Второй день путешествия закончился уже в самом Брянске на постоялом дворе, где удалось основательно помыться в бане, поесть горячего, улечься в чистые постели. Утром они позволили себе поспать дольше обычного, потом до отвала наелись каши с ягодами и направились по живописным кривоватым улицам к ярмарочным рядам.

Флоренций любил этот затерянный в лесах городок, но наезжал не часто. На этот раз тоже не получится задержаться, дабы полюбоваться, паче того зарисовать прекрасные сады на высоком берегу Десны, бревенчатые терема. Здешние мастера горазды не только резьбой по дереву, но и плетением берестяных картин – новое слово в художестве. Их бы не на местный торг, а за границу, на первые полосы газет, в палаццо тосканских богачей. Там полно живописи, но эдакое невиданно, а значит, обеспечен интерес. Впрочем, им и тут неплохо, потому что Брянская ярмарка – самая прибыльная и шумная на этой западной части Российской империи. Она прислоняется спиной к стенам старинного Свенского монастыря, словно оберегая его от недругов. Обитель эта раньше именовалась Ново-Печерской, и многие, к примеру Зизи, кличут ее так по сей день. Теперь же она отделена от Киевско-Печерской епархии и названа в честь реки, что лижет ее каменные пятки. Правда, та прежде числилась Свиньей, значит, монастырю положено быть Свинским, но по неблагозвучию все перенарекли: речку – в Свень, монастырь – в Свенской, и слава Богу.

Флоренций не понимал, но искренне любил зодческий стиль сего ансамбля – смесь русского и западноевропейского, эдакое казачье барокко. В нем переплетались древнерусская традиция лепить луковицы одну поверх другой, полусферами, и народные ремесленнические деревянные кружева, пряничность, восьмигранные формы, яркое, кустарное, местами безвкусное нагромождение. Все это накладывалось поверх классических храмовых канонов, заимствованных у величайших в своем деле италийцев. Так и писалась новая страница, всего по чуть-чуть, вроде несовместимо, глупо, а выходит – загляденье.

Разве сам Листратов не такой же? Сын актрисы и бродячего художника, воспитан в дворянской усадьбе, обучен во фряжеских землях у самого лучшего наставника. Должен бы получиться пшик, нелепица, между тем он собою вполне доволен и тщится, что иные тоже не разочарованы, даже с решпектом взирают в его сторону. Что ж, мешанина не всегда портит, иногда случайно выпекаются достойные куличики.

Думая об этом всем и едва заметно улыбаясь, Флоренций достиг ярмарочных рядов. Там сначала долго не везло, искомый человек все не появлялся, художник уже отчаялся, но тут как раз и посчастливилось, все сложилось. Тот оказался старым, но отнюдь не дряхлым ремесленником с вислыми седыми усами, аккуратным горбиком на серьезном носу и пронзительными васильковыми глазами. Невысок, пожалуй маловат ростом, щупловат опять же. А руки крупные, сильные, ногти блестящие, зачерненные долгой работой, словно стальные. Листратов представился, кем и был на самом деле – любопытствующим ваятелем. Он похвалил изделия на прилавке и начал рассказ, но быстро передумал беседовать при чужих ушах и пригласил своего собеседника в ближнюю чайную. Мастер с удовольствием согласился, видимо, его прельстило внимание настоящего обученного художника. Они долго пили чай и говорили об искусстве – предмете, о коем редко с кем удается порассуждать без легковесных высокопарностей, но со знанием дела.

После Флоренций вкратце описал свои искания, вытащил из ранца альбом, раскрыл, продемонстрировал рисунки. В Брянск, под стены старинного Свенского монастыря, на знаменитую во весь край ярмарку с ним добрались все те же, многажды рассматриваемые в одиночестве и с Антоном, с Зизи, с Шуляпиным. На столе разлеглись сам Семен Севериныч с супругой Асей Баторовной – он чернявый и с хитрецой, она красавица, Алексей Васильич Колюга с кривоватым ртом и глубоко посаженными глазами, Георгий Кортнев с напомаженными усиками и неизменной феской на лысине, его худющая сестрица Анна, Игнат Митрошин с соломенным пуком на голове, долговязый Пляс с редкими усами и сонным взглядом, его Глафира Сергевна с носиком уточкой на глуповатом, но все равно милом личике, сам Антон, сверкающий глазами дерзкий герой-любовник, чудесная в своей нездешности и простоте Александра, жемчужное украшение, найденное на шее несчастной Алевтины Васильны, до кучи яйцеголовый Михайла Афанасьич и даже пышущая любознательством Зизи.

Палец со стальным ногтем безошибочно определил кого следует. Васильковые глаза о сю пору не подводили своего владельца, служили как молодые. Наверное, это оттого, что за всю долгую жизнь он им спуску не давал. Надо и самому Листратову так же, не жалеючи себя.

– Ты вот что, мил человек, – промолвил мастер словно нехотя, вроде ему расставаться жаль, а сказать особо нечего, – ты не больно якшайся-то, знай себя и свою стезю.

– Не больно якшаться? С кем?

– А за кем ты наведался?

– Благодарствую, – удивленно протянул художник и сразу же развалился на лавке, словно разговор еще только предстоял. Он подозвал полового, заказал сладостей. Потом не спеша проговорил: – Никак приятель мой в чем дурном замечен?

Мастер насупился:

– Мы народ цеховой, живем одним миром. Что да за кем водится – то не мое дело. Тебе же один добрый совет и на том честной поклон.

– Не сердись, погоди! Вон лакомства несут. – Художник придержал сотрапезника за плечо, понеже тот уже вознамерился вставать из-за стола. – Дай мне минутку смекнуть. Я сам скажу, ты же лишь кивни.

– Ништо! Я тебе не болванчик, чтоб кивать! Сказано уж все.

– Так неужто у властей в немилости?

– Вот какой ведь. – Мастер недовольно скривился, но прощаться передумал: опять взялся за остывшую чашку, допил, заново наполнил ее из самовара, перелил немного в блюдце, подул. – Я не мыкнул, а он уж догадался. То-то и оно… Нашего брата не проведешь… Зуб не зуб, да тебе сказано яснее ясного: особо не якшайся.

– Так по какой же части? – Флоренций умело изобразил испуг. – Неужто по политической?

– Какой там! И не нынче еще, но непременно скоро. Такое, знаешь ли, долго не протягивается, а там уж и на след найдут.

– Понял, все понял. Оберечь его, выходит, надо?

– Это как сам знаешь. Мое дело – сторона. Я, грешным делом, на тебя подумал, мол, ты из тех, антересуешься неспроста.

– Подумал, что я из сыскных? Вот оно как! – Флоренций всплеснул руками. – Неужто я похож на оных?

Больше разговора о том предмете не вели: седоусый мастер безукоснительно соблюдал цеховой этикет. Они сызнова обсудили заманчивые виды на бронзовое либо чугунное литье, буде в скором времени ему появиться вблизи этих мест, повздыхали и распрощались с самыми добрыми пожеланиями.

Поскольку сегодняшний день переступил через обеденную черту и катился навстречу завтрашнему, Флоренций отправился на угол – к трактиру, где его уже заждался Ерофей. Тот ходил поклониться чудотворной иконе Божьей Матери, которая прежде, в доисторические времена, пребывала в Киево-Печерской лавре, где прославилась многими чудесами. История переселения ее в Брянск прелюбопытная, и Ерофей поспешил поделиться с Флоренцием, хоть тот слыхал и допрежь.

Будучи здесь, черниговский князь Роман Михайлович, к несчастью, ослеп и в надежде на исцеление снарядил гонцов в Киев за иконой. Та была переправлена на ладье, но, добравшись до Брянска, сама собой перенеслась на росший на холме дуб. Князь же, боясь навредить, не велел ее снимать, а пошел туда сам и по молитве своей прозрел. В благодарность он и дал обет основать на этом месте монастырь, а кроме того, пожертвовать во владение монастырское все видные с холма земли. Что до дуба, на который икона присела, аки птица певчая, то его срубили и пустили на церковные дела – престолы, дароносицы, хоругви, кресты, аналои, ковчежцы. Но так говорят только одни, другие же утверждают, что древо сие и ныне растет, и даже указуют на него. Дуб стоит и в самом деле, но вроде он помоложе. Точно известно на нынешний день, что именно под ним сидел царь Петр, а вот туда или не туда прилетела икона – это большой вопрос.

– Ну как, от души ли помолился? – с легкой иронией спросил ваятель по окончании пересказа.

– И не говори! – обрадованно затрещал Ерофей. – Благодарствую, Флор Аникеич, что довелось купно с твоими трудами. Сила в ней немереная, а у меня мать хворая. Знать, теперь будет подмогать.

– И слава Богу! – Ваятель перекрестился вслед за кучером. – Пусть же и в наших делах подсобит, нам помощь о-го-го как нужна.

– Всенепременно подмогнет, я о том отдельно поклоны клал.

Флоренций подумал, что нежданно-негаданно, а вышло все по церковным заповедям: Ерофей помолился, и тут же нашелся нужный человек, все рассекретил и даже поведал сверх положенного. Неплохо бы теперь еще проверить догадки.

– Знаешь ли, у меня к тебе задание будет непростое, – обратился он к кучеру, собрав лоб напряженным раздумьем. – Только вот гадаю, сдюжишь ли.

– Сдюжу! Нынче так на душе благостно, что непременно сдюжу, что ни прикажешь!

К ним подошла хозяйка, поставила на вышитую, хоть и застиранную скатерку большую тарелку жареной стерляди, та, пусть и не цельный осетр, но тоже рыба роскошная, хоть на царский стол. Они с удовольствием принялись лакомиться, иногда прерывая сие замечательное занятие причмокиваниями и вздохами. Пока живот наполнялся вкусной сытостью, в голове художника обретались мысли и к концу трапезы созрел дерзкий план.

– Тогда вот, – произнес Флоренций, вытирая жирные пальцы пучком сена за неимением салфеток. – Тебе следует сойтись с ярмарочными побирушками. Меня они на дух не подпустят, а тебя, коли нацепишь прелую да измятую дорожную одежу, паче измараешь посильней, то могут и признать за своего.

– Вот ведь удружил, нечего сказать, – хмыкнул Ерофей.

– Ништо, понеже оно для дела, наиважнейшего причем. Суть такова: прикинувшись своим, тебе надлежит дознаться, кто из ювелиров скупает краденные украшения. Просто так они не откроются, но ты повествуй: у тебя-де имеется кое-что предложить по-свойски, по сходной цене, однако без огласки. И подмигни непременно, хитрованским таким способом подмигни. Мне ведомо, что ты ловок строить гримасы.

– Ишь ты! Спектакля! – обрадовался кучер. Его глаза засияли самым прельстительным огнем – предчувствием приключения, и сразу же лицо преобразилось в плутовскую маску, забавно искривилось, левое веко опустилось и поднялось. – Вот так?

– Именно так! – похвалил ваятель. – Самое оно для спектакли. Она непростая, замысловатая и крайне полезная для наших дел. После же ты направишься к кому укажут, но тут уже другая роль. Скажешь, из Трубежа-де, как оно и есть, еще скажешь, послал-де верный человек предупредить, чтобы не имели касательства к оному господину.

– К какому такому?

– А к оному. – Флоренций распахнул свою папочку, извлек из нее два рисунка, бережно подал Ерофею. Первый изображал его самого, второй вызвал у кучера удивленный посвист. – Сначала меня покажи: посмотри, как откликнется. Потом уж его. Только не попорть. Возьми вот всю папку, с ней надежнее. – Он аккуратно переложил все собрание в ранец, оставив в папке два лица, потом передал ту кучеру. – Ну, сдюжишь?

– Я-то? Ништо, я сдюжу. Лишь бы они мне поверили… А что ж потом?

– Потом?

– Как скажу им… Что потом говорить ли, делать ли?

– Потом ничего. Главное – как они отзовутся. Оно их черед говорить ли, делать ли, не твой. Ты же кхекай, мямли, запинайся, пуще того смотри, слушай, запоминай да возвращайся на постоялый двор.

Ерофей приосанился: задача показалась ему нетрудной. Флоренций споро рассчитался за стерлядок, и они пошли к себе. Там кучер переоделся в давешнюю плохую рубаху, изношенные порты, ваятель закатал ему штанину, будто та порвана, измазал уличной грязью локти, колени, лицо, шею. Вдобавок велел разуться и топать босым. Верный его помощник скрипел зубами, но терпел, только повторял про себя роль. Папка была уложена в холщовый мешок, который предварительно тоже испачкали да надорвали обрамлявшую горло тесьму.

– Ну, с Богом, – напутствовал Флоренций.

Ерофей трижды перекрестился и с бормотанием покинул комнату. Ваятель выждал несколько минут и последовал за ним, хоть и на отдалении. Он желал лицезреть «спектаклю» из партера.

Все закончилось задолго до заката. То ли икона в самом деле обладала великой чудодейственной силой, то ли им помогала не она, а кто-то другой (возможно, как всегда, Фирро), но все получилось как по писаному. Дюжий молодой детина отвел Ерофея в самую крайнюю лавку на ряду, оттуда выбрался второй, сильно смахивающий на первого, но еще крупнее – настоящий ведьмедь. На недолгое время они скрылись в избенке, потом Ерофей снова появился на пороге, здоровяк тоже вывалился проводить, и лицо его потемнело озабоченностью.

Ваятель и его верный кучер вернулись к себе порознь, с разбежкой в четверть часа, потому что вжившийся в амплуа Ерофей долгонько кружил по окрестностям, запутывая следы. К себе он пробрался через окно, как тать, и сразу же завопил:

– Ах ты! Ну и спектакля вышла!

– Говори же! – Флоренций уже извелся любопытством.

– Как тебя показал, он зевнул да отвернулся – ступай, мол, Христа ради. А как его – так прям зажегся свечечкой, метнулся тудыть… за прилавок, цельный рубль пожертвовал. Допрашивать аще изволил, да я бубнил вроде юродивого, как приказано. Вона! – Довольный лицедей вытащил из-за пазухи начищенный кругляк.

После они долго обстоятельно беседовали – сначала в комнате, пока кучер отмывался от роли, потом за ужином. Наконец отправились спать. Флоренций улегся довольный донельзя. Теперь поскорее бы в Трубеж, в Полынное, домой, в мастерскую и заниматься чем положено: ваять, а не изворачиваться, не лукавить, не бегать.

Тем часом на небе собрались сочные, отъевшиеся за целую бездельную неделю тучи. Вскоре наверху заиграло представление со многими ярчайшими молниями. Всю ночь лило, но это не помешало крепкому сну. Наутро тоже не распогодилось, но ваятель не желал киснуть на чужих тощих перинах и велел запрягать. Они тронулись по напрочь раскисшей дороге. Лошади увязали по бабки в глинистых лужах, недовольно фыркали, тарантас скрипел. За отсутствием зноя путники не стали останавливаться на обед, наскоро перекусили на обочине и потрусили дальше. Стог, где довелось ночевать под звездами, поник, его грудь уже не выпирала боевой кольчугой, а комкалась под усталым и прохудившимся сенным плащом. За густыми зарослями недовольно шуршали то ли лешие, то ли волки. Оба путника горбились под кафтанами, но все равно вымокли до исподнего, а дождь не унимался, нудел куплет за куплетом, как похмельный ямщик. За первый день пути и кони и люди изрядно устали, проголодались, оттого возрадовались кривенькой крыше почтовой станции. Там их ждали трапеза из тушеного ягненка и относительно сухие постели.

Наутро Листратов проснулся простуженным, к завтраку решил не выходить, попросил принести в комнату. За окном по-прежнему непогодило, недавний зной представлялся далеким, почти детским воспоминанием. И тем не менее не оставалось иного, как двинуться в путь. Они тронулись, и задолго до полудня ливень унялся. День выдался пасмурным, но уже не плаксивым. Тучи выплеснули всю свою неприязнь на безропотную землю, измарали округу ошметками грязи из-под копыт и уплыли за соседнюю гору поливать чьи-то хлеба. На их место наползли безобидные облачка, которые скоро сулили совсем рассеяться. Флоренция сморил лихорадный сон, он не слышал, как Ерофей остановил экипаж у очередной харчевни, потрогал его лоб и пошел распрягать двойку. Художник проснулся, когда тот теребил его за плечо, приглашая пройти в комнаты.

– Далеко до Трубежа? – спросил он.

– Недалече, да ты хвор.

– Тронем поскорее. – Голос звучал не просьбой, а приказом, и Ерофей не посмел артачиться.

Они, конечно, последовали дальше, но еще дважды останавливались перекусить и дать роздыху коням. Художник по большей части дремал, и лишь этим объяснялось, что они не остановились в Трубеже и не пришли со своими свежеиспеченными новостями прямо в земскую управу, к капитан-исправнику Кириллу Потапычу Шуляпину. Кабы не провальный нездоровый сон, ваятель непременно велел бы править туда, а так… К вечеру больному стало лишь хуже, но тарантас уже миновал верстовой столб, обозначавший Малаховку.

Летнее время добронамеренное, не нагоняет скоротечно темноту и тем не портит незавершенных дел. Вот и Флоренцию с его кучером повезло прокатиться сквозь Малаховку по свету, когда в горницах едва-едва замерцали свечи, а в церкви только что закончилась вечерня. Дорога не подсохла, но отвердела, уже не напоминала болото. Когда последние дома остались позади, лошади отчего-то стали сами по себе. Ерофей зашикал на них, а ваятель приподнялся на устланном сырым сеном сиденье и вгляделся в темную чащу. Что-то влекло его туда, несмотря на слабость и лихорадку.

– Хто тута? – грозно спросил кучер, и темнота ответила:

– Это я.

Из леса вышла Неждана. Поверх обычного платья на ней темнела шерстяная накидка, на волосах платок и больше ничего – ни волчьих хвостов, ни змеиной кожи. Она поздоровалась с легким поклоном и произнесла для одного только возницы, будто они вдвоем:

– Он хвор. Оставь его мне и езжай.

– Еще чего! – заволновался Ерофей и поднял вожжи, чтобы погнать коней дальше.

– Погоди, – слабо окликнул его сзади Флоренций. – Дай перемолвиться словом.

– Зачем тебе? – не желал тот сдаваться.

– Иди уж, – властно проговорила Неждана. – Сказано же тебе, барин желают побеседовать.

Кучер зло сплюнул и скатился с передка в высокую придорожную траву.

– Снадобье тебе принесла. – Она протянула пузырек. – Хлебни – враз отпустит.

– Благодарствую. – Он принял, но вовсе не собирался подносить ко рту. Мало ли что там у нее.

– Боишься приворота? Напрасно. Мне ни к чему. Тогда пойдем?

– Послушай, мне нынче недосуг и мочи нет.

Ерофей углубился в лес – наверное, решил воспользоваться случаем для отправления естественных потребностей. Неждана посмотрела через плечо назад, на густую темно-зеленую стену, и без приглашения залезла в тарантас, взяла художника за руку.

– Смотрю, ты дознался до чего-то?

– Ага. Отыскал человека, которому по твоему наущению сбывали ценные подвески. С тем и поспешу завтра же в Трубеж, к капитан-исправнику.

– Врешь! Не мог ты его сыскать!

– Отчего же? Ремесленники – народ честный, особенно если знать к ним подход. А я знаю. Так что днесь твоя воля: или отдаешь назад все отнятое, а после отменяешь чары и чтобы больше ни-ни, или вскорости господин Шуляпин объявится к тебе с десятскими, а те с кандалами.

– Чепуха! – Она опустила глаза, а когда подняла вновь, в них плескалось привычное русалочье. – Тебе ведь важнее спасти твоего Антона Семеныча, до остатнего дела нет.

– Отнюдь. Кривде попускать недозволительно ни при каких обстоятельствах. Ты же сама кривда и есть. Морочишь голову попусту.

– Так пойдем со мной, и будет не попусту.

– Прости, нынче недосуг. Да и неинтересно мне с тобой.

– Ты же никогда не узнаешь правду, кто Тину сгубил.

– Ха, тебе-то что с того? Не лукавь. Сказал же, недосуг нам с Ерофеем… Отдаешь похищенное или нет?

Она не ответила, молча спрыгнула с брички и удалилась, не обернувшись, не попрощавшись. Художник не окликнул ее и вслед смотрел без горечи. Ему стало брезгливо от ее слов. Если раньше представлялось не совсем порядочным натравливать на нее капитан-исправника, то днесь, после ее грязной торговли, все сомнения отступили за кулисы. Помоги она Антону бескорыстно, единственно во имя обнародования правды, Флоренций смолчал бы, не замарался бы обличением ради каких-то подвесок, безделиц. Теперь же не так, теперь мавка опротивела. Ни ласк не надо, ни ее самой. Так что пусть горит сизым пламенем и убирается в преисподнюю или куда еще. Ему все равно.

К тарантасу вернулся кучер, его брови недовольно сдвинулись к переносице, губы бормотали невнятное: «шалабуда», «нечестивые», «оберегай Господь». Они поехали дальше, осталось преодолеть совсем небольшой кусочек пути.

Вместе с сумерками на путников напала уже не свежесть, а самый настоящий холод. Художника одолевал озноб, он кутался в сырой дорожный кафтан и стучал зубами. Не имелось ни одеял, ни полсти, только тухлое сено. На груди ледяной сосулькой в такт дрожи билась Фирро. Они в молчании добрались до родных ворот, и вскоре уже Зинаида Евграфовна хлопотала у кровати больного, веля Степаниде тащить наверх чай с малиной, пироги с капустой, настойку с ромашкой, горчицу с холодной бужениной. Почти неделю, точнее, целых пять дней, он отсутствовал в Полынном: выехал в понедельник, а сегодня уже пятница. В дороге время будто подгонялось вожжами, только и мыслей, чтобы поскорее. Здесь же по-иному – неспешность, застойная водица. Вряд ли в его отлучку подоспели полезные новости.

Оказавшись дома, он совсем раскис, лихорадка к ночи разбушевалась вместе с ветром, но опекунша не спешила оставить его и вверить оздоровляющему сну.

– Послушай, Флорка, тут ведь есть беда, – сказала она, когда всю тумбочку у кровати заполонили блюдца, розетки и чашки. – Кирилл Потапыч приезжал, тебя требовал.

– И что с оного? Ему портрет дочкин надобен? Не терпится повесить на стенке или преподнести в подарок дражайшей супруге?

– Портрет – да, портрет есть потребен, но не пуще всего. Озлился он за твое неблюдение наказания, сиречь домашнего ареста. И не просто озлился, а прямо-таки вскипел, дескать, сбечь решил, спрятаться, аки дружок его. Это он про Антошку.

– Об оном я смекнул. А когда именно он приезжал? В какой из дней?

– Да, почитай, через день наведывается. Как ты отбыл, так он тут как тут. То во вторник бысть. Тогда еще Анастасию Кирилловну свою приволок. Ох и шума от него, ох и злобствования! Прямо взбеленился. Вдругорядь же в четверг заявился. Тут уже с десятскими. Не иначе постановил тебя обвиноватить и законопатить в узилище.

– За что? За жемчужину?

– Ну да, за нее. Послушай, Флорушка, ты уж мне признайся как на духу, ближе тебя ведь никого у меня несть. Откудова она у тебя? Что просто так шел-шел и нашел – прости, но в то верить неможно.

– Тетенька, душенька вы моя ненаглядная! Отчего мне лгать? Нашел ее, вот вам крест! – Он выпростал из-под одеяла правую руку, перекрестился.

Она смотрела недоверчиво и немного обиженно.

– А ежели он завтра пожалует и опять зачнет буянить? Что тогда?

– Я сам с утра к нему поскачу. Следовало нынче, да я продрых безбожно, а Ерофей гнал.

– Но ведь… ведь это еще не все. Кирилл Потапыч, будь он неладен, кое-что сказал.

– И что же?

– Говорит, ты справлялся, не тяжелая ли Алевтина, Царствие ей Небесное. Исправник тогда зарубку себе поставил и уговорил, чтобы лекарю досмотреть.

– И что же? – Листратов приподнялся, облокотился, вцепился взглядом в Зизи.

– С чего есть такой твой интерес? Ты уж отворись, не лукавь. Вместе будем решать, выкручиваться.

– Тетенька! Говорите, что сказал господин Шуляпин.

– Погоди, – Донцова нетерпеливо отмахнулась. – Ежели у тебя и вправду с ней что было, так лучше не скрытничать. Прелюбодеяние не есть лишение жизни, надо различать два действа. Ежели же будешь затворяться, то их совокупят, и тогда сделается не в пример труднее.

– Клянусь, что пальцем оной барышни не касался. – Листратов вторично перекрестился. – Довольно вам? А теперь говорите, тяжелая или нет?

– Не касался? А жемчужину в навозе сыскал? И еще ночуешь в стогу? Э-э-эх! – Глаза Зизи наполнились свинцовой грустью, что невыразимо тяжелее слез. – Ладно, вижу, что тебе со мной секретничать теперь не с руки, иные наперсницы завелись в избытке. Что ж, живи как умеешь… А что до Алевтины Васильны – да, младенца ждала. Выходит, две души загубил злодей.

…И все-таки надо вернуться к деньгам, к богопротивным. К ним бы не прикасаться ни разу за всю жизнь, даже не видеть, запаха их сального не обонять. Но без малой толики денежной никак невозможно, беспросветно…

Кредит от губернских властей пошел прахом, или это все покамест притворно, а должной мздой еще возможно все поправить? М-да, со мздой вроде и грозила воспрянуть надежда, да где ж ее добыть, ту проклятущую мзду для жадных ртов? Сие раз. Лошадей тягловых ежели мужики с собой приведут, за то им плата положена, прокорм опять же. Да и слабоват тот гуж, понеже доброго коня крестьянин поставит на пашню, а худого отдаст для барщины. Лучше бы купить своих, тогда безлошадники – а те посговорчивей, многажды посговорчивей! – враз бы потянулись к ней, ко фратернии. Сие два. Самим мужикам тоже надо что-то есть, одними молитвами не протянут. Ежели люди свободные, им только есть, пить и главу приклонить. Коли же речь заходит о крепостных, а покамест разговор только о них, то надо тратиться, чтобы отнесли барину положенную долю. М-да, кабы взять кредит не деньгами, а государственными крестьянами, вышло бы выгоднее, но как потом их выкупать? Не оставлять же попечением тех, кого он назовет братьями своими? А это уж деньги серьезные, и несправедливо оно: одному давать только на порты, да калач, да овес, да кусок китайки, а другому из того же самого кармана покупать свободу. Сие три. Кроме означенного, у всякой коммерции изначально имеются долги перед властью – это подати. Куда ж без них? Сие четыре. Опытных стеклодувов он уже сыскал, на них, положим, на сей день отложено, наскреблось. Притом это малость малая, без которой никуда, но и сама по себе она не так чтобы сумела все решить. После же начинается самая морока: возвести печи, пусть сначала и небольшие. Сюда уж потребуется не монета, а капитал…

Нет! Неисполнима мечта его стеклянная! Разве только по женитьбе получит приданое, а с ним уж развернется. М-да, жениться – и всем бедам враз конец. И возлюбленную, кстати, приметил – Александру Семенну Елизарову, голубицу, коей отрадно сие, заманчиво. Она такая… Тпру! Впору одернуть себя, неразумного: эту барышню ему еще никто в жены не отдавал ни с приданым, ни без оного, да он и сам покамест не сватал и в ответе ее не уверен, подлейшим образом не уверен, а кидаться вдругорядь грудью беззащитной на острые колья не намерен. Воистину не намерен!

Посему опять же о фратернии. Труднехонько придется только поначалу, потом же все выправится, как войско на плацу, когда барабаны и отрада в сердце, когда шеренга за шеренгой, плечом к плечу. Первые изделия они продадут, чтобы рассчитаться с долгами, и вторые, и даже третьи, но потом уже он соберет своих фратернитов на совет и скажет им прямо: «Братья, мы сумели заработать честным трудом столько-то и столько-то, прошу разделить все по совести, каждому положенную равную плату за труд и мне самому столечко, как и всем, ни копейкой больше».

И тем счастливым мгновением все узрят его бескорыстие, его благородную цель во благо не себя самого, а всей России, ее скорейшего и благостнейшего преображения, и узрят на голове его венец с шипами и жемчугами вперемежку, в коем не многие сумеют опознать простой, много претерпевший апостольник.

Однако до того беспримерного дня надлежит еще дожить мытарствами и молитвами, ныне же он не приблизился ни на вершок, разве что на стеклодувов приблизился, но не лошадей, мужиков, печи и все многая-многая. Прежде казалось, что легко: полезными радениями и экономностью. А выходит, что вовсе не легко, даже невозможно совсем-то без денег. Все это следовало основательно с ней обсудить. С кем? С ней, с кем же еще…

Она взяла его сама еще позапрошлым летом, сначала хотела для своей пользы, потом уж разглядела, что он для нее неподходящий, но оставила поиграться все равно. Он и не возражал. Никто бы не стал возражать, и он дал слабинку тоже. Это у нее блажь какая-то: приворожить, кто выше нее происхождением ли, состоянием ли. Однако ворожить она не умела толком, не получалось. Другое получалось, а не это. Он же был выше, тем и прельстил. М-да, замарался, апостольник свой тоже замарал, но ныне все это грязь отстирываемая – дорожная пыль. Другая же – посерьезнее, сродни жирной саже печной или ядовитому соку ягоды. Тогда уж без спасения.

Они после игрищ всегда откровенничали, вот он и разболтался, вывалил все про свою затею, про мыкающий горе люд, про дремучесть его, про несчастную, гибнущую в трясине Россию и жажду повернуть ее путь вспять – от гниения к спасению. Говорил сие не столько для нее, сколько для себя самого, потому как известно: произнесенному вслух веры больше и в собственной душе. Усопшая родительница приучила его молиться не про себя и не шепотком, а в голос, полновесно. Так он и поступал, и тем крепла его вера. Вот и в тот раз разглагольствовал сам с собой, она же слушала внимательно, инда дыхание затаила.

– Как у тебя ладно, – говорит. – Умен ты, сразу видно, чьего семени.

Он от похвалы ее подтаял, еще больше вывалил, теперь уж про беды, сиречь про отсутствующие, но столь необходимые для дела деньги. Не простого, надо заметить, дела, а всенародного, значимого для государства даже, а может, и для всего мирового устройства. Она же его подначивала, вопросы задавала:

– Кто работать станет, тот и будет барыш делить?

– А как же иначе? Не все, конечно. Мы оставим на нужды предприятия сколь потребно. Чтобы не засохло следующим годом. Потом еще станем создавать общинные блага – дома, собрания, больницы, школы для детишек, артели для баб и девок. Для каждой нужды будет заведена отдельная статья, сколько на ту статью положить, решит уж фратерния скопом, не единственным чьим-то мнением.

– Вот ты сказочку расписал! – фыркнула и отвернулась, не поверила.

– Отнюдь. – И он опять пустился в живописания, перемешивал их с философствованиями, сам собою любовался, едва слезу не пускал.

Тем разом игрища их закончились, а новое началось. Новое – ни капельки не завидное, не праведное, но нужное донельзя. Она предложила помощь, но такую, чтобы и ей самой выгода. Он согласился, хоть знал, что сильно, непоправимо пачкается. Кто другой бы сказал ему, он гневно отвергнул бы – и с концом, но она – она, уже видавшая его исподнее, от кого секретов нет, не принявшая его, но притом и не порицавшая, – ей сошло бы с рук все или почти все. Разве что апостольника он не отдал бы ей на хранение, прочее же с легкостию.

Про ее мудреное ремесло он не понимал, можно сказать даже не верил, но плоды, однако ж, наличествовали, так что и верить, и принимать их все же приходилось. Так и повелось меж ними, так и скопились эти деньги, правда невеликие, коих ни на что недостанет. Потом появилась Алевтина, все иное померкло, а с весною она опять за свое, ну и он опять. Без игрищ, разумеется, какие ж игрища, если он безумствует, любя, а у нее свои резоны и пора бы обзавестись женихом. И все с теми деньгами слаживалось тихом-миром, уж он не ведал, как ей удавалось. Его же часть простенькая совсем, нетрудная, притом барыши пополам и без надувательства. Он из тех денег ни копейки не брал, все берег для фратернии. Мнил, что только так простит Господь прегрешение.

…И вот теперь она прислала весточку как условлено: голубицу с ярко-алой лентой на шейке. Где она держала это чудо, он ни разу не спросил и нигде не замечал: ни в дому ее, ни просто в лесу при ней по дельным их свиданиям. Но это ладно.

Он отправился куда обычно тем самым субботним утром после проливня, когда мокрые псы вылезали из подворотен отряхнуться и размять простуженные косточки. Она встретила его сведенными бровами.

– Беда! Тебе нужда спасаться, убираться восвояси.

– Что? – Он не уразумел – думал, послышалось.

– Тот ваятель, Листратов, он все прознал, раскусил, как орешек земляной.

– Неправда. Не может того быть.

– Аще как может. Вечор с ним свиделась, он мне самолично доложил.

– С чего бы ему тебе докладывать?

– Не твоего ума дело! – Она притопнула легонькой ножкой по траве, обрызгав его не просохшим с ночи дождем.

– Имя мое назвал, что ли? – Он еще упорствовал, не верил, хотя уже поверил в тот самый миг, как она назвала Листратова. Потому как кто окрест самый умник?

– Да нет же, не нарекал, но точно ведает про тебя. Он у мастера был, тот продал.

– Брешешь. Тому нет резону продавать, у него у самого руки нечисты.

– А вот продал. Иначе бы ваятель не молвил.

– А что ж ты не переубедила там же, тогда же? – Он хмуро посмотрел поверх ее макушки – в той стороне как раз забренчала бубенцами тройка, косцы вышли гурьбой на луг, солнышко высвободилось из пелен и так тепло, так по-доброму раззолотило округу.

Никуда не хотелось бежать и прятаться, хотелось радоваться этому чудному миру, обнимать его распростертыми руками, скакать галопом, нырять с обрыва, валяться в сенных стогах, хотелось посвататься к Александре Семенне и получить согласие, хотелось построить замечательную штукенцию – стеклянный завод, а при нем фратернию с самыми добродетельными и справедливыми законами, коим все позавидуют и возжелают перенять. М-да, несвоевременное открытие принесла она ему…

– Кабы так легко…

– Отчего же не полонила? С твоим-то умением! Да после бы и поквиталась?

Она на это ничего не молвила, только глаза… Не понравилось ему, что разглядел в глазах ее.

– Ты уж рассуди сам, я же покамест удалюсь подале, – махнула она рукой. – К тетке своей подамся. Звала. Немощная.

– Как знаешь. – Он вяло кивнул, подождал, пока она отвернется и отойдет, рассеется в чаще.

М-да, беда студеная подкралась близехонько, зацепила ручищей, волочит за собой изо всей мочи. Нет спасения… Мастеру не можно, никак не можно продавать его самого, понеже то подельник и никто иной. Как же вышло-то? Как оплошал сей дурень? Все погибло, вся мечта стеклянная разбилась, фратерния загноилась в самой утробе материнской, и не вылезти ей живу на божий свет. Нет спасения… Или есть? Что, если Листратова молчать заставить? Можно ведь учинить с ним торг, дескать, я тебе доложу, кто лишил жизни Алевтину, ты же не пискни обо мне и моих нечестивых делах? Поведется ли? Авось поведется, потому как Елизаровы ему ближе некуда. Тут можно и двух зайцев убить: намедни Александра Семенна обещала отдать руку вызволителю ее брата, непутевого Антошки. Вот какая – жертвенная, непримиримая, безоглядная в праведности своей, легко и с чистыми помыслами бросила собственную судьбу под конские копыта, лишь бы спасти родного человека. Вот у кого апостольник на очаровательной головке, и не замять его, не испортить. Кабы признаться да потребовать за то молчания про остальное, постыдное… Глядишь, одним махом двоих побивахом. Светлое ли оконце сие? Моглось ли такое? Единым мигом казалось, что моглось, что все сопрягалось самым наипристойнейшим образом, все отлично уложилось бревнышко к бревнышку. Он пойдет к Листратову, поторгуется, после же признается, а к концу призовет Александру Семенну к ответу, мол, клясться изволили. Его, конечно, осудят на каторгу, но она ведь не отступится от слова своего и тем разделит его изгнание. Они прибудут вместе в чужие края, а там уж… И это будет самый замечательный подвиг, удивительный, достойный воспевания в поэмах и возложения к стопам Господа.

Однако сие более походило на сказочку. Вряд ли ей позволят за душегуба, а более всего жаль, до скрежета зубовного жаль фратернии. Лучше бы обвиноватить самого Листратова, он-де убил Алевтину. После же пусть наговаривает, его словесам не сыщется никакой веры. И опять одним махом двоих побивахом, поелику Антон тем освободится, а нежнейшая Сашенькина ручка достанется ему самому. Однако наверняка ли сложится именно так, что Листратова закуют в кандалы, а сам он воссядет на трон? Ведь он одной только огульной хулой вооружен, более ничем. Недурно бы иметь острую саблю или заряженный пистоль.

А что, ежели?.. Нет, оно богопротивным видится. Да, богопротивным, но спасительным для него самого, а значит, и для фратернии, для многострадальной России, которую некому улучшить, подковать, направить по верному пути. Сие искупает ли богопротивность? Пожалуй, да, тем паче он уж без того пожертвовал не единожды чистотой апостольника своего во имя прелестной будущности не себя самого, а многая братия во Христе. М-да, тяжкий выбор, снова тяжко ему…

И трава такая зеленая, душистая, и речка так соблазнительно блистает, и гуси жирные щиплют край тропы так деловито, самозабвенно даже, и небо улыбчиво. Не должно расставаться со всей этой милостью Божьей задарма, просто так, не поборовшись за химеру свою. Оно ведь и в заповеди сказано: усердствовать, не сдаваться, единожды споткнувшись.

Итак, самый удобный поворот – вот он, на самом верху: надо подстеречь и тайком убить Листратова, а после сказать, что тот первым набросился, услышав, что разоблачен в качестве убийцы Алевтины Васильны. Разве ж не гладенько таким-то манером? Дескать, сам он направлялся в земскую управу, дабы предать огласке имя преступника. А преступник, душегубец, тут как тут. Слово за слово, обвинение прозвучало громом, затеялась драка, в коей победитель определился храбростью и силою своей… М-да, гладко… И придется тогда уж выполнить обещание Александре Семенне, самому же ему быть увенчанну лаврами разоблачителя коварств, прославленну быть. Тем, может статься, и с кредитом наладится, а нет, так приданое опять же.

Все гладко, сиречь безупречно. Совершеннейший, надо признать, план родился тем утром в его голове, да ведь он и прежде знал, что не соломой она набита. Еще раз поступиться заветами, зато уж там торная дорога его мечте, всем его благим помыслам. И Россия-матушка будет его прославлять вовеки, и семейная жизнь задастся, и принятый на душу грех покроется чужим безвинным и безвинно же упокоившимся телом. Все складывается в его пользу, бесспорно, кроме одного: апостольника после уж не отчистить.

На древнем гербе города Трубчевска, который местные называли по-привычному Трубежем, а пришлые Трубецким – в честь владетельных князей, – на гербе сего городка премило восседали три натурального цвета дули. К слову, весьма аппетитные. Это понизу. Поверху же герб орловский – величественная птица верхом на башенке белокаменной крепостной стены, а на голове корона с крестом. Про верхнее неинтересно, а вот дули, сиречь груши, здесь и в самом деле урождались пресладкие и с завидной регулярностью. Садоводство вообще приживалось в краю отменно, только прибыли с него грошовые. Еще ничего бы яблоки, которые можно до весны сохранять в погребе, а то ведь дули портились самым отвратительным образом, и в варенье не годились, и в пастилу. Только лопать их с утра до вечера, да тем не насытиться. Вдобавок к тому поспевали дружно по осени – нет чтобы в угоду человекам дарить плодами от раннего лета до снегов.

Капитан-исправник Кирилл Потапыч Шуляпин очень любил лето с его малиной, ежевикой и особенно яблоками, а осень и груши не любил совсем. Он считал яблоко самым чудесным изобретением природы. За считаные дни душистый цветок завязывается в крошечный плод, через две-три недели становится уже крошкой-яблочком, поспевает румяной улыбкой, дразнит. Еще чуть-чуть – прогибаются ветки, раздувают щедростью бока. И вот готово наливное, сочное, кисло-сладкое. Лишь бы град не ударил и не побило ураганом.

В замечательное летнее время положено старательствовать в саду или нежиться за чаем после баньки, а разбирать всякие коварства и тем паче лиходейства вовсе не положено – на то есть поздняя осень, зима и ранняя весна, когда на улицу хоть носа не кажи. Вот это время для многодумствований, а лето – оно чисто для удовольствий. Яблочный исправник ведал, что преступления совершаются не по сезону, а по всяким разным обстоятельствам, но больно огорчался, когда трудные, запутанные дела нападали в черед садовых хлопот. Тем более громкие насильственные убийства, когда жертва – нежная, пробуждающая жалость барышня, а обвиняемый – единственный наследник хорошей усадьбы с конным заводом и даже удивительной собственной породой. К такому компоту непременно слетаются губернские чины, еще газетчики, соседи-помещики, судьи-прокуроры, и начинается такой тара-рам, что яблоки опадут или перезреют. Именно этим и было чревато дело Алевтины Васильны Колюги, оттого Кирилл Потапыч погрузился в невеселые думы и даже не отвечал на назойливости своей Настеньки.

В субботу земскую управу осаждали не хуже, нежели в любой будний день. Сначала корсаковские дуболомы проворонили свою лошадь – кто-то умыкнул ее под шумок – и дай Бог, чтобы не волки задрали. Разбирательства с ними тянулись, что лапша на кухне у доброй стряпухи – длинные, без комков, ни единой зацепочки, только суровая тупая бессмысленность. Кирилл Потапыч прогнал просителей, обругавши, но следом заявилась бабка Пескариха, и он тут же забоялся, как бы та не лишилась на проклятом мостке какой-нибудь старушечьей безделицы и не пришла требовать с него доискаться и вернуть на место, на ее дряблую, изгрызенную пятнистой чернотой шею. Однако бабка порадовала: приковыляла не по колдовским суетам, а с одними лишь доносами, правда со множественными. Ей перешла дорогу соседская невестка – молодая беспутная коза, кою Пескариха каждый божий день учила через забор. Кроме нее, кортневская холопка: та зажилила взятое на денек сито. И еще подружка ее собственная с допотопных времен – эта не угодила тем, что по сей день не овдовела и отказывалась признавать Пескарихино старшинство. Совокупно со всеми ними приводили в раздражение поляки – тем, что нерусские. Впрочем, и русские тоже не удовлетворяли. Шуляпин еле-еле отделался от нее и понял, что утомлен сверх всякой допустимости и без чаю просто не досидит до обеда. Он осторожно, бочком-бочком, покинул казенную часть и переместился в домашнюю, где тут же был схвачен в объятия неусыпной Еленой Мартемьянной. Эта любезная его родственница все не угомонилась по поводу своих жемчугов.

– Ну что, дорогой зятюшка? – возопила она. – Мне навек, что ли, проститься с любимейшими из сокровищ? Вот как вы удружили сродственнице!

Кирилл Потапыч кинулся назад, в присутствие, пролетел его наскрозь, выскочил на двор и там едва не сбил с ног павлина в пестром иноземном халате.

– Прошу простить. – Алихан отвесил светский поклон.

– Это я… я прошу простить. Вы ко мне?

– Конечно.

За Алиханом следовал еще один сударь, которого Шуляпин прекрасно знал и – что уж там! – ненавидел. Сутулый господин в сером, с меловым лицом и презрительным взглядом служил в конторе присяжных поверенных – самой чванливой на всю губернию. А прибывший по требованию степняка бледнолицый сутяжник считался пресамым дорогим изо всех тамошних. Приезд подобного персонажа, как правило, означал многие тягомотности.

Визитеры прошли в кабинет, без приглашения расположились, потребовали чаю таким тоном, словно сидели в харчевне.

– Я намерен обелить моего родственника, – предупредил Алихан. – И предупрежу: отступать не в привычках моего народа.

– Я так и понял, сударь мой, – обреченно кивнул Кирилл Потапыч.

– Что же до меня, в свою очередь имею удовольствие наблюдать, что вопрос преднамеренного убийства остается открытым, – приступил поверенный, открывая папочку с чистыми пока листами.

Из кармана его сюртука была извлечена крошечная чернильница с серебряной крышкой, отменно заточенные перья в картонном чехле, нарукавники и даже холщовый мешочек с песком. Все носил с собой!

– Господин прокурор разберется, умышленное зло или непредвиденный случай, – вяло отмахнулся Шуляпин, заранее предвидя обреченность собственного обеда, а то и всей субботы.

– За неимением доказательств вы упекли в каземат первого попавшегося, господин капитан-исправник. Бричка, лошади – сие еще не доказательства.

– Ага. Пусть господин Елизаров изволит объяснить все обстоятельства того рокового дня, и я уверен, что суд его помилует за невиновностью. А коли не так, то пусть нанявший вас господин пояснит, где он изволил пребывать в момент убийства и позднее. Он же отчего-то скрытничает. Ежели не тот, то непременно этот – более никто не мог воспользоваться упряжкой из заусольской усадьбы. Так что даже не уговаривайте, сударь мой.

Теперь пришла очередь Алихану хмуриться.

– Я только исполняю свой долг перед родственником и добиваюсь… добиваюсь обещанного мне, – буркнул он.

В кабинет желтеньким солнечным лучиком заглянула Настенька, ойкнула, тут же убралась. Ее папенька догадывался, кого она надеялась тут застать… Ох, как же все кривобоко в этой истории! А в приемной Заня так хрустел спелым яблочком, что слышалось даже здесь, за упорядоченным казенным столом да в трескучей компании. И запах вроде доносился…

– Хорошо же. Давайте разбираться по пунктам. – Поверенный ехидно прищурился, сделавшись похожим на ящерицу: полуденный свет выбелил его лицо еще сильнее, на нездоровой коже проступили мелкие и частые морщины, вяло обозначенный нос совсем провалился под тяжестью пенсне.

Начался подробный пересказ всех известных событий, не остались в стороне ни жемчужная подвеска, ни аркан, ни странный вопрос Флоренция Листратова касательно беременности упокоившейся, ни последовавшее за ним открытие. Все замешалось в густое, напичканное изюмом и орехами тесто для кулича. Но из этой сдобы выпекалось вовсе не съедобное – образ преступившего законы Божьи и человеческие Антона Елизарова.

На улице раздавались голоса, среди крестьянских невнятностей выделялись два уверенных баритона без всполошенных простонародных интонаций. Кирилл Потапыч подошел к окну, отодвинул занавеску. Перед крыльцом покуривал Георгий Ферапонтыч Кортнев, напротив него мялся Игнат Иваныч Митрошин. Первый имел вид предерзкий, на нем подбоченилась неизменная феска, затылок под ней отливал синевой, равно как и выбритые без старания щеки. Второй явно скучал, пыжился спрятать под мятую суконную шляпу солому на голове, расстегивал и заново застегивал пуговицы, не находя применения рукам.

Раз притащились к земской управе, то явно не без дела. А дело нынче одно – Колюга и Елизаров. Эти же двое – вечные приятели и первой, и второго. Значит, визит не пустопорожний. А какой тогда?

Шуляпин отвлекся от бормотания поверенного и прислушался к словам Кортнева. Тот поносил власть. Митрошин позевывал и меж зевками беспредметно кивал, дескать, ничего нового.

– Все прогнило, не только бжж… бжж… бжж… но и бжж… бжж… Кругом одна безответственность и разгильдяйство. Посмотрите хоть на… бжж… бжж… бжж… Кроме того, мой конфидент отписывает, что в Петербурге недовольства множатся, мы же здесь спим вприглядку, как нетопыри летним днем.

– Разве ж спим? Вона какие дела… бжж… бжж…

– И то… Бжж… А все-таки бжж… бжж…

Кириллу Потапычу стало любопытно, захотелось спрятаться за портьерку и растопырить уши, а главное – заткнуть невозможного многоречивого сутяжника. Между тем разговор Кортнева с Митрошиным перескочил на Алевтину. Они болтали о ней, будто рядом никого, будто это не двор земской управы – средоточие законности и правопорядка, а некий притон, из коего похитили и умертвили гулящую девку.

– Кабы Антон Семеныч не наследник породы, давно бы уж законопатили – и адью. – Георгий Ферапонтыч ронял фразы брезгливо и с некоторым цоканьем, словно подгоняя лошадь.

– Тут такой казус: мнится, что Антон-то и не виновен.

– Брось! Или тебе приспичило жениться на Александре Семенне?

– Не конфузь меня, Георгий. – Испуганный Игнат вскрикнул, поэтому удалось расслышать каждое словечко, впрочем неважное.

– Полноте, в чем же конфуз? Такая обольстительная барышня! Я бы и сам с превеликим желанием однако… бжж… бжж…

– Вот как? Разве… бжж… бжж…

– И тем не менее мечту лелею, так что изволь глядеть на меня как на соперника и не иначе. – Кортнев расхохотался так заразительно, что даже подслушивающий капитан-исправник против воли улыбнулся.

Кирилл Потапыч отошел от окна, повинуясь призыву ящерообразного. Дворовые реплики привлекали его гораздо сильнее, нежели крючкоязыкости в комнате.

– И тем не менее необходимо установить, что аркан не был принесен извне, а находился тут же и принадлежал хозяевам брички, то есть господам Елизаровым. Иначе все ваши умозаключения грозят обвалиться, осмелюсь предупредить. – Поверенный деловито похрустел пальцами, Алихан задрал голову и хранил гордое молчание.

– Да что ж устанавливать-то, тьфу-ты ну-ты! Спросите вот у господина Алихана, чей тот аркан. А? Как?

– И чей же? – сутяжник недовольно повернулся к Алихану.

– Не знаю, – отрезал тот.

– Как это? Проживаете в усадьбе и не знаете? Что вы голову-то мне морочить изволите, сударь мой!

Шуляпин гневался понарошку, он вообще придавал мало значения Алихану и его глупым отговоркам. Сейчас важным представлялось выяснить, Антон причастен или все же Флоренций. В последнее верить не хотелось, но откуда же жемчужина и с чего такая его прозорливость касательно беременности? А ведь Настенька не на шутку влюблена в этого златовласого прохиндея, будь он неладен.

В это время к двум ранешним голосам во дворе присоединился третий. Кирилл Потапыч не выдержал и снова метнулся к окну. Теперь рядом с Кортневым и Митрошиным возвышался каланчой длинный Пляс, но совершенно не удавалось разобрать слов. Что ж, придется опять нырять в словоблудия поверенного. Правда, чем запальчивее тот нападал, тем меньше казался непричастным к преступлению нанявший этого ящера Алихан.

Все субботнее утро Флоренций пытался убедить свой организм, что тот окончательно и бесповоротно здоров. Наконец молодое тело поддалось на уговоры и взбодрилось, позволило нарядить себя в свежую рубаху и панталоны.

За завтраком показалось, что погоды изволили урезонить свое буйство и угостить пейзан настоящим летом, тем не менее оделся он с чрезмерностью, так что даже зрительно несколько потолстел. Отмытые дождями небеса источали не лучи, но настоящий мед – золотистый, густой, полный сладости и обещаний. Лазурь гляделась драгоценной бирюзой, напоенная досыта листва – крепким малахитовым замком за крепостными стенами кустарников. Река блестела и рыкливо артачилась, сопротивлялась усмирявшим ее берегам, иногда воруя у них камни, но не насыщаясь ими. Мир праздновал свежеиспеченный день как новую безгорестную жизнь, и самому Флоренцию тоже хотелось радужных вестей, гуляний, песен, цветочных венков на девичьих косах, хмельного и мясного – одним словом, как любила говаривать Зизи, всего, что ни на есть сорвиголового. Однако впереди его ждало непростое объяснение, а тело еще ломила хворь, так что прелестное настроение только погостило в душе, но не осталось там жить надолго.

В не освободившуюся до конца от соплей и дурной лихорадной крови голову с новой силой хлынули решительность купно с поспешностью, и ваятель, отметя все резоны опекунши, велел седлать любимую Снежить.

В дороге утреннюю феерию сменила пасмурная предгрозовая хмарь. На горизонте вспыхивали еще неслышные, театральные зигзаги. Ваятель смотрел на потемневший, ставший объемнее и глубже мир, на перелесок, расчерченный тропинками на ровные дольки как по линеечке, на холмистую гряду, похожую на спящую красавицу с волосами-елями, спускавшимися по пологим склонам-плечам. Мир природы величественен и кроток, глупые люди не сумели создать ничего, что встало бы с ней в один ряд.

Он подъехал к земской управе, когда Пляс, Кортнев и Митрошин хором приветствовали Скучного Василя. Завидев Листратова, они заорали столь неистово, словно на соборе неурочно затрезвонил колокол:

– А! И ты здесь!

– О! Вот так неожиданность!

– У! Да никак тут медом нынче… И вообще!

Флоренций несколько опешил от подобной рьяности.

– Рад приветствовать, господа. Чем вызвано оное возбуждение или у меня лицо в саже?

– Ни в коей мере, – сквозь смех отвечал Георгий Ферапонтыч. – Просто встреча наша в означенном месте очень не случайная. Как это нас угораздило всех слаженно да в единый миг?

– Я приехал побеседовать с Кириллом Потапычем. Он изволил посетить Полынное в мое отсутствие да прогневался. Спешу его успокоить. – Флоренций вроде оправдывался и оттого злился на себя.

– Вот и я тоже, – спешно вставил Пляс.

– Что – тоже? – воззрился на него Кортнев. – К вам он тоже наведывался и гневался? Или вы тоже пребывали вдали от Трубежского уезда?

– Ни то ни другое. Просто я хотел… хотел…

– Полноте. Вы, Иван Спиридоныч, уже пробовали придумать причину, ну да вам не удалось.

– А сам ты зачем здесь? – просто спросил Флоренций.

– Я привез книги Антону Семенычу. Не знал, что его уже забрали губернские чины.

– Как забрали? – удивился Скучный Василь.

– А так. Чего же ждать? По делам неподатного сословья разбирательства ведутся губернскими властями, не земским судом, как известно.

– Так зачем привез книги, ежели знал, что Антона здесь нет? – снова простодушно поинтересовался Флоренций.

– Привез, потому что не знал. А прибыл и узнал.

– Предупредить желаю твой вопросец, – заявил Скучный Василь. – Я сверх меры любопытен, потому притащился обивать порог капитан-исправника за новыми сведениями относительно известного дела. Просто любопытство, простите уж за неказистость резона, но увы! – Он шутовски поклонился.

– Так и я из чистого любопытства! – Пляс поторопился перетянуть на себя чужое одеяло. – Просто совестился признаться поначалу, но раз Василю Аполлонычу можно, то отчего ж мне…

– А ты, Игнат Иваныч? – перебил его Скучный Василь. – Ты за какой нуждой?

– Я… я вовсе и не намеревался, меня Георгий Ферапонтыч притащил, такой казус.

– Куда ехал, Игнат? – не давая передышки, спросил Флоренций.

– Куда?.. Да на покос. Выехал из дому, погоды порадовали, решил прокатиться. Что в том такого?

– Выходит, на чужой покос, – поддел его Скучный Василь. – Деревенька-то твоя в стороне, не попутно.

– Да нет же. Господин Кортнев специально заехал за мной в усадьбу. У меня же имелись совсем иные планы на сей день. Разве не так?

– Да-да. Это я заарканил нашего любезного Игната Иваныча, едва не силком приволок, потому как у меня виды на него до самого вечера. Нынче очередная счастливая годовщина моего избавления, когда он изволил меня спасти, отвезя в Тифлис, раненного едва не смертельно. Именно этим числом я очнулся и пошел на поправку, посему отмечаю его особо, аки именины. Кому же, как не любезному господину Митрошину, составлять мне компанию? Кто, как не он, приложил руку к моему бесполезному воскрешению?.. Аннушка уж велела стряпать праздничный обед, так что могу пригласить и тебя, Василий Аполлоныч. – Он поставил точку своим зычным голосом, точно поставил. Потом же, спохватившись, сделал ее запятой и добавил: – И тебя, конечно же, Флоренций Аникеич.

Этот речевой фокус не укрылся от бдительного слуха самого Листратова и вообще всех присутствующих. Выходило, что Кортнев убежден: Флоренцию-де не выпадет случая полакомиться у него в гостях, понеже отсюда ему одна дорога – в компанию к Антону. Тем не менее ваятель буркнул что-то благодарственно-отрицательное, дескать, хвор и занят делами по макушку.

Взгляд Скучного Василя поливал окрестность скепсисом, словно наелся им за завтраком и теперь отрыгивал излишки.

– Позвольте мне угадать, господа: вы все любопытствуете касательно Антона Семеныча, не так ли? Или есть на примете некто коварный, эдакий хитрый злодеятель, кого угодно поместить на сие неблагопристойное место, господина же Елизарова тем очистить и водворить во главу его конюшен?

– Не угадал, Василь Аполлоныч, – в тон его ехидце ответил Кортнев. – Мы едино лишь печемся, будучи все связаны нежной отроческой дружбой. Ты же с какой стати изволишь так явственно злопыхательствовать?

– Я? Да ни в малейшей степени. Мне просто не так уж жаль покойной Алевтины, вот и все.

– Напрасно вы столь жестокосердны. Оно того не стоит, а барышня свое уж получила сполна, – буркнул Пляс.

– Каюсь. Суесловен. – Скучный Василь легко сделал шаг назад. – Однако прошу не забывать, что сия предприимчивая особа едва не стала мне тетушкой.

– Все одно непростительно. – Игнат встал на сторону Пляса. – Что до меня, то желаю одного: видеть на месте Антона иную особу.

– Да не ты один! – всплеснул руками Кортнев. – Мы все повязаны драгоценнейшими воспоминаниями, и оттого не приемлем в круге своем душегуба. И я убежден, что среди нас его нет.

– И я то же самое хотел сказать, да ты не дал. Снял с губ, – немного обиженно согласился тот.

– А я так уверен в обратном, – зло расхохотался Скучный Василь. – Сей момент осталось только уяснить, нет ли у кого с собой аркана на всякий случай.

– Есть. У меня есть. – На крыльцо вышел Алихан, за его обряженной в пестрый халат спиной наблюдалось шевеление, слышался бубнеж: это серый поверенный все не мог выговорить Шуляпину заготовленного обилия слов.

Все обернулись к нему, на лицах читалась разная степень удивления. Тут наконец господину исправнику удалось вытолкать ящера за порог, тот скатился по ступенькам и оказался в букете сопереживающих самым важным пионом. Он был представлен всем, а они ему, однако после раскланиваний сразу поспешил к доставившей его коляске и вскоре уже равнодушно махал из окна – его застоявшийся буланый конь с излишней резвостью гнал прочь от земской управы.

– Ну что, судари мои? – Пока молодые люди провожали взглядами сутяжника, сзади неслышно подобрался Кирилл Потапыч. – Вы ведь не случаем сюда пожаловали? Прошу. – Он картинно выпростал руку по направлению к присутствию, Алихана вроде как отодвинул взглядом, на Флоренция же недобро покосился.

– Да полноте, мы все и не вместимся, – попробовал отшутиться Кортнев, но исправник не намеревался сдаваться:

– Отнюдь. В тесноте да не в обиде. Проходите уж.

– Мне пора ехать, – стушевался Игнат. – Меня ждут.

– Все так все! – сурово приказал ему Скучный Василь, и Листратов согласно кивнул.

В комнату капитан-исправника набилось аж шесть человек, не считая его самого. Стульев хватило только троим: Кортневу, Скучному Василю и Плясу, вроде они главные. Остальным жестом предлагалось устроиться на лавке подле двери. Игнат грузно опустился на нее, но Алихан и Флоренций остались на ногах. Первый отговорился тем, что насиделся в компании поверенного, второй промолчал и прислонился к подоконнику. На незанятых пространствах скамьи разместились головные уборы. Хозяйственный Заня убрал со стола недопитые стаканы, смахнул с поверхности крошки, поправил висевший в углу образ, тоскливо посмотрел на пустую вешалку и вышел. Пока за ним не закрылась дверь, все молчали, а Кирилл Потапыч переводил дыхание, негодуя на безобразный день.

– Вы ведь явились сюда не просто так, – повторил он, обретаясь в своем кресле во главе собрания. – Это у вас так предумышленно вышло? Не случайно?

– Как раз случайно, – поспешил разуверить его Скучный Василь.

– Тогда давайте начистоту: что предполагали сообщить? Или заступничать вознамерились, тьфу-ты ну-ты?

– Не сообщить и не заступничать, – огорчился Георгий Ферапонтыч, – единственно только вызнать.

Флоренций молчал, его душу постепенно заполняла тоска: вот сколько воздыхателей у Александры Семенны – слетелись как на мед. Каждый желает явить преданность и сострадание семейной драме Елизаровых, а если повезет, то и сделаться счастливым избранником. Что и говорить: безумно и бездумно мечтать о счастье, когда просителей, что мух. Однако каковы они все? Желают получить приз даром, не утруждаясь склонить в свою сторону девичье сердечко, не угождая батюшке с матушкой, невзирая на разбитое и горестное ее положение. Разве оно достойно – воспользоваться бедственностью, непокоем и проброшенным сгоряча обещанием? Разве заслуживает она такого спутника?

– Я пришел не единственно вызнать, но и сообщить, – сказал он твердо. – Однако сперва пусть товарищи наши признаются, кого подозревают они в злоумышлении против покойной Алевтины Васильны.

– Простите, не склонен попусту судачить, – быстро парировал Кортнев.

– А я скажу, пожалуй, – неожиданно подал голос Пляс и поднялся во весь свой рост. – Да, не за тем явился, но промолчать не желаю. Мой долг офицера и гражданина велит споспешествовать полицейским властям, тем паче… тем паче когда все так серьезно. Господа. Довольно притворяться. Мы ведь все осведомлены, что между Антоном Семенычем и барышней Колюгой имелись секретные сношения. Не надо лукавить! Я поопрашивал баб, они глазастые, сиречь подмечали… Однако иметь сношения и лишить жизни – не одно и то же. Вряд ли молодой господин Елизаров саморучно учинил казнь, на то имелись иные особы, не менее заинтересованные, чтобы прекратить… разорвать… сделать невозможным священный брачный союз. Не думаю, что вы станете спорить со мной. – Он развел длинными своими руками и сел, как человек, который с предельной ясностью объяснил предмет и которому больше нечего добавить. Тем не менее его никто толком не понял.

– Извольте растолковать, сударь мой, – прошипел утомленный донельзя Кирилл Потапыч.

– Я, кажется, проник в хитросплетенные доводы господина Пляса, – подал голос Кортнев. – Он желает сказать, что виновен ближайший к дому Елизаровых сударь, сиречь господин Алихан.

– Что?! – вскипел тот. – И вы туда же?!

Флоренций с тяжелым вздохом перевел глаза за окно, там наливались желтым зноем подсолнухи, скоро можно будет жарить зерна и лузгать вечера напролет. Бывало, он целыми днями только и ждал, когда помоет руки от скудели и возьмет тугую горсть масляных и душистых, прилипчивых своим непревзойденным вкусом семечек. Рот наполнился слюной, в ноздрях из ниоткуда взялся аромат. Комната же земского исправника потихоньку наполнялась шумами отнюдь не дружественного порядка.

– Позвольте, зачем же вы рассказали ту памятную всем присутствующим легенду? Разве не для того, чтобы предупредить? Пригрозить, если угодно. Алевтина же Васильна не вняла, за что и поплатилась? – вкрадчиво доказывал Скучный Василь.

– Вдобавок вы изрядно суетитесь, осмелюсь доложить. Вон поверенного наняли дорогущего. К чему же, позвольте задать вопрос, коли вы ни при чем? – гнул свое Пляс.

– Да как вы смеете? – Алихан раздувал ноздри своего маленького носа и становился не грозен, но смешон.

– Довольно, – жестко произнес Флоренций. – Стыдитесь, господа. Вы нападаете на человека, понеже он инородец, купно с оным иноверец. Между тем оно не по законам Божьим. Инакость не следует порицать и отчуждать, напротив, нужно привечать в духе исконного русского гостеприимства, ибо все человеки – братья. Со своей же стороны могу заверить, что сей сударь не марал рук убийством. По меньшей мере – убийством Алевтины Васильны.

– Раз господин Листратов так яростно взялся за защиту, он наверняка может нам что-то поведать, – промолвил Шуляпин с ухмылкой кота, объевшегося сметаной.

– Постойте! – перебил его Игнат. – Я тоже могу. Тут ведь такой казус: кто первый назовет имя злодея, тому и приз. Разве не так? Отчего же мне уступать свою очередь?

Флоренций опешил, Кирилл же Потапыч одобрительно кивнул:

– Пожалте, коли имеется что сказать.

– Имеется. – Игнат набрал побольше воздуха, но с лавки не поднялся, напротив, развалился поудобнее, даже обхватил ее крупными ладонями. Он заговорил низко, напевно: – Иван Спиридоныч прав: все пребывали так или иначе оповещены, что у Антона с Алевтиной Васильной роман. Бог с ним, нам дела нет. Постигнуть следует, кому дело есть. А есть оно господам Елизаровым, дабы оберечь свой дом от посягательств неугодной невестки. Такой казус. Не резонно ли? – Он опустил глаза, слова давались с явным трудом.

Присутствующие примолкли, Скучный Василь переглядывался с Кортневым, кивал одобрительно, лишь с малой толикой осуждения. Игнат же продолжал:

– Не хотел говорить при всех, думал, наедине как-нибудь ненароком господину капитан-исправнику, да Георгий свет Ферапонтыч притащил едва не силком. Теперь уж попускать нет никакого проку… – Он склонил голову еще ниже. – Выходит, умысел созрел не иначе как в голове Семена Севериныча, а исполнителя он назначил кого-нибудь из подлых людишек. Либо… – Тут он совсем потерялся, надолго замолчал.

Все замерли. Шуляпин мучил свой пшеничный ус, крутя из него веревочку, Алихан съежился, будто вот-вот сорвется с места, напрыгнет на сидевшего ромовой бабой Игната, вцепится в горло или вообще отгрызет лохматую его голову. Скучный Василь открыл рот, но не проронил ни звука.

– Либо? – поторопил Кортнев, поднимая интонацию вопросительной концовкой.

– Либо сами знаете, – едва слышно закончил Игнат. После мучительного промедления он наконец оторвал взгляд от половиц и посмотрел на Флоренция. По комнате прокатился вздох, больше напоминавший гул тяжелого тележного колеса.

– Вот так натюрморт! – вознегодовал ваятель, держась правой рукой за сердце. То есть это со стороны казалось, что за сердце, на самом деле пальцы искали пригревшуюся Фирро.

Все ожидаемо обернулись к нему, Скучный Василь по-прежнему пребывал с открытым ртом, Алихан крепко сцепил предплечья, прижал их к груди. Пляс хлопал глазами, приобретя вид донельзя забавный. Все ждали, что же скажет обвиняемый, тот же видел, что все враз поверили Игнату, его доходчивым и вполне себе неглупым доводам. Он откашлялся, а потом начал кидать собранию фразы резко, с замахом, будто колол дрова:

– В досужих обвинениях нет нужды, господа. Потом вы сами будете жалеть и стыдиться. Кирилл Потапыч, вы помните про украшение на шее покойной Алевтины Васильны? Так вот: на оной вещице, как и на любой иной, имелось клеймо мастерской, по коей я нашел ее. То есть нашел ювелира, кто изготовил эту безделушку. Он описал особу, заказавшую подарок для своей невесты. И произошел сей эпизод не так давно, в конце нынешней зимы, то есть предположительно невестой была именно госпожа Колюга, не другая девица, иначе бы не успелось.

– И кто же он?! – вскричал дружный хор.

Флоренций пристально посмотрел на Игната, тот молчал, опустив голову.

– Более того, – продолжил рассказчик. – Кирилл Потапыч, вы помните, как именно обвязался аркан на ногах покойной Алевтины Васильны? Оный узел не простое стечение обстоятельств, так умеет орудовать рука, подвизавшаяся на морской службе. А среди нас лишь один сударь причастился флотской кашей, и оный опять же Игнат Иваныч Митрошин. – Он произносил трехсоставное имя по частям, словно один за другим вколачивал гвозди. Комната набухла тишиной, как грозовая туча влагой. Ваятель подошел к графину с водой, налил, проглотил, затем лишь заговорил вновь: – У Игната родилась страсть к покойной Алевтине еще допрежь Антона. Он тщился найти в ней родственную его собственной прямоту, благопристойность и прочие ценные свойства, коими сия барышня не обладала. К ее достоинствам относилась лишь редкая красота, не более. Я заметил некое смущение и волнение господина Митрошина еще в первый раз, когда привелось видеть его подле нее, однако не придал значения. Помните, пока Алихан рассказывал ту памятную всем легенду, я рисовал как раз Игната? Так вот: он нарочито отводил глаза от Алевтины Васильны. Когда же она произносила очередную колкость либо суждение, он замирал, ажно прядал ушами, как конь. Мне бы тогда еще смекнуть… Впрочем, я и смекнул, только показалось неважным оно, вовсе неважным. Алевтина Васильна была прекрасна собой, кто бы устоял? После же трагедии я много отвлекался на пустопорожнее, не имел времени все сложить, сравнить, сочленить. Между тем и нынче не поздно – как видите, успелось. Мною был избран наилегчайший путь: отыскать изготовившего подвеску мастера. Тем я и занялся, весьма успешно одолел оную задачу, чем и хвастаю.

– Это… это неправда. – Игнат вроде молодого петушка попробовал подать голос, но взял фальшивую ноту и засипел: – Неправда это. Как этот мастеровой описал меня?

– Не описал, а опознал. И весьма просто: по моим наброскам, – отвечал Флоренций. – Не угодно ли взглянуть? Они у меня с собой. – Он вытащил из ранца альбом, но никто не пожелал разглядывать нарисованные лица, когда в комнате собрались те же, но живые. Листратов опустил пачку листов на подоконник, снова взялся метать козырные карты: – По всей вероятности, господин Митрошин сделал предложение Алевтине Васильне, но та уже распробовала его, и вкус ее не прельстил. Каков он, наш любезный Игнат? Добрый, честный, праведный, бескорыстный, неглупый, небогатый. Ее же пленяли только пустой блеск и громкие бряцания. Они из разного теста, и барышне оное открылось допрежь, нежели ее кавалеру. Она отодвинула его ничтоже сумняшеся, и отправилась удить дальше. Он же не простил, не понял. Поспешу добавить, что Алевтина Васильна скоренько выудила себе Антона. И не больно озаботилась тем, чтобы скрывать их сношения. Оттого вы все, как нынче уж ясно, прознали. Хотя сам Антон клялся мне, что никто ни сном ни духом. Игнат тоже прознал и озлился. Да и кто бы не озлился? Он умело следил за парочкой, на то и умен, смел, решителен. Докопавшись же до сути, он взбунтовался и решить наказать вероломную, сиречь избавить общество от пагубы.

Вероятнее всего, он думал именно так, потому как таков человече, что и говорить. Дождавшись, пока Антон вылез из брички облегчиться, Игнат забрался внутрь и бросил в лицо Алевтины, прекрасное предательское лицо ее, свои горчайшие обвинения. Однако она не приняла их, отвергла, как допрежь его самого. Тогда он узрел, что все потуги бессильны и ее уж не переиначить. А это значит, что избавить мир от оной кривды может только смерть. Развязка была подсказана висевшим на стойке арканом. Силой духа Алевтина Васильна еще могла тягаться со своим палачом, но силой мускулов ни в коей степени. Он легко одолел ее, скрутил арканом ноги, завязал тот привычным и надежным узлом, после же вытолкал из брички да наподдал коням, чтобы понесли, чтобы уж наверняка. Остальному вы свидетели. Что же до Антона, то мне надлежит покаяться: прятал его, споспешествовал, потому как желал помочь и, надеюсь, все же помог.

– Врешь! – вскричал Митрошин. – Все врешь. Неправда! Это он, он сам, а на меня показывает! Елизаровым выгода прямая избавиться от Алевтины. Мало ли кому и что я желал подарить? Мало ли кому подарил? Это все…

– Постойте! – Флоренций поднял руку ладонью вперед, Кирилл Потапыч прихлопнул по столу, призывая к тишине. – Оно еще не все. Ювелир в Брянске не один, там, как известно, длинный ряд лавок. Среди мастеровых имеются и те, кто тайком скупают краденые украшения, дабы переработать их в неузнаваемые. Оно серьезный промысел, рискованный, требующий умения и скрытности. Вам же всем известно, что на некоем обольстительном мостке дамы и девицы изволят лишаться своих нашейных украшений. Поначалу я думал, что все как-то связано, что неспроста. Признаюсь, оное меня сильно застопорило, иначе давно бы уж с определенностью… Одним словом, один чепуховый фокус имел место. Поистине чепуховый, не более… Кучер мой верный, Ерофей, был послан к тем недобропорядочным мастерам, кто промышляют скупкой. Я велел показать портрет Игната Иваныча да передать на словах, дескать, полицейские чины взяли того в оборот, слежку наладили или чего еще, но знаться с ним далее опасно. От фокуса того ждал я единственно их отклика. Кабы удивились, прогнали, рассмеялись в лицо – одно дело. Но они поблагодарили моего засланца, поклонились ему в пояс, одарили аж рублем. Из чего следует единственное заключение: оный сударь… – ваятель кивнул на Игната, – оный сударь им знаком и дела водятся промеж них весьма нелестные. Какие же? Ясно: некая колдовская сила стяжает подвески, Митрошин же их продает. Впрочем, оно ровно никаким счетом не имеет отношения к гибели Алевтины Васильны, но все же немаловажно.

– Еще как немаловажно! – завопил Кирилл Потапыч. – Давайте же, сударь мой, поскорее направимся в ту сторону, в Брянск. Мне ой как неймется ухватить тех умельцев за причинные места.

– Чепуха! Подлинная чепуха! – Не обращая внимания на капитан-исправника, Игнат орал прямо в лицо Флоренцию. – Это он надумал про меня, умник ведь. Вы все его с детства знаете, он и не на такое горазд. Сочинил, аки щелкопер.

– Постой, Игнат, – прервал его Кортнев. – Не голоси, понеже мозги вскипают. Так, выходит, подвеска – твой подарок?

– Полноте, Георгий. Ясно же как белый день. – Скучный Василь взял того за рукав, подергал.

– Нет, это ты постой… Постой! У меня, кажется, глаза разверзлись. Мы ведь все любим Игната не за изысканность речей и манер, а за его простоту и порядочность. Он злу не потатчик. Однако теперь мне вдруг открылось, нечаянно открылось… – Кортнев замолчал не договорив.

– Да оставьте уже запирательство, Игнат Иваныч. Вы разоблачены, и дело с концом. – Шуляпин довольно потер пухлые свои ручки.

– Нет, это еще не все, – продолжил Кортнев, не слушая его совсем. – Игнат… Господин Митрошин он такой – сильный, справедливый… И нетерпимый ко злу, к нечестивости. Теперь мне представляется, что и Аристарх Стародворский погиб не по случайной непредсказуемости. Не берусь сетовать на сей факт, признаюсь как на духу, но все же… – Он озабоченно потер переносицу, сгорбился и низко опустил голову, закрыв ее вдобавок тонкими и смуглыми, по-девичьи нежными кистями.

Упоминание Стародворского будто подкосило Игната. Он несколько раз беззвучно открыл и закрыл рот, руки нервно заелозили по коленям.

– Ложь, все это ложь! Нетерпим к неправедным поступкам – это что, по-вашему? Разве это порок? Или стремление мое к справедливости – порок? За что накинулись сворой голодных псов?

– Убийство девицы Колюги – вот за это накинулись, сбыт краденых подвесок – и за это тоже, – с убийственным хладнокровием произнес Кирилл Потапыч.

– А я снова говорю – подлая ложь! Вы Флоренция обелить желаете, потому и верите ему одному. Он же горазд на всяческие придумки, вам ли не знать того!

– Весьма польщен, – вмешался Листратов, сухо кашлянув. – Однако не намерен выслушивать пустопорожнюю… – Он с досадой махнул рукой и заговорил о другом: – Впрочем, я должен поблагодарить Георгия Ферапонтыча, и все мы должны поблагодарить.

– За что же? – удивился Скучный Василь. Он внимал с пристальнейшим вниманием, вроде проверял про себя каждый довод и соглашался с ним, посему теперь лицо его полнилось беспримерным удивлением и даже не имело права более называться Скучным.

– За что поблагодарить? Я – за спасение собственной жизни. Кирилл Потапыч и уважаемое собрание – за удовольствие лицезреть господина Митрошина. Георгий, ведь именно ты привел его сюда, не сам же он явился?

– Я, – тускло подтвердил Кортнев. – А что, это тоже нынче возбраняется?

– Ни в коей мере. Просто вчера, возвращаясь под крышу любезной моей опекунши Зинаиды Евграфовны, я имел несчастье повстречать некую особу, коей под воздействием и по причине жара поведал про мастеров и про Игната. Она, кажется, знает побольше, нежели говорит. Одним словом, я не думал застать нынче господина Митрошина в уезде, тем паче здесь, в управе. Более того скажу: я ждал, что он подкараулит меня по дороге и лишит живота моего, посему ехал остерегаючись, кучеру же своему препоручил в случае несчастья, приключившегося со мной, доложить все Кириллу Потапычу без промедления.

– Вот как? – озадачился Шуляпин.

– Именно что так. И днесь мне повод для ликования, что жив и цел стою тут пред вами. Впрочем, у нас имеется случай проверить оное мое предположение. Господа, не угодно ли попросить Игната Иваныча отдать нам нож, который он старательно прячет в голенище? Я давно заметил. Ногу облыжно ставить изволит.

– Нож? – удивились несколько голосов разом.

– Тьфу-ты ну-ты! Да неужто?..

– Гадина-а! – раздался сдавленный, полный отчаяния даже не выкрик, а вынесшееся наружу харканье.

С ним Игнат мгновенно сунул руку в голенище сапога, вынул оттуда блеснувший отточенным острием нож, рывком вскочил на ноги и, почти не целясь, метнул его Флоренцию прямо в живот. Все произошло настолько сиюминутно, дерзко, что присутствующие не успели пошевелиться. Сверкающее жало пронеслось с шипением, со стремительной смертоносностью, рассекло уверенно и беспощадно наполнившую комнату духоту, увлекло за собой потоки воздуха вместе со запоздалым отчаянием ли, всхлипом ли. Оно слепило и в то же время приковывало взгляды, оно летело бесшумно и притом оглушительно. Всего-то миг, но какой же долгий и мучительный своей безысходностью, непоправимостью! Скучный Василь подался вперед, будто к ножу были приделаны невидимые нити, которые тянули за ним все пространство. Алихан устремился туда же, по направлению разящего острия. Он взмахнул рукой своей в пестром, беспримерно обольстительном халате, в кисти зажат кнут, бежит, догоняет – но куда там! Георгий Кортнев так сильно дернул головой, что уронил свою бессменную феску, остался синеголовым и ужасно лопоухим. Кирилл Потапыч сослепу не все разглядел, однако в лице его мигом проступила меловая бледность, так что оно сделалось сродни тому давешнему ящероподобному поверенному.

Нож разрезал помещение, как начиненный людьми пирог, вжикнул невыносимо, так что сразу стало светлее, и даже усердный Заня зачем-то приоткрыл дверь. Острие рассекло нервические струны всех, кто присутствовал при том, – без того эти тоненькие нити уже натянуты до предела, легонький чирк положит им конец. Он вспорол брюхо долго копившейся, настоявшейся неуверенности, та полилась наружу, мигом слепила из старых поз новые, красноречивые. Нож сей воткнулся куда следовало – в живот мещанина мирной профессии, обученного редкому искусству ваяния в лучшей тосканской школе маэстро Джованни дель Кьеза ди Бальзонаро, воспитанника достойной помещицы Трубежского уезда Зинаиды Донцовой, златовласого и кареглазого, совсем молодого – двадцати пяти лет от роду всего! – Флоренция Аникеича Листратова. Тот пошатнулся, оперся о подоконник, задышал часто, обреченно.

Все завопили разом, Алихан набросился-таки на Игната, уцепился в правую длань, долговязый Пляс подбежал и полонил левую. Тот сопротивлялся и злобно щерился. Кирилл Потапыч схватился за голову, закрыл глаза, распахнул безмерно огромный и черный на побелевшем лице рот. Заня перекрестился, почитая это действие наивернейшим в такую горестную минуту.

Флоренций почти лежал на подоконнике, запрокинув голову, лицо его морщилось в гримасе боли, волосы колыхались в солнечном сиянии, делаясь нимбом. К нему бросились Заня и Скучный Василь, подхватили за локти, помогли опереться на ноги. В глазах поверженного плескалась тревога, у доброй половины остальных очи набрякли слезами. Алихан замахнулся на Игната плеткой, Пляс еле успел остановить ее. Кортнев по-бабьи причитал неразборчивое «бу-бу-бу», что вовсе ему не шло.

Листратов склонил голову к плечу Скучного Василя, положил кисть на торчавшую из тулова рукоятку.

– Не надо! – взвизгнул Шуляпин. – Доставим вас к доктору немедленно!

Художник не слушал его, сжал пальцы и потянул вон из себя смертельное орудие. Его по-прежнему поддерживали под локти Заня и Скучный Василь, Кортнев и капитан-исправник так и сидели за столом, Пляс с Алиханом усмиряли рвущегося, беснующегося Игната, у которого аж выступила на губах кровавая пена. Наконец Георгий подбежал и встал рядом с Заней, оттерев того плечом. Десятский не огорчился потерей места и выскочил наружу с воплем:

– Воды! Тряпок! Кипятку! Живей!

Воспользовавшись заминкой, Флоренций выдернул-таки из тела коварный скорострельный нож. Все услышали хруст какой-то, или смерть ступала так, вовсе не неслышными явились ее шаги. На рубахе показалась кровь, правда немного. Бессчастный выпрямился со словами:

– Я же докладывал вам, что боялся быть застигнутым врасплох и убитым, понеже такой исход представлялся для Игната самым беспечным и предпочтительным. Посему и озаботился я подкладкой, сиречь соорудил себе броню. – С этими словами он расстегнул камзол, выпростал рубаху, задрал ее и показал обитый железом деревянный щиток, прикрепленный к поясу кожаным ремешком. Тот состоял из нескольких пластин и продлевался от промежности до шеи. Этим, как оказалось, и объяснялось его потолстение. На горле, под черным шелковым шарфом, тоже притаилась пластинчатая горжетка. Это стало явным лишь теперь, когда участники драмы почти простились со своим старым приятелем. По комнате пронеслось облегчение. Собравшиеся с неподдельным интересом разглядывали латы ваятеля, цокали. Сам же он тем временем сыпал признаниями:

– Ножик же глядите-ка какой длинный, и как мощно брошен, как метко. Броню мою одолел, к счастью, несильно сумел поранить, едва поцарапал. И тем не менее… Боязно было, господа, не стану скрывать… У Зинаиды Евграфовны более никого, так что мне надлежит о ней позаботиться. Кроме того, у Кирилла Потапыча могут сыскаться иные поручения по дознавательной части… Если, конечно, не побрезгует…