О старом кувшине Дарков рассказано немало историй. Эта самая что ни на есть подлинная.

Из-за него в семействах Дарков – Пенхаллоу произошла уйма событий. А кое-чего не произошло. Как говорил дядюшка Пиппин, виной тому могло быть провидение или дьявол, который вселился в кувшин. Так или иначе, если бы не кувшин, Питер Пенхаллоу, возможно, так и продолжал бы в одиночку фотографировать львов в африканских джунглях, а Большой Сэм Дарк, скорее всего, так и не научился бы ценить красоту обнаженной женской натуры. Что до Денди и Пенни Дарков, те до сих пор радуются, что вышли из всей этой передряги без потерь.

По закону кувшин принадлежал тетушке Бекки Дарк, урожденной Ребекке Пенхаллоу. Строго говоря, большинство Дарков были урожденными Пенхаллоу, а большинство Пенхаллоу – урожденными Дарк, за исключением тех немногих, что родились Дарками или Пенхаллоу да так ими и остались. За три поколения шестьдесят Дарков и шестьдесят Пенхаллоу переженились между собой. В получившейся генеалогической паутине мог разобраться разве что дядюшка Пиппин. Даркам и Пенхаллоу, в общем-то, не на ком было жениться, кроме друг друга. Рассказывали, что раньше они бы не приняли в свои ряды никого другого. Теперь же никто не принял бы их. Во всяком случае, так утверждал дядюшка Пиппин. Но к его заявлениям следует относиться с некоторой долей скепсиса. Ни Дарки, ни Пенхаллоу еще не настолько низко пали. Это все еще был гордый, энергичный и плодовитый клан; между собой они грызлись и рубились насмерть, но перед лицом врага или какого-нибудь чужака мгновенно сплачивались, образуя единый фронт.

Главой клана в некотором роде была тетя Бекки. Если считать по старшинству, то Кросби Пенхаллоу, которому стукнуло восемьдесят семь, тогда как ей было только восемьдесят пять, мог бы оспорить ее главенство, будь у него такое желание. Но в восемьдесят семь лет Кросби Пенхаллоу заботило только одно: каждый вечер встречаться со своим старым приятелем Эразмом Дарком и играть в дуэте на флейте и скрипке, и пока у него для этого находились силы, тетя Бекки могла оставить корону клана себе, если ей так угодно.

Откровенно говоря, представители клана не особо жаловали тетю Бекки. Слишком уж она любила говорить всем в лицо то, что называла чистой правдой. А как любил повторять дядюшка Пиппин, правда хороша к месту, но незачем лить ее ведрами там, где ее не хотят слышать. Впрочем, с такими понятиями, как такт, дипломатия и благоразумие, не говоря уж об уважении чьих-либо чувств, тетя Бекки была незнакома. Если она хотела что-то сказать, то говорила. В общем, что ни говори, а скучно с тетей Бекки никогда не было. Приходилось выносить удары и уколы в свой адрес ради удовольствия понаблюдать, как другие переносят удары и уколы, направленные на них. Поскольку тетя Бекки как свои пять пальцев знала все печальные, фантастические или ужасные истории клана, не было такой брони, которую не могли бы пронзить ее стрелы. Маленький дядюшка Пиппин утверждал, что ни за что на свете не пропустил бы ни одного из «приемов» тети Бекки.

– Она – личность, – снисходительно заметил однажды доктор Гарри Пенхаллоу, заглянув на похороны кого-то из членов клана.

– Она – чудачка, – прорычал Джон Пенхаллоу по прозвиу Утопленник, который, сам будучи тем еще чудаком, не терпел соперников.

– Это одно и то же, – усмехнулся дядюшка Пиппин. – Все вы боитесь ее, потому что она слишком много о вас знает. Уверяю вас, мальчики, только тетя Бекки и ей подобные не дают нам зачахнуть.

Уже двадцать лет все называли тетю Бекки «тетей Бекки». Однажды в почтовое отделение Индиан-Спринг доставили письмо, адресованное миссис Теодор Дарк, так новый почтальон вернул его с пометой «Адресат неизвестен». А ведь это было официальное имя тети Бекки. Когда-то у нее был муж и двое детей. Все они давно ушли в мир иной – так давно, что даже сама тетя Бекки почти их забыла. Вот уже много лет она жила в двух арендованных комнатах в Соснах – доме ее старой подруги Камиллы Джексон в Индиан-Спринг. Немало Дарков и Пенхаллоу распахнули бы перед ней двери своих домов, ибо о своих обязанностях клан никогда не забывал, но тетя Бекки и слышать об этом не желала. Она имела собственный крошечный доходец, а Камиллой, не принадлежавшей ни к Даркам, ни к Пенхаллоу, легко было управлять.

– Я собираюсь устроить прием, – сообщила тетя Бекки дядюшке Пиппину как-то вечером, когда он зашел ее проведать.

Он прослышал, что она неважно себя чувствует, но застал ее сидящей в постели, в окружении подушек, а ее широкое, изборожденное морщинами лицо выглядело, как всегда, хитрым и насмешливым. Вряд ли с ней что-то не так. Тетя Бекки и раньше имела привычку укладываться в постель, если считала, что родня ею пренебрегает.

Обосновавшись в Соснах, тетя Бекки то и дело устраивала собрания родственников, которые называла «приемами» и о которых обычно давала объявление в местной газете: миссис Ребекка Дарк в такой-то день будет принимать у себя друзей. Всякому, кто не мог придумать железную отговорку, чтобы не явиться на прием, приходилось идти. Два часа гости выслушивали сплетни о клане, подвергаясь насмешкам и ехидным улыбкам тети Бекки, пили чай с сэндвичами и тортом, а потом шли домой зализывать раны.

– Замечательно, – сказал дядюшка Пиппин, – а то все как-то заскучали. Давненько не происходило ничего интересного.

– Вот теперь произойдет, – обещала тетя Бекки. – Я им кое-что скажу – не все, конечно, – о том, кому достанется старый кувшин Дарков, когда меня не станет.

– Ух! – тут же заинтересовался дядюшка Пиппин. Впрочем, о хороших манерах он все же не забыл. – Но зачем сейчас об этом беспокоиться? Вы еще век проживете.

– А вот и нет, – возразила тетя Бекки. – Сегодня утром Роджер сказал Камилле, что я и года не протяну. Мне – заинтересованной стороне – он об этом не сказал, но я все вытрясла из Камиллы.

Ошеломленный дядюшка Пиппин ненадолго замолчал. Вот уже три дня ему мерещился звон похоронного колокола, но он никак не связал это с тетей Бекки. Никому и в голову не могло прийти, что тетя Бекки когда-либо умрет. Казалось, смерть, как и жизнь, совсем о ней забыла. Он не знал, что сказать.

– Врачи частенько ошибаются, – заикаясь, выдавил он.

– Только не Роджер, – мрачно изрекла тетя Бекки. – Полагаю, придется умереть. Ну а почему бы и нет? Нынче до меня никому нет дела.

– Что ты такое говоришь, Бекки? – с намеком на слезы произнесла Камилла. – А как же я?

– И тебе нет! Ты слишком стара. Мы с тобой обе слишком стары, чтобы о ком-то или о чем-то заботиться. Ни для кого не секрет, что ты про себя думаешь: «Когда она умрет, я смогу заваривать чай покрепче». Нет смысла закрывать глаза на правду или прикрываться сантиментами. Я пережила всех своих настоящих друзей.

– Да ну что вы, а как же я? – запротестовал дядюшка Пиппин.

Тетя Бекки повернула к нему седую старушечью голову.

– Ты! – В ее голосе сквозило презрение. – Так тебе всего шестьдесят четыре. Ты еще на свет не появился, а я уже была замужем. Если подумать, мы с тобой едва знакомы. К тому же едва ли ты мне родня. Помни, Пенхаллоу тебя усыновили. Твоя матушка всегда клялась, что ты сын Неда Пенхаллоу, но уверяю тебя, не у меня одной на сей счет возникали сомнения. Мало ли что выплывет на поверхность, Пиппин.

«Не слишком-то вежливо», – подумал дядюшка Пиппин и решил больше не навязываться тете Бекки в друзья.

– Камилла! – прикрикнула тетя Бекки. – Умоляю, прекрати реветь. На тебя смотреть больно. И так уже пришлось отослать Амбросину прочь, потому что мне невмоготу слушать ее завывания. Амбросина ревет по любому поводу, будь то чья-либо смерть или скисший пудинг. Но ее можно простить. Для нее это единственное развлечение в жизни. Я готова умереть. Я испытала в жизни почти все, что возможно испытать, – о да, я осушила чашу до дна. Но я намерена умереть пристойно и в нужное время. Собираюсь устроить последнее большое сборище. О дате будет объявлено в газете. Но на угощение не рассчитывайте – захотите поесть, приносите с собой. На смертном одре я не стану утруждать себя подобными глупостями.

Дядюшку Пиппина постигло истинное разочарование. Будучи вдовцом, он жил один и питался кое-как, а потому очень любил обеды и ужины у родственников. А тут нате вам: тетя Бекки собирается устроить прием без угощения… Как-то совсем уж негостеприимно. Разумеется, такое никому не понравится, и тем не менее все придут. Дядюшка Пиппин хорошо разбирался как в Дарках, так и в Пенхаллоу. Всем до последнего не терпится узнать, кому достанется старый кувшин Дарков. Каждый считает, что унаследовать кувшин должен именно он (или она). Кстати, Даркам всегда было не по нраву, что им владеет тетя Бекки. Она всего лишь Пенхаллоу. Кувшин должен принадлежать урожденному Дарку. Но старый Теодор Дарк в завещании четко указал, что оставляет его своей горячо любимой супруге, и с этим пришлось смириться. Она могла распоряжаться кувшином, как пожелает. А за все восемьдесят пять лет ее жизни никто ни разу не сумел предсказать, как тетя Бекки поступит в том или ином случае.

Дядюшка Пиппин забрался в свою так называемую двуколку, запряженную смирной белой кобылой, и поехал по узкой, тихой красной проселочной дороге, что вела из Индиан-Спринг в Бэй-Сильвер. На его маленьком морщинистом лице, поразительно напоминавшем печеное яблоко, играла довольная ухмылка и лукаво блестели ярко-синие, на удивление молодые глаза. Забавно будет наблюдать за плясками клана вокруг кувшина. Истинное удовольствие для того, кто не был в числе основных претендентов. Дядюшка Пиппин понимал, что у него самого нет никаких шансов получить кувшин. Он был в лучшем случае лишь четвертым кузеном, а если допустить то сомнительное происхождение, над которым насмехалась тетя Бекки…

– Сдается мне, старая леди собирается выкинуть что-нибудь эдакое, – сказал дядя Пиппин своей белой кляче.

Несмотря на отсутствие угощения, на «приеме» тети Бекки собрались все Дарки и все Пенхаллоу, кто по праву рождения, брака или усыновлению мог попасть туда. Даже старуха Кристиана Дарк, мучимая ревматизмом и много лет нигде не бывавшая, заставила зятя отвезти ее на телеге молочника через лес за Соснами.

Складные двери, разделявшие две комнаты тети Бекки, были распахнуты, гостиная заставлена стульями, а она сама с горящими глазами, как у кошки, готовилась принять гостей, сидя на большой старой кровати орехового дерева под обширным балдахином с пожелтевшей тюлью. Тетя Бекки спала на этой кровати с первого дня замужества и намеревалась в ней же и умереть. Несколько женщин клана давно положили глаз на старинную кровать, и каждая надеялась, что та достанется ей; однако сейчас никто даже помыслить не мог о чем-то, кроме кувшина.

Тетя Бекки отказалась наряжаться ради гостей. Сказала Камилле, что ей лень, не больно-то они этого и заслуживают. Посему гостей она принимала по-королевски, в старом, выцветшем красном свитере, плотно облегавшем ее дряблую шею, а седые волосы были закручены в тугой узел на макушке. Но кольцо с бриллиантом она все же надела и заставила возмущенную Амбросину слегка подрумянить ей щеки.

– В вашем возрасте это непристойно, – возражала накануне Амбросина.

– Пристойность – это скучно, – огрызнулась тетя Бекки. – Наши пути с ней давно разошлись. Делай, как тебе говорят, Амбросина Винкворт, и получишь награду. Не хватало еще, чтобы дядюшка Пиппин сказал: «У старушки когда-то был хороший цвет лица». Накладывай румяна как следует, погуще, Амбросина. Пусть не думают, что могут командовать мной, а наверняка так и было бы, застань они меня бледной и осунувшейся. Боже мой, Амбросина, как же я жду этого вечера! Последний раз в этой жизни смогу поразвлечься и не собираюсь лишать себя такого удовольствия, Амбросина. Все эти гарпии заявятся лишь для того, чтобы узнать, какой лакомый кусочек сумеют урвать. Ну они у меня и попляшут!

В последнем все Дарки и Пенхаллоу ничуть не сомневались, и каждый вновь прибывший подходил к кровати орехового дерева с мучительным тайным ожиданием, что тетя Бекки непременно спросит у него что-нибудь особенно неприятное. Дядюшка Пиппин приехал одним из первых, прихватив с собой несколько пачек любимой жевательной резинки, и выбрал стул возле раздвижных дверей – отсюда он мог видеть всех гостей и слышать все, что говорила тетя Бекки. Свою награду он уже получил.

– Ах, значит, это ты сжег свою жену, – обратилась тетя Бекки к Стэнтону Гранди, высокому худощавому чужаку, который давным-давно был женат на Робине Дарк и после ее смерти кремировал тело покойной. Клан ему этого так и не простил, но Стэнтон Гранди не отличался особой чувствительностью и лишь слабо улыбнулся в ответ на слова тети Бекки, которые счел попыткой пошутить.

– Столько суеты из-за какого-то кувшина, которому грош цена, – насмешливо заметил он, усаживаясь рядом с дядюшкой Пиппином.

Дядюшка Пиппин перекинул комок жевательной резинки за другую щеку и тут же придумал веселую ложь в защиту клана.

– Четыре года назад один коллекционер предложил тете Бекки за него сотню долларов, – сказал он, надеясь произвести впечатление.

Ему удалось, но, чтобы скрыть это, Стэнтон Гранди заметил, что он бы не дал за кувшин и десяти долларов.

– Тогда почему ты здесь? – требовательно спросил дядюшка Пиппин.

– Чтобы повеселиться, – холодно ответил мистер Гранди. – Подозреваю, этот кувшин всех поставит на уши.

От возмущения дядюшка Пиппин едва не проглотил жвачку. Какое право имел этот чужак, подозреваемый в том, что является последователем Сведенборга[1], кем бы ни был последний, развлекаться за счет причуд Дарков и эксцентричности Пенхаллоу? Для него самого, Пиппина Пенхаллоу, при рождении названного Александром, это было в порядке вещей. Он – член племени, пусть и сбоку припека. Но дядюшку Пиппина разозлило, что какой-то Гранди бог весть откуда пришел сюда именно за этим. Однако прежде чем он смог сурово осудить ужасного Гранди, его вниманием овладел другой гость.

– Ну что, больше никого не родила на дороге? – спросила тетя Бекки несчастную миссис Пол Дарк, чей сын явился в этот склонный к злословию мир в салоне «Форда» по дороге в больницу.

Дядюшка Пиппин тогда выразил всеобщее мнение по этому поводу, мрачно заявив: «Что-то пошло не так».

По комнате пронесся тихий смешок, и миссис Пол с пылающими щеками подошла к стулу. Но внимание уже переключилось с нее на Мюррея Дарка, красавца средних лет, пожимавшего руку тете Бекки.

– Ну-ну, явился взглянуть на Тору, да? Здесь она, здесь – вон там, позади Пиппина и этого Гранди.

Мюррей Дарк вальяжно подошел к стулу, размышляя над тем, что когда являешься частью такого клана, то обречен на собачью жизнь. Разумеется, он пришел взглянуть на Тору. Об этом знали все, в том числе и она сама. Мюррею было плевать на кувшин Дарков, он очень хотел ее увидеть, а такая возможность выпадала ему нечасто. Он любил Тору с того самого воскресенья, когда в церкви впервые увидел ее – невесту Кристофера Дарка, никчемного пьяницы Криса Дарка, перед чьими коварными чарами не устояла еще ни одна девушка. Все в клане знали о тайной страсти Мюррея, но к скандалу это не привело. Мюррей просто ждал, когда Крис отойдет в мир иной. Тогда он женился бы на Торе. Он был умным, успешным фермером и обладал безграничным терпением. Со временем он получит желаемое… хотя порой с некоторым беспокойством размышлял о том, сколько еще протянет этот дьявол Крис. У этой ветви Дарков чертовски крепкое здоровье. Они могли лет двадцать вести образ жизни, который любого другого свел бы в могилу за пять, и при этом прекрасно себя чувствовать. Крис уже лет десять умирал медленной смертью, и неясно было, сколько ему еще осталось.

– Купи себе какое-нибудь средство для волос, – посоветовала тетя Бекки Уильяму И. Пенхаллоу, который даже в младенчестве выглядел страшно серьезным и которого ни разу за всю жизнь не назвали Биллом. Он ненавидел тетю Бекки с тех пор, как она первой указала ему на намечавшуюся лысину.

– Дорогая, – обращаясь к миссис Перси Дарк, – как жаль, что ты не следила за цветом лица. У тебя была неплохая кожа, когда ты только приехала в Индиан-Спринг… Надо же, и ты здесь? – Эта реплика предназначалась миссис Джим Трент, урожденной Хелен Дарк.

– Ну разумеется, я здесь, – резко ответила миссис Джим. – Я что же, на себя не похожа, раз у вас возникли сомнения?

– Давненько ты о моем существовании не вспоминала, – буркнула тетя Бекки. – Что ж, кувшин тащит в дом больше мусора, чем любая кошка.

– Ой, нужен мне ваш кувшин, – солгала миссис Джим.

Все знали, что она лжет. Только глупец стал бы лгать тете Бекки, которую пока еще ни разу не удалось провести. Впрочем, миссис Джим Трент жила в Трех Холмах, а никто из обитателей Трех Холмов умом не отличался.

– Закончил уже свою историю, Миллер? – спросила тетя Бекки.

Старый Миллер Дарк выглядел глупо. Много лет подряд он говорил, что намерен написать историю клана, но по сей день так и не начал. «В таком деле, – объяснял он, – спешить не следует». Чем больше пройдет времени, тем полнее и интереснее будет история. Женщины, черт бы их побрал, вечно куда-то торопятся. Он с благодарностью уступил место возле кровати тети Бекки Палмеру Дарку, постоянно восхищавшемуся собственной женой.

– Все так же молода, верно? – лучезарно улыбаясь, спросил он тетю Бекки.

– Да… – согласилась она. – Есть смысл молодиться, когда начинаешь стареть… – И добавила в качестве финального аккорда: – Вижу, вдовий горб уже намечается… Давненько мы с тобой не виделись, Палмер. А ты совсем не изменился, разве что стал еще больше… Ну-ну, а вот и миссис Дензил Пенхаллоу. Прекрасно выглядишь. Мне часто рассказывали о пользе фруктовой диеты. Говорят, ты умяла все фрукты, которые присылали Дензилу, когда он болел прошлой зимой.

– Ну и что? Он их есть не мог. Не пропадать же им! – возразила миссис Дензил.

Она не позволит тете Бекки себя оскорблять, даже когда на кону кувшин.

Две вдовы пришли вместе: миссис Тойнби Дарк, носившая траур по последнему, третьему, мужу, и Вирджиния Пауэлл, чей супруг скончался восемь лет назад. Вирджиния была еще молода и весьма красива, но по-прежнему носила черное и, как известно, поклялась никогда больше не выходить замуж. Не то чтобы кто-то ей предлагал, как заметил дядюшка Пиппин.

После прохладного, вежливого приветствия тетя Бекки отпустила миссис Тойнби, бывало, та впадала в истерику, если чувствовала себя обиженной или уязвленной, а тетя Бекки не позволила бы кому бы то ни было украсть ее место в центре внимания на последнем приеме. Но бедняжку Вирджинию она без тычка не оставила.

– Твое сердце уже откопали?

Однажды в сентиментальном порыве Вирджиния заявила: «Мое сердце похоронено на кладбище Роуз-Ривер», – и тетя Бекки не давала ей об этом забыть.

– Джем еще остался? – ехидно спросила тетя Бекки у миссис Тит Дарк, которая как-то сварила черничное варенье из собранных на кладбище ягод.

Все были единодушны во мнении, что даже адвокат Том Пенхаллоу, виновный в присвоении денег клиентов, и то меньше позорит клан. Миссис Тит всегда считала, что родня к ней несправедлива. В тот год ягод было мало, а ей приходилось кормить пятерых мужчин, которые предпочитали джем маслу, а крупная, сочная черника, что росла в дальнем углу кладбища Бэй-Сильвер, пропадала зря. Там было очень мало могил; эта часть кладбища не считалась фешенебельной.

– Как поживает твоя тезка? – спросила тетя Бекки миссис Эмили Фрост.

Шестьдеся пять лет назад Кеннеди Пенхаллоу, получив от кузины Эмили от ворот поворот, в отместку назвал ее именем старую кобылу, страдавшую костным шпатом. Будучи много лет счастливо женат на Джулии Дарк, Кеннеди уже и думать об этом забыл, но Эмили Фрост, урожденная Пенхаллоу, не забыла и не простила.

– Привет, Маргарет. Напишешь об этом стихотворение? «Печальный грустный изнуренный поезд вдаль летит».

Тетя Бекки залилась хриплым смехом, а худое и чувственное лицо Маргарет Пенхаллоу мучительно покраснело, а ее большие и нежные серовато-голубые глаза тотчас наполнились слезами, поэтому она неверными шагами отошла к первому попавшемуся свободному стулу. Когда-то Маргарет пописывала ужасные стишки в газету Саммерсайда, но прекратила после того, как бессовестный печатник удалил знаки препинания, сотворив ту ужасную строчку, что навечно осталась в истории клана, и словно призрак, отказывавшийся упокоиться с миром, преследовала Маргарет. То и дело кто-нибудь цитировал ее с усмешкой или хохотом, отчего она никогда не чувствовала себя в безопасности. Даже здесь, на смертном одре тети Бекки, ей это припомнили. Кто знает, возможно, Маргарет до сих пор писала стихи. Маленькая, инкрустированная ракушками шкатулка в ее сундуке могла кое-что об этом рассказать. Но в местной прессе они больше не появлялись, за что клан был бесконечно благодарен.

– Что с тобой, Пенни? Ты сегодня не такой красавец, каким обычно себя мнишь.

– Пчела в глаз ужалила, – уныло отозвался Пенникук Дарк.

Это был тучный, низкорослый человечек с кудрявой седой бородой и редеющими курчавыми волосами. Как обычно, он выглядел ухоженным, словно домашний кот. Он по-прежнему считал себя веселым молодым повесой, и ничто, кроме кувшина, не смогло бы заставить его появиться на публике при таких обстоятельствах. Конечно же, старая чертовка сочла необходимым привлечь всеобщее внимание к его глазу. Но он – самый старший из ее племянников. Несмотря на оплывший глаз, он намеревался отстаивать свое право на кувшин. Ему всегда казалось, что та ветвь семьи, к которой принадлежал он, несправедливо лишилась его два поколения назад. Взволнованный и раздраженный, он занял первый пустой стул, который попался ему на глаза, и, к своему ужасу, обнаружил, что сидит рядом с миссис Уильям И., в присутствии которой испытывал неподдельный страх с того самого дня, когда она спросила его, что делать, если у ребенка глисты. Как будто он, Пенникук Дарк, закоренелый холостяк, мог что-то знать о детях и глистах!

– Иди сядь в дальнем углу у двери, чтобы я не чувствовала запаха этих чертовых духов. Даже бедное старое ничтожество вроде меня имеет право на свежий воздух, – сказала тетя Бекки несчастной миссис Артемас Дарк, чьи предпочтения в выборе духов всегда раздражали тетю Бекки.

Миссис Артемас действительно несколько перебарщивала с ними, но сейчас большая часть представителей клана сочла, что тетя Бекки употребила чересчур крепкое словцо, особенно для женщины, находящейся на смертном одре. Дарки и Пенхаллоу гордились тем, что идут в ногу со временем, но они еще не так далеко зашли, чтобы поощрять грубость из уст женщин. Это все еще табу. Самое смешное, что тетя Бекки сама всегда порицала сквернословие и предполагалось, что особенно осуждала двоих родственников, злоупотреблявших этим: Тита Дарка, который не умел сдерживаться, и Утопленника Джона Пенхаллоу, который умел, но не хотел.

Появление миссис Альфеус Пенхаллоу с дочерью произвело сенсацию. Миссис Альфеус жила в Сент-Джоне, но, узнав о приеме у тети Бекки, спешно приехала в свой старый дом в Роуз-Ривер. Это была невероятно тучная женщина, наделенная прискорбной склонностью к ярким цветам в одежде и чересчур дорогим тканям. В юности она была необычайно стройна и красива, и тогда тетя Бекки ее не любила. Миссис Альфеус ожидала какого-нибудь язвительного замечания от тети Бекки и готовилась ответить на него улыбкой, поскольку очень хотела получить кувшин, а может, если судьба будет к ней благосклонна, еще и кровать орехового дерева в придачу. Но тетя Бекки, хоть и отметила про себя, что платье Аннабель Пенхаллоу стоит больше, чем вся ее туша, лишь снисходительно сказала:

– Гм! Все такая же холеная, – и перевела взгляд на Нэн Пенхаллоу, которую клан без устали обсуждал со дня ее приезда в Роуз-Ривер.

С придыханием шептали, что она носит брюки и курит папиросы. Все знали, что она выщипывает брови и надевает бриджи, когда ездит верхом или ходит на пешую прогулку, но с этим уже смирились даже в Роуз-Ривер. Тетя Бекки увидела перед собой долговязую девицу с узкими бедрами, стрижкой под пажа и варварски крупными кольцами в ушах. На фоне этого лоснящегося утонченного создания в модном черном шелковом платье все остальные девушки в комнате тут же стали казаться по-викториански старомодными. Но тетя Бекки сразу дала ей оценку.

– Значит, вот она какая, Ханна, – заметила она, инстинктивно найдя самое чувствительное место Нэн, которая предпочла бы, чтобы ее лучше ударили, чем назвали Ханной. – Так-так-так! – В восходящих тонах тети Бекки смешались презрение и жалость. – Насколько я понимаю, ты считаешь себя современной. Что ж, и в мое время были девицы, бегавшие за мальчишками. Только называлось это по-другому. Рот у тебя выглядит так, будто ты пила кровь, дорогуша. Но посмотри, что делает с нами время. Когда тебе стукнет сорок, будешь выглядеть в точности как… – Она жестом указала на «лишний багаж» миссис Альфеус.

Нэн твердо решила, что не позволит этой невзрачной старой карге задеть себя. К тому же она сама желала получить кувшин.

– О нет, милая тетя Бекки, я пошла в родных отца. Они, знаете ли, до преклонного возраста сохраняют стройность.

Тете Бекки не понравилось, что ее назвали «милой».

– Иди наверх и смой с лица всю эту дрянь, – велела она. – Не потерплю у себя крашеных дурочек.

– Вы… но вы же сами пользуетесь румянами! – воскликнула Нэн, не обратив внимания на робкий толчок матери.

– И кто ты такая, чтобы меня осуждать? – парировала тетя Бекки. – Нечего стоять тут и вилять хвостом. Делай, что говорят, или возвращайся домой.

Нэн хотела было выбрать второе, но миссис Альфеус возбужденно зашептала ей в шею:

– Иди, милая, иди… делай все, как она говорит, или… или…

– Или упустишь возможность получить кувшин, – усмехнулась тетя Бекки, чьи уши в восемьдесят пять могли услышать, как растет трава.

Угрюмая и переполненная презрением, Нэн ушла, твердо решив на ком-нибудь отыграться за то, как с ней обошлась эта вредная старая тиранша. Возможно, в тот самый момент, когда в комнату вошла Гэй Пенхаллоу в желтом, будто сотканном из солнечного света, платье, Нэн вознамерилась пленить Ноэля Гибсона. Невыносимо, что именно Гэй стала свидетельницей ее смущения.

– Зеленоглазые девушки приносят беду, – сказал дядюшка Пиппин.

– Полагаю, она людоедка, – согласился Стэнтон Гранди.

Гэй Пенхаллоу, худенькая, похожая на цветок девушка, лишь в семейной Библии известная как Габриэль Александрина, пожала тете Бекки руку, но не наклонилась поцеловать ее, как того ожидала старуха.

– Так-так, в чем дело? – потребовала ответа тетя Бекки. – Целовалась с каким-то юнцом? Не хочешь утратить вкус его поцелуя, а?

Гэй ретировалась в угол и села. А ведь правда… Но откуда об этом узнала тетя Бекки? Ноэль поцеловал ее прошлым вечером – первый поцелуй Гэй за все ее восемнадцать лет – о, как посмеялась бы над этим Нэн! Великолепный мимолетный поцелуй под золотой июньской луной. Гэй казалось, что после этого она не сможет никого поцеловать, уж тем более ужасную старую тетю Бекки. Это было бы святотатством. Какое ей вообще дело до старого кувшина? Какое ей дело до чего-либо в целом прекрасном, огромном мире, кроме их с Ноэлем любви?

Казалось, с появлением Гэй что-то проникло вместе в ней в забитую народом комнату, нечто, напоминавшее мимолетный ветерок в жаркий день, нечто неописуемо сладкое и неуловимое, как аромат лесного цветка, нечто, говорившее о юности, любви и надежде. Все почувствовали себя необъяснимо счастливее, благосклоннее, смелее. Лицо Стэнтона Гранди с выдающейся челюстью казалось менее угрюмым, а дядюшка Пиппин вдруг решил, что Гранди, в конце-то концов, женился на женщине из Дарков, а потому имел право здесь находиться. Миллер Дарк подумал, что на следующей неделе все-таки возьмется за написание истории… Маргарет посетило вдохновение, в голове стали складываться строчки нового стихотворения… Пенни Дарк подумал, что ему всего-то пятьдесят два… Уильям И. забыл, что лысеет… Кертис Дарк, имевший репутацию придирчивого мужа, подумал, что новая шляпка очень идет жене и он непременно скажет ей об этом по пути домой.

Даже тетя Бекки как-то смягчилась, и хотя у нее еще имелись патроны и она не хотела бы упустить возможности выстрелить, позволила оставшимся гостям занять места без оскорблений и намеков, ну разве что спросила старика кузена Скилли Пенхаллоу, как поживает его брат Ангус. Все присутствующие рассмеялись, а кузен Скилли добродушно улыбнулся. Тетя Бекки не могла вывести его из равновесия. Он знал, что весь клан цитирует его забавные оговорки, а та фразочка про его брата Ангуса, который мертв уже тридцать лет, непременно всех веселила. Тем далеким ветреным утром, после того как плотину Ангуса Пенхаллоу снесло мартовским наводнением, взволнованного Скилли навестил священник и был встречен следующими словами: «Сегодня мы все расстроены, мистер Макферсон… будьте любезны нас простить… мой чертов брат Ангус смылся прошлой ночью».

– Что ж, полагаю, все наконец собрались, – сказала тетя Бекки. – По крайней мере, те, кого я ждала, и кое-кто из тех, кого не ждала. Не вижу Питера Пенхаллоу и Лунного Человека, но, думаю, от них никто не ждет здравомыслия.

– Питер здесь, – заявила его сестра, Нэнси Дарк. – Он снаружи, на веранде. Вы же знаете, Питер ненавидит битком набитые комнаты. Он привык к… к…

– Огромным пространствам мира Божьего, – не без иронии пробормотала тетя Бекки.

– Да, именно… это я и имела в виду… это я и хотела сказать. Питер так же, как и все мы, беспокоится о вас, дорогая тетушка.

– Да уж, наверное… Что бы это ни значило. Или дело в кувшине.

– Нет, Питера кувшин нисколько не интересует, – сказала Нэнси Дарк, радуясь, что хотя бы в этом вопросе имеет твердую почву под ногами и не кривит душой.

– Лунный Человек тоже здесь, – вставил Уильям И. – Я его вижу, он сидит на крыльце веранды. Пропадал где-то несколько недель, а сегодня – тут как тут. Удивительно, откуда он всегда все узнает.

– Он вернулся вчера вечером. Я слышал, как он всю прошлую ночь выл на луну у себя в хижине, – прогремел Утопленник Джон. – Его бы под замок посадить. Позорит всю семью, болтаясь по острову с непокрытой головой, в лохмотьях, как будто в целом мире некому о нем позаботиться. И плевать мне, что он недостаточно безумен, чтобы упечь его в лечебницу. Его надо как-то усмирить.

Тетя Бекки перешла в наступление:

– Как и большинство из вас. Оставьте Освальда Дарка в покое. Он вполне счастлив, по крайней мере в лунные ночи, а кто из нас может этим похвастаться? Если мы бываем счастливы час-другой, это самое большее, что боги могут сделать для нас. Освальду повезло. Амбросина, вот ключ от моего кованого сундука. Поднимись на чердак и принеси кувшин Гарриет Дарк.

Пока Амбросина Винкворт ходит за кувшином, а собравшиеся затихли в предвкушении скорой волнительной развязки, давайте познакомимся с ними поближе, взглянув на них не только глазами тети Бекки, но и своими собственными, особенно приглядимся к тем, чья жизнь определенно изменится благодаря кувшину. Здесь собрались самые разные люди, и у каждого имелись тайны, как семейные, так и личные. О публичной жизни каждого было известно почти все, а о мыслях и чувствах – ничего, и те были скрыты даже от долговязой, худосочной Мерси Пенхаллоу, чью долговязость и худосочность приписывали хроническому любопытству, не дававшему ей отдыха ни днем ни ночью. Большинство присутствующих казались скучными, спокойными людьми, каковыми на самом деле и являлись, но некоторые пережили шокирующие приключения. Одни были очень красивыми; другие – очень веселыми; кто-то был хитер, кто-то отличался злобным нравом, одни были счастливые, другие нет; одни нравились всем, другие – никому; кто-то достиг всего, на что мог надеяться в жизни, а кто-то все еще искал приключений и лелеял тайные, не исполнившиеся еще мечты.

Взять, к примеру, Маргарет Пенхаллоу – мечтательную поэтессу Маргарет Пенхаллоу, которая была семейной портнихой и жила со своим братом Дензилом Пенхаллоу в Бэй-Сильвер. Вечно заваленная работой, униженная и всеми помыкаемая. Всю жизнь она шила красивую одежду другим и никогда себе. Однако она, как художник, гордилась своей работой, и что-то в ее оголодавшей душе внезапно расцветало, стоило ей увидеть миловидную девушку, воздушной походкой входившую в церковь в пошитом ею платье. Она приложила руку к созданию этой красоты. Стройное, прелестное видение отчасти было обязано своей прелестью ей, «старушке Маргарет Пенхаллоу».

Маргарет любила красоту, коей в ее жизни было так мало. Сама она красотой не отличалась, не считая разве что огромных, удивительно лучистых глаз и изящных рук, красивых, как на старинном портрете. Однако она обладала определенной привлекательностью, никак не связанной с юностью и потому не покинувшей ее с течением времени. Глядя на нее, Стэнтон Гранди думал, что из всех собравшихся в комнате дам ее возраста Маргарет более всех походила на леди, и, если бы он пребывал в поисках второй жены – но он, слава богу, не пребывал, – то непременно выбрал бы ее.

Знай Маргарет, какие мысли гуляют в его голове, она бы не на шутку разволновалась. По правде говоря, она предпочла бы умереть самой страшной из возможных смертей, но только не признаться в том, что она страстно мечтала выйти замуж. Если ты замужем, ты личность. Если нет, ты никто. По крайней мере, в клане Дарков – Пенхаллоу.

Ей хотелось иметь собственное уютное гнездышко; хотелось усыновить ребенка. Она прекрасно представляла себе, какого именно ребенка ей хочется: малыша с золотистыми волосами и большими голубыми глазами, с ямочками, и складочками, и очаровательными пухлыми коленками. И его сладкие, сонные поцелуи. Маргарет таяла при мысли о нем. Маргарет никогда не любила свору юных демонят, которых Дензил величал своей семьей. Дерзкая, невоспитанная молодежь насмехалась над ней. Всю свою любовь она дарила воображаемому ребенку и воображаемому дому, хотя последний, в отличие от младенца, все-таки существовал на самом деле. И все же обзавестись им она никогда не надеялась, а вот если бы вышла замуж, то могла бы взять на воспитание ребенка.

А еще Маргарет очень хотела получить кувшин Дарков. Она хотела этого в память о той далекой, незнакомой Гарриет Дарк, к которой всегда испытывала странные чувства – смесь жалости и зависти. Гарриет Дарк познала любовь; кувшин был тому видимым, непреложным доказательством, пережившим ту любовь на сотню лет. Ну и что с того, что ее возлюбленный утонул! У нее хотя бы был возлюбленный.

Кроме того, кувшин придал бы Маргарет определенной значимости. Она никогда ни для кого не имела значения, будучи лишь «старушкой Маргарет Пенхаллоу», за плечами которой тянулись пятьдесят унылых, полных унижений лет, а впереди ждала не менее унылая, полная унижений старость. Почему бы ей не получить кувшин? Она – настоящая племянница. Конечно, Пенхаллоу, но ведь ее мать была из Дарков. Тетя Бекки ее, разумеется, не любила, но кого вообще любит тетя Бекки? Маргарет чувствовала, что должна получить кувшин, что он по праву принадлежит ей. На мгновение она возненавидела всех остальных претендентов. Она знала, что, будь у нее кувшин, она могла бы заставить миссис Дензил отдать ей комнату в личное пользование в обмен на право выставить кувшин на каминной полке в гостиной. Собственная комната! Божественно. Ей нечего надеяться на маленький домик мечты или голубоглазого златокудрого младенца, но ведь она могла бы иметь собственную комнату, куда не войдут Глэдис Пенхаллоу и ее визгливые подружки – девицы, полагавшие, что нет смысла в ухажере, если не можешь всему миру растрезвонить, кто он, чем занимается и что говорит, девицы, заставлявшие ее чувствовать себя старой, глупой и неряшливой. Маргарет со вздохом посмотрела на большой букет лиловых и желтых ирисов. Миссис Уильям И. принесла их тете Бекки, хотя старушка никогда не любила цветов. И пускай их нежная, экзотическая красота не тронула душу тети Бекки, Маргарет любовалась ими. Глядя на цветы, она чувствовала себя счастливой. В саду ее воображаемого дома повсюду цвели лиловые ирисы.

Гэй Пенхаллоу сидела рядом с Маргарет и совсем не думала о кувшине. Он ей был не нужен, хотя мама, похоже, совсем на нем помешалась. В ее крови бушевала весна, и Гэй растворялась в сладких воспоминаниях о поцелуе Ноэля и не менее сладком ожидании минуты, когда сможет прочитать его письмо, которое по пути забрала с почты. Слыша, как оно похрустывает под платьем, девушка ощущала то же радостное возбуждение, какое охватило ее, когда старая миссис Конрой подала ей конверт с его чудесным письмом, кощунственно зажатым между почтовым каталогом и рекламой шляпок. Она и не мечтала получить от него весточку, ведь они виделись с Ноэлем – и целовались – только прошлым вечером. Спрятанное под платьем, письмо ласкало ее атласную белую кожу, и Гэй думала лишь о том, когда же наконец закончится этот дурацкий стариковский прием. Тогда она где-нибудь уединится и прочтет письмо Ноэля. Сколько сейчас времени? Гэй посмотрела на старинные напольные часы тети Бекки, торжественно отсчитывавшие дни и часы четырех забытых поколений и все так же неутомимо отсчитывающие время пятого. Три часа! В половине четвертого она должна подумать о Ноэле. Они договорились думать друг о друге каждый день ровно в половине четвертого. Какой милый, очаровательный, глупый уговор – разве она не думает о Ноэле постоянно? А теперь она могла думать и о его поцелуе, который, казалось, любой мог разглядеть на ее губах. Она думала о нем всю ночь и впервые в жизни не спала от радости. О, как она счастлива! Так счастлива, что ей стали милы все собравшиеся родственники, даже те, кто никогда ей не нравился. Напыщенный старик Уильям И., слишком много о себе воображавший… Худосочная любопытная сплетница Мерси Пенхаллоу… Трагичная Вирджиния Пенхаллоу, принимавшая томные позы… Утопленник Джон, доведший двух жен до смерти постоянными скандалами… Стэнтон Гранди, кремировавший бедную кузину Робину и глядевший на всех так, словно они его втайне забавляли… Кому же понравится человек, втайне над всеми посмеивающийся? Щеголеватый Пенни Дарк, считавший себя остроумным, потому что называл яйца куриными ягодами… Дядюшка Пиппин, вечно жующий что-то старческими челюстями… И прежде всего сама тетя Бекки, бедняжка… Скоро тетя Бекки умрет, и никому ее не жаль. На глаза Гэй навернулись слезы, оттого что и ей не было жаль тетю Бекки. А ведь когда-то ее любили, за ней ухаживали, ее целовали, каким бы глупым и невероятным это теперь ни казалось. Гэй с любопытством смотрела на одинокую старую каргу, бывшую когда-то молодой красивой матерью маленьких детей. Могло ли это старое, морщинистое лицо быть подобным цветку? Неужели и она, Гэй, когда-нибудь станет выглядеть так же? Нет, конечно нет. Та, кого любит Ноэль, не может постареть и утратить красоту.

Она видела свое отражение в овальном зеркале, висевшем на стене над головой Стэнтона Гранди, и оно ей нравилось. Кожа оттенка чайной розы, золотисто-каштановые волосы и глаза в тон, похожие на коричневые лепестки бархатцев с золотистыми прожилками. Длинные черные ресницы и брови, будто нарисованные сажей, ярко проступали темными линиями на ее лице. То тут, то там на коже встречалось очаровательное пятнышко, словно капелька золота, – остатки веснушек, терзавших ее в детстве. Она хорошо понимала, что считается первой красавицей клана; дядюшка Пиппин галантно называл ее «самой прелестной девушкой, когда-либо ступавшей по проходам церкви в Роуз-Ривер». И она всегда выглядела немного застенчивой и напуганной, отчего мужчинам хотелось заверить ее, что пугаться нечего, и поклонников у нее было предостаточно. Но никто из них не имел такого значения, как Ноэль. Сегодня все мысли Гэй так или иначе обращались к Ноэлю. Пятнадцать минут четвертого. Всего через четверть часа она сможет быть уверена, что Ноэль думает о ней.

Безоблачное счастье Гэй омрачали лишь две вещи. Во-первых, она знала, что никто из Пенхаллоу не одобряет Ноэля Гибсона. Дарки относились к нему с бо́льшим пониманием: в конце концов, мать Ноэля была родственницей Дарков, хоть и дальней. В общественной иерархии Гибсоны стояли на одну-две ступени ниже Пенхаллоу. Гэй прекрасно знала, что клан мечтает выдать ее за доктора Роджера Пенхаллоу. Тот сидел в другом конце комнаты, и она с нежностью взглянула на него. Милый старый Роджер, с копной рыжих волос, каштановыми бровями, нависшими над мягкими, лучистыми глазами, и забавной ухмылкой в уголке широкого, чуть кривоватого рта. Ему было не меньше тридцати. Ей ужасно нравился Роджер. Было в нем что-то приятное. Она никогда не забудет, что он сделал для нее на первом балу. Она была так робка, так скованна, так невзрачна – по крайней мере, так ей казалось. Никто не приглашал ее танцевать, пока не появился Роджер и торжественно не вывел ее на середину зала, осыпав столь милыми комплиментами, что она расцвела красотой и уверенностью, и все юноши словно проснулись, а красавчик Ноэль Гибсон из города удостоил ее вниманием. О, она испытывала к Роджеру самые теплые чувства и чрезвычайно гордилась им. Во время войны четвертый кузен был асом; Гэй смутно помнила, что он подбил пятьдесят самолетов. Но выйти за него замуж? Да это просто смешно! К тому же с чего все взяли, что он хочет на ней жениться? Он никогда об этом не говорил. Это всего лишь одна из странных идей, которые то и дело распространялись среди родни, а потом, как это ни ужасно, сбывались. Гэй надеялась, что это не тот случай. Ей бы очень не хотелось ранить Роджера. Она была так счастлива, что и помыслить не могла о том, чтобы кому-то причинить боль.

Вторым темным пятном, омрачавшим счастье Гэй, была Нэн Пенхаллоу. Нэн никогда ей не нравилась, хотя с самого детства, когда Нэн с родителями приезжала на остров на лето, они были, можно сказать, подружками. Гэй никогда не забудет их с Нэн первую встречу. Обеим было по десять лет, и Нэн, уже тогда считавшаяся красавицей, подтащила Гэй к зеркалу и начала безжалостно перечислять различия между ними. До этого Гэй не задумывалась о своей внешности, но теперь ясно увидела, какая она уродина. Тощая, бледная, обожженная солнцем, с кучей веснушек, с выгоревшими от солнца Роуз-Ривер волосами и странными черными, не утратившими яркости бровями, которые как будто только что упали ей на лицо… Как же Нэн смеялась над этими бровями! Гэй была несчастна много лет, поскольку верила в свою непривлекательность. На то, чтобы убедить ее, что она выросла красавицей, ушло немало комплиментов. С годами ее отношение к Нэн не изменилось. Утонченное, загадочное лицо, пепельно-золотистые волосы, странные глаза, словно расплавленные изумруды, тонкие алые губы Нэн обладали какими-то таинственными, экзотическими чарами, неизвестными в Роуз-Ривер, пусть теперь она была и вполовину не так хороша, как Гэй. Как снисходительно она разговаривала с Гэй… «Ты причудливое дитя…» «Ты словно из Викторианской эпохи…» Гэй не хотела быть причудливой викторианкой. Ей хотелось выглядеть современной, элегантной и утонченной, как Нэн. Хотя не совсем как Нэн. Курить она не хотела. При мысли о папиросах ей всегда представлялись жутковатая старая миссис Фидель Блэкьер из гавани и усатая старуха Дженет-с-Высокогорья из Трех Холмов, которые постоянно курили большие черные трубки, как мужчины. К тому же… Ноэлю не нравились курящие девушки. Он их совершенно не одобрял. И все-таки в глубине души Гэй радовалась, что этим летом визит обеих Альфеус Пенхаллоу в Роуз-Ривер надолго не затянется. Миссис Альфеус собиралась отправиться в более фешенебельное место.

Хью Дарк и Джослин Дарк (урожденная Пенхаллоу) сидели в разных концах комнаты, не глядя друг на друга, но не видели ничего, кроме друг друга, и ни о чем другом не думали. А все остальные, глядя на Джослин, гадали, как делали это уже десять лет: что за страшную тайну хранят ее молчаливые уста?

История Хью и Джослин была трагедией и загадкой клана, которую никто не сумел разгадать, хотя многие пытались. Десять лет назад Хью Дарк и Джослин Пенхаллоу поженились после весьма респектабельного и несколько затянувшегося периода ухаживания. Завоевать Джослин оказалось не так просто. Этот брак угодил бы всем, кроме Полин Дарк, сходившей с ума по Хью, и миссис Конрад Дарк, его матери, никогда не любившей ту ветвь семьи Пенхаллоу, к которой принадлежала Джослин.

Это была веселая и старомодная свадьба в лучших традициях Пенхаллоу. Собрались родственники до четвертого колена, и все сходились во мнении, что никогда не видели более прелестной невесты и более счастливого и очарованного ею жениха. По окончании ужина и празднеств Хью увез невесту в Лесную Паутину, ферму, которую приобрел в Трех Холмах, чтобы осуществить свою романтическую прихоть – он хотел, чтобы жена в блистающем наряде переступила порог нового дома. Что произошло за те три часа между тем, как Джослин, все еще в фате и атласе, вышла из вдовьего жилища ее матери в Бэй-Сильвер в мягкую прохладу и мерцание сентябрьской ночи, и тем, как вернулась обратно, пешком, все еще в свадебном, но уже потрепанном платье, никто не знал, несмотря на все расспросы и догадки. Своим растерянным родственникам Джослин сообщила лишь то, что никогда не сможет жить с Хью Дарком. Что касается Хью, он вообще ничего не сказал, и мало кто осмелился его расспрашивать.

Все попытки докопаться до правды натыкались на глухую стену молчания, а посему досужие сплетни и кривотолки росли как снежный ком. Придумывались самые разные объяснения, большинство – на редкость глупые. Говорили, якобы Хью привел молодую жену домой и тут же заявил, что отныне он ее господин и она должна придерживаться определенных правил. Мол, никакая женщина не будет помыкать им. Дошло до того, что Хью якобы заставил или попытался заставить Джослин проползти по комнате на четвереньках, просто чтобы показать ей, кто в доме хозяин. Ни одна женщина, тем более дочь Клиффорда Пенхаллоу, не стала бы мириться с подобным. Джослин бросила ему в лицо обручальное кольцо и сбежала.

Еще говорили, что Джослин ушла от Хью из-за кошки, которую терпеть не могла и которую молодой супруг отказался выгнать из дома. «А теперь, – скорбно заметил дядюшка Пиппин, – кошка давно мертва». Некоторые утверждали, что причиной ссоры стала не очень грамотная речь Хью. А может, Джослин обнаружила, что он неверующий? «Между прочим, его дед почитывал книжки этого ужасного Ингерсолла[2]. И они стояли на полке в спальне у Хью». Кто-то говорил, что молодая жена осмелилась перечить мужу. «Знаете, а ведь его отец тоже был таким. Не терпел ни малейших возражений. Вот скажет он: “Завтра пойдет дождь”, и если только вы ему возразите, что, мол, будет ясно, он впадал в бешенство».

Или Хью упрекнул Джослин в непомерной гордыне. Не станет он больше этого терпеть. Три года плясал под ее дудку, но теперь, черт подери, пора менять мелодию. Конечно, Джослин гордячка. Клан это признавал. Разве могла какая-либо женщина носить такую корону золотисто-рыжих волос и не гордиться этим? Но разве это давало жениху право указать новобрачной на дверь и предложить убираться со своим чертовым высокомерием туда, где ей самое место?

Дарки не соглашались с этими безумными небылицами и выдвигали свои версии. Разве Хью виноват, что Джослин призналась в клептомании? Это у нее в крови. Четвертый кузен ее матери был просто ужасным человеком. Хью нужно было думать о благополучии будущих поколений. Что еще ему оставалось?

Высказывались и более мрачные предположения.

Небылицы передавались из уст в уста и вызывали смех, однако немногие на самом деле верили, что в них есть доля правды. Большинство были уверены, что алые, как розы, губы Джослин молчали о гораздо более страшных тайнах, нежели глупая ссора из-за кошки или грамматики. Наверняка она что-то узнала. Но что именно?

Нашла любовное письмо, написанное ему другой женщиной, и сошла с ума от ревности? Все-таки прабабка Джослин была испанкой из Вест-Индии. Испанская кровь, сами знаете… Все чудачества той ветви Пенхаллоу, к которой принадлежала Джослин, относили на счет испанской прабабки, на которой женился капитан Алек Пенхаллоу. Она умерла, оставив после себя, слава богу, всего одного-единственного сына. Но у того было восемь детей. И все – сущее наказание. Слишком уж страстно они относились к жизни. И что бы ни делали, результат в десять раз превосходил ожидания.

Нет, тут было что-то пострашнее письма. Джослин выяснила, что у Хью есть другая жена. Годы, проведенные им на западе… Хью никогда о них не говорил. Но наконец не выдержал и признался.

Ничего подобного! Хотя тот ребенок в гавани… Его отцом точно был кто-то из Дарков. Возможно, Хью…

Разумеется, разразился страшный, сенсационный скандал. Клан едва это пережил. Все давно говорили, что в Бэй-Сильвер ничего не происходит. Вот, скажем, в Роуз-Ривер случился пожар. В Трех Холмах сбежали вместе влюбленные. Даже в Индиан-Спринг много лет назад произошло самое настоящее убийство. И только в Бэй-Сильвер – ничего. А теперь случилось такое…

Чтобы Джослин повела себя подобным образом! Ладно, если бы такое сотворила ее пустоголовая сестрица Милли! От нее всегда ждали безумств, а потому были готовы простить ее. Но чтобы Джослин решилась на безумство, никому и в голову не приходило, и именно этого ей не могли простить. Впрочем, Джослин, видимо, мало волновало, простили ее или нет. Ее не трогали ничьи мольбы.

– Ее отец был таким, знаете ли… – всхлипывала миссис Клиффорд Пенхаллоу. – Славился тем, что никогда не менял принятого решения.

– Джослин явно передумала после того, как побывала той ночью в Лесной Паутине, – отвечали ей. – Что произошло, Мэвис? Уж вы-то, ее мать, должны знать.

– Откуда мне знать, если она ничего не рассказывает? – завывала миссис Клиффорд. – Никто из вас и понятия не имеет, какая Джослин упрямица. Только и твердит, что никогда не вернется к Хью, и все, больше ни слова. Даже обручальное кольцо отказывается носить. – Миссис Клиффорд считала это самым ужасным. – Никогда не встречала никого столь упрямого.

– А как же нам называть ее? – стонал клан. – Ведь она – миссис Дарк. Этого уже не изменишь.

Действительно, ничто не могло изменить этого на острове Принца Эдуарда, где за шестьдесят лет случился всего один развод. Никто даже мысли не допускал, что Хью и Джослин могут развестись. Все до единого Дарки и Пенхаллоу от такого позора испустили бы дух.

За десять лет все как-то само собой улеглось, хотя некоторые продолжали гадать, не появится ли та мифическая жена с запада. Постепенно все смирились и стали воспринимать положение дел как нечто постоянное и неизменное. Порой многие даже забывали об этом и вспоминали лишь тогда, когда им доводилось увидеть Хью и Джослин в одной комнате, что бывало крайне редко. Вот тогда все оживлялись и снова начинали выдвигать очередные бесплодные предположения.

Хью был очень хорош собой – в свои тридцать пять он стал гораздо красивее, чем в двадцать пять, когда был тощим и долговязым. При взгляде на него возникало чувство мощной и спокойной силы, появлялось ощущение, что этот мужчина способен на все. Он продолжал жить в Лесной Паутине со старой теткой, служившей ему экономкой, а в фермерских кругах его считали весьма перспективным человеком. Ходили слухи, что партия консерваторов намерена выставить его кандидатуру на следующих выборах в местный парламент. Однако его глаза, полные дикой горечи, выдавали человека, потерпевшего крах, и с той загадочной свадебной ночи никто ни разу не слышал, чтобы он смеялся.

Помедлив на пороге, он бросил один-единственный внимательный, жадный взгляд на Джослин. Он давно не видел ее. За прошедшие трагические годы ее красота не померкла. Густая грива волос, уложенных вокруг головы в знак пламенного протеста против модных нынче коротких стрижек, была все так же прекрасна. Ее лучшие годы остались в прошлом – щеки побледнели, но шея, которую он когда-то целовал так страстно, так нежно, оставалась все такой же прекрасной и белой, как слоновая кость, а огромные глаза, дерзкие и живые и в зависимости от настроения то голубые, то зеленые, то серые, блестели и влекли к себе так же, как в ту ночь десять лет назад, когда она смотрела на него в холле Лесной Паутины. Хью стиснул кулаки и поджал губы. За ним наблюдал Стэнтон Гранди, этот хитрый лис. На него всегда кто-то смотрел. Жених, брошенный в ночь свадьбы. От которого невеста якобы в ужасе или из чувства протеста бежала более трех миль по темной, пустынной дороге. Что ж, пускай глядят, пускай гадают. Только они с Джослин знали правду – абсурдную трагическую правду, разлучившую их.

Джослин увидела Хью еще в дверях. Он выглядел старше; непослушный вихор темных волос, как обычно, торчал у него на макушке. Женщине хотелось подойти и пригладить его. Теперь рядом с ним сидела Кейт Мьюир и прямо-таки пожирала его глазами; Джослин всегда ненавидела и презирала Кейт Мьюир, в девичестве Кейт Дарк. Та была некрасивой смуглой девчонкой и стала некрасивой смуглой вдовой, не знавшей, что делать с доставшейся ей кучей денег. Джослин с презрением размышляла, что поскольку та вышла замуж ради денег, то имела на них право. Но кто дал ей право сидеть так близко к Хью и глазеть на него с таким восхищением? Кейт как-то сказала: «Я всегда говорила Хью, что она не годится ему в жены», – и Джослин об этом знала. Она слегка вздрогнула и крепче сцепила на колене тонкие пальцы, лишенные обручального кольца. Она никогда не жалела – да и не могла пожалеть – о том, что сделала десять лет назад. Она, Джослин Пенхаллоу, со своей каплей испанской крови, не могла поступить иначе. Но она всегда чувствовала, будто жизнь проходит мимо нее, и с годами это чувство лишь усилилось. Казалось, ей нет места в жизни, разворачивавшейся вокруг нее. Она научилась улыбаться по-королевски – губами, но не глазами.

Увидев свое лицо в зеркале рядом с Гэй Пенхаллоу, она вдруг поняла, что выглядит старо. Гэй, носившая свою юность словно золотую розу, была такой счастливой, такой лучезарной, будто озаренной каким-то внутренним пламенем. Джослин ощутила странный укол зависти. За все эти десять лет она ни разу никому не завидовала, одухотворенная некой загадочной страстью самопожертвования и смирения. Но теперь ее вдруг захлестнуло странное упадническое настроение, словно ей подрезали крылья. По телу пробежал холодок страха и оцепенения. Зря она пришла на этот дурацкий прием. Какое ей дело до старого кувшина Дарков? Хотя ее мать и тетя Рэйчел о нем мечтали, она бы не пришла, если бы знала, что здесь будет Хью. Но кто бы мог подумать, что он придет на прием тети Бекки? Конечно же, ему не нужен кувшин. Она бы презирала его, если бы думала, что он здесь ради него. Несомненно, он был вынужден привезти мать и сестру, миссис Джим Трент. Обе грозно взирали на Джослин. Ее золовки, миссис Пенни Дарк и миссис Палмер Дарк, делали вид, что не замечают ее. Она знала, что они ее ненавидят. Что ж, не важно. В конце концов, разве можно их винить, учитывая, какое оскорбление она нанесла роду Дарков? Нет, все это не важно. Джослин, будто во сне, размышляла: «Что вообще имеет значение?» Она взглянула на Лоусона Дарка с приколотым на груди крестом Виктории, который он получил за Амьенскую операцию. Сейчас Лоусон сидит за спиной у Стэнтона Гранди в инвалидной коляске, так как уже десять лет парализован – последствия контузии. Рядом – его жена, Наоми Дарк, на ее усталом лице и в темных, пустых глазах все еще теплилась надежда, дававшая ей сил для жизни. К своему удивлению, Джослин вдруг ощутила в сердце странную зависть к Наоми Дарк. С чего ей завидовать той, чей муж с самого возвращения с войны не узнавал ее? Лоусон совсем забыл девушку, на которой женился всего за несколько недель до отбытия на фронт, хотя во всем остальном он сохранил здравый рассудок. Наоми жила верой в то, что однажды муж ее вспомнит, а пока заботилась о нем и преклонялась перед ним. Лоусон привязался к ней как к сиделке, но так и не вспомнил о внезапно вспыхнувшей когда-то любви и коротком медовом месяце. И все же Джослин ей завидовала. У Наоми было хоть что-то. Жизнь не была для нее пустой чашей, пусть и наполняла ее лишь горечь. Даже миссис Фостер Дарк было ради чего жить. Много лет назад Хэппи Дарк сбежал из дома, оставив записку: «Мама, я когда-нибудь вернусь». Миссис Фостер никогда не запирала на ночь дверь на случай, если Хэппи вернется, и все знали, что она всегда оставляла на столе ужин для сына. Никто не верил, что Хэппи объявится; наверняка молодой негодяй давно мертв, и поделом ему! Но надежда питала миссис Фостер Дарк, и Джослин ей завидовала.

Она видела, как Мюррей Дарк пожирает глазами Тору Дарк. Ему достаточно, если она хоть раз посмотрит в его сторону. Джослин знала, что он предпочел бы один из этих долгих отстраненных взглядов Торы поцелую любой другой женщины. Что ж, неудивительно, что он любит Тору. Она из тех женщин, которых невозможно не любить, если только вы не Крис Дарк, переставший любить ее через шесть недель после свадьбы. И женщинам она нравилась. Когда она входила в комнату, люди чувствовали себя счастливее. Она освещала все вокруг подобно уютно мерцающей свече. Ее лицо, начисто лишенное красоты, казалось чарующим. Удивительное квадратное лицо с широко посаженными голубыми миндалевидными глазами и приятным, чуть кривоватым ртом. Она очень хорошо одевалась. Темно-рыжие волосы, разделенные прямым пробором, косой обвивали макушку. В ушах висели капельки молочного жемчуга. Какой чудесной женой она стала бы Мюррею, если бы только этот мерзкий Крис наконец соизволил бы отдать концы. Прошлой зимой он заработал двустороннюю пневмонию, и все были уверены, что дни его сочтены. Но нет – своей жизнью он, вне всякого сомнения, был обязан преданному уходу Торы. А вот Мэттью Пенхаллоу из Трех Холмов, которого все любили и в котором нуждалась его семья, скончался от пневмонии. Очередное доказательство несправедливости жизни.

А вот Полин Дарк не пришла. Она до сих пор любит Хью? Замуж она так и не вышла. Какая запутанная штука жизнь. И вот они все сидят и ждут, когда Амбросина Винкворт принесет кувшин, из-за которого все готовы разорвать друг друга на части. Воистину, мир безумен. Джослин не обладала благословенным чувством юмора, превращавшим все происходящее в праздник для Темпеста Дарка, сидевшего за ней. Как следует поразмыслив, Темпест принял решение этой ночью застрелиться. Он едва не сделал этого прошлой ночью, но пришел к выводу, что можно и подождать до окончания приема. Было любопытно узнать, кто же получит старый кувшин Дарков. Уинифред нравился этот кувшин. У него самого шансов не было. Тетя Бекки не привечала банкротов. А он им и был, его жена, которую он обожал, несколько недель назад скончалась. Темпест не видел смысла жить дальше. Но именно сейчас он вдруг оживился и даже испытывал нечто похожее на удовольствие.

Донна Дарк и Вирджиния Пауэлл, как обычно, сидели вместе. Они были кузинами, родились в один день и замуж тоже вышли в один день – Донна за своего троюродного брата, Барри Дарка, а Вирджиния за Эдмонда Пауэлла, – за две недели до того, как их мужья отбыли в Валькартье. Эдмонд Пауэлл скончался от пневмонии в тренировочном лагере, а Барри Дарк встретил последний час своей славной жизни где-то во Франции. Вирджиния и Донна – вдовы военных – торжественно дали обет навсегда остаться вдовами. Это была идея Вирджинии, но Донна охотно согласилась. Она знала, что никогда не полюбит другого. Она никогда не говорила, что ее сердце похоронено вместе с ее мужем, хотя молва иногда приписывала ей знаменитое высказывание Вирджинии, но так ей казалось. Десять лет они носили траур, хотя Вирджиния всегда выглядела более траурно, нежели Донна.

Большинство членов клана считали Вирджинию, чьи светло-золотистые волосы и огромные глаза цвета незабудок придавали ей некую одухотворенность, более красивой из двух преданных жен. Донна была темной под стать фамилии[3] – хрупким созданием с кожей цвета слоновой кости и черными волосами, которые всегда зачесывала назад. Такую прическу может носить только либо очень красивая женщина, либо та, которой безразлично, считают ее красивой или нет. Для Донны чужое мнение не имело значения – или ей так казалось, – но ей повезло родиться с «вдовьим мысом»[4], и ее это спасало. Наиболее привлекательны в ее лице были похожие на звездные сапфиры глаза и губы с ямочками в уголках. Потом она и вовсе остригла волосы, чем вызвала страшный гнев отца, а Вирджиния пришла в ужас.

– Думаешь, Барри бы это понравилось, дорогая?

– Почему нет? – возразила Донна. – Барри всегда шел в ногу со временем, он не хотел бы иметь жену, отставшую от моды.

Вирджиния со вздохом покачала головой. Она бы ни за что не отрезала волосы – никогда. Эдмонд ласкал ее волосы и восхищался ими.

– Он зарывался в них лицом и говорил, что они похожи на ароматный солнечный свет, – тихонько всхлипнула она.

Донна по-прежнему жила с отцом, Утопленником Джоном Пенхаллоу – его так называли, чтобы не путать с другим Джоном Пенхаллоу, который не тонул, – и старшей сводной сестрой, Теклой. Донна хотела учиться на медицинскую сестру, но Утопленник Джон наступил на горло этой мечте своей могучей ногой. Донна уступила. Утопленнику Джону проще было уступить сразу, а не то разразится страшная буря. Весь клан хорошо знал о его приступах ярости. Когда его в этом упрекали, он отвечал:

– Если бы я то и дело не впадал в ярость, жизнь была бы настолько скучна, что мои женщины повесились бы от тоски.

Утопленник Джон был дважды вдовцом. С первой женой, Дженни Пенхаллоу, он начал ссориться прямо на свадьбе. Когда стало известно, что у них скоро появится первенец, предметом жесточайшего спора стал выбор колледжа, в который они отправят наследника. Однако ребенок оказался Теклой, и вопрос о колледже отпал сам собой, по крайней мере для Утопленника Джона. Но ссоры продолжались, порой перерастая в такие скандалы, что клан намекал на скорое расставание. Не развод, конечно. Это им и в голову бы не пришло. Но Утопленник Джон не видел смысла в расставании. Ведь тогда ему пришлось бы нанять экономку.

– Уж лучше ругаться с Дженни, чем с какой-то другой женщиной, – говорил он.

Когда Дженни умерла – как говорили, «от истощения», – Утопленник Джон женился на Эмми Дарк. Ей было суждено стать матерью Донны. Клан считал, что у Эмми с головой плохо, коль она на это решилась, и предрекал ей ужасное будущее. Однако Утопленник Джон с Эмми никогда не ссорился. Эмми просто отказывалась ссориться, и в глубине души Утопленник Джон считал жизнь с ней весьма скучной. У него в запасе было две манеры поведения, и дома он использовал не лучшую из них, тем не менее Текла и Донна любили его. Когда он получал желаемое, то был вполне обходителен. Ненавидьте то, что ненавидит Утопленник Джон, любите то, что любит Утопленник Джон, время от времени льстите ему, и приятнее человека вам не сыскать.

О молодых годах Утопленника Джона болтали всякое, особенно о его ссоре с отцом, во время которой Утопленник Джон – обладатель мощного голоса – кричал так, что было слышно за две мили, в Трех Холмах. После скандала он сбежал в море и отправился в Новую Зеландию. На корабле он упал за борт, и все решили, что он утонул. Клан устроил похороны, а отец высек его имя на большом фамильном памятнике на кладбище. Спустя два года молодой Джон вернулся домой, ничуть не изменившийся, не считая огромной татуировки в виде змеи на правой руке, приобретенного богатого запаса ругательств и стойкой неприязни к морским путешествиям. Некоторые считали, что подобравший его корабль пошел наперекор судьбе. Джон осел на ферме, поставил Дженни Пенхаллоу в известность, что собирается на ней жениться, и отказался стирать свое имя с памятника. Слишком хорошая шутка вышла. Каждое воскресенье Утопленник Джон ходил на кладбище и хохотал над ней.

Сейчас он сидел позади Уильяма И. и гадал: неужели Уильям И. настолько самонадеян, что воображает, будто кувшин достанется ему. Никто ведь не сомневался, что именно он, Джон Пенхаллоу, должен его получить. Если тетя Бекки отдаст кувшин кому-то другому, это будет совершенно неприемлемо, и он ей об этом скажет, будь она неладна. При одной мысли об этом его вытянутое лицо становилось пунцовым от ярости. Багровели даже уродливый лысый лоб и макушка. Пышные седые усы топорщились. Глаза навыкате метали молнии. Если кувшин получит кто-то другой – будь они все неладны, чтоб их, им придется иметь дело с ним.

«Интересно, с кем это Утопленник Джон так остервенело бранится про себя?» – подумал дядя Пиппин.

Донна тоже хотела кувшин. По правде говоря, с ума по нему сходила. Она чувствовала, что обязана его получить. Давным-давно, когда Барри был еще маленьким мальчиком, тетя Бекки пообещала после своей смерти оставить кувшин ему. Значит, теперь он должен перейти именно ей, вдове Барри. Это была славная старинная вещица, со своей романтической историей. Донна всегда страстно желала его. Она не бранилась про себя, как ее отец, но сердито думала, что вряд ли где-то еще можно встретить такую толпу старых гарпий.

Снаружи, на перилах веранды, сидел, болтая в воздухе длинной ногой, Питер Пенхаллоу. На его загорелом, худом и утомленном лице играла презрительная усмешка. Питер всем своим видом выражал скуку и усталость, по крайней мере, так было всегда, когда он оказывался в цивилизованном месте. Он не собирался заходить в дом, так как отказывался быть замурованным в комнате, набитой охотниками за семейными сокровищами. Для Питера любая комната, даже пустая, была местом, которое следовало незамедлительно покинуть. Он без устали повторял, что задыхается в четырех стенах. На этот чертов прием – будьте прокляты капризы тети Бекки! – он явился против воли, но, к счастью, мог оставаться снаружи, откуда открывался вид на далекую сверкающую гавань, откуда с залива дул ветер, не знавший оков, – Питер любил ветер, – а на пышную цветущую яблоню, как казалось Питеру, было глядеть куда приятнее, чем на любое женское лицо.

Клан давно окрестил Питера женоненавистником, что, впрочем, не вполне соответствовало реальному положению дел. Ненавидел он лишь одну женщину – Донну Дарк; остальные его просто не интересовали, поскольку он уверился, что ни одна женщина не сумеет разделить с ним тот образ жизни, который он способен вести. Питеру и в голову не приходила мысль отказаться от такой жизни и перейти на оседлое существование. Женщины сожалели об этом, поскольку находили его весьма привлекательным. Не красавцем, но «таким необычным, знаете ли». У него были серые орлиные глаза, которые от волнения или избытка чувств делались почти черными. Женщинам не нравились его глаза, от их взгляда становилось не по себе, но его рот считался очень красивым. Питера ценили за исходившую от него силу, нежность и чувство юмора. Дядюшка Пиппин говорил, что родня, скорее всего, полюбила бы Питера Пенхаллоу, если бы имела хоть какую-то возможность узнать его поближе. Пока же он будоражил воображение тем, что бегал от родственников, а его приключения добавляли остроты в их жизнь. Им очень гордились, ибо его исследования и открытия принесли ему известность – «дурную славу», как говорил Утопленник Джон, – но понять даже не пытались, а его саркастических насмешек побаивались. Питер ненавидел любое притворство, а клану, подобному Пенхаллоу и Даркам, оно свойственно. Иначе клан вообще не мог бы существовать. Но Питер никому этого не спускал.

– Посмотрите-ка на Донну Дарк, – усмехался он. – Делает вид, что хранит верность Барри, а на самом деле набросилась бы на любого мужчину, выпади ей такой шанс.

Не то чтобы сам Питер когда-либо заглядывался на Донну. Он видел ее в последний раз перед своим побегом на судне, перевозившем скот, в то последнее воскресенье она, восьмилетняя девочка, сидела в церкви через ряд от него. Но молва донесла до Донны его слова, и та затаила обиду. Она не ждала, что ей выпадет удача с ним поквитаться. Но в мечтах воображала, что каким-то таинственным, неописуемым образом Питер Пенхаллоу влюбится в нее и сделает ей предложение, и тогда она с позором отвергнет его. О, как она его отвергнет! Покажет ему, что она «истинная вдова». Но пока ей приходилось довольствоваться лишь жгучей ненавистью, которую она к нему испытывала, а ненавидеть она умела не хуже Утопленника Джона.

Питер по профессии был инженером-строителем, а по духу – исследователем. Он родился в разгар снежной бури и при этом едва не погубил трех человек – прежде всего мать, а следом за ней отца и врача, которых в ту ночь так завалило снегом, что они едва не замерзли насмерть. Когда их наконец откопали и отогрели, Питер уже появился на свет. Как утверждала старая тетушка Но, никогда еще на свет не рождалось такое дитя. Когда она отнесла его в кухню, чтобы одеть, он сам поднял голову и осмотрел комнату умным, пытливым взглядом. Тетушка Но раньше не видела ничего подобного. Это так напугало ее, что она уронила Питера. К счастью, младенец не пострадал, упав на мягкую подушку, это было первое из череды его чудесных спасений. Тетушка Но всегда с благоговением рассказывала, что он не плакал, когда пришел в этот мир, как должны поступать все благовоспитанные младенцы.

«Похоже, ему понравилась перемена, – говорила тетушка Но. – Хороший, здоровый младенец, но…» – И тут тетушка Но предостерегающе качала головой. Чета Джефф Пенхаллоу изначально не обратила внимания на ее «но». Она все время так говорила, оттого и получила свое прозвище. Но со временем они задумались, что в данном случае она, вероятно, права.

Питер и правда любил перемены. Он родился с душой Бальбоа или Колумба[5]. Всем сердцем ощущал манящий зов тех мест, где не ступала нога человека. Его обуревала неутолимая жажда жизни. «Жизнь, – говаривал он, – это великолепное, славное приключение, в которое мы пускаемся наравне с богами». В четырнадцать он отправился в кругосветное путешествие, попутно зарабатывая на жизнь: начал с десяти центов в кармане и дошел на судне для перевозки скота до Австралии. Домой привез шкуру собственноручно убитого им тигра-людоеда, которой украсил пол в гостиной матери, и коллекцию великолепных синих африканских бабочек – предмет гордости всего клана. Пошел учиться, усердно трудился и со временем получил профессию инженера-строителя. По долгу службы ездил по миру, а когда скопил достаточно, чтобы безбедно жить какое-то время, бросил работу и занялся исследованиями. Он всегда стремился к неизведанному, не нанесенному на карту, неоткрытому. Родные с этим смирились. Как говорил дядюшка Пиппин, Питера невозможно «одомашнить». Все знали, что так будет всегда. Он пережил немало диких приключений, о которых клан знал, и тысячи других, о которых никто никогда не слышал. Ожидалось, что Питер плохо кончит.

«Когда-нибудь его сварят», – сказал Утопленник Джон. Но сказал он об этом не самому Питеру – по той простой причине, что никогда с ним не разговаривал. Между двумя ветвями семьи Пенхаллоу существовала давняя вражда, зародившаяся, когда Джефф Пенхаллоу убил пса Утопленника Джона и повесил труп на воротах – пес якобы нападал на овец Джеффа, а Утопленник Джон отказывался этому верить и не желал избавляться от собаки. С того дня никто из родных Утопленника Джона не имел никаких дел с семьей Джеффа Пенхаллоу и ни словом с ними не обмолвился. Тем не менее на площади в Шарлоттауне Утопленник Джон ударил и всячески обругал человека, утверждавшего, что слово Джеффа Пенхаллоу, подобно его ручательству, ничего не стоит. А Питер Пенхаллоу, встретив соотечественника где-то в Конго, отвесил тому пощечину, когда тот позволил себе посмеяться над Теклой Дарк, однажды положившей горчицу в имбирное печенье. Но то была верность клану, а не личные чувства, которые с годами становились еще более враждебными. Когда Барри, кузен и добрый друг Питера, объявил, что женится на Донне Дарк, Питер вышел из себя. Заявил, что не потерпит этого, и устроил такой скандал, что даже чета Джефф Пенхаллоу решила, что он перешел все границы. Когда состоялась свадьба, Питер уже охотился на оленей-вапити в Новой Зеландии, и душу его переполняла горечь, отчасти оттого, что Барри женился на представительнице проклятого племени, а отчасти оттого, что он, Питер, будучи отъявленным и неизлечимым левшой, не был принят на военную службу за океаном. Поведение Питера несколько раздражало Барри, и отношения между ними охладились, да так и не потеплели, потому как Барри не вернулся с фронта. Душевная боль Питера еще сильнее питала его ненависть к Донне Дарк.

Питер вообще не собирался приходить на прием к тете Бекки. В этот день он должен был отправиться в экспедицию в верховья Амазонки. Собрав и заперев сундук, он весело насвистывал, как восторженный мальчишка, в предвкушении очередного отъезда. Дома он провел месяц – целый месяц! Слава богу, этому конец. Через несколько недель он окажется за тысячи миль от мелочных сплетен, ничтожных пристрастий и жалкой ненависти Дарков и Пенхаллоу, далеко от мира, где женщины стригли волосы и поди пойми со спины, кто из них старуха, а кто модная девушка-флэппер[6], и никто не станет нудить ему: «О, что подумают люди, Питер, если ты сделаешь – или не сделаешь – то-то и то-то?»

– Клянусь девятью богами Клузия[7], меня здесь лет десять не увидят! – воскликнул Питер Пенхаллоу, сбежав вниз, где ждала машина брата, чтобы доставить его на вокзал.

И в тот момент Судьба, нагловато усмехаясь, постучала его по плечу. Во двор вышла его сводная сестра Нэнси чуть ли не в слезах, потому что она не попадет на прием, ведь у ее мужа сломалась машина. А она должна попасть на прием. Иначе упустит шанс получить милый старый кувшин.

– Пусть тебя отвезет Молодой Джефф. Я, так и быть, дождусь вечернего поезда, – великодушно предложил Питер.

Молодой Джефф возразил: ему нужно копать репу. Полчаса на дорогу до вокзала он еще может потратить, но провести целый день в Индиан-Спринг – никак.

– Вот сам и отвези, – сказал он. – Раз согласен на вечерний поезд, значит, днем тебе нечем заняться.

Питер с неохотой сдался. Едва ли не впервые в жизни он сделал то, чего на самом деле не хотел. Но Нэнси всегда была его любимицей в семье и всегда так мила. Она куда меньше прочих говорила ему: «О… Питер!» Если уж ей приспичило завладеть проклятым кувшином, он не станет ей мешать.

Знай Питер, какую шутку сыграет с ним Судьба, отправился бы он на прием или отказался бы, невзирая на мольбы Нэнси? Спросите у него сами.

Итак, Питер явился к тете Бекки, но был мрачен и не зашел в дом. Настоящую причину он не назвал – при всей своей ненависти к притворству. Возможно, он отказывался признаться в этом даже себе. Питер, не боявшийся ни единого живого существа – от змей до тигров, в глубине души испытывал страх перед тетей Бекки. Сам дьявол, полагал он, испугался бы ядовитого языка старухи. Ладно бы она нападала на него в открытую, как на остальных. Но с Питером тетя Бекки придерживалась иной тактики. Ему она с улыбкой бросала короткие реплики, злобные и неприятные, как порез бумагой, а перед ними Питер чувствовал себя беззащитным. Поэтому, не заходя в дом, он расположился на перилах веранды. На другом ее конце устроился Лунный Человек, а Большой Сэм Дарк и Маленький Сэм Дарк уселись в кресла-качалки. Питер ничего не имел против этой компании, но – о ужас! – тут на единственный оставшийся свободным стул плюхнулась миссис Тойнби Дарк и начала, как обычно, жаловаться на здоровье, закончив свои причитания фальшивой благодарностью за то, что могло быть и хуже.

– Нынче девушки такие крепкие, – вздохнула миссис Тойнби. – Это почти вульгарно, ты не находишь, Питер? Я в молодости отличалась невероятно хрупким здоровьем. Однажды за один день я упала в обморок шесть раз. Полагаю, не стоит мне заходить в эту душную комнату.

Питер, в последний раз переживший столь сильный испуг, когда по ошибке принял аллигатора за бревно, решил, что у него есть полное право не слишком с ней церемониться.

– Если останешься здесь, наедине с четырьмя холостяками, дражайшая Алисия, тетя Бекки подумает, что у тебя имеются матримониальные планы, и ты упустишь шанс получить кувшин.

Миссис Тойнби позеленела в попытках сдержать ярость, бросила на него взгляд, полный слов, каковые нельзя произносить вслух, и ушла в дом вместе с Вирджинией Пауэлл. Питер тотчас принял меры предосторожности, забросив свободный стул через перила в кусты спиреи.

– Прошу прощения, я сейчас разрыдаюсь, – сказал Маленький Сэм, подмигивая Питеру и размашисто вытирая воображаемые слезы.

– Мстительна. Очень мстительна, – заметил Большой Сэм, мотнув головой в сторону удалившейся миссис Тойнби. – И хитра, как сатана. Не стоило тебе с ней ссориться, Питер. При первой же возможности она все тебе припомнит.

Питер рассмеялся. Что значит мстительность миссис Тойнби для того, кого ждут соблазнительные тайны неизведанных джунглей Амазонки? Он погрузился в мечты о них, а тем временем оба Сэма дымили трубками и размышляли каждый о своем.

Маленький Сэм Дарк – ростом шесть футов и два дюйма[8] – и Большой Сэм Дарк – пять футов и один дюйм[9] – были двоюродными братьями. Большой Сэм был старше на шесть лет, и детское прозвище пристало к нему на всю жизнь, как часто случалось в Роуз-Ривер и бухте Малой Пятницы. Оба Сэма – старые морские волки, теперь промышлявшие ловлей рыбы в прибрежных водах, – тридцать лет жили вместе в небольшом домике Маленького Сэма, прилипшем, словно моллюск, к красному мысу в бухте Малой Пятницы. Большой Сэм был закоренелым холостяком. Маленький Сэм давно овдовел. Его брак остался в столь далеком туманном прошлом, что Большой Сэм почти простил его кузену, хотя иногда и припоминал в частых ссорах, которыми они оживляли довольно однообразное существование моряков на пенсии.

Красотой они не отличались – ни сейчас, ни когда-либо раньше, хотя этот факт мало их беспокоил. Лицо Большого Сэма было скорее широким, чем длинным, а борода – огненно-рыжей; среди Дарков, обычно соответствовавших фамилии, такое – редкость. Готовить он так и не выучился, зато хорошо умел стирать и штопать. Еще он вязал носки и писал стихи. Большой Сэм воображал себя поэтом. Он сочинил эпос, который любил декламировать на удивление мощным для такого тщедушного тела голосом. Сам Утопленник Джон едва ли мог перекричать его. Когда его одолевала тоска, он чувствовал, что упустил свое призвание и никто его не понимает. А еще – что почти все в этом мире будут прокляты.

«Надо было мне стать поэтом», – скорбно говорил он рыжей кошке по кличке Горчица. Кошка всегда с ним соглашалась, а вот Маленький Сэм иногда презрительно фыркал. Если что и питало тщеславие Большого Сэма, так это замысловатые татуировки в виде якорей на тыльной стороне ладоней. Он считал их проявлением хорошего вкуса и куда более подходящими моряку, нежели змея Утопленника Джона. По политическим взглядам он был либералом, и над кроватью у него висел портрет сэра Уилфрида Лорье[10]. Сэр Уилфрид давно мертв, но, по мнению Большого Сэма, никто из современных лидеров не годился ему в преемники. Премьеры и будущие премьеры, как и все в этом мире, вырождались. Он считал бухту Малой Пятницы самым прекрасным местом на земле и любые возражения принимал в штыки.

– Мне нравится, когда у моего порога плещется море, «одинокое синее море», – прогремел он в ответ на вопрос арендовавшего неподалеку летний коттедж «писаки», не одиноко ли им в бухте Малой Пятницы.

– Это черта его поэтической натуры, – пояснил Маленький Сэм, чтобы писака не подумал, что Большой Сэм не в своем уме. Маленький Сэм жил в тайном страхе, а Большой – с тайной надеждой, что писака «вставит их в свою книгу».

По сравнению с тщедушным Большим Сэмом Маленький Сэм казался огромным. Половину его веснушчатого лица занимал лоб, а сеть крупных пурпурно-красных прожилок на носу и щеках напоминала работу какого-то чудовищного паука. Он носил большие обвисшие усы, походившие на подкову и выглядевшие на его лице совершенно неуместными. Но у него была добрая душа, и он получал удовольствие от хорошей готовки, особенно от своего знаменитого горохового супа и похлебки из моллюсков. В политике он восхищался сэром Джоном Макдональдом[11], чье изображение висело над полочкой для часов, а еще слышали, как он говорил – не в присутствии Большого Сэма, – что теоретически он мог бы восхищаться бабами. У него было безобидное хобби – подбирать черепа на старом индейском кладбище в бухте Большой Пятницы и украшать ими ограду картофельного огорода. Каждый принесенный домой череп непременно становился причиной очередной ссоры. Большой Сэм утверждал, что это непристойно, противоестественно и не по-христиански. Однако черепа оставались на шестах.

Впрочем, Маленький Сэм не всегда игнорировал чувства Большого Сэма. Когда-то он носил в ушах большие круглые золотые серьги, но расстался с ними, потому что Большой Сэм был фундаменталистом и считал, что пресвитерианам не пристало так себя украшать.

Интерес обоих Сэмов к старому кувшину Дарков был чисто теоретическим. Их чересчур дальнее родство не давало им на него никакого права. Но они никогда не пропускали ни одного собрания клана. Большой Сэм вполне мог собрать здесь материал для стихов, а Маленький – взглянуть на пару-тройку симпатичных девушек. Сейчас он размышлял о том, что Гэй Пенхаллоу стала настоящей красоткой, а Тора Дарк аппетитно поправилась. Что-то было и в Донне Дарк – нечто на редкость соблазнительное. Сара Уильяма И., несомненно, оставалась красива, но была профессиональной медсестрой, и Маленькому Сэму всегда казалось, что она слишком много знает о своих и чужих внутренностях, чтобы быть по-настоящему очаровательной. Что же касается дочери миссис Альфеус Пенхаллоу Нэн, о которой так много говорили, Маленький Сэм мрачно решил, что она слишком броская.

А вот Джослин Дарк… Та всегда была красоткой. Что же, черт побери, произошло между ней и Хью? Маленький Сэм считал, что «черт» звучит куда менее богохульно, чем «дьявол», будто как-то мягче. Несмотря на долгие годы, проведенные среди моряков, Маленький Сэм всегда следил за своей речью.

В дальнем конце веранды стоял Освальд Дарк, подняв большие, серые, как агат, пустые глаза к небу и золотому краю земли – долине Бэй-Сильвер. Как обычно, он был одет в длиннополое черное пальто и ходил с непокрытой головой. Разделенные на прямой пробор длинные каштановые волосы без намека на седину вились, точно женские локоны. Несмотря на впалые щеки, лицо выглядело на удивление гладким. Дарки и Пенхаллоу теперь стыдились Освальда так же, как раньше гордились им. В юности Освальд Дарк был блестящим студентом, его ждал духовный сан. Никто не знал, почему он «испортился». Кто-то намекал на трагическую любовную историю; другие утверждали, что он просто выгорел. Иные качали головами, припоминая, что бабушка Освальда была чужестранкой – из Болотного края на востоке. Кто знает, что за зловещую примесь она привнесла в чистую кровь Дарков и Пенхаллоу?

Какова бы ни была причина, теперь Освальда Дарка считали безобидным сумасшедшим. Он бродил где хотел по приятным красным дорогам острова и в лунные ночи счастливо напевал, то и дело преклоняя колено перед луной. В безлунные ночи он отчаянно страдал и горько плакал в одиночестве в лесу или где-то в отдаленных уголках. Проголодавшись, он приходил в первый попавшийся дом, с грохотом стучал в дверь, словно та не имела права быть закрытой, и бесцеремонно требовал поесть. Поскольку все его знали, в угощении ему никогда не отказывали и никто не выгонял его зимой на мороз. Иногда он на несколько недель исчезал из виду. Но, как утверждал Уильям И., он прямо-таки чувствовал, когда клан должен был собраться по любому поводу, и непременно являлся, хотя его практически невозможно было уговорить зайти в дом. Как правило, он не обращал внимания на тех, кого встречал на пути, разве что угрюмо хмурился, когда его в шутку спрашивали: «Как поживает луна?», но никогда не проходил мимо Джослин Дарк, не улыбнувшись ей – странной, потусторонней улыбкой, – а однажды даже заговорил с ней.

– Ты тоже ищешь луну. Я знаю. И ты несчастна, потому что не можешь получить. Но лучше желать луну – прекрасную, серебристую, далекую леди Луну, недостижимую, как любая совершенная красота, – даже если не можешь получить ее, чем желать и получить что-то другое. Об этом никто не знает, кроме нас с тобой. Это наша замечательная тайна, не так ли? Все остальное не имеет значения.

Собравшиеся в гостиной начали волноваться. Что за черт – или другая, в зависимости от пола, нечисть – задерживала Амбросину с кувшином? Тетя Бекки лежала и бесстрастно глядела на лепнину на потолке, которая, по мнению Стэнтона Гранди, выглядела как мозоль. Утопленник Джон разразился одним из своих известных громогласных чихов и чуть не снес крышу, из-за чего женщины нервно подскочили. Дядюшка Пиппин начал рассеянно напевать «Ближе, Господь, к Тебе», но замолчал, поймав на себе грозный взгляд Уильяма И. Вдруг к открытому окну подошел Освальд Дарк и посмотрел на всех этих глупых, встревоженных людей.

– Только что мимо двери прошел Сатана, – объявил он в свойственной ему театральной манере.

– Какое счастье, что он не стал заходить в дом, – равнодушно ответил дядюшка Пиппин.

Но Рэйчел Пенхаллоу забеспокоилась. Слова Лунного Человека прозвучали так правдоподобно… Лучше бы дядюшка Пиппин не отпускал столь легкомысленные шутки. Все вновь задались вопросом, почему Амбросина не несет кувшин. Уж не стало ли ей дурно? Или она не может его найти? А вдруг она уронила его на чердаке и разбила?

И вот вошла Амбросина, словно жрица, несущая чашу для ритуала. Она поставила кувшин на круглый столик между двумя комнатами. С уст собравшихся сорвался вздох облегчения, а затем наступила почти болезненная тишина. Амбросина вновь заняла свое место по правую руку от тети Бекки. По левую восседала мисс Джексон.

– Боже мой, – прошептал Стэнтон Гранди дядюшке Пиппину, – вы когда-нибудь видели, чтобы вместе жили три настолько уродливые женщины?

Позже, проснувшись в три часа ночи, дядя Пиппин придумал великолепный ответ на реплику Стэнтона Гранди. Но сейчас ему в голову ничего не приходило. Поэтому он повернулся к Стэнтону спиной и уставился на кувшин, как и все остальные. Кто-то – с вожделением, некоторые – равнодушно, но все – с интересом, естественным при выставлении на всеобщее обозрение семейной реликвии, о которой были наслышаны, но редко имели возможность увидеть собственными глазами.

Сам по себе кувшин ни у кого не вызывал особого восхищения. Если когда-то он и считался красивым, то за прошедшие сто лет вкусы, должно быть, сильно переменились. И все же это, несомненно, великолепная вещь, со своей историей и легендами, и даже Темпест Дарк наклонился вперед, чтобы получше рассмотреть ее. «Такая вещица, – думал он, – заслуживает определенных почестей, поскольку является символом земной любви, которую она пережила, что и делает ее по-своему священной».

Такие крупные, пузатые штуковины были популярны до правления королевы Виктории. Старый кувшин Дарков явился в этот мир во время правления Георга Четвертого. Половина носика откололась, прямо под ним по корпусу тянулась глубокая трещина. Кувшин украшали завитки розовой позолоты, зеленые и коричневые листья, алые и голубые розы. На одном боку были изображены двое ладных моряков на фоне британского кормового и государственного флагов, оба явно испившие чашу хмельного веселья и изливавшие свои сокровенные чувства, распевая куплет, начертанный над их головами:

На другом боку художник, чьей сильной стороной правописание явно не было, заполнил пустое пространство строками из Байрона:

Читая эти строки, Рэйчел Пенхаллоу почувствовала, как по ее вытянутому лицу катится слеза. Они показались ей печально-пророческими.

Под сломанным носиком стояли имя и дата: Гарриет Дарк, Альдборо, 1826, в обрамлении розового с зеленым венца, завязанного узлом истинной любви. В кувшине хранились сухие травы, и комнату тотчас наполнил их легкий аромат – нежно-пряный, девственно-сладкий, едва уловимый, но все же с мимолетной ноткой теплой страсти и бурных эмоций. Все в комнате внезапно ощутили его воздействие. Джослин и Хью вдруг взглянули друг на друга, Маргарет Пенхаллоу будто помолодела, Вирджиния невольно сжала руку Донны, а Тора Дарк беспокойно заерзала на стуле. На лице Лоусона Дарка мелькнуло странное выражение, и прежде, чем оно исчезло, его заметил дядя Пиппин, у которого по коже забегали мурашки, ведь ему показалось, будто Лоусон о чем-то вспомнил.

Даже Утопленник Джон обнаружил, что вспоминает, какой прелестной и цветущей была Дженни, когда он на ней женился. Как, черт возьми, жаль, что нельзя оставаться вечно молодым.

Все присутствующие знали романтическую историю старого кувшина Дарков. Гарриет Дарк, уже сотню лет почивавшая на уютном английском кладбище, в 1826 году была стройным светловолосым созданием с бледно-розовыми щечками и большими серыми глазами и имела возлюбленного в лице галантного морского капитана. И сей возлюбленный перед тем, как отправиться в свое, как оказалось, последнее плавание, заказал в Амстердаме кувшин, украшенный завитками, стихами и узлом истинной любви. Он хотел подарить его своей Гарриет на день рождения, поскольку в те времена было принято дарить даме сердца столь крепкие и вместительные сосуды. На обратном пути капитан утонул. Увы, конец истинной любви и верным возлюбленным! Кувшин отправили безутешной Гарриет. Оказывается, сто лет назад сердца тоже разбивались. Год спустя Гарриет, чья весна любви столь внезапно превратилась в осень, была похоронена на кладбище Альдборо, а кувшин перешел к ее сестре, Саре Дарк. Та вышла замуж за своего кузена, Роберта Пенхаллоу. Сара, женщина практичного и совсем не романтического склада ума, использовала кувшин для хранения черносмородинового варенья, которым была знаменита. Шесть лет спустя, когда Роберт Пенхаллоу решил эмигрировать в Канаду, его жена взяла с собой кувшин, полный черносмородинового варенья. Плавание было долгим и бурным; все варенье съели, а кувшин, к несчастью, разбился на три больших осколка. Но Сара Пенхаллоу была женщиной находчивой. Обосновавшись в новом доме, она старательно склеила кувшин с помощью свинцовых белил. Тщательно и прочно, но не слишком мастерски с художественной точки зрения. Сара щедро обмазала трещины свинцовыми белилами, вдавливая их ловкими пальцами. И до сих пор при хорошем освещении в затвердевших комках белил отчетливо проглядывали отпечатки больших пальцев Сары Пенхаллоу.

На протяжении многих лет кувшин хранился в маслодельне, Сара наливала в него сливки, снятые с молока в широких золотисто-коричневых глиняных горшках. На смертном одре она завещала его своей дочери Рэйчел, которая вышла за Томаса Дарка. Рэйчел оставила кувшин сыну Теодору. К тому времени кувшин уже обрел статус семейной реликвии и больше не подвергался унижениям обычной кухонной утвари. Тетя Бекки хранила его в шкафу с фарфором, и на собраниях клана его доставали и рассказывали его историю. Говорили, коллекционер предлагал за него тете Бекки баснословную сумму, но никому из Дарков или Пенхаллоу не пришло бы в голову продать подобное домашнее божество. Кувшин должен оставаться в семье.

Кому же отдаст его тетя Бекки? Этим вопросом молча задавались все присутствующие; одна лишь тетя Бекки знала ответ, но не торопилась оглашать его. Это ее последний прием; ей предстояло многое сделать и еще больше сказать, прежде чем она коснется темы кувшина. Она намеревалась потянуть время и получить от этого удовольствие. Прекрасно понимая, что задуманное ею выведет всех из себя, она лишь сожалела, что не сможет насладиться дальнейшим развитием событий, поскольку ее уже не будет среди живых. Только поглядите на всех этих коров, уставившихся на кувшин! Тетя Бекки расхохоталась так, что затряслась кровать.

– Думаю, – наконец сказала она, вытирая выступившие от смеха слезы, – столь торжественное собрание следует открыть молитвой.

Это заявление произвело эффект разорвавшегося снаряда. Кому, кроме тети Бекки, могло прийти в голову нечто подобное? Все переглянулись, а затем взгляды устремились в сторону Дэвида Дарка – единственного в клане, кто отличался даром произносить молитвы. Обычно Дэвид Дарк в любую минуту был готов читать молитву, но сейчас он этого никак не ожидал.

– Дэвид, – безапелляционно заявила тетя Бекки, – боюсь, наш клан не отличается готовностью преклонить колено в молитве. Вынуждена просить тебя сделать все как положено.

Жена умоляюще взглянула на Дэвида. Она очень гордилась умением мужа произносить прекрасные молитвы. За это она прощала ему все остальное, даже то, что ради экономии керосина он заставлял всю семью раньше ложиться спать и имел ужасную привычку облизывать пальцы после поедания пирожных. Молитвы Дэвида были для нее единственным предметом гордости, и она боялась, как бы он сейчас не отказался.

Несчастный Дэвид не собирался отказываться, хотя ситуация ему совсем не нравилась. Отказаться значило оскорбить тетю Бекки и утратить все шансы на получение кувшина. Откашлявшись, он поднялся. Остальные склонили головы. На веранде оба Сэма, поняв, что происходит, когда их ушей достиг раскатистый голос Дэвида, вынули изо рта трубки. Молитва у Дэвида вышла не лучшая, как признала про себя его жена, но вполне красноречивая и уместная, и Дэвид почувствовал обиду, когда после «Аминь» тетя Бекки заявила:

– Сообщить Богу, что происходит, не равно молитве, Дэвид. Лучше оставить хоть что-то Его воображению, знаешь ли. Но ты, полагаю, сделал что мог. Спасибо. Между прочим, помнишь, как сорок лет назад ты завел старого барана Аарона Дарка в церковный подвал?

Дэвид выглядел глупо, а миссис Дэвид кипела от возмущения. У тети Бекки определенно была гадкая привычка припоминать на людях именно то событие чужой жизни, о котором человек больше всего хотел забыть. Что ж, такова ее натура. Нельзя на нее обижаться, если хочешь получить кувшин. Мистер и миссис Дэвид Дарк выдавили слабые улыбки.

«Ноэль, – подумала Гэй, – сейчас выходит из банка».

– Интересно, – задумчиво произнесла тетя Бекки, – кто самым первым прочел молитву? И о чем он молился? И сколько молитв было произнесено с тех пор?

– И сколько из них были услышаны, – вдруг заговорила – впервые и с горечью – Наоми Дарк.

– Возможно, Уильям И. сможет пролить на это свет, – злобно усмехнулся дядюшка Пиппин. – Насколько я понимаю, он ведет систематический архив всех своих молитв, как исполнившихся, так и нет. Ну, что скажешь, Уильям И.?

– Примерно пятьдесят на пятьдесят, – торжественно ответил Уильям И., вовсе не понимая, отчего некоторые хихикают. – Впрочем, вынужден признать, – прибавил он, – что некоторые ответы весьма… странные.

Что касается Амбросины Винкворт, то Дэвид навеки сделал ее своим врагом, назвав ее в своей молитве «престарелой служанкой», и та бросила на Дэвида ядовитый взгляд.

– Престарелая… престарелая… – мятежно пробормотала она. – Как же, мне всего семьдесят два… не такая уж и старая… не настолько старая.

– Тихо, Амбросина, – велела тетя Бекки. – Ты давно уже не молода. Положи мне под голову еще одну подушку. Спасибо. Я собираюсь повеселиться, читая собственное завещание. Я уже от души развлеклась, написав свой некролог. Его опубликуют именно в том виде, в каком он написан. Камилла поклялась за этим проследить. Боже правый, каких только некрологов я не читала! Вот, послушайте мой.

Тетя Бекки достала из-под подушки сложенный листок.

– «Скорбь не охватила жителей Индиан-Спринг, Трех Холмов, Роуз-Ривер или Бэй-Сильвер при известии о том, что миссис Теодор Дарк, которую обычно называли тетей Бекки скорее по привычке, нежели из чувства искренней привязанности, умерла… такого-то числа… в возрасте восьмидесяти пяти лет».

– Заметьте, – перебила саму себя тетя Бекки, – я говорю, умерла. Я не «скончаюсь», не «завершу свой земной путь», не «отправлюсь к праотцам», или «покину эту жизнь», или «уйду в мир иной», или «сойду в могилу». Я намерена просто умереть, и только так. «Все сошлись во мнении, что пожилая леди умерла в отведенный ей час. Она прожила долгую, достойную, даже блестящую жизнь, испытала почти все, что может испытать порядочная женщина, пережила мужа, детей и всех, кто когда-либо питал к ней какие-либо чувства. Нет ни смысла, ни причины, ни выгоды притворяться скорбящими или опечаленными. Похороны прошли – такого-то числа – в доме мисс Камиллы Джексон в Индиан-Спринг. В соответствии с твердой волей тети Бекки это были веселые похороны, организованные мистером Генри Трентом, гробовщиком из Роуз-Ривер».

– Генри никогда мне не простит, что я не назвала его владельцем похоронного бюро, – сказала тетя Бекки. – Владелец похоронного бюро… ха! Но Генри прекрасно умеет организовывать похороны, вот я и выбрала его для своих.

– «Церемония возложения цветов была пропущена по требованию…» – никаких кошмарных похоронных венков, учтите! Никаких арендованных арф, подушек и крестов. Но если кто-то захочет принести букет из собственного сада, пускай. «Отпевание прошло под руководством преподобного мистера Трэкли из Роуз-Ривер. Гроб несли Хью Дарк, Роберт Дарк…» Смотри не споткнись, Денди, как на похоронах Селины Дарк. Что за встряску ты, должно быть, устроил бедняжке! «…Палмер Дарк, Гомер Пенхаллоу…» Поставьте их по разные стороны гроба, а то еще подерутся… «…Мюррей Дарк, Роджер Пенхаллоу, Дэвид Дарк и Джон Пенхаллоу…» – Утопленник Джон, разумеется, а не этот жеманный сопляк из Бэй-Сильвер… «…который умудрился ни разу не выругаться в течение всего представления, в отличие от похорон его отца».

– Я не ругался! – гневно вскричал Утопленник Джон, вскочив на ноги. – Не смейте писать обо мне такое в этом вашем проклятом некрологе! Вы… вы…

– Сядь, Джон, успокойся. На самом деле в некрологе этого нет. Просто я сейчас от себя добавила, чтобы тебя позлить. Сядь!

– Я не ругался на похоронах отца, – угрюмо буркнул Утопленник Джон, снова усаживаясь на стул.

– Ну, может, это случилось на похоронах твоей матери. Пожалуйста, изволь больше не перебивать. Как говорят шотландцы: вежливость ничего не стоит. «Тетя Бекки родилась пресвитерианкой, жила пресвитерианкой и умерла пресвитерианкой. Теодору Дарку нелегко было угодить, но она стала для него такой женой, какую он заслужил. Она была хорошей соседкой, такой, какой положено, и ссорилась не чаще, чем все прочие в семье. Она умела сбивать с людей спесь, что мало способствовало ее популярности. Она редко страдала молча. Нрав имела вполне умеренный, не хуже и не лучше прочих, и с годами не стала мягче. Она всегда соблюдала приличия, хотя нередко было бы легче пренебречь ими. Она почти всегда говорила правду, будь то к добру или к худу, но могла соврать безо всяких угрызений совести, если люди спрашивали о том, что их не касалось. Иногда от сильного волнения употребляла бранные слова и могла выслушать пикантную историю, не побледнев при этом, но бесстыдство никогда не привлекало ее. Она возвращала долги, регулярно посещала церковь, интересовалась сплетнями, любила первой узнавать новости и всегда особо тяготела к тому, что ее не касалось. При виде младенца рассудка не теряла, но своим детям была хорошей матерью. Как и всякая женщина, она мечтала о свободе, но понимала, что на свете невозможно быть по-настоящему свободной и счастливы те, кто может выбирать себе хозяина, поэтому никогда не предпринимала ошибочных и бесполезных попыток изменить свой путь. Иногда она бывала подлой, коварной и жадной. Иногда щедрой, верной и бескорыстной. Короче говоря, она была обычным человеком и прожила столько, сколько следует».

– Вот так, – сказала тетя Бекки, пряча некролог под подушку, вполне довольная произведенным впечатлением. – Заметьте, я не назвала себя ни «почившей миссис Дарк», ни «усопшей дамой», ни «реликтом». На этом все.

– Храни меня Господь, вы когда-нибудь слышали нечто подобное? – пробормотал потрясенный дядя Пиппин.

Все остальные онемели от ужаса и возмущения. Разумеется… разумеется… этот чудовищный документ никогда не будет опубликован. Этого нельзя допустить. Но как этому помешать? Разве что убить Камиллу Джексон… Да ведь люди незнакомые решат, что это написал кто-то из живых членов клана!

Но в следующую минуту тетя Бекки извлекла еще один документ, и все Дарки и Пенхаллоу на время забыли о своем негодовании и навострили уши. Кому достанется кувшин? Пока не решится этот вопрос, некролог подождет.

Тетя Бекки развернула завещание и водрузила на острый нос крупные очки в черепаховой оправе.

– Все свое небольшое состояние я оставила Камилле до конца ее жизни, – сказала она. – После ее смерти оно отойдет больнице в Шарлоттауне.

Тетя Бекки внимательно оглядела собравшихся, но особого разочарования не заметила. К чести Дарков и Пенхаллоу, они не были склонны драться из-за денег. Никто не жалел, что наследство досталось Камилле. Деньги – это то, что каждый может и должен заработать сам, но старинные семейные реликвии, впитавшие ушедшие надежды и страхи поколений, – другое дело. Вдруг тетя Бекки оставит кувшин какому-нибудь чужаку? Или музею? Она вполне на такое способна. Уильям И. Пенхаллоу поклялся про себя, что, если она так поступит, он тут же обратится к адвокату.

– Все долги следует выплатить, – продолжала тетя Бекки, – а на могиле у меня до́лжно насыпать холмик. Не оставляйте ее плоской. Я на этом настаиваю. Запиши, Артемас.

Артемас Дарк неуклюже кивнул. Он был смотрителем кладбища в Роуз-Ривер и знал, что из-за этого у него возникнут проблемы с тамошним комитетом. Не говоря уж о том, что из-за холмика стричь газон чертовски неудобно. Тетя Бекки, видимо, прочитала его мысли.

– Не потерплю, чтобы по мне водили газонокосилкой. На моей могиле будете подстригать траву садовыми ножницами. Я также оставила указания по поводу плиты. Хочу такую же большую, как у остальных. И хочу, чтобы меня положили в гроб в моей кружевной шали. Это единственное, что я собираюсь взять с собой. Теодор подарил ее мне, когда родился Рональд. Иногда Теодор был способен на такие благородные поступки. Она как новая. Лежит на дне третьего ящика у меня в бюро завернутая в серебряную бумагу. Запомни, Камилла.

Камилла кивнула. На лице миссис Клиффорд Пенхаллоу проступили первые признаки разочарования. Она нацелилась получить кружевную шаль, поскольку опасалась, что на кувшин у нее очень мало шансов. Шаль якобы обошлась Теодору Дарку в двести долларов. Только представьте себе: похоронить двести долларов!

Миссис Тойнби Дарк, весь день ожидавшая возможности заплакать, решила, что таковая представилась ей при упоминании сына тети Бекки, умершего во младенчестве шестьдесят лет назад, и достала платок. Но тетя Бекки ее остановила:

– Еще рано рыдать, Алисия. Между прочим, раз уж о тебе зашла речь, не ответишь ли мне на один вопрос? Я всегда хотела знать, а другой возможности спросить у меня не появится. Кто из твоих трех мужей нравился тебе больше: Мортон Дарк, Эдгар Пенхаллоу или Тойнби Дарк? Давай-ка начистоту.

Миссис Тойнби убрала платок обратно в сумочку и сердито защелкнула ее.

– Я испытывала глубокую привязанность ко всем своим супругам, – ответила она.

Тетя Бекки покачала головой.

– Отчего же ты не сказала «почившим супругам»? Ты ведь так подумала. Таков твой характер. Алисия, скажи честно, тебе не кажется, что следовало бы бережнее обращаться с мужьями? Трое! А бедняжки Мерси и Маргарет не сумели найти даже одного.

Мерси с горечью подумала, что, если бы она пользовалась теми же приемчиками, что и Алисия Дарк, у нее было бы достаточно мужей. Почему, ну почему жестокая старая тетя Бекки обязательно должна выставлять ее на посмешище при всех?

– Все свое имущество я разделила между вами, – сказала тетя Бекки. – Признаюсь, мне претит мысль о том, что я умру и оставлю все свое добро. Но раз так должно случиться, я не потерплю, чтобы из-за него разыгрались ссоры, пока я еще не остыла в могиле. Здесь все написано черным по белому. Я все завещала согласно собственной прихоти. Сейчас зачитаю список. Сразу скажу: полученное от меня имущество не лишает вас права претендовать на кувшин. Но об этом позже.

Тетя Бекки сняла очки, протерла их, снова надела и сделала глоток воды. Утопленник Джон едва не застонал от нетерпения. Бог знает, сколько времени пройдет, прежде чем она доберется до кувшина. Прочие ее жалкие безделушки его не интересовали.

– Розовые фарфоровые подсвечники я оставляю миссис Дензил Пенхаллоу, – объявила тетя Бекки. – Знаю, ты будешь в восторге, Марта, дорогая. Ты так часто намекала мне на эти подсвечники.

Миссис Дензил мечтала о прекрасных серебряных георгианских подсвечниках тети Бекки, а ей вручили пару неописуемых фарфоровых страшилищ густого малиново-розового оттенка, обвитых чем-то похожим на черных червей. Но она, памятуя о кувшине, попыталась изобразить радость. Дензил нахмурился, и тетя Бекки это заметила. Напыщенный старик Дензил! Ничего, она с ним поквитается.

– Помню, когда Дензилу было лет пять, он пришел ко мне в гости с матерью, и за ним погнался наш старый индюк. Полагаю, бедная птица решила, что никто больше не имеет права расхаживать по двору со столь надутым видом. Помнишь, Дензил? Бог ты мой, как же ты от него драпал, как ревел! Как будто за тобой гнался сам сатана. Знаешь, Дензил, с тех пор я ни разу не видела, чтобы ты расхаживал по проходу церкви как на параде, но вполне могла себе это представить.

Что ж, придется и это вытерпеть. Дензил откашлялся и терпел.

– Драгоценностей у меня мало, – продолжала тетя Бекки. – Два кольца. Одно с опалом. Его я завещаю Вирджинии Пауэлл. Поговаривают, оно приносит несчастья, но ты слишком современна, чтобы верить в старые суеверия, Вирджиния. Хотя с тех пор, как оно у меня появилось, мне и правда не везло.

Вирджиния постаралась выглядеть счастливой, хотя ей хотелось китайскую ширму. Ну, а что до несчастья – не важно. Ее жизнь закончилась. Никто не завидовал ей по поводу ее наследства, но когда тетя Бекки упомянула кольца, многие навострили уши. Кто получит ее бриллиантовое кольцо тонкой работы, которое стоит несколько сотен долларов?

– Мое кольцо с бриллиантом достанется Амбросине Винкворт, – сказала тетя Бекки.

Половина собравшихся не смогли сдержать вздоха неодобрения, и общий эффект был весьма заметен. Какой абсурд, подумали вздохнувшие. Амбросина Винкворт не имела никаких прав на кольцо. Зачем оно ей – старой, вышедшей в тираж служанке? Видимо, у тети Бекки помутнение рассудка.

– Вот оно, Амбросина, – сказала тетя Бекки, снимая кольцо с костлявого пальца и протягивая его дрожащей Амбросине. – Отдаю сейчас, чтобы потом не возникло никаких недоразумений. Надень.

Амбросина послушно надела кольцо. Ее старое, морщинистое лицо озарилось радостью: давнишняя ее мечта неожиданно исполнилась. Всю свою унылую жизнь, проведенную на кухне у чужих людей, Амбросина Винкворт грезила кольцом с бриллиантом. Она никогда не надеялась обрести его; и вот оно сияет у нее на пальце, будто звезда, искрясь в лившемся в окно свете июньского солнца. В тот момент исполнились все желания Амбросины. Больше она ничего у судьбы не просила.

Возможно, тетя Бекки угадала печальную мечту старухи. Или же просто отдала кольцо Амбросине, чтобы позлить родственников. Если предположить второе, то она определенно преуспела. Особенно рассвирепела Нэн Пенхаллоу. Кольцо должно было достаться ей. То же думала о себе и Текла Пенхаллоу. Джослин, у которой когда-то было кольцо с бриллиантом, Донна, до сих пор таковым обладавшая, и Гэй, рассчитывавшая вскоре получить свое, глядели равнодушно, но не без удивления. Усмехнувшись про себя, тетя Бекки вновь взяла в руки завещание и зачитала, что миссис Клиффорд Пенхаллоу отходит китайская ширма.

«Да нужна мне ее старая китайская ширма», – едва сдерживая слезы, подумала миссис Клиффорд.

Единственной, кому никто не позавидовал, оказалась Маргарет Пенхаллоу, получившая тетин экземпляр «Путешествия Пилигрима»[13], очень старую, потрепанную книгу с подшитым переплетом и пожелтевшими от времени страницами. К ней боялись прикасаться, не ровен час развалится. Этот истрепавшийся до неприличия старый том почему-то очень ценил при жизни Теодор Дарк. После его смерти тетя Бекки хранила книгу в коробке на чердаке, где та покрылась пылью и плесенью. Но Маргарет не постигло разочарование. Она ничего не ожидала.

– Мой зеленый лист для маринада я оставляю Рэйчел Пенхаллоу, – сказала тетя Бекки.

Вытянутое лицо Рэйчел вытянулось еще больше. Она хотела апостольские ложки[14]. Но ложки получила – к своему удивлению и радости – Гэй Пенхаллоу. Изящные, прелестные ложечки очаровательно вписывались в маленький домик мечты, постепенно рождавшийся в ее воображении. Тетя Бекки посмотрела на сияющее лицо Гэй менее мрачно, чем обычно, и отдала обеденный сервиз миссис Говард Пенхаллоу, мечтавшей о чиппендейловском буфете.

– Это мой свадебный сервиз, – сказала тетя Бекки. – Только один предмет разбился. Однажды за обедом Теодор разволновался и стукнул кулаком по крышке супницы. Впрочем, победу в споре одержала я. По крайней мере, все было по-моему, пускай и за счет супницы. Эмили, тебе отходит кровать.

Миссис Эмили Фрост, урожденная Дарк, мягкая, бесцветная, субтильная женщина, грезившая об апостольских ложках, постаралась изобразить на лице благодарность, хотя кровать была слишком громоздкой для ее крошечных комнатушек. А миссис Альфеус Пенхаллоу, мечтавшей о кровати, пришлось утешиться чиппендейловским буфетом. Донна Дарк получила блюдо для яиц в форме пестрой фарфоровой курочки в желтом фарфоровом гнезде и искренне обрадовалась, потому что в детстве ей нравилось это блюдо. Джослин Дарк достался столик красного дерева с когтеобразными ножками, на который рассчитывала миссис Палмер Дарк, а Роджеру Дарку – георгианские подсвечники и вечная ненависть миссис Дензил. Красивый старинный книжный шкаф времен королевы Анны был отписан Мюррею Дарку, никогда не читавшему книг, а Хью Дарк получил старинные – начала восемнадцатого века – песочные часы и с горечью подумал, какой от них толк человеку, для которого время остановилось десять лет назад. Он лучше многих знал, как долог бывает час и какие разрушительные последствия может принести.

– Кросби, тебе оставляю старый граненый графин для виски, – сказала тетя Бекки. – В нем уже много лет не было ни капли виски, а жаль. Нальешь туда воду, которую все время пьешь по ночам. Слышала однажды, как ты им восхищался.

Старик Кросби Пенхаллоу, задремавший во время оглашения завещания, проснулся с довольным видом. Он вообще ничего не ожидал. Как мило, что Бекки о нем вспомнила. Их молодость прошла вместе.

Тетя Бекки посмотрела на него – на гладкую, блестящую лысую макушку, запавшие голубые глаза, беззубый рот. Старик Кросби никогда не носил зубных протезов. И все же, несмотря на лысину, и выцветшие глаза, и дряблый рот, Кросби Дарк не выглядел больным стариком – совсем наоборот.

– Я хотела бы кое-что сказать тебе, Кросби, – начала тетя Бекки. – Ты этого не знал – и никто не знал, – но ты был единственным мужчиной, которого я когда-либо любила.

Заявление стало сенсацией. Столь нелепой показалась всем эта давно похороненная страсть, что многие бы рассмеялись, если бы посмели. Морщинистое лицо Кросби болезненно покраснело. Черт побери, зачем старуха Бекки смеется над ним? Правда это или нет, но как она посмела выставить его на посмешище перед целым кланом?

– Я с ума сходила по тебе, – ударилась в воспоминания тетя Бекки. – Почему? Не знаю. Шестьдесят лет назад ты был красивее любого мужчины, но мозгов у тебя не было. Но все равно я считала, что ты создан для меня. А ты даже не смотрел в мою сторону. Женился на Аннет Дарк, ну а я вышла замуж за Теодора. Никто не знает, как я его ненавидела, когда выходила замуж. Но со временем прикипела к нему. Такова жизнь, сам знаешь, хотя здесь сидят три молодые романтичные гусыни, Гэй, Донна и Вирджиния, и думают, что я несу чушь. Прошло время, и я справилась с чувствами к тебе, хотя, даже спустя годы, мое сердце начинало бешено стучать, когда я видела, как ты идешь по проходу в церкви, а за тобой семенит твоя безропотная крошка Аннет. Любовь к тебе, Кросби, нередко вызывала во мне трепет, вне всякого сомнения, это происходило намного чаще, чем если бы я вышла за тебя. Да и муж из Теодора был для меня куда лучше, чем мог бы стать ты, – у него имелось чувство юмора. Но теперь не важно, каким он был. Теперь я даже не хочу, чтобы ты любил меня тогда, хотя долгие годы желала этого. Боже, сколько раз я не спала ночами, думая о тебе, – а рядом храпел Теодор. Ну вот и все. Так или иначе, я всегда хотела, чтобы ты знал об этом, и наконец-то решилась рассказать.

Старый Кросби вытер носовым платком пот с бровей. Эразм это просто так не оставит. А если это попадет в газеты! Знай он, что здесь произойдет нечто подобное, никогда бы не пришел на прием. Он мрачно взглянул на кувшин. Вот кто во всем виноват, чтоб его!

– Интересно, сколько из нас это переживут, – прошептал Стэнтон Гранди дядюшке Пиппину.

Но тетя Бекки уже переключилась на Пенни Дарка, которому отписала бутыль с водой из Иордана.

«На кой черт мне сдалась вода из Иордана», – подумал Пенни.

Возможно, его лицо было чересчур выразительным. Тетя Бекки вдруг угрожающе ухмыльнулась.

– А помнишь, Пенни, как ты выразил благодарность Робу Дафферину за смерть его жены?

Раздался хор смешков различных тембров, среди которых, подобно землетрясению, прогремел смех Утопленника Джона. В голове Пенни роились не менее богохульные мысли, чем у всех остальных. Всего-то крошечная оговорка, вызванная волнением от публичного выступления, из-за которой соболезнования прозвучали как благодарность, – теперь это будут припоминать ему вечно. А ведь сама тетя Бекки только что призналась, что почти всю жизнь любила мужчину, который не был ее мужем. Вот же старая скандалистка!

Мерси Пенхаллоу вздохнула. Она бы не отказалась от воды из Иордана. У Рэйчел Пенхаллоу была такая, и Мерси всегда ей завидовала. Благословенно жилище, в котором есть вода из Иордана. Тетя Бекки услышала вздох и посмотрела на Мерси.

– Мерси, – как бы невзначай сказала она, – помнишь, как ты на серебряной свадьбе Стэнли Пенхаллоу подала забытый пирог после того, как все уже закончили есть?

Но Мерси не боялась тетю Бекки. В ней тоже горел огонь.

– Да, помню. Ну, а вы, тетя Бекки, помните, как впервые после свадьбы зарезали курицу, зажарили ее со всеми потрохами и в таком виде подали на стол?

Никто не посмел рассмеяться, но все были рады, что Мерси хватило храбрости напомнить об этом. Тетя Бекки невозмутимо кивнула.

– Да, и я помню, как от нее несло! У нас еще и гости были. По-моему, Теодор так до конца и не простил меня. Я думала, об этом забыли много лет назад. Забывается ли что-то когда-нибудь? Возможно ли когда-нибудь загладить вину? Мое почтение, Мерси, но я должна еще кое с кем поквитаться. Юниус Пенхаллоу, помнишь ли ты – раз уж Мерси начала ворошить прошлое, – как напился на собственной свадьбе?

Юниус Пенхаллоу отчаянно побагровел, но не стал ничего отрицать. Какой смысл оправдываться, сидя рядом с миссис Юниус, – ведь утром в день венчания он так перепугался, что без выпивки ему не хватило бы смелости пойти до конца? С тех пор он больше не пил, и теперь, когда он стал старейшиной прихода и прославился принципиальной трезвостью, ему тяжело было вспоминать о том случае.

– Среди нашей родни я не единственный, кто когда-либо напивался, – осмелился пробормотать он, невзирая на мысли о кувшине.

– Конечно, нет. Взять, к примеру, Артемаса. Помнишь, Артемас, как однажды вечером ты явился в церковь в одной ночной сорочке?

Артемас, высокий парень с широкой костью и рыжими волосами, был в тот день слишком пьян, чтобы это помнить, но всегда рыдал от смеха, когда ему напоминали об этом случае. Он считал свою выходку отменной шуткой.

– Вам бы поблагодарить меня, что на мне хоть что-то было, – усмехнулся он.

Миссис Артемас желала себе смерти. То, что Артемасу казалось шуткой, для нее было трагедией. Она никогда не забудет – не сможет забыть – унижение, испытанное тем ужасным вечером. Она простила Артемасу некие нарушения брачных обетов, о которых все знали. Но случай с сорочкой не простит никогда. Будь на нем пижама, было бы не так ужасно. Но в те дни о пижамах никто не знал.

Тетя Бекки вцепилась в миссис Конрад Дарк.

– Тебе я отдаю мои серебряные солонки. Мать Алека Дарка подарила их мне на свадьбу. Помнишь, как вы с миссис Клиффорд поссорились из-за Алека Дарка и она влепила тебе пощечину? А Алек в результате не достался ни одной из вас. Ну-ну, не станем тревожить призраков. Все давно мертво и похоронено, как мой роман с Кросби.

(«Как будто у нас был роман», – жалобно подумал Кросби.)

– Мои напольные часы достанутся Пиппину. Миссис Дигби Дарк думает, что они должны отойти ей, потому что их мне подарил ее отец. Но нет. Фанни, помнишь, как однажды ты дала мне почитать книгу, в которую сунула религиозную брошюру? Знаешь, что я с ней сделала? Использовала для завивки волос. Я так и не простила тебе это оскорбление. Брошюра, ну надо же! Зачем мне брошюры?

– Вы… не были членом церковной общины, – чуть не плача пролепетала миссис Дигби.

– Нет. И сейчас не являюсь. Мы с Теодором все спорили, в какую церковь ходить. Я хотела в Роуз-Ривер, а он – в Бэй-Сильвер. А после его смерти посещать церковь в Роуз-Ривер казалось своего рода неуважением к его памяти. К тому же я была так стара, что это показалось бы странным. Жениться и выбирать церковь надо в юности. Но я добрая христианка, ничем не хуже других… Наоми Дарк.

Наоми, обмахивавшая веером Лоусона, вздрогнула, когда тетя Бекки выстрелила ее именем, и подняла голову.

– Тебе достанется веджвудский чайник. Милая вещица. Рисунок в виде капустного листа, с золотым блеском. Единственная вещь, которую мне жаль отдавать. Мне его подарила Летти – она купила его в городе на распродаже на свое первое квартальное жалованье. Небось вы все забыли Летти? Со дня ее смерти прошло сорок лет. Будь она жива, ей бы сейчас было шестьдесят, как тебе, Фанни. О, знаю, ты не признаешь, что тебе больше пятидесяти, но вы с Летти родились с разницей в три недели. Забавно представлять Летти шестидесятилетней – она всегда была такой юной, самой юной из всех, кого я знала. Всегда удивлялась, как мы с Теодором умудрились произвести ее на свет. Ей не могло исполниться шестьдесят, вот почему ей пришлось умереть. В конце концов, так лучше. Мне больно, что она умерла, но думаю, было бы больнее видеть ее шестидесятилетней – морщинистой, увядшей, седой, – мою прелестную Летти, похожую на розу, лепестками которой играет легкий ветерок. Помните ее золотистые волосы – такие живые волосы? Береги ее чайник, Наоми. Что ж, мои ценности закончились – все, кроме кувшина. Я немного устала, мне нужно передохнуть, прежде чем займусь этим. Попрошу вас посидеть десять минут в полной тишине и подумать над вопросом, который я намерена задать всем, кто старше сорока. Многие ли из вас хотели бы заново прожить свою жизнь, появись у них такая возможность?

Очередная прихоть тети Бекки! Все по возможности безропотно смирились с нею. Однако десятиминутное молчание иной раз длится дольше века. Тетя Бекки лежала спокойно, словно во сне. Амбросина была поглощена созерцанием своего бриллиантового кольца. Хью размышлял о той ночи, когда состоялась его свадьба. Маргарет пыталась сочинить строфу нового стихотворения. Утопленник Джон обратил внимание на свои новые сапоги – неудобные и очень тесные – и с беспокойством вспомнил о новом помете поросят. Он должен быть дома и ухаживать за ними. Дядя Пиппин раздраженно гадал, что же так развеселило этого Гранди. Знай дядя Пиппин, что Гранди воображал себя Господом Богом, правильно устраивавшим все эти запутанные жизни, и безмерно этим наслаждался, он оскорбился бы еще сильнее. Мюррей Дарк пожирал глазами Тору, а та была невозмутима и будто светилась изнутри. Гэй начала мысленно выбирать девочек, которые будут держать букеты во время ее венчания. Крошка Джилл Пенхаллоу и малютка Крисси Дарк. Обе такие очаровательные. Пусть наденут желтый с розовым креп и возьмут в руки корзиночки с розовыми и желтыми цветами – розами или хризантемами, в зависимости от времени года. Палмер Дарк в своем воображении с наслаждением представлял, как ударит Гомера Пенхаллоу. Старик Кросби крепко заснул, старик Миллер слегка задремал. Мерси Пенхаллоу сидела неподвижно и проклинала Вселенную. Многие из собравшихся уже испытали обиду и разочарование; нервы были напряжены до предела; когда Юниус Пенхаллоу откашлялся, звук показался богохульством.

«Еще две минуты, и я завою, точно волчица!» – подумала Донна Дарк.

Ей вдруг стало невыносимо тошно – и от всей родни в целом, и от собственного тоскливого существования. Ради чего она вообще живет? Ее жизнь похожа на пустой, не выцветший квадрат на стене, где когда-то висела картина. Бессмысленная жизнь – глупая карусель сплетен, яда и злобных насмешек. Эта комната битком набита людьми, готовыми вцепиться друг другу в глотку из-за старого кувшина с отбитым носиком и кучки жалких вещиц. Она забыла, что пришла сюда, не меньше других желая получить кувшин, и нетерпеливо спросила себя: произойдет ли с ней когда-либо хоть что-то приятное, интересное или волнительное? Ее вдруг одолела жажда странствий, подобная той, что в молодые годы охватила Утопленника Джона. Ей хотелось иметь крылья, огромные, размашистые крылья, чтобы улететь в закат, пронестись над волнами, вступить в схватку с ветрами, воспарить к звездам… иными словами, сделать все то, чего никогда не делали члены ее высокомерного, процветающего, трезвомыслящего клана домоседов. Она восстала против целого образа жизни. Возможно, тайной причиной волнения Донны в тот момент был просто недостаток кислорода в комнате. Но в эту минуту звезды сошлись.

Внезапно повисшая долгая тишина – ни звуков, ни шорохов, ни какого бы то ни было движения в комнате – сначала привлекла внимание, а потом вызвала беспокойство у тех, кто оставался на веранде. Питер, всегда удовлетворявший любопытство, как только оно у него возникало, соскочил с перил, подошел к открытому окну и заглянул в комнату. Первым, что он увидел, было недовольное лицо Донны Дарк, сидевшей возле противоположного окна, куда из сада падала тень высокой сосны. Изумрудный полумрак делал ее блестящие волосы еще темнее и усиливал блеск раскосых синих глаз. Она повернулась в сторону Питера, как раз когда он положил руки на подоконник и наклонился. Настал один из тех моментов, что потом не забываются до конца жизни. Их глаза встретились – глаза Донны в обрамлении густых темных ресниц, неспокойные и мятежные под бровями вразлет, и глаза Питера – серые, удивленные, оттененные озадаченно нахмуренными бровями.

И вот это произошло.

Что именно произошло, поначалу не осознали ни Донна, ни Питер, но оба поняли: что-то случилось. Питер продолжал смотреть на Донну как завороженный. Что это за странное, прелестное, мрачное создание? Она, несомненно, принадлежит клану, иначе ее бы здесь не было, но он никак не мог ее узнать. Постойте… постойте… какое-то смутное воспоминание соблазнительно мелькало перед ним… то приближаясь, то отдаляясь… Он должен поймать его. Старая церковь в Роуз-Ривер… он, двенадцатилетний мальчишка, сидит на скамье своего отца, а напротив – девочка лет восьми, голубоглазая, черноволосая, с бровями вразлет… малышка, сидящая на скамье Утопленника Джона! Он знал, что должен ненавидеть ее, раз она сидит на той скамье, и потому скорчил ей наглую рожицу. А малышка рассмеялась – рассмеялась! Он ее развеселил. Питер, прежде ненавидевший ее просто так, теперь возненавидел по личным причинам. И продолжал ненавидеть, хотя больше ни разу в жизни не видел – до сего момента. Теперь он смотрел на нее в гостиной тети Бекки. В эту минуту Питер понял, что с ним произошло. Он утратил свободу – более того, оказался во власти этой бледной девушки. Он по уши влюбился в дочь Утопленника Джона и ненавистную вдову Барри Дарка. Поскольку он никогда ничего не делал наполовину, то и влюбиться наполовину он тоже не мог.

У Питера слегка закружилась голова. Какая невероятная штука – взять да заглянуть в окно и увидеть женщину, которую, сам того не зная, ждал всю жизнь. Еще невероятнее – ощутить, как ненависть вдруг растворяется в любви, словно все тело тает. Это сбивает с ног. Питер побоялся возвращаться к перилам, вдруг ноги подкосятся. Он знал – и ему даже не пришлось спорить с собой, – что тем вечером никуда не уедет на поезде из Трех Холмов, и зов амазонских джунглей затих, по крайней мере на время. Питера окутали волшебные тайны. Ему хотелось лишь одного: перемахнуть через подоконник, растолкать всех этих глупых мужчин и женщин, заполонивших комнату, схватить Донну Дарк, сорвать с нее дурацкий траур, который она носила в память о другом мужчине, и унести ее прочь. И он вполне мог бы так поступить – Питер был склонен поступать так, как хотел, – если бы в этот момент не истекли десять минут и тетя Бекки не открыла глаза. Все вздохнули с облегчением, а Питер, обнаружив, что собравшиеся на него смотрят, поплелся обратно к перилам и сел, пытаясь восстановить утраченное душевное равновесие, но перед его мысленным взором осталось лишь нежное, белое, словно ночной мотылек, лицо с глубоко посаженными глазами и копной темных волос. Что ж, он влюбился в Донну Дарк. Питер понял, что силы, управляющие бытием, послали его сюда именно для того, чтобы он влюбился. Сама вечность распорядилась, чтобы именно в тот момент он заглянул именно в то окно. Святые небеса, сколько же лет он бездумно потратил на ненависть к ней! Безнадежный идиот! Слепой, как летучая мышь! Теперь оставалось лишь одно: как можно скорее жениться на ней. Все остальное подождет, но только не это. Даже то, что думает об этом сама Донна, может подождать.

Донна с трудом могла собрать свои мысли. Она поняла, что с ней случилось, не так быстро, как Питер. Она узнала Питера, как только увидела его, отчасти благодаря тому же воспоминанию о нахальном мальчишке в церкви, отчасти по фотографиям в газетах. Хотя на них он был не очень хорош – вполовину не так привлекателен. Питер ненавидел фотографироваться и всегда грозно глядел в камеру – точно на врага. Донна признала в нем своего врага и кого-то еще…

При виде него ее охватила дрожь от неописуемого волнения – а ведь всего несколько мгновений назад ей было так тоскливо, так тяжело, так гадко, что она хотела бы найти в себе силы отравиться.

Наверняка Вирджиния все заметила. Ох, лучше бы он отошел от окна и прекратил пожирать ее глазами. Она знала, что сегодня вечером он уезжает в Южную Америку – слышала, как Нэнси Пенхаллоу говорила об этом миссис Гомер. Донна прижала руку к горлу, словно задыхаясь. Да что с ней такое? Что с того, что Питер Пенхаллоу уезжает в Амазонию или в Конго? Ей, Донне Дарк, безутешной вдове Барри, точно нет до этого никакого дела. Определенно. Какое-то странное, дикое, примитивное существо вдруг без предупреждения завладело ее телом и отчаянно толкало броситься к окну и очутиться в объятиях Питера. И этот совершенно безумный импульс вполне мог бы возобладать над Донной, если бы тетя Бекки не открыла глаза и Питер не скрылся из виду.

Донна резко вздохнула. Звук растворился во всеобщем вздохе, но не укрылся от Вирджинии. Та накрыла руку Донны своей и сочувственно сжала.

– Дорогая, я все видела. Тебе, наверное, было ужасно тяжело. Ты превосходно это перенесла.

– Что… что перенесла? – с глуповатым заиканием спросила Донна.

– То, как этот жуткий Питер Пенхаллоу на тебя таращился! Его глаза чуть ли не пылали ненавистью.

– Ненавистью… ненавистью… о, думаешь, он правда меня ненавидит? – воскликнула Донна.

– Конечно! И всегда ненавидел, с тех пор как ты вышла за Барри. Но тебе больше не придется с ним встречаться, милая. Сегодня вечером он уезжает в какую-то из своих кошмарных экспедиций, так что не беспокойся об этом.

Донна не то чтобы беспокоилась. Ей лишь казалось, что она умрет, если Питер Пенхаллоу вот так возьмет и уедет, не сказав ни слова, не одарив ее ни единым взглядом. Невыносимо! С ним она преодолела бы неизведанные моря… котлы африканских людоедов… она бы… о, что за чушь приходит ей в голову? И что там говорит тетя Бекки?

– Любой, кому за сорок и кто желал бы снова прожить жизнь в точности так, как прожил ее раньше, пускай поднимет руку.

Единственным, кто поднял руку, был Темпест Дарк.

– Храбрец! Или счастливчик. Которое из двух? – насмешливо спросила тетя Бекки.

– Счастливчик, – коротко ответил Темпест.

Так и было. Он провел пятнадцать прекраснейших лет с Уинифред Пенхаллоу и отдал бы все, лишь бы прожить их заново.

– А ты прожила бы жизнь заново, Донна? – с придыханием прошептала Вирджиния.

– Нет… нет!!

Прожить заново годы, когда Питер Пенхаллоу питал к ней ненависть, было бы для Донны невыносимо. На лице Вирджинии отразились горечь и изумление. Подобного ответа она не ожидала. Ей показалось, будто между ней и Донной что-то пробежало – что-то, отчего помутилось сладостное, абсолютное взаимопонимание, всегда царившее между ними. Они часто говорили, что им не нужны слова, что они могут читать мысли друг друга. Но сейчас Вирджиния не могла прочесть мысли Донны. Может, это и к лучшему. Она с тревогой подумала, не началось ли уже действие завещанного тетей Бекки опала.

– Итак, приступим к делу, – объявила тетя Бекки.

«Хвала свиньям!» – с жаром подумал Утопленник Джон.

Тетя Бекки злорадно оглядела комнату. Она, как могла, откладывала развлечение. Довела их до нужного состояния. Все, кроме тех немногих, кто был неуязвим перед ее ядом и к кому как раз поэтому она не испытывала презрения, были взволнованы и возмущены. Только посмотрите на них: чуть не подпрыгивают на стульях, глаза вытаращили, от желания получить кувшин готовы разорвать любого, кому он достанется. Думают, что через несколько минут услышат имя счастливчика. Но услышат ли? Тетя Бекки усмехнулась. У нее в запасе был еще один патрон.

– Все вы умираете от желания узнать, кто же получит кувшин, – сказала она, – но пока вы этого не узнаете. Я действительно собиралась сегодня сообщить, кому намерена его оставить, но у меня появилась идея получше. Я решила на ближайший год оставить кувшин попечителю. В последний день октября следующего года, только тогда и ни днем ранее, вы узнаете, кому он достанется.

Наступившую тишину нарушил смех Стэнтона Гранди.

– Продано! – кратко выразился он.

– Кто попечитель? – хрипло спросил Уильям И. Он знал, кто должен быть попечителем.

– Денди Дарк. Он единственный из всех, кого я когда-либо знала, умеет хранить тайну. Поэтому я его и выбрала.

Все взоры обратились на Роберта Дарка. Оказавшись в центре внимания, тот смущенно заерзал на стуле. Его кандидатура ни у кого не вызвала одобрения. Денди Дарк был никем, его прозвище осталось с тех времен, когда он и правда был денди, но теперь никому бы и в голову не пришло назвать так толстого, неопрятного старика с двойным подбородком, нечесаными волосами и обрюзгшими, дряблыми щеками. Только маленькие, глубоко посаженные, похожие на черные бусинки глаза, казалось, оправдывали мнение тети Бекки о его умении хранить тайны.

– Денди назначается единственным исполнителем моей воли и хранителем кувшина до последнего дня октября следующего года, – повторила тетя Бекки. – Это все, что вам, всем прочим, положено об этом знать. Я не скажу, как вопрос решится потом. Возможно, я оставлю Денди запечатанный конверт с именем наследника. В таком случае Денди может знать имя, а может и нет. А возможно, что в том же конверте я оставлю указания, что наследник должен быть выбран с помощью жребия. Или же наделю Денди властью самому решать, кто получит кувшин, учитывая мое мнение и предрассудки по поводу тех или иных людей или вещей. На случай если я выберу последний вариант, вам всем стоит отныне следить за собой. Возможно, кувшин не достанется тому, кто старше определенного возраста, или тому, кто до сих пор холост, тогда как, по моему мнению, должен быть женат, или же тому, кто слишком часто женился. Возможно, он не достанется тому, чьи привычки мне не по душе. Или тому, кто слишком много ссорится или тратит время не пойми на что. Или тому, кто слишком любит сквернословить или пить. Или кому-то чересчур лживому, бесчестному или надменному. Всегда терпеть не могла, когда кто-то разбрасывался деньгами, даже если это не мои деньги. Может, кувшин не достанется тому, у кого совсем нет дурных привычек и кто никогда не совершал ничего постыдного… – Взгляд в сторону безупречного Уильяма И. – Не достанется он и тому, кто не доводит до конца ни одного начинания или пишет плохие стихи. С другой стороны, вероятно, ничего из вышеперечисленного никак не повлияет ни на мое решение, ни на решение Денди. Ну, а если все решит жребий, то, конечно, совсем не важно, что вы делаете и чего не делаете. В конце концов, кувшин может попасть к тому, кто вообще живет не на острове. Вот теперь вы знаете все, что вам положено узнать.

Тетя Бекки вновь откинулась на подушки, наслаждаясь произведенным эффектом. Никто и слова не смел сказать, но какие мысли роились в их головах! И как они смотрели друг на друга, будто говоря: «Ну, у вас-то никаких шансов. Вы слышали, что она сказала».

Все холостяки и старые девы размышляли о том, что, по сути, выбыли из игры. Тит Дарк и Утопленник Джон оказались в невыгодном положении из-за сквернословия. Крис Пенхаллоу, вдовец с причудами, который жил сам по себе и играл на скрипке, вместо того чтобы плотничать, задумался, сумеет ли он не прикасаться к скрипке почти полтора года. Том Дарк, в детстве стащивший горшочек варенья из тетушкиной кухни, размышлял, не его ли имела в виду тетя Бекки, говоря о бесчестных людях. Боже, как тяжело бывает порой искупить вину! Авель Дарк, четыре года назад установивший леса, чтобы покрасить дом, но покрасивший лишь малую часть, подумал, что надо бы поскорее вновь взяться за дело. Сим Дарк пытался определить, не на него ли посмотрела тетя Бекки, когда говорила о лжецах. Ее слова всегда были наполнены таким ядом. Что до Пенни Дарка, то ему вдруг пришла в голову мысль, что пора жениться.

Гомер Пенхаллоу и Палмер Дарк гадали, не стоит ли зарыть топор давней вражды. Они никогда не ладили, с тех пор как в школе банда мальчишек, подстрекаемая своим заводилой Гомером Пенхаллоу, сняла штаны с малыша Палмера Дарка и заставила его идти домой целую милю в одной рубашке. Но хотя эта рана не заживала годами, враждовать в открытую они стали только после того пресловутого дела с котятами. Кошка Гомера Пенхаллоу родила трех котят в амбаре Палмера Дарка, о чем хозяин узнал, только когда те подросли и стали бегать. Палмер Дарк, у которого в то время как раз не было кошки, заявил на них права. Они родились в его амбаре и кормились на его земле. Гомеру самому нужны были котята, но Палмер, уверенный в своих правах, лишь с презрением щелкнул пальцами в его сторону. И тут кошка Гомера совершила неблагодарный поступок – ушла домой и забрала с собой котят. Гомер открыто торжествовал. Так ему и надо, этому Палмеру! Палмер со зловещим терпением выждал время и однажды в воскресенье, когда Гомер с семьей ушли в церковь, пробрался в его амбар, поймал котят и унес к себе в мешке. На следующий день явилась кошка Гомера и ей удалось забрать только одного. Остальных Палмер держал взаперти, пока мать про них не забыла. Так что Палмер остался в выигрыше. Ему достались два красивых полосатых кота, а Гомеру – страшненький, маленький, пятнистый котенок, страдающий кашлем. Палмер рассказал эту историю всему клану, и с тех пор они с Гомером воевали в открытую. Вражда тянулась годами, хотя те кошки давным-давно отправились туда, куда уходят все добрые коты.

– Теперь вы знаете все, что вам положено, а потому можете уходить, – сказала тетя Бекки. – Непременно думайте о хорошем, а я дарую вам всем свое прощение. Я весело провела день. Не сомневаюсь, после такого Небеса покажутся немного скучными. Кстати, о Небесах, кто-нибудь из вас хотел бы, чтобы я выполнила какие-нибудь поручения там?

Что за вопрос! Никто не ответил, хотя Утопленник Джон хотел бы передать Тойнби Дарку, что тот так и не вернул ему три доллара, которые занял перед смертью. Но поскольку тетя Бекки никогда не говорила с Тойнби на земле, вряд ли она сделает это на Небесах, стало быть, просить ее – только время зря тратить. В любом случае уже слишком поздно. Тетя Бекки сказала:

– Амбросина, закрой двери.

Старая служанка закрыла раздвижные двери, скрыв из виду столик с кувшином и тетю Бекки. Это дало волю языкам, хотя все говорили шепотом. Высказали все – или почти все, – что было на уме. Все остались недовольны. Дарки чувствовали себя обиженными; Пенхаллоу сочли, что все досталось Даркам. Ну надо же, старуха Амбросина Винкворт получила кольцо с бриллиантом!

Утопленник Джон вразвалку вышел из дома. Сейчас он мог сделать только одно, и, надо сказать, сделал это на совесть – с силой хлопнул дверью.

– Оставим склоки женщинам, – проворчал он.

Но как только мужчины вышли на улицу, им тоже нашлось что сказать.

– Только подумайте! – воскликнул Уильям И., оглядываясь по сторонам, будто апеллируя ко всему миру.

– Сложно чего-то добиться от тети Бекки, да? – усмехнулся Мюррей Дарк.

Денди Дарк надулся. За всю свою жизнь он ни разу не занимал хотя бы мало-мальски важного положения, не считая того, что был хозяином единственного в округе бульдога. А теперь в мгновение ока стал самым важным человеком в клане!

– Все бабы пожалеют, что я женат, – хохотнул он, хотя его лицо оставалось непроницаемым. Нечего надеяться, что он выдаст тайну.

– Он слишком жаден, чтобы с чем-то расстаться, даже с тайной, – пробормотал Артемас Дарк.

– Язычники уже беснуются, – сказал Стэнтон Гранди дядюшке Пиппину. – Если за месяц этот кувшин не перессорит нас всех, драться мне с ирландцами до конца жизни. Будь начеку, Пиппин.

– Ох, да помолчи ты! – огрызнулся дядя Пиппин.

– Что ж, немало семейных скелетов было выставлено на всеобщее обозрение, – заметил Палмер Дарк.

– Я так не веселился с той драки в церкви, – сказал Артемас Дарк.

– Тетя Бекки никогда никого из нас не любила, вы же знаете, – сказал Хью. – Неудивительно, что она решила нас позлить.

– Она не похожа на других женщин, – прорычал Утопленник Джон.

– Они все разные, – заметил Гранди.

– Ты плохо знаешь женщин, Джон, – сказал Сим Дарк.

Ни один мужчина не вынесет подобного мнения о себе, а уж тем более тот, кто загнал в гроб двух жен. Утопленник Джон впал в ледяную ярость.

– Зато я знаю кое-что о тебе, Сим Дарк, и если не перестанешь болтать обо мне всякие небылицы, как делаешь уже много лет, ты за это ответишь.

– Но ты же не хочешь, чтобы я рассказывал о тебе правду, – сказал Сим с легкой усмешкой.

Утопленник Джон не мог ответить словами, поскольку не смел браниться поблизости от тети Бекки, поэтому просто плюнул.

– Возмутительно вот так оставлять кувшин, – пробурчал Уильям И.

– Скажи спасибо, что она не поставила условие всем сделать сальто в церковном проходе, – заявил Артемас. – А уж она-то могла, если бы додумалась до этого.

– Тебе бы это, несомненно, понравилось, – огрызнулся Уильям И. – При одной мысли улыбаешься как Чеширский Кот.

Освальд Дарк обернулся и окинул взглядом раздраженного Уильяма И.

– Посмотри на луну, – тихо сказал он, взмахом руки указав на бледный серебристый пузырь, паривший над приморской долиной. – Посмотри на луну, – настойчиво повторил он, положив длинные пальцы на руку Уильяма И.

– Господи, да я уже сотни раз видел эту твою луну! – брюзгливо хмыкнул Уильям И.

– Но разве можно видеть нечто настолько совершенное, как луна, слишком часто? – спросил Освальд, нацелив большие агатовые глаза на Уильяма И., который выдернул руку и повернулся спиной и к Освальду, и к луне.

– Кувшин не должен оставаться в доме, где нет ответственной женщины, – кисло сказал Дензил Пенхаллоу. Все знали, что миссис Денди порой бывает не в себе, как ноябрьская куропатка.

– Попридержи язык, – угрожающе возразил Денди. – Если хоть кто-то дурно отзовется о моей жене… физиономию расквашу!

– Назови время и место, – угодливо ответил Дензил.

– Ну же, не будем забывать о манерах, – взмолился дядюшка Пиппин.

– Пиппин, вали домой и на три дня замочи голову в скипидаре, – взревел Утопленник Джон.

Дядюшка Пиппин притих. «Это результат того, что тетя Бекки нас ничем не угостила», – подумал он.

– Черт бы побрал этот кувшин, – пробормотал он.

– Вряд ли черт окажет такую любезность, – сказал неутомимый Гранди.

Из дома начали выходить женщины, и мужчины направились к автомобилям или лошадям – кто куда, в зависимости от кошелька и возраста. Темпест Дарк пошел пешком и, неторопливо удаляясь от ворот дома, подумал, что не прочь посмотреть, как будет разворачиваться эта комедия. Придется еще пожить, чтобы увидеть, кто же получит кувшин.

Жена Тита Дарка всю дорогу домой слезно умоляла его перестать сквернословить.

– Черт подери, не могу, – стонал Тит. – И я не единственный в семье, кто сквернословит. Посмотри на Утопленника Джона!

– Утопленник Джон знает, когда можно браниться, а когда нельзя. А ты не знаешь, – всхлипнула миссис Тит. – Всего на год с четвертью, Тит. Ты должен. Денди ни за что не отдаст нам кувшин, если ты не будешь себя контролировать.

– Вряд ли Денди получит такое право. Тетя Бекки никогда не позволит кому-то другому принять такое решение, – сказал Тит. – Я буду страдать несколько месяцев и не получу ни чер… ничего за это. К тому же, Мэри, как мне жить, если я перестану браниться? Минут десять непрерывной ругани, и все как шелковые. Разве это не лучше, чем держать все в себе и думать об убийстве? Взять, к примеру, этого жеребца. Я должен его выбранить, иначе с места он не сдвинется. Других слов он не понимает.

Тем не менее Титу пришлось пообещать, что он попробует. «Это будет чертовски трудно», – думал он. Женщины чертовски неразумные создания. Но он, черт побери, попробует. Началась гонка за кувшин, и проигравший пусть идет к чертям собачьим!

Гэй незаметно выскользнула, потому что собиралась прочитать письмо Ноэля в особом уголке, заросшем папоротниками, подальше от проселочной дороги. У нее был такой счастливый вид, что Лунный Человек, взглянув на нее, покачал головой.

– Будь осторожна, – шепотом предупредил он. – Опасно быть чересчур счастливой. Тем, кто сидит там, наверху, такое не нравится. Посмотри, как часто они прячут от меня мою Леди.

Но Гэй только засмеялась и под цветущими яблонями побежала по тропинке к боковой калитке. Девушка любила яблоневый цвет. Как жаль, что эти молочно-белые чудесные цветы, по форме напоминающие сердца, символы любви, так недолговечны. Конечно, есть еще и розы, которые расцветали позже. Ах, если бы яблони и розы цвели в одно время! Гэй пьянила красота. Ей хотелось, чтобы все великолепие обрушилось на нее сейчас, когда сама жизнь, казалось, готова была взорваться чудесным цветением, спеша подарить себя грядущим дням. Такова молодость. Она желает всего и сразу, не осознавая, что нужно сохранить кое-что и для осенних дней. Сохранить? Ерунда! Немедленно расплескать, разлить вино в качестве подношения богу. Гэй не думала об этом, просто чувствовала, спеша по тропе, такой же прекрасной и чистой, как яблоневый цвет.

– Какая же она милашка, – восхищенно усмехнулся Стэнтон Гранди, ткнув дядюшку Пиппина в ребра.

– Тебя никто не спрашивал, – раздраженно заявил дядюшка Пиппин.

Он чувствовал, что уместно, а что нет. Подтрунивай над старыми девами и замужними толстушками, если хочешь, но юных прелестниц вроде Гэй оставь в покое. Вульгарные насмешки Гранди будто бы все обесценивали. Неужели он ни к чему не относился с почтением? И почему он упорно не замечает рекламы средств от дурного запаха изо рта? Честное слово, в журналах ее полным-полно!

Гэй прочла письмо в заросшем папоротниками уголке, поцеловала его и спрятала на груди. В нем была лишь одна дурная весть. Ноэль писал, что приедет не раньше субботы. Слишком много дел в банке. Неужели ей придется прожить без него целых три дня? Серебристые маргаритки, кучно растущие возле покрытого лишайником камня, закивали ей. Она сорвала цветок – маргаритка-ведьма знает, любит милый или нет. Слишком мудрые цветочки. Гэй один за другим отрывала маленькие, цвета слоновой кости лепестки: любит – не любит – любит. Потом снова достала письмо, поцеловала и вложила в него крошечные оборванные лепестки. Она молода, хороша собой и так влюблена. И он любит ее. Так сказали маргаритки. Ну что за мир! Бедняга старый Лунный Человек! Разве можно быть чересчур счастливой? Можно подумать, Богу не нравится, когда ты счастлив! Да ведь человек создан для счастья. И разве не чудо, что они с Ноэлем встретились и полюбили друг друга! На свете так много других девушек, которые могли понравиться Ноэлю. Гэй словно оказалась в самом центре тончайшей магии, которая изменила все в ее жизни.

Донна вышла из дома вместе с Вирджинией. Постепенно она начала приходить в себя, хотя все еще не до конца понимала, что произошло. Донна знала, что Питер сидит на перилах, и намеревалась надменно, со всем своим мрачным вдовьим достоинством, опустив глаза, проскочить мимо него. Но что-то заставило ее поднять голову. Они вновь обменялись мимолетными, незабываемыми взглядами. На сей раз Вирджиния это заметила и встревожилась. Как-то не похоже это на взгляд, полный ненависти. Спускаясь по ступенькам, она сжала руку Донны.

– Донна, по-моему, этот свин Питер в тебя влюбился.

– О… ты так считаешь… ты правда так думаешь? – живо спросила Донна.

Вирджиния никак не могла понять ее тон. Наверняка это был испуг.

– Боюсь, что да. Разве это не ужасно? Какое счастье, что сегодня вечером он уезжает в Южную Америку. Только представь, что было бы, начни он за тобой ухаживать!

Донна представила. По телу пробежала странная дрожь, ужас смешался с восторгом. К счастью, в тот момент Утопленник Джон зарычал на нее, чтобы она поторопилась. Она бросилась к машине, оставив на крыльце озадаченную и несколько встревоженную Вирджинию. Что происходит?

Миссис Фостер Дарк отправилась домой и поужинала под висевшей на стене скрипкой Хэппи. Мюррей Дарк ушел к себе, думая о Торе. Артемас Дарк мрачно размышлял, что теперь больше года ему придется воздерживаться от спиртного. Кросби Пенхаллоу и Эразм провели вечер за игрой на флейтах – в целом счастливо, хотя Кросби пришлось терпеть хитрые подколы Эразма по поводу того, что старуха Бекки была влюблена в него. Питер Пенхаллоу, вернувшись домой, распаковал чемодан. Он объездил весь мир в поисках разгадки великой тайны смысла жизни, а теперь нашел ответ в одном взгляде Донны Дарк. Ну не глупец ли? Что ж, приятное безумие.

Большой и Маленький Сэм шли домой по ветреным приморским полям, и по пути Маленький Сэм купил у малыша Моузи Готье билет лотереи, которую отец Салливан проводил в Чэпел-Пойнт в пользу фонда Дома для старых моряков. Большой Сэм не стал покупать билет. Он не собирался связываться с католиками и их делами и полагал, что Маленький Сэм мог бы потратить четвертак с большей пользой. Лучше бы подумали о язычниках.

– Ничего хорошего из этого не выйдет, – кисло заметил он.

Маленький Сэм пришел домой и, выбросив из головы старый кувшин Дарков, уселся читать любимую «Книгу мучеников» Фокса[15] под шум рвавшегося в окно соленого ветра, который любила даже его истрепанная и неромантичная душа. Большой Сэм отправился на скалы искать утешения в декламации заливу первой песни своей эпической поэмы.

Дензил Пенхаллоу заявил Маргарет, что ей придется идти домой пешком – они с женой намеревались выпить чаю с Уильямом И. Маргарет втайне обрадовалась. Идти было всего милю, а на дворе стоял июнь. Кроме того, это даст ей возможность полюбоваться на Шепот Ветров.

Шепот Ветров был маленькой тайной, делавшей жизнь бедняжки Маргарет более-менее терпимой. Тайна скрашивала ее убогое существование, словно радуга на небесах. Это был маленький дом неподалеку от дороги в Бэй-Сильвер, где прежде жила тетя Луиза Дарк. Два года назад после ее смерти он перешел во владение ее сына Ричарда; тот проживал в Галифаксе. Дом выставили на продажу, но никто не желал его покупать – никто, кроме Маргарет, у которой не было денег, чтобы вообще хоть что-то купить. Ее бы освистали, узнай, что она хочет купить дом. Разве ей плохо живется у брата? Разве ее оттуда гонят? Зачем же ей дом?

Маргарет отчаянно желала его. Она всегда любила маленький домик тети Луизы. Именно она наградила его очаровательным тайным именем – Шепот Ветров, и он постоянно появлялся в ее самых разных, прекрасных и глупых, мечтах. Добравшись до дороги на Бэй-Сильвер, Маргарет тут же свернула на ведущую к дому тропу, очень старую, заросшую травой и покрытую рытвинами. Вдоль нее тянулись серые, выцветшие заборы. Тут и там высились купы березы, густо разрослись молодые ели, а прямо между ними, в конце тропы, виднелся маленький домик, когда-то белый, а теперь посеревший, как изгородь. Он купался в лучах послеполуденного солнца, улыбаясь поблескивавшими окнами. За домом на крутом холме, качаясь на ветру, белели молодые клены, а справа сияла пурпуром поляна. В углу двора стояла яблоня, осыпавшая лепестками старый колодец. Справа маленькая полянка манила прохладой, приглашая под тенистые покровы хвойного леса. Запах клевера доносился до Шепота Ветров. Воздух был словно золотистое вино с тонким ароматом, а тишина – как благословение.

У Маргарет от счастья перехватило дыхание.

Шепот Ветров – один из тех домов, в которые влюбляешься с первого взгляда. Бог знает почему. Может быть, из-за линии крыши, так прелестно вырисовывавшейся на фоне зеленого холма? Маргарет так ее любила.

Она прогулялась по старому саду, который уже начал приобретать заброшенный вид. Как ей хотелось прибраться здесь, прополоть сорняки, все украсить. Пестрая трава с лужайки вторглась на тропинку, все заполонили незабудки. Сад и дом взывали к кому-то, кто позаботился бы о них. Они принадлежали друг другу – их невозможно было разделить. Дом как будто вырастал из сада. Кустарники и вьюны льнули к нему, поддерживая и лаская. Если бы только у нее был этот дом – и ребенок, – о большем она бы не просила. Ей даже не нужен был бы кувшин тети Бекки.

Маргарет в отчаянии осознала, что на какое-то время придется перестать писать стихи, иначе нечего рассчитывать на кувшин. А она все еще мечтала о нем. Раз ей никогда не получить Шепот Ветров, она хотела кувшин. Денди Дарк всегда ей благоволил. Если он будет ответственным за кувшин, то у нее будет больше шансов, чем при жизни тети Бекки. Жестокая старуха глумилась над нею, ее стихами и ее положением старой девы на глазах у всего клана. Маргарет знала, что, возможно, и правда глупа и невзрачна, незрела, незначительна и нежеланна, но как же больно, когда тебе прямо на это указывают. Она никому не причиняла зла. Почему ее не могут просто оставить в покое? Дензил и миссис Дензил тоже невзначай насмехались над ее «блаженным одиночеством», а племянницы и племянники смеялись открыто. Но здесь, в этом уединенном тенистом садике, она обо всем забывала и переставала жалеть себя. Вот бы навсегда остаться в этом вечернем кленовом лесу, где перекликаются малиновки. И слушать их…

Но пора возвращаться. Миссис Дензил ждет, что Маргарет приготовит ужин и поможет с дойкой коров, поэтому она с сожалением попрощалась с Шепотом Ветров и пошла к безликому квадратному дому в голом саду без деревьев, где обитали мистер и миссис Дензил Пенхаллоу. Она поднялась в свою уродливую комнатушку, чьи окна выходили на курятник, которую ей приходилось делить с Глэдис Пенхаллоу. Та, как обычно, громко болтала с какими-то подружками. От них всегда столько шума. Ни минуты покоя. У Маргарет заболела голова. Лучше бы она не ходила на прием к тете Бекки. Толку от этого… Пускай это дряхлое «Путешествие Пилигрима» лежит себе на чердаке в Соснах, зачем оно ей…

До чего же очаровательна была сегодня Гэй Пенхаллоу! Она так молода. Каково это, когда тебе восемнадцать? Маргарет давно забыла, если вообще когда-либо знала.

Что же произошло между Хью и Джослин?

Как смеет Тора Дарк, замужняя женщина, так привлекать мужчин? Каково это, когда мужчина смотрит на тебя так, как Мюррей смотрит на Тору? Хотя, конечно, не стоит ему так смотреть на чужую жену.

Бедняга Лоусон! Ужасно было видеть тоску в глазах Наоми.

А как обрадовалась Амбросина тому колечку! Маргарет ее не осуждала. Возможно, кольцо вызывало у Амбросины те же чувства, что Шепот Ветров у Маргарет. Хотя, конечно, у бедной старушки Амбросины слишком тощие и узловатые пальцы, чтобы ей носить кольца… Маргарет с немалым удовлетворением посмотрела на собственные тонкие, изящные пальцы. Любой согласится, что у нее красивые руки.

Роджер Дарк – приятный человек. Что ж он не женится на какой-нибудь хорошей девушке? Поговаривают, он без ума от Гэй Пенхаллоу, а она его даже не замечает.

Ну вот опять. Любовь растрачивается впустую, а тебе хватило бы и капельки. Маргарет вдруг подумала, что Бог несправедлив. Вздрогнув, она отбросила эту кощунственную мысль. Так мог бы сказать этот ужасный Гранди. Бедная кузина Робина!

Питер Пенхаллоу, по слухам, уехал в одну из своих экспедиций. Он всегда ухитрялся жить на полную катушку. Но Маргарет ему не завидовала.

Она никогда не хотела покидать дом и мечтала лишь об одном: обрести место, где можно пустить корни и спокойно состариться. Маргарет думала, что совсем не против постареть, если бы ей только дали спокойно это сделать. Трудно стареть достойно, когда над тобой вечно смеются из-за того, что ты уже не молода. Но для женщин ее клана существовал лишь один путь. Конечно, перед замужеством можно было быть няней, учительницей, или портнихой, или еще кем-то, но таких женщин Дарки и Пенхаллоу не воспринимали всерьез.

– Амбросина, скажи Джослин Дарк, что я хочу ее видеть, прежде чем она уйдет, – велела тетя Бекки.

Джослин пришла из Бэй-Сильвер пешком и таким же способом намеревалась вернуться. Палмер Дарк отвез ее мать и тетю Рэйчел домой на машине. Она подумала, что на сегодня с нее вполне хватит общения с тетей Бекки, но все же вернулась в спальню. В конце концов, бедняжке недолго осталось.

Тетя Бекки возлежала на подушках и с серьезным видом глядела на старую маленькую ферротипию[16] на стене возле кровати. Фотография была не слишком красива. Так считала Джослин. Но ведь она не смотрела на нее глазами тети Бекки. Джослин видела напыщенного пузатого старика с бахромой усов и худенькую, щуплую маленькую женщину в несуразном платье, а тетя Бекки видела крупного здорового румяного мужчину, чья буйная энергия вдыхала жизнь в каждое мгновение, и девушку с живыми глазами, чьи острый ум и лукавая веселость были изюминкой в любой компании, а ее любовные интрижки всегда были возбуждающе-пикантными. Тетя Бекки вздохнула, повернувшись к Джослин. Огонь в ее глазах погас, голос утратил язвительность. Она казалась теперь очень старой, очень больной, очень уставшей женщиной, каковой и была на самом деле.

– Присядь, Джослин. Знаешь, я вот лежала и думала: сколько человек обрадуется, когда я умру? Никто об этом не пожалеет. Кажется, я немного жалею о том, как прожила свою жизнь, Джослин. Я всегда развлекалась за их счет, никого не жалела, и все меня боятся. Я для них словно сказочная людоедка. Смотреть, как они извиваются, и правда было весело. Но теперь… даже не знаю. Меня обуревает ужасное чувство, будто бы я жалею, что не была доброй, мягкой, беззлобной, как… ну, как Аннет Дарк, к примеру. Ее смерть всех расстроила, хотя она за всю жизнь не сказала ни единого умного слова. Но она была достаточно умна, чтобы умереть раньше, чем постарела. Женщинам следует поступать именно так, Джослин. А я припозднилась. Никто не станет по мне скучать.

Джослин спокойно взглянула на тетю Бекки. В некотором роде то, что говорила тетя Бекки, – правда, и она это знала. Она почувствовала затаенную горечь в душе старухи, скрытую под сарказмом и бравадой, хотела утешить ее, не обманув при этом. Джослин не умела лгать, не умела кривить душой, именно поэтому ей так тяжело приходилось среди многочисленной родни.

– Думаю, тетя Бекки, каждый из нас будет скучать по вам сильнее, чем вы думаете… намного сильнее, чем мы сами думаем. Вы похожи на… горчицу. Иногда кусаетесь, и в больших дозах вас действительно тяжело переносить…

– Как, например, сегодня, – перебила тетя Бекки со слабой усмешкой.

– Но вы придаете жизни вкус. Без вас она была бы слишком пресной. И вы кажетесь – не знаю, как это правильно сказать, – душой Дарков и Пенхаллоу. Когда вас не станет, мы уже не будем настоящим кланом. Каким-то образом вы всегда создавали для нас историю. Если бы сегодня был заурядный день, если бы мы пришли сюда и вы были бы милы с нами…

– И накормила бы вас…

– Мы бы забыли об этом дне, едва покинув ваш дом. В нем не было бы ничего достойного памяти. Но этот день будут вспоминать, о нем будут говорить. Когда девушки превратятся в старушек, они станут рассказывать об этом внукам, и благодаря этому вы проживете еще пятьдесят лет, тетя Бекки.

– Я всегда считала, что мир был бы ужасно скучным, если бы все были милыми и добрыми, – согласилась тетя Бекки. – Наверное, я просто устала, потому и жалею, что не похожа на Аннет. Она была самая милая, добрая и неинтересная из всех, кого я знала. Ни разу за всю жизнь дурного слова не сказала. И учти, я была гораздо красивее Аннет. Но Кросби любил ее. Странно, не правда ли, Джослин? Ты слышала, что я сегодня сказала. Было время, когда я отдала бы душу за то, чтобы Кросби полюбил меня, отдала бы что угодно, сделала бы что угодно, но только ни за что не стала бы такой, как Аннет. Даже ради Кросби я не стала бы такой, как она, пускай сейчас я по-детски жалею, что не была подобна ей. В конце концов, лучше жалить людей, чем вгонять их в тоску. Но…

Тетя Бекки замолчала и серьезно посмотрела на Джослин. Та оставалась на высоте и была очень миловидной. Вечерний свет, падавший сквозь окно за ее спиной, окружал очаровательную головку Джослин дрожащим нимбом цвета примул. Но ее глаза… тетя Бекки хотела разгадать их печальную тайну.

– Я задержала тебя не для того, чтобы рассказывать о собственных чувствах. Я скоро умру и не боюсь смерти. Не странно ли? Когда-то я ее так боялась. Но прежде чем умру, хотела бы кое о чем спросить тебя. Отдай мне должное, ведь я раньше никогда тебя об этом не спрашивала. Что произошло между тобой и Хью?

Джослин вздрогнула… покраснела… побледнела… и едва не вскочила со стула.

– Нет… сядь. Я не стану заставлять тебя, если не хочешь рассказывать. Дело не в любопытстве, Джослин. С меня его довольно. Я бы просто хотела узнать правду перед смертью. Помню вашу свадьбу. Никогда не видела такого счастливого жениха, как Хью. И ты тоже выглядела очень довольной, по крайней мере в самом начале. Помню, я подумала тогда, что вы созданы друг для друга. Именно такие люди должны жениться, иметь собственный дом, детей. И я бы очень хотела знать, почему все разрушилось.

Джослин еще несколько минут сидела молча. Как ни странно, но ее посетило странное желание обо всем рассказать тете Бекки. Она поймет – в этом Джослин не сомневалась. Десять лет она прожила, окруженная непониманием, неодобрением и подозрениями. Ей казалось, все это не имеет значения; что ее оберегает внутреннее пламя, озарявшее жизнь. Но сегодня она почему-то ощутила, что, возможно, заблуждалась. Душа ныла от какой-то застарелой раны. Она расскажет тете Бекки. Больше никто не узнает. Ее тайну тетя Бекки унесет с собой в могилу. Возможно, это поможет – исцелит ее. Наклонившись, она заговорила низким, напряженным голосом. Тетя Бекки неподвижно лежала и слушала, пока Джослин не закончила.

– Так вот в чем дело, – проговорила она, когда страстный рассказ подошел к концу. – О таком никто из нас не подумал бы. Мне даже в голову ничего подобного не приходило. Я считала, что это какая-то мелочь. Ведь часто причиной трагедии становятся мелкие, дурацкие глупости. Никто не знает, отчего сорок лет назад повесился Роджер Пенхаллоу, – никто, кроме меня. Он сделал это, потому что ему было восемнадцать, а отец его отшлепал. Ах, чего я только не знаю о нашем семействе! Все, что я говорила сегодня, известно каждому. Но я ни слова не сказала о множестве вещей, которые всем прочим даже во сне не приснятся. Но разве ты была не слишком жестока, Джослин?

– Как иначе я должна была поступить? – ответила Джослин. – Я не могла сделать по-другому.

– Полагаю, это все твоя испанская кровь. По крайней мере, мы обвиним в этом ее. Ее винят всегда, когда что-то происходит не так с вашей ветвью семьи Пенхаллоу. Например, Питер Пенхаллоу, так спешивший родиться на свет. Видимо, испанская кровь заставляет вас всех влюбляться так внезапно, пугающе неожиданно. Большинство потомков капитана Мартина или влюблялись с первого взгляда, или вообще никого не любили. Я думала, ты избежала этого проклятия… Хью так долго за тобой ухаживал. Ты когда-нибудь жалела о содеянном, Джослин?

– Нет… нет… нет! – воскликнула Джослин.

– Слишком много «нет», – сказала тетя Бекки.

– Это истинная правда, – проговорила Джослин. – Правда в том, что я никогда не жалела, что поступила именно так. Нельзя сожалеть, когда поступаешь как должно. Но я сожалею – не время от времени, а постоянно, – что мне пришлось так поступить. Я этого не хотела. Не хотела так ранить Хью. И мне бы хотелось жить в Лесной Паутине. Я и до сих пор этого хочу – вы не представляете, как сильно я хочу Лесную Паутину и ту прекрасную жизнь, которую намеревалась там вести. Отказаться от этого было ужасно. Но я не могла иначе, тетя Бекки, не могла.

– Что ж, благослови тебя Господь, дитя. Чем меньше об этом сказано, тем лучше. Сегодня ты, наверное, возненавидишь меня за то, что все мне рассказала. Тебе покажется, будто я обманом заставила тебя это сделать, разжалобив своей старостью.

– Нет, вы меня не обманывали. Я хотела вам рассказать. Не знаю почему, но мне и самой захотелось. И я рада, что вы не слишком вините меня, тетя Бекки.

– Я тебя вообще не виню. Будь я моложе, то даже решила бы, что ты права. Храни нас всех Господь, что за жизнь! Что только с человеком не происходит – и все без разбору, без малейшей на то причины! Фрэнк так и не женился, да? Думаешь, с ним это тоже произошло?

Лицо Джослин стало пунцовым.

– Не знаю. Он уехал на следующее утро, вы же знаете. Иногда мне кажется, это… потому что… когда я посмотрела на него… Ох, тетя Бекки, помните ту глупость, которую Вирджиния Пенхаллоу говорила о своей первой встрече с Недом Пауэллом? Весь клан смеялся над ней. «Едва я взглянула ему в глаза, поняла, что он предназначен мне судьбой». Конечно, это чушь. Но, тетя Бекки, именно это я и ощутила.

– Конечно. – Тетя Бекки с пониманием кивнула. – Мы все чувствуем подобное. В этот момент нам это не кажется глупостью. Глупостью эти чувства становятся лишь тогда, когда мы облекаем их в слова. Теряют смысл. Что ж, когда я не сумела заполучить мужчину, которого хотела, то решила захотеть того, кого смогу заполучить. Крейг Пенхаллоу тоже так смотрел на вещи. Джослин, ты когда-нибудь слышала историю о Крейге Пенхаллоу и деревьях на дороге, ведущей к Лесной Паутине?

– Нет.

– Ну, ты ведь заметила кое-что странное в елях на той дороге? Между ними периодически появляется зазор.

Джослин кивнула. Тетя Бекки не могла рассказать ей почти ничего нового о деревьях на аллее Лесной Паутины.

– Тридцать лет назад Лесная Паутина принадлежала Корнелию Треверну. Крейг ухаживал за его дочерью Кларой. И однажды Клара ему отказала. Жестко. Крейг пришел в ярость. Он выбежал из дома и бросился на аллею. Бедный старик Корнелий весь день высаживал живую изгородь из елочек по обеим сторонам дороги. Трудился в поте лица. И как ты думаешь, Крейг дал волю чувствам? Он шел и по пути вырывал деревца старика Корнелия – то правой рукой, то через несколько шагов левой. И так до самого конца аллеи. Можешь себе представить, как все выглядело, когда он добрался до конца. И представь себе, что почувствовал старик Корнелий, когда увидел это на следующее утро. Он так и не успел посадить деревья снова. Корнелий прекрасно умел все откладывать на потом. Хороший был человек, даже слишком. Повезло, что у него не было сыновей, иначе они бы продолжили дурную семейную традицию разорения. Не было у него и деловой жилки. Так оставшиеся деревца и выросли. Ну а Крейг, разделавшись с аллеей, почувствовал себя намного лучше. В море всегда остается больше рыбы, чем поймано, – Мэгги Пенхаллоу была так же хороша, как Клара Треверн. Или, по крайней мере, хорошо ухаживала за своими глазами и руками, отчего казалась красавицей. Видишь ли, Крейг, как и я, решил поступить разумно. Возможно, твой путь мудрее, Джослин, а возможно, все мы дураки под луной, на которой боги Лунного Человека смеются над нами. Не знаю, следует ли это говорить, но думаю – следует, потому как подозреваю, что ты в неведении, а иногда то, о чем мы не знаем, может жестоко ранить, несмотря на старую поговорку. Семья Хью настаивает, чтобы он поехал в Америку и получил развод. Такое уже делали несколько раз. Люди хвалятся, что на острове Принца Эдуарда не было ни одного развода со времен Конфедерации. Сущий вздор! Их случилось уже с дюжину.

– Но… но… они ведь на самом деле незаконны… здесь… так ведь? – заикаясь, промямлила Джослин.

– Вполне законны, но их стараются не замечать. Я, знаешь ли, не утверждаю, что Хью собирается так поступить. Но его уговаривают, его убеждают. За последние десять лет кое-что изменилось. Нашему поколению разводы были не положены, но в случае Хью семья стерпит. Насколько я понимаю, за всем этим стоит миссис Джим Трент. Она так долго прожила в Штатах, что переняла тамошнюю точку зрения. Они с Полин Дарк дружны, как две кошки, что лакают молоко из одного блюдца. Полин все так же сильно влюблена в Хью, между прочим.

– Мне это совершенно безразлично, – холодно сказала Джослин, поднимаясь, чтобы уйти.

Коротко попрощавшись с тетей Бекки, она вышла, а та загадочно улыбнулась.

«Я вынудила Джослин Дарк разок соврать, и пусть она никогда больше этого не сделает, – подумала она. – Бедная маленькая романтичная дурочка. Не знаю, завидую ли я ей или же презираю. Однако помню времена, как сама относилась к себе так же сурово. Боже, что творится с девицами? Сын старого Сая Дарка!»

Джослин медленно брела домой в окружении чарующей дымки и ароматов июньского вечера. Медленно, потому что не спешила оказаться дома с матерью и тетей Рэйчел, которые станут возмущенно обсуждать события дня, ожидая, что она разделит их негодование. Медленно, потому что какая-то нежеланная тень неизбежных перемен как будто брела за ней следом. Медленно, потому что она заново переживала историю, которую рассказала тете Бекки.

Соглашаясь выйти замуж за Хью, она была твердо уверена, что любит его. Их краткая помолвка сделала ее счастливой. Все остальные тоже были счастливы и вполне довольны, за исключением матери Хью, миссис Конрад Дарк, и его троюродной сестры, Полин Дарк. Чувства Полин Джослин мало волновали, но она сожалела о неприязненном отношении миссис Конрад. Было очевидно, что она не нравится миссис Конрад, никогда не нравилась. Джослин так и не сумела понять причину неприязни; только сегодня, упомянув Алека, тетя Бекки пролила свет на эту тайну. Джослин знала, что миссис Конрад возненавидела ее с самой первой встречи, когда указала ей, что у нее из-под платья видна нижняя юбка. В те времена, когда еще носили нижние юбки, было три способа сообщить о таком девушке. Вы могли сказать это как добрая подруга, считающая своим долгом как можно скорее, пока никто не заметил, помочь исправить ситуацию, сочувствующая ей как жертве случайности, каковая может произойти с каждой. Вы могли преподнести это как безразличный наблюдатель, который не очень вникает в дело, но хочет поступить правильно. Или сообщить со скрытым ядом и триумфом, как будто вы очень довольны, что застали ее в таком неприятном положении, и желаете известить, что видели интимный предмет туалета и имеете свое собственное мнение о девушке, которая допускает подобную небрежность.

Миссис Конрад Дарк выбрала последнее, став врагом Джослин. Но это никоим образом не омрачило счастья Джослин после помолвки. Как и Питер Пенхаллоу, Джослин умела закрывать глаза на чужое мнение. Какая разница, что думает миссис Конрад, если Хью любит ее – а Джослин была уверена в силе его любви.

Вскоре после их помолвки ферму Лесная Паутина в Трех Холмах выставили на продажу. Свое название она получила от местечка Тривуф[17] в Корнуолле, откуда прибыли Треверны. Дом стоял на холме с видом на долину Бэй-Сильвер; ради этого великолепного вида Хью и купил ферму. Большинство членов клана считали покупку фермы ради красоты природы весьма забавной штукой и подозревали, что его на это подбила Джослин. К счастью, почва там оказалась плодородной, хоть и подверженной эрозии, а дом – почти новым. Хью совершил не такую уж плохую покупку, разве что зимние ветра могли заставить его пожалеть о приобретении дома на открытом месте. Ну а вид и правда замечательный. Не будучи равнодушны к красоте, Дарки и Пенхаллоу вынуждены были с этим согласиться. Старик Корнелий наверняка накинул лишнюю сотню к цене из-за этого вида. Место, однако, было уединенное, отдаленное, и многие считали, что Хью совершил ошибку.

Хью и Джослин не жаловались. Оба любили Лесную Паутину. Тысяча великолепных закатов озаряла тот холм, а над ним проносились тени огромных облаков. Как-то вечером после покупки они с Джослин пошли проведать дом, но не по дороге, а по извилистой, заросшей папоротниками тропинке, петлявшей через буковую рощу и полной сюрпризов, какие не может преподнести прямой путь. Словно дети, бегали они по всему дому и саду, а потом стояли вместе на крыльце и глядели вниз, вниз, и взгляды их охватывали сам холм, фермерские угодья и рощи в долине, родной дом Джослин, с такого расстояния напоминавший кукольный домик, зеркальную красоту бухты, полоску гавани, и неслись все дальше, дальше, к широкому заливу, к серому морю, пронизанному тем вечером нитями серебра… Джослин восторженно вздохнула. Жить, глядя на это каждый день! И знать, что каждый день прекрасный ветер проносится над гаванью, над спрятавшимися от него фермами, а потом поднимается выше, выше, выше – к их прекрасному, свободному пику, где ему рады. Ах, какие же рассветы можно наблюдать над этими приморскими лугами далеко внизу!

– У нас будет трое добрых соседей, – сказала Джослин. – Ветер, дождь и звезды. Здесь они так близко. Хью, я всю жизнь мечтала жить на холме. В долине мне нечем дышать.

Повернувшись, она увидела в конце холла, проходившего через весь дом, выход в чудесный старомодный сад, а за ним – фруктовый в цвету. Их дом населен лишь предвестниками будущего, никак не призраками прошлого. Нерожденные глаза смотрели в его окна, по комнатам разносились нерожденные голоса, нерожденные ноги бегали во фруктовом саду. Здесь их ждал прекрасный завтрашний день, неизведанные чудесные годы. К ним будут приходить друзья, их кулаки будут стучать в эту дверь, по комнатам будут шуршать шелковые платья, здесь поселятся дружба и добродушные насмешки, которые так любит их клан. Что за дом они сотворят в Лесной Паутине! Все богатство и плоды жизни будут принадлежать им.

Джослин увидела отражения их лиц – своего и Хью – в большом зеркале, висевшем в углу над камином. В зеркале с забавным черным котом наверху, которое привезли из Корноулла и продали вместе с домом. Молодые, счастливые, веселые лица на фоне синего неба и прозрачного воздуха. Хью обнял ее за шею и прижался щекой к ее щеке.

– Это старое зеркало, дорогая. В нем отражалось немало женских лиц. Но ни одно, ни одно из них не было так прекрасно, как лицо моей королевы.

Свадьба состоялась в сентябре. Подружкой невесты стала Милли, безалаберная младшая сестра Джослин. Шафером был Фрэнк Дарк. Джослин никогда не видела Фрэнка Дарка. Он жил в Саскачеване, куда еще в детстве перебрался с отцом, Сайрусом Дарком. В годы, проведенные Хью на западе, они были очень дружны. Фрэнк приехал на свадьбу прямо в день церемонии. Впервые Джослин увидела его, когда ее дядя Джефф привел ее к алтарю и оставил рядом с ожидавшим ее женихом. Джослин подняла глаза, чтобы взглянуть на Хью, но вместо этого посмотрела мимо, прямо в глаза Фрэнку, который с явным любопытством глядел на невесту Хью.

Фрэнк Дарк – «по природе тёмен, как и его имя», говорили в клане – был обладателем густых, шелковистых черных волос, худощавого лица, оливковой кожи и влажных темных глаз. Настоящий красавец, этот Фрэнк. Рядом с ним Хью выглядел чересчур долговязым, костлявым, как будто незавершенным. В этот момент Джослин Пенхаллоу поняла, что никогда не любила Хью Дарка, разве что как хорошего товарища. Она влюбилась во Фрэнка Дарка, которого до сей поры никогда не видела.

Церемония уже шла полным ходом, когда Джослин осознала, что произошло. Она всегда считала, что если бы поняла это хоть на мгновение раньше, то могла бы каким-то образом остановить свадьбу, как-нибудь, не важно как, главное – остановить. Но когда она пришла в себя, Хью уже говорил «да», и тень Фрэнка лежала на полу перед нею, когда она тоже сказала «да», не совсем понимая, что говорит. Еще секунда, и она стала женой Хью Дарка – женой Хью Дарка, изнывающей от страстной любви к другому мужчине. А Хью в этот момент давал сердечную клятву, что никакие страдания, печали или боли не коснутся ее, если он сможет этому помешать.

Джослин не знала, как пережила тот вечер. В ее воспоминаниях он всегда казался кошмаром. Хью поцеловал ее в губы, нежно, ревностно. Поцелуй мужа вызвал у Джослин порыв внезапного протеста. Милли одарила ее следующим, мокрым от слез поцелуем, а затем Фрэнк Дарк, спокойный, галантный Фрэнк Дарк, наклонился к жене Хью с улыбкой и поздравлениями на губах и легко поцеловал в щеку. Тогда он дотронулся до нее в первый и последний раз, но и сегодня, десять лет спустя, этот поцелуй жег Джослин щеку, когда она о нем вспоминала.

Затем прошла череда поцелуев. На свадьбах Дарков и Пенхаллоу каждый целовал невесту и всех, кого могли или желали поцеловать. Джослин, смущенная и ошарашенная, держала в голове одну-единственную ясную мысль: никто, никто не должен поцеловать щеку, которой коснулись губы Фрэнка. Она слепо отдавала свои губы и левую щеку, но правая принадлежала ему. Снова и снова к ней подходили с пожеланиями, слезами или смехом. Джослин ощутила слезы матери; ее кости затрещали в объятиях Утопленника Джона; она услышала, как старый дядя Эразм прошептал одну из своих непристойных шуток, что вечно выдавал на свадьбах; она видела холодное злое лицо миссис Конрад – та не стала ее целовать; бледные дрожащие губы Полин Дарк – от ее поцелуя веяло могильным холодом; слышала веселый шепот тетушки Шарлотты: «Хотя бы раз в неделю говори ему, какой он замечательный». Все было словно сон, и она должна вскоре проснуться.

Испытание добрыми пожеланиями закончилось; наступило испытание ужином. Над Джослин смеялись, потому что она не могла есть. Дядя Эразм сделал очередной непристойный жест, за что супруга в наказание ткнула его острым локтем. После ужина Хью повез жену домой. Вся молодежь, и среди них Фрэнк Дарк, остались в Бэй-Сильвер танцевать. Джослин ушла в одной накидке поверх платья невесты. Хью попросил, чтобы она отправилась с ним домой именно так.

По дороге в Лесную Паутину оба молчали. Хью каким-то образом почувствовал, что ей не до разговоров. Он был так счастлив, что и сам не хотел ничего не говорить. Слова могли все испортить. В Лесной Паутине он помог ей выйти из коляски и, взяв за руку – как холодна ее рука; она напугана, его маленькая возлюбленная, – повел по лужайке в дом. Переступив порог, он повернулся, намереваясь приветствовать ее небольшим стихотворением, которое сочинил по случаю. Хью обладал даром стихоплетства, то тут, то там всплывавшим в клане, иногда в самых неожиданных местах. Он много раз представлял себе, как ведет за собой невесту в шелках и белой вуали – но не с такими бледными губами и широко раскрытыми от ужаса глазами. Наконец Хью понял, что случилось нечто непоправимое. Это вовсе не милая дрожь и смущение счастливой невесты.

Они стояли в прихожей Лесной Паутины и смотрели друг на друга. В камине трепетал огонь – Хью собственноручно развел его перед уходом и приказал мальчику-слуге следить за ним; розовое пламя озаряло коридор и падало на его прелестную золотую невесту – больше ему не принадлежавшую.

– Джослин… дорогая… в чем дело?

Она обрела голос.

– Я не могу жить с тобой, Хью.

– Почему?

Она рассказала ему правду. Она любила Фрэнка Дарка и потому не могла быть женой другому мужчине. Теперь ее глаза больше не были ни голубыми, ни зелеными, ни серыми; они пылали, словно пламя.

То был ужасный час. В конце концов Хью открыл дверь и посмотрел на Джослин, побелев от гнева, будто привидение. И произнес только одно слово:

– Уходи.

Джослин ушла, сама будто призрак в мерцании шелка и тюля, в холодный сентябрьский лунный свет, серебривший холм Лесной Паутины. Пока она едва ли не бегом бежала домой в Бэй-Сильвер, ее охватило чувство какого-то дикого триумфа. Когда проходила мимо кладбища, погребенные там предки словно тянулись к ней, пытаясь удержать. Но не отец. Он спокойно лежал в своей могиле, спокойнее, чем когда-либо при жизни. В нем текла испанская кровь. Миссис Клиффорд Пенхаллоу могла бы многое об этом рассказать. Семья, да и она сама, знала, как нелегко было выносить причуды Клиффорда. Хотя, овдовев, поняла, что трудностей, от которых муж ее ограждал, оказалось намного больше.

Джослин не питала никаких иллюзий. По закону она жена Хью и не может выйти за другого. Мысли о разводе даже не приходили ей в голову. Но она была вольна хранить верность своей любви – той чудесной страсти, что так внезапно охватила ее душу и даровала ей крылья, и теперь она как будто не шла, а летела по дороге. Темное очарование вознесло ее над страхом и стыдом; ничто не могло коснуться ее, даже то, с чем ей придется столкнуться. И в таком восторженном настроении она вернулась в дом матери, распугав танцевавших гостей, которые тотчас разошлись по домам, словно между ними прошел призрак. Джослин, неся на своей опавшей фате холодную влагу осенней ночи, поднималась по лестнице, гадая, видел ли ее Фрэнк и что подумал. Но Фрэнка там не было. Через десять минут после того, как Хью увез молодую жену, пришла телеграмма для Фрэнка Дарка. В Саскачеване умирал Сайрус Дарк. Фрэнк тотчас ушел собирать свой едва распакованный саквояж и сел на ранний паром, таким образом, возможно, избежав хлыста, которым ему молча угрожал безумец из Лесной Паутины и которого, нужно признать, он вовсе не заслуживал.

Фрэнк Дарк вернулся на запад, так и не узнав, что в него влюбилась невеста его друга. Он вовсе этого не хотел, хотя считал ее чертовски симпатичной девушкой. Да еще и с деньгами. Хью всегда был везунчиком.

Джослин остановилась у ворот дома и с отвращением посмотрела на него. Дом старика Клиффорда Пенхаллоу был чопорным, старомодным и без украшений, но среди туристов, приезжавших на лето в Бэй-Сильвер, считался очень привлекательным и даже попал на открытку. Дом был построен на маленькой косе, вдававшейся в бухту. Скат крыши с одной стороны доходил почти до земли. Окна были высокие и узкие. Вокруг маленькая травянистая лужайка, за которой Рэйчел Пенхаллоу ухаживала каждый день. Справа молодые деревца – тополь, клен и три яблони за ровной каменной оградкой. Слева – аккуратная калитка, ведущая на аккуратный выгон – о, все такое аккуратное и безликое, – где росло несколько плакучих ив. Миссис Клиффорд держала там корову. Позади виднелась ровная голубая линия гавани, мелькали розовые мазки песчаных дюн, а над ними – подернутый дымкой закат.

На протяжении десяти лет этот дом был для Джослин просто местом, где она вела свою странную внутреннюю полужизнь-полумечту. Больше ей ничего не было нужно. Но сейчас она вдруг почувствовала к нему непонятное отвращение. Она никогда не любила его. Дом стоял в низине, а ей хотелось ветров и вида с холма. Заходить не хотелось. В окне гостиной Джослин видела свою мать и тетю Рэйчел. Они, как обычно, спорили. Точнее, препирались. Они не умели взять и искренне, как следует поссориться. Ни в той ни в другой не было испанской крови. Джослин знала, что ее ждет, если она войдет: начнут обсасывать весь прошедший день и каким-то образом выставят ее виноватой в том, что не получили чего хотели. Сейчас она бы этого не вытерпела, поэтому обогнула выгон, как будто шла к берегу, и, скрывшись из виду, пробралась через заросли шиповника к двери в кухню и поднялась в свою комнату. Со вздохом облегчения и усталости она опустилась на стул возле открытого окна.

Она вдруг почувствовала усталость, которой никогда прежде не ощущала. Неужели так ей придется жить вечно? Годами она не думала о будущем – у нее просто не было будущего, – не думала ни о чем, кроме странного настоящего, в котором ее тайная любовь горела, словно пламя на алтаре, которое она, как преданная жрица, должна поддерживать до скончания века. Но теперь она задумалась о будущем. О будущем, где она жила бок о бок с двумя пожилыми женщинами, вечно препирающимися, – вредной, скупой теткой и матерью, которая постоянно жаловалась, что она точно рабыня и ее никто не ценит. Милли, беззаботная хохотушка Милли, давно вышла замуж и переехала в другой дом. Тогда Джослин испытала облегчение, потому что Милли считала ее дурой, но теперь она скучала по смеху сестры. Как тихо и мрачно стало вокруг. А на холме Лесной Паутины гуляет ветер. Там всегда было ветрено. Со своего места она видела каждую лощину, каждый склон холма Лесной Паутины в загадочном алом мареве заката. Милая сердцу Лесная Паутина будто бы до сих пор принадлежала ей; так ей казалось, когда она наблюдала, как зимними ночами луна скрывается за заснеженным холмом или как горят осенью звезды над туманными убранными полями. Над холмом проплывало облако – облако, похожее на женщину с длинными, развевающимися влажными волосами. Джослин подумала о Полин Дарк, все еще любившей Хью. Неужели родные Хью действительно хотят, чтобы он получил развод в Америке? Станет ли Полин когда-нибудь хозяйкой Лесной Паутины? Полин, с этой ее тонкой, злой улыбкой. Притворно скромная, как кошка. При мысли об этом на Джослин накатила волна тоски по дому. Лесная Паутина принадлежала ей, ей, хотя она никогда не сможет стать там хозяйкой. Хью никогда – ни за что – не привел бы туда другую женщину. Это было бы святотатством. Джослин вновь задрожала, с горечью осознав, что весна ее жизни давно закончилась. Она уже не молода, и все, что она получила от жизни – это один прохладный, равнодушный поцелуй в щеку, которой с тех пор не касались больше ничьи губы. Но за этот поцелуй она отдала душу.

Тетя Рэйчел вошла, не удосужившись постучать. Она плакала, и узловатый кончик ее длинного носа весь покраснел. Но ей было чем утешиться. Хвала небесам, Мерси Пенхаллоу не получила бутыль тети Бекки с водой из Иордана. Она, Рэйчел Пенхаллоу, была теперь единственной женщиной в клане, кто имел такую воду. Пенни Дарк не в счет. Мужчины толком не знали, что делать с такими святыми вещами.

– Что думаешь о прошедшем дне, Джослин?

– Думаю… о, забавный выдался день, – ответила Джослин.

Тетя Рэйчел вытаращила глаза. Ей этот день показался ужасным, скандальным, но уж никак не забавным.

– Конечно, у нас на самом деле нет шансов заполучить кувшин. Я говорила об этом твоей матери еще до того, как мы туда пошли. А теперь и подавно. Денди Дарк – кузен миссис Конрад. Не будь ты такой взбалмошной… Джослин…

Джослин скривилась, как делала всегда, когда тетя Рэйчел указывала ей на ее поведение. Она ненавидела тетю Рэйчел. Всю жизнь ненавидела. Ее успокаивала лишь мысль о том, что если она захочет, то может страшно унизить тетю Рэйчел. Тетя Рэйчел испытывала жалкую гордость от обладания бутылью с водой из Иордана, одной из тех, что продавал как-то странствующий миссионер, собирая деньги на свою миссию. Из всего клана их купили только она и Теодор Дарк. Бутыль стояла в гостиной на каминной полке. Каждый день тетя Рэйчел благоговейно вытирала с нее пыль.

Однажды, еще маленькой девочкой, Джослин осталась в гостиной одна, дерзко вскарабкалась на стул и взяла в руки священную бутылку. Это была прелестная бутылочка с граненой стеклянной пробкой, а вокруг горлышка тетя Рэйчел любовно повязала голубой атласный бантик. Каким-то образом Джослин выпустила ее из рук. К счастью, бутылка упала на мягкие, пышные, бархатистые розы одного из знаменитых вязаных ковриков миссис Клиффорд и не разбилась. Но пробка выскочила, и, прежде чем объятая ужасом Джослин спрыгнула со стула, бесценная вода из Иордана вытекла из бутылки до последней капли. Поначалу Джослин похолодела от страха. Даже в десять лет она не думала, что в этой воде есть что-либо особенное или святое. Слишком хорошо понимала она насмешливые речи отца по этому поводу. Но она знала, что сделается с тетей Рэйчел. И тут ей в голову пришла хитрая мысль. По счастью, дома никого не было. Она пошла на кухню и осторожно наполнила бутыль водой из кухонного ведра. Выглядело точно так же. Тетя Рэйчел так и не заметила разницы.

Джослин не сказала об этом ни одной живой душе – не столько ради себя, сколько ради тети Рэйчел. Бутыль с водой якобы из Иордана – единственное, что придавало смысл жизни тети Рэйчел. Единственное, что она любила, – ее божество… впрочем, она бы ужаснулась, если бы ей сказали что-либо подобное.

Что касается Джослин, она не могла бы терпеть тетю Рэйчел и ее мученичество, если бы не тайное знание о том, что тетка полностью в ее власти.

– Куда ты положила бутылку с маслом Святого Иакова, когда убирала кладовую? – спросила тетя Рэйчел. – Хочу натереть суставы. Будет дождь. Мне не следовало снимать теплое белье. Тело должно быть прикрыто фланелью до конца июня.

Джослин молча вышла и принесла бутылку с маслом.

Прежде чем войти в дом, Хью Дарк немного постоял, опершись о ворота Лесной Паутины, глядя на черный на фоне мутно-красного неба дом на холме – дом, хозяйкой которого он однажды намеревался сделать Джослин Пенхаллоу. Он показался ему одиноким, словно больше ничего не ждал от жизни. Но это не одинокий покой дома, чья жизнь прожита. Он выглядел нежилым, дерзким, будто обманутым, как если бы у него украли право, данное ему от рождения.

До женитьбы Хью любил вот так стоять и смотреть на свой дом, когда возвращался туда, теша себя мечтами молодого человека. Он представлял, как возвращается к Джослин; постояв немного, прежде чем зайти, он окинул бы взглядом все окна, мерцавшие теплым золотистым светом на фоне зимних сугробов, летнего сада или чарующих, прозрачных, светлых осенних сумерек. Он думал бы о том, что скрывается за каждым окном: гостиная, где для него накрыт ужин, кухня, где ждет его Джослин, возможно, тускло освещенное окно комнаты наверху, где спят малыши. «Она – свет моего дома», – думал бы он. Красавица? Это слово слишком дешево и вульгарно для Джослин. Она красива, словно теплая жемчужина, или звезда, или золотой цветок. И она принадлежит ему. Он бы сидел с ней у алого огня в камине зимними ночами, когда снаружи бушевала метель, или ненастными дождливыми осенними вечерами, проводил бы с ней тайные счастливые часы, когда над Лесной Паутиной выли ветра. Летом он гулял бы с ней в сумерках по саду и целовал ее волосы в нежно-синем сумраке теней.

Уже много лет, возвращаясь к себе, он не смотрел на дом. Он по-своему ненавидел его. Но сегодня чувствовал себя неспокойным и несчастным. Только увидев Джослин, он до конца понял, как пуста его жизнь. Пуста, как этот дом. До сих пор с трудом верилось, что события брачной ночи произошли на самом деле. В то, что ужасное действительно произошло, всегда трудно поверить. Проходят годы, а мы так и не верим, что это правда. Так было и с Хью. Этого просто не может быть. Джослин должна быть в этом доме, должна ждать его возвращения. Если он останется терпеливо стоять у ворот, то увидит, как она в дверях осматривается и ищет его, как на свету, что льется ей в спину, сияет золотом венец ее волос.

Стоит ли разводиться, как советуют мать и сестры? Нет, не стоит. Он в ярости ударил кулаком по столбу. Тогда Фрэнк вернется домой и женится на Джослин. Она не должна достаться ему.

В доме было темно. Наверное, старуха-экономка ушла. Хью угрюмо зашел внутрь – не через парадную дверь, хотя до нее было ближе. Он знал, что эта дверь заперта. Сам запер ее за Джослин в ночь свадьбы и с тех пор ни разу не открывал. Он вошел через кухню и зажег лампу. Хью не находил себе места. Обошел весь дом – пыльный, неприбранный и вправду казавшийся одиноким и недовольным. Стулья хотели, чтобы на них сидели. Зеркала желали отражать прелестные лица. Комнаты мечтали, чтобы в них играли дети. Стены хотели, чтобы от них эхом отскакивал смех. С той самой ночи в доме никто по-настоящему не смеялся. Дом без памяти о смехе – жалкая штука. Наконец Хью вышел в просторную переднюю, где в камине так и лежала зола свадебного огня. Экономке было велено ничего здесь не трогать. Все покрывал толстый слой пыли. Зеркало было повернуто к стене. Хью ненавидел его, потому что однажды в нем отражалось ее лицо, но больше он никогда его не увидит. Часы на каминной полке остановились – остановились той ночью, и с тех пор их больше не заводили. Так время остановилось для Хью Дарка, когда он, глядя на Джослин, понял, что она больше ему не принадлежит.

На каминной полке перед часами лежали обручальное кольцо и колечко с бриллиантом. Они лежали там с тех пор, как Джослин сорвала их с пальцев.

Сквозь стекло парадной двери в дом заглядывал безнадежный бледный лик луны. Хью припомнил старую поговорку, которую то ли услышал, то ли прочитал где-то: «Бог одурачил его».

Ах, его Бог и впрямь одурачил.

Он бы вышел в ночь побродить, как часто делал, чтобы сбежать от преследовавших его мыслей. В доме он мог думать только о Джослин. Лишь вне его он мог строить планы, думать о том, как извлечь выгоду из фермы, и возможностях, что появились для него в сфере местной политики. Но сначала нужно накормить кошку. Бедная голодная зверюга примостилась на пороге кухни, с укором глядя на него. Это была не та кошка, из-за которой, как считалось, они с Джослин поссорились.

«По крайней мере, – с горечью подумал Хью, – кошка всегда знает, что у нее на уме».

Итак, знаменитый последний «прием» тети Бекки подошел к концу – все его комедии и трагедии, фарсы и юмор, зависть и триумф; и можно заключить, что очень немногие вернулись домой такими же счастливыми, какими уходили. Возможно, два Сэма, которых не беспокоили ни любовь, ни амбиции и которые даже не подозревали, что над ними уже сгущаются темные тучи… Гэй Пенхаллоу… и, наверное, Питер, потрошивший содержимое своего багажа. По пути домой он сказал Нэнси:

– Нэнси… Нэнси, я влюбился… да, да, и это великолепно. Почему я раньше никогда не влюблялся?

Нэнси задержала дыхание, когда Питер на двух колесах сворачивал за угол.

– Что ты такое говоришь? В кого?

– В Донну Дарк.

– Донну Дарк! – Нэнси снова едва не задохнулась, когда Питер промчался чуть ли не в доле дюйма от упряжки старого Спенсера Хауи. – Но, Питер, я всегда считала, что ты ее ненавидишь.

– Я тоже. Но, дражайшая Нэнси, разве ты никогда не слышала поговорку: «От любви до ненависти один шаг»?

Большинство из тех, кто был на «приеме» в Соснах, вернулись домой, считая нелепым слух о близкой смерти тети Бекки. Любой, кто настолько полон энергии и коварства, непременно проживет еще много лет. Должно быть, Роджер ошибся.

Но Роджер, как обычно, оказался прав. Менее чем через неделю после знаменитого приема тетя Бекки умерла, очень тихо и без фанфар. И аккуратно. Тетя Бекки настаивала на том, чтобы умереть аккуратно. Она велела Амбросине постелить безупречно отглаженное покрывало, аккуратно подоткнув края, и свежую простыню без единой складочки.

– Я жила в чистоте, в чистоте и умру, – сказала тетя Бекки, сложив руки на покрывале. – И я рада, что умираю не во сне. Роджер сказал, такое возможно. Умирая, я хочу быть в сознании.

С жизнью она покончила. Оглядываясь назад в свой последний час, она понимала, сколь немногое на самом деле имело значение. Ненависть казалась теперь тривиальной, как и многое из того, что она любила. То, что некогда казалось ей великим, сделалось ничтожным, а некоторые пустяки обрели небывалую значимость. Что горе, что радость перестали волновать ее. Но хорошо, что она призналась в любви Кросби Дарку. Да, это принесло ей удовлетворение. Она закрыла запавшие старые глаза и больше их уже не открыла.

Конечно, на похороны явились все члены клана, за исключением одного; явилась даже миссис Алан Дарк, умиравшая от какой-то хронической болячки, но твердо решившая – во всяком случае, так говорили – жить, пока не узнает, кому достался кувшин Дарков. Исключением стал Том Дарк, лежавший в постели с вывихнутым плечом. Прошлой ночью, сидя на кровати, он раздумывал, как бы выведать секрет у Денди Дарка, и по рассеянности сунул обе ноги в одну пижамную штанину. И, встав, рухнул на пол, да так, что перепуганная жена поначалу решила, будто у него припадок. Немногие члены клана сочувствовали ему. Сам виноват, раз носит эти новомодные штучки. Будь на нем приличная ночная сорочка, ничего бы не случилось.

Текла Пенхаллоу, всегда выглядевшая так, будто у нее замерз нос, пришла на похороны в полном траурном облачении. Другие женщины смущенно подумали, что им, наверное, тоже следовало так поступить. Конечно, тетя Бекки терпеть не могла траур, называла его «отголоском варварских времен». Но мало ли что думал об этом Денди…

Все шло чинно и правильно – до последнего. Гроб тети Бекки, при жизни равнодушной к цветам, засыпали ими. Однако клан проявил уважение к ее запрету на вычурные цветы. Возлагали только букеты из собранных в старых собственных садах цветов, с таким запахом, который тетя Бекки знала – и, возможно, любила – всю жизнь.

Лежа в гробу, по мнению некоторых, чересчур дорогом, тетя Бекки, закутанная в кружевную шаль, с сомкнутыми бледными губами, за которыми навсегда скрылись все известные ей тайны клана, поражала некоей строгой красотой. Эта красота изумила родных, годами считавших ее всего лишь мрачной, неприятной старухой со спутанными волосами и морщинистым лицом. Кросби Дарк, устыдившийся ее признания в любви во время приема, теперь чувствовал себя польщенным. Любовь столь величественной пожилой королевы была под стать комплименту. Что до остальных, они взирали на покойную с интересом, уважением и куда более сильной печалью, нежели рассчитывали почувствовать. И не без толики ужаса. Казалось, она вот-вот откроет глаза, нацелит на них свой ужасный вопросительный взгляд и поразит каким-нибудь гадким вопросом. С нее станется.

Слез было пролито очень мало. Плакала миссис Клиффорд; впрочем, она заливалась слезами на любых похоронах. Грейс Пенхаллоу тоже плакала; это было так необычно, что ее муж раздраженно прошептал:

– Ты-то чего ревешь? Ты всегда ее ненавидела.

– Потому и реву, – в отчаянии ответила Грейс.

Она не могла объяснить, какой бесплодной казалась ей теперь эта застарелая ненависть. И от этой бесплодности ей стало грустно, будто она разом лишилась всего.

По мнению большинства, преподобный мистер Трэкли провел церемонию изящно и подобающим образом. Хотя, когда он читал панегирик, дядя Пиппин подумал: «Ох, ну вы и сгущаете краски». Все-таки тетя Бекки не была настолько святой. А когда мистер Трэкли упомянул, что тетю Бекки прибрал Господь, Утопленник Джон бесстыдно подумал: «И поделом». В отличие от священника, Уильям И. вовсе не был в этом уверен. Между прочим, тетя Бекки никогда не ходила в церковь. Впрочем, она – Пенхаллоу. Пенхаллоу после смерти могли попасть только в правильное место, успокаивал себя Уильям И.

Похоронная процессия из Сосен на кладбище в Роуз-Ривер была, как с гордостью сообщила Камилла Амбросине тем вечером, самой длинной из всех известных клану. Небо затянули густые облака, сквозь них то и дело пробивались лучи солнца; мелкий дождь, больше похожий на серый туман, иногда орошал спускавшиеся к гавани хвойные пустоши, успокаивая суеверных. Тетю Бекки похоронили на участке Теодора Дарка, рядом с мужем и детьми, под кустом цветущей спиреи. На старом кладбище царил пафос забытых могил. Здесь лежали мужчины и женщины клана, как одержавшие победу в жизни, так и потерпевшие поражение. Их причуды и приключения, интрижки и ошибки, удачи и провалы были погребены с ними и забыты. А теперь тетя Бекки займет место среди них. По завершении службы люди не спешили расходиться. Похороны в клане были не только похоронами, но и общественным мероприятием. Разбившись на небольшие группы, все мирно беседовали. Настроение улучшилось, все с облегчением вздохнули, узнав от Камиллы, что кошмарный некролог, зачитанный тетей Бекки на последнем приеме, был всего лишь очередным ее розыгрышем, чтобы в последний раз хорошенько напугать родных.

– Слава богу, – вздохнул Уильям И., не спавший ни минуты с тех пор, как услышал некролог.

На Денди Дарка все смотрели с особым уважением. Люди, обычно не замечавшие его, если только не сталкивались с ним нос к носу, теперь подходили поговорить. Он чувствовал свою значимость как владелец посмертной тайны, но не слишком зазнавался. Никто не сомневался, что он уже знает, кому достанется кувшин. Если ему не рассказала сама тетя Бекки, то он, разумеется, аккуратно вскрыл конверт вечером после приема. Пока шла похоронная служба, Артемас Дарк раздумывал, как бы напоить Денди и выудить из него секрет, но потом с огорчением понял, что это невозможно. Денди за всю жизнь не взял в рот ни капли спиртного. Слишком нездоровый – и трусоватый, думал Артемас. Тит Дарк размышлял, не пустить ли в ход доску Сэмов для спиритических сеансов. Она якобы творила чудеса. Но… не значит ли это связаться с темными силами? Мистер Трэкли определенно так думал.

Палмер Дарк и Гомер Пенхаллоу смущенно кивнули друг другу. Заметив это, юный Джимми Дарк громко мяукнул, но Палмер и Гомер сделали вид, что не слышали.

– Хорошо, что они наконец помирились, – сказал дядюшка Пиппин. – Не возьму в толк, зачем поддерживать старые, трухлявые раздоры.

– Мы делаем много такого, в чем нет никакого толка, – ответил Стэнтон Гранди. – Иногда вендетта привносит разнообразие в скучную жизнь.

Памятуя о ядовитых замечаниях тети Бекки, все ходили на цыпочках. Авель Дарк вернулся к покраске дома, Миллер Дарк взялся за историю клана и уже составил аккуратную генеалогическую таблицу. Крис Пенхаллоу не прикасался к скрипке. Утопленник Джон и Тит Дарк не сквернословили неделю – во всяком случае, их никто не слышал. Тит едва это выносил, но лицо Утопленника Джона сияло, когда он шел по кладбищу, топча захоронения, чтобы взглянуть на могилы Дженни и Эмми и прочесть собственную эпитафию. Амбросина Винкворт надела кольцо с бриллиантом – совершенно неуместно, считали все в клане. Миссис Тойнби Дарк преданно навестила могилу каждого из своих мужей. Между прочим, Нэн Пенхаллоу могла бы и не красить губы перед похоронами.

– Легкомысленная штучка, – заметила Рэйчел Пенхаллоу.

– Пытается флиртовать со всеми мужчинами – да даже с папой! – отозвалась миссис Уильям И.

– Недавно Маленький Сэм видел, как она в одном купальнике собирала на море моллюсков, – сказала Мерси Пенхаллоу.

– Да с нее станется собирать их и без купальника, – с горечью заявила миссис Клиффорд. – Что за пример для наших девушек! Что подумал о ней Маленький Сэм?

– Ну, вы же знаете мужчин, – фыркнула Мерси. – Он сказал, что костюм, конечно, не очень пристойный, но она бы выглядела неплохо, будь у нее ноги помясистее.

– Боже мой! – только и смогла выдохнуть миссис Клиффорд, но этого хватило.

Миссис Уильям И. мрачно глянула на Нэн, одетую в совершенно неподобающее, по ее мнению, платье.

– Я бы хотела, – горько сказала она, – спросить у этой девушки, готова ли она вот так, с голыми коленками, встретиться с Создателем.

– Нагая и смиренная, – невнятно процитировала миссис Клиффорд.

– О, по-моему, вы преувеличиваете, – проходя мимо, заметил Стэнтон Гранди. – Нагая, но не смиренная.

– Во всяком случае, у нее хорошие колени, – величественно произнесла миссис Уильям И., не желая позволять Стэнтону Гранди безнаказанно насмехаться над кем бы то ни было из Пенхаллоу.

Когда Хью снял шляпу перед молитвой, на голове у него торчком встал тот маленький непослушный вихор, и Джослин вновь охватило неразумное желание подойти и пригладить его. Позже она видела, как с Хью беседовала Полин, глядя в сторону Лесной Паутины. Это рассердило Джослин еще сильнее. Затем к ней подошел Сим Пенхаллоу и сообщил, что Хью якобы собирается продать Лесную Паутину. Сим смотрел на Джослин, явно ожидая увидеть, как она воспримет новость. Джослин сумела скрыть болезненное смятение, охватившее ее душу. Внешне она приняла новость равнодушно, а Сим гадко отомстил.

– Здорово ты все испортила, моя девочка.

Джослин, не говоря ни слова, отвернулась от него. Сим ушел, утверждая, что Хью повезло избавиться от этой, а Джослин смотрела на Лесную Паутину – мрачную, суровую и прекрасную на далеком холме. Ну конечно, конечно, Хью не продаст ее. Впрочем, разве Полин не говорила, что ни за что не станет жить на таком унылом холме?

Уже разлетелись преувеличенные слухи о ценности кувшина, за который коллекционеры якобы предлагали тете Бекки баснословные суммы. Еще один слух гласил, что кувшин достанется самому правдивому человеку в клане. Несколько мужчин собрались у могилы, чтобы обсудить это.

– Неужели нам придется прожить год, ни разу не солгав? – печально, но с намеком на хитрость в молодых синих глазах спросил дядюшка Пиппин.

– В таком случае нас мало останется, – сказал Стэнтон Гранди.

«Нас!» – с обидой подумал дядюшка Пиппин.

Пенни Дарк, как обычно, пошел взглянуть на надгробие, которое считал самым красивым на кладбище. Его установил Стивен Дарк в память о ненавистной супруге. Надгробие считалось одной из достопримечательностей Роуз-Ривер. На высоком пьедестале из белого мрамора в полный рост вытянулся ангел с распростертыми крыльями. Стивену Дарку – за всю жизнь не давшему жене ни одного лишнего цента – оно обошлось в тысячу долларов. Им восхищались те, кому не довелось увидеть надгробие в дождливый день. Тогда вода потоком лилась с носа ангела.

Пенни прошествовал мимо Маргарет Пенхаллоу, даже не заметив ее. Она подумала, что его кривые ноги кривее, чем обычно, а изогнутые брови показались ей отвратительными.

Адам Пенхаллоу помрачнел и не желал общаться. Вчера его жена родила близнецов. Не то чтобы Адам имел что-то против несчастных близнецов, но… «Не видать нам кувшина, – печально думал он. – Тетя Бекки терпеть не могла близнецов». Мюррей Дарк умудрился навестить несколько могил вместе с Торой и ушел домой весьма довольный.

Лунный Человек бродил по кладбищу и вел зловещие беседы с покойниками.

– Помнишь, Лиза, как я впервые поцеловал тебя? – обратился он к могиле женщины, умершей пятнадцать лет назад.

Завидев его, молодежь захихикала. По их мнению, Лунный Человек всегда был старым безумцем. Они не могли представить его молодым, с горящими глазами, жаждущими устами и в здравом уме.

– Как считаешь, о чем они думают там, внизу? – пугающе спросил он Уильяма И., который никогда не задавался подобными вопросами и дрожал при одной лишь мысли об этом. Освальд слишком уж близок с мертвыми. Они стояли возле могилы, на которой были начертаны печально знаменитые слова: «Она умерла от разбитого сердца». Девушка, чье разбитое сердце было спрятано в этом заброшенном углу, не принадлежала ни к Даркам, ни к Пенхаллоу – за эту милость благодарили Господа и те и другие. Но Лунный Человек нежно смотрел на старый замшелый камень. – По правде говоря, эти слова могли быть выбиты на многих плитах здесь, – сказал он. – Вот, например, твоя мать… твоя мать, Уильям И… разве не подойдут и ей эти слова?

Уильям И. молча удалился, а его место заняла Гэй Пенхаллоу, как всегда прелестная, в маленькой шляпке из черного бархата над счастливыми глазами, украшенной крошечными перышками – словно на миг присевшими черными бабочками. Слишком милая шляпка для похорон, отметили матроны. Но старый Лунный Человек улыбнулся ей.

– Не оставайся сегодня на танцах допоздна, – шепнул он. – Однажды танцы слишком затянулись, и… явился Сатана.

От его слов у Гэй по телу пробежала легкая дрожь. Откуда он узнал, что она собирается на танцы? Она тщательно скрывала это, зная, что многие в клане не одобрят поход на танцы сразу после семейных похорон. Странному Лунному Человеку все ведомо.

Лунный Человек повернулся к стоявшей неподалеку Амасе Тайлер и спросил:

– Ты уже думала, какой гроб тебе подойдет? Скоро он тебе понадобится.

Амаса, молодая и отличавшаяся цветущим здоровьем, презрительно улыбнулась. Но когда месяц спустя Амаса погибла в автокатастрофе, все вспомнили слова Лунного Человека и принялись качать головами. Откуда он знал? Что ни говори, а в этом его ясновидении определенно что-то есть.

Никто, как обычно, не обращал внимания на маленького Брайана Дарка. Тот попросил дядю взять его с собой на похороны. Поначалу Дункан Дарк отказался, но за мальчика вступился мистер Конуэй.

– О, возьмите малыша, – сказал он. – У него так мало развлечений.

И Дункан Дарк, пребывая – редкий случай! – в хорошем настроении, все же привез мальчишку.

Брайану, ничего не знавшему о тете Бекки, не было до нее никакого дела. Он хотел положить букетик полевых цветов на могилу матери: он всегда это делал, когда представлялась редкая возможность, поскольку у нее не было надгробия и к ней на могилу никто не ходил. Будь у нее плита, на ней вполне могла бы быть высечена все та же фраза про разбитое сердце, хотя Брайан ничего об этом не знал. Знал он лишь, что у него нет отца, что он – позор семьи и его никто не любит. Никто не заговорил с ним на похоронах – впрочем, не по злобе, а лишь потому, что о нем вообще не думали. Если бы подумали, возможно, заговорили бы, ведь все давно забыли о бесчестии несчастной Лоры Дарк, да и в любом случае, невзирая на все свои недостатки и предрассудки, считали, что винить в этом ребенка – жестоко. К тому же Дункан Дарк и сам был человеком малоприятным и мало кто из родственников хотел иметь дело с ним или его домочадцами. Но Брайан считал, это потому, что он – позор. Он хотел было подойти к группе мальчишек, но увидел среди них здоровяка Маршалла Трейси, который однажды в школе отобрал у него скудный обед и растоптал его. Поэтому Брайан не решился подойти. Так или иначе, мальчишки ему не обрадуются, он это знал. Он был застенчивым, хрупким, мечтательным созданием, и потому школьники над ним издевались. Ему не с кем было играть, и он почти всегда был одинок. Порой он с горечью мечтал хотя бы об одном товарище. Увидев, как добрая на вид женщина подошла к малышу Теду Пенхаллоу и поцеловала его, он почувствовал, как на глаза навернулись слезы. Теду не понравилось, но Брайан, не помнивший, чтобы его хоть раз в жизни целовали, завидовал ему. Ах, если бы понравиться кому-нибудь настолько, чтобы и его поцеловали… Казалось, мир полон любви, да только для него не хватает.

«У всех есть друзья, кроме меня», – думал он, кутаясь в изношенное пальтишко, и сердце его сжималось.

Положив букетик на могилу матери, он миновал Маргарет Пенхаллоу. Маргарет заговорила бы с ним, но Брайан прошмыгнул мимо, прежде чем ей это удалось. Ему нравилась ее внешность – добрые, красивые глаза, – но он был слишком робок и застенчив, чтобы остановиться. Маргарет когда-то знала и любила несчастную Лору Дарк; какая жалость, что у нее такой угрюмый и неприветливый ребенок. И какой-то болезненный с виду. Скорее всего, Алетея Дарк морит его голодом.

Придя на первые в своей жизни семейные похороны, Питер Пенхаллоу тут же угодил в сети возмущенной миссис Лойер Дарк из Саммерсайда, желавшей знать, почему он не явился к ней на ужин вечером в четверг.

– На ужин… на ужин? – рассеянно повторил Питер. – Ну… я не был голоден.

Он совсем забыл о ее проклятом ужине. Весь вечер четверга он размышлял, как бы ему завладеть Донной Дарк. Будь он твердо уверен, что она ответит ему взаимностью, он бы просто пошел к Утопленнику Джону и потребовал ее руки. Но прежде чем так поступить, надо знать наверняка. Потому теперь он смело подошел к ней на похоронах. Разумеется, они с Вирджинией были вместе. Прошлым вечером они тоже были вместе, поскольку шел дождь. Вирджиния и Донна всегда проводили дождливые вечера вместе; такова часть их ритуала. Они сидели у себя в «логове», как с удовольствием именовала это место Вирджиния. Воздух был пропитан ароматом курившегося фимиама – Вирджиния называла это «легким намеком на экзотическую романтику». Однажды Донна попробовала возжечь благовония дома, и Утопленник Джон вышвырнул курильницу в окно, заявив, что не потерпит у себя в доме эдакой вони.

Донна по-прежнему старалась хранить верность памяти Барри. С помощью сентиментальной Вирджинии ей удалось на час забыть о Питере и вспомнить Барри. Словно ветер разжег почти погасший огонь и на мгновение раздул из крохотного уголька неуправляемое пламя. Придя домой, она достала письма Барри и в тысячный раз перечитала их. Но они вдруг показались ей безжизненными – как шкатулка без драгоценностей, как опустевший флакон духов, как погасшая лампа. Яркая, огненная личность Питера Пенхаллоу прогнала бледный призрак, в который вдруг превратился Барри.

Вирджиния томилась подозрениями. Как посмел Питер заговорить с Донной? Еще и руку ей протянул!

А Донна взяла ее!

– Я думала, ты уехал в Южную Америку, – сказала Донна.

– Пришлось отложить поездку, – уставившись на нее, сказал Питер. – Думаю провести там медовый месяц.

– Ах, – проговорила Донна, глядя на него в ответ.

Глаза могут многое передать за одно-единственное мгновение, особенно если они похожи на два глубоких озера и в каждом по звездочке, а глаза Донны казались Питеру именно такими. А какой у нее привлекательный рот! Теперь он понимал, что всю жизнь искал лишь возможность поцеловать эти губы с ямочками в уголках. Конечно, нос у нее слегка кривоват, слишком похож на нос Утопленника Джона. В конце концов, он видел уйму гораздо более красивых женщин. Но Донна обладала какими-то чарами – мощными, сильными чарами. А голос! Столь сладкий, гортанный, тягучий и теплый. Голос, созданный для любви! Питера, никогда не знавшего страха, охватила дрожь. Будь он уверен в ней, он бы обнял ее и увел прочь с кладбища. Но уверенности не хватало, и, прежде чем он понял, что произошло, Вирджиния упорхнула вместе с Донной к семейному участку Ричарда Дарка, где должен был бы покоиться Барри. Его там не было, зато стоял памятник в его честь. По соседству был похоронен Нед Пауэлл. Вирджиния вот уже десять минут как преклоняла там колено, живописно окутанная черной вуалью.

– Прошлой ночью я проснулась, и мне показалось, я слышу, как он зовет меня, – пробормотала она слезливым голосом. Вирджиния умела по желанию наполнять голос слезами.

Донну посетило неведомое доселе чувство отвращения и нетерпения. Разве Вирджиния многим лучше старой кузины Матильды Дарк, постоянно причитавшей о своем дорогом покойном муже? Когда горе перестает быть прекрасным и граничит с глупостью? Донна знала: когда оно становится второстепенным – всего лишь отголоском настоящего горя. Однако она искренне любила Барри. Получив весть о его гибели, она так страдала, что ей казалось, боль разорвет ее на части. Ей казалось совершенно естественным посвятить всю дальнейшую жизнь его памяти. Что там декламирует Вирджиния, печально взирая на памятник Барри?

Ах, те старые стихи миссис Браунинг…

– Это ведь как будто о нас, Донна, дорогая? – всхлипнула Вирджиния.

Нетерпение возрастало. Когда-то эти стихи казались Донне прекрасными и проникновенными. И до сих пор казались, но применительно к кому-то другому, не к ней. Наступил какой-то таинственный час перемен. Все печали и бурная радость ее первой любви остались в книге, на последней странице которой наконец было начертано слово finis[18]. У Донны вдруг открылись глаза: знай она выражение «взрывная сила новой привязанности», то определила бы происходящее с ней именно так. Она увидела их с Вирджинией истинную суть. Они были лишь восторженными почитательницами скорби.

– В конце концов, – холодно заметила она, – мы-то не мертвы, знаешь ли.

– Да-а, – с неохотой признала Вирджиния. – Но после… смерти… Неда я несколько недель подумывала о том, чтобы утопиться. Об этом я тебе не рассказывала.

Наверное, это единственное, о чем Вирджиния ей не рассказывала. Донна вдруг подумала, что за десять лет не слышала от Вирджинии ни о чем, кроме как о ее тоске по Неду. Старая история, и очень скучная. Может, сердце Донны черствеет? Но бедняжка Виржиния и впрямь утомительна. К счастью, сама Донна мало говорила о своих чувствах к Барри. Теперь не придется краснеть за глупые душевные излияния; к счастью, она не знала, как часто глупости Вирджинии приписывали ей самой. Она сорвалась с места и зашагала прочь. В конце концов, Барри похоронен не здесь. Глупо стоять, всем видом изображая скорбь, у могилы его бабки и деда. Она ни на секунду не поверила, что Вирджиния всерьез собиралась топиться. Слишком уж она наслаждалась трауром и романтичным положением вдовы солдата, чтобы решиться на это. С каждой минутой Донна становилась все жестче и циничнее.

Навстречу ей брела тетушка Но – странная маленькая старушка в выцветшем черном платье и причудливой шляпке со вздыбившимся пучком искусственных ястребиных перьев. Тетушка Но утверждала, что в свои семьдесят пять прыгает как кузнечик, и большую часть времени занималась тем, что принимала в этот мир новых младенцев клана. Она со вздохом взглянула на надгробие бабушки Барри.

– Она была ему второй женой… но очень хорошей женщиной, – сказала тетушка Но. – Не правда ли, прекрасные похороны, мои дорогие? Хотя… не кажется ли вам, что чересчур… веселые?

– Таково было желание тети Бекки, – напомнила ей Донна.

Тетушка Но покачала головой. Но что она хотела сказать, никто так и не узнал, ибо в эту минуту разразился скандал и все бросились к воротам, где бушевала толпа мужчин. За воротами кладбища – какое счастье, что за воротами! – подрались двое: Перси Дарк и Дэвид Дарк, бывшие до этого друзьями. Багровые от гнева, скинув пальто и шляпы, они яростно лупили друг друга. Никто так и не понял, что стало поводом для драки, разве что кто-то ляпнул что-то о кувшине. От словесной перепалки они перешли к кулакам. Слышали, как Перси воскликнул: «Я собью с тебя спесь!» – и напал первым. Уильям И. попытался их остановить и в качестве благодарности получил кулаком в нос, отчего у него хлынула кровь и он на неделю утратил свои напыщенные манеры. Миссис Дэвид Дарк упала в обморок, а миссис Перси от стыда остаток лета никуда не ходила. Хотя в тот момент она повела себя превосходно. Не стала ни терять сознание, ни закатывать истерику. Не обратив внимания на судьбу Уильяма И., она храбро встала между дерущимися – пускай Дэвид попробует ударить ее. Прежде чем Дэвид мог принять или отклонить вызов, его с Перси схватили сзади и насильно развели по автомобилям. Схватка закончилась, но скандал продолжался. До исхода ночи по всему округу разошлись слухи о том, как двое Дарков подрались на похоронах тетки из-за ее имущества и женам пришлось их растаскивать. Потом им это припоминали годами.

– Хвала небесам, священник ушел до того, как они начали, – всхлипывала миссис Клиффорд.

Дядюшка Пиппин сделал вид, что он в ужасе, но про себя решил, что драка сделала похороны более интересными. Жаль, тетя Бекки не увидела, как святоша Дэвид и ханжа Перси мутузили друг друга. Темпест Дарк рассмеялся впервые с тех пор, как умерла его жена.

Донна и Вирджиния вместе шли домой. Вирджиния умудрилась рассказать Донне кое-какие странные байки о Питере – особенно россказни о том, как он «одичал» в Индии и обзавелся шестью темнокожими женами. Донна не поверила ни единому слову, но пока не осмеливалась защищать Питера. Ей не хватало уверенности в нем – особенно в том, что касалось его отношения к ней. Он вообще замечал ее? Она не доверится ему, пока не убедится. Пусть Вирджиния и дальше болтает.

– Похоже, собирается дождь, – сказала Вирджиния у ворот дома Утопленника Джона.

– Нет… нет, вряд ли… будет прекрасный вечер. Луна разгонит облака, – с уверенностью заявила Донна.

В эту минуту ей стало невмоготу выносить Вирджинию. К тому же она чудовищно проголодалась, а Вирджиния, которая ела мало, всегда заставляла Донну, отличавшуюся отменным аппетитом, чувствовать себя свиньей.

– Лучше бы сегодня не было луны. Ненавижу лунный свет – он всегда напоминает мне о том, о чем я хотела бы забыть, – печально и вопреки всякой логике сказала Вирджиния.

Она определенно ни о чем не желала забывать. Но Вирджинию не волновала логика, если на ум ей приходила трогательная – как ей казалось – фраза. Охваченная тревогой, она поплыла прочь в своем траурном облачении. На Донну явно что-то нашло. Но ведь это же не может быть связано с Питером… Глупо предполагать, что всему виной Питер.

Но это и правда был Питер. Донна наконец поняла это, когда переступила порог чопорного, благоустроенного дома Утопленника Джона. Она влюблена в Питера Пенхаллоу. А он, если верить глазам, влюблен в нее. И как с этим быть? Утопленник Джон учинит скандал. И он, и Текла не желали, чтобы она вновь выходила замуж за кого бы то ни было. Воображение отказывало ей, когда она пыталась представить себе сцены, которые они устроят, если она только заикнется о том, чтобы выйти за Питера Пенхаллоу. Впрочем, Питер пока что и не делал ей предложения. Возможно, никогда и не сделает. Кто это там смеется наверху? Ах, эта дурочка Текла! Вечно она пробовала какие-то новые причудливые методики оздоровления. Последнее веяние – десять минут смеха в день. Это действовало Донне на нервы, и она вышла к ужину в дурном настроении. Утопленник Джон тоже был не в духе. Вернувшись с похорон, он обнаружил, что заболела его любимая свинья, а браниться по этому поводу он не мог. Текла попыталась его задобрить; обычно это его успокаивало. Ему нравилось, когда его женщины считали нужным с ним повозиться. Но почему Донна этого не делала? Донна сидела молча, смотрела рассеянно, как будто его хорошее или дурное настроение не имело к ней никакого отношения. Утопленник Джон выплеснул раздражение, перемыв кости всем, кто был на похоронах, особенно Питеру Пенхаллоу. О Питере он выразился особенно красноречиво.

– Как бы он тебе понравился в роли зятя? – спросила Донна.

Утопленник Джон решил, что Донна шутит, и зашелся отрывистым смехом.

– Уж лучше дьявол, – заявил он, стукнув кулаком по столу. – Текла, этот нож когда-нибудь затачивали? Домом правят две женщины, и у мужчины уже нет приличного хлебного ножа!

После ужина Донна ушла. Просто не могла провести вечер в доме. Она чувствовала себя взвинченной, несчастной, одинокой. Что имел в виду Питер, когда упомянул медовый месяц в Южной Америке? Кто невеста? О, как она устала. Весь мир устал. Даже луна казалась всеми покинутой – вдова небосвода.

Донна брела петляющей тропинкой вдоль Розовой реки, пока не достигла укромного местечка, куда вела тропа. Здесь буйно разросся старый фруктовый сад, в глубине которого стоял полуразвалившийся домик. Дядюшка Пиппин называл его Домом влюбленных, потому что у местных парочек вошло в привычку сидеть на крыльце и обниматься. Сейчас там никаких парочек не было. И тут она столкнулась с Питером Пенхаллоу, только что пришвартовавшим лодку к ветке дерева и поднимавшимся по замшелой тропе. Они посмотрели друг на друга и поняли, что это Судьба.

Питер вернулся домой с похорон в черном отчаянии. Что же он за осел такой! Донна намеренно повернулась к нему спиной и ушла рыдать на могиле Барри – точнее, на его надгробии. Ее сердце до сих пор погребено там. Впервые услышав эти слова, якобы сказанные Донной, он расхохотался. Но теперь ему было не до смеха. Это настоящая трагедия.

В отчаянии он бросился к лодке молодого Джеффа и поплыл вниз по реке. Ему в голову пришла безумно романтичная идея – заплыть достаточно далеко, чтобы увидеть свет в окне Донны. Питер был настолько сражен любовью, что мог бы отважиться на любой сумасшедший подростковый поступок. День все тускнел и тускнел. Сначала река покрылась бледным золотом, потом стала как темное серебро, а теперь напоминала женщину, что ждет в темноте. В окнах домов, разбросанных по нежным бархатистым берегам, гасли огни. У него, Питера, не было дома. Кроме дома, в котором живет Донна. В котором она всегда будет ждать его. И вот он увидел, как она идет по извилистой дорожке.

Оправившись от шока, вызванного неожиданной встречей, они устроились бок о бок на ступенях Дома влюбленных между двумя цветущими кустами белой спиреи. Питер сказал:

– Добрый вечер, – хотя на самом деле хотел сказать: «Приветствую тебя, богиня!»

Донна вообще не помнила, что ответила.

Вокруг царила ночь, и легкий звездный свет, и напоенные ароматами ветра. Где-то через две фермы доверительно заявляла о себе на всю округу собака.

Теперь Донна знала, что Питер ее любит. Она разделит с ним страсти и чудеса его жизни – познает соблазн троп, где не ступала нога белой женщины, они вместе увидят девственные горные вершины, поднимаясь к закатным небесам, покорят горные пики в Дарьене, проведут ночи в джунглях – жаркие, благоухающие, пряные ночи – или под звездами пустыни… Разве она не слышит, как звенят колокольчики верблюдов?

– Думаю, я пьян с тех пор, как увидел тебя на приеме у тети Бекки – неделю назад, год назад, целую вечность… – сказал Питер. – Пьян твоими дьявольскими чарами, женщина. Подумать только, ведь я всю жизнь ненавидел тебя! Тебя!

Донна восторженно вздохнула. Это мгновение она должна сберечь навеки. Приключения… тайны… любовь – три самых важных слова в любом языке – все это вновь принадлежало ей. Сейчас она была совершенно, бесстрашно счастлива, будто снова помолодела, будто так и не усвоила горький урок, что радость смертна. Она не знала, что сказать, но слова, казалось, были не нужны. Она знала, что очень красива – носила красоту как облачение. И ночь тоже была прекрасна, и прогнившее старое крыльцо, и даже собака. Ну, а Питер… он – просто Питер.

Их овевал дувший с реки ветер.

– Чудесный ветер, не так ли? – спросил Питер. – Терпеть не могу безветренные вечера. Они кажутся совсем безжизненными. Когда дует ветер, я всегда чувствую себя в десять раз живее.

– Я тоже, – сказала Донна.

Десять восторженных, безмолвных минут они размышляли о том, как замечательно, что оба они любят ветер.

Из-за тучи выплыла луна. По всему старому саду играли блики серебристого света и эбеновые тени. Питер молчал так долго, что Донна, не выдержав, спросила, о чем он думает. Лишь бы вновь услышать любимый голос.

– Посмотри на темную тучу, что обнажает луну, – сказал Питер, понятия не имевший, как принято ухаживать за женщинами. – Почти как затмение.

– Со стороны луны она, должно быть, вся серебрится, – мечтательно проговорила Донна. – Наверное, это чудесно.

– Когда у меня появится самолет, мы поднимемся на нем к такой туче и посмотрим на нее со стороны луны, – заявил Питер.

Раньше он никогда не думал приобретать самолет, но теперь знал, что обязан это сделать и промчаться с Донной сквозь рассветные небеса.

– А тебе я подарю брошь в виде Южного креста. Или ты предпочла бы кушак в виде пояса Ориона?

– Ах, – сказала Донна. Она встала и протянула руки к луне, возможно сознавая, что у нее очень красивые руки. Они сияли, словно теплый мрамор, сквозь прозрачные рукава черного платья. – Как бы мне хотелось прямо сейчас взлететь туда.

– Со мной?

Питер тоже встал и схватил ее, будто прелестный темный цветок. Он целовал ее снова и снова. Донна отвечала на поцелуи – с бесстыдством, как сказала бы Вирджиния. Все мысли о Вирджинии, или Барри, или старых распрях улетучились. В великолепной ночи, сотканной из лунного света, тени и волшебства, остались лишь они вдвоем.

– Со мной? – повторил Питер.

– С тобой, – ответила Донна между поцелуями.

Глядя ей в глаза, Питер победоносно рассмеялся.

– Я единственный мужчина на свете, которого ты могла бы полюбить, – высокомерно и правдиво заявил он. – Скоро ли мы поженимся?

– Хи-хи, как романтично! – захихикала миссис Тойнби Дарк, уже десять минут стоявшая за углом старого дома и наблюдавшая за ними своими маленькими зловещими черными глазками.

– Хо-хо, моя дражайшая проныра, ты тут как тут, – сказал Питер. – Порадуйся со мной, вдова Тойнби, Донна пообещала выйти за меня.

– Значит, ее сердце воскресло, – произнесла миссис Тойнби. – Интересная задумка. Но что на это скажет Утопленник Джон?

Питер и Донна были не единственной парой, давшей друг другу обет верности той ночью. Это выражение использовала Гэй – по ее мнению, так куда чудеснее, чем просто «быть помолвленными». Нэн, собиравшаяся на танцы вместе с Гэй и Ноэлем, пошла с ней домой после похорон и по пути рассказала, что ее мать решила оставаться на острове, пока не прояснится ситуация с кувшином.

– Говорит, не вернется в Сент-Джон, пока не станет известно, кому он достанется. Бедная мамуля! Она точно сойдет с ума, если сама не получит его. Папа уехал по делам в Китай почти на весь год, так что он по нам скучать не станет. Мы снимаем комнаты тети Бекки в Соснах. Подумать только! Жизнь так коротка, а мне придется похоронить себя здесь на целый год. Кошмар!

Гэй была слегка обескуражена. Трудно сказать, отчего она вся похолодела, услышав, что Нэн задержится, но так и случилось. Почти всю дорогу она молчала и почувствовала облегчение, когда они дошли до Мэйвуда. При жизни Говарда Пенхаллоу Мэйвуд был одной из достопримечательностей клана, но теперь пребывал в запустении: черепица начала сворачиваться, просела крыша веранды, отчаянно требовался свежий слой краски. Весь сад зарос. Но это место, приютившееся под крутым холмом, поросшим темными елями, на берегу под сапфиром небес и вод, сохранило некую красоту, и Гэй очень любила его. Ее сердило и ранило, когда Нэн называла его живописными развалинами.

Но наряжаясь на танцы, она выкинула из головы и Нэн, и ее колкие замечания. Какое счастье прихорашиваться для Ноэля. Она выбрала шелковое платье цвета примулы и новые туфли на высоком каблуке. В этом платье она всегда чувствовала себя красивой. Накинуть через голову столь прелестное золотое одеяние, встряхнуть остриженными волосами, словно качающийся на ветру нарцисс, и посмотреть на получившееся чудо.

Все было прекрасно, пока не вошла Нэн и не встала рядом – возможно, намеренно. В легком платье, которое можно было бы сжать в ладони, – в дерзком, сияющем красном платье, расшитом серебристыми гроздьями винограда; на гладких пепельно-золотистых волосах – ободок в виде серебристо-зеленых листочков, украшенный одним алым бутоном. Гэй тут же поникла.

«Рядом с ней я выгляжу деревенщиной, – подумала она. – Вот и вся правда. Симпатичной – да, но деревенщиной».

И брови у нее казались такими черными и тяжелыми по сравнению с тонкими линиями над нежными глазами Нэн. Но Гэй взяла себя в руки: бледно-розовый румянец у нее на щеках был естественным, и как бы Нэн ни прихорашивалась, завиток возле ее уха напоминал бакенбарду. Гэй снова забыла о Нэн, когда выбежала к калитке в конце сада, где виднелся поворот дороги на Шарлоттаун; оттуда должен был появиться автомобиль Ноэля.

Пробегая мимо застекленного крыльца, она увидела Мерси Пенхаллоу и свою мать. Скорее всего, они – во всяком случае, Мерси – перемывали косточки Ноэлю. Когда Гэй только начала встречаться с Ноэлем, весь клан задрал носы и взвыл. Ах, если бы только люди перестали вмешиваться в чужие дела! Только подумать, все эти Дарки и Пенхаллоу – все в родстве друг с другом! – намекали, что Ноэль для нее недостаточно хорош. Не смей выходить замуж за кого-то, кроме члена королевского семейства! Порхая по саду на стройных золотистых ногах, Гэй фыркнула с легкой насмешкой.

Мерси Пенхаллоу еще не завела разговор о Ноэле. Они с миссис Говард во всех подробностях обсуждали похороны. Теперь же взгляд светлых, водянистых глаз Мерси остановился на Нэн, которая вышла на переднюю веранду покурить, к вящему ужасу любого прохожего из Роуз-Ривер.

– Она, верно, считает, что у нее красивая спина, вот и выставляет ее напоказ, – сказала Мерси. – Впрочем, быть скромной нынче старомодно.

Миссис Говард снисходительно улыбнулась. По мнению клана, миссис Говард вообще чересчур снисходительна. Вот поэтому между Гэй и Ноэлем Гибсоном все зашло так далеко.

– Она идет на танцы в загородном клубе Шарлоттауна с Гэй и Ноэлем. Я бы предпочла, чтобы Гэй не ходила сразу после похорон… но у молодежи о таких вещах теперь иное мнение, нежели у нас.

– Весь мир сходит с ума по танцам, – проворчала Мерси. – У нынешних молодых людей ни воспитания, ни морали. Что до Нэн, говорят, она хочет поймать мужчину. Только о мальчиках и думает, все время за ними бегает. Так мне говорили.

– В наше время девушки позволяли мальчикам самим за ними бегать, – улыбнулась миссис Говард. – По-моему, так веселее. Если хочешь, чтобы тебя поймали, всегда можно остановиться.

Мерси, которую никто никогда не «ловил», независимо от того, хотелось ей этого или нет, хмыкнула.

– Полагаю, Гэй все еще с ума сходит по Ноэлю? – сказала она. – Почему бы не положить этому конец, Люсилла?

Миссис Говард забеспокоилась.

– Как я могу? Гэй знает, что он мне не нравится. Но девочка так увлечена. Когда я упомянула что-то о его родословной, она ответила: «Мамочка, дорогая, Ноэль же не лошадь».

– А ведь Роджер так по ней сохнет! – застонала Мерси. – Прекрасный молодой человек с кучей денег. Он бы мог дать ей все…

«Кроме счастья», – печально вздохнула про себя миссис Говард, но вслух ничего не сказала, потому Мерси продолжала:

– У Ноэля, кроме жалованья, ни гроша за душой, и сомневаюсь, что когда-нибудь будет больше. К тому же кто такие эти Гибсоны? Обыкновенные выскочки. Интересно, что подумал бы об этом ее бедный отец.

Миссис Говард вздохнула. В отличие от некоторых членов клана она была не особенно искушенной. Она не хотела, чтобы Гэй выходила замуж за Роджера, если не любит его, только ради денег. И в том, что у Ноэля не было денег, она его не винила. Значительно большее значение для нее имело его гибсоновское происхождение. Миссис Говард куда лучше Гэй знала Гибсонов. И, несмотря на шпильку дочери по поводу родословной, все же придерживалась старомодного убеждения, что кровь имеет значение. Впервые увидев Ноэля, она подумала: «Не следовало бы юноше так смотреть. И у него гибсоновский рот».

Но она не вынесла бы ссоры с Гэй. Гэй – все, что у нее есть. Мерси этого не понять. Не так-то просто «положить конец» чему бы то ни было. Юность и милые манеры Гэй скрывали сильную волю, а миссис Говард не смогла бы сделать дочь несчастной.

– Может, он всего лишь заигрывает с ней, – сказала Мерси в ответ на вздох. – Гибсоны очень непостоянны.

Это миссис Говард тоже не понравилось. Невозможно даже представить, чтобы Гибсон «всего лишь заигрывал» с Пенхаллоу. Ей претил намек на то, что он может бросить Гэй.

– Боюсь, он чересчур серьезен. Думаю… уверена, что они почти помолвлены.

– Почти помолвлены! Люсилла, милая, не говори глупостей. Пара либо помолвлена, либо нет. Будь Гэй моей дочерью…

Миссис Говард скрыла улыбку. Да уж, будь Гэй дочерью Мерси, к ней не подступился бы ни Ноэль, ни любой другой юноша. Бедняжка Мерси! Такая невзрачная. Да еще этот ужасный второй подбородок! И лицо, все черты которого как будто побаивались друг друга. Миссис Говард чувствовала к ней самодовольную жалость вчерашней красавицы, на которую по-прежнему было весьма приятно смотреть.

Миссис Говард определенно была самой популярной женщиной в клане. Где бы она ни была, она всегда оказывалась в правильном месте, не поднимая по этому поводу суеты. Как правило, она выигрывала все споры, потому что никогда не спорила, а лишь улыбалась. Она ничего не знала о множестве вещей, но знала многое о любви и кухне, а с таким знанием женщина может добиться больших успехов. Она не была, как многие, подругой, что гладит против шерсти, давая то тычок, то шлепок; но что-то в ней побуждало людей поверять ей тайны – свои прекрасные тайны. Тетя Бекки всегда льстила себе, полагая, что все секреты клана доходят до нее раньше, чем до остальных, но миссис Говард нередко опережала тетю Бекки.

Даже Стэнтон Гранди, редко отзывавшийся о женщинах хорошо, поскольку должен был поддерживать репутацию человека, отличавшегося саркастическим чувством юмора, говорил о миссис Говард, что Господь в кои-то веки знал, что делает, когда сотворил женщину.

Кое-кто считал, что миссис Говард одевается слишком броско для вдовы ее лет, но миссис Говард в ответ на это лишь смеялась.

– Я всегда любила яркие цвета и буду носить их до смерти, – отвечала она. – Можете похоронить меня в черном, если угодно, но пока я дышу, буду носить голубое.

– Кстати, о Роджере, – сказала Мерси. – Что-то он мрачноват последнее время. И тощий как скелет. Страдает по Гэй? Или слишком много работает?

– Боюсь, всего понемногу. На прошлой неделе умерла миссис Гэйтвэй. Никто на всем белом свете не сумел бы спасти ее, но Роджер очень тяжело воспринимает потерю пациента.

– Он чувствует острее, чем другие врачи, – сказала Мерси. – Гэй – слепая маленькая гусыня, если променяет его на Ноэля. Больше мне сказать нечего.

Мерси было что еще сказать, но миссис Говард ловко перевела разговор с неприятной темы на кувшин тети Бекки. Двое жильцов миссис Адам Пенхаллоу в Индиан-Спринг, Джеральд Элмсли и Гроссет Томпсон, поругались друг с другом и съехали. Бедная миссис Адам, ей и так трудно сводить концы с концами. Мерси об этом слышала?

– Но, боже мой, почему Джеральд и Гроссет поругались из-за кувшина? – спросила Мерси. – К ним он не имеет никакого оношения.

– О, Джеральд проводит время с Верой Дарк, а Гроссет помолвлен с Салли Пенхаллоу. – Вот и все объяснение, но кошелек миссис Адам от этого полнее не станет.

– Я считаю, что кувшин еще сведет кого-нибудь с ума, – заключила Мерси.

Стоя у ворот под старой сосной, напоминавшей мрачного, печального священника в черном, Гэй высматривала Ноэля. Сколько вечеров она вот так ждала его? В спокойной вечерней тишине эхом разносился по берегу вдоль реки громоподобный смех Утопленника Джона. Гэй возмутилась. Она пришла сюда мечтать о Ноэле и желала слышать лишь прекраснейшие нежные звуки – тишайший шепот деревьев, едва различимый стон прибоя, воздушные вздохи ветра. Самые дорогие полчаса целого дня – нежные золотые сумерки, перед тем как по-настоящему стемнеет. Она хотела полностью посвятить это время Ноэлю: она была молода и влюблена, и не забудьте, что на дворе стояла весна. Конечно, именно в этот момент Утопленнику Джону приспичило зареветь на весь свет, да еще откуда ни возьмись явился Роджер и встал рядом, глядя на нее с высоты своего роста. Высокий мрачный Роджер, весь в шрамах! Во всяком случае, Гэй считала, что его вытянутое лицо и копна темно-рыжих волос выглядят мрачно в сравнении с элегантностью и аккуратностью Ноэля. И все же ей очень нравился Роджер, и нравился бы еще больше, если бы клан не хотел, чтобы она вышла за него замуж.

Роджер посмотрел на нее – на ее подстриженные, блестящие, золотисто-каштановые волосы. Изящные черные брови. Бархатистые глаза в обрамлении густых ресниц. На ямочку под самым прелестным алым ротиком. Кремовый изгиб шеи над вырезом золотого платья. Малышка Гэй была робка, прекрасна и своевольна, как апрель. Разве можно ее не любить? Всем своим видом она призывала: «Приди и полюби меня». Как мягок и нежен ее голос – один из немногих женских голосов, который он слушал с удовольствием. Роджер очень критично относился к женским голосам и проявлял к ним особую чувствительность. Ничто – даже неприятный облик – не ранило его так сильно, как неприятный голос.

В руке она как будто скрывала какой-то дар – если бы она только раскрыла ладонь и отдала ему! Он давно не надеялся на это, знал, что мечты в ее глазах не о нем. Он прекрасно знал, что она ждет здесь другого, по сравнению с которым он, Роджер, всего лишь тень и марионетка. Внезапно он осознал, что прожил тридцать два года, а Гэй – всего восемнадцать.

Почему же его угораздило влюбиться в Гэй, хотя десятки девушек готовы были броситься ему в объятия и он знал об этом? Но ничего не попишешь. Он правда любил ее. И желал ей счастья. Какая радость, что кто-то в мире может быть так счастлив, как счастлива Гэй. Ну, если этот мальчишка Гибсон когда-нибудь перестанет делать ее счастливой!..

– Эта старая калитка еще здесь. Я думал, твоя мать собиралась убрать ее.

– Я ей не позволю, – сказала Гэй. – Это моя калитка. Я люблю ее.

– Я вообще люблю калитки, – сумасбродно заявил Роджер. – Калитка манит, словно обещание. За ней, возможно, скрывается нечто удивительное, и путь туда открыт. Калитка – это тайна, символ. Что обнаружим мы с тобой, Гэй, если откроем эту калитку и войдем?

– Небольшую зеленую лощину с белыми фиалками на закате, – рассмеялась Гэй. – Но мы не пойдем туда, Роджер. На траве роса, и я испорчу новые туфельки.

Смеясь, она посмотрела на него – всего на мгновение, но именно в это мгновение за поворотом мелькнула машина Ноэля, и она пропустила ее. Когда она вернулась в дом, оставив Роджера у закрытой калитки, Ноэль сидел на крыльце вместе с Нэн. Раньше они не встречались, но уже как будто знали друг друга всю жизнь. И Нэн смотрела на Ноэля взглядом, от которого мужчины мгновенно таяли, хотя на женщин он действовал не так. По телу Гэй пробежала странная ледяная дрожь.

– Я тут спрашивала Ноэля, не завивает ли он волосы щипцами, – в своей ленивой, нахальной манере сообщила Нэн.

На танцах Гэй забыла и о дрожи, и о прочих неприятностях. Ноэль говорил ей чудесные слова, а выглядел еще чудеснее, а когда в разгар веселья они присели в тенистом уголке балкона, ее чаша наполнилась до краев. Потому что Ноэль шепотом задал ей вопрос, а она, улыбаясь, краснея, с комом в горле, глядя ему в глаза, едва не разрыдалась и прошептала ответ. Теперь они больше не были «почти» помолвлены.

Остаток вечера Гэй парила – или ей казалось, что парила, – в розовом тумане столь редкого и изысканного рода, что простым словом «счастье» его не назовешь. По пути домой они оставили Нэн в Соснах и поехали вместе в Мэйвуд. Они никак не могли расстаться. Какое несравненное счастье, что совсем скоро они вновь встретятся. Они стояли под большой, поздно расцветшей яблоней на повороте тропы, среди мягких теней дрожащей в лунном свете листвы. Ночь, полная тайн и чудес, – никогда прежде не было, не могло быть такой ночи! Сколько очарованных влюбленных стояли здесь вот так, сколько клятв шептали под звездами, спрашивала себя Гэй, отдавая Ноэлю губы, алые, как сама роза любви. Старое дерево вдруг качнуло над ними ветвями, словно в знак благословения. Столько влюбленных стояли под ним, сколько же поцелуев оно видело? Многие из этих целующихся губ давно обратились в пепел. Но каждую весну чудо любви вновь и вновь возрождалось.

У себя в спальне Гэй разделась в свете луны. Высыпала лепестки белых июньских роз, украшавших ее, в голубой кувшинчик на столе. Отец подарил ей этот кувшинчик, когда она была ребенком, и сказал бросать в него по пригоршне розовых лепестков за каждый счастливый день в ее жизни. Теперь кувшин был почти полон. Осталось место лишь для одной пригоршни. Гэй улыбнулась. Эту пригоршню она добавит в день свадьбы и запечатает кувшин навсегда как символ своего девичества.

Конечно, она не спала. Жаль было бы тратить даже мгновение такой ночи на сон. Куда приятнее лежать и думать о Ноэле. Даже начать планировать свадьбу. Она состоится осенью. Свадебное платье – шелк цвета сливок в тон ее коже («Твоя кожа как лепестки белого нарцисса», – сказал ей Ноэль), блестящие шелковые чулки, кружево, подобное морской пене, тонкое платиновое кольцо… «прелестная миссис Ноэль Гибсон»… «одна из самых очаровательных невест сезона»… маленький домик где-нибудь, возможно, одно из чудесных новых бунгало, с желтыми занавесками на окнах, словно лучи солнца, и желтыми тарелками на столе, как круги солнечного света. А напротив нее сидит Ноэль.

– Малышка… – Она слышала его слова под яблоневым деревом.

Он смотрел в ее темные, как озера, глаза. Как удивительно, как невероятно, что из целого мира, полного красивых девушек, готовых сказать ему «да», он выбрал ее.

Всего разок припомнила она предупреждение Лунного Человека: «Не будь слишком счастливой». Бедный старый сумасшедший Лунный Человек. Как будто возможно быть слишком счастливой! Как будто Богу не нравилось видеть человеческое счастье! Так ведь люди созданы, чтобы быть счастливыми.

«Я буду всегда любить эту ночь, – подумала Гэй. – Восьмое июня навсегда останется прекраснейшим числом в году. Я всегда буду отмечать его каким-то собственным чудесным, тайным способом».

И они всегда будут вместе. Всегда. В горе и в радости. Рассветы и сумерки будут оттого прекраснее, что они вместе.

«Если бы я умерла, – подумала Гэй, – а Ноэль пришел и взглянул бы на меня, я бы вновь ожила».

На следующий день Нэн позвонила Гэй по телефону.

– Думаю, мне нравится твой Ноэль, – протянула Нэн. – Пожалуй, отберу его у тебя.

Гэй победоносно рассмеялась.

– Не сможешь, – сказала она.

Не одна Гэй бодрствовала той ночью. Не спали и Донна с Питером. Миссис Дэвид Дарк и миссис Палмер Дарк оцепенело лежали подле своих храпевших супругов, опозорившихся после похорон, и размышляли, отчего так тяжела жизнь приличных женщин, всегда старающихся поступать правильно. Вирджинии не давало заснуть беспокойство. Миссис Тойнби Дарк лелеяла свою ядовитую злобу. Полин Дарк гадала, получит ли Хью наконец развод. Тора Дарк тревожно ждала возвращения домой пьяного, склонного к насилию мужа. Оба Сэма спали, не зная, впрочем, что у них как раз были причины бодрствовать. Хью Дарк и Роджер Пенхаллоу крепко спали. Спал даже Уильям И., приложив припарку к разбитому носу. В целом преимущество было на стороне мужчин, если не считать тетю Бекки, которая спала без сновидений в своей могиле на аккуратном кладбище Роуз-Ривер, уравнивая счет для женщин.

Джослин тоже не могла заснуть. Она легла и беспокойно вертелась часами. Наконец она тихо поднялась, оделась и выскользнула из дома на берег. В лощинах между дюнами плескался лунный свет. Прохладный ветер, гнездившийся в травах на красных склонах холмов, приносил тонкий, холодный, сладкий аромат ночи. Вдоль берега мерцала рябь прибоя, а над гаванью, словно мираж, висел туман. Вдали слышалось печальное биение сердца моря, что стучало тысячи лет.

Она чувствовала себя старой, и холодной, и глупой, и пустой. А вдруг Хью на самом деле любил Полин и хотел свободы? Что ж… Почему нет? Разве она не любила Фрэнка Дарка? Почему бы не мыслить философски: «Что ж, если Хью получит развод, я тоже буду свободна, и, возможно, Фрэнк вернется…» Нет, она не могла так думать. Подобные мысли как будто пятнали и обесценивали высокое пламя любви, которое она годами поддерживала в сердце.

Над дюнами занимался рассвет, и песчаные травы тихо подрагивали. Она пошла домой. Она не думала, что встретит кого-нибудь в столь ранний час, но кто, как не тетушка Но, согбенная, укутанная с головой в серую шаль, торопливо шла по безмолвному, побелевшему от утренней росы пастбищу Эла Грискома. Маленькие хитрые глазки с любопытством уставились на Джослин. Она казалась одновременно невероятно старой и таинственно молодой.

– Вы сегодня рано, миссис Дарк.

Джослин ненавидела, когда ее называли миссис Дарк, так же как ненавидела забирать с почты письмо, адресованное «миссис Хью Дарк». Однажды, после того как ей пришлось подписать какой-то юридический документ «Джослин Дарк», она отбросила ручку, поднялась, и губы у нее побелели, как снег. Из всего клана только тетушка Но называла ее «миссис Дарк». Но грубить тетушке Но не было причин.

– Вы тоже, тетушка.

– Ах, я вообще не ложилась. Всю ночь провела у Форест Майерсов. Родилась девочка – милая малышка, но, боюсь, унаследовала майерсовский рот.

– А как Элис?

– У Элис все хорошо, но ей ужасно себя жалко. Впрочем, все прошло не так плохо. Никаких воплей. Приятно помочь женщине вот так разрешиться от бремени. Я могла бы так же помочь тебе в том доме… – тетушка Но махнула рукой в сторону далекой Лесной Паутины, вырисовывавшейся в бледно-сером свете на вершине холма, – если бы ты повела себя иначе. Я не раз принимала роды в том доме. Я была там, когда на свет появилась Клара Треверн. Какое было время! Старый Корнелий – но он тогда был молодым Корнелием – прямо с ума сходил. Как будто прежде ни у кого не рождались дети. В конце концов мне пришлось заманить его в подвал и запереть там, иначе ребенок никогда бы не родился. Бедная миссис Корнелий не могла сосредоточиться из-за его воплей. Клара была последним ребенком в Лесной Паутине. Пора бы уже появиться следующему. Но все может быть. Слыхала, Хью собирается получить развод у янки. Если так, Полин не позволит ему ускользнуть во второй раз. Но у нее никогда не будет таких детей, какие были бы у тебя, Джослин. Она фигурой не вышла.

Маленькому Брайану Дарку пришлось после похорон идти домой пешком, поскольку у дяди Дункана появились какие-то дела в городе.

– Не забудь перед дойкой собрать камни с поля, – велел дядя.

У Брайана не бывало ни дня, ни даже полдня, чтобы поиграть. Он очень устал, потому что собирал камни весь день с раннего утра, и хотел есть. Точнее говоря, он всегда хотел есть, но сердечный голод был хуже физического. У его мамы нет надгробия. Сможет ли он, когда вырастет, заработать достаточно денег, что поставить его?

Добравшись до уродливого желтого дома Дункана Дарка в окружении чахлых деревьев, он переоделся из поношенного «выходного» костюмчика в рабочий и пошел в поле собирать камни. Собирал их до самой дойки. Сердце у него болело не меньше, чем спина. После он помог мистеру Конвэю доить коров. Мистер Конвэй был единственным знакомым Брайану наемным рабочим, которого называли «мистер». Он говорил, что не станет трудиться на того, кто отказывается звать его мистером. Честное слово, чем он хуже любого из хозяев? Брайану нравился мистер Конвэй; тот походил скорее на опустившегося поэта, нежели на наемного рабочего. У него была копна волнистых темно-рыжих волос, обвислые усы, козлиная бородка и круглые, яркие карие глаза. Он приехал из Новой Шотландии и называл себя «синеносым»[19]. Брайан никак не мог понять почему, ведь нос у мистера Конвэя был совсем не синий. Скорее красный.

После дойки тетя Алетея, высокая, светловолосая, неряшливая женщина, всегда находившая повод поворчать, велела ему сходить в бухту Малой Пятницы и спросить, не продаст ли кто из Сэмов им трески.

– И поторопись, – наказала она. – Не болтайся, где попало, а не то тебя заловит Лунный Человек.

Она никогда не уточняла, что случится, если его «заловит» Лунный Человек, вероятно считая, что неизвестное всегда пугает сильнее, чем известное. Про себя Брайан верил, что Лунный Человек зажарит его в масле и обглодает косточки. Лунного Человека он теперь страшился пуще дьявола. Когда-то он ужасно боялся дьявола. Кто-то сказал ему: если у мальчика нет отца, значит, отец его – дьявол и однажды ночью он явится и заберет его. После этого Брайан долго не мог спать ночами от ужаса. Но мистер Конвэй заверил его, что дьявола не существует, и столько раз приправил свою речь «чессловом», что Брайан поверил. Он хотел верить. Но мистер Конвэй так же отозвался и о небесах, а это не слишком хорошо: выходит, Брайан никогда вновь не увидит маму. Мистер Конвэй не стал заходить слишком далеко, утверждая, что Бога нет. Он даже признавал, что, по всей вероятности, тот существует. Кто-то же должен управлять делами, хоть и не слишком успешно.

– Видно, Бог молод и еще не выучился как следует дела делать, чесслово, – сказал мистер Конвэй.

Брайан и сам был слишком мал, чтобы возмутиться подобному заявлению. Ему даже нравилась мысль, что Бог молод. Он-то всегда воображал Бога суровым бородатым стариком.

Если бы Брайан не так сильно устал, прогулка до бухты Малой Пятницы доставила бы ему удовольствие. Он любил смотреть, как в синих сумерках расцветали огни гавани. Любил наблюдать за таинственными кораблями, выплывавшими за песчаные дюны к неизведанным заколдованным берегам. Обычно он выбирал тот, который выходил за косу, и в своих фантазиях отправлялся вместе с ним. Добравшись до бухты, он нашел Большого Сэма в одиночестве и в дурном настроении. Надвигалась беда; различные знаки и знамения указывали на это уже несколько дней. Он больше не мог закрывать на них глаза. Соленый, его пес, тоскливо выл весь прошлый понедельник. Во вторник Маленький Сэм разбил зеркало, глядя в которое брился сорок лет. В среду Большому Сэму не удалось поднять замеченную им булавку. В четверг он прошел под лестницей Тома Эпплби на фабрике, а в пятницу – ну надо же, в пятницу! – оба Сэма за ужином умудрились одновременно опрокинуть солонку.

Большой Сэм упорно не желал поддаваться суеверию. Разве рассыпанная соль и разбитые зеркала что-то значат для доброго пресвитерианца? Но он верил в сны – это оправдывала Библия. А в ночь после смерти тети Бекки ему приснился кошмар: он видел, как полная луна, то чернея, то краснея, будто сырое мясо, все больше приближалась к земле. Едва она оказалась так близко, что ее можно было бы коснуться, он проснулся с мучительным воем, нарушившим тишину весенней ночи в бухте Малой Пятницы на несколько ярдов вокруг. Большой Сэм сорок лет вел тщательный, подробный дневник сновидений. Просмотрев его, он пришел к выводу, что ему никогда еще не снились столь зловещие сны.

А еще этот странный звук, доносившийся среди ночи с залива. Когда Старая леди залива кричит словно ведьма, кому-то предстоит испить чашу скорби.

– Маленький Сэм ускользнул куда-то после ужина, – сказал он Брайану. – Я и сам думал сходить наловить устриц. Но не пошел. Подустал я что-то. Начинаю чувствовать свои лета. Но ключ от рыбного сарая при мне, я принесу тебе треску. Хотя они все великоваты для тебя, не донесешь. Оставайся, отведай похлебки из моллюсков. Немного еще осталось. Признаю, этот парень умеет ее готовить.

Брайан с радостью отведал бы похлебки, поскольку ужина ему досталось кот наплакал, но уже темнело. Надо поспешить домой, пока совсем не стемнело. Ему было страшно. Он стыдился собственной трусости, но ничего не поделаешь. Порой он думал, что, если бы кто-нибудь любил его по-настоящему, он многого бы не боялся. Он выглядел таким маленьким и грустным, что Большой Сэм дал бедняге никель на шоколадку в лавке вдовы Терлиззик по дороге домой. Но Брайан не стал заходить туда. Ему не нравилась ни вдова Терлиззик, ни шумная толпа зевак, собиравшаяся летними ночами в ее лавке. Он поспешил домой, волоча тяжелую треску, и его сразу отправили спать – завтра придется встать в четыре утра, чтобы помочь мистеру Конвэю отвести на рынок телят. Брайан хотел бы немножко посидеть под большой яблоней, поиграть на варгане. Ему нравилась старая яблоня. Она казалась ему другом – будто огромное, доброе, душистое, цветущее существо простирало над ним руки в знак защиты. И он любил играть на варгане. Однажды он играл на варгане вечером в доме, где сажал картошку, и двое молодых людей – в том числе девушка в белом платье – танцевали под его музыку в залитом лунным светом саду. Это был редкий момент красоты в его жизни. Теперь, играя на варгане, он вновь видел, как они танцуют, танцуют, танцуют… С изяществом кружащихся на ветру листьев, таинственных, белых и прекрасных, под его волшебную мелодию.

Но тетя Алетея была неумолима, и Брайан взобрался по лестнице на кухонный чердак, который ненавидел и где всегда спал один. Он боялся, что там водятся крысы. В этой комнатушке ему нравилось лишь одно – из окна открывался вид на море и окутанный синим туманом мыс, а за ним – великолепные закаты. Сегодня небо заливал розовый с золотым свет, и под ним чернело море. В окне дома Доллара напротив мерцала лампа с розовым абажуром. Он любил смотреть, как ее свет образует большое светящееся пятно в темноте. Когда она вдруг погасла, он почувствовал себя чудовищно одиноким. На глаза навернулись слезы. Он был так мал, так одинок в огромном, мрачном, враждебном мире. Брайан поднял взгляд к небу. Как темна ночь! Как пугающе ярко светят звезды!

– Дорогой Боженька, – прошептал он, – дорогой юный Боженька, прошу, не забывай обо мне.

Он прилег на жесткий матрас. Хорошо, что луна еще не светит. Его пугали лунные ночи на чердаке. Свисавшие с балок вещи принимали зловещий облик. А дыра в стене, что вела на чердак главного дома – без пола, – в лунные ночи становилась совсем жуткой, черной и угрожающей. Мало ли что может выскочить из такой дыры? В темноте он хотя бы не видел ее. Заснул он далеко не сразу, но все-таки заснул – и примерно в то же время в бухте Малой Пятницы Маленький Сэм вернулся домой.

На похоронах Маленький Сэм услышал, что лотерея, на которую он приобрел билет у Моузи Готье, должна состояться этим вечером. Потому после ужина решил пройтись до Чэпел-Пойнт и узнать, насколько ему повезет.

Повезло.

Большой Сэм крепко спал у себя на койке, а Горчица свернулась золотистым калачиком у него на животе. Маленький Сэм развернул принесенный им сверток, с сомнением оглядел его и прикинул, как вещица будет смотреться на каминной полке. С одной стороны, ему нравилось. С другой – что-то его беспокоило.

– Хорошая у нее фигура, – размышлял он, пытливо поглядывая на спящего Большого Сэма. – Но вот как он ее воспримет… не знаю. И священник тоже.

Эти размышления не помешали Маленькому Сэму заснуть. Он сразу провалился в сон, и Аврора, богиня рассвета, всю ночь стояла, словно часовой, на полке, и именно на ней остановился взгляд Большого Сэма, стоило ему утром открыть глаза. Красивая гибкая фигурка стояла на цыпочках в красно-золотом луче всходившего над гаванью солнца.

– Что за чертовщина? – удивился Большой Сэм, думая, что еще спит. Он вскочил с койки, потревожив возмущенную кошку, и подошел к камину. – Это не сон, – изумленно проговорил он. – Это статуйка… голая статуйка!

Соленый, свернувшийся у ног Маленького Сэма, соскочил на пол и погнался за Горчицей. Кошка ему нравилась, но он не потерпит, чтобы она вот так сидела на полу и глазела на него. От шума Маленький Сэм проснулся, сел, зевая, и поинтересовался, в чем дело.

– Сэмюэль Билби Дарк, – угрожающе произнес Большой Сэм, – что это такое?

– Сэмюэль Фемистер Дарк, – передразнил его Маленький Сэм, – это алебастровая статуэтка. Из настоящего алебастра. Пятый приз на церковной лотерее, вчера выиграл. Красивая, скажи?

– Красивая? – прогремел голос Большого Сэма. – Красивая?! Непристойная и гадкая, вот она какая. Ты сейчас унесешь ее и забросишь в море так далеко, как только сумеешь.

Если бы Большой Сэм не вспылил, вполне вероятно, Маленький Сэм поступил бы именно так. Вид статуэтки все же немного беспокоил его, как и мнение по этому поводу мистера Трэкли. Но не позволять же такому коротышке, как Большой Сэм, запугать себя! И он дал ему это понять.

– И не подумаю, – холодно возразил он. – Она останется там, где стоит. Тоже мне, затеял балаган. Прекрати себя накручивать.

Скудные локоны Большого Сэма не выказывали намерения накручиваться, зато рыжая борода чуть не трещала от негодования. Рассвирепев, он принялся мерить шагами комнату, кусая то правую руку, то левую. Соленый улизнул в одну сторону, Горчица – в другую, давая Сэмам возможность как следует поругаться.

– Низзя иметь никакие статуйки, тем более голые. Это против Закона Божьего. «Не сотвори себе кумира…»

– Бог ты мой, не я же ее изваял и поклоняться ей не собираюсь…

– Это пока… это пока. Да еще католическая безделушка. Небось это Дева Мария.

В этом Маленький Сэм сомневался. Его воспитали в доброй пресвитерианской ненависти к католикам и всему тому, что они делали и говорили, но он и подумать не мог, что они зайдут настолько далеко, чтобы представить деву Марию полностью раздетой.

– Да нет, что ты! Смотри, ее имя вот здесь, на подставке, – Аврора. Просто девица, и все.

– Как ты думаешь, апостол Павел носил с собой такое? – потребовал ответа Большой Сэм. – Или… – что для Маленького Сэма, скорее всего, важнее, – бедная тетя Бекки, которая еще не остыла в могиле?

– Вряд ли. Святой Павел ненавидел женщин так же, как ты. А что касается тети Бекки, нам ведь кувшин не светит, так чего ж волноваться? Хватит грызть кулаки, притворись, что ты взрослый, даже если это не так, Сэмми. Покажи, что умеешь одеваться сам, как мужчина.

– Спасибо. Спасибо. – Большого Сэма охватило зловещее спокойствие. – Я рад оказаться в одной лодке с апостолом Павлом. Моим поведением управляет совесть, ты старый развратник!

– Ты, я погляжу, словаря начитался, – огрызнулся Маленький Сэм, сорвав с гвоздя висевшие на нем штаны, – оттого у тебя живот и крутит. Прими-ка ты соды. Твоя совесть, как ты это называешь, тут ни при чем, все дело в предрассудках. Взгляни хоть на писаку. Да у него полдесятка таких статуек в летней лачуге у реки!

– Коли он дурак – и размазня, – тебе что, тоже таким стать? Подумай об этом и о своей бессмертной душе, Сэм Дарк.

– Сегодня не тот день, чтобы думать, – невозмутимо возразил Маленький Сэм. – Теперь, когда ты выпустил пар, поставь-ка горшок с кашей на огонь. Вот позавтракаешь, и тебе полегчает. На пустой желудок, Сэмми, предмет искусства не оценишь должным образом.

Большой Сэм грозно посмотрел на него. Затем схватил горшок, рывком распахнул дверь и вышвырнул его. Горшок ударился о скалу, подскакивая, скатился вниз и с грохотом шлепнулся на прибрежный песок. Соленый и Горчица бросились за ним.

– Когда-нибудь ты сведешь меня с ума, – мрачно сказал Маленький Сэм. – Ты узколобый и бездушный, как старая дева, вот ты какой. Не будь у тебя на уме грязных мыслей, ты бы не закатывал истерику только оттого, что увидел ноги каменной девицы. Сам-то ты далеко не произведение искусства, скажу я тебе, а ходишь тут в одной рубахе. Тебе и впрямь следует обзавестись пижамой, Сэмми.

– Я выкинул твой старый горшок, чтобы показать, что говорю серьезно, – зарычал Большой Сэм. – Говорю тебе, я не потерплю в доме голую потаскушку, Сэм Дарк. Я не ханжа, но не допущу здесь голых баб.

– Ты еще громче поори. Это мой дом, – сказал Маленький Сэм.

– Ах так? Ну и ладно. И ладно! Вот что я тебе скажу на это: маловат он для нас с тобой и твоей Вроры.

– Ты не первый, кому это пришло в голову, – сказал Маленький Сэм. – В последнее время ты частенько меня пилишь.

Большой Сэм остановился и постарался напустить на себя достойный вид, насколько это возможно, когда на тебе ничего, кроме рубахи, собираясь огласить ультиматум, который непременно приведет Маленького Сэма в чувство.

– Я вынес все, что можно было вынести. Годами терпел эти твои черепа, но скажу тебе здесь и сейчас, Сэм Дарк: этой мерзости я не потерплю. Если она останется, я уйду.

– Уходить или оставаться – дело твое. Аврора будет стоять тут, на полке с часами, – выпалил Маленький Сэм, спускаясь по камням, чтобы спасти несчастный горшок из-под каши.

Завтрак прошел в угрюмой тишине. Большой Сэм казался полным решимости, но Маленький Сэм не беспокоился. На прошлой неделе, когда Большой Сэм свистнул припасенный Маленьким Сэмом для себя кусок пирога с изюмом, они поругались еще пуще. Но по окончании безмолвного приема пищи Большой Сэм демонстративно вытащил из-под койки потрепанный разбухший саквояж и начал паковать в него свои скромные пожитки, и Маленький Сэм понял, что дело приняло серьезный оборот. Ну что ж, ладно. Пусть Большой Сэм не думает, что может заставить его отказаться от Авроры. Он выиграл ее в лотерею и не намерен с ней расставаться, а Большой Сэм может отправляться в царство Аида. Маленький Сэм так и подумал – в царство Аида. Он приметил это название во время своих теологических чтений и решил, что оно звучит внушительнее, чем ад.

Маленький Сэм украдкой наблюдал за Большим Сэмом из-под густых светлых ресниц, пока мыл посуду и кормил Горчицу, скребущуюся в окно. Обещание солнца оказалось обманом, и теперь Сэм раздраженно отметил, что наступило такое тихое, туманное утро, будто специально созданное, чтобы испортить настроение. Вот к чему ведут лестницы и зеркала.

Большой Сэм уложил в саквояж портрет Лорье и модель корабля с багровым корпусом и белыми парусами, давно украшавшую угловую полку над его койкой. Эти вещи, несомненно, принадлежали ему. Но когда дошло до их маленькой библиотеки, начались трудности.

– Какие из книг мне забрать? – ледяным тоном спросил он.

– Какие хочешь, – отвечал Маленький Сэм, доставая доску для выпечки.

Для него в любом случае имели значение только две книги: «Книга мучеников» Фокса и «Ужасное признание и казнь Джона Мердока (одного из эмигрантов, что недавно покинул эту страну), повешенного в Броквилле (Верхняя Канада) 3-го числа прошлого сентября за бесчеловечное убийство своего собственного брата».

Увидев, что Большой Сэм укладывает последнюю в саквояж, Маленький Сэм с трудом сдержал горестный стон.

– Тебе оставляю «Мучеников» и все грошовые романы, – сказал в свою защиту Большой Сэм. – Как быть с псом и кошкой?

– Забирай кошку, – отмеряя муку, сказал Маленький Сэм. – Она подходит к твоим усам.

Большого Сэма это устроило. Горчица была его любимицей.

– А говорящую доску?

– Забирай. Я не имею дел с дьяволом.

Большой Сэм закрыл саквояж, застегнул ремни, посадил упирающуюся Горчицу в сумку, перекинул ее через плечо и, нацепив на голову воскресную шляпу, вышел из дома и направился по дороге, даже не взглянув на Маленького Сэма, демонстративно готовившего пирог с изюмом.

Маленький Сэм все так же недоверчиво следил за ним, пока тот не скрылся из виду. Затем посмотрел на прекрасную белоснежную причину ссоры, торжествовавшую на полке рядом с часами.

– Что ж, он не выбросил тебя, моя красавица, и будь я проклят, если ему это удастся. Ну уж нет. Как я сказал, так и сделаю. Ладно, хоть уши перестанут болеть от его старого эпоса. И я снова смогу носить серьги.

Вообще-то Маленький Сэм считал, что Большой Сэм вернется, когда остынет. Но он недооценил силу принципов Большого Сэма и его упрямство. Вскоре до него дошли слухи, что тот арендовал старую лачугу Тома Уилкинса в бухте Большой Пятницы и живет теперь там. Но не с Горчицей. Большой Сэм не вернулся, зато вернулась Горчица. Она поскреблась в окно три дня спустя после своего унизительного отбытия в сумке. Маленький Сэм впустил ее и накормил. Не его вина, что Большой Сэм не может позаботиться о кошке. Он, Маленький Сэм, не собирался молча смотреть на страдания животного. Горчица оставалась дома до воскресенья, когда Большой Сэм, зная, что Маленький Сэм в церкви, припомнив тактику Гомера Пенхаллоу, пришел в бухту Малой Пятницы и забрал кошку. Но безуспешно. Горчица снова вернулась… а потом еще раз. После третьей попытки Большой Сэм с горечью в душе опустил руки.

– Нужна мне его старая облезлая кошка! – заявил он Стэнтону Гранди. – Видит Бог, совсем не нужна. Обидно только, что он знал, что тварь вернется. Потому и отдал ее так спокойно. Что за нутро у этого человека! Слыхал, он повсюду распространяет слухи, что меня скоро затошнит от соленой трески и я с радостью притащусь обратно ради запаха вкусной еды. Вот он увидит… увидит. Я в отличие от него никогда не был рабом своего желудка. Видел бы ты, что он устроил, когда я съел кусок заплесневелого пирога с изюмом, который он приберег для себя, жадная свинья. А еще он всем твердит, что в Большой Пятнице такому болтуну, как я, будет слишком одиноко. Да, сэр, он так и сказал. Мне? Одиноко? Это место отлично мне подходит. Взгляни вокруг. Я люблю природу, сэр. И больше всего люблю луну. А стада тучных коров на пастбище на мысе – да ими часами можно любоваться. Другой компании мне и не нужно, не считая тебя, конечно. Нет, – с чувством добавил Большой Сэм, – у Маленького Сэма, конечно, есть свои достоинства. Какие сливовые пудинги он умеет готовить! И нет на свете ничего лучше его похлебки из моллюсков – пальчики оближешь. Но мне-то надо заботиться о душе, не так ли? А как же мои принципы?

Первые несколько недель после помолвки Гэй и Ноэля были полны не только радостей. С такой семьей, как у Гэй, это дело обычное. Дарки и Пенхаллоу считали помолвку собственностью всего племени, и каждый пользовался правом обсуждать и критиковать, высказывать одобрение или упреки в зависимости от обстоятельств. В данном случае ни о каком одобрении не могло быть и речи, ибо никому в клане не нравился никто из Гибсонов и они не собирались щадить чувства Гэй. Им просто не приходило в голову, что у восемнадцатилетней девушки могут быть чувства, которые стоило бы пощадить, поэтому с ней обращались как с любой другой.

– Бедная маленькая дурочка, будет ли она так же громко хихикать после двух лет замужества? – сказал как-то вечером Уильям И., услышав прелестный смех Гэй, проезжавшей мимо на машине с Ноэлем.

Справедливости ради, Уильям И. не стал бы так говорить при Гэй, но ей вскоре передали его слова. Она лишь рассмеялась. Смеялась она и когда кузина Ханна из Саммерсайда спросила, правда ли, что она выходит замуж за «некоего молодого человека». Кузина Ханна не назвала его Гибсоном. Она говорила так, будто никаких Гибсонов не было. Сами они могут думать о себе что угодно, но во имя добрых принципов и правильного воспитания их должно не замечать, словно они порождение Сатаны. Никто в открытую не говорит о дьяволе. Вот и о Гибсонах не стоит. Ее презрение несколько уязвило Гэй, но вопреки всему она продолжала смеяться. Впрочем, письмо от Ноэля, полное милых слов, вскоре успокоило ее.

– Ты правда его любишь? – мрачно спросила миссис Уильям И.

Гэй хотела сказать «нет», потому что на дух не переносила миссис Уильям И. Но еще больше хотелось показать ей и всему миру, что для нее значит Ноэль.

– Он для меня единственный мужчина в целом свете, тетушка.

– Гм! Непростой выбор из пятисот миллионов мужчин, – с усмешкой заметила миссис Уильям И. – Однако я, помнится, тоже когда-то так думала.

Хотя миссис Уильям И. об этом не подозревала, ничего ужаснее Гэй еще не слышала. Миссис Уильям И. не могла считать Уильяма И. единственным мужчиной в целом свете. Конечно, она вышла за него… но это невозможно! Со свойственным юности эгоизмом Гэй не верила, что какая-либо женщина когда-либо любила Уильяма И., не понимая, что двадцать пять лет назад стройный Уильям И. с густой шевелюрой был тем еще сердцеедом.

– Ты могла бы найти себе мужчину получше, знаешь ли, – упорствовала миссис Уильям И.

– Вы, наверное, имеете в виду Роджера, – раздраженно воскликнула Гэй. – Все вы думаете, что такого, как Роджер, в целом свете не сыскать.

– И это правда, – просто и искренне заявила миссис Уильям И.

Она любила Роджера. Его все любили. Не будь Гэй такой романтичной дурочкой… Ее просто свели с ума глаза и волосы Ноэля Гибсона.

– Ты, верно, думаешь, что быть замужем – сплошное веселье, – сказала миссис Клиффорд.

Гэй вовсе не думала о «веселье». Она совсем не так воспринимала брак. Но тетушка Рода Дарк была не лучше.

– Ты хоть понимаешь, какое важное событие в жизни любого человека – свадьба, Гэй?

Гэй пришлось дать легкомысленный ответ, заставивший тетушку Роду повздыхать о современной молодежи.

Рэйчел Пенхаллоу заметила в присутствии Гэй, что у Гибсонов в роду нередки заболевания почек. Миссис Клиффорд советовала «не позволять ему быть слишком уверенным в тебе». Миссис Дензил сурово раскритиковала отца Ноэля.

– Единственный способ заставить его что-либо сделать – это уговорить сделать обратное. Однажды он при мне запустил в жену тарелкой. Она увернулась, но на каминной полке осталась вмятина. Можешь сама посмотреть, если не веришь мне, Гэй.

– Какое отношение это имеет к нам с Ноэлем? – воскликнула Гэй.

– Это наследственное. От этого не спрячешься.

Но тетушка Кейт Пенхаллоу считала Ноэля не строптивым, как его отец, а, напротив, слабым и безвольным. Ей не нравился его подбородок; дяде Роберту не нравились его глаза; кузену Амасе не нравились его уши.

– Они слишком прижаты к голове. У успешных мужчин таких ушей не бывает, – утверждал кузен Амаса, сам лопоухий, но при этом не сказать что успешный.

– Можно подумать, они единственная помолвленная пара на свете, – сказала миссис Тойнби, которая, пережив три помолвки, естественно, не считала это таким чудом, как Гэй и Ноэль.

– Все Гибсоны очень ветрены, – сказала миссис Артемас Дарк.

До того как выйти за Артемаса, она сама была помолвлена с Гибсоном. Он дурно обошелся с ней, но в глубине души она по-прежнему иногда предпочитала его Артемасу.

– Ты бы не прыгала из колыбели сразу на брачное ложе, – прорычал Утопленник Джон. Поскольку сам он сейчас испытывал кое-какие трудности с помолвками, это было для него больным местом.

Все это лишь веселило Гэй и ничего не значило. На самом деле ее беспокоил только легкий налет неодобрения в среде тех, чье мнение она действительно ценила. Никто не считал ее помолвку хорошей идеей. Мама горько разрыдалась и поначалу вообще отказалась давать согласие.

– Конечно, я не в силах помешать тебе выйти за него, – с явной горечью сказала миссис Говард, невзирая на свой легкий характер. – Но не скажу, что хочу этого, – ни за что. Я никогда его не одобряла, Гэй.

– Но почему? Почему? – жалобно вскричала Гэй. Она любила мать и не желала ни в чем ей противоречить. – Почему, мама? Что ты можешь сказать против него?

– Он – пустышка, – тихо проговорила миссис Говард.

Она подумала, что это недостаточно веская причина, не понимая, что на самом деле осудила Ноэля более чем серьезно.

В общем и целом эти две недели стали непростым временем для Гэй. Затем на клан из своего убежища на западе рухнула кузина Маала, похожая на красивого пожилого мужчину, с короткими, жесткими, подстриженными по-мужски седыми волосами и умным волевым лицом. С чуть запавшими глазами. С вечной саркастической усмешкой. С лицом женщины, которая пожила.

– Пусть Гэй выходит за него, если хочет, – сказала она измученной миссис Говард, – и пусть на себе почувствует все жизненные взлеты и падения, как было с нами. Ни у кого из нас не было идеального мужчины.

– Ах, кузина Маала, вы единственная во всем клане, у кого есть сердце! – воскликнула Гэй.

Кузина Маала поглядела на нее насмешливыми глазами.

– Вовсе нет, Гэй. У всех нас так или иначе есть сердце. И все хотят уберечь тебя от бед и ошибок, которые пережили сами. А я не хочу. Тебя все равно ждут беды и ошибки. Лучше идти своей дорогой, нежели чужой. Из тебя выйдет прелестная невеста, Гэй. Ты так молода. Я люблю юных невест.

– Тетя Мэвис спросила, не думаю ли я, что брак – сплошное веселье. Конечно, я так не думаю…

– Будь уверена, это не так, – сказала кузина Маала.

– Но я также не думаю, что это сплошные слезы…

– И в этом ты тоже права, – сказала кузина Маала.

– Но как бы то ни было, я хочу испытать это с Ноэлем и больше ни с кем.

После такого нападения с тыла миссис Говард капитулировала. Но только при одном условии. Гэй и Ноэль должны подождать год, прежде чем вступать в брак. Восемнадцать лет – слишком рано для замужества. Она не могла так скоро проститься с Гэй. Но у миссис Говард была и другая причина. Денди Дарк терпеть не мог Гибсонов. Если кувшином распоряжается Денди и Гэй таки выйдет замуж за Гибсона, у миссис Говард точно не останется ни единого шанса. Эта тайная мысль помогала ей тверже противостоять страстным мольбам Гэй и Ноэля; в противном случае она бы, наверное, уступила. Они смирились с поставленным условием: Ноэль – мрачно, Гэй – любезно. В конце концов, краткий период ожидания – невысокая цена за материнское согласие. Гэй не сумела бы сделать что-либо против воли матери. Конечно, она знала: клан рассчитывает, что по истечении срока она передумает. Как будто что-то могло заставить ее разлюбить Ноэля! В темноте перед сном она целовала его кольцо. Милая кузина Маала! Как жаль, что она живет так далеко. Гэй хотела бы, чтобы та была рядом, пока Гэй готовится к свадьбе. Все прочие негласно признали помолвку и смирились с ней, но она знала, что они сотрут в порошок все цветение ее прекрасной любви своей ужасной практичностью и бесконечными тайными сожалениями, что ее жених – не Роджер.

Роджер вел себя замечательно. Поздравил ее своим чудесным, мягким голосом – какой у него чудный голос! – и пожелал всего счастья на свете.

– Будь у меня косточка черной кошки, я бы подарил ее тебе, Гэй, – сделал он странное заявление. – Говорят, если у тебя такая есть, ты получишь все, чего хочешь.

– Но у меня уже есть все, чего я хочу, Роджер, – воскликнула Гэй. – Теперь, когда мама так мило согласилась, мне больше нечего желать… разве только… только… чтобы ты, – Гэй покраснела, – чтобы все были так же счастливы, как я.

– Боюсь, для этого косточки будет недостаточно, – сказал Роджер.

Гэй не знала, что он имел в виду под этим – себя или всех остальных, – но побоялась спросить. Она упорхнула в дом, бросив через плечо улыбку, словно розу, и позабыла о Роджере.

По дороге домой Роджер повстречал Лунного Человека и предложил подвезти его. Тот отказался. Он никогда не садился в машины. Однако он одарил Роджера пронзительным взглядом.

– Почему бы тебе не полюбить мою леди Луну? – сказал он. – Я не стану ревновать. Все могут любить ее, но она – никого. Любовь не причиняет боли, если не надеешься на взаимность.

– Я никогда не надеялся на взаимность, но мне чертовски больно, – ответил Роджер.

Клан был потрясен приемом у тети Бекки, затем дракой на кладбище, но роман Питера с Донной обрушился на него подобно циклону и едва не свел в могилу Утопленника Джона.

Питер и Донна предпочли бы сохранить все в тайне до тех пор, пока не распланируют все должным образом, но, едва увидев миссис Тойнби, поняли, что на это нечего надеяться. Донна отправилась домой в радостном возбуждении, не отпускавшем ее до трех часов утра. Затем ее одолели страхи и сомнения, что обыкновенно бродят вокруг в этот час. Что же, что же скажет Утопленник Джон? Конечно, он ничего не сможет сделать. Ей достаточно выйти за порог и уехать с Питером. Но Донне претила мысль о побеге и тайном браке. Среди Дарков и Пенхаллоу это просто не принято. И если она сбежит, упустит шанс получить кувшин. Не то чтобы кувшин можно сравнить с Питером. Но хорошо бы получить и Питера, и кувшин! Донна считала, что, раз он у Денди, у нее имеются неплохие шансы. Она всегда была любимицей Денди. Но как-то раз она слышала, как Денди отозвался о парочке, тайно вступившей в брак.

А еще Вирджиния – она ее никогда не простит. Конечно, по сравнению с Питером Вирджиния тоже не имела значения. Но Донна любила Вирджинию – свою единственную подругу – и опасалась ее упреков. Утром она будет думать иначе, но в три часа ночи любого одолевают сомнения.

Все вышло именно так ужасно, как боялась Донна. На следующий день миссис Тойнби встретила Утопленника Джона на почте, и тот явился домой как квинтэссенция Утопленника Джона. Еще хуже было оттого, что он упорно не сквернословил. Во всем остальном он себя не сдерживал.

Донна повела себя решительно. Она бесстрашно призналась, что целовала Питера у Дома влюбленных, как и рассказала миссис Тойнби.

– Понимаешь, папочка, я выхожу за него замуж.

– Ты спятила! – взревел Утопленник Джон.

– Возможно, – вздохнула Донна. – Но папочка, это такое приятное безумие.

Как было уже не раз, Утопленник Джон пожалел, что позволил Донне в юности проучиться год в женском колледже в Кингспорте. Вот где она научилась говорить так дерзко и легкомысленно, выбивая его из равновесия. Выругаться он не осмелился, но стукнул кулаком по стулу и приказал Донне никогда больше не разговаривать с Питером Пенхаллоу, иначе…

– Но мне придется время от времени с ним разговаривать, папочка. Нельзя постоянно молчать в обществе собственного мужа, ты же понимаешь.

Ну вот опять! Но Донна, с виду такая легкомысленная и как будто бесстрашная, внутри вся дрожала. Она хорошо знала Утопленника Джона. Когда днем пришел Питер, Утопленник Джон встретил его в дверях и спросил, что ему здесь понадобилось.

– Я пришел повидаться с Донной, – весело заявил Питер. – Я собираюсь на ней жениться, знаете ли.

– Мой дорогой юноша… – О, с каким пренебрежением произнес эти слова Утопленник Джон! – Не слишком ли много ты о себе возомнил?

И он захлопнул дверь перед носом Питера. Питер думал было разбить окно, но знал, что Утопленник Джон вполне может обвинить его в незаконном проникновении в дом и вызвать полицию. Где, черт подери, Донна?! Могла бы хоть выйти увидеться с ним.

Донна, страдая от головной боли, рыдала на кровати, даже не подозревая, что Питер рядом. Текла повела себя так гадко. Сказала, одного мужа, как одной религии, должно быть достаточно. Впрочем, Текла всегда ненавидела Донну за то, что та вышла замуж. У Донны не было ни единого друга. Во враждебном, бесчувственном мире клана она была совсем одна. Но она выйдет за Питера.

Это было нелегко. Питер, с легкостью похитивший бы невесту из Конго или с Юкатана, возникни у него такое желание, обнаружил, что похитить ее у Дарков – Пенхаллоу не так-то просто. Он не мог даже увидеться с Донной. Утопленник Джон не пускал его в дом, а ее не выпускал. Конечно, так не могло продолжаться вечно. Утопленник Джон не мог заточить Донну навеки, и со временем они с Питером вновь нашли бы друг друга. Но звезды, как казалось несчастной Донне, строили против них козни. Однажды ночью она начала чихать; на следующую ночь у нее воспалились глаза; на третью пригласили Роджера, и тот диагностировал у Донны корь.

Конечно, подхватить чахотку, или лихорадку, или грудную жабу было бы куда романтичнее. Но честный хроникер может писать только правду. Донна Дарк заболела корью и чуть не умерла от нее.

Однажды до обезумевшего Питера дошел слух, что она таки умерла. А он даже не мог увидеть ее. Когда он примчался в Роуз-Ривер, никто не ответил на его стук, двери были заперты, ставни на нижних окнах плотно закрыты. Питер подумывал встать на крыльце и кричать, пока кто-нибудь не выйдет, но побоялся, что такое волнение повредит Донне. К нему вышел Роджер и попытался успокоить.

– Донна жива. Пока что она еще очень слаба и требует тщательного ухода, но думаю, опасность миновала. Я опасался пневмонии. Не будь ослом, Питер. Иди домой и спокойно жди, пока Донна не придет в себя. Утопленник Джон не может помешать ей выйти за тебя, но, несомненно, сделает все, чтобы испортить вам жизнь.

– Роджер, ты когда-нибудь бывал влюблен? – простонал Питер. – Нет, вряд ли. Иначе ты не был бы хладнокровным, как рыба. К тому же ты бы влюбился в Донну. Не понимаю, почему все не влюблены в Донну. Ты вот понимаешь?

– Вполне, – холодно ответил Роджер.

– О, тебе, должно быть, нравятся пышки, – осклабился Питер, – как Салли Уильям И. Или совсем юные, как Гэй Пенхаллоу. Роджер, ты не знаешь, каково это – быть влюбленным. Это настоящий ад, и рай, и ужас, и блаженство. О, Роджер, почему бы тебе не влюбиться?

Роджеру никогда не грозило влюбиться в Донну Дарк. По правде говоря, она ему не особенно-то и нравилась из-за своего позерства, ведь он не понимал, что это лишь жалкая попытка заполнить пустоту в жизни. Питер ему тоже не очень нравился, но он пожалел его.

– Я передам Донне сообщение от тебя…

– Письмо…

– Нет. Она не сможет его прочесть. У нее беда с глазами…

– Послушай, Роджер. Я должен увидеться с Донной – клянусь священным бабуином! Сжалься, Роджер, проведи меня в дом тайно. Им придется открыть тебе дверь, и когда я окажусь внутри, сам дьявол не выгонит меня, пока я не увижу Донну… Эта Текла вполне способна ее убить… Вся их стая житья ей не дает… Слышал, эта дьяволица Вирджиния с ней день и ночь, настраивает ее против меня.

– Прекрати нести чушь, Питер! Только подумай, как скандал в доме подействует на Донну. Он сделает ей хуже, если не убьет. Текла, какая бы они ни была, – прекрасная сиделка, а настроить Донну против тебя невозможно – она слишком часто о тебе думает. Во время лихорадки она все бредила тобой. Видел бы ты лицо Утопленника Джона.

– Она бредила? Моя бедняжка! О, Роджер Пенхаллоу, ты ничего от меня не скрываешь? По дороге сюда я встретил Лунного Человека. Он странно посмотрел на меня. Говорят, старый чудак – ясновидец, он знает, кто вот-вот умрет. Пневмония в этой семье всегда была фатальна – от нее скончалась мать Донны. Ради всего святого, скажи правду…

– Питер Пенхаллоу, если ты сейчас же не уберешься, я дважды ударю тебя – один раз от себя, другой от Утопленника Джона. Донна поправится. Ведешь себя так, будто никто до тебя не влюблялся.

– Так и есть, – ответил Питер. – Ты ничего не знаешь о любви, Роджер. Говорят, ты был влюблен в Гэй Пенхаллоу. Лично я не позарился бы на ребенка, но будь она в моем вкусе, я бы не позволил Ноэлю Гибсону – этому портновскому манекену – отнять ее у меня. Ты трусливый щенок, Роджер, в твоих жилах нет крови.

– У меня есть здравый смысл, – сухо сказал Роджер.

– Это доказывает, что ты ничего не знаешь о любви, – с триумфом заявил Питер. – Влюбленный не может сохранять здравый смысл. Это божественное безумие, Роджер. О, Роджер, ты мне никогда не нравился, но теперь я чувствую, что не могу расстаться с тобой. Ведь через несколько минут ты увидишь Донну… о, скажи ей… скажи ей…

– Боже, дай мне терпения! – застонал Роджер. – Питер, иди сядь в мою машину и медленно досчитай до пятисот. Я передам Донне все, что хочешь, затем передам тебе ее ответ и отвезу тебя домой. Тебе небезопасно сейчас быть в одиночестве… чертов глупец, – тихо заключил доктор.

– Роджер, ты хоть понимаешь, как мужчина…

– Так, Питер, ты сейчас не мужчина, а комок нервов.

Выздоровление Донны проходило скучно и безрадостно. Как только Утопленник Джон начал подозревать, что Роджер передает сообщения от Донны Питеру и обратно, он указал ему на дверь и вызвал другого врача. Изо дня в день у ее постели маячила, будто призрак, Вирджиния. Приходили и другие ближайшие родственники – клан внутри клана, – чтобы все «обговорить». Донна молча слушала, поскольку была слишком слаба, чтобы спорить. Но никакие «разговоры» не могли ничего изменить.

– Ты никогда не любила Барри, – всхлипнула Вирджиния. – Ты любила только его военную форму.

– Я любила Барри. А теперь люблю Питера, – сказала Донна.

– «У разума тысяча глаз…»[20] – начала Вирджиния и закончила цитату.

Однако раньше она цитировала это так часто, что слова уже набили Донне оскомину.

– Свет моей любви не погас. Он разгорается заново.

– Не понимаю, – беспомощно простонала Вирджиния, – как ты можешь быть настолько ветреной, Донна. Для меня это загадка. Но мои чувства всегда были так сильны. Странно, что у тебя на туалетном столике до сих пор стоит фотография бедного Барри. Разве он не взирает на тебя с укором?

– Нет. Барри кажется мне добрым приятелем. Он как будто говорит: «Рад, что ты нашла того, кто делает тебя счастливой, если уж я теперь не могу». Вирджиния, мы были такими глупыми и как будто не в своем уме…

– Я не потерплю от тебя таких слов, – всхлипнула Вирджиния. – Я определенно в своем уме. Я искренна. А ты нарушила наш договор. О Донна, как можешь ты покинуть меня? Мы пережили вместе так много печалей, прекрасных и страшных. Как ты можешь разорвать наши узы?

– Вирджиния, дорогая, я ничего не разрываю. Мы всегда будем подругами… добрыми подругами…

– Питер заберет тебя у меня, – рыдала Вирджиния. – Станет таскать за собой по всему миру… у тебя никогда не будет своего дома, Донна, или положения в обществе.

– Брак с Питером определенно приключение, – удовлетворенно признала Донна.

– И он никогда не позволит тебе интересоваться чем-то, кроме него. Станет указывать, как тебе думать. Он один должен обладать тобой.

– Мне не нужно интересоваться чем-то, кроме него, – сказала Донна.

– Чтобы ты так говорила… ты, некогда супруга Барри – его жена. О, послушать тебя, так… как будто женой Барри была другая.

– Честно говоря, Вирджиния, именно так я себя и чувствую. Я уже не та девушка, что вышла замуж за Барри. Я совсем другой человек. Может, я выпила воды из какого-нибудь волшебного колодца преображения. Ничего не могу с этим поделать, да и не хочу. Сейчас я хочу лишь одного: чтобы пришел Питер и поцеловал меня.

В голове у Донны созрела еще более страшная фраза. Она произнесла ее вслух, чтобы позлить раздражавшую ее Вирджинию.

– Ты даже не представляешь, как божественно Питер целуется, Вирджиния.

– Не сомневаюсь, он часто в этом упражнялся, – огрызнулась Вирджиния. – Лично я храню память о поцелуях Неда.

Донна позволила себе легкую улыбку. У Неда Пауэлла были полные алые губки, а над ними – каштановые усики. При мысли о том, чтобы ее целовали такие губы, Донне всегда делалось не по себе. Непонятно, как Вирджиния могла это выносить.

– Смейся, смейся, – холодно сказала Вирджиния. – Должно быть, теперь ты можешь смеяться над всем, что было для нас священно. Но я слышала, что Питер назвал тебя милой штучкой и сказал, что может заполучить тебя, стоит ему захотеть.

– Не верю, что он так сказал, – ответила Донна, – а если и сказал, почему нет? Это же правда.

Вирджиния ушла в слезах. Она сказала Утопленнику Джону, что ей нет смысла приходить снова; она больше никак не может воздействовать на Донну.

– Так и знала, что опал принесет мне несчастье.

Утопленник Джон стукнул кулаком по столу и грозно уставился на нее. Ныне Утопленник Джон постоянно колотил по столам. Настроение было отвратительным, и он намеревался дать окружающим это почувствовать. Разве у отца нет никаких прав? Вот к чему все сводится – все эти годы самопожертвования и заботы. Тебя ни во что не ставят – совсем ни во что. Женщины – воплощения дьявола, думают, что могут выскочить замуж за любого дурака. Ему удалось укротить двух жен, но с молодыми ему не сладить.

– Она никогда за него выйдет. Никогда!

– Она намерена это сделать, – сказала Вирджиния.

– Ей так только кажется! – вскричал Утопленник Джон.

Он считал, что, если протестовать достаточно громко, люди ему поверят.

В клане начали делать ставки. Некоторые, например Стэнтон Гранди, считали, что долго это не продлится.

– Чем ярче горит огонь, тем быстрее он гаснет, – сказал Гранди.

Одни думали, Утопленник Джон никогда не уступит; другие утверждали, что под конец он все же сдастся. Третьи полагали, что сдастся он или нет – в конечном счете неважно. Питер Пенхаллоу всегда получает что хочет. К бедняжке Донне, лежавшей без сил в постели или полусидевшей в кресле, пытаясь вынести жестокие дни без Питера, приходили с советами, намеками и сплетнями. Когда тетушка Но спросила Питера, как случилось, что его наконец поймали, он ответил: «О, я просто устал бежать». Мальчишкой Питер стрельнул горошиной в старейшину церкви. Выплеснул стакан воды в лицо школьному учителю. Притащил осиное гнездо на молитвенное собрание. Выпустил из мышеловки крысу во время заседания кружка шитья в доме его матери. Припомнили все, что Питер когда-либо натворил. А ведь он мог натворить еще многое, о чем они не знали.

– Если выйдешь за бродягу вроде Питера, что за семья у вас будет? – поинтересовалась миссис Уильям И.

– Ах, у нас будет только двое детей. Сначала мальчик, потом девочка для ровного счета, – ответила Донна. – Мы сможем возить их с собой.

Миссис Уильям И. пришла в ужас. Но сопровождавшая ее миссис Артемас лишь холодно заметила:

– У меня такой порядок не получился.

– Если бы я была вдовой, ни за что не сделала бы такой глупости, как повторное замужество, – горько сказала миссис Сим Дарк.

– Эта ветвь семейства Пенхаллоу – такие непредсказуемые, а Питер худший из них, – траурно вздохнула миссис Уилбур Дарк.

– Но если муж непредсказуем, с ним хотя бы не скучно, – сказала Донна. – Я могу выдержать что угодно, только не скуку.

Миссис Уилбур не поняла, что имела в виду Донна, когда говорила о скучном муже. Конечно, мужчины иногда утомительны. Близким подругам она сообщила, что, как ей кажется, корь повредила рассудок Донны. Насколько она поняла, такое случается.

Пришел Денди Дарк и мрачно спросил, что подумала бы тетя Бекки, узнай она, что Донна берет добавку после всех ее возвышенных протестов.

– Тетя Бекки любила последовательность, этого у нее не отнять, – сказал Денди.

Он питал склонность к длинным словам и теперь, став попечителем кувшина, использовал их чаще, чем когда-либо.

Это прозвучало как угроза. Донна надула губы.

– Денди, – уговаривала она, – уж мне-то ты можешь сказать, кто получит кувшин, если, конечно, сам знаешь. Я не скажу ни единой живой душе.

Денди усмехнулся.

– Сколько раз мне такое говорили за последний месяц – уж не сосчитать. Бесполезно, Донна. Пока не пробьет час, никто не узнает о кувшине ничего, кроме того, что уже рассказала тетя Бекки. Доверие умирающей, – Денди напустил на себя важный, торжественный вид, – священно. Но подумай дважды, прежде чем выходить замуж за Питера, Донна. Подумай дважды.

– Ах, тетя Кон, иногда жизнь мне просто противна, – сказала Донна родственнице, к которой питала кое-какие теплые чувства. – Впрочем, иногда я ее обожаю.

– Как и все мы, – спокойно ответила пухлая тетушка Кон.

Донна изумленно уставилась на нее. Неужели и тетушка Кон могла как любить, так и ненавидеть жизнь?

– Ах, тетя Кон, я так несчастна и так медленно иду на поправку. А мы с Питером не можем даже словом перекинуться. Отец так неразумен. При одном упоминании о Питере он как будто чует серу. Текла едва со мной разговаривает, хотя когда мне было совсем плохо, она вела себя как ангел, а Вирджиния обиделась. А мне… мне так грустно. Похоже, я совсем пала духом.

– Ты пока еще не до конца поправилась, – успокаивала ее тетушка Кон. – Не волнуйся, Донна. Как только к тебе вернутся силы, Питер Пенхаллоу что-нибудь придумает. Будь спокойна.

Донна посмотрела в открытое окно в июльскую ночь. Справа, над изгибом Розовой реки, висел маленький влажный новорожденный месяц. Со двора доносились звуки, словно там глушили мотор. Никто не сказал Донне, что Питер каждый вечер приезжал к воротам Утопленника Джона – где его отец повесил собаку – и издавал клаксоном всякие странные звуки, но Донна вдруг почувствовала, что он рядом. Она улыбнулась. Да, Питер обязательно что-нибудь придумает.

Гэй Пенхаллоу не могла потом вспомнить, когда первая слабая тень омрачила ее счастье. Она подкралась незаметно. Если смотреть прямо на тень, ее не увидишь, но поверни голову, и краем глаза заметишь, как она потихоньку приближается, приближается, готовясь к прыжку.

Поначалу все было так чудесно. Недели состояли вовсе не из обычных дней. Воскресенье полыхало огнем, понедельник сиял радугой, вторник пах духами, среда складывалась в птичью песню, пятница звенела от смеха, а суббота – Ноэль всегда приезжал вечером в субботу, даже если пропускал другие вечера, – сочетала в себе душу всех шести дней.

Но теперь… дни вновь стали просто днями.

Нэн и Ноэль так крепко сдружились. Ну, а почему бы и нет? Все-таки они станут кузенами! И все же порой Гэй чувствовала себя лишней, когда они щебетали так, что ей за ними не угнаться. Гэй не знала современных словечек. В их речи было столько таинственных фразочек и понятий – или, может, Нэн так это представляла. Нэн прекрасно разбиралась в таких вещах – умела привлечь и удержать внимание любого существа мужского пола, неважно, из какой он компании. Для Нэн не существовало преград. Она просто не обращала на них внимания. Ноэль и Гэй не могли не брать ее с собой, по крайней мере Гэй не могла, а Ноэль, казалось, не хотел. Нэн постоянно намекала, что ей не с кем погулять, что она здесь для всех чужая. По мнению Гэй, бросить ее было бы коварством. Но все чаще Гэй начинало казаться, что бросили как раз ее саму. Но придраться тут было не к чему – трудно было облечь ее ощущения в слова или даже мысли. Нельзя же рассчитывать, что Ноэль будет обращать внимание только на нее. Но она с тоской думала о тех прежних безмятежных днях, когда Нэн не было в Индиан-Спринг.

А потом наступил тот ужасный день, когда она услышала, как Нэн и Ноэль подшучивают друг над другом по телефону. Гэй не собиралась подслушивать. Она взяла трубку, чтобы проверить, не занята ли линия, и услышала голос Ноэля. С кем он говорил? С Нэн! Гэй стояла и слушала – Гэй, которую с детства приучили, что подслушивать по телефону некрасиво. Она не сразу поняла, что подслушивает. Поняла лишь, что Нэн и Ноэль ведут веселую, почти интимную беседу. И что с того? В конце концов, что в этом такого? Они не сказали ничего, что следовало бы скрывать от окружающих. Но был в их разговоре намек на интимность, на что-то, куда другим не было доступа. Ведь Ноэль говорил с Нэн так, как должен говорить только с ней.

Когда Гэй повесила трубку, после того как Нэн послала по телефону дерзкий поцелуй, она почувствовала себя потерянной. Ее бросило в дрожь. Она впервые ощутила укол горькой ревности. Впервые ей пришло в голову, что, возможно, она не будет счастлива всю жизнь. Но тем вечером Ноэль был, как всегда, мил и нежен с нею, и Гэй посмеялась над собой перед сном. Какая же она дурочка, завелась без причины. Нэн всегда себя так вела. Даже тот поцелуй! Нэн наверняка хотела бы рассорить Гэй и Ноэля. Это для нее тоже в порядке вещей. Но у нее ничего не выйдет.

Две недели спустя Гэй уже не была так уверена. В тот вечер должен был приехать Ноэль. Утром Гэй проснулась в предвкушении счастливого дня. Ее голова покоилась в теплом озере солнечного света, разлитого на подушке. Она лежа потянулась, словно ленивая золотистая кошка, и вдохнула нежный аромат гелиотропов, доносившийся из сада внизу. Сегодня приедет Ноэль. Он написал об этом во вчерашнем письме. Перед ней целый прекрасный день. Может, они поедут кататься по извилистой дороге. Или прогуляются по берегу? А может, просто постоят у калитки под елями и поговорят о себе. Нэн с ними не будет – она уехала навестить друзей в Саммерсайде, – а значит, Ноэль будет целиком принадлежать ей. В последнее время это случалось редко. Либо Нэн была в Мэйвуде, либо Ноэль предлагал поехать куда-нибудь и забрать ее по пути. Бедная девочка так одинока. Индиан-Спринг – слишком тихое местечко для девушки, привыкшей к жизни в большом городе.

Весь день Гэй провела в счастливом ожидании. Несколько недель назад каждый день был таким, и она еще не до конца поняла, как все изменилось. В сумерках она наряжалась специально для Ноэля. Хотела надеть для него новое платье. Такое красивое платье! С вуалью нежно-голубого оттенка поверх шелка цвета слоновой кости. Она думала о том, понравится ли оно Ноэлю, заметит ли он, как голубой подчеркивает топазовые оттенки ее волос и глаз и кремовую белизну ее тонкой шеи. Как приятно быть красивой для Ноэля. Словно таинство. Расчесывать волосы, пока они не засияют… уронить каплю духов на ложбинку на шее… отполировать ногти так, чтобы они блестели подобно розовым жемчужинам… надеть на шею крошечные золотые бусы – последний подарок Ноэля.

– В каждой бусинке таится поцелуй, – прошептал он. – Это четки, символизирующие нашу любовь, дорогая.

А потом посмотреть на свое отражение и представить, что она кажется ему прелестной и обворожительной. Знать, что она увидит, как заискрятся его глаза при виде нее.

Ах, Гэй жалела невзрачных девушек. Разве могли они угодить своим возлюбленным? Она жалела Донну Дарк, которой вообще запретили видеться с возлюбленным – хотя как можно было влюбиться в этого странного, дикого бродягу Питера Пенхаллоу? Она жалела Джослин, с которой так ужасно обошелся ее жених, и дочь Уильяма И. Салли, помолвленную с некрасивым, невзрачным, маленьким человеком, и Мерси Пенхаллоу, у которой вообще никогда не было поклонника, и Полин Дарк, безнадежно влюбленную в Хью, и Наоми Дарк, чья доля хуже вдовьей, и даже несчастную дурочку Вирджинию Пауэлл, такую верную, но такую утомительную. Иными словами, Гэй жалела почти всех знакомых ей существ женского пола. И жалела до позднего вечера, когда вдруг начала жалеть только себя.

Ноэль не приехал. До десяти часов она ждала его в зеленом уголке возле боковой калитки, где над темными деревьями светила Венера, но он не приехал. Она позвонила на телефонную станцию, чтобы ее соединили с городским номером его мачехи. Но Ноэля там не оказалось, а мачеха не знала, где он, и, судя по тону, ей было все равно. Гэй продолжала ждать у калитки. Что случилось? Может, сломалась машина? Но он мог бы позвонить. А вдруг произошел несчастный случай – серьезный несчастный случай – и Ноэль пострадал или даже погиб? Или же он просто передумал? Разве не был его прощальный поцелуй три дня назад несколько рассеянным? И даже в письме, в котором он сообщил о своем приезде, назвал ее «дорогая», а не «дражайшая» или «любимая».

Вдруг ей показалось, что он идет по саду. Участившиеся удары сердца и внезапное волнение заставили ее посмотреть правде в глаза – она ужасно боялась, что Ноэль не приедет. Затем она увидела, что это всего-навсего Роджер. Доктор не должен ее увидеть. Она вот-вот расплачется, а этого он видеть не должен. Не разбирая дороги, Гэй бросилась в гущу елей за калиткой… бежала, всхлипывая, ветки кололи ее и рвали платье… все равно… все не важно, кроме того, что Ноэль не приехал. Она добралась до своей комнаты, заперла дверь и упала на кровать. О, какую долгую ночь предстояло ей пережить. Она вспомнила любимую фразу Роджера – он часто говорил: «Не беспокойся, всегда есть завтрашний день».

– Не хочу завтрашнего дня, – рыдала Гэй. – Я боюсь его.

Впервые в жизни она уснула, задыхаясь от рыданий.

Утром Ноэль позвонил и извинился. Был очень занят. Вчера ближе к вечеру Нэн позвонила из Саммерсайда и попросила отвезти ее домой. Он думал, времени хватит. Но когда он добрался до Саммерсайда, оказалось, что друзья Нэн устроили импровизированную вечеринку и она захотела остаться. Он пытался дозвониться до Гэй, но не смог. Было уже поздно, когда он привез Нэн домой, – слишком поздно, чтобы ехать в Мэйвуд. Ему очень жаль, он приедет в первый же свободный вечер. В банке сейчас чертовски много дел. Приходится работать до полуночи и так далее… и так далее…

Гэй пришлось поверить ему. А когда мать сказала, что народ начинает судачить о Нэн и Ноэле, Гэй отнеслась к этому с презрением и безразличием.

– Им нужно о чем-нибудь говорить, мамочка. Наверное, надоело сплетничать о несчастных Донне с Питером, вот и переключились на нас с Ноэлем. Не обращай внимания.

– Я и не обращаю. Но, видишь ли, Гибсоны… они всегда отличались ветреностью…

– Ничего не хочу слышать против Ноэля, – вспылила Гэй. – Мне что же, привязать его к себе? Разве ему нельзя больше говорить ни с кем, кроме меня? Хорошенькая будет у него жизнь. Я знаю Ноэля. Но ты всегда его ненавидела, ты только рада поверить наветам…

– О, Гэй, дитя мое, нет… нет. Я не ненавижу его, я лишь думаю о твоем счастье…

– Тогда не беспокой меня злыми сплетнями! – вскричала Гэй с такой яростью, что миссис Говард больше не посмела даже заикнуться об этом и сменила тему на более безопасную:

– Ты уже переписала письма счастья, Гэй?

– Нет. И не собираюсь. Мамочка, это же глупо.

– Но, Гэй… не знаю… нет, я не суеверна, но ты ведь знаешь: говорят, если разбить цепь, случится какое-нибудь несчастье… а письма… это недорого, всего шесть центов.

– Мама, это суеверие. Я не настолько глупа. Переписывай письма сама, если хочешь, раз тебя это тревожит.

– Не поможет. Письмо адресовано тебе. Это не займет много времени…

– Не собираюсь я ничего делать, вот и все, – упорствовала Гэй. – Ты же слышала, что сказал об этом Роджер, мама.

– Ох, Роджер… Он хороший доктор, но ему не все на свете известно. Есть вещи, которые никому не ведомы. Твой отец, как и ты, всегда насмехался над приметами, но незадолго до смерти он был тринадцатым за столом. И что ни говори, а я знала женщину, отказавшуюся переписывать письма счастья, – так вот, через две недели после того, как она сожгла полученное письмо, она сломала колено.

– На прошлой неделе миссис Сим Дарк сломала руку, но я что-то не слышала, чтобы она сожгла письмо счастья.

Гэй попыталась рассмеяться, но это оказалось трудно, хотя ей всегда легко было смеяться. В сердце у нее зародилась странная, чудовищная боль, которую она намеревалась скрывать от всех. Она отказывалась становиться ревнивой, вредной и подозрительной. Конечно, Нэн пыталась оплести Ноэля своей чарующей паутиной. Но Гэй доверяла Ноэлю – о, она должна ему доверять!

Ноэль приехал через четыре дня. И Нэн тоже. Втроем они сидели на ступенях веранды, болтали и смеялись. Во всяком случае, Ноэль и Нэн. Гэй держалась тише, чем обычно. Никто этого не заметил. Наконец она встала и вышла в сумеречный сад, сквозь серые ряды штокроз и старый фруктовый сад, полный таинственных восторгов при луне, – самое главное место для влюбленных. Она направилась к боковой калитке, рассчитывая, что Ноэль последует за ней. До сих пор он всегда так делал. Она прислушивалась в надежде уловить звук его шагов. Дойдя до калитки, она повернулась и посмотрела назад сквозь еловые ветки. Ноэль по-прежнему сидел на крыльце возле Нэн. Гэй их не видела, зато хорошо слышала. И прекрасно знала, что Нэн смотрит на Ноэля этими своими раскосыми глазами, которые творили с мужчинами то, что смеющиеся, искрящиеся золотом глаза Гэй не могли сотворить. И, вне всякого сомнения – Гэй презрительно скривила губы, – Нэн намекает, что он лучший парень на свете. Гэй и раньше это слышала. Что ж… так и есть! Но Нэн не имеет права так о нем думать – или давать ему понять, что так думает. Гэй стиснула кулаки.

Казалось, она ждала целую вечность. Закатное небо затянулось бледной зеленью, через поля в прозрачном воздухе разносился легкий, веселый смех. Где-то витал едва уловимый аромат чего-то скрытого, незримого, сладкого.

Гэй припомнила многое из того, о чем почти забыла. Всякие мелкие детские проделки Нэн на каникулах, когда она каждое лето приезжала на остров. Например, день, когда Гэй страшно расстроилась во время пикника в воскресной школе, потому что ей не хватало цента, чтобы заплатить за кинетоскоп Хикси Дарка. А потом она нашла цент на дороге и собиралась посмотреть в кинетоскоп, а Нэн отняла у нее цент, отдала его Хикси и сама посмотрела в кинетоскоп. Гэй вспомнила, как она тогда рыдала и как смеялась Нэн.

А в другой раз Нэн принесла чудесную большую плитку шоколада, которую дал ей дядя Пиппин. Тогда плитки шоколада были в новинку.

– Прошу, дай откусить кусочек – всего один, – взмолилась Гэй. Она обожала плитки шоколада.

Нэн рассмеялась и сказала:

– Может, оставлю тебе последний.

Она села и стала есть на глазах у Гэй, медленно, вдумчиво, кусочек за кусочком. Наконец остался всего один сочный аппетитный квадратик, с большим бразильским орехом, окутанным чудесной белоснежной начинкой. А Нэн рассмеялась, сунула его в рот и снова расхохоталась над слезами, выступившими на глазах у Гэй.

– Тебя так легко довести до слез, Гэй, что для меня в этом нет никакого удовольствия, – сказала она.

День, когда Нэн вырвала у Гэй новый бант для волос, потому что он был новее и объемнее, чем у нее, и порезала его ножницами. Миссис Альфеус высекла Нэн за это, но бант уже было не вернуть, и Гэй пришлось надеть старый, поношенный.

А однажды, когда Гэй пела на миссионерском концерте в церкви, Нэн испортила ее выступление, вдруг указав пальцем ей под ноги и крикнув: «Мышь!», чем довела Гэй до истерики.

О, таких воспоминаний были десятки. Нэн всегда была такой – ловкой, самовлюбленной и жестокой, как маленькая тигрица. Отбирала все, что хотела, не заботясь о чувствах других. Но Гэй никогда не верила, что ей удастся отнять Ноэля.

Гэй не просто так принадлежала к клану Дарков – Пенхаллоу. Она не вернулась на веранду. Она прошла в дом через террасу и поднялась в свою комнату, хотя ей казалось, что каждым шагом она наступает на собственное сердце. В комнате она осмотрела себя в зеркало. Юное лицо как будто состарилось за час. Щеки пылали, но глаза были ей незнакомы. Никогда прежде из зеркала на нее не смотрели такие глаза. Она задрожала от холода, злости, болезненной тоски, от неверия. Затем гневно потушила лампу и рухнула лицом вниз на кровать. Тень наконец настигла ее. Прошлой ночью она уснула от рыданий, но все же уснула. Теперь же впервые она совсем не могла спать от боли.

Ссора и расставание Сэмов произвели в клане сенсацию и на какое-то время вытеснили из разговоров такие темы, как кувшин тети Бекки, помолвка Гэй Пенхаллоу и буйный гнев Утопленника Джона из-за Донны с Питером. Многие думали, что это долго не продлится. Однако миновало лето, а примирения не последовало, и народ перестал его ждать. Та ветвь Дарков всегда отличалась упрямством. Ни один из Сэмов даже не пытался сдерживаться при упоминании своих претензий друг к другу. Случись им встретиться, как иногда бывало, они грозно глядели друг на друга и молча расходились. Но каждый постоянно брал в плен соседей и родичей, чтобы рассказать свое видение истории.

– Слыхал я, он всем говорит, будто я пнул собаку в брюшину, – фыркал Маленький Сэм. – Что это вообще такое, брюшина?

– Живот, – коротко объяснил Стэнтон Гранди.

– Ну надо же. Так и знал, что он врет. Я никогда не пинал собаку в живот. Разок подтолкнул в ребра носком сапога, вот и все, и, между прочим, не без должной на то причины. Говорит, я заманил к себе его кошку. На кой мне сдалась его старая облезлая кошка? Вечно тащит в дом дохлых крыс и оставляет где ни попадя. А ночами упорно спит на моей брюшине. Если б он хорошо ее кормил, она бы от него не ушла. Но я не стану выгонять несчастную, замученную животину из дома. Слыхал, он болтает про луну и довольных коров. От луны одна польза – погоду предсказывать, а что до коров – довольные они или недовольные, все равно. Но я рад, что он счастлив. Я тоже. Теперь могу петь сколько душе угодно, не выслушивая ядовитых замечаний вроде: «Неплохой голос для жующего репу» или «Послушайте могил прискорбный звук!»[21] и прочие подобные пакости. Мне годами приходилось это терпеть. Но разве я поднимал гвалт? А то, что он полночи голосил этот свой старый эпос и при этом хихикал, гоготал, кудахтал, клокотал и бормотал? Вряд ли вы когда-либо слышали такие безбожные вопли, какие умеет издавать этот бедолага. Он называет это «декламацией». Меня как будто прокручивали через мясорубку! И разве я возражал, когда он по любому поводу со мной спорил? Нет, это придавало жизни вкус. Разве я был против того, что он фундаменталист? Нет, я уважал его принципы. Разве я спорил, когда по воскресеньям он вставал ни свет ни заря и начинал молиться? Нет. Кое-кто назвал бы его молитвы непочтительными – он разговаривает с Богом так же, как со мной или с вами. Я не против непочтительности, но что мне не нравилось, так это его привычка прерывать молитву на середине, чтобы выбранить Сатану. Но разве я его за это ругал? Нет, я не обращал внимания, но стоило мне принести домой такую красивую статуэтку, как Аврора, и нате вам, Большой Сэм вскакивает и закатывает дикую истерику. Лучше уж Аврора, чем он, так ему и передай. Во-первых, на нее приятнее смотреть, во-вторых, она не пробирается в кладовку без моего ведома и не лопает закуски, которые я приберег для себя. Я ничего лишнего об этом деле не сказал, это все Большой Сэм языком чешет, но когда-нибудь, Гранди, я много чего порасскажу.

– Говорят, Маленький Сэм, этот осел несчастный, все свободное время воображает, будто осыпает цветами мою могилу, – сказал Большой Сэм мистеру Трэкли. – А еще он якобы насмехался над моими молитвами. Хотите верьте, хотите нет, он однажды имел наглость потребовать, чтобы я молился побыстрее, поскольку это мешает ему спать по утрам. Стал ли я молиться быстрее? Как бы не так! Раза в два медленнее! Чего я только не натерпелся от этого человека! Его пес чуть не сжевал мою облигацию победы, но разве ж я жаловался? Видит Бог, нет. Но когда моя кошка родила котят на его простыне, он рвал и метал. Кстати, слышал, кошка опять окотилась. Маленький Сэм мог бы прислать мне котеночка. Говорят, их трое. А у меня никакой компании, кроме пары уток, что я купил у Питера Готье. С ними хорошо, но когда знаешь, что однажды их придется съесть, это немного портит настроение. Разъясните-ка мне, мистер Трэкли, отчего Иаков вопил и рыдал, когда поцеловал Рахиль?[22]

Мистер Трэкли то ли не знал, то ли держал свои соображения при себе. Некоторые обитатели Роуз-Ривер считали, что ему слишком нравится раззадоривать Сэмов.

– Да потому что понял, что не так уж это здорово, – усмехнулся Большой Сэм и потом весь день был доволен тем, что смутил священника.

Но вскоре у Большого Сэма прошло желание шутить о поцелуях, будь они древними или современными. Его едва не хватил апоплексический удар, когда он услышал, что курортники, снимавшие жилье выше по реке, ошибочно приняв его за поэта, обратились к Маленькому Сэму с просьбой продекламировать свой эпос. Самое ужасное, что Маленький Сэм так и сделал. Прочитал от начала до конца, да так и не признался, что автор не он.

– Сначала идолам поклоняется, а теперь уже стихи ворует. Этого следовало ожидать. Посмотрите, как низко пал этот человек, – пылко заметил Большой Сэм.

Питер Пенхаллоу так похудел и осунулся, что Нэнси всерьез начала волноваться. Она попыталась уговорить его принимать таблетки с железом, но за свою заботу получила в ответ лишь брань. Серьезный симптом, ведь Питер не был склонен сквернословить. Нэнси простила его, поскольку считала, что и Утопленник Джон, и само провидение обходятся с ним несправедливо. В тот самый день, когда Донне Дарк разрешено было спуститься вниз, она подхватила тонзиллит. Это означало еще три недели уединения. Каждый вечер Питер гудел клаксоном у волшебного портала – или, выражаясь современным языком, у подъездных ворот Утопленника Джона, – но больше ничего не мог поделать. Поговаривали, что Утопленник Джон поклялся застрелить Питера на месте, и каждый день клан томился в ужасающем ожидании сего события, не зная, что Текла спрятала отцовское ружье под кроватью в комнате для гостей. Не сумев найти его, Утопленник Джон игнорировал Питера и его вопли и вымещал дурное настроение на несчастной больной Донне, к тому времени уже почти готовой умереть от страданий. Сколько недель пролежала она в постели, глядя на ужасные обои, которые выбрал Утопленник Джон и которые она ненавидела. Кошмарные зеленовато-голубые обои с позолоченными звездочками – Утопленник Джон считал их последним писком моды.

Донна полагала, что окончательно утратила свою красоту. Плакала и говорила, что не хочет выздоравливать. Питер больше не сможет любить ее – этот бледный, выцветший скелет, который она увидела в зеркале, когда встала на ноги после тонзиллита. Врач сказал, ей необходимо как можно скорее удалить миндалины, как только она наберется сил, чтобы перенести операцию. Эти слова передали Питеру, отчего он еще дальше углубился в дебри сумасшествия, как считали его друзья. Он не верил в операции. Не хватало еще, чтобы кто-то отрезал куски его драгоценной Донны. Все они пытались убить ее, вот чем они занимались – все это проклятое племя. Он по десять раз на дню проклинал миссис Тойнби Дарк. Если бы не она, Утопленник Джон не узнал бы о помолвке Донны и не следил бы за ней так зорко; Питеру удалось бы похитить ее, невзирая на корь и тонзиллит, и к черту всех этих ваших микробов. А теперь…

– Что мне делать? – взвыл Питер. – Нэнси, подскажи брату, что делать. Я постепенно умираю, а они собираются резать Донну.

Нэнси могла лишь успокаивать его, говоря, что многим людям вырезали миндалины и остается только терпеливо ждать. Утопленник Джон не сможет вечно держать Донну в заточении.

– Ты его не знаешь, – мрачно сказал Питер. – Это заговор. Наверняка Вирджиния Пауэлл специально заразила Донну тонзиллитом. Эта женщина пойдет на все, лишь бы не дать нам с Донной быть вместе. В следующий раз это будет воспалительный ревматизм. Они ни перед чем не остановятся.

– Ох, Питер, не глупи!

– Не глупить? Тебе кажется странным, что я веду себя глупо? Странно, что я еще окончательно из ума не выжил!

– Некоторые думают, так и есть, – честно призналась Нэнси.

– Нэнси, прошло восемь недель с тех пор, как я видел Донну. Восемь адских недель!

– Ну, ты много лет вообще ее не видел. И жил как-то…

– Нет… я просто существовал.

– Взбодрись… «Все когда-нибудь кончается», – легкомысленно процитировала Нэнси. – Я слышала, в следующее воскресенье Донна будет в церкви в Роуз-Ривер.

– В церкви! Что я смогу сделать в церкви? С одной стороны от нее будет Утопленник Джон, а с другой Текла. С тыла ее будет прикрывать Вирджиния Пауэлл, да еще миссис Тойнби будет за всем следить. Единственное, что остается, – это ворваться туда, врезать Утопленнику Джону в челюсть, схватить Донну и убежать с ней.

– О, Питер, не устраивай такие сцены в церкви! Только не в церкви, – взмолилась Нэнси, жалея, что рассказала ему.

До воскресенья она терзалась тревогой. Питер все-таки устроил сцену, но не такую страшную, как она предполагала. Он сидел на скамье под галереей, когда вошла процессия Утопленника Джона – сначала он сам, потом Донна, а за ней Текла («Я ведь знал, что так будет», – застонал Питер), потом старый Джонас Суон, наемный рабочий, пользующийся семейными привилегиями, поскольку был им очень дальним родственником, и две кузины, приехавшие погостить. На протяжении всей службы Питер пожирал Донну взглядом. Его бедную возлюбленную чуть в могилу не свели. Но она была еще красивее, еще привлекательнее, чем обычно, с этими лиловыми кругами под глазами и потяжелевшими от болезненной усталости кремовыми веками. Питеру казалось, служба никогда не кончится. Неужели Трэкли читал проповедь так долго каждое воскресенье? Если так, почему его до сих пор не линчевали? А эта дура, воющая соло в хоре, считает, что умеет петь? Таких людей следует топить в детстве, как котят. Сколько ж можно собирать пожертвования? А в последнем гимне шесть куплетов!

Питер вскочил прежде, чем остальные прихожане подняли головы после благословения. Утопленник Джон отошел перекинуться парой слов со старейшиной Макфи. Текла, ни о чем не подозревая, беседовала с миссис Говард Пенхаллоу, сидевшей впереди. В тот момент никто не следил за Донной, ведь никто даже вообразить не мог, что Питер придет в церковь в Роуз-Ривер. Никто из его окружения не появлялся в церкви Роуз-Ривер со времен драки. Все они ходили в Бэй-Сильвер.

Донна повернулась, и взгляд ее больших скорбных глаз бесцельно блуждал среди покидавших свои места прихожан. И вот она увидела Питера. Стоя позади нее, он обхватил за талию маленькую полную миссис Денби и поднял ее, чтобы расчистить себе путь. Миссис Денби не на шутку перепугалась. Потом она годами говорила об этом с придыханием.

У Питера и Донны была всего минута, но им хватило. Он четко спланировал, что делать и говорить. Сначала он поцеловал Донну – поцеловал перед всем собранием, на глазах у священника. Затем прошептал:

– Завтра в одиннадцать часов вечера приходи к западной калитке. Я приеду на машине. Сможешь?

Донне претила мысль о тайном браке, но она знала, что иного выхода нет. Откажись она, Питер просто исчезнет из ее жизни. Бог знает, что он думал, не получая от нее ни строчки, ни весточки. Он же не знал, как за ней следили. Сейчас или никогда! Она кивнула, как раз когда Утопленник Джон обернулся посмотреть, на что уставился Макфи. Он увидел, как Питер во второй раз поцеловал Донну, перемахнул через перегородку между скамьями и исчез через боковую дверь у кафедры. Утопленник Джон начал было чертыхаться, но вовремя осекся. Скамья Денди Дарка находилась рядом, а с тех пор как Денди получил в свое распоряжение кувшин, он стал регулярно посещать церковь. Все знали, он делает это, чтобы следить за ними. У Денди была своя скамья как в Роуз-Ривер, так и в Бэй-Сильвер, и он бесстыдно заявил, что держит обе для того, чтобы попеременно бывать в той и другой церкви. После последнего приема тети Бекки посещаемость обеих церквей заметно возросла. Мистер Трэкли считал, что его проповеди наконец-то произвели впечатление на паству и затронули сердца.

Проходя мимо Донны, Денди слегка толкнул ее локтем и прошептал:

– Не делай глупостей, Донна.

Из этой фразы она поняла, что побег с Питером серьезно понизит ее шансы на получение кувшина. Даже дядюшка Пиппин неодобрительно покачал головой. Покидая церковь, он заметил, что их ухаживания чересчур уж публичны.

Дома Донна чего только не наслушалась от отца. Чудо, что они вообще добрались до дома. Утопленник Джон так безрассудно гнал, что едва не сбил пару-тройку глупых пешеходов и дважды чуть не врезался во что-то. Текла тоже высказалась. Кузины-гостьи хихикали, а старик Джонас невозмутимо удалился кормить свиней. Донна слушала будто в трансе. Утопленник Джон сомневался, что она вообще его слышала. Затем она ушла к себе все обдумать.

Следующим вечером она приняла решение бежать с Питером. Не слишком приятная мысль для девушки, воспитанной в традициях настоящих Дарков – самых дарковских из Дарков. Она представила все, что скажет клан, как будут многозначительно кивать и подмигивать. Когда Фрэнк Пенхаллоу и Лили Дарк сбежали, тетя Бекки сказала им по возвращении: «Я смотрю, вам не терпелось…» Какой ужас, если Донне скажут что-то в этом духе. Но они с Питером не вернутся. В этом вся прелесть. Один удар, и гордиев узел всех их трудностей будет навсегда разрублен. А после – свобода… и любовь… и бегство от скуки, рутины и затхлости… от ревности Теклы и беспрестанных нравоучений Утопленника Джона… и Вирджинии. Донна почувствовала укол стыда и укорила себя за облегчение, что снизошло на нее при мысли о бегстве от бедняжки Вирджинии. Но ничего не поделаешь. Она не могла этого не чувствовать. Тридцать шесть часов, и она встретится с Питером у западной калитки, и долой всех сплетников с их кувшином. К счастью, Текла ушла к себе в комнату. Утопленник Джон спал внизу. Выбраться будет легко. Не подумал ли Питер, что она очень подурнела? Вирджиния говорила, что после тонзиллита она выглядит лет на десять старше. Как ужасно, что Питер вот так поцеловал ее на глазах у всех прихожан. Ужасно, но чудесно. Бедная Вирджиния, как она скривилась!

Так или иначе, но прошло воскресенье, наступило утро понедельника, а затем и день. Никогда еще для Донны время не тянулось так медленно. Она была рада, что попала в немилость к отцу и Текле и они не разговаривали с нею. Но к ужину положение начало меняться. Текла бросала на нее любопытные взгляды. Донна не могла скрыть возбуждения, которое аурой окружало ее, да и щеки чуть порозовели под лиловыми кругами. Сапфировые глаза весело поблескивали. Интересно, что сказали бы Текла и Утопленник Джон, узнай они, что сегодня она собирается бежать с Питером Пенхаллоу? Конечно, она не могла есть – а кто бы смог в таких обстоятельствах?

– Донна, – резко сказала Текла, – ты наложила румяна?

Утопленник Джон фыркнул. Он всегда возмущался, застав Донну за туалетным столиком. Слишком много баночек, чтобы наводить красоту! Приличные женщины не пытаются быть красивыми. Если бы он обнаружил у нее румяна или хотя бы заподозрил их наличие, то вышвырнул бы весь столик в окно.

– Нет, конечно.

– У тебя щеки красные, – заметила Текла. – Если это не краска, значит, тебя лихорадит. Опять заболела. Я так и знала: ты слишком рано вышла. Завтра полежи в постели.

Донна ухватилась за эту возможность. Она все гадала, как им с Питером покинуть остров, прежде чем их поймает Утопленник Джон. Остров – такое неудачное место для убийства или побега. Обязательно поймают. Но к завтрашнему обеду они уже будут в безопасности, и поделом Утопленнику Джону.

– Да… да, наверное, так и сделаю. По крайней мере, утром. Можешь позвать меня к обеду. Уверена, я здорова, просто устала.

Наконец-то провидение, похоже, на ее стороне.

В доме Утопленника Джона все ложились рано. В девять гасили свет и запирали двери. Донну это не пугало. Она хорошо знала, где Текла прячет ключ, хоть та и считала себя очень хитрой. К половине одиннадцатого она уже собрала небольшой саквояж и была готова. Открыв дверь спальни, выглянула в коридор. Тишина. Дверь Теклы плотно закрыта. Дальше по коридору храпел старик Джонас. Подумать только, кто-то храпит в такую удивительную ночь. Не заскрипит ли лестница? Заскрипела, конечно, но, кажется, никто не услышал. А что, если она чихнет? Утопленник Джон спал в закутке рядом со столовой, а ключ лежал в синей вазе на полке с часами. Утопленник Джон тоже храпел. Донна содрогнулась, надеясь, что Питер не храпит. Она отперла дверь, вышла и закрыла ее за собой. Если подумать, побег оказался на удивление легким.

Донна побежала через сад к западной калитке. Ждать оставалось еще почти полчаса. На фоне звездного неба вырисовывались высокие черные ели у калитки. Над темной гаванью танцевало северное сияние. Белые березы у западной тропы как будто отливали собственным серебристым светом. Ночь была полна чудес и радости, и эта тонкая, неуловимая красота не укрылась даже от возбужденной Донны, унаследовавшей любовь и понимание таких вещей от своей скромной, молчаливой матери. Иногда это забавляло Утопленника Джона, а иногда выводило из себя. Узнай он, как счастлива бывает Донна, когда смотрит на покрытую солнечными пятнами реку, серебряное мерцание над гаванью, свет звезд над елями, голубой восход над темными холмами, маргаритки, серебристой пеной покрывавшие прибрежные луга, он счел бы это такой же глупостью, как бессвязная болтовня Вирджинии.

Некоторое время Донна ждала, наслаждаясь ночью. Появись Питер, пока она была в таком настроении, все сложилось бы хорошо. Но вот она начала дрожать в темноте на пронизывающем сентябрьском ветру. Деревья зловеще перешептывались у нее над головой. Во фруктовом саду слышались странные шорохи, гуляли странные тени. Пес Уильяма И. обменивался мнением с псом Адама Дарка на том берегу реки. Из ниоткуда раздался рев и исчез в никуда – мимо проехал автомобиль. Донна отпрянула под сень елей. Ее заметили? О, почему же не едет Питер? Она когда-нибудь согреется? Она умрет от холода. Надо было надеть пальто потеплее. Она заболела летом и не заметила, что лето прошло и наступила осень. Смелость и воодушевление отступали по мере того, как она замерзала. Наверняка уже одиннадцать. Он ведь сказал в одиннадцать. Неужели ему настолько все равно, что он даже не смог прибыть вовремя и не вынуждать ее полночи ждать на холоде? Она все ждала и ждала… Донна знала, как тянется время, когда чего-то ждешь. И тем не менее… сейчас уже, наверное, ближе к двенадцати, чем к одиннадцати. Если он сию минуту не приедет, она вернется в постель – и пусть Питер Пенхаллоу только попробует еще раз предложить ей сбежать с ним!

Наконец она увидела его фары, и все изменилось. По западной тропе ехала его машина, принося с собой ее судьбу. Если Текла проснется, то увидит огни из своего окна. Господи, только бы она не проснулась!

Питер восторженно поймал ее в объятия.

– Черт возьми, как же мне не везло! Две проколотые шины и какая-то беда с карбюратором. Боялся, ты уже ушла или вообще не сумела выйти. Но теперь все хорошо. У нас полно времени. Я учел задержки. Слушай, план таков: поедем на машине в Борден и сядем на корабль. Заедем в дом пастора в Кертланде, там нас обвенчает Чарли Блэкфорд. Я давно получил разрешение. Чарли – славный парень, я его хорошо знаю. Он нас быстренько обвенчает, без всяких церемоний. Дальше переберемся на материк и, оп-ля, едем до Нью-Йорка на своей машине, а оттуда – в Южную Америку. Звезда души моей, любишь ли ты меня как раньше? Боже, я готов съесть тебя. Я умираю от голода. Ты прекрасна, как свет луны. Донна… Донна…

– Питер, ты меня задушишь, – сдавленно прошептала Донна. – Подожди… подожди… давай уедем. Я так боюсь, что выйдет отец. Ох, кажется, я уже лет сто здесь стою.

– Не беспокойся. Теперь, когда я вытащил тебя из этого дома, я быстренько разберусь с ним. Донна, если бы ты знала, что я пережил…

– Питер, перестань! Давай уедем.

Питер помрачнел и отпустил ее. Что-то Донна холодновата после столь мучительной разлуки. Как будто ей жалко для него нескольких поцелуев. Он не понимал, как она замерзла, как напугана, каким бесконечным казалось ей ожидание.

– Надо подождать пару минут, прежде чем ехать. Когда я проезжал мимо дома твоей тетки Юдоры, молодая Юдора прощалась во дворе с Маком Пенхаллоу. Придется подождать, пока он не уйдет. Дорогая, ты дрожишь. Садись в машину. Там тепло. Спрячься от этого чудовищного ветра.

– Погаси фары… Если Текла увидит огни… Ох, Питер, ужасно вот так бежать. Мы никогда так не поступали.

– Если жалеешь, еще не поздно, – изменившимся, мрачным голосом сказал Питер.

– Не говори глупостей, Питер. – Донне по-прежнему было холодно и страшно, и после всего пережитого у нее совсем сдали нервы. Она считала, Питер мог бы проявить чуть больше заботы. Он как будто специально вел себя ужасно. – Конечно, я не жалею. Я лишь жалею, что все происходит именно так. Так… так украдкой.

– Что ж, – сказал Питер, тоже кое-что переживший, особенно с этими проклятыми шинами. Ему еще многое предстояло узнать о женщинах. – Что ты предлагаешь?

– Питер, ты ужасен! Конечно, я знаю, что у нас нет выбора…

– Нет выбора… Значит, так ты на это смотришь?

Питер вдруг показался Донне незнакомцем.

– Не знаю, что ты хочешь от меня услышать. Я не могу выбирать слова, когда вся продрогла. И это не все…

– Так я и думал, – сказал Питер.

– Ты тоже говоришь странные вещи… ах, я слышала…

– Очевидно. И наслушалась.

– Ну, я же не глухая. Ты сказал тетушке Но… ты позволил поймать себя, потому что устал бегать.

– Во имя всех святых, женщина, я так сказал, только чтобы заткнуть тетушку Но. Или надо было признаться старой сплетнице, что я от тебя без ума?

Донна вообще не верила, что он это говорил. Теперь она едва ли не возненавидела его за то, что он сказал подобное кому-то из ее клана.

– Можно подумать, я за тобой бегала… Правильно говорили мне друзья – я дура.

Донна не знала, как близок он был к тому, чтобы оттаскать ее за уши. Но Питер сложил руки на груди и мрачно уставился перед собой. Какой смысл в этом разговоре? Этот влюбленный идиот Мак когда-нибудь перестанет прощаться и наконец уедет? Как только они окажутся на пустой дороге на скорости пятьдесят миль в час, к Донне вернется разум.

– Все решат, что я так торопилась бежать… Денди Дарк точно не отдаст кувшин мне… Тетя Бекки всегда считала тайные браки вульгарными…

Испанская кровь внезапно напомнила о себе… или темперамент Пенхаллоу.

– Если ты получишь этот мерзкий кувшин, – процедил сквозь зубы Питер, – я разобью его на сорок тысяч кусков.

Все было кончено. Если бы не кувшин, эта внезапная буря в стакане, возможно, утихла бы без последствий, тем более что старый «Форд» Мака Пенхаллоу наконец-то загрохотал по дороге. Донна открыла дверцу машины и выскочила. Ее глаза сверкали в бледном звездном свете.

– Питер Пенхаллоу… я заслуживаю это… но…

– Ты заслуживаешь, чтобы тебя взгрели как следует, – сказал Питер.

Донна никогда в жизни не ругалась. Но не зря же она дочь Утопленника Джона.

– Иди к черту! – прошипела она.

И тут Питер совершил тот единственный грех, который не может простить женщина. Он воспринял ее слова буквально.

– Хорошо, – сказал он и… ушел.

Донна подняла саквояж, лежавший там, где она изначально поставила его, и зашагала назад по саду в дом. Заперла дверь и положила ключ в синюю вазу. Утопленник Джон по-прежнему храпел, как и старик Джонас. Она вернулась в спальню и легла в постель. Ей больше не было холодно, она вся пылала от праведного гнева. Ну и побег! Подумать только, она едва не бежала с чудовищем, которое говорило ей такие гадости. Конечно, от Пенхаллоу из Бэй-Сильвер нельзя ожидать хороших манер. Поделом ей, раз она забыла, что всегда ненавидела его. Вирджиния была права – бедная, дорогая, незаслуженно обиженная Вирджиния. Отныне Донна до конца дней своих будет настоящей вдовой. О, как она ненавидела Питера! И вообще всех и вся. Донна успокаивала себя тем, что ненависть – хорошая, долгая страсть. Любовь пережить можно, а вот ненависть – никогда. На ум ей пришел десяток ядовитых замечаний, которые она могла бы высказать Питеру. Теперь ей не представится такого случая. Как жаль!

Питер всю ночь мчался по дороге и успел на корабль. Значит, она унаследовала не только нос Утопленника Джона, но и его темперамент! Повезло, что он избежал этого. Священный бабуин, как ему повезло! Зачем ему женщина, которая сквернословит? Он не знал, как ему повезло, что Донна вместо брани не впала в истерику. Не надо было вообще связываться с этой семейкой. Что ж, конец безумию, ура здравомыслию! Хвала небесам, он вновь принадлежит самому себе. Он волен бродить по свету, и никакая женщина не висит ярмом у него на шее. Хватит с него любви. С любовью покончено.

Донна была не единственной женщиной клана, вышедшей той ночью из дома. В полночь Гэй Пенхаллоу лежала среди папоротников в березовой роще за Мэйвудом и рыдала.

Этим вечером в «Серебряном башмачке» были танцы – последние танцы летнего сезона, прежде чем оставшиеся гости покинут большой отель у входа в гавань. Ноэль обещал сводить на них Гэй. Недавно в сердце Гэй начала расцветать робкая надежда на то, что между ней и Ноэлем все наладится. После того как Гэй оставила Ноэля на крыльце с Нэн, они немного поссорились. Выяснилось, что Гэй не права. Ноэль очень на нее рассердился. В хорошенькое положение она его поставила. Гэй, вся гордость которой рассыпалась от страданий, смиренно попросила прощения, и он с неохотой простил ее. Она вновь почувствовала себя хоть капельку счастливой.

Но только капельку. Ее прелестные, чистые мечты больше не вернутся. В сердце навсегда затаилась льдинка страха. День ото дня Ноэль как будто все больше отдалялся от нее. Он писал чаще, чем приезжал, и письма стали такими короткими. Когда она скучала по его объятиям и звуку его голоса, со страстью и тоской, поглощающими душу, приходило одно из этих коротких писем с извинениями – от Ноэля, который всего несколько недель назад клялся, что не в силах и дальше жить в десяти милях от нее.

Но она не могла поверить, что он намеревается бросить ее – ее, Гэй Пенхаллоу из гордого рода Пенхаллоу. Гэй знала, что такое случается – даже с девушками из рода Пенхаллоу, – но ведь не так скоро, не так внезапно, всего через несколько недель после того, как возлюбленный сделал тебе предложение. Конечно же, чувства остывают медленнее.

Тем вечером, нарядившись к танцам, она втайне кое-что сделала: отыскала то старое письмо счастья, лежавшее в ящике стола, и три раза аккуратно переписала его. Положила в конверт, написала адрес и наклеила марку. Потом накинула пальто и в ветреных сентябрьских сумерках сходила на почту. Мало ли, а вдруг в этом что-то есть.

Когда она вернулась, раздался телефонный звонок. Ноэль все-таки не приедет. У него дела в банке.

Гэй вышла и, закутавшись в серое пальто, присела на крыльцо. Ее маленькое личико с несчастными глазами белело над пушистым меховым воротником. Там ее застал Роджер, возвращавшийся с вызова к больному.

– Я думал, ты сегодня будешь в «Серебряном башмачке», – сказал Роджер – он знал больше, чем Гэй, и то, что он знал, злило его, как и собственная беспомощность.

Сжав кулаки, он смотрел на нее – прелестное, хрупкое существо, – она, должно быть, страдает, как страдают вот такие, ранимые. Но он избегал ее взгляда. Было бы невыносимо посмотреть ей в глаза и не увидеть там искорок смеха.

– Ноэль не смог приехать, – беспечно сказала Гэй. Роджер не должен ничего знать или подозревать. – Ему пришлось сегодня работать. Жаль, правда? Я вся разоделась, а пойти некуда. Роджер… – она вдруг подалась вперед, – а ты не отвезешь меня в «Серебряный башмачок»? Это всего в миле отсюда, много времени не займет, а домой я поеду с Салли Уильям И.

Роджер помедлил.

– Ты правда хочешь пойти, Гэй?

– Конечно. – Гэй очаровательно надула губки. – Танцы есть танцы, даже если твой поклонник не может быть там, разве не так? Обидно было бы зря надеть эти чудесные туфельки, ты так не думаешь, Роджер?

Она выставила вперед стройную ножку в легком, как паутинка, золотистом чулке. Гэй знала, что у нее самые изящные во всем клане щиколотки. В голову ей пришла дикая, отчаянная мысль: она должна проверить… должна убедиться, что Ноэль ей не солгал.

Роджер уступил. Неизвестно, что Гэй найдет в «Серебряном башмачке», но, как бы тяжко ей ни было, лучше знать правду. В конце концов, может, та машина, мимо которой он проехал на повороте к дюнам, вовсе не принадлежит Ноэлю.

У дверей танцевального зала Гэй мило поблагодарила Роджера, но не позволила ему ждать или войти с ней. Она промчалась по веранде, смеясь и приветствуя знакомых, а тем временем взгляд ее метался туда-сюда, от одной обнимавшейся в темных углах парочки к другой. По всему залу с грубыми стульями и красными фонарями. Зал был полон танцующих пар, и у Гэй закружилась голова. Она прислонилась к дверному косяку и осмотрелась. Головокружение прошло, губы перестали дрожать. Ни Ноэля, ни Нэн нигде не было. Возможно… все-таки… но есть еще небольшая комната сбоку от зала для танцев, нужно посмотреть, кто там. Она выскользнула в коридор и вошла в комнату. Смех, раздававшийся там перед ее появлением, резко затих. Здесь было несколько человек, но Гэй видела только Ноэля и Нэн. Примостившись на краю стола, где стояла чаша для пунша, они ели сэндвичи. Строго говоря, один сэндвич, откусывая от него по очереди. Нэн, в новом платье дерзкого покроя – с почти полностью открытой спиной – из тюля цвета лиловой орхидеи, хохотала, поднося сэндвич ко рту Ноэля, когда внезапная тишина, вызванная появлением Гэй, заставила ее оглянуться. В глазах ее мелькнул коварный, победоносный блеск.

– Ты как раз вовремя, Гэй, милая. Остался последний кусочек. – Она оскорбительно бросила его Гэй.

Гэй похолодела. К горлу подступила тошнота. По коридору… через веранду… вниз по ступенькам. В ночь, где она могла побыть одна. Если бы она только могла вырваться туда, где темно, прохладно и тихо – никаких огней, никакого смеха, о, только не смех! Ей казалось, все смеялись над ней – над ней, Гэй Пенхаллоу, которую бросил возлюбленный. Сама того не осознавая, она на бегу сжала в руке ожерелье из золотых бусин у себя на шее – подарок Ноэля – и порвала его. Золотые бусинки рассыпались, словно крошечные звезды, по пыльной дороге в бледном свете осенней луны, но ей даже в голову не пришло остановиться и собрать их. Она понимала: стоит ей на секунду замедлить бег, и она закричит от боли и никогда не перестанет кричать. Фары припозднившихся машин освещали в отчаянии бегущую по дороге фигурку, одно авто чуть не сбило ее. Лучше бы сбило. Когда же она окажется там, где ее никто не увидит? Дорога казалась бесконечной… бесконечной, словно придется вечно бежать по ней, а если остановишься – разорвется сердце.

Наконец она добралась до Мэйвуда. В гостиной горел свет. Мама еще не спит. Гэй не могла сейчас с ней встретиться. Ни с ней, ни с кем бы то ни было. Она задыхалась от слез. Прелестное платье медового оттенка висело на ней лохмотьями, вымокшее от росы и порванное дикими кустами на дороге через дюны. Не важно. Что ей теперь платья? Больше ничего не имело значения. Ослепнув от слез, Гэй добралась до заросшего папоротниками закутка в березовой роще и рухнула, сломленная отчаянием. Горечь всех обманутых женщин заполнила ее юное сердце. Мир для нее рухнул. Нет больше ничего, ничего. Еще никто так не страдал, никто не будет так страдать вновь. Как ей жить дальше? Разве можно жить в таком отчаянии?

А все из-за этого ужасного кувшина! Тетя Бекки, казалось, ядовито смеялась из могилы. И весь мир скоро будет смеяться, совсем как Уильям И.

Пенникук Дарк решил, что ему пора жениться. Без долгих, мучительных размышлений на эту тему не обошлось. Пенни годами верил, что останется холостяком. В молодости он считал себя в некотором роде сердцеедом и очень этим гордился. В те времена он был твердо намерен когда-нибудь жениться. Но почему-то, пока он принимал решение, дама непременно выходила за другого. Он даже не заметил, как иссякли его матримониальные перспективы. Молодые девушки воспринимали его как старика, а все желанные девы его собственного поколения давно превратились в чужих жен. Клан относил Пенни к разряду вечных холостяков. Поначалу Пенни обижался. Но в последние годы был весьма доволен. Брак, утверждал он, ничем его не привлекает. Ему хватает денег, чтобы жить не работая, у него есть уютный домик в Бэй-Сильвер и неплохая экономка в лице старой тетушки Рут Пенхаллоу, славное авто для мотопрогулок и два великолепных кота, ходивших за ним по пятам, – Первый Питер и Второй Питер, которые спали в изножье его кровати и ели вместе с ним за столом. Что еще мог дать ему брак? Он самодовольно сравнивал свою жизнь с уделом большинства знакомых ему женатых мужчин и клялся, что их жены ему и даром не нужны. Что до потомства… что ж, в мире и так предостаточно Дарков и Пенхаллоу. «Пускай лучше вся эта проклятая порода вымрет», – злобно прошипел Пенни, когда дядюшка Пиппин подшучивал над ним по поводу его холостяцкого существования. Он любил сидеть в церкви и жалеть Чарли Пенхаллоу на скамье впереди, которому приходилось покупать платья для семи глупых дочерей. Жалость Пенни имела определенный оттенок, поскольку миссис Чарли была единственной девушкой, на которой он когда-либо всерьез хотел жениться. Но прежде чем он успел точно определиться со своими желаниями, она выскочила замуж за Чарли. Пенни убеждал себя, что ему нет до нее дела, но теперь, в зрелые пятьдесят лет, перебирая в памяти прошлых возлюбленных, как пес, который припоминает, где закопал кости, он не задерживался на мыслях об Эми Дарк. А значит, мысли о ней ранили его. В юности Эми была красавицей и, несмотря на семь дочерей и двоих сыновей, осталась ею; иногда, глядя на нее в церкви, Пенни смутно сожалел, что она не дождалась, пока он решит, нужна она ему или нет.

Но в целом холостяцкое существование прекрасно подходило Пенни. Он любил говорить, что у него по-прежнему «сердце мальчишки», и даже не подозревал, что молодежь воспринимает его как забавного старого ловеласа. Он до сих пор считал себя щеголем, которым восхищается весь клан. Он мог делать что вздумается, у него не было никакой ответственности и очень мало дел. Однако в последнее время в душу закралось сомнение: правильно ли он поступил, не женившись? Тетушка Рут стареет, у нее больное сердце, она может в любой момент испустить дух. И где ему, черт возьми, взять другую экономку? Он начал ощущать признаки ревматизма в ногах и вспомнил, что его деда, Роланда Пенхаллоу, эта болезнь сделала инвалидом. Если с Пенни случится то же самое, кто станет за ним ухаживать? А если ревматизм затронет сердце, как было с дядей Алеком, и у него больше не будет экономки, он, чего доброго, помрет ночью и никто неделю об этом не узнает. Жуткая мысль о том, как он несколько недель будет лежать мертвым в одиночестве, окончательно сломала Пенни. Возможно, стоит все-таки жениться, пока не поздно. Но эти мимолетные чувства, вероятно, не побудили бы его к действию, если бы не тетя Бекки и ее кувшин. Пенни хотел получить кувшин. Не потому, что ему нужна была сама безделушка, а потому, что это вопрос права. Его отец был старшим братом Теодора Дарка, значит, кувшин принадлежит его семье. И он не сомневался, что никогда не получит кувшин, если останется холостяком. Тетя Бекки почти в открытую так и сказала. Это перевесило чашу весов в пользу брака, и Пенни, проводив горестным вздохом сожаления свободное и легкое существование, от которого придется отказаться, решил жениться, даже если это сведет его в могилу.

Оставалось выбрать даму. Задача не из легких. Но все-таки легче, чем тридцать лет назад. Не так уж велик выбор, с сожалением признал Пенни. Он не собирался жениться на ком-то вне клана. В двадцать пять ему нравилось заигрывать со столь дерзкой идеей, но в пятьдесят три разумный человек не должен так рисковать. Но которая из старых дев или вдов станет миссис Пенни Дарк? Еще раз вздохнув, Пенни решил, что это должна быть старая дева или вдова. Несмотря на всю свою моложавость, он не такой дурак и понимает, что молодая девица на него даже не взглянет. У него для этого недостаточно денег, как он цинично утверждал. Он сравнивал гипотетические чары старых дев и вдов. Почему-то старые девы его не привлекали. Ему не нравилась мысль о том, чтобы жениться на женщине, которую не захотел ни один мужчина. Однако… у вдовы слишком большой опыт в управлении мужчинами. Лучше уж благодарная старая дева, которая всегда будет помнить, от чего он ее спас.

Впрочем, следует рассмотреть все варианты.

Приняв решение, Пенни несколько воскресений посещал церковь как в Роуз-Ривер, так и в Бэй-Сильвер и обдумывал все возможности. Получился интересный опыт. Куда веселее, чем пытаться сосчитать бисер на платье миссис Уильям И. – таким образом он несколько раз боролся со скукой, которую наводила проповедь. Пенни чувствовал себя молодым и воодушевленным. Любопытно, что подумал бы мистер Трэкли, если бы знал? А как взволновались бы вышеупомянутые «варианты», если бы могли вообразить, что поставлено на кон. Сохранила бы Хестер Пенхаллоу, поющая в хоре, столь же самодовольный и возвышенный вид, если бы догадывалась, что ее шансы стать миссис Пенникук Дарк в этот момент обдумываются внизу на скамье? Не то чтобы у Хестер был шанс. Жениться на таком жутком клюве! Никогда! Даже за сорок кувшинов.

«Не могу же я жениться на уродливой женщине», – жалобно думал Пенни.

Всех остальных старых кошелок из хора он даже рассматривать не стал.

Эдна Дарк – настоящая леди, но больно уж лицо невыразительное. Шарлотта Пенхаллоу слишком безвкусно одета, и рот у нее чересчур большой. Вайолет Дарк все еще красива – румяная женщина с маленькими светло-карими глазами и гнусавым голосом. Красива, но без шарма. Пенни подумал, что может обойтись без красоты и стиля, но шарм ему необходим. Кроме того, он почему-то сомневался, что она примет его предложение.

У Берты Дарк вполне приличное лицо, но откуда у нее такие толстые ноги? Вряд ли Пенни вытерпит, чтобы такие ноги вперевалку шли за ним по проходу в церкви каждое воскресенье. У Элвы Пенхаллоу стройные, изящные ноги, но Пенни решил, что она для него «слишком набожна». Религиозность – дело хорошее, в малых дозах даже красит женщину, но Элва действительно была чересчур религиозна, чтобы стать подходящей супругой. Кажется, рассказывали, что она настолько сознательна, что каждый день записывает в дневнике, сколько времени провела в праздности, а потом молится о прощении? Слишком усердна, непомерно усердна.

Пенни гадал, сколько на самом деле лет Лорелле Дарк. Никто, похоже, этого не знал, но все сходились во мнении, что ей тридцать с хвостиком. Пышная и аппетитная штучка, и он бы тотчас выбрал ее, если бы не побаивался, что она еще недостаточно стара и старый холостяк не станет для нее последней надеждой. Пенни не собирался подвергать себя риску получить отказ.

Джесси Дарк могла бы сгодиться. Но он слышал, как она сказала, что коты в доме «должны знать свое место». Пенни не сомневался, она никогда не признает этим местом супружескую кровать. Первый и Второй Питер не одобрят такой брак.

Бесси Пенхаллоу… нет, исключено. Эта огромная бородавка на подбородке, украшенная тремя волосинками, просто невыносима. К тому же она так же набожна, как Элва. Бесси – по определению Пенни – сумасшедшая миссионерка. В последний раз, когда он беседовал с ней, она рассказала, что в Китае возрос интерес к христианской литературе, и обиделась, когда он не выразил восторга по этому поводу.

Милдред Дарк, которая работала в городе стенографисткой в адвокатской конторе и приезжала домой на выходные, выглядела стильно и модно. Но какие ужасные пигментные пятна на лице! Легко заявить, что внутри все женщины – сестры (Пенни точно не помнил, где это сказано, у Шекспира или в Библии), но наружность, черт бы ее побрал, все-таки имеет значение.

Что касается ее сестры Гарриет, которая «ушла» в спиритизм и утверждала, что имеет «духовного возлюбленного» на «той стороне», пускай продолжает любить духовно. Пенни не собирался становиться ее возлюбленным на этой. Ему не нужны никакие призрачные соперники.

Бетти Мур могла бы стать его избранницей, будь она Дарк или Пенхаллоу. Но женитьба на Мур – слишком серьезный риск. Эмилия Траск при деньгах, но у нее, кажется, трудный характер. Нет, нет, только Дарк или Пенхаллоу. Женитьба вообще дело рискованное, но лучше иметь дело со знакомым дьяволом, чем с незнакомым.

Есть еще Маргарет Пенхаллоу. Симпатичная, и глаза до сих пор хороши. Мистер Трэкли сказал, у нее прекрасная душа. Вероятно, так оно и есть – но ведь чертовски худа. Миссис Кларенс Дарк… вот у кого фигура! Но она вдова и, по слухам, однажды на молитвенном собрании шлепнула мужа по лицу. И хотя дядя Пиппин говорил, что предпочел бы публичную пощечину публичному поцелую – как случилось с Энди Пенхаллоу, – Пенни не видел необходимости ни в том ни в другом. В конце концов, фигура у Маргарет более современная. Нынче все молодые девушки отощали. Не то что лакомые толстушки его молодости. Куда пропали вчерашние девушки? Девушки, которые были девушками, эх! Но Маргарет – изящная и кроткая и, конечно, бросит писать свои глупые стишки, когда у нее будет муж. К концу проповеди мистера Трэкли Пенни решил, что женится на Маргарет. Он вышел из церкви в пьянящий солнечный октябрьский день, чувствуя себя уже связанным и окованным. В конце концов, он бы хотел немножко… ну… романтики. Пенни вздохнул. Жаль, он не женился много лет назад. Сейчас он бы уже ко всему этому привык.

Большой Сэм был не слишком счастлив. Прошло лето; пролетала осень; впереди в опасной близости маячила зима. В лачуге Уилкинса гуляли сквозняки, а бухта Большой Пятницы была чертовски одиноким местом. От собственной стряпни он заработал несварение. Многие домохозяйки клана часто приглашали его на обед, но он не ходил, поскольку чувствовал, что все они на стороне Маленького Сэма. Даже Дарки и Пенхаллоу расслабились и осовременились, с тоской размышлял Большой Сэм. Теперь они стерпят что угодно.

Но когда Большой Сэм прослышал, что Маленький Сэм повадился воскресными вечерами ходить к вдове Терлиззик, он прямо-таки лишился дара речи; а потом начал каждому, кто готов был его слушать, высказывать свое мнение по этому вопросу.

– Видно, хочет еще одну жену загнать в могилу. Я-то думал, у Маленького Сэма побольше здравомыслия. Нельзя доверять мужчине, который уже раз был женат, хотя, казалось бы, кому, как не ему, лучше знать. А ведь он самый уродливый парень в клане! Не сказать, что прекрасная дама Терлиззик такая уж красотка, со всеми своими родинками и неуклюжими щиколотками. Я бы сказал, она похожа на боксера. И толстая! Если бы ему пришлось платить за каждый фунт ее веса, он бы подумал дважды. Она уже дважды была замужем. Некоторые просто не знают, когда следует остановиться. Мне жаль Маленького Сэма, но он заслужил. Слыхал, он провожает ее домой из церкви. Дальше начнет петь ей серенады. Я вам когда-нибудь говорил, что Маленький Сэм воображает, будто умеет петь? Я ему как-то говорю: «И этот безбожный вой ты зовешь пением?» Но у Терлиззиков никогда не было слуха. Что ж, ее тоже ждут беды. Я такого могу порассказать…

Никто в клане не одобрял эти якобы ухаживания. По правде говоря, все давным-давно пришли к молчаливому соглашению, что Сэмы – это нечто особенное, и не судили их по обычным семейным стандартам. Но все же Терлиззик – это перебор. Однако никто из них не принял предположительные матримониальные планы Маленького Сэма так близко к сердцу, как Большой Сэм. Когда последний стоял на скале, дико размахивая в воздухе короткими руками, можно было биться об заклад, что он выкрикивал волнам и звездам не свой эпос, как бывало раньше, а ругал вдову Терлиззик. Она – как он сообщал всему миру – египетская кобра, большая толстая неряха, ненасытная особь женского пола и тигрица. Он утверждал, что глубоко сочувствует Маленькому Сэму. Бедный парень понятия не имеет, что его ждет. Ему явно не хватает здравого смысла! Подобрать то, что осталось после двух мужчин! Ха! Но эти вдовы сбивают людей с толку. А у Терлиззик так много опыта. Два мужа на том свете.

Все эти комплименты, должным образом переданные Маленькому Сэму и миссис Терлиззик, возможно, расстроили их, а может, наоборот, позабавили. Маленький Сэм хранил свои планы в тайне и демонстративно растил трех котят Горчицы. Белая богиня утра все еще стояла на полке с часами, но ее стройные ноги покрылись пылью. Когда отец Салливан устроил следующую лотерею в церкви Чэпел-Пойнт, Маленький Сэм заявил, что это должно быть запрещено законом. О чем вообще думают протестанты?

Внезапное возвращение «домой» Фрэнка Дарка и его сестры Эдны подействовало на клан словно разорвавшийся снаряд. Фрэнк объявил, что, по мнению Эдны, она имела такое же право на кувшин, как и все прочие, и не давала ему покоя, пока он не согласился приехать. Денди – его дядя, так что мало ли… В любом случае они должны присутствовать при раздаче. Да и запад ему поднадоел. Он решил продать тамошнее имущество и купить недвижимость на острове. Осесть до конца жизни среди своих людей.

– И жениться на хорошенькой островитянке, – сказал дядя Пиппин.

– Конечно, – рассмеялся Фрэнк. – С ними никто не сравнится.

Но как только он вышел из магазина, раздались смешки.

– Особенно процветающим он не выглядит, – заметил кто-то.

– Опустился. Говорят, слишком много транжирил, – сказал Уильям И. – Пропивал быстрее, чем зарабатывал.

– В молодости был слишком красив и оттого ни на что не годился. Это всегда портит мужчину, – прорычал Сим Дарк, который сам если и испортился, то точно не по этой причине.

Джослин узнала о его возвращении следующим вечером, когда собиралась в церковь. Тетя Рэйчел невзначай упомянула об этом в беседе с миссис Клиффорд («Говорят, Фрэнк Дарк вернулся»), и у Джослин закружилась голова, будто вся Вселенная пошла кругом. Ей показалось, она вот-вот упадет в обморок, и она отчаянно схватилась за стол, чтобы удержаться на ногах. Фрэнк вернулся… Фрэнк! На мгновение десять лет перевернулись, как страница в книге, и она увидела себя в тумане вуали смотрящей в прекрасные глаза Фрэнка Дарка.

– Ты еще не готова, Джослин? – нервно спросила тетя Рэйчел. – Мы опоздаем. И тогда нам не найдется места. Все придут послушать Джозефа.

Тем вечером в церкви Бэй-Сильвер выступал с проповедью преподобный Джозеф Дарк из Монреаля, и, естественно, там собрались почти все Дарки и Пенхаллоу. Они очень гордились Джо. Он – малыш Джо Дарк, когда-то бегавший босиком по всему Бэй-Сильвер и в каникулы работавший на более состоятельных родственников, – был теперь самым высокооплачиваемым священником в Канаде. Тогда о нем никто особенно не задумывался, зато теперь его редкие визиты домой становились событием, а когда он проповедовал в церкви Бэй-Сильвер, приходилось ставить стулья в проходах.

Джослин пошла в церковь с тетей. Стоял октябрьский вечер, теплый, как в июне. Игривый ветерок срывал с кленов все золото. На западе над сиренево-коричневыми холмами дымчатой хризантемой расцветало небо. Россыпь ранних осенних звезд горела над покрытыми легкой дымкой убранными полями. Огромная оранжевая луна поднималась над Лесной Паутиной, добавляя ее красоте некое отчужденное, строгое совершенство. От красных вспаханных полей исходил приятный запах влажной глины. Сейчас все занимались пахотой. Хью целый день пахал огромное поле в Лесной Паутине. Джослин знала, как он любит это поле. Она видела его в окно и снова гадала, правда ли, что он собрался продать Лесную Паутину. Эти слухи оживали раз в несколько недель. Сегодня тетя Рэйчел вновь упомянула об этом, и ее слова встревожили Джослин, словно застарелая зубная боль. Но сейчас все было забыто – настолько ее потрясло услышанное. Она шла, словно во сне, не понимая, рада ли, опечалена, ликует или… или… боится. О да, она знала. Боится. Ее охватил внезапный жуткий страх. Она боялась увидеть Фрэнка.

Вряд ли это случится сегодняшним вечером… Он остановился у своего брата Бертона в Индиан-Спринг, а тот никогда не ходил слушать проповеди Джозефа Дарка. Джо Дарк женился на девушке, которую выбрал для себя Берт, и Берт всегда приписывал успех Джо на религиозном поприще умению последнего льстить женщинам. Кроме того, Берт всегда заявлял, в характерном для него стиле, что старая церковь в Бэй-Сильвер кишит занудами. Как сказал дядя Пиппин, Берт Дарк – самый что ни на есть сквернослов.

Но Джослин знала, что рано или поздно где-нибудь встретит Фрэнка. И смертельно этого боялась. Ее охватил болезненный, холодный, чудовищный страх.

Они опоздали; когда пришли в церковь, преподобный Джозеф уже начал молитву, и им пришлось ждать на крыльце с остальными опоздавшими. Внутренние двери были накрепко закрыты, так что снаружи можно было услышать только гулкое бормотание. Джозеф Дарк обладал красивым голосом, и что-то в слабом неясном ритме его речи успокаивало Джослин. Ей нравилось стоять на крыльце и слушать его. Можно было наложить на этот ритм собственные слова, собственные нужды, собственные желания.

Она не сразу заметила Хью. Он стоял прямо за ней, глядя на нее горящими глазами. Палмер Дарк и Гомер Пенхаллоу тоже были на крыльце. Они дружелюбно кивнули друг другу, обменялись замечаниями о погоде, а потом стояли и ненавидели друг друга, пока Джозеф читал молитву. Перемирие во имя кувшина все еще поддерживалось, однако старая добрая вражда по-прежнему терзала их. Мимо проплыла Амбросина Винкворт и прошла внутрь, высоко держа голову. На руке без перчатки сияло кольцо с бриллиантом. Амбросина не собиралась ждать на крыльце на холоде, пока малыш Джо Дарк, которого она когда-то, бывало, шлепала, закончит молитву. Он всегда молился с излишней гордостью, считала Амбросина. Теперь она никогда не носила перчаток, а этим вечером была счастливейшей из собравшихся в церкви женщин. Завистники судачили, что важность, которую напустила на себя Амбросина из-за кольца, выглядит на редкость нелепо.

– Она теперь вся из себя прекрасная дама, не правда ли? – прошептал дядюшка Пиппин, сидевший на третьей ступеньке лестницы в галерею рядом с Большим Сэмом, который явился, чтобы узнать, правда ли, что Маленький Сэм каждое воскресенье провожает вдову Терлиззик из церкви в Бэй-Сильвер.

– Какой длинный хвост у нашей кошки, – так же шепотом ответил Большой Сэм.

Позади, в темном углу, маячил худощавый и молчаливый Стэнтон Гранди. Раньше ему никогда не удавалось послушать проповедь Джо Дарка. Что-нибудь всегда мешало. Но теперь у него появился шанс увидеть человека, в которого всю жизнь втайне была влюблена его Робина. Робина, ныне бывшая пригоршней праха в урне на церковном кладбище. Даже сердце ее, принадлежавшее Джозефу Дарку, а не его законному господину, Стэнтону Гранди, обратилось в прах. Присутствовали также Донна Дарк и ее отец, хотя Утопленник Джон никогда особенно не любил слушать проповеди Джо. Он ничего не имел против Джо, однако думал, что у того слишком раздуется самомнение, если придет почти весь клан. Но Донна настроилась пойти, и Утопленник Джон уступил. У него вошло в привычку то и дело баловать Донну. От этого становилось чуть легче. За прошедший месяц смолкли все сплети о Донне и Питере. Поначалу их была тьма, все дивились, почему все так внезапно оборвалось. Утопленник Джон не утруждал себя гаданием. Все очень просто: он приказал Донне бросить этого человека, и она, естественно, подчинилась. Некоторые полагали, что поведение Питера в то памятное воскресенье отвратило Донну. Вирджиния считала, что возвышенная натура Донны взяла верх. Хотя Вирджинию это не особенно утешило. Милая Донна, вне всякого сомнения, чудовищно переменилась. Стала такой циничной. Смеялась над сентиментальными воспоминаниями Вирджинии. Говорила, что, если бы Барри остался жив, они бы наверняка грызлись как кошка с собакой половину времени. Дома Донна вела себя как маленькая тигрица. В конце концов Утопленник Джон пришел к выводу, что жизнь стала бы намного спокойней, позволь он Питеру забрать ее. В ней не осталось ни искорки веселья. Раньше с ней можно было повеселиться, если рядом не было Вирджинии. Короче говоря, Донна теперь, как признался он своим свиньям, ни рыба ни мясо.

Пришла Кейт Муир, пышнотелая, румяная и, как всегда, слишком нарядная. Три черных завитка на лбу, над которыми все обычно потешались, были приглажены. Пришел и Мюррей Дарк – он с нетерпением ждал, когда Джо закончит молитву, чтобы войти и целый час глядеть на Тору. Перси Дарк и Дэвид Дарк мрачно смотрели куда угодно, только не друг на друга. Они не «общались» с той драки на похоронах и, черт подери, никогда больше не заговорят друг с другом, плевать им на кувшин. Темпест Дарк пришел, потому что в детстве был товарищем Джо, и подлец ему до сих пор нравился, несмотря на замашки священника.

Иными словами, здесь, на старом церковном крыльце, в ожидании, пока Джозеф Дарк закончит свою кажущуюся бесконечной молитву, бурлила странная смесь страстей, вражды, надежд и страхов.

Джослин любила церковь Бэй-Сильвер – спокойное, серое, старинное здание в окружении просевших могил и замшелых надгробий. К счастью, кладбище пока не выровняли и не стандартизировали, как в Роуз-Ривер.

Луна озаряла надгробные плиты ровным светом, и среди них бродил Лунный Человек. То и дело он останавливался и что-нибудь рассказывал мертвому приятелю. Иногда кланялся луне. Периодически подходил к крыльцу или окну и заглядывал в церковь. Позднее, когда прихожане начнут петь, он тоже запоет. Но внутрь никогда не войдет.

«Чего Джо так тянет, черт бы его побрал?» – нетерпеливо думал Утопленник Джон. Он бы не осмелился выругаться вслух, но его мысли, хвала Господу, все еще принадлежали ему.

Фрэнк Дарк стоял на крыльце, под маленьким висячим фонарем. Джослин не сразу заметила его. Он стоял там, бессмысленно улыбаясь всем вокруг. Джослин уставилась на него с ужасом и… с изумлением. Неужели это Фрэнк Дарк, тот стройный, галантный юноша, которому она так внезапно отдала сердце в день своей свадьбы? И это человек, которого она тайно любила десять лет. Это! Толстый, наполовину лысый, с багровым носом, опухшими веками, покрасневшими глазами и болезненно-желтой кожей, весь потрепанный. На нем будто написано: «Неудачник». Она увидела его таким, каким он и был; и даже хуже – разглядела то, что скрывалось под очарованием исчезнувшей ныне юности. Жалкая… грубая… дешевка. Она смотрела на него с тем упрямым недоверием, с каким мы встречаем факт внезапной смерти. Не может быть! Неужели ради этого она разрушила жизнь Хью и навсегда потеряла Лесную Паутину? Джослин услышала смех и в первый момент подумала, что смеется сама, но нет, смеялся Хью, стоявший у нее за спиной. Странный смех, полностью лишенный веселья. Значит, Хью увидел то же, что и она. «Есть ли на свете пропасть стыда глубже, чем та, в которую я упала?» – подумала Джослин.

Смех Хью привлек внимание Фрэнка. Он широко улыбнулся и с восторгом бросился к ним, протянув руку для приветствия.

– Хью… и Джослин! Как поживаете? Как поживаете? Ах, как чудесно снова вас видеть. Джослин, ты ничуть не изменилась – красивее, чем прежде. Поверить не могу, что прошло десять лет с того дня, как я танцевал на вашей свадьбе. Как летит время!

Джослин словно провалилась в ночной кошмар. Она должна проснуться. Не может эта нелепая, отвратительная ситуация быть наяву. Она видела, как Хью пожимает руку Фрэнка – Фрэнка, которого обещал избить, попадись тот ему на глаза. Теперь Хью смотрел на него свысока. Джослин видела презрение в его глазах, в горьком изгибе губ. Бить столь жалкое существо, из-за которого его бросила невеста… Ну и глупая же мысль.

– Как семья? – спросил Фрэнк, лукаво подмигнув.

Наступившая вдруг наэлектризованная тишина дала Фрэнку время подумать. Где-то у двери хихикнул невоспитанный юнец. Фрэнк не знал, что последовало за свадьбой, на которой он танцевал. Но почувствовал, что сморозил что-то не то. Наверное, у них не было детей и они переживали из-за этого. Его язык вечно доставлял ему неприятности. Но, черт побери, если у них нет детей, все еще впереди. Чего это Хью так сердито на него уставился? А Джослин всегда была надменной. Но почему она смотрит на него так, словно увидела какого-то необычного червя? Фрэнку не нравилось, когда люди задирали нос.

Преподобный Джозеф завершил молитву, и те, кто ждал на крыльце, вздохнув от облегчения, вошли в церковь. Джослин, которой хотелось только одного – бежать, бежать и бежать, – пришлось последовать за тетей Рэйчел и тихо просидеть до конца проповеди. Она не слышала ни единого слова. Ее будто раздели на глазах у всего мира, который смеялся над ее стыдом. Бесполезно уверять себя, что никто, кроме Хью, не знал, даже не подозревал о ее любви к Фрэнку Дарку… или тому, за кого она принимала Фрэнка Дарка. Ее не покидало ощущение публичного унижения. Как Хью, должно быть, смеется над нею! «Ты пренебрегла мной ради этого! И как тебе твоя выгодная покупка?»

Хью ни о чем таком не думал. Он счел Фрэнка Дарка довольно жалким образчиком мужчины – не стоящим всей той ненависти, которую он к нему питал, – не подозревая, однако, что Джослин видела то же, что и он. В конце концов, Фрэнк все еще мужчина в расцвете лет, а вкусы женщин весьма причудливы. Хью тоже почти не слушал проповедь Джозефа Дарка. В душе вновь вскипели вся старая горечь и злость его свадебного вечера. Его жизнь превратилась в руины без его в том вины! Он мог бы получить с десяток девушек – некоторые из них сейчас были здесь, в церкви. Посмотрев на них, он решил, что все-таки предпочел бы Джослин. Такой, какая она есть, – с великолепной копной золотисто-рыжих волос над бледным гордым лицом. Если она не принадлежала ему, то, по крайней мере, не принадлежала и другому. Никогда. Она не сможет развестись с ним. Хью заскрипел зубами в остервенелом триумфе. Фрэнк Дарк никогда не получит ее… никогда!

Маленький Сэм сидел через проход от Большого Сэма и, по мнению последнего, глазел на пышную вдову с видом ошалевшего пса, из-за чего Большой Сэм тоже не особенно вслушивался в проповедь. А жаль, потому что это была исключительно хорошая проповедь – яркая, красноречивая, научно обоснованная. Джозеф Дарк заворожил своих слушателей. Он умело играл их чувствами, возможно, даже излишне умело, и они отвечали ему, как арфы отвечают ветру. Они возносились от низменной суеты к вершинам мечтаний и величия; жизнь, хотя бы на время, становилась прекрасной, и ее стоило прожить красиво; и мало кого не заставила трепетать сила убеждения, с которой оратор, наклонившись над кафедрой, обратился лично к каждому из присутствующих:

– И никогда, даже в самые мрачные и ужасные моменты, не забывайте, что мир принадлежит Богу, – и закрыл Библию так, словно в этот миг грянул гром победы.

Среди тех немногих, на кого проповедь никак не повлияла, был Стэнтон Гранди. Выходя из церкви, он насмешливо улыбнулся.

– Для дьявола тоже местечко найдется, – сказал он дяде Пиппину.

– Надо же, вот это служба, – восхищенно заметил дядя Пиппин.

– Проповедовать он умеет, – нехотя согласился Гранди. – Интересно, насколько он сам в это верит.

Что было несправедливо, поскольку Джозеф Дарк верил в каждое слово, которое произносил, во всяком случае, пока проповедовал, и его, конечно, никак нельзя винить в том, что Робина Дарк отдала ему свое сердце (о чем он вовсе не просил), хотя оно должно было принадлежать лишь ее господину и повелителю, Стэнтону Гранди.

– Фрэнк Дарк ужасно растолстел, – заметила тетя Рэйчел, когда они с Джослин возвращались домой. – Пошел по стопам отца. Тот весил триста пятьдесят два фунта перед смертью. Я хорошо его помню.

Джослин поежилась. Тетя Рэйчел имела навык превращать в нелепицу все, о чем говорила. Романтическая любовь Джослин к Фрэнку Дарку умерла – умерла безо всякой возможности воскрешения. Она умерла так же внезапно, как и родилась, на крыльце церкви Бэй-Сильвер. Но Джослин хотела бы, ради самой себя, взглянуть на ее труп с почтением, с жалостью, со спасительным желанием, что все могло быть иначе. Ужасно, когда приходится издеваться над своей умершей любовью и слышать, как над нею издеваются другие. Ужасно думать, что она потратила на Фрэнка Дарка годы, которые должна была отдать детям Хью, созданию дома для него, для них, в Лесной Паутине. Ужасно думать, что страсть, преданность и высокое самоотречение этих прошедших лет потрачены на человека, который стал тем, кто, вероятно, будет «весить триста пятьдесят два фунта перед смертью». Джослин посмеялась бы над собой, если бы не боялась, что потом не сможет остановиться. Весь мир смеялся бы над нею, если бы знал. Даже высокие, шумевшие на ветру тополя возле дома Уильяма И., казалось, издевательски указывали на нее ветвями на фоне освещенных луной облаков. Она ненавидела подмигивавшие ей звезды, холодный глупый ночной ветер, который насмешливо подвывал, круглые плечи холмов над бухтой, что тряслись от смеха. О чем там говорит тетя Рэйчел? Что-то о Пенни Дарке, ставшем слишком надменным с тех пор, как получил от тети Бекки бутыль с водой из Иордана.

– Воображает, будто он один такой в клане.

Джослин захотелось сделать что-то жестокое. Захотелось заставить кого-то хоть отчасти ощутить боль и унижение, что терзали ее.

– Но так и есть, тетя Рэйчел. Я давным-давно пролила твою воду из Иордана и наполнила бутылку водой из бака. Вот чему ты молилась все эти годы!

Одним серым ноябрьским вечером Гэй несла домой письмо от Ноэля. Когда почтмейстер вручил ей его, у нее так сжалось сердце, что она едва не задохнулась. Ей казалось, она лежит в могиле, а Ноэль идет мимо. Она так давно не получала от него писем. Так давно не видела его – с того горького вечера в «Серебряном башмачке». Она даже почти ничего о нем не слышала – удивительно, но об этом позаботился клан. Даже чрезмерно позаботился, слишком явно избегая разговоров о Ноэле. Когда Гэй входила в комнату и все резко замолкали, она знала, что это означает. Ее это ранило – ранило ее гордость. Ведь в ней еще оставалась какая-то гордость, которой она отчаянно пыталась защитить себя от полужалостливых-полупрезрительных взглядов обитателей ее маленького мирка. Она чувствовала, будто все на нее смотрят, желая узнать, как она это переживет, смотрят из-за угла, из-за занавесок, в церкви.

И ее по-прежнему мучила тайная надежда, что все наладится. Наверняка Ноэль любит ее. Не мог же он все время притворяться. Просто его околдовала дерзость Нэн, ее «отличие от всех» и смелое кокетство – то, как она умела использовать глаза. А вдруг – у Гэй перехватило дыхание на бегу – а вдруг он писал ей, чтобы сообщить, что одумался… и просит простить его и вернуться к нему? Иначе зачем он вообще ей написал?

Гэй летела домой, словно маленькая тень сквозь грустный лунный свет позднего осеннего вечера. В холодном свете далекие холмы выглядели застывшими и мрачными. У берега гулко стонало море. Одинокий ветер что-то искал и жалобно выл, потому что не мог найти. В этом мертвом мире погибло все: юность, надежда, любовь. Но если в письме Ноэля сказано то, на что она надеялась, все сразу же воскреснет. Посреди серого ноября наступит весна, и ее несчастное мертвое, окоченевшее сердечко вновь станет биться. Если бы только Ноэль вернулся к ней. Неважно, как сильно он ранил ее, как отвратительно с ней обошелся, – лишь бы он вернулся. Гордость она лишь выставляла напоказ. Во всем, что касалось Ноэля, у нее не осталось гордости, только невыносимая тоска по нему.

Добравшись до Мэйвуда, она поднялась к себе и положила письмо на стол. Затем села, глядя на него. Она боялась открывать его. Не осмеливалась открыть – хотела лелеять надежду подольше. Она вспомнила тот июньский вечер, когда ушла с приема тети Бекки, чтобы прочесть письмо Ноэля в той укромной, заросшей папоротниками лощине в стороне от дороги. Тогда она ничего не боялась. Как могла ее жизнь так измениться всего за несколько коротких месяцев? Неужели она когда-то была счастливой девушкой среди яблоневого цвета? Вся Вселенная была полна чудес и принадлежала ей, а Млечный Путь служил для нее аллеей влюбленных. Теперь осталась лишь комнатка, где бледная девушка смотрела печальными большими глазами на письмо, которое боялась открыть.

Она вспомнила первый раз, когда получила письмо от Ноэля – все «первые разы». Их первую встречу… первый танец… первый раз, когда он назвал ее Гэй… первый раз, когда его гладкая горячая щека прижалась к ее щеке… первый раз, когда она накрутила на палец золотой завиток волос у него на лбу и увидела, что он блестит у нее на руке, словно обручальное кольцо… первый раз, когда он сказал: «Я люблю тебя».

А потом первый раз, когда она усомнилась в нем – такое маленькое, маленькое сомнение, будто камушек, брошенный в пруд. Круги на воде расходились все шире и шире, пока не коснулись далеких берегов недоверия. А теперь она не могла открыть письмо.

– Больше я не буду такой трусихой, – горячо сказала Гэй.

Схватив письмо, она распечатала его. Несколько минут бездумно смотрела на него. Затем положила и огляделась. Комната ничуть не изменилась. То, что она осталась такой же, как была, показалось Гэй непристойным. Чуть пошатываясь, она подошла к окну, открыла его и села на стул.

Ноэль просил разорвать помолвку. Он «очень виноват», но было бы глупо «позволить мальчишеской ошибке разрушить три жизни». Он «думал», что любит ее, но теперь «понял, что не знал, что такое любовь». За этим последовало еще немало – у Ноэля было столько извинений и оправданий, что Гэй не стала читать их все. Какое они имели значение? Теперь она знала, о чем письмо.

Она просидела у окна всю ночь. Ей не спалось, да она и не хотела спать. Как ужасно было бы проснуться и вновь обо всем вспомнить. В мире не было ничего, кроме холодного, бледного света луны. Сможет ли она когда-нибудь забыть чудовищную белую безжалостную луну над застывшими в ожидании лесами, траурный звук ветра, шелестевшего мертвой листвой на деревьях в эту ледяную ноябрьскую ночь? В ее жизни не осталось ничего… ничего… ничего. Все случилось именно так, как предупреждал Лунный Человек: она была слишком счастлива.

Казалось, ночь никогда не кончится. И все же, когда деревья затрепетали на рассветном ветру, Гэй вся сжалась. Она не вынесет этого рассвета. Все остальные – да, но только не этот. А рассвет был такой прекрасный: малиново-золотой, трепетно-великолепный, пылающий, крылатый, таинственный – какой должен озарять счастливый мир, счастливое утро, счастливых людей. Это будто насмешка над страданиями Гэй.

«Я могла бы пережить это утро, не будь других», – мрачно думала Гэй.

Перед ней тянулась вереница нескончаемых утренних часов, год за годом, год за годом, пока она не постареет, не отощает, не померкнет и не станет зловредной, как Мерси Пенхаллоу. Одна лишь мысль об этом приводила Гэй в отчаяние. Она задрожала.

«Привыкну ли я когда-нибудь к боли?» – подумала она.

Днем Гэй весьма спокойно сообщила матери, что порвала с Ноэлем. Миссис Говард поступила мудро, почти ничего не сказав, но менее мудро испекла к ужину любимый торт Гэй с пряной глазурью. Это не вылечило разбитое сердце Гэй, а лишь привело к тому, что она до конца жизни возненавидела пряный торт.

Мерси советовала свежий воздух и укрепляющий напиток с железом. Уильям И. выразил надежду, что Ноэль Гибсон достаточно намается с этой маленькой осой Нэн, прежде чем она бросит его.

– Помни, ты – Пенхаллоу. Они не выставляют сердце напоказ, – мягко предостерегала кузина Маала.

Гэй посмотрела на нее несчастными глазами. В тот день она улыбалась всему клану и больше уже не могла улыбаться. Но ничего страшного, если кузина Маала заглянет ей в душу. Кузина Маала все понимала.

– Кузина Маала, как мне жить дальше? Просто скажи как, это все, что я хочу знать. Поскольку я, судя по всему, должна жить.

Кузина Маала покачала головой.

– Не могу – никто не может. А если скажу, что ты это переживешь, ты лишь сочтешь меня черствой и бессердечной. Но я скажу тебе кое-что, чего никому не говорила раньше. Видишь то маленькое поле между фермой Утопленника Джона и береговой дорогой? Тридцать лет назад я пролежала там всю ночь в зарослях клевера, страдая от того, что Дэйл Пенхаллоу не любит меня. Я тоже не понимала, как жить дальше. А теперь всякий раз, как прохожу это поле, благодарю свои счастливые звезды, что все сложилось именно так.

Гэй вся сжалась. Все-таки кузина Маала ее не понимала. Никто не понимал.

Никто, кроме Роджера. Тем вечером Роджер нашел Гэй в сумерках на крыльце веранды. Она чувствовала себя несчастной кошкой, замерзающей перед безжалостно запертой дверью. Ее юные глаза, когда она взглянула на него, были полны страшной муки, а осунувшееся личико в мехе воротника казалось пятном боли – лицо, которое было создано, чтобы смеяться.

– Гэй… бедная маленькая Гэй! – воскликнул он, присев рядом. – Что с тобой стало?

Гэй устало положила голову ему на плечо.

– Роджер, – прошептала она, – покатай меня на машине. Очень быстро – неважно, на какой скорости… долго, неважно, как долго… до самого заката, если хочешь… Только не разговаривай со мной.

Они поехали кататься, долго и быстро, так быстро, что на повороте дороги на Индиан-Спринг едва не сбили дядюшку Пиппина. Он ловко отскочил в сторону и, посмеиваясь, уставился им вслед.

– Значит, Роджер перешел в наступление, – проговорил он. – Он всегда был тем еще дьяволом. Всегда умел ждать.

Но дядюшка Пиппин тоже ничего не понял. В тот момент Роджер думал, как хорошо было бы сомкнуть пальцы на горле Ноэля Гибсона. А Гэй ничего не чувствовала. Она оцепенела. Но это лучше, чем страдать. Боль словно оставила ее теперь, когда она мчалась по дороге, мимо мелькающих в темноте леса огней, мимо волнующихся деревьев, подернутых инеем папоротников и манящих дюн, вперед… вперед… вперед, сквозь ночь, через весь мир, молча, не улыбаясь, чувствуя лишь порывы свободного, холодного ветра на лице и угрюмую силу Роджера, сидящего рядом за рулем. Большого, спокойного, нежного Роджера с его мягкими сияющими глазами и худыми загорелыми руками. То, что он сидит рядом, казалось совершенно естественным. Когда они поедут обратно, когда остановятся, боль ринется ей навстречу. Но это облегчение было благословением. Если бы только не нужно было останавливаться, если бы можно было ехать и ехать, вот так, вечно, через холмы, по ночным долинам, вдоль продуваемых ветрами, залитых звездным светом речных берегов, мимо пены прибоя на длинных тенистых пляжах, в прекрасную тьму, что прохладным глотком утоляет жажду израненной души! Если бы только не нужно было поворачивать назад!

Пенникук Дарк отправился делать предложение Маргарет Пенхаллоу. Хотя он решил сделать это еще в сентябре, пока так ничего и не предпринял. Каждое утро Пенни думал вечером зайти к Дензилу и покончить с этим. Но каждый вечер находил повод отложить дело. Если бы не пятна подливки на скатерти, он, возможно, так никогда бы и не пошел. Пенни, не менее аккуратный, чем его коты, не выносил грязи на скатерти. Старая тетушка Рут становится непростительно небрежной. Дому давно пора обзавестись настоящей хозяйкой.

– Сегодня вечером схожу и разберусь с этим, – в отчаянии заявил Пенни.

Он торжественно принарядился и побрился, с тревогой размышляя, каково это, когда кто-то сидит в комнате и смотрит, как ты бреешься.

– Наверное, к этому нужно привыкнуть, – вздохнул бедный Пенни.

Он пошел к Дензилу пешком – нечего тратить бензин на две мили, – гадая, что сказали бы встреченные им люди, если бы знали, зачем он идет. Большая стая белоснежных гусей миссис Джим Пенхаллоу – белых, словно снег в осенних сумерках, – шипела на него, когда он шел по серовато-коричневому, влажному ноябрьскому полю. Наверное, стоит купить у миссис Джим гуся на свадебный ужин. Поскольку они кузены, она, может, уступит ему подешевле.

У ворот Дензила он помедлил. Еще не поздно отступить. Он еще мог вернуться домой свободным человеком. Но пятна от подливки! И кувшин! Пенни решительно поднял щеколду калитки и пересек Рубикон.

«Черт возьми, мне как-то не по себе», – подумал Пенни. И обнаружил, что вспотел.

Самое странное, чего он никак не мог понять, – это что Маргарет не бросилась ему в объятия. Когда она наконец расшифровала смысл его слов – ибо Пенни в самый важный момент вконец запутался, забыл каждое слово речи, которую так тщательно сочинял и репетировал, и начал нещадно мямлить, – когда поняла, что Пенникук Дарк на самом деле делает ей предложение руки и сердца, она весьма сдержанно попросила дать ей время подумать, тем самым ошеломив Пенни. Нисколько не сомневаясь, что вернется домой помолвленным, он вдруг обнаружил, что это совсем не так. Он кипел от возмущения, жалея, что вообще завел об этом разговор. Милостивый святой Петр, а вдруг она ему откажет? Да над ним всю жизнь будут глумиться. А она еще просила неделю на то, чтобы принять решение – решить, выходить ли ей замуж за него, Пенникука Дарка! Нет, ну надо же!

У Маргарет выдалась не менее неприятная неделя, чем у Пенни. Сегодня она думала, что выйдет за Пенни, а уже завтра считала, что не стоит. Несмотря на то что ей в целом хотелось замуж, она обнаружила, что конкретная кандидатура маленького щеголя Пенни Дарка ей не больно-то по душе. Пенни, бывший высокого мнения о своей внешности, изумился бы, узнав, что Маргарет считает его облик омерзительным, а пухлое, прыщавое лицо – уродливым, хуже того, глупым. Просыпаться каждое утро и видеть рядом с собой такое лицо… Выслушивать его вульгарные анекдоты и как он сам хохочет над ними! Слышать, как он поднимает адский шум из-за заусенца. Считать забавной шуткой – как до сих пор полагал он сам – то, как он намеренно ставит кому бы то ни было подножку. И чтобы ее всегда называли «Марг-рит».

К тому же ей не нравился его вычурный, разукрашенный резным кружевом дом. Слишком много на нем финтифлюшек. Он так разительно отличался от маленького серого Шепота Ветров, скрытого деревьями. Она окажется слишком далеко и не сможет даже изредка навещать дом своей мечты. Не сможет больше питать милую, абсурдную крохотную надежду на то, что когда-нибудь он будет принадлежать ей.

И ей придется распрощаться с воображаемыми романами, воображаемыми возлюбленными, которых ей так нравилось выдумывать. Если она замужем, представлять себе романы с кем-то другим как-то неправильно. Ей придется «хранить верность» Пенни. И она знала, что он ни за что не согласится усыновить ребенка. Он терпеть не мог детей.

Но были и определенные преимущества. Она станет замужней дамой, хозяйкой дома, займет положение в обществе, которого у нее никогда не было. Больше никто не скажет ей: «Еще не замужем? Ну-ну!» У нее появится своя машина – вернее, машина мужа. Маргарет благоразумно напомнила себе, что не может изготовить себе мужчину на заказ. Большинство членов клана скажет, что ей повезло заполучить Пенни. И все же, работая всю неделю над шифоновым платьем цвета настурций для Салли И., наблюдая за тем, как в ее руках оно расцветает, превращаясь в прелестное, словно пламя, творение, она, по собственному выражению, «трещала по швам». Почему-то она никак не могла решиться принять предложение Пенни. Наконец она вспомнила, что, если останется старой девой, точно упустит шанс получить кувшин тети Бекки. Это все решило. Она написала Пенни записку. Решив добавить малую каплю чувства в свое согласие, она послала ему переписанный стих из Библии – бессмертный ответ Руфи Ноемини[23]. Сначала Пенни не понял, что это, черт возьми, такое. Затем пришел к выводу, что Маргарет приняла его предложение. Он и Второй Питер обменялись взглядами, в которых читалось: обратной дороги нет.

Он пошел повидаться с Маргарет, пытаясь убедить себя, что сегодня счастливейший день его жизни. Решил, что его долг – поцеловать ее, и сделал это. Никому из них это не доставило удовольствия.

– Наверное, со свадьбой можно не спешить, – сказал он. – Сейчас так холодно. Подождем лучше до весны.

Маргарет согласилась – даже слишком охотно. Она не спала всю ночь, после того как отправила Пенни письмо. Пошла к Шепоту Ветров и гуляла там до полуночи, чтобы успокоиться. Теперь она уже смирилась с тем, что ей предстоит стать миссис Пенникук Дарк. И у нее впереди вся зима, чтобы собрать приданое. Оно будет прекрасным. У нее никогда не было красивой одежды. Сколько она себя помнила, ее одежда была такой же бесцветной и унылой, как и вся ее жизнь. У нее будет свадебное платье из перламутрово-серого шелка и серебристые чулки. У нее никогда не было пары шелковых чулок.

В целом Маргарет была более довольна, чем Пенни, который, придя домой, вынужден был заварить себе большую кружку горячего крепкого чаю, прежде чем смог взглянуть в лицо своему положению. Он с грустью признал, что не так счастлив, как следовало бы.

– Теперь, – мрачно сообщил Пенни обоим Питерам, – все изменится.

Клан удивился, но в общем одобрил помолвку.

– Это все кувшин, – сказал Денди Дарк, услышав об этом.

Маргарет внезапно обрела большую значимость. Пенни имел неплохое состояние; она хорошо устроилась. Она скромно наслаждалась поздравлениями, но Пенни от них дергался. Ему казалось, все над ним смеются. Поговаривали, что, когда Стэнтон Гранди сказал Пенни: «Слышал, ты помолвлен», Пенни, то краснея, то бледнея, вяло ответил: «Ну, это… это не то чтобы помолвка… скорее эксперимент».

Но никто по сей день не знает, действительно ли Пенни так сказал. Считается, что Стэнтон Гранди выдумал эти слова.

Помолвка произвела бы бо́льшую сенсацию, если бы Грешам Дарк в то же время не обнаружил, что его жена, восемнадцать лет бывшая бездетной, наконец подарит ему наследника. Грешам, принадлежавший к пылкой испанской ветви, совсем потерял голову. Он носился по церкви, хватая людей за пуговицы и вынуждая выслушивать его восторги. Женщины клана готовы были его убить, а мужчины посмеивались.

– Полагаю, кувшин тут ни при чем, – заметил дядя Пиппин.

В начале декабря в местных газетах появилось объявление о помолвке Фрэнка Дарка и миссис Кэтрин Муир. Новость никого не удивила; в первую же неделю, как Фрэнк вернулся, стало ясно, куда дует ветер. Посчитали, что Фрэнк неплохо устроился. Кейт была рангом на одну-две ступени выше, чем он был вправе рассчитывать. Лицом она не вышла, да и покомандовать любит. Зато у нее есть деньги. На это Фрэнк и нацелился. О благоразумии Кейт сложилось не столь высокое мнение. Полагали, она сильно рискует. Но Фрэнк не собирался возвращаться на запад. Он намерен купить ферму – на деньги Кейт? – и осесть среди членов клана. Скорее всего, начнет вести себя прилично, при таком-то количестве свидетелей. Разумеется, в тот день, когда он женился на пухленькой вдове, невооруженным глазом было видно, что он упился вусмерть. Но общественное мнение его простило. Человеку, решившему связаться с Кейт, не помешает смелость, пусть даже смелость во хмелю.

Говорили, он пытается заполучить Лесную Паутину. Одни рассказывали, Хью отказался продавать и жестоко оскорбил Фрэнка; другие утверждали, что Хью обдумывает предложение. Кейт всегда нравилась Лесная Паутина.

Джослин, как и все остальные, слышала разные слухи. Она не видела Фрэнка с того вечера в церкви Бэй-Сильвер, но сплетни скоро донесли до нее новость о том, что он ухаживает за Кейт. Ну и что? Она всегда презирала Кейт Муир. Ей нет дела до того, на ком женится этот новый Фрэнк с красным носом и опухшими глазами. Но когда она услышала, что он собирается купить Лесную Паутину, ее вновь охватили душевные муки. Фрэнк в Лесной Паутине! Смуглая усатая малышка Кейт – хозяйка Лесной Паутины! Джослин укрылась у себя в спальне, пытаясь осознать новость, однако это оказалось невозможно.

День выдался тяжелый. Мать и тетя Рэйчел почти беспрестанно ссорились, потому что тетя Рэйчел съела что-то не то и теперь страдала расстройством желудка. Тетя Рэйчел сидела «на диете» с тех пор, как Джослин рассказала ей про воду из Иордана. Она так переволновалась, что заболела, и пришлось вызывать Роджера. Джослин возненавидела себя за то, что все ей рассказала. Бедная тетя Рэйчел, в ее жизни так мало радости. Она бы прикусила язык, если бы могла взять назад те горькие слова. Взять их назад не получится. Ошеломленная тетя Рэйчел взяла бутыль с каминной полки и закопала ее в саду; потом у нее начались нелады с желудком, и у Джослин вскоре появилась еще уйма причин жалеть о том, что она не держала язык за зубами. Каждый прием пищи вращался вокруг желудка тети Рэйчел; нельзя подавать то или иное блюдо, потому что «бедняжка Рэйчел» не может его есть. Если блюдо все же подавали, «бедняжка Рэйчел» поддавалась соблазну, за чем следовала катастрофа. Прошлым вечером на чай пришли гости, и нужно было приготовить что-нибудь особенное. Миссис Клиффорд предупредила Рэйчел, что сырное суфле ей повредит, на что Рэйчел обиженно заявила, что лучше знает собственный желудок. Сегодня пришлось терпеть последствия, и Джослин выносила их, стиснув зубы, как своего рода кару, поскольку сама была в этом виновата. Но новости о Лесной Паутине вынести невозможно.

Она смотрела на ферму, лежавшую в таинственной тиши снежных полей, залитых лунным светом, на тени облаков, что гнал по небу ночной ветер, отчего дом то почти исчезал в чарующем серебре зимнего пейзажа, то вдруг появлялся на белой вершине холма в холодном призрачном сиянии. Там ли Хью? Собирается ли продать Лесную Паутину? Хочет ли получить развод и жениться на Полин Дарк? Эти вопросы будто разрывали царившую вокруг тишину пронзительным криком. Но ответа не было.

Джослин тяжело перенесла осень и зиму. Она чувствовала себя неописуемо обедневшей. Жизнь обманула ее, предала, насмехалась над ней. И с исчезновением романтической влюбленности – теперь она с горечью осознала, что это была всего лишь влюбленность, – воскресли ее прежние чувства к Хью. Он вдруг стал ей так дорог… так дорог. Она не надеялась, что их отношения наладятся, будучи уверена, что Хью теперь ненавидит ее, если не презирает. К тому же он собирается в Штаты, чтобы получить развод и жениться на Полин. Все так говорят…

Джослин мучилась ревностью. Не могла даже смотреть на Полин. Наверняка Полин уже представляет себя женой Хью и хозяйкой Лесной Паутины. Она вспомнила, что видела, как Хью и Полин беседовали на похоронах тети Бекки и смотрели на Лесную Паутину. Но куда ужаснее было представлять там Фрэнка и Кейт. Святотатство! Пока Лесной Паутиной владеет Хью, пусть даже вместе с Полин, Джослин не будет чувствовать себя настолько обездоленной. День и ночь смотрела она на Лесную Паутину, любя и желая ее все сильнее, поскольку не смела позволить себе любить и желать Хью. Она видела дом в бурю, когда вокруг кружили снежные вихри; под морозными закатами, когда огни его сияли, словно драгоценные камни над розоватыми снежными полями; в оттепель, когда дождь укутывал его плащом; в бледном золоте и туманном серебре тихого, безветренного утра. Он всегда стоял там, ее дом, ее настоящий и единственный дом, манящий, отталкивающий, пренебрежительный, желанный – все и сразу. Дом, откуда она изгнана навсегда из-за собственного безрассудства. В нем поселится Полин или толстая хихикающая Кейт. Джослин стиснула крепкие белые зубы. Ее вдруг охватил безумный порыв. А если ей пойти к Хью – сейчас, пока он сидит один в этом одиноком доме, обдуваемом зимними ветрами, – и броситься ему в ноги… молить о прощении… просить снова принять ее… унизиться перед ним в пыли? Нет, она бы никогда не пошла на такое. Могла бы, если бы у нее оставалась надежда, что он до сих пор любит ее. Но она знала, что это не так. Теперь он любит Полин – все так говорят, – смуглую, стройную Полин с раскосыми бархатистыми глазами. Она, Джослин, женщина, лишенная любви, дома, корней. Остаток жизни она проведет, бесплодно стучась в закрытые двери. Ей вспомнилась старая стихотворная строчка, давным-давно прочитанная и забытая:

Да, это словно написано для нее. «Ради грез». А теперь грезам пришел конец.

– Джослин, – раздался из коридора жалобный вой тети Рэйчел, – прошу, налей воды в грелку и положи ее мне на живот. Если это не поможет, придется звонить Роджеру. А он наверняка катается на машине с Гэй Пенхаллоу. Нынче так легко забыть о старой любви и найти новую. Похоже, люди совсем перестали испытывать крепкие чувства. Тетушка Но только что ходила к Грешаму. За ней уже трижды посылали – ложная тревога, – но она думает, теперь все по-настоящему. Говорит, Грешам так вопил по телефону, словно рожает он, а не жена. Говорит, она точно знает, что кувшин тети Бекки будет разыгран. Денди упился на серебряной свадьбе Билли Дарка и проболтался. Розыгрыши аморальны, их надо запретить законом.

– Денди не напивался на свадьбе, – устало ответила Джослин. – Он перебрал болеутоляющего, потому что у него болел живот, и от этого вел себя странновато, но он тщательно хранит все свои тайны, тетя Рэйчел.

– Ужас, какие только истории не распространяют люди, – вздохнула тетя Рэйчел. – Еще тетушка Но говорит, Марг-рит Пенхаллоу покупает кучу дурацкой модной одежды, чтобы выйти замуж. Ее бы осадить как следует, и если бы не мой желудок… – тетя Рэйчел глухо застонала, – я бы сама это сделала. Но у меня нынче совсем сил нет, живу на всяком хлёбове.

Скорее всего, в ту ночь, когда у тети Рэйчел прихватило живот, Гэй действительно «каталась» с Роджером. А если нет, Роджер, вероятно, беседовал с ней в гостиной Мэйвуда, где языки пламени от горящего плавника рисовали призрачные картины на каминной решетке, а безумно самодовольная мать старательно скрывала свое присутствие, едва Роджер появлялся в доме. Гэй не могла оставаться наедине с собой и не представляла, как смогла бы пережить без Роджера эти ужасные осень и зиму.

Ночами Гэй по-прежнему страдала, но днем ей удавалось взять себя в руки. Клан решил, что не так уж сильно она, в конце концов, любила Ноэля Гибсона. Все думали, она вполне хорошо перенесла удар. Гэй знала, что за ней наблюдают, и на глазах у всех высоко держала голову, не желая давать бессердечным сплетникам пищу для пересудов. Она не даст им заметить, что знает об их перешептываниях и любопытных взглядах. Она мало смеялась – та самая девушка, чей смех напоминал переливы серебристого колокольчика, – и, глядя на нее в церкви, Стэнтон Гранди сказал себе: «Отцвела…», – и хотя он был старым циником, а все же рад был бы дать пинок Ноэлю Гибсону. Кое-кто считал, что Гэй стала лучше, отбросив некую свойственную ей манерность. В общем и целом судачили о ней куда меньше, чем думала чувствительная малышка Гэй. У каждого была своя жизнь, своя любовь и ненависть, свои устремления и планы. К тому же Роджер непременно все уладит.

Поначалу, когда они ездили кататься, Гэй хотела молчать, ибо в тишине раненое сердце могло обрести силы, чтобы выносить боль. Но однажды она вдруг сказала:

– Поговори со мной, Роджер. Не проси меня разговаривать – я не могу, – просто поговори со мной.

К собственному удивлению, Роджер сумел выполнить ее просьбу. Раньше он никогда так много не разговаривал с Гэй. Ему всегда казалось, что ничего из того, о чем он мог говорить, ее не заинтересует. Между ее юностью и его зрелостью пролегала пропасть. Но теперь она исчезла. Роджер начал рассказывать ей то, о чем никому раньше не говорил. Он ни с кем не обсуждал то, что пережил за океаном, но теперь поведал о своем опыте Гэй. Поначалу она только слушала; затем, сама того не осознавая, тоже начала говорить. Она завела привычку читать газеты, обеспокоив миссис Говард, опасавшуюся, что дочь станет «эмансипированной». Но Гэй лишь хотела побольше узнать о том, что рассказывал ей Роджер, чтобы он не считал ее пустоголовой гусыней. Она даже не заметила, как прошла очень долгий путь от измученного создания, рыдавшего той сентябрьской ночью под березами. Не было больше одинокого, самовлюбленного существа; она стала самой собой. Она поняла, что такое «бесконечная печаль жизни», и это осознание сделало ее женщиной. Ее апрельские дни закончились.

Был какой-то печальный покой в осознании, что с нею больше ничего не может случиться, что в ее жизни не осталось ничего, кроме дружбы Роджера. Но эта дружба пребудет с нею всегда и поможет ей жить. Какой Роджер замечательный! Раньше она и вполовину не ценила его. Нежный, сильный, бескорыстный. Во всех видит лучшее. Он рассказал ей о клане такое, чего она никогда не знала: не всем известные жалкие сплетни и не тайные скандалы, известные тете Бекки и ей подобным, а благородные, добрые, простые вещи, отчего Гэй почувствовала, что все-таки происходит из приличного рода и должна продолжать его традиции. Удивительно, как добры на самом деле люди. Даже родные ей Дарки и Пенхаллоу, над которыми она смеялась, которых недолюбливала. Кто бы мог подумать, что Мерси Пенхаллоу – зловредная Мерси, которая боялась выходить на улицу после наступления темноты, возможно опасаясь призраков разрушенной ею чужой репутации, – была храброй героиней во время ужасной эпидемии испанки? Или что Уильям И., имея закладную на ферму Леонарда Стэнли, после того как тот скончался, оставив вдову и восьмерых детей, помпезно явился к миссис Леонард – Уильям И. не мог ничего сделать без помпезности – и у нее на глазах разорвал эту закладную? А маленькая, дрожащая миссис Артемас Дарк, однажды увидев, как бугай Роб Гриском в гавани жестоко бьет своего пса, бросилась в ворота, выхватила у ошарашенного Грискома плеть и гонялась за ним по его собственному дому, хлеща его, пока тот не упал перед ней на колени, взмолившись о пощаде!

А еще – эта мысль пришла Гэй в голову однажды вечером перед горящим в камине плавником – какие милые ямочки проступают на худых щеках Роджера, когда он улыбается!

И все же у Гэй случались тяжелые часы, когда ее сердце отчаянно ныло от утраченного счастья. В такие часы ей не нужно было ничего, кроме Ноэля. Если бы только проснуться и обнаружить, что все это сон, вновь ощутить его объятия, услышать, что он любит ее и только ее! Она хотела вновь стать счастливой. Чувствовать что-то, кроме унылого смирения и лунного света дружбы, освещавшего узкий путь ее жизни. Ей хотелось любви, и яркого солнечного света, и… Ноэля. Все это воплощалось в Ноэле. Но Ноэль был с Нэн.

Гэй теперь совсем не видела Нэн. Не в силах больше выносить тоску Индиан-Спринг, миссис Альфеус сняла квартиру в городе. Ноэля Гэй тоже не видела. Наверное, они с Нэн поженятся; как бы ей выкрутиться и не ходить на свадьбу? Ведь Нэн, несомненно, ее пригласит. Нэн так уверенно заявила ей, что отберет у нее Ноэля. А Гэй ни секунды не сомневалась, что та потерпит неудачу. Ах, бедная маленькая дурочка!

– Жизнь несправедлива, – дрожащими губами проговорила Гэй.

На целый час она вновь станет лишь несчастной малышкой Гэй, брошенной, с разбитым сердцем, тоскующей только по Ноэлю. Если бы он только вернулся к ней! Если бы только понял, как Нэн эгоистична, тщеславна и… и… пуста! Нэн не умела любить по-настоящему. Конечно, она по-своему любила Ноэля – его невозможно не любить, – но не так, не так, как любила его Гэй.

И вот как-то вечером в конце ветреного мартовского дня Мерси Пенхаллоу сообщила миссис Говард, что, по словам миссис Альфеус, Ноэль и Нэн поженятся в июне. Это будет семейная свадьба в церкви, с подружками невесты в лиловой тафте, лилово-розовых шляпках с вуалью, с приколотыми к корсажам букетиками розового душистого горошка. Нэн подробно все спланировала. Даже свой дом. Она, по рассказам Мерси, даже собиралась подобрать простыни в комнатах для гостей под цвет волос – нильский зеленый для рыжих, светло-розовый для брюнетов, бледно-голубой для блондинов. И вся мебель должна быть по последнему слову моды.

– Полагаю, она даже детскую уже продумала, – усмехнулась Мерси.

Миссис Говард ничего не сказала Гэй о зеленых простынях и подружках невесты в лилово-розовом, но саму свадьбу утаивать не стала. Гэй выслушала ее молча, только глаза на осунувшемся белом личике стали чуть больше. Потом она ушла к себе и закрыла дверь.

Почему она продолжала надеяться… надеяться? А она, очевидно, надеялась, иначе не натянулись бы так струны ее души. Гэй вынула из ящика стола пачку писем Ноэля. До сих пор она не могла их сжечь, но сейчас должна это сделать. Вот они все. Те, что он написал первыми, сверху – пухлые, толстые письма. Они становились все тоньше и тоньше. Последние были совсем тоненькими. И все же их написал Ноэль. В них сохранилась частичка его милого характера. Сможет ли она сжечь их? На память ей пришел старый стих – строки из сентиментального стихотворения в выцветшем альбоме матери. Когда-то они казались Гэй такими прелестными, очаровательными и печальными. Теперь она процитировала их в связи с письмами Ноэля, чувствуя, что это очень подходящие строки.

– Да, да… – дрожа, проговорила бедняжка Гэй.

Она положила первое письмо Ноэля на каминную решетку и поднесла к нему зажженную спичку. Огонек начал жадно пожирать бумагу. Гэй уронила спичку и закрыла лицо руками. Она не вынесет этого. Она не могла сжечь дорогие ей письма. Это для нее слишком. Дрожа и всхлипывая, она схватила оставшиеся письма и поспешила убрать их обратно в стол. Кроме них, у нее ничего не осталось. Никто не мог винить ее в том, что она решила сохранить их.

Посидев некоторое время у окна, она легла спать. Красное, красное солнце опускалось между парой молодых елей на пастбище Утопленника Джона. Исчезнув, оно уступило место неземной прелести спокойных синих зимних сумерек над снежными покровами. Над грустной, темной гаванью висела странная луна с подернутым облаками ликом. Зимние березы с украшенными звездами кронами волновались на ветру вокруг дома. У этого вечера были свои чары. Жаль, Роджер не видит этого с ней. Он любил такие вечера. Днем, после того как утих безумный шквалистый мартовский ветер, пошел легкий снег, отчего стена молодых елочек с левой стороны дома побелела. Они напомнили ей цветущие яблони в день приема у тети Бекки. Как счастлива была она тогда! И счастье это растаяло, как яблоневый цвет.

– Я чувствую себя такой старой, – пробормотала Гэй с особенно юным и жалобным видом.

Однажды ночью в конце марта малыш Брайан Дарк остался один на кухонном чердаке, глядя на черный, уродливый пейзаж в это самое уродливое время года. Снежная белизна зимы уже ушла, оставив лишь голые кости мира. На западе, под угрюмыми тучами, нависшими над замерзшими полями, желтела холодная полоса неба. Казалось, деревья никогда больше не оживут.

Как обычно, Брайан был одинок, голоден и измучен. При свете он утешался разглядыванием роскошных изображений вкусной еды на рекламных страницах старых журналов под свесом крыши. Какие аппетитные волнистые полоски бекона… какие соблазнительные кексики… а какие пирожные с тающей во рту глазурью! Неужели кто-то в этом мире действительно ел такие волшебные блюда? Может, даже маленькие мальчики?

Лампа в гостиной Долларов погасла, но в комнатке наверху, обращенной к кухонному чердаку, горел свет. Брайан знал, что там спит Ленни Доллар; он всю зиму завидовал Ленни, потому что тот спал в такой теплой, уютной комнатке. Зимой он часто жалел, что не может тоже приютиться там. На чердаке всегда было холодно, но этой зимой стало еще холоднее, оттого что прошлой осенью Брайан случайно разбил окно и дядя Дункан и тетя Алетея так разозлились на его небрежность, что отказались ставить новое стекло. Брайан заткнул дыру старым свитером, но теплее от этого не стало.

И все же Брайан был уже не так одинок, как раньше. У него появился Сверчок. В бесплодной пустыне его нежеланного существования расцвел крохотный белый цветочек любви. Сверчок скоро придет. Прежде чем лечь, Брайан вытащил старый свитер, чтобы Сверчок мог попасть в комнату.

Он лежал и ждал, вслушиваясь в жутковатые звуки, которые издавали в темноте ели. Пора бы Сверчку появиться. Он обязательно придет. Конечно же, с ним все хорошо. Каждый день Брайана терзал ужас, что со Сверчком может что-то случиться.

Сверчок приходил каждый день уже три недели. Однажды ночью Брайан сидел у себя, как обычно одинокий и несчастный. Тетя Алетея рассердилась на него и отправила спать без ужина. Он смотрел в окно. На чистом, блистающем небе ярко сияли холодные звезды. Он так мал и совсем один в огромном, полном одиночества мире. Он молился своей покойной матери в раю, чтобы она послала ему еды и утешения. Бог, даже юный Бог, наверное, слишком занят более важными вещами, но у мамы найдется время. Теперь Брайан кое-что знал о маме. Однажды он встретил старого Лунного Человека, вечного скитальца, и тот остановился и поманил его. У Брайана дрожали колени, но он послушался. Не посмел ослушаться, хотя ужасно боялся Лунного Человека. Однако Лунный Человек посмотрел на него мягким, добрым взглядом.

– Малыш Брайан Дарк, отчего ты так боишься меня? – спросил он. – Тебе рассказывали обо мне страшные, лживые сказки?

Брайан кивнул. Он лишился дара речи, но теперь понял, что все это действительно ложь.

– Больше не верь им, – сказал Лунный Человек. – Я и мухи не обижу, а тем более ребенка. Сыночка Лоры Дарк. Я хорошо знал твою маму. Она была очень милой, и жизнь жестоко обошлась с ней. Жизнь жестока ко всем нам, но к ней – вдвойне. Она так любила тебя, Брайан.

Брайана переполняли чувства. Как замечательно! Он нередко задумывался, любила ли его мама. Боялся, что это невозможно, ведь он – ее позор.

– Она любила тебя, – мечтательно продолжал Лунный Человек. – Целовала твое личико, и лобик, и ножки, когда никто не видел – никто, кроме бедного старого безумца, Лунного Человека. И так хорошо о тебе заботилась. Ни об одном ребенке так не заботились, даже о малышах из богатых семей, что родились с серебряной ложкой во рту.

– Но я не имел права появляться на свет, – сказал Брайан – он так часто слышал эти слова.

Лунный Человек с любопытством взглянул на него.

– Как знать? Я считаю, Эджли Дарк не имел права появляться на свет, раз его мать ненавидела и презирала его отца. Но клан считает, это в порядке вещей. В странном мире мы живем, Брайан. Спокойной ночи. Я не могу задерживаться. У меня свидание. Вон она восходит за тем темным холмом, моя прекрасная королева Луна. Всем нам нужно что-то любить. Мне повезло больше всех – я люблю серебряную госпожу небес. Маргарет Пенхаллоу любит маленький серый домик в той стороне. Глупышка Маргарет, она выйдет замуж и откажется от мечты. Крис Пенхаллоу любит свою скрипку. Сейчас он отложил ее ради куска старой глины, но он к ней вернется. Еще глупее Роджер Дарк и Мюррей Дарк – они любят смертных женщин, презирая мудрость луны. Но они были бы и того глупее, если бы вообще ничего не любили. Что любишь ты, Брайан?

– Ничего. – К глазам Брайана подступили слезы.

Лунный Человек покачал головой.

– Плохо… очень плохо. Поскорее полюби что-нибудь, иначе попадешь в лапы дьявола.

– Мистер Конвэй говорит, дьявола не существует, – сказал Брайан.

– Дьявола Дарков и Пенхаллоу точно нет. Тебе не нужно бояться семейного дьявола, Брайан. Но найди что-то, что ты полюбишь, малыш, или… да поможет тебе Господь. Доброй ночи. Я рад, что встретил тебя.

Брайан тоже был рад, хотя не понял и половины сказанного Лунным Человеком. Он радовался не только тому, что у него стало на один страх меньше, но и тому, что узнал: мама любила его и хорошо о нем заботилась. Это казалось Брайану чудом. Он не помнил, чтобы о нем хоть кто-то заботился. Наверное, это очень приятно.

Посему он молился матери, надеясь, что она немного позаботится о нем, если узнает, как он в этом нуждается. Потом он лег на свою жалкую кроватку, забыв сунуть свитер обратно в окно. В этот момент на крыше веранды послышался тихий шорох, на подоконнике на фоне тусклого звездного неба застыли на миг темное тельце и два лунообразных глаза, затем – прыжок на пол, глухие шаги маленьких лапок, и мягкое пушистое существо устроилось возле него, шелковистый язык коснулся щеки, маленькое тело заурчало, словно маленький генератор. Сверчок пришел.

Брайан восторженно взял крохотное существо на руки. Он любил кошек, но тетя Алетея не потерпела бы их в доме. Теперь у него был собственный котенок – очаровательное создание с серыми полосками (он разглядел их, когда наступил рассвет), которое он очень любил. Котенок проводил с ним всю ночь, а чуть рассветало, исчезал. В первый раз Брайан с грустью подумал, что больше не увидит его, но тот приходил каждую ночь. Брайан понятия не имел, откуда он взялся. Он жил не у Долларов, а больше домов рядом не было. Брайан верил, что котенка ему послала мама. Она по-прежнему заботилась о нем.

Брайан страстно любил котика и знал, что тот отвечает ему взаимностью. Он так радостно мурлыкал, когда мальчик гладил его. Какое утешение, какого друга обрел он в лице этого котенка! Он больше не боялся крыс. Они не осмеливались приблизиться, когда с ним был Сверчок. И он больше не чувствовал себя одиноким. Он припасал для Сверчка собственную скудную пищу – тот был тощий и явно голодный, хотя иногда приносил в зубках мышь и изящно поедал ее на чердачном полу. Сверчок так наслаждался этими кусочками, а Брайану нравилось смотреть, как тот наслаждается, облизываясь, словно смакуя малейший намек на вкус. Брайан отчаянно боялся, что тетя узнает про Сверчка. А вдруг котенок придет днем? Но он никогда не приходил днем. Он появлялся лишь ночью, принося послание любви одинокому ребенку, у которого не было друзей.

И в эту ночь Сверчок объявился как раз тогда, когда Брайан всерьез испугался, что он не придет.

– Милый Сверчок…

Брайан сунул руку под тощую, набитую соломой подушку и достал кусочек мяса, который сберег с обеда. Сам голодный, он и не подумал съесть его. Со счастливым сердцем он слушал, как Сверчок похрустывает в темноте, и уснул, а котенок свернулся у него на груди.

Вновь пришла весна, и Гэй Пенхаллоу шагала по дороге, где год назад гуляла с Ноэлем, и вспоминала. Вспоминала спокойно! Гэй достигла той стадии, когда могла вспоминать что-либо спокойно, как будто это случилось много лет назад с кем-то другим. В ее жизнь вернулась доля прежней сладости. Весной невозможно совсем не иметь надежды. Она и впрямь наслаждалась чарами майского вечера и прекрасно понимала, что новое платье нежно-зеленого цвета в сочетании с алым свитерком ей очень к лицу. Интересно, понравится ли Роджеру?

Все знакомые вещи, некогда делавшие жизнь прекрасной, вновь придавали ей сладость. Однако под ней всегда таилась легкая сердечная боль. Год назад именно в такой вечер они с Ноэлем гуляли по этой же дороге. Светил туманный молодой месяц, совсем как сегодня; тот же веселый ветерок играл в кронах деревьев, а под белыми, молодыми дикими вишнями лежали те же дымные тени. Они шагали в одном ритме, сердца их бились в такт друг другу, и Гэй охватывал восторг, подобного которому она больше не узнает.

Проходя мимо сада, она увидела, как Эразм Дарк белит стволы своих яблонь, и немного ему позавидовала: вся страсть давно покинула его жизнь. У калитки Стэнтона Гранди беседовали Утопленник Джон, дядюшка Пиппин и сам хозяин. Гэй улыбнулась дядюшке Пиппину, который ей нравился, и лучи этой улыбки осенили в равной степени Утопленника Джона, который ей не очень нравился, и Стэнтона Гранди, который ей совсем не нравился, потому что был очень циничен и скептически относился к существованию всего чистого, прекрасного и светлого. Она не знала, что Гранди проводил ее восхищенным взглядом.

– Красотка… ох, красотка, – заметил он, толкнув локтем дядю Пиппина.

Утопленник Джон кивнул. Чистопородная, сразу видно. Конечно, слишком выставляет напоказ колени. Впрочем, такие колени можно и показать. Не то что у Вирджинии Пауэлл – бугры, оскорбляющие божий свет.

Когда мимо промчался на машине Роджер и подобрал Гэй у поворота дороги, трое видавших виды старых фермеров благожелательно улыбнулись.

– Кажется, свадьба все же впереди, – сказал Гранди.

– Славно, славно… только вот… не староват ли он для нее? – с тревогой спросил дядя Пиппин.

– Для Гэй муж постарше самое то, – вынес вердикт Утопленник Джон.

– Если она выйдет за Роджера, то по любви или от одиночества? – сухо поинтересовался Гранди.

– По любви, – с видом знатока ответил Утопленник Джон. – Она любит Роджера, знает ли сама о том или нет.

– Я считаю, она умеет любить, – сказал Гранди. – Некоторые женщины умеют любить, а некоторые – нет, точно так же, как одни умеют готовить, а другие – нет.

– Что ж, хорошо, что поцелуи не выходят из моды, – прибавил дядя Пиппин.

Стоя под деревьями у поворота дороги, Гэй показалась Роджеру похожей на изящную лесную нимфу. Несмотря на новый месяц, сумерки и бледные звезды, она напомнила ему об утренней заре. В ней было что-то рассветное, ее волосы будто лучились, а розовые мочки ушей напоминали бутоны яблоневого цвета. И только у лесной нимфы могли быть такие глаза.

– Запрыгивай, Гэй, – коротко приказал он.

Гэй так и сделала, подумав, какой красивый у Роджера голос, даже когда он говорит несколько резковато.

– Куда тебе надо?

– Никуда. Я просто вышла погулять, чтобы спрятаться от миссис Тойнби. Она приходила в Мэйвуд на ужин, и я чуть не умерла.

– Кусаются только самки комаров, – весело сказал Роджер. – Куда поедем?

– На берег, и прибавь скорость, – засмеялась Гэй.

Та дорога вдоль берега… Неужели Гэй забыла последний раз, когда они ехали по ней? Они мчались мимо черничных полян и кленовых рощиц, мимо «Серебряного башмачка» и огромного пустого отеля, вниз, к мягким дюнам, что темнели на фоне серебристого моря. Роджер остановил машину, и они какое-то время сидели молча – в тишине, которая так нравилась Гэй. С Роджером так просто молчать. С Ноэлем – невозможно, он был слишком разговорчив, чтобы любить тишину.

Луна скрылась, и мир утопал в сиянии звезд. Звездный свет – загадочная штука, а не само собой разумеющийся факт. Роджер вдруг попал под его чары и совершил то, чего не собирался делать в ближайшее время.

– Гэй, – ровным голосом сказал он, – каждую весну я совершаю один безумный поступок. Сегодня отважусь на такой. Я прошу тебя выйти за меня замуж.

Гэй очаровательно зарумянилась… а потом побелела.

– О, Роджер… это обязательно? – сказала она.

– Да. Иначе нельзя. Я больше не вынесу. Либо ты выйдешь за меня замуж, Гэй… либо мы должны положить всему этому конец.

– Всему этому…

Всем веселым поездкам и беседам. Той яркой дружбе, которая помогла ей пережить невыносимые месяцы. Гэй пришла в отчаяние: она не могла всего этого лишиться. Жизнь так пугала ее. Как ужасно, как противоестественно в юности бояться жизни. Но так она с ней обошлась. Кто-то должен помочь ей вновь встретить жизнь лицом к лицу. Она вообще не хотела выходить замуж, но если уж придется, пускай ее мужем будет Роджер. Кто-то должен о нем заботиться, он так много работает…

– Ты ведь знаешь, что я не… люблю тебя, Роджер, – прошептала она. – По крайней мере, так.

– Да, знаю. Но это неважно, – солгал Роджер.

– Тогда… – Гэй сделала глубокий вдох, – тогда я выйду за тебя, Роджер… когда хочешь.

– Спасибо, дорогая, – сказал Роджер странным, тихим голосом.

Внутри него клокотал вулкан ликования и радости. Наконец-то она будет принадлежать ему. Скоро он поможет ей забыть этого павлина и полюбить его, Роджера. Она быстро его полюбит – он позаботится об этом, когда придет время. Гэй, прелестная, обожаемая Гэй, будет принадлежать ему, ее кудри, которыми играет ветер, ее бархатные глаза и стройные ножки, созданные, чтобы танцевать. Роджер мог бы встать на колени и поцеловать эти ножки. Но он даже не поцеловал ее в губы. Только ее маленькие руки, когда помогал выйти из машины в конце поездки. Роджеру хватало мудрости – время для поцелуев еще не наступило. Гэй была рада, что он не поцеловал ее. Даже сейчас ее губы, казалось, до сих пор принадлежали Ноэлю. Она очень тихо поднялась в свою комнату и долго сидела у окна за белыми занавесками. Чувствовала себя немного усталой, но умиротворенной. Жаль только, нельзя стать женой Роджера без всяких приготовлений. Клан непомерно обрадуется, и ей тяжело будет вынести их самодовольство. Мерси недавно сказала ей: «Ты поймешь, что Роджер лучше всех». Несомненно, так и есть, но Гэй знала, кому отдала бы предпочтение, если бы Роджер и Ноэль стояли сейчас перед нею и она вольна была выбирать. Однако же Роджер, зная это, все равно хотел жениться на ней.

Прежде чем лечь спать, Гэй совершила одно глупое таинство. Взяла маленькую вазу, куда в последний раз бросила розовые лепестки в день помолвки с Ноэлем, и пошла к калитке в конце сада. Поле впереди принадлежало Артемасу Дарку, а сад позади – ее матери. Но этот крошечный зеленый уголок – ее царство. Она выкопала лопаткой яму под деревьями и похоронила там вазу, с нежностью разровняв землю на могиле. Здесь ее детство, девичество и все счастье, которое она познала. Неважно, какая жизнь предстоит ей с Роджером, этой маленькой веджвудской вазе не видать больше роз. Для того, что навсегда ушло в прошлое, она священна.

Пенни и Маргарет пока не поженились. Свадьбу думали устроить весной, но когда наступила весна, Пенни решил, что лучше отложить ее до осени. В доме нужно сделать кое-какой ремонт – построить новое крыльцо и постелить деревянный пол в столовой. Маргарет охотно согласилась. Она не более, чем Пенни, стремилась к счастливому дню.

По правде говоря, Пенни чувствовал себя совершенно несчастным. Иногда он прямо-таки излучал уныние.

– Черт возьми, – мрачно сообщил он двоим Питерам, – я совсем утратил вкус к жизни.

Он не хотел порывать со старыми привычками, менять угодный ему уклад жизни. У тети Рут определенно имелись недостатки, но он привык к ним; терпеть их было проще, чем свыкаться с новыми добродетелями Маргарет. Ему пока не грозила внезапная смерть посреди ночи. Впереди у него еще минимум лет двадцать.

Ему начали сниться жуткие кошмары, в которых он был женат – окончательно и бесповоротно. Дьявольское чувство! Он похудел, в глазах появилось затравленное выражение. Маргарет об этом не подозревала, но клан в целом был далеко не так слеп, и в кузницах делали ставки, решится ли Пенни довести дело до конца или нет. В основном ставили против, считая, что Пенни просто водит Маргарет за нос, пока не разрешится дело с кувшином.

– А потом он как-нибудь хитро выкрутится, – сказал Стэнтон Гранди. – Пенни никому не позволит обвести себя вокруг пальца.

Однако Пенни чувствовал себя глупцом. А когда произошел случай с каруселью, он лишь острее ощутил, что Маргарет не подходит ему в качестве супруги.

Случай с каруселью произвел немалый фурор, шокировав не только Пенни. Действительно, для женщины возраста Маргарет это очень странный поступок. У нее совсем нет чувства собственного достоинства? Неужели она не понимает, что уместно, а что нет? Забыла, что она – Пенхаллоу?

Карусель установили в городском парке. Однажды вечером, когда Пенни повез ее покататься на машине и ушел парковаться перед тем, как они пойдут слушать концерт, Маргарет мечтательно залюбовалась ею. Ни Пенни, ни Маргарет не были любителями концертов, но, черт возьми, должен же мужчина как-то проводить время, выводя даму в свет.

Маргарет всю жизнь мечтала покататься на карусели. Что-то в ней завораживало ее. Как чудесно было бы сесть верхом на одну из этих веселых лошадок и вертеться, вертеться, вертеться. Но она никогда всерьез на это не рассчитывала. Это лишь сияющая, недосягаемая мечта.

И тут она увидела, как малыш Брайан Дарк с тоской разглядывает карусель. Мистер Конвэй привез его сюда, да тут и оставил. Подвезти ребенка он не против, но не тратить же на него деньги. Брайан думал, как здорово было бы покататься на карусели. На лице его застыло столь тоскливое выражение, что Маргарет улыбнулась и сказала:

– Хочешь прокатиться, Брайан?

– О да, – прошептал Брайан, – но у меня нет денег.

– Вот тебе десять центов, – сказала Маргарет. – Возьми и прокатись.

Брайан просиял, но затем вновь помрачнел.

– Спасибо, – промямлил он, – но… не знаю… кажется, я немного боюсь идти один, – в отчаянии заключил он.

Маргарет не сумела бы ни понять, ни объяснить, что на нее нашло. С нее упали оковы многолетних запретов.

– Идем со мной! Я с тобой покатаюсь, – сказала она.

Пенни, который вернулся через несколько минут, увидел жуткое зрелище, буквально парализовавшее его. Маргарет… его Маргарет… неистово вращалась на карусели, вверх-вниз и по кругу, по кругу, сломя голову и сидя верхом. Шляпка упала, ветер трепал распустившиеся волосы. Пенни издал дикий вопль, но Маргарет не слышала и не обратила внимания. Она переживала один из лучших моментов своей жизни… она была… неужели… пьяна или что-то вроде этого, с отвращением подумал Пенни. Ее глаза сияли, лицо раскраснелось. Когда катание закончилось, Маргарет не покинула карусель. Она оплатила за себя и Брайана следующий сеанс, потом – еще один. В конце третьего она пришла в себя и спустилась, будто в тумане. Ей было стыдно и без упреков Пенни.

– О, Пенни… Прости… не знаю, что на меня нашло, – выдохнула она.

– Ты выставила себя на посмешище, – холодно сказал Пенни.

– Знаю… знаю… но… ох… – На миг Маргарет вновь охватил бесстыжий восторг. – О, Пенни, это было так чудесно! Почему бы тебе тоже не попробовать?

– Нет уж, спасибо.

Весь вечер Пенни дулся, даже сделал Маргарет выговор по пути домой. Она приняла укоры смиренно, понимая, что это его право, и считая его недовольство справедливым. Но когда несколько дней спустя миссис Дензил заговорила с нею о случившемся, она уже не была столь смирной. Они даже поругались. Маргарет утратила былую застенчивость. Порой она высказывала свое мнение с поразительным напором. Похоже, заявила миссис Дензил, помолвка ударила ей в голову. Дензил поспешно разнял их. Не хватало только слушать дома женский визг. Он объявил Маргарет, что ей не стоит забывать о хороших манерах, иначе не видать ей Пенни. Это встревожило Маргарет куда меньше, чем ожидал Дензил. Иногда она, несмотря на сундучок с приданым, шелковые чулки и все преимущества положения замужней дамы, почти жалела, что пообещала Пенни выйти за него; в такие минуты она гадала, нельзя ли как-нибудь избежать этого замужества. И всегда с грустью заключала, что нельзя. Все посчитают, что именно Пенни бросил ее, а этого Маргарет не вынесла бы. Такой исход слишком унизителен. Придется ей через это пройти.

Однако Пенни после истории с каруселью твердо решил, что Маргарет ему не подходит. В ней есть что-то дикое. Бог ты мой, откуда? В ней же не было испанской крови. Но как теперь выкрутиться? Вот в чем трудности. Весь клан пристыдит его, если он бросит Маргарет. А Денди ни за что не отдаст ему кувшин. Вот если бы заставить Маргарет бросить его. Вот это мысль! Но это непросто, совсем непросто. На Пенни снизошло истинное вдохновение, как ему показалось. Он напьется – да-да, напьется и придет пьяным на церковный праздник в саду в Бэй-Сильвер. Маргарет придет в такой ужас, что порвет с ним. Он знал о ее строгих принципах по поводу воздержания от алкоголя. Разве не она заявила на каком-то давнем концерте: «Губы, которые коснулись спиртного, никогда не коснутся моих»? Он доведет ее до кондрашки, черт побери. Конечно, не избежать небольшого скандала, но все быстро утрясется. Многие мужчины в клане время от времени напиваются. Вряд ли это всерьез повлияет на его шансы получить кувшин. Тетя Бекки говорила о тех, кто «не может без выпивки». Не сочтут же его горьким пьяницей из-за одной попойки. Прошло уже двадцать пять лет с тех пор, как он напился в последний раз, и в том были виноваты выборы. Он был тогда достаточно противен. Такая строгая старая дева, как Маргарет, этого не потерпит. Пенни хихикнул. Теперь он все равно что свободен.

Когда Пенни прибыл на праздник, все уже собрались. Там были Нэн и Ноэль, отложившие свадьбу, которая должна была состояться в июне, на сентябрь. Там были Гэй и Роджер. Нельзя не прийти на собственный церковный праздник, даже если вы предпочли бы кататься на машине под луной. Гэй удалось поприветствовать Нэн и Ноэля легким, небрежным кивком, хотя при виде них у нее сердце подскочило в груди. Там была Джослин… и Хью. А еще Фрэнк и Кейт, хотя женщины полагали, что Кейт в ее положении лучше оставаться дома. Но нынче у людей совсем не осталось стыда. Были там и оба Сэма, тщательно избегавшие друг друга. Большой Сэм пришел, чтобы как следует поесть, но когда увидел, как Маленький Сэм угощает вдову Терлиззик хот-догами и мороженым, у него пропал аппетит.

В планах Пенни что-то пошло не так. Большинство членов клана с терпеливой улыбкой отметили, что Пенни не совсем трезв, однако он не был по-настоящему пьян. Он дошел только до сентиментальной стадии, как вдруг осознал, что на самом деле отчаянно влюблен в Маргарет. Бог ты мой, какая она замечательная женщина! Он от нее без ума. Он пойдет и скажет ей об этом. Неужели он собирался порвать с ней? Да ни за что! Набрав гвоздичек, пылкий возлюбленный отправился в Бэй-Сильвер.

Прежде чем пойти на праздник, Маргарет заглянула в Шепот Ветров. Сейчас она бывала там как можно чаще, зная, что, когда они с Пенни поженятся, она больше не увидит это место. Тем вечером она повесила на дерево старый железный котелок и наполнила его водой для птиц. Воздух в саду был напоен ароматом молодого дикого папоротника, росшего вдоль просевшего забора. Мир, достоинство и красота сада окутали ее плащом чар. Она хотела бы остаться здесь навсегда, наедине со счастливыми мыслями, посещавшими ее среди цветов и трав. На глаза навернулись слезы. Ей опротивел блеск кольца Пенни у нее на пальце. Это был бриллиант – Пенни любил размах и жадностью не отличался; когда-то Маргарет думала, как приятно было бы иметь обручальное кольцо с бриллиантом. Теперь же оно превратилось в оковы.

Маргарет искренне удивилась, когда Пенни бросился ей навстречу в церковном саду. Ее посетило ужасное ощущение – будто он возьмет и поцелует ее у всех на глазах; и хотя он не стал этого делать, она определенно едва спаслась. Маргарет была такой невинной, что даже не подозревала о чувствах Пенни, хотя не сомневалась, что на него что-то нашло. Он сжимал ее руку… с восхищением взирал на нее… и даже… нет, она не ослышалась… назвал ее «малышкой».

– Малышка, – сказал он, – я уже было решил, ты не придешь.

Маргарет позволила Пенни увести ее на прогулку по кладбищу. Он настоял на том, чтобы во время прогулки обнять ее за талию, отчего она стушевалась. С кладбища открывался великолепный вид на залив и долину Розовой реки, над которой всходила луна.

– Какая чудесная луна, – в отчаянии сказала Маргарет.

Надо же было хоть что-то сказать. Да что это с Пенни?

– Ой, к черту луну, – раздраженно буркнул Пенни – Маргарет была вовсе не так отзывчива, как, по его мнению, должна была быть.

Маргарет изумилась. Она знала, что мужчины сквернословят, но ведь не в присутствии дам, с которыми помолвлены! Пенни мог хотя бы подождать, пока они не поженятся.

Пенни поспешил извиниться.

– Никогда не понимал, что в луне такого восхитительного, – пояснил он, – но я так сказал только потому, что хотел, чтобы ты думала обо мне, а не о луне. Прости меня, малышка. Больше я не буду произносить дурные слова перед моей милой крошкой.

– Нам… нам лучше вернуться в сад, – озадаченно пробормотала Маргарет. Все эти романтические ухаживания, столь привлекательные в мечтах, на деле оказались едва ли не кошмаром. – Если опоздаем, упустим хорошие места.

– Какая разница, где сидеть, лишь бы вместе, моя дорогая, – сказал Пенни.

На протяжении всего мероприятия Пенни обнимал Маргарет, не замечая смешков молодежи и ухмылок стариков. Во время наиболее сентиментальных отрывков песен он сжимал руку Маргарет и говорил ей, что у нее, честное слово, самые красивые ноги в клане!

Пускай Маргарет всегда втайне считала свои стройные, красивой формы ноги весьма симпатичными, она тем не менее принадлежала к тому поколению, которое не обсуждало подобные темы. Краснея от смущения, она спрятала ноги под скамью, на которой сидела. Чтобы перевести разговор в более безопасное русло, она рассказала Пенни, что во время недавнего визита из Нью-Йорка ее навестил Найджел Пенхаллоу и заметил, что не удивится, если старое издание «Путешествия Пилигрима», которое оставила ей тетя Бекки, окажется весьма ценным. Это очень старое издание, к тому же в приличном состоянии. Он предложил узнать, сколько за него дадут. Может, Маргарет следует принять предложение. Пенни не советовал продавать книгу.

– У меня хватит средств, чтобы мы жили в комфорте, малышка, а… – Пенни едва не разрыдался, – когда я умру, Марг-рит, ты сможешь прилично жить вдовой.

Маргарет еще не успела привыкнуть к мысли, что станет женой Пенни. Мысль о том, чтобы стать его вдовой, сломила ее. Она ушла домой очень несчастной. Пенни чуть не заплакал, поцеловав ее на прощание. А услышав, как кто-то спросил у Маргарет, прошло ли ее больное горло, не отставал от нее, пока не добился обещания на ночь повязать на шею теплый чулок. Если он так о ней заботится, ей придется хранить ему верность.

– Этот чертов кувшин кого-нибудь из нас сведет в могилу, – в сердцах воскликнул дядюшка Пиппин.

Выяснилось, что свинья Уолтера Дарка в тот день оказалась там, где ее не должно было быть, потому что Уолтер спорил во дворе с Палмером Пенхаллоу о том, кому должен достаться кувшин. Они так разгорячились, что Уолтер не заметил, как выбравшаяся из загона в амбаре свинья направляется по тропе к дороге. Когда Уолтер все же заметил и бросился в погоню, свинья уже вышла на Королевскую дорогу. Не успел Уолтер даже закричать, как тут все и случилось.

Молодые Принц Дарк и Милтон Грэйнджер мчались по дороге на мотоцикле. Хью Дарк ехал на машине, возвращаясь домой с политического собрания, на котором приняли решение выставить его кандидатуру на грядущих провинциальных выборах. Хью стремился к этому много лет, но теперь не чувствовал никакой радости. Он вообще об этом не думал, пока ехал в угрюмом настроении сквозь янтарную дымку теплого июльского дня, мимо залитых солнечным светом пастбищ и напоенных ароматом роз дорожек, уютных садов, заросших винно-красными штокрозами, туманных берегов реки, старых каменных насыпей, окутанных темными чарами хвойных лесов, и ветреных холмов, где весело раскачивались ели, а в нос ударял острый запах моря. Вся красота вокруг наводила лишь на мысли о Джослин. Вот если бы он возвращался в Лесную Паутину, чтобы рассказать ей о том, какую честь ему оказали. Вот если бы он вышел у ворот, а Джослин встретила бы его на ветру, что развевал ее золотисто-рыжие кудряшки, – горя желанием узнать, что произошло на собрании, готовясь сочувствовать или поздравлять в зависимости от того, что потребуется. Тогда бы оно чего-то стоило. А ныне все прах и тлен.

Тогда-то все и случилось. Свинья Уолтера Дарка вышла на дорогу. Принц Дарк, как обычно мчавшийся сломя голову, наехал на нее, не успев ни повернуть, ни сбавить скорость. От столкновения и Принц, и Грэйнджер слетели с мотоцикла – первый, перемахнув через канаву, ударился о забор, а второй, как брошенный камень, рухнул прямо в канаву. Свинья спокойно лежала на земле, будучи слишком мертва, чтобы выразить свое мнение по поводу произошедшего, а мотоцикл понесся дальше через дорогу. Хью резко свернул, чтобы избежать столкновения. Машина завертелась. Все вдруг стало вдвое ярче. Все краски обрели невероятную резкость и живость. И все это, казалось, длилось вечно. Он успел пережить все волнения своей жизни, всю свою любовь, ненависть и отчаяние. Затем, под запоздалый вопль Уолтера, машина перелетела через кювет, а зеваки у кузницы осознали, что только что стали свидетелями трагедии.

На какое-то время всех охватила паника. Дядя Пиппин лихорадочно призывал собравшихся не терять головы. Пребывавшего в сознании Принца и потерявшего его Грэйнджера подняли и увезли; последнему едва не оторвало ухо. Перевернутая машина Хью лежала в канаве, а сам он крепко вцепился в руль. Когда его в конце концов вытащили, он дважды прошептал имя Джослин, прежде чем лишиться чувств. К тому времени, когда все три жертвы были доставлены в больницу, а Уолтер Дарк печально оттащил мертвую свинью домой на волокуше, озабоченно размышляя, имеет ли Принц Дарк право подать на него в суд или же он сам вправе требовать компенсации за убийство ценного животного, известие об аварии разнеслось по всему Бэй-Сильвер в столь искаженном виде, что никто толком не знал, кто погиб, а кто покалечен на всю жизнь, и Джослин металась по комнате, охваченная безумной тревогой и страхом. Что же там произошло? Был ли Хью тяжело ранен или… она не могла позволить себе даже мысленно произнести это слово. И не могла пойти к нему. Он бы не захотел. Она ему не нужна. Она ничего для него не значит, а ведь когда-то значила так много. Она не могла даже позвонить, чтобы узнать правду о случившемся. Любой другой, да кто угодно, мог справиться об этом, но не она. Между тем она сходила с ума, не могла больше выносить эту муку – да, она дура и идиотка, но даже дуры и идиотки имеют право страдать. Она замерла, сжав кулаки и глядя на Лесную Паутину. День был пасмурным, но сейчас вдруг выглянуло солнце и, как обычно, сотворило чудо. Холм тонул в очаровании света, и на вершине, словно драгоценность, сияла Лесная Паутина – ее дом, ее дом. Там ли Хью? Погиб ли он? Страдает ли? А она не может пойти к нему! Возможно, там Полин!

– Если буду думать об этом, лишусь чувств, – застонала Джослин. – Боже, милостивый Боже, знаю, что была дурой. Но неужели в Тебе нет ни капли жалости к глупцам? Нас в мире так много.

Джослин пришлось смиренно терпеть до вечера. И все же, несмотря на все мучения, она осознанно ликовала, что может так страдать. Боль не так страшна, как пустота, заполнившая в последнее время ее жизнь. А потом пришел дядя Пиппин и все рассказал. Оказалось, не все так ужасно. Принц и Хью почти не пострадали. Принц уже вернулся домой, а Хью пока оставался в больнице с легким сотрясением мозга, но через несколько дней поправится. Хуже всего пришлось молодому Грэйнджеру: он едва не лишился уха и до сих пор без сознания, но врачи полагают, он придет в себя, а пока пришили ему ухо.

– Надеюсь, это вылечит Принца от привычки к дорожному безрассудству, – покачал головой дядюшка Пиппин, – хоть и сомневаюсь, что это возможно. Когда мы его поднимали, он ужасно бранился. Я его пожурил. «Любой, – говорю, – кто так близко подобрался к райским вратам, как ты минуты две назад, не должен так сквернословить», – но он не послушал. Крыл несчастную свинью почем зря, а заодно и весь свет.

– То-то прошлой ночью ветер так стонал, – качая головой, сказала тетя Рэйчел. – Я знала, грядет скорбь. Вот тому доказательство.

– Но повода для скорби нет, Хью ведь почти не пострадал, – непроизвольно вырвалось у Джослин.

Она так обрадовалась освобождению от муки, что едва понимала, что говорит.

– А как же бедняжка Грэйнджер? Он в больнице и едва не лишился уха, – с упреком сказала тетя Рэйчел.

– И свинья, – напомнил дядя Пиппин. – Свинья как раз заслуживает скорби.

Возвращаясь домой из гавани коротким путем, Джослин помедлила у калитки пастбища Саймона Дарка, которая вела на проселочную дорогу в Бэй-Сильвер. Стоял мрачный, серый, ветреный вечер, холодный для августа, с отголоском приближавшейся осени. Между порывами ветра слышался нескончаемый гул моря. На западном горизонте на фоне яркой розовато-желтой полосы заката чернел силуэт церковного шпиля. Над ним сгущались тяжелые грозовые тучи, мрачно, зловеще красивые. Повсюду, на холмах и вдоль дорог, деревья раскачивались на ветру, словно жуткие старухи, размахивающие руками. Те, что склонились над калиткой, напоминали шабаш ведьм, творивших дьявольскую магию.

Лето, очередное лето, почти прошло; вдоль красных дорог цвели астры и золотарник, в садах щеглы клевали космеи и семена подсолнуха, и меньше чем через месяц должна была решиться судьба кувшина. Интересы клана вновь сосредоточились вокруг него. Денди хранил молчание, и никто не знал больше, чем в день последнего приема тети Бекки.

Но Джослин не интересовалась кувшином. Она была рада остаться наедине с ночью – особенно с такой ночью, подходившей под ее собственное мрачное настроение. Ей нравилось слушать, как свистит в тростниковых зарослях на болоте в углу пастбища дикий ночной ветер, как проносится сквозь листву у нее над головой.

Весь день внутри нее бушевала буря. В последнее беспокойное время она свыклась с мыслью, что покой – это все, о чем она молит и чего желает. Но сейчас поняла, что хочет большего, намного большего. Хочет быть женщиной и женой, хочет Хью и Лесную Паутину – хочет всего, чего желала, прежде чем ею овладело безумие.

Из ее жизни ушла красота. Она прожила годы в фальшивом раю, посвятив себя великой страсти. Теперь же жизнь грубо образумила ее, сделавшись невозможно убогой, тусклой, бесплодной, горестно-пустой. Если бы Фрэнк никогда не вернулся, она могла бы и дальше любить его. Но она не могла любить пузатого, немолодого мужа Кейт и будущего отца ее ребенка. Жизнь, со всей своей изысканностью и вульгарностью, красками и однообразием, страстями и покоем, будто прошла мимо, насмешливо поглядывая на нее.

В клане только и говорили что о свадьбах – Нэн и Ноэля, Гэй и Роджера, Пенни и Маргарет, Маленького Сэма и вдовы Терлиззик, даже Донны и Питера. Питер опять вернулся – по слухам, именно затем, чтобы вырвать Донну из хватки Утопленника Джона. По словам дяди Пиппина, Купидон трудился без отдыха. Среди всех этих разговоров о женитьбах и замужествах Джослин ощущала себя пустым местом, а такое никому не по душе, тем более одной из рода Пенхаллоу с испанской кровью.

Еще не совсем стемнело, не настолько, чтобы не видеть Лесную Паутину. Весь день холм четко вырисовывался на фоне бежавших по небу низких серых туч. Сейчас он казался отрешенным и далеким. Сквозь дымку бурь мерцало одинокое окно. Там ли Хью? Один ли? Вдруг он и впрямь любит Полин и жаждет свободы? Мысль о Полин была подобна глотку яда. Полин навещала его, пока он лежал в больнице. Впрочем, как и другие Дарки и Пенхаллоу, за исключением Джослин, ее матери и тетки.

Иногда, как сейчас, Джослин охватывало чувство, что если она не сможет найти ответы на мучившие ее вопросы, то окончательно сойдет с ума.

Она заметила миссис Конрад Дарк, только когда они едва не столкнулись у ворот. Джослин вздрогнула, узнав высокую, мрачную, суровую женщину перед собой. И замерла. Она очень давно не видела миссис Конрад. Сейчас, даже в темноте, она узнала этот ее взгляд из-под чуть опущенных век, как будто та набирала яду.

– Итак? – трагически произнесла миссис Конрад.

Стэнтон Гранди как-то сказал, что миссис Конрад всегда говорит трагически, даже если всего лишь просит передать перечницу. Но теперь обстоятельства и предмет обсуждения соответствовали ее трагическому тону. Опершись о калитку, она вгляделась в лицо Джослин. Они обе были высокими, Джослин чуть повыше. Когда-то судачили, что миссис Конрад потому не любит Джослин, что ей не хотелось бы смотреть на невестку снизу вверх.

– Итак, это ты, Джослин Пенхаллоу. Гм… очень холеная, очень красивая, хоть и не так молода, как когда-то.

Приличия перестали иметь для Джослин значение. Как будто они с миссис Конрад оказались вдвоем в каком-то странном мире, где ничего, кроме реальности, не имело значения.

– Миссис Дарк, – медленно проговорила она, – почему вы всегда ненавидели меня? Не только с тех пор, как… как я вышла замуж за Хью, но и до того?

– Потому что знала, что ты недостаточно сильно любишь Хью, – свирепо ответила миссис Конрад. – Я ненавидела тебя в день свадьбы, потому что ты не заслужила своего счастья. Я знала, что так или иначе ты предашь его. Знаешь, со дня вашей свадьбы не прошло и ночи, когда бы я не молилась о том, чтобы с тобой приключилось какое-нибудь несчастье. И все же… если бы ты вернулась к нему и сделала его счастливым… я бы… я бы простила тебя. Даже тебя.

– Вернулась? Но разве он хочет вернуть меня? Разве он… разве он не любит Полин?

– Полин! Если бы! Она бы не разбила ему сердце, не выставила бы его на посмешище. Когда-то я молила Бога, чтобы Хью полюбил ее. Но она недостаточно красива. Для мужчин это настоящее проклятье – им подавай красавиц. Ты его быстро поймала своими золотистыми волосами. Даже сейчас… даже сейчас. Перед тем как потерять сознание на дороге, едва не погибнув в аварии, он звал тебя – тебя, ту, которая бросила и опозорила его. Тебя он хотел видеть, когда думал, что умирает.

Джослин ощутила невозможное, неистовое счастье. Нельзя допустить, чтобы миссис Конрад об этом догадалась.

– Он не собирается продать Лесную Паутину?

– Продать Лесную Паутину! Иногда я этого боюсь… Продаст и уедет бог знает куда… мой любимый сыночек.

Что-то в миссис Конрад надломилось. Кажущаяся бесстрастность Джослин разозлила ее до безумия. Она дала выход много лет подавляемой ненависти. Она кричала, плакала, что-то бормотала, даже наклонилась через калитку и попыталась встряхнуть Джослин. Иными словами, так рассвирепела, что впоследствии до конца жизни держалась с Джослин смиренно и скромно, вспоминая об этом. Ее услышал гулявший по проселочной дорожке дядя Пиппин, возвращавшийся от соседей. Он в огорчении замер. Ссорились две женщины – две женщины из клана, ведь, кроме Дарков и Пенхаллоу, здесь никто не живет. Наверное, это миссис Сим Дарк и миссис Юниус Пенхаллоу. Они всегда ругались, хотя он не помнил, чтобы они раньше поднимали такой шум на публике. Вдруг об этом прослышит Стэнтон Гранди? Этому нужно положить конец. Маленький дядюшка Пиппин отважно посеменил к воротам и попытался прекратить ссору.

– Ну-ну! – сказал он. – Как непристойно!

И тут он обнаружил перед собой Джослин Дарк и ее свекровь. Дядюшка Пиппин понял, что влез туда, куда не стоит вмешиваться ни ангелам, ни дуракам.

– Прошу… прощения, – слабым голосом промямлил он, – я только подумал, опять ссора из-за кувшина тети Бекки.

Невозможно даже представить, чтобы Джослин и миссис Дарк ругались из-за кувшина. А раз дело не в кувшине, значит, в Хью, и дядюшка Пиппин, неплохо разбиравшийся в такого рода делах – просто как дважды два, – понял, что надо уносить ноги.

– Пиппин, – чуть задыхаясь, но все же очень трагически сказала миссис Конрад, – иди домой и благодари милостивого Господа за то, что сотворил тебя дураком. В этом мире счастливы только дураки.

Дядюшка Пиппин убрался восвояси. И если не поблагодарил Господа за то, что тот сотворил его дураком, то, по крайней мере, возблагодарил за то, что до сих пор на ногах. Выйдя на главную дорогу, он остановился и вытер пот со лба.

– Безрассудная женщина, – печально проговорил дядюшка Пиппин. – Очень безрассудная женщина.

Нэн вошла так тихо, что Гэй ее даже не услышала. Она не бывала в Мэйвуде со дня тех танцев в «Серебряном башмачке»; с тех пор Гэй не оставалась с ней наедине. Иногда они встречались на семейных собраниях, где Нэн неизменно приветствовала Гэй с теплотой и насмешкой, а та держалась холодно и отстраненно. В клане считали, что Гэй очень хорошо справляется с ситуацией, и гордились ею.

Сидя у окна, Гэй подняла голову, изумленная и рассерженная. Что Нэн здесь делает? Как она посмела войти вот так, без приглашения, без предупреждения? Нэн, в желтом платье, с ниткой янтарных бус на шее, с кроваво-красными губами, с душистыми волосами и хитрыми зелеными глазами, нахально улыбалась. Что ей здесь понадобилось?

«Неужели она пришла, – подумала Гэй, – чтобы просить меня стать подружкой невесты? Она вполне на такое способна».

– Ты, судя по всему, не слишком рада меня видеть, милая, – сказала Нэн, уверенно усаживаясь на кровать Гэй и закуривая сигарету.

Гэй рассеянно отметила, что на пальце Нэн – кольцо, которое она так любит (и которое сама Гэй всегда терпеть не могла), с бледно-розовым камнем, похожим на торчащий из ободка комок плоти. И вдруг Гэй посетило странное чувство. Где же бриллиант Ноэля? И о чем там говорит Нэн?

– Однако я пришла, чтобы сообщить тебе радостные вести. Я разорвала помолвку с Ноэлем. Иными словами, дала ему от ворот поворот. Можешь забрать его себе, Гэй.

Еще долго после произнесенных ею слов Гэй казалось, что они вибрируют в воздухе. После затянувшейся паузы она проговорила:

– Думаешь, он мне теперь нужен?

– Да, думаю, нужен, – нагло ответила Нэн. Любое слово, любое движение в ее исполнении приобретали нахальный тон. – Да, несмотря на этот большой бриллиант от Роджера, – ах, Гэй так и знала, что Нэн завидует ее бриллианту! – и несмотря на новый дом, что строится в Бэй-Сильвер, думаю, ты все так же сильно жаждешь заполучить Ноэля. Что ж, дорогая, забирай. Я просто хотела показать тебе, что могу отобрать его. Помнишь, ты сказала, у меня ничего не выйдет?

Да, Гэй помнила. Она застыла, боясь, что если пошевельнет хоть пальцем, то разрыдается. Плакать на глазах у Нэн! У девушки, которая выбросила Ноэля, словно надоевшую старую игрушку.

– Родня, конечно, разноется, – продолжала Нэн. – У них у всех доисторические представления о помолвках. Даже у мамы! Хотя в глубине души она тоже рада. Она, знаешь ли, хочет, чтобы я вышла замуж за Фреда Марголдсби дома. Наверное, я так и сделаю. Доллары Марголдсби продержатся дольше любви. Я и впрямь была немножко влюблена в Ноэля. Но знаешь, Гэй, он толстеет. У него растет брюшко. Представь его в сорок лет. А еще он завел дурную привычку постоянно рассказывать мне о своих бедах.

Гэй вдруг поняла, что это правда. У Ноэля всегда было столько бед. И так же внезапно она вспомнила, что его никогда особенно не интересовали ее беды. Но ей очень хотелось, чтобы Нэн замолчала и ушла. Ей хотелось побыть одной.

Нэн продолжала беззаботно щебетать:

– В общем, я уезжаю в Галифакс на время. Мама, конечно, не уедет, пока не узнает, кому достался этот уродливый старый кувшин. Гэй, ты когда-нибудь думала о том, что, если бы тетя Бекки – храни Господь ее душу – не затеяла этот цирк с кувшином, ты уже, наверное, была бы женой Ноэля?

Гэй часто думала об этом – с горечью, мятежно, страстно. Она и сейчас думала об этом, но с какой-то отстраненностью, словно Гэй, жена Ноэля, была совершенно другим человеком. Скорее бы Нэн ушла!

Нэн собралась уходить. Она встала и нахально бросила Гэй очередной непрошеный совет:

– Так что, Гэй, милая, скажи своему престарелому ухажеру, что тебе все-таки не нужен утешительный приз, и начни все с Ноэлем заново.

Нэн действительно умела быть язвой, когда хотела этого. Однако Гэй почему-то перестала ненавидеть ее так сильно, как раньше. Она не чувствовала к ней ничего, кроме равнодушия. Она смотрела на нее холодным, оценивающим взглядом, как будто видела впервые. Пустое, эгоистичное создание, которое всегда нужно было развлекать, как ребенка. Девушка, говорившая «черт», потому что думала этим шокировать членов старого, благопристойного клана. Девушка, считавшая, что делает что-то чрезвычайно умное, когда на публике пудрит носик, словно кошка, небрежно умывающаяся на глазах тысяч людей. Девушка, прикидывавшаяся утонченной перед своими деревенскими кузинами, хотя на самом деле она куда провинциальнее их, ведь она ничего не знает о настоящей жизни, настоящей любви, каких бы то ни было настоящих чувствах. Глядя на нее, Гэй не понимала, как вообще могла ненавидеть эту девушку, даже завидовать ей. Не стоит тратить на нее ненависть. Наконец Гэй заговорила. Она встала и равнодушно посмотрела на Нэн. В ее тихом голосе сквозило презрение.

– Наверное, ты пришла сделать мне больно, Нэн. У тебя ничего не вышло. Ты больше никогда не сумеешь причинить мне боль. Эту силу ты потеряла. Думаю, мне тебя даже немного жаль. Ты всегда все брала себе, Нэн. Всю жизнь забирала все, что заблагорассудится. Но ты не умеешь отдавать – потому что тебе нечего отдать. У тебя нет ни любви, ни правды, ни понимания, ни доброты, ни преданности. Ты только отбираешь и ничего не даешь взамен, и это сделало тебя очень бедной. Настолько бедной, что никто тебе не позавидует.

Нэн пожала плечами.

– Не надо оваций, – сказала она.

Но триумфальное настроение покинуло ее. Она ушла с чувством неловкости, словно Гэй одержала над ней верх.

Оставшись одна, Гэй снова села у окна. Все как будто переменилось. Как жаль. Ее охватило волнение. До прихода Нэн она была довольна, даже счастлива. Думала о новом доме, который строил для них Роджер.

– Я хочу построить дом для тебя, – сказал он, глядя ей в глаза так, словно взгляд был поцелуем. – Дом, в который я смогу вернуться, когда устану, на небольшом холме, чтобы у нас был красивый вид. Не как Лесная Паутина – она слишком высоко над всем остальным миром. Дом, где ты, Гэй, могла бы встречать меня.

Они все планировали вместе. Клан засыпал их советами, но они не стали ни к кому прислушиваться. Одно окно должно выходить на море, а другое – на сонные холмы за гаванью. А еще изящное окошечко в крыше.

Сквозь двери столовой откроется вид на самое сердце цветущего яблоневого сада, на обилие белой пены цветов на фоне голубого неба, а за ужином они будут наблюдать восход луны. С одной стороны дома – рощица прохладных белых берез. Позади – ель, где поселятся маленькие бурые совы. Все это вызывало у Гэй всепоглощающий интерес. У нее будет ванная комната в лиловых и бледно-желтых тонах. А в оконных ящиках зацветут настурции, петунии и цимбалярии. Она размышляла о красивом столовом белье, чудесных чайных чашечках. Свадьбу назначили на конец октября. Клан вел себя превосходно, хотя Гэй знала, о чем судачат у нее за спиной.

А теперь все снова запуталось. Поздно ночью Гэй вышла в старый сад Мэйвуда, бархатный и ароматный, околдованный убывающей луной. Призрак утраченного счастья вернулся и насмехался над нею. Ноэль вновь свободен. И Гэй знала, что Нэн права. Она очень хотела его – всем сердцем, все еще хотела… а в октябре должна выйти за Роджера.

Питер Пенхаллоу обнаружил, что, когда прилагаешь большие усилия, чтобы чего-то добиться, это даже весело. Проведя год в джунглях Амазонки, он остыл и ужасно соскучился по прелестному смеху Донны, и вот он вернулся домой, чтобы помириться с ней. Он ни секунды не сомневался, что она, как и он, готова к «примирению». Питер знал о женщинах очень мало, а о дочери Утопленника Джона – и того меньше. Поразив родных своим приездом в воскресный вечер (они-то считали, он все еще в Южной Америке), он сразу же телефонировал Донне. Вернее, попытался. К телефону подошел старый Джонас и сказал, все ушли. Нет, он не знает куда.

Питер до утра остервенело грыз ногти, пока наконец не увидел Донну в церкви. Его дорогая Донна совсем не изменилась – все те же скорбные круги под глазами и густые, словно облако, темные волосы. Как глупо они поссорились из-за такого пустяка! Как они теперь над всем этим посмеются!

Донна едва оправилась от потрясения, увидев Питера, взирающего на нее через всю церковь. Внешне она сохранила такое спокойствие, что Вирджиния, взволнованно наблюдавшая за ней, облегченно возвела взор к потолку.

Больше года Донна яростно ненавидела Питера, а сейчас, кажется, возненавидела еще сильнее. После первого изумленного взгляда она больше не смотрела в его сторону. Когда служба закончилась, он направился к ней по церковной лужайке – восторженно, ликующе, властно. В этом заключалась его роковая ошибка! Если бы он вел себя хоть чуточку скромнее, не петушился так, если бы показал себя кающимся, пристыженным, смиренно подполз вымаливать прощение, Донна, несмотря на ненависть, бросилась бы к нему на шею у всех на глазах. Но подойти вот так – словно они расстались только вчера, словно не он вел себя так возмутительно, когда они расстались, словно целый год не игнорировал ее существование, не прислав ни письма, ни открытки; безо всякого раскаяния подойти к ней, с улыбкой, будто ожидая, что она будет благодарна за то, что он простил ее – именно этого Питер и ожидал, – нет, это чересчур. Донна, бросив на него один-единственный холодный, презрительный взгляд, отвернулась и ушла.

Питер выглядел довольно глупо. Какие-то мальчишки, стоявшие рядом, захихикали. Вирджиния помчалась за Донной, чтобы помочь ей пережить это испытание, но в благодарность услышала лишь: «Не будь такой… эмоциональной».

Утопленник Джон хотел было выругаться, да не смог, но, к счастью, через месяц судьба кувшина решится и вновь воцарится свобода слова. Наконец Питер развернулся и побрел домой, дивясь, что терпит все это лишь ради того, чтобы завоевать женщину.

В следующий раз Питер попробовал зайти в дом к Утопленнику Джону, не постучавшись, и потребовать выдать ему Донну. Утопленник Джон ревел, топал ногами и в совершенстве разыгрывал роль сердитого родителя, но по-прежнему – с ума сойти! – не бранился. Если бы Питер смог увидеть Донну, он бы вообще не обратил на Утопленника Джона внимания, но он даже краешком глаза ее не увидел. Потерпев поражение, он ушел, в сотый раз спрашивая себя, ради чего переносит такие издевательства. Это какое-то помешательство. Донна того не стоит – ни одно существо женского пола в мире этого не стоит. Но он все равно намеревался завоевать ее. Не хватало еще пережить очередной год, подобный тому, что он вытерпел в верховьях Амазонки. Лучше уж ударить Донну по голове и унести ее без сознания. Питеру даже в голову не приходило, что достаточно всего лишь попросить прощения за ту ночь у западной калитки. А если бы и пришло, он бы все равно этого не сделал. Во всем виновата Донна. Он простил ее – крайне великодушно, не сказав ни слова упрека. А она почему-то ждет, что он будет перед ней пресмыкаться.

В конце концов, не сумев поговорить с Донной, Питер написал ей письмо – наверное, самое ужасное письмо из когда-либо написанных по такому поводу. Донна сама забрала его на почте и, хотя никогда раньше не видела крупный, небрежный почерк Питера, сразу же поняла, от кого это письмо. Принеся его домой, она села и положила его перед собой. Наверное, лучше вернуть его, не открывая. Вирджиния, конечно же, так бы и советовала. Но если она так поступит, то всю жизнь будет гадать, что было в письме.

Наконец она открыла его. Письмо было кратким. Ни слова о раскаянии – даже о любви. Питер ставил ее в известность, что через неделю уезжает в Южную Африку, где собирается провести четыре года, фотографируя львов в дикой природе. Она поедет с ним или нет?

Этот ультиматум взбесил Донну, а ведь хватило бы одного слова вроде «дорогая» или хотя бы «Х» в знак поцелуя, чтобы она растаяла и даровала ему прощение, о котором он даже не просил. Не успев остыть, она разорвала письмо на четыре части, положила в конверт и отправила Питеру.

– Я никогда его не прощу, – сквозь зубы процедила она.

Произнесенные вслух слова утешили ее. Она почувствовала себя более уверенной. В глубине души она боялась, что может простить его. Она не осмелилась оставлять письмо на столе на ночь, чтобы решимость не изменила ей, поэтому спустилась и вручила его старому Джонасу, попросив отослать по пути в город. Затем, чтобы приговор не подлежал обжалованию, пошла к отцу и заявила, что собирается ехать учиться на медсестру, хочет он того или нет. Утопленник Джон, который за прошедший год был по горло сыт мрачной тучей, повисшей над его домашним очагом, ответил, что она может ехать куда угодно. Каким бы ни было – с богословской точки зрения – различие между «куда угодно» и «к черту», оно никоим образом не отразилось ни на интонации Утопленника Джона, ни на им высказанной мысли.

Что касается Питера, он, получив разорванное письмо, временно возненавидел всех и вся, живых и мертвых. Так продолжалось до той ночи, когда сгорел дотла дом Денди Дарка.

Тихой сентябрьской ночью старый Лунный Человек нежно напевал под серебристой полной луной. Он шел один по призрачно-темному берегу реки Индейский Ключ, мимо дружелюбных полей, где ветер мурлыкал, как большая кошка, через леса, где шептались о нем деревья, вдоль тропинок, заросших травой и очерченных лунным светом, и через холмы, где он останавливался послушать вечность. Он был очень счастлив и жалел бедняг, что спали в домах, мимо которых он проходил. Они не знали, чего себя лишают.

Именно он первым увидел, что горит дом Денди Дарка, примостившийся на склоне маленького лесистого холма у поворота на Бэй-Сильвер. Пламя уже вырывалось сквозь крышу пристройки, когда Лунный Человек с грохотом постучал в дверь и ему открыл заспанный наемный рабочий, вышедший из кухни, чтобы узнать, в чем дело. Лунный Человек объяснил ему, в чем дело, и спокойно направился прочь. Пожар его больше не интересовал. Он не намерен терять ни минуты этой прекрасной ночи из-за пожара. Позади он оставил тревогу и смятение. Денди Дарк уехал – никто не знал куда. В последнее время Денди взял в привычку задерживаться где-то допоздна, хотя пока об этом никто, кроме его жены, не знал. Но клан в целом заметил, что за прошедшие несколько недель на Денди будто что-то нашло. Он изменился. Стал необщительным, нервным, рассеянным, раздражительным. Возможно, оттого, что приближается час, когда решится судьба кувшина, и решить ее непременно должен сам Денди, вот почему ему настолько не по себе. Или же с кувшином что-то случилось. Спросить об этом Денди никто не осмеливался: он прямо-таки огрызался, стоило кому-либо упомянуть кувшин. Теперь уже всем становилось не по себе. И вот в доме Денди случился пожар. Наемный рабочий позвал миссис Денди, разбудил соседа по телефону и побежал в амбар за лестницами. Толпа собралась поразительно быстро, но с первого же взгляда стало ясно, что дом обречен. Удалось вынести большую часть мебели, но к тому времени, как вернулся Денди, все в основном мрачно наблюдали за происходящим.

– Боже мой! – воскликнул Денди. – Где кувшин?

Как ни странно, про кувшин никто даже не вспомнил. Все переглянулись. Спросить было некого. Когда наемный рабочий разбудил миссис Денди, она тут же выбежала из дома в ночной рубашке и в саду потеряла сознание. Глупая миссис Денди была известна подобными поступками. Ее отнесли в дом Пенни Дарка по соседству и там приводили в чувство.

– Кто-нибудь знает, что с кувшином? – взвыл Денди и, окончательно потеряв голову, начал носиться по кругу и разбрасывать вещи, спасенные из-под пылавшей крыши.

– Где он хранился? – крикнул кто-то в ответ.

– В чулане в комнате для гостей, – простонал Денди.

Из комнаты для гостей ничего спасти не удалось. Она находилась в конце коридора на втором этаже пристройки, а коридор оказался слишком задымлен.

Питер стоял в толпе. Он прибыл одним из первых и проявил себя героем. Но кувшин спасти не удалось. Кувшин, который так хотела получить Донна… старый кувшин, о котором тетя Бекки в детстве рассказывала ему истории… кувшин, поломавший его тайный брак и разрушивший его надежды. Питер схватил обожженное пальто, висевшее на заборе, набросил на голову и рванулся к дому. Он должен спасти этот кувшин ради Донны!

Все начали кричать ему вслед. Началось настоящее безумие. Заметались по двору, будто в дикой пляске, и вдруг среди толпы, словно помешанный, появился мальчик из дома Пенни Дарка и, задыхаясь, выкрикнул жуткий вопрос: где Донна Дарк? Она осталась ночевать у миссис Денди – спала в гостевой комнате, – ее спасли?

Некоторые женщины попадали в обморок – по более веской причине, нежели миссис Денди. Другие принялись громко оплакивать Донну. Мужчины переглянулись, посмотрели на полыхающий дом. Покачали головами. Сейчас зайти в дом мог только безумец. Питер сгорит насмерть, пытаясь спасти Донну – никто не сомневался, что он бросился спасать именно ее. Видно, он прежде других услышал, что сказал мальчик.

Питер поднялся по пылающей лестнице, преодолевая три ступени зараз, готовясь нырнуть в ад дыма и пламени, в который превратился коридор, но вдруг споткнулся и едва не упал на женщину, лежавшую без сознания на лестничной площадке.

Милостивый Боже, кто это? Ее нужно спасти, тут уж не до кувшина. Он взял ее на руки и с чувством сожаления повернул назад. Теперь о кувшине можно забыть. Бедная Донна будет ужасно разочарована. Спотыкаясь, он спустился по лестнице и бросился через дверь в бушующую толпу. Вопли вдруг сменились криками «ура!». Питер был героем. Нетерпеливые руки забрали у него тонкую белую ношу. Только что приехавший Утопленник Джон – который слышал о пожаре, но о том, что Донна в опасности, узнал только теперь – пожимал ему руку и всхлипывал, по лицу его бежали слезы.

– Храни тебя Бог, Питер… ты спас ее… Храни тебя Господь за то, что ты спас Донну, бедную мою девочку, лишенную материнской ласки…

Утопленник Джон впал в сентиментальное настроение, пришлось увести и успокоить его, а Питер так и застыл на месте, пытаясь осознать, что женщина, которую он вынес из горящего дома Денди Дарка, оказалась Донной. Донной!

– Она пришла сегодня помочь мне сделать джем из запеченных слив, – всхлипывала миссис Денди в кухне Пенни Дарка. – Мне никак не удается запечь сливы так, чтобы Денди понравилось. А Донна умеет – мать перед смертью ее научила, – вот я и попросила ее прийти помочь. Теперь все сгорело. После ужина дождь собирался, а Денди уехал – он теперь вечно где-то пропадает, – вот я и предложила Донне остаться на ночь. Боже мой, только подумайте, что могло случиться!

– Однако кувшину конец, – мрачно заявил Уильям И.

– Кувшин? Неужто разбился? – пронзительно вскрикнула миссис Денди.

– Он сгорел вместе со всем, что было в комнате для гостей.

– О, вовсе нет! – Миссис Денди напустила на себя очень хитрый вид. – Когда я уложила Донну спать в комнате для гостей, я вынула кувшин в коробке из чулана и отнесла к себе в спальню. Я не знала, что скажет Денди, если я оставлю кувшин в одной комнате с кем бы то ни было. Меня считают глупой, но я не настолько глупа. А когда услышала, как Тайлер кричит: «Пожар!» – первым делом схватила ту коробку вместе со старым чайником с отломанным носиком, где я храню свои денежки, выбежала с ними и перебросила через забор в заросли лопуха на заднем дворе. Думаю, там вы их и найдете.

Ко всеобщему облегчению, их действительно нашли. Донна пришла в себя, ее доставили в больницу, а когда занялся ветреный бледно-желтый рассвет, все отправились домой, обмениваясь рассказами о пожаре. Одной из самых смешных была история о том, как Пенни Дарк, которого подняли с постели телефонным звонком, потерял голову и прямо в пижаме бросился к дому Денди. Хуже того, пытаясь перелезть через частокол за амбаром Денди, он поскользнулся и зацепился шнуром пижамных штанов за кол. Так бедняга Пенни и висел, жалобно скуля, пока кто-то не услышал его в общем шуме и не спас его. Многие думали, что он получил по заслугам: нечего носить пижаму. Его подозревали в этом уже несколько лет, но никто не знал наверняка, ибо старая тетушка Рут умела хранить секреты.

– А еще Хэппи Дарк вернулся, – сказал Сим Дарк. – Просто вошел в дом прошлой ночью после того, как мать легла спать, съел оставленный ею ужин, а потом заснул у себя в комнате. Она и не знала, что он дома, пока он утром не спустился к завтраку. Говорит, встретил в Сингапуре старого товарища, а тот дал ему почитать старую шарлоттаунскую газету. Ту, где дурак-репортер расписал историю кувшина. Хэппи решил поехать домой, поглядеть, каковы его шансы. Его мать так счастлива, что едва может говорить. Просто сидит и смотрит на него.

Но из всех событий той ночи истинная трагедия не обсуждалась за завтраком, потому что известно о ней стало лишь через несколько дней. Кристофер Дарк, как всегда пьяный, никем не замеченный забежал в объятую пламенем кухню и был убит упавшей балкой. Видимо, предпринял безумную попытку спасти кувшин. Члены клана пришли в должное волнение из-за ужасного конца бедняги Криса, но ужас этот скрывал спокойное убеждение, что все к лучшему. Конец одному семейному позору.

Придя домой с похорон, Мюррей Дарк окинул свой дом гордым взглядом.

– Скоро у тебя появится хозяйка, – сказал он.

Как только Донне разрешили принимать гостей, она послала за Питером и умоляла простить ее. Теперь она поняла, что, несмотря ни на что, он любит ее, иначе не бросился бы в пылающий дом спасать ее. Питер не стал ее разубеждать. Он вспомнил слова, некогда сказанные Стэнтоном Гранди: жизнь невыносима, если не верить в кое-какую ложь. Обман этот не тяготил совесть Питера, потому что если бы он знал или хоть на секунду мог бы представить, что Донна находится в том обреченном доме, то прочесал бы в поисках ее каждую комнату от подвала до чердака.

– Но больше никаких тайных браков, – сказала Донна. – Я выйду за тебя открыто, сколько бы отец ни скалил зубы.

Однако Утопленник Джон и не скалил зубы. Раз Питер спас Донне жизнь, значит, он ее заслуживает и она может ехать фотографировать львов в Африке с его благословения. Когда Питер в первый раз пришел к Утопленнику Джону после возвращения Донны домой, тот сердечно пожал ему руку и повел показывать любимую свинью. Питер пришел к выводу, что Утопленник Джон, в конце концов, славный малый.

– Ну что ж, поздравляю, – сказал Роджер, встретив сияющего Питера у западной калитки.

– Спасибо. Слышал, и тебя можно поздравить.

Лицо Роджера окаменело.

– Не знаю. Стоит ли поздравлять человека, который женится на девушке, влюбленной в другого?

– Да? Значит, это по-прежнему так?

– Так.

– Но ты все-таки женишься на ней?

– Да. Теперь поздравь меня, если осмелишься.

Одним сентябрьским утром Джослин Дарк проснулась и поняла, что сегодня что-то произойдет. Во сне она получила какой-то знак. Она села и выглянула в окно. Лучи рассветного солнца освещали Лесную Паутину, хотя низ склонов еще тонул в тени. Вокруг лежали золотые поля, прекрасные после жатвы. Дом будто манил ее в звенящем, кристальном воздухе, пропитанном ароматом роз. Она тут же поняла, что должно произойти сегодня. Она пойдет к Хью и попросит простить ее.

Она хотела сделать это с той самой ночи, когда встретила миссис Конрад, но никак не могла отважиться. Сегодня же она ощутила таинственный прилив храбрости. Она узнает правду. Какой бы она ни была, горькой или сладкой, вынести ее будет легче, чем терпеть мучительное неведение.

Она не могла уйти до вечера. День казался долгим, не желал заканчиваться, медлил на красных дорогах, на верхушках серебристых дюн, на вспаханном красном летнем поле на склоне холма. Лишь когда он совсем погас и над березами Лесной Паутины взошла полная луна, Джослин осмелилась отправиться в путь. Мать и тетя Рэйчел ушли на молитвенное собрание, поэтому некому было ее допрашивать. Вскоре старый Миллер Дарк обогнал ее на своей коляске и предложил подвезти. Джослин согласилась, потому что не хотела отказом обидеть бедного старика Миллера. В своем восторженном настроении ей не хотелось никого видеть и ни с кем ехать. Старик Миллер был в прекрасном настроении; он почти дописал историю клана. Подумывал напечатать ее; не желает ли она подписаться на экземпляр? Джослин ответила, что возьмет два; интересно, написал ли старик Миллер что-нибудь о ней и Хью? Вполне мог.

Джослин вышла у ворот дома Уильяма И. Старик Миллер предположил, что она направляется туда, и она не стала его разубеждать. Но как только он скрылся за лесистым поворотом, она пошла по дороге от Трех Холмов к Лесной Паутине. Воздух был морозно-резок; далеко внизу волны в заливе дрожали, словно опьянев от лунного света; точно такой же была ночь ее свадьбы одиннадцать лет назад. Какую глупость она сотворила! Хью никогда ее не простит. Ее охватил приступ паники, и она чуть было не повернула назад и не бросилась вниз по склону холма.

Но Лесная Паутина была уже рядом, милая, разочарованная Лесная Паутина. Глядя на нее, Джослин дрожала от тоски. Она взяла себя в руки и прошла по двору. В окне кухни горел свет, но никто не ответил на ее стук. У нее заныло сердце. Она не могла уйти, не узнав. Дрожащей рукой она откинула щеколду и вошла. Прошла через кухню и открыла дверь в гостиную. Хью сидел там один, у холодного невычищенного камина. Он поднялся на ноги, и в свете, падавшем из кухни, она увидела его изумленное лицо.

– Хью! – в отчаянии воскликнула Джослин. Она должна говорить первой, а то мало ли что он скажет… – Я вернулась. Я была такой… такой дурой. Ты простишь меня? Я тебе еще нужна?

Наступившая тишина показалась Джослин бесконечной. Она дрожала. В гостиной стоял страшный холод. Здесь так давно в последний раз топили камин. Весь дом был холоден. В нем не осталось для нее тепла. Она стала ему чужой.

Казалось, прошла вечность, прежде чем Хью наконец подошел к ней. Его голодные глаза прожигали ее взглядом.

– Почему ты хочешь вернуться? Разве ты по-прежнему не… любишь его?

Джослин содрогнулась.

– Нет… нет. – Больше она ничего сказать не могла.

Хью вновь замолчал. Сердце у него колотилось, объятое диким ликованием. Она вернулась к нему… она вновь принадлежит ему… не Фрэнку Дарку, а ему, только ему. Она стоит, озаренная светом луны, на том же месте, где так давно насмехалась над ним. Просит его прощения и любви. Остается лишь протянуть руку… прижать ее к груди.

Хью был сыном своей матери. Подавив безумные страстные слова, готовые слететь с языка, он проговорил холодно и сурово:

– Возвращайся в Бэй-Сильвер… и надень свадебное платье и фату. Приходи ко мне так же, как ушла, – как невеста к жениху. Тогда… я, быть может, тебя выслушаю.

Гордая Джослин покорно удалилась. Она бы сделала что угодно, все, что повелел бы Хью. Никогда еще она не любила его так сильно, как сейчас, когда он стоял, мрачный, суровый и гордый, в залитой лунным светом гостиной Лесной Паутины. Прикажи он ползти к нему на четвереньках и целовать его ноги, она бы и на такое пошла. Она вернулась в Бэй-Сильвер – поднялась на чердак и достала коробку, где хранила свадебное платье и фату. Надела их, будто в трансе, будто повинуясь стремлению, которое сильнее ее воли.

– Слава богу, я все еще красива, – прошептала она.

Затем она пошла в Лесную Паутину, блистая в серебре лунного света и мерцании атласа.

Дядюшка Пиппин, который всегда оказывался там, где никто его не ждал, увидев ее, принял за призрака. Он издал взволнованный вопль, разнесшийся, наверное, на милю вокруг. Дядюшка Пиппин подобного не одобрял. Хорошо воспитанные молодые женщины не разгуливали лунными ночами в свадебном одеянии. Ну не кувшин же побудил Джослин так поступить! Видимо, испанская кровь, решил дядюшка Пиппин. Дурное это дело. По правде говоря, с тех пор как умерла тетя Бекки, постоянно творится что-то странное. Он сидел в коляске и смотрел ей вслед, пока она не исчезла. А потом поехал домой с расшатанными нервами.

Джослин даже не заметила дядю Пиппина. Она шла дальше, мимо кладбища, где покоился ее отец, вверх по дороге Трех Холмов. Удивительно, но больше никто ее не видел. Никто не поверил, что дядя Пиппин видел ее. Бедный старичок совсем из ума выжил. Воображает всякое, чтобы придать себе значимости.

Когда она вернулась, огни прекрасной Лесной Паутины мерцали сквозь высокие стройные березы. В каждой комнате горел яркий свет, приветствуя ее, хозяйку, которую дом заждался. Они с Лесной Паутиной вновь стали добрыми друзьями. Входная дверь была открыта, и за ней плясали веселые отсветы огня в камине. Зеркало над каминной полкой вновь повернулось лицом к комнате, а Хью ждал ее у растопленного камина. Когда она умоляюще застыла на пороге, он подошел, взял ее за замерзшую руку и перевел через порог. На пыльной каминной полке лежало обручальное кольцо, пролежавшее там много лет. Хью взял его и надел ей на палец.

– Джослин, – вдруг воскликнул он, – о, Джослин… моя Джослин!

Маргарет создала немало чужих подвенечных платьев, вложив в них затаенное волнение и мечты, но свое сшила весьма прозаично. Венчание наконец назначили на первое октября. Они успеют съездить в свадебное путешествие на материк до того, как окончательно решится судьба кувшина тети Бекки. Ни она, ни Пенни не испытывали никакого восторга по поводу предстоящего события. Честно говоря, отчаяние Пенни росло по мере приближения роковой даты. Сначала он хотел попросить Маргарет отложить свадьбу еще раз – пока не разрешится головоломка с кувшином. Это бы существенно не повлияло на его шансы. Но все же передумал. Это было бы бесчестно. Он разорвет помолвку до свадьбы, раз уж должен что-то сделать. Да, так будет благороднее. Пенни почувствовал приятную теплоту удовлетворения самим собой.

Как-то вечером он собрал волю в кулак и отправился к Дензилу. Хватит тянуть. Он будет свободен вне зависимости от кувшина. Вчера он понял, что не сможет пойти до конца. Маргарет сказала, у него часы неправильно идут. Маргарет уже не впервые наносила ему подобное оскорбление. И на такой вот женщине он собрался жениться! Какая ужасная передряга!

Маргарет, очевидно, плакала. Она не принадлежала к числу тех везучих женщин, которые умеют плакать так, чтобы при этом не краснел нос. Пенни раздраженно гадал, с чего бы его невесте плакать. Решил, что она, возможно, подозревает о его истинных чувствах по этому вопросу и потому плачет. Сердце Пенни смягчилось… в конце концов… но нет, так не пойдет. Прочь малодушие. Это его последний шанс. Он отер пот со лба.

– Марг-рит, – взмолился он, – думаешь, нам стоит довести все это до конца?

– Довести до конца… что? – спросила Маргарет.

– Ну… женитьбу.

– Разве ты не хочешь на мне жениться? – сказала Маргарет.

Внезапно появившийся в ее глазах блеск испугал Пенни.

– Нет, – без обиняков заявил он.

Маргарет встала и глубоко вздохнула.

– О, я так благодарна… так благодарна, – прошептала она.

Пенни уставился на нее с растущим возмущением. Такого он никак не ожидал.

– Благодарна… благодарна? За что ты, черт подери, благодарна?

Маргарет была слишком воодушевлена, чтобы обращать внимание на сквернословие.

– Ах, Пенни, я тоже не хочу выходить за тебя. Просто не хотела тебя разочаровывать, потому и готовилась к свадьбе. Ты даже не представляешь, как я счастлива узнать, что тебе все равно!

Пенни заметно помрачнел. Одно дело – объяснить женщине, что не видишь с ней совместного будущего, и совсем другое – обрадовать ее своим заявлением.

– В любом случае я сделал тебе предложение только из жалости, Марг-рит, – сказал он.

Маргарет улыбнулась. Сразу видно Грискома. Прабабушка Пенни принадлежала к этой семье.

– Звучит не слишком благородно, – прошептала она. – И, если ты не против… очень прошу запомнить: меня зовут Маргарет – не Марг-рит. Вот твое кольцо, а у меня сегодня вечером есть дело поважнее.

После столь холодного прощания Пенни ушел – чопорно, сурово, без рукопожатия, поклона или прощального взгляда.

Пенни оскорбился.

Предстоявшим Маргарет важным делом было написание письма. Она плакала не потому, что выходила за Пенни, – она плакала оттого, что внезапно, неожиданно, каким-то волшебным образом ее восхитительная мечта могла бы исполниться, если бы ей не пришлось выходить замуж. А теперь, когда свадьба отменена, мечта может исполниться. Письмо было адресовано Найджелу Пенхаллоу.

Написав его, Маргарет ощутила себя на удивление вновь молодой, словно жизнь вдруг перелистнула назад страницы тридцати лет. В свете сентябрьской луны она нанесла тайный визит в Шепот Ветров. Скоро этот милый, добрый дом будет принадлежать ей. Все прелестные растения в саду получат заботу и любовь. Дважды в год она станет белить сам дом, чтобы он всегда был белым, как жемчужина. Она будет проводить здесь великолепные прохладные утра, милые серые вечера, слушать по ночам, как взывает к ней ветер. Здесь воцарится такая чудесная тишина; никто не откроет дверь, не постучав. Она останется наедине со своими мечтами. Сможет плакать, смеяться и… сквернословить, если захочет. И сможет усыновить ребенка. Малыша с ямочками, милыми, ароматными складочками, голубыми глазами и золотыми локонами. Где-то должен быть малыш, ожидающий ласки.

Она с любовью разглядывала деревья, хозяйкой которых станет. Шепот Ветров принадлежал этим деревьям, а деревья – ему. Прямо под углом дома проросла маленькая березка. Над нею склонилась защитница-ива. Из-за угла выглядывал клен. Под окнами столпились пушистые елочки. Дорогой Шепот Ветров. И дорогая тетя Бекки, сделавшая все это возможным. Этим вечером Маргарет молилась о прощении за грех неблагодарности.

Никто из клана не смог узнать, почему разорвана помолвка. Непостижимо, что Маргарет могла так поступить, хотя, по некоторым причинам, известным только ему, Пенни принял и старательно культивировал оскорбленную позу.

– Эти тайны сведут меня с ума, – пожаловался дядя Пиппин, – но бьюсь об заклад, в этом как-то виноват проклятый кувшин.

Клан поразило известие о том, что Маргарет купила у Ричарда Дарка старый коттедж тети Луизы, и еще сильнее поразило, что она продала завещанный ей тетей Бекки том «Путешествия Пилигрима» нью-йоркскому коллекционеру за баснословную сумму. Десять тысяч долларов! Это первое издание, и оно стоило бы тридцать тысяч, будь оно в первоклассном состоянии. Теперь понятно, почему она так бессердечно порвала с Пенни. Сам Пенни горько размышлял. Кто бы мог подумать, что найдется безумец, готовый заплатить десять тысяч долларов за старую книжку? Десять тысяч долларов! Десять тысяч! Но уже слишком поздно. Ни он, ни многочисленная родня так и не простили Маргарет – не за продажу книги, а за то, что она вообще унаследовала ее от тети Бекки. Разве она имела на нее больше прав, чем другие? Особенно громко ворчал Дензил. Он считал, что Маргарет должна и дальше жить у него, а деньги пустить на образование его отпрысков.

– Все выбросить на ненужный дом, – огорчался он. – Было бы благоразумнее отложить эту сумму на черный день.

– С тех пор как появилось это выражение, изобрели краски, – весело парировала Маргарет.

Гэй задержалась у калитки, глядя, как на востоке, за кромкой еловой рощи, над пастбищем Утопленника Джона на склоне холма, поднимается большая красная луна. За спиной, сквозь деревья вокруг Мэйвуда, проглядывало величественное, свежее, нежно-чистое ветреное закатно-желтое небо. С дороги на холме до нее доносились отголоски смеха. Значит, в мире еще остался смех. Гэй была одна и радовалась этому. Нынче жизнь казалась не столь невыносимой, лишь когда она оставалась в одиночестве.

Все эти недели Гэй испытывала какую-то притупленную тоску, беспокойство, равнодушие. Новый дом больше не волновал ее; все поблекло. Она страстно желала уехать далеко отсюда, или умереть, или хотя бы перестать существовать. Жизнь так запутанна. Она постоянно думала о Ноэле и ничего не могла с собой поделать. Чем он занят… о чем думает… что чувствует? Несчастлив ли он? Или… стал мудрее? Узнать бы ответы на эти вопросы! Она никогда их не узнает. А меньше чем через месяц должна выйти замуж за Роджера.

Она все еще стояла там, когда появился Ноэль. Он пришел, когда она не ждала его, когда собиралась замуж за Роджера. Гэй подняла голову и увидела его. Он стоял перед ней, красивый, словно кинозвезда, и… и… щеголеватый! Да, щеголеватый, совсем как маленький Пенни Дарк. Через двадцать лет он будет точь-в-точь как Пенни Дарк. Голова Гэй пошла кругом, она подумала, не сходит ли с ума.

– Ноэль! – воскликнула она.

– Да… это я, Ноэль.

Он подошел ближе и взял ее за руку. Она посмотрела на него. Он будто бы стал ниже ростом? Нет, просто она привыкла смотреть снизу вверх на Роджера. Волосы Ноэля казались слишком курчавыми – что там Нэн говорила о щипцах для завивки? Ох, да что на нее нашло? Почему ей в голову лезут такие абсурдные мысли – сейчас, в этот прекрасный миг, когда к ней вернулся Ноэль?

Ноэль оперся о калитку и торопливо говорил, заверял ее, что никогда не любил Нэн. Нэн преследовала его, поймала его в силки, это были временные чары, на самом деле он никогда не любил никого, кроме Гэй. Она простит его? Вернется к нему?

Очевидно, Ноэль вообще не сомневался, что получит прощение. Гэй подумала, что он очень уверен в собственной привлекательности. Он обнял ее за плечи и привлек к себе. Долгие месяцы она тосковала по его объятиям, прикосновению его губ, его щеке, прижатой к ее щеке. Но теперь, когда это произошло, Гэй вдруг рассмеялась. Она вся дрожала от смеха. Возможно, немного истерического, но Ноэль не знал об этом. Он резко отпустил ее и отступил на шаг, охваченный изумлением и досадой.

– Ты такой… такой… смешной! – выдохнула бедная Гэй.

– Прошу прощения, – сухо сказал Ноэль.

Он ожидал совсем не этого.

Гэй заставила себя перестать смеяться и посмотрела на Ноэля. Старые чары рассеялись. Она увидела его таким, каким никогда не видела прежде – каким его всегда видел клан. Красивый парень, считавший, что каждая взглянувшая на него девушка обязательно в него влюбится; пустой, эгоистичный. И этого человека она якобы любила? Любовь! Да она вообще ничего не знала о ней до этой минуты, когда поняла, что влюблена в Роджера. Роджер – мужчина! Ноэль – всего лишь мальчишка. И доживи он хоть до ста, он навеки останется мальчишкой с неверным сердцем, юношеским тщеславием, юношеской пустотой. Когда-то она воображала себя влюбленной в него, воображала, что сердце ее разбилось, когда он бросил ее, но теперь…

«Надо же, это давно в прошлом», – изумленно подумала она.

Как только Гэй обрела дар речи, она отослала Ноэля прочь. Голос ее все еще дрожал, и Ноэль подумал, она все еще смеется над ним. Он ушел в сильном негодовании. Для Ноэля Гибсона подвергнуться насмешкам оказалось новым и весьма здоровым опытом. Ему это пошло на пользу. С тех пор он никогда не вел себя столь самоуверенно.

Гэй еще долго стояла у калитки, пытаясь прийти в себя. Небо потемнело, и ее озарял лунный свет. Дыхание осеннего ветра осыпало ее дождем из серебристо-золотых листьев. Она любила ночь – любила все. Чувствовала себя рожденной заново. Какая удача, что Ноэль вернулся. Если бы он не вернулся, она, возможно, так и думала бы, что он ей небезраличен, и не заметила бы безграничные различия между ним и Роджером. Вернуться так скоро – и так бесстыдно. Есть ли в нем хоть что-то? Умеет ли он любить по-настоящему? Но он пришел, и его возвращение освободило ее от призрачных оков.

«Наверное, если бы не кувшин, я бы до сих пор была помолвлена с ним… возможно, даже вышла бы за него замуж».

Она содрогнулась. Как это ужасно – как ужасно быть замужем за кем-то, кроме Роджера! Она не могла даже представить себя замужем за кем-то, кроме Роджера. Храни Господь тетю Бекки!

И все же ее посетило странное, беглое чувство утраты и бесплодности. Столько страсти и боли – ради чего? Как жаль, что теперь все это кажется таким глупым. Как жаль, что она была влюблена в саму мысль о любви. Клан был прав, совершенно прав. Это немного ранило ее. Не очень-то приятно признавать правоту семейства в том, что ты была маленькой дурочкой.

Но она знала: неважно, насколько они правы. Она рада, что они оказались правы. Ах, как хорошо вновь чувствовать себя живой, вновь ощутить интерес к жизни! Она так давно этого не чувствовала. Словно вернулись все утраченные краски и веселье. Время яблоневого цвета прошло. Ничто не вернет его. Настало время роз – темных, душистых роз любви зрелой женщины. Месяцы страдания превратили Гэй в женщину. Она восторженно подняла руки, будто лаская ночь – прекрасную, серебристую сентябрьскую ночь.

– Позволь смахнуть с тебя лунный свет, – сказал кто-то – милый ее сердцу кто-то с любимым голосом.

– О, Роджер!

Гэй повернулась и бросилась ему в объятия. Она смотрела ему в лицо, руки ее обнимали его за шею, будто по собственному желанию, и Роджер впервые почувствовал, что Гэй ответила на его поцелуй.

Он отпустил ее и посмотрел на нее, словно никогда не мог достаточно наглядеться. Она была так прелестна в лунном свете – с сияющими глазами и волосами, которыми играл ветер.

– Гэй! Ты любишь меня! – недоверчиво сказал он.

– На то, чтобы рассказать, как сильно, у меня уйдет вся жизнь, а ведь я поняла это всего лишь час назад, – прошептала Гэй. – Ты ведь не сердишься, что я была так глупа, правда, Роджер? Со временем ты поймешь, что я наконец поумнела.

По дороге домой Роджер встретил Лунного Человека.

– Иногда завоевать луну все же получается, – сказал ему Роджер.

Малыш Брайан Дарк бродил по дорогам в поисках телят дяди Дункана, сбежавших с пастбища. Дядя велел не возвращаться, пока не найдет их, но телят и след простыл. Начинался дождь, стояла очень темная, холодная, грустная октябрьская ночь. Туман окутал конец дороги в гавань; по темнеющему заливу проплывали то и дело призрачные паруса. Брайан чувствовал себя ужасно одиноким. У него сжималось сердце, когда он шел мимо счастливых домов и видел в ярких, веселых окнах кухни детей, которым повезло больше, чем ему. Как-то раз он видел своего ровесника, который стоял рядом с матерью. Та обняла его и ласково поцеловала. Брайан всхлипнул.

«Интересно, – с грустью подумал он, – каково это, когда тебя любят».

Иногда из открытых дверей доносился запах готовящегося ужина. Брайан ужасно проголодался, потому что сам не ужинал. И очень устал, потому что весь день копал картошку. Но он не смел вернуться домой без телят.

Сим Дарк, которого он робко спросил, сказал, что видел каких-то телят на береговой дороге, ведущей в бухту Малой Пятницы. Уезжая, Сим пожалел маленького Брайана. Ребенок выглядел совсем некормленым. А такого тонкого свитера явно недостаточно для столь холодной ночи. Дункан Дарк и его жена постыдились бы… После чего Сим вернулся домой к роскошному ужину и хорошо одетому семейству и забыл о Брайане.

Брайан поплелся по длинной травянистой дороге в бухту Малой Пятницы. Уже совсем стемнело, и ему стало страшно. Сквозь струи моросящего дождя весело сиял размытый свет в окошке Маленького Сэма. Брайан пошел к нему и спросил, не видел ли он телят. Маленький Сэм их не видел, но пригласил Брайана зайти и поужинать с ним. Брайан знал, что не стоит этого делать, пока телята не найдены, но запах похлебки Маленького Сэма был уж слишком соблазнительным. А в гостиной было так тепло и уютно. К тому же ему нравился Маленький Сэм. Однажды Маленький Сэм покатал его на лодке, когда залив был гладким, как шелк, а на западе сиял маленький юный месяц. Это было одно из самых прекрасных воспоминаний в жизни Брайана.

– Дождь собирается, – сказал Маленький Сэм, щедро разливая похлебку. – У меня нога уже два дня нещадно ноет. – Маленький Сэм вздохнул. – Начинаю ощущать свои годы, – добавил он.

К концу ужина дождь полил вовсю. Маленький Сэм настоял, чтобы Брайан остался у него на ночь.

– Куда тебе в такую ночь. Только послушай, какой ветер поднялся. Оставайся, тебе здесь будет хорошо, а утром поищешь своих телят. Скорее всего, найдешь их на участке Джейка Хармера. Заборы у него – стыдоба.

Брайан сдался. Он боялся идти домой в темноте. А здесь так тепло и уютно. Конечно, он беспокоился о Сверчке. Но если Сверчок и придет, то, скорее всего, просто свернется калачиком на кровати Брайана. Ему там будет хорошо. Никто его не обидит.

В доме Маленького Сэма Брайан провел самый приятный вечер на своей памяти. Сидя у огня, он гладил Горчицу – очень милую старую кошку, хотя со Сверчком ей, конечно, не сравниться, – и слушал рассказы о привидениях, от которых волосы вставали дыбом. Маленькому Сэму не пришло в голову, что не стоит рассказывать Брайану такие истории. Слишком давно некому было слушать его истории. У Маленького Сэма выдалось немало одиноких вечеров этой осенью. Он с ужасом ждал зимы, которая будет такой же, как прошлая. Но про Большого Сэма не сказал ни слова. Сэмы наконец перестали судачить друг о друге. Маленький Сэм лишь гордо указал Брайану на Аврору и спросил, не считает ли он ее красивой. Брайан и впрямь так подумал. В стройной белой фигурке было что-то, что наводило его на мысли о музыке в лунном свете, коралловых облаках на рассвете и воспоминаниях о красоте, от которых иногда – когда он не был слишком изможден или голоден – в душе его воцарялась гармония.

Брайан заснул далеко не сразу, свернувшись калачиком на койке, некогда принадлежавшей Большому Сэму. За окном ревел ветер, дождь полоскал скалы. Ветер дул над морем, и хотя волны поднимались невысоко, они издавали странный звук, похожий на горькие всхлипы. Сильно ли рассердятся тетя и дядя из-за того, что Брайан не пришел ночевать? Соскучился ли по нему Сверчок?

Когда он наконец заснул, ему приснился кошмар. Он стоял один посреди обширной, заснеженной равнины, залитой лунным светом. На него глядело исполинское существо – зверь, напоминавший волка на картинках в сказке про Красную шапочку, но в десять раз крупнее, с рычащей слюнявой пастью и злобными пылающими глазами. В глазах этих светилась такая ненависть – такая дьявольская ненависть, – что Брайан закричал от ужаса и проснулся.

Рассвет окрасил комнату в тусклый серый цвет. Маленький Сэм все еще мирно храпел, на животе у него улеглась Горчица. Ветер стих, дождь кончился. Брайан выглянул в окно, и ему представился мир, затянутый серым туманом. Но ужас из сна по-прежнему преследовал его. Каким-то образом – он не мог бы сказать, как и почему, – он был уверен, что со Сверчком что-то случилось. Тихо выскользнув из постели и надев свою поношенную одежонку, он так же тихо покинул дом и закрыл за собой дверь. Через час он был дома. Все еще спали. В гараже стояла незнакомая машина. Брайан на цыпочках пробрался по кухне и поднялся по лестнице на чердак. Сердце у него болезненно стучало. Он отчаянно молился, чтобы найти там Сверчка – теплого, пушистого, мурлыкающего.

Однако увидел он дядю Дункана, который спал в его постели. Сверчка нигде не было. Брайан сел на пол, охваченный тошнотворным чувством. Он понял, что случилось – такое уже как-то случалось. На ферме были гости, кроватей на всех не хватило, дядя уступил свою, а сам пошел спать на чердак.

Приходил ли Сверчок? Если да, то ушел ли целым? Снова и снова задавал Брайан себе эти вопросы, и вот наконец дядя проснулся, потянулся, сел и посмотрел на него.

– Телят нашел? – спросил он.

– Не-е-ет, но Маленький Сэм думает, они на участке Джейка Хармера. Я сейчас пойду искать.

У Брайана дрожал голос, но не от страха за телят. Что же… что же случилось со Сверчком?

Дункан Дарк зевнул.

– Да уж, поторопись. А откуда взялся кот, который начал царапать мне лицо и разбудил? Ты что, завел здесь котов, парень?

– Не-е-ет, только одного… он иногда приходит ночью, – выдохнул Брайан.

Холод будто пробрал его до самых костей.

– Ну, больше не придет. Я ему шею свернул. Так, давай иди за коровами. У тебя полно времени до завтрака.

Позже Брайан нашел жалкий трупик своего маленького питомца в зарослях лопухов под оконом. Сердце его разбилось, когда он взял Сверчка на руки и попытался закрыть остекленевшие глаза. Он чувствовал себя таким беспомощным – таким одиноким. Единственное существо в целом мире, любившее его, мертво – убито. Он больше никогда не услышит тихую поступь маленьких лапок на крыше крыльца… больше никогда мягкая лапка не коснется его лица в темноте, а урчащее тельце не прижмется ласково к нему. Бога нет. Даже юный, безрассудный Бог не допустил бы такого.

Ночью Брайан почувствовал, что не может, не может лечь спать на чердаке. Он не сможет лежать там один в ожидании Сверчка, который больше никогда не придет. Сверчок, холодный, окоченевший, лежал в могилке, которую Брайан вырыл для него под вишней. Охваченный отчаянием, мальчик бросился прочь из дома по сумеречной дороге, толком не зная, куда бежит. Повинуясь не намерению, а какому-то слепому инстинкту, ноги привели его на кладбище Роуз-Ривер к заброшенной могиле матери. Он бросился на нее и разразился страшными рыданиями.

– О, мама… мама! Лучше бы я был мертв… с тобой. Мама, мама, забери меня, я больше не могу жить… не могу… не могу. Прошу тебя, мама!

Маргарет Пенхаллоу остановилась и посмотрела на него. Она ходила к Артемасу, чтобы занести платье для Мэй Дарк, и, возвращаясь, срезала путь через кладбище. Она шла медленно; пребывание в этом сказочном месте, где спало множество ее родных, где над старыми могилами дул свежий, морозный западный ветер, доставляло ей удовольствие. Это что же, сынок бедной Лоры Дарк? Что у него стряслось?

Она наклонилась и нежно коснулась его.

– Брайан, милый, что случилось?

Брайан резко вздрогнул, встал и весь сжался. Болезненные всхлипы стихли.

– Брайан… дорогой, расскажи мне.

Брайан думал, что никому не сможет рассказать. Но добрые серо-голубые глаза Маргарет были полны нежности и жалости. Он начал рассказывать. Всхлипывая, он поделился историей несчастного Сверчка.

– Мне больше некого было любить… и никто, кроме Сверчка, никогда не любил меня.

Некоторое время Маргарет стояла почти неподвижно, только гладила Брайана по голове. За эти несколько мгновений мечта о златокудром младенце навсегда исчезла из ее сердца. Она знала, что должна сделать – что хочет сделать.

– Брайан, ты не хочешь жить со мной в Шепоте Ветров? Я переезжаю на следующей неделе. Будешь моим мальчиком, и я буду любить тебя. Я любила твою маму, милый, когда мы были детьми.

Брайан перестал всхлипывать и изумленно уставился на нее.

– О, мисс Пенхаллоу, вы не шутите? Я правда могу жить с вами? А… дядя Дункан разрешит?

– Нет, я не шучу. А твой дядя наверняка рад будет изба… разрешить тебе перебраться ко мне. Не плачь больше, милый. Беги домой, здесь слишком холодно. На следующей неделе мы все устроим. И, пожалуйста, зови меня тетей Маргарет.

– О, тетя Маргарет, – Брайан схватил ее за руку – прелестную, тонкую руку, что с такой добротой касалась его волос, – я… я… о, боюсь, вы не станете любить меня, когда все обо мне узнаете. Я… я не очень хороший, тетя Маргарет. Так говорит тетя Алетея. И она… права. Я не хотел ходить в церковь, тетя Маргарет, потому что у меня вся одежда рваная. Знаю, это грешно. А еще… еще у меня были такие страшные мысли, когда дядя Дункан сказал, что убил Сверчка. О, тетя Маргарет, я не хочу, чтобы вы во мне разочаровались, узнав, что я нехороший мальчик.

Маргарет с улыбкой обняла его. Какой он худой, бедняжка.

– Значит, будем вместе дурными и грешными, Брайан. Пойдем, милый, я провожу тебя часть пути. Ты замерз… весь дрожишь. В такую ночь не стоит выходить без куртки.

Держась за руки, они прошли через кладбище, мимо могилы тети Бекки и сияющего памятника, и ступили на дорогу. Оба вдруг почувствовали себя счастливыми. Они знали, что теперь принадлежат друг другу. Этой ночью Брайан заснул со слезами на ресницах, оплакивая несчастного Сверчка, но с теплым ощущением, что укутан любовью – такого с ним никогда не бывало. Маргарет лежала в блаженной бессоннице. У нее есть Шепот Ветров и маленькое одинокое существо, чтобы любить и лелеять. Больше ей ничего не нужно, даже кувшина тети Бекки.

Едва клан собрался с мыслями после примирения Хью и Джослин, как впереди замаячил последний день октября – день, когда станет известно, кто же получит кувшин тети Бекки. Недавнее волнение, которое слегка поутихло в преддверии грядущих свадеб – «все в этом году переженятся», как выразился дядюшка Пиппин, – вспыхнуло с новой силой, подпитываемое размышлениями о том, отчего же так переменился Денди.

Ибо Денди переменился. Этого никто не мог отрицать. Он стал скрытным, угрюмым, недружелюбным, рассеянным. Огрызался на людей. Церковь посещал регулярно, но не задерживался после службы, чтобы поболтать. На собраниях в кузнице не появлялся. В городе субботними ночами замечен не был. Некоторые думали, что так на него подействовал пожар, но большинство оспаривало это мнение. Денди практически ничего не потерял в огне, кроме мебели из гостевой. Он был хорошо застрахован и мог временно переехать в старый дом на нижнем поле. Наверное, это как-то связано с кувшином. Может, Денди и впрямь должен был сам решить, кому он достанется, и его пугали последствия?

– Он похож на человека с нечистой совестью, – сказал Стэнтон Гранди.

– Быть не может, – ответил дядюшка Пиппин. – У Денди никогда не было совести.

– Тогда у него, должно быть, нервная прострация, – сказал Гранди.

– Я бы не удивился, – согласился дядюшка Пиппин. – Хранить кувшин целый год, еще и решать, кому он достанется, – испытание не для слабонервных.

– Вы не думаете, – с ужасом предположил Сим Дарк, – что миссис Денди разбила кувшин?

Октябрь подходил к концу, и напряжение нарастало. Утопленник Джон и Тит Дарк оба думали, что, с кувшином или без, они смогут через неделю дать себе волю. Уильям И. купил в Шарлоттауне новый стол из красного дерева; ходил слух, что он намерен приспособить его под кувшин. Старый Миллер Дарк держал недописанной последнюю главу семейной истории, рассчитывая внести туда имя счастливчика. Крис Пенхаллоу с любовью поглядывал на заброшенную скрипку. Миссис Алан Дарк, до сих пор живущая благодаря силе духа и воли, с усталым вздохом отметила, что после тридцать первого октября сможет умереть спокойно.

– А Эдит как раз на той неделе рожает, – взвыла миссис Сим Дарк.

Вполне в духе Эдит – рожать в столь неподходящее время. Могла бы получше распланировать, в самом деле, с горечью думала ее мать.

Наконец этот день наступил. В серый день дул серый ветер. Осенние рощи, блиставшие золотом и зеленью хвои, теперь стояли серые и голые. Красные вспаханные поля на склонах Лесной Паутины свидетельствовали о том, как славно потрудился Хью. Во дворе Гомера Пенхаллоу сияла золотом огромная пирамида из тыкв. Воды залива стали темно-синими, а пастбища уснули.

Все собрались у Денди, за исключением бедной миссис Сим – Эдит вот-вот готовилась родить, как и следовало ожидать, – и семьи Джима Трента – те сидели дома на карантине из-за кори и горько гадали, чем же прогневили Бога. Бульдог Денди, Альфонсо, уселся столбиком у передних дверей, словно всю жизнь только об этом и мечтал.

– В общем и целом, ты – самое уродливое чудище, которое я когда-либо видел, – сообщил ему Питер, ничуть, впрочем, не ранив чувств пса. Тот лишь издал вой, от которого кровь стыла в жилах, заставив миссис Тойнби содрогнуться.

– Угостишь нас чем-нибудь, Денди? – прошептал дядюшка Пиппин.

– Жена, кажется, приготовила закуски, – взволнованно ответил Денди.

Он сомневался, что, когда гости услышат то, что он собирался сказать, у кого-то еще останется аппетит.

Мюррей Дарк, как обычно, пожирал взглядом Тору – с одним различием: он размышлял, как скоро будет прилично начать ухаживать за ней. Если бы Крис умер естественной смертью, Мюррей выждал бы всего три месяца. Но ввиду обстоятельств лучше, наверное, подождать шесть. Маргарет была одета в очаровательное платье из серого шелка – изначально оно задумывалось как свадебное – и выглядела столь молодой, изящной и счастливой, что Пенни ощутил еще один ужасный укол сомнения, а Стэнтон Гранди подумал, не будет ли разумным вновь жениться. Наверняка от тех десяти тысяч осталась еще солидная сумма, даже после глупой покупки той развалюхи и новой мебели, которой Маргарет ее заставила. Стэнтон решил все обдумать. Нет, пожалуй, все же не стоит. Это было к лучшему, поскольку Маргарет больше не собиралась замуж. У нее были Шепот Ветров и Брайан, и она была совершенно счастлива. Теперь ей не было дела даже до кувшина.

Донну кувшин все еще волновал, но не слишком сильно. В конце концов, не возьмешь же кувшин с собой в Африку. Ее мысли чаще занимали свадебный завтрак и украшения в церкви. Ибо Питер, прирожденный странник, оказался втянут в традиционную свадебную церемонию со всей сопутствующей этому суетой и излишествами. На этом настаивал Утопленник Джон. Он любил пышные, шумные свадьбы, соответствующие семейным традициям. Его лишили праздника, когда Донна поспешно сочеталась браком с уходившим на войну Барри, но во имя всего святого, второй раз он свой шанс не упустит. Слава богу, в моду опять вошли приличные платья! Свадебное платье Донны, решил Утопленник Джон, должно быть в пол. Донна не возражала. Там, куда она едет с Питером, она будет носить только бриджи. К счастью, Утопленник Джон об этом не подозревал. Это показалось бы ему более скандальным, чем львы.

Роджер в открытую, бесстыдно боготворил Гэй – ее сияющие волосы, золотисто-карие глаза, очаровательные жесты ее прелестных рук. Он выглядел таким счастливым, что некоторым сделалось не по себе, словно он дразнил провидение.

Нэн была здесь, метая вокруг насмешливые взгляды зеленых глаз, но избегая смотреть на Гэй. Томас Эшли из Галифакса был здесь с женой, хотя весь клан считал, что им тут нечего делать. Они не были родственниками, а лишь гостями Уильяма И. Никто, глядя на лунообразное лицо Томаса, его поджатые сморщенные губы и очки в черепаховой оправе, не догадался бы, что его сюда привели романтические воспоминания. Он хотел вновь увидеть миссис Клиффорд Пенхаллоу. Он был отчаянно влюблен в нее в юности и, как с горечью признавала его жена, не до конца избавился от этого чувства. Томас втайне поглядывал на всех присутствующих женщин. Миссис Клиффорд еще не пришла. Он гадал, что за мрачная скромная женщина сидит у камина.

Хью и Джослин были здесь. Была здесь и Рэйчел Пенхаллоу, счастливая, насколько это возможно в ее случае. Пенни Дарк прослышал, что разлилась ее вода из Иордана, и тут же послал ей свою бутыль, радуясь возможности избавиться от этой дурацкой штуки. Рэйчел тут же забросила молочную диету. Кейт и Фрэнк с ребенком были здесь. Младенец постоянно плакал, и Стэнтон Гранди сурово смотрел на него. Пришел Темпест Дарк. Пришли также Лоусон и Наоми Дарк. Наоми выглядела немного старше, немного более усталой и безнадежной. Был здесь и Дэвид Дарк, спокойный и уверенный, что Денди хотя бы не попросит его открыть встречу молитвой. Дядя Пиппин был здесь и размышлял, почему, несмотря на еле сдерживаемое волнение, все кажется скучноватым. Не то что приемы тети Бекки. Он решил, что причина в том, что все слишком вежливы. Излишняя вежливость скучна. Тетя Бекки никогда этим не отличалась. Вот потому ее приемы были такими интересными.

Наступил ключевой момент. Денди вошел и встал у очага, спиной к каминной полке. Он был смертельно бледен, и все заметили, что руки у него дрожат. Напряжение вдруг стало почти невыносимым. Артемас Дарк попытался успокоить нервы, подсчитывая розочки на обоях. Рэйчел Пенхаллоу сразу же почувствовала, что что-то должно случиться. Миссис Говард, задыхаясь, размышляла, что окна в этом доме не открывали лет сто. Зачем миссис Денди развела такой сильный огонь, пусть за окном и холодный октябрьский день? Впрочем, она всегда была немного себе на уме.

Когда-то Денди с нетерпением ждал этой минуты: облеченный властью, он выступит перед кланом и объявит решение тети Бекки. Но теперь он желал умереть. Он резко повернулся к Перси Дарку.

– Ты не мог бы перестать постоянно барабанить по столу? – раздраженно спросил он.

Перси подскочил и замер. Он начал было что-то говорить, но Утопленник Джон свирепо ткнул его локтем.

– Заглохни, – сказал Утопленник Джон.

Перси заглох.

– Ну же, ну же, Денди, – нетерпеливо сказал Уильям И. – Поднажми. Хватит с нас неопределенности. Скажи, кто получит его, и покончим с этим.

– Я… я не могу, – сказал Денди, облизнув губы.

– Что не можешь?

– Не могу сказать, кто получит кувшин. Я… не знаю. Теперь… никто никогда не узнает.

– Послушай, Денди, – Уильям И. угрожающе поднялся, – что это значит?

– Это значит… – Худшее уже позади, и Денди немного осмелел. – Я потерял письмо, которое вручила мне тетя Бекки… письмо с именем. В нем было имя, это она мне сказала.

– Потерял! Где ты его потерял?

– Я… не уверен, – промямлил несчастный Денди. – То есть… я почти уверен, оно выпало в загоне для свиней. Я всегда носил его в конверте в нагрудном кармане. Никогда не выпускал из виду. Однажды, около двух месяцев назад, я сбрасывал сено с чердака в амбаре. Знаете, там же пол из бревен, а между ними щели. Мне стало жарко от работы, я снял пиджак, а когда закончил, надел обратно. Когда вернулся домой… не нашел конверт. Я искал везде – везде. Наверное, он упал в загон для свиней – прямо под чердаком – и свиньи сожрали и письмо, и конверт разом.

Несколько минут все молчали. Затем…

– Черт подери! – взорвался Утопленник Джон.

В это восклицание он вложил все многомесячное воздержание. Его простили. Тит Дарк позавидовал ему. Он так отвык сквернословить, что боялся, не сможет вновь взять это в привычку. Даже его лошади научились понимать более мягкий лексикон. И ради чего все это было?!

Том Дарк вспомнил, что по пути к Денди черная кошка перебежала ему дорогу. Уильям И. окинул взглядом круг потрясенных лиц. Что это, если не дьявольское открытие? Ситуация требовала деликатного подхода, и он чувствовал, что именно он, Уильям И., сумеет с ней справиться.

– Ты уверен, что оно было у тебя в кармане, когда ты отправился на чердак? Ты точно не мог выронить его раньше?

– Почти наверняка, – заикаясь, выдавил несчастный Денди, который теперь не был уверен даже в собственном имени. – Я искал везде. Потратил все силы. Жена сказала молиться об этом. Черт побери, я молился, пока не охрип.

– И ты не знаешь, чье имя там было указано?

Поразительно, что Денди этого не знал.

– Понятия не имею, – признался Денди. – Конверт был запечатан. Я никогда не видел такой огромной восковой печати на письме. Тетя Бекки заставила меня поклясться, что я не стану вскрывать его.

Утопленник Джон решил взять инициативу в свои руки. Нельзя позволять Уильяму И. указывать им, что делать.

– Придется бросить жребий, – сказал он.

– Это не по-христиански, – возразил Уильям И. – У кого-нибудь есть другие предложения?

– Давайте проголосуем – тайным голосованием, – сказал Юниус Пенхаллоу.

– Каждый напишет собственное имя, – заметил Уильям И., холодно улыбаясь в знак презрения к подобному предложению. – Нет, я скажу, как нам поступить…

– Смотрите, по двору бежит Лунный Человек, – перебил дядюшка Пиппин. – И он очень торопится.

Те, кто имел возможность выглянуть в окно, так и сделали. Они увидели Лунного Человека в длинном черном пальто, которое развевалось на ветру, словно мантия древнего пророка. Через несколько секунд он вошел в дом, пересек прихожую и остановился, тяжело дыша, в проеме двери. Всему клану стало ясно, что Лунный Человек охвачен одним из приступов помешательства.

– Когда я проходил мимо амбара, то слышал, как хихикал дьявол, – сказал Лунный Человек. – Он доволен этим грешным собранием, где правят зависть и корысть.

Он ожег всех взглядом, будто обратив в кучу пепла.

– Мне открылось, что я должен сделать.

Лунный человек шагнул к столу между двумя окнами… подхватил кувшин тети Бекки… и в ярости метнул его в каминную полку. Роджер раньше всех остальных понял, что задумал Лунный Человек; он вскочил и схватил того за руку, но все же слишком поздно. Кувшин ему спасти не удалось, но он слегка изменил траекторию полета. Кувшин полетел в сторону Лоусона Дарка. И Лоусон Дарк, не встававший на ноги уже одиннадцать лет, увидел его и вскочил, чтобы уклониться. Кувшин попал ему точно в голову, треснул, как яичная скорлупа, ударился о стену камина и обрушился на пол сотней крошечных осколков. Возможно, Гарриет Дарк перевернулась в гробу. Может быть, и тетя Бекки тоже. Но Лоусон Дарк, у которого из пореза на лбу сочилась кровь, повернулся к жене, будто в тумане.

– Наоми! – воскликнул он, протянув к ней руки. – О, Наоми.

– Нет, ну надо же! – воскликнул Сим Дарк.

– И мы никогда не узнаем, кому должны были достаться осколки, – безутешно проговорил Уильям И.

Они стояли во дворе. Роджер только что осмотрел Лоусона и отвез их с Наоми домой.

Клан не желал обсуждать то, что случилось с Лоусоном. Это попахивало каким-то чудом, совсем не в духе клана. Пока что безопаснее обсуждать кувшин.

– Это неважно, – сказал Дэвид Дарк. – Их тысячи… их никогда не склеить.

– В любом случае тот, кому он достался бы, вряд ли добрался бы до дома живым, – заметил Стэнтон Гранди.

Том Дарк, ни разу в жизни не плакавший, рыдал, потому что не получил кувшин. Жена поспешно увела его в машину, чтобы скрыть позор. Джослин и Хью молча ушли вместе, думая лишь о выражении на лице Наоми Дарк, когда Лоусон повернулся к ней с радостным возгласом узнавания. Миссис Альфеус страшно рассердилась и на Лунного Человека, и на Денди. С ними обоими надо что-то делать; правда, она толком не знала что. Гомер Пенхаллоу и Палмер Дарк разошлись, сделав вид, что не знают друг друга. Какое счастье вновь стать врагами! Жизнь казалась чертовски унылой, когда им приходилось дружить. Дэвид и Перси Дарк пристыженно кивнули друг другу и упомянули погоду. Потасовка на кладбище была забыта.

– Как смешон этот мир, – вздохнул дядюшка Пиппин.

– Что ж, тогда посмеемся над ним, – сказал Стэнтон Гранди.

Старый Томас Эшли был опечален. Какая-то женщина подошла к нему на веранде и лукаво сказала:

– Не смей делать вид, что не знаешь меня.

Он молча уставился на нее. Это та мрачная дама, что сидела у каминной полки. Нет, он ее не знал… и все же…

– Я – Мэвис Дарк, – еще более лукаво прибавила она.

– Мэвис Дарк! Невозможно! – воскликнул Томас Эшли.

– Ах, я настолько переменилась? – надулась миссис Клиффорд. – Ты забыл то лето, которое провел здесь?

Томас Эшли посмотрел на нее. Кожа, в юности белая, как сливки, теперь пожелтела… гладкие щеки покрылись морщинами, а гладкая шея – складками. Блестящие черные волосы поседели, щедрые изгибы исчезли.

– Но… но… ты тогда была красавицей, – выдавил бедняга Томас.

– Ты и сам несколько изменился, – ядовито напомнила ему миссис Клиффорд.

Томас Эшли ушел, оплакивая утраченную мечту. Лучше бы он никогда не слышал о старом кувшине Дарков. Но его пухлая, миловидная супруга была вполне довольна. Наконец-то призрак соперницы тридцатилетней давности упокоился с миром. Боже, благослови кувшин тети Бекки!

Темпест Дарк, чьи глаза лучились добродушной насмешкой, решил, что будет жить дальше. Он нашел работу, способную прокормить его, и обнаружил, что жить можно даже без Уиннифред.

– В конце концов, жизнь стоит того, чтобы ее продолжать, если в ней разыгрываются такие комедии, – заключил он.

– Черт побери, похоже, молитва таки имеет силу, – сказал Денди, когда уехал последний автомобиль.

Быстро надвигалась зима; подошел к концу ноябрь. В Лесной Паутине Хью и Джослин поддерживали огонь в каждой комнате и смеялись над налетавшими с залива ветрами. Питер и Донна уехали в Африку. Роджер и Гэй еще не вернулись из свадебного путешествия. Маргарет и Брайан уютно устроились в Шепоте Ветров. А одним холодным вечером несчастный, одинокий, голодный Большой Сэм отправился на прогулку по берегу в сторону маяка на мысе Бэй-Сильвер. Дорога была длинная, его мучил ревматизм, но на маяке собирались кое-какие приятели, и Большой Сэм решил, что вечер в компании стал бы лучшим подспорьем для его нервов, чем дома за игрой в крестики-нолики правой рукой против левой. Приходилось признать, что эти короткие дни, быстро переходящие в сумрачные вечера, угнетают его. В хижине Уилкинса гуляли сквозняки. Возможно, на маяке будет Хэппи Дарк со своими звонкими историями о жизни в тропических морях. А может быть, жена смотрителя маяка даже угостит его ужином. Но он не позволял своим мыслям двигаться в направлении сытных пудингов Маленького Сэма, его похлебок и горячего печенья. В этом крылось безумие.

С утра выпал легкий снег и растаял, когда на часок-другой выглянуло водянисто-бледное солнце, вскоре скрывшееся под саваном облаков. Короткий день выдался сырым и холодным, землю и море укутала серая, мрачная тишина. Откуда-то издалека отчетливо слышался паровозный гудок. То и дело постанывала Старая леди залива. Надвигался шторм, но Большой Сэм не боялся бурь. Обратно он пойдет по дороге вдоль реки, потому что к тому времени прилив будет слишком высок, чтобы возвращаться через Дыру-в-Стене.

По правде говоря, когда он добрался до длинного красного мыса, прозванного Дырой-в-Стене, оказалось, что прилив уже начался. Обойти мыс было невозможно. Он не смог бы взобраться по крутым, шероховатым склонам; а если возвращаться туда, где дорога вела на берег, придется пройти слишком много лишнего.

Большого Сэма посетило дерзкое вдохновение. Раз нельзя обойти Дыру-в-Стене, почему бы не пройти через нее? Никто никогда не ходил через нее. Но все бывает в первый раз. Она заметно больше, чем в прошлом году. Без труда не выловишь и рыбку из пруда.

Дыра-в-Стене началась с крошечной щели в относительно узкой части мыса. Каждый год она росла оттого, что волны и наледи размывали податливый песчаник, и стала уже приличного размера. Большой Сэм был низкорослым и худосочным. Пожалуй, если пролезет голова, пролезет и все остальное.

Он лег и принялся осторожно протискиваться. Дыра оказалась теснее, чем он думал. Стены вдруг показались ему очень толстыми. Большой Сэм тут же решил, что не быть ему первооткрывателем. Надо вернуться на дорогу. Он попытался. Но не смог пошевелиться. Каким-то образом куртка собралась вокруг плеч, и он крепко застрял. Напрасно он тянулся, вертелся и корчился. Большой камень будто сжимал его железной хваткой. Чем больше он боролся, тем крепче, казалось, застревал. Наконец он замер. От ужаса его прошиб холодный пот. Голова прошла через Дыру-в-Стене. Плечи накрепко застряли. Ноги… где его ноги? Он их не чувствовал, но они, наверное, свисали с каменной стены с другой стороны дыры.

Ну и положение! На пустынном берегу, ноябрьским вечером, когда быстро темнеет, да еще близится шторм. Ему не выжить. Он умрет от сердечного приступа еще до утра, как старый капитан Джобби, который пьяным пытался пролезть в калитку и застрял там.

Никто его не увидит, даже кричать бессмысленно. Ни впереди, ни позади нет ничего, кроме тенистого изгиба бухты, окаймленной еще одним мысом. Ни домов, ни единой живой души. Тем не менее Большой Сэм закричал из последних сил.

– Не лучше ли спеть, чем издавать столько шуму? – поинтересовался Маленький Сэм, выглядывая из-за огромного валуна.

Большой Сэм уставился на знакомый нос, покрытый прожилками, словно паутиной, и огромные усы. Надо же случиться, что из всех, кто живет в Роуз-Ривер и в Бухте, именно Маленький Сэм застал его в таком положении! Какого черта он бродит здесь в такой вечер в миле от дома?

– Я не собирался петь, в отличие от некоторых, – саркастически сказал Большой Сэм. – Просто хотел наполнить воздухом легкие.

– А чего ты не вылезешь? – усмехнулся Маленький Сэм, выйдя из-за валуна.

– Потому что не могу, сам знаешь! – огрызнулся Большой Сэм. – Послушай, Сэмэль Дарк, мы с тобой не друзья, но я же человек как-никак, а?

– Иногда я замечаю в тебе явное сходством с родом человеческим, – признал Маленький Сэм, спокойно усаживаясь на каменный выступ.

– Ну, так помоги мне во имя человечества.

– Не знаю, смогу ли, – засомневался Маленький Сэм. – Кажется, единственный способ сделать это – дернуть тебя назад за ноги, а я не могу обойти мыс…

– Если как следует уцепишься за мои плечи или за куртку, сумеешь вытянуть меня с этой стороны. Просто нужно как следует дернуть. Я не могу высвободить руки, чтобы помочь себе.

– Но не знаю, хочу ли, – продолжил свою мысль Маленький Сэм.

– Не… знаешь… хочешь ли?! Ты что же, оставишь меня помирать здесь в такую ночь? Ну, знаешь, Сэм Дарк…

– Нет, я не собираюсь этого делать. Ты сам виноват, если останешься здесь. Но если я возьмусь тебя вытаскивать, ты должен проявить хоть какое-то благоразумие. Если я тебя вытащу, ты вернешься домой и станешь вести себя хорошо?

– Если хочешь, чтобы я вернулся, сам знаешь, что должен сделать! – рявкнул Большой Сэм. – Выкинь эту свою Врору.

– Аврора останется, – коротко сказал Маленький Сэм.

– Тогда и я останусь, – не менее коротко ответил Большой Сэм – отчасти потому, что едва мог дышать.

Маленький Сэм достал трубку и закурил.

– Дам тебе несколько минут на размышление, прежде чем уйду. Я не собираюсь торчать здесь в этой сырости. Не знаю, как такой дряхлый старикан, как ты, переживет эту ночь. В любом случае ты поймешь, что чувствует бедняга верблюд, когда пытается пролезть через игольное ушко.

– И ты называешь себя христианином? – осклабился Большой Сэм.

– Не надо раздражаться. Это вопрос не религии, а здравого смысла, – возразил Маленький Сэм.

Большой Сэм предпринял отчаянную попытку выбраться, но не продвинулся ни на дюйм в мрачной красной скале.

– У тебя сосуд может лопнуть из-за спазмов, – предостерег Маленький Сэм. – Видел бы ты себя, с этими рыжими усами, торчащими из дыры. И полагаю, со всем остальным, что торчит с другой стороны. Прекрасное зрелище для прохожих. Хотя вряд ли в такую ночь кто-то станет здесь прогуливаться. Но если ты доживешь до утра, я приведу Принца Дарка сделать снимок твоих задних конечностей. Будь разумен, Сэмми. У меня гороховый суп на ужин… горячий гороховый суп.

– Иди к черту со своим супом, – сказал Большой Сэм.

В наступившем молчании Большой Сэм думал. Он понял, где его ноги, потому как холод начал ласково пощипывать их. Стискивавший его камень был холоден, как железо. Начинался дождь, поднимался ветер. Волны разбивались о берег. К утру он умрет или сойдет с ума.

Но как горько уступать Маленькому Сэму и этой белой девице на полке для часов. Большой Сэм попытался вырвать хоть каплю достоинства из пасти поражения.

– Если я вернусь, обещаешь не жениться на этой толстой вдове?

Маленький Сэм постарался не показать своего триумфа.

– Обещать ничего не буду… но я не собираюсь жениться ни на какой вдове, будь она хоть толстой, хоть худой.

– Видать, ты ей даром не нужен.

– У нее не было ни единой возможности решить, нужен я ей или нет. Я не намерен заключать союз с семейством Терлиззик, ни с девицей, ни с вдовой. Итак, я иду домой есть суп. Ты со мной, Сэмми?

Большой Сэм издал вздох, в котором смешались усталость и поражение. Жизнь слишком сложна. Он проиграл.

– Вытащи меня из этой проклятой дыры, – кисло сказал он, – и неважно, сколько голых девиц ты соберешь вокруг себя.

– Одной достаточно, – ответил Маленький Сэм.

Он схватил Большого Сэма за куртку и решительно рванул. Большой Сэм взвыл. Наверняка его ноги оторвались от туловища. Лишь встав на скале рядом с Маленьким Сэмом, он обнаружил, что они все еще прикреплены к телу.

– Отожми свои усы, и поспешим, – сказал Маленький Сэм. – Боюсь, суп выкипит. Он стоит на плите.

Вот это уют. Снаружи ревет ледяной ветер и бушует залив; внутри печка мурлычит симфонию осины и клена, а под ней Горчица вылизывает свое прекрасное семейство.

Большой Сэм глубоко вздохнул от удовлетворения. Им с Маленьким Сэмом многое предстояло обсудить: инциденты, которые они могли обсуждать со спокойной отстраненностью тех, кто не играл в клане большой роли. Например, чье имя было в письме, которое съела свинья Денди. Поразительное чудо выздоровления Лоусона Дарка. То, что Джослин Дарк преодолела свое затянувшееся дурное настроение. Свадьба Питера и Донны и все предполагаемые расходы Утопленника Джона. Все, что произошло или не произошло в клане из-за кувшина тети Бекки. И какая-то удивительная байка о том, как черная кошка Уолтера Дарка упала в чан с бензином и выбралась оттуда белой.

Гороховый суп был воистину божественным.

В конце концов, серьги очень даже шли Маленькому Сэму. Уравновешивали усы, если можно так сказать. А Аврора… Но что это с Авророй?

– Что это ты сотворил со своей старой лепной нечестивицей? – требовательно спросил Большой Сэм, со стуком поставив недопитую чашку крепкого чая на стол.

– Выкрасил ее бронзовой краской, – гордо ответил Маленький Сэм. – Выглядит очень изысканно, не находишь? Я знал, что рано или поздно ты таки прошмыгнешь домой, и решил показать тебе, что уважаю твои принципы.

– Тогда соскреби все это, – твердо сказал Большой Сэм. – Думаешь, я стану терпеть здесь нагую негритянку? Если уж смотреть днями напролет на голую женщину, то пусть уж ради приличия она будет белой.