Блажен, кто посетил сей мир

В его минуты роковые

Его призвали всеблагие,

Как собеседника на пир.

Тютчев

Человек, пришедший в уже занятый мир,

если родители не в состоянии прокормить его

или если общество не в состоянии

воспользоваться его трудом,

не имеет ни малейшего права требовать

какого бы то ни было пропитания,

и в действительности он лишний на Земле.

Мальтус

Qui desderat pacem, praeparet bellum

Кто желает мира, готовит войну

Вегеций

Поистине страсть к завоеваниям —

дело естественное и обычное;

и тех, кто учитывает свои возможности,

все одобрят или же

никто не осудит…

Н. Маккиавелли

От поселка до Империи,

Где квириты стали первыми.

Где на правый бой собрать полки-

В синем море вымыть сапоги.

Империя!

Вперёд!

почти Иван Ц.

Огонь, что у меня в груди,

Германию испепелит.

Пощады от меня не жди —

Мне кровь погибших мстить велит.

Всё то, что ты украл, — вернешь,

За всё заплатишь ты вдвойне.

Твоих потомков бросит в дрожь

Воспоминанье о войне.

Евг. Долматовский. Германия.

Н есите бремя белых —

Пожните все плоды:

Брань тех, кому взрастили

Вы пышные сады.

И злобу тех, которых

(Так медленно, увы)!

С таким терпеньем к свету

Из тьмы тащили вы.

Р. Киплинг

…верное политическое чутье

настраивало его против евреев.

Мир был римским, в мире царило равновесие

благодаря единой греко-римской системе.

И только евреи мутили,

не желали признавать неоценимое благо

этой мощной, объединяющей народы организации.

Великий торговый путь в Индию,

предназначенный вести… культуру

на самый далекий Восток,

не мог быть открыт,

пока этот надменный, упрямый народ

не будет окончательно растоптан

Л. Фейхтвангер

Мятеж не может кончиться удачей,

В противном случае его зовут иначе.

С. Маршак

….власть плохо вдается в доводы бунта;

Но бунт вообще никогда

Не вдается в доводы власти

М. Дрюон

Когда случается бунт,

люди перестают быть людьми

и превращаются

В жаждущую крови толпу

А. Пехов

Рим затих, придавленный зимой и страхом. Самые старые квириты вспоминали времена Суллы, те кто помоложе — войну между Крассом и Помпеем. Но все одинаково считали, что ничего хорошего ожидать не стоит и остается надеяться только на милость богов. Сенаторы, даже активно поддерживающие в первое время децемвиров, как-то совершенно незаметно перестали регулярно посещать курию Гостилия. В которой теперь, кроме десятка главарей мятежников, собирались только кучки их сторонников, решивших бороться до конца. Как заметил по этому поводу позднее Луций Лонгин: «У любого, самого нелепого и проигрышного дела всегда найдутся свои поклонники и фанатики».

Но даже появление отрядов этих сторонников не могло изменить соотношения сил. Подходящие к Городу с юга императорские войска включали легион либурнариев с присоединившимся к нему ауксилариями, имевшими в своем составе несколько турм конного кампанского ополчения. С востока подошел отряд из пары сводных городских когорт и ополчения Самния. Даже этот, самый слабый из трех наступающих отрядов по численности почти равнялся всем силам вигилов и преторианцев. А с севера двигались еще и силы Сиротской центурии, вопреки названию имевшие численность, равную отряду италийцев. Если учесть слухи о новейшем оружии морской пехоты и то, что командовал флотскими неожиданно для мятежников появившийся в Мизенуме вождь флота Луций Кассий Лонгин. Причем сторонники императора не скрывали своих сил, а наоборот, всячески распространяли новости о них, как в провинциях, так и в самом Городе. Луций надеялся, что мятежники, узнав о превосходстве лояльных императору войск, пойдут на переговоры.

Четыре дня императорские войска неторопливо окружали стены Города дозорами, соорудив заодно три крупных лагеря для основных сил. К удивлению смотревших со стен горожан, воины императора, и либурнарии, и ополченцы, внешне больше напоминали варваров, носящих брюки и непонятные плащи с рукавами. И по Городу пошли слухи, что Красс, боясь восстания легионеров, прислал на штурм Рима ауксилариев из преданных ему галлов. Особенно старательно эти слухи разносили сторонники Катилины и Капитона. Многие квириты в это поверили. И мало кто подумал, что маршировать зимой в обычном одеянии легионера похоже на изощренную форму самоубийства…

Получив от лазутчиков сведения о настроениях в Риме и нежелании никого из децемвиров идти на переговоры Луций Лонгин долго думал в одиночестве. Учитывая, что мятежники даже отказались разговаривать с посланными к ним парламентерами, выход из сложившейся ситуации оставался только один. И он очень не нравился вождю флота…

В теплой, с двойными стенами палатке стоял стол с расстеленным на нем большим куском пергамента с начертанным планом Рима. План грубоватый, не совсем точный, но достаточный для военных целей. Луций смотрел на карту. Мысли были разные, но большинстве одинаково мрачные. То, что еще вчера казалось простым, сегодня превратилось в сложную задачу со многими неизвестными. Сулящими как блистательный триумф, так и полную потерю репутации. Ибо разбить заговорщиков его войска могут без проблем. Для этого имеются достаточные силы и проведена необходимая подготовка. Но если квириты вмешаются? Придется воевать с народом… ПО итогу останешься ты с репутацией худшего негодяя всех времен и народов, худшего, чем сам Сулла. Такое легко это себе представить.

Рим есть Рим, с ним всегда шутки плохи. Если тебя заверяют в вечной дружбе. То стоит быть вдвойне осторожным. Ибо достаточно через мгновение повернуться спиной — и тебе уже всаживают нож между лопаток. Таков Рим… Тебя носят на руках, восхваляют и лелеют. А через мгновение роняют на землю и неистово топчут тебя. Такова жизнь в Риме. Тебя заверяю в верности и даже приносят клятвы на алтаре, а затем изменяют, не моргнув глазом. В Риме человеку, особенно занимающемуся политикой, нужно иметь как минимум полдюжины глаз: два спереди, два сзади и еще по одному на висках. Такова жизнь в Риме… Впрочем, грустным раздумьям Луций предавался недолго. Приказав вызвать к нему Гней Домиция Корбулона, он достал таблички с записями и задумался уже о предстоящем сражении.

Гней Домиций Корбулон происходил из знатного плебейского рода, никак не связанным с морем. Но одна из вилл фамилии Домициев находилась недалеко от Мизенума и неоднократно посещавший ее Гней неожиданно заинтересовался нововведениями Луция. Во время гражданской войны с Помпеем он служил военным трибуном либурнариев. Познакомившись с Корбулоном поближе Луций отметил его ум и умение планировать боевые действия. Так Гней Домиций стал одним из советников вождя флота, а затем и главой Военного Совета Флота, фактически выполнявшего роль Морского Штаба из запомнившихся Луцию подсказок гения. Обсудив с ним наметки плана по захвату Рима, Луций вызвал контубернала и приказал собрать в палатке легата либурнариев, начальника отряда Сиротской центурии и командира ополченцев и начальников конных отрядов. Пока командиры собирались Корбулон успел надиктовать писцу готовый приказ.

Когда же все собрались, Корбулон объявил:

— Ровно в час утра мы поведем наступление на Рим. Приказ командующие отрядами получат в письменном виде сразу по окончании совета.

— Да, — подтвердил Луций — Так как мятежники не желают идти на переговоры и не собираются сдаваться, мною принято решение — подавить мятеж и захватить Рим.

— В лагерях остается только охранение, — начал зачитывать пункты приказа Корбулон. После этого он подробно изложил план предстоящего боя. Легион либурнариев, передав одну когорту пехоты и одну когорту аркобаллистариев отряду Сиротской центурии, атакует Капенские и Эсквилинские ворота. Ополченцы Самния будут имитировать атаку ворота на Виминал, отвлекая часть сил мятежников на себя. Ворота Фортиналис защищаются незначительными силами, поэтому сюда следует направить большую часть отряда Сиротской центурии. Половина из них, ворвавшись в город, атакует Капитолий и двигается через него до самого Капитолия. Другая половина атакует Квиринал. Атака должна быть стремительной и беспощадной. Следует как можно скорее занять Палатин и Капитолий, а особой группе Сиротской центурии озаботится быстрейшим арестом децемвиров и их главных пособников. Отряды оцепления также должны быть наготове и задерживать всех, пытающихся убежать из Города.

Как только Корбулон закончил чтение, Луций спросил:

— Вы все слышали? Все понятно?

— Да! — в едином порыве ответили присутствующие.

— Тогда начинаем! Пусть каждый из вас подаст великий пример служения императору, республике, Риму и его народу.

Очередной поход римлян на Рим начался. По воле богов, из-за амбиций Луция Сергия Катилины и Публия Габилий Капитона зимой семьсот четвертого года от основания Рима квириты снова увидели вооруженных воинов в священных границах померия.

Первоначально все складывалось отлично. Точно по плану войска вышли на исходные позиции и начали практически одновременную атаку. Мятежники, ошеломленные внезапным наступлением, никак не могли понять, откуда же наносится главный удар. Со дня прихода императорских войск к стенам Города самым опасным считалось южное направление, на котором располагался лагерь морских пехотинцев. Закаленный в боях легион либурнариев, считали мятежники, единственная серьезная сила из имеющихся у Луция Лонгина. Даже отряд Сиротской центурии не может сравниться с ним ни по силе, ни по подготовке, не говоря уже об ополченцах. Поэтому наиболее боеспособные части мятежников, включая основные силы преторианцев и отряды, набранные из клиентеллы Капитона, обороняли Капенские и Эсквилинские ворота.

Соответственно и наиболее сильное сопротивление войска Лонгина встретили на этом направлении. Но потери все-же понесли небольшие, так использовали во время атаки и все четыре имевшиеся у них легкие бомбарды. Обстрел из которых потряс даже ветеранов — преторианцев, а среди отрядов мятежного ополчения вызвал настоящую панику. Поэтому ворота были заняты относительно быстро. Что, кстати, заставило командовавшего обороной Рима Катилину бросить на это направление основные резервы.

В результате отряд Сиротской центурии под командой префекта Макрка Попилия Лената, усиленный двумя когортами либурнариев, не только быстро захватил ворота, но столь же быстро начал продвигаться по улицам Палатина. Причем воины сражались только с небольшими отрядами мятежников, старавшимися быстро отступить перед превосходящими силами императорских войск. Жители в схватки не вмешивались. Перепуганные патриции, даже поддерживающие децемвиров сенаторы, предпочитали укрыться в своих домусах, а не подвергаться смертельной опасности в открытом бою.

Иначе сложилась обстановка в районах южной части города. Прорвавшись за ворота, либурнарии оказались на улицах плотно заселенного района между Авентином и Целием. Но здесь они столкнулись не только с подошедшие резервами мятежников. Квириты встречали пехоту отнюдь не цветами и лавровыми венками. Напротив, сопротивление их оказалось хотя и разрозненным, но настолько единодушным, что удивило и чрезвычайно поразило Луция. Шедший вместе с одним из передовых отрядов, он с удивлением и нарастающей злобой наблюдал, как из окон инсул лили помои на головы его воинов. Как, поддерживая отчаянно сопротивлявшихся мятежников, часть жителей бросала сверху на головы либурнариев булыжники, а женщины сыпали отборными ругательствами и грозили кулаками. Луций никак не мог поверить ни своим глазам, ни ушам. Он никак не мог понять — что им надо, этим квиритам? Неужели Катилина подкупил их?

Либурнарии, большинство из которых не были римлянами от рождения, первоначально все же помнили указания Луция Лонгина и не стреляли в горожан. Однако когда на них начали сыпаться камни, а часть мятежников заняла оборону на первых этажах инсул. Судя по всему, командиры инсургентов хотели заставить легионеров захватывать каждый дом, распыляя силы. А затем, скорее всего, хотели нанести внезапный удар большим отрядом резерва. Частично их задумка удалась, продвижение либурнариев сильно замедлилось. Опытные центурионы и ветераны бабордажей в схватках в ограниченном пространстве побеждали не имеющих такого опыта бойцов мятежников. Но эти кровавые схватки отнимали драгоценное время и к тому же увеличивали число убитых и раненых морпехов. Потому что в такой свалке опыт не всегда спасал от неожиданного удара.

Получив донесения об этом и учитывая увиденное им лично, Луций приказал временно приостановить наступление. Одновременно один из сопровождавших его контуберналов отправился в сопровождении нескольких солдат к оставленным за стенами Города баллистариям. Дождавшись, когда они подвезут к атакующим отрядам бомбарды и телеги с зажигательными ручными бомбами, Луций приказал начать новую атаку.

— Подавить любое сопротивление и действовать без пощады! — приказал он. И добавил для засомневавшегося в необходимости таких действий военного трибуна Луция Мунация Планка. — Pro bono publico (Для блага общества)!

Вообще инсулы — римские многоэтажки строились обычно из самых дешевых материалов, с деревянными перекрытиями, поэтому легко горели и рушились. А в этих районах новых, построенных уже при принципате Красса, домов практически не было. Поэтому даже легкие бомбарды с легкостью пробивали и рушили стены и простенки инсул. А брошенные умелой рукой зажигательные бомбы вызывали пожары, которые очень сложно было потушить. Тем более, что водопроводов в этих домах не было, а указами Красса, предписывающего держать на каждом этаже ящики с песком домовладельцы откровенно манкировали. В результате дома вспыхивали и пылали неугасимо. Горел уже целый квартал. А ядра и бомбы все летели и летели. И горожане поняли, с кем они имеют дело, пыл их немного поостыл. К тому же устрашенные потерями и пожарами мятежники начали разбегаться…

— Злодеи! — кричали горожане.

— Что вы делаете, изверги? — доносилось с верхних этажей.

Женские крики, детский плач, проклятия мужчин смещались с треском пожара, грохотом рушащихся перекрытий и густым дымом, который стлался по римским улицам. Теперь квириты на своем опыте узнали, что происходило в Риме во время взятия его армиями Суллы и Мария. А инсулы продолжали гореть и рушиться. Рушились. Люди в страхе бежали к центру — Палатину и Капитолию. Либурнарии продолжили движение вперед, оставив позади смерть, разрушения и пожары.

Надо заметить, что отличились не только морские пехотинцы. Отряд из Самния, обнаружив, что стену и ворота защищает всего десяток вигилов, тоже вошел в город. По улицам Виминала «самниты», среди которых, надо заметить было много сыновей ветеранов Суллы, двинулись в строну Палатина. Как и либурнариев, квириты встретили ополченцев помоями и камнями из окон и с крыш. Вот только ни выучки морской пехоты, ни бомбард у ополченцев не было. Но зато у них появилось много злости и имелись лучники с арбалетчиками. Так что в первой же инсуле ополченцы набрали огня, всякого тряпья, нашли смолы и устроили горожанам огненный фейерверк, запуская стрелы и болты вверх, до самых крыш инсул. В результате жителям стало резко не до борьбы с ополченцами. Занятые тушением пожаров и спасением имущества, они никак уже не реагировали на двигающиеся по улицам отряды. Зато ополченцы очень нервно реагировали на появляющихся на улице людей и не жалели ни стрел, ни болтов. В результате убитых граждан в этом районе оказалось даже больше, чем в районах, занятых либурнариями.

Но в результате Рим был взят. Три дня убирали на улицах трупы и гасили пожары. Причем гасили те же вигилы, которые недавно сражались против императорских войск. Только под охраной либурнариев. Хуже пришлось сенаторам и уцелевшим в ходе подавления мятежа децемвирам. Их всех скопом, не разбирая степени вины загнали в холодные и грязные камеры Мамертинской тюрьмы. Как заявил при этом Луций Лонгин, полномочий на то, чтобы судить мятежников и врагов римского народа у него нет и им придется дожидаться, когда в Рим вернется принцепс.

Больше, по мнению попавших в тюрьму, повезло Луцию Сергию Катилине. Находившийся в курии Гостилия Катилина, получив сведения о провале контрудара резервов по либурнариям Лонгина, вышел на Форум. Там оставался его самый последний чрезвычайный резерв из двух когорт ветеранов и бывших гладиаторов, получивших от него по три тысячи сестерциев каждый. Возглавив этот отряд, Катилина повел его в сторону Эсквилина. На полпути к этому району и названным в его честь воротам отряд Луция Сергия встретил первые манипулы либурнанариев. После непродолжительных схваток морпехи отступали, но постепенно их становилось все больше и больше. Они прибывали, привлеченные звоном мечей или узнав о крупном отряде неприятеля от отправленных сражающимися манипулами посыльных. Наконец на Рыбной площади, куда прорвались поредевшие когорты Катилины, их окружили ос всех сторон. Луций Сергий рассчитывал, немного осмотревшись и дав передышку воинам, ударить в направлении самого слабого отряда морской пехоты. Но воплотить свои расчеты в жизнь ему было не суждено. К либурнариям присоединились два расчета бомбард. Обстрелянные картечью пехотинцы дрогнули и либурнарии добили остатки отряда в рукопашной схватке. Пленных не было и о том, что одним из сражавшихся и павших в этом бою мятежников оказался Катилина, узнали только на следующий день. Как ни удивительно, но мятеж получил название «заговор Катилины», хотя и многие современники и даже большая часть историков считала главным дейтсвующим лицом заговора бывшего главу Секретной Службы Капитона.

Публий Габилий оказался куда предусмотрительнее Катилины и большинтсва заговорщиков и сумел сбежать из окруженного дозорами Рима. Как ему эту удалось, осталось неизвестным. Несколько отрядов мятежников, пытавшихся вырваться из Города, дозорные конники истребили почти полностью, захватив несколько человек в пллен. Но не в одном из этих отрядов Капитона не было. Но он все-таки ухитрился уйти и даже добраться до иберов. Не учел он только одного — вождь Индибил, у которого Публий пытался найти убежище, оказался связан с римлянами куда теснее, чем докладывали Капитону агенты. А результате римский префект Квинт Росций получил сведения о том, где скрывается бывший глава ненавистной Секретной Службы и отправил целую турму легионной конницы для его ареста. Однако Капитон заметив приближающихся к его жилищу римских кавалеристов, принял яд и таким образом ускользнул от наказания. Впрочем, это была уже совсем другая история…

Горделивый форштевень взрывает волну

К неизвестным морям он пришел на поклон.

Мы так много добычи пустили ко дну,

Чтоб поймать журавля — Золотой Галеон

Алькор

Диодор Сицилийский в 1-м веке до нашей эры

размещал Янтарный остров на севере,

напротив «…Скифии, за Галлией в океане»

По его мнению, море своими волнами:

'выбрасывает на него в большом количестве

т. н. янтарь, который на земле

нигде более не встречается…'

Шедшие впереди две небольшие либурны осторожно вошли в устье реки. За ними кильватерной колонной шли остальные корабли. Большие и громоздкие, но к удивлению наблюдателей, не менее подвижные, чем маленькие и стремительные либурны. Колонна кораблей медленно поднималась вверх по реке, оглашая окрестные берега криками матросов, промеряющих глубины. Впрочем река, отличающаяся светлой, выглядящей на солнце белой водой, оказалось достаточно глубоководной. Корабли поднимались против течения медленно, но неумолимо, подгоняемые попутным ветром. Гребцы, сидящие на скамейках в готовности на своих скамейках, благословляли всех богов, подаривших им отдых. Но не расслаблялись, понимая, что в любой момент капризный ветер может сменить направление или вообще пропасть, заставив корабли двигаться на веслах. Не расслаблялись и увешанные оружием и доспехами либурнарии, с недоверием рассматривающие пустынные, поросшие лесом берега. Стоявший на мостике идущей мателотом к либурнам галере легат флота Децим Юний Брут столь же внимательно и настороженно изучал берега реки, глядя в подзорную трубу. Находившийся рядом префект флота Гай Кальвизий Сабин смотрел, в отличие от Брута, на реку. Но не на опушек леса, ни на водной глади не было видно ни людей, ни лодок. Даже звери и птицы, похоже, спрятались, напуганные вторжением неведомых плавающих чудовищ…

Надо заметить, что совсем недавно, накануне Иудейской войны, вождь флота и и император наконец договорились о званиях для военных моряков. Капитаны малых и средних кораблей остались в звании триерархов, большие корабли и отряды из тройки — четверки малых кораблей отныне возглавляли навархи. Большими отрядами, названными новым словом «эскадра», ныне командовали префекты флота. Отдельные флоты, такие как Мизенский или Итийский возглавляли легаты флота. Именно поэтому эскадрой Итийского флота, прошедшую вдоль берегов Германии, обогнувшую Кимврский мыс, проплывшую через Варварское море и обратно до самой Альбы, непосредственно командовал Кальпурний Сабин. А командующий флотом Порта Ития легат Децим Брут командовал всей экспедицией, включая дополнительный отряд баллистариев. Чьи бомбарды, честно признавал Брут, неплохо помогли эскадре отбиваться от фризских, саксонских и английских пиратов.

Зато кимвры, живущие на полуострове своего имени, его удивили. Племена, чьи предки совсем недавно заставили дрожать в испуге сам Рим, растеряли воинственность полностью. Узнав о появлении римской эскадры, перепуганные вожди отправили навстречу кораблям делегацию с дарами. Посланцы кимров униженно просили не мстить за набег их бывших соплеменников и уверяли, что никогда не имели враждебных намерений к народу римскому. Даже вспоминая об этом, Децим Брут не мог удержаться от усмешки. А как ему удалось не засмеяться этим немытым варварам в лицо, ведают только боги. Подарки он торжественно принял, обрадовав посланцев кимвров уверениями в том, что римляне приплыли сюда не ради мести.

Понятно, что об истинных целях путешествия ни Брут, ни его подчиненные рассказывать не стали. Зачем волновать варваров упоминанием Янтарного берега. Дорога туда известна и без них, многолетнее плавание Архилоха не прошло даром. Поэтому у похода Брута было сразу две цели. Первая — по указанному в лоции Архилоха маршруту добраться до острова Буркана, где добыть побольше янтаря. Вторая же, не менее важная, состояла в том, чтобы вернуться к устью реки Альбис, иначе именуемой Альбой, и встретить там идущие через Большую Германию войска Публия Лициния Красса. Что они и проделали, обогнув Кимврский мыс дважды и вернувшись к устью реки, мимо которого проплыли полгода назад. Причем Брут отметил и даже внес себе в ежедневник, что на обратном пути кимвры встретили их гостеприимно, а пираты даже не показывались на глаза…

— Что-то никого и ничего не видно, — заметил Кальвизий Сабин. — Мне это не нравится. Неужели придется разбивать лагерь и ждать легионы на берегу реки. Не имея представления, какие варвары здесь обитают и чего от них ждать.

— Не стоит столь мрачно смотреть на мир, — улыбнулся Брут, уже привыкший к тому, что его префекту постоянно что-то не нравится. — По описаниям Архилоха, здесь живут самые миролюбивые германцы из всех. — он умолчал о том, что Архилох описал не здешние места, а побережье Варварского моря — Именно поэтому их и оттеснили сюда, в эту глушь. Так что опасаться следует лишь местной мошкары, да непуганых кабанов и медведей.

— Не очень верится, — не сдавался Сабин. — Но ты легат, тебе виднее.

— Конечно, — серьезно согласился Брут и вновь поднял подзорную трубу. Посмотрев пару мгновений в нее, повернулся к Кальвизию Сабину и, усмехнувшись, добавил. — . Как я вижу, ждать никого нам не придется. Посмотри на левый берег…

Сабин немедленно приложил подзорную трубу к правому глазу. Покрутил головой, разыскивая то, что увидел Децим Брут. Рассмотрел. И попросил недовольно:

— Я прикажу приготовиться к отражению атаки?

— Какой? — несказанно удивился Брут.

— Обычной. Не нравится мне этот сигнал. Очень напоминает засаду, — пояснил Сабин.

— Прикажи, — согласился Брут, старательно пряча улыбку. Он-то отлично знал, что никакой засады впереди, потому что вывешенные сигны вместе образовывали заранее оговоренный знак. О котором во всех войсках и флотах знало всего четыре человека, включая самого Брута и Публия Красса. Но почему бы лишний раз не потренировать бойцов. А заодно и посмотреть, все ли в порядке с готовностью к бою, не расслабились ли матросы и морские пехотинцы. Впереди еще возвращение в Порт Итий. Часть эскадры, если не вся, скорее всего поплывет еще дальше, к Геркулесовым столбам и в Мизенум или даже в Остию. Никто не будет рисковать и вводить в искушение пиратов перегрузкой в Итии янтаря с одних кораблей на другие.

Встреча на берегу Альбы стала эпической. Легионеры и моряки, забыв о разделяющих их в обычное время предрассудках, радостно здоровались и даже обнимались, словно родственники после долгой разлуки. «Хотя, если вспомнить, что все римляне считают своим предком Квирина, то они всем могут считаться пусть очень дальними, но родственниками», — подумал с иронией Брут. Но вокруг него так искренне веселились, словно дети, ветераны сухопутных сражений и морских битв, что постепенно даже он проникся. И к палатке вождя армии, а заодно и командующего всеми войсками в Германии Брут подошел веселый и улыбающийся. Причем он нисколько не удивился, заметив, что вышедший ему навстречу Публий Красс также весело улыбается. Поздоровались они по-дружески, совершенно не так, как во время встречи в Порту Итий. Брут даже снова подумал, что чем дальше от Рима, тем ближе один римлянин другому.

В палатке командующего их двоих уже ждал накрытый стол. Именно двоих, всех остальных Публий Красс из палатки выпроводил, заодно приказав легионерам его личной преторианской когорты не допускать к палатке никого.

— Наливай себе сам. Слуг не будет, чтобы никто не подслушивал и мы могли поговорить откровенно, — усмехнулся Публий. — Рассказывай. Обо всем… — добавил он, заметив колебания Децима.

— Так точно, вождь, — ответил по новому морскому уставу Брут. Заставив Публий поморщиться. — И Порта Итий, как ты знаешь мы вышли… — начал свой рассказ он. Кстати для рассказчика, на столе лежал свиток с картой известных римлянам земель Северной Европы. А заодно нашелся и оправленный в дерево кусок графита. Которым Децим, помогая собеседнику, прорисовывал на карте путь своей экспедиции. Заодно добавляя отсутствующие на чертеже земной и водной поверхности новые, открытые им земли. Не зря Луций приказал взять в путешествие двух ученых-картографов. Архилох таких не имел, а потому составил только словесное описание пути к Янтарному берегу.

Рассказывал Брут коротко, но даже в таком, кратком виде, доклад о дороге туда занял более трех четвертей часа. Причем Бруту пришлось даже пару раз прерываться, чтобы промочить пересохшее горло разбавленным вином, заедая его кусочком козьего сыра. Когда же Децим добрался до момента прибытия к цели и доложил о полученном по обмену, а то и просто собранном на берегу, янтаре, лежащем в трюмах его кораблей, Публий от удивления даже переспросил.

— Сколько? — и получив повторный ответ, застыл, переваривая услышанное. Чем и воспользовался Децим, допив вино и снова долив его в кубок. А заодно и зажевав выпитое искусно приготовленной ножкой какой-то птицы.

Публий Красс терпеливо дождался, пока он прожует, после чего приказал.

— Отдохнете несколько дней и выходите в море. В Итии и по пути нигде не задерживайтесь более чем на день. Кто-нибудь все равно успеет похвастать добычей. Но, полагаю, если вы будете стоять недолго слухи вряд ли успеют распространиться.

— О количестве добытого в целом знаю только я. Капитаны кораблей — только о том, сколько погрузили на их корабль. Со всех взяты клятвы, — добавил Брут.

— Это хорошо, — согласился Публий. — Но мало. Я бы не надеялся, что тебе удалось сохранить все в тайне от нижестоящих. Если же купцы узнают, сколько янтаря привезено, цены сразу упадут. Поэтому идете в Мизенум. Оттуда корабль, с разрешения Луция Лонгина, отправите в Остию. Остальные — по усмотрению Луция. Но я лично советую один или два корабля сразу направить в Александрию. Луций скажет к кому там обратиться. Все остальное — на склады… Ну, рассказывай дальше, — предложил, отпив из кубка разбавленного вина, Красс. Децим Брут коротко описал обратную дорогу. После чего тоже взял кубок и отпил вина.

— Хорошее получилось путешествие, — позавидовал Публий. — Интересное и прибыльное. И потери небольшие… Не то, что у нас, — добавил он мрачно.

— Неужели все плохо? — искренне удивился Брут. — Вы же почти всю Большую Германию завоевали.

— Завоевали, — согласился, но каким-то унылым тоном, Публий Красс. — Только вот кроме славы завоевателей Германии мы ничего больше не получили.

— Даже рабов? — удивился Децим.

— Рабы, — покачал головой Публий. — Они дешевы и не оправдывают затрат. Как и захваченный скот, и дерево и рабыни… — тут он слегка оживился. — Признаю, что рабыни встречаются очень даже неплохие, хотя и строптивые, как все эти варвары. Но… все полученные за время завоевания доходы покрывают, по расчетам моего секретаря, чуть более трех четвертей расходов на войска. Надо еще учесть, что здесь долго придется держать большие гарнизоны, из-за того, что не все племена покорились нам до конца. Воевать же приходится в лесу, на незнакомой местности. Которую эти варвары знают с детства. Поэтому потери есть. Причем в основном не в бою, а при внезапных нападениях. Особенно они любят атаковать и грабить обозы… — Публий прервался, взяв со стола кубок и сделав несколько глотков. Брут допил вино в своем кубке и оглянувшись по привычке, вспомнил об отсутствии слуг. Долил сам из кратера и сделал глоток. — Клянусь богами, я бы вообще не стал завоевывать этот дикий край, если бы не предсказания, — отставив кубок и дождавшись, пока выпьет Брут добавил Публий.

— Да, с предсказаниями, данными нам богами, надо считаться, — согласился Децим. — Правду говорят, что кроме нашего вождя флота, такие же видения были у понтифика? — тут же спросил он, решив воспользоваться неожиданной откровенностью Публия Красса. Всякое знание может пригодится, особенно о таких вещах, влияющих на политику Рима.

— Не только у него, но и у отца, — махнул рукой Публий. — А когда нашли свиток Сивиллиных книг с похожим предсказанием, в него поверили все. Да, слышал ли ты, что художник Игетис Александриец нарисовал по описанию вашего вождя картину разграбления Рима германцами. Говорят, она получилась столь убедительной, что женщины даже падали в обморок, увидев ее.

— Не слышал, — ответил Децим Брут. — Видимо, это произошло после моего отплытия из Порта Итий.

— Кажется, да, — согласился Публий Красс. — Как я вспомнил, говорили, что Луций разговаривал с этим художником уже после триумфа моего отца. А он случился уже после твоего отплытия. Но мы с тобой заболтались. Вернемся к нашим делам. По твоему описанию получается, что географы, утверждающие, что Варварское море сливается с Океаном, неправы?

— Я бы сказал, — осторожно заметил Децим, — что прав Луций Лонгин, утверждающий, что Варварское море представляет собой большой залив Океана, со всех сторон окруженный сушей. Пусть ученые географы над этим смеются, но все отправленные мной корабли плыли мимо земли. Ни разу, ни один из посланных мной разведывательных отрядов не наткнулся на пролив в Океан. А дошли они, — Децим наклонился на свитком и провел береговую черту до устья реки вот здесь, в большом заливе. Возможно, конечно, что пролив находится еще севернее. Но в таком случае, он совсем не годится для плавания, так как климат там намного холоднее и зимой даже море превращается в лед. А лето, по рассказам местных жителей, столь коротко, что они едва успевают вырастить урожай проса. К тому же, по тем же рассказам, земля тянется от побережья моря до самых Рифейских гор. Конечно, совсем доверять этим сведениям я не стал бы. Но как то они точно совпадают с видениями Луция.

— Пожалуй, я готов признать твою правоту, — согласился Публий. — Значит, поход на запад возможен только по суше, — он задумался, машинально прихватив с блюда пару кусочков сыра и пережевывая их. — Что же, тем лучше для нас. Тебе не придется искать скорее всего несуществующий пролив, а мне можно будет возвращаться в Рим. Надеюсь, ты не откажешься прийти ко мне в гости? — улыбнулся Публий. — Конечно, это случится еще не скоро. Но лето следующего года, если позволит Судьба и всемогущие боги, я надеюсь встретить в стенах Города.

— Благодарю за оказанную мне честь, вождь, — вставая с кресла, произнес Децим Брут.

— Не спеши, и сядь, — остановил его порыв Публий. — Наш разговор еще не кончен. Ты говорил, что основал факторию на острове возле Янтарного берега. И оставил там всего манипулу. Как считаешь, мы можем послать пару… тройку кораблей чтобы усилить гарнизон? Пожалуй, можно будет даже поменять твоих либурнариев на легионеров и ауксилариев. Манипулы полторы пехоты и тройки контуберний аркобаллистариев хватит, как я полагаю, — предложил Публий. — Заодно подбросим туда товаров для обмена. Мне как раз прислали из Рима несколько повозок со всяким барахлом, вроде стеклянных бус и браслетов. Германцы, я думаю, обойдутся без этих подарков.

— Можно сделать и так, — согласился Брут. — Только придется дополнительно поощрить команды, чтобы они согласились на новый поход. К тому же придется перегрузить янтарь на другие корабли.

— Не надо, — успокоил его Публий. Через несколько дней сюда подойдет конвой из Ития. Пять кораблей с припасами. Отберешь самые подходящие для плавания, посадишь своих людей и отправишь под командованием своего перфекта в поход. Префекту посули награду лично от меня. Получится?

— Думаю, да, вождь, — подумав ответил Брут. — Ну и хорошо, — согласился Публий. — Теперь поговорим о более приятных вещах. Вечером устроим торжественный обед. Твоих и моих начальников соберем в этой палатке, — увидев изумленно-недоверчивый взгляд Децима, он весело рассмеялся. — Не волнуйся, ее можно удлинить так, что в ней целый манипул рассядется без труда. Так что… начальников собираем здесь, а легионеры и либурнарии будут пировать в долинке рядом с лагерем. Кроме тех, кому не повезет нести службу. Им дадим повеселиться потом, — сказав это Публий встал, жестом показав Дециму оставаться на месте. — Ты где разместишься на время отдыха?

— По уставу, на берегу, в лагере, — ответил Брут.

— Тогда после обеда я пришлю тебе тройку рабынь из новеньких. Красивые… Выберешь себе кого захочешь, даже всех троих сразу, — снова засмеялся Красс. — Боюсь, что после тягот путешествия совладать с тремя мне будет трудно, — засмеялся в ответ Брут. — Но парочку я себе отберу, с товего разрешения. А третью, если не возражаешь, передам префекту. Он хотя и постарше меня, от женской ласки не откажется точно. Вот только… как же быть с моими моряками? Они тоже соскучились по женской ласке.

Публий кивнул утвердительно и ответил.

— Заботишься о своих подчиненных? Это правильно… Но не волнуйся. Они тоже не останутся разочарованы. У нас в отдельном лагере под охраной манипулы из наемников открыт настоящий лупанарий. Один предприимчивый купец из галлов постарался.

— Тогда я тем более не вижу причин отказываться от твоего щедрого подарка, — поднялся с своего места Децим.

— Вот и отлично. Увидимся на обеде, — закончил разговор Публий.

Праздник получился замечательный. Особенно впечатлены были и римляне, и наблюдавшие за незваными пришельцами с другого берега наблюдатели запущенными в небо фейерверками. На которые Децим Брут разрешил потратить полдюжины полученных вместе с бомбардами сигнальный ракет. Отдохнули римляне на славу. Шумные компании гуляли до полуночи, заставляя вздрагивать от криков не успевших разбежаться зверей и сидевших в чаще на соседнем берегу наблюдателей. Кстати, пользуясь тем, что основное внимание варваров было приковано к лагерю и царящему там разгулу, несколько контуберний Сиротской центурии сумели незаметно переправиться через реку и захватить пару пленных.

Но уже через день все вернулось к обычному распорядку. Легионеры что-то копали, моряки и либурнарии возились возле кораблей

Пленных, которые просидели все это время в вырытой в земле яме, вытащили наружу и потащили в отдельно стоявшую в самом конце лагеря наскоро сбитую из грубо отесанных стволов деревьев избушку. Там их с нетерпением ждал спекулатор с подручными и инструментами своего ремесла. Глаза палача были столь равнодушны и взгляд настолько мертвенно-безразличен, что младший из пленников сразу обмочил свои штаны. Старший оказался покрепче, но и он к вечеру рассказал все. Пленные оказались наблюдателями от местных родов племени вирунов. Они должны были проследить за пришельцами и немедленно сообщить вождям, если римляне начнут форсировать реку. Неожиданной новостью для командиров римского войска оказалось признание старшего из пленных, что вожди не собираются воевать с непобедимыми, по полученным от покоренных племен сообщений легионами, а планируют откочевать еще дальше на восток. Узнав об этом Публий лишь криво усмехнулся и приказал не терять бдительности и усилить дозоры.

Еще через три дня прибыли, как и ожидалось, новые корабли. Затем римский флот вышел в море. А легион еще некоторое время провел на месте, пока рядом с лагерем не выросли укрепления настоящего форта. Еще примерно через месяц оставшийся гарнизон с грустью проводил своих товарищей, возвращающихся в более цивилизованные места. Им же предстояло провести в этих диких местах не менее трех лет, после чего гарнизонную когорту сменят следующие неудачники, вытащившие не тот жребий.

Впрочем, жалование за время пребывания на границе легионеры получали удвоенное, так что были среди остающихся и радующиеся попаданию в этот форт. Все же служба в отдаленном гарнизоне не столь напряженная, как на виду у начальства. Тем более, если заречные варвары спокойны и не рвутся скрестить свои фрамеи с гладиусами легионеров. К тому же форт, пусть и деревянный, построен по всем правилам военного искусства и практически неприступен для варварского ополчения. Внутри выкопан глубокий колодец, способный снабжать водой весь гарнизон и устроен хорошо укрытый склад с продовольствием. В общем служить можно. Если учесть, что лично вождь армии обещал, что форт будут регулярно навещать корабли, то служба вообще становится весьма привлекательной. Но, похоже, нескучной. Многие легионеры уже ворчали, что сейчас придется много строить и копать. Причем абсолютно напрасно, так как стены укреплены, дома для жизни построены и теперь можно было бы спокойно тянуть службу, дожидаясь смены. Но командующий гарнизоном центурион Луций Комний Тулл известен был тем, что относился к легионерам по-доброму, но гонял на работы и учения. Так что расслабиться им не даст…

Примечания.

Карта завоевания Германии в 1 веке нашей эры

Мы еще на войне,

За спиною нам слышится топот —

И подкованный шаг по разбитой уже мостовой.

В нас стреляют во сне,

А в груди просыпается грохот —

Словно сердце впотьмах

все пытается выиграть бой!

Алькор

А когда затихают бои,

На привале, а не в строю,

Я о мире, о любви

Сочиняю и пою.

Облегченно вздыхают враги

А друзья говорят: — Устал

Ошибаются и те и другие —

это привал.

И. Тальков

Публий Лициний Каниций по прозвищу Канис проснулся, чувствуя сухость во рту и бьющееся в груди, словно птица о прутья клетки, сердце. Опять этот сон. Сон, навевавший страх даже на него, ветерана Германской войны, бывшего беспризорника, а ныне преторианца Особой Когорты. Пожалуй, так страшно ему не было даже во время настоящих боев в диких германских лесах.

Он осторожно присел на кровати. Вглядываясь в темноту спальни-кубикулы, нашел взглядом кувшин с водой. Протянув руки, подхватил его и аккуратно, стараясь не пролить ни капли на одеяло, сделал несколько глотков. Посидел еще несколько мгновений, стараясь понять, что за предупреждение посылают ему боги и вспоминая детали приснившегося…

Публий бежал, стараясь не обращать внимания на заливающий лицо пот. Прыгал через поваленные деревья, продирался сквозь небольшие заросли кустов. И понимал, что все равно не сможет скрыться от погони. Которая бежала за ним, оглашая лес победными криками.

Он обогнул очередной куст и оказался на небольшой полянке, инстинктивно уклонившись от чего-то промелькнувшего рядом с лицом. Только тогда поняв, что его встречают. Двое. Один с разочарованным видом хватает воткнутую до того в землю фрамею. Видимо он и бросил дротик, от которого Публий уклонился. Второй делает шаг вперед, готовясь ударить Каниса своим копьем. Его фрамея явно длиннее, сделана аккуратнее, и с наконечником, на который ушло намного больше драгоценного железа. С учетом украшенного воинского пояса и украшений — воин не простой, возможно даже вождь или его близкий родственник. Все это Публий успел обдумать буквально за пару мгновений, уклоняясь от встречи с «вождем» и на обнажая клинок. Молодой соратник вождя только успел перехватить свою фрамею, а Публий длинным шагом, почти прыжком, оказался радом. Отбив копье в сторону ударом надетого на руку кулачного щита, Публий вонзил гладиус ему в живот. И тут же пригнулся, пропуская над плечом блеснувшее на солнце жало фрамеи. Привычным жестом повернув меч, выдернул его и полуприсев, крутанулся, уходя от очередного удара германского воина. Однако на этот раз удар фрамеей не остался без последствий. Широкое лезвие германского копья оставило на поверхности кожаного панциря разрез. Но самое печальное было не в этом. Публий… поскользнулся. И упал. После чего получил по голове удар палицей из бука. И наступила тьма…

Очнулся Публий ночью, в полутьме, пронизанной светом Луны. Кто-то выплеснул на него ведро воды, двое незнакомых римлян, повинуясь командам из темноты рывком подняли Публия на ноги. Голова кружилась и болела. Ноги подкашивались, но Канис взял себя в руки и устоял. Осмотрелся, стараясь не крутить головой. В полутьме увидел стоявших рядом римлян в одних туниках. Семеро. Пятеро были связаны между собой за шею и запястья. Двое, стоявшие рядом с Публием — похоже, только за запястья. Вокруг, посверкивая в лунном свете остриями фрамей стояло не меньше дюжины германцев. Двое из них подошли к стоящему, покачиваясь, Публию и небрежно стянули ему руки веревкой, длинный конец которой привязали к шее одного из римлян — помощников. Одновременно зажгли факелы, в неверном свете которых Публий разглядел тропинку, ветвящуюся среди поблескивающих в лунном свете водяными окнами болот. Тропинка вела к смутно различимой стене и воротам.

— Ходит! — раздался из темноты приказ на ломаной латыни. Стоявший впереди германец дернул Публия за собой. И они пошли.

Ворота вблизи выглядели устрашающе. Грубо сколоченную арку украшали черепа животных, а на нескольких ближайших кольях Публий заметил даже человеческие. Римляне и сопровождающие прошли через ворота и оказались внутри огороженного круга. В центре его, окруженном дюжиной могучих дубов, располагались несколько грубо отесанных каменных алтарей. На одном из которых горел огромный костер, освещая толпу стоявших вне круга дубов германцев, нескольких жрецов у самого алтаря и окруженных охраной пленников. При виде римлян один из жрецов поднял к небу руки и что-то начал выкрикивать. На что толпа ответила криком, который Публий расслышал как имя бога войны, у германских племен называвшегося Донаром. На третий крик толпы охранники выхватили одного из римлян и потащили к алтарю. Римлянин, невысокий и круглолицый, отчаянно пытался сопротивляться и даже сбил с ног одного из германцев. Но на помощь двум охранникам подскочило еще двое, настоящие гиганты. С их помощью легионера быстро скрутили и, повалив, привязали к алтарю веревками за руки и ноги, заодно воткнув в рот кляп. Жрец встав рядом с алтарем, некоторое время рассказывал что-то толпе германцев. Потом они ему отвечали, по очереди, словно зачитывая какую-то клятву. Затем взял в руки странную изогнутую штуку и… вырвал с ее помощью у обреченного на жертву легионера глаз. Жуткий вой римлянина пробился даже сквозь воткнутый в рот кляп. А жрец тем временем вырезал у него второй глаз и бросил оба в огонь на жертвеннике. Затем жрец взял нож и вырезал у воющего от боли римлянина язык, также отправившийся в огонь алтаря. Как и добытое затем из грудной клетки жертвы с помощью ножа и короткой пилы сердце. Мертвое тело сняли с алтарного камня и бросили в разведенный чуть в стороне погребальный костер. Воздух пронзили вопли толпы и вонь горящего человеческого мяса. А тем временем охранники вернулись к пленным и схватили Каниса. Его, отчаянно сопротивлявшегося из последних сил, подтащили к залитому кровью жертвенному камню… И вот тут он проснулся.

«Надо идти к гадателям, — тщетно попытавшись разобраться в загадочном сновидении, решил наконец Каниций. — К кому пойти? — задумался он. — Что тут думать, — через мгновение пришла в голову мысль, — есть же храм Марса Сильного при Ордене. Вот туда и поеду, там гадатели не простые, а военные. Уж они-то точно объяснят, что мне хотят сказать боги». Приняв решение, он поднялся с кровати и уже собирался позвать слугу криком, когда в стену рядом со входом в кубикулу тихонько постучали.

— Это ты, Акун? — спросил Публий, еще находящийся под впечатлением от сна.

— Конечно я, хозяин, — проворчал слуга, отодвигая плотную занавесь, висящую в дверном проеме. — Или вам грабители почудились? Так нету их здесь, вигилы постарались, — Акун, сравнительно молодой парень, даже младше своего хозяина, выкупленный Публием у галлов-ауксилариев, любил поворчать не хуже какого-нибудь старика. Что впрочем, не мешало ни ему, ни Публию. Тем более, что после нелегкой жизни лагерного раба в ауксилии, которого гоняли все воины, не давая ни мгновения покоя, новые обязанности слуги казались Акуну легчайшими. И он не раз благодарил всех богов, что взгляд его нового господина остановился на нем.

Публию, надо признать, слуга тоже понравился. Его ворчание Канис воспринимал сначала с юмором, как выступление уличного мима. Потом заметил, что в рассказах слуги попадается интересные сведения, которые парень собирал все время и потом выкладывал хозяину. Конечно, обычному легионеру эти новости были совершенно безразличны. Да обычный легионер, пусть даже из преторской когорты, и не имел бы собственного слуги. Запрещено. Зато преторианцам слугу иметь разрешалось. А слуга преторианца — декуриона Особой Когорты, которая кроме всего прочего занимается и «охраной Сената и Народа Римского от внутренних врагов». Вот и сейчас, помогая Публию умываться и брея, чему Акун научился не хуже настоящего брадобрея, слуга рассказал все последние известные ему новости.

Позавтракав и оставив Акуна «на хозяйстве», Публий, одетый в парадный доспех, вышел из своих апартаментов. Спустившись на первый этаж инсулы по ширкой парадной лестницы, вышел на улицу, провожаемый внимательным взглядом привратника. И сразу же поймал кули, который и отвез его в храм Марса Сильного. Пристроенный к Орденской Септе, храм поражал не размерами, а стоящими по внутри столбами-трофеями, увешанными захваченным у покоренных народов оружием, и росписью стен. На каждой из них, разбитой на несколько отдельных участков, имелось несколько нарисованных картин. Идущих снизу вверх и посвященных каждая одной из знаменитых битв войск и флота. Осмотревшись, Публий отмети, что к уже виденным картинам добавилась еще одна — сражение в Тевтобургском лесу. Как раз в этом бою, в котором три легиона Публия Красса разбили сводное ополчение трех германских племен и случилось то, что стало основой увиденного Публием сна. Только в действительности ему помог Квинт Минуций, убивший подбиравшегося к Канису со спины германца. Потом они вдвоем убили и германского ветерана. В плен Публий не попадал, а про жертвоприношение узнал, как и все, позднее, от германцев, взятых в плен после разгрома ополчения племен.

Пока Публий Каниций рассматривал картины, откуда-то, двигаясь почти бесшумно, появился жрец. Однако близко подойти ему не удалось, Публий расслышал шуршание подошв его сандалий по полу и резко повернулся, готовый к схватке. Жрец поднял руки в жесте примирения и спросил спокойным, словно ничего не произошло, голосом:

— Германия?

— Да, — подтвердил Канис.

Жрец внимательно осмотрел фалеры, висящие поверх парадного доспеха Публия:

— По наградам и поведению вижу, что ты из «лесных сироток», а по лицу — что тебя что-то тревожит и ты пришел узнать у богов их волю.

— Ты прав, — согласился Каниций и рассказал обо всем, что ему снилось.

Жрец внимательно выслушал, потом жестом предложил Публию пройти к алтарю. Там он взял у Каниция сестерций бросил его огонь вместо жертвенного животного. Тут же вышедший из дверей позади алтаря служка подал жрецу линзу, укрепленную в покрытой золотом рукоятке и подлил в огонь какой-то жидкости. Пламя полыхнуло так, что Публий невольно отшатнулся. Жрец же невозмутимо стоял, разглядывая причудливые языки пламени, которые внезапно окрашивались в разные цвета. — Пойдем, — предложил жрец, когда пламя опало. Выйдя через боковую дверь, они оказались в небольшом садике. Публий успел заметить несколько прогуливающихся по дорожкам беседующих пар, когда жрец начал говорить…

После беседы с жрецом Публий навестил Септу. Но, не встретив никого из знакомых, просто прогулялся по залам, выпил вместе с незнакомыми орденскими братьями пару чаш вина и отправился домой. Как назло, ни одного кули ему не попадалось и пришлось идти пешком. Задумавшись о сказанном жрецом, Публий не обращал внимания на прохожих. Впрочем, квириты, заметив блестящего, в парадных доспехах преторианца, сами уступали ему дорогу. Кто-то из почтения, а кое-кто и из страха. Но главное — уступали. Так он и шел, почти инстинктивно сворачивая на нужные улицы. Пока на одном из поворотов не наткнулся на кого-то. Прямого столкновения не произошло, Канис, среагировав, сдвинулся в сторону, слегка задев прохожего рукой и наступив ему на ногу. Прохожий оказался либурнарием, одетым в так называемую «форму вне строя» с плоской шапочкой, украшенной эмблемой Нептуна — трезубцем, в легком подобии линоторакса, надетого поверх выбеленной туники, с коротким плащом-лацерной и в легких браках с расширенными внизу штанинами. Но сбоку от первого, как оказалось, стоял еще один либурнарий. Настоящий толстяк, к тому же на две головы выше остальных, в роскошном плаще, с линотораксом, украшенным узорами серебряной нитью. К сожалению Публий на этот раз он среагировал слишком медленно и зацепил рукой плащ второго морпеха. Роскошная золотая фибула, скреплявшая полы плаща, не выдержала. Плащ спал со спины гиганта, открыв его, судя по последовавшим за этим негодующим воплям, тщательно скрываемый секрет. Как оказалось, линоторакс был украшен лишь спереди. Со спины же не только не расшит, но даже и не выбелен. Самый дешевый, проще говоря. Как этому либурнарию удалось уговорить мастера выбелить его лишь спереди и секретно расшить узорами только парадную сторону, Публия заинтересовало буквально на мгновение. Потому что из-за спины разъяренного гиганта вышел третий. Молодой, жилистый, с приятным лицом женского угодника, сейчас искаженным злостью. Он держал в руке обнаженный кинжал, разрешенный морским пехотинцам к ношению с парадной одеждой.

— Варвар, нарядившийся преторианцем, — надменно сказал он. — Сейчас ты, оскорбивший моих друзей Атоса и Портоса, умрешь…

«Вот это попал, — успел подумать Публий, выхватывая гладиус и отмахиваясь им от кинжала молодого морпеха. — Трое на одного… тяжело. Но смешно, когда квирита упрекает в варварстве человек, говорящий по латыни с отчетливым галльским акцентом».

— Стой, Ар… амис! — воскликнул толстяк. — Это мой…

— Нет мой, — перебил его первый, самый старший и спокойный из них. — И драться мы будем один на один… — одновременно он неторопливо и аккуратно обматывал руку плащом. Арамис показательно отошел в сторону, убрав кинжал в ножны. Зато толстяк продолжал стоять, повернувшись боком и к Публию и к своем старшему товарищу. При этом руку держал на рукояти кинжала, Готовый вытащить его в любой момент.

— Но, Атос… — попытался возразить толстяк.

— Эй, что тут происходить⁈ — кричали откуда-то из-за спины Публия, причем с явным германским акцентом. — Бросить оружие и сдаваться!

— Готоны, — со злостью выдохнул молодой.

Отскочив к ближайшей стене, Публий опустил гладиус и осмотрелся. Сзади, на противоположной стороне улицы, к ним бежала как минимум дюжина германцев. Вооруженных, как и вигилы, штатными деревянными, обшитыми кожей дубинками. Но не только, еще и собственными длинными ножами, с недавних пор получившими название скрамасаксов.

Этих варваров наняли где-то на северных островах у побережья Большой Германии и привезли в Рим, создав целых две когорты наемных вигилов из живших на островах Вараварского моря германцев. Племя это назвалось готонами или гетами. Жили они бедно и возможность подзаработать, гоня квиритов по приказу римских магистратов казалась им подарком богов. В результате желающих оказалось больше, чем предполагалось, что позволило не только набрать полную когорту вигилов, но и пополнить ауксилии легионов, стоявших в Большой Германии.

Таким образом новый префект Города Луций Кальпурний Пизон Фруги, за которым, как говорили, стоял сам принцепс, создал в Городе третью силу в противовес обычным городским вигилам и преторианцам. При этом Луций Кальпуриний уверял всех, что взял пример с Афин, где ранее службу вигилов несли скифы. При этом он старательно скрывал от незнающих историю, что эти скифы были государственными рабами.

— Хватай этих! — неожиданно заревел чей-то зычный голос. — Эйрих! Зевта! Дикиней!

Публий успел только переглянуться с бывшими противниками. Которые моментально развернулись к новой опасности, выдвинув вперед толстяка. Двое первых подскочили к тройке либурнариев, задирая дубинки. И сразу улеглись на мостовую от точных ударов великана. Оказавшегося весьма быстрым и ловким. Еще двое рванули к Публию. Но один, уклоняясь от выпада гладия, споткнулся и упал в колею проезжей части. У второго Канис, резко сменив направление удара, выбил дубинку. После чего заехал ошеломленному германцу калигой между ног. Пока этот громила падал, Канис успел сориентироваться и крикнул морпехам:- За мной! — после чего нырнул в узкий переулок, практически щель, между инсулами. Пробежал по ней, слыша сзади топот. Гадая, сумели ли они оторваться от варварских «вигилов», он выскочил на задний двор трех инсул, стоящих подобием буквы «пи». И тотчас свернул влево, приоткрывая малозаметную дверь в задней стене ближайшей инсулы. Заскочил внутрь, пытаясь отдышаться и осмотреться. Как выяснилось, за ним бежали все трое либурнариев.

— Портос… уронил… еще двоих, — пояснил, делая в промежутках между вздохами, старший их них. Публий в ответ только махнул рукой.

— Вперед, — приказал он и быстрым шагом устремился к лестнице. По ней все четверо поднялись под самую крышу инсулы, забравшись на чердак дома. После чего Канис жестами показал, что идти надо след вслед и неторопливо. Преодоление такими темпами и с такими предосторожностями чердака заняло у них не менее получаса. Причем труднее всех пришлось толстяку, под весом которого потолочные балки все равно поскрипывали. Ему пришлось высматривать самые крепкие на вид участки, но полностью избавиться от скрипа так и не удалось. Впрочем, Публий не особо расстроился. Вряд ли германцы начнут опрашивать жителей дома, тем более ближайшего к месту драки. Скорее всего они уже проскочили дворик и ищут беглецов на соседней улице.

Еще через четверть часа четверка бывших врагов сидела в триклинии квартиры Публия и обсуждала все, что с ними произошло сейчас и задолго до их встречи…

Ты слышишь печальный напев кабестана?

Не слышишь? Ну что ж — не беда

Уходят из гавани дети тумана,

Уходят. Надолго? Куда?..

Их ждут берега четырех океанов,

Там плещет чужая вода…

Уходят из гавани дети тумана,

Вернутся не скоро… Когда?

Б. Стругацкий

Три необычных корабля, появившиеся пару дней назад на рейде, притягивали взоры горожан Олисиппо*. Высокобортные, водоизмещением намного большим, чем обычного «круглого корабля»**, с тремя мачтами, как на больших триерах или галеасах. И никаких весел! Даже для управления…

Руля вообще не видно, если на привычных уже галерах заметен румпель на корме, то на этих кораблях вообще ничего обнаружить наблюдением невозможно. Разве что странную настройку на корме, с чем-то вроде огромного колеса, у которого вроде бы дежурит пара матросов.

* Олисиппо — город в Лузитании,

в районе современного Лиссабона

** ' Круглый корабль' — обычное название

торгового судна в Риме.

Передвигался за счет парусов,

имел две мачты —

установленную в центре

обычную грот-мачту,

с одним прямоугольным и парой косых парусов,

и наклонную переднюю фок-мачту

с одним прямым парусом,

помогающим при подруливании судна.

Корбут — зерновоз.

Обсуждавшие конструкцию диковинных корабликов «знатоки» снова заспорили о том, как же эти суда управляются. Один уверял, что подобно корбутам, на которых он проходил по морю не одну милю, перевозя зерно из Африки в Италию, все дело в парусах и маленькой наклонной мачте на носу. Второй возражал, что и на корбутах, как и на всех остальных судах, руль или рулевые весла все равно имеются. Спорили они ожесточенно, но до драки дело так и не дошло. Хотя двое стоявших рядом, одетых как матросы, мужчин, один из которых был похож на эллина, а второй явно походил на римлянина, похоже, ожидали что все закончится выяснением правоты на кулаках.

Но не дождавшись драки, они переглянулись и пошли в сторону ближайшей каупоны. В которой у этих путников оказалась снята комната. Через час к ним пришли четверо гостей и, ненадолго посидев в комнате, ушли. После чего двое оставшихся матросов просидели в комнате до следующего утра. А когда они уходили утром, хозяин каупоны отметил про себя, что они при всем внешнем сходстве с вечерними постояльцам, совершенно другие люди. Пятнадцать лет, потраченных на угождение посетителям, добавили не только седины в голове. Глаза научились замечать характерные черточки любого посетителя. Вот и сейчас он заметил то, на что вряд ли обратили внимание другие. Грек явно стал старше, а римлянин — младше. Да и походка у этих гостей совсем другая. «Вечерние» ходили слегка вразвалочку, как обычно двигаются моряки, привычные к качке. А эти шли плавным шагом бойца, готового в любой момент вступить в бой, но на суше. Но запомнив это для себя, доносить об этом владелец каупоны никому не собирался. Не стоит лезть самому в жернова мельницы…

Между тем бывшие посетители портовой таверны сейчас сидели в переоборудованном в рабочую комнату триклинии одного из домусов в центре города.

— Но я до сих пор считаю, что вся эта скрытность — ни к чему, — заметил грек, продолжая рассматривать расстеленную на огромном столе и закрепленную по углам и длинной стороне свинцовыми грузиками карту.

— Напрасно, Архилох, — ответил римлянин. — Больше половины сенаторов и даже часть легатов резко против увеличения расходов на флот. Тем более на всякие сомнительные походы в дальние моря. Даже эти три каравеллы пришлось строить втайне от Сената и его ораторов. О том, что вместо корбутов для перевозки зерна построены каравеллы для дальнего плавания знают только триумвиры и несколько человек в управлении флота. Причем даже Публий Красс лишь не стал возражать против этих расходов, но на самом деле тоже не желал тратить деньги на экспедицию.

— Теперь мне все ясно, — усмехнулся Архилох. — Политика и интриги… Что же, постараюсь оправдать твои надежды и не только добраться до Атлантиды, но и вернуться обратно, — он снова склонился над картой. — Любопытно… очень интересно. Почему ты не показывал мне эту карту раньше? — спросил он у Луция.

— Потому что я «вспоминал» ее по частям и рисовал отдельные куски, которые потом пришлось складывать вместе опытному художнику. Причем получилось то, что ты сейчас видишь, после примерно полусотни попыток. Предыдущие не совпадали с тем, как я видел во сне. Те наброски пришлось уничтожить, чтобы они не попали в чужие руки, — ответил Луций, нахмурившись.

— Художника тоже? — усмехнулся Архилох.

— Не настолько я кровожаден, — вернул ему улыбку Луций. — К тому же этот искусный мастер может еще пригодиться позднее. Отправил его на виллу, под охрану.

— Но все же, — показав на юг Африки, спросил Архилох. — Ты же отметил, что там есть золото. Почему мы плывем не туда, а в Атлантиду?

— Потому что это золото достать сложнее, чем переплыть Океан. Оно не у самого моря, а в глубине суши. Поэтому проще найти золото здесь, в Европе. Тогда как тех редкостей, которые можно найти там, на земле за Океаном, в Африке мы точно не найдем. К тому же открытие новой, неведомой земли флоту на пользу пойдет. Можно будет добиться, чтобы денег побольше выделяли и кораблей новых построить. С учетом тех недостатков, которые ты в походе обнаружишь. — Я ходил к западным берегам Британии, — подумав, заметил Архилох, — и слично видел лодку, выдолбленную из цельного дерева. Ее прибило морским течением откуда-то с запада. Но это доказываетс лишь, что где-то неподалеку на запад находятся неведомые острова, ни не более. А ты уверяешь, что там огромная Атлантида. Про которую пишут, что она утонула.

— Купцы, побывавшие в Гибернии тоже писали о пойманной в море долбленке, — ответил Луций Лонгин, — Ее принесло морским течением с запада. И было это всего три года назад. Слишком частые находки просто для островов, не находишь?

— Жаль, что там не сидел живой гребец, — ответил Архилох, — его бы расспросили подробно, откда он плыл и куда. И придали бы мне больше уверенности в твоих словах. Потому что даже уже успешное плавание по твоим указаниям к Янтарному берегу не может устранить мои сомнения. Особенно с учетом приводимых тобой расстояний до этого… материка.

— Я твердо знаю, что Атлантида существует, — ответил Луций, — но только она совсем не похожа на те выдумки и россказни, которые описывают греческие сказочники. И достичь ее можно только на таких кораблях, что построены для тебя. Клянусь Юпитером Капитолийским, давшим мне это знание…

Подумав, Архилох неохотно согласился с Луцием. После чего они некоторое время провели, подсчитывая поготовленные и уже погруженные в трюмы кораблей запасы и прикидывая возможности продлить путешествие больше чем на год…

Еще через неделю, стоя на причале Луций провожал взглядом лодку с сидящим в ней Архилохом. Кроме окружавшей его свиты и местных магистратов, на берегу собралось почти все население городка.

Вот лодка доплыла до борта флагманского корабля, легат флота в сопровождении своих двух контуберналов поднялся на палубу. Лодка, гребцы которой служили на местной, приписанной к порту миопароне, вернулась обратно. Но до того момента когда ее борта коснулись причала, на кораблях уже поднялись паруса. Может быть случайно, а может специально, но время отплытия Архилох выбрал так, что солнце для наблюдателей на берегу светило сквозь паруса. Отчего казалось, что корабельные мачты скрылись под покрывалом из алых полотнищ. Среди горожан, стоящих неподалеку от Луция Лонгина со свитой, раздалось несколько восхищенных женских криков. А кто-то из наблюдателей заявил на корявой местной латыни, что боги дали благоприятный знак. Луций подумал, что боги всегда на стороне тех, кто действует. Но вслух лишь произнес, обращаясь к своей небольшой свите и членам городского совета:

— Они отправились в путь в день посвященный Янусу и бог — покровитель всех начинаний несомненно на их стороне. Эти календы секстилиса (августа) обязательно войдут в историю. Мы еще с гордостью будем рассказывать внукам что лично видели отправление знаменитой эскадры Архилоха.

Между тем на борту флагманского корабля, носящего городое имя «Повелитель волн», свободные от вахты матросы, либурнарии и баллистарии смотрели, прощаясь, на берег. Легкий попутный ветер наполнял паруса кораблей, одновременно напоминая приносимыми с берега запахами о покинутой путешественниками земле. Выйдя из бухты, корабли взяли курс на юго-запад, к Счастливым* островам.

* С частливыми римляне называли Канарские острова

Ветер все время держался попутный и работы у матросов оказалось совсем мало.

Поэтому Архилох разрешил команде песни петь и развлекаться. Свободные от вахты матросы, собравшись в кружок, развлекались пением, спев одну греческую матросскую песню и одну деревненскую песню на латинском языке. Потом два либурнария из испанцев, под музыкальное сопровождение их соплеменников, игравших на небольшом барабане и двух маленьких флейтах, показали танец с мечами. Несмотря на то, что римляне в целом к мужским танцам относились неодобрительно, выступление этих морпехов всем понравилось. Даже Архилох лично поблагодарил обоих за столь интересный и необычный танец. После чего разрешил исполнять воинские танцы всем либурнариям.

Такое легкое и в целом довольно приятное путешествие продолжалось целых шесть дней. Причем командиры и начальники старались развлекать экипажи кораблей всякими способами, от учебных тревог до пения и разнообразных игр. Так, вечерами корабли приближались друг к дургу вплотную, почти касаясь бортами и экипажи устраивали соревнования в пении и стрельбе по выбрасываемым за борт мишеням. Все это позволяло отвлечь людей от страха перед необъятным морскими простором, на котором никто не смог бы заметить ни единого пятнышка, намекающего на земную твердь. А на седьмой день впереди показался остров. Который, как сообщил наварх, и был одним из тех Счастливых островов, на которых корабли должны были остановиться на несколько дней перед тем, как отправиться к неведомой земле на западе.

Эскадра подошла к большому острову с издалека заметной высокой горой, заметной по сверкающей белизной вершине. Как записал в хронике похода официальный летописец экспедиции Гай Плиний Примус, остров этот назывался в лоциях Нингуария (Тенерифе), из-за снега лежащего на вершине горы. Неподалеку от берегов этого острова корабли встретили пару лодок местных жителей, напомнивших опытным морякам долбленки северных варваров с берегов Данубия и Понтийского моря. Причем гребцы в лодках, высокие, крепкие, светлокожие и светловолосые, напоминали тех же северных варваров. Только язык их оказался непохож ни на один из знакомых римским путникам языков народов Средиземного моря. Хотя некоторые из моряков уверяли, что часть слов очень напоминают мавретанские.

Причаливать к борту кораблей, легших в дрейф, варвары не стали. Одна из лодок, обогнув флагманский корабль, устремилась к берегу. Вторая, поравнявшись с носом «Повелителя волн», легла в дрейф. Тогда Архилох приказал впередсмотрящему помахать гребцам в лодке флажком, а матросам — поднять несколько парусов. Корабль, подгоняемый ветром, легко обогнал не только пытавшуюся держаться рядом вторую, но и первую лодку. И затем, убрав паруса, «Повелитель волн» по инерции приблизился к острову, бросив якорь почти у самого острова. Спустили с кормы лодку и в нее погрузились, кроме гребцов, сам Архилох, оба из его контуберналы, и тройка аркбаллистариев. Причем оружия, кроме кинжалов и укрытых на коленях у стрелков арбалетов, они не взяли. Но аркбаллистарии были наготове, на случай попыток взять легата и его сопровождающих в плен.

Аборигены встретили римлян дружелюбно. Причем, к удивлению римлян, среди местных варваров оказалось несколько самых настоящих пунов. Попавших, по их словам, на остров после гибели в шторме их корабля. Позднее выяснилось, что переселившиеся в Мавретанию после разгрома и разрушения Карфагена, пуны продолжали добывать на островах соки некоторых трав и деревьев, позволяющие получить пурпурную краску.

Но, как бы то ни было, наличие таких переводчиков оказалось весьма кстати. Правда, контубернал Марк Юний Лингва, взятый в экспедицию из-за поистине божественных способностей к изучению языков, все равно начал изучать говор местных варваров, называвших себя «гуанчетихе». Местные жители ходили почти нагими, как мужчины так и женщины. При этом они все отличались светлой кожей, высоким ростом, голубыми глазами и светлыми волосами. Вожди отличались одеждами из козьих шкур, выкрашенных в шафраново-желтый и красный цвета. Шкуры выглядели хорошо выделанными, а одеяния — изящными и тонкими, весьма искусно сшитыми нитками из кишок. Договориться с вождями удалось быстро. Римлянам разрешили высаживаться на остров, набирать свежую воду и обменивать на предлагаемые ими товары овец и коз.

К удивлению путешественников, металлов эти варвары не знали, но искусно изготовляли оружие и орудия труда из камня и дерева. Жили они в пещерах, как самые настоящие троглодиты. Но при этом выращивали ячмень. Зерно мололи на примитивных ручных мельницах, похожих на мельницы африканских варваров. Кроме того, аборигены держали овец, коз и свиней, ели их мясо и молоко, изготовляли масло и сыр. Их основная пища — ячмень, размешанный в молоке и жире. Приправой к редкому, как праздничное блюдо мясу служили листья папоротников и коренья.

Собаки варваров назывались «бардино*» и ничем не уступали в своих статях знаменитым молоссам. Их использовали в основном для охраны знати, поскольку охотились островитяне мало. За неимением крупных диких животных, охота шла на ящериц и птиц, которых жители сбивали камнями. Метали они камни руками, причем так далеко и метко, что им могли позавидовать даже балеарские пращники. Однако собаки понравились римлянам настолько, что Архилох разрешил купить на каждый корабль по паре. Надеясь довезти до Рима хотя бы несколько…

Не меньше всего остального удивило римлян странное отношение к морю. Лодок у варваров было мало, далеко от берега отплывать они опасались. Поэтому рыбу ловили исключительно с берега или с небольших плотов. Позднее из бесед с варварами путешественники узнали, что далеко в море они опасаются заплывать из-за течения, которое внезапно подхватывает лодку и обычно уносит в океан. Течение настолько сильное, что спорить с ним не могут даже самые могучие и опытные гребцы. Именно поэтому отходить далеко от берега на своих долбленках, с великим трудом изготавливаемых из «драконова дерева», островитяне опасались.

* использовал современные названия

Корабли эскадры побывали и на других островах архипелага. На них жили похожие на обитателей Нингуария племена. Однако не только названия, но и языки и даже отношения между соплеменниками на каждом из островов были свои, непохожие на все остальные. Отчего прибавилось работы не только Гаю Плинию Примусу, но Марку Юнию Лингве. Эти двое умников только и успевали пересаживаться с одного корабля на другой, чтобы лично побывать на всех островах и успеть переговорить с местными варварами. А потом записать полученные сведения…

Но все рано или поздно кончается. Кончился и отдых моряков на воистину Счастливых островах отличавшихся мягким климатом и гостеприимством жителей. За девять дней до сентябрьских календ три корабля эскадры последовательно подняли все паруса и направились на юго-запад в поисках течения, уносящего лодки в океан.

[Император] покорил своими щедротами воинов,

раздачами хлеба — толпу и всех вместе

— сладостными благами мира,

а затем, набираясь мало-помалу силы,

начал подменять собою сенат, магистратов и законы,

не встречая в этом противодействия,

так как наиболее непримиримые пали

в сражениях и от проскрипций.

Тацит Пер. А. Бобовича

На границе тучи ходят хмуро

Край суровый тишиной объят

На высоких берегах Альбийских

Часовые римские стоят…

Но разведка доложила точно

И пошел, отвагою силен

По земле германской, по восточной

Наш Восьмой Бельгийский легион

(Изменено автором)

Hominum triplex genus est: vivi, mortui

et illi qui in mare versantur

Есть три вида людей: живые, мертвые

И те кто ходит в море

Анахарсис

Империй (лат. imperium)

— в Древнем Риме

высшая исполнительная власть,

предоставляемая магистратам.

' Тяжела ты, шапка Мономаха '

— это заключительные слова сцены из драмы

А. С. Пушкина «Борис Годунов».

Шапкой Мономаха венчались на царство цари.

Выражение получило метафорический смысл

«трудно управлять государством».

Публий Красс с невольно вырвавшимся вздохом устроился в удобном кресле, которое, вместе со столиком и еще одним таким же креслом, вынесли и установили в перистиле рабы. Пока он садился, еще пара рабов поставила на столик несколько кувшинов с вином и водой, кратеры для смешивания вина, блюда с нарезанным сыром и оливками и пару кубков.

— Свободны, — приказал принцепс и сервировавшие стол рабы бесшумно удалились. Публий остался сидеть в тени растущих в небольшом саду деревьев. Рядом освежал воздух фонтан, шумом бьющих струй и текущей воды затруднявший подслушивание. Которого, надо признать, Публий и не особенно опасался. Рабы и слуги были проверены-перепроверены всеми существовавшими спецслужбами и лично управителем, вольноотпущенником Публием Лицинием Бренном. Но Публий уже давно, еще до смерти отца, старался следовать поговорке, озвученной вождем флота Луцием Кассием Лонгином: «Береженного боги берегут и Фортуна любит». Поэтому и встречу назначил у себя в домусе, к тому же в месте, в котором подслушать разговор не получилось бы и у самого хитрого шпиона.

Пусть отец и привлекал Публия к управлению республикой, но все же власть оставалась у него и все основные хлопоты и заботы тоже были на Марке Крассе. Публий в основном занимался легионами. Власть же, реальная, оказалось куда тяжелее, чем взгляд на нее со стороны. Оказалось, что трудно принять решения самостоятельно. Хотелось посоветоваться с умным собеседником и соратником, способным помочь разрешить все сомнения и противоречия. Причем именно с соратником, прошедшим рядом с отцом весь путь к власти и не раз, по воспоминаниям Публия, давал императору неплохие советы. Вот и ему сейчас требовался такой умный советник. А поговорить с ним Публию откровенно очень хотелось. И было о чем поговорить. Рим вел одновременно три войны. Причем очень тяжелые и разорительные. Деньги улетали из государственной и личной императорской казны, словно уносимые ветром листья. Нет, пока они имелись, но если так будет продолжаться, то никакие новые поступления расходы уже не перекроют.

На германском лимесе и в провинции Германия пять легионов с ауксилариями, всего около шестидесяти тысяч солдат, громили варваров «с потрясающими успехами». Если верить донесениям, конечно. Но пока все их усилия напоминали успехи персидского царя Ксеркса в наказании моря кнутами. Поумневшие варвары в прямой бой всей толпой не лезли, а нападали небольшими отрядами. Словно пчелы, атакующие медведя. И подобно тому медведю, легионы не только и не столько давили мятежников, сколько рушили все вокруг. То есть даже в случае полного разгрома мятежников и вторгающихся из-за границ племен Риму оставалась разоренная, нищая, не приносящая никакой прибыли провинция. На охрану и управление которой придется тратить огромные суммы. Сенаторы, которые этот расклад просчитали, уже выдвигают предложения оставить Германию Своей судьбе, отведя легионы за Ренус. Тем более, что форты на его берегу начали строить еще при отце… И речная эскадра пока еще не расформирована, вопреки предложениям тех же сенаторов. То есть граница не только сократится в несколько раз, но и сразу получится надежно защищенной. Но Публий никак не мог решится на такое. Он-то помнил слова отца, что стоит Риму уйти и германцы почувствуют себя победителями. А потом, накопив силы, обрушатся на республику. И даже боги не могут сказать, выдержит ли она их натиск.

А на востоке коварные парфянские варвары не только свергли царя Филоромея, но и напали на восточные провинции республики. К удивлению Публия, Антоний, которого он не считал хорошим полководцем, это нападение отбил. После чего, быстро собрав легионы из ближайших провинций и войска союзных царей, сам перешел в наступление. С почти стотысячной армией, оставив в городах только небольшие гарнизоны. Но вышел в поход не в сторону столицы Парфии, как думал и о чем писал ему Публий. Антоний же двинул всю армию в сторону Мидии Атропатены, главного соперника Армении. Впрочем, Публия это не сильно удивило. О том, что армянский царь Артавазд щедрыми подарками добился дружбы Антония в Городе не знал только ленивый сенатор Лукулл. Того, подобно его предку, из всех политических новостей волновали лишь сведения о прибытии купеческих караванов с невиданными ранее приправами или экзотическими продуктами.

Поэтому, понятно, Публий не особо удивился походу Антония на столицу Мидии Атропатены — город Фраасп. Зато был неприятно поражен, получив сообщения о походном порядке армии наместника. То, что армяне под руководством спарапета Мхитара двигались отдельной колонной, Публий принял как должное. Но… Сам Антоний, собрав в один отряд лучшую пехоту и конницу, а также шесть легких бомбард, двинулся вперед налегке. Оставив основной обоз, тяжелые осадные бомбарды и баллисты под охраной своего трибуна Оппия Стациана. Публий, окажись на месте парфян, не преминул бы воспользоваться этой ошибкой Антония и разбить каждый из отрядов его армии поочередно. Причем начал бы даже не самой слабой армянской, а с колонны обоза. И Публий ждал известий об этом. Ждал с нетерпением и тоской. Да, Антоний сейчас для него не просто соперник, а скорее даже враг. Потому что последние его действия доказывают, что он совершенно не обращает внимания на послания из Рима, игнорируя все указания принцепса и Сената. При этом, похоже, пытается отколоть восточные владения республики. Префекты ближайших провинций и легаты легионов в них, как докладывали фрументарии еще при жизни отца, куплены или переманены на свою сторону Антонием. Именно поэтому семь легионов так легко подчинились его командованию. Но эти легионы римские и их поражение ослабляет римскую армию, которая нужна императору Публию Крассу. Почему отец, получавший сообщения об этих действиях Антония, не предпринимал ничего, Публий так и не смог узнать и понять. На прямо заданный вопрос он ответил уклончиво, пообещав рассказать об «этом неудачнике» позднее. Но так и не рассказал. Теперь же Публию Крассу оставалось только догадываться, что на самом деле задумал Марк Красс. И принимать свои решения…

А чтобы не наделать глупостей, Публий и собирался посоветоваться с тем, кого отец уважал и выделял из массы своих сторонников. Кроме того являвшимся давним другом самого Публия. Сообразив, что его размышления пошли по кругу, Публий отвлекся от дум. Налил в свой кубок легкого каленского вина. Добавил немного воды со льдом и отпил… И сразу поставил кубок на стол. Встал, улыбаясь подходившему Луцию. Луций Кассий Лонгин шел к столику в сопровождении личного секретаря императора, раба Тирона. Который к тому же нес большую табличку для письма — скорее всего новости с телеграфа. Причем новости, как понял по виду секретаря Публий, плохие.

Луций остановился в двух шагах от Публия, вытянулся и поприветствовал императора по-армейски. Публий, убрав улыбку, ответил ему таким же приветствием. После чего предложил садиться и обратился к секретарю.

— Что там, Тирон? — кивнув на табличку в его руках.

— Новости с телеграфа из Парфии, господин, — ответил печально Тирон. — Парфянская конница внезапной атакой разгромила войска и обоз Оппия Стациана.

— Понял, — Публий нахмурился. Он ждал таких чего-то подобного, но все равно, слышать о поражении римских войск было неприятно. — Оставь табличку, я прочту. Иди, — и, отпустив секретаря, он жестом предложил Луцию садиться.

Пока Публий читал донесение, Луций присел налил себе каленского, разбавил водой со льдом. Неторопливо выпил, наблюдая за читающим Крассом. Лицо которого все более мрачнело.

— Антоний проиграл? — спокойно уточнил Луций, после того, как Публий разраженным жестом бросил табличку на столик.

— Еще нет, — взяв себя в руки, ответил император. Подхватил кубок, сделал несколько глотков. После чего продолжил. — Но уже близок к разгрому. Его легат потерял обоз и понес большие потери. Парфяне… захватили несколько осадных бомбард, ядра и… кажется даже порох… Антоний… скорее всего будет вынужден отходить. Потери будут большие, я полагаю…

— Будут, — столь же спокойно согласился дукс флота. — Но ты зря так переживаешь…

— Там гибнут мои легионеры, — возразил Публий.

— Не твои, — с ледяным спокойствием ответил Луций. — Антония. И ты это знаешь… Если бы Антоний победил, то в республике снова началась бы гражданская война. Ветеранов, преданных тебе, в тех легионах, как я помню из донесений разведки, почти нет. А дурная кровь…

— Я это помню, — с раздражением ответил император. — Но опять набирать новобранцев, теряя подготовленных легионеров… и потерянные бомбарды с порохом…

— Ты рассуждаешь как дукс армии, — мягко упрекнул принцепса Луций, — а не как принцепс и и император. Зачем тебе тысячи подготовленных бойцов, если они готовы тебя предать? А с бомбардами и порохом — решим. Не думаю, что варвары, даже захватив порох, смогут разгадать секрет его состава.

— Если же разгадают? — спросил Публий.

— То мы просто увеличим производство бомбард и задавим их числом, — усмехнулся Луций. — Я считал… Мои и твои фабрики могут поднять производство до двадцати четырех полевых бомбард в год. Сократив производство бомбард для флота, которых пока вполне достаточно.

— А порох? — уточнил император. — Фабрики справятся?

— По пороху сложнее, — задумался дукс флота. — К двум фабрикам, на Навароне и в Сицилии придется строить третью. Скорее всего рядом с Навароне, на каком-нибудь из островов. Часть работников возьмем со старых мастерских, а общее количество увеличим за счет Египта. Благо, там как раз недоимки накопились… Но через год… полтора проблем с порохом не будет. За это время проясниться положение с бомбардами и порохом у парфян. Надеюсь сил удержать восточные провинции после поражения хватит?

— Насколько помню по докладам, должно, если боги не будут против, — ответил Публий. — Там еще семь легионов. Даже если пару против армян оставить, останется почти пятьдесят тысяч бойцов. Назначу командующим Вентидия.

— Марка? — уточнил Луций. — Справится, голова на плечах есть и десант Митридата очередного, не помню какого по номеру, — он усмехнулся, — быстро растрепал.

— Так. Напомни, а что у нас с возможным очередным вторжением армии Боспорского царства? Удержит твой префект его от войны? Кто там у тебя, напомни заодно, — уточнил Публий.

— Проконсул Гай Кальвизий Сабин, — ответил Луций. — Кораблей у него вдвое больше, причем половина вооружена бомбардами. Боспорский флот просто побоится выйти в море, особенно после показательного разгрома их эскадры под Синопом.

— А по суше они полгода или год только до Армении будут через тамошние племена, — наконец-то улыбнулся император. — Хорошо, с этим мы можно сказать, разобрались. Теперь по флоту… Что с пиратами?

— В Нашем море все спокойно, хватает обычных патрулей моих либурн, — доклад, как и положено опытному вояке, Луций начал с хороших новостей. — В Понте Эвксинском пока, сам понимаешь, похуже. Но понемногу положение выправляется. Когда раздавим до конца босфорцев, останутся только варвары с побережья Кавказа. С ними будет сложнее, но, полагаю, не намного. Хуже в Океане. Пока снизить активность набегов не удается. Эскадры Порт-Ития, Венетская и Мизенская гоняют варваров по всему морю… но, сам понимаешь, море большое. Прорываются. Правда, саксов и фризов утихомирить удалось. А вот бритты… с ними тяжелее. Боюсь придется все же высаживаться на Альбионе.

— Завоевывать? Еще одна дикая и никому не нужная провинция, которая будет тянуть деньги из нашей казны и требовать легионы для удержания, — вздохнул император. — Может быть, ограничимся рейдами? С саксами получилось, дадут боги и с бриттами получится. Как думаешь?

— Полагаю, если перебросить туда оставшуюся часть Мизенского флота и либурнариев… усилить легионом, из тех что сейчас охраняют побережье, — задумался Луций

. — Сможешь? — спросил Публий.

— Можно попробовать, — согласился Луций.

— Тогда получишь деньги и мой приказ, — заявил, явно обрадовался император. И вздохнул. — Опять придется с сенаторами спорить…

— Неужели? — удивление дукса флота было столь наигранным, что Публий даже не выдержал и засмеялся.

— Плохой из тебя артист, Луций.

— Я старый солдат, мой император, а не старый мим, — ответил шуткой дукс. — А сенаторы… повоют и успокоятся. Зато будут вне себя от того, насколько они важные особы…

— Вне себя, это ты точно отметил. У меня вообще такое ощущение, что они произносят свои речи, не приходя в себя, — усмехнулся Публий.

— Зато интригуют и играют роли лучше актеров, — отзеркалил его улыбку Луций. — Правда, похожи больше на мимов, чем на настоящих театральных работников. Но как играют…

Они дружно расхохотались.

— Оставим в покое наших отцов семейств, — отсмеявшись, продолжил Публий. — Ты лучше расскажи, как потратил деньги на три новейших корабля. Ну и объясни — зачем и куда их отправил.

— Неужели твои тайные наконец-то докопались? Или фрументарии? — удивился Луций.

— К сожалению, не только они. Фурин мне доложил уже давно, — задумчиво рассматривая совего собеседника, ответил император. — Но откуда-то обо всем узнал Вибий Панса и просил меня дать разрешение на расследование «растраты средств республики, выделенных на флот». Я пока молчу…

— Цетрониан? — удивился Луций. — Отчего этот плебей* вдруг заинтересовался флотом?

— Хотел консульство получить. И затем провинцию в Азии. Побогаче, — нахмурясь, ответил император.

* Вибии — плебейский род

— Консульство… — протянул задумчиво дукс флота. — А почему-бы и нет… Обещать можно все… А потом…

— Только никаких следов, — погрозил ему пальцем Публий.

— Клянусь Аполлоном, на меня и моих людей даже и не подумают, — хищно усмехнулся Луций.

— Но о таинственных делах своих расскажи мне все, — добавил император, продолжая хмуриться.

— Нечего пока и рассказывать, — вздохнул Луций. — Из рассказов своего «гения» я знаю о еще одной большой земле за Океаном. Не меньшей чем Европа и Азия…

— То есть… Атлантида не утонула? — удивился Публий.

— Может какая-то часть утонула, а может это просто выдумки Платона. Но мне кажется, он все-таки опирался на какие-то слухи о землях на Западе, — ответил Луций. На пару мгновений задумался и продолжил. — Но плыть до них долго и пересечь Океан на обычном корабле почти невозможно. Поэтому пришлось придумать и построить три корабля специально для такого плавания.

— И каждый стоил как три обычных галеры, — перебил его Публий.

— Почти, — согласился Луций. — Добавь к этому еще и подготовку экипажей и запасы на пару месяцев плавания…

— Сколько? — удивился Публий. — Два… месяца? И что такого необычного найдется в той Атлантиде, чтобы плыть туда два месяца по Океану? Золото? Серебро?

— Золота там много, но на другой стороне этой земли. Долго добираться. Невыгодно пока… А вот новые съедобные растения, вкусные и не требующие больших усилий для выращивания, и пряности есть, — ответил, задумавшись на пару мгновений, Луций. — Рассказывать долго. Приплывут — покажу все.

— Пряности? — переспросил Публий и, дождавшись ответного кивка, заметил. — С Пансой решишь вопрос сам, разрешаю. Пряности — это хорошо. Слишком много серебра и золота уходит на их покупку в Индии. Убедил. Теперь буду ждать возвращения твоих аргонавтов…

— По моим расчетам, недолго еще. Месяц — два ждать осталось, — улыбнулся Луций. — Давай выпьем за их благополучное возвращение. А потом ты мне расскажешь, как твой старший. И вообще, как дела у тебя дома…

Пока император и дукс флота обменивались последними новостями о жизни своих фамилий, префект провинции Месопотамия и главнокомандующий «армии Востока» Марк Антоний сидел в своей палатке и размышлял. Сообщение о поражении Оппия Стациана и разгроме обоза привезли ему несколько всадников, которым удалось убежать от преследователей. Антоний, надо признать, подозревал, что все объясняется намного проще. Парфяне всего лишь отпустили нескольких беглецов, чтобы посеять панику среди его легионеров. Впрочем, легионеры и так бы узнали, что все идет не по плану. По тем же уменьшенным пайкам.

Вообще, несмотря на благоприятные результаты гаданий, поход изначально пошел не так, как задумывалось. Проводники знали местность плохо и повели войска по дальней караванной дороге. В результате расчет на внезапное нападение не оправдался. Столица Мидии Атропатены, Фрааспа, оказалась намного лучше укреплена, чем докладывали лазутчики. К тому же в городе стоял сильный гарнизон, включающий местное греческое ополчение. Без осадных орудий взять ее оказалось невозможно, полевые бомбарды не могли нанести серьезных повреждений крепким каменным стенам. Вся надежда оставалась только на обоз, и Фраат, понимая это, послал для его уничтожения всю свою конницу. Огромные запасы продовольствия и осадный парк армии был ликвидирован. Так и не решившийся вступить в бой армянский царь отступил и увел войска домой.

— Кругом предательство, трусость и обман, — угрюмо произнес Антоний, отшвырнув в сторону табличку с донесением об очередном уничтоженном отряде фуражиров. Малентке отряды посылать стало невозможно. Вернувшаяся к городу парфянская конница кружила вокруг лагеря и, дождавшись пока они отойдут подальше от лагеря осаждающих, уничтожала. Большой отрдя мог бы пробиться, но двигался медленно и конники парфян успевали угнать местных жителей и увезти или уничтожить продовольствие.

Оставалось единственное решение — отступать. Но как? Дорога, по которой войска пришли сюда, шла по равнине. На которой вовсю резвилась парфянская конница. Поэтому Антоний и сидел, мучительно пытаясь выбрать сколько-нибудь приемлемую дорогу назад. И не мог.

— Тит! — крикнул он, вызывая дежурного контубернала. Адъютант заскочил в палатку бодрый, в блестящих парадных доспехах.

«Которые можно проткнуть пальцем, — с накатившей внезапно злостью подумал Антоний. — Дурак!» Вслух префект произнес другое.

— Скажи, чтобы вызвали Авла Габиния Сизенну.

Начальник эксплораторов-разведчиков появился в палатке через несколько ударов сердца.

— Надо отступать, — обменявшись приветствиями с командующим, заявил он. — Мои люди сумели узнать, что армяне ушли совсем и даже согласны на подчинение парфянам. Основные силы конницы парфян с захваченными пленными и осадными бомбардами подойдут к лагерю.

— Тогда нам конец, — чуть слышно прошептал Антоний. Но справился с волнением и посмотрев на карту, крикнул. — Тит! Посыльных к командирам. Сбор через четверть часа!.. Но куда же отходить будем? — задумчиво спросил он у Габиния. Сизенна ответил немедленно, словно заранее готовился к этому вопросу.

— Сюда, — он показал на карте.

— Там же сплошные холмы, — удивился Антоний.

— Сусанос, проводник из мардов*, проверенный, которому я доверяю как себе, говорит что там можно пройти, — успокоил его главный разведчик. — Трудно, но можно.

* Марды — кочевое персидское племя.

— Это тот, который был недоволен выбранной нами дорогой сюда? — вспомнил Антоний.

— Он, — кивнул Авл. — Он еще уверял, что есть дорога короче. Но армяне уверяли, что он плохо знает местность и мы ему не поверили…

— Хорошо, — согласился Антоний. — Пошли за ним тоже. Поговорю до с ним совета…

В то же время пока на Востоке Антоний воевал с парфянами, на Западе — Виниций с германцами, эскадры под общим командованием легата Децима Брута патрулировали вдоль побережий Галлии и Испании. В день встречи императора и дукса флота небольшой отряд из состава эскадры Мизенского флота, под командованием наварха Тимотея из Массилии, патрулировала неподалеку от побережья Альбиона. Флотская разведка каким-то образом получила сведения, что пираты из племени думнониев собираются напасть на побережье Галлии, прикрываемое эскадрой. В том числе и отрядом наварха. Который вместе с половиной флота отправили на поиски варварских кораблей. Если удастся перехватить их в море и потопить часть огнем бомбард, остальные скорее всего откажутся от своей затеи.

Конечно, наварх не думал, что ему повезет найти кораблики варваров с Океане без благословения богов. Он слишком велик для этого. Но если вдруг Фортуна взглянет на него благосклонно и никто из богов не будет против… И надежда на милость богов, как понял вдруг Тимотей, его не подвела. Поскольку доносившиеся откуда-то издалека, где у самого горизонта мельтешило нечто непонятное, раскаты грома не могли быть ни чем иным, как пальбой из бомбард. Значит, кто-то из его соратников уже нашел корабли пиратов. Теперь оставалось помочь и разделить вместе с ним заслуженные почести.

— Передать всем бортам!. Поднять все паруса! — крикнул Тимотей контуберналу, который стоял рядом. — Баллистариям занять места по боевому расчету! Либурнариев на палубу!

Контубернал бросился на корму, откуда вахтенный отсемафорил приказы флажками на идущие за флагманом корабли. Четверка вооруженных бомбардами куттера, идущие практически по ветру и поднявшие все паруса, быстро набрали скорость. Схватка все приближалась и наконец ситуацию можно было оценить, глядя в подзорную трубу. Два необычного силуэта, но явно римских корабля, отбивались редкими залпами бомбард от пытавшихся взять их на абордаж варварских судов. И тем и другим мешал маневрировать ветер, но варвары ловко пользовались веслами, быстро, хотя и ненадолго, набирая скорость. Которых на больших римских кораблях конечно не было, а маневрирование против ветра не позволяло капитанам римских кораблей набрать достаточно большую скорость. Оторваться от погони у них пока не получалось. К радости наварха и экипажей его кораблей, появившихся неожиданно для увлеченных погоней пиратов. Награда за разгром набега, обещанная префектом Брутом, сама падала им в руки…

А дебрях за Альбой в этот же день случилось одно событие, которое осталась известной только «узкому кругу ограниченных лиц». Но его воздействие на историю оказалось намного больше его известности. Началось все с выхода контубернии Сиротской Центурии в поиск по лесам за Альбой. Не первый и как они надеялись, не в последний раз. В новых, удобных для хождения по лесу доспехах-бригантинах, выкрашенных в оттенки зеленого, с нашитыми на внешней стороне петличками для веток, они издали напоминали лесных духов из германских сказаний. К тому же во время поиска «лесовики» обычно красили лицо, чем еще больше напоминали леших. Отчего среди германских племен широко распространились слухи о римских колдунах, сумевших приручить и натравить на несчастных германцев злых леших. То, что «лешие» появлялись обычно в ответ на набеги «непримиримых», резавших не только римлян, но и согласных с их властью германцев, естественно никто не вспоминал.

Вот и сейчас контуберний «лесовиков» отправился «за речку», чтобы посмотреть, что происходит на землях, занятых ушедшими за Альбу родами племени херусков. Как обычно, через Альбу переправились ночью, под видом плавающего по реке мусора. Отдохнули, спрятавшись в гуще ближайшего леса и двинулись на разведку на рассвете. И, пройдя несколько миль, неожиданно наткнулись на небольшую группу из полутора десятков германцев. Вот только римляне шли по чужой земле, внутренне готовые к любой неприятности. А херуски то ли собирались в набег, то ли готовились к охоте, но никаких неожиданностей не ждали. Поэтому неожиданное нападение хорошо восьмерки подготовленных воинов оказалось удачным. Уцелело и убежало всего двое подраненных германцев и, пока они добирались до ближайшей деревни, «сиротки» быстро дорезали недобитых раненых. Захватили, второпях, немного трофеев, включая висящие на паре самых богато одетых германцев ожерелья и бегом рванули назад. Понимая, что сейчас на них устроят облаву. Поскольку убили они, судя по ожерельям, вождя и его родственника или ближайшего советника. Поймать их, над отметить пытались. Даже устроили набег на римский берег Альбы. Успешно отбитый пограничными когортами римлян и их речным отрядом кораблей.

Так погиб Ариомер, молодой вождь «непримиримых» херусков, несостоявшийся отец Сегимера и Ингвиомера, так и не успевший стать дедом Арминия*…

* Арминий, сын Сегимера, вождь восставших германцев,

уничтоживших в 1 веке н. э. римские легионы

в знаменитой битве в Тевтобургском лесу

— Ящик… — повторил отец Кабани упавшим голосом. —

Это мы говорим, будто мы выдумываем.

На самом деле все давным-давно выдумано.

Кто-то давным-давно все выдумал, сложил все в ящик,

провертел в крышке дыру и ушел… Ушел спать…

Тогда что? Приходит отец Кабани, закрывает глаза,

с-сует руку в дыру.

— Отец Кабани посмотрел на свою руку.

— Х-хвать! Выдумал!

Я, говорит, это вот самое и выдумывал!..

А кто не верит, тот дурак… Сую руку — р-раз!..

* Янтарь, он же — Электрон, по-английски — Амбер.

Надеюсь намеки и прямые цитаты из книг заметят все

Остров Пандатерия* изменился за последнее время куда больше, чем близлежащий островок Навароне. Тот уже давно попал в руки военного флота, охранялся строго и пугал случайных путников то громом среди ясного неба, то внезапным появлением охранных галер.

* Пандатерия — ныне Вентотене,

остров в Тирренском море,

в архипелаге Понцийских островов.

Пандатерию же ранее населяли обычные семьи рыбаков и крестьян. Кроме ловли, рыбу на них еще и разводили в нескольких больших садках, построенных у берега. Теперь же все они переехали с острова либо в Неаполь, либо на остров Понтия. Причем дукс флота оплатил им и переезд и покупку жилья по римским ценам. В результате большинство переселенцев стало жить немного богаче, чем раньше. Недовольных переселением поэтому оказалось совсем немного. В основном ворчали старики, недовольные сменой привычной жизни. Но и они дальше ворчания не заходили.

Между тем, дукс флота, получив в свое распоряжение еще один остров, решил не скупиться. И на выделенные им из своего «кошелька», и полученные из казны республики деньги на острове началось грандиозное строительство. Строили настолько много что суда со строителями, едой, вином и стройматериалами шли к берегам острова непрерывным потоком. Зато уже через год Навароне освободился от всех прежних работников, переехавших на Пандатерию. Где за высокими каменными стенами расположилось сразу несколько фабрик. О продукции которых ходили только слухи среди жителей островов и Неаполя. Ее вывозили прямо в Мизенум и Остию только судами военного флота или принадлежащими лично императорской семье.

Многочисленные шпионы сопредельных стран отдали бы правую руку за то, чтобы посмотреть на грузы этих корабликов. Но пока никому провернуть такой фокус не удавалось. Впрочем, как и не удавалось попасть на Пандатерию или Навароне. Но они упорно лезли в этот район, привлекаемые слухами, словно мотыльки огнем светильника. И сгорали точно так же, постоянно прореживаемые Тайной Службой. Конечно, полностью избежать утечек не удалось, все, кого это интересовало, уже знали, что здесь, на островах, изготавливают те самые бомбарды и необходимую для их работы субстанцию, тот самый горючий и взрывающийся прах. Но таким оригинальным способом удалось укрыть от излишнего любопытства пороховой завод на Сицилии и две мастерские по отливке бомбард, на Сицилии и в Испании.

В общем, кроме основного своего назначения, фабрики Пандатерии еще и служили, так сказать, противошпионскими объектами. К тому же увеличили население островов за счет работников и охраняющих их эскадр флота. Команды которых с удовольствием тратили жалование в торговых и развлекательных заведениях островов и Неаполя. Что местные трактирщики, торговцы и владельцы лупанариев-борделей только приветствовали. Впрочем, пролившийся на эту местность золотой дождь почувствовали практически все жители. Те же рыбаки теперь легко продавали улов как трактирщикам, так и флотским фрументариям, ремесленники получали заказы на ремонты и изготовление разных необходимых в жизни мелочей… Жизнь кипела.

И только Навароне оставался по-прежнему загадочно молчали, поглощая все, что привозили ему на судах и ничего не отправляя на материк. Вот только почему-то флагманская галера Мизенского флота заходила в его гавань не реже чем раз в два месяца.

Сейчас она вновь стояла у причала. А ее пассажиры — дукс флота и сам император Публий Лицинийи Красс ходили по помещениям того, что гений Луция называл загадочным словом «Нии». Сопровождал их типичный азиатский грек, носивший громкое звание «префект натурфилософов» и имя Эуклид из Милета.

— … Здесь также много женщин, как я заметил, — негромко сказал Публий, обращаясь к Луцию. — И египтян.

— Как и на заводах, — подтвердил Луций. — Как я уже докладывал, они легче приспосабливаются к монотонным работам. А на требующих особой аккуратности — самыми лучшими работниками оказываются именно женщины.

Но тут разговор прервался, ибо они подошли к лесенке, ведущей в неглубокий, но темный полуподвал. Сопровождающие либурнарии зажгли факелы и в их свете император и дукс увидели грубовато сделанную машину.

На первый взгляд она годилась лишь для пыток пленников. Ось, служившая валом, с помощью блоков и ремней соединялась с приводом, напоминавшим новомодный корабельный штурвал с рукоятками. На оси рядом друг с другом сидели четыре небольших колеса. Их толстые ободы из железа были изрезаны бороздами, которые поддерживали бесчисленное множество «птичьих гнезд» из медной проволоки. Публий заметил, что колеса не касаются поверхности и поэтому могут свободно вращаться. Напротив колес размещались неподвижные железные бруски, словно тормоза, однако с колесами они не соприкасались. На бруски тоже была намотана проволока.

Трое мускулистых рабов стояли наготове у рукояток привода, еще один сидел у непонятной штуковины, напоминающей подставку с двумя черными стержнями и винтом, изменявшим расстояние между ними. Кроме них, у машины расположился еще один грек, в данный момент подливавший масло в просверленные

— Это — угольные стержни, — объяснил Эуклид. — Мы пока не решили, как назвать…

— Мой гений подсказывает, что это приспособление можно назвать «дуговой лампой», — перебил его Луций. — Как она работает, покажите.

— О, работает она просто прекрасно. Ее свет ярче тысячи светильников, — ответил восхищенный Эуклид. Публий недоверчиво хмыкнул. Эуклид махнул рукой.

Раб, следящий за «дуговой лампой», натянул маску из зачерненного пергамента, чтобы защитить глаза, а затем на ощупь нашел рукоятку включения лампы и ее винт. Рабы напряглись и начали раскручивать колесо штурвала. Оси заскрипели и застонали. Машина начала вращаться, ее негромкое жужжание превратилось в стон. Затем, когда рабы напрягли все силы, кряхтя от натуги, усилилось до визга. Страж машины с тревогой следил за тем, как спицы колеса расплываются от скорости.

— Да будет свет! — крикнул Эуклид. Раб лампы нажал рычаг и слегка довернул регулировочный винт. Раздалось резкое «пффф!» и полуподвал затопил ослепительный свет, затмивший свет факелов…