Таэн

Родер Брухо, который запомнился Магну как учтивый и серьёзный мужчина с внимательным и умным взглядом, немного смешной в своих одеяниях Хранителя. Он никогда не вызывал у других Хранителей Престола Пустого и Хранимого особенных эмоций — и, возможно, именно поэтому стал Регентом. Фигура компромиссная. И, пожалуй, наименее опасная.

Его не боялись, но опасались — зная, что род Брухо мстителен, хотя и не черезчур. С ними всегда можно договориться.

Это… и ещё, пожалуй, богатое поместье для Ин да Орс, два корабля в подарок Пилларам и несколько других подарков — от души, но с условием правильного голосования… Ничего не предвещало беды.

За прошедшие два года многое изменилось. Родер сменил красные одеяния Хранителя на белое платье Регента. В отличие от своего предшественника, он любил роскошь — и символы Императора, отлитые из золота, висели на золотых же цепях, опоясывали его и свисали с ткани густо, будто он боялся, что если оставит хоть один золотой слиток в сокровищнице — его тут же украдут.

Родер оказался хуже, чем просто плохим Регентом. Он оказался хорошим Регентом. Благодаря его уму и красноречию всё больше городов вокруг Таэна склонялись к Культу Императора, превращая храмы местных богов в храмы Императора.

Конечно, не всегда получалось сделать это лишь добрыми уговорами. Тут на помощь приходила армия Регента, выставляемая благородными домами Таэна и подконтрольными ему обширными окрестностями, с Ревнителями впереди и ведомая «племянником» — Койраносом Брухо.

Так было первое время.

Вот только вскоре благородные Семьи Таэна с удивлением стали замечать, что всё чаще земли и городки присоединяются не столько к Культу, или даже к Таэну, сколько становятся частными владениями семьи Брухо.

Подобная наглость, разумеется, не осталась без ответа. Великие Семьи отозвали свои войска. К несчастью, остались те, кто был готов рисковать жизнью за деньги и добычу. И таких оказалось немало.

А потом на трёх кораблях прибыли всадники из Королевства Фрей. Когда и как Койранос успел съездить в Иль-де-Фрей и испросить помощи у Короля — никто не понял. Но он не только сделал это, он ещё и получил её.

Пока Родер удерживал власть в Таэне, ловко, как горшечник, не давая Хранителям развалиться на фракции, то создавая свои, то усиливая Ин да Орс, то Пилларов, — пока Таэн погрязал в интригах и алчности, Койранос собирал себе…

Герцогство?

Родер был умнее многих. Но даже он не придавал этому особого значения. Принять титул и завоевать земли на юге от имени Короля, как его герцог, — условие, которое поставил Король Фрей. Иначе он не давал войска и деньги.

Что ж, почему бы и не сказать «да»? Пусть называет хоть сапогом — лишь бы на ногу натягивал.

Однако, как это обычно бывает с большими делами, удачное начало лишь означало, что просто не все нюансы были учтены.

Родер сидел в своём имении и слушал главу своей сети шпионов. Одного из них. За спинкой его высокого резного кресла стоял Койранос — в чёрном бархате, с оружием, украшенным лишь сдержанным серебром.

— А прошлой неделей в борделе, что под Расколотым мостом, шлюхи похвалялись, что не дадут никому, кто хоть раз служил Брухо. И все присутствующие горячо это поддержали…

— Я должен слушать этот бред? — прошипел Койранос.

Он был недоволен. Его ждали дела. Война на юге, даже с рыцарями Короля, шла трудно. Многие городки и древние рода с замками пытались сопротивляться. Объединиться и дать отпор у них пока не получалось, но пять портовых городов юга Регентства, чувствуя угрозу, нехотя и скупо оказывали помощь оружием и деньгами тем, кто сражался с Койраносом. И щедро сыпали обещаниями её. Городки, что раньше открывали ворота, вдруг восставали и грабили купцов Таэна, уже заплативших отступные Брухо. Замки, чьи сеньоры принесли присягу верности Койраносу, внезапно оказывались враждебны, и их ворота — заперты. Приходилось оставлять гарнизоны. Но и это не гарантировало от бунтов: капо-наёмники вдруг решили, что могут сами стать сеньорами.

Впрочем, с этим Койранос справился мастерски. Сделав вид, что согласен и хочет лишь уточнить детали и вытребовать уступки, он собрал их в одном месте — и убил всех.

Родер гордился сыном. Но сейчас поморщился. Терпения Койраносу действительно не хватало.

— А потом благородный всадник, которого некоторые назвали Гаэрн, встал и сказал, что недолго уже Брухо осталось сидеть у Трона. И что скоро с ними поквитаются за всё. И поклялся в том именем Императора. Проследив за ним, мы узнали, что этот человек обретается в одном из замков Ин да Орс — и покинул его той ночью тайно, чтобы повстречаться с женщинами…

— Достаточно, — махнул рукой Родер. — Иди.

Они остались одни.

Если не считать двух благородных рыцарей, нанятых в Железной Империи, у одного входа, и двух — из Королевства Фрей — у другого.

Когда-то зиявшее провалами окно было забрано радужно-переливчатым отвинским стеклом. Маленькие, размером чуть больше блюда окошки в широких резных рамах, сложенные как пчелиные соты. И хоть это стоило бочонок золота и выглядело красиво — света через такие окна проникало мало.

Поэтому рядом с креслом Родера стояли огромные канделябры на двадцать пять свечей каждый. А перед ним — треножник, в котором тлели угли: хоть зима в этом году была мягкой, огромное помещение с высокими потолками оставалось холодным даже в жаркое лето.

— Великие Семьи тайно собирают убийц и неудачников, чтобы те умирали за них, — сказал Койранос. — Как обычно.

— Да. Только вот в этот раз они говорят этим людям, для чего именно их собирают, — ответил Родер.

Оба Брухо замолчали. Это была лишь ещё одна строка в длинном свитке — свитке, где рассказывалось о зреющем заговоре. Брухо не успели. Дали врагам время опомниться. И скоро с ними поступят так, как в Таэне поступают с выскочками. Выдёрнут как сорняк.

— Что мы будем делать, отец? — наконец сказал Койранос. — Ты ведь уже придумал, иначе не призвал бы меня.

— Я думал, Ин да Орс и Пиллар никогда не смогут объединиться. Я забыл, что у них просто не было общего врага. Теперь этот враг — мы. Что бы ты сделал на моём месте, Койранос?

— Ты хочешь, чтобы я отправился за помощью к Королю? — Койранос хмыкнул. — Не думаю, что…

— Нет, — резко ответил Родер. Мальчику ещё слишком многому надо научиться. Впрочем, урок можно дать прямо сейчас. Время терпит. — Именно потому они и объединились. С поддержкой Короля они чуют в нас силу. К тому же, я хочу долго мира. Баланса. На поколения. Стать частью Таэна.

Родер помолчал, бросив взгляд на телохранителей. Те стояли достаточно далеко, чтобы не слышать, но он всё же поманил сына и понизил голос почти до шёпота.

— Нам всем нужен общий враг.

Койранос понимающе кивнул:

— Магн Итвис? Хоть он и принял шапку Хранителя, но вопиюще пренебрегает своими обязанностями… К тому же он, как говорят, готовит вторжение в Луминаре.

Родер хмыкнул. Магн Итвис посадил своего человека в замок Мерц, и это действительно ранило Пилларов, а Ин да Орс давно поддерживали Инобал и он рушил им планы. Но это было не то.

— Слишком мелкий враг. Недостаточный. Нам нужен кто-то, кто бы действительно пугал, — покачал головой Родер.

— Золотой Император? — с недоумением спросил Койранос.

— Слишком долго мы пугали всех им. Теперь это почти детская страшилка. К тому же, как я слышал, со смертью последнего они до сих пор не могут определиться с новым.

Койранос кивнул. Он всегда интересовался Золотой Империей. Не удержавшись, он блеснул знаниями:

— Кровопийцы живут слишком долго. Для них десятилетия междуцарствия — как для нас пара дней. Правда, за это время они истребляют друг друга с завидной скоростью. Предыдущий Золотой Император был в очереди на наследование сотым. Все остальные претенденты убиты, не всегда им. Некоторые даже успели поправить несколько лет…

Родер поднял руку, прерывая. Койранос мог говорить о Золотой Империи долго, и Родер даже иногда с удовольствием слушал, но сейчас ему нужно было не это.

— Значит, не он. Тогда… В Железной Империи уже сто лет нет Императора… Остается лишь Король Королевства Фрей, — Койранос на секунду задумался. — Я не понимаю, отец.

Да, Король — страшный враг. Но все привыкли, что он далеко. И это проблемы Варры или, в худшем случае, Караэна. Слишком далеко.

— Герцог, — сказал Родер. — Король наградил тебя титулом герцога. Знаешь ли ты, что это значит?

Койранос поморщился.

— Я принёс ему клятву. Как рыцарь — сеньору.

— Да. Но ты ведь не исполняешь её, не так ли? — Родер ухмыльнулся. — Не говоришь от имени Короля, не отсылаешь ему часть добычи.

— Как ты и просил, — тихо ответил Койранос, покосившись на рыцарей Иль-де-Фрей.

— Последнее время я опасаюсь за свою жизнь, — сказал Родер. — И потому всё чаще остаюсь в этом имении. Вот уже месяц, как Хранитель Джуллар Ровейр исполняет за меня ежеутреннюю молитву Императору на Площади Благодати.

— Почему? — поразился Койранос.

Джуллар Ровейр был старым врагом Родера Брухо. Когда-то он был с женщиной, что стала матерью Койраноса. Увы, такие обстоятельства знакомства не забываются — и потому, само собой, получалось, что Джуллар Ровейр всегда был в оппозиции к Брухо.

— Он ведь… — Койранос запнулся. Но потом вывернулся: — Напыщенный идиот.

— Нет. Он не дурак. Но самовлюблён, почти как ты. И оттого управляем. Я знал, что древняя магия Площади Благодати вскружит ему голову. Он решит, что он больше, чем есть на самом деле. И он так решил. Он уже оскорбил прилюдно меня, твоего брата, тебя, твою сестру. Напугай его. Можешь напасть на его людей. Только не убивай его самого.

— Ему благоволят Пиллар. Или сейчас уже Ин да Орс? — с сомнением произнёс Койранос.

— И те, и те. Но сейчас они не вступятся. Они не готовы. Они просто запишут это в наш счёт.

— Тогда зачем? — Койранос спросил прямо. Общение с солдатами делает людей прямолинейнее. И глупее.

Родер вдохнул.

— Мои люди в его окружении уже давно и долго объясняют ему, что в Королевстве очень трепетно относятся к клятвам. И Король Иль-де-Фрей — само воплощение чести. Достаточно лишь пары слов, и он отвернётся от тебя, Койранос. И даже решит покарать. Представляешь, как это заманчиво — выбить из-под нас единственную опору?

Койранос задумался.

— Ты хочешь заставить его бежать в Иль-де-Фрей, чтобы… чтобы он поливал там грязью нас?

— О, после стольких лет практики он делает это блестяще. Ты бы слышал, как он убедительно рассказывает, что я сплю с твоей сестрой — моей дочерью, — а ты убил своего старшего брата. Королю понравится, — Родер не удержал короткого смешка.

— Он будет в ярости, — Койранос побледнел. Будто испугался. Даже перебил отца, забывшись от волнения. — Отец, ты не видел это существо. Он… он не человек. Он в самом деле скорее воплощение идеи…

— Чести и благородства. И оттого он легко предсказуем, — закончил Родер.

Койранос всё же вырос. Он замолчал, задумавшись.

— И он вторгнется в Регентство, — наконец сказал Койранос. — Но вряд ли только затем, чтобы покарать меня. Слишком мелко. Сместить Регента? Захватить земли? Привести местных сеньоров к присяге?

— И провозгласить себя Императором, сделав Регентство частью Королевства. Ты ведь и сам слышал такие разговоры при королевском дворе, — кивнул Родер.

— И тогда у нас будет страшный враг. У всех нас, — Койранос задумался. — Не пытаемся ли мы спастись от паводка, копая яму, отец?

Родер задумался. Койранос прав. Игра была очень опасна. Он ещё раз взвесил все «за» и «против».

— Пока я не вижу другого выхода, сын. Главное — его приведём не мы. Мы же станем теми, вокруг кого естественным образом сплотятся остальные. Люди склонны возлагать надежды на других в часы большой нужды. Как утопающий хватается даже за тонкий молодой тростник. Нам достаточно лишь оказаться рядом и казаться чуть надёжнее остальных.

Балдгар находился в удобном проходе между цепочкой то ли обрывистых холмов, то ли низких гор, тянущихся от гор в середине Регентства через всё Луминаре к побережью. Я однажды обходил его и прошел путь по предгорьям, но я был в составе чисто конного отряда, и сам видел — по дорогам предгорья даже лошадям бывало трудно пройти, телегу уж точно не протащить. Поэтому Балдгар седлал единственный торговый сухопутный путь из Таэна и Юга Регентства в Долину Караэна, и я логично ожидал, что чем ближе мы к Балдгару, тем богаче будет местность. Как в Караэне: перекрёсток торговых путей, всё такое.

Но логика оказалась несколько иной. Чем ближе мы приближались к могучему замку, тем хуже становились деревушки. Одновременно исчезали и стены вокруг них. Домишки всё мельчали, пока не превратились в халупы, лишённые всякого подворья, стоящие рядом с клочками обрабатываемой земли.

«Всё украдено до нас», — ляпнул я, увидев окрестности Балдгара, и теперь это, похоже, стало унылым девизом моей армии.

Унылым — потому что последнее время всё идёт… да нормально идёт. Так, мелочи жизни. У меня вырезали ещё одну бранкотту. Надо отдать должное парням — тем, которые с оружием и в какой-никакой броне. Все же Караэнцы создали школу пехоты. С поправкой на местные условия. Люди в самой дешевой броне и с оружием в руках уже не были просто толпой. Они были толпой которая в общих чертах знала, что делать в сложных жизненных ситуациях. Воины новой бранкотты попали в засаду, но сумели отпинаться и организованно, смело и решительно убежать в ближайшее поселение со стеной, потеряв всего человек двадцать, большую часть копий и все щиты. А вот обоз, да… вырезали почти весь. Подобная гнусная жестокость объяснялась просто — среди нападавших было много неблагородных. Даже маркитанток затыкали сразу копьями, не став тыкать ничем другим.

Некоторым обозничим выпускали кишки и разматывали по грязи, некоторым отрезали всё выступающее.

С другой стороны, действительно основательное зверство требует времени. И напавшие сильно завозились — почти до вечера. В общем, весть о том, что пехтурню режут, прошлась по долине, и шустрящие в округе конные копья — те, кто вроде как за меня, — отвлеклись от дел насущных. А именно: от грабежа, но без таких уж зверств. И сосредоточились неподалёку от обоза. Тем более, что большая часть обоза была их собственностью. Там же случился отряд Роннель. И, на правах Великой Семьи, они возглавили атаку.

Как говорят, перед этим рыцари Роннель собрались отдельно, написали на бумаге заклинания, что отводят магию, раздали, сволочи такие, только своим — и повели всех в атаку.

Я в это не верил. Нет, в то, что Роннель может что-то такое написать, что даже вода перед ними расступится — да, верил. Сам видел. Вот только дело в том, что Роннель не прислал с моим войском никого из своих. Их предводителем был лошадиномордый северянин с жутким акцентом, хотя мне было диковато видеть на нём цельную кирасу и нормальный, сложной формы шлем с забралом вместо их брони из небольших железных пластин поверх кольчуги и ведрообразного шлема. От Роннель в нём был только плащ: грязно-красный, изображающий пурпур, и жёлтые нитки, изображающие золото, которыми была вышита змея, кусающая хвост.

С ним ещё рыцарей пять со своими конными отрядами. Такие же наёмники. Эти двадцать всадников составляли костяк отряда Роннель, и рядом с ними крутились ещё примерно столько же явно караэнских рыцарей, которые часто менялись — видимо, вассалы Роннель. Похоже, знаменитая своим ответственным отношением к соблюдению договоров семья прогоняла через мою заварушку возможно большее число своих вассалов, чтобы набрались опыта. Но суть в том, что создавать именно такие могущественные заклинания, которые и делали семьи Великими, у них было просто некому.

Но, как это принято в Караэне, эту стычку раздули до размеров немаленькой битвы. Впрочем, учитывая, что счёт на трупы и с нашей, и с вражеской стороны пошёл на сотни — напавшие были плохо вооружены, очень неопытны, быстро сломались и побежали превратившись в легкую добычу для всадников — то по меркам Караэна это и в самом деле был почти легендарный замес. В дни молодости отца Магна, когда в Караэне Ткачи сошлись с Пивоварами по-серьёзному, они раз в пять лет такое устраивали, не чаще.

С тех пор было всего пару раз, да и то только с моим участием. Но я не против, что этот раз пропустил — всегда бы так.

А пропустил я по той простой причине, что в какой-то момент потерял концентрацию. Мы слишком долго стояли на месте. Мягкая зима пошла к концу, установилась плюсовая температура — по моим ощущениям, примерно градусов пять тепла. А может и больше. Снег растаял. Даже земля высохла. И я рванул вперёд вместе с долгобородами, Стражей Караэна и бранкоттой Красноруких. Мы остановились в окрестностях Балдгара, чтобы дождаться остальных… Напрасно. Мы прошли за пару дней километров сорок, не больше. А вот остальные бранкотты добирались до нас три дня, и похоже, некоторым потребуется ещё пара.

Они не то что медленно добирались — они так медленно тащились, что если бы они пошли еще чуть медленнее, то стали бы двигаться назад. В принципе, винить их особенно нельзя: сами люди шли нормально, умудряясь успешно разграблять дома в радиусе километров десяти. Унося практически всё. Я видел даже, что сорвали кожаные петли с двери. Да и сам дверь потом унесли. Может лагерь разбить, или на дрова.

В вот безобразно распухший обоз тормозил их ужасно.

Я слышал, что у двигателей есть моторесурс. Что же, у телег он тоже есть. Они вдруг массово стали выходить из строя. Ломались оси и колёса, они просто разваливались. Их надо было чинить, и они загораживали дорогу. С тягловыми животными тоже было не очень — Лошади массово начали слабеть, болеть и умирать. Быки оказались слишком медленными. И если передняя повозка, запряжённая быками, шла медленно, то двадцатая за ней вообще не шла.

Вот такая особенность. Многоопытный Леонхарт, как, впрочем, и все остальные в моей личной «колонне», купировал это максимальным сокращением количества обоза. А еще поиском и движением по параллельными дорогами, или просто широким фронтом прямо по полям. Но и тут бранкотты обвинить было не в чем — такие огромные обозы у них появились потому, что к ним просто прибились повозки и телеги многочисленных всадников.

Просто долбанное переселение народов. Мне иногда казалось, что на одного вооружённого пехотинца приходилось человек пять обозных слуг. Я искренне подозревал, что моя «армия» при формальной численности примерно в тысячу пеших и около пятисот конных насчитывала минимум пять тысяч едоков. Ладно, поменьше. Но не меньше трёх. И двигать эту массу становилось всё труднее.

Но это, в основном, были все сложности. Городки покрупнее открывали ворота в надежде, что их не будут грабить. Я оставлял там пару рыцарей с их отрядами из своих вассалов из-под Бурелома или человек двадцать из бранкотты поблизости — и шёл дальше. Это, кстати, становилось проблемой: таких городков набралось уже десятка полтора, и я начинал опасаться, что у меня не хватит людей оккупировать всю область.

С другой стороны, меня посетили делегаты от вассалов Инобал.

Инобал были эффективными менеджерами, поэтому все земли вокруг их замка ими эффективно использовались. И там не было никого, кроме их полукрепостных-арендаторов. Которые, разумеется, воевать не подписывались. Да и не умели. В основном вассалы Инобал жили в замках вдоль Башенной реки и в предгорьях — слишком далеко и трудно добраться, чтобы правильно их освоить. Вот из предгорий и появился отряд всадников, которые ехали с поднятой ладонью вверх правой рукой.

Послов возглавляли два старых знакомца — братья-близнецы, с которыми мы вместе сражались против нежити на Древнем Тракте. Хороший выбор послов. Во-первых, такое прошлое сближает — я и в самом деле был рад их видеть. Во-вторых, побывав в той заварушке, они достаточно серьёзно подтянули свой авторитет, чтобы говорить от имени многих.

Мы с ними выпили, поорали песни, погрустили о Сперате. Отлично, в общем, провели время. И они убыли, оставив меня в твёрдой убеждённости, что вассалы Инобал не придут к нему на помощь. Если, конечно, мои ребята не перейдут некоторые границы.

С границами тут было мутно, поэтому они остались условными. Не под запись, мы сошлись на том, что я не велю своим людям приближаться к предгорьям. А с теми, кто всё-таки приблизился, пусть местные сами разбираются.

Раз в неделю к нам прилетал Аврелиан. В толстой кожаной одежде, с очками из костяных пластинок, как у народов севера, и, внезапно, шапкой как у ведьмы. Дело в том, что деятели из Универа постепенно довели Небесного Зверя до почти привычного им вида верхового животного, и летать, сидя практически в седле, было ужасно холодно. И, как говорил Аврелиан, с облаков постоянно капает. Поэтому широкие поля. А остроконечный колпак — потому что маленькая шапка несолидно, но форму диктует сопротивление воздуха. Я даже на секунду задумался, нет ли в историях про ведьм толики правды. Действительно — аэродинамическая форма шляпы…

Небесный Змей продолжал дорабатываться. Скульптура из дерева и бронзы, гладкая, вычурная, как будто её вырезал не плотник, а нарисовал художник с особой формы шизофрении. Как же это называется… Талант? Крылья складывались как у птиц — ажурные конструкции, составленные из бронзовых «перьев», каждая с выгравированными магическими печатями, создающими подъемную силу. На солнце эти крылья вспыхивали золотым, будто внутри крылось пламя. А знаки в моем зрении тлели синевой.

Ноги у Змея были складные, тоже явно подсмотренные у хищной птицы: четыре бронзовых пальца с деревянными суставами, чтобы он мог садиться на любую неровную поверхность — хоть на камни, хоть на пашню. На груди — золотые украшения: спирали, завитки, знак Университета, тонкая резьба, похожая на чешую.

Когда он расправлял крылья, бронза звонко щёлкала, поднимался ветер, разнося терпкий, цветочный запах алхимических зелий омывающих печати. Забавно, что люди смотрели на него с восхищением, без опасения — магия магией, а красивая машина всегда внушает доверие.

Аврелиан сначала выполнял функции разведки. Впрочем, разведка была из него такая себе — отряд, напавший на обоз, он не заметил. Но уверял, что армии Инобал рядом нет. Полетал над замком Аста — и ничего толком не разглядел. Высоко, далеко… да и видимость тут, похоже, работает иначе, чем в моём мире. Единственное, на что его хватило, довольно грубо набросать план замка.

Поэтому я плюнул и стал его периодически гонять в Караэн с почтой. И это сразу стало очень полезно.

Вся эта возня с Астом Инобал меня всё больше раздражала. Долгие марафоны определённо не моё. Я работал на азарте и кураже. Удар, ещё удар — победа или смерть. А не вот это вот всё.

К тому же, поговорив с пленными из того отряда, что вырезал один из моих обозов, я увидел неприятные признаки дубины народной войны. Если плененные рыцари молчали и не отсвечивали, то некий зажиточный крестьянин, или горожанин, вдруг разразился речью, где обещал:

«Бойся своей тени, убийца сестры и тиран Караэна. Не спасёт тебя ни колдовство, ни демоны, ни подлость. Каждый день и каждый час взывают к мести кровь Иваля, и пока жив хоть один из нас, будут падать в грязь трупы твоих людей каждый день и час, пока не падёшь и ты сам».

После справки у присутствующих выяснилось, что Иваль — это крохотный городок, который взяли Вирак с приблудившимися ещё в самом начале. Вирак вообще старательно избегали меня. Что-то у них там в Ивале не заладилось: они его сожгли и захватили другой городок. Похоже, в этот раз все срослось. Сейчас они основательно там обосновавшись и занявшись плотно грабежом окрестностей, толком не отойдя даже от моста через Башенную реку — и благородной войной с местными сеньорами, с вызовами на поединки и групповыми схватками, всё очень достойно. Для благородных, разумеется. Тем, кому не повезло родиться в семье людей благородных, на благородное отношение рассчитывать не приходилось.

Я искренне сказал этому человеку, что не я начал эту войну. Но он, разумеется, не понял. Да и я не вполне прав. Это дело между мной и Астом Инобалом. Но я своим вторжением втянул в это дело тысячи других. Аст, конечно, давно мне не опасен. Он просто тень — его можно даже не замечать. Но я уже знал: если эта тварь получит возможность, кинжал в руки, то способна на любую подлость.

Пока я думал, что ответить, горожанина немного помяли, чтобы привить социальные нормы вежливости, но я остановил Дуката, который больше всех старался. И, преодолевая желание искренне извиниться перед человеком, у которого моя война отняла многое, если не всё, сказал:

— Я не терплю лишней крови, — и, уже громче: — И потому каждый, кто не сопротивляется, не должен быть убит.

Мне очень хотелось добавить что-то вроде «под моей защитой», но я знал, что это было бы ошибкой. Не в этом мире, где иногда слова обязывают больше чем бумажные договоры в моем. Это невозможно. Грабить ведь всё равно будут. Это как война в моем мире, на которой попытаться запретить убивать. Тут это не просто часть войны, это её основная составляющая. Можно обойтись без битв, даже без убийств, но смысл именно в том, чтобы взять кучу добра. Люди вкладываются в инструменты, поднимают квалификацию, перенимают компетенции, ради прибыли. И они будут эту прибыль извлекать, ведь смысл в этом, на самом деле, а не в моих личных проблемах. Просто теперь это будет вопреки моей воле. А люди быстро привыкнут, что меня слушать не обязательно. Но даже такое моё благое пожелание, в некоторых обстоятельствах, вполне может спасти много жизней. По крайней мере, хоть кто-то откупится.

Велев увести пленных и кормить тех, кто будет работать, и не кормить тех, кто откажется — это очевидно касалось тех, кто не мог заплатить за себя выкуп — я устроился на походном стуле. Пока слуги готовили обед, я вскрыл первое письмо.

Мой сеньор,

Пишу кратко, пока Серебряная Палата отвлеклась на обсуждение новых ставок на зерно и очередной жалобы на пивоваров.

Вам поступают просьбы от малых городов во владениях Инобал вступить под ваше покровительство. Я настоятельно прошу — не принимайте их в союзники Караэна. Как и под свой стяг. Не сейчас.

Люди опасаются того, чего не понимают. Любые требования, выходящие за рамки привычного, они будут воспринимать как унижение и принуждение. Если вы возьмёте их сыновей под копьё, они отдадут их с ненавистью. И через год-другой вы получите не союзников, а врагов, ждущих удобного момента.

Предложите им простое: сделку. Выплату. Компенсацию за безопасность.

Деньги — язык, который все знают. Когда они платят, они чувствуют, что покупают себе жизнь. И как бы ни была плоха цена, раз она уплачена — они станут сами доказывать, что сделка была правильной. Это сводит мятежи к минимуму.

Важно только одно: чтобы они верили, что именно покупают. И что при желании могут купить больше.

Я подготовлю для вас форму соглашения. Продержите эти города в подвешенном состоянии — тогда они будут покорнее, чем если бы стали вашими союзниками.

С уважением, ваш преданный слуга Вокула.

Я машинально кивнул, будто выслушал его доклад. Эти письма не шифровались. Не было смысла, Небесный Змей летел пару часов. Но Вокула с врожденной осторожностью упоминал о продвижении наших планах по дискредитации Маделар вскользь и полунамеком. Он приплел пивоваров, которые были совершенно разгромлены и сейчас заняли нишу частной милиции, но ничего не сказал о Маделар, упомянув лишь зерно. Зерно — это не просто товар. В Караэне зерно — это валюта, повод для войны и способ держать кого угодно за горло. Раз они опять о зерне спорят — значит, что-то у нас в долине идёт совсем не так. Как я и ожидал.

Кстати о Маделар. Маделар полностью провалили снабжение. Красавцы. Можно было бы удивиться, но я чуть лучше их узнал их за это время. Похоже, удивляться нечему. Я перепутал их с частной семейной фирмой моего мира. А они больше похоже на этническую банду, организованную по семейному признаку.

К счастью, у местных оказались запасы. Часть мы разграбили — в меру необходимости, без лишнего. Просто потому, что нет грузовиков и поездов, с собой трудно много унести. Но можно увести, и потому вместе с обозами гнали отары овец. Часть местные сами начали выдавать по необходимости, когда поняли, что мы тут не просто мимо проходим, а прям всерьез и надолго.

И это… чертовски удобно.

Не просто «повезло», а удобно на уровне логистики. Словно перед моим маршем кто-то заранее организовал склады — по пути, с правильным шагом, через каждые пару дней. Потому как носимой еды и воды, как опытным путем выяснилось, на себе очень трудно унести больше чем дня на три. Особенно, если место на телеге уже занято чужим добром. У всадников еще лучше. Дикая вольница движимая единой целью быстро самоорганизовалась и уже давно мы приходим на все готовое, потому как кто-то подсуетился, выехал вперед и захватил овес для лошадей, зажарил баранов и теперь ждет своих на удобном для стоянке месте. За это он получает уважуху от всех четких пацанов.

И даже без моего вмешательства, все, и пешеходы и всадники не перестают ругать Маделар, которые говорили, что это все они возьмут на себя.

Маделар настолько тупые, что провалили всё, включая собственные же спекуляции, и никто из них не умеет думать дальше одной недели вперёд.

В следующем письме Фанго осторожно пересказывал слухи, что я, якобы приблизил к себе колдуна и пытками выведываю у него тайны сношения с демонами. Мда. Это они о Зартане. Минусы быть человеком заметным. Любое твое действие немедленно обрастает ужасными слухами. Даже мужика спокойно попытать нельзя. Молва, кстати, в этот раз на удивление близка к правде. Наверное, пора навестить колдуна. Я дал ему пару дней настояться. Я не торопился переходить к действительно необратимым пыткам, поскольку так и не решил, как к нему относиться. Он мог быть полезен. И, раз его первый порыв был просто прийти ко мне в Караэн, возможно с ним можно сотрудничать. А он упрямился, таил информацию и просил гарантий.

Говорят, у финиша открывается второе дыхание. Это работает только для тех, кто смог до финиша добежать. И я смог. Ладно, уже привычно приходится себя одёргивать, манера держаться со всеми так, как будто ты лучше, накладывает отпечаток — я скорее тренер. Но мои всадники, не меньше пары сотен, моя пехота, сотен семь, и огромное число обозников доплелись, добрели до Балдгара.

Отстало чуть больше половины войска, но я рассчитывал и на худшее: в лагере у Башенного моста уже высадились две бранкотты — одна свежесобранная новыми и оттого очень ретивыми союзниками в Долине, одна опытная, присланная Джевалом из-под Селларе, — и сейчас должны идти сюда. Надеюсь, всё же, идя по разорённым местам, им придётся идти быстрее, и этот путь не займёт у них две недели.

Кроме того, ещё не меньше двух сотен были в лагере рядом с тем городком у перекрёстка.

Во времена студенчества я устроился на подработку разнорабочим. Строительная бригада, меняли и чинили колодцы. Чтобы до них добраться, иногда приходилось сколоть чуть ли не полметра старого асфальта — слоями за годы наложенного друг на друга. Как раз работа для человека с незаконченным высшим. С тех пор я не люблю физическую работу почти так же, как местные благородные люди. Зато верю в то, что человек с ломом способен на чудеса, если оплата сдельная.

Так вот, во время долбёжки я был собран и сосредоточен. Приходил домой, съедал ужин с добавкой и засыпал с пустой головой. А когда снова начал учиться — вдруг обнаружил, что при всей кажущейся интеллектуальности чистая учёба не выматывает настолько. Тогда я и подсел на подкасты, слушая их вместо сказок, часто засыпая на первых десятках минут. Среди прочих попадались мне и исторические.

Эти крохи знаний мало помогали мне в деле, поскольку с лихвой перекрывались практическим опытом Магна. Но всё же они давали больший масштаб понимания.

В мире Магна не было больших армий. Если только эти армии не везли с собой буквально дом. Как те же сорские пираты на своих кораблях. И хотя основная причина — очень трудно было бы убедить караэнцев выступить в бой, если им персонально ничего не угрожает, — на защиту побережья Долины это не их проблемы — были и другие: болезни.

Всю дорогу я отчаянно боялся, что начнётся эпидемия. Я помнил, как впечатлился подробностями, что английские лучники стреляли в благородных французских рыцарей, стоя без штанов, поскольку мучились от непрекращающейся диареи. И что, якобы, в средневековых армиях был в пять раз больше шанс умереть от боевого поноса, чем от ран. И потому я настойчиво и последовательно внедрял правила гигиены.

Что же — эти усилия привели к успеху. Отчасти мне повезло: многое в этом мире компенсировалось магией. После того как прямо на моих глазах на раскопках в болоте люди, как в самых мрачных моих представлениях о средневековье, чуть не вымерли от поноса, местные лекари подобрали хитрый отвар, который лечил «завороток кишок от гнилой воды». Я почти уверен что дело было не в нужных травках, а в алхимии исходящей от самих лекарей. Иногда я точно видел отблески магии на поверхности их густых отваров. А благодаря школе Вокулы этот опыт удалось масштабировать.

Кроме этого, моя попытка внедрения гигиены тоже увенчалась успехом. Я сразу понял, что действовать нужно по-средневековому — через религию. Если всадники были равнодушны к богам и куда сильнее чтили своих предков, то простолюдины, как и во всех мирах, могли надеяться только на бога. Лучше сразу на нескольких. До святых тут еще не додумались, поэтому они легко принимали новых. Это же логично, что если ты приходишь в новое место, то имеет смысл совершать ритуалы для местного бога. Мы же не платим налоги не в той стране, в которой живем.

Я пытался внедрить богиню Гигиену, однако она не прижилась. Ни в каком виде: ни как ипостась Великой Матери, ни как самостоятельный аспект Императора. Однако всё же нашлись достаточно фанатичные или угодливые люди, которые следили за выполнением моих вздорных пожеланий. И опытным путём вдруг выяснилось: руки, протёртые уксусом или хотя бы омытые в чистой воде после посещения отхожего места или перед едой — на выборке в сотню человек — действительно резко снижают количество мучающихся от живота. Драматически снижают.

А поскольку лекари берут деньги за свои услуги, да и умереть от поноса после пары недель мучений тоже входило в варианты, — то это прижилось. Хотя и было переосмыслено. Однажды я по просьбе Фрозена даровал статус самого младшего жреца его кашеварам — технически, будучи Хранителем, я имел на это право. И, поскольку именно кашевары очень быстро стали в старых бранкоттах своеобразными полусотниками, старшинами, завхозами и просто авторитетными людьми, то на них и упала, помимо остального, обязанность следить за гигиеной. И вскоре они, и без моего участия, стали еще и местными боевыми священниками, немедленно придумав себе отличительных знаков. Как оказалось, заставить людей без образования и привычке к подчинению привитой в школе очень трудно. Зато им легко задурить голову мутной историей про богов, и запугать их гневом.

В общем, воины бранкотты поголовно приобщались к чистоплотности, хотя называли это ритуалом чистоты, угодным Императору. Так что люди минимум дважды в день умывались, мыли руки и садились за еду с молитвами. Вернее, нормальных молитв тут пока не придумали, канона не было. Зато быстро перенимали друг у друга удачные решения. Тут так было принято. Создавая бранкотту согласно союзному договору, семьи и горожане Долины не брезговали нанять в неё ветерана, поэтому, в отличие от всего остального, навыки именно военного дела распространялись быстро.

Это плотник косо смотрит на конкурентов. Потому подмастерье первые лет десять может допускаться только до уборщика опилок. А если ты в команде единомышленников, где от всех в какой-то степени зависит не только твоё здоровье, но и успех в деле наживания добра, — требования к компетенциям становятся решительными и бескомпромиссными. Главное — дать людям возможность для их повышения.

Хоровое исполнение гимна с ритуальным омовением в бранкотте Красноруких, где перечислялись имена отрядных героев — павших и живых — и их схватки с подробностями и просьба Императору направлять их против людей плохих, выглядело просто прекрасно. Прям такой шикарный этнокультурный опыт, деньги можно брать. Бормотание, пока народ наскоро плещется под струями из кувшинчиков с плохо прокипячённой водой в новых бранкоттах, отдавало небрежностью. Но всё же работало. Конечно, в новых бранкоттах больных было сильно больше. Но люди уже примерно знали, что делать, и было у кого спросить — все первые шишки набил себе ещё Джевал.

Однако, уже когда я сделал небольшую остановку на отдых перед последним рывком, меня всё же догнало «поветрие». Пока не моровое. Банальная простуда, судя по всему. Большинство переносило её на ногах, лишь чихая и истекая соплями. Но были и те, кто свалился с ног. Вполне возможно, среди выборки в сотню заболевших кто-то и умер.

Такие хвори местные знали и умели бороться — яростно поедая чеснок и налегая на мясные бульоны с луком. Мне оставалось только радоваться, что тут нет ничего столь же заразного и куда более убойного. Мир и в самом деле сказочный: не только золотой свет от светила, тут много приятного.

Впрочем, в моём мире тоже не всё сразу было так уж плохо. Вот, например, французская болезнь. Она же сифилис. Привезли её испанцы из Нового Света, попользовали с французами одних и тех же маркитанток — и пошёл он по Старому Свету, за считанные годы добравшись аж до Китая. Из этого можно сделать вывод не только о тесных контактах и большой общительности людей в средневековье моего мира, но и о том, что до этого, видимо, не было настолько опасных болезней. Не было чего бояться.

Болезни, по большей части, мою армию миновали несмотря на довольно трудный переход в тяжелых погодных условиях. Благодаря предварительной подготовке. И наработанному за годы опыту. Это был лишь один нюанс, возможно, один из важнейших, но лишь один из десятков. Все вместе они сложились и дали результат: я привёл под стены крупного замка армию, сравнимую по размерам с ополчением крупного города. При этом, в среднем — куда более сплочённую и боеспособную. До ополчения Караэна и его окрестностей, закалённого в боях гильдий и междоусобицах друг с другом и даже против всадников, им было пока далеко.

Вот только у Инобал и такого не было. Какая ирония: все почитали их самым большим достижением уничтожение городов Луминаре как военной силы — не считая трёх крупных портов у побережья. И к чему это их привело? К тому что они сидят в замке и смотрят как я граблю их землю. Вернее, их данников.

Помимо облёта Аврелиана, я и сам посвятил немало времени разведке Балдгара. Ну что сказать — Аст Инобал не терял зря времени. Он хорошо укрепился. Сам замок Балдгар впечатлял. Он стоял на естественном скальном выходе — не настолько высоком, как Орлиное Гнездо, но не меньше пятнадцати метров со стороны, обращённой к Долине. Зато куда более широком. Как будто этого мало, со стороны Таэна его прикрывало целое озеро. Длинное и узкое оно уходило на километры ниже, в сторону побережья.

Балдгар был огромен. Площадью он был раза в четыре больше Бурелома и раза в два больше Горящего Пика. Может, даже ещё больше — просто мне не хотелось в этом признаваться из-за семейной гордости. Высоченные, метров по пятнадцать, массивные башни: четыре со стороны озера и две, смотрящие на меня. А внутри стен — огромный донжон, высотой не меньше тридцати метров. Угрюмый, даже на вид надежной формы, слегка сужающийся кверху — несомненно, настоящий шедевр местной архитектуры. Точнее, фортификации.

Больше того: в озеро впадало две реки, протекающие прямо перед Балдгаром — Скам и Симес. Если я правильно уловил этимологию древне-имперского: Грязючка и Вонючка. Скам делал резкий поворот, огибая скалу, на которой стоял Балдгар, дополнительно защищая его со стороны Таэна. И был довольно большим — метров пятьдесят шириной. Симес тек с холмов и был больше похож на заболоченную канаву с очень широкими, топкими берегами. Похоже на заливные луга вдоль берегов древних каналов Караэна, только сильно шире и с более обрывистыми склонами.

Симес был шириной всего метров в пять, зато даже на вид топким, с омутами, зарослями тростника. Он тёк примерно параллельно Скаму, впадая в озеро примерно в полукилометре от Балдгара.

На башнях и донжоне стояли могучие краны — возможно, на них ещё не успели установить осадные орудия. Или их пока прятали, а краны выполняли функции грузовых лифтов.

Как сказали знающие люди, и подтвердил Аврелиан, со стороны озера хоть у скалы и есть отлогий спуск, но он узок, а стены Балдгара там тройные и высотой почти не уступают скале с этой стороны. Причём каждая следующая выше предыдущей. А ворота в этих стенах расположены в разных концах — чтобы подняться, придётся пройти под обстрелом вдоль каждой стены.

Как будто этого еще мало — Инобал выкопал ров, соединив Скам и Симес. Не очень большой по меркам Караэна: после титанических объёмов земляных работ вокруг Караэна, полагаю, там бы смогли прокопать такой ров за неделю. Но всё же канава с чёрными, скользкими земляными краями, глубиной метра три.

Зато вдоль этого канала и оставшейся части Симеса — земляной вал с основательным частоколом наверху. Основательным — поскольку во многих местах частокол был выложен камнем; в нём были даже выступающие вперёд башни для флангового обстрела. Всё это высотой не менее пяти метров, плюс метра три земляного вала.

Всё это я знал, и всё же, увидев, поразился. Длинна деревянных стен не меньше пары километров. Штурм такого укрепление мало отличается от штурма стены большого замка. А этого тут вообще делать непринято. Надо было моих пешеходов малость подготовить к такому зрелищу.

Потому я поджидал своё войско, не подступая близко к Балдгару, чтобы не ронять дух уставших от тяжёлого похода пехотинцев. Запретить всадникам шнырять вокруг Балдгара я не мог. Вокруг, кроме халуп было много сравнительно богатых домов и даже три небольших городка на холмах — покинутые, но не разрушенные. Просто нельзя было не проверить их на предмет добычи.

Как я и ожидал, благородные всадники, несомненно, впечатлились родовым гнездом Инобал. И потому немедленно стали демонстрировать полное пренебрежение.

К счастью, у них было за что зацепиться. Именно на видимой при подходе стене Балдгара красовалась здоровенная, в рост человека, надпись: «Жадность ведёт к смерти». Глубоко чёрные буквы были кривыми, будто просто разлили чернила, и они сами собой растеклись в буквы. Впрочем, если верить тому, что говорят о истории появления этой надписи, именно так оно и было.

Однажды Инобал попытались захватить купеческий корабль в открытом море. Им это удалось. И их не остановило, что этот корабль принадлежал купцам Фьоры, Цветочному Городу, в который меня так и не пустили. Причём вёз он что-то важное для города. А возможно, именно поэтому и был захвачен.

В общем, это был не рядовой разбой, а «со смыслом». И через год на белую стену Балдгара вылили бочку с чёрной краской. И эта краска медленно расплылась в надпись «Жадность ведёт к смерти». Краску так и не смогли смыть. Она проступает на камне, даже если его стесать, и на побелке, если закрасить.

Как по мне — очень эффектно.

Я знал эту историю, но пока не увидел сам, не понимал, насколько это круто выглядит. Ожидал просто грязное пятно — привык к тому, что в Караэне любят сгущать краски. А тут, скорее, не до конца описали всю густоту этого черного цвета.

Впервые за очень долгое время я волновался. Да ладно. Я ужасно боялся. Боялся неудачи.

Пусть и относительная, но всё же кажущаяся лёгкость моего продвижения — следствие долгой подготовки. Бранкотты были достаточно подготовлены, чтобы преодолеть пешим маршем расстояние от точки высадки до замка Инобал; мы шли пусть и не по картам, но с хорошим описанием мест — мои люди захватывали припасы, точно зная, где их можно найти. Не всегда находили, но находили достаточно. Лекари, бранкотты, всадники — вся эта безумная орда, пожирающая километры и жаждущая грабежа, казалась хаосом.

На самом деле это была саморегулирующаяся экосистема. Отдавая инициативу и предоставляя свободу действий вассалам, я тем не менее решал конфликты интересов, направлял и подсказывал. Я тащил бранкотты туда, где, как я знаю, можно поживиться. Или встать на ночлег. И где есть дороги. Но кроме чисто военного аспекта, моё вторжение, разумеется, было подготовлено и политически.

Конечно, как гордый народный капитан Караэна, я не опускался до тайных переговоров. Это делал Вокула. Впрочем, были и вполне официальные переговоры — со стороны Серебряной палаты.

Потому я так легко разделил свою армию на части и повёл войско широким фронтом, чтобы людям было где ночевать и что есть. Потому что я знал, что Аст Инобал не сможет вывести в поле войска. Вассалы и городки, что не лежали непосредственно на моём пути, были осторожно прощупаны — и, как во время вторжения моего брата или Короля в Караэн, местные Великие Семьи, когда-то загнанные Инобал в угол, а то и поставленные на колени прямо у параши, планировали поступить ровно так же, как поступили со мной гордые Великие Семьи Караэна.

Сделать вид, что собираются грозно защищать свои земли. А на самом деле — выжидать, чтобы потом договориться с победителем.

Это было ожидаемо.

Вот только я не хотел сюрприза, какой получил Гонорат от Караэна. Столкнуться с остервенелым сопротивлением горожан, способных мгновенно собраться в огромных количествах. Очень кстати, что и семье Инобал тоже этого не хотелось и все городки в этой части Луминаре были тщательно и давно разоружены, ополчения объявлены вне закона, а за найденное оружие штрафовали, а то и просто убивали. Просто прекрасно. Обожаю законопослушных горожан.

Правда, оставалось побережье. Увы, но там приходилось дать людям шанс на самооборону, ввиду постоянной опасности набега пиратов. Да и самые богатые, крупные, а потому и независимые города, тоже стояли на торговых путях побережья Луминаре. Сначала Джевалу удалось захватить Селларе. Оставались Таривекка и Мерандо — пусть и не такие крупные города, как Караэн, но вполне способные мобилизовать и прислать несколько сотен, а то и под тысячу своих хорошо вооружённых граждан на помощь Инобал. И осторожные переговоры, вместе со шпионами и дружескими попойками дальних родственников и деловых партнёров, позволяли уверенно заявить: города не придут на помощь Асту. Они будут поставлять ему провиант, переправлять наёмников, если он их найдёт, возможно даже дадут денег. Однако они будут тянуть время — а то и решатся на прямой бунт, если уважаемый (читай: опасный) сеньор Балдгара потребует железо вместо серебра и зерна. И при этом будет ясно, что он проигрывает.

Даже посольство от вассалов Инобал с предгорий тоже было подготовлено, оговорено и мною ожидаемо. Просто в случае с всадниками, за углом, вполголоса обо всём договориться было нельзя — этим моё сословие и отличалось от подлых людей. Мне необходимо было прилюдно декларировать свои намерения. Но и этого было достаточно. Хотя это не было гарантией, прямая ложь могла серьёзно ударить по моему авторитету.

Да, это была война. Но война такой, как её понимали тут. Как её понимали ещё всего несколько сотен лет назад в моём мире. Так же, как у скандинавов. Война — одно слово, набег — совсем другое. Война — это восстановление справедливости, это про вражду между равными. Я мог враждовать с Инобал, с Королём. Может, даже с Регентом. С Маделар. И остальные отойдут в сторону. Потому что вмешиваться — неприлично. Если, конечно, им не покажется, что я поступи несправедливо с ними лично.

В Таэне приличия последнее время можно не соблюдать — у них есть Император, который может всё простить. Но Ин да Орс, союзники Инобал, по заверениям шпионов Фанго, не смогут оказать существенную помощь: прямо сейчас род Брухо, ведомый предприимчивым и ловким Родером, похоже, вот-вот выкроит себе герцогство прямо посередине Регентства. И у Великих Семей Таэна нет лишних солдат — вполне возможно, им могут внезапно понадобиться все, что есть.

Башня, крупный и могучий город далеко за горами, на противоположном побережье, может оказать поддержку — в расчёте, что в ответ Инобал позволит им вести торговлю по Башенной Реке. И потому Серебряные назначили людей для посольства и отправили их в этот город. Сейчас, когда в наших руках один из их укреплённых мостов, нам и решать, пропускать ли их лодки с товарами.

Если наши послы договорятся, то Башне больше не нужен будет Инобал. Он уже им не нужен.

Он остался один. Десятилетиями Инобал строили своё могущество из договоров и обязательств — как свой замок, из камней. Камень за камнем, город за городом, община за общиной, укладывая их на место силой и железом. И вот, когда они были сильны как некогда, они решились на экспансию в Долину Караэна.

Это была ошибка.

Не в том, что они напали. Я и сам планировал экспансию. Я бы сказал — их ошибка была куда более фундаментальна. Они строили не то, что нужно для экспансии. В их защиту можно сказать, что Инобал не имели в своей картине мира понятия государства. Даже взаимовыгодного договора. Они диктовали свою волю — впрочем, как и я от лица Итвис, зачастую. Но в этом удобном и простом стиле управления есть нюанс: для такого права, быть первым и повелевать, следует подтверждать свою силу.

И с этим было не очень хорошо.

Я убил старшего Инобал в их изящной засаде у Башенного Моста. Я убил и одного из самых ярких их союзников в Долине — Крушителя. А потом Джевал взял Селларе, один из крупнейших портовых городов всей области.

И всё рухнуло. Инобал остался один.

Возможно, у него есть десяток родственников, пара десятков лично спонсируемых вассалов, ещё пара десятков всадников наберётся из тех, кто готов рискнуть за щедрое вознаграждение. Вместе с их отрядами, не больше пары сотен всадников. Ультимативная военная сила для Луминаре, но недостаточная против того, что смог выставить я. Фанго утверждал, что Аст Инобал за дикие деньги смог нанять две сотни наёмных лучников на Побережье Мечей — в Регентстве уже все свободные отряды были при деле, а его торговые связи, похоже, не распространялись так далеко как у Итвис, и до Туманных Островов он не дотянулся. Людей оттуда в Регентстве не знали, и их боевые качества были неизвестны.

Он пытался нанять Морских Баронов на Сорских островах — ни один не захотел снова воевать с Магном Итвисом.

Кроме этого, Инобал мог рассчитывать на пять — десять сотен согнанных с округи крестьян и горожан. В принципе, это очень неплохо, если поставить их на стены.

Вообще всё становится не так уж плохо, если в уравнение включить стены.

Да, в поле Асту просто некем меня встретить. И потому он хладнокровно отдал на разграбление половину зависимых от него земель, предоставив их самим себе. Потому что Аст, да и все остальные знают — это всё, что я могу сделать.

Теперь, по всем расчётам, мне остаётся только постоять пару недель под стенами Балдгара, сожрать вокруг всё продовольствие — и уйти. Ну, либо подождать, пока армия разбежится; либо предпринять попытку штурма, который, скорее всего, люди Инобал отобьют. И затем уйти. Это знают Великие Семьи и крупные феодалы. Да даже простые всадники. Полагаю, об этом догадываются и простые пехотинцы. И многие из горожан или крестьян посообразительнее.

Теоретически, у меня нет шансов.

Укрыв за стенами свои мастерские и промыслы, получая постоянный подвоз припасов, а возможно и подкреплений через озеро, Балдгар может продержаться сколько угодно долго. Именно такие замки и делали семьи Великими. Можно сколько угодно терять земли и людей, но если на твоих стенах нет врагов, а тебе принадлежит хотя бы узкая полоска земли вокруг них, которую ты простреливаешь из арбалета или магией — всё ещё далеко не потерянно.

Медленно, но верно, делая вылазки месяцами, годами или даже поколениями, ты сможешь вернуть себе утраченное. Запугав крестьян. Заставив платить горожан. Измотав и принудив к вассалитету мелких феодалов в их крошечных замках.

Если бы тут рисовали карты, то никогда бы не рисовали политические — владения над той или иной местностью всегда были слишком условны, а верность вассалов… Верность вассалов меняется, как сезоны в году. Я собирался это изменить. Самое трудное — это первая победа. Я был готов и к поражению, чтобы попытаться снова.

Я знал, что Балдгар надо взять. А после него — другой большой замок. И ещё один. И город. И следующий. И тогда, однажды, люди привыкнут, что красно-белый стяг — это навсегда. И что присоединение к Караэну — это неизбежность.

И вот тогда мир изменится.

Как это обычно бывает, он изменится безвозвратно — но сам момент этого изменения никто не заметит.

В моей большой походной палатке, прямо на полу, там, где обычно очаг, уже стоял с большим умением сделанный макет Балдгара. Его сделали художник, которого я взял с собой, чтобы он потом запечатлел поход на картинах, и неудавшийся скульптор, который приблудился сам. Им помогали, однако нельзя не отдать должное — работа мастерская.

Крохотные стены, окружающие берег озера вдоль течения реки Симес-Вонючки, были сделаны из тонких деревяшек, за ними скучились множество домиков — это большие мастерские Инобал. По сути, настоящие мануфактуры. Они, как мне сказали, тут валяют сукно, варят мыло и ткут, куют железо, делают гвозди, подковы и ножи, вытесывают жернова и даже начали делать бумагу.

У берега озера, воды которого изображены синей тканью, стояли мельницы, деревянные причалы и большие длинные сараи. Это всё было сделано по словам и грубо нарисованному Аврелиана.

Отдельно высился Балдгар. Его толком не разглядеть — нагромождение башен и стен: на одном тесном дворике конюшни, на другом внутреннем дворе, побольше, нарисован сад. Это по рассказам. Аврелиан побоялся подлетать к нему слишком близко, опасаясь арбалетного болта или боевой магии со стен. Я не сомневаюсь в его храбрости — чтобы оседлать летающую средневековую игрушку надо иметь её много. Поэтому решил прислушаться к его опасениям и не стал настаивать.

Крохотные, с ноготь, человечки были расставлены по стенам, среди хозпостроек, у валов. Это для масштаба. Отличная работа, я подарил мастерам за труд кучу барахла из того, которое мне почти каждый день привозили в счёт моей доли за грабёж.

Наконец, когда командиры всех шести бранкотт собрались, я вызвал их в палатку. Пара бранкотт была всё ещё в пути, но мне не терпелось раздать указания. Поэтому вызвал их командиров вперед. В моём плане пехота играла главную роль.

Я уже успел сходить в бой и точно знал: при всей своей лихости сеньоры-всадники предпочитают сражаться верхом. В ночной битве под Таэном я смог заставить сходить в бой хорошо если четверть от всех всадников. Да и те оставались пешими недолго. А бой на стенах — это бой пехотинцев.

И это трудный бой. Я позавчера потерял старшину над своими вассалами из-под Бурелома, после того как ему воткнули арбалетный болт в глаз во время рутинного взятия крохотного замка, больше похожего на двухэтажный дом. Не помог ни шлем, ни огненная магия.

Я рассматривал своих «генералов» от инфантерии. Почти все в коричневом, плащи с кожаными вставками на плечах, сапоги не окрашенные в красный или синий. После ярких одежд благородных всадников они сами казались едва ли не простыми пехотинцами. Если бы не кольчуги да рыцарские пояса с серебрёными бляхами.

Они сначала с удивлением глазели на макет, но потом быстро брали себя в руки. И сосредотачивались на мне.

— Подойдите ближе и внимательно посмотрите, — велел я им.

Они придвинулись. Звякнуло оружие и доспехи, кто-то машинально вытер ладонью усы, один из командиров — невысокий, с тяжёлой челюстью, седой пышной бородой и удивительно уродливый, которого в его бранкотте называли просто Дед, — осторожно обошёл макет по кругу, придерживая плащ и меч, будто боялся задеть даже в таком виде здоровенный Балдгар.

— Это… не сильно нас ободряет, господин, — сказал он наконец. — Красиво. Но не ободряет.

— А я вас и не собираюсь ободрять, — ответил я. — Сначала надо, чтобы вы испугались как следует. Тогда будете думать головой, а не задницей.

Пара человек хмыкнула. Остальные промолчали. Солдатский юмор не зашел. Попробуем добавить немного откровенности. Я кивнул на синюю ткань озера.

— Теоретически, у нас нет шансов. Если Аст не совсем дурак, он спрятал вон там и зерно, и железо, и людей, и лодки. Сюда можно всю зиму возить припасы по озеру, а по весне, как говорят, на поднимается вода и можно прямо из озера выплыть в море. Если мы просто встанем лагерем и будем просто смотреть на стены, всё закончится тем, что вы разбежитесь по домам — и будете потом рассказывать, как храбро стояли под Балдгаром, пока вам не надоело.

— Вы правы, сеньор Герцог, — сказал Леонхарт. — Стены высокие. Вода кругом. Людей у нас мало.

И он хитро улыбнулся. Он явно ждал, когда я выложу свои козыри. Я не поддался. Осторожно постучал носком сапога по макету: по деревянной полоске, изображавшей мастерские Инобал.

— Вот это. Вот это меня интересует куда больше, чем сам замок. Их мануфактуры. Их сукно, их железо, их бумага, их мыло.

Я поднял взгляд.

— Легко любить или бояться богатого человека. Трудно бояться бедного человека. И уж совсем невозможно любить бедняка, который хочет отнять твоё. Балдгар может и постоять. Но все остальное нужно отнять.

В палатке повисла пауза. Командиры переглянулись.

— Мой герцог, вы хотите зажечь? — негромко предположил Дед. — По воде, с озера? Если подойти…

— Если подойти, — перебил я. — Для озера придется строить флот. А со всех других сторон…

Я показывал пальцем линию стен вдоль Симеса и выкопанный ров. Отмечал детали.

— На башнях наверняка арбалетчики.

В принципе, я показывал очевидное. Лезть в лоб — мы только украсим местный пейзаж трупами.

— Что вы хотите от нас услышать, господин? — спросил другой командир, худой, с острым носом, родом из-под Варры. — Дайте нам пару дней на подготовку. И мы попробуем. Лестницы, щиты над головой, немного удачи и плохой дозорный.

— А что, если тут дозорные хороши, — спросил я. — И удача пока занята в других делах.

Я хотел их разозлить. Обескуражить. Проверить на решительность. Убрать тех, кто сомнвается. Чтобы потом вдохновить. Вон, Леонхарт стоит и улыбается. Он в меня верит. Остальные нет. Но Дед и варриец хотя бы настроены попытаться. Неплохо. Остальные? Однорукий тоже присоединился к обсуждению. Осторожно стукнул по домикам мастерских.

— Мой герцог, а что если мы видим только одну сторону? Может, зайти с другой? Изнутри? Кто там спит на земле, потому что не досталось места? Кто там ворует, кто недоволен, кто без работы, кого выгнали из замка за пьянство? Всегда есть люди, которым мир уже должен, и которые готовы поменять хозяина. Те, кто знает, где у них амбары, где спят арбалетчики, где найти десяток решительных идиотов с факелами.

Сразу видно, южанин. Но сам ход мыслей, в принципе, не так уж и плох.

— Мой герцог, простите, но… Это к шпионам, — осторожно заметил Дед.

— Это к шпионам, — согласился я. — Но и к вам тоже. Ваши люди грабили эти холмы всю дорогу. Они уже разговаривают с местными, спят с их вдовами и пьют их вино. Не надо притворяться, что у вас тут уже нет… Знакомых.

Пара командиров смущённо улыбнулась. Фанго говорил, что у него есть пара человек за стенами. но ничего не обещал. Так что пока этот вариант следует принять как малоперспективный.

Я помолчал и добавил:

— Сеньоры… если вы вдруг придумаете способ утопить вот эту красоту в дерьме — я тоже не возражаю. И щедро награжу.

Кто-то фыркнул. Напряжение немного спало.

— Но пока я ожидаю, что вы готовы залить эти стены кровью ваших людей. Вопросы? — спросил я, добавив жёсткости голосу.

— Один, мой герцог, — поднял руку худой варриец. — А если Аст первым ударит?

— Тогда всё станет проще, — сказал я. — Мы его убьём не на стенах, а в поле.

И, глядя на крошечный макет Балдгара, подумал, что это был бы лучший из вариантов. Вот только Аст трус.

В этот момент заговорил тот, который вёл одну из новых бранкотт. Из них всех этот был самый неразговорчивый. За две недели похода я часто виделся со всеми, смог наладить отношения. Деловые, как я надеялся. Люди раскрываются, если ты действительно слушаешь их проблемы. Этот всегда отделывался односложными ответами.

— Мельницы, — сказал он.

Я растерянно взглянул на него. Стоявший у дверей Дукат шагнул ближе. Леонхарт, так и не снявший свои красные перчатки, подсказал:

— Следует добавлять «сеньор Магн» или «мой герцог», — он недобро ухмыльнулся. — Так будет вежливее, сеньор Мерд.

Мерд Анко — ещё одно южное имя. Логично: союзники искали в командиры бранкотт благородных в Долине, а не найдя, переходили на любых. А после того как Койранос Брухо перекроил земли юга в свою пользу, оттуда потянулся поток тех, у кого не осталось почти ничего, кроме магии в крови и меча на поясе. Я едва заметно скривился. Вдруг вспомнил, что люди Мерда потеряли обоз.

— Мой герцог, — послушно исправился Мерд. — В день на человека уходит две части муки и часть мяса. И если с мясом сейчас всё нормально, то я не заметил в округе мельниц. Это следует решить быстро.

Почти приказной тон. Анко… Понятия не имею, кто это. Но, судя по манере общения, там, на юге, они — одна из Великих Семей. Я прикрыл глаза, пережидая приступ бешенства.

Дельное замечание. Из таких мелочей и складывается боеспособность войска. Почти кило муки на рыло можно намолоть ручной мельницей. Даже на семью. Но это долго. Нужен один человек, который будет только этим и заниматься. На огромную толпу народа это уже почти невозможно. Поэтому люди и придумали мельницы. И армии мельницы нужны так же, если не больше, чем городам.

Мука хранится плохо и трудно. И оттого, обычно, недолго, несколько дней. По мере необходимости её мелют, из зерна, которое хранить легче. Мы тут явно застрянем надолго. И это может стать внезапной проблемой.

Хлеб — основа рациона, как ни крути.

Хотя, конечно, ни мне, ни Магну такие житейские сложности и в голову не пришли. Но неужели эти мелочи нельзя решить без меня?

— Это верное замечание, — наконец сказал я, когда был уверен, что могу говорить весёлым и доброжелательным тоном. Мне не терпелось перейти к делу. — Дукат, что ты скажешь?

— Да, сеньор Магн, пожалуй, ближайшая мельница осталась позади, в паре дней пешего пути. На неё объявил права благородный сеньор, кажется, из-под Вириина. Я немедля отправлюсь туда и вашим именем заявлю ему, что с этого момента он должен молоть муку…

— Лучше велите привезти жернова сюда, — перебил его Мерд Анко.

Дукат дёрнулся. Потемнел лицом и посмотрел на меня. Ну некрасиво же перебивать человека с автоматом. С мечом — в данном случае. Но суть та же.

— Сеньор Мерд, — снова процедил Леонхарт. — Следует дождаться, пока благородный человек закончит свою мысль, и титуловать сеньора герцога, обращаясь к нему. А я думал, это мне следует брать уроки хороших манер.

— Сеньор Мерд, — я больше удивился, чем разозлился. — Вы не хотите извиниться?

— Простите, — процедил Анко после заметной паузы. И добавил каким-то хамским тоном: — Сеньор герцог.

— А перед сеньором Дукатом? — я посмотрел на него с интересом. Оглядел снизу вверх.

Он явно вел себя вызывающе, в отличии от остальных. Почему? Что с ним не так? Ага, есть разница. Поверх кольчуги — сильно потёртый латный нагрудник с серебряными украшениями. На шее — массивная цепь с серебряными и золотыми звеньями. Что-то вроде такой мне дали, когда провозгласили народным Капитаном. И ещё одна, поскромнее, шла в комплекте с титулом Главы Собрания Благородных Семей Караэна. Потерявшие цвет сапоги, когда-то синие. Замша. Сейчас выглядят так, словно он в них пешком от самого Каражна шёл, ни разу не меняя.

Неужели не смог найти поновее? Или не захотел менять на новые, но попроще?

Мерд посмотрел на возвышающегося над ним Дуката, скривил рожу, и процедил:

— Мои извинения сеньор Дукат может попробовать получить у моего…

Меча? Топора? Коня? Мне было неинтересно, как он закончит.

Коготь со свистом вылетел из ножен и клюнул его в центр лба в коротком «боксёрском» ударе — насколько это возможно сделать кинжалом. Я ловко отскочил, умудрившись увернуться от всех капель крови. Ух, иногда я забываю, насколько я могу быть быстр. Но мне всё равно пришлось лапать Мерда Анко — самым пошлым образом схватить его за бёдра и потянуть на себя. Потому что этот гад даже после смерти чуть не нагадил — начал заваливаться на макет.

Впрочем, почти мгновенно рядом оказался дядька Гирен и подхватил тело.

— Положите пока здесь. После совета, сеньор Дукат, разберитесь с его спутниками. Если захотят мстить — убейте. Если проявят понимание — можете даже выплатить им виру из моей части добычи и отпустить, если пожелают удалиться.

— Да, сеньор Магн, — промурлыкал Дукат. Он улыбался с таким смущенным, но довольным лицом, будто я ему цветы подарил.

Вытерев Коготь, я обратился к остальным:

— Простите меня великодушно, сеньоры. Я не удержался и дал волю раздражению. Впредь я постараюсь сдерживаться.

На самом деле, разумеется, нет. Вот поэтому я не планировал устраивать советы всадников вообще. У них же просто отклонение какое-то. Они сразу начинают членами меряться. Особенно если у кого-то член короткий.

Даже главы Великих Семей себе не позволяли такого. Я ожидал, что командиры бранкотт будут более дисциплинированы. Напрасно — их же тоже из благородных набрали. Когда мы говорили один на один, все нормальные. А вот на публике начинают пальцы крутить. Ладно, не все. Некоторые. Но это легко лечится поддержанием определенной репутации на нужном уровне. Будь Мерд Анко чуть посдержаннее, я бы его на поединок немедленно вызвал. И. может, просто бы парой хороших плюх в себя привел. Но я, последнее время, и в самом деле стал малость нервный.

Надеюсь, бедняга помер не зря, и эта наглядная демонстрация поможет остальным сделать правильные выводы.

— Мой герцог, — сказал Однорукий. Смелый человек. Но умный и хладнокровный.

Я вопросительно поднял бровь.

— Разрешите мне взять под командование… оставшуюся без командира бранкотту?

— Сеньор Магн, — чуть более фамильярно обратился Леонхарт. — Я как раз хотел просить об этом. Согласитесь, сеньоры, у меня несколько больше опыта, да и мои люди смогут научить…

Я поднял руку. Да, они, наконец, распробовали ту власть, что даёт командование крупным, пусть и пешим, отрядом.

Но как-то не вовремя.

— Сеньор Дукат как раз заявил мне на днях, что звание капо бранкотты не может более отдаваться просто так. Нужно либо подобрать человека способного, либо взимать плату за неё.

Разумеется, этого не было. Но Дукат не то что не дрогнул лицом — он почти мгновенно подыграл:

— Так мы, хотя бы, будем уверены, что человек и в самом деле желает и ценит подобную честь.

— Двести сольдо, — ухмыльнулся Леонхарт. Смотрел он при этом прямо на Однорукого. И не отрывая взгляда, продолжил: — Двести сольдо, сеньор Магн, и я обещаю, что при штурме Кровавые Руки ворвутся на стены первыми.

— Сеньор Леонхарт, вы умеете мне угодить. Но вы правы, это бы погрело мне сердце. Что же, давайте пока отложим этот вопрос и посмотрим, кто ворвётся первым на стены. А заодно и обсудим штурм.

Вот сразу видно, из подлых людей. Жадные они. Двести сольдо. В любом случае мне нужен резерв. Посмотрим, сколько предложат остальные за вооруженный отряд если штурм удастся и они немного награбят.

— Ещё одно, сеньор Магн, — сказал Леонхарт и посмотрел на меня. — Я не хочу сказать неправильно, сжальтесь, если скажу не так. Аст Инобал… из того, что я знаю, это подлый человек.

Я кивнул. Я всего пару раз смог сказать, почему именно Инобал должны умереть. Вполне логично ожидать, что этого достаточно, чтобы мою точку зрения знали все.

Вот и сейчас я промолчал.

— А это значит, что в его природе гнусности. Я готов поставить ченти против дуката, что он измыслил подлости для нас. Следует очень тщательно всё проверить.

— Сеньор Магн, — вступил Дукат. — И в самом деле. После слов сеньора Леонхарта я вдруг понял, что мне не давало покоя. Два города рядом и многие дома в округе покинуты, но не разрушены. Это странно, ведь таким образом Инобал оставили нам возможность для того, чтобы встать в них лагерем. Я бы никогда так не поступил. Если бы только не хотел заманить врага в ловушку.

Остальные согласно кивнули.

— Мне следует ещё раз объехать вокруг Балдгара. И осмотреть всё внимательнее, — закончил Дукат.

— Пожалуй, я к вам присоединюсь, — сказал Однорукий. И посмотрел на меня. — Если, конечно, мой герцог не пожелает иное.

Ооо, как приятно. Они уже даже разрешение спрашивают.

Отлично.

Планёрка удалась — все настроились на результат. Ладно, пока нет — но они хотя бы внимательно меня слушают и готовы слушаться. Это уже немало.

Я кивнул. А потом, вытащив меч и используя его как указку, начал излагать свой план.

Осада — в этот раз оказалась правильной. Эйрик был бы доволен. Я ждал «стены, лестницы, тараны» а оказалось тут в основном грязь, холод и паранойя. Шахматы с закрытыми друг от друга досками, как в «Морской бое». Моё потакание рыцарям на совете, и разрешение осмотреть всё внимательнее — оказались не прихотью и способом заслужить их поддержку, а мудростью.

Во второй обход брошенных городков мои люди нашли в колодцах притопленные куски гнилого мяса. И вскоре Дукат нашёл вторую «приятность». Подозрительный слой глины возле пустых домов. Свежей. В округе глины не было и быть не могло — разве что далеко у холма, где стояли мастерские горшечников. В первый раз он не придал этому значение: мало ли, как на склоне пастбища оказалась глиняная лысина.

Но потом Дукат выехал туда снова. И если бы это был любой другой человек, он бы опять ничего не заметил. Но земля — его магический талант, дающий крепость тела и, иногда, силу отдельных чувств. У Дуката это был слух. Дукат заехал на глину. И услышал странное. Копыта его коня звучали неправильно. Слишком глухо. Слишком «пусто».

Он спешился. Ударил топором в глину. Глина хрустнула, как плохо промороженное тесто — и под ней показалось дерево. Когда расчистили десятисантиметровый слой, обнаружились грубые балки, прикрывающие проём — что-то ниже.

Но посмотреть не успели.

Земля вздохнула — и полезли демоны.

В это время меня рядом не было. Я поехал погонять самую унылую из всех бранкотт — бранкотту покойного Мерда.

Разумеется, она отставала сильнее всех. Пришлось по дороге решать бесконечные мелкие беды: искать быков взамен павших, менять телеги, организовывать перевозку лежачих в «госпиталь», мирить рыцарей беря слова что они не будут друг-друга вежливо и благородно убивать, и пороть старшин самовозникающих сообществ обозных слуг, чтобы те не мутузили друг друга.

Поэтому всё самое интересное произошло без меня.

Если опустить невероятное количество эпических подробностей — тех, из которых Сперат бы состряпал две баллады по два часа каждая, в стиле «и тогда он посмотрел на меня, весь в пламени» — то демоны оказались в неудобном положении.

Вылезло их четыре. Это много. Для обычного отряда небольшого отряда в несколько копий — слишком много. Но это был не Великий Фонтан Караэна. Это была сравнительно открытая равнина.

Они попытались гоняться за всадниками. Бегали быстро — но не настолько. Законы физики, к счастью, они всё же игнорируют не до конца: через несколько минут рогатые начали уставать. Укрыться можно бы было в пустом городе рядом. Тактической хитрости ноль.

С другой стороны — Дукат и Однорукий оказались идеальной командой.

Дукат — бешеная решимость, тот редкий человек, который не убегает от чудовищ, а делает вид, что собирается догнать их сам. Но достаточно разумный, чтобы не догонять. Однорукий — холодный ум, организация, расчет.

Пока Дукат отвлекал и путал демонов, Однорукий расставил людей. Скоро рогатых окружили десятки всадников. И под арбалетными болтами, под магией, под копейными уколами самых отчаянных — они быстро полегли.

Под деревянными балками оказалась камера. Колдовские рисунки по стенам, мрачная геометрия на полу. Жертвенный круг. Несколько тел с перерезанными горлами. И узкий ход, ведущий в город. Нашли даже и выход из него, замаскированный под отхожую яму.

Колдун, похоже, призвал демонов и сбежал. Поиск ничего не дал. Вокруг Балдгара слонялось такое количество народу, что можно сотню колдунов спрятать.

Рядом со вторым городком нашли то же самое. На этот раз рыцари проявили себя прямо как спецназ: ворвались быстро, почти взяли колдуна живьём. Но тот вонзил себе кинжал в сердце — и из его груди вылез демон. Недолго жил: в этот раз все были готовы. Дукат показалось, что магия на демонов действует сильнее, чем на людей. Я это запомнил. Это даже логично.

Дукат, помимо рассказов, привёз мне пять рогов. Небольшие, если сравнивать с теми гарнитурами, что украшали голову Гвены, но всё же — рога демонов. Полезнейшей валюты в мире нет.

Я долго боролся с жабой. Очень долго.

После потерянной жемчужины демонов я стал очень ценить эти магические «батарейки». Каждый такой рог — это шаг к победе, запас силы, козырь в бою.

Но я смог совершить поступок истинно рыцарский. И раздал рога.

По одному — Однорукому и Дукату, и по одному — трём парням из моей свиты. Выбрал тех, кто отметился в прошлых стычках. Даже спросил у остальных, самые ли это большие храбрецы? Остальные угрюмо ответили, что, пожалуй, если и не самые смелые, то те кому везет чаще других испытать себя то в схватке со смертопауком, то еще с кем.

Мне приходится быть щедрым. Такая уж у меня работа. Щедрость — это не единственный способ, которым сеньоры держат сердца вассалов. Но это единственно верный способ держать их мысли вдали от измены.

Помимо всего прочего, кто-то из смышлёных узнал у местных, что эта грязная, холодная лужа притворяющаяся речкой перед деревянными стенами — не просто болотце, а сама по себе ловушка. Стоит пройти сильному дождю выше по течению, или начать таять снегам — и за считанные минуты весь этот Симес превращается в бешеный поток. Просто зима была малоснежной, потому сейчас речушка обмелела, почти сдохла. Но если нам не повезёт, штурм может закончиться тем, что всё войско смоет к чертям.

Я велел строить плотину выше по течению.

Организовывать пришлось лично: набирать работяг из пленных, из обозных, из всех, кто способен держать лопату дольше десяти минут. Выделять деньги. Ругаться. Пугать. Убеждать.

К счастью, я всё-таки притащил с собой из Караэна профессиональную артель землекопов. И их было аж 15 а не полтора. Это было оправданно более чем — я лично видел на осушении болот, что пара добросовестных мужиков с деревянным инструментом за день вынимает… примерно два куба земли. Три — если звёзды сойдутся в правильном положении. Кстати, звезд тут ведь нет.

Даже могилу за день не выроют.

А вот артель землекопов — штука совсем иного порядка. Пятеро мужиков, не считая разнорабочих, что таскают прочь землю, вынимают кубов двадцать пять. Каждый день. Без нытья. Без разговоров. Без рассказов о боли в пояснице, которую они, видимо, не считают значимой частью организма.

Эти люди уступали разве что долгобородам, и то не всем. У них были хитрые приспособы: полозки, рычаги, желоба, какие-то хитрые деревянные «совки» для сыпучего. Я половину даже описать не смог бы, но видел — работает.

Землекопы были мне нужны позже под самими стенами. Потому я постарался прикрыть их от сюрпризов.

Как раз подошёл отряд Вирак, и я велел им ставить лагерь рядом — их всадники быстры, они могли бы среагировать, если что-то вдруг вылезет с неожиданной стороны, демонв или рыцари, и успеют разворотить мне специалистов. И, заодно, теперь лагерь Вирак оказался подальше от остальных: чтобы меньше дурили. Их привычка затевать вражду не исчезла. Пару раз уже приходили жалобы, что они толпой набрасывались на отбившихся всадников. Пока, вроде, никого не убили. Или убили, но не скромно и так, чтобы никто не видел. То есть, это как бы и не считается. Хотя, похоже, Вирак своих били и в самом деле без злобы, а для куража. Даже не всегда отнимали коней и доспехи.

Как же они меня утомили.

И, конечно же, они меня подвели.

На третью ночь из одних из ворот деревянной стены Балдгара вылетели всадники Инобал — быстрые, злые — и ударили прямо по лагерю землекопов. На удивление быстро и слажено. Погибло несколько долгобородов которые помогали организовать работы. Пара десятков работяг.

Краны, черпалки, рычаги — всё это сожгли. Хорошо хотя бы то, что сама артель землекопов почти целиком успела сбежать. Специалисты, как тараканы, обладают странной выучкой выживать.

А вот Вирак… Вирак всё это благополучно проспали.

Впрочем, вылазка стоила нам времени, но не сломала замысел. Через пару дней земляная плотина всё же была готова.

Всадники попытались её разрушить одной из ночей — не смогли. Да, копать землю совсем не то же самое, что пускать кровь. Тут тоже нужно умение.

И, наконец, мы смогли подступиться к самим стенам.

Причём подступились мы действительно вплотную. После удачной вылазки настроение в войске заметно просело — и даже я это заметил. Тогда дядька Гирен, да и не только он, посоветовали: вывести бранкотты и построить войско перед стенами. И вызвать Инобал на бой. Как они пытались мне это объяснить — отдельная комедия. Звучало примерно так: «Одно дело, когда ты сидишь под стенами и не можешь добраться до тех, кто внутри. И совсем другое — когда ты сидишь под стенами, и те, кто внутри, не могут выйти к тебе».

Из их сбивчивых пояснений я понял: чистая психология. Смысл был в том, чтобы продемонстрировать моим людям, что мы сильнее. И что те, за стенами, даже носа высунуть боятся. Это, как ни странно, сильно поднимает дух.

Поэтому однажды утром мы вывели бранкотты и встали в поле напротив частокола. А всадники, как положено, принялись носиться перед строем, орать оскорбления на весь дол и соревноваться, кто из них громче и изощрённее унизит лучников в зелёных накидках или тех, кто поблёскивал сталью в башнях. Может, даже сам Аст Инобал выглянул. Хотя сомневаюсь. Он трусоват.

Вскоре в состязание по оскорблениям включились и пехотинцы. Как же они орали. До одурения.

Адреан посмотрел на меня многозначительно. Мол, давай я одну башню… так… чуть подпалю. Но я покачал головой. Рано. Я не хотел доставать свой главный козырь, пока у враг еще не разыграл все карты.

В конце концов я двинул бранкотты вперёд. Вскоре в состязание по оскорблениям включились и пехотинцы. Как же они орали. До одурения.

И тут случился неприятный сюрприз.

Оказалось, что стрелы лесных лучников с Побережья Стрел бьют дальше, чем у ребят с Туманных Островов. Первые стрелы начали падать шагов за четыреста до стены. Лёгкие, почти безобидные — широкие наконечники даже плотную ткань не пробивали. Но ближе к двумстам шагам дело стало серьёзнее: стрелы посыпались чаще, и они стали тяжелее, даже будто злее.

Хотя… даже так, это было несравнимо с теми палками толщиной с палец, которыми стреляют островные лучники.

И наконечники у «побережцев» были широкие — явный расчёт на то, чтобы резать неприкрытое мясо, а не шить доспех.

Но моя пехота была не просто обозными слугами. Все со щитами и в шлемах. Ну… передние ряды. Зато остальные, поголовно — в стёганках в три слоя, хоть зачастую и без рукавов. Хотя многие — уже даже разжились железом. В общем, для стрел они были почти как городское ополчение Караэна — жестковатое. Только арбалет бил по-настоящему опасно. Но арбалетчиков у Аста почти не было. И все же, долго под стрелами я стоять не стал. Дал сигнал к отходу.

Над полем пролетел белый орёл — иллюзия сколляров Университета Караэна. Новая придумка с моей подачи. Это не просто красивая иллюзия, это система сигналов. Красная птица — атака. Зелёная — движение вперёд. Белая — отход.

Пока что других цветов не умели, но и этих хватало. Это была отличная замена сигнальным ракетам — видно всем сразу.

Отведя войско, я сразу дал команду начать осадные работы. Люди не боялись редких стрел — больше того, собирали их с энтузиазмом. Железные наконечники покупали скупщики Дуката по четыре ченти. А если кому-то деньги были не нужны — наконечники можно было пустить в дело. И мы начали возводить несколько укреплённых позиций на возвышенностях. Земляные валы, сверху прикрытые толстыми щитами, за которыми собирали осадные машины.

Я привёз с собой три требушета: два поменьше и один большой — тот самый, который в народе прозвали Хрен Магна.

При мне, конечно, называли «Большой Змей». Я всерьёз задумался, сколько ещё вещей в этом мире зовутся не так, как я думаю.

Мы везли только самые сложные части: лебёдки, железные упоры, особые брусья для плеча, втулки для осей.

Остальное собирали здесь, на скорую руку, но добротно.

Самый большой требушет на испытании уверенно закинул камень сантиметров тридцать в диаметре шагов на триста.

Для сравнения — паровые пушки могли бросить ядро в пятнадцать сантиметров на те же триста шагов. Вот только большой требушет был плодом многомесячной эволюции. Первый, собранный по моим чертежам бросил камень в два раза легче на сто метров и разрушился после пятого выстрела. Мастера Караэна долго доводили конструкцию до ума. И я подозревал, сравнительный потенциал у пушек просто огромный, конечно. Но я не торопился его раскрывать. И дорого. И опасно. И долгобороды пока что… как бы помягче… стреляют куда угодно, только не туда, куда надо.

Я велел долгобородам пока пушки не использовать. Не хотел потерять их или дать врагу повод для вылазки на огнен… вернее, паровые трубы. И не был уверен, что мои стрелки попадут по стене, если не подкатят пушку вплотную.

Ставка была на другое.

На решительный штурм с нескольких направлений. массой пехоты, армированной рыцарями. Требушеты и тараны — это отвлечение. Главное — лестницы, навесы, мосты. Много, очень много мостов. Люди валили деревья, разбирали дома, копали землю и набивали её в мешки.

Требушеты впервые выстрелили через два дня. Под пристальным надзором штурмовых мастеров камни полетели в частокол. Первые удары были выше, но вскоре снаряды начали попадать точно. Я сам видел, как одно бревно в стене треснуло, выгнулось и вот-вот готово было вывалиться — и рев радости прокатился по полю.

Я ожидал ночную вылазку Аста. Не спал почти всю ночь.

Но ночь прошла тихо.

А утром мы увидели: бревно заменено. Свежее, крепкое. Всю ночь работали.

Так началась осада.

Днём, под прикрытием щитов и требушетов, рабочие партии подбирались к Вонючке и скидывали туда камни и мешки с землёй. Стрелы падали сверху, но попадать было трудно. Вернее, защищаться легко. Главное следить, чтобы тебя что-то прикрывало сверху. Например, удерживаемый големами штурмовой козырек из толстых досок. Без раненых, конечно, не обходилось — кто-то ловил стрелу в ногу, кто-то в руку.

Дежурная бранкотта охраняла работяг, лениво отстреливаясь из арбалетов. А иногда особенно горячие всадники подскакивали к стенам, осыпали их арбалетными болтами и магией — не сказать, чтобы эффективно, но тлеющие бревна и сколы от магического льда выглядели впечатляюще.

Ночью укрытия утаскивали подальше — чтобы их не сожгли.

Пару раз Аст делал вылазки, но теперь их всегда вовремя замечали. Били в медь, выли рога, а в небо взлетали красные птицы — сразу подсвечивая всё вокруг. Враги тут же убегали обратно за стены — подойти к укреплениям так и не рискнули.

А бранкотты тем временем целыми днями тренировались в ложбине, не просматриваемой со стен: долгобороды поставили там стену, похожую на ту, что Аст возвёл вокруг Балдгара, и бранкотты отрабатывали её штурм. Командиров — и рыцарей, и младших капо — я гонял лично по макету.

Основные проблемы нам доставляли не враги, а быт. Смерть Мерда Анко была не напрасной. Благодаря ей я озаботился провиантом для пехоты. И когда дней через пять они подъели все запасы, что тащили с собой, у нас уже была сносно работающая система поставок зерна и брюквы с ближайших городков. Я платил им серебром и выдавал «охранную бумагу». Ценилось, скорее, последнее, поскольку я не переплачивал. Зерно мололось на «реквизированных» мельницах. Строить их заново не стали, жернова крутили вручную големы. В общем, от голода помереть никто из воинов бранкотт или из тех, кто был занят на осадных работах, не рисковал. Хотя таких набиралось около трех тысяч. Для этого в мой широко раскинувшийся лагерь ежедневно пригоняли в среднем три сотни овец полсотни крестьянских подвод с зерном.

В конце первой недели появились Маделар. Сначала пришёл их авангард, с четырьмя большими, крепкими, похожими на купеческие повозками, запряженными тощими быками. Это сделало их посмешищем. Маделар, как бы, обещали всех кормить, а тут четыре повозки раз в неделю на фоне тех десятков, если не сотен что приходили каждый день, уже дороги накатав.

В защиту Маделар можно было сказать, что уже вечером, почти ночью, приехал основной караван. Еще десяток больших повозок и пяток телег, которые везли сено для быков. Каждая большая повозка везла зерна столько же, сколько пять крестьянских подвод. Да и зерно у Маделар было не в пример лучше. Так что они обеспечили мне стратегический запас провизии для войска на пару дней. Хорошо, но мало. Так что я напоказ смеялся, если кто-то начинал зло шутить над Маделар. Кончилось тем, что их главный вызвал на поединок Дуката, как самого злоязыкого, закоптил ему шлем, а сам лишился двух пальцев на правой руки, сознания и доспехов. После чего немедленно покинул лагерь. Я пожелал емулегкой дороги и скорейшего возвращения, и никак не реагировал на взрыв хохота своей свиты. У Маделара даже лысина позеленела от злости.

Той же ночью пара человек в обозе одной из бранкотт слегли, истекая всем сразу из всех отверстий. Было очень похоже на яд. Быстрое расследование показало, что они нашли где-то кусок туши овцы и нажрались лежалого мяса. Верный признак, что людям становится голодно. Впрочем, то что их было двое, а не двадцать, значило что у меня есть еще время.

Осада шла своим чередом.

Зартан Нахтир теперь жил неподалёку от моей большой палатки, в моей малой походной. Я давно его уже развязал, и сейчас у него даже был свой слуга — один из тех мальчишек-помощников, что были с ним, когда я его взял. Стол, сооружённый из камней и широкой доски. Бумага, чернила и крохотный ножик для заточки писчего стила.

Я ненадолго задержался у входа. Моя палатка стояла на возвышенности, и я мог осмотреться вокруг. Местное светило уже стало остывать, обливая всё вокруг красным светом, но лагерь ещё был виден хорошо. Множество палаток. Выделялись бело-красные вокруг моей большой. Круглые и дорогие шатры моей свиты. Остальные пестрили разнообразием. Зато в отдалении ровными рядами снова шли красные с белым. Палатки поменьше и квадратные. И даже редкие колья по периметру, с наскоро сколоченными платформами для часовых по углам. Со стороны очень похоже на привычный мне военный лагерь. Это стоянка одной из караэнских бранкотт. Не у всех было так же хорошо, но люди быстро перенимали друг у друга лучшее, так что в следующий раз все сделают так же.

Лагерь моего войска раскинулся вольно, словно хаотически застроенный город. За недели между скоплениями палаток уже появились дорожки, что-то вроде торговых кварталов со скоплениями телег маркитанток и скупщиков награбленного, были даже специализированные «кварталы» мастеровых, где держались вместе кожевенники или кузнецы. Люди обжились, меняя мир вокруг под себя. Может, именно это нас и отличало от остальных рас особенно сильно? Они всё старались скорее вписаться.

Я на секунду задержался взглядом на стоящей неподалёку походной мельнице. Одной из многих. Поставленная на добротные колёса от большой повозки, она молола муку даже по ночам. Внутри был передаточный механизм, и благодаря длинным рычагам люди смогли освободить големов для осадных работ, теперь жернова неспешно вращали две хиленькие лошадки.

В этом была небольшая часть моей воли. Но лишь небольшая. Да, я дал некое указание, но десяток походных мельниц, поставленных на колёса, доведённых до ума, превращённых в движимую часть организма армии… вот она, квинтэссенция этого лагеря. Этой армии. Да, он был во многом хаотичен. Плохо управляем. Мне приходилось хитрить. Два дня назад я велел сказать, что через три дня буду выплачивать плату. И потому лагерь становился всё более многочисленным. Кажется, всадников даже больше пяти сотен, и я видел, как вокруг ставят всё новые палатки. То же и с пехотинцами — они буквально стекаются, уж не знаю откуда. Возможно, это возвращаются больные и раненые из госпиталя, или отзываются фуражиры с дальних рейдов. Или капо нашли ещё какой-то способ пополнить ряды, чтобы стрясти с меня денег. О порядке в учёте движения личного состава и хотя бы вообще списочном составе подразделений пока оставалось только мечтать.

Я был уверен, что мой лагерь наводнён шпионами Аста. Потому что в силу самой структуры общества я не мог устроить порядок, какой видел в армиях моего родного мира. Начиная с банального. Постов по периметру лагеря. Поставишь людей из бранкотт? Их будут посылать нахер любой всадник. Или тот, кто мнит себя им. И пешеходы будут молчать и не жаловаться. Поставить всадников? Как только им станет скучно, они напьются вина и поскачут искать приключения. Сеньоры готовы за меня драться, может, даже умереть… но не скучать. Максимум, люди будут сторожить своих — стоянку отряда сеньора или бранкотту. Зато там часовые были бдительны — с одной стороны, своих они почти всегда знали в лицо, с другой — приходилось быть настороже, потому что в лагере процветало воровство.

Не армия. Вольница. Анархия, держащаяся только на нескольких условностях. С другой стороны, эта анархия, если уж решила достичь цели, то низовая инициатива работает не хуже любой руководящей и направляющей воли партии. Строились вот такие походные мельницы, рылись отхожие места и канавы, ковалось оружие. И даже совершались вылазки. Вчера двое отчаянных рыцарей соорудили плот и ночью попытались заплыть по озеру за стены. До этого Вирак, так же ночью, умудрились подобраться к стенам и буквально поджечь своей магией одну из башен. Только благодаря хладнокровию дядьки Гирена я не скомандовал общий штурм. И это оказалось правильно. Огонь вскоре потушили, хотя башня серьёзно пострадала.

С другой стороны, и осаждённые явно принадлежали той же культуре. Они изобретательно чинили стену, а если снаряды онагров били слишком уж эффективно, опускали поверх частокола деревянный щит с мешками, набитыми сеном, как бы подкладывали подушку. Недавно умудрились построить за стеной высокий помост, соорудить там что-то очень похожее на наш требушет и разбить нам несколько осадных щитов, прежде чем вся конструкция не рухнула.

Пора было заканчивать эту осаду. И завтра я планировал начать штурм. В лагере об этом знал только я. Хотя догадывались, наверняка, многие. Всё было готово. Четыре насыпи почти готовы и две готовы наполовину. Но мне и не нужно доводить их до самого края противоположного берега Вонючки. У меня были готовы переносные штурмовые мостки. Сбитые из крепких брёвен настилы на колёсах вполне покроют оставшиеся десятки метров. И по ним пройдут два тарана, которые подступятся к воротам. Это для отвлечения внимания. Основной удар нанесут двенадцать повозок со штурмовыми лестницами. Большие, неповоротливые, с цельнодеревянными колесами. Влекомые укрытыми внутри големами, защищёнными толстыми деревянными стенами, с большими штурмовыми раскладными лестницами наверху, именно они должны были гарантировать, что огромная толпа моей пехоты окажется на стене почти мгновенно.

Причём, если я хоть немного понимаю местных, увидев, что есть такая возможность, сеньоры-рыцари закусят удила не хуже боевых коней, спрыгнут с седел и полезут на стену, расталкивая пехотинцев и друг друга. За славой — в первую очередь. Но и за добычей — не в последнюю.

Разумеется, я не хотел ставить всё на одну карту, поэтому на всякий случай соорудил штурмовые щиты, похожие на передвижные дома без двух стен. Подведя их и работая внутри, землекопы и долгобороды могли попросту разрушить стену. Подрыть. Тут этот глагол ещё не трансформировался в «подорвать».

Я счастливо улыбнулся, чувствуя, как в груди тёплым комочком ворочается ожидание завтрашнего штурма. Я любил свою работу.

А потом я вспомнил, зачем я оказался рядом со своей походной палаткой, и почувствовал, как счастливая улыбка сменяется той, кривой, как от холодного дождя.

Я вошёл внутрь. Зартан вскочил из-за своего импровизированного стола и склонился. Ему не хватало практики и… внутреннего благородства? Выглядело слишком жалко. Видно, что человек себя ломает. Я подошёл ближе и сказал:

— Можете не кланяться, если не желаете, сеньор Зартан.

— Вы это уже говорили, — Зартан поднял умное и волевое лицо. — Но не могу ничего с собой поделать. Привычка тела.

— Скажите, — я поймал его взгляд и воспользовался этим для неожиданного вопроса. — Думаете, мы станем друзьями?

— Нет, — обескураживающе прямо ответил он. — Не в этой жизни. Мы слишком разные. Но я думаю, будет неплохо, если мы подготовим почву для союза в следующей.

Я отвернулся и подошёл к его пачке листков, покрытых аккуратными значками языка Древней Империи.

— Что вы вспомнили сегодня?

Зартан улыбнулся.

— Вы будете довольны, сеньор герцог. Сегодня я описал Кузню Душ. И там нет ни слова лжи. И я ничего не утаил. Я написал всё, что вспомнил. И даже описал процесс её создания. Вон та стопка листов.

Я прислушался к его голосу и сердцебиению. Не похоже, что врёт. Я взял указанную кипу бумаги, сложенную в кожаную сумку.

На мой первый прямой вопрос о Кузне Душ Зартан долго молчал, а потом сказал, что помнит лишь смутные обрывки. Иногда к нему приходят воспоминания — но как озарения. Понимание. И это трудно оформить в связный рассказ.

Это был момент истины. В этот момент мне следовало либо перейти к пыткам, либо поверить ему. Я ему, разумеется, не поверил. И всё же, идея пыток мне тоже не понравилась.

Строго говоря, даже с учётом желания убить меня и всех, кто рядом со мной, незадолго до своей «смерти» в подземелье Таэна Зартан был ко мне, скорее, доброжелателен. В последние минуты, как мне кажется, он даже перестал сопротивляться.

Да и сейчас он не казался чудовищем. Рожа у него угрюмая, но не страшная. За него, как лекаря, даже уже просил Однорукий, и люди из бранкотты, которых он лечил и с которыми жил, отзывались о нём как о человеке жёстком, но при этом самоотверженном. Старался лечить всех. Даже големов.

Это плохо вязалось с моим представлением о вампирах как о существах крайне эгоцентричных. Я и сам, чего уж, в основном сконцентрирован на себе.

Но главное — я тоже так помнил свою прошлую жизнь в этом мире. Выхватывал знания, как из сна. Без связи с контекстом, без начала и конца. Я понимал его как никто другой — я тоже был такой же.

И тогда Зартан предложил изложить всё, что вспомнит, на бумаге. Записать. Сказал, что раньше так всегда делали, если Вечный долго не мог вспомнить себя. Или что-то важное. Писать — помогает. Я велел снабдить его бумагой и оставил на несколько дней. Дни складывались в недели. Дела днём, пиры вечерами. Но иногда я приходил и забирал плоды его труда.

— Надеюсь, ты не соврал и написал всё, что вспомнил? — задал я свой обычный вопрос и присмотрелся к Зартану. Тот почти небрежно отмахнулся:

— Мой герцог, разумеется. Всё, что вспомнил. Вы спрашиваете это всегда, когда приходите. Поймите, сеньор, сейчас я нуждаюсь в вас. В этом новом, странном мире у меня есть лишь знания о том, чего нет. Но нет ни возможностей, ни силы. Но она есть у вас. И потому я лишь смиренно стараюсь быть полезным для вас.

В конце он малость соврал. Голос чуть дрогнул, сердце забилось быстрее. Люди — социальные животные. Большинство из нас на биологическом уровне не терпят ложь. Потому что ложь — это всегда опасность. Раньше я бы сказал, что это оттого, что мы миллионы лет эволюционировали среди маленьких семейных коллективов. И лживого, подлого индивидуума съедали в первую очередь. Сейчас я в этом не был так уверен, учитывая, что мы некоторым образом являемся искусственными созданиями. Хотя отчасти это может и объяснять все наши странности: наше сознание — привнесённое нечто, несвойственное никому из фауны?

Впрочем, философия меня никогда не интересовала. Разве что в прикладной плоскости.

Вот как, например, ложь Зартана. Я бы скорее насторожился, если бы он не пытался мне соврать. Все, кто говорил со мной, лгали. Или, как минимум, ужасно волновались. Надеясь использовать меня в своих целях. Я привык к этому и относился с пониманием.

Уж простите, но я тут государствообразующий субъект. Логично искать от меня хоть какой-то пользы. Разумеется, по возможности не в ущерб мне, чтобы не ссориться.

— И всё? — не удержался я от того, чтобы слегка подколоть это древнее существо с повадками одновременно мудреца и простолюдина. — И ничего не ищете для себя?

— Я бы хотел женщину, — засмущался Зартан.

Я расхохотался, забрал фолиант и двинулся к выходу.

— Мой герцог! — испуганно выдавил Зартан. Я слышал, как он борется с волнением, прежде чем окликнуть меня. И он бы не успел, если бы я не замедлился у выхода. Это тоже типично для слуг. — Вы… вы так редко навещаете меня. Я…

Мне пришлось обернуться и некоторое время смотреть на него с улыбкой, поощряя к продолжению. Наконец он справился с волнением. Привычным способом — перевёл разговор в русло, в котором ему было комфортно. В поучительную лекцию.

— Так уж случилось, что магия стихий, которая используется как оружие, позволила не только выжить людям после катаклизма и появления Гибельных Земель, но и сформировала новый мир, сильно отличный от того, что знал я. Люди, что владеют ею, стали владеть и другими людьми. Мне следовало бы подумать об этом… ведь это так ожидаемо…

Я кивнул. На самом деле, в моём мире для формирования очень похожего общества хватило и чистой экономики.

— Простите, я хотел сказать не про это. Я перейду к делу, простите меня великодушно ещё раз. Великие Семьи. Разве не ожидаемо, что семьи, ставшие Великими, также имеют некое преимущество? Осколки того мира, что был раньше? Магические артефакты? Как я слышал, и в вашей семье такие есть, — он всё время смотрел вниз. И тут зачастил. Ну да, тут о таком не говорят в лицо представителям этих самых Великих Семей — это опасно. — Полагаю, с вами редко говорят на чистоту. А я, ещё в бранкотте, слышал рассказы о Инобал.

— У них есть ворон, что показывает ложь, — сказал я. — Это всё, что я знаю.

Если не считать всякий бред.

— Слугам часто известно куда больше. Мой герцог, у Инобал есть то, что по описанию похоже на молот для забивания свай. Вы понимаете меня?

Он использовал термины из языка Древней Империи.

— Как он выглядит? — спросил я.

— Как молот, очевидно, — пожал плечами Зартан. Но тут же спохватился и снова поклонился. — Мой герцог. Бронзовый, и покрыт рельефом с инструкцией по применению. Я не помню других подробностей.

Я кивнул. Мне рассказывали, что один из Инобал, прадед Аста, раскалывал стены замков непокорных вассалов ударами своего боевого молота. Так они и заложили основы своего могущества. А вот удержать его им помог ворон что чует ложь.

— Спасибо, что предупредили, сеньор Зартан. Расскажите про ворона.

— Я думаю, мой герцог, что это сказки. Ничего такого при мне не было. Правда, иногда мы делали животных из бронзы или меди. Такие големы могут двигаться, но вся магия что копится в них месяцами уходит на пару движений.

Я кивнул. А потом задал Зартану другой вопрос. Тот, которыйуже пора было задать:

— Скажите, а вы уже думали, что хотите делать?

— Я? Мне… сеньор герцог. Я хочу пить вино, любить женщин и не думать о том, что буду есть завтра. Ну, может, ещё я страшусь, что люди сейчас разобщены, а я знаю о многих ужасах, что таятся вокруг людских земель. И потому я всяческим образом посодействую вам в объединении всех людей этого мира.

Если он и врал, то сам верил в свою ложь. А ещё он наконец высказал, что думает обо мне.

Я что, действительно выгляжу настолько амбициозным?

— Я с благодарностью приму вашу помощь, сеньор Зартан, — сказал я мягче обычного. — Кстати, расскажите мне о существах, что живут на Южном Берегу. И гоблинах.

— Я подробно описал все измененные виды людей и известные мне нелюдей в третьей тетради, — в этот раз голос Зартана был злой и он нахмурился. Даже сеньоркнуть забыл. Мне даже немного стыдно стало. Человек старается а я так и не до шел до чтения его писанины. Я кивнул, развернулся и вышел.

Палатка встретила меня тёплым дыханием очага. В стенке был устроен хитрый клапан, куда уходил дым, и благодаря этому внутри пахло не гарью, а чем-то успокаивающе-домашним — нагретой шерстью, медом, свежим деревом.

Дукат уже устроился на походном сундуке, разматывая ремни на своих наплечниках. Кряхтел, будто старик, хотя ему и тридцати нет.

— Сеньор Магн, — буркнул он. С тех пор как давно, под Таэном, я дал ему право следить за ценами у перекупов, он медленно становился кем-то большим, чем просто моим представителем. Всё чаще слышал слово «компаниер», когда говорили о Дукате. — В той деревушке, что у мельничного брода, нашли ещё два схрона. Один серебра — сольдо на двести: украшения для горожанок и переплавленный лом. Как бы не у нас набрали, на юге Долины. Второй — всякая всячина: ножи, косы, даже пара башмаков. Но железа много, на две подводы. Господин капо, который Дед, велел передать вам. Говорит — честная доля. Не проверял, но чего уж там делить. Я в лагерь у Башенного моста отправил, там дороже продать можно. Но можно и в Горящий Пик передать, в хозяйстве пригодится. С того городка, что под Роннель лёг, прислали кирки да лопаты, два десятка. Хорошие, я проверил.

Я кивнул и снова отметил, как ловко он снимает доспехи одной рукой. Практика. Адреан, наоборот, возился так, будто броня нарочно к нему цеплялась — то пряжка закусит поддоспешник, то ремешок перекрутится. Слуга начал ему помогать.

— Всё, что сожгли, всё равно сгорит, — бормотал он себе под нос. — А вот почему у Инобал так много складов с тканью — вопрос. Не верю я, что они так хорошо шьют. А ещё эти шкуры…

Адреану не давали покоя мануфактуры Инобал. Мне — тоже. Приземлённые мы, пытаемся у всякого городского выведать, откуда у людей деньги. А те, у кого деньги водятся, — не понимают, как можно их не иметь. Так, похоже, во всех мирах.

Дядька Гирен ввалился последним. Сапоги в грязи, усы будто поседели сильнее, чем с утра.

— У Брента лошадь захромала, — сообщил он сразу, будто доклад делал. — Камень. Ничего страшного, почистят — выправится. В лагерь южане из-под Варры приехали. Спорили, куда им палатки ставить, чтобы, значит, по праву. Я им объяснил. Поняли.

«Я объяснил» — это значило, что спор закончился, и никто не хочет вспоминать подробности.

Слуги уже разожгли подогреватель для вина — маленький, почти игрушечный очажок. Поставили на низкий столик миски с похлёбкой. Раздели меня бы они за минуту, если бы я позволил. Но я не торопился. Магия держала меня в тонусе, тяжёлая броня нисколько не тяготила. А ещё она дарила странное чувство уюта. Броня вместо шерстяного свитера, которых тут, между прочим, не было вовсе.

— Позвольте, сеньор герцог, — напомнил один из слуг, потянувшись к пряжке.

— Позже, — отмахнулся я и опустился на складную лавку, к вину.

Мы пили молча. Уютно молча — когда слова мешают. Немного позже Адреан не выдержал:

— Завтра… если вдруг… Сеньор Магн, можно я…

— Не надо, — сказал я. Хотя стоило бы держать козырь в рукаве. Но завтра лучше всё же попытаться взять стену. Я поправился: — Ладно, не торопись. Сначала думай. Сожжёшь — молодец. Не сожжёшь — обойдёмся.

Дукат хмыкнул, поставил кубок на пол.

— Значит, всё же штурм? Хорошо. Хоть бы выспаться. Всё кажется, что Аст ночью что-нибудь выкинет. Уж больно тихо.

Гирен развёл руками:

— Если выкинет — так выкинет. Мы тут не на покосе. Зато мои ребята сегодня в кости не стали играть. Уже хорошо.

Я усмехнулся. Они были настоящими: грязные, усталые, шумные — но настоящие.

Наконец слуга всё же снял с меня нагрудник. Остальные пластины последовали — мягко, быстро, привычно. Словно сбрасывал не броню, а лишний слой бытия. Я спустил ноги с лавки, вытянул руки к очагу. Тёплое вино приятно грело изнутри. Потом достал из сумки стопку листов — заметки Зартана.

Чернила блестели, будто ещё не высохли. Буквы стояли осторожно, словно автор боялся собственных воспоминаний.

— Что там? — спросил Адреан.

— Изящная ложь, — ответил я. — Или величайшая правда. Пока не решил.

Они переглянулись, но не стали вмешиваться. Каждый занялся своим делом: Дукат перематывал топорище своей широколезвийной секиры, Адреан точил кинжал, Гирен массировал уставшие за день ноги.

А я читал. И чувствовал, как где-то под кожей шевелится старая тревога. И та странная, болезненная радость, что приходит перед чем-то важным.

Я лениво пролистал листы и почти сразу наткнулся на крупный заголовок:

«Истинное сказание о величайшем деянии человеческом, что называется нынче Кузней Душ».

И в те дни, когда земля ещё помнила шаги богов, а камни на северных горах отзывались на живой голос, узрел Я Существо, не рождённое ни плотью, ни дыханием. Ибо оно было соткано из граней, что певали о силе мира, — и сияли так, что тень человеческая в страхе отступала от его узора.

И рек Я себе: «То, что не знает смерти, может быть обращено. То, что не ведает воли, может быть согнуто. А то, что не принадлежит миру людскому, все может послужить на пользу». Ибо таков удел всего — служить тому, кто постиг его суть.

И повелел Я свету склониться, а тени сойтись в круг, и сотворил зеркала, что отражают не образ, но намерение. И запел Я над ними слово, что ныне забыто, и слово отозвалось. Существо сломилось, и стало знать имя моё. И чем больше в нем было силы, тем стало слабее.

Но не скажу Я, как обратил его внутрь себя, как извлёк Сердце-Грань, что хранило Память-Волну, и как заключил её в сосуд новый. Ибо не должно человеку держать столь знание в руках своих — разве что рука та станет продолжением воли моей.

И стал Я творить Кузню Душ: не огнём и не молотом, но переплетением мысле́й, что тяжелее камня, и резонансов, что чище звона мечей в бою. И стяжал Я силу плоти Валдык, и силу самой Памяти Мира, дабы Кузня не оскудела никогда.

А когда жаждала Кузня дыхания великого, избрал Я ей обитель достойную — там, где взор Упавшего-Свыше, чей лик ныне бродит меж звёзд, хранит в себе жар древнего гнева. Ибо нет огня сильнее, чем вспыхнувший в последний миг жизни того, кто был страшен богам.

Так родилось Дело Моё, и стало служить мне, как и должно служить всякому совершенному творению. И кто возжаждет постичь его работу — да не дерзнёт. Ибо понял Я: тайна, поведанная всем, перестает быть силой, а становится игрушкой слабых.

Так запишите же: сотворил Я Кузню Душ. Не ради славы — ибо она следует за Мудрым сама, — но ради исправления несовершенства людского. Ибо что есть человек без руки мастера? Глина. Что есть глина без Огня? Прах. Что есть прах без моей воли? Ничто.

— Старый ты хлюздун, — прошептал я. А потом расхохотался. Отхлебнул вина, вытер губы и, заметив удивлённые взгляды присутствующих, объяснил: — Я ошибался. Это не изящная ложь. Это банальная полуправда!

И снова рассмеялся.

— Старый дурак не понимает, что рассказал именно ту половину, которую я… не знал!

Я споткнулся на секунду. Потому что чуть не сказал «забыл». Возможно, план Зартана и был — запутать меня. Уверенный, что я не в состоянии прочесть и осознать весь этот объём довольно мутного текста, видя во мне полуграмотного рыцаря, или, скорее, дикого писца своего времени, он наткнулся на человека, десять лет развивавшего в себе нейросвязи в банальной русской школе. И они, похоже, во многом въелись в дурную башку Магна.

И, к тому же, похоже, он не соврал про писанину, полезную Вечным. Где-то я слышал, что при письме и чтении работают другие области мозга, чем при речи. Так или иначе, но чтение его самохвальных писаний реально помогло.

У меня разве что перед глазами не выскакивали сплошным потоком системные сообщения: «Воспоминание разблокировано».

Зартан скрыл всё самое, как он думал, важное — как добраться до Кузни Душ, что перед порталом сидит живой Владыка… Но я это знал и так.

А вот то, что он решил рассказать, посчитав неважным, просто затопило меня воспоминаниями.

Смутное напоминание о бронзовых кольцах Кузни Душ с характерным узором магии, упоминания о тени человеческой, что дрожит в страхе — и перед глазами ясно встали кристалическо-магические формы жизни. Странные существа с непостижимыми целями, желающие — странного. Они жили на высших планах, в мирах выше моего родного. Это он имел в виду, говоря «нашёл севернее»?

Нет. Скорее всего, он нашёл их уже здесь — тоже сброшенных вниз.

А вот к Кузне Душ он имел отношение скорее опосредованное. Тот Владыка, Сосредоточенный на прошлом, что сидит в забытом людьми храме, — вот кто создал Кузню Душ. Он превратил магическое существо, или вплавил его в механизм. Другое дело — как Зартан сумел заставить его делать то, что нужно. Это тоже достижение. Но приписывать себе деяние Владыки…

Нет. Я не понял Зартана. Он всё то же чудовище — просто теперь у него нет магии и желания сожрать меня. Во всём остальном он почти не изменился. Просто теперь он слаб. Ему лишь приходится мимикрировать.

Да и плевать на него. Завтра, после штурма, прикажу заковать его в цепи. А пока пусть пишет.

Потому что то, что он назвал «Упавшим-свыше», я… вспомнил.

Когда-то я видел это существо. Человекоподобное, только высотой в двести метров. И это было оружие. В войне Владык. Его все же убили, отсекли голову и выбросили сюда, опасаясь, что оно сможет восстановиться. Похоже, помогло — разве что его гнев всё ещё убивает всех, кто взглянет на его голову, летающую где-то высоко над нами.

Вот откуда появился таинственный Пожиратель, вызванный магами Золотой Империи, что однажды едва не убил меня со Сператом и Эглантайн.

Значит… Кузня Душ — внутри отрубленной головы этого существа?

Я вспомнил ту странную картинку, которую увидел из самой Кузни. И как испуганно тогда убежал от собственных мыслей.

Не просто в голове. В глазу. И я видел то, как выглядит этот мир. И это не похоже на старушку Землю. В смысле, не похоже на планету.

Мне нужны были первые тетради. Так, вот они. Я уже начинал листать первую — там было то, что можно было назвать историей создания мира. Тут, как и везде, присутствовал «Создатель». В отличие, впрочем, от примитивных религий моего мира, он не был связан родственными узами с Владыками. Всем кто их видел своими глазами, было очевидно, что от этих существ не могут забеременеть человеческие женщины? Не важно.

В прошлый раз я скривился, увидев то же самое описание, что слышал от Университетских, да и от Ана из долгобородов. О том, что этот мир — твердь, что всё прилипает к её поверхности, как пушинка к мокрому дереву; что твердь полна пустот, и посреди них висят светила, дающие свет. Но такое — не во всех пустотах…

И тут я замер.

Встал, вышел из палатки и посмотрел на небо.

Звёзд тут не было, но иногда за облаками угадывались какие-то огни. Очень редко.

А посередине небосвода висело ночное светило. Уже остывшее и покрытое чёрными корками, оно излучало из трещин холодный бледный свет, почти лунный.

Оно всегда висит там.

Разогреваясь, оно становится красным, как железо в горне. Потом белеет и слепит при прямом взгляде. А его свет будто мед льётся с высоты на землю — таким неестественно золотым он выглядит. А потом остывает, обеспечивая смену суток.

Тут нет восходов и закатов.

Но поразило меня сейчас не это. Меня поразило, что меня вообще не удивило это в первый день — в тот момент, когда я встретил вечер этого мира в самый первый раз.

Может быть, просто для Магна это было нормально?

Я раздражённо фыркнул своим мыслям.

Закрыл тетрадь. Может, я и изменился — раньше наверняка бы мучился всю ночь: насколько я — это я? Или я — всего лишь набор чужой памяти в голове Магна Итвиса?

Завтра у меня штурм замка моего врага. Сейчас я вернусь в палатку, допью вина и лягу на своё ложе, завернувшись в шкуры. Оставив руку на вложенном в ножны Когте, а возле ложа — вынутый из ножен меч. И скоро усну под тихий перебор струн лютни Сперата, как обычно делает каждый вечер Адреан.

И даже если я уже совсем не тот, кем был раньше, а стал больше Магном Итвисом…

Что же.

Магну Итвису на это плевать.

Когда я проснулся, утро ещё не наступило — местное светило только начинало раскаляться. Оно едва налилось красным, расплавляя чёрные корки, и ещё толком не прогнало сумрак, а осадный лагерь уже вставал. Медленно тянулись водоносы, туман мешался с дымом разжигаемых очагов в походных кухнях бранкотт. Войско, как зверь, выпускало когти.

Я вышел из палатки. Чуткий Дукат проснулся и вышел следом. Тут же пропал на минуту и вернулся в сопровождении слуг. За это время я успел опорожнить мочевой пузырь в специально поставленный у палатки большой глиняный горшок. Негоже герцогу ходить на отхожую яму. Я искренне сочувствовал тому, кто этот горшок периодически опорожнял, поскольку меткость у меня с утра была не очень. Впрочем, короткий импульс магического энергетика вернул мне бодрость духа, пружинную силу в мышцах и ясность мыслей; зевоту он тоже отогнал.

Дукат вернулся с двумя заспанными пажами и слугами, которые следили за моими доспехами. Все знали, что я не люблю быть без них. Помимо частей доспеха, которые они полировали ночью, они тащили бадью с тёплой мыльной водой, полотенце и смену одежды. Где-то рядом ещё храпели и ругались конюшие, уже приведшие коней и готовящие их к напряжённому дню. Конюшие ненавидели меня искренне, как и Коровиэля. Но пока они выплёскивали свою ненависть только тихо и далеко, полагая, что я их не слышу, — я мирился.

Обтираясь полотенцем на холодном ветру, я заметил вдали вспышки и мелькание всадников. За спиной раздался голос дядьки Гирена. Угадав мой вопрос, он объяснил:

— Да это… мой герцог… Плотина. Ну там, где наших побило. Много в грязи легло, головорубы поленились вытаскивать. Да и тяжело — воды по шею. Вот на днях вендикаты начали сгущаться. Рыцари, что победнее, караулят — особенно тех, кто с отпечатком оружия и доспеха. Засекают место, развеивают и тела ищут.

— Благословенная земля, — заметил Дукат. — В Караэне бы уже через пару дней повылазили. Быть сеньором в таких землях — одно удовольствие.

Его тонкие намёки, что неплохо бы мне подарить ему тут феод, скоро начнут раздражать. Но сегодня мне нужны были мотивированные люди. Поэтому я улыбнулся и, пока слуги меня переодевали, повернулся к Дукату:

— Насколько я знаю, вся земля в округе на пару переходов принадлежит Итвис?

Дукат радостно кивнул:

— Да, мой сеньор. Замков только нет. Но была бы земля…

Он замолчал, с надеждой глядя на меня.

— Да, земля. Вот что, Дукат. Сейчас позавтракаем, оденем доспехи — и поедем поднимать людей. Я по бранкоттам, ты по лагерям всадников. А то начнутся церемонии, если приеду я — и это на два дня. И говори всем, что сегодня будет штурм, и кто отличится — получит щедрый надел.

Дукат чуть приуныл. Потом до него дошло, что отличиться можно и самому, — и он повеселел.

Скоро я уже ехал по лагерю, не торопясь, не давая лошадям устать. Пару дней назад вернулась Эмма, и она снова несла моё знамя, видное издалека. В большинстве обособленных стоянок при виде его поднимали шум — стучали в медь или железо, бегали и будили всех. Я величественно подъезжал к бранкоттам и велел им подступать к стенам вместе с их осадными орудиями.

Остальные узнавали от них и тоже начинали готовиться. Закончив, я выбрал место на возвышенности и встал там. Ну да, вот такое кривое управление войсками в этой стратегии. Они выполняют приказы только пока ты на них смотришь.

Появились просители. Большую часть перехватывали, но некоторых допускали. Ко мне прибежал взъерошенный старший писарь с огромными мешками под глазами.

— Мой сеньор, мой сеньор! — запричитал он ещё издалека. — Деньги, деньги, мой сеньор! Сегодня же день выплат!

Паника понятна. За пару месяцев надлежало выплатить минимум по два сольдо пехотинцам бранкот и по восемь — каждому всаднику. По моим прикидкам, в лагере наберётся около полутора тысяч пехотинцев и полсотни всадников. Это если Дукат и писари будут очень строго проверять всех, кто хочет получить деньги. И это гора серебра. А её нужно пересчитать, распределить…

— Мой добрый Панчо, — на самом деле его звали иначе, но я никак не мог запомнить имя и звал так. — Я оставил для тебя два сундука с серебром в палатке. Мы же договоривались пару дней назад, помнишь?

Ну, строго говоря, бедняга ходил ко мне почти каждый день. Волновался. А я отделывался неопределёнными обещаниями.

— Спасибо… спасибо, сеньор герцог! — обрадовался Панчо, как своим деньгам. На таких, простых, но обязательных людях и держится мир. В каждом сундуке было по пять тысяч сольдо — должно хватить с лихвой.

Когда Панчо уже хотел откланяться, я остановил его:

— Постой. Сегодня мы идём на штурм. Я хочу, чтобы ты и твои люди следили и записывали, кто отличится. Кто первый поднимется на стены и всё прочее. Ты понял меня, Панчо? Это важно. Я решу, как наградить их. Кстати, двести сольдо возьми себе и писарям. За усердную работу.

Панчо растерялся: не привык он к таким благодарностям. Я махнул рукой, отпуская его.

Моему удивлению, войско построилось быстро. Да, не без драк, поисков шлемов и копий, но большая часть снялась с места и двинулась к стенам за час.

Бранкотеры шли суровые, решительные — я даже залюбовался. Рядом с ними появились пешие отряды. Кто это? Вон те похожи на Вирак: к ним присоединился крупный конный отряд с их цветами.

Тараны, штурмовые лестницы и осадные щиты вышли на исходные позиции. Утренний туман ещё держался.

Я поднялся, махнул рукой. Эмма трижды взмахнула знаменем — и над полем поднялись сотканные из полупрозрачного пламени красные птицы.

Затрубили горны всадников, послышался слитный ритм ударов железа о щиты и дикие крики пехотинцев.

Громадная масса людей двинулась вперёд.

Я на миг ощутил, как весь мир собирается в прямую, простую линию.

Вперёд. На штурм.

У меня были с собой магические приспособы. Было два десятка вставших мне в цену хорошего коня снарядов с магическими печатями. Большие кувшины, которые мог метнуть требушет. Недостаточно большие, на самом деле. Набитые пропитанной конопляным маслом для ламп шерстью, с бронзовой печатью огня, снаружи обвязанные ветошью, пропитанной жиром и проложенной сухим мхом. Кувшин поджигался снаружи, и пока магия не действовала, его грузили на требушет — и запускали. В воздухе пламя часто сбивалось, но были хорошие шансы, что долетев и разбившись, загорится и начинка. Которая, благодаря огненному знаку, полыхала… ну, в общем, хорошо полыхала. Как пионерский костёр. До голливудских взрывов было далеко.

Точность у требушетов была неплохая. Один из малых, видимо в силу мастерства расчёта, гарантированно укладывал камни в квадрат пять на пять метров с расстояния шагов в сто восемьдесят. Правда, кувшинами он пока не стрелял — надо полагать, тут ещё нужно было приспособиться.

Откровенно ситуативное оружие. Не огнемёт, даже не ампуломёт. Можно было попытаться облить стену лампадным маслом и поджечь её этой хитрой магической бомбой — но смысл? Если буквально три, ну может пять моих вассалов с талантом к огню посильнее из-под Бурелома способны примерно на то же самое, если дать им время и подвести поближе.

Были ещё бомбы с алхимическим газом. Эта дрянь была неплоха — на испытаниях кувшин с ней, разбитый среди свиней, сотворил нечто неописуемое с плотью. Пара свинюшек просто оплавились, как воск. Вот только проблема была в том, что либо Кант не особо силён в этой отрасли алхимии — а я уже понял, что тут есть специализации, — либо магия слишком сильно рассеивается на открытом воздухе. Площадь поражения у таких бомб оказалась мизерная, буквально пара метров. Диаметром, не радиусом.

Хорошо для ловушек в тесных коридорах.

И так почти со всем местным арсеналом — несмотря на долгую историю войн, стена тут, как, похоже, и в моем мире до появления пушек, оставалась ультимативным оружием. Об неё куда легче убиться, чем пробить.

Поэтому я рассматривал этот штурм скорее как пробный. Я надеялся взять деревянную стену: хотя бы в паре мест должен был быть успех. Но если нет, то отойду, сделаю выводы, и подкорректирую тактику.

Я оставил в резерве стражу Караэна и хирд долгобородов — как два отряда, в которых был наиболее уверен. Они должны будут войти там, где наметится успех. Или не пострадают, если все пойдет сильно не так.

Похоже, что несмотря на всю возню, мы умудрились застать врагов врасплох. Первые снаряды стали падать на высланных вперёд строителей, возводивших сборные мосты, когда основная масса армии подошла уже шагов на двести к стенам.

Долгие тренировки не прошли даром — строители, прикрываемые сверху и с боков щитами, которые держали големы, управляемые специально выделенными и облечёнными таким правом мной людьми, умудрились почти не понести потерь. Кажется, убили только пару человек. Правда, почти сразу после этого в деревянный настил полетели десятки стрел. Похожие издалека на камыш, в полёте они оставляли густой дымный след и тлели, разгораясь уже после того, как вонзались в бревна и грубые доски. Горели не сказать чтобы впечатляюще, но их было много — они буквально покрывали наведённые моими сапёрами мосты, как трава свежевспаханный чернозём.

Когда мосты загорятся — было делом времени.

Но времени мы давать не собирались — по наведённым мостам уже двинулись тараны, а за ними мои бронетелеги со штурмовыми лестницами.

Я с удовольствием отметил, что защитники стен распределились рядом с наведёнными через Грязючку переправами. Скучковались.

Я очень надеялся, что управление у противника как минимум не лучше моего. Поэтому обернулся, нашёл глазами фигуру в плаще — и кивнул.

Мы стояли перед воротами. Со мной, кроме свиты и не менее сотни вассалов из-под Бурелома и остальных прибившихся, была оставшаяся без капо бранкотта, две штурмовые лестницы, таран и осадный щит. Немаленькая часть всей армии. А напротив на стене виднелось от силы пара десятков защитников.

И это легко объяснимо: хотя Грязючка тут была уже, зато из-за того, что её сдавливали с двух сторон скальные выступы, с крутыми склонами метра в три высотой. А внизу всё ещё сочилась вода — скорее всего глубиной в рост человека, если считать вместе с илом и грязью. Из русла торчали столбы грубой каменной кладки — видимо, раньше перед этими воротами был мост, но потом его разобрали.

Но главное — что он был.

Фигура в капюшоне выдвинулась вперёд. С двухколёсной повозки он и его люди сгрузили укрытый под дорогой тканью предмет. Ткань сняли — и все увидели бронзового орла, знакомого мне ещё по битве под Вириином.

Одновременно с этим Эйрик Кровавая Секира скинул капюшон. Конечно же, он не мог пропустить штурм. Хоть ему и пришлось оставить свой замок, Севаншаль. Впрочем, я дал ему в гарнизон десяток своих стражников и полсотни долгобородов — а последние даже надёжнее камня. Эйрик, прибыв два дня назад и скрывавшийся от всех в отдалённом лагере, сказал мне, что предпочёл бы их вместо замка. Я обещал подумать, как это сделать, если штурм удастся.

Эйрик коснулся артефакта — и через томительную минуту ожидания над Грязючкой замерцал полупрозрачный магический мост.

Я махнул рукой, давая сигнал осадным приспособлениям.

Ничего не произошло.

Я открыл забрало, посмотрел на уже готовый, стоящий впереди, прямо перед мостом, таран. Люди, сидевшие внутри между големов, настороженно смотрели на меня. Я сдвинул брови — наверняка, грозно. И уже почти решился двинуть Коровиэля к ним, как таран со скрипом тронулся и поехал к мерцающему магическому мосту.

Всё же тренировки и давление обстоятельств пересилили страх.

И, как это часто бывает с большой толпой, пример одного заразителен — вслед за ним двинулись и остальные осадные приспособления. Штурм начался.

Бранкотты затянули песню. Попытались. Не получилось. Едущие в полевых кухнях позади плотного строя пехотинцев повара-каппеланы, по особому случаю резни приодетые поверх бомжеватого рванья в красные накидки с белыми полосами, размахивали символами власти духовной — стилизованными под черпаки железными палицами. Люди в бранкоттах нестройно орали, всадники, носящиеся между отрядами, издавали звуки бешеной радости. Поверх всего этого накладывался разнотонный вой боевых рогов.

Местные не были религиозны в том смысле, в каком понимал религиозность я. Скорее, они верили в приметы. Были суеверны, но суеверны практично — верили только в то волшебство, которое работало. Или, точнее, в примету. Вроде того, что если пошёл снег — будет тепло, если птицы летят низко — скоро дождь.

Это не было просто психологическим костылём, как у космонавта, ссущего на колесо автобуса перед посадкой в ракету. От правильного выбора магического действия здесь вполне реально зависела жизнь, поэтому всякой хиромантии и гаданиям места не было. Не существовало и самой идеи незримого присутствия бога — максимум люди верили, что если как следует попросить, предки могут тебя поддержать. В основном — морально.

Похоже, повсеместно ожидалось, что родственники, умершие раньше, уже обустроились и ждут тебя «на всё готовое» в том мире. Это и было главным общим местом в их религии.

Из всего этого вытекала своеобразная религиозность. Жрецы в городах, или капелланы-повара, занявшие их место в походе, были скорее способом вписать в жёсткую структуру общества людей вне социальных норм. Посредник между людьми и богами? В моём мире это привело бы к противостоянию светской и теократической власти — так и было, от Эхнатона до пап римских. Здесь это было бессмысленно: каждый представитель светской власти, за редким исключением, мог отвесить скептику отнюдь не метафизическую пощёчину ледяным снарядом. Или сжечь. Что, в глазах окружающих, очевидно доказывало право благородных на всю полноту власти.

Поэтому жрецы выполняли другие функции. Аниматоры? Заводилы? Поддержка.

Я заметил, что под ритмичные крики поваров люди в бранкотте Леонхарта то и дело делают странные движения двумя руками — для этого им приходилось перехватывать оружие под мышку. Жест был быстрый, летящий, и я не сразу понял, что это — обозначение мытья рук.

Опытные таэнцы с особым уважением отнеслись к ритуалу, который спасал их от поноса — верного спутника армий.

Сапёры справились — ни один из наведённых мостов не рухнул. Тараны подошли к воротам. Штурмовые лестницы, повернувшись боком к стенам, пошли вдоль них, накренившись на довольно крутом берегу, с трудом продвигаясь по слегка подсохшей грязи.

Это было… долго. Невыносимо тяжело на это смотреть.

Мне внезапно захотелось курить. А ведь я ещё в прошлой жизни бросил.

Стрелы летели всё гуще, но зажигательных было мало — с ними явно было слишком много возни, и организовать их в достаточном количестве не смогли. Хотя как мало — сотни. Но, истыкав штурмовые щиты, толстые борта повозок со штурмовыми лестницами и особенно густо опоры мостов, серьёзного урона они не нанесли. Люди сбивали их топорами, стараясь не подставляться под выстрел, просто пинали, проходя мимо.

Потери начались.

Сначала, конечно, досталось «сапёрам». Но я обещал им двухмесячное жалование и брал только добровольцев. И это помогло. Среди сапёров было много горцев — эти обычно угрюмые парни завернулись в свежие шкуры вместо брони и сейчас, счастливые, как рыцари, отплясывали под стрелами, довольно ловко отбиваясь от них своими маленькими толстыми щитами.

Впрочем, не всегда.

Всё больше криков. Всё больше крови на грязи. Назад тащат всё больше раненых — десятки. Есть и убитые.

И всё же обязательная броня и шлемы, а главное — множество щитов, делали своё дело. Хотя бранкотты стояли шагах в ста, готовясь рвануться, когда штурмовые лестницы будут готовы, и переживали настоящий дождь стрел, — они стояли.

Броня решала.

Даже попадая в руки и ноги, стрела чаще соскальзывала, не пробивая слои одежды, и всегда бессильно вязла в дешёвых пеших стёганках надетых на тело. Пожалуй, тяжёлые стрелы лучников Туманных Островов — раза в полтора длиннее, вдвое толще, с узкими наконечниками — били бы куда страшнее. И их обстрел был бы куда эффективнее.

Пока же бранкотты, несмотря на все тренировки, откровенно неуклюже прятались за штурмовыми щитами и ждали.

А осадная техника тем временем добралась до стен.

— Скучно, — прорычал Дукат.

Я кивнул, выныривая из мыслей. Да, действительно. Люди устали. Первые минуты напряжения спали, и на смену отчаянному восторгу одних и безумному ужасу других пришла апатия. И не только у нас. Интенсивность стрельбы упала. Поймав рожами пару арбалетных болтов, лучники на стене заметно угомонились и теперь стреляли редко и как-то на отвяжись. Предпочитали бить не вниз, по копошащимся под стенами людям, а поверх — в нас, бранкотты, и других всадников, скачущих довольно далеко от стены и так и не пересёкших Вонючку.

Словно услышав Дуката, защитники попытались разнообразить представление. Над воротами, в которые монотонно бил таран, появились люди и сбросили на крышу несколько кувшинов. Кувшины разбились разлив маслянистую жидкость. Последний, обвязанный тряпкой, подожгли. Похоже, внутри было ламповое масло — ленивый огонёк побежал по шкурам, которыми таран был прикрыт сверху.

Те, кто находился внутри, продолжали спокойно работать.

Таран, подвешенный на системе блоков с усиленными железом билом, весил, наверное, несколько тонн. При ударе он просто аннигилировал кусок дверной балки, сминая и волокна, и укрепляющие полосы металла. А благодаря блокам на которых его подвесили его можно было чуть подтянуть или сместить в сторону, увеличивая площадь поражения.

Люди под крышей тарана не обращали внимания на огонь. Скорее всего, они его просто не видели — борта были сплошные. Они азартно орали кричалку портовых грузчиков и налегали на таран, стараясь разогнать его посильнее для следующего удара.

Если подумать, удар такого тарана по кинетической энергии должен был быть сравним с пушечным снарядом. Да, скорость в сто раз меньше — зато вес в сто раз больше.

Крыша тарана была сделана на совесть. Вообще наш таран основательное сооружение, солидное, не стыдно людям на стенах показать. Не как у бедных голливудских продюсеров — наспех сбитая из досок беседка, а по уму, почти по-римски, как я это помнил по книжкам и реконструкциям. Снизу — толстые, тщательно подогнанные балки, уложенные внахлёст. Поверх них — слой глины, утрамбованной в плоские кирпичи. А уже сверху всё это было стянуто свежими, ещё пахнущими скотом шкурами, сырыми, тяжёлыми, свисающими по краям.

Защитники старались. Камни летели вниз с глухим, злым стуком, разлетались о шкуру, оставляя вмятины, но не пробивая. Лампадное масло стекало по поверхности, шипело, пыталось найти щель — и не находило. Огонь лениво ползал по мокрой коже, чадил, но глина под ним не давала ему и шанса. Кто-то на стене попытался ударить магией — сухой, резкий всплеск холода прошёлся по крыше, и на миг шкуры побелели инеем, а затем снова потемнели, начав таять. Следом прилетела вспышка огня, уже злее, но она лишь обожгла край и ушла в стороны, не найдя за что зацепиться.

Таран тем временем работал. Ровно. Упрямо. Как часы. Скрип блоков, короткая команда, откат, разгон — и удар. Каждый раз древесина ворот вздрагивала, сыпалась щепа, металл стонал, как живой. Люди внутри, укрытые этой многослойной черепахой, почти не реагировали на происходящее снаружи. Они не видели огня. Не слышали криков. Только ритм, счёт и тяжёлое дыхание товарищей рядом.

Сверху пробовали ещё. Сбросили что-то тяжёлое, обмотанное цепью — оно грохнуло о крышу, съехало и застряло в складке шкуры. Кто-то попытался вбить клинья в балки с помощью длинных шестов, но наконечники соскальзывали, не находя опоры. Даже магия, к моему мрачному удовлетворению, работала здесь хуже, чем простая механика и грамотный расчёт.

Шкуры принимали на себя удары. Камни, болты, обломки брёвен — всё вязло, гасилось, не давая раздробить глину и сбить её с крыши. А глина, в свою очередь, была лучшей защитой от огня. Лампадное масло лениво стекало по складкам, огонь шипел, трещал, но не находил пищи. Где-то сверху что-то горело, но внутри тарана было темно, душно и относительно спокойно — насколько вообще может быть спокойно в тесноватой конструкции рядом с тяжеленной чуркой, которая раз за разом бьётся о ворота.

Я смотрел на это и думал, что иногда лучший ответ на волшебство — это хорошо сделанная плотницкая работа, несколько тонн веса и люди, готовые делать свою работу. Хотя големы тоже сильно помогали.

Штурмовые лестницы с трудом, почти на месте, как танки, черпая грязь колёсами, развернулись к стенам и подъехали к ним вплотную. Я махнул рукой Дукату. Тот затрубил в свой рог, Эмма опустила вперёд знамя — сигнал тут же продублировали множество знамен и рогов, а для самых тупых над бранкоттой Леонхарта расправила крылья сигнальная птица, сотканная из красного дыма. И пехота пошла вперёд.

Кое-где немного поторопились — и раскрывшаяся, как телефон-лягушка, штурмовая лестница оказалась приставленной к стене в томительной пустоте. Лучники на стене тут же споро застучали по ней топориками, но им было неудобно: отвлекали свистящие вокруг арбалетные болты. А когда один из самых настойчивых вспыхнул от крохотной огненной бабочки, они вообще перестали пытаться перерубить лестницы. Видимо, щитов у них было очень мало — ими прикрывались редко. Зато нашлись копья и даже специальная штуковина, похожая на очень большую двузубую железную вилку, которой они попытались оттолкнуть лестницу. Бесполезно: находящиеся внутри просто тянули за верёвку ещё раз, и пропущенная через блок веревка снова распрямляла лестницу, только ещё надёжнее вонзая в дерево свои железные «клыки».

Бранкотты сломали строй, торопясь перейти через мосты. Я напряжённо ждал ударов магии — но, похоже, на стенах не было благородных рыцарей. Или их было очень мало. Или они решили поберечь ману.

Потери возросли. Кому-то стрела с близкого расстояния пробила стеганку, а уж пронзённые руки и ноги пошли десятками. Пока терпимо — товарищи выдёргивали стрелы, прикладывали руки, перемазываясь в крови раненых, как дети в краске, останавливали кровь, иногда даже умудряясь свести края ран, тащили пострадавших назад.

Очень скоро они добрались до штурмовых лестниц. И по деревянным ступеням полезли первые смельчаки, подбадриваемые остальными.

И тут и вскрылся досадный просчёт. За всеми сотнями нюансов и сложностей я забыл чуть ли не главное — защитить штурмовые лестницы сбитыми из досок деревянными щитами с боков. Я почти уверен, что упоминал это! Но доски так трудно сделать… Кто-то, на каком-то этапе сэкономил время и силы. А мне не хватило ума про это вспомнить.

Едва только первые пехотинцы вырвались из спасительной толчеи строя с «черепицей» щитов над головой, по ним хлестнула туча стрел. Ладно, я преувеличиваю. Но по ощущениям было именно так. Били с боков, с выступающих башен, по несколько лучников сразу. Били быстро, стрелу за стрелой, и даже если не попадали в того, кто лез, то свистели вокруг, втыкались в деревянные перекладины, выбивая здоровенные щепки.

Это сильно мешало — ничуть не меньше, чем выбивающие фонтанчики земли пули прямо перед лицом. И всё же люди упорно ползли, стараясь прикрыться щитами хотя бы с одного бока. Получалось плохо. Стрелы попадали в незащищённый бок, сбивали людей с лестниц, били по шлемам, выколачивая решимость и заставляя руки разжиматься, и люди соскальзывали обратно вниз.

Некоторое время я болел за деловитых мужичков из бранкоты Леонхарта. Их прикрытие из селларских воздушников ловко сбивало порывами ветра прицел лучникам. Видимо, следуя неслышным мне командам, они синхронно добрались до верха сразу трёх штурмовых лестниц — ловкий ход. Я даже издал ободрительный крик.

Но тут удача им изменила. Сразу несколько смельчаков получили ранения. Одному стрела вошла в шею, несмотря на кольчугу — видать, та не прикрывала всё. Ещё один получил стрелу прямо в глаз. Это было видно: от удара его не только скинуло с самого верха лестницы, но и развернуло в воздухе.

Люди Леонхарта потеряли решительность и порыв и начали тихонько спускаться вниз, ища укрытие среди своих.

Меня отвлёк полный горя крик. Между нами продолжали падать стрелы, пущенные со стены почти отвесно вниз, как очень редкий дождь. Одна из стрел отскочила от наплечника Дуката и задела по касательной шею одного из пажей — чуть ниже челюсти, под ухом.

Я отметил это краем глаза, не придав царапине значения. Всё же паре человек досталось куда сильнее: одному стрела попала в зазор между набедренником и сапогом, прямо в колено, вызвав у бедняги мучительный крик. Да и лошади страдали.

Но всё это купировалось тем, что в каждом копье был минимум один «дядька» с мощной магией лечения. Боевой слуга — «подорожник» — был почти так же обязателен в отряде, как паж, несущий запасные копья. Поэтому последствия мелких ранений быстро устраняли прямо на месте: господа рыцари могли позволить себе лучшее, и их слуги легко сводили края сравнительно небольших и неглубоких ран, останавливая кровь и восстанавливая мышцы.

Потому я попросту пропустил ранение пажа — как, впрочем, и дядьки. Пока те не торопясь отвезли его назад, сняли с него шлем и нашли рану, он умер. Сначала он сам был весел и храбрился, а потом резко сник — им стоило насторожиться. Стрела попала в крупную артерию, и он истёк кровью за минуту.

Я зарычал в пустоту, выплёскивая приступ бешенства. Нет, они не виноваты. Виноват я. Слишком долго я тут стою.

В отличие от Дуката и даже Адреана, которые отшатнулись от меня после неуместного крика, дядька Гирен, напротив, придвинулся. Бесстрашно подняв забрало и продолжая смотреть в сторону стен, он негромко, но твёрдо сказал:

— Возьмите себя в руки, мой герцог. Как по мне, вся ваша затея с самого начала пахла говном. Пришло время вам вдохнуть это полной грудью. Ведите нас на приступ.

Я обернулся и понял — я проигрываю битву.

Не потому, что людей было мало. Не потому, что стены были слишком крепки. И даже не потому, что мои машины и саперы оказались так уж плохи. Всё это ещё можно было исправить. Я проигрывал иначе.

Войско стояло. Оно сделало всё, что должно, терпело стрелы, кровь и грязь — но в нём больше не было того подъема, того натянутого ожидания, когда люди верят, что вот-вот, ещё миг — и они проломят врага. Штурм распался на отдельные усилия: здесь лезут, там отступают, здесь таран бьёт, а рядом кто-то уже смотрит по сторонам, словно прикидывая, куда удобнее будет отходить, если что.

Это было не бегство. Пока ещё нет. Кажется, это называется «потеря наступательного порыва».

Я видел её в том, как бранкотты больше не кричали, а только тяжело дышали. В том, как сигнальные птицы вспыхивали всё реже — не потому, что их не могли создать, а потому, что на них перестали смотреть. В том, как звуки боевых рогов стали редкими и глухими, потеряв задор и дерзость.

Даже таран бил уже не с яростью, а с упрямством. С тем самым тупым упрямством, которое появляется, когда люди продолжают работать не потому, что верят в успех, а потому что не знают, что ещё делать.

Я понял и другое. Если сейчас ничего не изменить, через час я всё ещё буду стоять тут — но уже как человек, который не приказал отступать. А отступление после такого штурма — это не манёвр. Это признание слабости. Это кровь, пролитая зря.

Я посмотрел на стену. На тех, кто там стоял. Они тоже устали. Они тоже теряли людей. Но они держались. Потому что для них всё было просто: под ногами — стена, впереди — враг. Им не нужно было верить. Им нужно было просто стоять.

А вот мои люди верили. И эта вера таяла.

Я вдохнул. Медленно. Так, как перед нырком. Почувствовал тяжесть доспеха, знакомую, почти родную. Почувствовал, как магия послушно собирается под кожей, как мышцы наливаются упругой, холодной силой. Мир снова стал чётким, резким, собранным в одну линию.

Я больше не мог быть просто полководцем, сидящем на коне. Пришло время быть тем, кем они хотели меня видеть.

Я отвернулся от стен, открыл забрало и посмотрел на Гирена.

— Ладно, дядька, — сказал я спокойно. — Пошли.

Пора нюхнуть говна. Но вслух я крикнул:

— Кому скучно? Я собираюсь сходить и осмотреть стены. Приглашаю всех желающих со мной, сеньоры!

Опыт дает понимание происходящего сейчас через прошлое. Но это не логика, не сравнение. Что-то, вообще отличное от осознания. Не оценка, но понимание. Когда делаешь прежде мыслей. Как мастер не думает что делать, а просто делает так, как нужно для задуманного результата. И предотвращает ошибку раньше, чем её осознает.

В ремесле войны это означает выжить. Остановиться за секунду до взрыва, выстрелить до того, как увидел врага, будто знаешь где он. Понимаешь где он может быть.

Понимание. Пожалуй, это то самое слово. Я сейчас просто вот внутри чуял, что проигрываю битву. Не потому, что стены стоят полупустые, а на стены не лезли. Не потому, что таран ещё бил, а ворота держались. Я проигрывал из-за паузы. Моя ошибка в том, что я слишком долго ждал рыцарей. Что они натрубятся в свои украшенные серебром и золотом рога, наорутся пафосными боевыми кличами, и рванут вперёд показывать друг другу кто круче. Подставят блестящую сталь доспехов, дорогую настолько что сравнима с женскими украшениями, только для всего тела, под стрелы и камни. Макнутся в грязь чтобы пустить кровь. Вот только они не торопились. Что, скажем прямо, довольно ожидаемо. От слов перейти к делу часто трудно. Еще труднее, если между этим простреливаемая со стен глубокая и топкая речка-вонючка. Поэтому они так и продолжали скакать вокруг, трубили в рога, кричали гордые девизы и грязные оскорбления. Некоторые, возможно самые решительные, просто смотрели. Ждали.

И тогда до меня дошло.

Я начал забывать. Я тот, за кем идут. А не тот, кто остаётся сзади и указывает, куда идти и кого бить.

Так здесь принято.

Я закрыл забрало. Пауза затянулась ровно настолько, чтобы стать смертельно опасной. Значит, самое время мне броситься навстречу этой опасности.

Даже находясь в самом паршивом состоянии, когда вместо крови по жилам течёт дикий гормональный коктейль, мне всё равно приходилось думать. Это было трудно. Тяжело. Я это ненавижу.

Я рявкнул на Адреана:

— Сторожи коней.

И, не дожидаясь ответа, спешился. Он побоится ослушаться. А мне не придется думать о нем в бою. Очень будет грустно потерять и его.

Мир сразу стал ниже, ближе и злее. Грязь под ногами, крики, запах крови и дыма. Я шагнул вперёд — к призрачному волшебному мосту, который дрожал над Вонючкой, слишком странный и чистый, как плохо наложенный спецэффект.

Люди, даже те кто был очень далеко, уставились на меня. Хотя я стал ниже, незаметнее. Сначала — тишина. Короткая, опасная. Потом кто-то крикнул. Потом ещё.

Я пошёл первым. Не быстро — чтобы видели. Не медленно — чтобы не сомневались. Щит поднят, меч в руке, шаг за шагом, туда, где стреляют и убивают.

И рыцари пошли за мной. Не только из свиты. Многие вдоль стен тоже стали спешиваться. Я видел это краем глаза. Вертеть головой я не стал. Я ж не сомневаюсь, что так и должно быть? Они сделают как я.

Не потому, что я приказал.

А потому, что так здесь работает мир.

Эйрик был красный и мокрый, будто сам стоял у форм и лил этот колдовской хрусталь. Он заорал, что удержит мост, пока все не перейдут. Забавно. Как быстро люди принимают свою значимость. Даже если она мнимая. По моим ощущениям, приступ длился уже не меньше часа. Но призрачный мост под Вириином продержался от силы полчаса.

Видимо, время тянется особенно долго, когда ты ждёшь под стенами.

Я был уже почти у края моста, когда ворота вдруг подались под очередным ударом. Возможно, лопнули петли у одной створки — своей тяжестью она потянула вторую, и обе рухнули внутрь.

Люди под крышей передвижного укрытия в последний раз налегли на таран, полоснули ножами по канатам — и массивное бревно упало в проём, чтобы решётка, если её всё-таки сбросят, не перекрыла вход.

Наступила пауза. Люди осторожно выглядывали внутрь, смотрели наверх, делали шаг за шагом за ворота.

В проеме блеснуло серебро озера, будто кусок неба упал на землю. Вдали угадывались какие-то валы и постройки, но сразу за воротами было пусто. Ни второй стены, ни хотя бы наскоро собранного отряда, приготовившегося к отпору.

Я был совсем рядом — шагов двадцать. Нужно было решать быстро: либо ломиться к штурмовым лестницам, продираясь через сбившуюся в плотную толпу бранкотту, либо рискнуть и идти прямо через пробитый проход. Ворота манили. Прямо. Просто. Эта стена — не замок. За её воротами нет длинного коридора смерти с бойницами в потолке. Башни хлипкие, спрятать там большой чан с кипятком негде, да и костёр для него я не видел. Горящее масло? Ерунда, местное ламповое еле горит.

Я рванул вперёд, с недовольством огибая истыканного стрелами голема в шкурах, который бестолково топтался у тарана. Прибавил шаг. Даже если сверху что-то кинут — проскочу. Главное вырваться на простор.

Проскочил.

Как и ожидал, ворота были укреплены плохо. Никакого коридора смерти — только деревянная решётка из толстых, в руку, брёвен, которую так и не опустили.

Зато сразу за воротами по бокам тянулись две высокие земляные насыпи, почти вровень со стеной. Они постепенно опускались ниже. Как и сама земля.

Прямо за воротами была отлогая яма, выложенная толстым слоем глины и обильно залитая водой. В дальнем, самом глубоком месте, вода доходила мне до середины бедра.

Я действительно нёсся быстро. Стоявшие на валах арбалетчики не успели среагировать. Они дёрнули спусковые скобы уже тогда, когда я с разбега полез на глинистый склон и соскользнул обратно в грязь.

Первый залп ушёл впустую. Тяжёлые болты с влажным глухим звуком втыкались в глину передо мной, уходя в неё вместе с оперением.

Очень скоро рядом оказался Дукат — ревущий, как трактор, и размахивающий секирой. Он тоже полез наверх, умудрился выпрыгнуть почти на высоту собственного роста — и тут же нелепо соскользнул вниз по скользкому склону. Впрочем, почти зацепился за край.

Я на секунду замешкался. Так резво скакать в доспехах я не мог. Предложить Дукату упереться в меня? Не по чину.

Я перехватил меч в левую руку, щит оставил на ней. Меч был тяжёлый, широкий — его оруженосец дал мне специально для рубки слабоодоспешенной пехоты на стене. Удобный. Для меня. Но на бедре висел ещё один — чей-то подарок. Обычный, слишком лёгкий для меня. Я выдернул его из ножен и с размаху вогнал в глиняный склон. Повозился, загоняя по самую рукоять. Не подумал — слишком высоко, почти на уровне груди.

— Подсади! — крикнул я.

Дукат остервенело рубил своей секирой глину, пытаясь сделать ступени. В принципе, выходило неплохо — мешали разве что арбалетные болты, с чудовищной силой бившие по доспехам. У Дуката было больше уязвимых мест, но ему пока везло. Мои же доспехи держали удары легко. Болты с визгом рикошетили от плавных изгибов брони.

Дукат повернул ко мне забрало. Я буквально увидел, как за ним хмурится его лицо — он пытался понять, что я от него хочу.

Тяжело думать, когда рядом смерть. Даже профессиональные киберспортсмены, сидя в уютных креслах, теряются, если что-то идёт не так.

Но Дукат был из сообразительных. Он понял, прислонил секиру к глиняной стене, протянул ко мне руки, явно собираясь попросту поставить меня на рукоять меча. И тут его сбили с ног.

Подоспело подкрепление.

Толпа одетых в железо рыцарей ввалилась в ловушку, скользя по дну, валя друг друга в грязь. Следующие десятки секунд я тратил только на то, чтобы устоять. Меня бы тоже повалили, если бы я не вцепился в воткнутый в глину меч.

Моего роста хватало, чтобы видеть: далеко не все ломанулись за мной. Кто-то пытался командовать. Кто-то понял, что впереди тупик, и полез на земляные валы — но и те были скользкими. А сверху, рядом с арбалетчиками, показались неплохо одоспешенные, даже на вид тёртые пехотинцы с двуручными дрючьями самого зловещего вида. Замелькали алебарды самого разного, но одинаково зловещего вида. И над моей головой — тоже.

Магия не спасала. Пехота на гребнях пряталась за массивными павезами. Арбалеты били страшно. Кирасы и шлемы держали не всегда. Не у всех железо было проковано как следует — болты не столько пробивали, сколько проламывали броню. То у одного, то у другого.

Мы были как огромные железные раки в кастрюле. И нас медленно варили.

Плюнув на всё, я, продолжая удерживаться одной рукой за рукоять меча в стене, другой нащупал ближайшего рыцаря. Это оказался вириинец из моей свиты — я узнал его по шлему. В боку у него торчал арбалетный болт, нашедший слабое место и вошедший не меньше чем на сантиметр. Впрочем, доспехи одевались на толстый поддоспешник, и, скорее всего, его даже не задело.

Основной меч я давно потерял, щит только мешал, но избавиться от него в этой толчее я не мог. Я схватил вириинца, подтащил к себе — он отчаянно швырял ледяные снаряды во все стороны — приложил свой шлем к его и заорал:

— Вмерзни! Замёрзни! Заморозь себя!

Пришлось крикнуть ещё дважды, прежде чем он сообразил. Он упёрся руками в глиняный склон и пустил волну холода. Колдовской лёд нарос вокруг его наручей и тяжёлой льдиной лёг на глину.

Я присел и рывком выпрямившись, помогая себе руками, забрался ему на плечи. И наступил на ледяную ступень. она выдержала.

Край ямы оказался ниже, чем мне показалось с перепугу. Я высунулся над ним по грудь.

И тут же на меня обрушились удары. Сразу видно — профессионалы: народу тут уже было полно, но лупили только двое. Чтобы не мешать друг другу. Тяжело ухая и сосредоточенно, словно крестьяне, выбивающие зерно из снопов. Позади, судя по звуку, сразу несколько крутили ворот тяжёлых арбалетов. Меня спасла реакция — я успел отбить щитом нацеленный в шею косой удар шипа на широком лезвии от одного и тут же, отставший на долю секунды, удар шипастой двуручной булавой от второго.

Каким-то чудом меня не скинуло с вириинца, и я, загребая рукой землю прямо как очень маленький, но бешеный экскаватор, полез вперёд. Всё же я пропустил пару ударов по хребтине. Доспех выдержал. Когда я вскочил на ноги, в моей руке уже был Коготь, в венах бежал магический энергетик, а в голове было больно от ярости. Как будто кто-то залил внутрь черепа кипяток.

Прямо в меня полетела фиговина, похожая на двузубую вилку, или, скорее, даже «ухват» для горшков. Только побольше. Этой или похожей штуковиной они отталкивали лестницы от стен. Двое с дрынами уступили дорогу «вилочнику». Какая сыгранная команда — я бы не отказался от такой бранкотты. Но это я подумал почти отстранённо: вилочник сделал обманчиво небрежный выпад, который гарантированно бы сбросил меня обратно… если бы древко его «вилки» всё ещё было цело. Не очень изящным, из-за доспехов, взмахом я перерубил и прочное дерево, и две усиливающие его полосы металла.

Вилочника это поразило. Он успел удивлённо поднести к глазам ровный срез, прежде чем я воткнул ему в сердце зудящий от голода Коготь. И то он успел это сделать только потому, что перестал быть опасным — потому сначала я подцепил Когтем и метнул в яму за своей спиной парня с огромным лезвием. Мужик с булавой снова проявил себя как профессионал — он взмахнул своим оружием отгоняя меня и разорвал дистанцию. Я на секунду задержался, впитывая жизненную силу «вилочника». Это оказалось ошибкой.

Пока я пил чужую жизнь, булавщик сделал единственно верное — не полез добивать, не стал геройствовать. Он отступил ещё на шаг, на второй, разорвал дистанцию, дал место арбалетчику.

Щёлкнул ворот. Глухо, почти буднично.

Я успел повернуть щит — не идеально. Болт ударил не в центр, а в край. Пробил тонкий железный слой изящно украшенный затейливой чеканкой и глубоко вошел в прочные, особым образом пропитанные и склеенные полоски дерева. Местная фанера выдержала, не пропустив болт дальше, но инерция сорвала щит у меня из руки, провернула, и инерцией меня всё-таки качнуло назад. Не в яму — спасибо Великой Матери, мать её, — но достаточно, чтобы я потерял темп.

Булавщик вернулся.

Теперь он бил не яростно, а методично. В плечо. В бок. В шлем. Как мясник, знающий, где кость, а где мясо. Каждый удар не пробивал — он смещал, ломал стойку, вбивал меня в землю.

Я понял простую вещь: если сейчас упаду — не встану.

Не потому что умру. Потому что меня просто прижмут, разберут, утопят в грязи и телах. Как железку в болоте.

И в этот момент, сквозь звон в ушах и горячую ярость, до меня наконец дошло главное.

Рыцари не пошли за мной не потому, что струсили. И не потому, что были тупы.

Они ждали.

Ждали, когда я не просто полезу вперёд — а встану. В полный рост. На стене. Под ударами. Живой.

Нельзя требовать от свободных людей то, что не можешь сделать сам.

Доспех, похожий на произведение искусства. Лучшее оружие, какое может создать человек. Конь — лучший из тысяч.

Это не украшения и не знаки статуса. Это не костюм, не ламборгини и не золотой автомат.

Это танк.

Украшенный, да. Дорогой. Но танк.

И его место — впереди. На самом острие.

Я — не тот, кто указывает. Я — тот, за кем идут.

Так здесь принято.

Я рванул вперёд, навстречу булаве, не уходя, а сокращая дистанцию, почти в обнимку. Коготь вошёл под руку, в мягкое. Булавщик охнул — коротко, удивлённо.

И в этот момент над краем ямы начали появляться первые шлемы.

Они увидели.

И этого оказалось достаточно. Они гибли, барахтались в грязи — и упорно лезли вперед.

Не обращая внимания на болты — да и двигался я слишком быстро, так что больше ни один в меня не попал, — я зацепил руками первого, кто показался над краем ямы. Это оказался Дукат. Где-то даже ожидаемо. Я метнул его в сторону.

— Очисти фланг! — крикнул я и выдёрнул следующего рыцаря, как морковку из грядки.

Вдруг разболелась рука. Мельком «диагностировал» себя — что-то с суставом и мышцами. Прогнал волну лечения, дёрнулся в сторону, вытащил ещё одного — уже обеими руками, надо всё же беречься.

Достаточно. Вогнал Коготь в ножны, подхватил двуручную булаву с земли и побежал вдоль второй насыпи.

Кровавое мельтешение, обмен ударами — но я крепче. Древко булавы с треском гнётся: дерево сломалось, но железные полосы ещё держатся. Кидаю это оружие в убегающих арбалетчиков… Убегающих?

Я некоторое время оглядываюсь. Да, ублюдки кинулись наутёк. Трусливые подорожники.

Я вдруг понимаю, что на удивление сильно устал. Опускаюсь рядом с павизой, прислонившись к ней спиной. А они тут неплохо устроились — деревянный настил, чтобы было удобно стоять и гвоздить ползущих снизу. Я некоторое время наблюдаю за своими людьми. Куча раненых. Кто-то, кажется, захлебнулся. Однако это никого не обескураживает — они кричат моё имя, клянутся отомстить, но в основном ругаются. Постепенно выбираются из ямы, вырубив ступеньки или воткнув «лесенкой» в земляные склоны ямы свои дорогущие кинжалы. Из-за стены уже появились сообразительные пехотинцы с кирками и лопатами, тащат доски от ворот, чтобы соорудить мостик.

— Гирен! — рычу я. Надо отметить отличившихся. — Запомни этих…

Я показываю на пехоту, которая, стоя по пояс в грязной воде, орудует кирками. Я оглядываюсь. Вокруг стоят мои люди. Но доспехи так перемазаны грязью, что я узнаю лишь некоторых.

— Гирен! — рявкаю я, ища его глазами.

— Его поразило в глаз арбалетным болтом, прямо через забрало, мой сеньор, — говорит вириинец. Он баюкает руку.

Я протягиваю ему свою. Он послушно приближается. На удивление целый — уставший и с вывихом пальца. Я пускаю по нему бодрящий магический энергетик, дёргаю его за кисть, вправляя кости, встаю и рычу:

— Кто ранен — ко мне!

Прежде чем я успеваю наложить руки на третьего раненого, меня окликает Дукат.

— Мой сеньор, мы теряем время.

Я смотрю на него. Я так и не поднял забрала, и он не видит моего лица. Я позволяю себе скривить губы в презрении. Сообщать о Гирене он не стал — чтобы я не запомнил его как приносящего плохую новость. Но сейчас не выдержал.

Дукат указывал на стены — и, проследив за его взглядом, я видел, что враги их покидают. Отстрелявшись до последнего. Но едва над краем стены появляются закованные в железо рыцари с щитами в одной руке и вскинутой второй, готовые ударить магией, как одетые в непривычные зелёные плащи лучники попросту спрыгивают со стрелковых площадок и бегут прочь.

— Похоже, они вновь хотят укрепиться. Боюсь, тогда наши утраты будут напрасны, — снова говорит Дукат.

Я оборачиваюсь. За этой стеной стоит вторая. И близко не такая, как первая… Но всё же — земляной вал с частоколом в рост человека поверху.

— Неужели мы остановимся сейчас, когда кровь наших павших ещё исходит паром на холодном ветру? Позволим их убийцам, поразившим их гнусно и подло, бежать? Оставим им жизнь, чтобы они глумились над нашими друзьями, похваляясь своей силой?

Он обращался не к благородному чувству долга перед товарищами по оружию. И даже не к жажде мести. Он играл на сословном чувстве превосходства над пехотой. На обиде. И где-то — на страхе. А страх в сердце профессионального бойца легко превращается в ярость.

Крик подхватили сразу. Не стройно — яростно. Как огонь, брошенный в сухую солому.

— Нет!

— На куски их!

— Кровь за кровь!

Рыцари задвигались, зашумели, потянулись вперёд. Те, кто ещё минуту назад тяжело дышал, опираясь на щиты, вдруг выпрямились. Те, кто только что вылез из грязи, не смыв её с лица, снова перехватили оружие. Грязь, кровь, боль — всё это внезапно стало неважным.

Я смотрел на них и понимал: момент ушёл.

Можно было сейчас рявкнуть. Приказать. Остановить. Сослаться на порядок, на расчёт, на вторую стену, на потери. Можно было. Или, что совсем глупо, попросить подумать. Но это значило бы одно — я снова стою позади. Снова думаю, пока другие идут умирать.

А здесь так не принято.

Я шагнул вперёд, выдернул секиру Дуката из его рук и поднял её над головой. Словно забирая у него знамя.

— Тогда за мной, — сказал я негромко.

Но меня услышали. Услышали лучше любого рога.

Я пошёл первым — к насыпи, ко второй стене, туда, где уже начинали осыпаться комья земли под бегущими людьми. И когда я двинулся, они рванули следом. Не потому, что Дукат кричал. И не потому, что стыдно было остаться.

А потому что древко копья всегда следует за его наконечником.

Вторая стена оказалась недостроенной. Легла наискось от ворот, слегка прикрытая хлипкими навесами из соломы на основе кривых деревянных жердей — и между валами остался проход.

Я бы его даже не заметил, если бы туда не начали отступать латники, устроившие нам ловушку за воротами. Лучники в зелёных плащах бежали как куры от крестьянки с ножом — легко взлетая по земляному склону, где их ждали верёвочные лестницы, скинутые с частокола. А вот в кольчуге так не побегаешь. А с тяжёлой павизой — даже и не походишь быстро.

Поэтому ублюдки с тяжёлыми арбалетами побросали щиты. И теперь уходили. Быстро, но спокойно. Ровно. Без паники.

Я сразу заметил знамя.

Большой квадратный баннер, тяжёлый, на таэнский манер — не вытянутый, не для того чтобы развеваться на ветру во время скачки, а для того, чтобы его видели издалека. На тёмном поле — простой, почти грубый знак. Вертикальный прямоугольник, перечёркнутый тонкими линиями. Башня. Без украшений. Без гербовой вычурности.

Город Башня.

Позже я вспомнил, как они оглядывались, опасаясь преследования, но не торопились скрыться. И хотя они не умели ходить строем, всё же не разбредались по полю. Словно заранее знали, куда идут.

Они буквально уткнули мой взгляд в слабое место — разрыв во второй стене.

Я направился туда и увидел проход. Не пролом — именно проход. Широкий, неровный, будто его бросили недостроенным. Земля ещё свежая, доски временных настилов, вбитые наспех колья. И там стояли люди. Плотно, молча, без крика. Цвета не Инобал.

— У них на щитах эмблема Башни! — проорал рядом Дукат. Забавно, что он не заметил здоровенный штандарт. Видимо, привычка искать герб на щитах.

В руках он тащил мой меч и трофейную павизу. Он был прав. Белая башня с гладкими обводами, больше похожая на меч, если бы не окошки и выступающие балконы для стрелков, — на чёрном фоне. Ну конечно. Башня не могла бросить своего союзника. Или могла, но не стала.

Проход между валами был широким — сначала. Я даже обрадовался. Инобал и его союзники просто не успели достроить вторую линию.

Проход сужался не сразу. Это было почти незаметно. Валы сходились под углом, и глаз цеплялся за отступающих, а не за геометрию земли. Сзади напирали свои. Впереди — уходящие враги. Всё складывалось в простую, удобную картину: дожать, добить, не дать уйти.

Я и рыцари рядом ускорились. Потом ещё. Потом строй начал сбиваться — не от страха, а от жадности до крови врагов. От желания успеть. Я вырвался далеко вперёд. Это казалось правильным.

Впрочем, Дукат отставал ненамного. Похоже, в этот раз он всерьёз решил отличиться. Индивидуальное мастерство хранило его от прямых обвинений в трусости, но умение избегать крупных сражений сделало предметом насмешек. И серьёзно уронило престиж — буквально сделав невозможным стать баннеретом, потому что никто не хотел идти под его копьё.

Мы с ним первыми увидели, что враги решили дать бой. И нас это обрадовало. И всё же я почуял неправильность. Я сбавил скорость — я уже почти бежал, а в доспехах это тяжеловато даже для меня. Дукат не посмел меня обогнать. Судя по нарастающему рёву за спиной, остальные не сильно отстали.

Мы приближались к стене щитов, за которой нас ждали наёмники Башни.

Большие, высокие, поставленные вплотную друг к другу. Павезы, сведённые в стену, упёртые нижним краем в землю. За ними — густо, плечо к плечу, стояли пехотинцы. Уродливые пехотные шлемы-«таблетки» с толстыми стенками, на огромных подшлемниках — толщиной не меньше ушанки. Низкое качество, компенсированное толщиной.

Но я не позволил себе пренебрежения даже в мыслях. Железо измято, но блестит. Это надёжный инструмент, за которым следят. И под ним — люди, умеющие держать удар. Это я уже испытал на себе.

Я пошёл вперёд, когда почувствовал, что вокруг меня люди. Странное дело: в пешем бою рыцари предпочитали пространство. Мастерство владения оружием требовало свободы и индивидуальности. Но сейчас рыцари шли плотно. Почти так же, как бранкотты на потешном поле под стенами Караэна во время учений.

Я оглянулся и понял почему.

Проём во рву продолжался. По бокам тянулись земляные валы, ещё и укреплённые деревянными стенами. И они медленно сходились. В горячке преследования я этого не заметил — но мы втянулись в брешь метров тридцать шириной, а ещё через полсотни шагов впереди было настоящее бутылочное горлышко: не больше десяти шагов в ширину, с отвесными, укреплёнными бревнами стенами.

Очевидная ловушка. Для меня — возможно. Для остальных — лишь очередное препятствие. Подорожники за щитами.

Я хотел выматериться. Но вместо этого выплюнул пересохшим горлом:

— Пылая красотой!

И бросился вперёд.

Я слишком привык к сокрушительной мощи Коровиэля. С разбегу врезался плечом в строй щитов — отчётливо услышал треск дерева и лязг доспехов, — но щит передо мной даже не дрогнул. Это показалось странным, но думать было некогда: со всех сторон замелькали арбалетные болты, а спереди ударили алебарды.

Я ответил, целя поверх щитов, стараясь достать тех, кто за ними. Потом быстро сменил тактику и начал рубить дерево.

Тяжёлая боевая секира — не колун дровосека. Но и я не обычный человек.

Я успел сделать несколько ударов, вырубить кусок щита сверху — и обнаружить, что он куда толще, чем можно было ожидать. И выше обычного щита — даже с моим ростом пришлось вставать на цыпочки, отбиваясь от алебард и пытаясь разглядеть, что ждёт нас впереди.

Стена.

Долбанная стена из бревён, уложенных внахлёст, просто спереди занавешанная досками, изображавшими щиты. Наверняка где-то здесь есть калитка — я не видел, чтобы наёмники Башни перелезали через верх, — но и она, конечно, надёжно заблокирована.

— Стоять! — заорал я.

Но было уже поздно.

Людей трудно сломать, если они сопротивляются. Особенно когда их много, когда они настроены решительно и вооружены.

Но людей можно направить. Как неостановимый поток — если заранее предусмотреть для него ему русло.

По мере того как колонна рыцарей втягивалась в узкий проход, они инстинктивно жались друг к другу, пытаясь укрыться внутри строя от стрел, сыпавшихся с флангов, и редких, но злых арбалетных болтов. Люди сжимались всё теснее и теснее. А когда впереди оказалось препятствие, непреодолимое для человека в латах, — не самый высокий забор, — давка почти мгновенно стала чудовищной.

Задние рвались вперёд, как опаздывающие японцы в уже битком набитый вагон метро. Передние кричали и поднимали над головами маленькие треугольные пешие щиты, спасаясь от обстрела. Крики, призывающие остановиться и податься назад, тонули в истошных воплях, требующих идти вперёд, и в бессмысленных, звериных воплях боли и страха.

Шум и грохот латных пластин, по которым били стрелы, внезапно посыпавшиеся с такой густотой, что мы словно оказались в тени не маленького персикового дерева с ещё мелкой листвой, — и скрежет железа, когда люди пытались вырваться из давки, — слились в единый гул.

Он был таким плотным, что я перестал слышать собственные мысли.

Я подался назад, уперся спиной в тех, кто уже оказался позади, надеясь выиграть себе пространство перед собой. Я попытался остановить море. Меня словно волной притиснуло к щитам-обманкам, и я застрял намертво. Я успел вскинуть руки с секирой вверх — и они остались свободны. Большая удача. Многие оказались лишены и этого.

А вот Дукат поступил как настоящий рыцарь. Не раздумывая ни секунды, он схватился рукой за край преградившего нам путь забора и легко перебросил себя через него — так, будто тот был высотой не по грудь, а всего по пояс. Но даже с его сверхъестественной силой сделать это в латах быстро было трудно.

Его встретили удары алебард. Пока шипастый шар молотил его по шлему, здоровенная боевая коса, шириной с ладонь и с крюком на обратной стороне лезвия, зацепила ногу Дуката и буквально выдернула её из-под него. Он потерял равновесие, высоко вскинул ногу, почти удержался — почти. За полсекунды до того, как он успел поставить её обратно, его сбил с ног здоровенный мужик в толстой стёганой броне, обшитой, как заплатами, ржавыми железными пластинами.

Я видел это краем глаза. Мне досталось сразу два противника — слишком уж выделялись мои доспехи. Я не мог удерживать стойку и двигаться, но каким-то чудом умудрялся не только перехватывать удары, но и выдернуть алебарду из рук нападавшего.

Это был настоящий успех. Десятки здоровенных железяк в руках укрытых за стеной алебардщиков безостановочно поднимались и опускались, с грохотом ударяя по шлемам рыцарей, норовя найти остриём прорезь в забрале, клюя шипом в сочленения на шее, пытаясь смять защиту в районе суставов.

Далеко не все мои люди были в сплошной броне. Даже кирасы и латные руки были едва ли у половины рыцарей, а сейчас в массе людей вокруг меня было полно вооружённых слуг и оруженосцев.

Я был уверен: если бы можно было взглянуть на землю, я бы увидел что её заливает лужами крови. Мёртвый латник с пробитым арбалетным болтом забралом колыхался в людской массе прямо рядом со мной, безвольно мотая головой, как кукла, попавшая в зубы пса. Упасть ему было некуда.

Нельзя сказать, что удары по нам оставались без ответа. Единственным по-настоящему действенным нашим оружием стала магия. Неосторожный лучник, высунувшийся из-за гребня, чтобы бить вниз прицельно, тут же с жутким воплем схватился за лицо, исполосованное так, будто по нему прошлись десятком бритв. Ледяной вихрь который его поразил, оставил после себя веселенькую радугу, придавая зрелищу оттенок диснеевской сказки. Один из мужиков, усердно втаптывающий Дуката в грязь, потерял осторожность и не успел принять на щит или оружие крохотную оранжево-красную птичку. Она изящно вспорхнула крыльями у его лица и расцвела бутоном пламени.

Пламя мгновенно сожгло ткань стёганого доспеха вокруг головы. Набивка прогорела и обильно истекала дымом, будто это была сотня сигарет. Кожа почти сразу лопнула и местами слезла, обнажая желтоватый подкожный жир и тёмное, прожаренное мясо. Глаза вытекли на щёки, а неровные зубы казались слишком белыми на фоне разинутого в крике рта. Губы обуглились и почернели, вот почему такой эффект. Он наверняка орал — но я не мог вычленить именно его крик.

Мимо меня пролетела сотканная из огня змея. Я почти был уверен, что эту магию сотворила Эмма. Даже внутри доспеха я почувствовал, как полыхнуло жаром. Магический змей скользнул мимо меня, едва не зацепив забор, резко ускорился, словно и впрямь атакующая тварь — и взорвался от ловкого удара длинным клинком боевой косы.

Взрыв был достаточно мощным: от мокрой земли вверх взлетело облако пара. Ловкач, ударивший по магическому конструкту, отбросил оружие — его древко мгновенно вспыхнуло по всей длине, будто пропитанное бензином. Те, кому не повезло оказаться ближе всех, сбивали пламя с загоревшейся одежды или прижимали ладони к лицам. Им стоило бы подумать о забралах.

Это был, несомненно, удачный момент, чтобы решительно изменить своё неудобное положение к лучшему. Я рванулся, напрягая все силы — и магические, и физические. И почти сразу понял свою ошибку.

Я смог вытянуть себя над забором. Вот только не до конца. Ноги перекинуть через него в давке оказалось труднее всего, и я остался торчать, высунувшись над стеной по пояс. Примерно до середины бедра меня прижало к забору. Это позволяло немного двигать телом — насколько позволяли латы, — и я попытался реализовать своё преимущество.

Моя секира рассекла воздух с низким гулом вертолётной лопасти и врезалась в шлем самого шустрого, который уже замахнулся алебардой от опоры, чтобы вогнать меня обратно.

Всё же бить было очень неудобно. Прямо очень. Я ударил его точно в голову, но чуть выше, чем хотел. Узкое лезвие боевого топора попало в прикрытое стёганым подшлемником и крупными кольцами кольчуги место чуть ниже грубого шлема, а не в шею, как я рассчитывал. Но удар был так быстр и силён, что пехотинца Башни отбросило прочь, в брызгах крови.

Я воспользовался секундой и попытался вытянуть ногу. Но ко мне уже подступили двое с большими щитами. Они не раскрывались — по сути, они, словно американские футболисты, собирались просто сбросить меня обратно за стену.

Ну, в эту игру можно играть вдвоём.

Метнув секиру в арбалетчиков, которые портили мне отделку брони, я схватился за щит первого и выдернул его из рук, порвав кожаный ремень и, надеюсь, сломав ублюдку руку. Тут же я ударил углом окованного железом щита во второго, но тот держал дистанцию и успел закрыться своим щитом.

Приходя во всё большее бешенство от тяжёлых ударов арбалетных болтов, ощущавшихся так, словно меня пинали ногами, я упёрся щитом в стену и с чудовищным напряжением выдрал одну ногу из-за забора.

Успех был несомненным — и мимолётным. За всей этой вознёй я пропустил, как ко мне подкрался ещё один дрыноносец и со всей дури врезал слева по шлему. Он повредил забрало, сузив и без того весьма ограниченный обзор. И, несмотря на это, второй удар он нанести не смог.

Я поднял руку, ловя его молот под мышку и перехватывая оружие. Он попытался выдернуть его, но я лишь радостно оскалился под забралом.

И вдруг врагов стало очень много.

На меня одновременно бросились и щитник, и дрыноносец, выпустивший своё оружие, и ещё несколько хитрых ублюдков. Они хватали меня за доспехи, пытаясь нагнуть. Гадкие извращенцы. Висли на руках, цеплялись за шлем.

Я выпустил из рук щит, отбросил трофейный молот и выхватил Коготь. Бить из моего положения было крайне неудобно, но я быстро покрасил всех рядом с собой в красное. Хотя многие явно отделались неглубокими ранами.

Они даже умудрились ударить мне по латной перчатке коротким и тяжёлым тесаком, весом с хорошую палицу, — но Коготь я не выпустил. Они отпрянули, оставив в моей левой руке хрипящее тело с тремя проколами в брюхе — я чувствовал, что ему конец, даже сквозь поддоспешник, — и ещё одного внизу. Полагаю, остальные трое или четверо были ранены.

Я расхохотался, услышал громкий стук совсем рядом, вскинулся — и поймал взглядом украшенный маленькой бронзовой злобной рожей демона арбалет. За ним — сосредоточенное, крестьянское лицо. И этот сосредоточенный хмырь уже спустил скобу.

И только сейчас я понял, что ублюдки успели поднять мне забрало.

Я дёрнулся — отбить болт, прикрыться, хотя бы резким движением захлопнуть забрало. Но в моём положении — с одной полностью заблокированной ногой и второй, согнутой, лишь частью колена опирающейся на стену — это было невозможно.

А ещё я вдруг впервые испугался. А может, просто устал. Иначе не объяснишь, почему я заметался и сглупил. Мне стоило просто отвернуть голову в сторону и принять удар на шлем — подвижность сочленений доспеха и скорость реакции это позволяли.

Но я нелепо задёргался, ничего не успев сделать, кроме как вскинуть руку с раскрытой ладонью, — и тяжёлый, сантиметров пятнадцать в длину и не меньше сантиметра в толщину, арбалетный болт с грубым четырёхгранным наконечником прорвался сквозь мои растопыренные пальцы и вонзился мне прямо в лицо.

Вспышка боли была такой силы, что мир померк.

Трудно сказать, как долго я был без сознания. Должно быть, недолго. Когда я снова начал себя осознавать, я с некоторым удивлением обнаружил себя не в роли пиньяты, нелепо болтающейся на стене под ударами тяжелых железяк. Нет — меня тащили прочь, закрыв со всех сторон щитами. Даже забрало вернули на место. Видимо, меня успели вытащить обратно за стену.

Кажется, у меня была повреждена нога в колене. Но даже эта пронзительная, как сверло, боль меркла перед тем огненным солнцем, что пекло меня внутри головы. Внутри шлема я практически плавал в собственной крови.

Я машинально попытался прогнать волну лечения — и это сработало. Нога. Рука со сломанным и наполовину отрезанным пальцем. Ещё пять ран поменьше. И — золотистый свет погас вокруг засевшего глубоко в носоглотке куска железа.

Я захрипел. Вернее, забулькал. Просто было больно, страшно, и я хотел закричать. Я не горжусь этим моментом. Не получилось даже этого.

— Сеньор герцог⁈ — в прорези забрала появилось испуганное лицо вириинца. — Вы живы⁈ Он жив! Лекаря!

Они попытались меня приподнять — очевидно, на рефлексах. Надо было просто тащить дальше. Но не гоже же сеньору волочиться, как мешку с брюквой, если уж так случилось, что он жив. Поэтому мне придали вертикальную форму.

Держался на ногах я плохо. Но в процессе меня развернули, словно давая возможность осмотреть поле боя.

Мы были разбиты. И бежали.

Что, в общем, неудивительно. Я пал. А значит, война потеряла всякий смысл. Вернее, смысл оставался — но добычей пока не пахло, а личные договорённости больше не имели силы. И господа рыцари, не считая десятка вокруг меня, самых преданных, ломанулись прочь с энтузиазмом школьников, дождавшихся последнего звонка перед летними каникулами.

Меня развернули к выходу из коридора смерти — и я увидел, что ко мне скачет Адреан, ведя в поводу Коровиэля.

Как же я был рад их видеть.

Я даже протянул руку к своему боевому коню. И, возможно, заплакал.

Этим я тоже не горжусь.

Адреан вдруг остановился. Стрелы трепали его плащ, как порывы ветра, и отскакивали от брони, ломаясь в щепки. Укрытые стёганой бронёй с кольчугой кони, наоборот, собирали их на себе — казалось, будто они проросли пучками цветов с жёлтыми соцветиями.

Но он держался прямо. Вдруг. не доезжая до нас всего пары десятков шагов он остановился. Спрыгнул с коня.

А потом вскинул руки.

И шум боя стих, отступив перед медленно нарастающим гулом, от которого дрожало всё внутри. И этот гул, не меняя тональности, всё нарастал и нарастал, пока не превратился в рёв.

Меня уронили в грязь.

Я упал на колени. И это, конечно, уже никуда не годилось и было попросту неприемлемо. К счастью, никому до этого не было дела — все вокруг тоже рухнули на землю. Многие плашмя, так что я ещё хорошо держался.

Я проследил взглядом, как осыпается пеплом когда-то пышный, а теперь грязный и мокрый плюмаж вириинца. Он сотворил хитрый знак руками — и нас окутало ледяное облако.

Это помогло на секунду. Снежинки в воздухе и иней на доспехах превратились в воду. Вода закипела — и высохла.

Я рухнул на землю, спасаясь от нестерпимого жара, что шёл сверху. Умудрился упасть на бок и перевернуться на спину.

Как раз вовремя, чтобы увидеть, как в паре десятков метров надо мной извивается сотканный из солнечного протуберанца огненный змей.

Когда мои губы под забралом потрескались от жара, кровь на них спеклась, а слёзы высохли, Адреан наконец развеял свою магию.

И в наступившей тишине я отчётливо услышал его злой, совсем не мальчишеский крик:

— Пылая красотой!

Я пришёл в себя в палатке. Малой, походной. Забавно, но сначала я узнал разводы грязи на когда-то почти праздничных белых и красных полосах. Белый — очень непрактичный цвет. Первому из Итвис следовало выбрать что-то коричневое. Или придумать хаки. Но в момент осознания себя я думал не об этом. Я вообще плохо думал. Мне потребовалось очень долгое время, чтобы вообще догадаться, что я жив.

Но тут у меня была конкретная подсказка. Адская, ни с чем не сравнимая — ни в этой, ни в прошлой жизни — боль.

Палатка стояла на возвышенности сразу за второй стеной. Вокруг пахло дымом, кровью и каким-то кислым, медицинским запахом, от ужасно мутило. А, так пахнет кровь. Очень много крови. Вокруг меня суетились лекари с гильдейскими брелоками на поясах. Они протирали мне лицо, капали в рот воду с травяным и уксусным привкусом. И выглядели очень испуганными. Чуть поодаль стояли мои верные щитоносцы и оруженосец с бледными и суровыми лицами. Как на похоронах. А совсем рядом двое конюхов держали Коровиэля. Держали — громко сказано. Просто придерживали. Коровиэль периодически тыкался мне то в руку, то в лицо, заставляя лекарей опасливо отстраняться, и тоскливо поскуливал, словно собака. Даже никого не пытался слегка укусить, как он любит.

Я приподнялся на локте, слегка осмотрелся, игнорируя сдержанные возгласы радости людей и дикий лошадиный крик счастья, который издал Коровиэль.

Палатка стояла на возвышенности и часть её полотняных стен была поднята и закреплена навесом, иначе все бы просто не поместились. Открывался шикарный вид на озеро, маленький городок внутри стен, и видны были фигурки, что суетились среди строений.

А поближе к нам лежали трупы.

Горелые. Чёрные. Маленькие. Они почти не напоминали людей — скорее куски обугленного мусора, будто расплавленная чёрная пластмасса, разбросанная по земле. В лужицах застывшего металла. Это всё, что осталось от наёмников Башни. Место, где был забор, замаскированный под стену щитов, превратилось в чёрную полосу угля.

Земля вокруг была выжжена полосами — глубокими, словно пропаханными невероятно широким плугом. Там, где прошёл огонь Адреана. Пропечённая почва треснула, вспучилась, ушла вниз. Никакой травы. Никаких следов жизни. Только чёрное и серое, переходящее одно в другое. Никакого белого пепла.

Коровиэль стряхнул с себя конюхов, что пытались его удержать, и ткнулся в меня лбом. Если бы не лекари, он бы сбросил меня с ложа.

Я был слаб.

Настолько, что даже это понимание далось не сразу.

Железный болт всё ещё сидел во мне. Глубоко. Я чувствовал его как чужой холод внутри головы. Он пробил скулу, повредил нёбо, и кровь сочилась постоянно — тёплая, липкая, с металлическим привкусом. Я не мог исцелить эту рану. Магия просто обходила её, как вода обтекает камень. Не только сам металл, но и пространство рядом. Никак не затворить кровь, подлатав изорванное мясо, не пересобрать осколки костей. Больно. Очень больно.

Но были и хорошие новости.

Мне вернули Коготь.

Я сжимал его, не выпуская, похоже, даже когда был без сознания. Пальцы свело судорогой. Только остатки сырой жизненной силы, что он мне отдавал, и держали меня по эту сторону. Без него я бы уже, наверное, и не думал вовсе.

Я опустился обратно и долго лежал с закрытыми глазами. И слушал.

Адреана рядом не было. Он был впереди, среди войск. Они взяли предместья замка Инобал и теперь основательно его грабили — без суеты, с деловитым азартом. Это я понял по обрывкам фраз, по тону людей из моей свиты, что стояли неподалёку. Там всё шло хорошо.

Зато здесь были другие.

Вирак. Маделар. Роннель.

И Дукат.

Последнего я чувствовал даже не слыша — оттеснённого, раздражённого, лишнего. Его голос появлялся и тут же гас, не находя поддержки.

Они говорили тихо. Но я слышал.

Они готовились к тому, что я умру.

Не прямо. Не грубо. Никто не говорил этого вслух. Просто разговор шёл так, будто вопрос уже решён. Они делили добычу.

Не ту, что достанется рыцарям и бранкоттам. Не серебро и не трофеи. Они делили земли. Замки. Города. Торговые пути. Людей.

Очень быстро стало ясно: Маделар не намерены идти ни на какие компромиссы. Они хотели забрать всё, что ещё не успели остальные. Удивительная уверенность в своих силах. Или жадность.

Роннель и Вирак держались вместе. Может, потому что это были не высшие представители их родов, но сейчас они не стеснялись поддерживать друг друга. Роннель говорил осторожно, но жёстко. Вирак — жёстко, но подбирая слова. И в их речи всё чаще проскальзывало то, что невозможно было принять за случайность. Лёгкие, завуалированные оскорбления.

Верный признак.

Когда такие люди, говорящие от чужого имени, начинают говорить подобным тоном — они знают, что их сеньоры готовы драться.

Я попытался открыть глаза. Не вышло. Мир поплыл.

Потом в палатке стало теснее.

— Сеньор жив, — сказал кто-то хрипло.

Я узнал голос не сразу. Гирен. Мне было трудно уловить смысл слов, почему-то лучше доходил тон. Гирен, очевидно, задал вопрос. Но его интонация была непоколебимо утвердительной. Я даже улыбнулся. И тут же перестал. Больно.

Он появился рядом, и я сразу понял, что это он, хотя видел лишь смутный силуэт. Через глаз у него шла повязка. Значит, всё-таки выжил. Придётся всё же потратиться ему на подарки к свадьбе.

— Я привёл лекаря, — сказал Гирен. Не громко. Непонятно кому. Возможно, мне. Но таким тоном, будто убьёт любого, кто будет против. — Меня он спас, — добавил после паузы.

Кто-то замялся. Кто-то пробормотал что-то недовольное. Мои телохранители звякнули оружием, свита затихла, и кто-то откинул полог. Командиры войск Вирак, Роннель и Маделар отошли в сторону — их голоса начали понемногу повышаться. Лекари недовольно посторонились, пропуская чужака.

Я посмотрел на него сквозь пелену слёз и боли.

Зартан Нахтир.

Он вошёл спокойно. Без суеты. Без почтительных поклонов. Осмотрел меня одним коротким, цепким взглядом — и этого оказалось достаточно.

— Все вышли, — сказал он вежливо. И вежливость эта была почти естественной. Почти доброй. — Кроме вон тех. И тебя, кто у огня.

Он не ждал ответа.

Разговоры оборвались. Зартан отдал несколько указаний спокойным, уверенным тоном. Лицо его было сосредоточенным — и вдруг все начали слушаться. Тихая паника, висевшая в воздухе, как туман, начала рассеиваться. Тоже какая-то форма магии?

Зартан уже рисовал на клочке пергамента схему инструмента — быстрыми, уверенными линиями.

— Мне понадобится это, — сказал он. — И это. И чистая вода, прокипячённая с лимонником. Много. Нужно хорошо отфильтровать, используйте шелуху…

Он замолк. Лекари вдруг опомнились и заговорили — я уловил лишь возмущённый тон.

— Если он умрёт, — произнёс Зартан так же спокойно, — то не потому, что я ошибся. А потому, что вы мне помешали.

И в палатке вдруг стало очень тихо.

— Делайте, как говорит этот человек, — раздался голос Дуката. — Или я убью одного из вас.

Дукат умел говорить так, чтобы его слушали. И угрожать так, чтобы боялись. Для этого у него был один и тот же тон. Возможно, секрет в том, что в обоих случаях он просто говорил правду. Судя по тому, что возня вокруг возобновилась, его послушали.

— Но если ты не спасёшь Магна, оборванец, ты умрёшь.

— Коня можно оставить, — вместо ответа сказал Зартан. — Только положите руку сеньора герцога ему на морду, а то он отвлекает меня своим скулежом. Сеньор Гирен, возьмите этот чертёж и покажите хорошему кузнецу. Нужно постараться сделать по нему инструмент до вечера, пока не погасло светило. При свете факелов мне будет трудно работать. Но лучше сделать хорошо, а не быстро. Магия сеньора герцога не даст ему умереть в ближайшие дни.

Я пришёл в себя окончательно уже тогда, когда боль перестала быть вспышками и стала фоном. Постоянным. Тягучим.

Таким, с которым можно жить — если очень постараться.

Меня держали. Крепко. Не рывками, не судорожно — умело. Четыре пары рук с веревочными петлями, распределённые так, чтобы я не мог дёрнуться, но и не чувствовал себя связанным. Коровиэля всё-таки увели — и правильно. Его дыхание и скулёж резали по нервам сильнее боли.

Зартан Нахтир стоял у моего лица.

Я не видел его чётко. Только тёмное пятно на фоне света, шорох ткани, металлический блеск. И голос. Ровный. Слишком ровный для того, что он собирался делать.

— Болт сидит глубоко, — сказал он. — Наконечник четырёхгранный. С зазубринами. Если тянуть назад — вырвет половину лица. Если давить вперёд — умрёте быстрее, чем я успею этих идиотов заставить начать исцеление.

Кто-то нервно хмыкнул. Быстро затих. Я хотел кивнуть. Не получилось. Тогда я просто моргнул.

— Хорошо, — деловито сказал Зартан, будто мы обсуждали план ужина и надо было торопиться. — Тогда делаем по-умному.

Я почувствовал, как мне подложили под голову что-то твёрдое. Доску. Или крышку ящика. Запахло кипячёной водой, уксусом, травами и чем-то ещё — металлическим, сухим. Теперь мой страх пахнет именно так.

Меня коснулись еще руки, приложили какие-то предметы.

— Магия? — хрипло спросил я. Говорить было больно. Очень.

— Только чтобы вы не умерли раньше времени, — спокойно ответил он. — Всё остальное — руками. И головой.

Я услышал звук металла о металл. Потом он показал мне инструмент.

Даже сквозь пелену боли я понял — это не обычные щипцы, какими рвут наконечники болтов из тела.

Два длинных, узких стержня, сходящихся в тонкий конус. На конце — не губки, а разрезанная вдоль «игла», которая могла входить в рану почти без расширения. А дальше — хитрость: внутри стержней шёл винтовой механизм. Если крутить рукоять, кончик начинал медленно расходиться, раскрываясь уже внутри наконечника стрелы.

— Я вставлю это внутрь железа, — сказал Зартан. — Раскрою. Зацеплю. И буду тянуть строго по оси. Медленно. Если повезёт — вы потеряете сознание. Если нет — запомните этот день надолго.

— Я… и так его запомню, — прохрипел я.

Он хмыкнул. Почти тепло.

— Вот и хорошо.

Когда инструмент вошёл, я понял, что значит настоящая боль.

Не резкая. Не яркая. А такая, от которой темнеет не в глазах — в разуме.

Мне казалось, что он вкручивает мне в голову раскаленный лом. Я чувствовал, как что-то шевелится внутри лица, как трётся о кость, как царапает нёбо изнутри. В какой-то момент я перестал различать, кричу я или нет.

— Держите, — сказал Зартан.

— Держим, — ответили ему сразу несколько голосов.

Потом — медленное вращение. Я чувствовал, как металл распирает металл. Как щипцы раскрываются внутри наконечника, впиваясь в него. Каждое движение отдавалось вспышкой, будто мне в череп били молотом изнутри.

— Есть, — сказал Зартан.

И потянул.

Он тянул очень медленно. Не потому, что боялся — потому что знал: если сорвётся, если дёрнется, если наконечник провернётся — мне конец.

Я чувствовал, как железо выходит. Миллиметр за миллиметром. Как что-то рвётся, скользит, сопротивляется. Как кровь снова хлынула тёплой волной. Как мир сузился до одной точки боли.

А потом — облегчение.

Такое резкое, что я чуть не закричал снова — уже от неожиданности.

Зартан держал в руках наконечник.

Грязный. В крови. С кусками плоти. Моей. Но чужой металл целый.

— Готово, — сказал он. — Теперь самое сложное.

— Это… не было самым сложным? — попытался спросить я.

— Нет, — ответил он. — Теперь надо, чтобы вы выжили.

Он промывал рану долго. Тщательно. Кипячёной водой с травами, уксусом, чем-то горьким. Я чувствовал каждый глоток воздуха, проходящий сквозь дырку в нёбе. Чувствовал, как он собирает меня обратно, как плохой, но упрямый мастер чинит сломанный механизм.

Когда всё закончилось, он устало выпрямился.

— Не ешьте. Не пейте. Не торопитесь исцелить себя сразу. Возможно, придется вскрывать рану еще раз, чтобы промыть. Не геройствуйте, — перечислил он. — Если начнётся гниение внутри мяса — я вас не спасу. Если выживете — будете жить с этим шрамом всю жизнь.

Я хотел усмехнуться. Получилось плохо.

— Значит… буду жить.

Зартан вытер руки медленно, тщательно, словно каждая капля крови имела значение. Потом поднял на меня глаза.

— Да, — сказал он наконец. — Хотите послать за вашим братом, Великим Бастардом Адреаном?

Он сделал паузу. Дал ей повиснуть.

— Но я бы советовал вам, мой герцог, покой. И дозированную магию лечения.

Он говорил спокойно. Без нажима. Как человек, который не уговаривает — а просто сообщает, где лежит самый короткий путь.

Я молчал. Сил на слова всё равно не было.

А он тем временем аккуратно ополаскивал в медном котле инструмент, и говорил безразличным тоном, словно разговор шёл о погоде.

— Если вы умрёте сейчас, — продолжил Зартан, — всё будет… сложно.

Он чуть склонил голову.

— Если вы выживете, но будете слабы — тоже.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— А вот если вы поправитесь достаточно, и при этом не будете мешать событиям идти своим чередом…

Он не договорил. И не нужно было.

Глупцы, что делили моё наследство за тонкой тканью палатки, слишком привыкли к мысли, что есть только я. Они не заметили того, что Зартан понял сразу.

Адреан, выпустивший магию, оформленную и заточенную Фаридом, не просто подхватил мой упавший в грязь стяг. Не сжег врагов за моей спиной, едва не поджарив и меня в силу неопытности. Он не остался со мной. Он не спасал. Не прикрывал. Не мстил.

Он шёл вперёд. И вел за собой войско.

Он стал Итвис. Таким, какими они были когда-то. Какими мы были.

Всесокрушающим пламенем.

Я с трудом вдохнул и сжал Коготь.

— Позже, — прохрипел я.

И начал осторожно лечить лицо, которое болело так, словно его до сих пор сверлили.

Зартан был прав и еще в одном. У нас появился человек, который имеет право называться Великим.

А значит, мне придётся выжить. И быть достаточно сильным, чтобы решить, кем именно он станет.

Замок Инобал, могучая твердыня, символ власти, зловещий и давящий Балдгар, нависавший над поколениями людей, живших на многие дни пути вокруг, сдался ещё до того, как мы подтащили к нему хоть одну лестницу. Чего уж там — он сдался до того, как в его стены ударился хоть один арбалетный болт.

Люди сломались раньше стен.

Люди боятся огня.

Адреан выплеснул свою ярость на разбегающихся наёмников Инобал, которые умело… хотя, чего уж там, можно сказать прямо — умело разбили нас. Его хватило ещё на пару заходов, заметно слабее первого, но этого оказалось достаточно. Вся продуманная оборона рухнула. Немногие оставшиеся в живых бежали.

Сразу видно — люди опытные. Лучники в зелёных плащах побежали к воротам замка. Остатки отряда под знаменем с Башней — к берегу озера.

В результате лучники оказались в ловушке у стен Балдгара. Ворота им, разумеется, никто не открыл — сразу за ними уже стояли рыцари. А защитники замка слишком хорошо понимали, что где-то среди этих рыцарей может оказаться тот самый человек, который только что сжёг около сотни бойцов. Рисковать не то что открытыми воротами — даже одной не заложенной камнями и не заблокированной калиткой в створке они не решились.

Надо отдать лучникам должное — они быстро сориентировались. Им удалось отступить к скальному выходу, уходившему от утёса, на котором стоял Балдгар, прямо в озеро. По правде говоря, это был просто завал из крупных валунов и каменных обломков, но народу там столпилось столько, что каждый арбалетный болт нашёл бы себе добычу.

К счастью для лучников, нанятых Инобал, бранкотты были слишком заняты грабежом. А всадники, которые, возможно, не прочь были пустить кровь ради уважения и славы, туда добраться уже не могли.

Так они и остались там — всю ночь и следующий день, настороженно наблюдая, как мои люди деловито снуют мимо по своим делам. Лучники не стреляли. Возможно, берегли стрелы. А возможно, просто понимали, что это уже ничего не изменит. На них всем было плевать.

Я потерял командование. Если честно — мне было сильно не до того. Я чувствовал себя плохо. Поэтому рано утром, когда Балдгар открыл ворота — калитку в одной из створок — и стрелки на стенах показали пустые ладони, туда въехал Адреан с частью моей свиты. И, разумеется, Вирак и остальные.

В принципе, хороший ход.

Балдгар — шикарный подарок. Конечно, следовало ожидать, что взять его будет трудно. Возможно, нас ждала бы долгая осада, а то и вовсе неудача. Тем более что Аст Инобал ночью тайно покинул замок через потайной ход, погрузился в спрятанную в скальном гроте большую лодку и с несколькими преданными людьми ушёл прочь. Очевидно, он рассчитывал найти помощь у союзников и вернуться с армией, чтобы деблокировать Балдгар.

Вот только кастелян — человек из очень благородного рода, славившегося преданностью, — решил, что поступок Аста неблагороден.

Да и вообще — Аст их предал.

Именно так он объяснил это своим людям, заперев жену Аста с двумя детьми в донжоне, а его мать — в подвале.

Такое разделение объяснялось просто: кастелян приходился братом жене Аста. Породнившись с их родом, Инобал вполне логично рассчитывал на их верность.

Вот только очень легко пересмотреть свои убеждения, когда в них влетает огромная, сотканная из огня змея, мгновенно уничтожающая целый отряд отменных воинов.

Конечно, стены Балдгара высоки. За ними можно сидеть долго — пока осаждающие не построят осадную башню или не придумают какой-нибудь новый трюк со своей летающей птицей. И пока ревущее пламя не вплавит защитников в камень.

А можно не утруждать осаждающих. Сэкономить им время. Не портить вид стен. И, что немаловажно, сохранить себе жизнь. И, кто знает, возможно, даже переметнуться на сторону победителя.

Адреан действовал как железный шар, упавший в центр натянутого на обруч куска лайкры. Он буквально проминал политическое пространство под себя.

И всё вокруг неизбежно скатывалось к нему.

Сначала всё шло так, как и должно.

Красивые, исполненные собственного достоинства слова. Занятие стен людьми Вирак, Роннель и Маделар — наперегонки. Прошествие Адреана — теперь уже никто не назовёт его Волок — в тронный зал. Да, Инобал не страдали ложной скромностью: у них был настоящий тронный зал.

А потом, вместо того чтобы решать действительно важные дела, Адреан велел привести к нему пленников.

И если жена и дети Аста вели себя тихо, почти незаметно, то приведённая из подвала мать Аста вдруг решила явить миру несгибаемую волю. Трудно сказать, почему. Возможно, у неё всегда был тяжёлый характер. Возможно, её раздражила резкая смена обстановки и условия в подвале. А может, она просто захотела сделать красивый жест — плюнуть под ноги победителю. Будет о чём вспомнить в семейном кругу будущим поколениям.

Мне лишь передали, что «сеньора вела себя дерзко и говорила с сеньором Адреаном вызывающе».

Я больше склонен думать, что старуха за свои пятьдесят лет привыкла быть окружённой представителями Великих Семей — опутанных взаимными обязательствами, родственными и экономическими связями, как анимешницы шибари. Она просто не сразу поняла, что Адреан — человек посторонний. К тому же выросший не как наследник благородного дома, которому с детства вбивают осторожность. И, наконец, Адреан был молод, горяч и имел к семье Инобал претензии сугубо личного характера.

В общем, парнишка вспылил.

Вспылил он — а пригорела она.

Вместе с ней прожарилось и несколько рыцарей, не считая безымянных слуг. К счастью, не из наших. Скорее всего, просто повезло. Задело и жену Аста — она прикрыла тяжёлой тканью платья детей, отвернувшись от огня, но спина прожарилась заметно. Немедленной смерти ей это не сулило, но местная магия лечения плохо справляется с повреждениями вроде равномерной прожарки всей спины. Она, надо полагать, отчаянно вопила.

Кастелян, брат жены Аста Инобал, этого зрелища не выдержал и напал на Адреана. Атаковал его магией и успел выхватить меч, который ему благородно оставили. И если бы не Дукат, он вполне мог бы отомстить — Адреан был без шлема. Однако Дукат отбил магический снаряд и поразил кастеляна на месте.

После этого многие из присутствующих — особенно рыцари Горящего Пика и Бурелома, да и вообще все, кто не был победнее, — принялись убивать людей Инобал. Кроме женщин помоложе, разумеется. Учитывая, что оружия у тех, как правило, не было, справились почти без труда.

В общем, получилось как-то некрасиво.

Но Адреану понравилось.

И вот тогда Вирак, Роннель и Маделар и вспомнили обо мне.

Одно дело — иметь ультимативный огнемёт на средневековом поле боя. И совсем другое — когда этот огнемёт сжигает людей в ограниченном пространстве, где, между прочим, и ты тоже находишься. А вокруг него толпа озверевших грабителей потрошит людей наперегонки, споря, кому достанется одежда и сапоги.

К такому даже бывалые наёмные вояки благородных домов оказались не готовы. Любители часто не признают выстраданных правил — они ведь не планируют попадать в плен. В то время как человек, зарабатывающий на жизнь смертью, всегда предпочитает иметь варианты на случай, если события сложатся не в его пользу.

Вот как теперь объяснить такому человеку, что ключи от кладовых нужно отдать именно тебе, потому что ты представитель уважаемого дома? А вдруг не послушает?

Оставив Адреана с Дукатом в Балдгаре, представители Великих Домов Караэна заторопились ко мне. Чтобы поведать мне эту ужасную историю и попросить меня успокоить разбушевавшегося Адреана.

Я провёл незабываемую ночь в жутких мучениях, борясь с желанием залечить рану разом. Промучился много часов, пока под утро не забылся тяжёлым сном. Разумеется, Зартан, выполнявший функции врача, запретил меня будить.

Это довольно примитивный ход. Избитый, как женские слёзы. И всё ещё эффективный.

Командиры отрядов Вирак, Роннель и Маделар стояли на холодном ветру у моей палатки и терпеливо ждали. Злясь всё сильнее с каждой минутой. А когда начали повышать голос, к ним вышел Гирен с несколькими благородными рыцарями и вежливо попросил их утихнуть. Или он будет вынужден заставить их удалиться.

Вообще-то — оскорбление. Безальтернативное. Практически провокация. Почти как в нашем мире демонстративно нацарапать человеку на машине букву «Х» гвоздём. Так же больно, раздражающе и глубоко отзывается в душе любого благородного человека.

Но троица попыхтела — и затихла.

Только после этого я вышел к ним.

Зартан, разумеется, разбудил меня ещё тогда, когда они только ехали из Балдгара. Но им нужно было напомнить их место.

На моём лице на ночь была здоровенная подушка из трав, вытягивающих гной и «дурной воздух» из раны. Но перед визитом дорогих гостей это сооружение сняли, меня облачили в доспех, а рану прикрыли сравнительно тонкой повязкой с лепёшкой молотых трав и порошков размером с ладонь. Повязка вряд ли делала меня красивее, но не мешала видеть и говорить. Что, несомненно, говорило в пользу профессионализма лекарей, которые кое-что могли и без Зартана.

Они вошли втроём. Не разом — и всё же почти одновременно, но в очень разной манере.

Маделар шёл первым. Торопился протиснуться вперёд. Плотный, тяжёлый. Мужиковатый, как сказали бы в моём мире. Подорожник, сказали бы тут. С невероятно редкой в этом мире лысиной, что начиналась сразу от лба и тянулась до самого затылка, как будто он старый ластик со стёртой чёрной полоской сверху. Лицо каменное, взгляд колючий и бегающий — как у человека, который привык стоять, смотреть мимо и ждать. Но не из вежливости. А твоей ошибки. Например, когда ты повернёшься к нему спиной.

Вирак держался чуть в стороне. Длинные волосы, собранные небрежно, хищная улыбка, слишком живая для человека, пришедшего с просьбой. Шрам в виде ломаного копья едва виден на щеке — его закрывают чёрные пряди. Он осмотрелся двумя быстрыми взглядами по сторонам. Не цепкими и суетливыми, как у уличной шпаны, проверяющей, нет ли лишних свидетелей перед тем, как достать нож. А вальяжным движением головы, спокойно и прямо. Поигрывая боевым топориком, висящим на крюке у пояса, он явно прикидывал, сколько здесь охраны и кого надо будет убить, если разговор пойдёт не так.

Роннель замыкал. Никак не могу привыкнуть к этому наёмнику. Или, вернее, в этом мире отвык от светлых волос и слишком светлых глаз. Этот даже не такой лошадиномордый. В остальном обычный северянин. Спокойный, медленный. Глаза серые и холодные, как лёд под свежим снегом. От него не тянуло угрозой — от него тянуло уверенностью, что если понадобится, он просто переживёт всех.

Я не сразу поднял взгляд.

Дал им постоять.

Дал ветру пройтись по плащам. Дал лекарям замереть у стенки палатки, делая вид, что им срочно нужно рассмотреть бинты.

Потом сказал:

— Я ожидал вас раньше.

Вирак вежливо склонился. На пару сантиметров, но хотя бы признавая вину. Или пряча дерзкую ухмылку. Северянин изображал полено — и делал это удивительно талантливо. А вот Маделар… Наверняка кто-то важный. В своей семье. Из самых-самых. И привык, что это его слушают и он заставляет ждать. Не наоборот.

Нет ничего опаснее человека, привыкшего к собственной значимости и потерявшего её. И ничего более смешного, если ты готов к опасности.

Маделар дёрнул губой. Шагнул вперёд и начал:

— Балдгар…

Я поднял ладонь. Не резко. Даже с усилием.

— Я не спрашивал тебя ни о чём.

Пауза.

— Мы не хотели… — начал Вирак, слишком быстро, слишком весело, намереваясь выплюнуть дежурные вежливые извинения и перескочить к делу.

Я схватил летящую к моему лицу двуручную секиру. Одной рукой. Быстро.

Секира принадлежала Дукату. Трудно сказать, он сам забыл её или кто-то из моих слуг подсуетился и прихомячил к нашему добру на том основании, что я её облапал в бою. Суть в том, что секира была сделана для Дуката. Килограмма три с половиной, железный обух, массивный шип, хищное лезвие в два раза больше обычного. Чтобы орудовать такой, нужно быть заметно сильнее обычного человека.

Гирен обошёл гостей, схватил её, стукнул пару раз об землю и метнул мне. Мы часто так играли с моей дружиной — мне легко было ловить любые снаряды, слишком медленно они для меня летели. Пока Зартан держал их за палаткой, Гирен проверил мои рефлексы и остался доволен. Так что это был просто маленький фокус для друзей. Шутка после первого кувшина вина.

Удивительно, какие мелочи могут в корне поменять обстановку.

Наверное, в сумраке палатки им показалось, что я попросту выхватил из воздуха огромный топор. Гирен приноровился кидать тяжёлые предметы на удивление ловко. Я опустил пятку секиры на землю, вгоняя шип в почву.

Вирак сбился с мысли.

Впрочем, я так и не посмотрел на него.

Я смотрел на Маделара.

Мне не нравилось, что он пришёл требовать. Такие вещи лучше не слышать. Отказать до того, как откажешь, входит в семейные традиции Итвис.

— Я слышал, Маделар любят дожидаться правильного времени. Как вы там говорите? «Пришло время жатвы?» Я всегда думал, это делает вас самыми надёжными и терпеливыми во всей долине. А ты, значит, нетерпеливый?

Маделар растерянно открыл рот. Закрыл. Набычился, нахмурив брови. И молчал, не зная, что ответить на заявление, граничащее с прямым оскорблением.

— Интересно, — продолжил я, словно размышляя вслух. — Когда мы стояли под первой стеной, ты был очень терпелив. Я хорошо помню. Вы все были терпеливы. Даже удивительно.

Я посмотрел по очереди на каждого. Вирак снова потупился, северянин пялился мне в район шеи с безразличием полена, с грязными брызгами талой воды вместо глаз. Последним я перевёл взгляд на Маделара.

— Напомни мне. Сколько времени ваши люди стояли под стенами, прежде чем я пошёл первым?

Маделар сжал челюсти.

— Мы ждали подходящего момента, — сказал он глухо.

Очень не хватало Дуката. Он бы не упустил случая вставить что-нибудь вроде «Ждали когда начнётся сезон жатвы?». Но Дукат, как мне сказали, не на шаг не отходит от Адреана. Это правильно, парнишка нуждается в присмотре. Ланс бы отозвался куда ядовитее. Сперат, со своим огромным ростом, смог бы даже уронить прямую и внушительную угрозу. Но сделать это так красиво, что они бы лаже забыли обидеться.

Я тряхнул головой, избавляясь от непрошеных мыслей, и скривился от боли.

Но последняя из неприятных мыслей осталась, царапаясь за сердце кошачьими коготками: я теряю слишком многих. И, возможно, лучших. Может, пора заняться сбором их обратно?

Я запомнил эту мысль.

— Ждали, — кивнул я. — Значит, когда момент был неудобен — вы ждали. А когда стало удобно — вы поехали ко мне. Я правильно понимаю?

Тишина стала плотнее.

Я повернулся к Роннелю.

— А ты что скажешь? Ты ведь не из тех, кто суетится.

Он посмотрел прямо. Без вызова. Ответил с тяжёлым акцентом, явно с трудом подбирая слова.

— Мы не хотим, чтобы всё вышло… без закона.

— Не хотите, — повторил я. — Забавно. А когда вы входили в замок, вы хотели, чтобы он был ваш по закону? И как вы планировали его делить?

Он не ответил.

— Или вы рассчитывали, — продолжил я, — что решите это без Итвис? Кому нужны Итвис в таких делах, как притязания на добычу?

Я откинулся чуть назад. Это отозвалось болью, но они этого не увидели.

Маделар шагнул вперёд на полступни. Почти незаметно.

— Вы — герцог, — сказал он. — И это ваши земли. Мы пришли за вашим словом…

Я улыбнулся. Слабо. И перебил его:

— Нет. Вы уже делили Балдгар. И спорили, кто заберёт донжон. Вот только там вдруг стало слишком жарко. И вы побежали ко мне.

Я перевёл взгляд на Вирака.

— А ты бы поменьше улыбался.

Вирак медленно выпрямился. Его латная рукавица на топоре скрипнула, а левая рука, наоборот, дёрнулась и приподнялась — как у стрелка на диком западе. Подобной фразы вполне достаточно, чтобы сжечь человека на месте. У Вирака это всегда есть в вариантах диалога.

Но он сдержался. Разумеется. И улыбаться перестал.

Мне стало интересно, он верен клятвам своей семьи или просто решил, что не сможет меня убить? Скорее всего, и то и другое.

— Мы пришли просить, — сказал он. — Чтобы вы вмешались.

— Просить, — повторил я. — Интересное слово. Скажи мне, Вирак, а когда вы в последний раз прикрывали пехоту? Или, может, вы всегда строго выполняли мои пожелания, как тому и подобает добрым друзьям и соратникам?

Он тряхнул гривой. Улыбнулся, спохватился, стёр улыбку с лица.

— Треве и вовсе не явились под стены, — попытался он примитивную манипуляцию.

Но я уже закончил с ним.

— А ты, человек, что держит стяг Роннель, — продолжил я, — ты привык работать за плату. Скажи, за что тебе платят? За то, чтобы ты взял Балдгар? Или за то, чтобы не отдал его Маделарам?

Северянин медленно покачал головой.

— Тогда почему ты здесь? Грабь со своими людьми склады на берегу.

Он снова задубел.

Не умеешь лгать — молчи. Примитивно, но работает.

Всё же самым сообразительным оказался Вирак. Сказывалась кровь или опыт в большой семье хищников, но он наконец нашёл слова:

— Сеньор герцог. Ваши люди нуждаются в вас. Без вас… никто не хочет слушать никого.

Я кивнул.

Да.

Вот теперь неплохо.

Вот теперь они просят правильно.

Не идеально — но пойдёт.

Я встал, опираясь на секиру, и кивнул.

Призамковое хозяйство Инобал оказалось больше, чем я ожидал. Или сам замок оказался сильно больше чем я думал — я ведь ориентировался на макет. Хотя, учитывая, что наш летающий разведчик не заметил вторую стену… Впрочем, он много чего не заметил.

Я не особенно злился. Аврелиан, скорее всего, просто ещё толком не освоился. Насколько я понимаю, особенность магического летающего аппарата в том, что там куда больше зависит от человека, чем даже в моём мире.

Он похож на человека, едущего на одноколёсном велосипеде по натянутому канату. И при этом размахивающего двумя крыльями, чтобы не свалиться с неба. Трудно вдобавок ещё и внимательно смотреть на землю. Да и в моём мире лётчикам не особенно доверяют — иначе не приспособили бы фотоаппарат для разведки, как только он стал помещаться в самолёт.

Я ехал не торопясь. Помимо благородных, за мной семенили в грязи клерки, которым я приказал отмечать отличившихся. Как ни странно, но парочку имён они уже записали.

Рядом с Коровиэлем, на почтительном расстоянии, на кастрированном жеребце ехал Зартан. В седле он держался откровенно плохо. Но идти пешком — это было бы унижением. Недопустимым после того, как он, очевидно, спас мне жизнь.

Всадники не стесняясь высмеивали его посадку и громко смеялись, но старый колдун хотя бы не падал. А уважение верховой ездой он всё равно не заслужит. Значит, и наоборот — не потеряет его, даже если шлёпнется с коня в грязь.

Зартан Нахтир быстро стал кем-то вроде хорошего кузнеца или кожевника. Не ровня. Но полезен. И, пожалуй, даже чуть больше.

— Словно гильдейский пригород, — прорычал дядька Гирен, явно проглотив более крепкое выражение.

И было отчего удивиться.

Нет, призамковое хозяйство было и вокруг Горящего Пика — там имелось десятка два мастерских. И почти мануфактуры для изготовления бумаги и кожи. Но у Инобал хозяйство рядом с замком было не просто большим. Оно было продуманным. С плотной застройкой. Живым. Рабочим.

Ближе к привычному мне городу из моего мира, чем тот же Караэн.

Озеро тянулось холодной сталью к горизонту, и вдоль берега стояли склады — не крестьянские амбары, а настоящие склады. Каменные, двухъярусные, с подъёмными воротами и лебёдками. Не хуже, чем в портовом районе Караэна, разве что всё же меньше.

Чуть дальше — мануфактуры. Крылья ветряных мельниц медленно крутились, как будто ничего не произошло. Кузницы чадили ровным, деловым дымом. Они работали.

Хотя… а что им не работать? Работы у них сейчас полно.

Я не мог разглядеть флажки на рыцарских копьях, воткнутых рядом, но они были. А значит, на мастерские, как и на всякий другой возможный доход, уже заявлены права.

Стук молотов звучал осторожно, будто мастера проверяли, не передумали ли мы возвращаться к резне.

Дома мастеровых были двухэтажными. С маленькими, плотно застроенными подворьями. Под огороды — совершенно недостаточные клочки земли. Это не долина Караэна с её садами и персиками. Здесь не было фруктовых рощ и пахучих цветущих ветвей. Здесь пахло рыбой, железом и мокрой древесиной.

И — неожиданно — храм Императора.

Настоящий. Каменный. С колоннами, пусть грубоватыми и кривыми. Попытка подражать Древней Империи. Довольно жалкая, честно говоря.

В долине Караэна на такое не тратятся. Там довольствуются святилищами предков в богатых домах или небольшими культовыми постройками в городах. Обычно даже просто священное место с жильем для парочки жриц Великой Матери.

Только в самом Караэне захирелых культов, как старого хлама в гараже. Но это политический расчёт вместо благочестия. Остатки войны за умы, когда Итвис и собрание Великих Семей боролись против Культа Императора, сделав ставку на количество.

Здесь же Император стоял один. И стоил дорого.

Я ехал медленно.

Меня встречали криками.

Те, кто попадался на пути, орали здравицы, преклоняли колено, низко кланялись. Некоторые, посмелее, выкрикивали:

— Пылая красотой!

И тут же возвращались к своим делам.

А дела были простые. Паковать добро. Складывать тюки. Разбирать большие кучи на кучи поменьше. Грузить телеги. Кто-то уже спорил из-за ткани. Кто-то примерял шлем, снятый с убитого.

Грабёж — самый искренний праздник.

Я старался не мешать. И надеялся, что людям хватило ума поделить всё без меня. Решать, кто украл честнее, — моя прямая обязанность. Проще всего забрать спорное себе — так никто не обидится. По крайней мере, так Магну говорил отец.

Уже одно отсутствие очереди из обиженных подтверждало мудрость предков. Или репутацию Итвис в юридических вопросах.

На озере, поодаль от берега, стояли несколько кораблей.

Никто не обращал на них внимания.

Как и на лучников в зелёных плащах.

Они по-прежнему торчали на скальном выступе — продолжении той самой скалы, на которой возвышался Балдгар. Несколько крупных валунов, наваленные каменные обломки. Людей там столпилось столько, что арбалетный болт мог выбирать цель вслепую.

Но никто не стрелял.

Их сторожили всего несколько человек.

Пара рыцарей. Гербы на щитах и флажки на копьях были мне знакомы. Впрочем, я бы удивился, если ы они оказались мне не знакомы. Все уже примелькались за долгое время.

— Как зовут этих достойных сеньоров? — повысил голос я.

Сперата рядом не было. Впрочем, вопрос без ответа не остался — главный над писцами снова проявил расторопность. Он пошустрил со своими измазанными в чернилах помощниками и назвал имена, которые я, вне всякого сомнения, забуду через три минуты.

Сеньор Эстран из малой ветви Вируна. Род владеет обширными землями за рекой Во, почти в самом конце Долины Караэна, если смотреть из самого Караэна. Младшая ветвь? Значит, скорее всего, без наследства. Кольчуга, конический шлем, живо напоминающий мне шлемы русских витязей из поп-культуры моего мира, только с нелепо огромным наносником. Вооружён на манер Королевства Фрей.

И молодой Ларсо да Кевр — сын человека, погибшего в битве у Канала. Судя по дополнению про сына, у титула «да Кевр», значимость невелика. Магн его даже не знает. Кевр — скорее всего не замок, а в лучшем случае укреплённый дом, поглощённый городком. В худшем — просто зажиточный аналог караэнского пивовара, из семьи, крышующей пару крупных деревень, сумевший купить коня и пару копий. И способный показать пару фокусов с элементальной магией, теоретически давая ему право считать себя примерно равным мне.

Прочная кожаная куртка с нашитыми редкими стальными бляхами. Неожиданно хороший шлем, хоть и очевидно пехотный, с широкими полями. Маленькие, но подвижные лошадки. Ни у Ларсо, ни у его оруженосца — единственного из его копья, кто тоже был верхом — не было длинных рыцарских копий. Вместо этого короткие метательные — зато сразу штук десять на двоих.

Типичный «рыцарь Караэна». Таких легко отогнать, но почти невозможно разбить. В походе, в внезапных стычках с мелкими отрядами и при отъёме у населения фуража и продовольствия — почти незаменимы.

Гирен выехал вперёд с десятком всадников. Встал между мной и лучниками, прикрывая. Я подъехал к рыцарям. Пока главный над писцами судорожно объявлял меня и представлял мне благородных сеньоров, я внимательно их рассматривал.

Вот те, кто был мясом моей армии. Все любят говорить о костяке, но по моему опыту на Древнем Тракте даже движимый тёмной магией костяк сражается хуже, чем банальный человек, облечённый плотью. При условии, что человек действительно сражается, а не трясется от ужаса. Именно это делает людей действительно опасными. Спокойная решимость.

Большая часть моих всадников была примерно как эти двое. Плохонькие лошади, слабая магия, в лучшем случае кольчуга без латных элементов.

Они смотрели на меня спокойно. Так же, как стояли и спокойно смотрели на стрелков в зелёном. Не грабили. Не говорили. Просто держали копья наготове.

— Назовите имена, — сказал я, хотя уже слышал их.

Я всегда могу узнать имя заинтересовавшего меня человека. Но если он назовёт его сам — это уже другое. Как знакомство в баре. Чуть сближает.

Они назвали.

Я кивнул и решил, что они достойны награды.

По традиции следовало снять что-то с себя. Плащ. Пряжку, удерживающую плащ. Она у меня золотая, дорогая вещь. Это красивый жест. Из серии «шуба с царского плеча». И естественное ограничение щедрости — невозможно раздавать бесконечно, если приходится раздеваться. Броню, разумеется, никто не ждёт. Снять латную перчатку и подарить — было бы странно.

Но я был в доспехе. И без плаща. К тому же резкая боль в лице делала меня сегодня не склонным к театральности.

Я вынул два мешочка. По десять дукатов серебряными сольдо в каждом. Увесистые колбаски — можно человека оглушить ударом по голове.

Протянул руку, чтобы вручить лично.

Они внезапно соскочили с коней и опустились на колено. Без игры. Без спешки. С лёгким недовольством, но прямо в грязь и ровно там, где положено. Пришлось собрать мысли в кучу и выдать короткую речь, чтобы сгладить паузу, пока спешившийся паж почтительно передавал серебро от меня преклонившим колени рыцарям.

— Благородный рыцарь не ждёт наград. Люди часто слишком низменны, чтобы разглядеть благородство. Лишь Император или Великая Мать способны оценить красоту души. Я же лишь отмечаю этим скромным даром, что ваши цвета, поднятые рядом с моими, — честь для меня.

Это прозвучало громче, чем я рассчитывал.

Свита притихла, переваривая. Пехотинцы неподалёку замолчали. Ненадолго. Потом начали передавать слова по цепочке. Скорее всего, снова получится «сломанный телефон». Но пусть.

Я повернулся к своей свите. Мне на глаза попался вириинец. Он вроде оправился от перелома руки, но полностью не восстановился — потому Гирен не взял его с собой. Я поманил его к себе, дождался пока он приблизится, показал ему на лучниках на скалах и сказал:

— Съезди к ним. Пусть их главный придёт. Без оружия. Скажи — я хочу поговорить.

Он слез с коня и опустился в грязь на одно колено рядом с награждёнными. Я запоздало разрешил им встать. Забавно, рядом с ним они смотрелись как пехотинцы бранкотты. Разве что не хватало обязательных щитов и двуручных дрынов. Даже в опаленном шлеме без плюмажа он выглядел как малость подкопченное ферарри на фоне бюджетных седанов.

— Мой сеньор, — сказал вириинец.

И я сразу понял — сейчас будут просить.

— Моя жизнь принадлежит вам. Простите, если время выбрано неудачно, но я хочу заявить права на ворота. Вы были там и знаете — я был одним из первых, кто ворвался внутрь…

Он сбился, шумно выдохнул, опустив голову. Грязь под его коленом подёрнулась инеем — выдавая бурю эмоций.

Я задумался.

В принципе, почему нет. Права на ворота, правда, у него не самые большие — тот же Дукат был рядом со мной всё время. Да и сомневаюсь, что вириинцу позволят брать мзду с проходящих. Скорее прорубят новые ворота в стене рядом. Или убьют его.

Такой подарок я бы лучше дал Дукату. Этот скользукий и отчаянный тип бы смог извлечь выгоду и остаться в живых. Хотя нет. Такой поступок, перекрытие пути, настроит против меня всё войско. Но и отказать сейчас, после прямой просьбы, — было бы некрасиво.

Награждать после битвы — моя прямая обязанность. Я упустил момент, валяясь раненым. И вот возможность начать. И какая неудобная просьба.

Коровиэль подо мной дёрнулся — чувствуя моё раздражение. Зартан подъехал опасно близко, и мой конь шуганул его мерина. Зартан на секунду скривился, но железной рукой удержал своё животное на месте. Внезапно проснулось умение из прошлой жизни? Он остановился в метрах в пяти от Коровиэля. И громким, глубоким голосом объявил:

— Сеньор Магн обдумает ваши слова, благородный рыцарь. А сейчас будет достойно исполнить пожелание герцога, — громко сказал Зартан.

Верно. Надо подумать. Ворота общего пользования. Подарю ему что-то еще. Надо подумать, что. Поэтому лучше всего отложить решение.

Вириинец взглянул на меня. Я поощрительно махнул рукой в сторону лучников. Он вскочил в седло. К нему присоединилось ещё несколько человек — по броне и коням видно, что не только его копьё. Еще несколько рыцарей.

— У него есть друзья, — тихо заметил Зартан.

Я заговорил с Коровиэлем. Лаской и жёстким зажимом коленей дал Зартану возможность приблизиться ещё на пару метров, чтобы он мог говорить тише.

Рыцари свиты понимали, когда нужно быть ближе, а когда — дальше, и держались не ближе пятнадцати метров. А вот писцов пришлось отгонять грубо.

Один из моих рыцарей рявкнул:

— Не жмитесь к заднице коня сеньора герцога! Если вас обосрут, лучше вы пахнуть не станете.

И это сработало быстрее любых приказов.

— Разве можно одарить воротами? Он бы попросил ещё и дорогу впридачу! — дал волю возмущению Зартан, снова став туповатым крестьянином.

Да, можно. Больше того — так иногда и было. В Караэне нет, там вся земля вокруг принадлежит городу, но один из вассалов Итвис у Горящего Пика держит именно что кусок дороги и заливной луг, на котором летом устраивается ярмарка для окрестных селений. Имеет право снимать ту плату, какую сочтёт нужной. Лишь бы верно служил Итвис.

— Разве можно называть человека моим братом? — неожиданно вспылил я.

Хотя, если честно, «вспылил» — громкое слово. Тон мой был почти обычным, разве что в нём прибавилось издёвки.

— Ты бы ещё назвал его моим сыном, древний ты пень.

— Примите мои извинения, — тут же сжался в седле Зартан. Голос его дрогнул, лицо дёрнулось в испуге.

Но затем он взял себя в руки, чуть выпрямился и добавил уже ехидно:

— Для сына он не подходил по возрасту. А придумать в тот момент я ничего другого не успел. Согласитесь, было бы хуже, если бы в мальчике признал потерянного брата кто-то из них?

Он оглянулся на отряды Вирака, Роннеля и Маделара, державшиеся поодаль.

Сомнительно. Хотя… Адреан бы на это не повёлся, вне всяких сомнений. Но подвешенный статус после столь впечатляющей демонстрации «чистоты крови» был бы для него опасен. Это как пистолет, брошенный на стол посреди пьяных мексиканских бандитов, делящих партию героина. Если не получится забрать себе — лучше, чтобы он не достался никому.

— И раз уж я всё ещё жив, мой герцог, рискну посоветовать вам подумать на будущее. Что вы собираетесь делать дальше с этим замком? Одно дело — ваш Горящий Пик. Но Балдгар ближе к Караэну, чем просто к замку. Тут целый город ремесленников.

Зартан кивнул на плотную застройку.

— И его уже поделили на сотню маленьких кусков, — задумчиво сказал я.

Чем отличается корова от кузнеца во время рейда на вражескую землю? У коровы больше шансов убежать — ей не нужно тащить с собой весь инструмент из кузни. Магну рассказывали жизненные примеры из истории Итвис, как делить такое, недвижимое имущество. Либо отнимать себе, либо оставлять благородным вассалам решить между собой в поединке, кто станет владельцем условной мельницы, захваченной у соседей. То есть, не вмешиваться.

Конечно, я могу отнять у каждого отдельного рыцаря то, на что он здесь заявил права. Но насколько это отразится на моей репутации?

Я увидел хитрый взгляд Зартана.

— Говори.

— Мой сеньор, мой герцог, — Зартан наклонился в седле ближе. — Если я уж что и понимаю в жизни, так это то, как управлять людьми. У вас есть три сильных союзника. Зачем вам делать одного из них ещё сильнее? Ведь тогда, чего доброго, он подумает, что сможет обойтись и без вас. А вот если сделать союзников на одного больше, то сильнее станете только вы. А все остальные ослабнут. Ведь их станет больше… А у того, кто владеет Балдгаром, самой силой вещей теперь есть и люди на которых он может опереться. Те, кто еще сам не понял, но кто связал свою жизнь с этим местом.

Он замолк и выразительно посмотрел на копья с цветными флажками утыкавшие захваченный городок у озера. Смотрелось прямо даже празднично.

К нам уже вели, почти под конвоем, молодого парня в зелёном плаще. На боку болтались пустые ножны от короткого меча или длинного кинжала, за спиной — полупустой колчан с пятью стрелами. Руки пустые. Лук оставил своим. Значит, допускает возможность, что не вернется. Одежда домотканая, но добротная. Не караэнское сукно, но сшито толково. Кожаные сапоги, хороший пояс.

Я почувствовал раздражение — даже издалека смотрел лучник на меня гордо и с вызовом. По крайней мере старался.

— О, мой герцог, вы напрасно каменеете лицом, — зашипел рядом Зартан. — Этот человек, несомненно, горд. А гордецами легче всего управлять. Им нужно лишь признание…

Я посмотрел на него и поднял бровь.

Он снова съёжился и опустил глаза — так, как делали при мне тысячи раз крестьяне. Горожане из Караэна не такие забитые. А вот в Таэне — такие почти все.

Неужели эта реакция — память тела? Насколько мы рабы привычек, и сколько в нас от рассудка?

Я отвернулся от Зартана и махнул рукой, подзывая писаря. Молча указал ему стать рядом. Он осторожно пристроился шагах в пяти, опасаясь Коровиэля. Тот уже успел поиграть с ним, слегка прищемив плечо, и теперь писарь боялся моего коня.

Но он был караэнец — боялся с достоинством. Не вжимая голову в плечи, а раздражённо сжав губы, злобно покосившись и потирая плечо, где наверняка остались следы зубов. А потом — вежливо улыбаясь мне.

В Таэне караэнцы знамениты своей злопамятностью. Но я думаю, куда опаснее месть таких, как Зартан, — тех, кто машинально вжимает голову в плечи и отводит взгляд. Потому что если они решатся отомстить, границ у них не будет.

Я дождался, пока лучник приблизится, и прежде чем писарь успел выкрикнуть моё имя, громко сказал:

— Я видел, как вы сражались. Ты и такие, как ты. И хочу выразить своё восхищение. И удивление. Как же так случилось, что столь достойные люди оказались на стороне столь подлого человека? Аст Инобал ведь даже не явился к вам на помощь, пока вы бились. А честь благородного человека велит ему сражаться в первых рядах. И уж тем более — если битва случилась по его вине!

— Я видел, как вы сражались, — сказал я. — И хочу выразить своё восхищение. И удивление. Как же так вышло, что столь достойные люди оказались на стороне столь подлого человека? Аст Инобал ведь даже не явился к вам на помощь. А честь рыцаря велит сражаться в первых рядах. Особенно если битва случилась по его вине.

Я замолчал. Мяч на его стороне. Я следил за реакцией. Ни кивка. Ни движения.

Только ветер с озера трепал его грязный плащ.

Долбаный подорожник. Он просто не понимает, о чём мы говорим, не так ли?

Я бросил взгляд на Зартана. Тот, не чувствуя на себе моего взгляда, расправил плечи и сидел со спокойным достоинством, которое так не вязалось с его обветренной крестьянской рожей.

Я снова посмотрел на парламентёра.

Лучник стоял прямо. Подбородок чуть вздёрнут.

Нет. Это не простолюдин. Он в игре.

Он понял, что это не просто похвала. Это крючок. И, словно осторожный окунь в канале Караэна, почти такой же хитрый, как и сами горожане, плавал вокруг приманки, прикидывая, как бы её обойти и не попасться.

Но выбора у него не было. Уплыть он не мог.

Я ждал.

Пауза — тяжёлая, вязкая. Люди вокруг перестали шуршать, почувствовав свинцовую тяжесть возможной развязки. Даже Коровиэль перестал фыркать.

Лучник медленно втянул воздух.

— Мы верны не человеку, — сказал он. — Мы просто делаем работу. Согласно договору.

Неплохо. Демонстративно снял штаны и нассал на Аста и всех Инобал. Но сделал это с изяществом и достоинством. Сразу и не поймёшь, что произошло.

Я чуть склонил голову. Хороший пас. Теперь главное — не переиграть самого себя.

— Договору, — повторил я. — Который одна сторона нарушила.

Он не ответил.

Я дал ещё секунду. Ещё одну.

Но он не пошёл навстречу.

Не люблю иметь дело с приличными людьми. Даже когда они мешают своего бывшего хозяина с грязью, со стороны кажется, будто они просто стоят рядом и смотрят неодобрительно.

Ну что ж. Кто-то должен быть злодеем. А в этом я определённо неплох.

— Вы остались под стенами, — продолжил я мягко. — Он — нет. Не думаю, что это входило в договор. Он оставил вас умирать. Это тоже входит в договор?

Его пальцы едва заметно сжались.

— Он заплатил, — сказал лучник сухо. — И это входило в… Мы знали, что есть и такой вариант.

— И я могу заплатить, — улыбнулся я. — Но разве можно купить это небо, это солнце, твою верность, мою честь? Нет. Эти вещи либо есть, либо их нет. Но мы можем их принять. Или отказаться.

Я замолчал.

Теперь всё зависело от того, что для него важнее — серебро или имя. Я не сдержал победную улыбку. Будет очень смешно, если они откажутся. Выковыривать их со скал будет трудно. И, возможно, кроваво. Если только не позвать Адреана. Моя улыбка увяла.

— Тяжело верить людям… — невнятно сказал лучник.

Я не удержал улыбки.

Вот и начался торг.

А Итвис не торгуются.

Я сменил тон. Не громче. Не резче. Просто холоднее. И заставил его кивать, шаг за шагом загоняя в рамки ультиматума.

Им не уйти по земле. Увы, я не в силах запретить благородным сеньорам потешаться, если они сочтут желанным испытать лучников на прочность. Им не уйти морем — корабли уже захвачены. Даже если они смогут вырваться за стены, им не получится раствориться среди крестьян. Их будут находить и выколупывать из их убежищ, как местных кротов.

Но я могу дать им защиту. Если они поклянутся в службе мне. Простая сделка. С личными обязательствами.

Я не давил. Я перечислял факты. И каждый факт он принимал молча, едва заметным движением головы.

— Я не прошу верить, — сказал я. — Я предлагаю выбрать. Либо вы люди, которые остались верны предавшему вас нанимателю. Что, говоря откровенно, очень глупо. Либо вы люди, которые выбрали другого. Надежного.

Он смотрел на меня долго. Потом кивнул. Не согласие, скорее, обозначил что услышал мои слова.

Этого было достаточно.

Я отправил старшего над писцами и парламентера обратно к скалам. Пусть составят договор, раз они так их любят.

А сам демонстративно направился к воротам Балдгара. Чтобы дать понять, кому в этой сделке нужнее время.

Зелёные могли натворить дел, да. Но это была бы просто большая проблема. Не катастрофа.

Убьют кого-то — и сами лягут все. Или почти все. Я им не врал. Прорвутся к стенам и попытаются бежать? Попадут прямо в лапы всадников. Там они будут как подземные зайцы против голодных псов. Их перебьют. Причём малыми силами. Пары десятков всадников с пятёркой толковых рыцарей хватит с избытком.

А если даже что-то пойдёт не так — за стенами стояли в строю Стража Караэна и Хирд Долгобородов.

Я не люблю сюрпризы. И люблю резервы.

И всё это — при условии, что сейчас на стене Балдгара не появится Адреан и попросту не сожжёт их.

Вот тогда торг закончится мгновенно. Но уже не по моей воле. Я вдруг задумался, почему зеленый припомнил договор. Может там есть всякие хитрые оговорки? Горожане Караэна такое страсть как любят. Детали я не люблю. Детали любят чиновники и старики. Я люблю последствия. И вот про последствия я не подумал. Отправить писца одного было ошибкой. Он вполне может составить не самый удачный для меня договор, стоит только лучникам накинуть тетиву ему на шею.

Он не трус, этот зелёный оборвыш. И не глуп. Начал торг, не начав его. Если такие как он управляют всеми лучниками, моему бедолаге писцу будет сложно. Вернее, его просто нагнут там. Нужно было послать того, кто хоть и боится, но делает. Но не рыцаря. Одно неосторожное слово — и благородный человек сделает из хама труп. Скорее всего, труп будет не один. Я уверен, что любой из моих всадников сможет зарубить десяток лучников без брони, даже без всякой магии. Но если они его убьют — придётся уже мне им мстить.

Глупо терять людей. Тем более такую ораву стрелков. Да, я считал лучников уже практически своими. Тут ещё не придумали наций, патриотизм был местечковый, даже религия была скорее способом психотерапии, чем маркером «свой — чужой». Очень ламповый мир: тут люди убивали и умирали по сугубо личным причинам.

И потому не было решительно никаких особых причин, почему бы паре сотен достаточно сносных лучников не присоединиться ко мне. Так же, как если бы это были крестьяне или ремесленники. Просто надо обновить договоры. А вот в договорах нужно быть осторожным.

— Зартан, — сказал я, не глядя на него.

Он уже понял.

— Да, мой герцог.

— Ежай тоже и оговори с ними, — я равнодушно скользнул глазами по парламентёру. Он не успел отойти далеко и оглянулся на мой голос. А теперь стоял и слушал, поэтому я сказал Зартану так, чтобы и ему было приятно. — Отправляйся к ним. Поговори. Договор мы составим позже. Сейчас убедись, что они правильно поняли мои слова. Я обещаю им жизнь и сохраняю оружие. Пока на большее они рассчитывать не могут.

Зартан кивнул и тронул мерина в сторону скал. Но потом словно спохватился и обернулся. Направился ко мне. Подъехал слишком близко, мне пришлось осторожно натянуть поводья, давая понять Коровиэлю, что сейчас я не в настроении для его выходок. Коровиэль фыркнул, демонстративно тряхнул закованной в покрытую изящной резьбой сталь мордой, выдёргивая поводья, и отвернулся.

— Люди часто готовы убивать за золото, — сказал Зартан негромко, приблизившись. — Но редко готовы за него умирать.

Я усмехнулся. Крестьяне. Их всегда беспокоит только одно — золото. Он боится, что те потребуют слишком большую цену. И если Зартан на неё согласится, я буду в ярости, словно купец, чей помощник переплатил за товар.

Он помолчал, пытаясь понять мою реакцию, а затем осторожно продолжил:

— Они понимают, что их хозяин сбежал. Понимают, что серебро — это лишь обещания. Люди, которых обманули, редко поверят обещаниям сразу после этого. Нам надо предложить им что-то прямо сейчас. И прямо сейчас им нужно не серебро. Им нужно место.

Я ничего не сказал. Пусть развивает свою мысль.

— Башни Балдгара, — продолжил Зартан. — Те, что смотрят на озеро. К ним можно пройти прямо сейчас, пока ворота открыты и вы с вашими герцогскими рыцарями идёте во главе.

Я медленно повернул голову.

— И?

— И если вы позволите им занять их под вашим словом… — он сделал паузу. — В укреплениях им будет споконее. И им сейчас спокойствие нужно более всего. А у вас в замке появится новая сила.

Тон его был ровным.

Я посмотрел на стены Балдгара. Я слишком привык, что у меня всегда за спиной самая большая толпа.

Скоро внутри окажется довольно много интересантов — люди Вирака, Роннеля и Маделара. Уже делят, уже меряются, уже присматриваются. А ещё Адреан так и не пришёл меня навестить.

Зартан, ископаемая многоножка из зада демона, смотрит со стороны. Он не знает, что связывает меня с этими людьми. Паутину обязательств, родственных связей и, в случае с Адреаном, даже дружбы. Вот только со стороны чаще всего лучше видно.

Ещё одна сила. Не их. Моя. Да, лишней не будет. Ух, Сперат, пока ты прёшь демона, я совершаю ошибки. Надо было взять с собой Стражу Караэна.

— А если зеленые предадут? — спросил я, больше чтобы оценить расклад.

— Тогда они окажутся внутри замка, — спокойно ответил Зартан. — Окружённые вашими союзниками. Без кораблей. Без выхода. Это будет ошибка с очень короткими последствиями.

Я кивнул.

— Как ты им предложишь пойти в ловушку?

— Я скажу им, что в жизни бывают моменты, когда человеку дают не золото, а возможность стать частью истории. И что упустить такой момент — почти грех.

Я усмехнулся.

— Ты судишь людей по себе, Зартан. Они хотят выжить, разбогатеть, вернуться на свой берег, жениться на молодой красавице и жить уважаемым человеком.

Зартан почтительно поклонился.

— Вы мудры и проницательны, мой герцог.

Я снова посмотрел на башни.

Если зелёные займут их — внутри Балдгара появится гарнизон, который не принадлежит ни одному из Великих Домов Караэна. Так ли много это значит, если кастеляном замка будет Маделар? Это усилит их, а эти торговцы зерном и без того слишком сильны. Слишком сильны, но недостаточно лояльны. Им следовало приложить больше усилий в этой кампании.

— Пусть идут, — сказал я. — Под моим словом. И с моим знаменем при них.

— Разумеется, — кивнул Зартан. И принял из руки моего оруженосца копье с малым флажком. Стяг ему конечно же никто не дал.

Я тронул коня. В этом мире полно историй о том, как замок берут внезапным приступом, огнём или штурмовыми башнями. Штук десять хранила память Магна. Ещё столько же — историй успешных захватов, где всё вертится вокруг загадочной магии. Вот только это — на огромные пространства всего Регентства, Королевства и Железной Империи. Причём за триста лет.

Я хмыкнул, вспомнив хорошую шутку, которую не поймёт никто в этом мире.

Вот только замки то и дело переходят из рук в руки. Чаще всего — после неожиданных и странных смертей их сеньоров. Например, родственники со стороны жены вдруг оказываются хозяевами внутри стен. Сразу после того как прежний хозяин гибнет на охоте. И что поделать? Реже замки покупают — потому что продают замки ещё реже, чем осаждают. Но осады бывают удачными совсем уж редко.

Технически, я взял Балдгар скорее после осады. Забавно.

Мы въехали в открытые ворота Балдгара, и я впервые увидел замок не как угрозу издалека, а как вещь, сделанную руками людей, которые очень хорошо понимали разницу между забором от коров и овец, чтобы те не потоптали грядки, и людьми, которые лезут к тебе домой целенаправленно. Причём особой породы людей — с злобными рожами, острыми железяками и алчным упорством.

Снаружи ворота не были особенно примечательны: тяжёлая створка, обитая железными полосами, большие заклёпки, петли толщиной с моё запястье. Примерно то же можно было увидеть и в Караэне. Там городские ворота даже были заметно больше. Действительно большие отличия начинались дальше.

Сначала решётка. Железная, чёрная, с цельноковаными зубьями вниз, как гребень у хищной рыбы. Её подняли, но не до конца. Как нарочно, оставили на ладонь ниже моего шлема — пришлось пригибаться, чтобы проехать. Я загривком чувствовал, что надо мной висит немалый вес. Даже Коровиэль, который обычно презирает такие вещи, фыркнул и повёл ушами.

За решёткой шёл коридор смерти.

Он был длиннее, чем я ожидал. Не проход, а кишка. Камень с обеих сторон гладкий, вытертый, местами отполированный, как столы в таверне. На уровне груди человека стены почти не давали зацепиться рукой. Удобно, если кто-то начнёт биться в панике, пытаясь развернуться. Не за что цепляться. Скользишь, как мясо по разделочному столу.

Сверху над нами шёл потолок из тёмных балок и камня, и в нём я увидел круглые отверстия. Небольшие. Аккуратные. Убийственные. В Караэне про такие любят рассказывать, потому что сам Караэн привык больше к политике, чем к настоящим осадам: «дыры для кипятка», «дыры для раскаленного масла», «дыры для кипящего говна». Слишком замысловато, обычно оттуда просто швыряли камни.

По бокам, выше головы, через равные промежутки шли бойницы. Узкие, вертикальные, с расширением внутрь, чтобы стрелок мог вести оружие по дуге. Их было много. Слишком много. Так много, что коридор можно было просто залить перекрёстным огнём из луков и арбалетов.

И это был только первый отсек.

В конце коридора стояли вторые ворота. Не такие, как наружные: те были громким заявлением, эти мрачной угрозой. Ещё одна решётка, ещё одна створка, ещё один замок. И если первая решётка захлопывалась за спиной, а вторая опускалась перед лицом, человек оказывался в мешке. Стены слева и справа. Потолок с темными и подозрительными отверстиями сверху.

Я невольно отметил: даже если ворота захвачены, их ещё можно отбить. Заткнуть этот коридор, наделать из прорвавшихся трупов и снова вернуть ворота. Балдгар строили хорошо. Он уже был лучше чем Горящий Пик с кго коротеньким превратном коридором в десяток шагов.

Мы выехали из коридора в пространство между стенами, и тут стало понятно, что весь замок сделан слоями, как хорошая броня.

Сначала наружная стена. Она ниже, чем внутренняя, но это не значит «слабее». Это значит «первая». Её задача — задержать, сломать порядок, заставить поверить в успех, чтобы затем забрать этот успех обратно. По ней шла боевая галерея: узкая дорожка для людей, которые должны бегать и стрелять, а не любоваться видом. Там же были башни, но не такие, как любят рисовать на гербах. Низкие, толстостенные.

Башни наружной стены здесь были открыты сзади.

Не «без крыши», а именно без задней стены, обращённой внутрь замка. Снаружи они выглядели грозно: выступали вперёд, давали фланговый огонь вдоль стены. Но если враг захватывал наружную стену и пробирался в башню, он не получал убежища. Он получал ловушку, открытую внутрь, простреливаемую со всех высот. В такой башней нельзя закрепиться. Её нельзя превратить в маленький замок внутри замка. В неё можно только забежать и умереть.

Дальше, за наружной стеной, шёл промежуток. Не двор, а пространство, где враг должен оказаться лишним. В Караэне мы бы назвали это «межстенье», но по сути это был ров без воды — каменный, сухой, неудобный, с насыпями и уступами, чтобы люди ломали ноги и строй.

Внутренняя стена, кроме стрелковой галереи наверху, имела узкие бойницы на высоте чуть выше моих глаз. На случай, если штурмующие будут прикрывать головы, но ноги и правый бок оставят открытыми. Она возвышалась справа. Чтобы было неудобно прикрываться щитами.

Внутренняя стена вообще была заметно выше. Крупнее кладка. Солиднее.

Она была построена так, чтобы обстреливать наружную стену, если ту возьмут. Это чувствовалось даже по углам: внутренние бойницы были сделаны чуть иначе для удобства стрельбы вверх. Внутренняя стена не только защищала замок. Она контролировала собственную защиту. Это как караэнец, который носит свой широкий короткий меч в городе не для того, чтобы быть готовым к обороне стен, а чтобы быть готовым зарезать того, кто рядом.

На внутренней стене шла широкая галерея. Там могли разойтись двое в латах. Там могли стоять щиты, бочки с камнями, связки копий, баллиста, если захотят. И там было место для командиров, для сигналов, даже для ночёвок. Наружная стена — расходная. Внутренняя — основная.

Я смотрел на это и думал о простом.

Замок не обязательно должен быть неприступным. Ему достаточно быть неприятным. Достаточно, чтобы каждый штурм внутрь стоил человеку дороже, чем он хотел заплатить.

Мы проехали дальше, за ворота второй стены, и я увидел ещё одну привычку крепостей, которую у нас, в Караэне, часто недооценивают, потому что слишком муторно: у Балдгара сама планировка была подчинена не красоте, а обороне. Повороты коридоров делались так, чтобы входящий не видел выхода. Дворики делались так, чтобы каждое удобное место с земли простреливалось минимум с двух точек. Лестницы делались узкими, с разновысокими ступенями, чтобы штурмующий сбивался с ритма и не мог бежать, а защитник, наоборот, мог работать копьём сверху вниз.

Ужасно некрасиво. Неудобно. Бестолково и раздражает.

Балдгар был куда большим замком и твердыней, чем Бурелом или Горящий Пик. К его камням у меня не было претензий. Его подвела плоть.

Надеюсь, в замках Итвис всё наоборот, и их гарнизоны не сдадутся раньше, чем умрут или будет расколот последний камень их твердынь.

Конюшни Балдгара были не лишены изящества. Один только розоватый камень пола и стен чего стоит. Не говоря уже о шикарных стойлах для вип-лошадок. Нежно и ласково попрощавшись с Коровиэлем и жестко и сурово — с конюхами и пажами, которых мы оставили с конями, мы поднялись наверх.

Балдгар внутри мог бы вполне прославиться наравне с лабиринтом, будь он чуточку побольше. Коридоры шли под странными углами, иногда внезапно сужались, повороты у входа почти везде сделаны так, чтобы сам коридор не просматривался.

Неудобно. Совсем не по-караэнски.

Но я вспомнил замок Мерц, где единственная неудобная лестница стала немаленькой проблемой, и подумал, что очень хорошо, что мы не штурмовали все эти переходики.

Впрочем…

Я бы мог запустить сюда хирд долгобородов и посмотрел бы, кому тут стало бы вдруг неуютно — защитникам или атакующим.

Эта мысль меня изрядно развеселила. Даже несмотря на то, что к концу подъема у меня разболелась голова. Вернее, рано. Растрясло на коне. А тут еще лестницы.

Лестницы попадались часто. Мы ведь, по сути, всё ещё взбирались на скалу, где стоял донжон замка.

Лестницы были узкие, круто поворачивающие направо. Поднимающийся вверх человек оказывается в неудобном положении для работы вооруженной рукой, а по нему сверху защитникам гвоздить — одно удовольствие.

Ещё и ступеньки разной высоты. Я то и дело спотыкался.

Определенно, дома тоже так надо сделать.

Миновав пару лестниц, я понял, что устал. Прошел чуть в сторону и прислонился к сводчатой арке довольно тонкой работы.

Парни вокруг погремели доспехами и разбрелись по коридору, делая вид, что просто решили осмотреться.

Ко мне протиснулся дядька Гирен.

— Мой герцог, — тихо сказал он. — Ваши повязки… У вас открылась рана. Я бы советовал вам прилечь.

Да вот сейчас.

Меня пронзила острая вспышка досады, тут же сменившаяся злостью.

Я с силой дернул за повязки, с треском разрывая ткань. Компресс из ткани полетел в сторону.

По лицу побежала кровь. Но ненадолго.

Я прогнал мощную волну лечения по телу.

Пульсирующая тяжесть в голове осталась. Но я чувствовал, что рана затворилась.

Я с силой протер лицо повязкой. Кто-то предусмотрительно протянул мне облитую вином тряпку.

Приведя себя в порядок, я продолжил путь.

Очередная узкая лестница вывела нас к широкой двери. Возле неё стояли люди в цветах Вирака, Маделара и Роннеля.

Мне это, отчего-то, не понравилось.

И, похоже, это легкое недовольство отразилось на моем лице, поскольку стражи услужливо распахнули дверь, поторопившись и самим скрыться за ней.

Я ускорил шаг и вошел почти сразу вслед за ними.

И оказался в том, что должно было быть центральным залом.

Он оказался неожиданно светлым.

С одной стороны зал открывался на обзорную галерею, и оттуда в помещение лился холодный дневной свет. За высокими каменными арками виднелось озеро. Вода лежала спокойная, почти неподвижная, отражая небо и дальние холмы.

Ниже раскинулся сад внутреннего двора.

Фонтан с морскими тварями тихо шумел, и вокруг него расползались клумбы, выложенные в форму чайки со звездой — герба Инобалов.

Запах воды и сырой зелени поднимался сюда вместе с ветром.

Я увидел здоровенное деревянное кресло на постаменте.

И спокойно направился к нему.

Настоящий трон. Хотя сделан грубовато. И вообще тут как-то запущенно. Ковров не хватает. Сырой и холодный камень под ногами шуршал.

Я спокойно пересек слегка почерневшую полосу камня с остатками чего-то в некоторых местах — последствия вспышки Адреана, надо полагать.

Вот это я понимаю, пригорел парнишка.

Только поднявшись по нескольким ступенькам и усевшись на трон, я заметил, что на галерее, за колоннадой тонких каменных арок, стояли люди.

И среди них — Адреан.

Он повернулся, увидел меня. И явно не обрадовался. Я попытался устроиться поудобнее. В доспехах заметно удобнее драться, но вот сидеть на тронах лучше без них. Я попробовал устроиться, положив подбородок на руку, но мне мешала бронзовая ворона на подлокотнике. Размером с голубя, но расположена как-то максимально неудобно — как ни сядешь, под руку лезет. Правда, сделана с невероятным искусством.

Я поменял позу и откинулся на спинку трона. Тем временем в зал тихонько втекали, вслед за моей свитой, люди Вирака и остальных. Адреан меньше всего сейчас напоминал того Волока с печальными и испуганными глазами, каким он был когда-то.

Его взгляд был… пустым и словно устремлённым вдаль.

Примерно так ты пыришься в мир после того, как сжёг пару людей.

Пару десятков.

Я тяжело вздохнул, встал и обнял Адреана, не дав ему преклонить колено.

Прошептал ему на ухо:

— Вот и свершилась твоя месть. Ведь я говорил: это никак не облегчит боль.

Он дернулся, хотел вырваться, но сдержался. Я отстранился и посмотрел на него. Лицо Адреана отвердело. Снова стало упрямым, как тогда, когда у него что-то не получалось и он считал, что я плохо объяснил. Я выпустил своего бывшего оруженосца и отступил.

Адреан вскинул голову. Он молчал, но иногда самое громкое несогласие выражают именно молча.

За спиной Адреана я увидел Дуката. Он кивнул на стоящих на колене людей. Я не узнавал их доспехи. Судя по цветам — Вирак. И у всех щиты с моим змеем.

Перечеркнутые черной линией.

Довольно убого, кстати.

Не иначе вместо краски взяли горсть жирного пепла, какой остаётся от сожженного тела.

Я на секунду потерял самообладание и нашел глазами северянина. Тот спокойно выдержал мой взгляд. Это его выходки. В Железной Империи так принято метить гербы бастардов. В Регентстве к таким вещам относятся проще — мы просто принимаем их в семью. Или нет.

Хотя… откуда у северянина мозги на то, чтобы вот таким небрежным ходом расколоть нас с Адреаном? Да и зачем ему это? У меня снова разболелась голова. Я отвернулся и снова взобрался на трон. Я слишком вжился в местный контекст. С каких пор мне стали важны картинки и слова?

Впрочем, всегда были.

Просто в моем мире они были лишь частью большего. Страны, народы. Умозрительная общность, под одним флагом и множеством других одинаковых вещей. Тут умирали за один символ, а не за конструкцию из множества.

Усевшись поудобнее, я понял, что на самом деле хотел бы прилечь. Вместо этого мне пришлось сосредоточиться на том, что мне говорили. Адреан молчал. Вперёд выступил Маделар.

С озера тянуло холодным воздухом, но его фамильная лысина обильно потела. Я наверняка пропустил истинный смысл его слов. Скорее всего, он завуалированно доносил на Адреана, по факту, впрочем, говоря лишь о том, что двое детей Аста Инобала остались в замке, и спрашивал, что с ними делать.

Странно, что Аст их бросил. Впрочем, видимо, Аст психопат. Запаниковал — и ему попросту не пришло в голову, что будет потом. Что подумают люди. Прямо как с моей сестрой. Или с матерью Адреана.

— У Аста нет сердца, — процедил я. — Они для него или ступени, или помеха. Мы не сможем использовать их против него.

Бесполезные заложники.

Свинцовая тишина подсказала, что люди додумали мои слова. Как бы сейчас кто-нибудь умный, вроде Дуката, не придушил змеёнышей.

— Я приму их в Караэне и выращу как своих, — поторопился я добавить.

Теперь люди замолчали, но уже обескураженно. В зал вошли Зартан и с ним, внезапно, Эмма с мужем. Её не было со мной с утра. И не её одной. Многие из моей свиты тихонько покинули меня в поисках приключений. Или добычи. Скорее, последнее. Спасибо, что хоть знамя оставила. Эмма бухнулась на одно колено.

— Мой герцог, — сказала она, сняв шлем и рассыпав рыжие волосы по грубым наплечникам. — Аст Инобал. Он мёртв.

Аст Инобал слишком привык убегать в любой непонятной ситуации. Надо сказать, иногда это ему помогало. Проблема в том, что когда ты всё время бежишь, однажды кто-то обязательно побежит за тобой. Именно это и случилось прошлой ночью. Тот самый младший Кант, рассказывавший всякую дичь у походного костра, всё же был моряком. И пока все остальные старательно делили простые и понятные вещи на твёрдой земле, он захватил кораблики на озере. Скорее большие лодки, но достаточно вместительные.

А так как его учили ходить на кораблях в Отвине, он просто не мог пропустить мимо шлюп, на котором ночью отплыл из спрятанной в скалах под стенами Балдгара потайной бухты Аст Инобал.

Надо отдать Канту должное — ему хватило ума захватить с собой Эмму с её мужем. Иначе, боюсь, у него были бы проблемы с усиленным демоническими прокладками Инобалом. Схватка огня и льда закончилась тем, что шлюп Аста загорелся.

И утонул.

Впрочем, недалеко от берега. И всю ночь, а потом и утро Кант со своей случайно набранной командой провёл за спасательными работами. Спасали, разумеется, сундуки и добро, с которыми Аст Инобал, в отличие от жены и детей, расстаться не сумел. Я посмотрел на Адреана. Он был бледен. А его лицо… это могло быть что угодно, но только не удовлетворение от свершившейся мести.

— Я хочу увидеть его труп, — сказал я.

— Сеньор Велинар как раз занят тем, что доставляет его, — ответила Эмма.

Мне пришлось несколько долгих секунд думать, прежде чем я понял, что так зовут молодого Канта. Впрочем, больше я думал не о нём. О ней. Об Эмме. Раскрасневшаяся после быстрого подъёма по лестнице, с гривой огненных волос, она была красива. Но дело было не в этом. Похоже, ей пришлось постараться, чтобы обогнать всех и принести мне эту новость.

Надеется на награду? Вполне возможно.

Но скорее это отличный способ избежать наказания за то, что она бросила довольно обязывающую должность моего сигнификера, носителя знамени, — и меня самого.

Хороший ход, Эмма. Хоть я и зол на неё, наказывать её сейчас было бы неправильно. А потом я остыну.

Да и мой враг мёртв. А она, хоть и скромно, но явно дала понять, что только благодаря тому, что оказалась на корабле вместе с Кантом, это и вышло так.

Интересно, она придумала это сама или ей кто-то подсказал?

Точно не её муж. Этот парнишка её любит и предан ей даже больше, чем мне. И вообще слишком хороший человек, чтобы быть счастливым в браке. Она, кстати, ни разу его не упомянула. Возможно, Кант подсказал ей явиться ко мне первой и первой принести добрую весть.

Возможно.

Велинар Кант показался мне довольно хитрым молодым человеком. Тем страннее его россказни о южных берегах.

В зал буквально ввалились люди. Многие перевязаны, доспехи некоторых посечены, кольчуги зияют прорезями, из которых торчит набивка поддоспешников. Первые за сегодня, кто несёт на себе следы трудной схватки. Не считая меня самого и моей свиты.

Велинар Кант был среди них. На лице пропитанная кровью повязка закрывала щёку. Латный ворот в нескольких местах поцарапан, как будто его пытались вскрыть зубилом. Магия льда, полагаю. Аст действительно дал бой.

О, а вот и он сам.

Прожарился немного, судя по запаху, но хороший доспех сохранил его лицо достаточно, чтобы уверенно его опознать. Смерть и несколько часов под водой не добавили ему привлекательности. Но это, несомненно, он.

Мои люди не постеснялись содрать с Инобала не только дорогущие доспехи, но и богатую одежду, предъявив мне труп почти голым, не считая нижнего белья. Хоть капля приличия. Пара ожогов на ногах и руках там, где сталь доспеха слишком близко к телу. Других повреждений нет.

Эмма не соврала. Аст Инобал утонул.

— Отнесите его на улицу, вон туда, — распорядился я. — Адреан, сожги эту падаль.

Мне хотелось бы заглянуть Асту Инобалу в глаза до того, как он умрёт. Но я понимал, что это ничего бы не изменило.

Аст был не из тех людей, которые способны понять, какую боль они принесли другим.

Но меня радовало, что его нелепое бегство ночью из настолько хорошо укреплённого замка свидетельствовало о том, о чём я и подозревал. Аст сломался. И все эти годы жил в страхе. Я знал из прошлой жизни, что это не самая плохая пытка.

А вот Адреан…

Он не понимает.

Что ж, надо дать ему время наедине с врагом. Пусть и мёртвым. И ему придётся понять, что это ничего не изменило. И что ему придётся терпеть боль потери и дальше. Всю оставшуюся жизнь.

Кто-то подхватил тело Аста за руку и ногу, и его выволокли, как тушу животного. Кант и его люди остались.

Они принесли кое-что. Оружие. Доспехи. И небольшой сундучок.

Я успел заметить, как Велинар бросил злобный взгляд на Эмму, пока преклонял колено рядом с ней. Кстати, чего это они вдруг? Трон и зал, что ли, на них так действуют.

Тем не менее, раз он злится, значит это она сама решила обогнать его на последнем рывке и принести мне хорошую весть.

Я с интересом посмотрел на Эмму. Амбициозная и красивая. Опасное сочетание. Надо будет отослать её в надел мужа и держать там, пока не родит десятерых. Это её должно немного угомонить.

— Мой герцог, кажется, это часть трона. Разрешите? — раздался рядом тихий голос.

Я недоумённо посмотрел в ту сторону.

Зартан.

Мысли в голове тянулись медленно и с трудом. Думать приходилось с усилием, будто толкая тяжёлые камни. Я устал. Давно забытое чувство.

Я попытался пропустить сквозь себя свой любимый магический энергетик и без удивления не почувствовал особых перемен. Раненое тело плохо восстанавливает манну. И ещё хуже её фокусирует. Я пробовал взбодрить себя и до операции, и после — получалось почти никак.

Исцеление работало куда лучше.

Зартан не стал дожидаться моего кивка и отправился к предметам, которые добыл для меня Кант со дна озера.

Я отметил меч, светящийся ровным синим светом в моём магическом зрении, и указал на него. Его дали мне в руки.

Остальное — в том числе доспехи — хозяйственно прибрали слуги моей свиты под надзором дядьки Гирена. По сути, мне было нужно просто периодически кивать, а всё остальное будет сделано за меня. Возможно, если я потеряю сознание, это никак не повлияет на происходящее. Люди вокруг в нужных местах громко орали одобряющие возгласы. Кант вежливо делился со мной добычей и рассказывал детали схватки. Несмотря на то, что ритуализировать это ещё не успели, в принципе все знали, что делать.

Похоже на то, как член семьи показывает подарки родным с первой зарплаты. Да, немного стеснительно. Всё же в первый раз. Но всё же свои люди. И Канта просто-таки распирало от гордости.

Мне оставалось его искренне похвалить после того, как он красивым жестом распахнул крышку сундука, явив плотные столбики вкусно поблёскивающих серебряных монет.

Уложены плотно. Тысяч пять, навскидку. Теперь следовало отдать ему половину… Хотя нет. Жирновато будет. Дам ему тысячу сольдо, и хватит. И, возможно, пусть заберёт шлем Аста. Не хочу его видеть на одном из своих.

Моё внимание привлекло сияние магии в перьях бронзового ворона. Второго, которого приладил Зартан на подлокотник трона. Зартан всё это время выразительно посматривал на меня. А я не замечал. Так. Пора сворачиваться. Мне определённо нехорошо. Зартан намекал на очевидное: зачем снимать с подлокотника трона украшение и вести его с собой? Учитывая, что Аст бросил жену и детей, списать это на сентиментальность трудно.

Я присмотрелся внимательнее и обнаружил, что узор перьев складывается в несколько букв. Складывался бы, если бы не вот эта часть. Я коснулся пера, которое было не на месте. И оно ожидаемо подалось под моими пальцами. Буквы сошлись.

Магическая энергия всполохом пробежала по фигуре птицы. Ворон раскрыл бронзовые крылья и гнусным голосом каркнул:

— Ложь!

Все застыли. Ворон крикнул это как раз в тот момент, когда Велинар говорил о том, что ещё на шлюпе Аста было золото и несколько сотен дукатов, но их трудно собрать со дна озера.

Я вздрогнул от неожиданности. Это подействовало хуже, чем мой магический энергетик, но сонливая усталость отступила. Ах да… Зартан говорил что-то о том, что Инобалы умеют распознавать ложь. В отличие от Кинжала Истины, впрочем, похоже, они сами решали, что из сказанного им ложь.

— Простите, мой герцог. Мы нашли сундук с дукатами, — выпалила Эмма. — Но сеньор Велинар уговорил всех поделить его между собой. Я была против с самого начала!

Зря, Эмма. Очень зря.

Ты привыкла к снисхождению, хоть всегда его отрицала. Даже одетая в сталь и владея огнём ты осталась женщиной и в момент опасности попыталась спрятаться за своими юбками. А стоило тебе промолчать. Думаю, все присутствующие что-то да украли за эти дни, лишь символическую часть поделив с Итвисом. Но это приемлемо, пока они сражаются и умирают за меня.

Или, как минимум, побеждают.

А сейчас одна дура ляпнула то, что подозревали все, и теперь это стало не поводом для шуток вполголоса, а громогласным обвинением. И что мне теперь делать?

Казнить единственного, кто действительно отличился, за воровство?

— Я помню, сеньор Кант, как ты рассказывал мне о том, что сейчас есть способы для Караэна стать сильнее и занять важное место среди торговых путей моря. И как мне кажется, тогда тебе нужны были для этого деньги. И я велел тебе найти их самому.

От неожиданного вопля бронзового ворона в голове слегка прояснилось. Я лихорадочно подыскивал способ вытащить Велинара Канта из весьма опасной ситуации — да и себя вместе с ним, — буквально подсказывая ему правильные ответы. Как учительница школьнику.

Меньше всего мне нужны внезапные нудные выяснения, кто сколько украл и почему не поделился.

Кант оказался достаточно умен, чтобы понять, в какую неприятную дыру он провалился на ровном месте, но ему не хватало опыта ответа у доски, чтобы просто повторить сказанное мной. Он лихорадочно стрельнул глазами по сторонам, то ли ища путь к бегству, то ли в поисках подсказок. Наконец он прокашлялся и сказал:

— Мой герцог, я…

Он поднял на меня взгляд.

— Я просто не успел ещё рассказать все трофеи, взятые нами.

Я тяжело вздохнул. Сомнительная отмазка. Придется его всё же демонстративно наказать. Не так чтобы сильно — чтобы инициатива не была наказуема. Выставлю это так, будто это награда. И ушлю его подальше, чтобы он не мозолил тут всем глаза, напоминая, что меня можно обворовывать втихую.

— И теперь, когда у вас есть средства, сеньор Велинар, я ожидаю, что вы немедленно отправитесь в Селларе, чтобы исполнить данное слово, — подсказал я ему.

В этот раз он думал меньше и с облегчением согласился.

— Да, мой герцог. Поверьте, вы не ошиблись, доверившись мне. Каждый дукат будет вложен в дерево и сталь. Я сделаю вас герцогом моря!

Он вскинулся. Красивые слова.

— Ложь! — зазвенела крыльями проклятая птица.

В зале кто-то резко втянул воздух. Несколько человек почти одновременно повернули головы к Канту. Даже те, кто ещё минуту назад ухмылялся, вдруг стали серьёзными. Слишком многие уже знали, чем заканчиваются такие сцены.

Краем глаза я видел, что узоры магических чар на птице снова налились сиянием, но не придал этому значения.

Очень зря.

Бронза напиталась магией и повторила магический трюк спустя какое-то время. С паропушками было то же самое: они не могли стрелять подряд, должно было пройти какое-то время между выстрелами. И с каждым разом это время увеличивалось.

Я протянул руку и начал ковырять перо, чтобы разомкнуть руны активации. Получилось не сразу. Я чувствовал на себе десятки взглядов, но не отвлекался, пока не закончил.

Когда я выпрямился, тишина в зале стала настолько плотной, что люди уже за рукояти мечей схватились. Чтобы начать её резать, не иначе.

Впрочем, благодаря этой паузе, когда я снова обратился к Канту, мой ответ был готов.

— Никогда не обещайте того, сеньор Велинар, что не сможете исполнить. Вы снарядите корабли. Вы сделаете всё, чтобы торговые пути от устья реки Во и как минимум до самого Таэна стали как можно более безопасными. Далее вы отправитесь к островам на юге, чтобы основать там укреплённый порт. Чтобы мы однажды в будущем смогли оспорить у Отвина его единоличное владение морской торговлей. Вы слышали? Вы согласны послужить делу процветания Караэна и его людей?

Всё же я сегодня не в форме. Хотел ввернуть красивость напоследок — и ляпнул херню из своего мира.

Какое дело Велинару Канту, из семьи Кант, чьи владения у городка Вириин, до Караэна? Какое вообще дело до Караэна любому человеку, если только это не горожанин Караэна или один из жителей его предместий? И уж тем более всем и каждому насрать на благополучие других людей.

Я настороженно глянул на лица присутствующих, почти так же, как Велинар Кант совсем недавно.

К моему удивлению, на этих интеллигентных, но жестоких лицах не проступило особого удивления. Возможно, им было слегка не до того. Боялись, как бы я не начал трясти всех.

Только Дукат задумчиво нахмурился.

Внезапно рядом раздался голос Зартана. Учитывая то, что он стоял у самого трона, это было, пусть и с натяжкой, в границах приличий — вроде как советник.

— Как благородный всадник принимает на себя обязательства по защите и благополучию людей, что живут на его земле и отдают часть плодов своего труда, так и герцог вынужден думать о благополучии всех людей. И раз вы приняли на себя обязательства служить ему, Велинар Кант, значит и вам следует поступать так же. Повторяйте за мной. Я, Велинар Кант, принимаю обет проложить путь к Южным Берегам для герцогства Караэн.

Велинар подумал. Потом, явно, подумал ещё раз.

Это хорошая привычка — думать перед тем, как говоришь. Думать долго — признак ума.

Потому он склонил голову и повторил за Зартаном.

— Или умру, пытаясь, — добавил я.

— Или умру, пытаясь, — повторил он дрогнувшим голосом.

Зартан выразительно уставился на бронзовую птицу.

Как и все остальные.

Я тоже.

Она посверкивала магией, но цепь активации была разомкнута, потому ворон молчал.

— Встаньте, Велинар Кант, рыцарь обета, — велел я.

Я и сам встал. Пора было заканчивать «заседание». Маделар, впрочем как и Роннель с Вираком, были этим очень недовольны, но, видимо, решили, что сейчас не самый удобный момент для разрешения их спора.

Я велел Адреану следовать за мной и поднялся в донжон, в покои семьи Инобал.

Вернее, в бывшие покои семьи Инобал.

Местные слуги с бледными от ужаса лицами провели меня до палат хозяев замка. Меня. Я уже привык, что пою поступь сопровождает топот десятков ног и лязг доспехов. Ну и еще постоянный гул голосов и громкий хохот людей, привыкших ярко и явно заявлять о своем появлении. Створки были сплошь покрыты изящно выкованными серебряными украшениями. Скорее всего стальное усиление толстого дерева, просто замаскировано под декор и покрыто серебром для красоты. Снаружи покоев всё довольно узнаваемо: узкие лестницы, огромные толстые двери, ведущие в небольшой коридорчик с крутой лестницей перед вторыми, основными дверями. Почти как дома.

Однако, в отличие от, как я теперь начинаю понимать, аскетизма Итвис, внутри тут было поуютнее. Стены то ли отделаны, то ли просто сложены из белого камня. Тонкие и изящные арочные проёмы поддерживают куполообразные, изукрашенные потолки. Из-за этого комнаты были заметно больше, чем те, к которым я привык в каменных замках, и полны укромных местечек из-за леса колонн.

Множество резной мебели, какие-то вазы, статуи. И, кажется, бронзовая ванна. Либо у него тут просто замысловато украшенная скульптурная бронзовая бочка, чтобы коней поить. На полу деревянный брус, пока ещё не до конца эволюционировавший в паркет. Но обработанный и выложенный с настоящим гением, так что выглядит как произведение искусства.

У Инобалов было под рукой не менее сотни тысяч данников работавших на их земле, два крупных торговых города государственной, если не мировой значимости, сотни замков в вассальных владениях — и всё это позволило ему окружить себя удобствами не хуже, чем у сносно зарабатывающего человека из моего мира. Хотя, конечно, квадратных метров у него несравнимо больше. И потолки повыше.

Адреан брякнулся на одно колено.

Я поморщился.

Паркет ведь поцарапает.

— Выйти всем! — прошипел я.

Пришлось немного подождать, пока мои щитоносцы яростно вытолкают за дверь Зартана и приблудившихся слуг, вежливо подождут, пока выйдут Дукат, Гирен и остальные рыцари, и закроют за собой створки.

И только после этого я поднял Адреана и обнял. Он не сдержался, с силой притиснулся ко мне и всхлипнул.

Оставалось надеяться, что лязг доспехов за дверью сочтут за драку.

Теперь я больше не спешил. Вокула любил говорить, что в политике почти всегда самое верное решение — подождать. Да, я подвесил весьма важный вопрос.

Пусть пошумят. Помаринуются. Вокула подобрал бы более точные слова, но суть я понимаю и без них, на интуитивном уровне рождённого Итвис. Пусть делят добычу, спорят, строят планы и пытаются понять, что теперь будет. Чем больше они себе на придумывают, тем спокойнее потом примут моё решение.

Если хотя бы себе честно сказать, я и сам нуждался в некоторой паузе для раздумий.

Замок Инобал оказался не такой твердыней, как Горящий Пик или Бурелом, как я себе представлял. Он был куда лучше построен, лучше укреплён и, пожалуй, вполне мог бы выдержать долгую осаду даже несмотря на мои пушки.

Другими словами, если в нём будет решительный гарнизон, его будет куда труднее взять снова, случись такая необходимость. Что еще хуже, он его расположение было не просто удобным местом для строительства укрепления. Это был явный логистический и экономический центр. Не просто второстепенная дорога, одна из нескольких, которая проходит сравнительно недалеко от Горящего Пика, а что-то гораздо большее. Почти Караэн, только замок. Вернее, целая, Великую Мать ей в тещи, крепость. В которой и сотня человек может удержать тысячу. А если в нем будет тысяча? Конечно, тысячу мог собрать и содержать долго разве что Итвис. И Маделар…

В общем, мне хотелось подумать.

Я закрыл двери покоев изнутри и подвинул к створкам тяжёлую скамью. Не потому, что боялся, что кто-то прямо ворвётся. Скорее опасался, что кто-то тихонько прошмыгнёт. А мне сейчас ничего не было нужно.

Адреан стоял посреди комнаты.

Стоял и смотрел куда-то сквозь стену.

Я уже видел такой взгляд. Взгляд на тысячу шагов вперёд. Или назад. Трудно сказать.

Он даже не сразу понял, что я что-то достаю из жадносумки. Я вытащил бутылку, потом вторую, потом пару тяжёлых кусков копчёного мяса, сыр и хлеб.

— Садись, — сказал я.

Он сел. Почти механически.

Я налил вина в найденный стакан. Сервант для таких целей не придумали и стаканы просто стояли на резном столике, чтобы показать богатство хозяина. Зато и искать не пришлось. Адреан взял кубок, но какое-то время просто держал его в руках, рассматривая, словно забыл, зачем эта штука нужна.

Ну да. Не каждый день сжигаешь людей заживо.

Честно признаться, я и сам так и не привык к смертям. Вот воткнёшь, бывает, в кого-нибудь что-то железное. Красное брызнет. И разум вдруг застывает. Как будто в теплой ванне вдруг окатило ледяной водой. Мысли пропадают, но тело действует. И ты выдергиваешь себя из этой ситуации. И действуешь дальше.

У Адреана, надо полагать, так же.

Только вот когда всё уже позади, он так и не может вернуть себе ясность мыслей.

Я отчасти виноват в этом.

Когда он был ещё просто Волоком, я его оберегал. Ему светило стать просто латником при каком-нибудь рыцаре. Стоять за щитом, прикрывать спину сеньору, охранять ворота замка или трясти крестьян в окрестных деревнях. Как максимум я бы одарил его небольшим владением. С весьма сомнительными шансами на свадьбу. Скорее всего, ему бы досталась не сильно старая вдова. У него ведь не было боевой магии.

Хотя, нет. Я берег его неосознанно. Как ребенка. Наверное, это во мне говорила та часть, которая пришла из другого мира. Там люди почему-то считают, что детей надо оберегать от войны.

Здесь так не делают.

Маленького Итвиса готовят к войне почти с рождения. Меня начали учить убивать лет с пяти.

Сначала я помогал рубить головы курицам. Потом резал свиней. Ну и все милые детские занятия вроде помощи при разделке туши.

Кровь, визг, запах тёплого мяса — всё это довольно быстро перестаёт казаться чем-то особенным.

К тому времени, как мне дали первый настоящий меч, я уже видел смерть людей.

Инцидент со слугой, которого отец сжёг заживо, отложился в памяти смутно. Я помню огонь. Помню крики. Помню очень сильный запах шашлыка. Остальные подробности вспоминаются плохо, хотя вот этот момент — очень яркий.

Но в целом это не выглядело чем-то особенным.

Потом меня отправили оруженосцем к дяде Рою.

И к тому времени я уже был достаточно привычен к тому, чтобы тыкать железками в живое мясо. Поэтому уже подростком схватки с варгами, гоблинами или просто людьми не вызывали у меня особых переживаний. У Магна. А потом и у меня.

А вот Адреан…

Я сделал глоток вина.

Он всё ещё смотрел куда-то мимо меня.

— Пей, — сказал я.

Он послушно сделал глоток.

Когда он был Волоком, он мог позволить себе переживать о сделанном и пугаться смерти людей.

Сейчас, став Адреаном Итвис, — нет.

Я улыбнулся и заставил его пить.

Мы много пили, разговаривали, смеялись. Долго спали на здоровенной, покрытой шкурами кровати.

На следующий день взгляд у него снова стал тем самым — сосредоточенным, спокойным, почти невозмутимым.

Как будто вчера он не сжигал людей.

Как будто ничего особенного не произошло.

Некоторые люди удивительно быстро учатся жить дальше.

Обычно это бездушные чудовища.

А мы, мужчины, умеем ловко притворяться, что тоже так можем.

Ближе к обеду в дверь вежливо, но настойчиво постучали. И повторяли это каждые три-четыре минуты.

Мы с Адреаном успели выбраться на балкончик и наслаждались видом, заодно дегустируя медовый напиток откуда-то из Железной Империи. К несчастью, для моего чуткого слуха даже такое удаление от двери оказалось недостаточным — я всё равно слышал этот стук. Разумеется, после раза третьего я не выдержал и отправился к двери с твёрдым намерением выяснить источник и сделать ему больно.

Это оказался Зартан. Как и следовало ожидать.

— Разрешите мне осмотреть вашу рану, — умудрился он сказать прежде, чем я хоть что-то успел с ним сделать, даже несмотря на всю мою скорость и реакцию. Чем, разумеется, в значительной степени меня обезоружил.

Я коснулся шрама на лице. Похоже, это становится привычкой. Рана почти не болела, хотя внутри иногда отчаянно чесалась. Я отмахнулся.

— Я исцелил себя, — сказал я.

Потом тяжело вздохнул и пропустил Зартана внутрь. Он оказался один. Кроме него за дверью были мои щитоносцы, шумно поприветствовавшие меня, и несколько рыцарей из свиты — охрана.

Я уже привык, что всем от меня что-то нужно. При этом люди всегда стараются выглядеть так, будто они нужны мне. И я не ошибся и в этот раз.

— Мой герцог, — подобострастно поклонился мне Зартан после того, как прошмыгнул внутрь. — Полагаю, у меня есть для вас интересные сведения, которые позволят разрешить некоторые затруднения…

Я тяжело вздохнул и отправился к бадье. Мыться и приводить себя в порядок.

— Волок! — крикнул я. — Найди мыло и полотенце. И принеси стакан, я хочу допить.

Выходной кончился.

Адреан, принесший доспехи, замер. Я почувствовал, как поднимается моя бровь. Не знаю, как уж там хитро косился на нас Зартан, низко наклонив голову, но он почуял неладное.

— Я понял это из их слов. Возможно, я ошибся. Тогда прошу вас простить меня, сеньор Магн, — испуганно зачастил Зартан. Совершенно искренне, как мне показалось.

— Видишь? — спросил я у Адреана. — Это то, о чём я тебе говорил. Ты даже сам не заметил, что среагировал на его слова. А он уже многое понял. Это то, о чём я говорил тебе сегодня. Сохраняй невозмутимость. Что бы ни случилось, если это не требует немедленной реакции, отложи это как в сундук. Потом можешь удивиться, заплакать или засмеяться. Но не сразу. Помни: реагируя, ты даёшь всем — и друзьям, и врагам — увидеть брешь в твоих доспехах. А значит, возможность нанести удар.

Я обернулся к Зартану. И снова не удержал бровь. В этот раз она взлетела от удивления ещё выше.

Зартан смотрел на меня с неприкрытой злостью.

Выглядело это так, будто ему грустно. Но у Магна был богатый опыт. А вот Зартан, похоже, при всём своём опыте так и не освоился в этом теле и не мог хорошо скрывать эмоции.

Я некоторое время молча гладил шрам. Потом сказал:

— Я объясню, сеньор Зар… Сеньор Зар.

Зартан был из тех, кто любит считать себя умнее остальных. Возможно, лучший способ привлечь его на свою сторону — признавать его ум. А лучший способ его уязвить — показать, что он чего-то не знает.

— Это неочевидно, поскольку вы… — я показал пальцем под землю, — с таким раньше не сталкивались.

А ещё подарки. Подарки — универсальный ключ к замкам, которые люди вешают на своё сердце. Вокула делает подарки так, что это из банальной коррупции превращается в настоящее искусство. Тут важно не торопиться, а понять, что человеку действительно нужно. А это, как правило, человек не знает даже сам.

Я внимательно посмотрел в глаза Зартану, которые он забыл опустить, и начал:

— Видите ли, сеньор Зартан. Поединок — это не совсем то, чем кажется на первый взгляд. Тут есть несколько тонких смыслов, не видных со стороны.

Со стороны может показаться, что немедленная готовность к агрессии, привычная для выращенных для войны всадников, обладает определённой притягательностью. Ну как же, это будто демонстрация устоев и проявление личной значимости.

Однако на деле общество так не работает.

И так же как крестьянин зарегулирован общиной вплоть до того, что и сколько сажать, не говоря уже об обязательной доле на общак и сеньору, так и рыцарь весьма ограничен в том, что касается целей для его меча.

Хотя со стороны, разумеется, этого не видно. И господа всадники весьма стараются, чтобы этого и не было видно.

В этом мире я не раз видел, как в замешкавшихся слуг летели предметы, оказавшиеся под рукой. Чаще всего это были латные или кольчужные перчатки и рукавицы. В них неудобно что-либо делать, и их всегда снимали прежде всего. Или только их, если, к примеру, остановились перекусить.

Получить такой прилетевшей железкой больно и унизительно.

Собственно, бросить латной перчаткой в человека — отличный способ нанести оскорбление. Если уж хочешь кого-то оскорбить.

Слова в обществе, где союзы и вражда часто длятся годами, — штука опасная. Множество раз пересказанные, они могут оскорбить так же сильно спустя годы даже совершенно другого человека. У Магна есть пара историй о том, как кого-то прирезали или предали за слова, сказанные деду или отцу предателя дедом или отцом преданного или убитого.

Следить за базаром — один из самых важных навыков, которому учат правителя. Если, конечно, это действительно правитель, а не говорящая голова моего мира.

А вот то, что кому-то в голову куском железа прилетело, — забывается. Именно так братец Магна зачастую развлекался: швыряя в прохожих чем-то тяжёлым. Но только в тех, кто был сильно ниже по статусу.

И в этом способе бросить вызов во многом отражается отношение к вызванному.

Для того чтобы поединок был спором благородных, всё должно быть правильно обставлено. Но главное — поединщики должны быть равны по статусу. Иначе это уже не поединок, а оскорбление.

Отдалённо похоже на мой мир. Если профессиональный боксёр бьётся на ринге как гладиатор — это общественно одобряется. Но такой бой соответствующим образом обставлен.

Совсем другое дело, если его задел плечом у входа в подъезд какой-то маргинал и предлагает выскочить раз на раз за углом.

Даже если боксёр согласится, оставляя за рамками закон, это по сути унизит его достоинство.

Поскольку я, очевидно, обладал статусом, не равным ни с кем в обозримом пространстве, даже близко, разговоры о поединке подразумевали под собой какой-то мутный способ оскорбления.

Я постарался прояснить это Зартану, как сумел. Впрочем, старик хватал на лету.

Он кивнул и предложил пригласить Гирена с парой рыцарей, моих щитовиков, и подождать, пока мы с Адреаном оба одоспешимся. И только потом вызвать близнецов. Прямо сюда, в личные покои. С одной стороны это знак уважения для них, с другой — отличный способ поговорить с ними без лишних свидетелей.

Так мы и поступили.

Когда они вошли, я встал им навстречу. Вокруг шустрили слуги, накрывая стол, стоящий у большого арочного проёма с видом на озеро и внутренний двор. За мельтешением слуг было не так заметно, как рыцари моей свиты держатся рядом, разве что не обступив близнецов.

Сеньоры Альдо да Вире и Тадео да Вире, из владения Лысый Холм.

Название владения уже само по себе подсказывало, что оно не так уж велико. Иначе придумали бы что-нибудь поблагороднее.

Вели себя близнецы приветливо. Искренне улыбались, не поленились встать на колено — похоже, это постепенно становилось традицией. В прошлый раз они так не делали. Но уже потом, поднявшись, протянули руки, чтобы обнять меня, как было принято в Караэне среди друзей.

Я уже и забыл, что когда-то давно приучил их к такому. Впрочем, после битвы на Древнем Тракте мы и в самом деле расставались друзьями.

Я ответил на их жест, приобняв обоих за плечи, заставив слегка напрячься Гирена и остальных. И тогда Альдо, или Тадео — да демон их разберет, — шепнул мне на ухо:

— У нас есть для вас пара слов, сеньор Магн.

Я кивнул, не показав удивления. Я ожидал чего-то такого. Только повёл рукой в сторону стола.

— Тогда давайте сначала выпьем. Не люблю, когда серьёзные слова звучат на сухую глотку.

Это было сказано для всех. Пока слуги торопливо заканчивали сервировку, а назначенный на высокую честь дегустатора тощий парнишка из пажей наскоро понадкусывал с каждого блюда, близнецы хохотали и поздравляли меня с успешным делом, имея в виду захват Балдгара.

К своему удивлению, не прошло и минуты, как я уже совершенно искренне улыбался и хохотал. В конце концов, мы с этими парнями расстались довольно душевно после Битвы на Древнем Тракте.

Да и, несмотря на все мои заботы во время осады, последняя встреча с ними тоже была скорее отдушиной. Я видел, что они явно не задумали ничего такого, о чём там ляпнул Зартан. Они вели себя так, как ведёт себя человек, пришедший в место безопасное и где-то даже приятное. Принеси они с собой злые планы, вели бы себя иначе. Сдержаннее.

Просто я слишком долго только тем и занимался, что говорил с людьми, которые либо несли мне вести, либо хотели узнать что-то от меня, и все надеялись на выгоду. И быстро стал понимать, когда это последнее желание искреннее и доброе, а когда злое и с подлецой.

Наскоро пересмотрев рассадку, я посадил близнецов поближе — по левую руку, сразу после Гирена. Справа сидел Адреан и отличившиеся рыцари.

Достаточно уважительно, на самом деле.

Мы продолжили разговор. Соленья и квашеные овощи, жареное мясо и рыба — это было, на удивление, хорошее угощение. Сытное. А вино с мёдом было чудо как хорошо. Почти не чувствуется уксусной кислоты. Даже жалко разбавлять водой.

Близнецы рассказали о своей жизни, не таясь. И, в общем, по всему выходило, что они были теми самыми рыцарями, которые сделали карьеру.

С одной стороны, они вернулись людьми достаточно состоятельными. По меркам предгорий. С другой — что, возможно, важнее, — их битва с нежитью и личная храбрость сделали их людьми знаменитыми.

Завалить костяного голема, да и вообще поучаствовать в большой битве в культуре людей, во многом специализирующихся на насилии, в том числе на охоте на монстров, — это как первым потерять девственность в классе, причём с училкой. Вызывает зависть, но и уважение.

Братья немедленно конвертировали это в надёжное будущее, взяв в жёны двух сестёр из клана да Вире. Как я и подозревал, Лысый Холм не самое лучшее из владений, зато да Вире — один из самых уважаемых родов. Поэтому они приняли это имя. Да, вот такой тут патриархат. Но что поделать, если мужчины тут расходники.

Я прекрасно проводил время, смеясь над простыми шутками и улыбаясь людям вокруг. Постепенно я оттаял, откинулся на высокую резную спинку стула. Высокий арочный проём давал прекрасный вид на озеро, лишь немного закрытый стенами Балдгара. Свежий ветерок от воды холодил руки и лицо, но доспехи защищали от промозглой сырости лучше, чем кожаная куртка. Я отчасти даже залюбовался видом.

И именно тогда Альдо, или Тадео, кто их разберёт, и сказал:

— Между тем, мы к вам, сеньор Магн, пришли не просто так. Мы принесли вызов.

И он немедленно рассмеялся.

— Вам понравятся условия. Давайте я расскажу подробнее…

Что сказать. Близнецы умеют наносить удар в лучший для этого момент. Прежде чем я успел среагировать, они уже рассказывали мне увлекательную рыцарскую историю из древних времён.

Если опустить длинную и красивую историю, в которой была трагическая любовь молодого рыцаря и ещё более молодой дамы, которые в итоге утонули, суть сводилась примерно к следующему: в какой-то момент пять родов, чьи замки были раскиданы вокруг этого большого озера, а ещё один, шестой, стоял на берегу вытекающей из него к морю реки, решили выяснять отношения ритуальными схватками. Очень подозреваю, что изначально это были куда более банальные драки, которые лишь со временем обросли правилами.

Итак, нам надлежало выйти на середину озера, где будет сооружена небольшая деревянная платформа на двух лодках. По сути, две лодки, соединённые широким настилом. И там, по пять человек с каждой стороны, сойдутся в решении вопросов.

Мне бросили вызов, собственно, все пять родов. Шестым был Инобал, но у них небольшой кризис престолонаследования. Не без моей помощи.

На самом деле, похоже, такой групповой поединок не совсем пыльная традиция, а довольно бодрый местный способ заявить протест сюзерену. Поскольку, как выразился один из близнецов, «трагическая гибель леди Инобал» затронула каждый из родов, ведь они тут уже давно перероднились, просто кому-то она была сестрой или дочерью, а кому-то внучатой племянницей, то формальный повод нашёлся у всех местных великих благородных семейств. И потому каждый выставит по одному бойцу. Ну а я, соответственно, пятерых.

Согласно опять же традиции, моя победа делает их вассалами. С местными особенностями, но тем не менее: они приносят клятвы и принимают обязательства.

Мой проигрыш… Предполагается, я заплачу виру, покаюсь и навсегда покину пределы Луминаре.

Ах да, моё личное участие обязательно. Традиция.

На самом деле подводных камней в этой затее с ритуальной схваткой было не меньше, чем в самом озере, и мои люди не поленились мне на них указать.

Трудно устоять на качающемся деревянном настиле, и для этого нужен опыт. Да и я оказываюсь уязвим для вероломного нападения, оказавшись посреди озера, ведь у меня нет опытных моряков. Пусть даже и есть несколько кораблей.

Но помимо всех этих вещей Адреан вдруг прокашлялся и сказал:

— Раз все они родственники друг другу, значит, логично думать, что и их врождённые таланты схожи?

Альдо и Тадео задумались. Рыцари стараются не демонстрировать магию лишний раз. Поэтому я решил, что они пытаются ответить правдиво.

— Скорее да. Я могу точно сказать про это для двух, или даже трёх из пяти… Но… — наконец ответил один из близнецов.

— Лёд и вода, посреди воды, — тихо сказал Адреан, посмотрев на меня.

Я задумчиво кивнул.

В бою большая часть магии у рыцарей с талантами к боевой магии в области воды сводилась к использованию колдовского льда, который они умеют метать с хорошей скоростью. Поскольку трудно как-то ещё причинить вред человеку в кольчуге, кроме как так. Однако я не раз видел, как они умудрялись вызвать колдовской лёд на поверхности, под ногами противника, превращая даже сухую траву в каток. Кроме того, однажды Фарид, лектор Университета Караэна, показал способность даже просто струёй воды кромсать плоть.

Но дело даже не в этом. Одному из наших противников достаточно иметь возможности по управлению водой, близкие к брандспойту, и они попросту сметут нас этим в озеро.

И мы в доспехах мгновенно пойдём на дно.

А если они ещё и заморозят пол?

Гирен уточнил, как выглядит место для схватки. Деревянная платформа была сравнительно небольшой. Десятка полтора-два шагов в длину и в ширину. Как я и думал, без всяких ограждений. Он выяснил подробности и склонился ко мне:

— Немногим больше, чем площадка для турнирной пешей схватки. Мой герцог, я бывал в битвах с вами и с другими рыцарями. И часто всадники, что обладают иными, отличными от ваших, талантами, лишь обмениваются ударами магией и стрелами, не доводя до рукопашной. Так обычно бывает в реальном бою. Оттого на турнирах и делают такие небольшие площадки — так у того, кто полагается больше на сталь, чем на магию, появляется больше шансов на победу. Я хочу сказать…

— Что Адреан может не успеть показать свои таланты в полную силу, — кивнул я.

Я задумался. Взял вино и засмотрелся на озеро. Разговоры за столом стихли. Разве что вириинец, никогда не отличавшийся дипломатичностью, выкрикнул какую-то грубость по отношению к тем, кто затеял такой глупый вызов, и что они вовсе не достойны ответа.

— В Караэне гораздо теплее, не находите? — спросил я близнецов, не ожидая ответа. — А тут холодно и сыро. Нет, в такую погоду я решительно против прогулок на лодке. Пожалуй, я приму вызов людей, что вас послали. Но платформу мы построим на земле. Скажем, тут, под стенами Балдгара. Рядом с Бродом Призраков. Пусть пришлют людей, чтобы проследили за верностью размеров. Полагаю, всё будет готово за пару дней, не более. Тогда же я жду их. Если их представители не прибудут до вечера, я буду полагать себя победителем.

— Мы передадим, сеньор герцог, — ответил Альдо. Или не Альдо.

— Слово в слово, — серьёзно кивнул второй.

Они пришли на второй день. За пару часов до наступления темноты. Чем бы ни закончилось дело, через пару часов они, лучше зная местность, смогут уйти под прикрытием ночи. Умно.

Я люблю умных противников. Они чаще делают ошибки, потому что привыкли думать, а не действовать. Вот только эти были ещё и спокойные. Это всегда видно сразу. Когда люди идут драться, и если даже ещё не решили, начнут сейчас или чуть позже, они держатся плотнее, больше сосредоточены на будущем, меньше смотрят по сторонам. И наоборот, если впереди неопределённость или есть больше желания избежать драки, люди чаще оглядываются, больше суетятся, находят способы как-то приотстать, остановиться, поправить подпругу или ремни доспехов. А тут с той стороны, по дороге, влажной после ночного тумана, двигалась молчаливая и собранная рать. Конная. Добротная. Сотни три, не меньше. Для местных владетелей — сила неожиданно серьёзная. Не верю, что тут только местные. Похоже, Аст плыл не в пустоту. Его, несомненно, уже ждали прибывшие откуда-то подкрепления.

Они шли не строем, а как умеют идти люди, привыкшие воевать, но не под одной рукой. Отдельными кучками, копьё к копью, под своими флажками и гербами, но всё же единым телом. Над озером реяли знамёна. Я заметил синий щит с серебряной рыбой, чёрное древо на жёлтом, красный клин на белом поле, ещё что-то с башней, ещё что-то с птицей. Местные, как водится, любили символы не меньше, чем в долине Караэна.

С нашей стороны всё выглядело проще и злее. На стенах Балдгара уже стояла пехота. Так было условлено заранее: пешие на стенах, но не на поле. Издали они казались птицами, поблёскивающими сталью, усевшимися на камень. Рядом, в готовности, держались мои всадники — сотни четыре, не меньше. Мои люди стояли не так красиво, как в фильмах-сказках моего мира. Никаких ровных рядов и аккуратных коробочек. Зато они и без этого могли быстро развернуться в строй и ударить. Кто-то переминался в седле, кто-то поправлял ремень, кто-то сплёвывал в траву, но в целом вся эта масса дышала спокойно. Они знали, что сегодня, возможно, драться насмерть придётся не всем. Только тем, кому больше всех надо. А это лучший способ ведения войны для любого вменяемого человека.

Между нами лежало поле у Брода Призраков. Там уже была возведена площадка — точная копия той самой озёрной платформы, только на земле. Невысокий настил, крепкий, широкий, без всяких ограждений. У меня возникли мрачные ассоциации с местом казни. Не хватало палача с топором и деревянной подставки, на которую класть голову.

Они приблизились и атаковали. Не сталью, словом. Герольды. Трубы. Люди в цветах своих господ, выкрикивающие имена и права так, будто от громкости голоса зависит жизнь. Флаги и попоны развевались на ветру, раскрашенные копья покачивались, кони били копытами землю. Лица под шлемами были напряжены, но и наполнены тем странным удовлетворением, какие бывают у претендентов перед боем за звание чемпиона.

Выборные бойцы выходили вперёд по одному. И тут уже стало по-настоящему интересно.

Ко мне подвели одного из местных. Он знал по именам половину приозёрной знати и часть остального местного гадюшника. Говорил быстро, вполголоса, не столько рассказывая, сколько нашёптывая мне на ухо сплетни, которые в этих местах заменяли летописи.

Первым вышел грузный рыцарь в тёмно-зелёном, с гербом в виде серебряной щуки. Шлем без изящества, с плоским верхом и широким наносником. Плечи широкие, как у гимнаста, видно даже под кольчугой.

— Да Орсо, сеньор. Говорят, однажды на спор задушил барана голыми руками. Врут, наверное. Но в поединках бросается вперёд, вытянув щит. Силен как вол.

Местный был не из благородных, какой-то ремесленник. Он избегал говорить о врождённой магии. Трудно сказать, стеснялся или боялся. Наверное, и то и другое. Как говорить депутату про другого депутата, что тот был бандитом. Впрочем, может, у него были свои резоны. Или он просто боялся ошибиться. Впрочем, многое я знал и без него. Орсо не просто многочисленный род, его ветви есть почти везде. Знамениты своими наемниками и поединщиками. Настолько, что отец хотел выписать пару для турнира на свадьбе сестры. Не успел. Скорее всего магия земли. Силен, быстр, и трудно ранить.

Потом показался высокий сухой старик лет тридцати пяти — сорока, с белым плюмажем и узким лицом, похожим на нож. На его щите было солнце с кривыми лучами.

— Да Ровере. Говорят, он пережил сыновей и оттого ищет смерти. Не сильный, но очень точный. Любит бить по сочленениям. В том году во время турнира он отсёк ногу молодому рыцарю с предгорий, хотя тот был в латных поножах.

Третий был совсем молод. Красивый, сука, как картинка в женском журнале, и оттого особенно неприятный. На синем плаще серебряная цапля.

— Младший да Роф. Владетель замка на выходе из озера. Говорят, его любит озеро, ведь оно тоже женщина. И потому в ответ на его желания может поднять волну размером с корабль.

Четвёртого я узнал и без подсказок — по броне. Явно не комплект на заказ, собрана из трофеев и подарков. Шлем и кираса без эмали, в следах ударов, вмятинах и сколах, но тем не менее красивые той красотой, какая бывает у клинка. Красотой эффективности. У людей в таком железе редко бывают узнаваемые гербы, зато есть хороший шанс, что ты знаешь нескольких, убитых им лично. Он ходил со мной в Таэн, бился за меня на Древнем Тракте и, кажется, я видел его в цветах Треве, когда те шли в атаку на сорских пиратов. Подсказчик всё же шепнул имя. Я тут же его забыл.

Пятый выглядел опаснее всех. Ничем особенно не выделялся и оттого сразу мне не понравился. В таких, показных делах тот, кто совсем не примечателен внешне, обычно оказывается выбранным за выдающиеся достоинства. Средний рост, хорошая посадка в седле, спокойные движения. На щите — простая белая полоса поперёк чёрного поля. Подсказчик что-то промямлил. Вместо него сказал Гирен:

— Этот брат леди Инобал.

Они выехали вперёд, один за другим, и остановились перед своим строем. Пять фигур на фоне озера, знамён и серого неба. За их спинами ждали сотни людей, которым очень хотелось увидеть кровь врагов, но ещё больше — чтобы кровь была не их. И поэтому они решили пустить её по правилам. Это ли не признак цивилизации?

Я бросил последний взгляд на своих, прежде чем надеть шлем и спешиться. Когда демоница утащила Сперата, я быстро обнаружил, что он, помимо всего прочего, заменял мне ещё и штатных герольдов. И всё же специального человека, который будет вопить о моём появлении, я так и не завёл. Надо думать, ждал, что Сперат скоро вернётся. Вот сейчас его, например, очень не хватает. Чтобы и огласить меня, и ответить на вызов. Причем как словом, так и делом. Его топор был бы совсем не лишним.

Дукат, уже стоявший у платформы, поднял забрало и проорал:

— А это Магн Итвис. Победитель немёртвых легионов Золотой Империи, Ледяных рыцарей Железной Империи, демонов, сорских собак и всего остального дерьма, которому не хватило мозгов убраться с его дороги!

После чего он захлопнул забрало и взобрался на платформу.

Человек, хотя бы в стёганом ватнике и шлеме, уже неплохо защищён. Трудно удачно поразить его в ноги, руки или лицо. Если на нём кольчуга, всё ещё хуже. Но прямые и сильные удары копьём или остриём меча всё ещё могут помочь.

Если у негодяя хотя бы не полный латный доспех, его надо долго и упорно лупить чем-то тяжёлым. В идеале алебардой. И всё равно, скорее всего, дело кончится вознёй на земле и тыканьем кинжалом под мышку или в прорези забрала.

Обычно до такого не доходит. Не столько потому, что это некрасиво, а потому, что если уж у человека есть деньги на хороший доспех, он, скорее всего, будет верхом. И не один. А значит, сможет избежать валяния в грязи, либо уехав, либо решив дело ударом копья с разгона. Думаю, энергии, вложенной в острие рыцарского копья, не меньше, чем в порохе патрона. А закалённая сталь вполне может поспорить с сердечником бронебойной пули. Минимум триста кило живого веса вместе с конём, плюс железо, разогнанное километров до тридцати, это единственный действительно рабочий аргумент против доспехов.

Либо так, либо долго возиться.

Нет, на турнирах любят пешие поединки. В этом мире конные слишком опасны, тем более тут не додумались до деревянных разграничителей, чтобы противники не разъезжались мимо друг друга, а били как положено, копьё в копьё. Поэтому пешая схватка считается и зрелищнее, и, как ни странно, безопаснее. Если, конечно, можно назвать безопасным занятие, в котором взрослые мужчины в железе изо всех сил бьют друг друга по голове ради чести, денег и женских вздохов.

И всё же пеший бой — это… вроде как не так опасно. Тут труднее помереть, в отличие от конной ошибки, когда ловишь копьё забралом. Всегда можно сдаться, если что-то пошло не так. А местная магия лечения как минимум не даст умереть от неглубоких ран, а хороший доспех обычно защищает от глубоких.

Остаётся магия. Но таких, как отец Магна, сейчас очень мало.

Поэтому, выслушав предложение близнецов, я решил, что это очевидная ловушка. Я соглашусь на пеший поединок, уверенный, что не умру и в худшем случае просто не признаю поражение, получив пару шрамов. А на самом деле меня скинут в озеро и утопят.

Потому я и предложил сражаться на земле.

Но то, что пославшие близнецов согласились на это, заставляло меня нервничать.

Значит, их ловушка была не настолько очевидной.

И я в неё попался. Даже интересно, что они там придумали. Ладно, малость ссыкотно. Но это не тот страх, какой я чувствовал в школе, когда впереди маячила драка. Не сковывающий давящий и липкий. Страх Магна быстро перерастал в веселую злость и азарт. Или просто я стал в себе слишком уверен?

С моей стороны всё проще. Или, вернее, грубее. Зачем усложнять мир, где люди без затей рубят друг друга на куски, как мясо для шашлыка?

Я сам — потому что иначе стыдно будет. Вызов был брошен мне, и если уж я хотел не выглядеть трусом или, хуже того, умным, мне следовало выйти на помост лично. Это, впрочем, не значило, что я собираюсь делать на нём всё сам. Для этого и существуют друзья, родня, вассалы и люди, которые думали, что они ко мне пристроились, а на самом деле это они со мной связались.

Вторым, разумеется, шёл Адреан. Из-за него всё это, по сути, и затевалось. Не в смысле вызова — тут местные просто вцепились зубами в свою красивую и старую форму спора, — а в смысле моего замысла. Если бы не его огонь, я бы, возможно, ещё подумал, не послать ли всё это к демонам и не начать ли просто войну. Но война — это хлопотно. Мне она, честно говоря, уже надоела. А хороший маг, которого враги всё ещё не до конца понимают, — это удобнее. Это вроде как принести дробовик на поножовщину.

Третьим был Дукат. Тут даже объяснять особенно нечего. Если надо долго, зло и упрямо стоять на одном месте, держать удар, рычать, бить в ответ и не дать себя столкнуть с помоста, то лучшего человека у меня просто не было. Он не самый изящный боец и уж точно не самый покладистый. Но в драке, где важнее не упасть, а бить быстро и сильно, Дукат стоил двоих. Если не пятерых.

Четвёртым я взял Теара Сколана, мужа Эммы. Что забавно, ещё недавно я думал о нём прежде всего как о приложении к ней. Спокойный, крепкий, преданный, не слишком разговорчивый. Из тех людей, которых замечаешь не сразу, зато потом вдруг понимаешь, что именно такие и держат на себе половину всего мира. Теар не был создан для красивых поединков и не рвался на передний край славы. Но он был из тех, кто не теряет головы, если рядом орут, горят и умирают. Даже если это всё не он сам устроил. А это в бою важнее половины всех других достоинств.

Пятым стал один из Вираков. Вызвался сам.

Выражение лица у него было такое… трудно описать. У меня люди с таким выражением обычно просили помочь со свадьбой на дочери человека, который был против, либо просили разрешения убивать соседей.

С надеждой? Да, пожалуй. И с лёгким налётом пренебрежения, поскольку он уже решил, что и без меня попытается, так что отказ его не пугал.

Отказывать я не стал. Не потому, что он был мне так уж нужен. А потому, что если благородный человек в присутствии своих людей вызывается выйти за тебя в суде оружием, а ты морщишь нос и говоришь: «нет, спасибо», — это почти то же самое, что плюнуть ему в лицо. Вернее, бросить в него латную перчатку, как в ленивого слугу. Потом он, конечно, будет улыбаться, кланяться и пить за твоё здоровье. А потом однажды не поспеет вовремя, когда тебе нужна будет помощь. Или поспеет, но не слишком старательно.

Короче, у меня всё равно вакансия.

Так что Вирак шёл с нами. Молодой, крепкий, с той неприятной породистой красотой, которая у хороших людей встречается редко. На губах вежливость, в глазах азарт, в голове, надо думать, сплошная дурь. Или наоборот. У Вираков это часто одно и то же. Полагаться на него в замысле я бы не стал. Но как хорошо подготовленный боец, который машет куском железа в нужную сторону, он был более чем пригоден.

Замысел у меня был прост. А простые планы я люблю. Они лучше переживают столкновение с действительностью.

Все, кто обладал хотя бы какой-то магией тела, должны были держать удар, стоять надёжно и не дать себя сбить с платформы. Ни героических вылазок, ни попыток красиво выбить противника, ни лишней суеты. Я заметил: тут человек чаще всего умирает в бою именно в тот миг, когда решает, что пора сделать что-нибудь особенно умное. Впрочем, в моём мире тоже. В бою работают только простые решения. Иначе у гранаты были бы режимы и сменные насадки, как у триммера.

Наша задача была не победить в красивом бою. Наша задача была сделать так, чтобы Адреан успел сжечь их всех.

Я рассчитывал поставить его не впереди, а чуть в глубине, за спинами тех, кто умеет терпеть удары. Я сам, Дукат и Теар должны были принять на себя первый натиск. Если местные водяные умники попробуют давить массой, толкать магией, хитрить льдом или просто ударят сталью, мы упрёмся и будем стоять.

Адреану я собирался дать время. Немного. Совсем чуть-чуть. Но в бою иногда и этого довольно, если рядом есть люди, готовые закрыть тебя собой. Пусть враги сначала убедятся, что перед ними обычная тесная драка на помосте, где все пыхтят, скользят и толкаются плечами. Пусть подойдут ближе. Пусть собьются. А потом уже огонь.

Кроме Вирака, разумеется.

Пусть Вирак делает что хочет.

Если ему приспичит проявить доблесть, прекрасно. Если захочет убить кого-то лично, ещё лучше. Если полезет не туда и получит по шлему, будет ему уроком. Умные планы хороши ещё и тем, что в них можно оставлять место для чужой дурости. Главное, чтобы она не мешала главному.

А главным у нас был Адреан.

Я посмотрел на него. Он стоял спокойно, почти неподвижно, как человек, который уже всё для себя решил и теперь просто ждёт, когда ему дадут знак. Лицо ровное. Глаза пустоваты. Всё ещё не до конца вернулся оттуда, где был вчера. Но руки уже не дрожали. И это меня, пожалуй, устраивало.

Страшнее всего встретиться в бою не с чужой яростью. И даже не со своим страхом — он конечен.

Страшнее всего, когда против тебя человек, который уже сгорел внутри и теперь готов только жечь других. И Адреан это сможет.

Мы двинулись вперёд осторожно. Не жались друг к другу, но и не растягивались. Я, Дукат и Теар шли первым рядом, ровно так, как и задумали. Щиты чуть вперёд, шаг короткий, чтобы чувствовать доски под ногами. За нами, на полкорпуса в глубине, держался Адреан. Вирак же, как я и предполагал, немедленно начал делать что хочет. Сместился вправо, запружинил на ногах, повёл плечами и пошёл каким-то танцующим шагом, будто собрался не убивать людей, а соблазнять их. В ладони у него уже рождалось первое огненное копьё.

С той стороны на нас тоже не бросились. Они пошли спокойно, с той уверенной осторожностью, которая хуже ярости. Да Орсо прикрылся щитом и чуть опустил плечо, явно собираясь просто врезаться в нас массой. Да Ровере держался правее, не торопился, зато смотрел нам под ноги так внимательно, что я сразу понял, кому тут отведена самая подлая работа. Красивый да Ферро и тот тихий брат леди Инобал шли чуть сзади, оставляя передним место для первого удара. И расходились, явно планируя обойти нас с боков. Умно. Я бы и сам так сделал.

Первым заорал, конечно, Дукат.

— Выебу!

Это прозвучало так громко и с таким искренним чувством, что даже мне стало легче. Он рванулся на два шага вперёд, ударил своим топором себе в щит и немедленно получил по нему сразу два магических снаряда. Доски под ногами загудели, будто кто-то снизу стукнул кулаком в настил. Теар шагнул рядом со мной молча, коротко и деловито, как плотник к бревну. А я только и успел подумать, что сейчас начнётся. Очень хотелось рвануться вперёд, преодолеть десяток шагов, положившись на свою скорость, и вогнать вот этому жало клевца прямо в забрало. Я почти решился.

Но тут и началось.

Пол подо мной побелел. Тонкий налёт колдовского льда схватил доски, гладкий, как стекло. В ту же секунду в нас ударил ветер. Не обычный порыв с озера, а магический, резкий и плотный, как если бы в грудь и щит одновременно врезался невидимый конь. Я заскользил назад, потерял опору и только в последний миг успел вогнать клевец в доски. Именно поэтому я его и взял. Не любимый двуручный молот, а эту злую штуку. Клюв вошёл в дерево с сухим треском, рукоять рванула мне плечо, но я удержался. Меня всё равно сдвинуло на полшага, подошвы уехали, и я упал на колени, едва не сорвавшись, но остался на помосте. Впрочем, этого было достаточно. Мазнув по всем, поток воздуха сосредоточился на мне, дав другим возможность действовать.

Слева ревел Дукат. Его всё же развернуло боком, и теперь он стоял почти на краю, скаля зубы. Ветер, похоже, сорвал защёлку и поднял ему забрало. Впрочем, стоял он недолго. В следующую секунду он рванулся вперёд, замахиваясь секирой. Теара тоже повело, но он успел припасть на одно колено и вбить свой клевец в доски не хуже меня. Мне было больно. Ветер резал кожу, проникая в щели доспехов, лёд под ногами не давал встать. И в то же время я понял, что улыбаюсь. Вдруг всё стало очень простым. Не упасть. Не дать себя сбить. Не выпустить оружие.

Вирак, конечно, не стал заниматься такой скукой. Его отбросило в сторону, он скользнул почти до самого края, но вместо того, чтобы испугаться, развернулся на месте, как плясун на ярмарке, и метнул первое огненное копьё. Я только сейчас понял, что у него нет доспехов на ногах. Пируэты он не выписывал, но чувствовалась какая-то особая школа. Если бы у него были коньки, я бы не удивился, если бы он исполнил что-то из олимпийской программы на этом льду. Впрочем, похожие на ленты огненные копья из него так и вылетали. Почти сразу второе. Потом третье. И взрывались огненными снопами искр, врезаясь в обитые сталью щиты и доспехи. Красиво, зло, бессмысленно. Копья летели не чтобы убить, а чтобы мешать. Чтобы заставить их дёрнуться, щуриться, отшатываться, ломать строй. И, надо признать, это работало.

Да Орсо всё же влетел в Дуката. Щиты грохнули так, что я услышал этот удар даже сквозь вой ветра. Дукат снова заорал своё любимое обещание, теперь уже почти счастливо, и начал. Его секира мелькала со скоростью лопасти вентилятора. Да Орсо успевал защищаться и принимать удары на щит и шлем, пытаясь скорее столкнуть Дуката, чем ударить его в ответ своей булавой. И хотя он стоял ко мне спиной, я почувствовал его потрясение, когда он понял, с какой скоростью тает под ударами секиры Дуката край его щита. Теар принял на себя второго, не давая ему подойти ко мне, беспомощно болтающемуся под потоком ветра, как флаг на флагштоке. Я не видел толком, кто это, только сталь, белый плюмаж и короткие, очень точные удары по ногам и в щели доспеха. Старик да Ровере, значит. Ну да, конечно. Кто ж ещё. Значит, не просто сдуть меня с досок, они пытаются меня убить. Хорошая попытка.

И тут, наконец, сработал Адреан.

Ему нужно время. Мало опыта и практики. Он не может почти мгновенно сплести из воспоминаний, чувств и запахов конструкт вроде бабочки. Не может метнуть хитрую огненную змею, способную найти слабое место в защите. Нет, его сила груба и трудно управляема, как и у всякого из рыцарей лет в четырнадцать-пятнадцать, когда она только появилась. Но она гораздо, гораздо сильнее.

Сначала я просто почувствовал жар. Резкий, невозможный, неуместный на этом мокром озёрном ветру. Потом за моей спиной что-то низко загудело, как будто в камине вдруг разом запели все угли. И только после этого мир впереди вспыхнул.

Адреан не швырялся маленькими огоньками и не играл в красивые магические жесты. Он просто выпустил вперёд то, что сдерживал. Благодаря занятиям с Фаридом он хотя бы не сжёг нас, сумев заставить поток огня согнуться дугой, мелькнуть фигурой, отдалённо напоминающей змею, и обрушиться с неба впереди нас. Двое загорелись сразу. Один, кажется, да Ферро, даже не успел закричать, только вскинул руки и стал факелом. Второй, тот самый тихий брат леди Инобал, развернулся, будто хотел прыгнуть с помоста сам, но пламя настигло его ещё в движении. Я успел увидеть, как загорелся его плащ, потом шлем, потом уже человек исчез за огнём.

Остальные сломались мгновенно.

Вот что делает с людьми настоящее волшебство. Конечно, ледяной шип, вопреки здравому смыслу способный пробить человеку грудь, огненный снаряд, способный прожарить человека до костей, даже страшнее, чем приставленный к лицу пистолет. Но на фоне того, что делал Адреан… это уже тяжёлая артиллерия. Да Орсо отшатнулся так резко, что сам едва не свалился с края. Старик да Ровере выронил меч и поднял пустую руку. Кто-то заорал, что они сдаются, но Адреан уже не остановился. Огненный змей взмыл вверх, одновременно истончаясь, и оставил после себя обугленную воронку.

Он сжёг ещё нескольких за пределами помоста. Пажей и знаменосцев, что стояли чуть дальше и считали себя вне боя. Иронично: их доспехи сплавились с мясом и остатками костей, превратившись в куски расплавленного металла, а некоторые части знамён и одежды, разлетевшись вокруг, горели лишь по краю. Загорелась и часть самого настила. Доски с краю осыпались пеплом, остальные затрещали, по ним побежали угольные трещины, в ноздри ударил резкий запах костра. Пятеро озёрных лордов, стоявших чуть позади своих людей, на случай коварной ловушки с нашей стороны, надо полагать, остались целы. И сейчас смотрели на всё это с таким выражением…

С таким лицом человек смотрит, как у него забирают сына после развода. Молча. Опустив руки. Грустно и задумавшись. Видимо, именно так выглядит отчаяние, если его не надо показывать на сцене.

Они до конца не верили в рассказы об Адреане и сейчас видели, что те даже приуменьшали его мощь.

А я всерьёз задумался: ведь, похоже, Адреан легко до них достаёт и может сжечь их всех. И в этот момент я вдруг понял, что Теара рядом нет.

Не то чтобы сразу. Не было времени оглядываться. Но сработал рефлекс: слева стало пусто. Я повернул голову и увидел его уже на коленях, у самого края. Он ещё держался одной рукой за доски, молот лежал рядом, но в шее у него торчало что-то длинное и тёмное. То ли узкий клинок, то ли ледяной шип.

И в ту же секунду на помост влетела Эмма.

Я даже не понял, откуда она взялась. Она успела подхватить Теара, но было видно, как он потяжелел в её руках. Она бережно опустила тело, а потом встала. И да Ровере, уже бросивший оружие и даже снявший шлем в знак сдачи, вдруг заорал. К нему поползли огненные змеи. Тонкие, длинные, почти красивые. Они обогнули его руки, которыми он пытался прикрыться, и впились в лицо. Человек закричал и забился от боли, брызжа вокруг хлопьями горящей кожи и раскалённым жиром. Возможно, это были выплёвывая кипящие глаза. Я не присматривался. Еще отец приучил. Смотреть надо не на жертву. Поэтому я смотрел на Эмму. Эмма стояла над умирающим, вытянув руку, и её волосы на ветру казались продолжением пламени.

Я едва заметно поморщился. Ну некрасиво же сдавшихся убивать. Вот нельзя с женщиной связываться, не умеют себя в руках держать. Опять поставила меня в неудобное положение. Мозг лихорадочно перебирал варианты. Лучше, если люди видят тебя склонным к вспышкам бешенства, чем если тебя свои же не слушаются.

Потому я встал и заорал:

— Убей каждого, кого посчитаешь нужным! За Теара я разрешаю тебе убивать всех!

Кажется, этот идиотский бой и в самом деле может решить все вопросы. Вот только не так, как думали те, кто его затеял.

Эмма застыла, рассматривая всё ещё вопящего убийцу своего мужа. Зря. Её магия не была так уж сильна. Бедняга страшно обгорел: волосы и подшлемник истлели и осыпались жирными хлопьями пепла, кожа и плоть, наоборот, спеклись, трескаясь и обнажая белые кости. Ну и запах от него был, как от талантливо сделанной куклы из фильма ужасов. Ей теперь будут кошмары сниться.

Я поднял руку. Хотел ударить клевцом Эмму по наплечнику, чтобы она отвела взгляд. Но не успел даже толком её поднять, как рухнул на колени один из озёрных лордов. Самый тихий, с белой полосой на чёрном щите. Потом я спросил его имя и постарался запомнить. Нерио да Серра. Вот самый опасный из них. Слишком быстро думает для благородного человека. Не люблю умных. Я бы всё равно воткнул ему клевец в лицо, если бы он дал мне немного времени. Но он не дал.

Он опустился ровно, без суеты, и, пока остальные его люди ещё хватались за оружие и смотрели на него, ожидая сигнала к атаке, он склонил голову и неожиданно громко сказал:

— Я, Нерио да Серра, признаю справедливость суда оружием и власть над собой того, кто одержал победу. Сеньор Адреан Итвис, я приношу вам клятву верности.

Я не удержался и заматерился вслух по-русски. К счастью, довольно тихо. Так, пошептал в закрытое забрало. Вот так взял и привязал исход боя не ко мне, а к Адреану. И сделал это так быстро и так чисто, что возразить было бы уже… неприлично?

Я слишком долго стеснялся. Вторым опустился тот, за кого бился старик да Ровере. За ним — толстяк, выставивший вместо себя да Орсо, ещё тяжело дыша и держась за край щита, словно ему и на коленях хотелось на что-то опереться. Последним упал на колени в грязь да Ферро, потерявший за последние дни как минимум половину близких родственников. Причём красавчика сожгли прямо перед его лицом. Он был очень грустный, но это было единственное, что выдавало в нём принуждение. Встал на одно колено со всем почтением, опустив бледное лицо.

И все они один за другим произнесли почти одно и то же: что признают исход боя справедливым, волю судьбы явленной, а власть Адреана Итвис над собой — законной.

Вот так, значит.

А потом словно волна пошла по рядам их людей. Пажи спрыгивали на землю и держали боевых коней, пока их сеньоры спешивались. Спешившись, люди преклоняли колено. Десятки, потом сотни. Склонялись штандарты и пики со значками, опускались к колену щиты, склонялись головы в шлемах.

Целое вражеское войско прямо у меня на глазах становилось моим. Хотя не совсем моим. Но если моя радость была не полной, то об остальных моих людях такого сказать было нельзя. Они кричали, смеялись и пели. Дукат, на правах друга, надо полагать, подобрался к Адреану и панибратски обнял его за плечи. А потом и вовсе легко вскинул, посадив себе на плечо.

Все, кроме Эммы, стоявшей на коленях над телом мужа, меня да настороженного Гирена, ликовали.

На фоне дыма, озера и под острый запах шашлыка. Горелое дерево и жир на углях. Просто майские праздники.

Это победа.

Я знал, что для них всё закончилось. А для меня лишь началось. Но Итвис во мне, или всё же я сам стал другим, очень скоро я поддался настроению, присоединившись к крикам радости.

Следующие две недели прошли в пирах и веселье. Нет, были стычки, непонятные смерти, некоторые почти до анекдотичности знакомые по моему старому миру, вроде «чистил кинжал и нечаянно ткнул им себя в ухо», были и поединки, и даже пара импровизированных турниров, в одном из которых меня сбил с коня рыцарь, приехавший с одним из озёрных лордов. Я выкупил у него свои доспехи за почти символические двести дукатов и переманил в свою свиту. Он был откуда-то с юга.

Это было хорошее время. Нет ничего прекраснее, когда вокруг весёлые, сильные люди, которые искренне радуются, что им не придётся убивать друг друга… В смысле, прямо сейчас.

Разумеется, чистую радость простого мужского существования в моменте мне портили те, кто думал о будущем. Увы, даже деньги и власть не могут тебя оградить от этого чудовища — ответственности.

Поэтому через две недели я уже планировал побег. Мне, как благородному сеньору, не пристало показывать врагу спину, но есть враг, сбежать от которого уже победа. И именно такой и выполз из сожжённой грязи под помостом битвы десятерых.

Хорошо ещё, что после боя Маделары тихонько исчезли, не став отравлять мне жизнь своими претензиями. Всем было слишком уж очевидно, кто завоевал Балдгар. Адреан, а я помогал.

Впрочем, меня это устраивало. Плохо, что это устраивало и многих других.

Вирак и Роннель разом потеряли интерес к Балдгару, теперь осторожно осаждая меня пожеланиями выделить им в феод некоторые владения. Причём Вирак тяготел к хорошо укреплённым замкам, а Роннель — к поселениям на перекрёстках дорог и направлений. И, что забавно, обычно их желаемые локации оказывались рядом. Забавно, но похоже, когда рядом нет представителей правящих семей этих домов, они забывали о демонстративной вражде и начинали действовать словно в тесном союзе.

Я дал им то, что они хотели. Не всё, но достаточно много. И не им одним. От меня получили награды все.

Рыцари, что пришли со мной под стены Балдгара, получили по феоду. Правда, с теми умниками, что захватили часть призамкового города, пришлось немного повозиться. У самых упрямых, возглавивших сложившиеся группы, я переманил сторонников, других продавил авторитетом. Сложность тут была в том, что нельзя было «находить индивидуальный подход» к каждому, как советуют маркетологи.

Благородные всё же были людьми определённого склада ума. Эти люди почти всегда обладали повышенным чувством справедливости, поэтому я платил всем одинаковые откупные — как деньгами, так и землями. И, конечно, кому-то это было очень много, а кому-то слишком мало.

Впрочем, последних было меньшинство.

Инобалы были богаты. Бесстыдно богаты землями. Впрочем, один Балдгар недвусмысленно намекал: похоже, по своим активам они вполне могли посоревноваться с Итвис. Или даже, скорее, победить нас. Очевидно, основа их могущества была в море и торговле, и оттого тут случился локальный всплеск капитализма. Это на задворках долины Караэна можно было триста лет жить в своём замке, ведя род из глубины веков. Тут, под боком у откровенно алчных Инобал, у которых были деньги, а значит и возможности, тебя сожрут за пару поколений. Ведь тут нет толком ни Гибельных Земель, ни постоянной грызни между собой среди сильных городков или домов.

Это их и подвело. Оказавшись перед лицом моего вторжения, они вместе с остальными озёрными лордами смогли выставить в поле рыцарей меньше, чем одни Итвис имели вассалов под Караэном, у Горящего Пика. Хотя я бы не сказал, что долина Караэна очень уж рыцарский край.

А золото, как оказалось, не всегда можно быстро обменять на сталь. Слишком неспокойно было в Регентстве. Молодой Брухо под стягом легата Культа Императора слишком успешно сколачивал себе маленькое королевство, и оттого все Великие Семьи, и даже средние и малые, старались держать под своими знамёнами как можно больше людей. Надо отдать должное Инобалам: они открыли новый рынок, сумев нанять лучников аж на Побережье Стрел и каким-то образом привлечь тяжёлую пехоту Башни. Но этого оказалось мало. Километры пашни и тысячи арендаторов могут наполнить казну, но не защитить её от сотни очень злых, опасных и умеющих убивать мужчин с оружием, которое слишком дорого для крестьян, и на ещё более дорогих, и ещё более бесполезных для крестьян конях. И с боевой магией.

Но даже если бы и без. Крестьянин против рыцаря, это как если сварщик против бойца боев без правил на кулачках сойдется. А тут еще и режиками ножат. Вот почему феодализм так долго прожил в Европе.

Отец Магна как-то сказал, что хороший правитель должен быть щедрым. А потом добавил: «Особенно если эта щедрость оплачена другими». Что ж, я был щедр, как никогда.

Мы делили владения Инобал как пиццу… Нет. Мы пожирали их земли, как независимые журналисты шведский стол после нудного брифинга. Яростно, дерзко, жадно, но очень вежливо друг с другом.

Но мы бы и половины не отожрали, если бы не Зартан Нахрен-как-его-там. В нём всё ещё сидела древняя тварь, которая тысячу лет развлекала себя чтением архива бухгалтерии. Пусть сейчас ему не хватало членистых пальцев, чтобы хватать и жрать людей, да и надменности в нём было совсем чуть, только если на донышке, внутри он по-прежнему оставался тем же кровососом. Тут ещё не было привычки жечь бумаги, а договоры всё чаще составляли письменно. Да, это и близко не тот документооборот, который был в моём мире, но и этих следов на камнях Зартану хватило, чтобы выследить каждого, кто хоть когда-то что-то и как-то был должен Инобалам, и вонзить в него клыки.

Помимо огромных земельных владений, договоров о формальных дарах и «жестов доброй воли» от городков больших и малых, обязательств личных и общинных, были и вполне современные и понятные мне ссуды, кредиты и доли. И география была обширна… Впрочем, как и у Итвис. С той лишь разницей, что у Инобалов было много вложено в дела города Башня, а у меня в Отвин. В Таэн, Флору и прочие Кесаены нас не пускали одинаково эффективно.

Эти активы я прибрал к рукам, тем более что посадить рыцаря на процент с доли от товарооборота купеческого клана было затруднительно. А вот более близкие к земле люди от Зартана настрадались. И взвыли. Ну, поскольку ввиду изменившихся обстоятельств он немедленно просил ускорить выполнение обязательств, или пересмотреть условия, или уж совсем бессовестно заявлял о разрыве контракта. Посылая с «письмом счастья» боевые группы закованного в сталь конного спецназа.

Сначала мне приходилось отдавать прямой приказ. В переложении на местное это значило, что я брал избранного на роль выбивателя долгов рыцаря буквально за грудки, только взглядом, и заявлял: «Дорогой сеньор как-там-тебя, я помню ещё вашего отца, а ваш дед спас от врагов говно коня моего прадеда, я так счастлив вас видеть. Лишь одно омрачает мне этот день. Видите ли, надо немедля ехать вот с этим письмом в городок, что в дне пути телеги или в полутора часах скачки к югу, найти там одного купца, что держит все мельницы в округе, и сказать ему следующее. Вот тут, кстати, написано, что именно. Вот незадача, не знаю, кому поручить столь важное дело!» И пырился на него так, со значением, как малолетка на маргинала. Пока не поймёт. Не возьмёт письмо и не поедет.

На самом деле всё было не так уж плохо. В конечном итоге я был лишь точкой запуска воли. Вся основная работа по разъяснению, направлению, контролю и так далее ложилась на других. Да и к тому же желающих мотаться по таким поручениям довольно быстро стало становиться всё больше и больше.

Как я потом понял, учитывая, что возвращались посланцы обычно довольные и ни с чем, местные хитрые умники были так же умны, как предприниматели моего мира. А именно: они тупо давали взятки и отмазывались.

Поэтому Зартан почти сразу просто посылал других. Но в следующий раз толпу побольше.

Максимум раза с третьего до самых тупых доходило, что от той же мельницы или другого дела ты не убежишь, а всех не подмажешь и надо договариваться сразу с главным. И они ехали в Балдгар «реструктуризировать» кредиты, долги или налоги.

Помимо этого, Зартан оказался ещё и Пифагором на полставки. О ужас, без него, с его геометрией, я бы с землемерием реально заколебался. К тому же он явно имел богатый опыт в раздаче наделов, ибо никто от него не ушёл довольным, а все ушли обиженными. Но в равной степени. И это выдающееся достижение заставило меня проникнуться к нему без всяких шуток глубоким уважением. Насколько это возможно для Итвис, разумеется. По крайней мере, если так будет продолжаться, я приближу его к себе как Вокулу. Надо потихоньку начинать возводить вокруг него стены своего благоволения, чтобы он не понял, когда окажется в тюрьме обязательств.

Если не считать некоторых проблем, которые были ожидаемы, всё шло не просто хорошо, а просто отлично. Пришлось всё же сжечь один городок и вырезать «разбойников», слишком много возомнивший о себе клан, державший пару каких-то мостов. Мелочи, я ожидал что придется месяцами местных усмирять.

Инобал похвально постарались отнять себе столько земли, что мне хватило, чтобы щедро нарезать двести добротных, больших участков и раздать их рыцарям, участвовавшим, как мы все молча согласились говорить, в штурме. Вокруг Балдгара, на расстоянии больше чем одного пешего перехода, на запад от озера вся земля принадлежала Инобалам. Длинный такой язык, километров пятьдесят в ширину и столько же в длину, а потом ещё пятнами до самой Башенной реки. Понятно, что тут реестра с планом земли на каждую сотку не было, но были общие договоры, а Зартан за день мог размерить и размежевать полсотни феодов так, чтобы в каждом оказалось минимум двести югеров хорошей пахотной земли. Это примерно пять тысяч соток. И никакой чересполосицы с общинными землями или свободными городками…

Да, я стал немного рыцарем, ибо могу говорить об этом часами, но это был невероятный восторг.

Половина из двухсот получивших надел рыцарей была моя, в основном из-под Бурелома. И эти суровые парни, которые с детства тренировались, чтобы убивать и умирать, и искренне надеялись, что смерть получится достойной, вдруг обнаруживали себя владельцами участка земли, на который можно посадить пятьдесят-сто семей арендаторов, став в разы, если не на порядок, богаче своих отцов. Они рыдали от счастья. Так, как рыдают сильные мужчины. Не кривя лицом, просто иногда прерывисто втягивая воздух и утирая затянутыми в толстую кожу боевых перчаток кулаками свои невозмутимые лица от катящихся из глаз слёз.

Так я вбил прямо в сердце Луминаре свой флаг и привязал к нему две сотни злых и преданных мне псов. Один Ублюдок однажды так Англию захватил.

Но мне хватило ума и сделать то, до чего бы не додумался никто другой. А именно: я принял бранкотты как коллективного феодала и отдал им несколько важных городов. Тут уже было самоуправство. Формально горожане как бы были некоторым образом свободны и на своей земле, хотя по факту Инобал разве что право первой ночи ещё не догадались ввести, а всё остальное с ними сделали.

Навесив пока никому толком не понятный титул на всех в бранкотте, «полугражданин» Караэна, я объявил, что иначе города не смогут со мной сношаться. То есть, жалобу подать и все такое. А заодно и перевёл активы Инобалов в этих городах в общее распоряжение бранкотт. Это было форменное самоуправство с моей стороны, но я уже понял, что горожане никогда не покорятся и обязательно ударят, если почувствуют слабость. Или убегут. Как оказалось, многие земли Инобалов пустовали.

В общем, я, с одной стороны, обескуражил простых мужиков, пришедших пограбить и планировавших унести домой что-то вроде дайсона и десяток сотовых телефонов, вручив им дарственную на колхоз и коровью ферму. Но я в них верю, они разберутся.

А заодно взял с бранкотт клятву о вечной преданности и обязанность выставлять по сотне вооружённых рыл по первому требованию. Почти по привычке уже.

Да… Разграбление побеждённых — ни с чем не сравнимое удовольствие. Лучше секса. Всем советую хоть раз попробовать.

И я бы остался подольше, но то, что подходило для грабежа, подходило к концу, и начинались нудные будни, в которых никого грабить нельзя.

И ужасным напоминанием об этом были озёрные лорды и некоторые другие крупные землевладельцы или представители городков побольше. Кое-что у них Зартан отмёл. Где-то землю, где-то право на взимание платы за проезд по дорогам и мостам, долю в кораблях, что-то там ещё. Разумеется, все они побежали жаловаться — Адреану. Разумеется, выходило так, что жаловаться им приходилось мне.

Уже через неделю у нас выработалась схема. Я сидел на троне и поглаживал бронзового ворона. За вороном, втянув голову в плечи по своей привычке, прятался Зартан и нашёптывал мне, что говорить. Он был моим мозгом. Перед ним, слева от меня, стоял Адреан. Вообще-то не очень удачное место, должен быть справа, как знак моего к нему расположения. Но, увы, ворона на троне быстро никуда не перевесить, пришлось просто оставить по правую руку от себя пустое место. А Адреан должен был стоять рядом с Зартаном, чтобы слушать, что тот говорит, и учиться. А поставить Зартана по правую руку никак было нельзя. Он должен быть как минимум вроде Вокулы, пусть и не рыцарского сословия, но хотя бы с претензиями и уже уважаемым человеком. А он, блин, лекарь. Ну, уважаемо, но не так, чтобы очень. Это как реаниматолог, попавший на вечеринку музыкальных звёзд. Все будут к нему нормально относиться, но понятно, что у всех тут общая сфера интересов, типа куда слетать, что там понюхать, а он, скорее всего, тут по работе.

Рядом с просителем располагался Дукат. Это была моя наглость, хамство и грубость. Он сбивал с толку, запугивал, нависал и вообще отрабатывал свой двойной надел как только мог.

Да, я отметил тех, кто был со мной в бою. Это и отличает хороших лидеров. Они не просто запоминают тех, кто старается, чтобы потом дать им самые трудные задания, но и награждают их.

Нерио да Серра пришёл одним из последних. А ведь его единственного я действительно ждал. Я бы даже послал за ним, меня Зартан отговорил. Что-то там умное, про то, что нельзя показывать ему его значимость в моих глазах.

Нерио да Серра пришёл в сопровождении десятка человек, чьи доспехи были так же функциональны, как кричаще дорог был его наряд. Чёрный бархат и особым образом выделанная кожа, тоненькие синие шёлковые нити как единственный намёк на его цвета. Его холёное, породистое лицо выражало вежливое равнодушие, лишь глаза были цепкими и внимательными.

Этот человек напомнил мне бизнесменов моего мира, только в хорошей физической форме. То есть чистый мафиози.

Золотая цепь на шее была толще моей герцогской. Зато в разы грубее, будто её отливал деревенский кузнец.

А вот рыцарский пояс был неплох, но на фоне остального смотрелся скромно: серебряные пластины, даже не слишком широкие. И в тон рукоять меча, обмотанная хорошей кожей. Дорого, но функционально.

Мне нравился его стиль.

Пока да Серра ритуально кланялся у входа, ждал, чтобы его объявили, а это, на самом деле, жизненно важная штука, попробуй запомни в лицо всех, кто к тебе приходит, Зартан бормотал в спину Адреану:

— Переговоры начинаются задолго до первого слова. И я говорю не про предварительные встречи доверенных лиц. А о первом взгляде. Сеньор Нерио пришёл без доспехов, демонстрируя свою готовность к разговору, а не к сражению. Так он убеждает разум раньше, чем уши услышат слова…

А вот мы все были в доспехах. Впрочем, нам позволительно. А ещё да Серра умудрился донести до меня, что стесняется встречаться со мной без заложников. Честно скажу, я подумывал послать Дуката в гости к да Серра. Почему-то мне его не было жалко.

Меня отговорил Зартан, сказав, что это будет слабостью. И что достаточно лишь пары громких, при свидетелях, заявлений о том, что да Серра не причинят вреда, если он прибудет в Балдгар на пир.

Так и вышло.

Да Серра, приближаясь к трону, дёрнулся на едва заметную долю секунды, дойдя до жирного пятна на полу. Если бы я не следил за ним так пристально, то и не заметил бы, как он сжал губы. И осторожно переступил пятно.

Вообще-то следы от заживо сожжённых практически вывели за три дня. Но в любом случае эти пятна были неудобно расположены. Поэтому слуги теперь делали новое с помощью жирной курицы, которую мой повар мастерски сжигал в печи до консистенции жирного пепла, заключённого в чёрную корку кожи, а потом этим слегка смазывали место, мимо которого не пройти, если идти к трону.

Адреан молчал, когда Зартан затеял эти уловки. Больше того, смотрел внимательно, так же, как когда я или Сперат показывали ему новый приём. Сперат. Мне не хватает его огромной фигуры. И чем дальше, тем больше.

Я скривился от непрошеного воспоминания. Да Серра это увидел и явно принял на свой счёт. И тут же низко склонился, пряча своё выражение лица.

Он чуть задержался в поклоне, как раз на то время, чтобы мы оба успели вернуть безучастно-вежливое выражение на свои лица.

Да Серра заговорил. Спокойным, но уверенным голосом. Таким голосом в моём мире мужчины говорят с домашними животными, которые любимы, но делают что-то не то.

Впрочем, насколько тот мир мой?

Я задумчиво бросил взгляд на несколько простоватый, но не лишённый изящества зал и десятки людей, почтительно ловящих каждое моё движение.

Да Серра жаловался на некие «недоразумения», связанные с моими людьми и его владениями. Дукат, стоявший ближе к нему, расценил то, что я отвёл взгляд, как знак, и немедленно среагировал:

— Удивительно, какой наглый и неблагородный народ живёт тут, в Луминаре…

Начал Дукат. Он говорил громко и старательно отвернув голову от да Серра, якобы оскорбляя не именно да Серра. Но все всё понимали. К тому же чересчур уж грубые слова.

Впрочем, я сам виноват. Мне следовало сосредоточиться на происходящем.

И тогда я дал себе слово заняться вызволением Сперата, даже если для этого придётся организовать поход в ад. И с удивлением почувствовал, что внутри груди вдруг становится легче. Будто там всё это время камышовый змей, вцепившись зубами, висел у меня на сердце. И только сейчас, когда он разжал клыки и исчез, я понял, как мне было тяжело.

Да Серра выпрямился, положил руку на рукоять меча, вторую напряжённо согнув в локте, будто ковбой, готовящийся выхватить револьвер. По сути, то же самое, только у него вместо пушки магия. И произнёс холодным, как могильная плита, голосом:

— Сеньор герцог, отзовите вашего пса, он портит мне настроение.

Он сказал это достаточно тихо, чтобы услышали я и все, кто стоял рядом. Но по его позе присутствующие поняли, что что-то не так. Сопровождающие да Серра лязгнули железом, слегка продвинувшись ко мне, моя свита шагнула к ним.

Я махнул Дукату рукой, довольно небрежным жестом показывая ему отвалить.

Дукат секунду колебался, съедая глазами да Серра. Я запоздало забеспокоился, что он не удержит свой рвущийся наружу темперамент и ударит да Серра рукой, одетой в сталь и усиленной его магическими талантами.

Но Дукат вдруг поклонился. Если учитывать доспехи, то почти так же изысканно, как да Серра незадолго перед этим.

И отступил в сторону, пряча лицо за поклоном. Дукат учился быстрее Адреана.

Мне вдруг стало скучно.

— Сеньор Нерио, — сказал я раздраженно. — Люди, которые стоят на вашем месте, делятся, в общем, всего на два рода. Те, от которых что-то нужно мне. И те, которым что-то нужно от меня. Мне от вас ничего не нужно. Выкладывайте. Только короче.

Да Серра внимательно изучил моё лицо. И неожиданно улыбнулся. Как хорошему знакомому. И сказал, с оттенком гордости:

— Сеньор герцог, у меня шесть хорошо снаряжённых быстрых кораблей с отчаянными храбрецами. И двадцать четыре корабля медленных, зато вместительных и хорошо пригодных для торговли…

— Ворон, сеньор герцог, — зашипел Зартан.

Мы с Адреаном синхронно бросили взгляд на бронзовую статуэтку птицы. Да Серра, торопливо добавил, кинув напряженный взгляд на бронзовую птицу.

— И я и сам не могу сказать, в скольких ещё у меня большие и малые доли.

Но он быстро справился с волнением и продолжил тем же ровным, дружелюбным тоном:

— Полагаю, я смогу обеспечить вам надёжное сообщение вдоль берегов всего Луминаре, до самой Флоры. А может, даже и до Таэна…

Он пытливо заглянул мне в глаза. Полагаю, он уловил тень сомнения. В общем, пока я не заметил сложностей с торговыми путями вдоль Луминаре. Своего флота у Караэна нет, но частные корабли, которые принадлежат купцам, насколько я знаю, и так ходят куда нужно. Разумеется, благодаря своим, так сказать, частным договорённостям с пиратами. Что с Морских Островов, что из городов Луминаре.

Да Серра добавил ещё тише:

— И надёжный способ подчинить себе озерных лордов.

Это интересно.

— Он это может, — шепнул Зартан.

— Скажите, сеньор герцог, теперь я человек всё ещё того рода, что и прежде? — спросил да Серра. И победно улыбнулся.

Я улыбнулся в ответ. И кивнул:

— Продолжайте, мой друг.

Да Серра самодовольно кивнул и сказал уже громко:

— Я захватил с собой бочонок лучшего таэнского вина, в надежде разделить с вами удовольствие от его дегустации!

Хм… Похоже, я слишком много пью, раз вино стало отличным подарком… Впрочем, как предлог для приватного разговора — очень неплохо.

Я кинул взгляд на Зартана. Старик глубоко задумался, потому что расправил плечи и поднял подбородок. Став будто даже отчасти величественным. Заметив мой взгляд, он спохватился и будто сдулся, и мимолётное ощущение пропало. Он торопливо мне кивнул, прячась от да Серра за спиной Адреана.

Я встал с трона и широким жестом пригласил дорогого гостя пройти в пиршественный зал.

На секунду я задержался, раздумывая, не взять ли с собой бронзовую магическую безделушку. Его пока так и не прикрепили к трону намертво. Я хмыкнул. А кто мне запретит? Посмотрим, что хочет предложить да Серра, и иметь при этом способ распознать ложь — бесценно.

Пусть даже это только обман. Зато уже с моей стороны.

По большому счёту самая важная часть разговора в моей памяти толком не отложилась.

Все эти конкретные обязательства, искренние заверения и нерушимые гарантии. Отчасти мне было скучно вникать в подробности, и я оживился только когда да Серра упомянул грузоподъёмность своих судов. Впрочем, они были разные, так что прикинуть, сколько войск можно с их помощью перебросить, всё равно не получится.

А все эти названия кораблей, предполагаемые поблажки по налогам, пользование определёнными причалами и амбарами — в этом даже Зартан разбирался лучше меня. В любом случае смысл был не в этом. Это лишь первый набросок соглашения. А многочисленные подробности в него насыплют, как овёс в ясли, мои с да Серра писцы. Между ними же и разразится настоящая война за детали.

Мы определяли стратегию.

Да Серра предлагал мне не свои корабли и даже не маршруты и связи. Как я и подозревал, он был опасный человек.

У него были амбиции.

Амбиции мне нужны и полезны. Но только в очень ограниченной и контролируемой среде. Тут, в мире магического Средневековья, они ведут к гибели. Надо ещё и отличать мечты от амбиций. Мечты крестьянина-арендатора, вдруг возжелавшего земли и своих арендаторов, — на таких вещах можно сыграть, подтолкнуть его работать больше и лучше.

Амбиции же заставляют людей действовать без оглядки на последствия. Не ждать милости от Великой Семьи, а самому брать желаемое. Напасть на купца, украсть, обмануть.

Это плохо.

Амбиции рыцарям позволительны. Но лишь в простом и понятном направлении: добиться признания на поле боя, показать себя сюзерену, получить жену с приданым, феод, сапоги с ноги…

Но вот очень богатые купцы и землевладельцы — их амбиции были опасны для меня. К счастью, не только для меня.

Только в феодальном обществе можно триста лет владеть замком, гордиться древностью рода или обрабатывать…

Или поколениями обрабатывать землю в тени этого замка. Совсем другое, если появляются люди с амбициями и возможностями. Может, не сразу, но со временем тебя или сожрут, или ты сам начнёшь жрать всех вокруг, чтобы не оказаться кормом самому.

Так и получается капитализм.

Впрочем, если я хоть что-то понял из прошлой жизни, пока для этого ещё маловато капитала. Ну как, скажите, пожалуйста, вести экспансию, если ты связан традициями и максимум, с кого можно выжать прибыли побольше, это арендаторы? Да и те норовят сбежать.

А захват земли всё равно предполагает не усиление напрямую, а через прокладку мелких владетелей.

Вот я «поглотил» Балдгар и несметные земли Инобал. И в чём это выразилось? Разовый приход монет, сравнимый с полугодовым доходом? Да я на подготовку вторжения потратил больше. Ну, моим людям досталось немало. Но это ещё не окончательно. Полагаю, у местных начнутся сложные вопросы, когда я с частью армии уеду.

И вот это и было слабым местом. И да Серра предлагал его укрепить.

Так уж совпало, что у него есть дочурка. Двенадцать лет. А у нас тут Адреан. В принципе, нормально. Первой крови, правда, ещё не было. Но формальную свадьбу можно сыграть сейчас, по местным традициям, с представителями от Итвис.

В принципе, такое было принято. Надо было только подобрать кого-то, кого не стыдно вместо Адреана под венец отправить.

Я задумался. Это был изящный выход. Адреан породнится с местной знатью. Это усилит да Серра, зато он и возьмёт на себя львиную долю проблем от остальных недовольных местных.

Идея неплоха.

Я бросил взгляд на Зартана. Он склонился, пряча лицо. Видимо, затея ему не нравится, но привести веские доводы против он не может. И потому решил «промолчать».

Зато вот Адреан, который всё это время молча ел, прикрыл рот кубком от да Серра и бесшумно произнёс одними губами, твёрдо глядя мне в глаза:

— Нет.

Я задумался, как бы так Да Серра отказать, чтобы не обидеть. Совет Вокулы сработал, хотя я ему и не следовал. Слишком долго повисшую паузу да Серра расценил по-своему и произнес:

— Она ещё не открыла в себе магические таланты, но, уверяю вас, мой герцог, да Серра славны силой своих дарований. Хотите, я выброшу порывом ветра вон этот стол?

Мы сидели в покоях, и часть стены была из арочных пролётов. Красивый вид на озеро, чуть выше тронного зала. Раздражающий меня сад видно не было. Вдалеке показалась точка — скорее всего, Аврелиан на Воздушном Змее возвращался с очередной кипой корреспонденции.

После кузни душ я забыл про основополагающие столпы местного общества. Адреан не мог стать быком-производителем. В конце концов, его дети наследуют только талант к пламени, но мощь — лишь в небольшой степени. Определяющая мощь зависит от магического таланта матери. Женщины, похоже, редко были способны так же хорошо управлять своей магией, как мужчины. Иначе они бы никогда не уступили лидерство мужчинам. Такие, как Эмма или моя жена, были невероятно редкими исключениями. Женская врождённая элементальная магия проявлялась часто и вовсе стихийно, под влиянием эмоций. Подросток, способный метнуть в бесячего учителя огненный сгусток или устроить локальный ураган, который разорвёт не понравившееся платье, требует особого отношения. Но за долгие годы в каждой семье выработались свои простые, но эффективные правила.

Сколько там дочке да Серра? Двенадцать? Пара лет ещё есть. Обычно примерно в четырнадцать уже должны происходить первые вспышки магии. Они пока слабы, в полную силу местные боевые маги входят лет в двадцать один — двадцать пять.

— Я не хочу торопиться. Пусть сеньор Адреан познакомится с вашей дочерью. Турнир, возможно, — осторожно сказал я.

Да Серра поморщился. Тяжело вздохнул, машинально положив руку на рукоять меча, и открыл рот, но я успел его опередить. Понятно, что он готовился осторожно угрожать. И у него было чем. До того, как мои люди как следует укрепятся, они будут уязвимы. И уже понятно, что многие из местных ищут лишь знамя, под которое можно встать, чтобы попробовать дать нам бой ещё раз. Понятно, что они не планируют кидаться на стены Балдгара. И тем более под пламя Адреана. Но все же, нельзя их недооценивать.

Пока мы шли сюда, они по старой привычке воспринимали это так, как арендатор воспринимает драку двух сеньоров. Стоит, ковыряется на своей земле. Вот по дороге проскакали в одну сторону. Вот в другую. Обычно исход противостояния для него конкретно менял только лицо сборщика податей. И то не всегда.

Но в этот раз я довольно серьёзно перекроил старые устои, сильно подвинув от привычных кормушек очень многие старые властные группы. В первую очередь горожан и купцов. Озёрные лорды почти не пострадали. Но, насколько я знал, да Серра был их неформальным лидером. И Зартан, кстати, считал, что если мы не договоримся, то живым да Серра лучше не отпускать.

— Простите, мой друг, — сказал я. — Но вы должны понимать, что сеньор Адреан должен быть уверен. В своих чувствах. Потому мы согласны подождать, пока ваша дочь не будет готова. И мы, кстати, заодно сможем оценить силу её магии.

Да Серра напрягся. Потом посмотрел мне в глаза и счастливо улыбнулся.

— Конечно, мой герцог. Я и не смел надеяться на большее!

Можно было хватать ворона и включать его. Настолько да Серра был убедителен и искренен лицом, что его слова просто не могли быть ничем иным, кроме как ложью.

Я показал на медленно увеличивающийся в размерах Воздушный Змей.

— Хотите такой?

Да Серра застыл. Его искренний, открытый взгляд сменился недоверием. Он облизнул пересохшие губы. О да, по-настоящему хороший конь тут стоит как небольшой замок. И я знаю почему. Мой, как я полагаю, не раз спасал мне жизнь. Но что, если этот конь железный и летает?

— Вы получите… не этот. Университет Караэна сделает ещё. Да, это чудо никогда не замышлялось как одно-единственное. И им могут управлять лишь те благородные всадники, кто имеет талант к ветру.

— Наш род славен силой своих талантов, — резко сказал да Серра.

Он посмотрел мимо меня и нервно дёрнул щекой. Вот теперь он был правдив.

Я наклонился к нему ближе. Прошептал на ухо:

— Устройте турнир. Познакомьте сеньора Адреана с вашей дочкой. Кто знает, может, между ними появится симпатия. Как вы понимаете, желания сеньора Адреана следует учитывать.

Да Серра задумчиво кивнул. Потом заглянул мне в глаза и спросил прямо:

— Когда я получу Воздушного Змея?

— Вы? Не скоро. Ваш сын? Полагаю, сразу после совершеннолетия. Видите ли, мой друг…

Я тяжело вздохнул. Да Серра вряд ли поймёт, что я чуть было не ляпнул. Он не понял, что на берега древних владений его рода пришёл не очередной хищный и опасный бандит с магией и вооружённой бандой, а государство. Поэтому я немного подумал и перевёл на понятный ему язык:

— Нам нужно серебро. Не мне лично, но городу, долине, Университету. Как я слышал, его добывают на Побережье Стрел.

— Я тоже про это слышал, — сказал да Серра, явно напряжённо размышляя. — И, как меня уверяли, рудники там есть. Вот только если это так, как же сень… Что заставило несколько сотен жителей Побережья Стрел вдруг отправиться за Сорское море, за серебром?

— Увы, король Фрей не так уж щедр к простым людям, — ответил я. — К счастью, я имел возможность провести несколько бесед с лучниками в зелёном. Всё просто — оно уходит мимо них. Больше того, Королевство и вовсе не интересуется их жизнями, а само Побережье заселено слабо. А вот Долина Караэна наоборот. Знаете, я вдруг подумал: а не основать ли вам город?

Я ожидал, что он переспросит. Но да Серра только задумчиво наблюдал за Воздушным Змеем. И, наконец, ответил:

— Эта цена даже за Воздушного Змея для меня неподъёмна.

— Вы будете не один, — сказал я. — Я буду вам оказывать поддержку. К тому же, возможно, лорды озера захотят участвовать. Ведь они, полагаю, тоже имеют корабли.

— Не думаю, что этот воздушный корабль будет летать, если его разрубить на пять частей, — хмыкнул да Серра.

Я чуть не выругался. Как я и боялся, да Серра был деловым человеком. На местный лад. И он ожидал не гарантий или обещаний, и даже не общего дела, которое бы обеспечило выгодное сотрудничество. Он требовал платы. Причём вперёд.

Да, прямо сейчас он не выступит. Под своими знамёнами. Но вот предоставить базу и людей для бесконечной партизанской войны, в которой так хороши рыцари, он вполне мог. Убить его? Появится кто-то ещё. С кем будет так же трудно договориться.

Я снова посмотрел на Адреана. Он встретил меня прямым и упрямым взглядом. Да что с ним? Ах, ну да, они же тут все так или иначе Инобал.

— Получите целый только для себя, — сказал я. — И земли столько, сколько сможете удержать. Но только после того, как мы высадимся и закрепимся на Побережье Стрел.

— Это очень щедрое предложение. Я с огромным удовольствием его принимаю, — снова искренне заверил меня да Серра.

— И мы сегодня же объявим о помолвке вашей дочери с моим сыном, — добавил я.

Моему сыну всего четыре года. Свадьба не состоится раньше, чем через двенадцать лет. За это время многое может измениться. Если всё будет хорошо, Адреан тут уже врастёт корнями.

— Мы принесём клятвы перед Императором. И они будут нерушимы. Я ведь Хранитель Сердца, — добавил я.

Да Серра, несомненно, понял мою уловку. И всё же это были уже потенциально очень неплохие инвестиции. Да, через десять-двенадцать лет многое может измениться. Но кто сказал, что да Серра окажутся в худшем положении, чем сейчас? Мы заключали перемирие на десять лет, и оба это понимали.

Да Серра долго молчал. А потом начал торговаться. Просить землю вокруг озера, ещё торговые послабления, замки, место под торговые фактории в Караэне и Устье.

Да. Он согласился с моими условиями. Это уже не ложь.

Когда да Серра ушёл, в покоях стало как-то заметно тише. Не по-настоящему тихо — за стенами всё так же жила крепость, где-то кричали и смеялись люди, звякало оружие, на дворе кто-то скандалил из-за овса для лошади, — но именно тут, рядом со мной, тишина вдруг стала плотной. Неприятной. Из тех, что чувствуешь кожей.

Адреан молчал недолго.

Он поднялся из-за стола и встал у арочного проёма, спиной ко мне, глядя на озеро. Умудряясь даже затылком выразить крайнюю степень негодования. Потом резко обернулся.

— Магн, зачем ты это делаешь⁈ — спросил он, явно не сбившись на панибратское обращение, а не сумев удержать желание оскорбить. Ну и амбиции играют. Всё же он тут теперь самый большой и страшный, как ни крути.

Зартан благоразумно сделал вид, что его тут нет. Даже как-то сумел стать меньше ростом. Я вообще заметил: когда рядом назревает ссора благородных, он немедленно начинает выглядеть как жалкий лекарь. Полезный, но не опасный человечек. Полезный талант.

Я же ответить сразу не смог.

Не потому, что не знал, что сказать. А потому, что слишком многое знал сразу. И всё оно было неприятным.

Адреан сделал ещё шаг ко мне.

— Ты хотел меня продать, — сказал он. — Этому…

Он не договорил. Только махнул рукой в сторону дверей, за которыми скрылся да Серра. Получилось презрительно. Хорошо получилось.

Я поморщился.

— Не продать.

— А как это ещё называется? — он всё-таки повысил голос. — Сын. Дочь. Турнир. Помолвка. Земля. Корабль. Ты так спокойно говорил, будто обсуждаешь, сколько зерна ссыпать в амбар!

Вот теперь я посмотрел на него как следует.

Он был зол. По-настоящему зол. Но не только поэтому. Под злостью там было что-то ещё. Упрямое, острое, почти детское. Оскорбление. Не на словах, а внутри. Его не столько возмутила сама сделка, сколько то, что я вообще допустил её возможность.

Вот в этом между нами и была разница.

В моём мозгу говорили чужие мёртвые голоса. Видео с ютуба, статьи, книги, фильмы. Уроки истории. Чужие ошибки, которые почему-то всегда рассказывают так, будто ты лично обязан их помнить и не повторять. Хотя вот же, пригодилось.

Бесконечные рассказы о том, как сильные приходили на чужую землю, жгли, вешали, побеждали — и всё равно потом десятилетиями тонули в местной грязи, где каждый куст норовит ткнуть тебя отравленным колом, когда ты повернёшься к нему самым уязвимым местом, чтобы отлить. Всякие там Ирландии, Шотландии. Любые проклятые окраины, которые вроде бы уже завоёваны, но ещё сто лет продолжают кусаться. Даже Вьетнам. Даже Афганистан. Хотя, казалось бы, уж там-то железа и огня было столько, что одного Адреана просто бы не заметили. Один хороший бак с напалмом, если уж совсем грубо, заменяет моего выдающегося огненного рыцаря.

И всё равно не помогает.

Потому что дело не в том, сколько ты сжёг. А в том, кто потом собирает налоги, чинит мосты, судит воров и объясняет мужикам, почему их новый хозяин лучше старого.

Я отставил кубок вина.

Вот что ему сказать? У меня было внутреннее понимание. Даже не мысль. Чутьё. Если хотя бы часть местных элит не будет на нашей стороне, а в идеале — большинство, мы эту землю не присоединим. Мы можем её взять. Можем сжечь. Можем три раза разграбить. Но удержать — нет.

Адреан смотрел на меня мрачно, как на человека, который сейчас выхватит меч и попытается его убить. Да и все вокруг затихли, слуги забились по углам. Приятно, когда у тебя есть репутация, но сейчас она не очень кстати. Я сцепил руки пальцами. Учитывая местную специфику магии, тут это вроде как сунуть руки в карманы в моём мире. Отчасти вызывающе, но и демонстрация нежелания конфликта.

Я продолжал размышлять про себя, убеждая Адреана: косвенно, судя по тому, как ведёт себя Зартан, это вообще обычный почерк власти. Не мой. Любой. Все империи так делают с начала времён. Первые территории получают больше вольностей, больше уважения, больше подарков. Их одаривают возможностями. Их стараются приучить к мысли, что быть рядом с новой властью выгодно. Это уже тем, кто будет позже, урежут степени свободы. Когда привыкнут. Когда уже некуда деваться. Когда местные сами начнут передавать чужую власть своим детям как нечто естественное.

Зартан за моей спиной тихо кашлянул, будто соглашаясь. Или спрашивая разрешения говорить вместо меня. Пауза и вправду затянулась.

— Это мерзко, — не выдержал молчания Адреан.

— Конечно.

— И ты всё равно это делаешь.

— Конечно.

Он резко отвернулся. Прошёлся по комнате. Остановился. Снова обернулся.

— Мы же сильнее их.

— Да, — мой спокойный тон его, очевидно, раздражал, но и обескураживал.

— Я могу сжечь все замки вокруг этого озера. Ты сам видел.

— Видел, — не стал спорить я. Сомневаюсь, что в следующий раз у него получится сжечь так же легко хоть кого-то, ведь люди будут готовы. Но пусть.

— Тогда зачем?

Вот теперь я понял, что надо сказать проще. Намного проще. Потому что умные объяснения хороши для тех, кто уже заранее с тобой согласен. А когда человек зол, ему нужна не теория. Ему нужен столб, который прочно войдёт в землю с одного удара. Чтобы обрести опору.

Я посмотрел на него и сказал:

— Как человеку съесть дракона?

Он нахмурился.

Я пожал плечами.

— По кусочкам.

Адреан долго смотрел на меня. Так долго, что я уже решил, будто он сейчас скажет что-нибудь совсем уж неприятное. Но он только думал. Этому я всё же смог его научить. А потом грустно сказал:

— Я думал, это мы дракон.

И вышел.

Я некоторое время сидел молча.

Дукат воспользовался моментом, чтобы напомнить о себе. Подлил ещё таэнского в мой кубок и протянул мне.

— Что скажешь? — спросил я его, кивнув вслед Адреану.

— Мальчик быстро взрослеет. Сколько ему? Пятнадцать, шестнадцать? А уже сорок, — ответил Дукат.

Действительно, Адреан держался не так уж и плохо.

— Ты останешься здесь, с ним. Он Итвис. Злится он, а горит жопа у всех вокруг. Постарайся сделать так, чтобы это принесло пользу. Дочка да Серры… Возьми её на себя. Женщины любят негодяев, Дукат, так что у тебя все шансы. Но не торопись. Постарайся всё выяснить. Кто кого ненавидит больше. В чём их сила, их слабость. Откуда они берут деньги, кто им платит, кому платят они. Неважно, да Серра или нет, но если через пару лет одним из озёрных лордов станешь ты, я буду стоять под твоим стягом в случае необходимости. Главное, не торопись. Бей наверняка…

— Почему? — вдруг перебил меня Дукат.

— Ты делаешь всё правильно. Не слишком жаден, берёшь себе не больше, чем можно. Ведь ты же не думал, что я не знаю, что ты оставляешь себе часть доходов от маркитантов? И ты желаешь большего. Говорят, у тебя уже двадцать человек в отряде, и у половины есть лошади. И ты нигде не получишь больше того, что предлагаю я тебе сейчас…

— Нет, — перебил меня Дукат. Снова. — Почему… Как вы… Зачем вы так легко расстаётесь со своими завоеваниями? Вы могли бы уже трижды удвоить доставшееся вам…

Он замолк. Разоткровенничался и заткнул сам себя.

Я посмотрел на озеро.

Затем, что я остался один из рода. Итвис вымирает. А до меня из всего рода остались только мой отец и его брат. И то ненадолго. Я знал, что и после меня мои дети неизбежно будут вовлечены в грызню за власть, подталкиваемые и направляемые алчными и жадными людьми вокруг. И единственная, хоть какая-то защита, — это удобство. То, как терпят Итвис Великие Семьи Караэна. Вместо того чтобы объединиться и скинуть вымирающий род, они предпочитают не участвовать в сомнительных затеях и, наоборот, поддерживать нас, если видят выгоду. Удобный правитель. Тот, кто принимает на себя все удары, и за которым удобно спрятаться. И если всё пойдёт хорошо, много десятилетий спустя, когда потомки Дуката сцепятся с потомками Адреана, и ни одна из сторон не окажется достаточно коварна или сильна, чтобы победить сразу, и распря превратится в нудную мясорубку с горящими деревнями и ежегодными убийствами, — они придут к моим потомкам. И Итвис растащат их по углам, как злобных бойцовых собак, выдав каждому по пинку. И те смиренно примут пинки, и будут лизать руки хозяина. Наказание никак не помешает им вместе выступить против тех, кто придёт отнять у них отнятое нами.

Вместо этого я сказал:

— Меня ведёт Император.

Дукат хмыкнул. Но, видя моё серьёзное лицо, застыл с растерянным видом.

— Оставьте меня. Все. Кроме тебя, лекарь.

Когда слуги и свита вышли, а Зартан почти сумел слиться с камнем, я встал и подошёл к арочному проёму, чтобы получше насладиться видом. И да, он был неплох. В этом мире было что-то не так с перспективой. С высоты видно было не так чтобы намного больше, чем с земли. Куда больше зависело от погоды. Сейчас, когда над озером не стелились туманы, я видел другой его берег. Хотя знал, что до него не меньше пятнадцати километров. И этот берег не был тоненькой ниточкой. Нет, я видел убегающие вдаль пашни и холмы, покрытые не фруктовыми деревьями, как в долине, а лиственными лесами. Они постепенно терялись в мареве. У местных кораблей тоже была площадка для наблюдения на мачте, но сами моряки говорили, что просто чем выше, тем прозрачнее воздух.

Мне вдруг пришло в голову, что этот мир, похоже, плоский.

Это заставило меня застыть от удивления.

— Вы всё сделали правильно, мой герцог. Я восхищаюсь вашей мудростью. Рискну предположить, вы пожелаете так же… — Зартан не выдержал молчания.

Да. Трудно побыть в своих мыслях, когда вокруг тебя всё вращается.

Я обернулся.

— Ты останешься здесь и сделаешь как посчитаешь нужным. Я поговорю о тебе с Адреаном и Дукатом и скажу, что жду тебя через год в Караэне. И буду в ярости, если с тобой что-то случится.

Зартан помолчал. Без меня он уязвим. Адреан может, так сказать, вспылить, а Зартан от этого просто вспыхнет. Да и Дукат тоже не кроткая овечка. Но Зартан им будет нужен, чтобы помочь создать крепкое хозяйство, поделить землю. И, возможно, разорить или поинтриговать. Я дал ему условную защиту от злоупотреблений, чтобы его не заставили силой делать то, чего он не хочет. И дал Адреану и Дукату срок, который им нужно вытерпеть Зартана, чтобы они его не убили.

— Два месяца, — сказал Зартан. — Мне потребуется золото. И я не останусь в Караэне.

От того, что у моего человека есть какие-то свои планы, я испытал потрясение едва ли не большее, чем от недавнего открытия в местном мироустройстве. Тем не менее я блестяще справился с эмоциями, спокойно посмотрев на Зартана.

— Придёшь, если захочешь. Сколько золота?

— Мне нужно две тысячи шестьсот дукатов, — прошептал Зартан, пряча лицо в поклоне.

Я подумал.

— Много. Я дам прямо сейчас двести. Половину серебром. Ещё на четыреста я напишу долговое письмо. Сможешь обменять у купцов. Но у меня есть условие.

— Я слушаю, мой герцог, — Зартан говорил осторожно, не поднимая глаз.

— Ты напишешь… Нет. Ты найдёшь тут, в замке, старинную книгу. Написанную на языке Древней Империи. В которой будет рассказано о происхождении мира, людей и самой Древней Империи.

— Это будет… В древности важные книги чеканили на бронзе, серебре или даже золоте…

Я думал недолго.

— Потому оригинал где-то в моей сокровищнице. Надеюсь, его не переплавили. Но ты успел переписать. А теперь надо перевести. И разослать перевод… всюду, полагаю. Но главное — в Университет Караэна. И мне.

— Что же в этой книге? — Зартан неожиданно распрямился, внимательно заглянув мне прямо в глаза.

— Правда. — Я вернулся к своему месту, неторопливо уселся и сказал: — Раньше не было ничего. Только Император. И Император создал мир. И людей. Чтобы… чтобы однажды они встали вровень с ним. Но его творение в последний момент отравил…

Я покрутил кистью в воздухе.

— Древний Враг, — подсказал Зартан.

— Да, он. Оттого бывают засухи или зима, а люди болеют и умирают. Но Император любил людей, и потому он сотворил себе тело, чтобы жить с людьми, учить их всему и защищать их. Ты улавливаешь? Продолжи.

— Так была создана Золотая Империя. У Императора были помощники?

Зартан дождался моего отрицательного покачивания головой. И упрямо сказал:

— Были те, кто предан Императору более остальных.

На это я, после секундного раздумья, кивнул. Прыгать сразу от многобожия трудно. Да и всё равно люди склонны персонифицировать всё «своё». Святые нужны, как ни крути.

— А жена? — уточнил Зартан.

— Он существо, создавшее мир. Он выше этого, — ответил я.

Зартан задумался. Видимо, концепция ему не давалась. Это хорошо, значит, будет обескураживать и куда менее изворотливые умы.

— Запомни важное. Император страдал и умер за нас. Всех людей. Чтобы спасти всех людей, — сказал я.

— Хм… — Зартан задумался.

— Но однажды он вернётся. Когда мы будем более всего нуждаться. Чтобы спасти нас всех.

Зартан некоторое время смотрел мне в глаза, а потом порывисто схватил со стола кубок с таэнским и отхлебнул от него, как будто это было дешевое пиво.

— А, а… — начал он, явно пытаясь собрать в кучу мысли.

Но я поднял руку, прерывая его. Мне не нужны его поиски вдохновения.

— Главное, сделай это. Пиши так, как ты умеешь, — я вспомнил исписанные Зартаном тетради, лежавшие за дверью спальни, и сдержался, чтобы не добавить: вычурно, длинно и непонятно. Писателя обидеть может каждый, и у него потом прокрастинация. А у меня сроки.

— А в конце опиши Золотую Вуаль, — наконец сказал я.

Как и всякая магия, которая не привита особым образом, это волшебство не могло быть сотворено просто так. Нужны были хитрые практики, развивающие то, что я для себя определял как «магические мышцы», чтобы запустить само движение энергии. И наработанное умение, чтобы превратить эту энергию в то, что требуется. Как я понял, с дарами владык работает попроще, но и там нужна определённая практика, умение приходить в особое состояние ума, достигаемое тренировками через мыслеобразы. И я был уверен: неизбежно кто-то сможет повторить. К тому же в словесной форме Золотой Вуали, которую пересказал мне Зартан, которую использовали скорее как вербальный якорь, вроде «левой, левой, шаг, еще шаг», повторялось речитативом слово «Император», дословно означающее на языке Древней Империи — Облечённый Властью. Это говорилось, видимо, о самом творящем магию, но без контекста это было не понять. Так что звучало как молитва Императору.

— Насколько подробно? — осторожно поинтересовался Зартан. Для магов такое — как выкладывать открытый код в общий доступ. Причём от уникальной программы.

— Настолько, насколько только сможешь ясно и подробно, — вздохнул я, понимая, что это выше сил Зартана. Но пусть попробует.

Я заставил его повторить ключевые вещи «найденной» книги, внеся несколько корректив, и отпустил. Важно было, чтобы мои правки не сломали манеру Зартана, которая в письме была, похоже, весьма аутентична Древней Империи. Я старался внести только смысл, а не править стиль.

Пожалуй, я сделал всё, что хотел.

Завтра я соберу свиту, и мы сорвёмся в Караэн. Полагаю, я достигну его за неделю — без телег и пеших мы будем делать по три пеших перехода в день, или по пять-десять дневных переходов войска с обозом.

В дверь осторожно постучали.

Опять Зартан.

Я нахмурился. Но, к счастью, он пришёл не обсуждать свою книгу.

— Мой герцог… Воздушный Змей приземлился. Возможно, вас заинтересуют новости.

Пока вокруг суетились писцы, вскрывая затянутыми в перчатки руками письма и свитки и размещая их на серебряном подносе для чтения, а слуги, кошками проскользнувшие в зал, убирали со стола, Зартан тихонько прошептал:

— Мой герцог, вы изволите отдать устный приказ или дать вам стилус?

Я поднял бровь.

— Я по поводу оговорённой ранее суммы…

Точно. Двести наличкой и четыреста по долговой расписке. Я потянул за шнурок, к которому был привязан болтающийся в жадносумке сундучок с деньгами. Всё время упускаю всякие мелочи.

Плохие новости из Караэна, как и полагается по-настоящему плохим новостям, не пришли ясным и понятным путём. Но и сами они не были ни ясными, ни понятными, что оставляло надежду: это именно плохие новости, а не катастрофа.

От Фанго и Вокулы были только осторожные намёки. Не в первый раз, но теперь-то я замечал их куда лучше. Почти ничего конкретного. Пара фраз о том, что в городе «требуется личное присутствие», что «некоторые вопросы лучше решать без посредников», что «Серебряная Палата ведёт себя всё менее предсказуемо». И ещё то особенное чувство, будто что-то очень важное хотели вписать между строк, но не стали.

Зато от Фарида пришла толстая тетрадь. И письмо сверху. Очень вежливое. Настолько вежливое, что мне вдруг впервые за долгое время захотелось кого-нибудь ударить.

Я распечатал письмо уже в седле, но потом всё же спешился и перечитал его опираясь на арку выходящую на обзорную галерею Балдгара, потому что с первого раза через половину этих кружевных словес мне не удалось продраться. Фарид писал так, словно не сбежал, а совершил редкий духовный манёвр.

Он извинялся.

Разумеется, не прямо.

Писал, что недавний разговор с существом, встреченным нами незадолго до того, как Адреан открыл в себе силы, «следует считать событием, оказавшим на мою душу и разум действие, выходящее далеко за пределы обычного впечатления». Потом долго рассуждал, что не считает себя ни околдованным, ни обманутым и, напротив, видит в последовавшем смятении «победу естественных логических дарований над ленивой привычкой принимать мир в уже знакомом виде».

Проще говоря, ему перевернуло всё внутри.

Дальше шло самое неприятное. Та часть, в которой он пытался выставить себя не беглецом, который меня подвёл, а мыслителем. Фарид сообщал, что полагал, будто бежал в Караэн от своих решений, а на деле бежал от собственной природы. Что он искал покоя, а вместо этого нашёл истину. Что человек не может жить прошлым, если перед ним раскрылось будущее. Что, удаляясь, он не изменяет долгу, а, напротив, впервые исполняет его в полноте.

Словом, старый дурак купил себе внутренний мотоцикл и уехал в закат. Не поздновато ли для кризиса среднего возраста? Кто их, колдунов долбаных, поймёт.

Впрочем, не совсем дурак.

Потому что вместе с этим душевным поносом он прислал самое ценное из всего, что мог. Подробнейшие записи. Карты. Списки городов Южного берега. Очерки о правителях. Наблюдения о торговле. О войсках. О нравах. О слухах. О вражде. О слабых местах. И прямо написал, что всё это лучше отдать Фанго, потому что тот разберётся в подобном лучше меня.

Тут он был прав.

Я всё равно пролистал сам.

Судя по записям Фарида, золото Южного берега не было золотом Южного берега. Не в том смысле, что его там не было вовсе, а в том, что города сами его почти не добывали. Они торговали. Перекупали. Пропускали через себя грузы. Поднимались на специях, красках, редких тканях, дорогом дереве, благовониях, на какой-то пряной дряни, которую местные богачи, видимо, жрут для особенного удовольствия. Города там были богатые, укреплённые и при этом очень старые.

А некоторые, если верить Фариду, и вовсе стояли на летающих скалах.

Я перечитал это место дважды.

Потом третий раз.

Потом отложил тетрадь, потёр шрам у носа и снова взялся за неё.

Нет, он не шутил.

Левитация.

Не моя кустарная, в виде одного воздушного змея, чудом не разваливающегося в полёте, а что-то древнее, вросшее в саму жизнь. Города, висящие над землёй. Даже у гравитации есть любимчики.

Там же были пометки об армии этих южных городов. Конструкты. Наёмные отряды. Целые подразделения магов, у которых, если верить описанию, дисциплины больше, чем у моих благородных всадников. Но главное было не в этом. В самом конце, где, видимо, витиеватость уже начала утомлять и самого Фарида, и сквозь неё полезла правда.

Фарид писал, что, по его мнению, меня держат в неведении. Что Великие Семьи Караэна, возможно, до конца не понимают происходящего. Что Вокула, вероятно, искренне считает, будто управляет хаосом. Но на деле в городе начинается бунт. Что Серебряная Палата вошла в серьёзную конфронтацию со всё большим населением вокруг города. Что пришлых стало слишком много. Что зерна не хватает. Что цены растут. Что начинаются перебои. Что вокруг города уже полно людей, которым нечего жрать, но есть кого винить.

И что если всё это не раздавить, не купить или не возглавить, оно скоро само выберет себе хозяина.

Вот тут я читал особенно внимательно.

Потом перечитал осторожные письма Вокулы и Фанго. И всё встало на место.

Они не писали прямо не потому, что не понимали. А потому, что уже слишком хорошо понимали. И, видимо, не хотели, чтобы эти слова где-то прочли не те люди.

Я закрыл тетрадь.

Потом открыл снова.

Пролистал до карт.

Фарид даже отметил, какие из городов Южного берега враждуют между собой, где лучшее дерево для кораблей, где какие ветра, где в каком порту можно купить верность местных чиновников, а где лучше сразу покупать не чиновников, а их племянников. Удивительный человек. Сбежал, предал, а потом всё равно сделал работу на совесть. Вот за это я его и ненавижу не до конца.

Скорее всего, он поехал в Отвин. Единственный город, откуда постоянно плавают на Южные Берега. Возможно, его даже можно попытаться догнать. Хотя вряд ли, конечно. Но всё равно надо торопиться. Не за Фаридом. В Караэн.

Потому что вся эта красота с Южным берегом, летающими горами и золотыми потоками очень интересна и дразнит глаз. Только будет не до этого, если я прямо сейчас провалюсь в яму с говном вместе со своим домом.

Я бросил последний взгляд на озеро.

Нечего тут больше делать.

Балдгар и озёрных лордов я уже пережевал, сколько мог. Местное хозяйство роздано, Зартан оставлен, да Серра привязан на какое-то время, Адреан сидит в Балдгаре как тёмный властелин, Дукат его бережёт и рискует собой… Может, пока не самый удачный и надёжный расклад, но поход вообще затевался просто как способ сковырнуть Инобал и развязать мне руки. Я и так перевыполнил план. Дальше всё будет решаться без меня. Или не решаться. Но сидеть тут и делать вид, что я ещё что-то контролирую, когда в Караэне уже начинают делить зерно и власть, было бы… опрометчиво.

Я велел собираться. Вернее, просто объявил быть готовыми через час.

Без телег. Без лишнего добра. Только свита, самые нужные люди, запасные лошади и то, что можно увезти быстро. Двадцать человек. Может, чуть больше. Но не обоз. Не маленькая армия. А острый, злой, быстрый кусок воли.

Три перехода в день, если повезёт с дорогой. И мы уже на Башенной реке. Четыре, если совсем прижмёт. Будем менять коней, спать по-скотски, есть на ходу и гнать так, будто за нами уже гонится собственное будущее. Дальше будет видно.

Пока люди бегали, собирая сёдла, мешки, ремни, оружие и дрянь, без которой, как всегда внезапно оказывалось, нельзя прожить и дня, я ещё раз открыл тетрадь Фарида. Наугад. И попал как раз на место, где он описывал один из городов Южного берега, стоящий над облаками.

Я хмыкнул.

Красиво.

Но потом захлопнул её и бросил в жадносумку. Надо было привязать или вложить в один из мешков, закреплённых у горловины. Теперь её будет очень трудно найти. Пусть. Я слишком хорошо себя знаю. Я слишком любопытен для настоящего рыцаря. А сейчас мне потребуется именно сеньор Итвис во всём его безжалостном великолепии.

Обычная лошадь не железная. Ей, как и человеку, нужен порядок. Часов восемь идти, часов восемь жрать, часов восемь стоять и спать. Если её гнать без этого, она очень быстро превращается из средства передвижения в грустный кусок мяса, которому самому нужно средство передвижения. Но мы шли налегке. Прямо как монголы. У каждого из моих рыцарей, оруженосцев и их пажей была заводная лошадь, а то и не одна. Овёс везли в мешках, привязанных к сёдлам, ели мы сами на ходу, спали урывками, погода стояла сухая, и потому за несколько дней такой скачки мы выжали из дороги невозможное. Похоже, нас не смогли опередить даже посланцы, которых наверняка отправили в Караэн другие люди. Или смогли, но не все. Или приехали и не сумели сразу найти тех, кому следовало испугаться. Это уже не важно.

Мы проскакали через Вириин ночью. И я с удивлением увидел, что городок не просто не умер, а, наоборот, ожил. Стена, которую в прошлый раз я запомнил как жалкий жест отчаяния, была починена и даже наращена. На башнях теплились огни. У ворот маячили люди. За стеной лаяли собаки. Значит, там снова жили. Значит, кого-то уже согнали назад к жизни одним страхом и несколькими хорошими решениями. Приятно. Я даже, странным образом, почувствовал что-то вроде гордости, будто это я лично его спас.

Мимо Горящего Пика мы шли тоже ночью. Тут я специально подгадал. Не хотелось задерживаться. Не хотелось, чтобы меня узнали издалека, начали готовить встречу, бежать вперёд, раздувать слухи, звать людей, умеющих сделать перед нужным человеком нужное выражение лица. Я вообще в тот момент очень не любил людей с нужным выражением лица.

К утру мы были у Караэна.

И первым делом я пошёл не к Фанго, не к Вокуле, не к жене, не в постель, не мыться и не пить. Я пошёл туда, где люди выходят в поле. Потом туда, где люди выходят на работы осушать болото. Потом на крайний рынок у Крестьянских ворот, куда с утра тащат всякую дрянь, чтобы попытаться обменять её на еду. Богатые слетались на меня, как мухи на мёд. Очень вежливо, очень озабоченно, очень почтительно. Я их игнорировал. Я говорил с теми, кто старался держаться подальше. С теми, кто прячет взгляд. Говорил как с зашуганными уличными псами, улыбаясь, протягивая руку и очень нежным голосом. Пока они наконец не понимали, что им не отделаться односложными ответами. И не поднимали взгляд.

И я увидел ярость.

Нет, не совсем ярость.

Отчаяние.

Ярость всё же любит в себе некоторую сытость. Чтобы злиться, человеку надо хотя бы верить, что он ещё что-то может. А тут было хуже. Люди были голодные, злые, в грязи, в тряпках, в каких-то безумных обмотках вместо обуви. У многих не было даже деревянных башмаков, что раньше в Караэне считывалось как бедность. Это же уже была нищета. Они говорили грубо. Не все. Но многие. Настолько грубо, что мне пришлось ещё грубее рыкнуть на своих рыцарей, кинувшихся вперёд с поднятыми руками, уже расцветающими магией.

Ярость вполне способна заглушить страх. В бою. Защищаясь или нападая. Но сказать правду и сказать её грубо, будто бросая в лицо благородному кусок навоза, зная, что ты один, а за его спиной свора закованных в сталь убийц с магией… Нет, это точно отчаяние. Иначе нельзя объяснить, как можно хамить человеку, чья репутация состоит в основном из того, что он убивал людей за неосторожные слова. Или, это только я так думал?

Я в какой-то момент вдруг обнаружил, что вокруг меня толпа.

Сотни.

Оборванцы, подёнщики, люди из предместий, какие-то женщины с пустыми корзинами, подростки с глазами, как у голодных собак, старики, которые уже давно должны были бы сидеть дома, если бы дома у них оставалось хоть что-то. Моя свита загремела доспехами. Рыцари почуяли близкий бой и начали надевать шлемы. Кто-то схватился за меч. Кто-то дёрнул рукой, уже готовя заклинание. Я понял, что ещё секунда, и всё полетит в бездну. Кто-нибудь крикнет, кто-нибудь рванётся, кто-нибудь испугается, и мы по колено войдём в кровь уже здесь, у ворот собственного города.

Тогда я заорал.

Так, что у меня самого внутри головы, под глазом вспыхнула боль.

— Молчать!

Толпа дёрнулась. Даже мои люди замерли.

— Кто скупал зерно? — крикнул я. — Кто поднял цену? Кто не отпускает муку? Кто держит амбары запертыми, пока в предместьях жрут крапиву?

И мне начали отвечать.

Сразу. Перебивая друг друга. Тыча руками. Орали названия складов, имена купцов, прозвища приказчиков, переулки, дворы, зерновые лавки, дома, где ночью разгружали мешки, мосты, на которых брали лишнюю пошлину, мельницы, где вдруг «сломались жернова», а мука почему-то всё равно появлялась у нужных людей.

Я слушал недолго.

Потом начал раздавать приказы.

Ты со своими к амбарам у Южных ворот. Ты к мельницам у канала. Вириинца с ещё одним копьём, чтобы было хотя бы шесть всадников, к купеческому двору, где скупали зерно. Гирен, скачи в Горящий Пик к Адель. Скажи, я велю собрать всех, кто способен носить оружие, и объявить сбор вассалов от моего имени.

И тише, чтобы не слышали: объяви сбор ополчения. Не городского, не семейного, а моего. Любой, кто сможет показать железку, хоть издалека напоминающую оружие, пусть придёт и получает паёк. Это важно. Человек охотнее поднимает оружие за того, кто сначала дал ему хлеб.

К Великим Семьям я послал людей тоже. Не с просьбой. С напоминанием. Что я глава Собрания Великих Семей. И я затеял чистку.

По-караэнски это звучало неуклюже, один из выбранных мной в посланцы рыцарей переспросил:

— Уборку?

— Чистку, — поправил я его.

Забавно. Тонкий нюанс в понимании двух очень похожих слов был и тут. А скоро одно из них ещё и прирастёт значением.

Потом я просто начал вламываться в богатые дворы.

Очень быстро выяснилось, что слухи не врут. Зерно было. Не везде. Не в избытке. Но было. Его придерживали. Ждали ещё роста цен. Ждали паники. Ждали, что бедняк сначала отдаст серебро, потом утварь, потом дочь в служанки, а потом ещё и спасибо скажет, что его не оставили сдыхать прямо у стены.

Я велел ломать запоры.

Это всегда производит хорошее впечатление на толпу.

Особенно если ты при этом не просто разоряешь, а сразу устанавливаешь порядок. Не больше определённого объёма в одни руки. Сначала семьям с детьми. Потом тем, кто выходит на работы. Потом ополченцам. Всё записывать. Всё под охраной. На каждом дворе оставить моих людей. Не грабить, а выдавать. Это скучнее, но полезнее.

К вечеру город уже гудел.

Не как осиное гнездо, с бешеной яростью. А довольно урча, будто сытый кот. Нет, кризис ещё не преодолён. Всё ещё опасно. Всё ещё может рвануть. Но уже не сразу.

Ночью я почти не спал.

Утром выступил в Серебряной Палате.

Там на меня смотрели хуже, чем на врага. Не потому, что ненавидели. И не потому, что боялись. Большинство этих людей имели свою землю, работников, доходы. Большинства никак не коснулся резкий рост цен на зерно и хлеб. Многие планировали подзаработать, продавая зерно, когда станет совсем голодно. И слишком многим я своими действиями рушил неплохой бизнес.

Они встретили меня шумом, грохотом стульев и даже криком.

Рядом со мной уже были представители Алнез и Вирак. Обернувшись к Серебряной Палате, я рявкнул:

— Заткнитесь все! Сейчас я размышляю, стоит ли убивать семьи виновных в том, что Караэн голодает! Мне нужна минута тишины!

Я проорал это, выпуская накопившуюся злость и усталость. И отвернулся. Продолжил обсуждение с представителями Великих Семей, кто и где грабит, то есть наводит порядок, и одновременно давая время Серебряным осмыслить мои слова.

Я боялся, что они кинутся.

Но нет, эти не были в отчаянии.

Они молчали.

Чёрная змея злобы ворочалась в их взглядах, надёжно придавленная плитой холодного ужаса.

Страх. Вокула всегда говорил, что страх надёжнее, чем любовь. Он оказался прав. Я осмотрел Серебряную Палату. Вот они, те, кому я вручил судьбу их города, власть, голос, участие. Многие, впрочем, и не пришли. Кто-то заперся. Кто-то заболел. Кто-то срочно уехал. Кто-то пытался перепрятать деньги, бумаги и зерно. Серебряные оказались и в самом деле демократичными парнями. Даже перед лицом опасности в виде меня они не смогли договориться.

Я встал на возвышение при полном доспехе, с людьми, которые тоже были в железе, и сказал:

— Если кто-то хочет сказать мне, что я неправ, говорите сейчас. Но вам придётся доказать свою правоту с оружием в руках.

Вот в этом, как ни странно, и было главное преимущество человека вроде Итвис. Я не притворялся, что правила и законы важнее силы. Я просто приходил как проявление этой силы и от имени этой силы говорил о правилах и законах.

Они забыли, каково это. Годами я был хорошим барином, и они в какой-то момент отвыкли принимать меня в расчёт.

Я заглядывал в лица полусотне представителей, собравшихся в зале. И они отводили взгляд. Я не знаю, как это работает. Как-то в другом мире я однажды схватился за кирпич, пытаясь напугать нескольких желающих стрельнуть у меня денег на водку. А то не хватало. Они меня не испугались. И очень удивились, когда я швырнул кирпич в самого наглого и кинулся бежать. Настолько, что даже не стали толком гнаться.

Но они не испугались. Пообещали встретить позже. Словно чуя во мне некоторую опасность, но лишь как волки стараются не попадать под рога оленю. Там я был добычей, пусть и в данный конкретный момент какой-то неудобной.

Я изменился внешне. Но не внутри. Сейчас всё было очень похоже, только ставки выше. Просто я был не один, и кирпич у меня был железный и остро заточенный. Они не испугались. Они молчали. Ждали.

А я понимал, что не смогу устроить резню. Или смогу?

И когда я уже почти решился, даже шагнул вперёд, положив руку на украшенный золотом статусный меч на поясе, они вдруг начали что-то бормотать. Про порядок. Про привилегии. Про городской суд. Про самостоятельность Палаты. Про то, что резкие меры вредят торговле. Всё как всегда. Когда люди не хотят сказать: «мы на этом наживались, насрав на всё», они почему-то начинают говорить о хрупкости системы.

В этом все «сильные» мира сего. Пока они стоят над законом, они его демонстративно презирают. Когда с ними говорят вне правил, отвечают тем же, они призывают закон. Я, несомненно, очень серьёзно пересоберу Серебряную Палату. Но не сейчас.

— Я ожидаю, что все Серебряные окажут мне всю посильную помощь, — предложил я им мир.

Они выдохнули с облегчением и заверили, что только об этом и мечтают.

Великие Семьи, почти все, кроме Маделар, выступили на моей стороне. Не из любви, конечно. Просто поняли, что если сейчас дать Серебряной Палате самой разобраться с голодной толпой, то следующим шагом толпа пойдёт уже не к купцам, а к их амбарам и подворьям. Даже умные люди иногда умеют считать на два хода вперёд. Все, кроме Маделар.

Маделары тянули время. Выглядели слишком осторожными. Слишком невиноватыми. А потом, по кускам жалоб, по именам посредников, по движению зерна, по чужим доносам и слишком уж удобным совпадениям, стало ясно: именно они, похоже, и стояли за резким ростом цен на зерно и кое-что ещё из еды.

Вот тогда мне и стало по-настоящему весело.

Потому что голод — это беда.

А беда, у которой есть имя и фамилия… С этим я, кажется, знаю что делать.

Вот и уезжай из города, оставив бизнес на наёмных работников. Я, конечно, был в ярости. Мы ведь как семья! Искренне разделяю бешенство собственников бизнеса в моём мире, когда они вдруг обнаруживают, что их сотрудники запарывают всё дело. С другой стороны, я ведь мог поступить с ними как с семьёй. Ну, как в семье Итвис принято поступать с неудобными родственниками.

Разумеется, я не поступил.

Честно говоря, не без их живейшего участия. Когда я наконец добрался до Горящего Пика, в котором Вокула и Фанго сидели тихо как мыши, впрочем, как и Адель, — они меня не встретили у входа. Только отчаянно храбрый Леон встретил и тут же предложил проводить меня в донжон, к жене. Его тон заставил меня напрячься. Я заторопился к Адель.

Адель встретила меня в жарко натопленной зале, в окружении тесного круга самых близких фрейлин и слуг — человек десять, от силы. Тут же был сын и новорождённая дочь. Я как-то совсем забыл считать сроки.

Ну и вот, значит, стою я в доспехах, а мне в руки всучили двухнедельного младенца. Понятно, что я малость растерялся, растрогался. И тут появляются Вокула и Фанго. Начинают поздравлять и всё такое.

Хитрые манипулятивные ублюдки. И главное же, в сговоре с Адель, очевидно же. Она обычно их обоих терпеть не могла, особенно Фанго. А тут сидит и улыбается. Надо обязательно узнать, чем они её подкупили.

В общем, разумеется, при первой встрече я был не в том состоянии, чтобы прийти в бешенство. Одну битву они выиграли. Но потом выиграли и вторую — едва я начал себя распалять, позже, когда призвал их в малую пиршественную залу, они немного подождали, пока я их распекаю. Вокула явил талант, достойный «Оскара». Мои упрёки он принимал с таким лицом, будто я втыкаю в него арбалетные стрелы. Даже странно, что мои слова его назад не отбрасывали. Но и распалиться мне сильно не дал. Как только я начал свирепеть, Вокула перенаправил мой гнев, одновременно рассказав, чем он занимался, и сумев порадовать старика.

Похоже, ублюдок участвовал в махинациях с зерном. Но ему хватило ума сделать это даже не просто через вторых лиц, а через третьих — наконец-то пригодились агенты Фанго. Ещё и постаравшись, чтобы перекупы были из других городов. В основном из Остина.

Тут уже включился Фанго и рассказал, что они подбросят Комиссии Расследований наводки на Остин. Вокула тут же вставил телегу о том, что собаки могут грызть друг друга сколько угодно злобно, пока не завидят рядом или врага, или добычу, — намекая, что неплохо бы всем объединиться перед Остином. И тут же упомянул, что Великие Семьи об этой задумке в курсе и поддерживают. И, не дав мне на этом задуматься, вывалил на меня всякие успешные успехи по завоеванию рынков и застолблению удобных мест в Устье.

Знал, что, несмотря ни на что, перечисления долей в поставках сукна и количества выплат и займов с помощью заёмных облигаций быстро приводят меня в утомление. Он дождался, пока я охлажу свой пыл, но не сильно заскучаю. И тут же уступил место Фанго.

— Но об этом подробнее я расскажу после или сведу в отчёт, если пожелаете, сеньор герцог. Сейчас же, полагаю, Фанго хочет вам что-то сказать.

Фанго тут же начал меня пугать геополитикой. Начал с того, что Золотая Империя буквально скупает всех солдат, готовых рискнуть телом и душой и отправиться туда в наёмники. Впрочем, платят и за трупы. Успехи, правда, сомнительны — Железная Империя раскрутила новый виток противостояния между курфюрстами, в процессе одного, самого северного, даже убили. Наёмники взбунтовались и захватили крупный город. Так что Железная Империя продолжала дробиться, что хорошо.

Он обрисовал мне это несколькими предложениями, не дав заскучать, и тут же перешёл к главному. Королевство. Король снова отправился на юг. Остановился в графстве Адвес, которое, кстати, моё через брак с Адель. А ещё примечательно тем, что прилегает к Регентству вплотную, гранича, правда, через труднопроходимые горы и Сорское Море.

Тем не менее Король остановился там и, очень похоже, собирает войска. Идти ему особо больше некуда, кроме как на Варру, но перевалы хорошо укреплены. С другой стороны, один раз Король, пусть и с небольшим отрядом, перевалы преодолел. Это известие заставило меня озадаченно задуматься.

Повелев Фанго всё выяснить негласно, а Вокуле вступить с Королём в официальную переписку, я отодвинул это на будущее.

Ситуация в Караэне постепенно стала относительно спокойной. То есть непосредственно сейчас, вроде как, резни не предвиделось. И самые большие рыбины уже поднимались из глубины, чтобы сожрать тех, кто оказался проигравшим.

Великие Семьи просили немедленного собрания Золотой Палаты. И последние несколько дней Вокула вёл активные переговоры с ними, чтобы выработать предварительные соглашения.

Я немного подумал… Потом ещё подумал. И решил, что в эту игру всё же пусть играет Вокула. Не буду вдаваться в подробности, просто одобрю результат. Или не одобрю.

Пусть, как паук, плетёт свои сети. Сложные узлы. Я как Александр Макендонский: могу прийти и разрубить их всех одним ударом. Но это плохо для будущей империи.

В этот момент я остановился. Забавно, что я настолько привык скрывать свои планы, что даже думал о них с осторожностью. Я снова переключился на Вокулу.

Не знаю, кто именно, может, они все вместе, но они придумали проскрипции. Предполагалось привлечь Хауста как карающуу длань. Хауст на своем посту заслужил странную смесь ненависти и уважения. То есть, он справлялся. Однако не только с теми, против кого, как думали Серебряные, его поставили справляться. Нет, Хауст по своей гнусной привычки следил за соблюдением закона, а не за тем, кто именно его не соблюдает. Доставалось и Серебрянным, которые, похоже, чувствовали себя уже неподсудными, как Великие Семьи. Правда, на сами Великие Семьи Хаусту хватило ума не рычать. С другой стороны, и чисто юридически мы были вне его юрисдикции. Он ведь был часть города. А мы, формально, нет.

Обожаю эти хитрые средневековые юридические казусы. Впрочем, полагаю, в моем мире таких тоже полно. Просто мне с низу их было плохо видно.

Тем не менее, несмотря н свою осторожность, Хаст оказался достаточно неудобным, чтобы Серебряные пришли к определенному консенсусу по поводу него. Его в последнее время аккуратно задвинули в сторону постановлениями Серебряной Палаты. Не успели только отменить пожизненное избрание Хауста. Теперь же Хауст был готов к расследованию. Оставалось только не дать ему выйти на нас. И на остальные Великие Семьи. Кроме Маделар. И решить это дело предполагалось с очень подлым вероломством: убить всех причастных, а заодно и непричастных, зачистив тем самым политическое поле. Я почти уверен, изначально идея принадлежала Треве.

Вокула протянул мне списки. Двести имён, которые будут названы официальными виновниками. Их имущество и земли будут реквизированы и на первых порах пополнят городскую казну и войдут в общественные земли. Понятно, что со временем, самой силой вещей, они перейдут к тем, у кого есть средства их выкупить. Вокула быстро учился капитализму. Но прямо сейчас нужны были быстрые и серьёзные действия, чтобы успокоить бедноту с одной стороны, и ресурсы, чтобы накормить город, который и в самом деле начал голодать, с другой. Опасное сочетание — голод и направленное недовольство.

Вокула ткнул пальцем в середину списка. Некоторые имена были отмечены вопросом. В одно из таких имён он и ткнул.

— Настоятельно рекомендую вычеркнуть это имя, а также…

— Почему? — перебил я его.

Вокула поклонился, явно слегка удивившись такому вопросу, и потому слегка растерянно начал объяснять:

— Вы наверняка помните этого человека. Он горячо и рьяно поддерживал нас всё это время. Он так же доблестно бился за наше дело в битве у Канала против вашего… против наёмников с севера. Больше того, он в прошлом месяце женился на дочери сеньора Бруно Джакобиана. Так как сеньор Бруно ректор Университета, полагаю, люди отнесутся с пониманием…

— Почему он в этом списке?

— Ну, дело в том… — Вокула тяжело вздохнул. — Так случилось, что он оказался втянут в злые дела. Он скупал зерно для купца из Отвина.

Я поднял бровь. Глянул на Фанго.

— Нам это известно, поскольку купец из Отвина был снабжён заёмными бумагами Итвис именно для этого дела, — ответил Фанго.

Вокула едва заметно дёрнулся. Вот теперь верю, что его прняло. Как будто кинжалом в грудь кольнули. Фанго же показал мне в очередной раз, что он на своём месте. Он будет говорить мне правду, если его спросить. Вокула, похоже, не понимает, что в положении Фанго ухищрения и уловки губительны. И потому они никогда не смогут стать союзниками больше, чем ситуативно. Это Вокула в конечном итоге мной оценивается по тому, насколько хорошо оснащены мои замки, сыты ли мои крестьяне, обработаны ли земли, и, главное, полна ли казна. И пока хотя бы последнее меня радует, я готов простить ему очень многое. Фанго — не золотая монета. Он кинжал в рукаве, яд в бутылке, глаз, читающий письма за спиной адресата. Он инструмент. И если он проявит свою волю слишком явно, он перестанет быть инструментом, а станет опасным. Просто опасным. Он никто, и потому мне не соперник. Просто ядовитый паук в моём доме.

— Что случилось с отвинским купцом? — уточнил я.

— Напился пьяным и утонул, упав с балкона своего дома, — и, видя моё лёгкое недоумение, Фанго пояснил: — В Отвине вместо многих улиц каналы. Это город на воде. К несчастью, заёмные бумаги Итвис так и не смогли найти.

Я кивнул. Ненавижу эти подробности. Но всё равно надо контролировать, правильно ли подчинённые понимают свою работу.

— И потому, сеньор герцог, было бы неправильно, если мы потеряем столь верного союз… слугу, — влез Вокула. — Впереди сложный период, и нам очень потребуется уважаемый среди народа человек в Серебряной Палате…

— Кто его вписал? — поинтересовался я.

Вокула задумался на секунду, подбирая ответ. Покосился на Фанго и, едва заметно вздохнув, ответил:

— Сеньор Гарвин. Не думаю, что это было его личное желание, возможно, дело в споре…

Я взял стилус и аккуратно, чтобы не порвать лист, поставил подпись.

Я не буду ссориться с Алнез. Хотя мне искренне более симпатичен Бруно, и наверняка его зять хороший человек. Как же тяжело быть Итвис. Ладно, просто чтобы не чувствовать себя хреново.

— Возможно, если он сбежит, — обронил я, глядя на Фанго, — и начнёт жизнь, например, в Цветочном Городе. И все будут знать, что у него есть за что не любить Караэн…

— То мы уже ничего не сможем сделать, — кивнул Фанго. — Придётся ему строить жизнь с самого начала.

Вокула принял список обратно. Последний раз пробежался по отмеченным именам. Опять едва заметно вздохнул и свернул список в свиток. Я не заметил, чтобы он разозлился. Только расстроился. Это правильная реакция.

Иногда про плохих правителей в моём мире пишут: «не уделял внимания государственным делам».

Вот интересно, что это значит? Давал волю своим советникам спасать своих сторонников? Или, наоборот, убивать всех ради государства? Или следить за тем, когда кто-нибудь охамеет, после чего убить уже их и ограбить?

Ненавижу государственные дела.

Вокула покосился на столик с кучей свитков, на те вопросы, которые он явно хотел обсудить, вздохнул и, как человек, смирившийся с судьбой, начал рассказывать совсем о другом. Причём, незаметно даже для самого себя, втянулся. О школе лекарей — с гордостью, хоть и тщательно пряча её за деловитой сухостью. О том, что несколько молодых толковых ребят уже научились не просто останавливать кровь и прикладывать к язвам калёное железо, а хоть как-то соображать, что делают. Даже что-то там лечить с помощью травяных взваров, судя по эффективности, похоже ставших близки к не самым плохим образчикам высокого искусства алхимии. Об Университете — тоже с похвалой, и я отметил, что о Фариде он так и не упомянул ни разу. Ни одним словом. Будто тот не сбежал, а просто сидит и работает над новыми усовершенствованиями Воздушного Змея. Потом старик плавно перешёл к Дубу. Сказал, что стройка большой стены вокруг него продвигается, просто сейчас возникли некоторые сложности. Разумеется, «некоторые». У Вокулы если у каменщика обрушились леса, если половина барж с камнем потонула, а мастера передрались за оплату, это всё равно будет «некоторые сложности». Зато осушение болота, по его словам, вдруг резко ускорилось. Настолько, что уже этим летом топь под Горящим Пиком может заметно отступить, а это добавит нам немало очень плодородной земли.

Я кивал, прекрасно понимая, что мне говорят именно то, что я хочу услышать, аккуратно прикрывая малые и средние неприятности. Может, даже и большие. Те, с которыми, как они полагают, смогут справиться сами, не расстраивая меня. Что же, наверное, в этом и есть разница между хорошими слугами и плохими. Плохие приходят к тебе рассказать о каждой увиденной крысе, чтобы ты лично решал, что же теперь делать. Хорошие сначала пытаются поймать её сами, и только если крыса вдруг начинает жрать людей, приходят за тобой. А я в это время думал, что, похоже, уже в следующем году смогу снять часть внутреннего давления в долине Караэна. Часть людей уйдёт в завоёванные земли Инобал, часть — на пустующие участки у Сорского моря, часть сожрёт внутреннее расширение обрабатываемых земель за счёт болот. Но этого мало. Надо успеть за следующий год поставить торговые фактории на Побережье Мечей. Протоптать туда пусть узкую и опасную, но всё же работающую тропинку, по которой отчаявшиеся люди смогут сбежать в другое место и попытаться там ухватить удачу за хвост. Государство — это не про то, чтобы выпускать указы, что людям делать и как им жить. Нельзя приказать всем людям стать богатыми и счастливыми, а воде течь вверх.

Но можно построить дамбы и каналы, а людям дать правила и возможности.

Мне нужно хотя бы десяток спокойных лет. Господи, на тебя вся надежда… Хотя не только. Пора потрясти Пана. Как ни крути, но в конце концов именно целеполагать, назначать ответственных за процессы и искать ресурсы на осуществление целей — вот моя работа как руководителя. И, как ни крути, такой актив, как Пан, нужно к делу пристраивать. Надо только подумать, как именно, чтобы не вышло, будто я пытаюсь запустить ракету с помощью атомной бомбы.

Мне всё чаще казалось, что управление похоже не на битву, а на очень скучное колдовство. Алхимию. Не поднял руку с суровым выражением лица — и из воздуха полезли огненные змеи, а когда надо часами пялиться на реторту, следить, чтобы взвар был нужного оттенка, и ещё три дня перед этим каждый день настраивать себя на нужное настроение. А до этого найти мастера, который подгонит оборудование по твоим сбивчивым объяснениям, и чтобы он не воровал слишком уж нагло. И пробовать, безжалостно меняя ингредиенты, пока смесь вдруг не превратится… во что-то. И теперь надо придумать, как это приспособить к делу. Самое обидное, что это только так и работало.

Люди вообще на удивление неравномерны. Я не знаю, кто это первым заметил: может, какой-нибудь ростовщик, наблюдая за должниками, может, хозяин трактира, глядя на пьяниц, но примерно пятая часть людей делает почти всю полезную работу. Остальные или мешают, или ноют, или, в лучшем случае, начинают изображать деятельность, как только почувствуют, что на них смотрят. Из сотни крестьян один всегда будет тем, кто вовремя поправляет изгородь, не дожидаясь, пока скотина её проломит и опустошит огород. Из десятка рыцарей один всегда успеет преломить копья об врага, пока остальные никак не могут выйти на нужную позицию для атаки. И ещё следит, чтобы его люди тоже следили, чтобы у его лошади всегда были хорошие подковы и овёс. Из пяти писцов один пишет так, что потом это можно просто читать, а не угадывать его мысли.

Проблема в том, что именно эти люди и тянут всё на себе. На них садятся, как на хорошую лошадь. Им дают ещё одно поручение, ещё одно, ещё чуть-чуть, а они тянут. Пока не сдохнут. Или не поумнеют. И не начнут воровать. Не от жадности даже. Скорее, как уставший мельник начинает отсыпать себе муку не потому, что особенно хочет есть, а потому, что считает это единственной справедливостью в мире, где на его плечах держатся две деревни.

Оттого и богатство, если уж появилось, норовит оставаться в одних и тех же руках. Не потому, что богатые непременно умнее. Это как раз не всегда так. Но у них уже есть запас прочности. Конь. Амбар. Родня. Те, которые должны им, а не наоборот. Люди, которых можно позвать. Время, чтобы ошибиться, упасть, встать и снова ошибиться. Без последствий. Бедняк права на ошибку не имеет. Один неурожай, одна больная корова, один сын-дурак, один лихой отряд на дороге — и всё. А богатый может пережить и дурного сына, и плохой год, и даже собственную глупость. Если только не делает из неё привычку.

Наверное, поэтому все красивые разговоры о справедливости меня всё чаще раздражали. Справедливость в чистом виде вообще редко встречается вне сказок бродячих музыкантов. Да и то, я им за это плачу. А вот равновесие бывает. И его можно строить. Не сделать всех богатыми. Это сказки для дураков и святых. Но можно сделать так, чтобы человек, если он не совсем скотина и не совсем идиот, имел шанс уцепиться, подняться, вырасти, а не только сгореть на погребальном костре, удобрив собою виноградник Алнез.

Для этого и нужны стены. И каналы. И новые земли. И дороги. И рынки. И эти чёртовы фактории на Побережье Мечей. Не потому, что я добрый. И не потому, что вдруг полюбил человечество. А потому, что слишком много людей, запертых в одной долине, рано или поздно начинают жрать друг друга. Сначала воруют из богатых домов. Потом воруют жизнь у бедных ценами на зерно. Потом просто просто заливают мостовые кровью в переулках, из-за слишком многих обид. Пока кто-нибудь очень умный не говорит им, кто во всём виноват. И вот уже у тебя не город, а костёр, в котором горят все твои красивые планы.

Людям нужно место.

Не свобода — это слишком высокое слово. И не счастье — это вообще насмешка. Им нужен выход. Узкая тропа, щель в заборе, новый берег, вакантный надел, дорога, корабль, война, в конце концов. Хоть что-нибудь, где можно попробовать судьбу ещё раз, не разбивая свою голову о стену тюрьмы, в которую превратился его мир. Или голову соседа.

Если у человека нет такого выхода, он начинает раскачивать ту клетку, в которой сидит.

И вот тут как раз начинается государство. Не там, где умные люди составляют заковыристые бумаги. И не там, где рыцари красиво кричат перед атакой. Государство начинается в тот момент, когда кто-то достаточно сильный и достаточно упрямый решает: вот сюда потечёт вода, вот здесь будут жить люди, вот этим дадим шанс, а вот этих придётся повесить, потому что они мешают всем остальным.

Скучная, грязная, раздражающая работа.

Моя работа.

И, пожалуй, если уж совсем честно, я начинаю её любить.

Я улыбнулся, когда Вокула привычно съехал на торговлю и начал жаловаться, что Пер поднял поборы с купеческих кораблей. Я и не знал, что Вокула с ним уже договорился. Главное, что раз он жалуется только на это, значит, для кораблей Караэна Сорское море относительно безопасно. Очень хорошая новость.

Да. Десять лет. Стены и каналы.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.