Я ненавижу командировки, особенно эту.

Нет, серьёзно. Ненавижу каждой клеткой своего измученного московскими пробками и офисной рутиной тела. Особенно в разгар лета, когда даже привычная московская духота кажется лёгким бризом по сравнению с тем пеклом, что ждёт меня на Кавказе. В Махачкале.

Стою сейчас в своём кабинете на двадцать третьем этаже бизнес-центра на Кутузовском, запихиваю в кожаную сумку планшет, папки с документами, зарядки, и чувствую, как по спине стекает капля пота. Кондиционер работает на полную, но нервы делают своё дело.

Валерия Сергеевна, вы точно уверены, что хотите ехать сами?

— Игорь, мой ассистент, нависает над столом, сжимая в руках какие-то бумаги. Он выглядит встревоженным. Нет, скорее испуганным. — Может, кто-то другой? Ну не Ваше это дело — переговоры с этими...

Он запинается, не заканчивает фразу, но я прекрасно понимаю, что он хотел сказать. "С этими кавказцами". Игорь принадлежит к тому типу москвичей, которые панически боятся всего, что находится южнее Воронежа. Для него Кавказ — это тёмный лес, полный опасностей и непонятных традиций.

— Я — главный юрист компании, — обрываю я его, захлопывая замок сумки с таким треском, что он вздрагивает.

— И если мы хотим заключить контракт на поставку фруктов для всей нашей

сети супермаркетов, то поеду именно я. Переговоры такого уровня — мой профиль.

Он открывает рот, чтобы что-то возразить, но я уже направляюсь к выходу, на ходу проверяя телефон. Такси через пять минут. Рейс через три часа. Успею.

— Не волнуйся, скоро вернусь, — бросаю я через плечо, и дверь офиса закрывается за мной с тихим щелчком.

В лифте смотрю на своё отражение в зеркальных стенах. Строгая белая блузка с воротником-стойкой. Чёрные зауженные брюки. Лодочки на среднем каблуке. Волосы собраны в тугой пучок на затылке. Минимум макияжа — чуть тонального, чёрная тушь, ндовая помада. Классический деловой образ. Серьёзная женщина тридцати двух лет, которая знает себе цену и не позволит какому-то провинциальному поставщику вить из себя верёвки.

Самолёт взлетает точно по расписанию. Сижу у иллюминатора, смотрю, как под крылом уменьшается Москва, и пытаюсь сосредоточиться на документах. Но текст расплывается перед глазами. Думаю о том, что меня ждёт. Магомед Алиев, директор компании "Горные сады", по телефону показался приятным — голос спокойный, речь размеренная, обещал лучшие условия и качественную продукцию. Но телефонные разговоры — одно, а личные встречи — совсем доугое.

Два с половиной часа полёта тянутся мучительно долго. Рядом сидит женщина с грудным ребёнком, который плачет без остановки. Позади кто-то громко обсуждает политику. Стюардесса разливает кофе, который пахнет палёным пластиком. Я закрываю глаза, считаю до десяти, напоминаю себе, что это всего лишь три дня. Приеду, проведу переговоры, подпишу контракт, улечу обратно.

Всё будет хорошо.

Самолёт касается взлётной полосы с такой силой, что меня подбрасывает на кресле.

Пассажиры вскакивают ещё до того, как загорается табло "Выход разрешён", начинается суета, толкотня, доставание багажа с верхних полок.

Выхожу из самолёта — и меня бьёт волна жары. Такой, что перехватывает дыхание. Воздух плотный, влажный, пахнущий раскалённым асфальтом, керосином и чем-то пряным, что я не могу определить. Солнце висит над головой злым белым диском, заставляя щуриться даже сквозь солнцезащитные очки.

Иду по трапу, чувствуя, как блузка начинает прилипать к спине. Каблуки неуверенно стучат по металлическим ступеням. Добираюсь до автобуса, который везёт нас к зданию аэропорта, втискиваюсь между потными телами пассажиров, пытаюсь дышать через рот.

Аэропорт встречает меня хаосом. Здесь шумно — невероятно шумно. Бабушки в цветастых платках тащат огромные сумки, набитые чем-то, что шуршит и позвякивает. Мужчины в традиционных папахах громко разговаривают на языке, который я не понимаю — гортанные звуки, резкие интонации, смех. Дети носятся между ног взрослых, кричат, плачут. Где-то играет музыка — что-то ритмичное, с барабанами.

Забираю багаж, выкатываю чемодан к выходу. Колёсики стучат по потрескавшейся плитке.

Оглядываюсь, ищу табличку с моим именем. Магомед обещал прислать водителя.

Но таблички нет.

Зато есть взгляды.

Десятки мужских взглядов, которые ощущаются как физические прикосновения. Они скользят по мне — по лицу, по груди, по бёдрам, задерживаются, оценивают. Некоторые откровенны до наглости — мужчины даже не пытаются скрыть интерес, смотрят в упор, переговариваются между собой, кивая в мою сторону.

Инстинктивно поправляю блузку, хотя прекрасно знаю, что одета более чем скромно. Но здесь я, видимо, выгляжу иначе. Чужой. Не местной. Слишком открытой? Слишком независимой? Не знаю.

— Эй, красавица! — раздаётся голос слева. Оборачиваюсь — водитель потрёпанной жёлтой

"девятки" машет мне рукой, улыбается, показывая золотой зуб.

— Такси нужно? Быстро довезу! Недорого!

— Нет, спасибо, — отвечаю сухо. — Меня встречают.

Да ну? — он окидывает меня скептическим взглядом. — Что-то не вижу никого. Долго ждать будешь! Садись, довезу, куда скажешь!

— Я сказала — нет.

Отворачиваюсь, достаю телефон. Набираю номер Магомеда, который он дал мне для связи.

Гудки. Один, два, три, четыре — сброс. Нахмуриваюсь. Набираю снова. Опять гудки. Опять сброс.

Отлично. Просто прекрасно.

Жара давит на голову. Пот стекает по вискам. Чувствую, как макияж начинает плыть.

Раздражение нарастает с каждой секундой. Может, Игорь был прав? Может, не стоило соваться сюда самой?

— Валерия Орлова?

Голос раздаётся за спиной — низкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой и той самой кавказской интонацией, от которой почему-то мурашки пробегают по коже.

Оборачиваюсь. И забываю, как дышать.

Передо мной стоит мужчина

Нет. Не просто мужчина. Воплощение всех моих подсознательных фантазий о том, как должен выглядеть настоящий мужчина.

Высокий. Очень высокий — я в каблуках, но он всё равно возвышается надо мной, заставляя запрокинуть голову, чтобы посмотреть в лицо. Метр восемьдесят пять, а может, все девяносто.

Широкие плечи, которые натягивают ткань чёрной футболки. Мощная грудь. Рельефный пресс, угадывающийся под одеждой. Руки мускулистые, покрытые лёгким загаром, на левом предплечье — чёрная татуировка, вязь на арабском или может, на чеченском языке.

Лицо... Господи, это лицо.

Резкие, будто высеченные из камня черты. Прямой нос с лёгкой горбинкой. Сильная челюсть, покрытая лёгкой щетиной. Высокие скулы. Полные губы, которые сейчас изогнуты в лёгкой усмешке. Чёрные волосы коротко стрижены, но даже короткая стрижка не может скрыть их густоту.

И глаза.

Тёмные, почти чёрные, с золотистыми искорками в глубине. Под густыми бровями. Глаза, которые смотрят на меня так, будто видят насквозь. Изучают. Оценивают. Присваивают.

Взгляд хищника, который только что обнаружил добычу.

Да... да, это я, — выдавливаю я наконец, понимая, что слишком долго молчала, слишком

откровенно его разглядывала

Он протягивает руку, и я машинально вкладываю свою ладонь в его. Его пальцы смыкаются вокруг моей руки — крепко, уверенно. Кожа горячая, чуть шероховатая. Ладонь широкая, с мозолями у основания пальцев. Рука человека, который работает физически, а не просиживает дни в офисе.

— Тамерлан Алиев, — представляется он, и я чувствую, как по позвоночнику пробегает

странное покалывание. — Брат Магомеда. Он попросил тебя встретить.

Тебя. Не "вас". На "ты" с первых секунд знакомства.

Я должна возразить, поправить, напомнить о субординации. Но вместо этого только киваю.

— Понятно. Спасибо, что приехали.

Он на мгновение задерживает мою руку в своей, и я чувствую тепло, распространяющееся от нашего соприкосновения вверх по руке. Потом отпускает, наклоняется, берёт мой чемодан за ручку.

Пойдём. Машина там, — кивает он в сторону выхода.

Даже не спрашивает разрешения взять мой багаж. Просто берёт и идёт, уверенный, что я последую.

И я иду. Цокаю каблуками по плитке, спешу за его широкой спиной, чувствуя себя странно, одновременно защищённой и беззащитной. Люди расступаются перед ним, и я понимаю, что дело не только в его росте. Есть в нём что-то, какая-то аура силы, власти, которая заставляет окружающих инстинктивно отступать, давать дорогу.

Мы выходим на улицу, и меня снова окатывает жарой. Воздух плотный, душный, пахнет выхлопными газами и раскалённым металлом. Солнце бьёт по глазам даже сквозь очки.

Тамерлан ведёт меня к чёрному Land Cruiser, припаркованному у обочины. Машина блестит, отражая солнце, явно дорогая, ухоженная. Он открывает багажник, забрасывает мой чемодан одной рукой — легко, будто тот весит не двадцать килограммов, а пушинку. Мышцы на его руках перекатываются под кожей, и я невольно залипаю на это зрелище.

Он замечает мой взгляд, ухмыляется.

— Садись, — говорит, открывая пассажирскую дверь.

Не "садитесь, пожалуйста". Просто "садись». Приказ, мягко завуалированный под предложение.

Я хочу возразить, напомнить о правилах этикета, о том, что мы незнакомы, что он не может разговаривать со мной так фамильярно. Но жара отключает мозг, и я просто скольжу на пассажирское сиденье, благословляя прохладу кондиционера, которая обдувает разгорячённое лицо.

Тамерлан обходит машину, садится за руль. Заводит двигатель. Салон наполняется звуком работающего мотора и... запахом. Таким мужским, терпким, дурманящим. Смесь чего-то древесного, кожи, лёгких пряных ноток и едва уловимого аромата парфюма. Дорогого парфюма. Не из масс-маркета, а что-то нишевое, подобранное специально.

Я делаю глубокий вдох, и запах проникает в лёгкие, оседает где-то внутри, заставляя сердце биться чаще.

Достаю блокнот из сумки, пытаюсь сосредоточиться на деловых вопросах.

Отель забронирован в центре, — говорю, листая записи. "Жемчужина Каспия", если не

ошибаюсь. Четыре звезды.

— Отменили, — бросает он, выруливая со стоянки.

Я поднимаю голову, смотрю на него.

Что?

Бронь отменили. Проблемы у них какие-то, — он пожимает плечами, не отрывая взгляда от дороги. — Магомед нашёл другой вариант. Не волнуйся, будет удобно.

Какой другой вариант? — раздражение прорывается в голос.

— Мне нужен отель.

Нормальный отель, с номером, Wi-Fi, завтраками...

Тамерлан бросает на меня быстрый взгляд, и в уголках его глаз мелькает усмешка.

— Увидишь. Не понравится — найдём ещё что-нибудь.

Но что-то в его тоне подсказывает, что он не собирается искать "что-нибудь ещё". Что решение уже принято, и мне остаётся только смириться.

Выезжаем на дорогу. Город разворачивается за окном — странная мешанина архитектурных стилей. Серые панельные девятиэтажки советской эпохи соседствуют с новыми стеклянными бизнес-центрами. Частные дома прячутся за высокими заборами, увитыми виноградом. Торговые центры с яркими вывесками. Мечети с минаретами, тянущимися к небу.

На улицах — жизнь. Бурлящая, шумная, яркая. Машины сигналят, перестраиваются, подрезают друг друга. Люди переходят дорогу где попало, не обращая внимания на светофоры. Уличные торговцы выкладывают фрукты на лотки — персики, абрикосы, виноград, от которых исходит сладкий аромат, долетающий даже в закрытый салон машины.

Первый раз в Дагестане? — спрашивает Тамерлан, притормаживая на светофоре.

Да, — киваю я, не отрывая взгляда от окна.

- По работе обычно Москва, Питер, иногда Сочи. На юг не ездила.

— Значит, на Кавказе вообще не была, — он качает головой, и в его голосе слышится что-то... снисходительное? Насмешливое? — Тогда будет интересно.

Я поворачиваюсь к нему.

Что именно будет интересно?

Он переключает передачу, машина набирает скорость.

— У нас тут свои правила, — говорит он спокойно, как будто обсуждает погоду. — Свои

традиции. Для женщин особенно. Тебе придётся адаптироваться.

Внутри что-то сжимается. Адаптироваться? К каким ещё правилам?

Послушайте, — начинаю я, стараясь сохранять спокойствие, — я приехала сюда по работе.

Обсудить контракт, подписать документы и вернуться в Москву. Никакая "адаптация" мне не требуется. Я не собираюсь здесь задерживаться.

Тамерлан усмехается — коротко, но как-то по-особенному. Будто знает что-то, чего не знаю я.

— Вот это мне нравится, — говорит он. — Характер. Магомед предупреждал, что юрист из

Москвы будет занозой в заднице. Не ошибся.

Я вспыхиваю.

— Простите?!

Спокойно, красавица, — он бросает на меня быстрый взгляд, и в его глазах пляшут

смешинки. — Это комплимент. У нас сильных женщин уважают. Слабаков не любим.

Я вам не "красавица", отчеканиваю я, сжимая блокнот так, что белеют костяшки пальцев. Меня зовут Валерия Сергеевна. Или просто Валерия, если уж на то пошло. Но не "красавица".

Он улыбается шире, и на его щеке появляется ямочка. Чёрт, ямочка. Это нечестно. Валерия, — произносит он медленно, растягивая каждый слог, смакуя моё имя, будто дегустирует дорогое вино. — Красивое имя. Сильное. Подходит тебе. Можно просто Лера?

— Нет, — выдыхаю я. — Нельзя. Мы едва знакомы.

Пока, — соглашается он легко. — Но день длинный. Много времени, чтобы познакомиться

поближе

В этих словах, в том, как он их произносит, есть что-то двусмысленное. Что-то, от чего тепло разливается внизу живота, и я злюсь на себя за эту реакцию.

Отворачиваюсь к окну, делаю вид, что погружена в созерцание пейзажей. Мы выезжаем за город. Дома становятся реже, зато появляются горы. Сначала далёкие, синие, почти призрачные на горизонте. Потом всё ближе, отчётливее.

Дорога начинает петлять, подниматься. Серпантин. Справа нависают скалы серые,

покрытые редкой растительностью. Слева — пропасть, от которой захватывает дух. Внизу, где-то далеко, вьётся речка, сверкает на солнце.

Я инстинктивно вцепляюсь в ручку двери, чувствуя, как сердце подпрыгивает при каждом повороте. Тамерлан ведет уверенно, быстро, не сбрасывая скорость даже на крутых виражах.

Машина послушно проходит повороты, но мне от этого не легче.

Боишься? — спрашивает он, и я понимаю, что он заметил мою побелевшие костяшки

пальцев на ручке двери.

Нет, — лгу я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

Врёшь, — он усмехается. — Ничего страшного. Все сначала боятся. Привыкнешь. Горы

дело привычки.

"Я не собираюсь привыкать, — думаю я. — Я здесь на три дня, не больше".

Но вслух не говорю ничего.

Через полчаса, который кажется вечностью, мы сворачиваем с асфальтированной дороги на грунтовку. Машину слегка трясёт на ухабах. За окном появляются сады

— ряды деревьев, усыпанных плодами. Персики, абрикосы, яблоки. Воздух наполняется сладким ароматом спелых фруктов, и я невольно делаю глубокий вдох.

Впереди показывается дом.

Большой. Двухэтажный. Белокаменный, с резными деревянными балконами, крытыми черепицей. Окружённый садом, в котором растут не только фруктовые деревья, но и цветы — розы, какие-то яркие кусты, названий которых я не знаю.

Красиво. Очень красиво. Но...

— Это что, частный дом? — выдыхаю я, когда Тамерлан глушит двигатель. — Где отель?

Он оборачивается ко мне, и на его лице — абсолютное спокойствие.

Это дом моего отца. Магомед решил, что тебе здесь будет комфортнее, чем в отеле.

Безопаснее.

Безопаснее?! — я не сдерживаю возмущения. — Я в чужом доме, в горах, чёрт знает где! Как это безопаснее?!

— Именно поэтому, — его голос становится серьёзным. — Здесь никто чужой не подойдёт.

Никто не потревожит. Ты гостья нашей семьи теперь. А гостей мы бережём, как зеницу ока.

Традиция такая.

— Но это... это неуместно, — лепечу я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — У меня был

забронирован номер, я планировала...

— Планы меняются.

— обрывает он, и в его тоне звучит что-то окончательное. — Не волнуйся.

Отдельная комната, все удобства. Будешь как дома.

Но это не мой дом. Это дом незнакомых людей. Это...

Дверь дома распахивается с громким скрипом, и на крыльцо выходит женщина.

Лет шестидесяти, может, чуть старше. Полная, в длинном традиционном платье и платке, повязанном под подбородком. Лицо круглое, добродушное, всё в морщинках, которые говорят, что она улыбается часто. И сейчас она улыбается

— широко, радушно, открывая объятия.

Гостья приехала! — кричит она на смеси русского и местного языка. — Тамерлан, что же ты не заводишь девушку! Заходи, заходи, дочка! Добро пожаловать!

Тамерлан поворачивается ко мне, и на его лице — торжествующая ухмылка.

Это моя мать. Патимат. Когда она зовёт "заходи" — лучше не спорить. Поверь моему опыту, он открывает дверь, выходит, обходит машину.

Открывает мою дверь, протягивает руку. Пойдём. Не бойся. Не съедят.

Я смотрю на его протянутую руку. На его лицо. На дом. На женщину на крыльце, которая машет мне, приглашая войти.

И понимаю, что выбора у меня нет.

Вкладываю свою ладонь в его — снова ощущаю тепло, силу, уверенность. Он помогает мне выбраться из машины, придерживает за локоть, пока я не обретаю равновесие на каблуках.

И я, не зная, смеяться мне или плакать, не понимая, как всё пошло не по плану с первой же минуты, иду за ним к дому.

К дому, где меня ждёт совершенно не та командировка, на которую я рассчитывала.

Переступаю порог дома — и замираю.

Внутри ещё более впечатляюще, чем снаружи. Потолки высокие, метра четыре, а может, и все пять, с деревянными балками, потемневшими от времени. Стены побелены, но на них висят ковры — настоящие, ручной работы, с затейливыми узорами, которые притягивают взгляд. Мебель массивная, из тёмного дерева — резной комод, широкий стол, низкий диван с множеством подушек.

И запахи. Господи, эти запахи.

Вдыхаю глубоко, и в лёгкие врывается целый букет ароматов. Специи — острые, пряные, незнакомые, от которых слегка щекочет в носу. Свежий хлеб — тёплый, дрожжевой, только что из печи. Что-то цветочное — может жасмин? И ещё что-то сладкое, медовое, которое заставляет живот предательски заурчать.

Не успеваю сделать и двух шагов, как Патимат налетает на меня.

Буквально налетает — как маленький уютный ураган в национальном платье. Обхватывает меня руками, прижимает к себе так крепко, что на мгновение перехватывает дыхание. Пахнет от неё ванилью, корицей и чем-то домашним, уютным.

Ох, красавица какая! — причитает она, отстраняясь и хватая меня за плечи, чтобы лучше рассмотреть. — Тамерлан, ты смотри, какие глаза! Как небо после дождя! Серо-голубые, да? И волосы какие! Шёлк!

Она трогает мой пучок, и я инстинктивно отклоняюсь, не привыкшая к такому тактильному контакту с незнакомыми людьми.

— Мама, не смущай гостью, — раздаётся голос Тамерлана за спиной, и в нём слышится смесь усталости и нежности. — Она с дороги, устала.

Оборачиваюсь. Он стоит в дверях, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди, и наблюдает за сценой с лёгкой усмешкой. Но в глазах — тепло, когда он смотрит на мать.

— Что ты говоришь! — отмахивается Патимат. — Какая усталость! Молодая, здоровая! Сейчас в комнату отведу, отдохнёт там. Пойдём, дочка, пойдём!

Она хватает меня за руку — её ладонь тёплая, мягкая, в муке — и тащит к лестнице. Я едва

успеваю оглянуться на Тамерлана. Он качает головой, но улыбается.

— Не сопротивляйся, — говорит он. — Бесполезно.

Патимат тянет меня вверх по лестнице. Ступени скрипят под ногами, перила под рукой гладкие, отполированные десятилетиями прикосновений. На стенах — фотографии в рамках. Семейные. Чёрно-белые, старые, и цветные, более современные. Вижу молодого Тамерлана в военной форме, с автоматом в руках. Суровый взгляд, сжатые губы, но та же ямочка на щеке, когда он чуть улыбается в кадр.

Останавливаюсь, чтобы рассмотреть получше, но Патимат не даёт задерживаться.

— Потом посмотришь! Сейчас отдыхать надо!

Поднимаемся на второй этаж. Коридор широкий, с несколькими дверями. Патимат открывает одну из них, и я вхожу в комнату.

Замираю на пороге.

Большая. Очень большая. Окна широкие, в два ряда, выходят в сад. Свет льётся потоками, золотой, тёплый, предзакатный. Кровать огромная, с резным изголовьем, завалена подушками — большими, маленькими, круглыми, квадратными, в ярких наволочках с национальными узорами. У окна — плетёное кресло-качалка, накрытое пледом. В углу — шкаф из тёмного дерева, тоже резной, с зеркальными дверцами. На полу — ковёр, толстый, мягкий, в который утопают ноги.

Чисто. Пахнет свежестью, лавандой, чистым бельём.

— Вот, — Патимат распахивает руки, демонстрируя комнату. — Здесь будешь жить. Удобно?

Очень, — выдыхаю я, всё ещё ошеломлённая. — Спасибо. Но правда, я не хотела создавать вам неудобства...

— Какие неудобства! — она снова всплёскивает руками. — Ты гостья! У нас гость — от Бога.

Уважать надо, беречь. Вот, ванная, — она открывает дверь, показывая небольшую, но современную ванную комнату с душевой кабиной. — Полотенца свежие на полке. Шампунь, мыло — всё есть.

Если ещё что надо — говори, принесу.

— Спасибо, это... это очень щедро с вашей стороны.

Ничего щедрого, она машет рукой. — Обычное дело. Отдыхай, дочка. Умойся, переоденься. Ужин в семь. Мужчины с поля вернутся, вместе поедим.

Она направляется к двери, потом оборачивается.

— А ты красивая, — говорит она мягко. — Тамерлану понравишься.

И подмигивает.

Я открываю рот, чтобы возразить, сказать, что я здесь по работе, что никаких "понравится" быть не может, но она уже вышла, закрыв дверь за собой.

Остаюсь стоять посреди комнаты, не зная, что делать.

Достаю телефон. Три палочки сигнала. Хотя бы связь есть. Набираю номер Магомеда — того самого, который должен был меня встретить, но спихнул на брата.

Он берёт трубку после третьего гудка.

— Валерия Сергеевна! — голос бодрый, радостный, будто он искренне рад слышать меня.

Добрались? Всё нормально? Тамерлан встретил?

— Встретил, — цежу я сквозь зубы, стараясь не повышать голос. — Магомед Абдулович, у меня к вам вопрос. Почему я сейчас нахожусь не в отеле "Жемчужина Каспия", как было оговорено, а в частном доме вашего отца?

Пауза. Слышу, как он откашливается.

Ой, простите, Валерия Сергеевна! Забыл предупредить! Проблемы у них там были, в отеле этом. Санобработку проводили, номера все закрыты. Звонят, извиняются. Я думаю — что делать?

Вы же приезжаете! Тамерлан и говорит — давай к нам, места много, комфортно. Я согласился.

Надеюсь, вы не против?

Не против?! шиплю я в трубку. — Это совершенно неподходящие условия для деловых

переговоров! Я не могу жить в доме моего потенциального делового партнера! Это нарушение всех этических норм!

Почему же нарушение?

— он искренне удивлён. — Наоборот! Так даже лучше! Завтра приеду, привезу все документы, спокойно всё обсудим. На свежем воздухе, в хорошей обстановке.

Чай попьём, поговорим. Лучше, чем в душном офисе, поверьте!

Хочу возразить, объяснить, что это не "лучше", что это странно и неуместно, но он уже

бормочет что-то про срочные дела и отключается.

Смотрю на телефон в руке, потом швыряю его на кровать с такой силой, что он подпрыгивает на мягком одеяле.

Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.

Опускаюсь на край кровати, обхватываю голову руками. Может, это не так страшно? Может, я паникую зря? Один день. Максимум два. Завтра приедет Магомед, обсудим условия, подпишем бумаги, и я улечу обратно в Москву. В свой привычный мир, где всё понятно и предсказуемо.

Встаю, иду к окну. Отодвигаю лёгкую занавеску. За окном — сад. Персиковые деревья, усыпанные плодами. Виноградные лозы, вьющиеся по деревянной беседке. Розовые кусты. Где-то вдалеке слышно блеяние овец. Горы на горизонте окрашиваются в розово-золотой цвет заходящего солнца.

Красиво. До неприличия красиво.

Но это не моя история. Не моя жизнь.

Решаю принять душ. Иду в ванную, включаю воду. Она горячая, с хорошим напором. Стягиваю с себя липкую от пота блузку, брюки, бельё. Встаю под струи, закрываю глаза,

вода смывает усталость. Смывает пыль дороги, напряжение, раздражение. Стою так минут десять, просто наслаждаясь ощущением чистоты.

Потом выхожу, вытираюсь пушистым полотенцем, которое пахнет свежестью и солнцем.

Рассматриваю себя в запотевшем зеркале. Мокрые волосы прилипли к плечам. Кожа порозовела от горячей воды. Выгляжу... живой. Не той строгой бледной бизнес-леди из московского офиса, а просто женщиной.

Вытираю зеркало ладонью, смотрю на своё отражение.

"Всего два дня, — напоминаю я себе. — Максимум два".

Иду обратно в комнату, открываю чемодан...

Стоп! Мой чемодан уже здесь? Откуда, черт возьми?

Опасливо смотрю на дверь.

То есть... Пока я плескалась в душе, кто-то просто зашёл сюда и поставил чемодан.

Дайте угадаю — кто!

Достаю лёгкое летнее платье — бежевое, до колен, с коротким рукавчиком. Скромное, ничего вызывающего. Надеваю, заплетаю влажные волосы в косу. Минимум макияжа — чуть блеска на губах, капля туши.

Смотрю на часы. Без десяти семь. Пора спускаться.

Выхожу из комнаты, иду по коридору. Слышу голоса снизу

— мужские, низкие, громкие.

Женский — Патимат, что-то весело рассказывает. Звон посуды. Запах еды, такой интенсивный, что желудок снова урчит.

Спускаюсь по лестнице, держась за перила. Ступаю осторожно — босиком, не надела тапочки, и ноги скользят по гладкому дереву.

Захожу в большую комнату, которая, видимо, служит и гостиной, и столовой. Посередине огромный стол, за которым могут поместиться человек двадцать. Сейчас он накрыт — белая скатерть, блюда, тарелки, стаканы.

И еда.

Боже мой, столько еды.

Горы плова, из которого поднимается пар. Шашлык на больших плоских тарелках — мясо румяное, поджаристое, пахнущее дымом и специями. Овощи — помидоры, огурцы, зелень — горками на мисках. Свежий хлеб — круглый, с хрустящей корочкой, разрезанный на куски. Соусы в маленьких пиалах. Кувшины с чем-то, что выглядит как компот.

Патимат суетится вокруг стола, раскладывает, поправляет. Она переоделась — теперь на ней другое платье, более нарядное, с вышивкой

Во главе стола сидит мужчина.

Старший. Седовласый. С бородой, аккуратно подстриженной, с проседью. Лицо изборождено морщинами, но это морщины силы, характера, прожитой жизни. Глаза тёмные, зоркие, оценивающие. Спина прямая. Плечи широкие. В молодости он, должно быть, был так же внушителен, как его сын.

Отец. Абдул. Глава семьи.

Он поднимает взгляд, замечает меня. Встаёт — медленно, с достоинством, но без усилия.

Высокий. Очень высокий. Метр девяносто пять, не меньше.

— Валерия, — произносит он, и в его голосе — густой кавказский акцент, но слова чёткие,

понятные. — Добро пожаловать в наш дом. Проходи, садись.

Он протягивает руку, и я подхожу, пожимаю её. Его ладонь огромная, покрытая старческими пятнами, но хватка крепкая.

— Спасибо за гостеприимство, — говорю я, стараясь улыбнуться.

Моя жена говорит, ты красавица, — продолжает он, разглядывая меня внимательно.

— Она не ошибается. Глаза хорошие. Умные.

Я краснею, не зная, что ответить на такую прямоту.

— Тамерлан! — кричит Патимат куда-то вглубь дома. — Иди, гостья спустилась!

Слышу шаги. Тяжёлые, уверенные. Он выходит из соседней комнаты, и я снова ловлю себя на том, что смотрю слишком откровенно.

Он переоделся. Белая рубашка, накрахмаленная, с закатанными до локтей рукавами. Чёрные брюки, облегающие мускулистые бёдра. Волосы влажные, слегка взьерошенные — только что из душа.

Он замечает меня, и взгляд скользит с головы до ног. Задерживается на секунду дольше, чем нужно. В глазах вспыхивает что-то, что заставляет моё сердце пропустить удар.

Отдохнула? — спрашивает он, подходя.

Да, — киваю я, отводя взгляд. — Спасибо. Комната очень удобная.

— Хорошо, — он останавливается рядом, и я чувствую его тепло, его присутствие всем телом.

Познакомься с отцом официально. Отец, это Валерия. Юрист из Москвы. Будет работать с Магомедом над контрактом.

Абдул кивает.

Садись, говорит он, указывая на место справа от себя. — Будем ужинать.

Сажусь на указанное место. Тамерлан садится напротив, и я чувствую его взгляд на себе, хотя не поднимаю глаз.

Патимат начинает накладывать еду. На мою тарелку отправляется гора плова, три куска шашлыка, овощи, хлеб. Я смотрю на всё это и понимаю, что не съем и половины.

Спасибо, но это слишком много, — пытаюсь я возразить.

— Много? — Патимат смотрит на меня с искренним недоумением. — Это нормальная порция!

Ешь, ешь, не стесняйся!

Но я правда не съем столько...

Почему не съешь? Что, не вкусно? — в её голосе появляются обиженные нотки.

Нет-нет, я уверена, что очень вкусно! Просто я не привыкла к таким большим порциям, в Москве...

В Москве, — перебивает она, качая головой, одним кофе питаются, небось? По три

зёрнышка на обед? Посмотри на себя — кожа да кости! Мужчине такую и в руки взять страшно, сломается!

Я чувствую, как краска заливает щёки. Тамерлан негромко усмехается, и я бросаю на него быстрый взгляд. Он смотрит на меня с откровенной насмешкой.

— Не спорь, — говорит он тихо, наклоняясь через стол.

— Всё равно проиграешь. Мама сила природы. Против неё не устоишь.

Абдул произносит что-то на местном языке — благословение, решаю я. Потом берёт хлеб, отламывает кусок, макает в соус, отправляет в рот. Это сигнал — можно есть.

Беру вилку, пробую плов. И... Господи. Это невероятно. Рис рассыпчатый, пропитанный специями, с кусочками мяса, которое тает во рту. Морковь сладкая, с лёгкой остротой. Я жую, закрываю глаза, наслаждаясь вкусом.

Вкусно? — спрашивает Патимат с надеждой.

— Очень, — признаюсь я честно. — Это лучший плов, который я пробовала.

Она расцветает.

— Ешь, ешь больше! Вот шашлык попробуй, я сама мариновала!

Ужин длится вечность. Едим, разговариваем — вернее, Патимат и Абдул разговаривают, задают мне вопросы. Откуда я, сколько лет, чем занимаюсь, есть ли семья. Я отвечаю, стараясь быть вежливой, но чувствую себя на допросе.

Тамерлан молчит большую часть времени. Ест неторопливо, размеренно. Иногда бросает на меня взгляды, которые я ловлю краем глаза.

Когда ужин наконец заканчивается, мужчины встают из-за стола.

— Пойдём на веранду, — говорит Абдул сыну. — Кальян покурим.

Тамерлан кивает, следует за отцом.

А Патимат хватает меня за руку.

Пойдём, посуду помоем! Что? — я растерянно смотрю на неё. — Но у вас же есть посудомойка...

Есть, — соглашается она. — Но я люблю руками. Так душевнее. Пойдём, поговорим,

познакомимся!

И она тащит меня на кухню, не давая возразить.

Кухня оказывается огромной — чуть ли не больше моей московской квартиры. Плита газовая, с шестью конфорками. Духовка размером с небольшой автомобиль. Рабочие поверхности из камня, заставленные банками со специями, масло в бутылках, связки сушёных трав под потолком.

И гора посуды в раковине. Огромная, пугающая гора.

Патимат закатывает рукава, открывает кран, из которого с шумом льётся вода. Протягивает мне фартук.

— Надевай. А то платье испачкаешь.

Я послушно надеваю фартук — цветастый, явно сшитый вручную, пахнущий стиральным

порошком и чем-то домашним. Подхожу к раковине, беру губку.

Мы моем молча минуту, может, две. Я тру тарелку, концентрируясь на движениях, пытаюсь не думать о том, как нелепа эта ситуация. Я, главный юрист крупной компании, стою на чужой кухне горах Дагестана и мою посуду.

— Так, — Патимат нарушает тишину, — расскажи мне о себе, дочка. Ты замужем?

Вот. Я ждала этого вопроса.

HeT,отвечаю коротко, надеясь, что тема закроется.

Но Патимат не из тех, кто сдаётся легко.

Жених есть? — продолжает она, с интересом глядя на меня. Нет. Совсем? — её глаза расширяются. — Даже кавалера никакого? HeT,повторяю я, чувствуя, как начинаю раздражаться. — Никого нет.

Она ахает, прижимая мокрую руку к груди, оставляя влажное пятно на платье.

Но почему?! Ты же красивая! Умная! Работаешь! У тебя, наверное, мужчины очередями

стоят!

Усмехаюсь горько.

— В Москве мужчины другие. Либо им нужна мамочка, которая будет их обслуживать, либо красивая кукла, которую можно показывать друзьям. Нормальных не встречала.

— Эх. — она качает головой.

— город. Портит людей город. Здесь у нас всё проще. Мужчина — он мужчина. Сильный, работящий, семью защищает. Женщина — хранительница очага. Всё правильно, как Аллах велел.

Я молчу, не желая спорить о гендерных ролях с женщиной, для которой традиционный уклад.

Но Патимат чувствует моё молчание.

Ты не согласна?.спрашивает она мягко. — Думаешь, по-другому надо?

Вздыхаю.

— Я думаю, каждый человек должен жить так, как ему удобно. Если женщина хочет быть дома, растить детей — прекрасно. Если хочет работать, строить карьеру — тоже хорошо.

Она задумывается, вытирая большую кастрюлю

— Может, ты и права, — говорит она наконец. — Времена меняются. Мои дочери — у меня три дочери есть, все замужем, далеко живут — они тоже работают. Учителя, врач, одна даже бизнес свой открыла. Но мужей уважают, детей растят. Можно и то, и другое, если голова на плечах есть.

Я киваю, удивлённая её мудростью.

Мы моем посуду ещё минут двадцать. Патимат рассказывает о семье — о муже Абдуле, который в молодости был лихим джигитом, объездил пол-Союза, потом вернулся в родные горы. О детях — четверо сыновей, три дочери. О том, как строили этот дом, как растили сады, как переживали трудные времена

Я слушаю, и понемногу расслабляюсь. Есть в её голосе что-то успокаивающее, убаюкивающее.

Она не давит, не навязывает, просто рассказывает, делится теплом.

Когда последняя тарелка вымыта и поставлена сушиться, Патимат вытирает руки полотенцем и поворачивается ко мне.

— Ты хорошая девочка, — говорит она, и в её глазах — искренность. — Умная, воспитанная.

Тамерлану понравишься.

Я замираю, держа в руках мокрую губку.

— Патимат, я здесь по работе, — говорю я медленно, чётко. — Только по работе. Не для... не

для этого.

Она улыбается — лукаво, по-женски.

— Аллах решит. Может, работа. А может, судьба. Кто знает?

И, не дожидаясь моего ответа, выходит из кухни, оставляя меня стоять с колотящимся сердцем и странным ощущением в груди.

Стягиваю фартук, вешаю на крючок. Выхожу из кухни, иду к выходу. Мне нужен воздух. Срочно.

Открываю дверь, выхожу на крыльцо.

Вечер. Солнце уже село за горы, но небо ещё светлое — розовато-фиолетовое, с первыми проступающими звёздами. Воздух прохладный, свежий, пахнущий хвоей, цветами и дымом. Где-то вдалеке слышно пение цикад — монотонное, убаюкивающее

Спускаюсь с крыльца, иду по дорожке, вымощенной камнем. Босые ноги ступают по

прохладной поверхности, и это ощущение приятное, заземляющее.

Останавливаюсь у края сада, смотрю на горы. Они темнеют на фоне неба, становятся чёрными силуэтами, зубчатыми, величественными

— Не спится?

Голос за спиной заставляет вздрогнуть. Оборачиваюсь.

Тамерлан стоит в нескольких шагах, держа в руках два стакана. Пар поднимается от них лёгкими струйками.

— Просто... душно. Захотелось подышать.

Он подходит ближе, протягивает мне стакан.

— Чай. Мятный. Мама сказала, тебе понравится.

Беру стакан, и наши пальцы на мгновение соприкасаются. Электричество пробегает по коже, и я резко отдёргиваю руку.

Он замечает. Усмехается, но ничего не говорит.

Подношу стакан к губам, делаю глоток. Чай горячий, сладкий, с сильным ароматом мяты.

Вкусно.

— Спасибо, — говорю я тихо

Мы стоим молча, попивая чай. Стоим рядом, но не вместе. Каждый в своих мыслях. Но тишина не давит, не требует заполнения словами. Она... комфортная.

Завтра покажу тебе сады, говорит Тамерлан наконец, не глядя на меня, продолжая

смотреть на горы.

— Увидишь, откуда будут фрукты для вашего контракта. Какое качество, как

выращиваем, как храним.

— Это необязательно, — начинаю я.

— Я могу просто посмотреть документы, сертификаты...

Обязательно, — обрывает он, и в голосе появляются жёсткие нотки. — Ты должна увидеть своими глазами. Понять, с кем имеешь дело. Что мы не какие-то перекупщики, которые впаривают гнилые яблоки.

Я поворачиваюсь к нему.

Я не думала...

Думала, — перебивает он, и теперь смотрит прямо на меня. — Вижу по глазам. Ты сюда приехала с мыслью: "Какие-то кавказцы в горах, сейчас попытаются меня обмануть, впарить плохой товар". Так?

Я открываю рот, чтобы возразить, но понимаю — он прав. Именно такие мысли были у меня в Москве перед вылетом.

Может быть, — признаюсь я тихо. — Немного.

Вот именно, он делает шаг ближе, и я чувствую его запах — острый, мужской,

дурманящий. — Но ты ошибаешься. Мы честные люди, Валерия. Наше слово — закон. Если обещаем поставить тонну персиков первого сорта — поставим тонну лучших персиков.

Не на килограмм меньше, не сортом хуже. Именно то, что обещали. Понимаешь?

Он стоит так близко, что я вижу золотистые вкрапления в его тёмных глазах. Вижу щетину на щеках и подбородке, от которой хочется провести пальцами, проверить, колючая ли. Вижу, как движется кадык, когда он сглатывает.

Моё сердце бешено колотится. Рот пересыхает.

— Понимаю, — выдавливаю я, и голос звучит слишком хрипло.

Он смотрит на меня долго — изучает, оценивает, словно пытается прочитать мысли. Потом отступает на шаг, разрывая это опасное, электризующее напряжение между нами.

— Хорошо, — говорит он, и голос снова становится спокойным, обыденным. — Завтра с утра

поедем. Оденься удобно — джинсы, кроссовки. Будем много ходить.

— Хорошо.

Спокойной ночи, Валерия, — он допивает чай, ставит стакан на перила крыльца и

направляется к дому.

Я смотрю ему вслед — на широкую спину, на то, как рубашка натягивается на мышцах, когда он двигается. На уверенную походку. На то, как он открывает дверь и исчезает внутри, не оглядываясь.

А я остаюсь стоять в темнеющем саду, держа в руках остывающий чай, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле.

"Это просто командировка, — напоминаю я себе. — Два дня, максимум три. Потом я улечу

домой, и всё вернётся на круги своя"

Но почему-то эта мысль больше не успокаивает.

Допиваю чай — он уже остыл, стал горьковатым. Иду обратно в дом, поднимаюсь по лестнице.

Коридор погружён в полумрак, только в конце горит ночник. Захожу в свою комнату, закрываю дверь.

Подхожу к окну, распахиваю его настежь. Ночной воздух врывается внутрь — прохладный, насыщенный ароматами. Стою так, глядя на звёзды.

Их так много. Тысячи, миллионы. Млечный путь тянется через всё небо светящейся дорогой. В Москве я забыла, что небо может быть таким.

Где-то внизу открывается дверь. Слышу голоса — мужские, низкие. Тамерлан и его отец.

Говорят на своём языке, гортанные звуки, которые я не понимаю, но в которых есть какая-то своя музыка.

Потом тишина.

Ложусь на кровать, не раздеваясь. Закрываю глаза. Пытаюсь уснуть.

Но сон не идёт. Мозг прокручивает события дня — аэропорт, встречу с Тамерланом, дорогу, ужин, разговор с Патимат, тот момент на крыльце, когда он стоял так близко...

Открываю глаза, смотрю в потолок.

"Два дня, — повторяю я себе как мантру. — Всего два дня".

Но что-то внутри подсказывает — два дня могут изменить всё.

Переворачиваюсь на бок, зарываюсь лицом в подушку, которая пахнет лавандой и солнцем.

И проваливаюсь в беспокойный сон, где тёмные глаза смотрят на меня с такой

интенсивностью, что перехватывает дыхание.

Меня вырывает из сна звук, от которого хочется зареветь от бессилия.

Петух. Чёртов петух орёт так, будто объявляет о начале Армагеддона.

Кукареку-у-у-у! — раздаётся прямо под окном, пронзительно, режуще, настойчиво.

Простонав, накрываю голову подушкой, пытаясь заглушить этот кошмар. Но петух явно не из тех, кто сдаётся. Он орёт снова, и снова, и снова... с упорством.

Заткнись, — бормочу я в подушку. — Пожалуйста, заткнись.

Кукареку-у-у!

Сдаюсь. Откидываю подушку, открываю глаза. Солнце уже пробивается сквозь занавески, яркое, настойчивое, утреннее. Тянусь к телефону на тумбочке. Пять утра. Пять чёртовых утра.

В Москве я в это время ещё сплю, завернувшись в одеяло, наслаждаясь последними часами перед будильником. Здесь же...

Кукареку-у-у!

AAA-PPP

Встаю, босиком иду к окну, распахиваю его. Свежий утренний воздух врывается в комнату прохладный, пахнущий росой, травой и какой-то дурманящей свежестью гор. Внизу, во дворе, важно расхаживает петух — огромный, рыжий, с гордо поднятой головой и переливающимся ХВОСТОМ.

Петух поворачивает голову, смотрит на меня одним глазом, словно оценивает, и снова:

Кукареку-у-у!

— Ладно, ты победил, — вздыхаю я. — Я встала.

Закрываю окно, иду в ванную. Умываюсь холодной водой, пытаясь окончательно проснуться

Смотрю на своё отражение в зеркале — волосы растрёпаны, тушь размазалась (забыла смыть вчера), лицо помятое. Выгляжу не очень...

После душа окончательно просыпаюсь.

Одежда... что надеть? Тамерлан говорил, что-то удобное.

Копаюсь в чемодане. Я не рассчитывала на прогулки на природе, у меня тут всё деловое. Оо, вот есть шорты. Джинсовые, короткие. Ещё свободная белая футболка и белые мокасины.

Надеваю, смотрю на себя в зеркало. Шорты, может, слишком короткие? Но других удобных нет.

Ладно, пусть будет так.

Спускаюсь вниз по лестнице. С первого этажа доносятся голоса, звон посуды, запахи...

— боже, эти запахи.

Жареное. Что-то сладкое. Кофе. Свежий хлеб. Пряности. Всё смешивается в букет, от которого живот предательски урчит.

Захожу на кухню — и замираю...

Патимат стоит у плиты, колдует над огромной сковородой, на которой шипит яичница. Много яичницы. Штук на десять человек, не меньше. Она напевает что-то себе под нос, помешивает подсыпает специи.

Абдул сидит за столом с газетой в руках, медленно потягивает кофе из маленькой чашки.

Читает, не поднимая глаз, но я чувствую — он заметил моё появление.

А Тамерлан.

Господи.

Он стоит у открытой двери, которая ведёт во двор. Без футболки. В одних спортивных штанах, сидящих низко на бёдрах. Весь мокрый от пота — капли стекают по шее, по плечам, по спине, по этому невероятному торсу, на котором каждая мышца выписана так чётко, будто его лепил скульптор.

Пресс. Шесть кубиков. Нет, восемь. Чётко очерченные, разделённые бороздками, по которым стекает пот. Грудь широкая, мощная, покрытая лёгкой тёмной порослью. Плечи, руки... эти руки могут поднять машину, кажется.

Он наклоняется, берёт бутылку с водой, запрокидывает голову, пьёт. Кадык движется, когда он глотает. Вода течёт по подбородку, стекает на грудь, и я не могу оторвать взгляд.

Затем он выпрямляется, проводит рукой по лицу, стирая воду, и поворачивается.

Видит меня.

На его губах появляется усмешка — медленная, мужская, знающая.

Он заметил. Заметил, что я пялилась. Чёрт.

Доброе утро, Валерия, — говорит он, и голос хриплый, чуть задыхающийся после пробежки.

Хорошо спала?

Сглатываю, пытаясь вернуть способность говорить. Пока петух не разбудил,

— выдавливаю я, стараясь смотреть ему в глаза, а не на грудь. Не на пресс. Не на эту дорожку волос, уходящую под пояс штанов...

Патимат оборачивается, смеётся.

А, Рустам! Наш боец!

она машет лопаткой. — Всегда в пять утра горло дерёт. Каждое утро. Часы можно сверять.

— Можно его как-нибудь... заткнуть? — спрашиваю я, и сама слышу страдание в голосе.

Тамерлан усмехается, делает шаг внутрь кухни, и я чувствую исходящий от него жар, пот, этот мужской запах, от которого кружится голова.

Зарезать можно, — предлагает он невозмутимо, беря полотенце и вытирая лицо, шею,

грудь. — На обед. Хороший шашлык получится.

Я моргаю, не понимая, шутит он или говорит серьёзно.

Вы... серьёзно? А что? — он вешает полотенце на спинку стула. — Петух старый. Всё равно скоро на суп пойдёт. Может, сегодня его день.

Абдул хмыкает, не отрывая взгляда от газеты.

Не слушай его, дочка. Шутит. Этого петуха жена бережёт как зеницу ока. Говорит, голос у него хороший.

— Хороший, — бормочу я. — Замечательный. Прямо соловей.

Патимат смеётся, подходит, берёт меня за плечи, разворачивает к столу.

— Садись, садись! Завтракать будем! Ты наверное голодная! — она усаживает меня на стул, и я покорно сажусь

— Вообще-то...

Но она уже накладывает на тарелку гору яичницы. Добавляет помидоры, огурцы, зелень, отрезает огромный кусок хлеба, кладёт рядом. Наливает чай в стакан — крепкий, тёмный, ароматный.

Ешь, не стесняйся!

Тамерлан садится напротив меня, и теперь он в футболке — тёмно-серой, облегающей, всё ещё влажной кое-где. Волосы мокрые, приглажены назад. Он берёт хлеб, отрывает кусок, макает в яичницу на своей тарелке, отправляет в рот.

Жуёт, глядя на меня. Не отводит взгляда.

Я концентрируюсь на своей тарелке. Беру вилку, пробую яичницу. Вкусно. Очень вкусно — с травами, специями, чуть острая.

Сегодня поедем в сады, — говорит Тамерлан, запивая еду чаем. — Возьми что-нибудь с

длинным рукавом. Солнце сильное, обгоришь.

— У меня нет ничего с длинным рукавом, кроме блузок.

Он встаёт, выходит из кухни. Возвращается через минуту с рубашкой — лёгкой, хлопковой, в клетку.

— На. Моя, но тебе подойдёт. Рукава закатаешь.

Беру рубашку. Она пахнет им — этим дурманящим мужским запахом, стиральным порошком и чем-то ещё, чего не могу определить. Прижимаю к лицу на секунду, вдыхаю, потом спохватываюсь и быстро опускаю.

Он заметил. Усмешка стала шире.

Спасибо, — бормочу я.

Доедаем завтрак. Патимат суетится, подкладывает ещё, хотя я уже сыта. Абдул складывает газету, встаёт, кладёт руку на плечо сына.

Покажи ей всё как следует. Пусть видит — мы серьёзные люди. Покажу, — кивает Тамерлан.

Поднимаюсь в комнату, чтобы примерить его рубашку поверх футболки. На самом деле мне нужна минутка…. чтобы придти в себя.

Находится рядом с Тамерланом... трудно.

Смотрю на себя в зеркало. Рубашка огромная — рукава свисают ниже пальцев, подол почти до середины бёдер. Закатываю рукава, застёгиваю пару пуговиц. Смотрю в зеркало. Выгляжу... странно. Но удобно.

Спускаюсь. Тамерлан ждёт у машины, уже в чистой чёрной футболке и джинсах. Видит меня в своей рубашке, и что-то вспыхивает в его глазах. Что-то тёмное, будто собственническое. Ну или мне показалось...

— Хорошо смотрится на тебе, — говорит он низко.

Рядом с ним дар речи пропадает.

Сажусь в машину, пристёгиваюсь. Он заводит двигатель, и мы выезжаем со двора.

Едем вверх, в горы. Дорога петляет, поднимается, открывая виды, от которых перехватывает дыхание. Зелёные долины, залитые солнцем. Снежные пики вдали, белые, сверкающие. Реки в ущельях — бурлящие, пенящиеся, шумящие так громко, что слышно даже в закрытой машине.

Красиво, — вырывается у меня, и я не могу оторвать взгляда от окна.

— У нас тут рай, — говорит Тамерлан, и в голосе слышится гордость. — Природа даёт всё

воду, землю, солнце. Поэтому фрукты такие. Лучше не найдёшь нигде.

Мы приезжаем к садам, и я выхожу из машины, оглядываюсь — и замираю.

Сады. Огромные. Бесконечные. Ряды за рядами деревьев, усыпанных плодами. Персики- розовые, румяные, наливные. Абрикосы золотистые, будто светящиеся изнутри. Яблоки красные, зелёные, жёлтые.

Воздух наполнен сладким ароматом спелых фруктов, таким интенсивным, что кружится голова.

Пчёлы жужжат, перелетая с дерева на дерево. Где-то вдали слышны голоса — рабочие собирают урожай, складывают в ящики, грузят на грузовики.

— Пойдём, — Тамерлан кладёт руку на мою спину, направляя между рядами. — Покажу.

Мы идём, и он рассказывает. О сортах, о том, когда какие деревья сажали, как ухаживают, как определяют зрелость. Говорит увлечённо, со знанием дела, и я понимаю — это не просто бизнес для него. Это жизнь.

Останавливаемся у персикового дерева, ветки которого гнутся под тяжестью плодов.

Прижимаюсь спиной к стволу, невольно прячась от палящего солнца.

— Попробуй, — Тамерлан срывает персик, протягивает мне.

Мужчина тоже шагнул в тенёк, и между нами теперь слишком мало свободного пространство.

Тяжело сглотнув, беру из его руки. Тот тяжёлый, тёплый от солнца, бархатистый. Подношу к лицу, вдыхаю — аромат такой сладкий, такой насыщенный, что слюнки текут.

Кусаю.

И... Господи.

Сок брызжет, течёт по подбородку, по пальцам. Мякоть тает во рту — сладкая, сочная, ароматная. Это не похоже ни на один персик, который я ела в жизни. Это... это нечто невероятное.

Закрываю глаза, наслаждаюсь вкусом. Откусываю ещё раз. Ещё.

Когда открываю глаза, Тамерлан смотрит на меня. Пристально. Взгляд тёмный, голодный. Он следит за тем, как я ем, как облизываю губы, как вытираю сок с подбородка рукой.

Вкусно? — спрашивает он, и голос хриплый. Невероятно, — выдыхаю я. — Это лучший персик, который я пробовала.

Он усмехается, достаёт из кармана платок, протягивает мне.

Вытри. Вся в соке.

Беру платок, вытираю подбородок, руки. Он белый, из хлопка, пахнущий свежестью.

Возвращаю ему, но он качает головой.

— Оставь. Ещё пригодится.

Мы продолжаем идти. Он показывает холодильные камеры, где хранятся фрукты перед отправкой. Упаковочные линии, где их моют, сортируют, укладывают в ящики. Грузовики, готовые к отправке.

Всё чисто. Современно. Профессионально. Никаких "кавказцев с гнилыми яблоками". Это серьёзное производство, вложения, труд.

Впечатлена? — спрашивает Тамерлан, когда мы возвращаемся к машине.

Очень, — признаюсь я честно. — Не ожидала такого масштаба. Думала... ну, небольшое

семейное дело.

Семейное — да, — кивает он. — Но не небольшое. Мы работаем двадцать лет. Магомед голова. Думает, планирует, договаривается. Я — руки. Делаю, контролирую, решаю проблемы.

Вместе — сила

Садимся в машину. Я пристёгиваюсь, и тут понимаю, что мне интересно.

— А ты всю жизнь здесь? — спрашиваю. — Учился где-то?

Он заводит машину, выезжает на дорогу.

Школа здесь, в ауле. Потом хотел в университет, но отец сказал — сначала армия.

Настоящий мужчина должен служить. Пошёл в ВДВ.

Десантные войска, — изумляюсь почему-то.

Ага, — усмехается он. — Два года... мм… приключений. Прыгал с парашютом, ползал по

грязи, получал по морде от сержанта, таскал автомат, спал по четыре часа в сутки. Но... это сделало меня. Понимаешь? До армии был мальчиком. После — стал мужчиной.

Смотрю на его профиль. Сильная челюсть, прямой нос, эти брови, сросшиеся на переносице.

Да, мальчиком его не назовёшь.

А ты? — он бросает на меня быстрый взгляд. — МГУ, наверное?

Да. Юридический факультет. Потом магистратура в Питере. Умная, значит, — кивает он.

— Красивая и умная. Опасное сочетание.

Чувствую, как вспыхивают щеки.

Почему опасное? Потому что такую сложно завоевать. Не купишь цветами и комплиментами. Нужно чем-то большим.

Я не знаю, что ответить, поэтому молчу, глядя в окно.

На обратном пути он сворачивает с дороги, останавливается у небольшой поляны, в центре которой бьёт родник. Вода течёт из расщелины в скале, падает в каменную чашу, журчит, переливается.

Пойдём, — говорит Тамерлан, выходя из машины.

Следую за ним. Он подходит к роднику, наклоняется, набирает воду в ладони, пьёт. Потом набирает снова, протягивает мне.

— Пей. Это лучшая вода в мире.

Наклоняюсь, пью из его ладоней. Вода ледяная, обжигающе холодная, с лёгким минеральным привкусом. Чистая. Вкусная.

Хорошая, — соглашаюсь я, вытирая губы.

— Сюда молодожёны приезжают, — говорит он, облокачиваясь на машину, скрестив руки на груди. — Традиция. Если вместе попьют из этого родника — брак будет крепким. Говорят, вода эта свяшенная.

Красивая традиция, — улыбаюсь я. Ты веришь в традиции? Смотря какие.

Он смотрит на меня долго, изучающе.

— А в любовь? Веришь?

Вопрос неожиданный, личный. Я не готова к нему.

Я... не знаю, — отвечаю честно. — Наверное, да. Но сама не встречала ещё. Настоящую,

имею в виду.

Встретишь.

— говорит он уверенно, отталкиваясь от машины. — Рано или поздно встретишь.

И поймёшь — вот оно.

Возвращаемся к дому уже на закате. Небо окрашено в розовый, оранжевый, фиолетовый. Горы темнеют, становятся силуэтами.

Во дворе — машины. Несколько. Похоже, гости.

— Магомед приехал, — комментирует Тамерлан. — С семьёй. Будет шумно.

И действительно, когда мы входим, дом наполнен голосами. Патимат суетится на кухне. За столом сидит мужчина — низкорослый, круглолицый, с добрым выражением лица. Рядом женщина в платке, с улыбкой. Двое детей носятся вокруг стола, играя в какую-то игру.

— А, вот и они! — мужчина встаёт, идёт ко мне, обнимает, как старую знакомую. — Валерия

Сергеевна! Наконец встретились лично! Я Магомед! Тамерлан показал сады?

— Да, — улыбаюсь я, чуть ошарашенная таким радушием. — Очень впечатляет.

Отлично! Завтра обсудим контракт. Я документы привёз, посмотрите вечером, если не

устали. А сейчас

— ужинать!

Ужин действительно шумный. Дети бегают, смеются, что-то роняют. Аминат, жена Магомеда, рассказывает истории про соседей, и все смеются. Магомед шутит, острит. Даже Абдул улыбается, что, похоже, редкость.

Тамерлан молчалив. Ест, пьёт чай, но несколько раз ловлю его взгляд на себе. Тёмный.

Задумчивый. Какой-то... голодный.

После ужина Магомед передаёт мне папку с документами.

— Посмотрите, если есть вопросы — завтра обсудим.

Забираю папку, поднимаюсь к себе в комнату. Открываю, начинаю читать

Контракт составлен грамотно. Цены справедливые, условия прозрачные, сроки реалистичные.

Всё честно. Без подводных камней. Идеальный контракт вообще-то, который я с радостью подпишу.

Стук в дверь.

— Да?

Дверь открывается. Тамерлан входит с подносом — на нём чайник, стакан, что-то сладкое на блюдечке.

— Подумал, проголодалась, — говорит он, ставя поднос на стол рядом со мной.

Машинально прикладываю ладонь к животу. Как можно проголодаться после такого ужина?

— Спасибо, но не обязательно было...

Мне захотелось... - обрывает он.

Садится и ставит поднос на кровать между нами.

Я замечаю мелкие ссадины на его руки. На костяшках.

— Что случилось с руками?

Он смотрит на них, пожимает плечами.

— А, это. Грядки копал. Мать попросила картошку посадить, помог.

Я не могу сдержать смешок.

— Серьёзно? Владелец бизнеса копает грядки?

Он смотрит на меня серьёзно.

У нас все работают. Не важно, сколько денег на счету. Земля кормит — земле нужно

отдавать. Это правило. Отец так учил, я так буду учить своих детей.

Эти слова трогают что-то внутри. В Москве я знаю десятки богачей, которые пальцем не пошевелят. У них для всего есть люди. А здесь...

Это правильно, — говорю я тихо. — Уважения достойно.

Беру чашечку с чаем. Не для того, чтобы пить, а чтобы занять руки.

Тамерлан отодвигает поднос назад и немного подвигается ближе. Я инстинктивно отодвигаюсь к изголовЬю

Он усмехается.

Боишься? Нет, — лгу я. — Просто... неловко. Ты в моей комнате. На кровати.

Если хочешь — уйду.

Удивительно, но я не хочу, чтобы он уходил.

Останься. Расскажи мне... о вашей семье. О традициях. Мне правда интересно.

Что именно хочешь знать? — поднимает широкую бровь

Всё, — отвечаю я. — Как вы живёте. Во что верите. Вы так... сплочены. В Москве такого нет И он рассказывает. О традициях, о семейных ценностях, о том, как мужчина должен защищать, а женщина — хранить очаг. О свадьбах, которые длятся три дня и на которые приходит весь аул. О чести, которая важнее денег.

Я слушаю, завороженная. Это другой мир. Непривычный. Где-то даже чуждый. Но какой-то... настоящий

— А ты сам, — вырывается у меня, — хочешь такую жену? Традиционную? Покорную?

Он долго молчит сначала...

— Раньше думал, что да, — произносит медленно и тихо. — Думал — возьму девушку из аула.

Послушную, домашнюю. Которая будет растить детей, готовить, слушаться. Как положено.

— А сейчас?

Он смотрит прямо на меня так внимательно...

— Сейчас понимаю — хочу другую. Сильную. С огнём внутри. Которая не боится спорить, говорить, что думает. Которая будет рядом, а не за спиной. Равной, — делает паузу. — Слабая мне не нужна. Хочу ту, которая выстоит в бою. Рядом со мной

Сердце колотится. Я не могу оторвать взгляда от этого мужчины.

Это... необычно. Для вашей культуры. Я необычный, — усмехается он, поднимаясь.

— Поэтому и семья переживает. Мать каждую неделю присылает фото "хороших девушек". Отец намекает, что пора жениться. Но я жду. Ту самую.

Он подходит к двери, оборачивается.

Спокойной ночи, Валерия. Завтра будет важный день. Спокойной ночи, — шепчу я.

Дверь закрывается.

Сижу на кровати, обхватив колени руками. Сердце стучит так громко, что кажется, слышно во всём доме.

"Это опасно, — думаю я. — Это совершенно, абсолютно опасно".

Но не могу перестать думать о его словах. О том, как он смотрел. О том, что происходит между нами.

Ложусь, закрываю глаза.

Но сон не идёт.

Потому что всё внутри кричит — что-то начинается. Что-то большое. Что-то, что изменит всё.

И я не знаю, готова ли я к этому.

Мне снится его торс, мокрый от пота после утренней пробежки. Сады. Персик, сок которого тёк по подбородку, а он смотрел, как я ем. Родник. Как пила с его ладоней. Его слова о любви, о традициях. Слова о женщине с огнём внутри.

Просыпаюсь вся мокрая и взволнованная.

Он говорил обо мне?

Нет. Не может быть. Мы знакомы два дня...

Но почему тогда сердце колотится так, будто я пробежала марафон? Почему каждая клетка тела откликается на его присутствие? Почему, когда он рядом, воздух становится гуще, мир ярче, а я сама чувствую себя... живой?

И немного сумасшедшей, кстати.

Оглядываю комнату. Свет так и горит, я его не выключала.

Который час?

Тянусь к телефону на тумбе. Уже два.

Переворачиваюсь на спину, смотрю в потолок. Такое чувство, что больше не усну.

"Это командировка, — напоминаю я себе в сотый раз. — Завтра обсудим контракт, подпишем бумаги, и я улечу в Москву. Всё вернётся на круги своя. Это просто... интермедия. Перерыв от реальности".

Встаю, босиком иду к окну. Открываю его, и прохладный ночной воздух врывается в комнату — свежий, пахнущий хвоей и какими-то ночными цветами. Опираюсь руками о подоконник, смотрю на звёзды.

Их так много. Миллионы. Млечный путь тянется через небо белесой дорогой, такой яркой, что можно читать при её свете. В Москве я забыла, что небо может быть таким.

Внизу скрипит дверь. Слышу шаги — тяжёлые, мужские. Кто-то вышел из дома.

Всматриваюсь в темноту. Фигура движется по двору, направляется к сараю. Узнаю силуэт широкие плечи, высокий рост, эта походка.

Тамерлан.

Он тоже не спит.

Наблюдаю, как он открывает дверь сарая, исчезает внутри. Через минуту оттуда льётся свет тусклый, жёлтый. Слышу звуки — что-то скрипит, лязгает.

Что он там делает в два ночи?

Любопытство пересиливает благоразумие. Натягиваю длинный кардиган и выхожу из комнаты.

Спускаюсь по лестнице, стараясь не скрипеть. Дом спит, только слышно тиканье часов в гостиной.

Выскальзываю на улицу, закрываю дверь за собой.

Ночной воздух холодный. Босые ноги ступают по каменной дорожке, и я морщусь — камни неровные, острые местами. Но иду дальше, к сараю, из которого льётся свет.

Останавливаюсь у двери, заглядываю внутрь.

Тамерлан стоит у верстака, склонившись над чем-то. В руках инструмент — рубанок, кажется.

Он водит им по доске, и стружка падает вниз длинными лентами. Движения точные, отработанные.

На нём только джинсы, торс голый, мышцы перекатываются под кожей при каждом движении.

У меня пересыхает во рту.

Стою, не могу оторвать взгляда.

Кажется он чувствует присутствие. Поворачивает голову, видит меня. Не удивляется как будто...

Просто смотрит, и в его глазах что-то вспыхивает.

Не спится? — спрашивает он, откладывая рубанок. Нет. — признаюсь я делая шаг внутрь.

— И тебе?

— Да.

Он берёт футболку, висящую на спинке стула, натягивает. Я чувствую разочарование, что странно. С каких пор я разочарована, что мужчина оделся?

— Что ты делаешь? — спрашиваю, подходя к верстаку.

Полку, он указывает на доски.

Для матери. Она хотела на кухню, для банок со специями. Решил сделать сам.

В два часа ночи? Днём некогда. Дела, — пожимает плечами.

- А ночью руки чешутся. Люблю работать с деревом. Успокаивает.

Смотрю на доски — аккуратно обработанные, гладкие. На инструменты, развешанные на стене пилы, молотки, стамески, всё на своих местах. На его руки — сильные, в мозолях, царапинах, занозах, наверное. Руки мастераКрасиво получается, — говорю я тихо. Спасибо, — он проводит ладонью по доске, проверяя гладкость.

— Отец научил. Говорил, мужчина должен уметь всё — строить, чинить, делать.

Не зависеть от других

— Мудрый человек.

Да, кивает Тамерлан, и в голосе слышится любовь, уважение.

— Суровый, но справедливый. Всему научил — уважению, чести, работе.

Он поворачивается ко мне, и мы стоим так близко, что я чувствую тепло, исходящее от его тела. Запах — древесный, смешанный с его собственным мужским ароматом.

А ты почему не спишь? — спрашивает он тихо. — Что-то беспокоит? Думаю, — признаюсь я. — О многом.

О чём конкретно?

О тебе — почти вырывается у меня.

Опускаю взгляд, беру паузу на подумать.

Хочу соврать, отмахнуться. Но не могу.

— О тебе, — шепчу я. — О том, что ты сказал сегодня. О женщине с огнём.

Его взгляд темнеет, становится интенсивнее.

И что ты об этом думаешь? Думаю... думаю, что это было обо мне, — сердце колотится так, что готово выпрыгнуть.

— Я права?

Он не отвечает сразу. Делает шаг ближе, и теперь между нами почти нет расстояния. Его рука поднимается, пальцы касаются моей щеки, лёгкое прикосновение, от которого по коже бегут мурашки.

Да, — говорит он низко, хрипло. — Это было о тебе, Валерия. С того момента, как увидел

тебя в аэропорту, не могу думать ни о чём другом.

Дыхание перехватывает.

Тамерлан, это... мы знакомы два дня...

Мне плевать, — обрывает он. — Два дня или два года — не важно. Я чувствую. Знаю. Ты -

то, что я искал.

Его большой палец поглаживает мою скулу, спускается к губам, проводит по нижней.

Я замираю, не дышу.

— Я не тот мужчина, который играет в игры, — продолжает он.

— Не буду притворяться, ухаживать месяцами, делать вид. Если хочу женщину — говорю прямо. Хочу тебя, Валерия. Хочу узнать тебя. Хочу, чтобы ты осталась. Не на три дня, а... навсегда.

Мир наклоняется. Это слишком. Слишком быстро. Слишком интенсивно.

— Ты сошёл с ума, — выдыхаю я. — Мы не знаем друг друга. Я живу в Москве. У меня работа, жизнь там. Ты здесь. Это... это невозможно.

— Ничего невозможного, — его вторая рука ложится на мою талию, притягивает ближе. — Ты можешь работать отсюда, видела же — интернет есть. Жизнь... жизнь будет здесь, со мной. Я дам тебе всё — дом, семью, защиту. Всё, что нужно женщине.

Может, я всё ещё сплю? Или попала в какой-то сюр?

Но его горячая ладонь на моей талии ощущается слишком реалистично.

— Тамерлан, я не из тех, кто бросает всё ради мужчины...

Знаю, — кивает он. — Ты сильная, независимая. Поэтому и нравишься. Но сильная не

значит одинокая. Даже сильным нужна опора.

Господи, как же он прав!

Он наклоняется, его губы у моего уха.

— Скажи, что не чувствуешь то же самое. Скажи, что я один схожу с ума. И я отступлю.

Открываю рот, чтобы сказать именно это. Но слова не идут. Потому что я чувствую. Боже, как я чувствую. Каждой клеткой. Каждым вдохом.

— Не могу, — шепчу я. — Не могу сказать.

Он отстраняется, смотрит мне в глаза.

— Тогда дай мне шанс. Неделю. Останься ещё на неделю. Узнай меня, узнай это место, эту жизнь. А потом решишь. Если не подойдёт — уедешь, и я не буду удерживать. Обещаю.

Неделю? У меня работа в Москве...

— Ты главный юрист. Можешь взять отпуск. Или работать удалённо, — его руки сжимают мою талию сильнее. — Прошу, Валерия. Дай нам шанс.

Смотрю в его глаза — полные надежды, желания, этой сумасшедшей уверенности, что всё получится.

И понимаю, что не могу отказаться. Хочу узнать. Хочу понять, что это притяжение или что-то большее.

— Хорошо, — слышу я свой голос, как будто со стороны. — Неделя. Но потом я улетаю в

Москву, и мы... посмотрим.

Его лицо озаряется улыбкой — такой искренней, радостной, что сердце переворачивается.

— Неделя, — повторяет он. — Этого хватит.

И внезапно его губы накрывают мои.

Резко, страстно, не спрашивая разрешения. Его губы — горячие, требовательные, не оставляющие выбора. Рука на моей талии притягивает ближе, вторая зарывается в волосы, наклоняя мою голову под нужным ему углом.

Я должна оттолкнуть. Должна сказать, что это слишком быстро. Но вместо этого обхватываю руками его шею, прижимаюсь, отвечаю на поцелуй с той же страстью.

Он стонет — низко, гортанно — и углубляет поцелуй. Язык проникает в мой рот, исследует, завоёвывает. Вкус у него мятный, с ноткой чего-то сладкого. Губы мягкие, но движения жёсткие, властные.

Я пока не понимаю нравиться мне так или нет. Меня так никогда не целовали.

Руки скользят по моей спине. От прикосновения, по телу пробегает дрожь. Он чувствует это, усмехается, отстраняется.

— Пойдём, — говорит внезапно. — Отведу тебя в комнату.

Заторможено моргаю. Чувство такое... словно мне дали лизнуть самую вкусную конфету и отобрали, когда я вошла во вкус.

Но я подчиняюсь, и мы выходим из сарая. Он держит меня за руку, и это ощущение

правильное, естественное.

У двери моей комнаты он останавливается, притягивает к себе, целует — нежно на этот раз, без прежней страсти.

Спокойной ночи, — шепчет он. — Сладких снов.

— Спокойной ночи. Захожу в комнату, закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной, сползаю на пол.

Что я только что сделала?

Целовалась с незнакомцем и пообещала остаться на неделю.

Класс!

Утро начинается с цифр.

Сижу за массивным деревянным столом в гостиной, напротив Магомеда, и между нами раскрытые папки с документами, калькулятор, чашки с остывшим кофе. Магомед склонился над контрактом, водит пальцем по строчкам, что-то подсчитывает на полях.

Он совсем не похож на Тамерлана. Где старший брат — сила и резкость, там младший мягкость и обстоятельность. Невысокий, кругловатый, с добродушным лицом и умными глазами за очками. Говорит спокойно, размеренно, но знает своё дело — это видно по тому, как он формулирует вопросы, как ловит мелкие юридические нюансы, которые многие пропускают.

Вот здесь, пункт семь, — он тычет пальцем в текст, — вы указали штраф за просрочку

поставки. Предлагаю изменить формулировку. Не "за каждый день", а "за каждые три рабочих дня".

Дороги у нас горные, погода непредсказуемая. Один день задержки — это иногда не наша вина.

Я киваю, делаю пометку в блокноте.

— Логично. Согласна. Но тогда и вы идёте навстречу — пункт девять, качество продукции.

Добавляем возможность независимой экспертизы, если наша сторона сомневается. За ваш счёт.

Магомед хмурится, думает, потом кивает.

— Справедливо. Пусть будет.

Мы работаем так три часа. Может, четыре. Время течёт незаметно, когда погружена в работу.

Это моя стихия — цифры, формулировки, логика. Здесь я контролирую ситуацию, понимаю правила игры.

Не то что... не то что в другом.

Отгоняю мысли о прошлой ночи. О его губах, руках, словах...

Чувствую, как краснею, и Магомед поднимает взгляд.

Что-то не так, Валерия Сергеевна?

— Нет, всё хорошо, — бормочу я, уткнувшись в бумаги. — Просто жарко.

Он встаёт, открывает окно. Внутрь врывается свежий воздух — прохладный, пахнущий травой и яблоками. Где-то во дворе слышны голоса — Патимат что-то кричит детям, смех, лай собаки.

— Ну что, — Магомед откидывается на спинку стула, снимает очки, протирает платком, — по — моему, мы закончили. Все пункты согласованы. Осталось только утверждение с вашей стороны.

Киваю, откладываю ручку, трясу затёкшими пальцами.

Да. Я сейчас позвоню директору, доложу условия. Но уверена, он одобрит. Контракт

выгодный для обеих сторон.

— Прекрасно! — Магомед расплывается в улыбке, и на лице появляются глубокие морщинки вокруг глаз. — Валерия Сергеевна, вы даже не представляете, как это важно для нас. Московская сеть супермаркетов — это огромный рынок. Мы сможем расшириться, нанять больше людей из аула. Работу дать тем, кто сейчас в городах прозябает на стройках. Целая деревня будет жить благодаря этому контракту!

Его энтузиазм заразителен. Я улыбаюсь, и улыбка выходит искренней.

— Рада, что всё получилось.

Это вы молодец, — он протягивает руку через стол, и я пожимаю её. — Деловая, но

справедливая. Не то что те юристы, что приезжали до вас — те только выкручивали руки, условия кабальные предлагали.

Выхожу на крыльцо, набираю номер директора. Гудки. Московские офисные шумы на том конце — принтеры, голоса, звонки телефонов. Другой мир. Мой мир. Который сейчас кажется таким далёким.

Орлова, докладывайте, — голос директора резкий, нетерпеливый. Он всегда так — на бегу,

между встречами.

Коротко излагаю условия контракта. Цены, обьёмы, сроки, гарантии качества. Он слушает, задаёт пару уточняющих вопросов, потом бросает:

Отлично. Оформляйте. Подписывайте. Молодец, Орлова. Ожидал, что вы вытащите

выгодные условия. Возвращайтесь, тут новое дело подоспело...

— Вообще-то, — перебиваю я, и сама удивляюсь собственной смелости, — я хотела взять ещё несколько дней отпуска. Здесь. Заодно посмотреть производство, убедиться, что всё соответствует заявленному.

Пауза. Слышу, как он барабанит пальцами по столу — привычка, когда думает.

Ну ладно. Пара дней. Но в понедельник жду вас в офисе. Ясно?

Ясно

А я обещала Тамерлану неделю...

Отключается, и я стою, глядя на телефон в руке. И как теперь выкручиваться? А главное перед кем? Тамерланом или начальником?

К вечеру дом наполняется людьми.

Патимат в своём репертуаре — объявила, что устраивает "знакомство гостьи с соседями". Я пыталась отказаться, сославшись на усталость, но она смотрела на меня такими умоляющими глазами, что сдалась.

— Ну что ты, дочка! Люди хотят посмотреть, кто из Москвы приехала! Поговорить! Это же

традиция — гостя всем показать!

И теперь я стою в гостиной, окружённая десятками незнакомых лиц, и пытаюсь не растеряться под шквалом вопросов.

А ты замужем, дочка? Нет, бабушка. Ой-ой-ой! Почему? Красивая такая!

Работаю много...

Эх, работа! Мужа надо найти сначала, потом работать!

Старушка качает головой, и все вокруг поддакивают. Я улыбаюсь натянуто, чувствуя себя экспонатом в музее.

Рядом с женщинами — мужчины. Пожилые, средних лет, молодые. Все рассматривают меня с нескрываемым интересом. Кто-то с одобрением, кто-то — со скепсисом. Слышу обрывки разговоров на местном языке, не понимаю слов, но интонации красноречивы. Обсуждают меня.

Чувствую себя неуютно. Хочется сбежать, спрятаться в своей комнате.

И тут рядом появляется он.

Тамерлан. В тёмной рубашке, джинсах, с влажными волосами — только что из душа. Запах его парфюма — древесный, с нотками чего-то пряного — окутывает, заставляет вдохнуть глубже.

Он не говорит ничего. Просто встаёт рядом со мной — близко, так, что наши плечи почти соприкасаются. И это жест говорит больше, чем слова. Защита. Присутствие. "Она под моей опекой".

Разговоры затихают. Мужчины отводят взгляды. Женщины переглядываются, шепчутся. Я чувствую, как напряжение спадает.

— Устала? — спрашивает он тихо, наклонившись к моему уху.

Киваю, и он перехватывает этот едва заметный жест.

— Пойдём. Покажу тебе что-то.

Он берёт меня за руку — уверенно, не спрашивая разрешения. Его ладонь тёплая, сухая,

сильная. Пальцы смыкаются вокруг моих, и я не сопротивляюсь

Ведёт меня через толпу гостей, которые расступаются. Патимат смотрит вслед, и на её лице появляется понимающая улыбка. Говорит что-то соседке, та хихикает.

Выходим из дома. Ночь уже опустилась — тёплая, звёздная, пахнущая хвоей и ночными

цветами. Тамерлан ведёт меня не к машине, а к тропинке, уходящей вверх по склону.

Куда мы идём? Увидишь.

Идём молча. Его рука не отпускает мою. Тропинка узкая, каменистая, петляет между кустами и деревьями. Слышу ночные звуки — стрекот цикад, шорох листвы, где-то далеко завывание, может, шакала.

Луна висит над головой — большая, почти полная, заливающая всё серебристым светом.

Поднимаемся минут десять, может, пятнадцать. Дыхание сбивается — я не привыкла к таким прогулкам, тем более в гору. Но он не спешит, подстраивается под мой темп.

И вот — выходим на площадку. Небольшая, расчищенная, с огромным валуном посередине.

Гладкий, отполированный ветрами и временем.

— Вот, — говорит Тамерлан, останавливаясь. — Смотровая точка. Моё любимое место.

Подхожу к краю площадки, смотрю вниз — и сердце замирает.

Внизу — долина. Огромная, раскинувшаяся насколько хватает взгляда. И по ней рассыпаны огни — десятки, сотни. Аулы. Каждый — гроздь жёлтых точек в темноте. Где-то горят фонари на улицах, где-то светятся окна домов.

А над головой — небо. Такое, какого я никогда не видела в Москве. Чёрное, бархатное,

усыпанное звёздами так густо, что кажется — протяни руку, и можешь зачерпнуть горсть. Млечный путь тянется белой дорогой от горизонта до горизонта.

— Это.

— начинаю я и останавливаюсь, не находя слов.

— Невероятно, — заканчивает он за меня. — Знаю.

Подходит, встаёт рядом. Мы стоим так, плечом к плечу, глядя на долину, на звёзды. Тишина не давящая. Она уютная, обволакивающая.

Сюда прихожу, когда нужно подумать, — говорит он тихо. — Или когда на душе тяжело.

Здесь всё встаёт на свои места. Понимаешь, что твои проблемы — ничто по сравнению с этим.

Он разводит рукой, охватывая пространство вокруг. — С горами, небом, вечностью.

— У тебя бывает тяжело на душе? — спрашиваю я, поворачивая голову.

Он смотрит на звёзды, не на меня.

— Бывает. У всех бывает.

Я чувствую, что он не хочет говорить об этой тяжести. Поэтому не настаиваю.

Смотрим на звёзды, наши руки соединяются.

— Валерия, — говорит он наконец, и в голосе звучит что-то серьёзное, решительное.

Поворачиваюсь к нему.

Он смотрит на меня — долго, изучающе. Потом делает шаг ближе, берёт обе мои руки в свои.

— Я хочу задать тебе вопрос.

Сердце ёкает.

Какой?

Ты могла бы стать моей женой?

Мир останавливается. Секунду я просто смотрю на него, не веря своим ушам.

— Что?

Я спрашиваю, — повторяет он медленно, чётко, — ты могла бы стать моей женой?

Отпускаю его руки, отступаю на шаг.

Это шутка, да? Надеюсь, это шутка.

Нет, — его лицо абсолютно серьёзно. — Не шутка.

Тамерлан, мы знакомы три дня! — голос повышается. — Три дня! Люди за такое время даже не успевают толком узнать друг друга, а ты предлагаешь... что?! Замужество?!

Да. Ты с ума сошёл?

Может быть, соглашается он спокойно.

— Но я знаю, чего хочу. Хочу тебя. Рядом. Навсегда.

Качаю головой, пытаясь осмыслить происходящее.

Это безумие. Полное, абсолютное безумие. Нельзя так. Нельзя просто взять и предложить замужество человеку, которого едва знаешь!

— У нас так можно, — возражает он.

— У нас, если мужчина понял, что нашёл свою женщину,

он не ждёт. Действует.

Но я не из "ваших"! Я из Москвы! У нас другие правила!

Тогда приходится действовать по нашим, — говорит он, и в голосе появляются странные

нотки.

Хочу спросить, что он имеет в виду, но он делает шаг ближе, обхватывает моё лицо ладонями.

— Главное, — говорит он тихо, глядя мне в глаза, — ничего не бойся. Я не дам тебя в обиду.

Обещаю.

Что? Тамерлан, о чём ты...

Не успеваю договорить.

Слышу шаги сзади. Быстрые. Резкие.

Оборачиваюсь — но не успеваю.

Что-то мягкое, тёмное накрывает мою голову. Ткань. Плотная, пахнущая чем-то незнакомым.

Мир погружается в темноту.

Господи...

Кричу — или пытаюсь кричать, но звук глухой, приглушённый тканью, которая плотно

обхватывает голову. Дёргаюсь, пытаюсь сорвать её, но руки — чужие, сильные, мужские перехватывают мои запястья, заводят за спину.

Паника. Чистая, первобытная паника разливается по телу, парализует разум.

— Тамерлан! — кричу я в темноту ткани. — Помоги! Что происходит?!

Слышу его голос — близко, спокойный, слишком спокойный:

— Тихо. Не сопротивляйся. Всё будет хорошо.

не понимаю...

— Тамерлан! — кричу снова, отчаяннее. — Что ты делаешь?! Останови их!

Но вместо ответа чувствую, как меня поднимают — легко, будто я невесомая. Перекидывают через плечо, как мешок. Кровь приливает к голове. Мир переворачивается.

Пытаюсь дёргаться, бить ногами, но бесполезно. Хватка железная. Кто бы это ни был, он сильный, намного сильнее меня.

Несут, кажется, вниз по тропинке. Слышу голоса — мужские, говорят на местном языке,

интонации весёлые. Смеются. Они смеются!

— Отпустите меня! — кричу я, и голос срывается. — Я вызову полицию! Это похищение!

Один из голосов отвечает что-то на своём языке, и все снова смеются. Будто это игра. Будто это забава.

— Тамерлан, прошу тебя! — голос дрожит, и я ненавижу себя за эту слабость. — Скажи им

отпустить меня! Немедленно!

Его голос — низкий, серьёзный:

Не могу.

Почему?!

Потому что это традиция. Похищение невесты.

Мир останавливается. Несколько секунд я просто не могу обработать услышанное.

— Что?! — выдыхаю наконец. — Какого чёрта ты несёшь?!

У нас так принято, — продолжает он спокойно, будто обсуждает погоду. — Когда мужчина выбрал женщину, он её крадёт. Приводит в дом. Она остаётся на ночь. А утром решает — принять предложение или вернуться.

Ты... ты меня похитил?! — голос повышается до крика. — Ты украл меня?!

— Да.

Это невозможно. Это бред. Это кошмар, из которого я сейчас проснусь.

Но не просыпаюсь.

Меня несут дальше. Очень долго... Потом слышу скрип открывающейся двери... Наконец опускают…. на что-то мягкое.

Руки тоже отпускают.

Срываю ткань с головы — шаль, оказывается, большая шерстяная шаль — швыряю её на пол.

Моргаю, привыкая к свету.

Где я?

Какая-то комната с диваном, столом, массивными стульями, креслом... Микроскопическим окном.

Рядом стоят трое мужчин. Молодые, крепкие, в джинсах и футболках. Улыбаются, переговариваются на своём языке. Один из них — высокий, широкоплечий, с короткой стрижкой.

Похож на Тамерлана чертами лица. Родственник?

А в дверях стоит сам Тамерлан.

Скрещены руки на груди. Лицо непроницаемое. Смотрит на меня спокойно, оценивающе.

Вскакиваю с дивана, и ноги подкашиваются — адреналин, страх, всё смешалось. Хватаюсь за спинку стула, чтобы не упасть.

Тамерлан говорит что-то мужчинам на местном языке. Они кивают, всё ещё улыбаясь,

выходят, закрывая дверь за собой.

Остаёмся вдвоём.

Он подходит упирается в стену.

медленно, уверенно, как хищник к добыче. Я отступаю.

Не подходи ко мне, — предупреждаю я, и в голосе появляются стальные нотки. — Стой на

месте.

Он останавливается, но не отступает.

— Похищение невесты, — повторяет он тем же спокойным тоном. — Традиция. Старая, но всё ещё живая. Когда мужчина хочет жениться, он крадёт свою избранницу. Приводит в дом. Она остаётся на ночь. А утром...

Мне плевать на твои традиции! — перебиваю я, и голос звенит от ярости. — Ты понимаешь. что только что сделал?! Это называется похищение человека! Статья 126 Уголовного кодекса! До пяти лет лишения свободы!

У нас это не преступление. Это обычай.

Обычай?! — истерически смеюсь. — Ты похитил меня! Силой! Против моей воли!

Временно, — поправляет он. — До утра. Потом ты можешь уйти, если захочешь.

Быстро обхожу его.

Если захочу?! — подхожу к двери, дёргаю ручку. Заперто. Разворачиваюсь к нему.

— Открой. Немедленно

Нет.

Тамерлан, я не шучу! Открой эту чёртову дверь, или я...

Или что? — он делает шаг ближе, и я прижимаюсь спиной к двери. — Будешь кричать?

Кричи. Сторожка далеко от дома, никто не услышит. Попытаешься выбить дверь? Она дубовая, пять сантиметров толщиной. Окно? он кивает на маленькое окошко под потолком. He пролезешь.

Смотрю на него широко распахнутыми глазами, и впервые за всё время знакомства чувствую настоящий страх.

— Ты... ты собираешься держать меня здесь силой?

Его лицо смягчается — едва заметно, но я замечаю.

— Валерия, — говорит он, и голос становится мягче, — я не причиню тебе вреда. Никогда.

Обещаю. Не трону тебя, если ты не захочешь. Это просто... так принято у нас. Невесту крадут, приводят в дом жениха. Она проводит здесь ночь. А утром решает — остаться или уйти. Если уходит — жених принимает её выбор. И ты думаешь, я останусь?!

— выдыхаю я с недоверием. — После того, что ты сделал?!

После того, как похитил меня?!

— Останешься, — говорит он уверенно.

Не "надеюсь" или "хотел бы". Просто утверждение. Как факт, который не обсуждается.

Откуда такая уверенность? — спрашиваю я.

Он наклоняется ближе, и в его взгляде что-то темнеет.

— Потому что я вижу, как ты на меня смотришь. Как дышишь, когда я рядом. Ты уже моя,

Валерия. Просто ещё не приняла это.

Мурашки по коже — и непонятно, от страха или от чего-то другого.

Медленно сползаю по двери вниз, пока не оказываюсь сидящей на полу. Обхватываю колени руками, пытаюсь осмыслить происходящее

Это не может быть реальностью. Не может. Я — образованная, современная женщина — сижу взаперти в сторожке в горах Дагестана, похищенная мужчиной, который хочет на мне жениться.

Абсурд. Полный абсурд.

Тамерлан приседает на корточки передо мной, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

Протягивает руку, и я инстинктивно отшатываюсь

Он замирает, не касаясь меня.

Послушай меня, — говорит он тихо, серьёзно. — Я понимаю, ты напугана. Злишься. Имеешь право. Но пойми и ты меня — для нас это нормально. Мой отец так украл мою мать. Дед бабушку. Это часть нашей культуры. Способ показать, что мужчина серьёзен в своих намерениях.

— Серьёзен? повторяю я с горечью. — Ты похитил меня, чтобы показать серьёзность

намерений? У вас, на Кавказе, не слышали про цветы? Ухаживания? Романтические свидания?

— Слышали, — кивает он. — Но у нас не так. У нас мужчина должен проявить силу.

Решительность. Показать, что готов на всё ради своей женщины.

Даже на похищение?

— Да.

Качаю головой, не веря.

Это безумие.

Может быть, он встаёт, протягивает руку, предлагая помочь подняться. — Но это наша

традиция. И я следую ей.

Игнорирую его руку, встаю сама. Отхожу к дивану, сажусь на край, подальше от него.

Ты сказал, утром я могу уйти?

Да.

И ты меня отпустишь? Без условий?

Он медлит с ответом, и это красноречивее любых слов.

Вот я попала!

И вдруг снаружи раздаются голоса. Женские. Приближаются к сторожке.

Я вздрагиваю, смотрю на дверь

— Что это? Кто там?

Тамерлан встаёт, и на его лице появляется что-то похожее на... смущение? У него?

Это... - он проводит рукой по волосам, — это вторая часть традиции.

Какая часть?

Не успевает ответить — дверь открывает кто-то ключом.

Входят женщины.

Патимат- первая, в нарядном платье и с платком, повязанным по-особенному. За ней

пожилая женщина, которую я видела на вечеринке, седая, сгорбленная, но с живыми умными глазами. Потом ещё две — средних лет, полные, шумные.

Все несут подносы. С едой, чаем, сладостями.

Я смотрю на это шествие с открытым ртом.

— Что... что происходит?

Патимат ставит поднос на стол, поворачивается ко мне, и на её лице

— торжественное выражение.

Дочка, — говорит она, подходя ко мне, — мы пришли поговорить. По традиции. Когда юноша крадёт невесту, старшие женщины рода должны прийти к ней. Обьяснить. Уговорить. Показать, что она попадает в хорошую семью.

Я перевожу взгляд на Тамерлана. Он стоит у стены, скрестив руки, и выглядит... неловко. Будто сам не в восторге от происходящего.

— Ты знал об этом? — спрашиваю я.

Он кивает.

Патимат хватает меня за руку, усаживает обратно на диван. Пожилая женщина — бабушка, понимаю я, — садится с другой стороны. Две другие устраиваются на стульях.

Тамерлан делает движение к двери.

— Я выйду, оставлю вас...

Сиди, — обрывает его бабушка резко, по-русски, с сильным акцентом. — Слушай, что

говорить будем. Может, сам чему научишься.

Он покорно садится в кресло у окна, и впервые я вижу его таким послушным, подчиняющимся.

Бабушка поворачивается ко мне, и её морщинистая рука ложится на мою.

Девочка, — говорит она, и голос хриплый, но добрый, — знаю, ты испугалась. Злишься.

Правильно. Это нормально. Но послушай старуху.

Я молчу, не зная, что сказать.

— Наш Тамерлан — хороший мальчик. Да, украл тебя. Но так у нас принято. Это не значит, что он плохой. Значит, он серьёзный. Решительный. Знает, чего хочет.

— Бабушка, — начинаю я, стараясь быть вежливой, — я понимаю, что это ваша традиция. Но я не из вашей культуры. Я не могу просто принять это...

— Не можешь сейчас, — перебивает Патимат. — Но послушай нас. Мы расскажем, какая

семья, в которую он тебя зовёт.

И они начинают.

Бабушка рассказывает о роде Алиевых — как они жили в этих горах триста лет, как переживали войны, голод, репрессии, но сохранили честь и достоинство. Как мужчины рода всегда были защитниками, а женщины — хранительницами очага.

Патимат рассказывает о своём браке с Абдулом — как он украл её пятьдесят лет назад, как она тоже злилась, плакала, хотела сбежать. Но осталась. И ни разу не пожалела.

Одна из женщин средних лет — оказывается, сестра Тамерлана — рассказывает о нём самом.

— Он всегда был особенным, — говорит она. — Среди братьев — самый сильный, но и самый добрый. Защищал младших, помогал старшим. В армии заслужил медаль за спасение товарища.

Вернулся — сразу стал опорой семье.

Она наклоняется ко мне, понижает голос:

Он мог бы жениться на ком угодно. Девушки из лучших семей — очереди стояли. Но он

отказывал всем. Говорил — не та. Ждал тебя, хоть и не знал, что тебя.

Они говорят долго. Рассказывают о традициях, о том, как живут женщины в их семье — да, есть правила, но есть и уважение. Да, мужчина — глава, но жена — королева в доме. Её слово — закон для детей, её мнение — важно для мужа.

Показывают украшения — золотые, тяжёлые, старинные.

Уговаривают, уговаривают, уговаривают..

Патимат берёт мои руки в свои.

Дочка, я не говорю — соглашайся сразу. Не говорю — люби его сегодня. Говорю — дай

шанс. Узнай его. Узнай нас. А потом решай. Но знай — если войдёшь в эту семью, мы будем беречь тебя, как свою кровь.

Её глаза полны искренности, тепла. И я вдруг чувствую — она не врёт. Они действительно так живут. По этим правилам, традициям, которые кажутся мне дикими, но для них — святы.

Бабушка похлопывает меня по щеке — ласково, по-матерински.

Хорошая девочка. Умная. Вижу по глазам. Ты не испуганная овечка. Ты львица. Такие жёнылучшие. Они рожают сильных сыновей и умных дочерей. Они держат семью, когда мужчины слабеют.

Она поворачивается к Тамерлану, и голос становится строгим:

— А ты, внук, слушай. Эта девушка — не игрушка. Не слуга. Она — дар. Если она останется, ты будешь беречь её. Уважать. Любить. Понял?

Понял, бабушка, — отвечает он тихо, почтительно.

Руку не поднимешь?

Никогда.

Изменять не будешь?

Никогда.

Детям дашь образование, какое она захочет?

Он на мгновение замешкался — видимо, не ожидал такого вопроса. Потом кивает:

Дам.

Хорошо, — бабушка снова поворачивается ко мне. — Видишь? Обещал при старших. Такое

обещание — святое. Нарушит — весь род от него отвернётся.

Женщины встают,

Мы уходим, говорит Патимат.

Оставляем вас. Поговорите. Подумай, дочка. Хорошо подумай.

Бабушка задерживается последней. Наклоняется к моему уху, шепчет по-русски:

Между нами, женщинами. Он хороший. Горячий, да. Упрямый, да. Но сердце чистое. Таких сейчас мало. Не упусти.

Целует меня в макушку и, опираясь на палку, выходит следом за остальными.

Дверь закрывается.

Мы снова одни.

Лежу на кровати в маленькой спальне сторожки, уставившись в потолок, где в углу дрожит тень от свечи. Женщины ушли минут двадцать назад. Может, полчаса. Не знаю. Время течёт странно то слишком быстро, то застывает.

Тамерлан вышел следом за ними, сказал: "Дам тебе время, пространство.". Закрыл дверь. Я услышала, как щёлкнул замок снаружи.

Чёртов замок.

Я в запертой комнате. Похищенная. По старинной традиции, которая в XXI веке звучит как сценарий ужастика.

Сажусь, обхватываю колени руками. Пытаюсь включить прагматичный мозг юриста, который всегда помогал в сложных ситуациях. Раскладывать факты по полочкам, анализировать, находить выход.

Факт первый: меня похитили.

Факт второй: похититель — мужчина, который мне нравится. Очень нравится. Может, даже больше, чем нравится.

Факт третий: его семья считает это нормальным. Больше того — правильным, традиционным, романтичным.

Факт четвёртый: я должна злиться, требовать отпустить, звонить в полицию. Но вместо этого сижу здесь И….. не знаю, что чувствую.

Голова раскалывается от противоречий. Это абсурд. Сюрреализм какой-то. Будто я не в

реальности, а в чужом сне, где законы логики не работают.

Ложусь на бок, подтягиваю колени к груди. Закрываю глаза. Дышу. Медленно. Глубоко.

"Думай, Валерия. Что ты делаешь? Что происходит? Как ты сюда попала?"

Но мозг отказывается думать логически. Вместо этого прокручивает картинки последних дней.

Его лицо в аэропорту — уверенное, насмешливое. Дорога в горы, его руки на руле. Сады, персики, сок на подбородке, его взгляд — голодный, жадный. Ночь в сарае, его губы, руки, слова. И сегодня — предложение на утёсе, звёзды над головой, его голос: "Ты могла бы стать моей женой?"

Вот его слова особенно цепляют. В Москве я привыкла, что мужчины разбрасываются ими по делу и без дела. А Тамерлан звучит так, словно и правда сдержит всё что обещает. Словно правда считает наш брак возможным.

Слышу шаги снаружи. Приближаются к двери. Замираю. Сердце подпрыгивает.

Ключ в замке. Щелчок. Дверь открывается тихо, осторожно.

Он входит. Я оборачиваюсь и смотрю на него через дверной проём крошечной спальни.

Тамерлан без рубашки, в одних джинсах. Торс голый, мускулистый, со шрамами — бледными линиями на смуглой коже. Волосы словно влажные — похоже был в душе.

Останавливается у порога, а я вновь отворачиваюсь.

— Валерия, — голос тихий, осторожный. — Готова поговорить?

Молчу. Не знаю, хочу ли разговаривать.

Слышу, как он подходит. Шаги мягкие, босые ноги по ковру. Останавливается у кровати. Потом матрас прогибается под его весом. Он ложится рядом — медленно, будто боится спугнуть. Ощущаю тепло его тела, близость, запах.

Лежу неподвижно, зажмурив глаза.

Он придвигается ближе. Совсем близко. Его грудь касается моей спины. Рука ложится на мою талию — осторожно, бережно, не сжимая.

Дыхание у моей шеи — тёплое, ровное, щекочущее кожу.

— Прости, — шепчет он в темноту. — Прости, что так.

Молчу. Не отвечаю. Но и не отодвигаюсь.

Его рука скользит выше, обнимает крепче, прижимает меня к себе. Я чувствую каждый изгиб его тела — твёрдого, горячего, мощного.

В моём мире, — начинаю я тихо, не открывая глаз, — мужчина и женщина знакомятся.

Встречаются. Ходят в кино, в кафе. Узнают друг друга. Потом занимаются сексом. Могут практически на втором свидании. Без обязательств. Просто потому что хотят.

Пауза. Его дыхание замирает на мгновение.

— А в твоём, — продолжаю я, — мужчина берёт в жёны девственницу. Крадёт её. Приводит в дом. И всё — она его, навсегда, без права выбора.

Поворачиваю голову, смотрю на него через плечо. Наши лица так близко, что вижу каждую ресничку, каждую морщинку у глаз

— И я понять не могу, — шепчу, — как могли соприкоснуться эти два мира. Мой и твой. Как я, современная женщина из Москвы, оказалась здесь, в запертой комнате, с мужчиной, который считает похищение невесты нормой.

Он смотрит на меня долго. В его глазах что-то мелькает — сожаление? Сомнение? Или просто усталость?

— Не знаю, — признаётся он честно. — Сам не понимаю, как это произошло. Увидел тебя — и всё. Будто молнией ударило. Понял — моя. Хотел действовать по-твоему, по-московски. Цветы, свидания, ухаживания. Но время... времени не было. Ты бы уехала. И всё. Я бы потерял тебя, даже не попытавшись.

Его рука на моей талии сжимается сильнее.

— Поэтому сделал по-нашему. Украл. Да, это безумие для тебя. Но для меня — единственный способ удержать.

— Удержать силой — это не удержать, — говорю я. — Это заточить. Ты говоришь о любви. Но

мы знакомы три дня. Три дня, Тамерлан. Люди за три дня не влюбляются.

— Влюбляются, — возражает он упрямо. — Я влюбился. С первого взгляда. Знаю, звучит как из дешёвого романа. Но это правда.

Его рука поднимается, пальцы касаются моей щеки — нежно, едва ощутимо. Он хочет, что-то сказать, но медлит. Сомневается будто, — я... Не прошу свадьбу завтра, — его голос звучит глухо. — Прошу только — останься. Ещё на неделю. Узнай меня. Пусть я буду твоим... как это у вас называется... парнем? Женихом?

— Бойфрендом, — поправляю я автоматически.

Бойфрендом, — повторяет он с трудом, явно непривычное для него слово. — Пусть буду

твоим бойфрендом. Неделю. Месяц. Сколько нужно. А там... решишь сама.

Со свадьбой повременим? — уточняю я.

Да.

И не будешь давить, требовать решения?

Не буду.

И отпустишь, если я захочу уехать?

Пауза. Долгая. Слишком долгая.

— Отпущу, — говорит он наконец, но в голосе что-то напряжённое, будто ему физически

больно произносить это слово.

Не верю полностью. Но хочу верить.

— Хорошо, — выдыхаю я.

— Неделя. Но как бойфренд и девушка. Без похищений, запертых дверей и толпы родственников, решающих за меня.

Его лицо озаряется улыбкой — такой яркой, радостной, что сердце пропускает удар.

— Договорились, — он наклоняется, целует меня — быстро, коротко, в губы.

Он отстраняется, собирается встать, но я хватаю его за руку.

— Подожди.

Он замирает, смотрит на меня вопросительно.

Останься, — шепчу я. — Здесь. Рядом.

— Ты уверена?

Киваю. Не уверена ни в чём, но не хочу быть одна. Не сейчас.

Он ложится обратно, на спину, и раскрывает руку — приглашение. Придвигаюсь, укладываюсьтголовой на его грудь. Его рука обнимает за плечи, прижимает ближе.

Лежим так, в тишине. Слышу, как бьётся его сердце — ровно, мерно, успокаивающе. Пахнет от него чистотой, мужским теплом, чем-то своим, узнаваемым.

Тамерлан, — говорю я тихо.

Да?

Если ты снова меня похитишь, я тебя убью.

Он смеётся — негромко, грудью, вибрацией, которую я чувствую всем телом.

— Договорились. Больше не буду.

Ещё минута тишины. Потом:

Валерия?

Да?

Можно тебя поцеловать?

Поднимаю голову, смотрю на него. Он серьёзен? Ждёт разрешения?

Что-то во мне тает от этого. От того, что спрашивает. После всего, что произошло, он

спрашивает.

— Можно, — шепчу я.

Он переворачивает меня на спину, нависает сверху. Руки по обе стороны от моей головы, тело не касается — держит вес на локтях.

Целует — медленно, глубоко, с какой-то невероятной нежностью. Не так, как ночью в сарае — требовательно, властно. Сейчас он мягкий, осторожный, будто боится сделать больно.

Губы скользят по моим, язык легко касается, просит разрешения. Открываю рот, впускаю. Он углубляет поцелуй, но не агрессивно — исследует, пробует, учится тому, что мне нравится.

Руки скользят по его плечам, шее, зарываются в волосы. Влажные ещё, мягкие, приятные на ощупь.

Он стонет тихо, опускается ниже, теперь его тело прижато к моему. Чувствую каждую мышцу, каждый изгиб. Твёрдость между его ног упирается мне в бедро, и от этого ощущения тепло разливается внизу живота.

Поцелуй становится жарче. Руки спускаются ниже, одна ложится на мою талию, другая скользит под край платья, касается голой кожи бедра.

Вздрагиваю от прикосновения.

Он отстраняется мгновенно, смотрит обеспокоенно: Стоп?

Нет, — выдыхаю я. — Не стоп. Просто... неожиданно.

Я могу продолжать?

Да.

Его рука снова скользит вверх, медленно, давая время привыкнуть. Пальцы поглаживают кожу внутреннюю сторону бедра, совсем близко к... но не касаясь. Дразнит.

Выгибаюсь непроизвольно, подаваясь навстречу.

Он улыбается в поцелуй.

Хочешь?

Да, — шепчу я.

Скажи громче.

Хочу.

Что именно хочешь?

Краснею, даже в полутьме комнаты это, наверное, заметно.

Хочу... чтобы ты прикоснулся.

Куда?

Тамерлан!

Он смеётся тихо.

— Хочу слышать. Хочу, чтобы ты говорила, чего хочешь. Без стеснения.

Глубокий вдох. Закрываю глаза.

Просыпаюсь от света — солнечного, тёплого, пробивающегося сквозь неплотно задвинутую штору маленького окна. Первая мысль: где я?

Потом — ощущение. Тепло. Вес. Рука на моей талии.

Открываю глаза. Поворачиваю голову осторожно.

Тамерлан.

Спит рядом. На боку, лицом ко мне. Рука обнимает меня, прижимает к себе. Вторая — под подушкой. Одна моя нога зажата между его ног. Мы сплетены так плотно, что непонятно, где заканчиваюсь я и начинается он.

Смотрю на него — на это лицо, которое наяву кажется высеченным из камня, а сейчас... сейчас мягкое, расслабленное, почти мальчишеское. Ресницы длинные, густые, лежат на щеках. Губы чуть приоткрыты. Дышит ровно, глубоко. Грудь поднимается и опускается мерно.

Шрам на виске, которого я не замечала раньше. Белая тонкая линия, теряющаяся в волосах.

Ещё шрам — на подбородке, совсем маленький. И на шее, под ухом. Следы прошлого, которое он не рассказывает.

Мощное тело — даже в расслабленном состоянии мышцы очерчены, рельефны. Плечо, на котором покоится моя голова, широкое, твёрдое, горячее. Пахнет от него утром — чуть мускусно, по-мужски, но не неприятно. Как-то... правильно.

И вдруг накрывает.

Осознание. Острое, пугающее, невероятное.

Я влюбляюсь.

В этого человека. В его силу и нежность. В его брутальность и заботу. В то, как он смотрит на меня — будто я центр вселенной. В то, как держит — крепко, но не больно. В его запах, голос, прикосновения.

Я влюбляюсь. После трёх дней.

Это безумие.

Что ж, Лера, ты чокнулась! И уже не грех себе в этом признаться.

Моя подруга Кристина, сказала бы, что я просто очарована. Мимолётно. Потому что в Москве другие мужчины. А этот... этот давно вымерший динозавр.

И я влюблена в этого динозавра, чёрт возьми!

Сердце колотится сильнее, дыхание сбивается. Хочу отодвинуться, вырваться из обьятий, срежать — от этого чувства, от этого осознания. Но его рука крепче сжимает мою талию, он притягивает меня ближе, утыкается носом мне в шею, вдыхает.

Не уходи, — бормочет он сонно. — Ещё рано.

Замираю. Он не проснулся или всё-таки проснулся?

Который час? — шепчу я. Неважно, — его голос хриплый, утренний, сексуальный до безумия. — Лежим ещё. Тамерлан, твоя семья...Знают, что ты здесь. Не придут. Традиция — невесту не беспокоят после первой ночи.

Краснею, хотя он этого не видит.

— Но мы же не... я имею в виду...

Для них это неважно. Ты провела ночь в доме жениха. Этого достаточно.

Он наконец открывает глаза — медленно, лениво. Смотрит на меня в упор, и в его взгляде что- то тёплое, мягкое, что заставляет сердце сжаться.

Доброе утро, — говорит он тихо. Доброе утро. Хорошо спала?

Да. А ты? Лучше, чем когда-либо, — признаётся он, и на губах появляется улыбка.

— Давно не спал так крепко. Обычно просыпаюсь сто раз за ночь — мозг не отключается. А с тобой рядом... как будто кто-то выключил все тревоги.

Что-то внутри тает ещё больше.

Не надо. Не надо быть таким. Не говори мне таких слов. Я же и так еле держусь.

Он приподнимается на локте, нависает надо мной, изучает моё лицо.

Ты расстроена? Что-то не так?

Нет, — лгу я. — Всё нормальноВрёшь. Вижу по глазам. Просто... думаю. О чём?

О том, что влюбляюсь в тебя, и это пугает до дрожи. О том, что не понимаю, что происходит. О том, что хочу остаться и хочу сбежать одновременно.

Но вслух говорю другое:

Твоя семья ведь не будет сейчас требовать от меня ответа?

— Не будет, — отвечает он спокойно. — Мы скажем, что повременим со свадьбой. Пока этого достаточно. Пойдём. Мама наверняка уже накрыла завтрак. А Магомед обещал привезти окончательный вариант контракта.

Контракт. Работа. Реальность.

Встаю тоже, поправляю помятое платье, пытаюсь пригладить волосы. Выгляжу ужасно, наверное.

Тамерлан оборачивается, смотрит на меня долго.

— Красивая, — говорит просто.

И выходит из комнаты, оставляя меня стоять с колотящимся сердцем и мыслью: "Я точно влюбилась".

В доме действительно накрыт завтрак. Огромный стол в гостиной, уставленный едой. Патимат суетится, раскладывает ещё тарелки, подливает чай. Абдул сидит во главе стола с газетой.

Никто пока не задаёт мне никаких смущающих вопросов. Но я успела услышать, как Тамерлан сказал матери и отцу что-то про меня, на своём родном языке.

Магомед тоже уже здесь — с кейсом, документами, ноутбуком

Видит меня, расплывается в улыбке.

— Валерия Сергеевна! Доброе утро! Как ночь прошла?

Краснею, опускаю взгляд.

— Хорошо, спасибо.

Патимат хихикает, что-то шепчет соседке. Та тоже хихикает. Понимаю — обсуждают меня. Мою "ночь с женихом'.

Хочу провалиться сквозь землю.

Тамерлан садится рядом со мной, кладёт руку на спинку моего стула собственнический, защитный жест. Его присутствие успокаивает.

Ешь, — говорит он тихо. — Потом займёмся документами.

Ем машинально — яичница, хлеб, сыр, мёд. Вкусно, но не замечаю вкуса. Думаю о том, что будет дальше. О звонке директору. О том, что скажу.

После завтрака Магомед разворачивает документы на столе.

Контракт — окончательный вариант, с нашими вчерашними правками, напечатанный, готовый к подписанию.

Читаю внимательно. Юрист во мне включается автоматически — проверяю каждый пункт, каждую Цифру, каждую формулировку. Всё правильно. Честно. Выгодно обеим сторонам.

— Хорошо, — говорю я наконец. — Подписываю.

Достаю ручку, расписываюсь на обоих экземплярах. Магомед тоже подписывает, ставит печать.

Пожимаем руки.

Отлично! — он сияет. — Теперь партнёры официально!

Теперь мне нужно отправить скан в Москву, — говорю я. — Есть где отсканировать? У меня дома есть принтер со сканером, — предлагает Магомед. — Могу отвезти, если

хотите.

— Я отвезу, — перебивает Тамерлан, и в голосе что-то твёрдое. — Мне в город всё равно надо.

Магомед кивает, не спорит.

Иду наверх, переодеваюсь — джинсы, лёгкая блуза, кроссовки. Собираю документы в папку, беру сумку, телефон.

Спускаюсь. Тамерлан ждёт у машины, в чистой футболке и джинсах, с тёмными очками на переносице. Выглядит как модель.

Садимся в Land Cruiser, выезжаем со двора.

По дороге звоню директору. Он берёт трубку на втором гудке.

Орлова. Слушаю. Алексей Петрович, доброе утро. Контракт подписан. Сейчас отправлю скан. Отлично. Молодец. Возвращаетесь когда?

Пауза. Смотрю на Тамерлана. Он не смотрит на меня, но я чувствую — слушает внимательно.

— Вообще-то, — начинаю осторожно, — я хотела попросить ещё несколько дней. Неделю.

Чтобы изучить производство подробнее, убедиться, что всё соответствует стандартам...

Орлова, у нас тут дела горят! Новый контракт на подходе, нужна ваша экспертиза!

Я могу работать удалённо. Вышлите материалы, изучу, подготовлю заключение...

Слышу, как он барабанит пальцами по столу. Думает.

Три дня, говорит наконец.

— Максимум три дня. И то при условии, что скан придёт сегодня.

Три дня. Не неделя, но лучше, чем ничего.

Договорились. Спасибо, Алексей Петрович.

Не подводите, Орлова.

Отключается.

Опускаю телефон, выдыхаю.

Три дня, повторяю вслух.

Тамерлан молчит, хмурится.

Я попробую продлить. Может, он согласится...

Не надо, — он качает головой. — Мы проведём их так, чтобы ты не пожалела. Обещаю.

Смотрю на его профиль — сильная челюсть, сжатые губы, напряжённые руки на руле. Он

старается быть спокойным, но я вижу — для него три дня это мало. Очень мало.

И для меня, понимаю вдруг, тоже мало.

Едем по трассе. Дорога спускается с гор в долину. Пейзажи сменяются — скалы, леса, поля.

Солнце уже высоко, жарит нещадно. Кондиционер работает на полную.

Впереди заправка — небольшая, придорожная. Тамерлан сворачивает.

— Заправимся. И воды купим, а то жарко.

Останавливается у колонки. Выходит, начинает заправлять. Я тоже выхожу — посидела долго, нужно размяться.

Иду к магазинчику при заправке. Внутри прохладно, пахнет бензином и чем-то сладким. За прилавком парень — лет двадцати пяти, в футболке, с татуировками на руках. Смотрит на меня, когда вхожу.

Добрый день, — говорю приветливо.

Добрый, — отвечает он, и взгляд скользит вниз, задерживается на груди, бёдрах, потом

возвращается к лицу.

— Что желаете?

Воду. Две бутылки.

Он поворачивается к холодильнику, достаёт воду. Ставит на прилавок, облокачивается,

улыбается.

Не местная, да?

Нет. Из Москвы.

Видно, — кивает он. — У нас такие красавицы не ходят.

Неловко улыбаюсь, достаю карточку.

— Для тебя бесплатно, красивая, — подмигивает он, отталкивая мою карту.

Спасибо, но я заплачу.

Он наклоняется ближе через прилавок.

— А может, оставишь номер телефона? Покажу город, если хочешь...

Не успеваю ответить.

Дверь распахивается с силой, звенит колокольчик над ней. Тамерлан входит — и атмосфера в магазине мгновенно меняется. Становится тяжёлой, напряжённой.

Он подходит — медленно, уверенно, как хищник. Взгляд фиксируется на парне. Лицо темнеет.

— Что ты сказал? — голос тихий, но в нём столько угрозы, что у меня мурашки по коже

Парень бледнеет, отступает на шаг.

Я... ничего... просто...Повтори, — Тамерлан делает ещё шаг, теперь упирается руками в прилавок, нависает.

Что ты ей сказал?

— Тамерлан, — я хватаю его за руку. — Всё нормально. Он просто...

Я не знал, что она с тобой! — парень поднимает руки. — Честно, мужик! Не знал!

Теперь знаешь, женщина — моя. Понял?

Тамерлан выпрямляется, но не отходит.

Запомни это лицо.

— Понял, понял!

Если ещё раз увижу, что ты на неё смотришь не так, — он наклоняется снова, голос

становится совсем тихим, — я приеду сюда. И мы поговорим. По-мужски. Понятно?

Парень кивает яростно.

Понятно! Больше не буду!

Тамерлан хватает бутылки с водой, бросает деньги на прилавок больше, чем нужно.

Разворачивается, берёт меня за руку, выводит из магазина.

У машины останавливается, глубоко дышит, пытаясь успокоиться. Челюсть сжата, руки в кулаках.

Тамерлан, — говорю я тихо. — Это было лишнее.

Лишнее? — он оборачивается ко мне. — Он лез к тебе!

Он не знал, что я с кем-то. Просто пошутил...

Не смешно, — обрывает он. — Когда другой мужчина предлагает что-то моей женщине.

Я не твоя женщина! — вырывается у меня.

Он шагает ближе, прижимает меня спиной к машине, упирается руками по обе стороны, не давая уйти.

Не моя? — голос низкий, опасный. — После вчерашней ночи? После того, как ты спала в

моих объятиях? После того, как кончала на моих пальцах?

Краснею, оглядываюсь — вдруг кто услышит?

— Тамерлан, тише...

Вообще-то я уже жалею о сказанном. Ведь ночью, я признала, что мы пара. Что мы

попробуем.

Ты моя, Валерия, продолжает он, не повышая голоса, но каждое слово как гвоздь.

Можешь не признавать. Можешь сопротивляться. Но ты моя. И каждый, кто попытается к тебе подойти, получит предупреждение. Один раз. Второго не будет.

И я вдруг понимаю — это не просто вспышка темперамента. Это часть его. Этой культуры.

Этого мира, где женщина принадлежит мужчине, и это не обсуждается.

Должна испугаться. Должна возмутиться, оттолкнуть, уйти.

Но вместо этого что-то внутри откликается. Тёмное, первобытное, которое я не хочу

признавать. Которое шепчет: "Он защищает тебя. Он твой".

— Ладно, — шепчу я. — Ладно. Ты прав. Прости.

Он выдыхает, лоб прижимается к моему.

Нет, это я извиняюсь — говорит он тише. — Переборщил. Но когда вижу, что кто-то на тебя

так смотрит... внутри всё переворачивается. Не могу контролировать.

— Попробуй, — прошу я. — Ради меня. Попробуй контролировать.

Он кивает, отстраняется, открывает мне дверь.

— Попробую. Обещаю.

Садимся в машину. Едем дальше. Тишина тяжёлая, напряжённая. Я смотрю в окно, обдумываю произошедшее.

Это был тревожный звонок. Первый. Но я не хочу его слышать. Списываю на темперамент, культуру, ревность, которая "от большой любви".

Потом это аукнется. Но сейчас я ещё не знаю.

Город встречает шумом, суетой, пробками. Тамерлан ведёт машину уверенно, лавирует между рядами. Останавливается у небольшого здания с вывеской "Печать. Копир. Фото".

Здесь, — говорит он. — Знакомый владелец. Хороший человек.

Выходим. Внутри прохладно, пахнет бумагой и тонером. За стойкой мужчина лет сорока, с седеющими висками, в очках.

Тамерлан! — он расплывается в улыбке. — Давно не видел! Как дела?

Нормально, Арсен. Это Валерия. Ей нужно отсканировать документы, отправить по почте.

Арсен кивает, переводит взгляд на меня — доброжелательный, без лишних вопросов.

Конечно. Проходите, всё сделаем.

Сканируем документы, отправляем на мою почту. Пересылаю директору. Пишу короткое письмо: "Контракт подписан, скан во вложении. Всё прошло успешно".

Ответ приходит через минуту: "Хорошо. До встречи в офисе".

Всё. Дело сделано. Работа выполнена. Теперь у меня три дня.

Три дня с ним.

Выходим на улицу. Солнце палит. Жарко. Душно.

— Хочешь поесть? — спрашивает Тамерлан. — Или сразу домой?

Смотрю на часы. Уже второй час дня. Завтрак был давно.

Поедим где-нибудь?

— Знаю место. Хороший ресторан, недалеко. Национальная кухня.

Едем минут десять. Останавливаемся у ресторана — небольшого, но уютного, с деревянной верандой и виноградными лозами. Внутри прохладно, пахнет специями и жареным мясом.

Нас встречает официант, провожает к столику у окна. Тамерлан заказывает за нас обоих — я не возражаю, не знаю местную кухню.

Сидим, ждём заказ. Между нами тишина — не тяжёлая больше, а просто спокойная.

Прости за сцену на заправке, — говорит он наконец. — Серьёзно. Я не хотел тебя пугать.

Не напугал, — отвечаю честно. — Просто... удивил. Не ожидала такой реакции.

У нас так принято, — он пожимает плечами. — Мужчина защищает свою женщину. От чужих взглядов, слов, прикосновений. Это нормально.

Для тебя нормально. Для меня — не очень.

Привыкнешь, — усмехается он.

Не уверена, что хочу привыкать.

Он смотрит на меня серьёзно.

— Валерия, я не изменюсь. Не стану другим. Могу стараться сдерживаться, но ревность... она часть меня. Часть нашей культуры. Если ты со мной, ты должна это принять.

Его слова зависают в воздухе. Ультиматум? Или просто честность?

Не знаю, что ответить. Молчу.

Приносят еду — шашлык, лепёшки, овощи, соусы. Пахнет невероятно. Едим молча. Вкусно, но я не чувствую вкуса. Думаю о его словах. О том, что они значат.

О том, что ждёт меня, если я останусь.

Возвращаемся из города уже к вечеру. Солнце садится за горы, окрашивая небо в розово-оранжевые полосы. Красиво. Нереально красиво. Но я смотрю на это как через стекло — мысли заняты другим.

Его словами в ресторане. "Я не изменюсь. Если ты со мной, ты должна это принять"

Тамерлан паркует машину во дворе. Глушит двигатель. Поворачивается ко мне.

Устала? Немного. Отдохни. Поужинаем позже.

Киваю, выхожу из машины. Иду к дому, но его рука перехватывает меня за локоть — мягко, но настойчиво.

— Не туда.

Оборачиваюсь.

— Куда же?

Он кивает в сторону сторожки.

Туда. Сегодня ночуешь там.

Опять?

Традиция, — говорит просто.

— Невеста проводит несколько ночей в доме жениха. До свадьбы. Так принято.

Хочу возразить. Сказать, что мы же договорились — повременить со свадьбой, не давить. Но слова застревают в горле.

Потому что я не хочу возражать. Хочу туда. К нему. Наедине.

— Хорошо, — говорю тихо

Он улыбается — медленно, удовлетворённо. Как хищник, получивший то, что хотел.

Ведёт меня к сторожке. Открывает дверь. Внутри уже горит свет — кто-то подготовил. На столе поднос с едой — фрукты, хлеб, сыр, вино в графине. На кровати свежее бельё, пахнущее лавандой.

Кто это сделал? — спрашиваю, оглядываясь.

Мама, наверное. Или сестра. Не важно.

Он закрывает дверь. Поворачивает ключ в замке.

Я вздрагиваю от звука.

Зачем запираешь? Чтобы никто не помешал, — отвечает он, подходя. — Сегодня ты только моя.

Отступаю на шаг. Не от страха. От предвкушения, которое пугает само по себе.

Тамерлан...

Валерия.

Его голос низкий, бархатный. Он стоит передо мной — высоки, мощный, уверенный. Руки

скрещены на груди. Смотрит так, будто раздевает взглядом.

— Я хочу тебя, — говорит прямо. — Всю ночь хотел. Весь день. Сейчас хочу так, что сил нет

терпеть.

Сглатываю. Во рту пересыхает.

Я тоже, — признаюсь шёпотом. Тогда иди сюда.

Не приказ. Просьба. Но звучит как приказ.

Делаю шаг. Потом ещё один. Останавливаюсь перед ним. Поднимаю взгляд.

Его рука поднимается, пальцы скользят по моей щеке, шее, ключице. Медленно. Изучающе.

Ты красивая, — говорит он тихо. — Так красивая, что больно смотреть.

Ты преувеличиваешь.

Не преувеличиваю.

Он наклоняется, Целует — не спеша, глубоко. Язык скользит в мой рот, исследует, владеет. Руки ложатся на мою талию, притягивают ближе.

Я обхватываю его шею, отвечаю на поцелуй. Чувствую, как по телу разливается жар. Как внизу живота все сжимается в предвкушении.

Он отстраняется, смотрит на меня.

Снимай одежду. Что? Снимай. Хочу смотреть на тебя.

Краснею, но подчиняюсь. Расстёгиваю блузку — пуговица за пуговицей. Медленно. Он смотрит не отрываясь. Стягиваю блузку, швыряю на стул. Остаюсь в лифчике белом, кружевном, купленном в Москве на случай "если что".

— Дальше, — командует он.

Расстёгиваю джинсы, стягиваю их. Остаюсь в трусиках — таких же белых, кружевных.

— Всё, — говорит он. — Снимай всё.

Тянусь за спину, расстёгиваю лифчик. Лямки соскальзывают с плеч. Ткань падает на пол.

Его взгляд темнеет. Он облизывает губы.

— И это тоже.

Стягиваю трусики. Стою перед ним полностью обнажённая, уязвимая, но странным образом не стыдно. Потому что то, как он смотрит с голодом, восхищением, обожанием заставляет чувствовать себя богиней.

— Иди на кровать, — говорит он хрипло.

Иду. Ложусь на спину. Жду.

Он стягивает футболку через голову. Торс обнажается — мускулистый, со шрамами, загорелый.

Расстёгивает джинсы, стягивает их вместе с бельём.

И вот он передо мной. Голый. Возбуждённый. Мощный.

Подходит к кровати, встаёт на колени между моих ног. Руки скользят по моим лодыжкам, икрам, бёдрам. Раздвигает ноги шире.

— Не закрывай глаза, — говорит он. — Смотри на меня.

Киваю, не в силах говорить.

Он наклоняется, Целует — внутреннюю сторону бедра. Потом выше. Ещё выше. Дыхание

горячее на коже. Я выгибаюсь, хватаюсь за простыни.

Его язык касается — там, где я мокрая и готовая. Я вскрикиваю, пытаюсь сдвинуть ноги, но он держит крепко.

— Не смей, — рычит он. — Лежи и принимай.

И язык снова — кружит, проникает, дразнит. Пальцы присоединяются, скользят внутрь. Два сразу. Движутся быстро, находят ту точку, от которой искры перед глазами.

Тамерлан! — задыхаюсь я. — Я не могу... слишком...

— Можешь. Кончай.

И я кончаю — резко, сильно, выгибаясь дугой. Кричу его имя так громко, что, наверное, слышно в доме. Но мне всё равно.

Он поднимается, нависает надо мной. Член упирается в вою плоть.

Готова? — спрашивает он.

Да, — выдыхаю я.

Скажи, чего хочешь.

Хочу тебя. Внутри. Сейчас.

Он усмехается.

Хорошая девочка.

И входит — одним резким толчком. До упора.

Я вскрикиваю — он большой, растягивает, заполняет полностью. На грани боли и удовольствия.

Он замирает, даёт привыкнуть. Целует — шею, ключицы, губы.

— Дыши, — шепчет он. — Расслабься.

Дышу. Тело постепенно принимает его. Боль отступает, остаётся только чувство наполненности.

Лучше? — спрашивает он.

Да.

Тогда держись.

И начинает двигаться. Сначала медленно — вперёд-назад, глубоко, размеренно. Потом

быстрее. Жёстче. Безжалостно.

Каждый толчок заставляет кровать скрипеть. Я хватаюсь за его плечи, царапаю ногтями.

Обхватываю ногами его талию, притягиваю глубже.

— Вот так, — рычит он. — Хорошая. Моя хорошая девочка.

Его слова, движения, запах — всё смешивается. Я чувствую, как снова нарастает напряжение.

Ещё один оргазм приближается.

— Тамерлан, я снова...

Жди меня, — приказывает он. — Кончим вместе.

Он ускоряется, движения становятся рваными, неровными. Рука скользит между нами, пальцы находят клитор, надавливают.

И всё.

Взрываюсь. Кричу. Сжимаюсь вокруг него так сильно, что он стонет, вжимается до конца и замирает. Чувствую, как он пульсирует внутри, наполняет меня теплом.

Падает рядом, тяжело дышит. Я тоже не могу отдышаться. Сердце колотится как бешеное.

Лежим так — рядом, не касаясь, каждый приходит в себя.

Потом он поворачивается на бок, притягивает меня к себе. Обнимает крепко, прижимает спиной к своей груди. Накрывает нас тонким одеялом.

Спи, — шепчет он в мои волосы. Рано ещё. Тогда просто лежи. Рядом со мной.

Молчу. Слушаю, как бьётся его сердце — мерно, спокойно. Чувствую тепло его тела, запах мускусный, мужской, мой.

И вдруг вспоминаю.

Тамерлан?

M?

Мы же... без презерватива.

Да.

Просто «да»?

Почему?

Забыл. Увлёкся.

Переворачиваюсь, смотрю на него. Забыл? Серьёзно?

Он пожимает плечами.

— Не думал об этом. Думал только о тебе.

И я тоже, дура безмозглая, об этом не подумала...

Отворачиваюсь, прижимаюсь к нему спиной.

И это тебя не пугает? — спрашиваю робко.

Нет. Не пугает. Даже наоборот.

Сердце пропускает удар.

— Что значит "наоборот"?

Значит, что если забеременеешь — будет ребёнок. Наш ребёнок. И ты точно никуда не

денешься.

Чувствую обжигающий поцелуй в шею. Как сильная ладонь скользит по моему бедру.

Не могу сосредоточится, не могу разозлится на него, на его слова, и на себя тоже.

Со мной явно что-то не то.

Не знаю, как реагировать. Должна злиться. Кричать. Требовать объяснений.

Но вместо этого просто лежу.

— Не бойся, — шепчет он. — Я позабочусь. О тебе, о ребёнке, если будет. Ни в чём не будете

нуждаться.

Дело не в деньгах.

Знаю. Дело в том, что ты боишься. Боишься того, насколько быстро всё происходит. Но

поверь мне — иногда быстро — это правильно. Иногда нужно просто довериться и прыгнуть.

Его слова убаюкивают. Как и его тепло, запах, присутствие.

Закрываю глаза.

— А если мы нарушаем традиции? — спрашиваю сонно. — Спать до брака... у вас же это не

принято?

Он фыркает.

— Ты уже моя женщина. По сути мы уже муж и жена, просто без печати. Всё остальное

формальности.

Не знаю, радоваться этой уверенности или пугаться. Он уже всё решил. За нас обоих.

Ты слишком самоуверенный, — бормочу я. Не самоуверенный. Просто знаю, чего хочу. И иду к этому. А если я не хочу того же?

Пауза. Долгая.

— Хочешь, — говорит он наконец. — Просто ещё не признала себе.

И целует меня в висок.

Засыпаю в его объятиях, чувствуя смесь спокойствия и тревоги. Спокойствия — потому что рядом с ним чувствую себя защищённой, нужной, любимой.

Тревоги — потому что он прав. Я действительно хочу того же. И это пугает больше всего.

Просыпаюсь от запаха.

Кофе. Свежий, крепкий, арабика, наверное. Ещё что-то сладкое — выпечка, мёд, корица.

Желудок урчит предательски громко.

Открываю глаза. Солнце уже высоко — полосы света пробиваются сквозь щели ставней, рисуют золотые дорожки на полу. Поворачиваю голову.

Тамерлана нет в маленькой спаленке, он сидит в кресле у окна. Одет уже — чёрная футболка, джинсы, босиком. Локти на коленях, руки сцеплены, подбородок опирается на костяшки пальцев.

Смотрит на меня. Не отрываясь.

Давно проснулся? — спрашиваю, голос хриплый после сна.

Час назад. Может, больше. И всё это время сидел и смотрел на меня?

Да.

Это немного жутковато, знаешь ли.

Усмехается одним уголком рта, едва заметно. Не могу оторваться. Красивая, когда спишь. Расслабленная. Никаких барьеров.

Натягиваю одеяло выше, прикрывая грудь. Он замечает, хмыкает.

— Поздно стесняться. Я тебя всю изучил уже. Каждый сантиметр.

Краснею, отворачиваюсь.

— Вставай, — говорит он, поднимаясь. — Завтрак остынет.

Только сейчас замечаю стол. Накрыт — белая скатерть, поднос с едой. Лепёшки свежие, ещё тёплые, от которых поднимается пар. Сыр, мёд, масло. Фрукты — персики, абрикосы, виноград. Кувшин с соком. Турка с кофе.

Откуда это всё?

Мама принесла. Пока мы спали.

Сажусь резко, прижимаю одеяло к груди.

Твоя мама заходила сюда?! Пока мы... мы же голые были!

Не заходила. Оставила у двери, постучала. Я встал, забрал.

Выдыхаю с облегчением.

А это, — он берёт со спинки стула что-то шелковистое, кремового цвета, протягивает,

тебе. Одевайся.

Халат. Длинный, шёлковый, с кружевной отделкой. Дорогой. Явно не из местного магазина.

Откуда? Попросил сестру купить вчера в городе.

Беру халат, провожу пальцами по ткани. Мягкая, прохладная, скользкая. Нежно-кремовый оттенок, почти белый.

Ты... специально просил купить для меня?

Да. Не мог же ты ходить в моей рубашке всё время.

Что-то тёплое растекается в груди. Он думал обо мне. Заранее. Попросил сестру купить халат, пока мы были в городе.

Встаю, кутаясь в одеяло, иду к стулу, где лежит халат. Стягиваю его, поворачиваюсь спиной к Тамерлану, чтобы одеться.

Не прячься, — говорит он за спиной. — Всё равно всё видел. Дай мне хоть иллюзию скромности. Слышу смешок.

Натягиваю халат. Он идеально по размеру — как будто шили на заказ. Длина до щиколоток, рукава чуть прикрывают кисти. Завязываю пояс, поворачиваюсь.

Тамерлан смотрит. Взгляд тёмный, голодный.

Красиво, — говорит хрипло. — Очень красиво. Но лучше бы без него.

Мы только проснулись, а ты уже...

Всегда, — обрывает он. — Когда рядом с тобой — всегда хочу.

Тянусь к стулу, но он перехватывает меня за талию, усаживает к себе на колени.

Устраиваюсь на его коленях. Его руки обнимают меня за талию, подбородок ложится на моё плечо

Ешь, — шепчет он мне в ухо.

Беру лепёшку, отрываю кусок, макаю в мёд. Кусаю. Взрыв вкуса — сладкого, тёплого, медового.

Закрываю глаза, наслаждаясь

Вкусно?

M-м, — киваю, не в силах говорить с набитым ртом.

Его рука скользит под халат медленно, осторожно. Ложится на моё бедро. Просто лежит. Тёплая. Тяжёлая.

Продолжаю есть. Персик — сочный, сладкий.

Рука поднимается выше. К внутренней стороне бедра. Пальцы поглаживают кожу

неторопливо, лениво.

Тамерлан, — говорю предупреждающе.

Что? — голос невинный, но рука продолжает двигаться.

Я ем.

И ешь. Я не мешаю.

Мешаешь.

Совсем чуть-чуть. Пальцы скользят выше..

Я замираю, держа в руке недоеденную лепёшку.

Господи... Мне нужно в душ, элементарно почистить зубы, сходить в туалет... Но, рядом с ним, мне словно вообще ничего не нужно. Только чтобы он гладил, трогал, брал меня..

— Продолжай, — шепчет он. — Не обращай на внимания.

Как я могу не обращать внимания, когда его пальцы касаются там, где я уже влажная?

Роняю лепёшку на стол. Хватаюсь за его запястье.

Подожди...Не хочу ждать.

Палец проникает внутрь — медленно, до упора. Я выдыхаю резко, сжимаю его запястье

сильнее.

— Расслабься, — шепчет он, целуя мою шею. — Просто чувствуй.

Второй палец присоединяется. Движутся внутри — неторопливо, глубоко, находят ту точку, от которой ноги подкашиваются.

Откидываюсь на его грудь, голова падает ему на плечо. Дышу тяжело, неровно.

— Вот так, хорошая девочка, — бормочет он, продолжая двигать пальцами.

— Дай мне.

Большой палец находит клитор, начинает кружить. И всё — я уже на грани.

Он вдруг разворачивает меня лицом к себе, усаживает так, чтобы я оседлала его. Расстёгивает джинсы, освобождается. Уже твёрдый, готовый.

— Сама, — говорит он. — Возьми меня сама

Поднимаюсь на коленях, направляю его, медленно опускаюсь. Он входит легко — я мокрая, готовая. Заполняет полностью.

Замираем на мгновение. Смотрим друг другу в глаза. Его руки на моих бёдрах, мои — на его плечах.

— Двигайся, — шепчет он.

Начинаю — медленно, поднимаюсь и опускаюсь. Он помогает, направляет ритм руками.

Это интимнее, чем вчера. Мы смотрим друг другу в глаза, дышим одним воздухом. Каждое движение — не просто секс. Это что-то большее

Моя, — шепчет он, притягивая меня к поцелую. — Только моя.

Твоя, — соглашаюсь я, не в силах спорить.

Ускоряюсь. Он стонет, запрокидывает голову, обнажая шею. Я целую её, кусаю, оставляю след.

Лера, — выдыхает он. — Я не долго... ты слишком...

Давай, шепчу я. — Вместе.

Его рука скользит между нами, пальцы находят нужное место, надавливают. И лечу, кончаю, сжимаясь вокруг него.

Он следом, вжимается глубоко, замирает, стонет мне в шею. Чувствую, как пульсирует

внутри, наполняет.

Обнимаемся крепко, не двигаемся. Дышим тяжело, приходим в себя.

— Завтрак остыл, — бормочу я в его плечо.

Плевать на завтрак.

Сидим так ещё минуту. Потом он мягко поднимает меня, выскальзывает. Я встаю на ноги, ощущая, как его семя стекает по бедру. Неловко.

И мы снова не предохранялись. Снова! Вот чёрт!

— Хочу ещё съездить на плантации, — говорю я, садясь наконец на свой стул. — Погулять.

Может, сфотографировать для отчёта.

Он качает головой.

Сегодня нет. Другие планы.

Какие?

— Хочу показать тебе кое-что. Поедем после того, как поешь нормально.

Ем быстро — лепёшки, сыр, фрукты, запиваю остывшим кофе. Он смотрит, усмехается.

Проголодалась?

Ещё бы. После такого...

Он смеётся — негромко, грудью.

Едем минут двадцать. По грунтовой дороге, петляющей между садами, потом в гору, по узкой тропе. Машина подпрыгивает на ухабах, меня трясёт.

Далеко ещё? Почти приехали.

Впереди показывается дом. Большой. Двухэтажный. Белый камень, деревянные балки,

широкие окна.

Но... странный.

Одна сторона явно новая — свежая штукатурка, блестящие окна, аккуратная крыша. Другая будто после бомбёжки

— осыпавшаяся краска, выбитые стёкла, часть стены разрушена, видны кирпичи, арматура.

Тамерлан паркуется у входа, глушит двигатель

Что это? — спрашиваю я.

Мой дом.

Смотрю на него, потом снова на здание.

Твой? Но почему он такой... наполовину разрушенный?

Долгая история, — он выходит из машины. — Пойдём. Покажу.

Следую за ним. Он открывает дверь — массивную, деревянную, с кованой ручкой. Заходим внутрь.

И это... невероятно.

Внутри совсем не похоже на то, что снаружи. Чисто. Светло. Просторно. Высокие потолки с балками. Большие окна, сквозь которые льётся свет. Паркет на полу светлое дерево, тёплое.

Стены свежевыкрашенные — бежевые, молочные оттенки.

Мебель уже есть — диван большой, мягкий, с десятком подушек. Ковёр персидский, ручной работы. Камин, в котором сложены дрова. Полки с книгами. Картины на стенах — пейзажи, горы, море.

Это... красиво, — выдыхаю я. Рад, что нравится.

Прохожу дальше. Кухня — огромная, современная. Гранитные столешницы, техника из

нержавейки, остров посередине. Окно над раковиной выходит в сад.

— Ты сам всё выбирал?

Да. С сестрой. Она помогала с деталями.

Поднимаемся по лестнице на второй этаж. Коридор, несколько дверей. Открываю первую — спальня. Большая кровать с резным изголовьем. Шкафы. Зеркало в полный рост. Балкон с видом на горы.

— Наша спальня, — говорит Тамерлан за спиной. — После свадьбы.

Оборачиваюсь.

Не думала же ты, что я живу в сторожке?

Честно? Не знала, где ты живёшь.

Здесь. Строю уже два года. Почти закончил. Осталось пару комнат доделать.

Захожу глубже. Открываю дверь, которая, видимо, ведёт в ванную. И да — ванная комната. Огромная. Ванна на ножках, душевая кабина, двойная раковина. Окно с витражом.

Это... это дворец какой-то.

Для тебя только лучшее.

Возвращаюсь в спальню. И вот тут замечаю.

На стене, над комодом — светлое пятно. Прямоугольное. Явно что-то висело. Недавно. Краска вокруг ярче, насыщеннее, а само пятно выцветшее, будто прикрытое от солнца долгое время.

Подхожу ближе. Провожу пальцами по стене. Да, точно. Что-то висело. Картина? Фотография?

— Что здесь было? — спрашиваю, оборачиваясь к Тамерлану.

Он стоит в дверях. Лицо каменеет. Челюсть сжимается.

Ничего важного.

Явно что-то висело. Фотография?

Старая. Убрал. Не важно, — говорит он жёстко. — Прошлое. Забудь.

Хочу спросить ещё, но что-то в его тоне останавливает. Это не просьба. Это приказ. Не лезь.

Отворачиваюсь, смотрю снова на пятно.

Что-то здесь не то. Что-то, о чём он не хочет говорить.

Пойдём вниз, — говорит он, подходя, беря меня за руку. — Покажу остальное.

Мы спускаемся. Он показывает остальные комнаты — гостевую, кабинет, ещё одну ванную. Всё красиво. Со вкусом. Дорого.

Но в одном крыле дома — хаос. Разруха. Стены голые, кирпичи видны. Потолок частично обвалился, лежат балки. Пыль, строительный мусор. Инструменты в углу лопаты, МОЛОТКИ, мешки с цементом.

Что здесь случилось? — спрашиваю, оглядывая разруху.

Он смотрит на разрушенную стену долго.

Снёс. Сам. Решил переделать

Зачем?

— Не понравилось, как было. Хочу по-другому.

Странное обьяснение. Кто сносит полдома, потому что "не понравилось"?

Но ведь это... много работы. Можно было просто переделать, не ломая всё. Иногда нужно снести до основания, чтобы построить заново, — говорит он, и в голосе что-то

тёмное. — Правильно.

Смотрю на его напряжённые плечи, сжатые кулаки. Что-то здесь явно не так. Что-то

болезненное.

Но я не спрашиваю. Чувствую — не надо. Не сейчас.

— Пойдём, — говорит он, разворачиваясь. — Покажу сад.

Выходим через заднюю дверь. И здесь — рай. Огромный участок. Ухоженный сад. Яблони, груши, персики. Розовые кусты. Беседка с виноградными лозами. Качели. Дорожки из камня.

Сам всё сажал?

С отцом. Братьями.

Подхожу к качелям, сажусь. Отталкиваюсь ногами, начинаю раскачиваться. Ветер треплет волосы, солнце греет лицо.

Тамерлан подходит сзади, останавливает качели, обнимает меня за плечи.

Нравится?

Очень. Здесь красиво.

Наш дом, — шепчет он мне в ухо. Скоро. После свадьбы будем жить здесь. Растить

детей. Старость встретим вместе.

Прислоняюсь к нему, закрываю глаза..

Мне не верится, что это всё возможно. Реалист и прагматик во мне — не верит.

Следующие два дня проходят в странной, обманчивой идиллии.

Утром просыпаюсь в его обьятиях — в сторожке, куда мы возвращаемся каждый вечер "по традиции". Завтракаем в доме с семьёй. Патимат кормит до отвала, Абдул читает газету, изредка вставляя комментарии о политике или погоде. Тамерлан сидит рядом, его рука лежит на спинке моего стула — постоянное напоминание о присутствии.

Днём я работаю. Устраиваюсь в гостиной с ноутбуком, разбираю письма, готовлю заключения по новому контракту, который прислал директор. Wi-Fi здесь неплохой, связь стабильная. Москва кажется другой планетой — далёкой, нереальной.

Тамерлан занимается своими делами — ездит на плантации, встречается с рабочими, что-то обсуждает с Магомедом по телефону. Но каждый час заглядывает — приносит чай, фрукты, целует в макушку, спрашивает: "Всё нормально?"

Вечерами мы вместе. Ужинаем с семьёй, потом он уводит меня в сторожку. Разговариваем, целуемся, занимаемся любовью. Засыпаем в обнимку.

Идиллия. Почти.

Если не считать мелочей.

Как он хмурится, когда я слишком долго разговариваю по телефону с Кристиной. Как напрягается, когда Магомед задерживается у меня в гостиной, обсуждая детали контракта. Как его рука сжимает мою талию сильнее, когда мимо проходит кто-то из мужчин — даже родственники, даже старики.

Но я не придаю значения. Списываю на культуру, темперамент, ревность "от большой любви".

Ошибка.

Этим утром, мы впервые завтракаем с Патимат наедине, без Тамерлана и Абдула.

Она раскладывает яичницу, наливает чай. Абдул уже ушёл по делам. Тамерлан тоже

собирается ехать на плантации, проверить новую партию удобрений.

Вернусь к обеду, — говорит он, целуя меня в висок. — Скучать будешь?

Попробую выжить, — усмехаюсь я.

Он щипает меня за бок, я вскрикиваю, смеюсь. Патимат улыбается, глядя на нас.

Когда дверь за ним закрывается, перевожу взгляд на его мать. Допиваю чай, откусываю лепёшку с сыром. Молчим. Не неловко — просто спокойно.

Потом я вспоминаю.

— Патимат, — начинаю осторожно, — два дня назад мы были в доме Тамерлана. Том, что он строит.

Она поднимает взгляд, кивает.

— Да, хороший дом. Большой. Для большой семьи.

Красивый, — соглашаюсь я.

— Но... там одна часть разрушена. Будто взорвали. Он сказал,

что решил переделать. Но это странно, правда? Зачем ломать полдома?

Патимат замирает. Руки застывают над тарелкой. Взгляд отводит — быстро, резко, будто я спросила что-то запретное.

Тамерлан... он так решил, — говорит она тихо, не глядя на меня. — Мужчина сам знает, что

делать со своим домом.

— Но почему? Что там было?

— Не моё дело, — она встаёт резко, начинает собирать посуду, хотя мы ещё не доели. — И не твоё. Тамерлан расскажет, если захочет. Не лезь, дочка. Прошлое оно прошлое. Зачем ворошить?

Тон финальный. Разговор закрыт.

Я сижу, смотрю на её спину, пока она моет посуду у раковины. Плечи напряжены, движения резкие.

Да что не так с этим чёртовым домом?

К вечеру приходит приглашение.

Зарема — старшая сестра Тамерлана — приезжает сама. Высокая, статная женщина лет

сорока, с властным лицом и добрыми глазами. В чёрном платье, платок повязан по-особенному признак замужней женщины.

Валерия! — она обнимает меня, целует в обе щеки. — Наконец-то встретились! Тамерлан

столько о тебе рассказывал!

— Правда? — удивляюсь я. — Что именно?

Что ты самая красивая, умная и упрямая женщина, которую он встречал, — смеётся она.

И что собирается на тебе жениться, несмотря ни на что.

Краснею. Она замечает, смеётся ещё громче.

— Не смущайся. У нас так принято — мужчины влюбляются быстро и сильно. Как мой брат в тебя.

Я... мы ещё не решили...

Решили, обрывает она уверенно. — Он решил. А ты просто пока не поняла. Ладно, не об этом. Приглашаю вас на юбилей моего мужа — Ибрагима. Сорок лет ему исполняется. Большой праздник, весь аул придёт. Завтра вечером. Придёте?

— Я... не знаю, у меня нет подходящей одежды...

Есть! она машет рукой.

— Любое платье подойдёт. Главное — с душой прийти

Договорились?

Не успеваю возразить — Тамерлан входит, видит сестру, обнимает её.

Зарема. Что ты здесь делаешь? Приглашаю вас на юбилей Ибрагима. Валерия уже согласилась.

Он смотрит на меня вопросительно.

— Правда?

Киваю.

— Хорошо, — говорит он.

— Придём.

Когда Зарема уезжает, Тамерлан тискает меня в холле родительского дома. И мы целуемся как мышки, чтобы не быть услышанными.

Потом уходим в старожку, а там... Огромный букет красных роз в вазе. Для меня.

А ещё у нас безудержный секс прямо на столе, рядом с этой вазой. И в кровати. И у окна...

Засыпаю в объятьях Тамерлана, под его воркования на родном языке. Я не знаю, что это значит, а спросить нет сил.

Но звучит красиво. Словно о любви.

Следующий день проходит в нервном ожидании. Я не знаю, чего жду — то ли праздника, то ли чего-то другого. Внутри смутная тревога, которую не могу объяснить.

К вечеру иду переодеваться. Роюсь в чемодане. Выбор небольшой — брюки, джинсы, пара блузок, одно платье. Голубое, до колена, с рукавами до локтя, приталенное. По московским меркам — скромное. Здесь... не знаю..

Надеваю. Смотрю в зеркало. Платье подчёркивает фигуру талию, бёдра, грудь. He вызывающе, но заметно. Распускаю волосы, крашу губы светлой помадой. Туфли на невысоком каблуке.

Спускаюсь. Тамерлан ждёт внизу, в чёрной рубашке и брюках. Видит меня, останавливается.

Взгляд скользит вниз, задерживается на ногах, возвращается к лицу.

Хмурится.

Это ты наденешь?

Да. Что не так?

Слишком... облегающее.

Это обычное платье!

Для Москвы может. Здесь оно слишком откровенное.

Упираю руки в бока.

— Тамерлан, у меня нет другого праздничного платья. Это единственное.

Я уж не говорю, что оно вообще не праздничное.

Он смотрит долго. Челюсть сжимается, разжимается.

Переоденься. Надень что-то... скромнее.

У меня нет ничего скромнее! Только джинсы и блузки, но это же не для праздника!

Он скрипит зубами, но кивает.

Ладно. Но не отходи от меня. Ни на шаг. Понятно?

Не поняла сейчас... Ты мне указываешь? — в голове буквально вспыхивают красные флаги.

Нет, — он медленно качает головой, взгляд остаётся властный. Правда тон меняется,

становится нежнее.

— Просто, волнуюсь. Будь всегда рядом.

Обхватив ладонью лицо, ведёт пальцем по щеке.

Чёрт... ладно.

Едем мы не очень долго, каких-то двадцать минут.

Праздник проходит в большом доме Заремы и Ибрагима. Двор украшен гирляндами,

фонариками. Столы ломятся от еды. Музыка играет громко — национальная, с барабанами и дудками.

Людей много. Очень много. Десятки, может, сотни. Все нарядные, шумные, радостные.

Нас встречают с почестями. Ибрагим — высокий, широкоплечий мужчина с седеющей бородой обнимает Тамерлана, хлопает по спине. Потом поворачивается ко мне, протягивает руку.

Валерия! Слышал много о тебе! Рад познакомиться!

Пожимаю руку, улыбаюсь.

Спасибо за приглашение. Поздравляю с юбилеем!

Спасибо, спасибо! Проходите, угощайтесь!

Нас ведут к столам. И тут я замечаю — мужчины сидят отдельно, женщины отдельно. Длинные столы на противоположных концах двора.

Патимат берёт меня под руку.

— Пойдём, дочка. Мы с женщинами сидим.

Оглядываюсь на Тамерлана. Он смотрит напряжённо.

Будь осторожна, — говорит он тихо.

Не очень понимаю, что это значит.

— Я буду там, — показываю на женский стол. — Всё нормально.

Он не выглядит убеждённым, но кивает.

Сажусь за женский стол. Рядом Патимат, Зарема, её подруги, соседки. Все улыбаются,

здороваются, засыпают вопросами. Откуда я, чем занимаюсь, когда свадьба.

Отвечаю вежливо, но внимание рассеянное. Всё время оглядываюсь на мужской стол, где Тамерлан сидит с Ибрагимом и другими мужчинами. Пьют, едят, разговаривают громко.

Время тянется. Мне скучно. Разговоры женщин о детях, рецептах, сплетнях — всё это чуждо. Хочется встать, размяться.

Вспоминаю — нужно же поздравить именинника. Официально.

Встаю, иду к мужскому столу. Подхожу к Ибрагиму, улыбаюсь.

— Ибрагим, ещё раз поздравляю! Желаю здоровья, счастья...

Не успеваю договорить.

Тамерлан резко встаёт, хватает меня за локоть.

Извини, — бросает он Ибрагиму, уводит меня в сторону.

Что ты делаешь?! — вырываюсь я.

Он тащит меня за угол дома, где нас никто не видит. Разворачивает лицом к себе.

Это ты что делаешь, Валерия? — шипит он.

Я просто хотела поздравить именинника!

К мужскому столу женщинам нельзя подходить! Это неприлично! — отчитывает как

маленькую.

Но он же муж твоей сестры! Тебе — почти родственник! А я... я с тобой же.

Всё равно! — его руки сжимают мои плечи. — Ты должна была остаться с женщинами! Тамерлан, ты перегибаешь! Я ничего плохого не сделала!

Слёзы жгут глаза. От обиды, непонимания, бессилия. Одна предательская слезинка катится по щеке. Тамерлан это видит, крепко обнимает меня.

Но это же он виноват в том, что я плачу!

Отталкиваю его, разворачиваюсь, иду обратно к женскому столу. Сажусь, стараюсь улыбаться, будто ничего не произошло. Но руки дрожат.

Патимат смотрит обеспокоенно, но ничего не говорит.

А Праздник продолжается. Начинаются танцы. Музыка громче, ритмичнее. Мужчины и

женщины выходят в центр, танцуют сначала порознь, потом вместе. Национальные танцы, которых я не знаю.

Сижу, смотрю. Не решаюсь встать. Да и не хочу.

И тут ко мне подходит мужчина. Лет тридцати пяти, невысокий, полноватый, с красным лицом явно выпил. Улыбается широко.

Девушка, потанцуем? — говорит он, протягивая руку.

Оторопев, замираю.

Я... я не умею...

— Научу! Пойдём!

Он тянет меня за руку. Я растерянно встаю, не знаю, как отказать вежливо.

Странная штука, в Москве у меня нет проблем с «послать». А тут... другая культура, порядки.

И тут появляется Тамерлан.

Быстро. Резко. Как из ниоткуда.

Хватает мужчину за грудки, отшвыривает от меня.

Что ты делаешь?! — рычит он.

Мужчина пятится, поднимает руки.

Я просто... танцевать пригласил...

Мою женщину?!

Я не знал...

Теперь знаешь!

Тамерлан делает шаг вперёд, заносит кулак. Мужчина закрывается руками. Я кричу:

— Тамерлан, не надо!

Но поздно. Кулак летит, попадает в челюсть. Мужчина падает, кровь из разбитой губы.

Начинается суматоха. Родственники бегут, растаскивают. Кто-то кричит, кто-то пытается успокоить.

Зарема орёт на Тамерлана:

— Ты с ума сошёл?! Это праздник! Юбилей!

Но он не слушает. Смотрит на меня. Глаза чёрные, безумные.

Пойдём. Домой. Сейчас, — грубо тянет за локотьТамерлан...

— Сейчас!

Ведёт к машине. Я спотыкаюсь на каблуках, почти падаю. Он не замечает, не замедляется.

Запихивает меня на пассажирское сиденье, захлопывает дверь. Обходит, садится за руль.

Заводит двигатель, выезжает с визгом покрышек.

Едем в молчании. Тяжёлом, давящем. Мой подбородок дрожит.

Потом Тамерлан взрывается.

Что, чёрт возьми, ты творила?! — орёт он, не глядя на меня.

Я ничего не творила!

Подошла к мужскому столу! Потом позволила этому... этому идиоту тащить тебя танцевать!

Он просто пригласил! Я не знала, как отказать!

Знала! Могла сказать "нет"!

Я растерялась!

Растерялась! — он бьёт ладонью по рулю. — Ты его провоцировала! Своим видом, платьем, улыбкой!

Слёзы текут по щекам.

Я ничего не провоцировала! Ты несправедлив!

Несправедлив?! Ты должна была отказать, Валерия!

А ты устроил драку на чужом празднике! — выкрикиваю в отчаянии.

Он не отвечает. Челюсть сжата так, что видны желваки. Руки вцепились в руль, костяшки белые.

Подъезжаем к сторожке. Он глушит двигатель, выходит, обходит, открывает мою дверь, тащит меня внутрь.

Толкает внутрь сторожки, захлопывает дверь. Поворачивает ключ. Запирает. Я бросаюсь на дверь.

— Тамерлан, открой! — кричу я, барабаня по ней.

Он не отвечает. Слышу, как его шаги удаляются.

Остаюсь одна.

Просыпаюсь от холода.

Не такого, когда можно укрыться одеялом и согреться. Другого. Внутреннего. Меня потряхивает.

Открываю глаза. Серый свет пробивается сквозь щели ставней. Рассвет. Где-то орёт петух Рустам. Каждое утро одно и то же.

Только сегодня последнее утро.

Сажусь на кровати. Платье всё ещё на мне — мятое, с тёмными пятнами от слёз. Волосы

липнут к щекам. Лицо горит — наплакалась вчера до одури.

Босиком иду в другую комнату — там диван, стол, кресло у окна.

Пусто.

Тамерлана нет.

Хватаю клатч со стола. Вытряхиваю телефон. Экран светится — батарея почти села, но ещё ЖИВ.

Нет сети.

Чёрт.

Подхожу к окну. Встаю на цыпочки — окно высокое, под потолком. Тяну телефон выше. Ловлю одну палочку. Пропадает. Снова появляется.

Открываю чаты. От Кристины пять пропущенных и одно голосовое.

Нажимаю, чтобы прослушать:

— И всё же, Лер, это всё очень странно. Вы знакомы без году неделю, и он уже предложение делает. Семья его давит на тебя. Хрень какая-то. Я всё никак это переварить не могу. Мне кажется, он тебя в Москву не отпустит уже.

Сглатываю.

А что если и правда не отпустит?

Кристина ещё не знает о его вчерашней выходке. Да и рассказывала я ей в основном только о радужных эмоциях с Тамерланом.

Но для подруги он кавказец — в первую очередь. Чужак. С какими-то своими принципами.

В общем, она против была изначально.

Связь пропадает, я подпрыгиваю выше. Появляется одна полоска. Записываю голосовое.

Быстро

— Крис, я уезжаю сегодня. Кое-что случилось... Тамерлан меня запер. Надеюсь, выпустит.

Отправляю. Крутится колёсико загрузки. И снова. И наконец — две галочки.

Отправлено, прослушано.

Ответ приходит почти сразу.

Кристина: Беги! Будет только хуже! Если не выйдешь на связь через два часа, я вылетаю к тебе.

Читаю. Перечитываю. И ещё раз...

Она права. Будет только хуже.

Дверь скрипит.

Оборачиваюсь резко

Тамерлан стоит на пороге. В чистой футболке — чёрной, обтягивающей торс. Джинсы. Босые ноги. Волосы влажные. Весь такой свеженький, вроде.

Но лицо... Лицо как после бессонной ночи. Глаза красные. Щетина густая, тёмная. Скулы острые — будто похудел за ночь.

Он застывает. Видит меня у окна с телефоном в руках.

Молча заходит в комнату. И застывает.

Я тоже не шевелюсь.

Секунда. Две. Десять.

Невыносимо.

— Что ты хочешь? — срываюсь первой.

Он дёргается. Будто очнулся.

Поговорить.

Не о чем нам говорить.

Лера...

Ты обвинил меня во всём! — голос срывается на крик. — Во всём, что произошло вчера!

Сказал, что я провоцирую! Что я виновата! А потом запер здесь!

Делаю шаг к нему. Ещё один. Руки трясутся — от злости, обиды, от всего сразу.

Это не любовь, Тамерлан! Это контроль! Одержимость!

Он молчит. Челюсть сжата. Руки вдоль тела — кулаки сжаты так, что костяшки белеют.

Потом резко делает шаг. Ещё один. Быстро. Слишком быстро.

Я не успеваю отступить.

Он передо мной. Вплотную. Ладони поднимаются — обнимают моё лицо. Крепко. Не больно, но так, что не вырваться.

Цепенею от ужаса.

Не знаю, чего ждать.

Его лицо в сантиметре от моего. Дыхание горячее на губах. Запах — мыло, что-то хвойное, и под ним — его собственный, мускусный.

Да, я одержим тобой, — шепчет низко, хрипло, слегка касаясь моих губ своими.

Большие пальцы на моих скулах. Остальные — в волосах, на затылке. Держит так, что голову не отвернуть.

— И я это признаю. Полностью.

Его взгляд тёмный. Почти безумный.

— А ты способна признать, что иногда ради любви нужно подчиняться? Слепо!

Сердце колотится. Дыхание сбивается.

Я... Я так не считаю.

Голос предательски дрожит.

Он смотрит ещё секунду. Две. Потом резко отпускает. Отступает.

— Очень плохо, Лера.

Разворачивается. Идёт к двери.

Стою на ватных ногах, пытаясь переварить услышанное.

Не переваривается.

То есть... начинаю, и голос предательски ломается, превращаясь в какой-то писк. — Ты не считаешь себя виноватым?

Он останавливается, но не оборачивается.

— Да, я переборщил.

И всё.?

Никаких «прости».

Никаких «я был не прав».

Просто — переборщил.

Блять!

Срываюсь с места. Пробегаю мимо него. Через порог. На улицу.

Босиком по траве. Холодная. Мокрая от росы. Через сад. Двор. К дому.

Распахиваю дверь. Вверх по лестнице — две ступени за раз.

Врываюсь в «свою» комнату.

Чемодан стоит у стены. Открываю. Бросаю всё подряд — вещи из шкафа, с кровати, со стула.

Стягиваю платье, тоже швыряю в багаж. Надеваю блузку — руки дрожат, пуговицы не

слушаются. Джинсы натягиваю с трудом.

Застёгиваю чемодан. Тащу к двери.

Тяжёлый, чёрт возьми! Но во мне столько адреналина, что я готова тащить его до самого аэропорта.

«Переборщил!»

«Подчиняйся слепо!»

Да щас!

ревнуешь как... как...

Да я даже слов не могу подобрать «как»!

Нет уж, Тамерлан! Грош цена твоим чувствам, если ты запираешь свою любимую.

Спускаюсь по ступенькам, чемодан грохочет.

В холле Патимат. Смотрит на меня взволнованно, но, кажется, всё понимает.

Она подходит, распахивая обьятия. Обнимает — крепко, по-матерински.

Он не всегда был таким, — шепчет мне на ухо.

Не знаю, что ответить.

Отстраняюсь. Тараторю что-то невпопад. О том, что благодарна за гостеприимство. О том, что очень жаль, что не попрощаюсь с Абдулом.

Вылетаю на улицу и вижу Тамерлана у машины.

Руки скрещены на груди. Лицо — каменное.

Останавливаюсь в шаге.

— Отвези в аэропорт.

В его глазах, помимо злости, вижу ещё и боль. Но этот мужчина явно не намерен меня больше держать.

Так же как и меняться.

Он молча забирает чемодан и открывает для меня дверцу.

Растерянно сажусь.

Даже не верится...

Да, должна уехать. Но сердце рвёт так, словно часть себя я оставляю здесь.

Он садится за руль, и мы выезжаем.

Дорогой, когда появляется связь, бронирую себе билет.

Час дороги длится целую вечность, уговариваю себя не смотреть на Тамерлана. Умоляю себя ничего к нему не чувствовать.

Но я чувствую так много. Боже!

На парковке аэропорта стоим друг напротив друга.

— Ты мог бы хоть извиниться, — говорю тихо.

И мысленно луплю себя по голове за то, что выпрашиваю его извинения.

Он качает головой.

— Не буду извиняться за то, что защищаю своё.

Какой же упрямый, чёрт его дери!

Я не твоя вещь, Тамерлан, — вскидываю подбородок, который уже дрожит.

Знаю. Но ты моя, Валерия.

Как видишь — уже нет.

Мне хочется его уколоть. Чтобы ему было больно, как мне.

Он вдруг делает шаг вперёд. Обнимает — быстро, коротко.

Я замираю. Не успеваю ответить.

Он отстраняется. Разворачивается. Идёт к машине.

Не оборачивается.

Просто уезжает.

Стою. Чемодан у ног. Люди снуют вокруг. Суета, шум...

Потом регистрация. Досмотр. Зал ожидания.

Всё быстро, смазанно и будто не со мной.

Пишу Кристине.

Я: Еду домой. Через три часа приземлюсь.

Кристина: Встречу. Держись.

Убираю телефон.

Объявляют посадку.

Поднимаюсь в самолёт.

Моё место у окна. Пристёгиваюсь.

Самолёт разгоняется. Взлетает.

Горы внизу становятся меньше. И меньше. И пропадают за облаками.

Закрываю глаза.

Свободна...

Домой.

Наконец-то домой.

Кристина встречает в аэропорту с огромным букетом и коробкой макарон из моей любимой кондитерской на Тверской. Обнимает так крепко, что на секунду не могу дышать.

Слава богу! — шепчет она мне в ухо. — Я так волновалась! Я тоже, — признаюсь честно.

Она отстраняется, изучает моё лицо.

Ты похудела. И синяки под глазами. Спасибо, приятно слышать. Лер, я серьёзно. Ты выглядишь... измотанной. Потому что я измотана.

Обнимаю её снова. Благодарная за то, что она здесь. За то, что не спрашивает лишнего. Пока.

Едем к моей квартире на такси. Москва за окном — серая, дождливая, шумная. Машины

сигналят. Люди бегут под зонтами. Всё как всегда.

Но почему-то чужое.

Как он? — спрашивает Кристина осторожно.

Кто?

Не прикидывайся. Тамерлан.

Отворачиваюсь к окну.

Не знаю. Отпустил. Больше ничего не говорил.

Совсем?

Совсем.

Она кладёт руку на мою, сжимает пальцы.

— Ты всё правильно сделала.

Киваю. Но внутри всё почему-то сжимается.

Тамерлан должен был поступить иначе. Он должен был держать!

И тут же мысленно бью себя по щекам. Вот дура! Ты практически из плена сбежала... Такого горячего, пахнущего горами, хвоей, мужественностью.

Идиотка!

Он же запер тебя!

В моей квартире почему-то холодно, хотя кондиционер не включен.

Пьём с Кристиной чай, согреваемся. Я рассказываю о контракте, о горах, о райских садах.

— Давай всё-таки о главном, — кротко просит она.

И я рассказываю о Тамерлане буквально всё. Кристина хмуро качает головой.

— Ещё припрётся, вот увидишь, — говорит она мрачно.

Но мне так совсем не кажется. Мы словно попрощались навсегда.

Первые дни — эйфория.

Свобода. Наконец-то свобода.

Никто не контролирует. Не спрашивает, где я, с кем, во что одета. Никто не хмурится, когда я разговариваю с коллегами-мужчинами. Никто не запирает двери.

Возвращаюсь на работу. Алексей Петрович встречает с улыбкой.

— Орлова! Наконец-то! У нас работы просто завал! Вот вам новое дело. Срочное. Нужно до ПЯТНИЦЫ.

Беру папку. Киваю. Сажусь за стол.

Привычно. Знакомо. Как раньше.

Но не то.

Смотрю на экран компьютера. Читаю документы. Слова сливаются. Не могу сосредоточиться.

Вспоминаю, как работала в гостиной дома его семьи. Большой стол. Удобное кресло. Окно с видом на горы.

Качаю головой. Прогоняю мысли.

Сосредотачиваюсь. Работаю до вечера.

Иду домой пешком. Хочу подышать воздухом. Москва вечером — огни, реклама, толпы людей.

Раньше любила это. Энергию города. Движение.

Теперь почему-то раздражает.

Шумно. Душно. Слишком много людей.

Захожу в квартиру. Включаю свет. Тихо. Пусто.

Раньше нравилась тишина. Своё пространство. Никто не мешает.

Теперь — одиноко.

Ложусь на диван. Смотрю в потолок.

Скучаю.

По чему?

По горам. По тишине. По запаху хвои и травы. По утренним крикам петуха Рустама По его рукам.

Чёрт.

Встречаюсь с друзьями. Кристина организовала посиделки — наша обычная компания, кафе на Патриарших, вино, закуски.

Лер, ну рассказывай!

Оля наклоняется через стол.

Как там? Горы? Кавказцы?

Романтика? Особенно про кавказцев, мм...

— Было... интересно, — отвечаю смутившись.

Интересно? — переспрашивает Кристина с усмешкой. — Ты серьёзно? Тебя чуть там не

выдали замуж насильно!

Все смеются. Я улыбаюсь натянуто.

Не насильно. Просто... традиции у них другие.

И что с этим Тамерланом? — спрашивает Маша. — Красивый хоть?

Красивый.

И что? Бросила его?

Мы расстались. Не сошлись характерами.

Жаль, — вздыхает Оля. — А я уже представляла тебя в национальном платье на свадьбе!

Снова смех. Я пью вино. Молча.

Кристина смотрит на меня внимательно. Понимает — что-то не так.

После кафе она провожает меня до дома.

Лер, что с тобой?

Ничего, — стараюсь не встречаться с ней взглядом.

Врёшь. Ты сама не своя. Скучаешь по нему, да?

Останавливаюсь. Взмахиваю руками, словно пытаюсь стряхнуть с себя его руки на моих плечах. Словно он всё ещё обнимает меня... Боже! Это невыносимо!

Да. Скучаю. И это бесит! — выпаливаю злобно.

— Крис, он меня запер! Устроил сцену ревности на чужом празднике! Обвинил меня во всём! А я... я скучаю по нему. Как это вообще возможно?!

Она обнимает меня.

Потому что ты влюбилась. По-настоящему. Впервые. Но это же неправильно!

Любовь редко бывает правильной.

Отстраняюсь. Вытираю глаза от слёз.

Мне нужно забыть его. Двигаться дальше.

Тогда двигайся. Отвлекись. Сходи на свидание.

С кем?

Да хоть с Игорем! Он давно на тебя глаз положил.

Игорь — коллега. Навязчивый и совершенно не в моём вкусе. Мотаю головой.

Нет, только не с ним.

Хорошо. Тогда с Глебом. Он тоже смотрит на тебя как на добычу, — выдаёт с улыбкой.

Может легко заменит тебе Тамерлана.

Гляделки Глеба ни что, по сравнению со взглядом Тамерлана. Но..

Глеб — юрист из соседнего отдела. Высокий, симпатичный, умный. Приглашал меня пару раз на кофе. Я отказывалась — не было времени, интереса.

Может, и правда стоит попробовать?

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Попробую.

Телефон звонит на третий день после возвращения.

Тамерлан.

Смотрю на экран. Сердце колотится.

Беру трубку.

Алло.

Лера. — Его голос. Низкий. Хриплый. Знакомый до боли.

Да.

Как ты?

Медленно сажусь в кресло. Сердце сейчас выпрыгнет.

Хорошо. А ты?

— Нормально.

Молчим. Слышу его дыхание. Ровное. Спокойное.

Ты на работе ещё? — спрашивает он.

Да. Машинально бросаю взгляд на окно. Не знаю, что хочу там увидеть. Тамерлана у входа? Ну это же бред...

Шестой этаж! Ни черта я не увижу.

Виснет пауза. Долгая. И какая-то неловкая.

Лера...

Да?

Ничего. Просто хотел услышать твой голос.

Грудную клетку сдавливает.

Тамерлан, не надо.

Что не надо?

Звонить. Так тяжелее.

Тебе или мне?

Обоим.

Он вздыхает.

— Хорошо. Не буду больше.

Спасибо.

Но не кладу трубку. И он не кладёт.

Молчим. Минуту. Две.

Хорошего вечера, Лера.

И тебе.

Отключаюсь первой. Бросаю телефон на стол, обхватываю голову руками.

Почему так больно?

Ты готова?

Голос Глеба застаёт меня врасплох. Заторможено смотрю на открытую дверь, на фигуру мужчины в дверном проёме моего кабинета.

— Дай мне пять минут, — хриплю в ответ.

— Буду внизу.

Глеб пригласил в ресторан. Итальянский. На Остоженке. Дорогой. Красивый.

Мы добираемся на такси, его машина в ремонте.

Украдкой рассматриваю мужчину.

Он хорошо выглядит. Офисный костюм сидит идеально. Причёска аккуратная. Запах дорогого парфюма.

Идеальный московский мужчина.

Заходим в ресторан. Наш столик у окна. Официант подаёт меню. Глеб заказывает вино

дорогое, красное.

Как съездила в командировку? — спрашивает он, когда мы остаёмся одни. Хорошо. Контракт подписан.

Отлично! Алексей Петрович доволен?

Вроде да.

Он улыбается. Начинает рассказывать о своих делах. О новом клиенте. О сложном судебном процессе. О победе в суде.

Слушаю. Киваю. Улыбаюсь в нужных местах.

Но не слышу.

Потому что сравниваю.

Его руки — на столе. Ухоженные. Маникюр. Мягкие. Наверное, никогда не держали ничего тяжелее ручки.

У Тамерлана руки мозолистые. Сильные. Шершавые. От работы. От жизни.

Голос Глеба ровный. Спокойный. Приятный. Интеллигентный.

У Тамерлана голос низкий. С хрипотцой. Иногда грубый. Но такой….. настоящий.

Глеб смотрит на меня вежливо. С интересом. С уважением.

Тамерлан смотрел голодно. Собственнически. Как на свою.

И я… я скучаю по этому взгляду.

Боже, что со мной?!

— Лера? — Глеб касается моей руки. — Ты меня слушаешь?

Вздрагиваю.

Да, конечно. Прости. Задумалась.

О чём?

— О работе. Много дел накопилось.

Он кивает понимающе.

— Я тебя понимаю. Сам завален по уши.

Приносят еду. Паста с морепродуктами. Салат. Всё красиво. Вкусно, наверное.

Ем машинально. Не чувствую вкуса.

Глеб продолжает разговор. Рассказывает анекдот. Смешной, видимо — смеётся сам.

Я улыбаюсь.

Но внутри пусто.

После ужина он провожает меня до такси.

Я могла бы предложить ему поехать ко мне. Закончить этот вечер ничего не значащим сексом.

Чтобы он стёр мои воспоминания о другом мужчине.

Но Глеб не сможет их стереть, увы.

Спасибо за вечер, — говорю в итоге.

Мне было приятно. Может, повторим?

Может быть.

Он наклоняется, целует в щёку. Лёгкий поцелуй. Вежливый.

Не то.

Совсем не то.

Сажусь в такси. Еду домой.

В квартире скидываю туфли. Платье. Падаю на кровать.

И плачу. Рыдаю в подушку. Громко. Навзрыд.

Потому что поняла — сравниваю всех с ним. И все проигрывают.

Глеб хороший. Правильный. Спокойный.

Но он не Тамерлан.

И никто не будет Тамерланом.

Достаю телефон. Смотрю на экран. Хочу позвонить. Услышать его голос. Сказать: «Прости. Я скучаю. Хочу вернуться».

Но не звоню.

Потому что помню:

«Подчиняйся слепо».

«Я одержим тобой».

«Ты моя».

Это не здоровые отношения. Это контроль. Одержимость.

Но почему тогда так больно без него?

Кладу телефон на тумбочку. Закрываю глаза.

Засыпаю с мокрыми щеками и пустотой внутри.

Тамерлан не звонит четыре дня.

Четыре дня тишины.

Четыре дня отчаянных попыток его забыть: ещё одно свидание с Глебом, шопинг, салон

красоты…..

Ничего не помогает. Глеб — не тот кто мне нужен. Салон — не способен меня преобразить. Я, словно, таю. Похудела жутко, лицо осунулось.

Да и шопинг не помог, все купленные тряпки висят на мне, как на вешалке.

Сижу на работе, смотрю в телефон. Экран тёмный. Никаких уведомлений.

Может, сдался? Нашёл другую?

Сердце сжимается при этой мысли так сильно, что перехватывает дыхание.

Нет. Не хочу, чтобы он был с другой.

Но и сама вернуться не могу.

Это тупик, Орлова. И ты сама себя сюда загнала.

Не надо было уезжать...

Морщусь, зажмуриваюсь.

Вот так вот думать совсем нельзя. Я скоро стану пациентом психолога, черт возьми!

Положив телефон экраном вниз, возвращаюсь к своим документам.

Не помогает.

Вечером седьмого дня он звонит.

Лежу на диване. Смотрю в потолок, хотя телек орёт на всю квартиру и там моя любимая передача.

Телефон на груди. Вибрация прямо на сердце.

Хватаю телефон. Смотрю на экран.

Тамерлан.

Выключаю звук на телике, но трубку беру не сразу. Мне нужно начать дышать для начала.

Алло, — принимаю вызов.

Привет. — его голос усталый. Хриплый ещё больше, чем обычно.

Привет.

Разбудил?

Нет. Просто лежу, отдыхаю.

Тяжёлый день?

Обычный. А у тебя?

Тоже. Сбор урожая. Жара. Пыль. Устал как собака.

Представляю его. В поле. Загорелый. Вспотевший. Футболка прилипла к торсу.

Качаю головой, прогоняя картинку.

Как там... как семья? — спрашиваю, чтобы заполнить паузу.

Нормально. Мама передаёт привет. Спрашивает, как ты.

Я... хорошо. Передай ей спасибо.

Передам.

Слышу его дыхание. Медленное. Глубокое. Хочу чувствовать его дыхание на своих губах, и от этих мыслей никуда не деться.

— Как погода у вас? — спрашивает он вдруг.

Нервно усмехаюсь.

Серьёзно? Поговорим про погоду?

А что ещё спрашивать? — в его голосе тёплая усмешка.

Не знаю. Всё что угодно.

Хорошо. Тогда... ты ела сегодня нормально?

Вопрос неожиданный. Застаёт врасплох.

Самолёт приземляется ровно в восемь утра.

Махачкала встречает жарой — сухой, плотной, въедливой. Выхожу из прохладного салона, и воздух накрывает как одеяло.

Иду по трапу. Сердце колотится так, что в ушах шумит.

Он здесь. Где-то здесь. Ждёт.

Прохожу пограничный контроль. Забираю чемодан с ленты — он выезжает последним, конечно.

Иду к выходу. Ноги ватные.

Двери раздвигаются.

И я вижу его.

Стоит у барьера. В белой рубашке — чистой, выглаженной до блеска. Джинсы тёмные, новые.

Выбрит. Волосы слегка взъерошенные.

В руках букет. Огромный. Пионы.

Мои любимые.

Откуда он знает?

Наши взгляды встречаются.

Он не улыбается. Просто смотрит. Напряжённо. Будто боится, что я развернусь и уйду обратно.

Делаю шаг. Ещё один. Чемодан грохочет по плитке, колёса цепляются за стыки.

Останавливаюсь в метре от него.

Люди снуют вокруг. Кто-то кричит, встречая родных. Кто-то плачет от радости. А мы просто стоим и смотрим друг на друга.

Потом он делает шаг. Протягивает цветы.

Беру букет. Тяжёлый. Пионы пахнут сладко — летом, мёдом, чем-то детским и родным.

Спасибо. Они красивые. Ты красивая.

Смотрю на него. На лицо — загорелое, скулы острые. На глаза — тёмные, усталые, с красными прожилками. Не спал, точно.

— Тамерлан...

Он не даёт договорить. Шагает вперёд, обнимает. Крепко. Так, что рёбра трещат. Лицо

зарывается в мои волосы, вдыхает.

— Больше не отпущу, — шепчет глухо прямо мне в макушку. — Никуда. Слышишь?

Обнимаю его в ответ. Одной рукой — во второй цветы, но стараюсь прижать как могу.

— Попробуй, — усмехаюсь ему в плечо.

Он прижимает сильнее. На секунду. Две. Три. Потом отстраняется, забирает у меня букет, перекладывает в одну руку, другой берёт чемодан.

Пойдём. Машина на парковке.

Идём молча. Его рука ложится мне на поясницу. Не давит. Просто направляет, ведёт.

Я не возражаю.

На парковке он открывает мне дверь, жестом приглашает сесть. Сажусь. Он ставит чемодан в багажник, кладёт цветы на заднее сиденье, садится за руль.

Заводит двигатель. Включает кондиционер. Прохладный воздух обдувает лицо — блаженство после духоты.

Выезжаем.

Его рука лежит на коробке передач. Я смотрю на неё. На мозоли между большим и

указательным пальцами. На шрам через костяшки — откуда он? Не спрашивала никогда. На крепкие пальцы, которые сжимают рычаг.

Протягиваю свою руку. Накрываю его ладонь.

Он вздрагивает. Поворачивает руку ладонью вверх, переплетает пальцы с моими.

Сжимает. Не больно, но крепко.

Я сжимаю в ответ.

Едем так — держась за руки. Мне так спокойно сейчас, что не пойму зачем тогда уезжала. Как посмела сбежать от него?

За окном проплывают горы. Сады. Поля с виноградниками. Дома белые, низкие.

C черепичными крышами.

Всё уже словно знакомое и родное.

Ты уволилась? — спрашивает он вдруг.

— Не... Нет. Просто взяла отпуск. На месяц.

Да, вот так. Наше "не отпущу" — будет длится лишь месяц.

Вижу как Тамерлан водит напряжёнными плечами.

И вдруг выдыхает:

Спасибо.

За что?

За то, что вернулась.

Не знаю, что ответить. Просто сижу и смотрю на дорогу.

Потому что вернуться к нему, было словно научится дышать. И это я благодарна ему, что он ждал.

Через час подьезжаем не к родительскому дому, а к его — двухэтажному, белому, с огромными окнами.

Он паркуется у входа. Глушит двигатель. Поворачивается ко мне всем телом.

— Будем жить здесь.

Не вопрос. Утверждение.

Раньше бы я, наверное, взбесилась. Сказала бы: «Что он снова всё решил за меня.»

Но сейчас просто киваю, соглашаясь.

— Хорошо.

Он выдыхает. Будто ждал отказа, спора.

С чемоданом и букетом ведет меня к дому. Но не пропускает вперёд. Ставит чемодан у двери, и внезапно подхватывает меня на руки.

— Так хозяйка должна заходить, — шепчет мне на ухо.

Я цепляюсь за широкие плечи, на губах растягивается счастливая улыбка.

Это по вашим традициям?

Нет, — проходится губами по моей скуле.

— По вашим.

И шагает в дом.

Тут прохладно. Кондиционер работает тихо, где-то в глубине дома. Пахнет свежестью

чистотой, лавандой, чем-то цитрусовым.

Пол светлый — паркет или ламинат, не разберу. Стены бежевые, тёплые. Слева лестница на второй этаж — широкая, с деревянными перилами. Справа проём в гостиную — вижу краем глаза диван, ковёр, камин.

Тут словно опять всё изменилось. Будто Тамерлан успел сделать новый ремонт.

— Покажу тебе всё, — звучит его хриплый голос у виска и мы двигаемся к лестнице.

Поднимаемся на второй этаж. Там коридор. Несколько дверей.

Он открывает одну.

— Это... для тебя.

Заходит, сильнее сжимая меня в своих руках.

Сердце сжимается.

Это кабинет.

Большой. Светлый. Окно во всю стену — вид на горы, на долину, на сады внизу.

Стол массивный, деревянный, тёмный. Стул кожаный, с высокой спинкой — выглядит удобным.

Книжные полки вдоль всей стены. Пустые пока, но красивые, добротные.

На столе лампа — настольная, с зелёным абажуром. Блокноты стопкой. Ручки в керамическом стакане. Всё аккуратно, продуманно.

Тяжело сглатываю.

Обо мне никогда и никто так не заботился. Родители не в счёт, они просто пахали, чтобы прокормить всю семью.

Смотрю Тамерлану в глаза.

Ты... оборудовал для меня кабинет?

Да. Пока ты была в Москве, каждый вечер приходил сюда. Ремонтировал. Красил.

Обставлял. Думал о тебе. О том, как ты здесь будешь сидеть. Работать. Может, иногда отвлекаться, смотреть в окно... и думать обо мне.

Зарываюсь лицом в его грудь, вдыхаю запах — что-то хвойное, мускусное, его.

— Спасибо, — шепчу. — Это… это очень важно для меня.

Он целует меня в макушку.

— Покажу остальное, несёт дальше по коридору. Открывает следующую дверь. Наша спальня.

Большая комната. Кровать огромная — king size, наверное. Постельное бельё светлое, бежевое. Шкафы вдоль стены один открыт, внутри его вещи. Второй пустой.

— Для твоих вещей, — поясняет он, кивая на пустой шкаф.

Показывает ванную огромную, с ванной на изогнутых ножках и душевой кабиной со

стеклянными дверцами. Два умывальника. Большое зеркало. Полотенца пушистые, белые.

Боже, — выдыхаю я. — Это... это прям мечта.

Он усмехается.

— Рад, что нравится.

Мой взгляд невольно ползёт по стене в том месте, где было пятно от картины или фотографии.

Но его нет. Стены свежевыкрашенные теперь.

Тамерлан опускает меня и я делаю круг по спальне, ведя пальчиками по всем поверхностям.

Будто убедиться поаюсь, что это всё существует, что это наше.

Чувствую его пальце на локте и оборачиваюсь. Он несильно дергает меня за руку и я

впечатываюсь в его грудь. Встречаемся губами.

Он стонет в мой рот, притягивает ближе, поднимает меня. Я обхватываю его талию ногами.

Кладёт на кровать. Нависает сверху.

Хочу тебя, — шепчет хрипло. — Сейчас. Очень.

— Тогда бери, — шепчу в ответ.

И он берёт.

Сначала срывает с меня одежду. А трусики буквально рвёт, от нетерпения.

Эй! — возмущаюсь я. — Это был комплект!

Куплю новый, — рычит он, отбрасывая кружевные лоскутки куда-то за спину.

— Десять. Сто.

Сколько захочешь.

И прежде чем я успеваю что-то ответить, его губы уже на моей шее. Целует. Кусает.

Зализывает. Спускается ниже — к ключицам, к груди.

Выгибаюсь навстречу.

Как же я скучала по этому. По его рукам — жёстким, мозолистым, но таким нежным сейчас. По — горячим, жадным. По его запаху — хвоя, мускус, что-то терпкое.

его губам — Тамерлан...

Тише, — шепчет он, обхватывая губами сосок. — Дай мне...

Язык кружит. Зубы слегка прикусывают. Я хватаюсь за его волосы, тяну.

Он стонет — низко, утробно. Этот звук отдаётся где-то внизу живота.

Его ладонь скользит по моему телу — от груди к животу, ниже. Пальцы касаются там, где я уже мокрая. Влажная. Готовая.

— Чёрт, — выдыхает он. — Ты такая...

Не договаривает. Просто смотрит на меня — глаза тёмные, почти чёрные.

Палец проникает внутрь. Медленно. До упора.

Закусываю губу, чтобы не застонать.

— Не надо, — говорит он. — Хочу слышать тебя. Здесь никого нет. Только мы.

Добавляет второй палец. Начинает двигать — медленно, глубоко, находя ту самую точку.

И я не сдерживаю стонов.

— Вот так, — шепчет он, ускоряя движения

Большой палец находит клитор, начинает кружить. Давление нарастает. Внутри всё сжимается.

Тамерлан, я сейчас...

Нет, не так, — внезапно прекращает.

Стягивает с себя рубашку — рывком, через голову. Джинсы летят следом. Боксёры.

И вот он надо мной — голый, возбуждённый, огромный.

Тянусь к нему. Обхватываю ладонью. Твёрдый. Горячий. Пульсирует в моей руке.

Он шипит сквозь зубы.

Лера, если ты продолжишь — я не продержусь.

А я хочу, чтобы ты не продержался.

Двигаю рукой. Вверх-вниз. Большой палец скользит по головке, размазывая выступившую влагу.

Он рычит. Перехватывает мою руку, прижимает к кровати над головой.

— Нет. Сначала я в тебе буду.

Устраивается между моих ног. Головка касается промежности. Голова моя кружится.

— Смотри на меня, — говорит он.

Открываю глаза. Смотрю.

И он входит. Одним движением. До конца.

Глубоко. Идеально.

Замираем оба. Дышим. Привыкаем.

Я чувствую его — каждый сантиметр. Внутри всё пульсирует, сжимается вокруг него.

— Чёрт, — выдыхает он. — Ты такая...

Начинает двигаться. Медленно сначала — почти выходит и снова входит, до упора. Каждый толчок — глубокий, точный.

Обхватываю его спину. Ногти впиваются в кожу. Он шипит, но не останавливается. Ускоряется.

Кровать скрипит. Изголовье бьётся о стену.

— Быстрее, — прошу я. — Пожалуйста.

Он подчиняется. Темп становится жёстче, резче. Его бёдра впечатываются в мои. Шлепки кожи о кожу. Мои стоны. Его рычание.

Ты. Моя, — выдыхает он между толчками.

— Только. Моя.

Да, — соглашаюсь, потому что сейчас это правда. — Твоя.

Он меняет угол — приподнимает мои бёдра, входит глубже. И попадает именно туда.

О боже!

Вот так? — спрашивает он, повторяя движение. — Здесь?

Да! Не останавливайся!

Он не останавливается. Бьёт в одну точку снова и снова. Я чувствую, как нарастает волна выше, сильнее.

Тамерлан, я близко...

Вместе, — хрипит он. — Подожди меня.

Его пальцы находят мой клитор. Надавливают. Кружат.

И всё — меня накрывает. Кончаю так сильно, что темнеет в глазах. Сжимаюсь вокруг него, кричу его имя.

Он следом — ещё пара толчков, и он вбивается глубоко, замирает, рычит мне в шею. Чувствую, как пульсирует внутри, наполняет.

Лежим. Не шевелимся. Он тяжёлый, но я не прошу подвинуться. Хочу чувствовать его вес. Его тепло.

Наконец он приподнимается на локтях. Смотрит на меня. Глаза всё ещё тёмные, но мягче теперь. Теплее.

С возвращением домой, — шепчет он и целует меня нежно.

С возвращением, — соглашаюсь я.

Он выскальзывает из меня, ложится рядом, притягивает к себе. Я устраиваюсь на его груди.

Слушаю, как бьётся сердце — быстро ещё, но успокаивается постепенно.

Я скучал, — говорит он тихо.

Я тоже.

Мы со всем справимся, Лера. Ты научишь меня... - запинается.

Поднимаю голову, смотрю ему в глаза.

Чему?

Как сделать так, чтобы снова тебя не потерять.

Внутри меня не одна бабочка порхает крылышками, там целая инсектопия.

Звонко чмокаю его в грудь.

— Научу.

Первая неделя проходит как в тумане. Сладком, тягучем, медовом.

Каждое утро просыпаюсь в его объятиях. Он спит на спине, одна рука под головой, вторая — на мне. Собственнически лежит на талии, на бедре... не важно где, но всегда на мне.

Но я не против.

Лежу, слушаю его дыхание. Ровное. Глубокое. Изучаю лицо — расслабленное, без этой вечной складки между бровей. Во сне он выглядит моложе. Мягче.

Солнце пробивается сквозь шторы, рисует полосы на его груди. Загорелая кожа, тёмные волоски, шрам под левым соском — откуда он? Надо спросить. Когда-нибудь.

Он шевелится. Рука на моей талии сжимается крепче.

Не смотри так, — бормочет, не открывая глаз.

Как?

Так, что хочется никуда не идти.

Усмехаюсь.

А куда тебе надо?

Плантации. Сбор. Рабочие ждут. Тогда иди.

Он открывает глаза. Тёмные. Сонные ещё.

Не хочу.

Тамерлан...

Пять минут, — притягивает меня ближе, утыкается носом в мои волосы. — Пять минут, и

пойду.

Пять минут превращаются в пятнадцать. Потом в полчаса. Потом он со стоном, отрывается от меня, уходит в душ.

Лежу, улыбаюсь в потолок.

Хорошо.

Так хорошо, что страшно.

Завтракаем вместе. Он готовит — вернее, пытается.

Стою в дверях кухни, наблюдаю. Он у плиты, в одних джинсах, босиком. Волосы мокрые после душа. Мышцы спины перекатываются, когда колдует над яичницей.

Красивый.

И мой.

Опять пригорает, — констатирую.

Не пригорает, — возражает упрямо. — Это... карамелизация.

Яичницы?

Да.

Смеюсь. Подхожу, обнимаю его со спины, утыкаюсь носом между лопаток.

Давай я буду готовить?

Нет.

Почему?

Потому что ты в отпуске. Должна отдыхать. А я... - поднимает сковородку, половина желтка растекается по сковороде. — Учусь.

— Чему?

Заботиться о тебе.

Что-то тёплое разливается внутри.

Чмокнув Тамерлана в плечо, ухожу у столу и жду завтрак.

Ем его подгоревшую яичницу. Пью его убийственно крепкий кофе.

Вкусно.

Потому что он готовил.

Днём брожу по дому. Читаю книги, которые привезла с собой. Сижу в своём кабинете у окна, смотрю на горы.

Непривычно — ничего не делать. В Москве каждая минута расписана. Совещания, переговоры с поставщиками, проверка контрактов. А здесь...

Тишина. Покой. Время течёт медленно, как мёд.

Телефон вибрирует. Сообщение Тамерлан: Ты ела?

Улыбаюсь от его заботы.

Я: Ещё нет. Читаю.

Тамерлан: На столе в кухне персики. Сьешь.

Я: Хорошо, босс.

Три точки — печатает.

Тамерлан: Не называй меня так. Иначе вернусь и накажу.

Я: Это угроза?

Тамерлан: Обещание.

Хочется написать "вернись, накажи", но я не хочу его отвлекать.

Иду на кухню за персиками.

Они лежат в вазе — спелые, бархатистые, пахнут летом. Он привёз их утром. Сказал — самые сладкие, специально для меня выбирал.

Кусаю. Сок течёт по подбородку.

Вкусно.

И я счастлива.

Странное чувство. Непривычное. Почти пугающее.

Тамерлан возвращается к обеду. Грязный, потный, уставший.

И красивый. Чёрт, как же он красив!

Сбрасывает ботинки у двери, идёт ко мне.

По лицу вижу, что сейчас будет "наказывать", как и обещал в сообщении.

Решаю поиграть с ним.

Не подходи, — поднимаю руки. — Ты весь в пыли!

И что? — продолжает приближаться.

Тамерлан!

Хватает меня, прижимает к себе. Визжу, пытаюсь вырваться.

Пусти! Ты грязный! Зато ты чистая, — урчит мне в шею. — Сейчас исправим.

Что?!

Подхватывает на руки, несёт наверх. В ванную. Ставит в душевую кабину. Включает воду.

Ору. Он смеётся.

— Тамерлан, я же в одежде!

Была в одежде, — стягивает с меня мокрую футболку. — Теперь нет.

Потом мы долго занимаемся любовью под струями воды. Он прижимает меня к холодной плитке, входит медленно, глубоко.

После — лежим на кровати. Мокрые. Голые. Счастливые.

Ты невозможный, — говорю. Знаю, — соглашается. — Но тебе нравится.

Нравится. Очень.

Вечерами сидим на террасе. Смотрим на закат.

Горы окрашиваются в розовый, потом в фиолетовый, потом в тёмно-синий. Звёзды проступают — яркие, крупные. В Москве таких не увидишь.

Его рука на моём плече. Прижимаюсь ближе.

Завтра поедем к родителям, — говорит он. — Приезжают родственники из Астрахани. Мама хочет всех собрать.

Какие родственники?

Тётя Фатима с мужем. Дети их. И ещё... - он морщится. — Семья Расула. Двоюродный

брат.

Что не так с Расулом?

С ним всё нормально. Женился на русской лет пять назад. Привезёт её с братом.

С братом жены?

Да. Денис его зовут. — Тамерлан хмурится. — Не люблю его.

Почему? Скользкий. Слишком весёлый. Слишком... дружелюбный.

Усмехаюсь скорее удивлённо.

Это плохо — быть дружелюбным?

Он смотрит на меня вроде бы с наигранной серьёзностью.

— Когда мужчина слишком дружелюбен с чужими женщинами — да. Плохо.

Ах вон в чём дело...

Что-то холодное проскальзывает внутри. Предчувствие?

— Тамерлан, ты же не думаешь...

Ничего не думаю.

— Он притягивает меня ближе, целует в висок. — Просто предупреждаю.

Держись от него подальше.

Хочу возразить. Сказать, что сама разберусь. Что не нужно мне указывать.

Но молчу.

Потому что вижу — он старается. Не приказывает. Просто просит.

— Хорошо, — говорю в итоге. — Буду осторожна.

Он расслабляется. Целует меня снова.

— Спасибо.

На следующий день едем к родителям.

Двор полон машин. Люди снуют туда-сюда. Дети бегают, кричат. Женщины хлопочут на кухне.

Мужчины сидят в тени, пьют чай.

Патимат встречает на пороге.

Доченька! — обнимает крепко. — Как я рада!

Я тоже, Патимат.

Она отстраняется, оглядывает меня.

— Похорошела. Глаза блестят. Счастливая, да?

Киваю, улыбаясь.

Счастливая. Вот и хорошо. Пойдём, познакомлю тебя со всеми.

Тамерлан идёт рядом. Рука на моей пояснице. Не убирает.

Знакомлюсь с роднёй. Тётя Фатима — полная женщина с громким смехом. Её муж — молчаливый, седой. Расул — похож на Тамерлана, только мягче, добрее что ли. Его жена Настя русская, светловолосая, с усталыми глазами. И Денис. Брат Насти.

Высокий. Светлые волосы, голубые глаза. Улыбка широкая, открытая. Лет тридцать, может чуть больше.

О, а это кто у нас? — он подходит, протягивает руку. — Денис. А ты?

Валерия, — пожимаю руку. Коротко.

Валерия, — повторяет он, будто пробует имя на вкус. — Красивое имя. И сама красивая.

Чувствую, как Тамерлан напрягается рядом. Рука на моей пояснице ощущается камнем.

Она со мной, — говорит он. Голос ровный, но с металлом.

Да вижу, вижу, — Денис поднимает руки. — Без обид, брат. Просто констатирую факт.

Он подмигивает мне и отходит.

Тамерлан провожает его взглядом. Тяжёлым.

— Тамерлан, он просто поздоровался, — пытаюсь завладеть его вниманием.

Чтобы уже забыл об этом Денисе.

Он на тебя пялился.

Он на всех пялится. Ты же сам сказал — слишком дружелюбный.

Он молчит. Челюсть сжата.

Кладу руку ему на грудь.

— Эй. Посмотри на меня.

Смотрит. Глаза тёмные, напряжённые.

— Я с тобой, — говорю тихо. — Только с тобой. Помнишь?

Он выдыхает. Медленно. Накрывает мою руку своей.

Помню. Тогда расслабься. Пойдём, поможем Патимат.

Киваю в сторону кухни. Он смотрит ещё секунду, потом кивает.

— Пойдём.

Обед проходит шумно. Большой стол во дворе, под навесом. Еды — горы. Разговоры, смех, тосты.

Сижу рядом с Тамерланом. Он не отходит от меня ни на шаг.

Денис — напротив. Ловлю его взгляды. Раз. Другой. Третий.

Улыбается. Подмигивает.

Отвожу глаза.

Тамерлан замечает. Конечно, замечает.

Его рука под столом находит мою. Сжимает. Крепко.

Сжимаю в ответ. Успокаивающе.

Так, Валерия! — громко говорит Денис через стол. — А ты откуда? Из Москвы?

Да.

О, землячка! Я тоже из Москвы. Ну, почти. Из Подмосковья. Как тебя сюда занесло?

По работе приехала. Осталась.

Понимаю, понимаю, — он ухмыляется. — Горы, воздух... Есть ради чего остаться.

Она осталась ради меня, — Тамерлан говорит спокойно, но в голосе лёд.

Ну да, конечно, — Денис не замечает. Или делает вид. — Слушай, Валерия, а ты чем

занимаешься? В смысле профессии?

Закупками. Руковожу отделом в сети супермаркетов.

О, серьёзно? Круто! Большая сеть?

Достаточно.

Уважаю! Серьёзная должность. А образование какое?

Юридическое.

Юрист в закупках? — он присвистывает.

— Умно. Контракты сама проверяешь, поставщиков к стенке прижимаешь. Два в одном.

Пожимаю плечами.

Удобно. Ещё бы! Я тоже в похожей сфере. Недвижимость. Коммерческая. Склады, торговые площади. Может, пересечёмся как-нибудь по работе? Вашей сети наверняка нужны новые помещения... Может, обменяемся контактами? — он достаёт телефон.

— Вдруг пригодится. Мало ли, вернёшься в Москву...

Она не вернётся, — обрывает Тамерлан.

Ну, мало ли. Жизнь такая штука непредсказуемая…

Денис, — это говорит уже Расул. — Хватит. Займись едой. Всё остывает.

Денис небрежно пожимает плечами, какое-то время ждёт, что я продиктую свой номер...

И убирает телефон.

— Как скажешь, — говорит Расулу.

Атмосфера за столом напряжённая. Все это чувствуют.

Патимат быстро меняет тему. Начинает расспрашивать тётю Фатиму о внуках.

Обед продолжается.

Но я чувствую — что-то изменилось.

Что-то сломалось в нашем идеальном мире с Тамерланом...

Утро начинается с телефонного звонка.

Я ещё в постели, Тамерлан уже в душе — слышу, как шумит вода за закрытой дверью ванной.

Тянусь к телефону на тумбочке, смотрю на экран

Патимат.

— Алло?

Доченька, доброе утро! Разбудила?

Нет-нет, я уже проснулась.

Хорошо. Слушай, приезжай сегодня ко мне. Поболтаем по-женски, чаю попьём. Давно не виделись нормально

Невольно улыбаюсь. Мне нравится эта добрая женщина.

Конечно, с удовольствием. А во сколько?

Да хоть сейчас приезжай. Я дома весь день. Пирог испекла с утра, как раз угощу.

Хорошо, часам к одиннадцати буду.

Жду, доченька.

Кладу трубку. Сижу, обхватив колени руками, думаю. Патимат никогда не звонила мне лично, всегда через Тамерлана приглашала. А тут вдруг — одну, по-женски поболтать.

Что-то она хочет обсудить. Что-то важное.

Дверь ванной открывается, выходит Тамерлан — волосы мокрые, полотенце на бёдрах, капли воды стекают по торсу. Я невольно залипаю на этом зрелище.

Кто звонил? — спрашивает он, вытирая голову вторым полотенцем. Твоя мама. Пригласила в гости.

Нас?

Да вроде как только меня. Одну.

Он останавливается, смотрит на меня с любопытством.

Одну?

— Ага. Сказала, по-женски поболтать.

Тамерлан усмехается, качает головой.

— Значит, будет разговор про свадьбу.

Сердце подпрыгивает.

Откуда ты знаешь?

Потому что я свою маму знаю. Наша свадьба вроде как повисла в воздухе.

Он говорит это ровным тоном, но... Я вижу, что его цепляет эта пауза со свадьбой.

Молчу, не зная, что сказать. Мы ведь и правда ничего не обсуждали. Живём вместе, любим друг друга, но о будущем... Я даже не знаю, что будет через три недели, когда мой отпуск закончится.

Тамерлан подходит, садится на край кровати рядом со мной.

Не переживай. Мама не будет давить. Она просто хочет понять твои планы. Наши планы.

А у нас есть планы? — спрашиваю тихо.

Он смотрит на меня долго и серьёзно, потом берёт мою руку в свою.

У меня есть. Ты — моя жена. Рано или поздно.

Внутри всё переворачивается. От его уверенности, от того, как просто и безапелляционно он это произносит.

Тамерлан...

Но торопить не буду, — добавляет он, целуя мои костяшки пальцев. — Всё в своё время

Главное, что ты здесь. Со мной.

Я киваю, не доверяя своему голосу.

В одиннадцать Тамерлан везёт меня к родителям. По дороге молчим — он ведёт машину, я смотрю в окно, нервничаю. Не знаю, как отвечать на вопросы Патимат. Не знаю, что сама хочу.

Подъезжаем к дому. Тамерлан глушит двигатель, поворачивается ко мне.

— Денис сегодня с Расулом на плантации поехал. Москвичу приспичело экскурсию. Так что можешь не переживать, не столкнёшься с ним.

Я выдыхаю с облегчением.

Хорошо. Я тоже туда поеду, проверю, как идут дела. Заодно прослежу, чтобы этот придурок держался подальше от наших работниц, усмехается он. — Заберу тебя часа через три, хорошо?

Хорошо.

Он наклоняется, целует меня — медленно, глубоко, так, что перехватывает дыхание.

— Увидимся.

Выхожу из машины, иду к дому. Патимат уже на пороге — в цветастом фартуке, с улыбкой до ушей.

Доченька! Заходи, заходи!

Обнимает меня крепко, ведёт на кухню. Там пахнет свежей выпечкой, пряностями, чем-то сладким и домашним. На столе уже накрыто — чайник, чашки, огромный пирог с яблоками конфеты, печенье

— Садись, угощайся. Пирог ещё тёплый, только из духовки.

Сажусь за стол, Патимат наливает мне чай — крепкий, ароматный, с травами.

— Как вы там с Тамерланом? — спрашивает она, садясь напротив.

— Не ругаетесь?

— Нет, всё хорошо. Он... очень старается.

Вижу, вижу, — кивает она, улыбаясь. — Он с тобой другой. Мягче стал. Спокойнее. Давно

таким не видела.

Режет мне кусок пирога — огромный, щедрый. Я беру вилку, пробую. Вкусно невероятно

сладкие яблоки, корица, тесто тает во рту.

Вкусно, Патимат. Очень.

Ешь, ешь. Ты худенькая совсем. Тамерлан тебя не кормит, что ли?

Смеюсь.

Кормит. Каждый день. Иногда даже через силу.

Она улыбается, но взгляд становится серьёзнее. Пауза. Она пьёт чай, я тоже. Обе понимаем сейчас начнётся главный разговор.

Лера, доченька, — начинает она осторожно, ставя чашку на стол.

— Я хочу тебя спросить кое о чём. Не обижайся, просто... мне важно знать.

Спрашивайте.

Ты собираешься выходить за Тамерлана замуж?

Вопрос прямой. Без обиняков.

Я сглатываю, откладываю вилку.

— Я... не знаю. Мы не обсуждали это больше.

Не обсуждали это после моего побега и возвращения сюда.

Но ты его любишь?

Да. Очень.

И он тебя любит, — говорит она уверенно. — Это видно сразу. Так почему же не обсуждали?

Я молчу, подбираю слова

— Потому что у меня работа в Москве. Жизнь там. И я не знаю, как всё совместить. Я не хочу его бросать, но и не хочу бросать всё, что строила годами.

Патимат кивает понимающе.

— Трудный выбор. Но доченька, скажи мне честно — ты видишь своё будущее с ним?

Я смотрю ей в глаза — добрые, мудрые, материнские.

— Да. Вижу.

Тогда всё остальное — решаемо, — говорит она твёрдо. — Работу можно найти здесь. Или

удалённо работать. Главное — чтобы вы были вместе. Потому что любовь, настоящая любовь это редкость. Её нужно беречь.

Я киваю, чувствуя, как к горлу подступает комок.

Я боюсь.

Чего?

Что не справлюсь. Что он снова... сорвётся. Что ревность победит всё остальное

Патимат вздыхает, берёт мою руку в свою.

— Он не всегда был таким, знаешь?

Вздрагиваю. Она уже это говорила однажды...

— Что вы имеете в виду?

Она молчит, будто раздумывает, стоит ли говорить. Потом решается.

Тамерлан был другим. Лет пять назад. Весёлым, открытым. Да, характер всегда был

сильный, но не такой... тяжёлый. Не таким ревнивым, не таким замкнутым

— Что случилось?

Патимат смотрит в окно, глаза грустные.

Ася.

Кто это?

Его невеста. Они собирались пожениться. Всё было готово — свадьба, дом, планы на

будущее. Тамерлан любил её. Очень сильно.

Сердце сжимается. Я понимаю, что сейчас услышу что-то важное. Что-то, что объясняет многое

— Что с ней случилось?

Патимат отводит взгляд, голос становится тише.

— Она погибла.

Мир будто останавливается.

Я сижу, не в силах пошевелиться, переварить услышанное.

Боже... Как это случилось?

Несчастный случай...

Патимат вдруг замолкает, нервно качает головой, начинает перебирать край скатерти трясущимися пальцами.

— Плохая тема, доченька, плохая тема...

Не надо было мне... Вай, что я делаю...

— она переходит на дагестанский, бормочет что-то быстро-быстро, потом снова на русский: — Тамерлан убьёт меня, если узнает, что рассказала...

Ты не говори ему, хорошо? Не говори, что от меня узнала. Пусть сам... когда готов будет... Вай-вай-вай...

Она встаёт, начинает суетиться у плиты, хотя там ничего не стоит. Руки дрожат, она хватает какую-то кастрюлю, ставит обратно, берёт полотенце, откладывает.

— Патимат, — я тоже встаю, подхожу к ней.

— Успокойтесь. Я не буду давить. Просто... мне важно понимать.

— Понимаешь, да? — она оборачивается, глаза влажные, покрасневшие.

— Понимаешь, почему он такой?

Он потерял её. Потерял... - голос срывается, она снова переходит на родной язык, слова сыплются горохом, непонятные, но полные боли, потом машет рукой:

— Всё, всё. Хватит. Не могу больше. Чай остыл, давай свежий налью...

Она хватает чайник, хотя он ещё полный и горячий, чуть не роняет его. Я мягко забираю чайник у неё из рук, ставлю на стол.

Патимат. Всё хорошо. Я никому не скажу. Обещаю.

Она смотрит на меня долго — глаза всё ещё мокрые, губы подрагивают. Потом кивает, утирает глаза краем фартука.

Хорошая ты девочка. Хорошая. Береги его. Он... он заслуживает счастья. После всего..

заслуживает.

Я обнимаю её, чувствую, как она дрожит в моих руках — маленькая, хрупкая, несмотря на всю свою внешнюю силу. Она столько лет несёт эту боль вместе с сыном. Смотрит, как он мучается, и ничего не может сделать.

— Я постараюсь, — шепчу ей в плечо. — Обещаю, постараюсь.

Она отстраняется, гладит меня по щеке шершавой ладонью.

— Постарайся, дочка.

Мы допиваем. Патимат успокаивается понемногу — перестаёт суетиться, руки больше не

дрожат. Но в глазах осталась тень, которой раньше не было. Или была, а я просто не замечала.

Она подкладывает мне ещё пирога, хотя я уже не могу есть. Рассказывает что-то о соседях, о погоде, о том, что в этом году абрикосы особенно сладкие. Обычные разговоры, ничего не значащие слова чтобы заполнить тишину, чтобы отогнать призрак Аси, который теперь стоит между нами.

Я слушаю, киваю, отвечаю что-то. Но мысли далеко.

Ася. Невеста Тамерлана. Её больше нет.

И он до сих пор не может это пережить.

Вскоре Тамерлан забирает меня. Он сигналит у ворот, Патимат провожает меня до двери, обнимает на прощание.

— Помни, что обещала, — шепчет она мне в ухо. — Не говори ему.

— Помню.

Выхожу во двор. Тамерлан стоит у машины, улыбается мне. Обычная улыбка, тёплая,

любящая. Он не знает, что я теперь знаю. Не знает, что между нами появилась тайна.

Сажусь в машину. Он наклоняется, целует меня.

Как посидели?

Хорошо. Наелась пирогов на неделю вперёд.

Он смеётся, заводит машину. Едем домой.

Я смотрю на него — на профиль, на руки на руле, на морщинку между бровей, которая

появляется, когда он сосредоточен. И думаю о том, через что он прошёл. О боли, которую носит в себе. О страхе, который заставляет его держаться за меня так крепко.

— Ты плакала? — спрашивает он вдруг, не отрывая взгляда от дороги.

Немного.

Что случилось? Мама что-то сказала?

— Нет, всё хорошо. Просто... разговор был эмоциональный. Женские темы, сам понимаешь.

Он хмурится, но не настаивает. Протягивает руку, сжимает мою ладонь.

— Если что-то не так — скажи. Я хочу знать.

Ирония — он хочет знать мои секреты, но свои держит при себе.

— Всё хорошо, — повторяю я. — Правда.

Он кивает, возвращает руку на руль.

Я отворачиваюсь к окну, смотрю на проплывающие мимо горы. Думаю о том, что нужно сделать. Как подступиться к этому разговору. Как дать ему понять, что я готова выслушать, что не убегу, не испугаюсь.

Но не сейчас.

Сейчас рано.

Сначала нужно, чтобы он сам захотел рассказать.

Вечером мы лежим в постели. Тамерлан обнимает меня со спины, губы касаются моего плеча.

— Лера?

— M?

— Ты точно в порядке? Ты какая-то... задумчивая.

Поворачиваюсь к нему, обнимаю его лицо ладонями. В темноте не вижу его глаз, только чувствую тепло его дыхания на своём лице.

Я в порядке. Просто думаю. О чём? О нас. О будущем.

Он напрягается.

— И что надумала?

Целую его — мягко, нежно.

— Что люблю тебя. И хочу быть с тобой.

Он выдыхает, притягивает меня ближе.

— Я тоже тебя люблю. Больше всего на свете.

Лежим так, обнявшись. Он засыпает первым — дыхание становится ровным, глубоким, рука на моей талии расслабляется.

А я не могу уснуть.

Смотрю в темноту и думаю об Асе.

О девушке, которую он любил до меня, — девушке, которой больше нет.

И о том, смогу ли я когда-нибудь занять её место в его сердце. Или оно навсегда принадлежит ей — той, что ушла и забрала с собой часть его души.

Не знаю.

Но собираюсь выяснить.

Следующие два дня проходят странно.

Я смотрю на Тамерлана другими глазами. Замечаю то, чего раньше не видела — или не хотела видеть. Как он вздрагивает, когда я выхожу из комнаты, не предупредив. Как проверяет по два раза, закрыты ли двери, прежде чем лечь спать.

Он боится.

Не за себя — за меня.

И теперь я понимаю почему.

Ася.

Имя крутится в голове, не даёт покоя. Я хочу спросить его напрямую, хочу услышать его версию. Что произошло? Как она погибла? Почему он до сих пор не может отпустить?

Но каждый раз, когда собираюсь заговорить, вспоминаю лицо Патимат. Её дрожащие руки. Её слова: «Не говори ему, что от меня узнала. Пусть сам... когда готов будет»

Я обещала.

И пока держу слово.

Утром третьего дня Тамерлан уезжает на плантации раньше обычного. Какие-то проблемы с поливом, нужно срочно разобраться. Он целует меня в лоб, когда я ещё в постели, шепчет:

Вернусь к обеду. Не скучай.

Постараюсь.

Потом — тишина

Слышу, как хлопает входная дверь, как заводится машина, как шуршит гравий под колёсами.

Лежу ещё минут двадцать, смотрю в потолок. Думаю об Асе. О Тамерлане. О нас. О том, как странно строить отношения с человеком, который носит в себе такую боль — и мопчит о ней.

Встаю, иду в душ, готовлю себе завтрак. Яичница — нормальная, не пригоревшая.

Кофе — не такой убойный, как делает Тамерлан. Сажусь за стол, ем, листаю ленту в телефоне.

Обычное утро...

Если бы не внезапный звонок в дверь.

Вздрагиваю от неожиданности. Кто это может быть? Тамерлан бы не звонил — у него ключи.

Патимат позвонила бы сначала по телефону. Может, кто-то из соседей?

Встаю, иду к двери. Медленно открываю.

Денис.

Стоит на пороге, улыбается своей фирменной улыбкой — широкой, обаятельной, немного

наглой. В руках — бумажный пакет с чем-то.

Мой рот открывается и закрывается. Глаза скорее всего вылезли из орбит.

— Ну привет! — говорит он распахивая руки.

Для объятий что ли?

Невольно делаю шаг назад.

Что ты здесь делаешь?

— Да вот, мимо проезжал, решил заглянуть. Стащил для тебя фирменных пирогов Патимат.

Он протягивает пакет. Я машинально беру, всё ещё не понимая, что происходит и как на это реагировать.

— Как ты узнал наш адрес?

А что, секрет? — он смеётся, будто я сказала что-то забавное. — Да тут все всё знают.

Спросил у Расула, он и сказал. Деревня же, все друг друга знают. Можно войти? Жарко на улице просто нереально, сейчас расплавлюсь.

Тяжело сглатываю. Внутри всё кричит — не пускай, захлопни дверь, скажи, что занята, что плохо себя чувствуешь, что угодно.

Но другая часть меня — та, которая выросла в нормальном мире, где люди просто заходят друг к другу в гости без всякого подтекста — возражает: это же просто знакомый. Брат жены двоюродного брата Тамерлана. Он привёз пироги. Что в этом такого страшного? Если я сейчас захлопну дверь перед его носом, это будет выглядеть дико и невежливо.

И потом — я что, теперь должна бояться каждого мужчину, который подходит ко мне ближе чем на метр? Прятаться в доме, как в тюрьме? Отчитываться за каждый шаг?

Тамерлана нет дома, — говорю осторожно, всё ещё не отходя от двери.

— Да я знаю, он на плантациях. Видел его машину по дороге, когда ехал сюда, — Денис пожимает плечами, будто это само собой разумеется. — Но я же не к Тамерлану приехал. Да брось, Лер! Тут от скуки можно сдохнуть. Могу я хоть пол часа поговорить с эрудированным человеком?

Это со мной что ли?

Он говорит легко, непринуждённо, без всякого намёка на флирт. Просто болтает, как болтал бы с любым человеком.

И я сдаюсь.

Ладно, заходи. Только ненадолго, у меня дела. Да конечно, конечно!

Он проходит в дом, оглядывается с нескрываемым любопытством, вертя головой во все стороны.

Ничего так живёте. Красиво. Тамерлан сам ремонт делал или нанимал кого? Сам, в основном.

Уважаю. Руки из правильного места, значит. Я вот криворукий совершенно, гвоздь забить не могу, чтобы палец не отбить.

Он смеётся над собой, и я невольно улыбаюсь. Без Тамерлана рядом, без его тяжёлого взгляда, Денис кажется другим. Не угрозой, а просто... обычным парнем. Немного болтливым, немного бестактным, но не злым.

Кофе будешь? — спрашиваю, потому что так положено, когда приходят гости.

О, с удовольствием!

Иду на кухню. Он следует за мной, продолжая оглядываться.

— Садись, — киваю на стул у стола. — Сейчас сварю.

Включаю кофемашину, достаю чашки из шкафчика. Руки слегка дрожат, и я не могу понять от нервов или от злости на саму себя за то, что впустила его. Зачем? Зачем согласилась на этот дурацкий кофе?

Денис усаживается за стол, достаёт телефон, листает что-то.

Достаю свой телефон. Смотрю на экран. Может, позвонить Тамерлану? Сказать, что Денис заехал? Чтобы всё было открыто, честно, без секретов?

Набираю его номер. Он отвечает после третьего гудка.

Да, малыш?

Привет.

Ты как там?

Нормально, разбираемся потихоньку с трубами. Там одну прорвало, пришлось срочно

менять.

А ты чего звонишь? Случилось что-то?

Я смотрю на Дениса через плечо. Он увлечённо листает что-то в телефоне, улыбается чему-то на экране, не обращая на меня внимания

Открываю рот, чтобы сказать: «У нас гости. Денис заехал».

И закрываю.

Потому что в ту же секунду представляю, что будет дальше. Тамерлан бросит трубы, бросит рабочих, прыгнет в машину и примчится сюда. Влетит в дом, увидит Дениса на кухне, и всё скандал. Крики. Возможно, драка. Возможно, что-то хуже.

И всё из-за чего? Из-за чашки кофе и пирогов?

— Нет, ничего не случилось, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно.

Просто соскучилась. Хотела голос услышать.

Пауза на том конце.

— Точно всё в порядке? — в его голосе появляется та самая настороженность, которую я уже научилась распознавать. — Ты какая-то... напряжённая.

— Точно, Тамерлан. Всё хорошо. Просто не выспалась толком, голова немного болит. Не

отвлекайся, работай. Увидимся в обед.

— Ладно. Позвони, если что. Люблю тебя.

Я тебя тоже.

Кладу трубку. Руки дрожат сильнее.

Что я делаю?

Почему не сказала?

Потому что устала, — отвечает внутренний голос. — Устала от его ревности, от его контроля, от того, что каждый мой шаг нужно обьяснять и оправдывать. Это просто кофе. Просто разговор со знакомым. Ничего криминального. Если бы Тамерлан был нормальным, я бы даже не задумалась.

— ну заехал человек, ну выпили кофе, и что?

Но Тамерлан не нормальный. В этом смысле.

И ты это знала, когда пускала Дениса в дом,

— говорит другой голос. — Знала и всё равно впустила. А теперь ещё и соврала.

Не соврала! Просто не сказала. Это разные вещи.

Разве?

Разливаю кофе по чашкам, ставлю одну перед Денисом.

— Спасибо, — он откладывает телефон, делает глоток, жмурится. — М-м, хороший кофе. Сама варишь или машина?

Машина.

Всё равно вкусный. Не то что в придорожных кафешках, где мы с Расулом сегодня обедали.

Там такая бурда, что страшно пить.

Сажусь напротив него, обхватываю свою чашку ладонями, грею руки, хотя на улице жара.

Молчу, не знаю, что говорить

— Слушай, Валерия, — начинает он, отставляя чашку. — Я хотел извиниться.

За что?

За тот обед у родителей Тамерлана. За то, что лез со своими разговорами. Видел же, что он психует, но всё равно продолжал. Это было.... ну, глупо с моей стороны. И некрасиво.

Смотрю на него с удивлением. Не ожидала извинений.

— Спасибо. Принимаю.

Просто я... он пожимает плечами, крутит чашку в руках. — Привык общаться со всеми

подряд. В Москве это нормально. Там никто не смотрит косо, если ты разговариваешь с чужой девушкой или женой. А тут другие правила, я понимаю. Расул мне уже весь мозг вынес- мол, веди себя прилично, не позорь меня.

Я невольно улыбаюсь.

Выкладываю пирожки Патимат на тарелку, ставлю посередине.

Пироги с абрикосами. Я ни разу таких не ела, и от их вкуса мне хочется простонать от удовольствия.

Мы допиваем кофе, разговариваем о ерунде. О Москве, о том, как Денису непривычно здесь после большого города. О его работе в недвижимости. О том, как его сестра познакомилась с Расулом — оказывается, они встретились на какой-то конференции в Питере, он там выступал про органическое земледелие.

Денис рассказывает живо, с юмором, не пытается флиртовать или говорить двусмысленности.

Просто болтает, как болтал бы с кем угодно. И я расслабляюсь понемногу. Думаю — вот видишь, ничего страшного. Нормальный разговор, нормальный человек.

Может, Тамерлан преувеличивает?

Может, дело не в Денисе, а в его собственных демонах?

Через сорок минут Денис встаёт из-за стола.

Ладно, поеду. Заболтался совсем. А то Тамерлан вернётся, увидит мою машину у ворот — мне конец, — он смеётся, но в смехе есть доля правды.

Провожаю его до двери.

Спасибо за пироги. Передай всем привет. Передам обязательно. И ещё раз извини за тот обед. Проехали.

Он уезжает. Я закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной.

Сердце колотится.

Ничего не произошло. Просто кофе. Просто разговор.

Но почему тогда так паршиво на душе?

Потому что ты не сказала Тамерлану, — отвечает внутренний голос. — Он же спросит, как

прошёл день. И ты либо соврёшь снова, либо признаешься. И тогда...

Не хочу думать о «тогда».

Иду на кухню, мою чашки. Руки всё ещё дрожат.

Тамерлан возвращается к двум часам дня.

Я слышу, как подьезжает машина, как хлопает дверца, как его тяжёлые шаги приближаются к дому. Сижу в гостиной с книгой, хотя уже полчаса смотрю на одну и ту же страницу.

Надо рассказать

Сейчас. Сразу. Пока он не узнал от кого-то другого. Здесь все всё знают — Денис сам это сказал. Кто-то мог видеть его машину у нашего дома. Кто-то мог рассказать Тамерлану на плантации.

Если он узнает не от меня — будет хуже. Намного хуже.

Он заходит в гостиную, улыбается, увидев меня.

Привет. Голова прошла?

Что?

Ты говорила по телефону, что голова болит.

А. Да. Прошла.

Он подходит, наклоняется, целует меня. Я отвечаю на поцелуй, чувствуя себя предательницей.

Что читаешь? — он кивает на книгу.

Да так... - я смотрю на обложку и понимаю, что даже не помню названия. — Ерунда.

Он садится рядом, берёт мою руку.

— Что не так, Лер?

Вдох. Выдох.

— Нам надо поговорить.

Его взгляд меняется мгновенно. Расслабленность исчезает, появляется настороженность.

О чём?

— Сегодня... сегодня приезжал Денис.

Тишина.

Рука в моей ладони каменеет.

— Что?

Денис приезжал. Утром. Привёз пироги Патимат. Мы... мы попили кофе, поговорили, он

уехал.

Тамерлан медленно отпускает мою руку. Встаёт. Отходит к окну.

Денис приезжал сюда. К тебе. В мой дом.

Он привёз пироги, — я зачем-то продолжаю это повторять.

Очевидно же, что Патимат не просила его мне их везти.

И ты его впустила.

Тамерлан, я не могла захлопнуть дверь перед его носом. Это было бы...

Правильно, — обрывает он. — Это было бы правильно.

— Это было бы грубо и невежливо!

Он оборачивается. Лицо каменное, глаза — тёмные, тяжёлые.

— Ты звонила мне. Сегодня утром. Сказала, что соскучилась.

Молчу. Знаю, к чему он ведёт.

Он уже был здесь в тот момент?

Да.

И ты не сказала.

Тамерлан...

Ты позвонила мне, когда он сидел в моём доме, на моей кухне, — он повышает голос,

не сказала ни слова!

— Потому что я знала, как ты отреагируешь! Вот так! Именно так! С криками и обвинениями!

Из-за чашки кофе!

Ты мне соврала!

Я не соврала! Я просто не сказала!

Это одно и то же!

Мы стоим друг напротив друга, тяжело дыша. Он — у окна, я — у дивана. Между нами три

метра и целая пропасть.

Он пытался что-то? — голос Тамерлана низкий, опасный.

Что? Нет... Нет! Мы просто разговаривали.

О чём?

О ерунде! О Москве, о погоде, о том, как он скучает по городу! Он извинился за своё

поведение на обеде, передал пироги и уехал! Это всё!

Это всё?!

Тамерлан бьёт кулаком по стене. Глухой звук. Я вздрагиваю.

Лера, ты сидела здесь одна, с мужиком, который на тебя пялился! Который пытался взять твой номер! И ты пила с ним кофе?! В моём доме?!

— В нашем доме! — кричу в ответ. — Ты сам сказал — это наш дом! А значит, я имею право

приглашать гостей!

Не таких гостей!

Каких «таких»?! Он просто знакомый!

Он мужик, который хочет тебя трахнуть!

Он брат жены твоего родственника! Он привёз пироги! Пироги, Тамерлан!

Мне плевать на пироги!

Он отходит от стены, начинает ходить по комнате, как зверь в клетке. Руки сжаты в кулаки, на скулах желваки.

Ты хоть понимаешь, как это выглядит? — его голос становится тише, но от этого не менее страшным. — Моя женщина. В моём доме. Одна. С другим мужчиной. И я узнаю об этом постфактум, потому что она соизволила признаться.

Я не твоя собственность!

Ты моя! — он оборачивается, глаза горят. — Ты моя, Лера! И когда какой-то урод приезжает к тебе, пока меня нет — я должен знать! Сразу! А не потом, когда ты решишь, что можно сказать!

— Я не могу так жить! — срываюсь я на крик.

— Не могу отчитываться за каждый шаг! За каждый разговор! За каждую улыбку!

А ты не улыбайся другим!

Это безумие! Ты слышишь себя?!

Я слышу, что ты впустила в наш дом постороннего мужчину и скрыла это от меня! Потому что ты параноик!

Слово вылетает раньше, чем я успеваю подумать. Тамерлан замирает, будто я ударила его.

Что ты сказала?

Ты параноик, — повторяю, хотя внутри всё кричит — остановись, не надо.

— Ты видишь угрозу в каждом мужчине, который на меня посмотрит. Ты душишь меня своим контролем. Ты...

— Замолчи.

Нет! Ты хочешь знать, почему я не сказала тебе о Денисе? Потому что я устала бояться

твоей реакции! Устала ходить на цыпочках! Устала чувствовать себя виноватой за то, что другие люди существуют!

— Я сказал — замолчи!

А может, это ты замолчишь и расскажешь мне правду?! — кричу я, и слова вырываются

сами, помимо воли. — Может, ты наконец объяснишь, откуда эта паранойя?! Может, расскажешь мне об Ace?!

Тишина.

Такая плотная, что давит на уши.

Тамерлан стоит неподвижно. Лицо белое как мел. Глаза — пустые. Будто кто-то выключил свет внутри.

— Что... что ты сказала?

Ася, — повторяю тихо, и голос дрожит. — Твоя невеста. Я знаю о ней. Я знаю, что она

погибла.

Он стоит, не двигаясь, даже не моргает.

Откуда? — голос хриплый, чужой. — Откуда ты знаешь?

Я молчу. Не могу сказать. Не могу предать Патимат.

Откуда, Лера?!

— Твоя мама... - выдавливаю наконец. — Она рассказала. Когда я была у неё в гостях.

Его лицо меняется. Что-то в нём ломается — я вижу это, вижу, как трещина проходит через всё его существо.

Она не имела права

— Тамерлан...

Она не имела права!

Он отворачивается. Идёт к двери. Не к входной — к той, что ведёт в разрушенное крыло дома.

Туда, где пыль и запустение, где он не делал ремонт, где не включается свет.

— Тамерлан, подожди! Давай поговорим!

Он не оборачивается. Не останавливается

Дверь хлопает с такой силой, что дрожат стены. Где-то в глубине дома что-то падает

разбивается.

Тишина.

Я стою посреди гостиной. Одна. Руки дрожат. В горле комок.

Что я наделала?

Обещала Патимат молчать — и не сдержала слово.

Хотела быть честной с Тамерланом — и вместо этого ударила его в самое больное место.

Хотела объяснить, почему впустила Дениса — и превратила разговор в катастрофу.

Сажусь на диван, обхватываю голову руками.

В разрушенном крыле тихо. Ни звука, ни шороха.

Может, пойти за ним?

Нет. Не сейчас. Ему нужно побыть одному. Переварить. Успокоиться.

А потом....

Потом нам придётся говорить. По-настоящему.

Об Ace. О его страхах. О нас.

Если «нас» ещё существует...

Сижу на диване. Не двигаюсь. Смотрю на дверь в разрушенное крыло.

За окном темнеет. Солнце село, звёзды проступили. А я всё сижу.

Жду. И это ожидание сводит с ума.

Встаю, иду к двери разрушенного крыла. Прислушиваюсь.

Тишина.

Поднимаю руку, чтобы постучать. Замираю.

Нет. Не сейчас.

Возвращаюсь на диван. Подтягиваю колени к груди, обнимаю себя руками.

Часы на стене тикают. Громко, назойливо. Никогда раньше не замечала, какие они громкие.

Телефон вибрирует. Сообщение от Кристины: «Как дела?»

Подруга словно всегда-всегда чувствует, когда мне плохо.

Не отвечаю. Что я напишу? «Всё отлично, только что разрушила отношения с мужчиной,

которого люблю»?

Откладываю телефон.

Ложусь на бок, в позу эмбриона. Глаза слипаются...

Просыпаюсь от холода.

Я так и уснула на диване, свернувшись калачиком. Часы показывают половину четвёртого.

Шея затекла. Спина болит. И во рту такой привкус, будто наелась песка.

Сажусь, оглядываюсь.

Дверь в разрушенное крыло открыта.

Сердце подпрыгивает.

Тамерлан сидит в кресле у зашторенного окна. Смотрит на меня. Лицо — серое, осунувшееся.

Под глазами тени. Щетина темнее обычного.

Давно ты тут? — спрашиваю хрипло.

С час. Почему не разбудил?

Он пожимает плечами.

— Ты спала... Я не хотел... беспокоить.

Молчим. Смотрим друг на друга.

Он первый отводит взгляд.

— Ася была моей невестой, — говорит внезапно.

У меня перехватывает дыхание. Не двигаюсь, боюсь спугнуть

— Мы должны были пожениться, — он говорит тихо, глядя в пол. — Всё было готово. Свадьба, дом... Я любил её.

Пауза. Он сцепляет пальцы, костяшки белеют.

Её больше нет. Я не смог её защитить.

И всё. Замолкает.

Жду. Минуту, две. Он молчит.

— Как это случилось? — спрашиваю тихо.

Он качает головой.

Не сегодня.

Тамерлан...

Не сегодня, Лера. Пожалуйста.

В его голосе что-то такое, что я не могу настаивать. Боль. Усталость. Мольба почти.

— Хорошо.

Встаю с дивана. Ноги затекли, покалывает. Подхожу к нему, сажусь на подлокотник кресла.

Он не отстраняется.

Кладу руку ему на плечо. Он накрывает её своей.

— Я никуда не ухожу, — говорю тихо.

Он молчит. Но пальцы сжимают мою ладонь крепче.

— Пойдём спать, — говорю. — Утром поговорим.

Он кивает. Встаёт.

Мы идём в спальню молча. Ложимся. Не раздеваясь — ни у кого нет сил.

Он обнимает меня со спины. Утыкается лицом мне в волосы.

Лежим так в темноте.

Между нами что-то изменилось. Стена, которая была раньше — из недосказанности, из тайн — дала трещину. Маленькую. Но она есть.

Это уже что-то.

Засыпаю под утро.

Следующие дни — как хождение по минному полю.

Тамерлан старается. Я вижу. Не проверяет мой телефон. Не спрашивает, куда иду. Не стоит над душой, когда я выхожу на террасу. Не сопровождает на прогулках по саду, когда хочу побыть одна.

Старается. И я стараюсь. Не давлю, не настаиваю на откровенных разговорах...

Но получается не очень у обоих.

Кто звонил? — спрашивает он за завтраком, кивая на мой телефон. Мама. A.

Пауза. Он мажет хлеб маслом. Слишком сосредоточенно, будто это требует всего его

внимания.

Мама знает про Тамерлана не много. О нашей свадьбе, которая вроде как должна состояться, я не рассказывала. Потому что мама умрёт от горя, если её великовозрастная дочь опять не выйдет замуж

И нет, никто не предлагал мне женится до Тамерлана. Просто мама каждого моего парня воспринимала, как потенциального супруга. И сильно разочаровывалась когда свадьбы не случалось.

— Как она? — спрашивает Тамерлан

Но эта фраза скорее дежурная. И я вижу, что он хочет задать совсем другой вопрос. Но не задаёт.

— Нормально. Спрашивала, когда приеду.

Нож замирает над хлебом.

И что ты сказала?

Что не знаю ещё.

Он кивает. Продолжает мазать масло. Не смотрит на меня.

Я вздыхаю.

Тамерлан.

Что?

Посмотри на меня.

Он поднимает глаза. В них — страх. Плохо спрятанный.

Я никуда не уезжаю. Пока.

Пока?

У меня отпуск ещё две недели. Потом — посмотрим.

Он кивает снова. Откладывает нож.

— Извини. Я просто...

Знаю.

Мы заканчиваем завтрак в молчании.

Вечером звонит Расул.

Тамерлан разговаривает на кухне, я слышу обрывки — короткие «да», «понял», «хорошо».

Возвращается в гостиную. На лице — что-то похожее на облегчение.

Денис уехал. Вчера вечером.

Хорошо.

Он садится рядом на диван. Близко, но не касаясь.

Лера...

М?

Я хочу... он запинается, трет переносицу. — Хочу сводить тебя куда-нибудь.

Поворачиваюсь к нему.

Куда?

В ресторан. Здесь есть один хороший, в городе. С видом на горы.

Свидание?

Типа того, — он усмехается криво. — Как положено. Ты оденешься красиво, я надену

рубашку...

— У тебя есть рубашка?

Обижаешь.

Ну конечно у него есть рубашки, просто хочется, очень хочется, вернуть лёгкость в наши

отношения.

Впервые за эти дни я улыбаюсь. По-настоящему

Хорошо. Когда?

В субботу?

Договорились.

В субботу утром курьер привозит коробку.

Большую, белую, с атласной лентой. Открываю — и застываю.

Платье. Шёлк цвета пыльной розы. Простой крой, но видно — дорогое. Очень дорогое.

На дне коробки записка: «Для самой красивой. Т.»

Стою посреди спальни как дура, прижимаю платье к груди.

На глаза почему-то наворачиваются слёзы.

Телефон вибрирует. Сообщение от Тамерлана: «Подошло?»

Отвечаю: «Идеально. Спасибо.»

Хотя я его ещё не мерила, но вижу — оно прекрасно и моего размера.

«Забронировал на восемь. Будь готова к семи

«Очень жду».

Смайлик в ответ. Он редко их ставит.

Может, и правда всё наладится?

Вечером начинаю собираться. Платье сидит идеально. Оно скорее в московском стиле — приталенное, с намеком на сексуальность.

Странный выбор для Тамерлана.

Трясу головой, выгоняя дурные мысли.

А что ты думала, Лера? Он тебя в паранджу нарядит?

Делаю лёгкий макияж, собираю волосы в пучок. Одну игривую прядку выпускаю у лица

Смотрю в зеркало. Женщина в отражении выглядит... счастливой.

Тамерлан возвращается в семь. Заходит в спальню — и замирает в дверях

Ты...

Что?

Ничего. Просто... - он сглатывает. — Пошли уже. А то не выйдем отсюда до утра.

Смеюсь.

Это угроз

Обещание.

Он подаёт мне руку. Выходим из дома.

Вечер тёплый, пахнет цветами и горами.

Тамерлан открывает мне дверь машины — как джентльмен.

Ммм... мы такие галантные, — подкалываю его.

Я понял, что ты заслуживаешь лучшего.

Сажусь в машину. Он обходит, садится за руль.

Между нами то ли стеснение, то ли напряжение.

Не понимаю.

Едем почти сорок минут. Тамерлан слишком напряжённо смотрит на дорогу.

Может, сегодня всё будет хорошо, а?

Ресторан красивый. Терраса на склоне горы, свечи на столах, внизу огни города.

Ну как? — Тамерлан смотрит на меня выжидающе. Шикарно, — довольно улыбаюсь.

Официант приносит меню. Тамерлан заказывает что-то на местном, я не понимаю ни слова.

Что ты заказал?

Увидишь. Тебе понравится. Доверься.

Приносят вино. Местное, тёмное.

За что пьём? — спрашиваю я, поднимая бокал.

За нас.

Чокаемся. Пью вино — терпкое, с горчинкой. Вкусно.

Как там твои трубы?

Починили, — кивает Тамерлан. — Завтра проверим, держит ли давление.

Романтично.

Он фыркает.

Ты сама спросила.

Ну извини. Не знаю, о чём говорить на свиданиях. Давно не была.

Я тоже, — он крутит бокал в пальцах. — Лет пять

Отвожу взгляд.

Пять лет после Аси он не был на свидании. Ведь так?

Повисает пауза. Неловкая. Я осмариваюсь. В ресторане становится всё оживлённее.

Расскажи что-нибудь, — прошу я. — Про детство. Про школу. Что угодно. Каким ты был в детстве?

Он откидывается на спинку стула, думает.

— Драчливым… Вечно с кем-то сцеплялся. Мама с ума сходила.

Тамерлан улыбается, и я не могу не улыбнуться в ответ.

Из-за чего дрался?

По-разному. Иногда из-за ерунды. Иногда... - он замолкает.

— Не важно.

Приносят еду. Мясо в каком-то соусе, зелень, лепешки. Пахнет невероятно.

Пробуй, — кивает Тамерлан.

Беру кусок.

Боже, это что?

Баранина. По-аварски.

Это законно вообще? Так вкусно?

Он смеётся. Настоящий смех, не натянутый.

Едим, болтаем о ерунде — о еде, о том, как он в детстве воровал абрикосы у соседа, о то

я в универе завалила первую сессию.

Почти нормально.

Почти хорошо.

Только невидимая тень Аси и их история с Тамерланам все ещё висят между нами.

Здесь же есть туалет, — спрашиваю, вставая.

Да, я провожу, — дергается Тамерлан.

Нет! — давлю на его плечо, заставляя сесть обратно. — Всё нормально, сама справлюсь.

Просто скажи — где.

Справа от бара.

Прекрасно, — посылаю Тамерлану воздушный поцелуй.

Иду через зал. Народу много. За соседними столиками компании, громкие разговоры, смех.

Туалет в глубине зала, мимо барной стойки. Прохожу мимо большого стола — человек пять мужиков, явно уже хорошо выпивших. Один из них поднимает голову, видит меня.

— О, смотри какая!

Ускоряю шаг.

— Эй, красавица! Куда торопишься?

Не оборачиваюсь. Толкаю дверь туалета, захожу.

Руки почему-то дрожат.

Ничего страшного. Просто пьяные идиоты. Такое везде бывает. Но почему-то в Москве

прошестви не вызывают страха. А тут...

Хочется умыться холодной водой, но жалко макияж. Поэтому просто мою руки и приклад прохладные ладони к щекам.

Сейчас вернусь к Тамерлану, и всё будет хорошо.

Осторожно выхожу из уборной.

Они ждут.

Двое из той компании стоят у двери. Один — тот, что кричал. Второй — здоровый, бритый

наголо.

— О, вышла! А мы тебя ждём.

Сердце падает.

Пропустите, — говорю твёрдо. Стараюсь, чтобы голос не дрожал.

Да куда ты спешишь? — первый улыбается. Улыбка противная, масляная. — Посиди с нами.

Выпьем.

— Я с мужчиной.

И что? Мы тоже мужчины.

Он делает шаг ближе. Я отступаю, упираюсь спиной в стену.

Не трогай меня.

Да я и не трогаю, он поднимает руки. — Пока.

Второй смеётся.

Страх — липкий, холодный — сжимает горло. Оглядываюсь — коридор пустой, музыка из зала заглушает звуки.

Пропустите, — повторяю. Голос срывается.

А если нет? — первый наклоняется ближе. Перегаром несёт так, что глаза слезятся. — Что

ты сделаешь?

Рука тянется к моему лицу.

И тут его отшвыривают в сторону.

Тамерлан.

Он бьёт первого — коротко, резко, в челюсть. Тот отлетает к стене, сползает на пол.

Второй кидается на Тамерлана. Получает локтем в живот, сгибается пополам.

Всё происходит за секунды.

Тамерлан хватает меня за руку.

•-Идём.

Тащит через зал. Мимо столиков, мимо официантов, мимо охранника, который только начинает вставать.

Выходим на улицу. Ночной воздух — холодный, свежий — бьёт в лицо.

— В машину, — говорит Тамерлан.

Голос ровный. Слишком ровный.

Сажусь на переднее сиденье. Руки дрожат, никак не могу пристегнуть ремень. Дверь не

закрываю.

Тамерлан не садится. Стоит у двери, смотрит на ресторан и вдруг срывается ко входу.

Ты куда? — выкрикиваю я, теряя самообладание.

Жди здесь, — рявкает не оборачиваясь.

Тамерлан...

Но он уже у входа. Широкие шаги, прямая спина. Скрывается за дверью ресторана.

Мне кажется время будто замерло.

Проходит минута, две, пять..

Из ресторана доносятся крики. Грохот. Что-то бьётся.

Господи.

Я не решаюсь выйти. И не решаюсь прикрыть чертову дверь. Сижу как парализованная.

Ещё пять минут.

Дверь ресторана открывается. Выходит Тамерлан.

Идёт к машине. Медленно, спокойно. Будто на прогулке.

На скуле — ссадина. Кровь.

Садится за руль. Заводит машину.

Тамерлан, что ты...

Потом. Закрой дверь.

Захлопываю.

Выезжаем с парковки. Едем по серпантину вниз. Огни ресторана остаются позади.

Молчим.

Смотрю на его руки на руле. Костяшки сбиты. Кровь — не только его.

Что ты сделал? — спрашиваю тихо.

То, что должен был. Ты их...

Живы. К сожалению.

Голос ровный. Мёртвый.

Меня начинает трясти. По-настоящему — зубы стучат, руки ходят ходуном.

Тамерлан съезжает на обочину. Останавливает машину.

Долго молчит.

Потом бьёт кулаком по рулю. Раз. Другой. Третий.

— Твою мать! — орёт он. — Твою мать!

Я вжимаюсь в сиденье.

Он бьёт ещё раз. Замирает. Упирается лбом в руль.

Тишина. Только его тяжёлое дыхание.

Тамерлан...

Ты не понимаешь, говорит он глухо, не поднимая головы. — Ты ничего не понимаешь.

Тогда объясни.

— Ася. Моя невеста. Она была... добрая. Слишком. Всем доверяла...

Я забываю как дышать.

Один урод из соседнего аула, — продолжает Тамерлан, откидываясь на спинку кресла и

прикрывая веки. Так словно ему больно держать глаза открытыми. — Мы с ним ещё в школе... не важно. Он затаил обиду. Выследил её. Вечером. Она одна возвращалась..

Мне становится холодно.

Он ее…

Тамерлан не может произнести слово. — Чтобы мне отомстить.

Закрываю рот ладонью.

— Она не смогла с этим жить. Через неделю её... Короче, её больше нет.

Он обрывает себя. Бьёт по рулю ещё раз.

Наконец открывает глаза и смотрит на меня.

Глаза — страшные. Пустые.

Меня трясёт.

Сегодня я понял, — говорит он тихо.

— Ничего не изменилось. Я не могу это контролировать. Не могу жить нормально. Каждый раз, когда кто-то на тебя смотрит — я схожу с ума.

Тамерлан...

— Не надо.

Он заводит машину. Едем дальше.

Молчим до самого дома.

Когда он паркуется возле дома, выходим из машины одновременно. Я оббегаю машину. Мне просто нужно его обнять. Сказать, что со мной всё в порядке...

Мне нужно побыть одному, — внезапно отшатывается Тамерлан.

Тамерлан, подожди. Давай поговорим, — бегу за ним.

Не сегодня.

Он идёт к двери в разрушенное крыло. Открывает. Исчезает в темноте.

Дверь мощно захлопывается.

Стою в прихожей, потом слёз бежит по щекам.

И чувствую себя совершенно бесполезной.

И ненужной.

Я не сплю.

Сижу на кровати, смотрю в темноту. Жду.

Он не приходит.

Под утро проваливаюсь в тяжёлую дрёму. Снятся чужие мужские руки. Масляная улыбка.

Тошнотворный голос.

Просыпаюсь от звука шагов.

Тамерлан стоит в дверях спальни.

Бледный. Небритый. Под глазами тени.

— Доброе утро, — говорю хрипло.

Он не отвечает. Проходит к окну, смотрит на горы.

— Тебе нужно уехать, — произносит вдруг.

Сажусь на кровати.

Что?

Уехать. В Москву. Сегодня.

Тамерлан...

Я вызову такси в аэропорт.

Подожди. Что происходит?

Он оборачивается.

То, что должно было произойти с самого начала.

Ты меня выгоняешь?

Я тебя отпускаю.

Вскакиваю. Подбегаю к нему.

— Посмотри на меня.

И он смотрит. Взгляд холодный. Чужой какой-то.

Это из-за вчерашнего? — голос подрагивает. — Из-за тех уродов?

Это из-за всего.

Тамерлан, мы можем...

Нет.

Он отходит. Будто боится, что я его коснусь.

— Я не могу измениться, Лера. Думал, что смогу. Ради тебя. Но вчера понял — нет. Я так и буду срываться. Так и буду видеть угрозу в каждом. Так и буду ломать всё вокруг себя.

Это не повод...

Это единственный повод.

Он идёт к двери.

Собирайся. Такси будет через два часа.

Тамерлан!

Останавливается. Но не оборачивается.

— Ты даже не хочешь попробовать?

Молчит, потом глухо произносит:

— Нет. Не хочу. Прости.

Собираю вещи.

Футболка, джинсы, платье, которое он подарил... Зачем я его беру? Выкину потом.

Не выкину.

Руки не дрожат. Странно. Думала — буду плакать, кричать, цепляться за дверные косяки. Но внутри — вата. Ничего нет. Выжгло

Он не хочет пробовать.

Не хочет бороться.

Не хочет меня.

Нет. Хочет. Я же видела. Его одержимость, его голод, его страсть...

Хочет.

Но боится.

И выбрал страх. Не меня — страх.

Молодец, Тамерлан. Отличный выбор.

Застёгиваю чемодан. Оглядываю спальню. Кровать. Окно. Кресло, где он сидел ночами, когда не мог уснуть. Я просыпалась, видела его силуэт в темноте. Иногда он замечал и приходил обратно, обнимал. Иногда — нет.

Почти месяц жизни. Перечеркнул к черту!

Bce.

Такси ждёт у ворот.

Тамерлан стоит на крыльце. Руки в карманах, лицо каменное. Статуя, а не человек.

Выхожу с чемоданом. Прохожу мимо.

— Лера.

Останавливаюсь, но не оборачиваюсь.

— Прости.

Вот так. Одно слово. Даже не «прости меня» — просто «прости». Будто это что-то меняет.

Разворачиваюсь.

За что именно? За то, что влюбил в себя? Или за то, что выгоняешь?

Молчит. Желваки перекатываются под кожей.

Знаешь что? — голос звучит спокойно, почти мягко. Сама удивляюсь.

— Ты трус.

Не потому, что боишься за меня. А потому, что боишься за себя. Боишься не справиться. Облажаться. Проще выгнать, чем попробовать.

Скулы белеют. Сейчас взорвётся...

Но не взрывается.

Закончила? — цедит сквозь зубы.

Нет. Ещё хочу сказать, что ты самый сексуальный, обаятельный, невозможный мужик из всех, кого я встречала.

Он чуть приподнимает бровь.

— И самый большой козёл. Настоящий эгоистичный козёл!

Разворачиваюсь, иду к такси. Чемодан грохочет по камням.

— Лера.

Не оборачиваюсь.

— Так будет лучше. Для тебя, — летит вдогонку.

Для меня, значит? Ну конечно! Он же лучше знает, что для меня лучше. Он тут всё за всех решает, блин!

Чемодан бросаю в багажник, открываю дверь машины, падаю на сиденье, захлопываю.

— В аэропорт, — говорю водителю.

Тот кивает, трогаемся.

Бросаю взгляд в окно, Тамерлан стоит на крыльце. Не двигается. Смотрит на меня.

Не пытается остановить.

Не пытается сказать, что у него случилось лёгкое помешательство и он меня, конечно, никуда не отпустит.

Он — отпускает.

Я поверить не могу. Осознать не могу!

Отворачиваюсь.

Не буду плакать. Не буду.

Самолёт набирает высоту.

За иллюминатором — горы. Уплывают вниз, становятся маленькими. Потом пропадают под облаками.

Телефон молчит.

Он не написал. Не позвонил. Даже сраный смайлик не кинул.

Конечно. Он же всё решил. Единолично, без права обжалования. Царь горы, блин. Властелин чужих судеб.

Козёл!

Закрываю глаза.

Его лицо. Его руки. Голос, когда говорил «люблю» — хриплый, ломкий, будто самому больно.

Врал, наверное.

Или не врал. И это хуже. Любить и отпустить. Любить и выгнать. Любить и сдаться, потому что Трус. Козёл.

Мой козёл.

Уже не мой.

Телефон вибрирует.

Хватаю. Пальцы всё-таки дрожат. Предатели.

Кристина: «Ты летишь уже? Что случилось? Звоню — не берёшь!»

Выдыхаю.

Кристина. Не он. Конечно не он.

Набираю ответ. Стираю. Снова набираю.

«Лечу. Расскажу при встрече».

«Лер, ты меня пугаешь».

«Всё нормально».

Враньё.

«Он тебя опять обидел?»

Смотрю на экран. Пальцы зависают.

Обидел? Это мягко сказано, Крис. Размазал по стенке и сказал, что так лучше. Для меня же.

«При встрече, Крис. Не могу сейчас».

«Поняла. Встречу в аэропорту».

«Не надо».

«Не спорь. Во сколько рейс?»

Сдаюсь.

«В восемь».

«Буду».

Откладываю телефон.

За окном облака. Белые, равнодушные.

Где-то внизу он. В своём недостроенном доме. Со своими демонами. Со своим страхом.

Один.

Как хотел.

Слеза ползёт по щеке. Горячая, злая.

Смахиваю.

Хватит.

Конец первой части!

Продолжение истории

Душа Тамерлана