СТАРОЕ НАЗВАНИЕ: "Любовь — ненависть короля школы". Я помню мальчика, который носил мои книги. Смеялся над шутками. Защищал. Пока я не предала его.
Филипп Воронов — безжалостный капитан баскетбольной команды, лучший студент "Альмы", восходящая звезда "Легиона". Он красив, популярен, жесток. И он никогда ничего не сделает ради вашего спасения.
Он назвал меня уродиной перед всеми. Разбил так, что я уехала на долгие месяца, но возвращение было неизбежно.
Теперь ему запрещено приближаться ко мне. А я вместо открытых насмешек столкнулась с грязными записками и анонимными угрозами. Все указывает на Фила. Но тогда почему он смотрит на меня так странно? Почему шепчет: "Твой настоящий цвет глаз лучше линз"?
Если это его новая игра — я уничтожу его. Если нет... Значит, кто-то играет с нами обоими.
В тексте есть: от ненависти до любви, нежная героиня, настойчивый и богатый герой
Она шарахается, будто я — чумной. Глаза за очками — круглые, испуганные.
— О, кака-а-ая встреча! — голос хриплый, будто пробежал кросс. Но это не так: я отшел на пару метров от дома. — Мисс «я расскажу всё мамочке и папочке».
Она делает небольшой шаг назад. Я — размашистый вперёд.
— Дай пройти… — дрожащий шёпот едва слышен.
Мне хочется задушить ее, и сила желания ослепляет. Я зол на отца, мать, тупоголового Глеба, подначивающего пошутить над ней последний раз в году. Зол на нее, осмелившуюся сегодня открыть рот на Соколова. Это усугубило ситуацию. Она
— Почему надо было отвечать ему?! Почему надо было реветь, а?! — рычу. Голос вибрирует, как перегретый мотор. — Что ужасного было в замазке на пиджаке?! Что страшного было в пустых словах?!
— Мне нужно дом…
— Из-за твоего стукачества меня закроют в военке! — Баста. Срываюсь на крик. — Без телефона, тусовок и баскета! Я буду ходить по струнке смирно! Из-за тебя!
— Я не говорила… так получилось…
Хватаю её за локоть — тонкий, хрупкий. Другой рукой она прижимает к груди какие-то тетрадки.
— Знаешь, что? Ты заварила — ты и расхлебывай! Вперед и с песней.
Ее кожа под моими пальцами покрыта мурашками. Прохладная и такая нежная, что точно синяк останется. Плевать.
— Куда?
— Будешь всем рассказывать, как я «искренне извинялся».
— Не буду, — она вся сжимается, смотрит вниз, но голос неожиданно крепнет. — Я не буду врать.
— Чего?!
— Может, тебе действительно стоит побывать в этом лагере. Подумаешь, почему все твои шутки — за чужой счёт. За счет того, кто слабее.
От ее намека красная пелена ярости застилает глаза. Я резко дёргаю её к дому, она спотыкается, но упирается.
— Пусти!
Я же могу дёрнуть сильнее. Могу заставить её замолчать. Могу…
— Отпусти, Филипп!
— Да пожалуйста! — Резко отпускаю. Неосознанно толкаю.
Папка с бумагами разлетается, листы застилают асфальт, как белые перья. Я стою над девчонкой, дышу тяжело, сжимаю кулаки.
Она плачет. Прижимает локоть к телу и плачет. Очки сползают на кончик носа, она судорожно их поправляет и снова хватается за поврежденную руку. Черт. Локоть — хрупкая штуковина.
— Ава… — Не знаю, что сказать. Что делать? — Давай я пом…
— Уйди! — Отползает от меня по асфальту. — Оставь меня в покое!
Нужно наклониться и помочь. Нужно собрать ее бумажки, позвонить в «Скорую» или родителям, но я стою столбом и смотрю на трясущуюся от боли и слез девчонку, которую когда-то защищал от таких же ублюдков, каким стал сам.
Когда-то это все уже было. Только у нее был я.
— Ава…
— Я ничего тебе не сделала! — Всхлип.
— Чёрт… — выдыхаю, отступаю. Запускаю пальцы в волосы, сжимаю пряди. Ощущение, что мне дали по башке битой. Судя по шуму, к нам бежит кто-то из соседнего дома.
— Уходи!
И я делаю то, что она просит.
Разворачиваюсь и бегу.
Быстро. Без оглядки.
Аврора
Затаив дыхание, мысленно повторяю слова, ставшие молитвой.
Поверить не могу, что время пролетело так быстро! Я вернулась домой... И осталось всего две четверти до выпускного…
Окно спальни покрыто морозным узором, коттеджный поселок еще спит, но голубой свет фар до боли знакомого черного внедорожника «Mercedes» уже разрезает темноту раннего утра.
Знаю, что теперь этот автомобиль припаркован у соседей, пусть раньше стоял на нашей парковке. Знаю, для кого греют салон, как приятно там пахнет перцем и ванилью. Знаю, что коричневая кожа задних сидений немного поцарапана.
Это знание не радует. Я бы хотела забыть любые подробности
Обнимаю себя за плечи и отворачиваюсь от окна, не желая видеть того, кто вот-вот выйдет из соседнего дома.
— Аврора, милая, машина готова! — Мягкий голос звучит за дверью комнаты, а тихая поступь шагов говорит о том, что мама ушла в сторону лестницы.
Когда-то я ездила на том черном внедорожнике в компании лучшего друга, но больше мы не сядем в одну машину.
Мальчик вырос и превратился в дьявола.
Сегодня первый день, когда поеду в школу как одиннадцатиклассница. Точнее… не совсем первый. Нет, я не новенькая в гимназии. Хотя как посмотреть. В какой-то степени я действительно «новенькая».
От волнения желудок скручивается в тугой ком. Страх вернуться в гимназию спустя полгода накатывает волнами. Пальцы нервно теребят плотную ткань плиссированной синей юбки — привычка, которая не вписывается в новый образ, но от которой я ещё не избавилась. Порой не успеваю проконтролировать руки.
В отражении высокого напольного зеркала новая я. Эта девочка смотрит на меня с волнением.
Юбка теперь чуть выше колен. Ушитый в талии пиджак и красная ленточка вместо галстука — кажется, я носила форму всю жизнь, но еще никогда не чувствовала себя так комфортно.
Легкие волны золотистых локонов едва тронуты мелированием. Красный полупрозрачный тинт. Красные высокие Converse в качестве сменной обуви завершают новый образ. Линзы ярко-голубого цвета блестят в свете ламп. И никакой оправы от очков.
Я больше не прячусь.
Подношу пальцы к накрашенным губам, вспоминая, как год назад прикусывала их до крови, лишь бы не расплакаться при очередном новеньком прозвище.
«Крот».
«Слепышара».
«Немая».
«Ботаник».
«Гугл-глаза».
«Крыса».
Выбирайте любое. Это не просто слова: я чувствую их мерзкую кислоту на кончике языка.
На запястье звенит браслет. Тоненькая золотая цепочка с крошечным замком. Подарок самой себе в день, когда решила: Филипп Воронов остается в прошлом.
Он внушил мне ощущение собственного бессилия и никчемности, а я верила ему слишком долго.
Это чувство… Чувство, что ты недостаточно хорош — оно вам знакомо?
Вам знаком неконтролируемый страх, сковывающий разум и тело, когда кто-то в школе произносит ваше имя? Вы ждете, как очередное оскорбительное слово, будто кинжал, вонзится между лопаток и оставит болезненный шрам глубоко под кожей?
Сталкивались ли вы с мыслью, что боитесь ехать в школу?
Кто бы что не говорил, невозможно не обращать внимания на детскую жестокость. На подростковую травлю. На насмешки, злые шутки и на их последствия.
В своих фантазиях я всегда была смелее, умнее, красивее. В фантазиях я знала, что ответить на хамские подколы. Я имела смелость быть не тенью самой себя, а настоящей Авророй. Но все это было в фантазиях до сегодняшнего дня.
Не всем дано быть смелыми от природы. Кому-то приходится тренировать в себе смелость, сражаться со страхами и, не смотря на проигрыши, пытаться еще и еще.
Слышу, как за окном хлопает дверь автомобиля. Значит, он сейчас уедет. Можно спускаться.
Последний раз бросаю взгляд на взволнованную девушку в зеркале, подмигиваю ей и легко улыбаюсь.
— Все хорошо. Никто тебя больше не тронет.
Хватаю с заправленной кровати аккуратный красный рюкзак и выхожу из своего безопасного уютного мира.
С сегодняшнего дня я сама буду защитником для себя, раз тот, кто был рыцарем, решил стать палачом.
Аврора
В салоне маминой Panamera пахнет духами с легким шлейфом тюльпанов.
Смотрю в окно, на сонный зимний Питер, когда мы выезжаем из коттеджного поселка на расчищенную от снега трассу. В утренних сумерках мелькают деревья в пушистых белых шапках из снега, высокие столбы фонарей и проносящиеся мимо машины.
— Ты же знаешь, что еще не поздно сменить школу? — Боковым зрением замечаю: мама бросает на меня взгляд из под ресниц. Ее пальцы с безупречным нюдовым маникюром сжимают руль чуть сильнее.
Моя мамочка — самая красивая, заботливая и лучшая женщина в мире. Наверное, я из тех детей, которым повезло иметь такую маму.
— Если скажешь прямо сейчас, мы с папой сможем тебя перевести. В конце четверти поменять решение не получится.
Папа готов носить ее на руках. Иногда он зовет ее самой требовательной музой времен и народов, и это очень точно описывает Василису Бестужеву. У нее невозможно упрямый характер, особенно, когда речь идет о семейном отельном бизнесе и папиных картинах.
У нее светлые волосы, аккуратно уложенные в волну, достающую до плеч. Чистые зеленые глаза с небольшой сеткой морщинок в уголках. А еще у нее изящные изгибы фигуры, которые не передались мне ни на сантиметр. Я похожа на нее, но худее и выше.
— Милая, решение за тобой.
Я больше не хочу убегать. Один раз сбежала — это было фатальной ошибкой и уроком на всю жизнь.
— Полгода осталось доучиться, мам. А это одна из лучших школ страны. Все хорошо.
Да и давайте признаем, что быть новым человеком в выпускном классе — то еще «удовольствие». В своей школе я знаю учителей и их замашки. Знаю, у кого я на хорошем счету, а у кого нельзя расслабляться.
— Атанасия и Кирилл провели с ним ряд бесед. Летом Фил приходил в себя в кадетском лагере.
Да, я помню, как именно он мне сообщил об этом. И последствия нашего общения — фантомная боль в локте. Из-за меня его лишили лета.
— Мам, мне не интересно, как он провел лето.
Мама останавливается на светофоре и поворачивается ко мне. Ее зеленые глаза становятся серьезными, и я вижу, как она старается изо всех сил, чтобы не свернуть обратно домой. Она не хочет, чтобы я возвращалась в «Альму».
— Милая, пообещай, пожалуйста: если Филипп что-то сделает, ты больше не будешь молчать.
— Думаю, такой красотке он больше ничего не сделает, — хитро улыбаюсь маме, намекая на то, что именно она позволила мне накрасить губы полупрозрачным красным тинтом и разрешила осветлить волосы.
Я не чувствую себя «красоткой» по-настоящему, но есть кое-что, что я поняла этим летом.
Я не стала эталонно красивой. Но я и не была
Я — не уродец. Никто из носящих очки, брекеты, слуховые аппараты или другие штуки по медицинским показаниям не может называться уродом. Мы не виноваты в собственных дефектах.
— Аврора… — она пытается сохранить строгость, но уголки губ дрожат в ответной улыбке, — просто постарайся не…
— Знаю-знаю, в ваших с папой глазах я всегда красотка, — отшучиваюсь, не дав маме закончить. Сегодня не день для серьезных и грустных тем, правда.
Я тут вообще-то во всю играю роль героини фанфиков, изменившейся за лето.
В руках вибрирует телефон. Невольно улыбаюсь, глядя на милого парня-шатена на селфи.
— Это снова Матвей?
— Ма-а-ам, это просто Матвей. — Делаю ударение на слове «просто».
Матвей такой же ботаник, как и я. Был, точнее. Он занимался и занимается вокалом, выступает на конкурсах и на первом курсе универа даже обрел друзей. Это дает мне надежду на то, что и в моем случае не все потеряно.
— Я ничего не сказала, — теперь мама открыто улыбается, но не развивает тему. Матвея она знает уже лет пять.
До гимназии мы добираемся на удивление быстро, или это мне так кажется. Я была бы рада ехать ещё час.
Мама останавливается на парковке перед старым, отреставрированным зданием в духе дореволюционного Санкт-Петербурга. Трехэтажный бежевый дворец с высокими белоснежными колоннами и гербом в виде головы льва прекрасно вписывается в картину заснеженной северной столицы.
Пафосно, претенциозно. Попасть сюда могут либо очень одаренные дети города, либо очень обеспеченные.
Рядом с нами ряд блестящих иномарок, из которых выходят ученики.
Родители стараются пристроить сюда детей не только ради высококлассного обучения, собственного бассейна, обсерватории, библиотеки и спортивных секций, сколько ради социальных связей, полезных во взрослой жизни.
Малыши спешат в школу: бегут, выдыхая пар на морозе. Мои ровесники вольготно прогуливаются вдоль кованного черного ограждения, украшенного маленькими золотыми розами из металла.
Целую маму на прощание, еще раз пообещав, что больше не буду молчать.
Морозный воздух обжигает легкие, но ком появляется в горле не от январского холода. Высокая фигура капитана гимназисткой баскетбольной команды скрывается за парадными дверями школы.
Здесь ничего не изменилось.
Тетя Марина все в той же темно-синей форме сотрудника «Альмы» дежурит в гардеробной и провожает малышей острым взглядом. У шкафчиков толпятся компании друзей. Родные стены коридоров увешаны портретами ученых.
Я скучала по гимназии. По высоким потолкам, по лакированным чуть скрипучим полам, по духу старины и инноваций, живущему в стенах дворца-особняка.
Замедляю шаг, когда дохожу до кабинета математики.
Бессменная свита самопровозглашенного короля — его лучшие друзья Дима Юсупов и Максим Разумовский. С ними «Мисс гимназия», начинающая модель, та, на кого младшеклассницы смотрят с восхищением и та, кто когда-то первой подхватила ненависть Фила и придумала большинство обидных прозвищ. Полина Вильская с идеально гладким высоким хвостом. Последний в их компании Глеб — самый безобидный. Он неслышен за смехом Фила, невиден за внешностью Макса и невзрачен по сравнению с медалистом Димой.
Все они образуют живую рамку вокруг своего короля. Их смех слишком громкий, слишком искусственный. Будто они играют в фильме под названием «Те самые говнюки из твоей школы».
Ладони моментально становятся влажными, а во рту пересыхает.
Он стал еще выше.
Взрослее.
Рыже-медные чуть вьющиеся волосы спадают на лоб, подчеркивая нарочитую небрежность образа. Закатанные рукава школьной рубашки обнажают загорелые предплечья с едва заметными веснушками.
Он стоит, прислонившись плечом к стене. Перекидывает баскетбольный мяч из руки в руку с той показной легкостью, от которой у девочек перехватывает дыхание.
Фил запрокидывает голову, смеясь над чьей-то шуткой. Острый кадык на жилистой шее выделяется сильнее. Этот знакомый жест вызывает миллион плохих воспоминаний. Только теперь я не дрожащая дурочка, которая готова была провалиться сквозь землю от одного его взгляда.
Шумно выдыхаю.
Каждый шаг к кабинету дается с трудом, будто иду не на урок, а на поле боя.
Чувствую, как предательски дрожат колени. Рюкзак кажется непосильной ношей. В ушах — монотонный гул собственного страха.
— Твою-ю-ю-ю же… — раздается слева. — Вы только посмотрите, ребят!
Сердце замирает. Язвительный и фальшиво-восторженный голос Глеба разрезает тишину.
— Наша крыска, оказывается, просто плохо мылась. Бестужева, в какой китайской бане тебя отпарили, и как попасть в очередь в эту парилку? Я бы попарился!
Кажется, все часы мира остановливаются. Взгляды — острые, любопытные, насмешливые — прилипают ко мне. Даже те, кто сидел на подоконнике, поднимают головы.
А я вижу только одно: оранжевый мяч в его руках резко перестаёт вращаться.
Аврора
Когда-то я наивно думала, что он сможет простить. Верила, что повзрослеет, забудет. Выплеснет накопленную злость, и я снова увижу того мальчишку, с которым делила мороженое и мяч. Но годы шли, а Фил лишь оттачивал свое мастерство быть придурком.
Теперь вместо веры и желания
Ловлю миг — крошечную долю секунды, — когда темно-карие глаза расширяются. Но еще через секунду его губы сжимаются в тонкую полоску, будто Воронов запрещает себе говорить со мной. В ответ мои руки крепче сжимают лямки рюкзака.
В коридоре — напряженная тишина. Все ждут привычного спектакля: его язвительной реплики, моего покрасневшего лица, всеобщего смеха.
Пристальный нечитаемый взгляд медленно скользит по моим волосам, сканируя. Рассматривает не торопясь, останавливается на лице. Я впервые с пятого класса без очков и, должно быть, это бросается в глаза.
Фил презрительно кривится, но не произносит ни слова. Пружина напряжения внутри вот-вот рванет, но я изо всех сил стараюсь держать спину прямо и не отводить взгляд. Пальцы впиваются в лямки рюкзака еще сильнее.
Он ведет себя не так, как раньше. Абсолютно не так. Что за бойня под названием «Моргни первым»?
Полина, видимо решив, что я так и осталась немой мышью, тут же подхватывает:
— Крашенная блондинка? — Девичий голос звучит слащаво-задумчиво, но я прекрасно знаю этот тон. — Ребят, как думаете, зачем она сменила гардероб?
Она делает театральную паузу, облизывая губы, как кошка перед тем, как съесть мышку. Хищно улыбается.
— Неужели жаждешь внимания? — Небольшой шаг вперед, ко мне. — Гугл-глазам его не хватало?
«Гугл-глаза». Так меня стали называть год назад. Зрение упало настолько сильно, что толщина линз была до абсурдности большой, даже с учетом того, что родители заказывали дорогущие линзы. А без очков я совсем ничего не видела.
Ребята усмехаются. Те, кто на подоконнике, снова возвращаются к своим учебникам. Все как обычно. Я молчу, хоть и репетировала миллион раз перед зеркалом.
— Заметили? Вы? — Спасибо, что голос звучит на удивление ровно, пусть и очень тихо. Но для первого раза очень даже хорошо. — Я лучшая выпускница параллели. Я единственная из гимназии получила грантовую стажировку в Пекинском колледже. А вы... просто вы.
Наверное, я бы убежала сию же секунду, не дав им возможности осознать, как глупо и стремно вышло, если бы не открывшаяся дверь в кабинет математики.
Женщина средних лет в темно-синей форме преподавателя «Альмы», с закрученными в тугой узел русыми волосами сканирует нас цепким взглядом.
— Доброе утро, класс, — приветствует Ирина Константиновна. — Аврора, с возвращением в гимназию. Воронов, не начинай утро с выговора. Неси мяч в шкафчик.
Я перевожу дыхание, не веря, что впервые в жизни постояла за себя. Дала отпор. Пусть криво и не совсем так, как в своих фантазиях, но получилось. И небо не обрушилось мне на голову.
Геометрия проходит на удивление спокойно.
Знаете, это странное чувство — когда ты годами ждешь удара, напрягаешь плечи при каждом шорохе за спиной, а потом вдруг... Ничего. Тишина. Лишь скрип ручек и ровное дыхание десяти человек, склонившихся над тетрадями.
Напоминаю себе не горбиться каждые пять минут.
Ирина Константиновна — за спиной ее называют Синусоидой за переменчивое настроение и изгибы тучной фигуры — выводит на доске формулу для вычисления объёмов многогранников. В Пекине мы остановились на телах вращения, так что придётся нагонять.
Цилиндр, вписанный в шар... Боже, где мне это пригодится, кроме уроков геометрии?
Я переписываю в тетрадь V = ⁴⁄₃πR³. Ощущение горячего жжения между лопатками едва не заставляет подскочить. Ручка соскальзывает вниз, оставляя некрасивую полосу на листе.
Вздрагиваю и оборачиваюсь. Ничего. Только новенькая за соседней партой поднимает карие глаза:
— Что?
По классу пробегает волна сдавленного смешка.
— Н-ничего.
— Аврора, что-то не понятно? — Грудной чеканный голос разносится над головами. — Можешь задать вопрос, мы разберем подробнее. Вы дошли до темы объемов?
Мне не хочется становиться центром преподавательского внимания, поэтому вру. Я просто позанимаюсь дома и догоню ребят.
— Хорошо. — Ирина Константиновна садится за преподавательский стол. — Со следующей недели начну вызывать тебя к доске.
— А пока вспомни русский, — веселый голос Максима Разумовского звучит громче, чем голос математички.
— Вот ты сейчас и вспомнишь. К доске, Максим. И, будь добр, в следующий раз заправляй рубашку в брюки. На кого ты похож?
Макс игнорирует замечание о своем помятом внешнем виде: Ирина Константиновна полжизни ему их делает. Нарочно задевает мой рюкзак, заговорщицки улыбается и подмигивает.
— Выручай, а? В Китае же типа один за всех и все за одного?
— Максим!
— Простите-простите, — Разумовский вскидывает руки, превосходно считывая признаки ее меняющегося в худшую сторону настроения. — Соскучился по лучшей подружке. Может, мы на пару с ней ответим? Знаете, я просто обожаю парные проекты и все такое.
Я слушаю кривые объяснения Максима в пол-уха. Раньше Фил был тем, кто шутит, нарывается, выходит к доске и забалтывает учителей. Но теперь его не слышно.
Максим наконец-то соображает, как вычислить радиус шара, если известна высота цилиндра. Снова тишина и его бубнеж. Снова неприятное ощущение, только теперь в затылке. Это не жжение, это что-то странное.
Сзади раздаётся тихий щелчок. Аккуратно оборачиваюсь, оглядываю опущенные головы и натыкаюсь на сидящего прямо ученика.
Фил развалился за последней партой. Ручка лежит на столе, словно он и не думает записывать решение.
Наши взгляды снова сталкиваются, как в коридоре. Его темно-карие глаза полыхают. В них нет привычной насмешки. Только обжигающий лед ненависти, уколы которого осязаю на своей коже.
Когда я почти готова отвернуться, губы Фила трогает кривая ухмылка. Будто это он меня застукал на подглядывании, а не наоборот. Или будто он увидел что-то такое, что я сама в себе не замечаю.
Может, что-то не так с волосами? Линзами? Тушью?
Черт. Я снова в себе сомневаюсь Просто потому, что он криво посмотрел.
Аврора
После первого урока у нас есть десять минут. Хватает, чтобы перейти из кабинета в кабинет, проверить, не забыл ли словарь, и мысленно подготовиться к сдвоенному китайскому.
В «Альме» классы маленькие, по десять-двенадцать человек, чтобы учителя могли уделять внимание каждому.
В моем 11 «А» классический для гимназии гуманитарный профиль с упором на языки, обществознание, факультативную экономику. Нас готовят для обучения на юрфаках, факультетах менеджмента и экономики, и, конечно, для МО*.
В 11 «Б» упор делается на естественные науки, а факультативно они часто занимаются в обсерватории и лаборатории. Многие выпускники уходят в медицину.
— Привет. Я Саша, — я стою у парты и раскладываю тетради, когда рядом материализуется улыбающаяся низенькая девушка с каштановыми кудрями, собранными в небрежную мальвину.
Это она сидела на геометрии сзади.
— Привет, я… Аврора?
Блин, что за вопросительная интонация в конце?
— Знаю. — Её улыбка становится шире, а я чувствую, как краска подступает к щекам. — Про тебя всю первую четверть рассказывали, — продолжает Саша, будто не замечая моего замешательства. — На уроках китайского твоё имя звучало чаще, чем имена тех, кто сидел в классе.
Ммм. И что теперь говорить?
— Ты что, стесняешься? — Саша швыряет тёмно-синий рюкзак на парту позади меня с таким размахом, что у Полины дергается глаз, а Арсений — еще один парень из нашего класса, — неодобрительно косится на нее.
Близняшки Оля и Лена переглядываются, явно оценивая новенькую по шкале «стоит ли тратить на неё яд». Я сжимаю пальцы в кулаки, ожидая привычного сценария — насмешки, перешептываний. Но они и слова ей не говорят.
— Есть немного, — признаюсь, глядя в тетрадь. — Я просто... Не умею знакомиться.
Звучишь, как умственно отсталая, Ава.
— И не надо. Я сам... — начинает Саша, но её перебивает громкий хохот.
Дима Юсупов вваливается в класс — безупречный, будто сошедший с обложки глянцевого журнала. Угольно-черные волосы уложены волосок к волоску, рубашка отглажена так, что, кажется, уголки воротника способны порезать пальцы, а лоферы блестят, словно только что из коробки.
Он толкает Фила под ребро, что-то весело бормочет, и Воронов отвечает ухмылкой — небрежной, уверенной в себе. Фил — полная противоположность друга.
Если Дима выглядит на свои восемнадцать, то Воронов кажется второкурсником, затерявшимся среди школьников. Медные волосы растрепаны, будто он только что снял капитанскую бейсболку. Закатанные рукава рубашки и несколько кожаных браслетов на запястье дополняют образ бунтаря. И, кажется, у него сверкнула сережка в ухе.
Он мог бы сойти за хулигана из сериала про элитный колледж с этой своей ухмылочкой: «Я знаю, что ты боишься».
Дима сворачивает между партами и врезается плечом в Сашу.
— Придурок, — она шипит ему в спину, на что он демонстрирует ей средний палец.
Фил идет следом, не глядя по сторонам, словно мы с Сашей — невидимки. Я только успеваю поверить, что он просто пройдет, как шумный выдох над головой пускает от шеи до поясницы табун крупных мурашек.
— Брысь, — голос низкий, негромкий, но с фирменной интонацией капитана команды.
Надо же, как красноречиво!
Сглатываю страх, разворачиваюсь и смотрю ему в глаза. Один Бог знает, каких сил мне это стоит.
— Вам что, места мало? — Вскидывает брови Саша, не отступая. — Обходи за дружком!
Фил мастерски игнорирует ее. Не удивлюсь, если в его парадигме мира вообще не существует никого, кроме его свиты и команды. И меня: мячика для битья.
— Ты можешь обойти, — шепчу, чувствуя, как горло сжимается. За то время, что мы не виделись, он стал выше. Шире в плечах. Приходится слегка запрокидывать голову назад, хоть я и не из назких девчонок.
— Ты можешь сдвинуться, — он нависает, как тень, понижая голос до предупреждающего шёпота.
Едва заметная презрительная улыбка. Взгляд, прожигающий насквозь. Дурацкие рыжие локоны на лбу. Но ничего ужасного не происходит, и я готова послать, когда он вдруг использует запрещённый прием.
— Отходи, Аврора, — цедит сквозь зубы. — Не глупи.
Я не могу сказать, что это что-то новое.
Со мной поступали хуже, чем просто смотрели с презрением: все эти уничижительные прозвища, пролитая на тетради замазка, толкания в спину, жеванные комки бумаги в волосы. Но сейчас... Мое имя звучит ужасно. Лучше бы не вспоминал.
Я падаю на стул, уступая. Воронов довольно ухмыляется и дефилирует к своему месту, оставляя меня с лицом, горящим от стыда. Оказывается, мало просто изменить внешность. Оказывается, я всё ещё трусиха.
Почему я так поступила? Что бы он сделал?
Ничего, наверное. Может, толкнул бы на этот стул. Может, по привычке скинул бы учебники с парты. Может, сказал бы что-то в духе слов, которые звучали в тот день, когда он перешел черту.
— Саша, я… — голос предательски дрожит. Может, ей лучше держаться от меня подальше?
Девчонка машет рукой, откидывая каштановые кудри.
— Не парься. Я новенькая, но не глупенькая. В прошлом году выиграла всероссийскую олимпиаду по китайскому, долго не могла поверить в это. А летом мы подали документы в «Альму», я прыгала от радости, и вот я здесь. Хочу после экзаменов поступить куда-то на бюджет, но еще не знаю куда. А еще я в восторге от вашего бассейна и библиотеки. Вот и познакомились, да?
Потом закатывает рукав — на запястье вытатуирован крошечный иероглиф «удача».
— Ух ты!
— Я тоже немного отщепенец, — пожимает плечами Саша, будто говорит о чём-то неважном. — Дима, Фил, Макс, Глеб и Арс идут к чёрту. Полина и её подпевалы тоже. Я вообще не люблю спортсменов и их фанаток. Остаёшься ты и я. Будем держаться вместе?
Она протягивает руку.
— Согласна. — В ответ сжимаю её пальцы, а в груди на смену холодным щупальцам одиночества и тревоги приходит ощущение тепла и чего-то такого, что и не думала испытать в школе.
Улыбаюсь, даже осознавая, что это только начало. Чувствую, что Воронов смотрит, но знаю, что маленькими шажками буду и дальше учиться давать отпор.
День пролетает слишком быстро. Компания звезд нас не трогает: кажется, они почему-то побаиваются Сашу. Она первая стипендиатка в нашем классе, но ее социальный статус не обсуждают в грязных разговорчиках. Либо делают это очень тихо.
Девчонка оказывается неугомонным энерджайзером. Когда показываю фотографии Пекина, она едва не подпрыгивает на месте и засыпает вопросами.
— Ты ела их стритфуд? Ну как, правда остро? А Великую стену видела? Правда впечатляет?
Я жду стычек, готовлюсь, но ничего не происходит.
Что-то меняется.
Что-то еще, кроме моего внешнего вида и его внезапной отстраненности. Это что-то витает в воздухе, искрится напряжением и зовется затишьем перед бурей. Это что-то воплощается в записке, подброшенной в учебник на большой перемене.
После уроков вижу, что на внутренней стороне дверцы моего шкафчика на скотч приклеен грязный осколок разбитого зеркала. Похоже, это объявление новой войны.
*МО — международные отношения
Филипп
Сжимаю мяч так, что пальцы немеют. Синяя форма пропитана потом, повязка на лбу — тоже. На губах — соль.
Школьные тренировки — детский сад по сравнению с «Легионом».
С этого года я состою во втором составе лучшего клуба Питера, и теперь знаю, что такое настоящий ад. Там не жалеют. Там заставляют рвать жилы, пока не вырвешь победу зубами.
Я родился с мячом в руках. Но сегодня мяч впервые тяжел, как свинец.
Швыряю его в кольцо — бам! — отскок от щита, ловлю на лету, снова бросок. Снова мимо. Чёрт. Приехали.
Глеб — Халк под кольцом — ухмыляется. В серых глазах читаю: «Воронов, ты сегодня дерьмо». Он кричит что-то о том, что мне пора уйти в чирлидинг, но я не успеваю послать его.
Свисток тренера режет воздух.
Я веду мяч на полном автомате, безуспешно пытаясь сосредоточиться на игре. В этом спортзале я могу двигаться вслепую. Перед глазами против воли — девичье лицо.
Она сегодня смеялась с Абрамовой. Показывала что-то в телефоне, болтала без остановки. Вела себя так, будто действительно
Я один не заметил изменений? Хотя нет, вру. Кое-что заметил, и никак не пойму, на кой хрен она это сделала. Но спрашивать не собираюсь.
Зато собираюсь поговорить с Максом. Разумовский подкатил к ней на большой перемене, а она — что? Не отодвинулась. Так и сидела на своем говняном подоконнике. Вместе с новенькой Абрамовой.
Макс предпочел тереться вокруг них, на что Полина закатила глаза и предложила не приглашать его на вечеринки. Проблема в том, что с этого года я добровольно отдал пальму первенства Разумовскому, поэтому все тусы устраивает именно он.
Юсупову вся эта школьная дичь не сдалась так же, как и мне. Поэтому, да — Макс. Новая звезда класса.
Стоп, ЧТО?! Я реально сейчас подумал о том, что собираюсь наехать на Разумовского из-за нее?! Из-за ботанички?!
— Воронов! — Генералов орёт так, что звенит в ушах, но хоть от мыслей отвлекает. — Ты что, не спал ночью?
Нет, прикиньте, не спал.
Вместо сна — рожей в подушку. Вместо сна — репетиция извинений. Я собирался пойти на мировую, да.
Ей не вперлись мои извинения.
Да что все мысли сводятся к Бестужеовой?!
Ускоряюсь, бью по мячу с такой силой, что отскок от пола оглушает зал. Прохожу между защитниками, пасую на ходу Юсупову — идеально в руки.
Новенький центровой — Влад из параллели — смотрит на меня как на психа. Десятиклассники — пятеро новых ребят для смен — застыли с открытыми ртами.
— Мастер-класс окончен! — Кричу им, чтоб перестали таращиться.
Мяч снова в моих руках.
Она сняла очки и распустила волосы. И что? Это делает её другой? Это делает ее лучше? Идиоты. В очках она была самой собой, а теперь они достойны лицезреть только маску.
Она стала слабее. Спряталась. Как, впрочем, и
Бросок. Мяч пролетает мимо. Соколов ржет как конь.
— Так может все же в чирлидеры? За что тебя взяли в «Легион»?
Не отвечаю. Сжимаю кулаки, пока ногти не впиваются в ладони.
Тренер ставит меня против Глеба. Вот она какая, возможность выплеснуть раздражение.
— Давай, Воронов, покажи, на что способен, — глумится друг-идиот.
Жду свистка из последних сил.
Полина со сайкой старшеклассниц, переодетых в форму для тренировок, дефилирует мимо нас в сторону матов, по-дурацки подмигивая и тряся бело-голубым пипидастром, будто мы о чем-то с ней договорились.
— Вперед, касатики! — Сладким голоском тянет одна из близняшек (Оля? Лена? До сих пор не понимаю, как их вообще различают).
— Эй! — Голос Макса за спиной. — Девчонки, вы не думали, что пора расширить состав? Готов подогнать вам одну конфетку в кампанию! Она еще и умная, даст списать!
Максим никогда не умел держать рот на замке, а я… Я не особо хорошо справляюсь с негативными эмоциями.
— Разумовский! — Бас тренера звучит одновременно со взрывом злости в моей голове.
Я не думаю. Просто бью. Того, кто рядом, того, кто ближе. Локтем в рёбра — Глеб кряхтит. Отталкиваю его, вырываю мяч, лечу к кольцу.
Прыжок.
Удар.
Ес!
Ладонь сталкивается со щитом с таким треском, что кольцо дрожит. Я наклоняюсь, упираюсь руками в колени и пытаюсь восстановить дыхание, глядя в лакированный пол школьного спортзала.
Тишина на минуту оглушает всех. Даже девчонки затормозили. Так и замерли вокруг матов.
— Всё, Воронов, на выход! — Кажется, я заколебал сегодня нашего физрука, но плевать. — Будешь показывать свои психи в другом месте!
Не спорю. Просто машу всем и иду к двери.
Генералов явно недоволен тем, что не может влепить мне неуд: в выпускном классе нет физры. А вот доложить предкам о том, что спустя полгода адекватного поведения я снова творю фигню, он точно может.
К черту.
К черту школу. К черту сегодняшние сплетни. К черту ботаничку.
Переодеваюсь за пару минут, хватаю спортивную сумку и ухожу.
Хочу выбить из головы жужжащие на подкорке мысли о том, что был идиотом, раз решил забыть прошлое и принести извинения. Хотел, да. А потом… Затупил, когда она утром продефилировала к двери кабинета, уверенно держа спину. Затупил, потому что охренел от ее задранного носа. Какие извинения, когда она смотрела на нас, как на дерьмо?
Какое заявление!
Выпали все.
Да какого дьявола не могу переключиться?!
Проблема в том, что я не могу не думать об извинении уже несколько месяцев. Это почти превратилось в паранойю, и я думал, что свихнусь до ее возвращения. Я, вашу бабушку,
С осени ждал ее возвращения. Нет, с августа. Ну, возможно, чуть раньше.
Ладно, окей.
Я понял, что переборщил, когда она оказалась на больничной койке с переломом.
Выхожу из гимназии на лютый на мороз. Пишу водителю, чтоб не забирал. Застёгиваю парку полностью, накидываю капюшон поверх шапки и, засунув руки в карманы, иду куда глаза глядят. Телефон вибрирует, и я на ходу проверяю наш чат.
Прячу телефон обратно в карман.
Иду-иду-иду. Иду вдоль Крестовского проспекта черт знает куда.
Филипп
— Это полная дичь! Ничего отстойне…
— Как ты разговариваешь с матерью?!
Отец впервые за семнадцать лет настолько взбешен моим поведением. Нет, последний год он периодически строил из себя праведника и пытался накинуть на меня поводок, но сегодня…
— Ты проведешь смену в лагере для кадетов. Если не поможет, то две смены. — Мать лучше папаши умеет держать лицо и эмоции под контролем, но и ее руки сжаты в кулаки, а зеленые глаза мечут молнии. — Это уже не шутки, Филипп! Ты хоть представляешь, что я чувствовала, когда Василиса пришла к нам со слезами в глазах! Когда я узнала, что ты под угрозой отчисления!
О боже! Снова-заново! Из-за ерунды раздули целый скандал!
— Вы че, наслушались историй психбольной? Да она наврала и Василисе Николаевне, и директрисе!
Черт, сопливая стукачка! Да я и пальцем ее не тронул!
— Я шутил! Прикольнулся! Из-за этой дуры запихнете меня тюрьму, да?! Из-за их ботанички отправите меня подальше от дома?!
— Прикольнулся, Филипп? — Медленно переспрашивает папа. — Процитируй сам себя.
— Пап…
Он хочет, чтобы я сказал это при маме? Серьезно?
— Вперед. Расскажи нам эту веселую шутку, которую Аврора не оценила по достоинству.
Наши взгляды сталкиваются. Мы с отцом — две капли воды. Я его полная копия, так что вмиг осознаю, что да. Он ждет, что я скажу им то, что сказал ей.
— Кирилл… — голос мамы дрожит.
— Нет, пусть скажет.
На слабо берешь, пап? Очень зря.
— Я предложил ей опуститься предо мной на колени, — тихо, сквозь зубы, но отчетливо.
— Не слышу.
Окей. Скажу погромче. Слово в слово.
— Я предложил ей отсосать у меня в туалете, раз уж ей сняли брекеты. При всем классе.
Мать с шумным выдохом закрывает глаза. Челюсть отца сжимается.
— И тебя ничего не смущает?
Что они хотят от меня услышать? Что я сожалею, что мне стыдно, что я... что? Нет, мне не стыдно. Я не тронул их драгоценную дочку друзей, я просто немного сыграл с ней в обмен любезностями. Ее способность становиться центром внимания глупых шуток и неспособность им противостоять — не моя забота.
Мне давно уже пора сваливать: мы с парнями договорились встретить первую ночь лета на тусовке в пентхаусе Макса. Из нашего пригорода без водителя до центра пиликать и пиликать.
— Ты поедешь в этот лагерь. А если не одумаешься, будешь заканчивать не гимназию, а военную академию. — Выносит вердикт отец, совладавший с гневом. — Подумаешь там о жизни и о том, что ты от нее хочешь, раз дома тебе не думается.
Вот, значит, как. Мой отец — Кирилл Воронов — решил занять сторону доченьки лучшего друга, а не родного сына. При том, что — я уверен на все сто — он был таким же.
— Прекрасно! — Я чувствую тот же самый гнев, что минуту назад легко считывал с глаз отца. — Поздравляю! Ты стал как дед! Спорим, когда он упекал тебя в тюрьму, говорил тоже самое?
Мама окончательно теряет дар речи от того, что я ляпнул. Дед — одно из малочисленных табу в нашей семье. Папа закидывает ногу на ногу и откидывается на спинку стула, глядя на стоящего напротив меня.
— Отлично, попытка хорошая. Но я не изменю решение. В этом году ты стал неуправляем. Это финал, капитан.
Клянусь, я готов разнести гостиную к херам собачьим. Запустить мячом в окно уж точно.
— Скажи ему, мам! Это последние летние каникулы в моей жизни!
— Я не таким молодым человеком тебя растила.
— Знаете, что?! Зашибись! — Подхватываю рюкзак, валяющийся у дивана, и закидываю на плечо. — С удовольствием три месяца не буду смотреть на ваши лицемерные рожи!
Дверь хлопает за спиной с таким грохотом, что, кажется, треснула штукатурка. Я мчусь вперёд, ослеплённый яростью, и врезаюсь во что-то мягкое, по-девчачьи пахнущее сладкой ватой.
Она шарахается, будто я — чумной. Глаза за очками — круглые, испуганные.
— О, кака-а-ая встреча! — голос хриплый, будто я бежал километры, хотя ушел на пару метров от дома. — Мисс «я расскажу всё мамочке и папочке».
Она делает небольшой шаг назад. Я — размашистый шаг вперёд.
— Дай пройти… — дрожащий шёпот едва слышен.
Мне хочется задушить ее, и сила желания ослепляет. Я зол на отца, мать, тупоголового Глеба, подначивающего пошутить над ней последний раз в году. На нее, осмелившуюся открыть рот на Соколова, что и усугубило ситуацию. Она сама спровоцировала это говно.
— Почему надо было отвечать ему?! Почему надо было реветь, а?! — рычу я. Голос вибрирует, как перегретый мотор. — Что, мать твою, ужасного было в замазке на пиджаке?! Что страшного было в пустых словах?!
— Мне нужно дом…
— Из-за твоего стукачества меня закроют в военке! — Баста. Я срываюсь на крик. — Без телефона, тусовок и баскета! Я буду ходить по струнке! Из-за тебя!
— Я не говорила… так получилось…
Хватаю её за локоть — тонкий, хрупкий. Другой рукой она прижимает к груди какие-то тетрадки.
— Знаешь, что? Ты заварила — ты и расхлебывай! Пойдём!
Ее кожа под моими пальцами покрыта мурашками, холодная, такая нежная, что точно синяк останется. Плевать.
— Куда?
— Будешь всем рассказывать, как я «искренне извинялся»!
— Не буду, — она вся сжимается, смотрит вниз, но голос неожиданно крепнет. — Я не буду врать.
— Чего?!
— Может, тебе действительно стоит побывать в этом лагере. Подумаешь, почему все твои шутки — за чужой счёт. За счет того, кто слабее.
Красная пелена ярости от ее намека ослепляет. Я резко дёргаю её к дому, она спотыкается, но упирается.
— Пусти!
Я могу дёрнуть сильнее. Могу заставить её замолчать. Могу…
— Отпусти, Филипп!
— Да пожалуйста! — Резко отпускаю. Неосознанно толкаю.
Папка с бумагами разлетается, листы застилают асфальт, как белые перья. Я стою над девчонкой, дышу тяжело, сжимаю кулаки.
Она плачет. Прижимает локоть к телу и плачет. Очки сползают на кончик носа, она судорожно их поправляет и снова хватается за поврежденную руку. Черт. Локоть — хрупкая штуковина.
— Ава… — Не знаю, что сказать. Что делать? — Давай я пом…
— Уйди! — Отползает от меня по асфальту. — Оставь меня в покое!
Нужно наклониться и помочь. Нужно собрать ее бумажки, позвонить в «Скорую» или родителям, но я стою столбом и смотрю на трясущуюся от боли и слез девчонку, которую когда-то защищал от таких же ублюдков, каким стал сам.
Когда-то это все уже было. Только у нее был я.
— Ава…
— Я ничего тебе не сделала! — Всхлип.
— Чёрт… — выдыхаю, отступаю. Запускаю пальцы в волосы, сжимаю пряди. Ощущение, что мне дали по башке битой. Судя по шуму, к нам бежит кто-то из соседнего дома.
— Уходи!
И я делаю то, что она просит.
Разворачиваюсь и бегу.
Быстро. Без оглядки.
Филипп
Я в аду.
Серые одинаковые казармы — нет, простите, «комнаты в корпусе первого отряда». Шесть чужих рож, шесть пар носков, воняющих потом, шесть презрительных взглядов. Моё имущество — железная койка с тонким матрасом и трещащая по швам тумбочка.
Жизнь по графику без возможности шагнуть влево или вправо.
05:30 — подъём. 06:00 — плац. Мы маршируем туда-сюда, как заводные болванчики. 07:00 — зарядка. 08:00 — завтрак. Пресная овсянка, которую я ненавижу. Или гречка, если повезет. Или молочная лапша, если очень сильно повезет.
И так — каждый. Чёртов. День.
Я ненавижу этот лагерь.
Я получаю телефон два раза в день. Фотки Макса: яхта, девчонки, ночные игры в баскет на площадках в парках. Фотки Юсупова: все то же самое, только добавьте фотки всевозможных видов Питера. Рассветы, закаты, Невский, Финский и все в таком туристическом духе.
Полина спамит в личку. Безостановочный поток голосовых, фоток, видосов. Кажется, она хочет что-то типа «встречаться нормально». Я закатываю глаза от раздражения, валяясь перед отбоем на кровати. Блокирую телефон, не желая больше видеть их довольные рожи.
Да и с Полиной не хочу… ничего.
Встречаться с Вильской точно не собираюсь, потому что, клянусь, она способна вынести мозг даже мертвому. Но сейчас меня меньше всего заботят сообщения от нее. Я впервые в жизни чувствую себя… не в своей тарелке.
Одиноким?
Если мне не с кем поговорить, это одиночество, да? Если кроет чувство, что меня выбросили за борт, тогда как на борту жизнь идет своим ходом, это одиночество?
Я даже не знаю, как зовут соседей по комнате. Просто в первый день не счел нужным запоминать. Я для них — залетный богатенький мальчик, которого папаша запихнул сюда для наказания. Они не трогают меня, я — их. Нам взаимно наплевать.
Я просто ненавижу. Все и всех. Но, оказывается, я был бы не против… Не знаю. Они — не Димас или Макс, но… Я был бы не против просто поговорить с кем-то.
Значит ли это, что я жалею? Да, вероятно. Мне жаль, что я не потрудился запомнить по имени хоть одного из них.
Все, о чем мечтаю прямо сейчас — взять мяч и выйти на плац. Не могу без баскета. Как без воздуха.
К концу первой недели до меня доходит один факт: я жутко посрался с родителями.
Наговорил им столько дерьма, что уверен: они не приедут в субботу. Я сужу по себе — я бы точно не приехал. А так как мы с батей — чистейшее «копировать-вставить», уверен, он бесится из-за моих слов. Че я там нес?
«Ваши лицемерное рожи… Это полное дерьмо… Ненавижу».
Сожалею о том, что говорил это при маме.
Атанасия Воронова-Нотт миниатюрная женщина с огромными глазами и каштановыми кудрями, завиток которых немного передался мне. Я стал выше мамы еще классе в восьмом. В девятом мог спокойно поднять ее на руки. В десятом вообще потерял ощущение того, что рядом со мной мама. Иногда люди думают, что мама — старшая сестра.
Я всегда знал, что, если кто-то что-то скажет плохое про нее, я убью его. Думаю, у меня это от отца. Думаю, во мне вообще все от отца.
Это странно. Временами будто смотрю в зеркало и вижу себя в будущем. Те же темно-карие глаза, тот же цвет волос, почти тот же высокий рост, хотя знаю, что буду выше. Те же черты лица. Тот же шумный, буйный характер. Но у отца все зашибись, он ничего не боится в отличие от меня.
У меня паничка от темноты из-за одной белобрысой трусихи. И в этом лагере… Я рад, что в комнатах мы спим не по одному. Иначе, клянусь, я бы не уснул.
Утро субботы живу в полной уверенности, что предки не приедут. Но в субботу меня, как и всех, навещает отец. С мои оранжевым мячом, на котором красуется автографом Андрея Кириленко.
Я стою как истукан, не веря своим глазам, когда папа проходит КПП и, широко улыбаясь, крепко обнимает.
Июньская жара накрывает лес тягучим маревом. В лагере, расположенном в сосновом бору, много тени — это спасает от духоты. В городе сегодня наверняка пекло.
— Полегче, капитан, — негромкий голос папы абсолютно лишен злости. — Ты похож на голодающего.
Мы сидим на скамейке далеко от основного корпуса. Я вгрызаюсь в шавуху, привезенную отцом.
— Так и есть вообще-то, — сказать внятно не удается, но папа понимает.
— Я видел меню, Фил. У вас пятиразовое сбалансированное питание.
Папа протягивает пачку салфеток и холодную банку газировки. Черт, рай посреди ада. Я дожевываю, вытираюсь и наконец-то могу сказать членораздельно:
— Дело в не в том, что оно пятиразовое, а в том, что оно жесть какое правильное.
Папа в обычных льняных шортах и легкой бежевой рубашке. Он лениво крутит в руках мой мяч, искоса на меня поглядывая. Будто ждет чего-то.
— Да уж, трагедия, — кривая улыбка Кирилла Воронова отражается на моем лице.
Раньше я не особо парился над благодарностями и всем вот этим, считая, что предки по факту обязаны мне, как своему ребенку, но сейчас… Ну, он мог бы не привозить шаверму, так ведь? Но привез.
— Спасибо, — звучит криво, но папа улыбается шире, глядя на меня.
— Как дела? — Мяч летит мне в руки. Легло ловлю. Пальцы касаются рельефного материала, и табун мурашек по спине ползет от соприкосновения кожи и резины.
— Хреново, — усмехаясь, откидываюсь на лавку и лениво перебрасываю мяч из руки в руку. — Я не играю, ем каши и пресные салаты, пропускаю все летние тусы.
— Филипп. Как дела у тебя здесь?
— А что здесь? Здесь… временная клетка. Мне на них плевать. Ты думал, я за неделю найду себе друзей на всю жизнь?
Мы оба молчим пару минут, слушая шум деревьев и крики вожатых где-то вдали.
— Не хочешь спросить, как мама и почему ее нет?
Мяч падает на землю, я быстро ловлю его и кладу рядом с собой. По другую строну отца.
— Да. Да хочу, просто… прости. — Не пойму, за что именно извиняюсь, но выходит само. И уже не так неловко. Звучит очень правильно.
Папа молчаливо вскидывает бровь (и как он это делает одной бровью?) и ждет.
А, ну да. Я ведь так и не спросил.
— Как мама? — Делаю вид, что недоволен тем, что пришлось озвучить, но улыбаюсь.
— Мама часто сидит с Авророй.
Блин, он меня сделал. Подвел-таки к этой теме.
— Оу. А… ну…
— Потрясающая формулировка. Почему мама так делает? Или что с Авой?
С одной стороны меня немного раздражает тот факт, что он меня подталкивает, как умственно отсталого. С другой — я благодарен ему за это. За то, что он формулирует и озвучивает мои мысли.
— И то, и то.
Я хочу и не хочу знать это одновременно. Странное ощущение. Вообще странное ощущение сковывает внутренности, когда звучит ее имя.
— Аврора сломала руку. Закрытый перелом предплечья. Они с твоей мамой и Василисой Николаевной улетели на две недели в их шато. — Папа замолкает на несколько секунд, а потом продолжает гораздо тише. Строже. — Аврора считает себя уродиной. Не знаешь, почему?
Мы молчим. На этот раз долго. Отец больше не дает подсказок.
— Я не… — прочищаю горло от хрипоты. — Это не специально. Ну, понимаешь… Я просто… Она носила очки и пластинки на зубах, и я разок сказал… Слушай, это была сдвоенная физра в восьмом классе. Оба класса подхватили. Что мне нужно было делать? Если она не может за себя постоять, вечно заикается и боится каждого шороха — это не моя вина. Понимаешь?
— Не понимаю. Я не понимаю таких, как ты, Филипп.
— Как я?
— Когда я узнал, что ты травил Аврору, я вспомнил себя.
— Во-первых, я не травил, во-вторых... Еще бы ты не вспомнил себя. Я просто… Зло посмеялся.
— Нет, Филипп. Я вспомнил себя не из-за тебя, а из-за нее.
Солнце пробивается сквозь ветви, рисует на земле клетчатый узор — как баскетбольная площадка. Папа смотрит вперед, куда-то за деревья. Он выглядит расслабленным, но немного потерянным.
— В начальной школе я был рыжим увальнем. Толстой задницей. Козлом отпущения.
Вот это жесть. Стойте, нет, не так. ВОТ ЭТО ЖЕСТЬ.
— У папаши с военной выправкой и у мамаши с царским носом — такой гадкий утенок. И так как я был мальчишкой, а дети были гораздо более жестоки, меня избивали не только словесно. Мне было одиннадцать, когда Вик заступился. До одиннадцати лет друзей у меня не было. Я знаю, что это такое — когда кто-то плюет тебе в волосы жеваную бумагу или ворует одежду на физре. Я изменился как раз в возрасте Авроры. Лет в шестнадцать. Таким, каким ты меня знаешь, я был не с рождения.
Мой отец.
Кирилл Воронов.
Человек, которого уважает все бизнес-сообщество Петербурга. Владелец сети знаменитых видовых ресторанов. Бывший владелец легендарного «Койота». Человек, который знает всю грязь о личной жизни политических игроков, был… слабым?
— Ты... не дрался?
Я не его копия? Я всегда… Я восхищался и был уверен, что я как он.
— Убегал. Прятался. В первом классе лил слезы в туалете. Если бы мой отец узнал, что его сын слабак… — Папа резко замолкает. Обрывает себя на полуслове.
Он выдыхает. Я впервые вижу его таким — не сверкающим улыбкой. Не… ну, знаете, не притягивающим взгляды Кириллом Вороновым, а каким-то сломанным. Другим.
Когда папа переводит тяжелый взгляд на меня, во мне тоже что-то ломается. С хрустом. Возможно, это мой хребет.
— Когда я узнал подробности о твоем поведении, я вспомнил себя на ее месте, а не на твоем.
Я — те хулиганы. Те, кого он ненавидел. Те, кто избивал папу. Я мечтал быть как он, а стал его противоположностью.
— Пап...
Филипп
После разговора с отцом хожу, как пришибленный, почти неделю. Меня выводит из состояния анабиоза случай, который я не должен был увидеть. Но я вижу, так как во время тихого часа дежурю в столовке.
Это происходит в туалете.
«Старшие» из моего отряда загнали пацана из третьего в туалет. Худой, очкастый, как она.
— Спой! — Орут, тыкая ему в лицо телефоном. — Ты же мечтал о славе?
Он захлёбывается соплями, бормочет, что не умеет. Они ржут.
Я стою в дверях с ведром грязной воды. Вижу себя — кривую рожу, оскал, тот самый, что был у меня, когда я заливал чернилами тетради Авроры, когда ее закрывали в мужском туалете.
— Тебе че надо? Вали, куда шел! — Кричит один из них, и я узнаю в нем соседа по комнате.
Плевать. Не мое дело.
Я не собираюсь искать здесь приключения на зад. Но каким же отстоем я себя ощущаю. В этот вечер меня тошнит.
С этого момента мне снится один и тот же сон.
Я просыпаюсь с ощущением, будто проглотил стекло.
Утро. Построение. Кадет из второго отряда спотыкается, роняет винтовку. Первый отряд — мой отряд — ржёт. А я вдруг вспоминаю, как кричал Авроре в лицо:
Меня снова тошнит. Я не хочу быть в этом отряде. Я не такой, как они.
Я осознанно вызываюсь стать дежурным в столовке. Осознано иду в туалет в тихий час с ведром помоев. Осознанный выбор. Это не геройство — я не чувствую себя героем. Хотя всю школу носил корону.
Орлов и его шавки прижали очередного очкарика — нового мальчишку из третьего отряда. Тот прикрывает лицо руками, по рукаву струйкой течет кровь из носа. Это ту мач.
Я тихо прошу их отвалить.
— Слушай, мажорчик, не лезь. Это стукач, ясно тебе? — Отвечает Орлов. Тот самый из моей комнаты.
— Отвали от него, — цежу сквозь зубы, даже не глядя на ноющего паренька. Мне плевать на него, просто… Я просто хочу не быть, как они.
И когда Орлов демонстрирует мне средний палец, я переворачиваю на его башку ведро с отходами.
Мертвая тишина.
— Ты совсем берега попутал, мажор непуганый?!
Драка. Первый удар — прямо в челюсть. Чувствую острое тепло на щеке и металл на языке. Трое на одного. Это больно. Но, как оказалось, не смертельно.
— С победой, кэээп!
Через неделю после драки Макс налетает на меня, словно торнадо, сжимая в объятиях так, что хрустят рёбра. Его белобрысые волосы лезут в рот.
— Задыхаюсь, придурок! — Хриплю, но улыбаюсь, пытаясь вывернуться из его медвежьих лап.
За спиной Макса стоит Дима — в безупречных белых кедах, с лёгкой ухмылкой. Спокойный, как всегда.
— Привет, легионер, — он кивает, протягивая руку, я отвечаю на рукопожатие. И тут до меня доходит.
«Легионер».
Да ну нафиг! Не может быть.
— Шутите? — Недоверчиво оглядываю парней, пока они с улыбками переглядываются. Дима достает телефон, проводит пальцем по экрану и разворачивает мне.
Официальный сайт «Легиона». Утвержденный список новых членов второго юниорского состава.
— Ты даже не проверял, да? — Разумовский улыбается так широко, будто сейчас лопнет.
Мне восемнадцать в декабре будет. Значит, родители в курсе. Они дали согласие! Определенно, это лучший день лета! Будь я на свободе, закатил бы тусу, катался бы всю ночь по Неве!
— Мы зато каждое утро проверяли, — удивляет Юсупов. — Сегодня только новости появились, Макс напряг шофера отца. Мы к тебе сразу рванули.
— Тут еще… — Максим протягивает термосумку. — Вот короче. Типа от касатиков.
Я распаковываю — и накрывает волна безудержной, такой колоссальной радости, что сбивает с ног. Двойной бургер с беконом, картошка фри с сырном соусом, шоколадный молочный коктейль (да-да, моя слабость).
— Вы... — я даже не знаю, что сказать. Комок в горле. Чувства бурлят хлеще, чем если бы запустили фейерверк с гидроцикла. Макс хлопает меня по спине.
Мы просто усаживаемся на скамейку у КПП и едим. Оказывается, парни набрали тонну всего. На троих лбов хватит.
— Чем вас здесь кормят? — Макс жует, забыв обо всех правилах приличия. Отвечаю, он вытрет пальцы о свой розовый поло с дебильным принтом. — Ты будто еще выше стал.
— Не спрашивай.
— А че за синяк на табло?
Видели бы они меня неделю назад.
— Про это тоже не стоит.
— Ты так и не сказал, за что ты тут? — Дима ест аккуратнее, чем мы. И, как всегда, задает те вопросы, которые я не готов обсуждать вслух. Признаться самому себе в том, что ты урод — одно дело. Признаться перед парнями из команды, для которых я капитан — другое. Они не поймут, почему вдруг я «размяк».
Или… Черт, правда, я не знаю.
— Ну… — делаю вид, что увлечен фри. — Я сказал, что у родителей лицемерные рожи.
Дима, в отличие от Макса, перестает живать. Выпрямляется и смотрит на меня не мигая. Завис либо?
— Ты чего?
— И тебя просто… отправили в детский лагерь? — Он опускает взгляд на траву и невнятно бормочет. — Если б я такое отцу сказал, он бы меня прибил.
Я давно знал о том, что Юсупов-старший — скотина. Но не задумывался о том, что творится за закрытыми дверями их квартиры. В памяти всплывает момент, как папа осекся, говоря про деда.
Не смотря на тридцатиградусную жару по коже пробегает мороз. Я откладываю еду на скамейку.
— Дим, слушай… Если ты… Если тебе нужно…
— Неважно. Забей.
— Так, чет вы приуныли, — Максим отряхивает белые шорты и подхватывается на ноги. — Может послать водителя за выпивкой для веселья?
— А он предкам не спалит?
— Я на лето к отцу переезжаю же, — он жмет плечами и бросает взгляд на припаркованный белый Порш. Голос сочится ядом. — Он мне водилу выдал, а сам плевал с высокой колокольни. У него новая любовница, с прицепом. Они свадьбу, кстати, собираются играть. Так что поздравьте, у меня будет сестра!
Я киваю. Не могу выдавить ни слова. Ощущая стыд за то, что мои предки на фоне выглядят просто идеальными. Да не. Они у меня реально идеальные.
От идеи напиться в лагере отказываюсь, но мы уламываем руководителя смены пустить нас покидать мяч на старой площадке. К нам просится тот пацаненок из третьего, из-за которого я получил по фейсу. Играет он отстойно, но со мной в команде. У Димаса и Макса нет шансов — за лето они расслабились.
Только когда наступает закат, ребята уходят. Машут из машины. Стою со стаканом коктейля в руках и понимаю — это и есть настоящая команда.
Не брошу «Касаток» ради «Легиона». Вывезу год на две команды. А пацаненок смотрит на меня с какими-то звездами в глазах и просит научить его играть.
Парк. Поздний вечер.
Прихожу в себя, как после нокаута — медленно, болезненно. Губы дрожат, пальцы посинели от холода, но в голове — ясность, которой не было месяцами. Ясность, которой не было до ее возвращения.
Я — Филипп Воронов. Будущий атакующий защитник «Легиона». Капитан «Касаток» — тех самых, что разорвали соперников в финале кубка школ. Выпускник, у которого вся жизнь впереди.
А она никто. Просто фон.
Я больше не злюсь на нее, не храню сопливую обиду и не взращиваю в себе ненависть. То, что произошло в детстве, пусть там и останется. Настала пора двигаться дальше.
Она абсолютно мне безразлична. Пусть делает, что хочет. И с кем хочет.
Только вот при одной мысли о том, как Разумовский подкатил к ней, прошибает такая злость, что хочется проломить ему башку.
Аврора
Горячий шоколад тает во рту. На планшете мелькают субтитры китайской дорамы о мести, любви и кулинарии. На столе потрескивает свечка с ароматом сладкой ваты.
Свожу конспекты по китайскому для последнего школьного проекта. Выделяю маркерами основные блоки, приклеиваю цветные стикеры к страницам.
Январь, который еще недавно пугал до чертиков, уже за спиной. За окном волком воет метель. А у меня тут спокойно.
Спокойно не так, как в Китае — весь семестр провела в оцепенении, в ожидании возвращения. Теперь чувствую настоящее спокойствие.
Месяц прошел именно так — умиротворенно. После того случая у парты Филипп больше не подходил. Не пытался задеть, высмеять или унизить. Они с Юсуповым вообще ведут себя так, будто им не интересна школьная жизнь. Часто пропадают на переменах.
Мама сказала, что Филу запрещено ко мне подходить.
После прошлогоднего скандала пошли слухи о буллинге в элитной школе. Нет, избиений, жестких разборок или чего-то подобного у нас не было, потому что детки богатых родителей считают применение физической силы маргинальным методом выяснения отношений. Нас учат другим видам демонстрации превосходства.
Дети из младших классов стали рассказывать родителям о бойкотах и травлях. Это нанесло ущерб репутации «Альмы»: теперь в коридорах повсюду камеры. Кабинеты тоже постепенно оснащают.
Филу грозило отчисление. Директриса и Кирилл Андреевич запретили ему контактировать со мной — это его условие пребывания в «Альме».
Порой чувствую его взгляд в спину на уроках. Иногда тайком оборачиваюсь и вижу, как он просверливает дыру во мне. Одному дьяволу известно, что творится в этой рыжей голове.
Но больше Фила не слышно и не видно. Его место занял Разумовский. Максим вообще в этом году звезда выпускных классов. Он счел своим долгом «социализировать двух заучек», а потому постоянно зовет нас с Сашей на свои тусовки.
Саша как-то обмолвилась, что хотела бы побывать на одной из вечеринок, но не может. При попытке поговорить об этом она отмахнулась и закрылась.
Саша Абрамова — взрывной коктейль контрастов, находка для психолога. Она острая на язык, смелая, бойкая, но… Иногда замечаю, как она зависает в пространстве. Смотрит в одну точку, а потом отмирает. Она избегает разговоров о семье, сколько бы я не пыталась начать узнавать ее ближе.
Без понятия, зачем ей я, но бесконечно благодарна вселенной за то, что Саша рядом. Надеюсь, она со временем сможет оттаять. А я смогу ей помочь.
Но даже в бочке меда осталась ложка дегтя: насмешки со стороны Полины и анонимные записки. И если Полине я учусь отвечать (а Саша учится сдерживаться и не лезть к ней с угрозами вырвать волосы), то послания становятся все более тревожными.
От текста веяло ненормальностью, но никто в классе открыто ничего не говорил. Опять же, Полина с её колкостями в основном проезжается по внешности, но как-то безобидно.
Я не верю, что Воронов опустился до того, чтобы пугать меня анонимками, но когда-то я не верила и в то, что Филипп Воронов может быть моим врагом. Он успешно доказал, какой наивной дурочкой я была. Опасно верить в хорошее и светлое в человеке.
Если это снова Филипп… Клянусь сама себе, он пожалеет. Ни один парень больше не тронет меня. Не посмеет напугать.
Заканчиваю домашку, и все школьные разборки отступают на второй план. Меняю очки на линзы. Завтра занятие по вокалу. Хочу предложить Марии Федоровне кое-что новое. Совершенно новое.
Моя первая собственная песня.
Вожусь с кольцевой лампой дольше, чем планировала. Метель за окном стихает. Вечер плавно перетекает в ночь. Комната погружена в тёплый полумрак. Мягкий свет освещает спальню, книжные шкафы, синтезатор и меня.
Ставлю телефон на штатив перед синтезатором и включаю камеру. Экран загорается.
Все хорошо. Это просто репетиция. Никто не увидит.
Оглаживаю шелковую золотистую майку от пижамы, прохожусь пальцами по цепочке с подвеской в форме замочка. В своей голове выгляжу по-домашнему мило. Можно начинать.
Блин. Первая же нота звучит слишком громко, слишком ненатурально — будто чужой голос. Пауза. Удаление.
Так, ладно. Я всегда смогу наложить маску, использовать эффекты и цветокоррекцию. Просто нужно немного поправить волосы и расслабиться.
Подхожу к синтезатору ближе. Нажимаю на запись и смотрю на клавиши. Может, это что-то не надрывное? Лиричное и нежное?
Не смотри в телефон. Пой дальше.
Все, стоп!
Тянусь к камере, кликаю на красный кружок, снимаю телефон с крепежа. Волнительно. Запускаю запись и… Черт. Это ужасно. Это я?
Угловатая, неуклюжая, зажатая.
Медленно выдыхаю, пытаясь объяснить себе, что с первого раза глупо ждать безупречного результата. Это проба пера. До конкурса несколько месяцев, успею подготовиться.
Приходят сообщения от Матвея. Телефон вибрирует, только вместо проверки писем я подхожу к окну. Хочется удариться лбом о стекло — и кто запретит? Легонько бьюсь головой, повторяя сотый раз за месяц:
— Ты не уродина. Ты не уродина. Ты не уродина. Ты не ур… — шепот обрывается.
Алая парка горит в темноте, как сигнальный огонь. Jordan'ы оставляют чёткие следы на снегу. Что он делает на улице почти в полночь?
Лицо без детской мягкости. Только резкие углы, тени под глазами и что-то, от чего сжимается живот. Это несправедливо! Ужасно несправедливо, что такой, как он, обладает внешностью актера!
Мой личный ночной кошар поднимает голову, словно чувствует, что за ним наблюдают. Только вот я не ныряю за штору. Стою, не двигаясь. Сердце бьется так громко, что, кажется, он слышит даже там, на улице.
Вижу, что он растерян, как и я. Смотрит снизу вверх. Губы приоткрываются, и молочное облако пара вылетает на мороз. Наверное, мне мерещится, но он словно что-то произносит.
Тонкое стекло потеет. Годы ядовитой ненависти никуда не делись, но в этот момент…
Застываю, глядя на то, как лихо водитель залетает на парковку. Дядя Женя выходит, они с Филом жмут друг другу руки и перекидываются парой фраз. Выглядит это странно. Перед тем, как зайти в дом, Фил поднимает голову, снова смотрит в мое окно и хмурится.
Трусливо ныряю за штору, но на губах невольно расцветает улыбка.
Я знаю, что видела, Фил. Ты делаешь вид, что приехал к полуночи с водителем. Ты лжешь родителям. И если это ты подбрасываешь мне записки, то тебе сильно не повезло. Я больше не буду молчать.
Ночью душат кошмары: гул чужих голосов, издевательский смех, оскорбления.
«Уродина».
Прозвище словно выжгли на коже, и кажется, что ни один в мире душ не смоет ненавистное клеймо.
Утро понедельника оказывается ничем не лучше ночи, потому что рейс папы перенесли на сутки из-за непогоды.
Папа и Кирилл Андреевич в сочинских горах, открывают новенькую базу отдыха. Мама показывает фотки небольших домиков в скандинавском стиле, папа присылает кружочки в Телеграмм, мы фоткаем ему наши вафли с бананами и корчим рожицы.
В итоге мы с мамой жутко опаздываем. Точнее, мама опаздывает, потому что я уже в форме, а ей нужно переодеться.
Быстро надеваю пуховик и шапку, выскакиваю из дома, едва не поскальзываюсь на заледеневших порожках, но, спасибо гравитации, умудряюсь не шлепнуться на задницу.
Блин, ещё и мамина тачка в снегу, придется чистить.
Завожу ее, обхожу чтобы достать из багажника щетку, а в глаза бросается кроваво-красное пятно на тротуаре.
В сугробе на противоположной стороне улицы лежит маленький кожаный картхолдер. Кредитки, водительские права… искать же будут. Все соседи в нашем коттеджном поселке хорошо знают друг друга, отдам бумажник маме.
Перебегаю дорогу, подбираю и... ЧЕРТ! ЗА ЧТО?!
Сердце выдаёт двойной удар. На гимназистском пропуске красуется фото Его Величества. Воронов с той самой наглой ухмылкой, от которой у меня сводит челюсть.
Первая мысль до смешного детская: закопать находку в снегу. Вторая более взрослая: отдать дяде Жене.
— Ты что тут забыла? — Грубый командирский бас прямо над макушкой заставляет подпрыгнуть.
Оборачиваюсь — ну, конечно. Разве могло быть иначе?
Запыхавшийся, в серых трениках, обтягивающих его дурацкие накачанные ноги. Ветровка расстёгнута, несмотря на мороз, а из-под красной шапки лезут мокрые рыжие пряди. Вынимает из уха крошечный наушник, из которого доносится приглушенный бит.
Он бегает зимой?! Серьезно? До какой степени нужно быть неадекватным, чтобы выходить на пробежку в минус десять?
Мы пялимся друг на друга минуту, пока он не вскидывает широкую бровь.
Идиот! Бесит, бесит, бесит! От вечерней растерянности нет и следа. Сегодня я его просто ненавижу. Возможно, это из-за того, что моя мимика на вчерашнем видео была ужасна, а у него даже такой банальный жест выходим каким-то…
— Эм… — нелепо протягиваю картхолдер. — Валялся здесь.
Фил не сразу забирает, будто боится заразиться. Стоит и смотрит на свой пропуск. Идиот самовлюбленный.
Только вот когда его пальцы скользят по моей ладони — горячие, немного шершавые — я первая резко отдергиваю руку, как от чумного.
Увы, вижу ещё кое-что: его ресницы слиплись, как в детстве, когда мы лепили снеговика и...
Он не имеет права напоминать того мальчишку. Тот мальчишка остался на заброшенной детской площадке. Того мальчишку я похоронила в своих воспоминаниях тридцать первого мая прошлого года.
Почему стою, как истукан? Ему запрещено выливать на меня тонны яда, а ничего хорошего ждать не стоит. Он даже «спасибо» выдавить из себя не может.
— Ладно... — делаю шаг назад, собираясь вернуться на свою сторону улицы. — Пока.
Тишина. Да с кем я вообще разговариваю?
Я аж чуть не икаю. Какая я ему «Ава»?!
Фил произносит мое имя так, словно хочет сказать дальше ещё что-то, но решается не сразу. Прокашливается.
— Что у тебя с глазами? — Прищуривается, делая шаг вперед. — Что за фигня с цветом? — Напирает сильнее, будто ему действительно нужно знать.
Машинально касаюсь пальцами века. Линзы. Они насыщеннее моего родного голубого. Синие, как море.
— Это просто линзы, — недовольно бормочу, чувствуя, как по щекам разливается жар никому ненужного стыда. Это не его дело, не собираюсь ничего объяснять.
Фил наклоняется, и его запах — мятная жвачка, ледяной мужской дезодорант и что-то еще, знакомое с детства, — обрушивается волной цунами на легкие.
— Зачем? — Хмурится и выглядит так, будто сейчас достанет из кармана лупу, схватит меня за подбородок и начнет рассматривать радужки. — Твой родной цвет лучше.
Ничего себе констатация факта. И где только их — таких самоуверенных — штампуют? Или ему мяч в голову прилетел? Или мозги последние отморозил?
— Если решила не прятаться, так не прячься. Очки хотя бы не скрывали… ну, тебя.
Я буквально задерживаю дыхание. Он подходит ближе. И ещё. Стой, стой!
— Не подходи!
— Серьезно? — Его взгляд хаотично бегает по моему лицу. — Какого черта…
— Аврора! — Возмущенный голос мамы обрушивается на нас обоих. Ох, судя по интонации, мама в шоке от того, что я просто стою рядом с этим человеком.
Да я тоже в шоке, мамуль.
Фил отступает, его лицо снова становится нечитаемым.
— Беги, — бросает он. — А то опоздаешь.
Филипп
Я — мастер саморазрушения. Если бы существовала дисциплина «Загони себя в ад», я получил бы КМС.
Тренировки «Касаток» — два раза в неделю. Тренировки юниорского состава «Легиона» — три раза в неделю. Моя личная благотворительная инициатива с мелкими пацанами, которых тренирую — два раза в неделю.
Кто-то другой давно сдох бы, а не думал бы о том, как кулаки чешутся начистить рожи всем придуркам-выпускникам «Альмы». И десятиклассникам. И тому полудохлику, который на днях заехал за ней вместо Василисы Николаевны.
Какой-то щуплый недоношенный студентик в пальто.
Хотел ли я подойти к этому другу и превратить его табло в лепешку? Конечно же нет. Что я там себе обещал в январе, сидя на лавке в лютый мороз? Мне плевать. Так вот мне все еще плевать. Я упертый — даже сам себе хрен сознаюсь.
Я так выжал себя в «Легионе», что едва дошел до дома. Тащился до метро, ехал на метро, потом на автобусе, а потом тащился от остановки до дома полчаса. Глупой идеей было отказаться от водителя и такси, но мне жизненно важно было убить себя. Так, чтоб прийти домой и уснуть. И что?
Нихера не вышло. Я буквально окаменел прямо на улице, пока она таращила на меня свои блюдца.
Вся эта дичь с тем, что ты смотришь на девчонку и что-то там чувствуешь, помимо желания развлечься, была мне незнакома. А вчера хотелось зубами выдрать из себя тупых насекомых в животе и под ребрами. Они зудели так, что пальцы дрожали. Желудок сжимался.
Ненавижу. Может, сходить к врачу? Гастроэнтеролог явно нужен.
Ненавижу, как тело предает. Как сердце бьется чаще, когда она рядом. Как на автомате сжимаются кулаки, и я сдерживаюсь, чтобы не…
Я всегда хотел быть тем, кто ее защищает. Просто после того случая в будке пообещал себе задушить это желание. Вырубить под корень, вытравить. Я не чёртов герой, защитник сирых и убогих, принц из девчачьих фильмов.
Я эгоистичен. Самовлюблён. Плевать хотел на тех, кто слабее. Все это я внушал себе на протяжении десяти лет школы и что? Что в итоге? Снова чувствую себя сопляком, не способным и слова ей сказать.
А еще чувствую такую проклятую, сжирающую с потрохами вину, что просто… Не вывожу. Физические нагрузки не помогают избавиться от разъедающего изнутри чувства.
Этой ночью снилось, как я впервые назвал ее уродиной перед двумя классами, а ее лицо исказилось от боли предательства. Проснулся с облегчением о того, что это был лишь сон. А потом боль и вина вернулись с удвоенной силой — потому что понял, что нихрена это не сон. Это воспоминание. Это было по-настоящему.
Так долго считал, что из нас двоих предатель — она, но… Я больше в этом не уверен.
Утром перед школой решил немного побегать, и последнее, о чем мечтал — снова столкнуться с ее глазами. Я сломался. Сломался, потому что весь месяц наблюдаю за этой новой Авророй, и это лживая маска! Линзы, кукольные накрученные волосы, осанка, словно она кол проглотила и никак не расслабится, задранный к потолку нос… Какая-то фальшивка, за которой я не вижу своей Авроры.
Слово бьет по мозгам отбойным молотком.
Что за… О чем я… Как это вообще…
Черт. Я влип.
— Угадайте, кто в этой четверти собирается вытащить китайский из задницы? — Тряся тетрадкой к нам подходит Макс. Как обычно, он так и не научился заправлять в брюки рубашку и пользоваться расческой.
Я сижу на подоконнике в окружении ребят из баскетбольной команды и Полины с ее вечной свитой из близняшек. Они о чем-то переговаривались все это время, пока я вертел картхолдер и думал про занозу с первой парты. Максим своим ором вытащил из мысленного болота.
Что он там про китайский ляпнул?
— Я-я-я-ясно, че ты к ней подкатывал, — тянет Глеб, подпирающий плечом стенку у окна. Короткие русые волосы и бегающий взгляд Соколова особенно сильно раздражают. Хотя сегодня меня раздражает вообще все. — Я бы к нашей побелевшей крысе тоже подкатил. Парни, кому еще домашка по китайскому нужна? В очередь встанем или все вместе?
Глеб и пара парней из десятого ржут, будто это реально смешная шутка. Вильская кривится, девчонки ее копируют. Юсупов сидит рядом, залипает в телефоне и даже головы не поднимает.
— Стоп-стоп-стоп! Бестужева занята, ищи другую шпору, придурок! — Весело улыбаясь отвечает Разумовский. — Типа всё, вы упустили свой шанс.
— Ты просто жалок, — Полина подходит ближе к Максу, толкает его в плечо. Пару секунд они смотрят друг на друга, как кошка с собакой, после чего Вильская по киношному машет хвостом, резко усаживается между мной и Димасом.
Но мне плевать. Взгляд приклеился к тетради Максима. Она помогла ему? Какого лешего он так растрепан?!
Чертова мать Тереза!
Картхолдер в руках горит огнем. Я закипаю за секунду. Что за… что за марафон ты затеяла, а? Макс, Глеб, студент. В Пекине учат именно этому?!
— Каким же ущербным надо быть, чтобы подкатить к зубриле всея гимназии ради китайского? — я ядовито усмехаюсь, глядя поочередно на Соколова и Разумовского, но все еще продолжаю сидеть. — Надеюсь, никто больше не опустится до визгов и скаканья вокруг подобных идиоток.
Глеб опускает взгляд в пол в отличие от Макса.
— Ну, Бестужева в этом году ниче такая… — Разумовский смотрит прямо на меня, тогда как все затыкаются. — Идиот тот, кто не заметил, что под юбкой у неё неплохая задница отросла.
Я убью его. Вот и всё. Мир станет лучше. Мой мир уж точно. Я же говорил, что думаю только о себе?
— Ваши предки вроде дружат, да? Ты не знаешь, че с ней в Китае сотворили, что она даже Полинке фору дает?
Полина злобно фыркает, а импульс ярости подбрасывает меня на ноги. В секунду прижимаю белобрысого придурка лопатками к стене, надавливая на кадык предплечьем. Я в этом году, может, и ушел в тень, но это не значит, что он может чувствовать себя настолько развязно.
— Да ладно, кэп! Я же просто выбираю побыть ущербным и залезть под… Ты чего?! Фил!
— Отпусти его, — негромкий голос и крепкая хватка на запястье приводят в чувство. Сам не заметил, как занес руку.
— Тебя исключат, Фил. И так ходишь по краю. А ты, — Юсупов пальцем тычет на Макса и цедит едва слышно, — хватит строить из себя клоуна.
Голос разума в нашей компании, как всегда, прав. Мне просто нужно закончить гимназию и забыть обо всем, что тут происходило.
Отпускаю Максима, встряхиваю. Отступают на шаг. Язык выдает раньше, чем соображаю, что вообще несу.
— Я сказал. Никаких зубрил. Подойдешь к ней — больше не подойдешь ни к одному из нас. Вышвырну из команды и не пожалею. — Обвожу взглядом всех заткнувшихся на раз парней, останавливаюсь на Соколове. — Относится к каждому.
Большая перемена закончилась, но в женском туалете гимназии напротив зеркал и раковин стояла девушка.
Ее пальцы впивались в холодный край раковины, костяшки побелели от напряжения. Губы дрожали, по щекам, несмотря на все усилия, катились слезы.
Слезы — это слабость. Слабых гнобят. Как Аврору. Как ту самую заучку, над которой смеялся весь класс. И всё же... Полина завидовала Авроре.
Одноклассница могла плакать, смеяться, злиться, обижаться, и даже бояться. Аврора так открыто демонстрировала эмоции, что порой Полина готова была присоединиться к любой из них.
Раньше, когда Ава тихо всхлипывала на уроках, Полине казалось, что и она могла бы заплакать. Когда Ава застенчиво смеялась вместе со всеми с выходок Макса или Фила, Полине казалось, что и ей смешно наблюдать за этими идиотами. И все же Полина не могла себе позволить быть собой.
Полина Вильская для всех окружающих была недостижимым идеалом. Обладательница густых натуральных светлых волос до лопаток, прекрасной, не по годам сформировавшейся фигуры и симметричного личика с пухлыми губами и слегка раскосыми глазами, она казалась людям настоящей стервозной королевой школы.
Она получила титул «Мисс гимназия» еще в десятом классе, она создала два года назад группу поддержки «Касаток», она стала звездой модельного агентства и уже в шестнадцать блистала на московской неделе моды. Агенты пророчили большое будущее, но родная мать в это не верила. Для матери Полина всегда была и будет недостаточно хороша.
Ни сброшенные килограммы, ни достижения в моделинге, ни отличная учеба не могли помочь Полине заслужить любовь. Но пока Полина являлась номером один в гимназии, мать гордилась ей.
Все изменилось в этом году, в январе. Аврора вернулась другой. Вильская сначала не придала значения внешним изменениям, хоть и продолжала держать лицо стервы перед классом.
Аврора перестала бояться поднимать руку, выходить к доске, браться за самые сложные рефераты. Полина знала, что Бестужева была ботаником, но из-за травли боялась лишний раз светиться. И потому Полина долгое время была номером один по успеваемости среди девчонок. Она просто не боялась публичных выступлений, семинаров, конференций.
Полина бы выдержала это, ведь школа почти закончилась, мама сосредоточилась на выборе университета и не интересовалась делами в гимназии. Только вот сегодня парни то и дело обсуждали ботаничку.
И самое мерзкое — Фил. Фил Воронов, который еще вчера смеялся над Бестужевой громче всех, сегодня прижал Макса к стене за то, что тот посмел о ней говорить.
Полина сбежала.
Оля и Лена — безмозглые куклы, которых она намеренно выбрала в «подруги» стали бы задавать вопросы, на которые Полина не смогла бы ответить.
Мама просто будет в ней разочарована. В миллионный раз.
Мама и так считает, что дочь нужно снова посадить на диету и отправить к ненавистному репетитору ненавистного китайского. Как будто университет, диета и китайский — всё, что нужно для счастья. Как будто Полина — ее проект, а не человек.
Слеза скатилась по щеке.
Вильская так старалась, изо всех сил старалась понравиться Филу, потому что мама сказала, что Полине нужен парень, соответствующий ее статусу! Она все для этого делала, но он… он смотрел либо на мяч, либо в сторону первой парты.
А Макс… Будущий сводный брат поставил себе цель превратить ее жизнь в ад. Полина ведь знала, зачем Максим так старательно тянет Бестужеву из аутсайдеров. Дело совсем не в симпатии, не в домашках, даже не в Филе.
Просто он ненавидит сестричку. Ненавидит невесту отца. Можно подумать, это Полина виновата в том, что их предки решили сыграть свадьбу! Можно подумать, она мечтает стать Разумовской!
Полина подняла голову, аккуратно стерла блестящие слезы. Открыла лежащую в раковине сумочку, чтобы достать салфетки и нахмурилась. Сложенный вдвое лист бумаги в клетку, которого тут точно быть не должно просто кричал о том, чтобы его развернули.
Содержание анонимки заставило Полину задержать дыхание.
Кажется, кто-то точит зуб на Фила. Во что он влип на этот раз?
Филипп
«Альму» можно любить за многое.
За личные шкафчики, куда мы скидываем половину учебников, чтобы не таскать тяжесть. За бассейн, в котором после уроков можно смыть с себя школьную тоску. За носителей языков, которые ругаются на нас на пяти диалектах, но все равно ставят «четвёрки».
Но самое охренительное здесь — столовая.
Просторное помещение на первом этаже, с панорамными окнами, выходящими на маленькую заснеженную спортплощадку. Вечно шум, гам, смех. Круглые столики оккупированы старшеклассниками, малышня рассаживается за длинными столами с табличками «1А», «2Б». В воздухе — запах свежей выпечки и настоящего кофе.
Мое любимое место в «Альме» — центральный стол у окна, за которым мы обедаем уже года три. Я был девятиклассником, когда попал к выпускникам-баскетболистам. Парни давно закончили гимназию, а стол по наследству достался «Касаткам».
Вторая большая перемена — время, когда вся «Альма» собирается здесь. Потому что именно к этому времени нам готовят свежие обеды.
После Линь-лаоши, которая сегодня задала эссе на 150 иероглифов, у меня не просто зверский аппетит, а чертовски зверский. На поднос летит двойная порция котлет с грибным соусом, жареные овощи, пюре и самый сладкий в Питере какао, который тут намешивают так, как ни в одной пафосной кафешке не приготовят.
Падаю на стул между Димоном, ковыряющимся в гречке под таким же грибным соусом, и Максом, у которого обед точь-в-точь как мой. Глеб трындит с десятиклассниками-касатиками и воняет своей рыбой.
Про Бестужеву никто больше не вспоминает. Кроме, блин, меня.
Нафиг меня и мои мысли.
Прислушиваюсь к обсуждениям последнего матча из «Лиги ВТБ». Атмосфера лёгкая, почти как раньше: до всей этой дичи с её возвращением. Все как всег… Резко выпрямляюсь, котлета поперек горла становится от осознания.
«Все как всегда» именно потому, что
Где она вообще ест? Ест ли? Ходит сюда на другой перемене?
На стол со звоном опускается поднос с салатом и стаканом воды.
— Опять на диете? — фыркает Макс.
— А ты опять ешь, как свинья на убой, — парирует Поля, не глядя на него.
— Воу, полегче. Хамство сегодня не в почете, ты же гимназистка. И заметь, он тоже так ест, — Макс кивает в мою сторону. Полина не отвечает. Ерзает на стуле и не надменным, а каким-то взволнованным голосом вдруг выдает:
— Я тут… мм… Как дела? Больше не ссорились?
Глеб вскидывает брови и перестает жевать. Я тоже не понял прикола. Дело не в вопросе, просто ее словно инопланетяне подменили.
— Где твои вечные фрейлины? — Разумовский спрашивает уже без иронии. Реально, Вильская нас всех сейчас напрягла странным внешним видом. Обидели либо? Хотя кто ее пальцем тронет? На нее все десятиклассники и наша параллель слюни пускают.
— Какое слово в твоем скудном лексиконе. Учебник истории открывал?
— Не уходи от вопроса.
— Как и вы все, — Полина слишком серьезно смотрит на Макса, указывает вилкой. — Вот вы двое больше не ссорились?
— Да все окей, — за нас отвечает Глеб. — Фил спустил пар, мы уяснили.
— Понятно. — Полина смотрит куда-то вниз, под стол. Видимо, на свои руки. Макс недовольно пялится на ее салат. — Я не просто так докопалась, чтоб вы знали. У вас матч с пятидесятым лицеем через две недели. А вы грызетесь, как псы из подворотни.
Не люблю упаднический настрой: она мне сейчас пацанов расстроит. Вильская — капитан чирлидеров, а сопли распустила. Надо направить беседу в другое русло.
Полгода так не делал: не надевал маску вот этого
— Поль, я с закрытыми глазами могу сыграть грязно, но фола никто не заметит. Мы все в отличной форме, просто болтаем, — ухмыляюсь Разумовскому, который, блин, приклеил взгляд к ее тарелке.
Пинаю ножку его стула, и он растеряно кивает.
— Кстати, кто-то может и заметит, — Глеб включается в разговор, наклоняется вперед. — Не надо нарываться. «Орлы» в этом году нового тренера взяли, говорят, профессиональный игрок. Типа он у них на полставки физрук или что-то такое.
Разговор перетекает в обсуждение ближайшей тренировки, и я думаю о том, как легко переключать внимание людей. Тоже самое я провернул в пятом классе с Авой.
До пятого класса она сидела на месте Полины. Она была единственной девчонкой в нашей компании. Единственной кому я позволял… вообще все. А потом пальцами щелкнул и все развернулось на сто восемьдесят градусов: толпа быстро подхватывает хейт.
Пока Глеб, Макс и два десятиклассника все еще обсуждают тренировку, замечаю, что Юсупов опять сидит тише воды, ниже травы. Вот кто вырос в мрачного закрытого социопата — так это Димас.
Вижу сбитые костяшки на левой руке и напрягаюсь. Он непохож на того, кто полезет в драку. Он лощеный мажор с черными уложенными волосами и стальным терпением, предпочитающий кулакам дипломатию.
— Что происходит? — понижаю голос так, чтобы никто не слышал.
Юсупов вздрагивает и вопросительно приподнимает брови.
— Ну, знаешь, ты та-а-акой болтливый обычно. А теперь и вовсе не затыкаешься. Еще и красоту навел, — киваю на его руку, лежащую на столе. — Надо кого-то?.. — хлопаю ладонью по кулаку.
— А ты обожал трындеть о Бестужевой. А теперь никому не даешь рта открыть чтобы просто ее фамилию произнести. Что-то случилось?
— Ауч. Вот это точно грязная игра. Я же без шуток.
Юсупов шумно выдыхает.
— Все хорошо, — смотрит на свой кулак так, будто видит впервые. — Это просто недоразумение. Спасибо.
— Ты же знаешь, что, если нужно, я к тебе загород прикачу, залезу по пожарной лестнице в дом, и вломлю твоему старику?
Дима едва заметно улыбается, приподнимает подбородок — явно собирается что-то сказать, но мой мир в секунду меняет орбиту вращения. Внимание захватывают горящие синем пламенем глаза, прожигающие во мне дыру размером с космос.
Аврора, словно фурия, летит прямо к нашему столу. Кажется, забываю, как дышать. Идеальные кудри наконец-то хаотично развиваются за спиной, щеки горят румянцем, а в руке — стакан апельсинового сока.
— Ты! — Её звонкий голос взрезает гул столовой.
Всё вокруг замедляется. Я даже не успеваю встать.
Она останавливается в сантиметре от меня. Дрожит. Не от страха — от ярости.
— Ты — ничтожество, Воронов!
Сок летит мне в лицо.
Наш стол замолкает. Вся столовая замолкает.
Холодные капли стекают за шиворот, рубашка прилипает к груди.
Ни одной здравой мысли в голове — все занял полыхающий взгляд.
Собственно. А с фига ли столько ненависти сейчас?
Прихожу в себя с глубоким выдохом. Медленно провожу ладонью по мокрому лицу. С трудом понимаю, что Дима успел отскочить, а Макса дернула в сторону Вильская.
— Сам ты урод, Филипп, — с жуткой болью в голосе шипит девчонка. — Падать ниже было некуда, но ты настоящий чемпион среди моральных уродов.
Она выдыхает ненависть мне в лицо, а я не могу сообразить, что случилось. Понимаю только, что сейчас на нас смотрит вся школа. Если скажу «фас» гимназистам, ее сожрут. А я этого больше не хочу.
Картинно-медленно поднимаюсь.
Капли сока стекают по волосам, рубашка в мокрых пятнах, местами липнет к груди и животу.
Довольно улыбаюсь, делаю шаг вперед, не отрывая от нее взгляда. Ава вздрагивает, щеки вспыхивают сильнее. Наклоняюсь, губами почти касаясь верхушки ее уха.
Черт, как сладко пахнет. У меня пристрастие к вредному и сладкому.
— Если хотела меня раздеть, просто попросила бы, — шепчу, чтобы слышала только она. — А теперь готова сходить к директору, отличница?
Ава отшатывается так резко, что едва успеваю себя остановить от попытки ухватить за руку. Она не падает, Слава Богу.
— Бестужева! Воронов! — громогласный ор Синусоиды так невовремя останавливает мое представление. — В кабинет к директору! Живо!
Аврора
В детстве родители учат нас: «Если обижают — скажи учителям». Но порой родители и представить не могут, что происходит за закрытыми дверями таких школ, как «Альма».
Репутация в «Альме» — все. Репутация дороже денег, ведь именно она привлекает деньги, спонсоров, и людей, отдающих сюда своих детей.
Репутация гимназии была безупречна до тридцать первого мая прошлого года, когда при всем классе Фил окончательно сломал мою самооценку и веру в себя.
Помню, как вернулась домой в слезах. Мама застала меня в кровати под одеялом. Паника в ее глазах... Никогда не забуду, как ее пальцы дрожали, когда она обнимала меня. Я тогда вылила на нее всю правду. Все события с пятого по десятый классы.
Рассказала, как стала «уродиной» в восьмом классе, когда пришлось сменить очки на те, что позволяли видеть при моих «минус десять». Очки и брекеты. Угловатость, зажатость… Я действительно была гадким утенком. Фил был тем, кто «подарил» мне это прозвище. Самое грубое, самое обидное, самое уничижительно. Все так быстро его подхватили.
Рассказала, как стала «крысой» в шестом классе, когда не успела сбежать со всеми с урока музыки. Не успела из-за дурацкого зрения! Я бежала с ними, я не хотела никого сдавать, но очки съехали на кончик носа… Портфель был тяжелый… Остановилась, чтобы протереть стекла и попалась на глаза классной руководительнице. А дальше были вопросы, поиски всего класса… Они решили, что я сдала их специально, и никто не дал мне шанса на оправдание.
Я пыталась реабилитироваться, не отчаиваться, не опускать руки. После случая с музыкой пообещала, что помогу ребятам с четвертными проектами по английскому. Хотела заслужить хоть чью-то дружбу. Или избежать их насмешливого «крыса». Именно в тот месяц мы всей семьей полетели в Геленджик на похороны дедушки. Мамин папа не выбирал, когда ему умирать, но его смерть стала началом моего конца. Класс меня заклеймил. Решили, что я специально попросила родителей уехать и снова подвела всех.
Рассказала о том, что зачастую Фил не был тем, кто трогал меня сам. Он бросал спичку — остальные с восторгом поджигали.
В тот день я увидела в глазах тети Ати такой стыд, словно она готова была провалиться сквозь землю. Я никогда не винила ее в том, что Фил вырос придурком. Атанасия не виновата в неуправляемости сына.
В тот день я жутко боялась стать причиной ссоры лучших друзей: папы и дяди Кирилла. Они всю жизнь шли бок о бок, и мысль о том, что жалобами я разрушу что-то светлое, давила неподъемной тяжестью.
К счастью, оказалось, наши семьи не так легко поссорить. В отличие от взрослых дома, взрослые в школе мой поступок не сочли достойным гордости. Увы, я это поняла только по возвращению.
Марина Анатольевна — наша классная — ходит мимо с лицом, будто я лично подложила ей в кофе соль. Ирина Константиновна вызывает к доске на каждом уроке с такой интонацией, что хочется сгореть со стыда.
Линь Юэ — учительница китайского — одна из немногих, кто никак не изменил своего отношения. Моя любимая учитель русского и литературы — единственная разрешила приходить по любому вопросу, но сейчас она на больничном.
Не знаю, как поступить правильно.
Ведь это не шутки? Или шутки?
Разбитое зеркало у шкафчика, жвачка в сумке, и, самое последнее, что я нашла — распечатанное мерзкое фото из фильма 18+ с подписью «предложение все еще в силе».
Только один человек шутил так грязно.
Но он на грани исключения. Он рискует всем: местом в «Касатках» и в «Легионе», срывом одиннадцатого класса перед экзаменами, своей репутацией. Если его выпрут с записью в личном деле, будет трудно найти новую школу, зачислиться и сдать ЕГЭ в этом году.
Зачем ему это? Чтобы снова из прихоти унижать меня?
Как же невовремя ты решил нарушить обет молчания. Забрал бы пропуск и бежал бы дальше.
Упираюсь лбом в холодный металл шкафчика.
Разгар первой большой перемены. Помогаю Максиму с домашкой по китайскому, и он, довольный, обещает, что с него теперь «причитается». Саша требует с него вечеринку на нас троих. Желательно, в его пентхаусе с кучей фаст-фуда и без «заносчивых звезд».
Разумовский трепет ее по волосам, велело улыбается, и просит выбрать дату нападения на его квартиру. Абрамова толкает его под боки, и… Они выглядят как друзья.
Так, должно быть, выглядели и мы.
— Я затащу тебя в столовку, клянусь. Ты упускаешь булочки с корицей! — Саша пытается собрать волосы в высокий небрежный пучок.
— Любишь выпечку?
Густая непослушная копна очень точно отражает ее вздорный характер: сегодня Абрамова получила предупреждение о недостойном «Альмы» поведении, потому что толкалась в столовой за этими самыми булочками.
— Обожаю. Особенно с корицей. Или кардамоном.
Я отщипываю кусочки сдобы, пока Саша пыхтит с волосами. Пальцами собирает на макушке и только на третий раз успешно перевязывает шелковой синей лентой-резинкой.
Она ухватила нам выпечку и сок. Если кто-то застукает с едой в коридоре, нарвемся на лекцию о правилах поведения. Есть можно только в специально отведенном для этого месте: в столовой.
— Почему ты не ходишь столовую? — Закончив с прической, Саша усаживается на подоконнике по-турецки, натянув юбку на ноги. Она нарывается не просто на лекцию, а на наказание в виде мытья подоконников на всем этаже.
— Так сложилось.
На подоконниках сидеть позволяют, потому что они шириной с хорошую скамейку, но делать это стоит аккуратно, как полагается гимназисту.
— Слушай, я не пойму. Такая гимназия дорогая, а ты… Ну… Они тебя били либо?
Я грустно усмехаюсь. Нас десять лет учили нюансам дипломатии. Организовывали постановки-переговоры, где мы тренировались отвечать на вопросы школьников-журналистов.
Прямолинейность Саши иногда заставляет впадать в ступор даже учителей. Возможно, Марина Анатольевна с ума сходит: в ее классе, помимо выносящей сор из избы студентки, появилась еще и «невоспитанная хамка».
— Нет. Специально нет.
В «Альме» не дерутся, «как малолетние маргиналы», не устраивают бедлам в столовой, «как невоспитанная толпа», и, мое любимое, у нас «царит атмосфера взаимоуважения».
— Как понять «специально»?
— Ну, в меня могли прилетать какие-то вещи. Снежки, жвачки, баночки корректора. Но руками никто не трогал.
— Вот придурки.
— Не то слово.
— А как вышло, что даже в параллельном классе у тебя друзей нет?
Я так и замираю с булочкой у приоткрытых губ. Вопрос задел личное, спрятанное глубоко внутри.
У меня были друзья. Фил просто всех забрал.
Глаза Саши округляются, рот приоткрывается, ладони летят к лицу.
— Ой! Блин! — Сквозь растопыренные пальцы со страхом смотрит на меня. — Глупость сказала, да? Я это… Я иногда сначала говорю, потом думаю! Прости, пожалуйста!
Саша выглядит испуганной девочкой, решившей, что за неправильный вопрос я сделаю ей что-то плохое. Знаю, что она с неохотой говорит о семье, поэтому не нахожу ничего лучше, как отмахнуться от кольнувшей в сердце жалости к себе, улыбнуться и постараться ответить.
— Ты же заметила, что у нас с «Б» есть сдвоенные предметы. В средней школе мы еще больше времени проводили вместе. Обозвали на уроке — прозвище приклеилось. На другом толкнули — все запомнили. Во всех классах, во всех школах и во все времена существовали козлы отпущения. Мне не повезло стать одним из них.
— Все были полными придурками? — Ее глаза становятся большими, как у ребенка.
— Тебе правда интересны все? — Наклоняю голову к плечу, рассматривая ее лицо. Сашина мимика — субтитры ее мыслей и эмоций. — Или кто-то конкретный?
Она точно знает, что ее румянец — ее враг. Хватает булочку в пакете и прячет лицо за едой.
— Да я просто… ну, это… Мне неинтересны мальчики-мажоры с золотой ложкой в одном месте.
Хмыкаю, сталкиваясь со стандартной реакцией на попытку узнать ее ближе. Что с ней не так?
— Саш, можно я тоже кое-что спрошу личное?
— Нужно сразу спрашивать, а не просить разрешения, — с набитым ртом Саша вылитая фарфоровая кукла-ребенок.
— Почему ты со мной общаешься? Почему решила подойти в первый день?
Зачем тебе это, если ты меня не подпускаешь? Просто провести с кем-то время на переменах?
Я не уверена, что она ответит честно, или ответит вообще, просто молча жду, что будет дальше.
Саша откладывает сок, несколько секунд смотрит на свои ладони, но молчание не успевает затянуться до неловкости.
— Ненавижу несправедливость, — ее голос впервые невеселый. — Я несколько месяцев слушала шуточки о крысе в одно ухо, и восторги Линь Юэ о том, как ты стала одной из пяти студентов в российской группе по обмену, в другое. Мне было интересно, кто ты... А потом ты появилась в коридоре, и вся эта гнилая компашка рты поотрывала. Они даже остроумное ничего выдать не могли. И я просто… поверить не могла, что тебя называли «крысой» и «ур…» — она обрывает себя. Второй раз выглядит так, будто я ударю ее по губам за неудобные слова.
Киваю, озвучивая.
— Уродиной.
Странно, но в этот момент слово впервые не отзывается болью в груди. Просто слово. Не я.
— Да! Ты же такой круассанчик! — а вот и знакомая Александра Абрамова вернулась.
— Круассанчик?
— Ага. Милая, то есть. Я ненавижу тех, кто сильнее, кто нападает толпой, кто… Таких, как они, ненавижу. Точнее, думала, что ненавижу, — выдает Саша и снова резко замолкает.
Не лезу в душу, понимая, что последнее она явно не хотела говорить вслух. Пару минут молча смотрим в пустой коридор.
Мой телефон вибрирует. Матвей пишет, что их отпустили с пары. У него будет лишний час на репетицию, если я соглашусь на авантюру.
— Симпатичный. — Саша косится на фотку. — Свидание?
— Матвей предложил попробовать спеть дуэтом. Вот и все.
— Какие вы скучные, ребята, — тянет и теряет интерес к Матвею. — Слушай, а ты в аниме разбираешься? Или в манге... комиксах там всяких?
Вау. Неожиданно.
— Немного. А тебе зачем?
— Да так. — Саша тушуется, и вот теперь мне становится любопытно. — Есть кое-кто, кто в этом шарит. Хотела понять, о чем он вообще говорит. Сейчас он как высокородный диснеевский принц, а я как бескультурная оборванка рядом с ним.
Подвигаюсь к ней близко-близко, обнимаю, положив руку на плечи: Саша в этот момент быстро моргает, и вот такой я ее точно не видела.
— Если он говорит как сноб, никакой он не принц. Типичный заносчивый мажор. — Сжимаю хрупкие плечи.
— Нет-нет! Ты просто его не слышала. Он рассказывает о культуре Японии, Китая, Кореи. Говорит о стилях рисования, о культурном коде… А я понять не могу, что за маньхуа. У меня по китайскому пятерка, но я… Я же кроме учебников ничего и не видела.
— У меня идея. Пойдем с тобой в одно классное место в выходные. Ты быстро разберешься, о чем твой…
— Ава! — Шипя, она перебивает меня, толкает под бок и кивает в сторону кабинета математики. — Смотри!
В кабинет, озираясь по сторонам, заходит маленький мальчик.
Нехорошее предчувствие накатывает сокрушительной волной, от которой сжимается все внутри. Пусть это не то, о чем я думаю. Кто-то не просто посылает записки, но еще и руками ребенка это делает?
Мелкие школьники души не чают в «Касатках»…
Саша хмурится, я срываюсь и бегу в класс.
Не знаю, дурочка или святая, но даже после нескольких лет ненависти надеюсь увидеть в нем остатки того света, которым он был полон раньше. Не для себя, не для нас. Для него самого.
Смотрю на глотающего слезы ребенка у своей парты, на протянутую руку с запиской, и надежда уступает место ненависти.
Заруби себе на носу, Ава. Надежда и вера не применимы к Филиппу Воронову.
Сгорая от желания засунуть ему в рот этот клочок бумаги, я бегу с третьего этажа на первый, не обращая внимания на попадающихся в коридорах учителей.
Филипп
Привкус железа на языке.
Так сильно стискивал зубы, что прикусил щеку изнутри. Шел, пялился на ее спину, и думал о том, что случилось в столовой. Мне даже понравилось. Но ровно до того момента, как узнал причину ее горячей праведной ярости.
— Покажи мне придурка, который тебе это сказал!
— Это второклассник! Ребёнок! Ты использовал его, чтобы передать эту... мерзость!
— Ты вообще в себе?!
— Сели обратно оба!
В очередной раз мы оказались непривычно близко. Сдерживаемся изо всех сил, чтобы не разорвать друг другу глотки: как два взбешенных зверя, не поделивших жертву. Есть подозрение, что у меня неадекватная реакция на полыхающую гневом Бестужеву, потому что зверь внутри меня чувствует не только гнев.
Будоражит, клянусь.
— Сели на места, — рявкает Цербер. — Ладно Филипп, но ты! Аврора, ты! — Директриса мгновенно испепеляет взглядом свою лучшую студентку. — Учинить скандал, вылить на голову гимназиста сок, ругаться в кабинете директора… Ты медалистка, Аврора! Гордость «Альмы»!
Ава пристыженно садится на стул, опускает голову, прикрываясь волосами, но я вижу, как пылают ее щеки. Как сжимает кулачки, как боится выговора от стервы.
— Простите, — смирение и стыд в ее голосе действуют на меня как команда «Охранять».
Едва хочу высказать Михайловне все, что думаю о случившемся, как она перебивает: я шумно выдыхаю.
— Аврора, как взрослый человек, объясни, что произошло, — директриса давит на неё, а после рявкает на меня. — А ты сядь. Ещё одно замечание, и в твоей характеристике не останется чистого листа.
Плюхаюсь на стул, сжимаю челюсть, складываю руки на груди. Мокрая рубашка неприятно липнет к телу. Мокрые волосы — ко лбу. Мне дали умыться, но было бы неплохо еще и переодеться.
Аврора тем временем говорит. Про записки. Про распечатку из порно. Про приклеенный кусок острого стекла к шкафчику.
Сатанею с каждой секундой. С каждым её словом. Потому что знаю — это не я. Но кто-то явно хочет, чтобы она думала иначе. Прибью, отвечаю. Найду, узнаю, что за фигня и прибью.
— Ясно. Я все поняла. Что же… — стерва картинно вздыхает и разводит руками с типа «растерянным» лицом.
Да помню я о договоренностях. Меня не выпрут, пока я к медалистке не подхожу. Так я и не подходил. Хотел, может. Но не подходил.
Аврора не отрывает взгляда от своих коленок. Тоже пялюсь на ее коленки, обтянутые прозрачными колготками. Интересно было бы посмотреть на нее в форме касаточек из поддержки.
— Филипп…
— Отца в школу, да? Будете камеры просматривать? — Не глядя на стерву усмехаюсь. Пусть смотрят, ничего не найдут.
— Документы на отчисление может подписать и мама. — Задрав острый подбородок и поджав алые губы, она выдерживает театральную паузу. Поправляет иссиня-черные волосы у лица.
— Твой отец обещал, что в этом году проблем с поведением не будет, но ты себя не контролируешь. Мы вынуждены рекомендовать работу с психологами. Спорт плохо влияет на твой и так неприемлемый уровень агрессии.
Возможно, мне послышалось тихое «прости», но я уже не уверен, что меня не глючит рядом с ней.
Стоп. Что значит «спорт плохо влияет…»?
Выпрямляюсь. Соображаю. Если меня попрут, потеряю «Касаток». Потеряю место в «Легионе», если испортят характеристику. Потеряю друзей? А что с экзаменами?
Они же не серьезно? Осталось-то учиться пару месяцев.
Перевожу взгляд на Аврору, собираясь сказать в очередной раз, что это не я. Туше, Воронов. На лопатки этими своими синими линзами. Вышибает дух начисто.
Сглатываю с трудом. Дышать тяжело. На меня накатывает ощущение крутого пике: ввысь-высь-ввысь — и со свистом вниз. Не уверен, что кто-то еще способен вызвать во мне хоть подобие этого чувства.
Соберись, идиот, и выдави из себя что-нибудь.
— Ава… — Губы сохнут, дыхалка как на кроссе, и сформулировать не выходит.
Два слова, а столько лет говна. Почему так сложно?
— Вы свободны. До кабинета математики постарайтесь добраться без приключений. И, Аврора, очень тебя прошу, не порти свою характеристику.
Ава встаёт. Сжавшаяся, обнявшая себя за плечи, идет к двери, не глядя в мою сторону. Подрываюсь, догоняю, хватаю за руку.
— Я не знал об этом, клянусь!
В ее глазах — коктейль самых противоречивых в мире эмоций. Жалость и презрение. Ненависть и тревога.
Резко разжимаю пальцы и отдергиваю руку, будто обжёгся.
— О том, что я даже до машины не могу дойти без очков, тоже не знал? Когда вы их прятали, не знал? — слез нет, но, блин, как она дрожит. — Или не знал, что больно быть «гугл-глазами», а не быть ими у меня нет возможности?!
Черт, эти последние пару лет… Выходят из нее с дикой злостью и мелкой дрожью.
— Не знал, что я и пяти пальцев на руке не вижу? Что еще ты не знал?! — ее прорывает.
— Я не знал, что все так плохо. Это была… — сказать «шутка» язык не поворачивается.
— Шутка?! Как и предложение встать на колени?! Как и все твои действия?! Весело вам было, да? Весело?! Ты просто законченный ублюдок, Фил!
— Аврора! — Возмущенный голос за спиной напоминает, что мы не одни. — Твоих родителей тоже будем ждать. Необходимо обсудить твое эмоциональное состояние. Возможно, две четверти в Пекине не пошли тебе на пользу. Возможно, следует поработать со школьным психологом.
Да сколько можно вешать на нас ярлыки!
Считаю медленно до трех и разворачиваюсь.
— Что вы на нее наезжаете? Ей кто-то подкидывает записки и порнушные фотки. Ей нет восемнадцати, это растление в стенах школы.
У ведьмы лицо вытягивается, и, уверен, сейчас она проклянет меня за очередной наезд на репутацию «Альмы», но дверь в кабинет распахивается. На пороге появляются Синусоида, молоденькая училка из младшей школы и какой-то шкет, пялящийся на меня во все глаза.
Происходящее напоминает паршивый спектакль — будто мы все внезапно стали персонажами дешёвого триллера, где даже злодей слишком тупой, чтобы быть правдоподобным.
Стою столбом, наблюдая, как математичка и директриса что-то спрашивают у пацана. Он жмётся к своей классной, глаза кроличьи, испуганные.
А потом Ава опускается перед ним на корточки, смотрит снизу вверх и, взяв его за руку, нежно спрашивает, «этот ли мальчик давал тебе записки».
Там же херня написана с ошибками. Я придурок, но не безграмотный.
Пацан отрицательно машет головой, а я выдыхаю.
— Видите, это ошибка.
Но тут он выдаёт:
— Он... он диктовал мне, что писать.
— Какого чёрта?! — Шагаю к нему, но директриса встаёт, перекрывая путь.
— Воронов, хватит!
— Какой то сюр… Да посмотрите камеры! Я в жизни к нему не подходил!
— Мы посмотрим, Филипп, — холодный тон стервы не обнадеживает. — А сейчас всем разойтись по кабинетам. Урок начался минуту назад. — Бросив еще один взгляд на испорченную рубашку, директриса кивает мне. — Ты можешь ехать домой.
Трое парней стоят у двери, но ближе всех — Абрамова. Коротышка хватает Аву за руку и буквально утаскивает её, бросая на нас недовольный взгляд. Видимо, мой внешний вид (а он, должно быть, убийственный) даёт понять, что сейчас — не до шуток.
Дима первый нарушает тишину, прочищая горло:
— Ну что, всё нормально?
Усмехаюсь.
— У меня плохая и хорошая новости.
— Давай с плохой, — хмыкает Макс, скрестив руки.
— В нашей «элитной» гимназии завёлся мой неадекватный фанат.
Макс пожимает плечами:
— Удивительно, что только сейчас.
Я внимательно смотрю на Разумовского, но отгоняю паранойю. Нет, Максим — друг. Друзья таких свиней не подкладывают.
— А хорошая новость? — Глеб отлипает от стены и закидывает руку мне на плечо. — Ты отвлёк мою мать, и геометрии не будет?
— Всё бы отдал за это, — стонет Макс.
Дима молчит. Смотрит так, будто уже в курсе.
— А хорошая — только для меня. Твоя мама, кажется, может больше не беспокоиться о срыве математики.
— Не понял.
— Меня отчисляют. Обещали проверить камеры, но, уверен, ничего не найдут. В кабинете сейчас твоя мать и второклассник: пацан сказал, что я передавал ему анонимки для Авы. Еще и заставлял писать их.
— Для кого? — Глеб подтупливает, как обычно.
— Для Бестужевой.
— Ну… тебя же не могут выгнать из-за слов сопляка?..
Воронов заявил, что у него завелся «фанат».
Идиот. В тот момент, когда он это ляпнул, едва удалось сдержать ядовитое замечание.
Слить Фила оказалось чертовски тяжело.
Со средней школы пытался, но не получалось: рыжему засранцу многое спускали с рук. Дело было даже не в том, что его папаша щедро платил за лояльное отношение к сыну, а в том, что Фил был ценной рабочей лошадкой. На его имени «Альма» делала хорошие деньги.
Никто не говорил, что мазохист тренируется, как проклятый. Никто не упоминал о том, что он с детства ходил в спортшколу. «Альме» не сдались детали.
Деньги, деньги, деньги — вот, что стоит за словом «репутация».
Фил и Аврора — лучшие представители гимназии. После ее успеха в Пекине, в «Альме» открылся целый пятый класс с уклоном на востоковедение.
Школа ой как не хотела терять никого из них. Худшим кошмаром наяву стал тот факт, что Бестужева в мае открыла рот. А ее предки едва не забрали документы дочери.
Учителя провели колоссальную промывку мозгов Вороновым и Бестужевым, только чтобы не расставаться со звездными выпускниками так позорно. На Фила и Аву повесили ярлыки эмоционально нестабильных подростков. Ему запретили подходить к ней. Ее, кажется, должны были отправить к школьному психологу.
Даже после скандала Фил вышел сухим из воды.
Сквозь высокие окна окна пробивалась синева зимних сумерек, смешиваясь с желтым светом фонарей. Пол покрывала дрожащая сетка теней от баскетбольных колец. Мяч монотонно стучал о паркет.
Гаденышу недолго осталось.
Воронов, в промокшей от пота голубой майке «Касаток», продолжал бросать трёхочковые, несмотря на то, что тренер ушёл. Еще один из «Касаток» стоял в дверях, прислонившись к косяку. Наблюдал. В руках — бутылка воды, которую он протянул Филу, когда тот наконец заметил его и подошел.
— Тебе завтра в «Легион». Не надорвись, капитан.
Фил стянул бандану, которой перевязывал лоб на тренировках, и вытер ею лицо. Ухмыльнулся, но в глазах отчетливо видна была усталость, которую капитан больше не мог прятать за маской беспечного шутника.
— Это называется «подготовка». Ты бы попробовал. — Фил пьет, пока второй просто наблюдает за ним, тихо мечтая о том, чтобы капитан подавился и сдох прямо здесь. — Собираешься играть после школы?
— Я-то?
— Ты-ты. Только у нас рост на самом деле позволяет. А парням после школы баскет будет не нужен. Разлетимся по универам, — протягивает бутылку обратно. В тишине и темноте хочется задать один вопрос.
— Слушай, я все хотел спросить. Как тебя взяли в «Легион»? Ты же до стандартного метр девяносто не дотягиваешь.
— Ага. Четыре сантиметра еще. Я прыгучий — для меня это главное. А тело еще не сформировано полностью. У тебя тоже, кстати.
— Зачем ты тратишь силы на «Касаток»? Это же просто школьные игры. Тем более сам понимаешь, никто тут так не болеет баскетом.
— Мы же команда. Своих не бросают. Надеюсь, оттянуть время отчисления, сыграть против «Орлов». Но до игры за Кубок, думаю, не дотяну.
Да ладно. Так… значит… Кэп страдает привязанностью к друзьям? Бравада «мне никто не нужен» — напускное? Так даже веселее.
— Слушай, по поводу отчисления… Раз уж ты уверен, что попрут, может, давай как раньше?
Возвращение короля напоследок. Он думает, что изменился? Нет, он все такой же гад. Это легко доказать: Сегодня Фил продемонстрировал… Что кое-кто ему небезразличен. Какая классика: придурку вдруг понравилась хорошая девочка. Он больше не хочет дергать ее за косички, но не знает, как вести себя по-другому.
— Нет, не могу, — Фил снова возвращается в центр зала и берет мяч. — Дома не до вечеринок.
— Так развеешься. Вечер, тусовка, «Касатки» с нашими девчонками? Только чур ты делаешь, а не Разумовский. Он притащит с собой ботаничку и ее сумасшедшую подружку, отвечаю. Я слышал, как Абрамова трещала, что они замутят тусу на троих, и… — Бинго. Мяч с грохотом бьется об пол, а Фил резко разворачивается лицом к товарищу по команде.
— В пятницу вечером. Я напишу в чат. И… Глеб… Спасибо.
— За что? — Соколов растерянно вскидывает брови.
— За сегодняшнюю игру. Отлично тащил защиту. Ты все-таки попробуй потренить побольше и вэлком в «Легион», если так хочешь.
Аврора
Слюна во рту собирается за секунду. Замираю у двери, прикрыв глаза и глубоко вдыхая ванильный, нежный аромат выпечки и медовых яблок. Даже запах любимой маминой шарлотки тает во рту, оставляя сладкое послевкусие.
Приготовленная мамой еда — самая вкусная из всех, что ела. А мы часто едим вне дома, поэтому я знаю, о чем говорю. Крем глаз замечаю мужские черные ботинки-берцы.
Пулей стаскиваю пуховик, бросаю рюкзак, несусь через коридор и гостиную на кухню, но торможу в проеме арки, чтобы полюбоваться. С подросткового возраста люблю смотреть на маму и папу, когда им кажется, что никто их не видит.
На кухне играет легкий джаз, и пахнет сладко-сладко. Густой аромат нежного теста полностью обволакивает легкие, заставляет еще раз тихо сглотнуть слюну.
Папа — высокий, широкоплечий мужчина, черноволосый, как взрослый принц из сказки о Русалочке. В черной рубашке с подвернутыми рукавами и брюках со стрелками — в фирменном образе Виктора Александровича Бестужева: владельца легендарной галереи современного искусства, одного из гейм-дизайнеров известных на всю планету компьютерных игр, совладельца шато «Под звездами».
Папу называют безэмоциональным, самовлюбленным, хамоватым художником двадцать первого века, но рядом со мной и мамой он — лучший мужчина на свете. Я с детства видела, как папа должен смотреть на маму. Так, будто она — весь его мир.
Когда-то, когда меня еще и в планах не было, папа даже посвятил маме выставку «Прогулка по хрустальной Вселенной», где каждый человек мог почувствовать себя центом вселенной. С легкой папиной руки мамин старенький семейный отель обрел вторую жизнь.
— Витя, ты все испортишь, — мама светящаяся, веселая, крошечная рядом с ним. С розовыми щеками, в домашней шелковой пижаме из широких брюк и топика притворно возмущенно морщит нос.
Она стоит спиной к нему. Перед ними — шкурки от яблок и разделочная доска. В руках папы — нож. Папа, как школьник, зажавший её в углу. Стоит близко-близко к маме, его подбородок на ее плече, а сам он что-то тихо говорит ей на ухо, пока ловко чистит яблоко, не выпуская ее из объятий-ловушки.
— Витя! — В ответ на смущенное восклицание он целует ее в макушку, как будто они не родители семнадцатилетней дочери, а самые настоящие подростки-влюбленные. — Ну правда, отдай нож, тогда поговорим.
— Новая сделка, Василиса? — Папа, судя по голосу, веселится.
— Может быть, — мама резво разворачивается к нему лицом, папа поднимает нож высоко над головой, но мама уже замечает меня и быстро толкает его в грудь.
Ой. Упс.
— Штирлиц еще никогда не был так близок к провалу, — улыбаясь, папа разводит руки в стороны. Мама быстренько забирает объект спора, а я лечу к нему в объятия.
— Папа! — Он подхватывает, как маленькую, хотя я уже давно выше мамы, и кружит. От папы пахнет крепким кофе, специями и далекими странами: ничто никогда не сравнится с его туалетной водой, которой я в детстве обливалась с ног до головы.
— Где пропадала, принцесса?
Глаза у него — почти как мои, только мои серо-голубые, а его — свинцовые. Сейчас светятся, как у мальчишки.
— Школа, обед, вокал, — выпаливаю, наконец сползая на пол и отряхиваясь. — А что, скучал?
А, еще наконец-то поставила кое-кого на место, но из-за этого совсем не радостно. Вокал спас от жалящих мыслей, а теперь вот папа спасает.
— Ужасно, — отпускает меня, и прищурившись, выдает, — но мне повезло, я хотя бы смог вернуться домой. Кир до дома так и не долетел, хотел успеть на похороны.
За ужином папа рассказывает о смерти бабушки Атанасии. Мама все узнала еще вчера. Она даже согласилась присмотреть за Филом… Я знаю, что мама не отказала бы, но сейчас не могу не злиться на нее. Почему она не сказала?
Отгоняю тревожные мысли, как назойливых мух.
Заставляю себя сидеть дома, но то и дело смотрю в окно.
Прокручиваю в памяти слова из записок, самые неприятные насмешки, самые мерзкие моменты с ним в средней школе.
Убеждаю себя, что в моей жизни «все хорошо». Я обещала себе, что он должен получить наказание, и он его получил. Это справедливое отчисление. Я не виновата, что оно совпала с … Никто не заставлял его подбрасывать эти записки!
На часах восемь вечера. Я делаю уроки, но то и дело ловлю себя на том, что сморю в окно.
На часах девять вечера. Я все еще делаю уроки. Я иду вниз, сижу с родителями на кухне и заставляю себя не думать о том, что в доме напротив он совсем один.
На часах десять вечера. Я снова сажусь за уроки. И заканчиваю их к одиннадцати. Пора спать.
Но в доме напротив горит свет.
Время — полночь. А свет все еще горит.
Ненавижу себя. Ненавижу-ненавижу-ненавижу. Ненавижу, потому что меняю очки на линзы и тихо выхожу из комнаты.
Филипп
Посуда в посудомойке. Никаких носков и шмоток по всему дому. Пара тетрадок с домашкой на разделочном столе. Нормас.
— Привет. Ну, как у вас? Папа уже с тобой? Не могу ему дозвониться, — треплю головой, стряхивая капли после вечернего душа. Как пес, честное слово. Заменить сережку на бирку, и не отличишь от рыжего двортерьера.
— Всё… в порядке, — женский голос немного измученный и уставший, но уголки губ трогает легкая улыбка. — Папа летит с пересадкой через Стамбул. — Она ежится, обнимает себя. — Здесь так холодно. Хорошо, что ты дома.
На экране по ту сторону телефона — мама.
Сидит на средневековой кухне в стиле Дракулы. За её спиной — высокое витражное окно, как из фильмов с замками и драконами.
Атанасия Нотт — прикол, конечно, — самая настоящая наследница ирландской графини Розеллы Нотт. Родной язык мамы английский. Она понимает и может говорить на ирландском. Ну, сейчас уже она общается на русском.
Когда-то давно взбалмошная избалованная девчонка-наследница состояния почетной семьи Ноттов решила прилететь в Питер на учебу в медицинском универе и познакомилась с моим папой. Дальше сами понимаете. Любовь-морковь, они против всего мира, и вот он я. Что-то вроде правнука почившей вчера графини.
Не могу сказать, что ощущаю боль утраты. Это странно, потому что смутно помню прабабушку. Ей в этом году исполнилось бы сто два года.
Помню массивные жемчуга на старческих тонких пальцах и морщинистой шее. Помню, как сидел под боком в библиотеке и читал ей, потому что сама она уже читать не могла. Это была сказка «Паддин и злая озёрная фея» на английском. Прабабка разговаривала со мной на английском и иногда учила ирландским словечкам, кажется, нецензурным, потому что мама один раз попросила больше не высказываться так при ребенке.
Бабуля обожала мое имя, потому что «оно королевское», рыжие волнистые волосы, потому что это «ирландский ген» и пристрастие к сахару, потому что ее повар готовил «лучший бармбрэк во всей стране».
Но прабабушка точно не была той самой «доброй бабулей». Я знаю, что она воспитывала маму в жуткой строгости. Знаю, что родную дочь она вообще исключила из своей жизни. Знаю, что у нее были какие-то темные истории с рано умершими мужьями. Чистый сериал, да?
— У нас тут тоже не лето, — перевожу камеру на окно, демонстрируя питерскую хтонь.
— Как ты? — Мама подпирает щёку кулачком. Её глаза чуть блестят: от усталости или чего-то ещё. Собранные на макушке каштановые кудри растрёпаны. Она кутается в объемный свитер болотного цвета.
— Да все окей. Утром бегал, был в школе, потом с Касатками тренил. Завтра в школу и в «Легион». Все по расписанию, мам. Не парься. Тетя Вася принесла поесть… — иду с телефоном к холодильнику, открываю, показываю контейнеры с мясом по-французски, овощным салатом и пюре. — Будто я не в силах заказать доставку, серьезно. Хотел с дядей Витей поздороваться, но приехал в десять. Не стал прерывать их идиллию. — Дергаю бровями на камеру и показываю, как открываю контейнеры с едой. Перекладываю в тарелку, разогреваю.
Не собираюсь говорить ей о скандале с записками, об угрозе отчисления, о том, что по мнению всех я снова травлю Аву. Надеюсь, к их приезду смогу как-то разрулить сам.
Мама тихо смеётся, и это мне нравится больше, чем ее уныние. Подготовка похорон и вопросы с завещанием, встреча с ее родном мамой, которую никто особо не видел…
Хотел бы обнять маму сейчас, но это было наше общее семейное решение — я не полечу в Ирландию. Папа скоро будет рядом с ней.
— Какой ты у меня взрослый, Фил… — даже сквозь камеру слышу характерный девчачий всхлип.
— Ма, ну ты чего? — Прислоняю телефон к стене, запускаю микроволновку. — Тебе мало поводов плакать? Покажи лучше свой ужин.
Мама приносит свою еду: тарелку с зеленью, сыром и перцем.
— Скажу папе, что ты становишься травоядным.
Если бы не матч и не выпускной класс, полетел бы с ней. Но я действительно не хочу пропускать несколько новых тем по алгебре и геометрии — математика и так дается с трудом.
Кстати о школе. Пока ужинаем, можно спросить.
— Ма, слушай. Хочу в пятницу ребят позвать. Устроить тусу. Не против?
Возможно, это будет прощальная вечеринка вместо выпускного, но родителям знать не нужно.
Мама замирает с вилкой у рта.
— Ты и правда повзрослел.
— Ты так решила, потому что я собираюсь запустить сюда толпу подростков в пубертате?
— Фил. — Мама вообще откладывает вилку и отодвигает тарелку. Я серьезно настучу папе о ее ужине в стиле сумасшедшей худеющей. — Ты никогда не просил. Напомнить, что ты сотворил, когда мы уехали в театр в прошлом году?
Сейчас кажется, что это был не я, а другой Фил. Тот Фил мечтал о «Легионе», их черно-белой форме и популярности.
— Ну… — криво улыбаюсь маме, отгоняя мысли о «Легионе». Я ещё не решил, что делать. — Теперь предпочитаю просить официальное разрешение на разнос.
— Учти, дом — твоё наследство, а не моё. Тебе его и беречь.
— Договор.
Мы ужинаем вместе и еще немного болтаем, но когда мама начинает зевать, говорю, что пора спать, потому что она сама будет болтать со мной до победного.
Сижу на полу в гостиной до полуночи, глядя второсортный матч по телевизору. Наедине с самим собой — и от себя не спрячешься.
Паршивое состояние. Не хочу разочаровывать предков, но все к этому идет.
Что мы имеем?
Я на грани исключения с позорной записью в личном деле. Я понятия не имею, кто и зачем прикрывается моим именем. Я знаю, что в этой истории я — тот самый пацан, который кричал «волки» десятки раз, и когда волки пришли, ему уже никто не поверил.
Я нагружаю себя как ненормальный, выдыхаюсь, но не могу остановиться. Xем быстрее я убегаю от правды, тем сложнее дается гонка.
Правда бежит быстрее. Догоняет. И заставляет признать: я собственноручно превратил свою жизнь в глупый фарс. Я не перевариваю «Легион». Мне противен профессиональный спорт и правила большой игры. Мне противен тот, на чье место я претендую через год.
Филипп
Прошлый год. Начало сентября, 11 класс
Смех, шлепки по плечам, звучный гул пацанских голосов. Закончилась первая тренировка-знакомство с новичками.
Чувствую себя одновременно выжатым и воодушевленным. Есть куда расти. В клубе, где занимался с детства, явно гоняли не на всю катушку.
Проверяю чат, вытирая потное лицо полотенцем.
— Неплохо для новичка, — грубый бас заставляет оторваться от экрана.
Рядом стоит улыбающийся брюнет с мокрыми после душа волосами. Артем Цыкалов. Капитан «Легиона», студент третьего курса СПбГУ, разыгрывающий
их…
нашей команды.
— Фил, верно?
С ним ещё двое: коротко стриженный, покрытый цветными тату легкий форвард Денис Воробьев и атакующий защитник Марк Лукин, который вот-вот должен уйти из «Легиона».
Лукин — чисто моя подростковая фанатская мечта во плоти. Состоявшаяся звезда единой молодежной лиги, КМС, и просто тот, на кого я смотрел с открытым ртом пару лет назад. «Легион» переманил его, едва Марку стукнуло восемнадцать. Собственно, тоже самое произошло со мной.
— Есть планы на вечер? — Марк кивает на телефон в моих руках. Парни, судя по виду, только из душа. В полотенцах, с мокрыми волосами и в сланцах.
Новички смотрят с завистью, и отчасти я привык к таким взглядам, но вне спорта. Так, не собираюсь наживать завистников в команде. Типа все за одного и один за всех. Нет?
— В планах домашка и подготовка к тестированиям после каникул, — складываю руки на груди, отвечаю вежливо, но даю понять, что планы есть.
— Точно, школа… — Марк задумчиво чешет подбородок, смотрит исподлобья, понижает голос. — Не хочешь встретить новый учебный год с огоньком?
— Только я или вся команда?
— Удачи с объяснением, — улыбающийся Артем хлопает Марка по плечу и кивает Денису. Они оставляют нас один на один, и мне уже даже интересно, что это за финт ушами.
Марк мнется несколько секунд, а когда подходит ближе, в нос бьет арктический запах ледяного парфюма. Как у меня.
— Давай на чистоту, Фил. — Складывает руки на груди, прекращает улыбаться и говорит еще тише. — Ильич предупредил, что ты в перспективе займешь мое место, но тебя нужно хорошенько выдрессировать. У меня нет времени ждать. Взять тебя под крылышко в моих интересах. Да и Ильич хочет, чтоб тебя продемонстрировали хозяевам.
Что за хрень? Я ему что, кокер-спаниель на выставках? Каки еще хозяевам?
— А что не так с тобой?
— Собираюсь пойти по стопам Дёмина
Ого… Это… Это очень масштабная цель. Но среди всего сказанного я не услышал одного — команды, за которую он мечтал бы играть. Универская сборная звучит весьма абстрактно. Задаю вопрос, на что Лукин только усмехается.
— Да плевать, слушай. Играю за себя, а не за команду. Пока я студент, надо ловить момент и пропихиваться. Ты в курсе, что в прошлом сезоне NCAA контракт Дёмина был сопоставим с окладом звезды «Реала»?
— Не в курсе.
— Ты, кстати, задумайся. Моргнуть не успеешь, как школу закончишь. В универ поступишь и все. Полноправный игрок «Легиона». Универсиада, молодежная лига… Сначала будешь выходить в «мусорное» время, но если зарекомендуешь себя и рост дотянет еще сантимов десять, то будет огонь. И да, еще момент. Тебя же тоже «Зенит» вырастил? Первая игра против своих бьет по нервам.
Слова задевают.
Я не думал об этом. Мечтал о «Легионе» лет с тринадцати, но у них нет детской школы, как в том же «Зените», «Локомотиве», «ЦСК». В «Легион» можно только попасть через отборочные матчи, сдачи нормативов и получении званий КМС.
Марк замечает мою растерянность, улыбается и хлопает по плечу.
— Дуй в душ, новичок. Поедем в «Гранж».
То, что я узнаю в эту ночь в «Гранже», полностью меняет мое представление о профессиональном спорте.
Здесь отдыхает спонсор «Легиона»: владелец сети букмекерских контор, наживающийся на ставках. Представляете толстого мужика, на котором не сходится рубашка? Нет, совсем нет. Ему около сорока, к него седые волосы, каменный покер-фейс и взгляд, будто мы все ему задолжали.
«Он зависает тут, когда прилетает в Питер. Любит посмотреть на новичков, как на приобретенный товар. Ильич сам отправляет избранных пацанов сюда со старичками», — орет на ухо Артем, пока я в диком шоке перевариваю инфу. Главный тренер, выходит, в курсе.
Никогда не задумывался о том, почему в таком популярном клубе нет детской школы, но все оказалось слишком просто: на детско-юношеские матчи нельзя делать ставки.
«Легион» не просто клуб — это инструмент заработка. Договорняки, слитые матчи, купленные судьи. В этом году намечается грандиозный отмыв бабла: легионеры же три года подряд берут кубки всероссийской лиги. Ставки на них запредельные. И все, кто поставит — проиграют. Потому что в этом году «Легион» сольет финал.
Я сижу за круглым столиком в вип-кабинке, кручу в руках бокал с коктейлем и не верю в то, что узнал. Не могу понять, где оказался.
Тёмные стены, давящая на виски музыка, толпы людей, которые кричат друг другу в уши, чтобы перекрыть басы. Рядом не касатики, а незнакомые люди. Парни, полуголые девчонки на коленях, какие-то мужики в костюмах — к нам то присоединяются, то уходят.
Артем и брюнетка устраивают шоу на радость публике, и мне кажется, что им нужно снять комнату. Денис утащил двоих, бросив напоследок слова о том, что мне нужно научиться отдыхать. И бросил пару купюр танцовщице, которая клеится ко мне уже полчаса. Еще немного — и ее рука протрет дырку на мох джинсах.
— Я сваливаю, — отстраняюсь от решившей честно отработать блондиночки, но она цепляется за мою руку, а ее нос утыкается мне в шею.
— Да ладно, чего ты, — меня стошнит сейчас от цветочного аромата, от приторного голоса и липких прикосновений. — Хочешь, все сделаю сама?
Меня от нее воротит. Или от себя и способа отдыха легионеров. Они не парятся из-за приближающегося начала сезона. Им обещали, что первые полгода они стабильно будут выигрывать. Нафига мне это?
Край — когда она прикусывает сережку. Грубо отталкиваю девицу, поднимаюсь и направляюсь к выходу. Парочка парней из команды не обращает внимания, а деловые придурки и вовсе в неадеквате.
Проталкиваюсь сквозь толпу. Темнота, пульсирующий в такт биению сердца неоновый свет, биты — черт, дышать становится тяжело.
И тут вижу то, отчего ноги прирастают к полу, а воздух застревает в глотке.
Лукин. И какая-то девушка. У бара.
Она обычная. Неброская. Джинсы, простой черный топик, никакого гламура, никакого «вау». Таких в клубе сотни. Но сейчас мой мир сужается до этой невзрачной рыжеволосой девчонки.
Марк нависает над ней — вижу его спину. Вижу, как он наклоняется ближе к ней, а воображение рисует, как его пальцы впиваются в ее талию. Я будто под гипнозом наблюдаю за парочкой.
Рождающаяся в груди злость не такая, как обычно. Не вспышка, не отключающая мозг эмоция, не феерия гормонального взрыва. Эта злость другая. Осознанная, медленно расползающаяся по венам.
Взрослая. Холодная. Абсолютно новая.
Девчонка что-то говорит, отворачивает голову, но он не слушает. Она толкает его в грудь — но это как пытаться сдвинуть скалу. Никто не видит?
Нет, не так.
Эта мысль дает импульс — оживаю и в пару широких шагов оказываюсь у бара.
— Отвали от нее. — Голос звучит резко даже для меня самого. Марк оборачивается. Девчонка смотрит с… черт. С надеждой?
Я не тот, на кого ей стоит надеяться. И тем не менее я тут.
— Ты в порядке? — Спрашиваю ее, но уже знаю ответ.
— Тебе че, алкоголь в голову ударил? — Придурок еще и пьяно усмехается.
Девушка молчит, только едва заметно качает головой. Эта новая злость заставляет стиснуть зубы и сжать кулаки, но я не бросаюсь в драку сию же минуту.
— Ты не в себе? — Это он мне? Сам явно «не в себе».
Киваю ей, чтоб уходила. Марк дергает ее за руку: перед глазами вспыхивает Аврора. Ее крик, падение и перелом. Второй раз при мне этого говна не будет.
— Мы не договорили, — Лукин обращается к девчонке, не отпуская.
— Нет. Вы договорили.
Марк выше. Крупнее. Студент, блин, у которого тут вся команда, готовая заступиться. Что я делаю? Использую эффект неожиданности. «Слабоумие и отвага» — мое второе имя.
Всё происходит за секунды.
Дергаюсь вперед, пальцы впиваются в кожаный воротник его куртки. Рывок. Марк летит на стойку бара, его затылок вот-вот встретится с каменной поверхностью.
Девчонка взвизгивает, отскакивает, но сейчас не до нее.
Марк не ожидал, но реагирует быстрее, чем я рассчитывал. Его кулак взлетает, я уворчив… Черт!
Кулак встречается с моей челюстью. Голова дёргается назад. Боль — резкая, обжигающая, как будто кто-то воткнул раскалённый гвоздь в скулу. Горячая лава разливается по левой стороне лица.
— Чёрт!
Вряд ли сломал, но… блин, больно!
Марк вырывается, его глаза горят — не страхом, а злостью. Второй удар в лицо. Уворачиваюсь, но не до конца — его кулак цепляет меня по носу.
Вспышка. В глазах белые искры, в ушах — звон.
— Разнимите их! — Чей-то крик рвётся сквозь музыку.
Толкаю пьяную тушу обратно в бар, вжимаю так сильно, что чувствую, как его позвоночник хрустит под моей хваткой.
Марк не ожидал, что я не отступлю.
— А весело с тобой, — шипит. Не успеваю среагировать. Грязный пол «Гранжа» под позвоночником. Его колено впивается мне в живот, выбивая воздух.
— Завязывайте!
Артём хватает Марка за шиворот, оттаскивает от меня. Отряхиваюсь, сажусь на пол.
Вытираю кровь с губ. Только сейчас чувствую… Разбитый нос. Распухшая щёка. Дрожь в руках.
И всем плевать. Кто-то снимал на телефон, кто-то отошел подальше, кто-то кричит, что Арт не портил веселье.
Ненавижу… Как же чертовски сильно себя ненавижу в этот момент. А Марк глупо-радостно растягивает губы в улыбке.
— Понравилась, да? — Кивает в сторону выхода. — Дарю! Только не очаровывайся… У неё таких, как ты, десяток побывало.
Не отвечаю. Просто разворачиваюсь и иду к выходу. К черту этот клуб. К черту этот Легион. К черту всех, кому плевать. И меня к черту.
Ночной воздух холодит разгоряченную кожу подпорченного лица, когда вылетаю на улицу. Вдыхаю полной грудью отрезвляющий влажный запах каналов, сырости и старых зданий.
— Ну ты и феерия, новичок, — сбоку материализуется Артем, вероятно, желающий сказать, какой я идиот. Плевать. Поймаю такси, уеду домой, а завтра уйду из «Легиона».
— Вспыльчивый? Или реально девчонка понравилась? — В ответ на предположение усмехаюсь, потому что, знаете, что я хочу ответить?
— Приятно было познакомиться, — вот и все, что выдавливаю, пока захожу в приложение для вызова такси.
— Вспыльчивый, значит. — По-взрослому, снисходительно, задевая что-то внутри, о существовании чего я даже не догадывался, произносит Артем. Видимо, совесть проснулась после многолетней спячки. Доброе утро, соня. Не хочешь ничего объяснить?
— Это все не мое, — оборачиваюсь к капитану, и крик души рвется наружу. — Я себе не так представлял… Все! Вообще все это!
— Добро пожаловать во взрослый мир. — Арт спокоен, как удав. Чем-то напоминает Юсупова. — Послушай внимательно. Лукин иногда перегибает, но ты мне меня напоминаешь, поэтому скажу один раз. «Легион» — плацдарм в мир большого спорта. Не торопись. Здесь не только баскет, но и связи. Ты же из Альмы, должен понимать, о чем речь.
— Я хочу играть…
— Так играй. Просто играй за себя. «Легион» сделает имя, портфолио, даст знакомства. Они штампуют нам славу. Года два продержись.
— Я не собираюсь никуда переезжать. Кроме «Легиона» полно достойных клубов.
— Тебе и восемнадцати нет, Фил. Ты сейчас затеял драку на эмоциях: окей, мы все так делали. Но принимать важное для карьеры решение нужно на холодную голову. Еще один бесплатный совет: увеличь нагрузку. Если нужно, тренируйся каждый день, но не давай волю эмоциям. Не слушай бред про отдых — иногда таким, как мы, нужно выплескивать дерьмо в спортзале. Доводить себя до той точки, когда сил творить хрень не остается. В тебе полно дури. Так работай, а не лезь в драки.
После этих слов Арт говорит, что меня «уже заждались» и кивает в сторону той самой девчонки, скромно стоящей в паре шагов от нас.
Трель домофона взрывает полуночную тишину и мою тревожную дремоту. Свет телефона ослепляет на мог, моргаю и зависаю: камера у входа в дом передает на экран четкий силуэт. Это все еще сон? Или я окончательно тронулся?
В полночь.
У моей двери.
После всего.
Швыряю телефон, вылетаю в прихожую. Щелчок замка. Глухой стух сердца в ушах. Ледяной воздух бьет в лицо.
В расстегнутом розовом пуховике, с розовыми от холода щеками. Выдыхающая пар в сумерки. Сжимающая в руках стеклянный контейнер, из которого пахнет... Шарлоткой? Серьёзно?
*
Аврора
Зима — самое красивое, пусть и суровое время время года. Пахнет свежестью и морозом. На чернильно-черном недостижимо высоком небосводе светятся миллиарды крошечных звезд. Здесь, за городом, вдали от спальных высоток и зимней иллюминации, звезды горят гораздо ярче.
Одна падает. Замечаю ее, когда стою перед закрытой дверью, к которой не подходила много лет, и рассматриваю небо.
Загадываю желание без надежды на то, что оно сбудется: время не умеет разворачиваться вспять. Но в этот миг тяжелая дверь открывается с тихим щелчком открывается, и морозная ночь становится совсем не морозной.
От волнения бросает в жар, а от глупой сцены, где Фил стоит на пороге в домашних серых шортах и футболке с музыкального фестиваля «Белых ночей», смотрит сверху вниз и молчит, дрожат руки и коленки.
Наверное, он удивлен не меньше меня. Я ведь даже себе не могу объяснить, зачем пришла: кажется, просто не хочу быть человеком, который упивается чужим горем. Даже если это горе моего личного монстра.
— Мамина шарлотка, — протягиваю стеклянный контейнер, глядя под ноги. Я в сапогах. Он — босой. Порог — невидимая граница, которую никто не перейдет. — Я… уже разогрела.
Собиралась отдать шарлотку, сказать, что соболезную, и что он сам виноват в отчислении, но под пристальным взглядом сделать это почти невозможно.
— Зайдешь? — Голос хриплый, словно от недавнего сна. Вопрос, отдающий ещё большей ненормальностью, чем мой поступок.
Зима — странное время года.
Это невозможно: между нами ведь ничего не меняется. Зимой все сковано льдами, укрыто снегами, надежно заморожено до весны. Все те же обиды, недосказанность и ненависть. Это лишь минута перемирия, где я понимаю боль его утраты. Помню, как тосковала по деду, когда его не стало.
Терять близких больно.
Я знаю, что Фил редко летал в Ирландию, но в далеком, запертом на тысячу замков ящике памяти храню его истории о сказочной пожилой графине, учившей его смешным ирландским словечкам.
Зайду ли я?
— Нет. — Поднимаю голову, решаясь заглянуть в его лицо. Совсем взрослое. С четко очерченной линией подбородка, без детской припухлости. С широкими бровями и длинными ресницами.
Наверное, он давно уже нравится девчонкам.
Знаю, что нельзя так думать. Знаю, что делаю себе же хуже. Знаю, что завтра в школе снова увижу поджатые губы и презрительный прищур, но сейчас отрицать яркую, почти слепящую красоту не выходит. Медь волос, темная радужка глаз, едва заметная россыпь веснушек — все это было слишком родным.
Да. Терять родных больно.
— Я просто... узнала про прабабушку. Мне жаль. Правда, — настойчиво протягиваю контейнер, буквально впихиваю ему в руки так, чтобы не дотрагиваться пальцами до его пальцев и больше всего в жизни хочу сбежать.
Глупая, глупая была мысль! Самая дурацкая на свете!
— Спасибо, — его голос срывается на последнем слоге. Смотрит на контейнер, как на что-то нереальное.
Шаг спиной назад. Его взгляд на контейнер. На меня.
Нет, все, хватит.
Разворот. Десять секунд, и я буду…
— Стой!
Не оборачивайся. Не смотри. Не...
— Ава! Стой!
— Я же сказала, что не… — из-за подозрительного шороха резко торможу у проезжей части, все же оборачиваюсь и роняю челюсть на асфальт.
— Ты больной, ясно? — Он в метре от меня, а у меня голос срывается на фальцет.
— Учти, я в таком виде дойду даже до твоего дома. — Заявляет самуверенно, подходя ближе. А я не могу сдвинуться из-за происходящего.
Фил. Босой. На колючем ледяном покрытом коркой затвердевшего снега асфальте! Без куртки, без шапки, без чертовой обуви! Босой!
— Посиди со мной.
— Я знала, что ты идиот, но не знала что настолько, — выдыхаю пар в обтянутую футболкой грудь. Он останавливается так близко, что приходится сделать шаг назад. — Ты, блин, вышел на улицу босиком, Фил!
— Я в курсе. Холодно капец, — судя по посиневшим ступням еще как холодно! Но стоит, как столб, вмороженный в лед. Даже не топчется.
— Я иду домой. И тебе советую.
— Тогда я провожу, не против?
Я зажмуриваюсь.
Идиот. Эталонный идиот.
— Фил!
— Что? Мило болтаем же?
Впервые слышу фальшь в самоуверенной интонации. Вижу, как на самом деле ему холодно, как быстро синеют губы, и как начинает мелко дрожать подбородок. Конечно, ему безумно холодно!
— Пожалуйста, — надтреснутое. Будто он выдохнул это слово вместе с последним глотком воздуха.
Происходящее похоже на тревожный сон или одну из тех хрупких фантазий, что приходят в полудреме, но утром мы не можем отличить их от реальности.
Сижу ли в знакомой гостиной на самом деле или провалилась в глубокий сон в своей кровати? Выходила ли из дома или так и уснула за уроками?
Пальцы щекочет пушистый плотный ворс серого-белого ковра. В телевизоре — баскетбол. Такое мне точно не могло присниться. На черном глянцевом журнальном столике несколько больших свечей, от которых едва уловимо пахнет чёрным перцем и ванилью — любимый аромат тети Ати.
Я слышу, вижу, чувствую — во сне это невозможно.
Фил возвращается с кухни, в его руках две кружки. Он так и не надел носки, и, думаю, к утру вместо школы поедет в больницу с первыми симптомами пневмонии. Маме придется поехать с ним. Или нет? Он ведь уже совершеннолетний.
Мысли, как вязкая манная каша, медленно перетекают одна в другую, но вычленить хоть одну здравую не выходит. Ночью все кажется настолько иллюзорным, фантомным и прозрачным, что мне хочется провести рукой по воздуху: проверит, не дрогнет ли картинка.
Фил садится на пол так, чтобы спиной упираться в мягкую обивку гигантского графитового дивана — я отодвигаюсь на несколько сантиметров. Бок о бок сидеть лучше, чем напротив, но слишком маленькая дистанция заставляет воздух искрить от... неловкости, недосказанности, ненависти и всех тех слов, что можно придумать на "не". Полутьма комнаты не добавляет происходящему ни грамма реальности. Напротив, тусклый свет контурной подсветки и яркие вспышки на экране делают атмосферу ещё более тревожной.
Кое-кто делает вид, что не замечает дикой, орущей слово «абсурд» ситуации. А может и правда не замечает: способность не обращать внимание ни на кого вокруг у него всегда была развита хорошо.
— Черный, не горячий, одна ложка сахара. Все верно?
Может, тут кто-кто есть? Это розыгрыш? Новая игра? Попытка заставить забрать обратно сегодняшние обвинения?
Представляю, как сделаю глоток, а с чаем окажется что-то не то. Подавлюсь, кто-то снимет видео, и он будет меня шантажировать?
— Думаешь, я его отравил?
— Скорее плюнул.
Он хмыкает, ставит свою кружку, берет мою и отпивает. Ставит обратно. Странности стало только больше. Точно к ней не притронусь.
Несколько секунд продолжается бой в гляделки, где никто не хочет сдаваться, но… Надо же.
Фил делает это первым: хмыкает и откидывается назад, на диван, тоже садится прямо, так что теперь мы просто сидим бок о бок на более-менее подходящем расстоянии. На расстоянии вытянутой руки. Вроде можно дотянуться, но сделать ничего нельзя.
— Да брось. Мы буквально ели из одной тарелки.
Нормальность его поведения выглядит ненормально, как бы сюрреалистично это не звучало. Оксюморон в чистом виде. Незаметно стараюсь посмотреть по сторонам. Прислушиваюсь.
— Здесь никого нет. — Фил произносит это так просто, будто читает мысли. Его пальцы сжимают кружку чуть сильнее, когда он продолжает. — Мама позавчера улетела, благо нашлись билеты. Папа полетел сегодня к ней. С двумя пересадками. Я не ложусь, потому что его самолет приземлится в два по нашему времени. Жду сообщение, что долетел.
Его ресницы трепещут, когда говорит о времени приземления. В этом жесте — усталость и что-то еще, что заставляет сердце сжаться. Наивный орган.
— А ты почему не полетел?
— Маме еле выцепили билет. Папа ей нужнее сейчас. Там волокита с наследством. Папа поможет с организацией похорон. Да и… Игра скоро. Подготовка к ЕГЭ. — Он делает глоток, и я вижу, как двигается кадык. — Бабуля точно не обижается. Она вообще была дама необидчивая.
Тишина. Такая осязаемая и плотная, будто мы сидим на дне океана.
— Это странно, что я помню только детали. Или расплывчатый образ?
— Нет, наверное. Я не могу вспомнить лицо дедушки точно, но помню запах туалетной воды. У него платок всегда пах. Такой резкий. И помню, как он маму всегда называл Васечкой.
Подтягиваю коленки к груди, обнимаю себя руками. Можно представить, что мы правда сидим, как в детстве. Вместо мультиков, правда, никому ненужный матч. Мы оба молчим… сколько?
Может пять минут. А может уже утро. Пока его слова не нарушают волшебный момент.
— Это не я, — едва слышно, но в такой тишине даже дыхание громкое. — С записками.
Пальцы непроизвольно сжимают лодыжки. Вот он — момент пробуждения. Сон рассеивается, оставляя после себя горький привкус реальности.
— Все, что я хотел тебе сказать, я говорил в лицо. — Фил поднимает голову. В потемневших, почти черных глазах так много усталости. Так не должно быть у восемнадцатилетнего короля школы и любимчика публики. — Даже самые дерьмовые вещи. Я никогда не прятался.
Я бы хотела поверить, очень хотела. Но как выкинуть из уравнения мальчишку, прямо указавшего на Фила? Как выкинуть из уравнения годы оскорблений и насмешек? Как можно не принимать во внимание доводы рассудка, и что делать, когда душа бьется в грудной клетке в желании снова поверить мальчишке из соседнего дома?
— Я знаю, что ты не веришь. Я бы и сам не поверил. Да никто не поверит.
— Думаешь, мальчик… зачем он сказал, что это ты? — Мой голос звучит ещё тише и так неуверенно, что удивительно, как он разобрал слова. Поднимаю голову. Наш взгляды встречаются.
— Не знаю. Кто-то шугнал, наверное. Ты либо замерзла? Принести плед? — Говорит так буднично и спокойно, что…
В этот момент что-то между нами меняется. Из телевизора продолжает бубнить комментатор. На столе — две кружки с остывающим чаем. И это хрупкое перемирие, такое неожиданное, теперь кажется самым реальным, что было между нами за долгие годы.
Ерзаю, пытаясь подобрать слова, выразить то, что кипит внутри виной, обидой, злостью, болью.
— Я… — вдох. Выдох. — Не хотела так. Хотела просто рассказать родителям, но когда он мне протянул последнюю записку… Снова эта «уродина». В жизни не была так зла. В столовой сама себя не контролировала…
Посреди сбивчивой речи замечаю, как он тепло улыбается.
— С соком ты, конечно, отожгла.
Язык выдает раньше, чем успевает проанализировать мозг.
— А ты рубашку постирал?
Тихий смешок, совсем не злобный и не издевательский, заставляет впервые улыбнуться в ответ. Мы улыбаемся друг другу, и это ощущается неловко, но тепло.
— Не думаю, что она мне пригодится.
— Так не стирал?
— Ну-у-у, как сказать… — блестящий даже в полутьме взгляд нашкодившего ребенка заставляет улыбнуться еще шире. Именно из-за него Фила трудно было ругать в детстве. Кот из «Шрека» отдыхает.
Он так несчастно вздыхает, что я вдруг начинаю хихикать.
— Бросил в машинку с синими спортивными шмотками и, короче… — Фил запускает пальцы в растрепанные волосы, и я почему-то смеюсь по-настоящему. Кажется, знаю, что произошло с несчастной рубашкой.
Со смехом выпускаю всю дневную злость, вечернюю растерянность, ночную неловкость. Наверное, выгляжу как дурочка. Вот он смотрит точно как на дурочку. Отворачивается, приглушенно кашляет в кулак, и в голубом свете телевизора замечаю легкий румянец на скулах.
— Ты не заболел?
— Да я… это… — голос точно как у того, кто вот-вот снова закашляется.
И что я творю? Что, Боже? Подползаю. Ладонь ложится на его лоб, прежде чем мозг успевает остановить нерадивую глупую хозяйку.
— Горячий.
Его лоб как раскалённый песок в летний полдень.
— Какой неоднозначный симптом.
Фил не шевелится. Ресницы вздрагивают, когда легко смахиваю непослушную прядь волос.
— Очень смешно. Иди за градусником.
— Проверь еще раз. Мама еще шею трогает.
— Я серьезно.
— Тогда я кое-что проверю, — и с этими словами ядерный гриб накрывает весь мир. Фил в прижимается губами к моим губам.
Горячие. Сухие. С привкусом крепкого сладкого чая. Они приоткрываются, и его выдох опаляет.
Я застываю.
Широкая ладонь давит на тыльную сторону моей шеи, притягивая ближе. Его пальцы впиваются в кожу — не больно, но так, чтобы я не смогла убежать.
Это поцелуй. Настоящий. Не случайное касание.
Я не дышу. Не думаю. Не отвечаю.
Только чувствую. Как его губы двигаются на моих. Как дыхание смешивается с моим — горячее, неровное. Как всё внутри сжимается в тугой узел и тут же распрямляется с такой силой, что кажется — взорвётся.
Его пальцы скользят выше, путаются в моих волосах. Каждое движение губ — как удар тока. Каждый миллиметр кожи вспыхивает, будто по мне бегут огненные мурашки.
И я...
Я, кажется, с выдохом позволяю губам разомкнуться. Всего на долю секунды, но он ловит этот момент. Его язык касается моего — лёгкое, едва заметное движение.
От мысленного полного ужаса крика дергаюсь назад, а ладонь взлетает и врезается его щеку. Звук хлесткий, звенящий, будто лопнула струна. Он не извиняется. Не говорит ничего. Сбито дышит и прижимает ладонь к покрасневшей коже. В глазах — не изумление, не злость, а что-то гораздо хуже. Такой взгляд, будто выиграл Кубок школ. Проверил, значит?
— Ты все еще в м… — Его глаза тёмные, почти чёрные.
— Надеюсь, ты вылетишь из «Альмы» завтра же, — шиплю с такой ненавистью, на которую никогда раньше не была способна, и убегаю из проклятого дома.
Ненавижу.
Губы горят огнем и покалывают. Смыть. Смыть. Смыть.
Ненавижу.
Дом. Коридор. Лестница.
Ненавижу.
Залетаю в спальню, прислоняюсь к закрытой двери и медленно сползаю на пол. Благими намерениями дорога в ад вымощена.
Нет, я не «все еще…».
В это утро мать позвала Глеба завтракать раньше обычного. На столе ждал чай, шакшука и ваза с шоколадными конфетами. За завтраком мама крутилась вокруг любимого и единственного сына, неустанно болтала о том, что раздражающего, несносного, избалованного Воронова вот-вот исключат.
— Глебушка, ты только не проворонь место это вашего капитана! — Закручивая волосы в тугой пучок, кричала мама из коридора. — Сегодня вот-вот примут решение на педсовете. Сходи к физруку, поговори.
Потом мама, не обращая внимание на закатывание глаз со стороны сына, напомнила о том, что сегодня обязательно соберет тетрадки с домашней работой: у Глеба все должно быть решено.
После завтрака он лениво застегивал рубашку и думал о том, какой же сегодня будет замечательный день: Воронов вылетит из «Альмы», но мама не подозревает благодаря кому.
Пацан сделал все, как договорились. Бестужева тоже не подвела — после стольких лет травли легко повелась на уловку.
Глеб даже не писал анонимки своей рукой, тупо диктовал сопляку. Пацан был из небогатой семьи, учился на стипендии, оттого легко поверил в то, что сын учительницы может повлиять на его отчисление.
Глеб знал наизусть расположение каждой рабочей и нерабочей камеры в «Альме», а потому совсем не переживал из-за того, что кто-то что-то найдет в видеозаписях. Никто ничего не найдет. Единственный, кто может спалить — запуганный второклассник — и рта не откроет.
Укладывая короткий русый ежик и поливаясь парфюмом, Глеб тихо напевал незамысловатую песню и улыбался своему отражению.
Звездное лидерство в «Касатках», его пролет в «Легионе» на фоне триумфального восхождения Фила… все это было неприятно, но можно было бы пережить. Но Фил решил не останавливаться на баскете.
Все было до банального просто и очевидно. Девчонки — всегда все проблемы из-за них. Ради Елены Троянской вообще войну начали.
Воронов очень, очень зря попал в зону видимости Полины Вильской. Этого Глеб простить никак не мог. Но еще большим ударом по его самолюбию стал тот факт, что Фил даже раза не посмотрел в сторону той, чья фотография уже пару лет хранилась во внутреннем кармане пиджака Глеба.
Ради этой холодной, стервозной, но самой красивой в мире девчонки Соколов был готов на многое. Он даже создал анонимный аккаунт, с которого писал ей комплименты, но у Полины было столько подобных комментариев, что она совсем не обращала на них внимание. А вот подойти к ней и сказать о чувствах Глеб не мог: он не готов был терпеть её уничижительное равнодушие.
Совсем скоро место кэпа освободится. Совсем скоро Полина поймет, как же сильно она ошибалась.
Аврора
Что мы имеем на утро? Бледное лицо и красные, воспаленные глаза с полопавшимися капиллярами. Прелестно.
— Чёрт, — ругаюсь, когда третья попытка вставить линзы заканчивается болью. Я так ним привыкла, что давно уже ношу не шесть-восемь часов, а все двенадцать. Вставляю рано утром. Вынимаю к ночи перед сном. А этой ночью легла с ними спать.
До утра крутилась, вертелась, мысленно ругалась на себя и на него.
Подумаешь.
Это даже не поцелуй!
Если он так ужасно целуется, не завидую Полине. Или с кем он там практикуется.
Да это даже не мой первый поцелуй, потому что я, на минуточку, не принимала участия в процессе. Зачем вообще нужно было это делать?!
Среди круговорота бесконечных мыслей только часов в пять утра поняла, что лежала в линзах. Пара часов перерыва не помогли. Придётся ехать в очках.
Зимой ходить в очках — то еще удовольствие. Стекла потеют, оправа на улице становится холодной, а еще эта ограниченность обзора стеклами… Ненавижу.
С отвращением беру в руки оправу. Все расплывчато настолько, что не вижу пальцев на собственной руке! Приходится поднести почти к носу, чтоб увидеть проклятую толщину линз.
Голос в голове звучит так четко, будто он стоит за спиной.
Отлично, у меня в голове два дебила спорят.
Надеваю очки и мир обретает четкость. Зато мои собственные глаза становятся меньше. Снова блеклый серо-голубой. Снова испуганное лицо. Снова «Гугл-глаза» смотрят на меня в отражении.
Я не одна ношу очки, а, значит, дело не в них, а во мне. Может, стоит взять у Саши пару уроков словесной самообороны.
Слышу короткий сигнал автомобиля: папа уже внизу, машина нагрелась. Выглядываю в окно и едва не использую весь нецензурный потенциал великого и могучего.
Что ОН там забыл?! Стоит во дворе, беззаботно болтая с моим отцом, будто ночи вообще не было. Будто я не дала ему пощечину. Будто он не целовал меня.
Это непонятное нечто нельзя назвать поцелуем. Вот так и буду думать: фу, обмен бактериями, после которого пришлось дважды чистить зубы и полоскать рот.
За пять минут успеваю трижды споткнуться о собственные ноги. Пролить чай на стол. Проклясть все на свете. Особенно его. Интересно, он икал ночью?
Нет, не интересно! Плевала я на то, что он делал ночью.
— Папа! — Голос звучит звонко, когда выскакиваю на крыльцо в расстегнутом пуховике. Отец оборачивается, улыбается и что-то говорит Филу. Этот идиот кивает, переводит взгляд на меня и, засунув руки в карманы, смотрит с нахальной ухмылкой.
Весело, да? Вернулся очкарик? Что, отбило желание лезть целоваться?
Как бы зла и раздражена не была, все же стесняюсь и стараюсь не поворачиваться к нему лицом.
— Доброе утро, принцесса. Ты сегодня быстро.
— Надо успеть с Сашей зайти в библиотеку, — папа целует в щеку. Показательно игнорирую негромкое «привет» сбоку.
— Так мы только тебя и ждали. Прыгай и полетим.
«Прыгать» не спешу, потому что замечаю бесячую победную улыбку на лице придурка.
— Мы? А он тут что забыл? — Небрежно киваю в сторону соседа, все еще не желая разворачиваться к нему лицом. Нет, я знаю, что Фил с детства восхищался папой и постоянно лез к нему на руки, на колени и на шею, но сейчас-то что он тут делает?
— Ава…
— Все нормально, дядь Вить. Заслужил, — елейным голосом, от которого сводит желудок, перебивает папу. — Водитель заболел, предков нет. Я мог бы взять мамину тачку, но, думаю, дэпсы не оценят. Твой папа меня подвезет. — Фил заглядывает папе в глаза с той самой убийственной улыбкой, против которой нет оружия.
— Чудесно, — цежу сквозь зубы.
Папа открывает дверь и поторапливает нас.
Стиснув зубы, залезаю в папин танк на переднее сиденье, пока Фил швыряет рюкзак и разваливается сзади. Демонстративно достаю телефон, листаю видео, пока мы лихо вылетаем на дорогу. Не представляю, как папа вообще заставляет эту махину ездить так, что иногда вжимает в спинку сиденья.
Как только выезжаем из поселка, на экране телефона всплывает уведомление о сообщении в новом чате в Телеграмм.
Очки по носу сползают. Моргаю, фокусируюсь: действительно висит непрочитанное сообщение.
Он там головой приложился к окну? Папа водит лихо, все может быть.
Мне кажется, или линзы потеют? Я так сильно соплю? Или что-то с климат-контролем в машине. Снимаю очки, тру глаза, снова надеваю. Еще три сообщения подряд.
— Ава, если твой Матвей не угомонится, его угомоню я. — Внезапный папин комментарий заставляет выпасть в осадок. — Восьми утра нет. Скажи Ромео, чтобы прекращал написывать днями и ночами. Ты явно не выспалась.
Бли-и-ин, папа!
Предоставляю, какая я сейчас красная. Они сговорились? Утро под девизом «Доведем Аврору до смерти от неловкости?»
— Матвей пишет только по делу, пап. Мы обсуждаем репертуар для дуэтов, — бубню в пуховик, вспоминая, точно ли я проснулась или это продолжение ночного кошмара.
— Где собираетесь выступать?
Да блин, блин! Не при Воронове, пап!
— Пока не знаю. Сегодня первая совместная репетиция. Расскажу вечером.
— Дядя Витя, знаете, что я делал этой ночью? Ни за что не поверите.
ВОТ ГОВНЮК!
Печатаю со скоростью света.
— Я знаю твоего отца всю жизнь, так что поверю вообще во все. — Папа лихо поворачивает, и я начинаю думать, что приеду в школу слишком рано. Слишком, понимаете?
Надо сообразить, куда сбежать до начала урока, чтобы не видеть рыжего черта.
— Принял решение закаляться.
Клянусь, я чуть не оборачиваюсь в этот момент, только чтобы проверить: точно ли там
Модет, у него начальная стадия пневмонии? Пневмония может влиять на воспоминания?
Хотя, думаю, эту чуму с конским здоровьем не одна болячка не возьмет.
Ловлю веселый взгляд в зеркале заднего вида и… Ух, ну, это будет самое длинное сообщение от меня, которое он получит.
Аврора:
Прикусив губу, чтобы хоть как-то спрятать злорадную улыбку, пишу всего одну фразу.
Я тебе, идиоту, сказала, что ты целоваться не умеешь. Где ты флирт тут усмотрел?!
— Ну что, приехали. Успеваешь в свою библиотеку? — Папа заезжает на полупустую парковку, а я проклинаю себя за то, что просила ехать быстрее. Это же папа, а не мама. У него слово «быстрее» воспринимается буквально. Мама рассказывала, что он возил ее на пары с таким ветерком, после которого она начала пристегиваться.
Перед тем, как попрощаться с папой, мы обмениваемся последними сообщениями.
Ззакрываю приложение. Конец беседы.
Гимназия полупустая. До начала уроков еще минут пятнадцать.
Мы вместе вышли из машины. Вместе шли до входа. Вместе сдавали вещи в гардероб. Теперь он молчит. Просто ждет, пока я переобуюсь в кеды.
Я даже не могу сказать, что это странно. Это хуже, чем странно. Это абсолютно выбивает из колеи и всерьез заставляет задуматься о двух вещах: либо он собирается заставить меня пойти к Ольге Михайловне и забрать обвинения, либо это какой-то спор, как в дешевых американских мелодрамах. Тогда зря я вчера не залепила вторую пощечину.
Пока сижу на лавке и завязываю шнурки, замечаю еще одну неприятную вещь: на нас смотрят. Искоса. Переговариваясь. Тетя Марина, повар, уборщица. Даже приходящие гимназисты, которых у гардеробной становится больше.
Возможно, ждут продолжение вчерашнего обеденного шоу. Или того, как Фил поставит меня на место.
Беру рюкзак, сдаю сумку с обувью и с раздражением понимаю, что он идет следом. Даже когда поднимаемся по лестнице, чувствую десятки любопытных взглядов — и это именно сегодня, когда я снова в очках и выгляжу, как зомби.
— Из-за тебя все смотрят, — бросаю в пространство, не поворачивая головы.
— Да плевать. — За спиной раздается смешок, от которого горячие мурашки бегут по шее. — Забей на них.
— Что ты там делаешь? — Ступеньки. — Строишь рожи? — Ступеньки. — Облил пиджак корректором? — Поворот и лестница на третий этаж. — Что-то клеишь на спину?
— Просто любуюсь, — веселый голос окончательно добивает. И без того натянутые нервы сдают. Резко оборачиваюсь, едва не теряя равновесие. Вот было бы эпичное завершение неудачного утра!
— Спокойно! — Фил вскидывает руки, как грабитель в плохом фильме. Его глаза искрятся смехом, но не таким, к которому привыкла. Теплым, как… Как раньше. Это только злит сильнее. — Ты…
—
— Ну, ты вроде как… — наклоняется, понижает голос, — из-за очков не хочешь ко мне лицом поворачиваться. Я и не против, — продолжает, улыбаясь шире и делая шуточный реверанс. — Мы же гимназисты! Нас учат быть джентльменами. Дамы — вперёд!
Отворачиваюсь, стискиваю зубы и быстро шагаю к кабинету математики, пока он не выдал еще что-нибудь, за что захочется треснуть по башке посильнее. К моему счастью, Фила зовет кто-то из учителей: слышу громогласное «Воронов!» и шаги за спиной пропадают.
Может, ему сейчас скажут об отчислении?
У класса только Глеб с Арсением и близняшки Оля с Леной. Сидят на подоконнике, коллективно делают домашку.
Первое желание — опустить голову. Не доходить до кабинета несколько метров. Сесть на подоконнике подальше.
Но, знаете, что? Нет.
В линзах или в очках — это я. Одинаковая. Не собираюсь давать себя в обиду только потому, что пришлось надеть оправу.
— Опа! А наша мышь вернулась, — Оля (она всегда носит розовые ободки, в отличие от сестры, которая их не носит вообще) окидывает взглядом исподлобья, отрывается от тетрадей первой. — Что на счет помочь одноклассникам?
Чувствую, как горят уши, но сажусь напротив, специально выпрямляя спину. Пусть видят: мне плевать на них и их глупые замечания.
— Она с Абрамовой повелась и зазналась, — сестричка весело ей поддакивает, говоря обо мне так, словно меня здесь нет. — Спорим, Абрамова ее юзает ради домашек?
Вот идиотки. Если не заметили, Саша — единственная стипендиатка в классе. На олимпиаде сегодня она, а не я. Я вообще подозреваю Сашу в высоченном IQ, которое странно влияет на ее подвижность.
— Всем привет, — к компании присоединяется только что подошедшая Вильская.
Опускаю голову, достаю телефон, но успеваю заметить, что Полина выглядит нездоровой. Бледная, пусть и такая же эффектная, как обычно.
— Нужно? — Глеб машет ей тетрадкой.
— А ты все решил? — Даже голос у нее какой-то сорванный. — Я последнюю задачу не разобрала.
Пишу Саше пожелания удачи в Олимпиаде, на что она тут же присылает кружок: сидит за длинной партой в универе, улыбается и машет. На фоне такие же ряды, заполненные участниками Олимпиады. И… вау! Чья это там темная макушка?
Хм. Саша говорила про мальчика с золотой ложкой в…, про то, что он похож на принца и про то, что он увлекается восточной культурой. Как я сразу не поняла!
Дима в школе к ней не подходит и называет сумасшедшей. Саша прилюдно демонстрирует ему средние пальцы стабильно раз в два дня, но… Он действительно обладает аристократичной утончённой внешностью, незаурядными мозгами и волосами принца Эрика.
— Бестужева, прием! — Глеб соскакивает с подоконника. Вижу его кеды. Шаг, шаг, шаг. Удушливый запах слишком взрослого для его возраста парфюма бьет в нос. — Давай сюда тетрадь.
Упрямо сижу. Не двигаюсь. Смотрю в телефон.
— Ты что, не только слепая, но и глухая? Гони домашку, — безапелляционным тоном заявляет, будто я ему должна.
Страх и злость перемешиваются во взрывоопасный коктейль. Все внутри сжимается, когда поднимаю голову и смотрю прямо на него.
— Я не слепая.
Он ухмыляется и…
— Убери руки! — Шлепаю по запястью, но ему плевать.
— Уже убрал, — одним движением сдергивает с меня очки. — Если не слепая, зачем они?
Как низко. И подло.
Глеб превращается в размытое нечто — только синяя форма мелькает мутным пятном. Все, что за его спиной — сплошное цветное неразборчивое месиво.
— Ну что, уродина? — Его голос звучит громче, когда он наклоняется ближе. Не вижу выражения лица, но знаю, что он ухмыляется. Пытаюсь не выдать себя, не давать им знать, насколько все плохо.
Стены — грязно-жёлтые разводы.
Окна — слепящие прямоугольники.
Люди — тени без лиц.
Тянусь за очками, но Глеб отдергивает руку.
— Ой, что-то нужно? — насмешливо тянет, держа их перед моим лицом, как трофей. — Только в обмен на домашку.
Пальцы впиваются в телефон. От страха потеет спина. Дышу ровно, чтобы не показать, что внутри — паника. Смотрю на его смазанное лицо, надеясь, что не пялюсь куда-то на губы или подбородок.
— Верни. — Голос тише, чем хотелось бы.
— Что-что? Так ты не глухая, да? Может, все таки и не слепая? Зачем они тебе?
— Для того, чтобы видеть тупых идиотов, не способных сделать алгебру. — Говорю громче. Так, что все они, все, блин, слышали! — Полезно, когда вокруг такие, как вы.
— Ты… — кажется, он заикается от злости. Сейчас разобьёт очки, да? Я даже не вижу, что он делает с ними! Вроде пятно-рука замахивается… Или нет? Мелькают новые белые пятна. Рубашка?
Очки падают мне на колени — целые и невредимые. Торопливо надеваю их — мир снова обретает четкие формы.
— Какого чёрта, Фил?! — Возмущенно-испуганный крик режет уши.
Фил держит Глеба за пиджак, приподняв его так, что носки кедов едва касаются пола. Солнечный свет из окна падает на его профиль — резко очерченная челюсть, напряженные мышцы шеи, глаза, в которых плещется настоящая ярость.
— Это ты мне объясни, какого чёрта? — Его голос низкий, рокочущий и не обещающий ничего хорошего.
— Да она сама!..
— Она, — Фил перебивает его, в пару шагов прижимая к стене, — просто сидела.
Близняшки замирают, открыв рты. Арсений опускает голову, делая вид, что не замечает ничего. Полины нет. Словно ее и не было вообще.
— Че за фигня у вас… — подходящего следом за Филом Разумовского перебивает истеричный визг математички.
— Филипп Воронов! Живо в кабинет к директору!
Филипп
Сижу в кабинете директора. Смотрю в зеркало на стене.
Хочется кричать «Прости» во всю глотку. До хрипа. До сорванных связок. До момента, пока она не поймет, насколько сильна потребность извиниться.
Если бы можно было развернуть время вспять… Я бы многое отдал за единственный шанс! Не тащил бы Аврору на проклятую площадку!
Закрываю глаза. Под воспаленными веками, словно выжженная на сетчатке —
Мясорубка крутится, крутится, крутится. Кто-нибудь, втащите мне. Вытащите из затягивающего ада мелькающих воспоминаний.
Мне нужно почувствовать боль.
Физическая боль знакома мне с детства. Впервые мы столкнулись в тот день, когда Аврора бросила меня с маргинальными отморозками. Худшее воспоминание, но... Знаете, почему я ревел, валяясь на сухой пыльной земле Геленджика?
Раздирало осознание предательства.
В темноте, лежа с разбитой губой и пробитой башкой, с адским жжением в ребрах, я возненавидел не их, а ее. Словно она была виновницей случившегося — так решил мой тупой мозг. Когда каким-то чудом, в соплях и слезах увидел дырку между землей и стенкой, когда вылез через нее… Рядом никого не было.
Я поплелся в сторону отеля ее предков, но родители нашли меня только к вечеру. Знаете, что я запомнил лучше всего?
Я был избитым потерянным десятилетним ребенком. Никто не подошел. Никто ничего не спросил. Меня обходили, как чуму, решив, что я отброс. Ребенок пьяницы или черт знает кто еще.
Я набрел на остановку, где спрятался от солнца. Помню бабулю, давшую воды и позвонившую в полицию.
Помню суету, полицейских с собаками, скорую, маму, папу, дядю Витю и Василису Николаевну… И ее. Аврора была среди них. Тогда ее лицо, залитое слезами, впервые вызвало у меня отвращение. Какого черта ревела она, если досталось мне?!
В тумане ненависти и тисках панического страха темноты прошли пятый и шестой классы. Она молча терпела все мои выходки. Абсолютно все.
Она пыталась не отчаиваться. Каждое утро, когда водитель вез нас в школу, Ава начинала с тихого «прости» и картонной коробки сладкого. Вензеля, круассаны, шарлотки, бисквиты — я показательно выкидывал в мусорку каждую коробку. Кроме одной.
Да, как-то раз не удержался. Кажется, это было проклятое четырнадцатое февраля. Я сказал, что вызову на стрелку того, кто подарит ей валентинку, а она…
В тот день коробка была по-дурацки розовой. Охрененно пахло клубникой и выпечкой. Слюни потекли. Открыл и… На внутренней стороне ее ровным красивым почерком было выведено наивное «Я тебя не бросала. Я пыталась найти тебя весь день».
Как меня взбесила тогда эта ложь!
ГДЕ ТЫ МЕНЯ ИСКАЛА? Я БЫЛ ТАМ, НА ТОЙ ПЛОЩАДКЕ!
Она была упертой. В седьмом классе перестала таскать сладкое, но все также вместо «привет» звучало «прости». Она пыталась влиться в отвергающий ее класс, смеялась со всеми с моих шоу у доски, сбегала уроков. Казалось, что на зло мне она не боится. Вообще ничего и никого.
В восьмом классе я назвал ее «уродиной». Вот тогда что-то в ней и сломалось. Расстояние между нами увеличилось: в тачке она неизменно жалась к окну. Больше не разговаривала со мной. Ни с кем из класса. Стала горбиться, опускать голову и прятаться за волосами.
Я обломал ей крылья. Вырвал с корнем этим проклятым словом, а все так быстро подхватили!
Глаза адски печет и… черт. До крови во рту прикусываю щеку изнутри.
Сквозь туман и пекло в глазах понимаю, что у входа в кабинет верещит мать Глеба. Подошедшая директриса трет переносицу.
— Ирина Константиновна, вы свободны.
— Но он! Он...
— Ирина Константиновна, у вас урок в одиннадцатом «А».
Синусоида истерично захлопывает дверь, оставляя меня с дьяволом один на один.
— День ещё не начался, а ты уже кого-то довёл. — Смотрит на меня, тяжело вздыхая. — У меня нет желания делать тысячное замечание. Мы начинаем процедуру отчисления, Филипп. С твоими родителями свяжется классный руководитель. Свободен. Можешь не приходить на занятия.
Я способен пробежать стометровку, не задохнувшись, но сейчас гипервентиляция кружит голову. Сердце стучит, словно я дал ему конскую кардионагрузку.
Наклоняюсь. Цепляюсь пальцами за обивку стула, пытаясь привести себя в чувство, но становится только хуже. Мозг, пресыщенный кислородом от частого дыхания, рисует яркие воспоминания.
— Филипп?
Я целовал ее в щеку, не зная, как сильно мне везло: у мелкого меня была такая возможность.
— Что с тобой?
Уже тогда, не осознавая, что такое детская влюбленность, я тащился от запаха сладкой ваты, которой пахли ее волосы, от нежной кожи, от темнеющих, как штормовое море, глаз, когда она злилась.
— Я вызову врача.
Уже тогда было ясно, что взрослому мне она поставит шах и мат в два хода: все в этой девчонке срабатывало словно афродизиак. И я собственноручно ее уничтожил, стоило ей допустить ошибку. Она была таким же напуганным ребенком, хренов я идиот! Какого черта натворил?!
— Пожалуйста… — сглатываю горечь, не веря, в то, что звучу настолько жалко. — Не исключайте меня.
Она ненавидит меня. Заслуженно. И пусть. Все это время, когда я ненавидел ее, она все равно была здесь. На расстоянии вытянутой руки.
— Пожалуйста…
Только не разлучайте нас снова. Сначала все лето. После — Пекин. Семь месяцев без нее. Я притворялся, что не заметил её отсутствия, но школа стала серой. Баскетбол — бессмысленным. Даже победы не радовали.
Я заходил к дяде Вите едва ли не каждый день. Я ничего про нее не спрашивал, но сидел на кухне Бестужевых и поглощал выпечку Василисы Николаевны. Единственная еда, вкус которой чувствовал. А потом она вернулась: и мир снова обрел цвета.
— Прекращай разыгрывать комедию, Филипп.
Пока все обсуждали её внешние изменения, я заметил другое: Аврора изо всех сил пыталась вернуть себе себя. Ту себя, которую, как мне казалось, я уничтожил.
Я думал, что знаю, что такое ненависть? Думал, что ненавижу её?
Нет и нет. Что такое ненависть я узнаю прямо сейчас — когда поднимаю голову и понимаю, что больше не могу смотреть на свое отражение. Поворачиваюсь к Церберу и чеканю.
— Ольга Михайловна, Глеб сдернул с нее очки. Требовал списать. Замахнулся на нее. Они ничего без них не видит.
Четко очерченные черные брови взлетают.
— Глеб? Он не мог так сделать.
— Мог. Это было в коридоре перед кабинетом математики. Посмотрите запись, пожалуйста.
Её губы сжимаются.
— Я защищал свою девушку. От сына Ирины Константиновны. Половина класса видела.
— Если сейчас на записи не будет твоих сказок, я добавлю к психологическому портрету постоянную ложь старшим.
Я не ожидал, что она сдастся, но Ольга Михайловна пару раз кликает мышкой, смотрит в монитор, и, судя по поджимающимся губам и краснеющему лицу, видит сыночка математички во всей красе.
Щелчок. Щелчок.
— Записи твоего нападения на одноклассника больше нет.
— Как и записи поведения сына заслуженного преподавателя.
— Хорошо, Филипп. Давай поговорим по-взрослому, — она быстро пишет сообщение в телефоне, — я предупредила Марину Анатольевну, чтобы она не звонила твоему отцу.
Ольга Михайловна складывает пальцы в замок под подбородком.
— Мне не выгодно тебя отчислять. «Легион» уже занялся формированием твоего имиджа. Тот факт, что их восходящая звезда из «Альмы», сыграет хорошую роль для спортивного финансирования на следующий год.
Да-да, и плевать всем, что это заслуга моего старого баскетбольного клуба.
— Фотография эротического содержания может создать проблемы. На записки я могла бы закрыть глаза, отправив тебя к психологу со, скажем, приступами агрессии. Но ты дал ребенку порнографический материал. А он передал его Авроре, которой тоже нет восемнадцати.
— Я ничего из этого не делал. Говорю же, мы с ней встречаемся.
Вот это я ляпнул.
Стерва на минуту охренела.
— Аврора может это подтвердить?
Сгорел сарай — гори и хата.
— Да.
Вот она обрадуется, конечно. Может, я мазохист, которому понравилось вчерашнее окончание вечера?
— Ну что же. Подростки бывают трудными… неуправляемыми… — задумчиво стучит ногтем по столу, и я догадываюсь, к чему она ведет разговор.
— Только не делайте из нее психопатку. Хватит одного меня.
— Хорошо. Диагноз поставит психолог. Ты сможешь остаться. И с тебя Кубок школ в турнире. «Касаткам» нужен заряд бодрости на следующие пару лет.
— Сделаю все, что смогу.
— Нет, Фил, ты сделаешь все, что можешь и не можешь. Я не буду сообщать педсовету и совету попечителей о том, что в школе завелся еще один ученик, который травит гимназистов. Вот как мы поступим: ты прислал анонимки, потому что вы поссорились или потому что хотел привлечь внимание, или что там вы решите с психологом… Может, у тебя действительно дефицит внимания, а может проблемы в части эмоционального интеллекта.
Я заключаю сделку с дьяволом? Ощущается именно так. Надеюсь, мне не пропишут ничего серьезного, что повлияло бы на дальнейшую карьеру в спорте. И еще кое-что важное.
— Если ей еще что-то подкинут?
— Вы же встречаетесь. Твоя девушка сможет не раздувать скандал ради твоего успешного завершения среднего общего образования? Да и ты рядом. Не думаю, что ей теперь что-то угрожает.
Когда кажется, что сделка подписана кровью, когда она отправляет меня вместо урока в кабинет к мозгоправу, Ольга Михайловна добавляет еще одно условие:
— И, Филипп. Даже не думай еще раз тронуть сына Соколовой. С ней я сама поговрю.
Сообщение мгновенно прочитывают. Льются ответы, не смотря на разгар первого урока.
Отлично. Пока они обсуждают мое возвращение, проверяю наш с ребятами чат. Там висят сообщения уже минут двадцать.
Открываю общий чат, пролистываю хренову тучу сообщений. Надеюсь, она проверяет его хоть иногда.
Тишина.
Тишина.
Тишина.
Чат взрывается вопросами..
Кажется, я только что предложил ей встречаться. Теперь можно к мозгоправу зайти.
Трачу два урока на разговоры, валяясь на белой кушетке. В какой-то момент дремлю под унылые истории психолога.
Звонок с урока застает меня у стенки напротив кабинета физики. Родной 11 «А» вываливается в коридор.
— Воронов, тебя правда отчисляют?
— Фил, че за движ с ботаником?
— О, ну здарова, герой-любовник!
Максим лезет с дурацкой ухмылкой, обнимает за шею.
— Я знаааал, что эти ваши игры в «любовь-ненависть» закончатся примерно так!!! Знал! Ну, че? Как она?
Народ уже подтягивается — коридор гудит.
— Твоя девушка, кажется, не хочет выходить, пока мы тут стоим, — Вильская говорит сладким голосом, но глаза ледяные. Подходит ближе, так, что слышу только я. — Ее нет в общем чате, Воронов. Бедная мышка не в курсе, почему на неё пялятся.
Кто-то сзади ржёт.
— О, Вильская, ну че, волосы ей вырвешь или как?
— Эй, а в ваш тройничок запись есть?
— Бестужева, welcome в шведскую семью!
Ава выходит последней. Бледная, с тетрадью, прижатой к груди. Наши взгляды сталкиваются. В её глазах — шок. Шагаю вперёд, но комменты не смолкают.
— Опа, а вот и виновница тусы!
— Че молчишь, Бестужева? Или теперь к тебе через Воронова?
Аврора в полнейшем ахере смотрит по сторонам.
— Все, нафиг, заткнулись! Или лично заткну!
Че несу? Снова нарываюсь на драку? И так в кабинете Цербера бываю чаще, чем на уроках.
— Так, оставим-ка голубков поворковать! — Разумовский с улыбкой оглядывает толпу с высоту своего роста и улыбается. Умеет разрядить обстановку. — Але! До пятницы, товарищи! — Затем поворачивается к Аве, подмигивает: — Красотка, очкарик. Только не порти ему лицо, ладно?
За ним медленно рассасывается толпа: кто-то косится, кто-то шепчется, но никто не решается остаться.
Полина стояла за широкой колонной и наблюдала странную картину.
Фил отдал Бестужевой свой телефон. Что-то тихо сказал. В ответ ее светлые брови приподнялись, а губы приоткрылись в забавном «О». Видимо, одноклассница увидела в чат, о существовании которого не подозревала. Пока Аврора листала сообщения в его телефоне, Фил смотрел на Бестужеву так, как никогда не смотрел на Полину: без привычной дерзости, без маски.
— Поверить не могу, что он на меня наехал из-за очкастой овцы! — Грубый, но негромкий голос Глеба раздался слева. Полина юркнула в другую сторону. Теперь она могла видеть, как Глеб плюхнулся на подоконник в метре от сладкой парочки и бросил рядом с собой сумку, из которой едва не вывалились учебники.
Максим, ее личный изверг с ангельской внешностью и ямочками на щеках, остановился напротив.
— Он на тебя наехал, на меня. Из-за нее. Ты понимаешь, что происходит?
— Да плевать.
— Она тебе тоже что ли?..
— Серьёзно, завязывай. Какое тебе дело кто и с кем? — Максим на миг стал не балагуром, которого знают все, а тем, кого видела изредка дома Полина. Разумовский прожег Глеба взглядом, когда Полина услышала девичий спокойный голос.
— Мне не нужна ничья защита. Твоя — в особенности.
Разворот. Шаг. Еще один. Она ушла, даже не повысив голоса. А Фил улыбался. Не насмешливо, не зло, а так, словно только что выиграл спор. Он даже не пытался скрыть гордость, провожая Аврору взглядом.
— Тебя только что отшили, капитан. Чему радуемся?
Фил наконец оторвал взгляд от удаляющейся фигуры Авроры.
— Ты чего тут торчишь?
— Да так, наблюдаю за природой. — Максим широко ухмыльнулся. — Редкий вид птицы— Воронов, получивший отпор и не пытающийся дать сдачи.
Фил пожал плечами.
— Завтра, послезавтра или через неделю — она моя. Выпускной вальс либо со мной, либо ни с кем.
— Именно ты несколько лет дрессировал ее выдержку и нервы, так что-о-о… Сорри, кэп, но ставлю на нее.
Фил всегда был азартен и не терпел поражений. Полина видела, как улыбающиеся друзья пожали друг другу руки, словно поспорив. А потом произошло что-то совсем неожиданное. Максим попросил Глеба разбить и… Полина увидела, как судорожно Глеб прятал телефон, на который, кажется, тайно снимал происходящее.
Ни Максим, ни Фил ничего не заподозрили. Глеб действительно извинился за утро. Фил что-то недовольно проворчал. Парни, забрав рюкзаки, ушли.
Она осталась в коридоре одна.
Сновали туда-сюда гимназисты. Ходили неспешно учителя. Вильская подошла к подоконнику, где сидел Глеб.
Она достала телефон, включила камеру — тот же ракурс. Идеальный обзор.
Сказать Филу? Выгодно ли ей это? Нужно ли ей вообще лезть в их разборки, когда своих забот полно?
Мысль вызвала горькую усмешку.
Скаут из модельного агентства настаивала: «Пиар с Вороновым — идеальный вариант. Золотая пара школы. Люди любят шоу, а твой аккаунт в нем нуждается». Мама вчера снова поставила перед ней тарелку с брокколи и вареным лососем: «Перед отбором на неделю моды приведи себя в форму». А эти дурацкие записки…
Кто-то наблюдает, но ничего не делает: Полина привыкла к подобному в своем мире, но в школе?
А вот это вообще никто не должен был заметить! Полина несколько дней подряд использовала туалетную воду будущего сводного брата, чтобы позлить его. Максим не переносил, когда трогали его вещи.
Вильская глубоко вдохнула, откинулась на окно. В глаза бросился аккуратно свернутый листок бумаги в клетку. Лежал там, где валялась сумка Соколова.
Нехорошее предчувствие родилось в груди, когда Полина потянулась к листку. Развернула. И застыла, читая слова, выведенный знакомым почерком.
Матвей припарковался перед воротами «Альмы» и ждал Аврору. Нетерпеливо барабанил пальцами по рулю, смотрел на механические наручные часы, поправлял каштановые вихры волос, глядя в зеркало заднего вида.
Шерстяное пальто давило на плечи. Воротник водолазки врезался в горло. Матвей нервничал все сильнее: видел, как у выхода из гимназии ее тормознул какой-то рыжий придурок.
Вмешиваться не хотелось: парень выглядел крупнее самого Матвея. Девчонку вряд ли ударит, а вот ее защитника — вполне.
Матвей знал Аврору много лет: у неё был выдающийся контральто, диапазон три с половиной октавы. Ава могла бы стать восходящей звездой бэлтинга, если бы могла петь на публике. Но она не могла. Теряла дар речи в свете софитов.
В этом году девчонка изменилась. Матвей знал, что дуэт с ней — шанс пробиться в какой-нибудь крутой лейбл. Дуэты в мире попсы популярны, Ава стала смазливой. Нужно только помочь девчонке поверить в себя. Матвей будет тем, кто это сделает.
Он представлял, как их дуэт в стиле «ArtikAsti» взрывает чарты, как взлетает его популярность, как жизнь приобретает яркие краски. Билет в эту жизнь — забитая девчонка-школьница — вряд ли вообще будет понимать, что происходит.
Матвей еще раз бросил взгляд на ворота школы и съежился, столкнувшись через лобовое стекло с полыхающими глазами парня, смотрящего прямо на него.
Когда взбудораженная и явно находящаяся на грани слез Аврора запрыгнула в машину, Матвей не стал задавать вопросов. Просто рванул с места, обещая девчонке сюрприз. Она дернула носом, улыбнулась, и Матвей преисполнился уверенности в том, что все получится.
В конце концов, Аврора не знала человеческого отношения в школе. Это будет легко.
Когда они заехали в закоулок на Ваське, Матвей попросил ее закрыть глаза. Еще больше обрадовавшись ее доверию, подал руку девчонке и повел за собой.
Аврора
Сколько раз я прокручивала этот момент в голове? Сотни, наверное…
Представляла, как однажды утром в машине он сядет рядом, а не у окна. Взгляд станет мягче, кулаки разожмутся. Представляла, как скажет: «Ладно, расскажи…». Как смогу вдохнуть полной грудью и избавиться от груза — слов, которые копились годами. Как мы снова приедем в школу вместе по-настоящему.
Брошенное при всех «уродина» убило веру в себя вместе с верой в него.
Как же так вышло, что всё идёт по спирали? Те же ошибки, те же раны. Только роли поменялись.
Слишком хорошо он преподал этот урок: «прости» не стирает прошлое. Слова вообще редко работают.
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
—
Когда Матвей просит закрыть глаза, с удовольствием это делаю и следую за ним: все, что угодно, только бы выбросить его из головы. Это же Фил — сегодня он просит прощение, а завтра толкает на усеянным осколками стекла асфальт.
— Ух ты! — Открываю глаза и восхищенно выдыхаю.
Хотела отвлечься? Получай! Мы в самой настоящей студии звукозаписи!
— Сюрприз, — он по-хозяйски проходит к дивану, бросает пальто, оставшись в водолазке и джинсах. — Чувствуй себя как дома.
Это место непохоже на пафосные студии из клипов: никаких зеркальных стен и хромированных поверхностей. Маленькая, почти домашняя комната, затянутая звукопоглощающими панелями цвета тёмного кофе. Пара микрофонов на стойке. Рядом старый протертый диван с клетчатым пледом, будто позаимствованный из бабушкиной гостиной.
Хочется рассматривать каждую деталь: своеобразный андеграунд, навевающий мысли о питерских уличных кавер-группах и музыкантах, выступающих в сезон на самой красивой сцене в мире — под небом Северной Пальмиры.
— Я думала, мы просто попробуем спеться... — осторожно прохожу внутрь, расстегивая пуховик.
— Ты поёшь в вокальном классе лет семь? Десять? Полжизни, Ава, — Матвей широко улыбается, забирает пуховик, кладет рядом с пальто. — Давай попробуем что-то новое. Кстати, знакомься! — кивает подбородком за мою спину.
Оборачиваюсь и едва не пячусь назад. У входа еще один парень. Грузный, в кожаной жилетке с металлическими кнопками, с проколотой бровью и немного засаленными черными волосами.
— Привет восходящим звездам, — басит незнакомец, поднимая в знак приветствия пластиковый стаканчик. С кофе, судя по запаху.
Глядя на него, захотелось скинуть папе геолокацию.
— Рус, это Аврора, — Матвей быстро нас знакомит. — Ава, это Руслан, звукач. Он оттюнит все косяки, если будут.
— Тебе лет-то сколько, Аврора? — Щурится звукорежиссер, а я понимаю, что стою перед ним в рубашке и юбке гимназии с гербом на груди.
— Сядешь, Рус, — хмыкает сбоку друг.
— Это ты сядешь, если несовершеннолетнего в коммерческих целях заюзаешь без разрешения предков, — Руслан вскидывает проколотую бровь. — Аврора, родители че говорят?
Да, Аврора, включись уже в разговор.
— Мы просто попробуем записать хоть один трек. Послушаем себя со стороны. Никакой коммерции. Не будь таким душнилой, — Матвей выставляет микрофоны, не давая сказать.
— Пусть рот откроет, умник. В дуэте право слова у двоих.
— А как запись можно использовать в коммерческих целях? — Чувствую себя полной идиоткой, пристающей ко взрослым с наивными вопросами.
— Да по-разному. — Сурово, отпивая глоток, отвечает Руслан. — Продать права можно, выставить на биржу фриланса, как художник выставляет картину. Это если песня собственного сочинения. С каверами сложнее. Вы это дело не обговаривали?
— Мы даже не пели вместе, какая коммерция… — Матвей хмыкает, переводит взгляд на меня, и, видимо, у меня сейчас лицо с субтитрами, раз он вмиг становится серьезным. — Слушай, если хочешь, давай обсудим. Я не против, просто как-то… Не думал вообще в это сторону. Чисто хотел новое попробовать.
Да я тоже не думала. Ловлю себя на мысли, что прикусываю щеку изнутри. Он не отрицает. Он предлагает «обсудить». Это хорошо, верно?
Обсудим, когда будет что обсуждать?
Боже, я впервые в студии звукозаписи! Стою и размышляю о чем? О теоретических заработках на хобби? Просто на хобби?! Таких, как мы, десятки тысяч!
— Не хочешь просто спеть? — Расстроенно, но глядя в глаза спрашивает Матвей. — Ты говори, не стесняйся.
Ты как капризный неблагодарный ребенок, Ава! Друг заморочился с дуэтом, нашел студию, привез тебя сюда! Тебе все на блюдечке организовали!
— Давай попробуем, — говорю тише, чем планировала. — Не будем делить шкуру неубитого медведя.
— Вот! Вот это настрой! Не слушай этого прохиндея. Он кроме бабок ни о чем не думает. Давай начнем с каверов? Предлагаю с «Двух звезд».
Матвей протягивает наушники. Мы становимся у микрофонов, и он командует.
— У нас проба пера. Без записи, Рус.
— Как знаете. — Руслан жмет плечами. Уходит в маленькую комнату звукозаписи, оставляя нас наедине с микрофонами в основной комнате.
Сумбур в голове. Фил со своими переменами настроения в сто восемьдесят градусов. Матвей со студией. Руслан с неловкими вопросами… Взорвавшая мою привычную жизнь своей дружбой Саша. Максим с уже не обидными, но все еще дурацкими шутками…
Мысли похожи на цветный разбитый калейдоскоп, не собирающийся в стройную картинку.
Понимаю только одно: изменения начались, стоило самой измениться. Вставать каждое утро, укладывать волосы, надевать линзы, делать из себя кого-то… Другого. Не меня.
Так неужели Фил все таки был прав? Неужели я была настолько страшненькой, что отталкивала от себя людей? Привлекала
«Ты все еще уродина», — первая записка всплывает перед глазами. Слово бьет по самооценке, поэтому стараюсь отключиться от внешнего мира.
— Готова? Три, два…
Глубокий вдох. Закрываю глаза. Надеваю наушники, в которых через секунду слышу знакомую минусовку. И мир перестает существовать.
Впервые секунды чувствую липкие ладони, дрожь в коленях, ком в горле. Но как только звук моего голоса наполняет наушники, все исчезает. Мир сужается до вибрации в груди, прохладного металла микрофона под пальцами и динамичной яркой мелодии.
Я пою! Пою не только при преподавателе! Матвей вступает, и наши голоса сплетаются в неожиданную гармонию. Его тенор — как теплая волна, окутывающая мой вокал. Впервые за долгое время чувствую не конкуренцию, а синергию.
Строчки отзываются в сердце.
В теле — невесомость. Пальцы сжимают микрофон, ступни притопывают в такт. Губы растягиваются в улыбке на высокой ноте.
На последнем припеве открываю глаза и вижу в стеклянной перегородке отражение: раскрасневшиеся щеки, сияющие глаза и ни капли старого страха.
Мне так сильно нравится эта девушка, что не сдерживаю порыв и подмигиваю ей, пусть Рус и подумает, что, возможно, это ему.
Это не ему. Ни одному парню на свете. Эта улыбка — для самой себя.
— Ну ты даешь, Аврора! — Руслан первым нарушает молчание, повисшее на несколько секунд после финальной ноты. — Где он тебя нашел?
— Места знать надо! — Матвей снимает наушники и неожиданно треплет меня по плечу. — Ладно, звезда, пойдем по кофе возьмем. После кофе запишемся по-настоящему.
Прошу у Матвея разрешение подождать их здесь, потому что тот прилив вдохновения, который переполняет сейчас, вряд ли повторится после записи. Матвей и Руслан только делают шаг за дверь, как лечу к дивану, сажусь и достаю самую неприметную тетрадь из рюкзака. Пролистываю последней стих, написанный в тот день, когда вернулась домой.
Ручка скользит по бумаге, едва поспевая за мыслями. Слова льются легко. «Тени…», «Свечи…». Строчу как можно быстрее, пытаясь ухватить за хвост капризную музу.
Голос сам собой подхватывает — тихо, только для этих стен.
Когда строки синеют на белом листе, когда сердце перестает стучать, как сумашедше, перечитываю то, что получилось.
Чёрт. Это о нём. Снова. Со злостью засовываю обратно в рюкзак.
Он не должен это увидеть. Никогда. Особенно после сегодняшнего.
«Ты все еще…» — ночью я не дала ему закончить мысль, но мы оба знаем, что осталось не озвученным.
Откидываюсь на мягкую спинку дивана и с ненавистью к себе выдыхаю.
Это не была любовь. Это не могла быть она! Просто... Мы всего лишь были детьми.
Надеваю пуховик, когда Руслан резко выдергивает телефон с зарядки и швыряет мне в руки.
— Глянь-ка.
Экран светится холодным синим: открыт сайт самого популярного в стране ежегодного конкурса талантов.
«Всероссийский фестиваль-конкурс молодых вокалистов "Новая звезда"»
Москва. Лейбл «Гравитация». Присылай видео-визитку и получай шанс пройти отбор в команды наставников уже сегодня!»
— Знаешь, че это? — Рус прикрывает дверь в студию и присаживается на высокую колонку. Провожу пальцем по экрану. Еще раз смотрю на баннер с обещанием контракта в качестве главного приза.
— Знаю, конечно. Все сезоны смотрела.
В этом году даже попыталась записать видео-визитку, но ничего толкового не вышло.
— Ну так? — Руслан впивается в меня взглядом. — Голос хороший, лицо смаз... ммм... нормальное. Нафига тебе Матвей?
Облизнув губы, отдаю телефон Русу и бросаю взгляд на дверь. Матвея рядом нет.
— А вы… не друзья?
— Нет, конечно. — Звукорежиссер фыркает. — Неделю назад заявился сюда, забронировал часы в студии на месяц вперед. Сказал, много планов. Скользкий тип какой-то, Аврора. Где ты его нашла?
— Мы... ходили в одну школу искусств. На хор. Потом к одному преподавателю для сольников. У него урок заканчивался, у меня начинался. Пересекались часто.
— Ясно. — Руслан поднимается, открывает дверь, и мы слышим голос Матвея, все еще разговаривающего по телефону. — Ты ещё подумай. Полезно будет.
Он машет телефоном и уходит. Слышу, как кричит, что наше время истекло и пора сворачиваться. Я же пишу Саше третье сообщение за вечер, но оно так и остается не прочитанным.
Сообщение, отправленное еще в школе.
Сообщение, отправленное из студии.
И то, что я пишу прямо сейчас, чувствуя себя неуместно навязчивой.
Саша так и не появляется в сети, не отвечает на звонок. Фил пишет, но его сообщения не читаю. Матвей болтает всю поездку, а меня тянет в сон так сильно, что едва оказываюсь дома, впервые засыпаю не сделав домашку. Уже в полудреме думаю о том, что завтра — день Святого Валентина. Интересно, разрешит ли мама прогулять, если я честно ее попрошу?
Подаренный им телефон разрядился, а зарядки на такой дорогущий девайс у Саши не было. Вот дурачок! Что ей теперь делать?
Дергая носом от сырого небольшого мороза, Саша шла по темной улице. Быстро шла. Парка была осенняя, а потому не согревала в середине февраля. Ботинки тоже были осенние. Надетые на толстые носки они натирали пальцы. Рука с пакетом продуктов ныла.
Саша всегда знала, кто она и что. Знала, что таким, как она, не вырваться из ямы. Её вполне устраивала жизнь, устраивала еда и одежда. Ей нравилось быть свободной, пусть и свобода эта порой оборачивалась холодом и голодом.
Ну, ладно. Голодом точно ничего не оборачивалось. Тот факт, что она не могла себе позволить покупать некоторые вещи, не мог заставить её отчаяться. По крайне мере до встречи с…
Сам же Дима оказался… не таким, каким она себе его представляла. В кругу ублюдков типа Воронова и Разумовского затесался разбитый, как и она, человек. Но все уже завертелось…
У них ведь и правда все сложилось хорошо…
Они были счастливы. Воспоминая их сладкой осени нахлынули вместе с болью.
А потом все изменилось.
Нет, он не бросал ее. Сначала им пришлось играть в игру про «незнакомцев» из-за чертовой безопасности. Потом игра перестала быть веселой, ведь подрыв машины — совсем не весело.
А вчера Дима снова сделал это… Снова внезапно исчез, молча, ничего не объяснив. Сбежал из ее квартиры, не отвечал на звонки.
Дима делал так не первый раз, но… У Саши больше не было сил на игру «тяни-толкай» и постоянное притворство, тайны, загадки. Быть может, она просто не создана для его мира.
Дернув носом, Саша решила — последний раз. Последний шанс.
Она даст им последний шанс на этой самой книжной ярмарке. Либо у них всё получится, либо не судьба.
Саша любила его, но понимала — иногда одной любви мало. Нужны ещё и слова. И смелость их сказать.
Филипп
Комичная ситуация. Мы с Цербером смотрим друг на друга, пока Соколова размахивает руками и кричит.
Как, Бога ради, я снова тут оказался?
Десять минут назад
День тянется как зажёванная жвачка.
Аврора меня избегает. Не то, чтобы это было неожиданно, да?
Не было и дня, когда она пропустила бы школу просто так. Даже с температурой приходила, упрямо стиснув зубы. Но именно сегодня ее нет.
Уныло и без особого аппетита ковыряюсь в обеде, пока Юсупов и Разумовский успешно делают вид, что меня тут нет.
— Хочешь сказать, пока я был на олимпиаде, он успел отчислиться и восстановиться, поцапаться с Соколовым, позвать толпу на вечеринку и объявить всей школе о своих несуществующих отношениях? — Юсупов загибает пальцы. Молча бросаю взгляд на распухшие костяшки Димаса, забывшего об осторожности.
«Альма» превратилась в красную кондитерскую фабрику. В столовую завезли килограммы кексов и пирожных. Гимназисты обмениваются блестящими открытками. В воздухе бурлит возбуждение от осознания: в разгаре пятница и день Святого Валентина. А у меня настроение — заколебать Димаса и вытянуть правду про его синяки и ссадины. Ну, или просто кого-нибудь заколебать.
— Еще и прямо перед школой его кинула! — Максим пересказывает события вчерашнего дня, смакуя подробности. — Просто прыгнула в тачку и… — весело машет рукой, не заканчивая.
Диалог с самим собой в нашем с ней чате утомил, но я и не надеялся на ответы. Отправил последнее сообщение с домашкой. Просто для нее.
— Тебе не кажется, что нужно сначала договориться с девушкой о том, что вы встречаетесь, а потом заявлять об этом всей школе? — Дима обращается ко мне, выгнув бровь. — Ты пошел от обратного.
— От перемены мест слагаемых сумма не меняется, — бубню, глядя на остывающую картошку и отбивную. Аппетит отбит полностью.
Когда я вообще не жрал как не в себя? В детском саду?
— Математика — не твое, Фил. Кстати, где все? Отмечают день влюбленных?
За столом только мы втроем. Ни Глеба, ни Полины, ни близняшек, ни десятиклассников.
Стоит ему сказать, у входа материализуются Глеб с Полиной. Картина странная, мягко говоря: Вильская хлопает глазами и мило улыбается, пока Соколов растекается перед ней как мороженое.
Такие девчонки, как Полина, никогда не подойдут к тебе просто так. Никогда не заговорят с тобой просто так. Обычно стратегии их коммуникации заключаются в древнем, как мир принципе: «Я — тебе, ты — мне». Не представляю, как Соколов будет расплачиваться за парочку ее улыбок, но могу предположить, что Полина до самого выпускного не собирается делать алгебру и геометрию.
— Меня сейчас стошнит, — Макс подхватывает поднос с пустыми тарелками и уходит, не дав нам с Димой слова сказать. Перевожу взгляд с его удаляющейся спины на довольную Полину.
— Ты это видел?
— Нет. Я ничего не видел. И ты тоже. — Дима понижает голос, переводит взгляд на вылетающего из столовой друга. — И Макс, если не мазохист, ничего не говорил.
— Обожаю этот вечно позитивный настрой. Серьезно, поделись секретом!
— Де-юре они брат и сестра.
— Де-факто нет.
Наталкиваюсь на выразительный взгляд стальных глаз.
— Да всем плевать. Посмотри. — Протягивает мне телефон с большим интервью и фотографиями.
Отец Макса, мать Полины и сами Макс с Полиной позируют на постановочной фотосессии. Реально, кстати, похожи: светловолосые, с широкими улыбками на камеру.
— Счастливая семья, поладившие дети, видный политик-карьерист. — Дима говорит еще тише, наклоняется ко мне, пока я пробегаюсь по статье об эталонной жизни господина Разумовского.
Ни слова о матери Максима. О его маме, которая год прикована к больничной койке.
— Свадьба летом. Полина и ее мать возьмут его фамилию. У Максима шансов еще меньше, чем у тебя. Точнее их вообще нет. Такие связи в нашем мире не допустимы. Думаю, он и сам это понимает. Думаю, он сам себя ненавидит из-за этой симпатии. К тому же Вильская станцует кан-кан на его нервах, если он ей признается.
Дима забирает телефон и хмыкает, многозначительно глядя на меня.
— Хотя любовь зла, полюбишь и козла.
Откидываюсь на спинку стула, вытягиваю ноги.
— Ты же весь из себя умный. Какого черта ты меня ни разу не остановил с этой травлей?
Спрашиваю без наезда. Правда интересно. Юсупов не часто принимал участие в наших
шутк…
в наших тупых выходках.
— Ты себя вообще помнишь? Я бы слово сказал, и на её месте оказался бы. А я не идиот, Фил. Мне такая школьная жизнь нафиг не сдалась.
Стало ещё хуже. Я — монстр, который срывал обиду и стыд на девчонке? Со стоном закрываю лицо руками и полуложусь на стуле. Негромкое покашливание ставит на «стоп» новый виток моей личной драмы: убираю руки от лица и офигеваю.
— Можно тебя? На пару минут. Пожалуйста. — Абрамова собственной персоны. Метр с кепкой стоит у нашего столика и смотрит сверху внизу на потерявшего челюсть Юсупова. Тот самый Юсупов, который вообще не умеет выражать эмоции… Потерял дар речи?
— Дим? У меня проблемы. Из-за твоей помощи.
— Слушайте, мальчики, если у вас свидание, я могу подойти попозже.
В какой момент межу «она сумасшедшая» и «пошел на три буквы, умник» между ними возникло «мне нужна твоя помощь»?
Пинаю друга под столом, потому что выглядит Дима умственно отсталым.
— Эм… да, я…
— Филипп Воронов! — Визг Синусоиды отдается в ушах. — Кто позволял устраивать из школы дом свиданий?!
Чёрт. Чёрт. ЧЁРТ.
— К директору! Сейчас же! И убери этот цирк на улице!
Да, я снова здесь. Из-за благих побуждений, между прочим.
Я организовал для Авы сюрприз! Видимо, математичка не оценила признание по школьному радио.
— Учебный процесс нарушил! Из школы устроил дом свиданий!
Точно не оценила.
Ольга Михайловна выглядит подстать всеобщей красно-розовой атмосфере: красная блузка с бантом на шее, красные ногти, красные губы. Только черные волосы в пучке выбиваются из алой феерии.
Она медленно и очень тщательно дожевывает шоколадную конфету, которую несла в рот, когда математичка затолкала меня в директорский кабинет.
— Ольга Михайловна, да что же это такое! То он детей травит, то в коридорах драки устраивает! У нас перед школой грузовой автомобиль! Дети открыли окно на первом этаже и выскочили на улицу! Только чтобы поснимать свои видео!
Они бы выходили через дверь, а не через окно, если бы вы не устраивали нам КПП как на военном объекте. Они просто хотят пять минут свободы на перемене. Да и в видосах нет ничего плохого. Эта страперша даже не представляет, что некоторые могут монетизировать «тупые видосы» и копить на мечты самостоятельно.
— Ирина Конст…
— По радио, по школьному радио! Такую чушь включили!
Это не чушь. Это песня. Без матов, без ора и без пошлятины. Не вижу причины так возбуждаться.
— Нужно детей обратно в школу загнать!
«Загнать». Потрясающе звучит: будто мы стадо. Честно, в «Альме» не все учителя такие прибитые, полно кайфовых, но мама Глеба — нечто.
Михайловна с непроницаемым лицом продолжает слушать вопли математички о недопустимости демонстрации финансового превосходства, о недопустимости «шашней» в стенах школы, о том, что цветами я отвлек учеников от процесса обучения.
Дав Синусоиде высказаться, директриса обещает не оставлять инцидент без внимания и просит оставить нас наедине. Классика. Как только дверь за Ириной Константиновной закрывается, Церер шумно выдыхает и, сцепив пальцы под подбородком, смотрит на меня, не моргая.
— Филипп, — голос на удивление спокоен и холоден, будто это не она только что выслушала истерику и осталась один на один с самым нерадивым выпускником года. — Почему ты снова здесь? Неужели так сложно закончить школу и не трепать мне нервы?
Мой мозг — законченный извращенец. Понятия не имею, как он сгенерировал такую тупую шутку. Приходится делать вид, что закашлялся.
— Что смешного? — Но моя актерская игра слабовата. Михайловна не верит.
Наверное, на голодный желудок туго соображаю, потому что мне кажется забавным озвучить шутку.
— Прикиньте, если я вам еще своего ребенка приведу?
Выражение лица Ольги Михайловны стоит в этот момент даже отчисления. Едва держусь, чтобы не заржать.
— Простите, плохая шутка, — вскидываю руки и пытаюсь не улыбаться.
— Далекая от реальности, я бы сказала. — К удивлению, все так же спокойно отвечает. Кивает на стул у своего стола. — Я внимательно тебя слушаю, Филипп.
— Я заказал Авроре песню.
— На школьном радио нельзя заказывать песни.
— Она нормальная. Без брани. — Сажусь на любимый стул, натыкаюсь взглядом на свой отражение.
Ну, привет, придурок. Че скажешь в свое оправдание? План-то провалился. Тебя снова послали.
— Просто… хотел как-то… Договорился с ребятами из журналистской секции: обещал билеты на следующую игру «Легиона» в вип-зоне.
Нарушил правило пользования школьным радио и подговорил других гимназистов. Жду нотаций, но вместо них Михайловна неопределенно выдыхает и хмыкает.
— Понятно. А что за история с цветами?
— У ворот небольшой грузовик. — Киваю на окно за ее спиной. — Там три корзинки роз. Просто ее нет сегодня в школе, и… — Странный у нас диалог. Снова сталкиваюсь взглядом с собственным отражением. Потерянный парень напротив выбивает из колеи, поэтому заканчиваю сбивчиво. — Криво вышло…
— Не удивительно, что Авроры нет. — Достав из стола коробку конфет, Ольга Михайловна свободно откидывается на спинку кожаного мягкого кресло и спрашивает уже с интересом. — Чего ты хотел добиться этими жестами?
Слушайте, я не подписывался на разговор по душам. Не давал разрешения копаться в моих мозгах. Но что-то в ее интонации развязывает мне язык и заставляет пытаться подбирать слова.
— Хотел… чтобы ей было приятно. Чтобы бы… — Не выдержав, отворачиваюсь от зеркала. Теперь сижу прямо напротив директрисы. — Разве девушкам не нравится, когда им дарят цветы и посвящают песни?
Странный диалог, который вроде как не должен вести учитель с учеником.
Ольга Михайловна немного наклоняет голову к плечу и выдает то, что в пух и прах разносит мое предположение о причинах моих поступков.
— Нет, Филипп. Это ты сделал это не для нее. Ты сделал это для себя. Ты подумал о том, что ей делать с тяжелыми корзинами в середине учебного дня? Как везти их домой? А если она едет после школы не домой, а… попить кофе с подружкой, например? Может, ей не нравится всеобщее внимание из-за твоих широких жестов?
Тишина в голове.
Я не…
— Ты сделал это для всех вокруг. Это демонстрация, Филипп. — Она берет конфету в золотой фольге и, элегантно подняв подбородок, продолжает доказывать, какой я эгоист. — Ты обеспеченный мальчик, который зашел на сайт цветочного магазина и бросил заказ на менеджера. Ты не приложил ни грамма усилия, чтобы порадовать на самом деле. Кто-то подобрал букеты. Кто-то привез цветы. Кто-то спел песню. Кто-то даже включил эту песню. А кто-то сейчас фотографируется с этими цветами… Это эффектные жесты, за которыми нет тебя.
Не отвечаю. Перевариваю сказанное. Мне нечем крыть. Снова смотрю в зеркало: не узнаю сам себя. Где уверенность? Где азарт? Где я?
Признаваться в собственном рукожопстве неприятно, но хочу, чтобы она поняла: я не планировал устраивать шоу. Это действительно было для нее… Просто не знаю, как иначе.
— Я не умею петь. И говорить красиво не умею. И ничего не соображаю в цветах. Знаю только, что есть розы. — Парень в отражении сглатывает. — Хотел как лучше.
— Дело не в том, что ты знаешь или умеешь. Дело в том, что нравится Авроре.
Почему-то прямо сейчас, глядя на свое отражение, вспоминаю не про вокал. Есть кое-что, о чем, уверен, знаю только я.
— Готовить любит. Но не все подряд, а сладкое. Пирожные, выпечку. Но это… Она любит именно готовить. Сама. Не принесу же я ей набор продуктов. Это глупо. Глупее, чем тонна цветов в школу.
Не верю, что действительно сказал это вслух при Цербере, но сегодня она не такая стерва, как обычно. Может, конфеты с ликером или коньяком?
— Тебе решать. — Ольга Михайловна жмет плечами, и, клянусь, сдерживает улыбку. Странное выражение лица, не свойственное ей. Ладно, окей.
Я даже… У меня вообще нет плана и хоть какого-то понимая, что делать. Дарить пакет продуктов на День влюбленных девчонке из более, чем обеспеченной семьи — самое странное в мире предположение, но…
— Ольга Михайловна, а можно я… — Была не была. — Отстраните меня сегодня от уроков? Пожалуйста.
Наш гоповатый Ромео погнал за подарком;) Аврора, готовься. Это будет феерично.
Аврора
Из года в год этот день методично уничтожал мою уверенность в себе. Капля за каплей растворял её в кислоте стыда.
С самого утра гимназия превращалась в сумашедший карнавал. Розовые конверты с розовыми сердечками перелетали из рук в руки, девичий смех звенел в коридорах, а я... Я сидела за своей партой или на подоконнике. Старательно выводила в тетради бессмысленные узоры и делала вид, что мне совершенно всё равно на этот дурацкий праздник.
Но после занятий неизменно покупала пару открыток, чтобы дома с гордостью демонстрировать родителям: «Вот, мне тоже подарили!»
Сегодня впервые решилась сказать правду.
...как будто с моих плеч сняли невидимый груз, который я таскала годами.
Теперь в гостиной красуются два штатива с телефонами — для репетиции перед камерами. Из колонки играет веселая музыка, а я вожусь за разделочным столом с цветами для мамы. Неспешно готовлю сюрприз: ужин и билеты в Мариинку. Им — свидание до полуночи. Мне — время на творчество.
Рутина приятных хлопот прерывается звонком в дверь.
— А вот и наша пицца! — Напеваю, аккуратно поправляя веточки эвкалипта в вазе.
Вытираю ладони о домашние шорты, уже ощущая вкус горячей «Маргариты», и бодро шагаю к двери.
— Здравствуйте! Оплачу по QR-коду, — распахиваю створку, впуская в прихожую порыв февральского ветра. Пальцы автоматически находят приложение банка, когда...
— С праздником, Ава.
Низкий, чуть хрипловатый, пропитанный самоуверенностью. Врывается в мой идеально спланированный день как гром среди ясного неба.
Нет. Нет-нет-нет. Только не он! Не сегодня!
— Я перехватил твою пиццу. И захватил кое-что ещё.
Медленно поднимаю взгляд.
Не мираж. Не галлюцинация.
Реальность.
Филипп Воронов. Собственной персоной. В жёлтой бейсболке курьера, с лёгкой усмешкой на губах стоит на моём пороге и изучает меня. Темно-карие глаза скользят по нелепому пучку волос на макушке. По щекам, которые наверняка уже пылают. Вниз, по телу, от чего пальцы на ногах поджимаются.
Надо было накинуть пуховик. Два пуховика. И, может, бронежилет для надёжности!
— Это сон, — шепчу себе под нос. — Конечно же сон. Типичный кошмар на День святого Валентина.
В легкие пробирается аромат томатного соуса, базилика и горького арктического парфюма, доказывая, что это все таки не сон.
— И как часто я тебе снюсь? — Фил делает шаг вперёд, и я чувствую, как по спине пробегают мурашки.
Вот чёрт, я не то…
— В кошмарах — постоянно.
Стою как вкопанная, блокируя вход. Его взгляд обжигает кожу так, что я даже не чувствую ледяного ветра с улицы.
— Впустишь? — Фил поднимает коробку с пиццей. — Отнесу на кухню.
Аж два раза.
— Что ты здесь забыл? И почему у тебя моя пицца? — Голос звучит резче, чем я планировала.
— Курьер стоял у дороги. Я просто помог, — жмет плечами, будто воровать чужой обед — самое естественное дело в мире. — Всё оплачено. Заберешь?
— Стой и не двигайся. — Вместо ответа я тщательно осматриваю коробку, проверяя, нет ли следов вскрытия.
— Ты серьёзно? — Фил закатывает глаза, но послушно замирает, наблюдая, как я изучаю каждую наклейку.
— Да. Вдруг это очередная твоя шутка.
— Могу съесть кусок прямо при тебе, — парирует спокойно, без тени раздражения, что только усиливает мои подозрения. Закончив осмотр, я выпрямляюсь.
— Спасибо, что... лишил курьера чаевых? — Голос звучит неестественно тонко. Забираю коробку, стараясь избежать малейшего прикосновения к его пальцам.
Что он вообще задумал? Все эти смс, слова, тот поцелуй...
Черт, Ава, хватит об этом думать!
Фил тихо смеется — низкий, бархатный смех, от которого по спине пробегают мурашки.
— Курьер получил за эту кепку втрое больше, так что не переживай за него.
В голове каша. Почему он здесь? Почему я просто не могу захлопнуть дверь перед его наглой физиономией?
Жар охватывает всю обнаженную кожу на теле. Живот сжимается, когда я все же отступаю назад. Ставлю пиццу на консоль у входа.
— Ты... Ты точно ничего туда не подсыпал?
— У тебя было куда больше возможностей меня отравить, — Фил усмехается. — Но ты же не стала.
— Откуда тебе знать? Ты же все мои десерты выбрасывал. — Скрещиваю руки. — Может, это были не попытки помириться, а стратегические диверсии.
Его улыбка становится шире.
— Тогда у тебя есть еще один шанс, — Фил наклоняется, и только сейчас замечаю у его ног плетеную корзинку, заботливо упакованную в прозрачную бумагу. — Можешь подмешать что угодно.
Он протягивает корзину. Через прозрачную упаковку вижу аккуратные крафтовые коробочки с нежно-розовыми наклейками, прямоугольную открытку с золотым тиснением.
Я застываю, не решаясь принять его, пытаясь осознать происходящее. И когда Фил делает ещё один шаг вперёд — отступаю дальше, пропуская его в прихожую. Он осторожно ставит корзину рядом с пиццей на столик у зеркала.
— Лучше распаковать... Там есть вещи, которые нужно убрать в холодильник.
Тяжелая пауза между нами. Неловкость сковывает движения, делает дыхание слишком громким.
— Зачем ты это делаешь? — Вырывается у меня. — Смс, звонки, слова... Разве мало того, что было? Зачем продолжать эти детские игры?
Фил поднимает взгляд.
— Это не игра.
Его слова бьют током. Внезапная серьезность в глазах, обычно таких насмешливых, заставляет сердце бешено колотиться. Если бы взгляды могли воспламенять, от нас с домом уже остался бы пепел.
— Думаешь, я поверю, что ты вот так, по щелчку пальцев, вдруг решил... — голос предательски срывается. Даже произнести это вслух кажется нелепым.
— Что ты мне нравишься? — спокойно заканчивает он вместо меня.
Простое слово звенит в ушах, как удар хрустального бокала. Я зажмуриваюсь, судорожно сжимая собственные плечи. В этот момент чувствую себя обнажённой — не телом, а душой. Будто любая мысль, любая эмоция сразу видны сквозь кожу.
— Именно.
— Мне потребовалось восемь месяцев, чтобы понять это. Не похоже на щелчок.
Веки дрожат, но я не открываю глаза.
— Какие ещё восемь месяцев, Фил?.. — Шепчу, не зная, хочу ли на самом деле услышать ответ.
— Помнишь, как мы поцапались около дома после линейки? Я тебя... неудачно отпустил...
— Толкнул, — поправляю, все еще не открывая глаз.
— Я не толкал.
— Я что, правда толкнул?
— Да. Толкнул назад.
— Чёрт... Прости.
В прихожей тихо. Так тихо, что я слышу, как бьется мое сердце. Открываю глаза. Фил снял бейсболку, расстегнул парку и закрыл дверь. Облокотился плечом о выступ стены.
Взгляд, подернутый пеленой воспоминаний. Низкий тембр, так редко лишенный командных интонаций.
— Ты была права, — говорит он неожиданно тихо, без привычной командной жесткости в голосе. — Мне действительно нужно было провести то лето в лагере.
Каждое слово дается ему с усилием, будто вытягивает их из себя клещами.
— Я как бы... увидел нас со стороны. И понял кое-что. — Губы искривляются в полуулыбке. — Что я отлично могу получать по морде и без твоей помощи. То есть... в детстве я винил тебя. Но... — пальцы сжимаются в кулаки, — я сам отлично влипаю в разное дерьмо. Осенью подтвердил. В клубе с легионерами заступился за девушку...
— За Полину? — Вырывается у меня.
Фил морщит лоб.
— При чем тут Полина?
Горячая волна стыда накрывает с головой.
— Ни при чем. Продолжай.
Он проводит рукой по лицу, по волосам на затылке.
— Главное, что я хочу сказать... — тяжело вздыхает, будто и правда с трудом подбирает слова, — я увидел в них свое отражение. В тех, кто мне был противен. А тут еще ты уехала. Даже извиниться не мог. Знаешь, это самое фиговое... когда хочешь сказать, но не можешь. Писал несколько раз — удалял. Это еще сложнее.
Еще одна пауза. Его глаза темные, напряженные.
— В общем… Я скучал. Знаю, что был малолетним дебилом. Винил тебя в том, о чем ты до сих пор не подозреваешь.
Я молчу. Не знаю, что сказать. Не знаю, можно ли верить. И самое страшное — не уверена, хочу ли верить.
В голове хаос. Я пытаюсь упорядочить мысли, трезво оценить ситуацию, и...
— Приходи вечером, — после долгой паузы Фил резко меняет тему, голос снова обретает привычную командную твердость капитана «Касаток».
— Нет.
Его губы растягиваются в улыбку, будто он заранее знал ответ.
— Будет весело. Бери Абрамову с собой.
— Нет, Фил, — скрещиваю руки на груди, отгораживаясь. — У меня есть планы на вечер.
— А завтра?
— Завтра мы с Сашей уже договорились о встрече.
— Послезавтра?
— В воскресенье я весь день делаю уроки на следующую неделю, так что нет. Нет, и в любой другой день тоже нет. Нет, понимаешь?
Фил отлипает от стены, выпрямляется во весь рост. Его взгляд темнеет, становится глубоким, жгучим.
— Аврора... — он делает шаг вперед.
Я не успеваю отступить. Его пальцы обхватывают мой локоть — нежно, но не отпускают. Прикосновение жжет, будто все нервные окончания сосредоточились в этом одном месте.
— Я не остановлюсь, даже если у тебя будут планы на сегодняшний, завтрашний и послезавтрашний вечер. Ты — моя.
Как легко он говорит любую несусветную чушь!
Я знала Фила шумным мальчишкой с вечно разбитыми коленками. Знала дерзким подростком, заводилой школьных драк. Но этого Филиппа — взрослого, настойчивого, нового — я не понимаю.
Он стал дилеммой. Не признающий «нет». Игнорирующий границы. Сохранивший всю взрывную энергию тикающей бомбы, но научившийся ее контролировать. Идеальный лидер для «Легиона».
И абсолютно
— Засунь куда подальше свой эгоистичный, нарциссичный, собственнический... — голос предательски дрожит, когда он приближается.
Его рука медленно поднимается — будто давая мне время отступить — и аккуратно заправляет выбившуюся прядь за мое ухо. Пальцы скользят по коже, оставляя за собой след из мурашек.
— Не получится, — его шепот обжигает губы, находящиеся в сантиметре от моих. — У меня не выйдет. Но ты... можешь попробовать меня выдрессировать.
— Уйди, Филипп.
Тихо. Четко. Без дрожи.
Фил замирает. Улыбка сходит с его лица, но глаза продолжают гореть тем же упрямым огнем. Он отступает на шаг — не сдаваясь, просто меняя тактику.
— Хорошего вечера, Аврора.
Сижу на кухонном полу. Медленно провожу пальцами по плетеной корзинке. Осторожно развязываю широкую красную ленту, разворачиваю шуршащую упаковку. Правильнее было бы выбросить. Рука не поднялась.
Первое, что бросается в глаза — крошечная коробочка, у которой одна сторона прозрачная. Как окошко в картонном доме. Это коробка с идеальными ягодами малины, будто отобранными вручную. Они рубиновые, крупные, свежие. В феврале. Где он их вообще нашел?
Приоткрываю и подношу коробочку к носу: пахнет летом. Сладким, теплым, сочным. Вдыхаю поглубже и смотрю дальше.
Следующая коробочка — с наклейкой, на которой написано «Сахарная пудра».
Внутри — не обычный магазинный пакет, а мешочек, завязанный на шнурок. Открываю его, и тончайшая пудра осыпается на пальцы, как первый снег. Хорошая, без комочков.
Следующая коробка. Масло… Сливочное масло?!
Не просто брикет в фольге. В коробке маленькая баночка с резной крышкой. На наклейке — «82,5 %, фермерское, взбитое вручную».
Тяжелая и самая крупная коробка: мука. Мука, серьёзно. Сахар, сливки… И открытка.
Прямоугольник плотного глянцевого картона с рамкой из акварельных рисунков десертов и цветов. Я не обратила внимания на текст сразу, но сейчас губы приоткрываются от удивления.
Рецепт по пунктам напечатан красивым витиеватым шрифтом.
Вензель с малиной буше. И в самом низу подпись: «
После ужина с мамой и папой стою на пороге и провожаю их в оперу. Мама, кажется, уже начинает что-то подозревать: спрашивает, нет ли у меня планов с Матвеем.
У дома напротив то и дело мелькают подростки: конечно, родители замечают это, но Фил — совершеннолетний. Папа говорит, что дядя Кирилл просил присмотреть его за домом, точнее, вызвать пожарную бригаду, если его непутевый сын устроит огненную вечеринку.
— Скажи мне, что ты не прогоняешь нас из дома, потому что собираешься туда, — мама тихо шепчет мне на ухо уже у двери после того, как папа вышел.
Конечно, я туда не собираюсь. Говорю, что прекрасно помню, кто такой Фил, и чем он занимался все это время. А меня не тянет на плохих парней.
И открыточка, которую нашла Ава в корзинке
У Фила собрался весь цвет гимназии: выпускники, десятиклассники, полный состав баскетбольной секции и группа поддержки.
Воздух уже через час после начала стал густым, пропитанным ароматом пиццы, снэков, энергетиков. Дышать было невозможно, поэтому Полина часто уходила в туалет. А может, она просто с трудом переносила липкие прикосновения Соколова и его глупые попытки казаться круче.
Тот факт, что она нравится Глебу, Полина поняла довольно быстро. Но, в отличие от многих ее поклонников, Глеб вызывал у нее тревогу и чувство страха. Было в нем что-то мерзкое…
Во-первых, Полине не давала покоя та видеозапись, сделанная в тайне от Макса и Фила.
Во-вторых, Полина все еще ежилась, когда вспоминала, что этот человек каким-то образом умудрился ее понюхать! И запомнил парфюмы, которыми она пользовалась.
И в-третьих, гимназия полнилась слухами про анонимки Бестужевой, про отчисление Фила. Мутная история, но Полина уже догадывалась, кто мог стоять за ней. Только вот зачем Глебу подкладывать Филу такую свинью? Воронов, Юсупов, Разумовский и Соколов дружили с детства.
Полина в очередной раз возвращалась из туалета, думая, как пошариться в телефоне Соколова, когда услышала громогласный голос Разумовского над головой.
— Эй, народ! А ну, внимание!
Максим запрыгнул на журнальный столик. В руке держал микрофон от караоке.
— Мы с-собрались здесь сегодня, чтобы… — Он икнул. Всем это показалось смешным. Полина же думала, что ему давно уже нехорошо. — … отметить победу над «Орлами»! Мы победим! Посчитаем им перышки! Так точно, капитан?!
Его скулы горели румянцем. Губы блестели от девчачьего блеска. Волосы торчали в хаотичном беспорядке, белая футболка немного помялась, но улыбка оставалась такой же ослепительной. С ямочками, от которых девчонки вздыхали.
— Несомненно! — Прокричал Фил и подмигнул другу. Воронов развалился на диване, закинув ноги на столик. В руке у него красовалась банка колы.
— За возвращение капитана в строй! — Голос будущего брата утонул в рёве «ВПЕРЕД, КАСАТКИ!»
Кто-то бил кулаком по столу, кто-то хлопал по барной стойке — грохот стоял, как на стадионе.
— Давай, кэп! С тебя напутственное слово!
Фил ухмыльнулся, покачал головой, но встал.
Ловко запрыгнул к Максу, и толпа немного успокоилась. Пока Фил толкал речь о том, что «Касатки» не проигрывают, Полина обошла диван. Наклонилась со спины к Юсупову и прошипела:
— Хватит ему подыгрывать. Он же пьян.
Фил спрыгнул со стола. Максим — следом, но не так ловко. Полина пихнула Диму в плечо, и Юсупов наконец-то отложил телефон. Глеб вернулся с улицы, и Полина, уворачиваясь от его руки, нырнула между Максом и Филом. Стала лицом к первому, уперев руки по бокам.
— Не надоело быть посмешищем? От тебя воняет.
— П-пошла ты. Ясно? — Макс скривился и подошел ближе. В чертах вечного шута сквозило столько боли, что Полина с трудом сглотнула. — Ты и твоя подстилка-мамаша. Всего пара месяцев, и вы дождетесь своего.
— Так-так, друг, тебе и правда хватит, — Дима в миг оказался рядом с Разумовским. Схватил его за локоть. Кивнул Филу, и Воронов повторил за Юсуповым с другой стороны.
Парни повели Макса на второй этаж. Полина только беззвучно прошептала «Спасибо» им в спины.
Она знала, что Фил уложит его в своей спальне и знала, что поднимется туда позже, когда Максим будет крепко спать. Просто чтобы убедиться, что с ним все хорошо.
А пока Глеб, даже не подумавший последовать за «друзьями», крутился вокруг нее, Полина мастерски изобразила тошноту и попросила его принести воду без газа. Обязательно со льдом и лимоном. Выиграв минут пять, Вильская бросилась к оставленному на диване телефону.
Пароль — дата рождения. Проще не придумаешь.
Телеграмм. Поиск по слову «уродина».
И вот оно. Чат с неизвестными номером. Этот идиот даже не удалил его.
Значит, это все Глеб. Сын заслуженного педагога, один из их четверки. Но вопрос все тот же — зачем?
Ревность? Так Фил никогда не отвечал Полине взаимностью. Вообще никогда не смотрел на нее, как на девушку. Да и Полина была влюблена в него только в десятом классе. Позже ей просто хотелось получить статус его девчонки. Не больше.
Зависть? Так Глеб хорош в баскете… Физрук говорит, что Глебу нужно поработать над формой и все. У него есть все шансы уйти в профессиональный спорт.
Глеб Соколов все больше казался Полине помешанным идиотом с опасными тараканами в голове. Нужно завязывать с этим флиртом, пока он не придумал себе лишнего.
Спустя пять минут Полина потягивала из соломинки свою воду. Вечеринка продолжалась, а парни сидели все на том же диване, но уже без Макса. По словам Фила, он вырубился, как только оказался на кровати.
— А где виновница возвращения капитана? — Глеб положил руку ей на плечи. По-хозяйски развалился на диване и широко расставил ноги. Полина из-под ресниц перевела взгляд на полулежащего и смотрящего в потолок Фила.
— Не будет её. А тебе зачем?
Глеб протянул «Я-я-я-ясно», но никто не отреагировал.
— Это какой-то спор? Чтобы заткнуть Разумовского? — Соколов не успокаивался.
Полина не понимала, зачем Глеб так себя ведет. Фил итак не хотел приглашать его на вечеринку, а Глеб же только пару часов назад на пороге трещал, что все усвоил.
— Не понял? — Воронов сел прямо, нахмурился.
— Ну, вы поспорили тогда?
— Не имей мне мозги. Какой спор?
Глеб тоже выпрямился. Они сидели друг на против друга.
— Вы пожали друг другу руки, я разбил…
— Ты нормальный? Это было между делом. — Воронов глубоко вздохнул, успокаиваясь. И отчеканил каждое слово. — Слушай, хватит нести хрень. Последний раз повторяю: мы встречаемся. Это не розыгрыш, не шутка, не спор. Ни любое другое говно, которое может выдать твой рот. Все, закрыли тему.
Филипп
Этим вечером я узнал, что такое ревность. Настоящая, жужжащая под кожей ревность. Странное чувство: оно не такое всепоглощающее, как ненависть, но гораздо более ядовитое для своего носителя.
Последний глоток колы из банки — сладкий, приторный, уже тёплый. Сдавливаю её в кулаке, металл хрустит. Бросаю в пакет для мусора и ухожу с кухни. Быстрые углеводы и сахар не доставляют привычного удовольствия.
Диалог с Соколовым оставил горько-кислое послевкусие и желание свалить из собственного дома. Я любил… люблю шумные компании и тусы, но в этот вечер все не так. Я думаю о том, какой вызвать клининг на выходных, а не о вечеринке.
Обуваюсь, забиваю на парку, выхожу на крыльцо. Воздух свежий, отрезвляющий, с привкусом наступающей весны. Уже и не холодно.
Прислонившись к стене затылком, смотрю в окна дома напротив: свет горит только на кухне.
Губы шевелятся, повторяя её фразу, пока зубы не смыкаются так сильно, что челюсть ноет. С одной стороны, я рад, что она не пришла: только на вечеринке понял, что с радостью держал бы ее подальше от происходящего, с другой…
Планы.
Руки сжимаются в кулаки. В тот момент, когда получал отворот поворот, думал, что она просто отнекивается. Думал, что дело во мне: все ещё не верит, все ещё злится, все ещё чувствует … неважно что, главное —
Кровь вскипает. Стучит в висках.
Может, ввалиться к ней прямо сейчас?
Мысль бьет наотмашь. В висках пульсирует: долбиться в дверь, ворваться, прижать к стене, заставить признаться, с кем эти чертовы планы.
Стоп. Притормози, Воронов.
Глубокий вдох. Выдох.
Уф. Вот это американские горки похлеще настоящих.
Я знал, что импульсивен. Новый факт: кажется, я ещё и ревнив. Кто бы мог подумать? Обычно срал я на очень многое и многих.
Выламывать дверь рано. Метафорически она её и не запирала. Нужно всего лишь набраться терпения. Тактическая пауза.
Ей-богу, рассуждаю, как Юсупов. Это он у нас стратег. Мои планы — в отсутствии планов.
Нет желания возвращаться к всеобщему веселью. Пишу отцу пару смс с отчетом о том, что дом цел. Ответ приходит быстро: церемония развеивания праха состоялась сегодня. Мама в относительном порядке, а это самое главное.
В ночном небе среди статичных звезд вижу падающую. Глупо, наверное. В такое верят только девчонки, но…
— И что мне теперь делать? — все так же глядя в небо, шевелю губами, как героиня женских мелодрам.
Не знаю, сколько стою так — минуту, пять, десять. Но судьба, похоже, решила подкинуть мне козырную карту за правильные мысли о терпении.
Свет в доме напротив вспыхивает. Дверь открывается. Она выходит. Одна.
Я весь подбираюсь.
Куда ты, черт возьми, так поздно? Реально планы что ли?
Разворот на сто восемьдесят градусов — лицом к стене. Натягиваю капюшон, делаю вид, что увлечён телефонным разговором. Пара секунд в такой позе. Немного поворачиваю голову.
Ловлю каждое её движение: Аврора тащит огромную спортивную сумку — это раз. Суетится — это два. Едва не путается в собственных ногах, когда соседская собака взрывается лаем — это три.
Я дам ей минуту. Пусть отойдёт подальше.
Наверное, это тупая идея: преследовать ее зимним вечером. Еще и в одном худаке. Люблю тупые идеи.
Отхожу от дома. Иду за Авророй, держась на расстоянии. С каждым шагом все меньше нравится наше направление.
Мы движемся в сторону старой лесопосадки. Мои шаги мягкие, благо кроссовки не шуршат, но сердце колотится громче и громче, потому что, — если она обернется, — не уверен, что успею среагировать. Приходится сохранять расстояние и лавировать между вековых сосен.
Время десять. Она в своем светлом пуховике как заяц среди темного леса. Соблазнительная добыча для тварей.
Аврора шагает быстро. Через пару минут я выхожу из леса и вижу, куда она направляется дальше. Кровь стынет в жилах. Адреналин от игры в «кошки-мышки» сменяется сковывающим недоумением, отрицанием и… Нелогичным, детским, глупым страхом. Аврора привела нас к заброшенной усадьбе Демьяновых.
В этот момент она исчезает из моего вида в черном проеме парадного входа, а я стою перед лестницей, борясь со страхом. С участившимся сердцебиением и выступившем на спине потом.
— Ладно, хорошо, — поднимаю голову и смотрю в зияющую черноту выбитых окон. Пальцы впиваются в чугунное ледяное перило. — Моя очередь соглашаться на авантюры, да?
Мертвая тишина и полумрак.
Разбитые витражи и потрескавшийся мрамор полов. Высокие обшарпанно-белоснежные колонны с полуразрушенной лепниной. Чистая декорация к фильму ужасов. Фрески и мозаика на высоченных потолках. Сохранилось даже несколько гигантских люстр со свечами.
Усадьба закрыта для посещений.
Закрываю глаза. Почти не дышу. Прислушиваюсь.
Стук… или шорох… Звук — самое важное.
— Еще раз. Пожалуйста. — Мой шепот беззвучен. Щурюсь, потому что впереди коридор без окон. Пройти по нему — равно спровоцировать приступ, в котором могу задохнуться.
Шум. Еще шум. Мне однозначно вперед.
Панические атаки не опасны для жизни, это просто чертово дерьмо, которое ощущается, как твоя личная катастрофа. Они рождают не совсем адекватные физические реакции тела на несуществующую в реальности угрозу.
Первый шаг.
Сначала подводит дыхание. Это выходит против воли: кто-то словно перекрывает кислород. Ощущение легкого удушья запускает цепочку химических реакций. Гипервентиляция наступает слишком быстро.
Шаг. Шаг. Шаг. Половина за спиной.
К дыханию подтягивается сердце. Оно в шоке и не понимает, че за хрень происходит. Начинает стучать так, что я останавливаюсь. Прижимаю ладонь к груди.
Но легкие и сердце уже предали. Они уже работают на всю катушку. Все тело присоединяется к ним. Конечности деревенеют. Успеваю согнуться, упереться ладонями в колени. Отдышаться не выходит.
Вот и все. В этот момент ты уже не управляешь собой. Темнота пульсирует. Стены коридора давят. Черные волны накатывают — остается только узкая щель реальности.
Воздуха становится критически мало. Головокружение.
Последнее, что подталкивает вас в пропасть — чувство всепоглощающей беспомощности.
— Ты нежно поцелуешь меня у огня, — её мелодичный чистый голос эхом отражается от стен. Устремляется ввысь и становится моей путеводной.
Бетонная плита, давящая на грудь, растворяется. Горло больше не сдавливает. Дышу. Слушаю, как она поет. Несколько шагов — и замираю у границы света и темноты.
Аврора стоит в центре зала, где когда-то кружились пары под звуки вальса. Она поставила штативы с двумя телефонами, кольцевую лампу без проводов и, как понимаю, собирается записать видео.
Прижимаюсь к холодной колонне, чувствуя, как мурашки бегут по спине.
— Так, ну… — прочищает горло после распевки и продолжает разговор с собой. — Можно начинать. — Волнительно выдыхает и… Снимает пуховик.
Шелковое красное платье обволакивает фигурку. На улице ноль градусов, но в этот момент жар опаляет мою кожу, как при здравых плюс тридцати.
Лунный свет, как и мой взгляд, скользит по острым ключицам. По изящному изгибу талии. По линии бедер. Губы становятся сухими. В горле — пустыня.
Аврора поправляет микрофон, прикрепленный к вырезу на груди — маньячно съедаю взглядом движение пальцев. Подходит к одному из телефонов, нажимает на «старт».
Спина. Голая до поясницы. Кровь стучит в висках. Живот сводит от желания шагнуть вперед. До кругов перед веками жмурюсь, но образ уже выжжен на сетчатке. Позвонки, проступающие под светлой тонкой кожей. Родинка у левой лопатки. Мурашки, бегущие по позвоночнику — но это я додумал сам.
Примерно представляю, что буду видеть во сне ближайшие пару ночей.
— Тени пляшут по стенам,
Свечи плавят тишину.
Я тянусь к твоим губам,
Словно стоя на краю.
Ее голос выводит меня из очередного, но на этот раз весьма приятного транса. Эхом отражается от мраморных стен, увешанных зеркалами в позолоченных рамах — теперь потрескавшиеся и покрытые паутиной. В них дрожат десятки отражений Авроры.
— Сердце рвётся из груди,
Взгляды ярче звёзд во тьме.
Знаю, если рухнет мир в огне
Ты найдёшь меня везде!
Её голос наполняет пространство, ударяется о стены, возвращается многоголосым эхом. Она поет Под аккомпанемент тишины и эха. Судя по звучанию, это припев.
— Ты нежно поцелуешь меня у огня,
Там растают все наши слова.
Там исчезнут обиды, укоры и боль,
Где-то там расцветает любовь.
Песня заканчивается. Аврора дышит сбито пару секунд. Я сглатываю. Мы оба, кажется, ошеломлены.
— Да! Да! — Когда ее внезапно счастливый смех эхом отлетает от стен, когда она кружится вокруг себя, делаю шаг в сторону света. Что-то хрустит под ботинком. Черт…
— Авр… — Аврора визжит так, что уши закладывает, и подлетает к пуховику. Мое тело срабатывает на автомате, как по команде. Рывок к ней. Захват. Капюшон спадает с головы. Мои пальцы впиваются в её талию сквозь тонкую ткань платья, и она взвизгивает — не от боли, а от ярости.
— Пусти! — Её крик разрывает тишину, эхом отражаясь от стен.
Она брыкается, пытается развернуться, но одной рукой крепче прижимаю её к себе. Спина к груди. Бёдра к бёдрам.
Другой забираю средство самозащиты.
— Отбой тревоги. Это я.
Она замирает на мгновение. Чувствую, как её дыхание сбивается, рёбра вздымаются под моей ладонью.
— ТЫ ПРИДУРОК, ВОРОНОВ! — Её голос взлетает до визга, а ногти впиваются мне в предплечье сквозь ткань худи.
Я смеюсь — не могу сдержаться.
— А ты слишком медлительная. Я даже не напрягался, чтобы тебя обезвредить. — Поднимаю баллончик перед её лицом, вращаю его в лунном свете. — Умеешь им пользоваться?
— Да отпусти ты!
— Ты сама мне в руку вцепилась.
— Я… ТЫ! ТЫ… — сколько же возмущения! Захлебнуться можно.
Щелчок предохранителя. Баллончик теперь перед ее лицом.
— Сначала нужно встряхнуть. Потом снять крышку. — Поворачиваю баллончик, ловя её взгляд. — Целиться нужно в глаза. И ни в коем случае не в свои.
Ава дышит, успокаиваясь. Секундный страх, когда я только вышел из коридора отпускает ее. Чувствую, как она расслабляется немного.
— Хорошо. Покажи поближе, — прекратив попытки освободиться, просит вполне мирно.
Ее руки больше не цепляются в рукав кофты, я немного расслабляю хватку, когда подношу баллончик к ее носу…
— Черт! — Острый локоть врезается мне в живот с такой силой, что невольно отпускаю и баллончик, и ее.
— Сдурела? — Ухмыляюсь, быстро прихожу в себя. Это было не больно, просто неожиданно.
— Ты слишком самоуверенный. Я даже не напрягалась, чтобы тебя обезвредить.
Ава резко оборачивается, глаза в линзах сверкают в полумраке. Ее взгляд скользит по мне, потом к темному коридору за моей спиной — вижу, как в ее голове проносится мысль о побеге.
— Ты же не побежишь, правда? — Мой голос звучит хрипло от возбуждения. — В этом платье?
Ее пальцы сжимают баллончик, а я поднимаю пуховик с пола. Протягиваю ей, специально держа на расстоянии вытянутой руки, заставляя сделать шаг ко мне.
Ава колеблется. Я вижу, как взгляд мечется между мной, пуховиком и темным выходом.
— Или... — медленно опускаю куртку, — можешь попробовать убежать. Но я побегу за тобой.
Последнее слово затягиваю, наслаждаясь тем, как по ее коже пробегает дрожь. Она резко выхватывает пуховик, но я не отпускаю сразу — наши пальцы на секунду соприкасаются.
— Ты невыносим, — шипит, натягивая куртку. Киваю, делая шаг назад, давая ей пространство. Ава озирается по сторонам как дикая кошка, защищающая котят.
Мои глаза выхватывают каждую микрореакцию: пальцы непроизвольно сжимают край пуховика, губы слегка приоткрываются, когда я бросаю взгляд на древний стул.
Вот оно. Тетрадь. Аврора понимает, что ее раскусили.
Мы стартуем одновременно.
— Нет, Фил! Нет! — Ее ногти лишь царапают кожаную обложку, когда я выдергиваю тетрадку. Резко отпрыгиваю назад. Поднимаю руку высоко над головой.
— Не открывай! — Ее голос срывается на визг.
— Личный дневник? — Она кивает слишком быстро, слишком нервно. Делает шаг ко мне.
— Врешь, — выдыхаю, приоткрывая обложку. — Зачем тебе в заброшке дневник?
— Фил... — еще шаг ко мне. Голос звенит от напряжения.
Страницы мелькают под моими пальцами. Строчки пляшут в лунном свете. Четверостишия, написанные от руки.
— Стихи? — Поднимаю взгляд.
— Закрой. Пожалуйста. — Ее щеки заливает нежный румянец.
— Это была твоя песня, да? — Тетрадь закрываю. Оглядываюсь. В голове наконец-то складывается картинка происходящего. — Поэтому предков спровадила? Это все, значит, секрет?
— Да. — Выдыхает она. — Отдай тетрадь. И никому... — замолкает.
— И никому не говорить? — Адреналин снова разливается по венам. Сокращаю расстояние, между нами, до полуметра. — Значит, согласишься на что угодно? — Шепчу, чувствуя, как учащается ее дыхание. — В обмен на мое молчание?
Я собираюсь пойти ва-банк.
— Я все еще ботаник с первой парты, Фил, — дрожит, как загнанный зверек. Опускает голову.
— Да. Все еще. Но ты — мой ботаник, Аврора. Ты ведь уже знаешь, что я попрошу?
Она быстро дышит, молчит, дрожит.
— Или мы можем почитать вслух. Уверен, ты талантлива во всем.
— Вот и все, да? — Вскидывает подбородок. Глаза сверкают. — Тебя хватило на пару часов?
— Не понял.
— Ты же в обед сказал, что я тебе нравлюсь. Нельзя шантажировать тех, кто тебе небезразличен, Фил.
— Можно. Я покажу, как.
Мой палец под её подбородком приподнимает её лицо.
— С этого момента ты — моя.
Говорю чётко, без вариантов для обсуждения.
— В гимназии ведёшь себя соответственно. Записки, взгляды, любое дерьмо в твой адрес — сообщаешь мне, а не преподам.
— Ты не обвиняешь в этом меня, ты не устраиваешь скандалы. До конца года ты даешь нам обоим доучится в статусе пары.
— И небольшой нюанс.
Пауза. В воздухе висит её молчание — протест, который она не решается высказать. Наклоняюсь ближе, чтобы мои слова прозвучали как обещание и угроза одновременно.
— Твой драгоценный Матвей больше не мелькает перед «Альмой».
И пока хорошие парни будут спасть вас от злодеев, а злодеи вешать лапшу на уши про свои израненные души, я стану тем, кто сожжет мир дотла, только чтобы заполучить вас. Не остановлюсь ни перед чем, чтобы забрать то, что принадлежит мне.
— Ненавижу тебя... Если бы только знал, как сильно я тебя ненавижу!
Как думаете, Фил не перегнул палку? Стоило ли брать быка за рога или нужно было ему накинуть поводок на свой характер?
Аврора
— Прием-прием! Земля вызывает Аврору!
Я вздрагиваю, выныривая из воспоминаний:
Он видел то, что видеть не должен был. Слышал то, что не предназначалось его ушам. Снова повел себя, как… Как человек, который заслуживает только презрения. Исключительно презрения.
— Хьюсто-о-он, у нас проблемы! — Громко поет Саша и щелкает пальцами перед линзами моих очков. Я снова это сделала: снова провалилась во вчерашний вечер.
— Ты какая-то загруженная сегодня.
Мы прогуливаемся по раю для любителей аниме. Вокруг царит хаотичное буйство красок. На стенах — гигантские постеры с аниме-персонажами. Воздух пахнет типографской краской, сладкой ватой и чем-то пряным из фудкорта.
— Прости. Плохо спалось.
Я затащила подругу в одно из андеграундных мест Питера. Это далеко не папина пафосная галерея современного искусства. Это обшарпанное тусовочное место для самых …кхм… разных творческих людей с интересной наружностью.
Я не ханжа, но, поймите меня правильно: когда я говорю про нестандартную внешность, я действительно имею ввиду это. Полностью татуированного парня с тоннелями в ушах и пирсингом в нижней губе и девчонок с волосами цвета радуги.
Вы найдете это место, если пройдете по Лиговскому в сторону набережной Обводного канала. В старом здании с несколькими этажами чего только нет: и фудкорт, и смотровая площадка на крыше, и аутентичные магазинчики украшений ручной работы, и самые разнообразные вещи типа корсетов для готических див и странного вида юбок, и тату-салон, и салон по продаже старых книг, и Бог знает что еще.
На третьем этаже в одном из помещений сегодня проходит что-то вроде книжной ярмарки для любителей азиатской литературы.
— Соседи мешали громкой музыкой? — По пути к нужным стеллажам Саша берет два флаера у промоутера в костюме кицунэ. — Или парень не давал? — Она поднимает бровь, кивая на мою шею.
Рука непроизвольно дергается, чтобы закрыть… закрыть что?!
Мы больше не целовались! Мы вообще не целовались, а то недоразумение ночью нельзя называть поцелуем!
— Ава… — Саша резко тормозит и шокировано смотрит на меня. — Я вообще-то пошутила, но… Так это все правда?
Рядом проходит группа косплееров. Девушка с синими дредами в костюме Чихиро что-то оживленно обсуждает с парнем, похожим на мечту девчонок-фанаток k-pop.
— Это не то, что ты думаешь, — бормочу, разглядывая витрину с кулонами-талисманами из лунных камней, кварца, нефрита и оникса. — Давай лучше вернемся к комиксам. Ты же хочешь поразить своего принца?
Я рассказываю об отличиях японских, корейских и китайских комиксах. Рассказ увлекает, и наконец-то удается не думать о том, чье имя не собираюсь даже мысленно произносить.
На выставке полно разных жанров черно-белой манги, но Саша узнают только «Наруто». Главное отличие запоминает — читаем справа на лево.
Смотрим на детально прорисованных персонажей.
После идем к стендам с манхвой. Корея Саше нравится больше, и мы зависаем над цветными фэнтези-комиксами так долго, что становится жарко.
Расстегиваю пуховик, под которым сегодня обычная белая футболка с красной надписью «Токсичный интроверт». Очки, низкий хвост и джинсы — собираться так, как обычно собираюсь в школу, совсем не хотелось. Ощущение, будто после бурной недели с вокалом, Матвеем и придурком Вороновым мне нужна подзарядка в виде девчачьих разговоров и чего-нибудь сладкого.
Саша вырядилась немного не по погоде. На ней черные кожаные узкие брюки, тяжелые ботинки, объемный темно-синий свитер в крупную вязку и легкая парка. Мне кажется, что она весьма прохладно одета.
Мы идем к китайским комиксам, и Саша говорит о том, что в чате начинается фотоспам со вчерашней вечеринки. Я научилась игнорировать неприятные школьные моменты. Но сейчас в груди кольнуло.
— А ты... — голос звучит ровно, будто не мой, — ты есть в общем чате?
— Ну да. Меня добавили еще в сентябре. — Она переводитвзгляд с экрана на меня, потом снова на экран. Беру первый попавший журнал, который оказывается русско-китайской детской прописью. — Тебя здесь нет? Как это?
— Вот так. — Прячу лицо за страницами.
— Блин, кто тут админ? Сейчас исправим.
— Не надо. — Резко закрываю словарь. Кладу обратно на полку. — Мне все равно.
В ее глазах вижу недоумение. Она никогда не сидела за пустым столом, никогда не слышала смешки за спиной, когда проходила мимо их компании.
— Я могу просто...
— Саш. Не пиши. Не проси.
— Но это же...
— Я жила без них. И все было нормально. — Я аккуратно глажу затертые уголки явно продающегося со вторых рук комикса о небожителях. — Просить, чтобы тебя приняли туда, где над тобой смеялись, унизительно.
Саша открывает рот, чтобы возразить, но ее телефон вибрирует. Темные брови ползут вверх. Удивленное «ого», и, ладно, мне все-таки становится интересно.
— Какая-то Акунева Мария забыла лифчик, — зачитывает Саша с плохо скрываемым отвращением. — Это уже перебор.
Я чувствую, как что-то холодное ползёт по спине.
— Что, так и пишет?
Саша поворачивает экран.
Фото его ванной — явно намек на место потери.
— Фу, — морщусь.
— Что это за лицо? — Саша прищуривается.
— Нет никакого лица.
— В это и дело. На тебе лица нет. Точно не хочешь поговорить о чем-то кроме манги? Этот твой видок уставший. Придурок ведет себя так, будто у вас действительно… — перебиваю Сашу.
— У него кто-то забыл лифчик. Все еще веришь, что мы встречаемся?
— Ну-у...
— Саш, это его очередной таракан пляшет сальсу в левом полушарии мозга.
— Кстати. Лифчик не по части Воронова. Тут Арс ей ответил. А твой «не парень» вообще не в сети с ночи, — многозначительно поигрывает бровями после того, как снова посмотрела в телефон.
— Хватит, Саш. Я не знаю, как он это делает, но Фил проворачивает этот фокус не первый раз. Он вот щелкает пальцем — и его лучший друг становится невидимкой. Изгоем. Потом щелкает еще раз — и теперь ты не невидимка, а уродина, которую знает вся школа. Еще раз — и ты уже его девушка. Завтра он шутки ради вам внушит, что я убила младенца!
— Ладно, прости. — Саша медленно убирает телефон в карман. — Просто сложно в это не поверить, когда он тебе цветочный ларек скупил и в гимназию привез.
— Филипп — мастер эффектных действий. Но это ничего не значит. Сейчас он тебе говорит, как ты ему нравишься, а через пару часов шантажирует и заставляет делать то, чего ты делать не хочешь.
— Оу. — Саша снова вскидывает брови. — Что он еще сделал?
Я рассказываю о случившемся не в деталях, но так, чтобы смысл остался понятным.
Саша — первый человек, не считая Фила, который узнает о том, что порой я пишу в стол. В тетрадь, точнее.
— Эти стихи… Ты так сильно не хочешь, чтобы он их увидел? Или не хочешь, чтобы родители знали о конкурсе? Или… ну, ты правда думаешь, что он их показал бы кому-то?
— Ответ на все — да.
— И ты будешь притворяться, что все хорошо и молчать, если придут еще анонимки? Только чтоб он школу закончил?
—
Саша внезапно хватает меня за запястье и кладет на ладонь браслет из кругленьких светло-розовых камней, похожих на кварц. На браслете болтается крошечная серебряная фигурка кицунэ.
— Вот. Теперь у тебя есть я, — тычет пальцем в свою грудь, — и этот дурацкий уродец-кот. Остальное — нафиг.
Улыбаюсь от ее описания мифической лисицы.
— Когда ты только успела?
— Ну, пока ты витала в облаках, я потратила все карманные деньги, выделенные на следующую неделю. — Саша хмыкает и дёргает меня за рукав. — Пошли, тут на втором этаже продают bubble tea. Без лифчиков и Вороновых.
Мы петляем между шумными компаниями, огибая стенды с безделушками. Когда до выхода остаётся пара шагов, моя подруга вдруг встаёт как вкопанная.
— Эй, ты чег… — оу.
Дмитрий Юсупов — холеный, с уложенными волосами и идеально одетый — замер перед нами, словно увидел не Сашу, а пришельца из другой галактики.
Даже здесь, среди ярмарочного хаоса, он выглядит так, будто только что сошёл со страниц глянцевого журнала. Светло-серые чиносы, льняная рубашка, дорогие кеды и толстовка, которая кричит: «Я не старался, но выгляжу на миллион».
Пока я кручу головой в поисках его друга, Дима первым прочищает горло. Замечаю, что его пальцы слегка дрожат, когда он поправляет несуществующую складку на рукаве.
— Привет… — Взгляд прилип к Саше, и только через пару секунд он вспоминает, что я тоже здесь, и кивает мне. — Вы… на ярмарке?
— Нет, мы здесь за хлебом, — оживляется Саша, ехидно приподнимая бровь. — Ты разве не в курсе? На втором этаже хлебобулочная выставка.
Дима моргает, его лицо выражает такую чистую, почти детскую растерянность, что я едва сдерживаю смех. Этот всегда уверенный в себе принц Северной Пальмиры буквально тает перед её колкостями.
— Мы уже уходим, — вежливо улыбаюсь я, слегка подталкивая Сашу, пока она своим «особым» флиртом не добила его окончательно. — Хорошего дня.
— Стойте!
Он делает шаг вперёд, и я вижу, как его скулы совсем немного — о, серьезно? — розовеют.
— Вы обедаете? — Дима нервно проводит рукой по затылку, словно боится, что мы сейчас развернемся и уйдем. — Тут рядом есть одно японское кафе… Если хотите… Можно сходить. Угощаю.
Он произносит это так, будто предлагает не поесть, а прыгнуть с парашютом. Саша медленно поворачивается, её глаза сверкают.
— Это что, приглашение? — Она подходит к нему, задрав нос к потолку, чтобы хоть как-то перекрыть их разницу в росте. У Димы перехватывает дыхание. Он открывает рот, закрывает, снова открывает. В итоге просто кивает.
— Ты же сказал, что мы «пойдем», — негромко и шокировано шепчет Саша, стоящая между мной и Юсуповым. Я догадывалась, что Димино «сходим» значит «дойдем до машины».
Черный седан «Роллс-Ройс», будто сошедший со страниц какого-то гламурного журнала стоит прямо перед нами. Возле него — водитель. Хотя, я думаю, никакой это не водитель. Слишком уж он похож на того, кто может вынести тебя из зоны боевых действий.
— Это мои… — Дима запинается на миг, — это мои… одноклассницы. Я пригласил девушек на обед в «Идзуми».
Между ним и «шофером» происходит немой диалог. Мужчина бросает на нас с Сашей беглый, но пристальный взгляд. Моя подруга напрягается еще сильнее. Она не из этого мира — мира, где машины открываются бесшумно, а кресла пахнут дорогой кожей и деньгами. Даже мне Димин образ жизни кажется недосягаемым.
Я была пару раз с родителями в том месте, о котором он сказал водителю. Не могу поверить, что подросток может там просто «обедать».
Саша садится между нами, сжавшись так, будто боится оставить след. Ее пальцы вцепляются в край куртки, и я вижу, как она старается не касаться обивки.
Дима, кажется, чувствует это лучше меня.
— В «Идзуми» сегодня должны были завезти отару-нигири. Для приготовления используют оторо — самую жирную часть тунца, которая находится на нижней стороне рыбы. — Начинает он, намеренно расслабленно откидываясь на сиденье. — «Нигири» в переводе с японского означает «сжимать». Блюдо готовят и едят руками, без использования столовых приборов.
Саша медленно поворачивает голову, и я вижу, как ее глаза чуть расширяются.
— Это все на каком языке? Оно реально существует? — она не может сдержать вопрос.
Дима улыбается. Не высокомерно, а скорее с легким азартом, будто рад, что смог ее заинтересовать.
— А еще у них есть вагю-сукияки — мраморное мясо, которое тает во рту. Его подают с золотым соусом. С настоящей съедобной фольгой.
— Золото едят? — Саша морщит нос.
— Можно и не есть, — смеется Дима. — Но если попробуешь, то поймешь, почему императоры его веками если.
— А мне больше всего нравится их унаги-дон. Рис с угрем. — Никогда бы не подумала, что с Юсуповым можно вести диалог.
— Да? — Дима оживляется. — Ты пробовала их фирменный вариант? С карамелизированным соусом и лепестками цветов?
Отрицательно качаю головой. Не припомню такого в меню. Если только у Юсупова там не отдельно меню. Не удивлюсь этому.
— Тогда тоже закажем, — решает он, и в его голосе вдруг звучит что-то теплое.
Интересно, замечает ли он, что только что сделал самое важное: заставил Сашу забыть, что она сидит в машине, которая стоит больше, чем квартира, в которой она живет?
И почему-то мне кажется, что это не про еду. Это про то, как он смотрит на нее, когда думает, что его никто не видит.
Темнота за окном густая, бархатная, а на кухне только теплый свет подсветки, мягко очерчивающий контуры предметов. Воздух пропитан сладковатым ароматом свежей выпечки — ванилью, маслом, чуть терпким запахом малины.
Я сижу за большим обеденным столом. Медленно перебираю ягоды. Они сочные, чуть теплые от комнатной температуры. Жалко замораживать. Продукты не виноваты, что их принес он.
Готовые вензеля аккуратной горкой лежат на разделочной доске, золотистые, с хрустящими завитками. Крем в кондитерском мешке — воздушный, нежно-розовый от ягодного пюре. Осталось только собрать.
— Не поздно для ужина? — Мягкий голос папы нарушает медитативную тишину.
— А это не на ужин. Это на завтрак. Но можешь попробовать один. Как дегустатор.
— С удовольствием, принцесса.
Пока я аккуратно выдавливаю крем на основу, украшаю малиной, папа неторопливо двигается по кухне. Заваривает чай для мамы. Добавляет в чайник для заварки дольки лимона и апельсина. Достает мед. Собирает поднос.
— Что за витаминный сбор?
— Это маме. Она сегодня навещала заболевших организаторов вечеринок. Все в порядке, но профилактика не помещает.
Фыркаю. Заболел все таки. Нечего было таскаться в феврале по улице раздетым.
Я смотрю на папу и вдруг ловлю себя на мысли: он с мамой всегда так.
Заботится без громких слов, без показных жестов. Просто ставит чайник, когда она устала. Поправляет плед на ее плечах, если она засыпает с книгой.
Я никогда не спрашивала, как они встретились. Мне казалось, это неважно — их любовь была настолько очевидной, что не требовала объяснений. Как в сказках, где принц просто знает, что это — она.
Папа собирает чайник, чашку и мед на поднос. Забирает у меня вензель и садится на соседний стул.
— Ты в нее с первого взгляда влюбился, да?
Он закашливается, чуть не подавившись крошками.
— Какие взрослые вопросы, принцесса. — Папа весело хмыкает. — Хочешь плату за дегустацию?
— Ну да или нет?
— Мне нужно поинтересоваться, чем вызвано твое любопытство?
— Пап, ты уходишь от темы.
— Ладно-ладно. — Он поднимает руки, как сдавшийся преступник. — На самом деле нет. Не с первого.
— А что было с первого?
Его губы растягиваются в ухмылке, какой я не видела никогда. Молодой, дерзкой, совсем не папиной. Какой-то слишком…
— С первого взгляда я… — он делает театральную паузу. — Скажем так. Я плохо поступил с твоей мамой. Бросил её, испугавшись собственных чувств. Но она съездила мне по лицу.
— Оу. — Мой голос звучит глупо. Я представляю маму. Юную, яростную, с горящими глазами. — А потом? Извинился? И вы...
— Нет. — Он смеется грудным смехом. — Потом было ещё хуже. Но твоя мама никогда не оставалась в долгу. Обещала подсыпать мне в кофе слабительное. Или цианистый калий. Точно не вспомню.
— Пап, вы меня удивляете. — Я чувствую, как у меня округляются глаза. — Ладно, после ваших перебранок что было?
Он отвечает не сразу. Встает, подходит к окну, смотрит прямо, засунув руки в карманы серых домашних штанов.
— Я... — он поворачивается, и в его взгляде что-то неуловимо меняется, — долго пытался доказать твоей маме, что мои намерения серьезные.
— И?
— И твоя мама сдалась. — Его голос становится тише. — Но не сразу.
Я вижу, как уголки его губ дрожат, стараясь сдержать улыбку.
— Но... — я моргаю, — это же не похоже на вас. На вас...сейчас.
Папа возвращается к столу, садится напротив меня. Его большая рука накрывает мою.
— Любовь, принцесса, — говорит он тихо, — это не про то, как вы встретились. Это про то, как ты меняешься ради того, кто заставляет тебя хотеть стать лучше.
Для тех, кто хочет узнавать новости раньше, наслаждаться артами, видео и закулисными диалогами, мой ТГ "твой автор, Лисса Джонс"
Аврора
В школу я еду, мягко говоря, в волнении и догадках о том, что будет дальше.
После пятничного вечера Фил пропал. Я не повторяла свою ошибку: не ходила в соседский дом. Отвлекала себя уроками, тестами ЕГЭ, дорамами и общением с Сашей, немного потерянной после Диминой выходки.
Сегодня утром машина с водителем Вороновых уехала из дома раньше, чем я вышла к папе.
Я собиралась так тщательно, как в первый день после возвращения: лёгкие волны укладки и легкий макияж, капли в глаза, спасающие от красных сосудов. Снова стояла у зеркала минут десять в надежде, что у Фила прошла фаза лунного затмения сознания. И он передумал.
Рука тянулась к ручке, в голове крутились строчки, но без тетрадки оказалось сложно: я фиксировала в ней вдохновение пару лет. Выплёскивала эмоции, оставляла часть себя на страницах. Записать даже четверостишие в новой не вышло.
Мои стихи остались в усадьбе.
В тот вечер, когда он помогал собрать оборудование, я заявила, что не верю его словам. Если заберет тетрадь себе, где гарантия того, что не откроет?
Фил не спорил. Ему хватило пары минут, чтобы придумать «гениальный» план: встал на стул, поднялся на носки и положил тетрадь в дыру в стене. Стул под его весом «умер». Тетрадь оказалась недосягаемо высоко для меня. Для него… Просто нужно найти новый стул. Мебели там не так много, но ему хватит.
Всю ночь с пятницы на субботу думала о том, что можно было бы попробовать вернуть тетрадь. Нужна была бы только стремянка. Перевезти в усадьбу лестницу выглядело задачкой со звездочкой: так и уснула с мыслями о стихах.
Папа тормозит у ворот «Альмы» незадолго до начала первого урока. Я мысленно считаю до трех.
Вдох.
Выдох.
Вдох.
Папино тёплое
Волнение-волнение-волнение.
Это похоже на прыжок в неизвестность. Выхожу из машины и иду к главному входу в гимназию. Шоу начинается?
Шоу
У шкафчиков, где мы с Сашей оставляем часть учебников, Фила нет.
У кабинета истории и обществознания, где будет проходить два урока у всей параллели одиннадцатиклассников, его тоже нет.
Сонные гимназисты, ленивые переписывания домашек, компании, переговаривающиеся друг с другом — все как обычно. Но серо, тихо, невзрачно. Юсупов выглядит скучающе надменно. Максим дремлет на подоконнике. Полина читает учебник, пока Глеб и Арсений хихикают в компании близняшек. Соколов выглядит смешно, пытаясь скопировать Фила, таскающегося периодически по коридорам с мячом.
Странно. Я видела, как машина отъезжала от его дома. Прогулы в гимназии в тайне от родителей невозможны. Если утром пропуск не коснулся турникета, классный руководитель свяжется с родителями.
Саша выглядит грустной. Впервые за полтора месяца неразговорчивой. Стоит ей подойти почти перед самым звонком, Юсупов бросает на подругу хмурый взгляд, в ответ на который она… Просто достает свой учебник и закрывается.
Так проходит весь понедельник. Странно. Скомкано. Невзрачно. Все словно закрылись в себе. Мне нужно радоваться спокойствию, но у меня, видимо, сломаны не только глаза, но и голова. Потому что… Без Воронова гимназия будто лишилась чего-то важного.
После репетиции в студии Руслана я все еще не до конца уверена в том, что стоит связываться с идеями друга. Да и слово «друг» — слишком сильное. Я знаю Матвея давно, но очень поверхностно.
На пятом уроке я застаю себя при чертовом повороте головы назад. К последней парте.
Именно поэтому, пока Линь не видит, достаю телефон и пишу Матвею. Он отвечает быстро, но, увы, со студией какие-то проблемы. Зато у него есть новая идея. Идея, о которой Матвей обещает рассказать завтра днем.
Эта интрига и небольшой флирт, к сожалению, бессильны против цунами эмоций, вызванных Филом.
22:47. Окно. Темнота. Силуэт в свете фонарей.
Клянусь, я не специально. Просто привычка. Люблю смотреть в окно поздно вечером.
Особенно после того, как обнаружила, что кое-кто явно скрывает факт своих гулянок. Ати и Кирилл вернутся завтра, поэтому сегодня он, видимо, даже не просил дядю Женю прикрыть. Внедорожник уже на парковке. Фил медленно идет по тротуару с телефоном в руках. Пару секунд назад попросил скинуть домашнее задание.
Скидываю фото дневника и наблюдаю за тем, как ему приходит мое сообщение.
Я прикусываю губу. Набираю ответ, стираю, набираю снова. Почему написать первой Матвею было в разы проще, чем написать ему?
До дома ему осталась параметров. Может, лучше спросить потом?
Нет, лучше сейчас. Хочу понаблюдать за реакцией.
Даже в темноте видно, как его плечи дергаются от смешка.
Вот засранец! Пальцы сами выстукивают ответ.
Он останавливается на миг, и тут же делает демонстративный шаг назад. В свет фонаря. Печатает. Вообще не смущается!
Как ловко все переворачивает.
Пауза. Длинная. Он смотрит на экран долго. Поднимает голову — так, чтобы видеть мое окно. И меня.
Выражение его лица становится серьёзным. Я вскидываю брови и складываю руки на груди. Не отхожу, не прячусь, даже не делаю вид, что не смотрю на него. Наоборот: машу телефоном и мило улыбаюсь.
Я не вижу точно, но, кажется, он что-то произносит. После снова переводит взгляд на экран телефона.
Печатает.
Печатает.
Печатает.
Черт! Это похоже на проигрыш. Меньше всего на свете хочу вредить тем, кто непричастен к нашим разборкам. Но сдаваться без боя не собираюсь.
Фил еще раз поднимает голову. Широко улыбается и подмигивает, а после быстро скрывается в доме. Я стою несколько минут у окна. Ответ приходит, когда на первом этаже у соседей загорается свет.
Блокирую телефон. Вот и что это значит?
Падаю на кровать. Хихикаю. Очевидно, немного трогаюсь умом. Видимо, придурковатость заразна и передается через обмен слю…
Телефон вибрирует от нового уведомления. Все так же лежа на спине читаю новое сообщение, от которого разум быстро трезвеет.
Закрываю глаза.
Буллинг, игнорирование, хамство, шантаж, подглядывание. Сломанная рука, шутки про очки, отнятые стихи. Может быть, еще и глупый мальчишеский спор.
«Завязывать» пора с общением.
Пауза.
Губы сами складываются в горькую усмешку.
Глаза лезут на лоб, когда я понимаю, что он не набирает ответ. Он его записывает. Сердце делает сальто где-то в районе горла, когда в чат прилетает аудио.
—
Грохот. Мат. Ещё грохот.
—
Фоном звуки его шагов. Что-то падает, катится.
—
Печатаю.
Ответ прилетает мгновенно. Снова голосовое.
—
Отправляю, но не могу остановить словесный поток, поэтому следом летит второе сообщение. Пальцы дрожат, когда набираю.
Телефон падает на ковёр с глухим стуком. Я сворачиваюсь калачиком, прижимаюсь лбом к скомканному одеялу. Он все равно не поймет. Так зачем тратить буквы?
На душе паршиво и горько. Так и засыпаю, обнявшись с одеялом и игнорируя влагу и соль на щеках.
Аврора
Снова проснулась с красными воспаленными глазами, но решила больше не надевать очки в школу. Закапала капли, лениво собралась. Фил так и не передал тетрадь с домашним заданием по английскому, и снова не появился в школе. Только поэтому на второй большой перемене Саше удается выполнить обещание и утащить меня в столовую.
Я не была здесь годами.
Не могла заставить себя войти. Слишком больно было видеть, как все сидят компаниями — смеются, общаются, живут веселой школьной жизнью. Я коротала большие перемены в библиотеке.
— Вот видишь, ничего страшного, — Саша держит меня под руку, указывая на столик в углу. Это последний свободный столик. У окна, между стеной и выходом. Уединённый, но с хорошим обзором.
— Ты как будто в первый раз здесь, — усмехается Саша, бросая рюкзак на стул. — Карауль стол, круассанчик, а я раздобуду булочки.
Она убегает, а я сажусь за стол. Вокруг привычный гул голосов, звон посуды, смех. И вдруг я понимаю:
Мы немного переписываемся с мамой о планах на семейный вечер, когда длинная тень падает на наш столик.
— Прив… — заикаюсь, когда поднимаю взгляд от телефона. Выросший из-под земли Юсупов с хмурым лицом затмевает солнечный свет. Переводит взгляд с меня на соседний стул с Сашиным рюкзаком.
Вешает его? Серьезно. Он вешает ее рюкзак на спинку?
Я даже не знаю, что об этом думать. Дима невозмутимо отодвигает соседний стул и опускается напротив.
— Если хочешь спросить что-то про своего друга, то я ничего не знаю. — Выпаливаю, потому что ума не приложу, что еще ему тут нужно. В гимназии у Димы маньячно-пугающая аура. С ним рядом некомфортно даже сидеть. Тот Юсупов, которого мы видели на выходных, должно быть, его тайный брат-близнец.
Я пересмотрела дорам.
— Аврора, у меня нет привычки лезть в чужие дела, но… — замолкает на пару секунд, а потом заставляет меня приоткрыть рот. — Не знаю, что ты ему сказала, но Фил собирается идти в корпус младшей школы, чтобы найти мифического то ли первоклассника, то ли второклассника, то ли третьеклассника, подкидывающего тебе записки. Допросить его и, цитирую, «найти извращенца в зачатке».
Я чувствую, как кровь отливает от лица. Святой Боже. Неужели он… настолько буквально воспринял мои слова?
— Оу… —
Дима игнорирует вопрос. Тяжело вздыхает, поправляя воротник идеально сидящей на нем белой рубашки.
— Что бы ты не сказала, представь ситуацию со стороны: Фил, которого и так обвиняют в этом фарсе, прямо перед камерами шарится по детям в поисках нужного ребенка.
— О. Боже. Мой… — мой шок не сильно волнует Юсупова, потому что он продолжает чеканить, как по инструкции.
— Мы оба знаем, что ураган под названием «Филипп Воронов» нуждается в координации некоторых своих действий. Я отговорил его, но просто имей ввиду. Твои слова имеют влияние на… — Дима переводит взгляд мне за спину и тихо вздыхает. — Чует он тебя либо?
Кто-то резко отодвигает стул рядом со мной.
Мне даже ненужно поворачиваться. Тело натягивается, как струна, реагируя на его приближение. Это как стоять слишком близко к огню: кожа мгновенно нагревается, дыхание становится поверхностным, а в груди что-то сжимается.
Он так близко, что его колено касается моего под столом. Всего на секунду. Случайно. Наверное. Но этого достаточно, чтобы по моей спине пробежали мурашки.
— Что обсуждаете? — Его голос хриплый, простуженный, но в нем все та же знакомая дерзость.
Я не поднимаю головы, упрямо рассматривая глянцевую белую поверхность стола. Но чувствую его взгляд — тяжелый, изучающий. Будто он видит не только меня, но и все мои мысли.
— Биохимию идиотизма, — отвечает Дима, лениво откидываясь на спинку стула. — Влияние гормонов на работу мозга. И остались ли у них улитки с корицей. Половина обеда прошла, а я так и не поел.
— Я тоже буду, — говорит Фил, и по звуку его голоса я понимаю, он ухмыляется. — Захвати еще пиццу.
— Заберу все, что у них есть, — Юсупов закатывает глаза и собирается оставить нас один на один, когда мое кучерявое спасение шокировано подходит к нашему столу.
— Что здесь происходит?
Сашины глаза мечут молнии. Кажется, даже ее кудри могут злиться, как змеи Медузы Горгоны. Слышу тихий смешок у своего уха. Краем глаз замечаю, как Фил откидывается на спинку, закидывает ногу на ногу и наблюдает за происходящим.
Саша прожигает Юсупова взглядом. В ее руках тарелка с рулетами с корицей и парой булочек с кардамоном. Кажется, она сейчас перевернет эту тарелку ему на голову. Если, конечно, достанет.
— Эм… — Дима открывает и закрывает рот под ее испепеляющим взглядом.
— Я попал на практический семинар биохимии идиотизма, да? — Фил довольно хмыкает, глядя на них.
— Чего? — Саша переводит взгляд, но Воронова и ее брови ползут вверх. — А ты откуда взялся? И что с лицом?
На наш с Сашей стол приземляется поднос с несколькими тарелкам. А на стул, не обращая внимания на наши с Сашей офигевшие лица, падает Максим Разумовский.
— О, матерь божья! Что за фонарь, кэп? И почему тут так мало еды сегодня? — Он, кажется, вообще не понимает, что они сидят не за своим звездным столом.
— Вы что… Вы не видите? Тут было занято! Валите!
— Собираешься делать вид, что меня не существует? — Вдруг произносит Фил, наклоняясь ко мне так близко, что его губы почти касаются моей щеки. Голос звучит как мед, густой и сладкий. — Именно так, по-твоему, выглядят отношения?
Надувшаяся Саша, Дима, что-то ей отвечающий, весь шум и гул столовой — все отходит на второй план, когда решаюсь поднять голову и повернуться.
В этот момент существует только его дыхание. Тепло тела рядом. Бешено колотящееся собственное сердце. И свежий синяк под глазом.
Фил выглядит так, как и всегда: медные волны густых волос, сверкающий крестик в левом ухе, пара кожаных браслетов, но… Рубашка помята, словно он достал ее из сумки и наспех переоделся в туалете. В глазах смесь вызова и чего-то еще... чего-то более мягкого, что заставляет мое сердце сделать сальто.
Вскакиваю, и, под удивленными взглядами целой компании, бросаю что-то несвязное о том, что пошла за чаем для нас с Сашей.
Чувствую, что Фил идет за мной. Как вторая тень. Мы подходим к раздаче, и он терпеливо ждет, пока я намеренно тяну время и читаю несколько строчек меню пять минут.
Пропускаю вперед малышню. Его взгляд скользит по моему лицу, и я чувствую, как его глаза изучают каждую мою эмоцию.
— У тебя лицо, будто ты на геометрии отвечаешь, а не выбираешь между чаем, кофе и какао.
— Ну прости, что мое лицо выглядит сосредоточенным! Ты заявился в школу после прогулов с фингалом! — Шиплю, понижая голос, чтобы нас не услышали. — И я только что узнала, что ты собирался устроить цирк в младшей школе. Признайся: подсознательно ты делаешь все, чтобы вылететь. Зачем мне прикрывать того, кто творит такую тупую фигню!
— Просто подумал, что, возможно, с нами учится тот, кто по-настоящему заслуживает мозгоправа.
— Психолога? Не избиения, не травли, не… Ну, как ты обычно решаешь проблемы?
— Не, ну по башке тоже заслуживает. Но как-то это в целом не норм.
— Не нормально, — поправляю его на автомате, даже не задумываясь.
— Да. — Фил закатывает глаза. Замечаю, что он намеренно игнорирует замечание о своем синяке.
— Фил, тебе нужен курс по русскому языку.
Он не отвечает, вместо этого забирает у меня стаканы и аккуратно расставляет их на подносе: мой чай, Сашин, свое какао и Димин кофе.
Мы идем обратно к столу, и я чувствую, как его плечо иногда касается моего.
— Тебя не было не уроках. Как ты появился в столовой? — Спрашиваю, стараясь звучать равнодушно.
— Прошел через дверь. — Фил хмыкает так задорно, что рука чешется толкнуть его в бок.
— Почему Марина Анатольевна вчера не сообщила взрослым отвоем отсутствии?
— Потому что утром открыла электронный журнал. Проверила, что все на месте. И не соизволила дойти до кабинетов.
— А другие учителя? Они же не слепые.
— Вчера было две истории, общество и два китайских. Три потоковых предмета с бабулей, которая реально не заметила одного отсутствующего. А с Линь я… Попросил, короче, не отмечать.
— А сегодня?
Он наклоняется ко мне, его губы почти касаются моего уха.
— А сегодня будь хорошей девочкой и подыгрывай мне. Я скоро снова прогуляю. Неплохо было бы сегодня устроить шоу.
Мы подходим к столику, где Саша, Дима и Максим уже вовлечены в какой-то спор про здоровое питание, булочки и влияние сладкого на умственные способности.
Этот день становится все страннее и страннее.
Спор о вреде сахара для мозга достиг апогея. Саша яростно доказывает, что глюкоза — топливо для нейронов, тыкая вилкой в булочку, в то время как Дима с невозмутимым видом цитирует какие-то исследования. Максим, развалившись на стуле, периодически вставляет провокационные комментарии, от чего спор разгорается еще сильнее.
В какой-то момент, когда удается почти расслабиться, меня словно окатывает волной чужого презрения. Ощущение изучающего взгляда настоль косильно, что начинаю по привычке озираться по сторонам.
Замечаю источник дискомфорта быстро. За столом «Касаток», где сидят хмурые Глеб, двое мальчиков помладше, близняшки и Полина, явно царит не такая веселая атмосфера.
Глеб выглядит… нехорошо. Красный, словно ему душно.
Фил перехватывает мой взгляд.
— О, черт... — произносит это скорее про себя, но я слышу. Его голос звучит неожиданно мягко, без привычной иронии.
— Соколов выглядит нездорово. Кажется, мы тут случайно начали междоусобицу. — Хмыкает Максим, но его ухмылка тут же гаснет, когда он видит выражение лица Фила.
— Прекрати, — говорит Фил спокойно. В его тоне нет ни капли привычного сарказма. — Мы же команда. Сейчас порешаем миром.
Он встает, и я не могу оторвать от него взгляд. В его движениях нет обычной развязности — только решимость. Он идет к их столу не как задира, не как капитан, требующий подчинения, а как... лидер. Тот, кто действительно заботится.
В этот момент я понимаю. Понимаю, почему именно он стал капитаном. Не из-за таланта или упрямства. А потому что, когда нужно, он умеет быть тем, кто объединяет. Это то, во что он действительно верит. В командную работу.
Вот, что он говорил на протяжении долгих лет. Должно быть, больно было не только мне.
Глебу было душно.
Общий стол, взбудораженное веселье — его тошнило от происходящего. Единственное, что радовало — свежий синяк под глазом у Воронова. Хоть кто-то дал ему по заслугам.
Когда все наконец уселись, Глеб не выдержал.
— Так у вас все реально? — Глеб прищурился. Нет, он не верил. Бестужева не могла быть идиоткой до такой степени. Глеб делал ставку на ее ненависть. Так где она? Отличнице отшибло память?
— Да. — Глеба не интересовал ответ Фила. Он смотрел на девчонку. Она, как влюбленная дурочка, просто кивнула и, возможно неосознанно, прижалась к боку рыжего засранца.
— А что с твоим отчислением? — После вопроса ребята тоже замолчали. Кто-то смотрел с неодобрением, кто-то с любопытством. — Не пойми неправильно, но, Фил, мы думали, что пора искать замену. Это важно для команды. Скоро игра с «Орлами», нам надо понимать… — Фил перебил его, сев на стуле прямо.
— Все в порядке. Меня не отчисляют. — Кэп был необычайно спокоен. Он обвел взглядом всех и, словно для уверенности добавил. — Мы разобрались и с записками, и с прошлыми обидами.
Мать говорила, что он до последнего отрицал свою причастность. На то и был расчёт.
— Так это ты? — Глеб недоуменно вскинул брови. Он пытался понять, как Фил смог выкрутиться из ситуации таким образом, что заполучил девчонку, сохранил место в гимназии и даже не подпортил репутацию. — А пацан? Не пойму, ты же выходил из кабинета и говорил, что без шансов?
Никто не ожидал, но ответила сама Аврора.
— Тот, кто писал записки, используя ребенка, трус. — Она говорила негромко, но блин, никто в компании ее никогда не слушал, а тут аж заткнулись. — Жалкий, недалекий, и, возможно, озабоченный половым… взрослением.
— Думаешь, это так спускал пар девственник-дро… кхм… Ну, вы поняли. — Разумовский пошутил, и смешно стало всем, кроме Глеба.
Глеб возненавидел в этот момент смутившуюся Аврору Бестужеву такой ненавистью, что кулаки под столом сжались.
Глеб наблюдал за сладкой парочкой до конца дня, но не заметил ничего, что могло бы помочь.
Фил прилип к ней, как цепной пес.
Она с кем-то чатилась на последней перемене, когда они стояли все под дверью кабинета математики. Даже не замечая, что он хмуро смотрит в экран ее телефона. Овца слепая. Она явно не думала о том, что стоя рядом с ним палит переписку.
Либо ей реально нечего было скрывать, потому что они реально вместе.
Глеб видел, как они отошли в сторону. Как Фил что-то говорил, а Бестужева кусала губы и явно не соглашалась. Но, в итоге, Воронов победил. Как и всегда.
Но игра не закончилась. Если девчонка ему поверила, ей же хуже.
Филипп
Стою у зеркала в холле и пялюсь на фингал. За день из красноватого он превратился в фиолетово-синий. Отстой, но переживём.
В доме снова тепло и суета. Пахнет свежеприготовленным мясом, тимьяном, парфюмом мамы и чем-то неуловимо домашним. Из стерео негромко играет их любимое старье вроде «She's my cherry pie». Я выучил эту песню раньше, чем стишки Пушкина и Есенина.
— Куда ты так вырядился? — Мама, одетая в черный домашний костюм-кимоно, выходит из зоны кухни. Тормозит за моей спиной, вскинув тонкую бровь.
— Я?! — Резко кручусь. — Мам, это называется «оделся».
Забираю тарелки из ее рук и несу к столу, где уже расставлены свечи, цветы и вино. Предки — что мои, что Авы, — любители таких вот вечерних посиделок. В детстве мы постоянно тусили вместе. Ну, то есть предки наши тусили.
— Homeless, — выдает мама, когда я расставляю четыре сервизные тарелки у бокалов. Она обожает эти детали: тарелка под орешки (менажница), тарелка под хлеб (пирожковая), тарелка под десерт (креманка). В моей голове всё это просто «та-рел-ки».
— Мам, у тебя проблемы с русским. Как homeless или вырядился?
Подкалываю ее. На мне, вообще-то, ничего
— Вырядился как homeless, Филипп. Это твой странный… — она машет рукой на меня, не найдя подходящих слов.
Закатываю глаза. Складываю руки на груди и улыбаюсь, глядя на нее сверху вниз.
— А как ты представляешь нашу встречу? По-твоему, мы с ребятами надеваем рубашки и галстуки, двигаем в гольф-клуб, курим сигары и обсуждаем политику?
— Ты идешь не с ребятами, — мама мастерски орудует штопором.
— Я же как
— Вот в этом и дело. — Она ставит бутылку на стол и вдруг поправляет мне волосы у лба. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. — Ты идешь на свидание в таком виде. Фил, ну что за синяк?
— Упал на тренировке. — Сжимаю ее тонкое запястье, отвожу руку от фингала. Вру я отстойно, но мама делает вид, что верит. — Мам, с чего ты это взяла? Про свидание?
— Потому что, Фил, еще больше туалетной воды — и мы все умрем от удушья.
В комнату заходит отец. В его руках поднос с запечённой курицей, которая пахнет так, что слюни текут.
— От удушья мы умрем, если мама не перестанет жечь свечи с перцем, а ты пользовать парфюмом с перцем. — Парирую в ответ на его комментарий о моей туалетной воде. — Ваш угар по странным запахам не в моих генах.
— Можем посидишь немного с нами? — Мама забирает поднос. Сервирует стол.
— Прости, мам. Не могу.
— Не верится, Кир! Мы снова одни. Раньше хотя бы Аврора оставалась, сегодня и ее не будет.
— Так пошли по второму кругу, — папа обнимает её за талию. Мама делает вид, что возмущена, но я замечаю, как её губы дрожат от улыбки. Сажусь на кресло, с весельем наблюдаю за их диалогом. Мне нужен поп-корн.
— Фил же вырос! А мы вообще не знали, как воспитывать детей.
— Вот спасибо, па! — Хохочу я. — Огонь-аргумент. Продолжай в том же духе, и мама точно согласится.
Папа бросает на меня хитрый взгляд.
— Я научился общаться с сыном-подростком. Что может быть сложнее?
— Дочь-подросток! — Мама оживляется, оставляет в покое вилки. — Если у тебя родится дочь, Кир? А у неё появится ухажёр?
Они синхронно поворачиваются ко мне с такими лицами, будто только что увидели пришельца.
— Не, ну вы нормальные вообще? Я офигенный парень для любой девчонки!
— Вот о чем я. — Мама легонько толкает его под бок. — Мы не готовы ко второму ребенку.
Она уходит на второй этаж, а мы с отцом на кухню. Ворую пару миниатюрных бутербродов с красной икрой и закидываю их в рот, пока папа достаёт из шкафа хрустальный бокал.
— Смирись, пап. Ты скорее дедом станешь, чем батей еще раз.
Папа замирает с бутылкой в руке. Его лицо становится таким выразительным, будто он только что увидел призрака.
— Не понял?..
Я не могу сдержать смех, который превращается в лёгкий кашель, когда икра застревает в горле. Откашливаюсь, когда он протягивает мне сок.
— Мне нужно поговорить с тобой как отец с сыном?
— О, нет. Я знаю, откуда берутся дети, и знаю, что мне еще рано. Слушай, пап… — Делаю паузу для драматического эффекта. — На самом деле я хочу поговорить о другом.
— Я вроде как исправился, да? Ну, то есть я не разнес дом, пока вас не было. Не лез в драки. Ты не забирал меня из ментовки. Тебе уже полгода не звонили из школы. Мне даже не грозило отчисление. И при вашем отсутствии тоже не чудил.
— Да. И это странно. В чем подвох? — Папа медленно кивает, его взгляд становится подозрительным. Еще глоток.
— Ни в чем. Я многое осознал. — Улыбаюсь своей самой невинной улыбкой.
— Стало еще хуже, Филипп. — В уголках его глаз, не смотря на строгий тон, появляются смешинки и морщины.
— Разве это плохо? — Наклоняю голову, как щенок, выпрашивающий лакомство.
— Допустим, хорошо.
Он сто процентов уже просек, че мне нужно.
— Дай ключи от тачки.
Папа молча смотрит на меня, потом на бокал, потом снова на меня.
— Клянусь, я буду аккуратен. Я получаю бабки в «Легионе». Я могу ее заправить, оплатить штрафы, если превышу…
— Фил. Ты секунду назад, сказал, что будешь аккуратен. И тут же соглашаешься со штрафами за превышение скорости.
Мне очень нужно. Я обещал помочь ей слинять. Нет, не так. Я уломал ее разрешить помочь ей слинять.
— Ну, пожалуйста. Я сдал экзамен сам. Я мечтал о ней, пап. Я не подходил к ней, был пай-мальчиком, и даже сейчас я не угоню ее без твоего одобрения. Она получит всю мою любовь, заботу и уважение.
Папа поднимает бровь.
— Ты только что признался в любви к машине. Правда так нужно?
Киваю, и считаю до трех.
— Хорошо.
План минимум выполнен. Пока ее предки не пришли, мне хочется прощупать почву по одному интересному вопросику.
— Слушай, а чего Авроры с вами в этот раз не будет? — Невинно спрашиваю, делая вид, что просто поддерживаю разговор. — Кто-то выполз из своей скорлупы?
— Аврора едет на День рождение к подруге.
— А, к Абрамовой, видимо. — Киваю, будто это случайная догадка.
Ее родители купились. Отлично.
— Знаешь ее?
— Да, это новенькая. Они вроде спелись, что странно. Абрамова немного того… — делаю многозначительную паузу, будто колеблюсь. — Слушай, а я могу забрать ее от подружки?
— Исключено. Аврора приедет на такси. Или ее заберут родители. Или подвезет друг.
— А почему…
— Закрыли тему. Свой характер показывай на ком хочешь, но не на Авроре.
— Да я не собирался…
— Закрыли тему, Филипп. — Его голос становится твёрдым. — И не ляпни ничего такого при Василисе. Она, как минимум, не оценит.
— А как максимум?
Как максимум папа так и не озвучивает: его прерывает дверной звонок.
Новенький черный Audi RS5 Coupe мягко урчит, когда выруливаю из поселка на вечернюю трассу. Чистейший кайф.
Полный привод. Четыреста пятьдесят лошадей под капотом. А этот звук выхлопа — музыка.
Дорога впереди пустая, и че-е-ерт, как же хочется… Кожаный руль идеально ложится в ладони. Нутром чувствую, как лошадки трепещут в ожидании: совсем как я.
Нажимаю на педаль газа далеко не до упора. Так, слегонца. Красотка рычит, взлетает, и нас вжимает в сиденья.
Мощь. Свежее черное литье. Красный салон. Запах новой кожи и бензина — отвечаю, я в раю. Но сегодня даже рай меркнет в сравнении с той, кто сидит рядом.
— Ты водил раньше? — Взволнованный голос с пассажирского сиденья врывается в мозг. Я, оказывается, даже не дышал последние секунды.
Небольшой поворот головы — и ее расширившиеся глаза. Звонкое «Смотри на дорогу, Фил!» вызывают веселую усмешку. Но я реально отворачиваюсь.
Ее вид этим вечером может спровоцировать ДТП, если я провалюсь в фантазии.
Замечаю, как Ава цепляется в ремень безопасности. Мы и до сотки не доползли, хотя на трассе можно было бы. Сбавляю скорость.
— Пожалуйста, скажи, что это не твой первый раз! — Выдает, очевидно, замечая двойного дна.
Мне безумно хочется подшутить.
— Нет, не первый. Но первый тоже был в тачке. На День рождения.
Молчание. Молчание. Долго же до нее доходит.
— Филипп! — Ее щеки вспыхивают розовым, голова вжимается в плечи. Я хохочу, сбрасывая скорость перед поворотом. — Я про… машину!
Можно было бы продолжить, но если она настолько долго догоняла, о чем я… Уверен, у неё в жизни были два поцелуя. И те детские.
Заканчиваю со смехом, хотя ничего не могу сделать с улыбкой.
— Да, водил, но машины родителей. Дядя Женя пускал за руль лет с шестнадцати. Эту не водил. Типа хороший мальчик получил подарок на день рождения, но юзать его может только после того, как докажет, что он точно хороший.
Ава фыркает, но я вижу, как уголки ее губ дрожат от сдерживаемой улыбки.
— Твоя манера речи просто… Ты не был
Я снова едва не ржу с того, как фразочка звучит в ее исполнении. Боже, спасибо, что хватает мозгов смотреть только на дорогу.
— Я не то имела… Ну, то есть,
— Я прямо сейчас помогаю тебе. Хороший поступок. Нет? — Ловко вписываюсь в поворот. Ласточка еще и маневренная.
За окном замелькали огни рекламных вывесок, гирлянды, сотни фонарей. Оживленные центральные улицы. И даже в феврале в Питере можно увидеть редкие туристические группы иностранцев. Даже в сером дурацки-сыром феврале.
— Помогаешь врать родителям и сбегать, — она отворачивается к окну, когда заезжаем на Каменноостровский мост. Сумерки. Вода. Ряды стройных бывших дворцов. И мы.
Даже я ловлю мурашки по спине от необъяснимого чувства легкой эйфории.
— Можно подумать, ты это делаешь первый раз.
— Можно подумать, все всегда заканчивалось благополучно, — Ава поворачивается ко мне, и в её глазах блестит буря. — А в последний раз все вообще обернулось катастрофой!
— Обещаю не лезть в неприятность. Не трогать чужое, не вестись на провокации и не провоцировать. Видишь? Я стал осторожнее.
— Осторожный Филипп Воронов, — она фыркает, но в голосе нет злости. — Это как... Не знаю. Не уверена, что могу подобрать метафору.
— Как Бестужева с красной помадой? — Зато я могу, как бы она не кривилась порой от моей «манеры выражаться».
Ава опускает голову, её пальцы нервно переплетаются на коленях.
— Плохо, да? — Этот шёпот бьёт прямо в грудь. Что-то сжимается внутри. Горячее и колючее одновременно.
Мы в потоке катимся по Троицкому мосту, и я чувствую, как руль дрожит под моей ладонью. Или это дрожь идёт от меня?
Левую руку оставляю на руле. Правой осторожно обхватываю ее запястье.
Её кожа под пальцами — холодная, тонкая, с бешеным пульсом, который говорит больше, чем слова. Провожу большим пальцем по внутренней стороне запястья, чувствуя каждый миллиметр. Это...
— Тебе идёт красный, — бормочу, глядя на дорогу, но вижу только её. Губы, тени ресниц, розовые щеки.
Её пальцы разжимаются — медленно, нерешительно — и поворачиваются ладонью вверх. Неловко. Осторожно. Как будто она боится, что я отдерну руку.
Переплетаю пальцы, крепче, чем нужно, чтобы она поняла: я никуда не денусь.
Навигатор показывает минуту до конца маршрута.
Всего минута.
Я бы ехал с ней всю ночь. По улицам, за город, к чёрту на рога — лишь бы подальше от её «друга», которому она сейчас что-то пишет свободной рукой. Что-то вроде «я уже тут» или «как пройти внутрь»?
— Фил... — она шевелит пальцами в моей руке.
— М?
Филипп
— Ты слишком сильно сжимаешь.
Упс. Это все ее утырок-напарник. Ослабляю хватку, но не отпускаю.
— Сорян.
Ава вдруг смеётся. Тихо, смущённо.
— Никогда не думала, что услышу от тебя «сорян».
Навигатор пищит. Приехали. Приходится вернуть руку на руль. Паркуемся у узкого кирпичного здания, которое выглядит так, будто его вот-вот снесут. Вывеска «Sound-bar Подвал» мигает синим неоном, отбрасывая мертвенное свечение на лица толпящихся у входа. Публика здесь специфичная.
— Ты куда? — Стоит выйти следом и закрыть машину, Аврора удивленно вскидывает бровь.
Развожу руками, типа «А какие варианты»? В бар, конечно. Обхожу тачку и подхожу к ней.
— Нет, Фил. Не надо.
— Ты на этом «Дне рождении» можешь влипнуть в неприятности.
— Там будем Матвей — это раз. Мои неприятности — моя забота. Это два. И вообще: не все люди постоянно влипают в неприятности!
— Ага, — киваю. Бесит меня этот «раз».
Молча иду следом, пока Ава пялится в телефон на скриншот.
Зашибись, он кинул ей фотку не главного входа, а запасного? Есть у меня подозрение, почему он так сделал.
Мы пробираемся по узкому переулку, заваленному мусором. Запах гниющих отходов и мочи бьёт в нос. Я ежусь. Ненавижу подобные места. Ещё больше ненавижу, когда мы останавливаемся перед ржавой металлической дверью, вмурованной в стену.
— Я буду там петь, — Ава поворачивается ко мне лицом, но не решается поднять голову. В её голосе что-то неуверенное, будто она уже жалеет, что согласилась.
— Ну здорово. Ради этого весь движ-Париж.
— Не хочу опозориться при тебе, если что-то пойдет не так.
Чертовски честно звучит. Вот, значит, настоящая причина, почему
— Эй, все будет…
— Аврора! — Дверь за ее спиной с раздирающим перепонки звуком открывается. С подвальной лестницы на улицу выползает ее дружок. — Ну, наконец-то ты…
Замечает меня и затыкается. Выражение лица со слащаво-радостного в секунду меняется сначала на удивленное, а после на растерянное.
— Привет! — Ава улыбается ему, немного отходит от меня. Явно испытывает неловкость, судя по тому, как выкручивает себе пальцы. Только не говорите мне, что этот слизень что-то для нее значит.
— Привет, Матвей. — Произношу спокойно, но так, чтобы каждое слово прозвучало четко.
— Аврора, это кто? — Он делает шаг вперёд, будто пытаясь встать между нами. Но пока между мной и им сама Ава.
— Это Фил. Мы….
— Тот, кто доставил звезду вечера. — Вежливо улыбаюсь и киваю на дверь за его спиной. — Пригласишь?
Старый фонд Питера зачастую слишком романтизируют. Но этот андеграунд вообще не моя история.
В полуподвальном помещении низкие потолки. Кирпичные стены, увешанные винтажными гитарами, плакатами и серебряными трубами. Воздух плотный от смеси табака, алкоголя и фаст-фуда — и это бар только открылся. Людей почти нет.
На крошечной сцене какая-то группа уже настраивает аппаратуру, а за маленькими столиками в полумраке сидит пара человек. Бармен натирает бокалы, как в старом вестерне.
Короче, типичное место для сходки творческих и «не таких».
Матвей проводит нас по лестнице вниз. Через основное помещение за барную стойку. И останавливается у арки.
— Гримерка в конце коридора. Только идем вдвоем, — указывает вдаль по коридору, но я перехватываю инициативу. Подхожу к Аве сбоку.
— Втроем. Я провожу свою девушку, — улыбаюсь, кладя руку ей на пояс. Она незаметно щиплет меня за бок через худак, но вслух ничего не говорит.
Его взгляд становится недовольным. Все его табло недовольное. Похоже, я кому-то испортил вечер. Уууупс, как неловко!
— В гримерку посторонним вход воспрещен. Ты останешься здесь.
— Я сопровождаю несовершеннолетнего.
— И с каких пор в опекуны берут одноклассников?
— С каких пор семнадцатилеток таскают в…
— Хватит! — Аврора отходит от меня и встаем между нами. Ко мне лицом. — Ты минуту назад обещал, Фил. — И тут же поворачивается к Матвею. Голос сразу же становится мягче. — Пожалуйста, дай нам зайти вместе. Мне немного неловко здесь.
Матвей идет первым. За ним Аврора. Я замыкаю цепочку и показываю спине в черной футболке средний палец. Перевожу взгляд на розовый пуховик, который она даже не расстегнула.
Останавливаемся у двери. Белый лист А4 и написанное маркером «Гримерка». Ну, просто кайф. Матвей толкает дверь, пропуская Аву вперед. Я захожу следом.
Гримерка оказывается крошечной комнатушкой с грязным зеркалом в деревянное широкой раме и диваном, который точно видел лучшие дни. И на котором точно не стоит сидеть без иммунитета к венерическим заболеваниям.
— Матвей, а можно оставить нас на пару минут? — Ава останавливается в центре комнаты, обращается к дружку так, будто она еще и виновата в чем-то, но от ее слов даже не пытаюсь сдержать довольной улыбки.
— Аврора, тебе нужно...
— Выйди, пожалуйста, — не поднимаю голос. Очень уважительно к нему обращаюсь. Прям сама дипломатия. — На пять минут. Потом можешь возвращаться и делать вид, что ты тут главный.
— Ты вообще кто такой, чтобы...
— Давай без позёрства?
— Давай ты пойдешь…
Ава резко вздыхает.
— Да какая муха вас покусала?
Я вопросительно выгибаю бровь, все также глядя на лощеного придурка в черной футболке и брючках. Матвей раздраженно фыркает и, хлопнув дверью, уходит.
— «Свою девушку»?! Ты зачем ему это сказал? И зачем ты его цепляешь?
Я поднимаю руки в знак капитуляции.
— Ты же моя девушка, разве нет? И как я его цепляю?
— Только для школы. И ты видел свое лицо?
— А для бара ты, значит, в свободном плаванье? Нравится здесь? И что не так с моим лицом?
Аврора закатывает глаза, но уголки ее губ предательски подрагивают, сдерживая улыбку. Задумывается на пару секунд, и я заставляю себя молчать, давая ей пространство. Заметил еще одну деталь: она до сих пор не сняла куртку, будто готова в любой момент сбежать.
— Ты тут будешь? — Наконец спрашивает, избегая моего взгляда.
— Слушай, — делаю шаг в ее сторону, — мы можем прямо сейчас свалить, если тебе не нравится.
— Нет. Мне нужно выступить, — упрямо трясет головой. Меня вдруг осеняет.
— Он тебя что, шантажирует?
— Это твоя стезя, Фил. Мне нужно это для себя. Если честно, скорее я его использую. Но дело вообще не в этом… В общем… Ты только не смейся…
Она не заканчивает. Ни фига не понял, но не спрашиваю.
Ава садится на потрепанный диван, сбрасывает с плеч сумку-мешок, достает черные ботинки. На ней такие же, только белые. Переобувается, и я, честно, все еще не понимаю, что за прикол. Типа, не ржать с этих девчачьих замашек — подбирать обувь под цвет тряпок?
Встает, расстегивает пуховик. Он соскальзывает с плеч и падает на диван.
Отлипаю от стены, выпрямляюсь, но не могу найти слов. А она стоит, нервно теребя подол черного платья, которое едва прикрывает бедра.
— Я никогда не была в таких местах, — голос у нее срывается, а пальцы безуспешно пытаются растянуть ткань ниже. Но тогда декольте становится еще глубже. — Матвей сказал, что можно одеться как в ресторан. Я была в ресторанах с родителями, и… И ходила так в Пекине на свидание, и…
Мой взгляд скользит по ее ключицам, обнаженным плечам, силуэту талии, который эта чертова тряпка только подчеркивает. По длинным ногам, обтянутым тонким черным капроном.
Кадык предательски дергается.
— Ты… — начинаю я, но голос звучит хрипло. Очищаю горло. — Ты серьезно думала, что кто-то будет смеяться?
— Я не могу так выйти… — она закрывает глаза и стискивает зубы. Она видит мою реакцию, и совершенно точно ее понимает. — Я просто хотела…
Черт. Ее голос дрожит, словно она держится из последних сил. Делаю еще шаг вперед, но останавливаюсь, когда вижу, как она напрягается.
— Тебе некомфортно?
— Выгляжу как участница дешевого клипа, — шепчет, снова дергает подол. Ткань податливо скользит под пальцами, скорее обнажая, чем скрывая. — В лучшем случае. Это пошло. Я облажалась. Просто Матвей сказал...
— Матвей последний идиот, — вырывается у меня. Руки сами сжимаются в кулаки. — Сволочь, которая рассчитывает, что кто-то в баре будет смотреть под юбку, а не слушать.
В этот раз она даже не пытается его защищать. Это радует.
Не раздумывая, хватаюсь за край худи и раздеваюсь. Белая футболка задирается. Вижу, как взгляд Авы на мгновение задерживается на контурах мышц пресса. Румянец снова ползет по щекам.
— Надевай. — Протягиваю худи. Ее глаза огромные, слишком блестящие. Выдают ее с головой. Это чертовски приятно ощущение. Обязательно проверну подобное без футболки.
— Ты... — она стесняется смотреть мне в лицо, но и ниже лица тоже стесняется. Это даже забавно. — Ты уверен?
— Не переживай за меня, — усмехаюсь. — В баре духота.
Ава натягивает худи, и теперь ткань скрывает все, что недолжно было быть выставлено напоказ. Выглядит чертовски мило. Рукава свисают ниже пальцев, а мой рост превратил одежду в мини-платье. И тут она… что? Наклоняется к плечу и делает вдох?
Вижу, как ее ресницы дрожат.
Нужно разрядить наэлектризовавшийся воздух.
— Лучше?
— Лучше, — она кивает, но вдруг хмурится. — Но теперь я похожа на...
— На порнушную фантазию, — вырывается у меня прежде, чем мозг успевает включить цензуру.
Ава застывает с открытым ртом, а я чувствую, как жар разливается по шее.
— То есть… на Гранде. В ее старом стиле. — Что я вообще несу? Просто импровизирую. — Не хватает только хвоста. Я фанател по ней в средней школе. Ну, не то что бы фанател… Ну, ты поняла.
Чушь, видимо, работает. Или работает мое растерянное лицо. Потому что Аврора, наконец-то, расслабляется и смеется.
Сижу прямо перед сценой за микроскопическим круглым столом. Пальцы сжимают ледяной стеклянный стакан, по которому стекают капли холодной воды. Кола со льдом у них так себе — разбавленная водой.
Аврора и Матвей выходят на сцену. В зале — полутьма. Они — в свете софитов.
Мой худак на ней болтается, как огромный мешок. Выглядит нелепо
Первая нота. Этот вонючий подвал замирает. Я узнаю попосовую популярную песню.
Её голос не такой, каким я его помнил: не сдавленный, не дрожащий от злости в наших перепалках. Живой. Настоящий. С хрипотцой на низких нотах, которая заставляет мою спину покрываться мурашками.
Матвей играет на публику. Бросает на неё взгляды. Мои пальцы сами сжимаются в кулаки.
Он смотрит на неё, как… Я не могу объяснить, что это. Он явно не влюблен в нее, как парень в девчонку. Это что-то еще.
Делаю глоток. Кола ледяная: отвлекает от того, как его пальцы «случайно» касаются её руки, когда они подходят к припеву.
Вокруг шепчутся. Кто-то хихикает. Пара девиц у барной стойки явно пришла посмотреть на «этого красавчика». Но когда Аврора берёт высокую ноту — они все взрываются улюлюканьем и подпевками. Даже бармен перестаёт звенеть бокалами и засматривается на сцену.
Аврора закрывает глаза. Забывается. Словно её нет здесь — она где-то там, где только музыка и свет.
Не дышу.
Видел её злой. Видел напуганной. Видел, как она кусает губу, когда врёт. Но такой — раскрытой, беззащитной, по-настоящему живой — никогда.
И тут Матвей всё портит. Он встаёт слишком близко. Кладет руку ей на плечо. Подмигивает залу — и я чувствую, как во рту появляется вкус железа. Я прикусил щеку.
Он делает это специально. Но потом —
Я ухмыляюсь. Стакан в моей руке запотевает. Музыка бьёт по барабанным перепонкам. А где-то за ребрами что-то щёлкает.
Аврора
Час! Целый час пролетел, как одна минута! Мы пели, и пели, и... Боже, я не помню, когда последний раз чувствовала такое пьянящее счастье!
Кровь стучит в висках, сердце колотится, будто пытается вырваться из груди. Ладони горят, ноги ватные, но я — на вершине мира!
Сцена подо мной еще вибрирует от последних аккордов. В ушах — оглушительный гул аплодисментов, крики «Браво!», чей-то восторженный свист. Но все это так невообразимо далеко, будто я погружена в воду.
Матвей что-то кричит вслед, а я даже не оборачиваюсь. Ноги несут к краю сцены, к единственному человеку, без которого сегодня бы ничего не вышло!
Мы двигаемся синхронно, словно читаем мысли друг друга. Всего одна крошечная секунда — и Фил у края сцены. Его руки тянутся ко мне. Широко раскрытые, надежные, приглашающие прыгнуть. И без тени сомнения я почему-то прыгаю.
А он ловит. Кружит. И я лечу!
Ноги отрываются от пола, худи немного задирается, но Фил держит не за талию, а за бедра, не давая ткани уползти вверх. Я чувствую, как его мышцы напрягаются, удерживая мой вес, и от этого осознания что-то сладко сжимается внизу живота.
И, кажется, лечу я не на его руках, а на встрепенувшихся от счастья крыльях.
— Это было лучше, чем выступления перед садовыми гномами! — Его голос гремит прямо в ухо. Горячее дыхание обжигает шею. Хочу сказать что-то в ответ, что-то дерзкое, смешное, но... Внезапно осознаю.
Я — в его объятиях. Буквально.
Это мои руки сейчас обвивают его шею. Это его ладони плотно охватывают мои бедра, а большие пальцы лежат прямо под изгибом ягодиц, там, где заканчивается край платья. Это мы… сейчас? В этом моменте?
Мы больше не кружимся. Фил смотрит на меня. Его глаза — темные, почти черные в полумраке бара, — горят чем-то неуловимым. В уголках губ играет та самая ухмылка, но сейчас в ней нет привычной дерзости. Только напряжение.
— Э-это... — запинаюсь, чувствуя, как жар разливается по щекам. — Поставь меня.
Фил медленно опускает, но не отпускает сразу. Его руки скользят по моим бокам, словно проверяя, твердо ли я стою на ногах. Мы так и не отходим друг от друга.
— Спасибо… За поддержку, и за худи. И… —
— У меня нет фетишей на благодарности, так что хватило бы первого «спасибо». — Фил ухмыляется. — Так что, рок-звезда, чем занимаются звезды после концертов?
От простого вопроса по спине пробегает горячая дрожь. Я делаю шаг назад, больше пугаясь собственных ощущений, чем его поведения. К нему я почти привыкла.
— Едут домой спать.
— Спать, значит?
— Да, — выпаливаю я, чувствуя, как щеки вспыхивают. — Спать. Дома. — Слова вылетают слишком быстро, слишком оборонительно.
Фил медленно приподнимает бровь. Его губы растягиваются в кривой ухмылке, от которой перехватывает дыхание и колени предательски слабеют. Вот сейчас он снова скажет что-то, отчего захочется провалиться сквозь землю!
— Аврора! — Голос Матвея, усиленный микрофоном, разносится по всему бару. Я вздрагиваю, внезапно осознавая: мы стоим в центре зала, и десятки глаз устремлены на нас. — Давай пару фоток для истории!
— Твой личный фанатский клуб требует селфи, — в его голосе снова появляются привычные язвительные нотки, но в глазах читается что-то другое. Что-то, от чего в животе ёкает.
Я кусаю губу. Часть меня хочет остаться с ним. Другая — сбежать подальше от этих новых, сносящих голову ощущений.
Фил открывает рот, чтобы что-то сказать, но экран его телефона светится. Он хмурится, подносит телефон к уху, но шумная толпа и плохая акустика явно мешают разговору.
— Пара фоток, — быстро говорю я, поправляя прядь волос. — Я заберу пуховик и всё. А ты пока можешь выйти. На улице тише.
— Я подожду тебя, — его ответ звучит твердо, несмотря на второй звонок.
— Ава! — Матвей нетерпеливо машет мне со сцены, где уже собралась следующая группа музыкантов. — Иди к нам!
— Всё будет хорошо, — говорю, намеренно используя его любимую фразу, и чувствую, как улыбка снова расцветает на губах. — Я быстро, — обещаю, уже отходя от него. — Встретимся у машины.
До последнего я сомневалась в этой авантюре: петь на публике. Последний раз, когда пыталась, был в шестом классе. До сих пор помню, как ноги стали ватными прямо на сцене, а в горле застрял ком. Я трусливо сбежала за кулисы и больше в конкурсах не участвовала.
Днем, когда Матвей написал, отвечала на его сообщения, стоя в окружении «звездной» компании рядом с тем, кого все называют моим парнем. И даже не подумала, что Фил может заметить...
Конечно, он заметил. У Фила вообще нет проблем ни со зрением, ни с совестью.
До сегодняшнего вечера я не разрешала себе верить в искренность его поступков, но теперь… Может, все и правда по-настоящему?
Мы с Матвеем возвращаемся в гримерку.
Я собиралась снять худи, но быстрее накинуть пуховик и уйти. Фил снова на улице полураздетый, и это уже какая-то плохая традиция.
— Это было просто космически! Ты слышала, как они подпевали? — Матвей размахивает руками, а его глаза блестят как у ребенка в Диснейленде.
— Да... Это... — Запинаюсь, глядя на его сияющее лицо. — Спасибо тебе! Правда. Без тебя я бы никогда не решилась.
Матвей внезапно становится серьезным, его пальцы сжимают мое запястье.
— Слушай, а какие у тебя дальше планы? Я тут кое-что разузнал. Мы выступили слишком рано. Основные скауты приезжают ближе к полуночи. Может, останемся?
Я мягко убираю руку.
— Ночью не могу. Матвей, послушай... Мне очень понравилось, но... — Глубокий вдох. — Я не хочу становиться той девушкой, которая поет по барам в откровенных нарядах ради внимания продюсеров.
Его лицо меняется. Вспоминаю, как перед выступлением он критиковал мой выбор одежды:
— Ты неправильно поняла, — теперь он словно извиняяется. — Я просто хочу, чтобы нас заметили. Я тоже не горю желанием кривляться в этом помойном месте вечность.
Меня будто обдают холодной водой. «Кривляться в помойном месте»? Всего час назад он расписывал это как «уникальную творческую площадку».
— Мне пора, — резко говорю, хватая сумку с ботинками.
— Только не через главный вход! — Матвей бросается наперерез. — По правилам заведения тут нельзя находиться несовершеннолетним. Даже выступать. Я... договорился с барменом насчет запасного выхода.
— Ты же писал, что все артисты так заходят.
— Ну... — Он нервно перебирает серебряную цепочку на шее. — Не хотел тебя пугать. — Его голос становится приторно-мягким, словно он общается с капризным ребенком. — Ава, послушай... Я столько стараюсь! Поиск и аренда студии, репетиции... Тут же реально бывают московские скауты! Пусть неофициально, но они запоминают таланты. Я месяцы искал такие контакты! Думал, ты оценишь.
В горле встает ком. Я чувствую себя предательницей. Я намеренно использовала хорошего человека.
Конечно, я понимаю, что Матвей мог лукавить насчет бара, мог подтасовывать факты, но его старания были настоящими. Сколько он носится со мной?
Мои пальцы сжимают подол худи Фила. Будто ткань может дать опору. Я произношу как можно мягче и спокойнее:
— Мне нужно домой, хорошо? Прости, что не могу остаться. Но меня уже ждут.
— Я провожу.
— Не стоит. Я могу выйти сама.
Он протягивает руку, чтобы поправить сбившуюся прядь моих волос, но я инстинктивно отстраняюсь. Пальцы Матвея замирают в воздухе. Вот блин! Неловко, но мне не нравится то, что сейчас происходит.
— Без меня не выйдешь, — его улыбка не дотягивает до глаз. — Дверь же на замке.
Филипп
Швыряю телефон на пассажирское сиденье.
«
И ради этого Лукин названивал весь вечер?!
Черт бы побрал выжившего из ума придурка с его Штатами. Как будто у нас мало тренировок. Весь вечер в проторчу послезавтра в «Легионе». Возможно, «не впишусь в дверь» башкой еще пару раз.
Глубокий вдох. Выдох. К черту. Не хочу даже думать о них.
Аврора отсутствует пять минут. Это нормально. Совершенно нормально для девчонки. Тогда почему ладони потеют?
Хватаю парку с заднего сиденья. Выхожу из машины. Прохладный февральский воздух обжигает легкие. Надо вернуться, но черный вход «только для артистов». Я не открою дверь сам. А заходить через главный — так себе мысль. Можем потерять друг друга.
Достаю телефон
Ава не в сети. В баре инет не ловит от слова совсем. Набираю. Абонент не абонент.
— Твою ж...
Глаза сами собой поднимаются к узкому проулку, откуда должна появиться Аврора. Там темно. Слишком темно.
Еще минута. Если не выйдет — внесу дверь. Не знаю как, но вынесу. Шестьдесят секунд. Пятьдесят. Сорок… Нафиг ожидание.
Блокирую тачку. Быстро шагаю в проулок. Темнота между кирпичными стенами сгущается, но на улице никогда не бывает той темноты, которая способна устроить мне мозговой сбой. Запах мусора и пива бьет в нос.
Я вижу их сразу. Три силуэта. Пьяные, судя по координации движений.
Один — детина в рваной куртке. Второй — тощий доходяга с сигаретой. Третий — лысый, с дешманской выцветшей татуировкой на шее. Вот третий меня напрягает.
И тут замечаю — там, в глубине переулка, прижатая к стене, сморщившая нос от вони, стоит Аврора. И рядом этот олух! Трясется больше, чем она, толкающая толстого козла! Ну, пытающаяся оттолкнуть.
Я даже не собираюсь решать это говно «миром». Срываюсь на бег.
— Ты это… — икая и заплетаясь, кто-то из них ржет. — Певичка, да?
— Птичка-певичка!
Рывком разворачиваю самое крупное тело. Мой кулак врезается ему в челюсть, и он падает, как подкошенный, тяжело шлепаясь в грязь. Пьяный. Слабый. Вырубившийся в собственных слюнях.
— Какого?! — Двое дергаются. Алкоголь в их крови — мой друг.
— Я… Я вызову полицию! Там связь…
Тощий не может удержать Матвея, и этот осел сбегает в сторону улицы. Только пятки сверкают.
— Фил, осторожно! — Звенит в ушах, но я не могу посмотреть в ее сторону.
— Ну-ка, пацан, давай сюда! — Хрипит лысый с татухами на шее, безразборчиво размахивая бутылкой. Это плохо. Уворачиваюсь, чувствуя, как стекло свистит у самого уха. Отвечаю резким ударом в ребра. Он кряхтит, но не падает.
И тут я слышу ее голос.
— Отпусти!
Тощий прижал Аврору к стене, его грязные пальцы впиваются ей в плечи.
— Колено, Ава! — Отвлекаюсь на долю секунды. И этого хватает. Лысый бьет бутылкой по кирпичу.
Судя по матам, Ава зарядила козлу по яйцам. Моя девочка.
Закрываю голову руками, спасаясь от осколков, и тут же сгибаюсь пополам от мощного удара в живот. Едва не выплевываю кишки. С координацией у него фигово, а сил не отнимать.
— Фил!
— Ну что, герой? Где твоя крутость? — Лысый нависает надо мной, ухмыляясь. Не отвечаю. Вместо этого резко бью его ногой в колено. Он хватает меня, мы оба падаем в грязь. Это тело размахивает конечностями слишком резко. Че он там употреблял?
Переворачиваемся. Я не планировал быть снизу этим вечером.
Хватаю его за грудки, но лысый больно мощный для пьяного. Второй удар обрушивается мне в живот. Воздух вырывается из легких. И все исчезает. Веса мужика больше не чувствую.
Меня вырубили что ли?
Моргаю.
Не. Я тут. В себе.
Оглядываюсь.
Толстый боров так и лежит в отключке. Надо мной возвышается огромный мужик-рокер, держащий за ворот лысого придурка.
— Беги, пока цел, — бас у мужика будто из преисподней.
Лысый не спорит. Шарахается в темноту, спотыкаясь о своего отключенного кореша. Того, что прижимал Аврору, и след простыл.
— Фил!
Она бросается ко мне, падает на колени, руки дрожат, когда ощупывает мои ребра.
— Спасибо-спасибо! Руслан, я... мы без тебя... Блин, я так испугалась! — Аврора без остановки тараторит слова благодарности мужику, но ее теплые руки шарят по моему телу. Пальцы проверяют...
— Ты как? Сильно больно?
— Дай-ка ему побольше воздуха, Аврора. Ты сейчас его задушишь.
Во-первых, я, может быть, и не против. Так и буду валяться на грязном асфальте. Сейчас адреналин отпустит, замерзну и скажу, что меня нужно согреть.
Во-вторых, что происходит? Этот оживший дух рока и Аврора знакомы?
Руслан наклоняется. Кожаная куртка противно скрипит.
— Встанешь? Или «Скорую» вызываем? Аврора, телефон есть?
— Конечно, вызываем! Вдруг у него что-то сломано! — В ее голосе чистая паника. А я, как идиот, валяюсь и ухмыляюсь.
— Все в порядке, — сажусь. Пресс ноет так, будто по нему проехались. Мне смерть в «Легионе», если завтра не очухаюсь.
— Фил, не двигайся!
— Жив? — Руслан спокоен, как скала.
— Выгляжу хуже, чем есть, — Наклоняю голову. Разминаю спину. Да все, в общем-то, окей. Я живее пса из подвороти. — Ава, не звони никуда. Здесь связи все равно нет.
Встаю на ноги. Выпрямляюсь, сдерживая стон: пресс горит огнём. Марк меня прикончит.
— Спасибо ещё раз! — Аврора снова благодарит Руслана, и ныряет мне под бок. Кладет мою руку себе на плечи.
Чувствую, как холодные пальцы скользят под парку. Прямо по моей футболке. Легкое, едва заметное движение, и она прижимается ко мне всем телом. Ее рука осторожно обвивает мою талию.
Не то чтобы я не мог без этого, но становится в разы теплее. Черт. Я, кажется, промерз.
— Да ладно, хрень вопрос. Ты что тут забыла, Аврора?
Что за прикол повторять ее полное имя в каждом предложении?
— Долгая история, — бурчит, но Рус кивает.
— Матвей? Хотя не отвечай. Тут и так все понятно. Он приходил в студию. Записи с вашей репетиции просил. Я не мог не отдать. При аренде все материалы отдаем арендующему. Но послал его подальше. Так что учи: у него уже есть пара ваших треков. Знаешь, сколько я таких Матвеев видел, Аврора? Много.
— Вот же… — она не договаривает.
Я вообще ничего не понимаю в музыке, но понимаю, что происходит какая-то лажа.
— Ава, что за фигня? — Поворачиваюсь к ней.
— Поболтаете где-нибудь еще, — Рус не дает ей ответить. — Тут не место для разборок. И вообще не место детям.
— Эй! — Со стороны улицы в проулок вваливается Матвей, размахивая телефоном. — Я вызвал полицию! Уже едут. П-привет… Рус?
Руслан замучено вздыхает и снова просит нас свалить побыстрее. Ава даже не смотрит в сторону придурка, и я позволяю ей вести меня к машине.
Для тех, кто хочет узнавать новости раньше, наслаждаться артами, видео и закулисными диалогами, мой ТГ "твой автор, Лисса Джонс"
Аврора
Беспомощность.
Я поняла, что ненавижу это чувство.
Когда пьяные парни зажали нас у стены, я не чувствовала себя беспомощной.
Когда стало понятно, что нужно дотянуться до баллончика на дне сумки, я не чувствовала себя беспомощной. В голове звучал голос Фила:
Когда Матвей сбежал не было ни капли беспомощности. Только презрение.
Но когда Фил рухнул на асфальт, когда этот татуированный ублюдок навис над ним — беспомощность пронзила тело насквозь.
Я опять ничего не сделала. Снова смотрела, как его бьют. Ударила другого между ног, успела отскочить, но если бы не Руслан…
Нет. В этот раз я бы сделала что угодно, чтобы не повторить историю. Выцарапала бы глаза. Сама бы разбила бутылку об их головы. Осколки бы вонзила в шеи и смотрела бы…
Незаметно бросаю взгляд на Фила: грязная куртка, старый фингал, грязные волосы на затылке и немного странная походка. Он прижимает руку к животу.
— Замерзла?
И это он спрашивает. Он, который сейчас открывает мне дверь в машину, а я стою в его худи и расстегнутом пуховике. Он, который бормочет что-то про грязь в салоне, как будто это хоть сколько-то важно.
Я не отвечаю. Машу головой отрицательно. Залезаю в машину. Пока он обходит, снимаю пуховик, кидаю назад. Ищу в сумке пачку салфеток.
Фил заводит двигатель. Я смотрю в окно, но вижу не улицу, а его падающее тело.
Удар в живот. Выдох. Падение.
Кровь на костяшках. Хрип. Тень над ним.
Мир плывет перед глазами. Кажется, мы трогаемся. Я не понимаю, двигаемся ли мы на самом деле или это просто дрожь, сотрясающая изнутри. Адреналин отступает, оставляя после себя пустоту и ужасающую мысль:
Сжимаю в руках пачку салфеток. Челюсть сводит так сильно, что боль отдает в виски. В горле — огромный, колючий ком, и я...
— Ава?
— Останови. — Голос срывается. Плотину прорывает. Слезы. Горячие, горькие, неконтролируемые. Они текут по щекам, капают на скомканные салфетки. — Остановись, пожалуйста...
Машина притормаживает, съезжая в крайне правый ряд. Пустое место прямо перед запрещающим знаком. Разворачиваюсь к нему всем телом, но тут же понимаю, что не могу вымолвить ни слова.
Беру его руку за запястье — уже теплую, грязную, в царапинах и ссадинах — и начинаю протирать ладонь. Кровь. Грязь. Синяки.
— Прости... — шепчу, но слезы льются еще сильнее, капают на его кожу, смывая грязь. — Прости...
Выбрасываю салфетку под ноги. Достаю чистую. Руки дрожат так сильно, что получается не с первого раза. Поднимаю голову. Дрожь от пальцев передается в самое сердце, когда я осторожно касаюсь его лица.
— Не щиплет?
Чистая салфетка скользит по его скуле, смывая небольшие следы грязи. Фил замирает. Не отстраняется. Не шутит. Просто смотрит.
Я провожу салфеткой по его лбу: он закрывает глаза — всего на секунду — и я вижу, как его ресницы дрожат.
— Фил...
Подушечка моего большого пальца касается синяка у правого глаза. Он не морщится, но его рука накрывает мою — крепко, тепло, бережно.
— Хватит.
Но это не «хватит, остановись». Это «хватит, не плач». Не знаю как, но я понимаю его, даже когда он не находит слов. Я киваю, просто слезы не слушаются. Они горячие, солёные, бесконечные. Фил стирает их большим пальцем.
— Это просто царапины.
Рыдания вырываются с такой силой, что я не успеваю их сдержать. Дверь распахивается. Холодный питерский воздух бьёт в лицо.
Руки прижимаются к лицу, но слёзы текут сквозь пальцы.
А я плачу и не могу остановиться. Потому что это не просто царапины. И в тот раз это были не просто синяки.
Его руки. Сильные. Тёплые. По-взрослому надежные. Обхватывают меня, прижимают к груди так крепко, что чувствую каждый удар его сердца.
— Тш, — голос прямо у уха, губы касаются виска. — Хватит. Ну, ты чего? Адреналин отпустил?
— Я не бросала тебя... — слова вырываются между прерывистыми вдохами, — Я искала тебя, Фил! Я... Ты...
Одной рукой он прижимает мою голову к себе, другой ритмично гладит по спине.
— Дыши.
— Где ты был? — Всхлипываю, цепляясь пальцами за его футболку на спине.
— Там и был. В трансформаторной будке. В которую мяч бросали.
Я резко отстраняюсь, чтобы увидеть его лицо.
— Нет. Не может быть... — слезы снова накатывают, делая образ расплывчатым. — Я была там! Дверь была заклинившая... Я пробовала открыть, звала тебя! Помнишь?
Он качает головой, его глаза темнее обычного.
— Не слышал. Или не помню. — Фил вздыхает, его большие ладони охватывают мое лицо, большие пальцы стирают слезы. — Черт с ним, Ава. Все хорошо.
Его запах обволакивает. Смесь арктического парфюма и чего-то неуловимо родного. Тепло тела остро чувствуется сквозь тонкую ткань футболки. Слышу даже стук сердца, прижатая к его груди.
Поднимаюсь на носки. Не давая себе шанса на раздумья, обхватываю его лицо руками, прижимаюсь мокрыми дрожащими губами к его. Мир снова взрывается, но во взрыве больше нет ненависти. Только бесконечное окрыляющее чувство. Словно вот-вот взлечу.
Его губы теплее, чем я помнила. Чуть шершавые, твердые, такие… Фил замирает. Даже его дыхание больше не чувствую. Руки, в кольце которых стою, каменеют.
— Уверена? — Шепчет прямо так. Губы в губы. Киваю, не открывая глаз.
— Тогда расслабься.
Это самый медленный и нежный поцелуй, который я могла представить! Неужели он способен на такое? Легкие, плавные движения. Он приоткрывает рот — совсем чуть-чуть, и я снова чувствую его дыхание.
Жаркое лето. Шоколадное мороженое и кола. На вкус он — что-то из детства.
Кончик языка осторожно касается моей нижней губы. Это странно. Это ново. Это... Я и не замечаю, как глаза закрываются, а я растворяюсь в таком новом поцелуе.
Слышу чей-то возмущённый голос, но мне плевать. Впервые в жизни мне так искренне безразлично, что подумают посторонние.
Кажется, мы больше не дети. Кажется, этот поцелуй ждал нас десять лет.
В салоне пахнет чесночным соусом и мясом. Фил доел свою шаурму первым — он всегда ел быстро, будто боялся, что у него отнимут. Теперь сидит, откинувшись на сиденье, и крутит в пальцах крышку от стеклянной бутылки колы. Я разулась и забралась на кресло с ногами.
Его худи снова на нём. Моё платье выглядывает из-под пуховика.
Так много я не болтала уже сто лет. Мы говорим о будущем. Я рассказываю о конкурсе. О Москве, которая маячит на горизонте в случае победы. Ведь тогда можно поступить куда-нибудь на эстрадно-джазовое.
Фил слушает, кивает, иногда бросает короткие реплики. В основном просто слушает и что-то спрашивает. После моей вдохновленной речи о Москве задумчиво смотрит вперед: на противоположный берег Невы. На ночной город. Туда, где огни Дворцовой смешиваются со звездами.
Он умеет смущаться, теряться.
Когда мы только остановились, и я пошутила про их дружбу с Димой, Фил нахмурился. Я сказала что-то про их невероятную разницу в пристрастиях. О любви Димы к высокой кухне.
—
После объяснения про ресторан и Сашу, Фил выглядел мило растерянным. Смотрел на шаверму. На колу. И на меня.
—
Это странно, но нет. Я была почти во всех «рестиках» города, но никогда не сидела с парнем в машине поздно вечером, не ела «питерскую шаверму», не целовалась на улице, не плакала в чужую футболку… Это все безумно похоже на настоящее свидание.
Идеальное настоящее свидание.
Когда мы возвращаемся в поселок, прошу высадить меня у КПП.
Все же я и сама не уверена в происходящем. Не хочу пока ничего объяснять маме и папе.
— Темно уже.
— Мы же почти дома. Я пройду несколько метров.
Останавливаемся. В тишине салона слышно, как он глубоко вдыхает.
— Но мы же расскажем позже? — Спрашивает, не глядя на меня.
— Фил... Я спрошу один раз. Это правда по-настоящему? Все, что ты говорил?
Он наконец встречает мой взгляд. Его ладонь касается моей щеки, большой палец проводит по нижней губе — опухшей, чувствительной.
— У тебя губы распухли от поцелуев, — говорит тихо. — Ты сидишь рядом со мной и больше не прячешься. Конечно, по-настоящему.
— Тогда верни тетрадь.
Он никак не меняется в лице.
— Уже поздно, Ава.
Признание дается нелегко.
— Это не дневник. — Губы дрожат, прежде чем выдавливаю из себя. — Я пишу стихи.
Это хуже, чем признание в любви. Хуже, чем стоять голой перед кем-то. Потому что эти стихи — это я. Настоящая. Без защиты.
— Пару лет уже. Большинство от взрыва эмоций. Часто о тебе.
Не смотрю на него. Ногти впиваются в ладони, но эта боль — ничто по сравнению с тем, как обжигает горло признание.
— Мне очень нужно, Фил! Я знаю, что это выглядит странно, но я не могу писать где-то еще… Точнее могу, но выходит не так. Мне просто нужна моя тетрадка. Я бы писала уже ночью, но… Давай завтра?
Пауза. Тишина в салоне становится оглушительной.
— Завтра тренировка с «Касатками» после уроков.
— А у меня как раз вокал. Встретимся после?
— Не могу. После «Касаток» дела.
— Послезавтра?
— Весь день в «Легионе». — Он вздыхает, проводит рукой по лицу. — Давай до выходных, а?
Я откидываюсь на сиденье, чувствуя, как непонимание и обида поднимаются комом в горле. Лицо полыхает.
— Я правда всю неделю буду до темноты занят.
— Чем? — голос звучит резче, чем я планировала. — Чем таким невозможно важным будет занят школьник, что у него нет ни капли времени? Усадьба у наших домов! Туда можно пойти в любое время. Да хоть сейчас!
Фил закусывает губу, его пальцы барабанят по рулю нервным ритмом.
— Я боюсь темноты.
Он поворачивается. На дне зрачков — та самая уязвимость, которую он так тщательно прятал все эти годы.
— Темнеет рано. А до вечера я правда занят.
— Ты приходил домой поздно. Я видела несколько раз.
— Я хожу только по знакомым освещенным улицам.
В салоне становится тихо почти на минуту. Вижу, как ему трудно продолжать, как он борется с собой.
— Завтра после вокала и тренировки поедем вместе. Покажу кое-что. — Его голос становится тверже. — И ты скажешь, стоит ли мне отменить свои дела раньше выходных.
Стены комнаты были увешаны постерами баскетболистов NBA. На полке над столом пылились медали с городских эстафет, «Веселых стартов» и прочей лабуды — и все за вторые или третьи места. Рядом стояла в рамке фотография полного состава «Касаток»: парни держали кубок школ и дружно улыбались на камеру.
Глеб сидел за компьютерным столом, заваленным пустыми банками, упаковками чипсов и несколькими рабочими тетрадками для подготовки к экзаменам. Глаза слипались, время давно перевалило за полночь, но оно того стоило.
Созданный этой ночью телеграмм-канал «Слито Альма» получил первых пятьдесят подписчиков. Пришлось заморочиться с созданием нового профиля, с заманчивым названием, которое привлекало бы ребят, с рассылкой. Но вот уже гимназисты стали шарить ссылку между собой, и канал начал расти без участия Глеба.
Все ждали: когда же появится первый пост.
Глеб зевнул и закрыл ноутбук. Пусть еще немного распространят инфу.
К утру канал разросся до сотни подписчиков. Соколов и не ожидал такого! Значит, удача на его стороне. Можно кинуть собакам кость. Сам Глеб только-только открыл глаза, а, значит, и все остальные ученики едва ли встали со своих кроватей. Отличное время для первого поста.
Мама вчера за ужином в пылу праведных возмущений сказала кое-что интересное. Что-то, с чего, пожалуй, стоит начать этот канал.
Мама давно хотела слить Цербера, но ни одна записка в Министерство образования не заканчивалась успехом. Что ж, мамуль. Попробуем другие методы.
Аврора
Тест по русскому я написала быстро. Хочется верить, что я действительно знала ответы, а не сделала это для того, чтобы освободить себе время на уроке. Те, кто сдают работы, тихо сидят в телефонах.
Чат с Филом открыт с самого утра: кто-то снова заболел и остался дома. Несмотря на его немного странное поведение к концу нашего… ммм…
Закатываю глаза, но уголки губ приподнимаются в улыбке.
Это сочетание слов всегда означало неприятности. Хотя какие могут быть неприятности, когда он дома, а я — здесь?
— Ну и дура же ты, Бестужева. — Одна из близняшек проходит мимо. Я бы и не заметила ее, если бы не тихое оскорбление, сказанное при этом так, чтобы я услышала.
Оля подходит к столу учительницы, кладет листы с тестом в стопку, но её взгляд прикован ко мне. Снисходительный, злорадный и довольный. Будто она только что выиграла у меня, как минимум, золотую медаль! Ну, или что-то такое.
Плывет обратно. Безумно хочется подставить подножку. Общение с Вороновым плохо влияет на людей.
Экран телефона вспыхивает. Решил все таки показать свой тест по русскому? Даже представляю его сочинения с фразочками «Ларина хотела замутить с Онегиным, но он отморозился». Или…
Это фотография.
Фил сидит в своей спальне, откинувшись на спинку крутящегося кресла и расставив ноги. Одна рука небрежно лежит на колене, другая — с браслетами — держит телефон. Это селфи. Без футболки. Серые спортивные штаны с низкой посадкой подчеркивают линию V-образных мышц пресса. Я даже вижу синяк… Резко переворачиваю телефон экраном вниз.
Представляю, как он там катается со смеху, зная, что я сейчас краснею, как помидор, посреди класса!
Телефон вибрирует. Еще раз. И еще. Привычка спамить такая же невыносимая, как он сам порой. Надеюсь, это хотя бы не фотоспам.
Легкий толчок ручки между лопаток отвлекает от переписки. Теплое дыхание Саши щекочет шею и ухо.
— Как звонок провзвенит, бежим в столовую. После теста зверский голод, а Дима обещал попробовать булочки. Если «пробовать» будет с Максом, от выпечки ничего не останется! И это еще хорошо, что твоего парня нет.
Ну, технически… Он так и не отдал тетрадь.
Больше всего на свете мне хочется поверить в его слова про страх темноты. Поверить в существующее важное «что-то», ради чего он прогуливает, врет, тратит свое время… Но я даже близко не могу предположить, что это может быть. Такой человек, как Фил, точно не работает в приюте.
Да и, кажется, все неплохо. Видео, сделанное самостоятельно, проходит отбор. Я наконец-то смогла спеть на сцене. И
— Аврора, ты не могла бы передать Филиппу результат его предыдущего теста?
— Да, конечно.
Я подхожу к учительскому столу. Марина Анатольевна протягивает стопку листов, испещренных красными пометками, с кружочками вокруг ошибок.
— Тут выделены ошибки, указано, над чем нужно поработать. — Она перебирает бумаги. — А вот тут еще два теста, которые ему нужно выполнить дома.
— Сегодня отдам.
— Постфикс «ся» к глаголу забыла, Бестужева! — Олин голос звенит на весь класс.
Компания у окна взрывается хохотом. Марина Анатольевна строго поднимает брови, но им, кажется, плевать.
— Марина Анатольевна, простите! — Оля прикрывает рот рукой, изображая невинность. — Это я так… про тест вспомнила! У Авроры там… э-э-э…
— Не обращай внимания, — Саша бубнит на ухо, когда сажусь обратно. Тело горит. Телефон вибрирует.
Вот, значит, как. Машинально перебираю его тесты в руках.
К счастью, звенит звонок с урока, и я торопливо блокирую телефон с непонятным чувством. В компании обсуждающих тесты по математике Саши и Димы иду в столовую.
Шутка про «отдамся» не должна была меня так задеть, но внутри — колючее предчувствие. Что-то не так.
Столовая привычно гудит, но в этом шуме улавливаю тревожные ноты. Будто снова в восьмом классе, снова та, кто боится лишний раз вздохнуть.
Морс, булочки, салат — обедаю на автомате. Дима и Макс подставляют стулья, их подносы занимают весь стол. Ребята восхищаются Сашей: она мастерски отбривает их шутки и выдает порцию своих.
— Разумовский, ты всё ещё должен нам квартиру под вечеринку! — Напоминает Саша. Юсупов недовольно ворчит, Макс открывает календарь на телефоне и просит выбрать дату. Они правда не замечают?
За их старым столом Глеб с близняшками, Арсений, толпа десятиклассников — переглядки, смешки, попытки зацепить.
— Але-е-е! — Саша щелкает пальцами перед моим лицом. — Земля вызывает!
— Кэп снова «болеет», ты спишь на ходу. Ну вы, ребята, отжигаете! Не умотай нам игрока перед финалом, ботаник!
Снова намеки. Теперь уже от Максима. Или мне кажется?
— У нас ничего...
— Давай без отчётов, Бестужева? Мы верим, что вам не до сна, — Максим врое шутит, а вроде...
— Фил на меня поспорил, да? — Вырывается раньше, чем мозг успевает осознать, кому именно я это говорю.
Дима замирает с булкой на полпути ко рту. Макс приподнимает бровь.
— Аврора, у тебя всё хорошо? — Саша подвигает мне стакан холодного морса.
Хорошо? А что хорошо?! Может, на один вечер мне вдруг показалось, что все это не игра? Может, мне просто наивно захотелось поверить в сказку? Ведь до этого Фил забрал мои стихи, подсмотрел за записью видео, натрепал всей школе про несуществующие отношения… Господи! Да все так и вышло! Он будто знал, что сложится так, как он хочет!
Но невозможно же так притворяться, правда? Нельзя подстроить драку в подворотне, нельзя признаваться в слабостях и страхах ради спора? Или можно?
— Простите… Про спор это я так: вырвалось. Просто все это странно! Вы разделились и так не должно быть. Разве нет?
— А, ясно. — Макс хмыкает, бросает взгляд на Юсупова. — Я к нему не подойду, но тебе никто не мешает попробовать. Если хочешь.
Надо же. А я думала, что они все близкие друзья.
— Глеб просто застрял в шестом классе, — говорит Дима ровным голосом, тянется за яблоком. — Он мечтал быть капитаном школьной команды. И мечтал о «Легионе». Он даже не приехал к Филу летом, чтобы поздравить с отбором, потому что сам пролетел. Фил ценит его как игрока, но давно пора признать, что Соколов… — Юсупов мнется, зато Разумовский моментально находит слова.
— Да говно-человек он. Просто кэп только на словах плевал на всех, а сам до последнего будет верить в «лучшее и светлое», и вот это все. Ты, видимо, в детстве его покусала, очкарик, — беззлобно улыбается Макс и подмигивает.
После слов Мака становится легче.
Вокал заканчивается раньше, чем тренировка «Касаток», поэтому я еду обратно в «Альму». От станции метро едва ли не бегу. Чем ближе гимназия — тем сильнее волнение. Но все оно испаряется, стоит его заметить.
Воронова вообще трудно не заметить: высокий, в красной расстегнутой парке, с медным хаосом на голове, в серых спортивках и алых кроссовках. Огонь среди хмурого города.
Он делает первый шаг. Широкий, стремительный. Узнаю хищную ухмылку — Фил любил наступать. А я визжала и убегала в шутку. Сейчас тоже решил, что поймает? Только как он будет выигрывать, если я не буду убегать, а сделаю наоборот?
Глупо улыбаюсь и срываюсь с места. Бегу вперед, чувствуя, как ветер свистит в ушах, как рюкзак подпрыгивает за спиной. И взлетаю.
— Все равно поймал! — Его руки обвивают крепко, почти грубо. Парю в воздухе.
— Да это я в тебя врезалась! — Фыркаю, отстраняясь ровно настолько, чтобы увидеть смеющиеся глаза. — Еще бы не поймал!
Ноги касаются земли. Рядом с нами шуршат шины.
— Готова? Дорога долгая. — Фил выпрямляется, смотрит мне за спину с улыбкой. — У нас гостья, дядь Жень!
Февральский воздух пропитан особым холодом, который бывает только в Ленинградской области: сырым, пронизывающим до костей.
Частокол стройных высоких сосен. Вековые стволы на фоне медленно наступающего вечера завораживают и пугают.
Крошечная парковка на несколько машиномест, на которой наш автомобиль выглядит нелепо из-за размеров. Фил что-то говорит дяде Жене, забирает спортивную сумку. Водитель уезжает, а Воронов подходит ко мне.
Асфальт на этой парковке напоминает карту боевых действий. Трещины, выбоины. Снег вокруг площадки не такой, как в городе: пушистый, нетронутый, лишь кое-где протоптаны узкие тропинки.
Впереди двухэтажное кирпичное здание советской детской спортшколы. Потрескавшаяся красная краска, выцветшие буквы над входом: «Юный чемпион». Большие окна. Решетки. Свет изнутри.
Мимо проходят дети. Кто-то в спортивной форме, кто-то переодетый в обычную одежду, но преимущественно темного цвета. Компания девочек лет десяти останавливается. Разглядывает меня широко раскрытыми глазами. Я в своем бело-розовом явно не вписываюсь в грустную атмосферу...
Аврора
Скрипучие двери. Рука в руке. Мы идём по длинному коридору, где краска пузырится на стенах. Откуда-то доносится ритмичный стук.
— Ты в курсе, — шепчу, прижимаясь к его плечу, — что это похоже начало ужастиков, где герои идут на странные звуки в подвал?
Фил смеётся, и его смех отражается от голых стен.
— Призраков тут нет, — в глазах играет озорной огонёк. — Только...
БАМ!
Я визжу от оглушительного грохота.
— ФИИИИИЛ! — Из-за угла вылетает пушечное ядро в виде мальчишки лет десяти. Орет на весь коридор и без всяких церемоний виснет на моём спутнике, как обезьянка. Фил немного отшатывается назад. Я отпускаю его руку от шока.
Король «Альмы» опускается на корточки, чтобы оказаться вровень с мальчишкой.
— Ну и че это было? — Его голос звучит так тепло, что у меня что-то ёкает внутри. — Я же говорил. Сегодня без приколов. У нас вообще-то гости.
— Леха случайно в металл попал. — Мальчишка хитро щурится и тут же переводит взгляд на меня. — А это кто? Это она, да? Это ты девушка тренера? — Спрашивает с убийственной непосредственностью. Открываю рот, но Фил быстрее.
— Вань, имей совесть.
— Ты заставишь его сыграть с нами?! — Мальчишка подпрыгивает на месте, кроссовки скрипят по полу. — А вы целовались, да? Ты красивая. Красивее, чем…
— Иван! — Фил громко рявкает. Мальчишка не смущается, просто молча тянет меня за рукав. Хитро щурится. Мы всей процессией идем дальше. Воронов тоже молчит. Что за вселенский заговор?
— Красивее чем кто?
— А меня Ваня зовут. — Криво игнорирует вопрос. Я уже вижу впереди вход в спортзал, но останавливаюсь, опускаюсь перед мальчиком на корточки.
— Ваня, а тренер уже кого-то приводил к вам?
— Да не-е-е-ет… Ну, то есть… Фи-ил? Я скажу, ладно?
И вот тогда происходит чудо: Фил, который обычно сыплет колкостями как конфетти, который никого и ничего не стесняется, прячет лицо в ладонях.
— Все, я ухожу в монастырь, — глухо стонет, а Ваня весело шепчет мне на ухо.
— Красивее, чем фотка, которую он нам показывал.
Фил издаёт странный звук. Нечто среднее между стоном и смехом. Проводит руками по лицу, будто пытается стереть с себя непривычные эмоции.
— Это было давно.
— Это было три тренировки назад! Ты в платье! Маленькая! С бантом! И он сказал...
— ВАНЯ! — Фил буквально взрывается, и мальчишка убегает в сторону спортзала, громко смеясь. Фил смотрит на свои кроссовки.
— Это старая фотка с семейного праздника, — наконец выдавливает он. — Ты пела... Ну, в общем...
Он вздыхает, поднимает глаза — и в них столько тепла, что у меня перехватывает дыхание.
— ФИИИИЛ! ЛЕХА В ОКНО ПОПАЛ!
Наши вещи теснятся в крохотной каморке. Я устраиваюсь на скамейке у стены и не могу оторвать глаз от происходящего.
Фил в черном баскетбольном трико, в спортивных шортах и убитых дырявых кроссовках. Cовсем не богатенький капитан «Альмы». Сейчас есть в нем что-то... настоящее. Из прошлого.
— Разминка закончена!
Мальчишки замирают. Их глаза горят. Для них он не гимназист, не легионер, не капитан. Он тренер.
— Берем мячи и пятерками на ведение!
Они срываются с места, как стайка воробьев. Ваня — тот самый хитрый малыш — нарочно замедляет шаг, чтобы подмигнуть мне. Фил ловит мою ответную улыбку и на мгновение строгое выражение смягчается. Но уже через секунду он снова тренер.
— Центр тяжести на согнутых коленях! — Хлопает в ладоши, задавая ритм. — Не шлепайте мяч, как мешок с сами знаете чем! Погнали!
Первый ряд начинает кроссоверы. Мячи пока прыгают неуверенно, в разные стороны. Ваня слишком увлекается, замахивается — оранжевый снаряд летит прямо ко мне. Но Фил ловит мяч одним движением.
— Вот так, — говорит он, и в его голосе нет насмешки, только терпение. — Не психуй. Просто веди.
Сама задерживаю дыхание, наблюдая за ним. Этот Фил — собранный, терпеливый, заботливый — так отличается от того язвительного капитана, которого все знают. Когда он поворачивается, чтобы поправить стойку следующему мальчишке, я ловлю себя на мысли: хочу видеть его таким чаще.
Пухлощёкий малыш третий раз за минуту теряет мяч, уставившись на меня, как завороженный. Его ноги запутываются друг о друга, и он едва не падает, но всё равно продолжает коситься в мою сторону.
Воронов резко свистит, прерывая упражнение.
— Вот че там такого интересного? А? — Его голос гремит по всему залу.
Мальчишка алеет до кончиков ушей и так резко отворачивается, что чуть снова не теряет равновесие. Фил дает им новое задание, и с наигранно-недовольным видом шагает ко мне.
— Бестужева! Ты мне всю команду ввела в раздрай.
Я невинно поднимаю брови.
— Да я просто сижу! И я тут по приглашению тренера, так что уйдите прочь, молодой человек. Не мешайте наслаждаться игрой.
Из-за его спины доносится одобрительный гул. Фил оборачивается и делает вид, что злится.
— Вы на чьей стороне, предатели? Кто через минуту будет без снаряда в руках — пять отжиманий!
Дети с визгом разбегаются и хватают мячи, а он поворачивается ко мне. Строгое выражение тает.
— Ну и как теперь тренировать их? — Шепчет, присаживаясь рядом. Его плечо теплое и чуть влажное от пота. — Я знал, что они поплывут, но чтоб настолько!
Я перебираю пальцами по краю скамейки, глядя, как мальчишки толкаются у корзины.
— Фил, а ты можешь объяснить... всё это? — Жестом обвожу зал. — Я поняла, чем ты занимаешься, но не поняла, почему. Как ты вообще можешь быть тренером без образования? И как ты нашел это место? И зачем...
Он ухмыляется, по привычке ероша волосы.
— Понял-понял, — его пальцы находят мои и накрывают. — Придётся словами через рот.
Мяч ударяется о пол с глухим шлепком, заставляя инстинктивно поджать ноги.
— Ой, извините! — Ваня несется к нам, но его звонкое «Извините!» не обманет и глухого. За ним торопится пухлощекий напарник. Оба не сдерживают довольные ухмылки.
Фил скрещивает руки на груди. Одна бровь ползет вверх — этот взгляд знаю слишком хорошо.
— Ща доиграетесь, — голос басистый, предупреждающий. — Компас перестраиваем. И на этот север не ходим.
Мальчишки моментально тушуются. Ваня непроизвольно делает шаг назад, спрятавшись за товарищем.
А я... Я наклоняюсь и поднимаю оранжевый мяч. Шершавая поверхность теплая от детских ладоней, прожилки-канавки четко прощупываются под пальцами. Проваливаюсь в давно забытые ощущения, пока все смотрят в ожидании.
— Так, — встаю, перебрасываю мяч с руки на руку. — Вы что, думали, я не умею?
Фил тоже встает со скамьи. Непередаваемое словами выражение лица подстегивает меня лучше, чем что-либо ещё в мире: смесь восхищения, обожания и шока в карих глазах.
— Сыграете со мной, капитан?
Я могу видеть, как в расширившихся зрачках вспыхивает огонь азарта.
— Аврора... — растягивает мое имя, обнажая зубы в слишком взрослой ухмылке. — Ты не знаешь, на что подписалась.
Молниеносно срывается с места, выхватывает мяч у меня из рук. В следующее мгновение снаряд танцует вокруг его тела — за спиной, между ног, взлетает в воздух и с громким шлепком возвращается в его ладонь.
— Команда «Фил плюс Аврора» против всех! — Объявляет, и зал взрывается визгом. Дети мгновенно организуются. Ваня и пухленький молчаливый Лешка впереди, остальные сгрудились сзади.
Фил уже у моей спины: его грудь на секунду прижимается к моим плечам, горячее дыхание обжигает шею.
— Не думай. Просто лови и бросай. Я буду там, где нужно.
Первый бросок.
Еле ловлю мяч, и тут же, как в гипнозе, швыряю Филу. Он хватает на лету, делает стремительный разворот и — прыжок! — мяч уже в корзине.
— Один-ноль! — Кричит и подмигивая мне.
Дети негодуют.
— Это нечестно! Она же не играла! — возмущается Ваня. Фил только смеётся.
— А кто говорил, что будет честно?
Вторая атака. Он стремительно ведёт мяч, окружённый мальчишками, потом внезапно швыряет его мне. Я едва успеваю поймать — снова пас ему. Ещё два очка.
— Ты... — я задыхаюсь, — ты правда вывозишь игру один!
Он на секунду останавливается передо мной, его потные волосы падают на лоб.
— Неправда. — Его пальцы ненадолго сжимают моё запястье. — Мы команда.
Дети негодуют, жалуются на высокие корзины и разницу в росте, но в их взглядах читается восхищение и влюбленность в тренера. А Фил носится по площадке как ураган. И когда в следующей атаке я наконец решаюсь сделать бросок сама, — мяч, конечно, даже не долетает до кольца, — Фил подхватывает снаряд в прыжке и легко забрасывает в корзину.
— Семь-ноль!
Мальчишки валятся на пол в изнеможении, а я понимаю — он не просто играл. Он дарил мне этот момент. Ощущение, что мы на одной стороне.
Узкая скамейка. Под лопатками — бетон стены. От его веса ноги немного затекают, но не шевелюсь. Он как дикий котенок, которого удалось приручить.
Пальцами медленно перебираю пряди влажных волос. Касаюсь висков. Фил издает звук — нечто среднее между кошачьим мурлыканьем и усталым стоном. Его веки дрожат, но не открываются.
Выглядит измотанным. Не просто уставшим после тренировки, а выгоревшим. Будто долгие месяцы бежал марафон на пределе сил, и только сейчас позволил себе остановиться.
Темные круги под глазами. Веснушки у крыльев носа. Микроскопический белесый след от шрама над левой бровью.
Скамейка скрипит под его весом, когда Фил ворочается, пытаясь улечься. Поворачивается набок. Одна рука обвивает мою поясницу, другая ложится на ногу. Кончик носа утыкается в живот.
Дыхание обжигает кожу даже сквозь плотную ткань гимназистской рубашки и юбки. Мышцы непроизвольно сжимаются: замираю, чувствуя, как его губы шевелятся, прижатые к моему телу. Случайный поцелуй, которого он даже не осознает.
— Я облажался с «Легионом». Так мечтал о них, и так… — почти неразборчиво бубнит в рубашку, прижимаясь лбом еще ближе. — Не знаю, что делать.
— Расскажи с самого начала, — шепчу, все ещё перебирая его волосы одной рукой. Обнимая за плечо другой. Не даю упасть с узких досок скамьи.
— Лето помнишь? Лагерь…
— Да.
— Я там с ума сходил без баскета. Пару раз ребята приезжали. Мы сыграли. Начальник смены заметил. Пригласил сюда. — Короткий смешок опаляет живот. Его пальцы на пояснице рисуют непонятные узоры. — У них тут жесткий недобор. Никто не хочет кататься в ПГТ ради копеек и два десятка пацанов из ближайших поселков.
Пауза. Где-то за окном слышны детские голоса.
— Я как-то… Тоже сначала не захотел. Одиннадцатый класс, все дела. Тут еще и в «Легион» попал. А потом тренировки начались. Но все по-другому… Юсупов больше на учебе сосредоточен. У Макса вообще… Не знаю, как сказать.
— Скажи, как есть.
— Цензурно? У Макса жесть. Еще появились десятиклассники, которые… Ну, знаешь, мы втроем пришли в команду сопляками, когда «Касатки» и до четверти финала кубка школ не доходили. А эти попали сразу в звездную команду. Они не играть пришли… Им просто по кайфу быть в теме. Мы неплохо отыграли осень и зиму. Вышли в финал, только потому, что я и Глеб уже переросли школьные соревнования.
— А Глеб… он… — осторожно спрашиваю, — тоже пришел давно, да?
— Не. Глеб играет с того года. До этого говорил, что школьные команды не его уровень. Но это реально не его уровень. Он хороший защитник. Черт, я вообще не туда ушел с рассказом… Да. «Касатки», короче, стали меняться. Хренова туча пафоса… Про гимназию, кстати, осенью снимали сюжет для телека. Нас как обезьян на выставке продавали…
Он снова сбивается с мысли. Мои пальцы слегка сжимают волосы на затылке.
— А «Легион»?
Я чувствую, что это тот самый вопрос, на который он не хочет отвечать. Так и происходит: Фил с шумным выдохом поднимается. Садится рядом, плечом к плечу.
— После третьей тренировки в «Легионе» сам вспомнил про начальника смены. — Голос срывается. Он смотрит перед собой. Взгляд скользит по корзинам, стенам, лакированному полу. — В моей жизни баскет остался только здесь. Они просто играют. Без контрактов, драфтов, бабок. У них на носу первые соревы со спортивной школой из Сестрорецка.
Ни слова про «Легион».
— Фил, — касаюсь синяка под глазом. — Это из «Легиона»?
Он отворачивается. Моя рука падает на коленку. Упрямо молчит.
Этим вечером Глеб впервые получил ни с чем не сравнимое удовольствие. Даже внимание Полины оказалось не таким впечатляющим, как это.
Канал разросся за день.
Глеб знал, что его друзей здесь еще нет. Рано. Пока что вход сюда им воспрещен. Ведь если Юсупов или Разумовский окажутся внутри, то сольют все Воронову раньше нужного.
Первой должна вступить Аврора.
А пока…
Филипп
Февраль заканчивается, а снег валит весь день. Снег может пойти и в марте, и в апреле, и в мае. Это нормально — снег в Питере. Дождь в Питере. Ветер в Питере. Никогда не любил ни первое, ни второе, ни третье.
Мой город — не мой.
Я не питаю теплых чувств к Питеру. К расслабленному образу жизни, к старине, к разрухе, которую не видят туристы. Они восхищаются разводными мостами, не замечая трещин в фасадах. Восторгаются «атмосферностью», не чувствуя, как эта атмосфера давит на грудь.
Сбежать бы отсюда. Куда-то, где горят огни, кипит жизнь и бурлит энергия. Мне дико не хватает подзарядки.
Складывающаяся взрослая жизнь тоже кажется не моей.
Тренировочный спортивный центр «Легиона». Высоченные потолки. Тонны стекла. Квадратные километры спортзала, зала для бокса, бегового центра и ЗОЖ-бара в лобби. Дорого. Претенциозно. Стерильно.
Основная тренировка закончилась. Впереди — индивидуальная «физподготовка» с Лукиным.
Тело ноет. Простуда не хочет проходить. Легкий кашель и насморк то отпускаю, то наступают.
Прижимаюсь лбом к окну просторной раздевалки.
Воспоминания о вчерашнем вечере придают сил, пусть так и не смог рассказать о «Легионе». О ситуации, в которую вляпался. А она не смогла нормально объяснить, как дела в школе. Все, что сказала: кто-то распускает слухи о споре. Вспоминаю Соколова, который тоже доставал меня подобным вопросом. Откуда они это взяли?
Сегодня днем сам убедился в сплетнях. Куда-бы не пошли, казалось, что смешки следуют по пятам. Толпу не переубедить, когда она во что-то верит. Да и сил почти не осталось.
Ава оказалась сильнее, чем я думал.
Вчера Аврора наконец-то признала: все по-настоящему. Пусть ее ультиматум «отдай тетрадь — тогда поверю» все еще висит между нами, знаю, что это ненадолго. Завтра пятница. Впереди выходные.
Я верну ей тетрадку. Расскажу о «Легионе». И когда-нибудь расскажу о том, что пережил в тот день в будке. Ей, а не мозгоправам, предкам, друзьям или кому-либо еще. Если я и буду с кем-либо пытаться говорить — то только с ней.
— Обматывайся. — Лукин подходит со спины и швыряет мне в руки красные боксерские бинты. — Сегодня поработаем над твоей спортивной злостью.
Если на первом и втором этажах спортцентра царит стерильно-светлая атмосфера, то зал для бокса на минус первом напоминает закрытый клуб для избранных.
Полумрак. Неоново-красная подсветка ринга. Вокруг несколько кожаных диванов и низких столов. Уверен, здесь проходят вечера для спонсоров или что-то не совсем законное.
Лукин поднимается на ринг первым.
— Готов?
Чёрная капа с золотым логотипом «Легиона» впивается в зубы, как намордник. Индивидуальный слепок, идеально повторяющий прикус. Я пролезаю под канатами. Шёлковая оплётка скользит по спине: дорогая, как всё здесь. И такая же душащая.
— Три! Два!
«Один» никогда не звучит. В «Легионе» учат атаковать внезапно. Правый хук Лукина вырывается из полумрака. Мой блок срабатывает на рефлексах. Удар отдаётся в костях низким гулом. Месяц назад этот удар отправил меня в нокаут.
— Учишься! — Усмешка сверкает в полумраке золотом логотипа.
Удар в корпус. Я сегодня заторможен. Воздух со свистом выходит из легких.
— Реагируй на меня! Злись!
Я пропускаю джеб, но левый прямой вылетает сам — чётко, технично, без души. Его голова дёргается назад, капли слюны с алым отливом разлетаются в свете софитов.
— Ну вот! Наконец-то! — Лукин облизывает окровавленную губу. — Можешь же, когда хочешь!
Его апперкот скользит в сантиметре от моей челюсти. Уворачиваюсь, отскакиваю. И выплёвываю капу на ладонь. Поднимаю голову. В зеркальном потолке вижу десятки наших отражений. Пафосная картина насилия.
— Что за фигня? — Его брови ползут вверх.
— Я не хочу.
Марк дергает головой. Закатывает глаза. Тоже вынимает каппу. Медленно шагает ко мне.
— Ильич выпустит тебя уже весной. На замену мне в качестве сюрприза для новеньких в турнирной таблице.
Сжимаю каппу в руке.
Все больше и больше кажется, что мы — зверьки в зоопарке.
— Нам дорогу в полуфинал Кубка России перекрывают принципиальные сопляки из… Краснодара что ли? Или нет? Да плевать. — Марк останавливается напротив слишком близко. Из разбитой губы идет кровь. — Короче сливаться не хотят. Бабки им не нужны. А как мы поступаем с нищими и гордыми?
— Устраиваем зрелищную игру на потеху публики, — цежу, чувствуя, как сильнее тошнит от происходящего.
Марк хлопает в ладоши, звук эхом разносится по пустому залу.
— Бинго! Тебя еще не знают. Выйдешь на замену в середине игры, и, упс! Новенький заработает свой первый фол в нападении.
— Я играю чисто.
Его рука смыкается намоем плече. Пальцы впиваются в ключицу, как клещи.
— А сыграешь грязно. Как учились.
Я отстраняюсь, чувствуя, что это финишная прямая.
— Это травмоопасно.
— И зрелищно. Они хотели игры. Они ее получат.
— Я не хочу ломать карьеру тем, кто любит баскетбол так же, как я.
— О боже! Ломать карьеру?! Отлежится пару недель и все. Знаешь, в чем твоя проблема, Фил? Сантименты. Беги к папочке и мамочке. Попроси забрать тебя из садика с плохими мальчиками.
— Я не выйду. — Повторяю еще раз. Доходчиво. — Не хочу травмировать игрока.
— Ты, кажется, не видишь всей картины. Я тебе помогу. — Марк улыбается фирменной звездной улыбкой. — Вариант первый. Ты выходишь и играешь, как сказано. Зарабатываешь фол, но не сидишь на скамейке запасных. Играешь в зрелищное время, демонстрируешь себя во всей красе. Карьера идет в гору. Филипп Воронов — феерия в «Легионе».
Его улыбка становится оскалом. Интонации театральными. Марк ходит вокруг меня. В зеркальном потолке — шоу «Охотник и жертва». Никогда не думал, что окажусь на месте второго.
— О, есть второй вариант! Ты отказываешься. И на весь оставшийся год забываешь про баскет. Превращаешься в мебель. Приносишь воду, вытираешь лужи. Хотя, можешь не приходить. Тратить тренировочное время на тебя никто не будет.
Моя каппа падает на пол с глухим стуком. Кулаки разжимаются. Наверное, это состояние аффекта, ведь я не могу на полном серьезе подумать об уходе из клуба мечты?
— Вариант три. — Кажется, могу. Мой голос звучит будто из могилы. Безэмоционален. Глух. — Я ухожу.
Лукин взрывается смехом, откинув назад голову. В отличие от меня он полон энергии. А мне даже на его смех плевать.
— О, это шедевр! Богатенький мальчик платит отступные! — Изображает счет денег. — Сколько там лямов? Даже если ты спустишь бабло предков… Давай-ка пофантазируем. Ты платишь пару лямов за разрыв контракта, окей. Вау! Ты — ненадежный игрок, Фил!
Что-то со мной не так. Что-то, черт возьми, не то. Я будто замораживаюсь изнутри.
Я не привык
— Кто возьмет игрока, который однажды сбежал от проблем? Думаешь, другие клубы не знают, как у нас работают контракты?
— Репутация, — выдыхаю. Слово, которое в «Альме» приравнивают к молитве. Теперь, во взрослой жизни, я наконец-то понимаю его значение. Слово, которое казалось мелочью, стало вдруг всем.
Выходит, «Альма» не так плоха? Просто мы не всегда готовы к ее урокам?
— Она самая. Можешь вынести сор из избы. Дать пару интервью. Но ты зароешь сам себя. — Шипит Лукин, оказавшийся внезапно слишком близко. Его дыхание обжигает ухо. — И знаешь самое смешное? Те пацаны из Краснодара, которых ты так жалеешь... Они бы на твоем месте согласились.
Впервые за год я четко осознаю: школа закончилась. Больше не будет дурацких домашек. Перемен с криками «Касатки!». Посиделок в коридорах. Больше никто не будет стоять у доски и разжёвывать, как жить.
Передо мной — все дороги. И выбор за мой.
Только мне сдавать экзамены. Только мне выбирать — универ, работу, всю эту взрослую фигню. Только мне решать, кем я стану.
Сижу в заведённой «ласточке». Просто сижу, сжав баранку так, что костяшки побелели. Запах салона. Урчание мотора.
В зеркале — мое отражение. Темные круги под глазами, сжатые губы. Выгляжу как человек, который вот-вот сорвется. В голове — голос Лукина.
Разорвать контракт. Выкупить себя. Уйти. А дальше что? Что вообще может быть без баскета?
Если останусь? Года два ада. Матчи, где я буду пешкой. Еще интервью, где я должен буду благодарить этих ублюдков за «веру в меня». Но баскет. Карьера. Имя. Возможно, пара сломанных коленок противников.
Если я разорву контракт? Заплачу штраф, потеряю всё. Карьера? Репутация? В лучшем случае — «неблагодарный», в худшем — «ненадежный игрок». Но я буду свободен. Абсолютно. А мяч у меня никто не отберет.
Осталось только решиться.
Нежно провожу по оплетке руля. Прикрываю глаза. Руль — вот он, в моих ладонях. Мне вести тачку, а не кому-то еще.
Я выезжаю с парковки плавно, но чудится, будто тачка немного дергается. Словно чует: что-то не так. А я знаю, что решение уже созрело. Осталось только набраться смелости его признать.
Я не помню, как доехал. Давил на тапку так, что ласточка полетала таки.
Торможу у дома с визгом покрышек. Дверь хлопает. Стекла дрожат. Ноги несут не к себе. К соседям. Звоню-звоню-звоню.
Щелчок. Дверь открывается, и передо мной — Ава. В домашней пижаме из шорт и майки. В очках.
— Фил? — Ее голос обрывается, когда она замечает мою разбитую губу. Настоящие серо-голубые глаза распахиваются. — Что с тобой случилось?
Не могу говорить. Не потому, что не хочу — просто нет слов. Ни одного, которое не звучало бы как слабость или сопли.
Шаг вперед. Руки находят ее хрупкие плечи. Притягиваю к себе. Обнимаю так, будто она — единственное, что удержит меня от падения. Утыкаюсь лицом в сгиб между шеей и плечом — там, где пахнет ее кожей и чем-то неуловимо заманчивым.
— Я… — Да почему у меня такие проблемы с изъяснениями?!
— Тш, все хорошо. — Шепчет, а руки обвивают мою шею. Пальцы глядят по затылку.
Зарываюсь глубже в сгиб ее шеи и плеча. Ава не отпускает. В этом есть что-то правильное. Будто даже если весь мир назовет меня трусом и слабаком, предателем и никем, здесь, рядом с ней, я имею право быть просто собой.
Разбитым. Испуганным. Живым.
— Мы же вместе, помнишь? Всё хорошо. — Её голос мягкий и нежный. И от этого становится хуже. Будто потоки воды обрушиваются на голову — солёные, ледяные, не дающие вдохнуть. Я тону в бурлящем море вины, цепляюсь за её хрупкие плечи как за спасительный плот.
Одна секунда — стою на пороге. Вторая — прижат к стене в её прихожей.
— Прости, прости, прости, — слова вырываются хриплым шёпотом, будто скребут горло изнутри. Давно я их бормочу?
— Родители приедут через два часа, — ее пальцы впиваются в парку с неожиданной силой. Стаскивают одним движением.
— Я сам. — Жалкий шёпот. Кажется, меня трясет.
— Сам околеешь у меня на пороге? — Ладони хватают мои окоченевшие пальцы. Как могут такие маленькие руки быть таким тёплыми?
— Ты как труп, Фил!
А я себя так и чувствую. Полумертвым.
— Марш в душ! Немедленно! Я принесу папину одежду под дверь.
Её голос не терпит возражений. Покорно бреду в ванную. Теряю счет времени. Горячая вода обжигает кожу, но я стою под струями душа, пока пальцы не перестают дрожать.
Под дверью лежат шорты и футболка дяди Вити. Надо же… Почти как раз. А когда-то я катался у него на шее.
В доме тихо. Иду по памяти. Судя по шуму, Ава внизу. На кухне.
Я не был в её спальне много лет. Дверь дружелюбно распахнута.
Здесь все изменилось.
В детстве Ава тащилась от плакатов корейских мультяшных девчонок со звездочками в глазах. Комикс или аниме? Как оно там называется?
Теперь стены однотонные. Пушистый ковёр под босыми ногами. Широкая кровать с кучей разных подушек. С пледом и гирляндой на изголовье. Книжный стеллаж с учебниками и книжками, на которых нарисованы корейские парочки.
В нише — гардеробная прозрачными дверьми в потолок. С аккуратно развешанными шмотками, где даже школьная форма выглядит как дорогой бренд. Но я-то вижу пару худаков и ярко-розовую кепку. Уверен, где-то там спрятаны кеды цвета радуги.
Девчачий туалетный столик с прикольными баночками. И какая-то странная штука. Не понимаю, что это. Подхожу ближе. Беру в руки, кручу.
— Это контейнер для линз.
Неловко. Не уверен, что мне вообще когда-нибудь было так странно. Ава так же неуклюже топчется у входа. Поправляет очки. Смотрит под ноги.
— Ммм… может, чай?
Как быстро исчез тот огонь, с которым она буквально выпихивала меня в душ.
Это сложно: снимать маски. Испытывать неловкость. Чувствовать себя не в своей тарелке.
Но ведь это мы. Если не с ней — то ни с кем.
Ставлю контейнер обратно на столик. Залезаю на высоки матрас. Валюсь на спину.
— Иди ко мне. Как раньше.
Как раньше не получается. Ава не бросается ко мне под бок слету. Мнется у двери.
Значит, все еще не до конца доверяет. Клянусь, я уничтожу ее недоверие и страх. Сколько бы времени на это не ушло.
— Мы просто полежим. Обещаю.
Шорох. Легкое касание ладони. Осторожное движение, и вот ее голова уже на моей груди. Прижимаю ее ближе. И начинаю говорить.
Про «Легион». Про мечту детства, разбившуюся о реальность. Про первую тренировку. Про «другие виды тренировок», способные поддерживать уровень спортивной злости. Про покупные игры и шоу, про контракт и философию легионеров. Про то, что собираюсь продать машину и заплатить за досрочное расторжение договора.
— Родители знают?
Губы сами растягиваются в горькую усмешку.
— Нет. Стремно сказать. «Мам, пап, спасибо за вложения в моё будущее. Начинаю успешно всё факапить». А еще знаешь, что? Я как думал: мне повезло родиться в семье с бабками. Не парился из-за экзаменов, ну типа… Чтоб не занимать бюджет. Я мог на коммерции легко учиться, а кто-то… Как Абрамова. Либо бюджет, либо никак.
Замолкаю. Закрываю глаза, прислушиваюсь к ее дыханию на груди.
— А теперь… Боюсь, что ни ЕГЭ нормально не сдам, ни по связям через баскет не поступлю. После продажи тачки не смогу брать деньги на универ, понимаешь? Просто… ну, не могу. Чувствую себя ущербным.
Она резко приподнимается. Ладонь упирается мне в грудь.
— Ты уходишь, потому что не хочешь следовать навязанным правилам жестокости, Фил! Ты тренируешь детей из поселка не из-за эгоистичного желания «просто играть в баскет». Ты мотаешься туда-сюда, готовишь их к первой игре изо всех сил! Ты пытаешься удержать «Касаток» от развала не ради своего места капитана, а просто потому, что ты такой… Ты не замечаешь, как кто-то тебе завидует! Не слышишь насмешки, не думаешь плохо о людях! Ты не хотел отнимать бюджетное место у тех, кому в жизни повезло меньше!
Её губы касаются моего лба в легком поцелуе. Всего миллисекунда, и она выпрямляется. Глаза горят.
— Даже если придётся пересдавать ЕГЭ, идти на вечернее, подрабатывать курьером... Даже если ты откажешься от помощи родителей… Ты справишься, Фил. Потому что ты не умеешь сдаваться.
И в этот момент понимаю: Аврора видит меня куда лучше, чем я сам. Может, так было всегда. Даже когда мы были переполнены ненавистью. Может, именно поэтому меня так сильно к ней тянет.
Может, таких, как я, всегда будет тянуть к чему-то светлому, доброму, нежному? К чему-то, что мы могли бы защищать? Защитой проще оправдать многие поступки. Они даже станут социально одобряемыми: мордобой ради девушки — благородство, а не просто «мордобой».
Может, рядом со мной сейчас не просто девчонка из детства? Не просто первая любовь?
Аврора снова поправляет очки. Замечаю розоватый след на скуле от оправы. Лежать в них, должно быть, неудобно.
— Сними их. — Моя рука тянется к её лицу, но Ава резко отворачивается.
— Нет.
Вспоминаю, как она в детстве боялась, что зрение будет падать до полной слепоты.
— Насколько всё плохо? Минус пять? — Приподнимаюсь на локте, стараясь поймать её взгляд. Я плохо разбираюсь в диоптриях, но мне отчаянно важно понять: что она видит? Какой мир перед её глазами?
— Десять, — её голос звучит не естественно ровно. — Не выхожу из комнаты без очков.
Двухзначная цифра. Видит ли она хоть что-то? Есть операции, которые помогают восстановить даже такой минус?
Сажусь прямо.
— Можно?.. — Снова тянусь к оправе.
— Нет. Я даже маму без них не видела уже год.
— Тебе же неудобно в них лежать, — говорю так мягко, как могу. — Я рядом. Подам и принесу, всё что угодно.
Её пальцы дрожат на дужках, сжимают-разжимают их. И наконец — отпускают. Сама она их так и не снимает. Это делаю я. Кладу на тумбочку. Её глаза закрыты. Ресницы дрожат, как крылья пойманной бабочки.
— Посмотри на меня, — прошу шёпотом, касаясь щеки. Она снова мотает головой, губы подрагивают.
— Хорошо, — обнимаю, чувствуя, как напряжено всё её тело. Укрываю нас пледом, который пахнет сладкой ватой.
Последние дни похожи на кадры из кино с хэппи-эндом.
Я ловлю себя на том, что улыбаюсь без причины. И плевать, кто видит и что думает.
Аврора везде. В моих утренних дурацких сообщениях и ее ответных попытках возмущаться. В «случайных» переглядах через дорогу, когда меня забирает водитель, а она садится в машину к Василисе Николаевне. В совместных переменах, в обещании позаниматься со мной русским.
В субботу я вернул ей стихи.
А еще… Я признался родителям в том, что происходило в «Легионе». Это было сложно. Сложно потому, что я знал — предки меня любят. Гордятся. Казалось, я подвожу их. Словно я хуже. Не достоин, не дотянул.
В тот вечер я кое-что понял: Аврора много лет молчала по той же причине.
Наши родители — эталон. Недостижимый идеал, успех, пример для подражания. Нам повезло, об этом твердят все вокруг.
Но никто не говорит, что можно — нет, нужно — видеть их слабыми.
Вот что-то такое я и задвинул предкам. А в ответ получил семейный вечер, полный смешных и не очень историй о том, как папа и дядя Витя ссорились. Как папа продавал клуб, как дядя Витя едва не похерил галерею. А мама, оказывается, до сих пор не может простить себе тот факт, что в молодости слишком резко отталкивала свою маму.
В момент, когда я стоял на ринге тренировочного центра и принимал решение, мне казалось, что мир рушится. Что дальше — пугающая неизвестность. Но в конечном счете все не так плохо.
«Ласточку» забрали через пару часов после того, как выложил объявление. Мы с отцом погнали на расторжение контракта. Юридический отдел «Легиона» не мог затормозить процедуру. Я был чист. Никаких долгов. Никаких обязательств. Меня даже не заявили на ближайшую игру.
Да, возможно, какое-то время я буду в черных списках клубов. Но мне, черт возьми, всего восемнадцать. У меня на носу экзамены и поступление. Первый курс. Работа тренером и чертовски жгучее желание вернуть бабки от продажи тачки.
Через год все уляжется. Я обязательно вернусь в профессиональный спорт. Иначе быть не может.
Тупая идиотка! Очкастая зазнавшаяся дура!
План был прост: подкинуть анонимок Бестужевой. Спровоцировать ее на праведный гнев и месть. Подставить Воронова. Наблюдать за его отчислением.
Так нет же! Она его прости-и-ила! Сидят на переменах, обжимаются, как приклеенные друг к другу!
После неудавшегося плана «А» Глеб создал канал. Собирался слить инфу о взятках, благодаря которым Воронов учился последние пару лет. Цербер еще пожалеет, что выгораживала рыжего придурка. СМИ подхватят, в министерстве образования шумиха начнется, попечители взъерепенятся.
После слива инфы про взятки должен был выйти пост с видосом, где Разумовский и Воронов жмут друг другу руки. Еще пара подстегивающих постов… Бестужева с разбитым сердцем подтвердила бы инфу о мерзком однокласснике. Профит.
Ей нужно было только подписаться на канал! Но эта овца словно из принципа делала все не так! Глеб слышал, как Абрамова говорила ей про «Слито. Альма», а Бестужева в ответ высокомерно заявила, что ее не интересуют сплетни.
В итоге удалось тупо подпортить репутацию директрисе.
Воронов же полностью вернулся в школу. «Касатки» снова сидели за одним столом. Более того, у капитана словно второе дыхание открылось! Он не просто ожил на тренировках, но и с физруком прорабатывал новую стратегию игры! Все воодушевленно готовились к борьбе за Кубок школ с «Орлами», и Фила буквально носили на руках!
Сегодня вообще запахло жаренным.
И теперь Глеб летел по коридору в туалет.
Дверь.
Кабинка.
Телефон.
Пост, отложенный на завтра. Да пофиг. Кто-нибудь перекинет Бестужевой ее принца.
Картинка. Звук… Ведь это было по-настоящему. Это правда! Она не сможет отрицать правду.
«Опубликовать».
Аврора
— Нет! Нет, Филипп, нет! Что это за чушь?!
Размахиваю черновиком, от которого у меня волоски на руках зашевелились! Пытаюсь выбраться из крепких объятий, отпихиваю ржущего Воронова и отползаю назад.
Если он такое на ЕГЭ напишет, экзаменатор в обморок упадёт!
— Ты же не можешь всерьез так рассуждать?!
Фил развалился на пушистом ковре гостиной, подперев голову рукой. Лежит и улыбается во все тридцать два. Смешно ему! Смешно, блин! Да я готова разорвать его «сочинение» своими руками.
Вокруг валяются еще три черновика, два учебника и мои аккуратные конспекты, которые он, дурак, использовал как подставку для своей кружки с какао.
— А ты бы мне изменила, если бы я ушёл на войну? — Спрашивает невинно и, как лис, сладенько улыбается.
— Это подмена понятий! — Вскакиваю на ноги, подхожу к сборнику для подготовки к ЕГЭ на диване. Судорожно листаю. Ищу шаблон сочинения на тему морального выбора героев Льва Николаевича Толстого. — Ты не можешь сравнивать нас и классическую русскую литературу.
— Да почему? — Фил садится по-турецки. — Ростова была молоденькой. Её жених ушёл воевать, а она прыгнула в кро...
— Она была в отчаянии!
— Вот Мармеладова хотя бы не строила из себя святую, — продолжает, явно наслаждаясь моей реакцией. — А твоя любимая Ростова — лицемерка. А потом ещё за его друга замуж вышла! Зашибись!
Его рука тянется к моей лодыжке, но я вовремя отскакиваю и показываю язык. Он и так уже отвлекал нас от занятия своими штучками. А потом мы оказывались на диване, целующимися минут десять.
— Это невозможно! Ты литературный варвар! — Хватаю бархатную подушку с дивана и швыряю в него.
Фил ловит её одной рукой, а другой захватывает меня под коленками. Падаю на него с визгом —
— Зато честный, — целует меня в нос. — Признай, я хоть аргументы привёл.
— Ужасные, — бормочу, пытаясь сохранить строгое выражение лица. — Если ты это напишешь на ЕГЭ, я лично сожгу твою работу.
— Пироманка, — шепчет Фил, и его губы находят мои прежде, чем успеваю придумать достойный ответ. Он переворачивает меня на спину, не прерывая поцелуя, и вес его тела кажется приятным.
— Ты... — пытаюсь протестовать, но поцелуй становится глубже, настойчивее, а все мысли растворяются в огне. Широкая ладонь скользит вдоль моего бедра, заставляя вздрогнуть. Я цепляюсь в его плечи, чувствуя под пальцами ткань футболки и напряженные мышцы.
— Мы... же должны... — бормочу между поцелуями, — готовиться.
— Готовимся, — его голос звучит хрипло, губы опускаются к моей шее. — С тобой весело заниматься русским.
Это невозможно! Невозможно, потому что его поцелуи отзываются во мне взрывами, фейерверками чувств! Руки скользят по ткани школьной рубашки, прожигая, оставляя горячие следы на коже. Я тону в этом безумии, забывая обо всем — о ЕГЭ, о Толстом, о разбросанных по полу конспектах.
Фил отстраняется первым. Глаза горят, как два тлеющих уголька, дыхание неровное, прерывистое. Он улыбается той особой улыбкой, которая делает его похожим на мальчишку, только что выигравшего главный приз.
— На чём мы остановились? — Проводит большим пальцем по моей разгорячённой щеке.
— Университет... — выдыхаю, пытаясь собрать собраться с мыслями. — Мы ещё хотели посмотреть университеты в Москве.
Он перекатывается на бок, освобождая меня от своего веса. Берет ноут. Мы садимся на ковре, опираясь спинами на мягкий диван. Как тогда. В ночь первого поцелуя.
Смотрим не только сами универы, но и их возможности в плане баскетбола: тренера университетские команды. И мне все еще с трудом верится в реальность происходящего.
— Сегодня скажу родителям, — внезапно говорю я. — Про конкурс. И что хочу заняться вокалом серьёзно.
Фил приподнимает бровь.
— А больше ничего сказать не хочешь?
Я закусываю губу. В груди противный холодок: мама не обрадуется.
— В чём проблема? — Фил поворачивается ко мне. — Дядя Витя меня убьёт?
— Нет. Папа тебя любит.
— Значит мама? Колись уже. Василиса Николаевна сделала мою куклу Вуду?
— Это было летом, когда ты был в лагере. Я спускалась с лестницы, когда услышала голоса. Мама сказала такую фразу…
— Ого, — Фил выпускает воздух. — А я думал, это Цербер ставила условия.
— Мама хотела забрать меня из «Альмы». Если бы не Пекин, я бы перевелась. К зиме мама остыла. Она думает, что я пойду по ее стопам. Семейный бизнес, шато, юг…
— Ты же не обязана. Ну, хотя бы сейчас. Потом когда-нибудь. Лет через десять.
— Это шато в семье Никольских с прошлого века. По маминой линии передается больше ста лет, представляешь! Папа в него вторую жизнь вдохнул. И тут я. Ой, родители, я петь хочу.
— Ты нос раньше времени не опускай! — Фил толкает мое плечо своим. — Твои предки — самые адекватные люди на свете. Поговори с ними. Вообще, если они так переживают за наследство, скажи, что я на эконом поступлю. А еще женюсь на тебе и обеспечу им кучу внуков!
— Филипп… — лицо мгновенно вспыхивает, но я понимаю. Это его способ поддержать. Просто в неповторимой манере. — А ты что?
— А что я? Батя к пенсии планирует тут все продать. Не зря ж он с твоим таскался на юга базу отдыха открывать. Поседеют и погонят в шато и на эту новую базу. А я в Ирландию владеть бабкиным замком и развлекаться гонками корги.
— В Ирландию?!
— Шучу. — Он криво улыбается. — Ну... не совсем. По завещанию мне в двадцать один часть наследства перепадёт. Она была умнее всех нас вместе взятых. — Фил проводит рукой по лицу. — Хорошо хоть не в восемнадцать... Боюсь, сейчас я способен только просирать такие деньги.
— Значит, у нас есть целые четыре года в университете, чтобы научиться не просирать наше наследство.
В ответ его глаза загораются искрами, которые всегда предвещают что-то между гениальным и безумным.
— Слушай, раз уж у нас впереди куча времени… — Его пальцы снова скользят по моей икроножной мышце, отвлекая от слов. Я сейчас его шлепну еще раз! — А я остался без тренировок в «Легионе»… Не хочешь позаниматься со мной не только русским? Мне категорически нельзя терять форму.
Филипп
Домашний спортзал никогда ещё не видел столько красного. Нет, я знал, что мы с Авой тащимся по этому цвету, но у неё явно мания: велосипедки алые, топик цвет в цвет, даже резинка в волосах красная.
Она пыхтит на беговой дорожке, лицо раскраснелось в тон её форме.
— Я... ненавижу... тебя... — выдавливает между вдохами, еле переставляя ноги.
Скрещиваю руки на груди, сдерживая ухмылку. Пока она едва ползла, я успел пробежать пять километров на соседней дорожке, сделать растяжку, смотаться за водой на кухню и теперь любуюсь надутой Авророй, стоя сбоку от дорожки.
— Всё. Конец. — Она тянется к кнопке остановки.
— Не смей! Ещё сто метров пешком.
— Фил!
— Нельзя резко тормозить, — уменьшаю скорость до прогулочного шага. — Сердце не железное. И не притворяйся трупом. Ты шагала минут десять в начале. Значит, из всей дистанции пробежала всего девятьсот метров. Как ты вообще по физре умудрилась пятерку получить?
Она смотрит на меня глазами разъяренной кошки, но продолжает идти. Капли пота стекают по её шее, исчезая в вырезе топика.
— Вот видишь, живая же, — останавливаю тренажер, когда последние сто метров истекают. Дыхание уже полностью восстановлено, так что подношу бутылку к её губам.
— Ты садист! — Хватает воду, но пальцы дрожат так, что я придерживаю. — Не понимаю, почему дети тебя любят?
— Я очарователен, талантлив и богат.
— И такой скромный!
— О, нет! — Прикладываю руку к груди. — Не приписывай мне это фигню.
Ава фыркает и делает глоток воды, а я не могу оторвать взгляд от того, как двигается ее горло.
— Ладно, капитан, — она вытирает рот тыльной стороной ладони. — Что дальше в программе пыток?
— Вообще-то это была только разминка. Но, думаю, на сегодня хватит.
— Почему? — Она поднимает брови. — Думаешь, я такая слабая?
— Нет, — медленно подхожу ближе. — Просто придумал кое-что получше.
Мои руки находят ее талию, и я чувствую, как она вздрагивает от прикосновения к вспотевшей коже.
— Фил... — предупреждающе говорит она, но не отстраняется.
— Да?
— Ты воняешь.
Я громко смеюсь и притягиваю ее ближе.
— Ты тоже, — не могу ничего с собой поделать. Меня тянет к ней с какой-то необъяснимой силой.
Наши губы сталкиваются в черт знает который раз за день. Пьянею от этого вкуса — соли, пота и чего-то неуловимо-сладкого. Мои руки живут своей жизнью. Скользят по оголённой талии. Впиваются в изгибы. Чувствуют горячую, влажную кожу.
Она вздрагивает, когда я прижимаю её вплотную, но не отталкивает. Наоборот. Её пальцы впиваются в мои волосы, дергают так, что… Блин, ну чисто ток по позвоночнику бежит и отдается в поясницу.
— Фил... — её шёпот растворяется в новом поцелуе. Не дай, нафиг, Бог, она чет ляпнет сейчас.
Я веду ее к стене на ощупь, голова плывет, а кровь бесится, Черт!
Мы спотыкаемся о валяющиеся гантели. Разлетаемся в разные стороны, как два заряженных шарика. Стоим, тяжело дыша, будто только что пробежали спринт на максимуме.
Её глаза — огромные, тёмные от расширенных зрачков. Губы — красные, слегка припухшие от моих поцелуев. И вдруг...
— Я... Прости! Обещаю, до выпускного не...
— Мне нужно в душ! — Она выпаливает это так быстро, что слова сливаются в одно. И пока мой мозг лихорадочно соображает, как исправить ситуацию, Ава исчезает на лестнице.
Я стою, как идиот, с одной мыслью в голове: я всё испортил? Напугал? Сделал что-то не то?
В кармане шорт вибрирует телефон. Достаю и… Звонок. Ну, типа
— Открывай, Фил.
— Что открывать? — Резко отвечаю, всё ещё чувствуя на губах её вкус. — Слушай, ты не вовремя. Если все хорошо с отцом, то…
— Открывай входную дверь, — голос Юсупова становится стальным. — Если не хочешь потерять свою Аврору.
Вот умеет же, засранец, в интригу. Лечу наверх за секунды. Дима стоит на пороге. Лицо напряженное. Без слов протягивает телефон. На экране — канал, который мы смотрели у Соколова.
«Слито. Альма». И видео. Со мной и Разумовским.
— Не хочешь объяснить, что это?
А я смотрю и смотрю. Раз третий уже.
— Ау, Фил? Ты действительно настолько идиот? Поспорить на девушку, от которой у тебя слюни текут класса с первого!
Даже Юсупов верит в это?
Видео на повторе. Я говорю, что она станет моей, а Макс не верит.
— Я знаю, как это выглядит, но… Это вырвано из контекста.
Голос чужой. Хриплый, будто я только что пробежал марафон.
Она увидит. Или уже видит? Поверит? Черт, я бы и сам поверил! Это абсолютный, окончательный, бесповоротный конец света! Как мне это объяснить?!
— Это еще не все, Фил.
Это видео с подписью:
Я мечусь по гостиной. Юсупов сидит в кресле. Невозмутимый, только пальцы постукивают по подлокотнику.
— Тебе повезло, что Аврора плевала на сплетни и не носит телефон с собой в ванную. Но это не сплетня. Это картинка и звук.
— Я же объяснил! — Слишком громко, блин. Она услышит. Понижаю тон. — Это вырвано из контекста. Да, выглядит как спор, но… Чёрт, хорошо, что не видно, как Соколов нас потом разбивает! Это же…
Соколов.
— Глеб был с вами в тот момент? — Юсупов прищуривается. Вспоминаю. Тогда… Я позвал всех на тусу. Ава меня послала. Макс начал задирать, мы «поспорили»… а потом Глеб разбил и…
— Он сидел на подоконнике. — Говорю шёпотом. В голове складывается пазл.
Нет. Да ну, нет! Нафига?! Чем мы ему помешали?
Телефон на столе внезапно вибрирует. Не Авы. Мой.
Да что, блин, еще?!
— Дим, удали Глеба, пожалуйста. Я сейчас.
Иду к ванне. Стучу. Ава просит дать ей еще минут пятнадцать.
Через десять минут Разумовский, всклокоченный и злющий, как собака, затаскивает в дом Полину. Держит её за локоть, но в этом нет нужды. Вильская выглядит настолько убитой, насколько вообще может выглядеть убитой королева стерв.
— Раздевайся и дуй в гостиную, — Макс кивает ей подбородком, указывая путь, пока сам снимает парку. — И без приколов давай.
Полина бросает на него взгляд в стиле «я тебя убью», но молча следует указаниями. Сказать, что я в полном отлете — не сказать ничего.
— Ты зачем Полину притащил?
— Фил, просто послушай. И побудь свидетелем. Наедине я ее убью, клянусь!
Мы с Димой сидим в креслах. Полина — напротив на диване. Чинно сложила руки на колени, но подрагивающие плечи выдают ее страх с головой. Максим стоит за спинкой дивана, будто палач. Его ладонь лежит на её плече. И я уверен, это не поддержка. Скорее предупреждение.
— Говори уже.
Я в жизни не думал, что Разумовский может быть таким пугающим.
— В общем… Я даже не знаю, с чего начать…
Блин, вот картина маслом. Сейчас Ава спустится со второго этажа в моей футболке, а тут половина 11«А».
— Начни с начала, — рычит Макс.
— Ну… Все уже знают, что Аврора получала анонимки. Я тоже их получала. Только у меня было другое содержание. В них Фила обещали исключить из школы. Первую я получила ещё до того, как Аврора облила тебя в столовой, Фил. Я не обратила на неё внимание, решила, что это чья-то шутка. Потом было ещё пару записок. В них кто-то обещал избавиться от тебя и Авы… и… в общем…
— Дайте угадаю. Соколов? — Юсупов наклоняется вперед.
— Да, это Глеб. Я знаю, что это он, потому что он… вроде как… влюблен в меня.
Макс резко наклоняется к её уху.
— И вот скажи им, как давно ты просекла фишку?
Полина закрывает глаза.
— На вечеринке в День всех влюблённых.
— И ты молчала, потому что тебе в кайф было получать извращенские знаки внимания, — шипит Макс ей в макушку.
— Это уже не твое дело!
— Ребят, не так громко, пожалуйста, — рычу, соображая, как поступить лучше. Рассказать ей все самостоятельно? Или че? Или как?
— А если бы этот идиот реально слетел с катушек? Как бы ты потом жила с осознанием, что из-за своего раздутого эго кто-то пострадал? Смотрела, как он поливает грязью директрису! Выливает говно на Фила! На Бестужеву!
Я никогда не обращал внимание на Соколова, а он, оказывается, давно напрашивался на то, чтоб его заметили.
— Ну простите! Я не думала, что он серьезно способен на что-то!
— Вы можете не орать?
Эти двое меня не слышат.
— Сядь на место, Полина.
— Я тебе не питомец! Полина сядь, Полина голос, Полина иди сюда, Полина иди туда! Я не хотела никому вредить, ясно?
— Хватит! Так. Я не хочу, чтобы Аврора вас увидела. Я… Мы расскажем Церберу все. Возможно, у нее проблемы из-за этих публикаций. Но сделаем это после того, как я все объясню Авроре.
— Что ты мне объяснишь?
Полина затыкается и медленно оборачивается. Челюсть Максима приоткрывается. Даже Юсупов шумно выдыхает.
Она стоит у входа в гостиную. В моей голубой майке «Касаток», в которой я выхожу только на игры. Только в майке. Длинные ноги. Распущенные уложенные волосы волнами спускаются к талии. Черт возьми, она прекрасна. Как ангел.
— Так ты че, реально... — начинает Макс.
— Отвернулись! — Рявкаю, срываю плед с дивана и буквально набрасываюсь на неё, укутывая с головой. Голос предательски срывается. — Ты... ты как вообще в таком виде...
Аврора машинально придерживает плед, но её глаза... Они огромные, тёмные от расширенных зрачков. В них мечутся растерянность, страх, непонимание. Она словно очнулась посреди чуждого ей мира.
Губы слегка дрожат, когда она озирается по сторонам: Полина, замершая у дивана... Макс, резко отвернувшийся к окну... Дима, смотрящий в выключенный телевизор. Супер, Юсупов. Выключенный телек, серьезно?
— Что говорил Макс? «Ты реально что», Фил?
Полина нервно облизывает губы, но молчит. Я-то знаю, что хотел сказать Макс: «Ты реально выиграл спор».
— Ава... — начинаю, но язык тут же предательски деревенеет.
— Кто-нибудь... расскажет? — Её пальцы сжимают плед так, что суставы белеют, будто она держится за последний якорь в шторме. — Пожалуйста.
Тишина. Даже Макс не решается повернуться. Они все стоят к ней спиной. И в этот момент её телефон на столе вибрирует.
Я хватаю ее за плечи.
— Ава. Посмотри на меня. Слушай, ребята приехали сюда, потому что Полина кое-что узнала. «Слито, Альма» дело рук Соколова. У Ольги Михайловны проблемы из-за публикаций. Обвинения во взятках дошли не только до СМИ, но и до Министерства образования. Мы хотим поехать в гимназию и рассказать ей все. Вдруг ей это поможет.
— Ясно. — Шёпот, от которого сжимается сердце.
За спиной слышу шарканье ног. Ребята уходят, бубня что-то про «подождём у машины».
— Ты мне веришь? — Ладони прижимаю к её щекам, заставляю поднять глаза.
Я никогда ни о чём так не молил, как о её доверии сейчас.
— Верю. Но приехали они сюда не из-за директрисы, а из-за тебя. Там что-то еще, в чате? Что-то, почему ты меня сейчас держишь?
— Обещай мне одну вещь, — голос звучит хрипло. — Что не поверишь тому, что увидишь. Что дашь мне хотя бы слово сказать.
— Звучит ужасно, — почти шёпотом.
Я осторожно беру её за руку и веду к дивану. Она не сопротивляется, но в её движениях — скованность, будто каждое действие даётся через силу. Достаю телефон, открываю канал. Протягиваю ей. Опускаюсь перед ней на колени.
Аврора смотрит видео, пока я пытаюсь объяснить, что это было.
Мы с Максом реально не собирались ничего друг другу доказывать! Я и думать забыл про этот момент! Но Ава молчит.
Пролистывает дальше. Смотрит не видео со спором, а видос столетней давности с экскурсии. Я ничего не могу понять по выражению ее лица, но я, блин, не хочу, чтобы она вообще помнила об этом!
— Не смотри. Это было давно. Я был идиотом.
— Фил... — её голос трещит, будто ломается что-то внутри. — Тут ещё одно. Только что опубликовано. Текст к видео:
— Да откуда он их берёт?! — Вырывается у меня, и я тут же ненавижу себя за эту беспомощность.
На экране — новый ролик.
— Выключи, — шепчу. — Пожалуйста.
Она сидит, словно замороженная. Взгляд прикован к экрану, где снова и снова повторяется этот момент. Снежок, удар, смех. По её щеке катится слеза, оставляя мокрый след на бледной коже.
— Как хочется её обнять... — Ава шепчет, глядя на экран, где маленькая девочка в форме одиноко трёт ушибленный висок.
Я не могу больше это видеть. Выхватываю телефон из ее рук. Наклоняюсь и обнимаю её так крепко, как только могу. Руки дрожат, когда прижимаю её к себе, чувствую, как её сердце колотится — часто-часто, как у пойманной птицы.
— Прости... — шепчу ей в волосы, целую висок, легонько, едва касаясь губами. Горло сжато так, что больно дышать. — Прости... прости... прости...
Слёзы жгут глаза, но я не даю им прорваться. Вместо этого крепче вцепляюсь в её спину. Если бы было возможно, я бы поменял нас местами не задумываясь.
Она не плачет. Только мелко дрожит у меня на груди.
— Голубки, время идёт! — Полина залетает в комнату вообще без смущения. — Педсовет до пяти. У нас тридцать минут, если хотим застать Цербра.
Аврора
Полина заявляет, что мальчики еду отдельно, девочки — отдельно. Фил, Макс и Дима прыгают в машину мамы Фила. Двери хлопают, двигатель ревёт, Фил срывается с места.
Мы с Полиной летим следом. Пока пугающий водитель Юсупова смотрит исключительно на дорогу, Полина дает мне сумку с вещами со съемок.
Скидываю пуховик, на светофорах переодеваюсь в кашемировый свитер и джинсы. Летим, нарушая все правила, а после вылетаем из машины. Мальчишки уже ждут у входа.
Мы бежим в гимназию, под ошарашенным взглядом охранника вспоминаем, что ни у кого нет пропуска, ребята перепрыгивают через турникеты. Охранник ругается на наши «выпускные шуточки», но едва ли не крестится, открывает вход со словами «от греха подальше».
Летим по широкой лестнице, Полина кричит «В учительскую!». Сбитые дыхания, перебивающие друг друга голоса, руки, размахивающие телефонами с доказательствами.
И тишина. Вот это мы залетели.
Мужчина в костюме сидит за овальным столом. Рядом с ним какая-то девушка. Вокруг незнакомцев наши завучи и учителя. Ольга Михайловна стоит перед ними. От одного вида на хмурого мужчину в центре по спине пробегает холодок.
И мама Глеба прямо по его правую руку.
Тишина взрывается.
— Что вы себе позволяете?! — Её визгливый голос режет уши. — Клевета на моего сына! Выпускники такого заведения, а ведёте себя как… как…
В комнате суматоха. Наши учителя переговариваются, мужчина что-то говорит судорожно перебирающей листы бумаги девушке, а Синусоида кричит о том, что мы оговариваем ее сына. Ольга Михайловна смотрит на нас с непроницаемым лицом.
— Коллеги, просьба прерваться на кофе. — Её голос остается ровным. — Ребята, пройдёмте в мой кабинет.
— Вы серьёзно?! — Мама Глеба размахивает руками, ее лица краснеет на глазах. — Моего ребёнка травят, а вы, ВЫ, Ольга Михайловна, хотите и это скрыть? — Она резво разворачивается к незнакомцам. — Коллеги, это вопиющее доказательство того, что мы с вами сейчас обсуждали! Это явное потакание обеспеченным ученикам ради…
— Неправда! — Фил отходит от нас и становится рядом с директрисой. Его глаза полыхают. — Ольга Михайловна не вышвырнула меня только потому, что она классный препод! Если бы она всю школу не вправляла мне мозги, я бы уже давно вырос в полного придурка!
— Замолчи, Воронов! Тебя уже давно не должно было...
Макс перебивает математичку, тоже шагая вперёд.
— Ольга Михайловна не просто крутой препод. Она лучший человек, которого я знаю. — Его голос, обычно веселый, срывается. — Мне не к кому было пойти, когда у меня в семье случилось горе. Ольга Михайловна помогла мне справиться.
Ольга Михайловна впервые за одиннадцать лет выглядит растерянной. Тронутой. Не знающей, что сказать.
Дима подходит к ним, становясь впереди. Прямо перед овальным столом, за которым восседает пугающий незнакомец. Юсупов смотрит на него так, будто знает, кто это.
— Ольга Михайловна находит таланты и оттачивает их. — Его речь звучит спокойно и бескомпромиссно. — У нас учатся лучшие дети города не потому, что их сюда привели богатые родители. Она делает нас лучше. Среди нас призёры олимпиад, международные стипендиаты... Только потому, что Ольга Михайловна даёт нам такие возможности. И если будет нужно, вся школа это подтвердит.
Мы с Полиной остаемся у входа, ошарашенно глядя на происходящее.
Тишина в кабинете становится густой, как смола. Ребята закрывают ее собой, как живым щитом.
Ее алые губы едва заметно приоткрываются. Длинные ресницы трепещут. Впервые замечаю, что она ростом с ребят только потому, что носит высокие каблуки.
Мужчина в черном костюме медленно поднимается со стула. Поправляет блестящие запонки. Просит ребят отойти, но они стоят, пока Ольга Михайловна спокойно не повторяет просьбу.
Он обходит стол. Останавливается рядом с нашей директрисой. Он выше её на голову, но Ольга Михайловна не отступает ни на шаг.
— Поздравляю, Ольга Михайловна, — его голос звучит слишком сладко, как сироп, в котором тонет лезвие. — Ваши ученики действительно трогательно преданы. Не каждый директор может этим похвастаться.
Ольга Михайловна едва заметно приподнимает подбородок, а он продолжает.
— Такая преданность не покупается. Её можно только заслужить. Я не сомневаюсь, что вы... заслужили, — протягивает ей ладонь для рукопожатия.
Пауза. Слишком долгая. Но она отвечает на рукопожатие и кивает в знак благодарности. Наша Оленька — просто нечто. Я бы умерла уже от одного такого взгляда.
— Вы прекрасный педагог. Но впредь… — он понижает голос. Слова звучат как угроза, или предупреждение. — Подобные демонстрации лояльности недопустимы. Чрезмерная любовь учеников вызывает вопросы. Если вы понимаете, о чем я.
— Разумеется, — её голос идеально ровный, но вижу, как дрогнула жилка на шее. — С вашего позволения я провожу детей. И мы вернемся к работе.
— Конечно, Ольга Михайловна. Возвращайтесь.
Мы выходим. Дверь закрывается. Только тогда её плечи на мгновение сгибаются под невидимым грузом.
Спустя пару минут мы оказываемся в ее кабинете, где Дима ещё раз объяснят, что произошло. И я вижу в глазах «Цербера» что-то очень-очень важное. Гордость за нас. Кто бы что про нас не говорил.
Темнота за окном густая, как чернила. Но, если приглядеться, высоко небе мерцают звёзды. Холодные. Далёкие. Как те самые воспоминания, что сегодня всплыли на поверхность.
Я лежу под одеялом лицом к окну. Тело тяжёлое от усталости, но мозг отказывается выключаться. Всё крутится перед глазами.
Видео. Снежок. Смех.
Телефон на тумбочке вибрирует. Свет экрана режет глаза.
Я закрываю глаза и улыбаюсь. Такой дурачок.
Мне нужно всего пару минут. Пуховик на пижаму. Очки. Тихо иду по коридору, чтобы не разбудить родителей.
Жду его на дороге между домами.
Фил выходит из дома в таком же помятом виде.
Желтые фонари. Ночь. Тишина. Снова снег. Мартовский, легкий, таящий на щеках. Шорох его шагов.
— Не замерзла? — Перехватывает дыхание, когда Фил останавливается в шаге от меня. Будто впервые боится подойти ближе.
— Глеб дурачок, если думал, что я о чем-то забыла. Сложно забыть шесть лет жизни.
Фил хочет что-то сказать, рот приоткрывается, но я сокращаю дистанцию. Прижимаю указательный палец к его губам.
— Фил, я не знаю, как это возможно, но...
Снежинка тает у него на реснице.
— Всё, что ты творил, каким-то образом не вытравило из меня детскую влюблённость. Должно было. По всем законам логики и здравого смысла. Я должна ненавидеть тебя, но...
Он замирает. Слушает.
— Сегодня днём, в спортзале, ты не испугал меня. Я убежала, потому что после тренировки чувствовала себя неуверенно. В такие моменты, когда мы... Мне хочется быть красивой, понимаешь? Всегда.
Тишина. Он обнимает меня и шепчет в волосы.
— Ты всегда красивая. Даже в пуховике. Даже с очками. Даже когда злишься.
Наше дыхание смешивается. Его губы осторожно касаются моих, словно проверяя, можно ли? Можно ли целовать, не разбудив ту боль, что так долго лежала между нами.
Я отвечаю. Легко. Нежно. Как будто это наш первый поцелуй. Его пальцы едва касаются моей щеки, следя, чтобы очки не мешали, и в этом жесте столько бережности, что у меня перехватывает дыхание.
Поцелуй заканчивается, и я жмусь в его куртку. В воздухе замирает вопрос, который не могу удержать в себе. Тихо-тихо бубню в ткань.
— Фил? А у тебя уже... было?
Чувствую, как тело Воронова немного напрягается. Ну, я так думала. Он не шутил про машину.
— Не придумывай ответ. Говори правду.
Фил вздыхает, его пальцы слегка сжимают мои бока.
— Помнишь, я рассказывал про клуб и девчонку?
Конечно, помню. Я тогда решила, что он защищал Полину.
— Фил, я еще не хочу. То есть хочу, но не... ну, не так...
Внезапно он издает странный звук. Что-то между смехом и стоном.
— Да я знаю. Тебе еще совращать меня придется, потому что я не собираюсь с тобой спать до свадьбы. — Я прыскаю, а его голос становится тверже. — Серьезно. Как только тебе будет восемнадцать, я сделаю предложение. И не трах... Кхм. Я не трону тебя, пока не услышу согласие, Ава.
Отстраняюсь, чтобы лучше видеть его лицо.
— Это снова шантаж!
— А ты значит, намерена не соглашаться?
— Посмотрим, кто сдастся первым, — шепчу, снова притягивая его к себе в поцелуе. И в этот раз в танце веду я.
Понедельник начинается с громкой новости, которая разносится по коридорам быстрее, чем звонок на урок:
Первый урок превращается в тихий праздник. Шёпот. Улыбки. Удивлённые взгляды.
Последний пост в канале «Слито, Альма» перед удалением:
Сообщение исчезает через три секунды. Канал тоже. Как будто его и не было. Про Глеба забывают уже к обеду. Словно его тоже не было.
«Касатки» снова сидят за одним столом. Мы с Сашей среди них. И вроде бы все хорошо, но… Но когда я смотрю на улыбающегося Филиппа, пылко рассказывающего о новой схеме игры с «Орлами», нехорошее предчувствие возвращается с удвоенной силой.
Пустой коридор. Перемена перед последним уроком. Я тащу его подальше от одноклассников, пока Фил делает вид, что его приватизировала... Невеста, блин. Да, он реально это ляпнул.
— Ты можешь пропустить игру?
— Это из-за сообщения Глеба? — берёт меня за руки, когда отходим подальше от камеры в коридоре.
— Я не знаю. Просто…
— Если я не выйду команда проиграет. Не могу их подвести. Я Церберу Кубок обещал.
— Тогда хотя бы… Будь осторожен. Пожалуйста.
Он обещает, конечно, он обещает. Но когда я снова вижу его в спортзале — смеющимся, бросающим мяч Диме, таким беззаботным — камень в животе становится невыносимым. Я достаю телефон и зажимаю кнопку вызова.
Ей было страшно. Страшно быть мамой, которая не справилась со свой ролью. Не смогла, не доглядела, не уберегла..
Когда-то очень давно, когда она сама была чуть старше Авроры, первая любовь ранила ее осколками разбитого сердца.
Когда-то давно она встретила Виктора Бестужева — того, кто сломал ее непробиваемую броню и вывел за руку в мир, полный красок и чувств.
Когда-то Кирилл Воронов едва не отнял у нее всё это.
С тех лет утекло много воды, но Василиса знала: сын Кирилла будет точной копией своего отца.
Снегодождь стучал по стеклам, превращая мир за окном в размытое полотно.
Ава сидела рядом. Ее малышка, ее крошечная вселенная, которая выросла и говорила о любви тем самым тоном, который Василиса слышала в собственном голосе много лет назад.
Когда Ава заговорила о Москве, Василиса ощутила, как ледяная игла пронзила грудь. Робкий тон, словно девочка готовилась к удару… Это ранило. Потому что хуже материнских страхов было лишь осознание: её ребёнок боится её реакции.
Филипп.
Имя прожгло сознание, словно пуля. Он сделает ей больно.
Почему? Почему её девочка должна пройти через ту же боль? Почему судьба настаивает на этом жестоком ритуале — сначала разбитое сердце, а потом, может быть, если повезёт, настоящая любовь?
Пальцы сами собой сжались, готовые вцепиться в дочь, закричать:
Но она молчала. Слушала.
Почему не существует инструкции? Как объяснить этому маленькому, такому родному человеку, что мир — опасное место? Как отпустить её в этот мир, зная, что там боль?
Но и не отпускать нельзя! Она ведь сама когда-то мечтала расправить крылья и вдохнуть полной грудью.
Ава смотрела на неё. Глаза — точь-в-точь как у Виктора. Та же решимость. Та же жажда увидеть мир.
Её малышка хочет уехать. Хочет любить. Хочет ошибаться.
Машина рванула вперёд. А сердце разрывалось на части.
Вечер. Спальня. Она сидела на краю огромной кровати. Держала в руках одну из первых фотографий дочери.
Белоснежное крестильное платьице. Смеющиеся глазки, в которых ещё не было ни страха, ни боли. Как же быстро это исчезло.
Муж вошёл в комнату, тихо закрыл дверь. Босиком, в домашней футболке. Такой же родной, как и много лет назад.
— Василиса?
— Помнишь? — Виктор сел рядом. Пальцы — изящные, принадлежащие легендарному художнику-архитектору, — осторожно взяли фотографию.
— Ты переживала, что она испугается. Она весь обряд проспала. Даже не заплакала.
— А сегодня она заявила, что влюблена! В сына Кирилла, Вить!
Тишина. Муж пристально на нее смотрел.
— Скажи, что тебе это не нравится. Пожалуйста.
Он положил фото на тумбочку.
— Ну и? Будешь угрожать его отцу, как в старые добрые?
— Думаешь, поможет?
— Нет. Но попробовать можно. Ты у нас специалист по шантажу и угрозам.
Она легко стукнула его кулаком в плечо.
— Давно уже нет.
Виктор поймал её руку, прижал к своей груди.
— Дети не должны отвечать за грехи родителей. И, эй… Мы тут соседствуем с Вороновыми почти двадцать лет. Не говори, что ты у меня такая злопамятная! Даже я уже забыл.
Василиса вздохнула. Резко встала, подошла к окну. За стеклом — тёмный сад, где когда-то бегала маленькая Ава. Слезы заблестели в ее зеленых глазах.
— Как думаешь, мы справились с ролью родителей?
Голос дрогнул, сломавшись на последнем слове. Виктор молча подошёл сзади, обвил её талию руками, прижал подбородок к её макушке. Словно закрывал собой от всего мира. Коснулся губами виска. Кожей Василиса чувствовала вибрацию от его глубокого голоса, сохранившего акцент иностранца.
— Если бы мы справились плохо, — прошептал он, — она бы не смогла сказать тебе о любви. Не смогла бы смотреть в глаза и просить отпустить её в Москву.
— Но она боится меня! Боится моей реакции!
— Нет, Василиса. — Его руки накрыли ее живот. Теплые губы касались скулы, сцеловывая капли соли.
— Она боится разочаровать тебя. Потому что ты для неё тоже весь мир. Пример для подражания. У нее чудесная мать.
Она повернулась к нему, и в ее глазах читалось что-то между страхом и счастливым ожиданием.
— Я беременна. Три теста. И... — она отвела взгляд, — я уже была у врача. Противопоказаний нет, хотя в моем возрасте это… рискованно. Но все возможно.
Прежде чем она успела моргнуть, его руки прижали ее к его телу. Губы нашли её губы. Это не был поцелуй страсти. Не был поцелуй нежности. Это было что-то большее.
— Думаю, у вас будет мальчик, Виктор Александрович.
— Не рано для выводов? — Голос его был хриплым, глубоким.
— Когда-то давно ты говорил про сына… Помнишь?
— Я всегда хотел тебя, Василиса. Всё, что связано с тобой, подарок для меня. И Аврора — наше лучшее творение.
А после он опустился на колени. Руки осторожно обняли её талию, а губы прижались к плоскому пока животу.
— Привет, малыш, — прошептал, и в его голосе была вся ее вселенная. — Мы тебя уже любим. Кем бы ты не был.
Глеб шагал по чистому, еще пахнущему краской коридору открывшейся всего три года назад школы.
Канал удален. Мать уволилась. «Альма» осталась позади.
Мама давно предупреждала: если не сдвинет Оленьку с места, то уйдет. Так и вышло. Мама заранее присмотрела местечко потеплее. И тут ее взяли сразу завучем по учебно-методической части.
Глеб сжал спортивную сумку. Внутри — форма, кроссовки.
«Орлы». Команда-аутсайдер, ставшая сенсацией. Всего за год они дошли до финала. И все благодаря новому тренеру — как шептались в раздевалках, настоящему профессионалу из большого спорта.
Мама с умом выбирала местечко для сына.
Дверь спортзала была открыта. В пустом помещении высокий парень отрабатывал дриблинг. Не школьник. Движения слишком уверенные, слишком профессиональные.
— Привет, — голос у парня был низким, с хрипотцой, как будто он много курил или кричал на стадионах. — Чем-то могу помочь?
Глеб сглотнул, почувствовав, как под этим взглядом спина напрягается сама собой. Незнакомец не показался ему незнакомцем.
— Привет. Знаю, сезон почти закончился, — Глеб сделал шаг вперед, не отводя глаз. — Но я новенький. Перевелся пару дней назад. Хочу в команду.
Незнакомец лениво перекатил мяч с ладони на ладонь, словно взвешивая его.
— Новенький? Везет же мне на новеньких, — пробормотал он, и уголок рта дернулся. — Состав на игру укомплектован. Отборов нет. Но запретить приходить на тренировки не могу. Через час начинаем. Можешь присоединиться.
Глеб стиснул зубы.
Откуда это чувство узнавания?
— Я из «Альмы», — он сделал еще шаг, сознательно сокращая дистанцию. — Играл за «Касаток». Занимаюсь баскетболом серьезно. Вашей команде перед Кубком школ такой игрок не помешает.
Мяч внезапно полетел в него. Резко, целенаправленно. Глеб поймал, даже не моргнув.
— «Альма», говоришь? — Парень медленно расплылся в улыбке. Но глаза... Глаза оставались холодными. — Интере-е-есно. Марк Лукин. Тренер «Орлов».
Спустя неделю
Филипп
— Воронов, зайди на минуту.
Я сижу на лавке, вытирая пот с горящего лица. Тренировка закончилась, но в зал еще гудит. Дима, — параноик, реально, — десятый раз объясняет стратегию защиты кольца двум новеньким, размахивая руками. Макс стоит рядом, скрестив руки.
Голос тренера пробивается сквозь шум. Я киваю, бросаю полотенце на плечо и иду за ним в маленький кабинет рядом с раздевалкой.
Дверь закрывается.
— Завтра твоя последняя игра за «Касаток», Филипп, — Генералов поворачивается ко мне, скрестив руки. — Я помню тебя невыносимой проблемой всей гимназии. — Он качает головой, но в глазах не злость. Что-то мягче. — Хочу сказать вот что. Горжусь тем, каким ты стал.
Я моргаю. Это неожиданно. Наш физрук, которого из-за фамилии за спиной называют «Генерал» — мужик спартанского характера. Не то, чтоб у нас были конфликты, но я знаю, что мое поведение ему, мягко говоря, никогда не нравилось.
— Последние тренировки ты не ломаешь снаряды, когда что-то не получается. Не устраиваешь шоу из игр. — Делает паузу. — Стал спокойнее. Но при этом играешь четче. Без злости, которая раньше тебя перекашивала.
— Просто понял, что злость — плохое топливо. Быстро сгораешь.
Тренер хмыкает, потом неожиданно хлопает меня по плечу.
— Не знаю, как у тебя сложится с «Легионом», но не смей бросать мяч после школы, Филипп.
— Да я... короче, ушел от них. Сами понимаете, в середине сезона это плохо для репутации, но нас... Учили, типа, не тому.
Широкие седые брови медленно ползут вверх.
— Вот, значит, как. — Физрук скрещивает руки, и я вижу, как в его глазах мелькает что-то вроде удовлетворения. — Мне твой «Легион» никогда не нравился. Хотя молодежь по нему, говорят, сохнет.
Он делает паузу, изучая меня. Потом внезапно ухмыляется той самой редкой ухмылкой, которая обычно означает, что он вот-вот кому-то влепит двойку.
— А что, если я скажу, что пригласил на игру своего старого друга? Тренера хорошего московского клуба?
Воздух застревает у меня в легких.
— Вы...
— Завтра на трибуне будет человек, который умеет разглядеть настоящих игроков. Так что, Воронов, покажи завтра баскетбол. Без шоу. Без истерик. Просто хорошую игру.
Аврора
Бело-голубая футболка «Касаток». Белые плиссированные шорты-юбка. Белые гетры до колен и голубой бант дополняют образ примерной болельщицы. Когда представляю взгляд, скользящий по моим ногам, губы непроизвольно растягиваются в улыбке. Фила легко зацепить.
Он же и правда с той ночи у наших домов ведет себя слишком
Когда мы с мамой выходим из дома, солнце слепит глаза.
В дороге пишу пару сообщений, но Фил уже не в сети: после уроков он остался в «Альме», как и вся команда. Сердце сжимается от тревоги, но я настойчиво повторяю себе, что это обычное волнение перед игрой.
Все будет хорошо.
Все уже хорошо.
У гимназии давка. Турникеты еле справляются с потоком шумных болельщиков, кто-то кричит, кто-то смеется, кто-то пытается пролезть без очереди. Воздух дрожит от гула голосов. Над головами мелькают плакаты: «Касатки, вперёд!», «Орлы не сдаются!».
Из-за того, что в прошлом году «Касатки» взяли кубок, в этом году наша гимназия принимает финальный матч. И, кажется, весе школьники города об этом знают!
Проверяю экран в пятый раз за минуту. Последнее сообщение так и висит без ответа: «Был в сети час назад».
— Круассанчик?! Дядь Женя, пропустите Бестужеву, пожалуйста, без очереди! Это наша!
Охранник машет мне. Две секунды, и я в «Альме», снимаю пуховик на ходу к раздевалкам.
— Офигеть! Капитан сегодня получит по башке мячом!
Саша в своем обычном прикиде рок-звезды.
Мы бежим в зал, у раздевалок тормозим, но зайти к ребятам не дает Генералов. Парней нельзя отвлекать, а там еще и директриса с ними о чем-то говорит.
Спортзал превратился в адскую какофонию света и звука. Софиты бьют по глазам, стены увешаны баннерами. Воздух — густой коктейль из мужского дезодоранта и чего-то острого, электрического. Запаха предстоящей битвы. Громко играет музыка, заглушая гул голосов.
— Эй, смотри! — Саша дёргает меня за рукав.
Команды выходят на разминку, как две цветных лавины. Бело-голубые и желто-черные.
И среди «Касаток» — он. Фил. Мой Фил. Боже, я… Он идёт, опустив голову. Немного сгорбившись.
Его рассеянный взгляд скользит по трибунам, и я замираю, хотя знаю — в море лиц он меня не разглядит.
Нет. Он смотрит не на трибуны. Щурюсь. Фил смотрит на соперников?
— Ава?! Смотри. Это Соколов? С «Орлами»?
Крик Саши тонет в ставшей невозможно громкой музыке. Чирлидерши выбегают на паркет под зажигательный ритм, их бело-голубые юбки мелькают в такт синхронным движениям.
Блестки, улыбки, высокие подкидывания — зал взрывается аплодисментами. Они выкрикивают: «Кто вперёд? Касатки вперёд!»
А я застываю, заметив среди команды желто-черных бывшего одноклассника. Оправдываться «волнением перед игрой» больше не выходит.
Филу не стоит сегодня играть. Но Полина и ее команда уже заканчивают выступление, Ольга Михайловна произносит приветственное слово, и после судья подбрасывает мяч вверх.
Игра началась, а мое сердце остановилось. Первая минута первой четверти. Счет 0:0.
Филипп
Первый свисток. Мяч в воздухе.
Дима и «орлик» сходятся в высоком прыжке. Мяч отбит в сторону «Орлов», передача, их разыгрывающий рвётся к нашему кольцу. Перекрываю проход, вынуждая соперника на дальний бросок. Есть! Их промах!
«Орлы» косятся на меня. Переглядываются со своим тренером. Я уже знаю — сегодня будет больно. Понял это за час до игры.
Я получаю пас от нашего нового тяжелого форварда. В двух шагах от трёхочковой линии. Сам Соколов тут как тут. Скалится, уродец. У меня не было шанса втащить ему. Но и сейчас его нет.
Я втащу ему позже.
Дриблинг. Резкий кроссовер вправо — Глеб ведется на обманку. Я открыт. Могу отсюда забросить. Прыжок. И тут — удар. Локоть какого-то «орлика» врезается в ребра со всей дури. Воздух вырывается из лёгких со свистом. Боль — острая, жгучая, неожиданная на площадке.
Фол! Это чистый фол, чёрт возьми!
Но судья не свистит.
Приземляюсь с прыжка, глотаю стон, чувствуя, как горячая волна растекается по ребру. Мяч, конечно, не долетает — бросок сбит.
«Орлы» играют грязно, значит, а судья «не заметил».
Черт! Я знаю, как «Легион» «слепит» судей! Но Кубок нужен кровь из носу. Не мне. Церберу. Потому что за десять минут до игры я узнал кое-что еще. Что-то, что буквально долбануло меня по мозгам.
Аврора
— Они толкаются! Они толкаются! Так же нельзя?! Или можно?
Саша вскакивает с места, размахивая руками, будто пытается докричаться до судей через весь зал. Ее голос тонет в рёве трибун.
Я молчу. Что я могу сказать? Судья в пяти метрах. Он видит. Фил рассказывал о подобном, но не думала, что увижу такое воочию. На школьном матче!
Атмосфера накаляется. В первых рядах трибун переговариваются учителя, гости в костюмах, спонсоры школы. Директриса сидит, словно кол проглотила.
Команды уходят на первый короткий перерыв. В «Касатках» мальчик, играющий вместо Глеба, заменен. На его место выходит еще один десятиклассник. И еще какая-то замена. Костяк из Фила, Димы и Макса остается.
Фил не пьет воду, не веселится, не раздает команд. Отстраненно смотрит на «Орлов», собравшихся вокруг высокого молодого человека в черном. На последних секундах перерыва он и Фил… обмениваются взглядами? Незнакомец ухмыляется.
Свисток. Игра начинается странно.
Я не знаю, что происходит на площадке, но понимаю, что это не бой команды против команды. Это игра всех против одного. Пять желто-черных «Орлов» сосредотачивают свое внимание вокруг одного номера «2». Вокруг атакующего защитника «Касаток».
Филипп
Счет второй четверти 22:20 в нашу пользу, но прямо сейчас рискуем уйти в ничью.
«Правило восьми секунд» — Лукин научил их использовать его с умом.
Восемь секунд. Ровно столько есть у команды, чтобы переместить мяч из своей зоны на сторону противника. Если не успели — мяч отдаем другой команде.
В ушах гул трибун, но я слышу только тиканье воображаемого секундомера. Их защитник дышит мне в затылок. Отключаю голову. Только рефлексы. Только игра.
Их разыгрывающий подключается к прессингу — двойная опека, как будто мы не в школьном матче, а в финале НБА! Их ноги широко расставлены, руки мелькают — не столько пытаясь перехватить, сколько замедляя меня физически.
Боковым зрением вижу, как их крайний перекрывает диагональ на Разумовского. Чистая ловушка.
Восьмисекундный лимит становится оружием против нас. Еще один грязный приём: Соколов «случайно» наступает мне на ногу, когда пытаюсь ускориться. Судья смотрит прямо на меня, но свисток молчит. Он видит. Он точно видит. Но не реагирует.
Вспоминаю дворовые игры. Грубый, но эффективный прием. Резкий удар мячом в пол — между ног Соколова.
Он на секунду теряет равновесие. Достаточно. Рывок! Центральная линия — прямо передо мной.
Пересекаю ровно на последней секунде. Судья нехотя показывает «играйте».
«ДААА!» — вырывается у наших трибун.
«Орлы» переглядываются. Лукин довольно ухмыляется у их скамейки. Словно наблюдает за собственным шоу. Мы с ним оба понимаем — это была не просто моя победа над прессингом. Это был вызов его философии.
Вытираю пот со лба тыльной стороной ладони. Поправляю бандану.
Аврора
На последней минуте «Орлы» перехватывают мяч. Их игра становится все более агрессивной. Секунды обратного отсчета, напряжение, крики болельщиков, и… Желто-черные забивают! Ничья. Большой перерыв.
— Капец! Почему никто не говорил, что баскет — это так напряжно?! Воронова давят, да?
Давят? Только не уверена, что это слово полностью отражает происходящее.
В первой четверти ему сильно двинули локтем по ребрам. Во второй — зажали, но не трогали. Словно о чем-то предупреждали… Или провоцировали. И я понятия не имею, что будет в третьей.
Филипп
Сижу на скамейке, медленно дышу. Пот льется ручьями. В ушах гул трибун, но он будто из другого мира.
Я ищу ее лицо среди десятков лиц, но перед глазами плывет. Знаю, что она где-то здесь. Чувствую. Но не вижу.
Это обычный баскет. Просто тебе отсыпали немного игры на нервах.
Хочу найти ее. Хочу подойти, но стремаюсь, пока Лукин здесь. Нельзя, чтобы он ее заметил. Ни к чему демонстрировать ему мое слабое место.
— Как настрой? Замену делаем?
Генералов садится рядом. Смотрит на десятиклассников в метре от нас: парни явно не втыкают в происходящее.
Вопрос звучит нейтрально, но я знаю — физрук видит всё. Видит, как Соколов цепляется ко мне на каждом шагу. Видит, как их центровой ставит подножки при подборе. Видит, что я единственный, кого «Орлы» давят в полную силу.
Тело немного ноет, но это мелочь. Тренировки в «Легионе» не прошли даром — я могу вывести матч. Черт, да это просто школьные соревы!
— Все хорошо. Я в игре. — Перевожу взгляд на подошедших Юсупова и Разумовского. — Вы как?
Дима тяжело дышит, его лицо раскраснелось, но в глазах нет той измотанности, что чувствуется у меня.
— Порядок. Нас никто не давил. — Он бросает взгляд на площадку, где «Орлы» пьют воду, и добавляет тише. — Они играют энергично, но не так, как с тобой.
Разумовский кидает мне магнезию, но смотрит на Генералова.
— Че за фигня, тренер? Там фола три было! Какие ещё «случайные касания»?
— Добро пожаловать в «Легион». — Отвечаю, будто констатирую погоду.
— Что это значит? — Дима хмурится. Правда не понимает. Редкий случай, когда Юсупов не догоняет.
— «Орлам» нужен Кубок. Любой ценой. Считайте, вы попали на открытую тренировку легендарного клуба.
Спойлер № 1. Дамы и господа, он взорвет вас!
Филипп
Пауза. Разумовский сжимает бутылку так, что вода выплёскивается на пол.
— Но нам нужнее! Не понимаю! Это так твой Лукин работает?! Это он их настроил? Ты это все полгода терпел?! Или как… Что это за… Антон Владимирович, можно матом, а?!
Замолкает, увидев, как я медленно разминаю запястье. Там уже цветёт синяк от Соколова.
— А этот козёл у меня давно в печёнках сидит, — Максим шипит, внезапно понизив тон. — Я убью его, отвечаю. Заставлю жрать свое же…
— Какая экспрессия, уважаемые коллеги! — Насмешливый баритон разрезает воздух. Лукин в два размашистых шага подходит к нам. — Позвольте, я поговорю
Взгляд прикован ко мне. Генералов поднимается, блокируя путь к скамейке, а парни затыкаются.
Блин, этого еще не хватало. Обычно между тренировочными подходами Марк выкидывал кое-что. Кое-что, что мне даже нравилось поначалу.
В голове всплывают картинки: поздние тренировки. Его руки на моих плечах, голос шёпотом в ухо:
Я верил ему.
— Ваши подопечные там. — Тренер кивает в сторону площадки, где «Орлы» весело переговариваются.
Марк делает паузу, медленно облизывая губы, словно пробуя на вкус растерянность, повисшую в воздухе. Его пальцы лениво играют с серебряной цепочкой от свистка, обвивая её вокруг пальца.
Как он там говорил перед игрой?
«Мои цепные псы».
Он действительно выглядит как дрессировщик, а не как тренер. Пришёл за блудным щенком? Надоело с теми, кто слишком послушен?
— Может, заберу и второго? — Марк прищуривается, бросая взгляд на меня. — У вас он слишком... размяк.
— Ваш юмор сегодня особенно неуместен. Пожалуйста, отправляйтесь к своим детям.
— О, боже, — Лукин закатывает глаза, прикладывает руку к груди, — я начинаю понимать, откуда в нём эта мягкотелость! Но, к вашему счастью, я могу привести его в нужную кондицию. Даже без рук, хотя я бы с удовольствием подключил бы и их.
— Оставьте его в покое, — Дима говорит спокойно, а Марк игнорирует его. С Лукиным нельзя говорить так. Он просто вас не услышит.
Он бросает взгляд через плечо. Туда, где в первом ряду сидит мужчина в чёрном кашемировом пальто. Главный тренер московского «Адреналина» приехал по просьбе Генералова.
— Если ты думаешь, что показываешь честную игру вот этому московскому хряку, то ты ошибаешься. — Марк улыбается. Улыбка хищника, который уже загнал добычу в угол.
Он делает шаг вперёд, обходит Генералова, будто тот просто мебель. Я поднимаюсь на ноги. Да, это оно. Работа над «спортивной злостью».
— Ты показываешь только одно: что не способен принимать решения.
Пауза. От него пахнет парфюмом. Таким же ледяным, как мой.
— Не способен вести команду к победе.
Его глаза скользят в сторону Соколова.
— Ты его триггеришь, Фил.
Тот стоит у скамейки «Орлов», дрожащими руками сжимая бутылку с водой. Его взгляд прикован к нам, зрачки расширены. Лицо хмурое. Красное.
— Он уже на грани, а я филигранно толкаю его с обрыва. Он рвется к победе. Ревнует, что прямо сейчас я, возможно, стою и уговариваю тебя вернуться вместо того, чтобы говорить ему напутственную речь.
Он делает паузу, давая мне прочувствовать каждое слово.
— Посмотри на него. Весь такой праведный в своем гневе и неподкупный. Завистливый, слабый, неумеющий держать себя в руках, ведущийся на жалкие эмоции сопляк. Он ведь не согласится подыграть, если я скажу им проиграть.
Марк подходит слишком близко. Так, что я вижу блеск в его глазах. И слышу фразу, предназначенную только мне. Вопрос, который задают только легионерам:
— Что мы делаем с теми, кто нам мешает?
Аврора
Тренер «Орлов» уходит от нашей команды, оставляя Фила с сжатыми челюстями и кулаками.
— Что за фигня?
— Н-не знаю… — но знаю, что Филу не следует выходить на площадку.
Филипп
— Делайте замену, — Макс и Дима ошарашенно смотрят на меня. Возможно, я чокнулся. — Я пропускаю четверть.
Лукин ждёт, что я взорвусь. Так что я сделаю наоборот. Да, чёрт возьми, именно так. Абсолютно противоположное. Пока физрук ушёл выбирать замену, нужно убедить ребят.
— Вы же слышали Лукина. Может, если уберем меня, они успокоятся? Нам нужен кубок, а не мои финты на площадке.
— Ты шутишь, Фил?! Мы будем вдвоем с ними!
— Это идея, — неуверенно произносит Юсупов.
Я прекрасно понимаю его сомнения. Дима — наш тыл, наш мозг, наша стратегия. Но в атаке ему не хватает зубастости. А Макс... Макс всегда играл для галочки, для девочек на трибунах, для собственного удовольствия. Но сегодня другой случай.
— Эй, але! — Щелкаю у Макса перед глазами. — Блондинка в законе! Послушай меня. — Кладу руки ему на плечи, как Лукин когда-то делал со мной. — Они подстроятся под тебя, понял? Ты же любишь быть центром вселенной. В тебе злости немерено. Так выплесни ее.
Черт. Даже говорю как он.
Макс замирает на секунду, затем резко выдыхает через нос. В его глазах появляется тот самый огонь. Нужный. Правильный игровой настрой. Блин, стоп, что?! Я это назвал правильным настроем? Что он со мной сделал?
Команды возвращаются на площадку. Я натыкаюсь взглядом на довольного Марка.
Аврора
Третья четверть проходит под громоподобный рёв трибун напротив и траурное молчание на нашей стороне. Саша вцепилась в свои коленки. С побелевшим лицом смотрит за тем, как Юсупов мрачнеет с каждой секундой. Не отводит от него глаз.
Счет 62:38 в пользу черно-желтых.
И, кажется, Макс больше не сможет играть. Его выжали по максимуму.
— Я сейчас… — встаю, но Саша даже не обращает на меня внимание. Мне нужно подойти к стоящему у скамьи игроков Филу.
Потому что я знаю, что он хочет сделать. Я этого и боялась.
Филипп
Три минуты до конца четверти. И еще один бросок в наше кольцо. Это провал.
Возможно, Марк специально подводил меня к этому решению. Манипулировал моими идеями еще до того, как они пришли ко мне в голову.
Кубок уплывает, как песок сквозь пальцы. Он нам нужен. Но... любой ли ценой? Сейчас мой ответ — да.
— Фил!
Высокий девичий голос звенит возмущением. Я оборачиваюсь. Охренеть не встать!
Аврора летит ко мне с трибуны, как переполненная ярости богиня… чего-то там. Голубые глаза горят, щёки пылают красным. И почему она раньше так не одевалась?
— Ты что тут… — она не дает договорить.
— Я знаю, что ты собираешься сделать!
— Аврора, иди на место.
— Нет, ты меня выслушаешь!
Я пытаюсь отстраниться, но она хватает меня за майку, впивается пальцами в ткань.
— Ава…
— Ты выслушаешь меня, Филипп Воронов! Ни одна победа не стоит твоего здоровья! Ни одна драка, ни один кубок, ни одна медаль — ничего в мире не стоит твой головы и целых костей, ты понял? Никакой игры на техническое поражение, Филипп!
— А если дело не в победе? — Мой голос тише, но твёрже. — Если это чья-то жизнь?
Я сжимаю её пальцы, чувствуя, как хрупки её кости по сравнению с моими.
— Мои кости срастутся.
Ава вздрагивает, её глаза расширяются.
— Фил, я куплю тебе сто таких кубков! Какая жизнь?! О чём ты?!
Я осторожно высвобождаюсь из её хватки. Улыбаюсь ей.
— Лучше отдай эти бабки Церберу. И вызови «Скорую». Скажи, что у нас баскетболист повредил колено.
Рывком прижимают к себе, целую в макушку под вспышки камер телефонов. Давно мечтал сделать что-то такое прямо на матче, и я бы поцеловал нормально, но у меня в запасе пара минут. Хочу успеть послать Лукина туда, откуда он не найдет обратной дороги.
Отпускаю всхлипывающую Аву, говорю, что все будет зашибись. И чтоб нос не вешала.
Машу рукой Генералову, чтоб выпускал меня в следующей четверти. И бегу к скамейке «Орлов» по периметру всего зала, чувствуя, как адреналин закипает в крови. Че я такой радостный?
Сам не знаю. Будто освобождение какое-то.
— Марк! — Ору. Громогласно выходит. Будто зову собаку к ноге. Что сказать? У меня был хороший учитель.
Лукин поднимается на ноги. Его улыбка — отражение моей ухмылки. Он машет Соколову, чтоб тот оставался на скамейке. Делает пару шагов навстречу.
— Знаешь, а мне даже нравится эта ваша школьная лига! — Складывает руки на груди. — Посмотри, по три четверти носятся! В профессиональном спорте четверть отбегал и сдох. Хорошо, если реально отбегал. Замены на замене. А тут гоняй себе мяч и играй.
— Марк, — я подхожу вплотную.
— Что?
— Мне срать, че ты думаешь.
Его брови ползут вверх. Мои губы растягивает ухмылка в лучших традициях десятого класса.
— Слушай, дай-ка я представлюсь еще раз.
С наслаждением. С осознанием того, что этого придурка давно нужно было познакомиться настоящим Филиппом Вороновым, я подхожу еще ближе. Вторгаюсь в лично пространство. Хватаю за руку. Жму.
— Привет. Меня зовут Филипп Воронов. Я избалованный богатенький мажор, который с детства получает все, что хочет. И говоря все, я реально имею ввиду
Отстраняюсь, ловлю его впервые на моей памяти растерянный взгляд.
— Ты…
— Ясно, не понимаешь. — Качаю головой, будто разочарован. — Как я раньше не замечал, какой ты тупой?
Пауза офигевания. Назовем это так. Свисток… Конец четверти… Что-то происходит за нашими спинами, но я ничего не вижу.
— Я говорю, что хочу Кубок.
Лукин моргает, не находя слов от моего напора. Ну, что сказать? Могу, умею, редко практикую.
— И раз уж мы разоткровенничались, я поделюсь своим страшным секретом.
Я делаю шаг ближе, понижаю голос до шёпота.
— Видишь ли… У меня есть бабки. Охренительные предки. Охренительные друзья. Будущее. — Хлопаю его по плечу почти по-дружески. — И во всём этом охренительном мире я не забочусь о таких, как ты.
Лукин молчит. Желваки выделяются на его лице. Презрение ко мне выливается со дна сузившихся глаз.
— Я фанател, конечно, от всей этой истории про бедного пацана, у которого не было бабла даже на кроссовки, а потом он вырвался в звёзды баскета. — Притворно вздыхаю, разводя руками. — Но на деле? Я не фанат сирых, убогих и нищих. Я всегда буду выше. Просто потому что я — Воронов.
— Тебе не преодолеть разрыв. Твоя команда выдохлась. Засунь свое «я» куда подальше. Кубок мой.
— Ка-а-а-к неуверенно, Марк. — Весело хмыкаю и подмигиваю ему. — Наблюдай.
Я играю так, как учил Марк. И в отличие от «орликов» делаю это профессионально. Никто действительно не замечает dirty play.
Лукин выпустил Соколова.
Я провоцирую засранца улыбками, ухмылками, делаю вид, что показываю Марку большой палец. Я довожу придурка так же филигранно, как это делал Марк.
Горжусь ли я этим?
Нифига.
Но Кубок не достанется тому, кто учил меня этим приёмам.
Я могу с точностью до миллисекунд предсказать, что будет, когда Глеб не выдержит давления и взорвется. А он не выдержит.
Соколов бросится на меня всей массой тела. Не подкат, не толчок. Нет, это будет не грязная игра. Это будет драка на площадке.
Мой корпус получит вращательный импульс, бедро вывернется наружу, а голень застынет, зафиксированная шипами кроссовок в паркете.
Его действия приведу к тому, что мой коленный сустав подвергнется вальгусной нагрузке.
Моя передняя крестообразная связка натянется как трос. И в момент перекрута произойдет микроразрыв волокон. Возможно, я даже услышу щелчок.
Вот здесь я, скорее всего, заору, как подбитый щенок.
Тело даст импульс. Я неосознанно постараюсь сохранить равновесие, из-за чего квадрицепс резко сократится. Мышца бедра подтянет надколенник вверх. Оставшиеся волокна передней крестообразной связки порвутся окончательно. Большеберцовая кость, наверное, сместится вперед.
Физиологически? Это будет жутко больно. Нереально больно.
«Орлам» засчитают техническое поражение. Я уже говорил, что получаю все, что хочу?
Веду мяч вперёд. Соколов дышит в затылок, его грудь прижимается к моей спине.
— Вильская влюблена в Макса.
Мой голос тихий, спокойный.
— И живёт с ним уже полгода.
Соколов замирает.
— Это она сдала тебя ему.
Глеб бросается на меня точно, как я и предсказывал.
Я будто слышу хруст костей — этот звук останется в ушах навсегда. Холодная волна растекается по суставу, словно кто-то вколол лидокаин прямо в кость. Колено горит, пульсирует, разрывается на части.
Мозг получает сигнал бедствия.
ОШИБКА 404: СВЯЗКА НЕ НАЙДЕНА.
Я падаю.
Дикий крик останавливает игру. Мой или ее?
Спойлер № 2.
Кирилл Воронов сидел в светлом коридоре частной закрытой клиники, в которой третьи сутки подряд находился его единственный сын. Филипп пережил аутотрансплантацию. Впереди долгое восстановление.
Врачи сказали, что у сына есть все шансы вернуться в большой спорт через год. При условии соблюдения всех правил реабилитации.
Кирилл не спал.
Рядом, прижавшись к его плечу, дремала Атанасия — женщина, перевернувшая его гнилой мир. Женщина, научившая любить, желать, сходить с ума от одного только касания к ее коже. Женщина, чье имя было выбито на его ребрах уже много лет. Женщина, ставшая самой его жизнью.
Её дыхание было неровным, прерывистым, будто даже во сне она не могла убежать от тревоги за их ребенка. Кирилл успокаивающе гладил ее непослушные кудри и смотрел в стеклянную дверь палаты. Не верил собственным глазам.
Филипп не хандрил. Не ушел в себя, не злился на мир, не метался в отчаянии — всё, чего Кирилл тайно боялся. Ведь тогда, много лет назад, с Филом произошло именно это.
Теперь же... Третьи сутки рядом с его кроватью сидела девушка, которой там не должно было быть. Если, конечно, верить в законы здравого смысла.
Дочь Никольской.
Она не отходила от его сына — ни во время завтрака, ни на обходе врачей, ни когда медсестры меняли капельницу. Они не разговаривали много. Но когда их пальцы случайно соприкасались, когда их взгляды встречались — Кирилл чувствовал
Никольская получит сердечный приступ, когда воочию увидит свою дочь, по уши влюбленную в кого-то с рыжими волосами и фамилией Воронов. Она не умеет мириться с тем, что что-то в этой жизни может идти не по ее великому плану.
Ати и Вик говорили, что Кирилл и Василиса похожи. Именно по этой причине им сложно выносить общество друг друга.
Кирилл же считал, что друг просто женился на стерве.
Спустя несколько часов, когда за окнами клиники стемнело, а Ати уехала домой, чтобы подготовить комнату Фила к возвращению, Кирилл услышал стук каблуков по мраморному полу.
Этот разговор давно ждал своего часа.
Василиса появилась в коридоре. Не посмотрела в сторону шикарных диванов, кофе-автомата и столиков. В белоснежном брючном костюме и таком же пальто она вышагивала в сторону палаты.
Он медленно поднялся. Пересек коридор. Заблокировал рукой вход в палату прежде, чем она успела сделать шаг.
— С дороги, Кирилл. Там моя дочь, — она задрала свой нос и сложила руки на груди. Как и в юности, Василиса Никольская вызывала в нем только один вопрос: что, Бога ради, Вик нашел в ней? И что теперь его сын нашел в ее дочери?
Но как бы там не было… Неприязнь много лет нуждалась в искоренении. Проблема была в том, что Никольская оказалась самой злопамятной стервой, которую он когда-либо встречал.
— А еще там мой сын, Никольская. И они уже спят.
Это был их общий прикол. Он не называл ее Бестужевой, зная, что ее это раздражает.
— Я просто хочу отвезти ее домой. Ей нужно есть, спать и ходить в школу.
— А может спросишь, чего хочет твоя принцесса? Или ты, как всегда, знаешь лучше?
Что-то в его словах заставило ее вдруг сдуться, как проколотый воздушный шарик. Обхватить себя за плечи. И сделать шаг назад.
— Это дочь твое друга, Кирилл. Ты обещал, что не допустишь этого.
— Я обещал, когда думал, что он — моя копия двадцатилетней давности.
— Хочешь сказать, что это не так?
— Мой сын, — Кирилл говорил медленно, будто пробуя каждое слово на вкус, — таскается в деревню тренировать детей. И не говорит мне, потому что считает, что я не оценю его прогулы в гимназии ради благотворительности.
Он видел, как её пальцы впились в рукава пальто.
— Думаешь, это в моём стиле? — Горькая усмешка искривила его губы. — Он не ел и не спал, пока она была в Пекине. Филипп говорит кучу глупостей, но... Это не делает его плохим. Не заставляй его расплачиваться за ошибки отца.
Василиса отступила ещё шаг. И еще.
Развернулась и, подойдя к дивану, обессиленно опустилась на него. От Никольской Кирилл никогда не ждал откровений или понимания, но, возможно, ей тоже давно нужно было сказать вслух, кем на самом деле она его считает.
— Она моя дочь, понимаешь? Я будто вынуждена смотреть, как твоя копию заставляет мою пройти через свои самые большие страхи еще раз. Только она слабее, Кирилл. А твой сын…
Кирилл сел рядом.
— Прости.
Секунда.
Две.
Три.
— Говори конкретнее.
— Прости за то, что использовал тебя против Вити. И против его принципов.
— Это все?
— За свою подружку и за то, что заставил ее участвовать в игре.
— Карина. Ты даже не помнишь ее имени.
— За галерею.
— Мы год приводили дела в порядок после. Ладно, знаешь, хватит…
— За дочь. Я действительно не знал всю их историю в школе.
Но Кирилл уже не мог закрыть рот. Было кое-что, за что он должен был попросить прощение много лет назад.
— Хвати, Кирилл. Закрой… — Василиса резко подняла руку, словно пытаясь физически остановить поток его слов.
— За то, что подложил под Кая. Я не ожидал, что он так далеко зайдет.
Снова тишина. Будь она его другом — он мог бы ее поддержать. Но она двадцать лет не оставляла попыток испортить ему жизнь. И она приватизировала его лучшего друга.
— А не в этом ли был смысл?
— Нет. Ты должна была влюбиться. Все должно было быть… Проще. Или сложнее. Для тебя сложнее, если четно.
— Если бы в то утро Вити не было бы дома…
— Но он был. Все закончилось хорошо. Для всех. В конце концов, я стал вашим Купидоном. А мой Купидон после прочистил мне мозги.
— Тебе повезло с Атанасией.
— А тебе — с моим другом.
— Прости, что все это время подсовывала молочку. — Она фыркнула, и вдруг уголки её губ дрогнули. Отлично. Она веселится от признания в отравлении. В этом вся Никольская.
— Спасибо, что не яд, — Кирилл беззлобно усмехнулся в ответ.
Тишина. Затянувшаяся пауза, в которой слышалось только гудение больничных аппаратов.
— Кирилл. Мы оба знаем, что злопамятные, так?
— Интересно начало.
— Что ты собираешься делать? — Василиса спросила прямо.
— Это школьная игра, Никольская. — Кирилл махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. — Я не настолько мелочный, чтобы сводить счёты с ребёнком, который неудачно толкнул мое сына.
Она встала, поправила складки пальто и посмотрела на него сверху вниз.
— Марк Лукин. Филипп вряд ли признается, — продолжала она, — но поговори с моей дочерью за завтраком.
— Ты манипуляторша, Никольская.
— Мстительная манипуляторша, — поправила она. — Мы оба знаем, что Вик и Ати убили бы за своих детей.
— Но смерть — это слишком легко, — прошептал Кирилл. Все таки Атанасия права: они с Никольской похожи. Василиса кивнула, уже отходя к выходу.
— Присмотри за ними, Воронов! Только без глупостей!
— С пополнением, Никольская! — В спину ей весело выкрикнул Кирилл. — Я заделаю дочку, и она соблазнит твоего сына. Готовься!
Василиса даже не обернулась, но в приглушенном свете больничного коридора Кирилл Воронов увидел ее средний палец.
Филипп
Они переименовали наш чат в «Банда хромоногих». Придурки, а?
Макс скидывает фотки с Кубком. Дима — фотки с конспектами. Я валяюсь на больничной койке, залипаю в телефон и жду вечера, когда можно будет уехать домой.
Осталась пара часов до выписки.
Я перевожу взгляд на свою ногу. Гипс. Бинты. Недавно убрали дренаж. Да, точно, мне же вообще «не все равно» на эту контрольную.
— Можно?
Дверь приоткрывается, и я лениво отрываю взгляд от телефона, ожидая очередного визита врача. Но вместо белого халата — знакомый силуэт. В черном бомбере, спортивках и кроссах. Явно с тренировки.
Серьезно?
— Нет, — бросаю, не скрывая раздражения. Но придурок, естественно, игнорит. Закрывает за собой дверь, проходит и вальяжно опускается в кресло напротив моей койки.
— Спасибо за приглашение.
Мне хочется швырнуть в него подушкой.
— Ты глухой? — Резко подтягиваюсь на руках, стараясь сесть. Нога ноет от такого движения, но я не дам ему видеть, как мне не по себе. — Проваливай.
Марк не шевелится. Ну, хоть на костыли у кровати не пялится. Только достает что-то из кармана и медленно раскачивает перед моим лицом.
— Я с подарками. — Голос у него слишком довольный. — Если не будешь дерзить отдам. Будешь — оставлю себе.
— Засунь свои подарки… — начинаю, но блеск металла сбивает с мысли. Ключи. Он крутит их между пальцев, и серебряные кольца логотипа сверкают в лучах редкого питерского солнца.
Черт. Я узнаю эти ключи из тысячи. Как?!
— Я проспонсировал твою свободу, прикинь? — Марк приподнимает бровь, наслаждаясь моментом. — Попросил друга выкупить ее, а потом переоформил на себя. Так что будь вежлив. Поговори с наставником.
— Не понимаю…
Может, я все таки ошибся? Может, у него просто тоже авдюха?
— Как я раньше не замечал, какой ты тупой, — Марк выдает мне мою же фразочку, но без злости. Так, дежурный подкол. А после, откинувшись на спинку, переводит взгляд на панорамное окно сбоку.
— В дувух словах? Когда ты пришел в «Легион», я увидел в тебе себя. Только ту версию себя, которой повезло родится в нормальной семье. Нет бабла на кроссы — так ты сказал на игре? Да, Фил, именно так и было всю мою жизнь.
Пауза. Его пальцы беспокойно барабанят по подлокотнику.
— Я не перевариваю золотых деток вроде тебя, но с тобой было весело, признаю. А потом ты щелкнул пальцем и решил свалить. — Поворачивается ко мне, и в его глазах что-то странное. Не злость. Не та ненависть, к которой я привык. — Тебе это легко. Продал тачку, заплатил и все.
Мой мозг сейчас не особо способен решать сложные задачки, но сложить два и два я могу.
— А тебе сложно?
Он игнорирует вопрос.
— Рядом со мной никого не было, когда я попал в «Легион».
Я продолжаю давить.
— Если ты смог купить тачку, почему не можешь заплатить неустойку и рвануть в свои Штаты?
Марк усмехается. Наклоняет голову к плечу и изучает меня, как экспонат на выставке.
— Наши обязательства сильно отличаются, Филипп. Только чудо мне поможет.
Внезапно бросает ключи. Ловлю на автомате.
— Возвращаю. При одном условии… — Взгляд падает на мою загипсованную ногу. — Зачем ты это сделал?
Да кто бы сомневался. Всем интересно. Но знаем только мы втроем: я, Димас и Макс. Ну, Цербер, возможно, догадывается, что это была не самая обычная игра. И я расскажу Авроре. После того, как смогу ходить сам. Без помощи костылей и ее рук.
— Кубок хотел, — пожимаю плечами, стараясь сохранить безразличное выражение. Голос звучит ровно, будто обсуждаю погоду. — Почему возвращаешь?
— Не-не-не, — Марк качает головой, губы растягиваются в улыбке. — Время твоих вопросов вышло. Серьёзно, Воронов, зачем?
— Я же говорил. Получаю всё, что хочу. Любой ценой.
— Говоришь как настоящий легионер.
— Это легионеры говорят, как я, — парирую, чувствуя, как уголок рта сам собой дёргается вверх в ответной улыбке.
— А теперь без шуток. Зачем? Ты же не рассчитывал, что я реально поведусь на эту браваду?
Смотрю в окно, где редкие солнечные лучи предвещают наступление весны.
— Без шуток, Марк. — Поворачиваюсь к нему, нарочито медленно. — Тебе не понять. Я же предупреждал. Я тот самый избалованный эгоистичный придурок с золотой ложкой в известном месте. Не ищи во мне сложностей. Их нет. Мажоры вроде меня не работают с логикой, детскими травмами или прочей ерундой, которую ты пытаешься во мне разглядеть. Всё проще.
Делаю театральную паузу, наслаждаясь моментом. Марк застывает. Его лицо — идеальная маска, но я вижу, как дрогнула нижняя губа. На секунду.
— Моя левая пятка захотела получить Кубок в последней школьной игре. И получила. Таковы детки обеспеченных предков. Наш каприз — закон для остальных.
Марк уходит. Откидываюсь на подушки, закрываю глаза. И сам не верю в то, что такой придурок как я реально это сделал. Конечно, не из-за дурацких «хочу Кубок».
За десять минут до игры с «Орлами»
Я был как загнанный зверь, ты — богиня охоты Так прошу, не убей, дай любви и заботы Пусть эти качели слетают с петель Я уже выбрал слова и скажу их теперь
Я подарю тебе верность, стекая по коже Мы уже тысячу лет разобраться не можем Но даже твой силуэт пробирает до дрожи Я подарю тебе верность, и знаю, ты тоже
28 июня. 3:47 утра
— Хоть намекни! — Прошу в пятый раз, упираясь ладонями в кожаное сиденье его любимой «ласточки».
Пальцы так и хотя содрать повязку, которую Фил завязал мне на глаза. Его смех еще звенит в ушах, теплый и чуть хрипловатый, как всегда, когда он затевает что-то совершенно безумное.
— Терпение, Аврора, — он намеренно водит машину как участник гонок, делая резкие повороты, от которых я вцепляюсь в сиденье.
Я чувствую, как он улыбается, хоть и не вижу. Когда машина наконец останавливается, Фил помогает выйти.
Его руки ведут меня вперед. Теплый ветер треплет подол платья, а где-то рядом плещется вода.
В этот момент он снимает повязку. И я моргаю, ослепленная ярким светом.
Десятки высоченных мачт, обернутых в алые паруса. Их готовят к знаменитому питерскому празднику. Вода розовеет в первых лучах, пахнет смолой, деревом и чем-то бесконечно летним. Дух захватывает.
— Ну что, — прижимается к моей спине, его подбородок касается моего плеча. — Как тебе мой выпускной подарок?
— Волшебно, Фил, — не представлю, как он вообще разузнал, где и когда готовят эти корабли.
— Только это еще не все, — Фил берет мою руку и кладет что-то мне в ладонь. Сердце останавливается.
— Я не прошу ответа сейчас, — говорит, а голос его дрожит. — Ты скажешь «да», когда будешь готова. Когда поймешь, что достаточно повзрослела. Когда... Ну, когда захочешь.
Он замолкает. Держит так крепко, что не могу развернуться и поцеловать его прямо сейчас. А это то, чего я хочу больше всего на свете.
— Это кольцо значит... Мое сердце — твое. Даже если понадобятся годы. Даже если мир перевернется. Даже если я буду лажать, как последний идиот. Оно всегда будет ждать тебя.
И когда первое солнце наконец поднимается над водой, я понимаю — это только начало. Начало нашего будущего. И ему не нужно ждать года.
Мое сердце всегда принадлежало ему.
Год спустя. Москва. Полночь
Дверь захлопывается с грохотом. Ключи падают на пол. Плевать. Я прижимаю Аву к стене, и она смеется прямо мне в губы. Ее пальцы впиваются в мои волосы, дергая так, что становится больно. Чертовски офигенно!
— Фил…
— Молчи. — В ответ сильно прикусываю ее нижнюю губу. — Ты сама виновата.
Я целую любимую девчонку так, будто это последний поцелуй в моей жизни. Будто если я отпущу, она исчезнет.
Целый год ждал этого, ждал, когда она скажет «да», и сегодня мы официально сообщили друзьям о помолвке. Хотя, если честно, я сдался ещё в ночь выпускного, когда она сама поцеловала меня. Потому что с ней у меня нет шансов.
Ее губы сладкие от коктейля, который она пила сегодня. Что-то с мятой и льдом. И ее вкусом. Мой любимый десерт.
— Я предупреждал. — Мои пальцы впиваются в ее бедра, оставляя следы. — Я вел себя хорошо. Но ты...
— Не… — пытается говорить, но мой язык уже у неё во рту.
Она специально это сделала. Специально смеялась с барменом. Специально прикусывала губу, когда ущербный бедолага предложил ей танец. О, она любит это! Доводить до белого каления!
Впиваюсь зубами в ее шею, чувствуя, как вскипает кровь.
— Больше никаких клубов, Ава. — Языком черчу дорожку вдоль места укуса, чувствуя, как бьется ее сердце.
— Это просто бармен! — Она задыхается, но не сдается. — И твои друзья…
Я заставляю ее замолчать новым поцелуем. Грубым. Яростным. Безрассудным.
Ее руки впиваются в мои волосы, ногти царапают кожу, дыхание перемешивается с моим.
Я срываю с нее последние преграды в виде белья, пока ее руки расстегивают мой ремень. Подхватываю, и девичьи ноги обвивают мою талию, как по команде. А через секунду Ава вскрикивает.
Она притягивает меня еще ближе, и мир сужается до ее кожи, до дрожи в ее пальцах, до жара в животе, до гулкого стука наших сердец.
Никаких клубов. Никаких барменов. Никакого мира за этими стенами.
Только ее дыхание на моих губах. Только мои руки на ее теле.
Я вытравлю из нее всех! Каждый взгляд, брошенный не мне. Каждый смех, который я не слышал. Каждую секунду, что мы потратили впустую! Даже проклятое свидание в Пекине в одиннадцатом классе!
Она шепчет мое имя, и в голосе — не вызов, а мольба. Ей нравится так: без правил, грубо, на грани с болью!
Я не отвечаю. Просто беру то, что принадлежит мне. С самого начала. С самого рождения. Возможно, я спятил к двадцати.
— Это же… — ей явно трудно говорить сейчас. — … ребята.
Я начну убивать через пять минут. А пока…
— Обхвати меня покрепче, — рычу ей в губы, чувствуя, как она сжимает бедра вокруг меня. — Пусть ждут.
Два года спустя. Юг. Шато «Под звездами»
— Ты его затянул, как удавку.
— Расслабься, капитан, — Макс хлопает меня по плечу. — Теперь ты не похож на бомжа с помойки. Кстати, галстук — отличная вещь. Если невеста начнёт ныть из-за ерунды вроде цвета салфеток, его можно использовать как кляп. Или связать ее.
— Напомни мне сказать Вильской, что ты думал о связывании моей невесты, — бормочу я, пытаясь отдышаться. Дима молча протягивает стакан виски. Я выпиваю залпом.
— Ты трясешься, — замечает он.
— Это адреналин.
— Это паника.
Я закрываю глаза. Да.
Никогда в жизни не паниковал вот так среди белого дня. Ни в решающих матчах. Ни на экзаменах, когда от оценок зависело всё. Ни когда отлеживался в больничке.
Но сейчас пальцы дергаются, будто меня током бьет. Я же всю жизнь лажаю чаще, чем делаю вдохи. Сто процентов, когда придется говорить клятву, язык заплетётся, и вместо «любить и беречь» ляпну что-нибудь про «желание связать».
Чёрт. Я прибью Разумовского. Хотя бы за то, что эта мысль теперь в моей голове.
Димас резко меняется в лице. Четко ловит тот самый момент, когда я уже на краю. Хватает меня за плечи, встряхивает, заставляя встретиться взглядом.
— Эй-эй-эй. Тормози. Ты любишь её?
— Да.
Вырывается само собой, без раздумий. Как выдох.
— Она любит тебя?
— Без вариантов.
Губы сами растягиваются в полу-ухмылке. Как будто это вообще не вопрос. Димас прищуривается, его взгляд пробивает насквозь.
— Тогда вперёд и с песней, Воронов! В «долго, счастливо и с кляпом во рту!»