— Мамуль, ну подожди, еще ничего не решено! — я прижимаю телефон плечом к уху, одновременно пытаясь застегнуть непослушную молнию на стареньком рюкзаке. — Результаты отбора на летнюю стажировку будут только через две недели.

— Ой, Таечка, да кто, если не ты? — звенит в трубке радостный мамин голос. — Ты же у нас лучшая на потоке! Мы с папой так тобой гордимся, доченька. Папа вон уже всем на работе рассказал, а бабушка вообще весь подъезд на уши подняла. «Моя внучка летом в Лондон летит, в крупную финансовую компанию!».

Я зажмуриваюсь и тихонько вздыхаю, опускаясь на край своей скрипучей кровати.

— Мам, пожалуйста, скажи бабушке, чтобы пока не праздновала. Конкурс сумасшедший, всего два места на весь университет. Мне ещё нужно получить идеальную характеристику от ректората.

— Получишь, куда они денутся! Ладно, беги на учёбу, моя хорошая. Мы тебя очень любим!

Я сбрасываю вызов и закатываю глаза. Внутри всё сжимается от тягучего чувства ответственности. Я безумно люблю своих родителей. Они обычные учителя из маленького провинциального городка. Первое время после моего поступления они во всём себе отказывали, только чтобы оплачивать мое проживание в столице. Но я быстро поняла, что не могу и дальше тянуть из них последние соки. Поэтому уже на втором курсе нашла подработку.

Сейчас мне девятнадцать, я на третьем курсе, сама оплачиваю свои счета, работая в кафе-мороженом, и иду на красный диплом. Я просто не имею права подвести семью. Летняя стажировка в Лондоне — это мой билет в нормальную жизнь, шанс получить работу мечты и вытащить родителей на новый уровень.

— Опять предки в Лондон провожают? — раздаётся насмешливый голос с соседнего стола.

Моя соседка по комнате, Лера, щедро распыляет на себя лак для волос. На ней короткая, до неприличия яркая юбка и кроп-топ с эмблемой университетской сборной. В этом году Лерка наконец-то добилась своей главной цели и прошла в команду чирлидерш.

— Угу. Бабушка уже, наверное, чемоданы мне мысленно пакует, — я натягиваю свое любимое, безразмерное серое худи, в котором так уютно прятаться от окружающего мира и сквозняков в аудиториях. — Лер, ты на эконометрику идешь?

— Смеёшься? У нас через час тренировка! — она подмигивает своему отражению. — И вообще, Тась, сними ты уже этот мешок. Весна на улице! У тебя же отличная фигура. Как ты собираешься парня искать, если тебя за этим капюшоном не видно?

— Мне не нужен парень, Лер. Мне нужен красный диплом и стажировка в крупной компании, — сухо отзываюсь я, закидывая рюкзак на плечо. — И ещё мне нужно не опоздать на смену в кафе сегодня. Если шеф снова оштрафует меня за опоздание, я буду питаться одним ванильным мороженым до конца месяца.

Лера только закатывает глаза. Мы с ней живём в абсолютно разных вселенных.

Через пятнадцать минут я уже сижу на первом ряду в главной лекционной аудитории. У кафедры, как коршун, вышагивает Виктор Аристархович, гроза всего экономического факультета. Сдать ему эконометрику с первого раза — это как выиграть в лотерею.

Он резко разворачивается к доске и стучит мелом по сложной многоэтажной формуле.

— Итак. Кто может объяснить мне ошибку в этой модели множественной регрессии?

В аудитории повисает мёртвая тишина. Студенты старательно прячут глаза, делая вид, что очень заняты конспектами.

Я спокойно поднимаю руку.

— Скворцова? Ну, попробуйте, — профессор скептически кривит губы.

— Ошибка в нарушении условия гомоскедастичности, — четко чеканю я, даже не заглядывая в тетрадь. — Дисперсия остатков не постоянна, что делает оценки метода наименьших квадратов неэффективными. Нужно применить взвешенный метод.

Виктор Аристархович замолкает, пронзая меня взглядом из-под кустистых бровей. А затем едва заметно кивает.

— Абсолютно верно, Скворцова. Садитесь. Блестяще. Жаль только, — он обводит аудиторию тяжелым взглядом, останавливаясь на пустых местах на задних рядах, — что некоторые студенты, особенно наши так называемые «звёзды спорта», считают мою дисциплину необязательной.

Два часа эконометрики выжимают из всех соки. На большой перемене Лера перехватывает меня в коридоре и буквально силком тащит в столовую.

— Лер, я не могу, мне надо повторить лекцию.

— Никаких лекций! Ты сейчас в обморок упадёшь от голода, ботаничка моя, — безапелляционно заявляет подруга, усаживая меня за столик и ставя передо мной поднос с салатом.

Столовая гудит, как растревоженный улей. Я жую салат, просматривая рабочие чаты в телефоне, когда гул голосов внезапно меняет тональность. Становится громче, оживленнее. Девушки за соседними столиками синхронно выпрямляют спины и поправляют волосы.

Двери столовой распахиваются, и внутрь вваливается элита нашего универа. Баскетбольная команда в своих фирменных бомберах. Они громко ржут, толкают друг друга плечами и ведут себя так, словно этот университет принадлежит им.

И в центре всего этого парада тестостерона идет он. Марк Соболев.

Капитан команды. Главный мажор потока. Высокий, широкоплечий, с коротко выбритыми тёмными волосами и наглой, самоуверенной ухмылкой, от которой у половины девчонок в кампусе подкашиваются ноги.

— Боже, посмотри на него… — Лера рядом со мной издаёт благоговейный вздох, подпирая щёку рукой. Глаза у неё горят. — Какой же он нереальный. Ради таких парней я и пошла в группу поддержки, Тась. Говорят, он только что расстался со Смирновой с юрфака.

Я с раздражением наблюдаю, как Марк останавливается у столика второкурсниц. Опирается ладонями о столешницу, что-то лениво говорит, и девчонки тут же заливаются звонким, кокетливым смехом, стреляя в него глазками. Марк довольно усмехается, подмигивает одной из них и идёт дальше.

— Обычный напыщенный индюк с мячом, Лер, — фыркаю я, возвращаясь к своему салату. — У него в голове сквозняк и ценники от брендовых шмоток. Не понимаю, что вы все в нём нашли.

— Ты ничего не понимаешь в мужчинах, Скворцова, — вздыхает подруга, не отрывая взгляда от капитана.

Я лишь пожимаю плечами. Мне плевать на Марка Соболева и его свиту. У нас совершенно разные орбиты, которые никогда не пересекутся. Ему — тусовки, победы на паркете и бесконечные фанатки. Мне — формулы, бесконечная учёба и стажировка в Лондоне.

Я доедаю обед, собираюсь встать, чтобы отнести поднос, как вдруг мой телефон на столе начинает вибрировать.

На экране высвечивается номер секретаря деканата.

Я хмурюсь и беру трубку.

— Алло?

— Скворцова Таисия? — раздается строгий голос секретарши. — Быстро бросай все свои дела. Тебя срочно вызывает ректор.

— Ректор? — я холодею. Сердце ухает куда-то в желудок. — З-зачем? Я что-то нарушила?

— Без понятия. Сказал — немедленно. Ждёт в своем кабинете.

Гудки.

Я медленно опускаю телефон, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок. Ректор никогда не вызывает студентов лично просто так. Либо это касается отчисления, либо…

Паника липкими щупальцами сжимает горло. Я подхватываю рюкзак и, ничего не объясняя шокированной Лере, срываюсь с места, едва не сбив по пути какого-то первокурсника.

Утро — это единственное время суток, когда я принадлежу только самому себе. Никаких нотаций от отца, никаких обязаловок перед командой, никаких прилипчивых девиц. Только ритмичный стук кроссовок по асфальту, холодный весенний воздух, обжигающий лёгкие, и пульсирующий бит в наушниках.

Я делаю финальный рывок по аллее элитного посёлка, выжимая из мышц максимум, и плавно сбавляю темп, переходя на шаг. Спорт — это моя жизнь. На баскетбольном паркете или беговой дорожке всё честно: сколько вложил сил, такой результат и получил. В отличие от реальной жизни.

— Соболев! Не боишься мотор посадить с самого утра?

Я вытаскиваю один наушник и оборачиваюсь. С соседней дорожки ко мне трусцой подбегает Анжела. Второкурсница с моего факультета и по совместительству моя соседка по посёлку. Даже на утренней пробежке она выглядит так, словно сошла с обложки глянца: идеальный розовый костюмчик, подчеркивающий каждый изгиб, ни капли пота на лбу и лёгкий макияж. Вся такая эстетичная, правильная и… предсказуемая.

— Привет, Анжела, — я натягиваю на лицо свою фирменную ленивую ухмылку, сбавляя шаг, чтобы она поравнялась со мной. — Пытаешься за мной угнаться? Смотри, дыхалку сорвёшь.

Она звонко смеется, кокетливо поправляя идеальный хвост.

— За тобой разве угонишься, Марк? Ты же у нас неуловимый. Может, подвезёшь меня сегодня до универа?

— Сегодня никак, детка. У меня ранняя тренировка, — я легко ей подмигиваю, зная, как это работает, и сворачиваю к высоким кованым воротам своего дома. — Увидимся на парах.

Я ввожу код на калитке и захожу на территорию. Огромный трёхэтажный особняк встречает меня тишиной и запахом дорогого кофе. Я единственный ребенок в семье, и этот дом всегда казался мне слишком большим и пустым для нас троих.

В холле меня уже ждёт наша домработница, Нина. Она молча и с тёплой улыбкой протягивает мне высокий стакан свежевыжатого апельсинового фреша.

— Доброе утро, Марк Романович.

— Спасибо, Нин, ты лучшая, — я залпом выпиваю половину стакана.

Из гостиной доносится голос матери. Она, как обычно, висит на телефоне, обсуждая с подругами организацию очередного благотворительного вечера. Светская львица, для которой внешний фасад семьи всегда был важнее того, что происходит внутри.

Я собираюсь проскользнуть к лестнице, чтобы принять душ, но в дверях столовой вырастает массивная фигура отца. Роман Соболев, владелец одной из крупнейших финансовых корпораций страны. На нём безупречный костюм, часы стоимостью с приличную квартиру, а на лице — выражение абсолютного, ледяного недовольства.

— В кабинет. Живо, — бросает он, разворачиваясь.

Я мысленно чертыхаюсь. Утро перестаёт быть томным.

Захожу следом за ним в просторный кабинет, обшитый тёмным деревом. Отец садится за массивный стол и тяжело смотрит на меня.

— Вчера поздно вечером мне звонил ректор, Марк, — начинает он без предисловий. Его голос звучит угрожающе тихо. — Ты в курсе, что через две недели у тебя пересдача по эконометрике?

Я мысленно закатываю глаза, прислоняясь бедром к кожаному дивану. Зимняя сессия. Тот самый «хвост», о котором я благополучно забыл.

— Пап, да расслабься, — я небрежно пожимаю плечами. — Виктор Аристархович просто старый принципиальный маразматик. Он валит всех подряд, а спортсменов особенно. Тупо завидует чужой молодости и здоровью. Я всё закрою, не проблема.

Кулак отца с грохотом опускается на полированную столешницу. Я невольно вздрагиваю.

— Не проблема?! — рявкает он, багровея. — Ты вообще берега попутал, сын?! У тебя в голове один мяч и твои девки! Виктор Аристархович не из тех, кому можно занести конверт. Он неподкупен, у него связи в самом Министерстве образования! Ректор вчера чуть ли не плакал мне в трубку, потому что он ничего не может сделать!

Отец вскакивает и начинает мерить шагами кабинет.

— Если тебя отчислят перед чемпионатом, мы бессильны! Но хрен с ним, с баскетболом! Как я доверю тебе корпорацию, если ты не можешь сдать базовый предмет своей специальности?! Ты должен управлять активами на миллиарды, а не мячом в кольцо попадать.

— Пап, баскетбол — это не просто мяч… — начинаю я, чувствуя, как внутри закипает глухая злоба. Для него всё, что я люблю, всегда было лишь блажью.

— Молчать! — обрывает отец. Он подходит ко мне вплотную, глядя прямо в глаза. — Слушай меня внимательно, Марк. Я ставлю тебе ультиматум. Либо ты через две недели сдаёшь эту чёртову эконометрику сам и приносишь мне ведомость с положительной оценкой, либо ты лишаешься моей поддержки. Полностью.

Я скептически вскидываю бровь.

— Заблокируешь карточки?

— Я заберу у тебя машину, заблокирую счета, аннулирую твою квартиру в центре и отправлю работать курьером в один из наших филиалов на минимальный оклад, — ледяным тоном чеканит отец. — И поверь мне, я не шучу. Взрослая жизнь началась, сынок.

Он разворачивается и выходит из кабинета, оставляя меня стоять в звенящей тишине. Я сжимаю кулаки до хруста в костяшках. С отцом шутки плохи. Если он сказал, что вышвырнет меня на улицу без копейки, он это сделает, не моргнув глазом.

На утренней тренировке всё валится из рук. Я мажу три трехочковых подряд, не успеваю в защите, и тренер в итоге со свистом отправляет меня на скамейку запасных остыть.

Я тяжело падаю на скамью, накидывая на плечи полотенце и жадно глотая воду из бутылки. Рядом плюхается мой лучший друг и разыгрывающий нашей команды, Дэн.

— Бро, ты сегодня вообще не в фокусе. Что стряслось? — Дэн хлопает меня по плечу, тяжело дыша.

— Проблемы с тем старым хрычом по эконометрике, — мрачно отзываюсь я, стирая пот со лба. — Через две недели пересдача, а батя поставил ультиматум: если завалю, лишит всех бабок и тачки.

— Да ладно, не парься ты! — легкомысленно отмахивается Дэн. — На тройку как-нибудь вытянешь. Закажем шпоры, микронаушник вставим.

— Ты не понимаешь. Там глушилки стоят на пересдаче, а Аристархович лично над душой висит. А я вообще ни хрена не знаю. Я даже не помню, как этот учебник выглядит.

— Расслабься, решим, — Дэн пихает меня локтем в бок и кивает в сторону паркета, где сейчас репетирует новая группа поддержки. Девушки в коротких юбках синхронно взмахивают помпонами. — Подними себе настроение. Ты же со Снежкой только на днях расстался, у тебя банальный недотрах. Тебе бы снять напряжение. Посмотри вон на тех новеньких из чирлидинга. Запрись с одной в туалете на пять минут и сразу легче станет.

Я перевожу взгляд на девчонок. Короткие юбки, идеальные ноги, игривые взгляды, которые они то и дело бросают в нашу сторону. Раньше я бы так и сделал. Снял бы напряжение и забыл. Но сейчас, глядя на них, я чувствую только… скуку. Они все одинаковые. Предсказуемые до зубного скрежета. От них заранее знаешь, что услышишь и как они будут себя вести.

— Не сегодня, Дэн. Скучно это всё, — морщусь я, бросая полотенце на скамью.

После тренировки и душа мы всей командой вваливаемся в университетскую столовую на большой перемене. Это наш ежедневный ритуал. Мы заходим громко, ржём над какой-то шуткой Дэна, пихаем друг друга в плечи. Я привык к тому, что, когда мы появляемся, зал немного затихает, а девчонки за столиками начинают выпрямлять спины.

Мой взгляд скользит по столовой и натыкается на второкурсниц. За одним из столиков сидит утренняя знакомая — Анжела. Заметив меня, она тут же расплывается в призывной улыбке и машет рукой, подзывая к себе.

Я, не меняя траектории, подхожу к её столику и по-хозяйски опираюсь ладонями о столешницу, нависая над ней.

— Что, Анжела, так сильно соскучилась с утренней пробежки, что уже жить без меня не можешь? — нагло усмехаюсь я.

Девчонки за её столиком тут же заливаются звонким, кокетливым смехом, переглядываясь. Анжела стреляет в меня глазами.

— А если и так? Сядешь с нами?

— Я обедаю с командой, детка, — я самодовольно подмигиваю ей, отталкиваюсь от стола и иду к парням, которые уже заняли наш большой стол у окна.

Я сажусь, подтягивая к себе поднос с едой, но не успеваю съесть ни кусочка. Мой телефон, лежащий на столе, вибрирует.

Смотрю на экран. Звонок из приёмной ректората.

Я хмурюсь, переглядываясь с Дэном, и беру трубку.

— Да?

— Соболев? — раздается сухой, официальный голос секретарши. — Бросай всё и немедленно дуй в кабинет ректора. Тебя ждут. И советую поторопиться.

В трубке раздаются короткие гудки. Я медленно опускаю телефон. Ну зашибись. Кажется, петля на моей шее затягивается еще туже.

Я влетела в приёмную деканата так, словно за мной гналась стая голодных волков. Сердце колотилось где-то в горле, грозясь выскочить из груди, а дыхание сбилось настолько, что я едва могла связно говорить. Секретарь, даже не подняв на меня глаз, сухо кивнула на тяжёлые дубовые двери.

Ректор ждал.

Стараясь утихомирить сбившееся дыхание, я осторожно толкнула дверь и переступила порог просторного, залитого светом кабинета.

— А, Скворцова. Проходи, присаживайся, — ректор, тучный мужчина в дорогом костюме, указал на стул напротив своего стола. — Я изучил твое личное дело. Идеальная успеваемость, активная деятельность. И, насколько мне известно, ты претендуешь на летнюю стажировку в Лондоне?

— Да, — я нервно сглотнула, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок. — Жду вашей рекомендации.

— Рекомендация будет, — он откинулся в кресле, сцепив пальцы в замок. — Но университету нужна ответная услуга. Ты ведь у нас лучшая на потоке по эконометрике?

Я неуверенно кивнула, не понимая, к чему он ведет.

— Наш капитан баскетбольной сборной, Марк Соболев, завалил этот предмет на зимней сессии. Через две недели у него пересдача, а ты сама знаешь, какой у Виктора Аристарховича принципиальный и строгий подход. Он ни для кого не делает исключений.

Соболев учится на параллельном потоке, их группа сдавала эконометрику еще в зимнюю сессию. И, видимо, главная звезда университета с треском провалилась… Только причём здесь я?

Ректор подался вперед, опираясь локтями о стол. В его глазах мелькнул жесткий, расчетливый блеск.

— Если Соболев не сдаст, его отчислят. А у нас на носу главный чемпионат. Спонсоры вложили в нашу команду колоссальные деньги, и, если мы проиграем из-за отсутствия капитана... у меня и у всего вуза будут серьезные проблемы.

Я сидела, вцепившись побелевшими пальцами в лямку своего старенького рюкзака. Внутри всё сжалось.

— И что конкретно от меня требуется? — спросила я тихо. — Сдать экзамен за Соболева?

— Нет. Ты будешь его репетитором, — отрезал ректор. — Две недели плотных индивидуальных занятий. Подготовь его так, чтобы он не просто мычал у доски, а сдал. Если Соболев получает положительную оценку — я лично подписываю тебе самую блестящую рекомендацию для Лондона. Если он завалит... можешь про стажировку забыть.

Я упрямо вскинула подбородок, хотя в груди всё дрожало и горело от напряжения.

— Это шантаж! Вы не имеете права так поступать! Это незаконно!

Ректор лишь снисходительно усмехнулся, словно я сказала что-то неимоверно глупое и наивное.

— Это жизнь, Скворцова. Мы помогаем друг другу.

В этот момент интерком на столе коротко пискнул, и голос секретарши доложил:

— Марк Соболев подошел.

— Пусть войдет, — скомандовал ректор, а затем понизил голос и выжидающе посмотрел на меня: — Ну, Таисия? Каким будет твой ответ?

Я закусила губу так сильно, что почувствовала вкус крови. Это была огромная ответственность. Я совершенно не была уверена, что из этой обезьяны с мячом всего за две недели можно сделать человека.

— Я... я не уверена, что смогу, — выдохнула я. — Он же... он же невыносим.

— Брось ты, Таисия, нет ничего невозможного, — ответил ректор.

Глядя в его фанатично горящие глаза, я поняла: он упрется. Из-за своих баскетболистов и спонсоров он действительно лишит меня Лондона, ради которого я пахала три года.

— Я согласна, — процедила я сквозь зубы.

Двери распахнулись. В кабинет ленивой, вальяжной походкой вошел Соболев. Он оказался настолько близко, что я тут же почувствовала аромат его парфюма — дерзкий, дорогой, уверенный, точно такой же, как и его обладатель.

— Вызывали? — нагло бросил он.

— Марк, знакомься. В течение двух недель Таисия Скворцова будет твоим репетитором. Она подготовит тебя к пересдаче по эконометрике, — безапелляционно заявил ректор.

Марк замер. Его глаза скользнули по моему серому, безразмерному худи, и в них вспыхнула откровенная насмешка. Он презрительно скривил губы.

— Кто? Она? Вы издеваетесь?

— Я абсолютно серьезен, Соболев. Идите. И договаривайтесь о расписании. От этого зависит ваше будущее. Обоих.

Я пулей вылетела из кабинета, мечтая просто оказаться как можно дальше от этого невыносимого парня. Но не успела я сделать и десяти шагов по пустому коридору, как Марк ловко и почти незаметно преградил мне путь, встав так, что я чуть не налетела на него.

Его губы растянулись в сальной, издевательской ухмылке. Он склонился ко мне, понижая голос до полушепота.

— Ну что, крошка? Решила подзаработать дополнительных баллов? — его рука вдруг скользнула ниже моей талии, и он попытался нагло ущипнуть меня за ягодицу. — Признавайся, будешь плохой училкой? Будешь меня наказывать?

Щеки мои вспыхнули с новой силой, а тело предательски напряглось. От возмущения и злости у меня сорвало тормоза.

Я резко ударила его по руке, а затем своими маленькими ладонями мертвой хваткой вцепилась в плотную ткань его дорогущего брендового свитшота. С силой дёрнула на себя, заставляя его слегка наклониться, и посмотрела прямо в эти наглые, насмешливые глаза.

— Послушай меня внимательно, Соболев, — прошипела я. Голос дрожал от гнева, но я заставила себя звучать максимально четко. — Если ты не сдашь этот чёртов экзамен, меня лишат стажировки всей моей жизни. Так что без шуток и твоих дебильных подкатов. Сегодня в четыре часа я жду тебя в библиотеке. Опоздаешь хоть на минуту — я устрою тебе персональный ад.

Я с силой оттолкнула его, развернулась на пятках и, гордо взмахнув собранными в хвост волосами, зашагала по коридору.

— Надень юбку покороче, училка! — полетел мне в спину его насмешливый, самодовольный голос. — Терпеть не могу скучные занятия!

Четыре часа и семь минут. Я не спеша толкаю тяжёлую стеклянную дверь университетской библиотеки.

Я специально опоздал. Немного, ровно настолько, чтобы показать этой зазнавшейся выскочке, кто здесь устанавливает правила. Никто не смеет указывать Марку Соболеву, во сколько ему приходить, тем более какая-то серая мышь в безразмерном мешке вместо одежды.

Но, чёрт возьми, то, как она вцепилась в мой свитшот в коридоре… Я невольно усмехаюсь, вспоминая её побелевшие костяшки на маленьких пальцах и горящие яростью глаза. В них не было ни капли благоговения или страха, к которым я привык. Только чистый, неразбавленный вызов. Это даже забавно.

Библиотека в это время почти пуста. Я безошибочно нахожу её за самым дальним столом у окна. Скворцова обложилась стопкой толстенных талмудов и что-то быстро строчит в тетради, низко склонив голову. Волосы собраны в строгий хвост, на носу — очки в тонкой оправе. Типичная, эталонная ботаничка.

Я подхожу почти бесшумно и с громким стуком бросаю свой рюкзак прямо на её идеально разложенные конспекты.

Она вздрагивает, резко вскидывая голову.

— Опоздал на семь минут, Соболев, — чеканит она, сдвигая брови.

— Пробки на лестнице, крошка, — я вальяжно отодвигаю стул и сажусь напротив, широко расставив ноги. Откидываюсь на спинку, скрещивая руки на груди, и с откровенной насмешкой оглядываю её с ног до головы. — Ну что, начнем наше наказание? Я весь в твоём распоряжении.

Я вижу, как она сжимает челюсти. Её пальцы нервно перебирают карандаш.

— Доставай тетрадь и ручку. Напишешь входное тестирование, чтобы я понимала, с какого уровня дна нам придётся подниматься.

Я даже не шевелюсь.

— А если не достану? Поставишь двойку в дневник и вызовешь родителей к директору?

Тая откладывает свою ручку. Делает глубокий вдох, явно пытаясь успокоиться. А затем наклоняется вперед, опираясь локтями о стол.

— Соболев, давай проясним одну вещь, — её голос звучит тихо и напряженно. — Мне абсолютно плевать, сколько мячей ты забиваешь в корзину и сколько первокурсниц сохнет по твоим бицепсам. Для меня ты — просто тупая проблема, стоящая между мной и Лондоном. Если ты не напишешь этот тест, я прямо сейчас встаю, иду к ректору и говорю, что ты отказался от занятий. И тогда твой папочка, или кто там тебя спонсирует, узнает об отчислении еще до ужина.

Стерва. А она умеет бить по больному.

Меня вдруг накрывает странным азартом. Я подаюсь вперед, зеркаля её позу. Расстояние между нашими лицами сокращается до опасного минимума. Я почти чувствую её легкий, свежий запах, пробивающийся сквозь библиотечную пыль.

— А ты дерзкая, Скворцова, — произношу я тихо, едва слышно для окружающих, понижая голос до хриплого полушёпота. Смотрю прямо в её глаза, не мигая. — Думаешь, сможешь меня заставить?

Её щеки мгновенно вспыхивают ярким румянцем. Бинго. Тело реагирует, даже если мозг сопротивляется. Я вижу, как у неё учащается дыхание, как она судорожно сглатывает, но упрямо не отводит взгляд.

— Я не собираюсь тебя заставлять, — почти шепчет она в ответ, и в её голосе предательски проскальзывает дрожь. — Я просто констатирую факты. Если тебе плевать на последствия — дверь там.

Мы сверлим друг друга взглядами еще несколько долгих секунд. Искры можно ножом резать. Я понимаю, что она не блефует. Эта ненормальная реально пойдет к ректору, а батя сдержит слово и заблокирует мне все счета.

Я медленно, не разрывая зрительного контакта, отодвигаюсь назад. Расстегиваю молнию на рюкзаке и достаю оттуда смятую общую тетрадь и первую попавшуюся ручку. Бросаю их на стол.

— Давай свой тест, училка.

Она победно, но как-то нервно выдыхает. Пододвигает ко мне лист А4, исписанный формулами, графиками и какими-то матрицами.

Я опускаю взгляд на бумагу.

Гомоскедастичность. Мультиколлинеарность. Метод наименьших квадратов.

Смотрю на эти слова, как баран на новые ворота. Они звучат как заклинания на латыни для вызова дьявола, а не как что-то, что можно решить с помощью калькулятора.

— На решение у тебя сорок минут, — ледяным тоном сообщает Тая, возвращаясь к своему конспекту и даже не глядя на меня. — Пользоваться телефоном нельзя. Попытаешься списать, забираю лист. Время пошло.

Я верчу ручку в пальцах, глядя на пустой лист в своей тетради. Полная задница. Я реально ни хрена не знаю.

Я бросаю взгляд на Скворцову. Она сидит прямая как струна, сосредоточенно строча что-то в своей тетради. За этим дурацким мешковатым худи скрывается девчонка, которая держит меня за яйца крепче, чем весь ректорат вместе взятый.

Ну ничего. У нас есть две недели. Посмотрим, ботаничка, кто кого сломает первым.

Сорок минут тянутся невыносимо медленно. Библиотечная тишина давит на уши, прерываемая лишь редким шелестом страниц да раздраженным чирканьем ручки напротив.

Я делаю вид, что полностью погружена в свой конспект по макроэкономике, но на самом деле мой взгляд то и дело предательски соскальзывает на Соболева.

Он сидит, низко склонившись над несчастным листком с тестом. Рукава его дорогого чёрного свитшота небрежно закатаны до локтей, обнажая крепкие предплечья с лёгкой сеткой выступающих вен. Широкие плечи напряжены, словно он готовится к прыжку, а не решает задачки. Тёмные волосы в лёгком, художественном беспорядке падают на лоб.

Мой взгляд скользит ниже. Упрямый, волевой подбородок. Чётко очерченные, хищные скулы. И эти тёмные глаза, в которых сейчас плещется откровенное раздражение пополам со скукой.

Как же несправедлива природа. Ну вот как в таком потрясающе красивом теле может жить такой несносный, самовлюбленный придурок? Ему бы на обложках мужского глянца позировать или в кино сниматься, а не портить мне жизнь и убивать мои нервные клетки.

— Время вышло, Соболев, — я демонстративно стучу ногтем по стеклу наручных часов, отгоняя непрошеные мысли о его привлекательности. — Сдавай работу.

Он с шумным выдохом откидывается на спинку стула, небрежно бросая ручку на стол.

Я пододвигаю к себе его тетрадь, мысленно готовясь увидеть кучу ошибок. Но реальность оказывается куда хуже. Я замираю, не веря своим глазам.

— Ты издеваешься? — я вскидываю на него возмущенный взгляд. — Ты нарисовал... баскетбольный мяч вместо графика распределения?

— Я художник, я так вижу твою эконометрику, — нагло ухмыляется он, закидывая руки за голову и поигрывая бицепсами.

Я до боли стискиваю зубы. Внутри всё закипает от возмущения.

— Марк, — я подаюсь вперёд, опираясь ладонями о стол. — Это не шутки. У тебя здесь абсолютный, кристально чистый ноль. Ты даже базовые понятия не знаешь! Твои знания — это просто пустышка!

Ухмылка внезапно сползает с его лица. В тёмных глазах на секунду мелькает что-то жёсткое, холодное.

Он медленно подаётся вперёд, стирая, между нами, дистанцию, и смотрит на меня так пронзительно, что у меня перехватывает дыхание.

— Твои формулы, Скворцова — это мёртвая теория для тех, кто боится реальных денег, — его голос звучит низко и хлёстко, без капли прежнего шутовства. — Зачем мне зубрить твою гомоскедастичность, если в реальном бизнесе дисперсия рисков просчитывается не на бумажке, а на понимании рынка и инсайдах? Твой метод наименьших квадратов не спасёт компанию от кассового разрыва, если поставщик сорвёт сроки, а инфляция сожрёт маржу. Я практик, Тая. Я чувствую цифры, а не рисую их.

Я замираю. Внутри всё словно обрывается. Мои губы приоткрываются, а в голове на секунду воцаряется звенящая пустота.

Что?

Это говорит... он? Тот самый парень с мячом, у которого в голове якобы один сквозняк? Его слова бьют точно в цель — это не просто зазубренная фраза из учебника, это жёсткая экономическая логика, сказанная человеком, который реально понимает, как работают большие деньги.

Но тут Марк снова откидывается на спинку стула, и на его губах расцветает прежняя, наглая и сальная улыбка.

— Так что, может, перейдём от нудной теории к горячей практике?

Наваждение спадает так же резко, как и появилось. Я судорожно сглатываю, чувствуя, как щёки снова заливает краска гнева и... смущения.

Господи, о чем я только думаю! Конечно же, он это не сам придумал. Наверняка просто заучил красивую цитату из какого-нибудь недавнего интервью своего отца для делового журнала, чтобы пускать пыль в глаза таким дурочкам. А я почти поверила, что за этими мускулами скрывается интеллект.

— Если для тебя это «мёртвая теория», зачем ты вообще пришёёл? — я упрямо вздергиваю подбородок, не отступая ни на миллиметр. — Ах да. Дай подумать, видимо, папочка лишит бедного, несчастного мажорчика денег, если ты вылетишь из университета?

Желваки на его скулах подрагивают. Бинго. Я нащупала больное место.

— Значит так, — я решительно придвигаю к нему чистый лист бумаги и с силой вкладываю ручку прямо в его широкую ладонь. Наши пальцы на долю секунды соприкасаются, и меня словно током ударяет от этого обжигающего, случайного контакта. Я поспешно отдергиваю руку, надеясь, что он этого не заметил. — Мы начинаем с самых азов. И ты будешь сидеть здесь и писать конспект, пока у тебя из ушей не пойдёт дым.

Марк медленно переводит тяжелый взгляд с ручки на моё пылающее от румянца лицо.

— Как скажешь, злая училка. Но учти... я очень непослушный ученик. Тебе придется применять жесткие методы наказания.

— Не переживай, — я мстительно улыбаюсь, открывая перед ним толстенный задачник на первой главе. — У меня чёрный пояс по выносу мозга. Пиши. Тема первая...

Я влетаю в служебную дверь кафе-мороженого, на ходу пытаясь отдышаться. Легкие горят, волосы растрепались, а сердце колотится где-то в самом горле. Я опоздала. Из-за этого невыносимого Соболева и его выходок я опоздала на свою смену на целых пятнадцать минут!

Узкий коридорчик возле раздевалки преграждает массивная фигура нашего администратора, Антона. Он выразительно стучит пальцем по циферблату своих часов, скрещивая руки на груди.

— Скворцова. Снова.

— Антон, прости, пожалуйста! — я умоляюще складываю руки на груди, пытаясь выровнять сбившееся дыхание. — Меня ректор задержал, клянусь, это не по моей вине!

— Тая, послушай меня, — его голос звучит сухо и официально, от чего внутри всё сжимается. — Ты отличный сотрудник, но твои опоздания становятся плохой привычкой. Если ты не справляешься и не можешь совмещать свою учёбу с нашей работой, нам придётся попрощаться. Я не могу закрывать на это глаза вечно. На этот раз прощаю. Переодевайся и бегом в зал, там уже толпа.

Я судорожно киваю и юркаю в тесную раздевалку. Руки до сих пор предательски дрожат, пока я стягиваю своё безразмерное худи и натягиваю фирменную футболку поло, повязывая поверх ярко-розовый рабочий фартук с логотипом в виде рожка мороженого.

— Эй, ты чего такая бледная? — моя напарница, Оля, закрывает шкафчик и обеспокоенно заглядывает мне в лицо. — Стряслось что-то?

— Стряслось, Оль. Конец света локального масштаба, — я со стоном опускаюсь на маленькую скамейку и прячу лицо в ладонях. — Ректор под угрозой лишения стажировки заставил меня стать репетитором для одного мажора. Для капитана баскетболистов. А он абсолютно невыносим! Привык, что ему всё на блюдечке с голубой каемочкой приносят, сидит, ухмыляется, мячики в тетради рисует... А я из-за него чуть работу не потеряла!

Оля сочувственно хлопает меня по плечу.

— Держись, подруга. Выхода всё равно нет. Выдыхай и пошли к витринам.

Работа всегда меня спасала. Рутина успокаивает. Я погружаюсь в привычный ритм: улыбаюсь посетителям, ловко закручиваю шарики фисташкового и клубничного мороженого в хрустящие вафельные рожки, пробиваю чеки, протираю столики. Запах ванили и свежесваренного кофе немного приводит нервы в порядок.

В редкую минуту затишья, когда в зале почти никого нет, в кармане фартука вибрирует телефон.

Я достаю его и вижу сообщение от бабули. На экране высвечивается фотография: потрясающе красивый, объемный свитер крупной вязки глубокого изумрудного цвета. И короткая приписка ниже: «Довязала! Это тебе для туманного Лондона, моя золотая девочка. Чтобы не мерзла. Мы в тебя верим!»

Горло мгновенно перехватывает тугим спазмом. Глаза предательски начинает щипать. Я прижимаю телефон к груди, чувствуя, как щемит сердце от нежности и огромного, неподъемного груза ответственности.

Я просто не могу их подвести. Ни себя, ни родителей, ни бабушку с её трогательным свитером. Если для этого нужно заставить Марка Соболева вызубрить эконометрику до кровавых слёз — я это сделаю.

Колокольчик на входной двери весело звенит, вырывая меня из мыслей. Я быстро смахиваю непрошеную слезинку и натягиваю дежурную улыбку.

— Добро пожало... Лерка?!

К витрине, тяжело дыша, подлетает моя соседка по комнате. На ней всё еще надета короткая юбка чирлидерши и форменный бомбер.

— Скворцова! Я тебя по всему кампусу искала! Куда ты пропала после пар? — Лера опирается локтями о стеклянную витрину с мороженым, её глаза горят совершенно сумасшедшим блеском.

— Я на работе, вообще-то. Что случилось? Мы горим?

— Лучше! Смотри! — она с видом победительницы выуживает из кармана бомбера два плотных, тисненых золотом прямоугольника и машет ими перед моим носом. — Пригласительные! На закрытую вечеринку «Весенний круиз»!

Я непонимающе моргаю.

— Куда?

— Тася, ты вообще в бункере живешь?! — закатывает глаза подруга. — Это закрытая ежегодная тусовка на трехпалубном прогулочном корабле! Её устраивает студсовет вместе с главными спонсорами универа. Туда пускают только элиту, инвесторов, спортивные сборные и... нас, чирлидерш, для украшения вечера! И нам выдали +1!

— Здорово. Поздравляю, — я равнодушно пожимаю плечами, поправляя ценник на лотке с манговым сорбетом. — Позови Светку с потока, она оценит.

— Тая, ну пожалуйста! — Лера молитвенно складывает руки. — Мне одной стрёмно! Там такие люди будут, я боюсь растеряться! Пойдем со мной, а? Это через три дня, в пятницу вечером!

— Лер, нет. Ты же знаешь, мне это абсолютно неинтересно. Я не люблю пьяные тусовки мажоров, да и мне к семинарам готовиться надо.

— Тась... — Лера понижает голос, пуская в ход тяжелую артиллерию. — Я буду убирать нашу комнату. Сама. Целый месяц. Никаких графиков дежурств. А? Ну соглашайся! Там же будет вся сборная! Денис, Глеб... и Марк Соболев! — она мечтательно хлопает накрашенными ресницами, произнося его имя с благоговением.

Я не выдерживаю и обреченно выдыхаю.

— Лер, умоляю, только не Соболев. Он мне уже вот где сидит, — я выразительно провожу ребром ладони по горлу.

— В смысле? — подруга удивленно хлопает глазами. — Вы же даже не пересекаетесь.

— Пересекаемся. Еще как, — я тяжело вздыхаю, понимая, что скрывать это больше нет смысла. — Ректор заставил меня стать его репетитором. Я теперь должна подготовить эту гору мышц к пересдаче, иначе прощай Лондон.

Челюсть Леры медленно отвисает. Она хватает ртом воздух, собираясь выдать какую-то невероятно бурную тираду, но...

Дзинь!

Колокольчик на входной двери заливается громким, настойчивым звоном. В кафе вваливается шумная компания, заполняя уютное пространство громким смехом и низкими мужскими голосами.

Я поднимаю взгляд от витрины и чувствую, как земля уходит из-под ног.

Прямо ко мне, расталкивая плечами друзей, идет Марк Соболев. В своей дорогой брендовой одежде он выглядит в нашем маленьком кафе абсолютно чужеродным элементом. Его взгляд скользит по моему дурацкому розовому фартуку, останавливается на логотипе-рожке, и на губах расцветает та самая медленная, до одури наглая и сальная улыбка.

— Ну надо же, — тянет он бархатным голосом, опираясь руками о мою витрину и заглядывая мне прямо в глаза. — А я всё думал, где моя строгая училка берёт такие ледяные манеры. Оказывается, работает Снежной Королевой. Взвесь-ка мне пломбира, крошка.

Тренировка выматывает тело, но совершенно не прочищает мозги. В голове до сих пор крутятся эти проклятые графики и ледяной тон Скворцовой. «Твои знания — это просто пустышка!» Я сжимаю руль своего внедорожника так, что белеют костяшки. Никто и никогда не разговаривал со мной в таком тоне. Тем более девчонки, которые обычно смотрят на меня снизу вверх, хлопая ресницами.

В салоне машины стоит невыносимый гул. Дэн на пассажирском сидении залипает в телефон подпевая музыке, звучащей из колонки. А на заднем сиденье громко ржут и пихают друг друга локтями еще трое наших парней из основы — Глеб, Макс и Фил.

— Опа! Тормози, бро! Вон там, паркуйся, — Дэн хлопает меня по плечу.

— Зачем? — я лениво перевожу взгляд на яркую вывеску небольшого кафе-мороженого.

— Туда только что упорхнула Лерочка. Новенькая из чирлидинга, блондиночка с шикарными формами, — Дэн многозначительно поигрывает бровями. — Идеальный шанс подкатить в неформальной обстановке. Зайдём всей толпой, съедим по рожку, снимем стресс.

— Ты же говорил, что такие как она не в твоём вкусе?

— Для статистики пойдёт, — отмахивается Дэн. — Надо закрыть девочку, для баланса во вселенной.

Я закатываю глаза, но глушу мотор. Домой к отцу с его вечными нотациями возвращаться всё равно не хочется.

— Иди один, Казанова.

— Да ладно тебе, Марк! Проветришься. Ты сегодня сам не свой. Пацаны, вываливаемся!

Задние двери открываются, и парни с гоготом выбираются наружу. Я со вздохом выхожу следом за ними. Пятеро двухметровых лбов. Мы занимаем собой половину тротуара.

Пока мы приближаемся к стеклянным дверям, мой взгляд машинально оценивает локацию. Привычка, вбитая отцом на подкорку. Проходное место рядом с кампусом, трафик студентов огромный, витрины чистые... но концепция абсолютно мёртвая. Если бы они оптимизировали фудкост, урезали ассортимент дешевого масс-маркета и ввели крафтовые позиции с высокой маржой, могли бы поднять чистую прибыль процентов на тридцать. А так — типичный мелкий бизнес, который балансирует на грани окупаемости.

Дзинь!

Мы вваливаемся внутрь. Парни громко смеются над очередной шуткой Макса, заполняя крошечный уютный зал низкими голосами и тестостероном.

Я окидываю взглядом помещение и тут же замираю, как вкопанный.

За стеклянной витриной, в дурацком розовом фартуке с нелепым рожком на груди, стоит она.

Тая.

Моя личная заноза в заднице.

Её глаза расширяются от шока, когда она видит меня. А я чувствую, как губы сами собой растягиваются в медленной, предвкушающей улыбке. Это даже лучше, чем я мог себе представить. Идеальная, правильная Скворцова, которая только сегодня отчитывала меня в библиотеке, работает здесь обслугой.

Я расталкиваю парней плечами и подхожу прямо к витрине. Опираюсь руками о стекло, нависая над ней, и заглядываю прямо в её возмущенные глаза.

— Ну надо же, — тяну я бархатным голосом. — А я всё думал, где моя строгая училка берёт такие ледяные манеры. Оказывается, работает Снежной Королевой. Взвесь-ка мне пломбира, крошка.

Её оцепенение длится ровно секунду. Затем взгляд становится острым, как бритва.

— Извини, Соболев, но для того, чтобы купить здесь мороженое, нужно уметь считать деньги, — чеканит она так звонко, что Фил и Макс за моей спиной замолкают. — А у тебя, как мы сегодня выяснили, с базовой математикой серьёзные проблемы. Так что иди поиграй с мячиком на улице, не мешай работать.

Мои челюсти рефлекторно сжимаются. Ах ты ж маленькая стерва.

— Мне не нужно считать деньги, Скворцова. Я всегда оставляю чаевые таким... нуждающимся, — я небрежно достаю из бумажника пятитысячную купюру и бросаю на стеклянный прилавок. — Делай свою работу.

Она бросает на меня испепеляющий взгляд, но молча берет хрустящий вафельный конус и яростно впечатывает в него шарик мороженого. Вручает мне так, словно это граната с выдернутой чекой.

Я забираю рожок и отхожу от кассы. Глеб, Макс и Фил уже оккупировали самый большой стол у окна, а вот Дэн зря времени не теряет. Он зажал ту самую блондинку-чирлидершу в углу зала возле стойки с сиропами, вальяжно опираясь рукой о стену над её головой.

— Значит, профессионально машешь помпонами и ешь сладкое? — доносится до меня низкий, воркующий голос Дэна. — Опасное сочетание, Лера.

Девчонка заливается густым румянцем, кокетливо накручивая локон на палец.

— Мы на тренировках сжигаем много калорий. Могу себе позволить.

— Я знаю пару способов сжигать калории гораздо эффективнее, — Дэн пускает в ход свою фирменную обаятельную улыбку. Достает из кармана её бомбера телефон и вбивает свой номер. — Дэн. Разыгрывающий сборной. Звони, если понадобятся... индивидуальные тренировки.

Лера смотрит на экран так, словно ей только что вручили Оскар.

— Записала, — выдыхает она, хлопая ресницами. — Увидимся на «Весеннем круизе» в пятницу?

— Обязательно, детка. Жду.

Она бросает на него последний восхищенный взгляд, поправляет юбку и пулей вылетает из кафе с горящими от счастья глазами. Дэн довольно хмыкает, прячет руки в карманы и подходит ко мне. Мы вместе направляемся к нашему столику, где уже ржут над чем-то остальные парни.

Я падаю на стул, отставляя недоеденное мороженое в сторону. Настроение окончательно испорчено.

— Красиво сработал, бро, — Макс отбивает Дэну кулак. А затем переводит взгляд на меня. — А вот тебя, Кэп, только что красиво отшили. Что это было? Что за дерзкая цыпа за кассой? Она на тебя так посмотрела, будто ты ей под дверь нагадил.

— Да, Марк, я впервые вижу девчонку, у которой от тебя не подкашиваются ноги, — поддакивает Глеб, с интересом поглядывая на витрину. — Кто такая?

— Это Скворцова, — мрачно бросаю я, разваливаясь на стуле. — Мой новый репетитор по эконометрике.

Парни на секунду замолкают, переваривая информацию, а затем взрываются диким хохотом.

— Репетитор?! — сквозь смех выдавливает Фил. — Эта мелкая строит самого Марка Соболева? Да ладно!

— Завалите, — я устало тру переносицу. — Ректор приставил её ко мне. Сказал, или она вытянет меня из долгов, или я вылетаю. Приходится терпеть. Две недели помучаюсь, сдам этот чёртов экзамен, и забуду, как её зовут.

Дэн, отсмеявшись, задумчиво трёт подбородок. Его глаза скользят по фигуре Таи, которая у кассы яростно оттирает тряпкой и без того чистое стекло.

— Знаешь, бро... А ведь она тебя реально ни в грош не ставит. Не ведется ни на внешность, ни на бабки. Вызов брошен.

— И что? Мне плевать, — вру я, потому что её пренебрежение бесит меня до зубного скрежета.

— Спорим? — вдруг выдает Дэн, и его глаза загораются тем самым азартным, дьявольским блеском.

Мы все замолкаем.

— О чём? — я медленно приподнимаю бровь.

— Спорим, что ты не сможешь её сломать? — Дэн наклоняется через стол, понижая голос, чтобы нас не услышали посторонние. — Эта твоя училка слишком правильная и колючая. Я ставлю свой новый «Мерс», который мне батя на днюху подогнал, против твоего «Ренджа». Ставлю на то, что ты не затащишь эту Снежную Королеву в свою постель до конца пересдачи.

Я замираю. Поворачиваю голову и снова смотрю на Таю. Она о чём-то спорит со вторым администратором, упрямая прядь волос выбилась из строгого хвоста.

Она унизила меня в библиотеке. Она унизила меня сейчас, при друзьях. Она искренне считает меня тупым качком с деньгами папочки.

«Ты не сможешь», — звенит в голове вызов Дэна.

Мой взгляд снова скользит по её точеной фигурке в розовом поло. Затащить в постель эту колючую, высокомерную заучку, сорвать с неё этот дурацкий фартук и показать, кто здесь на самом деле устанавливает правила? Сбить с неё эту ледяную спесь, заставив стонать моё имя, а заодно утереть нос Дэну и получить ключи от новенького немецкого спорткара?

Звучит как идеальный план.

Я перевожу тяжелый взгляд на друзей. На моих губах сама собой появляется холодная, расчётливая усмешка.

— Ты только что проиграл свой «Мерс», бро. Я в деле.

Прошедшие два дня сливаются для меня в один бесконечный, размытый кляксой марафон. Лекции, семинары, смены в кафе-мороженом, бессонные ночи над конспектами... Я живу на автопилоте и литрах дешевого кофе из автомата. Но больше всего мои нервы выматывает ожидание сегодняшней пятницы.

В нашу первую встречу я от злости вывалила на Соболева просто гору домашки. Дала ему список сложных терминов, которые нужно было вызубрить наизусть, и два десятка типовых задач. Я была на двести процентов уверена, что этот мажор даже не откроет тетрадь.

Всю дорогу до библиотеки я мысленно репетирую гневную речь и готовлюсь тащить его за шкирку к ректору.

Но когда Марк появляется за нашим дальним столом, всё идет не по плану. Его как будто подменили.

Куда делась вся та наглая, снисходительная дерзость, с которой он изводил меня в первый день?

Сегодня он молча садится напротив, вытягивает длинные ноги и... кладет передо мной тетрадь, исписанную его размашистым, угловатым почерком.

Я недоверчиво пробегаюсь глазами по строчкам. Он подготовился. Да, формулы выведены криво, в паре мест есть глупые ошибки в вычислениях, но он реально пытался их решить, а не рисовал мячики!

Пряча шок за маской строгой училки, я указываю ему на ошибки и выдаю новое, более сложное задание на закрепление.

Пока Марк, нахмурив брови, скрипит ручкой над дисперсией, я позволяю себе немного выдохнуть. Достаю из рюкзака свой главный талисман — темно-синий блокнот-молескин. Бережно открываю его на закладке и аккуратно, выводя каждую букву, дописываю самое последнее, финальное предложение своего мотивационного эссе для лондонской стажировки. Готово. Я с облегчением захлопываю блокнот и кладу его на самый край стола.

Перехожу к объяснению новой темы. И вот тут начинается странное.

Марк не пререкается. Не пытается закинуть ноги на стол. Но от этого мне становится только хуже. Потому что вместо откровенного хамства он включает режим затаившегося хищника.

Пока я объясняю ему свойства коэффициентов, он даже не смотрит в тетрадь. Его тёмные глаза неотрывно следят за моими губами, за тем, как я поправляю выбившуюся из хвоста прядь. Он постоянно, будто невзначай, нарушает личные границы: наклоняется слишком близко, так, что наши плечи почти соприкасаются, и я снова тону в этом сводящем с ума запахе кедра и цитрусов.

— Ты вообще меня слушаешь? — я раздраженно замолкаю, чувствуя, как щёки предательски горят от его откровенного, раздевающего взгляда.

— Очень внимательно, крошка, — его голос звучит низко, с лёгкой хрипотцой. Губы растягиваются в ленивой улыбке. — У тебя очень... выразительная артикуляция.

— Соболев, если ты не прекратишь пялиться и не решишь это уравнение, я клянусь, я вылью на тебя свой кофе.

Он тихо смеется, поднимая руки в примирительном жесте.

— Сдаюсь, злая училка.

Он небрежно тянется за ручкой, но делает это так неаккуратно, что цепляет локтем мою стопку тетрадей и задачник.

— Черт! — я тут же ныряю под стол, собирая листы.

Марк опускается следом. Его горячие, сильные пальцы на секунду накрывают мою ладонь, тянущуюся к полу. Меня снова прошивает током от этого прикосновения, я резко вырываю руку и, подхватив задачник, быстро возвращаюсь на стул.

К концу занятия у меня гудит голова от напряжения. Как только время выходит, Марк поднимается, легко закидывает рюкзак на плечо и бросает на меня странный, торжествующий взгляд.

— До вечера, Скворцова.

Я только фыркаю ему вслед. До вечера? Ну уж нет, на сегодня моя норма общения с мажорами исчерпана.

Я начинаю методично складывать вещи в рюкзак. Пенал, учебник, конспекты... Стоп.

Мои руки замирают. Я лихорадочно перерываю содержимое рюкзака, затем перетряхиваю все листы на столе. Заглядываю под стул.

Пусто. Моего синего блокнота нигде нет.

Я чувствую, как паника ледяными тисками сжимает горло. Я же точно помню, что положила его на край стола!

Экран моего телефона внезапно загорается. Сообщение с незнакомого номера:

«Ищешь свой синий блокнот с плаксивыми сочинениями про Лондон? Он у меня. Хочешь получить обратно в целости и сохранности? Жду тебя сегодня в 22:00 на "Весеннем круизе". И да, Тая. Дресс-код — никаких серых мешков. Удиви меня. М.С.»

Я перечитываю текст дважды. В глазах темнеет.

Ах ты ж подлый, манипулятивный, наглый... Он специально устроил этот цирк под столом, чтобы отвлечь меня и стащить блокнот!

Новая волна ужаса накрывает меня с головой, смывая первоначальный гнев. В этом блокноте не просто черновик эссе! Там записаны мои личные, сокровенные мысли. А на последних страницах — пароли от всех учебных порталов и личных кабинетов. Что, если он решит взломать мою почту? Или, что ещё хуже, в отместку за все унижения выйдет на этой своей пьяной мажорской тусовке к микрофону и начнёт при всех зачитывать мои записи, высмеивая мои мечты?

Да я же сквозь землю провалюсь от стыда! Моя репутация будет уничтожена.

Нет. Я не могу этого допустить.

Через двадцать минут я вихрем врываюсь в нашу комнату в общежитии. Лера сидит на кровати в одном халатике и красит ногти, напевая какую-то песенку.

— Лера! — рычу я, бросая рюкзак на пол. — Во сколько начало этой дурацкой вечеринки на теплоходе?!

Подруга вздрагивает, едва не размазав лак. Её глаза округляются до размеров блюдец.

— В восемь вечера посадка... Тась, ты чего?

— Я иду, — чеканю я, скрещивая руки на груди и тяжело дыша. — Этот придурок Соболев украл мою личную вещь. Я поднимусь на этот чертов корабль, вытрясу из него свой блокнот и убью его на месте.

Секундное оцепенение Леры сменяется восторженным визгом. Она отбрасывает кисточку с лаком и бросается ко мне, хватая за плечи.

— Да плевать на причину! Ты идёшь! Господи, Скворцова, мы сделаем из тебя такую бомбу, что этот Соболев сам тебе все блокноты мира принесет в зубах!

Следующие три часа превращаются для меня в настоящий ад, который похуже эконометрики. Лера включает режим безумного стилиста. Она перерывает весь свой гардероб, отбрасывая в сторону топики и мини-юбки, бормоча, что «тут нужна элегантная провокация».

В итоге она впихивает меня в потрясающее платье-комбинацию из плотного шёлка глубокого изумрудного цвета. Оно на тонких бретельках, с открытой спиной и мягко струится по фигуре, обрисовывая изгибы, которые я так старательно прятала за толстовками.

— Лер, оно слишком... открытое, — я смущённо дергаю подол, разглядывая себя в мутное зеркало общаги.

— Оно идеальное! — отрезает подруга, вооружаясь щипцами для завивки.

К девяти вечера я не узнаю девушку в зеркале. Волосы уложены крупными, небрежными волнами, падающими на открытые плечи. Легкий макияж подчеркивает глаза, делая их огромными и выразительными, а на губах мерцает ягодный блеск. Никаких очков — пришлось надеть линзы, которые я берегла для особых случаев.

— Ты просто отвал башки, Скворцова, — благоговейно выдыхает Лера, надевая свои туфли на шпильке. — Погнали. Разобьем парочку сердец!

Такси привозит нас к центральной набережной. Ночной город сверкает огнями. Огромный трехпалубный теплоход качается на волнах, сияя гирляндами и оглушая басами модной музыки. На трапе толпятся разодетые студенты, смех разносится над темной водой.

Я поеживаюсь от прохладного весеннего ветра, чувствуя себя абсолютно чужой на этом празднике жизни. Но отступать некуда.

Я крепче сжимаю в руках маленький клатч, который всучила мне Лера, вздергиваю подбородок и уверенно ступаю на деревянный настил трапа.

За час до вечеринки я стою перед зеркалом в своей комнате и небрежно закатываю рукава чёрной рубашки. Настроение паршивое, несмотря на предстоящую тусовку.

Дверь за моей спиной открывается без стука. В отражении появляется грузная фигура отца. Он даже дома выглядит так, словно готов прямо сейчас проводить совет директоров: жесткая линия губ, холодный, сканирующий взгляд.

— Надеюсь, ты не забыл наш уговор, Марк? — его голос звучит ровно. — Твои тусовки — это прекрасно. Но время идет. До экзамена осталось меньше двух недель.

Я медленно поворачиваюсь к нему, застегивая дорогие часы на запястье.

— Я помню, пап. Репетитор найден, процесс идет.

— Смотри мне, — отец прищуривается. — Если через две недели я не увижу закрытую ведомость, ключи от машины и карточки положишь прямо на этот стол. Мне не нужен наследник, который не способен решить элементарную проблему.

— Всё под контролем, — отвечаю я абсолютно спокойно, выдерживая его взгляд.

Я не идиот и прекрасно понимаю: он не блефует. Бизнес не терпит слабаков, и отец воспитывает меня по тем же волчьим законам. И, честно говоря, я это уважаю. Просто ненавижу, когда меня загоняют в рамки сухой академической теории, которая в реальной жизни не работает.

Я выхожу из дома на прохладный вечерний воздух и направляюсь к своему внедорожнику. У кованых ворот меня уже ждет Анжела.

Она разодета так, словно мы идем по красной дорожке в Каннах: обтягивающее платье в пайетках, идеальная салонная укладка, губы блестят от дорогой помады.

— Марк! — она расплывается в улыбке, поправляя декольте. — Привет, а ты на машине? Может подвезёшь?

Я окидываю её взглядом, и внутри не шевелится абсолютно ничего. Красивая картинка. Идеальный, дорогой фасад. Но за этим фасадом — пустота. Ни одной живой эмоции, ни одной собственной мысли, которая не касалась бы новых шмоток, сплетен или количества лайков в соцсетях.

— Извини, Анжела. У меня ещё есть дела по пути, — я натягиваю дежурную вежливую улыбку, обходя её. — Поеду один. Увидимся на палубе.

Она недовольно поджимает губы, и как верная собачонка понимающе кивает.

Я сажусь в салон своего «Ренджа», захлопываю дверь и откидываюсь на кожаное сиденье. Достаю из кармана тёмно-синий блокнот, который сегодня так удачно «увёл» у Скворцовой, и кручу его в руках.

Я не собирался рыться в ее грязном белье. Мне не интересны ее пароли или личные секреты. Но когда я открыл его на случайной странице, мой взгляд зацепился за текст. Это было то самое мотивационное эссе для стажировки в Лондоне.

И я прочитал его. От первого до последнего слова.

Откинув блокнот на пассажирское сиденье, я завожу мотор. В голове до сих пор крутятся её строчки. В них не было заученных академических фраз — там была живая, пульсирующая амбиция. Эта девчонка реально, до дрожи в пальцах, грезит Лондоном. Она расписала такие схемы оптимизации корпоративных налогов, до которых додумается не каждый топ-менеджер моего отца.

Она пашет официанткой, зубрит ночами и пробивает себе дорогу сама. Когда у человека есть такая масштабная, настоящая мечта — это вызывает невольное уважение.

Я вспоминаю свою бывшую, Стешу. Вспоминаю Анжелу, которая осталась стоять у ворот. У тех на уме только новые кофточки, брендовые сумки и удачный ракурс для фото. Скворцова выбивается из этой серой массы пластиковых кукол. Она настоящая. Колючая, злая, умная.

И сегодня она должна сдаться.

Я бросаю блокнот в бардачок и с громким щелчком закрываю его. План идеален в своей простоте: я уже скинул ей сообщение. Она примчится на этот теплоход, злая как черт. Я выведу ее с шумной палубы на парковку, посажу в свою машину под предлогом вернуть блокнот. Замкну двери. А дальше... дальше дело техники. Я соблазню свою строгую училку. Ей это даже пойдет на пользу — снимет напряжение, перестанет так трястись над своими формулами. В конце концов, секс со мной еще никому не вредил. А я убью сразу двух зайцев: выиграю новенький «Мерс» Дэна и собью с этой заучки её ледяную спесь.

Через сорок минут я паркуюсь у центральной набережной. Теплоход уже гудит басами, сияя огнями на тёмной воде.

Я поднимаюсь по трапу, привычно сканируя обстановку. Вечеринка организована грамотно. Это только для первокурсников здесь просто алкоголь и танцы. Я же вижу картину целиком: вон там, в VIP-зоне на верхней палубе, трутся представители компаний-спонсоров универа. Присматривают перспективных выпускников. В баре льют дешевый алкоголь, но подают его в дорогих бокалах — классическая оптимизация бюджета от студсовета. Толпа шумит, фальшивые улыбки сверкают в свете стробоскопов.

Я пробираюсь сквозь толпу к барной стойке, где меня уже ждет моя команда.

— О, Кэп прибыл! — Дэн салютует мне бокалом. Глеб и Макс одобрительно гудят.

Я беру со стойки стакан с ледяной водой с лимоном — пить перед завтрашней утренней тренировкой я не планирую, мне нужна ясная голова для моего плана.

— Ну что, Соболев? — Дэн хитро прищуривается, опираясь локтем о барную стойку. — Как там дела с нашей цыпой? Снежная Королева еще не растаяла?

Я делаю глоток ледяной воды и абсолютно уверенно, с легкой усмешкой смотрю другу в глаза.

— Всё отлично, Дэн. Можешь мысленно прощаться со своим «Мерсом». Готовь ключи, сегодня я закрою этот спор.

Дэн хмыкает, собираясь что-то ответить, но вдруг его взгляд фокусируется на чём-то за моей спиной. Он выпрямляется, и на его лице расплывается довольная, хищная улыбка. Он громко, с расстановкой присвистывает.

— А вот и моя Лерочка. Твою мать... а кто это с ней?

Я лениво поворачиваю голову, делая очередной глоток воды.

Мой взгляд скользит по толпе и останавливается на двух девушках, спускающихся по ступеням с верхней палубы. Одна — блондинка Лера, сияющая как медный таз. А вторая...

Вода попадает не в то горло. Я резко закашливаюсь, сжимая стакан так, что толстое стекло жалобно скрипит.

Глубокий изумрудный шёлк струится по идеальной, точёной фигуре, облегая тонкую талию и крутые бёдра. Открытые хрупкие плечи, копна тяжелых, волнистых волос и огромные, горящие яростью глаза, которые сейчас ищут в толпе только одну цель. Меня.

Я судорожно сглатываю, чувствуя, как воздух разом вышибает из легких, а кровь мгновенно отливает от головы и бросается куда-то вниз.

Охренеть.

Это же моя заноза.

Басы бьют по ушам, стоит мне только ступить на верхнюю палубу теплохода. Вокруг море огней, смеха и алкоголя. Лера почти мгновенно растворяется в толпе, заметив кого-то из чирлидерш, а я остаюсь стоять у бортика.

Мимо проплывает официант с подносом. Я решительно перехватываю один хрустальный бокал с шампанским. Никогда не пью на тусовках, но сейчас мне просто необходима капля алкоголя, чтобы не развернуться и не сбежать.

Я делаю маленький глоток, холодящий горло, и тут же чувствую на себе чужой, тяжёлый взгляд.

— Кого-то ищешь, Золушка?

Я медленно оборачиваюсь. Марк. В чёрной рубашке с закатанными рукавами, с этой своей фирменной, наглой полуулыбкой на губах. Но его глаза... они сейчас темнее обычного. Он жадно, абсолютно без стеснения скользит взглядом по моему открытому платью, задерживаясь на линии декольте дольше, чем позволяют приличия.

Я заставляю себя дышать ровно и вздергиваю подбородок.

— Где мой блокнот, Соболев?

— В целости и сохранности, — он делает шаг ко мне, сокращая дистанцию. — Лежит в бардачке моей машины на парковке. Пойдём, спустимся на берег, и я лично передам его тебе из рук в руки.

Я тихо, саркастично фыркаю, делая ещё один глоток шампанского.

— Ты держишь меня за наивную первокурсницу, Марк? Пойдём в твою машину? Серьезно? Это твой коронный ход?

Его ухмылка становится шире. Он подходит вплотную, опираясь локтем о фальшборт рядом со мной.

— А ты боишься остаться со мной наедине в закрытой машине, Скворцова?

— Я боюсь умереть от скуки, слушая твои плоские подкаты, — парирую я, глядя ему прямо в глаза. — Принеси блокнот сюда. Сейчас же.

— Я читал его, Тая, — вдруг понижает голос Марк, и вся его насмешливость куда-то испаряется. — Твоё эссе. Лондон, серьезные финансовые схемы... У девочки в сером худи оказались наполеоновские амбиции.

Я замираю. Внутри всё сжимается от возмущения, что он рылся в моих мыслях, но я не позволяю себе ни единой эмоции.

— Раз читал, значит, понимаешь, что я пойду по головам ради этой цели. И твоя пустая голова для меня не препятствие. Если ты не вернёшь мою вещь, я прямо сейчас звоню ректору и заявляю о краже. Как думаешь, это поможет тебе на пересдаче?

В его взгляде вспыхивает неподдельный интерес и что-то похожее на азарт. Мы фехтуем словами, как на дуэли, и, чёрт возьми, мне начинает казаться, что ему это нравится не меньше, чем мне.

— Ты опасная девчонка, Скворцова. И в этом платье... — он не договаривает, его взгляд падает на мои губы.

— Соболев! — раздается сзади громкий бас его дружка. — Иди сюда, тут тренер звонит!

Марк недовольно морщится, словно его вырвали из транса.

— Никуда не уходи, — бросает он мне, отступая на шаг. — Я сейчас вернусь, и мы продолжим наши торги.

Он скрывается в толпе. Я с облегчением выдыхаю и отхожу к самому краю палубы, к низкому декоративному ограждению, чтобы подставить пылающее лицо прохладному ночному ветру.

Но моё одиночество длится недолго.

Сбоку ко мне подлетает высокая брюнетка в вызывающем платье, расшитом пайетками. Я узнаю её. Это Анжела, второкурсница, которая вечно крутится возле их баскетбольной компании.

Она останавливается напротив, тяжело дыша и сканируя меня полным ненависти взглядом.

— Думаешь, вырядилась и всё можно? — шипит она, как рассерженная кобра. — Решила нацепить шёлк и склеить Соболева?

— Девушка, вы ошиблись адресом. Я его репетитор, — спокойно отвечаю я, делая глоток шампанского.

— Репетитор? Ну да, конечно! — Анжела делает шаг ко мне, загоняя меня к самым перилам. — Я видела, как он на тебя смотрел! Слушай сюда, серая мышь. Соболев — мой. Поняла? Держи от него свои грязные руки подальше!

Я смотрю на её перекошенное от злости, идеальное кукольное лицо и внезапно понимаю странную вещь. Внутри меня что-то неприятно дёргается. Какая-то острая, необъяснимая заноза от того, что на него такой сумасшедший спрос, и что эта девица заявляет на него права.

Меня это... задело?

Но я лишь усмехаюсь, глядя на неё сверху вниз.

— Забирай. Могу даже бантиком перевязать, если он сам к тебе пойдёт. Но судя по тому, что он только что стоял со мной, а не с тобой, у тебя проблемы, милая.

Глаза Анжелы наливаются кровью. Она начинает истерично орать, привлекая внимание окружающих, размахивая руками.

— Да ты просто нищенка! Заучка! Ты ему на один раз!

У меня заканчивается терпение. Я абсолютно спокойно, с лёгкой полуулыбкой на губах, наклоняю руку. Золотистое, шипучее шампанское из моего бокала льётся прямо на её безупречное, расшитое пайетками декольте.

Анжела издаёт пронзительный визг.

— Какого черта?!

— Ой. Качнуло, — невозмутимо произношу я.

Краем глаза я вижу, как сквозь толпу к нам пробирается Марк.

— Девочки, вы чего тут устроили?! — рявкает он, пытаясь протиснуться к нам. Где-то позади него заливисто хохочет новый бойфренд Лерки, снимая происходящее на телефон.

Не успеваю опомниться, как разъярённая Анжела с диким криком бросается на меня и со всей силы, обеими руками, толкает меня в грудь.

Мои каблуки скользят по влажной палубе. Ограждение здесь слишком низкое — оно едва достает мне до бедра.

Я взмахиваю руками, пытаясь удержать равновесие, но центр тяжести уже смещён. Мир перед глазами делает резкий кувырок. В лицо бьет ледяной порыв ветра, крик Марка тонет в шуме, а в следующую секунду тёмная, ледяная вода залива с оглушительным всплеском смыкается над моей головой.

Тёмная ледяная толща смыкается над моей головой, мгновенно выбивая из лёгких остатки воздуха. Холод настолько пронзительный, что тело сводит судорогой. Я пытаюсь взмахнуть руками, но намокший шёлк платья тянет вниз, а туфли кажутся свинцовыми гирями. Паника первобытным ужасом сжимает горло. Я захлебываюсь, погружаясь в чернильную темноту залива.

И вдруг сильные руки мёртвой хваткой вцепляются в мои плечи.

Мощный рывок — и мы пробиваем поверхность воды. Я судорожно, со всхлипом втягиваю в себя спасительный воздух, заходясь в хриплом кашле.

— Держу, Скворцова! Дыши! — голос Марка звучит прямо над моим ухом, хриплый и сорванный. Он крепко прижимает меня к себе, одной рукой отчаянно загребая ледяную воду, а другой удерживая меня на плаву.

Сверху летят крики, луч прожектора бьёт по глазам. Какие-то парни с палубы бросают нам спасательный круг на верёвке, кто-то тянет руки. Нас буквально вытаскивают на борт общими усилиями.

Я падаю на мокрые деревянные доски, дрожа так сильно, что не могу даже сесть. Зубы выбивают безумную дробь. Кто-то из команды теплохода накидывает мне на плечи колючий шерстяной плед.

Марк падает на колени рядом со мной. С него ручьями стекает вода, мокрая рубашка облепила широкую грудь. Он подхватывает меня, вместе с пледом, и крепко, до хруста в ребрах, прижимает к себе. Я чувствую, как бешено и гулко колотится его сердце. Его руки дрожат. Главный мажор университета, ледяной и самоуверенный Соболев, сейчас напуган до смерти.

— Марк... — раздаётся рядом тонкий, дрожащий голос Анжелы. Она стоит в стороне, испуганно прижимая ладони к груди. — Марк, клянусь, я не хотела... Она сама поскользнулась...

Соболев медленно поднимает голову. В его тёмных глазах плещется такая первобытная, тёмная ярость, что Анжела невольно отшатывается назад.

— Закрой рот, — рычит он так тихо и жутко, что толпа вокруг замолкает. — И исчезни с моих глаз, пока я сам не вышвырнул тебя за борт!

Он подхватывает меня на руки, как пушинку. Я настолько напугана и обессилена, что просто утыкаюсь мокрым лицом в его шею, позволяя ему унести меня с этого проклятого корабля.

Мы спускаемся по трапу и идём по пустой набережной к парковке. Марк распахивает дверь своего внедорожника и бережно сажает меня на переднее сиденье.

Я кутаюсь в плед, оставляя на кожаном салоне мокрые пятна. Марк садится за руль, мгновенно заводит двигатель и выкручивает печку на максимум. Горячий воздух бьёт по заледеневшим ногам.

Я смотрю на него. С его тёмных волос капает вода, челюсти плотно сжаты.

— Ну вот... — мой голос дрожит, и я пытаюсь криво усмехнуться. — Ты... ты всё-таки добился своего, Соболев. Затащил меня... в свою машину.

Он замирает, его руки на руле напрягаются. А затем он поворачивается ко мне, тяжело выдыхает и открывает бардачок.

— Я представлял себе этот момент немного иначе, Скворцова. И уж точно без угрозы для твоей жизни, — тихо отвечает он.

Из бардачка он достает металлическую фляжку (мой синий блокнот сиротливо лежит там же, но мне сейчас абсолютно плевать на него). Марк скручивает крышку и подносит горлышко к моим губам.

— Пей. Это виски. Надо согреться.

Я делаю глоток. Обжигающая жидкость огненным шаром прокатывается по горлу и падает в желудок, вышибая слёзы.

И тут меня накрывает.

Сначала это просто нервный смешок. Затем ещё один. Адреналин, страх, холод, напряжение последних дней — всё это смешивается в безумный коктейль. Я начинаю смеяться. Громко, искренне, абсолютно истерично.

Я толкаю дверь машины, выбираюсь наружу, путаясь в пледе, и иду к парапету набережной. Мокрый подол платья липнет к ногам, морской, солёный ветер бьёт в лицо, треплет волосы, а я раскидываю руки в стороны и кружусь на месте, задыхаясь от смеха и подступающих слез.

Хлопает дверь. Марк подходит ко мне. Он тоже смеется, но немного нервно, сбрасывая оцепенение.

— Скворцова, ты ненормальная, — он качает головой. — Что с тобой? У тебя шок?

Я останавливаюсь, глядя на него сквозь слезы. Дыхание сбилось.

— Я сломалась, Марк, — выдыхаю я, и улыбка медленно сползает с моего лица, оставляя только обнаженную правду. — Прямо сейчас... что-то внутри просто треснуло по швам.

Он делает шаг ближе, внимательно вглядываясь в моё лицо.

— Я всю жизнь была кому-то должна, понимаешь? — меня прорывает, слова льются сами собой. — Школу нужно закончить с золотой медалью. Иначе никак. В универе нужно идти на красный диплом. Я должна работать, должна не подвести родителей, должна доказать всем, что девочка из провинции чего-то стоит. Я пахала, как проклятая, ради этой стажировки. А сегодня... когда я летела в эту чёрную воду, у меня вся жизнь перед глазами пронеслась.

Я делаю судорожный вдох, глотая солёный от моря и слёз воздух.

— И я поняла, что в этой жизни не было... меня. Я ни дня не жила для себя. Я не делала того, что хочу лично я. Я так устала, Марк. Я просто чертовски устала быть идеальной.

Марк молчит. Он медленно протягивает руку и перехватывает мои ледяные пальцы, согревая их в своих больших, горячих ладонях. Его большой палец успокаивающе поглаживает мою кожу.

— А чего хочешь ты, Тая? — его голос звучит глубоко, тихо, пробираясь под самые рёбра. — Чего ты на самом деле хочешь?

Я замираю. Ветер словно стихает. Я смотрю в его тёмные, такие сейчас понимающие и глубокие глаза, поджимаю дрожащие губы и шепчу:

— Любви.

Его взгляд теплеет. Марк улыбается, не той своей фирменной, наглой и сальной ухмылкой, а открыто, искренне, так, как, кажется, не улыбался никому в этом универе.

— Ты настоящая, — выдыхает он, делая ещё один шаг и оказываясь непозволительно близко.

Я удивленно вскидываю на него глаза.

— Мой отец держит меня в таких тисках, что иногда дышать больно, — тихо шепчет Марк, не выпуская мою руку. — Вся моя жизнь — это расписание, оправдание его ожиданий, статус. Баскетбол — единственное место, где я могу быть собой. А эта учеба... это же просто сухая теория, Тая. Я знаю и умею в бизнесе гораздо больше, чем написано в твоих учебниках, но я вынужден играть роль дурака, чтобы хоть как-то бунтовать против его контроля. Мы с тобой... мы очень похожи. Оба заперты в чужих ожиданиях.

Я не верю своим ушам. Звезда кампуса, надменный мажор прямо сейчас стоит передо мной промокший насквозь и раскрывает мне свою душу.

Между нами больше нет брони. Нет оценок, конспектов, социального статуса. Только двое замерзших, уставших людей на пустой набережной под шумящим ветром.

Марк поднимает свободную руку и осторожно, кончиками пальцев, заправляет мне за ухо мокрую прядь волос. Его ладонь ложится на мою ледяную щеку, обжигая жаром.

Он медленно наклоняется. Я не отстраняюсь, лишь прикрываю глаза, чувствуя, как сердце сбивается с ритма.

Его губы касаются моих. Легко. Невесомо. Бесконечно нежно…

Я стою напротив неё на пустой, продуваемой ветром набережной и просто не могу отвести взгляд.

— И я поняла, что в этой жизни не было... меня. Я ни дня не жила для себя. Я не делала того, что хочу лично я. Я так устала, Марк. Я просто чертовски устала быть идеальной.

Её слова пробивают мою броню насквозь. Ветер треплет её мокрые волосы, она дрожит, укутавшись в этот дурацкий колючий плед, но сейчас Скворцова кажется мне самой красивой девушкой на свете. Под панцирем ледяной заучки, которая пряталась от всех в безразмерном сером худи, всё это время жила настоящая, искренняя, пульсирующая эмоциями девушка. Со своими страхами, амбициями и желаниями.

Я смотрю на неё, такую хрупкую и уязвимую, и перед глазами снова вспыхивает тот момент, когда я вытаскивал её из чёрной, ледяной воды залива. Как изумрудный шёлк платья облепил её стройное тело, как она захлебывалась, а я... я впервые в своей грёбаной жизни так испугался. Испугался до одури, до животного ужаса, что не успею, что она пойдёт ко дну.

Я перехватываю её ледяные пальцы, согревая их в своих ладонях.

— А чего хочешь ты, Тая? — мой голос звучит непривычно глухо, пробираясь под самые рёбра. — Чего ты на самом деле хочешь?

Она замирает. В её огромных, потемневших глазах отражаются огни набережной.

— Любви.

Это простое, тихое слово выбивает у меня почву из-под ног. Я улыбаюсь — искренне, без всяких масок, которые привык носить в универе.

— Ты настоящая, — выдыхаю я, сокращая, между нами, расстояние.

Я признаюсь ей в том, о чём никогда и никому не говорил. О тисках отца, о том, что вся моя жизнь — это расписание и его ожидания, а учёба — просто мёртвая теория, и я вынужден играть дурака, бунтуя против контроля. Мы оба заложники чужих правил.

Я поднимаю руку, осторожно заправляя мокрую прядь ей за ухо. Мои пальцы скользят по её ледяной щеке, обжигая жаром. Я смотрю на её губы — чуть припухшие, дрожащие от холода. Наклоняюсь медленно, дав ей возможность отстраниться. Но она только прикрывает глаза.

Я касаюсь её губ. Нежно, трепетно, боясь спугнуть. И это совсем не похоже на те жадные, пустые поцелуи, к которым я привык. Тая замирает на долю секунды, а затем судорожно выдыхает и... отвечает мне.

Её губы податливо приоткрываются навстречу, робко, но с такой искренней отдачей, что у меня окончательно сносит крышу. Я углубляю поцелуй. Наши языки сплетаются — горячо, отчаянно, смешивая вкус морского ветра и обжигающего виски. Моя рука скользит на её затылок, зарываясь пальцами в тяжёлые, мокрые волосы и притягивая эту колючую, но сейчас такую беззащитную девчонку ещё ближе к себе. Я нежно, дразняще покусываю её нижнюю губу, чувствуя, как она вся дрожит в моих руках.

Когда я нехотя отстраняюсь, Тая открывает глаза и слабо, но очень тепло улыбается.

— Никогда бы не подумала, что Марк Соболев умеет быть таким... нормальным, — шепчет она.

— Я полон сюрпризов, Скворцова, — я тоже усмехаюсь, но тут же становлюсь серьёзным, заметив, как её снова начинает бить крупная дрожь. — Так, всё. Поехали, я отвезу тебя в твоё общежитие. Тебе нужно срочно в горячий душ и переодеться, иначе сляжешь с пневмонией.

Она послушно кивает и забирается обратно на переднее сиденье машины. Но как только я закрываю за ней дверь, её глаза вдруг расширяются от ужаса.

— Марк... — она смотрит на меня с паникой. — Моя сумочка. Она утонула. А там телефон и... ключи от комнаты.

— Чёрт, — выдыхаю я.

— Мне нужно вернуться на корабль! — она дёргается к ручке двери. — Лера там, у неё есть её связка ключей.

— Сиди! — я мягко, но непреклонно усаживаю её обратно. — Ты синяя от холода. Заболеешь. Я сам сбегаю и найду твою Леру.

— Ты вообще-то тоже насквозь мокрый! — слабо возмущается Тая, обхватывая себя руками. — Ещё заболеешь сам, и на пересдачу не попадёшь. Виктор Аристархович тебе справку не засчитает.

Я усмехаюсь, захлопывая дверь.

— Не переживай за меня, Снежная Королева. Я быстро.

Я разворачиваюсь и бегу обратно к трапу теплохода. Басы бьют по мозгам, толпа пьяных студентов раздражает до зубного скрежета. Я пробираюсь к бару, где оставил парней.

— О-о-о! Герой-спасатель вернулся! — Глеб радостно гогочет, салютуя мне стаканом. — Ну что, Кэп? Как там твоя мокрая киска?

— Дэну уже прощаться с «Мерсом»? — подхватывает Макс.

Внутри вспыхивает глухая ярость. Ещё пару часов назад это казалось мне забавным планом. А сейчас от упоминания пари меня буквально тошнит.

— Заткнитесь, — грубо обрываю я, так что парни давятся смехом. — Где Лера? Подруга Таи.

Глеб удивлённо моргает, переваривая мой тон.

— А... Лерка? Так они с Дэном минут десять назад уединились в туалете на нижней палубе. Думаю, они там надолго.

Я грязно матерюсь сквозь зубы. Искать Дэна сейчас дохлый номер, а ломать дверь в кабинку и прерывать их я не собираюсь.

Я разворачиваюсь и иду обратно к парковке. В голове бьётся одна мысль: какого хрена я вообще ввязался в этот спор. Я ударил по рукам на голых эмоциях, тупо из уязвленного самолюбия. Да даже тогда, в кафе, на душе скребли кошки от этой грязной затеи, но непробиваемая вредность Скворцовой просто не оставляла мне выбора. Она бесила меня, хотелось стереть эту ледяную надменность с её лица любым способом.

Но сейчас... всё перевернулось с ног на голову. Завтра же отменю спор. Отдам Дэну ключи от своего «Ренджа», плевать. Пусть забирает тачку. Скворцова больше не ставка в этой идиотской игре.

Я распахиваю дверь внедорожника. Тая сидит, свернувшись в комочек, и её трясёт так, что стучат зубы, хотя печка жарит на максималках.

— Леру я не нашёл. Она с Дэном, и, судя по всему, они сейчас очень заняты, — коротко объясняю я, садясь за руль и трогаясь с места.

Тая обречённо стонет и прячет лицо в ладонях.

— И что мне делать? В общагу без пропуска не пустят, вахтёрша меня сожрёт...И ключи не даст.

— Значит, едем ко мне, — спокойно отрезаю я, выруливая на проспект. — Поспишь сегодня в моей комнате. Завтра утром, когда твоя подруга очнётся, отвезу тебя в общагу.

Тая резко вскидывает голову. Несмотря на посиневшие губы, в её глазах вспыхивают смешинки. Она издаёт короткий, хриплый смешок.

— Соболев... скажи честно. Ты точно всё это подстроил, чтобы в итоге затащить меня в постель?

Я бросаю на неё короткий взгляд и невольно улыбаюсь.

— Конечно, Скворцова. Я же говорил, что мой план был гениален. Просто пришлось добавить немного водных процедур для драматизма.

Она тихо фыркает, отворачиваясь к окну.

Всю дорогу до его дома в салоне внедорожника стоит звенящая, густая тишина. Слышно лишь монотонное шуршание шин по мокрому асфальту да тихий гул печки, которая жарит так, что в машине можно расплавиться.

Я сижу, вцепившись побелевшими пальцами в края колючего пледа, и неотрывно смотрю в боковое окно на пролетающие мимо огни ночного города. На губах до сих пор горит фантомный вкус морской соли, виски и... его поцелуя. Господи. Я поцеловала Соболева. И, что самое страшное, я ответила ему с такой отчаянной готовностью, от которой теперь щёки пылают жарче, чем от автомобильной печки.

Машина плавно сбавляет ход. Впереди вырастают массивные кованые ворота, которые бесшумно разъезжаются в стороны, пропуская нас на территорию.

Я сглатываю, глядя на огромный, подсвеченный прожекторами трёхэтажный особняк, утопающий в идеальном ландшафтном дизайне. Масштаб чужого, недосягаемого богатства давит на плечи. Сказка про Золушку вдруг оборачивается пугающей реальностью.

Нужно срочно вернуть себе хотя бы иллюзию контроля. Иначе я просто растворюсь в этом парне.

Марк глушит мотор, и повисает тишина.

— Спасибо, что не оставил меня на той набережной, — произношу я глухо, стараясь, чтобы голос не дрожал. И заставляю себя повернуться к нему. — Но давай проясним сразу: если ты рассчитываешь, что я сейчас от безграничной благодарности и пережитого шока прыгну к тебе в объятия, то это не так.

Я прекрасно понимаю, насколько жалко и уязвимо звучу. В мокром насквозь платье, завернутая в плед, трясущаяся от озноба. Куда я денусь? Но мне жизненно необходимо выстроить эту хрупкую стену, между нами.

Губы Марка трогает медленная, почти нежная улыбка.

— Не льсти себе, Скворцова, — его голос звучит низко и успокаивающе, словно он разговаривает с напуганным зверьком. — Я предпочитаю, когда девушки прыгают ко мне исключительно по собственной инициативе и в трезвом уме. Выдыхай. Никто к тебе приставать не собирается.

Мы выходим из машины. Холл дома встречает нас идеальной чистотой, мрамором и оглушающей пустотой.

— А где... твои родители? — я невольно понижаю голос до шепота, поеживаясь под высокими сводами потолка.

— Мама на очередном светском рауте, отец, видимо её сопровождает, — равнодушно бросает Марк, закидывая ключи от машины на тумбу. — Вернутся под утро, так что не парься. Идём.

Мы поднимаемся по широкой лестнице на второй этаж. Его комната оказывается неожиданно стильной, строгой и... безликой. Никаких постеров, никакого хаоса. Минимализм, тёмное дерево, идеальный порядок. Словно номер в дорогом отеле, а не комната живого парня. Еще одно доказательство того, как сильно отец контролирует его жизнь.

Марк толкает дверь в примыкающую ванную. Достает с полки толстое пушистое полотенце, затем открывает шкаф-купе и, покопавшись, выуживает чёрную базовую футболку.

— Из женского гардероба у меня ничего нет, так что могу предложить только это, — он протягивает мне вещи. — Снимай своё платье, я отнесу его в комнату, где у нас сушится бельё.

— Я помоюсь и отдам, — бормочу я, решительно выталкивая его за порог ванной и с громким щелчком поворачиваю замок.

По ту сторону двери раздаётся тихий, бархатистый смешок.

Я прислоняюсь спиной к прохладной плитке и шумно выдыхаю. Стягиваю с себя тяжёлый, липкий шёлк платья и встаю под тугие струи горячей воды. Боже... какое это блаженство.

Я стою с закрытыми глазами, позволяя кипятку смыть с меня запах тины, страх и напряжение этого безумного дня. Тянусь к полке, беру первый попавшийся флакон геля для душа и щедро выдавливаю на ладони. Ванную тут же заполняет тот самый терпкий, сводящий с ума аромат кедра и цитрусов. Запах Марка. Я намыливаюсь им, и внутри всё сладко сжимается от осознания: я моюсь в душе Марка Соболева. Дикость. Просто невероятная дикость.

Распаренная и наконец-то согретая, я вытираюсь насухо. Надеваю его футболку — она пахнет свежестью и доходит мне почти до середины бедра, как короткое платье.

И тут мой взгляд падает на пол. Так, стоп. А нижнее белье?

Мои кружевные трусики промокли насквозь и сейчас больше напоминают мокрую тряпочку.

Я обреченно вздыхаю. Нахожу в шкафчике фен, включаю его на максимальную температуру и начинаю сушить бельё, тихо чертыхаясь. Ситуация настолько абсурдная, что из груди вдруг вырывается истеричный смешок.

Если бы он не украл мой дневник, я бы сейчас мирно спала в своей скрипучей кровати в общежитии. Я бы не тонула, не мёрзла и не стояла бы сейчас полуголая в чужой ванной, обдувая трусы горячим воздухом!

Поднимаю взгляд на своё раскрасневшееся лицо в зеркале. Глаза блестят, губы припухли, на щеках здоровый румянец. И тут я ловлю себя на жуткой, пугающей мысли: мне нравится это приключение. Мне нравится чувствовать себя живой, неидеальной, взбалмошной. Правильная Тая Скворцова сейчас в шоке, но та настоящая девушка, которая вырвалась наружу на набережной, ликует.

Натянув наконец сухое белье, я приоткрываю дверь и неуверенно выхожу в спальню.

Марк стоит у окна, скрестив руки на груди. Он уже успел принять душ где-то в другой ванной. На нём низко сидящие серые спортивные штаны и чёрная майка-борцовка, которая так плотно облегает его рельефный пресс и широкие плечи, что у меня пересыхает во рту.

Он оборачивается на звук открывшейся двери. Его взгляд скользит по моим голым ногам, поднимается к лицу, и в глазах вспыхивает тёмное, жадное пламя. Но он мгновенно берет себя в руки. Делает шаг ко мне и протягивает темно-синий дневник.

— Держи. И... прости за этот цирк. Глупо получилось.

Я молча забираю блокнот, чувствуя, как наши пальцы соприкасаются. Взамен протягиваю ему свое влажное платье. Марк берет его, выходит из комнаты, а вернувшись через пару минут, садится в глубокое кресло, закидывая ногу на ногу.

— Как ты?

Я пожимаю плечами и неловко присаживаюсь на самый краешек его огромной, идеально заправленной кровати.

— Нормально. Просто... всё это так не про меня. Эти яхты, тусовки, разборки. Я привыкла жить по расписанию.

— Пора менять расписание, Тая, — уверенно произносит Марк. — Хватит стараться оправдать чьи-то ожидания. Ты никому ничего не должна. Ни родителям, ни ректору. Будь собой. Это же и есть настоящая свобода.

Я вяло улыбаюсь, обхватывая колени руками.

— Легко сказать. Сложно сбросить панцирь после стольких лет притворства.

На несколько минут повисает тишина.

Марк вдруг хитро прищуривается, и на его лице появляется до боли знакомая хулиганская ухмылка.

— Ну, раз уж мы застряли здесь с тобой на всю ночь, предлагаю не тратить время зря.

Я мгновенно напрягаюсь. Хмурюсь, вскидываю бровь и внутренне подбираюсь. Неужели всё-таки начнёт приставать? Я же только расслабилась!

Он медленно наклоняется к своему рюкзаку, валяющемуся на полу, достаёт оттуда толстенный талмуд и с громким стуком кладет его на стеклянный столик.

— Эконометрика. Тема вторая, злая училка. Ты же не думала, что я позволю тебе лишиться Лондона?

Напряжение лопается, как мыльный пузырь. Я прикрываю лицо ладонями и начинаю искренне, до слёз смеяться над собственной мнительностью.

Через десять минут мы сидим прямо на пушистом ковре возле кровати, скрестив ноги. Марк приносит с кухни две огромные кружки с обжигающим мятным чаем — «чтобы ты окончательно оттаяла» — и вазу, доверху наполненную дорогими шоколадными трюфелями — «чтобы твой гениальный мозг работал».

Мы раскладываем тетради прямо на ковре. Я жую конфету, объясняя ему свойства коэффициентов, черчу графики на полях, увлечённо жестикулируя. И вдруг, запнувшись на полуслове, поднимаю глаза.

Он не смотрит в тетрадь.

Марк подпёр подбородок рукой и неотрывно смотрит на меня. Он разглядывает моё лицо так, словно пытается выучить наизусть каждую чёрточку, каждую эмоцию.

Время вокруг нас замирает. В комнате остаётся только стук моего сердца.

И внутри меня, где-то глубоко под рёбрами, вдруг громко, оглушительно и бесповоротно щёлкает.

Я пропала.

— Эконометрика. Тема вторая, злая училка. Ты же не думала, что я позволю тебе лишиться Лондона?

Когда я с громким стуком опускаю на стеклянный столик этот проклятый учебник, напряжение в комнате лопается, как перетянутая струна. Тая закрывает лицо ладонями и начинает смеяться — искренне, до слёз, сбрасывая весь тот липкий страх, который сковывал её последние несколько часов.

А я стою и просто не могу заставить себя отвести от неё взгляд.

Господи, какая же она сейчас... другая. Без своего вечного защитного панциря в виде безразмерного серого худи. Без строгих очков, прячущих эти невозможные, огромные глаза. Без тугого, правильного хвоста. Её волосы, ещё влажные после душа, тяжелыми волнами рассыпаются по плечам. Моя чёрная футболка сидит на ней слишком свободно, сползая с одного хрупкого плеча и едва доходя до середины бедра.

Я вижу её длинные, стройные ноги. Вижу, как тяжело и прерывисто вздымается её грудь от смеха под тонкой хлопковой тканью. В паху тяжело и горячо пульсирует. У меня внутри всё скручивается от дикого желания просто шагнуть к ней, рывком стянуть эту футболку через голову, завалить её на свою кровать и показать, на что мы могли бы потратить эту ночь вместо формул.

Но я стою на месте, засунув руки глубоко в карманы спортивных штанов, чтобы сдержать порыв. Потому что, если я сейчас поддамся инстинктам, я всё испорчу. Она только-только начала мне доверять. Она уязвима, напугана, её мир сегодня перевернулся с ног на голову. Воспользоваться этим — значит подтвердить всё то дерьмо, которое она обо мне думала.

Я сжимаю челюсти и заставляю себя отвернуться.

— Падай на ковёр, училка. Я сейчас приду.

Через пару минут я возвращаюсь из кухни, неся две огромные кружки с горячим мятным чаем и вазу, доверху забитую шоколадными трюфелями. Тая уже сидит на пушистом ворсе ковра возле моей кровати, скрестив свои длинные голые ноги, и раскладывает тетради.

Мы начинаем заниматься. Я честно пытаюсь вникать в дисперсию и метод наименьших квадратов. Но вся моя концентрация летит к чертям собачьим.

Тая что-то увлеченно объясняет, чертит графики, её пальцы быстро бегают по бумаге. Она берёт из вазы трюфель, откусывает половину, и маленькая капелька шоколада остается на её нижней губе. Она машинально слизывает её кончиком розового язычка.

Твою мать.

Я подпираю подбородок рукой и просто пялюсь на неё, полностью отключившись от её слов. Какая же она необычная. В ней нет ни капли притворства, ни грамма желания понравиться мне или строить из себя роковую женщину. Она просто Скворцова. Умная, въедливая, колючая, но такая живая и настоящая, что от этого просто сносит крышу. Она не такая, как все эти пластиковые куклы в универе.

Внезапно Тая замолкает на полуслове. Её рука с ручкой замирает над конспектом.

Она медленно поднимает голову, и наши взгляды сталкиваются.

В комнате повисает оглушительная, густая тишина. Воздух между нами мгновенно наливается тяжестью, становится раскалённым, искрящимся от напряжения. Я чувствую, как у меня пересыхает во рту, и медленно, не разрывая зрительного контакта, облизываю губы.

Тая судорожно сглатывает и нервно прикусывает свою нижнюю губу, глядя на мой рот. Этого мимолётного жеста хватает, чтобы мои тормоза сорвало окончательно.

Я подаюсь вперёд. Моя большая ладонь ложится на её затылок, зарываясь в прохладные, влажные волосы. Я чувствую, как она на секунду цепенеет, а затем... выдыхает и плавно расслабляется под моей рукой, словно только этого и ждала.

Блять. Блять, Соболев, не смей, — бьётся на задворках сознания последняя здравая мысль.

Но я уже не могу остановиться. Я притягиваю её к себе и накрываю её губы своими.

Сначала поцелуй выходит робким, нежным. Я словно пробую её на вкус, дав шанс оттолкнуть меня. Но она не отталкивает. Её маленькие ладони неуверенно ложатся на мою грудь, комкая ткань майки, а губы приоткрываются навстречу.

И тогда я сдаюсь.

Я углубляю поцелуй, властно проникая языком в её рот. Вкус перечной мяты от чая смешивается с густой, горьковатой сладостью шоколада. Поцелуй из нежного и трепетного мгновенно мутирует во что-то жадное, отчаянное, почти звериное. Я сминаю её губы, заставляя запрокинуть голову, притягиваю её тело вплотную к себе.

Тая тихо, прерывисто стонет мне в рот. Этот звук бьёт по моим нервам круче любого разряда тока.

Моя свободная рука сама собой скользит вниз, к подолу её футболки. Я забираюсь под тонкую ткань, касаясь её обжигающе горячей, гладкой кожи на талии, и медленно веду ладонь вверх, по ребрам. Накрываю её грудь, чувствуя под пальцами твёрдую, напряжённую горошину соска.

Тая резко, судорожно вдыхает через нос и начинает крупно дрожать под моими руками.

Это отрезвляет.

Она вдруг упирается ладонями в мои плечи и с усилием отстраняется. Её грудь ходит ходуном, дыхание сбитое, хриплое. Она смотрит на меня абсолютно растерянным, ошалевшим взглядом, часто-часто хлопая длинными ресницами, и снова до боли прикусывает припухшую, красную от моих поцелуев губу.

Я сижу напротив, тяжело дыша, и рефлекторно слизываю с губ её вкус. В паху тянет так, что хочется завыть.

Мы молча смотрим друг на друга несколько долгих, пропитанных электричеством секунд.

— Марк... — шепчет Тая. — Давай не будем торопиться. Мы... мы сегодня просто на сумасшедших эмоциях.

Слова бьют по разгоряченному мозгу. Да. Она права. Чёрт возьми, она тысячу раз права. Если я сейчас дожму её, завтра она проснётся и возненавидит себя. И меня заодно. А я не хочу быть для неё ошибкой одной ночи.

Я с силой провожу ладонью по лицу, стирая наваждение, и с громким хлопком закрываю учебник по эконометрике.

— Прости, — хрипло выдыхаю я, стараясь выровнять пульс. — Честно... я не хочу пугать тебя своим напором. Просто... ты сводишь меня с ума, Скворцова.

Она краснеет до самых корней волос. Резко, неловко вскакивает с ковра, путаясь в длинной футболке, и начинает суетливо собирать пустые кружки и тетради.

— Я... я всё помою. И уберу, — бормочет она, пряча глаза.

Я поднимаюсь следом и мягко перехватываю её запястье.

— Не надо. Оставь. Я сам всё уберу, — мой голос звучит уже спокойнее. — Ложись спать. Ты сегодня пережила слишком много.

Тая замирает с кружками в руках и неуверенно переводит взгляд на огромную двуспальную кровать, а затем на меня.

— А ты?

— Я могу лечь в гостевой спальне на первом этаже, — пожимаю я плечами, хотя перспектива спать вдали от неё кажется сейчас абсолютно неправильной.

Она мнётся. Теребит край моей футболки. А затем поднимает на меня свои огромные глаза.

— Нет. Не надо. Ложись... ложись рядом.

Моё сердце делает мощный кульбит и тяжело ухает вниз.

— Уверена? — хрипло уточняю я.

Она кивает.

Я молча забираю у неё кружки и выхожу из комнаты. На кухне я швыряю посуду в раковину, опираюсь руками о холодную гранитную столешницу и опускаю голову. Дыши, Соболев. Просто дыши. Эта девчонка ломает все мои настройки. Она одним словом заставляет меня отступить, и она же одним взглядом привязывает меня к себе так крепко, что я готов спать с ней в одной кровати, даже если мне придётся всю ночь бороться с эрекцией и желанием зарыться носом в её волосы.

Когда я возвращаюсь в спальню, основной свет уже выключен. Горит только приглушённый ночник.

Тая лежит на самом краю кровати, натянув одеяло до самого подбородка, и смотрит в окно. В комнате висит густая, почти осязаемая неловкость.

Я снимаю майку, отбрасывая её на кресло, и в одних штанах забираюсь под одеяло с другой стороны. Пружины матраса тихо скрипят. Мы лежим в полуметре друг от друга, оба напряжённые как струны.

Несколько минут ничего не происходит. А затем я со вздохом сокращаю расстояние между нами. Протягиваю руку, обхватываю её за талию и решительно, но мягко притягиваю её спину к своей груди.

Тая тихо ахает, когда моя голая грудь соприкасается с её спиной через тонкую ткань футболки, но не вырывается. Наоборот, она как-то судорожно выдыхает и расслабляется, уютно устраиваясь в моих объятиях.

Я утыкаюсь носом в её влажные волосы, вдыхая её запах и осторожно, почти невесомо целую её в висок.

— Спи, злая училка. Спокойной ночи, — шепчу я в темноту.

Её маленькая ладонь накрывает мою руку, лежащую на её животе, и её пальцы переплетаются с моими.

— Спокойной ночи, Марк, — доносится до меня её тихий, сонный шепот.

Я тянусь к тумбочке и щёлкаю выключателем ночника. Спальня погружается в темноту, оставляя нас один на один с этой сумасшедшей, искрящейся тишиной и стуком двух сердец.

Утро начинается с того, что я просто лежу и смотрю в потолок.

В голове полнейший бардак. Вчерашний день кажется каким-то сюрреалистичным кино, в котором я случайно сыграла главную роль. Падение в воду, истерика на набережной, поцелуй, от которого до сих пор покалывает губы... И ночь. Мы спали в одной кровати. Просто спали, обнявшись, но от одной этой мысли по телу разливается такое тепло, что хочется зарыться лицом в подушку и визжать. Самое странное, что мне ни капли не стыдно. Наоборот, кажется, что всё так и должно быть.

Я заставляю себя вылезти из-под одеяла и иду в ванную. Умываюсь холодной водой, пытаясь привести мысли в порядок. Влезаю в своё изумрудное платье, которое Марк повесил на вешалку в комнате. Оно высохло за ночь и теперь выглядит немного помятым, но выбора нет.

Когда я спускаюсь на первый этаж, Марк уже на кухне. Одетый, свежий, в обычных джинсах и чёрной футболке. Он что-то печатает в телефоне, но поднимает взгляд, как только слышит мои шаги.

— Доброе утро, — говорю я, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Слушай, мне нужно как-то позвонить Лере, чтобы она вынесла мой пропуск. Но я не помню её номер наизусть.

Марк усмехается.

— Зато я знаю того, у кого есть её номер. Секунду.

Он быстро набирает сообщение. Через пару минут телефон пиликает, и Марк протягивает мне мобильный с открытым диалогом от его друга Дэна. Там светится набор цифр.

Я набираю номер. Гудки идут мучительно долго, пока на том конце не раздается бодрый голос Леры:

— Алло?

— Лер, это я, Тая.

— Господи, Тася, ты живая! Я чуть с ума не сошла вчера! Когда я выбежала на палубу, тебя уже вытащили, там была просто дикая толпа, меня не пускали! А потом Дэн сказал, что Марк унёс тебя в машину! Я звонила тебе раз сто, пока не поняла, что телефон похоже утонул! Ты как?! Где ты?!

— Лерка, выдыхай, я в порядке. Живая, не заболела. Слушай, я приеду и всё тебе расскажу. Сможешь спуститься минут через двадцать на вахту, вынести мой запасной пропуск?

Повисает пауза.

— Так, стоп, — тон Леры резко меняется на подозрительный. — А с чьего телефона ты звонишь?

Я бросаю быстрый взгляд на Марка. Он стоит, прислонившись к столешнице, и откровенно наслаждается моим смущением.

— С телефона Соболева, — тихо бубню я.

— ОФИГЕТЬ! — визг Леры бьёт по барабанным перепонкам. — Ты у него?! Всю ночь?! Скворцова, я сейчас умру от любопытства!

— Просто вынеси пропуск! — нервно обрываю я и быстро сбрасываю вызов. Отдаю телефон Марку, чувствуя, как горят щёки.

— Завтракать будешь? — спрашивает он, пряча улыбку.

— Нет, некогда. Мне надо домой, переодеться в нормальные вещи и бежать за новым телефоном.

— Поехали, я куплю тебе телефон, — Марк делает шаг ко мне. — Любой. Из-за меня же ты его утопила.

— Нет, — я качаю головой. — Я сама. Просто довези меня до общаги, ладно?

В машине мы почти не разговариваем, но тишина уже не давит. Она... искрит. Я сижу на пассажирском сиденье, смотрю на его профиль, на руки, уверенно лежащие на руле, и меня периодически накрывает. Тело предательски ноет, вспоминая, как он прижимал меня к себе ночью, как его пальцы зарывались в мои волосы. Я прикусываю губу, отворачиваясь к окну.

Когда мы паркуемся у общежития, я вижу фигуру Леры возле входа. Надо срочно брать себя в руки.

— Спасибо, что подвёз, — я откашливаюсь, пытаясь вернуть свой привычный тон. — Завтра жду тебя в библиотеке. И чтобы выучил свойства оценок, я проверю.

Марк поворачивается ко мне. В глазах пляшут смешинки.

— Опять надела маску училки? — хмыкает он. А потом просто подаётся вперёд, перехватывает мой затылок и целует. Коротко, но так горячо и властно, что у меня перехватывает дыхание.

— Поехали сегодня вечером со мной, — шепчет он, оторвавшись от моих губ. — В одно классное место.

Я зависаю на пару секунд. Хочется послать всё к чёрту и сказать «да». Но в голове тут же всплывает мой вечный график: Лондон, курсовая, работа.

— Я не могу, Марк. Правда. У меня смена в кафе, а потом... много дел, — я отстраняюсь, открывая дверь.

Лера набрасывается на меня, как только я подхожу.

— Таська! — она сгребает меня в охапку прямо на крыльце, суёт пропуск и тут же тащит внутрь. — Ты меня до инфаркта довела! Как ты? Выкладывай всё!

— Сейчас, Лер, — успокаиваю любопытную подругу.

Как только мы вваливаемся в нашу комнату и хлипкая дверь защёлкивается, Лера припирает меня к шкафу.

— Твои губы! Они же припухли! Ты спала с ним?! — визжит она, буквально подпрыгивая на месте.

— Лер, тихо ты, всю общагу перебудишь, — я устало отмахиваюсь и стягиваю с себя изумрудное платье, которое после всех ночных приключений хочется просто спрятать подальше. Достаю из шкафа свои спасительные джинсы и любимое, заношенное до мягкости серое худи. Господи, как же в нём безопасно и уютно.

— Какое тихо?! Тася, ты звонишь мне утром с телефона Марка Соболева! Того самого Соболева, которого ты еще недавно грозилась придушить!

Я натягиваю худи, прячусь в капюшон и со вздохом сажусь на кровать.

— Никто ни с кем не спал. Не фантазируй.

— А где ты ночевала?

— Моя сумочка с ключами и телефоном благополучно пошла ко дну. На набережной был жуткий дубак, я чуть не окоченела. Он повёз меня к себе, дал сухую футболку, и мы... спали. Просто спали. Рядом.

Лера щурится, недоверчиво складывая руки на груди.

— Просто спали. С Соболевым. В одной кровати. Скворцова, ты меня за дуру держишь? А губы кто тебе так намял?

Я чувствую, как щёки заливает предательский, жаркий румянец. Отвожу взгляд в сторону окна и тихо, почти неразборчиво бурчу:

— Мы целовались. Один раз. Ну... может, не один. Всё, Лер, тема закрыта. Давай лучше про тебя. Что у вас с Дэном?

Лера мгновенно переключается, её щеки вспыхивают пунцовым. Она плюхается рядом со мной на кровать, подтягивает колени к груди и мечтательно закатывает глаза.

— Ой, Тась... Дэн — это просто космос! В туалете на коробле мы только целовались, потому что там нас чуть не спалили. А потом он вызвал такси, и мы уехали к нему. У него своя квартира в центре, прикинь? Он такой... обходительный. И смешной. Мы болтали до четырёх утра, пили вино на балконе, смотрели на крыши, а потом... — она многозначительно закусывает губу и счастливо хихикает. — Короче, это была лучшая ночь в моей жизни. Он даже завтрак мне утром заказал!

Я смотрю на её сияющее, беззаботное лицо, и впервые у меня нет ни малейшего желания читать ей нотации про учёбу, легкомысленность и турниры чирлидерш. Вчерашняя ночь словно сдвинула что-то в моей собственной голове, сломала старые настройки. Я просто улыбаюсь и искренне обнимаю её за плечи.

— Я рада за тебя, Лерка. Правда.

— А я за тебя! — она крепко стискивает меня в ответ. — Дай, Марку шанс, Тась. Хватит прятаться в этом своём мешке, ты же живая девчонка!

Я отстраняюсь, выдавливая слабую улыбку, и встаю с кровати. Сердце снова предательски сжимается от её слов про шанс.

— Мне пора бежать в торговый центр за новым телефоном, пока родители не подняли панику и не объявили меня в розыск.

Я закидываю на плечо рюкзак и выхожу из комнаты, оставляя счастливую Леру витать в облаках. Потом я бегу в ближайший торговый центр, покупаю самый обычный недорогой смартфон и восстанавливаю симку.

Перед сменой в кафе я набираю родителям.

— Таечка! Доченька! — голос мамы в трубке звенит от радости и тревоги. — Мы тебе с самого утра звоним! Бабушка уже валерьянку пьёт! Что с телефоном?

— Всё хорошо, мамуль. Просто... старый сломался, пришлось новый купить, — вру я, чувствуя, как внутри сжимается тугой узел.

— Ох, ну слава Богу! А мы тут с папой сидим, мечтаем, — продолжает мама. — Представляем, как наша девочка будет гулять по Лондону. Папа говорит, что мы обязательно накопим тебе на новые красивые вещи для офиса, чтобы ты там была самой красивой. Ты же у нас умница, гордость наша. Красный диплом, стажировка... Ты вытянешь счастливый билет, Тая. Мы в тебя так верим.

— Да, мам... спасибо. Я... я тоже вас люблю.

Внутри всё переворачивается от её слов, но взяв себя в руки я продолжаю разговор.

Затем, когда мама желает мне хорошей смены, мы прощаемся, я сбрасываю вызов и долго смотрю на потухший экран телефона.

Тяжесть чужих ожиданий, которая раньше казалась мне топливом, сейчас ощущается как удавка на шее. Я медленно встаю, беру полотенце и выхожу в общую душевую на этаже.

Закрываю за собой хлипкую пластиковую дверь, поворачиваю замок. Включаю воду на полную мощность, чтобы никто не услышал.

Смотрю на своё бледное лицо в поцарапанное зеркало, и вдруг грудную клетку разрывает судорожный всхлип. Слёзы льются сами собой, обжигая щеки. Я сползаю по стене и сажусь прямо на холодный кафельный пол, обхватывая голову руками.

Лондон. Красный диплом. Правильная жизнь.

Я плачу так горько и отчаянно, потому что сегодня я отчётливо поняла страшную вещь: всё это — мечты моих родителей. А это всё... это просто не про меня.

Лекция по макроэкономике тянется невыносимо нудно. Препод монотонно бубнит что-то про инфляцию у доски, а я механически кручу ручку между пальцами, глядя в пустую тетрадь.

Дэн на соседнем стуле откровенно скучает. Он отодвигает свой телефон, наклоняется ко мне и толкает плечом.

— Ну что, Кэп? — шепчет он с характерной ухмылочкой. — Как там наша заучка? Трахнул её?

Я закатываю глаза и делаю вид, что конспектирую лекцию.

— Да камон, бро, чего ты? — не унимается Дэн. — Ты после той тусовки на теплоходе сам не свой. Тебя эта злая училка укусила? Колись давай.

Я замираю. Ручка в пальцах останавливается. Внутри всё переворачивается от одного упоминания этого идиотского пари, от которого теперь тошнит. Я поворачиваю к нему голову и тихо, но предельно чётко произношу:

— Я отменяю спор, Дэн.

Дэн на секунду зависает, а потом издает короткий, лающий смешок.

— Соболев, Петров! — тут же осекает нас препод, стуча указкой по столу. — Если вам так весело, можете посмеяться за дверью!

Мы замолкаем, дожидаясь, пока препод отвернётся к доске. Дэн снова наклоняется ко мне, и с ядовитой усмешкой шепчет:

— Да ладно. Ты сдаёшься? Не дала? Или у тебя просто не встал на этот серый мешок?

Кровь мгновенно бросается в голову. Я сам не замечаю, как моя рука сжимается на воротнике его худи. Я рывком притягиваю его к себе, игнорируя всё вокруг.

— Завали свою пасть, Дэн, — рычу я ему прямо в лицо так тихо и угрожающе, что его ухмылка мгновенно сползает. — Я сказал, что отменяю спор.

Я отпускаю его воротник, лезу в карман джинсов, достаю ключи от своего внедорожника со знакомым брелоком и небрежно кидаю их на его конспект. Металл звонко бьётся о стол.

— Забирай мой «Рендж». Он твой.

Дэн в бешенстве стряхивает невидимые пылинки с воротника. Его глаза сужаются.

— Из-за тёлки бычить на брата? Серьёзно, Марк? Не по-пацански это.

Но ключи со стола он забирает, быстро пряча их в карман. Я отворачиваюсь, чувствуя, как с плеч спадает огромный, грязный груз. Плевать на машину. Главное избавиться от этого проклятого спора.

После пары я выхожу в коридор. Студенты суетятся, смеются, но мой взгляд моментально выхватывает её. Тая стоит в самом конце коридора и что-то эмоционально рассказывает Лере, размахивая руками. На ней снова это дурацкое, безразмерное серое худи.

Она вдруг замолкает, словно почувствовав мой взгляд. Поднимает глаза. Мы смотрим друг на друга через всю толпу, и она едва заметно кивает мне. Внутри сердце делает мощный кульбит. Нереальная девчонка.

— Марк...

Я отрываюсь от Таи и опускаю взгляд. Передо мной стоит Анжела. Переминается с ноги на ногу, теребит ремешок сумки.

— Что тебе, Анжела? Иди, куда шла. Мне не до тебя, — бросаю я, собираясь обойти её.

— Подожди! Я... я хотела извиниться. За тот случай на корабле. Я правда перегнула, я не хотела, чтобы она упала...

— Мне твои извинения не интересны, — холодно обрываю я. — Извиняться надо перед Таей.

Анжела поджимает губы и обиженно фыркает:

— Да я пыталась! Подошла к ней сегодня утром. Но она даже слушать не стала! Сказала, что ей некогда тратить время на пустышек, развернулась и ушла.

Я невольно хмыкаю. Конечно, не стала слушать. Скворцова слишком гордая и настоящая, чтобы терпеть фальшивые извинения этой куклы.

— И она правильно сделала, — бросаю я Анжеле и уверенно шагаю по коридору к своей цели.

Лера как раз убегает, тихонько кивнув мне и мы с Таей остаёмся вдвоём.

— Привет, — говорю я, останавливаясь напротив и просто наслаждаясь тем, как она слегка смущается под моим взглядом.

— Привет, — она поправляет лямку рюкзака. — Пошли в библиотеку. Сегодня очень важная тема по эконометрике, у нас мало времени.

Мы спускаемся на первый этаж, подходим к тяжёлым дубовым дверям библиотеки и... упираемся в табличку: «Закрыто. Проходит ежегодный конкурс чтецов».

Я не могу сдержать довольной улыбки.

— Вот блин. Какая жалость, — тяну я.

Тая сурово сводит брови.

— Не радуйся, Соболев. Я тебя сегодня так просто не отпущу.

— Мне нравится твой напор, крошка, — я наклоняюсь ближе, понижая голос.

Она лишь закатывает глаза и хмыкает.

— Пошли ко мне в комнату в общагу. У Леры сейчас тренировка чирлидерш, а потом она идёт в салон красоты. Как минимум три часа у нас есть. Думаю, тебе хватит, чтобы мозг закипел.

— Смотря чем будем заниматься, — дерзко парирую я, но послушно иду за ней.

Общежитие встречает нас запахом жареной картошки, варёных пельменей и старой штукатурки. Мы поднимаемся на её этаж и заходим в комнату. Я окидываю взглядом тесное пространство. Две кровати. Одна половина комнаты — сплошной хаос из розовых шмоток, косметики и помпонов Леры. Вторая половина — идеальный порядок. Стопка учебников, заправленная кровать, ноутбук. Её территория.

— Садись, — Тая кивает на единственный нормальный стул у письменного стола, а сама притаскивает пуфик и садится вплотную ко мне.

Мы оказываемся так близко, что наши плечи соприкасаются. От неё исходит тонкий, сладковатый аромат цитруса. Кожа на её шее бархатная, нежная. Да, она снова надела это уродливое серое худи, пытаясь спрятаться за бронёй училки, но я-то знаю, что под ним. Я помню каждый изгиб её тела в том изумрудном платье.

Она открывает задачник, начинает что-то диктовать. Пытается казаться стальной и невозмутимой, но я же вижу, как мелко дрожат её пальцы. Как потеют её ладони, когда она сжимает ручку. Как она тяжело сглатывает и то и дело нервно облизывает пересохшие губы.

На каком-то моменте она сбивается. Замолкает и медленно поднимает на меня свои огромные глаза.

Мы снова смотрим друг на друга. И в этот раз никаких тормозов больше нет. Библиотека закрыта — это чёртова судьба. Я дал ей время подумать, и она привела меня сюда.

Я подаюсь вперёд и целую её. Не нежно. Не робко. Страстно, жадно, сминая её губы и выбивая из неё дыхание.

Тая мгновенно отвечает. Она обхватывает мою шею руками, притягиваясь ближе, и её язык сплетается с моим. Моя страстная девчонка…

Мои руки сами собой скользят под её дурацкое худи. Пальцы обжигает горячая кожа живота. Я веду ладони выше, нащупываю край тонкой хлопковой майки и ныряю под неё.

Лифчика нет.

Руками я полностью накрываю её грудь. Прохладные, нежные, затвердевшие соски упираются мне в ладони. И у меня от этого ощущения окончательно срывает крышу. Или сейчас, или уже никогда.

Я отрываюсь от её губ, перехватываю край худи и одним резким движением стягиваю его с неё через голову. Следом летит майка.

Тая тихо ахает, оставаясь передо мной топлес. Её грудь — идеальная, белоснежная, с аккуратными розовыми сосками, тяжело вздымается. Она именно такая, какой я её себе и представлял в своих самых влажных фантазиях.

В штанах уже бушует настоящий ураган, яйца ломит от напряжения. Я наклоняюсь, захватываю один сосок губами и начинаю властно, горячо посасывать его, пока вторую грудь нетерпеливо мну пальцами.

Тая запрокидывает голову назад, открывая длинную изящную шею, и тихо, сладко постанывает. Я провожу влажным языком по напряженному сосочку, и вижу, как её кожу мгновенно покрывают мурашки. Понравилось. Ей безумно это нравится.

Я опускаю влажные поцелуи ниже. Веду дорожку по линии живота, обвожу языком её пупок. Пальцы уже нетерпеливо расстегивают пуговицу её джинсов, тянут молнию вниз.

Она дрожащими руками хватается за край моей черной водолазки и помогает мне стянуть её через голову, отбрасывая в сторону.

Я подхватываю её на руки, как пушинку, делаю пару шагов и укладываю её спиной на узкую скрипучую кровать. Нависаю сверху, опираясь на локти. Тая извивается подо мной, притягивая меня к себе за плечи. Мы снова сплетаемся в голодном, сумасшедшем поцелуе, и я понимаю, что сейчас в этой общажной комнате сгорят последние остатки нашего здравого смысла.

Весь мир сужается до размеров моей узкой, скрипучей кровати. Больше нет ни шумного общежития с его привычными запахами, ни университета, ни Лондона. Есть только Марк. Его горячее, тяжёлое тело, нависающее надо мной, и этот сумасшедший, жадный поцелуй, который выжигает все здравые мысли.

Я зарываюсь пальцами в его тёмные волосы, притягивая ещё ближе, скольжу ладонями по его широкой, напряженной обнажённой спине.

Его губы отрываются от моих, чтобы проложить влажную, обжигающую дорожку поцелуев вниз, по моей шее, к ключицам и ниже, к груди. Я судорожно выдыхаю и выгибаюсь ему навстречу.

Руки Марка скользят по моему животу, подцепляют джинсы, пуговица которых уже расстегнута и стягивает их вместе с бельём вниз по ногам. Я чуть приподнимаю бедра, помогая ему, и через секунду остаюсь абсолютно обнаженной под его потемневшим от желания взглядом.

— Какая же ты красивая, Тая, — хрипло шепчет он, невесомо поглаживая линию моего бедра. От его низкого голоса по коже бегут горячие мурашки.

Он избавляется от своих джинсов и предстаёт передо мной полностью голым. Я невольно закусываю нижнюю губу. Его тело, оно идеально. Моё сердце делает кульбит и заходится в сумасшедшем ритме. Мне немного страшно, но этот страх смешивается с таким острым, звенящим предвкушением, что отступать совершенно не хочется.

Марк снова нависает надо мной, опираясь на предплечья, чтобы не раздавить своим весом. Его колено мягко раздвигает мои ноги. Я инстинктивно напрягаюсь, впиваясь пальцами в его плечи.

Он замечает это. Замирает и снова находит мои губы. Целует нежно, успокаивающе, словно обещая, что всё будет хорошо.

— Расслабься, моя Снежная Королева, — выдыхает он мне в самые губы. — Доверься мне.

Он обхватывает свой член рукой и влажной, розовой головкой проводит по моим набухшим половым губам, раскрывает их и касается клитора.

М-м-м-м… Никто и никогда не касался меня там. Я сама доводила себя до оргазма в душевой по ночам, но это были лишь мимолётные вспышки, лишь бы снять напряжение за день. Сейчас же я чувствую дикое, необузданное возбуждение во всём теле и мысленно готовлюсь получить самое яркое удовольствие в своей жизни.

— Ты вся течёшь, — шепчет Марк, уперевшись лбом в мой лоб. — Нравится?

— М-м-м-м, да… — Выдыхаю я и беззастенчиво начинаю тереться своей промежностью об его член.

Марк снова накрывает мои губа поцелуем и упругой головкой упирается в мою ноющую дырочку, делает один плавный толчок и проскальзывает внутрь. Я тихо вскрикиваю, чувствуя лёгкую вспышку тянущей боли, которая тут же тонет в горячей, заполняющей всё существо волне удовольствия. Марк замирает, дав мне привыкнуть к его размеру, покрывает моё лицо невесомыми поцелуями, стирая сбившееся дыхание.

А затем начинает двигаться. Сначала медленно, осторожно, задавая ритм, от которого у меня кружится голова. Каждое его движение отзывается внутри сладкой пульсацией. Я обхватываю его талию ногами, притягивая ближе, инстинктивно требуя большего.

Темп нарастает. Скрип старых пружин кровати тонет в нашем сбитом, хриплом дыхании. Мои руки скользят по его влажной от пота спине, ногти непроизвольно впиваются в кожу, когда очередная волна наслаждения скручивает тело. Марк рычит сквозь стиснутые зубы, его толчки становятся глубже, резче.

— Марк... — всхлипываю я, задыхаясь от переизбытка чувств, и мотаю головой по подушке.

— Давай, Тая. Отпусти, — хрипит он, ускоряя ритм. Его тёмные, потяжелевшие от страсти глаза смотрят прямо в мои, не отрываясь.

Его слова и этот пронизывающий взгляд срывают мой последний барьер. Спираль лопается. Меня затапливает абсолютная, слепящая эйфория, раскидывая по венам миллионы горячих искр. Я выгибаюсь дугой, судорожно, в голос выкрикивая его имя, и моё тело прошивает череда таких мощных, сладких сокращений, что перед глазами вспыхивают белые пятна.

Его челюсти сжимаются до скрежета, на виске бешено бьётся жилка. Он делает ещё два глубоких, отчаянных рывка, доводя меня до полного безумия, а затем, издав глухой, утробный стон, резко выходит из меня.

Я рвано выдыхаю, чувствуя, как на мой живот толчками проливаются обжигающе горячие, густые капли.

Марк тяжело дышит, нависая надо мной еще несколько мгновений, опустив голову и пытаясь прийти в себя. А затем обессиленно опускается на кровать, скатывается на бок и тут же, не дав мне опомниться, притягивает меня к себе.

Я закрываю глаза, чувствуя, как его большая ладонь нежно, успокаивающе поглаживает меня по голой спине. Внутри разливается невероятное, обволакивающее тепло. Всё изменилось. Я изменилась.

Я лежу, положив голову на широкую, тёплую грудь Марка, и слушаю, как ровно и гулко бьётся его сердце. Его пальцы лениво перебирают мои растрёпанные волосы, изредка невесомо касаясь обнажённого плеча.

— Знаешь, — его низкий, хрипловатый шёпот нарушает тишину. — Если бы мне ещё пару недель назад сказали, что я буду лежать на скрипучей общажной койке и чувствовать себя абсолютно счастливым… я бы рассмеялся этому человеку в лицо.

Я тихо улыбаюсь и чуть крепче обнимаю его, прижимаясь к горячей коже.

— А если бы мне сказали, что я добровольно пущу в свою кровать Марка Соболева, я бы вызвала этому человеку скорую психиатрическую помощь.

Марк издаёт тихий смешок, и его губы касаются моей макушки. Затем он со вздохом берёт телефон, лежащий на полочке, и подносит экраном к лицу.

— Почти восемь вечера. Твоя подружка-чирлидерша скоро вернётся, верно?

— Да, — я обреченно закрываю глаза, не желая отпускать его.

— Мне пора уходить, Снежная Королева. Если она застанет нас здесь, визг будет стоять такой, что сбежится весь этаж.

Он собирает одежду в полумраке. Я натягиваю на себя одеяло и просто смотрю, как он влезает в джинсы, как через голову натягивает чёрную водолазку. В нём сейчас нет ни грамма той бесячей, показушной самоуверенности, которой он щеголял в коридорах. Просто парень. Мой парень? Господи, звучит как бред.

Уже одетый, он подходит к кровати. Наклоняется, опираясь руками по обе стороны от моего лица, и целует. Быстро, жарко, немного небрежно, кусая за нижнюю губу так, что по телу снова прокатывается волна мурашек.

— До завтра, Скворцова, — шепчет он, усмехаясь.

— Иди уже, Соболев.

Дверь тихо щёлкает. Я падаю обратно на подушку, пялюсь в потолок и понимаю, что это катастрофа. Полная и безоговорочная. Я втюрилась. Втюрилась по самые уши в парня, от которого ещё пару недель назад мечтала избавиться.

Утро начинается с того, что мой телефон, лежащий под подушкой, коротко вибрирует. Я сонно щурюсь от яркого весеннего солнца, бьющего в окно, и тянусь к экрану.

«Доброе утро. Как спалось без меня на тех жутких пружинах?»

Губы сами собой растягиваются в улыбке. Я быстро печатаю ответ:

«Ужасно. Пришлось обнимать холодную подушку».

Ответ прилетает мгновенно:

«Жду тебя на задней парковке универа через сорок минут. Хочу увидеть тебя до пар. Соскучился».

Внутри всё сладко замирает. Я вскакиваю с кровати, подхожу к открытому шкафу и на автомате тянусь к серому худи. Но рука останавливается. Нет, хватит носить этот балахон.

Пока я иду по кампусу к задней парковке, где обычно оставляют машины преподаватели и немногочисленные студенты с VIP-пропусками, я физически ощущаю, как весна пульсирует в воздухе. Сворачиваю за угол кирпичного здания и по привычке ищу взглядом знакомый чёрный «Рендж Ровер».

Но его нигде нет.

Вместо этого я вижу Марка, прислонившегося спиной к кирпичной стене корпуса. А прямо напротив него припаркован представительский глянцевый «Майбах» с тонированными стёклами. Рядом с машиной стоит отец Марка — он выглядит как ожившая иллюстрация из списка Forbes: безупречное пальто, стальная осанка. Я инстинктивно делаю шаг назад, прячась за бетонную колонну, не желая мешать их разговору. Голос его отца негромкий, но пропитан таким ледяным ядом, что мне становится не по себе.

—...Ты позоришь мою фамилию. Тебе дали всё, а ты способен только мячом об паркет стучать. Пустоголовый спортсмен, который двух слов по специальности связать не может. Если ты думаешь, что я буду вечно терпеть твою бездарность и оплачивать твои тусовки...

Я вижу, как Марк стоит с опущенной головой. Его плечи напряжены, челюсти сжаты до белизны. Но он просто молча глотает это унижение.

У меня внутри всё вспыхивает. Страха нет. Есть только глухая, обжигающая ярость, как будто его отец орёт сейчас на меня.

Я выхожу из-за колонны и решительно направляюсь прямо к ним, громко стуча каблуками по асфальту.

— Вы абсолютно не правы.

Мой голос звучит резко и звонко, разрезая утреннюю тишину парковки.

Роман Соболев медленно поворачивает голову. Его холодные глаза сканируют меня с ног до головы, словно прикидывая, что это за дерзкая помеха нарисовалась на его пути. Марк вздрагивает, в его глазах вспыхивает дикая паника.

— Тая, с ума сошла, не лезь... — хрипло выдыхает он, делая шаг ко мне.

Я не обращаю на него внимания и, вздёрнув подборок, подхожу ближе к его отцу.

— Меня зовут Таисия Скворцова. Я репетитор Марка по эконометрике, — чеканю я, чувствуя, как от адреналина звенит в ушах. — И вы глубоко заблуждаетесь. У Марка блестящий, нешаблонный аналитический ум. Вчера он за десять минут разложил мне многофакторную регрессию, применив её к реальным рискам кассового разрыва при инфляции. То, на что другим студентам требуются недели зубрёжки, он понимает интуитивно. Он практик. И если вы перестанете давить на него своими ожиданиями и дадите свободу, он превзойдёт вас.

На парковке повисает такая мёртвая тишина, что слышно, как гудит мотор заведённого «Майбаха».

Лицо Соболева-старшего каменеет. Он смотрит на меня несколько долгих, тяжёлых секунд. В его взгляде мелькает что-то похожее на раздражение, смешанное с невольным уважением.

Он переводит взгляд на ошарашенного сына.

— Посмотрим на ведомость через неделю, — сухо бросает он. Разворачивается, садится на заднее сиденье своей машины и захлопывает дверь.

«Майбах» плавно отъезжает, оставляя нас одних.

Меня начинает немного трясти. Боже. Я только что наехала на одного из самых влиятельных людей города. Ноги становятся ватными.

Внезапно Марк делает рывок, хватает меня за плечи и впечатывает спиной в прохладную кирпичную стену здания.

Он запускает обе руки в мои распущенные волосы и целует. Дико, отчаянно, выбивая весь кислород из лёгких. В этом поцелуе столько сумасшедшей страсти, что у меня подкашиваются колени. Я обвиваю руками его шею, отвечая ему с такой же самоотдачей.

Спустя минуту мы отрываемся друг от друга, тяжело дыша. Марк прислоняется лбом к моему лбу, закрыв глаза.

— Ты ненормальная, — хрипит он, и на его губах блуждает счастливая, сумасшедшая улыбка.

— Я просто не могла стоять в стороне, — выдыхаю прямо ему в губы.

— Воу-воу, полегче, голубки. Какая страсть с утра пораньше, — нашу идиллию нарушает чей-то противный голос.

Мы резко оборачиваемся. В паре метров стоит Дэн. Видимо, он только что припарковал свою машину неподалеку. Руки в карманах джинсов, на лице — злая, токсичная ухмылка. За его спиной маячит Анжела, с интересом выглядывающая из-за его плеча.

— Закрой рот, Дэн, — рычит Соболев, делая шаг к другу. — Это тебя не касается.

— А чего ты затыкаешь меня, бро? — Дэн наигранно разводит руками, наслаждаясь моментом. — Я просто хочу закрыть сделку. Ты вчера на паре кинул мне ключи от своего «Ренджа» и сказал, что отменяешь спор. Так вот, я свой «Мерс» тебе не отдам только за то, что ты эту серую мышку всё-таки трахнул. Ты уже отдал тачку, спор завершён. Квест выполнен, Соболев. Можешь переключаться на других девчонок.

Слова проникают в мозг медленно, словно сквозь густую, липкую вату.

— Какой... спор? — мой голос звучит плоско. Чуждо. Я выхожу из-за спины Марка.

Марк резко поворачивается ко мне. На нём нет лица. Пепельно-белая маска ужаса.

— Тая, послушай... Тая, клянусь, это не то... — он тянет ко мне дрожащие руки.

Но Дэн безжалостно добивает, растягивая слова:

— А ты не знала, Скворцова? Твой идеальный Ромео на днях поспорил с нами. Сказал, что собьёт с тебя твою ледяную спесь и затащит в постель до конца пересдачи. Ставка — тачки.

В ушах начинает страшно, оглушительно звенеть. К горлу подкатывает едкая тошнота.

Спор. Собьёт спесь. Затащит в постель. Картинки проносятся перед глазами, как в ускоренной перемотке. Их перешептывания в кафе. Его резкая смена тактики. Вчерашняя ночь. Мои стоны в его руках на скрипучей кровати. Моя исповедь.

Всё это было ложью. Грязной, расчётливой игрой ради куска железа. А я, как последняя дура, вывернула перед ним душу и только что бросилась грудью на амбразуру, защищая его перед отцом.

— Какая же она жалкая, — доносится до меня сквозь звон издевательский голос Анжелы.

— Тая, пожалуйста! — Марк делает шаг ко мне, пытаясь схватить за плечи. — Это ошибка, я всё отменил, клянусь тебе, я отменил его до того как...

— Не трогай меня! — кричу я так громко, что срываю голос.

Я со всей силы бью его по рукам и отталкиваю от себя. Слёзы обжигают глаза, мгновенно размывая его искажённое лицо.

Я разворачиваюсь и просто бегу. Прочь с этой парковки, прочь от его криков за моей спиной, прочь от издевательского смеха его дружков. Задыхаясь от боли и унижения, я понимаю только одно: Снежная Королева растаяла, превратившись в грязную лужу под ногами Марка Соболева.

Я стою на парковке, как оглушённый, и просто смотрю ей вслед.

Стук её каблуков по асфальту всё тише, а у меня в ушах стоит такой звон, словно рядом взорвалась граната. В груди — зияющая, выжженная дыра. Я только что своими руками уничтожил единственное настоящее, что было в моей пластиковой жизни.

Девушка, которая прошлой ночью стонала в моих объятиях, а пять минут назад бросилась на амбразуру, защищая меня от отца, только что смотрела на меня с таким отвращением, будто я кусок грязи на подошве её туфель.

— Бро, да забей ты, — раздаётся за спиной довольный голос Дэна. — Чего ты так напрягся? Сама виновата, нехрен было уши развешивать. Зато ты галочку поставил.

Я медленно поворачиваюсь. Дэн стоит, ухмыляясь, и поправляет воротник куртки. Анжела хихикает, глядя в экран телефона.

Ярость накрывает меня мгновенно, как цунами. Слепая, чёрная, первобытная.

Я делаю два огромных шага, хватаю Дэна за грудки и со всей дури впечатываю его спиной в его же хваленый «Мерс». Металл жалобно лязгает.

— Ты больной?! — орёт Дэн, пытаясь вырваться. Ухмылку сдувает ветром. Анжела испуганно взвизгивает и отскакивает в сторону.

— Ты хоть понимаешь, что ты наделал, мразь? — рычу я ему прямо в лицо. Пальцы сжимаются на его куртке так, что трещит ткань.

— Я просто закрыл спор! — Дэн дёргается, в его глазах мелькает страх. — Ты из-за этой мыши совсем поехал, Соболев! Отпусти!

Я сжимаю челюсти так, что скрипят зубы. Хочется размазать его по этому капоту. Выбить из него эту тупую самоуверенность. Но глядя на его перекошенное лицо, я вдруг понимаю кристально ясную вещь: он не стоит даже того, чтобы марать руки. Это просто пустая, гнилая оболочка. Как и Анжела. Как и все они. И я был точно таким же, пока Тая не вытащила меня из этого болота.

Я разжимаю пальцы и с брезгливостью отталкиваю Дэна от себя. Он пошатывается, потирая шею.

— Забудь мой номер, Дэн, — глухо, ровно произношу я. — И на площадке ко мне не подходи. Мы больше не друзья. А если ты или твоя подстилка, — я бросаю короткий, ледяной взгляд на побледневшую Анжелу, — еще хоть раз откроете рот в сторону Таи, я вас обоих уничтожу. Это не угроза. Это факт.

Я разворачиваюсь и иду прочь с парковки. В голове пульсирует только одна мысль: как всё исправить? Остаток дня сливается в один размытый, тошнотворный кошмар. Я звоню ей десятки раз, но абонент недоступен. Я иду в общагу — вахтёрша грозится вызвать полицию и шлёт меня матом, заявляя, что Скворцовой нет. Я еду к кафе, где она работает, но через стекло вижу только второго администратора.

Вечером я запираюсь в пустом спортзале универа. Я бросаю мяч в корзину до тех пор, пока не стираю ладони в кровь, а мышцы не начинает сводить судорогой. Но физическая боль не заглушает ту, что внутри. В ушах эхом звучит её звонкий голос: «У Марка блестящий, нешаблонный аналитический ум… Он превзойдёт вас».

Она поверила в меня больше, чем родной отец. А я отплатил ей тем, что позволил смешать её с грязью.

На следующий день я прихожу в библиотеку за полчаса до нашего занятия.

Сажусь за наш дальний стол у окна. Меня трясёт мелкой дрожью, как первокурсника перед отчислением. Я не знаю, придёт ли она. У неё есть все причины послать меня к чёрту и отказаться от репетиторства. Но я молюсь всем богам, чтобы угроза ректора лишить её Лондона сработала.

Без десяти четыре двери библиотеки открываются.

Моё сердце делает болезненный скачок и замирает.

Она идёт по проходу. Медленно, чеканя шаг.

На ней снова то самое серое худи. Капюшон накинут на голову, пряча волосы. На носу — очки в строгой оправе. Никакого макияжа. Бледная.

Снежная Королева вернулась. И в этот раз её лёд прочнее бетона.

Она подходит к столу. Не смотрит на меня. Вообще. Словно перед ней пустое место. Молча, механическими движениями достаёт из рюкзака учебник, тетрадь, ручку. Раскладывает на столе.

— Тая… — мой голос срывается, звучит хрипло и жалко. Я тянусь через стол, чтобы коснуться её руки.

Она одёргивает ладонь так резко, словно я раскалённая кочерга. Поднимает на меня глаза. И меня прошивает ледяным холодом. В этих огромных глазах нет ни обиды, ни слёз, ни злости. Там абсолютная, мёртвая пустота.

— Скворцова, — ровно, механически произносит она. — Для вас я Таисия Юрьевна. Или Скворцова.

— Пожалуйста, дай мне всё объяснить. Я отменил этот ебучий спор еще до того, как мы… Я клянусь тебе. Ты для меня…

— Соболев, — она спокойно перелистывает страницу задачника. — Мне неинтересны ваши оправдания. Мне неинтересна ваша жизнь. Вы здесь только потому, что ректор поставил ультиматум, от которого зависит моя стажировка. Если бы не это, я бы не дышала с вами одним воздухом.

Она берёт ручку. Её пальцы побелели от напряжения, но лицо остаётся каменной маской.

— Открывайте тетрадь. Тема третья. Мультиколлинеарность. У нас мало времени.

Я смотрю на неё, сцепив челюсти до боли. Хочется заорать, перевернуть этот стол, схватить её в охапку и трясти, пока она не услышит меня. Но я понимаю: слова сейчас ничего не значат. Я всё разрушил словами. Теперь придётся доказывать всё поступками.

Я молча достаю из рюкзака тетрадь. Беру ручку.

— Я слушаю, Таисия Юрьевна, — тихо говорю я, не отрывая от неё взгляда.

Если мне нужно вызубрить этот проклятый учебник наизусть, чтобы она снова в меня поверила — я это сделаю. Я сдам этот грёбаный экзамен сам. А потом я верну её. Чего бы мне это ни стоило.

Утро начинается с того, что я просто не могу открыть глаза. Веки тяжёлые, опухшие и горят так, словно в них насыпали битого стекла. Я с трудом разлепляю ресницы и сажусь на скрипучей кровати. Внутри — выжженная пустота. Больше никаких слёз, я выплакала их все этой ночью, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не разбудить Леру.

Матрас рядом прогибается. Подруга садится рядом и молча, крепко обхватывает меня за плечи, прижимая к себе.

— Выпей, — она сует мне в руки кружку с остывшим чаем. — Все они одинаковые, Тась. Эти мажоры проклятые. Привыкли, что им всё приносят на блюдечке, вот и играют чужими жизнями.

Я делаю судорожный глоток, чувствуя, как мелко дрожат пальцы о фарфор.

— Дэн мне тоже на днях от ворот поворот дал, прикинь? — вдруг совершенно буднично выдает Лера, поправляя свою идеальную укладку. — Написал ночью какую-то чушь, мол, «мы круто провели время, но я не хочу ничего серьезного». А вчера девчонки уже шептались, что он с Анжелой со второго курса трётся.

Я отрываю взгляд от кружки и шокированно смотрю на неё.

— Лер… и ты так спокойно об этом говоришь? Тебе разве не больно?

Она легко пожимает плечами, хотя в уголках губ и мелькает тень обиды.

— Ну, козёл он, конечно. Неприятно. Но я же не замуж за него собиралась! Потусили и разбежались. Зато посмотри, — она кивает на подоконник. Там стоит огромный, роскошный букет нежно-розовых пионов. — Утром курьер принёс. От Глеба! Того здоровяка из их же команды. Оказывается, он самый нормальный из всей этой тусовки. Давно на меня смотрел, просто из-за Дэна не лез. Так что жизнь продолжается, Скворцова!

Я смотрю на её лёгкую улыбку, на этот букет, и понимаю, как же сильно мы отличаемся. Для Леры это всё — просто декорации. Лёгкий флирт, студенческие интрижки, где никто не лезет в душу.

А я... я впервые в жизни сняла свою броню. Впервые доверила кому-то свои настоящие страхи, свою боль от чужих ожиданий. И как он со мной поступил? Как с вещью. Как с трофеем, на который можно поставить кусок железа. Меня предали в тот самый момент, когда я без оглядки шагнула навстречу. Больше всего на свете, до физической тошноты, я ненавижу ложь. А Марк оказался соткан из неё полностью.

Я молча встаю, подхожу к шкафу. Игнорирую то самое вишнёвое платье, которое теперь кажется мне символом собственной глупости. Достаю затёртые джинсы и своё любимое, безразмерное серое худи. Натягиваю его через голову, прячась в плотную ткань, как в спасительный панцирь. Всё. Снежная Королева вернулась, и на этот раз её лед прочнее бетона.

Университетские коридоры встречают меня гулом. Я спиной физически ощущаю шепотки, ловлю на себе косые взгляды и смешки Анжелы с её свитой, но иду с прямой спиной, глядя сквозь них.

Сразу после первой пары я целенаправленно сворачиваю к ректорату.

Без стука открываю тяжелую дубовую дверь. Ректор отрывается от бумаг, недовольно хмурясь.

— Скворцова? Что за манеры?

— Я отказываюсь заниматься с Соболевым, — говорю я твердо, останавливаясь напротив его стола. — Я не нанималась вытягивать тупоголовых спортсменов из лужи пересдач.

Ректор откидывается в кресле и тяжело вздыхает, снимая очки. На его лице появляется странная усмешка.

— Не выйдет, Таисия. Вчера поздно вечером мне на личный номер звонил Роман Соболев.

У меня внутри всё обрывается.

— И он... потребовал меня отстранить? — с трудом сглатываю я.

— Если бы! — ректор разводит руками. — Он позвонил, чтобы похвалить наш вуз. Сказал, что мы наконец-то перестали нянчиться с его сыном и приставили к нему репетитора, который стоит за него горой. Дословно: «Девчонка с характером, далеко пойдет. Проследите, чтобы она довела дело до конца».

Я замираю, не веря своим ушам. Олигарх, которого я вчера публично отчитала, впечатлился моей наглостью? Это какой-то сюрреализм.

— Так что ты ни за что не откажешься, Скворцова, — жестко припечатывает ректор. — Осталась ровно неделя до пересдачи. Ставки слишком высоки, и твое будущее в том числе. Соберись и потерпи. Разговор окончен.

Я выхожу из кабинета на негнущихся ногах. Потерпи. Отличный совет, когда внутри всё кровоточит.

К четырём часам я подхожу к дверям библиотеки. Сердце бьётся так тяжело и громко, что отдаёт в висках. Ладони потеют, и я прячу их в карманы худи, до боли впиваясь ногтями в ладони. Я не хочу его видеть. Я боюсь, что просто рассыплюсь на части от одного его взгляда.

Но я делаю глубокий вдох, нацепляю на лицо самую мертвую, ледяную маску из своего арсенала и толкаю дверь.

Он уже там. Сидит за нашим дальним столом.

Я иду по проходу, чеканя шаг. Марк выглядит отвратительно — сгорбленный, бледный, с потемневшими глазами. В нём нет ни капли былой вальяжности. При виде меня он даже не пытается натянуть свою фирменную ухмылку. Он просто смотрит, и в его взгляде плещется такое отчаяние, что мне приходится приложить титанические усилия, чтобы не смотреть на него.

Я подхожу к столу. Не здороваюсь. Механически достаю из рюкзака задачник, тетрадь, ручку.

— Тая… — его голос срывается, звучит глухо и надломленно.

Я не реагирую. Внутри меня всё кричит, тело бьёт мелкая, предательская дрожь, но снаружи я — кусок льда.

— Скворцова, — произношу я ровно, глядя исключительно на страницы учебника. — Для вас я Таисия Юрьевна. Или Скворцова.

— Пожалуйста, дай мне всё объяснить. Я отменил этот ебучий спор еще до того, как мы… Я клянусь тебе. Ты для меня…

— Соболев, — я обрываю его сухим, стерильным тоном. — Мне неинтересны ваши оправдания. Вы здесь только потому, что ректор поставил ультиматум, от которого зависит моя стажировка. Если бы не это, я бы не села с вами за один стол. Открывайте тетрадь. Тема третья. Мультиколлинеарность. У нас мало времени.

Повисает тяжелая, звенящая тишина. Я чувствую его взгляд кожей. Чувствую его вину, которая бьется о мой выстроенный панцирь. Но я лишь крепче сжимаю ручку и начинаю диктовать формулы, отказываясь поддаваться этому трепету внутри.

Резкий свисток тренера эхом бьёт по барабанным перепонкам.

— Соболев! Твою мать, ты спишь на ходу! — орёт он на весь зал, так что первокурсники на трибунах вжимают головы в плечи. — Защита дырявая, пасы кривые! Ты капитан или мешок с картошкой?! Если завтра на паркете я увижу это же унылое дерьмо, повязка уйдёт Глебу. Перед самым чемпионатом, Соболев. Ты меня понял?!

Я останавливаюсь посреди площадки, тяжело дыша. Пот заливает глаза, мышцы ноют от недосыпа, а перед глазами вместо баскетбольной корзины всё ещё пляшут матрицы и графики дисперсии.

— Понял, тренер, — глухо отзываюсь я, стирая пот майкой. — Я в душ.

Тренер удивленно замолкает. Обычно я с пеной у рта доказываю свою правоту, лезу в залупу и заставляю команду бегать кроссы до потери пульса. Но сейчас мне плевать. Плевать на капитанство, на грядущий чемпионат, на то, что парни в раздевалке перешептываются у меня за спиной.

У меня осталась ровно неделя до пересдачи. Семь дней, чтобы вбить в свою тупую голову то, на что у других уходит семестр, и спасти стажировку девчонки, которую я собственными руками растоптал.

После ледяного душа я сажусь на велосипед и еду домой. Да, мать твою, Марк Соболев — главный мажор вуза ездит на велике. Отец отказался дать мне другую машину из своего автопарка. И правильно сделал. Дома меня ждёт идеальный пустой кабинет и тишина, но меня тянет в другое место. Как магнитом.

Через полчаса я паркую велосипед через дорогу от её кафе-мороженого. Я не собираюсь лезть к ней с разговорами, не собираюсь мозолить глаза. Я просто хочу сидеть в углу, пить кофе и знать, что она рядом. Это звучит как диагноз, но мне глубоко похер.

Я толкаю стеклянную дверь. Колокольчик над головой привычно звенит, но звук тут же тонет в громком, нарочито издевательском смехе.

— Нет, ты посмотри на неё, Анжел. Обслуга года просто, — доносится до меня голос Дэна.

Внутри мгновенно вспыхивает глухая, чёрная ярость.

Я делаю несколько шагов в зал. Дэн и Анжела развалились за столиком прямо напротив кассы. Перед ними стоят три надкусанных рожка и растаявший сорбет, который капает прямо на чистый стол.

За кассой стоит Тая. На ней её дурацкий розовый фартук. Спина прямая, как натянутая струна, лицо бледное, а в глазах — тот самый колючий, мёртвый лёд. Она стискивает в руках тряпку так, что белеют костяшки, но молчит.

— Я просил фисташковое без сиропа, мышка, — цедит Дэн, пододвигая к ней тарелку так резко, что мороженое пачкает стойку. — Меняй скорее. И стол вытри, мы тут за что платим?

Анжела заливается смехом, и достаёт телефон, чтобы снять это на видео.

Тая делает судорожный вдох, закрывая глаза на долю секунды. Она уже заносит руку с тряпкой над стойкой, когда я подхожу вплотную к их столу.

Я не ору. Я не бью Дэна по лицу, хотя руки чешутся так, что сводит пальцы. Я просто кладу тяжелую ладонь на его плечо и с силой сжимаю.

Смех обрывается мгновенно. Дэн дёргается, оборачиваясь.

— Оплачивай счет, Дэн. И проваливай, — говорю я так тихо, что мой голос звучит как лязг ножа по стеклу.

— Соболев? А ты чё здесь забыл? — он пытается натянуть свою обычную наглую ухмылку, но его глаза нервно бегают. — Пришёл на свою бывшую подстилку посмотреть?

Я наклоняюсь к самому его уху.

— Если ты сейчас же не закроешь свою пасть и не съебёшь отсюда вместе со своей куклой, я переломаю тебе обе руки прямо здесь. А потом сделаю так, что ты вылетишь не только из сборной, но и из универа с волчьим билетом. Мой отец это устроит по одному звонку. Ты меня понял?

Дэн сглатывает. Ухмылка окончательно исчезает. Он знает, что я не блефую. Одно дело — спорить на тачки среди своих, и совсем другое — идти против семьи Соболевых по-взрослому.

Он молча бросает на стол смятую тысячную купюру.

— Пошли, Анжела. Тут воняет, — бросает он, резко вскакивая. Анжела, бледная как мел, спешно прячет телефон в сумочку, и они пулей вылетают из кафе.

Звенит колокольчик. Дверь закрывается.

В кафе повисает тяжёлая, звенящая тишина. Слышно только, как гудят холодильники с мороженым.

Я медленно поворачиваюсь к кассе. Тая стоит всё в той же позе. Её грудь тяжело вздымается под розовым поло. Она ждёт, что я сейчас начну просить прощения. Что я использую эту сцену дешёвого рыцарства, чтобы надавить на жалость, выпросить разговор или её внимание.

Но я этого не делаю. Я не имею на это права.

Я подхожу к кассе, достаю из кармана бумажник и кладу на терминал карту.

— Чёрный кофе. Без сахара, пожалуйста, — ровно произношу я, глядя ей прямо в глаза, но не пересекая невидимую границу.

Тая моргает, словно не веря своим ушам. Её пальцы на секунду замирают над кассовым аппаратом. Она молча пробивает чек и ставит передо мной картонный стаканчик.

— Спасибо.

Я забираю кофе, отхожу от стойки и направляюсь к самому дальнему, затененному столику в углу зала. Скидываю рюкзак, достаю из него толстенный учебник по эконометрике, тетрадь и ручку.

Сажусь спиной к стене, открываю нужную главу, делаю глоток обжигающе горького кофе и начинаю решать задачи.

Я сижу там три часа. За это время кафе наполняется людьми, потом пустеет. Я не поднимаю на неё глаз, не пытаюсь поймать её взгляд, не подзываю её, чтобы долить кофе. Я просто учу это гребаное правило Крамера и строю матрицы, скрипя зубами от усталости.

Я знаю, что она смотрит на меня. Я чувствую её взгляд кожей, когда она протирает соседние столики или стоит за кассой. В этом взгляде уже нет того глухого, железобетонного льда. Там появляется непонимание и какая-то хрупкая, почти болезненная растерянность.

И пусть. Пусть лучше так. Я сломал всё словами, и теперь только действия имеют смысл. Я докажу ей, что изменился. Докажу так громко, чтобы она поверила в это без единого моего слова.

Остаток моей смены в кафе проходит как в тумане.

Каждый раз, когда я пробиваю чек или отдаю заказ очередному посетителю, мой взгляд невольно тянется к самому дальнему, тёмному столику в углу.

Марк сидит там, не поднимая головы. Перед ним остывает чёрный кофе. Он с остервенением чертит графики, что-то зачёркивает, сверяется с учебником и пишет снова. Он не залипает в телефон. Не смотрит по сторонам. И, что самое странное, он ни разу не посмотрел на меня.

Прежний Соболев обязательно подошёл бы к кассе. Наклонился бы, сверкнул своей фирменной ухмылкой и сказал что-то вроде: «Ну что, крошка, я спас тебя от дракона. Как насчет благодарности?»

Но этот Марк... этот Марк пугает меня гораздо больше. Потому что его молчание и его упорство бьют по моему ледяному панцирю сильнее любых слов.

Когда моя смена заканчивается, я снимаю фартук, переодеваюсь в раздевалке и выхожу в пустой зал. На часах почти полночь.

Столик в углу пуст. Марк ушёл, даже не попрощавшись. На столешнице идеальная чистота, а под пустой картонной чашкой из-под кофе лежит аккуратно сложенная пятитысячная купюра — чаевые для Оли, моей сменщицы, которая закрывает кассу.

Я стою посреди кафе, чувствуя, как внутри что-то надрывно, болезненно трещит.

Следующие пять дней превращаются в изматывающий марафон. До пересдачи остаётся всего двое суток.

Утро экзамена выдаётся пасмурным и ветреным.

Я жму на ручные тормоза и паркую велосипед у заднего двора университета. Пристегиваю его замком к металлической трубе ограждения.

На мне надето серое, заношенное худи. Оно маловато мне в плечах, рукава едва доходят до локтей, но я натянул его утром прямо на голое тело, просто потому что оно пахнет ей и кажется приносит удачу.

В голове всплывает недавний вечер. Как я открыл глаза в тёмной, пустой библиотеке. У меня затекла шея от сна на жёстком столе, но на плечах лежала эта мягкая ткань, хранящая тепло её тела. Она не разбудила меня. Она просто укрыла меня своей единственной броней и ушла. И этот крошечный, нелепый жест заботы пробил во мне такую брешь, которую уже ничем не залатать.

Я отворачиваюсь от велосипеда. До экзамена двадцать минут.

— Марк! Подожди!

Я замираю. Из-за припаркованных неподалеку машин, шатаясь, выходит Анжела.

Она выглядит ужасно. Макияж размазан по щекам чёрными разводами, волосы спутаны. От неё за метр разит алкоголем.

Я раздраженно сжимаю челюсти.

— Чего тебе? Ты же с Дэном?

— Он предатель! — она вдруг срывается на хриплый, истеричный крик, цепляясь дрожащими пальцами за край моего худи. — Он ублюдок, Марк! Для него девушки — это просто мясо! Он вчера переспал со мной, а утром выставил за дверь, сказав, что я просто утешительный приз после этой его Леры!

Она всхлипывает, по её подбородку текут грязные слезы.

— Ну прости меня, пожалуйста! Я не могу так больше! — Анжела прижимается ко мне, пытаясь обнять. — Не игнорь меня, Марк, умоляю! Я всё для тебя сделаю!

Я мягко, но непреклонно отрываю её руки от себя и делаю шаг назад. Глядя на неё, я не чувствую ни злорадства, ни жалости. Только глухое отвращение к тому, насколько пустым и фальшивым был мой мир ещё пару недель назад.

— Анжела, успокойся, — ровно и холодно произношу я. — Ты красивая девчонка. Ты обязательно найдёшь своего мужчину, который будет терпеть твои истерики и покупать тебе шмотки. Но это точно не я. И никогда им не был.

Я даже не оборачиваюсь. У меня нет на неё времени.

Поднявшись на нужный этаж, я сразу вижу её. Тая сидит на жесткой деревянной скамейке в коридоре напротив нужной аудитории. Бледная, напряженная, она вцепилась руками в лямки своего рюкзака. При моём появлении она вздрагивает, но ничего не говорит, лишь коротко кивает на дверь.

Я молча киваю в ответ. Тяну на себя тяжёлую ручку и захожу внутрь, оставляя её ждать.

Аудитория встречает меня гробовой тишиной. Виктор Аристархович сидит за кафедрой, как коршун. Я подхожу к столу, беру билет и сажусь за первую парту.

Читаю вопросы.

Матрица ковариаций. Свойства оценок метода наименьших квадратов. Я усмехаюсь. Беру ручку и начинаю писать. Формулы ложатся на бумагу легко, выстраиваясь в чёткую, железную логику. Я не зубрю их — я их понимаю. Я слышу в голове её строгий голос, вспоминаю, как она хмурила брови, когда я ошибался со знаками.

Через сорок минут я кладу исписанные листы перед профессором.

Он долго, с откровенным скепсисом изучает мою работу. Водит ручкой по строчкам, ищет, к чему придраться. Задаёт два дополнительных вопроса. Я отвечаю на оба, глядя ему прямо в глаза, не запинаясь.

Виктор Аристархович снимает очки и тяжело вздыхает.

— Удивили, Соболев. Действительно удивили. Если бы вы работали так весь семестр, шли бы на красный диплом. Четыре.

Он расписывается в ведомости. Я забираю зачётку, чувствуя, как с плеч падает бетонная плита весом в тонну. Я это сделал.

Толкаю дверь и выхожу в коридор. Тая тут же вскакивает со скамейки. В её огромных глазах плещется невысказанный вопрос и тщательно скрываемая паника.

Я молча протягиваю ей открытую зачетку.

Она жадно пробегается глазами по строчкам. Видит оценку. Её плечи мгновенно опускаются, она делает судорожный выдох, прикрывая глаза на секунду.

— Поздравляю, Соболев, — сухо произносит она, возвращая мне зачётку и стараясь держать лицо. — Экзамен сдан. Уговор с ректором выполнен. Мы в расчёте.

— В расчёте, Скворцова, — я делаю шаг к ней.

Берусь за подол серого худи и одним плавным движением стягиваю его через голову. Прохладный сквозняк коридора тут же обжигает мою разгоряченную кожу.

Я остаюсь перед ней абсолютно обнаженным по пояс.

Тая судорожно вдыхает, её глаза рефлекторно опускаются на мою грудь, скользят по рельефному прессу, и я вижу, как её зрачки предательски расширяются. Она нервно сглатывает, сжимая ремешок своего рюкзака, и поспешно отводит взгляд в сторону, заливаясь густым румянцем.

Я протягиваю ей толстовку.

— Спасибо за всё, Тая, — говорю я тихо, без всяких ухмылок. — За талисман. За то, что не бросила. И за то, что заставила мозги работать.

Она молча, дрожащими пальцами забирает худи, прижимая его к своей груди, словно щит.

— Прощай, Марк, — шепчет она, разворачиваясь и быстро шагая по коридору к лестнице.

Я натягиваю свою чёрную футболку, которую достал из рюкзака, и иду следом, соблюдая дистанцию. Я не буду её догонять. Я дал ей слово, что отступлю.

Мы выходим из здания университета. Я иду к велосипедной стоянке на заднем дворе, Тая шагает метрах в двадцати позади, направляясь в сторону аллеи.

Моросит мелкий дождь. Я достаю из кармана ключи от замка и наклоняюсь к велосипеду.

И вдруг тишину парковки разрывает оглушительный, дикий рев мотора.

Я резко поворачиваю голову.

Из-за угла на сумасшедшей скорости, стирая шины об асфальт, вылетает красный хэтчбек Анжелы. Машину кидает из стороны в сторону на мокром асфальте. Она летит прямо на меня.

Я вижу сквозь лобовое стекло искаженное истерикой лицо Анжелы. Вижу её размазанный макияж.

Визг тормозов бьёт по ушам, но скорость слишком велика.

Я пытаюсь отпрыгнуть, но времени не остаётся. Удар бампера приходится по ногам. Мир делает бешеный кувырок. Металл с хрустом бьёт по рёбрам, меня подбрасывает в воздух и с силой швыряет на мокрый, жесткий асфальт.

Голова взрывается вспышкой ослепительной боли.

Я лежу на спине, чувствуя во рту солёный вкус крови. Воздух не идёт в лёгкие. Звуки становятся глухими, словно я под водой.

Сквозь мутную пелену и звон в ушах я слышу один-единственный звук, который прорывается через эту тьму.

Пронзительный, полный абсолютного, животного ужаса женский крик.

— МА-А-А-АРК!!!

Её шаги звонко стучат по лужам. Она падает на колени прямо на грязный асфальт рядом со мной. Моё зрение расплывается, но я чувствую её маленькие, отчаянно дрожащие руки на своем лице.

— Марк! Марк, не закрывай глаза! Господи, пожалуйста!

Снежная Королева плачет. Её слезы капают мне на щёки, смешиваясь с дождём.

Я хочу сказать ей, чтобы она не плакала. Хочу сказать, что всё нормально. Но из горла вырывается только хриплый, булькающий кашель. Тьма затапливает сознание, и последним, что я чувствую перед тем, как окончательно отключиться, становится тепло её рук.

Стерильная белизна больничного коридора режет глаза. Кажется, я не дышала всё то время, пока выла сирена скорой, пока врачи в приёмном покое кричали что-то про «закрытую черепно-мозговую» и «множественные переломы», пока Марка на каталке увозили за тяжёлые двойные двери реанимации.

Я сижу на узком пластиковом стуле, сжавшись в комок. На моих руках — его кровь. Она уже засохла, стягивая кожу, но я боюсь идти в туалет и смывать её. Кажется, если я это сделаю, последняя связь с ним оборвется. В руках я до боли сжимаю своё серое худи — то самое, которое он вернул мне всего полчаса назад. Оно всё ещё хранит тепло его тела.

— Девушка, вы к кому? — ко мне подходит пожилая медсестра.

Я поднимаю голову, и, кажется, мой взгляд пугает её.

— К Соболеву... Марку... — голос звучит хрипло, словно я наглоталась битого стекла. — Пожалуйста, скажите, он...

— Идёт операция. Состояние тяжёлое, но стабильное. Ждите врача, — сухо, но не злобно отвечает она и уходит.

Тишина в коридоре становится невыносимой. Я закрываю глаза, и передо мной снова и снова прокручивается этот кадр: красный хэтчбек, визг тормозов и Марк, отлетающий на асфальт, как тряпичная кукла. Я видела лицо Анжелы. Это не было случайностью. Это была пьяная, слепая месть брошенной женщины.

Тяжёлые шаги в конце коридора заставляют меня вздрогнуть.

Роман Соболев появляется внезапно. На нём нет того безупречного пальто, галстук ослаблен, а лицо кажется постаревшим на десять лет. Он идёт прямо ко мне, и я инстинктивно вжимаюсь в спинку стула.

— Ты, — он останавливается напротив, его глаза сканируют меня. — Та самая репетиторша?

— Да, — я встаю, пытаясь унять дрожь в коленях. — Таисия.

Он молчит, глядя на мои окровавленные руки, на мятую толстовку в моих пальцах. Его маска ледяного олигарха на секунду дает трещину, и в глубине глаз я вижу то же самое, что чувствую сама — первобытный ужас.

— Девчонку, что сбила моего сына, задержали, — произносит он бесцветным голосом. — Её отец уже обрывает мне телефоны, но я его уничтожу. Сотру в порошок вместе со всей их семьёй.

Я ничего не отвечаю. Мне плевать на Анжелу. Плевать на месть. Я хочу только одного — чтобы дверь открылась, и врач сказал, что Марк будет жить.

Проходит вечность, прежде чем выходит хирург. Он стягивает маску, его лицо серое от усталости.

— Соболев? — врач смотрит на Романа. — Жить будет. Парень крепкий, спортсмен, это его и спасло. Тяжёлое сотрясение, перелом трёх рёбер — одно задело лёгкое, пришлось ставить дренаж. Перелом ключицы и сильные ушибы. Сейчас он в медикаментозном сне.

Я чувствую, как из легких выходит весь воздух. Живой. Он живой.

— К нему можно? — быстро спрашивает Роман.

— Сейчас нет. К утру переведем в палату интенсивной терапии, тогда разрешу на пять минут.

Отец Марка кивает, достает телефон и отходит в сторону, уже начиная раздавать указания своим помощникам: лучшие лекарства, отдельная палата, охрана.

— Таисия, — он оборачивается ко мне. — Езжай домой. Ты выглядишь так, будто сама под машину попала. Я пришлю за тобой машину утром.

— Нет, — я упрямо вскидываю подбородок. — Я никуда не поеду. Я буду ждать здесь.

Он хочет возразить, я вижу это по его глазам, но потом просто кивает.

Марка переводят в палату только на рассвете. Мне разрешают зайти первой — кажется, Роман Соболев оценил моё ночное бдение в коридоре.

В палате тихо, только мерно пищат приборы. Марк кажется непривычно маленьким на этой огромной белой кровати. Его голова забинтована, на лице ссадины, плечо зафиксировано сложной конструкцией.

Я сажусь на стул рядом, осторожно беру его за руку. Она тёплая. Настоящая.

— Привет, мажор, — шепчу я, чувствуя, как по щекам снова текут слезы.

Его пальцы в моей руке едва заметно вздрагивают. Ресницы подрагивают, и через мгновение он медленно, с трудом открывает глаза. Взгляд мутный, сфокусированный на мне не сразу.

— Тая? — его голос — едва слышный шепот. — Ты... ты чего плачешь? Опять двойку... поставила?

Я всхлипываю, прижимая его ладонь к своей щеке.

— Четыре, Марк. Тебе поставили четыре. Ты сдал.

На его губах появляется слабая, почти призрачная ухмылка.

— Значит... Лондон... спасён?

— К чёрту Лондон, — выдыхаю я. — Слышишь? К чёрту всё, Марк. Только не пугай меня так больше. Никогда.

Он пытается сжать мою руку, его глаза на мгновение становятся ясными и глубокими.

— Худи... — шепчет он, косясь на толстовку, лежащую у меня на коленях. — Мой талисман... не сработал.

— Сработал, — я глажу его по руке. — Ты здесь. Ты жив.

Марк закрывает глаза, его дыхание становится ровным. Он засыпает, но в этот раз я знаю — он вернётся. А я буду рядом. Столько, сколько потребуется. Потому что Снежная Королева больше не боится растаять. Она боится только одного — потерять то, что делает её живой.

Две недели.

Ровно четырнадцать дней оглушительной, звенящей тишины. С того самого момента, как я держала его руку в палате интенсивной терапии, мы не виделись и не переписывались. Но эта пауза была нужна нам обоим.

Две недели, чтобы каждый остался наедине со своими мыслями. У меня было время злиться, плакать, ненавидеть его за этот дурацкий спор и ненавидеть себя за то, что поверила. Но с каждым днём злость выветривалась, оставляя после себя только кристально чистую, обнаженную правду: когда я видела, как он без сознания лежит на мокром асфальте, мой мир рухнул. Внутри меня всё перевернулось. И сейчас я точно знаю: я готова дать ему шанс. Готова выслушать.

Сегодня утром Лера принесла новости от Глеба — Марка перевели в обычную палату, и к нему разрешили пускать посетителей.

И спустя всего полчаса я уже иду по вымощенной плиткой дорожке больничного сквера. Весеннее солнце слепит глаза, щебечут птицы — какой-то сюрреалистичный контраст с тем ураганом, который бушует у меня в груди. Медсестра на посту говорит, что он упросил вывезти его на улицу подышать свежим воздухом.

Я замечаю его издалека.

Он сидит в инвалидном кресле под раскидистым деревом — с переломом ноги, ключицы и ребер костыли пока противопоказаны. На нем широкая, мешковатая больничная пижама в синюю клетку, правое плечо надежно зафиксировано сложным корсетом, а левая нога в гипсе вытянута вперед. Он выглядит похудевшим, бледным, но для меня сейчас нет никого красивее.

Я делаю глубокий вдох и на деревянных ногах подхожу ближе. В руках я до побеления костяшек сжимаю дурацкий целлофановый пакет.

Шуршание выдает меня с головой.

Марк медленно поворачивает голову. Его темные глаза на секунду расширяются от удивления, а затем лицо озаряется такой светлой, искренней и беззащитной улыбкой, что у меня перехватывает дыхание.

— Привет, Снежная Королева, — его голос звучит немного хрипло. — Я так рад тебя видеть.

— Привет, — я останавливаюсь в шаге от его коляски, чувствуя себя до ужаса неловко. Нервно тереблю ручки пакета, заставляя целлофан противно шуршать. — Вот. Держи. Это бананы и апельсины. Говорят, витамин С помогает костям быстрее срастаться.

Я звучу как полная идиотка. Выпаливаю это скороговоркой и чуть ли не впихиваю ему этот пакет на здоровые колени.

Марк тихо смеется, но тут же морщится — смеяться со сломанными ребрами всё еще больно. Он кладет здоровую левую руку поверх моих нервно дрожащих пальцев.

— Спасибо, Тая. Присаживайся, — он кивает на пустую деревянную скамейку рядом со своей коляской.

Я сажусь на самый край, складывая руки на коленях. Повисает пауза.

— Я хочу поговорить, — наконец нарушаю я тишину, глядя на свои руки. Делаю судорожный вдох и поднимаю на него глаза. — Вернее... я готова обсудить всё, что происходит, между нами.

Марк мгновенно становится серьезным. Его пальцы крепче сжимают мою ладонь, не позволяя отстраниться.

— Тая. Спор... это самая большая ошибка в моей гребаной жизни, — говорит он негромко. — Когда Дэн, сука, предложил этот спор в кафе, я был насквозь пропитан фальшью. Я играл роль, которую от меня ждали: мажора, капитана, парня, которому плевать на всех. Я не видел за твоими очками живого человека. Я видел просто вызов.

Он тяжело сглатывает, не отрывая от меня взгляда.

— Но потом случилась библиотека. Твои лекции. Потом я увидел, как ты пашешь в кафе. Как ты защищала меня перед отцом на парковке... Ты сломала все мои настройки, Тая. Я отменил этот спор еще до того, как всё случилось в общаге. Я швырнул ключи Дэну и отдал ему машину, потому что мне стало мерзко от самого себя. Я хотел прийти к тебе и всё рассказать... но струсил. Побоялся, что ты больше никогда на меня не посмотришь.

Слушая его, я чувствую, как рушится моя последняя броня. Слёзы, которые я так старательно сдерживала все эти две недели, предательски обжигают глаза.

— Когда эта машина... когда она тебя сбила, Марк... — мой голос срывается на дрожащий шепот, а по щекам текут горячие капли. — Я думала, что умру прямо там, на мокром асфальте. Мне стало так плевать на этот спор, на тачки, на Дэна и Анжелу. Я поняла, что если ты не откроешь глаза, мне не нужен никакой Лондон. И моя правильная, идеальная жизнь мне тоже не нужна.

Я закрываю лицо ладонями, всхлипывая, не в силах сдержать выплеск эмоций, которые копились четырнадцать дней.

— Эй, ну ты чего, — Марк тянется ко мне здоровой рукой, мягко убирая мои ладони от лица. Его пальцы бережно стирают слезы с моих щек. — Я здесь. Я живой, Скворцова. Немного помятый, но живой.

— Ты придурок, Соболев, — всхлипываю я, глядя в его потемневшие от нежности глаза.

— Твой придурок, — тихо поправляет он.

Расстояние между нами исчезает. Мне плевать на то, что мы в больничном сквере, плевать на проходящих мимо медсестёр. Я подаюсь вперёд, осторожно обхватывая его лицо ладонями, чтобы не задеть больную ключицу, и сама накрываю его губы своими.

Марк судорожно выдыхает, и его здоровая рука властно ложится мне на затылок, притягивая ещё ближе. Поцелуй выходит сильным, глубоким и отчаянным. В нём привкус моих слёз и невыносимого, сумасшедшего облегчения. Мы целуемся так, словно пытаемся компенсировать каждую секунду из этих двух недель разлуки.

Когда нам наконец начинает не хватать воздуха, я с трудом отстраняюсь, но оставляю лоб прижатым к его лбу. Мы оба тяжело дышим.

— Я хочу попробовать, Марк, — шепчу я, глядя прямо в его темные, сумасшедше красивые глаза. — По-настоящему. Без тайн, без споров и чужих ожиданий. Давай попробуем?

На его губах расцветает самая счастливая улыбка, которую я когда-либо видела.

— Я буду доказывать тебе, что достоин тебя, каждый день своей жизни, Скворцова. Это я тебе обещаю.

Марк

Огромная кровать со сбитыми белоснежными простынями кажется эпицентром землетрясения. В полумраке спальни, разрезаемом лишь огнями ночного города за панорамным окном, звучит только наше сбитое, хриплое дыхание и влажные, сводящие с ума звуки скользящих тел.

Я нависаю над Таей, упираясь предплечьями в матрас по обе стороны от её головы. Каждое моё движение, каждый глубокий толчок вырывает из её губ сладкий, протяжный стон, который бьёт мне прямо по оголённым нервам. Полгода. Прошло целых полгода с того дня в больничном сквере, но я до сих пор не могу ей насытиться. Кажется, с каждым разом эта жажда становится только острее.

Её длинные ноги плотно обвивают мои бёдра, притягивая ещё ближе, требуя большего. Я скольжу губами по её влажной от пота шее, прикусываю нежную кожу над ключицей, вдыхая её запах.

— Марк... — выдыхает она, запрокидывая голову и путаясь пальцами в моих волосах. Её ногти впиваются в мою спину, оставляя горящие полумесяцы.

— Я здесь, моя девочка. Я с тобой, — хриплю я в ответ, ускоряя темп.

Внутри всё стягивается в тугой, раскаленный узел. Тая выгибается дугой, её тело начинает мелко, судорожно дрожать. Я чувствую, как она сжимается вокруг меня, пульсируя, как её глаза застилает слепящая пелена наслаждения. Она вскрикивает моё имя, срываясь в эту сладкую бездну, и это становится последней каплей. Я делаю ещё несколько глубоких, отчаянных рывков, вбиваясь в неё до самого основания, и с глухим рыком изливаюсь, чувствуя, как меня затапливает абсолютная, оглушительная эйфория.

Обессиленно падаю рядом, притягивая её к себе. Тая утыкается носом мне в плечо, тяжело дыша. Её горячая кожа липнет к моей, сердце бьётся как сумасшедшее где-то в районе горла. Я целую её в макушку, чувствуя, как бешено скачущий пульс постепенно замедляется.

Спустя несколько минут я осторожно выпутываюсь из простыней. Тело приятно ноет, шрам на ключице — единственное напоминание о той аварии — слегка тянет. Я встаю с кровати и, как был, абсолютно голый, подхожу к огромному панорамному окну.

За стеклом раскинулся ночной Лондон. Огни небоскребов отражаются в тёмных водах Темзы, где-то вдалеке медленно вращается колесо обозрения, а по улицам снуют крошечные красные точки двухэтажных автобусов. Город живёт своей сумасшедшей жизнью, но в этой комнате на двадцать пятом этаже время словно остановилось.

Я слышу тихий шорох позади себя. Мягкие шаги по ковру.

Тёплые женские руки обвивают меня со спины. Тая прижимается ко мне, укутавшись в смятую простыню. Я накрываю её ладони своими, поглаживая тонкие пальцы, и чуть поворачиваю голову.

— Ну что, злая училка, — произношу я с лёгкой, дразнящей усмешкой, глядя на её отражение в стекле. — Твоя мечта осуществилась?

Тая тихо смеется. Этот звук рассыпается по комнате, как звон колокольчиков. Она целует меня между лопаток, прямо в позвоночник, вызывая по коже россыпь мурашек.

— Вдвойне, — шепчет она, крепче прижимаясь ко мне.

Я смотрю на ночной город и ловлю себя на мысли, что готов улыбаться как полный идиот. Господи, как же я счастлив. Как же я бесконечно, до одури счастлив, что всё обернулось именно так.

Отец сдержал своё слово. Он не стал доводить дело до громкого суда над Анжелой. Да и я сам попросил не ломать девчонке жизнь окончательно. Но её отцу пришлось заплатить колоссальный штраф и компенсацию, которые ушли на благотворительность в фонд помощи пострадавшим в ДТП. Для их семьи это стало серьёзным уроком, а сама Анжела, по слухам, перевелась в другой вуз в другом городе, подальше от позора.

С Дэном всё вышло ещё проще. Тренер, узнав о грязном споре и о том, как это повлияло на обстановку в сборной, не стал церемониться. После первого же проваленного паса на тренировке Дэну указали на дверь. Дэн потерял всё: статус звезды, место в основе и наше доверие. Теперь он — обычный студент, чьё имя больше не вызывает восторженных возгласов в коридорах.

Когда Тая получила заветное письмо с подтверждением стажировки в лондонской финансовой компании, она плакала от радости. А я смотрел на неё и понимал одну простую вещь: я её никуда не отпущу. Не смогу. Я сдохну без неё в пустом городе.

Как влюбленный дурак, я в тот же день купил билет на тот же рейс. Перевёл свои занятия на дистанционный формат, снял эти апартаменты с видом на Сити и просто поехал за ней. И это было лучшим решением в моей жизни.

Отец, к моему огромному удивлению, даже не думал возмущаться. Когда я привёл Таю к нам на ужин перед самым отлётом, Роман Соболев весь вечер смотрел на неё, оценивая её острый ум, то, как она держится, как не боится спорить с ним о ставках рефинансирования. А когда мы вышли на балкон, отец похлопал меня по плечу и сказал: «Держись за неё, Марк. Такие умные, смелые и преданные женщины — редкость. Именно такие нашей семье и нужны. А не эти пластиковые куклы». И тогда я окончательно понял, что отец тоже изменился.

С родителями Таи я пока знаком только через экран телефона. Мы созваниваемся каждую неделю. Её мама всё время переживает, тепло ли я одет в этом дождливом Лондоне, а папа с удовольствием обсуждает со мной последние матчи Евролиги. Как только стажировка закончится и мы вернёмся домой, первым делом поедем в их маленький городок. Я хочу пожать руку человеку, который воспитал такую невероятную дочь.

Я разворачиваюсь в кольце её рук. Тая смотрит на меня снизу вверх. Её глаза блестят, щёки всё еще покрыты легким румянцем после нашей близости, а влажные волосы растрепались по плечам.

Я наклоняюсь и накрываю её губы своими. Целую глубоко, нежно, вкладывая в этот поцелуй всю свою благодарность, всю любовь, которая переполняет меня до краёв.

Мы стоим у окна, обнявшись на фоне огней Лондона. Бывший мажор, который не верил ни во что, кроме себя, и Снежная Королева, которая научилась доверять. И прямо сейчас, чувствуя вкус её губ и стук её сердца, я точно знаю: моя главная победа — не кусок немецкого железа и не должность в компании отца. Моя главная победа стоит сейчас в моих объятиях и смотрит на меня так, словно я — центр её вселенной.