ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О СОДЕРЖАНИИ

— Прости меня, Отец, ибо я согрешил.

Ветер поднялся вокруг церкви, и снег задувал в высокие витражи. Я слышал и чувствовал это. Холод, злость, яростный вой бури, который закручивался в моей груди и горел там, как свечи на алтаре нашей маленькой церкви. Я сделал глубокий вдох.

Успокойся! Позволь ей унести тебя на своих крыльях. После этого не будет ничего, кроме спокойствия. Только тишина.

Пахло воском и сырым деревом. Мне нравился этот запах. Он сближал меня с Господом Богом и позволял стать единым целым с моей задачей, моим предназначением.

— Я не был здесь несколько дней... Я...

Ну... - пробормотал он.

Он должен сказать.

Мои пальцы крепче обхватили четки. Бусины скользнули по моей руке, гладкие и теплые. Рука, которая принадлежала только Богу. Как и любая другая часть моего тела. Я готовился к встрече с нашим Отцом. Физически и духовно.

Я стиснул челюсти.

— Говори, сын мой!

Все мы были детьми Всемогущего, даже те, кто каждый день рассказывал мне самые гнусные вещи. И это было хорошо, ведь я был их пастырем, и от меня зависело их наказание.

— Я снова посмотрел на нее.

Его голос звучал хрипло, и было более чем очевидно, что он пил. Возможно, я не мог посмотреть ему прямо в глаза через цветистую решетку исповедальни, но он приходил часто и почти всегда перед этим выпивал изрядную порцию своего домашнего Аквавита. Резкий запах тмина заставил мой чувствительный нос сморщиться. Я не так давно оказался в этой глуши и только что был рукоположен в священники. Многие жители этого безбожного месте считали, что я слишком молод для столь весомой и почетной задачи, но что я мог сказать... Эти ублюдки не получат никого другого, потому что ни один здравомыслящий человек не согласится добровольно переехать в самую маленькую общину посреди норвежского леса, где все знали всех и говорили обо всех и обо всем. Мне было все равно. Я ни с кем не разговаривал, пока этого не требовала моя работа. И мне было все равно, что говорят другие. Бог был со мной, меня больше ничего не волновало.

— Я... я смотрел на нее и на этот раз прикоснулся к ней, Отец...

Из его горла вырвался смешок, наполовину восторженный, наполовину с отвращением к самому себе.

— Я сделал это, и, боюсь, мне понравилось.

У меня перехватило дыхание, и я даже не заметил этого, и в данный момент я не чувствовал необходимости продолжать разговор, потому что ждал голоса Бога, который всегда обращался ко мне, когда я пытался усмирить бурю.

Готапт — так называлось это место, затерянное посреди норвежского леса Значение этого слова, состоящего из двух отдельных, является "потерянный".

Поначалу я недоумевал, почему город так называется, кому могла прийти в голову идея назвать так общину, находящуюся под Божьим оком. Но с каждым днем, проведенным здесь, смысл становился все яснее.

— Ты поговорил с Альмой, как я тебе велел?

Мне нравилось ощущать, как бусинки четок скользят сквозь мои пальцы, такие круглые и совершенные. Полный контраст с крестом с острыми концами, который соединял их в конце.

— Я не хочу с ней разговаривать.

— Почему?

На мгновение меня охватил гнев, но он исчез так же быстро, как и появился. Я хорошо контролировал импульсы, но терял концентрацию, когда кто-то не следовал указаниям Создателя. Альма была доброй душой этого сообщества и в молодости проходила психологическое обучение. Все, кто считал, что у них больше нет всех свечей на алтаре, шли к ней.

— Потому что тогда я не смогу сделать это снова.

Холодное покалывание пробежало по моим лопаткам и спине, прямо по тем местам, на которых я вытатуировал огромный крест. Что-то в его голосе мне не понравилось.

Совсем.

И мне не нужно было ждать, пока Бог заговорит со мной, чтобы узнать, что Он скажет.

— Значит, ты хочешь сделать это снова?

Мой голос был таким же мрачным и грубым, как и мои мысли.

Он молчал. Извивался, словно личинка, вытащенная из земли, обнажая свое беспомощное белое тело. Я узнал его уклончивый взгляд сквозь темную решетку исповедальни, его красное лицо, опухшее от чрезмерного употребления алкоголя, и его губы, открывающиеся и закрывающиеся в замешательстве.

— Как я могу покаяться, Падре?

На мгновение я откинул голову назад, отгородился от всего и сделал глубокий вдох, наполняя легкие ароматом свечного воска и впуская Бога.

Когда я снова открыл глаза, мой фокус был четким и ясным.

— Выйди на снег.

Ветер глухо завывал вокруг церкви.

— Беги в лес и принеси себя в жертву нашему Богу! Покажи Ему, что ты готов позволить Его буре очистить тебя! Пройди ради Него путь позора!

— Но... куда мне идти, Отец Айзек?

— Он будет направлять тебя, как направляет всех нас.

Бусины моих четок скользнули по моим пальцам, как гладкие стеклышки, когда я бросил их в карман моей мантии.

— Но... я не могу... там же холодно и штормит.

— Хвала Иисусу Христу.

Сложив руки и опустив взгляд, я закончил исповедь. Пусть бежит. Пусть замерзнет и страдает. Потому именно этого Господь требовал от него сейчас.

— На веки вечные. Аминь, — неохотно пробормотал мой собеседник и, тяжело дыша, поднялся, чтобы покинуть исповедальню.

Его шаркающие шаги удалялись по коридору, а затем тяжелая дверь захлопнулась. Моя челюсть задрожала. Я задержался в кабинке еще на несколько вдохов.

Я слышу тебя, Отче. Я слышу и чувствую тебя.

Свечи мерцали, пока я шел между простыми деревянными скамьями к выходу. Прежде чем покинуть церковь, я еще раз взглянул на алтарь и перекрестился.

Я чувствую тебя. Будь со мной, Отче!

Снег хлестал меня по лицу, а холодный норвежский ветер трепал мою черную мантию. Его следы быстро замело, но меня вел инстинкт. Между деревьями и посреди снежной бури. Холода я не чувствовал. Только уверенность в том, что задание должно быть выполнено. Я узнал его далеко впереди среди костылях стволов. Он повиновался. Это хорошо. Время от времени до меня долетали обрывки ругательств.

"Гребанный священник!"

"Никому здесь не нужен этот мерзкий ублюдок!"

"Богу все равно на нас наплевать.

"И если я должен... тогда..... Грязный священник!"

О, Богу на всех нас наплевать, сынок. Бог защищает беспомощных. И наказывает виновных. Может, и ты, ублюдок, будешь прощен, когда предстанешь перед Ним. Это зависит только от Него.

Дрожа и ругаясь, фермер побрел дальше, в серый вечер. Снег закрывал мне обзор. Все расплылось рваными гранями. На краю горы он остановился и, сгорбив плечи, уставился вниз, в пропасть. Этот лес был полон опасностей. Можно было заблудиться, подвергнуться нападению или оступиться и упасть головой в расщелину. Одно было неизбежно: пока он здесь бродит, этот лес, нет, все это место и окрестности представляют опасность для каждого дитя.

В следующее мгновение я оказался прямо за ним, как бесшумная темная тень. Он не заметил меня, потому что был слишком занят ругательствами.

— И что теперь? И что теперь, жалкий ублюдок?

— А теперь...

В следующее мгновение мой богато украшенный серебряный клинок оказался у его горла.

— Мы произнесем молитву "Отче наш".

— Что за...

Его гортань подпрыгнула под моим ножом, и он застыл, как будто буря превратила его в камень.

— Что за черт?

— Отче наш, сущий на Небесах, — прохрипел я ему в ухо. — Да святится Имя Твое. Да приидет царствие Твое. Да будет воля Твоя.

Он сопротивлялся мне, но я оказался сильнее, чем он ожидал.

Лезвие скользнуло по его горлу, словно само по себе, и насыщенно-красная кровь залила белый снег у наших ног.

— Как на небе, так и на земле.

Это был не более чем шепот, который все еще срывался с моих губ, но этого было достаточно. Он мог слышать меня. Массивное тело дернулось и распрямилось под моей хваткой, но было уже слишком поздно.

Когда я отпустил его, он упал на колени, захлебываясь, и несколько мгновений смотрел на меня.

Растерянный. Испуганный. Поконченный.

Когда он упал лицом в свежее, белое великолепие, его кровь пропитала невинную белизну зимы, я почувствовал глубокое внутреннее удовлетворение. И когда он дернулся и испустил последний вздох, я наклонился, чтобы очистить свой клинок снегом, который он только что осквернил.

На богато украшенной серебряной рукояти было написано Consummatum est. Свершилось.

Возможно, я пробыл здесь недолго, но я изучил каждую пещеру и расщелину в этом районе. Вокруг Готапта было по меньшей мере миллион способов заблудиться навсегда...

Буря уже осыпала тонким слоем пудры неподвижное тело у моих ног. Я медленно расстегнул воротник и сбросил мантию. Рубашка и брюки соскользнули с моего тела, и я вышел на край горы обнаженным, каким создал меня Бог, чтобы открыть себя чистой силе природы, которую Он мне послал. Холод рвал мою плоть, пронзая кожу тысячью ударов, и по всему моему телу прокатилось блаженное облегчение.

И прости нам грехи наши, как мы прощаем должникам нашим.

Я ненавидела всю эту суету!

Искусственные огни, фальшивые признания в любви, которые люди шептали друг другу, а вскоре лгали и обманывали за спиной. Все это лицемерие. Притворство.

— Эй, не испепеляй эти двух голубков взглядом и уважай юную любовь, — передразнивает меня из себя Ива. Её светлые волосы, как всегда, были аккуратно уложены без единого завитка, в то время как моя рыжая копна на голове прямо-таки взрывалась при каждой капле дождя, как буйная весенняя трава. Сейчас шёл снег, и моя грива печально висела вокруг меня, словно поддерживая моё мрачное настроение. Упс, я даже не заметила, как мрачно смотрела на обнимающуюся почти шестнадцатилетнюю парочку в шапках с помпонами. Пусть продолжают поддаваться иллюзии, что настоящая любовь существует. В 2024 году... в год неспособных к отношениям, упырей, фобий обязательств и тиндер-зависимых. Конечно...

— У них одинаковые шапки.

Зарычав, я огляделась по сторонам в поисках ларька с выпивкой. Шнапс или ликер. Что-нибудь крепкое.

— Боже, Нора, ты такая сломленная.

Фрея сочувственно покачала головой и запела своим ангельским голоском "Джингл беллз". Уфф, все это было слишком для меня. Я почувствовала себя ненавистным Гринчем. Запах жареного миндаля, нежные снежинки в огнях деревянных ларьков, омела и красочно украшенная елка в нескольких метрах от нас... все, что должно было нравиться. Рождественский уют. Люди собирались вместе и размышляли о прекрасных сторонах жизни. К сожалению, для меня это было не слишком весело. Я поехала только ради девочек.

Мы жили в одной квартире, и сегодня нам предстояло несколько прощаний, так что возьми себя в руки, Нора!

— Эй, куда ты бежишь, мисс Гринч?

Ива последовала за мной, даже не заметив, как я начала бежать.

— А, все понятно.

Ее взгляд переместился на стойку с глинтвейном.

— Тебе нужно топливо.

— Можно и так сказать. Давай и остальным принесём. Тогда они хотя бы перестанут петь и будут заняты.

— Не думаю. Скорее пение станет только хуже звучать.

Пока мы стояли в очереди, Ива украдкой поглядывала на меня сбоку, думая, что я не замечу.

— Можешь сфотографироваться.

Я с интересом изучала доску, на которой мелом во всех четырёх углах была нарисована омела.

— Ты... не против здесь находиться?

Она заикалась?

— В смысле... из-за Рождества и всего такого? Я не хотела...

— Всё в порядке, Ива, расслабься!

Рядом с Сантой на сцене недалеко от нас, который раздавал конфеты детям и при этом громко орал, был парень, одетый как епископ, и это вызвало у меня такой укол в животе, что мне пришлось отвести взгляд.

— Я не психичка или что-то в этом роде.

— Думаю, это слухи.

Ива рассмеялась, но тут же снова стала серьезной, когда поняла, куда только что устремился мой взгляд.

— Нет, я просто имею в виду... Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя неловко. В конце концов, я уговорила тебя приехать сюда.

— Все в порядке, зануда. Мне просто нечего ждать от Рождества, ясно? Настоящей любви не существует, жизнь уже достаточно часто доказывает мне это самыми разными способами. Люди созданы не для того, чтобы любить друг друга, а для того, чтобы причинять друг другу боль. У меня и семьи нет. И меня можно спугнуть церквями и молитвами. Так что же осталось от этого притворства под названием Рождество, а? Беременная девственница? Осёл в роли повитухи? Умоляю тебя...

Долговязый парень перед нами повернулся ко мне и едва заметно ухмыльнулся. Он выглядел измождённым, в руке у него было четыре пустых стаканчика, а на рукаве было что-то похожее на детскую рвоту.

— У тебя есть мы, — Ива лучезарно посмотрела на меня своими ярко-голубыми глазами. — Мы — твоя семья. И твоя тётя Альма тоже, которая, я уверена, очень ждёт тебя. И мы все тебя любим.

— Ты такая очаровательная.

Наконец, женщина с глинтвейном повернулась к нам. Глаза у неё были усталые, но маленькая булавка Рудольфа весело поблескивала на шарфе.

— Грог, пожалуйста. Двойной. Лучше даже тройной. А ты чего хочешь? — обратилась я к Иве.

— Глинтвейн, если можно. Лучше взять грог и глинтвейн, а девушки выберут сами.

— И чай для Хенны.

Сказано — сделано.

Когда мы тащили кружки обратно, Ива провокационно улыбнулась мне, и я точно знала, что сейчас произойдет.

— Ты снова встречаешься с Бьёрном там, в глуши?

На долю секунды я поймала себя на улыбке. Бьёрн был замечательным. С Бьёрном всё было так просто. Никаких чувств и всей этой ерунды, которая в итоге перерастает в боль. Мы просто занимались сексом и разделяли схожие интересы, когда виделись раз или два в год.

— Разве ты не говорила, что он настоящий викинг?

— Ой, только бы он этого не услышал!

Да, он был на пути к тому, чтобы стать им. Высокий, широкоплечий, татуированный, светловолосый, с руками дровосека. Они умели не только орудовать топором, это уж точно.

— Ага. Почему бы вам не сойтись с ним, мисс Ворчун? Может, постоянный парень пошел бы тебе на пользу?

О Боже, опять…

Вздохнув, я остановилась, пока мы не добрались до стола с остальными.

— В какой вселенной парень может быть мне полезен? Мне полезно сосредоточиться на себе, Ива. Всё остальное — лишь отвлечения, которые всё равно быстро растворяются в воздухе, каждый раз унося с собой частичку моего сердца. Скоро ничего не останется, девочка.

— Я просто говорю… тебе скоро тридцать, и тебе действительно нужна терапия.

Пытаясь пнуть её ногой, я пролила немного хорошего грога на руку.

— Чёрт возьми!

Чёрт, как больно!

— Сюда, с глинтвейном!

Фрейя жадно помахала нам рукой. Она перестала петь. И было более чем очевидно, что она была так же эмоционально измотана, как и я. В конце концов, у неё было для этого больше причин, чем у меня, ведь ее долгосрочные отношения только что распались. В моем случае это был просто очередной роман, полный фобии к обязательствам, из-за которого меня бросили спустя пять месяцев, когда между нами были самые близкие и прекрасные отношения. Из-за паники. Для него это стало слишком. Он не мог с этим справиться и, конечно же, ничего не чувствовал. В последнее время это всегда была одна и та же незрелая драма, только с другими главными героями. Никто больше не знал ни ценностей, ни ответственности, ни того, как расслабиться. Убежать как можно быстрее и повторять все заново было проще. К тому же, это приятно подстегивало моё покалеченное эго, просто хватать всё, что попадалось под руку. Неважно, что ты оставляешь за собой след эмоционального опустошения. Эгоизм и поверхностность были ключевыми словами современности.

С тех пор мой девиз: не подходи ко мне, если не собираешься остаться!

И если хочешь держаться подальше от этих травмированных, лживых, легко возбудимых, неуверенных в себе мужчин, то лучшее, что можно сделать в эти дни, — это держаться подальше от всех.

— Иди сюда, убитая горем сестричка!

Фрейя притянула меня к себе и с тревогой посмотрела на мои пальцы.

— Ты что, только что пролила на себя этот напиток?

— Ну, типа того.

Я стиснула зубы от боли.

— Ох, разве не горячо было?

Нет, глинтвейн — это на самом деле ледяное вино.

— Фрейя никогда не была на рождественской ярмарке, — сообщила мне Ива, расставляя оставшиеся кружки на стол, где их тут же расхватали нетерпеливые руки со всех сторон.

— Везёт тебе, — пробормотала я, обнимая Фрейю в ответ. Ей действительно не помешает немного любви. Когда я отстранилась, в её глазах блестели слёзы.

— Как насчет тебя?

Сира подняла бокал, обращаясь ко мне.

— Рождество в норвежской глубинке?

— Готапт… По мне, так это звучит жутковато.

Хенна вздрогнула и крепче сжала дымящуюся кружку с грогом.

— Заблудиться. Разве это не правильный перевод?

— Это место. Названия мест не переводятся. И если хочешь знать… я лучше затеряюсь в норвежской глубинке, чем окажусь в золотой клетке в Швеции.

Глоток был слишком большим, и я обожгла язык. Заслуженно. Хенна выглядела обиженной.

— Прости, — пробормотала я. — Я просто расстроена, и в итоге стану сварливой кошатницей.

— Возможно.

Фрейя задумчиво вытерла губы.

— В конце концов, ты ведь наша ведьмочка. — Разве у ведьм не всегда есть кошки?

«Vil ek eigi goð geyja, grey þykki mér Freyja. Skål!» Ухмыляясь, я подняла тост за остальных, которые смотрели на меня с некоторым недоумением.

— Это было моё имя?

Бледно-голубые глаза Фрейи без всякого выражения остановились на мне.

— Нет, не волнуйтесь. Она просто оскорбляет скандинавских богов, — сообщила Ива группе. — Ты не станешь кошатницей, ты станешь сумасшедшей на пешеходной зоне, проповедующей конец света.

Да, возможно, она права... Но я не оскорбляла скандинавских богов; мне бы это никогда не пришло в голову. Скандинавская вера была нашим истоком здесь, в Норвегии. Она текла по нашим венам, заполняя пустоты, которые жизнь проделала в нас. У меня были свои, очень особенные взгляды на этот вопрос. И лишь немногие их разделяли. Бьёрн был одним из них.

— За дружбу и новые начинания, — поправили девушки мою скандинавскую шутку, и снова подняли кружки.

Сира и Хенна, прихрамывая, разделись и вскоре решительно направились к палатке гадалки.

Сира и Хенна перешептываясь направились к палатке гадалки.

— Тьфу, это не для меня, — Фрейя с тревогой смотрела на них. — Жуткая бабуля, которая пахнет пачулями и предсказывает мои следующие токсичные отношения.

— Ну, еще может быть, что... О нет, пожалуйста, продолжайте идти...

Ива обернулась и как-то странно меня подтолкнула.

— Эй, какого…

В растерянности я обернулась и увидела перед собой человека в одежде епископа. Его золотистая мантия сияла в свете гирлянд из соседнего ларька, а тёмные глаза были устремлены на меня.

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа…

Его пальцы окропили меня святой водой, которая попала мне в лицо.

— Эй, иди, иди, — услышала я приглушённый голос Ивы, словно из другого мира. — Всё в порядке, Нора. Он освящает посетителей рынка. Это просто шоу.

Просто шоу... Моё тело словно парализовало. Мысли искали, за что ухватиться, поскользнулись и разлетелись.

Во имя Отца... Сына... Словно по собственной воле, моя рука потянулась к горячему грогу и опрокинула остатки напитка прямо в лицо незнакомцу.

Он взревел и отшатнулся, упав в грязь в своей изысканной одежде. Кто-то из нашей группы закричал. Это была Фрейя? Контуры рынка размылись, оставляя за собой неровные гирлянды света. Всё вокруг пришло в движение. Кто-то схватил меня за руку. Грубо. Вздернул меня на ноги.

— Оставьте её в покое. Это травма. Это... Остаток слов Ивы улетучился. Вместе с радостным пением из динамиков. Слава богу, это Рождество...

— Падре, какой сюрприз, что ты меня навестил.

Как всегда, когда я забрел в её одинокую деревянную хижину среди деревьев, Майя зажгла свечи. Несколько свечей. На деревянном столе, на полу и на подоконнике. Морозные узоры украшали стекло, а буря не утихала в лесу.

Она сразу привлекла моё внимание, когда мне доверили эту общину. Своими белокурыми ангельскими локонами и женственной фигурой. На каждой службе она сидела в первом ряду, внимательно глядя на меня своими невинными голубыми глазами. Бог послал её сюда. Как дар, чтобы я не терял сосредоточенности. Как награду за успешно выполненные задания. Мне было позволено использовать её, чтобы на мгновение заглянуть в рай. Чтобы почувствовать, что меня там ждёт.

В углу позади меня переливалась всеми цветами радуги маленькая рождественская ёлочка. Я узнал резную деревянную розу, висящую на ней.

— Ты, действительно, не обычный священник, — заметила она, и её глаза сияли, когда она посмотрела на меня.

Нет, я убиваю и трахаюсь во имя Господа, моя белокурая красавица.

Безбрачие было глупым изобретением человека. Я принадлежал Богу душой и телом. Вся моя любовь и верность. Брак меня не интересовал. И то, что я иногда проникал внутрь женщины, чтобы очиститься, абсолютно ничего не меняло.

— Раздевайся!

Мой голос охрип от холода и метели, через которую я прошёл. Я лишь ненадолго зашёл в свою хижину рядом с церковью, чтобы переодеться, и теперь был в тёмных джинсах и чёрной рубашке. Чтобы избежать сплетен, я заключил договор с Майей. Она призналась мне в чем-то таком, за что ее могут изгнать из этой общины, да и меня тоже, если станет известно, чем мы здесь занимаемся. Но я был нужен этому месту. Было еще далеко не время уходить. Однажды я уеду, но этот день был не сегодня и не завтра. Мне нужно было выполнить задание в Готапте. Важную задачу, которая сделает мир лучше. И этот день был близок.

В это Рождество...

Я мрачно наблюдал, как Майя спускает с плеч белое платье. Жаль, что здесь нет мужчины, который бы за ней присматривал. Но кто будет достоин её в этой глуши? Бьёрн, дровосек, который едва мог связать слова? Или его неотёсанные коллеги? Все безбожные деревенщины.

Грудь Майи была круглой, соски — упругими и розовыми. Её бледная кожа мерцала в мерцающем свете свечей. На ней был только золотой крестик, изящно прикреплённый к ключице.

Она никогда не высказывала вопросов, которые я видел в её глазах. И именно это я в ней ценил. Мы делились плотскими желаниями, а не эмоциями или историями, потому что это нарушило бы мой кодекс.

Обнажённая, как целомудренный ангел, она подошла ко мне. О, как мне нравилось осквернять её невинность. Мои большие руки сжали её нежную грудь, и она ахнула:

— Холодно.

— Холодный, как жизнь...

Глубоко дыша, я схватил её за ягодицу, чтобы притянуть ближе.

–...И смерть, которая из этого проистекает.

Мои губы коснулись её уха, когда я прошептал ей, и она тоскливо вздохнула.

— Я богохульствую перед нашим Богом? Боюсь, он может этого не одобрить.

— Не бойся!

Я нежно погладил пальцами её гладкую, выбритую вульву, просунул большой палец между её половых губ и почувствовал, как мой член пульсирует. Она была мокрой. Уже. Мне ничего не нужно было делать, только войти в дом. Это бесхитростное, богобоязненное создание небес.

— Бог милостив. Он наставляет своих детей и прощает.

— О, Падре...

Она вздохнула, когда я начал ласкать её клитор. Сначала медленно и круговыми движениями, затем всё нежнее и быстрее. Её тело дрожало под моими объятиями. Её грудь вздымалась от глубокого вдоха, и я взял один из её сосков в губы, крепко посасывая и дразня языком.

— О Боже...

Выражение её лица сочетало удовольствие и боль, а крест на её шее, освещённый светом свечи, вёл меня к её великолепной, полной груди.

Мой член был твёрдым. Я был готов. И, Боже мой, я хотел этого.

— На колени, — прошептал я ей в губы. — И скрести руки за спиной.

Она потянулась к моим губам, но я отстранился и стал жестко теребить ее в наказание, пока она не заскулила и не задергалась, а потом остановился

Мы не целовались. С чего бы? Акт любви был бы здесь совершенно неуместен. Она пыталась снова и снова, но я не видел смысла оказывать ей такую услугу.

Задыхаясь, она опустилась на колени и посмотрела на меня. В её взгляде не было ни тени упрека или чего-то подобного. Она знала, что я этого не потерплю. Она доставляла мне удовольствие; и именно так все должно было происходить.

Она завела руки за спину, а я посмотрел вниз на её грудь, которая вздымалась мне навстречу, словно два священных холма.

С лязгом я расстегнул ремень и спустил брюки. Она сглотнула, а я, не раздумывая, схватил её за кудрявые волосы и притянул ближе к своей пульсирующей эрекции.

Моя головка пульсировала, чресла горели желанием. Я был так твёрд, что это почти причиняло боль.

Другой рукой я направил головку между её губ, и она тихо вздохнула. Тугое, тёплое ощущение, когда я глубже проникал в её рот, вызвало дрожь в низу моего живота. Чёрт, это именно то, что мне сейчас нужно!

Когда она попыталась слегка отстраниться, я ещё крепче вцепился в её волосы и, рыча, протолкнулся глубже в её глотку. О да... О Боже, да!

Глубоко вздохнув, я запрокинул голову назад, чувствуя напряжение и влажное тепло, затем слегка отвёл бёдра назад и позволил ей дышать, но мгновение спустя вошёл ещё глубже.

Она на мгновение задохнулась, её горло сжалось вокруг меня.

— О да!

Мой кулак ещё сильнее впился в её волосы, но я остался на месте, продвигаясь ещё дальше, пока не встретил сопротивление.

Перед глазами заплясали маленькие вспышки. Её язык массировал мой ствол, а головка была плотно и крепко обхвачена Она дернулась подо мной и начала бороться. В следующее мгновение я отстранился, любуясь прядями светлых волос, выбившимися из моих пальцев. Она кашлянула, её макияж размазался, когда она снова посмотрела на меня, но в её глазах мелькнула решимость. Она была маленькой шлюхой, и да, Бог наверняка накажет её за это, но сейчас меня это не волновало.

— Тебе стоит прийти ко мне на исповедь, — холодно сказал я ей, прежде чем протолкнуть головку между её пухлых губ, глубоко вонзиться в её глотку, отстраниться и снова войти. Чёрт возьми, это было здорово!

Ветер завывал в хижине, мерцали свечи. Я трахнул её горло несколькими резкими, глубокими толчками, затем поднял на ноги и посмотрел в ее затуманенные глаза. Она с вызовом встретила мой взгляд.

Одним быстрым движением я развернул её, сложил руки за спиной и повёл к кровати. Я остановился у самого края и смотрел, как мой член упирается в её пухлые ягодицы.

Не говоря ни слова, я слегка подтолкнул её туловище вперёд и скользнул вниз, где мой член словно сам собой вошёл в её центр. Когда я резко вошёл, она ахнула.

О да! Она была влажной, тёплой и обхватила меня, словно благосклонный кулак. Когда мои руки переместились к её талии, чтобы обнять её, она уперлась в кровать, и я вошёл в неё так сильно, что всё её тело задрожало подо мной.

— Никому ни слова.

Я слегка отстранился и снова вошёл в неё. Мои чресла шлёпали её по ягодицам.

— Во имя Отца.

Я выдохнул и снова толкнулся.

Она захныкала, когда я входил в нее жёстко и безжалостно. Я схватил её за плечо, чтобы войти ещё глубже, и лихорадочно наблюдал, как мой влажный член выскальзывает из неё и входит снова. Быстрее и сильнее.

Я снова схватил её за волосы и обмотал их вокруг кулака, чтобы притянуть ближе, так глубоко, что я чуть не потерял сознание.

— Как думаешь? Ты грешница? — выдохнул я в её потную шею.

— Да, Падре, — хрипло ответила она.

Короткими, резкими движениями я продолжал брать её сзади, вонзаясь в неё полностью, одной рукой придерживая её шею, а другой массируя грудь, которая подпрыгивала в такт моим толчкам.

— Да, Падре! — это прозвучало более пылко, почти как крик. Я был готов кричать. Моя маленькая слабость.

Мой член дёрнулся, головка пульсировала сильнее. Мои пальцы скользнули от её твёрдых сосков к центру, и я снова начал тереть её, вонзаясь в неё, доводя себя до исступления.

В воздухе пахло грехом, плотской похотью и влажными телами.

О Святой Отец, благодарю тебя за это!

Её тело содрогалось и трепетало под моим. Одной рукой я сжимал её горло, другой — всё туже и быстрее описывал круги вокруг её набухшего клитора. Она стонала и хныкала, извиваясь, словно кошка в течке. И вдруг её мышцы напряглись; она замерла, жадно хватая воздух, и вскоре после оргазма плавно снова стала более гибкой.

Моя хватка на её горле усилилась, и я снова начал энергично входить в неё. Короткие, жёсткие толчки, мой член так глубоко скользнул в её центр. Снова и снова, быстрее и сильнее.

Она ахнула, её пальцы сжали мою руку на шее, и тогда я кончил. Я хлынул в её священный рай, продвигаясь всё глубже.

Отче наш, сущий на небесах.

Меня пронзила сильная дрожь, и я выпустил остаток себя в её тёплый центр, одновременно с этим потянувшись к ожерелью на её шее и сжав его пальцами.

Да святится имя Твоё.

Да приидет Царствие Твоё.

Да будет воля Твоя, и на земле, как и на небе.

Когда я медленно отстранялся от неё, она повернулась ко мне. Взъерошенная и лихорадочная.

— Поцелуй меня! Только один раз.

Я посмотрел на неё, прищурившись, и снова натянул брюки.

— Одевайся!

— Айзек, — сказала она, когда я повернулся к двери, пламя свечей мерцало. Она никогда раньше не называла меня по имени. И этот подтекст... такая тоска. Это было что-то новое, и мне это не нравилось. Тоска была чувством. Чувства были опасны. Они могли поставить под угрозу меня. Меня и все мои планы.

— Приходи на исповедь!

Я стиснул зубы и, не обернувшись, потянулся к дверной ручке.

Может, мне стоит перестать с ней спать.

Пока я ехала в такси до Готапта, по радио играла песня «Driving home for christmas», и дворники с трудом справлялись со снегом, который постоянно заносило на лобовое стекло.

— Богом забытое место, — пробормотал коренастый седовласый водитель в свои моржовые усы. Я была рада, что он вообще разговаривает. До этого он только облизывал губы и ругался.

— Что с вами не так, леди, что вы хотите сюда на Рождество? Вы что, закоренелая преступница?

— Попалась.

Я виновато пожала плечами.

— А теперь отдавайте деньги!

Фыркнув от ужаса, старик повернулся ко мне.

— У меня есть электрошокер, леди!

— Вы сами начали. Шучу. Я не преступница.

Я скорее жертва... Погруженная в свои мысли, я смотрела в окно на кружащийся снег. Лес, лес, лес… насколько хватало зрения. Лес и ледяные фьорды. Норвегия во всей своей первозданной, подлинной красе.

Мне нравилась эта суровая, нетронутая природа. Здесь можно было снова почувствовать себя собой. Корни бытия. Никакого потока отретушированных фотографий из соцсетей или псевдосчастливых парочек в Инстаграме. Это была жизнь. Настоящая жизнь.

— Весело…

Мой водитель облизал губы и хмыкнул.

— Вы можете сойти прямо здесь, леди. Это будет очень весело.

Знаете, что реально весело, подумала я, кусая нижнюю губу. Я плеснула грогом в лицо парню, потому что он был одет как епископ и окропил меня святой водой. Может, я одержима…

Да, конечно, одержима прошлым.

Я очень надеялась, что с ним всё в порядке, но, по крайней мере, он воздержался от дальнейших действий, а охрана ушла, как только Ива намекнула на мою историю. Шок быстро утих; девчонки уже были в курсе моих выходок. И наконец, когда мои колени перестали дрожать, как желе, мы все смогли попрощаться как следует.

Нам, соседям по комнате, теперь предстояло довольно долгое время жить в разлуке. К счастью, есть видеозвонки, но, взглянув на телефон, я поняла, что связь здесь слабая. И, без шуток… это было каким-то облегчением. Только я… одна в глуши. Никто не мог меня найти. Ни WhatsApp, ни Instagram, ни звонков — эта мысль мне очень нравилась. Я потянулась к серебряному ожерелью с маленькой ёлочкой на шее, чувствуя себя совершенно счастливой. Метель понемногу стихала.

Даже издалека я увидела белую церковь на опушке леса. Рядом с ней стояла огромная ель, украшенная ёлочными шарами и гирляндами. Священник этой общины был единственным священником, которого я могла вытерпеть в своей жизни. Отец Филипп, неторопливый старик с длинной белой бородой, которой он гордился, как пунш. Возможно, в этом году он снова сыграет для детей роль Санта-Клауса. У меня разлилось теплое чувство. Мне всегда нравилось здесь бывать. А тётя Альма… лучшая женщина на свете!

Она всегда понимала меня там, где другие осуждали. В поле зрения попали разбросанные деревянные хижины деревни. Арки со свечами светили в окнах. Зимой здесь светило всего около шести часов, так что вечер уже близился. Готапт был небольшим. Все знали и ценили друг друга. Очень гармоничный городок.

Я не была здесь несколько лет, поэтому мне ещё больше хотелось снова увидеть всех этих чудаков. И тут я заметила высокую фигуру Бьёрна с топором на плече. Вот это да…

Скорее всего, он только что вышел из леса. Как настоящий викинг на охоте…

— Ой, тормозите! — я хлопнул водителя по плечу, и он тут же выдал очередную свою ненавистную тираду.

Расплатившись, я выскочила из машины, и он завёл двигатель, держа мой чемодан в багажнике.

— Эй, остановитесь!

Я закричала, барабаня по ржавой крыше.

— Нора?

Бьёрн подошёл и угрожающе встал перед такси с топориком наготове.

— Эй, тормози, тупица, понял?

После того как он выгрузил мой багаж из багажника, такси с визгом отъехало.

— Что это было?

Бьёрн недоумённо почесал затылок и посмотрел на убегающее такси. Я всегда находила его нелепые сравнения и восклицания немного сексуальными. А теперь… он выглядел потрясающе! Эта оранжево-голубая клетчатая куртка лесоруба ему идеально шла. Он был выше меня больше чем на голову, а его светлые волосы были выбриты по бокам и собраны в короткий хвост. Настоящий мужчина мечты. По крайней мере, для женщин, которые всё ещё верят в мужчин мечты.

— О, он меня ненавидел.

Я отмахнулась.

— Как дела, Железнобокий?

Я всегда так шутила, потому что он и правда был поразительно похож на Бьёрна из «Викингов».

Он вздохнул и закатил бледно-голубые глаза.

— Ну что ж, дорогая, в Готапте как всегда безумие. Всё просто и понятно.

Он крепко обнял меня, и его знакомый запах заставил меня почувствовать себя как дома.

— Ты готова к Йолю? Рождество уже не за горами.

— Какое безумие?

В растерянности я отстранилась. Я ожидала тишины и покоя, а не какого-то безумия.

— В Готапте разгуливает псих. По крайней мере, люди внезапно исчезают один за другим, — заговорщически пробормотал он.

— Прости?

— Всё именно так, как я и говорю. В ноябре дом жадного Юры внезапно опустел, а потом несколько недель назад Арвид не вернулся из леса, этот вонючий старый хрыч». Где мне теперь взять аквавит?

— Что? С каких это пор тут такое творится?

— Может, с тех пор, как появился Крампус? — Бьёрн подмигнул.

— Идиот! — я рассмеялась, хотя всё это звучало крайне тревожно. — Что говорит полиция?

— О, Астрид была здесь. Как всегда, без энтузиазма. Она проверила несколько зацепок, но они оказались бесполезными, и она отказалась от расследования. Сказала, что этим людям, наверное, просто надоела эта тишина. И, возможно, она всё-таки права. Мы должны сообщить, если найдут тело, похожее на убийство.

Что за чёрт...

— Альма в порядке?

— Ну, ты же знаешь. Эта женщина невозмутима, как лось в метель. Пойдём, я тебя провожу.

Мой взгляд упал на заснеженные украшения на первых деревьях леса. В Готапте существовала традиция: перед Рождеством каждый вырезал что-нибудь из дерева и прятал в лесу. Находка определяла его судьбу, а сама фигурка определяла судьбу нашедшего.

Между домиками повсюду висели гирлянды, создавая уютную идиллию в сумерках. Я с тревогой взглянула на опушку леса. Значит, Крампус разгуливал по Готапту… как же это меня тревожило.

— Знаешь, я в этом году себя плохо вела, — сказала я Бьёрну, пока мы плелись к домику тёти.

— Меня это совсем не удивляет, — рассмеялся Бьёрн. — Тогда ты, наверное, будешь следующей, за кем придет Крампус. Извини.

Вот это да, как всегда, дружелюбно.

У двери мы отряхнули снег с голов, как собаки, и Бьёрн вошёл первым. Нас окутало чудесное тепло. Ничто не сравнится с открытым камином тёти Альмы.

— Смотри, кого я тут подобрал. Я думал…

Бьёрн замолчал и поставил мой чемодан. В следующее мгновение я поняла, почему.

У моей тети был гость.

Напротив неё за деревянным столом сидел парень в чёрной рубашке с длинными рукавами, уже повернувшись к нам. Руки у него были сложены. Взгляд его светлых глаз встретился с моим, словно чистый, пронзительный холод. Чёрт, я буквально дрожала под ним. Его лицо было бесстрастным, черты — острыми, как бумага.

В нём было что-то зловещее, что мне не нравилось. Чего этому придурку нужно от моей тёти?

Альма подошла ко мне и, крепко обняв меня, отвела мой взгляд от незнакомца.

— Нора, ангел мой. Я не ждала тебя так рано.

Был ли в её голосе намёк на вину? Почему?

Наконец-то я посмотрела на нее. Она собрала свои длинные седые волосы в пучок. Как всегда, на ней были современные брюки и красная рубашка с принтом в норвежском стиле, изображающим очертания стаи лосей.

— Всё в порядке, я не хотела вас беспокоить. Я ещё немного погуляю…

Я пожала плечами и указала на дверь.

— Это Айзек, — представила тётя незнакомца, который всё ещё смотрел на меня, словно змея, точно знающая, куда ужалит первым делом.

— Отец Айзек, — добавил Бьёрн голосом, словно съел что-то невообразимо отвратительное. — Наш новый священник, если быть точным.

— Священник…

У меня что-то ёкнуло в животе. Вот почему она почувствовала себя виноватой. Она прекрасно знала о моей неприязни к священнослужителям.

— Бьёрн, — строго отчитала его Альма.

— Но… что случилось с отцом Филиппом?

Чёрт, у меня снова странным образом всё расплылось в глазах.

— О, разве я тебе не сказал?

Бьёрн схватил меня за руку, чтобы поддержать. Вероятно, я уже пошатывалась. — Он умер. Сердечный приступ во время ярмарки. Мертв как камень, как чучело лисы в спальне нашей красавицы Майи, не так ли, Падре?

— Отец Филипп… мёртв… но… — пробормотала я, прислонившись к крупному, широкому телу Бьёрна. Как он мог быть мёртв? Наш добрый старый Санта-Клаус. Человек, которому мы доверяли. Единственный, кто всегда мог привить мне хоть какое-то понимание Христианства. Христианства и Бога, который просто наблюдал, как я…

— Я ухожу.

Священник выпрямился. Его тело было атлетичным, руки жилистыми. Я заметила чёрные чётки, обёрнутые вокруг запястья. Крестик, прикреплённый к ним, соскользнул с его пальцев, и мне стало дурно.

— Спасибо за гостеприимство, Альма. И ещё раз мои соболезнования отцу Филиппу. Да помилует Господь его душу.

Его движения были волчьими. Гибкие и величественные. Он стиснул челюсти, проходя мимо нас с Бьёрном.

Не почувствовала ли я в тёплом воздухе что-то вроде вражды?

Его взгляд снова прошелся по мне. Его глаза были голубыми, как глубокая пещера. И я не увидела в них ничего святого. Совсем наоборот.

И, чёрт возьми, от него пахло ладаном и всем тем, что я ассоциировала с Церковью. Я давно не была ни в одном из этих безбожных домов. А теперь, когда Филипп умер, у меня пропала последняя причина туда идти.

Присутствие Айзека вибрировало вокруг меня, словно электричество, а затем он окончательно исчез в снежном вихре.

— Садись, дитя моё. Иди сюда!

Альма подвела меня к месту, где только что сидел священник. Его запах всё ещё витал в воздухе, и я с трудом сглотнула, глядя на его недопитую чашку прямо передо мной.

— Мне так жаль! Я не знала, что ты приедешь так рано. Иначе его бы здесь не было.

Да, тётя Альма знала о моей травме. Её доброе лицо было полно морщин, изборожённых жизнью. Она была похожа на любящую тролля, к которой всегда можно прийти со своими проблемами. Как и все в деревне. Даже новый священник. Интересно, какие заботы у священника?

— А ты перестань постоянно описывать ему спальни, болван! — отругала Альма Бьёрна, наполняя мне чашку чая. — То, что ты знаешь здесь каждую, не значит, что ты должен тыкать этим в лицо тому, кто выбрал безбрачие.

— Малышка Майя на него запала, — с улыбкой ответил Бьёрн. — А ведь еще несколько недель назад она тоже была неравнодушна ко мне. Разумеется, с гораздо большим успехом.

Закатив глаза, я отпила чаю, чтобы прочистить голову. Теперь я вспомнила, почему Бьёрн не был мужчиной мечты...

— Да брось ты это, — сказала Альма, пытаясь закончить разговор.

— Я просто дразню священника, расслабьтесь!

— Разозлишь священника — и тебя ударит молния.

— Я не верю во всю эту чушь. Во мне течёт кровь викингов, как и в твоей племяннице с огненными волосами. Никакого бородатого дядьки на облаке не наблюдает за нами, Альма.

— Убирайся отсюда, проклятый язычник, — выругала она, и он послушался. Однако лёгкая ухмылка в уголке её глаза была несомненна. Альма могла ворчать, неистовствовать и ругаться, но чувство юмора у неё было. В отличие от меня. Я чувствовала себя потерянной и шокированной известием о смерти Филиппа и о том, что его просто заменили. Как такое вообще возможно? Как это вообще можно было допустить?

Подвал моей церкви благоухал прошлыми грехами. Изгнанными мыслями, которые сбивали дух с пути, пока тело под ними не сдалось, и всё снова не стало чистым и ясным. С громким треском кожаный хлыст ударил меня по голой спине, и я подавил стон. Свечи, которые я расставил вокруг себя, замерцали. Полностью обнажённый, я опустился на колени на голый камень. Что Ты делаешь со мной, Отец Небесный? Снова удар обрушился на меня, и я стиснул зубы. Я унижал себя за свою плотскую похоть и за ту опасность, которой себя подвергал. Что сказал этот болван Бьёрн ранее? Снова шлёпок по голой коже. Чёрт возьми! Этими словами он подписал себе смертный приговор. Но я не мог действовать без повеления Божьего. Я не был тем, кто просто убивает без разбора. Я был пастухом. Орудием. А орудию никогда не позволялось действовать без своего хозяина.

Скажите мне, Святой Отец, как мне это сделать? Ибо это необходимо, иначе смысл моей жизни окажется под угрозой.

Еще один удар обрушился на меня, и я почувствовал, как под ним рвется кожа. Теплая кровь потекла по позвоночнику.

Как мне это сделать?

Еще один удар.

Как?

И в довершение всего… затаив дыхание, я смотрел на пламя свечей перед своими обнажёнными бёдрами. Мои чёрные волосы, мокрые от пота, падали мне на лоб. Моя подтянутая фигура отбрасывала вокруг себя несколько теней, словно я была человеческой звездой, затерянной в просторах одинокого небосвода.

И в довершение всего Ты присылаешь мне эту рыжеволосую ведьму, от которой несёт богохульством из каждой поры. За что? И почему она так меня привлекает? Такая грешница, как она? Я чувствую это, чувствую, насколько она безбожна. Почему меня так это очаровывает? Одного взгляда этих зелёных языческих глаз было достаточно, чтобы пленить меня. Чтобы мне захотелось охотиться на нее. И, Боже мой, я больше не охочусь по собственной воле, ибо это никогда не кончается добром для добычи.

Хлыст снова ударил меня, вязко полоснув по свежим ранам и заставив яростно содрогнуться.

На несколько вдохов я закрыл глаза и замер. Боль… я любил её. Она очищала разум, успокаивала бурю, которая слишком часто затуманивала рассудок, и позволяла вновь ощутить человеческую оболочку, в которой я был заперт, оболочку, с которой можно было сделать так много, но и достичь так многого.

Боже, я твой!

Ещё один сильный удар, затем я положил окровавленный кнут рядом с собой в круг свечей и сжал руки, пока тёплая кровь стекала по моей спине.

Я твой слуга. Скажи мне, как убить его!

Вокруг меня были деревья, их кроны тянулись к чёрному небу. Какого чёрта здесь так туманно и мрачно? Я с трудом пытался разогнать густой белый туман, чтобы хоть что-то разглядеть в чёрной как смоль чаще, раскинувшейся передо мной. Из дымки доносился шёпот. Страх пронзил мою шею, словно холодные когти, по всему позвоночнику.

— Эй?

Боже, Нора, каждый идиот во всех фильмах ужасов кричит «эй», прежде чем его схватит маньяк. Заткнись! От холода моё тело покрылось липким потом, а колени дрожали. Неужели здесь действительно так холодно? И где, чёрт возьми, я нахожусь? Этот лес казался бесконечным; я не видела ничего дальше нескольких метров перед собой. На деревьях висели маленькие деревянные фигурки. Значит, Готапт не мог быть слишком далеко. Или и в других местах поблизости была такая же традиция?

Пробираясь сквозь деревья и ругаясь, я наткнулась пальцами на изображение остроконечной ели, подвешенной на ветке на красной ленточке.

Чуть выше висел волк, от которого у меня побежали мурашки. Что это за оскал? Его глаза выглядели невероятно реальными и отчаянными, словно голову отрубили, сжали и заперли в деревянную раковину, где ей теперь предстояло влачить остаток своего жалкого существования, ни живой, ни мертвой.

У следующего ствола дерева виднелась фигура девушки с косами, на шее которой была обмотана тонкая красная ленточка.

— Счастливого Рождества и всё такое… — тревожно пробормотала я, дыхание перехватило.

— Норааааа…

Кто это сказал? Вздрогнув, я резко обернулась. Казалось, кто-то шепчет это мне прямо на ухо; я почти чувствовала его дыхание.

— Кто это?

Как же жалко это прозвучало. Мой голос был тонок, как пергамент.

Туман рядом со мной зашевелился, словно кто-то пробирался сквозь него.

— Ты следующая!

Пардон?

Я так задрожала, что застыла.

— Нечестивка. Ты нечестивка!

— Кто говорит? — крикнула я в лес. — Чего вы от меня хотите?

— Ты грязная... грязная... грязная.

Острая боль пронзила мой живот. Именно это мне всегда говорила монахиня в католическом приюте.

Ты грязная... И, черт возьми, я была такой... и буду такой до конца своих дней.

— Бог тебя накажет.

Словно удар кнута, я почувствовала знакомую боль в кончиках пальцев и со стоном откинулась назад. Что происходит? Что, чёрт возьми, происходит?

Я в ужасе уставилась на свои руки. Пальцы посинели от холода. Я снова почувствовала удар, хотя не было ни трости, ни кого-либо, кто мог бы меня ударить. Я была одна в тумане и темноте. Здесь было лучше, чем раньше, потому что там было темнее, чем в любом лесу.

— Ты никому не нужна, Нора. И никогда не будешь нужна.

У меня сжалось горло. Я бесцельно побрела вперёд, когда заметила что-то в почве прямо перед пальцами ног. Мои ноги были босыми. На холоде. Голые и уязвимые.

И это что-то… это была деревянная фигурка. Крест, обвитый змеёй. Неужели это должна была быть моя фигурка? Невидимый кулак сжал моё горло, и я поспешно побрела вперёд между стволами деревьев. Белое платье едва прикрывало колени. Это платье… Я носила его в детстве. Это была моя ночная рубашка.

Деревья сомкнулись вокруг меня, образуя круг. Эти проклятые деревянные фигурки висели повсюду на шершавой коре. Туман рассеялся, словно потусторонним щелчком, и когда я попыталась опереться на соседнее дерево, мои пальцы наткнулись на мягкую древесину. Когда я подняла взгляд, кровь застыла в жилах, а тело задрожало. Крест со змеёй… Фигурка обхватила мою руку, и я не могла её отпустить.

— Твоя фигурка.

Этот голос был гораздо более ощутимым, чем предыдущие. Он эхом разносился по лесу, тёмный и пронзительный.

— Судьба выбрала её для тебя.

«Я не хочу её», — хотела сказать я, но горло сжалось.

Между стволами деревьев передо мной возникла фигура. Очертания мужчины, подернутые дымкой.

— Сопротивляться было бы бессмысленно.

Задыхаясь, я смотрела на голую спину незнакомца, который говорил со мной, не глядя. На его позвоночнике был вытатуирован огромный крест, переходящий через лопатки и доходящий до затылка. Это тело было подтянуто до последней жилки, и я различил шрамы по всей татуированной коже. Его мышцы напряглись, когда он выпрямился и слегка наклонил голову в мою сторону.

— От судьбы не убежишь, Стьерна Ми.

Этот голос... такой хриплый и напряженный. Я с ужасом поняла, что уже слышала его раньше.

Внезапно он оказался прямо за моей спиной, его губы едва заметно коснулись моего уха.

— Она привела тебя сюда.

Я задрожала от одного лишь прикосновения.

Отец Айзек...

Судьба и Бог… разве это не две совершенно разные вещи? Он обошёл меня, его стальные голубые глаза впились в меня, словно глаза охотника, который после долгой погони наконец-то увидел свою добычу. Прямо перед тем, как нанести удар.

— Ко мне!

К нему… Я тяжело сглотнула через сжатое горло.

— Прочь… от меня, — выдавила я из себя. Близость священника вызывала тошноту.

Он не сдвинулся ни на дюйм, его присутствие всё ещё вибрировало, словно электричество, по моей холодной коже. Легкая, ледяная улыбка расползлась по его лицу, и когда она коснулась его глаз, в них заплясало пламя.

Что… мои пальцы… я… Застонав, я взглянула на фигуру, которая не отпускала мою руку.

Она горела, обжигая мою кожу и плоть. Острая боль пронеслась по руке через пальцы. Бесцельную темноту освещали несколько костров. Все фигурки горели. Словно визжащие блуждающие огоньки, они окружили нас, несясь к своему неизбежному концу. Волк, девушка и дерево… все они погибли.

Пламя лизнуло мой локоть, пожрало ткань моей ночной рубашки, подожгло мои рыжие волосы, и я закричала во все лёгкие. Мои крики боли затерялись в безумном шёпоте среди деревьев.

А отец Айзек просто стоял рядом со мной и улыбался.

Довольный.

И зачарованный.

Снова пошёл снег, но мне было всё равно.

Он охлаждал мой разгорячённый пыл, пока я стоял у её окна, словно безнадёжный извращенец.

Что-то, чего я не мог объяснить, привело меня сюда. И наблюдение за её сном наполнило меня глубоким удовлетворением, которого я не испытывал очень давно. Возможно, это также было связано с моим успешным самобичеванием всего несколько мгновений назад. Моя воспаленная кожа горела огнём. Глубокий, приятный вдох приподнял грудь. Чудесно!

Луна пробилась сквозь облака и упала в окно хижины прямо на ее лицо. Эти пухлые губы и веснушчатая кожа. Как фарфоровая кукла, забрызганная грязью. Мои глаза сузились. Как же мне хотелось её немного испачкать.

Господи! Я стиснул зубы и опустил взгляд. Сосредоточься, ты же Божий человек.

Когда я снова поднял взгляд, я стиснул зубы так сильно, что стало больно. Ее волосы рассыпались по подушке, словно красное пламя. Рыжие, как у ведьмы. О, как я хотел увидеть, как она горит. Так много раз, что это отвлекло бы меня от моей цели. Ты что, испытание, ведьма? Ты испытываешь меня, Святой Отец?

Если да, то я не был уверен, как справлюсь с этим испытанием. Наверное, мне снова придётся себя бичевать сразу после этой небольшой прогулки.

Она ворочалась с боку на бок. Её нежное лицо исказилось от боли.

— Нет, — её губы сложились в гримасу. — Нет, нет, нет!

Ещё в детстве отец научил нас читать по губам. Он был строгим, жёстким человеком с некоторыми странностями. Я многое от него унаследовал. Но я бы никогда не перенял его склонность к шлепкам. Наоборот… в какой-то момент я научился получать от этого удовольствие…

Айзек… Что она шепчет в подушку?

Отец Айзек…

Мои мышцы напряглись, и мой взгляд, мрачный, словно кипящая смола, прильнул к её губам. Вот это да… Я явно произвёл на неё впечатление. Я чувствовал её сильную неприязнь. Отвращение, которое я разделял. Но было кое-что ещё. Что-то, чему лучше сопротивляться изо всех сил, прежде чем на тебя обрушится суд Содома и Гоморры.

Как я вдруг оказался в её сне?

Моя челюсть напряглась, и я стоял у её кровати, вдыхая её сладкий аромат. Её губы были слегка приоткрыты, и она издавала тихие, поверхностные вздохи во сне, пронзившем меня насквозь.

Её потная кожа блестела в белом лунном свете, и она бормотала мучительные мольбы в одеяло. То, что она испытывала во сне, было определённо неприятным. И я был частью этого. Почему мне это так нравилось в отвратительно дьявольском смысле?

Как будто сами собой, мои пальцы схватили рыжую прядь её волос. Ведьма. Вот и всё, что она есть. Всего лишь ведьма, которая околдовывает и приближает к дьяволу.

Луна освещала её огненные волосы. Сделав глубокий вдох, я отпустил ее и отступил в тень её комнаты. Альма никогда не запирала свою хижину. Она доверяла. О, мой ангел, никогда нельзя доверять. Доверие делает человека глупым и безрассудным.

Мои руки сжались в кулаки, когда я наблюдал, как её нежное тело извивается под одеялом. Хватит!

Я медленно отошел, пересекла хижину, на мгновение взглянул на последние угли в камине и бесшумно скрылся в снегу, чтобы продолжить обход. Мне нравилось наблюдать за своей паствой, пока они спят. Мой божественный долг — защищать общину от страданий и богохульства. А эта Нора нарушала покой. Мне нужно было спокойно решить, как мне с ней поступить. Но прежде нужно было сделать ещё несколько важных дел…

— Воскресная служба является обязательной для всех прихожан. Сегодня мы молимся за Арвида. Чтобы он вернулся целым и невредимым. В этот мороз, Господи на небесах... Место будет довольно пустым, так что не удивляйся.

Тётя зажгла свечу на деревянном столе и налила мне дымящийся кофе, который мне сейчас был крайне необходим.

Воскресная служба... Меня пробрала дрожь.

— С отцом Айзеком, да?

Чёрт возьми, я могла бы поклясться, что уловила его резкий аромат ладана и мирры, когда проснулась утром. Похоже, я постепенно схожу с ума от своей церковной травмы.

— Он неплохой. Конечно, он не может заменить Филиппа, но он прекрасно это понимает.

— Мне кажется...

Я неловко поднесла чашку к губам.

–...он больше похож на дьявола, чем на ангела, которым ему надлежит быть.

Альма громко рассмеялась и села напротив меня. Олень, подсвеченный в окне, окутывал наш завтрак уютным светом.

— Даже священник — это всего лишь человек, который хочет защитить своих прихожан, Нора.

— Хмм... Наверное, мне просто приснился плохой сон.

Чертовски плохой!

— Мне очень жаль.

Она взяла большую ложку каши.

— Тебе нужно ещё одно одеяло? В этом году ужасно холодная зима.

— Нет, всё в порядке.

Хлеб был нарезан так крупно, что я едва могла намазать на него джем.

— Мне было бы достаточно, если бы ты запирала хижину на ночь.

— Ты боишься грабителей?

Альма чуть не подавилась кашей, и её бледные глаза расширились.

— Здесь?

Холодок пробежал по моей спине, хотя на мне был мой любимый зеленый свитер, который не только невероятно согревал, но и выглядел так стильно, что я могла бы появиться в нём на Неделе моды.

— Демону всё равно, где он высасывает души — в лесу или в большом городе.

— Прости? — она чуть не подавилась. — С каких это пор ты интересуешься демонами? Тебе, должно быть, приснился очень страшный сон, дитя моё.

О да, ещё какой... и холод, охвативший меня, никак не хотел отступать.

— Пойду-ка я немного прогуляюсь, пока ты болтаешь со своим несуществующим другом в облаках.

Я любила тишину и покой, а сегодня над Готаптом лежал мягкий и неподвижный снег. Ни буря, ни ветер не гнули деревья за окном Альмы. Наоборот: выглянуло солнце и заблестело на белом покрывале, укрывшем всю деревню.

Тётя воздержалась от язвительного замечания. Ей не нравилось, когда я богохульствовала, но она понимала меня и мою судьбу.

От судьбы не убежишь.

Она привела тебя сюда.

Я так крепко сжала губы, что они онемели.

Ко мне!

— Сначала допей кофе, дитя! А потом, когда выйдешь из дома, повяжи шею шарфом!

Мне было почти тридцать, а со мной всё ещё обращались как с беспомощным младенцем. Наверное, это никогда не прекратится.

Застигнутая врасплох, Альма подмигнула мне, и я подмигнула в ответ. Приятно, когда о тебе кто-то заботится. А у меня была только Альма, больше никого. Других родственников не осталось. Жизнь не дала мне многого. И я тоже не собиралась ничего давать жизни.

Как чудесно сверкал снег. Словно тысяча драгоценных камней. Покалывание от восторга защемило в животе, когда я шла с Альмой в церковь. Наконец-то я вернулась сюда. Это место напомнило мне детство. Настоящее детство. Все праздники, которые я мирно проводила здесь с тётей, пока она не обнаружила мои синяки и не забрала меня навсегда. Тётя Альма научила меня жить. Она научила меня всему и показала всё, что не давало мне покончить с собой. Она была моей спасительницей. Моим ангелом и единственным доказательством того, что любовь действительно существует. Улыбаясь, я взяла её под руку, и мы прошли мимо большой украшенной ёлки на деревенской площади. Как же она сверкала и блестела. Фух, неужели я только что начала чувствовать рождественское настроение? С отвращением я оттолкнула этот настрой.

— Смотри, Сольвейг и Ида снова поют про Санту.

Альма притянула меня ближе и указала на церковь, перед которой две чопорные женщины в серых пальто разбирали ноты.

Ах, как я любила это в детстве. Пусть они и вели себя как жесткие, грубые мётлы, но пели словно божественный хор ангелов. Моя подруга Фрейя была бы от них в восторге.

— Эй, Нора, что ты здесь делаешь? — громко отчитала меня Сольвейг. Типично для нее. — После всех этих лет ты могла бы просто остаться там, где тролли желают тебе спокойной ночи, ты, неверная Кьерринг.

— Я тоже рада тебя видеть! — помахала я в ответ с преувеличенной радостью.

В этот момент что-то сильно ударило меня в спину, и я испуганно обернулась. Бьёрн уже снова присел на землю, формируя очередной снежок. Я точно не собиралась бросать в ответ. Мы были не в каком-то излишне сентиментальном сериале Netflix о принце-викинге и его безбожной принцессе, а в проклятой реальности. Реальности, где я обернула своё сердце колючей проволокой и пропустила через него электричество, а Бьёрн, от неспособности чувствовать, сбрасывал с себя все, что не соответствовало действительности, и убеждал себя, что это когда-нибудь сделает его счастливым.

— Осторожнее, Железнобокий! — крикнула я ему, когда наши неуклюжие деревенские мётлы запели чудесным пением.

Он снова бросил, едва не задев Альму.

— Отбивайся! — рявкнул он, но я лишь закатила глаза. Совсем как изысканная леди Ова, которая со вздохом прошла мимо нас в своём шикарном белом вечернем платье.

— Он тебе не пара, дитя, — на всякий случай сообщила мне тётя.

— О, у меня отношения только с мужчинами, которые мне не подходят, — ответила я, уклоняясь от следующего броска.

— Он самовлюблённый болван, — выругалась она, укоризненно сверкая глазами, наблюдая, как он ловит свежий снег с ветки дерева.

— Тебе нужен кто-то с характером. Кто-то с чуткостью. А не придурок.

Придурок… Как же я по этому скучала. Ей нравилось это слово, а мне нравилось, как она его произносила. Как тяжёлая свинцовая чаша, упавшая на пол. Придурок…

Оно означало всего лишь пустую голову.

И, признаюсь, она права. Бьёрн убедил себя, что сможет жить долго и счастливо, но дело в том, что когда-нибудь он умрёт в одиночестве.

Когда я не стала отбиваться, он подошёл ко мне, наклонился и прошептал на ухо:

— Я отомщу тебе сегодня вечером на Рождественском пиру, Хекс!

— Возвращайся в свою церковь, человек Божий, — поддразнила я, и он даже осмелился шлёпнуть меня по заднице, прежде чем улизнуть.

Тётя Альма пренебрежительно фыркнула.

— Придурок!

Мою кожу уже пробрал ледяной холод, когда я его увидела. Его присутствие плыло перед ним, словно клочья тумана из моих снов.

— Альма. Нора.

Отец Айзек холодно кивнул нам, проходя мимо. Его взгляд задержался на мне на мгновение дольше, чем следовало, оставив во мне лишь ужас. Я снова вспоминал сон. Снова почувствовала под пальцами горящий крест. Пламя, окружавшее нас, снова заплясало в его ледяных голубых глазах. Всего на долю секунды. Мирра и ладан. И вот он прошёл мимо нас, направляясь к церкви. На нём была чёрная ряса, которую священник носит на мессе, а в руках он держал золотую Библию, почти с любовью. Неужели это и правда та гигантская татуировка, которую я видела у него прошлой ночью?

— Как ты справляешься? — тётя Альма намеренно отвела мои мысли от него. — Тебе уже удалось зайти в церковь?

— Нет.

Довольно много людей уже пытались меня «исцелить», но я явно сопротивлялась. Даже когда вдали открылась дверь, и я смогла разглядеть скамьи и алтарь, у меня подогнулись колени.

— Всё в порядке. Не торопись, — Альма погладила меня по руке. — Всё в своё время.

Затем она присоединилась к остальным. Последовали тёплые приветствия и объятия, а две наши любимые красавицы кристально чистыми голосами распевали «O Juletræ». Как назло, зазвонили церковные колокола, и я поспешно удалилась. Хотя, признаюсь, мне бы очень хотелось послушать проповедь отца Айзека. Способен ли он вообще на это в его возрасте? Сколько ему было? Тридцать с небольшим? Отец Филипп перевернулся бы в гробу, если бы увидел, какой новичок занимает его место.

Покачав головой, я зашагала прочь от деревенской общины. Снег хрустел под моими ботинками, а высокие витражи горели яркими красками, словно пытаясь заманить меня внутрь. Увлечь, словно блуждающие огоньки, в болото.

— Это вам подойдёт, — пробормотала я, глядя на распятого Иисуса и Марию, стоящую перед ним на коленях. Как же нереально сверкало стекло! И как реалистично оно делало глаза фигур. Словно обвиняющий взгляд Иисуса был устремлён прямо на меня. За стёклами двигались фигуры прихожан. Впереди, у аналоя, застыла тень, терпеливо ожидая, пока все займут свои места. Отец Айзек…

Мне нужно было убираться отсюда. Для одного дня было слишком много церкви. Потирая руки, я немного углубилась в лес. Снег сверкал, словно одеяло из драгоценных камней. Было солнечно, почти идиллически, и чуть позади меня прихожане начали петь хором. Уфф, Нора, иди! Прочь от этого зрелища.

Совсем рядом со мной с ветки слетел свежий снег, обнажая что-то свисающее с нее. И что это? Одна из тех фигурок? Так высоко?

Что за…

Я сузила глаза в недоумении. Кто, чёрт возьми, мог это там повесить? И было ли это... было ли это...

Я отчаянно потянулась к концу ветки.

Похоже на…

Мои онемевшие пальцы ухватились за кончик ветки, и, когда я потянула, на меня обрушилась целая гора снега.

— Чёрт возьми!

Ветка выскользнула из моих пальцев, и то, что на ней было, промелькнуло по воздуху, достигнув Утробы Потерянных, как мы с Бьёрном всегда называли это в детстве.

— Ох, чёрт возьми!

Я снова выругалась, на этот раз с ещё большим жаром.

Я напряжённо пробиралась в сторону, куда уплыла фигурка. Я должна её увидеть! Я должна узнать, правда ли это.

Здесь, у обрыва, снег был нетронутым и лежал передо мной, словно поле пушистого белого безе. Глядя вниз, можно было увидеть Хельвете-фьорд со всеми его пещерами и зубчатыми горами, которые его окружали.

Вот!

Яма в снегу, прямо перед опасной расщелиной, в которую провалилась старая Ида, собирая ягоды. Для нас, детей, это было шоком.

Ещё один глубокий, судорожный вдох, и я потянулась к прохладной белизне, чтобы выловить фигурку.

Нет!

Я чуть не выронила её снова. Рука, в которой я её держала, начала сильно дрожать. Деревянный крест, обвитый змеей. Змея с зловещими глазами, и этот крест… Я почти видела, как он снова вспыхнул.

— Не может быть…

Ленточка выскользнула из моих влажных пальцев, и я отшатнулась назад, ахая. Мой сон снова стал таким ярким, почти осязаемым, что я едва могла дышать.

— Нет, — выдохнула я, пытаясь собраться с мыслями. Как я могла это предвидеть? Разве такое возможно? Сон, похожий на видение? Сон, предсказывающий реальность?

— Нет, такого не бывает.

Словно загипнотизированная, я продолжала отступать. — Не может быть!

Яркий солнечный луч ослепил меня, словно резкий свет театрального освещения. Олень в свете фар…

Мои пятки наткнулись на что-то большое; я чуть не споткнулась. А когда я обернулась, в моих жилах застыла последняя кровь.

О Боже! Что… НЕТ!

Всё моё тело задрожало, хриплый всхлип вырвался из горла.

Казалось, целую вечность я просто смотрела на это нечто у своих ног. На это тело, освещённое солнцем, словно мне было суждено найти его здесь.

— О Боже, — выдавила я. — О Боже, Арвид… Его лицо было синим, налитые кровью глаза широко раскрыты. Он смотрел на меня. Без всякого выражения. Безжизненно. В его щетине блестели кристаллы льда, а шея была измазана коричневым. Скорее всего, кровью.

Его тело было скрючено и так близко к расщелине, что, казалось, он упал туда, прежде чем…

В любом случае, он был… У меня скрутило живот, и мне пришлось прислониться к дереву рядом, глубоко дыша.

На долю секунды ветер донёс до меня церковный хор. Они служили ему мессу. Чтобы он вернулся целым и невредимым…

Я должна сообщить им. Всем.

Как робот, я побрела по снегу обратно в деревню.

Неужели это происходит на самом деле? Зубы стучали, словно лёд струился по венам, меня пробрал озноб. Я застыла, как труп бедняги Арвида. Боже, чем он это заслужил? Разве что нелегально перегонял самогон, но даже это радовало многих горожан.

— Что здесь происходит? — прошептала я, совершенно вне себя, и снова подумала о Крампусе. О его сгорбленной, волосатой фигуре, крадущейся сквозь густой лес, отбрасывающей на всё свою рогатую тень, грозящей разорвать. Разорвать горло... Шея Арвида была вся в крови... О, Боже!

Преодолевая страх, я внезапно оказалась у входа в церковь, распахивая дверь.

Отец Айзек восседал на троне в чёрных одеждах перед алтарём, словно тёмный ангел, посланный дьяволом. Он замолчал, увидев мою растрепанную фигуру.

Все головы повернулись ко мне, поднялся ропот. Прихожане знали, что я не захожу в церкви; только я сама, видимо, забыла.

Благовония. Свечи. Кресты. И нескромные нимбы.

— Нора! — тут же бросилась ко мне тётя из первого ряда. — Что ты здесь делаешь, дитя? Пойдём, я тебя выведу.

Похоже, она поняла, что я не в себе, и хотела поддержать меня, но я не нуждалась в поддержке.

— Арвид... Я нашла Арвида, — пробормотала я, и лицо Альмы засияло.

— Что? Это фантастика! Где он?

Она огляделась вокруг.

— Разве он не должен был прийти на службу? Ему нездоровится?

— Он мертв, — ответила я сдавленным голосом, глядя прямо перед собой на нового священника, который едва сжимал челюсти.

Поднялся ропот.

— Арвид мёртв, повторила я чётче, ибо каждый прихожанин заслуживал правды.

— Вы можете избавить себя от этой шарады. Он не вернётся.

Кто-то вскрикнул; на лицах других отразилось полное непонимание.

Мой пристальный взгляд встретился с взглядом отца Айзека, и я увидела, как по его чертам медленно ползёт тёмная тень, вязкая, как кипящая лава, и ледяная, как мёртвые глаза Арвида.

Я совсем забыл, как сильно ненавидел Осло. Эти грязные, кривые небоскребы, которые заставляли думать о Лас-Вегасе. Этих хипстеров с подстриженными бородами и мужскими пучками, которые даже отдалённо не способны постоять за себя, когда дело доходит до драки.

И этих девушек-инопланетянок, которые делали дорогие операции, но потом ввязывались в любые нелепые, извращённые отношения с первым попавшимся гадом, боящимся обязательств. Ситуативность, друзья с привилегиями, гостинг, крошение хлеба — вся эта гадость, что царила в последнее время…

Ни у кого больше не осталось ни капли уважения к себе или другим. Все убеждали себя, что всё в порядке, а потом тайком рыдали в подушку по ночам или публично в своих Instagram-лентах. Может, я и безбрачный священнослужитель, но это не мешало мне видеть, как этот мир стремительно катится под откос.

Вздохнув, я прошел мимо удивительно уродливого серого здания, и в поле зрения показался католический собор Святого Олафа.

Значит, именно здесь он хотел меня принять — неплохо.

Фотография в моей сумке показалась мне тяжелее обычного, и я сглотнул. Отче, будь со мной!

Он был со мной, я чувствовал это. Он всегда был.

Собор представлял собой великолепное коричневое здание с остроконечной крышей, окруженное серым, мокрым снегом, потому что снег в большом городе всегда серый и мокрый.

Поморщившись, я поднялся по ступеням и шагнул через коричневую деревянную дверь в неф. Какое чудесное, светлое место. Я остановился, чтобы перевести дух и полюбоваться великолепными витражами Распятый Иисус в куполе. Так тщательно проработан, что я едва мог отвести взгляд.

Прямо под ним находилась рождественская сцена из еловых веток. С овцами, ослом и младенцем Иисусом. Была даже маленькая рождественская ёлка.

Я задумчиво зажёг свечу и перекрестился.

— Отец Айзек, какая радость! — раздался по всей церкви голос Бенедикта Лунда, и я стиснул зубы. — Пожалуйста, подойдите!

Он встал у Орган Хаммонда, который тоже был великолепным инструментом, и щедро раскрыл объятия. Его седые волосы и морщинистое лицо могли многое рассказать.

— Как поживаете, отец?

Темноволосый парень с гладко зачесанными назад гелем волосами легко подошёл ко мне, словно паря в воздухе.

— Я провожу вас наверх, к другому священнику.

Ха-ха-ха, разве не прелесть? Так мог бы начинаться анекдот: встречаются два Падре…

Да, именно так, два Падре и шут…

Молча, я последовал за парнем, от которого сильно пахло духами, вверх по лестнице.

— Кстати, я Аксель Даль, правая рука отца Лунда. И для меня большая честь лично познакомиться с этим молодым, начинающим священником, который осмелился возглавить целую общину прямо там... среди дикарей... ну, вы понимаете.

Он многозначительно ткнул меня локтем в бок, и я сдержал рычание.

Его темные глаза украдкой изучали меня.

— Вы очень привлекательны для священника.

— Что это значит? — вмешался отец Лунд, ожидавший нас, сложив руки. — Я буду в епископской рясе. Через несколько лет. Это будет чудесно.

Он широко развёл руки, охваченный манией величия, и восторженно вздохнул при мысли о своей высокой должности.

Я нащупал чётки в кармане и подошёл к нему, заглядывая через его плечо в открывшуюся перед нами бездну. Поистине, очень глубокую…

— Очень приятно, — повторил он, повернулся ко мне и взял мою руку обеими своими. Его пальцы были тонкими, как паучьи лапки, а глаза — зелеными, как мох, покрытый грязным городским снегом. — За что мне такая честь?

Ох, как же я устал от того, что обычные священники вечно думают, будто им нужно льстить рукоположенным. Что это ему дало, кроме того, что меня это унизило и даже заставило меня стыдиться за него?

— Я хотел бы пригласить вас обоих.

Мой голос был мрачен, как ночь, и я поспешно прочистил горло.

— Пригласить? К себе домой? — с нетерпением спросил Даль.

— На нынешнюю процессию. Ко мне в Готапт. Будет служба, которую я проведу, а затем совместная трапеза.

Я очень внимательно изучал лицо Лунда, пытаясь уловить каждую деталь.

Они обменялись короткими взглядами.

— Рождественская процессия? Вы шутите? Епископ тоже будет, верно? Это всегда первоклассное христианское мероприятие.

— Конечно. Епископ возглавляет каждую ежегодную процессию.

— Да, именно так.

Лунд издал странный чмокательный звук, словно поправляя зубные протезы, затем его мутно-зелёные глаза решительно встретились с моими. — Похоже, в этом году мы едем в Готапт, да, Аксель?

— Слышу, слышу! — этот странный Аксель Даль хлопнул в ладоши, как школьник.

— И поэтому ты проделал весь этот путь до Осло? Чтобы пригласить такой скромный дуэт, как мы, на рождественский парад в провинции?

Глубокие морщины прорезали лоб Лунда.

Скромный дуэт... конечно...

Рука в кармане, сжимающая чётки, сжалась в кулак.

— Я был поблизости.

С этими словами я уже направился обратно, мимо Даля, чувствуя его взгляд спиной, пока не дошёл до двери.

Итак, решено. Спускаясь по ступеням собора, я достал из кармана фотографию и нежно погладил её кончиками пальцев. Мы примем отца Лунда в Готапте!

— Видел бы ты выражение его лица. Может, ему и правда небезразличны члены этой общины, — задумчиво пробормотала я, вкапывая факелы в мерзлую землю.

— Вопрос в следующем…

Бьёрн установил наш алтарь среди деревьев, которые он с любовью вырезал из цельного ствола.

— …какое тебе дело до этого глупого священника, когда мы вот-вот начнём наш ритуал?

Глубокий вздох поднял мою грудь. Он не видел этого застывшего взгляда, луча солнца, который привлёк меня к нему, застывшего лица, лишённого всякой человечности. Словно фальшивая восковая кукла, просто пустая оболочка, ничего больше. Неужели мы все когда-нибудь станем такими? Такими… сюрреалистично, бесчеловечными?

— Я перефразирую вопрос…

Бьёрн подошёл слишком близко и игриво укусил меня за шею.

— …какое тебе дело до этого священника? Ты же их ненавидишь.

Приятная дрожь пробежала по моей спине. Мы были так давно знакомы; он прекрасно знал, как со мной обращаться. И в личной жизни, и в сексуальном плане.

— Я определённо ненавижу этих парней, — ответила я. — Но я любила отца Филиппа, и не могу смириться с тем, что его просто так заменили.

Вдобавок ко всему, меня ещё больше нервировало то, что здесь околачивается новый священник, учитывая все, что я…

Мои пальцы нервно нащупали кулон на цепочке.

— Ну, вот что происходит с людьми, которые исчезают… их заменяют, — Бьёрн потёр затылок, проворчав. Он до сих пор не оправился от развода родителей. Его мать всегда была жертвой в новых отношениях, и ему постоянно приходилось вмешиваться, когда её били. Возможно, отсюда и его парализующий страх перед серьёзными отношениями.

Ему действительно стоит обратиться к психотерапевту, но здесь это может сделать только Альма, а она считает его придурком.

— Нам понадобится новый дистиллятор. Может, я стану добровольцем.

Он бережно поправил свой алтарь, чтобы всё было идеально для нашего рождественского пира. Он был поистине прекрасен и вырезан с любовью: на краю стола красовалось изображение летящего ворона, а у основания — волчья голова.

Отрезанная…

— Ты случайно не знаешь, кто вырезает эти фигурки? Ну, знаешь, эти…

Собрав все силы, я вонзила металлическое основание факела в мёрзлую землю.

— Люди Судьбы.

Бьёрн с рычанием рассмеялся.

— Ты же знаешь, это держится в секрете, ведьма. Никто тебе никогда не расскажет, иначе всё веселье будет испорчено.

Веселье... может, мне всё-таки померещился этот крест? Надо ещё раз проверить, лежит ли он там, в снегу, или я просто медленно схожу с ума. В том месте, где я всегда чувствовала себя в полной безопасности.

— Надо провести ритуал с удвоенной силой.

Бьёрн посмотрел на верхушки деревьев, где уже снова наступал норвежский вечер.

— Что-то не так в Готапте. У меня плохое предчувствие.

Я вздрогнула.

— Астрид уже была там?

— Да, конечно. Она забрала его. В кузове своего пикапа, как подстреленного лося.

Боже, некоторые вещи здесь были откровенно недостойными.

— Дай угадаю... она не смогла собрать никаких улик, потому что её перерыв на кофе только начался?

— Что-то в этом роде. Она сказала, что бедняга, напившись, свалился в расщелину, а потом медведь вытащил его оттуда и немного погрыз.

— Медведь…

От мысли о диком звере, пирующем на теле Арвида, у меня скрутило живот, но всё же… расщелина была чертовски глубокой. Настолько глубокой, что дна не было видно.

Что это был за медведь?

На ходулях? Или, может быть, с крыльями?

Вечер был чертовски холодным. Клочья тумана липли к стволам деревьев, и мы все были закутаны в длинные белые мантии, развевающиеся на ледяном зимнем ветру. Мы всегда выбирали это место для нашей церемонии в середине зимы. Оно было достаточно уединённым и скрытым, чтобы никто в деревне никогда не узнал. Община Готапт была раннехристианской, и то, что мы здесь делали, сочли бы совершенно языческим. Кощунственным и мерзким. Бьёрн надел олений череп на лицо и разлил наши травяные смеси по чашам у жертвенного алтаря. Ритуальный напиток йоля положил начало церемонии и открыло наш разум Нюкунгу, Новому Королю. Я благоговейно смотрела на луну. Сегодня она висела в небе ясно и безоблачно, словно полная предвкушения и удовлетворения от того, как мы ей поклоняемся. Для меня Бог обитал в природе. В каждом корне, в каждой снежинке и в каждой звезде на небе. Наш Бог не знал Библии или рукотворных церквей; он был нами, а мы были им.

Бьёрн протянул мне чашу, его голубые глаза мерцали под звериным черепом.

Поднося холодный напиток к губам, я подавила дрожь. В этом году напиток йода получилось особенно горьким и ароматным. Бьёрн явно не скупился на белену. Это обещало быть очень крепким.

— Боже, Юль!

Бьёрн поднял свой бокал, и мы все сделали то же самое.

— Боже, Юль!

Сегодня нас было больше, чем обычно. Скандинавы из окрестных деревень собрались здесь, чтобы встретить своих предков в эту священную ночь. Рядом со мной стоял широкоплечий великан с тёмной бородой, его глаза в свете факелов отливали шоколадным карим. Он кивнул мне, явно впечатлённый, и я слегка улыбнулась. Воздух уже был наэлектризован, словно надвигалась гроза.

Факелы мерцали вокруг нас, а в центре стояло рождественское полено — широкий ствол дерева с отверстием, который Бьёрн и его ребята притащили сюда из леса. Бьёрн передал факел красивому незнакомцу рядом со мной, и тот поджег солому, воткнутую в полено. По традиции, полено должно гореть двенадцать дней и ночей подряд, чтобы гарантировать плодородный и мирный новый год. Лукас принёс с фермы свежезарезанную курицу и подошёл к алтарю, чтобы капнуть кровью на грубо вырезанное дерево. Его глаза ослепительно блеснули. Тётя Альма всегда хотела, чтобы я была с ним, потому что он тоже был рыжим и веснушчатым, но он выбрал Мелинду, новенькую из соседней деревни, а я, в любом случае, никогда не проявляла к нему особого интереса. Его жена ничего не знала о его ежегодных похождениях с нами, и это, безусловно, было к лучшему.

Травяное зелье начинало действовать. Чёрная белена прогоняла тени и волчий вой сквозь моё затуманенное сознание. Голоса шептали сквозь стволы деревьев, и… туман сгущался?

Не паникуй, Нора! Оставайся в настоящем! Это Йоль в честь наших богов; твоим страхам здесь нет места!

Силуэты людей вокруг меня яркими полосами прорисовывались в свете костра. Миниатюрная девушка с рогами косули в чёрных волосах и нарисованными углём рунами на её точёном лице. Нос у неё был маленький и острый, а глаза сверкали вдалеке. Почему я никогда не видела её раньше? Так же, как и того красивого бородатого мужчину, который смотрел на меня, словно голодный медведь на добычу. Мимо меня в лес проскользнула тёмная четвероногая тень. Чёрный волк…

Его движения были странно вытянутыми, а глаза сверкали, как янтарь, когда он повернулся ко мне.

Как эта деревянная фигурка…

От судьбы не убежишь, Стьерна Ми.

Когда я подняла глаза, миллионы звёзд мерцали среди верхушек деревьев, а небо казалось чёрным, как бесконечная бездна. Моё тело согрелось, а кожу покалывало. Рождественское полено взмыло так высоко, что его пламя окутало меня чудесным одеялом уюта.

Мы такие маленькие, — бездумно сказали мне мои мысли. Такие маленькие, но такие значимые.

— Позволь мне дать тебе твою руну.

Черноволосая девушка стояла передо мной с куском угля в руке.

— Раздевайся! — её голос был ярким и мелодичным.

На долю секунды мой разум прояснился, и я задумалась, откуда она знает, с какой руной я связана. Затем туман и огонь снова проникли в мои синапсы.

Мы все едины.

Я медленно позволила плащу соскользнуть с плеч. Мы все были обнажены под ним, и холод мгновенно схватил меня, словно две жадные, нежные руки.

Глубоко вздохнув, я откинула голову назад, наслаждаясь ледяным зимним холодом и редким жаром огня на своей обнажённой коже. Затем я снова открыла глаза и взглянула на улыбающееся лицо незнакомой красавицы, которая нежно рисовала углём по моей ключице.

По другую сторону пламени стояли Бьёрн и темноволосый мужчина и с трепетом наблюдали за нами. Мы все связаны друг с другом и знаем все обо всех здесь.

— Райдо, — прошептала она мне на ухо. — Путешествие в твою самую глубокую суть, которое подтолкнет тебя к судьбоносной трансформации. Смелый выбор.

Ее серые глаза смотрели на меня, а холодные тонкие руки сжимали мои щеки.

— Выбора нет, — выдохнула я, дыхание сжалось. — Оно выбрало меня.

— Да, так и есть.

Её губы коснулись моих в едва заметном намёке на поцелуй. Очень мягко и нежно.

— Так всегда происходит.

Моя руна плясала перед внутренним веком. Мой Райдо. Руна души и самосознания. Она заключала в себе значение солнца. И это было уместно. Горящее полено высекло искры, когда чья-то рука схватила меня за волосы, грубее, чем прежде, требовательнее.

Моё лицо было слегка повёрнуто вбок, и я посмотрела в темные, суровые глаза бородатого мужчины. Он тоже был обнажён. Я чувствовала его твёрдую эрекцию у своих ягодиц, и он грубо поцеловал меня. Казалось, будто угли безудержно рассыпались по моей ледяной коже, когда незнакомец потянулся свободной рукой к моему бедру и, глубоко вздохнув, вошёл в меня сзади.

Его кулак всё ещё был зарыт в мои волосы, и он скользнул губами по моей шее, полностью войдя.

Его дрожащие стоны сотрясали моё лицо, и он с хрипом вышел из меня, но мгновение спустя снова вонзился в меня так глубоко, что моё тело задрожало.

... Яркий звук сорвался с моих губ и смешался с его лихорадочным бормотанием. Бьёрн внезапно встал передо мной; всё происходило как будто в определённом ритме, то замедляясь, то вновь ускоряясь. Этот большой, твёрдый член погружался в меня и снова выходил, в непрерывной симфонии опьянения и похоти. Твёрдые чресла шлёпали меня по ягодицам, жадные пальцы впивались в плоть моей талии, а я просто закрыла глаза и наслаждалась тем, как они несут меня по всё более высоким волнам, к сияющему горизонту.

Мои мышцы напряглись, каждое сухожилие напряглось. Внутри меня нарастало жгучее покалывание, затем бородатый мужчина прекратил свои толчки, глубоко войдя в меня и замерев, чтобы ещё крепче схватить меня за волосы и притянуть к себе.

— О да, — простонал он. — О Боже, да!

Когда я снова открыла глаза, Бьёрн направил на себя раскрашенное лицо моей богини солнца и засунул свой толстый член ей в глотку. Он не был особенно нежен, когда дело касалось овладения женщиной, могу сказать по собственному опыту, но ей, похоже, это нравилось.

Она с привычной лёгкостью орудовала его стволом тонкими пальцами, и мышцы его широкого тела заметно напрягались каждый раз, когда она принимала его так глубоко, что он почти полностью исчезал в её глотке.

Он поднял её на ноги и прижал ко мне спиной, в то время как другой мужчина всё ещё был полностью во мне, слегка вращая бёдрами, чтобы стимулировать меня. Задыхаясь, он слегка отстранился и схватил меня за плечо, а через мгновение уже трахал меня так и сильно, что я застонала под ним.

Моё тело прижималось к узкой спине девушки, а соски терлись о её обнажённую кожу.

Бьёрн схватил её за бедро, обхватил её ногу вокруг своего бедра и медленно скользнул внутрь, принимая её длинными, глубокими толчками.

Она тихо застонала. Он посмотрел на меня через плечо, и я почувствовала его большой палец у своего пульсирующего центра.

С каждым движением он прижимал её ближе ко мне, а его палец все сильнее стимулировал мой клитор.

Затем я внезапно повернулась, и Лукас стоял рядом, лихорадочно глядя на меня, как на сокровище, к монетам которого ему никогда не разрешалось прикасаться, хотя он всегда видел сверкающее золото издалека. Его пальцы коснулись моих губ, почти заворожённые, пока меня безжалостно продолжал брать сзади незнакомец.

Большой палец Бьёрна ускорял круговые движения в моём самом чувствительном месте, и я тихо застонала, прижавшись губами к губам Лукаса.

Он лишь смотрел на меня, когда мой центр напрягся, а бородач застонав вышел из меня, кончая на мои ягодицы.

Всё внутри меня сжалось, кожа покалывала, пальцы вцепились в большую руку Бьёрна, который все еще терпеливо обрабатывал меня. А затем я взглянула мимо разгорячённого лица Лукаса и увидела его.

Он стоял за факелами среди деревьев, мрачно глядя на меня, словно демон, несущий смерть.

Мы встретились взглядами, словно наши ауры притянулись друг к другу, словно два непреодолимых магнита, и жар прокатился по моему животу.

Бьёрн ахнул, трахая незнакомку быстрее и усиливая давление пальца на мой пульсирующий клитор.

Я тихо вздохнула, моё тело дрожало в ответ на стимуляцию. И пока Айзек продолжал смотреть на меня, пламя плясало в его голубых глазах, я кончила длинной, протяжной волной, запрокинув голову назад, не отрывая взгляда от священника.

Он действительно здесь, или мой разум просто потерялся в диком танце трав, бушующих в моих синапсах?

Если он здесь… мой центр запульсировал, и я вздрогнула, когда бородатый мужчина, который только что использовал меня для ритуала с чисто сексуальным наслаждением, поцеловал меня в шею.

Если священник действительно здесь, это было бы нехорошо, не так ли?

Бьёрн ритмично застонал, его пальцы отпустили меня, чтобы обхватить ягодицы партнёрши, чтобы он мог глубже войти в неё.

Лукас улыбнулся мне, но я заметила это лишь краем глаза. Моё внимание привлекало кое-что другое.

Отец Айзек… ты прекрасен. Прекрасен, как тёмный ангел, обжигающий пальцы. Прекрасен, как неземной запрет. Как бездна, в которую нельзя прыгать.

Белена заставила меня взлететь. Как ворон, кружащий над огнём. Это кровь на лбу Лукаса?

В следующее мгновение отец Айзек исчез, и лишь его мрачное присутствие осталось там, между деревьями, где он только что стоял.

Меня окружил аромат благовоний, смешанный с тяжёлым запахом похоти и едким дымом рождественского полена.

— Мне нужно идти, — хрипло сказала я, и Бьёрн тут же прекратил трахать темноволосую девушку.

— Что?

— Мне нужно идти.

Боже, как же я волновалась.

Иди! Следуй за ним! Что-то говорило со мной из другого измерения. И я должна была слушать.

— Не прерывай церемонию плодородия.

Бородатый мужчина, имени которого я даже не знала, мял мои ягодицы. Наверное, он снова возбудился.

— Он прав. Это священно.

Голос красавицы звучал хрипло, а Бьёрн всё ещё был внутри неё.

— Мы соединяемся.

Вокруг нас остальные занимались любовью.

Священно...

Я тоже только что почувствовала связь. На крошечную долю секунды. Связь, которая была гораздо сильнее, чем просто физическая. Которая могла соединить рай и ад, нечто потустороннее и пугающее, чего я не ожидала. Но, может быть, я просто зашла слишком далеко, совершенно потерялась в зачарованном лесу. Неважно! Я должна была последовать за ним. Каждая клеточка моего тела требовала этого.

— Ты принесёшь несчастье в Новый Год, — крикнул мне вслед Бьёрн, когда я накинула белую мантию на своё измазанное тело и исчезла в снегу, направляясь к лесу.

— Ведьма!

Почему столько неконтролируемого гнева кипело в моих венах? Где моё смирение, моё самообладание? Я перестал краснеть, только когда, затаив дыхание, стоял перед алтарём в своей церкви. Я сердито посмотрел на образ Иисуса. Моя челюсть стиснула зубы, а кулаки сжались. О, чёрт, как я был зол! Злился на то, чему только что был свидетелем.

и от того, что это вообще произошло. На то, что наш Всемогущий Отче допустил нечто столь отвратительное, да ещё и под руководством нашей паствы. Я уверен, что именно это было в голове у этой рыжей безбожницы. Она издевалась над нами. Мрачное рычание раздалось у меня в груди. Она издевалась над всеми нами! Пока я опирался на алтарь, пытаясь собраться с мыслями, за мной открылась церковная дверь. Рыча, я опустил взгляд на догоревшие свечи, которые расплескали воск по всему алтарному камню и привязанным к нему плетёным соломенным звёздам. Я сразу узнал человека по походке. Мои чувства были отточены, как хорошие клинки, а внимание обычно не ослабевало.

Обычно…

— Мне сейчас не до компании, Альма.

Мой голос прозвучал так зловеще, что она остановилась посреди прохода. В тусклом свете люстр из лосиных рогов, висевших надо мной, мерцали красные елочные игрушки.

— Мне нужно с тобой поговорить, — сердито ответила она. Она посмела рассердиться? О черт, это заставило меня почувствовать еще большую злость, чем та, которую я уже испытывал по отношению к ней.

Дай мне контроль, Господи!

Качая головой, я ухватился за край алтаря.

— Хочешь исповедаться?

— Оставь свою исповедь! Кто решил, что процессия придёт к нам в это Рождество, Айзек? Ты? По собственной инициативе? — сразу перешла она к делу. — Отец Филип всегда созывал собрание общины в Хромом Лосе перед подобными событиями, а потом они вместе голосовали за это.

Хромой лось... Пренебрежительный смешок сорвался с моих губ прежде, чем я успел его остановить.

Ничто на свете не привело бы меня в это пропахшее дешёвым спиртным и пороком заведение, и уж тем более не желание, чтобы мои планы расстроили какие-то крестьяне.

— Ты прекрасно знаешь, что Ассоциация священников и епископов каждое Рождество появляется в новом месте. Таковы правила. Этот визит торжественный и не заслуживает обсуждения или даже отказа.

— Мы не готовы к визиту стольких высокопоставленных священнослужителей, Айзек. И вдобавок ко всему, моя племянница…

Во мне снова вскипела неудержимая лава, и я нетерпеливо завертелся, не сумев сначала успокоиться.

— Твоя племянница… — рявкнул я на неё. — Как ты смеешь осквернять нашу общину такой богохульной язычницей? В такое святое время?

— Что…

Она ошеломленно уставилась на меня.

— … О чём ты говоришь?

— Спроси её сама!

Мой взгляд остановился на ней.

— Спроси её, как она оскверняет наш лес! Спроси, как она обращает нашего Бога против нас!

— Что здесь происходит, Падре?

Очевидно, она ничего не знала об этих постыдных ритуалах. Об этом алтаре, о безбожных песнопениях и… Я с негодованием почувствовал, как мои чресла пульсируют при воспоминании об этой отвратительной, унизительной оргии. Её нежное, обнажённое тело на фоне снега, зажатое между потными телами, от которых я хотел её освободить. По какой-то причине. Меня не должно волновать, что она навлекла на себя гнев Господа нашего, но я не мог терпеть языческие ритуалы такого масштаба в своей общине.

Должны быть последствия!

И Бог уже нашептывал мне их.

— Пойди и поговори с ней, — я стиснул зубы. — Но остерегайся грязи, которая к ней прилипла!

От этого проклятого опьянения голова шла кругом.

Моё тело дрожало от воздействия белены, и все эмоции накатывали на меня, словно цунами, неподвластное мне. Но я не чувствовала холода. Мои босые ноги, вероятно, мерзли в снегу подо мной, но я ничего не чувствовала, абсолютно ничего. Недаром викинги-берсерки пили перед битвами медовуху с беленой. Это избавляло их от боли и превращало в яростные боевые машины. Что ж, я сейчас была далеко не боевой, прислонившись к берёзе перед церковью, следуя за магическим притяжением этого священника, словно животное, уловившее запах. Но всё же...

Что за... Я пристально вглядывалась сквозь чёрно-белые стволы. Это была моя тетя, бредущая по снегу в сторону церкви? Она накинула широкий капюшон мантии на лицо, но я узнала её походку в вечерних тенях.

Я поспешно спряталась за деревьями. Она не могла видеть меня в таком виде. За ритуальное одеяние меня бы только отчитали, а я была слишком стара для этого дерьма.

Изнутри часовни послышались голоса, и я без страха направилась вдоль прохладной каменной стены.

Белена избавляет от страха.

Распятый Иисус с болью смотрел на чистое звёздное небо. В витражах виднелись освещенные образы христианства, и они снова сияли таким количеством неземных красок, что у меня потеплело на сердце. Что со мной не так? Почему мне вдруг так понравилось это место? Желудок сжался, наверное, чтобы побороть это чувство. Или от белены, кто знает?

— Вот черт!

Покачав головой, я вытерла лицо. Я была в замешательстве. Никогда больше не буду пить это травяное пойло! Голоса эхом доносились из церкви. Отец Айзек вошёл туда прямо перед моей тётей, и я последовала за ним, словно затаившийся сталкер.

Они спорили?

Спор становился всё более яростным.

Твоя племянница...

Я застыла.

...Как ты смеешь...

Порыв ветра унес остаток его слов, но, Боже, как же он был зол. Мне это даже понравилось. Эти проклятые лицемерные священники! Сплошные мерзавцы! Ярость обрушилась на меня с почти болезненной ясностью, и мне пришлось на мгновение закрыть глаза, чтобы отогнать её и снова стать человеком. От этой дряни всё обрушилось на меня совершенно неотфильтрованным, прямо в голову.

Иди и поговори с ней! Но остерегайся грязи, которая к ней прилипла!

Простите?! Я правильно расслышала?

Как он смеет?

Я так сильно стиснула зубы, что стало больно. Этот высокомерный крестоносец. Какое право он имел?

Я сердито ждала, когда выйдет Альма, но дверь так и не открылась.

Что это значит?

Когда после нескольких минут тишины никто не вышел из этого логова беззакония так никто и не вышел, мой гнев сменился тревогой. Почему она не выходит? Она всё ещё там... с ним! Может он собирается что-то с ней сделать? Из-за меня? Я попыталась вглядеться в витраж, но не увидела ничего, кроме силуэтов. Может, позвать её? Постойте... если я не ошибаюсь, я вижу там лишь его тень. Этот дьявол, я с самого начала почувствовала, что с ним что-то не так. Он был... У меня перехватило дыхание, когда я вспомнила пронзительный взгляд, которым он меня одарил там, в лесу. Огонь в его глазах обжег моё обнажённое тело. Я всё ещё чувствовала покалывание. Иди к чёрту, раб Божий!

— Чёрт возьми!

Моё лицо исказилось от боли, я посмотрела на луну. У меня не было выбора! Мне нужно было попасть в эту церковь.

Ну же, Нора, ты уже делала это раньше.

Моя рука дрожала на серебряной дверной ручке.

Да, дрожала, но на этот раз всё было иначе.

Ты под опьянением. Позволь этому подействовать и прогнать твой страх!

Дерьмо, какая жалость!

Мой взгляд упал на мои босые ноги на последнем пороге перед церковной дверью. Ещё один шаг. Я не чувствовала боли. Мой разум онемел так же, как пальцы ног.

Давай! Вытащи оттуда свою тётю!

Дверь тихонько скрипнула, медленно открываясь передо мной.

Меня охватило успокаивающее тепло.

Успокаивающее?! Нет, обманчивое!

Глубокий вздох поднял мою грудь. В маленьком нефе церкви никого не было видно. Ни священника, ни Альмы.

На долю секунды я удержалась от желания позвать. Неужели это место поглотило мою тётю? Свечи на алтаре мерцали. Они всегда горели? Круглосуточно?

Деревянный Иисус над алтарём кровоточил от ран, нанесённых терновым венцом, и от его страдальческого взгляда у меня побежали мурашки по коже.

Ты её видел? Где моя тётя?

— Альма? — тихо прошептала я, направляясь к исповедальням. Это место заставляло моё тело бунтовать. В детстве в этой церкви у меня регулярно случались панические атаки, пока я наконец не перестала сюда ходить. Да и вообще в любую церковь мира. Мои колени неконтролируемо дрожали, и если бы не жар травы в моих венах, я бы точно не сделала ни шагу. Я бы просто осела на пол, и, если бы повезёт, на следующее утро меня нашёл бы кто-нибудь, кроме проклятого священника.

— Альма, ты здесь?

За алтарём находилась узкая деревянная дверь. Она была приоткрыта, и изнутри мерцал тёплый свет свечей.

Этот запах... затхлый запах свечного дыма. А ещё прохладная аура каменных стен. Чистый ужас! Собрав все силы, я отогнала образы, преследовавшие меня с детства.

За этой сомнительной дверью раздался громкий хлопок, как будто что-то упало. Я вздрогнула от ужаса. И еще один, за которым последовал стон. Неужели там кого-то пытали?

— Тётя...

Я осторожно приоткрыла дверь чуть шире. Факелы беспокойно мерцали на шершавой стене подвала, и лестница вела вниз. Снова стук, и на этот раз от него по спине пробежали мурашки.

Недра церкви... я реально хочу это сделать? Пока я колебалась, моя нога уже стояла на первой ступеньке. Неприятное ощущение, совсем неприятное.

Как будто по собственной воле меня тянуло всё ниже и ниже, и вдруг... у меня перехватило дыхание... я увидела его. Он стоял на коленях, совершенно голый, перед большим каменным крестом, увитым плющом, его татуированная спина была покрыта кровавыми рубцами, в руке он держал кожаный хлыст. Что, ради трех дьяволов...

В ужасе я прислонилась к холодной стене позади меня. Кожаный хлыст снова соскользнул по его голой плоти, и он содрогнулся, задыхаясь. Кровь сочилась из узкой трещины над основанием креста на его спине. Этот крест... мое тело задрожало. Я видела этот самый крест. Во сне. На нем. Но... как мое подсознание могло узнать о его татуировке? Это было просто невозможно. Это было невозможно!

Дрожа, я пыталась на ощупь вернуться к двери, но ноги не слушались, а взгляд был прикован к нему, словно я под гипнозом. Его подтянутое тело блестело от пота; Я видела, как он вздрогнул от следующего удара, согнувшись вперёд и глубоко вздохнув, чтобы выдержать боль. Какого чёрта кто-то мог так поступить с собой? Неужели этого требовал их бог? Что это за бог?

Горло сжалось, и я с трудом сглотнул. Милосердный бог? Благосклонный бог?

Бог, который лишь наблюдал за тем, как ОН отнимает у тебя детство!

Ярость снова вскипела во мне. Мои руки сжались в кулаки, и я пристально смотрела на огромный каменный крест, отбрасывавший на меня тень. Очевидно, когда-то это был какой-то алтарь. Возможно, для тайных молитв? Природа уже отвоевывала этот подвал. Виноградная лоза буйно разрослась вдоль стен, и, скрытый среди плюща, я различила красный цветок в центре креста. Чертовски жуткое, почти мистическое место. Затем моё внимание переключилось на заляпанное кровью изображение на спине отца Айзека.

Священник уже заметил меня и затаил дыхание. Его мышцы напряглись. Это было тело не обычного священника; оно было закалено для боя.

— Так вот чего хочет твой Бог, Падре? Крови? — мой голос был хриплым, но твёрдым. — Значит, у него и древней нордической веры этой страны довольно много общего.

Глубокий вздох приподнял его измученные плечи.

— Покинь мою церковь!

Это было больше похоже на рычание, чем на приказ.

— Где моя тётя?

— Я сказал: убирайся отсюда, или забуду о своем благочестии, данном мне Богом.

Он медленно выпрямился, открывая мне прекрасный вид на его упругие ягодицы.

— Благочестие... - выплюнула я это, как отравленное яблоко. — Никто из вас не благочестив. И никто из вас не божественен. Вы все просто люди. Большинство из вас испорчены до мозга костей.

Этот гнев... он полностью вытеснил мой страх. Словно во мне внезапно снова пробудился монстр, которого я слишком долго прятала под цепями и колючей проволокой. Эта обстановка... эти кресты... всё это заставляло его неистовствовать и реветь; я едва могла сдержаться.

— Дьявол к тебе ближе любого бога. И ты смеешь говорить о благочестии, дарованном Богом? Ты действительно смеешь...

— Хмм.

Его лицо слегка повернулось ко мне, и он крепче сжал рукоять кнута.

— Вообще-то, я должен сделать с тобой то же самое.

Меня пробрала ледяная дрожь от гнева.

— Прости?

Его плечи поднимались и опускались в контролируемой манере, но тон звучал совсем иначе. Скорее, он был скрытным и опасным, как динамит с уже подожжённым фитилем.

— Я должен заставить тебя заплатить, — пробормотал он. — Я должен искупить то, что я там увидел.

Когда взгляд его водянисто-голубых глаз встретился с моим, я замерла. Он тоже попятился, и гнев в его чертах исчез на краткий, почти невидимый миг.

Между нами внезапно возникло что-то; я ощущала это всем телом. Тонкие и узы связи сплелись в этом нечестивом месте.

В это место я больше никогда не хотела возвращаться. Но в данный момент мне казалось, что сделать это было одновременно и худшим, и лучшим решением. Скандинавский ритуал придал мне смелости снова столкнуться со своей травмой. А теперь... казалось, будто мы увидели одного и того же демона. Как это возможно? Что именно промелькнуло между нами в прохладном церковном воздухе?

Знакомое чувство? Со священником?

— Хочешь меня выпороть? Давай, — услышала я свой собственный шипящий голос, не обдумав всё до конца. — Я не чувствую боли. У меня в крови языческие травы.

Гнев вернулся на его привлекательное лицо. Мне понравилось, как он оскалил зубы, и, чёрт возьми, я, должно быть, и вправду язычница, раз уж мне пришлось изрядно помучиться, провоцируя его. Я не уважала таких, как он. И уже давно.

Он медленно приблизился ко мне, и каждая клеточка моего существа напряглась, словно вот-вот взорвётся. Его запах почти лишил меня чувств.

Убирайся отсюда!

Подойди ближе!

Убирайся!

Чувства внутри меня боролись, словно бешеные волки.

— Столько злости.

Его присутствие покалывало мою кожу, и, казалось, его совсем не смущало, что он совершенно голый. В моём представлении, порядочные безбрачные священники вели себя скромнее, но что я знала?

— Давний гнев, не так ли?

Его слова врезались в мои губы, разжигая во мне что-то, что я ненавидела и любила одновременно. Это придавало мне сил и подпитывало боевой дух, который, как мне казалось, я давно утратила.

— Я вижу это.

Его слова были резкими, взгляд изучал меня, словно инопланетное существо, полный восхищения и отвращения.

— Этот гнев не твоё дело, — ответила я, задыхаясь. Он выбил меня из колеи и спровоцировал на то, чего я бы предпочла не делать.

— Да, думаю, так.

Холодная улыбка тронула уголок его губ, приковав мой взгляд к его изящно изогнутым губам.

— Потому что ты права.

Правда?

Ошеломлённая, я посмотрела в его яркие глаза и заметила, как его взгляд переместился на мои губы и потемнел.

— Да, иногда мне нравится дьявол. Я впускаю его, чтобы узнать его. Тот, кто хочет света, не должен бояться теней.

— Это и есть твое определение страха Божьего?

Каким же тонким звучал мой голос. Моё тело тянулось к нему и одновременно отшатывалось. Он что, пугал меня? Никогда!

— Это мое определение человечности.

Его голос был едва слышным шёпотом, вибрирующим у меня в груди, словно гудящий гипноз.

— Я — инструмент Бога.

Воздух между нами загудел.

— Каждому богу нужен монстр, чтобы отправить его в тёмную бездну.

Монстр... Так вот как он себя называл...

Я с удивлением обнаружила, что заворожённо смотрю на него. Пламя свечей неестественно плясало вокруг него, словно блуждающие огоньки. Моё обнажённое тело дрожало под ритуальным одеянием.

— Твоя кровь тоже нордического происхождения, Падре, — прошептала я, не в силах больше ничего сказать.

Его кожа пахла медью и свежим потом, его аура мерцала в воздухе, и, черт возьми, он был слишком близко ко мне. Легкая ухмылка тронула его губы. Порочная. Вызывающая. И я почувствовала, как кожа его хлыста коснулась моей руки.

— Хочешь узнать, каково это?

Его слова обожгли меня, как огонь, а одно лишь прикосновение к этому орудию пытки ощущалось как покалывание электрическим током. Его губы почти коснулись моего уха, когда он мягко и гипнотически продолжил:

— Это освобождает. Это спасение. Всё уходит от тебя.

Тёмный соблазн, ничего больше — вот его слова. А травяное зелье все еще бушевало в моих венах, заставляя его грубый голос пульсировать глубоко внутри, в том месте, которое я еще не успела познать. Неужели я схожу с ума от этого... да, что это вообще со мной происходит?

— Ты этого хочешь.

Его дыхание мягко коснулось моего горла.

— Ты должна этого хотеть, потому что это избавит тебя от гнева, как и меня.

Господи, на небесах, от которых ты всегда отворачиваешься, не делай этого в этот раз, ну же!

— Где моя тётя? — процедила я сквозь зубы, всерьез задаваясь вопросом: почему я позволила ему подойти так близко?

Массивный каменный крест возвышался позади него, словно осуждая меня. О нет! Ты не посмеешь меня судить! Ты не…

— Ты увидишь её снова, когда всё закончится.

Его пальцы инстинктивно потянулись к моему плащу, и я позволила ему. Какого чёрта я позволила ему?

Белена, Нора! Не позволяй ей полностью завладеть тобой!

— Доверься мне!

Пламя свечей вокруг нас замерцало, когда ткань, окутывавшая моё обнажённое тело, спала.

— Доверься мне!

Это был лишь шёпот на ухо, словно его прошептал ветер за церковью, который только-только набирал силу. А глубокий взгляд священника заворожил меня. Он не позволял мне оттолкнуть его руку, пока он вёл меня к каменному кресту. Небесно-голубые глаза — словно из ада.

— Это дар.

Он поднял с пола кожаную петлю и прикрепил ею моё запястье к горизонтальной оси креста. Почему я ничего не делала? Почему не сопротивлялась? Мой мерцающий взгляд был прикован к хлысту в его руке, пока он прижимал моё обнажённое тело к вертикальной оси, и на долю секунды я почувствовала его голую кожу на своей. Я вздрогнула, словно он уже нанес удар. Искры пробежали по всему моему телу; мне даже показалось, что я вижу их перед глазами. Этот парень сумасшедший, предупреждал шёпот в моей голове, но я чувствовала только прохладный камень на моих сосках, животе и лобке.

Судорожный вдох приподняло его грудь, и он развёл мои руки, чтобы пристегнуть и другую руку.

— И наказание одновременно.

В его голосе слышалось отвращение, когда его взгляд медленно скользнул вниз, к моим ягодицам.

— Я неуязвима для твоих христианских наказаний, — прошипела я, ударяясь о камень креста, которым он связал мое обнаженное тело. — И я не почувствую ничего, ни боли, ни освобождения.

Айзек замер, и в его мрачном взгляде заплясали сумерки.

— Ничто и никто... - прошептала я, дрожа. —...никогда не сможет освободить меня от моего бремени.

— Посмотрим.

Он прищурился, отступив немного назад и проведя кончиками пальцев по моей заднице. Боже, чёрт, я затрепетала под ним, словно меня никогда раньше не трогали.

— Ты позволила себя осквернить, как никчёмный кусок мяса, — проворчал он. — Каково это?

— Что...

Меня нервировало то, что я больше не могла его видеть. Я позволила ему связать себя, как идиотка, а теперь он кружил вокруг меня, как тигр в клетке, с окровавленным кнутом в руке. Что со мной было не так?

— Быть такой запятнанной, как ты…

О, в его голосе слышалась злость, он снова начинал нервничать из-за того, что увидел.

И я была в его власти. Парень, который, возможно, похоронил мою тетю где-то здесь. Неужели я совсем сошла с ума?

— Развяжи меня, — прошептала я, чувствуя, как меня охватывают страх и волнение.

— Развязать тебя?

Он остановился прямо позади меня, и узлы плети мягко, дразняще скользнули по моей спине, от плеч до ягодиц. Затем его рука схватила меня за волосы и слегка оттянула мою голову назад, чтобы посмотреть на меня.

— Слишком поздно!

Его губы коснулись моей щеки.

— Ты сама напросилась, Стьерна Ми.

— Развяжи меня, проклятый психопат, или я…

В этот момент его плетка впервые ударила меня. Ослепительная вспышка расплавленного пламени хлестнула меня по ягодицам, и сильная дрожь пронзила всё тело. Застонав, я оказалась прижатой к кресту. Веревка и эта проклятая христианская реликвия не давали мне упасть, удерживая меня, одновременно спасая и уничтожая.

Моя кожа горела, дыхание перехватило, и на мгновение я была ошеломлена тем, насколько ужасно... и насколько хорошо это было.

Над тайным хранилищем повисла тишина, нарушаемая лишь моим очередным шипящим вздохом.

— Это было хорошо, правда?

Его глубокий голос эхом отозвался от прохладных стен подвала, и вокруг нас снова медленно затеплилось сияние свечей.

— Иди к чёрту, — пробормотала я сквозь зубы, и следующий удар пришёлся с глухим стуком, сильнее предыдущего.

Я подавила крик. Черт, должно быть, из-за опьянения мне казалось, что он изгоняет из меня демона. Очень древнего, злобного монстра, вонзившего свои зубы в мою душу давным-давно, словно бешеная горгулья. И его когти теряли хватку, я чувствовал, как они соскальзывают.

— Давай, — выдохнула я. — Ещё!

— Ах, правда...

Его смех был словно тёмный, тёплый бархат.

— Продолжай!

Я что, умоляла его? О большем? Чёрт, моё душевное состояние меня даже не беспокоило; Должно быть, я была в каком-то трансе.

Ещё один удар обрушился на мою спину, впечатав меня в оковы. Боль пронзила кожу, терзая плоть, и зло внутри меня взревело и закричало.

— Пожалуйста…

Мое разгоряченное лицо обдало холодом каменного креста. Тени бушевали в моих чувствах. Волки. Вороны. Пламя. Всё смешалось в одно.

— Пожалуйста…

Неужели я действительно смогу избавиться от этих отвратительных старых воспоминаний? С помощью этого? С помощью священника, оскверняющего меня?

По крайней мере, ты можешь забыть их, Нора. Забыть на одну ночь.

Следующий удар причинил боль. Разрывая мой разум и тело. Всё внутри меня сопротивлялось, и я яростно закричала, сопротивляясь ремням, стягивавших мои руки.

— Шшш!

Хлыст упал рядом со мной, и большая тёплая рука накрыла мои губы.

— Терпи молча! Они не стоят твоих криков.

Только его дыхание на моей щеке заставило меня осознать, что лицо мое мокрое от слёз. Спина и ягодицы горели огнём, но внезапно меня охватило спокойствие, такое освобождающее, что мне захотелось плакать ещё сильнее.

— Хватит.

Я снова почувствовала его обнажённую кожу на своей, всего на мгновение. Его выпуклая эрекция коснулась моих ягодиц, и терпкий аромат благовоний окутал наши вспотевшие тела.

— Хватит.

Он почти нежно ослабил ремни на моих запястьях, и только освободившись, я осознала, насколько слабы мои колени. Прежде чем я успела упасть, он снова укутал меня в ритуальную мантию. Его голубые глаза безразлично изучали меня.

Я повисла в его объятиях слабая и трясущаяся, дрожа всем телом, просто глядя на него, не в силах осознать, что только что произошло.

— Кто... кто ты?

Понятия не имею, что я бормотала и почему. Я больше не была собой.

Его точеное лицо выглядело невероятно привлекательным в теплом свете свечей. Темные волосы и аккуратно подстриженная борода, спускавшаяся вдоль подбородка, на долю секунды создавали впечатление, что он просто хороший, богобоязненный священник. Но его глаза рассказывали совсем другую историю. Грязную, страшную историю, которую... я хотела услышать. Черт возьми, зачем мне это? Он был не тем, кого я должна была подпускать к себе. Не тем, кому дозволено было меня касаться. Священник. Один из них украл моё детство. Один из них!

— Ты можешь идти?

Его лицо было непоколебимым.

Когда он отпустил меня, я опустилась на прохладный каменный пол.

— Да… я так думаю.

— Тогда иди!

Чёрная мантия шёлково скользнула по его окровавленной спине, когда он снова её надел.

Ошеломлённая, я позволила образу впитаться: он в мантии перед высоким крестом, в окружении свечей, кожаный хлыст у его босых ног, который я всё ещё чувствовала на свежих отметинах, украшавших мой зад.

— Иди сейчас же! — повторил он, стиснув челюсти, и повернулся ко мне. Возможно, он и не смотрел на меня, но его взгляд почти обжигал мою кожу.

Смогу и я уйти? Чёрт возьми, я не знала. Дело в том, что мне отчаянно хотелось бежать. Прямо сейчас и так далеко, как только могли нести ноги! Уходи отсюда, Нора! Убирайся прочь от этого безумия и найди Альму!

С ногами, словно переваренные спагетти, я ощупью пробирался по плющу на стене подвала. Тускло освещённые окрестности плыли перед глазами, и тени бушевали в моём поле зрения. Действие белены ослабевало; я чувствовала боль и глубокое удовлетворение, которое наполняло меня одновременно страхом и чувством удовлетворения.

Он не сдвинулся ни на дюйм, пока я шла к двери, стоя перед его святым крестом, словно окаменевший слуга Божий. Задыхаясь, я поднялась по церковным ступеням, немного пробежала, остановилась и снова побежала, не обращая внимания на боль, которая, казалось, разъедала мою кожу.

Убирайся! Из этого лицемерного храма искушения... просто беги! Прочь от этого чувства освобождения, которого мне никогда не следовало испытывать! Прочь от этого жестокого осквернения, которое я добровольно претерпела! И, прежде всего... прочь от НЕГО!

Наказывать ее было чистым откровением, и воспоминания об этом до сих пор доставляют мне огромное удовлетворение. А еще тот факт, что это доставило ей такое удовольствие... почти такое же, как и мне.

Деревянный крест был мягким и тёплым между моими холодными пальцами, и я погладил шипящую змею, обвивающуюся вокруг него, большим пальцем.

Она была змея в моём дьявольском раю.

Я спокойно смотрел на неё. Конечно, я последовал за ней. Разумеется! Я поджидал у окна, пока она войдёт в хижину и обнимет свою растерянную тётю. Холодная ухмылка играла в уголке моего рта. Что она подумала? Что я убью Альму? На полу моей священной церкви? За кого она меня принимала? За глупого убийцу?

Я с сожалением поднял бровь и осторожно взял прядь её рыжих волос, пока за окном в ночи мирно падали свежие снежинки. Несколько из них всё ещё были у меня в волосах. Бедняжка, она не могла спать на спине. Даже в душе она морщилась от боли, но она сделала всё, чтобы оказаться в таком положении. И она ненавидела то, что ей так понравилось это унижение. А я, в свою очередь, любил это. О, чёрт возьми… Может быть, я действительно порочен где-то в глубине души. Возможно, именно поэтому Господь избрал меня. И я хотел покориться Ему.

Рыжие волосы Норы казались мягкими, многообещающими.

Я должен был покориться Ему, чтобы восстановить справедливость в этом грязном, порочном мире.

А Нора… Я осторожно положила деревянный крест рядом с её нежным лицом… она тоже пострадала от несправедливости. Взгляд её печальных зелёных глаз говорил мне об этом. Холод пробежал по мне, когда я изучал её нежные черты.

Эту печаль нужно было сломить; я точно знал, о чём говорю. Нужно было сломить этого жалкого ублюдка, который дрожал внутри тебя, мешая тебе совершать великие дела. Нужно было сломить его, чтобы наконец воцарился мир, и принять холод, который пришёл с ним. Да, было ужасно больно отдирать эту часть своего существа, но потом наступал покой. Драгоценный, всепоглощающий, ледяной покой. Возможно, я сделал это ради неё, оказал ей эту услугу, причинив боль, потому что в ней было что-то, что мне нравилось. Это не было чувством или осуждением, нет. Это было просто наблюдение. Без всяких эмоций я наблюдал, как нахмурились её брови. Легкий, тихий вздох вырвался из её бледных губ, и я медленно отпустил прядь её волос, немного отступая в темноту.

Мне нравится смотреть на тебя, ты, демоническая маленькая змея.

Она снова вздохнула, на этот раз почти тихонько, и я стиснул зубы, сдерживая себя. Эти сладкие, тихие звуки страданий что-то со мной сделали. Точнее, с моим членом. Который принадлежал Богу. А иногда, возможно, и богобоязненной белокурой ангельской фигурке. Но не рыжеволосой язычнице с веснушками, умоляю!

— Сделай это ещё раз, — сонно прошептала она во сне и, как кошка, скользнула на спину. — Ах…

Очевидно, ей снова было больно, но на этот раз она извивалась. Неразборчивые слова слетали с её губ, прошептанные словно в бреду. Возможно, мне следовало принести святую воду, чтобы прогнать остатки этого языческого ритуала, но в тот момент я сам чувствовал себя слишком нечестивым.

Её рука скользнула под одеяло; я видел, как она медленно и неторопливо двигается между её ног, мурлыкая и вздыхая. Её огненно-рыжие волосы волнами ниспадали на белоснежную подушку, в которую она уткнулась головой.

Я не мог подавить глубокое рычание в груди. Любой добрый, порядочный священник уже давно бы отвернулся, но, чёрт возьми, я стоял рядом с её кроватью, пока она спала, наблюдая за ней из тени, как голодный хищник; во мне не было ничего доброго или порядочного.

Её движения участились. Она застонала, протяжно и долго, вероятно, представляя, как мой кнут разрывает её кожу, пока она получает удовольствие. О Святой Отец, я знаю, почему Ты показываешь мне это…

Бог испытывал меня. Он время от времени испытывал всех нас, и от нас зависело, пройдём мы эти испытания или нет. Провокация, которой я мог либо поддаться, либо проявить железную выдержку. Иногда мне доставляло огромное удовольствие поддаваться этим провокациям и показывать Ему, что в конце концов мы все просто люди, но сегодня был не тот день. Я сам решу, когда он настанет.

Я спокойно наблюдал, как Нора плавно двигала бедрами под одеялом, ее движения становились все быстрее и резче, она всхлипывала, запрокидывая голову назад, и ее мышцы внезапно напрягались. Затаив дыхание, она выгнула спину и жадно вдохнула воздух, затем снова погрузилась в свои невинные белые простыни, казалось, удовлетворившись. Рука, которая только что скользила по ее податливому центру, скользнула в сторону, за край кровати. На несколько мгновений она глубоко вздохнула и мечтательно посмотрела на потолок, пока ее тело остывало и извивалось, как у суки в течке.

Затем она замерла.

Прищурив глаза, я наблюдал, как она оглядывает комнату. Оргазм вызвал лихорадочный румянец на ее щеках. Она чувствовала мое присутствие, но я оставался скрытым в темноте, не двигаясь ни на дюйм, и не собирался уходить в ближайшее время.

Ты, грязная маленькая грешница, можешь мастурбировать сколько угодно раз. Но это никогда не даст тебе то, что тебе нужно.

— Ах, чёрт возьми, что за…

Вся моя спина горела огнём, когда я резко села в постели. Первым делом я нащупала свою цепочку, и меня охватило чувство облегчения, когда она всё ещё была на месте. На улице снег медленно скатывался по деревьям в лесу, и на несколько мгновений мне пришлось задуматься о том, где я нахожусь.

И тут всё вернулось ко мне… воспоминания нахлынули на меня…

— Чёрт возьми!

Моя белая ночная рубашка была покрыта пятнами крови, как будто я прошлой ночью бродила сквозь заросли, собираясь совершить убийство по пьяни. Но на самом деле всё было гораздо безумнее. Покачав головой, я уткнулась лицом в ладони. Я разозлила Бьерна во время нашего ритуала и погналась за тем священником. Тот подвал…

— Что за черт, Нора…

Вдохни и выдохни, хорошо? Не останавливайся!

Пытаясь подняться с постели, как девяностолетняя старуха, я наткнулась пальцами на что-то лежащее рядом и замерла.

Деревянная фигурка. Крест со змеей. Нет! Арктический ветер пронзил мою душу. Как, черт возьми, эта штука попала ко мне в постель?

Мое сердце так сильно вибрировало в ушах, что я едва могла соображать. Неужели я взяла эту фигурку из леса прошлой ночью? И если да, то зачем?

— Эта проклятая белена!

Почти в ужасе я уставилась на тонко вырезанные контуры, и мой сон снова всплыл в моем воображении. Волк, огонь, священник… У меня пересохло во рту. Эти голубые глаза, в которых танцевало пламя ада. Огромный каменный крест и удары по моей спине. Снова и снова в моей памяти. Жар пробежал по позвоночнику. Боль и освобождение одновременно, и что-то еще… Я…

Безмолвно сжав пальцы, я обхватила эту проклятую фигурку.

— Что ты от меня хочешь?

Я обращалась к безжизненному лесу? Или к священнику? Или к самой себе? Никто не ответил. Только тихая идиллия зимней сказки за окном поглотила мои слова, словно они были совершенно бессмысленны.

Я поспешно вскочила с кровати, достала из чемодана свое зеленое трикотажное платье и надела его.

Застежка бюстгальтера уперлась в особенно глубокий след от плетки, и на долю секунды я насладилась болью, прежде чем стиснуть зубы.

Ты извращенка, Нора! Что с тобой не так?

Тетя Альма уже приготовила завтрак, и на ее лице читалась тревога.

— Мне нужно поговорить с тобой, дитя, это важно.

— Кто делает эти фигурки?

Взволнованно я протянула ей крест.

— Кто вырезает все эти вещи, а потом назначает их кому-то? Кто осмеливается решать, какая фигурка кому принадлежит?

Альма уставилась на маленькую фигурку, пораженная.

— Где ты это взяла?

— Где я взяла? — безрадостный смех прорвался сквозь зубы.

— Она преследует меня. Как Чаки, эта проклятая кукла-убийца. Она явно бродит по ночам и прижимается ко мне в постели.

— Я…

Нечасто у моей тёти от удивления открывался рот.

— …Мне нужно спокойно тебе это объяснить, я…

— Хорошо! Возьми эту штуку! — я нетерпеливо сунула ей в руку. — Мне она не нужна.

— Нора, нам действительно нужно поговорить, это важно.

Но я уже прошла мимо неё, распахнула дверь и накинула пальто.

— Мне нужно к Бьёрну.

— Где ты была прошлой ночью? С ним? Нора! Нора!

Свежий снег хрустел под моими ботинками, когда я бежала к домику Бьёрна. Мне отчаянно нужно было поговорить с ним о том, что произошло прошлой ночью. Извиниться за то, что испортила ритуал? Накричать на него за то, что он накричал на меня? Я ещё не была уверена. Но он был моим другом, и я не собиралась оставлять все как есть. Боже, этот снег был таким отвратительно идиллическим. Он лежал по другую сторону реки, на опушке леса, сверкая, словно кадр из какого-нибудь дурацкого фильма Netflix, где принц на белом коне собирается похитить свою принцессу, которая всего несколько мгновений назад была грязной служанкой. На самом же деле, я хромала, вся в поту, с лицом, искаженным от боли, и окровавленной спиной, перебираясь через корни и комья земли, словно меня преследовал горбатый тролль. В этом есть потенциал для рождественской сказки… только страшной.

Мой взгляд на мгновение скользнул к деревьям, и на секунду мне показалось, что я вижу его там. Айзек…

Дрожь, пробежавшая по моей спине, была одновременно горячей и холодной. Неужели такое вообще возможно?

Что этот демон со мной делает? Мои шаги замедлились, и мне пришлось остановиться на мгновение. Вновь я почувствовала тот первый удар и резко вздрогнула. Дыхание перехватило в глубоком вздохе воспоминаний. Это было так хорошо, чертовски хорошо. Как будто этот простой кожаный ремешок мог сделать то, чего не удавалось ни одному психотерапевту: вытянуть всю грязь, которая отяжеляла мои ноги и омрачала мою душу. Но как… как это возможно? В замешательстве я потерла руки и поплелась дальше. Может быть, потому что он направлял её? Я всегда представляла себе это немного иначе, когда священник даровал спасение.

— Бьерн исчез.

Майя вышла из-за хижины лесоруба, как всегда, идеальная деревенская невинная в своих сапогах на высоком каблуке, милой шапочке с помпоном и облегающем синем пальто. Какого черта она разгуливала на каблуках по снегу?

— Прости? — вопросительно посмотрела я в окно гостиной. Там было полно старых вещей, принадлежавших его отцу, а до него — деду. Кресло-качалка с чучелом фазана рядом, пыльные часы с кукушкой, а прямо под ними — скамья для жима, на которой он тренировался, превращаясь в викинга.

— Может, он просто пошел рубить дрова?

— Нет, конечно, нет.

Ну-ну. Блондинка выглядела очень обеспокоенной

— У нас было назначено свидание. Он никогда не отменяет со мной свидания.

Конечно, нет… Мой взгляд метнулся к куче дров под крышей рядом с хижиной. Там стоял его топор. И он использовал только его, когда уходил в лес.

— Он пытался немного отвлечь меня.

Она играла своими крашеными волосами, как маленькая девочка, и надула губы.

— Черт, — выругалась я, и она вздрогнула.

— Что… вы двое не…

— Боже мой, нет! Мы говорим о Бьёрне, Майя. Он никогда…

Паника охватила меня, когда я подумала о замерзшем трупе Арвида у той расщелины. В последнее время в Готапте стали пропадать люди… и ненавистный взгляд нашего священника внезапно вспыхнул перед моими глазами, как пощечина. Он был единственным, кто видел наш ритуал прошлой ночью. И он выпорол меня за это. А что, если… Нет! Ошеломлённая, я отбросила эту мысль. Бьёрн был инициатором ритуала. А что, если это его сейчас пороют в подвале этой церкви?

— Послушай… — я схватила Майю за пушистую шубку. — Иди к Альме и скажи ей, что мы должны поискать его, если он не вернется через несколько часов. Ей следует подготовиться.

— О Боже… — выражение ее лица изменилось, словно она только сейчас начала задумываться о том, что с ним могло случиться что-то плохое. — Тот труп, что был на днях… — со слезами на глазах она вытащила из-под шубы золотой крестик и сжала его в руке. — А что, если он…

— Нет, — тут же перебила я ее. — Нет… хорошо? Но может быть, он поранился где-то в лесу и нуждается в нашей помощи.

Например, когда он был под кайфом и трахал мою черноволосую подругу, любящую руны, на краю обрыва во время вчерашнего ритуала. Надо отдать ему должное за то, что он назначил еще одно свидание сразу после нашей вчерашней оргии. Очень оптимистичный парень. Но что я могла сказать? Его выносливость была легендарной во всех соседних городах. Может быть, он все-таки станет викингом. По крайней мере, он мог бы распространить свое наследние за пределы границ, как истинный северянин.

— А ты? Куда ты идёшь?

О боже, неужели она сейчас расплачется? Пожалуйста, нет! Мне совсем не хотелось её утешать.

— Иди к Альме, — повторила я. — Мы его найдём.

— Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твоё…

Дрожа, она поцеловала крест на своей цепочке и, спотыкаясь, пошла прочь, продолжая бормотать молитву

— Отче наш.

На мгновение я смотрела ей вслед и желала, чтобы у меня была такая же поддержка, как у них здесь. Бог. Он дал им утешение. Он обещал им прощение. Освобождение от греха. Любовь.

Все, кто обещал мне вечную любовь и верность, либо исчезали сразу после того, как мы переспали, либо говорили, что им нужно сначала разобраться в себе и они не готовы к отношениям.

На месте ритуала я обнаружила лишь потухшие факелы и остатки нашего пня, поэтому я двинулась по тропинке, по которой изначально планировала идти.

До маленькой церкви я добралась быстро, и тяжело сглотнула, когда ее крыша стала видна между деревьями. Почему у меня снова так подкосились колени?

Ты ведь несколько раз бывала внутри, Нора. Например, прошлой ночью. Эта церковь тебя больше не пугает. Она была к тебе добра в детстве. Она была добра к тебе, сосредоточься на этом. Одна из немногих.

Башня напомнила мне о беззаботном времени, когда я была маленькой.

Мы с Бьерном всегда говорили, что встретимся там, где видна башня. Вот здесь. Я меланхолично огляделась на заснеженный лес. Здесь мы всегда встречались и устраивали гонки палочками. Река у моих ног была наполовину замерзшей. Наша вечная игровая площадка.

— Там, где видна башня, — прошептала я. — Где ты, Железнобокий?

Вздохнув, я побрела дальше, остановившись только у церковной двери. Мои пальцы дрожали почти до абсурда, когда я схватила ручку.

Ты боишься церкви или его, Нора Хассенфусс?

Боже, да, черт возьми, я боялась этого демонического священника из ада. А вдруг Бьерн действительно в его руках? На что способен этот парень? Какое чудовище скрывается за этими холодными голубыми глазами?

Может, стоит позвонить в полицию, прежде чем идти туда?

Да, конечно… Я бы позвонила Астрид, которая сейчас запоем смотрит «Золотых девочек» со своим толстым котом и, несомненно, просто ждет каких-нибудь реальных подозрений, вроде: «Наш священник сошел с ума…»

Церковная дверь заскрипела, и мое сердце заколотилось, когда меня окутал знакомый запах сводчатых потолков и ладана.

Я оглядел пустой неф. Где ты, проклятый священник?

Что это за глупая нервозность?

Он выпорол тебя до полусмерти, конечно, ты нервничаешь. Ты боишься его. Боишься того, что он может сделать с Бьёрном.

Глубокий вдох поднял мою грудь. Он выпорол меня только потому, что я этого хотела.

Черт возьми!

Глотать через пересохшее горло было больно. И эта фигура Иисуса над алтарем в дальнем конце церкви, казалось, смотрела прямо на меня в своих страданиях. На мгновение мне показалось, что раны на спине заныли еще сильнее.

Я позволила себе страдать не из-за тебя, а только из-за себя, понимаешь? Хорошо, я смотрела прямо в глаза деревянной фигуре, ведя с ней внутренний спор. Что это говорит обо мне?

Прочистив горло, я плотнее закуталась в пальто. Я действительно здесь. Снова. Через силу, конечно, но я вошла. Преодолела ли я свой страх? Всё кончено?

Я пристально смотрела на свои ботинки, которые шаг за шагом ступали по пыльному деревянному полу, словно ребёнок, который учится ходить.

Я уже собиралась как можно тише подойти к двери рядом с алтарём, когда отец Айзек появился словно из ниоткуда.

Мы посмотрели друг на друга. У меня перехватило дыхание, и в животе забурлило, когда он просто стоял там, мрачно встречая мой взгляд. В следующее мгновение он исчез в исповедальне под великолепным витражом, изображающим Марию с печально поднятыми к небу руками.

Тёмное дерево исповедальни было искусно вырезано, и сама она выглядела почти как маленькая церковь. Над центральным помещением, куда скрылся Айзек, возвышался своего рода остроконечный потолок в готическом стиле, а тёмно-красные занавесы придавали всему месту вид VIP-зоны театра. А это была нордическая змея рядом с дверью? Так, так...

С неохотой я стояла там, уставившись на занавес центральной двери.

Ну же!

Это требовало огромной силы воли. Чертовски огромной силы воли, но если я хотела поговорить с ним, мне нужно было отправиться в это адское место, нравилось мне это или нет.

И я связывала это с чем-то. В детстве, в школе-интернате, нам постоянно приходилось признаваться в самых безумных, абсурдных вещах. Это было частью моей цепочки воспоминаний. Глубокий, судорожный вздох наполнил меня, прежде чем я вошла в правую комнату и опустилась на колени на маленькую скамью.

— Закрой занавес, — раздался его хриплый голос с другой стороны черной решетки, сквозь которую я могла различить лишь очертания его поразительного лица.

— Я не собираюсь разговаривать с тобой здесь, — ответила я, и меня охватило старое чувство тревоги, которое я вытеснила за прошедшие годы. Почему здесь так тесно? И почему я вдруг начала потеть?

— Мы говорим здесь или не говорим вообще.

Тупой ублюдок!

— Закрой занавес или уходи!

— Мне не в чем исповедоваться… Падре.

Я выплюнула последнее слово с отвращением, словно осуждение.

— Нам всем есть в чем исповедоваться. И страх не побеждают, тайком наблюдая за ним из темного угла, как трус. Нужно смотреть ему в лицо с гордостью в груди и огнем в сердце. Так что закрой этот чертов занавес и начинай исповедь!

— Ты называешь меня трусихой, Падре?

Его запах напомнил мне о прошлой ночи. О чудесном чувстве, когда это бремя спало с меня под его ударами, и о блестящих контурах его подтянутого тела. И это разозлило меня. Разозлило то, что мне это понравилось, разозлило то, что он назвал меня трусихой, меня злила вся эта лицемерная набожность.

— Где Бьёрн? — выпалила я. — Он исчез и… он был частью ритуала.

Айзек не стал отвечать, а просто спокойно посмотрел на меня сквозь решетку.

— Падре, — начала я снова с большей силой, закрывая проклятый занавес. В любом случае, без этого он бы мне ни слова не сказал. В тот же миг я почувствовала себя еще более заточенной, чем прежде, и изо всех сил боролась с нарастающей панической атакой. Ради Бьёрна, ну же!

— Ты тоже была частью ритуала, и ты сидишь передо мной невредимая, — ответил он. — Я пастырь Божий. За кого ты меня принимаешь?

Да, я и сама толком не понимала, но его знакомый запах сбил меня с толку.

— За того, кто бьет людей плетью.

Мой голос был приглушенным и дрожащим, потому что я все еще боролась с паникой, но я определенно не собиралась поддаваться ей.

Покачав головой, он простил горло и на мгновение опустил взгляд.

— Ты думаешь, я окажу кому-нибудь вроде Бьёрна честь унижения?

Честь унижения… Я снова сглотнула, и снова почувствовала, будто кто-то затягивает веревку вокруг моего горла.

— Если это твой вопрос, я отвечу "нет", — добавил он.

— Бьёрн — мой друг.

У меня сжался желудок при мысли о том, что с ним могло что-то случиться.

— Мне очень жаль.

Я понятия не имела, говорил ли он это искренне, но это не имело значения; я явно ошиблась. О чем я думала, обвиняя священника в исчезновении прихожанина?

— Исповедуйся и я отведу тебя в подвал, чтобы ты сама убедилась, что я не держу его там в плену.

Боже, когда он это сказал, это прозвучало просто абсурдно. Возможно, он просто остановился у какой-нибудь девушки в одной из соседних деревень. Очень похоже на него. Вздохнув, я поднялась и уже собиралась встать со стула, когда Айзек прошептал с такой силой, что я мгновенно замерла:

— Тебе понравилось, не так ли?

Все остальные слова пересохли у меня в горле. Вновь я услышала треск кнута, снова почувствовала, как бунтует этот мерзкий старый зверь, тот, который слишком долго ютился внутри меня.

— Да.

Я только что это сказала? Или в этой исповедальне со мной был кто-то ещё? Мои пальцы вцепились в перила рядом со мной; я чувствовала потребность за что-то ухватиться, или хотя бы за иллюзию чего-то.

— И ты хочешь этого снова?

Теперь он не спрашивал. Это было утверждение, которое попало в цель.

— Да, — снова выдохнула я, не в силах сдержаться. — И я чувствую себя такой грязной из-за этого.

— Грязной… Значит, ты наконец-то признаёшься.

Внезапно его слова достигли моего уха. Он подошёл ближе. Его присутствие щекотало мою кожу, а его запах был настолько всепоглощающим, что мне хотелось оттолкнуть его.

— Это очищение от всей грязи, ничего больше. Ты имеешь право чувствовать себя хорошо.

Чувствовать себя хорошо... Черт, я чувствовала себя совсем не хорошо. Еще несколько недель назад я бы не позволила гребаному священнику подойти ко мне так близко, не выколов ему глаз.

— Я не люблю священников, — прошептала я. — Я ненавижу каждого из вас, лицемеры.

— Знаю.

Его тело так резко прижало мое сзади к дереву маленькой кабинки, что я застонала. — Это более чем очевидно.

— Нет! Остановись! — выдохнула я, когда его мягкие губы коснулись моей шеи. Такие теплые и интимные, что они оставили на моей коже след тлеющих углей.

— Продолжай исповедь!

Его глубокий голос был лихорадочным, и он плавно придвинул свое телом к моей заднице. Боже, черт, разве он не соблюдал обет безбрачия? Что происходит? Вздох удовольствия вырвался из моих губ, который я быстро проглотила.

— Я не хотел тебя прерывать.

Его зубы мягко коснулись моей шеи, а руки, которыми он орудовал прошлой ночью, скользнули вверх к моей талии.

— Мне приснился кто-то прошлой ночью.

Мой голос был хриплым, и я вцепилась пальцами в прутья перегородок.

— О, правда?

Его пальцы немного приподняли мое платье, проникли под трусики и двинулись к моему клитору. Я сильно вздрогнула, когда он прижал меня к решетке своим телом и начал нежно стимулировать мой клитор бусами.

О, черт, как это было приятно… Его глубокое дыхание прямо мне в ухо, его бедра, прижатые к моим ягодицам, и то, как он раздвинул мои ноги коленом, лишив меня возможности сопротивляться.

— Да, — ответила я голосом, тонким, как пергамент. — Он нес крест на спине, бремя.

— Ммм, бремя.

Он осторожно провел бусами по моему самому чувствительному месту, бусинка за бусинкой, мучительно медленно. С каждым разом я содрогалась от удовольствия; это было словно откровение, которое будет мучить меня вечно.

— Значит, слуга Божий.

Его лихорадочный голос сводил меня с ума.

— Так он думал.

Я потеряла дар речи, когда он начал перебирать четки.

— А кем же он был на самом деле?

Его другая рука, почти небрежно, нащупала молнию моего платья и медленно, очень медленно расстегнула ее.

Волны кипящих эмоций прокатились по мне.

— Он… он служил дьяволу.

Его движения ускорились, он ритмично прижимался ко мне сзади, пока я, задыхаясь, прижималась к прутьям. Черт возьми… Черт… Крестик на его четках звенел в такт его движениям, а звезды танцевали перед моими глазами, когда волны накатывали все выше и выше, перехватывая дыхание и заставляя мои колени подгибаться.

— Черт возьми, о Боже…

Его чресла прижимали меня сильнее к его руке. Мои мышцы напряглись, последняя волна была огромной и захлестнула меня вместе с ней с неотвратимой силой, разрушившей все границы и барьеры.

О! Боже! Мой!

— Ты уже встречала дьявола, не так ли? — прорычал он мне в ухо, когда сильный оргазм парализовал мое тело.

Он развернул меня и посмотрел мне в глаза. Полные огня и страсти.

— Я тоже.

Я медленно пришла в себя, почувствовав, как он снимает с меня бюстгальтер и тянет за соски зубами, которые предательски затвердели.

— Но ты…

Его руки были повсюду на мне, одна скользнула по затылку, другая схватила бедро и притянула меня ближе. Почему его близость была так приятна?

— Ты священник…

Какого черта я это сказала? Я не хотела, чтобы он был священником. По крайней мере, сейчас. Мое тело пульсировало, лава бурлила внизу живота пульсирующими волнами, а его взгляд неотвратимо и

сильно приковывал меня. Эти глаза…

— Безбрачие — это выбор.

Он крепче сжал мое бедро, я почувствовала его твердый член у себя внутри.

О, черт… Медленно он начал тереть кончиком своего пениса мой пульсирующий клитор. Такой теплый и влажный. Застонав, я запрокинула голову. Это было чертовски приятно.

— Знаешь, что я ненавижу? — прошептал он, схватив меня за волосы и заставив снова посмотреть ему в глаза, прижимаясь всё сильнее к моему лону, снова затуманивая моё зрение. Наши тела дрожали, его челюсть была сжата.

— Ненавижу, когда кто-то насмехается над Богом.

С сильным толчком он полностью вошёл в меня, и я тихонько застонала, когда он глубоко застонал от удовольствия.

— В моей общине.

Он слегка отстранился и снова резко толкнул, так сильно, что я ударилась о деревянную перегородку.

— И в моём лесу.

Вцепившись в решетку, он трахал меня, задыхаясь, прижимая к деревянной стене этого священного места, и, черт возьми, он ощущался невероятно прекрасно внутри меня. Твердый, пухлый, теплый.

— Церковь может быть твоей.

Я подвинула бедра к нему и начала вращать ими по нему. О, черт! Я подавила стон, когда он схватил меня обеими руками, чтобы остановить.

— Лес — нет.

— Проклятая ведьма!

Его член полностью выскользнул из меня и снова скользнул внутрь, от головки до самого основания, медленно и глубоко. Я глубоко вздохнула, когда он растянул меня. Он снова вышел и снова вонзился, сильно проталкивая последние несколько сантиметров, стиснув зубы и застонав.

— Черт, ты слишком прекрасна для язычницы.

Мой взгляд снова искал его, раны на спине болели с каждым толчком, когда он прижимал меня к исповедальне, но мне было все равно.

Мое тело горело огнем, как и его глаза, когда он смотрел на меня. На мгновение он замер внутри меня, задыхаясь, немного продвинулся дальше и изучал мое лицо со смесью отвращения и восхищения.

— В чем дело? — хрипло спросила я. — Ты собираешься сжечь меня на костре, Падре?

Что-то бредовое мелькнуло на его лице, затем он грубо схватил меня и потянул. Одна из его больших рук схватила меня за шею, другая — за волосы, и он снова грубо вонзился в меня сзади, принимая меня глубокими, сильными движениями.

— Мне кончить тебе на задницу, как тот деревенщина? Тебе так нравится? — прорычал он мне в ухо, вбиваясь в меня с шлепающим звуком, с каждым разом все быстрее и сильнее.

Если бы остальные прихожане только знали, что их добрый священник делает со мной здесь — в исповедальне, где они все изливали свои целомудренные заботы…

Он снова начал поглаживать мой клитор, одновременно трахая меня. Так искусно, что снова довел меня до грани оргазма, и пугающе быстро.

О, черт возьми! Этот мужчина украл у меня мою похоть, не желая, чтобы я дарила ее ему. Еще один сильный толчок, и я кончила, громко вскрикнув, зажатая между его телом и решеткой исповедальни. Хмыкнув, он прижал свободную руку к моим губам, пальцы другой руки все еще обводили мой клитор, пока он трахал меня несколькими последними длинными движениями, прежде чем тоже кончить. Дрожа, глубоко застонав, он крепко прижался ко мне.

Глубоко дыша, мы оставались прижатыми друг к другу, его рука на моих губах, его палец внутри меня, мои руки цеплялись за священную решетку. Его член тепло пульсировал внутри меня, его дыхание обжигало мое горло.

Что, чёрт возьми, только что произошло?!

— Бьёёёрн! — услышала я через лес крик старейшины нашей деревни Хаакона. Солнце уже садилось, и весь Готапт был на ногах уже несколько часов. Словно разрозненный рой жуков, они ползали среди стволов деревьев. Ситуация накалялась. Телефон Бьёрна всё ещё был выключен, и да, связь в здешних деревнях была ужасной, но всё равно ни одно из моих сообщений в WhatsApp не дошло, хотя между ними всегда были короткие периоды связи. Они должны были дойти уже давно. К тому же, сегодня была среда, а Бьёрн всегда приезжал к Альме на обед по средам. Само собой разумеется, на этот раз он не появился.

Альма обзвонила все деревни, но никто ничего не знал. Он исчез бесследно.

— Бьёрн! — ругаясь я и включила фонарик на смартфоне. — Блин, что за хрень? Что он с нами делает?

— Может, он потерял телефон?

Майя снова пришла в своих высоких сапогах — в лес... на поиски...

Есть вещи, которые я никогда не пойму.

— Ты видела священника? Разве он не ищет вместе с нами?

Она вытянула шею и внимательно огляделась.

Я быстро подавила кашель.

— Понятия не имею. Священники вообще этим занимаются?

— Бьёрн — член его общины, глупышка.

Майя выглядела ошеломленной.

Ага, конечно, глупышка я.

К счастью, я, глупышка, позволила ему показать мне подвал раньше, иначе у меня не было бы покоя. Я ему не доверяла. Особенно после того, как он трахнул меня, как животное, в своей святой исповедальне.

— Уже темнеет, — услышала я крик Альмы откуда-то из группы. — Идите домой! Ночью в лесу опасно. Продолжим завтра.

Её слова эхом отдавались в стволах деревьев.

— Она права.

Майя неловко потёрла руки.

— Иначе нас поймает медведь. Пойдём, Нора.

— Иди вперёд. Я догоню.

Один за другим мерцающие огоньки разлетелись в разные стороны.

Я подождала немного и сделала несколько глубоких вдохов. Только когда все они исчезли, я пошла.

Там, где видна башня, Железнобокий, давай же!

Дрожа от холода, я расхаживала взад-вперед по нашему месту. Река тихо журчала подо льдом. Может, он на меня разозлился, и поэтому сбежал? Иногда он плохо контролировал свои порывы. Но на целый чертов день? Или, возможно, он узнал о моих планах?

Как так, Нора? Ты никому не сказала!

Да, но что, если они уже заподозрили неладное? В конце концов, меня здесь не было много лет. Разве мое внезапное появление не вызвало всеобщего подозрения?

Никто не знает твоего секрета, Нора, понятно? Никто!

Может быть, он уже поговорил с Астрид... Альма говорила с Астрид по телефону. Она поглаживает живот своего толстого кота и, как всегда, не видит причин для беспокойства.

— Боже, я схожу с ума…

Со вздохом я запрокинула голову назад, когда вдруг что-то потрескивало в зарослях неподалеку от меня.

Иначе нас поймает медведь…

Осторожно я вгляделась в темный лес. Снег делал очертания деревьев четче, но видимость все еще была ограничена.

— Эй? — я без страха посветила фонариком на стволы деревьев.

Эй… Ну конечно! В любом фильме ужасов безумец с бензопилой и пришитым вторым лицом, похожим на деформированного Микки Мауса, выскочил бы прямо на меня.

Мурашки по коже пробежали, и руки вдруг стали еще холоднее, чем были.

Просто уходи, Нора! Пока тебя не схватил Слендермен!

Черт, я ненавидела Слендермена. Разве я только что не видела там что-то похожее на две слишком длинные ноги?

Что-то снова треснуло, на этот раз ближе. В панике я направила фонарик в сторону шума.

Черт возьми!

Из темноты показалась фигура, очертания человека. Я в ужасе отшатнулся.

— Эй, остановись, ладно? Кто…

Моя нога зацепилась за корень, и я чуть не упала на пятую точку, но тут из-за облаков показалась луна, и я узнала светлые волосы и широкую челюсть.

— Бьёрн?

Он молча остановился у деревьев и уставился на меня.

— Бьёрн, ты с ума сошел? Весь город тебя ищет.

Черт, я почувствовала облегчение. В тот самый момент с меня словно скатился огромный валун. Я практически слышала, как он ударился о землю.

— Пойдем.

Покачав головой, я подошла к нему и схватила его за руку.

— Чувак, ты замерз. Альма приготовит тебе хороший глинтвейн. Пойдем…

— Она ведь у тебя, верно?

Что-то глубоко внутри меня застыло, превратившись в острый кусок льда.

— Что?

Мои пальцы все еще сжимали его, как в детстве. Я смотрела на него, потеряв дар речи, а он ответил мне взглядом, бесстрастным и усталым.

— Отдай мне цепочку, Нора!

— Бьёрн, я...

О чём он говорил? Что это значит?

— Нора, они дают мне деньги. Деньги, которые наконец-то позволят мне выбраться из этой помойки. Это может быть мой единственный шанс.

В груди словно разбилось стекло. Разочарование. Боль.

— Ты заключил с ними договор?

С ублюдками, которые разрушили моё детство? Он действительно так поступил со мной? Мой голос дрогнул, и я немного отшатнулась назад, потому что моё тело внезапно обмякло и ослабло, как сдувшийся воздушный шар.

Бьёрн с сожалением посмотрел мне вслед.

— Пожалуйста, не беги! Я не должен причинять тебе вред. Моя работа заключается лишь в том, чтобы найти тебя и привести тебя к ним, так что пойдём.

Он подошёл ко мне почти осторожно и попытался схватить меня за руку, но я сердито оттолкнула его руку.

— Пошёл ты, Бьёрн!

— Пожалуйста, не поднимай шум, просто пойдём со мной, и никто не пострадает.

Слезы текли по моим глазам, затуманивая зрение.

— Ты хочешь отвести меня к ним, Бьёрн? Я тебя искала, придурок! Вон там, где видна башня.

Всхлипывая, я указала в сторону церкви.

Он посмотрел на меня безэмоционально, пытаясь подавить чувства, которых у него и так не было.

— Я сильнее тебя. Пошли!

— Что, по-твоему, случится, если ты отведешь меня к ним, Бьёрн? Как, по-твоему, можно заставить кого-то замолчать?

— Они обещали, что тебе не причинят вреда.

Он схватил меня за руку и потащил наверх. Он что, серьезно? Он что, никогда не смотрел триллеры по телевизору? Мои пальцы зацепились за обломок ветки, пока он тащил меня в лес, как тряпичную куклу. Другой рукой он вытащил из кармана смартфон и записал голосовое сообщение.

— Я пришлю вам местоположение. Это может занять некоторое время. Связь в этой развалюхе ужасная.

— Бьёрн, — прошипела я. — Отпусти меня! Давай поговорим об этом!

Голый страх пронесся по моей крови, искажая смысл происходящего и делая меня нервной и рассеянной.

— Черт, мы же друзья. Всегда были и будем, помнишь?

Он потащил меня по ледяной реке, недалеко от того места, где мы поклялись мизинцами, что останемся вместе навсегда. Слезы текли по моему лицу.

— Куда ты меня ведешь?

— Недалеко. У них там машина…

В следующее мгновение я ударила его заостренной палкой и, видимо, задела его руку. По крайней мере, ткань порвалась под кончиком, и я встретила сопротивление.

Ошеломленный, он отпустил меня, и я в мгновение ока оторвалась от него, движимая паникой и адреналином, все еще крепко сжимая палку.

— Нора! — прозвучал его невероятно сердитый голос, и я побежала, не оглядываясь. — Нора, я всё равно тебя поймаю. Чёрт!

Пульс бешено колотил в ушах, пока я пробиралась через корни и между стволами деревьев. Этого не может быть! Этого не может быть... этого не должно быть...

Проклиная всё на свете, я вытирала слёзы; они затуманивали зрение.

Он предал меня. Ради денег. Бьёрн. Мой самый старый друг, Бьёрн. Неужели это всё ещё белена? Я под опьянением? Мне снится кошмар?

Мой ботинок треснул по льду, и холод пронзил мне колено. Чёрт возьми! Слёзы навернулись ещё сильнее, и я вытерла их дрожащими пальцами.

— Нора! — его голос... такой знакомый и в то же время такой бесстрастный. — Нора, просто отдай мне цепочку!

Моя рука сжала кулон на шее, словно по собственной воле. Вся моя цель в жизни заключалась в этом. Всё, что мне нужно было сделать перед смертью, — это позаботиться об этой цепочке. Я была обязана это сделать. Я была обязана всем им. Таким образом я могла изменить ситуацию, и никто этого не разрушит. Особенно ради денег. Просто ради денег…

Дрожа, я протиснулась за одно из широких бревен и схватила заостренную палку. Может, поэтому Бьёрн исчез на весь день? Он вел переговоры с этими грязными ублюдками? Как им лучше всего заманить меня вместе?

— Нора!

Черт, он был близко. В детстве мы часто устраивали гонки, и он всегда побеждал, а теперь он вырос. Тело лесоруба намного эффективнее, чем у каких-то посетителей спортзала. Гораздо более подтянутое и сильное.

Я стиснул зубы так сильно, что стало больно. Я не позволю ему схватить меня. Никогда!

В моей памяти мелькали образы. Старые образы. Болезненные образы. Даже тогда отец Бенедикт Лунд казался мне старым. Во всяком случае, для меня, ребенка. В епископском облачении, которое он любил носить для развлечения, и с посохом я поначалу приняла его за Санту. Но оказалось, что это Крампус. Чудовище, которое никто не сдерживал. Из уважения. Из обмана.

— Нора, пожалуйста!

Бьёрн был так близко, что я затаила дыхание. Кровь бурлила в жилах, тело сильно дрожало. Чёрт возьми, я не стану одной из них! Я больше не буду закрывать глаза на правду, как все остальные, никогда!

Снова я почувствовала себя маленькой девочкой, прячущейся под кроватью. Я закрыла глаза и сосчитала до десяти, и он либо прервал меня, либо нет…

Раз, два, три…

— Норааа!

Четыре, пять, шесть…

Чья-то рука грубо схватила меня за руку и вытащила из укрытия. Я замахнулась, не глядя, и моё деревянное оружие ударило по чему-то мягкому. Глухой удар остановил вращение мира. Луна, наконец освободившись от облаков, безжалостно просвечивала сквозь деревья, и мое сердце мгновенно замерло. Бьёрн приоткрыл губы, и из них вырвался стон.

Нет!

В недоумении он нащупал короткую ветку, торчащую из шеи. Кровь сочилась по его руке, глаза искали объяснение, ответ, выход.

— О Боже.

Мои руки так дрожали, что я едва могла дотянуться и обнять его.

— Нет! Не вытаскивай это!

— Черт, — пробормотал он, его лицо быстро теряло цвет даже в холодном лунном свете. Кровь стекала по шее, пропитывая куртку черным, как масло.

— Черт, что ты наделала…

Он отшатнулся на несколько шагов назад, ударился о дерево и слабо сполз вниз по стволу.

— Бьёрн...

Всхлипывая, я погладила его лицо, ощупала рану и подумала, можно ли наложить жгут. — Я... я позвоню Альме, сохраняй спокойствие, хорошо?

Мои окровавленные руки шарили в кармане в поисках смартфона. Никакой связи.

— Черт! Черт!

В отчаянии я бросила его в лес.

— Эй...

Бьёрн схватил меня за руку, и я на невыносимую паузу уставилась на него. Боже, черт, он выглядел так, будто вот-вот... О, пожалуйста, нет! Его лицо осунулось, мешки под глазами потемнели, взгляд был рассеянным.

— Бьёрн, мне нужно позвать на помощь, хорошо? Подожди секунду, пожалуйста. Я... мой телефон...

— Они шантажировали меня.

Его рука так крепко сжала мою, что я не смогла встать.

— Они... навещали мою маму в доме престарелых… Они хотели причинить ей боль, если я не…

Его усталый взгляд скользнул по цепочке на моей шее.

— Прости, Лютик.

Всхлип сдавил мне горло. Мы вместе собирали лютики для Альмы, потому что она любила только эти цветы. Только эти и никакие другие. Бьёрн совершал самые невозможные восхождения, чтобы собрать их. И каждый раз, когда мы добирались до вершины, он говорил:

"Видишь, теперь ты можешь смотреть на них всех сверху. На всех тех, кто причинил тебе боль".

— И теперь… ты должна…

Его голос стал такими тихим, что я едва слышала его, не больше, чем шепот. Мои пальцы трепетно сжимали его руку.

— Ну же.

Мои слова дрогнули.

— Отпусти меня, я позову помощь.

— Никакой помощи», — пробормотал он, весь свет угас в его глазах.

— Беги!

Рука, которую я держала, ослабла и выскользнула из моей хватки, его голова упала набок.

— Бьёрн?

Нет! Нет, пожалуйста, не надо, нет!

— Бьёрн! Пожалуйста, Бьёрн, ну же!

Мои окровавленные пальцы нащупали его щеки, но он смотрел в пустоту.

— Не делай этого со мной, ну же!

Этого не может быть! Не может быть! Пожалуйста, нет!

Мои мысли метались, жгучая боль поглощала меня изнутри.

Ты это сделала. Ты убила Бьорна! Ты убила его!

— Бьёрн?

Я в ужасе подняла глаза и замолчала.

Кто это был? Этот голос не принадлежал никому из деревни.

— Не играй с нами, мальчик! Я узнал твое местоположение.

Никто из деревни, но, черт возьми, я знала его… Я знала этот голос, и он вызвал такое сильное желание сбежать, что я затаила дыхание, каждая мышца моего тела мгновенно превратилась в цемент.

Я бросила последний полный боли взгляд на своего друга, который прижался к дереву, словно хотел поиграть со мной в прятки, а затем как можно тише отползла назад.

Ни звука, Нора! Мертвая тишина!

Рядом заухала сова. Каждая клеточка моего существа была на пределе. Я была в шоке и все еще не могла ясно мыслить, но одно заглушало все остальное: Беги! Убирайся отсюда! Сейчас же!

— Юноша… здесь жутко. У меня нет времени на твои глупости.

Его силуэт двинулся ко мне, и он неодобрительно огляделся. Как всегда, он делал эти маленькие, спотыкающиеся шаги, которые были совершенно не свойственны мужчине и заставляли меня содрогаться от ужаса. Потому что он не был мужчиной. Он даже не был человеком. Тихий и быстрый, и так часто подвергавшийся хирургическим вмешательствам, что выглядел как кукла.

— Нора, ты меня слышишь?

Этот манящий полутон. Коварный и обманчивый, как всегда. Его пальцы обвели невидимый контур в воздухе.

— Я чувствую, что ты здесь, дорогая.

У меня перехватило дыхание. Дрожащими руками я вцепилась в ближайшее дерево и попыталась спрятаться за ним.

— Мы просто хотим с тобой поговорить.

В детстве я всегда была достаточно глупа, чтобы верить ему, но те дни прошли.

Я крепко держался за цепочку, всматриваясь в верхушки деревьев по другую сторону в поисках церковного шпиля.

Там, где виднелась башня.

— К сожалению, ты думаешь, что можешь нас шантажировать. Это не очень-то дружелюбно.

Большая птица взлетела в ветвях и он вздрогнул, как полный дилетант.

— Господи на небесах!

Иди к черту!

С трудом пробираясь к следующему дереву, я на ощупь добралась до него.

— Знаешь, мы довольно крупное учреждение. Твой план более чем дерзкий, и ты не найдешь никого, кто бы тебя поддержал. Твое психическое состояние было сомнительным даже тогда. Помнишь, сколько раз нам приходилось сажать тебя в камеру?

Камера… я снова вгляделась в церковную башню, игнорируя бурную реакцию своего тела на само это слово. Комната представляла собой яму в земле, недалеко от школы-интерната. Если мы не выполняли их требования, иногда даже если чихали или чем-то ещё им не нравились, они сбрасывали нас туда и оставляли на милость Божью. На несколько дней. Пока нас снова не вытаскивали оттуда, полумёртвых и почти замёрзших, именно в тот момент, когда мы уже желали, чтобы этого больше никогда не повторяли.

— Знаешь, все твои пребывания в комнате записаны. Нам пришлось помочь тебе справиться с твоими бредовыми идеями, дитя. Ты был неуправляемым, очень трудным ребёнком. И, похоже, ты до сих пор не избавилась от этих бредовых идей. Ты всегда любила фантазировать. Маленькая сказочница.

Ты, жалкий ублюдок! Ты, мерзкий, лживый, жалкий ублюдок!

Во мне закипела чистая ненависть. Мне хотелось выскочить из своего укрытия и раздавить ему глаза большими пальцами, но луна заставила оружие мелькнуть под его поясом. Я понятия не имела, способен ли кто-то вроде него использовать подобное, но рисковать не хотела.

Этот мерзкий пресмыкающийся, к сожалению, совершенно бесчувственный и без колебаний застрелит меня, лишь бы заполучить флешку в моём кулоне. Информация на ней была для него более чем неприятной.

— Жаль, что твой друг Бьёрн не воспользовался плодами нашего воспитания, он был очень милым и волевым мальчиком.

Меня затошнило. Этот отвратительный извращенец, может, и не насиловал детей, но ему определённо нравилось на них смотреть. Он уже давно был занозой в боку Церкви, но его маленькое чистилище окуталось таким надёжным коконом, что он всё ещё мог стоять здесь передо мной и угрожать мне. И этому должен быть положен конец. Это должно прекратиться, чёрт возьми!

— И где он сейчас? Он тоже стал жертвой твоих иллюзий?

У меня так сильно сжалось горло, что я едва сдерживала рыдания. О Боже… Я снова почувствовала, как палка вонзилась ему в плоть. Мои окровавленные руки расплылись перед глазами. Что я наделала? Что я наделала?

Ветка сломалась под моим ботинком; я даже не заметила, как пошатнулась назад.

— Ах, вот ты где. Как я рад тебя видеть, дитя. После стольких лет.

Он стоял всего в нескольких шагах от меня, снисходительно протянув руки, залитый лунным светом и обрамленный тенями стволов деревьев в тюрьме, которую он заслуживал.

— Подойди и возьми меня за руку. Как в старые времена. Твой дядя Аксель наконец-то вернулся. Иди, иди, иди!

Я уставилась на него немигающим взглядом, парализованный с ног до головы. Воспоминания обрушивались на меня со всех сторон, как неуправляемые грузовики. Он тебя не сломил. Приди в себя! Ты не сломлена! Голос в моей голове кричал, борясь с моим состоянием.

— Давай возьмём флешку, покажем её дяде, а?

О... видимо, он не знал, что она уже у меня. Мой паралич рушился. Он не мог убить меня, пока не знал, где флешка.

И тут я резко обернулась и побежала.

— О, ну же! Нора! Дорогая! — услышала я, как его слова затихли позади меня. Обернувшись, я увидела, как он бежит за мной, и судорожно вытаскивает из-за пояса пистолет. Возможно, всё в нём казалось неловким и женственным, но он был чертовски быстр. И если он меня поймает, все будет кончено. Абсолютно всё.

Церковная башня приближалась. Почему я выбрала именно это место, одному Богу известно, но это было единственное место, которое обещало мне безопасность в данный момент, не подвергая опасности никого из близких.

Снег замедлял меня и делал неуклюжей; я спотыкалась.

Вот! Церковь была прямо передо мной. Всего несколько шагов до задней двери, через которую вышла Альма.

Боже, если ты действительно существуешь, смотри сейчас! Смотри и будь там!

Ледяной корень заставил меня споткнуться, и в этот момент он набросился на меня, как бешеный проныра.

— Бог тебе не поможет.

Его темные глаза были широко открыты, устремляясь прямо в мою душу, как угольные комки в голове демонического снеговика.

— Он на моей стороне, ты забыла?

— Нет!

Я изо всех сил пнула его, попав по яйцам, которых у такого, как он, вероятно, даже не было.

— Ни один Бог никогда не будет на твоей стороне!

Я отчаянно пыталась подняться, но в следующую секунду он снова набросился на меня, повалил на землю и потащил за волосы по снегу.

— Ты забыла, кто я, не так ли? — прошипел он сквозь зубы, заставляя меня извиваться в его хватке. — И что ты — ничто!

Другой рукой он направил пистолет прямо мне в лоб, и я замерла.

— А теперь скажи мне, где флешка!

Черт! Мои конечности снова напряглись, и я взглянула на заднюю дверь церкви. Как всегда, внутри горело несколько свечей, освещая витражи. Мария! Не стой там, помоги мне!

— Ты не можешь меня убить, тогда ты никогда не узнаешь, — прошипела я дрожащим голосом. На долю секунды мои окровавленные руки, казалось, напугали его.

— Что ты наделала, безумное дитя дьявола?

Его выщипанные брови нахмурились в упреке, а чёрные волосы блестели в тусклом свете, льющемся из церкви. Он всегда так меня и называл.

— Полагаю, я так и сделаю, чтобы некому было распространять содержимое флешки. Да помилует Бог твою бедную, растерянную душу.

Прежде чем он успел даже подумать о том, чтобы нажать на курок, я изо всех сил ударила его по руке, отчего пистолет отлетел достаточно далеко, чтобы сбить его с толку. Его хватка ослабла, и я выскользнула из-под него, как угорь, побежав к двери церкви так быстро, как только могли нести меня ноги.

— Нет, — проворчал он мне вслед, как человек, уронивший бутерброд в лужу.

Я молча спряталась за алтарем, пытаясь сдержать эту проклятую дрожь. Если я сбегу в подвал, буду ли я в безопасности или окажусь в ловушке?

Беспомощно я посмотрела на изображение Иисуса, висящее прямо надо мной. Что мне делать? Я была чертовски потеряна!

Маленькие огоньки на алтаре замерцали, когда деревянная дверь снова открылась. Аксель мрачно вытер свои растрепанные волосы, которые выглядели так, будто сделаны из резины, и огляделся в поисках меня.

— Почти абсурдно, что ты обращаешься к Богу за убежищем.

Я вынуждена с ним согласиться.

— Даже тогда ты испытывала к нему лишь презрение.

— Чем могу помочь?

Отец Айзек снова появился так бесшумно из ниоткуда, что даже я была поражена.

— Ах, это вы, Падре. Верно. Это твой приход.

Аксель извиняюще рассмеялся.

— Ты, наверное, уже упоминал об этом, прошу простить меня. Я немного… рассеян сейчас.

Его сверкающие глаза, словно кошачьи, окинули комнату взглядом.

Откуда, черт возьми, эти двое знакомы?! Это не к добру. Совсем не к добру…

Сглотнув, я еще дальше отодвинулась за алтарь.

— Я ищу девушку, — совершенно нейтрально сообщил Аксель Айзеку, словно собирался пригласить меня на чашечку кофе.

Айзек молча посмотрел на него. Я уже знала этот взгляд. Выжидающий. Наблюдающий. Мое желание просто убежать было почти непреодолимым.

— Она, должно быть, только что вошла, Падре, — продолжил мой мучитель. Неужели он все еще носит это старое потертое бежевое пальто? Я бы не удивилась, если бы у него был целый шкаф такой же одежды. Он был таким странным и неприятным типом. А рядом с невозмутимым, угрюмым Айзеком он выглядел как крыса, которой подсыпали яд в канализацию.

— Рыжеволосая, совершенно не в себе, у неё есть проблемы, которые нам нужно решить вместе, если ты понимаешь, о чём я.

Опять эта тошнота. Она жгла мне желудок, как яд.

Айзек спокойно зажег несколько свечей спичкой, бормоча молитву «Отче наш».

Аксель поспешно перекрестился, чтобы произвести на него впечатление. Скользкий тритон! Я небрежно оглянулась на дверь, и внимание Акселя упало на что-то на алтаре, за которым я пряталась.

— Поистине впечатляющее произведение.

— О да, не так ли? — Айзек медленно подошел к Акселю сзади, улыбаясь. — Я использую его, чтобы подрезать свечи, когда они горят слишком ярко.

— Consummatum est, — пробормотал Аксель. — Это завораживающе. Можно?

— Конечно.

Только сейчас я поняла, о чем они вообще говорили. Аксель подносил к свету серебряный нож в руках, на рукоятке которого были украшения, которые я отсюда не могла разглядеть, да и, честно говоря, мне было все равно. Я просто хотела убежать.

— Итак, вернёмся к той девушке…

Аксель протянул Айзеку нож и снова начал оглядываться, ещё несколько сантиметров вперёд, и он меня заметит… затем Айзек резко развернулся и вонзил нож ему в шею, его взгляд был совершенно безразличен, а лицо — стальным.

Что за…? В ужасе я прижала руки ко рту и отступила назад, пока не наткнулась на что-то и не упала на пол с грохотом.

Аксель, дрожа, повернулся к священнику и нащупал глубокую рану на шее. Айзек на мгновение встретился с ним взглядом, прищурив глаза, а затем снова ударил ножом. И ещё раз. Удары были точными, словно он снимал шкуру с кролика.

Иисус, Мария и Иосиф! Крик, грозивший вырваться из моего горла, было почти невозможно подавить. Я не могла дышать, кровь перестала течь, и я просто упала назад на ступени алтаря, потому что ноги подкосились.

Тело Акселя тоже упало на пол. Безжизненное, с широко открытыми глазами. Айзек спокойно вытер нож о свою черную рясу. Мои пальцы пахли свинцом, все пахло им. Кровь, ладан и… дикие мысли проносились в моих синапсах, и я не могла оторвать взгляд от трупа Акселя.

— О Боже, — прошептала я. — О Боже, о Боже, о Боже.

— Где он?

Голос священника был хриплым, как наждачная бумага. Как он мог быть таким спокойным? Он только что… и он был… священником. Что…

— Прости?

Все мое тело задрожало.

— Ты ранила его или убила?

Его взгляд скользнул по моим окровавленным пальцам.

— О Боже!

Слезы навернулись на глаза, и я потеряла всякий контроль над своими мыслями и телом. Все ускользало. Неужели я сошла с ума? Так вот на что это было похоже?

— Нора! — внезапно встал надо мной Айзек и поднял меня на ноги, которые каким-то образом стояли, хотя я этого и не ожидала.

— Где тело?

— Это… — пробормотала я от боли. — Это Бьёрн.

Глубокий вдох поднял грудь Айзека, и он стиснул зубы.

— Хорошо. Где он? Покажи мне!

— О, чёрт возьми! Айзек, я…

— Всё в порядке. Пойдём!

Он помог мне выйти наружу, где я едва сдерживала непреодолимое желание вырвать прямо на нетронутом, предрождественском пушистом снегу.

— Аксель… Зачем ты…

Было странно приятно цепляться за этого кровожадного священника, хотя он мог в любой момент с такой же лёгкостью зарезать меня. Может быть, он задушит меня своими четками или просто вдавит лицом в снег, пока я не перестану кричать. Как ни странно, ничто из этого меня не напугало. Наверное, это и есть шок. Разрозненные фрагменты разлетаются по всему моему разуму, бесцельно и устремляясь в никуда.

— Почему ты...

— Потому что он был грязным подонком. Это случилось здесь?

Айзек подвел меня на опушку леса и внимательно огляделся.

Черт, я не могу! Не могу! Это слишком.

— Просто расскажи как есть, Нора. Но расскажи! Ты должна сейчас функционировать, понимаешь?

Функционировать… Он серьезно? После всего, что произошло?

— Да… да, это было здесь. Вон там с…

Мой голос подвел меня; я ничего не могла с этим поделать.

— Твой телефон? Он у тебя с собой?

Его голубые глаза были как лед в лунном свете, и он сначала осмотрел мои руки, затем схватил меня за предплечья, чтобы посмотреть на меня.

— Нет, — пробормотала я. — Я… выбросила его рядом с ним.

— Хорошо.

Айзек кивнул.

— Отлично. Подожди здесь.

С благодарностью я провалилась в снег, желая умереть, пока он делал неизвестно что с Бьёрном там, среди деревьев.

Бьёрн… он хотел передать тебя им. Какой замечательный друг! И Аксель… Аксель хотел тебя убить. Священник тебя спас, понимаешь? И прямо сейчас, там, в лесу, он снова тебя спасает.

— Черт! — я беспомощно потерла руки, зубы стучали безудержно. — Черт, проклятие!

Я плохо помнила последние несколько часов. Помнила только, что приняла горячий душ, что мы со священником сожгли в лесу вещи, в том числе мою куртку, платье и его рясу, и теперь мы стояли перед тетушкиной хижиной, а он стучал в дверь.

Я стояла рядом с ним, дрожа, в слишком большой толстовке — такой, какую я никогда бы не подумала надеть на такого, как Айзек, — пытаясь взять себя в руки. Но я просто не могла оторвать взгляд от своих рук. Я все еще видела кровь, прилипшую к ним, хотя они давно уже были чистыми. Я была чертовой убийцей!

Бьёрн предал тебя! Он хотел сдать тебя. Это была самооборона! Чистая самооборона.

— Когда ты придешь в себя, мы поговорим, — сказал Айзек, вырывая меня из моих мыслей. В этот момент дверь открылась, и Альма смотрела на меня, как призрак.

— Нора!

Её платье-фартук было завязано неправильно, а волосы растрепаны.

— Я чуть не умерла от беспокойства. Сначала Бьёрн, потом ты…

Умер… Бьёрн…

Тяжёлый глоток протиснулся в горло, и Айзек сжал мою руку чуть крепче.

— Что здесь происходит… Падре?

Она беспомощно переводила взгляд с нашего священника на меня и обратно.

— На неё напал медведь, — начал он нашу договорённую историю. — Знаешь, наверное, тот же самый медведь, который всегда здесь крутится. Нужно кого-нибудь на него направить. А вдруг он напал и на Бьёрна?

— Боже упаси!

Альма прикрыла рот рукой и потрогала моё лицо, словно проверяя, всё ли на месте.

— Ты в порядке?

— Да, — солгала я, стараясь смотреть на неё твёрдым взглядом.

— Её пальто стало жертвой его когтей; это было яростное нападение. Когда я пришёл, он уже убегал.

Одетая только в толстовку Айзека и свои сапоги, я дошла до его хижины, чтобы наконец получить ответы на свои вопросы. Мне нужно было знать, откуда он знает Акселя Даля и что он затеял такого, что меня практически выгнала из дома тетя.

Снег лежал вокруг, словно застывшая в глазури долина. Эта сверкающая рождественская елка бесила меня, излучая мир и спокойствие, которые были здесь совершенно неуместны.

— Падре! — я постучала в деревянную дверь его хижины. — Айзек, открой дверь!

В окне за деревянными ставнями не было света. Его здесь не было. Вероятно, он вернулся в пыточный подвал своей церкви. Скорее всего, он вытирал последние остатки Акселя с пола. По спине пробежала ледяная дрожь. С каким безразличием он его ударил ножом... Окна, не полностью забаррикадированные, по крайней мере, были заперты, а разбить стекло было бы открытым объявлением войны, чего я определенно не хотела делать против такого безумного маньяка с ножом, как он. У меня оставался только один вариант. Я смутно помнила, что на окнах ванных комнат здесь нет замков. Но стоит ли мне...

— К черту!

Я целенаправленно шла вдоль фасада и даже обнаружила полуоткрытое окно ванной. Идеально! Быстрый рывок, и оно открылось достаточно широко, чтобы я могла забраться внутрь. Я смутно помнила ванную. А также то, что он не прикоснулся ко мне и даже не посмотрел на меня, когда я была в шоке и смывала кровь с кожи. Безжалостный убийца под покровом церкви.

В гостиной было кромешная тьма, но все пахло им, и это приводило меня в замешательство. Я с большим трудом нашла несколько свечей на комоде и чуть не опрокинула их все, прежде чем успела схватить спички, лежавшие рядом. Искра с запахом серы осветила темноту, и маленькое пламя размножилось вдоль фитилей, наконец, окутав комнату теплым, идиллическим светом. Его гостиная была очень простой. Деревянный стол, дубовый комод, никакого телевизора, небольшой сундук, спрятанный в углу под окном, на скамейке которого лежал кожаный бумажник. Поистине наивный наш пастор.

Без колебаний я подошла и порылась в отделениях бумажника. Возможно, я найду визитку киллера или подозрительный рекламный буклет какого-нибудь сомнительного борделя. Или контактную информацию знакомых... таких, как Аксель Даль. Мой пульс участился. Пожалуйста, нет! Я, наверное, была на грани самоубийства, учитывая...

Из бумажника выпала фотография маленькой девочки и упала прямо передо мной. Кто бы это мог быть? Заинтригованная, я взяла фотографию. Его дочь? У неё были его голубые глаза, это было точно. И улыбка, способная растопить норвежские ледники.

Умел ли он улыбаться, я не знала. Не припомню, чтобы когда-либо видела, как он улыбался.

Сундук не был заперт, и, чёрт возьми, я не смогла удержаться. Мне пришлось открыть крышку. Она слегка скрипнула, но внутри определённо что-то было. Я...

Что за... НЕТ!

Я в шоке уставилась на содержимое деревянного ящика, не в силах понять, что вижу. Этого не должно быть... этого не может быть...

— Нет!

— Что ты здесь делаешь?

Айзек стоял позади меня в дверном проёме, словно призрак.

В ужасе я резко обернулась к нему.

— Что это? Кто ты, Айзек? Ты похож на них?

Во мне закипела горечь. Как по инстинкту, я схватила один из стульев и швырнула в него. Он ловко увернулся и сделал вид, будто не понимает, что я имею в виду, но, чёрт возьми, он всё прекрасно понял, я была в этом уверена.

— Ты как они! Черт, ты просто очередной жалкий извращенец. Вот почему ты его знал. Вот почему ты заставил его замолчать, прежде чем... О, я заставлю тебя заплатить, как и их, даже если это будет стоить мне жизни!

Одна из свечей полетела в его сторону и разлетелась на причудливую черно-белую фотографию церкви, которую я помнила от отца Филиппа.

В замешательстве он сделал шаг ко мне. Мои глаза лихорадочно метались по столу, и я заметила нож для вскрытия писем, который тут же схватила и сунула ему перед лицом:

— Не смей подходить ближе, грязная свинья!

— Отдай мне фотографию моей сестры!

Был ли в его глазах страх?

— Пожалуйста, просто положи ее. У меня от нее мало что осталось.

— Это твоя сестра?

Ярость и отвращение кипели в моих жилах, и рука, державшая холодное оружие, дрожала.

— Я ни единому твоему слову не верю. Это все твои братья и сестры, или как? — я нервно указала на множество детских фотографий в сундуке. Мысль о том, что он с ними сделал, пока никто не видел, вызывала у меня тошноту. Этот отвратительный свин! Как я вообще могла быть с ним...

Черт возьми, они все одинаковые! Просто все одинаковые.

Мы несколько мгновений смотрели друг на друга поверх свечей, а затем он с такой непредсказуемой силой бросился на меня, что я ничего не смогла сделать. В следующее мгновение я оказалась беспомощно прижатой к стене рядом с сундуком, мое импровизированное оружие прижато к сонной артерии.

— Нет! Не смей! Отпусти меня! — яростно прошептала я сквозь зубы, вырываясь из его хватки, как разъяренная акула, попавшая в петлю. Он должен убрать свои грязные лапы от меня. Я больше не могла терпеть его рядом. Больше нет!

— Ты точно такой же, как они!

Я взревела, пытаясь ударить его, но его проклятая хватка была крепкой, как тиски. — Как они!

Он выхватил у меня из рук фотографию маленькой девочки, которая уже была смята у меня в руке, и засунул ее в карман джинсов, после чего снова крепко сжал меня.

— Малышка на самом верху, — прошептал он, взглянув на фотографии. — Ярвик Андерссон. Подруга моей сестры. Малышка рядом с ней, Альва Лунд. Она была нашей соседкой. Я знаю имена каждого из этих детей. Некоторые уже умерли.

Я посмотрела на него с ненавистью, мое тяжелое дыхание коснулось его губ, я отчаянно пыталась вернуться к ножу для вскрытия писем, чтобы кастрировать его, как он того заслуживал. Как и все они.

— Успокойся, и мы сможем поговорить?

Его хватка ослабла.

— Я не такой, понимаешь? Если ты еще раз меня в этом обвинишь, я сойду с ума.

— Откуда ты знаешь Акселя?

Подозрительно я прижалась к углу, когда он отпустил меня, глядя на него как на заклятого врага, каким он вполне мог и быть. Пусть докажет, что я ошибаюсь!

— Аксель Даль, правая рука отца Лунда.

Гнев и холод, отразившиеся на его лице, пробрали меня до костей.

— Бенедикт Лунд издевался над моей сестрой, — прорычал он, в его глазах мелькнула ненависть. — Она никогда не осмеливалась рассказать мне о том, что с ней случилось в том интернате. Я узнал об этом только после того, как она покончила с собой в двенадцать лет. Ее избивали, держали взаперти, подвергали психологическому насилию и обращались с ней как с грязью. Для нее это оказалось слишком. Она перестала видеть свою ценность в этом мире.

— О Боже...

Нет! Как жестока может быть судьба. Он не может говорить серьезно. И Бенедикт Лунд... одна только мысль о его имени заставляла все внутри меня бунтовать и неистовствовать.

— Я стал священником, чтобы добраться до него. Он — моя цель. После этого я отвечу за все, что сделал. Бог мне свидетель.

Он смотрел в пустоту, полный гнева, отвращения и горя.

— После этого, — повторил он, снова доставая из кармана фотографию сестры и нежно поглаживая ее. — После этого.

— Как её звали? — спросила я дрожащим голосом.

— Лив, — тихо ответил он.

— Жизнь.

Мои пальцы инстинктивно потянулись к кулону под свитером.

— Да, — грустно рассмеялся он.

— А другие дети? — мои глаза сузились.

Айзек поднял взгляд, его челюсть напряглась.

— Они тоже его жертвы. Я покажу ему все эти фотографии, прежде чем сделаю то, что необходимо.

— Я тоже в этом участвую?

Пальцы похолодели, а сердце опустело. Неужели мы действительно боремся с одним и тем же врагом? Я не могла в это поверить; жизнь пронеслась во мне, как искры, и в то же время это меня уничтожило.

— О чем ты говоришь? — глаза Айзека расширились.

— Это...

Тонкими губами я вытащила ожерелье из-под свитера. Маленькая серебряная рождественская ёлочка с крошечными светодиодными лампочками. Мой личный подарок миру. Справедливость.

–...Это USB-накопитель, на котором я собрала доказательства против Бенедикта Лунда. Фотографии, показания свидетелей, записи из дневника, видео. Я тайно проинформировала его людей о том, что у кого-то есть на него компрометирующие материалы, и они обнародуют их, если он не уйдет в отставку и не признается сам до Рождества.

Айзек все еще смотрел на меня так, будто я только что вылезла из НЛО.

— Ты тоже одна из его жертв? Я...

— Я тоже училась в одной из его школ-интернатов. И он был мастером манипуляций. Твоя сестра точно скрывала это от тебя, не потому что не доверяла тебе.

Ей угрожали.

— Черт возьми.

Покачав головой, он закрыл лицо руками.

— Нора... я понятия не имел... Черт, я понятия не имел.

— Не ругайся, Падре, мне очень жаль.

— Максимальное наказание по каноническому праву для священника его ранга — лишение сана. Тюремного заключения для него не будет, даже если ты обвинишь его, имея веские доказательства. Уверен, дело просто бы сняли. Хотя бы из-за общественного мнения.

Глаза Айзека сверкали, как замерзшее озеро, а кончики пальцев задумчиво постукивали по губам.

— Я хотела сделать это публично на рождественском параде в Бергене. На большом экране. Все уже было спланировано.

— В Бергене.

Он смотрел в пустоту, погруженный в размышления.

— Неплохая идея. Но Аксель тебя нашел. Это неудобно.

— Что ты собираешься с ним делать?

Я нервно прикусила губу, наблюдая за ним, словно он был непредсказуемым хищником, чья клетка была слишком тонкой, чтобы его удержать.

Когда наши взгляды встретились, в нем снова появилась эта отстраненная холодность.

— Я собираюсь его убить.

— Как? — спросила я, чувствуя, как его бессердечность пронизывает меня насквозь, и, черт возьми, я наслаждалась этим ощущением.

— Я пригласил их на процессию в этом году в Готапт. Они прибудут сюда завтра утром на мою мессу.

— Бенедикт Лунд приедет в Готапт завтра?

Это объясняло, почему моя тетя так хотела вывезти меня из города.

— Как думаешь, он приедет? Его главный советник исчез. Они заподозрят неладное.

Я сделала небольшой шаг Айзеку, который, словно прекрасный ангел смерти, прислонился к своему столу.

— Да, приедут, но процессия привлекает много внимания СМИ и проходит каждый год примерно на Рождество. Отмена вызовет подозрения и привлечет внимание. Он сам сюда придёт и захочет увидеть своими глазами, куда делась его правая рука.

— Найдёт ли он его?

Я позволила себе проникнуться аурой Айзека, его словами и планом положить конец моим вечным мучениям.

— Возможно, я покажу ему, когда придёт время.

Тень упала на его выразительное лицо, нежно ласкаемое светом свечи, когда его взгляд медленно скользнул по свитеру на моём теле.

— А ты... ты предашь меня теперь, когда я всё тебе рассказал?

— Возможно, — выдохнула я, осторожно скользнув между его ног, чтобы прошептать ему на ухо: — Когда придёт время.

Мои пальцы нежно скользнули в её рыжие волосы. Проклятье, почему она вдруг показалась мне такой сексуальной?

Ведьма, неверующая язычница, которой я позволил носить мою одежду и сломить мою железную волю? Господь небесный, кто желает испытать меня, зачем посылать мне кого-то вроде неё?

Кого-то, кто не может быть дальше от меня и в то же время не может быть ближе?

После всего, что я только что узнал о ней, я едва осмеливался прикоснуться к ней как следует, но она терлась о мои колени, словно это было самым естественным на свете, горячо вздыхая мне в ухо, и мой член вспомнил её.

Посмотри-ка, Святой Отец, как я заставлю её кричать твоё имя.

Рыча, я схватил её за округлые ягодицы и притянул ещё ближе к себе, чтобы она почувствовала, насколько я возбуждён.

— Пообещай мне, что ты это сделаешь, — прошептала она лихорадочно мне в губы. — Пообещай, что ты заставишь его страдать!

Её нежные пальчики нашли путь к моему члену и начали энергично поглаживать его сквозь штаны. О, чёрт!

— Обещаю, — прошептал я грубо.

Довольно улыбаясь, она опустилась на колени между моих ног, расстегнула мои джинсы, и в следующее мгновение начала сосать мою головку, словно рожок мороженого, позволяя ей скользить между её полными губами, массируя её языком и меняя давление во рту таким восхитительно мучительным образом, что я чуть не сошёл с ума. О, Боже, трахать язычницу было намного лучше, чем набожную христианку.

— Да, о, чёрт.

Я прижался к ней бёдрами, удерживая её голову на месте. Мой член скользнул между её губами, выйдя влажным и блестящим, чтобы через мгновение проникнуть ещё глубже. Она покорно смотрела на меня, пока ее горло сжималось вокруг моего кончика.

О, черт. Низ живота пульсировал от удовольствия. Этот чудесный, развратный рай...

Я не просто хотел полностью погрузиться в нее, я хотел владеть ею. И это было плохо. Потому что я был проклятым священником.

Она так умело массировала меня, выпрямившись и глядя мне прямо в глаза, что я почувствовал, как мой член постепенно превращается в пульсирующий камень.

Задыхаясь, я опустился на стул, который стоял позади меня, и она отодвинула свои трусики и в следующее мгновение оказалась сверху. Мучительно медленно она позволила мне войти в нее, глядя на меня так пристально, что казалось, будто наши души сливаются. И, черт возьми, я знал, что нас что-то связывает, но никогда не ожидал, что это будет настолько дьявольски.

Этот ублюдок прикасался к ней…

Я крепко обхватил ее талию. Он отнял у нее детство, точно так же, как и у моей сестры, эта мерзкая свинья!

Я резко вонзился в нее, и она застонала от удовольствия.

О да… Ее центр обволакивал мою пульсирующую эрекцию, чудесно теплую и влажную. Какое-то время я позволял ей двигаться сверху, вздыхая и откидывая назад свои рыжие волосы. Мои чресла пульсировали в восхитительном ритме, когда она двигалась по мне вверх и вниз в такт. Сладкие, хриплые стоны вырывались из ее губ, а ее веснушчатые щеки покрывались чудесным, лихорадочным румянцем.

Я снова схватил ее и вонзился в нее так глубоко, как только мог, но остался там, стиснув зубы. О да, черт возьми, да!

— Я хочу поцеловать тебя, Падре, — прошептала она, как будто это было еще более развратно, чем то, что мы делали.

Но она была права. Я не целовался. Я был священником, который иногда трахался с женщинами. Но я не целовался. И я не занимался любовью. Это было против правил.

— О, правда?

Одним плавным движением я снял свитер, обнажив её округлые, обнажённые груди, пока я всё ещё был полностью внутри неё, а она извивалась надо мной круговыми движениями.

— Да, — умоляла она. — Поцелуй меня, пожалуйста!

Мои губы нашли её соски и пососали их. Я чувствовал, как они прижимаются к моему языку, твердеют и она наслаждаются тем, как я их дразню.

— Прости.

Всё ещё внутри неё, я уложил её на стол перед собой и медленно снова начал двигать бёдрами.

— Бог наблюдает.

Сильный толчок сотряс всё её тело, и я вздрогнул от удовольствия. Он пронёсся по моей нижней части тела, как гром, когда я трахал её жёстко, с молниями и громом. Её груди подпрыгивали в такт моим толчкам, когда я начал трахать её жёстко и напористо.

— Безбожный ублюдок, — выругалась она.

Я наклонился над ней, и когда она попыталась укусить меня за губы, я одной рукой схватил её за шею, а другой начал двигаться быстрее и плавнее.

О, чёрт, да!

Это выглядело так божественно, как мой блестящий член выходил из неё и снова входил, глубоко и тепло. Мои яйца покалывали, по спине пробегали горячие мурашки, и я снова и снова входил в неё. Головка пульсировала, мышцы напрягались. Я вытащил член и посмотрел ей прямо в глаза, начав быстрыми, резкими движениями потирать её клитор своим влажным, горячим кончиком. Она всхлипнула, вздохнула и выгнулась ко мне. Задыхаясь, я схватил её за ягодицы и ещё сильнее прижал её клитор к своему пульсирующему члену. Она вздрогнула, закатила глаза, мои движения стали короче, более резкими, и тогда я кончил так сильно, что у меня потемнело в глазах.

Моя тёплая сперма сильно ударила по её клитору, её тело напряглось, прежде чем она запрокинула голову назад с хриплым стоном. Глубоко застонав, я крепко обнял её и прижал остатки своего члена к её пульсирующей жемчужине, извергая сперму между её половых губ и размазывая сперму своим членом везде, где хотел.

— О Боже! О Боже, да! — простонала она и вздохнула, её лицо исказилось от восхитительной, похотливой боли, пока я ждал, когда кровь вернётся в мозг, наслаждаясь ощущением того, что я осквернил всё её тело.

Секс время от времени прояснял мне голову, снимал напряжение и делал меня добрее. Но заниматься с ней сексом было совсем другим. Это заставляло меня чувствовать, будто я обращаю в веру неверующую, и это возбуждало меня до предела. Может быть, так оно и было…

— Продолжай выкрикивать при мне имя Бога и притворяться, что ты не верующая, Стьерна Ми!

Она лихорадочно улыбнулась мне, и я ответил ей взглядом, прищурив глаза. Да, она меня забавляла; я не мог этого отрицать.

Почему мне было так невероятно приятно спать с этим мужчиной? Может, дело в запретности? Жестокость, которая нас объединяла? Это было возбуждение от того, что он убьет Бенедикта? Что воздаст ему по заслугам? Что со мной было не так? Я не могла радоваться чьей-то смерти.

Он заслужил это! Если никто другой этого не заслуживал, то он точно!

Я думала об всех детских фотографиях в сундуке, когда открывала дверь хижины Айзека, завернувшись в одеяло, чтобы подышать свежим воздухом. Это было слишком. Просто слишком.

Быстрые шаги внезапно раздались в темноте вокруг хижины, и я подавила крик.

— Айзек, там… там кто-то был.

Священник проскочил мимо меня за дверь и, встревоженный, обошел дом, наконец вернувшись с изящным золотым браслетом в руке.

— Майя, — сообщил он. Интересно, что он так быстро узнал её украшение. — Надеюсь, ей было весело.

Майя явилась сюда посреди ночи, чтобы шпионить за ним во время секса? Что с ней не так? Или с ним?

Он смотрел в пустоту, его лицо ожесточилось, когда он покрутил в руке изящное украшение. О чём он думал? Очевидно, я что-то упустила, но, честно говоря, это было не моё дело.

— О боже, посмотри!

В одно мгновение над головой расплылись широкие полосы синего и фиолетового света. Северное сияние.

Я босиком пробежала немного по снегу, и Айзек последовал за мной, ухмыляясь.

— Ты в последнее время много говоришь о Боге.

— Нет, я имею в виду, посмотри!

Почти автоматически я потянулась к его руке, мы посмотрели друг на друга, а затем я отпустила его, испугавшись. Этот парень был неприступен, как скала, но время от времени я видела, как трескается его маска. Конечно, я никогда не скажу ему этого. В конце концов, его чувства принадлежали Богу, поэтому он меня и не поцеловал.

Прямо над церковным шпилем, за деревьями, северное сияние переливалось всеми цветами радуги, симфония света и огня.

— Видишь?

У меня перехватило дыхание, и я плотнее закуталась в одеяло.

— Бог везде. Не только в церкви. Он в природе, в свете, в небе.

— Ммм.

Он не возражал?

Это заставило меня улыбнуться. Несколько мгновений мы молча стояли рядом, наблюдая за этим зрелищем.

— Если они придут завтра, держись подальше, хорошо? — наконец сказал он тихим голосом. — Мы не можем рисковать тем, что он тебя узнает.

Я так сильно прикусила губу, что почувствовала вкус крови.

— Я должна это увидеть. Дай мне это увидеть! Как-нибудь.

Он так долго молчал, что я боялась, что он вообще не ответит, но потом он мрачно прошептал:

— Подойди к кафедре. Завтра в десять часов. Я оставлю дверь открытой, и ты сможешь незаметно подняться наверх.

Северное сияние плясало над нами, словно пытаясь указать нам путь к чему-то поистине великолепному.

— Ты не Божий пастырь, Падре.

Холодными пальцами я потянулась к кулону на цепочке и повертела его в руке.

— Ты — его воин.

Грубыми, резкими движениями я рыл яму в ледяной земле, когда солнце поднималось над деревьями.

Божий воин… Она и понятия не имела. Мои руки и плечи горели, а спина была как доска, но я привык к другому. Небольшая боль не причиняла неудобства, совсем наоборот.

Задыхаясь, я снова воткнул лопату в землю. Это была чертовски тяжелая работа, но ничто и никто не мог меня покорить, и уж тем более земля нашего Господа, которая должна быть моей, если я того пожелаю. План был четким и хорошо продуманным; я ни в коем случае не мог сейчас потерять концентрацию. Вот почему я был рад, что маленькая рыжеволосая ведьма завтра будет держаться подальше. По крайней мере, пока не начнется. Потому что как только это закончится, для меня тоже все закончится.

Но тогда я дарую тебе покой, Лив. Моя прекрасная, очаровательная сестра.

Столько лет я работал ради этого дня, и вот он почти настал. Наконец-то настал.

Когда я проснулся, светило солнце, небо было ясным и голубым. Я глубоко вздохнул и услышал, как снаружи группа колядников стучится в двери. Дети, одетые как ангелы и три волхва, собирали пожертвования для других детей. Они пели «Колокольный гимн» перед домом старой Бьелле и её хромого мужа. На несколько мгновений я позволил себе понаблюдать за ними. Бьелле держала тарелку со свежеиспеченным печеньем, ожидая, чтобы раздать его малышам. Какую же прекрасную общину мне посчастливилось возглавлять, особенно сейчас, когда всё почти закончилось. Всегда всё было одинаково, не так ли? Ценишь вещи больше всего, когда теряешь их. Странные создания, люди.

Повсюду бродили жители из окрестных деревень. Некоторые из нас, несмотря на важность этого дня, всё ещё были в лесу, разыскивая Бьёрна, который тем временем гнил в расщелине и заслуживал своей участи.

Он угрожал Норе, своей бывшей лучшей подруге.

Во что превратился наш мир?

Я задумчиво перекрестился и надел рясу. Затем поцеловал фотографию сестры и сунул её в карман брюк. Прекрасный день. Поистине прекрасный день.

Все посетители и местные жители толпами направлялись к церкви, с нетерпением ожидая начала службы, которая ознаменовала начало процессии.

И в то же время, его конец… Даже почтенный епископ Ларсен объявил о своем присутствии. Событие обещало стать сенсацией в СМИ.

К тому времени уже вовсю гудели моторы машин, на которых их с излишним пафосом везли сюда. Черный лимузин пронесся по нашему более или менее мирному городку, словно неопознанный летающий объект, и я почувствовал легкий укол нервозности.

Что же сейчас чувствует Нора… Я делал это ради нее. Ради нее, Лив и всех детей этого мира. Это может быть капля в море, но это чертовски приятно. На одну мразь меньше на этой земле. Все посетители поблизости собрались вокруг машины и с восторгом указывали на нее.

Первым вышел епископ. По этому случаю на нем была золотая митра. Он также облачился в красно-золотые облачения и щедро позировал для фотографий. Я был впечатлен. Из той же машины вышла худая женщина с каштановыми волосами и в очках. По одному лишь пресс-пропуску невозможно было понять, что она репортер.

А после этих двоих… у меня так сильно сжался желудок, что пришлось сглотнуть. Бенедикт Лунд. На его нахмуренном лице застыла суровая линия вокруг тонких губ. На самом деле, они были настолько тонкими и морщинистыми, что можно было подумать, будто у него их вообще нет. Его узкие глаза хитро оглядывались по сторонам и слишком долго задерживались на колядниках.

Господи, дай мне силы не зарезать его прямо на пороге!

Его — для своего возраста — хорошо сложенное тело было облачено в светлый свитер с длинными рукавами, поверх которого он носил черную безрукавную рясу священника, увенчанную массивным серебряным крестом.

Дай мне сил не сорвать этот крест с его шеи, а потом не зарезать его прямо перед моим домом!

Он украдкой взглянул на епископа. Ни для кого не было секретом, как сильно он мечтал когда-нибудь стать епископом. Настолько, что иногда даже переодевался в епископа перед зеркалом. Боже упаси!

Я снова перекрестился, успокоился, взял себя в руки и открыл дверь, чтобы приветствовать гостей в деревне.

К колонне присоединились и другие священники и пасторы из окрестностей; большинство из них я знал по именам, некоторых — нет.

— Отец Айзек! Какая радость! — епископ Ларсен подошел ко мне с распростертыми объятиями и тепло поприветствовал, за ним следом шли два оператора, которые все снимали.

— Я очень рад, Ваше Преосвященство.

Мы пожали друг другу руки.

— О, и я тоже преисполнен великой радости от нашей встречи.

Бенедикт протянул мне свою влажную, нежную руку, время от времени украдкой оглядываясь. Он наверняка искал следы Акселя Даля, своего сообщника, но расспросить меня о нем поставило бы его в затруднительное положение. Что еще, кроме какого-то больного бреда, могло заставить его приспешника прийти сюда вчера вечером? В одиночку?

— Где твой друг, как его там звали… Даль? Алекс? — спросил я, стараясь не показывать, как меня тошнит от его присутствия.

Как же обострились мои чувства, и как каждая чертова мышца во мне напряглась.

— Аксель, — поправил меня Лунд, несколько секунд пристально глядя на меня своими рыжевато-зелеными глазами, словно барсук, ожидающий, пошевелится ли его добыча, которую он уже укусил.

— К сожалению, он не смог приехать, но передает привет.

— Как любезно, — я выдавил из себя улыбку. — Тогда я рад, что вы все пришли. В этом году, чтобы благословить наш скромный городок Готапт на Рождество. Давайте поприветствуем вас в моей любимой церкви!

Зазвенели колокола, и окружающие зааплодировали.

— Поистине замечательная рождественская елка.

Епископ шагал рядом со мной со своим посохом, словно сам Санта-Клаус, и мой взгляд упал на сверкающие украшения на нашей огромной деревенской ели.

— Я слышал, у вас здесь есть какая-то рождественская традиция, расскажите мне о ней!

— О да.

Присутствие Бенедикта за моей спиной обжигало мою плоть, как испепеляющее пламя ада.

Осталось недолго! Держись!

— Каждый житель получает на Рождество свою резную фигурку с символом, которая будет сопровождать его весь следующий год.

— Просто чудесно.

Епископ с удовлетворением огляделся. Дети бросали друг в друга снежки, а рождественские песни доносились до нас под звон церковных колоколов.

— У вас здесь поистине прекрасная община, отец Айзек.

— Знаю. Мне повезло. Чистая идиллия.

И это не было ложью. Если не считать груд трупов в различных расщелинах скал, по крайней мере.

— Не везение, мой мальчик. Работа. Отличная работа!

Он одобрительно пожал мне плечо, и я не мог не согласиться. Да, я чертовски много работал, постоянно очищая это сообщество от отбросов.

Мы вошли в церковь, которая поначалу показалась совершенно чужой. Повсюду висели рождественские гирлянды и еловые венки. Передние скамьи были отведены для духовенства, а над алтарем висел экран, которым можно было управлять с кафедры, где пряталась Нора, или с помощью пульта дистанционного управления. Маленькая рыжеволосая Полярная Звезда хорошо справлялась со своей работой. Я ее не видел, но она определенно видела Бенедикта в этот момент, входящего в церковь прямо за мной в толпе священнослужителей.

Шепот вокруг нас становился все громче. Все хотели мельком увидеть епископа и, в идеале, получить благословение. Здесь он был большей звездой, чем Брэд Питт. Многие незаметно прикасались к его облачению, когда он проходил мимо, думая, что это принесет им удачу.

Ларсена это нисколько не беспокоило. Он был невероятно жизнерадостным человеком и гладил по голове каждого ребенка, который тянул его за халат.

Перед алтарем был установлен стол с Телом и Кровью Христа. Майя прошла мимо меня к дополнительным складным стульям и холодно улыбнулась. Боже, неужели она действительно ревновала? У меня совершенно не было времени на подобные глупости. По крайней мере, она, видимо, выполнила свою работу и следила за фуршетом. Мой алтарь приветствовал меня, как всегда. Аромат свечей, любовь Божья и утешительный покой моего плана…

— Я очень рад, что вы все собрались здесь сегодня. Мы проводим день в присутствии Бога, принимая участие в процессии этого года в нашей мирной деревне Готапт. Позже мы представим краткое описание нашего прихода нашему уважаемому епископу Ларсену и почтенному духовенству из соседних городов, торжественно пройдемся вместе по деревне и, наконец, поужинаем сегодня вечером в праздничном амбаре.

Жители аплодировали, и пресса буквально наперебой делала фотографии меня и других священников. Мой взгляд остановился на Бенедикте. Он сидел в первом ряду в дальнем конце, и, не дрогнув, провел рукой по своим седым волосам. На долю секунды его отвлекла маленькая девочка, бежавшая к матери рядом со скамьями.

Ты, жалкий ублюдок!

Мои пальцы небрежно потянулись к карману, где лежала фотография моей сестры.

— А теперь давайте вместе примем кровь Иисуса, чтобы Его благость и милость сошли на нас!

С кафедры я наблюдала, как раздавали бокалы с красным вином и хлеб прихожанам и духовенству. Так много их в одном месте… Меня затошнило. В тот момент, когда Бенедикт вошел в церковь, меня накрыла сильная паническая атака, заставив меня упасть на колени.

Теперь я дрожала, присев на дерево, и смотрел через край маленькой капсулы, которую мне нужно было покинуть, как только начнется вступительная речь для прихожан. Это означало, что кто-то должен будет подняться сюда и включить проектор. Но я понятия не имела, хватит ли мне сил встать на ноги к тому времени. При виде этого монстра все внутри меня завяло, как умирающие растения. Как он украдкой оглядывался, как его мысли были заняты детьми, и этот взгляд… как у хищной птицы, более чем способной налететь на меня и разорвать мою оболочку на куски, в то время как мои внутренности, благодаря ему, уже были в руинах. Он постарел, но его мерзкая злоба не уменьшилась; Я чувствовала это так отчетливо, что кровь застыла в жилах.

Успокойся, Нора! Ты хотела прийти сюда! Ты хотела увидеть его! Это важно для тебя. Так что дыши и смотри!

Альма отказалась войти в церковь. Она восприняла это шествие как личное нападение на меня и не могла поверить, что я вообще это одобряю. Я сказала ей, что это единственный способ осмыслить произошедшее; она же посчитала это чепухой и выпалила несколько фраз на провинциальном норвежском, которые, вероятно, никто, кроме неё самой, не понял.

Отсюда я видела Майю, стоящую в углу у алтаря и всё время смотрящую на Айзека. Пока он ел, говорил, пил, постоянно. Неужели они двое о чем-то договорились?

— Теперь мы переходим к представлению наших прихожан. Майя, ты бы…

Айзек поставил свой стакан на алтарь и прочистил горло.

Задыхаясь, я искала дверь, через которую вошла до того, как Акселя зарезали… прямо там… Образы пронеслись по моим синапсам, как молния. Давай! Поднимайся со своей травмированной тушкой, давай!

Застонав, я натянула капюшон свитера на свои рыжие волосы и подождала немного, пока большинство из них не отвлеклись, пожевывая хлеб и болтая. Тело Христа… кровь Христа… что не так с этими христианами? Почему они пожирали останки Иисуса и чувствовали себя могущественными из-за этого? Это какой-то очень древний зомби-вирус? Пресса почти сходила с ума от фотографий и интервью. Они были наиболее сосредоточены на епископе, который терпел все это с ангельским терпением. Эта ряса… Лунд всегда носил ее в интернате, чтобы обманывать нас, детей.

Посмотрите, какие замечательные подарки вам принес Санта!

Мой взгляд медленно Я вернулась к нему, и всё моё существо наполнилось чистой, глубокой ненавистью.

Глубоко вдохнув, я схватила брелок и уставилась на флешку.

Сделай это, Нора! Просто сделай это! Это была твоя цель. Здесь пресса, и все окрестные города. Все должны знать. Просто смотреть, как он умирает, недостаточно. Он должен сломаться.

В этот момент проектор рядом со мной включился, и голос нашего деревенского старейшины, Хаакона, весело разнесся по церкви:

— Наш Готапт — такое оживленное место, полное молодых душ, что я, наверное, доживу до 115 лет, если не выберусь отсюда в ближайшее время.

Майя включила его с помощью пульта, и в ту же секунду мой взгляд встретился со взглядом Лунда.

Как бешеный серый ласка, он смотрел на меня прищуренными глазами, заставляя все сухожилия в моем теле замереть.

Его губы сложились в слово «Нора», и одно лишь воспоминание о его голосе вызвало у меня реакцию «бей или беги». Я снова почувствовала себя той маленькой девочкой, которая считает до десяти под кроватью. Я почувствовала тот детский страх перед ним, то отвращение, и теперь меня охватило новое, свежее чувство. Чувство, которое пронеслось по каждой клетке моего тела и взорвалось пронзительным ревом за моей грудью: Месть!

Я хотела мести!

Айзек поднял на меня взгляд с алтаря и мгновенно прочитал мое выражение лица. Его глаза расширились, когда Лунд начал медленно продвигаться ко мне сквозь толпу, его взгляд был полон ярости, а движения — решимости.

— Ты жалкий ублюдок, — пробормотала я сквозь зубы, думая обо всех фотографиях в сундуке Айзека и об образе его сияющей сестры. Лив…

Я поспешно расстегнула цепочку и засунула флешку в гнездо. Рождественская елка загорелась множеством светодиодных цветов, и затем на ней начали воспроизводиться видео.

Перед всей церковью и всеми репортерами.

Бенедикт Лунд замер, осознав происходящее, и шепот вокруг нас становился все тише и тише, пока наконец не затих.

"Бенедикт Лунд разрушил мою жизнь. Я училась в католической школе-интернате для девочек. Меня зовут Сесилия Петерсен. Мне приходилось часами сидеть в ванне с ледяной водой, если я не успевала помыться, и жевать и глотать кусок мыла, если я ругалась. Если я опаздывала на занятия, монахини били меня палкой по голеням, пока они не становились синими".

"Дольф Лундерсон. Бенедикт Лунд натравил на меня собак, когда я пыталась сбежать к матери. Он так сильно меня избил, что мне потребовалась экстренная операция, и теперь мое тело полностью изуродовано".

"Сина Сеймунд. Моя сестра умерла в школе-интернате Бенедикта Лунда. Мне не разрешили увидеть ее тело перед похоронами. Мне сказали, что она упала с лестницы из-за своей неуклюжести. Я в этом сомневаюсь и до сих пор ищу покоя и правды. Ради нее и ради нашей семьи".

Показывали одно признание за другим; некоторые плакали.

Репортеры неустанно направляли свои камеры на экран.

— Я Нора Олсен.

Одним плавным движением я сняла капюшон с головы.

— И я свидетельница из первого ряда. Я тоже стала жертвой Бенедикта Лунда в детстве. Он ненавидит детей всем сердцем. Все они — цитирую — грязные, недостойные маленькие мерзавцы для него, и он всегда вымещал свою ненависть при любой возможности.

Рой пчел снова стал громче, и я изо всех сил пыталась перекричать его:

— Много лет я не могла войти в церковь; я страдаю от панических атак, кошмаров и бреда.

Лунд оскалил зубы и застыл под кафедрой, словно его приклеили к месту цементом. Все взгляды были прикованы к нему. Айзек покачал головой и вытер лицо.

Но я продолжила:

— Я знаю, Ваше Превосходительство, для человека его положения нет разумного наказания.

Мой молящий взгляд встретился с взглядом епископа, который совершенно потерял дар речи.

— Но этот человек должен быть наказан. Он разрушил столько жизней.

На секунду мы с Айзеком почувствовали связь через расстояние, и я подумала, стоит ли говорить о его сестре, но решила этого не делать.

Епископ смотрел на экран, широко раскрыв рот, наблюдая за всем происходящим до самого конца, затем в церкви внезапно воцарилась мертвая тишина.

— Я знал, что у тебя есть склонность, Лунд, но это…

Один из священников, совершенно ошеломленный, уставился на своего коллегу, затем повернулся, перекрестился и быстро покинул церковь.

— Она пытается меня шантажировать! — взревел Лунд, указывая на меня.

У меня дрожали колени. Казалось, каждая мышца в моем теле может в любой момент отказать, но я стояла, твердо и уверенно. Нет, он не сломает меня. Только не снова!

— Это… совершенно возмутительно! — всхлипывающие глаза епископа Ларсена в недоумении искали объяснение, хоть что-то осязаемое. — Мы служим Богу, а не дьяволу!

— Разве вы не понимаете? Она меня шантажирует. Это…

— И хорошо, что она шантажирует тебя, Лунд!

Он сочувственно посмотрел на меня.

— Я очень сожалею о том, что с тобой случилось, девочка. Если не возражаешь, я хотел бы взять твои доказательства и отправить их на экспертизу.

— Конечно! Разумеется. И… спасибо!

Я проигнорировала пронзительный взгляд, которым мой мучитель сверлил меня насквозь.

Мое сердце бешено колотилось. Я сделала то, чего хотела столько лет. И это было одновременно и фантастически, и ужасно.

Бенедикт Лунд получил презрительные взгляды со всех сторон.

Старушка с кожей, похожей на пергамент, и хрупким, сгорбленным телом подошла к нам и вложила в руку епископа резную деревянную фигурку. Лошадка-качалка.

— Защитите наших детей, епископ! Каждого, кого сможете, когда сможете! Обещайте!

Ларсен сердито посмотрел на неё и кивнул. Неизвестная старушка, казалось, осталась довольна, повернулась, прошла мимо Лунда и плюнула ему в лицо, направляясь к двери. Снаружи поднялся ветер и зашуршал в деревьях.

Всё закончилось. Облегчение, которое меня охватило, было несравнимым. Всё действительно закончилось. Как будто целое детство исчезло, остались лишь мгновения, когда я гонялась за Бьёрном по лугам или чувствовал запах свежего пирога Альмы, остывающего на подоконнике.

Слёзы навернулись на глаза.

Я была свободна.

— Полагаю, на этом процессия закончилась, — сообщил епископ ошеломленной толпе, в то время как один из репортеров побежал за священником, который покинул церковь раньше. — А ты пойдешь со мной, Лунд.

Он уже собирался схватить его за руку, когда Лунд внезапно бросился прочь, словно ужаленный тарантулом. Он ловко пробирался сквозь толпу. Некоторые кричали пронзительными воплями, другие пытались схватить его, но он был поразительно быстр.

— Нет! — закричала я, спотыкаясь, спускаясь по ступеням кафедры. — Айзек!

Лунд выбежал из двери в сторону леса, а Айзек просто стоял у своего алтаря, спокойно и мрачно глядя вслед ублюдку.

Нет! Теперь он не сможет от нас сбежать! Этого не может случиться!

Не после всего…

— Успокойся, дитя мое, — прошептал епископ мне на ухо. — Пусть заблудится в лесу. Ты была совершенно права, полагая, что наказания на его посту никогда не будут соразмерны его поступкам. Пусть бежит. Там ужасно холодно. И волки. Пусть Бог его рассудит.

Он многозначительно подмигнул мне.

Краем глаза я увидела, как Айзек перекинул рюкзак через плечо и исчез за задней дверью.

Я передала флешку епископу.

— Спасибо за возможность познакомиться с вами, епископ Ларсен. Приятно знать, что люди с вашими ценностями все еще преданы церкви. Это вселяет в меня надежду.

И я говорила это от всего сердца.

— Мне тоже было приятно познакомиться с вами, Нора Олсен. Пусть оно будет полным мира и уверенности. И да хранит вас Господь!

Прежде чем он успел благословить меня или сделать что-то глубоко зловещее в этом роде, я выскользнула за дверь вслед за Айзеком. Он стоял среди деревьев возле церкви, глядя на маленькое устройство в своей руке.

— Айзек… мы должны найти его…

— Шшш! Планы меняются.

Почему он так побледнел? Неужели это повлияло на него сильнее, чем он показывал? В конце концов, это касалось его сестры.

— Прости, я должна была это сделать. Я не могла…

— Я понимаю. Но ты должен понять, я не позволю ему уйти.

Теперь я узнала, что это у него в руке. Какой-то GPS-трекер.

— Ты следил за ним?

Внутри меня все сжалось, как замерзший ледник.

— Вообще-то…

Айзек слабо улыбнулся и прислонился к стволу дерева рядом с собой.

— …Я хотел его отравить. Обработанным рицином из семян чудо-дерева. Я хотел, чтобы он действовал медленно и убил его только после нескольких часов агонии после нашего совместного ужина. И когда он уже будет корчиться от невыносимой боли, я бы оттащил его в яму.

— В какую яму?

— В камеру.

Он кашлянул и встретил мой взгляд.

— Они наказывали Лив этим при каждой возможности. Тебя тоже, я прав?

— Да…

Ужас, от которого я только что так успешно избавилась, вернулся.

— Хорошо.

Он снова взглянул на экран, где Лунд удалялся от нас, словно точка в лесу.

— Я создал для него камеру, только для него. Он должен был сгнить там под палящим касторовым маслом, но теперь ему придётся плестись там, пока он не умрёт от голода или не замерзнет насмерть.

Ледяным взглядом он вытащил из кармана фотографию сестры и поцеловал её.

— Я делаю это только ради тебя, понимаешь?

Прежде чем я успела что-либо предпринять, он притянул меня к себе и поцеловал в лоб.

— Ради тебя и ради неё. Я обещал тебе.

Его голубые глаза изучали меня мгновение, скользнули от лба к губам и обратно. Его дыхание сгустилось, и он улыбнулся.

— Ну что ж, языческая ведьма...

— Что случилось с ядом? Когда ты собиралась дать ему его? — снова спросила я, когда мы в полной тишине следили за точкой на приборе.

— Он был в вине. Кровь Христа.

Холодный смех прорвался сквозь его зубы.

— В вине?

Я не понимала.

— Значит, он всё-таки выпил его.

— Майя поменяла бокалы. Она ненавидит меня, потому что я её не люблю. Наверное, я это заслужил.

Какого хрена?!

— Подожди... Что?! Что значит, она поменяла бокалы?

Айзек повернулся ко мне и многозначительно поднял бровь.

— Нам нужно поторопиться, поняла? У меня осталось совсем немного времени, прежде чем начнутся симптомы.

Он ускорил шаг, и мне с трудом удавалось за ним угнаться.

— Значит, тебя отравили рицином, Айзек?

— Ты умная, рыжеволосая.

Он слегка пошатнулся и восстановил равновесие.

— Черт!

— Нет, — выдохнула я, остановившись и с ужасом глядя ему вслед. Черт, я не была экспертом по ядам, но знала, что рицин смертельно опасен и вызывает полиорганную недостаточность.

— Тебе нужно немедленно в больницу!

— И позволить этому ускользнуть от меня? — решительно заявил он. — Никогда!

— Айзек!

Я побежала за ним и схватила его за руку, чтобы остановить.

— Прекрати эту чушь! Тебе нужен врач.

В его груди раздалось рычание, и он отпустил мою руку, повернувшись ко мне лицом с оскаленными зубами.

— Ты выполнила свою работу, Нора!. То, за что ты боролась все эти годы. Теперь позволь мне выполнить свою! Это путь, который Бог уготовил для меня. Если он сбежит, всё кончено. И я не умру, пока не отомщу этому ублюдку по заслугам.

— Твоя сестра не хотела бы, чтобы ты умер за это, — отчаянно кричала я сквозь ветер. Он совсем сошёл с ума, чёрт возьми!

— И я тоже!

— Ну, понимаешь… — его глаза заблестели. — …Вот почему я люблю Бога, а не тебя. А теперь иди со мной или не мешай.

С этими словами он побрел к своей цели, всё глубже в серые, туманные заросли. Солнечный день стал пасмурным, словно помогая Лунду, этому отвратительному извращенцу, спрятаться.

— Чёрт возьми! — выругалась я, пиная корень, твёрдый как камень. — Чёртов идиот!

Этого не может быть. Ничего подобного не может быть! Умирающий человек преследует мертвеца. И, по глупости, этот умирающий был мне небезразличен. Настолько, что горячие слёзы ярости навернулись мне на глаза.

Я в панике вытащила телефон из кармана. Экран был размытым, но я всё ещё могла разглядеть полоски сигнала. Вернее, несуществующие полоски.

Разумеется, связи нет.

Конечно!

Что мне делать? Вернуться за помощью? Но я больше никогда не найду Айзека в лесу. Ударить его по голове веткой и оттащить обратно? Это, вероятно, займёт много времени. Слишком долго, и яд к тому времени уже разрушит его организм.

— Черт!

Волны яростного отчаяния захлестнули меня, заставляя меня неуверенно идти за ним.

Туман сгущался, ветер усиливался. Верхушки деревьев надо мной ревели и шелестели.

Пожалуйста, Айзек, одумайся!

Задыхаясь, я карабкался между стволами деревьев. И наконец, я увидела его мантию… Нет, подождите…

Испугавшись, я отступила назад и остановилась только тогда, когда наткнулась на куст терновника.

Седые волосы Лунда просвечивали сквозь туман, и он озирался по сторонам, как загнанный олень, который на самом деле не боится своего охотника.

Высокомерный, как всегда.

Надменный холодный. Я тихо присела на корточки и отступила в заросли. Шипы царапали мне лицо и руки, но он не найдет меня здесь.

Подлесок был слишком густым.

— Нора? — он обнюхал воздух, как животное. — Ты следишь за мной, дитя?

Ужас сжал меня изнутри, я замерла, дыхание перехватило.

— Я никогда не забуду твой запах ванили и кедра. Ты до сих пор пахнешь точно так же.

Его варварские, узкие глаза сверкнули.

Черт, меня тошнило. И мне хотелось бежать. Но мое тело не двигалось.

— Ты так много для меня испортила; я мог бы стать следующим епископом. А теперь выходи и получи своё наказание.

Епископ… только через мой труп!

Необузданный гнев вытеснил мой страх. Я так его ненавидела! По-настоящему жалкий человечек, который считал себя Богом и причинил столько страданий стольким другим. Туман делал его лицо бледным и измождённым. Но я не должна обманываться. Но я не мог позволить себя обмануть. Внутри него все еще сидел прежний монстр.

— Ах, вот ты где.

Движением, которое не соответствовало его возрасту, он оказался рядом со мной, схватив меня за ногу, чтобы вытащить из зарослей. Его руки тут же снова вызвали эту парализующую панику, но нет! Я не позволю этому повториться! Этот бесконечный круг в моей жизни закончился.

Я жестоко пнула его, но он продолжал тянуть. На долю секунды мелькнуло воспоминание: я прячусь от него под кроватью. И затем я особенно сильно пнула его, отчего он пошатнулся назад.

— Ты, маленький зверёк!

Он схватился за окровавленный нос и посмотрел на меня, как бешеный зверь.

— Даже тогда ты всегда была самым уродливым ребенком в интернате. Бог ненавидит рыжеволосых. То, что ты родилась, — это уже кощунство.

Мои колени подкосились, когда я встала перед ним, но кулаки были крепко сжаты. Все мое существо хотело избить его до полусмерти, хотя я никогда раньше не дралась. Каждая клеточка моего тела хотела причинить боль этому ублюдку. Его ухмылка… его осанка… эти жилистые длинные пальцы с золотыми кольцами… Мне пришлось с силой подавить воспоминания, которые вызвала его внешность.

— Не Бог, — сердито выдохнула я. — Люди, которые считали себя Богом, ненавидели рыжих.

— Сжигали, — поправил он меня, в его глазах блестел жадный огонек. — На славных кострах. Иногда так хочется вернуть старые добрые времена, не так ли?

— Ты жалкий кусок грязи!

— В те времена, когда ещё был порядок.

Его шаг ко мне был маленьким, но я его очень хорошо заметила, и он уже был гораздо ближе, чем я когда-либо хотела.

Не отступай!

Не смей отступать!

Мое тело задрожало, словно налитое энергией.

— Ты пожалеешь о том, что сделал, ублюдок!

— О, посмотри.

Он выглядел довольным. По-настоящему довольным, и в его ситуации…

— Ты стала наглее, чем тогда. Я до сих пор помню ту маленькую, испуганную, худенькую девочку, которую даже её мать больше не хотела. Мы дали тебе дом

Ещё один шаг в мою сторону. Теперь он был на расстоянии вытянутой руки.

— Я дал тебе дом, неблагодарное отродье! А чем ты мне отплатила?

Он схватил меня за волосы, прежде чем я успела среагировать, моё тело сжалось, просто прижалось к земле, а его отвратительные, тонкие губы были так близко, что мне хотелось умереть. Образы хлестали меня, воспоминания мучили, из-за груди вырвался сдавленный стон.

— Что ты дала взамен? — закричал он мне прямо в лицо, как всегда кричал на меня. — Взамен за то, что сделал тебя сильной, за то, что воспитал тебя? За то, что дал тебе смысл в жизни?

Простите?!

— Смысл в жизни…

Слезы снова навернулись на глаза. Я искала слова, но его рука в моих волосах заставляла меня чувствовать себя ничтожной.

— Смысл в жизни…

— Отпусти немедленно!

Айзек стоял среди деревьев, словно сам Мессия, его взгляд пылал, а одежда развевалась на ветру.

— Падре? — смущенно спросил Лунд, убрав руки от меня и протянув их Айзеку. — Но… что ты здесь делаешь? Ты пришел мне помочь?

— Я пришел тебя наказать, — прорычал Айзек. — Скажи ему, в чем смысл нашей жизни, Нора. Скажи ему!

Во мне зародилась новая сила. Жар и гнев.

— Мой смысл жизни…

На этот раз я сделала шаг к нему. Айзек придал мне уверенности.

— …Это причинить тебе боль, Бенедикт Лунд. Ты не сделал меня сильной, ты травмировал меня. Ты не дал мне дом, а показал мне ад. Ты и твой друг Аксель Даль, который был ничуть не лучше!

Лунд выглядел как угрюмый бульдог, всё ещё держа подбородок высоко, словно внутренне сопротивляясь моим словам.

— Я убил Даля и бросил его в ледник, — холодно сказал ему Айзек, и Лунд возмущенно обернулся. — О чём ты говоришь? Зачем ты это сделал?

— Потому что моя главный смысл в жизни — причинить тебе вред, Бенедикт Лунд. Я организовал это шествие исключительно ради тебя. Я трудился прошлой ночью исключительно ради тебя. Чтобы приготовить для тебя то, что тебе наверняка понравится...

Наш священник подошёл к нему, и Лунд отступил.

— Что… но, Падре, не надо. Я восхищаюсь тобой. Я обожаю тебя. Мы на одной стороне. Я…

— Эта фотография что-нибудь говорит тебе?

Айзек вытащил из кармана фотографию своей сестры и показал её озадаченному Лунду. Тот лишь неуверенно покачал головой.

— Нет, я…

— Моя сестра. Она тоже училась в одной из твоих школ. Ты издевался над ней, как и над всеми остальными детьми, злоупотребляя своим положением власти над беззащитными, невинными душами, потому что им больше некуда было идти.

— Но Падре…

Лунд извиняюще развел руками.

— …Этим ребенком мог быть кто угодно, я не помню…

Я ясно видела, что он помнил, и Айзек тоже.

— Но это не кто угодно, это моя сестра. Которая теперь мертва. Из-за тебя.

Лунд выпрямил плечи и издал тот отвратительный чмокающий звук, который он всегда издавал, когда думал. Затем выражение его лица стало зловещим.

— Хорошо, значит, теперь мы квиты, не так ли? Жизнь за жизнь.

В следующее мгновение он бросился на Айзека, вытащил что-то острое из кармана и резко ударил. Нож?

Я услышала свой крик, увидела, как Айзек отскочил в сторону, но его движения уже были менее точными, чем обычно. Яд отравил его, и на висках вздулись темные вены.

— Вам меня не достать, безбожные псы! — прорычал Лунд и снова набросился на Айзека, который оттолкнул его сильным ударом в живот. Ублюдок застонал и тяжело упал, ударившись о ствол дерева. Затем он снова рванулся вперед, как на резинке, на этот раз ко мне, потому что быстро понял, что ничего не может сделать против Айзека.

Я отбилась от него, но, к сожалению, он обладал физическим превосходством мужчины, и его нож оказался у моего горла быстрее, чем я успела сообразить.

— Хватит! — Айзек вытащил пистолет из рюкзака и направил его прямо в лицо Лунду. — Иди со мной сейчас же, или я разнесу тебе твою уродливую физиономию.

— О, пожалуйста… разве дозволено так грязно разговаривать священнику? Господь может нас слышать.

Его отвратительное дыхание коснулось моей щеки, и я так сильно сжала губы, что все мое лицо исказилось.

— Ты вообще настоящий священник? Если ты связываешься с такими мерзкими ведьмами, как она? Тебе она небезразлична, не так ли? Иначе я бы прямо сейчас перерезал ей горло; она и в детстве ничего не стоила.

Внутри меня поднялся жгучий жар, который я не могла сразу определить. Пока не поняла, что это кипящая ненависть, которую я больше не могу контролировать.

— Ты красивый парень. Не стоит нарушать обет безбрачия ради такой, как она.

Я понятия не имела, как мне это удалось, но мне удалось вырваться из его хватки и выхватить нож. Лезвие порезало мне ладонь, но мне было все равно. Я резко обернулась и ударила. Один раз в плечо, один раз в грудь, один раз в руку, потому что он пытался отбиться от моей атаки. Все, что я видела, было красным. Он унижал меня столько лет; теперь этому пришел конец! Он кричал, я кричала, все слилось воедино.

Пока я наконец не пришла в себя, словно выйдя из транса.

— Нора. Голос был мягким и теплым. — Нора, посмотри на него!

— Что… я…

Последние события были лишь размытым пятном в моей памяти. Потом я увидела его. Увидела Бенедикта, свернувшегося калачиком в яме под землей, его белые рукава были пропитаны кровью, а глаза с ненавистью смотрели на нас. Нож, удары ножом, я…

— Почему ты не позволил мне убить его?

— О, он умрет.

Айзек выглядел ужасно бледным. И ужасно усталым.

— Но дай ему еще немного времени, чтобы насладиться этим.

— Это отправит тебя в ад, — прорычал Лунд снизу. — Чистилище выжжет тебе глаза, а дьявольские псы раздавят твои кости.

— Не волнуйся, здесь никто не услышит его криков. Мы очень далеко от деревни.

Айзек утешительно положил руку мне на спину, возможно, потому что яд уже сильно дезориентировал его?

— Хорошо. не то дети испугаются его страшилок.

Какое облегчение было увидеть его в этой яме. В яме, так похожей на ту, куда он бросал нас, детей, в качестве наказания.

— Вот как ощущается камера, Бенедикт.

Айзек, кажется, тоже почувствовал некоторое умиротворение.

— Закрой глаза и почувствуй то, что ты заставлял чувствовать её. Снова и снова.

— Ты, жалкий идолопоклонник! Бог тебя накажет! Он обрушит на тебя нечто, подобного которому не было со времен Содома и Гоморры!

Айзек спокойно открыл рюкзак и вытащил одну из фотографий.

— Ярвик Андерссон. Он учился в твоем интернате ровно четыре года и замерз насмерть в камере во время наказания после того, как получил от тебя хорошую взбучку.

Фотография опустилась к Лунду, и он презрительно посмотрел на нее.

— Слабый малый, помню. Даже выжить не смог.

— Сольвег Линдштейн…

И так продолжалось, фотография за фотографией. Айзек знал историю каждого ребенка, а я стояла рядом с ним, слезы текли по моему лицу, пока Лунд становился все тише и тише. Наконец, он сел на ковер из фотографий, холодно глядя на нас.

— Ну и что? Что теперь? Что еще вы хотите на меня повесть? С прошлым покончено.

— Да, покончено… — прошептала я. — К счастью.

— Они будут говорить с тобой, — внезапно произнес четвертый голос, заставив меня поднять голову.

— Тетя Альма…

Ее глаза замерцали, когда она посмотрела в отверстие.

— Они будут разговаривать с тобой, и тебе лучше послушать, что они скажут, Лунд!

Она вытащила из-за пояса небольшой кожаный мешочек, высыпала немного порошкообразного содержимого себе на ладонь и быстро дунула на него.

— Альма? — засмеялся Лунд. — Ты не можешь говорить серьёзно… ты что, тоже теперь среди язычников? Ты…

Внезапно его глаза расширились, а брови поднялись.

— Что? Кто там?

Раздражённо он огляделся в темноте дыры. — Эй? Кто шепчет? Выходи, чёрт возьми!

Айзек опустошил магазин своего пистолета до последней пули и бросил его Лунду.

— Я не монстр, и я даю тебе выход, которого никогда не было у твоих протеже.

— Что это значит? О чём ты говоришь? Кто ты?

Как слепой, Лунд нащупывал путь в своей камере.

— Пошли, дети.

Альма обняла Айзека и меня.

— Всё кончено.

— Ты в порядке?

Когда мы отошли на некоторое расстояние от могилы Лунда, Айзек протянул руку и коснулся моего лица, заглядывая мне в глаза. Его пальцы были холодными, а взгляд — тусклым.

— Я в порядке, — пробормотала я, нащупывая его руки.

— Что это за яд? — спросила Альма, словно спрашивая код от сигнализации.

Я изумленно посмотрела на нее.

— Откуда ты знаешь…

— Парня явно отравили. Я бы предположила что-то натуральное, может быть, наперстянку?

— Рицин, — ответила я, чувствуя, как дрожит мой голос. — Ему нужен врач, Альма.

— Врач не сможет ему помочь.

Её шаги ускорились, и колокольня нашей церкви уже показалась в поле зрения.

— Что ты говоришь?

У меня перехватило дыхание. Но, чёрт возьми, она, вероятно, была права. Айзек уже шатался и вынужден был опираться на каждое второе дерево, чтобы остановиться. — Всё в порядке, — пробормотал он. — Я сделал то, что нужно. А теперь, ради Бога, оставьте меня здесь!

Он споткнулся и упал в снег, не сумев подняться на ноги.

— Рицин действует очень долго, — прошептала мне Альма. — Смерть длится несколько часов и может быть очень мучительной. Оставь его мне!

— Что…

Горячие слезы затуманили моё зрение.

— Что ты собираешься с ним делать, тётя?

Она хотела помочь ему умереть? Облегчить его смерть?

На лице Альмы появилась доброта, подобной которой я не видела с детства.

— Он тебе нравится.

Её рука погладила мою щеку.

— Не волнуйся, я не позволю ещё одному нашему священнику просто так отдать концы. Сбегай и найди мне мха, а потом вернись сюда, хорошо? Ты мне нужна.

За стволами деревьев огонь освещал тьму в моей душе. Рождественское полено всё ещё горело. Бьёрн зажёг его во время нашего ритуала. Огонь пережил его, как, вероятно, и Айзека.

— Хорошо.

Боже, мой голос был тонким, как пергамент, а конечности дрожали, как ветви на ветру. Это было слишком. Просто слишком. Но одно было ясно: я не могу потерять его! Чёрт возьми, я не должна потерять его!

Обрывки мыслей хаотично проносились в моей голове, и я, спотыкаясь, направилась к краю леса. Наверняка под снегом найдётся мох, что бы она ни задумала. Прямо над церковным шпилем солнце на мгновение замерцало за облаками, и я замедлила шаг, чтобы посмотреть, как вся часовня залита ореолом света.

Горячая слеза скатилась по моей щеке, и я грубо вытерла её.

— Хорошо, Боже…

Нужно ведь сложить руки, когда молишься, верно?

— …Я знаю, что часто плохо отзывалась о Тебе. Если бы Ты был полицейским, Ты бы посадил меня в тюрьму надолго за оскорбление офицера. Но…

Тяжёлый сглоток с трудом вырвался из моего горла.

— …Я просто обвиняла Тебя в том, в чем Ты не был виновен, теперь я это понимаю. Я обвиняла Тебя в том, что люди делали со мной.

Ещё одна слеза скатилась по щеке, и солнечный свет стал таким ярким, что мне пришлось прищуриться.

— Так что не повторяй Моей ошибки, хорошо? Не обвиняй других в том, что я говорила о Тебе! Отец Айзек, может быть, и не идеален…

Мои руки странно согрелись.

— Но он предан тебе во всем, что делает, и прилагает все усилия, чтобы сделать этот мир лучше. Лучшее, что может дать человек. Поэтому я прошу тебя…

Еще одна слеза потекла по моему носу, когда я опустила голову.

–...Помоги ему! Пожалуйста, помоги ему!

Солнце скрылось за горизонтом, церковь снова окуталась серостью, за ней собрались очередные кучевые облака.

— А если Ты не можешь ему помочь… — прошептала я. — …Тогда хотя бы не дай ему страдать!

— Кто не должен страдать?

Этого не может быть!

Внезапно появилась Майя, с беспокойством глядя на меня и надув губы, словно собиралась сделать ехидное селфи для Инстаграма.

Успокойся, Нора! Она ничего не понимает! Она…

— Ты перепутала бокалы во время процессии? — я изо всех сил старалась говорить спокойно и не ударить её.

— Вино отца Айзека? — она наклонила голову, как милый чихуахуа. — Да, перепутала.

— Но почему? — я в отчаянии схватила её за рукава пальто и потрясла ими.

Её лицо помрачнело.

— Потому что он переспал с тобой, хотя и любит меня.

О, Господи Небесный…

— Майя… он умрет из-за этого, черт возьми!»

Ее глаза расширились.

— Что?

— Он умрет. В стакане, который ты ему дала, был яд.

Из ее пухлых губ вырвался звук полного изумления.

— Яд… но… я думала…

— Что ты думала? Что?

Я снова потрясла ее.

— Я… я… я знала, что ему не особенно нравился тот другой священник, тот Лунд. Он несколько раз настаивал, чтобы ему достался этот стакан, и я подумала: "Эй, Майя… теперь ты можешь устроить ему, этому жалкому обманщику".

Я внутренне кричала и не могла остановиться.

Она продолжила:

— Я ничего не знала ни о каком яде, Нора, ты должна мне поверить. Я думала, он подсыпал слабительное в напиток, потому что считает его глупцом. Если мой парень мне не говорит ничего, это не моя вина.

— Майя, он не твой парень! Он священник. Чертов священник. Им нельзя иметь девушек, понимаешь?

Моё терпение иссякало.

— Но я была достаточно хороша для секса, да?

Она скрестила руки, и, казалось, до неё дошло, хотя это, вероятно, случалось нечасто.

— Значит, он хотел убить другого священника? Им разрешено это делать?

Внутри меня бушевала буря, и я крепче сжала её рукава.

— Дело в том, Майя, что через несколько часов ты его убьёшь, понимаешь? Значит убийцей станешь ты.

— Что?

Ужас отразился на её лице. Чистый, ледяной ужас.

— Но… я не убийца, я просто хотела…

— Просто убирайся отсюда, пока я тоже не стала убийцей.

Я резко оттолкнула её, и она уставилась на меня, как рыба в сети.

— Но Нора, я…

— Уходи!

Слёзы потекли по моему лицу ещё сильнее, слёзы гнева, горя, страха — я не могла точно определить, что именно.

— Просто уходи, я больше не могу тебя видеть!

Когда я вернулась на это место с охапкой мха в руках, Айзек лежал под одеялом среди деревьев в снегу, предаваясь галлюцинациям. А моя тётя… я на мгновение подумала, что сошла ли я с ума по дороге… танцевала рядом с ним в мантии, похожей на те, которые мы всегда использовали для наших ритуалов, бормоча стихи на древне норвежском языке.

Вокруг Айзека был положен круг из костей, и что-то кипело в котле.

— Альма, это ты?

Я уставилась на нее, как на инопланетянку.

— Очень хорошо, дай мне мох!

Она схватила его, прежде чем я успела подойти ближе, и набила им его одеяло.

— Ему понадобится больше богов, чем один, чтобы справиться с этим.

У меня горело в груди, когда я присела рядом с ним и коснулась его пылающего лица.

— Не думаешь ли ты, что нам следует отвезти его в больницу?

О Боже, он выглядел ужасно. Я едва могла дышать, казалось, что лезвия пронзают мою грудь.

— Нора…

Альма взяла меня за руку.

— Ты знаешь, насколько сильны эти ритуалы. Просто повторяй, что я говорю, хорошо? Мы должны изгнать из него дух яда.

— Но…

Я посмотрела на нее, чувствуя себя обескураженной.

— А что, если наши боги и его бог не поладят?

Она помогла мне подняться и поцеловала меня в щеку.

— Нас окружают чудеса. И каждый бог, будь то Будда, Христос или Один, будь то природа, луна, сама жизнь, является частью одного огромного чуда. Так что верь! Иногда не нужно устанавливать границы или брать на себя обязательства; нужно просто раскинуть руки и поверить.

Следовать за моей тётей было не всегда легко. Я знала, что она тайно увлекается галлюциногенными грибам; то ли они открыли ей разум, то ли в какой-то момент сделали ее странной.

— Но… я не понимаю… ты всегда была предана христианству.

Боже, я не хотела, чтобы он умер!

Пожалуйста, не дай ему умереть!

— Я никому не посвящала себя. Символ, который преследует тебя весь этот год. Крест со змеёй вокруг него… это был и мой символ много-много лет назад. Когда я ещё танцевала обнажённой по лесу, наслаждаясь жизнью… Шаман вырезал его для меня. Шаман, который понимал мир и жизнь. И которого я любила.

— Ты…

Возможно ли, что я понимала всё меньше и меньше, а не больше?

— Да, я. Теперь положи руки ему на щёки и повтори за мной!

Весь день и вечер мы совершали ритуал, заставляя Айзека выпить всё содержимое проклятого котла.

Альма зажгла факелы, и мы ничего не могли сделать, кроме как наблюдать за его ухудшением состояния. Сначала он корчился от боли, затем галлюцинации исчезли, и он потерял сознание. Ужасающая тишина вызывала у меня ещё большее отвращение, чем его крики. Я не могла нормально произносить свои стихи из-за рыданий.

Где-то вдалеке завыли волки.

— Какая у него руна? — прошептал мне на ухо хриплый женский голос, тот самый, который я помнила.

Когда я обернулась, она улыбнулась, её серые глаза мерцали в свете огня. Красавица Совило из нашего ритуала…

На ней было чёрное платье с капюшоном на голове, и она смотрела на меня так, словно я её позвала и ждала.

— Он… священник. Не думаю, что у него есть руна.

— У всех есть руна.

Ее голос был похож на ароматную дымку, поднимающуюся от благовоний Альмы.

— Позволь мне взглянуть на него.

Она присела рядом с ним, и мы с Альмой обменялись тревожными взглядами.

— Он обладает сильным духом.

Она начала что-то рисовать углем на лбу Айзека. Всегда ли она носила это с собой?

— Дагаз. Свет и переход.

Медленно она наклонилась над ним, нежно поцеловала его в губы и на мгновение замерла.

Факелы мерцали, ветер шелестел кустами, и ночь принесла с собой тишину.

Тёмная красавица села.

— Ты всё ещё не сказала мне своего имени, — нарушила я странное молчание.

— Имена не важны, ты же знаешь.

Она подошла ко мне ближе и нежно коснулась моих губ.

— Ты потеряла достаточно любимых людей. Обстоятельства не имеют значения, всегда больно. Но этому пришел конец, Райдо.

С этими словами она исчезла, а я, дрожа, уставилась в пламя факелов.

— Я должна тебе кое-что сказать, Альма.

Мой голос дрогнул, и я не смела смотреть на нее, когда признавалась, но я должна была, и должна была сделать это сейчас.

— Я убила Бьёрна.

Меня поразило, столько людей могла вместить маленькая хижина Альмы. Она перенесла рождественскую елку в центр и устроила небольшой фуршет на столе в гостиной, пока за окном шел снег.

— Если так будет продолжаться, нам, вероятно, придется провести следующие несколько недель у тебя, пока не наступит оттепель, не так ли, Альма? — рассмеялся Хаакон, поправляя свой чулок. Старый бабник всегда положил глаз на Альму и совершенно этого не скрывал. Кто знает... может быть, он тоже танцевал голым по лесу, когда моя тетя предавалась язычеству. Я быстро отбросила эту мысль, и мой взгляд упал на фигурку, висящую на елке прямо передо мной. Крест со змеей вокруг него. Прямо рядом с фигуркой Альмы, изображающей то же самое, только гораздо старее и изношеннее. Существует ли такое понятие, как судьба? Или божественное провидение? Или воля богов?

Я осторожно отпила глоток яичного ликера и только сейчас заметила, как Альма с нежностью смотрит на меня из другого угла. Я улыбнулась ей в ответ.

— Эй, как дела? Хочешь спеть песенку?

Сольвейг была одета в рождественский свитер Гарри Поттера с Добби и держала в руках светящийся подарок. Она взяла со стола свежеиспеченное печенье с корицей.

— Может, незнакомка будет подпевать, а?

Ида подмигнула мне, вешая на елку красные расписные украшения, которые принесла с собой. Эти два жутких человека, я их обожала.

— Конечно, будет подпевать.

Видимо, ликер уже вскружил мне голову.

— Эта девушка — героиня.

Хаакон тоже, похоже, немного опьянел от глинтвейна.

— Она дала этому подонку по заслугам, и теперь он не может приближаться к детям, Эврика!

— Дедушка...

Его внучка, симпатичная блондинка, уехавшая в Нью-Йорк, чтобы заняться модой, явно стыдилась своего старого деда. Раздосадованная, она возилась со своим костюмом и потягивала глинтвейн.

— Что же случилось с этим ужасным человеком? — спросила она меня, поджав красные губы. — Надеюсь, он сгниет в тюрьме вечно?

— О, конечно, надеюсь

Мой нервный кашель тут же заглушил ликер.

Выстрел, который мы с Альмой слышали вчера, собирая дрова в лесу, все еще эхом отдавался в моих ушах. Один выстрел из пистолета. Пистолета Айзека. В тот же миг во мне рухнула башня ненависти и страха. Казалось, кто-то протянул ребенку внутри меня твердую руку, позволив ему вырваться из-под кровати и покинуть этот мрачный дом, где он был заперт так долго. Этот дом, полный боли, тлеющей угрозы и страданий. — Это для Бьёрна.

Альма подошла ко мне и повесила деревянного медведя, фигурку Бьёрна, на елку.

— Он здесь, с нами. В наших сердцах

Она говорила так тихо, что только я могла ее слышать, и утешительно погладила меня по щеке.

— Запеченные яблоки будут готовы через минуту, — крикнула из кухни Лорен, лучшая подруга Альмы, приехавшая из Бергена. — Надевайте слюнявчики, и мы успеем на вечернюю молитву.

Вечерняя молитва... у меня защемило в животе.

— Так мы будем петь или нет?

Ида снова казалась угрюмой и стала еще мрачнее, когда две соседки за столом громко захихикали, потому что она всегда думала, что все просто смеются над ней.

— Вот стервы, — пробормотала она себе под нос.

— Я бы с удовольствием рассказал историю о том, как поймал щуку большим пальцем ноги в Ставангерском фьорде, — начал Хаакон, и его внучка тут же закатила глаза. — Но только если Альма потанцует со мной после службы.

— Ах, иди к черту, старый развратник.

Ида вернулась к работе и завязала последние шарики чуть менее тщательно, чем предыдущие.

Мерцающие звёзды в окне, разноцветные гирлянды, свечи, аромат корицы и ванили, смеющиеся люди вокруг. Это было Рождество. Я чувствовала это всем сердцем. Было только одно конкретное ощущение Рождества. И я испытала его в тот момент. В эту самую секунду. Позади нас кто-то открыл дверь, впуская ледяной ветер.

— Закрой дверь, и быстро, — засмеялась Альма. — Посмотрите-ка. Наш священник, который больше не хочет быть священником.

— Ты строже нашего Святого Отца.

Айзек стряхнул снег с пальто и огляделся своими ярко-голубыми глазами.

— Вы никогда не отпустите меня, богохульные безумцы. Я всегда говорил, что когда придёт день, когда я поделюсь своей любовью с Богом...

Он погладил меня по спине перчаткой и поцеловал в макушку.

— Тогда я уйду в отставку.

По моей груди разлилось приятное тепло.

— Ну, Падре, жаль только, что у нас больше никого нет, — поддразнила Сольвейг.

— Или никого больше не хочется, — добавила Ида, краснея.

— Вы правы, Падре, — вмешались женщины за столом, одетые в лучшие коктейльные платья. — Мы никому не расскажем, что вы изменяете Богу в чужой постели. И если он не услышит этого от нас, ему и не нужно.

— Кроме того, ни у кого больше нет такой красивой попы, как у нашей милой Норы, — проворчал Хаакон, поднимая бокал в мою сторону.

— Дедушка, — упрекнула его внучка, ошеломлённая.

— Успокойся! Мне почти сто лет, я мумия. Мне можно быть чудаком-сексистом, в конце концов, у меня же маразм.

— У тебя не маразм. Ты просто любишь притворяться маразматиком, когда несешь чушь.

В этот момент дверь снова открылась, и внутри стояла Майя. Она опустила голову и держала в руках свежий пирог, чудесно пахнущий ягодами.

Её застенчивый взгляд метался от меня к Айзеку и обратно.

— Я... не хотела вас долго беспокоить. Я просто хотела...

— Входи, — решил Айзек за всех. — Альма, у тебя есть ещё глинтвейн для Майи?

Все замолчали, продолжая заниматься своими делами.

— Да, я... конечно.

Альма поспешила на кухню и вернулась с дымящейся кружкой, которую Майя с благодарностью приняла.

— У нас и так слишком много запеченных яблок, — пробормотала подруга Альмы из кухни.

— Иногда она кажется немного не в себе. Не смотри на меня так, девочка! Помоги мне лучше с гирляндами!

Ида тут же запрягла Майю, очень хорошо.

Когда она начала распутывать одну из нитей, она с тревогой взглянула на меня. Я улыбнулась и подняла за неё тост своим ликёром. Это была не её вина. Она не хотела причинить Айзеку боль, по крайней мере, не так.

Любовь могла быть невероятно мерзким ублюдком, если бы не падала на плодородную почву.

— Знаешь... - прошептала я Айзеку, от которого снова пахло райским наслаждением. — …Ты заслуживаешь немного тех мучений, которым она тебя подвергла.

— Мы с тобой... - пробормотал он, потянувшись к моей попе под красным платьем, чтобы остальные не увидели. — …А теперь займемся подготовкой к службе. С Рождеством, ведьма.

— С Рождеством, богобоязненный христианин, у которого теперь есть своя руна.

— Ты понимаешь, что тебя спас языческий ритуал? — дерзко спросила она, когда я привязал её к кресту в подвале. Первые посетители могли появится в любой момент, а я никогда не запирал церковь, так что нам лучше поторопиться.

— А ты понимаешь, что я сейчас так сильно отшлёпаю тебя христианским ритуалом, что ты забудешь, какая ты язычница?

Она замурлыкала, как кошка. Ей всё ещё нравилось, когда я выбивал из неё последние остатки её тирании. И мне нравилось видеть, как сильно ей это доставляет удовольствие.

— Ты знаешь, что я делала, когда яд чуть тебя не убил?

Она слегка повернула лицо ко мне, и я потёрся бёдрами о тонкую ткань, прикрывающую её ягодицы.

— Что?

— Я молилась.

Эта маленькая распутница потёрла свои округлые ягодицы о мой пах, возбуждая меня словами и действиями.

— Твоему Богу.

— Правда?

Мои губы приблизились к её губам, и моя рука задрал её платье, чтобы я мог схватить её обнажённую ягодицу.

— Да.

Ее взгляд был лихорадочным.

— Я умоляла его пощадить тебя.

Эти зеленые глаза, полные такой любви. Такой тоски. И такой старой боли. Что-то вспыхнуло внутри меня, когда я смотрел на ее блестящие губы.

Воздух между нами горел.

— И он сделал это, — прошептала она. — Я люблю его за это.

В следующее мгновение я схватил ее за волосы и поцеловал. Так глубоко и страстно, что мне казалось, я вот-вот умру. Ее губы были нежными и мягкими. На вкус она была как сладкий, влажный рай, в который я хотел погрузиться, жить там вечно... и в конце концов умереть там же.

Она ответила на мой поцелуй с такой тоской и жаждой, что я не смог удержаться и освободил свой член, который уже был более чем готов к ней, и ввел его внутрь, сквозь ее стринги. Медленно и с наслаждением, все глубже и глубже. Она тихонько застонала, прижимаясь губами к моим, и я поцеловал ее еще интенсивнее, начиная двигаться внутри нее, тихо рыча.

О, чёрт, это было прекрасно. Всё моё тело дрожало, я чувствовал себя с ней единым целым.

— Я хочу прикоснуться к тебе.

Она резко поцеловала меня, и я отстранился, жадно исследуя её шею.

— Ты связана.

Застонав, я вонзился в неё до конца и ещё сильнее сжал её ноги, чтобы она еще теснее прижалась ко мне.

— Прости.

Задыхаясь, я схватил её за ягодицы, шлёпнул и ещё несколько раз вонзился в неё, глубоко и интенсивно, пока она хныкала и стонала, извиваясь в веревках на руках.

Затем я выскользнул из неё, отступил назад и взял кнут с пола.

— Дай мне это, — прошептала она лихорадочно, отпечаток моей ладони стал виден на её ягодицах. Чёрт, я гораздо больше хотел снова войти в неё и трахать её, пока она не сможет больше стоять.

— Ты хочешь, чтобы я использовал его?

Я осторожно погладил её пухлые ягодицы кожаным ремнём. Она задрожала.

— Да.

Я отвёл руку назад и ударил. Сначала не очень сильно, но её ягодицы прекрасно поддались удару, отчего мой член затвердел как камень.

Она с шипением втянула воздух сквозь зубы, и красная рана не заставила себя ждать.

Следующий удар был сильнее, и она со стоном опустилась на крест, который держала в руках.

Возбуждённый, я снова подошёл к ней ближе, схватил её красные ягодицы и несколько раз просунул свой влажный член между её круглыми, пылающими ягодицами.

— Чёрт, — выругался я под нос. От этого зрелища я чуть не потерял контроль над собой.

Мне нравилось, что она ничего не может сделать, что она не может сопротивляться, что она находится в моей власти.

С сильным толчком я снова вошёл в неё, и она вскрикнула:

— Шшш!

Я быстро закрыл ей рот, одновременно сильно толкаясь. Затем я снова молча остановился внутри неё и вошёл до конца.

— Ты же не хочешь беспокоить гостей, которые, возможно, уже сидят наверху на скамьях и изучают сборники гимнов к рождественской службе.

Другой рукой я направил кнут вокруг неё и начал водить кожаной плетью по её клитору. Она дрожала и пыталась укусить меня за пальцы; во второй раз она поймала меня, но мне нравилась боль. Когда я снова вошёл в неё с хриплым стоном, наслаждаясь её тёплой теснотой в полной мере, я начал массировать её, и она дёргалась и дрожала, когда мои ритмичные движения в её самом чувствительном месте ускорились.

— О, чёрт, — выругалась она, и я почувствовал, как у неё задрожали ноги. В этот момент я остановился.

Она запротестовала, но я просто освободил её губы от своей руки, чтобы одним движением расстегнуть шнуровку на платье. Красная ткань упала на пол рядом с нами, и, нежно и длинными движениями, я осыпал поцелуями её спину. Она довольно вздохнула, затем я отступил ударил её. Так сильно, что она ахнула.

На её спине образовался красный рубец, похожий на молнию. Ещё один удар сверху вниз, и я, глубоко дыша, наблюдал, как на её нежной, бледной коже появляется крест.

— Теперь ты отмечена, моя Полярная звезда.

Чёрт возьми, я слишком любил это зрелище.

Она висела, задыхаясь, в верёвках. Её ягодицы горели, а крест на спине немного кровоточил.

— Ты извращённый, садистский мерзавец, Айзек!

— Отец, — внезапно раздался голос старушки снизу. — Могу я уже сесть? Ведь служба вот-вот начнется?

— О да, — ответил я как можно увереннее. — Еще несколько минут, мне нужно быстро кое-что закончить.

— Хорошо.

Как только она ушла, я бросил кнут, схватил Нору за грудь сзади и снова вонзился в неё, прижимая её к кресту сильными, жёсткими, шлепающими толчками.

Она то стонала, то кряхтела. Я прижал одну руку к её губам, а другой быстро потирал её клитор круговыми движениями, доведя её до предела за считанные минуты. Я подавил её оргазм в ладони, мои движения становились всё быстрее и грубее, и наконец, с глубоким вздохом, кончил в неё.

Пока мой член всё ещё пульсировал внутри неё, а её тугое лоно массировало остатки спермы с головки, я поцеловал её в пылающую щёку.

— Готова к службе?.

— Ты извращенец.

Ее голос звучал совершенно измученным.

— А ты мазохистка.

Когда мы поднялись из подвала в одежде, несколько скамеек уже были заняты. Альма уже сидела в первом ряду, ухмыляясь нам.

Нора незаметно взяла меня за руку и прошептала на ухо:

— Давай никогда не перестанем этим заниматься, хорошо?

Я мрачно улыбнулся. Нет ничего, чего бы я хотел больше!

Ее пальцы выскользнули из моих, и она поспешила к хижине своей тети, спрятав свое праздничное короткое красное платье под пальто.

Я уже собирался зажечь все свечи на алтаре, когда передо мной внезапно появился мужчина средних лет, снял шляпу и протянул мне свою мозолистую руку.

— Отец Айзек. Меня зовут Бен Петерсон. Я из соседнего города.

— Рад познакомиться.

Я не испытывал этого, но так говорили.

— Я кое-что о вас слышал.

Он огляделся, словно собирался раскрыть какую-то щекотливую тайну.

— Знаете, люди сплетничают. А у меня проблема с жестоким фермером в нашей деревне. Этот мерзавец несколько дней назад, будучи пьяным, изнасиловал мою дочь.

Я молча слушал. Удивительно, насколько открыто люди здесь говорят о таких вещах.

— И раз уж о вас говорят... - продолжил он, — Я подумал, что мог бы пригласить вас на чай в ближайшие несколько дней, или на кофе, если хотите. Моя жена готовит поистине превосходный мультекрем.

Я задумчиво положил руку ему на плечо.

— Пожалуйста, приходите ко мне после службы, Бен. Мне нужно сейчас собраться, хорошо?

Он с радостью надел шляпу.

— Спасибо, Падре, конечно!

Когда я повернулся к алтарю и перекрестился, мой взгляд нашел изображение Иисуса на стене, мученически взирающего на небо.

Моя чудесная язычница Нора, ради которой я готов был перебить всё это проклятое место, на самом деле права:

Я не Божий пастырь.

Я — Его проклятый воин.

И Господь мне свидетель,

что у меня еще есть здесь работа...

Внимание! Для читателей с чувствительной психикой могут быть травмирующими следующие события: