Иллюстрации

Ирина Капралова

© Северинец А. К., 2020

© «Время», 2020

Это был тот неловкий момент, когда ты идешь вся такая из себя, а из штанины торчат забытые там со вчера колготки. Волочатся за тобой, как облезлый хвост, а ты почему-то этого не замечаешь и шпаришь по улице с высоко поднятой головой. И только спустя десять минут понимаешь: а ведь происходит что-то странное.

Вегас к этому, вообще-то, привыкла.

Это ведь она умудрилась надеть свои первые каблуки в самый тот день, когда случился ранний октябрьский заморозок, и она ковыляла по тонкому льду и продержалась всю дорогу до школы, а когда вырулила на школьный двор, то там и загремела со всех своих каблучищ, прямо под ноги Антохе и Сырнику.

И это она, Танька Вегас, как-то раз влетела на урок с минутным опозданием и застыла у двери под свинцовым взглядом Крысы Алексеевны, а рубашка-то у Вегас надета наизнанку, всеми ярлыками на ветру трепещет, швами подмигивает, даже Боярышева, тоже мне подруга, не удержалась, подавилась смехом, что уж говорить про остальных…

А еще именно она когда-то на турбазе, куда их по старой своей советской памяти вывезла физичка типа на тренинг лидерских качеств, именно Танька Вегас была приглашена в первый раз в своей недотепистой жизни на танец, однако кавалер оказался сильно выпившим, а она – к этому не подготовленной… Да-да, это только Вегас могла зарыдать, оттолкнуть несчастного пацана и выбежать вон из комнаты, как будто она не Танька с Малиновки, а тургеневская барышня из дворянского гнезда.

А почему Вегас?.. Это тоже история. Мама разжилась где-то джинсами. Успела в какой-то секонд-хенд до того, как там все приличное разметут. Радостная прибежала. Ну Танька, по своей привычке особенно не разбираясь, в них впрыгнула и на репетицию побежала. А там на попе, еле заметно так, просто как бы нитки переплетались по-другому, было четко прописано: VEGAS.

Непонятно, почему шмотки так бунтовали против Таньки. Но они бунтовали. Оттого Танька одевалась лишь бы как и в зеркало смотрела только в случае крайней необходимости.

Поэтому колготкам из штанины она уже не сильно-то и удивилась. Остановилась, вытащила, сунула в рюкзак и побрела дальше. Совсем не вся из себя такая, а несколько поблекшая. И правильно. Нечего хорохориться. Все равно жизнь не удалась.

Вчера гуляли с Антохой по Малиновке. Хотелось бы думать, конечно, что это было романтическое свидание, но – нет. На самом деле они просто друзья. Хотя и насчет друзей – это Танька по своему обыкновению выдает желаемое за действительное. Просто пацаны иногда любят потрепаться с Вегас: она прикольная, говорит, что думает, не обижается на шутки, много читает и не строит глазки.

Так вот вчера Танька зачем-то разоткровенничалась на тему «Сплина»: мол, Васильев – он как я, только мужчина, он относится к миру так же, как относилась бы я, мы вообще, видимо, две половинки, и, если так сложится, что мне удастся попасть к нему за кулисы и я перекинусь с ним хоть парой слов, он все поймет и… «Вегас! – серьезно спросил Антоха, наморщив лоб. – Ты вообще на себя в зеркало смотрела?»

Ну не очень-то смотрела, и что? Для настоящей любви внешность не помеха. И он, между прочим, отлично это знает.

Ей удалось сделать вид, что она не обиделась, и они еще с час трепались про всякое, меряя шагами туда-сюда пыльный проспект Космонавтов, но настроение было безнадежно испорчено. Поэтому в школу сегодня не хотелось. И думать о том, что Антоха уже снисходительно посмеялся с Сырником над ее любовно-музыкальными мечтами, тоже не хотелось. И жить особенно не хотелось, а если учесть еще и колготки…

В общем, если кто думает, что Вегас – это шутки, смех и веселье, тот сильно ошибается.

Танька швырнула сумку на лавку, шлепнулась на нее всем весом и выхватила книжку. Полчаса до физики. Таньке физика вообще-то до фонаря – она поступает на филологический, но идти на урок все равно надо – разнюхать, что там в мире делается. Ладно, время есть еще. Можно сунуть нос в добычу: в стопке книг, вывезенных из бабушкиной квартиры, обнаружилась одна, без начала и конца, без обложки и опознавательных знаков, но такая древняя и такая затрепанная, что было очевидно – книжка что надо.

Это было непросто: продумать и нарисовать эскиз, заказать витую решетку с контурами будущего витража, подобрать в лавке у Мауриньо подходящие стекла. Рубиновые и нежно-серебристые обещали привезти из Венеции только к новому году, черные, для глазков в перьях, – и вовсе к весне, поэтому торопиться было некуда, и Абигайль отшлифовывала нижнюю половину витража до миллиметра.

Ее комната была в башне, самой высокой из четырех круглых башен королевского дворца. Вообще таких комнат было пять: две в этой, западной, башне и по одной в восточной, северной и южной. Прямо над комнатой Абигайль была комната ее старшей сестры Эммелины. Иногда, когда стража обходила противоположную стену замка, им удавалось обменяться записками при помощи пеньковой веревки с грузиком: Эммелина спускала письмо вниз, Абигайль крепила ответ и дергала веревку.

Если подойти к окну, из которого виден двор, можно увидеть окна комнат других принцесс: Лилианны, третьей сестры, живущей в восточной башне, Урсулы, самой младшей, которой когда-то отдали башню южную, и наконец окно в северной башне: кто там живет и складывает свой витраж с обратной, невидимой стороны, Абигайль не знала.

Она совсем ничего не помнила о себе, кроме этой комнаты, из которой она не выходит вот уже двенадцать лет, если верить письмам Эммелины. Не выходит совсем, если не считать ежедневных прогулок на верхней площадке башни: кружевные арки по кругу, красная черепица над головой, бескрайние поля, пока хватает взгляда. Ее время – до обеда, время Эммелины – после. Другим повезло больше: они могут сидеть на своих площадках хоть целый день, пока не надоест. Ах да: еще раз в год – путешествие в наглухо закрытой карете в лавку Мауриньо. Там можно выбрать себе все, что душа пожелает – и что понадобится для витража.

Витраж был любимым занятием Абигайль. Она любила думать о нем, представлять его в деталях и цвете, менять его то так, то эдак, любила продумывать, какие именно стекла и какой контур отыщет себе в лавке и как будет потом наверху, на широком столе резать стеклышки маленьким алмазным ножиком с серебряной ручкой.

Вегас захлопнула книжку. Понятно. Башни, принцессы, замки, витражи… Что эта книжка делала у бабушки, книжной гурманши, заведующей центральной городской библиотекой, понять было трудно. Самое легкое, что можно было отыскать у бабушки на полках – «Сердца трех» Лондона или «Овод» Войнич, все равно было «высокой» литературой, а принцессы встречались разве что в сборнике легенд о короле Артуре. Кто-то скажет, нельзя растить девочек без книжек о принцессах, но назад дороги нет – Танька таких в детстве не читала.

Ладно, ничего не попишешь, надо идти. Может, Антоха ее как раз пожалел, никому ничего не рассказывал, сам все забыл и вообще прогуливает первый урок.

У физички был странный бзик. Как бы она ни одевалась, ногти обязательно красила в ядовито-зеленый. Когда она задергивала черные шторы перед тем, как показать какой-нибудь образовательный фильм, ногти характерно поблескивали на тяжелой ткани, как будто веселая стайка мух-навозниц вылупилась из личинок и теперь оживленно тусуется на жирной земле… Мухи были толстые, откормленные, отборные, длиннющие и крепкие; когда физичка упиралась ими в какую-нибудь запись в тетрадке (А это у тебя, извиняюсь, что? Формула плотности? Ты уверена, Самотина?), посреди клетчатого поля оставалась глубокая рытвина. Но по крайней мере, время на физике шло побыстрее, чем на других предметах: можно было думать про физичкины ногти.

На остальных приходилось думать о Волчке.

А еще надо было постараться, чтобы никто ничего не заподозрил, потому что не дай бог Волчок узнал бы, что Танька по нему сохнет…

Да, Вегас умудрялась сохнуть сразу по всем. Если бы Антоха признался ей в любви, она бы, честное слово, не стала воротить нос и с радостью назвалась его подругой. Эта мысль была уже такой заезженной и многократно проигранной в голове во всяких вариантах, что Вегас даже не разволновалась. Дохлый номер. Если бы ей удалось попасть за кулисы к Васильеву… Ну, в общем-то, она, конечно, вчера посмотрела пристрастно в зеркало – и сегодня ей было неприятно думать о кулисах. А Волчок – это все не то. Это был самый лучший парень на земле, и она любила его не потому, что ждала ответа или мечтала о поцелуе, нет, даже страшно было думать об этом. Просто Волчок был лучшим и его нельзя было не любить.

Во-первых, он был красивый. Высокий, черноволосый, с густыми бровями, черными глазами и пронзительным, насквозь, взглядом. Он не боялся смотреть прямо в глаза любой девчонке, с которой приходилось поболтать или всего-то разминуться на лестнице, и, когда Танькин 10-й «А» по четвергам поднимался на третий этаж в кабинет физики, а его 11-й «Б» на этой же перемене спускался в спортзал, они обязательно встречались глазами – умирающая от любви Вегас и высокий черноглазый Волчок. Он смотрел только на нее, это Вегас знала точно, но на всякий случай не спрашивала ни у Боярышевой, ни у кого другого, не кажется ли им, что Волчок смотрит и на них тоже.

Во-вторых, он был умный. Гордость школы, надежда математички, международные олимпиады, школьная сборная по «Что? Где? Когда?»… это был какой-то невероятный ученик, которого в школе не бывало отродясь, и все учителя просто млели и таяли, когда говорили о Степане Волкове.

В-третьих, он был сильный. Однажды Волчок просто так, одной рукой поднял на метр в высоту этого балбеса Грушинского, противного шестиклашку, который забегал в кабинеты старшеклассников и вытряхивал на пол их портфели и сумки. Грушинский висел, болтал ногами и хватал ртом воздух, а Волчок подержал его, подержал – и поставил, и больше Грушинский со своего первого этажа на третий не совался.

В-четвертых, Волчок играл на гитаре. Не просто «у любви у нашей се-ла ба-та-рей-ка», а всякие хабанеры и кармен-сюиты. Вегас только ради него соглашалась участвовать в школьных концертах – чтобы ходить на репетиции и видеть Волчка. Таньку приглашали почитать стихи с выражением, она и вправду читала здорово, очень просто и в то же время сильно, без выпендрежа и выделываний, и Волчок несколько раз даже разворачивался в дверях, останавливался и молча смотрел прямо в упор на Вегас, пока она, умирая от страшной пустоты в животе, читала стихи. Впрочем, посмотреть на Светку Пустовалову он оставался всегда, а не какие-то несколько раз. Но Светка не была его девушкой. У него вообще не было никакой девушки. И это было хорошо.

Физичка задерживалась, Антохи тоже не было, одноклассники сонно разбредались по кабинету, швыряя тяжелые сумки на парты, и Вегас, чтобы отвлечься от мыслей о Волчке, опять раскрыла книжку.

…выложить свою мечту. Абигайль поначалу думала, что управится за неделю. Но только на то, чтобы придумать сюжет, ушло три года. Все же мечта – страшно ошибиться.

Эммелина выкладывала ворона. Ворон, писала она в одной из записок, птица мудрая, спокойная и строгая. Живет триста лет. Уж наверное, кое-что знает об этой жизни. Хорошо, если удастся связать свою жизнь с человеком, похожим на ворона, девушке, которая полжизни провела заточенной в башне. Витраж задуман был простым: белый снег, черные тени от ветвей на этом снегу и черный ворон с антрацитовым глазом в правом верхнем углу. Строгий, умный и равнодушный. Скорее всего, солнце, бьющее по вечерам закатным светом прямо в витраж, лежало на полу комнаты Эммелины строгими и невеселыми квадратами.

Абигайль придумала себе павлина. Пусть говорят, что это напыщенная и глупая птица (Эммелина писала, что видела давным-давно такую в королевском зоопарке и бонна сказала тогда: посмотри, Эмми, какой фанфарон), но в павлине Абигайль угадывала двойное дно. Он не был черно-белым, этот фанфарон, все в нем блестело и переливалось неверным цветом, изумрудом, мятой, золотом, бирюзой, и, если бы Абигайль была тогда с Эммелиной в зоопарке, она простояла бы рядом с этой птицей до самого вечера. Павлина можно было читать, как книгу, и никогда не понять его до конца, перечитывая перо за пером каждый раз, когда становится скучно. Скучно Абигайль было почти всегда. Ей отчаянно был нужен павлин.

Единственная книга, которую она чудом отыскала в лавке Мауриньо лет пять назад, тоже была похожа на павлина. Может быть, тому, кто прочитал ее один раз, она показалась бы бессмысленной. Но Абигайль читала ее бесконечно. Других у нее, в общем-то, не было, но удивительно: она не страдала от однообразия. Было что-то такое в этой книге, отчего ее можно было читать по кругу, абзацами, страницами, с любого места, а еще можно было зацепиться за любое слово – и обнаружить себя далеко-далеко от незамысловатого сюжета, в каких-то своих, только что придуманных и уже забытых, историях.

Это была книжка о какой-то жизни, закончившейся катастрофой, – и тот, кто писал ее, старался поймать эту прошедшую жизнь за хвост, как хотела ухватить своего павлина из мечты Абигайль. Читать ее было не страшно, несмотря на то что рассказывалось в ней о временах, когда людей на земле совсем не осталось, потому что Абигайль была, Эммелина была, король – был, а значит, все в книжке было выдуманным – ну или все в мире после той катастрофы по какой-то причине опять началось сначала.

Опушка леса была сухой, теплой и душистой. На невысоких пригорках золотилась умирающая трава, в которой прятались боровики и подосиновики, в ямках под давно вывороченными корнями таилась прохлада. Лес начинался большим земляничником. Сверху были видны только лакированные листки, но снизу, если стать на коленки и заглянуть под блестящий ковер, можно было найти пару ягод земляники, неизвестно как сохранившихся до августа. Я всегда начинала дорогу к дому с этой опушки.

Раньше, много-много лет назад, в километре отсюда была деревня. Я приезжала сюда к бабушке. Теперь здесь не было ничего. Две развалившиеся хаты, из которых я давным-давно перенесла домой все, что могла унести. На то место, где была деревня, я ходила только тогда, когда мне хотелось поговорить с бабушкой: прямо на берегу большой реки было кладбище, и там – ее могила в желтом песке. Я протаптывала тропинку к ней среди высоченной травы, выпалывала сорняки и следила, чтобы не заваливалась ограда. На кладбище было много моих: дед, прадед, прапрадед, их сестры, братья, племянники, но я ходила только к бабушке, потому что с остальными мне не удавалось найти общий язык. Хотя я знала про них все, что только можно знать о предках, и общие темы можно было бы найти.

С кладбища до леса – час пути, если не торопясь, по старой дороге, которая постепенно затягивалась клевером. И по лесу еще час, через кочки и рвы, в которые превратились окопы последней войны. Леса я не боялась: во-первых, в нем никого не было, кроме птиц и зайцев, ну, может, еще лисиц, а во-вторых, это был очень симпатичный и гостеприимный лес. Никаких зарослей, никаких колючих кустов, никакой крапивы, никаких болот. Одна только приятная сухость, тепло и земляничный аромат.

Так что два часа – и я дома.

Это огромный шалаш или что-то похожее на него: крышей служат тесно переплетенные еловые ветки, переложенные соломой, стенами – тугой плетень из осиновой и кленовой поросли. На крыше я расстелила и надежно закрепила в несколько слоев полиэтиленовую пленку, которую когда-то поснимала с брошенных деревенских парников, стены утеплила всяким текстилем, тоже экспроприированным в никому уже не нужных домах. Пространство внутри круглое, потому что плетень плелся по кругу. У меня есть хорошая кровать с непродавленным матрасом, на ней – лоскутное покрывало и подушки, у окошка – стол, на нем – старенькая печатная машинка. Как-то в городе мне попалась целая коробка ленты к ней – я специально зашла в исполком и хорошенько пошарила по кабинетам. Естественно, во встроенном шкафу за спиной у воображаемой секретарши, там, где в первом ряду были свалены папки с документами третьестепенной важности, на нижней полке во втором ряду покоилась лента. Я знаю секретарш, они никогда не выбрасывают канцтовары, к какой бы эпохе те ни относились.

А зимой я топлю печку. Она у меня, конечно, кривая и несимпатичная, но теплая, сложенная по старым моим воспоминаниям: однажды на даче печник клал печку, и я смотрела во все глаза, как будто знала, что пригодится.

Обидно, конечно, что все эти мои умения, вроде печки, дизайна круглых помещений и плетения изгороди, никому не нужны. Ну кроме меня самой. Самым страшным ощущением после того, как я привыкла к своему одиночеству планетарного масштаба, было ощущение абсолютной конечности моего существования, невозможности продолжиться в детях, учениках или каких-нибудь абстрактных читателях будущих библиотек. Никого больше, наверное, не будет. Свыкнуться с этой мыслью было трудно.

Поэтому я стала писать.

Книги исчезали постепенно. Их не прятали, как ленты для печатных машинок, во встроенные шкафы за пыльные коробки, и я не знаю почему. Наверное, потому что одной книжки, которую имело бы смысл прятать, не было, а все книжки, которые спрятать хотелось бы, не влезут ни в один шкаф. Вышло так, что при нашем общем недосмотре всю бумагу в конце концов свезли в центральные библиотеки столиц и человечество полностью перешло на электронные книги. Круг замкнулся: библиотеки Александрии и Пергама, в которых когда-то хранилось все написанное на земле, повторились в библиотеках Лос-Анджелеса, Москвы и Парижа. Кстати, про Александрию. Когда в ее порты заходили любые корабли, первым делом принимающая сторона проводила вежливый обыск. Все свитки, которые скучающие пассажиры брали с собой в дорогу, изымались, с них делались копии, которые и возвращались в итоге владельцам, а оригиналы отправлялись в библиотеку. Если учесть, что копии были отвратительными, неполными, безграмотными, неаккуратными, а библиотека в конце концов сгорела, – можно себе представить, что мы имели в качестве мировой литературы. Всего лишь безграмотно сделанные копии. Ну а теперь нет и того: столицы уничтожены, сервера снесены, электричества нет, да если бы и было, читать некому.

А для кого пишу я, единственная на земле, сидя в шалаше в глухом лесу в нескольких километрах от кладбища, где похоронена моя бабушка? Понятия не имею. Раньше – когда все было другим, – я гордо отвечала на подобные вопросы: «Я пишу для себя». Мол, для читателей – для них пусть пишет какой-нибудь Коэльо, а я пишу, потому что не могу не писать. И вот пожалуйста. Пиши для себя сколько душе угодно. Злая ирония судьбы.

Конечно, я пишу не для себя. Конечно, я воображаю какого-то читателя. Может, пришельца с далекой планеты, который каким-то чудом сможет расшифровать эти палочки и крючочки. Может, землянина, уцелевшего в катастрофе, – я объехала Европу от края и до края, пока могла пересаживаться в пустые авто с заправленными баками, и убедилась, что здесь никого нет. Но ведь я не была ни в Америке, ни в Австралии, ни в Африке – а вдруг там кто-то есть? Сидит так же, как я, в шалаше в своем австралийском или американском лесу – и тоже пишет. Да, я думаю, тоже пишет. Мне кажется, это естественное желание каждого человека, выжившего после катастрофы, – записать все, что было до тебя и при тебе. Потому что, если не писать – исчезнет все.

Писать. А что? Один человек не в состоянии описать весь трагически исчезнувший мир. Что я знаю о его физике? О его химии? О его философии? Не знаю, как там индиец и австралиец (буду думать, что они существуют), а я могу записать только то, что знаю о литературе с момента ее возникновения – и до катастрофы.

Будем честными. У меня никак не выйдет энциклопедия по мировой литературе. Это будет просто скан моей собственной головы. Литература – как она есть там. Бедный, бедный пришелец. У него нет никаких шансов. Он вынужден будет поверить, что все так и было.

Хеллоуин они договорились встречать у Волкова Она попадет к нему в комнату! Увидит, есть ли у него плакаты на стенах и есть ли среди них постер Джареда Лето, и тогда она нарисует триаду на салфетке… интересно, они будут накрывать стол по всем правилам или все будет по-свински, как всегда на подобных посиделках? Никогда не ходила бы Танька на эти сборища, если бы не Волков. И не Антоха с Сырником.

Будут конкурсы – как обычно, правда или желание, а также бутылочка – все такое интеллектуальное и заводное. Вегас внутренне морщилась, потому что с большим удовольствием поиграла бы в какое-нибудь буриме или шарады, но предложить такое затхлое времяпрепровождение одноклассникам она не смогла бы даже под страхом смертной казни. Впрочем, будем справедливы: вечеринки у Волкова были все-таки круче обыкновенных. Телефоны принято было оставлять в коридоре в большой потрепанной коробке, чтобы никто не пялился в экран и не бродил бессмысленным взглядом по присутствующим. У Волкова, кстати, была старинная «Нокиа» весом чуть ли не в полкилограмма – просто звонилка. И это было страсть как круто.

Костюм Вегас придумала со смыслом. Чтобы как бы намекать, но если припрут к стенке – сделать вид, что никаких намеков не было. Целиком и полностью вырядиться в женщину-кошку – это, конечно, не с Танькиным счастьем, но шапочку с ушками ей пообещала двоюродная сестра, маска валялась в столе с прошлого Нового года, джинсы, черный гольфик, скромно и со вкусом.

Пока она доехала до Кунцевщины и там три станции, большому пальцу на ноге стало предательски холодно. Проклятый большой палец. Он рвал колготки в течение десяти минут. Чего только Вегас не делала! Оставляла запас, покупала четвертый размер вместо третьего, все равно. Тогда она нашла вариант. Доезжала до места, где приходилось разуваться, с дыркой, а там в туалете переодевала колготки наоборот, чтобы дырка ушла на ступню.

Да, она всегда осенью носила джинсы на колготки. Да, это неудобно. Но так повелось. Ей так было спокойнее. Потому что колготки – при всех капризах – все-таки имеют две одинаковые чулочины (или как их там), а одинаковых носков у Вегас отроду не водилось. Почему-то все носки после первой же стирки распаривались – и Танька оставалась счастливой обладательницей двенадцати разноцветных носков. Они были педантичны и аккуратны донельзя: терялись не парами, а только по одному. Если разуваться не надо, то можно надеть и разные, а вот если надо – тогда только колготки. Но в них – палец. Нет в жизни ни справедливости, ни счастья.

– О, Танюха, привет! А ты чего в джинсах? У нас костюмированный бал! Или ты в костюме Вегас, как обычно? – Антоха на правах старого друга бросил выразительный взгляд на Танькин палец, который она не слишком талантливо прятала за горы обуви в коридоре.

– Пошел ты, – обиделась Вегас. – Мне в туалет надо, куда здесь?

– Иди-иди, Татьяна. Не бойся, я тебя не выдам.

Танька, толкаясь и чертыхаясь в тесном туалете, быстренько переодела колготки (Карлсончик, – вспомнилось ей, – переодень носочки! И Карлсон переодевал – с левой ноги на правую), конспираторски спустила воду и выскочила в коридор. Надо же – тут стоял Волков. Вода Ниагарой низвергалась в канализацию, и Вегас готова была провалиться сквозь землю. Лучше уж палец.

Конкурсы удались как всегда. Танька сидела в углу, подрагивала кошачьими ушками на шапочке и страшно боялась, что она выберет правду вместо желания, и у нее спросят что-нибудь невозможное, или выберет желание вместо правды, и придется делать что-нибудь еще более страшное, но это она зря – кому приятно смотреть, как психопатка Вегас краснеет и зеленеет, пытаясь выполнить какое-нибудь, в сущности, веселое желание. Тут не Танькины филологические таланты нужны. Тут хороша была Боярышева, свободная, раскрепощенная, вся такая в себя влюбленная, и не было парня, который не захотел бы стать на место Волкова. Она и одета была лучше всех – кружевной бюстгальтер на телесное боди, бежевые лосины и кокетливый фартучек – типа Гелла. Смотреть на Боярышеву было невыносимо, захватывающе и стыдно одновременно. Волков, впрочем, держался сказочным принцем, был спокоен и снисходителен, ни разу не покраснел, и Боярышева даже слегка разочаровалась.

Потом откусывали яблоки, подвешенные к люстре на толстой нитке, тут уже Вегас позвал в пару Антоха, потому что Танька свой человек, а Антоха на обед ошибочно наелся селедки с луком.

Потом играли в мафию. С первой же раздачей Таньке пришла черная карта. Вегас любила быть мафией – куда лучше, чем бессловесным простым жителем, который спит каждую ночь под бесстыдным прицелом мафиозных пистолетов. А еще ей нравился этот момент – когда ты открываешь глаза и ищешь взглядом, тихо-тихо, чтобы не выдать себя ни движением, ни внезапным смехом, своего подельника, того, кому тоже выпала черная. О, эта надежная сцепка взглядов, тончайшая, но прочнейшая нить, протянутая между вами, молчаливый сговор и обещание быть плечо к плечу до самой смерти, когда беспощадный Судья все-таки вычислит одного из вас или шальная пуля Комиссара прострелит чью-то бедовую голову…

Танька очень хотела, чтобы вторая черная карта пришла Волкову. Поэтому, как только Антоха дурашливым голосом прогундел: «Мафия просыпается!» – она широко распахнула глаза и быстро окинула взглядом играющих.

Глаза у всех были закрыты. То ли тот, кому пришла вторая мафия, задумался о чем-то своем и пропустил момент, то ли специально тянул время, непонятно. Танька в панике шарила глазами по лицам одноклассников. Никто не шевелился. Одна, одна, никого больше нет, что теперь делать, как действовать, сила мафии – в том, что они вместе, этим они и отличаются от простых жителей, молчаливым сговором, взглядом, незаметной нитью, туго натянутой между ними… Вот-вот Антоха прогундосит сакраментальное «город просыпается», а Танька совершенно одна. Это была всего лишь игра, но Танька почувствовала вдруг такую тянущую, животную тоску где-то под ребрами, что еле-еле удержалась, чтобы не вскочить и не заорать.

Никто так и не проснулся. Оказалось, Сырник и в самом деле случайно задремал. В этом раунде мафия, конечно же, проиграла.

Наверное, Вегас уделила бы этому событию два-три вечера дежурных страданий перед сном – потому что ощущение действительно было не из приятных, но вечер закончился так неожиданно, что Танькины мафиозные переживания отодвинулись на задний план.

По квартире туда-сюда перемещались слегка ошалевшие от празднования одноклассники. Кто-то собирался уходить и топтался на пороге, боясь пропустить интересное и не желая погрязнуть в тупом ожидании. Кто-то лихорадочно перебирал телефоны в коробке, вылавливая свой, потому что во «ВКонтакте» становилось веселее, чем в квартире. Антоха усадил в кресло Боярышеву, примостился рядом на ковре – и втирал ей что-то насчет смысла жизни. Сырник торопливо совал руки в рукава куртки – провожать Манюню, симпатичную толстушку из параллельного. А Вегас – она мыла посуду.

Это вообще был Танькин принцип: в любой непонятной ситуации в гостях вымой посуду. Топтаться у порога в бессмысленном ожидании, что Волков подойдет хотя бы чмокнуть на прощание, а он не подходит, и уходить уже надо, но надежда все никак не умирает последней, – это пошло. Развалиться в кресле по примеру Боярышевой – это талант нужен. Уйти просто так – тоже обидно. Когда еще выпадет случай? В общем, посуда в раковине иногда бывает очень кстати.

И тут вокруг Таньки стало как-то очень напряженно. Прямо было слышно, как что-то потрескивает – какие-то разряды. Вегас не надо было даже оборачиваться, чтобы понять, – зашел Волков. Вокруг него ничего не трещало и не напрягалось. Он был совершенно спокоен и нечеловечески красив. Не надо было даже смотреть на него, чтобы знать, что он таков и есть. Волков плотно закрыл за собой дверь кухни, подошел к подоконнику, присел на него. У Таньки подкосились ноги и мелко затряслись руки. В таких ситуациях отлично помогает маленькая щеточка для мытья бутылочек – и Вегас немедленно стала отчищать с ее помощью чайный налет на чашке.

– Тань, брось ты это дело, – сказал Волков, и Вегас послушно закрутила кран, поставила на полку чашку и пристроила щетку в уголок. – Иди-ка сюда.

Не поднимая головы, Танька подошла к подоконнику и остановилась в десяти сантиметрах от Волчка.

– У тебя костюм отличный, Таня. Ты молодец. Тебе идет.

Вегас заподозрила неладное:

– Ты издеваешься, Волков, да?

– Да перестань. Что ты дикая такая?

Что было дальше, Танька никак не могла вспомнить, хоть и силилась со всем старанием вечной отличницы. Здесь был какой-то минутный провал. Черная дыра. Она очнулась – и поняла, что они с Волчком целуются.

Целоваться Вегас умела. Когда-то после восьмого класса они с подружкой сутки напропалую учились: сначала на помидорах, сочных, мягких, плюющихся семечками, но послушных, а потом и друг на дружке. Теперь все было как-то по-другому, и те давешние помидоры разве что позволяли Таньке чувствовать себя не совсем уж первоклассницей. На какие-то мгновения она сосредоточилась на технике, поняла, что именно делает Волков и почему именно у нее падает в пятки сердце, но тут все опять уплыло в мягкие и темные тартарары, и Вегас растворилась в пространстве.

Волков оторвался от нее, серьезно и спокойно посмотрел в чернющие от переживания Танькины глаза – и они продолжили в том же духе. Волчок обнимал ее крепко, по-хозяйски, рука скользнула под гольфик, за пояс джинсов…

«Сейчас он поймет, что я ношу колготки под джинсы!» – с ужасом поняла Танька.

Она вздрогнула, одеревенела, выпуталась из объятий и опрометью бросилась в коридор.

– Таня, ты куда? – Волчок с непривычным для него растерянным выражением шел сзади. – Тань, перестань, я не буду ничего, ты что?

– Я домой, мне надо, – пробормотала Вегас, неловко сунула ноги в сапоги, присела, чтобы застегнуть обувь, оторвала собачку от замка, слезы выступили у нее на глазах. Она выпрямилась. Волков смотрел на нее с удивлением. – Где моя куртка, ты не знаешь? – спросила она шепотом, чтобы не было слышно, что к горлу подступил скользкий ком.

– Вот она, Таня. Ты последняя уходишь. Никого больше нет. Останься еще на полчаса. Я ничего с тобой не сделаю.

– Мне надо, я побежала. Пока, – шепнула Вегас куда-то в плечи Волчка и выскочила на лестничную площадку.

В метро она еле-еле отдышалась, вытащила из сумки книжку и уставилась в нее невидящим взглядом сквозь горькие слезы.

Сегодня она едет в лавку! Значит, с того раза прошел ровно год. Ничего страшного, всего лишь триста шестьдесят пять раз лечь спать и триста шестьдесят пять раз проснуться. Когда Абигайль нужно было представить время, она всегда пользовалась простыми вещами: тридцать раз раздвинуть шторы – вот и месяц пробежал, девяносто раз задвинуть – вот и зима закончилась. Абигайль вскочила с кровати и отдернула шторы: сначала правую, потом левую. Занимался день: там, за восточными башнями, вставало солнце, здесь, в окне Абигайль, пока еще досыпала весенняя ночь, но из-под замка уже сочился рассвет, на поле лежал розовый отблеск, и в воде серебрились спины воображаемых рыб. Абигайль задохнулась от счастья: сегодня в лавку!

Она бросилась в дальний угол комнаты, где утром всегда стояла чистая вода в медном кувшине, плеснула на лицо, шею, плечи, хорошенько растерла щеки, станцевала тур вальса (это был вальс?) и упала еще немножко поваляться в постели. Все эти хрустящие кружева и нежный шелк, дымка балдахина над головой, стрельчатые своды высокого потолка, резные стройные колонны, державшие на себе арки, широкий подоконник, на котором можно было сидеть с книжкой, опершись на толстую, шитую золотом подушку, – сегодня все это казалось Абигайль таким любимым и таким прекрасным, что внутри даже что-то заболело, сжавшись в умилении.

Абигайль вскочила и рывком отдернула шторы второго окна. В окнах сестер и в том окне, за которым жил кто-то неизвестный, тоже волновалась еле заметная отсюда жизнь: передвигались легкие тени, всплескивали шелковые простыни, мелькали фарфоровые блики. Они смогут даже мельком увидеть, вернее, представить друг друга, когда карета Абигайль на всем ходу промчится по дороге к замку, а карета Лилианны, грохоча по булыжнику, устремится в лавку. Когда Абигайль подойдет к двери своей башни, она краем глаза увидит платье Урсулы, выходящей к своей карете. А из северной башни в лавку никого никогда не возят.

Но это ничего, это грустное, о грустном сегодня не надо. За деревянными ставнями, скрывающими небольшое окошко в глубине, слышится стук и скрип подъемного механизма – это завтрак. Абигайль распахивает ставни – на деревянном поддоне стоит кружевной мельхиоровый поднос, сервированный по-утреннему: ароматный травяной чай в высоком фарфоровом заварнике, румяная булочка, малиновый джем. Честное слово, она бы завтракала так до скончания века – что может быть лучше малиновой сладости и пшеничного хруста, соединенных с чайным совершенством?

Одеваться! У нее есть еще целых пять часов, чтобы как следует нарядиться, – ведь ей придется идти через площадь, она будет совсем-совсем пустой, но по периметру в оцеплении будут стоять солдаты, и каждый будет жечь ее своим взглядом, и зеваки с крыш станут разглядывать ее, и пусть это всего минута, но в городе об этом будут говорить целый год до следующего раза – в чем приехала в лавку Мауриньо каждая из четырех королевских дочерей. Эммелина писала, что молочница, с которой она иногда разговаривает, знает наизусть все наряды каждой из принцесс за все годы заточения. Поэтому пять часов – это совсем, совсем немного.

Уже через три часа Абигайль была совсем готова. Румяна, локоны, шляпка, колечко. Так, сесть на краешек кровати, чтобы не измяться. Два часа ожидания. Легкий стук каблучков за дверью, на винтовой лестнице вниз, скрип двери, ржание лошади, сухой щелчок бича и грохот колес по брусчатке – это уехала Эммелина. Два часа ждать.

Первым был, конечно, Гомер.

Африканец и австралиец, поймете ли вы меня? Думаю, поймете. Вы одни знаете, как мне хочется написать: «Первым был Янка Пярун, древний белорусский песняр». Почему бы, в конце концов, и не исправить историческую несправедливость, из-за которой наши песняры должны были сначала вгрызаться в свою бесплодную землю, отвоевывать свои болота от многочисленных врагов (и кому они зачем сдались?) и только потом – думать о литературе? Хорошо было Гомеру: вот тебе бесплатная рыба, вот тебе бесплатные оливки, вот тебе солнце и круг-лый год комфортная погода.

Но если бы первым писателем был белорус, она была бы совсем другой. Поэтому не будем врать. Во вранье всегда запутываешься – даже когда пишешь сама для себя.

Итак, первым был Гомер.

Все, что было до него – шумерские таблички и египетские папирусы, китайские своды и персидская вязь, – все это было безымянным, а литература – это все-таки автор. Что есть книга, как не мир, увиденный чьими-то глазами? Когда я не знаю, чей это взгляд, я не могу понять, что это за мир.

Даже в случае с Гомером, который, еще неизвестно, был ли на самом деле.

Ведь после пожаров, которые уносили с собой Античность, после чудовищной катастрофы в Александрийской и Пергамской библиотеках книг почти не осталось – плохие копии, переписанные жадными и торопливыми библиотекарями, самодельные рукописи завзятых читателей, школьные прописи, по которым, как и сейчас, ученики зубрили правила на примерах из великих произведений… Да, оттуда мы их и знаем, тех, с кого все начиналось: из прописей. Сегодня, чтобы восстановить всего Пушкина, нужно спросить у меня, что я помню наизусть (две первых главы «Онегина», с десяток стихов и первая строчка «Пиковой дамы», и это нам еще со мной повезло, а на индийца с австралийцем – никакой ведь надежды). Возможно, где-то по чердакам отыщутся старые школьные тетрадки с упражнениями: «Вставьте пропущенные буквы». Это страшно. Но так было со всей Античностью. Мы знаем ее именно так – вот в таких убогих отрывках.

И все-таки среди всего этого сохранился Гомер. Я не запишу для тебя, пришелец, ни строчки по-гречески. Да и по-русски я помню только одну: «Гнев, о Богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына». Но поверь мне на слово – это было великолепно.

Гомера запомнили и донесли до потомков потому, что он умел сказать словом то, что остальные – просто видели. Вот Андромаха прощается с Гектором. У нее на руках маленький сын. Эти троянцы, знаете, они так трогательно воевали: Гектор с поля боя сбегал домой поесть, а когда бежал обратно на войну, случайно встретил жену с сыном – те гуляли. Младенцам и в древней Трое положено было гулять перед сном. И вот они стоят у ворот, за которыми война. Описать это можно по-разному. Можно удариться в пафос и проклинать врагов, ибо это последняя встреча влюбленных – через страницу Гектор падет в схватке. Можно опустить подробности и сосредоточиться на речах, заставляя героев говорить прокламациями и лозунгами. А можно – как Гомер: вот Гектор склоняется над сыном – тяжелый шлем нависает над малышом, перья щекочут его, младенец пугается и начинает плакать, тогда отец снимает эту тяжеленную штуку и целует сына. Тот успокаивается. Андромаха прижимает мальчишку к себе. Гектор кладет руку ей на плечо. Они улыбаются друг другу, говорят какие-то бытовые, ничего не значащие в историческом плане слова: «Ты поел?» – «Да, милая, салат удался!» – «Скоро будешь?» – «Да, только отбросим греков к береговой линии – и сразу назад». – «Хлеба по дороге захвати». В глазах Андромахи – любовь, надежда и волнение. Вдруг появляются слезы. «Да что ты, дорогая, не плачь, я скоро». Со скрипом открываются ворота – и Гектор уходит в гомерову Вечность.

Книги Гомера читались как дневники. Причем свои собственные. Казалось, это ты видел и слышал все то, о чем написано на странице. И хитроумный Одиссей, и верная Пенелопа, и пьяные женихи, и тупоумный Циклоп – я чувствую запах пота Одиссеевых товарищей, смрадное дыхание Сциллы и сухой шелест железных перьев стимфалийских птиц. Сегодня не каждый писатель пишет так, как Гомер. А ведь это девятый век до нашей эры. Никаких филфаков и литинститутов.

Это Гомер первым решил, что человек будет мерой всего. То есть решил, кажется, кто-то другой, но Гомер с этого начал литературу. Поэтому мы всегда знаем, как выглядели, как пахли, как смеялись и как плакали его герои. Так пойдет и дальше во всей послегомеровской литературе. Она вся будет о человеке.

Но это в Европе.

Потому что на Востоке первым был вовсе не Гомер.

Кстати, о Гомере. Вы никогда не пробовали его читать в минуту жизни трудную? А зря. Очень помогает. Этот медлительный дактиль, этот бесконечный список кораблей… Танька пользовалась Гомером как успокаивающим – никогда не могла запомнить сюжет, но улавливала ход Гомеровой мысли. Поговорить об этом ей, к сожалению, было совсем не с кем: Антоха изобрел бы какую-нибудь изящную шутку, Сырник обязательно ругнулся, а Боярышева просто фыркнула бы. Что же касается Волкова, то рядом с ним мысль о Гомере вряд ли возникла бы.

Два дня Вегас лечилась Гомером, пробиралась в школу тайными тропками, не выходила из класса и не бегала в буфет, лишь бы минимизировать риск встречи с Волчком. Он несколько раз заходил к ним в класс на перемене, переговаривался с парнями, пристально смотрел на Вегас, а Вегас буравила глазами что-нибудь подходящее на парте. Она купила себе вчера пять пар новых, безупречно одинаковых носков, она никогда больше не будет носить колготки под джинсы, она всегда – и сегодня тоже – станет носить белье только комплектами, а не черные трусики с белым бюстгальтером, а то и похуже, она теперь идеальна под одеждой и готова на все, но, дорогие мои, разве можно войти в одну и ту же реку дважды? Волчок ее не простит, это точно. Ничего такого больше не будет. К черту носки, пусть ими подавится стиральная машина.

Она снова и снова вспоминала эту кухню, протерла до дыр в воспоминаниях каждую миллисекунду этого вечера. Вот это вот чувство падения в пропасть, оборвавшееся сердце, и бездна под ногами, и только руки Волчка, и только этот бесконечный поцелуй, в котором растворяешься, как хорошо размешанный сахар растворяется в горячей воде крепкого чая… Теперь, когда Танька с утра хватала наспех только-только заваренный чай, по телу бежала та же волна, которая качала ее тогда на кухне. Вот так и чаю теперь не попьешь, с ума сойдешь, и когда же это кончится, огорченно думала она и открывала на телефоне волчковскую страницу в соцсети. Все личные фотографии и все надписи на его стене были выучены наизусть еще до хеллоуина, но теперь все имело совсем другой смысл: вот этими руками он ее обнимал, вот этими губами целовал.

Почему он это сделал, Вегас не знала. Подумать о том, что она, Танька Вегас, нравилась ему, Степану Волкову, – это было невозможно. Проще представить, что на концерте «Сплина» Васильев со сцены заметит наконец в первом ряду фанзоны свое альтер эго, протянет ей руку, вытянет на сцену, посадит на колонку – а после концерта увезет с собой, и будут жить они долго и счастливо.

А на третий день Волков зашел к ним в класс, у всех на глазах подошел к Таньке, сел рядом с ней за парту и сказал, глядя прямо в глаза:

– Тань, моей мамке на работе два билета на «Сплин» дали. В декабре, в «Арену». Пойдем?

Мамка Волкова работала в «Беларусбанке». У него всегда были билеты на любые концерты.

Вегас нашла в себе силы посмотреть на Волкова – первый раз после хеллоуина – и сказать вроде как банальным, обыденным тоном веселой обыкновенной девочки:

– Конечно.

– Здорово. Я боялся, что ты откажешься. Двадцать второго в восемь. Но я тебе еще напомню. Не уходи сегодня после физики. Подожди меня.

И вышел.

Когда реальность так рифмовала детали Танькиных мечтаний, не верить в благорасположение мироздания не было никакой возможности, согласитесь.

Каждый раз это было одинаково – и каждый раз волшебно. Тихий щелчок в замке – значит, служанка отперла дверь, – и Абигайль уже на лестнице. Сегодня она бежит не вверх, на площадку, а вниз: двенадцать крутых ступеней, площадка, еще двенадцать, еще площадка, повороты винтовой лестницы головокружительны, так и хочется держаться за стены, но они покрыты зеленым мхом, поэтому нужно просто быстро-быстро бежать вниз и не слишком подаваться корпусом вперед.

Вот и дубовая дверь – она теплая, как будто живая, и она тоже радуется. Несколько раз Абигайль тайком спускалась к ней, вместо того чтобы подниматься на площадку, но дверь была ледяной, хмурой и недовольной, стоять рядом с ней было страшно, а чтобы открыть – нечего и мечтать. Но в дни, когда Абигайль ездила в лавку, все менялось: одно только прикосновение руки, и дубовая тяжесть распахивалась, и в лицо Абигайль ударял свежий весенний ветер.

От порога до наглухо закрытой кареты ровно двадцать два шага по каменным плитам, вокруг которых пушистится зеленая травка. Абигайль идет быстро, потому что вообще-то ей хочется даже подпрыгивать, хотя, конечно, стоило бы идти помедленнее – и по травке. Когда еще по травке походишь?

Дорогу в карете Абигайль тоже любит, хоть окна и затянуты густой черной сеткой. Абигайль за этой сеткой не видит никто, но ей видны и изумрудные поля, и полупрозрачные леса, и зубчатые городские стены, и дома, и площади. Карета мчится быстрее ветра, но по дорогам все равно стоят зеваки: все знают, что в этот день королевские дочери едут в лавку к Мауриньо.

Абигайль приникает к стеклу. Эти поля и леса она каждый день видит с площадки башни, но с высоты все это кажется открыточно красивым, а вблизи – рваным и пестрым, и ей еще ни разу не удавалось узнать через окно кареты те места, которые выучены наизусть во время прогулок.

Она жадно вглядывается в платья и шляпки девушек, замерших на обочинах в надежде рассмотреть принцессу. Юбки пышнее прошлогодних, каблучки – тоньше и выше, а вот прически – проще, развитые локоны, легкие заколки, понятные линии. Абигайль даже расстроилась: ее тщательно продуманная и сотворенная прическа была явно старомодной.

Но – ах! Сердце Абигайль почти останавливается. Сейчас будет тот самый перекресток, о котором знает только Абигайль – и еще один человек. Впервые это случилось три года назад – и в прошлом году повторилось в тех же подробностях. Абигайль напряженно вглядывается в сетчатое окно. Вот они, два белых каменных дома, кружевная деревянная часовня, длинное желтое приземистое здание складов, особняк с розовой башенкой… Да! Так и есть! Слышится шум, стук копыт по мостовой, перед каретой тащат какую-то тяжесть, на улице затор, кучер ругается, лошади, остановленные среди горячей скачки, нетерпеливо перебирают ногами… Абигайль расправляет складки сетки. На углу улиц стоит высокий черноволосый человек в наглухо застегнутом пальто. Руки скрещены на груди, бледное лицо сосредоточено, глаза горят напряжением и кажутся угольно-черными. Он смот-рит прямо на Абигайль, словно видит ее сквозь сетку. Сегодня он выглядит бледнее и стройнее, чем в прошлый раз. Пальто ему явно великовато. Он взволнованно дышит. Огромный перстень с рубиновым камнем, кажется, вот-вот соскользнет с тонкого пальца. Он делает знак рукой – то ли машет вслед карете, то ли шлет тайный поцелуй, то ли крестит Абигайль, но улица уже свободна, карета дергается, и Абигайль, не удержавшись, падает в темноту бархата. Он пришел. Он не забыл. Он все это устроил. Кто он такой?

Но Абигайль не останавливается – у нее будет целый год, чтобы перебрать всю дорогу по секундам, по миллисекундам, по картинкам, по запахам и звукам. Она прячет встречу с незнакомцем в укромный уголок сердца – и снова всматривается в окно. Рыночная площадь, карусель, узкая улица, рябь канала, фонарь, аптека… Все. Приехали. Лавка.

Карета становится вплотную ко входу. Хозяин, уже немного усталый, но ласковый и радушный, встречает еще одну венценосную покупательницу. У Мауриньо сегодня тоже особенный день, и старик преисполнен важности.

Не зря Абигайль подозревает его в колдовстве. В этой лавке – две комнаты в полуподвале старого каменного дома – можно отыскать что угодно. Узорчатые сундуки, полные драгоценных камней и разноцветного стекла, рулоны тканей, тесьму и витые золотые и серебряные шнуры, ажурные кованые подсвечники немыслимых сюжетов, кружева, шелковые ленты, искусственные цветы, такие нежные и такие настоящие – на листочках дрожат капельки бриллиантовой росы… Абигайль уже знала: она все равно не успеет обойти всё, хотя комнаты – на три-четыре шага.

– Мауриньо, мне нужен павлин…

Она точно знала, что старик ее поймет.

И он понял.

Танька лежала на кровати лицом к стене и с наслаждением рыдала. Дома никого не было, и можно было позволить себе и завывания, и стенания, и всхлипы, и долгие каскады «а-ха-ха-ха», как странно, и смеемся, и рыдаем мы на одних и тех же звуках, о чем это я думаю, я же несчастна, а в голову все равно фонетика с грамматикой лезут, жизнь кончена, меня никто никогда не полюбит, достаточно посмотреться в зеркало…

Если честно, я тоже не знаю, о чем думают мальчики, когда разговаривают с девочками на равных. Скорее всего, Волков решил, что Вегас не девочка, а супергерой и с ней можно начистоту, без всех этих няшностей, которые срабатывают с Боярышевой, и без всякого треша, на который гипнотически реагирует Пустовалова. Иначе трудно объяснить, почему все эти три часа, которые Волков и Вегас кружили по Юго-Западу, они разговаривали именно об этом.

О том, что в одной девчонке никогда не найдешь всего сразу. В одной хороша фигура, в другой – взгляд, третья – любит те же самые фильмы, четвертая – слушает ту же музыку. При этом первая смотрит «Физрука» и даже «Дом-2», вторая не знает, кто такой Камбербэтч, третья не понимает шуток, а четвертая – очень некрасивая. Вегас шла и обмирала: а она на каком месте? Умная и некрасивая? Тупая, но прикольная? Или просто экзотический экземпляр в костюме кошки?

А еще, продолжал Волков, каждая по-своему интересна. Это неправда, Таня, что все девчонки одинаковы. Все очень разные. Да, у каждой рот, зубы, язык, но как по-разному все целуются.

И тут Волков посмотрел на Вегас в упор, и она немедленно провалилась под землю. Тело ее что-то там делало на поверхности, кажется, семенило рядом с Волковым по узким тропинкам между Рафиева и Любимова, а душа падала в нору следом за белым кроликом в черном смокинге. При этом ей, этой несчастной душе, было одновременно и прекрасно и ужасно, потому что она слишком хорошо понимала, о чем говорит Волков – во всех смыслах.

И так было все эти три часа. То вниз, то вверх. Вегас чувствовала себя то последней тряпкой, которой будут протирать предметные стеклышки в какой-то не слишком научной лаборатории, то принцессой, которой несказанно повезло с принцем, то дурой, которую водят за нос, то умницей, которой наконец-то выдали положенную премию. А потом Малиновка закончилась, они оказались у Танькиного подъезда, Волков аккуратно поцеловал ее в щеку – и пошел. Скорее всего, изучать Боярышеву. Потому что – Танька вдруг это вспомнила – та загадочно улыбалась всю физику и отказалась идти вечером на волейбол.

Думаю, любая девчонка на месте Вегас сейчас тоже рыдала бы.

Но все слезы когда-нибудь заканчиваются. Танька встала и повлачилась на кухню. Пачка пельменей и пакет майонеза – вот что было нужно сейчас ее израненной душе и исстрадавшемуся телу. Вода кипела и бесновалась в маленькой кастрюльке, и никак нельзя было по-другому – только пытка кипятком делает из мороженого теста и мороженого мяса полноценную еду. Вегас ела эту вредную магазинную вкуснятину всем назло, вонзая вилку в пельмени и глядя в окно с усталой ненавистью. К концу пачки ненависти стало очевидно поменьше. Хороший ужин после шести снимает любую душевную боль.

Она действительно не знала, что ей теперь делать. Отказаться от Волкова? Ни за что. Пусть у него будет хоть тридцать девчонок в обороте. В конце концов, останется же из них только одна? Двадцать три откажутся быть всего лишь «одной из», пять – обломаются о стойкий волковский характер, а там до финишной ленточки добегут только две: красивая – и умная, и Вегас обязательно победит. Думать о том, насколько унизительно такое соревнование, ожидание и победа, Вегас не будет. Потому что если думать, то надо иметь достоинство и выходить из этой унизительной игры. А если не думать, то можно и поучаствовать.

Мать пришла, как обычно, затемно с какими-то коробками в огромном пакете.

– Тань, я тут сапожки на распродаже купила, давай меряй, если что, завтра обратно отвезу!

Танькина мать тоже не слишком-то дружила с вещами, и Танька грустно усмехнулась про себя (Танькина мама называла такую ухмылку «ухмылкой в усы», но вот только усов Таньке и не хватало): не надо быть Вангой, чтобы угадать, что купила она что-то совершенно невозможное. Какие-нибудь псевдоугги или типа ботфорты, и обязательно с золотой пряжкой, и конечно, с висюльками сзади. Кандидат наук, а сапоги выбрать не может.

– Да что мерять, мам, что купила, то буду носить. Какой смысл мерять? Все равно ж тебе лучше знать, что сейчас носят.

Это Вегас так подумала. Но не сказала. Она вдруг почувствовала, что ужасно устала от всего и бодаться с матерью по поводу каких-то сапог выше ее сил.

– О, мам, отличные сапоги. Я уже вижу, что они мне подходят. Я потом померяю, ок?

– Какая-то ты сама не своя сегодня, Татьяна. Что-то случилось?

– Устала, мам. Шесть уроков, и все контрольные, – это объяснение должно было сбить мать со следа. Так и вышло.

– Вообще беспредел. Шесть контрольных. Это же по каким таким нормам?! Куда смотрит завуч? – разнеслось по квартире. Мать заходила в ванную, спальню, возвращалась в коридор, раскладывала вещи, переодевалась и за это время разбивала в пух и прах имеющуюся систему образования и отстраивала новую. – Вот тогда бы у нас и дети были веселыми, и жизнь – счастливой. Все, Татьяна, давай чай пить, ужинать поздновато, а для чая с тортиком самое время.

– Откуда тортик?

– На кафедре у лаборантки день рождения отмечали, дамы на диетах, а я – нет, мне и сгрузили. Правда, я его слегка помяла на обувной распродаже, но это же нам не помешает?

Танька даже порадовалась, что не завелась с сапогами. Сидеть с мамой на кухне и наворачивать шоколадный тортик было приятно.

– Мам! Я сегодня в книжке прочитала, что в одной женщине не может быть заключено счастье мужчины. Что ему нужно несколько – одна умная, вторая красивая, третья шутки понимает… И вообще, мол, каждая целуется по-разному и одинаковых не бывает…

– Что за ерунду ты читаешь?

– А этого… ну как его…

– Кундеру, что ли? «Невыносимую легкость бытия»? Ну так ты эту книжку вульгарно как-то понимаешь.

– Да нет, не Кундеру. Роман какой-то, из бабушкиных.

– Какая-то подростковая банальщина, прости за резкость. Не похоже на бабушкину книжку. Так мужчины прикрывают свою безответственность и душевную лень. Не хотят тратиться на настоящее чувство, вот и придумывают романтические объяснения собственной несостоятельности. Когда по-настоящему любят, такой ерунды не говорят.

Вегас поняла, что чаепитие закончилось.

– Ладно, мам, я пойду. Уроки еще делать.

– Какие уроки? Это после шести контрольных? Ну знаешь, десять лет они с вами лынды били, а теперь перед тестами совсем с ума сошли, в таком режиме учиться – это ж вредительство сплошное…

И система образования была вторично за сегодняшний вечер смешана с землей и отстроена из руин самым лучшим строителем систем образований в этой необразованной стране.

Теперь лестница казалась непреодолимой. Абигайль и не ожидала, что так устанет. Она с трудом поднималась по крутым ступенькам, и на поворотах у нее даже кружилась голова, рука скользила по зеленым холодным стенам. Дверь в комнату натужно заскрипела. Абигайль бросилась ничком на кровать. Столько впечатлений. Хватило бы года разобраться. За дверью шаркали тяжелые сапоги – это кучер тащил на площадку неподъемный сундук с витражными стеклами и коваными рамками. Она разберет их завтра, на солнце. Затра же Мауриньо отправит в замок платья и шляпки, туфельки и бусы, которые торопливо выбирала Абигайль в последние минуты визита.

Дверь еще раз скрипнула. Что-то легкое упало на порог. Это Эммелина! – догадалась Абигайль. Сестра подкараулила у своей двери кучера, упросила его помочь и подсунула под дверь записку. Наверное, этот толстый добряк пыхтел и кряхтел, поднимая с пола крамолу, но вредничать не стал – согласился. Кучер, как и молочница и прачка – все они иногда мелькали в жизни принцесс не только шагами за дверью или стопками свежего белья по утрам, но и вполне реально, – относились к принцессам тепло и по-доброму. Всем им, простым людям из соседней деревни, которую зимой, после листопада, можно было даже рассмотреть вдалеке за деревьями, было до слез жалко девчонок. Правда, однажды Абигайль слышала, как на лестнице плакала прачка, а молочница ее утешала и говорила ласковым голосом: «Ну не держать же ее под замком, как этих девчонок», а прачка отвечала: «Уж лучше под замком, чем теперь стыда на мою голову»… Да и кучер как-то раз обронил: «Эх, жаль, у меня таких башен нету – всех бы запер». Так что дверь в комнату Абигайль он сразу же закрыл, а ведь мог бы по доброте душевной и забыть.

Интересно, что стала бы делать Абигайль, если бы дверь оказалась не заперта? Побежала бы на улицу? Искала бы дорогу в город? Бросилась бы к северной башне? Потребовала бы у охранников отвести ее к отцу? Абигайль было настолько страшно представлять это, что кучер, пожалуй, мог бы и не трудиться над замком. По крайней мере, пока.

«Ну как приобретения, сестричка? Я тоже пока не уносила свои стекла в комнату – посмотри завтра на прогулке. Оставь мне и твои – интересно, каким будет твой павлин. Мне понравилось, как выглядели девушки в городе: ты заметила их прически? Это непростая простота. Думаю, так легко разбросать по плечам разви́тые локоны – большой труд. Думаю научиться этому до следующей поездки. Город показался мне скучным и обыкновенным. Конечно, нам из своих башен он кажется удивительным – но как, должно быть, грустно жить в нем и видеть ежедневно эти неинтересные каменные стены».

Значит, Эмми не видела незнакомца в черном пальто. Значит, он ждет только ее, только Абигайль. Сердце застучало быстрее, стало не хватать воздуха. Тихо, тихо, подумала Абигайль. Еще ничего неизвестно. Все нужно обдумать в тишине и спокойствии.

Однажды в книжке Абигайль попался отрывок про леди из Шалота – какой-то, видимо, знаменитый в каком-то мире поэт, Теннисон, переложил старинную легенду о заточенной в башне волшебнице, заколдованной более сильной, чем она, колдуньей. Сюжет там не пересказывался, и Абигайль додумала его сама: колдовство запрещало волшебнице из Шалота смотреть в лица людей, да ей, в общем-то, другие люди были неинтересны, но однажды из окна она заметила прекрасного рыцаря в черном плаще и вдруг поняла, что увидеть его лицо – самое важное, что ей хотелось бы сделать в своей никчемной заколдованной жизни, и она выбежала из башни, села в лодку и поплыла туда, куда поехал рыцарь, и умерла по дороге, потому что подействовало заклятие, а рыцарь склонился над ней и грустно сказал: «До чего же прекрасна ты, леди Шалот»…

Что мы, европейцы, знаем о Востоке? Тебе, дорогой пришелец, наверное, не слишком понятно, как можно жить на одной планете, иметь под рукой огромные библиотеки – и не знать друг о друге вообще ничего. Но да, таково свойство человека – иметь свое мнение и остальные мнения почитать за неправильные. Поэтому мне кажется, что литература Востока, конечно, менее прогрессивна и перспективна, чем западная, так что не знаю насчет австралийца, а вот индийца тебе нужно будет обязательно почитать. Он, скорее всего, ничего не расскажет о Гомере, зато точно назовет тебе всех героев «Рамаяны».

Я о Востоке знаю кое-что, но этого, конечно, мало. Имена – имена совсем забыла. Да и кто их запоминал в последнее время, эти имена. Чуть что – в гугл. Но ощущения я помню.

Восток начинался с созерцания. Неподвижность бытия. Умение вглядеться в воду. Если греческий Гераклит считал, что в одну и ту же реку дважды войти невозможно, Конфуций знал точно, что это – запросто. И еще про реку. Именно там, на Востоке, говорили: если долго-долго сидеть на берегу и вглядываться в течение, рано или поздно мимо проплывет труп твоего врага. Там, где нетерпеливый Запад вскакивал и начинал размахивать палками, Восток просто ждал. По крайней мере, мне так кажется.

Если честно, я не очень понимаю, как из этой созерцательной культуры выросли боевые искусства. Видимо, если долго-долго вглядываться, а враг все не плывет, нужно встать и срочно найти его. Любая активность, даже созерцательная, ищет выхода, и если копилась она в сосуде качественном, крепком, то и выйдет – мощно и с разрушениями. Но что вообще могу я, западный человек, объяснить в восточной культуре?

Поэтому объясняться не буду, просто расскажу.

Например, про ли Бо.

Китайцы, мне кажется, народ поэтически щед-рый: тому, кому удается достучаться до их сердца и разволновать их душу, они, не скупясь, еще при жизни даруют бессмертие.

А еще я думаю, что китайцы – народ придирчивый: не каждому, далеко не каждому удается всколыхнуть их суровую, привыкшую к лишениям и без того поэтичную душу. Поэтому уж если заслужил какой поэт в Китае бессмертие – значит, он действительно Поэт.

Удивительно, до чего же напоминает этот человек будущих Вийона, Рембо, Есенина – душа компании, заводила и забияка, горький пьяница, слагающий удивительные стихи, которые хочется тут же, не отходя от щедрого стола, петь громким, захлебывающимся от переполняющих эмоций голосом.

Ли Бо был именно таким – не признающим никаких рамок и правил, живущим в полную силу, эпатажным и нежным, разгульным и серьезным. Легенды гласят, что император, восхищенный стихами этого праздного гуляки, собственноручно варил ему рыбный суп, дабы вылечить от похмелья, и даже промакивал собственным платком поэтические губы.

Ли Бо в благодарность громогласно воспевал прелести и красоты возлюбленной своего повелителя, красавицы Янь Гай Фэй. И это тоже прощалось ему, как прощалось и отвратительное поведение в семье – жена ли Бо покорно сносила нищету и тяготы воспитания сыновей (все в папочку!), он же без устали бродил по Китаю, пируя, витийствуя, жадно хватая впечатления и тут же переплавляя их в удивительные стихи.

И дурацкое общество «Шестеро беспечных из бамбуковой долины», которое организовал ли Бо (нет бы что-то толковое организовать!), тоже простилось: поэт со товарищи обосновался в Шацю и вел там самый что ни на есть неблагородный образ жизни – вино, красотки, безделье и стихи, как будто вовсе не для него составлял бессмертный Конфуций свои бесспорные правила.

Однажды ли Бо попытались приручить: император Сюань-цзун (тот самый, с рыбным супом) предложил поэту жить и творить во дворце. ли Бо невероятно вдохновился: ему казалось, что теперь он сможет принести пользу своей стране, научив ее свободе, радости и удовольствию.

Оказалось, император против: для чего ему целая страна, населенная праздношатающимися последователями гуляки ли Бо? Народ должен молчаливо работать, поэт – забавлять, император – так и быть, промакивать своему придворному соловью сладкоголосый рот.

Спустя два года такой приторной жизни ли Бо из дворца сбежал. И снова – бесконечное и захватывающее путешествие по бескрайнему Китаю: то он появляется при дворе еще какого-то императора, то – познает мудрость мира у духовных наставников, то – пирует с поэтами, то – спасает от смерти солдата, вырвав его жизнь из лап жестокого, но чувствительного к поэзии врага…

Стихи ли Бо, а появлялись они у него легко, непринужденно, стремительно, будто вылетали экзотическими бабочками из шальной души:

Говорят, поэт никогда не переделывал однажды написанного и никогда не сидел днями над сложной рифмой. Его стихи включают в себя все, чем жил, дышал и мучился тогдашний Китай. И – потому что ли Бо велик – все, чем дышит, живет и мучается любой человек. Это свойство гениальной поэзии – оставаться созвучной любому вне зависимости от времени, страны и количества выпитого вина.

Рассказывают, ли Бо, будучи во хмелю, поплыл на лодке ловить в волне полную луну, перегнулся через борт, схватил ее руками, а достать – не смог. Луна оказалась невероятно тяжела и утащила бедового поэта на дно.

Но вы не верьте. ли Бо – бессмертен.

Русичка опаздывала, и Антоха начал хаотично перемещаться между рядами, выискивая жертву своего внезапно возникшего сногсшибательного остроумия. Сырник уже видел ироническое настроение товарища и с нетерпением ждал возможности потроллить какого-нибудь сонного, а потому беззащитного одноклассника. Вдруг Антоха остановился рядом с Вегас, и Танька инстинктивно втянула голову в плечи. Запахло, что называется, жареным.

– Слышь, Вегас! А что это ты вчера по Малиновке круги наворачивала с Волковым? О чем беседовала? Об этих своих… энжанбеманах?

– А, теперь это называется ажан… тьфу, жабемами? – театрально удивился Сырник. – Когда одни девушки уводят парней у других девушек? Ты пошто, Вегас, Боярышеву обидела, а?

Вот когда ты не умеешь с ходу отвечать удачной шуткой на неудачную, то лучше сиди и молчи. Но проблема в том, что если ты на шутку не ответишь шуткой, то это автоматически будет означать, что в этой конкретной шутке была только доля шутки, а остальное – правда. То есть молчать нельзя и нужно достойно отшучиваться. А если кто не умеет? Если кто только и может, что выскочить за дверь и побежать пореветь в туалете? Причем выбежать – это полбеды. Обратно забежать – вот задачка.

Поэтому на русский Танька уже не вернулась, а пошла куда глаза глядят. Она выключила звук в телефоне, заткнула уши наушниками и налегке побрела по улицам под «Скоро рассвет, выхода нет». Где-то возле «Простора» она наконец-то перестала реветь, заметила, что на улице довольно добродушный ноябрь, что новые ботинки на удивление удобны, что она пройдет еще километров пять запросто и семь – до усталости, разомкнула плей-лист с Васильева на весь список и пошла в парк.

Некоторые узлы ни за что не распутаются сами. Не исчезнут, не рассосутся, не рассыплются в прах. Только распутывать или, по примеру Македонского, рубить. Вегас обычно распутывала, причем любые узлы, от метафорических до реальных. Мамины старенькие серебряные цепочки, свившиеся в тускло поблескивающие клубки, нитки мулине, спутанные в пестрое гнездо, елочная гирлянда – винтажные, бабушкины еще, фонарики на тоненькой гибкой проволоке – Таньке хватало терпения и пространственного мышления разбираться с самыми сложными узлами.

И теперь она шла и распутывала – по хорошо знакомому алгоритму. Главное – зацепить ниточку и аккуратно идти за ней, не затягивая и не передергивая.

Боярышева – подруга. Ну да, Вегас в принципе знала, что ей нравится Волков. Знала и то, что встречаться с парнем подруги – это подло. Правда, никто на свете еще ни разу не объяснил ей, почему это подло. А если я тоже люблю этого же самого парня? Люблю, прямо жить не могу? Стоп, Танька, сейчас ты затянешь новый узелок, вместо того чтобы ослабить старый.

Люблю ли я Волкова? Не знаю. Но никому не отдам то, что у нас начинается. Если честно, был бы на месте Волчка любой другой парень – только чтобы такой же красивый и умный, такой же сильный и такой же черноглазый, и чтобы с таким же запахом, и в глаза тоже чтобы так же смотрел, потому что прямо-прямо в глаза смотреть умеют немногие, в Танькиной жизни – только Волчок и Васильев, причем последний через экран, – в общем, был бы кто-то другой, значит, был бы кто-то другой. Это если честно. Но это неважно. Ни с кем другим у Таньки не было подоконника на хеллоуин, ни с кем другим не будет концерта через три недели, никто другой не относится к ней так серьезно, и поэтому она Волчка никому не отдаст. Ниточку положили, потому дальше она не тянется.

Возвращаемся к Боярышевой. Тут нужно понять направление, в котором закрутилась эта нитка, – и раскрутить обратно. Подруга ли мне Боярышева? Если нельзя отбивать парня у подруги, может быть, стоит расстаться с подругой? А может, дружбы и вовсе не было?

На самом деле дружба с Ленкой корнями уходила в небытие. Сколько себя помнила Вегас, столько она помнила и Боярышеву. Раньше они жили в одном дворе: Танькина мать там снимала квартиру, Ленкина – обитала у бабушки с дедушкой. Танька и Боярышева обе знали ту мифическую песочницу, в которой, де, они обе играли в доисторические времена своего детства. Помнила Танька и большущий зал в квартире Боярышевых – у них можно было выбрасывать на пол все игрушки из всех коробок и копошиться в них до ночи. У Таньки так делать было нельзя, поэтому у них и не играли. Потом они разъехались – Боярышевы построились, Танькина мать кое-как купила квартиру, но все в пределах родной Малиновки, так что виделись часто, в садик доходили вместе, в школу разом пошли. В общем, считалось, что Танька и Ленка – лучшие подруги. Но разве это дружба? Разве они обе выбирали друг друга? Сходились характерами? Мчались друг к дружке за помощью и поддержкой? И вообще, делали ли они хоть что-нибудь, что предписывает лучшим подругам каждый приличный подростковый журнал? С Антохой у Таньки было гораздо больше общих тем для поговорить, чем с Ленкой.

Проклятый Антоха – тут Вегас потеряла Ленкину ниточку и зацепилась за эту, неприятную, цепучую, оставляющую повсюду черненькие волосинки. Зачем он так? Вообще-то, если подумать, Антоха тут выступил посланцем мироздания, потому что Танька нарочно забыла, что у Ленки с Волчком что-то вроде как намечается, и нарочно же провела сама с собой молниеносную разъяснительную беседу на тему «Боярышева мне не подруга». То есть на самом деле в Антоху сегодня утром просто вселилась Танькина совесть – с тем же самым чемоданом, с которым она из Таньки в день хеллоуина выселилась.

А может, потянула Вегас за черный ниткин хвостик, Антоха просто ревнует? Это же ведь с ним Танька обычно наворачивала круги по Малиновке. Эта мысль обрушилась на Вегас во всей своей простоте и величии. Ну конечно. Ну какое дело Антохе до Боярышевой и морально-нравственных аспектов женской дружбы? Он просто проиграл Волкову. Вот и все.

Таньке стало одновременно легче и тяжелее. Легче – потому что совесть временно села на свой чемодан и сидела в сторонке, позевывая и явно не обращая на Вегас никакого внимания. Тяжелее – потому что иметь дело с ревнующим Антохой почему-то не хотелось. Мысли о нем грозили подвинуть в Танькиной голове мысли о Волчке, а Танька ими слишком дорожила.

Внезапно Вегас вскочила, распахнула окно и высунулась на улицу. Надоело все. Не буду распутывать. Пусть живут все как хотят. А я люблю Волчка и буду делать все, что он скажет. Скажет – буду по Малиновке гулять, скажет – буду Боярышеву рядом с ним терпеть, скажет – буду в уголке плакать, а скажет – на концерт пойду.

Совесть на чемодане удивленно подпрыгнула и заморгала глазами.

«Эмми, а что говорит молочница? Кому она носит молоко в северную башню? Однажды я слышала, как в той башне кто-то пел – некрасивую песню, на нескольких нотах, какой-то страшный и простой мотив, а еще как-то слышала плач. Это были звуки именно оттуда – я думаю, голоса Лилианны и Урсулы должны быть высокие и звонкие, а это был низкий, резкий голос, как будто старушечий. А ты слышала что-нибудь?

И я хочу, чтобы ты рассказала мне про тот день, когда нас заперли в башнях».

Раньше Абигайль ни за что не соглашалась слушать эту историю. Эммелина много раз спрашивала: помнишь ли ты что-нибудь? И Абигайль всегда отвечала: не хочу об этом говорить. Ей было очень страшно: казалось, как только она услышит правду, то не сможет дальше спокойно жить в своей комнате. Иногда ей бывало очень грустно в своей тюрьме, но чаще – она бывала довольна: здесь зимой было тепло, летом – прохладно, сюда приятно было возвращаться со стылой площадки зимой и с раскаленной площадки – летом, здесь были ее пяльцы и ее мольберты, небо и поля за окном никогда не давали скучать, а павлин наполнял жизнь смыслом. Она никогда не думала всерьез убежать, не мечтала о спасителях или землетрясениях, о чем часто мечтала Эммелина. А сегодня она вдруг поняла, что уже больше не боится правды – ей не захочется наружу. Даже имея в виду молодого человека в черном пальто. То есть не «даже», а «тем более». Ей вдруг захотелось узнать, насколько надежна ее башня и сможет ли она выдержать натиск. Какой натиск, от кого – этого Абигайль не знала, но чувствовала опасность.

Она перебирала стекла, выбранные накануне в лавке. Все они были ровные, аккуратно обрезанные квадратами, утреннее солнце ласково трогало их, пробиралось внутрь, переливалось и таяло. Вот это ультрамариновое пойдет на глазки́ в хвосте – они должны выглядеть выпуклыми, таинственными, как драгоценные камеи в малахитовой оправе. Это изумрудное – на хвост. Здесь придется поработать: переплести свинцово-стеклянное кружево перьев так, чтобы хвост получился богатым, но не слишком подробным в деталях. Абигайль боялась мелких стекол: над ними можно просидеть несколько лет. Не то чтобы она торопилась. Просто хотелось скорее смотреть на мир через павлина.

И небо, и поля, и далекие леса – все станет таким, каким захочет эта роскошная птица. Вон на том огромном дереве, наверное, расцветет ультрамариновая камея павлиньего хвоста, а на этом поле в снежную зиму зажгутся рубиновые огоньки его глаз. Солнце будет прислуживать ему, раскрашивая пол в комнате в те цвета, в которые скомандует этот горделивый красавец, – и Абигайль сможет подставлять руки и ноги лучам, и руки будут кроваво-красными, а ноги – малахитово-зелеными.

А вот обычное прозрачное стекло. Так сквозь перья хвоста кое-где будет просвечивать небо.

Абигайль снова вспомнила незнакомца, и так явно, как будто увидела. Она отложила стекло обратно в ящик. Не думать об этом человеке дальше не было никакой возможности.

Чего он хотел? Почему устраивал затор на дороге именно перед каретой Абигайль? Эммелина, скорее всего, не видела его. А сестры? Караулил ли он Лилианну и Урсулу? Ах, почему она только сейчас догадалась, что можно было спросить у кучера – вдруг он бы ответил? Главное, правильно поставить вопрос. Впрочем, подумала Абигайль, жалеть не стоит: вряд ли бы она успела схитрить и спросить кучера так, чтобы он совсем ничего не заподозрил. Спросит в следующий раз, год – вполне достаточный срок для составления вопросов любого уровня хитрости.

Видел ли он Абигайль? Нет, не видел. И Абигайль, и Эммелина много раз проверяли, выходя из лавки и держась за дверцу кареты: сквозь густую сетку на стекле не было видно ни оставленной внутри сумочки, ни повешенной на дверцу цепочки с крупным кулоном. Бессмысленно было бы надеяться рассмотреть за этой сеткой лицо. Значит, незнакомец не планировал увидеть ее. Он хотел, чтобы она увидела его.

Бледное лицо, черное пальто. Слишком хорошо для простолюдина, слишком просто для дворянина. Человек заметный, но с минимумом деталей. Такого даже не вплетешь в витраж – черное стекло, белое стекло, две-три линии. Вот разве что перстень.

Он сложил руки на груди так, чтобы она видела: на тонком белом пальце массивный перстень с рубиновым камнем. Кольцо великовато. Пальто великовато. Все это не носится каждый день – надето именно для Абигайль. Знак рукой. Он хотел, чтобы она увидела перстень.

Было ли кольцо на нем раньше? Абигайль не помнила. Скорее всего, не было. Он всегда был в пальто, всегда прожигал глазами завешенное окно, всегда стоял на одном и том же месте, но знак рукой сделал только сейчас. Решил, наверное, что она будет обязательно смотреть в окно, ожидая остановки.

Вдруг у нее слегка закружилась голова. Три года – эта история длится три года. Три года человек потратил на то, чтобы показать ей кольцо – без особенной надежды на успех.

Может ли она теперь не разгадать этой загадки?

Если честно, с самого хеллоуина Таньку утомляла эта книжка. Дрожащий от непонятных эмоций человек в черном пальто, каменная Абигайль, которая, вместо того чтобы влюбиться в прекрасного молодого человека и мечтать о том, как он приедет на вороном коне спасать ее из башни, путает у себя в голове какие-то комбинации, невразумительная Эммелина без характера и внешности – все раздражало. Она продолжала читать только ради той, другой книжки, которую читала Абигайль, и, поскольку никак не могла понять, по какому принципу чередуются отрывки и что они значат в общем сюжете, ей приходилось пробегать глазами и историю принцессы. Танька втихую догадывалась, что в северной башне, конечно же, сидела мать четырех девочек, и, скорее всего, король заточил ее за измену, и вот теперь дочки этой падшей женщины должны были сначала определиться со своей мечтой – и только потом выходить замуж, это называлось визуализацией, недавно для десятого проводили тренинг личного успеха. Витраж представлял из себя средневековую визуализацию, Абигайль выкладывала павлина, и все с ней было ясно. На месте короля Танька Вегас никогда бы не выпустила из башни девушку, которая смотрит на мир сквозь павлина.

Среди тех, кого любила Вегас, павлинов не было. Волков – этот был аист. Благородная глубокомысленная птица себе на уме. Прямой, неторопливый, спокойный – у Таньки опять ухнуло в пятки сердце и затрепетали бабочки в животе. Она перевела дыхание.

Антоха – ну этот, понятно, воробей. Прыгает, суетится и с каждой крошкой делает вид, как будто он только что открыл новую планету в Галактике, и теперь чирикает с героическим видом, держа ее в клюве.

Вот как теперь.

– Слышь, Вегас, а чего ты просто так на концерт пойдешь? Ты там с Васильевым познакомься.

– Да иди ты. Шутник. Я в зеркало на себя смотрела, да.

– Да не, Танька, ну я же серьезно. При чем тут зеркало? Может, у него друга по переписке нету. Может, ему не с кем новую песню обсудить. Знаешь, как артисты с поклонниками общаются? Как с друзьями – если поклонники активные.

– Антоха, отстань. Что за бред! Мне что, забраться к нему на сцену и сказать: «Здравствуйте, Саша, я чемпион мира в дружбе по переписке?»

– Что ты такая прямая, как тоннель в мет-ро? Смотри! – Антоха выхватил из Танькиного дневника фотографию Васильева и крупно написал на обратной стороне: «Фанклуб Беларусь-Сплин, руководитель Татьяна Вегас» – и Танькин телефон.

– Идиот! – Танька почти плакала. – Я специально распечатывала, это моя любимая фотка, я хотела подписать у него, придурок!

– Так ты всю жизнь просидишь у Волкова в запасных, – скривился Антоха. – Если ничего делать не будешь. Сама ты идиотка, Вегас. Помогаешь тебе, помогаешь, а ты все равно как психопатка. Ни толку с тебя, ни благодарности.

Танька проглотила ком в горле и отвернулась к окну.

Опять плакать было лень.

Придется сегодня смыться с классного часа и поехать в «Карандаш» распечатывать новую фотографию. Хотя Антоха был прав – бесплотные мечты надо или претворять в жизнь, или выбрасывать из головы. Танька попыталась представить себе, как она вела бы себя, если бы ей и вправду позвонил Васильев. На этом месте в голове ее выключились все картинки – и остался один страшный белый лист, и на листе этом слабо проступали Танькины контуры, невнятные и несимпатичные, была заметна волнующая пустота в районе мозга и одно только глупое выражение влюбленного идиотизма на лице. Не звони мне, Васильев, не совершай ошибки.

На классном часе собирались говорить про любовь. Тема сама по себе ничего, если бы не Крыса Алексеевна. Она, конечно, превратит ее в унылую жвачку про инфекции, передающиеся половым путем, СПИД и современную молодежь. В такую жвачку она умудрялась превратить любой классный час: тысячный раз воспроизвести содержание плакатов, которые висели возле учительской вот уже несколько лет, привычно повышая голос на словах «смертельно опасно» и «подростки не думают». Ее монотонный голос с профессиональными интонациями разливался по классу, как гудение большого шмеля, и говорила она гладко, но так скучно, что хоть ты пойди и назло ей немедленно чем-нибудь заразись половым путем. Тут Вегас вдруг воочию представила себе кухню Волчка, его сильные руки – и, вздрогнув, опять страшно пожалела, что сбежала тогда от него.

Если бы у них с Волчком что-то было тогда, сегодня Вегас была бы совсем другой. Она была бы смелее и увереннее и даже, возможно, сунула бы Васильеву подписанную Антохой фотографию, потому что девушка, у которой уже «было», имеет твердое и неоспоримое доказательство своей состоятельности. Так искренне думала Вегас, несмотря на горы перечитанной литературы, в которой девушки были состоявшимися вовсе не по факту «что-то было», а по наличию белокурых локонов и стройных станов. Вот эта странная Абигайль, например. Она вообще не страдала от комплекса неполноценности. Хоть ее в те же самые пятнадцать еще никто не целовал.

Тут Вегас опять вспомнила Волчка, и все ухнуло внутри и поплыло.

И, как обычно бывает – спасибо визуализации, – в класс заглянул Волчок, безошибочно нашел глазами Таньку, спокойно минуя пульсирующую автоматными очередями траекторию взгляда Боярышевой, и шепнул так, что услышала и поняла одна Вегас: «После шестого жду внизу».

Поняли, конечно, все: и Боярышева, и Антоха, и даже, наверное, Крыса Алексеевна – но что это меняло?

Они только успели свернуть за гаражи, которые как будто специально были налеплены вокруг школы, чтобы несчастным, замученным классными часами детям было где постоять и пожить оголтелой самостоятельной жизнью, как Волков схватил Таньку за плечи, прижал к кирпичной стене – и она опять провалилась в какую-то мягкую вату. Все, что в ней кипело и бушевало все это время, теперь медленно выходило наружу через какие-то неожиданные поры, которые открывались по всему телу. Таньке казалось, что они стоят в огромном облаке из кипящего пара, и никто их не видит, и никого вообще не существует, и только он.

Волков оторвался от Таньки, серьезно посмотрел ей в глаза и сказал утвердительно: «Приходи завтра ко мне. На фильм, например. Мои к тетке на дачу уезжают». И Танька кивнула.

Она совсем забыла, что завтра ничего не могло получиться, потому что тетка была не только у Волкова, тетка была и у Вегас, и как раз завтра она приезжала к ним из немыслимо далекого Владивостока на день, и уйти было никак невозможно.

И когда назавтра ей пришлось звонить Волкову и объясняться дурацкими словами про тетку и Владивосток, не было на свете человека несчастнее Вегас, потому что вчистую ситуация выглядела просто ужасно. Никакой романтики, один сплошной классный час. Волков выслушал сбивчивую Танькину скороговорку и спокойно сказал: «Хорошо, Таня, не волнуйся, я все понял».

И стало еще хуже, потому что вышло, как будто Вегас волновалась из-за того, что ей сегодня не выпало сходить к Волкову, и Танька теперь выглядела совсем дурой. Антоха полностью прав. Никакого личного счастья у таких нескладех не бывает никогда.

Конечно, весь этот день она искренне ненавидела маму, тетку, Владивосток, Волкова, Антоху, грубила за столом и почти не выходила из комнаты, и только Васильева она не могла ненавидеть, потому что он пел в наушниках – и почему-то становилось легче.

«Эбби, я тоже не очень хорошо помню тот день, потому что все случилось внезапно – не было никакой предварительной подготовки, не было никакого шепота или многозначительных взглядов за спиной, не было ничьих слез, никаких разговоров, которые мне удалось бы подслушать, – был просто обычный день. Мы с тобой с утра уже успели разругаться из-за какой-то игрушки, ты дулась на меня в зимнем саду – там, в замке, думаю, до сих пор есть зимний сад, хотя кому он нужен? – а я читала. Нас должны были позвать к завтраку, нам обещали на десерт свежей, самой первой клубники, так что злость помаленьку испарялась и настроение у меня снова становилось хорошим. Вообще-то ты мне много крови попортила в детстве, ты знаешь это, несносная девчонка? Но я шучу, не обижайся, мне просто приятно вспоминать, что когда-то мы все были вместе. Не совсем, конечно, вместе – возиться с тобой приходилось почему-то именно мне, наверное, потому, что я была самой послушной из сестер и никогда не могла отказать няне.

И тут пришел отец, взял меня за руку и отвел в башню.

Не буду тебе рассказывать ничего о первых днях и месяцах в ней, ты была маленькой и привыкла ко всему быстрее, а мне было шесть, и я много плакала, пыталась сбежать и очень хотела умереть. А потом я стала вспоминать – все-все, что могла, – потому что так не бывает, чтобы к тебе просто пришли и посадили в клетку. Обязательно должна быть провинность – или твоя, или чья-то еще, за которой последовало наказание.

Я вспомнила, что отца мы видели чаще мамы. Я, кстати, вообще плохо ее помню – и почему-то не испытываю никакой грусти или обиды по этому поводу. Не могу сказать, что я по ней скучала тогда или скучаю сейчас, – в детстве мне было достаточно знать, что она у нас есть, сейчас мне достаточно знать, что она наказана вместе с нами и, кажется, страдает больше всех, – я думаю, что это она плачет в северной башне, потому что на ее месте, наверное, тоже плакала бы.

Отца помню хорошо – он был спокойный и надежный. Веселиться и дурачиться с ним не получалось, хотя мне всегда почему-то этого хотелось, но спокойно посидеть рядом, посмотреть, как он пишет или читает, и даже побыть в кабинете, когда он принимает каких-то важных людей, – это он всегда разрешал.

Ты никогда не задерживалась в его кабинете, а я сидела часами. Не помню совсем, что именно делал, говорил или читал там отец – помню, что я всегда листала одну и ту же книжку с картинками, там были люди, кони, перья на шлемах и высоко поднятые мечи, замки с крепостными стенами и глубокими рвами, знамена, реющие на древках, были женщины в окнах и на смотровых площадках, и все было нарисовано так подробно, так детально, что мне хватило бы этой книжки, думаю, на всю жизнь рассматривать и додумывать истории каждого, кто там изображен. Вот по ней я скучаю.

Мамы в отцовском кабинете я не видела никогда. Она не приходила, он не звал. В разговорах никогда не упоминал ее – ни плохим, ни добрым словом. Я тогда не понимала вообще, что их связывает. По-моему, их не связывали даже мы – они никогда не разговаривали о нас, не решали наши детские проблемы, не наказывали и не хвалили, все это делали няни, ленивые и равнодушные, но старательные, – у нас всегда были чистенькие и наутюженные платьица, белоснежные носовые платочки и безупречные бантики.

Клубнику мне принесли уже туда… А ты не помнишь, достался ли тебе десерт? Я помню хорошо, потому что самым страшным мне казалось, что я так и не поем клубники, но мне ее дали и давали еще две недели каждый день, и, пожалуй, это было единственным, что как-то меня утешало. Нянька приходила, что-то приносила, что-то уносила, сидела в углу и вязала или шила, с ней можно было поговорить, мы ходили на прогулку на площадку, точно так же чередуясь с тобой и твоей нянькой. По тебе я скучала очень сильно. А ты – нет: однажды мы встретились на лестнице, я бросилась к тебе со слезами и криком, а ты как-то даже испугалась и прижалась к няне.

Это все, что я помню, Эбби. Этого недостаточно, чтобы хоть что-то понимать, поэтому я очень хочу знать, что же все-таки помнишь ты. Попробуй вспомнить. Твоя Эмми».

«Дорогая Эммелина, честно говоря, я не помню ничего. Первое мое воспоминание – это солнечный квадрат на полу моей комнаты, той самой, в которой я сейчас пишу тебе. Нет, я, кажется, помню какие-то лица, какую-то суету, но дальше вспомнить не могу, как ни стараюсь.

Иногда мне кажется, что это незачем. Что я пойму, когда узнаю, какой была моя мать или мой отец, почему они поступили так, а не иначе, в какой именно день им пришло в голову сделать то, что они сделали… Что это изменит, Эмми? Сколько я помню себя, я живу в башне, и мне здесь не так уж и плохо. Я знаю, когда мне приносят молоко и хлеб, знаю, когда у меня будет свежая вода, различаю шаги кучера и охраны, знаю, когда солнце остановится на красной розе моего ковра, а когда переберется на зеленый лист, и даже если солнца нет, я знаю, где оно было бы в эту самую минуту. Я не знаю, как живут люди снаружи, но думаю, что хуже нашего, потому что у молочницы бывают красные от слез глаза, а кучер нередко тяжело вздыхает.

Конечно, лучше нашего живется Мауриньо – наверное, он сам ездит по свету, собирая товар в свою лавку, а даже если не ездит – я бы на его месте не ездила, – то в его лавке можно провести всю жизнь и не соскучиться.

Эмми, а когда ты ездишь в город, ты замечаешь по пути что-нибудь необычное? Или кого-нибудь необычного?»

«Дорогая Эбби, что ты имеешь в виду, когда говоришь о необычном? Для меня в городе необычно все. Там люди не сидят в башнях – они там ходят куда хотят, делают что захотят, встречаются друг с другом, обнимаются, рожают детей. Этого я вижу там достаточно – пеленки на балконах, дети на обочинах, они катаются на деревянных палках и думают, что это лошади.

Но если учесть, что жизнь в нашем городе, насколько я ее помню, самая что ни на есть обычная, если смотреть на нее человеческими глазами, то самое необыкновенное, что там случается, – это один день в году, в который четыре черные кареты с плотно занавешенными окнами с перерывом в два часа проезжают, громыхая по булыжной мостовой, заворачивают во двор к Мауриньо и мчатся обратно, нигде не останавливаясь.

Думаю, это очень важно – знать своих мать и отца. Кто мы, как не сумма их достоинств и недостатков? Неужели в нас с тобой есть еще что-то, кроме того, что мы получили от отца и матери? В нас – ровно пополам их крови, их характеров, их внешности. В нас – их воспитание, их взгляды на жизнь. Няньки были слишком равнодушными, чтобы научить нас чему-то сверх, книг мы читали мало. Откуда, Эбби, в нас возьмется что-то, кроме отца и матери? Думаю, если бы могли общаться с тобой так же тесно, как общались в детстве, мы бы знали наших родителей намного лучше.

Еще я помню, что в тот день к отцу в кабинет приезжала какая-то женщина. Я как раз сидела там в большом кресле, это было раннее утро, мы еще не успели подраться с тобой, и она положила отцу на стол большой перстень с огромным черным камнем, отец изменился в лице, обернулся ко мне – и осторожно вывел меня из кабинета. Тут я встретила тебя, мы побежали играть, что-то не поделили, и я оказалась в зимнем саду. Жаль, что ты ничего этого не помнишь. Сегодня мне особенно грустно, Эбби. Прощай».

Если честно, я совсем забыла, что там писали и что читали люди в Средние века. Кажется, там были трубадуры, рыцари и странствующие монахи, и каждый из них выбирал себе какой-нибудь объект поклонения, и ставил его на пьедестал, и бродил вокруг с гитарой. Еще были летописцы – они мне нравились куда больше, потому что старались ничего не придумывать. Впрочем, каждый из них, так же, как и я, всегда стоял перед соблазном написать историю так, как она виделась с данной конкретной лавочки под данным конкретным окном – а разве могло быть иначе? Каждый из них считал, что все завихрения времени и пространства центруются именно здесь, за окнами вот этой вот кельи, и то, что происходит здесь, это события, а то, что происходит где-то там, это их причины, следствия и отзвуки. Попробуй докажи какому-нибудь тогдашнему австралийскому летописцу, что все то, что происходит на его странной земле, населенной хвостатыми кенгуру и твердокаменными броненосцами, вообще не имеет никакого отношения ни к великому переселению народов, ни к падению Римской империи, ни к гуннам, ни к Атилле и вообще никогда и никому на этом континенте толком не будет интересно. Разве поверил бы в это австралийский летописец? Вся европейская суета, знай он о ней, показалась бы ему ничего не значащей ерундой – как и нам кажется ерундой все, что происходит не с нами.

Сейчас нам кажется, что времена тогда были тяжелые, темные и злые: человека считали сосудом греха, его мечты и стремления – происками дьявола, тело – бременем, и если тебе хотелось счастья, то нужно было запереть себя в какую-нибудь подходящую башню, очень глухую и очень неприступную, и ждать там смерти, за которой следовала – если будешь себя хорошо вести – жизнь вечная. Так показывали нам жизнь средневековые писатели – а откуда еще мы можем знать о ней правду, как не из книг? Фотографий не было, рисунок и живопись были еще очевидно неправдивы, может, и литература врала, да как тут разберешь? Вот я смотрю на старинную гравюру: и люди на ней коротконогие и большеголовые, и собаки на собак не похожи, и дома размером непонятным, а мне ведь есть с чем сравнить – вот они, люди, пусть себе в других костюмах, вот они, собаки, вот дома, все не такое. А с чем сравнить людские поступки или чувства? Может, они и вправду прыгали на коней, надевали на голову тяжеленные шлемы и мчались куда глаза глядят на подвиги во имя Прекрасной Дамы, а та сидела себе в башне и вздыхала двадцать лет, поглядывая время от времени на засохший цветок в рукописной тяжелой, кожей переплетенной, книге.

Ох уж эта платоническая любовь средневекового романа. Одни только вздохи и стихи. Неужели так и было?

Летописцы шепчут нам на ушко: очень вряд ли. Человек жил себе как жил, когда хорошо, а когда плохо, когда совершал добро, а когда и зло, иногда называл первое вторым и второе – первым, и когда, например, ревностный католик в День святого Варфоломея брал самый острый нож, тот самый, который обычно употреблялся для разделки свинины, и шел резать соседа-гугенота, он был уверен, что творит добро – самое настоящее, с самой большой буквы. Потому что зарезать иноверца, упорствующего в своей неправильной, перекореженной с боку на бок вере, это ли не благое дело, оттого еще прекрасное, что, исполняя его, ты рискуешь жизнью, потому что гугенот – он ведь будет защищаться.

Или вот сжечь на костре ведьму. Почему это плохо? Она насылает на город чуму и проказу, колдует на неурожаи и засуху, из-за нее голодают старики и умирают дети, а в соседней деревне недавно ведьму сожгли, и уродилась такая пшеница – ярмарка неделю торговала, не все продала. Так неужели же мы пожалеем какую-то ведьму, никчемную девку, и не пожалеем целого города, умирающего от голода?

А когда надо, то и город мы не пожалеем. Возьмем голубей, пока их еще не сделали символами мира, привяжем к хвостам горящие лучины и отпустим в белый свет, потому что голубь всегда полетит домой, в тот самый город, где его поймали княгинины шпионы, под ту самую крышу, на ту самую солому, и город сгорит весь, потому что голубей там было много и домой они летели целой огненной стаей.

Не помню, что они там писали и что читали в Средние века, но человека тогда не любили и убивать его не стеснялись. Стоит ли жалеть сосуд греха? Виноват – туда ему и дорога, а не виноват – тем быстрее наступит для него жизнь вечная, та, ради которой другим еще пожить и постараться надобно.

Если бы я могла пойти в библиотеку – даже не в гугл, а хотя бы в библиотеку, маленькую, бедную, какую-нибудь районную или даже сельскую, – и посмотреть в любом учебнике истории: прекратились ли войны на земле в тот хотя бы момент, в те хотя бы сто лет, когда начиналось Возрождение? Оно сменяло Средние века медленно, но верно – как встает солнце ранним утром долгого летнего дня.

Закладкой в книжке у Таньки обычно лежал какой-нибудь замусоленный обрывок: старый чек, обертка от конфеты, записка, в общем, что попадалось под руку. Сколько ни покупала она себе мажорных закладок в книжном, сколько ни резала на длинные полоски цветастые открытки – закладки собирались и уходили в неизвестность стройными рядами, а нужное место в книжке приходилось отмечать чем попало. Сегодня у Таньки появился шанс обзавестись закладкой на века: фотография Васильева, безнадежно испорченная Антохой, с облегчением нырнула в потрепанную книжку. Ну не потеряет же она Сплина, в самом деле!

Танька ехала в «Карандаш», хотя распечатать фотографию можно было где угодно на Малиновке, но тогда на все про все ушло бы от силы пять минут, а тут – почти час в центре города, маленькое путешествие.

Ехать минут десять, но Танька вытащила книжку и побежала глазами по странице: когда уже там сдвинется с места это неторопливое повествование? Но успела выхватить буквально пару слов – прямо над ее головой раздалось:

Это был Дэн – его так звали Танькины одноклассники, а как его звали на самом деле, никто не знал, но в метро видели все – худой пацанчик, как положено в растянутой кофте с капюшоном, в штанах, болтающихся на худой попе, как будто из Танькиного детства, когда рэп был в самой моде. Он переходил из вагона в вагон и читал рэп, кажется, он сочинял его прямо тут, в метро, что видел, то пел, совсем как древний акын. Танька и раньше пару раз встречала Дэна, но сегодня он, переходя от двери к двери, спел прямо ей в лицо.

Рядом с Танькой было совсем пусто, ни справа, ни слева никто не сидел, три часа, в метро свободно, и поэтому спутать было никак невозможно: это касалось только Вегас.

Дэн двигался по вагону, качаясь из стороны в сторону и хватаясь за поручни худыми, костлявыми пальцами, и продолжал что-то читать заунывным голосом, скороговоркой пробегая начало строки и растягивая слоги в конце, слов уже было не разобрать, как будто специально кто-то захотел, чтобы Вегас услышала именно эти, адресованные лично ей.

Таньку как будто окатили холодной водой. Почему все это время она думала только о себе? Только о том, как ей быть с Боярышевой, как ей быть с Волковым, как ее обижает Антоха, как ей приятно целоваться на подоконнике, как она выглядела, отказываясь от вечера с Волчком, – почему она вообще не думала о Волчке? А если он и вправду ее любит? А если для него ее отказ был ножом по сердцу? А если он и правда вчера сидел на крыше небоскреба и ветер свистел у него в ушах? Сегодня его не было в школе, и Вегас целый день тихо радовалась: не придется смотреть ему в глаза. Но ей и в голову не пришло позвонить ему и спросить, как дела! Продинамила человека – и даже не подумала, скольких душевных трудов ему стоило ее позвать так откровенно, так честно!

Вегас вскочила и бросилась в открытые двери вагона – выбежать наверх и прямо сейчас позвонить.

– Степа? Привет! Слушай… Я там вчера… Как дела вообще? Чего сегодня не был?

– Таня, я тебе перезвоню. Давай.

Ну вот. Совершенно спокойный голос. Не похоже, чтоб с небоскреба. Тьфу ты! Танька залилась краской и села на парапет. Вот дура! Выставилась перед Волчком с потрохами – надо же, решила, что он с крыши прыгает из-за нее. Да у него таких – на перебор неделька. Сам же говорил. Проклятый Дэн со своими стихами, вот что с людьми делает искусство.

Или он обиделся? Так обиделся, что больше не позвонит, не подойдет, ничего больше? Если бы Вегас позвала к себе Волчка, а он не пришел бы и начал плести про тетю из Владивостока (господи, хоть бы она была из Бобруйска, а то ведь правда из Владивостока, но выглядит как тупое вранье!), Вегас обиделась бы до смерти и вычеркнула бы такого придурка из собственной жизни.

При мысли о вычеркнутом Волчке ей стало душно и страшно. Если из ее никчемной жизни вычеркнуть Волчка, ничего хорошего там не останется.

Танька поднялась и поплелась обратно в метро.

Что ж теперь будет с концертом? Как она туда пойдет? С кем? Как вообще теперь все это разрулить? Как жить вообще?

На автопилоте она доехала до «Столицы», распечатала фотографию, сунула ее в рюкзак и снова спустилась в метро. Людей в вагонах было уже побольше – приближался час пик. Таньку всегда удивляло, почему так устроено: те, кто живет в Уручье, едут работать на Каменную горку, те, кто с Горки, – едут в Уручье, как будто нельзя взять да и перемешать всех согласно занимаемому жилью. Живешь в Малиновке – работай в Малиновке. Работы-то одинаковые везде. Вот ты воспитатель в детском саду – зачем ты едешь на работу в садик на другом конце города, если у тебя во дворе стоит точно такой же? Или бухгалтер – большая радость каждый день преодолевать десятки подземных километров, чтобы вбивать те же самые цифры в те же самые окошечки, которые вбивает такой же бухгалтер на первом этаже твоей многоэтажки. Танька помнила, что еще Маленький принц удивлялся людям, которые ездят туда-сюда в поездах в поисках не пойми чего. С Уручья в Малиновку, из Малиновки в Уручье, из Минска в Москву, из Москвы в Минск, вместо того чтобы жить там, куда все время ездишь. Наверное, в этом есть смысл – как был смысл в том, чтобы тянуться в «Карандаш» вместо того, чтобы распечатать фотку банально в школе у секретарши.

Хоть до Танькиной станции оставалось совсем чуть-чуть, она потянулась в рюкзак за книжкой – надо же как-то остановить этот поток бесполезных размышлений.

Книжки в рюкзаке не было.

Она перетрясла все его внутренности – бесполезно. Куда она могла испариться? Вот Танька держит ее в руках, закладка с Васильевым, вот подходит Дэн, вот Танька откладывает книжку на соседнее сиденье, вот выскакивает из вагона…

Все понятно.

Не то чтобы жалко было книжку, хотя – жалко. Что за парень с кольцом, что за плач в северной башне, и вообще к чему все вело, когда потратил две недели на то, чтобы вникнуть, жалко не дочитать теперь до конца. Хотя бывает, читаешь-читаешь, ждешь-ждешь развязки, а там просто пшик. Ничего не значащие слова и какое-нибудь явно придуманное событие. Очень может быть, что и «Абигайль» закончилась бы пшиком, но кто ж теперь это узнает? А вдруг не им?

А самое главное – Васильев. И эта идиотская надпись на фотке. И Танькин телефон. Ну просто катастрофа! Тот, кто найдет книжку, составит полное и подробное впечатление о том, какая придурошная и самонадеянная эта девочка – Танька Вегас. Проклятый Антоха!

Танька еле добралась до дому, скинула ботинки и бросилась на кровать прямо так, как была, в куртке и с рюкзаком. Таким, как она, лучше вообще из комнаты не выходить, не совершать таких концептуальных ошибок. Только тогда есть шанс остаться в своих собственных глазах умной, красивой, интересной и полноценной. Любой выход в люди всегда заканчивается катастрофой. Так зачем?

И даже социальная сеть не спасает, потому что если ты не в ладах со своим внешним видом – так это отобразится на первом же селфи и ты просто не заметишь, что не так, как уже налетят шутники с юмором: «Вегас, а что это у тебя из-под майки торчит». Да ладно селфи, его можно просто не делать, но ведь каждый считает своим долгом отметить тебя на своей фотке – и вот ты уже красуешься в ленте в разных, например, носках, которые, оказывается, видны из ботинок, а ты-то надеялась, что это будет незаметно.

Вот так соберешься к Волкову, а у тебя ни одного парного носка. Разве можно так жить? Тем более что Волков уже два часа как не перезванивает.

Тут Танька не выдержала и стала плакать.

Вот бы взять и поехать в Питер. Брошенных автомобилей на улицах сотни тысяч: бери любой, езжай, пока не выйдет весь бензин, пересаживайся в следующий. Когда-то я закончила автошколу, но ездить боялась, а теперь бояться совершенно нечего. Карт, правда, нету, и навигатор не включишь, но знаки на дорогах остались, и даже если где-то скрылся в зарослях совершенно ненужный теперь «Опасный поворот» или «Запрещение обгона», даже если смылась дождями бессмысленная в отсутствие других водителей разметка, огромные щиты с указанием направлений на крупные города никуда не делись, стоят и будут очень рады увидеть меня на дороге.

Я примерно представляю, как туда ехать: отсюда на Светлогорск по старой трассе, которая как раз пройдет через бабушкину деревню, мимо дома, в котором прошло самое счастливое детство на земле, потом второстепенными дорогами, вдоль которых свешиваются темно-зеленые тополиные ветки, минуя Бобруйск, на Борисов, оттуда – на Лепель, странный городок в белорусских дебрях, куда по одноколейке раз в день ходил раньше тихенький старенький дизелек, всегда переполненный охочими до озерных лепельских красот туристами, оттуда на Полоцк, и вот уже Россия, Опочка, Остров, Псков, по дороге свернуть в Пушкинские Горы, никогда там не была, а всегда мечтала, вернуться на трассу, полдня мчать до Луги, и вот уже близко: Гатчина, Колпино, Питер.

Наверное, это очень страшно – безлюдный Питер. Теперь его населяют призраки, они выбрались из темных углов и ходят по улицам, шурша платьями, позвякивая шпагами. В Михайловском замке неприкаянно бродят Павел Первый и Николай Зубов, они никак не могут понять, как оказались оба в той последней ловушке, из которой не бывает выхода, они бродят по длинным коридорам замка, глаза их скользят по обветшалым стенам, разгадки нет, потому что ни один из них не знает всей правды. Те, кто знает, играют в одном из залов в покер, один и тот же изматывающий покер с бесконечными стритами и каре, вот Никита Панин, вот граф Пален, а вот и Александр Павлович, император российский, добродушный дядька в расстегнутом мундире. Он никого не убивал, но все знает – играть ему теперь, не переиграть. От убийства Павла Первого не осталось никаких достоверных документов – записка да письмо, все остальное – враки современников, пересказы пересказов тех, кто что-то когда-то слышал даже не от самих заговорщиков, а от их знакомых. Всегда было страшно представлять объем знаний, который уходил в могилу вместе с такими покойниками, как граф Пален. Целую библиотеку романов можно было бы написать.

А в Летнем саду гуляния: заботливые няни с нарядными детьми, толкотня возле памятника Крылову, чинные прогулки по аллеям, художники на пленэре, маленький Женька Онегин бросается палками в лебедей, пока его французский гувернер нежно щебечет с девушкой в розовой шляпке. Здешние призраки милы и доброжелательны, если не вглядываться в глубину сада, туда, где двое дюжих солдат волокут топить в Мойке какую-то женщину гренадерского роста, и если бы не полный абсурд ситуации, то в женщине можно было бы признать императрицу Анну Иоанновну, которая прямо сейчас умирает в Летнем дворце, том самом, построенном в Летнем саду. В молодости Анечке предсказали, что умрет она тогда, когда увидит свое отражение без зеркала, и вот в парадном зале дворца появляется вторая императрица, она бродит по залам, смотрит из окна на Неву, Бирон бежит за императрицей настоящей, и вот они встречаются. «Кто ты?» – спрашивает Анна Иоанновна. Собеседница молчит и бледнеет. «Это моя смерть», – спокойно говорит Анна.

Много ли нужно впечатлительной женщине?

Стоит ли рассказывать властолюбивым любовникам о глупых предсказаниях?

Но дальше, дальше – пусть я вышла из машины, теперь только пешком. На Марсовом поле – квадратики рваных, кое-как вспаханных огородиков, это блокадные грядки, здесь, на скудной ленинградской земле, под обстрелами выращивают картошку. Я иду по набережной Мойки – машин здесь брошено немерено, людей давно нет, но машины продолжают толкаться и тесниться на узеньких поворотах. Вот широкие железные ворота, вот знакомый эркер, я хорошо его знаю, у его окна стоит шахматный столик, за ним Пушкин, бывало, играл в карты с Наташей, и она проигрывала и по-детски дулась, а Пушкин не по-детски радовался. Здесь все открыто, и я иду в квартиру на первом этаже. Наверное, это единственное место, где сохранились книги, тысячи книг, которым – по нескольку столетий. «Прощайте, друзья» – последние слова Пушкина, обращенные к ним. На экскурсиях никогда нельзя было задерживаться в комнатах, только в такт рассказу экскурсовода, но теперь я проведу здесь день, и еще один, и еще, я останусь здесь жить, прямо здесь, в этом кабинете, на этом кожаном диване, и буду ходить по Мойке целыми днями, и однажды дойду до Юсуповского дворца, и войду по белой мраморной лестнице в прекрасные, но пустые комнаты, и вспомню, как точно так же неприкаянно ходил по гулкому мрамору Феликс Юсупов – из белого Крыма в красный Питер пробирался он немыслимыми дорогами, оглядываясь и ежась от неприятного чувства, нырял в подворотни, заходил в дом не с парадного – и, прежде чем дойти до тайника в библиотеке, обходил прекрасные и пустые залы, трогал руками колонны, прислонялся щекой к золотой вязи арабской комнаты и вспоминал, как носились они детьми по залам дворца, давясь от смеха и ушибая коленки, потому что к завтраку накрывали все время в разных местах и, пока найдешь, – напутешествуешься.

И только спустя год, наверное, уеду назад, потому что мне захочется к бабушке.

Иногда везет и таким, как Танька Вегас: она заболела и в школу не пошла. Временно можно было отложить в сторону все хлопоты и заботы: как она встретится в коридоре с Волковым, который, между прочим, так и не перезвонил, как она переживет довольное лицо Ленки Боярышевой, которой теперь, надо думать, начало сильно везти в любви, как вести себя под насмешливым взглядом Антохи и вообще – как делать вид, что ты думаешь о параболах и гиперболах, если ты на самом деле только и думаешь, что о своей несчастной жизни и о своем погибшем счастье.

Волков не перезванивал.

Танька не выпускала телефон из рук, брала его с собой в туалет и ванную, выносила к завтраку, он лежал на расстоянии вытянутой руки, когда пришла врачиха и наспех смотрела Танькино горло, хорошо хоть, мама прекратила свое вечное «Татьяна, немедленно убери телефон». Но Волков не звонил.

Вегас уже дырки в мозгу просверлила, вспоминая и перебирая туда-сюда все обстоятельства их странных и недолгих взаимоотношений, и ничего не складывалось в целостную картину. Историю из этого сложить было невозможно. Почему все началось и почему закончилось, Танька не понимала. Ее воли во всем этом не было ни на грамм. Все было так, как командовал Волков.

А если бы командовала Вегас… О… Все было бы совсем не так. Танька закрывала глаза – и представляла: вот изумрудный берег реки, вот плакучая ива, вот скамейка, вот они сидят на ней, любуются на закат, вот Волков поворачивает к ней свое серьезное лицо…

Никто не знает, почему мечты даже таких начитанных и неглупых девчонок, как Танька Вегас, всегда выглядят так по-дурацки?

Два дня Вегас провалялась в постели, периодически ныряя в небытие то ли от температуры, то ли от несчастной любви к Волкову, а на третий день пришла эсэмэска с незнакомого номера.

«Там не мать».

Танька тупо смотрела в экран.

А что бы сделали вы, если бы вам в ответ на трехдневные мысли о звонке самого дорогого на свете человека (а за три дня недоступный Волков стал именно таким) пришло бы вот это?

«Там не мать».

Тут даже если захочешь, ничего не додумаешь.

Была у Таньки такая забава – гадать на стихах: задаешь в уме вопрос, открываешь книжку, загадываешь цифру, отсчитываешь строчку – и получаешь ответ. Когда они играли в такое однажды на какой-то Новый год, всем выпадало интересно и в точку. Антохе – «мне избы серые твои» (родители его как раз покупали дачу, и Антоха вот-вот должен был стать наследником целого деревенского дома), Ленке – «девушка пела в церковном хоре» (она и правда пела, хоть и не в церковном, а в самом обыкновенном, но вопрос, который она задавала, звучал так: «По кому страдает Черновицкий?» А Черновицкий по Ленке общеизвестно страдал, можно было даже не спрашивать), Машке Коптевой – «нежней румянец, круче локон» (и она и правда начала краситься, сходила на бразильскую завивку – и все у нее в жизни наладилось), а Таньке – «ночь, ледяная рябь канала». Это в ответ на вопрос: «Куда мне поступать?» И так было почти всегда – подсказки выходили дурацкими и не поддающимися расшифровке. Вчера, например, на вопрос: «Перезвонит ли мне Волков» – однотомник Гумилева ответил: «И руки особенно тонки», двухтомник Лермонтова предупредил: «Но отец твой славный воин», а Пушкин так и вовсе поиздевался: «Своим обедом и женой». Но здесь хотя бы можно было зацепиться за последнее слово и немножко, замирая от собственной смелости, помечтать.

Эсэмэска была из этой же области. Ждешь звонка, от которого зависит вся твоя жизнь, а тебе приходит: «Там не мать».

Вегас знала историю, как одной девчонке с незнакомого номера пришло признание в любви, та ответила, мол, вы ошиблись, завязалась переписка, потом они встретились – и вышла такая романтическая история, до сих пор люди за ручки гуляют. А еще одной, из параллельного класса, однажды пришло «вы выиграли миллион, отправьте код на номер» или что-то вроде того, она попала на большие деньги, ее отец подал в суд на мобильного оператора, судились долго, но выиграли, и отец купил ей на выигранные деньги планшет. А Таньке пришло бесперспективное «там не мать» – даже общение не завяжешь.

В ответ на Танькины грустные мысли телефон снова ожил и пропищал эсэмэску: «Таня, а я знаю кто».

«Это кто-то знакомый балуется», – поняла Вегас.

Она нажала «ответить» и написала: «Ну и кто?»

«Сразу не объяснишь, нужно встречаться». Все понятно. Антохе делать нечего, или он решил ее таким странным способом поразвлечь. Как раз у них сейчас химия – Антохе на ней особенно скучно. Отвечать было незачем.

Но телефон продолжал настаивать: «Жду завтра в 16:30 на скамейке под ивой за Красным костелом». Танька вздохнула и написала свое обычное «ок» – так немногословно она отвечала на все дурацкие вызовы, которые бросало ей мироздание. В конце концов, дома тоже надоело. Бесконечная лента с дурацкими приколами из пабликов, скучные сайты, на которых написано одно и то же, неинтересные сериалы, герои которых никак не запоминались и были похожи один на другого, книжки с придуманными историями, в которых, несмотря на обещания русички, не содержалось никаких ответов на Танькины вопросы, – унылая череда каких-то чужих жизней перед твоими полузакрытыми глазами, в то время как своя жизнь зарастает травой и даже местами тиной. Интересно, что это быстро забывается, – в разгар третьей четверти болезнь будет казаться манной небесной.

А через неделю – концерт. Если Волков не перезвонит и не напишет, как она туда пойдет? Билеты у него. И даже если были бы у Таньки – как? Явится вся такая из себя и сядет рядом?

А вдруг с ним что-то случилось? Вдруг родители срочно собрались в эмиграцию, и он стоял тогда как раз на паспортном контроле в аэропорту, а потом самолет, а потом другая страна, и он до сих пор не подключился к тамошним операторам? Вот и в соцсети молчок – ни обновлений, ни лайков, неподвижная стена, правда, написано, мол, «был онлайн 29 минут назад», но вдруг это с его компа кто-то зашел? Какой-нибудь двоюродный брат, которого они временно пустили пожить, пока не устроятся на новом месте и не продадут квартиру? Всю эту квартиру, с тем самым подоконником и той самой кухней, продадут – и маленькое Танькино приключение станет совсем неправдоподобным.

Она уже столько раз думала обо всех этих моментах – и на кухне, и за гаражами, – что события как-то стерлись, замылились, потеряли цвет и запах и стали казаться прочитанными где-то, в какой-то книжке, растрепанной, без начала и конца, с желтой бумагой, которую неприятно перелистывать.

Стоп!

Танька даже подпрыгнула.

«Там не мать». Кто-то нашел ее книжку, дочитал до того места, где закладкой лежала фотография Васильева, так же, как и Вегас, сделал выводы по поводу дальнейшего развития событий, прочитал еще пару страниц – и понял, что в северной башне – не их мать.

С ума сойти!

Танька сразу же поняла, что эсэмэску писал парень, а не девчонка, правда, объяснить свои выводы логически вряд ли смогла бы. Просто стиль был мужским, если так можно сказать о трех словах эсэмэс-сообщения. И парень этот был непростым – это была как бы Вегас, но не она. Потому что как можно было по закладке в книжке понять ход Танькиных мыслей? Как можно было составить именно такую эсэмэску? Как можно было так легко, одним движением, вышибить Вегас из душного и сырого собственного внутреннего мира, в котором она задыхалась уже не первую неделю? Он не посмеялся над идиотским текстом Антохи на обороте фотографии, не продолжил розыгрыш, с другой стороны – не стал писать унылое «я нашел вашу книгу». Он закрутил историю. Прямо детектив. Такого в Танькиной жизни еще не случалось – разве что в мечтах.

Тень Волкова заколебалась в воздухе и растаяла, точь-в-точь как булгаковский Коровьев. Чтобы решительно двинуться навстречу своей судьбе, Таньке Вегас не хватало теперь только охапки желтой мимозы. Ну и не смотреться в зеркало, в котором отразилась бы отнюдь не Маргарита. Но это не главное. Там, под ивой за костелом, тоже, небось, сидел не Мастер.

Мне очень нравился Вийон. О поэтах его времени часто не оставалось ничего, кроме пары строчек, процитированных каким-нибудь благодарным последователем или не слишком радивым учеником, а вот о Вийоне запросто можно почитать в полицейских отчетах и судебных книгах. Впрочем, полиции тогда, в XV веке, еще не было, а вот воры и рецидивисты были. И одним из них – между прочим, четыре тюремных срока и статьи от грабежей до убийства – и был Франсуа Монкорбье, он же Франсуа де Лож, он же – величайший из поэтов Средневековья Франсуа Вийон.

Бродяге Вийону повезло: благодарные потомки знают, откуда черпать сведения о его захватывающей биографии. Неугомонный Франсуа отметился в судебных бумагах Парижа и Наварры, Бретани и Руссильона, он ждал смертной казни в тюрьмах Орлеана и Мена-на-Луаре и дождался-таки – в родном Париже. Говорят, по дороге на виселицу он насвистывал очередную песенку собственного сочинения, которую тут же подхватили завсегдатаи висельного зрелища и разнесли по стране не хуже желтой газетенки. Впрочем, может статься, это слухи, как и все, что мы знаем о Франсуа Вийоне.

Начиналось все очень даже трогательно: малютка-сирота был взят на воспитание добрым священником Гийомом Вийоном, рос при храме, много читал и еще больше – воображал, слоняясь без дела по церковному двору, в 1442 году поступил в Парижский университет и через семь лет со степенью бакалавра выпустился… В общем-то, здесь и заканчивается биография приличного молодого человека – и начинается история рецидивиста.

В 1455 году от руки Вийона погибает Филипп Сермуаз, парижский священник и вполне симпатичный малый. Драка, говорят, произошла из-за женщины, и виноват, говорят, был Сермуаз, а Вийон был, что называется, в состоянии аффекта, посему королевский суд должен был Вийона простить – нужно было только тихонько отсидеться вдали от Парижа и дождаться ответа на свои прошения о помиловании. Тихонько не получилось: к моменту оправдательного приговора Франсуа уже имел за плечами два ограбления, причем одно из них нашумело на всю Францию – еще бы, кто-то умыкнул пятьсот золотых экю из кассы Наваррского колледжа! Так что, когда Вийона поймали, долго не думали: второй приговор был куда строже первого и сулил смертную казнь. Благо, за несколько дней до казни в Орлеан въехало семейство светлейшего герцога – и среди прочих трехлетняя дочь герцога Мария, ради которой – гуманнейшие были времена! – всех заключенных немедленно помиловали. Через год Вийон, так и не ставший на путь исправления, снова готовился сунуть голову в петлю, на сей раз – в Мене-на-Луаре, и – надо же! – через городишко проезжал новый король Людовик XI и всех бедолаг из местной тюрьмы милостиво отпустили. Станешь тут рецидивистом, когда короли и наследницы ездят туда-сюда, низводя высочайший приговор до уровня плохой строчки в разбойничьей песенке. Так что все пошло-поехало по накатанной: кража, разбой, убийство папского нунция, еще одна кража, арест, пытка водой, освобождение…

Но, видно, сколько веревочке ни виться, а в каждую тюрьму короля не направишь. У любой песенки бывает конец. Например, такой:

Мы ничего не знаем о Вийоне после 1463 года – скорее всего, он попал-таки на виселицу. Третий смертный приговор – за нунция – вероятно, догнал своего героя.

«Ну и о чем же писал этот бандюга и убийца, якобы величайший французский поэт?» – с возмущением спросите вы.

Да вот о том и писал.

О том, как случается, что вполне неплохой малый, честный, бесхитростный, добрый, вдруг становится отъявленным негодяем. О том, как происходит жизнь – не всегда согласуясь с твоими желаниями. О том, как не разучиться эту самую жизнь любить – в тюрьме ли, в лесу ли, в голодной степи ли. О том, что человек – он очень разный, и, какой бы он ни был, достоин божеской и человеческой любви. До Вийона никто так не писал.

Быть первым поэтом о человеке – вот каким был его главный приговор.

Сразу от врача, который выписал Таньке справку и освобождение от физкультуры, она помчалась в метро. Если она будет сохранять выбранную скорость, то придет к четырем и будет торчать под ивой полчаса, что вообще-то крайне неприлично. Нормальные девушки на свидания, пусть даже и не любовные, должны опаздывать, но Танька была крайне непунктуальна, только в обратную сторону: всегда и везде приходила раньше. Чтобы сделать вид, что она все-таки опаздывала, она наворачивала круги по соседним дворам, заходила в магазины, вызывая подозрение у охраны своим видом человека, который очевидно не собирается ничего покупать, зато пристально читает этикетки, поднималась в подъездах, если те были открыты, на самые высокие этажи без лифта и вообще всячески делала вид, что у нее здесь полно дел, вот сейчас она их доделает и немедленно побежит на встречу.

Поэтому Вегас доехала до Уручья, пересела там на электричку обратного направления, побродила по торговому центру, дала круг по Берсона – и все равно пришла к скамейке под ивой на семь минут раньше. Там сидел парень, высокий, страшно худой, весь состоящий из каких-то костей и суставов. В довершение образа он был совершенно белобрысым, давно не стриженным, но – в плане одежды – каким-то прямо отутюженным, хоть и в пыльных кроссовках. Шнурки в кроссовках заканчивались не металлическими наконечниками, как у всех приличных людей, а лохматыми кисточками – Танька точно знала, что они оборвались пару дней назад, когда хозяин впопыхах шнуровался на перемене после физкультуры, и теперь он завязывает их втрое дольше, беззвучно ругаясь на слишком короткие концы, поддевая лохматые нитки коротко остриженными ногтями и затягивая вместо бантиков узлы. У нее были точно такие шнурки.

– Таня? – Белобрысый встал, и Таньке пришлось задрать голову. – Привет. Я Алексей. Это я тебе писал. Я нашел твою книжку.

Это официальное «Алексей» совершенно не вязалось ни с какими правилами знакомства, но странным образом соответствовало его внешности.

– Привет, Алексей. Я сообразила. Спасибо, что написал.

– Ну, я не мог не написать. Я же тебя хорошо знаю. Садись, расскажу. То есть нет. Подожди. Пойдем сначала погуляем. Ты же меня совсем не знаешь, а то, что я хочу тебе рассказать, рассказывают только друзья.

– Слушай, Алексей, – он был каким-то странным, и Таньке захотелось немедленно убежать, – вообще-то я в школе неделю не была, и мне на завтра уроков по горло. Я долго гулять не могу.

– А мы недолго. Ты балкон на Комсомольской знаешь? Уникальный балкон, единственный в мире? Вот пойдем, покажу.

Ходил этот Алексей тоже прикольно: высоко поднимая голову, время от времени откидывая белые котлы с лица и размахивая руками не от плеча, а от локтя. Он взял Вегас за руку – рука его была теплая и сухая – и повел за собой, как папа школьницу. Танька не доставала ему даже до плеча, так что видончик был еще тот. Причем на спине у Алексея почему-то отпечатался белый след какого-то ботинка, а из заднего кармана тянулись и били под коленку наушники, и Вегас тяжело вздохнула: они были два сапога пара. Очень грустная пара.

– Вот, смотри! – Они стояли на углу Маркса и Комсомольской, возле красного кирпичного дома. Там находилось какое-то серьезное учреждение, и охранник с недобрым лицом поглядывал на странную парочку и поглаживал черную внушительную рацию на боку. – Глянь, как сделано. Обычно для балкона в стену монтируют горизонтально бетонную плиту, на нее ставят решетку, и вся недолга. А здесь – кирпич за кирпичом, слоями: в первом ряду из стены выступала только половинка кирпича, во втором – уже три четверти, в третьем – относительно стены торчал уже целый кирпич, который наполовину лежал на предыдущем… Видишь? Какая елочка. И ведь не какой-нибудь балкончик для цветов – настоящий балконище, на полметра выступает из стены, и все это по кирпичику. Вот это строительство, это я понимаю.

– Круто! Откуда ты знал про этот балкон?

– У меня бабушка архитектор, я много чего знаю. Знаю, например, что раньше во всех домах всякие навороты и украшения выступали на тридцать сантиметров, а теперь не больше чем на десять, и поэтому сколько ни старайся, а современная улица всегда будет выглядеть как будто из картона. Вот кто бы мог подумать, что всего лишь двадцать сантиметров выступа – и улица станет улицей.

– А ты где учишься?

– Да в школе я учусь, где еще. Родители хотели в лицей, но я забил. Не люблю мажоров.

– А кого любишь?

– Ну и вопросики у тебя. Потом скажу. Нормальных людей люблю. Которые неидеальные. Идеальным я не верю, они все идеальные за чужой счет.

– Какой-то ты злой, Алексей.

– Я не злой. Я нормальный. Видишь, не зря прогулялись – теперь можно сказать, что ты меня немножко знаешь и мы уже как бы даже дружим. Хочешь мороженого?

– Ну давай. – Танька вдруг разозлилась сама на себя: чего это она стесняется его? Сама такая неидеальная, а идет и оглядывается по сторонам, не смеются ли над ней люди, что она с этой белобрысой жердью проспект ходулями меряет. Хороший парень, а она – злыдня.

Они сидели под ивой за Красным костелом и ели мороженое.

– Это костел Сымона и Алены. Брат и сестра. Они умерли, и безутешный отец поставил в их память такой вот необычный костел.

– Хорошо придумал. Кладбище рано или поздно снесут, а такое красивое здание не тронут.

– Слушай, Таня. То, что я хочу тебе сказать, очень неприятная штука. Это – самая настоящая правда. Наша классная говорит: правда сделает тебя свободным, но сначала она сделает тебя несчастным. Ты хочешь стать свободной?

– Я… я не знаю вообще-то.

– Понимаешь, я почему и книжку-то твою стал читать. Я фотку увидел, на обороте прочитал «Татьяна Вегас» и офигел. Потому что я тебя знаю. И не только я тебя знаю. Как выглядишь – не знаю, но все остальное… Тебя полинтернета знает. Вот ты спрашиваешь, кого я люблю. Я – тебя люблю. Заочно. А его – ненавижу и морду ему обязательно набью, вот только ты скажешь мне, как его зовут по-настоящему.

– Слушай, Лёха, я ничего не поняла. – Вегас почувствовала, как внутри что-то ухнуло, улетело вниз, заколотилось в пятках, воздух вокруг разредился, и дышать стало тяжело. – Это все какой-то бред. Рассказывай свою правду.

Он опять взял Таньку за руку и начал.

Оказывается, есть такое… блоги, в которых парни делятся историями о том, как им удается соблазнить девчонок. Чем быстрее, тем круче. Но бывают истории небыстрые – но все равно интересные. Вот как твоя, Таня. Я не знаю, как зовут этого козла, потому что в блоге у него только ник – Винт – и два желтых глаза на аве, но он рассказывает все. Вообще-то сначала он думал, что ему хватит одного вечера – мол, парня у нее от роду не было и не будет, она мало того что страшная, так еще и странная, я ее только поцелую – и все, дело сделано, коленки у нее подкосятся, и будет рекорд.

Таньке захотелось вырвать руку, вскочить и побежать – куда угодно, но лучше всего на ближайшую крышу – и прыгнуть вниз, но Алексей крепко держал ее за плечи.

– Он все писал, Таня, имя твое, прозвище твое, правда, каждый раз, когда ты его пробрасывала, вообще ничего понять не мог. Но отступить уже никак – там в комментах такие ставки принимают, там такие понты и слабо, он в лепешку расшибется, но… В общем, в лепешку расшибется. А сейчас он тебя специально измором берет – уверен, что прибежишь. Вот и не перезванивает.

Это было так странно. Таньке вдруг показалось, что она два месяца с утра до утра разгружала вагоны с кирпичами и сейчас вдруг ее наконец отпустили. И она сидит – руки не двигаются, ноги не двигаются, даже глаза не моргают, одно только сердце стучит и где-то внизу отдается. Она медленно-медленно подняла голову и посмотрела на солнце сквозь редкие уже, голые ветки ивы. Медленно-медленно зажмурила глаза. Вот прямо сейчас она умрет. И это будет прекрасно.

Со стороны это выглядело очень трогательно, хоть ты трейлер к подростковой мелодраме снимай: старая осенняя ива, скамейка, длинный худой белобрысый парень в джинсовке и маленькая девочка, прислонившаяся к его плечу. Это если не заглядывать внутрь.

Бывает такая боль, которую можно выдержать только вдвоем, – одного раздавит. Такое случается с каждым – просто у каждого своя история. Кого-то так расплющит банальная правда о том, как парень, который тебя целовал и смотрел на тебя серьезными глазами, выставил тебя посмешищем на тысячную аудиторию, а кого-то такая ерунда не проймет, но свою порцию боли он все равно получит – рано или поздно. Она, конечно, закончится, как заканчивается любая боль, но переждать, пока она рвет твои внутренности и корежит кости, это надо вдвоем.

Все говорили: какое жалкое зрелище, Владимир Дубовка, прежний баловень судьбы, признанный гений, великий поэт, двадцатипятилетний классик молодой белорусской литературы, два сборника выпустил – и уже в энциклопедию, Маяковский и Есенин зовут с собой на поэтических вечерах выступать, белорусского поэта, по-белорусски! – так вот, какое жалкое зрелище, этот богатырь возвращается из лагерей и ссылки… Посмотрите на него. Весь переломанный, весь такой скрученный, каждый тост – за родную партию, при каждом смелом слове – бросается затыкать полотенцами розетки, чтобы не подслушали. А затыкать ничего не надо уже – на каждом шагу рассказывают про культ личности, про лагеря, про пытки, и ты – говори, ты же поэт, ты же умеешь, вон как в тридцатом заворачивал, литература скрипела, трещала и шла, шла, шла вперед и вперед, куда ты ее своей ручищей толкал. А он сидит, дрожит, розетки караулит…

А у него уже никого не было: друзей всех размело в пыль по лагерям, сына война убила, одна только Марылька осталась, которая с ним и в первую ссылку, и во вторую, и из лагеря дождаться, и в третью, и на вечное поселение. И теперь, когда реабилитировали, когда квартиру дали, розеток на каждой стене по три, – имел ли он право ее предать? Она этой квартиры тридцать страшных лет… нет, не ждала, надеяться не смела. Какую правду вы от меня хотите? Нет никакой правды. Я и она – вот и вся правда.

Его попросили написать воспоминания о трех ссылках и десяти годах лагеря. Надеялись, что не удержится – напишет-таки. Прорвется и обида, и страх, и боль. Он написал. Назвал: «Среди доб-рых людей». Потому что они везде были, добрые люди: и в тайге на лесоповале, и в Биробиджане на стройке, и в лагерном бараке, и в больнице при тюрьме.

А в Грузии, где Дубовка с Марылькой прожили два относительно спокойных года между лагерем и вечным поселением, вообще здорово вышло. Дубовка там работал счетоводом в чайном совхозе. Ага, счетовод: с опытом работы в Москве, в самом Совнаркоме, переводчиком законов с русского на белорусский, с тремя изданными сборниками, с тремя дюжинами слов, внесенных им собственными руками в белорусский язык… ну да ладно, и не такие в те времена шпалы по стране клали и каналы лопатами рыли. В общем, счетовод. Но такой толковый, такой грамотный – весь совхоз на него свои дела перевалил. За полгода все долги выбил, всю документацию в порядок привел, как плантацию от грибка лечить, подсказал. Говорят, он в первой ссылке, в Яранске, глухая Сибирь, до железной дороги три дня на лошади, в колхозе так развернулся – яранцы у него теплицы строить научились и арбузы стали выращивать. В Грузии, конечно, с арбузами попроще, чем в Яранске, но место приложения силушки богатырской тоже было. Да и силушка еще оставалась – Дубовка под два метра ростом, косая сажень в плечах, крепкий, мощный, что такому чайный совхоз поднять. Раз плюнуть.

Директор совхоза души в Дубовке не чаял. И как-то говорит: «Слушай, Николаевич, друг дорогой, езжай-ка ты в Тбилиси с документами. Ты ж знаешь, меня там облапошат, я ж в этой вашей юриспруденции ни бельмеса не понимаю, а ты у нас голова». – «Куда ж я поеду, товарищ директор, я ж под надзором, мне за околицу Наразени носа совать нельзя». – «Ай, Николаевич, ну тут же все свои. Ну что мы тебя, не отстоим, что ли?» Поехал.

Через день в селе переполох – сам лично начальник милиции из Зугдиди является. С ордером на арест Дубовки Владимира Николаевича. Расстроенный, несчастный – Дубовку по всей округе знают, но ничего не поделаешь – приказ.

Директор аж побелел. Выходит, подвел он своего счетовода под монастырь. Накрывает огромный стол, все село вино и закуски несет – провожать, значит, человека. День пьют, вечер пьют, на ночь дело пошло, начальник милиции пьян вусмерть, прямо за столом спит. Директор Дубовке и говорит: «Беги, Володя, он как проснется – сам рад будет, что ты сбежал. Вишь, лица на нем не было, знает, что опять тебя ни за что». – «Эх, директор, хороший ты человек, – отвечает Дубовка. – Только куда я побегу-то? Где меня не найдут? Везде найдут. А с Марылькой что будет? Я по лесам буду до смерти сидеть дрожать, она – здесь до смерти сидеть дрожать? Нет, директор, это не жизнь».

Взял он под белы рученьки начальника милиции, с километр тащил до машины, водителя растолкал – поехали в отделение. Там, в комнате обалдевших охранников, переночевал, а утром – в камеру. Суд, этап, Сибирь, вечное поселение.

Там, в Сибири, он начал плотничать – и хороший, надо сказать, плотник из поэта вышел. Шли к нему люди рекой: талантливый был этот новый плотник, с огоньком, на каждой банальной табуретке какую-нибудь финтифлюшку вырежет, так что уже и не табуретка у тебя, а царский трон. Собрали денег, поставили дом – участок дали им за рекой, пни от сосен и пихт – в четыре обхвата. Дубовка их сам выкорчевал, доски на спине через реку перенес. Потом через тайгу в питомник за яблонями сходил. Получился дом и сад.

Даже жалко было оставлять, как началась реабилитация. Через почти тридцать лет приехал в Минск – и там ему выдали его дело. Ознакомиться. Потому как реабилитирован был целиком и полностью из-за отсутствия состава преступления. Но ум отказывался понимать: тридцать лет – ни за что? Как такое может быть? Тридцать лет, четыре суда, четыре приговора – ни за что?

Ну и почитал. Друзья, знакомые, те, которые в глаза захлебывались от восторга, те, которым помогал, не думая, которых чуть ли не за ворот тащил в большую литературу, теперь, между прочим, большие чиновники, при квартирах-машинах-премиях-орденах, хорошим литературным языком доносят. И подписи твердые, красивые, писательские – не под пытками писали, в уютных креслах.

И самое больное – брат.

С ужасом переворачивал страницы – а вдруг и Марылькина подпись где-нибудь будет стоять?

Нет, не стояла.

Как добрались до Малиновки, Танька не помнила и три дня после этого тоже не помнила, потому что три дня у нее шпарила температура под сорок, и докторша отчитывала маму: «Что ж вы антибиотики не допиваете, вам же сказано было, семь дней, вот теперь имеете рецидив, и он пострашнее первого будет, с антибиотиками не шутят, вы же вроде должны знать, как так?»

Лёха тягался в Малиновку каждый день как на работу, привозил никому не нужные апельсины, сидел рядом с Танькой и время от времени уходил на кухню пить с Танькиной мамой чай и вести глубокомысленные разговоры.

Через три дня глубокомысленные разговоры стали возможны и с самой Танькой.

– Я в школу больше не пойду, – сказала она утром четвертого дня. Было воскресенье, и Лёха приехал с утра.

– Ну ты странная. До этого ж ты ходила – и ничего. Тебе разве кто-нибудь что-нибудь говорил? Смеялся в лицо? Подкалывал? Знаешь, там большинство тех, кто читает, на самом деле нормальные люди. Все понимают.

– Если они нормальные, чего читают тогда?

– Тань, ну это же как книжка. Интересно – вот и читают. Ты ж тоже книжки читаешь, а там не всегда все в мармеладе.

– Книжки – это не то. Это про мертвых.

– Ну ты даешь. Это всегда про живых.

– Ладно, черт с ним. А как мне теперь всем им в лицо смотреть?

– Слушай, а что поменялось? Ничего не поменялось. Просто ты теперь все знаешь. А он – ничего не знает. Преимущество на твоей стороне. Ты теперь так можешь его сделать – на всю жизнь запомнит.

– Я ничего не хочу. Я хочу забыть, что он существовал.

– Ну это ты зря. Зло должно быть наказано, и сильно, иначе его не остановить. Хотя… Ты уже можешь расслабиться. Этот больше никому ничего не сделает.

– Ты его нашел?

– Нашел, конечно. Сама можешь у него спросить. В садике встретились за твоим домом. Хорошо поговорили. Думаю, он теперь тоже дома отсиживается. Таких фингалов ему на месяц хватит. А под конец я его еще в песочницу засунул и скамейкой сверху принакрыл. И сел сверху. Козлы должны знать свое место. Так что ты его больше не бойся.

Танька зарылась с головой под одеяло и начала там улыбаться. Все это было даже лучше, чем поговорить за кулисами с Васильевым.

– Слышишь, Лёх, а кто там в башне на самом деле?

– Да неважно. Сама прочитаешь. Я дочитал уже, вон на столе лежит. Не люблю такие книжки. Сопли одни. Я тебе «Реквием по мечте» принес. Читала? Вот это круто. Потом фильм посмотрим – старый, правда, но классный. Это где Джаред Лето играет. «Эшелон» знаешь?

– Ну слышала, крутые ребята.

– Я тебя познакомлю.

– А как мне теперь на концерт? Через неделю «Сплин» приезжает…

– Что ты в них нашла? Причесанные мажоры. В феврале «Марсы» приедут – я тебя свожу.

Танька вздохнула и опять залезла с головой под одеяло. Совершенства в мире не наблюдалось.

Вечером Танька наконец выбралась на кухню. Есть особенно не хотелось, но вот чаю со свежими булками, с маком и корицей, она попила с удовольствием. Мама сидела рядом, и было видно, что ее просто распирает от любопытства. Но она тактично молчала, только бросала на Таньку вопросительные взгляды.

– Да ничего такого. Мы познакомились в метро.

– А я ж и не говорю ничего. В метро так в метро. Хороший парень.

– Да? Тебе нравится?

– Ну да, теперь таких редко встретишь. Правда, слишком уж он какой-то Воин Света. Знаешь, из таких, которые борются со злом, в упоении от своей высокой миссии. Если надо, они и убьют во имя добра, и оправдают себя со всех сторон, потому что зло – оно ведь должно быть наказано. Но это, я надеюсь, юношеский максимализм.

– А как по-другому, мама? Пусть Добро сидит на скамеечке и вздыхает о светлом будущем, а Зло убивает, предает, издевается над людьми, да? Только не говори мне, что Добро победит само по себе, потому что это неправда.

– Ну, тут просто большой вопрос, что есть добро, а что зло. Вообще-то считается, что в чистом виде ни того ни другого не бывает.

– Ну прямо не бывает. Вот если один человек про другого на весь мир какие-нибудь гадости напишет, это что – непонятно, добро или зло?

– Совершенно непонятно. Во-первых, гадости – это тоже условно. Что, например, можно написать?

– Ну… Например, вы с ним целовались, а он взял и написал, с именами и фамилиями.

– Разве ж это гадость? Люди целуются, об этом фильмы снимают, песни поют, где же тут гадости?

– Ты не понимаешь.

– Не понимаю. Я только знаю, что у всех участников этой цепочки: того, кто пишет, того, про кого пишут, тех, кто все это читает, – очень разные представления о добре и зле, о гадостях и обо всем остальном. Тебе кажется, что про тебя написали гадости, а кто-то прочитает – и влюбится в тебя заочно. Все просто бывает только у Воинов Света. Кстати, у Воинов Тьмы обычно мир гораздо сложнее. Они-то понимают, что мир раскрашен не в два цвета.

– Мне бы хотелось, чтобы в два. И тогда сразу было бы понятно, кто черный, а кто белый. Легко выбирать.

– Ну да. И смертельно скучно.

– Ничего себе скучно! Живи и радуйся.

– Может быть, ты и права, Татьяна. Я рада, что Алексей к нам приходит. Мужчина в доме нам с тобой не помешает.

Абигайль пробежала глазами письмо, не вдумываясь, и сразу же забыла, о чем в нем говорилось. Впрочем, даже если вдумываться, она бы вряд ли поняла все эти сложные предложения, в которых сообщалось о несуществующих вещах. Однажды ей попался обрывок какого-то счета из дворцовой кухни – с каким интересом и удивлением читала она все эти перечни гусей, лебедей, зерна и зелени! А ведь не книжка.

Сегодня она целое утро собирала по оттенкам павлиний хвост и думала о своей загадке. Вернее, о загадках. Именно сегодня все они, разрозненные и мимолетные, вдруг предстали перед Абигайль во всей своей очевидности.

Ведь это на самом деле взаимосвязано: таинственный узник северной башни, молодой человек с перстнем на пальце, приказ короля о витражах и даже – об этом Абигайль подумала впервые – вот та странная книга, единственная из книг, оставленная ей в ее нескончаемом одиночестве. Деталей было так мало, что увязать их в один узел не удавалось никак. Абигайль помнила, как лет десять назад во время какой-то тяжелой болезни ее остригли налысо, волосы отрастали медленно, и собрать их в хвост не получалось. Что ж, приходилось ждать, пока детали отрастут. Ждать Абигайль умела.

А если чего-то сильно ждешь, оно обязательно случится. Откладывая в сторону пурпурное стекло, Абигайль залюбовалась отсветом, который оно отбрасывало на каменные плиты площадки, проследила направление луча – и вздрогнула: вдоль кромки далекого леса шел человек. Здесь никогда не ходили люди и не бегали звери. Бог знает как королю удавалось сохранить полное безлюдье на такой огромной территории. Абигайль знала окружающие поля и леса до черточки в любом одеянии – белом зимнем или огненном осеннем, акварельном весеннем или изумрудном летнем – и поэтому сразу заметила пришельца. Он двигался быстро, но как-то неровно, то припадая к земле, то выпрямляясь, полы его черного плаща развевались по ветру, словно гигантская птица пыталась взлететь, взмахивая крыльями, и не могла, припадая на раненую ногу. С башни было не разглядеть лица и даже подробностей фигуры, но Абигайль поняла, что это он, тот самый незнакомец с перстнем.

Он шел не в замок и не в город, дорога в город уходила севернее, он просто быстро двигался вдоль леса, все так же то ли прихрамывая, то ли проваливаясь в какие-то ямы или норы, и Абигайль опять показалось, что все это он делает только лишь для того, чтобы она его увидела. Она увидела. Но он? Знает ли он, что его действия достигают цели?

Абигайль вскочила, схватила стеклышко, закрыла его с обратной стороны серебряной фольгой и поймала солнечный луч. Секунда – и зайчик запрыгал по полю, приближаясь к черной хромающей птице.

Если бы Абигайль была в комнате, она бы услышала, что по лестнице, громыхая сапогами, уже бежит дворцовая стража. Но пока она ничего не слышала, а смотрела во все глаза: человек остановился, поднял руки кверху и вдруг быстро-быстро побежал по полю. Он двигался странными зигзагами, то назад, то резко вперед, то – повторяя контур леса, и Абигайль поняла, что он пишет буквы, и успела разобрать только «т» и «а» – и тут на площадку вбежал запыхавшийся стражник, схватил Абигайль за руку и втолкнул на лестницу.

С этого дня прогулки ей запретили на два месяца. Три дня она бегала по комнате от окна к стене, от двери к зеркалу, не в силах успокоить волнение, а на четвертый с ней вдруг заговорила молочница.

Абигайль помнила ее столько, сколько помнила себя: миловидная женщина с тяжелым узлом волос под легкой косынкой. У нее были красивые руки, и пахло от нее булками с корицей, она приносила каждое утро кувшин молока и три свежие булочки и ставила в темную нишу в глубине комнаты. Чаще она молчала, иногда – жаловалась на погоду или радовалась хорошему настроению принцессы, но старалась, чтобы никаких отношений между ними не возникало – скорее всего, на таких условиях ей и разрешили носить в башни молоко и булки. Абигайль иногда ее даже не замечала: от общения с людьми она отвыкла, а к молочнице привыкла, как к воркующим над окном голубям.

– Абигайль, у меня для вас письмо. Я оставлю его вместе с булочками, под полотенцем, – шепнула она.

Абигайль подпрыгнула от неожиданности и бросилась было к ней, но остановилась под настороженным взглядом.

– Никогда бы не передавала вам ничего, потому что это запрещено, сын давно меня просил, я отказывалась, он у меня такой, не понимает, что можно, а что нельзя, без отца растет, кто ему объяснит, но он сказал, что вы попали в беду из-за него, только поэтому я решилась на такое, – скороговоркой проговорила молочница. – Просто возьмите и прочитайте так, чтобы никто не увидел, потому что, если письмо найдут, мне не поздоровится, Абигайль.

Сын сказал. Сын молочницы.

«Узнала ли ты кольцо, Абигайль? Это кольцо твоей матери. Ты должна его помнить – она носила его, не снимая, на правой руке. Если ты его помнишь, ты поверишь мне, потому что никто другой не мог дать мне это кольцо – только она».

Абигайль остановилась и опустила письмо. Она не помнила никакого кольца на самом деле, но у нее и мысли не возникало не поверить этому человеку. С чего бы кто-то стал караулить ее коляску, годами готовиться к такой странной и, скорее всего, бесполезной встрече, бегать по полям, вырисовывая буквы? Неужели такое можно делать с дурными намерениями? Да и какому обманщику или злодею может быть интересна узница-принцесса? Теперь у нее появилось неприятное чувство опасности: а вдруг ее обманывают? Ах, сын молочницы, зачем ты писал про кольцо?

«Моя мать не только носит вам молоко. Она растит меня одна и соглашается на любую работу во дворце. Я не хочу брать ее денег и не беру, я студент и подрабатываю в городе уроками, но она все равно что-то копит и складывает, знаешь, эти матери бывают иногда невыносимыми».

Абигайль снова отложила письмо, потому что вдруг ей стало трудно дышать и закололо где-то под лопаткой. Она понятия не имела, какими бывают матери. И только сейчас вдруг тоска и ужас захлестнули ее с головой. Она двенадцать лет живет одна в круглой башне.

Когда Абигайль устала от слез, был уже полдень. Солнце било прямо в окно, и сейчас ей особенно нужен был ее прекрасный павлин: он бы заслонял Абигайль от безжалостных лучей, пол комнаты раскрасился бы в мягкие цвета его перьев, и можно было бы до вечера читать эти причудливые сочетания. К чему плакать о том, чего не было? В конце концов, ее жизнь такая же, как у всех, – просто какие-то вещи, которые должны быть у человека реальными, у нее существуют только в голове, а те, которые должны быть мечтами, окружают ее на самом деле. Какая разница, как именно распределились стекла твоего витража в кованой раме?

«Больше всего денег король платит моей матери за то, что она ходит плакать в башню. Я долго не мог понять, зачем она это делает, возвращаясь домой охрипшей и вымотанной. Думаю, плакать ей нетрудно – она овдовела в девятнадцать лет, народ у нас в деревне злой, о матери много ходило нехороших слухов, одинокую женщину с ребенком на руках обидит всякий. Но зачем?

Иногда она брала меня с собой. Там, в вашей северной башне, неплохая комната и всегда еда и фрукты. Можно было даже подняться на площадку и погулять там, и я частенько так и делал, потому что сидеть в комнате с рыдающей матерью – это невеселое занятие, поэтому я знаю, что ты видела меня там, у кромки леса.

Я много раз спрашивал у нее, зачем она это делает, но мать никогда не объясняла. Могла и затрещину дать, если слишком надоедал. В конце концов я привык, потом вырос, пошел учиться, и все это перестало быть мне интересным.

Три года назад я начал давать уроки: я хорошо знаю язык и у меня получается объяснять детям правила. Первыми моими учениками стали два мальчика-близнеца восьми лет – их мать хотела, чтобы они поступили в частный пансион. Контракт был долгосрочный, и мне это было очень выгодно. Я с ними занимался, иногда мне предлагали остаться на чай. Однажды разговорились – мать их была женщиной особенной, и я никогда не отказывался посидеть с ней за большим круглым столом, и я сказал, что моя мать – молочница во дворце. Конечно, я тогда не говорил, что она еще и плачет в северной башне.

Женщина побелела и выронила чашку. Я недоумевал».

Абигайль снова отложила письмо. Там, в башне, была не мать. Мать была здесь, в этом письме. Вот сейчас она выронила чашку. Рядом сидят ее дети. В это время в трех башнях под замком складывают витражи ее старшие дочери, а в четвертой башне плачет мать учителя ее младших детей. Если сложить этот витраж из нужных цветных стекол, на полу расплывутся золотые и багровые пятна.

Вот Чацкий – он плохой или хороший? Нас учили – хороший. А Фамусов, в противовес ему, плохой. Это можно было бы понять, если бы речь шла о читателе XIX века: тогда, на закате классицизма, пьесы так и принято было смотреть. Митрофанушка и Скотинин – плохие, Стародум с Правдиным – хорошие. Так и хочется провести четкую линию в программке спектакля: здесь – герои, здесь – злодеи.

И вот появляется Чацкий, и он – кто? Герой? А что в нем такого героического, позвольте спросить? Уехал за границу, настранствовался там по уши, вернулся домой и давай поливать грязью все, что видит вокруг себя. И с чего бы он так разошелся? Ах, Софья не дождалась, отдала сердце другому. Скажи, а ты этой Софье хотя бы письмо написал? Весточку прислал? Духи французские к празднику? Почему она должна была ждать тебя?

Да и чем ты лучше Молчалина? Это же подумать только, какое самомнение: ты, значит, Чацкий, хорош, а он, значит, Молчалин, плох. «Кого себе избрали! Когда подумаю, кого вы предпочли». А что? Тихий, влюбленный, почтительный, а что за горничными приударяет, так ведь это зрителям видно, а Софье не видно. Мало ли в кого может влюбиться молодая девушка.

И вот уже Чацкий рвет и мечет, обвиняя фамусовское общество во всех смертных грехах. А только интересно, что фамусовское общество – не слишком симпатичное, конечно, – между тем что-то делает, что-то вокруг себя строит. Они там служат, выстраивают цепочку социальных связей, учат детей, подыскивают им работу; на таких, как Фамусов, мир стоит… А на таких, как Чацкий? Шаткая палуба корабля, на котором он то убывает, то прибывает, навощенный паркет бального зала, где он устраивает никому не понятные и нерезультативные разборки, мягкие рессоры кареты, в которой он уедет вон из Москвы. Что такого построил Чацкий, чтобы рушить здание, построенное другими?

Но с другой стороны… Ведь и правда – радея родным человечкам, пристраивая сыночков и доченек, совсем забыли о чести и совести, потому что прибыль с них невелика. И если бы не Чацкий, кто бы им напомнил? Ведь и правда, за крепкими спинами молчалиных – целый мир талантливых, но никем не облагодетельствованных чацких, чью энергию можно направить в нужное русло – и они перевернут землю.

Но с другой стороны… Часто ли нам нужна перевернутая земля?

Наверное, у Грибоедова это получилось случайно – написать такого вот многопланового Чацкого и такого непростого Фамусова. Сам Грибоедов, скорее всего, считал Чацкого героем, а Фамусова – злодеем. Как это часто бывает с хорошими книгами, эта получилась больше своего замысла и больше своего автора. Ведь настанут и другие времена, когда нам всем бесспорно будет казаться, что только чацкими и движется мир.

А вот у Пушкина уже совсем осознанно нет ни плохих, ни хороших, ни героев, ни злодеев. Попробуй пойми, какой он, этот несчастный Алеко, который убежал к цыганам от пустоты и никчемности ежедневной суеты – и попал в мир, где нет ничего верного, ничего твоего, ничего навечно, а все – мгновенно? Что выбрать – затхлость постоянства или неверность свободы? Попробуй разберись.

Или Онегин, убийца друга, циник, которому посмеяться над первым чувством нежной книжной девочки ничего не стоит? Разве он злодей? Просто человек, которому довелось сделать по жизни несколько неловких движений – и расплачиваться за них до конца романа?

И даже Петруша Гринев, мальчик-ботан XVIII века, безупречно воспитанный и всегда имеющий наготове твердую шкалу морально-нравственных оценок, разве не он поступает совсем не по шкале, понимая в Пугачеве не врага – но человека?

Ноги не шли, но Танька все-таки переставляла их неимоверными усилиями. Только первые десять минут, только первые десять минут, уговаривала она себя, не замечая дороги и двигаясь на автопилоте. Только первые десять минут, и она поймет, как ей себя вести.

Когда страх и ужас на минуту отступали, Танька с удивлением прислушивалась: а чего она боится-то? Вот если бы она таки осталась у Волкова, или прибежала к нему после болезни, или унизительно трезвонила бы, или писала во «ВКонтакте», тогда, понятно, можно было бы умереть со стыда и переводиться в другую школу, причем желательно на Марс. Но и тут неизвестно, зачем на Марс, потому что Танька знала доподлинно: у всех ее одноклассниц бывали в жизни грустные истории, рассказывать о которых можно, только если ты – жертва, тебя нагло бросили и ты теперь перевязываешь бинтами порезанные вены, потому что в любом другом случае эти истории выглядят глупо и позорно. Но это одноклассницы, а это Танька, и ей надо было прийти – и не нарваться на неприятности.

– Вегас! – Антоха оперся руками на парты и выпрыгнул прямо к доске. – Ну ты вообще даешь! Полчетверти проболела! Я уже даже собрался к тебе, прикинь? Мать говорит, чего ты к Тане не сходишь, вот в нашем детстве мы всегда к больным одноклассникам ходили, и я уже почти пришел, но ты выздоровела!

– Так всегда – не дают тебе делать добрые дела, бедняжка! – съехидничала Боярышева. – Тань, я тебе писала все время, ты чего в сеть не выходила?

– Писала-писала. Писательница ты, Боярышева! – Антоха уселся на парту и снисходительно посматривал на обеих. – Нет бы к подруге сходить, апельсинов принести, за жизнь поболтать. А ты все пишешь. Совсем в своих этих смартфонах обнаглели, живых людей вокруг себя не видят.

– Ой, ладно, ты много видишь вокруг себя.

– Я тоже немного. Вот Вегас видит. Правда, Вегас?

– Отвянь, Антоха. Я только пришла, а ты мне уже надоел.

Танька тайком перевела дух. Все по-прежнему. Если кто что и знал, то вежливо помалкивал. Таньку охватило чувство всепоглощающей любви к одноклассникам. Осталось увидеть Волкова и понять, как на это отреагировать. Раньше было известно как – волноваться и замирать от счастья. А теперь?

Она поднималась по лестнице из столовой, когда одиннадцатый класс в полном составе спускался в актовый зал – их муштровали к последнему звонку, на котором зачем-то нужно было танцевать вальс. Странная традиция для бабушек и директрисы. Волков шел последним. Лицо его и вправду цвело всеми цветами радуги в тех местах, куда приложились Лёхины кулаки, и Танька вдруг испугалась, что Волков сейчас даст ей сдачи.

– Привет, Таня, – сказал он первым. – Я познакомился с твоим парнем. Хороший парень, передавай ему привет.

И ушел.

Танька поднялась на свой этаж и села на подоконник. Как странно. Как будто ничего не было. Совсем ничего. Внутри ничего не дрожало, не екало, не опускалось вниз и не подкатывало к горлу, и было так тихо, так пусто, что даже обидно – неужели любовь и обида проходят бесследно? Они прошли действительно бесследно, если не считать синяков, но и они были не у Таньки.

И еще подумалось – как несправедливо. Когда у нее не было парня, ее можно было мешать с грязью, использовать, можно было играть с ней, не обращая внимания на чувства. И вот парень есть, да еще какой – в морду дал. И сразу появилось уважение. Неужели люди понимают только силу? Неужели Волков понимает только силу? Как она могла любить его столько времени?

Про Лёху она не думала. Наверное, это была не любовь. Наверное, это как раз и было то, что называлось «твой парень». Типа как твоя нога или твой мизинец. Никто же не думает, волнуясь и замирая, про свой мизинец. Он просто есть, и он именно твой.

«Женщина побелела и выронила чашку. Я недоумевал.

Ее муж – его знал весь город, когда-то он был самым лучшим в городе кузнецом, а в те дни он сам становился к горну уже редко, на него работали три парнишки, и они снабжали весь город коваными решетками и ажурными калитками – увел детей и сам скрылся в комнатах, а мы остались сидеть за столом, и она рассказала мне свою историю.

Эта женщина – она была ваша мать. То есть королева. Не знаю никаких подробностей ее жизни во дворце, знаю только, что однажды она ушла от короля к кузнецу, который ставил в замке фонари – большие металлические розы на тонких, слегка изогнутых железных ногах. Эти фонари переплавили на следующий же день после того, как королева ушла, но, говорят, красота была сумасшедшая.

Никто в городе королеву в лицо не знал. Без грима, без метровой прически на голове, без кринолинов и бриллиантов она совсем не производила впечатление королевы. Да и уходила она очень тихо: просто однажды утром сказала королю, что больше его не любит, а любит кузнеца, что жить во лжи она не сможет, что детей заберет с собой и больше из дворца не возьмет ничего. Это было за завтраком, и никого больше в комнате не было.

Тогда король – после двадцати минут полного молчания – сказал, что дочери останутся в замке, что он не сможет им объяснить, что произошло, и ему придется заточить их в башни до совершеннолетия, и пусть они до этого времени полностью определятся со своей мечтой и только потом выходят замуж, чтобы не метаться туда-сюда и не ломать жизнь несчастным мужчинам. Но можно обойтись и без этого, если королева останется.

Но королева не могла остаться, потому что, сказала она, если выбирать жизнь во лжи или жизнь в любви, нужно выбирать любовь. Я бы ненавидела своих дочерей всю жизнь до смерти, потому что считала бы, что убила свою любовь ради них. В конце концов, жить в замке принцессами при любящем отце – это не так уж и плохо, а башня до восемнадцати лет – это даже полезно молодым девушкам.

И король сказал, что ничего объяснять дочерям не будет, потому что не знает, как можно выразить словами происходящее, а соседям и родне скажет, что королева скоропостижно умерла, это же узнают и дочери, когда по совершеннолетии их выпустят из башен и отвезут каждую в свое герцогство, дадут слуг, нагрузят возы золотом и подберут подходящих женихов – в полном соответствии с теми витражами, которые они выложат в своих комнатах. В одиночестве и уединении они обязательно выложат свою мечту – останется только воплотить ее в жизнь.

И королева сказала, что она не очень понимает взаимосвязь, но сердце ее разрывается от боли, тоски и любви и она принимает любое решение короля, лишь бы оно освобождало ее и не вредило детям.

И она ушла.

Но счастливой жизни у нее не вышло, потому что теперь она иногда ненавидела мужа и сыновей, потому что из-за них была навсегда разлучена с дочерьми, и новый муж все видел и все понимал, но ничего не мог поделать.

Она много раз ходила во дворец, но ее не пускали, потому что туда вообще не пускали никаких женщин, кроме молочницы и прачки, и королева хотела пойти во дворец просить места молочницы, но побоялась, что ее узнает Эммелина – она была самой старшей и, конечно, помнила свою мать, и что тогда сказала бы ей королева?

Она дала мне свой перстень и сказала: “Я никогда не смогу приблизиться к своим дочерям, потому что они не простят меня, да и я не хочу, чтобы они меня прощали, такое не прощается. Но я хочу, чтобы кто-нибудь – ты или твоя мать – сказал бы им, что я их очень люблю, всегда любила и всегда буду любить. И еще сказал бы, что я очень несчастна, потому что когда-то ушла”.

Голова у меня гудела, все в ней перемешалось, я пошел домой и стал расспрашивать свою мать о том, что она знала обо всей этой истории, и мать сказала, что королева девять лет назад скоропостижно умерла и король решил воспитывать девочек насколько возможно строго, потому что кто же за ними усмотрит, если матери нет, но попросил меня плакать в башне, чтобы девочки думали, что мать жива и очень скучает без них. Плохо совсем не иметь матери.

Теперь ты все знаешь. Королеву я больше не видел, да и не хотел, если честно, потому что я не знаю, о чем с ней говорить, и как ее утешать, и достойна ли она утешения, но я решил, что обязан все рассказать кому-нибудь из вас, и выбрал тебя, потому что твоя карета приезжала в город в обед и мне легко было устроить затор на улице, не возбуждая ничьего подозрения.

Не знаю, что ты теперь будешь делать с этой правдой, но лучше с ней, чем без нее, ведь это так?

Ты всегда можешь написать мне и передать письмо через мою мать, а через три года, когда тебе исполнится восемнадцать, я буду просить у короля твоей руки. За эти три года я ни о ком столько не думал, сколько о тебе. Артур».

Абигайль читала и перечитывала это письмо столько раз, что заучила его наизусть. Шли дни, месяцы, близилась следующая поездка к Мауриньо, а она все не могла сложить в голове эту историю – как и почему она получилась, и почему именно такой. Абигайль совсем не знала жизни, все, что она знала о людях, она черпала из единственной книжки, найденной у Мауриньо, – из книжки о книжках, о каких-то давным-давно живших людях, о давным-давно написанных книгах, которые она не могла перечитать, но которые научилась додумывать, и это, конечно, ничего не объясняло ей в той истории, которая случилась с ней самой.

Однажды она услышала шум наверху, топот множества ног по лестнице, потом вниз прогрохотали тяжелые сапоги стражников и застучали каблучками легенькие туфельки, от ворот отъехали кареты и тяжелогруженые возы, и Абигайль поняла, что Эммелина теперь свободна – ей исполнилось восемнадцать, она доделала своего ворона и поехала навстречу своей опрометчиво выбранной мечте.

Ей оставалось еще два года, когда точно так же придут и за ней, и будет свобода, и будет мечта, но хотелось ли ей свободы и мечты, этого Абигайль теперь уже не знала.

Нет-нет, мама. Ты ошибалась. Добро и зло – существуют. Иногда их трудно различить. Иногда мы путаем силу – и действие, которое она произвела. Но даже если зло ведет к добру, оно не перестает быть злом. Обидеть слабого всегда зло. Предать того, кто тебе доверился, всегда зло. Посмеяться за глаза всегда зло. Сесть рядом, прислониться плечо к плечу и молчать, пока другому не станет легче, всегда добро.

Но какое это имеет значение, когда ты осталась одна на всем белом свете? В мире травы, деревьев и птиц не бывает добра и зла. Здесь никто ни над кем не смеется. Никто не пишет обидные посты в блогах. Никто не разводит на любовь. Береза обнимается с дубом, цветы целуются под ветром, и никому не приходит в голову смеяться над этим: ни ручью, ни облаку.

Может быть, только потому люди и стали писать книги – потому что в их мире есть доброе и есть злое и, сидя над книгой, ты можешь спокойно во всем разобраться. А цветы книг не пишут и не читают – им ни к чему.

Вы замечали, как неинтересно читать книгу, в которой нет зла? В которой никто никого не обижает, не предает, не бьет? В которой все друг друга любят и никогда не причиняют боли? Не бывает таких книг. Даже если все герои в ней – единороги. В книге должно быть движение, развитие, противоречие. Оно бывает только тогда, когда доб-ро встречается со злом. Так устроен человек. Так устроена книга.

Иногда мне кажется, что литература – высохшая трава на бугорке. Ты точно знаешь, чем она была летом, она даже пахнет сейчас лучше, чем тогда, но она – высохшая. Она дальше не вырастет и не зацветет. Я сажусь на пригорок, перебираю пальцами былинки. Вот это чабрец, бабушка клала его в чай. Вот это клевер. Из него очень вкусно высасывать сладкий сок. Вот это курослеп. В детстве мы верили, что, если съесть хотя бы стебелек курослепа, в темноте ничего не будешь видеть. Я могу перебирать травинки, но я не хочу вспоминать ничего связанного с ними. Это невыносимо – знать, что твоя прежняя жизнь у тебя была.

Смешно вспоминать, что тогда казалось важным! Какие-то колготки, которые волочились за тобой по пыльному асфальту. «А что скажет Антоха, а что подумает Сырник»… И ведь не верила маме, что это все ерунда, что все пройдет, что все будет еще – другое. И вот теперь вспоминается только вся эта ерунда. В деталях. Волков помнится даже с запахом – он почему-то напоминает запах полыни.

И даже мечты – остались те, из ранних, исчезли другие, из поздних. Когда совсем прижмет, когда идет дождь или просто долго нет солнца, мне так хочется сесть в какую-нибудь чужую машину и поехать в Питер, на холодный и каменный берег, туда, где через Лебяжью канавку перекинут ажурный мостик. Я сяду на камнях и буду сидеть день и ночь, и однажды я услышу гул и шорох шин, и это будет черный мерседес, и он остановится рядом со мной – и оттуда выйдет Васильев, сядет рядом со мной, обхватив колени руками, и мы будем так сидеть, и смотреть через воду на камни, и слушать волны, и вглядываться в небо, и вот здесь-то и он, и я вспомним свое самое важное, и оно будет почти одинаковым, потому что мы с ним очень похожи, только я – женщина, а он – мужчина.

Важное – не вспоминается. Как будто стоит какой-то надежный запирающий механизм в памяти. Бронированная дверь с кодовым замком, а код не то чтобы потерян – ты в бумажку с ним заглянуть не можешь. Да ты ее просто порвала и выбросила, эту бумажку.

Не страшно терять всякую ерунду. Легко пережить первую любовь, потому что это просто тренировка чувств, полгода – и ты уже в ажуре, можешь даже без дрожи смотреть на него на школьной дискотеке. Легко забыть коллег по работе, несмотря на то что когда-то ты слезы проливал по поводу «подсидели» и «подставили».

Писать про чужое настоящее, про мертвое настоящее, про сухие былинки? Перебирать их холодными пальцами? Часами сидеть возле бабушки, раскачиваясь на ветру?

Книжки. Литература. Какой смысл в них во всех, если ни одна из них, ни одна – ни глупая, ни умная, ни добрая, ни злая – так и не смогла искоренить в человеке звериное желание убивать себе подобных. Что теперь эта тысячелетняя, выстраданная, кровью удобренная мудрость, если все, и она в том числе, провалилось в небытие – все, кроме меня, и, может быть, еще индийца и австралийца.

Но если подумать… Кто их читал, книги? И так ли читал, как должно? Иной раз мне кажется, что каждый писатель писал точно так же, как и я, в какое-то непонятное небытие в каком-то губительном одиночестве. Самая частая эмоция, которую несет с собой писательский труд, – это жуткий страх, что все, что ты пишешь, никто не прочтет. И попробуй пойми, отчего же тогда мы решаемся на все это и почему вообще так случается: кто-то там, наверху, отнимает у тебя все, но оставляет тебе бумагу и ручку. Или вот – пишущую машинку.

И все-таки если бы хоть какая-нибудь высшая сила, есть ли она вообще, взялась исполнить одно-единственное мое желание, я бы попросила включить сервера. Нет, не затем, чтобы вытащить из проклятой, сгинувшей в небытие паутины, в которую мы так верили, полное собрание чьих угодно сочинений. Нет, не затем, чтобы оставить пришельцу как можно более полную картину того, что здесь жило, кипело, бурлило, мучилось и страдало. Нет. Мне нужна только одна фотография. Только один снимок из безумной моей ленты в социальной сети. Только один снимок, который я самонадеянно отправила в сеть, думая, что так сохраню его навечно.

Канал, закованный в тяжелый камень набережной, ледяная рябь по черной воде, тяжелые весенние тучи, фонари с ажурными клетками плафонов. Каменные ступеньки, на верхней расстелена мужская куртка. И на ней, спиной к зрителю, сидят пятеро: высокий светловолосый мужчина в толстом свитере и четыре девочки в ярких курточках, одна постарше и погодки. Кажется, яркие цвета их одежек освещают серое небо и свинцовую воду: золотые, серебряные, рубиновые отблески падают на волны неверными бликами. Эммелина, Абигайль, Лилианна, Урсула… Почему мы не даем детям такие же волшебные имена, какими становятся эти дети в наших воспоминаниях? Меня с ними нет. Я снимаю. И понятия не имею, что всего спустя месяц все это улетит в тартарары, чтобы когда-нибудь завертеться и закружиться снова, и так опять и опять, пока мы не поймем, зачем мы живем и почему ненавидим друг друга, а если любим, то почему делаем больно, и если не любим, почему делаем больно тоже, и как среди всего этого жить так, чтобы не болело ни у тебя, ни у других.

Я еще не знаю, что совсем скоро буду мыкаться по свету в поисках хотя бы чего-нибудь, к чему должно быть привязано мое никчемное теперь существование, и что именно эти мгновения возле воды, наверное, и были тем, ради чего стоило бы жить, но почему тогда от этого осталась только фотография на мертвом сервере?