— Вот это покажите, пожалуйста, — прошу продавца, указывая на черное портмоне с красной строчкой.

Знаю, что у меня совсем немного денег на подарок мужу. Совсем недавно мы купили новую машину, и наши запасы иссякли. Но я все равно умудрилась немножко отложить, чтобы порадовать Рому на нашу годовщину.

Моя подруга Оля шутит, что раз уж свадьба оловянная, то и дарить надо подарки из олова. Предложила мне подарить ему брелок в его новую машину. Я только посмеялась с ней и отмахнулась.

Рома у меня молодец. Он изо всех сил старается, чтобы наша семья ни в чем не нуждалась. Работает много, все силы у него уходят на то, чтобы мы ездили дважды в год отдыхать, а еще и умудрялись посещать разные концерты, ходить в рестораны. Это он меня так отвлекает от гнетущих мыслей о том, что у нас до сих пор нет деток.

Я не теряю надежды. Очень хочу подарить мужу сына, потому что он заслуживает того, чтобы подержать на руках своего наследника.

Так что рассматриваю кожаное портмоне, заглядывая в каждый кармашек. Брендированная вещица должна быть качественной, раз уж она столько стоит.

— Запакуйте в подарочную упаковку, пожалуйста, — прошу консультанта.

Она называет мне сумму, и я иду на кассу оплачивать покупку. А пока жду, чтобы портмоне запаковали, рассматриваю висящие тут нежные шелковые шарфы.

Как же хочется такой же, просто сил нет. Но пока что я не могу его купить. Зато теперь точно буду откладывать себе на такой подарок.

А, может, Роме подскажу, и он купит мне на какой-то праздник. Через полтора месяца Новый год, так что повод будет.

Телефон в кармане пальто звонит уже третий раз. Прошлые два я проигнорировала. Звонили с работы, а у меня сейчас законный обеденный перерыв. Пусть думают, что я в метро, где связь не работает.

Но третий звонок игнорировать невозможно.

Тяжело вздохнув, провожу пальцем по экрану и прикладываю трубку к уху.

— Да, Свет? — обращаюсь к секретарю директора фирмы, в которой работаю бухгалтером.

— Тонь, ты где?

— На обеде. Уехала в центр.

— Шеф тебя ищет. Прямо требует.

— Ну так у меня еще сорок минут обеда.

— Тонь, он требует, ты слышишь меня? Бросай свой обед и пулей в офис. Если ищет, значит, срочное что-то. Ты же знаешь, какое сейчас положение.

— Хорошо, — вздыхаю. — Уже еду. Но мне надо минут двадцать.

— Поторопись, — бросает Света и кладет трубку.

Теперь я вся как на иголках.

Сверлю взглядом неторопливые руки консультанта, которая заворачивает подарок, и мысленно подгоняю ее.

Что там такого могло случиться срочного?

А про положение фирмы я знаю. Она на грани банкротства. Но главбух и финдиректор вроде придумали, как выйти из ситуации. Так что ситуация не должна быть настолько критичной.

И почему он ищет меня, а не главбуха, интересно?

Заворачивание подарка занимает минут десять. После этого я практически вырываю у консультанта праздничную коробку и, благодаря на лету, практически выбегаю из магазина.

Быстро по ступенькам на первый этаж, потом через дорогу, за угол. Несусь по улице, стараясь огибать неторопливо шагающих людей. Уже вижу знак метро, как мне загорается красный, и я не успеваю перебежать дорогу.

Торможу и дрожащими руками засовываю подарок в сумку. Застегиваю ее и, подняв голову, поправляю тонкую шапку. Холодный ветер поднимает волосы и бросает их мне в лицо. Несколько волосин приклеиваются к блеску на губах, и приходится аккуратно снимать их.

Поворачиваю голову в сторону, чтобы волосы летели назад, а не мне на лицо, и застываю.

Нахмурившись, присматриваюсь.

На другой стороне улицы стоит машина, точь-в точь как наша с Ромой. Новенькая, лоснится своими блестящими боками.

Когда мы ее выбирали в автосалоне, еще обсудили, что темно-синий — это редкий цвет для такой марки. Это была одна из причин, почему мы купили именно ее. Я сказала тогда, что буду узнавать Рому, когда он будет ездить по городу.

Внутри вспыхивает восторгом. И тут же полетает мысль, что Рома мог бы домчать меня до работы быстрее, чем метро, которое еще надо ждать.

— Девушка, вы идете? — спрашивает какой-то мужик и легонько толкает меня в спину.

— О, да, простите, — бормочу.

Бросив взгляд на зеленый сигнал светофора, тороплюсь на другую сторону улицы.

У меня не получается перебежать, потому что на переходе слишком много людей.

Наконец я оказываюсь на тротуаре и, вырвавшись из толпы, тороплюсь к машине. Останавливаюсь возле нее и заглядываю в салон. Там никого нет. Только на пассажирском сиденье лежит красная тряпица, похожая на тонкий шарф с кисточками. Почти такой же, какой я недавно видела в магазине.

Может, не наша машина?

Отхожу и проверяю номер. Наша. Я специально выучила комбинацию из букв и цифр, чтобы ни с кем не спутать.

Бросаю взгляд по сторонам с растерянной улыбкой.

Где-то рядом должен быть мой муж, раз здесь стоит его машина.

Топчусь возле авто пару минут, но дольше ждать я уже не могу. Мне надо возвращаться в офис. Вечером обсужу с Ромой, что он здесь делал, и чей это шарф.

Разворачиваюсь и тороплюсь в сторону метро.

Но, как только сворачиваю на маленькую улочку, чтобы срезать дорогу, застываю.

Вот он — мой муж.

Только он… не один.

И рядом с ним не коллега.

Не член его семьи.

Не подруга.

У меня не возникает сомнений, с кем он.

Потому что Рома, обняв красивую блондинку за плечи, пальцами второй руки сжимает ее подбородок и… целует. Жадно. Порывисто. Так, будто всю жизнь ждал этого поцелуя.

А я… стою посреди тротуара с опущенными плечами и не могу выдавить из себя ни звука.

Люди обтекают меня с двух сторон. Кто-то слегка толкает, кто-то материт. Но я их не слышу из-за грохота крови в ушах. Она долбит так сильно, что кажется, будто голова сейчас взорвется.

Не могу поверить, что это мой муж целует постороннюю девушку.

И я уже знаю, чей шарф лежит на его сиденье…

— Тоня? — слышу его голос будто сквозь толщу воды. Он слегка отталкивает от себя девушку, и его глаза становятся просто огромными. — А ты что здесь делаешь?

Внутри меня все обрывается. Внутренности скручивает в тугой узел, который не дает дышать.

Девушка, стоящая рядом с Ромой, переводит взгляд с меня на него, и обратно.

— Ромочка, кто это? — спрашивает.

— Лиза, помолчи, — бросает грубовато и делает шаг ко мне. Пытается схватить за руку, но я отдергиваю ее и пячусь назад.

— Не трогай меня, — цежу, пытаясь унять внутреннюю истерику.

Она затапливает меня с головой. Бурлит и кипит во мне, рвется на поверхность. Я боюсь даже рот раскрыть, чтобы не устроить сцену прямо посреди улицы.

— Тоня, давай дома поговорим, — говорит Роман, хмуро глядя в мое лицо.

— Мы не будем говорить, — выдавливаю из себя и втягиваю губы. Качаю головой. — Больше не будем говорить. Только скажи, ты спал с ней?

— Тоня…

— Спал или нет?! — выкрикиваю, и несколько человек, проходя мимо, оборачиваются на нас.

Рома сжимает челюсти. И по тому, как раздуваются его ноздри, вижу, что он в ярости.

— Не устраивай цирк, — цедит со злостью.

— Цирк? Это сейчас тебя волнует больше всего?! Да ты шел по улице и целовался с какой-то… девкой!

— Эй, дамочка, полегче! — встревает эта клуша, которую лобызал мой муж.

— Закрой рот! — шиплю и тычу в ее сторону пальцем.

— Рома, что происходит? — пищит девица.

— Лиза, помолчи! — рявкает он на нее. — Тоня, ты какого черта вообще среди дня делаешь в центре?

— За тобой слежу! — не удерживаюсь от сарказма, а потом вспоминаю, зачем на самом деле приехала в центр. Выдергиваю из сумки подарок и буквально швыряю им в мужа. — С годовщиной, черт подери! — выкрикиваю и, не глядя на сладкую парочку, несусь к метро.

Слезы застилают глаза.

Все, я достигла предела, когда мне плевать, как я выгляжу, и кто видит мою истерику.

Размазываю черную тушь по щекам. Бегу, не разбирая дороги. Натыкаюсь на людей, извиняюсь, снова бегу.

В какой-то момент кто-то хватает меня за локти и резко дергает в сторону.

— Дура, что ли?! — рявкает мужской голос над ухом. — Не видишь, дорогу раскопали?! Сейчас поломалась бы вся!

Моргаю и смотрю на яму, от которой меня оттянули. Перевожу взгляд на мужчину, который смотрит на меня с легким прищуром.

— Вы в порядке? — спрашивает он.

— Спа… спасибо, — заикаясь, отвечаю я и, высвободившись из его хватки, спешу к метро.

Это происшествие возле ямы немного привело меня в чувство. Теперь я аккуратно спускаюсь по ступенькам.

На эскалаторе хочется сесть и выть в голос. Но я изо всех сил держусь.

Не знаю, как надолго еще хватит моей выдержки, потому что истерика буквально дребезжит во мне. Пальцы подрагивают, а кислород никак не желает проникать в легкие. Поэтому я просто хватаю воздух приоткрытым ртом и пытаюсь не сдохнуть.

Не могу поверить, что он так поступил!

Мой Ромочка! Мой любимый! Единственный!

Тот, кто преследовал меня с моего шестнадцатилетия, пока я не согласилась выйти за него! Он так настойчиво добивался, что устоять просто не было шансов.

Помню, как папа даже наставил на него свою охотничью двустволку, но Романа это не остановило. Он лазил ко мне в окно на третий этаж. Подстерегал под подъездом. Провожал сначала в школу, а потом и в университет.

Мы почти семнадцать лет вместе, десять из них женаты. Как раз завтра у нашей семьи первая круглая дата.

Но теперь своим поступком Рома перечеркнул все…

Как будто эти годы теперь совершенно не имеют значения. Словно они были прожиты зря. Как черновик. Его замарали ручкой, и теперь Рома решил взять чистый лист и начать все заново.

А что делать мне?! Что я, черт побери, должна делать?!

Как представлю, что все, что мы строили эти годы, было насмарку… мне становится плохо. Даже подташнивает.

Сглотнув ком в горле, достаю из сумки бутылочку с водой и делаю несколько жадных глотков.

Когда выхожу на платформу, на меня косятся люди. Понимаю, что выгляжу наверняка как панда с размазанной тушью под глазами. Но мне плевать, кто и что обо мне подумает. Сейчас у меня есть проблема посерьезнее.

Измена мужа…

В голове не укладывается. Как будто я смотрю фильм, и все это происходит не со мной. Потому что до сих пор не могу примерить на себя это положение. Будто в моей реальности для такого просто нет места. А все это происходит в другой, какой-то параллельной вселенной.

Как же хочется проснуться и осознать, что это был всего лишь сон. Кошмар, который никогда не осуществится наяву. Потому что мой любимый мужчина, который делал мне массаж ног, целовал в макушку и приносил чай во время простуды, никогда бы так не поступил.

— Девушка, вы заходите? — грубовато подталкивают меня ко входу в подъехавший поезд.

— Простите, — бросаю еле слышно и тороплюсь в вагон.

Прижавшись лбом к двери на противоположной от входа стороне, смотрю на то, как мимо пролетает темный тоннель.

Не представляю себе, как заявлюсь сейчас на работу в таком виде. Слезы до сих пор текут, и я не могу остановить этот поток. Они просто катятся, прочерчивая широкие и наверняка черные дорожки по щекам.

— Вот. Возьмите, — слышу голос слева и поворачиваю голову. Сталкиваюсь со взглядом молодой девушки, которая протягивает мне пачку салфеток.

— Спасибо, — отзываюсь хрипло.

— У вас тушь… — она показывает на щеки на своем лице.

Я молча киваю и начинаю стирать слезы со щек. Потом достаю зеркальце и принимаюсь усердно тереть кожу, чтобы убрать хотя бы серо-черные подтеки. То, что я плакала, ничем не замаскировать.

До своей станции мне удается немного успокоиться. Я еще раз прикладываюсь к бутылке с водой и наконец дотираю все пятна от туши.

Выйдя из метро, тороплюсь наверх, потому что до конца моего перерыва осталось не больше пяти минут. К счастью, офис, в котором я работаю, находится в двух шагах от станции подземки.

Когда влетаю в здание, секретарь босса торопится мне навстречу.

— Бегом к боссу, — рычит Света. — Он уже злится.

— А что случилось-то? — спрашиваю, сбрасывая пальто.

— Откуда я знаю? — дергает плечами она и забирает мою одежду. — Давай повешу. Бегом к нему.

Я тороплюсь мимо кабинетов по коридору. По дороге чуть не сношу кулер. Перед самым входом в кабинет начальника останавливаюсь. Делаю глубокий вдох и стучу.

— Заходи! — раздается с той стороны.

Я сразу открываю дверь и попадаю в, как всегда, захламленную бумагами и папками комнату начальника.

— Борис Евгеньевич, Света сказала, что вы меня искали.

— Искал, — хмурится начальник, глядя на меня. — Что с лицом? Плакала?

— Все нормально, — отмахиваюсь.

— Что, тебе уже сообщили, что ли? Ничто в этом офисе не утаишь. Бабский коллектив, что с него взять?

— Что сказали? — теперь хмурюсь и я.

— Что ты попала под сокращение.

Когда смысл сказанного долетает до меня, мое лицо вытягивается, и я покачиваюсь. Приходится даже ухватиться за спинку стула, чтобы не упасть.

Под сокращение? В день, когда я узнала об измене мужа?..

Тошнота опять подкатывает к горлу так резко, что я понимаю, в этот раз встречи с унитазом не избежать.

— Тонь! — наверное, в сотый раз стучит в дверь Света. — Тонь, выходи уже, а? Блин, ну чего ты так побиваешься? У тебя ж Ромка есть! У Евгеньевича не было выбора. Или тебя уволить, или Маринку. А она мать-одиночка. Там по закону не положено. Тонь!

— Да иду я, — отвечаю хрипло.

Убеждаюсь, что меня не будет снова тошнить, и, закрыв крышку унитаза, смываю за собой.

Поправляю одежду и выхожу из кабинки. Света стоит в центре туалета и смотрит на меня с таким скорбным видом, что мне опять становится тяжело дышать.

Судорожно втягиваю в себя воздух и тащусь к умывальникам, чтобы прополоскать рот и умыться.

Все сегодняшние проблемы наваливаются на мои плечи бетонной плитой, и я никак не могу их расправить. Как будто меня то и дело гнет к земле.

— Евгеньевич сказал, что, если захочешь, можно даже не отрабатывать. Он в документах поставит, будто ты отработала, как положено. Но на деле говорит, можешь передать свои дела Маринке и быть свободна. Тебе даже заплатят за это время.

— Как щедро, — хриплю сорванным горлом.

— Тонь, а у тебя что-то еще случилось? Ты пришла уже зареванная.

Вздыхаю и окунаю лицо в воду, которую набрала в ладони.

Прав наш начальник. Бабский коллектив, в котором ни одна тайна не удержится. Так что я не намерена рассказывать Свете о своих бедах.

Мне вообще поделиться толком не с кем. С сестрой у меня отношения так себе. Видимся раз в год, когда она к родителям приезжает со своей семьей. Лина рано выпорхнула из гнезда, а я была поздним ребенком, так что у нас с ней толком и не было времени выстроить нормальные сестринские отношения.

Маме я тоже не расскажу, чтобы не беспокоить ее с ее больным сердцем.

А больше некому. Всех подруг мне в свое время заменил Рома.

А теперь что? Теперь не с кем даже собственную беду пережить.

Снова судорожно втягиваю в себя воздух. Как же хочется себя пожалеть! Если больше некому, то хотя бы самой сделать это. Но если начну, боюсь, скачусь в очередной приступ истерики. А на работе я не могу себе этого позволить.

— Тонь, — напоминает о себе Света.

— Ой, Свет, — вздыхаю. — Не хочу говорить.

— Так если выговориться, легче же станет, — не унимается секретарь начальника.

А я так и вижу в отражении, как ее глаза горят любопытством. Если я и правда сейчас расскажу ей, то она незамедлительно растрезвонит это по всему офису.

— Марина на месте? — спрашиваю, чтобы перевести тему.

— Ну… да, — отвечает с сомнением.

— Пойду ей передавать дела. Воспользуюсь щедростью Бориса Евгеньевича и не буду отрабатывать до официального сокращения.

Остаток дня до вечера я занимаюсь тем, что передаю своей коллеге все свои дела. Их немало, так что мы даже кофе не пьем, чтобы не отвлекаться.

Когда вечером я ухожу, ни с кем даже не прощаюсь. Не хочу сочувствующих взглядов и обещаний встречаться на корпоративах. Я видела, как люди увольнялись. Никто потом не звал их на праздники фирмы. Так что все эти расшаркивания ни к чему.

Я только договорилась с Борисом Евгеньевичем, что через две недели подъеду подписать документы и получить расчет.

Домой я еду с тяжелым сердцем. Внутри меня как будто образовался вакуум, который теперь ничем не заполнить. Словно мне вырвали сердце, опустошили его и, оставив только тонкую оболочку, обратно поместили в грудную клетку.

Теперь мой главный орган гулко бьется, качая кровь. Ровно столько, чтобы мне хватило этого ради выживания.

В квартире тихо и пусто. Темно, как сейчас у меня на душе.

Но не это вгоняет меня в ноющую тоску, разрывающую остатки сердца. А то, что здесь ничего не изменилось. Те же запахи, те же звуки. На стене все так же висят наши с Ромой фотографии, в рамке — моя вышивка. Ромина куртка на вешалке.

Подавшись вперед, утыкаюсь носом в ткань и вдыхаю аромат моего мужа. Слезы неконтролируемо вырываются из глаз и опять чертят горячие дорожки по щекам.

В голове не укладывается, что теперь это моя страшная реальность.

За несколько часов моя жизнь так кардинально изменилась. Я думала, такое в принципе невозможно, но вот она — моя новая действительность. И я теперь другая. А наша с Ромой квартира все такая же.

Его квартира…

Только сейчас до меня доходит весь ужас моего положения.

Меня уволили.

Все сбережения мы потратили на машину, которая оформлена на Рому.

Квартира принадлежит ему.

Последние деньги я отдала за подарок мужу на годовщину.

У меня ничего нет. В самом прямом и ужасающем смысле. Ни денег, ни жилья.

Бухгалтер, черт побери. Человек, который умеет считать деньги. Но, похоже, только чужие. Потому что свои я, не моргнув глазом, отдала на покупку машины.

Падаю на сидушку под вешалкой и захожусь рыданиями.

Это отвратительно — осознавать свое настолько жалкое положение.

Мне некуда идти, не с кем поговорить. Я одинока в городе, переполненном людьми. А единственный человек, которому я могла рассказать все, предал меня!

Обняв себя за плечи и согнувшись, вою, заливая слезами подол юбки. Они крупными каплями скатываются по моему лицу и падают, тут же впитываясь в ткань.

Что я буду делать? Куда пойду? Как вообще буду жить?

Мне надо найти работу. Срочно. Только вот пока я пройду по собеседованиям, пока кто-то меня выберет, может пройти не одна неделя. А у меня нет столько времени!

Ну сколько я получу за расчет? Копейки. Их не хватит снять себе жилье.

К родителям я не могу пойти. Мама точно разволнуется, а у нее только недавно был инфаркт.

Чувствую себя запертой в клетке. Ситуация совершенно безвыходная.

Вздрагиваю от щелчка замка двери, и, подняв голову, смотрю на то, как Рома заходит в квартиру с большим букетом роз. Не таким, конечно, каким хвастаются девушки в соцсетях, но тоже немаленьким.

Он запирает квартиру и, обернувшись, застывает, глядя на меня.

— Ты уже дома, — произносит тихо.

— Рома, ты спал с ней? — задаю самый интересующий меня вопрос и, затаив дыхание, жду ответ.

— Что изменит мой ответ? — спрашивает он ледяным тоном, и внутри меня все обрывается.

Для меня его вопрос — это подтверждение моих догадок.

Значит, спал…

Хочется задать еще миллион вопросов.

Чего тебе не хватало? Что не устраивало в нашем браке? Почему ты не поговорил со мной? Почему вместо решения проблемы ты просто пошел налево?

Но сил спрашивать нет. Как и получать ответы. Если мне ответ без конкретики не помог, то остальные точно все сделают еще хуже.

Вытерев щеки, поднимаюсь на ноги и наклоняюсь, чтобы снять ботиночки. Рома склоняется и тянется к молнии, но я отталкиваю его руку.

— Я сама, — говорю хрипло.

Он молча небрежно бросает цветы на комод, а потом снимает верхнюю одежду и обувь, после чего идет на кухню. Я же запираюсь в ванной.

Раздевшись, становлюсь под теплые струи душа, позволяя им омывать мое тело.

Уже не плачу, потому что слез нет. Да и сколько можно? Теперь мне надо как-то отыскать в себе силы, чтобы найти работу и уйти от мужа.

Может, пока не говорить ему, что ухожу? А вдруг выгонит? Квартира-то его. Вдруг он захочет привести сюда свою любовницу?

А если не говорить, то как тогда мне жить с ним? Как каждый день смотреть на любимого мужчину, который меня предал? Растоптал все мои чувства.

От мысли о том, что он переспал с этой Лизой, снова начинает мутить.

Да что говорить о сексе, если мысль даже о простом поцелуе, свидетельницей которого я стала, рвет душу на миллионы осколков?

Судорожно втянув в себя воздух, наконец беру мочалку, чтобы помыться.

А когда выхожу из душа, Роман уже в гостиной.

Тащусь в спальню, где переодеваюсь в теплую пижаму и носки, потому что меня начинает знобить. Иду на кухню, чтобы заварить себ чай. Слышу, как из гостиной доносится звук работающего телевизора. Почему-то это убивает меня. Я просто не понимаю, как можно смотреть что-то, когда у нас в семье трагедия. Проблема такого масштаба, что мы можем потерять все, что строили годами.

Мне очень хочется собрать свои вещи, хлопнуть дверью и уйти.

Моя попранная гордость просто кричит о том, что так и стоит поступить. Что для меня это единственно правильный выход.

Только вот идти некуда. Пока некуда.

Обещаю себе, что еще сегодня дам себе время принять все, что со мной произошло, а завтра обязательно возьму себя в руки и найду выход.

Впервые в жизни я задумываюсь над тем, почему у меня нет подруг. Я общительная хохотушка, которая любит вращаться среди людей. А вот как-то так сложилось, что не обзавелась подругой.

Ленка, с которой дружила в школе, сама откололась, когда я растворилась в Роме.

Таня из института после его окончания родила ребенка, и они с мужем уехали жить за границу. Мы еще созванивались пару раз, но потом у каждой началась своя жизнь, и все, что нас связывало, постепенно сошло на нет. Остались только сообщения два раза в год — на день рождения и Новый год.

Получается, Рома заменил мне всех — подруг, членов семьи, коллег. Я общалась только с ним. И теперь мне даже не то, что некуда уйти, мне некому даже пожаловаться на мужа.

У нас, конечно, есть друзья. Но они не настолько близкие, чтобы я могла прийти к ним и попроситься пожить или одолжить денег. Собраться на праздники, вместе сходить в кино — да, это как раз для наших с ними отношений.

Как хорошо, что в этом году мы с Ромой решили праздновать годовщину свадьбы вдвоем. Такая дата важная. Я хотела приготовить вкусный ужин, зажечь свечи. Даже выбрала неделю назад такие красивые. Красные с едва заметными светлыми сердечками. Но теперь этот ужин никому не нужен. И все мои старания по подготовке летят коту под хвост.

А если бы мы позвали гостей? Сейчас пришлось бы отменять праздник и выдумывать причины, почему так произошло.

Залив ромашковый чай кипятком, кутаюсь в теплую кофту пижамы и сажусь на кухонный уголок. Подперев висок ладонью, смотрю на улицу. Там поднимается ветер. Уверена, он ледяной. Такая сейчас погода.

В голове пусто. Надо бы начинать поиск работы, но сегодня я точно не смогу.

Слышу, как Рома заходит в спальню и закрывает за собой дверь. Схватив свою чашку, иду в гостиную. Расстилаю на нем найденную в шкафу простыню, готовлю подушку с одеялом и укладываюсь.

Телевизор уже выключен, но я все равно пялюсь в него, пока цежу свой чай.

Для сна еще слишком рано, но мои веки печет так сильно, что боюсь, удержать их поднятыми долго не смогу.

— Лиза, я сказал тебе, — слышу приглушенный голос Романа и вспоминаю, как предлагала ему заменить двери. Они у нас слишком тонкие, и через них почти все слышно. — Я завтра перезвоню. Не задалбывай. Ну, как получилось. Завтра давай, ладно?

Внутри меня зреет новая истерика. Но я не впадаю в нее только потому, что нет сил на это.

Ставлю недопитый чай на кофейный столик и, погасив торшер, отворачиваюсь лицом к спинке дивана.

Закрыв глаза, пытаюсь уснуть. Но в памяти постоянно всплывает лицо той девицы, которую целовал мой муж. Мне противно даже вспоминать ее, не говоря о том, чтобы видеть во снах. Но я никак не могу вытравить ее из головы.

Внезапно в гостиной загорается свет и тут же гаснет.

— Нахрена устраивать цирк? — шипит Роман. — Мы же договаривались, что бы ни случилось, спим в одной постели.

— Это было до того, как ты мне изменил, — не удерживаюсь от ответа.

Понимаю, что могла бы притвориться спящей, и тогда мы бы избежали этих унизительных выяснений. Но язык побежал впереди мозгов.

— Хочешь об этом поговорить? — со злостью выплевывает Роман. — Тогда вставай! Давай поговорим! Хочешь обсосать все подробности, я расскажу тебе все в мельчайших деталях! Где я брал ее, как, в чем она была одета! Этого ты хочешь?! — громыхает мой муж, каждым своим словом вгоняя мне в сердце все новый и новый гвоздь. Я всхлипываю. — Поднимайся, я сказал! — Рома лупит по выключателю на стене, и в гостиной опять становится светло. — Ты же у нас королева драмы! Прямо снятая с креста святая невинность! Давай-ка обсудим произошедшее, раз ты так рвалась! Заодно расскажешь мне, как месяц назад переспала с Витькой Мамоновым.

— Что? — выдыхаю в ужасе и сажусь на диване. Глазею на мужа, широко распахнув глаза.

— А что? Думала я не узнаю? А теперь корчишь из себя невинную деву! Это еще два раза посмотреть, кто из нас двоих предатель!

— Рома, ты что такое говоришь? — спрашиваю севшим голосом.

Не могу поверить, что мой муж мог даже заподозрить меня в настолько низком поступке. Еще и с кем! С Мамоновым! С тем самым Мамоновым, от пошлых намеков которого меня подташнивало. Он отстал от меня только тогда, когда я обо всем рассказала Роме. А до этого прохода не давал.

С Мамоновыми мы подружились, когда вместе ходили в ночной ресторан. В тот самый, где все едят в темноте. Нас посадили за один столик, и мы познакомились, а потом и стали дружить семьями.

Виктор чуть ли не с первого дня начал оказывать мне знаки внимания. Я несколько раз пыталась обратить на это внимание его жены Веры, но она отшучивалась. Говорила, мол, это у него шутки такие. Но с каждой встречей эти шутки заходили все дальше.

Потом я пожаловалась Роме, и мы перестали с ними видеться.

А теперь мой муж говорит, что я якобы спала с Мамоновым. Это уже ни в какие ворота просто…

Задыхаюсь от возмущения. Буквально пыхчу как паровая машина. Но не могу выдавить из себя ни звука. Это настолько вопиющая ложь, настолько глупое и несправедливое обвинение, что я даже не могу собраться в кучу и ответить Роману.

— А что? Хочешь сказать неправда? Ну конечно, кто же в таком сознается, — произносит он с такой злой иронией в голосе, что внутри меня будто что-то снова и снова лопается и разрывается.

Хочется подскочить и надавать ему пощечин, чтобы отрезвел от своего заблуждения. Только он сейчас в такой ярости, что, боюсь, могу получить сдачи.

Рома никогда не бил меня. Даже не оскорблял. Называл только любимой или своей крошкой. А сейчас обвинения сыплются из него как из рога изобилия. Как будто кто-то подменил моего мужа.

— Остановись! — прошу хриплым голосом. — Ты сейчас наговоришь то, о чем можешь пожалеть.

— Ну нет, дорогая, — шипит змеей, приближаясь ко мне. Садится в кресло напротив и откидывается на спинку, смеряя меня высокомерным взглядом. — Давай теперь обсудим все.

— С чего ты взял, что я изменила тебе? Как ты вообще мог подумать обо мне такое?! Ты, который прекрасно знаешь, что я люблю только тебя! Только с тобой одним всегда была! Ты был моим первым и единственным! Что за чушь тебе влезла в голову?!

— Чушь?! — зло усмехается Роман.

Ему совершенно не идет ни злость, ни ярость, ни сарказм. По крайней мере, в разговоре со мной.

Или я просто не знаю эту его сторону?

Я знаю своего мужа нежным, чутким, внимательным, добрым по отношению ко мне.

А вот этот злой, напыщенный мужчина… он не мой. Чужой. Не хочу быть рядом с таким!

— Ты, дорогая, подбирай нормальные аргументы, а то сама зарываешь себя еще глубже. Мне Витек все рассказал. Даже в каких позах. Прикинь, как мне было слушать все это! Представлять себе, как чужой мужик тебя…

Он вскакивает с кресла и, рыкнув, опрокидывает кофейный столик вместе с моим чаем и большой ароматической свечой.

Я вжимаюсь в угол дивана и напрягаюсь, готовясь защищаться. Уму непостижимо! Защищаться от любимого мужчины! От собственного мужа! От того, кого поклялась любить, и о ком поклялась заботиться!

— Я не спала с ним! — выкрикиваю, когда наконец прорывается голос. — Услышь меня! В последний раз я видела его на твоем дне рождения! Помнишь, потом я попросила тебя больше не приглашать Мамоновых? Ты думаешь, просто так попросила?!

— Боялась спалиться, да? — язвительно спрашивает Роман, а я рычу.

— Да услышь ты меня! У меня никогда не было никого, кроме тебя! Я же говорила, что он со мной флиртовал!

— Ну вот ваш флирт и закончился вполне логично, — хмыкает Роман, скривив брезгливо губы.

— Да не было ничего! Никогда! Я с ним не флиртовала! Тебе никогда не изменяла!

— Все изменники так говорят, — выплевывает он.

— Тебе-то лучше знать, — качаю головой и судорожно втягиваю воздух.

Я чертовски сильно устала доказывать, что я не верблюд. Ну если не верит он мне? Я могу хоть все волосы себе повырывать, клясться и божиться, но так и не донести до него правду. Горькую правду о том, что этот мужчина всегда был моим единственным. Только вот я у него не одна, и от этого чертовски больно.

А еще больнее, что его предательство накладывается на недоверие.

Я никогда, ни единым поступком не дала ему усомниться во мне. Всегда торопилась домой с работы, в обед мы часто встречались, чтобы поесть вместе. Все отпуски, выходы в свет — все вместе. Я даже к родителям почти никогда без Ромы не ездила.

И за что я сейчас оправдываюсь и что пытаюсь доказать? Тем более, что он все равно не верит.

— Подожди… — произношу, и голос опять садится. — Так ты… ты изменил мне якобы в отместку? Потому что поверил, будто я переспала с другим?

Догадка приходит так неожиданно, что бьет под дых.

Мало того, что я без вины виноватая, так он еще и вместо того, чтобы поговорить со мной, просто пошел на сторону. Отомстить решил.

Какой же низкий поступок!

Мерзкий поступок!

Теперь от этого не отмыться. Никогда наша семья не станет прежней.

А я… я тоже не стану. И никогда не прощу Романа.

Он растоптал все, что было для нас так важно. Все, на чем держалась наша семья.

Любовь…

Нежное чувство, которое мы пронесли через годы, было просто раздавлено, потому что кто-то кому-то что-то сказал, а этот кто-то поверил в несусветную чушь.

Хочется рвать и метать.

Насколько все было бы проще, приди Рома ко мне.

Пусть бы даже устроил скандал! Накричал, обвинил, но выслушал и не наделал глупостей.

Но для этого всего уже поздно. Мой муж слишком далеко зашел.

Любовь переросла в ненависть. Нежное чувство растоптано. То, что было, уже не вернуть. Да и надо ли?

Встречаю прямой взгляд мужа. Смотрю на него пристально, не моргая. Хочу, чтобы он услышал то, что я пытаюсь до него донести.

— Я никогда тебе не изменяла. Ни с кем. Ни с Мамоновым, ни с кем-то другим. Я всегда любила только тебя. Сильно, на разрыв аорты. И я просто не смогла бы лечь в постель с другим мужчиной. А ты, вместо того, чтобы спросить у меня, поверил Виктору и навсегда растоптал наше счастье. Как ты теперь будешь жить с этим, Рома?

Мой муж фыркает, а потом резко вскакивает с кресла, разворачивается и выходит из гостиной. Так сильно хлопает дверцей спальни, что я вздрагиваю.

Задрав голову, закрываю глаза и делаю глубокий вдох.

Встав, гашу в гостиной свет и забираюсь под одеяло.

Сон как рукой сняло. Большой рукой моего мужа, который смог даже на секунду предположить, что я могла ему изменить. Я! Ему! Мужчине, в котором растворилась без остатка. Мужчине, которого всегда считала своим идеалом. Большего абсурда даже придумать невозможно. Но, как оказалось, жизнь подкидывает и не такие сюрпризы.

Промаявшись полночи, к утру наконец засыпаю.

Сон тревожный и тяжелый. Я то и дело просыпаюсь от того, что вздрагиваю или всхлипываю. А окончательно выныриваю из объятий Морфея, когда хлопает входная дверь.

Рома ушел на работу. Или куда там ему нужно с утра. Может, к ней пошел?

Стаскиваю себя с дивана и чувствую, как кружится голова, а к горлу внезапно подкатывает тошнота.

Вскакиваю и, пошатываясь, добираюсь до туалета. Меня опять тошнит. Похоже, нервная система совсем ни к черту. Видимо, все ужасные обстоятельства вчерашнего дня так сильно на меня повлияли, что в желудке ничего не держится.

Привожу себя в порядок и иду на кухню заварить себе чай.

Голова раскалывается, желудок болит от голода, но от одной мысли о еде начинает подмучивать.

Только вот я бы съела сейчас огурчиков. Консервированных, кисло-сладких. Таких, которые в масле. Или селедки. В каком-нибудь жутко вредном майонезном соусе. О, да, сейчас селедка была бы как нельзя кстати.

Замираю с чашкой у губ и начинаю хмуриться.

Огурцы? Селедка? Плюс тошнота… головокружение…

Это настолько явные и банальные признаки, что я даже как будто не верю в них. Точнее, боюсь поверить, чтобы не сглазить.

На автомате делаю глоток чая, а потом медленно иду в спальню. Я уже понимаю что сейчас мне предстоит пойти в аптеку, где я куплю тест и проверю свою догадку. Но мне настолько страшно… я столько раз разочаровывалась в результатах этих тестов, что теперь мне не хватает смелости двигаться так быстро, как я это обычно делаю.

Одеваюсь, практически не дыша. Потом брожу по квартире в поисках своего телефона. Выхожу в прихожую и застываю, глядя на привядшие цветы в букете.

Беру их и рассматриваю тонкие лепестки. Рома никогда не дарил мне настолько роскошных букетов. На что он надеялся, принеся его домой? Что я за секунду растаю и тут же прощу его?

Меня затапливают обида и злость.

Подонок! Да как он мог вообще надеяться на что-то после своего поступка?!

Хотя я его понимаю. Я же всегда была такая покладистая. Такая… удобная. Влюбленная по уши.

Вот правду говорят, нельзя растворяться в своем мужчине. Это всегда заканчивается плохо для женщины.

Сделав судорожный вдох, несу букет на кухню. Открываю шкафчик под раковиной и пытаюсь засунуть букет в мусорное ведро, но он ожидаемо не влезает. Перехватываю его поудобнее и возвращаюсь в прихожую.

Бросив цветы прямо на пол, одеваюсь, обуваюсь и, схватив сумку, выношу этот… веник из квартиры. Внизу быстро сбегаю по ступенькам и тороплюсь к мусорным бакам.

— Черт, — шепчу, увидев, что там как раз выбрасывает мусор наша соседка с первого этажа.

Она типичная бабулька в доме. Та, которая все видит и всех знает. Которая сплетни разносит быстрее радио и телевидения. Рома называет ее радиолокационной станцией. Я бы сейчас от этой мысли могла рассмеяться, только вот, кажется, за сутки забыла, как это делается.

— Ой, Тонечка, доброе утро! — восклицает Мария Степановна и, слегка прищурившись, рассматривает меня с букетом. — А что это ты выбрасываешь?

— Цветы, Мария Степановна.

— Так их же еще можно оживить. Вон целые бутоны остались. Ты подрежь по косой линии и в кипяток стебли на несколько минут. А потом…

Она не успевает договорить, как розы, описав широкую дугу, влетают точно в бак.

— Спасибо за совет, — не совсем вежливым тоном отзываюсь я.

— А… у вас с Ромой все нормально? — спрашивает, когда я уже поворачиваюсь к ней спиной.

Бросаю взгляд через плечо.

— Все хорошо. А почему вы спрашиваете?

— Ой, выскочил сегодня из подъезда. Выглядел, будто злой такой. Даже не поздоровался. Мне первой пришлось. Так он буркнул “здрасьте” и заторопился к своей машине. Так я подумала, может, поругались с утра.

Резко оборачиваюсь и впиваюсь в бабку злым взглядом.

— А даже если и поругались? Вам какое дело до того, что происходит в чужой семье? За собой следите!

— Уже и спросить нельзя, — пыхтит соседка, покрываясь пятнами. — Прямо развели тут тайны. Не облезла бы, если бы поделилась!

— Да пошла ты, — бросаю еле слышно и, развернувшись, торопливо покидаю двор.

С удивлением обнаруживаю, что мне… стало легче. Раньше я никогда себе не позволяла так разговаривать с людьми. Даже с мужем всегда предельно вежлива. Никогда не показывала зубы и характер. Мне всегда было проще самой прогнуться, только бы не вступать в конфликт. А сейчас как будто даже дышать стало легче.

Удивительно, но даже мрачная погода сейчас не кажется настолько унылой.

В аптеке ожидаемо очередь. Я успеваю вспотеть и устать, пока жду свободное окошко. Покупаю сразу четыре разных теста. Кошелек грустно подмигивает мне пустыми кармашками.

Но я не отчаиваюсь. Если я и правда беременна, у меня хватит и сил, и мотивации найти работу, выжить и сделать все возможное и невозможное для своего малыша.

Только вот по дороге домой мой запал немного утихает. Потому что я начинаю испытывать чувство вины за то, что наехала на соседку. А еще… меня же никто не возьмет на работу беременную. Зачем им сотрудник, который поработает около полугода, а потом уйдет в декрет?

Пытаюсь подбодрить себя мыслями о том, что я могу работать как фрилансер. Многие бухгалтеры так делают. Но тут же вклинивается голос разума, который напоминает, что для фриланса еще надо набрать клиентов, а на это уйдет не один день.

Отбросив все негативные мысли, с трепещущим сердцем поднимаюсь домой. Быстро сбросив верхнюю одежду и ботиночки, тороплюсь в ванную. Выкладываю на раковину тесты и, пока мою руки, прожигаю коробки взглядом.

Сердце разгоняется так, что мне становится тяжело дышать. Руки трясутся, словно я в лихорадке. Как же страшно делать тесты! Просто до дрожи. Потому что я уже не раз проходила это, и каждый прошлый заканчивался разочарованием.

Но я все же распечатываю упаковки, применяю тесты по инструкции, засекаю время и закрываю глаза в ожидании, когда прозвенит таймер.

Звонок таймера заставляет меня вздрогнуть.

Сделав глубокий вдох, открываю глаза. Один тест не сработал, а три…

Не могу поверить!

Сердце сбивается с ритма, и я буквально задыхаюсь от сумасшедших эмоций. Дрожащими руками беру положительные тесты и смотрю на них.

Изображение расплывается из-за слез. Судорожно втягиваю в себя воздух. А потом, всхлипнув, начинаю плакать. Так горько, будто кто-то умер. Хотя на самом деле кто-то должен родиться.

Только вот проблема в том, что мне даже не с кем поделиться своим счастьем. Чужим я не расскажу, чтобы не сглазить, а своим… некому. Родителям пока говорить рано. А Роме… Роме теперь говорить просто нет желания.

Встав с края ванны, подхожу к зеркалу и вытираю слезы. Становлюсь боком и, надув живот, глажу его.

— Я все сделаю ради тебя, маленький, — шепчу и продолжаю тихо плакать. — Все-все, обещаю. И работу найду, и жилье. Ты — мое счастье. Самый большой подарок судьбы. Я тебя не подведу. Вдвоем мы со всем справимся.

Я еще долго стою у зеркала, а потом топаю на кухню. Ставлю чайник и, прихватив из спальни ноутбук, устраиваюсь за столом, чтобы начать поиски работы.

Моя беременность может стать проблемой при трудоустройстве. Так что придется пока ее утаить, а параллельно искать удаленную работу или фрилансерство.

В какой-то момент меня осеняет, что я могла бы сходить к врачу, взять справку о беременности и показать ее Борису Евгеньевичу. По трудовому законодательству он не имеет права сократить беременную. Только вот и Марину он сократить не может. Что, если под сокращение пойдет наша начальница, Маргарита Львовна? Ей до пенсии два года осталось. И у нее никого нет. То есть, муж, конечно, есть. Но куда она устроится на эти два года? Кто возьмет ее в таком возрасте?

Нет, не стану я идти к Борису Евгеньевичу. Я смогу! Я справлюсь!

Найду работу, жилье и буду готовиться к родам.

Я молодая и здоровая. Так что мне море по колено. К тому же, у меня еще столько времени до родов. Пф, конечно, я справлюсь!

Берусь с удвоенной силой за поиски работы. Переделываю свое резюме, рассылаю его. Параллельно копаюсь на фрилансерском сайте, рассылая свои предложения о сотрудничестве всем, кто ищет бухгалтера. А таких, оказывается, немало. Так что я точно смогу найти что-то подходящее.

Не замечаю, как проходит день. И только когда пустой желудок начинает настойчиво урчать, я, потянувшись, встаю.

Захлопнув крышку ноутбука, готовлю себе ужин.

Это ж и питаться нужно теперь лучше. Только здоровая еда. Только положительные эмоции. Прогулки на свежем воздухе. Витамины бы какие-то купить. Надеюсь, у меня будут деньги к тому моменту, как врач мне их пропишет.

Ужинаю я одна. Рома не появляется дома до восьми вечера. А когда заходит, я уже лежу на диване и читаю в интернете полезные советы для беременных.

— Ты опять тут? — спрашивает мой муж, появляясь на пороге гостиной. — Что, супружеская кровать уже не такая удобная?

— Мне нравится спать здесь, — отвечаю, не отрывая взгляд от экрана.

Рома подходит ко мне и выдергивает из моих рук телефон.

— С Мамоновым переписываешься? — спрашивает со злостью, а потом бросает взгляд на экран. Хмурится, а уже через секунду его брови слегка подскакивают вверх. — Все еще надеешься? — спрашивает и бросает телефон на диван рядом со мной. — Пора уже смириться, Тоня. У нас никогда не будет детей. Ты пустоцвет, понимаешь?

Эти его слова так сильно бьют, что сердце пропускает удар.

Я так долго думала, что и в самом деле такая, что почти поверила. А сейчас, зная, что ношу под сердцем своего кроху, мне вдвойне больнее, потому что это обвинение совершенно несправедливо.

— Рома, иди куда шел, — произношу севшим голосом.

— А я сюда и шел, — заявляет он и садится на край кофейного столика. Тот так и лежит перевернутый на боку. Я за целый день не удосужилась убрать. Да и почему я должна? Он перевернул, пусть сам и ставит на место. — Хотел посмотреть в глаза любимой женушке. Моей лживой женушке, которая таскалась по мужикам, пока я бабло зарабатывал.

— А ты докажи, — произношу, когда во мне опять открывается та же способность, которая сработала утром с соседкой. — Что у тебя есть в доказательство, кроме слов Мамонова? Да этот козел не смог пережить моего отказа, вот и наплел тебе с три короба. А ты, как дурак последний, поверил! И нет чтобы прийти поговорить со мной, ты сразу пошел тыкать своим… в чужую бабу!

Брови Романа подскакивают. Я никогда так не разговаривала. Ни с ним, ни с кем-либо другим.

— Что ты так смотришь? Закончилась покладистая Тоня, понял? Устала я угождать и тебе, и всем окружающим! Каждый считает, что может вот так просто забраться ко мне на плечи и прокатиться на моем горбу. Хватит! Пустоцвет?! Разведись со мной! Поделим имущество и разойдемся в разные стороны!

— Какое имущество ты собралась делить? Квартира моя.

— Машина общая. Записана на тебя, но куплена в браке. Мебель, техника. Все чеки есть. Так что, Рома, тебе не удастся оставить меня с голой задницей. А если даже и удастся, то какой ты тогда мужик? Так, сопля, ободравшая женщину.

— Остановись, Тоня, — цедит он предупреждающе.

Я вижу, что каждое сказанное мной слово попадает точно в цель. Бьет по мужскому самолюбию Романа, которое у него всегда было даже немного завышено. Но и надо отдать ему должное, низкими поступками он раньше никогда не отличался. По крайней мере, до своей измены.

— А что такое? Не нравится, когда тебя обвиняют на пустом месте? — произношу и замираю.

Чувствую, как кровь отливает от лица, когда живот начинает тянуть. Сглатываю, и мои глаза расширяются.

— Заткнись, Тоня! — рявкает Роман.

Я чувствую, как из меня что-то вытекает, и отбрасываю одеяло. Подвигаюсь и вскрикиваю, увидев на простыне красное пятнышко.

— Рома! — выкрикиваю и перевожу на мужа испуганный взгляд. — Быстрее! Скорую!

— Что? Из-за месячных? — кривится муж.

— Я… я беременна…

— Что? — спрашивает Рома внезапно севшим голосом. На лице испуг, а взгляд мечется от моего живота к лицу, и обратно. — Тоня, что ты такое говоришь?

— Ром, вызови скорую! — рявкаю на мужа и поднимаюсь.

Меня всю трясет от страха.

Я же только обрела своего малыша! Я не могу его потерять! Моя мечта только сбылась! И если что-то случится, это будет чертовски несправедливо!

Рома хватает меня за руки и помогает подняться.

— Да вызовешь ты наконец скорую? — произношу и стараюсь не дышать. Как будто если буду, то точно потеряю ребенка. — Отпусти, мне надо одеться.

Медленно иду в спальню, где достаю из шкафа одежду. Потом — в ванную, чтобы привести себя в порядок. Оттуда выхожу уже в спортивном костюме. Двигаюсь в прихожую.

— Куда ты собралась? — спрашивает муж, появляясь за моей спиной.

— Спущусь вниз, буду ждать скорую.

— Никакой скорой, я сам тебя быстрее довезу. Я уже все узнал, больница совсем рядом. Давай помогу надеть обувь.

Мне хочется оттолкнуть его, отогнать. Все сделать самой, чтобы не пользоваться его помощью. Но я слишком напугана и обессилена, чтобы отказываться от нее.

Рома помогает мне просунуть ноги в теплые угги, а потом и набросить дутое пальто.

Сам быстро прыгает в ботинки, накидывает куртку. Выпрямившись, хмурится и надевает на меня шапку.

— Перчатки надо? — спрашивает он.

— Ром, поехали, — отвечаю и открываю дверь.

Мы спускаемся вниз, и муж помогает мне забраться в машину. Оббегает капот и, устроившись за рулем, сразу срывает автомобиль с места.

— Нас уже ждут, — бросает он, хмуро глядя на дорогу. — Я позвонил и договорился. Ты только не волнуйся, ладно? Мне сказали, что там хороший врач на дежурстве. Блин, почему ты мне не сказала? — с каким-то сильным отчаянием спрашивает он, а потом протяжно сигналит машине впереди, которая еле тащится, но и не перестраивается, чтобы пропустить нас. — Ты будешь ехать?! — рявкает Роман. — Задрали!

— Ром, ты нас угробишь, полегче.

— Все будет хорошо, — отвечает он растерянно. — Наконец-то, — выдыхает, обгоняя машину, которая наконец подвинулась на соседнюю полосу. — Хорошо будет, слышала, Тонь? — повторяет и накрывает мою руку, лежащую на животе.

Я почему-то не отталкиваю. У Ромки непривычно прохладная ладонь. Это так странно. Обычно у него горячие руки даже зимой. Он и перчаток поэтому не носит. А сейчас вот холодная. Тоже от нервов, наверное.

— Тонечка, ты только не переживай, ладно? — ласково говорит он, а я отворачиваюсь и смотрю в свое окно.

Не хочу сейчас ни этого тона, ни его внимания. Он предал меня! Еще полчаса назад я была пустоцветом. Господи, с какой брезгливостью он произнес это. До сих пор перед глазами стоят его искривленные в гримасе точеные губы. А теперь я Тонечка?

Легонько отталкиваю его руку. Пусть катится к черту. Сейчас важен только малыш в моем животе. И я мысленно прошу его изо всех сил держаться за маму.

— Тоня, — зовет меня Роман, но я не поворачиваюсь.

— Просто довези меня до больницы, — севшим голосом произношу я, накрывая дрожащими руками свой живот.

В больнице мы идем сразу в приемный покой.

— Вам надо немного подождать, врач осматривает другую беременную, — говорит медсестра.

— Мы не можем ждать! Она может потерять ребенка! — восклицает Рома.

— Успойоктесь, мужчина, — спокойно отзывается медсестра. — Пациентка в кабинете врача тоже тут не из-за хорошего самочувствия. Так что присядьте и ждите.

— Долго? — нервно спрашивает Рома.

— Не знаю. Но если прием затянется, может, другой врач придет. Присядьте, не маячьте.

Рома подходит к кушетке, на которую усадил меня, и теперь курсирует перед моими глазами. Ходит из стороны в сторону, добавляя нервозности и мне.

— Может, ты поедешь домой? — спрашиваю, и он резко тормозит передо мной.

— В каком смысле?

— В прямом. Ты меня довез, дальше я справлюсь.

— Тонь, это же наш ребенок. Как я могу тебя оставить? Ты моя…

— Рома, твоя теперь эта Лиза. А я — нет, — говорю тихо, потому что медсестра, сидящая за столом, уже косится на нас.

В приемном покое слишком тихо, чтобы можно было не услышать наш диалог.

Мне даже становится стыдно за ситуацию в моей семье. Хотя стыдно должно быть Роману. Это он мне изменил. Он загулял с какой-то девкой, а не я. Но все равно чувствую, как щеки покрывает стыдливый румянец.

Я не люблю выносить на люди семейные дрязги. Но не всегда получается удержать это в себе.

— Валя, — из кабинета показывается врач — миловидная блондинка за пятьдесят. Кладет на стол карту беременной, — оформляй в стационар. Медсестра забрала ее, а ты оформи все документы и подними на этаж.

— Поняла. Лариса Владимировна, еще женщина к вам.

Врач оборачивается и смотрит на меня.

— Что случилось?

— Я беременна. Полчаса назад кровь пошла.

— Идемте в смотровую. — Я встаю и иду в кабинет, а Рома следует за мной. — Мужчина, а вы куда собрались?

— С женой, — отвечает Роман.

— Ждите здесь, в смотровую нельзя, — отрезает она и закрывает за нами дверь. — Раздевайтесь и на кушетку. Карта беременной есть?

— Я только… только сегодня узнала, — произношу дрожащим голосом.

— Ну? И врач не поставил вас на учет? — строго спрашивает она, глядя на меня поверх узких очков.

— Я не была у врача.

— А с чего взяли, что беременны? Может, просто критические дни начались?

— Тесты показали, — отвечаю, и голос просаживается.

Может, тесты соврали? Начинаю и правда сомневаться в своем положении.

— Тесты, значит, — тихо говорит врач и садится за стол. Быстро что-то печатает на клавиатуре. — Фамилия, имя, отчество, возраст, дата последней… Ой, вы что? — подскакивает из-за стола, когда я, качнувшись, хватаюсь за спинку стула, на котором сложила свою одежду.

— Голова немного… закружилась, — отвечаю вяло.

— Так, давайте-ка на кушетку. Сделаем УЗИ, дальше будет видно.

Ложусь и поднимаю кофту. Врач наносит на живот гель и водит датчиком по моему животу. Я смотрю на экран над кушеткой, на котором вижу только светлые и темные пятна. Пока что ничего не понятно, но я молюсь про себя, чтобы ребенок выжил, если я и правда беременна.

— Беременность есть, но, боюсь, надо чистить, — выносит вердикт врач, а я захлебываюсь воздухом. Все тело окатывает ледяной волной, заставляя меня задрожать.

— Как… чистить? — спрашиваю еле слышно.

— Так, полежите, — говорит врач и, отложив датчик, снимает перчатки. Достав из кармана халата телефон, кому-то звонит. — Сергей Петрович, нужна помощь на приемном. У меня тут девочка с крохотным сроком. Не могу ничего понять толком по УЗИ. Спустишься? Ага, ждем. Так, выдыхайте, — говорит, бросив на меня взгляд. — Если будем сохранять, то вы должны научиться держать себя в руках. В вашем положении нервозность вредит плоду.

— Что со мной? Почему вы говорите, что надо чистить? — спрашиваю дрожащим голосом. — Просто… мы так долго с мужем пытались зачать ребенка, и ничего не получалось. Я очень боюсь потерять этого, — добавляю сдавленным голосом еле слышно.

Врач сжимает рукой мое запястье.

— Как вас зовут?

— Антонина. Тоня.

— Тоня, я не настаиваю на чистке, если не будет острой необходимости. Но если она будет, то мы ничего не сможем с этим сделать. Давайте дождемся еще одного врача. Мы вместе посмотрим вас и примем решение, хорошо? Не волнуйтесь раньше времени.

Легко сказать “не волнуйтесь”, когда решается судьба не твоего ребенка.

— Добрый вечер, — здоровается мужчина в халате, входящий в кабинет через вторую дверь.

— Добрый, — отзывается мой врач. — Сергей Петрович, посмотри, что тут.

Мне снова делают УЗИ. Щупают, долго обсуждают что-то своими терминами. А потом наконец позволяют одеться.

Сергей Петрович кивает мне, чтобы присела на кушетку, когда я уже снова в одежде.

— Антонина, я так понимаю, вы хотите сохранить беременность.

— Кто же не хочет? — спрашиваю я. — А можно?

— Шанс есть, — отвечает он и поправляет серебристую ручку в нагрудном кармане халата. — Но он очень небольшой. Есть риск, что вам придется лежать на сохранении если не всю беременность, то большую ее часть.

— Я готова, — отвечаю твердо. — Все что угодно, только бы сохранить малыша. А что со мной?

Он долго объясняет мне про отслойку плаценты и риски. И напоминает о важности госпитализации. И о том, что причиной отслойки может быть сильный стресс. А этого “добра” всего за два дня у меня было столько, что я понимаю, откуда взялась проблема.

— Так что, — заключает врач, — тут только госпитализация и наблюдение. Пока не могу точно сказать, на какой срок.

— Ясно, — киваю. — Я готова.

— Тогда идите к медсестре. Оформляйтесь и ждите, вас заберет сестричка из отделения. С собой тапочки, ночные сорочки, халат, белье, посуда, можно одеяло потеплее, у нас тут тонкие. Питание только больничное, лекарства частично за ваш счет. Список дадим завтра после осмотра и назначения лечения. — Сергей Петрович встает. — Жду вас на этаже.

— Спасибо, — произносит врач, которая меня принимала.

Я же спохватываюсь и благодарю врача, который уже практически скрывается за дверью.

— Что ж, Антонина, идемте оформляться, — говорит моя доктор и выводит в приемное отделение.

— Лариса Владимировна, еще одна женщина с болями, — говорит медсестра, как только мы появляемся в приемном покое.

Врач бросает взгляд на глубоко беременную девушку, которая хватается за живот и корчится от боли.

— Это уже, наверное, на роды. Заводите в кабинет, — кивает мужчине, который придерживает девушку за локоть. — Зоя Васильевна, Антонину оформляем в стационар.

— Как в стационар? — вклинивается Роман. — А что с ней?

— Отслойка плаценты, — невозмутимым тоном отвечает врач. — Нужна госпитализация. Антонина сама все расскажет, но сначала надо оформиться.

Я усаживаюсь на стул перед медсестрой, и минут двадцать мы заполняем документы. Рома опять маячит по приемному покою, раздражая меня еще сильнее. Но я стараюсь дышать глубже, вспоминая слова Сергея Петровича. Ребенку нужна спокойная мама, иначе я рискую так и не увидеть своего малыша.

Наконец бюрократическая часть заканчивается. Мне вручают карточку, и я встаю.

— Ждите, вас заберут на этаж, — произносит медсестра.

— Спасибо, — отзываюсь и подхожу к мужу.

— Тонь, что все это значит? Ну, эта отслойка?

— Я еще сама не до конца понимаю, но врач сказал, что мне надо лечь в больницу.

— Надолго?

— Может, до самых родов.

— Черт, — тихо произносит мой муж и приглаживает волосы.

— Ром… — произношу и сглатываю. Как же сильно я не хочу зависеть от него! А еще меньше — просить о чем-то. Но больше пока некого.

— Говори, — отзывается он.

— Мне надо привезти вещи. А еще сказали, что лекарства частично за мой счет.

— За наш счет, — поправляет меня Рома. — Сколько надо?

— Не знаю пока. Завтра все скажут.

— Пиши список, что нужно, я все привезу.

— Хорошо. Только утром привези, сейчас не надо. Там одежда, одеяло, ноутбук, зарядное для телефона, посуда.

— А ноутбук тебе зачем? Я позвоню Караеву, скажу, что ты на больничном.

— Ром, я… меня на работе сократили, — выдавливаю из себя.

— Чего? — тянет он, хмурясь. — Не имеют права, ты беременна.

— Там кроме меня некого сокращать. Маринка мать-одиночка, а начальница… жалко ее, всего два года до пенсии.

— Да ты в декрете будешь года три. Тебя и сокращать не нужно, и так зарплату не платить. Не надо этого самопожертвования. Завтра позвоню Евгеньевичу и скажу, что ты на больничном.

— Я уже подписала документы, — признаюсь.

Рома крепко сжимает челюсти, а я отвожу от него взгляд и сжимаю ручки висящей на плече сумки.

В конце концов, не ему принимать решение, что мне делать со своей работой.

— Разберемся, — мрачно бросает он. — Пиши список.

Захожу в наши сообщения, чтобы сбросить список, и сглатываю внезапно подкативший ком в горле. Там сердечки, ласковые слова, признания в любви. Там все то, что осталось в нашем браке “до”, потому что “после” такого уже не будет. Измена моего мужа разделила этот брак на две части.

Быстро набираю список и отправляю Роме, а потом поднимаю на него взгляд.

— Привезешь это все и больше не приезжай, — говорю то, что произносить очень больно. Но врач сказал исключить все, что влияет на стрессовое состояние, и я намерена сделать это.

— Как это? Почему? — хмурится мой муж.

— Потому что дальше мы с малышом сами, — отвечаю еле слышно.

— Тоня, что за…

Роман не успевает договорить, как я слышу за спиной:

— Родионова!

Оборачиваюсь и натыкаюсь взглядом на полную невысокую медсестру.

— Это я, — отзываюсь тихо.

— Пойдемте, вас уже ждут.

Повернувшись лицом к Роме, протягиваю ему его телефон.

— Если ты не сможешь привезти мои вещи, я пойму, — произношу, глядя ему в глаза. — Но если сможешь, буду благодарна.

— Тоня, — хмурится он.

Я не слушаю, что еще он хочет мне сказать. Развернувшись, следую за медсестрой.

Мы поднимаемся на этаж, я снимаю уличную одежду, а на обувь натягиваю бахилы, потому что тапочек у меня еще нет. Медсестра заводит в палату. Соседки по палате лежат в своих кроватях и с интересом разглядывают меня. Сажусь на край своей постели и натянуто улыбаюсь.

— Добрый вечер.

Мы знакомимся, обмениваемся диагнозами. Наверное, в такой ситуации это положено. У девочек разный срок беременности, но у всех уже видны животики. И только я пока еще с плоским.

— Родионова, укладывайся, сейчас поставим капельницу. Утром будет обход, врач все расскажет, — говорит медсестра, снова появляясь на пороге палаты.

— А помыться… можно? — спрашиваю тихо и чувствую, как краснеют щеки.

— Закрыт уже душ. Утром перед обходом можешь сходить. Я буду на смене, подойдешь часов в семь на пост. Заодно и баночку для анализов возьмешь. Девочки, по кроваткам и спать, вам нужен покой.

— Спокойной ночи, Ольга Степановна.

— Спокойной, девочки.

Выключив свет, она выходит из палаты. Горят только тусклые ночники над кроватями девочек. Через пару минут возвращается с системой и ставит ее возле моей кровати.

— Ложись давай, — говорит она, но звучит совсем не грубо.

Сбросив сапожки и положив сумку за подушку, снимаю вязаный кардиган, оставаясь только в футболке и леггинсах.

— Эта вещица тебе понадобится ночью, — кивает Ольга Степановна на кардиган, который я подталкиваю к стенке. — Топят у нас так себе. Удобно легла?

— Да, — киваю.

— Давай, поработай кулачком.

Ольга Степановна ставит капельницу и, повернув мой ночник так, чтобы он не бил в глаза, выходит из палаты, оставляя дверь приоткрытой.

— А ты что, без вещей? — спрашивает девочка, которая назвалась Светой.

— Меня муж быстро привез, я не собиралась на госпитализацию, — отвечаю. — Он должен привезти мои вещи.

— Ясно, — отзывается она.

Сделав глубокий вдох, закрываю глаза. Свободная ладонь ложится на низ живота. Шевелю губами, беззвучно обещая своему малышу, что мы все выдержим. Что у нас получится, и мы обязательно справимся.

Телефон в сумке начинает звонить, и я тихо чертыхаюсь. Пытаюсь одной рукой достать его, чтобы звук никого не тревожил.

— Простите, забыла выключить, — бормочу и наконец выдергиваю гаджет. — Да, Ром? — шепчу.

— Тонь, какие ночнушки? — спрашивает он. — Где их брать?

— Погоди секунду, — шепчу. — Девочки, простите, нужно мужу рассказать, где лежат вещи, которые мне нужны.

— Да говори спокойно, никто еще не спит, — отзывается Лена с дальней кровати.

— Хорошо, — выдыхаю и возвращаюсь к разговору с Романом.

Он спрашивает о каждой вещи из списка. Надо же, а раньше я не замечала, что он не знает, где у нас какие вещи лежат. Сейчас кажется, будто он тычется по шкафам, как слепой котенок.

— Я сейчас привезу, — обещает он в конце разговора.

— Поздно уже, наверное. Больница будет закрыта.

— Уточни у медсестры на посту.

— Ладно. Но я под капельницей.

— Короче, я еду, а ты как спросишь, позвони мне.

Когда капельница заканчивается, Ольга Степановна заходит в палату. Именно в тот момент, когда в контейнер посерединке падает последняя капля. Я договариваюсь с медсестрой, что она сама спустится в приемный покой, чтобы принести мне мои вещи. Звоню Роману и передаю все это ему.

— Я хочу увидеть тебя, — произносит он, а я сглатываю крупный ком в горле.

— Мне запретили вставать после капельницы.

— Тонь, нам надо поговорить. Что врач сказал? Сколько тебе еще лежать?

Хочется ответить, что ему с его Лизой хватит времени обустроить в нашем доме новое гнездышко. Судорожно втянув в себя воздух, проглатываю язвительный ответ. Элементарно боюсь, что Рома психанет и не привезет мне вещи. Вряд ли, конечно, он так поступит. Но этого нового Романа я не знаю. А рисковать не хочу.

— Пока не знаю. Утром будет обход и информация. Сейчас сказали лечь отдыхать.

— Я приеду утром, — обещает он. — Узнаю часы посещения и приеду.

— Не надо, — шепчу и, накрыв ладонью губы, всхлипываю. — Не приезжай.

— Тоня…

— Рома, это все.

— Тонь, я должен тебе в чем-то признаться, но хочу сказать это прямо в глаза.

— Не надо, Рома, — отвечаю тихо дрожащим голосом. — Я все сама видела. Больше нет нужды в оправданиях. Спокойной ночи.

Заканчиваю звонок и включаю беззвучный режим без вибрации. Вижу, что Рома тут же начинает перезванивать, но игнорирую это.

Больно и тяжело не ответить на звонок. Но еще больнее было видеть мужа с другой женщиной и понимать, что он уже не мой.

— Поссорились, да? — спрашивает Лена, и я слышу, как прогибается ее кровать, а потом — шарканье тапками по полу.

Она садится на мою кровать и поправляет волосы. У нее уже большой срок, живот кажется просто огромным, хоть она сама и не миниатюрная. Накрывает мою руку своей прохладной.

— Мой загулял, когда я тут оказалась, — признается она. — Меня сразу положили на недельку, все было нормально. Выписали, опять кровотечение, и врач сказал, что буду лежать до родов. Отпускают на выходные. Так я на седьмом месяце узнала, что он загулял. С соседкой, тварь такая.

— И что ты сделала?

— Ничего, — она пожала плечами. — А что я отсюда сделаю? Это наш третий ребенок, — она поглаживает живот. — Выйду с ним из роддома и прогоню этого кобелину нафиг. Зачем он мне такой? Будет гулять, а я — прощать? Не на ту нарвался. Мне всего тридцать два. Рожу своего кроху, побуду в декрете до детского сада, а потом выйду на работу. У родителей огород в селе, прокормимся как-нибудь. А ты что решила? Прощать будешь?

— Я только вчера увидела его с его… девушкой.

— С лярвой, — цедит Лена. — Девушкой таких существ назвать сложно.

— Кажется, она не знала о моем существовании.

— А, ну тогда, может, нормальная.

Я пожимаю одним плечом.

— Тебе теперь нельзя стрессовать, — кивает на мой живот. — Так что добро пожаловать на наш курорт. Наслаждайся и приготовься к страшным историям, если планируешь общаться с другими палатами. Но у нас тут правило. Хорроры сюда не приносить, ясно? Хватит того, что мы все тут с угрозами срыва. Так что только позитив и гребаные розовые пони.

Я улыбаюсь. Мне нравится Лена. Жестковата, но, кажется, открытая и добрая.

— Все, я пошла дочитаю главу книги и буду спать. Обход завтра рано. Карловна любит с самого утречка всех пощупать.

— Кто? — спрашиваю, когда Лена встает к моей кровати и, шаркая тапками, возвращается к своей.

— Завтра узнаешь. Классная тетка. Тонь, а это не твой там распинается?

Подняв голову, выхватываю в полумраке Лену, которая выглядывает в окно.

— Машина… — говорит она. — Бордовая, что ли.

Вскочив с кровати, тороплюсь к окну прямо в носках. Выглядываю. Действительно перед порогом приемного покоя стоит наша машина, а возле нее Рома, который что-то кричит, задрав голову вверх. Тут же из больницы вылетают два охранника и хватают его за руки.

— Ща скрутят твоего Ромео, — бросает Лена и идет на свою кровать.

А я прилипаю к окну и зажимаю рот руками, наблюдая за происходящим на улице.

Громилы отводят Рому к водительской двери. Он вырывается и отталкивает одного из них. Они о чем-то говорят. Судя по тому, как Рома взмахивает руками, на нервяке. А потом он бросает взгляд на здание и, сев в машину, отъезжает от роддома.

Я возвращаюсь к своей кровати, а уже через пять минут Ольга Степановна заносит передачу от Ромы — спортивную сумку, пакет и свернутое в рулон одеяло, а из него торчит…

На глаза наворачиваются слезы, когда я вижу, что из этого рулетика торчит лапка моего плюшевого медведя, которого Рома подарил мне на прошлую годовщину. С сожалением вспоминаю, что сегодня у нас первый семейный юбилей. Да уж, праздничек вышел.

Шмыгнув носом, быстро моргаю, чтобы не пролились слезы, которые уже застилают глаза. Тороплюсь к Ольге Степановне, чтобы забрать вещи.

— Он еще и еду какую-то притащил, — хмыкает медсестра. — Но сказал, ничего скоропортящегося. Так, говорит, фрукты, йогурты, сок. Тяжелое, зараза. Да не хватай. Одеяло взяла, вот и вся твоя ноша.

Она ставит сумку с пакетом возле кровати, а я сажусь на край и заглядываю в пакет. Роман даже в супермаркет успел заскочить, потому что манго у нас точно дома не было. И чем, интересно, я должна его разрезать?

Вздохнув, достаю из сумки ночную сорочку. Трикотажных у меня всего две, и они с длинным рукавом и смешными надписями. Такой, какую носит Лена, у меня нет. С набивным кружевом по краю и длиной до самых щиколоток. Может, надо такую купить? Спрошу завтра у медсестры. А то я в больнице никогда не лежала. А мама моя, когда лежала, всегда была одета в спортивный костюм.

Ох, голова уже кругом от того, сколько всего я, наверное, должна знать, но не знаю.

Аккуратно сложив свои вещи в сумку, достаю оттуда тапочки и, оставив их возле кровати, забираюсь под свое одеяло и, втянув под него медведя, отворачиваюсь лицом к стенке. Утыкаюсь в мягкую голову игрушки и наконец даю волю слезам.

Плачу практически беззвучно. Под одеялом и с носом в плюшевой шерстке жарко и почти нечем дышать. Но я не хочу, чтобы девочки видели мое отчаяние.

Так и засыпаю. А утром меня будит медсестра.

— Тоня, давай бегом анализы и душ, через час Карловна начнет обход, — шепчет она.

Собравшись, топаю за медсестрой. Хвалю себя за дальновиднось, благодаря которой у меня есть и гель для душа, и мочалка, и шампунь с бальзамом, и косметика, и пушистые полотенца вместо тонких больничных.

Душем это место назвать сложно. Скорее подсобное помещение, в одной половине которого стоят ведра, швабры, развешены насадки на них, веники и прочая утварь. А во второй половине стоит туалет, справа от которого к стене прикручено крепление, и на нем висит душевой гусак со слегка проржавевшей головкой.

Сейчас я и этому рада. Привыкшая ложиться спать только после душа, я не могу нормально провалиться в сон, не помывшись.

После душа топаю в палату, где завязываю волосы в косу и укладываюсь на кровать ждать обхода врача.

Некоторое время просто глазею в потолок, пытаясь составить хоть какой-то мало-мальский план на свое будущее. Но мысли пока путаются. Тогда я достаю телефон и, разблокировав экран, пялюсь в кучу пропущенных от Ромы и несколько сообщений от него же.

Я слабовольно смотрю только превьюшки. Не могу сейчас прочитать полностью то, что он написал. Может, страх останавливает меня. А, может злость.

“Тоня, нам надо…”

“Я хочу объяснить…”

“Понимаю, на что это…”

А вот самое последнее я уже открываю. Потому что оно начинается со слов “Я не хочу так…”

Мне становится интересно, как он не хочет? А еще бесит то, что меня он не спрашивал, как хочу я, когда завел интрижку на стороне.

Рома: “Я не хочу так жить, Тонь. Я люблю тебя. И ребенок должен жить с обоими родителями. Тем более, мы его так хотели. Давай поговорим. Позвони мне”

Через силу втянув в себя воздух, удаляю все сообщения и лезу проверить почту. Все же я жду, что на мое предложение об услугах бухгалтера кто-то откликнется. Может, мне удастся работать из больницы? Хотя я очень туго представляю себе это. Учитывая хотя бы то, что при первой встрече с клиентом надо присутствовать лично. Не скажу же я ему, что я тут на сохранении проваляюсь, возможно, месяцев восемь. Никто не будет ждать меня до самых родов.

Проверив почту и удалив спам, укладываюсь на спину и прикрываю глаза.

А потом начинается обход. В палату заходит сухопарая женщина глубоко за шестьдесят. У нее пронзительный взгляд и тонкие губы с красной помадой. Но она совсем не выглядит злой, скорее просто строгой.

Проходит всех девочек и присаживается на край моей кровати. Впивается в меня своим орлиным взглядом через стекла небольших очков в тонкой металлической оправе.

— Это у нас Антонина Родионова, — произносит она, а я киваю. — Муж ваш наделал шороху, — качает головой.

— А что… что он сделал?

— Ночью не хотел уезжать, чуть не ударил охранника. А утром с шести уже торчит под больницей. Переживает за свою любимую, — смягчая тон, добавляет она. — Ну, давайте-ка посмотрим, как вы сегодня.

После осмотра у меня берут кровь, потом мы все завтракаем манкой, которая растекается по тарелке, хлебом с маслом, и запиваем чаем. А потом в палату заходит другая медсестра.

— Родионова, спустись к мужу. Только не по лестнице. И никаких прогулок, тебе пока нельзя. Через час чтобы была тут, поставлю капельницу.

— Я… может, мне лучше остаться полежать? — спрашиваю неуверенно.

— Врач сказала, спуститься на лифте можно. К тому же, он уже все утро роддом на ушах держит, требует позвать тебя. Уже все смены знают, кто такая Антонина Родионова, — хмыкает она беззлобно. — Давай, топай, иначе нам главврач всем по шапке настучит. Вперед. Он внизу возле аптеки.

С этими словами медсестра выходит из палаты.

— Настойчивый, — произносит Света, когда я сажусь на кровати, не зная, как поступить дальше.

— Да уж, — выдыхаю и просовываю ноги в тапочки.

— Надень штаны или халат, — советует Лена. — Внизу сквозняки. Воспаление тебе сейчас вообще ни к чему.

Одевшись, топаю к лифту. Не знаю, что сказать моему мужу. Что он вообще хочет? Уже высказался. Да и я тоже.

Изменил — уходи. Зачем терзать себя и меня?

Выхожу из лифтового коридора и, открыв дверь в вестибюль роддома, сразу натыкаюсь взглядом на мужа. Рома сидит на пластиковом стульчике. Голова оущена, локти уперты в колени. Пальцы сплетены вместе.

В груди что-то так чувствительно дергается, что я даже притормаживаю. В этот момент муж поворачивает голову и сталкивается со мной взглядом. А мне опять хочется спросить, чего же ему не хватало? Зачем сделал мне так больно?

— Тонечка, малышка моя, — Рома подскакивает со стула и торопится ко мне. Хватает за руки и всматривается в мое лицо. — Мне ничего не говорят, — взволнованно произносит он. — Типа никто не знает, что там с тобой. А ты на звонки и сообщения не отвечаешь. Ну что? Был врач? Что говорит? Тебя скоро выпишут?

— Покой, отдых, витамины, лекарства, — перечисляю самое важное, а сама так смотрю в глаза мужа, будто на дне его души пытаюсь прочитать ответы на невысказанные вопросы.

— Список лекарств дали? Что надо покупать?

— Дали, — киваю и, вытянув руку из хватки мужа, щупаю несуществующий карман на своем вязаном кардигане. — Я пришлю потом в сообщении.

— Хорошо, — кивает Рома. — Я все куплю. Ты только скажи, что надо, я привезу. А самочувствие как? Кровь еще идет? — Я качаю головой, а Рома продолжает сжимать мою ладонь. — Это хорошо, — выдыхает с облегчением. — Может, тебе из еды то-то привезти? Я там купил все, что посчитал нужным. Но не знаю, чего тебе именно хочется.

— Огурцов, — выдаю, даже не подумав. Зато когда озвучиваю желание, рот наполняется слюной.

— Огурцов? — брови Ромы взлетают на мгновение. — Свежих?

— Нет, соленых, в банке.

— А, хорошо. Привезу конечно.

— Ладно.

— Тонь, тут это еще… — Достает из кармана кошелек и засовывает мне в руку несколько крупных купюр. — Вдруг захочется чего-то или срочно надо будет что-то купить.

— Не надо, — пытаюсь отдать ему назад.

— Надо-надо, — кивает он. — Мы же семья, ты чего, маленькая моя?

— У тебя денег на Лизу не хватит, — не удерживаюсь от сарказма. Правда, произношу это сиплым от волнения голосом.

Черты лица Ромы заостряются, и он играет желваками.

— Нет больше Лизы.

— В смысле — нет? — хмурюсь.

— У нас с ней ничего толком не было, — отзывается он, а потом берет меня за локоть и отводит в сторону, где поменьше людей. — Тонь, я не спал с ней.

Я молча смотрю на мужа.

Сердце, наполняющееся надеждой, начинает трепетать в груди. Только вот я давлю эту надежду ботинком здравого рассудка. Потому что веры Роману больше не осталось. Я сама видела, с какой жадностью он всасывал губы этой Лизы. Где гарантия, что завтра он не повторит свой “подвиг” или не зайдет дальше? Если, конечно, сейчас он говорит правду.

— Тонь, я правда не спал. До этого так и не дошло.

— Не дала? — хмыкаю с сарказмом. Теперь он для меня как щит, оберегающий мое и без того разбитое сердце.

— Зачем ты так? Не взял, — отвечает так, будто я нанесла ему смертельную обиду.

— Рома, спасибо за помощь, — произношу максимально равнодушным тоном. — Мне пора возвращаться, у меня скоро капельницы.

— Я не сдамся, — произносит он негромко. — Ты моя. И если надо будет завоевывать тебя словно впервые, я сделаю это.

Поджимаю губы и киваю.

— Делай что хочешь. И молись, чтобы я действительно оказалась не пустоцветом.

— Тонь, я ляпнул тогда это сгоряча. Очень жалею, что сказал так. Прости меня.

Я уже разворачиваюсь, чтобы уйти, но все же торможу и становлюсь к мужу вполоборота. Прошиваю взглядом.

— Знаешь, каково это — остаться в полном одиночестве? У меня же, кроме тебя, толком никого нет. Даже радостной новостью о беременности поделиться было не с кем. Некому позвонить ночью и поплакать, когда я переживала, что утром скажет врач. Не отправит ли на чистку. Не скажет ли, что беременности на самом деле не было, а тесты показали неправду.

— Ты могла позвонить мне.

Прикусываю дрожащую нижнюю губу и качаю головой.

— Не могла, Ром, — произношу севшим голосом. — Потому что до сих пор перед глазами стоит твой поцелуй с этой… девушкой. Потому что ты выплевывал мне в лицо обидные слова. Потому что вместо того, чтобы сразу объясниться и извиниться, ты пошел в атаку. Кого ты атаковал, ты хоть задумывался?

Грудная клетка уже ходит ходуном от частого дыхания. Накрываю ладонью живот, который начинает тянуть. Мне же нельзя волноваться, а я опять разошлась. Но меня уже не остановить.

— Ты против меня сражался, Рома, — продолжаю. Голос срывается на хрип. — Против своей жены. Против женщины, которая любила тебя больше всех на свете. Которая растворилась в тебе без остатка. Но больше я такой ошибки не совершу. Теперь мне пора позаботиться о себе.

— Я о тебе позабочусь, обещаю. Больше никаких неприятных сюрпризов. Только ты и я. Навсегда. И наш малыш. Обещаю, Тонечка, отныне я буду заботиться о вас, — встревает он в мой монолог и пытается схватить за руку, но я отдергиваю ее.

— Я уже слышала это обещание. Прямо на нашей свадьбе. Ты заботился, спасибо за это. Но, вероятно, забыл об этом обещании и решил, что больше этого делать не нужно.

— Тоня…

— Мне правда пора. Пока.

Разворачиваюсь и тороплюсь к лифту, чувствуя, как все сильнее разгоняется сердце, а дыхание застревает в горле вместе с очередной истерикой.

Мне опять плохо. Страшно. Беспросветно.

Как будто кто-то, кто еще утром включил для меня солнце, сейчас снова дернул рубильник, и мир стал серым и мрачным.

И опять я одна в целом мире.

Опять некому позвонить и пожаловаться.

Не с кем разделить свою боль.

— Ай, — ахаю и сгибаюсь пополам, когда живот скручивает спазмом, и я чувствую, как промокает белье. — Нет-нет-нет, — шепчу.

Люди, кто сел в лифт вместе со мной, пытаются выяснить, что происходит, а я начинаю горько рыдать, когда понимаю, что теряю своего малыша.

— Значит, так, Антонина Всеволодовна, — строго произносит Зоя Карловна, а я даже сжимаюсь от такого тона. — Лежать, кушать вкусно, пить витамины, принимать лекарства, других беременных не слушать. Только позитив. С кровати поднимаемся только в туалет и в душ. Остальное время лежим и набираемся сил. Увижу в коридоре, выпишу, и как хочешь донашивай. Это ясно?

— Ясно, — лепечу я.

— Чего опять потекла? Перенервничала?

— Угу, — отвечаю, кусая нижнюю губу.

— Угу, — передразнивает она меня и, встав со стульчика, снимает перчатки и отодвигает от себя аппарат УЗИ. — Поднимайся и топай в палату. Сейчас капельница, лекарства, витамины и сон. Мужу отдала список лекарств? — Я качаю головой. — Отправь. Это надо быстро. А если он еще и найдет первое из списка, будет вообще отлично. Прокапаем его, и можно будет даже рассмотреть вариант отлеживаться дома, а к нам только на контроль. Но до этого еще далеко. Так что вперед, лечиться и набираться сил.

— Спасибо, Зоя Карловна, — произношу севшим голосом, вставая с кушетки.

— Твое лучшее спасибо — это крик ребенка на втором этаже в родильном отделении, поняла? Вот когда я услышу, что родился Родионов, тогда и пойму, что ты оценила мои старания. Топай.

Я улыбаюсь. Строгая Зоя Карловна, оказывается, очень ласковая и отзывчивая. Только ласка у нее своя, особенная. Как обратная сторона ежовых рукавиц, покрытая мягким мехом.

Возвращаюсь в палату. Лена сидит на кровати и, жуя яблоко, глазеет на меня.

— Вы с твоим мужем прямо звезды роддома, — беззлобно хмыкает она. Я выдавливаю из себя слабую улыбку. — Не дрейфь, все будет нормально, — говорит. — Мы все были напуганы. Опять кровь? — Я киваю. — Что Карловна говорит?

— Что надо меньше нервничать и больше отдыхать.

— Так и делай. Карловна классный врач. Нам всем повезло, что главврач не отпустила ее на пенсию три месяца назад. До тебя тут женщина лежала. Ей куча врачей поставили диагноз бесплодие. Она уже плюнула на попытки, забеременеть, а потом вдруг залетела от молодого любовника.

— В смысле — молодого? — спрашиваю. — А ей сколько?

— Сорок три. Можешь себе представить? А он ее, что ли, на пятнадцать лет младше. Ну не суть важно. Так вот врачи говорили ей, что не доносит. А Карловна сказала, что врут. И таки родила. Правда полгода тут на сохранении была. А потом из этой самой палаты рожать ушла. Забегала потом к нам. Пацана родила. Молодой этот к ней каждый день таскался, — усмехается. — Так что и ты своего Родионова доносишь.

— Антонина, — в дверном проеме появляется медсестра, — готовься к капельнице.

После капельницы мы с девочками обедаем. Я всех угощаю мандаринками, а потом засыпаю. Просыпаюсь от того, что Света разговаривает с кем-то по телефону.

Вспоминаю, что не сбросила Роме список. Беру с прикроватной тумбочки рюкзак с назначениями и открываю на телефоне окошко с нашей с Ромой перепиской.

Когда вижу его новое сообщение, глаза наполняются слезами. В нем снимок двух детских бодиков и подпись:

“Как думаешь, у нас будет мальчик или девочка? Мне больше нравятся одежки синего цвета. Хотя розовые тоже ничего”

Утыкаюсь лицом в своего медведя и тихо всхлипываю.

Вот зачем он так?

Разрывает мне сердце, как будто ему небезразлично.

Хотя, может, он просто хочет сына. А я так… как придаток к этому ребенку.

Или, может, он и правда не изменял мне?

Как он там сказал? До этого не дошло? Это типа не успели?

А если бы я не встретила их на улице? Что тогда? Успели бы?

Дышу, пытаясь восстановить нормальное сердцебиение.

Напоминаю себе, что нервничать противопоказано.

Собравшись с мыслями, отправляю Роме список лекарств и витаминов. Пишу о том, что врач настаивает на покупке первого по списку. Он тут же печатает ответ.

Рома: “Все куплю”

Тоня: “Первое какое-то дефицитное”

Рома: “Из-под земли достану”

Внутри меня разливается тепло. Если хотя бы на мгновение забыть о том, что я видела своего мужа целующимся с другой девушкой, то могла бы сказать, что в эту секунду я счастлива.

Рома сейчас ведет себя так же, как было в самом начале наших отношений. Да даже месяц назад! Если бы я сказала, что мне чего-то хочется или что-то нужно, он, не задумываясь, дал бы мне это.

Что же изменилось за последние несколько дней?

Почему он внезапно так изменился?

Неужели и правда поверил Виктору, что я могла изменить своему мужу?

Телефон вздрагивает от входящего сообщения, и я опять вся в слезах.

Рома: “Я люблю тебя, моя маленькая”

Всхлипнув, блокирую экран и опять дышу-дышу-дышу.

— С мужем поругалась? — спрашивает Света, присев на край моей кровати. Я качаю головой. — Береги себя и ребенка. Вы теперь самые главные в семье, поняла?

— Спасибо, — выдаю дрожащим шепотом и сжимаю ее лежащую на моем плече руку.

Почему у меня нет подруг? Таких душевных, как Света и Лена, например.

Мне казалось, я в них не нуждаюсь.

А на самом деле поддержка нужна всем. И одного мужа для этой задачи недостаточно. Нужен кто-то, кто понимает тебя. Кто может посочувствовать и поддержать.

До ужина я смотрю мультфильмы на ноутбуке. Рома передал мне еще и наушники, так что я не мешаю девочкам. После ужина процедуры. Во время капельниц мы с девчонками болтаем о своих жизнях. Знакомимся поближе.

Света оказывается продавцом-консультантом из элитного бутика в центре города. Лена, как она сама себя называет, серийная декретчица. Но она делает и продает роскошный зефир в виде цветов. Обещает даже показать фотографии в соцсетях, как только из нее выдернут иглу. Это ее слова.

А после капельниц мы рассматриваем цветы в исполнении Лены и отдыхаем. Пока дверь нашей палаты не открывается, и на пороге не показывается медсестра.

— Родионова, — произносит со вздохом и качает головой. — Поставлю твоему мужу койку рядом с твоей.

— Он опять приехал? — удивляюсь и приподнимаюсь на локтях.

— Не просто приехал, а уже на этаже. Сюда я не впустила, но выйди хотя бы в коридор. Тоня, пять минут, не больше. Хватит с нас на сегодня приключений.

Я иду на встречу с мужем медленно, еле переставляя ноги. Жутко не люблю больницы, а еще больше меня угнетает чувство одиночества, которое я испытываю в пропитанных страданиями стенах. И даже соседки по палате не спасают. Все равно мне очень тоскливо.

До измены мужа я бы с радостью бежала к нему, чтобы увидеть хоть одно родное лицо в этой угнетающей обстановке. А сейчас испытываю смешанные чувства, и это заставляет мои ноги сильно замедляться.

Наконец дверь, ведущая в коридор.

Делаю глубокий вдох и толкаю ее.

Рома сразу же выхватывает меня взглядом и торопится навстречу. Я вижу, что он хочет обнять меня, и пячусь назад, давая ему понять, что не готова сейчас к тактильному контакту. Вообще не готова к нему с мужем!

Роман резко тормозит и сглатывает.

— Как ты, маленькая моя?

— Нормально, — отвечаю и смачиваю языком пересохшие губы.

— Медсестра сказала, у тебя опять сегодня болел живот. — Прикусив нижнюю губу, киваю. — Тонечка, надо поберечься, маленькая. Это не только ради ребенка, но и ради тебя самой.

— Ты купил лекарства? — перевожу тему, чтобы не начать опять обвинять и выяснять.

— Да. Все купил по списку.

Рома протягивает мне пакет. Не заглядывая, забираю его. Хочу уже развернуться и уйти, как он берет меня за вторую руку и заставляет остановиться. Мне приходится поднять на него взгляд.

— Мне надо идти, — произношу немного севшим голосом.

Аромат туалетной воды мужа проникает в ноздри. Такой знакомый и родной. Такой легко узнаваемый. Такой… растворяющий всю мою злость и сомнения.

Как же хочется, чтобы его слова насчет того, что он не спал с той девушкой, были правдой!

— Тонь, я правда не изменял тебе.

— Ты просто не успел. А если бы я вас не застала? Что было бы дальше, Ром? Ты бы довел дело до конца, и не надо мне тут говорить, что было бы иначе. Ты поверил кому-то вместо того, чтобы прийти ко мне и спросить. И у меня до сих пор в голове не укладывается, что ты, зная, как сильно я тебя люблю, смог даже на секунду предположить, что у меня могла возникнуть мысль об измене.

Аккуратно вынимаю свою руку из его хватки и развернувшись, скрываюсь в отделении.

Перед моим взглядом до сих пор стоит боль в его взгляде.

Раскаяние и боль…

Теперь мой муж смотрит на меня только так.

А мне хочется другого! Чтобы на меня смотрели, как на любимую женщину! С восхищением и любовью, а не взглядом нашкодившего котенка.

Следующие два дня я едва ли переписываюсь с Романом. Только отвечаю на его сообщения односложно, насколько это возможно. Он спрашивает, как я себя чувствую, я отвечаю “нормально”. Он спрашивает, не нужно ли мне что-то, я отвечаю коротким “нет”.

Несмотря на попытки моего мужа зацепить меня и вовлечь в разговор, я не покупаюсь на это, и попытки игнорирую. Мне пока нечего ему сказать.

Через два дня меня осматривает врач и довольно кивает.

— Ну вот, совсем другое дело. Уже получше. Возможно, мы не станем даже надолго задерживать тебя. Пару недель покапаем, понаблюдаем, а после выпишем. Пропишу тебе витамины и таблетки, будешь дома отлеживаться и приходить в себя до родов.

— Спасибо, — киваю с улыбкой и, сама того не осознавая, поглаживаю живот.

— Ну что тут у нас? — спрашивает Зоя Карловна, пересаживаясь на кровать Лены.

Я закрываю глаза и не слушаю разговор врача и моей соседки по палате. Глажу живот и думаю о том, что делать дальше.

Если меня выпишут через две недели, то нужно куда-то идти. По-хорошему, домой. Только вот там Рома. А я уже дала себе обещание, что не буду с ним жить. Но куда тогда я пойду?

К родителям нельзя. Мама разволнуется, а ей это запрещено.

Денег на съем квартиры у меня нет.

Подруг нет.

Сестра живет за тридевять земель.

Судорожно втянув в себя воздух, быстро моргаю, чтобы не расплакаться.

— Тоня, ты мне там так не вздыхай, — слышу голос Зои Карловны. — Эти ваши вздохи говорят о том, что думаете вы не о совсем приятных вещах. А это в пределах вашей палаты и всего отделения запрещено врачом. Так что прекращай.

— Хорошо, — отзываюсь с улыбкой на шутливое ворчание доктора.

После обеда я просыпаюсь и впервые чувствую, что настроение идет вверх. За окном из-за туч выглянуло солнышко, девочки уютно хихикают, а в коридоре практически не слышно ни шарканья тапочек по полу, ни голосов.

Потянувшись, улыбаюсь.

— На прогулку хочется, — произношу хриплым ото сна голосом.

— Тебя пока не пустят, — отзывается Света.

— Тогда буду просто мечтать о ней, — говорю и прикрываю глаза.

Дверь в палату открывается, и на пороге показывается медсестра Марина Сергеевна.

— Родионова, к тебе посетитель.

— Блин, — вздыхаю. — Спасибо.

Сажусь на кровати и тру лицо. Так не хочется видеть Рому. Я же просила его не приезжать пока.

Но делать нечего. Всовываю ноги в тапочки, надеваю халат поверх ночной сорочки и топаю в коридор за пределами отделения, потому что сюда посетителей впускают только к лежачим. Перед выходом из палаты бросаю взгляд в зеркало, поправляю растрепавшиеся после сна волосы и иду к своему посетителю.

Перед выходом из отделения уже по привычке делаю глубокий вдох и открываю дверь.

Когда выхожу, мои брови подскакивают, потому что с пластикового стула поднимается… совсем не Рома, а наша соседка Мария Степановна. Да-да, та самая, на которую я нарычала возле мусорных баков.

— Тонечка, — произносит она, торопясь мне навстречу. Берет меня за руки и заглядывает в глаза. — А я вот только сегодня узнала, что ты в больнице. Пришла проведать. Когда Роме помогала обработать раны, он и рассказал, что ты на сохранении. Радость-то какая! Ты беременна!

— Раны? — переспрашиваю и чувствую, как от лица отливает кровь.

— Да. Ты только не волнуйся, с ним все хорошо. Даже зашивать не пришлось. Я лично проконтролировала, чтобы он показался врачу! — заявляет она с апломбом и подводит меня к пластиковым стульям, стоящим вдоль стенки. — Ну ты чего так побледнела, а? — спрашивает, усаживая меня на стул, а сама пристраивается на соседний.

— Откуда раны? — спрашиваю севшим голосом, стараясь слышать голос соседки, пробивающийся сквозь грохот крови в ушах.

— Так он же с Витькой Мамоновым подрался, — отвечает она. — Прямо во дворе. Ты не знала? — Я качаю головой. — Ой, так я тебе расскажу…

Роман

Делаю глоток горячего кофе и шиплю, когда напиток попадает на ранку на губе.

Мамонов, тварь, рассек своим обручальным кольцом.

Но я его отлично отделал.

Скотина мерзкая! Так убедительно рассказывал мне, где, как и когда он мою Тоню…

А я, идиота кусок, поверил.

Как?! Как можно было заподозрить мою чистую девочку в измене?!

Но я всегда этого боялся. Прямо триггер для меня был какой-то.

Я у Тони всегда был первым и единственным. Во всем. В том числе, в сексе. Вот меня и парило, что рано или поздно она захочет попробовать с кем-то другим.

Я старался быть для нее самым лучшим. Самым достойным мужчиной, чтобы у нее даже на секунду не возникало мысли задуматься о том, а каково это было бы — переспать с другим мужчиной? Или даже просто повстречаться.

Я видел, как Мамонов смотрел на мою жену. Как облизывал губы, провожая ее взглядом. Как горели его глаза, когда она обращала на него внимание.

Тоня просто вежливо общалась с ним. Никогда не было никаких знаков особой предрасположенности к нему. А все равно этому… чудаку на букву М удалось меня обвести вокруг пальца и зацепить.

Интересно, на что он рассчитывал? Что мы с Тоней разведемся, и он быстро бросится ее утешать?

Опустив голову, легонько стучу себя кулаком по лбу.

Чуть сам все не разрушил…

Своими руками отталкивал жену.

Не просто жену. Любимую девочку. Мою малышку. Такую нежную, чуткую, отзывчивую. Чистую девочку, которая искренне и всем сердцем любит меня.

Лиза эта попалась под руку как раз когда я сражался с чудовищем внутри себя. Хотел послать все свои сомнения и продолжить верить Тоне, как делал это всегда. Но это чудовище грызло изнутри, словно червяк сомнений. Заставляло меня усомниться в верности и чистоте моей жены.

И только когда Тоня застала нас с Лизой целующимися посреди улицы… когда я увидел боль в ее глазах… когда дома она была сама на себя не похожа… только тогда я осознал, что натворил.

С Лизой я действительно не спал.

Мы познакомились накануне в кафе, где я обедал. А на следующий день после обеденного перерыва я впервые поцеловал ее возле кафешки, а потом и на улице. Там же мы встретили Тоню.

Ничего не было.

Ничего, кроме поцелуя, который разбил хрупкое сердце моей жены.

А когда я узнал, что она беременна, почувствовал себя последним подонком.

Как же, черт побери, я сожалею о своих идиотских поступках! Как хочется биться головой о стену! Если бы это помогло вернуть доверие жены и все исправить, я бы, не задумываясь, с разбегу влетел в эту стену!

Еще и Лиза эта…

Сталкерша какая-то.

Вообще утречко вышло насыщенным.

Я вышел из дома, чтобы заехать за цветами, фруктами и поехать навестить жену.

Но возле подъезда меня ждала Лиза…

— Как ты нашла меня? — рявкнул я, хватая ее за локоть и отволакивая подальше от дома.

— Ромочка, я переживала, что ты не звонишь. Попыталась отправить сообщение, но мне выскочило оповещение, что ты ограничил для меня эту возможность. Ты меня заблокировал, что ли?

— Я же еще тогда на улице сказал, что между нами ничего не будет. Потом по телефону повторил. Что непонятного? — со злостью процедил сквозь зубы. — Если я раз что-то говорю, то свое мнение не меняю.

— Ты извинился, — напоминает она.

— Да. За то, что ввел в заблуждение, будто мы можем построить отношения.

— Никто не извиняется перед человеком, если плевать на его чувства. Я подумала, что тебе не плевать, поэтому пришла. Ты же хочешь быть со мной. Просто твоя жена нам мешает.

— Лиза! — рявкнул так, что она вздрогнула. — Я все сказал! Ты мне не нужна! — грубовато отшил ее и, выпустив локоть из своей хватки, рванул назад в подъезд.

Ох, и выбесила она меня. До сих пор трясет от ярости.

Дома успокоился, выпил кофе и спустился, чтобы все-таки поехать к Тоне. У нее как раз должен был закончиться обход. После него в больнице есть пара часов на посещение пациентов. Я бы успел…

Если бы не Мамонов, который как раз отъезжал от своего дома. Тормознул, вытащил из тачки и набил ему морду. Он, правда, тоже, неслабо так приложил меня своими кулаками. Но ему досталось больше.

А самое главное не это, а то, что он наконец признался, что выдумал про их отношения с Тоней. Якобы он подкатывал к ней, она не повелась. Это задело его мужскую гордость. Хотя откуда там взяться чему-то мужскому? Такая гнида не может называться мужиком. В общем, он сочинил эту историю.

А я все равно дурак.

Как мог поверить?

Встав, тащусь в ванную, чтобы посмотреть, насколько критично испорчено лицо.

Зеркало показывает мне совсем не радужную картинку.

Под глазом назревает синяк. Там уже надулась небольшая шишка.

Губа рассечена, как и бровь.

Соседка Мария Степановна, конечно, подшаманила немного. Потом еще и притащила ко мне домой нашего участкового врача, которая еще раз промыла раны, заклеила их медицинским клеем. Но все равно выглядит так себе.

Ну и как мне предстать перед женой?

Еще до того, как я успею все рассказать Тонечке, она успеет разволноваться, а ей нельзя.

— Ой, дебил, — вздыхаю и тащусь назад на кухню.

Может, подождать пару дней? Все равно Тоня просила не приезжать.

Но как я смогу это время пережить, если знаю, что моя малышка там одна?

Телефон на столе вздрагивает и издает короткий звуковой сигнал о входящем сообщении. Перевожу на него взгляд и сразу разблокирую экран, когда вижу, от кого пришла весточка.

Тоня: “Можешь проведать меня сегодня вечером”

Спускаюсь вниз на лифте. Сегодня врач разрешила мне недолго прогуляться на улице. Застегнув в холле куртку, выхожу на улицу. Ночью проморосил первый снег, и теперь на улице скользко. Так что я хватаюсь за перила и медленно спускаюсь по ступенькам.

На предпоследней ступеньке мои осенние сапожки все же скользят, и я чуть не лечу с лестницы, но меня подхватывают мужские руки.

— Тише, так же и упасть недолго.

— Спасибо.

Поднимаю взгляд и сталкиваюсь им с…

— Вы? — спрашиваю, широко распахнув глаза.

— Я, — усмехается мужчина.

Тот самый, который спас меня от падения в день, когда я узнала об измене мужа. Почему-то я даже не запомнила его лица. А вот глаза врезались мне в память.

— Вы всегда такая рассеянная? — с улыбкой спрашивает он.

— Нет, — качаю головой. — Просто скользко.

— Согласен. Может, вас подвезти? Боюсь, иначе я не смогу вас спасти от очередного падения.

— Спасибо, но я… никуда не еду. Я тут лежу в больнице.

— Оу, — произносит, бросив взгляд на здание. — Моя сестра тоже. Вот привез ей вкусняшки, пока ее муж добирается из-за границы из командировки.

— Вы очень заботливый брат, — улыбаюсь.

— Возможно, — усмехается он. — Так вас… куда-то проводить?

— Спасибо, я справлюсь, — раздается справа голос Ромы, и он торопится к нам. Берет меня за руку и сжимает ее, а вторую протягивает для пожатия этому мужчине. — Роман. Муж Тони.

— Чей? — спрашивает мужчина, слегка нахмурившись, но отвечает на рукопожатие. — А-а-а, вас Тоней зовут? — переводит на меня взгляд, отпуская ладонь Ромы.

— Да. Приятно познакомиться.

— Мне тоже. Я Сергей. Что ж, пойду, сестра ждет. Роман, следите за Тоней, она любительница падать.

Развернувшись, он скрывается за дверями больницы, а Рома притягивает меня к себе и зарывается носом в мою макушку, сдвигая капюшон назад.

— Не дам тебе упасть, — обещает он. — Больше никогда. Ты не ушиблась?

— Я не упала. Сергей вовремя подхватил.

— Не выходи больше раньше времени, ладно? Я сам буду забирать тебя из здания. Побережем тебя и нашего малыша.

— Ладно, — произношу тихо.

Наконец поднимаю голову и рассматриваю лицо мужа. Касаюсь пальцами синяка на щеке, рассеченной губы.

— Все хорошо, — говорит Рома.

— Я знаю, что произошло.

— Кто тебе сказал? — хмурится он.

— Мария Степановна меня навещала.

— И тут тебя нашла, — усмехается Рома. — Она мне час назад пирожки с картошкой принесла, чтобы я с голоду не помер, — смеется. — Но ничего не сказала по поводу своего визита к тебе.

— Она и мне натащила вкусняшек. Половину пришлось отдать, я же столько не съем.

— И я принес, — говорит Рома и поднимает руку с бумажным пакетом. — Твои любимые суши, макаруны из кондитерской в центре, а еще фрукты.

— Ром, это слишком много. Особенно учитывая, что…

Мнусь, не зная, как сказать ему. Вроде все уже знаю. Верю мужу, что не спал с той Лизой. А поцелуй все равно простить не могу. Да и кто знает, как бы все сложилось, не застань я их на улице?

— Что такое? — спрашивает он, когда я не продолжаю. — Тебе запретили что-то есть?

— Нет, — качаю головой. — Просто… меня завтра выписывают.

— О, отличные новости! — восклицает муж. — Уже все хорошо?

— Не то чтобы прямо все хорошо. Угрозу еще пока не снимают. Но какая разница, где я буду лежать — тут или дома?

Последнее слово выходит хриплым голосом, потому что я уже и не знаю, есть ли у меня еще дом. В смысле, хочу ли я там жить с мужем. Обида не прошла. Каждый раз, когда вспоминаю тот поцелуй, внутренности переворачиваются и сотрясаются как в блендере.

— Конечно, дома лучше, — тут же с энтузиазмом отзывается Рома. — Там у тебя будут все условия. Вкусняшки, фильмы, книги, режим, прогулки, массаж. Все, что захочешь. А тут я даже не могу пообнимать тебя перед сном, чтобы тебе сладко спалось.

Я смотрю на довольное лицо мужа и натягиваю на губы улыбку. Я не уверена, что хочу спать в объятиях Ромы. Не уверена, что вообще хочу спать рядом с ним.

Обида подтачивает мои чувства к мужу, и пока она сильнее тоски по нему и даже любви, которую я всегда к нему испытывала.

— Ну да, — отвечаю неуверенно.

— В котором часу тебя завтра забрать?

— Меня выпишут утром. Но ты же работаешь.

— Разберусь, не переживай. Скинешь утром сообщение, во сколько точно подъехать, и я заберу. Прогуляемся?

— Хорошо, — киваю и, взяв мужа под руку, медленно иду с ним в больничный сквер.

А утром, когда врач позволяет мне наконец пойти домой, сбрасываю Роме сообщение, чтобы приехал меня забрал. Потом прощаюсь с соседками по палате, получаю последнюю порцию уколов и, простившись с персоналом, спускаюсь в холл больницы, чтобы подождать мужа.

Присев на пластиковый стульчик, ставлю рядом пакет с вещами и принимаюсь ждать. Минут тридцать назад Рома написал, что выехал с работы. Без пробок должен добраться быстро. Но если они есть, то мне придется просидеть здесь еще минут двадцать. Но я не расстраиваюсь. Все же лучше тут, чем в палате.

Вздохнув, разблокирую телефон, чтобы полистать ленту соцсетей, но не успеваю опустить на него взгляд, как в холл заходит… Лиза.

Я впиваюсь в нее взглядом и хмурюсь, наблюдая за тем, как она по дороге разматывает объемный шарф с шеи и поправляет спутавшиеся волосы. Мажет по мне взглядом, отводит его, а потом резко возвращает.

Выражение ее лица мгновенно меняется со спокойного на какое-то хищное. Она меняет траекторию движения и теперь идет прямо ко мне. Поднимаюсь и, взяв пакет, ставлю его на сидушку.

— А ты что здесь делаешь? — спрашивает она, остановившись в шаге от меня.

— Мы не знакомы, чтобы переходить на “ты”, — парирую.

— Похоже, мы беременны от одного мужчины, так что практически родственники.

Как только она произносит это, мир начинает вращаться, а ноги мгновенно слабеют. Беременны от одного мужчины?..

Меня начинает трясти. Я изо всех сил стараюсь набрать в легкие побольше воздуха и дышать размеренно. Не хочу назад в больницу. А еще больше не хочу причинить вред моему малышу.

Накрываю живот ладонью в защитном жесте.

— Ты врешь, — произношу дрожащим голосом.

— Да ладно тебе! Будут братиками. Разве не чудесно? — улыбается эта… Лиза и тоже поглаживает живот через толстый слой дутой курточки. — Правда, Роме осталось определиться, с кем из нас он будет жить, а к кому приходить в гости. Учитывая то, что он рассказывал о ваших с ним отношениях, скорее всего, в гостях он будет у вас. Не переживай, я не буду ему запрещать видеться с вашим ребенком. Но постарайся все же не увести моего мужчину.

— А что… что он рассказывал? — спрашиваю не своим голосом, положив свободную ладонь на грудь.

— Ну… — тянет Лиза и косит глаза на стоящую справа от меня кадку с потрепанной пальмой. — Сказал, что все плохо. Что дело к разводу. Что ты холодная ледышка, и он устал тебя завоевывать. Что ты не ценишь того, что он для тебя делает.

— Так и сказал? — выдаю так тихо, что Лиза едва ли слышит меня.

И все же она кивает, подтверждая, что мои слова долетели до ее ушей.

Не может быть… Он не мог так сказать.

А, может, я совсем не знаю своего мужа? Когда-то я считала, что он не сможет поцеловать другую женщину. Что для него существую только я. Оказалось, что я заблуждалась. Так, может, это такой же случай? И на самом деле Рома думает так, как озвучила Лиза?

— Какого черта здесь происходит? — слышу голос мужа, и Лиза буквально отшатывается от меня. Переводит испуганный взгляд на Рому, а потом — на меня.

— Мы просто… болтали, — произносит она и пятится в сторону лифтов.

Рома хватает ее за локоть и подтягивает ближе.

— Нет, ты никуда не пойдешь. Что наплела?

— Просто рассказала то, что ты говорил мне.

— Тоня, что она наговорила? — спрашивает мой муж, впиваясь в меня взглядом.

Мне хочется развернуться и сбежать. Больше никогда не видеть эту парочку. Забыть о них, как о страшном сне.

Но что, если Лиза соврала? Сейчас самый удобный способ узнать правду. Поодиночке и Рома, и Лиза могут врать. А тут как очная ставка у следователя. Я знаю, как это происходит, много раз смотрела по телевизору передачу о следователях и судах.

Прочищаю горло и внимательно смотрю на Романа.

— Она сказала, что беременна от тебя. А еще что ты сказал ей, что я не ценю твои подарки и будто бы я ледышка бесчувственная.

— Твоя жена что-то придумывает, — нервно смеется Лиза. — Ничего такого не было. Я вообще заскочила к маме, она тут работает медсестрой в реанимации.

— Лгунья, — цежу и чувствую, как разгоняется сердце. — Бесстыжая лгунья! Играя в свои дурацкие игры, ты пытаешься разрушить человеческие жизни! Неужели для тебя вообще нет ничего святого?

— Да пошла ты! — выпаливает Лиза и выдергивает из Роминой хватки свой локоть. — Пошли вы оба! Не спала я с твоим мужем! Только раз тогда на улице поцеловались, и все! Не знаю, как вы это делаете, но целуется он отвратительно! В свою постель я бы его ни за что не впустила! Больная семейка! — выдает напоследок и, развернувшись, торопится к лифтам.

— Это мы-то больные? — произносит Рома и качает головой. Разворачивается ко мне и расставляет руки, а я незамедлительно ныряю в его объятия. Прижав к себе, целует в макушку. — Ну ты чего разволновалась, маленькая? Эта ненормальная не стоит твоего здоровья и жизни нашего малыша.

— Ты бы слышал, что она наговорила. И так уверенно плела про беременность. Ужас просто.

— Не надо было ее слушать. Я же сказал тебе, что между нами ничего не было.

Поднимаю голову и смотрю мужу в глаза. Хочу быть до конца откровенной с ним.

— Я тебе не поверила.

Вижу, как лицо Ромы перекашивает гримаса боли.

— Я это заслужил, — немного севшим голосом отзывается он. — Но я обещаю тебе, что больше у тебя не будет поводов усомниться в моей верности и любви к тебе. Обещаю, — повторяет и, наклонившись, легонько касается моих губ своими. — Поехали домой.

Забрав мои вещи, Рома выводит меня на улицу и усаживает в машину. В салоне тепло, несмотря на холод на улице. Заняв водительское место, Рома сразу включает мне подогрев сиденья и ждет, пока я пристегнусь. После этого отъезжает от больницы.

— Степановна опять пирожков нажарила, — говорит мой муж с улыбкой. — Как только сказал, что тебя сегодня выписывают, уже с утра была возле нашей двери. Я как раз на работу собирался. Стою, как дурак, в одном ботинке, а она мне под нос миской тычет.

Я смеюсь и качаю головой.

— Я всегда ее такой противной бабкой считала, — говорю. — Даже стыдно теперь.

— Думаю, она такая была от недостатка общения и людей, о которых можно позаботиться. Дети-то ее далеко живут. Но теперь готовься, Тоня. Кажется, наша соседка выбрала тебя объектом заботы.

— В роддом при такой заботе я буду катиться пудовым колобочком, — подхватываю веселое настроение мужа.

— Степановна сказала, что вроде как дети подыскивают ей квартиру в их городе, так что, наверное, переедет. Может, даже до твоих родов.

— То есть, у меня еще есть шанс остаться в нормальном весе.

— Ты в любом весе будешь прекрасна, — нежно произносит Рома и смотрит на меня, когда мы останавливаемся на светофоре. — И я буду тебя любить, независимо от того, как ты будешь выглядеть.

— Даже если превращусь в страшилу?

— Ты никогда в нее не превратишься. Не в моих глазах точно.

Я кладу голову на подголовник и любуюсь Ромой, а он трогает машину с места и везет нас домой.

— Рома, зря ты столько накупил, — произношу, когда он ставит на стол на кухне пакеты с продуктами.

— Да там не много. В основном свежие фрукты и овощи. Врач сказал, тебе нужно налегать на них, так что не спорь.

В этот момент наш сынок толкается, и я с улыбкой поглаживаю живот.

— Закармливает нас твой папа, да? — произношу ласково, а он опять пинается. Рома тянет руки к животу, но я отбиваю их. — Помыть!

— Блин, опять забыл, — бурчит мой муж и торопится к раковине.

Моет руки и возвращается ко мне. Присаживается на корточки и быстро задирает мою тонкую трикотажную тунику. А потом прижимается прохладными губами к коже. Я взвизгиваю и хохочу, а Ромка бросает на меня притворно хмурый взгляд.

— Не мешай, — говорит он и опять касается живота губами. — Привет, сынок, — произносит нежно и несколько раз целует живот. Сын, как обычно, сразу перемещается в ту сторону и замирает, слушая голос отца. — Я купил тебе вкусняшки. Бабки на рынке чуть ли не бесплатно отдавали, когда услышали, что я покупаю это для вас с мамой. Сегодня попробуешь новенькое. Я купил папайю. И давай уже, не задерживайся. У тебя остались считанные дни для появления на свет.

Еще раз чмокнув мой живот, Рома выпрямляется и заключает меня в объятия.

— Теперь моя очередь получить приветствия? — спрашиваю со смехом.

— Ты всегда будешь на первом месте. Сегодня просто так получилось, что Романович влез без очереди. Давай-ка облегчим твою участь, — предлагает он и разворачивает меня спиной к себе.

Я с готовностью прижимаюсь к груди мужа и прикрываю глаза.

Он кладет ладони на низ моего огромного живота и, приподняв его, держит, а из меня вырывается полувздох-полустон. Это такое облегчение — почувствовать, что кто-то на время забрал твою ношу.

Врач говорит, что плод крупный, а я маленькая, поэтому последние пару месяцев мне особенно тяжело носить нашего малыша. Но ради него я готова выдержать любые испытания и сложности, только бы взять на руки своего ребенка.

Рома тоже уже сходит с ума от нетерпения. Он окружил меня такой заботой, на которую не каждый муж способен.

После той встречи в больнице с Лизой Рома привез меня домой, а вечером мы поговорили. Откровенно, без увиливаний и попыток щадить чувства друг друга. Просто высказали все претензии. Конечно, в мягкой форме, но высказались.

Оказывается, я так много не давала ему того, в чем он нуждался, и даже не знала об этом. Признание, например. Мне Ромины достижения и старания всегда казались чем-то само-собой разумеющимся. А он все сильнее напрягался, только бы я отметила все то, что он для нас делал. А я, глупая, даже не знала.

Я, в свою очередь, высказала свое недовольство. В первую очередь тем, что он так сосредоточился на своих достижениях, что перестал уделять мне достаточно внимания.

Это был очень непростой разговор. Болезненный даже. Но он помог нам наладить отношения в семье.

Мы договорились, что будем сразу высказывать, если что-то кого-то не устраивает. Все ради того, чтобы обсудить сразу и не раздувать потом из этого проблему.

— А как же насчет того, что дети должны быть центром в семье? — спрашиваю и, повернув голову, потираюсь о нос мужа своим.

— Дети вырастают и вылетают из родительского гнезда. Я не хочу, чтобы потом мы внезапно осознали, что мы уже давно чужие люди и все, что нас связывало, — это дети. Хочу всегда быть таким же влюбленным в тебя, как сейчас, — ласково бормочет Рома и целует меня.

Это поцелуй нежный, ласковый, но даже от него мое тело вспыхивает.

Рома медленно опускает живот, и я сразу начинаю ощущать тяжесть моей драгоценной ноши. Из меня вырывается тихий стон.

— Так, ты ложишься на диван, а я мою овощи и фрукты и подаю тебе вкусняшки на блюде, — говорит мой муж.

— Хотя бы переоденься, — отзываюсь с улыбкой и ковыляю до дивана.

Четыре месяца назад нам удалось наконец оформить ипотеку, и мы переехали в более просторное жилье, в котором у нашего сына будет своя спальня. Теперь кухня у нас объединена с гостиной, и я, лежа на диване, могу смотреть на то, как Рома крутится на кухне.

Закатав рукава рубашки, он начинает разбирать пакеты.

— Сначала принесу тебе еду, а потом переоденусь, — отвечает муж на мое замечание. — Чего тебе хочется больше? — спрашивает, доставая по очереди пакеты с фруктами.

— Где ты взял мандарины летом? — смеюсь, проглатывая скопившуюся во рту слюну.

— Кто ищет, тот найдет.

— Дай, — тяну руки, а муж смеется.

— Два штуки, иначе опять посыпет.

Хнычу недовольно, а потом улыбаюсь, когда Рома чистит мне два мандарина и, положив их на десертную тарелочку, передает мне.

— О, да, — стону от удовольствия, вгрызаясь в сочную цитрусовую мякоть.

А потом замираю, чувствуя лужицу под собой. Я же не могла…

Щеки затапливает жаром, и я чувствую, как краснеет мое лицо.

И тут меня осеняет. У меня с самого утра тянул живот. Я подумала, что это опять ложные схватки и даже не стала беспокоить ни Романа, ни врача по этому поводу. Хватит того, что в прошлый раз мы подняли врача среди ночи, подумав, что я рожаю. Только вот теперь все иначе. После того, как лужица подо мной стала больше, живот внезапно скручивает такой болью, что я роняю на диван тарелку с мандаринами.

— Ох! — вылетает из меня.

Рома тут же бросается ко мне.

— Что такое, Тонь? — обеспокоенно спрашивает он.

— Ром, рожаю, — стону и морщусь. Глава 19

— Привет, малыш, — улыбаюсь сквозь слезы, когда мне на грудь кладут моего новорожденного сына. — Я твоя мама.

Нас укрывают одеялом, а я смотрю в темно-синие глаза малыша. Он куксится и кривится. Такой сморщенный и красный, но для меня самый красивый на свете!

— Эй, — тихо произносит Рома, появляясь справа. Я перевожу на него взгляд. У мужа тоже глаза на мокром месте. — Привет, — произносит с улыбкой. — Ты такая умница. Спасибо за сына, — благодарит, а я всхлипываю.

— Смотри, какой красивый малыш.

— Самый красивый на свете, — подтверждает он и целует меня сначала в лоб, а потом — в губы.

— Давайте-ка наведем тут порядок, а потом папа может вернуться, — говорит акушерка.

Рома выходит из родильного зала, и акушерка приводит меня в порядок. Помогает переодеться, потом снова вручает мне мой любимый сверток, и Рома возвращается.

Он сейчас такой трогательный. Взъерошенный, немного растерянный, но видно, что растроганный и счастливый. Глаза светятся и горят.

— Как мои малыши? — спрашивает ласково и склоняется, чтобы коснуться пальцами лобика сына. — Посмотри, как хмурится. Как будто решает сложную задачу.

— У него твои глаза, — отзываюсь.

— Правда? — уточняет Рома с улыбкой. Глаза опять наполняются слезами. — Тонечка, девочка моя. Ты подарила мне целый мир. Я уже отчаялся надеяться, что у нас будет ребенок. И это такое чудо, что у нас получилось. Прости за все, что тебе пришлось пережить. Я такой идиот.

Он становится на колено возле кровати и утыкается лбом в мое плечо.

— Рома…

— Я чуть все не потерял. Самое дорогое, что у меня есть. Мою нежную девочку. Моего сына. Мою семью. Все то, ради чего вообще стоит жить. Но я обещаю тебе, что у тебя никогда не будет повода сомневаться во мне. Ради вас я сделаю все возможное и невозможное.

— Я люблю тебя, — бормочу дрожащим голосом.

— И я люблю тебя, — отзывается он. — Вас люблю. Как назовем, кстати? — вытирая влагу со щек, спрашивает он.

— Не знаю, — качаю головой и прикусываю губу. — Максим?

Рома кривится.

Следующие полчаса мы перебираем имена для нашего сына. Не счесть, сколько раз мы делали это во время беременности. Мне кажется, это стало нашим любимым развлечением. И сейчас мы с такой же легкостью снова и снова вспоминаем все имена, которые знаем.

Когда акушерка выгоняет Рому из родильного зала, мы все еще не придумали, как назвать малыша.

Меня наконец переводят в палату, где уже ждет Рома. Он не позволяет акушерке перевалить меня с каталки на кровать. Бережно берет на руки и сам аккуратно перекладывает, укладывая на пахнущих свежестью простынях.

А потом мне впервые прикладывают сына к груди. И в этот момент весь остальной мир перестает существовать остаемся только мы с моим сыночком, который жадно хватает грудь и высасывает из нее молоко с таким рвением, что я даже смеюсь.

— Ты посмотри, какой требовательный, — с нежностью в голосе произносит Рома. — Оставь себе что-нибудь на ужин, — тихо смеется, и я вместе с ним.

— Олег, — произношу, глядя на сына. — Олег Романович.

— Пусть будет Олег, — отзывается Рома. — Я буду любить нашего сына с любым именем.

— Ты же предлагал свои варианты, — напоминаю мужу. — Не хочешь поспорить?

— Не хочу. Я играл в эту игру, потому что тебе хотелось.

Перевожу полный нежности взгляд на Рому, а он наклоняется и касается моих губ своими.

Через три дня нас с Олежкой выписывают. Его в отделении назвали богатырем за то, что родился крепышом. У него даже желтушки не было, что, по словам врача, за последние две недели довольно большая редкость.

Рома встречает нас у роддома с цветами. Отдает один букет медсестре, а второй — мне. Целует нежно, а потом забирает у медсестры нашего сына. Поднимает сверток к лицу и нюхает нашего сына, а потом касается губами по очереди каждой из пухлых щечек.

— Надо же, как разъелся наш красавец, — смеется Рома.

— А ты один? Родители не приехали? — спрашиваю.

— Завтра. Все придут завтра. И мои, и твои. А сегодня только наш день. Распакуем наш подарочек, — кивает на сына. — Набудемся вместе. Пусть Олег привыкнет к своему дому. А завтра уже будем принимать гостей. Ты не против такого расклада?

Я качаю головой, благодарная мужу за такое решение.

Мне действительно надо время, чтобы отдохнуть, привести себя в порядок, набыться со своими любимыми мужчинами. А потом с новыми силами можно и гостей принимать.

Дома нас ждет украшенная квартира. Повсюду воздушные шары. На кухонном островке стоит большая ваза с огромным букетом роз.

— Спасибо, малышка, — сипло говорит Рома, когда я снова начинаю плакать от того, насколько растрогана его жестом.

Рома ставит переноску с сыном на стол, а сам поворачивается ко мне и заключает в объятия.

— Ромка, — выдыхаю еле слышно и позволяю мужу себя целовать.

Нежно, пронзительно. Слезы прочерчивают соленые дорожки на щеках, но мы не можем оторваться друг от друга. Рома сцеловывает их с моих щек. Осушает своими губами, а я тихо хихикаю.

Наконец мы отрываемся друг от друга. Я принимаю душ, потом снимаю на телефон, как Рома распечатывает конверт с сыном, а Олег потягивается и кряхтит. Кормлю сына, пока Рома готовит для нас обед.

После обеда мы ложимся на свою кровать, устроив сладко спящего Олежку между нами. Сынок причмокивает пухлыми губками, а мы улыбаемся.

Рома протягивает руку и нежно касается моих пальцев своими. Поднимаю на мужа взгляд.

— Врач сказала, что это будет наш единственный малыш.

— Да, — киваю. — То, что я смогла забеременеть и выносить — это чудо. Второго такого может не случиться.

— Самое главное, что вы оба здоровы. И я бесконечно благодарен тебе за это чудо.

— Я люблю тебя.

— Я тебя люблю, — вторит Рома и, перегнувшись через сына, целует. Снова и снова, пока Олег не начинает кряхтеть, требуя новую порцию молока.

Роман

До сих пор не понимаю, как я мог вообще допустить риск разрушить свою семью. Я был бы последним глупцом, если бы потерял такую женщину, как моя Тонечка. Она бесценна. Она стоит всех сокровищ мира. И ни одна другая женщина ей даже в подметки не годится.

Я уже сбился со счета, сколько раз просил прощения за свой идиотский поступок. Но с того дня, как Тоня застала меня целующимся с Лизой, очень много воды утекло.

Олежка подрос и уже вовсю бегал по дому и улице, когда бледная Тоня с горящими глазами показала мне три теста на беременность. Все были положительные.

Я сразу не поверил. И, надо сказать, сильно испугался. Если врач сказала, что рождение Олега — это чудо, и он будет вашим единственным ребенком, то я, естественно, испугался за жену. Что, если новая беременность как-то негативно скажется на ее здоровье?

Но врач успокоила меня, сказав, что беременность протекает нормально, и никаких патологий нет.

Вторая беременность Тони была легкой. Мы даже смогли полететь на отдых втроем. Вчетвером, если считать нашего пузожителя.

Артем родился тоже богатырем. Роды были настолько стремительные, что мы едва успели доехать до роддома, как через два часа я уже держал второго сына на руках.

Мы снова оба были с мокрыми глазами. Снова посчитали рождение сына чудом.

А через год нас ждал сюрприз. Новая беременность Тони. Она, хохоча, протянула мне тест на беременность с ярко выраженными двумя полосками.

— Кажется, мы распечатали чудо в нашей семье, — смеялась моя жена, пока я кружил ее на руках.

— Кажется, кто-то там сверху решил, что с нас хватит страданий, и мы заслужили настоящее счастье, — ответил я и поцеловал жену.

После рождения Алексея Романовича мы решили на этом остановиться.

Купили большой дом в новом поселке в пригороде. Я начал развивать свой бизнес, встал на ноги. А Тоня тем временем занималась воспитанием наших сыновей.

Моя жена закончила курсы вождения, и на Новый год я подарил ей машину. С тех пор ей стало удобнее развозить пацанов по секциям.

Когда мы пристроили всех сыновей в садик, Тоня занялась работой. Чтобы у нее был гибкий график и возможность по-прежнему много времени посвящать нашим сыновьям, она занялась бухгалтерией нашей фирмы. Теперь у нас крутой бухгалтер, который лично заинтересован в процветании этого бизнеса.

А три года назад моя жена пришла в нашу постель и прижалась к моему боку.

— Ромочка, — ласково произнесла она и посмотрела на меня своими бездонными глазами. — Я так люблю наших парней.

— И я люблю, — улыбнулся, понимая, что это лишь прелюдия к разговору, который на самом деле задумала моя жена. — Но ты не об этом хотела побеседовать.

— Нет, — вздохнула она и начала водить пальчиком по моей голой груди. — Я хотела сказать, что очень… очень хочу дочку. Маленькую принцессу. Девочку, у которой будут твои глаза. Которая будет любимицей всей семьи. Представь себе, как будет здорово! У нее три старших брата. Они будут заботиться о ней и оберегать.

Я усмехнулся и перекатил жену на спину. Навис сверху и потерся своим носом о ее.

— Я тоже хочу маленькую принцессу. Начнем прямо сейчас? — спросил и поиграл бровями.

А через десять месяцев на свет появилась Елизавета Романовна. Моя нежная куколка. Папина принцесса. Хитрюшка и маленький манипулятор. Но никто в семье не может ей отказать. По крайней мере, мужская половина.

Тоня строже с ней, чем все остальные. Кто-то же должен воспитывать нашу малышку. Раз уж мы с парнями балуем, роль наставника взяла на себя Антонина.

С тех пор меня не покидает ощущение, что я полностью, без ограничений и рамок счастлив. У меня есть все, о чем я даже мечтать не смел. Любимая жена, четверо детей, процветающий бизнес, огромный дом. Все, ради чего человек в принципе должен жить.

Я дорожу тем, что у меня есть. И после той случайно девицы Лизы больше никогда не позволял себе даже смотреть на чужих женщин. Мне и не хотелось. Теперь для меня существует только одна женщина. Моя нежная, милая, ласковая, но сильная Тонечка. Мой свет и мой центр мироздания.

Ловлю ее за талию, когда Тоня проходит мимо, и под ее писк усаживаю к себе на колено.

— Ты что творишь? — притворно возмущается она, хлопая меня ладошкой по плечу. — Дети же смотрят.

— Пусть смотрят, — киваю. — Ничего неприличного я не делаю. А они должны видеть, что родители счастливы. Где еще они получат опыт счастливой семейной пары? Будут смотреть на нас и брать пример. Понесут в свои отношения такую же открытость и любовь, какие видели в своей семье. Так что не брыкайся и обними меня.

— Обнимашки! — выкрикивает Лиза и бегом выбирается из своего детского бассейна.

Парни продолжают плескаться в полноразмерном, пока дочка, шлепая мокрыми ступнями по газону, несется к нам с Тоней. Мы только успеваем раскрыть объятия, как Лиза ныряет в них и, кряхтя, взбирается на мое второе колено. Прижимается всем телом и поглядывает на свою маму.

— Целуй, — в своей повелительной манере приказывает дочка и подставляет мне щеку. Я со смехом наклоняюсь и касаюсь губами нежной детской кожи. — Еще! — требует наша домашняя принцесса, и я зацеловываю ее личико. А она заливисто хохочет и начинает уворачиваться от поцелуйной атаки. — Колючий!

Выкрикнув это, она соскакивает с моего колена и несется назад к бассейну.

— Олег! Лови!

Расставив руки, она соскакивает с края бассейна и летит прямо к брату в руки.

— Бесстрашная, — качает головой Тоня.

— Она знает, что ее всегда подхватят братья. К тому же, она ведь умеет плавать.

— Но еще не настолько уверенно, чтобы прыгать во взрослый бассейн.

— Тоня, чуть больше доверия дочке. Что говорит ее тренер по плаванию?

— Что с каждой тренировкой она все лучше держится на воде, — вздыхает моя жена. — Но это не мешает мне переживать за нее.

— Ты за всех переживаешь.

— Такая у меня мамская работа, — отзывается и приглаживает мои отросшие волосы.

— Давай за безопасность в нашей семье буду отвечать я.

— А я за что?

— За любовь, ласку и вкусную еду.

— Кстати, о вкусной еде! — выпаливает Тоня и вскакивает с моих коленей. — Там же мясной пирог в духовке! Отпусти!

Я тяну ее за руку. Тоня наклоняется и хмурится, глядя на меня.

— Сначала поцелуй.

Фыркнув, как будто недовольно, моя жена все же прижимается к моим губам своими на пару секунд. А потом я отпускаю ее, и она уносится в дом.

Откинувшись на шезлонге, наблюдаю за тем, как сыновья играют с Лизой в бассейне. Перекидывают ее друг другу под звонкий смех нашей принцессы. Представляю, как крепко она сегодня будет спать. Сейчас наплещется и вырубится часов в восемь вечера. Днем Лиза не спит. Никогда и ни при каких условиях. Она будет козу водить, хныкать, но не ляжет. Зато потом вечером вырубается где и как получится.

Улыбаюсь, глядя на свою семью, и прикрываю глаза, словно кот, наевшийся сметаны.

Люблю такие моменты, когда есть возможность остановиться в бешеной жизненной гонке и прочувствовать момент собственного счастья. Прямо сейчас я не просто наполнен им, я переполнен. И все это благодаря моей умнице и красавице жене.

Именно в благодарность ей я договорился со своей мамой, чтобы они с отцом побыли у нас недельку. А в это время я заберу Тоню и вывезу ее в тур по Европе в подарок на годовщину нашей свадьбы. Хочу осуществить еще одну мечту своей жены — показать ей самые крупные города Европы. Главное не привезти оттуда еще одно чудо, которому через девять месяцев надо будет придумывать имя.

Хотя можно и привезти. Теперь я точно уверен, что мы потянем и пятого ребенка. Потому что вместе мы сможем все!