Ито Огава Ресторанчик «Улитка»

Ресторанчик «Улитка»

Вернувшись домой из турецкого ресторана, где работала по совместительству, я обнаружила квартиру совершенно пустой. Не осталось буквально ничего: ни телевизора, ни стиральной машины, ни светильников, ни занавесок на окнах, ни коврика у порога. На мгновение мне показалось, что я ошиблась дверью. Но сколько бы ни проверяла, не было никаких сомнений, что это и есть любовное гнездышко, которое я свила вместе со своим парнем-индусом. Пятно в форме сердца, темневшее на потолке, служило тому неопровержимым доказательством.

Помещение выглядело точь-в-точь как в тот день, когда агент по недвижимости впервые привел меня сюда. Единственное отличие заключалось в том, что сейчас в воздухе витал аромат тарам масала, а на голом полу комнаты блестел второй ключ, изготовленный мастером специально для моего парня. В этой квартире, которую мне с таким трудом удалось арендовать, мы с ним каждую ночь спали на одном футоне, держась за руки. Кожа моего возлюбленного пахла экзотическими специями, стены и окна были увешаны открытками с фотографиями реки Ганг. По обратной стороне открыток и по страницам писем, которые мой парень получал из Индии, змеились причудливые строчки на хинди, и хотя я не могла разобрать ни слова, мне нравилось водить пальцами по этим витым буквам. На душе становилось тепло, словно я пожимала руки его родным, а не просто касалась бумаги. Я фантазировала о том, как однажды мы с любимым отправимся в Индию и он познакомит меня с семьей. Пыталась представить себе, как проходит индийская свадьба. Я ощущала необычайное воодушевление, мои грезы были сладкими и сливочными, как манговый ласси.

Еще сегодня утром квартиру украшали вещички, напоминавшие о памятных мгновениях, которые я и мой возлюбленный разделили за три года, прожитые в этих стенах. По вечерам, ожидая его возвращения, я готовила на маленькой кухоньке. Раковина тоже была маленькой, но симпатичная кафельная плитка фартука над ней радовала глаз. Поскольку квартира была угловой, в комнате имелось целых три окна, и помещение купалось в лучах солнца. Хлопоча над ужином, я любовалась оранжевым закатным светом, наводнявшим комнату, и испытывала неописуемое блаженство.

Газовая духовка не отличалась большой мощностью, однако работала исправно. На кухне было окошечко, и я непременно распахивала его, когда готовила вяленую рыбу, — так запахи быстро выветривались, не расползаясь по дому. В шкафчиках хранились кухонные принадлежности: ступка эпохи Мэйдзи, доставшаяся мне от покойной бабушки; кипарисовый контейнер, в который я перекладывала сваренный рис; эмалированная кастрюля «Ле Крёзе», приобретенная мной с первой же получки в ресторане; прочные палочки для еды с тонкими кончиками, купленные в специализированном магазине в Киото; итальянский нож для овощей и фруктов, который мне подарил на двадцатилетие управляющий ресторана органической кухни; удобный холщовый фартук; камешки, служившие гнетом при мариновании баклажанов; традиционная чугунная сковорода, за которой я ездила в Мориоку; посуда, тостер, формы для выпечки… Крупных предметов скопилось не так уж много, однако в кухонной утвари недостатка не было. К каждой вещи я относилась как к верному помощнику и надежному партнеру, каждую выбирала придирчиво. Откладывая понемножку от своей скромной зарплаты, я покупала товары, которые точно прослужат долго.

В наивной надежде на чудо я принялась распахивать шкафчик за шкафчиком. Увы, на полках не оказалось ничего, кроме неясного намека, что еще недавно там хранились какие-то штуковины. Исчезла даже банка с остатками слив, которые мы с бабушкой мариновали по всем правилам; от ингредиентов для кремовых крокетов из нута и кускуса, которыми я собиралась попотчевать любимого за ужином, тоже не осталось и следа.

Внезапно меня словно током ударило. Не обуваясь, прямо в носках я кинулась в коридор. Я вспомнила о том, что единственным ферментированным блюдом японской кухни, которое обожал мой парень, были овощи, выдержанные в соленой закваске из рисовых отрубей. Он поедал эти овощи ежедневно и не уставал нахваливать их неповторимый вкус. Горшок с закваской достался мне от бабушки, и я берегла его как самое дорогое. Горшок я держала в нише для газового счетчика перед входной дверью. Температура и влажность внутри него всегда оставались такими, как надо: даже в разгар лета там витала прохлада, а зимой воздух был теплее, чем в холодильнике, что делало шкаф идеальным местом для хранения закваски.

Сколько теплых воспоминаний у меня было связано с бабушкиной закваской! «Только бы горшок стоял на месте! Пожалуйста, пожалуйста!» — мысленно взмолилась я на бегу.

Отворив дверцу шкафчика, я облегченно выдохнула: горшок никуда не делся. Я приподняла крышку. К счастью, поверхность закваски имела ту же форму, которую я придала ей утром, разгладив ладонью. Из-под отрубной кашицы выглядывали светло-зеленые листики репы. Я подумала о том, что каждый из них соединен со стеблем, который, в свою очередь, соединен с корнеплодом — очищенным и крестообразно надрезанным снизу, благодаря чему закваска легче пропитывает мякоть, делая ее сочной и ароматной.

Схватив горшок обеими руками, я прижала его к груди и ощутила прикосновение прохладной керамики к коже. «Отныне эта закваска — мое главное и единственное богатство», — сказала я себе. Водрузила крышку обратно, неуклюже взяла горшок под мышку и возвратилась в комнату. Пальцами ноги подцепила с пола ключ, свободной рукой подхватила корзину, исполнявшую роль дамской сумочки и пакета для покупок, и вышла из квартиры, теперь уже абсолютно пустой. Дверь за моей спиной захлопнулась с таким грохотом, будто закрывалась навечно. Спускаться на лифте я не стала и медленно, стараясь не выронить горшок, зашагала вниз по лестнице.

В небе на востоке безжизненно плыла полная луна. Выйдя из подъезда, я обернулась и бросила прощальный взгляд на тридцатилетний дом, кровожадным хищником беззвучно притаившийся в темноте. Невольно вспомнилось, как три года назад я переступила порог этого дома и как при помощи коробки собственноручно свежеиспеченного печенья мадлен убедила арендодателя сдать нам квартиру, хоть у нас и не было поручителя. Вскоре мы с любимым начали обустраивать ее по собственному вкусу. Мы жили здесь вдвоем, и теперь, оставшись одна, я была не в состоянии провести в этих стенах ни секунды.

Я заскочила к арендодателю, вернула ему ключи. Был конец месяца, и плату за следующий я уже внесла несколькими днями ранее. В договоре указывалось, что о намерении съехать арендатор предупреждает за месяц, но я рассудила так: поскольку оплата произведена, а вывозить из квартиры ничего не нужно, можно считать, что мои обязательства выполнены и я вправе покинуть ее незамедлительно.

На улице совсем стемнело. Я не носила ни часов, ни мобильного телефона и потому понятия не имела, который теперь час. Но я точно знала, куда хочу пойти. Протащившись пешком несколько остановок вдоль железнодорожных путей, я добралась до автовокзала, где потратила почти все деньги на билет. Ночной автобус-экспресс должен был домчать меня в родные края, которые я покинула однажды весной, когда мне только исполнилось пятнадцать. За минувшие десять лет я ни разу не приезжала домой.

Автобус с шипением открыл двери, впуская меня с керамическим горшком в одной руке и корзиной в другой, после чего двинулся в путь.

Я отрешенно скользила взглядом по городским огням и рекламным вывескам, стремительно проносившимся за окном, и повторяла про себя: «До свидания». Спустя некоторое время мои глаза закрылись, и мучительные события уходящего дня разлетелись, точно листья на осеннем ветру.

Дом моей матери располагался в тихой горной деревушке. Тамошняя природа была живописной и изобильной, я любила ее всей душой. Однако это не помешало мне уйти из дома вечером того же дня, когда я получила аттестат об окончании средней школы. Как и сегодня, я укатила на ночном автобусе-экспрессе, купив билет в один конец. С тех пор общение с матерью сводилось к обмену новогодними открытками. Через несколько лет после моего отъезда мать прислала цветную фотографию, на которой позировала в образе уличной музыкантши, нежно прижимая к себе свинью в цветастом платье. Так я узнала, что мать заменила меня питомицей-свиньей.

Перебравшись в город, я остановилась у бабушки. И с тех пор каждый вечер, во сколько бы я ни возвращалась, энергично распахивая дребезжащие двери и возвещая о своем приходе громким: «Я дома!», бабушка неизменно появлялась на пороге кухни и приветствовала меня самой ласковой улыбкой на свете.

Бабушка жила в старом доме на окраине города. В роскоши она, разумеется, никогда не купалась, но зато как никто другой умела наслаждаться простыми радостями жизни, ценила каждый отпущенный день и восхищалась гармонией смены времен года. У бабушки была правильная речь и мягкие манеры, при этом она оставалась человеком сильным и уверенным в себе. А еще она относилась к числу женщин, которым к лицу кимоно. Я обожала бабушку, ее общество действовало на меня умиротворяюще. Десять лет с того вечера, когда я переступила порог ее дома, промелькнули как одно мгновение.

Я протерла запотевшее стекло. Небоскребы на горизонте превратились в блестящие точки, автобус мчался по автостраде. Я вгляделась в свое отражение. За три года совместной жизни с парнем я ни разу не стриглась (хотя нет, челку однажды все-таки подровняла), потому что ему нравились длинноволосые девушки. Я носила волосы заплетенными в две косы, которые свисали до середины спины.

Уставившись в свои глаза, тускло отражавшиеся в темноте, я разинула рот и принялась поглощать заоконные монохромные пейзажи, точно горбатый кит, втягивающий в себя мальков чуть ли не тоннами. На миг я встретилась взглядом с собой из прошлого: мне почудилось, будто по трассе в противоположную сторону несется автобус, в салоне которого тоже сижу я, только на десять лет моложе, — прижимаюсь носом к стеклу и считаю минуты до того заветного часа, когда наконец смогу полюбоваться манящими огнями города. Резко обернувшись, я посмотрела автобусу-призраку вслед, но видение испарилось, и один автобус покатил дальше в прошлое, а второй — в будущее. Вскоре окно опять помутнело и заволоклось туманной влагой.

Сложно сказать, когда именно я решила стать поваром. Мечты о кулинарной карьере были для меня как проблеск радуги на фоне предзакатного неба. В городе мне приходилось несладко, много сил и времени тратилось только на то, чтобы вести себя так же непринужденно, как люди вокруг. А потом скончалась моя бабушка, и в мире словно погас свет.

В тот вечер, вернувшись домой с работы, на низеньком столике я увидела тарелку пончиков, накрытых бумажной салфеткой. Бабушка лежала рядом и, казалось, просто спала. Я приникла ухом к ее исхудалой груди, но ничего не услышала; поднесла руку к лицу, но не почувствовала дыхания. Звать на помощь было слишком поздно, и я решила провести эту последнюю ночь рядом с бабушкой.

С каждым часом ее безжизненное тело коченело все сильнее. Я сидела подле и отправляла в рот пончик за пончиком. Никогда не забуду нежный вкус теста, слегка обжаренного в кунжутном масле, маковой посыпки и едва заметной вуали из корицы и сахарной пудры.

Каждый раз, когда я откусывала кусочек воздушного лакомства, на поверхность памяти выскакивали искрящиеся пузырьки воспоминаний. О днях, напитанных солнечным теплом и светом. О бледной, с выступающими голубоватыми венками бабушкиной ладони, помешивающей закваску в горшке. О том, как бабушка сутулила плечи, когда что-то измельчала в ступке. О том, каким сосредоточенным было ее лицо в тот миг, когда она клала на ладонь немного угощения, которое готовила, и подносила ее ко рту. Образы из прошлого тянулись бесконечной вереницей и обступали меня кольцом.

После бабушкиных похорон я долгое время не могла опомниться и жила как в тумане. В таком вот подавленном состоянии я и познакомилась с индусом на несколько лет младше, который впоследствии стал моим парнем. По будням он трудился официантом в индийском ресторане по соседству с турецким, где работала я, а по выходным музицировал там же на шоу танца живота. Впервые мы увиделись на заднем дворе, куда оба вышли вынести мусор. Затем начали улыбаться друг другу при встрече, обмениваться приветствиями и болтать во время перерывов и по пути домой. Он был высоким парнем с бархатными глазами и добрым сердцем. По-японски говорил плохо, но его улыбки и смешных коротких фраз было достаточно, чтобы я хоть на мгновение могла забыть о своей утрате и выбраться из ямы отчаяния, которая образовалась в душе после бабушкиной смерти.

Стоит мне подумать о тех временах, в воображении тотчас причудливо переплетаются открыточные виды Индии и Турции. Мне представляется, как мой парень — смуглый, ясноглазый, с типичными индийскими чертами лица — ест овощное карри с бобами, а за его спиной высится изразцовая турецкая мечеть и простирается чистейшее море. Вероятнее всего, этим наложением образов я обязана месту нашего знакомства — задворкам ресторанов индийской и турецкой кухни. К тому моменту я трудилась в последнем без малого пять лет, и это был мой самый продолжительный опыт работы в одном и том же заведении. По документам я являлась совместителем, однако фактически проводила на кухне столько же часов, что и те, кто был оформлен на полный день. Почти три года из пяти я помогала поварам-туркам готовить аутентичные блюда.

Поток людей в ресторане не прекращается никогда. Посетители приходят и уходят, точно морские волны, которые ударяются о берег и тотчас устремляются обратно в открытые воды. Неумолчное «здравствуйте-добро-пожаловать-приятного-аппетита-до-свидания-будем-рады-видеть-вас-еще» действовало мне на нервы. Чтобы не спятить, я старалась жить одним днем и не заглядывать далеко в будущее. Впрочем, теперь, мысленно возвращаясь к тем годам, я поняла, что они были особенными и даже чудесными.

Вспомнив еще кое о чем, я обреченно вздохнула. В самом деле, я ведь до сих пор не связалась с работодателем и не сообщила о своем отъезде! Переведя взгляд на оконное стекло, по которому стекали переливчатые капельки конденсата, я посмотрела на отраженный салон автобуса, точно в зеркало. Пассажиры (их было человек десять) мирно дремали, откинув спинки сидений, а синеватая темнота вокруг становилась прозрачной, подсказывая, что рассвет близко.

Я приоткрыла окно, чтобы вдохнуть свежего воздуха, и увидела, что небо начинает белеть. С порывом ветра в салон влетел едва уловимый запах моря и дождя. Я потянулась, расправила плечи и заметила за стеклом ветряные турбины. Они стояли на обширной равнине, их лопасти крутились с головокружительной скоростью. Я поежилась. На мне была только юбка до колен, футболка с длинными рукавами, носки и туфли. Холод просачивался под кожу, пальцы ног заледенели.

Автобус подъехал к нужной мне остановке, двери с приглушенным шипением отворились. Я сошла на круговой площади перед унылым безлюдным вокзалом. Местность почти не изменилась, точно я уехала отсюда вчера, а не десять лет назад. Правда, краски поблекли, словно на цветном скетче, по которому хаотично поводили ластиком.

Микроавтобус, на который я должна была пересесть, отправлялся через час. Я зашла в ближайший магазинчик. Свеженатертые воском полы, казалось, были единственным признаком чего-то нового в этом захолустье. На оставшуюся мелочь я купила набор перекидных карточек на кольце и черный маркер.

Сев на скамейку, я распаковала карточки и принялась крупным разборчивым почерком выводить на каждой по слову или фразе.

«Привет».

«Здравствуйте».

«Погода сегодня отличная».

«Как поживаете?»

«Можно мне вот это?»

«Большое спасибо».

«Рада познакомиться».

«До свидания».

«Хорошего дня».

«Пожалуйста».

«Извините».

«Простите, пожалуйста».

«Продолжайте».

«Сколько это стоит?»

Нет, я не пыталась себя развлечь, коротая время. Причина заключалась в другом. По пути сюда я вдруг кое-что поняла.

Все началось вчера вечером на автовокзале, когда я подошла к кассе и хотела купить билет на ночной экспресс. Нет, раньше — когда передавала ключи арендодателю. А вернее, еще раньше — в момент, когда я отперла дверь и обнаружила квартиру пустой.

Я потеряла голос.

По-видимому, это была физическая реакция на пережитое душевное потрясение. И нет, «потеряла голос» не означает, что он погрубел и осип. Дело обстояло гораздо хуже — я в прямом смысле утратила способность разговаривать. Мой голос будто выключили. Казалось, кто-то протянул руку к радиоприемнику и выкрутил регулятор громкости на ноль. Музыка, голоса, мелодии продолжали звучать внутри, но снаружи их никто не мог услышать.

Итак, я лишилась голоса. Данное обстоятельство удивило меня, но не особенно опечалило. Мне не было больно, у меня нигде не ныло и не свербело, словом, я не испытывала дискомфорта. Мало того, тело по ощущениям сделалось легче, точно я резко похудела в одночасье. Еще в автобусе я поймала себя на мысли, что не хочу больше разговаривать ни с кем и никогда, так что утрата голоса пришлась даже кстати. Мне ничего не оставалось, как сосредоточиться на внутреннем голосе, голосе моего сердца, который слышала только я. Во всем этом был определенный смысл, я знала, но, прожив на свете уже четверть века, знала я и то, что, действуя исключительно в одиночку, многого не добиться. А потому, взяв последнюю карточку, я написала на ней:

«Так случилось, что я временно утратила голос».

Вскоре я уже разместилась на заднем сиденье тесного дешевого микроавтобуса. В отличие от ночного экспресса, который на всех парах летел сквозь ночь, микроавтобус еле тащился по дороге. В положенный час из-за горизонта показалось солнце, и у меня заурчало в животе. Вспомнив о рисовом шарике онигири, оставшемся от вчерашнего обеда, я вытащила его из корзины, в которой перекатывались лишь бумажные салфетки, носовой платок и кошелек с горстью монет.

Поскольку мой работодатель не мог позволить себе роскошь обеспечивать персонал бесплатными обедами, по утрам я готовила онигири и брала их с собой. Я экономила, потому что мы с любимым мечтали открыть собственный ресторан. «Интересно, каковы шансы, что план все-таки осуществится?» — на миг задумалась я. Затем этот вопрос смыло, точно кто-то вылил мне на голову ведро белой краски.

Отложенные по крупицам деньги мы держали не на банковском счете, а дома в шкафу. Я складывала десятитысячные купюры в пачки по десять штук, и как только пачек становилось десять — то есть мы накапливали миллион иен, — я помещала их в конверт, заклеивала его и убирала в запасной футон, свернутый рулоном и лежавший в шкафу. Сколько же конвертов туда перекочевало? Увы, и этот вопрос оставался без ответа: стоило мне начать копаться в памяти, на голову снова опрокидывалось воображаемое ведро белой краски.

Аккуратно развернув фольгу, я вытащила расплющенный рисовый шарик, положила его на ладонь и поднесла ко рту. Разжевала и ощутила на языке кусочек умэбоси — маринованной сливы. Вкус у нее оказался какой-то непривычный, что меня ужасно удивило, ведь это была слива из последней партии, которую мы готовили вдвоем с бабушкой. Маринование предполагало множество разных нюансов: так, по ночам мы по очереди проверяли сливы, следя, чтобы они не заплесневели. Летом три дня держали их на веранде и переворачивали каждые несколько часов, разминая кончиками пальцев, — это помогало размягчить волокна. Постепенно сливы приобретали красивый темно-розовый оттенок. Чтобы добиться такого эффекта, другие хозяйки добавляют в маринад щепотку красной периллы, но бабушка обходилась без этой хитрости.

Какое-то время я сидела неподвижно, держа во рту кусочек маринованной сливы. Кисловато-горький вкус, проникавший в самую душу, был для меня дороже всех сокровищ мира. Перед мысленным взором опять замелькали воспоминания о годах, проведенных с бабушкой, и слезы уже были готовы брызнуть из глаз и заструиться по щекам, но мне удалось смять отчаяние в комок, и он осел где-то в горле.

Именно бабушка стала моим проводником в мир кулинарии. Сперва я просто наблюдала за тем, как она готовит, со стороны, но вскоре осмелела и начала подходить ближе, вставала рядом и училась, постигая кулинарные секреты. Бабушка редко объясняла что-то словами, но обязательно давала мне попробовать каждое блюдо на каждом этапе приготовления. Анализируя разницу во вкусовых ощущениях, я запоминала, как взаимодействуют текстуры и сколько соли нужно для того или иного блюда.

В доме моей матери царило радикально противоположное отношение к еде. Как правило, мама ограничивалась тем, что открывала консервные банки либо грела полуфабрикаты в микроволновке. А вот бабушка делала вручную абсолютно все вплоть до пасты мисо и соевого соуса. Она даже сама сушила дайкон! Помню, как я изумилась, узнав, сколько жизни содержится в одной-единственной чашке настоящего мисо-супа — и вяленые сардины, и стружка тунца, и соевые бобы, и ферментированный рис, и многое другое!

Когда бабушка стояла на кухне и творила волшебство, мне казалось, ее окружает божественный свет. Даже глядя на нее издалека, я ощущала умиротворение, а уж когда помогала, чувствовала себя так, словно принимаю участие в некоем священном ритуале.

Поначалу бабушкины выражения, которыми она описывала разные количества приправы (например, «тэкито» — «в самый раз» и «амбай» — «точно в меру»), были для меня как набор звуков, но со временем я вникла в их значение. Только эти слова и могли охарактеризовать идеальный вкусовой баланс, который в итоге обретали бабушкины блюда.

Не успела я опомниться, а кусочек умэбоси во рту растаял. С грустью вздохнув, я посмотрела в окно. В городе лето закончилось, но здесь, в сельской местности, оно пока не спешило сдавать позиции. Доев рисовый шарик, я заметила, что опять подмерзаю. Самое время хлебнуть чего-нибудь согревающего, но я ведь сидела в автобусе, а потому купить питье было негде и не на что. Я крепче прижала к себе горшок с рисовой закваской, точно младенца, и подумала: «Может, хоть он меня согреет». Прижалась лбом к стеклу и усилием воли сосредоточилась на видах, проплывавших за окном. Карта родных мест, которые я уже почти забыла, возникала в голове медленно, словно изображение на фотобумаге в проявителе. К знакомым домам и магазинам на этой старой карте я подрисовывала новые. Микроавтобус петлял по улочкам городка и потихоньку забирался в окутанные туманом горы, а сердце у меня в груди билось все чаще.

Каждый раз, когда мы сворачивали за очередной угол, на горизонте показывались Левая и Правая — две тесно прижавшиеся друг к другу островерхие горы, похожие между собой размером и очертаниями. Издалека они напоминали груди лежащей на спине женщины, и потому в наших краях эти пики-близнецы давно прозвали Левой Грудью и Правой Грудью. Вершины соединяла платформа для банджи-джампинга, одна из самых известных в стране. Срываясь с этой платформы, экстремал словно погружался в пространство меж огромных грудей. В мою бытность такого развлечения здесь не было, я узнала о нем из газет несколько лет назад.

По обеим сторонам узкой горной дороги, по которой за раз мог проехать только один автомобиль или фургон, развевались кричаще-розовые флаги с надписью: «Добро пожаловать на родину банджи-джампинга!» Я с уверенностью предположила, что среди организаторов этого сомнительного аттракциона должен быть Неокон — любовник моей матери.

Перед выходом из автобуса я показала водителю карточки «Большое спасибо» и «До свидания». Едва я ступила на землю, мой взгляд уткнулся в большой знак с тем же текстом, что и на флагах вдоль проезжей части.

Небо было затянуто облаками, моросил дождик. Крепко держа горшок с закваской под правой рукой, а корзину — в левой, я направилась к родному дому.

По пути мне захотелось писать, и я справила нужду в придорожных кустах. Можно было не беспокоиться, что меня кто-то заметит: население деревни составляло чуть менее пяти тысяч человек, и по горным тропам практически никто не бродил. Пока я сидела за кустами, откуда-то выскочила древесная лягушка. Она села напротив и, не мигая, уставилась на меня. Я протянула палец, лягушка запрыгнула на него и, шлепая прохладными лапками, перебралась ко мне на ладонь.

Простившись с лягушкой, я зашагала дальше по тропе, обсаженной кедрами. Мимо, высоко подняв пышный хвост, прошмыгнула белка. Пики-близнецы были уже совсем близко, и дрожь новой волной пробежала по моему телу, когда я подошла к дому матери. Я остановилась и какое-то время смотрела на этот дом, который односельчане величали дворцом Рурико (имя Рурико носила моя мать). Помимо него на протяженном участке располагался мамин бар «Амур», а также сарай и поле. Каждый клочок этой земли дышал воспоминаниями, которые накладывались одно на другое, точно слои теста в искусно приготовленном мильфее.

Перед воротами росла большая пальма, которую, по-видимому, посадили уже после моего отъезда. Пальма накренилась, ее листья высохли и потемнели. Судя по всему, горный климат не шел ей на пользу.

Я обвела взглядом все владения, этот единственный выровненный участок земли посреди горного леса, изначально принадлежавший Неокону. По исходному замыслу дом должен был получиться роскошным, но с годами его блеск померк, и здание смотрелось как построенная тяп-ляп развалюха. Грязно-серые стены создавали впечатление, будто дом обсыпали пеплом. Будь моя воля, сейчас же села бы за руль бульдозера и сровняла тут все с землей.

Неокон возглавлял довольно известную в этих краях компанию «Нэгиси Цунэо», производившую бетонные конструкции. Судя по всему, прозвище Неокон прилипло к нему еще в начальной школе. Что до меня, я родилась у матери-одиночки и не знала, кто мой отец, но всей душой надеялась, что это не Неокон.

Прошмыгнув мимо дома и бара «Амур», я устремилась к раскинувшемуся позади них полю. Замысел был рискованным, и я могла только молиться о том, чтобы он осуществился. Мама не доверяла банкам и потому держала деньги в бутылке из-под шампанского, зарытой на поле. Я выяснила это однажды ночью, случайно став свидетельницей того, как мать закапывает бутылку в землю. Я планировала отыскать сбережения, забрать их и начать новую жизнь на новом месте.

Небо заволокли серые тучи, мелкую морось то и дело сменял колкий град. На поле я заметила овощные посадки и чрезвычайно удивилась, ведь мама никогда не интересовалась сельским хозяйством. «Наверное, припахала еще кого-нибудь из своих любовников», — рассудила я.

Здесь росли та́ро[1] с большими широкими листьями, зеленый лук, дайкон и морковь. И хотя время и место для кулинарных изысков были самыми неподходящими, вид этих крепких овощей вызвал у меня спонтанное желание приготовить что-нибудь вкусное.

Дойдя до огородного пугала, которое смотрелось тут достаточно странно, я присела на корточки и начала рыть землю у подножия его шеста. Большинство людей полагают, что закапывать ценности в столь очевидном месте никто не станет. Однако моя мать не была такой, как большинство людей. Спустя несколько минут ковыряния в земле мне удалось кое-что вытащить, но не бутылку с деньгами, а шкатулку с сокровищами, которую я сама зарыла тут много лет назад. Сперва я не сообразила, что это за вещь, потому что она была в грязи, но, стоило мне отряхнуть и оттереть находку, я вмиг узнала знакомую жестянку из-под печенья. С замиранием сердца я открутила крышку и обнаружила, что шкатулка проржавела изнутри. В следующее мгновение моему взору предстали давно забытые вещицы. Первым делом взгляд упал на водяной пистолет, с которым я не расставалась в детстве. Сразу вспомнилось, как я наполняла его соком, отводила руку подальше от лица и направляла струю в открытый рот. Еще я набирала в пистолет воды и опрыскивала из него панцирь черепашки, купленной на одном празднике, ну и цветы из него тоже было удобно поливать.

В жестянке также хранилось йо-йо, с которым я часто играла, когда маялась от скуки и не знала, чем себя занять. Я забиралась на любимую смоковницу на холме неподалеку, устраивалась на ветке поудобнее и запускала йо-йо вверх-вниз, вверх-вниз. Третьим хорошо знакомым предметом оказался белый камень с надписью «окан»[2] на одной стороне и нарисованные детской рукой глаза, нос и злобно искривленный рот на другой. Камень служил важным инструментом для. снятия стресса: после того как мать устраивала мне выволочку, я выплескивала раздражение и гнев, швыряя «окан» о бетонный пол.

Компанию этим трем предметам составляли другие, куда менее значимые: крохотная плюшевая панда, золотистая обертка от первой в моей жизни импортной шоколадки, ластик с освежающим сладким запахом, крылышко бабочки, которое я нашла на обочине дороги, кусочек змеиной кожи и раковины от съеденных мной моллюсков и мидий.

Я сидела, держа в руках ворох вещей, которыми так дорожила когда-то. Стоило мне закрыть глаза, и я мгновенно перенеслась в прошлое. Тогда я все делала одна — ела, учила уроки, смотрела телевизор, мылась, ложилась спать. Мама днями и ночами пропадала в баре «Амур», развлекая посетителей и щеголяя в откровенных нарядах. Мне вдруг захотелось поиграть с йо-йо, я встала и смотала веревку, но тут где-то с грохотом распахнулась дверь, что-то белое и круглое вылетело на улицу и рвануло в мою сторону.

Это была свинья! Та самая, со снимков, которые присылала мне мама на Новый год. И сейчас животное шло в атаку, точно разъяренный бык. Не успела я ахнуть, а свинья уже была передо мной. Она оказалась куда крупнее, чем я представляла по фотографиям, и при ближайшем рассмотрении производила весьма грозное впечатление.

Я развернулась и припустила бегом. Свинья отличалась чрезвычайной прыткостью, а поскольку я неслась не разбирая дороги и могла упасть в любую секунду, дистанция между нами неуклонно сокращалась. В какой-то момент у меня слетела туфля, но я не остановилась и продолжила удирать. Каждый раз, когда свиное рыло касалось моих ягодиц, я боялась, что сейчас меня сожрут живьем, ведь свиньи, как известно, всеядны.

Моя одежда выпачкалась в грязи, дыхание сбилось. Я чувствовала, что вот-вот упаду от изнеможения.

Однако я не подозревала, что худшее еще впереди. Мать услышала шум и выбежала из дома с криками: «Воры! Воры!» Поскольку мама обычно работала до глубокой ночи, вероятно, она только-только успела лечь в кровать. Мама была в ночной рубашке с кружевной оторочкой и в черных резиновых сапогах, в руке она держала серп. Похоже, она меня не узнала.

Мчась по полю, постаревшая на десять лет, без всякого макияжа, со своим заостренным лицом она выглядела как мужчина средних лет, сделавший пластическую операцию и вырядившийся в женскую одежду. Когда мама приблизилась, я ощутила приторно-сладкий аромат ее духов, смешанный с запахом влажной земли, и меня замутило.

К счастью, мама не была слепой. В тот миг, когда она уже замахнулась на меня серпом, до нее наконец дошло, кто перед ней.

Налетел ветер, захлестал дождь. В мгновение ока мы промокли до нитки. Мамина грудь, на которой не было бюстгальтера, отчетливо прорисовывалась сквозь тонкую ткань ночной рубашки. Даже сейчас, спустя столько лет, ее груди оставались такими же великолепными, как высившиеся по соседству Левая и Правая.

Напрочь позабыв, что у меня в корзине лежит кольцо с карточками, я плюхнулась в грязь и вытаращилась на мать. Ее плечи часто поднимались и опускались, клочья белого пара выходили из уголков рта, точно пламя из пасти чудовища. С минуту мы молча пялились друг на друга, потом мама развернулась и пошла к дому. Дойдя до крыльца, она повернула голову и мотнула подбородком. Свинья тотчас засеменила вслед за ней, виляя спиральным хвостиком.

Мой план провалился по всем пунктам. Мне не удалось отыскать тайник матери, зато матери удалось отыскать меня. Мечты о том, как я начну жизнь заново, рухнули в пропасть, в кармане не осталось ни иены. Вариантов, куда податься, тоже не осталось.

Я положила жестянку с сокровищами обратно в яму, забросала ее землей. Нашла туфлю, подхватила горшок и корзину. Стиснув зубы, поплелась к дому, готовясь встретиться с той, что подарила мне жизнь. По рту расползался вкус грязи.

Сбоку от дома я заметила просторный свинарник, которого десять лет назад здесь не было. На двери белела табличка с надписью «Гермес».

Мама одолжила мне свою пижаму, пропитанную все тем же тошнотворным парфюмом. После душа я взяла ручку и пустой с обратной стороны рекламный буклет и, прихлебывая теплый кисловатый растворимый кофе маминого приготовления, записала первую фразу.

Почему-то, вместо того чтобы отвечать мне вслух, мама подключилась к письменному диалогу. Она выводила ответы на том же листке, только ручкой другого цвета. Я поймала себя на мысли, что уже успела забыть, какой у нее красивый почерк, в сто раз лучше моего. Сказывались также усталость и перенапряжение: каждое слово давалось мне с трудом, иероглифы и буквы получались кривыми и напоминали умирающих червей.

Мы пересели за котацу[3] друг напротив друга. Беседа продолжалась на бумаге, ни одна из нас не проронила ни звука. За десять лет между нами воздвиглась такая высокая гора отчуждения, что мне было не видно ее вершины.

Больше часа мы переписывались под шум дождя, который разносился по дому, точно эхо от ударов плетью. Поскольку главная моя проблема состояла в полном отсутствии средств к существованию, я попросила у матери денег в долг, но, как и ожидалось, она ответила категоричным отказом. В то же время она была не настолько черствой, чтобы выгнать родную дочь на улицу, и скрепя сердце согласилась пустить меня домой, но с условием, что я буду заботиться о ее свинье. Разумеется, еду, коммунальные расходы и аренду я должна была оплачивать из своего кармана, а это означало, что мне предстоит искать работу.

К сожалению, дела с трудоустройством в наших краях обстояли плачевно, ведь деревня находилась вдали от мегаполисов. Наверняка даже на работу в фирме, организующей идиотские прыжки с тарзанки, была очередь из желающих.

За невеселыми раздумьями мне вдруг пришла в голову идея: что, если я арендую у матери сарай и открою там ресторанчик? Мы издавна называли постройку на участке сараем, но на самом деле это был дом-образец, который Неокон однажды перевез сюда, закончив очередной проект. Иными словами, сарай представлял собой добротное просторное строение, слишком хорошее, чтобы использовать его только как склад.

Идея показалась мне удачной. К тому же готовка — это все, что я умею, тут уж ничего не попишешь. Оставалось только скрестить пальцы наудачу и верить, что мои навыки найдут применение в этой тихой горной деревне, а я наконец обрету твердую почву под ногами. Предчувствие рвалось из глубины моего тела наружу, словно лава из жерла вулкана.

Я потеряла имущество — мебель, кухонную утварь, личные вещи. Но у меня в распоряжении по-прежнему оставалось мое тело и все бабушкины секреты, все ее рецепты: жареные стебли белокопытника с маринованными сливами; томленый корень лопуха, приправленный уксусом; суши-сет с большим количеством овощей; нежный паровой омлет тяванмуси, подаваемый с наваристым бульоном; молочный пудинг, приготовленный только на белках; паровые булочки кинако с посыпкой из соевой муки, — я ощущала вкус и аромат этих и многих других блюд так ярко, будто они красовались передо мной на столе с пылу с жару.

Опыт работы в различных заведениях — кофейне, баре-идзакая, шашлычной-якитория, ресторане органической кухни, популярном кафе и, наконец, турецком ресторане — отпечатался на моем теле, запечатлелся в крови, плоти и на ногтях, точно годичные кольца на дереве. Меня обобрали до нитки, я осталась без одежды и без защиты. Но умение готовить не украли, и потому я точно знала: сдаваться рано.

Сделав глубокий вдох, я нацарапала вопрос и робко протянула листок матери.

«Мама, если я обещаю работать усердно и прилагать все усилия, ты позволишь мне арендовать сарай и открыть там ресторанчик? Пожалуйста…»

Я положила обе ладони на татами и сделала глубокий уважительный поклон.

«Хорошо. Но обещай, что не сдашься на полпути. Ты должна довести дело до конца».

Внимательно проследив за выражением моего лица, мама протяжно зевнула, поднялась и пошла спать.

Итак, у меня будет свой ресторанчик. Мама одолжила мне денег, однако под такой грабительский процент, что кредитные компании лопнули бы от зависти. Это нисколько не обескуражило меня, ведь я много лет мечтала о собственном заведении. Боль от утраты всего, что еще недавно составляло для меня смысл жизни, была нестерпимой, но она же стала катализатором, побудившим сделать большой прыжок вперед. Прыжок, о котором я не осмелилась бы даже помыслить буквально сутки назад.

Впервые за долгое время я направилась в свою комнату, ожидая увидеть, что там все переделали. К моему удивлению, вещи лежали на тех же местах, где я оставила их перед отъездом. Выдвинув ящик шкафа, я достала бордовый спортивный костюм с белыми полосами по бокам и тотчас переоделась. Хотя костюм был тесноват, меня порадовало, что я смогла влезть в него спустя десять лет.

Горшок с закваской я отнесла на кухню и поставила в прохладное, хорошо проветриваемое место. Мамина кухня, как всегда, выглядела удручающе. Вокруг замызганной раковины застыла мыльная пена, к губке для мытья посуды прилипли объедки, несортированные отходы были свалены в одно ведро, а на обеденном столе в художественном беспорядке стояли чашки из-под местной лапши быстрого приготовления. Видеть подобную картину на бабушкиной кухне мне не доводилось ни разу.

Открыв наугад кухонный ящик, я увидела внутри вылинявший пакетик сушеных водорослей, тотчас задвинула ящик обратно и вдруг с изумлением ощутила, что на сердце потеплело. Думаю, только в тот момент я в полной мере осознала, как мне повезло, что горшок с бабушкиной закваской был в безопасности. Бабушка берегла его словно зеницу ока и сохранила, несмотря на все передряги, выпавшие на ее долю. В детстве я любила заглядывать в этот горшок и просила бабушку еще раз повторить историю, как он уцелел во время войн и землетрясений. Бабушка, родившаяся в эпоху Тайсё, унаследовала его от своей матери, так что, вероятно, закваска передавалась в семье из поколения в поколение со времен эпохи Мэйдзи или даже Эдо — иными словами, являла собой нечто уникальное. Пожелай я сделать такую закваску сама, у меня ничего не получилось бы, а уж о покупке и вовсе говорить не приходилось. Содержимое горшка представляло собой волшебное ложе, на котором овощи счастливо отдыхали до тех пор, пока не будут готовы вновь явить себя миру и стать частью кулинарного шедевра.

Все те годы, что горшок находился у меня, я заботилась о его содержимом, аккуратно добавляя то мандариновую кожуру, то стружку тунца или вяленые сардины, которые использовала для варки бульона к мисо-супу. Иногда выливала туда стаканчик пива или крошила кусочек хлеба, чтобы активизировать молочнокислые бактерии. Помню, бабушка рассказывала, что у каждого человека свое соотношение молочнокислых бактерий и наиболее благотворно влияют на закваску прикосновения ладони женщины, недавно родившей ребенка. Я с трепетом подняла крышку с горшка, вдохнула терпкий аромат и почувствовала бабушкино незримое присутствие.

Я посидела у окна, ожидая, когда закончится дождь. Затем отправилась на прогулку по окрестностям. Голова бурлила от идей, рассудок был ясным, спать не хотелось. Кроме того, меня не отпускало желание навестить дорогое моему сердцу дерево.

Пройдя по знакомой горной тропе, я взбежала на холм к самому любимому месту во всей деревне. Там, на холме, росла раскидистая смоковница. И хотя десять лет вдали от дома я совсем не скучала по родной матери, по этому дереву я тосковала и неоднократно видела его во сне.

Только здесь, на этом холме, я могла по-настоящему открыться душой. Только здесь, в окружении величественной природы, а вовсе не в обществе матери или одноклассников я позволяла себе быть такой, какая я есть на самом деле.

Решив тряхнуть стариной, я полезла на дерево. Хотя мне уже стукнуло двадцать пять и мой вес явно увеличился, с некоторым усилием мне удалось осуществить задуманное. Дерево тоже изменилось с годами — его кора стала толще, а ветви крепче, — но я чувствовала, что оно помнит меня и радуется моему возвращению.

Я приникла ухом к стволу, ощутила кожей слабое тепло. На ветвях, точно роскошные украшения на рождественской елке, висели нефритово-зеленые плоды. Кончиками пальцев я провела по поверхности этих твердых выпуклых плодов, напомнивших мне спину ребенка, который свернулся калачиком и обхватил ноги руками. Подняла голову к небу и увидела тонкий слой облаков, похожий на плотно прилипшую луковую пленку. Обвела взглядом другие деревья и цветы, благоухавшие свежестью после дождя, и улыбнулась, довольная тем, что вид с холма остался практически таким же, как десять лет назад.

Проведя пальцами по волосам, я ощутила внезапный порыв к преображению. Слезла с дерева, вынула из кармана ножницы, левую руку приложила ко лбу, правой принялась состригать челку. Щелчки ножниц звучали как бравурная музыка. Я убрала левую руку со лба, начала захватывать пряди по бокам и на затылке. Мне не терпелось стать легче, пусть всего на несколько граммов. Остриженные волосы порхали на ветру и стелились по земле. Рука отрезала прядь за прядью, а я чувствовала себя невесомее с каждой секундой. В конце концов, я повар, а повару длинные косы ни к чему. Вскоре мои волосы, еще недавно доходившие до середины спины, было острижены примерно до середины шеи.

Я снова взобралась на дерево и сидела там, болтая ногами и глядя на возвышавшиеся поблизости Левую и Правую.

— Привет! — неожиданно произнес мужской голос.

Наклонив голову, сквозь широкие фиговые листья я увидела старого приятеля Куму-сан[4] в бежевом рабочем комбинезоне. Лицо Кумы-сан было грубоватым, точно высеченным из камня, и в целом он выглядел довольно сурово, но я знала, что у него отзывчивая душа. По слухам, его полная фамилия была Кумакити, но местные звали его просто Кума-сан. Когда я училась в начальных классах, Кума-сан подрабатывал в школе и был кумиром всех детей. Он чистил снег зимой, убирал листья осенью, готовил стадион к турнирам, менял разбитые мячом оконные стекла — словом, был незаменимым сотрудником.

— Ринго-тян? Это ты? — окликнул меня он.

Я тут же ощутила во рту кислый привкус. Всю жизнь ненавидела мерзкое имечко, которое дала мне мать. Она как-то обмолвилась, что назвала меня Рин-ко[5], потому что я была плодом связи с женатым мужчиной. Но благодаря тому, что местные жители говорят со своеобразным акцентом, мое имя из их уст звучало скорее как «Ринго»[6], а это уже куда ни шло.

— Ты так выросла! — воскликнул Кума-сан, подойдя ближе и остановившись прямо подо мной. — И так похорошела!

Я порылась в корзине, вытащила кольцо с карточками, пролистала до последней и протянула Куме-сан.

«Так случилось, что я временно утратила голос».

Кума-сан присел на землю, вынул из нагрудного кармана очки и попытался прочитать написанное, но то ли символы были слишком мелкими, то ли он не мог понять, что они означают, и потому он озадаченно уставился на меня. Затем, словно вспомнив о чем-то, произнес:

— Яманэ[7].

Я спрыгнула с дерева и села рядом с Кумой-сан, скрестив ноги. Теплые лучи осеннего солнца струились на наши лица, будто вода из лейки, и было сложно поверить, что совсем недавно здесь поливал дождь.

В тот далекий день меня что-то очень расстроило. Я стояла в школьном коридоре одна и плакала навзрыд. Проходивший мимо Кума-сан окликнул меня, поднял на закорки и понес в сторону подсобки, куда детей обычно не пускали. «Интересно, это у всех мужчин такая большая теплая спина?» — успела подумать я. Поскольку в нашем доме жили только женщины, ответ на этот вопрос был мне неведом.

В тесном, тускло освещенном помещении пахло химикатами. На стеллажах лежали всевозможные инструменты. Чайник на плитке закипал и плевался белым паром.

— Ринго-тян, ты знаешь, кто это? — спросил Кума-сан, доставая с полки какую-то кастрюльку. Он осторожно приблизился ко мне, убрал крышку, и я увидела внутри кастрюльки крохотное существо с каштановой шерсткой. — Это яманэ!

— Яманэ? — повторила я гнусавым голосом, поднимая взгляд.

Лицо Кумы-сан расплылось в улыбке. Он аккуратно вытащил соню и положил ее мне на ладонь. Удивительно, но маленькая соня продолжала спать как ни в чем не бывало, а я, точно по волшебству, вдруг перестала плакать.

Тот день я давным-давно позабыла, но сейчас он живо всплыл в памяти. Казалось, я даже чувствую на ладони крепко спящую яманэ. В тот день мы с Кумой-сан подружились, и между нами никогда не пробегала черная кошка.

Я забрала у него кольцо с карточками, перелистнула и снова передала кольцо Куме-сан.

«Как поживаете?»

Он молча покивал, а затем принялся рассказывать о событиях, произошедших в деревне и в его судьбе за время моего отсутствия.

Пока я мыкалась в городе, Кума-сан женился. Его глаза сверкали, когда он описывал свою избранницу-аргентинку.

— Моя Синьорита добрая и красивая, — гордо изрек Кума-сан (вероятно, он хотел сказать «Сеньорита», но на слух это слово звучало именно как «Синьорита»).

Жена была намного моложе мужа. После свадьбы они стали жить в отчем доме Кумы-сан вместе с его вдовствующей матерью. Вскоре родился ребенок — прелестная большеглазая девчушка, Кума-сан показал мне ее фотографию. Увы, идеальный брак продлился недолго. Отношения между свекровью и невесткой сделались натянутыми, и однажды Синьорита, в душе оставшаяся горожанкой, забрала дочку и уехала из деревни. Кума-сан, в противоположность жене, был сельским человеком до мозга костей. В этой горной местности прожили многие поколения его предков; Кума-сан знал все о каждом клочке здешних земель и практически ничего о том, что творится по ту сторону гор. Он и представить себе не мог, как выжил бы вдали от родных краев; к тому же он не имел права бросить престарелую мать. Поэтому Кума-сан не поспешил вдогонку за любимой, а остался в нашей тихой деревушке, уютно угнездившейся в горах, и вел одинокую жизнь в обществе одной лишь матери да старой домашней козы.

Внезапно Кума-сан поднялся, вытащил из нагрудного кармашка два плода каштана и вручил их мне. Каштаны были круглыми и глянцевитыми. Я тотчас начала перекатывать их в ладони, и воздух наполнился отрывистыми сухими звуками, похожими на щелканье кастаньет. Сделав паузу, я достала из корзины кольцо с карточками, в очередной раз перелистала их и поднесла новую к лицу Кумы-сан.

«Большое спасибо».

Он одарил меня улыбкой, которая, казалось, говорила: «Не за что». Затем отвернулся и зашагал обратно по узкой горной тропе. Его широкая спина покачивалась, а левую ногу он подволакивал — она побаливала из-за травмы, которую Кума-сан, по собственному признанию, получил в драке с большим черным медведем.

— Вымочи эти каштаны в сётю[8] — получится отличная примочка для ран и порезов, — громко произнес Кума-сан, обернувшись, и его лицо вновь озарилось такой же широкой улыбкой, как и в тот день, когда он показал мне яманэ.

Выждав немного, я направилась к близлежащему ручью. Поскольку я стригла волосы, не думая и не глядя в зеркало, мне оставалось только гадать, на что сейчас похожа моя прическа. С волнением опустившись на колени у кромки воды, я подалась вперед и увидела коротковолосую молодую женщину, которая уставилась на меня в ответ. Общее впечатление заметно изменилось, но лицо было определенно моим. Я запустила руки в шевелюру и провела вниз, как привыкла делать, когда волосы были длинными, однако пальцы практически сразу соприкоснулись с воздухом. Тем не менее смотрелась я не так уж плохо. Чувствуя себя пушистой и невесомой, точно яичные белки, взбитые для безе, я зачерпнула воды обеими руками и поднесла их ко рту. У воды был все тот же мягкий вкус, что и прежде. Пригладив волосы мокрыми ладонями, я распрямилась и с наслаждением впитала свет, который пританцовывал на дне ручья и просачивался сквозь щели между листьями смоковницы.

Мне захотелось не спеша пройтись по деревне, и вскоре я приблизилась к дороге на автобусную остановку. Тут меня кое-что удивило, даже напугало: каждые несколько минут воздух оглашался пронзительным криком: «А-а-а-а-а!» Насторожив слух, я вычислила, что голоса доносятся со дна долины, над которой расположена платформа для банджи-джампинга.

Продолжая прогулку, я разглядывала богомолов, шоколадную лиану акебию и розовые анемоны. Природа здешних мест оставалась такой же роскошной, что и десять лет назад, чего не скажешь о гостиницах и постоялых дворах — они производили унылое впечатление. Стены обветшали, на ставнях темнели пятна ржавчины, однако, судя по многочисленным тэнугуи[9], висевшим по ту сторону окон, заведения по-прежнему работали.

Я миновала придорожного истукана дзидзо, наряженного в симпатичный фартучек. В импровизированной вазе-бутылке из-под сакэ покачивались пестрые хризантемы, каждый лепесток которых был ярким и полным жизни. Паровые булочки мандзю, оставленные в качестве подношения, радовали взор аккуратной формой и блестящей поверхностью.

Далее мой путь пролегал мимо общественной бани у реки, мимо захудалого стрип-клуба и галереи торговых автоматов. Я разрывалась от двойственных ощущений: с одной стороны, душу щекотала ностальгия, с другой — мне хотелось размозжить эти постройки кулаком.

Перейдя дорогу, я ступила под своды местного пассажа. Его крыша тоже проржавела и местами отслоилась, благодаря чему изнутри стали видны клочки голубого неба. Когда-то это место процветало — здесь находился деловой район курорта с горячими источниками. Несколько десятилетий назад, на волне роста популярности подобных заведений, наша деревня в одночасье обрела широкую известность, и сюда устремились туристы со всей страны. К сожалению, за улучшение транспортной доступности никто не взялся, а большое количество отдыхающих попросту негде было разместить. Качественно удовлетворить спрос не удалось, и интерес к нашим горячим источникам остыл.

Хотя я заглянула в пассаж в середине дня, ставни большинства магазинов были закрыты. Мне вдруг пришла на ум пластмассовая кукла, которой очень дорожила бабушка. Если куклу укладывали на бок, она издавала кроткое «уа» и закрывала глаза, но ее веки никогда не опускались полностью и оставались чуть приоткрытыми, в точности как эти магазинные ставни. И все же, несмотря на то, что торговые заведения выглядели заброшенными, я не сомневалась, что они по-прежнему функционируют.

Я заглядывала в каждый открытый магазинчик и внимательно исследовала ассортимент, не переставая ощущать насыщенный сладкий аромат, долетавший из единственной в наших краях кондитерской, где продавали десерты западной кухни. Наконец я добралась и до нее. В побелевшей от пара витрине, точно музейные экспонаты, красовались саварены и клубничные пирожные. Я тотчас вспомнила, как мать заявлялась домой пьяная и пыталась силой накормить меня пудингом из этой кондитерской, запихивая мне в рот ложку за ложкой, даже если я уже легла спать. Судя по тому, что за прилавком улыбалась незнакомая мне женщина, кондитерской заправляло новое поколение владельцев.

Рядом находился ресторанчик, где подавали свиные отбивные. Теперь он был на замке, а на ставне висело объявление: «Мы закрываемся, но ненадолго. До скорой встречи!» Судя по почерку, объявление нацарапали второпях. Заметив, что в углу выведена прошлогодняя дата, я поняла, что оптимизм рестораторов оказался несколько преждевременным.

Оптика тоже не работала, а в помещении книжного магазина устроили пункт видеопроката. Скользнув взглядом по плакатам с девушками в нижнем белье, я сообразила, что шансы отыскать там мало-мальски приличный фильм стремятся к нулю.

Пожалуй, неизменным остался только торговый автомат «Планируем семью с удовольствием», который стоял на прежнем месте, точно привинченный почтовый ящик. А по диагонали через дорогу находился единственный в деревне супермаркет, где продавались товары первой необходимости. Просто поразительно, что он до сих пор держался на плаву. Мигающие лампочки на вывеске «Супермаркет Ёродзу» придавали ему вид умирающего, подключенного к системе жизнеобеспечения и делающего последние вдохи-выдохи.

Покончив с осмотром, я нисколько не пала духом, а даже приободрилась, потому что стало очевидно: особых проблем с поставками продуктов для ресторанчика не будет.

На террасных полях сияли золотом налитые рисовые колосья, а поскольку деревня располагалась в горах, здесь не знали недостатка в свежих овощах, — их всегда вырастало больше, чем требовалось людям и скоту. В отличие от города, тут незачем было тратиться на установку фильтра или покупку бутилированной воды, — к чему такие сложности, если ничто не мешает в любой момент подойти к источнику и набрать чистой родниковой воды?

По пастбищам гуляли коровы, горные козы и овцы, так что свежего молока было вдоволь, а значит, у меня появлялся шанс попробовать свои силы и в сыроделии. На окраине деревни находились животноводческие фермы, где продавали свежую свинину, курятину и яйца. Далее, поскольку сейчас сезон охоты, я вполне могла обратиться к кому-нибудь из охотников с просьбой продать часть добычи. Кроме того, хотя деревня располагалась в горах, ехать до побережья отсюда недалеко, и свежие морепродукты тоже были в моем распоряжении.

На обратном пути по крутому склону я шла мимо виноградников, из урожая которых производили вполне приличное вино. А из чистой родниковой воды и местного риса мои рациональные земляки делали множество сортов восхитительного сакэ. Несомненно, поблизости должны быть фермы, которые выращивают фрукты и травы. «Похоже, жители деревни сосредоточены исключительно на том, чтобы из года в год выпускать качественные продукты питания!» — удовлетворенно отметила я. Практически все необходимые товары были у меня под рукой, а хорошее оливковое масло и другие специфические ингредиенты я могла спокойно заказать в интернет-магазине — к счастью, моя мать пользовалась интернетом, так что наверняка одолжит мне компьютер за определенную плату.

Итак, я снова обитала в окружении гор, океана, рек и полей, и каждый из этих объектов был кладезем возможностей. С кулинарной точки зрения моя родная деревня оказалась куда более гармоничным местом, чем любой город. Мне сказочно повезло. Все вокруг нашептывало новые идеи, в голове складывались красочные узоры из камешков-марблз. Подняв голову, я заметила, что ровный оранжевый шар солнца, напоминающий желток свежеснесенного яйца, вот-вот спрячется за плавными зелеными холмами. Вплоть до этой минуты я считала красивыми городские закаты, во время которых светило неторопливо опускалось за многоэтажки. Сегодняшний закат в горах был шедевральным. Если бы только все люди в мире могли насладиться подобным зрелищем! Может, тогда они перестали бы раздирать природу на куски во имя собственной выгоды? Посмотрев вниз, я увидела длинную тень, протянувшуюся от моих ног, и сообразила, что из глубины леса вот-вот выползет ночь. Не желая, чтобы тьма поглотила меня, я заторопилась домой по мощенной булыжником дороге, надеясь, что мать уже ушла в свой «Амур».

Укладываясь в кровать, я вдруг осознала, что прободрствовала больше суток. Абсолютно измотанная, я мигом отключилась и спала глубоким сном до тех пор, пока не раздалось совиное уханье. Открыв глаза, я поняла, что забыла задернуть шторы, и сейчас в окне, словно картина в раме, сияла одинокая звезда. Свет был слабым, едва уловимым; казалось, стоит мне кашлянуть, и звезда погаснет.

«У-ху! У-ху!» — не умолкал голос.

Я не сразу узнала дедушку Филина, но в этом не было ничего странного, ведь я не приезжала целых десять лет, так что шансы услышать его вновь стремились к нулю. Однако дедушка Филин все еще жил на белом свете. Я взглянула на часы, и по коже побежали мурашки. Поразительная точность! Он здесь, он жив, он возвещает о приходе полуночи. Я сосчитала, сколько раз он повторит свое «у-ху». Ровно двенадцать, как и прежде. Просто невероятно.

Дедушка Филин жил на чердаке и, не пропуская ни дня, ухал двенадцать раз, когда наступала полночь. Голос всегда звучал так ритмично, словно у птицы имелся собственный метроном. Думаю, именно дедушка Филин был первым представителем животного мира, чьи необыкновенные способности потрясли мое воображение.

Мама тоже говорила о дедушке Филине только хорошее. Она называла его хранителем дома, и в этом мы с ней были единодушны. А то обстоятельство, что его никто и никогда не видел, делало нашего хранителя еще более особенным созданием.

Мне с трудом верилось, что дедушка Филин живет и здравствует. Десять лет назад я сбежала из дома, а сегодня прибежала обратно с разбитым сердцем, но дедушка Филин никуда не исчез, а изо дня в день старательно выполнял свою работу. Без преувеличения, дедушка Филин был первым в списке людей и живых существ, которых я уважала, и мне сразу стало гораздо спокойнее, когда я поняла, что он по-прежнему оберегает меня. Я вспомнила, как одиноко мне было в детстве по ночам и как часто осознание того, что на чердаке обитает дедушка Филин, помогало мне уснуть.

Я снова закрыла глаза и представила себя ребенком. Дыхание выровнялось, душа наполнилась спокойствием, и этот безумно насыщенный день, оказавшийся одновременно концом старого и началом нового, подошел к умиротворяющему завершению.

Дни полетели стремительно, точно сапсаны, которые скользили над долиной, бесшумно взмахивая крыльями. Раньше, когда я работала на кого-то, у меня тоже было дел невпроворот, но никогда за все двадцать пять лет жизни мне не доводилось быть настолько занятой! Разумеется, это не означает, что я не успевала даже подумать о своем возлюбленном. Напротив, мысли о нем посещали меня часто, но заботы в связи с открытием ресторанчика не оставляли времени на самокопание.

Мой день начинался с заботы о Гермес. В дневнике по уходу, который передала мне мама, содержались подробные сведения о питании и другие важные нюансы, на которые следовало обращать внимание. Некоторые ее комментарии смешили меня, например такой: «Не перекармливай Гермес, иначе она растолстеет и превратится в свинью». Очевидно, в жизни матери Гермес играла куда большую роль, чем домашняя скотина или питомица.

Из этого же дневника мне стало понятно, что мать дала свинье такое имя вовсе не из-за любви к модным брендам, как я полагала. Оно было образовано по созвучию с «Эль-мес»[10], где «эль» означало ее породу, ландрас, а остальные буквы вместе читались похоже на «мисс», ведь свинья была женского пола. В книге по свиноводству, которую мама тоже отдала мне, сообщалось, что порода ландрас была выведена в Дании и предназначалась для производства бекона, без которого немыслим любимый в Европе, и особенно в Великобритании, завтрак — яичница с беконом. У ландрас маленькая голова и длинное белое тело, а еще они очень умные. От схожих пород, таких, как большая йоркширская или средняя йоркширская, их отличает вытянутая морда и висячие уши.

Вероятно, имя повлияло на мое впечатление от Гермес, и все же ее мордочка действительно казалась мне весьма изящной. Известно, что свиньи — от природы чистоплотные существа, и Гермес точно не была исключением из этого правила. В ее свинарнике кормушка стояла далеко от отхожего места, и Гермес никогда не путала первую со вторым.

Согласно дневниковым записям, в дом моей матери Гермес привезли в четырехнедельном возрасте. Как правило, у свиноматки четырнадцать сосков, и едва родившиеся поросята немедленно решают, который сосок чей. Самый сильный поросенок закрепляет за собой самый молочный сосок, самому слабому достается тот, в котором меньше всего молока, отчего малютка становится еще более хилым. Поросенка, который проиграл собратьям и не потребляет достаточно молока или еды после отлучения, называют задохликом. Гермес была как раз такой. При рождении она весила всего один килограмм, а в день прибытия сюда — чуть больше трех, то есть намного меньше, чем ее ровесники. Если бы не мамино вмешательство, маленькую Гермес отправили бы на мясокомбинат.

Не знаю, послужило ли недоедание в младенчестве тому причиной, но с достижением половозрелого возраста у Гермес ни разу не было течки. Она мирно жила год за годом во дворце Рурико, никогда не спаривалась и, соответственно, никогда не рожала. Моя мать отвела ей собственное поле позади дома, и оттуда доносился характерный запах фекалий. Они представляли собой отменное удобрение, благодаря которому овощи на грядках выглядели крепкими и блестящими. И хотя маму нисколько не заботило, что едят люди, когда дело касалось Гермес, она была непреклонна: ее питомица получала только органические продукты. Овощи за домом, конечно же, выращивались без использования пестицидов и химических удобрений, а основной рацион Гермес состоял из смеси овощей с добавлением кукурузы и сои без ГМО. Особенно потряс мое воображение домашний хлеб на натуральной закваске, которым Гермес ежедневно лакомилась на десерт после завтрака. Хлеб был ручной работы, его заказывали в известной токийской пекарне.

Возможно, безупречный рацион и впрямь творил чудеса, потому что шкура Гермес всегда лоснилась, хвостик стоял идеальным завитком, а на мордочке гуляла такая блаженная улыбка, будто свинья находилась в состоянии непрерывной удовлетворенности.

Покупку дорогого хлеба, понятное дело, я себе позволить пока не могла, так что мне предстояло научиться печь его самой. Был сезон яблок, и однажды Кума-сан принес несколько кисло-сладких плодов, которые вырастил в своем саду, ничем не обрабатывая. Из этих яблок я приготовила закваску, после чего начала практиковаться: замешивала тесто перед сном, а на рассвете, под пение птиц, формовала буханку и ставила выпекаться. Это трудоемкая работа, но выпечка хлеба всегда была одним из моих любимых занятий, так что, став частью повседневной жизни, она перестала казаться мне сложной.

Поначалу Гермес воротила пятачок от испеченного мной хлеба. Я ломала голову, что ее отталкивает: не тот вкус, не та плотность, не то соотношение ингредиентов? Но она совершенно точно замечала, что хлеб изменился. Для меня было разочарованием видеть, как то, во что я вложила столько труда, оставляют несъеденным. Тот факт, что моей выпечкой брезгует не взыскательный клиент, а всего лишь заевшаяся свинья, был слабым утешением. Я не сдавалась, дорабатывала рецепт. В маминых записях отмечалось, что Гермес любит орехи, и, когда я положила в тесто желуди, она начала есть хлеб моего приготовления.

С тех пор я добавляла в тесто орехи и другие ингредиенты, стремясь создать хлеб, который точно придется Гермес по вкусу. Постепенно я стала привязываться к ней. Наблюдая, как упитанная, весившая больше ста килограммов Гермес с хрустом уплетает испеченный мной хлеб, я испытывала странное ощущение, словно смотрю на родную сестру. Хотя мне было не по нутру поведение матери, изливавшей потоки любви на свинью, к Гермес я не чувствовала ни малейшей неприязни.

Пока Гермес завтракала, я обувала резиновые сапоги и принималась за уборку. Взрослые свиньи легко перегреваются, так что в солнечные дни я открывала крышу свинарника для проветривания. Зимой предстояло дополнительно укрыть крышу акриловыми панелями — они позволяли избежать утечки тепла, но и тогда их следовало снимать хотя бы раз в день, чтобы воздух в помещении не застаивался. На бетонном полу свинарника лежали опилки и рисовая шелуха. Каждое утро я подметала их, сгребала вместе с навозом, сваливала в ведро и уносила в поле на компостную кучу.

Позаботившись о Гермес, я наскоро завтракала, а затем наступало время подготовки к открытию ресторанчика. Я с самого начала решила, что это будет именно ресторанчик. Не кафе, не бар, не идзакая, а ресторанчик.

Дел было невпроворот, и я не знала, за что хвататься. Шила скатерти, ездила в город на поиски подходящих стульев, заказывала с маминого компьютера посуду в онлайн-магазинах. В процессе я не произнесла вслух ни слова. Общение осуществлялось посредством письма и жестикуляции. Это было чрезвычайно напряженное время, но и чрезвычайно захватывающее тоже.

Мне несказанно повезло, что меня поддерживал Кума-сан. Прожив здесь целую жизнь, он знал не только всех вокруг, но и всё о местной природе, а потому стал моим консультантом, помогавшим заново обжиться в родных краях. Если возникала проблема, я просто связывалась с Кумой-сан, и вопрос почти всегда решался быстро. Еще Кума-сан помогал мне с отделкой, таскал тяжести, рубил дрова, сколачивал доски и пилил, а я красила стены, натирала пол и укладывала плитку. Мы дружно работали бок о бок, и в обществе Кумы-сан мне в голову приходили новые идеи. Впрочем, хотя мы оба трудились не покладая рук, до завершения еще было очень далеко.

Листва деревьев на окрестных горах окрашивалась все новыми оттенками, дни становились короче и короче. Я горела желанием создать таинственное пространство — такое, чтобы у каждого, впервые попавшего сюда, возникло ощущение чего-то знакомого и в то же время абсолютно нового, своего рода укромной пещеры, где можно расслабиться и возродиться.

Примерно за месяц мне наконец удалось сотворить уютное пространство, атмосфера которого была максимально близка к нарисованному мной образу. На бетонный пол мы уложили пробковые панели, сверху — терракотовую плитку. Для защиты от зимнего холода подготовили симпатичные плот ные ковры-килимы теплых тонов. В центре зала красовался прочный, под старину, обеденный стол работы отца Кумы-сан (он смастерил этот стол незадолго до смерти). Выцветшая каштановая древесина имела приятный янтарный оттенок, а общий вид стола нельзя было отнести ни к восточному, ни к западному стилю, и это делало его уникальным. Что касается стульев, их я приобрела в городе, в комиссионном магазине. Это были небольшие аккуратные стулья из японского кедра с плетеными сиденьями. Судя по виду, раньше они стояли в концертном зале, и когда я покрасила их в бирюзовый, стулья превратились в настоящую усладу для глаз.

Стены мы выкрасили в нежно-оранжевый, близкий к оттенку яичного желтка. Чтобы добиться такого цвета, мы добавили к штукатурной смеси кое-какие натуральные компоненты. По просьбе Кумы-сан один иностранный художник, оказавшийся проездом в нашей деревне, нарисовал на стене богиню милосердия Каннон с ангельскими крыльями, воздетыми к потолку. Картина была выполнена легкими мазками и напомнила мне стиль работ Кокто. Она вписалась в пространство органично, будто фреска, украшавшая помещение с незапамятных времен.

Теплые чувства у меня вызывала дровяная печь, которую Кума-сан сумел раздобыть в недавно закрывшейся школе соседней деревни. Но наиболее ценным предметом интерьера для меня стала люстра-канделябр из выдувного стекла ручной работы, изготовленная в эпоху Тайсё. На ней имелись отверстия для свечей, а подарила ее нам соседка Кумы-сан, у которой эта люстра без дела валялась в сарае.

Помимо столовой мебели я также хотела поставить в зале диван. Если после трапезы гость пожелает вздремнуть, он сможет сделать это без промедления, а если он за рулем и позволил себе порцию-другую спиртного, ему тоже не повредит прилечь и немного поспать. Кроме того, мне грела душу мысль, что я сама смогу переночевать здесь, если вдруг поругаюсь с матерью и меня выставят из дома.

Диван мы соорудили из нескольких ящиков для вина. Кума-сан взял их бесплатно в крупном оптовом магазине, открывшемся в городке по соседству, погрузил в кузов своего фургона и привез сюда. Я установила ящики в форме диванчика, постелила цветастый футон, купленный в интернет-магазине, сверху поместила диванные подушки в собственноручно сшитых наволочках из такой же ткани и клетчатый плед-тартан.

Уборную я облицевала кафелем, из плитки разных цветов на одной из стен сделала панно с изображением двух птиц. Результат вышел примитивным, но милым, а я именно этого и добивалась, ведь отталкивающая обстановка санузла способна испортить визит, какой бы вкусной ни была еда. Я решила не экономить и приобрела современный унитаз, оснащенный ручным душем. Окошечко высоко на стене довершало ненавязчивый интерьер санузла.

Из камней, выловленных в реке, я выложила тропку, которая вела от деревенской дороги прямо к крыльцу ресторанчика и заканчивалась мозаикой из разноцветных камушков, сгруппированных в виде слов «Добро пожаловать». Вдоль боковых фасадов домика мы с Кумой-сан посадили ягодные кусты. Фасады выкрасили в темно-розовый (для этого по моей просьбе местный штукатур измельчил старую черепицу и добавил ее к смеси) и декорировали ракушками, которые я собрала на берегу.

Поскольку дверь во многом определяет первое впечатление от заведения, я выбрала подходящую на онлайн-аукционе. Разумеется, домик и раньше не стоял нараспашку, но предыдущая алюминиевая раздвижная дверь не вписывалась в мою концепцию. Я приобрела дымчатую темно-коричневую арочную дверь, а в качестве дверной ручки прибила к ней найденную в горах железяку, похожую на ящерицу.

Атмосфера пространства, которое мы с Кумой-сан сотворили в такие короткие сроки, грела мне душу. Оставалась финишная отделка интерьера, которую я могла проводить уже после открытия.

Стараниями моего друга кухня, на которой мне предстояло работать, получилась даже лучше, чем я ожидала. При первой же возможности я перенесла бабушкину закваску из грязной маминой кухни на свою — чистую, светлую и удобную. Для готовки я использовала минимум оборудования, поэтому посудомоечная машина, микроволновая печь и рисоварка мне не требовались. А вот без холодильника, раковины, газовой плиты и духовки было не обойтись. Их удалось недорого купить у владельцев местного китайского ресторана, который недавно закрылся. Раковина выглядела как новая; мы повесили ее невысоко, чтобы мне было удобно мыть посуду. Вытяжка, которую мы смастерили из старого жестяного ведра, смотрелась глуповато, но по-своему забавно. Еще мы снесли западную стену и поставили на ее место большое стекло, так что во время готовки я могла наслаждаться естественным освещением. Потолочные балки Кума-сан сделал из местной древесины, и я повесила на них корзинки, сплетенные из горной лозы. В кухне также была отдельная дверь, через которую я попадала прямо на свой мини-огородик с ароматными травами. Словом, по сравнению со всеми кухнями, где мне доводилось работать, эта была воплощенной мечтой.

На одолженные матерью деньги я приобрела профессиональные ножи и комплект минимально необходимой кухонной утвари, и у меня даже остались средства на покупку отличных блюд, мисок и других предметов. Кроме того, мама отдала мне посуду, лежавшую в одном из кухонных шкафов. Посуду подарила ей моя бабушка, но мать не удосужилась даже развернуть упаковку. Там были яркие чашки двух эпох — Тайсё и Викторианской, старинные сине-белые аннамские миски из Вьетнама, чашечки Имари, белоснежные суповые тарелки от мануфактуры «Ришар Джинори» и набор бокалов для шампанского от «Баккара», каких теперь уже не производят. С обратной стороны каждого предмета или комплекта бабушка приклеила бумажку с краткими пояснениями о его истории. Посуду мама отдала мне бесплатно (совсем на нее не похоже), в качестве подарка на открытие. И хотя я знала, что для нее эти вещи все равно что мусор, для меня они были настоящими сокровищами. Прежде такое несходство наших с матерью жизненных ценностей вызывало у меня досаду, однако сейчас я находила в нем определенное успокоение. Довольно давно я придумала гипотезу, что темперамент передается по женской линии через поколение. То есть моя мама не приняла образ жизни своей добродетельной, в чем-то приземленной матери, отдав предпочтение качелям страстей. В свою очередь я, воспитанная мамой-ураганом, отвергла ее жизненные принципы и решила стать как можно более похожей на бабушку. Эта схема напоминала мне бесконечную игру наподобие реверси: мать красит что-то в белый, дочь старательно перекрашивает в черный, а затем внучка снова пытается вернуть предмету белый цвет.

Я решила хранить посуду в шкафчике для чайных церемоний, стоявшем в помещении моего будущего ресторана, когда то использовалось исключительно как склад. Стоило мне протереть шкафчик мокрой тряпкой изнутри и снаружи, он стал выглядеть новехоньким. Я поместила его под окном, из которого гости могли за трапезой смотреть на горы.

До официального открытия ресторанчика оставались считаные дни.

Однажды Кума-сан приехал ко мне на взрослом трехколесном велосипеде. Тот имел электропривод, и потому на нем было удобно перевозить тяжелые грузы. Несомненно, такой тип велосипедов обладал специальным названием, однако я его не знала. У велосипеда было два задних колеса, вместительная корзина на багажнике, а также зеркало заднего вида на руле.

— Я хочу подарить этот велосипед тебе, Ринго-тян, — улыбнулся Кума-сан, похлопав по рулю. — Когда-то я купил его для Синьориты, но она им больше не пользуется. Примешь мой подарок, Ринго-тян? — Он кивнул на банку с остатками бирюзовой краски, которой я покрасила стулья, и спросил: — Ты не против, если я возьму отсюда немного? — И, не дожидаясь моего ответа, обмакнул кисть в краску и принялся водить ею по облупившейся и местами заржавевшей раме велосипеда.

Запаниковав, я постучала Куму-сан по спине и замахала руками, как бы говоря «нет», ведь этот велосипед он покупал для своей любимой и постороннему человеку вроде меня не следует принимать такой подарок, но Кума-сан невозмутимо продолжал красить, и вскоре велосипед обрел переливчатый бирюзовый оттенок.

— Кстати, как ты назовешь свое заведение? Тоже «Амур»? — вдруг поинтересовался Кума-сан.

«Вот еще!» — мысленно воскликнула я и ожесточенно замотала головой, тем не менее вопрос и вправду требовал ответа. Подготовка к открытию поглотила меня настолько, что о названии я даже не задумалась. В одном можно было не сомневаться: никаких «Амуров»! Это слово и связанные с ним ассоциации разрушат уникальное пространство, на создание которого мы с Кумой-сан потратили месяц с лишним.

Вернувшись домой поздно ночью, я улеглась в постель и стала перебирать варианты. И под двенадцатое «у-ху!» дедушки Филина, педантично возвестившего о наступлении нового дня, меня осенило: «А может, „Улитка“?» Точно! Спустя минуту я пришла к твердому убеждению, что «Улитка» — единственное возможное название для моего ресторанчика.

Довольная собой, я прищелкнула пальцами и уютно завернулась в одеяло, точно улитка в раковину. Да-да, именно «Улитка» и никак иначе! Это название символизировало меня на данном отрезке жизненного пути: обзаведясь собственным пространством, я медленно продвигалась вперед.

Утром, едва проснувшись, я позвонила Куме-сан на мобильный. Нет, я по-прежнему была не в состоянии издать ни звука, но мы с Кумой-сан успели выработать систему: если я набирала его номер и включала определенную песню, это означало, что я прошу его прийти. Песню — популярный «Балкон Нагисы» Мацуды Сэйко — выбрал Кума-сан. Насколько я поняла, Синьорита частенько пела ее в караоке бара «Амур», пока жила тут. С тех пор как мой друг записал эту песню на кассету и отдал ее мне вместе с плеером, я всегда носила их при себе в любимой корзине.

Меня по-прежнему поражало, насколько легко жить, когда средства коммуникации ограниченны. Это было вовсе не так трудно, как могло показаться. Впрочем, я по натуре не очень разговорчивый человек, и если представляла себе, что живу одна, мое молчание и вовсе переставало казаться чем-то удивительным.

Итак, в очередной раз услышав нежный женский голос, пропевший: «Встретимся на балконе у моря», Кума-сан вскочил за руль фургона и помчался ко мне. Пока он ехал, я взяла камешки и выдожила из них на земле: «Ресторан „Улитка“», гадая, какое выражение увижу на лице Кумы-сан. Он приехал, прочел эти слова, а затем, перехватив мой вопросительный взгляд, изрек:

— Славно.

Впрочем, Кума-сан мог и не произносить этого вслух, потому что я уже прочла ответ на его лице, как будто он был выведен фломастером. За недели совместной работы мы научились понимать друг друга без лишних слов.

Кивнув, мой друг взял кисть, окунул ее в банку с белой краской и ровным четким почерком написал: «Ресторан „Улитка“» — на табличке, прикрепленной к корзине велосипеда, который накануне покрасил в бирюзовый цвет. С того дня мы именовали этот велосипед «Улиткомобилем».

Не откладывая, я села за руль «Улиткомобиля» и отправилась колесить по нашей тихой деревне. На душе было неспокойно, ведь водительскими правами я до сих пор не обзавелась — просто не испытывала необходимости. Но если в городе я отлично справлялась без собственного транспортного средства, в сельской местности, тем более в такой глуши, оно становилось насущно важным, да и отвлекать Куму-сан от дел по любому пустяковому поводу мне было неловко. Теперь же у меня появилась возможность самостоятельно добираться до деревенских магазинов и соседних ферм. Там, где на моем пути встретятся грунтовые дороги, я смогу толкать велосипед в горку. Понимая, что «Улиткомобиль» дорог Куме-сан как ниточка, связующая его с Синьоритой, я поклялась себе, что буду беречь велосипед и ездить очень аккуратно.

Медленно, но верно продвигаясь на «Улиткомобиле» по ухабистой горной тропе, время от времени я поднимала голову и всматривалась в синее осеннее небо. По нему растекались тонкие облака, похожие на медуз. У этих гигантских медуз не было ни сердца, ни скелета, ни костей, зато их внушительные щупальца расползались в разные стороны. Я сделала глубокий вдох, наполняя легкие воздухом и наблюдая за ястребом, который прилетел с побережья и лениво кружил над моей головой. Выкрикнув: «Р-р-р-ри-и-и-у-у-у!», он устремился к пикам-близнецам. Из глубины леса доносились шорохи. Природа окружала меня со всех сторон.

Вдоль дороги росла дикая виноградная лоза. Катя мимо, я протягивала руку, хватала виноградинку и клала ее на язык. В сыром виде виноград горчил и кислил, однако этот резкий вкус навел меня на интересную идею.

Я решила собрать дикий виноград, пока до него не добрались дикие медведи. Прозрачный пакет, куда я складывала красно-фиолетовые ягоды, вскоре наполнился, я завязала его и положила в корзину на багажнике. Еще я обратила внимание, что на обочине лежат бесчисленные желуди. Вспомнив, что их можно сварить, высушить и добавлять в тесто для хлеба, предназначенного Гермес, я набрала полный мешок и поместила его рядом с пакетом винограда.

Моя давняя мечта о ресторане вот-вот должна была сбыться. Впрочем, работы предстояла еще уйма, и в каких-то делах я по-прежнему оставалась неумехой и разиней. Я по-прежнему наступала на экскременты Гермес по крайней мере раз в день, мне на голову по-прежнему падали колючие каштаны, а еще я по-прежнему спотыкалась о камни на обочине дороги. Тем не менее, по сравнению с временами, когда я жила в городе, счастливых мгновений в моей жизни стало гораздо больше. Спасти мокрицу, перевернувшуюся на спину; подержать в руках свежеснесенное яйцо, прижать его к лицу и ощутить нежное тепло; любоваться чистыми, как бриллианты, капельками росы на листьях поутру; добавить в тарелку мисо-супа прекрасный, похожий на кружевную салфеточку гриб кинугаса, который нашла на опушке бамбуковой рощи, — каждое такое событие наполняло меня ощущением чуда и благодарности, а также рождало желание поцеловать Господа в щеку.

Принципы работы ресторанчика я уже сформулировала. Это не совсем обычное заведение будет обслуживать одного-двух гостей в день. Я заранее встречаюсь с гостем лично или переписываюсь с ним по факсу либо электронной почте. В ходе беседы разузнаю, чего гость хотел бы отведать, кто входит в состав его семьи, каковы его планы и мечты, сколько денег он готов потратить на трапезу и так далее. По результатам беседы я подбираю лучшее меню из возможных.

Идеальным временем для начала визита я посчитала шесть вечера, потому что в более поздний час гвалт и пение из бара «Амур» могли разрушить атмосферу трапезы, а ресторан «Улитка» задумывался как место, где все внимание гостя сосредоточено на угощениях, которые появляются перед ним на столе. По этой же причине в зале не было часов, и даже кухонный таймер я намеревалась использовать только в случае крайней необходимости. Курение не допускалось, поскольку запах дыма влияет на вкус еды. Музыка тоже не предполагалась — мне хотелось, чтобы гости слышали звуки, доносящиеся из кухни, а также щебет птиц снаружи, своего рода природный плейлист.

Когда я закрывала глаза, у меня возникало ощущение, словно моя «Улитка» вот-вот высунет рожки из панциря и поползет к своей цели.

Вернувшись из первой поездки на «Улиткомобиле», я обнаружила, что Кума-сан рубит собранный в горах хворост — готовит топливо для печки. Я достала блокнот, написала сообщение и, выждав подходящий момент, протянула блокнот Куме-сан.

«Пожалуйста, скажите, чего вам больше всего хотелось бы поесть».

Я испытывала неловкость, точно признавалась в своих чувствах парню, который мне нравится. От волнения у меня тряслись руки, буквы и иероглифы получились неровными, скачущими. Но мое намерение было твердым — я уже давно пообещала себе, что в благодарность за помощь угощу Куму-сан тем блюдом, которое он сам выберет. Ни заплатить ему за работу, ни преподнести какой-либо подарок я пока не могла. Но я умела стряпать и ничуть не сомневалась, что приготовлю для Кумы-сан то, в чем будет ощущаться моя признательность.

Вероятно, Кума-сан не ожидал, что я задам ему подобный вопрос, и стоял поджав губы, точно съел что-то горькое. Помолчав, он откашлялся и проговорил:

— Чего мне хотелось бы поесть…

Не произнеся больше ни слова, он снова принялся за работу.

Через некоторое время Кума-сан отложил топор и начал бормотать что-то о Синьорите. Видимо, мысли о еде навеяли ему грустные воспоминания об уехавших жене и дочке. Я прекрасно его понимала. Хотя за время, минувшее с возвращения на родину, мне довелось пережить немало приятных мгновений, боль от предательства любимого то и дело захлестывала волной. Раны на сердце не затягивались, а становились глубже с каждым днем. Когда я приезжала в соседний городок и видела со спины мужчину, похожего на моего бывшего, в душе вспыхивала надежда: а вдруг это он, а вдруг он ищет меня? Я устремлялась за мужчиной по пятам, обгоняла, заглядывала ему в лицо и… обреченно сникала.

В другие моменты, стоило мне ощутить знакомый аромат экзотических специй, которыми когда-то пахла кожа моего парня, помимо своей воли я начинала плакать. Первое время одни лишь мысли о готовке повергали меня в отчаяние. Каждый раз, когда я заходила в кухню и повязывала фартук, передо мной, словно призрак, возникало любимое смуглое лицо. Эти ласковые глаза, эти сверкающие белые зубы, этот прямой нос… У меня замирало сердце. Индия и Турция, будто два глиняных шара разных оттенков, соединялись, большой шар уплотнялся, становился маленьким и тяжелым и врезался в грудь, создавая пустоту беспомощности.

Продолжая рубить дрова, Кума-сан поведал мне, что первым блюдом, которое приготовила для него Синьорита, был рис с соусом карри.

— Сейчас я питаюсь одной материной стряпней, так что карри уже давненько не едал, — добавил он вполголоса, глядя вдаль, точно надеясь увидеть на горизонте Аргентину.

Услышав этот рассказ, я сжала зубы и мысленно пообещала Куме-сан, что угощу его лучшим карри на свете.

У меня тоже была масса воспоминаний, связанных с этим соусом. Не могу сосчитать, сколько раз я готовила его для любимого, который не представлял себе жизни без карри.

Когда Кума-сан закончил рубить дрова, мы наскоро пообедали запеченной в духовке лапшой. Я тщательно вымыла собранный дикий виноград, обдала его кипятком и начала готовить бальзамический уксус. Срок вызревания такого уксуса — двенадцать лет. Я зажмурилась, пытаясь вообразить, каким он будет на вкус. Возможно, ничего хорошего не получится; возможно, через двенадцать лет я продолжу стоять на этой кухне, ощущая в душе тот же энтузиазм, что и сегодня. Молясь, чтобы сложилось именно так, я простерилизовала бутылки и осторожно перелила в них будущий уксус.

Настал день открытия моего ресторанчика.

Я вышла из дома, расправив плечи, и устремилась к двери «Улитки». Гермес, которая наконец стала дружелюбна со мной, прохрюкала вслед что-то ободряющее. С самого утра моросил дождик, воздух окутала невесомая дымка. Как подобает улитке, я остановилась и с наслаждением впитывала влагу всей кожей.

Вывеска, на изготовление которой я потратила вчера полдня, блестела в каплях дождя. Она представляла собой спил дерева толщиной около десяти сантиметров. Кума-сан изготовил его по моему заказу, а потом придал ему очертания улитки. Старательно, будто первоклассница, выводя каждую линию, я написала на будущей вывеске слово «Улитка». Ласково погладив ее шершавую поверхность, я вытащила из кармана ключ (он был в единственном экземпляре) и неспешно отперла дверь ресторанчика. Дверь в форме перевернутой буквы U, к которой я еще не успела привыкнуть, скрипнула так задумчиво, точно у нее был собственный разум и голос.

Поскольку я планировала принимать не больше одной компании посетителей в день, особой рекламы своему заведению я не делала, однако после полудня в дверь позвонил курьер. Он доставил пышную цветочную гирлянду из разряда тех, которые вешают на входе во вновь открывшиеся салоны игры в патинко. Это был подарок от Неокона, который, по-видимому, знал от моей матери об «Улитке» все, что только можно. И хотя мне льстил такой знак внимания, я немедленно перетащила гирлянду в подсобку «Амура», опасаясь, что кричащие пластмассовые цветы разрушат безыскусную теплую атмосферу моего ресторанчика.

Со дня нашего разговора с Кумой-сан я ломала голову, каким карри его угостить. Бывало, от напряженных размышлений не спала до самого утра. Дело осложнялось тем, что на все уточняющие вопросы Кума-сан отвечал лишь: «Хочу поесть карри», и потому я не имела понятия, какой вариант этого соуса придется ему по нраву.

Сперва я решила воссоздать карри, которым потчевала его Синьорита. Однако воспоминания Кумы-сана были слишком обрывистыми, и я быстро сообразила: карри «как у Синьориты» мне никогда не приготовить, а значит, нужно ориентироваться на собственную интуицию. Поколебавшись, я решила угостить Куму-сан гранатовым карри, тем более что в лесу все еще можно было найти спелые гранаты.

Рецепт гранатового карри я узнала от иранского повара, работавшего со мной в турецком ресторане. В этой версии соуса используется большое количество гранатового сока, что придает блюду насыщенный рубиновый оттенок и кисло-сладкий привкус, от которого покалывает язык. Я не бывала в Иране, но вкус этого соуса пробуждал у меня в воображении виды иранских пустынь в тонах сепии. Помню, я пообещала себе, что, если мы с моим парнем когда-нибудь откроем свой ресторан, в его меню непременно будет гранатовый карри.

Накануне дня открытия я поднялась в горы и лазила по гранатовым деревьям, собирая плоды. Идея максимально использовать в готовке местные ингредиенты лежала в основе концепции ресторанчика «Улитка». Сидя на одном из деревьев, я разломила сочный гранат пополам и попробовала. Семечки оказались более кислыми и терпкими, чем я привыкла, а также давали горькое послевкусие, пробуждавшее каждую клеточку тела. Свежий гранат с дерева был нисколько не похож на те завернутые в ненужную упаковку плоды, которые за время лежания на полках супермаркетов начисто утрачивают первозданный вкус.

Вернувшись, я разложила сорванные плоды на кухонном столе, и они спокойно дожидались своего часа, готовясь стать частью карри, предназначенного для Кумы-сан.

Когда я развела огонь, душа наполнилась трепетом, точно я приступала к священному ритуалу. Я туго завязала тесемки новенького фартука, обмотала голову полотенцем и вымыла руки с мылом. Моя голова сейчас была почти как у монастырского послушника. В первый день по возвращении домой я подстриглась, стоя возле смоковницы, но мне показалось, что волосы все равно слишком длинные, поэтому несколько дней спустя я пошла к парикмахеру и попросила остричь меня налысо. После этого я стала раз в три дня брить голову сама. Так мне не нужно было беспокоиться о том, что волосы попадут в еду, тем более что желания кому-то нравиться я больше не испытывала. Я подумывала сбрить и брови, но все же отказалась от этой идеи, чтобы не шокировать посетителей.

Помимо гранатов, на чистом до блеска столе лежали лук, говядина и другие продукты. Казалось, им не терпится, когда я уже начну готовить. Словно лелея новорожденную жизнь, свежевымытыми руками я поднесла каждый ингредиент к лицу и, закрыв глаза, поговорила с ним. Это был мой личный ритуал, которому меня никто не учил: перед готовкой я разговаривала с ингредиентами будущего блюда, нюхала их, слушала их голоса, осведомлялась, с чем их лучше всего сочетать, и они мне отвечали. Безусловно, это можно расценивать как игру воображения, но я определенно ощущала отклик, а еще представляла, как опускаюсь на колени и молюсь богу кулинарии: «Боже, помоги мне приготовить карри. Помоги сделать так, чтобы ингредиенты с радостью отдали свой вкус и аромат блюду. Помоги никому не причинить боли и ничего не потратить впустую».

Почувствовав, что молитва достигла бога кулинарии, я взялась за дело. Стоило мне начать резать лук, на глаза навернулись слезы. Я стиснула зубы, не понимая, то ли это лук так щиплет глаза, то ли воспоминания о любимом так щемят сердце. Крупные слезы катились по щекам, точно яйца выплывшей на берег морской черепахи, падающие в ямку с кладкой, но я упрямо продолжала резать лук. Поток был неостановим, и я проплакала почти все то время, пока занималась карри.

Воспоминания выплескивались из памяти, превращались в слезы и утекали прочь. Только теперь я по-настоящему прочувствовала, в каком разбитом состоянии покинула город, вернулась на родину и тотчас принялась готовиться к открытию ресторанчика, вытеснив мысли о предательстве любимого на задворки сознания. Но сейчас они валились на меня, будто камни с горной кручи, мелькали перед глазами, точно нейлоновые платочки, вылетающие из шляпы фокусника. Мир вокруг расплывался, и я не видела, хорошо ли подрумянивается лук, но, к счастью, меньше чем через час кухню заполнил кисло-сладкий запах гранатового карри.

Вечером, точно в назначенное время, возле «Улитки» остановился фургон, и из него вышел человек в черном костюме. Сперва я не узнала его и даже занервничала, предположив, что это явился кто-нибудь из якудза — может, им не понравилось, что я открываю тут ресторанчик, а может, у них зуб на мою мать. В городе такое вполне могло произойти.

Я уже хотела бежать в кухню за ступкой и пестиком для самообороны, но тут человек в костюме поздоровался со мной знакомым грубоватым голосом Кумы-сан, и я облегченно выдохнула, после чего распахнула дверь и с улыбкой профессионального шеф-повара предложила первому посетителю переступить порог ресторанчика «Улитка».

Шею Кумы-сан украшал ярко-красный галстук, редеющие волосы были уложены в прическу помпадур, и только обувь он менять не стал, пришел все в тех же старых резиновых сапогах чуть выше щиколоток, однако вымыл и начистил их так, что они блестели, словно брюхо тунца на прилавке рыбного рынка.

Перед тем как сесть за стол, Кума-сан придирчиво проверил, надежно ли закреплена повешенная им люстра и не отслоилась ли от пола терракотовая плитка.

Я вытащила из кармана заранее заготовленную карточку с надписью «Пожалуйста, подождите минутку», показала ее Куме-сан и убежала в кухню наносить последние штрихи к гранатовому карри. Кума-сан занял место за столом и закурил толстую сигару. Хотя в моем ресторанчике курение было запрещено, для Кумы-сан я решила сегодня сделать исключение и поспешила принести в зал пепельницу.

Проверив, хорошо ли посолен гранатовый карри, я щедро полила им порцию отварного риса с маслом и поставила блюдо на стол перед Кумой-сан. К рису подала блюдечко квашеного дайкона, мимоходом пожалев, что не могу угостить своего друга восхитительным шалотом, который замариновала прошедшим летом.

Я протянула Куме-сан новенькую деревянную ложку, низко поклонилась, бесшумно вернулась на кухню и аккуратно задернула штору. Я сделала все, что могла, и теперь оставалось только ждать, когда Кума-сан отведает мою стряпню и вынесет вердикт.

Мне всегда было неловко смотреть в лицо тому, кто ест приготовленную мной еду (исключение составлял мой бывший). Меня одолевала такая стыдливость, будто этот человек изучал через увеличительное стекло мои гениталии или грудь. Тем не менее меня отчаянно волновал вопрос, какое впечатление произведет карри на Куму-сан. Он тем временем уже негромко произнес: «Итадакимасу»[11] — и поднес ко рту первую ложку риса с соусом. Я вооружилась зеркальцем, аккуратно отодвинула край шторы и, сгорая от любопытства, уставилась на отраженный профиль Кумы-сан. Когда я двигала зеркальце, кружок света падал на лицо моего друга и танцевал, словно белая бабочка. Но Кума-сан, похоже, не замечал этого и просто поедал карри в полном молчании. Выражение его глаз было абсолютно пустым. «Вкусно? Или нет? — лихорадочно гадала я. — Может, мои слезы попали в соус и испортили его?» Чем дольше я думала об этом, тем сильнее волновалась. И чем сильнее я волновалась, тем больше приходила к выводу, что совершила грандиозную ошибку, возомнив себя шеф-поваром.

В самом деле, просто любить готовить и делать это профессионально — отнюдь не одно и то же. Ругая себя и холодея от ужаса, я захотела выбежать в зал, вырвать из рук Кумы-сан тарелку с недоеденным карри и немедленно вылить его в раковину. Ну почему, почему я не продумала меню тщательнее? Надо было угостить Куму-сан традиционным карри на базе мягкого покупного ру или карри по-японски, карри со свиной котлетой, карри с бургером… А может, это квашеный дайкон подкачал? Что, если смена обстановки повлияла на вкус рисовой закваски и теперь она годилась только на выброс? Что, если мои усилия были напрасными, а высокое мнение о собственных кулинарных талантах — лишь признаком самовлюбленности?

Я уже была готова разреветься от переизбытка эмоций, но тут Кума-сан прервал молчание:

— Ринго-тян, я впервые ем такое вкусное карри.

Не знаю, догадался ли он, что я прячусь за шторой, но взгляд его был устремлен именно туда, где я сейчас стояла.

Слезы, уже собравшиеся в уголках моих глаз, потекли по щекам. Но если совсем недавно я плакала от отчаяния и одиночества, то сейчас — от радости и сопричастности.

— Вот бы Синьорита и наша дочка тоже попробовали это блюдо, — вздохнул Кума-сан.

Я заглянула в зеркальце, увидела, с каким восхищением мой друг смотрит на тарелку с остатками карри, и просияла от счастья. Все-таки Куме-сан пришлась по душе моя стряпня. На крыльях успеха я подлетела к плите и начала варить американо. Дело в том, что я обладаю особым навыком, которым втайне немного горжусь: одного взгляда на человека мне достаточно, чтоб понять, любит он чай или кофе и какой именно напиток ему хочется в данный момент. Вероятно, развитию навыка способствовало то, что первые годы жизни в городе я работала кассиром в крупной сети кофеен и перевидала столько клиентов, что научилась предугадывать, кто и что закажет. В девяти случаях из десяти мои прогнозы сбывались.

Кума-сан выпил весь американо до капли. Он поблагодарил меня бесчисленное количество раз и даже положил в карман моего фартука подарок — гриб мацутакэ, после чего вышел за дверь и побрел к своему фургону по дорожке, купавшейся в закатном свете.

Я сунула руку в карман и вытащила мацутакэ. Это был превосходный гриб с еще не раскрывшейся шляпкой. Должно быть, Кума-сан спозаранок сходил за ним в лес. Благородный гриб источал столь чудесный аромат, что я решила насладиться им незамедлительно и приготовила одну часть мацутакэ с рисом, а другую на пару в глиняном горшке.

Пока я хлопотала в кухне, окна запотели от пара, и я не сразу заметила, что закатное небо окуталось нежно-золотистым светом. Казалось, планета погрузилась в гигантскую банку с медом. А у меня в руках не осталось ничего, кроме пустой тарелки из-под гранатового карри.

На следующий день, в районе половины одиннадцатого утра случилось чудо: из города приехали Синьорита с дочкой. Ближе к вечеру Кума-сан заглянул ко мне и принялся взахлеб об этом рассказывать. По-видимому, событие так его взволновало, что он надел сапоги из разных пар. Впрочем, слушая его, я быстро поняла, что не все так радужно, как могло показаться на первый взгляд: Синьорита явилась за кое-какими вещами и, едва их собрала, тотчас вместе с дочерью отправилась в обратный путь, не оставшись даже на чашку чая. Однако Кума-сан сиял от восторга и твердил:

— Она ни за что не вернулась бы, если бы разлюбила меня.

Мне не хотелось омрачать его надежды, и потому я просто слушала и кивала. Неожиданно Кума-сан удивил меня: по его мнению, этим везением он был обязан тому, что накануне съел карри в моем ресторанчике. Я замотала головой и настрочила в ответ, что это не более чем совпадение, однако мой друг только нахваливал неповторимый вкус вчерашнего карри и благодарил меня со слезами на глазах. Пожав мне руку так энергично, что мои пальцы звучно хрустнули, Кума-сан откланялся и пружинящей походкой направился к двери. И хотя мне было понятно, что никакими волшебными свойствами соус не обладал, радость Кумы-сан и его комплименты в адрес моей сгряпни были как бальзам на сердце.

Похоже, вера в чудодейственные свойства блюд моего приготовления так воодушевила Куму-сан, что спустя несколько дней он явился в «Улитку» вместе со своей соседкой, которую в округе называли Метрессой.

Я знала эту даму с детства, однако ни разу с ней не разговаривала, потому что побаивалась. Дело в том, что она круглый год ходила во всем черном. Когда-то эта дама была любовницей одного из самых влиятельных людей в наших краях. Увы, во время одного из визитов к ней мужчина умер. Едва новость об этом дошла до его жены — вернее, уже вдовы, — она немедленно поехала забрать тело. Метресса осталась одна и, по слухам, три дня и три ночи каталась по полу, истерически хохоча. По крайней мере, именно эту версию произошедшего я слышала в баре «Амур», где моя мать, известная любительница сплетен, болтала с завсегдатаями за рюмкой спиртного. И хотя опыт в таких делах у меня отсутствовал, я сразу предположила, что истерический смех был для Метрессы способом пережить случившуюся в ее жизни трагедию.

Смерть любимого мужчины изменила Метрессу. Меньше чем за месяц она словно постарела на десятки лет. Теперь это была угрюмая особа, появлявшаяся на людях исключительно в траурной одежде. Метресса почти не произносила ни слова, хотя прежде была общительной и жизнерадостной. Когда Кума-сан был ребенком, Метресса, отказавшаяся от мысли иметь своих детей, заботилась о нем как о родном сыне. По-видимому, желая как-то отплатить ей за доброту, Кума-сан и привел соседку в мой ресторанчик, надеясь, что здешние блюда вновь «сотворят чудо». Я не стала его разубеждать, тем более что сама искала способ выразить благодарность Метрессе, ведь это она передала мне в дар люстру, которая теперь висела в зале «Улитки».

В назначенный час Метресса, одетая, как всегда, в черное с головы до пят, переступила порог ресторанчика. Похоже, ноги плохо слушались хозяйку, потому что она опиралась на трость и двигалась с превеликим усилием. Глаза Метрессы смотрели в пол, я не могла прочитать выражение на ее лице. Словом, она выглядела точь-в-точь такой, какой я помнила ее с давних пор. Казалось, меня посетила призрачная тень. Было невозможно представить, что эта хмурая старуха когда-то шутила и улыбалась.

Несколькими днями ранее Метресса посетила «Улитку» в сопровождении Кумы-сан. Планировалось, что я задам нужные вопросы и выясню предпочтения будущей гостьи. Однако в разговорчивости мы с ней не уступали друг другу, да и попытки письменного диалога провалились. В результате я так и не узнала, какие блюда она желала бы отведать.

Пришлось составлять меню самой. Сперва я перебирала в уме варианты блюд из даров местной природы — например, кимпира[12] из грибов шиитаке, кунжутный тофу, суп из корнеплодов, тяванмуси и другие фирменные блюда моей бабушки, однако эти идеи я отмела, придя к выводу, что надо сделать ставку не на пользу для души и тела, а на кое-что другое.

После долгих размышлений я разработала меню, каждое блюдо которого выражало те или иные эмоции — гнев и радость, печаль и восторг. Трапеза для Метрессы станет своего рода пробуждением, сочетающим россыпь вкусов и текстур: десерты пусть будут мягкими и ненавязчиво сладкими, а основные блюда — острыми, разжигающими огонь. По моим представлениям, ни одного из выбранных угощений Метресса никогда не пробовала. Я рассчитывала приготовить блюда, благодаря которым каждая клеточка ее организма проснется, точно от звонка будильника, и наполнится жизненной силой.

Вот какое меню у меня получилось:

Коктейль с ликером из киви

Яблоки, выдержанные в рисовой закваске Устрицы с карпаччо из красного морского окуня Суп самгетхан[13] из цельной курицы, тушенной в сётю

Ризотто из риса нового урожая с вяленой икрой Жаркое из ягнятины с соте из лесных грибов с чесноком

Сорбет из юдзу

Тирамису из маскарпоне, подается с ванильным мороженым

Крепкий эспрессо

Я не исключала, что пожилая Метресса проявит консервативность и не одобрит мой выбор блюд. К тому же я собиралась приготовить большие порции, и в рецептах предполагалось изрядное количество молочных продуктов. Однако мне хотелось — возможно, кто-то назвал бы это самонадеянностью — донести до Метрессы мысль, что в мире есть еще очень много того, что ей только предстоит открыть. Я уповала на то, что глаза ее души, долгие годы остававшиеся зажмуренными, снова широко распахнутся.

На подготовку ушло несколько дней. Когда в голову закрадывались сомнения, я повторяла себе, что спокойно съем все блюда сама, если Метрессе они придутся не по вкусу. В день визита я попросила Куму-сан свозить меня с утра пораньше на рыбный рынок, чтобы выбрать устриц и морского окуня для карпаччо. Вернувшись, начинила курицу, зашила ей брюшко и сварила самгетхан, после чего соединила сливки с маскарпоне (оба продукта из молока одной и той же коровы), взбила крем для тирамису и убрала его в холодильник.

Вечером, когда Метресса осторожно села за стол, я протянула ей плед и показала карточку:

«Заканчиваю последние приготовления. Пожалуйста, подождите чуть-чуть».

Ускользнув на кухню, я быстро смешала коктейль из белого вина с ликером из киви, перелила его в изящный бокал «Баккара» и подала в качестве аперитива. Ликер семилетней выдержки, которым со мной поделился Кума-сан, был бесподобен сам по себе, но мне захотелось сделать вкус более тонким, и потому я смешала его с белым вином, произведенным на винодельне неподалеку; нежные фруктовые нотки вина удачно оттеняли яркий вкус ликера. Коктейль переливался янтарными оттенками, точно жидкое золото.

Я еще раз полюбовалась игрой бликов в бокале, в котором, словно в калейдоскопе, отражался свет зажженной в зале люстры. Переведя взгляд на окно, я увидела Куму-сан, который помахал мне рукой и подмигнул. Дождавшись моего кивка, он забрался в фургон и укатил.

Чтобы разжечь аппетит гостьи, вместе с бокалом коктейля я поставила на стол блюдечко с ломтиками квашеного яблока. Для приготовления этой закуски двумя днями ранее я взяла целое яблоко, разрезала его пополам, подсолила и положила в горшок с закваской. Подобно красному вину, квашения становятся менее резкими на вкус, если перед подачей дать им постоять при комнатной температуре, так что закуску я подготовила еще до прихода Метрессы. Солоноватый привкус превратил сладкое яблоко в восхитительное лакомство.

Мысленно пожелав гостье приятного аппетита, я опустила голову, поклонилась, точно балерина после спектакля, и поспешила на кухню. Аккуратно поставила медную кастрюлю с супом на плиту и стала греть его на медленном огне. Открыв крышку, я увидела куриную тушку, плавающую в янтарно-коричневатом бульоне, и сразу же вспомнила тот день, когда курицу зарезали. Мясник схватил птицу, скрутил ей шею, вытянул ноги, грубо ощипал перья с шеи и резанул по сонной артерии острым ножом. Из шеи засочилась кровь, однако курица все еще была жива и продолжала хлопать крыльями и дергать ногами.

Как человеку, у которого начинала кружиться голова от вида чьего бы то ни было кровоточащего носа или собственных менструальных выделений, мне отчаянно хотелось отвернуться. Но я понимала, что должна смотреть на происходящее от и до, и потому старалась даже не моргать, пока курица не перестала шевелиться и не обмякла в руках мясника. Итак, для приготовления этого супа в жертву принесли курицу, так что я чувствовала себя обязанной сделать все возможное и для нее, и для Метрессы.

В процессе варки я солила бульон понемногу, то и дело пробуя его, пока вкус не стал таким, как мне хотелось. Для этого блюда я использовала каменную соль, добытую в районе вулкана Даймонд-Хед на гавайском острове Оаху и смешанную с имбирем и другими пряностями. Это крупнозернистая соль с насыщенным сладким привкусом. Кума-сан однажды обмолвился, что видел фотографию Метрессы и ее мужчины, отдыхавших на вилле на Гавайях. Рассказ Кумы-сан и натолкнул меня на мысль о гавайской соли.

Колдуя над супом, время от времени я на цыпочках приближалась к шторе и через зеркальце заглядывала в зал. Метресса уже довольно долго сидела за столом, не притрагиваясь к аперитиву и закуске. Я ожидала, что будет именно так, и не спешила подавать суп. Плотно задвинув штору, я тихонько вернулась в дальнюю часть кухни. Свет за окном померк, и от горной тропы, ведшей к фиговому дереву, раздался, будто подбадривая меня, звонкий птичий щебет. Я бесшумно отворила окно и увидела певца с кобальтово-синим оперением, быстро взлетевшего ввысь, к самой луне. «Наверное, зимородок», — предположила я и вдруг заметила рядом с молодым месяцем большую серебристую звезду. На ум тотчас пришел турецкий флаг, висевший в ресторане, в котором я работала еще совсем недавно.

Погрузившись в воспоминания, я неотрывно смотрела на ночное небо. Мои раздумья прервал звон посуды. Опять выглянув в зал, я обнаружила, что Метресса взяла вилку и подносит ко рту ломтик яблока, а коктейля в бокале чуть убавилось.

Я тотчас приступила к приготовлению карпаччо. Надела перчатки, вооружилась специальным ножом, вскрыла раковины устриц, полюбовалась тем, какие они сочные и мясистые, и переложила их на простую белую тарелку. Туда же отправились ломтики окуня, которого я еще днем посыпала солью и оливковым маслом, после чего завернула в водоросли мариноваться. Подав карпаччо, я сосредоточилась на супе — вытащила курицу из кастрюли, положила на разделочную доску, большим ножом сделала на тушке крестообразный надрез. По кухне поплыли струйки пара, разнося повсюду ароматы риса и корня лопуха.

К тому моменту, когда я внесла в зал миску с дымящимся супом, Метресса почти допила аперитив. Яблоко и устрицы были съедены подчистую. Я отодвинула блюдо с оставшимися ломтиками карпаччо (для себя я заранее установила правило не убирать со стола тарелки с едой, пока посетитель сам не попросит) и поставила перед гостьей накрытую крышкой миску с супом. Еще раз присев в реверансе, я ускользнула обратно на кухню.

Метресса жевала неторопливо и в конце концов съела все, что я ей подала, включая ризотто. Я тем временем нанесла финальные штрихи к главному блюду сегодняшнего меню — жаркому из ягнятины. Щедро смазала кусок филе горчицей, обваляла в смеси панировочных сухарей с измельченными чесноком и руколой, подрумянила на миндальном масле. Ягнятина нравится мне тем, что прожаривается при невысокой температуре и оставляет приятное послевкусие от каждого прожеванного кусочка. Даже если гость сыт, блюдо из ягненка он осилит с удовольствием. На гарнир к мясу я подала обжаренные с чесноком грибы, собранные в месте, о котором Кума-сан поведал мне буквально несколькими часами ранее. Грибное местечко было таким секретным, что о нем мой друг не рассказывал даже своим родным, и его доверие тронуло меня до глубины души.

Хлопоча у плиты, я улучила момент и опять заглянула в зал. Бокал опустел. Я тут же откупорила бутылку красного вина, наполнила им бокал и принесла на стол. Это было вино с той же винодельни, что и белое, поданное мной ранее в составе коктейля. Насыщенный вкус и приятный аромат делали это красное вино идеальным дополнением к жаркому из ягнятины.

«Может быть, она пригубит вина», — с надеждой подумала я. Капля за каплей красное вино перетекало в тело Метрессы. Наблюдая, как она поглощает одно блюдо за другим, я недоумевала, откуда в таком сухоньком теле взялся желудок, в который поместилось столько еды. Ложка за ложкой Метресса съела все поданные угощения. Даже мой бывший парень, отличавшийся отменным аппетитом, и тот не осилил бы такой объем пищи за один присест. Незадолго до полуночи Метресса осушила бутылку вина и отведала первую ложечку сорбета из юдзу.

За все время трапезы на лице моей гостьи не отразилось ни единой эмоции, и, несмотря на количество выпитого, она, казалось, совершенно не опьянела. Язык у нее так и не развязался, и она по-прежнему вела себя сдержанно. Налив Метрессе рюмочку граппы, я отправилась наружу, чтобы сбить мороженое, которое планировала подать вместе с тирамису. На улице было ужасно холодно, и я моментально замерзла. Впрочем, мороженому такая температура воздуха только на пользу. Поместив миску с ингредиентами в тазик с ледяной водой, я принялась энергично взбивать их венчиком. Подняв глаза, увидела на небе бесчисленные звезды, тихо мерцавшие надо мной и моим ресторанчиком.

Я была счастлива.

Я была так счастлива, что защемило в груди. Казалось, я сейчас перестану дышать и умру.

Кто бы мог подумать, что когда-нибудь я стану готовить мороженое под открытым небом. Кто бы мог подумать, что моя мечта осуществится так быстро…

Стук венчика наполнял темноту, точно ритмичная мелодия. Я добавила в миску несколько капель рома, и его терпкий аромат щекотал нос. Белый пар выходил изо рта и растворялся в ночной прохладе. Обернувшись, сквозь шторы на окне я увидела, как Метресса подносит ко рту рюмку и залпом выпивает граппу. Рюмка была резной, из бабушкиного набора эпохи Тайсё. В морщинистой руке Метрессы она сверкала, точно драгоценность.

Дождавшись подходящего момента, я вынесла в зал десертную тарелку с тирамису и ванильным мороженым, а также чашку эспрессо. Кофейные зерна были с Окинавы, поданный к напитку коричневый сахар произвели там же. Метресса закрыла глаза и сложила руки перед собой, будто охваченная волнением монахиня во время молитвы.

Я снова шмыгнула на кухню и, встав с той стороны занавески с зеркальцем, смотрела на лицо гостьи. Мои руки тряслись, изображение в зеркальце тоже дергалось. Я вдруг осознала, что Метрессе уже больше семидесяти лет, и почувствовала себя так, словно смотрю старый зарубежный черно-белый фильм, пытаясь представить, каково это — не улыбнуться ни разу за десятки лет, каждый день оплакивая возлюбленного. Мне было не вообразить, какое темное и глубокое отчаяние испытывает женщина, понимающая, что ей уже никогда не суждено увидеть мужчину, которого она любит всей душой.

Метресса поднесла чашку к тонким губам и отхлебнула эспрессо, после чего изящной серебряной ложечкой отделила от шарика мороженого аккуратный кусочек и отправила его в рот. В зеркальце я видела, что она зажмурилась и замерла. «Зубы от мороженого свело?» — встревожилась я, но тут Метресса снова открыла глаза и уставилась на зажженную люстру, свисавшую с потолка. Вероятно, крошечные огоньки навеяли моей гостье воспоминания о днях, проведенных в обществе возлюбленного при уютном свете этой люстры. Пожилая дама сделала еще глоток эспрессо, съела полную ложку тирамису, опять ненадолго закрыла глаза, а потом снова медленно подняла взгляд на мерцающую люстру.

Прошло некоторое время, и Метресса доела все, что я для нее приготовила. Допив эспрессо, она прошептала нежным, точно первое весеннее солнце, голосом:

— Благодарю за угощение. Все было очень вкусно. Большое спасибо. — И низко поклонилась.

Я впервые слышала ее голос, и он оказался чувственным, гладким и ровным, будто поверхность, все шероховатости на которой были тщательно обработаны наждачной бумагой. Он словно загипнотизировал меня, и на краткий миг я увидела перед собой ту жизнерадостную молодую женщину, которой Метресса была много лет назад.

Отойдя от стола, гостья сказала, что желала бы ненадолго прилечь. Я взяла ее за руку и подвела к диванчику, мысленно отметив, что кончики ее пальцев теплые. «Самгетхан подействовал, — сказала я себе. — Кровообращение улучшилось, и сейчас она сможет хорошенько выспаться».

Метресса мирно проспала на диванчике до самого утра.

Несколько дней спустя в ее жизни тоже произошло чудо. Впервые за многие годы она сменила траурную одежду на что-то светлое и даже рискнула выйти из дома без трости.

Я ходила по супермаркету, выбирая хозяйственные мелочи, и вдруг краем глаза заметила кого-то нарядного. Обернувшись, я увидела пожилую даму в ярко-красном пальто, модной шляпке с перьями и с нежно-розовой помадой на губах. Сначала я предположила, что передо мной состоятельная иностранка, неведомым ветром занесенная в наши края, однако, приглядевшись, охнула: «Да ведь это… Да ведь это Метресса!»

На другой день Кума-сан поведал мне, что, когда после ужина в «Улитке» Метресса прилегла на диванчик, ей приснился ее любимый. Насколько я поняла, она еженощно ложилась спать, надеясь увидеть его во сне, однако годы шли, а надежда так и не осуществлялась. Лишь после ужина в моем ресторанчике любимый мужчина явился ей в сновидении и сказал, что они скоро воссоединятся на небесах и всегда будут вместе, а пока пусть она наслаждается земной жизнью. По словам Кумы-сан, когда Метресса рассказывала ему об этом, она выглядела счастливой и окрыленной. Теперь уже и Кума-сан, и Метресса верили в то, что чудесами, которые с ними произошли, они обязаны еде моего приготовления и ничему другому.

Слух распространился по округе молниеносно, и спустя считаные дни жители нашей и соседних деревень знали: после трапезы в ресторанчике «Улитка» в жизни совершается волшебство и исполняются заветные желания.

На волне этого интереса ко мне обратилась старшеклассница Момо-тян из нашей деревни. Она не стала звонить или писать по электронной почте, а передала через Куму-сан бумажное письмо, чем приятно меня удивила. «Я люблю Сатору-кун, — говорилось в письме. — Вы можете сделать так, чтобы он тоже меня полюбил?»

За несколько дней до визита Момо-тян заходила ко мне и весело, с шутками рассказала все о себе, о своей семье и школьных друзьях. Однако в погожий осенний день, когда они с Сатору-кун подкатили к «Улитке» на велосипедах, девушку словно подменили: она вела себя тихо как мышка. Впрочем, Сатору-кун тоже заметно волновался. Пока я встречала их и усаживала за стол, ни юноша, ни девушка не проронили ни слова. Их робость была такой трогательной, что я с трудом удержалась от улыбки.

Оставив эту парочку наедине с собственным молчанием, я вернулась на кухню и начала варить суп. Свет, струившийся в окно, бесшумно танцевал над столом, подхватывая парящие в воздухе пылинки и расцвечивая их искорками. Это было завораживающее зрелище.

Желая помочь Момо-тян нащупать ниточку к сердцу возлюбленного, в преддверии их визита я серьезно размышляла над тем, что подам на стол. Опираясь на свой скромный романтический опыт, поначалу я планировала испечь что-нибудь сладкое — к примеру, яблочный пирог, баумкухен или блинчики. Однако, вообразив, как сижу напротив своего парня и нам подают подобный десерт, поняла: мое сердце будет колотиться так, что я вообще не проглочу ни кусочка. Блюда, требующие вилки и ножа, для первого свидания могут оказаться неподходящими. Так что я решила сварить для этой парочки суп, который будет хорошо проскакивать, даже если оба разнервничаются, сердца будут гореть горько-сладкими чувствами, возникающими только в самом начале романтических отношений, а желудок — ощущаться полным от одной только мысли о возлюбленном. Итак, с главным блюдом я определилась, а ингредиенты решила подобрать, когда увижу Момо-тян и Сатору-кун вместе.

В приливе вдохновения я прошлась по кухне, ощущая себя художницей, придирчиво выбрала овощи, мелко их нарезала и стала обжаривать на масле, начиная с тех, которые готовятся медленнее всего. Я взяла тыкву, потому что шарф Сатору-кун был красивого ярко-горчичного оттенка. Взяла морковь, потому что хотела передать цвет заката, разливавшегося за окном. В последнюю очередь добавила яблоко, потому что милые щечки Момо-тян напомнили мне красные яблоки. Образы накладывались один на другой, и в кастрюле рождалось произведение искусства. Я всецело положилась на интуицию и импровизировала. Отварила овощи на медленном огне в бульоне с лавровым листом, взбила суп блендером. Веря в то, что любовь не нуждается в приукрашивании, я приправила суп только солью. Никаких специй, молока или сливок, никаких секретных компонентов — только первозданный вкус сезонных овощей и фруктов.

Я перелила суп в красную кастрюлю в форме сердца и, не мешкая, понесла ее в зал. Как только я убрала крышку, нежные облачка пара потянулись к потолку, словно феечки, специально прилетевшие сюда, чтобы между Момо-тян и Сатору-кун зародилось взаимное чувство. Осторожно наливая суп в деревянные миски, я обратила внимание, что гости не отрываясь смотрят на мои руки. На фетровые подложки рядом с мисками я положила деревянные суповые ложки, после чего вынула из кармана карточку с пожеланием приятного аппетита, низко поклонилась гостям и удалилась в кухню.

Когда за окнами начало темнеть, я принесла в зал несколько восковых свечей и увидела, что Сатору-кун пересел ближе к Момо-тян. Волнуясь, я подняла крышку кастрюли и, к своему восторгу, увидела, что суп съеден подчистую.

— Спасибо, — прошелестела Момо-тян, и тон ее голоса подсказал мне, что она желала бы остановить это мгновение. Они с Сатору-кун сидели рядышком, согревая друг друга своим теплом, словно пара птиц, примостившихся на одной ветке.

Не желая разрушить атмосферу, я быстро нацарапала в блокноте несколько слов.

«Вам не холодно?»

Только передавая блокнот Момо-тян, я заметила, что они с Сатору-кун держатся за руки под столом. От мысли, что я помогла им сблизиться, в моем сердце загорелась воображаемая свеча. Я не стала убирать со стола посуду и вернулась в кухню, где включила кран на полную мощность и принялась мыть использованную утварь. От счастья, что сумела исполнить желание Момо-тян, мне хотелось летать и петь.

В качестве комплимента от заведения я решила подать десерт. Остановив выбор на темно-розовых макаронах с малиновой прослойкой, я положила их на блюдечко и невольно улыбнулась мысли, что пирожные сделают чувства новорожденной пары еще более горьковато-сладкими. С блюдечком в руке я приблизилась к шторе, тихонько сдвинула ее и чуть не ахнула: разомлевшие от супа Момо-тян и Сатору-кун нежно целовались, закрыв глаза. И хотя я с радостью смотрела бы на них целую вечность, мне стало неловко, и я задернула штору, после чего на цыпочках вышла через вторую дверь и занялась прополкой сорняков на грядках. Звезды мерцали на небе, точно благословляя начало любви Момо-тян и Сатору-кун.

Хоть я и беспокоилась, что время уже позднее и ребятам пора по домам, я не стала им мешать и позволила насладиться каждой секундой, проведенной вдвоем. Наконец, когда из-за пиков-близнецов выглянула полная луна, мои гости поднялись из-за стола и ушли, ни на миг не разжимая рук.

Суп из сезонных овощей стал фирменным блюдом ресторанчика «Улитка». Кто-то даже упомянул о нем в своем блоге и назвал супом Je t’aime[14]. Именно этот суп я готовила для посетителей, которые приходили в надежде обрести любовь. Каждый раз я сочетала разные овощи в разных пропорциях, но всегда получала вкус, который удивлял меня саму. Эта история кардинально изменила мое отношение к овощам. Прежде я считала, что создаю еду, однако теперь осознала, что просто смешиваю уже существующие вкусы. Возможно, создателями еды справедливо было бы назвать фермеров, но ведь и они, выращивая фрукты и овощи, не являлись производителями семян, из которых те появлялись.

Поскольку я нежданно-негаданно прослыла свахой, однажды ко мне обратилась самая настоящая сваха, одна из завсегдатаев бара «Амур». Она попросила придумать что-нибудь наподобие супа Je t’aime для первой встречи мужчины и женщины, которых намеревалась представить друг другу. Обоим уже перевалило за тридцать, и сваха была полна решимости сделать все возможное, чтобы сватовство прошло успешно.

Попытки сблизить людей, которым не интересно вместе, были мне не по нутру. Однако я подумала, что, если в действительности они нравятся друг другу, но не могут отважиться на первый шаг, мне будет приятно им помочь.

По словам свахи, и мужчина, и женщина уже бывали на такого рода свиданиях, но, поскольку каждый из них имел весьма высокие стандарты, эти свидания ни к чему не привели. Мужчина был наследником преуспевающей отцовской фермы, работал в местном управлении близлежащего городка и потому помогал на ферме только по выходным. Родители не молодели с годами, и мужчине вскоре предстояло взять семейное дело в свои руки. Сваха сообщила мне, что его главная проблема — исключительная застенчивость. Женщина, в свою очередь, преподавала японский в старших классах и была стройной красавицей, причем довольно высокой. Ее рост равнялся ста семидесяти пяти сантиметрам, тогда как рост мужчины — ста шестидесяти восьми. Впрочем, данный нюанс, кажется, не беспокоил потенциальных супругов, потому что оба уже видели фотографии друг друга и остались довольны.

Настоящей проблемой, с моей точки зрения, являлось то, что он и она имели диаметрально противоположные предпочтения в еде. Мужчина любил плотную пищу в западном стиле, с большим количеством мяса и рыбы, в то время как женщина склонялась в пользу вегетарианства. Сколько я ни раздумывала, в голову не приходило меню, которое пришлось бы по вкусу и ему, и ей. Более того, существовал риск, что, даже если они поладят и впоследствии поженятся, союз может распасться ввиду непримиримых различий в пищевых привычках.

— Можешь идти на какие угодно ухищрения, Ринго-тян. Я рассчитываю на тебя! — заявила сваха под конец нашей беседы, похлопала меня по спине и ушла.

В назначенный день мужчина и женщина прибыли в дом свахи, и она официально познакомила их друг с другом, после чего привезла ко мне в ресторанчик на своем алом «порше». Она первой выпорхнула из машины, и я тотчас обратила внимание на ее розовое платье, красноречиво сообщавшее, что она — звезда сегодняшнего вечера. Следом на дорожку робко вышли мужчина и женщина, багровые от стеснения.

Сваха произнесла длинную речь, которую закончила словами:

— Ну что ж, старшее поколение сделало то, что от него зависело. Следующий шаг за вами, молодежь!

Она подмигнула мне, проворно уселась за руль, и меньше чем через минуту «порше» с гудением умчался прочь. Мы втроем облегченно выдохнули. Не тратя времени, я вернулась в кухню и стала готовить блюда к подаче. Пока я хлопотала, из обеденного зала не доносилось почти ни звука.

Результатом моих долгих раздумий над меню стала подборка вегетарианских яств по рецептам французских кулинаров. Кому-то может показаться, что французская кухня немыслима без рыбы и мяса, однако, если овощи по-настоящему свежие и вкусные, ничто не мешает приготовить из них сытную еду. Вспомнив кое-какие хитрости, которым научилась, подрабатывая в ресторане французской кухни, я приготовила много разных блюд, стараясь сохранить изысканный вкус овощей и в то же время сделать каждое усладой для глаз.

На закуску я подала салат из клубники, руколы и кресс-салата, маринованных в выпаренном бальзамическом уксусе.

Первым блюдом основного сета была жареная морковь. Очищенные корнеплоды я разрезала пополам вдоль, обваляла в панировочных сухарях и обжарила на растительном масле до хрустящей корочки. С гарниром из овощного салата морковь выглядела как креветки во фритюре.

Вторым блюдом стали стейки из дайкона. Я припустила дайкон, поджарила его с подсушенными грибами шиитаке и приправила солью, соевым соусом и оливковым маслом.

Что касается напитков, сперва оба гостя, опустив взгляды, сказали, что будут только воду, однако в какой-то момент все-таки передумали и заказали по бокалу вина — красного и белого. И хотя разговор по-прежнему не клеился, по выражениям лиц обоих гостей я видела, что они довольны совместной трапезой.

На третье я приготовила ризотто, хотя это блюдо нельзя назвать французским. Для объема я добавила к рису протертый шпинат, цельный ячмень и дробленые орехи, а также сушеные томаты и петрушку.

Далее пришел черед супа Je t’aime. Для него я смешала овощи всех видов, какие только были у меня на кухне: репчатый лук, лук-порей, картофель, шпинат, тыкву, морковь, батат, перец, лопух, корень лотоса, дайкон, пекинскую капусту, цветную капусту… Я даже добавила кресс-салат, петрушку и горсть мицубы, которую собрала возле оросительного канала, а еще — шкурки от дайкона и моркови, оставшиеся от приготовления предыдущих блюд.

Сделав первый глоток супа, я едва не упала в обморок. Вкус сезонных местных овощей был таким потрясающим, что не требовал даже соли.

Я поставила в духовку крем-брюле из фиолетового батата и, нервничая, вышла в зал. Достала из кармана фартука блокнот с уже написанным текстом и показала его гостям.

«Все ли вам нравится?»

— Впервые в жизни ем такие бесподобные овощные блюда! — воскликнула учительница.

— Просто фантастика, — подхватил чиновник. — Если не секрет, где вы заказали ингредиенты для сегодняшнего меню?

Я надеялась, что мне зададут этот вопрос, и была готова запрыгать от радости, когда услышала его. Перелистнув блокнот на чистую страницу, я застрочила ответ, но волнение настолько переполняло меня, что пальцы не поспевали за мыслями, поэтому я перешла на язык жестов и объяснила: все эти овощи выросли на ферме, которой владеет семья моего сегодняшнего гостя!

— Что? — ахнул тот.

На лице женщины тоже отразилось изумление.

Я не солгала им. Несколькими днями ранее Кума-сан возил меня на упомянутую ферму, и я приобрела там необходимые овощи, однако не стала заранее рассказывать об этом гостям. По словам свахи, перспектива взять на себя управление семейной фермой совершенно не вдохновляла мужчину, вот мне и пришло в голову, что, приготовив еду из выращенных на его земле овощей, я помогу ему изменить мнение. Успех в этом отношении волновал меня больше, чем результат встречи наследника с потенциальной невестой.

На кухне звякнул таймер, и я поспешила достать из духовки крем-брюле. После того, как я посыпала десерт тростниковым сахаром и карамелизовала его при помощи портативной газовой горелки, крем-брюле сделалось твердым снаружи и осталось мягким внутри. Сахар я не добавляла, сладости фиолетового батата было достаточно (батат, само собой, был приобретен на той же ферме, что и прочие овощи).

Я быстро подала десерт, затем поставила на стол чайник дымящегося ароматного чая из розовых лепестков. И только за сладким между гостями наконец завязалась беседа.

Вскоре приехала сваха, успевшая переодеться в другое платье. Поблагодарив за угощение, наследник фермы уважительно пожал мне руку.

Мы вышли на улицу и залюбовались закатным небом, розовым, как оперение фламинго. Украдкой взглянув на посетителей, я отметила, что скованность и напряжение исчезли с их лиц. Такими они и запечатлелись в моей памяти.

К сожалению, не все земляки отнеслись к моему ресторанчику с такой же теплотой и интересом. Слухи по деревне ходили самые разные, и однажды в дверь «Улитки» постучались представители местного управления санитарного контроля.

Старший по должности заявил с порога, что к ним поступила информация, будто в этом заведении в еду добавляют жареных тритонов. Отвечая на мой недоуменный вопрос, зачем бы я стала это делать, чиновник поведал о существовании легенды: якобы, если поджарить самца и самку тритона, а затем перетереть их в порошок и подсыпать его в еду или питье, это сработает как приворотное зелье.

Мне оставалось только развести руками. Во-первых, о таком народном методе я прежде слыхом не слыхивала, а во-вторых, мне нравилось смотреть, как живые тритоны машут лапками и хвостиками в воде, и я никогда в жизни не помышляла даже о том, чтобы просто поймать их, не говоря уже обо всем прочем. Чиновники, похоже, и сами понимали беспочвенность полученного доноса, однако для проформы заглянули во все шкафчики и ящики, после чего со спокойной душой составили отчет об отсутствии нарушений.

Часы показывали время обеда, и я решила накормить незваных гостей, чей визит в итоге завершился благополучно. Я подала каждому по миске «вай-вай-дон» — так называлось блюдо бабушкиного изобретения, спагетти или рис по-неаполитански. Бабушка готовила его для гостей, если времени было в обрез, а еще угощала им торговцев, которые продавали лекарства вразнос, работников телефонной компании, пришедших ремонтировать забарахливший телефон, и так далее.

Хотя донос о приворотном зелье удалось обернуть в шутку, несколько дней спустя произошло кое-что более неприятное, и тут уже смеяться было не над чем. Через Куму-сан по электронной почте со мной связался приятель кого-то из его друзей. Я предпочитаю обсуждать меню при личной встрече, однако будущий гость сразу сообщил, что очень занят и готов общаться только через имейлы. Все его сообщения были короткими, я не получила и половины необходимых сведений. Складывалось впечатление, что он не из тех, кто любит рассказывать о себе.

Поскольку на трапезу мой будущий гость был готов выделить время с трех до четырех часов дня, и не более, в порядке исключения я решила принять его до прихода группы, забронировавшей ужин. В последнем электронном письме гость сообщил, что бюджет визита составляет тысячу иен. Единственным пожеланием насчет меню было: «Приготовьте сэндвич». Рассудив, что, поскольку гость приедет спустя пару часов после обеда, он едва ли успеет сильно проголодаться, я решила сделать фруктовый сэндвич.

Был сезон груш. Не откладывая дела в долгий ящик, я оседлала «Улиткомобиль» и покатила на агроферму, расположенную на окраине деревни, купила несколько груш, чуть недозрелых. Проведя полнедели на моей кухне, груши начали источать нежный сладкий аромат.

В день визита этого немногословного гостя я проснулась так рано, что в воздухе еще ощущался запах ночи, а из свинарника доносилось похрюкивание спящей Гермес. Я занялась готовкой. Замешала английское тесто на органической муке, которую мне посчастливилось приобрести у местного фермера (возможно, это всего лишь игра моего воображения, однако мне кажется, что домашняя мука придает тесту особую структуру). Добавила замоченный с вечера изюм, выложила тесто на рабочую поверхность и месила до эластичности, после чего оставила подниматься.

Для крема я смешала в пропорции один к одному обычные свежие сливки с йогуртовыми. Способ приготовления йогуртовых сливок был мне знаком по индийскому рецепту десерта шрикханд, которым время от времени баловал меня мой парень. Если поместить йогурт в марлевый мешочек и подвесить на ночь над раковиной, сыворотка стечет и в мешочке останутся густые сливки. Использование одних только свежих сливок сделало бы крем слишком тяжелым, одних только йогуртовых — слишком жидким. Зато смесь этих двух видов сливок давала идеальный крем, в меру плотный и в меру легкий, как раз то, что нужно для сэндвича с фруктами. Такой крем позволял не тревожиться, что хлеб размякнет от фруктового сока.

Хлеб с изюмом испекся. Времени до прихода гостя оставалось предостаточно, и я занялась подготовкой к ужину, на который ждала аж девять человек, что было весьма немало для зала «Улитки». В очередной раз скрытой целью ужина было помочь двум гостям сблизиться. Я решила сварить большую кастрюлю супа буйабес, а поскольку морепродукты Кума-сан уже доставил, ничто не мешало мне заняться приготовлением.

В половине третьего я спохватилась: гость вот-вот появится на пороге, нужно срочно переключиться на фруктовый сэндвич. Я тщательно вымыла руки до локтей, чтобы избавиться от рыбного запаха. Отходы от разделки рыбы убрала в полиэтиленовый пакет, завязала его и положила в ведро, в котором обычно варила еду для Гермес. На всякий случай смешала зубную пасту с пищевой содой и натерла получившейся смесью руки. От пасты они сделались такими холодными, что мне стало больно. Усилием воли я сосредоточилась на работе. Растопила на водяной бане молочный шоколад и нанесла его тонким слоем на ломтики хлеба. Молочный шоколад лучше сочетается со сливками и фруктами, чем горький. Кусаешь, ощущаешь, как по мягкому душистому хлебу растекается фруктовый сок, а затем в этот дуэт вплетается нежный шоколадный вкус.

Попробовав крем, я решила добавить в него меда (им со мной любезно поделился живший неподалеку бизнесмен, чьим хобби было пчеловодство). Наконец, когда до приезда гостя оставались минуты, я очистила грушу, нарезала ее тонкими ломтиками и поместила между двумя кусочками хлеба, намазанного кремом. Разделила сэндвич на небольшие кусочки, выложила их на тарелку и залюбовалась: белоснежный хлеб, молочно-белый крем и золотисто-белая груша создавали восхитительные переходы цвета, а изюминки делали сэндвич похожим на миленькое платье в горошек.

Едва посетитель явился, я приветствовала его почтительным поклоном, усадила за стол и вернулась на кухню. Мужчина оказался старше, чем я представляла. Почти седой, невысокого роста, гармоничного телосложения, он был в сине-белой полосатой рубашке, темно-синем, дорогом на вид шерстяном жилете и с небрежно повязанным бордовым шарфом на шее. В целом он производил куда более приятное впечатление, чем я ожидала. Всегда сложно готовить для человека, которого в глаза не видел, и я очень волновалась в преддверии визита этого гостя.

Проанализировав выражение его лица и позу, я быстро определила, что к сэндвичу следует подать пряный, чуть резкий чай лапсанг сушонг. Фруктовый сэндвич был очень нежным, и чай с ярким вкусом идеально подходил для придания контраста. А если сливочный крем покажется гостю слишком жирным, лапсанг сушонг уберет нежеланное послевкусие. Я вскипятила воду, заварила чай, и уже через пять минут стол был накрыт. Отвесив гостю церемонный поклон, я удалилась на кухню и задернула штору.

На мой взгляд, сэндвич получился идеальным: хлеб хорошо пропекся, изюм был мягким, сливки нежными и сладкими, а груши спелыми. Не исключено, что это был лучший фруктовый сэндвич, который я когда-либо готовила. Моя душа пела от счастья, на губах играла радостная улыбка…

— Это еще что такое? — раздалось из зала.

Вслед за восклицанием послышался удар кулаком по столу. Посуда задребезжала.

Я вылетела из кухни как ошпаренная, недоумевая, что так рассердило моего гостя. «Может, он в шутку?» — предположила я на бегу.

— Это еще что такое, я вас спрашиваю? — рявкнул мужчина, тыча пальцем в тарелку.

Опустив взгляд, я похолодела: между ломтиками сэндвича виднелись волосы. Лобковые волосы.

— И после такого вы еще имеете наглость называть свою помойку рестораном?! — Посетитель со всей силы пнул стол, отчего крышка сахарницы соскочила и чудом не улетела на пол.

Я не могла поверить своим глазам. Как эти волоски оказались в сэндвиче? Я ведь всегда внимательно слежу за тем, чтобы в еду не попадали посторонние предметы. Во время готовки обматываю голову полотенцем, несмотря на то что она побрита налысо. Голышом на работу я никогда не прихожу, на зрение тоже не жалуюсь. Словом, каким образом волосы очутились в поданном мной сэндвиче, оставалось только гадать.

Посетитель встал из-за стола и направился к выходу, но перед этим показал мне экран фотоаппарата, на который крупным планом было выведено изображение моего сэндвича со злосчастными волосами. Дверь громко хлопнула.

Я забегала по залу, пытаясь хоть как-то выплеснуть гнев и боль унижения. Особенно меня ранило то обстоятельство, что сэндвич из отменных свежих ингредиентов придется выкинуть. Вид волосков, прилипших к крему и груше, провоцировал рвотные позывы.

Остатки еды я обычно скармливала Гермес, однако в данном случае совесть не позволила мне этого сделать, и я выкинула в мусорное ведро фруктовый сэндвич, в который вложила столько старания и любви. Это было так же больно, как если бы я утопила в море собственного ребенка.

Вслед за сэндвичем в ведро упала одинокая слеза.

Принеся из зала чайник с остывшим чаем, я добавила в него молока и сахара, после чего выпила залпом. Лапсанг сушонг был безупречен. Я ощутила на языке легкое покалывание, с наслаждением втянула дымный аромат. Глубоко подышала, помогая эмоциям развеяться. В мире есть разные люди. Умом я это понимала, сердцем — нет.

Позже Кума-сан рассказал, что тот посетитель управляет пекарней на окраине деревни. Пекарня существовала уже довольно долго, но в последнее время число клиентов сокращалось. «A-а, тогда понятно», — сказала я себе.

Поскольку мы живем в эпоху интернета, фото доказательства, пусть даже фальсифицированные, способны испортить любую репутацию. Каждый день я с ужасом ждала, что на каком-нибудь форуме появится снимок злополучного сэндвича, и морально готовилась к тому, что «Улитку» придется закрыть. К счастью, ни через неделю, ни через месяц никаких очерняющих материалов нигде не опубликовали.

Кума-сан, казалось, был потрясен случившимся больше, чем я. Он раскаивался, что привел в мой ресторанчик клиента, которого едва знал, и бесконечно повторял:

— Ринго-тян, прости меня, пожалуйста. Это я во всем виноват.

Инцидент преподнес нам обоим важный урок, и мы стали уделять больше внимания тому, что за люди желают отужинать в «Улитке». И хотя я точно знала, что волосы в сэндвич попали не по моей неосторожности, с того дня я с удвоенной бдительностью следила за тем, чтобы в еде не оказалось ничего постороннего. Пытаясь поднять себе настроение, я воображала, что это бог кулинарии послал мне знак не задирать нос на фоне того, что дела в ресторанчике пошли по-настоящему успешно.

Однажды в конце ноября входная дверь «Улитки» распахнулась, и в зал вбежала девочка-школьница с короткой стрижкой. В тот день верхушки Левой и Правой побелели от свежевыпавшего снега и выглядели так, словно на них надели гигантский кружевной бюстгальтер. Вечерело, по небу ползли серые тучи, и я была рада, что не разъезжаю по деревне, а нахожусь под крышей и занимаюсь делом — готовлю бургеры для предстоящего семейного торжества на шесть человек.

Девочка, ворвавшаяся в мой ресторанчик, пребывала в смятении. Ее лицо было таким же напряженным, как затянутое тучами небо за окном.

— Помогите мне, пожалуйста! — с мольбой воскликнула девочка.

Мои руки были все в фарше. Не имея возможности достать блокнот, я склонила голову набок и вопросительно взглянула на посетительницу. Неужели она стала жертвой насилия? За все время я ни разу не слышала о том, что в наших краях водятся растлители, но если они здесь появились, это просто ужасно. Впрочем, мрачные мысли улетучились, едва я увидела, как девочка, небрежно кинув поношенную ярко-красную школьную сумку на пол, осторожно достает из бумажного пакета картонную коробку. Я успела заметить, что на сумке висит старый амулет с надписью: «Кодзуэ-тян», выведенной рукой взрослого человека.

Аккуратно поддерживая свою ношу снизу, Кодзуэ-тян приблизилась к столу, водрузила коробку и тихонько сняла крышку. Заглянув внутрь, я увидела кролика.

— Он очень слаб. Помогите, очень вас прошу! — взволнованно произнесла девочка.

Мне показалось, что в данный момент помощь больше требуется самой Кодзуэ-тян, и потому я решила приготовить ей что-нибудь попить. Печь я еще не растопила, в ресторанчике было холодно, как на улице, и пар от нашего дыхания поднимался к потолку белыми струйками. Рассудив, что душа и тело лучше всего согреются от ароматного горячего какао, я торопливо вымыла руки, мелко порубила шоколад, положила его в эмалированную кастрюлю и стала топить на медленном огне, постепенно добавляя молоко. Кодзуэ-тян переставила коробку с кроликом на дрожащие колени и крепко прижала ее к себе.

До готовности какао оставалось несколько минут. Не тратя времени впустую, я открыла блокнот на чистой странице и крупным детским почерком вывела:

«Что произошло?»

Почерк выглядел по-детски, потому что я писала левой рукой — в правой держала венчик и помешивала какао, чтобы оно не пригорело. Добавив в напиток пару ложек меда и секретный ингредиент (несколько капель отличного коньяка), я аккуратно поместила сверху шапочку из взбитых сливок и украсила ее листочком мяты. Зная, что мята обладает успокоительным эффектом, я предположила, что сейчас она придется как раз кстати.

С кастрюлькой какао в одной руке и блокнотом в другой я направилась к столу, за которым, все еще дрожа от холода и волнения, сидела Кодзуэ-тян. Я положила перед ней раскрытый блокнот, затем разлила какао по двум кружкам и поставила одну перед девочкой.

Благодарно кивнув, та нерешительно потянулась к кружке. Я заметила, что на ногтях Кодзуэ-тян фломастером нарисованы крольчата, и улыбнулась. Когда теплый пар от какао поднялся к лицу девочки, его выражение стало чуть более расслабленным.

Сделав два-три глотка, Кодзуэ-тян повеселела и приступила к рассказу. Неделю назад она возвращалась домой из школы и увидела на обочине дороги большую картонную коробку. Заглянув внутрь, девочка обнаружила там кролика. На дне коробки лежало сено, а еще кое-какая еда и записка, по-видимому оставленная предыдущим владельцем. Кодзуэ-тян вытащила ее из кармана, развернула и показала мне. «В силу личных обстоятельств я больше не имею возможности заботиться об этом кролике», — говорилось в послании, напечатанном на белой бумаге.

Девочка принесла кролика домой, но мама отругала ее и велела вернуть коробку туда, откуда она ее взяла. Кодзуэ-тян не была готова бросить беззащитное создание на погибель и потому втайне от матери оставила кролика у себя — ночью прятала коробку с ним в шкафу, днем брала в школу. Однако кролик быстро начал отказываться от еды, которой его кормила Кодзуэ-тян, а два дня назад вообще перестал есть.

На этом рассказ девочки закончился. Обеими руками обхватив чуть остывшую кружку, она залпом допила оставшееся какао, и на ее осунувшемся лице промелькнула мягкая улыбка. Я взяла коробку с истощенным кроликом и опустила голову, чтобы получше его рассмотреть. Вокруг носика ощущался запах травы, красивый серебристо-серый мех напоминал до блеска начищенную кухонную раковину. Внутренняя часть ушек имела бледно-лососевый оттенок, а черные как смоль глазки блестели, точно поверхность кофейного желе. Все эти детали доказывали, что еще неделю назад жизнь кролика протекала вполне благополучно. Уверенность, что до разлуки с хозяином кролик не подвергался жестокому обращению, была для нас с Кодзуэ-тян единственным утешением в этой сложной ситуации.

Взяв карандаш (на сей раз в правую руку), я записала свое предложение в блокноте и протянула его девочке.

«Давай поступим так: сегодня кролик останется у меня, а завтра после уроков ты его заберешь. Согласна?»

Кодзуэ-тян закусила ярко-красную губу и воодушевленно закивала. Меня тем временем охватили сомнения. Поступок бывшего владельца этого несчастного кролика явно подорвал доверие девочки ко взрослым, и моя задача — восстановить его. Но что, если я не оправдаю ожиданий? Что, если Кодзуэ-тян возненавидит меня или перестанет принимать всерьез то, что говорят взрослые?

Ответственность была велика, а времени в обрез. За каких-то двадцать четыре часа мне предстояло совершить нечто грандиозное.

Кодзуэ-тян пообещала вернуться завтра в это же время, закинула школьную сумку на плечо и направилась домой одна, подгоняемая северным ветром.

Оставшись наедине с кроликом, я тяжело вздохнула. Да, «Улитка» и впрямь была местом, где происходили чудеса, однако возвращать к жизни истощенного зверька мне еще не доводилось. Я знала, что люди с анорексией — сложные пациенты, и порой специалистам требуется несколько сеансов, чтобы уговорить подопечного съесть хоть что-нибудь. Иметь дело с животным, страдающим оттого же расстройства, было еще тяжелее. Кролика не расспросишь о самочувствии, кролику не предложишь нарисовать картинку, которая поможет лучше узнать его психические особенности. И как, спрашивается, мне теперь быть?

Стараясь не напугать зверька, я подула на руки, согревая кончики пальцев, а затем осторожно коснулась его спинки. Позвонки проступали под кожей. Кролик действительно был совсем тощий. Его ушки и молочно-белые усики безвольно свисали. Мордочка осталась бесстрастной, даже когда я дотронулась до круглого хвостика и покрутила его в пальцах. Подозреваю, если бы я защекотала кролика, он и на это никак не отреагировал бы.

Я аккуратно просунула ладони под животик зверька, взяла его на руки и ощутила частый пульс. Казалось, мои пальцы соприкасаются с кроличьим сердечком напрямую. Что ж, пульс служил лучшим доказательством того, что зверек еще жив. Однако тело кролика по-прежнему оставалось безжизненно вытянутым, как только что вымешенное рисовое тесто для пирожных моти.

Поднеся кролика к лицу, я попыталась поймать его взгляд, но он был настолько рассеянным, что я не могла понять, куда смотрит кролик. Казалось, зверек вглядывается в бездонный темный колодец далекого прошлого. Когда наши взоры наконец встретились, мне сделалось не по себе.

«Этот кролик страдает от апатии, одиночества и крайней степени отчаяния», — написала бы я в отчете по итогам осмотра, если бы была ветеринаром или зоопсихологом.

Видя, что кролик не отвечает на мои действия, я бережно положила его обратно в коробку.

Вечером я ожидала на ужин семью, управлявшую прачечной на местном курорте при горячих источниках. Мать семейства, несколькими днями ранее обратившаяся ко мне с просьбой устроить торжество в честь дня рождения дедушки, уточнила, что меню должно быть детским.

— Видите ли, наш дедуля уже немного отрешен от этого мира… — вздохнула она, смущенно опустив глаза.

Шифоновый торт с зеленым чаем и бобами адзуки я испекла накануне вечером, и сейчас он дожидался своего часа в холодильнике. Имениннику исполнялось восемьдесят пять лет, но воткнуть в торт столько свечей не представлялось возможным, так что я купила восемь толстых и пять тонких свечей. Другие блюда тоже были наготове, оставалось только пожарить бургеры и курицу с рисом, но это я планировала сделать непосредственно перед приездом гостей. Печь я уже разожгла, и уютное тепло растекалось по всему ресторанчику.

Улучив свободную минутку, я положила на блюдце немного глазированной моркови, которую приготовила для предстоящего ужина в достаточном количестве, и размяла ее вилкой. После первой покупки овощей на ферме, наследника которой привозила сюда на ужин-знакомство деревенская сваха, я стала регулярно заказывать там морковь, потому что мне понравился ее сладковатый вкус и задорная хрусткость, сохранявшаяся даже после длительной варки.

Я принесла в кухню один из ящиков, не пригодившихся для сооружения диванчика, застелила его газетами, поставила внутрь блюдечко с размятой морковью и миску с водой (снаружи нанесла фломастером метку уровня воды). Поместив ящик в такой угол, где было не слишком жарко, я направилась обратно в зал за кроликом. Когда я снова взяла его на руки, кролик все так же напоминал только что замешенное тесто для моти. Он был ни жив ни мертв и, казалось, утратил остатки жизнелюбия.

«Тут тебе будет попросторнее, чем в той коробке, да и я смогу за тобой приглядывать во время работы», — мысленно сказала я малышу. Присев на корточки, зачерпнула чайную ложку морковного пюре и поднесла к мордочке кролика. Тот не шелохнулся. «Может, хоть попьешь?» — спросила я беззвучно и предложила ложечку воды, но кролик оставался безучастным ко всему. Я не сдавалась и решила пощекотать его носик стебельком морковной ботвы, однако и это не дало никакого результата. «Похоже, кролик действительно страдает пищевым расстройством», — с грустью подумала я.

Времени до прибытия гостей оставалось мало, и я сосредоточилась на готовке. Тот факт, что у меня в ресторанчике нежданно-негаданно появился кролик-анорексик, нисколько не заинтересует людей, которые едут сюда на семейный ужин. Да и в конце концов, профессионал я или нет?

Включив все горелки на плите, я приготовила бургеры и курицу с рисом, жареные креветки и тушеную тыкву. Достала из шкафа шесть больших белых тарелок, протерла полотенцем и выставила на стол, после чего положила на каждую по порции всех четырех блюд, поймав себя на мысли, что, хотя за свою жизнь я приготовила энное количество еды, мне никогда не приходилось вкладывать столько усилий в ужин в «детском» стиле. Результат получился превосходным — яркие блюда радовали глаз, а соотношение овощей, мяса и морепродуктов было сбалансированным. Поскольку при встрече мать семейства обмолвилась, что никто из участников трапезы не отличается особым аппетитом, порции я сделала небольшими, но достаточными для взрослых. Оглядев накрытый стол, я поставила ему пятерку и за содержание, и за внешний вид.

В центре каждой тарелки лежало по горке курицы с рисом, и мне вдруг пришла в голову идея украсить эти горки флажками, коль скоро у нас «детский» праздник. За пятнадцать минут до приезда гостей я вырезала из бумаги аккуратные прямоугольники, специально припасенным желтым карандашом нарисовала на них улиток, насадила листочки на зубочистки и водрузила импровизированные флажки на вершины курино-рисовых горок. Я как раз заканчивала возиться с ними, когда к ресторанчику подъехал минивэн, за рулем которого сидела уже знакомая мне мать семейства.

К моему удивлению, ни одного из прибывших членов семьи нельзя было назвать ребенком. Сын-подросток, одетый в школьную форму с воротничком-стойкой, учился в выпускном классе и смотрелся совсем как взрослый, дочь в спортивном костюме с эмблемой местной средней школы, на мой взгляд, тоже вышла из возраста, в котором заказывают блюда из детского меню. Очень пожилой мужчина с непроницаемым, будто железная маска, лицом, кативший даму в инвалидной коляске, и был тем самым виновником торжества, «немного отрешенным от мира», как выразилась его невестка.

Вскоре после того, как гости уселись за стол и приступили к трапезе, я поняла, что дедушка был отрешен от мира не немного, а целиком и полностью.

Едва перед ним оказалась тарелка, он принялся набивать рот едой. Его челюсти двигались то медленно, то чрезвычайно энергично. Поглощая угощение, он не пользовался ни столовыми приборами, ни палочками. Он все ел руками. Время от времени дедушка начинал с полным ртом что-то бормотать, точно читая заклинания, однако ни я, ни его родные не могли разобрать ни слова.

Дальнейшие наблюдения привели меня к выводу, что дедушка принимает супругу, сидящую в инвалидной коляске, за свою мать. С сыном и невесткой он вел себя так, словно они вообще незнакомы, внука считал однополчанином, а внучку — близкой подругой. Периодически дедушка выдавал крепкое словцо, и члены семьи едва не сгорали от стыда. Несмотря на эти заминки, ужин не прерывался, дети и взрослые старались есть с той же скоростью, что и виновник торжества, и никто его не одергивал.

Поскольку порции были умеренными, ужин подошел к концу быстро. Памятуя о словах матери семейства, что времени у них немного, я поспешила убрать тарелки со стола, застелила его чистой скатертью, накрыла к чаю, поставила в центр именинный торт с зажженными свечами и выключила в зале свет. Члены семьи захлопали в ладоши и запели «С днем рожденья тебя…». Сначала голоса звучали бодро, но потом в чуть фальшивящем сопрано невестки послышались всхлипывания, и вот уже печаль, точно заразная инфекция, передалась ее детям, мужу и свекрови.

— Поздравляем! — скандировал хор срывающихся голосов.

Я ожидала, что сейчас родные примутся аплодировать имениннику, однако вместо этого они разразились слезами. Казалось, мы присутствовали не на дне рождения, а на поминках. Старик, впрочем, оставался невозмутимым и методично задувал одну свечку за другой. Когда потухла последняя, в зале «Улитки» воцарились мрак и тишина. Я снова включила свет, и гости приступили к десерту, не нарушая гробового молчания.

Что же так опечалило членов этой семьи? Да, дедушка впал в маразм, это было ясно как день. Близкие расстарались для него, устроили праздник — значит, они любят дедушку, но почему тогда все плачут так горько, точно уже оплакивают его кончину?

Загадка разрешилась, когда гости вышли из-за стола, а мать семейства подошла заплатить по счету.

— Сейчас мы повезем дедушку в дом престарелых, — пояснила она, выдавливая из себя вежливую улыбку. — Мы живем вместе, и это решение далось нам непросто, поверьте. Но я очень благодарна вам за сегодняшний вечер. По неведомой мне причине дедушка всегда хорошо спит, если поест детской еды. Потому-то нам и подумалось, что будет лучше отвезти его туда после такого ужина. — Она шмыгнула носом.

Выглянув в окно, я увидела, как дедушка катит инвалидную коляску к машине, не подпуская никого к своей жене. Должно быть, до болезни он был стойким и уверенным в себе человеком, если даже сейчас отвергает любую помощь.

Мать семейства забрала сдачу и, словно оправдываясь, добавила:

— Конечно, мы будем регулярно его навещать. И к вам еще непременно заглянем. Вы приготовите для нас детские блюда? Дедушка их любит, а в вашем исполнении они получились куда вкуснее, чем у меня.

Она поспешила на улицу и села за руль минивэна, на кузове которого крупными буквами были выведены название и номер телефона прачечной. Я тоже вышла на крыльцо и помахала гостям на прощание. Полная луна на мгновение осветила лицо именинника, сидевшего на заднем сиденье у окна. Рот старика был широко открыт, взгляд устремлялся в пустоту. «Все он понимает», — подумала я. Спустя несколько секунд минивэн укатил прочь, и лицо старика исчезло в холодной осенней мгле, а я вернулась в «Улитку», где в ящике из-под вина сидел кролик с таким же выражением в глазах, что и у сегодняшнего именинника. Я присела на корточки возле ящика. Кролик по-прежнему пребывал в прострации. Он лежал на боку, свесив лапки, и смотрел в никуда.

«Малыш, если продолжишь в таком духе, долго ты не протянешь», — беззвучно обратилась я к страдальцу. На всякий случай проверила уровень воды в миске, но ни к воде, ни к моркови в блюдечке зверек, увы, не притронулся. Тем не менее у меня появилась крошечная надежда. Когда я доставала из холодильника именинный торт, краем глаза заметила, что кролик чуть приподнял голову и поводил носиком. И хотя отрезать кусочек торта для кролика я не могла, эта реакция показалась мне важным намеком на то, как проходила его жизнь у предыдущего хозяина. В голове мгновенно родилась целая история, и я решила, что после уборки испеку ему печенье.

Судя по блестящей шерстке кролика, по тому, с какой заботой его поместили в коробку и снабдили письмом, совсем недавно малыша кормили вкусной и полезной едой, а значит, хозяин бросил питомца не потому, что перестал его любить. Судя по содержанию письма и тому, что его набрали на компьютере, а не написали от руки, бывший хозяин производил впечатление холодного и сурового человека, однако я не исключала, что эта скупость в словах была намеренной, своего рода способом накрыть душераздирающие чувства тяжелым колпаком.

Кроме того, кролик, похоже, был породистым. Я не особенно разбираюсь в кроликах, но этот выглядел куда благороднее, чем те, которых держали в нашем школьном зооуголке. Скорее всего, владелец кролика не бедствовал и относился к питомцу как к члену семьи.

Словом, в моем воображении кролик получил достаточно подробную биографию. Продолжая размышлять на эту тему, я стала перебирать варианты, почему его бросили на произвол судьбы. Возможно, случилось что-то непоправимое? К примеру, пожилая дама, которая заботилась о кролике, умерла, или же семье пришлось переехать в дом, где проживание с питомцами запрещено. А может, подобно моим сегодняшним гостям, которые были вынуждены отвезти дедушку в дом престарелых, хозяин кролика оказался перед сложным выбором, хотя и желал, чтобы все оставалось как прежде. Интересно, понимал ли дедушка тяжесть ситуации, в которую попала его семья? Если да, то и кролик мог почувствовать, что за проблемы навалились на его владельца. Как бы то ни было, ни дедушка, ни кролик никак не дали понять своего отношения к происходящему и смотрели на мир одинаково непроницаемыми взглядами.

Впрочем, подозреваю, даже если они не понимали причин поступков своих близких, это не избавляло их от боли одиночества. Что чувствовал кролик, когда его посадили в коробку и оставили на обочине? От одной мысли об этом мне захотелось плакать. Вокруг беспросветная темнота. Снаружи доносятся звуки удаляющихся шагов. Знакомый голос звучит тише, тише… Наступает полное одиночество.

Сидя в коробке, кролик наверняка плакал, отчаянно надеясь, что хозяин вот-вот вернется, снова возьмет его на руки и погладит. Возможно, кролики не умеют лить слезы, но я готова поспорить, что в душе он кричал и плакал. Исчерпав силы, он впал в оцепенение и утратил всяческий интерес к жизни. Полагаю, именно поэтому он перестал есть.

Я поместила в миску растительное масло, сахар, грецкие орехи, цельнозерновую муку и воду, принялась вымешивать тесто обеими руками. Мои мысли все так же крутились вокруг гипотетического прошлого этого кролика. «А вдруг, — подумала я, — кролик действительно жил в богатой семье и его каждый день баловали сладостями? Вдруг именно поэтому он среагировал на сладкий аромат торта?»

Тонко раскатав тесто, я перенесла его на противень и посыпала сушеными лепестками лаванды, которая, как известно, помогает бороться с депрессией. Я разделила тесто на кусочки лопаткой и поставила противень в хорошо разогретую печь.

Мысленно я то и дело возвращалась к сегодняшним гостям. «Дедушку, вероятно, уже привезли в дом престарелых. Надеюсь, он крепко спит и потому будет избавлен от болезненных переживаний от разлуки с близкими». Подумав о сне, я внезапно осознала, что ужасно устала за этот день. Сил возвращаться домой не осталось, и я расстелила футон на том самом диванчике, где не так давно ночевала Метресса, после ужина в моем ресторанчике увидевшая во сне своего покойного возлюбленного.

Тем временем печенье испеклось, и я поставила его остужаться. Тесто на завтрашний хлеб для Гермес тоже было подготовлено. Однако я не торопилась укладываться спать. Я была не вправе подвести Кодзуэ-тян. Полный надежды взгляд, с которым девочка смотрела на меня, вверяя кролика моим заботам, горел в памяти, точно свет первой вечерней звезды, и я намеревалась выполнить обещанное, а потому крепко прижала кролика к груди, забралась под одеяло и немедленно ощутила холод приближающейся зимы. Стоило потушить огонь, температура воздуха в «Улитке» быстро опустилась. Хорошо, что футон сохранил приятное тепло.

Я не тешила себя наивными надеждами, что кролик отогреется рядом со мной и тотчас вернется к нормальной жизни. Но если ласковые объятия — это то, что ему необходимо, их он получит от меня столько, сколько пожелает. В конце концов, будь я брошенным кроликом, я бы точно хотела, чтобы меня молча обняли и согрели своим теплом.

Положив кролика возле себя, я поместила на одну ладонь несколько печеньиц, а другой принялась ласково поглаживать зверька по спинке. Мало-помалу аромат сладкого печенья и освежающей лаванды растекся по комнате, и когда я выключила лампу, единственным источником света в помещении стали блестящие, точно кофейное желе, кроличьи глазки.

Я закрыла глаза, не переставая поглаживать кролика. Этой ночью мне предстояло охранять его жизнь. Спала я беспокойно, то и дело просыпалась и встревоженно подносила руку к неподвижному носику кролика, проверяя, дышит ли он. Помимо этого, я каждый раз пересчитывала количество печеньиц в ладони и грустно вздыхала: все они были на месте.

Так продолжалось до утра. Я не могла понять, сплю я или бодрствую. Казалось, я непрерывно о чем-то размышляю. Меня переполнял страх, что кролик умрет во сне и что я не сдержу обещания, данного моим новым друзьям. Да, несмотря на то, что мы познакомились только накануне, я уже относилась к Кодзуэ-тян и кролику как к своим друзьям. Я не хотела огорчать друга-человека. Я не могла допустить, что друг-кролик умрет.

Небо за окном начало светлеть, послышался птичий щебет. Ощутив на затекшей ладони что-то непонятное, я открыла глаза и тотчас зажмурилась. «Улитку» заливал чистый, ослепительно яркий свет. Жизнь вокруг бурлила вовсю.

А главное…

Снова открыв глаза и покосившись на ладонь, я едва не подпрыгнула: кролик примостился рядом и вылизывал ее милым розовым язычком! Жизнь явно вернулась в тело зверька: ушки стояли торчком, усики тоже больше не висели, точно стебельки засохшего растения. На моей ладони не осталось ни единого печеньица. На всякий случай я свесила голову и посмотрела на пол, предположив, что печенье просто упало, однако там не лежало ни крошки. Итак, кролик умял печенье подчистую!

Я нежно прижала малыша к себе, стараясь передать всю любовь и тепло, переполнявшие мое сердце. Затем встала, положила в ящик из-под вина еще печенья, налила в миску свежей воды и посадила кролика в его новый домик. Синевато-красные венки на кроличьих ушках напомнили мне искусную вышивку, сверкающую в лучах солнца. Я улыбнулась, гордая тем, что сумела сдержать обещание, данное Кодзуэ-тян. С улицы послышалось требовательное похрюкивание — Гермес призывала меня не мешкать и поскорее приготовить для нее завтрак.

Днем, примерно в то же время, что и вчера, Кодзуэ-тян пришла ко мне. Выражение ее лица было твердым, как незрелая слива. Я продемонстрировала Кодзуэ-тян выздоровевшего кролика. Печенье явно пошло малышу на пользу — он взбодрился и энергично запрыгал по обеденному залу вскоре после того, как я поднялась с постели. Поняв, что имущество может пострадать, я взяла ремешок от старых часов и веревку, смастерила поводок и, привязав к нему кролика, выпустила его в садик. К моему удивлению, кролик совершенно не противился и был послушным. Мне показалось, что на привязи он чувствовал себя защищенно и воспринял поводок как узы, а не как оковы.

Кодзуэ-тян благоговейно взяла кролика на руки. По словам девочки, она ни разу не делала этого, потому что боялась ненароком причинить малышу вред. Я предположила, что эта деталь тоже повлияла на недавний отказ кролика от еды, но воздержалась от комментариев.

Оставив Кодзуэ-тян играть с кроликом, я вернулась на кухню и стала готовиться к чаепитию. Несколькими днями ранее я набрала в близлежащем лесу каштанов, чтобы приготовить марон глясе, а те плоды, которые потеряли форму, использовала для выпечки кексов «Монблан». Кексы я планировала подать на десерт сегодняшним гостям, однако на всякий случай увеличила порцию и теперь могла угостить Кодзуэ-тян. Что касается напитка, тут я не сомневалась: насыщенный сливочный вкус кексов идеально оттенит чай эрл грей.

Хотя на улице было прохладно, мы с Кодзуэ-тян вынесли небольшой стол и два стула в сад, укрылись теплыми одеялами и устроили изысканное чаепитие. Кодзуэ-тян посадила кролика на колени и, безмятежно улыбаясь, крепко прижимала его к себе.

Глядя на девочку и зверька, я тоже улыбалась. Прошедшие сутки выдались утомительными и эмоционально насыщенными. Я смотрела, как язычок кролика слизывает крошки кекса с похожей на кленовый лист ладони Кодзуэ-тян. Поначалу я переживала, что из-за сливочного масла и алкоголя в тесте кролик может отказаться от угощения, но он оказался настоящим сладкоежкой, да и Кодзуэ-тян с таким же довольным выражением на лице уплетала свой «Монблан».

«Как хорошо, что я открыла этот ресторанчик», — сказала я себе, любуясь прекрасными пиками-близнецами в нежной белой дымке.

— Мама все-таки разрешила мне держать кролика дома, дальше я буду сама о нем заботиться. Спасибо вам огромное за помощь! — с чувством воскликнула Кодзуэ-тян.

Голос девочки звучал так решительно, точно она давала клятву хмурому осеннему небу.

Из леса показался олень. Он дошел до входа в «Амур» и пристально посмотрел в нашу сторону. Зима была уже совсем близко.

Иногда в жизни случается волшебство. Одним декабрьским утром я открыла шторы и увидела, что за окном белым-бело. Казалось, реки молока разлились по земле, а с неба просыпалось бесчисленное количество безе. Мне почему-то пришла на ум Метресса, и я живо представила себе, как снежинки порхают вокруг нее и ложатся на плечи ее нового яркого пальто невесомой белой вуалью.

На Рождество ко мне обратилась молодая пара, тайно проводившая в нашей деревне медовый месяц. Они остановились в бунгало у озера. Не желая разрушать романтическую атмосферу, я обратилась к Куме-сан, и он помог мне доставить еду на снегоходе. По пути обратно я ощущала себя Санта-Клаусом. Хотя ни Кума-сан, ни я не выпили ни капли алкоголя, настроение у нас обоих было приподнятым. Мы мчались по ночной дороге и любовались пушистым снегом, падавшим с неба. Сказочная красота!

Для меня готовка — это все. Все, что необходимо, чтобы каждая моя клеточка до отказа наполнилась восторгом. Возможность готовить для кого-то делает меня по-настоящему счастливой.

«Спасибо тебе, готовка. Спасибо, что ты есть в моей жизни!» Прокричи я эти слова в ночное зимнее небо тысячу раз, все равно было бы мало. Мои чувства были настолько сильными, что я могла бы говорить о них долго-долго, громко-громко.

По пути мы остановили снегоход и, привалившись друг к другу, несколько минут смотрели на рождественское небо. Снег на мгновение прекратился, в бесконечной дали замерцали сотни огоньков. Атмосфера была такой изумительной, что мне захотелось сказать Куме-сан: «Поцелуй меня. Всего один раз. Если тоже этого хочешь».

Позже пара, гостившая на Рождество в бунгало, отправила «Улитке» замечательный новогодний подарок.

Последние дни года я посвятила наведению порядка на кухне — все отмыла, начистила с пищевой содой, протерла до блеска, а в самый канун праздника взялась за приготовление осэти-рёри — меню из новогодних блюд. Когда бабушка была жива, мы непременно устраивали грандиозный пир. Красиво укладывая блюда в деревянные коробки, мы ставили их на стол рядом. В результате получалось что-то наподобие картины в жанре кубизма или радующей взор мозаики. Вид накрытого новогоднего стола действовал на меня гипнотически. Завершив подготовку, мы с бабушкой усаживались за стол, с хлюпаньем поедали лапшу тосикоси соба, смотрели по телевизору ежегодное певческое соревнование, поздравляли друг друга с Новым годом, произносили тосты, поднимая рюмки пряного отосо сакэ… На другой день мы доедали осэти-рёри, запивая обычным сакэ. Так повторялось из года в год, пока я жила у бабушки.

Когда бабушки не стало и я начала жить со своим парнем, Новый год мы отмечали в индийском стиле. В Индии на этот праздник принято облачаться в новую одежду, и я надевала пенджабский костюм, который носят незамужние индуски, — свободное платье из тонкого шелка, широкие шальвары и длинный шарф, а затем готовила пирог с кешью, кокосом и миндалем. Я понимала, что пирог имел совсем не тот вкус, к какому мой любимый привык с детства, но для меня все равно было большим счастьем отметить Новый год вместе с ним.

Мама и кое-кто из завсегдатаев «Амура», в том числе знакомая мне сваха, улетели на Гавайи поиграть в гольф и пройтись по магазинам, так что Новый год я встречала в одиночестве. По моим меркам, праздничный стол получился очень скромным и отнюдь не таким изящным, как у бабушки, тем более что еда была разложена в пластиковые контейнеры.

Я зашла в свинарник и пожелала Гермес счастливого нового года, но она, естественно, никак не отреагировала.

Временами мне становилось скучно, и тогда я опять навещала Гермес, тщательно расчесывала ей щетину, а иногда выпускала побегать по заснеженному полю. Потом, если еще оставались силы, я возвращалась в дом и специальной губкой оттирала с чайных чашек крошечные пятна, которых не замечала прежде.

Оправдывая свое название, «Улитка» погрузилась в зимнюю спячку. Снег сковал дороги, и жители соседних деревень при всем желании не могли сюда добраться. Банджи-джампинг закрыли на зиму, микроавтобус совершал всего два рейса в день — утренний из деревни до городка и вечерний обратно, а потому, если кто-то захотел бы поужинать в «Улитке», ему пришлось бы оставаться на ночь. Можно было бы разместиться на курорте при горячих источниках, но туда идти два с лишним часа по заснеженной дороге, а на такой подвиг мало кто решится.

Голос ко мне по-прежнему не возвращался. Помнится, если живое существо не использует те или иные возможности своего организма, оно постепенно их утрачивает. Эту версию я услышала еще ребенком. В тот вечер я почему-то сидела за стойкой бара «Амур» и ела лапшу быстрого приготовления, как вдруг порядком набравшийся посетитель наклонился ко мне и со смехом сказал: «Ты знала, что у трансвеститов пенис делается все меньше с каждым годом? Все дело в том, что они перестают использовать его по назначению». Сейчас, невольно применяя эти слова к своему голосу, я не могла не думать о том, что он тоже утрачивается и, если я пошевелю в горле пинцетом, а потом сплюну, голос вывалится изо рта. Впрочем, такая перспектива меня не особенно страшила, ведь она не лишала меня главного союзника — способности готовить. Кулинария стала едва ли не основной моей жизненной потребностью, а для того, чтобы готовить, голос не требовался.

Когда мама вернулась, я с прискорбием поняла, что наши отношения не изменились ни на йоту — мы по-прежнему были как две противоборствующие стороны, ведущие холодную войну. Я относила себя к числу людей, в чьем сердце найдется место для любви к каждому, кто живет на этой планете. Лишь одного-единственного человека в мире я была не в состоянии полюбить, и этим человеком являлась моя родная мать. Неприязнь к ней залегала на той же глубине моей души, что и любовь ко всему живому. К сожалению, никто из нас не способен постоянно поддерживать кристальную чистоту в водах своего сердца, и подчас эти воды неизбежно мутнеют. Уверена, даже самые набожные святые переживали мгновения, когда с языка срываются одни только грязные слова. В не меньшей степени я уверена и в том, что у приговоренного к смертной казни заключенного есть в сердце искра истинного сострадания, пусть даже такая крохотная, что ее видно только под микроскопом.

Стремясь к тому, чтобы воды моего сердца оставались как можно более чистыми, я решила и дальше хранить молчание. Когда плывут рыбы, со дна реки поднимается ил и вода темнеет, но, если я сохраню спокойствие, ил опустится обратно и вода снова сделается чистой, а именно этого мне и хотелось. Я пообещала себе следить за состоянием вод своей души в те минуты, когда буду иметь дело с матерью. Обращать внимание на то, как они загрязняются и очищаются. Кто-то сказал бы, что я начала игнорировать мать, однако я предпочитаю формулировать это иначе: я предоставляла ей пространство. Пространство для спокойствия, в котором воды могут остаться тихими, а ил неизбежно осядет.

В таких вот размышлениях я и проводила первую неделю января. Морозным солнечным утром порог «Улитки» переступил Кума-сан в лыжном костюме.

— Ринго-тян, хочешь побывать на ферме, где выращивают редиску?

Это было неожиданное приглашение, однако я приняла его не раздумывая. Мне выпал шанс лично отблагодарить людей, чьими усилиями на рождественском столе пары в бунгало появилась свежая хрустящая редиска.

Я надела красный анорак и темно-синие лыжные штаны, обулась в свои обычные полусапожки и вышла из дома. Ту часть дороги, которая была проезжей, мы с Кумой-сан одолели на снегоходе, а затем надели снегоступы и зашагали пешком. Мы направлялись к полю, раскинувшемуся на крутом склоне с обратной стороны одного из пиков-близнецов. По словам Кумы-сан, в земле, под плотным слоем белого снега, продолжала расти редиска.

— Давно хотел показать тебе вид оттуда, — произнес мой друг, отдуваясь и поправляя лямки тяжело нагруженного рюкзака.

«Что он там тащит такое увесистое?» — недоумевала я, шагая вслед за Кумой-сан в полном безмолвии, которое нарушало лишь поскрипывание снегоступов, похожее на писк кролика, выбирающегося из норки.

Вокруг со всех сторон были только снег и лед. По чистому, точно голубой океан, небу медленно плыли облачка. Кума-сан остановился, повернулся ко мне и произнес:

— Подснежники!

Проследив, куда указывает затянутый в перчатку палец Кумы-сан, я увидела распустившийся цветочек, свесивший белую головку с длинного стебля. Потом еще один, и еще, и еще… Целая россыпь цветущих подснежников!

— Я посадил их несколько лет назад. Хотел привести сюда Синьориту. Но пока она жила со мной, цветы здесь не распускались. А как только Синьорита уехала… Словом, ты лучше полюбуйся, Ринго-тян.

Мы постояли рядышком, с наслаждением разглядывая подснежники. Они напоминали любопытных феечек, высунувших головки из-под снега. Жизнь в очередной раз потрясла меня своими неистощимыми чудесами — подумать только, посреди зимы, в снегу, эти цветы нашли в себе силы распуститься и жить!

На голых верхушках деревьев ворковали птички. Ощущая, как по спине струится пот, я сделала глубокий вдох, напитываясь чистым горным воздухом. Мы продолжили шагать по тропе вдоль речки. Порывы ветра ласкали наши лица, донося слабый аромат цветов с заснеженного поля.

— Пришли! — сообщил Кума-сан, подводя меня к домику на холме.

В домике нас встретил фермер — мужчина примерно того же возраста, что и Кума-сан. Вместе с фермером там была его миниатюрная супруга. Я мысленно отметила, что муж и жена похожи друг на друга, точно двойняшки. Именно они выращивали редиску на ферме, которой владело уже не первое поколение семьи.

Я достала из корзины блокнот и карандаш. Текст придумала заранее: «Позвольте от всей души поблагодарить вас за то, что на днях вы передали мне такую вкусную редиску». Я начала писать, но пальцы занемели от холода. К счастью, Кума-сан пришел на помощь и перевел мое молчание в слова признательности. Затем он распаковал рюкзак, и тут я поняла, почему моему другу было так тяжело нести эту ношу: внутри лежал обед на четверых!

— Ринго-тян, ты столько раз меня кормила, — с улыбкой заговорил Кума-сан, вытаскивая контейнер за контейнером и расставляя их на столе. — Сегодня мой ответный ход! Все эти блюда приготовлены моей матерью. Не знаю, понравится ли тебе ее стряпня, но, будь добра, попробуй что-нибудь.

Там были овощное ассорти под соевым соусом, омлетный рулет, жареная курица, рисовые шарики, маринованный дайкон… Ни одно из блюд не походило ни на бабушкины с идеальным балансом вкусов, ни на мамины с химической приправой из пакетика. Отварные картошка, корень лопуха и морковь были такими мягкими, что просто разваливались во рту. Суп, казалось, сварили на бульоне из одних лишь вяленых сардин, к овощам зачем-то подмешали анчоусы. Яичный рулет, в избытке приправленный сахаром и соевым соусом, хрустел на зубах, а рисовые шарики чуть не лопались от вареной тресковой икры, которой были начинены.

С каждым съеденным кусочком или ложкой вкусы вырывались, словно из плена, и расползались по рту. И хотя по утонченности рецептов и изысканности оформления блюда не дотягивали до ланча, поданного в каком-нибудь дорогом ресторане, они в полной мере компенсировали этот недочет своей безыскусной подлинностью. Это был настоящий пир из местных ингредиентов, и он помог мне вновь обрести свое истинное «я».

— Вот это я понимаю, еда для души! — с набитым ртом пробормотала жена фермера, и я не могла с ней не согласиться.

И тут я кое-что поняла.

Прошло уже много времени с тех пор, как я в последний раз ела пищу, приготовленную не мной, а кем-то другим.

Рис был слишком мягким, однако это не помешало мне вволю набить живот рисовыми шариками. Я представляла, как по организму распространяется их энергия, вернее, энергия матери Кумы-сан, несомненно приготовившей для нас это угощение с заботой и добрыми мыслями. Меня охватило чувство, будто я ем не просто рис, а саму материнскую любовь.

На меня нахлынули ностальгия и дежавю. Распутав нить воспоминаний, внутренним взором я увидела спину бабушки, стоящей на аккуратно убранной кухне. О-бэнто, который приготовила для нас сегодня мать Кумы-сан, и о-бэнто, который когда-то собирала для меня бабушка, были пропитаны одним и тем же духом любви и заботы. К глазам подступили слезы, но я сосредоточилась на том, чтобы хорошенько прожевать рис, и мне удалось не расплакаться.

Выпив травяного чая докудами, который заварила для нас жена фермера, мы вчетвером вышли на улицу и направились к полям, где росла редиска. Раскопав снег, на бескрайнем белом холсте поля мы увидели ярко-красные пятнышки редиски. Фермер пояснил: если оставить редиску под снегом, ее вкус становится еще слаще.

— Угощайтесь! — предложил фермер, протягивая мне и Куме-сан по красной редиске.

Стоило откусить первый кусочек, меня едва не забрызгало — настолько сочной и освежающей оказалась эта зимняя редиска с неповторимым балансом сладости и остроты. Фермер сказал, что мы можем есть сколько угодно, и мы с Кумой-сан полакомились на славу. Впервые в жизни я осознала, что, хотя редиску выращивают одним и тем же способом на одном и том же поле, каждая имеет свой уникальный вкус.

Когда мы возвращались домой, небо над нами по-прежнему оставалось чистым, а вдалеке, позади заснеженных деревьев, виднелся океан. Граница между водой и небом, чуть отличающимися друг от друга по цвету, тянулась бесконечной линией, ровной, словно прочерченной по линейке.

Спускаясь с горы, я неловко поставила ногу, оступилась и упала на спину. Из-под снега показался лед.

— Ринго-тян, ты не ушиблась? — встревоженно оглянулся Кума-сан и тотчас подбежал ко мне.

К счастью, я не пострадала, но мне было неловко за свою неуклюжесть. Желая скрыть смущение, я высунула язык и коротко усмехнулась. Затем схватилась за плечи Кумы-сан и попыталась встать, однако не устояла на ногах и снова грохнулась на снег. «Наверное, связки потянула, — решила я и опять попробовала подняться, перенеся вес на правую ногу. — Как-нибудь уж доковыляю до снегохода».

— Надевай, Ринго-тян, — велел Кума-сан, снимая со спины рюкзак и протягивая его мне. Поскольку теперь в рюкзаке лежали только пустые контейнеры, он стал гораздо легче. Встретив мой недоуменный взгляд, Кума-сан подмигнул, повернулся спиной, присел и сказал: — Забирайся мне на закорки! Я все-таки еще сильный мужчина и без проблем дотащу тебя до снегохода.

В полной растерянности я встала у Кумы-сан за спиной и обхватила его за шею.

— Доккойсё![15] — вскричал Кума-сан и осторожно выпрямил ноги.

В следующую секунду знакомый пейзаж предстал передо мной с новой, чуть более возвышенной точки обзора. Кума-сан зашагал дальше, тяжело дыша. Мне снова вспомнился день из далекого прошлого: вот я стою одна в школьном коридоре и плачу, вот подходит Кума-сан, точно так же сажает меня на свою большую теплую спину и несет в подсобку, чтобы показать яманэ, крепко спящую в кастрюльке.

За прошедшие десять с лишним лет я выросла, из ребенка превратилась в молодую женщину, переехала в город, у меня появился парень, он разбил мне сердце, я вернулась, открыла ресторанчик… но непостижимым образом сегодня я снова вишу на спине у своего доброго друга Кумы-сан. Он всегда был готов прийти мне на помощь, всегда заботился обо мне, а я только и делала, что доставляла ему хлопоты. Даже сейчас он беззаветно тащит меня на спине, а ведь я уже не девчушка-школьница, да и нога у Кумы-сан болит.

«Почему вы всегда так добры ко мне?» — беззвучно спросила я.

Словно расслышав мой вопрос, Кума-сан вполголоса ответил:

— Это самое малое, что я могу сделать. Мама-сан поддержала меня, когда я остался один. Ты не представляешь, как терпеливо и участливо она выслушивала мои сетования.

Я сообразила, что «мама-сан» — это управляющая бара «Амур». Моя мать.

— После ухода Синьориты я был сам не свой. Пил беспробудно, грубил маме-сан, совершал поступки, за которые сейчас мне стыдно. Однако мама-сан слушала меня с неизменной понимающей улыбкой. И хотя я не раз говорил маме-сан гадости, она прощала меня и никогда не выставляла за порог. Никогда.

Неожиданно Кума-сан рассказал мне такое, о чем я и подумать не могла.

— Представь себе, в день твоего приезда она позвонила мне и сказала: «Так и так, моя дочь вернулась. Помоги ей, пожалуйста. Вероятнее всего, она уже забралась на свою любимую смоковницу. Сходи туда и проверь, все ли с ней благополучно». Я отправился на холм, и что же? Все обстояло в точности так, как сказала твоя мама. Она потрясающий человек, и я никогда не смогу в полной мере отблагодарить ее за то, что она сделала для меня.

Покачиваясь на спине Кумы-сан, я скривила рот, будто съела кислую маринованную сливу. «Ни за что бы не подумала… — крутилось у меня в голове. — Я-то считала, Кума-сан случайно шел мимо и заметил меня, а оно вон как». Боль в лодыжке отошла на второй план, я остро ощущала в груди жар и онемение.

Мы кое-как добрались до снегохода, и дальше дорога стала веселее.

— Ринго-тян, может, окунешься в горячий источник? — вдруг предложил Кума-сан. — Лодыжке сразу полегчает. Я прослежу, чтобы никто тебя не побеспокоил, и сам тоже заглядывать не буду. Ну, что скажешь?

Внимательно взглянув на искреннее серьезное лицо Кумы-сан, я обдумала его идею. На горячих источниках нашей деревни предполагалось совместное нахождение мужчин и женщин, и это меня останавливало. В то же время я неоднократно слышала, что тамошняя вода эффективна при ушибах и растяжениях. Кроме того, я начинала подмерзать.

Я извлекла из корзины блокнот и карандаш, занемевшей рукой вывела ответ и протянула блокнот Куме-сан.

«Спасибо. Вы ведь тоже замерзли, Кума-сан. Почему бы нам не погреться вместе?»

Уж не знаю, как мой друг сумел разобрать эти едва разборчивые строчки, однако на нужном повороте он свернул направо и взял курс на источники. Когда мы прибыли на место, солнце уже садилось. Я всей душой надеялась, что кроме нас на источниках никого не будет. Мне нисколько не хотелось погружаться в воду вместе с компанией деревенских стариков, перебирающих последние сплетни.

Вскоре солнце совсем скрылось за горами, и теперь только снег переливался в темноте прохладным голубоватым светом.

В середине февраля мама позвала меня на вечеринку. В тот вечер, возвращаясь домой из «Улитки», где готовила корейское кимчи, у двери свинарника я обнаружила записку. Узнав мамин изящный почерк, я развернула листок. Он оказался приглашением на ежегодную закрытую фугу-вечеринку в баре «Амур», организатором которой выступал Неокон. Семь или восемь гостей были из числа завсегдатаев бара, также ожидались еще несколько человек, составлявших матери компанию в новогодней поездке на Гавайи.

Хотя Неокон занимался строительством, откуда-то у него имелась лицензия на приготовление фугу. Вплоть до самого дня мероприятия я так и не могла определиться, идти мне туда или нет. Принять решение было сложно еще и потому, что тем вечером я не ожидала никого у себя в ресторанчике и рассчитывала отдохнуть за чтением или вязанием, да и смотреть, как мать воркует со своим любовником, совершенно не хотелось. В конце концов интерес к кулинарии победил, ведь не каждый день выпадает шанс отведать фугу, и я собралась на вечеринку.

Конечно, я и раньше пробовала фугу, но исключительно в виде сашими, однако рыба была тонкой, как бумага, и я вообще не ощутила никакого вкуса. В то же время, если судить по кулинарным телешоу, фугу уже много лет находится в объективе внимания шеф-поваров экстра-класса, а потому я давно хотела сама разобраться, чем им так нравится эта рыба.

Часов в пять вечера я услышала с улицы шум и топот. Выйдя на крыльцо «Амура», увидела у ворот Неокона, который, чертыхаясь, привязывал к пальме брыкающуюся белую лошадь. По опыту я знала: раз Неокон приехал не за рулем любимого «мерседеса-бенц», а на белой лошади, это означало, что он планирует надраться в стельку.

— Говорят, твое сердце украл какой-то Али-Баба! — насмешливо крикнул он, перехватив мой взгляд.

Я могла только догадываться, что мама рассказала Неокону о моей личной жизни, и не сомневалась, что они оба весьма потешались надо мной. Как мило со стороны Неокона тыкать мне в лицо этой историей сейчас, когда я с грехом пополам начала о ней забывать!

Я с трудом пришла в себя, вернулась в бар и принялась резать зеленый лук. Явившийся следом Неокон начал доставать ингредиенты, которые я частично подготовила дома, и расставлять их на рабочей поверхности.

Крупная упитанная бурая рыба-собака[16], специально заказанная из префектуры Оита, выглядела свежайшей. Удалив ядовитые органы, Неокон с гордостью вынул из сумки нож для фугу и стал готовить сашими. Я разлила по мисочкам привезенный Неоконом домашний соус пондзу.

Вскоре все гости были в сборе, мы уселись за стол, в центре которого красовалось блюдо с фугу, и пиршество началось. Гурманы, целый год предвкушавшие этот праздник, принесли с собой различные алкогольные напитки. Сакэ, сётю, пиво и вино лились рекой. Неокон даже приволок шампанское, причем не какое-нибудь там, а бутылку «Кристаль розе» — мамино любимое. Я видела такое всего раз, по ту сторону сверкающей витрины магазина дорогих импортных товаров. Само собой, я никогда не пробовала это шампанское, но знала, что оно продается по баснословной цене. Сейчас бутылка эксклюзивного «Кристаль розе» охлаждалась в сугробе — ей еще только предстояло восхитить взоры и усладить языки гостей.

Сашими из фугу, нарезанное чуть толще, чем то, что подают в ресторанах, было нежным, как первый снег. Ломтики, подрумяненные на гриле, стали сочнее и обрели более насыщенный вкус в тех местах, где филе соприкасалось с костями, а те, которые поджарили на сковороде, получили необычную текстуру и жевались особенно легко.

Гости настолько сосредоточились на поедании деликатесов, что, казалось, забыли о застольной беседе. Что до меня, я чувствовала себя так, словно мое тело превратилось в один огромный язык, и пребывала в состоянии чистейшего блаженства, точно видела восхитительный сон, в котором меня пригласили пировать на небеса.

Наконец пришло время для коронного номера программы — «печеночной рулетки»! Количество яда в печени фугу варьируется от рыбы к рыбе. Поедают печень вприкуску с сашими. Насколько я поняла, есть печень фугу разрешено только на территории префектуры Оита, однако здесь, в баре «Амур», любители пощекотать нервишки делают это тайком каждый год. К счастью, пока никто не умер.

Фугу-безумие в баре «Амур» проходило по заведенному ритуалу. Во время первой такой вечеринки участники съели печень вместе с первой же подачей сашими, но на следующий год они пришли к выводу, что, если кто-то упадет замертво после первого блюда и пропустит фугу на гриле, жареную фугу и фугу с рисом, будет очень досадно, а потому начиная со второй вечеринки стали готовить два блюда сашими — первое съедали просто так, а затем, отведав всех яств по списку, ставили на стол второе — в комбинации с печенью. Такая последовательность гарантировала, что даже если они умрут, то только после того, как насладятся остальными блюдами, а значит, ни о чем не будут жалеть. Что за ненасытные люди!..

— Шампа-а-а-анское! — прокричала моя основательно захмелевшая мать, и гости оживленно зааплодировали.

Неокон поднялся из-за стола и сходил во двор за как следует охладившейся бутылкой «Кристаль розе», завернутой в старую газету. С размокшей от снега страницы спортивной хроники нам, улыбаясь, махал рукой известный бейсболист.

Едва Неокон проскользнул за барную стойку, к нему подошла мама, и они вместе принялись готовиться к подаче игристого. «Печеночная рулетка» уже красовалась на столе. Как и хозяева вечеринки, гости успели порядком набраться. Я искоса наблюдала за мамой и Неоконом, чьи действия показались мне несколько подозрительными. Увы, подозрения быстро подтвердились: себе эти пройдохи наливали «Кристаль розе», а остальным — куда более дешевое «Поммери розе». Настроение у меня сразу испортилось, я почувствовала отвращение и тошноту.

Когда мама вышла из-за стойки и стала оделять гостей шампанским, я изо всех сил старалась удерживать на лице безмятежную улыбку. Внимательный взгляд мог бы заметить, что оттенки игристого в фужерах несколько различаются, однако гости были слишком пьяны, да и, вероятно, даже помыслить не могли, что им подсунут что-то второсортное.

Мама приблизилась ко мне и с улыбкой протянула фужер. Я приняла его, изо всех сил стараясь скрыть неодобрение. Поднесла фужер клицу и чуть не ахнула: мне налили «Кристаль розе»!

— Не заморачивайся, — шепнула мне на ухо мать. — Пей и наслаждайся.

Она упорхнула и села на свое место рядом с Неоконом, а тот встал у стола и провозгласил:

— Нет в мире лучшего способа провести последние мгновения жизни, чем этот. Всем спасибо за всё. Ваше здоровье! — С этими словами он плюхнул порцию печенки на ломтик сашими и поднес его ко рту. И в тот самый момент, когда я загадала желание, чтобы яд убил Неокона, он воскликнул: — Безопасно! Налетай!

«Ну вот», — огорчилась я. Не желая углубляться в дурные мысли, я попыталась смыть разочарование первым на своем веку фужером «Кристаль розе». Разумеется, мне было немножко жаль остальных. В то же время не каждый день выпадает шанс попробовать что-то столь изысканное, а потому в битве между любопытством и угрызениями совести победило любопытство.

Внутренне извинившись перед гостями, я поднесла ко рту фужер с напитком пленительного розового оттенка. С каждым глотком во мне словно расцветал сад, полный фантастически прекрасных растений. И хотя я никогда не имела в голове четкой картинки рая, сейчас живо представила себе, как люди, чьи души вознеслись к жемчужным вратам, делают глоток этого шампанского.

Тем временем на стол подали фугу с рисом. Когда с ней было покончено, принесли еще спиртного. Вечеринка продолжалась — гости пили, пели и просто громко разговаривали. Кто-то горланил песни под караоке, кто-то уже свалился на пол. Один гость бормотал что-то невнятное о ситуации в мире, его сосед смотрел прогноз погоды по телевизору. Каждый по-своему наслаждался послевкусием фугу.

Я ушла к стойке и принялась наводить порядок. Для меня было немыслимым оставить после себя немытую посуду. Мама, в одно лицо прикончившая больше половины бутылки шампанского, была пьяна вдрызг и сидела, привалившись к плечу своего любовника, так что ждать от нее помощи не приходилось. Несколько мгновений я смотрела на маму и Неокона, прижимавшихся друг к другу, точно два тающих шарика мороженого, затем отвела взгляд и сосредоточилась на мытье посуды. За их милованием я наблюдала еще с детских лет, но так и не привыкла к этому омерзительному зрелищу.

Неожиданно до меня долетели слова Неокона, которые он нашептывал в ухо моей матери, поглаживая ее по бедру:

— Ну же, Рурико, в кои-то веки давай пойдем и сделаем это. Разве я не потчевал тебя деликатесной фугу? Разве не угощал твоим любимым «Кристаль розе»?

— Э-э-эу! — проскрипела в ответ мама, подражая звуковому сигналу, который раздается, когда участник телевикторины дал неправильный ответ.

— Да перестань! Что ты теряешь? Никто не знает, что будет с нами завтра. Может быть, сегодня — наш последний шанс! Соглашайся, Рурико! Ты будешь жалеть, если закончишь свою жизнь, так и не познав моего тела!

Сначала я предположила, что они дурачатся. В самом деле, все вокруг давным-давно были в курсе, что Неокон — любовник моей матери, и благодаря деньгам, которые он ей давал, ему удалось подняться до позиции любовника номер один. Так что же, неужели за столько лет у них ни разу не было интимной близости?

Неокон поднял голову и, перехватив мой растерянный взгляд, зловещим голосом произнес:

— Эй! Иди-ка сюда. — Не дождавшись ответной реакции, Неокон рявкнул: — Поговори со своей матерью! Убеди ее хотя бы раз покувыркаться в постели с дядей Нео. — Он противно цокнул языком.

Ошарашенная его грубостью, я не могла сдвинуться с места. А Неокон не унимался:

— Яблочко от яблоньки, да? Что мамаша, что дочурка, обе упрямые ослицы. Это всего лишь ноги, понимаешь? Просто раздвинь их пошире и впусти меня. Так нет же, одна слишком упряма, чтобы подарить мне несколько приятных минут, а другая слишком упряма, чтобы произнести хоть слово!

Одетый в деловой костюм завсегдатай бара, всего минуту назад распевавший в караоке песню «Перевал Амаги», внезапно встал на защиту моей матери.

— Отстань ты от нее! — гулко пробасил он в микрофон. — Не знаю, за кого ты принимаешь Рурико-сан, но она — чистая женщина и подлинное сокровище. Женщина, которая хранит свое целомудрие как драгоценность. Таких надо возвести в ранг национального достояния! В наши дни девица готова прыгнуть в кровать с мужчиной уже спустя минуту после знакомства. Но Рурико-сан не такая! — Выпалив эту тираду, гость какое-то время постоял молча, словно опьяненный собственными словами. Фонограмма закончилась, а он все еще сжимал микрофон в руке.

Я не понимала ни-че-го.

О чем это они тут толкуют?

Моя мать девственница?

Так, значит, я не ее ребенок?

Честно говоря, у меня давно имелись подозрения на этот счет, потому что у нас с мамой очень мало общего. Возможно, она и впрямь не моя мать. Возможно, где-то в этом мире живет моя настоящая мать — добросердечная, заботливая, сострадательная…

В моем сердце вспыхнула искорка слабой надежды. Неужели…

Мама подняла лицо, такое же розовое, как шампанское «Кристаль розе», посмотрела мне прямо в глаза и с заплетающимся языком произнесла:

— Ты — плод непорочного зачатия.

Мама была пьяна вдрызг. А в таком состоянии она обычно несла чушь, в которую многие мужчины верили безоговорочно.

Забыв, что из крана льется вода, я стояла в оцепенении. Гость с микрофоном в руке снова вступил в разговор:

— Ринго-тян, ты что, в самом деле не знала об этом? — Эхо его голоса разлетелось по залу.

Глаза гостя были распахнуты от удивления. Меня же удивление переполняло настолько, что я была готова со всей силой пнуть стойку бара.

Неокон уже спал, храпя, как Гермес. Мама, однако, совершенно серьезным тоном отчеканила:

— Ты, Ринго-тян, дитя водяного пистолета!

Водяного пистолета…

Казалось, мне на голову вылили ведро штукатурной смеси. Мысли застыли.

— В наших краях все об этом знают! — заявил гость, наконец отложив микрофон, и плюхнулся на барный стул рядом со мной.

История, которую он поведал, окончательно лишила меня дара речи.

Старшеклассницей моя мать полюбила парня на год старше. Чувство оказалось взаимным, они принесли друг другу обеты и решили поддерживать платонические отношения, пока мама не окончит школу. Жених успешно сдал вступительные экзамены на медицинский факультет одного из университетов региона Кансай. Какое-то время они общались только по переписке. Стремясь перебраться ближе к возлюбленному, мама усердно училась, и ее приняли в колледж в Киото. Однако, когда она явилась по тому адресу, с которого ей отправлял письма жених, выяснилось, что он уже уехал оттуда. Больше их пути так и не пересеклись.

(«Вот почему я называю маму „окан“», — мелькнуло у меня в голове.)

Мама впала в отчаяние. Пытаясь забыть жениха и начать жизнь заново, она решила забеременеть, а поскольку беречь девственность теперь было не для кого, не имело значения, от кого рожать. Спустя некоторое время мама сочла эту идею неудачной, потому что не могла отпустить свои чувства к бывшему жениху. Раздумья на тему, можно ли забеременеть, оставаясь девственницей, навели ее на мысль о водяном пистолете.

— В те годы еще не было банков спермы, — вклинилась мать.

— Да и сегодня их все равно что нет, — поддакнул гость. — В Японии они по-прежнему вне закона.

В общем, мама выбрала партнера для мимолетного романа, можно сказать, кинула жребий. Затем взяла сперму этого мужчины, поместила ее в водяной пистолет, вставила его в себя и надавила на поршень. Свой рассказ мама сопроводила жестами, которых я предпочла бы не видеть.

— На безымянном пальце тот мужчина носил кольцо, так что, полагаю, он был женат. Потому-то я и назвала тебя Ринко. «Рин» — второй иероглиф слова «фурин», что значит «внебрачная связь». То есть по существу «Ринко» — это «дитя любви»[17]. Верно я говорю? — обратилась мама к пожилому завсегдатаю, не сводившему взгляд с телеэкрана, на котором транслировался подробный прогноз погоды.

— Твоя мать преданная женщина. Даже сейчас она хранит верность своей первой любви, — отозвался гость, словно приклеившийся глазами к бегущей строке, которая извещала о надвигающемся тайфуне.

— Вот именно! Я девственница и останусь ею до последнего вздоха! — воскликнула мама, вскакивая и воздевая руку к потолку, будто статуя Свободы, после чего рухнула на стойку и захрапела.

У меня в голове метались десятки бумерангов. Если то, что я сейчас узнала, правда, ситуация и впрямь сложилась чрезвычайная. Никогда в жизни не слышала, чтобы какая-нибудь женщина зачала ребенка, впрыснув себе сперму при помощи водяного пистолета, но если это действительно так, я — первый в мире ребенок, появившийся на свет подобным образом.

Сквозь сон мама пробормотала еще что-то, а затем бар погрузился в тишину. Дедушка Филин объявил о наступлении полуночи уже давно, кто-то из гостей расплатился и ушел, кто-то вырубился прямо за столом или на полу. Стараясь двигаться как можно тише, я принялась наводить порядок. В мозгу кипела работа. Будучи человеком доверчивым, я часто оказывалась жертвой обмана и потому не была уверена, что сегодня мне открыли правду. Однако что-то в услышанной истории наводило меня на мысль, что это не выдумка.

В глубине души складывалось представление, что все собравшиеся в этом зале люди, несмотря на грубоватые манеры, были серьезными и ранимыми. Казалось, сегодня вечером я познакомилась с мамой из параллельного мира, и она была более нежной и чуткой, чем та, к которой я привыкла.

Тишина продлилась недолго. Пока я предавалась размышлениям и проигрывала в воображении историю о водяном пистолете, Неокон поднялся и со словами: «Мне нужно отлить» — зачем-то вышел на улицу, хотя в баре имелся нормальный туалет.

Минуту спустя Неокон вернулся, трясясь от холода и одновременно пытаясь застегнуть заевшую молнию на брюках. Затем посмотрел на меня и бесцеремонно произнес:

— Куда ты дела гирлянду, которую я прислал тебе на открытие ресторана? Выкинула?

Я вспомнила день, когда получила эту гирлянду и тотчас перенесла ее в подсобку бара «Амур», потому что подарок больше подошел бы залу игровых автоматов и совершенно не вписывался в атмосферу «Улитки». К тому же гирлянда оказалась такой длинной и объемной, что даже выбросить ее было хлопотно, так что я просто оставила ее в подсобке.

— Ты все равно что обоссала мои добрые пожелания! — сплюнул Неокон. — Ладно, я проголодался. Состряпай что-нибудь.

Но я не хотела ничего для него готовить. И с какой стати? Он не посетитель моего ресторанчика, не клиент. А когда дело не связано с работой, я предпочитаю готовить только для тех, кого люблю. Видя, что я не реагирую, Неокон закурил, демонстративно выпустил дым мне в лицо и презрительно процедил:

— То есть ты отказываешься кормить тех, кто тебе не нравится. Кем ты, черт возьми, себя считаешь? Суперзвездой кулинарии? Подумаешь, шеф-повар ресторана «Устрица», тьфу! Мнишь себя профи, да? Профи клиентами не разбрасываются, знаешь ли. Ты всего лишь играешь в хозяюшку с игрушечной посудой, вот что я тебе скажу. Феминистка-эгоистка! Очнись, девочка, ты живешь в реальном мире, а не в сопливых фантазиях! И в реальном мире перед тобой стою я, Неокон, и я хочу есть, так что пошевеливайся и приготовь мне что-нибудь.

В уголках его рта пузырилась слюна. Я хотела наорать на Неокона, хотела гаркнуть: «Мой ресторан называется не „Устрица“, а „Улитка“!» И кто он такой, чтобы называть меня феминисткой-эгоисткой? Кулинария для меня была делом жизни. Уверена, любой первоклассный повар сказал бы о себе то же самое. В ответ на выпад Неокона я взвилась от гнева, и, будь у меня под рукой остро заточенный нож-дэба, не знаю, чем бы закончилось наше противостояние, ведь Неокон оскорбил не только меня, но и самого бога кулинарии. Выражая протест, я с силой дернула дверцу холодильника. Внутри из съедобного обнаружились лишь остатки пасты мисо с химическими приправами. У меня на кухне тоже было шаром покати, ведь «Улитка» по-прежнему находилась в зимней спячке и запасов я не делала. Однако сейчас на кону стояла моя репутация, и я не могла отступить. С невозмутимым лицом я направилась в свой ресторанчик, всей душой надеясь отыскать там продукты, из которых можно что-то сварганить на скорую руку. Обшарила все шкафчики, но ни в одном не нашла ничего подходящего. Даже в горшке с закваской не лежало ни ломтика овощей, а капустному кимчи, приготовленному на днях, еще предстояло долго настаиваться. Ехать по магазинам посреди ночи было незачем — они не работали круглосуточно, как городские супермаркеты.

С горьким вздохом я выдвинула ящик, в котором хранила письменные принадлежности. «Как бы ни было противно, придется извиниться перед Неоконом… Ой, что это?»

В дальнем углу ящика лежал коричневатый комок. Я вытащила его и поняла, что передо мной бонито — стружка сушеного тунца. Изначально она лежала в верхнем ящике, но, похоже, случайно завалилась в нижний.

Словно молния в моем сознании мелькнула спасительная мысль. В барной рисоварке осталось еще немного риса, а значит, можно быстро сделать отядзукэ[18]! Я тотчас измельчила бонито, вдобавок в одном из ящичков обнаружились сушеные водоросли. Высыпав вторую находку в миску к первой, я помчалась обратно в «Амур», поставила на огонь глубокую алюминиевую сковороду и принялась кипятить в ней воду. Опухшие глаза Неокона следили за каждым моим движением.

Долго молчать он не сумел и потому нарушил тишину тем же противным голосом, точно цедил мокроту сквозь зубы:

— Юная леди, я объездил мир и посетил почти все мало-мальски достойные рестораны. Однажды даже мотался в Танзанию только для того, чтобы отведать тушеного бегемота, а потому приготовься. Если на вкус твоя стряпня окажется дерьмовой, я тебе так и скажу. Главное, не реви, когда услышишь правду.

Я перепугалась до дрожи в ногах, однако велела себе собраться и сосредоточилась на отядзукэ. Байку про Танзанию я знала наизусть, потому что Неокон раз сто взахлеб расхваливал при мне мясо бегемота — «сочное, ничуть не хуже говядины, а жуется гораздо легче».

Готовить для ненавистного человека — сущее мучение, но я старалась очистить разум от посторонних мыслей, ведь неприязнь повара отражается на вкусе блюда, над которым он трудится.

Если стоишь у плиты, а на душе у тебя кошки скребут, угощение выйдет неаппетитным. Поэтому во время готовки повару важно думать о хорошем и держать эмоции в узде.

Этому меня тоже научила бабушка.

Я сделала еще один глубокий вдох и попыталась успокоиться.

В нужный момент я вытащила из сковороды водоросли, выждала несколько секунд и щедро высыпала в воду измельченную тунцовую стружку. Когда аромат тунца раскрылся, я выключила огонь и процедила бульон. Пока все шло как надо. Оставалось только посолить, и блюдо получится идеальным.

Тут меня словно парализовало: я поняла, что совершенно утратила вкусовые ощущения. Возможно, это объяснялось тем, что я слишком много съела и выпила. Обычно я сразу определяю, сколько соли необходимо добавить, но сейчас не узнавала себя. Сколько бы соли я ни сыпала, блюдо казалось мне недосоленным и пересоленным одновременно. Я как будто на ощупь пробиралась по горному лесу, окутанному плотным туманом.

Неокон сидел за барной стойкой и нетерпеливо болтал ногами. Догадываясь, что он вот-вот скажет мне еще что-нибудь оскорбительное, я решила довериться чутью и добавила последнюю крохотную щепотку соли, затем переложила рис из рисоварки в предварительно нагретую миску и залила его свежеприготовленным бульоном. На разделочной доске оставалось немного нарезанного зеленого лука, и я добавила его в миску. Взяла ее обеими руками и поставила перед Неоконом, принесла палочки для еды и многозначительно посмотрела на него, как бы говоря: «Приятного аппетита». Возможно, из-за выпитого я вела себя более раскованно, чем обычно, и это было даже хорошо, потому что, в отличие от «Улитки», в баре я не могла скрыться на кухне и наблюдать за едоком из-за шторы. Деваться было некуда, и я так и осталась стоять перед барной стойкой.

Неокон взял палочки и приступил к еде. Страшно нервничая, я закрыла глаза в ожидании вердикта и вдыхала насыщенный запах бульона. Неокон громко причмокивал в тишине. Но вот хлюпающие звуки смолкли, и я услышала стук, с каким обычно кладут палочки на стол, когда заканчивают трапезу.

Напряжение в груди было таким, что я забывала дышать. Боязливо открыв глаза, я увидела абсолютно пустую, словно вымытую горячей водой миску.

— Было очень вкусно. Спасибо.

Я украдкой посмотрела на Неокона. К моему удивлению, его глаза покраснели и слезились. Хотя Неокон был человеком, у которого с языка с легкостью срываются самые непотребные ругательства и самые идиотские шутки, он никогда не расточал комплименты впустую. Множество эмоций, которым я пока не могла дать названия, наполнили грудь. Не желая, чтобы Неокон увидел мои слезы, я убежала в туалет. Вытерла глаза краем фартука, кое-как собралась с духом, а когда вернулась в зал, Неокона уже не было. Помимо десятитысячной купюры, которую он оставил в качестве взноса за участие в вечеринке, из-под миски виднелась еще одна такая же купюра. Судя по расположению веером, Неокон не обсчитался, а оставил вторую банкноту намеренно.

Выбежав на крыльцо, пока он не уехал слишком далеко, я увидела лишь следы лошадиных копыт на снегу, который переливался голубоватыми искрами в лунном свете.

Я вернулась в бар. Мама громко закашляла во сне. Я осторожно накинула ей на плечи теплое пальто. Теперь мы остались только вдвоем. Уловив в воздухе слабый аромат маминых духов, который ненавидела с детства, я поймала себя на мысли, что теперь он претит мне уже не так сильно, как прежде. Я снова посмотрела на крепко спящую мать и насторожилась. Да, это вполне естественно, что после столь бурной вечеринки у мамы был усталый вид, однако мне показалось, что она не совсем здорова.

Я уже собиралась пойти домой, как вдруг мама забормотала что-то себе под нос, будто разговаривая во сне. «Спасибо тебе», — различила я. Не знаю, к кому она обращалась, но ее слова накрыли мои плечи мягкой вуалью. «Второй раз за вечер мне говорят „спасибо“», — мысленно порадовалась я, принимая мамины слова на свой счет.

Когда я опять вышла на улицу, там свирепствовала настоящая снежная буря. Зима не отступала, ветер бушевал, точно обезумевшая ревнивая ведьма, швырял мне в лицо снег и лед, которые обжигали, как порошок перца чили. Но я знала, что лед скоро растает и снова придет весна. Распустятся цветы, их сладкое благоухание начнет разливаться по воздуху, и мы с наслаждением будем вдыхать эти ароматы. Возможно, отношения между мамой и Неоконом тоже расцветут.

Не обращая внимания на обжигающий ветер, я стояла на крыльце и ощущала, как сердце переполняется надеждой. Впрочем, я не позволяла себе ослабить бдительность, ведь опыт подсказывал, что реальность неотрывно прижимает холодное лезвие своей гильотины к моей шее, готовая в любую секунду оборвать нить надежды на счастье.

В тот день дела шли из рук вон плохо. С утра я передержала в духовке хлеб, который пекла для Гермес, и его пришлось выкинуть. Затем, по пути на работу, случайно наслупила на двух бабочек, устроившихся зимовать в снегу. Ни тот, ни другой поступок не были совершены по злому умыслу, однако я не переставала горько вздыхать и грустить.

После обеда, готовя камбалу в «сумасшедшей воде» для гостя, забронировавшего ужин, я не сумела аккуратно удалить рыбьи внутренности. Обычно, когда я ввожу палец в жабры, надавливаю и тяну на себя, внутренности выходят одним аккуратным комком, но в этот раз их пришлось доставать по кускам. Еще я уронила на пол бесценную бутылку оливкового масла холодного отжима, которую с таким трудом заказала из Италии, и порезала палец, пока собирала осколки. Казалось, я чем-то разгневала бога кулинарии и он от меня отвернулся.

Вишенкой на торте стало мамино признание.

Время близилось к полуночи. Я только-только вернулась домой и принимала ванну, как вдруг, без всякого предупреждения, дверь распахнулась и в ванную комнату вошла полностью обнаженная мама. Я замерла от изумления. Сколько себя помню, мать всегда допоздна была в баре, и мы с ней ни разу в жизни вместе не мылись.

Будто девочка-подросток, к которой заглянул в ванную отец, я смущенно свела коленки и прикрыла руками грудь. Мама, похоже, не обратила ни малейшего внимания на то, что мне неловко, и произнесла:

— Мне нужно тебе кое-что сказать. Позволишь? Набрав тазик горячей воды, она опрокинула его на себя и забралась в ванну рядом со мной, отчего вода с шумом полилась через бортик. Я попыталась встать и выйти из ванны, однако мама твердо положила руку мне на плечи и не пустила.

— Представляешь, — таинственно заговорила она, — на днях я случайно встретила Сю-сэмпай. — Мама зачерпнула полную пригоршню воды и плеснула ею себе на лицо.

Сю? Сэмпай?

Я покосилась на нее. Не похоже, чтобы мама была пьяна, однако ее щеки раскраснелись. С блокнотом в ванную я никогда не хожу и потому сейчас не могла задать матери ни одного вопроса, так что мне оставалось просто слушать и ждать.

— Ты слышала эту историю на фугу-вечеринке, помнишь? Сю-сэмпай был моей первой любовью, мы собирались пожениться…

Она вела себя до того странно и говорила так безжизненно, что у меня внутри все сжалось. Я только и могла, что всматриваться в ее профиль, выискивать какую-нибудь подсказку и гадать, не сошла ли моя мать с ума. Однако она не поворачивала головы и, глядя перед собой, говорила в пустоту, будто читала монолог со сцены.

— Сю не изменился. Да, с нашей предыдущей встречи прошло уже больше тридцати лет и мы оба состарились, но в душе он остался точь-в-точь таким же, как когда-то.

Я с удивлением заметила, что мамина шея порозовела и стала цвета спелого персика. Огорошенная новостью, я почувствовала головокружение и снова попыталась встать, полагая, что могу дослушать историю позже. Но в следующие несколько минут все снова изменилось. Гильотина реальности опустила холодящее лезвие на шею моей жизни.

Чем дальше разворачивался мамин рассказ, тем сильнее я ощущала необходимость вылезти из ванны. В какой-то момент я выскочила из нее, завернулась в полотенце и, присев на корточки, принялась переваривать услышанное, но, сколько бы раз ни прокручивала мамины слова в голове, разум отторгал их. У мамы был рак, ей оставалось жить считаные месяцы, ее лечащим врачом оказался Сю-сэмпай, мама описала это как «счастье и сказочную удачу» и всей душой радовалась, что на пороге смерти успела снова встретить свою первую любовь.

История получалась настолько невероятной, что не годилась даже для сценария мыльной оперы. Подумать только, неужели в двадцать первом веке могло произойти подобное?! Я всегда воспринимала мать как злобную противницу, с которой мы вечно ссорились. Я никогда не видела ее плачущей и потому считала неуязвимой, бессмертной. Мама представлялась мне боксерской грушей, которая никогда не выйдет из строя, как бы ожесточенно я по ней ни молотила. Мне хотелось думать, что все это шутки и что такую несгибаемую женщину, как моя мать, не одолеет ни одна болезнь, тем более такая заурядная и со столь коротким названием. Вплоть до этого вечера я была убеждена, что к маме такая беда просто не посмеет подступиться.

Я притащилась на кухню, открыла дверцу холодильника. Ярко-лимонный свет резанул глаза, точно жгучие капли. На полке стояла полупустая банка джема — она была тут еще в тот день, когда я уехала из дома десять лет назад. На поверхности джема вырос сугроб белой плесени. К банке джема прижималась ванночка маргарина. Сняв с нее крышку, внутри я тоже обнаружила толстый слой плесени, только не белой, а мшисто-зеленой. Между наполовину использованными пакетами кетчупа и майонеза валялся мертвый таракан. Все эти признаки указывали на то, что моя мать еще жива. Но если она умрет, они тоже вскоре исчезнут из нашего мира?..

«Нет, нет, нет!» — беззвучно закричала я и с грохотом захлопнула дверцу.

Из ванной послышалось мамино пение.

Ночью я не могла сомкнуть глаз. Устав вертеться с боку на бок, накинула теплую куртку поверх пижамы и вышла на улицу. С неба на меня смотрели тысячи звезд. Мне отчаянно хотелось разделить свою тоску с кем-нибудь, но единственным живым существом, к которому я могла пойти, была Гермес. Тяжелый ночной воздух прилипал к коже, точно склизкий морской огурец. Казалось, я увязаю в густой сладкой пасте ёкан, она засасывает меня, я задыхаюсь… Стряхнув с себя наваждение, я поспешила в свинарник. У меня до сих пор не укладывалось в голове то, о чем рассказала мне мать, и я молилась: «Только бы это была еще одна идиотская шутка! Только бы утром мама рассмеялась, сказала, что я дура набитая…»

Гермес бодрствовала. Ее глаза были широко раскрыты, я прочитала в них тревогу. Может быть, ей тоже не спалось. А может, она чуяла беду.

Завидев меня на пороге, Гермес тотчас подбежала ко мне, точно умная сторожевая собака. Устремила на меня пристальный взгляд крошечных круглых глазок и наклонила голову набок. При лунном свете Гермес выглядела куда симпатичнее, чем при солнечном. Не удержавшись, я прижалась к ее широкой спине и крепко обняла. Тело Гермес было теплым, и хотя источаемый им запах кто-то назвал бы вонью, для меня она пахла как сочная трава на лугу.

Гермес прижалась носом к моему уху и шумно выдохнула. Я едва не расхохоталась от щекотки.

В мире столько проблем, которые не решить в одиночку. Мы мало что можем контролировать; большинство событий разворачиваются помимо нашей воли, а нас несет по жизни, точно по стремительной реке, которой нет дела до наших надежд и мечтаний. Плохого гораздо больше, чем хорошего, и моя судьба тому красноречивое подтверждение, однако я всегда старательно вылавливала в ее потоке кусочки счастья и ценила каждое радостное событие как чудо. И все же…

Чем больше я размышляла, тем сильнее становилось мое разочарование. В какой-то момент я опустила голову, уткнулась лицом в твердую спину Гермес и до крови прикусила губу.

На следующее утро у Гермес начался понос. При мне такое происходило впервые. Ее хвост, всегда закрученный завитком, теперь свисал веревкой. Дрожащей рукой перелистав аккуратные мамины записи, на одной из страниц я нашла пометку: «При поносе дать две-три столовые ложки угольного порошка, смешанного с таким же количеством корма». Я тотчас выполнила это указание, продолжая гадать, что послужило причиной кишечного расстройства. Дело было в еде? Или все-таки в тревоге за хозяйку?

С тех пор все ночи напролет я лежала с открытыми глазами либо в своей постели, либо рядом с Гермес. Физически я была совершенно истощена, но заснуть все равно не получалось: стоило опустить голову на подушку, воображение начинало рисовать разные мрачные картинки. С каждым днем я все глубже погружалась в апатию. Каждое утро обещала себе, что проведу день рядом со слабеющей матерью, однако ноги сами несли меня к дверям «Улитки», и ресторанчик работал в привычным режиме. Я подозревала, что если закрою его сейчас, то больше уже никогда не смогу открыть снова. К тому же счастливые лица гостей, нахваливающих угощение, стали моим единственным утешением.

Впрочем, совсем безрадостной мою жизнь было не назвать. С приближением весны на мобильный Кумы-сан опять стали звонить желающие узнать побольше о ресторанчике «Улитка» или забронировать столик на вечер.

Старшеклассница Момо-тян, в прошлом году сэкономившая карманные деньги и пригласившая сюда парня, которому хотела признаться в своих чувствах, снова заказала ужин, и когда они с Сатору-кун приехали, я была рада им как родным. Наследник семейной фермы и учительница, которые были в числе первых гостей заведения, тоже заезжали поесть и показывали мне свадебные фотографии. Навестила меня и Кодзуэ-тян: девочка с матерью пришли отведать моей стряпни, правда, кролика они с собой не взяли.

Когда «Улитка» только открылась и пошли слухи, будто трапеза в этом ресторанчике поможет обретению любви или исполнению желания, многие заглядывали сюда просто из любопытства. Теперь же клиенты возвращались, потому что хотели поесть здесь еще раз, как в любом другом хорошем ресторане. О большем признании я и мечтать не могла.

Весна наступала стремительно, и у меня прибавилось забот. Нужно было вовремя собрать белокопытник и дикую спаржу, пока они не переросли. Горы, словно сговорившись, пестрели весенними сокровищами — медоносом, хвощом, полынью, одуванчиками, бутонами тары, папоротником…

К счастью, мама чувствовала себя сносно и по-прежнему ежевечерне облачалась в яркие наряды, наносила толстый слой макияжа и вставала за барную стойку. Она никому не сообщала о своей болезни и не показывала ни малейших признаков недомогания, находясь на публике. Она была куда большим профессионалом, чем я.

Спустя несколько дней после своего признания мама переступила порог моего ресторанчика под руку со своей первой любовью, а ныне официальным женихом. Сюити-сан — так его звали — был высоким поджарым красавцем с утонченным умным лицом, в котором ощущалось что-то монашеское. Одного взгляда на него мне оказалось достаточно, чтобы понять: это не мой отец (в отношении Неокона у меня такой уверенности не было). Видя, как на него смотрит мама, поняла я и то, что у нас имеется общая слабость — мы чрезвычайно падки на привлекательных мужчин.

Я заварила вьетнамский лотосовый чай и, поставив рядом две чашки, налила в них дымящийся напиток, источающий мягкий сладковатый пар. Я представляла, как в душах влюбленных распускаются восхитительные цветы. Насколько я поняла, Сюити-сан долгое время жил за границей. Между ним и моей матерью пролегала такая огромная пропасть, что я невольно задумалась, уж не брачный ли аферист этот человек? А вдруг он хочет заполучить деньги одинокой больной женщины, которой осталось жить совсем немного? Но я знала, что это не так — Сюити-сан говорил правду и был серьезным честным человеком, искренним в своих намерениях. Я внимательно слушала, с каким упоением он говорит о своей любви к моей матери. Сюити-сан также рассказал мне историю их знакомства. Как и мама, он ни разу в жизни не вступал в брак. После вынужденной разлуки с ней Сюити-сан пробовал встречаться с другими женщинами, однако так никогда и не женился. По его словам, причина заключалась в том, что он просто не мог забыть мою маму. В то же время, раз он сам признал, что у него были отношения с женщинами, по-видимому, он не остался девственником, хотя в их с мамой возрасте такие уточнения, пожалуй, уже не имели большого значения.

Завершив свой рассказ, Сюити-сан расправил плечи, посмотрел мне в глаза и отчетливо произнес:

— Я прошу твоего позволения жениться на Рури-тян, нет, на Рурико-сан. Обещаю, что сделаю твою маму счастливой! — Он опустился на колени и почтительно склонился передо мной.

Не зная, куда деваться от смущения, я подлетела к Сюити-сан, протянула руку и помогла ему подняться. Казалось, он вот-вот расплачется, да и мамины глаза были на мокром месте. Что до меня, я не понимала, как себя вести. Вплоть до этой минуты я старалась принять факт, что моя мать неизлечимо больна, и не могла думать ни о чем другом. В то же время я не находила ни единой внятной причины возражать против маминого замужества. Вытащив из ящика стола блокнот, я крупными буквами написала: «Большое спасибо, Сюити-сан. Пожалуйста, позаботьтесь о маме».

Когда я протягивала блокнот Сюити-сан, на мои глаза навернулись слезы, а в голове мелькнуло: «Неужели примерно так чувствует себя родитель, когда дает согласие на брак дочери?»

Приготовления к торжеству начались в тот же день. Вскоре стол гостиной был завален журнальными вырезками с изображениями свадебных платьев и каталогами сувениров, которые предполагалось вручить гостям. Я никогда не видела маму такой окрыленной.

Несмотря на занятость в больнице, Сюити-сан умудрялся регулярно навещать маму. Он привозил ей обезболивающие на травах, делал массаж, выслушивал жалобы, пока я варила для нее бурый рис. Бывало, он сидел за барной стойкой «Амура» и потягивал горячий сётю или жарил свои любимые татами-иваси[19] и угощал завсегдатаев.

В те дни, когда заканчивала работу в «Улитке» пораньше, я приходила в бар и помогала маме. Она не стала скрывать помолвку и представила всем Сюити-сан как своего жениха, и жители деревни тепло, хоть и не без подколок, поздравили их с предстоящей свадьбой. Мама и Сюити-сан не провели вместе ни одной ночи, потому что решили соблюдать данное в молодости обещание сохранить платонические отношения до бракосочетания. Я уже всерьез начинала верить, что мама все еще девственница.

Так прошло несколько недель. Однажды утром я проснулась и узнала, что гости неожиданно отменили бронь на вечер, и у меня образовался день отдыха. Я решила поваляться чуть дольше обычного, прежде чем идти печь хлеб для Гермес. Времени было достаточно, и я наслаждалась неспешной утренней ванной, как вдруг увидела, что за стеклянной дверью стоит мама с безучастным лицом.

Она заметно сдала за эти недели, исхудала и выглядела как засохшая ветка. Мне иногда казалось, что стоит ветру дунуть посильнее, и мама разломится надвое.

Поскольку Сюити-сан специализировался на паллиативной помощи, а мама, несмотря на все наши уговоры, отказалась от операций, лекарств и химиотерапии, он как мог помогал ей справиться с болезнью, но рак неуклонно разъедал мамино тело.

— Я хотела бы кое о чем тебя попросить, — заговорила мама слабым голосом. Похоже, ей было трудно стоять, и потому она присела возле двери. — Я прошу тебя организовать свадебный банкет.

Церемония с участием только жениха и невесты должна была состояться в длинные майские выходные в часовне при больнице, где работал Сюити-сан. После бракосочетания молодожены планировали устроить на ферме неподалеку пышный прием для многочисленных друзей и знакомых. «Они что, хотят, чтобы я одна приготовила еду на всех?» — мысленно ахнула я. В следующее мгновение я вдруг осознала, что, в сущности, никогда не кормила мать своей стряпней. Я была готова сделать для нее все, что смогу, и уже кивнула, хоть она и не видела меня из-за двери, но следующие мамины слова огорошили меня.

— Я подумала, что мы можем съесть Гермес. Ей это тоже понравится. Иначе, когда меня не станет, она будет тосковать. Ты сделаешь мне это одолжение? Это моя последняя просьба…

Мне ничего не оставалось, как согласиться.

Погожим весенним днем мы с Кумой-сан надели на Гермес ошейник с поводком и вывели на улицу. Солнце ослепительно улыбалось в голубом небе, птенчики хлопали крылышками, устремляясь к белым облакам, но у меня и Кумы-сан на душе царил беспросветный мрак.

Тонкие сосульки свисали с крыш домов, похожие на обвислые груди пожилой женщины, и отбивали четкий ритм капели. Слушая этот ритм, я вдруг вспомнила о том, сколько раз слышала шаги Гермес, чувствовала ее запах, замешивала тесто для ее любимого хлеба, сколько раз она улыбалась мне точно младшая сестренка.

Думаю, у мамы на душе творилось то же самое.

Во время первых разговоров о предстоящем забое мамин голос звучал задорно: «Я сама со всем справлюсь! Поспорим, чем пахнет ее кровь? Я уверена, что розами, ведь Гермес — мое второе „я“!» Но с каждым днем, приближавшим неизбежное, жизнерадостность исчезала с маминого лица, да и аппетит сходил на нет.

Десятки, нет, сотни раз я подходила к маме с блокнотом, раскрытым на странице с вопросом: «Ты не передумала?», но мама отвечала слабым старушечьим голосом:

— Нет. Пожалуйста, сделай это.

Поначалу мама еще планировала пригласить профессионального фотографа, чтобы тот сделал их с Гермес последний общий снимок, но дальше слов дело не зашло. Вечером накануне назначенного дня мама выскользнула из дома и навестила Гермес. Из окна своей комнаты я видела, как мама приблизилась к Гермес, расцеловала ее, крепко обхватила обеими руками за широкую спину, после чего положила перед Гермес буханку хлеба с орехами и, пока та уплетала любимое лакомство, бесшумно вернулась в дом.

Гермес сбивчивым шагом топала по узкой горной тропе, вдоль которой уже зеленела первая трава. Глазки Гермес сморщились и запали. Казалось, она одновременно смеется и изо всех сил пытается не разрыдаться. Меня тоже раздирали противоречивые чувства, я не могла понять, правильно ли поступаю.

Вот бы эта горная тропа не кончалась, как волшебная лестница. Вот бы мы с Гермес просто гуляли, наслаждаясь весенним солнышком. Вот бы мамина болезнь оказалась лишь дурным сном. Вот бы мама улыбнулась нам, встречая с прогулки, а я бы помахала ей рукой и воскликнула: «Мы дома!»

Увы, вскоре мы прибыли к заброшенному дому, который принадлежал местному фермеру — другу детства и однокласснику Кумы-сан. Последнее время фермер и его семья разводили коров и торговали молочными продуктами, однако в прошлом они держали и других животных, в том числе свиней. За исключением особых случаев, забой скота вне скотобойни сейчас считается незаконным, однако фермер в детстве помогал деду забивать свиней и по сей день периодически оказывал такую услугу по знакомству.

Гермес все знала. Или, вернее, все чувствовала. Своя собственная участь, мамина болезнь, конфликт между мамой и мной и другие сложные, неописуемые эмоции, которые бурлили в моей груди, — ничто из перечисленного не являлось для нее тайной.

Я присела на корточки, поймала взгляд Гермес и пристально посмотрела ей в глаза. Мордочка напоминала человеческое лицо, но не старушки, а какого-то мудрого старичка-отшельника. Длинные белые ресницы Гермес искрились в лучах полуденного солнца. Я протянула сведенную от волнения руку и кончиками пальцев коснулась щеки Гермес. Она чуть приоткрыла рот, словно улыбаясь в ответ на ласку, а потом неспешно закрыла глаза.

«Спасибо, Гермес. Хотя наше знакомство длилось недолго, каждое мгновение рядом с тобой было для меня особенным».

Как могла, я постаралась передать ей эти чувства. Затем бесшумно выпрямилась и отошла в сторону, гадая, поняла ли Гермес мое прощальное послание. Кума-сан и его друг крепко схватили ее сзади.

— Ринго-тян, не передумала? — шепнул Кума-сан. — Обратного пути не будет.

Не в силах дать какой-либо ответ, я просто сгорбилась и наклонила голову так низко, что, казалось, вот-вот коснусь макушкой земли. Несколько мгновений я смотрела на насекомых, ползавших у моих ног, затем медленно выпрямилась и расправила плечи. Когда я подняла глаза, солнце вспыхнуло, будто огненный шар.

Судорожно вдохнув, я вознесла к небесам последнюю молитву о Гермес:

«Пусть она покинет этот мир быстро и без страданий».

— Начали! — скомандовал друг Кумы-сан.

Они перекатили Гермес на спину, связали веревкой ноги — сперва передние, затем задние, протянули между ногами шест и подняли его. Как и ожидалось, Гермес, молчавшая еще полминуты назад, начала кричать от страха. Ее голос был таким же отчаянным, как плач новорожденного младенца, умоляющего о защите. Я зажмурилась, но продолжала слушать, запечатлевая в памяти каждый звук.

Мужчины закрепили шест на двух прочных ветках дерева, росшего возле дома, и ополоснули Гермес водой. Она по-прежнему была жива, просто обездвижена. По-видимому, она устала визжать, потому что теперь моих ушей достигало только ее тяжелое дыхание. Я открыла глаза и на негнущихся ногах поплелась к Гермес, чей живот надувался с каждым вдохом, будто резиновый шарик. Кума-сан поставил под деревом большое чистое ведро. Приготовления подошли к концу.

Поскольку за убой Гермес отвечала я, мне и предстояло перерезать ей сонную артерию. Друг Кумы-сан подал мне нож, Кума-сан указал нужное место и коротко произнес:

— Режь здесь.

Я без колебаний вонзила нож в шею Гермес. Кровь хлынула фонтаном, оставляя на твердой щеке Кумы-сан красный кружевной узор.

Смерть наступила максимально безболезненно для Гермес. Физической боли она почти не испытала.

— Ну и ну! Славная свинья! — восхитился Кума-сан.

— Все прошло удачно! — подхватил его друг.

Я же не могла отвести взгляда от запавших глаз-изюминок Гермес, в которых стояли слезы. Ведро постепенно наполнялось кровью, еще недавно циркулировавшей по телу Гермес. Я помешивала в ведре палкой, не позволяя крови свернуться, — из нее я намеревалась приготовить кровяную колбасу. Мне не хотелось, чтобы хоть капля крови Гермес пропала зря.

Мне всегда верилось, что в таких пищевых ингредиентах, как кожица лопуха, усики фасоли и арбузные семечки, есть жизнь, поэтому я старалась ничего не выбрасывать. В отношении Гермес эта уверенность возрастала многократно. На Окинаве говорят, что единственная часть свиньи, не пригодная в пищу, это ее визг. Я тоже решила приготовить все, чем еще недавно являлась Гермес, за исключением глаз и копыт.

Кровь вытекла, Гермес сняли с дерева, поместили на синий пластиковый лоток, который стоял на столе. Тушу облили горячей водой, ложками и острыми камнями соскребли щетину, шкуру опалили до гладкости и приступили к разделке.

Мужчины развели задние ноги Гермес, закрепили между ними чурбачок и снова подвесили на ветке. Современное разделочное оборудование наверняка облегчило бы процесс, но все необходимые действия можно было совершить и с использованием простых инструментов, которые есть под рукой. Большим, похожим на топор ножом отрубили голову и разрезали туловище по прямой сверху вниз, чтобы извлечь внутренности.

Первоначально предполагалось, что эту часть работы выполню я, как ответственная за происходящее, однако она требовала больших физических усилий, и потому друг Кумы-сан стоял позади меня и водил ножом, зажатым в моих руках. Мы резали осторожно и медленно, стараясь ничего не повредить.

Как только был сделан разрез, органы начали вываливаться, но, будучи соединенными, не падали наружу. Мы надели тонкие резиновые перчатки, запустили руки внутрь и стали вытягивать кишки.

Живот Гермес был скользким, мягким и еще теплым.

Кишки шлепались в подставленный синий лоток. Они блестели на свету и, казалось, продолжали пульсировать.

Органы появлялись один за другим, точно нерожденные дети. По сравнению с крупным телом Гермес ее сердце оказалось очень маленьким — всего триста граммов, как я выяснила позже, взвесив его. Теперь, когда из живого существа Гермес превратилась в набор ингредиентов, каждая часть ее тела получила новое название, о чем мне поведал друг Кумы-сан: сердце называлось «хацу», мягкая печень — «ливер», крошечные почки — «мамэ», эластичный желудок — «мино», тонкий кишечник длиной без малого два метра — «химо». Далее следовали толстый кишечник и матка, которой Гермес так и не воспользовалась при жизни. Свиньи — многоплодные животные, поэтому у них двойная матка. Вид матки Гермес напомнил мне росток, выглядывающий из земли.

— Это «кобукуро», — пояснил мне Кума-сан и палочкой нарисовал на земле иероглифы[20].

Теперь, когда все внутренние органы были извлечены, мы унесли их и промыли. Следующим шагом предстояло разделить тушу пополам при помощи инструмента наподобие бензопилы. Это тоже была физически тяжелая работа, и я поручила ее мужчинам, а сама продолжила выворачивать и промывать кишки.

Несколько минут спустя на стол положили отрубленную голову Гермес. Ее глаза все еще были приоткрыты, уши оставались мягкими, а пятачок влажным. Не верилось, что совсем недавно эта голова двигалась, а рот издавал звуки… Заметив влагу в уголках глаз, я забеспокоилась: возможно, Гермес все-таки испытала боль, когда ее убивали?

«Мне так жаль, Гермес, — мысленно простонала я. — Прости! Но, раз уж так сложилось, я клянусь, что приготовлю из тебя самые вкусные угощения в мире».

Это был единственный способ помочь Гермес упокоиться с миром.

Не теряя ни секунды, я засунула руку ей в пасть и вырезала язык. Тем временем мужчины принесли и положили на стол четыре короткие ножки. Мочевой пузырь промыли начисто, надули, как воздушный шар, и повесили на ветку. Позднее я планировала использовать его для приготовления зельца.

Кума-сан и его друг продолжали разделывать мясо: корейка, лопатка, ребрышки, задний окорок, филе… Части мы сортировали по пакетам и помещали в тенек поддеревьями. Шкуру, представлявшую собой сплошной желатин, я намеревалась использовать как оболочку для колбас, поэтому мужчины складывали ее на стол.

Для обычной колбасы нужно смешать фарш с солью, приправами и яйцом и набить получившейся смесью кишки, но этим я могла заняться позже, когда вернусь в «Улитку». Кровяная колбаса — другое дело: ее вкус всецело зависит от свежести ингредиентов, и потому я приступила к ее приготовлению безотлагательно.

Я порубила сердце и почки Гермес, присыпала их солью и вылила в миску кровь, натекшую в ведро. Для кровяной колбасы я решила использовать «полнолунную соль» — природную соль, которую можно добыть в море исключительно при полной луне. По поверью, употребление такой соли наделяло едока особой жизненной силой. Мне очень хотелось, чтобы она передалась маминому организму. Дальше я мелко порубила шкуру, смешала с жиром со спины и мясом с лопатки, начинила промытый желудок. Оставалось немного подкоптить, и кровяная колбаса будет готова.

Пришла пора навсегда проститься с мордочкой Гермес. Я поставила голову в центр стола, взяла нож и отрезала уши — им предстояло стать частью салата. Затем расколола голову пополам. Когда лезвие ножа коснулось мордочки, раздался звук, похожий на стон.

Мозг Гермес, окутанный тусклым жемчужным сиянием, оказался гораздо меньше, чем я предполагала.

Из одной половины головы я собиралась сделать террин, а вторую планировала измельчить, поместить в мочевой пузырь и приготовить зельц. Я обращалась с мясом бережно и любовно, старательно отгоняя любые грустные мысли.

Той Гермес, которую я знала, больше не было. Она уже никогда не заплачет, не попросит поесть и не потрется пятачком о мою щеку. Однако я верила, что говорить о смерти Гермес еще рано, и чем дальше я орудовала ножом, тем сильнее мое сердце переполнялось этой уверенностью. Каждый крошечный кусочек плоти все еще хранил частичку невинной души Гермес. Ее теплая аура обволакивала меня, и я словно плыла по теплому спокойному морю.

В хижине мы пробыли до самого вечера. Закатное небо над моей головой было дымчато-розовым, точь-в-точь того же оттенка, что и шкура Гермес. Еле переставляя ноги, я притащилась в «Улитку». Холодильник уже трещал по швам от пакетов с мясом, которое Кума-сан привез на тачке.

Днем, когда Кума-сан и его друг уселись на перекур, я слышала, как они вполголоса обсуждают, что для свиньи возраста Гермес мясо оказалось на удивление высокого качества. Они объясняли это тем, что она никогда не рожала. Я тоже не могла не заметить, что плоть Гермес имеет приятный светло-розовый оттенок и правильное соотношение мяса и жира. Несомненно, причина заключалась в том, что мама всегда кормила ее отборной едой. Для меня мясо Гермес пахло как дремучий лес, как смесь орехов, листвы и земли.

Вздохнув, я решила попить чаю, прежде чем продолжить работу. За весь день я почти не присела, и сейчас у меня ныли ноги, а плечи были словно зажаты в тиски.

Я приготовила ходзитя[21]. Потягивая напиток, я вдруг поняла, что с завтрашнего дня больше не нужно печь хлеб для Гермес, хотя в холодильнике все еще оставалась закваска. Не могу сказать, что меня охватила печаль, — скорее я почувствовала себя бездельницей, мающейся от скуки. В углу кухни висела полка с кулинарными книгами. Я взяла первую попавшуюся и принялась листать, прикидывая, какое блюдо подойдет для маминого свадебного пира. Дел у меня было невпроворот, а времени в обрез, так что я не стала тратить его на сантименты.

Я задумала сделать маме подарок — кулинарное путешествие вокруг света. Изначально они с Сюити-сан планировали уехать на медовый месяц, но за последние недели мама настолько ослабела, что этот вариант больше не рассматривался. Нам с Сюити-сан казалось, что она даже до аэропорта не доедет, не говоря уже о том, чтобы выдержать длительный перелет. Вот почему я подумала: раз молодожены не смогут побывать в других странах, пусть хотя бы отведают блюда их кухни, ведь свиней выращивают в разных уголках мира и рецептов блюд из свинины не перечесть. Эта идея взбудоражила мой дух, тем более что она дарила мне уникальную возможность вложить в свадебный банкет весь накопленный опыт. Как всегда, на меня навалились муки выбора. Тем же вечером я практически переселилась в «Улитку» и готовила, готовила, готовила… Разумеется, для этого мне пришлось на время закрыть ресторанчик.

Первым делом я занялась филе — порезала на кусочки, завернула их в пленку и отправила в морозилку. Далее превратила посоленную лопаточную часть в чашао, пашину — в бекон, а мясо с ляжек — в ветчину. Обрезки смешала, измельчила и использовала для приготовления салями, фрикаделек и сосисок. Оболочкой для сосисок послужили кишки диких овец, которыми со мной поделился хозяин фермы, где должен был состояться банкет.

Еще я впервые в жизни попыталась приготовить прошутто — одно из любимых блюд моей матери. «Когда меня не станет, подаришь его тем, кому я была небезразлична», — попросила мама. Я взяла большой кусок окорока, обсыпала его травами, солью и сахаром, чтобы они постепенно вытянули из мяса всю влагу.

Дело спорилось, но говорить о завершении работы было еще рано. Приготовление множества блюд из почти ста килограммов мяса оказалось чрезвычайно сложной задачей, требующей как физических, так и умственных усилий. Кроме того, в некоторых вопросах я совершенно не разбиралась. К счастью, жена единственного в нашей деревне мясника (они держали лавочку в помещении супермаркета, а познакомил меня с этой семьей, конечно же, мой добрый друг Кума-сан) согласилась помогать мне советами, так что я то и дело отправляла ей факс с вопросами, а она подробно отвечала на все, даже самые глупые.

Я узнала, что лопаточная часть жирная, поэтому ее следует запекать или тушить. Мясо в районе печени и боков очень нежное, так что его лучше всего отварить и порезать тонкими ломтиками. Вырезка с ребер постная, что делает ее подходящей для любого блюда. Бедренная часть маложирная, ее можно поджарить на кости. Участок пашины с чередующимися слоями мяса и сала называется грудинкой и имеет насыщенный вкус. На передних ногах мясо жестковатое, его надо тушить подольше.

Жена мясника подробно расписала эти пояснения на схеме с изображением свиной туши. Полученные сведения позволили мне определиться с итоговым вариантом меню, а также составить список недостающих ингредиентов, которые, выкраивая любую свободную минуту, раздобывали для меня Кума-сан и его друзья.

Вечером накануне свадебного банкета я наконец завершила последние приготовления.

Впервые за долгое время я вернулась домой, легла в постель и блаженно улыбнулась. Насколько приятнее было лежать на своей кровати в своей комнате! После стольких ночей на жестком диванчике я наконец смогла устроиться со всем комфортом и счастливо уснула. Я была до того измотана, что даже краем сознания не отследила, ухал ли в полночь дедушка Филин.

Было, вероятно, около часа ночи, когда дверь отворилась и в комнату вошла мама. Я проснулась, но не стала открывать глаза. Она приблизилась, села подле и вперилась взглядом в мое лицо. Я ощутила запах ее духов и с удивлением отметила, что ни он, ни какие-либо другие детали маминого облика больше не вызывают у меня и намека на отрицательные эмоции. Тем не менее я не нашла в себе сил посмотреть на мать.

— Ринго, — заговорила она, впервые за долгое время назвав меня по имени.

Я хотела ответить: «Да?», однако не могла произнести ни звука.

— Пожалуйста, скажи мне хоть что-нибудь напоследок, — хрипло прошептала она и мягко положила ладонь на мою щеку. Холодные сухие пальцы неловко ласкали мою кожу, но я упорно продолжала притворяться спящей.

На самом деле я жаждала поблагодарить маму. Мечтала произнести: «Спасибо, что подарила мне жизнь». Увы, с моих губ не сорвалось ни звука.

Сгорая от стыда, я была готова разрыдаться. Наконец, когда я собралась с духом и хотела уже обнять маму, она поднялась и вышла. Для меня было бы счастьем, если бы она прижала меня к груди, но я упустила шанс. Последний шанс накануне маминой свадьбы.

Грандиозный прием в честь бракосочетания мамы и Сюити-сан прошел на ферме среди зелени и опадающих сакур. Я издалека наблюдала за сияющей мамой, которая восседала на белоснежной лошади Неокона. Свадебное платье, сшитое портнихой по кропотливо разработанному мамой эскизу, смотрелось по-дамски элегантно и в то же время по-девичьи мило. Макияж был минимальным и не скрывал маминой болезненной бледности.

Сюити-сан мягко поддерживал маму за спину, поводья были в руках у Неокона, и их триумвират производил впечатление какой-то таинственной гармонии. Казалось, все сложилось именно так, как должно было.

На лугу благоухал клевер, головки цветов сияли, точно россыпь жемчужин. Ярче всех сияла невеста. Без сомнения, этот день являлся началом счастливейшей главы в книге ее жизни. С такими мыслями я принялась наносить последние штрихи на блюда праздничного стола. Легкий ветерок, наполненный ароматами весны, приятно окутывал тело.

Для меня приготовление пищи сегодня было сродни молитве. Молитве о вечной любви между моей матерью и Сюити-сан, молитве благодарности Гермес за то, что она пожертвовала жизнью ради этого пира, и молитве богу кулинарии за ниспосланное мне счастье исполнить мамину просьбу.

Я никогда не ощущала такой возвышенной радости, как в эти мгновения. Я смотрела на блюда с изысканными угощениями, расставленные по скатерти, которую сама же сшила из простыней, и эмоции переполняли мою душу.

Молодожены произнесли приветственные слова, и гости приблизились к столу, на котором помимо еды стояло шампанское — подарок Неокона новобрачным. В каждом фужере с игристым плавали засахаренные лепестки сакуры — их мне передала мама Кодзуэ-тян. Девочка вместе со своим питомцем — теперь таким пушистым и довольным жизнью — тоже была здесь, и мое сердце пело от взгляда на них.

Гости подняли тост за молодых и, взяв по тарелке, принялись накладывать себе угощения. «Гермес преобразилась и сделала шаг на новый уровень, — подумалось мне. — Сейчас она становится частью этих людей, передает им свою энергию и силу, а значит, продолжает жить».

Лепестки сакуры танцевали на ветру, падали на стол. Казалось, деревья обливаются слезами радости. Я закусила губу, стараясь сдержать и улыбку, и слезы. У меня еще будет время расчувствоваться. Тот, кто отвечает за организацию свадебного банкета, не вправе просто сидеть и ныть.

Я снова обвела взглядом богатый выбор праздничных блюд. Вот террин из головы Гермес, поданный с маринованными овощами местного производства. Вот уши, отваренные с уксусом и овощными очистками, тонко нарезанные и добавленные в салат во французском стиле, с оливковым маслом и винным уксусом. Вот одна половинка языка, которую я вымочила в маринаде на основе соевого соуса с добавлением порошка пяти специй и других приправ, а затем потушила в стиле китайской кухни лу-цай; вот вторая половинка, обжаренная с капустой и приправленная солью и перцем. Сердце стало частью кровяной колбасы. Печень и хрящи подкоптились на вишневой щепе. Рубец я посолила, пожарила на гриле перед подачей и полила соком органического лимона. Кишки вместе с другими субпродуктами сварила в бульоне из курицы хинаидзидори, смешала с листовой горчицей ко-мацуна и шариками из кальмаров, затем выложила их на рисовую лапшу и в заключение вылила сверху желток — получился мьянманский суп под названием «Чей О». Из одной пары ножек сварила суп на манер окинавского «аси тэбити», другую потушила с цельными корнеплодами — это было блюдо французской кухни «Пот-о-фё». Лопаточную часть я порезала на кусочки, приправила, обваляла в крахмале, обжарила на оливковом масле, добавила выпаренный бальзамический уксус и интенсивно мешала, чтобы получилось кисло-сладкое жаркое стир-фрай на итальянский манер. Подлопаточный отруб посолила и томила с кресс-салатом, а затем добавила в суп с пастой мисо.

Заранее приготовленное чашао я нарезала ломтиками, часть просто выложила на блюдо, часть смешала с измельченным луком и добавила в лапшу. Кусочки лопаточной части, замороженные в день забоя, обжарила с капустой кимчи, которую заквасила зимой. Почти весь окорок ушел на прошутто, но то, что осталось, я по совету жены мясника нарезала, подварила, смешала с крабовым мясом, ростками фасоли и китайским зеленым луком, завернула в рисовую бумагу — получились вьетнамские спринг-роллы, для соуса к ним я специально заказала настоящий нуок мам — соус из соленой рыбы.

Ветчина из ляжек пошла на сэндвичи и картофельный салат. То, что осталось от ляжек, я разморозила, обжарила на кости и подала с цитрусовоперечной пастой. Прочее прокрутила в мясорубке и использовала для приготовления острого мало тофу по-сычуаньски с большим количеством перца, смешала с отваренным в бульоне рисом и начинила им зеленые болгарские перцы, а также добавила к начинке для русских пирожков.

Бекон из реберной части смешала с сыром и добавила в тесто для закусочного хлеба. Благодаря натуральной закваске, на которой я еще недавно готовила хлеб для Гермес, он получился пышным и хорошо жевался. Мясо с ребрышек обжарила с луком и помидорами, а затем томила в кока-коле, чтобы приготовить блюдо в американском стиле. Сами ребрышки обваляла в муке и обжарила во фритюре на китайский манер. Филе, которого было совсем чуть-чуть, я приправила солью и перцем, обжарила с луком и чесноком, потушила в скороварке с яблоками, после чего добавила белого вина и подала со сметаной.

На десерт был свадебный торт. Он получился кривовато, но в целом симпатичным. Для декора я использовала одуванчики, фиалки и розы — все эти украшения можно было есть. Меня особенно порадовало, что даже мама, у которой совсем отсутствовал аппетит, не устояла перед тортом и тоже съела кусочек.

Родственники Кумы-сан с Кюсю прислали сушеные цветы акации. Они придали черному чаю изумительный свежий аромат, ставший идеальным заключительным аккордом свадебного пиршества.

В качестве сладких сувениров для гостей я испекла капкейки из бататовой муки, начиненные фасолевой пастой. Кисточкой, смоченной в растворе красного пищевого красителя, нарисовала на поверхности кексов улыбающиеся румяные лица. В каждую коробочку я положила по два кексика, символизирующих маму и Сюити-сан. «Вот бы они продолжали так улыбаться еще много лет подряд», — молилась я, аккуратно нанося красные линии и точечки.

Конечно, в одиночку я никогда не сумела бы наготовить столько еды. Если бы не помощь соседей, никакого свадебного пира не было бы. Только в процессе подготовки к банкету я отчетливо осознала, насколько важную роль мама и бар «Амур» играли в жизни этой горной деревушки.

Одного взгляда на маму было достаточно, чтобы понять, чем она больна. Думаю, именно поэтому жители деревни прониклись к ней сочувствием и не пожалели ни сил, ни времени, чтобы помочь с подготовкой к приему. И что это был за прием!

Все были очень счастливы, особенно мама и Сюити-сан, который не отходил от нее ни на шаг. Глядя на лучезарно улыбающуюся мать, я понимала: она прилагает неимоверные усилия, чтобы просто держаться на ногах. О том, чтобы воздать должное какому-нибудь угощению, речи не шло. Тем не менее мама внимательно смотрела на преобразившуюся Гермес и, думаю, была рада, что ее дорогая питомица никуда не исчезала, а лишь изменила форму существования. Я с трепетом думала об этом, глядя на пустые блюда на столе, сверкающие в лучах послеполуденного весеннего солнца.

Мне хотелось бы сохранить как можно больше воспоминаний об этом особенном дне, но я понимала: если начну запечатлевать в памяти мгновение за мгновением, то могу и не выдержать. Память о таких бесценных днях я храню в надежном месте — в своем сердце, где никто до них не дотянется. Где они не выцветут на палящем солнце. Где ветер и дождь не причинят им ни малейшего вреда.

Вскоре случилось неизбежное. Мама отошла в мир иной.

Воссоединение с первой любовью — человеком, которому она была верна всю свою жизнь, — бракосочетание и замужество, пусть даже продлившееся считаные недели, истощили остатки ее душевных сил. Казалось, собственный дух даровал ей прощение и освобождение. До самого конца моя мама оставалась счастливой и красивой молодой женой.

Не имея ничего, что могла бы отдать маме с собой на небеса, я положила в ее гроб свой блокнот. В основном на его страницах содержались мои реплики в адрес гостей ресторанчика, а также немногочисленные записи редких бесед с матерью. Тем самым я отдавала ей свои слова, которые не сумела произнести вслух.

После ее кончины я осталась в доме одна, если не считать дедушки Филина. И каждую ночь вспоминала то, что произошло ночью накануне свадьбы.

Я сожалела о своем поступке. Это сожаление было даже сильнее, глубже и тяжелее, чем горе, которое я испытывала в связи с маминой смертью.

Мама так хотела, чтобы я поговорила с ней, но я не смогла издать ни звука.

«Трусиха, заячья душа, лицемерка», — с презрением повторял мой внутренний голос.

Я знала, что нет смысла сожалеть о том, чего уже не изменишь, но не могла перестать. Не могла не думать о том, что больше никогда не увижу маму. Даже если голос вернется ко мне, мама его не услышит.

Это самобичевание продолжалось еженощно. Я была не в силах заснуть, пока не заухает дедушка Филин.

С того дня, как мамы не стало, «Улитка» стояла на замке.

Исполняя волю матери, на другой день после похорон я раздавала прошутто из мяса Гермес друзьям, знакомым, а также волонтерам, которые помогли организовать свадебный прием. Тех, кто жил далеко, взял на себя Кума-сан, остальных я сама объехала на «Улиткомобиле».

В отличие от моего сердца, никак не желавшего смириться с тем, что жизнь продолжается, смена сезонов в природе шла своим чередом. Цветы сакуры на ферме опали, деревья зеленели пышной яркой листвой, но у меня в груди словно зияла большая дыра, и я ни на что не обращала внимания.

Вечером я поехала к Сюити-сан. После женитьбы на маме он формально стал моим отцом и я должна была бы обращаться к нему именно так, но они с мамой сказали, что я могу называть Сюити-сан, как привыкла. В квартире, которую он купил неподалеку от больницы, где работал, они жили с мамой после свадьбы. Сюити-сан организовал пространство так, чтобы маме было удобно: комнаты безбарьерные, в коридоре, ванной и кухне на стенах предусмотрены поручни, чтобы облегчить маме передвижение.

Сюити-сан полностью поседел и, казалось, состарился в двадцать раз быстрее, чем среднестатистический человек. Это неудивительно, ведь он пережил столько всепоглощающих чувств — от радости и восторга до печали и утраты — за какие-то несколько месяцев.

Я низко поклонилась Сюити-сан и протянула ему прошутто, в приготовление которого вложила безмерную любовь. Когда мы устроились за чашкой чая, среди прочего Сюити-сан повел разговор о моей бабушке.

Выяснилось, что моя бабушка, как и Метресса, любила влиятельного политика, у которого были жена и дети. Бросив малолетнюю дочь — мою будущую мать, — бабушка сбежала с этим мужчиной, и потому мама росла неприкаянно, мыкаясь то по семьям родственников, то по детским домам. Хотя впоследствии бабушка и мама встретились и помирились, мама желала, чтобы ее собственной дочери не пришлось кочевать по стране, и потому открыла бар «Амур» совсем рядом с домом.

«Бабушка не смогла дать своей дочери материнскую любовь, и эту любовь она подарила мне, — поняла я, и у меня похолодело в груди. — Ну почему я узнала об этом только сейчас?!»

К вечеру я так устала, что сходила в душ раньше обычного и улеглась в постель. Я пока не знала, когда снова открою ресторан. И не исключала, что вообще брошу эту затею. В конце концов, мамы больше нет и в этой деревне меня ничто не держит.

Глаза начали слипаться, и к тому моменту, когда дедушка Филин издал первое «у-ху!», я почти спала. Сквозь полудрему слушая знакомое уханье, я поймала себя на мысли, что теперь дедушка Филин — вся моя семья. «Как же хорошо, что он здесь», — порадовалась я, ощущая приятное расслабление.

— У-ху! У-ху! У-ху! — ритмично повторял хранитель.

Ухнув в девятый раз, он умолк. Я насторожила слух и подождала минуту, однако десятое «у-ху» так и не раздалось.

Я встревожилась. Может, с дедушкой Филином что-то стряслось? А вдруг на чердак пробралась змея и укусила старую птицу? Я буравила глазами потолок. Ничего подобного на моей памяти еще не случалось. Душу захлестнула тревога. Слова «одна на целом свете» спускались с потолка на горло, обвивая его удушающей петлей. По спине побежал холодок, сердце замерло.

Поскольку дедушка Филин — хранитель дома, мама строго-настрого запрещала мне даже пытаться увидеть его. Вот почему я никогда раньше не заглядывала на чердак. Однако сегодня обстоятельства изменились. Если жизнь дедушки Филина в опасности, мой долг — помочь ему.

Я надела поверх пижамы мамину любимую ночную рубашку с цветочным узором. Из «аварийной сумки», которую держала возле подушки, вытащила фонарик, забралась в кладовую и осторожно сдвинула крышку люка, ведущего на чердак.

От увиденного у меня потемнело в глазах.

Никакого филина на чердаке не оказалось.

Вместо живой птицы там обнаружился будильник в форме филина.

Протянув трясущуюся руку, я коснулась пластикового корпуса, гладкого и прохладного на ощупь. Когда я подняла его, будильник оказался неожиданно легким. Всю жизнь я верила, что на чердаке обитает настоящий филин, и открытие потрясло меня до крайности. Может, это сон? Я помотала головой, но будильник стоял на месте.

Присмотревшись, я заметила, что под дедушкой Филином лежит письмо, и схватила его. «Для Ринко-тян». Я тотчас узнала красивый четкий почерк на конверте. Сердце екнуло. Крепко зажав письмо в руке, я спустилась, включила свет, аккуратно разрезала конверт сбоку, вытащила сложенный листок, медленно развернула его и принялась читать.

Моя дорогая Ринко-тян!

Если ты читаешь это письмо, вероятно, тебе уже известна вся правда. Прости, я не хотела тебя обманывать, но дедушка Филин действительно самый обыкновенный будильник. Полагаю, в глубине души ты догадывалась об этом. В самом деле, разве может живая птица десятилетиями ухать ровно двенадцать раз ровно в двенадцать часов ночи? Глупышка моя! Я и не думала, что ты продолжаешь верить в сказку про дедушку Филина, но, как автору и организатору затеи, это мне даже льстит.

Идея пришла мне в голову, когда ты была маленькой. Оставляя тебя одну по вечерам, я чувствовала себя скверно и потому исправно меняла батарейки в будильнике. Однако из мира иного я не смогу этого делать, так что буду честна и признаюсь тебе во всем.

Как так вышло, что мы с тобой отдалились друг от друга? Мы похожи на две нити. Запутать их легко, а вот распутать уже сложнее. Я люблю тебя всем сердцем, просто никогда не могла выразить свои чувства. Вероятно, мне мешало то, что ты родилась не от единственного мужчины, с которым я хотела быть. Согласна, оправдание так себе, и я еще раз прошу у тебя прощения. Мне бесконечно жаль, что все сложилось так, как сложилось.

Но я никогда не жалела о том, что родила тебя. Если бы не ты, я не прожила бы столько, сколько прожила, и не встретила бы Сю-сэмпай снова.

Ринко-тян, ты симпатичная, очаровательная молодая женщина. Будь более уверенной в себе. Что такого в том, что тебя бросил парень? Выкинь его из головы как дурной сон! Ты моя дочь, и мужчины будут виться вокруг тебя всегда.

Еще мне хотелось бы поблагодарить тебя за чудесное угощение. Спасибо, доченька. Я говорю это не для того, чтобы польстить. Уверена, что Гермес тоже была очень довольна. Знание, что она будет ждать меня у небесных врат, позволяет мне чуть спокойнее относиться к тому, что я оставляю дочь и мужа.

Ринко-тян, я невероятно гордилась тобой, наблюдая, как усердно ты работаешь. Нелегко тебе пришлось, верно? Боюсь, после моих похорон ты так и не открыла ресторанчик. Но ведь это я умерла, а не ты! Твоя жизнь продолжается. К тому же ты по-прежнему должна мне денег, а я, возможно, однажды захочу их получить. Так что не тяни и возвращайся за работу, хорошо?

Да, и еще одна просьба. Отложи немного денег, помести их в бутылку из-под шампанского (предпочтительно «Кристаль розе») и закопай ее в поле. Сделаешь это для меня? Я смогу забрать часть своих сбережений, когда после перерождения стану ягненком.

Но первым делом непременно распахни двери «Улитки» для посетителей. Это важнее прочего. У тебя есть талант, о котором я могла только мечтать, — твоя стряпня приносит людям счастье. Продолжай заниматься тем, что удается тебе лучше всего. Используй возможности, которые дает тебе жизнь. Набирайся опыта. Отбрось стеснительность. Ты симпатичная, ты умная, ты отличный повар. Ты человек, достойный любви. За годы работы в баре я перевидала немало людей. Возможно, ты решишь, что я просто пытаюсь воодушевить тебя из жалости, однако это не так.

Вот и все.

Держи голову выше и живи достойно.

Стой обеими ногами на земле и дыши.

Чаще бывай на воздухе, гуляй, влюбляйся, расширяй горизонты.

Мир намного больше, чем кажется, и ты вольна отправиться куда угодно. Если тебе захочется отведать тушеного бегемота, ничто не помешает тебе улететь в Танзанию (улавливаешь мысль?).

Вероятно, это последнее сообщение, которое я оставляю своей единственной дочери. Да, мы плохо ладили и мать из меня получилась никудышная, но я обещаю, что буду присматривать за тобой с небес, буду защищать тебя. И помни, от разбитого сердца не умирают.

Ах да. Пару слов о названии моего бара. «Амур» — это не французское слово amour, как можно было бы предположить, а название реки в России. Мы с Сю-сэмпай поклялись друг другу еще в школе, что в свой медовый месяц поедем на Амур. Сейчас такое решение кажется мне странноватым, но в те времена мы на полном серьезе намеревались поступить именно так. Идея об Амуре пришла в голову мне — я увидела изображение реки то ли на открытке, то ли в каком-то журнале и была совершенно околдована ее красотой. Памятуя об этом, я попросила мужа развеять мой пепел над Амуром. Надеюсь, ты не будешь против. Мечта о медовом месяце не сбылась, но мне удалось попутешествовать по миру благодаря угощениям, которые ты приготовила на свадебный пир, и потому я очень-очень довольна.

Спасибо тебе огромное. Я счастлива быть твоей матерью, Ринко-тян.

И еще, пока не забыла. Твоя пуповина хранится на кухне, в морозилке. Да, пользы от нее никакой, и все же эта пуповина является неоспоримым доказательством того, что ты — моя дочь. Ты ведь сомневалась, что я твоя настоящая мать, не так ли? Проведи тест ДНК и убедись, что мы — мать и дочь.

Когда ты тоже попадешь в мир иной, я расскажу, как рожала тебя.

Помнишь крылатое выражение о птицах, которые улетают, не оставляя следов?

Это мое первое и последнее настоящее письмо.

Мне жаль, что я такая нерадивая мамаша.

Да, и самое главное — твое имя! «Рин» в «Ринко» — это не намек на «фурин». Разве есть на свете родитель, который назвал бы своего ребенка «дитя интрижки»? Когда я утверждала обратное, мне просто хотелось скрыть смущение. На самом деле я назвала тебя Ринко с надеждой, что твоя судьба сложится благополучнее моей. Я хотела, чтобы ты прожила свою жизнь честно, усердно трудилась, была человеком высоких этических принципов. К счастью, моя надежда сбылась, а значит, не зря я взяла для твоего имени иероглиф «рин» из слова «ринри» — этика. Не стесняйся своего имени, будь человеком гордым и достойным. И если когда-нибудь нам суждено увидеться в мире ином, прошу, не делай вид, будто мы не знакомы. Да, я глупо прожила жизнь и была заблудшей овцой, но под конец мне все же удалось обрести истинное счастье.

Люблю тебя навсегда,

твоя мать Рурико.

С письмом в руке я рванула вниз по лестнице, вбежала в темную кухню и распахнула морозилку. Внутри лежали остатки соуса карри, приготовленного неведомо когда, сморщенный почерневший банан и недоеденный торт. Кроме того, там обнаружились мелки и несколько детских фотографий, покрытых инеем. С каждой из них на меня смотрело мое собственное лучезарно улыбающееся лицо. Неужели в моей жизни были времена, когда я любила маму? В памяти сохранились лишь конфликты и непонимание. От воспоминаний, как я восставала против «ненавистной мамаши», из глаз полились слезы. Они падали на холодные снимки и растекались по ним рваными лужицами. Стоя у морозилки, я вдруг поняла, откуда в фотоальбоме взялись выцветшие, словно проеденные молью, места. Вот, значит, что за снимки там были и куда они перекочевали…

В самой глубине морозилки я нашарила выцветшую светло-коричневую коробочку. Затаив дыхание, осторожно сняла крышку. То, что лежало внутри, выглядело как кусок старой бечевки или ароматической палочки.

«Мама…» — позвала я беззвучно.

Услышала ли она меня?

Мама всегда будет моей мамой.

В жизни много того, что неизбежно уходит и не возвращается. В жизни много того, что остается с нами всегда. В жизни невероятно много того, что дремлет до поры до времени, а потом долго-долго не дает нам покоя.

Я плюхнулась на ледяной кухонный пол, сжимая в руке нить, когда-то соединявшую меня с мамой. Я ощущала, что она способна даровать мне успокоение, в котором я так нуждалась. Но я не могла избавиться от сокрушительного чувства раскаяния, костью застрявшего у меня в горле.

Началось лето. Дверь «Улитки» по-прежнему была на замке, а я проводила дни в оцепенении, ничего не чувствуя и не замечая. Однажды я поняла, что уже довольно долго питаюсь всухомятку. Я, казалось, забыла, что такое аппетит. Мне не хотелось больше видеть кровь — я выбирала пищу, в которой было как можно меньше жизни. Я худела, волосы отрастали и свисали с головы сальными сосульками, но меня это нисколько не заботило.

Мой ежедневный рацион составляли блюда быстрого приготовления. В какие-то дни я питалась исключительно лапшой, заваривать которую научилась мастерски, тем более что мне было на чем набивать руку, ведь в кладовке до сих пор лежали горы просроченных упаковок такой лапши, когда-то купленных мамой.

Поскольку блюда быстрого приготовления не вызывают никаких эмоций, их можно считать идеальной пищей для гиперчувствительных людей. Как-то раз, поедая лапшу из пластиковой чашки, я поймала себя на мысли, что мама отдавала предпочтение подобной еде именно потому, что не хотела ничего чувствовать.

Нет, иногда я пыталась приготовить что-нибудь, но не ощущала на языке ничего, кроме вкуса слюны. Подобно осьминогу, поедающему свои щупальца, чтобы набить желудок, или кошке, вылизывающей собственную промежность, я не чувствовала еды на языке. Еда питает тело и ум только в том случае, если кто-то готовит ее для тебя с любовью, вот что я поняла.

Солнечным днем я услышала, как что-то с глухим стуком ударилось об оконное стекло. Обернувшись, увидела на окне большое серое пятно, выбежала на улицу и увидела в траве голубя, истекающего кровью.

К сожалению, он уже не дышал. Печально вздохнув, я нежно подняла птицу с земли, как поступала с любым мертвым насекомым, зверьком или даже увядшим цветочком. Это был своего рода ритуал оплакивания. Я собиралась отнести тельце голубя к подножию смоковницы и захоронить его там рядом с глазами и копытами Гермес.

Дунул ласковый ветерок, и я различила голос, шепчущий мне на ухо: «Не допусти, чтобы эта смерть оказалась напрасной». Вне сомнения, голос принадлежал моей матери. Именно так он звучал до ее болезни.

Я недоуменно завертела головой по сторонам, веря, что вот-вот увижу маму, подбегу к ней и обниму хотя бы раз. Увы, звук дорогого голоса растворился, как дым. Я снова была одна-одинешенька. На руках у меня покоился навсегда уснувший голубь, чем-то неуловимо напомнивший мне навсегда уснувшую мать.

Кума-сан рассказывал, что голуби в здешних краях питаются только лесными насекомыми и потому они куда здоровее и чище своих городских сородичей, а также очень приятно пахнут. У меня в голове словно колокольчик прозвенел.

Я выпрямилась, крепко прижимая к груди еще не остывшего голубя.

Нельзя допустить, чтобы смерть моей матери оказалась напрасной.

Сбегав за ключом, я устремилась к крыльцу «Улитки».

Впервые за несколько недель наполнила кастрюлю водой и поставила ее на огонь.

Замочила голубя в горячей воде, бережно ощипала.

Вспорола брюшко, начинила травами, приправила солью и перцем, дала постоять, обжарила с чесноком до легкого зарумянивания.

Переложила в форму для запекания и отправила в печку.

Напрочь забыв о времени, я с головой ушла в готовку.

За окном золотился закат. Небо приобрело нежно-оранжевый оттенок, словно его щедро намазали джемом. Тень от пальмы у ворот удлинилась и ползла по земле навстречу ночи.

Уловив душистый сладковатый запах, я поняла, что минут через десять жаркое можно подавать. Застелила стол накрахмаленной белой льняной скатертью, откупорила бутылку эксклюзивного красного сухого вина «Амароне», виноград для которого частично сушат в тени, и налила себе полный бокал, наслаждаясь игрой рубиновых бликов на стекле и вдыхая неповторимый аромат. Положила на стол тяжелые серебряные вилку и нож, не переставая думать о том, что мамина душа сумела достучаться до меня через этого голубя.

Я сбегала на кухню, налила вина в форму для запекания и выложила жаркое на блюдо вместе с подливкой. Теперь было самое время приступить к трапезе.

Мама помогла мне снова обрести радость от готовки.

Вежливо произнеся «Итадакимасу» в уме, я вонзила зубья вилки в тело дикого голубя, который еще недавно был жив и летал, где ему заблагорассудится. Красноватая жидкость струилась между волокнами. Отрезав первый дымящийся кусочек, я поднесла его к губам. По рту разлился мясной сок с привкусом земли. Я тщательно прожевала и проглотила мясо.

И тут раздался какой-то звук.

Я недоуменно нахмурилась.

Отхлебнула вина, съела еще кусочек жаркого. Затем, к моему изумлению, звук повторился. Казалось, кто-то нажимает на клавиши старого расстроенного органа.

— О-о…

Это мой голос!

Он вернулся!

Не может быть!

Я чувствовала себя так, словно все это время у меня в животе лежал клубок запутанных ниток и сейчас эти нитки медленно распутывались и выходили наружу через мой рот.

Я чувствовала себя так, словно была складом, десятилетиями стоявшим на замке, и сейчас дверь этого склада приотворилась и внутрь проникали лучи света.

— Очень… вкусно!

Связки вибрировали, язык двигался, губы смыкались. Будто легкий ветерок, голос вылетал изо рта и устремлялся ввысь, туда, где теперь находилась душа моей матери.

— Спасибо, мама.

Я ела жаркое из голубя, непрерывно ощущая мамино присутствие рядом с собой. Я обглодала кости, запила остатками вина. Голубиное сердечко приберегла напоследок. Но вот и оно растворилось на моем языке. «Теперь этот голубь стал частью меня, как и Гермес», — подумала я и поднялась из-за стола.

Выбрасывать еду нельзя.

Допускать, чтобы смерть оказывалась напрасной, нельзя.

Сегодня я поняла это со всей отчетливостью.

Поэтому я решила вернуться к занятию, которое забросила.

Я снова буду готовить еду и радовать людей.

Я снова буду готовить, и моя стряпня будет дарить людям счастье.

Я снова буду готовить, и моя стряпня будет помогать исполнению желаний.

Я снова буду готовить здесь, на кухне ресторанчика «Улитка», единственного в своем роде.