Решение написать эту книгу пришло ко мне весной. Для начала я составила список всего белого:

Пеленка новорожденного

Распашонка

Соль

Снег

Лед

Луна

Рис

Морская пена

Цветок магнолии

Белая птица

Белая улыбка

Лист бумаги

Белый пес

Седина

Погребальный саван

Каждое новое слово в списке вызывало трепет в моей душе. Я чувствовала, что должна непременно закончить эту книгу, что ее создание изменит мой мир. Рану нужно обработать белой мазью и забинтовать.

Но через несколько дней, перечитав список, я задумалась: какой в этом смысл, зачем копаться в этих словах?

Как отпущенная тетива создает пронзительно печальный звенящий звук, так и эти слова, царапнув мою душу, рождают новый текст. Смогу ли я спрятаться за ними, прикрывшись белой марлей?

Я никак не могла начать писать, потому что не знала, как ответить на эти вопросы. В августе я переехала в столицу незнакомой мне прежде страны, сняла жилье. Прошло еще пару месяцев, ночи стали холоднее, и как-то, запив стаканом теплой воды таблетку от мигрени – моего мучительного неотвязного спутника, я вдруг кое-что поняла (довольно спокойно). Мне не спрятаться.

Иногда я особенно остро ощущаю время. Сильнее всего – когда болею. Я страдаю мигренью с тринадцати лет, она всегда приходит неожиданно и сопровождается спазмами желудка. В такие моменты жизнь останавливается, и, испытывая нестерпимую боль, я чувствую, как время стекает каплями-бусинами под надрезом от наточенных лезвий. Проведешь кончиком пальца, и тут же брызнет кровь. Делаю вдох – и понимаю, что еще один момент жизни пройден. Даже после того как мигрень отступает, это чувство остается, затаившись в ожидании новой встречи.

Стоя на крутом обрыве времени – зыбком утесе, – мы продолжаем движение вперед. Отчаянно занося ногу над пропастью, мы оставляем позади себя уверенность прожитой жизни и без оглядки шагаем в пропасть. Не потому, что смелые, а потому что другого пути нет. Даже сейчас я ощущаю этот риск. Мы безрассудно идем в то время, когда еще не жили, в книгу, которая еще не была написана.

Давно это было.

Перед заключением договора я заехала посмотреть квартиру.

Входная железная дверь, которая когда-то была белой, выцвела. Она была грязная, краска местами облупилась, и на этих участках образовалась ржавчина. Я могла бы запомнить ее как просто очень старую и грязную дверь, но не это главное. Дело было в том, как был написан номер квартиры – «301».

Кто-то – видимо, из прежних жильцов – нацарапал эти цифры прямо на двери острым предметом, вроде шила. Я внимательно изучила эти царапины. Огромная угловатая тройка в три пяди величиной. Потом поменьше, но несколько раз обведенный и перекрывающий тройку круглый ноль – он бросается в глаза первым. И наконец, единица – самая длинная и глубокая, выцарапанная с особым остервенением. По ранам этих прямых и изогнутых линий растеклась застывшая коричнево-красная ржавчина, как запекшаяся кровь. «Мне ничего не жаль. Ни места, где я живу, ни двери, сквозь которую я прохожу каждый день, даже своей чертовой жизни». Оскалив зубы, цифры смотрели на меня в упор.

Это была дверь квартиры, которую я собиралась снять, в которую я должна была въехать той зимой.

На следующий день после переезда, распаковав вещи, я купила банку белой краски и большую кисть. Стены кухни и комнаты, не заклеенные обоями, были испещрены большими и маленькими пятнами. Особенно грязно было вокруг выключателей. Я надела светло-серые треники и старый белый свитер, чтобы брызги от краски были незаметными. У меня не было цели сделать все идеально. «Если уж оставлять пятна, то лучше белые, чем грязные», – с этой мыслью я замазывала самые замызганные участки. Я даже закрасила большой потек на потолке – должно быть, результат дождевых протечек. Внутреннюю часть светло-коричневой раковины я протерла влажной тряпкой и тоже сделала белой – побелила.

Наконец, очередь дошла до входной двери. Каждое касание кисти делало измученную дверь чище. Выцарапанные шилом цифры исчезали. Пропала и похожая на запекшуюся кровь ржавчина. Устав, я зашла в квартиру погреться, а когда вернулась через час, обнаружила на двери разводы. Я использовала кисть, а не валик, поэтому на поверхности остались следы ворсинок. Тогда я нанесла еще один слой, потолще, и снова отправилась греться. Через час, обувшись, я вернулась проверить результат и увидела, что пошел легкий снег. На улице совсем стемнело, фонари еще не зажглись. Я так и осталась стоять там, машинально сжимая банку с краской и кисть в руках и отрешенно наблюдая за движением снежинок, которые медленно опускались на землю, как сотни перышек.

Новорожденный плотно запеленат в белоснежную простынку. Медсестра в роддоме потуже затянула ткань, чтобы малыш, привыкший к теплой материнской утробе, не испугался внезапного безграничного пространства. Человек, который только что научился дышать легкими. Человек, который не понимает, кто он, где он и что только что началось. Беспомощное создание, гораздо слабее птенца или щенка, самый младший из всех зверей.

Бледная от большой кровопотери женщина смотрит на плачущего ребенка. Она неловко принимает запеленатый кулек. Человек, который пока не понимает, как остановить этот плач. Человек, только что испытавший невероятную боль.

Вдруг младенец перестает плакать. Вероятно, он почувствовал родной запах. А может, потому что эти двое все еще связаны. Черные глаза ребенка, которые пока не различают предметов, обращены к лицу женщины – откуда слышится голос. Эти двое еще не поняли, что только что началось, но между ними существует крепкая связь. В тишине, где пахнет кровью. Между их телами – лишь белая пеленка.

Мне рассказывали, что мамин первый ребенок умер спустя два часа после рождения.

Это была девочка с белым, как лунный рисовый пирожок, лицом. Она родилась недоношенной, всего семи месяцев, и была очень маленькой, но у нее были ясные глазки, тоненький носик и ротик – чудесная девочка. Мама говорила, что никогда не забудет, как дочка смотрела на нее своими черными глазками.

Родители тогда жили в доме на отшибе в деревне, куда папу распределили учителем в начальную школу. До родов было еще далеко, поэтому мама оказалась совершенно не готова, когда однажды утром у нее неожиданно отошли воды. Поблизости никого не было. Единственный телефон в округе находился в магазине напротив остановки, в двадцати минутах езды. До возвращения папы с работы оставалось еще шесть часов.

Была ранняя зима, первые заморозки. Мама, которой тогда было двадцать два года, кое-как дотащилась до кухни, вскипятила воду и продезинфицировала ножницы – она где-то слышала, что так надо. Порывшись в коробке с шитьем, она нашла отрез белой ткани, которой как раз хватило на распашонку. Мама шила, превозмогая схватки и плача от страха. Закончив с распашонкой, она расстелила простыню, чтобы использовать ее как пеленку, и стала ждать, претерпевая все усиливающуюся боль.

Наконец она родила. Сама перерезала пуповину. Одела крошечное окровавленное тельце в только что сшитую распашонку. «Умоляю, не умирай», – снова и снова шептала она, гладя тихонько пищащую малышку, которая была не больше ладони в длину. Ее глазки поначалу были плотно закрыты, но спустя примерно час она вдруг разомкнула веки. Встретившись с ней взглядом, мама снова прошептала: «Умоляю, не умирай». Через час девочка издала последний вздох. Мама прижала ее к груди и легла, ощущая, как остывает ее тело. Слез больше не было.

Прошлой весной меня спросили: «Что такого произошло в вашем детстве, из-за чего вы стали так печальны?» Это было во время интервью на радио.

В этот момент я вдруг вспомнила про смерть маленькой сестры. Я выросла на этой истории. Самая беззащитная из всех детенышей, прекрасная и белая, как лунный рисовый пирожок, девочка. Из ее смерти родилась я.

Мне всегда было интересно, как это – «белая, как лунный рисовый пирожок», и в шесть лет мне удалось удовлетворить свое любопытство. Мы тогда готовили разные сладости к празднику. Из белоснежного рисового теста я лепила аккуратные полумесяцы – невероятно прекрасные, словно из другого мира. Но после обработки паром их цвет и текстура менялись, и они совершенно теряли вид. Блестящие от ароматного кунжутного масла, небрежно посыпанные сосновыми иголками, эти пирожки были вкусными, но слишком приземленными по сравнению с полуфабрикатами.

Наверно, мама тогда сравнивала личико погибшей малышки с только что вылепленными полумесяцами, до обработки паром. Оно было таким чистым. Мысли об этом мешали дышать, словно грудь сдавило железом.

Но тогда в студии я не стала об этом рассказывать. Вместо этого я вспомнила собаку, которая была у меня в детстве. Пэкку – умнейший пес, в котором текла кровь породы чиндо, умер зимой, когда мне было пять. Сохранилась черно-белая фотография, где мы с ним мило обнимаемся, но, как ни странно, я совершенно не помню его живым. Единственное, что осталось в моей памяти, – утро его смерти. Белая шерсть, черные глаза и все еще влажный нос. С того дня я не люблю собак. Теперь я ни за что не протяну руку, чтобы потрепать какого-нибудь пса по спине или холке.

Почему в этом незнакомом городе меня так часто посещают старые воспоминания?

Здесь я почти ничего не понимаю из того, что говорят люди, случайно задевшие меня плечом на улице, мне незнакомы многие слова на вывесках. Иногда я ощущаю себя заключенной в тюрьму, а порой представляю, будто я – это огромный остров, плывущий сквозь толпу. Кажется, что отголоски прошлого, неотделимый от них родной язык – все опечатано внутри меня. Чем жестче изоляция, тем ярче воспоминания. Давление невыносимо. Как будто прошлым летом я сбежала не в город на другом конце света, а в центр своего внутреннего «я».

Сейчас этот город окутан утренним туманом. Граница между небом и землей стерлась. Из моего окна видны лишь темно-коричневые очертания двух тополей, растущих метрах в пяти от дома, все остальное белым-бело. Хотя можно ли назвать белым это движение великой воды, которая безмолвно колышется между нашим и иным миром, удерживая каждую ледяную частицу черной влажной тьмы?

Помню, давным-давно выдалось у меня такое утро на острове. Мы шли по каменистой дорожке у моря. Все вокруг казалось необыкновенным. Сосны, сквозь ветви которых виднелось море. Крутые пепельные скалы. Затылки моих спутников, наблюдавших за покачивающимся под туманом черным морем, которое выглядело в тот день особенно холодным. Но когда я прошла тем же маршрутом на следующий день, я удивилась, насколько обыденным оказался пейзаж вокруг. То, что мне казалось таинственной топью, на самом деле оказалось высохшей пыльной лужей. Вчерашние неземные сосны росли за колючей проволокой. Темно-синее море было неподвижным, как на открытке. Все будто затаило дыхание. Затаило дыхание в ожидании нового тумана.

А что делают городские призраки во время туманного рассвета? Отправляются на молчаливую прогулку в долгожданном тумане? Беседуют на незнакомом мне языке сквозь частицы воды, от которых даже голос становится белым? Безмолвно общаются кивком или поворотом головы?

Этот город я увидела в фильме, снятом с американского военного самолета весной 1945 года. Кино показывали на втором этаже мемориального музея в восточной части города. Титры сообщали, что за полгода с октября 1944-го было разрушено 95 процентов всех строений. Это единственный европейский город, которому удалось восстать против нацистов и в сентябре 1944 года изгнать немецких захватчиков, поэтому Гитлер распорядился его показательно жестоко уничтожить.

В начале фильма при взгляде на крупный план казалось, что город покрыт снегом, а на снегу и ледяных участках как будто пятна от сажи. Самолет снижался, и зрителю открывалась настоящая картина: это не были покрытые копотью снег и лед. Все постройки были разрушены. Над белыми каменными обломками тянулись бесконечные черные следы от пожаров.

В тот день по дороге домой я вышла из автобуса в парке, на территории которого находился старый замок. Прогулявшись по аллеям парка, я наткнулась на здание, где когда-то была больница. Она была разрушена авианалетом в 1944-м, а потом восстановлена, и теперь в ней располагалась картинная галерея. Я брела по тропинке, со всех сторон окруженной деревьями с густой листвой, слушала пение высокоголосых птиц – вроде жаворонков – и вдруг осознала, что когда-то все это в одночасье умерло. Деревья, птицы, улицы, дома, трамваи, люди – все.

Поэтому здесь нет ничего старше семидесяти лет. Старинные крепости и величественные дворцы, летние загородные резиденции королей на берегу озера – все подделки. Это новодел, тщательно воссозданный на основе фотографий тех лет, чертежей и карт. Если сохранялась нижняя часть колонны или стены, то поверх нее достраивали новую. Эти границы старого и нового, свидетельствующие о бомбежках, бросаются в глаза.

Тогда я впервые задумалась о нем. О человеке с такой же, как у этого города, судьбой. Человеке, который однажды умер или был убит. О том, кто упорно восстанавливал себя из пепелища. Человеке-новоделе, у которого незримые швы соединяют останки старого с яркой новизной.

Некоторые предметы в темноте кажутся белыми. Когда во тьму проникает небольшой источник света, даже небелые предметы выглядят ярче.

По ночам я лежала на диване в углу гостиной и даже не пыталась уснуть, наблюдая, как время течет в этом бледном свете. Я смотрела на очертания деревьев за окном, покачивающихся на фоне отштукатуренных белых стен, и думала о нем – человеке этого города. Я ждала, когда прояснятся очертания и выражение его лица.

Недавно я прочитала про человека, который утверждал, что всю жизнь прожил с призраком своего старшего брата, погибшего в шесть лет в еврейском квартале этого города. Скорее всего, это была выдумка, но статья выглядела такой серьезной, что она меня зацепила. В ней рассказывалось о человеке, к которому время от времени являлось бесформенное неосязаемое существо с голосом ребенка. Героя статьи в детстве усыновила бельгийская семья, поэтому он не знал своего родного языка и представить не мог, что у него был брат. Ему казалось, что призрак – это галлюцинации, бесконечный кошмар наяву. В восемнадцать лет он узнал о своем происхождении и выучил язык, чтобы понимать, о чем говорит привидение. Так он понял, что ребенок – его старший брат – трясется от страха. Слова, которые он произносил, были последними перед тем, как его схватили фашисты.

Прочитав эту историю, я несколько дней не могла уснуть, бесконечно прокручивая в голове мысли об ужасном конце этого малыша. Но как-то под утро, когда моя душа наконец успокоилась, я подумала вот о чем: если бы моя сестра, прожившая лишь два часа после рождения, так же иногда приходила ко мне, я бы об этом не узнала. Ведь у нее не было времени научиться говорить. Мама говорила, что их лица были обращены друг к другу в течение часа, но зрительный нерв малышки еще не сформировался, так что она вряд ли видела маму. Она только слышала ее голос. «Не умирай. Умоляю, не умирай». Эти слова, значения которых она не понимала, были единственными звуками, которые она слышала в своей жизни.

Так что я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть, приходит ли она ко мне иногда. Может, она порой витает где-то в районе моего лба или глаз? Может, мои смутные детские ощущения как-то связаны с ее незримым присутствием? Иногда, лежа в постели в темной комнате, я вдруг ощущаю холод. «Не умирай. Умоляю, не умирай». И так же, как и она, во мраке я открываю глаза, смотрю на источник непонятного голоса, полного любви и боли, на бледный свет и тепло тела.

Двадцатидвухлетняя женщина лежит одна в комнате. Субботним морозным утром ее двадцатипятилетний муж отправляется с лопатой на гору, чтобы похоронить вчерашнего новорожденного. Женщина едва размыкает распухшие от слез веки. У нее болит все тело, ломит каждая фаланга отекших пальцев. В какой-то момент она чувствует изменения в груди. Она садится и начинает неловко сцеживать молоко. Сначала течет водянистое и желтоватое, а потом уже белое грудное молоко.

Я думаю, что девочка пила бы это молоко, если бы выжила. Она сосала бы это молоко, причмокивая и отчаянно сопя маленьким носиком.

Потом она перешла бы на прикорм – рисовую кашу, быстро росла, хорошо питаясь, а став взрослой, она, возможно, сталкивалась бы с множеством проблем, но ей удавалось бы все преодолеть.

Смерть всегда обходила ее стороной, и она уверенно двигалась вперед. «Не умирай. Умоляю, не умирай» — эти слова, запечатленные на ее теле, оберегали ее от любых угроз.

Я считаю, что она пришла сюда вместо меня. В этот странно-знакомый, такой похожий на ее жизнь и смерть город.

Она идет по центру города. На перекрестке она видит часть стены из красного кирпича. При проведении восстановительных работ власти приняли решение разрушить стену, у которой немцы расстреливали жителей, и перенести ее примерно на метр вперед. Рядом установлен невысокий памятник. Перед ним – ящик с цветами и зажженными белыми свечами.

Город окутывает туман, не такой густой, как на рассвете, полупрозрачный, как калька. Если подует сильный ветер и туман рассеется, на месте отреставрированных зданий появятся руины семидесятилетней давности. И совсем рядом с ней окажутся призраки, они будут стоять, выпрямившись, у стены, где их расстреляли, их глаза будут гореть пламенем.

Но ветра нет. Призраки не выдают себя. Со свечей стекает белый горячий воск. Медленно погружая тело в пламя белого фитиля, свеча уменьшается и постепенно исчезает.

Теперь я отдам тебе белое.

Только белое, пусть и запачканное,

Я передам тебе только белое.

Я больше не буду себя спрашивать:

Можно ли отдать тебе эту жизнь?

Если окна пропускают воздух с улицы, на стеклах образуется иней. В середине зимы причудливый белый узор на окне напоминает корку льда на реке или ручье. Писатель Пак Тэвон рассказывал, что придумал имя для своей старшей дочери, посмотрев в окно. Он назвал ее Сорён – «снежный цветок».

Однажды она видела, как море покрывается льдом. У берега оно было мелкое и удивительно спокойное, только волны слепили глаза ледяными брызгами. Она брела, глядя на эти льдинки, похожие на разложенные слоями белые цветы, между ними попадались выброшенные на берег рыбины с замерзшей белой чешуей. Местные говорили, что в тот день «море покрылось инеем».

В день ее рождения не было снега, только изморозь. И все же отец прибавил к ее имени иероглиф «снег». Она всегда острее ощущала холод, чем другие, и обвиняла в этом свое «зимнее» имя.

Она любит ходить по земле, когда заморозки. Ей приятно ощущать ледяное дыхание подмерзшей почвы сквозь подошву кроссовок. Первая, еще никем не тронутая изморозь напоминает рассыпанную соль. С наступлением заморозков солнечный свет становится бледнее. У людей изо рта вырывается белый пар. Деревья сбрасывают тяжелую листву. Тяжелые вещи, такие как камни или здания, кажутся еще тяжелее. Спины мужчин и женщин, натянувших теплые пальто, – покорная готовность к предстоящим трудностям.

На окраине города она увидела бабочку. Было утро ноября, и бабочка лежала, сложив крылышки, около зарослей камыша. Она не видела бабочек с лета, откуда она здесь? На прошлой неделе резко похолодало, крылышки то замерзали, то снова оттаивали, и белая пыльца почти стерлась, сделав их полупрозрачными. Кое-где сквозь крылышки было видно черную землю. Скоро она станет полностью прозрачной. Крылья больше не будут крыльями, а бабочка – бабочкой.

Она бродила по улицам этого города, пока у нее не заныли голени. Надеялась, что долгая ходьба поможет отыскать в памяти какое-нибудь предложение или хотя бы несколько слов на родном языке. Подумала, что можно написать о снеге. Ведь в этом городе по полгода идет снег.

Она терпеливо ждала наступления зимы. Витрины магазинов еще не залеплены снегом. Волосы пешеходов еще не припорошены. Косые лучи, еще не превратившиеся в снежинки, скользят по лбу и глазам незнакомых людей. Она все сильнее сжимает бледные кулаки, но пальцам не становится теплее.

На рукавах черного пальто можно разглядеть необычайно крупные снежные кристаллы. Тая, причудливые шестиугольники исчезают всего за пару секунд. Она вспоминает, как молча наблюдала за снежинками.

Снегопад отрывает людей от дел. Завороженные пассажиры автобуса поднимают голову и некоторое время смотрят в окно. Снег опускается на землю медленно и беззвучно, он бесстрастен. Потом десятки тысяч снежинок покрывают улицу полностью – есть люди, которые отворачиваются, не в силах продолжать наблюдение за снегопадом.

Однажды поздно ночью она увидела лежащего ничком под телеграфным столбом мужчину. Напился и упал, что ли? Может, нужно скорую вызвать? Пока она стояла над ним в раздумье, он приподнялся, уставившись на нее отсутствующим взглядом. Она вздрогнула и попятилась. Он не выглядел агрессивным, но была ночь, а в переулке было тихо и безлюдно. Она повернулась и быстро зашагала прочь, а потом оглянулась. Мужчина все так же сидел, сгорбившись, на холодном тротуаре, уткнувшись взглядом в грязно-белую стену здания напротив.

Когда сломленный хаосом человек поднимается, цепляясь окоченевшими пальцами за землю и понимая, что прожил жизнь зря,

когда он понимает, что не хочет возвращаться домой, в свой отвратительный одинокий угол,

он вопрошает: «Да что же это? Что это такое, черт возьми!» —

и грязно-белый снег летит прямо на него.

Кружась, снежные хлопья опускаются на землю.

В темноте, куда не проникает свет уличных фонарей.

На ветви безмолвных черных деревьев.

На головы пешеходов, смотрящих себе под ноги.

Когда-то она мечтала жить в доме, из окон которого были бы видны вечные снега. Чтобы деревья в округе меняли свои одеяния весной, летом, осенью и зимой, а горы вдали были всегда покрыты льдом. Ледяные, как родительская ладонь, прикасающаяся к ее лбу в детстве, когда поднималась температура.

Она смотрела один черно-белый фильм, снятый здесь в 1980 году. Главный герой остался без отца в семь лет, его вырастила тихая мать. (Отец главного героя в двадцать девять лет без вести пропал во время восхождения в Гималаях, его тело так и не было найдено.) Покинув родительский дом уже взрослым, молодой человек продолжал жить в соответствии с заложенными в детстве высочайшими высокими моральными принципами. Когда приходилось делать какой-то жизненный выбор, его взгляд застилали снежные вершины величественных Гималаев. Всякий раз его решение было нелегким, из-за чего он бесконечно страдал. За отказ брать взятку в коррумпированной компании от него отвернулись коллеги, а потом и вовсе устроили самосуд. Героя увольняют, и он возвращается в одиночестве домой, погрузившись в свои мысли. Перед глазами мелькают долины и вершины далеких заснеженных гор. Горы, куда он не смог попасть. Ледяная земля, куда людям вход воспрещен, где в снегах покоится тело его отца.

Вдали простирается водная гладь. Волны зимнего моря приближаются к берегу, набирая мощь. Достигая своей высшей точки, они разбиваются на белые осколки. Разбитое море накатывает на песчаную отмель и отступает.

Стоя на границе суши и воды, мы наблюдаем за движением волн, которое кажется вечным (это не так – ведь Земля и Солнечная система тоже однажды исчезнут), и поражаемся мимолетности нашей жизни.

Белизна разбившейся волны слепит глаза. Спокойная гладь моря на горизонте подобна гигантской стае рыб. Десятки тысяч бликов от сияющей чешуи. Бесконечные повторения (но ничто не вечно).

Мокрый снег налипает на лоб, брови, щеки. Она идет под снегопадом, думая о том, что жизнь нас не жалеет. Все проходит. Она помнит об этом, шагая под снегом, она знает, что все, за что она так отчаянно хваталась из последних сил, в конце концов исчезнет. Морось – не снег и не дождь. Не лед и не вода. Она зажмуривает и открывает глаза, замедляет шаг и ускоряется, а мокрый снег все так же скатывается по лбу, увлажняя брови.

Собака, но не лает? Впервые она услышала эту загадку в детстве. Уже не помнит, от кого и когда точно.

Когда ей было двадцать четыре, она уволилась с первой работы и вернулась к родителям. Это было летом. У соседей во дворе она увидела белую собаку.

Раньше у них жила свирепая тоса-ину. Когда кто-то проходил мимо, собака, натягивая цепь, бросалась вперед с таким яростным лаем, словно была готова разорвать прохожего. Она знала, что пес на привязи, но все равно старалась держаться как можно дальше от ворот этого дома, каждый раз испытывая невероятный ужас от ярости зверя.

Но теперь на привязи сидел другой пес – по-видимому, помесь чиндо. У него была тусклая белая шерсть, кое-где образовались проплешины размером с монету, сквозь которые проглядывала розовая кожа. Собака не лаяла и не рычала. Когда их взгляды встретились, пес задрожал, поджав хвост, и попятился назад, волоча по цементному полу цепь. Был август, во дворе стояла жара. Наверно, поэтому других прохожих не было. Тишину нарушало лишь лязганье цепи трясущегося пса. Два черных глаза молча смотрели на нее. От малейшего ее движения зверь еще больше прижимался к земле и сильнее дрожал, гремя цепью. Он не отрывал взгляда от ее лица. Страх. Она знала, что в этих глазах был дикий ужас.

Вечером она спросила мать про собаку. Та сказала, что хозяин уже думал продавать пса, который не лает и только дрожит, когда мимо проходит чужой. Он и на вора небось так же отреагирует.

Собака продолжала ее бояться. Даже спустя неделю, в последний день, когда она должна была бы уже привыкнуть, псина все пятилась назад, прижавшись к земле. Она извивалась и крутила шеей и боками, как будто ее пинают и душат. Ей словно было нечем дышать, но при этом она не издавала ни звука. Только звенела цепь, ударяясь о бетонный пол. Даже при виде мамы, которую она знала много месяцев, собака подалась назад, пригнувшись. «Все хорошо, хорошо. – Мама попыталась приблизиться к животному. Она цокала языком и тихо повторяла: – Бедняга, сильно же тебе досталось в жизни».

Собака, но не лает? Ответ на эту загадку прост – это туман.

Поэтому она называла ту собаку Туман. Огромная белая собака, которая не лает. Собака, чем-то похожая на ее Пэкку из детства.

Когда она вернулась к родителям зимой, Тумана не было. На цепи сидел маленький коричневый бульдог и злобно рычал.

«А что стало с той собакой?»

Мама покачала головой. Хозяин пытался ее продать, но не смог, а осенью, когда ударили первые морозы, пес умер. Заболел, несколько дней ничего не ел. и так и испустил дух, не издав ни звука.

Несколько лет назад в Сеуле объявили о приближении снежной бури. Во время снегопада она поднималась одна в горку. В руке у нее был зонт, но при такой погоде он был бесполезен. Она даже глаз не могла открыть из-за летящего снега, но продолжала идти навстречу яростному потоку. Да что же это такое, такое ледяное и враждебное? Она не понимала. Такое одновременно хрупкое, едва осязаемое, ошеломительно прекрасное.

Зимой того года их с младшим братом увезли к южному побережью – это шесть часов на машине. Урну с прахом матери поместили в колумбарий, а ее душа упокоилась в небольшом храме с видом на море вдалеке. Каждое утро монахи поминали усопшую в своих молитвах при чтении сутр. В день рождения Будды в ее честь зажигали поминальный фонарь. Среди этого света и звуков прах оставался лежать в тишине каменного ящика.

Однажды она внимательно рассматривала горсть крупной соли. Бело-серые неровные частицы были прохладно-прекрасны. В тот момент она почувствовала, что это вещество обладает могущественной силой предотвращать гниение, обеззараживать и исцелять.

Как-то она схватила щепотку соли порезанной рукой. Она совершила первую ошибку, когда полоснула себя по пальцу ножом, торопясь закончить блюдо, но вторая ошибка – когда она коснулась соли травмированной кожей – оказалась серьезнее первой. Тогда она в прямом смысле ощутила на себе, что означает выражение «сыпать соль на рану».

Позднее она увидела фотографию, на которой была изображена инсталляция в виде соляного холма. Посетителям этого пространства предлагалось опираться босыми ногами на эту горку. Здесь человек мог сесть на стул, снять обувь и носки, положить ступни на соль и отдыхать так сколько угодно. В помещении было темно, свет падал лишь на вершину соляного холма, который был чуть выше человеческого роста. На фотографии была запечатлена девушка, ее лицо было скрыто тенью, видны были только ее ступни, опирающиеся на соль. По-видимому, она сидела так уже давно, так что ее тело и белый соляной холм слились в одно целое.

Глядя на фотографию, она подумала, что у девушки, должно быть, ноги без единой ссадины. На соляной горке могут стоять только исцеленные ступни. На этой сияющей белой махине, отбрасывающей холодную тень.

Когда луна прячется за облаками, они отливают холодным белым светом. Луна за тучей образует таинственный темный орнамент. Серый, светло-фиолетовый или светло-голубой рисунок облаков скрывает бледную звезду, которая может быть полной, полумесяцем или совсем тоненькой, как ниточка.

В полной луне она видела лицо человека. С самого детства она не могла там разглядеть ни зайцев, ни ступки[1]. На поверхности белого круга она всегда видела лишь задумчивые глаза и тень от носа.

Ночью в полнолуние сквозь не завешенное шторами окно свет проникает во все уголки комнаты. Она бродит по дому, не в силах уснуть. Из огромного белого лица струится свет, из огромных черных глаз – тьма.

Бродя по замерзшей улице, она видит дом с занавеской из тонкого кружева на втором этаже. Что заставляет нас трепетать при виде подобных изящных вещиц? Может, дело в белизне, нетронутой и незапятнанной?

Порой кажется, что свежевыстиранная и высушенная до хруста наволочка или пододеяльник хотят что-то сказать. Она как будто слышала их, когда касалась голой кожей белоснежной ткани. Твоя жизнь ценна. Твой сон чист, и не стоит стыдиться быть живой. Шуршащая хлопковая простыня, касаясь ее полусонного тела, дарит такое странное утешение.

Холодным утром изо рта вырывается белое облачко пара – доказательство жизни. Подтверждение того, что наше тело еще теплое. Ледяной воздух проникает в наши темные легкие и, нагреваясь до температуры тела, становится белым. Чудо нашего существования растворяется в воздухе бледной дымкой.

Стая белых чаек собралась на морском побережье. Птицы – наверно, около двадцати – глядят на запад, туда, где медленно садится солнце. Несмотря на мороз в минус десять градусов, они стояли неподвижно, будто совершали какой-то безмолвный ритуал. Она остановилась и проследила за их взглядом – туда, где бледные лучи только начинали краснеть. Холод пробирал до костей, но она знала, что тепло этих лучей не даст ей замерзнуть.

Как-то летом, прогуливаясь вдоль небольшой реки в Сеуле, она увидела журавля. Он был весь белый, только лапки ярко-красные. Журавль взобрался на большой гладкий камень обсохнуть. Знал ли он, что она рядом? Наверно. Как знал и то, что она не причинит ему вреда. Поэтому он просто подставил свои красные лапы солнцу, равнодушно поглядывая на другой берег.

Она не понимает, почему именно белые птицы так на нее действуют. Почему они для нее – самые прекрасные, изящные, чуть ли не божественные? Иногда ей снится полет белой птицы. Птица летит совсем близко, на расстоянии вытянутой руки, не издавая ни звука, и только ее перья блестят на солнце. Постепенно она отдаляется, но никогда не исчезает из виду. В вечном полете птица скользит по воздуху, широко расправив белоснежные крылья.

Что делать, если в этом городе белая птица сначала села ей на голову, а потом упорхнула? Она шла домой через парк вдоль ручья, погруженная в свои переживания, когда что-то большое неожиданно мягко приземлилось на голову. Птица расправила крылья, почти коснувшись ее щек и закрыв лицо. А потом вдруг взмыла в воздух и опустилась на крышу соседнего здания.

Как-то в конце лета она оказалась в спальном районе города. Женщина развешивала белье на веранде третьего этажа и случайно уронила несколько вещей на улицу. Медленнее всего летел носовой платок. Он был как птица с полусложенными крыльями. Как душа в нерешительных поисках пристанища.

С наступлением зимы в городе почти всегда облачно, и она больше не могла видеть звезды в ночном небе. Температура опустилась ниже нуля, снег сменялся дождем. Из-за низкого атмосферного давления у нее часто болела голова. Птицы летали слишком низко. В три часа дня садилось солнце, а после четырех город погружался во мрак.

Вечер еще не наступил, но было уже совсем темно, как в полночь у нее на родине. Она шла, вглядываясь в черное небо, и думала о туманностях. Тысячи звезд, как рассыпанные крупинки соли, как тогда, в деревне у родителей. Холодный чистый свет, умывший ее глаза, стер все воспоминания.

«Белая улыбка» – это выражение (наверно) есть только в ее родном языке. Отстраненная, одинокая, хрупкая и чистая улыбка. Такое выражение лица.

Ты же так бело улыбалась. – Это значит, что ты улыбалась, старательно скрывая бурю в душе.

Он бело улыбался. – Здесь он (наверно) отчаянно пытается вырваться из каких-то внутренних пут.

Двое однокурсников, двадцати четырех и двадцати трех лет, погибли примерно в одно и то же время: один в автобусной аварии, второй в армии. Ранней весной следующего года их однокашники скинулись и посадили два дерева белой магнолии на холме напротив аудитории, где они слушали лекции по литературе.

Годы спустя, проходя под этими деревьями, символизирующими жизнь-возрождение-воскрешение, она подумала: «Почему тогда мы выбрали именно магнолии?» Белые цветы – это жизнь или смерть? Она где-то читала, что в индоевропейских языках слова «чистый» (blank), «белый» (blanc), «черный» (black) и «пламя» (flame) имеют общий корень. Чистые белые цветы, пламенеющие во тьме, – две белые магнолии, ненадолго зацветающие в марте.

Не испытывая ни малейшей жалости к себе, просто из любопытства, как будто речь идет о ком-то другом, – иногда она размышляет о том, сколько таблеток она выпила за всю жизнь. Сколько часов боли она пережила? Одна болезнь сменяла другую, словно сама жизнь противилась ее прогрессу. Как будто неведомая сила внутри нее преграждала путь к свету. Сколько часов она провела в сомнениях, сбившись с пути?

Ей было лет десять, когда она впервые увидела сахар-рафинад. Родная тетя отвела ее в кофейню. Кубики, завернутые в белую бумагу, были идеальной формы, они казались слишком совершенными. Она аккуратно развернула обертку и провела пальцем по белой поверхности. Затем она поскребла уголок, дотронулась до него кончиком языка, попробовала упоительную сладость на зуб и наконец опустила кубик в стакан с водой и стала наблюдать, как он медленно тает.

Теперь она не особенно любит сладкое, но всякий раз при виде блюдца с кусочками сахара ощущает благоговение. Некоторые вещи не подвержены влиянию времени. И страдания их не берут. Неправда, что все может измениться и исчезнуть.

Декабрьские ночи в этом городе, где зима всегда суровая, особенно темные. Луны не видно. За ее домом находится небольшая фабрика, в некоторых окнах там горит свет – видимо, из соображений безопасности. Она смотрит на эти одинокие яркие пятна на фоне кромешной тьмы. С тех пор как она сюда приехала – хотя нет, и до этого – ей ни разу не удалось нормально выспаться. Даже когда она отключалась ненадолго, проснувшись, она видела все ту же темень за окном. Если бы ей посчастливилось поспать еще немного, открыв глаза, она могла бы наблюдать за тем, как голубоватый рассвет медленно пробивается сквозь мрак. И только белые огни в окнах фабрики застыли в звенящей тишине.

В такие ночи она почему-то вспоминает море. Лодка была такой маленькой, что ее яростно трясло даже от малейшего волнения. Ей тогда было восемь, и от страха она вся сжалась и чуть не покатилась по дну лодки. И вдруг тысячи серебряных точек вырвались из морских глубин и пролетели над ее головой. В ту же секунду она забыла о своем страхе, завороженно уставившись на стремительно движущиеся серебряные блики.

– Косяк анчоусов, – объяснил дядька, безмятежно улыбаясь.

На протяжении всей бури он спокойно сидел на корме. У него были загорелое лицо и вечно спутанные вьющиеся волосы. Два года спустя он умер от алкоголизма, не дожив до сорока.

Почему люди считают драгоценными серебро, золото, алмазы – словом, все блестящее? Существует теория о том, что древние люди считали мерцание воды символом жизни. Сияющая вода – чистая. Только питьевая – дарующая жизнь – вода прозрачна. Когда после долгих скитаний по пустыням, лесам и грязным болотам путники наконец обнаруживали белую сверкающую водяную гладь, какую, должно быть, пронзительную радость они испытывали. Это была жизнь. Это было прекрасно.

Как-то на пляже она подобрала белый камешек. Смахнув песок, убрала его в карман, а дома переложила в ящик. Он был круглый и гладкий, обточенный волнами. Он был таким белым, что казался прозрачным, но через него ничего невозможно было разглядеть (обычная белая галька, только и всего). Иногда она доставала камень из ящика и держала его на ладони. Если бы тишину можно было сжать до состояния твердого тела, самого маленького в мире, наверное, она бы выглядела именно так.

Ее мучили боли, и врач отправил ее на рентген. Снимок, похожий на серо-голубое море, отобразил светло-серый скелет. Так удивительно, что в человеческом теле есть такие твердые, как камень, материи.

Давным-давно, будучи подростком, она увлекалась изучением костей. Лодыжка и коленная чашечка. Ключица и ребро. Грудина и ключичная кость. Ее почему-то успокаивало осознание того, что человек состоит не только из плоти и мышц.

И она часто забывала.

Забывала о том, что ее тело (все наши тела) – песочный замок. Он разрушен и продолжает разрушаться.

Ускользая сквозь пальцы.

Она вспоминает своего руководителя – мужчину средних лет, который говорил, что хотел бы снова увидеть бывшую возлюбленную, когда его волосы станут седыми, как перья белой птицы. «Когда мы совсем состаримся. Когда на голове не останется ни единого черного волоса, вот тогда мы непременно должны встретиться».

Если им суждено увидеться вновь, пусть это произойдет именно тогда.

Когда не останется ни молодости, ни плоти.

Когда не будет времени желать.

А после встречи останется лишь одно: расстаться навеки, покинув границы своего тела.

Помнишь, тем летом мы наблюдали, как облака проплывают над полем перед храмом Унчжуса? Мы сидели и смотрели на образ Будды, высеченный на гладкой скале. Тени огромных облаков, едва касаясь друг друга, быстро плыли между небом и землей.

На ее столе теперь порядок. Слева стоит торшер с белым абажуром, он излучает свет и тепло.

Тишина.

Жалюзи не опущены, и видно, как за окном мелькают фары автомобилей, мчащихся по пустынной ночной дороге.

Она сидит за столом, как будто она человек, который никогда не страдал.

Как будто она человек, который только что не рыдал и не собирается заплакать.

Как будто она человек, которого не калечила жизнь.

Как будто никогда для нее не была единственным утешением вера в то, что ничто не вечно.

Приехав сюда, она узнала, что на самом севере Норвегии есть такой необитаемый остров: летом там круглые сутки светит солнце, а зимой никогда не кончается ночь. Она размышляла о том, как можно жить в таких экстремальных условиях. И как назвать ее время здесь – «белые ночи» или «черные дни»? Старая боль еще не окончательно притупилась, а новая не достигла расцвета. Дни, в которых нет абсолютного света и абсолютной тьмы, пронизаны воспоминаниями о прошлом. Не поддающееся осмыслению – это память о будущем. А в настоящем перед ней был лишь рассеянный свет, мерцающий, как газ неизвестного происхождения.

Когда она вышла на сцену, с потолка хлынул свет. И в тот же момент все пространство вокруг сцены стало океаном тьмы. Она не могла понять, есть ли кто-то в зале. Она запуталась. Стоит ли на ощупь спускаться во тьму, словно на морское дно, или остаться здесь, на этом островке света?

Всякий раз, выздоравливая, она ощущала холод. Это чувство было сильнее, чем «легкая обида», но не дотягивало до «ненависти». Как будто тот, кто каждый вечер укрывал ее теплым одеялом и целовал в лоб, теперь вышвыривал ее за порог промерзшего дома, и она мучительно осознавала, что это было лишь притворство.

Когда в такие моменты она заглядывала в зеркало, ее пугало собственное лицо. Она помнила о том, что смерть, как текст, просвечивающийся с обратной стороны тонкого листа бумаги, неотступно преследовала этот лик.

Непросто открывать сердце тому, кто предавал, и каждый раз ей приходилось проходить через сложный и долгий процесс, чтобы снова полюбить жизнь.

Потому что однажды

ты снова меня оставишь.

Когда я буду слаба

и мне нужна будет помощь,

ты решительно

и хладнокровно отвернешься от меня.

Я это точно знаю.

И теперь я не могу этого забыть.

К вечеру повалил мокрый снег. Едва коснувшись тротуара, он таял, этот снег-ливень.

Пепельно-серый старый город исчез в одно мгновение. В пространстве, внезапно потерявшем связь с реальностью, шагали люди, каждый с собственным потертым опытом. И она тоже шла не останавливаясь. Она шла сквозь красоту, которая исчезнет – уже исчезала. Не издавая ни звука.

Когда придет время отъезда, она захочет сказать что-то темной тишине этого дома – ведь больше у нее не будет такой возможности.

Когда ночь, казавшаяся бесконечной, пройдет, и сквозь незашторенное окно на северо-востоке ворвутся темно-синие сумерки,

когда на фоне ультрамаринового неба стройные тополя постепенно обнажат свои точеные скелеты,

ей захочется сказать что-то тишине воскресного рассвета, пока дом, где она снимала квартиру, еще не покинули бывшие соседи.

Еще немного, прошу тебя.

Я еще не очистилась добела.

Она выросла на этой истории.

Она родилась раньше срока, семимесячной. Мать, которой было двадцать два, оказалась не готова к родам. В тот день впервые ударил мороз. Мама была дома одна. Новорожденная девочка тихонько плакала, но вскоре затихла. Мать одела ее крошечное окровавленное тельце в распашонку и аккуратно запеленала в хлопковую простыню, оставив личико снаружи. Получив пустую грудь, девочка инстинктивно начала ее слабо сосать, но быстро прекратила. После того как мама переложила ее на теплый пол, она больше не плакала, даже глаза не открывала. Опасаясь самого страшного, женщина периодически теребила одеяло, и тогда девочка размыкала веки, но ее взгляд быстро затуманивался и веки снова слипались. В какой-то момент она перестала реагировать и на тряску. Но перед рассветом в материнской груди появилось молоко, и девочка начала его сосать – значит, она еще дышала. Несмышленая малышка, закусив сосок, жадно пила, все активнее и активнее. Ее глазки все еще были закрыты. Она еще не осознавала, какой рубеж пересекла.

Она идет сквозь заросли тростника, с ночи запорошенные снегом. Рассматривает каждый колосок, белый и тонкий, склонившийся под тяжестью покрова. В небольшом болоте, окруженном тростником, живет пара уток. Согнув шеи, в самом центре озерка они пьют мерзлую воду там, где ледяная корка соприкасается с серо-голубой водой.

Прежде чем отвернуться, она спрашивает себя: хочу ли я идти дальше? Стоит ли?

Было время, когда она, дрожа, говорила «нет».

Но теперь, не удостоив себя ответом, она продолжает идти. Она покидает это полузамерзшее болото, застывшее между благолепием и обыденностью.

Допустим, что жизнь – не прямая линия. Тогда в какой-то момент она осознает, что повернула за угол. Обернувшись, она не увидит ничего из пережитого и поймет, что в ее жизни начался новый период. Эта дорога будет покрыта не снегом или льдом, а мягкой светло-зеленой весенней травкой. На этом пути, возможно, ее взгляд привлечет маленькая белая бабочка, и она сделает несколько шагов, следя за трепетным и тревожным, как душа, порханием. И только в этот момент она поймет, что окружающие ее деревья медленно возрождаются к жизни, будто одержимые, источая незнакомый удушающий аромат, языками пламени рвутся вверх, в атмосферу, к свету, чтобы стать еще пышнее.

Она подумала: если душа существует, ее невидимые колебания похожи на порхание бабочки.

В таком случае души жителей этого города, наверно, время от времени пролетают мимо стены, у которой были расстреляны, и зависают там ненадолго. Но ей известно, что горожане зажигают свечи и возлагают цветы не для очищения этих душ. Нет ничего постыдного в том, чтобы быть казненным. Жители города хотят продлить траур по усопшим.

Она думала о том, что произошло у нее на родине, о трауре, которого не удостоились погибшие. Она представляла, как их души тоже могли бы почитать в самом центре города, и поняла: в родной стране так и не сделали этого.

А еще – что было менее важно – она узнала, как проходит ее восстановление. Конечно, физически она еще не умерла. Душа еще обитала во плоти. Это тело уже не было молодым и напоминало остаток кирпичной стены, уцелевший после бомбежки и перенесенный на новое место. Руины, тщательно отмытые от крови.

Она шла, стараясь идти так, как человек, который не был сломлен. Все, что было не заштопано, она прикрыла чистой пеленой. Никаких разлук и никакого траура. Она верила, что, убедив себя в том, что ее жизнь никогда не рушилась, она перестанет чувствовать себя сломленной.

Так, ей осталось сделать всего несколько вещей:

перестать лгать,

приподнять пелену (открыть глаза)

и поставить свечи за упокой всех усопших и их души, включая ее собственную.

Она идет, чтобы купить рис и воду на ужин. Найти клейкий рис в этом городе – задача не из легких. Только в крупных супермаркетах можно купить подобный – испанский, в маленьких полукилограммовых пакетиках. Она возвращается домой, белое зерно лежит в ее сумке. Над миской свежесваренной каши клубится белый дымок. Она сидит перед ней, словно приготовившись к молитве. Чувство, рождающееся в ее душе в такой момент, невозможно отрицать. Просто невозможно.

Через год после потери первой дочери мама родила мальчика – снова раньше срока. Он был еще более недоношенным и умер сразу, даже не открыв глаза. Если бы этим двум жизням удалось преодолеть критическую точку и задержаться в этом мире, три года спустя не родилась бы я, а еще через четыре года – мой брат. И маме не пришлось бы до самой смерти бередить свою душу этими мучительными воспоминаниями.

Если бы кто-то из вас выжил, меня не должно было существовать.

Я живу, потому что вы тогда погибли.

Только между светом и тьмой, сквозь голубоватую щель мы можем едва разглядеть лица друг друга.

Когда я смотрела на мир твоими глазами, все выглядело иначе. В твоем теле я по-другому ходила. Я хотела показать тебе только чистое. До жестокости, горя, отчаяния, грязи, боли, чтобы сначала ты увидела чистоту, которая превыше всего. Но все пошло не так. Я снова и снова вглядывалась в твои глаза, как будто хотела найти очертания в бездонном черном зеркале.

Мама часто повторяла в детстве: если бы мы жили в городе, а не в деревенском доме на отшибе. Если бы скорая сразу забрала нас в больницу. Если бы малышку с личиком как лунный пирожок поместили бы в инкубатор – их тогда только начали поставлять.

Если бы ты не прекратила дышать. Если бы ты прожила свою жизнь – вместо меня, которой тогда не суждено было бы родиться. Если бы ты смогла отвернуться от черного зеркала и изо всех сил – своими глазами, своим телом – вырваться прочь.

– Что ты с ней сделал, с той девочкой?

Я спросила о судьбе старшей сестры, когда мне было чуть меньше двадцати, а отцу – меньше пятидесяти. Чуть помолчав, он ответил:

– Завернул в несколько слоев белой ткани и унес в лес хоронить.

– Один пошел?

– Ну конечно один.

Ее распашонка стала саваном. Пеленка – гробом.

Отец отправился спать, а я пошла за водой, но остановилась на полпути. Расправила сгорбленные плечи. Нажав рукой на солнечное сплетение, я сделала глубокий вдох.

В детстве я часто думала о том, какой была бы моя старшая сестра. Сестра, которая была бы выше меня на длину ладони. Сестра, от которой мне достались бы свитер с катышками и потертые лакированные туфли.

Сестра, которая, накинув пальто, побежала бы в аптеку за лекарством, когда заболела мама. «Тс-с! Не топай так, тише!» – шептала бы она, приложив указательный палец к губам. «Ну это совсем просто, не выдумывай», – сказала бы она, черкая уравнения в моей тетради по математике. На лбу у нее бы появлялась морщинка, когда она считала в уме.

Сестра, которая усаживала бы меня, когда я подцепила занозу в ноге. Она принесла бы лампу, чтобы получше рассмотреть ступню, и аккуратно удалила занозу иголкой, предварительно стерилизовав ее над огнем газовой плиты.

Сестра, которая подошла бы ко мне, когда я сидела, скрючившись, в темноте. «Ну хватит, ты просто неправильно все поняла». Быстрое неловкое объятие. «Прошу тебя, вставай. Нужно поесть». Холодная рука проводит по моему лицу. Ее плечо легко касается моего плеча и исчезает.

На мокром снегу, покрывшем тротуар за ночь, отпечатались мои черные следы.

Как несколько слов на чистом листе бумаги.

Сеул, из которого я уехала летом, совсем замерз.

Обернувшись, я увидела, что мои следы снова запорошило.

Побелели.

Перед свадьбой жених с невестой должны подарить одежду своим родителям. Шелковые платья для живых, хлопковые – для мертвых.

«Ты ведь пойдешь со мной? Я так ждал тебя, сестра», – сказал мой брат по телефону.

Я разложила на камне юбку и блузку из белого хлопка, которые приготовила невеста брата. Этот камень лежал на полянке у храма, где каждое утро после чтения сутр поминали нашу мать. Брат передал мне зажигалку, и как только я поднесла ее к рукаву блузки, в воздух поднялся голубоватый дымок. Неужели мы правда верим, что души умерших облачатся в эти одежды, когда пламя унесет их в небеса?

Не разомкнув губ, мы неотрывно следили за ним. Дым, как пепельно-серые огромные крылья птицы, взмывал в воздух. Он испарялся. Я наблюдала, как огонь, поглотивший блузку, перекинулся на юбку. Когда пламя поглотило последний лоскут ткани, я подумала о тебе. Если ты можешь явиться, сделай это сейчас. Набрось на себя это сотканное из дыма платье, словно крылья. Пей его, этот дым, пропитанный нашим безмолвием вместо множества слов, как горькое лекарство, как горький настой.

В конце длинного дня нужно время для тишины. Время, чтобы протянуть свои заиндевевшие от холода пальцы к едва ощутимому безмолвному теплу, машинально остановившись перед плитой.

«Сестра» – онни – видит, нижние зубки младенца. Два крошечных резца, как два листочка, выросли из мягких десен моего малыша.

Сейчас он уже не малыш. Я поправляю одеяло на постели двенадцатилетнего подростка и некоторое время прислушиваюсь к его ровному дыханию, прежде чем вернуться к своему пустому столу.

«Не умирай. Пожалуйста, не умирай».

Я открываю рот и шепчу эти слова, значения которых ты не понимала, когда смотрела на нее своими черными глазками. С силой давлю на белый лист бумаги. Я уверена, лучших слов для прощания не существует. «Не умирай. Живи».

Твоими глазами я увижу самые глубокие, самые яркие слои белокочанной капусты, самые ценные молодые листья из сердцевины.

Я увижу прохладу полумесяца, взошедшего на небо днем.

Когда-нибудь я увижу ледник. Взгляну наверх, на огромную глыбу, отбрасывающую синеватую тень, на жизнь, которая кажется священной, потому что никогда не существовала.

Я увижу тебя в тишине березовой рощи. Я увижу тебя в окне, когда встает зимнее солнце. Я увижу тебя в сверкающих пылинках, дребезжащих в косых лучах света на потолке.

В этой белизне, там, где все белое, ты испустишь последний вдох.