Традиционно новый год в России-матушке начинается по-разному: для кого-то истовым и неистовым веселием; для иных желанным повышением в чинах и одобрением начальства; для прочих радением и чаянием о семье и детях, а также другими событиями, позволяющими судить, что новый год действительно наступил. Порой случается, что как снег на голову сваливаются очередные непредвиденные заботы, которые в истекшем году даже не предполагались. Не зря же в народе молвят: как год начнешь, так его и проживешь. Нередко так оно и протекает: для иных вздорно, для других будто бы маслом помазано. Потому что пословицы и поговорки рождаются не по прихоти какого-то одного человека, прожившего жизнь и напоследок решившего изречь нечто разумное, чтобы осталось выражение в сказаниях. А рождаются они в результате опыта поколений целого народа, точно подметившего определенную закономерность.

Год 1904-й начался для судебного следователя по особо важным делам Департамента уголовных дел Московской судебной палаты коллежского советника[1] Ивана Воловцова как-то сумбурно и крайне беспокойно. Сначала в январе таинственно исчез судебный пристав Московской судебной палаты Владислав Сергеевич Щелкунов. Был человек, жил себе потихоньку, никому не докучал, аккуратно приходил на службу, возвращался домой в положенное время, и вдруг его не стало. А главное, следов даже никаких от него не осталось. Будто испарился он или сквозь землю провалился. Чего, как известно, с обычными гражданами не происходит. Розыск пропавшего судебного пристава был поручен Ивану Воловцову. Привычно взяв под козырек, — ну а как может быть по-другому, если поручение поступило непосредственно от самого председателя Департамента уголовных дел статского советника[2] Геннадия Никифоровича Радченко, — Иван Федорович с присущим ему рвением принялся пропавшего судебного пристава разыскивать. А тут еще одна беда прикатила… Мало того что Владислав Щелкунов пропал, так ведь еще куда-то запропастился и коллега-сослуживец, с которым Воловцов не единожды виделся и здоровался за руку как с человеком, заслуживающим уважения.

— Ты уж, разлюбезный мой Иван Федорович, прояви рвение, — такими словами напутствовал Воловцова его начальник и друг статский советник Геннадий Радченко. — Это же, как ни крути, наш общий товарищ.

Впрочем, председатель Департамента уголовных дел Московской судебной палаты этого мог и не говорить: Воловцов обязанности судебного следователя всегда исполнял исправно, ответственно и творчески и ни времени, ни сил для достижения поставленной задачи не жалел…

Опрос многочисленных свидетелей и тщательный досмотр квартиры судебного следователя Московской судебной палаты выявили, что некий злоумышленник (кое-какие его приметы свидетели запомнили) побывал в квартире следователя и что-то там выискивал. Поскольку никаких громких дел судебный следователь Щелкунов не вел (за что его могли бы устранить, докопайся он до чего-нибудь особо опасного) и днем ранее взыскал с должника весьма значительную сумму, которую не успел сдать по своему ведомству, то следовало предположить, что злоумышленник приходил в дом следователя за этими самыми деньгами. И либо нашел их — тогда Щелкунова в живых уже видеть вряд ли придется, — либо удерживается где-то взаперти до тех пор, пока не расскажет, где спрятаны деньги. После чего такого горемыку все равно убьют.

А потом в окрестностях уездного города Дмитрова вездесущие мальчишки-огольцы обнаружили в одном из заснеженных овражков мешок. Любопытство взяло верх, — а вдруг в нем деньги или какая-то теплая и качественная одежда, которую можно будет продать на толкучке и купить затем на вырученные рубли пирогов, мармеладу, шоколадных зайцев и конфет? Мешок подростки кое-как развязали — а там замерзший мужской труп. Голый. Испугались, конечно, огольцы, из овражка тотчас припустились бежать прочь, но ума им хватило сообщить о страшной находке местному уряднику. Тот немедля доложил о находке пацанов становому приставу. И завертелось следственно-разыскное дело. Однако люди, знавшие судебного следователя Щелкунова довольно хорошо, не опознали его в найденном трупе — так смерть меняет облик людей, что и родную мать иногда не узнаешь опосля ее кончины. И тело, выдержав положенный срок, захоронили как неопознанное. Ежели бы не самолично выехавший в Дмитров коллежский советник Воловцов, то дело убиенного судебного следователя Московской судебной палаты так на корню и засохло бы. И через положенное время по решению суда после завершения делопроизводства документы были бы переданы в архив. А Иван Федорович, по настоянию которого труп был выкопан и опознал как принадлежащий следователю Владиславу Сергеевичу Щелкунову, распутал столь хитроумное дело (хотя и не сразу, уж слишком изощренно оно было задумано). Виновных — директора комиссионерской конторы Вершинина и порочную девицу по имени-фамилии Эмилия Бланк — изобличил. После завершения следствия прокурор рассмотрел уголовное дело и утвердил суровое обвинительное заключение, по которому суд принял справедливое решение.

Затем убили начальника Московской военной тюрьмы в Лефортове, надворного советника[3] Андреева Ивана Юрьевича. Человека предельно честного, заслуженного участника Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Андреев состоял в штате московской полиции с 1885 года. А в 1890 году принял должность начальника Лефортовской военной тюрьмы, каковую с тех самых пор исполнял исправно и без каких-либо нареканий. А на второй неделе января некий молодой человек — известно было только, что был он росту выше среднего и носил жиденькую бородку клинышком, — всадил надворному советнику пять пуль из револьвера, когда тот выходил из тюремных ворот. После чего на полном ходу вскочил в проезжающую мимо пролетку и благополучно скрылся.

Разыскные действия начинал он, судебный следователь по особо важным делам Иван Воловцов. Ему удалось узнать (а пара-тройка добросовестных и толковых информаторов в любом деле — это без малого половина успеха), что убийство начальника Московской военной тюрьмы в Лефортове — дело рук участников Боевой организации партии социалистов-революционеров, которые впервые заявили о себе, убив министра внутренних дел Российской империи Дмитрия Сергеевича Сипягина в апреле 1902 года прямо в здании Государственного Совета. Эсеры никоим образом не скрывали своего участия в террористических актах политического толка. Напротив, их агитаторы и пропагандисты на митингах или в кулуарных разговорах подчеркивали, что революционная месть за противные народу деяния может настигнуть всякого гражданина, будь он министр или почтовый служащий.

О том, что в деле замешаны члены партии социалистов-революционеров, Иван Воловцов доложил прокурору Судебной палаты, как того требовал «Устав уголовного судопроизводства». После чего Воловцову велено было передать дело Охранному отделению, в обязанность которого входило выявлять и обезвреживать террористов, ярых революционеров, а также их организации. Собственно, для этих целей Охранное отделение и было создано.

Иван Федорович против решения прокурора Судебной палаты не возражал. «Устав уголовного судопроизводства» и должностные правила соблюдались им неукоснительно. Как говорят в народе, кесарю — кесарево, а слесарю — слесарево. Хотя, с другой стороны, все-таки было и обидно. Это как, к примеру, вкушать себе венский шницель с картофельным салатом, получать от трапезы несказанное удовольствие, а потом вдруг приходится с кем-то поделиться, а ведь еще толком не успел даже распробовать блюдо. Этот кто-то другой съедает с аппетитом картофельный салат, прищелкивая при этом от наслаждения языком, хвалит великолепно приготовленный шницель и при этом даже спасибо не соизволит сказать.

Так что ситуация получилась не просто обидная, а в какой-то степени оскорбительная!

Однако прокурор Судебной палаты — непосредственный начальник всем чинам департаментов палаты, и исполнение его приказов — сущность дела, а потому сомнению или какому-то обсуждению не подлежащее. А тут еще в течение без малого двух месяцев, начиная с первых чисел января и заканчивая второй половиной февраля, в губернской Казани произошли три загадочных убийства.

В последний день первой недели января 1904 года был застрелен помощник асессора Губернской казенной палаты коллежский регистратор[4] Ефим Феоктистович Кержаков. Чиновник, прямо сказать, невысокого полета, безо всякой надежды на дальнейшее продвижение и, насколько об этом стало известно в Москве, честнейший и неподкупный человек… Одиннадцатого февраля в четверг выстрелом в голову был убит Андрей Семенович Вязников, купец второй гильдии, также в порочащих связях не замеченный. А в воскресенье, двадцать первого февраля, опять-таки выстрелом в голову был застрелен Леонид Мартынович Алябьев, штабс-капитан 54-й пехотной резервной бригады, ротный командир, человек военный, к надзорным и коммерческим делам никакого отношения не имеющий.

— Что между этими убиенными общего — совершенно непонятно. Да и есть ли что-то общее — тоже большой вопрос. Но все же кое-что объединяющее между этими тремя убийствами имеется, — пытливо глянул на Ивана Федоровича председатель Департамента уголовных дел статский советник Радченко, вызвавший Воловцова в свой кабинет.

Иван Федорович сидел через стол напротив Радченко, отмечая перемены, произошедшие в его кабинете после празднования Рождества. Вся прежняя мебель была вывезена, вместо нее теперь обстановка из темного дерева, с массивным рабочим столом, обитым черной кожей.

Сам хозяин кабинета восседал в удобном мягком кресле, обтянутом бархатом. Для посетителей — кресло, в котором сидел Воловцев, — оно поуже и без подлокотников. По обе стороны от стола возвышались громоздкие высокие книжные шкафы, заполненные юридической литературой: книгами с кодексами и сборниками законов. Позади Радченко на стене — не иначе как символы власти и статуса — закреплена карта Российской империи. Немного в сторонке и чуток пониже — портреты предшественников, символизирующие государственную власть, а также ее преемственность. В правом углу в корпусе из черного палисандра стояли напольные маятниковые часы. На столе — чернильница из серебра, из малахитового стакана торчали перьевые ручки.

В кабинете идеальная чистота, что лишь подчеркивало официальный характер работы.

— И что же? — не менее пытливо взглянул на своего непосредственного начальника Воловцов.

— Пули, — коротко ответил Геннадий Никифорович и тотчас добавил: — Они все одинаковые… Стало быть, всех троих застрелили из одного оружия. Смею предположить, что выстрелы производил один и тот же человек. — Статский советник помолчал и явно без энтузиазма произнес: — Это почти все, что в Казани узнали за два месяца ведения следственно-разыскных действий.

— Не густо. Как-то немного даже странно, что следствие не продвинулось… В Казанской губернии имеются своя Судебная палата и свой Департамент уголовных дел, — резонно заметил Иван Федорович. — И свои судебные следователи, как я слышал, весьма квалифицированные. По крайней мере, не из самых худших, что имеются в наших губернских городах. Не говоря уж о городской полиции, зарекомендовавшей себя как одна из лучших во всей империи, а еще в Казани очень влиятельный губернатор, Петр Алексеевич Полторацкий… Деятельность полиции у него всегда была в предпочтении, — добавил коллежский советник. — Таких губернаторов, как он, по всей Российской империи по пальцам можно пересчитать. При нем в Казани сохраняется порядок. Полторацкий ведь до Казанской губернии еще в Архангельске и в Уфе был губернатором. Едва ли не последний из губернаторов, которого назначил еще Александр Третий, батюшка нынешнего императора.

— Не могу с вами не согласиться, любезнейший Иван Федорович. И палата с департаментом в Казани имеются, и судебные следователи там не самые худшие, и результаты у полиции, согласно отчетам Казанского городового полицейского управления, весьма впечатляющие, все это так, — политично заметил статский советник Радченко. — По поводу Полторацкого могу сказать следующее… Я ведь с ним лично знаком. Производит Петр Алексеевич самое благоприятное впечатление. Деятелен, умен… Он ведь в Министерстве внутренних дел долго служил. Занимался охраной общественного порядка и осуществлял отечественную политику в сфере внутренних дел. В этих начинаниях у него грандиозные успехи! Собственно, за них Александр Второй и назначил его потом новгородским вице-губернатором. Нынешнее время не простое, все меняется… Поэтому я вам не могу сказать, насколько долго продержится губернатор Полторацкий. У меня имеются сообщения, что в ближайшее время Петра Алексеевича могут отстранить от губернаторства… К чему это я вам говорю? Вам, стало быть, надлежит выехать в Казань и разобраться на месте, что именно там происходит. Без излишней спешки, досконально и аккуратно, как вы это умеете. Распоряжение это, сами понимаете, не мое, а самого генерал-прокурора. Когда прибудете в Казань, будьте осторожны, в связи с отстранением губернатора от должности может все очень сильно поменяться. Не удивлюсь, если вам придется рассчитывать на собственные силы.

— Мне не впервой, Геннадий Никифорович. Всяко бывало!

— Мне это известно. Хотелось бы, чтобы вы сумели раскрыть все три преступления, покуда следы совсем не остыли. Полномочий у вас выше колокольни Ивана Великого! — поднял глаза кверху Геннадий Никифорович. — Главное, сумейте правильно ими распорядиться. Ну и не переборщите там…

Судебный пристав по особо важным делам Иван Федорович Воловцов укоризненно глянул на начальника Департамента уголовных дел и произнес:

— Геннадий Никифорович, когда это случалось, чтобы я перебарщивал с приданными мне полномочиями? К тому же соблюдение законных действий одна из наипервейших задач судебного следователя…

— Ладно, законник… Придрался, понимаешь ли. Это я вам так сказал, на всякий случай. А теперь ступайте немедленно в канцелярию, оформите все причитающиеся для поездки документы и получите командировочные. Ну что, желаю успеха, — посмотрел на подчиненного статский советник и протянул руку.

— Благодарю, — ответил Воловцов и пожал выставленную ладонь.

Судебный следователь — это должностное лицо, состоящее при окружных судах. Чиновники — люди государственные, практически несменяемые (разве что их могут уволить по особому распоряжению губернатора или отстранить от должности за серьезную провинность), процессуально независимые и подчиняющиеся исключительно высшим чинам Министерства юстиции и, конечно же, генерал-прокурору. Следствие и дознание они могли вести исключительно на территории округа окружного суда. Судебные следователи по особо важным делам имели право и были обязаны расследовать уголовные дела без привязки к местности или округам, то есть на территории всей Российской империи и без каких-либо ограничений. Разумеется, с разрешения или по прямому указанию на то генерал-прокурора. Выходило, что коллежский советник Иван Воловцов являлся фигурой общеимперского масштаба. Что находило отражение как в его личной самооценке, так и в оценке его окружающими лицами.

Прав у Ивана Федоровича, каковыми наделил его закон и «Устав уголовного судопроизводства» с обязательными к исполнению наставлениями исключительно служебного пользования (в том числе и генерал-прокурора), было хоть отбавляй. По своему усмотрению, имея на то основания, он мог возбуждать следственное производство и руководить сыскной деятельностью местной полиции, давая ей необходимые для проведения следствия поручения. И полиция была обязана подчиняться судебному следователю и исполнять полученные поручения и наказы неукоснительно. Более того, любой судебный следователь мог проверять, отменять и дополнять действия полиции по произведенному ею первоначальному расследованию. Естественно, имея на то основания.

Опрос свидетелей и подозреваемых в полномочиях судебного следователя подразумевался сам собой, равно как и сбор доказательств, включая осмотры, освидетельствования, обыски и выемки вещественных доказательств. После чего — когда доказательства в виновности подозреваемого (или подозреваемых) в совершении преступления были неоспоримы — Иван Федорович был волен прекратить уголовное производство и передать дело в прокуратуру. Так он поступил не так давно с делом судебного следователя Московской судебной палаты Щелкунова.

Словом, судебный следователь по особо важным делам в чине коллежского советника, приехавший в губернскую Казань, обладал завидными правами и полномочиями. Плотная бумага в его внутреннем кармане, с гербом и печатью, подписанная самим генерал-прокурором и министром юстиции действительным тайным советником[5] Николаем Валериановичем Муравьевым, бывшим еще лет пятнадцать назад прокурором Московской судебной палаты, открывала перед ним любые двери, включая губернаторские.

Казанское городское полицейское управление находилось на главной улице города, протянувшейся по самой маковке кремлевского холма — Воскресенской, на ее пересечении с улицей Поперечно-Воскресенской. Занимало полицейское управление преимущественно второй этаж длинного двухэтажного кирпичного здания с пожарной каланчой посередине. Здание это было выкуплено из частного владения городом в конце прошлого века специально для нужд городовой полиции. Возможно, что полицейское управление оказалось через улицу от здания Императорского казанского университета случайнейшим образом. А может быть, и нет… Во всяком случае, жители Казани полагали, что такое решение весьма продуманное: нужно это для того, чтобы студенты университета не шибко куролесили. Мало того что они водку пьют без меры, дебоширят, орут по ночам, из борделей не вылезают, так они еще в подпольных квартирах своевольные книжки читают. Так что без присмотра полиции никак не обойтись!

Улица Воскресенская проходила по гребню речной террасы до высоченного кремлевского холма, и с каланчи, пристроенной к зданию, был виден весь город, равно как и из любой части Казани была видна сама каланча. Так что, случись пожар где-нибудь на речных пристанях близ Петрушкина разъезда, в Старо-татарской слободе или даже на Дальнем Устье, с каланчи дым будет хорошо различим и меры по тушению пожара будут приняты незамедлительные. На первом же этаже лишенного всяких архитектурных изысков здания располагалась Первая полицейская часть из имеющихся шести.

Полицеймейстер Павел Борисович Панфилов, состоящий в таком же чине коллежского советника, как Иван Федорович Воловцов, похоже, уже ожидал его визита и был к нему вполне приготовлен. Вот что значит идти в ногу со временем и иметь телефонную станцию в городе, обслуживающую более сотни номеров! Снял трубку телефонного аппарата, дважды или трижды крутанул его ручку, назвал телефонистке номер для соединения и разговариваешь с абонентом на другом конце провода хоть о погоде, хоть о приезде судебного следователя по особо важным делам из Москвы с целью расследования случившихся в январе и феврале трех смертоубийств. А то и просто, соскучившись по жене, решил с ней словом перемолвиться, взял и позвонил.

Ивану Воловцову Павел Борисович сразу понравился. Годов под пятьдесят, с кавалерийскими усами с лихо закрученными кончиками; чисто выбритый и с короткими волосами, стоящими на маковке головы бобриком, он гляделся этаким франтоватым молодцом, словно сошедшим с рекламной картинки, что иногда печатаются в газете «Русское слово». Его серо-голубые проницательные глаза смотрели чистым и ясным взором прямо в глаза судебного следователя Воловцова и видели его насквозь, а еще вдоль и, без сомнения, поперек. И если представить на минуточку, что Иван Федорович не судебный следователь по особо важным делам в статском полковничьем чине, а какой-нибудь фартовый[9] червонный валет[10], голубятник[11] или просто блатовой[12], то, глядя в глаза полицеймейстера Панфилова, он бы, пожалуй, не повелся на его выдумки да «былины». И по прошествии самого малого времени дал бы признательные показания — выложил бы господину полицеймейстеру всю подноготную правду не только про себя, но и про весь свой род до седьмого колена.

Уже после минуты разговора Иван Воловцов укрепился во мнении, что неимоверно тяжко приходится уркаганам[13], иванам[14] и прочим нарушителям спокойствия, ежели на их пути оказывался его высокоблагородие Павел Борисович Панфилов…

— Дмитрий Дмитриевич просил меня оказать вам посильную помощь, — политично произнес полицеймейстер Панфилов, после того как два коллежских советника представились друг другу. — В чем она должна заключаться, позвольте узнать?

— Люди… — коротко ответил Иван Федорович и тотчас охотно пояснил: — Мне надо в помощь хотя бы двух сыскарей, которые не первый год занимаются сыском и проявили себя в этом деле как способные служащие. А еще неплохо было бы как можно скорее ознакомиться с делами убиенных: коллежского регистратора Кержакова, купца Вязникова и штабс-капитана Алябьева.

— А вот, — отошел полицеймейстер Панфилов от стола, и судебный следователь по особо важным делам увидел три отнюдь не пухлые папки с делами, покоящиеся на столешнице. — Вы можете хоть сейчас с ними ознакомиться.

— Я могу их забрать с собой для ознакомления? — поинтересовался Иван Федорович, довольный столь предусмотрительной оперативностью полицеймейстера Панфилова.

— Разумеется, все к вашим услугам, — просто ответил Павел Борисович. И подчеркнуто вежливо добавил: — Только вот расписочку, пожалуйста, оставьте о получении, — пододвинул он приготовленную заранее бумагу.

Воловцов одобрительно кивнул. Написал на чистом листе бумаги пару строк, число и расписался. После чего сунул папки под мышку и спросил:

— Кто занимался этими делами?

— Судебный следователь Шалманов из Департамента уголовных дел Судебной палаты.

— Понятно, — констатировал Воловцов. — Судебная палата от вас далеко?

— Нет, на этой же улице, только ближе к ее концу. Там, где расположен окружной суд, — пояснил Панфилов.

Иван Федорович кивнул и вышел из кабинета полицеймейстера.

Зима подходила к своему завершению, но, похоже, сдаваться не собиралась. Выйдя из полицейского управления, судебный следователь по особо важным делам попал в какую-то снежную круговерть, которой еще час назад не было и в помине. Жесткие и острые снежинки, как иголки, впивались в лицо, и никакого спасу от этой напасти не было, в какую сторону ни поворачивайся. И когда Воловцов вошел в двери здания Окружного суда, где располагалась Судебная палата с ее департаментами, ему на мгновение показалось, что он попал в райское место. Это ощущение вмиг улетучилось, когда он узнал, что судебного следователя Шалманова нет на месте.

— Как так нет? — невольно подивился судебный следователь по особо важным делам.

— Но он скоро прибудет, — сообщил Ивану Федоровичу пожилой делопроизводитель с нарукавниками и кипой бумаг в руках и, кивнув на прощание, скрылся за одной из дверей.

Чтобы не терять понапрасну время, Воловцов решил представиться (так было положено и по службе, и по заведенному этикету) старшему председателю Казанской Судебной палаты тайному советнику Дмитрию Ефимовичу Рынкевичу. Внешне он производил впечатление строгого человека, за плечами шесть десятков лет с гаком, о чем свидетельствовали глубокие морщины на сухом лице.

Объяснив Дмитрию Ефимовичу цель своего приезда в Казань и получив разрешение на проведение разыскных действий, каковых Ивану Федоровичу вовсе не требовалось, судебный следователь по особо важным делам Иван Воловцов откланялся. Вышел из кабинета его превосходительства тайного советника Рынкевича с таким видом, будто выпил молоко с пенками, коих терпеть не мог. За дверьми кабинета он вздохнул свободно: по высокому начальству Иван Федорович хаживать шибко не любил и старался по возможности реже бывать в «высоких» кабинетах, а если все-таки случалась в том надобность, то как можно скорее их покидать…

— А господин Шалманов вас уже ожидает, — сказал пожилой делопроизводитель с кипой бумаг под мышкой, снова каким-то образом оказавшийся в коридоре рядом с Воловцовым. — Позвольте, я вас провожу. Вы ведь впервые у нас и не ведаете, что у нас да как…

— Да, пожалуй, — согласился Иван Федорович. — Буду признателен.

Они прошли длинным коридором и спустились этажом ниже, где находились кабинеты чиновников и служащих Судебной палаты. Ковровая дорожка красных и коричневых тонов приглушала шаги, и со стороны могло показаться, что Воловцов и пожилой делопроизводитель в нарукавниках попросту крадутся по коридору с какими-то противоправными целями.

— Вот эта его дверь… — промолвил делопроизводитель и вошел в соседний кабинет.

Иван Федорович для приличия стукнул костяшкой согнутого указательного пальца два раза по дверному полотну и распахнул его. Сделав два шага к центру кабинета, он посмотрел на человека средних лет в открытом вицмундирном сюртуке. Тот стоял затылком к двери рядом с письменным столом и перебирал какие-то бумаги.

— Разрешите представиться: судебный следователь по особо важным делам коллежский советник Иван Федорович Воловцов, — громко произнес гость. — Прибыл в Казань по предписанию его высокопревосходительства генерал-прокурора Николая Валериановича Муравьева.

Человек в открытом вицмундирном сюртуке обернулся и исподлобья посмотрел на вошедшего. Похоже, что он хотел промолчать, но приличия ради все же кивнул и представился в ответ негромко:

— Судебный следователь при окружном суде Шалманов Филипп Егорович, коллежский асессор[15].

— Очень приятно, — доброжелательно произнес Иван Федорович. И только он открыл рот, дабы назвать причину своего визита к коллежскому асессору, как Филипп Егорович упредил его следующими фразами:

— Вы что-то хотели? Насколько мне известно, вам уже передали интересующие вас дела, — покосился на папки в руках Воловцова судебный следователь Шалманов.

— Но я бы хотел переговорить с вами касательно этих трех убийств, — все тем же доброжелательным тоном произнес Иван Федорович Воловцов. — Может, вам известны какие-нибудь существенные детали или прочие мелочи, не отраженные в официальных бумагах. И мне бы хотелось, чтобы вы…

— Там все написано, — сухо произнес Филипп Егорович, перебив судебного следователя по особо важным делам и кивнув на папки в его руках. — И добавить мне совершенно нечего.

Уяснив, что здесь ему не рады и ответов на свои вопросы ему не дождаться, судебный следователь по особо важным делам изменил тон и уже «полковничьим» голосом спросил:

— Тогда ответьте мне, а почему эти три уголовных дела не были объединены в одно производство? Ведь очевидно же, что преступления совершал один и тот же человек?

— Еще не факт, что один, — прозвучал сухой ответ. — К тому же не было такой команды.

Иван Федорович метнул на собеседника негодующий взгляд. Судебный следователь Шалманов нравился ему все меньше:

— Судебному следователю не нужны команды извне. Подобные решения он вправе принимать сам, ведь он лицо процессуально независимое, — голосом педантичного учителя-«сухаря» заметил коллеге Воловцов.

Судебный следователь Шалманов внимательно посмотрел на Воловцова.

— Вы так считаете? — не без язвочки в голосе произнес он. — Это у вас там он лицо «процессуально независимое», а у нас так вполне зависимое… Вы еще что-то хотите сказать?

«Неласково встречают. Поглядим, как там дальше станет разворачиваться, а там уже примем решение», — подумал Иван Федорович и, не попрощавшись, покинул кабинет.

Словом, у судебного следователя по особо важным делам из Москвы с местными судебными чинами не очень-то сложились отношения. Иван Федорович покидал Департамент, чувствуя за спиной холодок взглядов. Спина, она, знаете ли, тоже умеет чувствовать…

Гостиница на углу улиц Большой Проломной и Гостинодворской, где на коллежского советника Ивана Федоровича Воловцова был забронирован нумер, называлась претензионно по-европейски: «Hotel de Kazan П. В. Щетинкина». Однако горожане по-прежнему называли ее подворьем или нумерами. На первом этаже, влево от входа, охраняемого двумя каменными атлантами, располагался неплохой даже по столичным меркам ресторан, нумер же Ивана Федоровича находился на втором. Вернувшись в него, коллежский советник уселся за стол, на котором лежали три папки, и взял верхнюю…

Это было дело коллежского регистратора Ефима Феоктистовича Кержакова, молодого еще человека двадцати девяти лет, родом из крестьян деревни Новая Тахтала Гусихинской волости Спасского уезда Казанской губернии. Кержаков был убит выстрелом в голову в воскресенье третьего января 1904 года. Шел по улице Большой Лецкой к своему дому, где у него имелась квартирка, и у самого подъезда словно споткнулся, упал и попыток подняться никаких не предпринимал. Рядом с ним и даже шагах в двадцати и более никого не было — что впоследствии показали два подростка двенадцати и четырнадцати лет, лепившие во дворе снежную бабу, и дворник доходного дома Габдулла Исламбеков, чистивший дворовые дорожки от подтаявшего и потемневшего снега.

Заметив, что около подъезда упал один из жильцов дома и не поднимается, дворник подбежал к нему, чтобы оказать помощь. А когда наклонился над его телом, то увидел дырку на его затылке и вырванный треугольный кусок черепа в районе лба ближе к переносице. Поскольку выход пули находился ниже по оси от пулевого входа, дознанием был сделан вполне резонный вывод, что стрелок имел месторасположение выше головы жертвы. А ввиду того, что ни рядом, ни где-то поблизости от упавшего гражданина в момент падения никого не наблюдалось, то был сделан еще один немаловажный вывод: выстрел однозначно был совершен из винтовки и с довольно значительного расстояния, поскольку звука выстрела ни подростки, ни дворник и никто иной не слышали. Предпринятое следствием обследование крыш и чердаков как близлежащих, так и удаленных домов ни к чему не привело: никаких следов стрелка обнаружено не было.

Предстояло в первую очередь искать не стрелка, а определиться с оружием, из какового был произведен выстрел, плюс заняться отысканием мотива убийства. После чего появится возможность и к обнаружению подозреваемого лица. «Ищи кому выгодно», — вот практически беспроигрышная формула для разрешения задач по поиску преступника. Вот кому была выгодна смерть простого коллежского регистратора? «Елистратушки», как пренебрежительно и с явной ехидцей обзывал народ столь мелкую чиновную сошку самого низшего четырнадцатого класса по Табели о рангах. Кому и какую опасность мог представлять «елистратушка», выходец из крестьян небольшой деревни в богом забытом месте на реке Наясолке близ Салманского леса? Что кроется за этим убийством, на первый взгляд совершенно случайным, не имеющим никакого основания, ни единого мотива? Но ведь наверняка Ефим Феоктистович Кержаков был убит не потехи ради (уж слишком сложным получается исполнение — убийца произвел выстрел с большого расстояния и по движущейся цели; такой точный выстрел не всякий стрелок может исполнить: требуется капитальная подготовка стрелка, но даже этого будет мало, стрелок должен обладать набором качеств для стрельбы на дальние расстояния, что само по себе редкость, хотя и такового исхода тоже нельзя исключать…

Вспомнился один случай, произошедший девять лет назад, когда Иван Федорович еще не был судебным следователем по особо важным делам. Произошедшая тогда череда смертей, никак не связанных друг с другом, поставила в тупик сыщиков и следователей, занимающихся этим делом. Судебный следователь с ног сбился, пытаясь отыскать что-нибудь общее в этих смертях. И отыскал! Этим общим было то, что осуществлялись убийства без всякой предварительной подготовки: преступник просто находил первую попавшуюся жертву и наносил ей от дюжины до сорока с лишком ударов ножом. Ни мотива, ни цели убийств выявлено не было. И тогда родилась версия, что преступник — человек если не явно умалишенный, то уж точно с психическими отклонениями. С появлением этой версии разыскные действия приобрели очертания осмысленных и движущихся в единственно правильном направлении: искали душевнобольного человека, лишенного сострадания, мук совести и прочих человеческих чувств. И нашли! Им оказался мужчина средних лет с умственным расстройством, не единожды занимавший койко-место в доме сумасшедших. Не подобный ли субъект с душевными отклонениями, решивший пострелять в людей, лишил жизни чиновника Кержакова, купца Вязникова и штабс-капитана Алябьева? Просто так, потому что голос в голове приказал душегубствовать?..

Иван Федорович дальше пролистал папку и обнаружил, что коллежский регистратор Ефим Феоктистович Кержаков состоял в должности помощника асессора Губернской Казенной палаты. То есть «елистратушка» являлся помощником одного из двух ревизоров главного финансового учреждения всей Казанской губернии, а при отсутствии асессора, скажем, во время болезни или вакации[16] выполнял некоторые его функции. К примеру, мог исполнять поручения ревизионного характера и ездить в командировки с целью инспекторских проверок, скажем, правильности выплат в казну налоговых сборов с частных и казенных заводов. Здесь как раз и мог укрываться кончик ниточки, потянув за который можно было бы распутать и весь клубок. И умалишенного убивца сюда никак не приплести…

Иван Федорович отложил на время папку, достал памятную книжку и, поставив первую циферку, написал:

Когда был обнаружен труп Кержакова, долго искали пулю. Вроде бы все было ясно: вылетела она из черепа в районе лба, и искать ее следует либо в подъездной двери дома, либо около стен. Воловцов представил, как искали пулю: судебный следователь в лупу осматривал деревянную входную дверь в подъезд, а полицейский надзиратель, едва не ползая на коленях возле стены, кидал в нее охапками снег. Тяжелая свинцовая пуля должна была отскочить от каменной кладки и упасть с ней рядом. Наконец пулю обнаружили. И совсем не там, где ее искали: пройдя сквозь плотную известковую штукатурку дома, она застряла в кирпиче, пробив и его на полтора дюйма[17]. Потом — такое мнение сложилось у Ивана Федоровича — судебный следователь долго гадал, что это за пуля такая, что, пробив насквозь человечью голову и толстую штукатурку дома, вошла столь глубоко в обожженный крепкий кирпич. Из какого такого ружья или винтовки она была выпущена.

А пуля и правда оказалась прелюбопытной. На фотографической карточке, приложенной к делу, можно было хорошо рассмотреть, что пуля, пробившая насквозь череп коллежского регистратора Кержакова и впившаяся в кирпич, была заметно уже и длиннее обычной винтовочной пули и имела явно выраженное шестигранное донце, чего судебный следователь по особо важным делам до нынешнего случая и не видывал. Грани проходили по всему корпусу пули и оканчивались к началу сужающейся вершинки. Выходило, что ружье или винтовка, из которой была выпущена такая пуля, имели ствол с шестигранной нарезкой. Это позволяло пуле прилегать к каналу ствола предельно точно, сильнее закручиваться при выстреле и лететь намного дальше и точнее обычной пули. На фотографии стояла отметка:

Калибр пули — 0,451 дюйма.

Иван Федорович написал в памятной книжке вторую цифру и рядом с ней дописал:

2. Узнать, из какого оружия выпущена пуля.

После чего закрыл первую папку и потянулся ко второй. Еще не взяв ее, Воловцов услышал негромкий стук в дверь.

— Войдите, — разрешил он и в ожидании, когда откроется входная дверь, повернулся в ту сторону…

Полицейский надзиратель Ферапонт Громыхайло, коллежский регистратор, служивший в Четвертой полицейской части, только что вернулся в свой участок после инцидента в Лозовском переулке Суконной слободы. Инцидент — драка в веселом доме[18] между несколькими фабричными, которую Громыхайло прекратил не без помощи двух городовых, — закончился, естественно, в угоду служителей правопорядка и благочиния. Впрочем, Ферапонт и один справился бы с фабричными — парень он был едва ли не под сажень ростом, и кулачищи у него были подобно кувалдам, каковыми дробят камни на щебень. Стукнет разок таковым по башке — и тотчас в голове непроглядное марево. Это ежели сумеешь на ногах устоять и наземь не бухнуться в полнейшем беспамятстве. А так драки на Суконке — так местные жители именовали городскую слободу — делом были обыденным, в том числе и из-за женщин-блудниц.

Случилось же следующее: фабричный мастеровой Игнат пришел в веселый дом к девице Марфутке, которую завсегда выбирал, когда наносил визит в этот дом терпимости, ища телесных утех. Однако Марфутка уже как с четверть часа была занята каким-то мастеровым Селуяном. Да еще в очереди за ним стоял к ней Ванька Щербатый с Приозерной улицы. Возник нешуточный и принципиальный спор — кто следующий. Игнат имел моральное право войти сразу после того, как Марфутка освободится, — между ними завязывались отношения, напоминающие любовные. А Ваня Щербатый не мог уступить потому, что и без того уже протомился и не собирался дожидаться столько же.

Спор, как это нередко водится, скоро перерос в драку, в которую включились приятели зачинщиков. И пошло-поехало! Хорошо, что поблизости оказался Громыхайло (как-то случалось, что, когда имелась надобность в полиции, Ферапонт каким-то образом завсегда оказывался неподалеку), а не то драка непременно кончилась бы поножовщиной, а то и смертоубийством, что для Суконной слободы было делом ежели не обыденным, так случающимся нередко. Вообще, Суконка — шутка ли, более двух тысяч жилых домов — была местом неблагополучным и опасным для проживания. И не только для пришлых граждан, коих по надобности или по пьянке заносило в этот район города, но и для местных обывателей: здесь могли ограбить и раздеть до исподнего, а то и ножичком полоснуть для острастки. Так что, как только дело шло к вечеру, окромя пьяных да фартовых, никого на улицах слободы было и не сыскать.

Так вот: как только Ферапонт Громыхайло возвратился в свой участок, его тотчас отыскал участковый пристав и велел немедля прибыть к его высокоблагородию господину полицеймейстеру.

— Зачем это? — поинтересовался было полицейский надзиратель, на что получил от участкового пристава исчерпывающий ответ:

— А вот Павел Борисович тебе все и растолкует… Могу сказать, что он еще Ступина вызывает.

Делать нечего, коли начальник полиции призывает к себе, надобно без промедления мчаться сломя голову куда велено. А не то очень даже просто можно получить «на орехи».

Ферапонт Громыхайло метнулся в городское полицейское Управление на Воскресенскую улицу. Когда он, постучавшись, вошел в кабинет полицеймейстера Панфилова, там уже находился полицейский надзиратель Георгий Ступин, служивший в Первой полицейской части. Оно и понятно, почему Ступин уже пребывал в кабинете полицеймейстера. Ведь, чтобы явиться к полицеймейстеру Панфилову, Георгию Ступину было достаточно подняться с первого на второй этаж и доложиться: «Прибыл по вашему приказанию».

Георгий Ступин был немного знаком Ферапонту Громыхайло. Да и как было не знать Ступина. Ведь это был тот самый полицейский, который выследил и счастливо изловил маравихера Потапа Петергофского, выдающегося карманного вора-гастролера, аристократа уголовного мира, которого не смогли ни выследить, ни тем более изловить наиопытнейшие сыщики обеих российских столиц. За что Георгий Иванович получил «за особые подвиги и заслуги», как было написано в наградном рапорте, серебряный с позолотой «Знак отличия ордена Святой Анны» с бантом из орденской ленты, а еще пятьдесят рублей единовременно и новый чин губернского секретаря[19].

— С Георгием Ивановичем я уже переговорил, — ответив на приветствие Ферапонта Громыхало, промолвил полицеймейстер Панфилов. — Теперь то же самое я повторю вам: — Вы откомандировываетесь в распоряжение судебного следователя по особо важным делам коллежского советника Воловцова. Зовут его Иван Федорович. Он из Москвы…

— А чего это к нам московского следователя прислали? — поинтересовался Георгий Ступин.

— Убийства будет раскрывать, — на полном серьезе ответил полицеймейстер, не думая иронизировать.

— А сами мы что — не могем? — буркнул Ферапонт Громыхайло, которому вдруг стало обидно за казанских сыскарей в частности и за все губернские органы охраны правопорядка и благочиния в целом.

— У него предписание имеется от самого генерал-прокурора, — пояснил Павел Борисович. — А тут не поспоришь! Так что нам остается одно — исполнять без рассуждений и каких-либо сомнений…

— И вам тоже? — посмотрел на полицеймейстера вновь испеченный губернский секретарь.

— И мне, — качнул головой Панфилов. — Следователи, как вам известно, вправе и руководить полицейским сыском, и давать полицейским чинам поручения, которые те обязаны неукоснительно исполнять. И не опростоволоситесь там перед этим Воловцовым. Всю Казанскую губернию представляете как-никак! Чтобы он не вернулся в свою Москву с худым мнением о казанской полиции. Так что… ступайте. Он остановился в номерах Щетинкина…

Когда полицейские надзиратели покинули кабинет, Павел Борисович подошел к окну. Шел снег и ложился на торцовую мостовую главной улицы города мягко, почти бережно. Вот со стороны Поперечно-Воскресенской повернула на Воскресенскую улицу крытая деревенская повозка. Она ехала не спеша, и ее, как будто бы стоячую, обогнала карета, спешащая в кремль. А повозка все так же еле тащилась, и савраска, ее волочившая, не собиралась менять аллюр с шага на рысцу. Павлу Борисовичу на мгновение показалось, что он вовсе не полицеймейстер губернского города, а какой-нибудь полицейский надзиратель в уездном городишке. И прозябать ему в этой должности до скончания века, покуда не выйдет выслуга лет в тридцать, и не получит он за сие серебряную медаль с портретом государя императора Николая Александровича на лицевой стороне и пенсион в девяносто шесть рубликов в год.

«Хорошо, что я отдал этому Воловцову лучших полицейских, — подумал Павел Борисович. А то поначалу имелась грешная мыслишка сплавить московскому гостю за ненадобностью самых что ни на есть захудалых. Слава богу, вовремя рассудил, что коли что неладное случится — губернатор по головке не погладит. И нет никакой гарантии, что при неблагоприятном исходе дела ему не придется заканчивать свою службу начальником полиции в каком-нибудь Агрызе. К тому же расследовать эти три неприятных убийства, случившиеся сразу после Нового года, — в интересах и его, и этого судебного следователя по особо важным делам. Так что уж пусть у него все получится. С Божьей помощью, конечно… Ну и с помощью зарекомендовавших себя исключительно с положительной стороны полицейских надзирателей Громыхайло и Ступина».

— Войдите, — произнес Иван Федорович и повернулся к входной двери своего нумера…

Прибывшие в нумера Щетинкина полицейские надзиратели справились у администратора, где проживает прибывший из Москвы судебный следователь Воловцов, дошли до его нумера и постучали. После услышанного разрешения войти вошли и поочередно представились.

— Очень приятно, — дружески пожал обоим полицейским руки Иван Федорович.

Потом тоже представился, предложил им снять верхнюю одежду. Полицейские надзиратели сняли свои серые форменные пальто-шинели и в ожидании посмотрели на Воловцова. Иван Федорович томить не стал и рассказал о цели своего приезда в Казань, а потом, подняв верхнюю папку, в которой находилось дело Кержакова, протянул ее Ферапонту Громыхайло.

— Познакомьтесь, господа, с делом, которое мы будем с вами расследовать. И повнимательнее… А лучше выучите его как «Отче наш»! Уверен, что вы люди толковые и на подобный подвиг способные. А потом мне бы хотелось услышать ваше мнение по этому делу.

— Сделаем все что можно, ваше высокоблагородие, — отозвался Громыхайло.

— Вот и чудненько, — весело ответил Иван Федорович и взял дело купца второй гильдии Андрея Семеновича Вязникова, родившегося в Казани в Ягодной слободе, выходца из крестьянского сословия.

Расшнуровав завязки папки, перевернул обложку из плотной бумаги. На первой странице вклеена фотография потерпевшего Вязникова, запечатленного в полный рост, сделанная, очевидно, по какому-то торжественному случаю. Фотография отретушированная, четкая. Купец был одет в европейскую рубашку навыпуск, поверх нее жилет, застегнутый на все пуговицы; брюки заправлены в сапоги. Судя по снимку, Андрей Вязников имел внушительную комплекцию, обладал широким разворотом плеч; лицо с правильным овалом обрамляла густая ухоженная бородка. Объем дела выглядел сравнительно небольшим — набиралось с полусотни страниц, разделенных на несколько частей металлическими скрепками.

Окончил купец Вязников четыре низших образовательных класса реального училища, а с двенадцати лет начал помогать отцу в торговле — тот держал хлебную лавку. С семнадцати лет самостоятельно занимался торговлей хлебом, вполне преуспел в этом деле и к двадцати пяти годам вышел в гильдейные купцы. Летом 1903 года купец второй гильдии Вязников задумал строить вальцовую паровую мельницу неподалеку от пристани Дальнее Устье. Мельница по проекту должна была иметь четыре этажа — два из которых к концу зимы 1904 года уже построили — котельную, машинное отделение и пристроенное к основному корпусу мельницы зернохранилище на триста тысяч пудов зерна. Кроме того, было заложено отдельно стоящее здание лаборатории, и уже был выстроен хозяйский дом в два этажа и восемь комнат.

Численность рабочих и служащих предполагалась до пятидесяти пяти человек, а ежесуточная норма помола муки четырех основных сортов до трех тысяч двухсот пудов. Годовая мощность помола, стало быть, предполагалась до одного миллиона двухсот пудов зерна. Масштабно!

Работать мельница должна была на местном и привозном сырье, доставляемом по железной дороге и по Волге. А поскольку предприятие было новое, то денег за помол — по сравнению с Савиновской мельницей, что расположена на реке Казанке, и паровой мельницей купцов Подоконниковых в Печищах на правом берегу Волги прямо супротив Казани — Вязников намеревался брать ненамного, но меньше, и это он неоднократно заявлял, в том числе и публично. А как же иначе привлечь крупных поставщиков зерна к новому и никому не известному покуда предприятию? И то, что цена за помол зерна будет ниже, нежели у известных мельницедержателей, как раз и могло вызвать большое неудовольствие среди конкурентов. К примеру, тех же самых купцов Подоконниковых.

Это была самая рабочая версия, и в своей памятной книжке под третьей цифрой Иван Федорович написал:

3. Выяснить, кто более всего потерял бы и кто был больше всех недоволен строительством вальцовой мельницы купца Вязникова.

Зацикливаться на одной версии, конечно, не следовало. Более того, наличие одной-единственной версии будет явным недочетом или даже ошибкой любого судебного следователя, ведущего уголовное дело. Работа с единственной версией чревата тем, что почти всегда, вольно или невольно, под эту версию подгоняются факты и находятся улики. Что в расследовании любых дел недопустимо. Именно поэтому Иван Федорович принял в расчет еще одну версию: убийство произошло по личным мотивам. Из-за денег или женщины… Смертоубийства нередко случаются именно по этим причинам. Вязников — молодой и перспективный купец, которого ожидало блестящее будущее. Через год-другой он пробился бы в купцы первой гильдии. Обладал немалыми средствами, вокруг него вертелось немало привлекательных женщин, одна из которых и могла стать причиной раздора между мужчинами, приведшей к смертоубийству. Разве такого не могло быть? Вполне правдоподобная версия…

Следователь по особо важным делам снова взял памятную книжку и под четвертой цифрой записал:

4. Не носило ли убийство купца Вязникова бытового характера — из-за женщины, денег и проч.

Андрей Семенович Вязников был убит на своей строящейся мельнице одиннадцатого февраля выстрелом в голову. Он поднялся на площадку второго этажа, очевидно, для того, чтобы обозреть имеющиеся результаты строительства. Глубоко вдохнул свежий морозный воздух, а вот выдохнуть уже не довелось: упал с простреленной головой на каменные ступени.

Откуда был произведен выстрел, оставалось только предполагать. Судебный следователь Шалманов — а именно он вел это дело — нагадал, что, скорее всего, убийца стрелял из заброшенного сгоревшего дома саженей за триста, да еще с гаком от строящейся мельницы. Иначе бы человека с ружьем кто-нибудь непременно да заприметил бы. Но это была только догадка, причем весьма смелая — выстрел за триста с лишком саженей, — поскольку никаких следов пребывания стрелка ни в доме, ни около него обнаружено не было. Следы от обуви, конечно же, имелись. И не одного человека… Имелись и еще кое-какие следы пребывания: сюда заглядывали как по малой, так и большой нужде. Валялись газетные обрывки, оставленные справившими нужду и уже припорошенные снежком. Однако это были не те следы, каковые надеялся обнаружить судебный следователь Шалманов. К тому же не давал покоя следующий вопрос: это какое надо иметь зрение, чтобы за триста саженей попасть из винтовки в голову человека! Может, стрелял охотник? Из тех, что бьет белку в глаз, а рябчика влет?

А вот пуля — ее нашли на площадке второго этажа строящейся мельницы — была точно такая же, каковой был застрелен коллежский регистратор Ефим Феоктистович Кержаков: заметно уже и длиннее обычной винтовочной пули и с шестигранным донцем. Калибр пули был тот же самый: ноль целых, четыреста пятьдесят одна тысячная дюйма. Срочно, как можно скорее надлежало узнать про винтовку! И как бы в унисон мыслям судебного следователя по особым делам Воловцова полицейский надзиратель Ступин отвел взгляд от папки с делом Кержакова и воскликнул:

— Это что же за винтовка такая с шестигранной нарезкой? Первый раз о такой слышу.

— Я знаю, — неожиданно промолвил Громыхайло и посмотрел сначала на Ступина, а затем на Воловцова.

Иван Федорович посмотрел на него заинтересованным взором:

— Вот как? И что за винтовка?

— Ну, как знаю, — пошел на попятную полицейский надзиратель. — Говорили о такой винтовке. А я, стало быть, слышал.

— Кто говорил? — не спускал взора с Ферапонта Громыхайло судебный следователь Воловцов. — И что слышал? — не собирался отставать от полицейского надзирателя Иван Федорович.

— От дружка своего Герки Шилохвостова слышал… Он тоже в полиции служит. Только в Нижнем Новгороде…

— Ну, что замолчал? Говори! — поторопил Воловцов увальня. — Тебя за язык нужно тянуть?

— Ну, а что говорить-то, — почесал себя в районе груди Громыхайло. — В прошлом годе он в Казань приезжал к своей родне, вот мы с ним и свиделись, вот он и рассказал…

— О чем рассказал-то? — начал потихоньку терять терпение судебный следователь Воловцов.

— Так о винтовке и рассказал, — глянул на коллежского советника как на несмышленого пацана Ферапонт Громыхайло. — Из нее в Нижнем Новгороде четверых человек завалили. Пули там такие же нашли, как вот эта, — ткнул полицейский надзиратель пальцем в фотографическую карточку шестигранной пули в деле коллежского регистратора Кержакова.

— И что это за винтовка? — напрягся и весь обратился во внимание Иван Федорович, поскольку вот-вот готов был разрешиться один из самых важных вопросов в деле о трех убийствах. — Размеры этой винтовки, как она выглядит? И вообще откуда она взялась? Кто ее изготовил?

— А винтовка это такая… — тут Громыхайло выдержал паузу, дабы придать последующей информации особую значимость. — Сказывали, изобрел ее какой-то аглицкий инженер по фамилии Витворт еще лет пятьдесят назад, — начал отвечать на вопрос судебного следователя Ферапонт Громыхайло. — Ну, что, винтовка как винтовка, только ствол ее имел шестигранную нарезку. И пуля, стало быть, тоже была шестигранной. Это, как сказывал мне Герка Шилохвостов, повышало точность и дальность выстрела. И пуля могла лететь аж дальше версты…

— Ну, за версту[20] не разглядишь, в кого стрелять, — резонно заметил Ступин. — Да и за полверсты ничего не углядишь.

— А вот и углядишь, — не согласился с товарищем Ферапонт Громыхайло. — В Нижнем одного промышленника убили аж с расстояния трехсот пятидесяти саженей[21]. Потому как винтовка эта была с ружейным телескопом, — разговорился наконец Громыхайло. — Это такая трубка с линзами, уменьшающими расстояние в несколько раз. Крепится она на верхушке ствола. Смотришь в эту трубку, и цель как на ладони. Даже если расстояние до цели — верста…

— А сама винтовка, она какую длину имеет? — поинтересовался Иван Федорович.

— Сказывали, где-то четыре фута[22], — последовал ответ.

— Благодарю вас за ценнейшую информацию, Ферапонт Ильич. — Иван Воловцов был искренен как никогда, поскольку после сказанного полицейским надзирателем Громыхайло многое или, по крайней мере, кое-что в делах Кержакова и Вязникова прояснилось. — Так значит, наш стрелок год назад отметился в Нижнем Новгороде?

— Так точно. — Ферапонт Громыхайло был доволен, что оказался полезен коллежскому советнику из Москвы. — Вероятно, его там как-то спугнули, вот он и подался к нам в Казань.

— Возможно, что так оно и произошло, — раздумчиво произнес Воловцов и вновь углубился в чтение папки с делом купца Вязникова.

После того как полицейские надзиратели прочитали все бумаги из папки с делом коллежского регистратора Кержакова, Иван Федорович передал им папку с бумагами, составленными в результате предварительного расследования убийства купца Вязникова, а сам принялся читать дело ротного командира 54-й пехотной резервной бригады штабс-капитана Леонида Мартыновича Алябьева.

Леонид Мартынович родился в городке Нерехте на берегу одноименной реки в Костромской губернии в семье мелкого чиновника, и в феврале 1904 года ему шел тридцать второй год. После окончания гимназии в Костроме юноша поступил на двухгодичные курсы Московского пехотного юнкерского училища, по окончании которого получает назначение в Казанский военный округ.

В Казани Алябьев начал службу подпрапорщиком в 54-й пехотной резервной бригаде генерал-майора Шелковникова в двести четырнадцатом резервном полку под командованием полковника Шлюповича и вскоре был произведен в офицерский чин. Годом ранее Алябьев дослужился до должности ротного командира и чина штабс-капитана. В воскресный день двадцать первого февраля Леонид Мартынович был убит выстрелом в голову в городском саду «Черное озеро», где он всякое воскресенье в полдень прогуливался со своей невестой Софьей Владимировной Радкевич, дворянкой белорусского происхождения. Пуля — та самая, длинная и узкая, с шестигранным донцем — настигла штабс-капитана Альбьева, когда они с невестой стояли, прижавшись друг к другу, у мраморной чаши фонтана в центре Черноозерского сада. Череп жертвы был пробит насквозь, и пуля, которую не сразу и отыскали, застряла в спинке деревянной обледенелой скамейки, что стояла напротив фонтана. Свидетелем случившегося происшествия стал Александр Юрьевич Павловский, приват-доцент Императорского Казанского университета, видевший у фонтана в Черноозерском саду эту влюбленную парочку. Он-то и показывал, что вначале замертво упал военный с простреленной головой. А вслед за ним, буквально по прошествии двух-трех секунд, рухнула в притоптанный снег и барышня, лишившись от увиденного зрелища чувств, что немудрено…

Городской сад «Черное озеро» находился в низине, меж Правой и Левой Черноозерскими улицами. Правая Черноозерская была улицей «верхнего» города, и с нее лучше просматривался городской сад. Однако, как удалось выяснить, сообразуясь с полетом пули, выстрел был произведен с чердака двухэтажного здания доходного дома купчихи Гордеевой по улице Левой Черноозерской, находящегося аккурат против сада саженях в восьмидесяти. И опять-таки никто не заприметил стрелка, то бишь человека с длинной котомкой в руках или за плечами (ведь в чем-то надо же было переносить винтовку). Из чего напрашивался однозначный вывод: стрелок многоопытен и дело свое знает, как примерный ученик знает таблицу умножения.

Прочитав еще два последних показания из папки, Иван Федорович передал ее для прочтения полицейским надзирателям, а сам невольно углубился в размышления…

Как стрелку удается оставаться незамеченным с винтовкой длиною четыре фута? Может, она как-то складывается? Или отстегивается приклад? Но все равно нужен какой-то чехол, коробка или футляр, в котором стрелок должен переносить винтовку. Даже если приклад как-то складывается, ствол с казенником наверняка достигают длины двух с половиной или даже трех футов. Да еще ружейный телескоп… Все это надо в чем-то переносить. И это что-то — явно немалое по размерам — не может быть незаметным…

Иван Воловцов достал памятную книжку и под пятым номером записал:

5. Искать свидетелей по всем трем делам, не видел ли кто человека, который переносил футляр длинною три фута или чуток поменьше.

Еще одно: почему никто не слышал выстрела, даже если он был произведен с не столь далекого расстояния, как в последнем случае со штабс-капитаном Алябьевым? Ведь должен же быть звук стрельбы! Может, стрелок пользуется каким-то устройством, заглушающим ее звук?

Так в памятной книжке появилась еще одна запись:

6. Найти специалиста-оружейника и расспросить его о возможных устройствах, глушащих звук выстрела.

Немного подумав, Иван Федорович написал под цифрой семь:

7. Вновь опросить приват-доцента Павловского и невесту Алябьева Софью Радкевич, потому как написанное — это одно, а вживую услышанное — другое.

Словом, занять приданных ему двух полицейских надзирателей и заняться самому было чем…

Список первоочередных необходимых дел получился следующий:

1. Проверить, кого ревизировал за последние полгода Кержаков.

2. Узнать больше о винтовке Витворта.

3. Понять, кто более всего потерял бы и кто был больше всех недоволен строительством вальцовой мельницы купца Вязникова.

4. Выяснить, не носило ли убийство купца Вязникова бытового характера: из-за женщины, денег и прочее.

5. Искать свидетелей по всем трем делам, не видел ли кто человека, который переносил футляр длинною три фута или чуть поменьше.

6. Найти специалиста-оружейника и расспросить его о возможных устройствах, глушащих звук выстрела.

7. Вновь опросить приват-доцента Павловского и невесту убитого Алябьева Софью Радкевич, потому как написанное — это хорошо, а вживую услышанное — лучше.

Когда полицейские надзиратели Громыхайло и Ступин ознакомились со всеми тремя делами, Иван Федорович начал ставить им задачи. Ведь, помимо обязанностей по надзору за соблюдением правил общественного благоустройства и благочиния, полицейский надзиратель должен быть в курсе всего, что происходит в его околотке или на вверенном ему участке. И немедля пресекать любые противуправные деяния, направленные как супротив устоев государства, так и против личности и ее имущества. Также в ответственность полицейских надзирателей входило принятие на себя обязанностей по дознанию, розыску и задержанию подозреваемых в совершении преступных деяний, ежели на то имелась прямая необходимость. С приездом судебного следователя по особо важным делам коллежского советника Воловцова таковая обязанность у них явственно обозначилась.

Узнать, кого именно за последние полгода ревизировал помощник асессора Губернской казенной палаты коллежский регистратор Ефим Феоктистович Кержаков, было поручено полицейскому надзирателю Громыхайло. Ему же Иван Федорович велел — коли он уже многое знал — собрать как можно больше информации о винтовке английского инженера Витворта.

Полицейский надзиратель Ступин получил от Воловцова задание провести разыскные действия, касающиеся купца второй гильдии Вязникова: выяснить, кому была выгодна смерть купца и кому он со своей мельницей рушил планы, а может, и саму жизнь. Ведь появление такого рода конкурента могло кого-то расстроить, а то и вовсе разорить! И еще Ступину надлежало проверить бытовую версию убийства Вязникова: не замешана ли здесь женщина, денежный долг или какая-то корысть.

Сам же Иван Федорович занялся покуда опросами свидетелей убийства штабс-капитана Алябьева и поиском специалиста, что-либо знающего об устройствах, заглушающих звук выстрела, ежели таковые имеются. В общем, было роздано «всем сестрам по серьгам». С вопросом об оружейнике-специалисте Иван Федорович пришел в полицейское Управление к полицеймейстеру Панфилову и без обиняков попросил содействия.

Начальник полиции Казанской губернии внимательно выслушал судебного следователя по особо важным делам, после чего крутанул пальцем пышные усы и изрек в некоторой задумчивости:

— Очень рад, что вы так усердно взялись за дело. Теперь понимаю, насколько оно непростое… Кажется, я знаю, кто вам нужен. Зайдите ко мне завтра поутру, и я вам уже точно назову его имя.

Иван Федорович поблагодарил полицеймейстера и отправился в университет, благо он находился на той же улице Воскресенской, правда, в самом ее конце. Приват-доцента Павловского он нашел на кафедре чистой математики. Александр Юрьевич вел спор с каким-то бородатым профессором о гиперболическом пространстве, о теоремах тригонометрического ряда, в которых Иван Федорович Воловцов ни черта не смыслил. Дождавшись секундной заминки в споре — как известно, перебивать спорящих, значит, навлечь на себя неудовольствие обеих сторон, — судебный следователь по особо важным делам представился и произнес, обращаясь к приват-доценту:

— Я могу с вами переговорить, Александр Юрьевич?

Бородатый профессор, очевидно, успев немного остыть от затяжного спора, деликатно отошел в сторонку, сел за большой стол и занялся какими-то бумагами с чертежами. Приват-доцент Павловский смерил Воловцова слегка настороженным взглядом, безэмоционально пожал плечами и буркнул:

— Говорите… Только я вашим уже все рассказал. Мне как бы нечего уже добавить.

— И все же уделите мне несколько минут, — вежливо настоял на своем Иван Федорович.

— Хорошо, спрашивайте, — снова пожал плечами приват-доцент и вопросительно уставился на Воловцова.

— Насколько мне известно, вы явились свидетелем убийства штабс-капитана Алябьева в Черноозерском саду, — начал опрос Иван Федорович. — Расскажите, что вы видели.

— Ну, право, что тут рассказывать…

— Как — что? — подивился Иван Воловцов, искренне поразившись фразе Павловского. — Все же произошло убийство человека! Офицера! Это ведь не кража какого-то замерзшего яблока на базаре. Или для вас убийство — явление рядового характера? Вам просто не до того! Вы, так сказать, находитесь во всех этих бесконечных прямых и непрерывных математических функциях.

— Ну, конечно же, это не так, — виновато протянул приват-доцент, осознав, что брякнул, не подумав. — Это просто ни в какие рамки не…

— Что вы делали в саду в тот день и час? — перебил Павловского Иван Федорович, не пожелав выслушивать до конца неискренние оправдания собеседника.

— Просто прогуливался, — как-то неуверенно ответил приват-доцент, что не ускользнуло от внимательного взгляда судебного следователя. — Хотелось после лекции немного подышать свежим воздухом.

Воловцов изучающе посмотрел на Павловского. Приват-доцент все меньше и меньше нравился судебному следователю. А вернее, все больше и больше не нравился…

— Вы прогуливались, что произошло дальше? — прервал затянувшееся молчание Иван Федорович.

— Потом я обратил внимание на парочку, — не сразу, будто припоминая что-то, ответил Александр Юрьевич. — Молодые люди стояли около замерзшего фонтана. Он был военный, офицер. Она — девушка двадцати трех лет…

— Откуда вы знаете, что девушке было двадцать три года? — быстро спросил Воловцов.

— Я только предположил, — глядя мимо собеседника, промолвил приват-доцент.

— Это было сказано вами без тени сомнения и на предположение отнюдь не походило, — пытливо глянув на Павловского, произнес Иван Федорович. Заметив крайнее смущение на лице приват-доцента, решил продолжить опрос, отметив про себя следующее: а не были ли знакомы этот приват-доцент Павловский и невеста штабс-капитана Алябьева Софья Радкевич? — Хорошо, продолжайте…

— Они стояли почти вплотную друг к другу, и тут офицер неожиданно упал. Я прогуливался неподалеку от фонтана и видел, как на месте его правого глаза появилась черная дыра, и он упал на снег. А через малое время, вскрикнув, упала на снег и барышня, что была рядом с офицером. Я не мог оставаться на месте, подбежал и…

Александр Павловский замолчал. От нахлынувшего вдруг на него волнения ему стало затруднительно говорить. Он прерывисто задышал, приоткрывая рот, как происходит с рыбой, выброшенной на берег.

— Простите, как зовут девушку, что потеряла сознание? — спросил вдруг Воловцов, отчего приват-доцент заметно напрягся и ответил срывающимся голосом:

— Не знаю.

— А мне кажется, что вы эту девушку очень даже хорошо знаете, — с железными нотками в голосе промолвил Иван Федорович.

— Откуда же мне ее знать? — попытался взять себя в руки Александр Юрьевич.

— Будет для вас лучше, если вы расскажете мне всю правду, — голосом, не терпящим возражений, сухо произнес коллежский советник Воловцов. — Я ведь все равно узнаю, что со свидетельницей убийства штабс-капитана Алябьева Софьей Радкевич вы хорошо знакомы и, возможно, вас связывали с ней какие-то личные отношения. Вас же, Александр Юрьевич, за ложные показания могут привлечь к ответственности, в том числе и к казематному заключению. Вы сейчас этого добиваетесь? — добавил судебный следователь и внимательно посмотрел приват-доценту в глаза.

— Н-н-нет, — с явным испугом произнес Павловский.

— Тогда, будьте добры, говорите всю правду! — почти гаркнул на приват-доцента Иван Федорович.

— Да… Не стану скрывать, я знаком с Софьей. Когда-то она была моей невестой, а потом как-то все у нас разладилось.

— И она сделалась невестой штабс-капитана Алябьева… — закончил за Александра Юрьевича Воловцов.

— Да…

— Так, может, это не так уж и плохо? — в задумчивости произнес Иван Федорович. — Конкретно для вас… И возможно даже, что вам повезло. Ибо зачем вам такая невеста, которая уходит к другому? Нет, вам точно повезло.

Приват-доцент угрюмо молчал. Вряд ли он считал, что ему повезло, когда его девушка сделалась невестою другого. А вот у судебного следователя Воловцова появилась новая версия. Не очень, правда, убедительная, но все же имеющая место… А может, это приват-доцент убил штабс-капитана Алябьева? В качестве мести за то, что тот увел его девушку? Не сам, разумеется, убил, а попросил об услуге кого-то третьего, заплатив немалые деньги. И в саду «Черное озеро» в полдень двадцать первого февраля Павловский прогуливался вовсе не случайно: хотел воочию убедиться в смерти соперника. Вот вам и бытовая версия, причем с участием дамы. И это предположение (хочешь не хочешь), а все же надлежит отработать…

— Итак, вы подбежали и… что произошло дальше? — вернулся Иван Федорович уже к допросу Павловского, потому как он из стороннего свидетеля превратился в подозреваемого.

— Софья без чувств лежала не снегу, — продолжил свой рассказ Александр Юрьевич. — Я похлопал ее по щекам, и она стала приходить в себя. А рядом с ней лежал этот… Алябьев. Мертвый. А вокруг его головы кровь.

— Что ж, господин Павловский, — немного помолчав, произнес Иван Воловцов. — Увы, но я вынужден вас задержать.

— За что? — воскликнул Александр Юрьевич так громко, что находящийся в одной комнате с ними бородатый профессор вздрогнул и выронил из рук листы бумаги, веером рассыпавшиеся по полу.

— Вы подозреваетесь в убийстве штабс-капитана Алябьева, произошедшем в городском саду «Черное озеро»… Вернее, в организации состоявшегося убийства, — поправился Иван Федорович. — Прошу вас одеться и проследовать со мной.

— А если я не пойду? — с вызовом посмотрел на Воловцова приват-доцент Павловский.

— Тогда я буду вынужден применить к вам силу, — посмотрел прямо в глаза подозреваемому судебный следователь. — Или вызову сюда городового. Желаете убедиться в правдивости моих слов?

Александр Павловский опустил голову, затем принялся одеваться, бросая косые взгляды в сторону Воловцова…

— А как же студенты? А потом у меня через полчаса должна состояться лекция, — растерянно произнес приват-доцента Павловский. — Как же мне быть в таком случае?

— Я вас подменю, Александр Юрьевич, — проявляя сочувствие, с готовностью откликнулся бородатый профессор. — И о студентах ваших позабочусь. Простите, что вмешался… Надеюсь, что ваше задержание ненадолго.

— Следствие покажет, — хмуро сообщил Воловцев. — А теперь на выход, господин Павловский!

Полицеймейстера Панфилова в управлении не оказалось, и Воловцов передал поникшего приват-доцента помощнику полицеймейстера, который заверил Ивана Федоровича в том, что тому не следует беспокоиться о целостности и сохранности подозреваемого.

— Я его определю в одиночную камеру первой полицейской части. Она находится этажом ниже…

— Благодарю, я знаю, — отозвался судебный следователь по особо важным делам.

— Что мне передать господину полицеймейстеру? — поинтересовался помощник.

— Передайте ему мое почтение, — ответил Иван Федорович и покинул полицейское Управление.

Тем временем полицейский надзиратель Громыхайло продолжал листать протоколы ревизий (навынос ему такие материалы, конечно же, не предоставили, выделили для изучения лишь комнатушку без окон), что по поручению Общего присутствия Казенной палаты проводил коллежский регистратор Кержаков, исправляя обязанности заболевшего инфлюэнцей[23] асессора.

В них Ферапонт Ильич едва ли не на первых страницах обнаружил грубые нарушения.

Самым тщательным образом просмотрел парочку протоколов, где Ефим Феоктистович выявил финансовые нарушения, что Громыхайло также углядел свежим взглядом.

Ферапонт Ильич, будучи человеком исполнительным и дотошным, несмотря на свой простоватый вид, слыл предусмотрительным и тщательно фиксировал в свою памятную книжку все выявленные финансовые нарушения, махинации и злоупотребления, а также людей, с ними связанных как напрямую, так и косвенно.

Выполнив порученное дело, он сдал все документы и направился в гостиницу, где его уже поджидал Иван Воловцов.

Первые протокол и докладная записка помощника асессора Кержакова касались учета налогов, взимаемых со стеариново-мыловаренного завода и глицериновой фабрики, еще пару лет назад представляющей собой несколько цехов завода. Оба предприятия были расположены в одном большом здании в Старо-татарской слободе на Екатерининской улице близ городского озера, и владели ими Григорий Александрович Крестильников и его престарелый дядя Сергей Валентинович.

— Судя по всему, в России подобного завода нет, — докладывал по первому полученному заданию полицейский надзиратель Громыхайло. — Шутка ли, в прошлом девятьсот третьем годе завод и фабрика выдали без малого шестьсот тысяч пудов стеариновых и маргариновых свечей, да двести тысяч пудов мыла, да тридцать одну тысячу пудов олеина, да почти столько же пудов глицерина дистиллированного. И вся продукция заводская и фабричная — с пожалованным имперским гербом за достойное качество и за призовые места на международных ярмарках! Так вот, — перешел к главному Ферапонт Ильич. — Я хоть и не бухгалтер какой, и не учетчик, ибо навыков таковых имею немного и в экономических материях не столь сведущ, а все же кое-что заметил… А заприметил я, что по выкладкам Кержакова выходит, что стеариново-мыловаренный завод и глицериновая фабрика Крестильниковых уже не первый год недодают в казну налогов — как промыслового, что дает право вести промышленную деятельность, равно как и торгового, да еще и налога с прибыли. Много недодает! А прибыль у них — о-го-го какая!

— Еще что-то? — одобрительно посмотрел на полицейского надзирателя Иван Федорович.

— Так точно, — по-военному ответил Громыхайло. — Кержаков еще одну явную махинацию вскрыл. И это уже не уклонение от выплаты налогов, а крупное воровство казенных средств.

Воловцов вопросительно посмотрел на Ферапонта Ильича:

— Говорите.

— На нашем Пороховом заводе, — продолжил доклад Громыхайло, — помощник асессора Кержаков вскрыл воровство больших казенных сумм, коими распоряжается товарищ управляющего заводом подполковник Ираклий Георгиевич Коркия. Выкладки и расчеты Кержакова, с которыми я ознакомился, явно указывают на то, что хищения государевых денег не могли происходить без ведома господина подполковника. А может, и по его указке…

— Как именно происходили эти хищения? — заинтересованно спросил судебный следователь.

— К примеру, с 1901 года по январь нынешнего было отремонтировано восемь зданий рабочих цехов. Это по бумагам. А на деле — ни одного… В позапрошлом годе якобы построили три новых цеха. А на самом деле — всего один. Да и тот по сей день до ума не доведен и покуда не работает, поскольку пустует, а оборудование не завезено… По бумагам было закуплено одиннадцать горизонтальных прессов швейцарской фирмы «Сан-Георген», — продолжил рапортовать Ферапонт Ильич. — А на самом деле купили всего шесть. Ну, а сколь казенных денег разошлось по личным карманам в связи с переустройством завода, связанного с переходом на производство бездымного пороха, — так это только одному Богу известно… — такими словами закончил доклад полицейский надзиратель Ферапонт Громыхайло.

— Словом, поле деятельности для денежных махинаций обширное, — такое заключение сделал коллежский советник Воловцов, выслушав доклад Громыхайло.

— Так точно, ваше высокоблагородие, — снова по-военному ответил полицейский надзиратель, сделавший свою работу на отлично.

— Какие предположительно суммы, по-вашему, похищены на Пороховом заводе? — поинтересовался Иван Федорович.

— Точно ответить не смогу, — почесав себя в районе груди, ответил Ферапонт Громыхайло. — Полагаю, это десятки и десятки тысяч…

Судебному следователю Воловцову тоже захотелось почесать себе грудь. Так бывает: когда собеседник заикается, что-то и тебя заставляет заикаться. Когда он начинает чесаться, и тебя тянет почесаться. Но Иван Федорович сдержался, ибо поддаваться подобным вещам будет непростительная слабость, а то и глупость, что судебному следователю непозволительно. И вообще, ему положено вести себя чинно, как положено по статусу. А вот обратить внимание на этого управляющего Пороховым заводом Коркию надлежало непременно. Ведь мало того, что он воровал казенные деньги, — а как заказчиком, так и покупателем пороха являлось государство, потому как завод находился в ведении военного министерства, — так еще вполне мог быть и, скорее всего, был даже заинтересован, чтобы вскрывший это воровство коллежский регистратор Кержаков поскорее отдал бы богу душу. Однако с обличением Коркии в воровстве надлежало повременить, да и заниматься этим должны были местные власти. К тому же было не совсем понятно, почему полиция и прокуратура в этом деле медлили, имея на руках докладные записки Кержакова. Уж коли в них разобрался Ферапонт Громыхайло, то советникам Казанской губернской казенной палаты и губернскому казначею сделать определенные выводы по прочтении бумаг коллежского регистратора не составило бы никакого труда.

У Воловцова же задача была совсем иная: найти убийцу Ефима Феоктистовича Кержакова (ну и, конечно, купца Вязникова и офицера Алябьева). Для этого надлежало действовать обходными путями — собирать на подполковника Коркию компрометирующий его материал исподволь, дабы прийти к полному и безоговорочному убеждению, что именно он и убил коллежского регистратора Кержакова. Не сам, скорее всего. Кто-то ему в этом деле крепко помог. Найти этого помощника с его замечательной винтовкой было первейшей задачей судебного следователя Воловцова. Поэтому, внимательно выслушав полицейского надзирателя Громыхайло и малость подумав, Иван Федорович изрек:

— Ты начал это расследование, тебе и далее его вести. Что тебе надлежит делать… — Он осекся и, глянув на Громыхайло, спросил: — На «ты» можно?

— А то, — благодушно заулыбался Ферапонт Ильич, польщенный таковым обращением начальства. Начальство же обращается к подчиненным на «ты» всего в двух случаях. Первый — это когда к подчиненному нет никакого уважения, а есть явное безразличие и пренебрежение. И второй — это когда отношение у начальства к подчиненному уважительное и доброжелательное. И касаемо судебного следователя Воловцова это был как раз второй случай…

— Хорошо… Итак, что тебе надлежит сделать… — продолжил наставления коллежский советник Иван Воловцов. — Первое: приоденься так, как одеваются цеховые — двубортное темное пальто, мерлушковая шапка, чесанки с галошами… В общем, сам знаешь. Чего мне тебя учить? Твоя задача — найти друзей-приятелей среди рабочих, а лучше служащих Порохового завода, втереться к ним в доверие и порасспрашивать про товарища управляющего заводом подполковника Коркию: кто он такой, как к нему относятся на заводе, как живет-поживает да каков он есть как офицер и человек. И постараться разузнать про него все, что так или иначе может пригодиться в следственном расследовании: что предпочитает и кого любит, что ненавидит и кого именно не любит, женат ли, имеются ли дети, если есть, то сколько их. Есть ли любовница, кто ходит у него в друзьях; что он предпочитает — заливного поросенка или мясную скоблянку. Самого Коркию трогать покуда не будем. Побеседуем с ним только тогда, когда будем владеть информацией про него и его делишки. А информацию такую предоставишь нам ты… Понял, надеюсь? — выразительно глянул на полицейского надзирателя Воловцов.

— Да чего уж тут не понять? Конечно, понял, — ответствовал Громыхайло.

— Тогда — действуй! — так напутствовал Ферапонта Ильича Иван Федорович. — Да, а про винтовку этого английского инженера Витворта ты что-нибудь новое выяснил? — вспомнил он.

— Нет, не успел покамест, — последовал ответ. — Весь день с документами просидел в этой каморке.

— Хорошо, винтовкой я сам займусь. А ты — работай…

— Ну, так я пошел?

— Ступай…

Громыхайло вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Иван Федорович не без удовольствия почесал грудь. А вообще, было от чего почесаться!

Полицейский надзиратель Ступин, получивший от судебного следователя Воловцова задание провести разыскные действия касательно случившейся одиннадцатого февраля сего года смерти купца второй гильдии Андрея Семеновича Вязникова, докладывал о своих результатах после того, как отчитался Громыхайло.

— Мне удалось поговорить со многими людьми, которые знали Вязникова. Все отзываются о нем исключительно с положительной стороны. Очень деятельный был малый, активный. Совершенно не конфликтный. Поэтому могу сказать сразу, на этой почве никаких разногласий у него ни с кем не имелось. Умел ладить с людьми. Займов у него не было. Других обязательств тоже за ним не числилось. Никаких денежных притязаний! Вообще, он аккуратен был с деньгами.

— Может, ему кто-то должен был? — предположил Воловцов. — Знаете, как оно бывает… Кто-то займет крупную сумму, а отдавать не хочет, вот и убивает своего займодателя.

— Скупым он не был. Давал своим рабочим небольшие суммы. Кто-то родителя потеряет — поможет. Кто-то овдовеет — опять у него помощь просят. Но давал небольшие суммы, которые мог себе позволить и которые не жалко было потерять.

— Женщины на стороне имелись?

— Никаких женщин на стороне он не имел. Был верен своей супруге. Так что убили совершенно по другим причинам.

— По каким же таким причинам? — с большим вниманием настроился слушать доклад Ступина Иван Федорович.

Георгий Иванович внимательно и с уважением посмотрел на коллежского советника Воловцова:

— Ваши предположения оказались верны. Смерть купца Вязникова могла спасти кое-кого от разорения, причем полного и безоговорочного. Но для начала я хочу дать полный расклад, чтобы не показаться голословным и не дать повода сомневаться в моих словах…

— Именно такой подход меня и устраивает, — удовлетворенный подобным вступлением, изрек судебный следователь. Он любил, когда вопрос разрешался полностью, окончательно и навсегда. Тогда он считал задачу выполненной и переходил к решению следующей. — Могу ли я вас, любезный Георгий Иванович, называть на «ты»?

— Можете, — кивнул Ступин и приступил к собственно докладу. — Итак, в Казани и близ нее имеются несколько крупных мельниц и один мукомольный завод. Он принадлежал купцу Мамаеву. Находится в селе Богородское на реке Ноксе. Заводская мельница на паровой тяге. Больших оборотов завод не набрал, потому как построен всего год назад. В конце девятьсот третьего года Мамаев помер. И его жена выставила завод на торги. Так что конкурентами для купца Вязникова настоящие хозяева этого завода не являются… Еще имеются водяная мельница на реке Казанке купца Лохова и ветряная мельница купца Болдышева в конце Госпитальной улицы. Но они не в счет: и обороты малы, и мельницы слишком старые. На одной из них еще Пугачев в раскольничьей молельне поклоны бил. А вот хозяева водяной мельницы на Казанке недалече от кремля, что принадлежит Казанскому городскому обществу и сдается в аренду, вполне могли бы быть заинтересованы в том, чтобы вальцовая паровая мельница купца Вязникова никогда бы не заработала. В прошлом году сия мельница выдала четыреста шестьдесят тысяч пудов муки отличного качества! Поначалу я было стал грешить на арендаторов мельницы купцов Шамова и Оконишникова, — посмотрел на Ивана Федоровича Ступин. — Мельница у них водяная и, конечно, станет уступать паровой, когда та появится. Ведь паровая мельница может работать круглый год и не зависит от погодных условий, как ветряная, и от замерзания рек, как водяная. Но потом, — Георгий Иванович снова глянул на судебного следователя, — когда я начал более детально разбираться, то выяснил, что годовые обороты этой мельницы на Казанке около кремля вот уже лет как десять-двенадцать неуклонно падают. К примеру, восемь лет назад в год она выдавала семьсот пятьдесят тысяч пудов муки. Пять лет назад — без малого шестьсот тысяч пудов. И вот — только четыреста шестьдесят тысяч пудов в девятьсот третьем… И из ста рабочих на мельнице остались только сорок два. К тому же летом нынешнего года заканчивается двенадцатилетний срок аренды мельницы. Так что купцам Шамову и Оконишникову волноваться не о чем: с появлением новой вальцово-паровой мельницы на Дальнем Устье они ничего не теряют…

Тут полицейский надзиратель Ступин перевел дух и продолжил:

— Что касается нашего города, то снабжение его мукой обеспечивало пригородное село Савиново. Вернее, его водяная мельница на двадцать две поставы[24]. Но мельница эта тоже сдается в аренду, потому как принадлежит Казанской епархии, и заведует мельницей в настоящее время архиепископ Димитрий. Что он может быть убивцем — у меня язык не повернется такое сказать. Да и всем известна его непримиримая судебная тяжба с братством святителя Гурия Казанского по поводу растраты братством денежных средств. Словом, честнейший и благороднейший человек! Так бы я сказал…

Полицейский надзиратель Ступин снова немного помолчал, после чего продолжил:

— У нас осталась еще одна паровая крупчато-вальцовая мельница, лет десять назад построенная в селе Печищи Верхне-Услонской волости, что на правом берегу Волги аккурат против Казани. Она самая крупная во всей Казанской губернии. В позапрошлом году намолола один миллион шестьсот восемьдесят тысяч пудов зерна. Зерно сплавляется из Самарской и Саратовской губерний по Волге, можно сказать, прямо к воротам мельницы. Владеет ею торговый дом «Иван Подоконников и Сыновья». То есть это восьмидесятилетний Иван Подоконников и его сыновья Константин и Михаил Ивановичи возрастом соответственно сорок восемь и пятьдесят лет.

Сам основатель торгового дома — выходец из свияжских мещан-старообрядцев старо-поморского согласия — на ладан дышит. Того и гляди не сегодня завтра преставится. И управляют всеми делами «Торгового Дома» его сыновья Михаил и Константин. Михаил — гласный городской думы, член Губернского Попечительства детских приютов. Константин — член правления Казанского купеческого банка и член Казанского биржевого комитета. Год назад братья, с благословения отца, задумали поменять всю мельничную механику и получать из зерен ржи и пшеницы муку не трех сортов, как раньше, а шести. Это значило приобретение новой немецкой паровой машины, более мощной; замена транспортеров, бункеров, вальцового парка, камнеотборников и прочего мельничного оборудования. А поскольку семейные деньги все были в обороте, братья получили в Купеческом банке кредит в триста тысяч рублей под залог мельницы в Печищах — расстарался Константин Иванович. Не зря же он был членом правления Купеческого банка. Кредит предполагалось отдать в самое скорое время в надежде получить большую прибыль с мельницы после ее технического обновления. И тут возникает Вязников со своей паровой вальцовой мельницей близ пристаней на Дальнем Устье. С предполагаемым годовым помолом хоть и меньше (покуда), нежели у мельницы купцов Подоконниковых в Печищах, да тоже крепко за миллион пудов. Представляете, каково сделалось душевное состояние старика Подоконникова и обоих его сыновей, когда Вязников начал строиться? — глянул прямо в глаза Воловцову полицейский надзиратель Ступин. — С появлением мельницы Вязникова на Дальнем Устье с расценками помола ниже, нежели у Подоконниковых, последним никакой прибыли с мельницы не видать! Значит, отдать кредит вовремя, а может, и вообще отдать — не получится. И каким бы выгодным положением в Купеческом банке ни обладал Константин Иванович Подоконников, банковское правление — конечно, какое-то время потерпит и будет давать ему отсрочки — отберет рано или поздно мельницу в Печищах и продаст ее, сколько бы она в настоящий момент ни стоила, пусть даже и полмиллиона, за все те же триста тысяч рублей с набежавшими процентами. После чего у Подоконниковых не станет ни мельницы, ни денег… Они лишатся всего разом! А посему, — стал заканчивать свой обстоятельный доклад Георгий Иванович, — братья Михаил и Константин Подоконниковы и есть самые заинтересованные лица в скорейшем устранении купца Вязникова. Следовательно, они есть первые подозреваемые в его убийстве. Конечно, не своими руками…

Полицейский надзиратель выдохнул и посмотрел на судебного следователя Воловцова. Иван Федорович еще какое-то время переваривал услышанное, затем поднялся со стула, прошелся по номеру, для какой-то надобности подошел к окну и, вернувшись, произнес:

— Благодарю вас, Георгий Иванович, за превосходно проделанную работу. Теперь твоя задача такая, — Воловцов в упор посмотрел на Ступина, — собрать как можно больше информации про этих братьев Подоконниковых. Важно узнать про них все, включая, какие блюда они предпочитают на обед.

— Понял, будет исполнено, — последовал ответ.

— Не сомневаюсь, — ответил Иван Федорович и крепко пожал полицейскому надзирателю руку.

В половине десятого утра следующего дня Иван Воловцов был, как оговорено было ранее, у полицеймейстера Панфилова.

— Я нашел человека, который может вам помочь, — пожав судебному следователю Воловцову руку, произнес Павел Борисович. — Его зовут Валентином Николаевичем Поздняковым. И проживает он…

Полицеймейстер взял карандаш и записал на листке бумаги адрес:

Кошачий переулок, дом 29 близ рынка на пересечении переулка с Нижне-Федоровской улицей. Вход по лестнице на второй этаж.

— Советую взять извозчика, — добавил Павел Борисович. — Хоть Кошачий переулок от нас и не столь далеко, да район там такой… не простой, следует признать. «Кошачка», она и есть «Кошачка». Как-то все руки до нее не доходят.

— Простите, как вы сказали? — поинтересовался Воловцов, услышав интересное слово.

— «Кошачка», — повторил полицеймейстер Панфилов. — Это место в городе такое… Иначе его как-то и не зовут!

— Благодарю. Я непременно возьму извозчика, — откланялся коллежский советник Воловцов и покинул кабинет полицеймейстера.

Извозчик будто его и поджидал — стоял метрах в пятнадцати от парадного входа. Иван Федорович сел в пролетку и назвал адрес.

— Вмиг домчим, не беспокойтесь, ваше высокоблагородие, — произнес извозчик и тронул поводья…

Весна еще не вступила в свои права, однако в воздухе, когда поехали «с ветерком», уже чувствовалось ее дуновение. Легкое, едва заметное, как надежда, которой вряд ли суждено сбыться…

Скоро каменные дома закончились, а вместе с ними и мощенная булыжником мостовая. Дорога пошла под горку, и дома потянулись сплошь деревянные, преимущественно одноэтажные, что жались друг к другу и, казалось, были готовы в любой час развалиться. Создавалось впечатление, будто завез извозчик судебного следователя в какую-то захудалую деревеньку, что стояла здесь, не меняясь, и сто, и двести лет назад.

— Приехали! — остановился возница возле двухэтажного деревянного дома недалеко от базарных лабазов. — С вас полтинничек, ваше высокоблагородие.

— Что так? — поинтересовался Иван Федорович, передавая извозчику пятьдесят копеек. — Везде по городу двугривенный берут.

— Так то по городу. А тут — «Кошачка»…

Взгляд Воловцова уперся в честнейшие глаза возницы. Крякнув от неудовольствия, Иван Федорович расплатился с кучером и спрыгнул с пролетки в смерзшую грязь.

Городской район, где находился Кошачий переулок и зовущийся в народе «Кошачкой», был и впрямь непростой. Строиться в этой слободке люди начали еще в начале шестнадцатого века, и, похоже, самостийно — уж слишком хаотично стояли строения, будто кто-то взял избы в жменю да и раскидал по полю. К семнадцатому-восемнадцатому векам зародились несколько улочек, овражных, наклонных и кривых, ниспадающих к прибрежной улице Нижне-Федоровской. Звались эти улочки так: Малая Казанская, Попова Гора, Нагорная, Пригонная Гора, Односторонка Верхне-Федоровской, Кошачий переулок ну и еще несколько проулков и тупичков безо всякого наименования. В каковые если и заберется какой-то нездешний человек по случаю или недоразумению, то выбраться ему обратно удастся далеко не сразу — поначалу придется поблуждать по закоулкам; помесить грязь по улицам; поспотыкаться в проходных дворах; мысленно, а то и не очень, обматерить захолустье, в которое забрел, а с ними саму слободку под названием Кошачка. Потому как тут сам черт ногу сломит…

С самого возникновения слободки как не было здесь канализации, так по сей день можно сказать, что и не существует (имеется в виду канализация, устроенная по уму и с толком, а не абы как, лишь бы оно стекало). Ассенизаторы с помойными бочками, куда откачивались нечистоты, не баловали жителей «Кошачки» своими визитами, наведывались крайне редко, поэтому запах испражнений здесь никогда не выветривался и особенно крепчал в летние месяцы.

Плюс ко всему прочему пищевые и иные отбросы; непросыхающие лужи-болотца и грязища непролазная особенно по осени и весне, — ну просто раздолье для полчищ крыс и мышей! За последние десятилетия грызунов расплодилось в местечке в столь превеликом множестве, что сладу с ними не стало никакого. Потому-то жители сей слободки принуждены были заводить кошек да котов, чтобы хоть как-то противостоять бесконечному нашествию грызунов.

Кошек здесь привечали, относились к ним бережно, а со временем, ввиду их большого количества, что сильно бросалось в глаза особенно людям не местным, слободку прозвали «Кошачкой».

Двухэтажный дом, возле которого остановился возница и высадил Ивана Федоровича Воловцова, тоже не смотрелся добротным и крепким. Хотя от прочих отличался наличием не одного, а двух этажей и стоял, не покосившись и не уйдя в землю на половину этажа, как большинство домишек слободки. Стоял дом на этом месте не менее пяти-семи десятков лет, и шатким его покуда назвать было нельзя. Проживали в нем две семьи. И входа было также два: один на первый этаж, другой — на второй.

Коллежский советник Воловцов вошел через незапертую калитку в палисадник, прошел мимо показавшихся из-под снега кустов крыжовника, поднялся по ступеням на второй этаж и постучал в обитую войлоком тяжелую дверь. Через краткое время дверь наполовину приоткрылась, и на Ивана Федоровича пытливо глянул человек в полосатом домашнем халате:

— Вы судебный следователь Воловцов? — поинтересовался он.

— Именно так, — ответил Иван Федорович. — А вы Валентин Николаевич?

— Все верно. Господин полицеймейстер говорил мне о вас. Прошу прощения за мой затрапезный вид… — несколько смущенно произнес человек в полосатом халате. — Не ждал вас так рано. Дремлю малость… Прошу!

Хозяин отошел от двери, пропуская Ивана Федоровича в квартиру. Несмотря на то что жилье оружейного знатока Позднякова находилось в слободке «Кошачка», оно было вполне городским: большая прихожая с зеркалом в рост, канапе с жесткими подлокотниками и мягкой обивкой; зала со столом и четырьмя стульями посередине, двумя диванами, креслами и толстым ковром на полу… Кухонька с обеденным столом и посудными шкафами и навесными шкафчиками, похожая скорее на буфетную. В дальнем углу залы — дверь. Скорее всего, в спальню.

Словом, вполне городская квартирка со всем, чему положено в таковой находиться…

— Прошу садиться, — предложил хозяин один из стульев. — Может, хотите что-то выпить или позавтракать?

— Я бы предпочел от всего отказаться и тотчас приступить к делу, — сказал Иван Федорович.

— Как вам будет угодно, — завязал поясок на распахнувшемся халате Валентин Николаевич. — Именно так вас и отрекомендовал мне Павел Борисович. Деловой. Строгий… Вас интересует дульнозарядная винтовка английского изобретателя Витворта и все, что с ней связано, я вас правильно понимаю? — усадив гостя за стол в зале, спросил Поздняков.

— Именно, — ответил Иван Федорович.

— В том числе ружейный телескоп и глушитель?

— А глушитель — это… — начал было судебный следователь, но ружейный знаток понял его правильно и продолжил за него:

— Глушитель — это подавитель звука, если хотите. То бишь устройство, заглушающее звук выстрела, — пояснил Валентин Николаевич и добавил: — Не совсем, конечно. С глушителем, к примеру, винтовочный выстрел напоминает хлопок, если стрелять на улице. А если выстрел производится в помещении, то звук будет похож на удар ладонью по деревянной поверхности… Ну, если хотите, на резкий удар молотка по толстой доске.

— Да, ружейный телескоп и глушитель меня тоже интересуют, — полностью обозначил свой интерес Воловцов.

— Одну минуточку, — произнес Поздняков. Он вышел из залы и вернулся с какими-то бумагами и чертежами. — Итак, извольте, — начал он. — Ровно пятьдесят лет назад, в 1854 году, английский изобретатель Джозеф Витворт запатентовал винтовку своей собственной конструкции со стволом, имеющим многоугольную шестигранную нарезку. Именно под такую нарезку были выполнены и пули для винтовки, что позволяло ей плотнее прилегать к стенкам ствола. А это, в свою очередь, увеличивало дальность и точность стрельбы, ибо траектория полета была более отлогая, нежели у прочих винтовок, заряжаемых как с дульной части, так и с казенной. Можно сказать, винтовка Витворта была первой снайперской винтовкой. Весила она чуть более восьми фунтов[25], длина ее равнялась двадцати восьми вершкам[26]. Ствол длиной чуть более семнадцати вершков. Калибр пули этой винтовки — ноль целых четыреста пятьдесят одна тысячная дюйма.

— И какова дальность выстрела у этой винтовки? — поинтересовался Иван Федорович.

Валентин Николаевич заглянул в бумаги.

— Дальность выстрела — тысяча восемьсот ярдов, — с явным восторгом произнес он. — Это семьсот семьдесят саженей или — шутка сказать — полторы версты!

— Неплохо, — был вынужден признать судебный следователь. — Но как увидеть на таком расстоянии цель и точное место, куда следует отправить пулю? — задал вполне резонный вопрос Воловцов.

— Для этого и необходим телескопический прицел, — глянул на гостя Валентин Николаевич. — Без него снайперской винтовки как таковой, можно сказать, и не существует. И винтовки Витворта для стрелков-снайперов такими прицелами как раз и оснащались. Сначала прицелы эти были длиною как ствол винтовки или даже длиннее, — начал рассказывать оружейный знаток. — Крепился прибор либо сверху ствола, либо сбоку. Потом винтовки Витворта стали оснащаться четырнадцатидюймовым двукратным телескопическим прицелом Девидсона, тоже англичанина. Затем телескопический прицел сделался четырехкратным, стал короче, и появилась возможность установки прицельной сетки. Что повышало точность выстрела многократно. Именно из винтовки Витворта с таким вот прицелом во время Гражданской войны в Североамериканских Соединенных Штатах было убито несколько генералов с обеих сторон. В частности, с расстояния около восьмисот ярдов, это где-то триста сорок три сажени, — уточнил Поздняков с нотками гордости в голосе, как если бы сам производил выстрел, — был убит в мае тысяча восемьсот шестьдесят четверного года генерал-майор Седжвик, руководивший установкой артиллерийских орудий на позиции. Пуля попала ему аккурат в левый глаз и вырвала из затылочной части головы кусок черепа размером с половину ладони. Я слышал, что винтовка из которой был убит этот заслуженный генерал, находится где-то у нас, в России. Но я ее не видел, — немного виновато добавил Валентин Николаевич. — Кстати, из винтовки Витворта стреляли в американского президента Авраама Линкольна под Вашингтоном. Пуля чуть не задела ухо президента и наповал убила стоящего за ним доктора.

— А что это за устройства такие, глушащие звук выстрела? — поинтересовался Иван Федорович.

— Вы про глушители?

— Да, — кивнул Воловцов.

— Извольте… Устройства, глушащие звук выстрела и гасящие пламя пороховых газов, появились в первой половине девяностых годов прошлого столетия. Серийно стали производиться в Америке с девятьсот второго года и разошлись по всему миру. Устройство это довольно простое. — Поздняков пододвинул ближе к Ивану Федоровичу бумаги с чертежами, полагая, что они помогут судебному следователю лучше вникнуть в то, о чем он сейчас говорил. — Вот, смотрите: пустотелый стальной цилиндр с одной или несколькими камерами внутри. Они отводят отработанные пороховые газы, которые выходят наружу уже с меньшим давлением и температурой. Потому и звук выстрела много глуше, и саженей за двадцать практически неслышим. Крепится глушитель к концу ствола по резьбе, специально для этого нарезанной, или при помощи цангового крепления…

Собственно, после посещения оружейного мастера Ивану Федоровичу стало понятно, почему свидетели не услышали звук выстрелов и каким образом стрелку удалось на длинном расстоянии застрелить троих несчастных. Когда Воловцов уже покидал «Кошачку», он был твердо убежден, что имеет дело с опытным стрелком-снайпером, пользующимся дальнобойной винтовкой Витворта с телескопическим четырехкратным (а может, и больше) прицелом и американским глушителем. Личность стрелка оставалась неизвестной. Значит, покуда Громыхайло и Ступин не принесли новой информации, следует отталкиваться от снайперской винтовки и искать свидетелей по всем трем делам. И первый вопрос, который следовало задать: не видел ли кто человека, который переносил чехол или футляр длиною около трех футов. Быть такого не может, чтобы никто его не видел! Что касается списка первоочередных задач, то из него можно исключить номера с первого по четвертый и шестой. И немедля опросить Софью Радкевич, бывшую невесту штабс-капитана Алябьева!

Софья Владимировна Радкевич была девицей двадцати трех лет, из дворян Могилевской губернии, внучкой заслуженного человека, действительного статского советника Ивана Николаевича Радкевича, зарекомендовавшего себя на поприще образования и просвещения. Какая нелегкая занесла белорусских дворян в славную Казань — вопрос оставался открытым. Надо полагать, что татарское происхождение Радкевичей от Заволжского хана Юшена никакого отношения к их появлению в Казани не имеет…

Софья Владимировна проживала с тетушкой на улице Покровской, — адрес имелся в протоколе ее допроса, что лежал в папке с делом штабс-капитана Алябьева. Она окончила полный восьмилетний курс Мариинской женской гимназии и, получив звание домашней учительницы, что давало ей возможность преподавать в начальных классах школ, гимназий и училищ, поступила учительницей начальных классов в частную женскую гимназию Лидии Шумковой. А поскольку сразу после окончания гимназии Софья Радкевич решила сделаться девушкой свободной и независимой (в Мариинской гимназии девушек обучали и подвигали отнюдь не к стремлению к независимости в обществе), самостоятельно получаемый заработок был совершенно нелишним.

Когда в воскресный день шестого марта Иван Федорович постучал в дверь одноэтажного флигелька, в котором Софья проживала с тетушкой, девушка сидела в зале и безучастно созерцала через окно пространство. Снег начинал темнеть, и оттого, наверное, все за окном — под стать ее настроению — казалось серым и унылым: и улица, и оттаявшие деревья, и небо, и даже прохожие, в чем бы они ни были бы одеты. А тут еще тетушка впустила какого-то незваного незнакомца, который, назвав себя и свои чины, учтиво попросил разрешения задать несколько вопросов. А поскольку человек этот был непростой, а судебный следователь по особо важным делам, да еще прибывший из Москвы — делать нечего, — пришлось на задаваемые им вопросы отвечать. Как поняла Софья, господин, что заявился к ним, просто так не отстанет и, покуда не выпытает из нее все, что ему надобно, их милый и уютный флигелек, в котором можно спрятаться ото всех неприятностей, не покинет…

— Не хотелось бы вам докучать, прекрасно понимаю ваше состояние. Но и вы поймите меня — служба! Позвольте задать вам несколько вопросов, — присев на соседний стул, спросил Воловцов.

— Что ж, спрашивайте, если нужно, — безразлично произнесла Софья Владимировна и отвернулась от окна.

Иван Воловцов кивнул и, чуть приглушив голос, произнес:

— Мне надо, чтобы вы рассказали про события, что произошли ровно две недели назад в саду «Черное озеро». Желательно со всеми подробностями. Они могут быть ключевыми в расследуемом мною деле.

— Это когда Леню… Леонида Мартыновича застрелили? — спросила Софья, хотя прекрасно понимала, что конкретно интересует московского судебного следователя.

— Именно так, — последовал сдержанный ответ.

— Ах, — вздохнула Софья, встала со стула и, отойдя от окна, присела на крохотный диванчик, обитый ситцем. Вспоминать события того дня не хотелось, но ведь гость не отстанет… И она начала: — В тот день он пришел ко мне в одиннадцать. По воскресеньям мы всегда прогуливались с ним в саду «Черное озеро». А потом шли обедать в ресторан. Чаще всего это был ресторан нумеров Щетинкина…

Она замолчала. Было заметно, что ей трудно говорить.

— Позвольте уточнить, в тот день было все как всегда? — задал вопрос Иван Федорович.

— Да, как всегда, — последовал ответ. — Ничего необычного в нем не было.

— И ничего необычного вы в поведении или словах Леонида Мартыновича не заметили, — почти утверждающе произнес Воловцов.

— Не заметила…

— Вы отправились прогуляться в сад «Черное озеро», — продолжил допрос судебный следователь.

— Да, я оделась, и мы пошли.

— О чем вы говорили?

— Мы строили планы, ведь он сделал мне предложение руки и сердца, и я дала согласие.

— Когда должна была состояться ваша свадьба? — поинтересовался Иван Федорович.

— В мае.

— Вы любили его? — неожиданно для Софьи Владимировны спросил Воловцов.

— Это уже вас не касается, — вскинула голову Радкевич и смерила излишне любопытствующего мужчину негодующим взглядом. Но судебного следователя это отнюдь не смутило.

— Милая барышня, меня все касается, — заметил Иван Федорович. — Иначе я бы не задавал таких вопросов.

— Да, я его любила! — с неким вызовом ответила Софья Владимировна и ожгла следователя долгим пылающим взглядом. Впрочем, коллежский советник Иван Воловцов ранее ловил на себе куда более выразительные взоры. И ничего… Выдерживал!

— А Александра Юрьевича Павловского вы тоже любили?

Вопрос для Софьи Радкевич опять-таки явился весьма неожиданным. Теперь она вскинула на судебного следователя взгляд, исполненный негодования и отчасти ненависти:

— Да, я любила его. Но потом… — Она замолчала.

— Что потом? — прервал молчание Воловцов.

— Да зачем вам все это знать? — Она посмотрела прямо в глаза Ивану Федоровичу, и ему стало ясно, что она и правда не понимает, для чего все эти вопросы.

— Поверьте, я задаю вам подобные вопросы вовсе не из праздного любопытства, — как можно мягче произнес судебный следователь Воловцов. — Это все мне необходимо знать, чтобы успешно вести расследование убийства господина Алябьева. К тому же господин Павловский находится у меня на подозрении…

Софья криво усмехнулась:

— Вот даже как. Он не мог убить.

— Ну, он сам и не убивал, — заметил Иван Федорович. — Например, он мог нанять кого-то совершить убийство.

— И нанять кого-то убить он тоже не мог, — твердо заявила Софья с прежней кривой усмешкой.

— Даже из ревности? — посмотрел на девушку Воловцов.

Софья Владимировна молча кивнула.

— Почему вы так решили? — весь обратился во внимание судебный следователь по особо важным делам.

— Потому что он трусоват, — безапелляционно заявила Софья Радкевич, и ее брови сдвинулись к переносице.

— С чего вы так уверены? — с некоторым сомнением спросил Иван Федорович, продолжая смотреть на собеседницу. — У вас есть какие-то основания так утверждать?

— Да, имеются, — последовал ответ. — Год назад, это было в апреле, в то время мы с ним находились в дружеских отношениях… Он провожал меня до дома, и к нам пристали двое подвыпивших фабричных парней. Они стали требовать у него деньги на выпивку. И он дал им денег! — едва не воскликнула девушка, как-то по-детски фыркнув.

— Так может, он это сделал по доброте душевной, — заметил Воловцов не очень искренне.

Софья Владимировна снова криво усмехнулась:

— Он был так сильно напуган, и, когда доставал деньги, у него просто тряслись от страха руки. А когда пьяные получили деньги, то перед тем, как отстать от нас, один из них похлопал меня по… заду, — выпалила не совсем корректное слово Софья. — И Павловский никак на это не отреагировал, — Софья вновь пренебрежительно фыркнула, — и сделал вид, что не заметил этого.

— И вы, конечно, после этого инцидента разлюбили его и перестали с ним встречаться.

— Конечно, — как само собой разумеющееся, ответила Софья Радкевич. — Иначе и быть не могло.

— А как вы познакомились со штабс-капитаном Алябьевым? — после недолгого молчания спросил Иван Федорович.

— Это было в прошлом году, в мае, — стала отвечать Софья Владимировна. — Было воскресенье, я вышла прогуляться в Черноозерский сад, а я частенько гуляла в нем, и встретила его. Он, оказывается, тоже любил гулять в этом саду, и мне показалось немного странным, как мы с ним не встретились раньше. А может, раньше было просто нельзя? — Девушка вопросительно посмотрела на Воловцова. — Ведь я тогда была еще с Павловским… И в этой жизни ничего не случается просто так? И если что-то происходит, то именно в то время, когда и должно произойти? — Барышня немного помолчала, затем продолжила: — А на следующее воскресенье я снова увидела его. Он тоже узнал меня, подошел. Поздоровался и попросил разрешения представиться. А потом как-то слово за слово разговорились, и эта прогулка привела к тому, что мы стали встречаться. Несмотря на то что мне тогда было двадцать два года и он был на девять лет меня старше. Знаете, между нами нашлось много общего. — Легкая, едва заметная улыбка озарила ее лицо. — Нам нравились одни и те же книги, одна музыка; у нас были одинаковые взгляды на жизнь. И вообще, нам было хорошо друг с другом. Через три с небольшим месяца, — на сей раз как-то болезненно вздохнула Софья Радкевич, — он сделал мне предложение. Я, не раздумывая ни минуты, согласилась. По воскресеньям мы продолжали — уже вместе — гулять в нашем любимом Черноозерском саду. Вот и двадцать первого февраля мы, как обычно, отправились прогуляться в сад. Погода была замечательная. А может, мне просто казалось, что замечательная, поскольку всегда, когда я была с Леней, мне казалось, что светит солнце.

Барышня замолчала и посмотрела мимо Воловцова. Может, в это время она видела этот самый Черноозерский сад и их двоих, гуляющих под ручку неподалеку от фонтана? А может, она рассмотрела себя лежащей возле мраморной чаши фонтана без памяти и склонившегося над ней ненавистного приват-доцента Павловского, пытающегося привести ее в чувство?

— …Гуляя и разговаривая, мы подошли к фонтану. Я ждала поцелуя, чувствовала, что Леня хочет меня поцеловать. Вдруг в саду стало очень тихо. Ни цоканья копыт по мостовой, ни вороньего карканья, ни криков ребячьих — ничего не было слышно. В то же мгновение Леня дернул головой и подался назад, будто его толкнули. И вместо глаза у него появилась дыра, наполняемая кровью. Я все это видела и… потеряла сознание. А когда очнулась — увидела склонившегося надо мной Павловского. Он мне щеки тер, кажется. Неумело. И пальцы у него опять дрожали. Я кое-как поднялась, и он усадил меня на скамейку напротив фонтана. Сам хотел сесть рядом, но я не позволила и сказала ему, чтобы он шел прочь. И он сел на другую скамейку…

— А почему он оказался в то время в городском саду? — мягко, без нажима поинтересовался судебный следователь. — Вы не задавались таким вопросом? Может, это отнюдь не было случайным стечением обстоятельств? И он специально пришел в Черноозерский сад, зная, что вы с Алябьевым будете в нем в это время прогуливаться?

— Может, он следил за мной, — раздумчиво предположила Софья Владимировна.

— Возможно, что так оно и было, — согласился Иван Федорович. После чего спросил: — Вы по-прежнему не допускаете мысли, что все это он и подстроил?

— Что вы имеете в виду? — посмотрела в глаза коллежского советника Софья Радкевич.

— Убийство своего соперника, — произнес Иван Воловцов, спокойно выдержав взгляд девушки.

— У Леонида Алябьева соперников не было и быть не могло, — довольно резко заявила девушка. — А если вы имеете в виду Павловского, то какой он соперник. — Она уже не в первый раз в течение всего разговора криво усмехнулась и добавила: — Он не соперник. Он пустое место…

Больше Иван Федорович не счел нужным задавать какие-либо вопросы Софье Радкевич…

Полицейский надзиратель Ферапонт Громыхайло ходил по кабакам Пороховой слободы. Заводил знакомства среди цеховых и служащих Порохового завода — а большинство работающих на нем как раз и проживали в Пороховой слободе, — по крохам добывая в трезвых, но чаще в пьяных разговорах нужную для коллежского советника Воловцова информацию. Иван Федорович пока что его не торопил: понимал, что порученная ему задача требует немало времени, — за один день ее не решить. Если по-серьезному, так даже недели будет маловато.

Ступин тоже не терял времени даром. Кое-какой материал он про братьев Подоконниковых уже собрал. Да и про папашу ихнего, Ивана Петровича, кое-что наскреб в анналах семьи Подоконниковых. Полицейскому надзирателю Ступину удалось даже разговорить свияжских старообрядцев (прослывших неразговорчивыми людьми, тем более с чужаками), помнящих Ивана и его сыновей. Один из них даже припомнил историю про курицу Подоконниковых и бездомного пса Игнашку…

— Так вот, когда этот Игнашка, донельзя изголодавшийся, у всех на глазах задрал курицу Подоконниковых, — начал свое повествование Ступин, когда в очередной раз встретился с Иваном Воловцовым. — Старший из братьев, Михаил, малец еще совсем тогда, поймал пса, взял его за задние лапы и что было силы хрястнул без всякого сожаления башкой о фонарный столб, — продолжил доклад Георгий Иванович. — Пес каким-то чудом вырвался, после этого стал, дико скуля, безостановочно бегать кругами вокруг столба — такая, верно, агония у него приключилась, — покуда не остановился и тотчас издох. Почему бы этому живодеру Михаилу не подговорить нашего стрелка-снайпера (Ступин уже знал от своего шефа, как и из какого оружия тот изничтожает своих жертв) выследить да и убить купца Вязникова? За деньги, конечно…

— Это тот Михаил Подоконников, что заседает в гласных городской думы и является членом Губернского попечительства детских приютов? — приподнял в удивлении одну бровь судебный следователь Воловцов. Потому как убиение животного таким жестоким способом и забота о детях-сиротах не особо вязались между собой.

Впрочем, в знакомцах Ивана Федоровича был некто помещик Лиодор Крачковский. Слуг своих за малейшую провинность он сек розгами до полусмерти. Когда ему за жестокость попеняли (а по поводу избиений к нему сам исправник приезжал с вопросами неоднократно), то битие слуг Крачковский не отрицал, однако делал упор на то, что слуги эти — его, а стало быть, он ими как хочет, так и распоряжается. «Так ведь они тоже человеки», — пытался вразумить помещика исправник. «Человеки, — легко соглашался землевладелец. — Да только мои…» Одного своего слугу, как сказывали, шибко провинившегося, засек до смерти, правда, доказать ничего нельзя было: слуги его про избиения помалкивали и барина своего не выдавали. Так этот же самый Лиодор Крачковский, когда в соседнем селе пожар случился, самолично спас из горящей избы двух крестьянских ребятишек трех и шести лет. Никто в полыхающую избу и соваться не пробовал — уж больно шибко она горела, — а он посмел…

— Он самый и есть, — охотно подтвердил Ступин.

— Тогда ты этим Михаилом Подоконниковым поплотнее займись, — заключил Иван Федорович и, заметив, что Ступин хочет еще что-то сказать, поторопил его: — У тебя еще что-то есть?

— Так точно, ваше высокоблагородие, — по-военному ответил полицейский надзиратель.

— Я тебя слушаю…

— Да вот, тут к нам в часть одного занятного мужичка привели. Так он вроде как знает кое-что про убивца-стрелка нашего, — выпалил Георгий Иванович.

— А где его взяли? — поинтересовался судебный следователь.

— На Центральном рынке, — ответил Ступин. И добавил: — Речи он крамольные вел…

— Про свободу, равенство и братство, что ли? — покосился на Георгия Ивановича Воловцов.

— Вовсе нет, — последовал ответ. — Про пришествие антихристово. Будто бы этот антихрист кое-кого из своих слуг и приспешников к нам уже заслал, да и сам следом собирается.

— Вот как? — поднял бровь Иван Федорович. — Крайне любопытная, конечно, информация. Теперь буду знать. Только при чем тут наш убивец-стрелок?

— А вы далее послушайте, что он говорит, — не собирался отступать полицейский надзиратель. — Дескать, антихрист уже близко совсем, вот-вот на Россию нагрянет. И цель у него — всех лучших людей извести и отчизну нашу в крови и испражнениях человечьих потопить. Сам же антихрист плешив, с козлиной бородкой и картавит. И приспешники у него такие же: с козлиными бородами, в очочках и коленками назад…

— И откуда он про это прознал? — с явным недоверием спросил Иван Федорович.

— А ему старцы заволжские сказывали, — ответил Ступин. — И еще сказывали, — прибавил он, — что посланник антихристов уже в деле: православных одного за другим изводит.

— И каким образом изводит? — посмотрел на Ступина Воловцов.

— А так: убивает. Задание у него такое. Год назад он в Нижнем Новгороде орудовал, а теперь вот в Казань перебрался. Наш-то стрелок в точности из Нижнего к нам в Казань человеков убивать приехал…

Сказав это, Георгий Иванович, в свою очередь, выразительно посмотрел на Воловцова. Иван Федорович взгляд полицейского пристава хорошо понял: Громыхайло ведь говорил, что в Нижнем Новгороде точно такими же, как в Казани, пулями, удлиненными и шестигранными в донце, выпущенными из винтовки Витворта, убили в девятьсот третьем году четверых уважаемых граждан. Причем с далекого расстояния. Нет никакого сомнения, что и винтовка та же самая, и стрелок-снайпер тот же, что ныне убил в городе уже троих. Не про него ли — «посланника антихристова» — говорил тот занятный мужичок, коего заарканили на Центральном рынке?

— Впрочем, допросить задержанного можно. Помехой уж точно не будет! Может, он и в самом деле что-то знает о неизвестном снайпере, — подумав, ответил Иван Федорович. — А как с тем мужичком увидеться?

— Так он у нас в первой части в одиночной камере сидит. Недалеко совсем. К вам его привезти? — Ступин уже был готов доставить занятного мужичка Воловцову прямо в гостиничный нумер.

— Зачем? — пожал плечами судебный следователь. — Сбежит еще! — Хмыкнув, добавил: — Или антихрист ему как-то поможет. Сами дотопаем…

Идти и правда было всего ничего: подняться в горку на кремлевский холм и пройти по улице Воскресенской ближе к ее концу. Пристав первой полицейской части встретил коллежского советника Воловцова без излишнего угодничества, чего как раз и не любил Иван Федорович как по отношению к себе, так и к вышестоящему начальству. К тому же угодничество подчиненных умаляет их настоящее рвение к службе. Служба же без должного рвения качественно полноценной не является…

Когда по просьбе Воловцова привели из камеры «занятного» мужичка, то провели его в допросную комнату, куда несколькими минутами позже прошел и Иван Федорович. Попросив оставить его с мужичком наедине, судебный следователь Воловцов сначала пригласил его присесть, затем внимательно оглядел его.

Задержанный мужичок был небольшого росточка и одет как хожалый[27] странник: длинная пестрядинная рубаха ниже колен, такие же порты с заплатками на коленках. Поверх рубахи надета поддевка, тоже донельзя заношенная; на ногах носки из серой шерсти и ботинки из свиной кожи с подбитой подошвой. На голове — белая валеная шапчонка, что носят крестьяне «как в ведро», так и в непогодь, рваная и грязная. Лицо заветренное, с глубокими, будто вырезанными стальным резцом, морщинами; длинная седая борода, наверняка ни в текущем, ни в прошлом году не стриженная. Годов мужику под сорок. А может, и под пятьдесят — у таковых, как доставленный в допросную экземпляр, трудно определить верный возраст. И серые пытливые глаза на смуглом лице, смотрящие изучающе и очень внимательно. Казалось, смотрит этот непростой мужичок на тебя и знает про тебя то, что ты сам о себе не ведаешь или прячешь так глубоко в душе, что и самому не достать… У странника, вероятно, имелись еще длинная черемуховая палка (как хожалым и положено) и котомка с краюхой хлеба и парой луковиц. Котомка и палка наверняка остались в камере в ожидании своего хозяина. Словом, занятный был мужичок. Из тех, что шастают по Руси тысячами, то ли кущ райских ища, то ли потому, что где-то внутри живет маленький беспокойный хомяк.

— Вы позволите поинтересоваться, кто вы? — произнес Воловцов, когда присел напротив него.

— Я-то? — переспросил занятный мужичок.

— Вы.

— Человек божий, обшит кожей.

— А имя у божьего человека имеется?

— А как же иначе-то, Степаном кличут, — последовал ответ.

— Степа-а-ан, — протянул Воловцов. — Хорошее имя, с древнегреческого оно переводится как «венец». Я вам сейчас, Степан, вопросы буду задавать, а вы, стало быть, на них станете отвечать.

— Так это смотря какие вопросы, — заметил Степан, немного насмешливо посматривая на судебного следователя. — Я еще посмотрю, ответствовать мне на твои вопросы али нет.

— А вы обязаны, венценосный вы наш, — сухо заметил Иван Федорович.

— Это с какого такого резону я тебе что-то обязан? — скривился в ехидной щербатой улыбке занятный мужичок, ничуть не страшась ни чина Ивана Воловцова, ни должности. На его морщинистом лбу крупными буквами было написано, что повидал он на своем веку немало, чтобы страшиться почтенных должностей и больших чинов. Вполне может быть, что занятный мужичок точно так себя вел бы, будь перед ним статский или даже военный генерал…

— А с такого, что вы проходите свидетелем по трем уголовным делам, — стараясь говорить мягко и спокойно, произнес Воловцов, быстро справившись с вспыхнувшей было обидой.

— Ничо я никуда не прохожу и ничего такого не видел, — заявил Степан и поерзал на стуле.

— А свидетель не только тот, кто что-нибудь видел. Но и тот, кто что-то слышал или знает чего по делу, — наставительно и строго промолвил судебный следователь и добавил: — Человек в статусе свидетеля просто обязан отвечать на вопросы следственных органов. Иначе он понесет наказание вплоть до уголовного. Вы что, затрудняетесь выбрать одно из двух: идти в тюрьму или ответить на мои вопросы? — вполне резонно поинтересовался Воловцов.

— Так а я ничего и не знаю, — отозвался Степан и снова поерзал на стуле.

— Это не вам решать, а мне, — деревянным голосом произнес Иван Федорович и сдвинул брови к переносице: — Давно странствуете?

— Давненько, — последовал неопределенный ответ.

— Насколько «давненько»? — Воловцов решил непременно добиваться точных и обстоятельных ответов на свои вопросы, чтобы перестать чувствовать себя ущемленным.

— Да лет двадцать, — немного подумав, ответил Степан. — Может, чуток поболе. Как-то не думал о том.

— И где бывали, что видели? — с показным интересом спросил судебный следователь.

— На Валааме был. В Псково-Печорской лавре к раке со святыми мощами Ионы Печорского прикасался, — начал вещать Степан голосом, лишенным всякого выражения. — В Саровской пустыни в подземную церковь спускался и сорокасаженную колокольню с главой и крестом, червонным золотом позолоченными, воочию зрил. Еще…

— А как к заволжским старцам вас занесло? — не пожелал судебный следователь Воловцов выслушивать в полном объеме перечисление всех мест, что посетил хожалый странник.

— Когда пустынь Саровскую посещал, то прослышал, что в Заволжье старцы в пещерах живут и много чего наперед знают и ведают. Сказывали, что у них книги старинные есть, в коих все, что было и будет, прописано. Вот и захотелось на старцев тех и на эти книги взглянуть, — просто ответил Степан и бросил короткий взор на Ивана Федоровича. Воловцов скорый взор заприметил и понял, что подошел в своих вопросах к главному.

— Ну и что, взглянули? — спросил судебный следователь.

— Взглянул, — последовал ответ.

— На книги или на старцев? — задал уточняющий вопрос Иван Федорович.

— И на книги тоже…

— И что в них такого особенного понаписано? — с заметной долей иронии поинтересовался Воловцов.

— А больно мудрено писано, и буквы в них непонятные, — ответил Степан и добавил с сожалением: — Я и не понял ничего.

— Значит, книги эти старцы вам показали, — заключил Иван Федорович.

— Ага, показали, — изрек странник.

— И так вот они всякому, кто ни попросит, сии книги кажут, да? — Ирония в словах судебного следователя никуда не исчезла.

— Ан нет, господин хороший, — отрицательно качнул Степан головой. — Не каждому. А тем, — добавил он, — кто того достоин и зла некоего от прочтения заветных строк ближним своим и дальним не сотворит. Потому как человеков видят они наскрозь.

Воловцов неопределенно хмыкнул и задал следующий вопрос:

— И старцев самих вы, стало быть, видели близко?

— Близко. Как тебя!

— Говорили с ними? — опять с нотками иронии и недоверия в голосе спросил Иван Федорович.

— А то, — по-простецки ответил Степан. — О многом переговорил.

— Экий вы все-таки занятный человек, Степан, — в прежнем язвительном тоне и с заметным недоверием произнес коллежский советник Воловцов. — И старцы вам показались, и поговорить с собою вот так просто позволили, и на книги глянуть не отказали?

— Позволили… Не отказали… А вот вам бы они книг не показали. Да и сами вряд ли показались бы… — не предположил, а вполне утвердительно промолвил хожалый.

— Это еще почему? — в вопросе судебного следователя прозвучали недоверие и обида.

— А не таковские эти старцы, чтобы абы кому показываться. И ведают, кому открываться, а кому нет.

— Абы кому значит, — проглотил обиду Воловцов, внешне, конечно, не показывая вида. — Хорошо, пусть так будет… — Он немного помолчал. — И что это за старцы такие?

Степан помялся, видимо решая, открывать этому судейскому чиновнику большую тайну или все-таки отказать. Все же решил отвечать:

— Живут оне по старой вере. В пещерах. И найти их непросто. Не каждому оне свой облик кажут, а уж паче далеко не с каждым речи ведут. Самому старшему из них — за триста годов уже будет…

— Чего-о? — крайне недоверчиво протянул Воловцов. — За сколько «годов уже будет»?

— За триста, — уверенно повторил Степан, не обращая внимания на недоверие в голосе судейского.

— Ты меру-то знай своему вранью, — перешел как-то неожиданно для себя на «ты» Иван Федорович.

— А я во всем знаю меру, — твердо сказал Степан, глядя прямо в глаза Воловцову. — И не вру. Я с ним самолично толковал. Так ему уже за полторы сотни годов стукнуло, когда государь Петр Федорович, от злокозненных братьев Орловых спасшийся, Казань взял. И было это в 7282 годе…

— То есть в 1772 году, — перевел дату от Сотворения мира в летоисчисление от Рождества Христова Иван Федорович. — Это, значит, ты Емельку Пугачева государем Петром Федоровичем величаешь?

— Ну, кому, может, и Емелька Пугачев, а кому — государь император Петр Федорович, — парировал выпад судебного следователя хожалый. И хоть был он ниже и мельче Воловцова, глянул на него (и это у него получилось!) как-то свысока. Что заприметил и сам Иван Федорович…

— Хорошо, хорошо, — не стал вступать со Степаном в исторический диспут Воловцов. — Значит, говоришь, ты со старцами беседы вел?

— Да, соблаговолили оне со мной побеседовать — охотно подтвердил Степан.

— И о чем вы разговаривали? — хотел как бы мимоходом спросить Иван Федорович, но получилось довольно заинтересованно.

— Об антихристе и приспешниках его старцы мне поведали. Сказывали, чтоб я люд православный о его приходе предостерег.

— И ты принял к исполнению? Миссия, стало быть, у тебя такая, — к месту вспомнил Воловцов, что Степана задержали за речи об антихристе, что он провозглашал на Центральном рынке.

— Так обещал же, — глянул на «его высокоблагородие» Степан, видно, и в самом деле не понимая, как можно не сдержать данного старцам слова.

— А тот, что православных людей убивает, посланник антихристов, — приступил к следующему вопросу судебный следователь. — Про него что-нибудь старцы сказывали?

— Сказывали, — охотно кивнул Степан.

— И что же они тебе рассказали?

— Что он волосом черен и изъяном помечен, — так ответил на вопрос Ивана Федоровича занятный мужичок-странник.

— Каким таким изъяном? — нетерпеливо спросил Воловцов.

— Это что за изъян такой? На лбу рога, что ли, растут?

Осознав, что Степан не знает, как и что ответить, терпеливо добавил:

— Может, он заикается сильно или глаза одного нет, а то вдруг нога у него деревянная. Что скажешь?

— А мне-то пошто знать-то? — с искренним недоумением глянул на судебного следователя Степан. — Я же его не видел. Старцы про то не сказывали.

Иван Воловцов откинулся на спинку стула, не сводя взора со Степана. Переварить мысленно все услышанное было сложно. Оттого какое-то время Иван Федорович молчал, время от времени поглядывая на странника. Даже если половина сказанного им — правда, то со старцами этими непременно надлежит свидеться и побеседовать.

Откуда они знают, что посланник «антихристов» сначала в Нижнем Новгороде православных людей убивал, а потом в Казань перебрался с той же целью. Ведь не из книг же тайных старцы про это узнали? А если даже и из книг — такого, конечно, быть не может (так попытался заверить себя судебный следователь по особо важным делам), — то полистать такое изданьице на предмет сведений о стрелке-снайпере и вообще о том, что там грядет впереди, было бы очень даже нелишне. Ведь коли знать, где упадешь, то и соломки можно успеть постелить…

— А сколько всего старцев-то в этих пещерах? — задал Иван Федорович новый вопрос.

— Троих видел, — без запинки ответил Степан.

— И всем по триста лет? — в голосе Ивана Федоровича ирония уже еле угадывалась.

— Нет, только одному, — последовал четкий ответ человека, явно говорящего правду. — Остальным двоим не меньше ста…

— Где, говоришь, ты старцев этих повстречал? — промолвил судебный следователь по особо важным делам, придав голосу некоторую задумчивость.

— А я и не говорил, — заметил ему Степан.

— Так скажи, — не то попросил, не то в приказном тоне промолвил коллежский советник.

— Они тут, недалече обитают, верст сто всего-то и будет. Если неторопливо да с поклонами у церквей, так за недельку можно и дотопать. Пещера имеется потайная, мало кому ведомая, за селом Рождественским Полянской волости Спасского уезда губернии Казанской, — начал основательно и неторопливо отвечать на вопрос судейского чина странник Степан. — За речкой Малый Черемшан борок стоит сосновый. Ежели пройти вглубь него саженей двести, все время северной стороны держась, — к оврагу выйдешь глубокому, со склонами крутыми, кизильником густо заросшими. В левом склоне оврага лаз в пещеру имеется, за кустами невидим, и коли не знаешь, что он есть, так и не углядишь.

— И большой лаз?

— Небольшой, — уверенно отвечал Степан, — не согнувшись, не пройдешь, а лучше — ползком на четвереньках. За лазом — проход в две сажени с четвертью высотою и такой же шириною, а после ступени, вниз ведущие. Оканчиваются они комнатою большой. Посередь нее — поставец с горящей лучиною. А на поставце — книга лежит с письменами, мне неведомыми…

— Уж не «Голубиная» ли это книга?[28] — поинтересовался судебный следователь, выказав некоторые познания в духовной жизни славян далекого прошлого.

— Не ведаю, ваше высокоблагородие, — верноподданически заговорил вдруг Степан. И стало затруднительно понять, где этот мужичок настоящий: сейчас, когда готов слушаться и уважать должность и чин, или получасом ранее, когда ему было абсолютно равнозначно, с кем он разговаривает — с крестьянином, мещанином-горожанином или чиновником высокого ранга. — …А по стенам этой комнаты лавки расставлены и одежонкою кой-какой прикрыты. На них, думаю, старцы отдохновение примают…

— Привести к этой пещере сможешь? — в упор посмотрел на Степана Иван Федорович. — Найдешь дорогу?

— Ну, коли один раз нашел, то второй — найду небось, — поскреб заросший волосом подбородок Степан. — Только старцы не любят, когда их понапрасну тревожат.

— Ничего, потерпят. Да мы их не понапрасну собираемся навестить, — изрек судебный следователь. — Вопросы надо кое-какие им задать. Особенно про посланника антихристова, который волосом черен да изъяном помечен.

— Коли для дела нужно так, то я готов, — глянул на Воловцова хожалый. — Когда отправляемся-то?

Заволжье — это земли по левую сторону реки Волги: губерния Самарская, часть Саратовской, восточная часть Оренбургской губернии, почти вся Казанская; часть земель Симбирской губернии и значительная часть земель Области Войска Донского. Земли на Заволжье богаты, с большим количеством лесов и степей. Держать путь надлежало по Низкому Заволжью (а имелось еще Высокое, да не о нем речь) и выезжать следовало без задержек, покуда дороги не развезло.

Поехали втроем: коллежский советник Воловцов, губернский секретарь Ступин и хожалый Степан. Воловцову городские власти выделили крытый возок с периной и подушками, отделанный внутри сукном, а в местах под окнами и порогом обитый медвежьим мехом. Так что расстояние в сотню верст проехали с уютством и безо всякого душевного разлада. Под монотонный скрип полозьев по снегу Ступин и Степан проспали в столь непривычном для обоих удобстве все шесть часов дороги. По правде говоря, часика на полтора уже после того, как проехали Сорочьи Горы, сморило и Ивана Федоровича — так было славно ехать по гладкому снежку без этой трясучки по мостовой. Когда же въехали в сосновый борок, все трое как-то разом проснулись, будто кто-то нашептал в уши ласково: «Хватит спать, дальше пешком нужно топать».

— Приехали в твой борок, веди теперь, — изрек Иван Федорович Степану и первым вышел из возка.

Степан кивнул, принялся осматриваться…

Пошли по едва заметной тропинке в глубь реденького леса по раскисшей земле. Потом, сажен через семьдесят, тропинка как-то странно оборвалась, будто ее взяли и отрезали. Пару мгновений постояв, Степан уверенно пошел по целинному глубокому снегу, высоко поднимая ноги. Ступин и Воловцов — след в след — пошли за ним. А что еще оставалось?

К оврагу подошли довольно быстро. Иван Федорович был настроен на долгий путь, а тут — вот он — уже дотопали. Даже под снегом овраг гляделся глубоким. Казалось, если ступить посередине оврага, так провалишься под снег с головкою. Как в болоте или песках зыбучих… Кто знает, возможно, так оно и есть.

— Вот там должен быть лаз, — указал на левый склон оврага Степан.

Едва заметная тропинка, по которой ежели и хаживают, так очень нечасто, привела в точности к лазу. И если бы Степана не было, то ни Воловцов, ни полицейский надзиратель Ступин этого прохода вовек бы не заметили!

— Ну, вот он, лаз в пещеру, — указал Степан на щель, наполовину заметенную снегом.

— Погодите-ка, — прошел вперед Георгий Иванович и зажег керосиновую лампу, припасенную к такому случаю. Затем, освободив от снега вход, встал на четвереньки и, освещая путь впереди себя, пополз. Через несколько минут из лаза послышался его бодрый голос:

— Давайте, пролазьте!

Встав на четвереньки, полез Степан. За ним в очень неудобной позе — а что делать, коли иначе никак? — пополз на карачках его высокоблагородие коллежский советник Воловцов. Вряд ли кто-нибудь когда-нибудь видел судебного следователя по особо важным делам в подобном положении. И если бы кто-либо из знакомых Ивана Федоровича застал бы его сейчас в таком ракурсе, то не поверил бы своим глазам… Чего не сделаешь ради государевой службы!

Когда лаз закончился и появился коридор, в котором имелась возможность выпрямиться во весь рост, Иван Воловцов встал и, отряхнув с колен ржавую глину, с интересом огляделся. Коридор заканчивался ступенями, за которыми предстала довольно большая комната. Когда Иван Федорович спустился в нее, то увидел лавки, стоящие по периметру стен, застланные кое-какой одежонкой. Посреди комнаты стоял большой деревянный поставец с давно потухшей лучиной, вставленной в рогатый светец. Словом, все было так, как рассказывал Степан. Только вот книги на поставце не было, как и самих старцев не было в помещении.

— Ушли, — констатировал Степан без намека на удивление. — Я же предупреждал, что они абы кому лики свои не кажут…

«Абы кому» — это про меня, подумалось Ивану Федоровичу. Неожиданно он поймал себя на мысли, что ему очень хотелось увидеть этих таинственных старцев, для которых сто лет жития совсем не предел. Было немного грустно и обидно, что после дороги в сто верст и лазания в лесу по снегу не удалось повидать заволжских старцев и, главное, поговорить с ними. Верно, каким-то образом прознали они про незваных гостей — а с их-то книгами дело сие, надо полагать, проще пареной репы — и решили пещеру покинуть. Наверняка эта замысловатая пещера как пристанище у старцев не первое и не последнее. Не пожелали они рисковать и встречаться незнамо с кем и не ведая о чем, не предполагая, чем может обернуться для них такое незапланированное знакомство.

Оно и правильно, поскольку дядьки, любящие риск, по триста лет на земле не живут. К тому же пример у старцев имелся из дальних времен, двести с лишком лет назад произошедший, и из памяти самого старшего из них и по сей не выветрившийся. А случился этот памятный пример после того, как государь Петр Алексеевич вернулся из Великого посольства и стал на себя весь непохожий. Даже ростом сделался повыше. Прямо с коломенскую версту! И кто-то из его рьяных сподвижников донес ему, что знает, где обитают старцы, которым триста лет, а то и поболее…

Государь велел послать за ними, и через месяц в Москву тайно привезли всех семерых пустынников, самому старшему из которых триста сорок годов уже минуло. Петр поговорил со старцами, выслушал их единодушное мнение, после чего повелел всех казнить. Что и было немедленно исполнено. Очевидно, опасался он чего-то такого из давно минувших лет, о чем старцы были хорошо осведомлены и что знать черному люду да служилому было не положено.

Так что убыли заволжские старцы от греха невесть куда, и решение это было совершенно разумным…

По возвращении из Спасского уезда, малость передохнув, судебный следователь Воловцов принял доклад полицейского надзирателя Ферапонта Громыхайло. Задружившись с несколькими работниками Порохового завода и став в Пороховой слободе практически своим, Ферапонт Ильич выведал следующее… Товарищ управляющего заводом подполковник Ираклий Георгиевич Коркия содержит молодую любовницу и поигрывает в картишки в Дворянском собрании на Театральной площади. Для развлечений требовались деньги, и немалые, и господин товарищ управляющего Казенным Пороховым заводом их имел, причем в количествах, превышающих его доходы многократно. Нашлись и свидетели, могущие подтвердить факты хищения подполковником Коркией казенных денег в значительных количествах.

— Полагаю, следует решительнейшим образом прекратить преступную деятельность господина Коркии и без промедления отлучить его от должности товарища управляющего Пороховым заводом, — выслушав полицейского надзирателя, изрек судебный следователь по особо важным делам и отправился для согласования своих действий на Воскресенскую улицу, где в одном здании находились Окружной суд и Судебная палата.

Конечно, Иван Воловцов имел полное право — исходя из его судебных возможностей и обязанностей плюс специальных полномочий от генерал-прокурора — возбудить следственное дело против товарища управляющего Казенным Пороховым заводом, действуя по собственному усмотрению и не испрашивая на то ничьего разрешения. Однако Иван Федорович решил, что будет уместно и по службе, как лицу, командированному для исполнения отдельного поручения, и из уважения и элементарной вежливости к губернской власти поставить в известность о возбуждении следственного дела в отношении подполковника Коркии руководство Казанской Судебной палаты и Окружного суда. Воловцов, конечно же, нанес бы визит и начальствующим лицам Военно-окружного суда, однако такового, равно как военных следователей и военных прокуроров, в Казани не имелось. К тому же именно Судебная палата рассматривала в качестве суда первой инстанции дела о государственных, особо тяжких уголовных и должностных преступлениях чиновников пятого — восьмого классов. Подполковник Коркия же имел по Табели о рангах чин седьмого класса, подпадал своими действиями под категорию особо тяжких должностных преступлений и тем самым со всеми потрохами оказывался под юрисдикцией Судебной палаты.

Когда Иван Федорович вошел в кабинет старшего председателя Казанской Судебной палаты тайного советника Дмитрия Ефимовича Рынкевича, там, помимо него, находился лысоватый человек годов под шестьдесят, с густыми поседевшими кружевными бакенбардами в половину щек.

— Знакомьтесь: секретарь Судебной палаты и председатель Окружного суда действительный статский советник Сергей Викторович Дьяченко, — представил Дмитрий Ефимович Воловцову человека с густыми бакенбардами. Присутствие председателя Окружного суда было весьма кстати. Иван Федорович пожал действительному статскому советнику руку и изложил обоим «их превосходительствам» цель своего визита.

— А вы всецело уверены в наличии самого события преступления? — выслушав судебного следователя, спросил тайный советник Рынкевич.

— Уверен, ваше превосходительство, — ответил Воловцов. — Я располагаю необходимыми данными для возбуждения следственного дела по отношению к подполковнику Коркии.

— Ну, коли так, не смею вам мешать, — заключил старший председатель Казанской Судебной палаты. — Разве что попрошу держать меня в курсе ваших дел, — добавил Рынкевич.

— Непременно, — пообещал Иван Федорович и попрощался с «их превосходительствами».

Когда он вышел из кабинета, Дмитрий Ефимович посмотрел на Сергея Викторовича и произнес:

— А мы-то как прохлопали этого подполковника? Ведь были же сигналы со стороны Казенной палаты…

Дьяченко на его выраженное им недоумение пожал плечами и раздумчиво промолвил:

— Ну вот, как-то прохлопали… А хваткий этот судебный следователь… Как его?

— Воловцов, — подсказал председателю Окружного суда тайный советник Рынкевич.

— Вот-вот, Воловцов, — закончил фразу Дьяченко, думая о чем-то своем.

Еще через час Иван Федорович возбудил следственное дело против товарища управляющего Казенным пороховым заводом подполковника Ираклия Георгиевича Коркии по статье триста восемьдесят третьей «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных» в последней, четвертой их редакции от 1885 года. Статья эта как раз «определяла преступными действия должностного лица, которому вверены в том числе казенные денежные суммы, по их расходованию на собственные нужды, их присвоению или растрате». И обозначала серьезную меру ответственности за данное преступное деяние.

После того как следственное дело было возбуждено и Воловцов дал поручение полицейским надзирателям Громыхайло и Ступину задержать подполковника Коркию, он, глянув на вытянувшиеся лица полицейских, добавил:

— Лучше всего в собственной квартире. Нам вся эта шумиха без надобности. А потом приведите его в Казанское городское полицейское управление.

Задание для полицейских нижних чинов было непривычным. Шутка ли, задержать целого подполковника, а потом еще и спровадить под арест.

Однако приказы не обсуждаются. Оба полицейских надзирателя исполнили его точно и предельно аккуратно, ибо иначе поступать с господином, имеющим чин седьмого класса, было бы неуместно.

Правда, поначалу вышла загвоздка, — подполковник отказывался подчиняться, даже попытался выставить полицейских взашей, грозил спустить на них дворовых собак, грозил им увольнением, а когда Громыхайло взял его под локоток, чтобы вывести наконец из квартиры, Коркия попытался сопротивляться, что было его большой ошибкой. Но подобное с Громыхайло никогда не проходило. Не прошло и сейчас. Ферапонт Ильич просто схватил подполковника в охапку и вынес из квартиры. После чего Коркия как-то сразу сник и попросил разрешения одеться:

— Зима все-таки, — заявил он, хотя на дворе уже стоял март.

Одевшись, подполковник вышел уже самостоятельно и последовал вместе с полицейскими надзирателями — впереди шел Ступин, затем уныло плелся Коркия, за ним, высоко подняв подбородок, ступал Громыхайло — в полицейское управление, благо квартира подполковника находилась недалече. Ираклию Георгиевичу было стыдно вот так идти меж двух полицейских, поскольку прохожие, пусть и немногочисленные, догадывались, что полицейские надзиратели ведут арестованного. С другой стороны, не воруй и не присваивай казенных средств, на какой бы «хлебной» должности ни находился. И тогда никто не поведет тебя на глазах городских обывателей в полицейское управление на допрос…

В допросной комнате, куда привели крепко нашкодившего подполковника, уже находился судебный следователь Воловцов. Он представился подполковнику, предложил Ираклию Георгиевичу присесть напротив и начал задавать крайне неудобные для задержанного офицера вопросы. Судя по ним, судебный следователь, сидевший напротив Ираклия Георгиевича, знал все (или почти все) финансовые проделки с казенными деньгами товарища управляющего Казенным Пороховым заводом. И эти глубокие познания крайне удручали господина подполковника, делая его практически беззащитным перед взором и словами дотошного судебного следователя.

— У вас остаются два пути, — продолжал Иван Федорович голосом, исключающим для Коркии всяческие надежды на возможное снисхождение. — Либо вы возвращаете все незаконно присвоенные вами деньги и тем самым избегаете уголовного преследования, правда, из службы будете исключены без права восстановления, — добавил коллежский советник Воловцов. — Либо если не пожелаете или сочтете невозможным возврат похищенных вами денег, то получаете два года тюрьмы и ссылку в Тобольскую губернию на срок, который установит суд. Так гласит статья триста восемьдесят третья «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных».

— Да где ж я столько денег возьму? — в отчаянии воздел к потолку руки подполковник Коркия.

— А какую сумму вы имеете в виду? — поинтересовался Иван Федорович как бы мимоходом.

— Ну… где-то около сорока тысяч, — ответил товарищ управляющего Казенным пороховым заводом и уверенно посмотрел на Воловцова.

— По моим подсчетам, и это доказывается документально, вами израсходовано, скажем так, не по назначению более ста семидесяти тысяч рублей. На самом деле, — голос судебного следователя посуровел и сделался будто металлическим, — сумма самовольно присвоенных и растраченных вами денег намного больше. Убитый помощник асессора Губернской казенной палаты коллежский регистратор Ефим Феоктистович Кержаков просто не успел довести дело до конца…

Сказав это, Воловцов буквально впился взором в лицо подполковника, и от глаз Ивана Федоровича не ускользнуло, что, когда он говорил последнюю фразу, по лицу Ираклия Георгиевича пробежала тень.

— И соглашусь, такую сумму отдать вам будет трудновато, а скорее практически невозможно, — закончил коллежский советник Воловцов.

— И что же мне теперь делать? — с надеждой посмотрел на Ивана Федоровича подполковник Коркия.

— У вас имеется только один выход, — опять с густыми металлическими нотками в голосе произнес судебный следователь. — Только один, — повторил он.

— Какой же? — быстро взглянул на Воловцова товарищ управляющего Пороховым заводом. И его взгляд без всякой натяжки можно было бы назвать умоляющим.

— Согласно статье триста восемьдесят третьей «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных», — начал судебный следователь, — если расхититель денежных средств не возвращает их после открытия злоупотребления, то, помимо лишения всех прав и преимуществ, он приговаривается «к ссылке в Томскую или Тобольскую губернии с заключением от одного года до двух лет…». Не приходилось вам интересоваться этой статьей данного закона? — с большим любопытством глянул на поникшего подполковника коллежский советник Воловцов.

— Н-нет, — пролепетал некогда бравый и самоуверенный расхититель казенных денежных сумм.

— Вот и напрасно, — заметил Иван Федорович. — Иногда бывает полезно знать наши российские законы… А там, глядишь, и неприятностей удалось бы избежать. Так вот, то же «Уложение о наказаниях» допускает смягчение наказания, «если сообщенные преступником сведения способствовали раскрытию другого „злого умысла“». Понимаете, о чем я говорю? — в упор посмотрел на Ираклия Георгиевича Воловцов.

— Не понимаю, — явно неискренне ответил подполковник Коркия.

— Я об убийстве коллежского регистратора Ефима Феоктистовича Кержакова, служащего Казенной палаты, — пояснил Иван Федорович, решив, что настало время пойти ва-банк.

Риск был велик, ведь никаких доказательств о причастности подполковника Коркии к убийству помощника асессора Губернской казенной палаты Кержакова у Воловцова не имелось. Нельзя было исключить того, что Коркия после такого обвиняющего заявления со стороны судебного следователя закроется и вообще откажется отвечать на любые вопросы. Тогда работу с ним придется выстраивать сызнова — камешек за камешком. Совсем не гарантировано, что вторая попытка окажется более удачной, нежели первая.

Следователь не только тот человек, который возбуждает следственное дело, он обязан еще разбираться в психологии и в душевных метаниях арестованного. По его внешности, в особенности по его лицу, должен судить о внутренних качествах человека, делать заключение о его характере. По мимике, взглядам, жестам, движениям подозреваемого точно определять внутреннее состояние допрашиваемого и правильно пользоваться этим.

И вот теперь в обороне Коркии Иван Федорович заприметил трещину. Брови у арестованного приподняты и сведены вместе, на лбу проступила легкая испарина, тело безвольно оперлось о спинку стула, да и взгляд подкачал — устремлен в никуда, как если бы он не видел ничего! Ни вовне, ни внутри себя. «Вот ты и попался! — подумал Воловцов. — Боишься последствий, братец. Осталось только надавить на тебя самую малость, чтобы разодрать тебя до душевного разлома. А там выведать про убийство Кержакова все, что ты знаешь об этом».

— Так вот, — завершив возникшую паузу, промолвил Иван Федорович, — если вы скажете, кому вы поручили… — тут Воловцов замялся, подбирая подходящее слово, — ликвидировать Кержакова, как человека, несущего для вас опасность разоблачения, и поспособствуете тем самым его поимке, я, в свою очередь, закрою глаза на факт вашего соучастия в убийстве. Ведь вы добровольно, безо всякого принуждения и угроз сознаетесь в этом. И я буду непременно ходатайствовать перед судом, чтобы он в своем вердикте ограничился увольнением вас со службы и ссылкой, скажем, в Вологду на один год. Как вам мое предложение? — придав голосу и взгляду доброжелательность, изрек судебный следователь по особо важным делам.

— А Кержаков — это кто? — не очень убедительно изобразил на лице удивление подполковник Коркия.

— Это тот самый известный вам человек, который собрал на вас компрометирующий материал и готов был дать ему ход… — на какой-то момент засомневался в своих способностях физиогномиста и знатока человеческих душ Иван Федорович.

— Не знаю такого, — безапелляционно (на первый взгляд) заявил Ираклий Георгиевич.

— Хорошо, — безо всякого намека на какую-либо эмоцию, констатировал коллежский советник Воловцов. — Тогда — и это я вам обещаю — я найду основания для привлечения вас как зачинщика и организатора предумышленного убийства к уголовной ответственности в виде пожизненных каторжных работ согласно статье тысяча четыреста пятьдесят четвертой «Уложения о наказаниях». Верите?

Коркия понуро молчал.

— Я спрашиваю, вы верите? — жестко повторил вопрос судебный следователь по особо важным делам.

Ираклий Георгиевич поднял голову, посмотрел на Воловцова и тихо промолвил:

— Я находился в отчаянии, когда узнал, что у этого Кержакова имеются компрометирующие меня документы. Я не знал, что мне делать, как поправить создавшееся положение, грозившее мне большими неприятностями, которые, как мне казалось, уже невозможно избежать…

— То есть вы хотите сказать, что находились в сильном душевном волнении, — изрек Иван Федорович раздумчиво и, немного помолчав, добавил: — Что ж, я вполне допускаю подобное.

— Я говорю правду, все было именно так. Ну и совершил непоправимую глупость…

Кажется, Ираклий Георгиевич был искренен. Или так сильно хотел казаться таковым, что у него получилось.

— Вы не глупость совершили, а преступление, — не пожелал сводить всего лишь к глупой ошибке то, что совершил подполковник Коркия, Воловцев. — По вашей вине погиб человек.

— Но я был в отчаянии…

— Впрочем, — продолжал Иван Воловцов играть роль всемогущего чиновника, способного помочь подполковнику Коркии (первейшая задача оставалась прежней — получить информацию о человеке, исполнившем заказ Коркия), — нахождение в сильном душевном волнении при совершении противузаконных деяний является смягчающим обстоятельством. — Он немного помолчал, следя за реакцией собеседника. — А как вы нашли человека, готового совершить убийство?

— Так это не я нашел, — ошарашил Воловцова своим ответом Ираклий Георгиевич. — Это меня нашли…

— Во как? И каким же образом? — Иван Федорович и правда был не готов к такому повороту событий.

— А вот так, — покосился на судебного следователя подполковник Коркия. — Подошел ко мне в конце прошлого года незнакомый молодой человек в бобровой шубе и шляпе-федоре из мягкого фетра и сказал, что в курсе того, что мне грозят неприятности. И добавил, что неприятностей, нависших надо мной, при определенных обстоятельствах можно избежать. Я сказал, что у меня все хорошо, неприятностей нет и быть не может, на что господин в бобровой шубе рассмеялся и заявил, что помощник асессора Губернской казенной палаты коллежский регистратор Ефим Феоктистович Кержаков отнюдь так не думает. И я понял, что человек этот откуда-то все про меня знает, а потому весьма опасен. И лучше мне его выслушать, нежели послать туда, куда Макар телят не гонял.

— Где он к вам подошел, когда? — воспользовался паузой в разговоре Иван Федорович.

Коркия немного подумал, потом твердо произнес:

— Это случилось в пятницу восемнадцатого декабря прошлого года.

— А третьего января нынешнего года Кержакова уже убили, — скорее для себя, вслух заметил Воловцов.

— Что вы говорите? — не расслышал Ираклий Георгиевич.

— Ничего. Это я так, про себя… — пробурчал Иван Федорович. — Где этот человек к вам подошел?

— На площади у Порохового завода, — последовал ответ, в правдивости которого у Ивана Федоровича не было никаких оснований сомневаться.

— Вас кто-нибудь видел? — задал очень важный вопрос судебный следователь Воловцов.

— Не думаю, — не сразу ответил Ираклий Георгиевич.

— А вы подумайте, — предложил Иван Федорович. И добавил: — Я вас не тороплю…

Ираклий Георгиевич принял предложение судебного следователя по особо важным делам буквально и задумался, явно что-то припоминая. Наконец поднял взгляд на Воловцова:

— Возможно, нас мог видеть директор конно-действующей фабрики по вымочке порохов, существующей при заводе, Алексей Илларионович Угрюмый, — как-то не очень уверенно произнес Коркия, продолжая смотреть на Ивана Федоровича.

— Как вы говорите? — переспросил судебный следователь Воловцов, достав записную памятную книжицу.

— Директор фабрики по вымочке порохов Алексей Илларионович Угрюмый, — повторил подследственный Коркия.

Имя, отчество и фамилию директора фабрики Иван Федорович записал в памятную книжку, после чего задал новый вопрос:

— А как он выглядел?

— Кто? — не сразу понял, кого имеет в виду судебный следователь. — Угрюмый?

— Нет, — внутренне упрекнул себя Воловцов за то, что не очень понятно для допрашиваемого задал вопрос. — Человек, предложивший вам помощь. Тот самый, в бобровой шубе, — уточнил Иван Федорович. Ведь совершенно же понятно, что господин Угрюмый не мог выглядеть никак иначе, как угрюмо…

— Ну, что, — как школьник закатил глаза Ираклий Георгиевич. — Росту он среднего… Кажется, рыжеват.

— Кажется или действительно рыжеват? — переспросил Воловцов.

— Рыжеват, — подумав, ответил подполковник Коркия.

— Что еще можете сказать?

— Да ничего, — пожал плечами Ираклий Георгиевич.

— Лицо у него какое? — задал очередной вопрос Иван Федорович.

— Да обычное лицо: глаза, нос, рот, — не припомнив ничего особенного, произнес Коркия.

— Нос, к примеру, прямой, с горбинкой? — с легким раздражением спросил Воловцов.

— Не приметил я, — последовал ответ.

— А какие-нибудь особые приметы у него имелись? — продолжал допытываться судебный следователь в надежде на то, что этот Коркия сообщит ему что-нибудь, за что можно будет зацепиться.

— Это какие? — глянул на судебного следователя Ираклий Георгиевич. — Родинки, родимые пятна?

— Именно так, — подтвердил Иван Федорович.

— Нет. Ничего такого я не приметил, — пожал плечами подполковник Коркия.

— Ну, может, у него что-то примечательное имелось? — уже без всякой надежды в голосе спросил судебный следователь. — Заикался, хромал, глазом косил?

— Да нет, все с ним нормально, как у всех, — снова посмотрел на Воловцова Ираклий Георгиевич.

Оба помолчали, думая каждый о своем. О чем размышлял судебный следователь Воловцов, Ираклий Георгиевич не ведал. Не до того ему было, в себе бы разобраться, тем более делать этого он был не обучен. А вот о чем думал товарищ управляющего Казанским Пороховым заводом Коркия, Иван Федорович догадывался. А думал он, как бы принизить свою вину в убийстве помощника асессора Губернской казенной палаты коллежского регистратора Ефима Феоктистовича Кержакова. Да так, чтобы сидящий против него судебный следователь ему поверил…

Воловцов в своих раздумьях оказался прав. Затянувшееся молчание прервал Ираклий Георгиевич, заявив, что, воспользовавшись шаткостью положения и ослабленной в связи с этим волею, его попросту подтолкнули, чтобы он согласился на ликвидацию Кержакова. Сказав это, Коркия посмотрел на судебного следователя, ища если не сочувствия, то понимания и поддержки. Но, увы, ничего подобного он в Иване Федоровиче не нашел. Воловцов оставался непроницаем и спокоен, и взор его ничего не выражал, кроме холодности и безучастности.

— Откуда этот человек в бобровой шубе, среднего роста и без особых примет узнал про ваши неприятности? — сухо спросил Воловцов.

— Я не знаю, — выразительно посмотрел на Ивана Федоровича подполковник Коркия и повторил уже говоренное: — Он сказал, что знает про мои неприятности и может помочь мне их избежать. — После этой фразы судебный следователь Воловцов услышал и кое-что новенькое, на что стоило обратить внимание. — За свои услуги он попросил пятьсот рублей. Я спросил его: «Вы лично будете решать мою проблему?» Он ответил, что нет. Он только посредник. После чего я подумал, что это какой-то проходимец и его интерес только в том, чтобы надуть меня на пять сотен. И я потребовал встречи с человеком, который непосредственно будет заниматься… улаживанием моей проблемы. Человек, оказывающий посреднические услуги, немного подумал и согласился…

Было заметно, что подполковник Коркия чертовски устал и желал только одного — чтобы его оставили в покое. Но именно в таком состоянии подозреваемый допускает ошибки и расположен к откровению. Нельзя было упускать удобного случая, и Воловцев задал очередной вопрос, внимательно наблюдая за его мимикой:

— Ваша встреча случилась?

— Да, на следующий день, вечером, — ответил Коркия.

— Где произошла встреча?

— Как и было уговорено, на Сенной площади.

— А точнее?

— Это на улице Московской, у здания доходного дома Юнусовых. Вернее, в арке дома.

— Расскажите поподробнее об этой встрече, — в приказном тоне произнес судебный следователь Воловцов, продолжая холодно взирать на подполковника.

— Говорить особо-то и нечего, — неохотно изрек Ираклий Георгиевич. — Мы с человеком в бобровой шубе встретились на площади, и он предложил пройти в арку дома. Прошли. Там стоял человек, но лица его видно не было, — он находился в глубокой тени. Я даже не могу сказать, во что он был одет и какого он был телосложения.

— А голос… голос вы его слышали? — с надеждой промолвил Иван Федорович.

— Да, слышал, — ответил арестованный Коркия. — Он назвал цену решения моей проблемы.

— И сколько же? — быстро спросил судебный следователь.

— Пять тысяч. После того как все будет закончено, — добавил Ираклий Георгиевич.

— Какой у него был голос? — вопрос этот был для допрашиваемого ожидаем, поэтому он без раздумий ответил:

— Нормальный мужской голос. Не писклявый, не бас. Ну, вот такой же, как у вас, — посмотрел на Ивана Федоровича Ираклий Коркия.

— Стало быть, он не заикался? Не картавил? Не шепелявил? — продолжал допытываться судебный следователь в надежде, чтобы хоть что-то выудить у допрашиваемого о загадочном стрелке.

— Нет.

— Говорил без акцента?

— Да.

— Что — да?

— Он говорил без акцента, — промолвил подполковник.

— А когда вы разошлись, вы не заметили, он не хромал? — пытался найти хоть какую-то зацепку Иван Федорович.

— Не хромал, — неуверенно ответил Ираклий Георгиевич. И добавил: — Кажется…

— Кажется или… — раздраженно произнес Иван Федорович.

— Не хромал, — выдохнул Коркия устало. — Точно!

— Тот человек, в тени, он был высокий, низкий, худой, толстый? Вспомните! Напрягитесь! — настаивал следователь Воловцов.

— Чуть выше среднего роста, — изрек Коркия. — Он не был ни худым, ни толстым. Мне он показался обыкновенным, а вот точно определить, толстый ли он, худой ли, еще какой-нибудь, не представлялось возможным, — добавил он.

— Ясно, — невесело буркнул коллежский советник Воловцов, понимая, что на стрелка-снайпера у него ничего нет. Дело не продвинулось даже на шаг. И задал последний вопрос: — Когда все было закончено, вы рассчитались?

— Конечно. Иначе бы тот человек из тени убил бы и меня, в чем я ничуть не сомневаюсь. Он хоть и стоял от меня далече, и лица я его не видел, но от него веяло такой опасностью, что у меня промеж лопаток мурашки побежали… — Ираклий Георгиевич немного помолчал и, вздохнув, продолжил: — За деньгами пришел тот, в бобровой шубе, и я передал ему пять тысяч. На сей раз нас действительно никто видеть не мог… — Коркия немного помолчал, после чего с мольбою в голосе и во взгляде произнес: — А вы точно исполните, что мне обещали?

На что судебный следователь Воловцов, посмотрев на Коркию, сквозь зубы произнес:

— Я свое слово держу, любезный…

Итак, следствие возвращается в самое начало. Долгий и обстоятельный допрос товарища управляющего Казенным Пороховым заводом подполковника Коркии ожидаемых результатов не принес. Хотя в лице молодого господина в бобровой шубе, выступающего в роли посредника, появилась тонюсенькая, но ниточка. Она может либо порваться, либо привести к стрелку.

Следовало опросить директора заводской конно-действующей фабрики по вымочке порохов Алексея Илларионовича Угрюмого, который, по показаниям полковника Коркии, вполне мог видеть этого господина.

Что ж, побеседовать с ним определенно стоило…

Алексей Илларионович Угрюмый вполне оправдывал свою фамилию. Похоже, правы были древние китайцы, шумеры и парочка российских философов-исследователей конца девятнадцатого века, полагавшие, что имя и фамилия в какой-то мере предопределяют черты личности человека, его характер и, как следствие, его судьбу.

Алексей Илларионович был человеком спокойным и уравновешенным. И даже будучи студентом Промышленного училища, не уподоблялся прочим студентам: не пил вино полными стаканами в винном подвальчике неподалеку от Воскресенской церкви (весьма популярное местечко среди студентов всех вузов), не дебоширил, будучи подшофе, и не являлся частым клиентом Первой полицейской части. Даже не посещал дешевые дома терпимости в Мокрой слободе, где за два пятиалтынных и даже за двугривенный можно было получить разовое телесное удовлетворение.

С лица Алексея Угрюмого почти никогда не сходило пасмурное выражение. И даже когда он улыбался, что случалось нечасто, глаза его сохраняли какое-то безотрадное выражение. Как будто жизнь приносила ему нескончаемые беды и страдания. Так что это не случайно, что к началу двадцатого века все фабрики и технические мастерские Казенного порохового завода получили механические двигатели, а его фабрика по вымочке порохов так и продолжала оставаться — единственная на всем заводе — на конной тяге. Выходило, что радоваться Алексею Илларионовичу и правда особенно было нечему.

Когда к Угрюмому на квартиру в один из мартовских вечеров заявился судебный следователь по особо важным делам коллежский советник Иван Федорович Воловцов (именно так он и представился по всей форме), Алексей Илларионович удивления своего никак не выказал. Не удивился он и даже тогда, когда незваный гость в форменной шинели из мериносовой шерсти заявил, что он, Алексей Илларионович Угрюмый, является свидетелем по делу об убийстве помощника асессора Губернской казенной палаты коллежского регистратора Ефима Феоктистовича Кержакова.

Насупленно глянув на вошедшего, Алексей Иллиарионович лишь только молвил:

— А не смущает ли вас, что я этого Ефима Феоктистовича Кержакова не знаю? И вообще услышал о нем впервые только от вас. А уже являюсь свидетелем по уголовному делу. Как это понимать?

— Я вижу, Алексей Илларионович, вы не очень рады моему визиту? — заметил Иван Федорович, оглядывая скорбную фигуру директора фабрики по вымочке порохов, работающей на конной тяге, — и это в двадцатом-то веке!

— Ну что вы, — с едва уловимой ноткой вежливости произнес господин Угрюмый. — Сугубо вы здесь ни при чем. Просто ко мне мало кто заходит. Да и я, честно признаться, нежданных визитеров не шибко жалую. Ведь ничего доброго от таковых ожидать и не приходится.

— Простите великодушно, — едва не шаркнул ножкой (выражая таким образом иронию, разумеется) судебный следователь. — Я к вам совсем ненадолго. Просто задам вам несколько вопросов и уйду… Возможно, что больше вы меня никогда и не увидите.

— Хорошо, задавайте, — великодушно разрешил Алексей Илларионович и уставился унылым взором на незваного гостя.

— Припомните, пожалуйста, декабрь прошлого года, — попросил Воловцов. — Припомнили?

— На память покуда не жалуюсь, — таков был ответ господина Угрюмого.

— А теперь вспомните, будьте уж так любезны, вечер пятницы восемнадцатого декабря прошлого года, — вкрадчиво промолвил Иван Федорович и внимательно посмотрел на собеседника.

— Вспомнил, и что? Дрянь была погода! Ветер и снег.

— Вы видели в упомянутый вечер на площади Порохового завода товарища управляющего подполковника Коркию, беседующего с неким господином в бобровой шубе?

— Ах, вот вы о чем. Да, видел, — прозвучал равнодушный ответ, заставивший судебного следователя насторожиться и сделаться предельно внимательным к ответам собеседника.

— Сможете описать того господина в бобровой шубе? — задал новый вопрос судебный следователь Воловцов.

— Среднего росточка, — припоминая, начал отвечать на вопрос незваного гостя Алексей Илларионович. — Молодой. Телосложение у него обыкновенное: он не худой и не толстый. Волосом рыжеват, но не так, чтобы сильно ярко. Широкоскул…

— Как вы сказали? — заинтересованно переспросил Угрюмого Иван Федорович, услышав новую информацию.

— Широкоскул, — повторил Алексей Илларионович. И добавил, поясняя: — Скулы у него широкие, но приятность лица не портят.

— А лицо, стало быть, приятное? — задал уточняющий вопрос Воловцов.

— Да, он весьма симпатичный малый, — кивнул Угрюмый. — Такие должны нравиться барышням.

— Это все, что вы смогли разглядеть? Может, еще что-то вспомните?

— Вспомню, — последовал ответ. — Еще у него нос с горбинкой. Легкой такой, не бросающейся в глаза…

После этого Алексей Илларионович замолчал и выжидающе уставился на Ивана Федоровича.

— Это все? — спросил Воловцов.

— Все, — уверенно ответил Угрюмый.

— А раньше, до его встречи с подполковником Коркией, вы этого господина не встречали? — задал обязательный вопрос судебный следователь.

— Нет, раньше не видел, — изрек хозяин квартиры, и лицо его по-прежнему оставалось непроницаемо-хмурым.

— Благодарю и извините за беспокойство, — промолвил Иван Федорович и направился к выходу.

— Я видел того господина после… — негромко произнес Алексей Илларионович уже в спину удаляющемуся Воловцову.

— Где, когда? — резко обернулся судебный следователь и устремил острый взор в желтовато-хмурое лицо Угрюмого. Если бы сейчас кто-нибудь наблюдал его со стороны, желательно из охотничьей братии, то непременно сравнил бы его с легавой, каким-нибудь сеттер-гордоном, сделавшим стойку на пернатую дичь…

— Я видел его на прошлой неделе выходящим из подъезда меблированных комнат под названием «Волга», что на Малой Лядской неподалеку от пересечения с улицей Пушкина, — изрек Алексей Илларионович.

— Он что, тамошний постоялец? — скорее самому себе задал вопрос Иван Федорович.

— Не могу знать. Может, постоялец, а может, и нет. Мне-то оно без надобности, — несколько удивленно глянул на вечернего гостя директор последней на Пороховом заводе фабрики на конной тяге. И правда, откуда ему, постороннему для господина в бобровой шубе человеку, знать, постоялец ли он меблированных нумеров «Волга» или так, в гости к кому-нибудь заходил чайку попить?

— Еще что можете сказать? — совершенно иными глазами глянул на хозяина квартиры судебный следователь Воловцов. Теперь господин Угрюмый перестал казаться ему букой и весьма неприятным человеком, иметь знакомство с которым скорее наказание, нежели приятность. Напротив, Алексей Илларионович сделался для Ивана Федоровича весьма симпатичным господином, с которым, как оказалось, приятно вести беседу. И кто бы мог подумать, что человек с таким неприветливым взглядом окажется таким внимательным.

— Больше ничего, — ответил «весьма симпатичный господин».

Воловцов с благодарностью посмотрел на Алексея Угрюмого и искренне произнес:

— Спасибо вам, Алексей Илларионович. Вы очень помогли расследованию.

— Рад бы помочь, — буркнул в ответ Алексей Илларионович, и его сумрачно-печальное лицо слегка посветлело. — Он еще шляпу носит с широкой репсовой лентой коричневого цвета с бантом на тулье, — добавил он.

«Ему бы полицейским надзирателем служить с его-то памятью на лица или сыскным агентом, — подумалось коллежскому советнику Воловцову. — Цены бы ему не было…»

Дождавшись в Городовом полицейском управлении надзирателя Громыхайло и прихватив его с собой, Иван Федорович, взяв извозчика, направился к меблирашкам на Малой Лядской. Проехав до конца улицы Воскресенской, свернули в Клинический переулок и, проехав по нему три квартала, повернули на улицу Пушкина. Здесь, поднявшись в гору, повернули на Малую Лядскую и, проехав длинный двухэтажный дом и флигелек в три этажа, остановились у третьего, на крыше которого, венчая четвертый этаж, красовалась видимая со стороны улицы Пушкина надпись крупными, без малого саженными буквами:

МЕБЛИРОВАННЫЯ КОМНАТЫ ВОЛГА

Четырехэтажное здание было построено в самом конце девятнадцатого века купцом и промышленником Леонтием Владимировичем Кекиным как доходный дом специально под гостиничные нумера. Причем с электрическим освещением, водяным отоплением и подъемными машинами «лифт». Нумера люкс имели еще, помимо нескольких комнат и кухни, ванные комнаты, стоимость за проживания составляла двенадцать целковых за месяц. Самый же дешевый нумер стоил четыре с половиной рубля. Словом, человек в бобровой шубе и шляпе-федоре из мягкого фетра с репсовой лентой коричневого цвета был не лишен удовольствия проживать с максимальным комфортом и имел для этого средства.

Дойдя до дверей меблированных комнат, Иван Федорович неожиданно размечтался: «Эх, как было бы славно взять этого широкоскулого симпатягу в бобровой шубе прямо сейчас! Дескать, господин хороший, будьте так добры, последуйте с нами!»

«Это куда? — возмутится он. — Не имеете права!»

«Еще как имеем!» — произнесет он, будучи должностным лицом, занимающимся предварительным следствием по уголовным делам. После этих слов полицейский надзиратель Громыхайло схватит подозреваемого, пытающегося сопротивляться, в охапку, свяжет руки приготовленной загодя веревкой и посадит в дожидающийся их возок. Поедут они уже втроем обратно на Воскресенскую улицу, чтобы потом основательно засесть в допросной комнате Полицейского управления и узнать у этого господина, любителя бобровых шуб, о его делах со стрелком-снайпером.

Очевидность оказалась куда горше, чем можно было предполагать.

Когда судебный следователь Воловцов зашел в холл меблирашек и поинтересовался у служащего, числится ли в постояльцах человек с широкими скулами, носом с легкой горбинкой, носящий бобровую шубу и шляпу из мягкого фетра, служащий, осознавая, кто перед ним, с нотками угодливости молвил:

— Так оне съехали вчера.

— Как съехали? — едва не воскликнул Иван Федорович. — Куда съехали?

— Съехали оне, как обычно все съезжают: наняли извозчика, погрузили вещички, сели сами и отбыли. А прежде полтину дали.

— Куда?!

— А вот куда, не сказали-с, — покосился на судебного следователя служащий меблирашек, — нам неведомо.

— Журнал, где вы регистрируете приезжающих, у вас имеется? — начальническим тоном спросил Воловцов, глянув на Громыхайло, который, похоже, тоже приуныл из-за того, что не приведется никого хватать в охапку и вязать…

— А то как же, — ответил служащий меблированных комнат. — Заведение у нас серьезное, к порядку привычные.

— Принесите.

Служащий глянул на полицейского надзирателя Громыхайло, лицо которого сделалось мрачнее тучи, и быстро исполнил приказание строгого господина.

— Где вы его записали? — получив журнал в руки, промолвил судебный следователь.

— А вот. — Пролистав несколько листков в журнале, служащий ткнул пальцем в нужную запись о прибытии гостя. — Зовут господина, которым вы интересуетесь, Костиков Борис Самсонович. Коммивояжер. Прибыл в наш город третьего декабря прошлого года.

— А откуда прибыл? — поинтересовался судебный следователь Воловцов. — Такие записи вы ведете?

— Разумеется. У нас заведение солидное. Вот, видите. — Служитель провел пальцем по одной из строк в журнале для приезжих. — Интересующий вас господин прибыл из Нижнего Новгорода.

«Прибыл из Нижнего… — призадумался Иван Федорович. — Ферапонт Громыхайло, когда рассказывал о своем товарище из Нижнего Новгорода, с каковым встречался в Казани, говорил, что из винтовки Витворта, что использует стрелок-снайпер, именно в Нижнем убили четырех человек. Потом либо его в Нижнем Новгороде спугнули как-то, либо позвали в Казань на подобные дела. То же самое сказывали страннику Степану и ветхозаветные заволжские старцы. Дескать, посланник антихристов сначала в Нижнем Новгороде православных граждан убивал, а теперь вот в Казань перебрался дела свои черные вершить. А этот скуластый у стрелка — помощник его. Вернее, посредник между ним и желающими кого-то лишить жизни. Сам же стрелок осторожен и лица своего никому не показывает. Отловить его возможно через этого самого широкоскулого симпатягу-посредника. А у того, скорее всего, имя-фамилия ненастоящие, да и наружность не особо запоминающаяся, особые приметы отсутствуют! Хотя господин Угрюмый и сообщил о нем кое-что любопытное. Но это совершенно не означает, что следует отказаться от поисков посредника, наоборот, нужно их расширить! Следует составить полный словесный портрет широкоскулого, размножить его и раздать городовым. Пусть смотрят в оба…»

Искать посредника стрелка-снайпера, конечно, надлежало неотложно. А еще следовало заниматься убийством штабс-капитана Алябьева и попытаться найти доказательства причастности братьев Подоконниковых к убийству купца Вязникова. Потому как именно они более остальных заинтересованы в устранении Вязникова, надумавшего построить современную вальцовую мельницу на паровой тяге. Вот таковыми были первейшие задачи, что поставил перед собой и обоими полицейскими надзирателями судебный следователь по особо важным делам коллежский советник Иван Федорович Воловцов.

Приказание судебного следователя Воловцова «поплотнее заняться» Михаилом Подоконниковым, имеющим склонности к живодерству (именно поэтому в организации убийства купца Вязникова его подозревали больше, чем его брата Константина), покуда не привело ни к каким ощутимым результатам.

После посещения меблированных комнат «Волга» Иван Федорович рассказал полицейскому надзирателю Ступину о широкоскулом посреднике, описал его внешность и велел сконцентрировать свое внимание на возможных встречах братьев с помощником стрелка. Георгий Ступин все понял с полуслова и отбыл исполнять задание Воловцова в соответствии с новыми полученными данными.

Ферапонт Громыхайло, которому было наказано продолжать розыск по убийству ротного командира 54-й пехотной резервной бригады штабс-капитана Алябьева, явился к Ивану Федоровичу через два дня после их последней встречи в меблированных комнатах «Волга», сообщив кое-какие сведения.

Ферапонт Ильич нашел общий язык с одним унтером из роты штабс-капитана, и тот, отвечая на вопрос, не было ли чего такого незадолго до убийства Алябьева, поведал Громыхайло, как «родному» (а Ферапонт Ильич, как и многие полицейские околоточные, был отставным унтер-офицером), что некоторые особенности наблюдались. А именно, Леонид Мартынович Алябьев с треском выдворил из расположения своей роты двух революционно настроенных агитаторов партии социалистов-революционеров, сеявших среди солдат антиправительственные настроения и призывавших саботировать приказания своих командиров. Случилось памятное событие одиннадцатого февраля. А двадцать первого февраля штабс-капитан Алябьев был убит…

— Полагаю, это ему так отомстили, — вполне резонно заметил Ферапонт Громыхайло.

— Кто? — поинтересовался Иван Федорович, которому также пришла в голову подобная мысль.

— Так эти, как их, эсеры…

— Вы имеете в виду партию социалистов-революционеров? — спросил судебный следователь Воловцов.

— Ну, я и говорю, эсеры…

— Тогда, Ферапонт Ильич, для тебя будет следующее задание, — произнес Иван Федорович. — Мне нужно все знать про этих двух агитаторов, каковых прогнал штабс-капитан Алябьев. Не на пустое же место они пришли? Наверняка в роте Алябьева у них имелись знакомые, которые и провели их в расположение роты. Надо, чтобы твой новый товарищ аккуратно и ненавязчиво разведал у своих, кто такие эти агитаторы, их описание, имена, место проживания… И рассказал о них тебе. В общем, мне надо знать об этих двоих как можно больше…

Полицейский надзиратель Ферапонт Громыхайло понимающе кивнул. Задание представлялось непростым. Как и следственное дело, что они с господином судебным следователем и надзирателем Ступиным взялись расследовать. Предумышленное, хорошо спланированное убийство, господа, — это вам не в горелки играть на лесной лужайке…

Новый знакомец унтер Караваев оказался для Громыхайло настоящим подарком. Буквально на третий день после разговора с ним по поводу личностей революционных агитаторов Василий Караваев сообщил Ферапонту Ильичу следующее:

— Эти двое молодчиков из эсеров будут. Один — бывший студент университета Григорий Резниковский, которого в прошлом годе с треском выгнали из учебного заведения из-за совершенного им уголовного преступления. Кажется, это было вымогательство…

— Так за это либо каторга, либо ссылка, если угрозы убийством не было. Как он до сих пор на свободе гуляет? — спросил полицейского надзирателя Иван Федорович, принимая у него доклад.

— У него папаша — товарищ прокурора Казанской судебной палаты, — глянул на Воловцова, как взрослый на ребенка, Ферапонт Громыхайло.

— И что с того?

— А то вы не понимаете, — с нескрываемой иронией произнес полицейский надзиратель. — Выгородил сынка.

Воловцов промолчал. Затем спросил:

— А второй кто?

— Как поведал мне унтер Караваев, вторым агитатором был выпускник реального училища Феликс Глухих, — ответил Ферапонт Ильич так, как отвечают выученный урок в гимназиях прилежные ученики. — Однако Глухих этот ни учиться дальше не пожелал, ни в инженеры не пошел. А пошел в революционеры и записался в партию эсеров.

— Ясно, — констатировал Иван Федорович. — Где проживают эти интересные господа-эсеры с яркими биографиями?

— Тот, который бывший студент, Резниковский то есть, проживает в Собачьем переулке, снимает там комнату. Хотя у отца его — двухэтажный собственный дом на улице Пушкина. А бывший реалист Глухих живет вместе с матерью и сестренкой девяти лет в Академической слободе в доме ветеринарного врача Пороховского…

— Это тебе все твой новый знакомец унтер Караваев сообщил? — спросил Воловцов, весьма довольный докладом судебного пристава.

— Ну, не все, — немного помялся перед ответом Громыхайло. — Кое-что я и сам сумел разузнать…

— Молодец, — искренне похвалил Иван Федорович хваткого судебного надзирателя.

— Так ведь это… рад стараться…

Записав адреса в памятную книжку, судебный следователь решил объединить все три убийства в городе в единое следственное дело. В этом был смысл: убийство штабс-капитана Алябьева, связанное, скорее всего, с местью революционеров, не должно уйти в ведомство жандармерии и Охранного отделения, поскольку дела, связанные с революционным движением и антиправительственными организациями и политическим сыском, являлись их прерогативой.

Объединив дела (покуда лишь только на бумаге), коллежский советник Иван Федорович Воловцов решил доложить о том прокурору Казанской судебной палаты. И когда Воловцов доложил, а скорее, поставил его превосходительство в известность, прокурор заметил судебному следователю, что ведение всех дел, связанных с партией социалистов-революционеров, есть преимущественное право жандармерии и Охранного отделения.

— Это так, — охотно согласился с прокурором судебный следователь по особо важным делам и достал из кармана двубортного вицмундирного сюртука сложенную пополам бумагу: — Однако у меня имеется предписание от его высокопревосходительства действительного тайного советника, господина генерал-прокурора Николая Валериановича Муравьева, по которому я имею полномочия вести подобные следственные дела. Вот, взгляните, господин прокурор, — протянул ему Иван Федорович бумагу, заверенную гербовой печатью и подписью генерал-прокурора Муравьева.

Прокурор взял протянутый документ, бегло прочел его и вернул Ивану Федоровичу.

— Благодарю, что поставили меня в известность, господин судебный следователь, — произнес прокурор и отвернулся к окну.

На этом аудиенция и завершилась.

Гриша Резниковский был единственным и желанным ребенком в семье тогда еще кандидата на судебные должности при прокуратуре Казанской судебной палаты Владимира Григорьевича Резниковского.

Гриша подрастал, росли чины и должности Владимира Григорьевича.

После окончания гимназии Григорий поступил на юридический факультет Императорского Казанского университета. Месяц с небольшим проучился без всяких эксцессов, а потом попал на студенческую сходку, в результате которой два студента медицинского факультета Гирша Гиршфельд и Саша Поляков были выбраны старшими. Немногим позже они сплотили вокруг себя двенадцать единомышленников и организовали «ассоциацию казанских эсеров», куда вошел вместе со своим приятелем и Гриша Резниковский. Можно сказать, что его сагитировал этот самый приятель Стасик Фортунатов, брат революционера Евгения, члена Казанского комитета РСДРП и тоже студента-медика третьего курса.

Первым делом «ассоциация» стала вести «просветительскую» пропаганду среди рабочих Алафузовской фабрики, завода братьев Крестовниковых и солдат резервных батальонов, дислоцирующихся в городе. Со временем появились и революционные рабочие кружки, организованные социалистами-революционерами. Затем была создана типография, печатающая прокламации с призывами сплачиваться против «прогнившего самодержавия». Еще через пару месяцев оформилась боевая дружина из четырнадцати радикально настроенных человек, призванная совершать террористические акты во благо грядущей революции и во имя революционной мести. К этому времени Гирша Гиршфельд стал во главе всех казанских эсеров, и его приказания для членов партии являлись обязательны к неукоснительному исполнению.

Гриша Резниковский для участия в боевой дружине был слабоват душой, телом — тщедушен, а для агитации против самодержавного строя среди рабочих и солдат еще не повзрослел. Его использовали для черновой работы: доставить листовки и прокламации по указанному адресу, снести записочку какому-то заинтересованному лицу. И вдруг — приглашение к самому Гиршфельду для разговора…

Когда он пришел на квартиру к Гиршфельду — тот снимал комнату неподалеку от типографии — Гирша встретил его как старого друга.

— Мы ведь с тобой тезки… Меня тоже зовут Гришей, хотя я Гирша. Только две буквы переставить.

— Я знаю, — улыбнулся Резниковский, польщенный столь неожиданной теплой встречей партийного руководителя.

— Ты ведь стоял у самых истоков нашей организации, — продолжал щедро лить елей в уши Гриши Резниковского главный эсер Казани. Григорий смущенно улыбнулся. — Поэтому именно к тебе у меня и у нашей партии имеется очень ответственное поручение. — Тут Гирша немного помолчал, бросая косые взгляды на собеседника. Потом продолжил: — Надо добыть три тысячи рублей для нужд нашей боевой дружины. Мы планируем провести несколько акций устрашения, поэтому партии позарез нужны деньги…

— Так… Где же я их возьму? — ошарашенно посмотрел на тезку Гриша Резниковский.

— У отца, — твердо произнес Гиршфельд как само собой разумеющееся. — Твой отец отнюдь не беден при его-то должности…

— Он не даст мне столько денег, — как-то беспомощно развел руками Резниковский.

На что Гирша лишь пожал плечами.

— Вы хотите, чтобы я украл у отца эти деньги? — посмотрел на лидера партии Гриша. — Я не смогу… Наверное…

— Что ж, тогда можешь считать, что я тебя ни о чем не просил. Забудь наш разговор! — холодно промолвил Гирша и с равнодушным видом отвернулся.

Лучше бы Гиршфельд ругался и кричал, но не был бы столь откровенно равнодушен, — переносить такое отношение было выше сил Гриши Резниковского. Он посуровел, поиграл желваками и тихо, но отчетливо произнес:

— Хорошо. Я достану деньги…

Ключевая задумка пришла к нему не сразу. Сначала он вытащил у отца из портмоне два кредитных билета по сто рублей каждый. Похищение кредиток вскоре открылось, произошел крупный скандал, в результате которого Гриша разругался с отцом-прокурором — в труху, в осколки, вдребезги — и покинул отчий дом, снедаемый стыдом и гневом, заявив, что с этого момента он будет проживать отдельно и самостоятельно.

Резниковский снял дешевую крохотную квартирку в Собачьем переулке — бывшем овраге меж двумя холмами, куда сбрасывались отходы из торговых рядов на Рыбнорядской площади и мясного базарчика в самом начале оврага.

Сюда едва ли не со всего города сбегались лакомиться мясными отбросами целые стаи голодных бродячих собак. Нередко, не поделив между собой кусок протухшего мяса или груду коровьих кишок, псы устраивали суровую грызню, сопровождаемую громким и злым лаем, и тогда овраг обходили стороной едва ли не за версту. Так вначале овраг, а затем и переулок получил название Собачий.

Комнаты и квартиры в Собачьем переулке были дешевыми, что привлекало сюда студентов, гимназистов и проституток, снимавших небольшие квартиры, комнаты и углы в одиночку или целым сообществом.

А студенты и гимназисты старших классов к блудницам захаживать любили. Да и отчего же не захаживать, если имелся в кармане двугривенный (не пылиться же ему!), а то и полтина, а идти за удовольствием всего ничего: стоит только заглянуть в соседнюю развеселую каморку и побряцать в кармане денежкой. Словом, соседство было выгодным и взаимоприятным. Гриша Резниковский к девицам легкого поведения заглядывал нечасто. Все свободное время он проводил в раздумьях, как не ударить в грязь лицом перед Гиршей Гиршфельдом и добыть деньги для нужд партии социалистов-революционеров, членом которой он являлся.

И наконец придумал…

В понедельник пятого октября 1903 года практикующему врачу доктору Вахмистрову, имеющему свою усадьбу на улице Первая Гора, разносчик писем принес письмо в штемпельном конверте. Когда доктор раскрыл его и принялся читать, то едва не поперхнулся от страха. Содержание письма гласило, что он, доктор Вахмистров, должен не позднее как сегодня в восемь часов вечера положить сверток с тремя тысячами рублей в нишу дворовой арки с внутренней ее стороны. «Иначе, — как гласило письмо, — все члены вашей семьи, включая старуху-мать и четверых детей, будут жестоко убиты». Письмо было подписано следующим образом:

Банда ЧЕТЫРЕХ

Через час доктор Вахмистров с посеревшим лицом и блуждающим взглядом сидел в кабинете казанского полицеймейстера Панфилова и показывал ему письмо, которое в его руке мелко дрожало. Еще через час доктор с посветлевшим лицом, верой в правосудие и окрепшей походкой покинул кабинет начальника городской полиции. Домой он возвратился со своим обычным докторским саквояжем, только в нем вместо врачебных инструментов и снадобий лежали деньги: ровно три тысячи рублей.

В половине восьмого вечера доктор торопливо вышел из дома, дошел до арки, которая служила входом в общий для трех домов двор, и положил сверток с деньгами в нишу-выемку кирпичной арки с ее внутренней стороны. После чего тотчас ретировался. Через минуту или чуть больше к арке подошел молодой прилично одетый человек лет двадцати — в темноте особо-то и не разглядишь — постоял немного, воровато осматриваясь, после чего зашел в арку, быстрым движением взял из ниши сверток и стал скоро, едва ли не бегом уходить по улице прочь. Но, увы! Засада, устроенная младшими чинами полиции под главенством помощника пристава Первой полицейской части города, не дала молодому человеку далеко уйти. Он был задержан вместе с пакетом, наполненным деньгами, и немедленно препровожден на Воскресенскую улицу, где на допросе по первому же требованию назвал себя, чем привел в заметное замешательство полицейских чиновников первой части: пристав и его помощник хорошо знали его отца — товарища прокурора Казанской судебной палаты, статского советника Владимира Григорьевича Резниковского. На вопрос, для чего ему была нужна столь значительная сумма денег, Гриша ответить не соизволил. Лишь выпрямил спину, сидя на стуле и сжав губы.

О проступке сына сообщили отцу. Владимир Григорьевич прекрасно знал, что за подобное преступление по статье тысяча пятьсот сорок пятой «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных» в последней его редакции сыну полагалось наказание в виде лишения всех прав состояния и ссылки на каторжные работы сроком от четырех до шести лет. Поскольку, как гласила статья, таковое наказание непременно полагалось лицу, угрожающему «лишить кого-либо жизни или произвести поджог, когда к тому было присовокуплено требование выдать или положить в назначенное для того место сумму денег, или вещь, или письменный акт…». И хотя между отцом и сыном произошла серьезная размолвка, товарищ прокурора не мог допустить, чтобы его единственного сына отправили на каторгу за проступок, который иначе нежели глупостью и не обозвать.

Отцу позволили увидеться с сыном, после чего тот стал показывать, что вымогательства никакого не было. А была шутка. Неудачная и, Григорий Владимирович это признает, довольно злая. Верно, папаша, товарищ прокурора, научил сыночка, как и что говорить на допросах. К тому же письмо доктору Вахмистрову, собственноручно Григорием Резниковским написанное, куда-то запропастилось, будто его и не было вовсе. Естественно, об участии в подобной шутке каких-либо других лиц Гриша молчал и, более того, заявил, что письмо-розыгрыш, каковое, к сожалению, пропало бесследно, писал он один и не по чьему-либо наущению, а по личной инициативе.

Следствие забуксовало, а потом как-то и вовсе затухло. Не было и никакого суда: это товарищ прокурора статский советник Резниковский расстарался, чтобы все прошло скрытно и безо всякой огласки. Единственно, что ему не удалось, так это не допустить отчисления сына из университета, — Гриша вылетел со второго курса без права восстановления. Но Резниковский-младший не отчаивался: теперь он мог отдавать все свое время делам партии социалистов-революционеров. То есть сделаться профессиональным оппозиционером существующему в стране режиму. И расшатывать этот режим, чтобы он в конце концов рухнул и взамен ему явились свобода, равенство и братство.

Гриша продолжал снимать квартирку в Собачьем переулке. К отцу он, несмотря на то что тот спас его от каторги, не вернулся, продолжая испытывать к нему неприязнь, как к приспешнику царизма. Квартира Гриши в Собачьем переулке сделалась одним из немногих мест, где могли собираться уцелевшие после повальных арестов эсеры. Вообще, конец 1903 года был какой-то черной полосой в жизни Гриши Резниковского: его организацию крепко потрепали, если не сказать сокрушили — шутка ли, боевая дружина была наголову разгромлена, а всего полицией и жандармерией арестовано четырнадцать самых преданных революционному делу человек — его же самого с треском выперли из университета, возврат куда был ему крепко-накрепко заказан. Зато в новом 1904 году черная полоса, надо полагать, закончилась: Гриша был прикреплен в напарники к одному из лучших пропагандистов партии, Феликсу Глухих, окончившему реальное училище и твердо выбравшему профессиональную деятельность социалиста-революционера. Делу партии Феликс Михайлович был безгранично предан, а его целеустремленности и вере в социалистическое будущее России можно было только позавидовать. В общем, у Феликса Глухих было чему поучиться…

Где только не побывали в снежную зиму девятьсот четвертого года по заданию партии социалистов-революционеров агитаторы-пропагандисты Гриша Резниковский и Феликс Глухих: на ведущих городских предприятиях и захудалых фабриках и мастерских, производственных и творческих артелях, студенческих сходках и городских и губернских собраниях профессиональных организаций и обществ взаимопомощи, перерождение которых в профессиональные союзы было лишь делом времени…

Одиннадцатого февраля нужный человек провел их в расположение 54-й пехотной резервной бригады. Солдаты встречали их кто безучастно, кто с интересом, а из листовок, что агитаторы-пропагандисты раздавали служилым, те сворачивали замечательные самокрутки. В последнюю из рот, где Глухих и Резниковский еще не вели агитационные беседы, вдруг заявился ротный командир в чине штабс-капитана и взашей прогнал обоих, наказав им, что, ежели они еще раз появятся в расположении батальона, он немедленно сдаст их жандармам. Когда о случившемся инциденте они доложили Гирше Гиршфельду, тот, скрипнув зубами, зло произнес:

— Ничего, я найду, как отомстить этому офицеришке…

Двадцать первого февраля Гиршфельд вызвал к себе почти всех эсеров Казани и торжественно объявил:

— Сегодня наша организация отмечает свое второе рождение. Мы сплотили наши ряды и снова воспряли духом. Мы еще докажем сатрапам царского режима, кто мы есть, своими великими историческими подвигами. Сегодня, после длительного перерыва, мы провели очередную акцию устрашения. Трепещите теперь, угнетатели и поборники прогнившего режима! Получил по заслугам человек, ярый приспешник самодержавной антинародной власти, позволивший себе нагло оскорбить двух наших товарищей. — Гирша посмотрел сначала на Григория Резниковского, затем перевел взгляд на Феликса Глухих. — Теперь пусть знают все остальные, ему подобные, что революционная месть не замедлит настигнуть их, если они пойдут против нашей партии, против пролетариата и трудового крестьянства…

Приглашение Гриши Резниковского в Городское управление полиции — в его квартирку без приглашения и даже спросу заявился Филимон Громыхайло с таким же неулыбчивым увальнем-городовым — явилось для него громом среди ясного неба и никак не менее. Весьма вежливо, но с твердыми интонациями в голосе попросили проследовать в Полицейское управление «для беседы». Резниковский старался беспокойства не показывать, попытался даже улыбнуться, но как-то сразу посерел лицом.

В допросной комнате Городского управления полиции Гришу уже поджидал судебный следователь по особо важным делам коллежский советник Иван Федорович Воловцов. Он намеревался просто поговорить (в качестве допрашиваемого, конечно) со студентом Императорского казанского университета в прошлом и пропагандистом-агитатором партии социалистов-революционеров в настоящем…

Представившись и задав несколько формальных вопросов, судебный следователь Воловцов приступил, собственно, к допросу:

— Я веду дело об убийстве штабс-капитана Алябьева, — начал Иван Федорович, внимательно глядя на Резниковского и наблюдая за его мимикой, жестами, позой. — Дело в том, — тут судебный следователь по особо важным делам чуть помолчал, полагая, что случившаяся пауза в разговоре слегка ударит собеседника по нервам, — что одиннадцатого февраля сего года вас с вашим товарищем видели в расположении роты, командиром коей являлся штабс-капитан Алябьев. Еще мне известно, что господин Алябьев выпроводил вас из расположения своего подразделения, в которое вы с товарищем прибыли, а я бы сказал, просочились, чтобы настроить солдат против своих командиров и в целом против существующей власти. Насколько мне известно, господин штабс-капитан прогнал вас, как нашкодивших щенят. То бишь, с позором. А через десять дней его убили…

— Вы подозреваете меня? — дерзко (насколько хватило ему этой самой дерзости) произнес Гриша Резниковский и впервые за время допроса глянул в глаза судебному следователю. Совершенно не обязательно быть Вильгельмом Вундтом, основателем первой в мире психологической лаборатории, чтобы суметь увидеть в глазах допрашиваемого настоящий испуг.

— Подозревать вас непосредственно в убийстве штабс-капитана Алябьева у меня нет оснований. Пока, во всяком случае, — со зловещей интонацией произнес Иван Федорович. — А вот свидетелем по этому делу вы, несомненно, являетесь. И по закону обязаны отвечать на все заданные мною вопросы…

— Кроме вопросов, ответы на которые могли бы изобличить меня в совершении преступления, — весьма успешно парировал Григорий Резниковский и сослался на «Устав уголовного судопроизводства».

— Вы правы, — кивнул Воловцов и добавил: — Как я уже сказал, непосредственно в совершении убийства господина штабс-капитана Алябьева я вас не подозреваю.

— И на том спасибо. — Резниковский попытался улыбнуться. Получилось вяло, неискренне, его воля дала значительную трещину. Немного поднажать, припугнуть — и он расколется!

— Кстати, за что вы собирались агитировать солдат? Чтобы они не слушались своих командиров? Или чтобы нарушали законы страны? — высказал предположение Иван Федорович и максимально строго и пристально посмотрел в глаза Гриши Резниковского.

— Этого я вам не скажу, хоть пытайте меня! — выкрикнул Резниковский, но голос на последнем слове предательски сорвался на фальцет.

Добродушно улыбнувшись, судебный следователь нанес следующий деморализующий удар:

— Ну что вы. Мы вас пытать не собираемся. Мы что, сатрапы, что ли, какие-то? К тому же расследование деятельности граждан, направленной против правительства и государя императора, не входит в наши полномочия. Мы чаще всего расследуем дела уголовные, так что просто отдадим вас жандармам… Пусть они с вами разбираются, — заключил Воловцов и отвернулся от допрашиваемого. А потом встал со стула и направился к выходу из допросной комнаты. Когда он уже взялся за дверную ручку, то услышал сдавленный голос Гриши Резниковского:

— Погодите, прошу вас…

Судебный следователь остановился и вопросительно глянул на еще более осунувшееся лицо агитатора-пропагандиста. В отличие от полиции, занимающейся охраной правопорядка и расследованием административных и уголовных деяний, жандармерия — неподотчетный полиции орган — ответственна за государственную безопасность и занималась политическим сыском. Попасть в поле зрение Жандармского управления означало сделаться поднадзорным и политически неблагонадежным практически навсегда. Только всемилостивый государь-император, столь ненавистный революционно настроенным гражданам, мог по прошению освободить просителя от полицейского надзора. Преступления против священной особы государя-императора и членов императорского дома, существующего государственного строя и власти карались по суду крайне строго.

Передача Григория Резниковского в руки жандармов означала для него куда большие неприятности, нежели он имел в настоящий момент.

Услышав просьбу Резниковского, Иван Федорович остановился и оглянулся.

— Спрашивайте, что вы хотите знать, — негромко произнес Гриша, окончательно сдавшись, и уставился в пол.

Судебный следователь вернулся к своему месту, сел и, оглядев потерявшего последние остатки воли Гришу Резниковского, задал первый вопрос:

— Вы принадлежите к организации социалистов-революционеров?

— Да, — последовал ответ.

— Как долго?

— Два с лишним года.

— Будучи членом революционной организации, чем вы занимались? — заинтересованно спросил Воловцов и стал заполнять какую-то бумагу.

— Тем, что мне поручалось. Преимущественно это были разовые поручения: разнести прокламации или литературу по определенному адресу, передать кому-либо записку или распоряжение. — Григорий немного помолчал, затем продолжил: — После арестов в конце прошлого года стал пропагандистом-агитатором.

— Одиннадцатого февраля именно с этой целью вы проникли в расположение 54-й пехотной резервной бригады? — показал допрашиваемому свою осведомленность Иван Федорович, чтобы у Григория Резниковского не возникло соблазна чего-либо утаить.

— Да, — последовал ответ.

— С вами кто-то был? — как бы между прочим поинтересовался судебный следователь.

— Это обязательно говорить? — поднял наконец взгляд на Воловцова допрашиваемый.

— Сказали «а», говорите и «б», — заметил Иван Федорович, что было вполне резонно.

— Со мной был Феликс Глухих, — ответил Резниковский и добавил: — Вернее, это я был с ним…

— Что вы можете рассказать о нем? — задал следующий вопрос судебный следователь.

— Да я многого и не знаю, — промолвил Григорий как-то неуверенно. — У нас, знаете ли, не принято о себе шибко распространяться. Мне известно только то, что он окончил реальное училище и самостоятельно примкнул к эсеровскому студенческому кружку. После чего стал одним из лучших агитаторов-пропагандистов партии.

— Ясно… — заключил Иван Федорович. — А кто провел вас в расположение батальона?

— Один фельдфебель… Имени я не знаю.

— Что было дальше? — спросил Воловцов, понимая, что в деле пропаганды среди солдат роты штабс-капитана Алябьева Григорий Резниковский идет под номером два. А номер один — это Феликс Глухих. И разговаривать с ним будет много сложнее, нежели с Резниковским. Да и нельзя покуда его допрашивать. Иначе на Резниковского может пасть подозрение, что это он сдал судебному следователю из Москвы Феликса Глухих. А этого допустить никак нельзя…

— Дальше мы собрали вокруг себя солдат, но не успели начать разговор, потому что появился этот Алябьев. Он сам без помощи со стороны вытолкал нас обоих из расположения роты и сказал, что если еще раз он увидит нас или кого другого в помещениях, где расквартирован батальон, то задержит нас и вызовет жандармов…

— И что вы сделали?

— Мы ушли как оплеванные, — снова глянул на судебного следователя Гриша Резниковский, очевидно заново переживавший позор, когда их с Феликсом грубо вытолкал из расположения своей роты штабс-капитан Алябьев. — А когда мы вернулись и доложили о случившемся Гиршфельду, он сказал, что этот Алябьев скоро расплатится за…

Не договорив, Резниковский осекся и прикусил губу: сам того не желая, он назвал фамилию руководителя человеку, стоящему по ту сторону баррикад. Практически врагу. Иван Федорович все понял и решил сыграть на этом, чтобы окончательно прижать Гришу Резниковского и не дать ему вырваться из расставленных силков.

— Видите, как вы легко сдали главу вашей организации? — вполне дружелюбно произнес судебный следователь. — Вот и впредь поступайте так же, не тушуйтесь и не считайте наше с вами сотрудничество чем-то зазорным. Ведь, в принципе, вы совершаете благое дело: помогаете органам благочиния и правопорядка выводить на чистую воду преступников, место которых на каторге или в тюрьме. Коли у нас с вами так пойдет, — продолжал держать дружественный тон Иван Федорович, — то у нас к вам не будет никаких претензий. Даже если вы в чем-то и провинились. В чем-то несущественном, конечно, — добавил коллежский советник Воловцов и перевел разговор в иное русло: — Кстати, почему многих членов вашей организации арестовали, а ваш этот Гиршфельд до сих пор находится на свободе?

— Это не так-то просто сделать, — подумав, ответил Григорий Резниковский, похоже, что он смирился с будущей участью осведомителя. — Гиршфельд часто меняет свои квартиры. К тому же, полагаю, у него имеются свои осведомители… из ваших органов.

— Вы так думаете? — теперь уже Иван Федорович на время впал в задумчивость.

— Да, я так полагаю, — последовал ответ.

— А что было после того, как вы доложили о своей неудаче в воинской части? — продолжил допрос судебный следователь Воловцов.

Гриша Резниковский какое-то время молчал, после чего изрек:

— Мне известно только, что Гиршфельд встречался с каким-то человеком и речь шла как раз о штабс-капитане Алябьеве.

— Вы видели этого человека? — быстро спросил Иван Федорович.

— Нет, — ответил Резниковский вполне искренне. — Я не вхожу в число приближенных Гиршфельда.

— А Феликс Глухих входит? — внимательно посмотрел на допрашиваемого судебный следователь.

— Кажется, нет… — Григорий замялся, а потом добавил: — Я точно не знаю.

— А если б знали, сказали бы? — продолжал пытливо смотреть на Гришу Резниковского Иван Федорович.

— Если бы знал — сказал бы, — негромко произнес Резниковский после продолжительного раздумья.

Судебный следователь дописал какую-то бумагу, что начал заполнять еще в середине допроса, и пододвинул ее поближе к допрашиваемому.

— Сейчас мы с вами подпишем вот этот документ, являющийся договором о сотрудничестве, и можете быть свободны. — При этих словах Григорий Резниковский быстро поднял голову и недоверчиво посмотрел на судебного следователя. — Да, да, я отпускаю вас, — по-доброму улыбнулся коллежский советник Воловцов, хотя делать этого ему очень не хотелось. — Подписывайте и ступайте себе домой.

Иван Федорович протянул Резниковскому перьевую ручку, предварительно макнув ее в чернильницу. Тот осторожно взял ручку, какое-то время подержал ее в руках, глядя на нее невидящим взором, после чего расписался там, где указал судебный следователь.

— Поздравляю вас, Григорий Владимирович, — нарочито радушно произнес судебный следователь Воловцов. — Вы сделали правильный выбор, уверяю вас. На свободе в Казани в добром здравии и при деле все лучше, нежели греметь кандалами и кашлять кровью на каторге в Сибири. — Иван Федорович убрал подписанную бумагу во внутренний карман вицмундирного сюртука и продолжил: — Когда вас будут расспрашивать, кто вас допрашивал, какие вопросы задавали, о чем были эти вопросы, то отвечайте, что допрашивал, мол, командированный из Москвы судебный следователь, а вопросы его касались вашего старого дела о вымогательстве трех тысяч рублей у доктора Вахмистрова. Дескать, следователь все выспрашивал, как я… то есть вы… — поправился судебный следователь, — додумались до такой глупой шутки, как будто бы вымогая три тысячи рублей, грозить убийством всему семейству, и не подсказал ли кто так сурово подшутить над господином доктором. На что вы ответили следователю, что нет, придумал все я сам, за что и выперли из Императорского университета… И еще, — лицо коллежского советника сделалось суровым, — вам надо постараться попасть в доверенные лица к вашему руководителю Гиршфельду. И обо всех нарушениях правопорядка со стороны организации социалистов-революционеров и лично Гиршфельда вам надлежит докладывать либо мне, либо — после моего отъезда — начальнику Казанского губернского жандармского управления господину полковнику Мочалову или его помощнику. Возможно, что вам за это станут даже платить какие-то деньги, поскольку вы прикладывали известные усилия, трудились, можно сказать, а за всякий труд надобно платить… Вам все ясно? — принял еще более грозный вид судебный следователь по особо важным делам.

— Ясно, — едва слышно промолвил Григорий Резниковский.

— Что ж… Более докучать вам вопросами я не намерен. Вы свободны, — сказал как отрезал Воловцов и тотчас потерял интерес к собеседнику.

Григорий поднялся — после подписания документа о сотрудничестве он как-то разом обмяк, плечи у него обвисли, и он стал похож на какой-то дряблый овощ, долго залежавшийся на складе.

Приват-доцента Павловского в тот же день выпустили. И даже извинились за предоставленные неудобства…

С допросом агитатора-пропагандиста партии социалистов-революционеров Феликса Глухих судебный следователь Воловцов решил пока повременить, как было решено им ранее. А вот собрать о Глухих побольше сведений, на что имелся вполне обоснованный резон, Иван Федорович поручил полицейскому надзирателю Ферапонту Громыхайло. Тот привычно взял под козырек и уже на следующий день к вечеру пришел к судебному следователю Воловцову, чтобы сообщить добытые сведения.

Биография у Феликса, надо признать, оказалась занимательной…

Сын инженера путей сообщения и мещанки Феликс Эдуардович Глухих был седьмым ребенком в семье. Но жили господа Глухих неплохо. Инженер Эдуард Модестович Глухих имел неплохое жалованье, какового хватало на содержание всей семьи, и оставалось еще на то, чтобы дать детям приличное образование.

Когда Феликс учился в пятом классе реального училища, надворный советник Эдуард Модестович банальнейшим образом, зазевавшись, попал под поезд при пуске новой узкоколейки на Пороховом заводе. Поскольку Эдуард Модестович состоял на государевой службе, вдове и детям полагался пенсион, которого, конечно же, стало большой семье не хватать. Условия жизни семьи Глухих, увы, изменились. Феликс, которому в то время шел уже шестнадцатый годок, связался, как сказывают ветхозаветные старухи, с угланами[29], начитался противуправительственной литературы и стал ненавидеть всех тех, кто являются столпами самодержавной монархии, начиная от царя и его министров и заканчивая земствами и городскими управами.

В сентябре 1902 года реалист седьмого (последнего) класса Феликс Глухих получил по механике двойку. А его однокласснику Дмитрию Рябиновскому влепили аж единицу. После чего преподаватель механики долго стыдил обоих реалистов перед всем классом, а Рябиновского даже назвал оболтусом. Глухих, получив «неудовлетворительно», мысленно выругался и через пару минут забыл о досадном инциденте (мало ли он двоек получал до этого). Оценка по учебе за профилирующий предмет — вещь, конечно, важная. Но есть вещи куда более значимые: родители и их здоровье, братья и сестры и взаимоотношения между ними; дружба, любовь… Что Феликс хорошо осознавал. А вот реалист седьмого класса Рябиновский в крайне подавленном состоянии духа пришел домой, взял отцов револьвер из запертого ящика стола (знал, где хранится ключ), приставил револьверное дуло к виску и нажал на спусковой крючок… На следующий день весть о том, что Дима Рябиновский застрелился из-за оценки «кол», достигла стен реального училища, и Феликс Глухих понял, что пришел его час, и появилась возможность обратить на себя внимание. Затесавшись в самую гущу реалистов, обсуждающих смерть Димы Рябиновского, Глухих начал громко возмущаться порядками в реальном училище, после чего стал призывать учащихся на митинг.

— Товарищи, на митинг! — взывал он и стал направлять возмущенных реалистов во двор училища.

Сцепившись за руки и встав в ряд по пять-шесть человек, реалисты двинулись по училищу на выход, сопровождаемые страстными возгласами Феликса:

— Наш товарищ пал жертвой давно прогнившего режима, где царствует самодержавная палка. Долой самодержавие!

— Доло-ой, — нестройно отзывались идущие на митинг. Поодиночке или даже попарно они ни за что не стали бы кричать «Долой самодержавие». А будучи в толпе возбужденных протестом реалистов, кричать противуправительственные лозунги было как бы в порядке вещей…

Во дворе нашелся какой-то ящик, Феликс поднялся на него и, громко, четко выговаривая слова, принялся развивать тему о бесправии учащихся перед преподавателями-предметниками — сатрапами царского режима и узурпаторами власти в училище: реалистам пора устанавливать в училище самоуправление, иначе — организовать выборный Совет учащихся, а преподавателей, педагогов и руководство училища обязать принимать к исполнению принятые на Совете решения и перестать проводить в учебных заведениях палочную самодержавную политику.

Еще два дня продолжались митинги, а на третий хоронили «жертву самодержавия». Похоронная процессия Димы Рябиновского походила на что угодно — праздничную демонстрацию; толпу нетрезвой молодежи, кричащей какие-то лозунги; протестную манифестацию или шествие людей, посвященное какому-то знаменательному событию, — только не на проводы покойного на кладбище.

На Театральной площади шествие вылилось в получасовой митинг под лозунгом «Долой самодержавие». И вновь зажигательные речи произносил забравшийся на крышу трамвая Феликс Глухих. К нему присоединился и бывший студент императорского университета Петр Драверт, один из лидеров городских эсеров. Позже, когда Феликс уже окончил реальное училище, именно он, Драверт, предложил ему вступить в ряды социалистов-революционеров:

— Мы давно наблюдаем за вами, товарищ Глухих, — сказал ему Петр Людовикович, неслучайно встретив Глухих неподалеку от его дома. — Вам с нами по пути… Предлагаю вам стать членом партии социалистов-революционеров.

Глухих данное предложение принял без раздумий. Так Феликс Глухих стал настоящим членом партии социалистов-революционеров, точнее, ее казанского отделения. Благодаря его ораторским способностям, проявленным во время инцидента в реальном училище в 1902 году, он был поставлен руководством партии на пропагандистско-агитаторскую работу и вскоре сделался одним из ведущих специалистов в этом деле. А после того как партию изрядно и едва ли не смертельно потрепали жандармы и полиция в конце 1903 года, к Глухих приставили вторым номером Григория Резниковского — Феликс был на два года старше Григория по возрасту и на двадцать лет старше по мудрости, решительности и смекалке. А приставили, чтоб один подучился у другого и поднабрался опыта…

Но это произойдет позже, а тогда, в девятьсот втором, тело Димы Рябиновского все же донесли до кладбища. Выявив по дороге шпика в своих рядах — агента «охранки» (так стали называть радикально и даже либерально настроенные граждане недавно созданное в губернской Казани «Отделение по охранению общественной безопасности и порядка»), сбросили его в овраг.

Когда повернули обратно, столкнулись с разъездом полиции и забросали его камнями и палками. Возбужденной толпою дошли до Императорского университета, где снова был устроен митинг с речами, призывающими к свержению царизма. Под конец два эсера — бывший студент Драверт и присяжный поверенный Осипов — объявили, что «сегодня была проведена в городе первая революционная демонстрация», за что всем гражданам, принявшим в ней участие, особая революционная благодарность…

— Такие вот дела, — этими словами закончил доклад Ферапонт Громыхайло и перевел дух.

Иван Федорович немного подумал, глядя на полицейского надзирателя, после чего изрек:

— Этого Глухих покуда не трогать. Но негласное наблюдение установить непременно.

— Будет исполнено…

Тут в нумер без стука вошел полицейский надзиратель Ступин. Его лицо выглядело бледным, взор блуждал, а затем уперся прямо в зрачки судебного следователя Воловцова:

— Там… бомба, — с трудом выговорил Георгий Иванович, тупо уставившись на Воловцова. — Это… взорвалась…

— Где?! — взволнованно спросил Иван Федорович и зачем-то посмотрел за спину Ступина.

— В Жандармском управлении, — последовал ответ. — В окошко, гады, бросили…

Взрыв от самодельной бомбы произошел в одиннадцатом часу утра в понедельник четырнадцатого марта. Некий юноша с хилой бороденкой на узком подбородке и с такими же едва пробивающимися усами, явно студент или реалист, а может, и школьник старших классов, одетый, однако, под мастерового, торопливо шел с тяжелым саквояжем по улице Большая Красная в сторону первоштатного Богородицкого монастыря. Когда молодой человек поравнялся с двухэтажным домом надворного советника Бутягина, где располагалось Казанское губернское жандармское управление, он неожиданно размахнулся и запустил саквояж в одно из окон первого этажа, где размещалась канцелярия управления. Сам же юркнул во дворы и тотчас скрылся. После звона разбитого стекла раздался взрыв, в результате которого был убит помощник начальника Жандармского управления ротмистр Гурвич, на свою беду зашедший за какими-то бумагами в канцелярию. Вместе с ротмистром погибли двое канцеляристов, а один, сидевший далеко от окон возле самой входной двери, был легко ранен в шею осколком.

Состоявшийся террористический акт был явно не работой разыскиваемого стрелка-снайпера, на розыск которого был направлен в Казань коллежский советник Воловцов. Поэтому, прибыв вместе с обоими полицейскими надзирателями Ферапонтом Громыхайло и Георгием Ступиным на место, где произошло преступление, устроенное не иначе как социалистами-революционерами, Иван Федорович не пожелал ссылаться на обширные полномочия, полученные от самого генерал-прокурора и министра юстиции действительного тайного советника Муравьева. Он вежливо отступил в сторонку и стал наблюдать, как следователи «Отделения по охранению общественной безопасности и порядка» выполняют свои обязанности: осматривают трупы, опрашивают немногих свидетелей, отыскивают в грудах разбитого кирпича улики и аккуратно складывают их в небольшие пакеты. Удивительно, но ручка саквояжа уцелела. Сотрудники следствия завернули ее в бумагу с особым бережением. Сам саквояж разорвало на множество обгорелых кусков кожи.

Наблюдая, с какой педантичностью следователи исполняют свою работу, Иван Воловцов даже ни на секунду не усомнился в том, что преступники будут изобличены и предстанут перед судом в самое ближайшее время. А их ожидает весьма суровое наказание…

Простояв несколько минут, Иван Федорович вместе со своими помощниками покинул место преступления.

Через два дня после взрыва в Казанском губернском жандармском управлении, который был учинен социалистами-революционерами, а именно шестнадцатого марта, в среду, город всколыхнуло очередное громкое преступление: выстрелом в голову, произведенным через окно, был убит казанский вице-губернатор Дмитрий Дмитриевич Бураго, статский советник. Пуля пробила голову вице-губернатора, вышла через височную кость и застряла в противоположной к окну стене. Когда ее выковыряли из-под штукатурки, то обнаружили, что донце у пули оказалось шестигранным…

Убийство вице-губернатора напрямую касалось судебного следователя по особым делам Ивана Федоровича Воловцова.

Когда Кондратию Никифоровичу Чагину предложили должность лесничего одновременно с принятием классного чина губернского секретаря, он дал согласие не раздумывая.

Существовали две причины, чтобы принять назначение.

Первая: начальству не отказывают, что может навлечь ненужное неудовольствие. А значит, в дальнейшем другого интересного предложения может вовсе не поступить.

Вторая: к почетной и весьма уважаемой должности полагалось приличное жалованье, а новому чину предоставлялся отдельный участок охотничьих угодий (ему предложили вблизи речушки, что само по себе большая выгода). А еще к кордону полагался казенный жилой дом со всеми необходимыми для лесной усадьбы хозяйственными постройками, включая склады для инструментов и снаряжения. Жить в хорошем доме с семьей славно: и лошадку с повозкой есть куда поставить, и место есть, для того чтобы живость всякую разместить.

Из заштатного городка Починки Лукояновского уезда Нижегородской губернии съехали без всякого сожаления и грусти, продав небольшой домишко на Шестой линии и прихватив скарбу всего-то на две подводы. Фрола — сына Кондратия Никифоровича и Зинаиды Архиповны — в Починках тоже ничего не держало. Разве что его товарищ Колька Трофимчук, единственный мальчишка, с которым Фрол близко сошелся и охотно проводил время вне училища. С ним расставаться было печально, да что делать? Фрол был еще мал, чтобы свое мнение иметь и вслух его высказывать. А во-вторых, чем зевать на Законе Божьем и беззвучно открывать рот на хоровом пении, лучше пусть помогает отцу в его заботах.

Работа лесничего отнюдь не проста. И заключается она не только в охране казенных лесов и соблюдении их законного использования неуклонно и всесезонно. Еще в обязанности лесничего входят организация межевания и описание лесных участков; неусыпный контроль за лесными промыслами (тут-то как раз и случаются всяческие злоупотребления) и ведение обширной канцелярии, без которой не обходится ни одно предприятие или хозяйство. Словом, работы имелось в достатке, и лесничему помощник был нелишним. Так что без дела Фрол на кордоне не сидел и завсегда находился при деле. А еще охота — занятие славное и добычливое для того же семейного пропитания. К лесному ремеслу Фрола смолоду пристрастил отец. У Фрола было даже свое ружье — дробовик-двустволка для охоты на мелкого зверя и уток. И стрелять он вскоре научился отменно: запросто юркую белку бил и утку влет.

Год на новом месте прожили вполне счастливо, занятые всяк своим делом и заботами. А их на дню бывало не одна-две, а превеликое множество. На второй же годок Зинаида Архиповна занемогла тяжкой болезнью и, несмотря на лесной воздух и близость к природе, о котором в городе можно только помечтать, стала на глазах слабеть и чахнуть. Дважды возил Кондратий Никифорович супругу в городскую лечебницу — ничего не помогало, а врачи тамошние только руками разводили: ничем, мол, помочь не можем. Вконец посоветовали: авось в Нижнем Новгороде доктора имеются более сведущие или лекарства какие-то новые появились, в палестины наши покуда не дошедшие.

Стал Кондратий Никифорович в Нижний Новгород собираться — а это двести с лишком верст как-никак, — да не поспел. Померла Зинаида Архиповна неслышно и незаметно, как и жила, будто свечечка восковая тихохонько догорела. Погоревали, потужили — плохо без супруги и матери, да что тут поделаешь, нужно жить дальше. Стали жить сын с отцом вдвоем. Оба молчаливые, не склонные к пустословию, бывало, что не всякий день даже несколькими фразами перебрасывались. Каждый из них знал свое дело и работал молчком. Доверяли друг другу, несмотря на то что Фрол по годам еще из отроческого возраста не вырос. А хозяйственных дел у каждого из них на дню, почитай, не менее десятка набиралось. Оно ведь как устроено, когда в усадьбе проживаешь без прислуги и прочей подсобной челяди, работа для рук всякий день завсегда находится: что-то там починить, заколотить гвоздями, подправить да наладить — специально искать и не надобно. Оно все на виду! Да еще хозяйство домашнее по большей части на Фрола свалилось. Приготовить обед или постирать что-то, дров наколоть со щепой для растопки. Времени для мыслей посторонних да для пустопорожних разговоров и вовсе не оставалось.

Единственным развлечением оставалась охота, во время которой Фрол отдыхал всей душой. Даже ежели какой-то час назад валился с ног от усталости, то, взяв в руки ружье, будто бы возвращал себе утраченные силы и мог, позабыв о времени, подолгу бродить в тайге в поисках подходящей дичи.

Кондратий Никифорович тоже испытывал нечто подобное. В город Починки выбирались не чаще одного раза в неделю, а потом и вовсе раза два-три в месяц. Да и чего там делать, в городе-то? Разве мучицы прикупить да сахару. Уж больно там суетно: люди снуют туда-сюда, повозки катятся по мостовым (того и глядишь, под колеса попадешь!). А шум-то какой! Не то что в лесу… И это в заштатном городишке, каковых, посчитай, в России не одна сотня наберется. А каково тогда в уездном, а тем более в губернском городе каждый день проживать? Голова от всей этой суеты кругом пойдет! Бывает, по лесу целый день бродишь, а усталости никакой, а тут с часик походил по всем этим мостовым и тротуарам, послушал этот ор на базарах, и усталость такая набирается, как будто бы две ночи кряду глаз не сомкнул!

Года через два после смерти матери отец привел на кордон молодую пригожую женщину. Звали ее Глафирой Силуяновной. Недели две все было ладно, а на третью она стала показывать перед Фролом свой непростой характер. Мол, она в этом доме такая же хозяйка теперь, как и его отец, и ее наказы обязательны к исполнению немедля, то есть тотчас. Фрол поначалу отмалчивался и старался не встревать с ней в споры. Раз промолчал, два промолчал, на третий огрызнулся и получил хлесткую оплеуху. Тут как раз отец возвращался с лесной делянки и в окно увидел, как Глафира наотмашь ударила Фрола. Кондратий Никифорович вида поначалу не подал, они втроем отужинали, а наутро, покуда Глафира Силуяновна еще спала, собрал ее вещички, вывел из конюшни лошадь, впряг ее в повозку и, когда метившая в мачехи к Фролу женщина вышла из спаленки, пояснил:

— Сам я никогда руки на сына не поднял и никому этого делать не позволю. Вещички я твои все собрал, садись в повозку, отвезу тебя в город. Вот бог, а вот порог…

Сказал это и вышел во двор.

Глафира Силуяновна метнула полный ярости взор на Фрола — а чего тут скажешь? — резко повернулась и вышла из дома. Больше Фрол ее никогда не видел…

Однажды зимой, когда Фролу пошел уже пятнадцатый годок, объявился в их краях медведь-шатун: то ли он жира не накопил за жаркое лето и дождливую осень (вот оттого ему и не спалось); то ли какая-то боль его тревожила, не позволявшая уснуть, а может, и рабочие на лесных заготовках разбудили косолапого лаем собак, стуком топоров да треском падающих стволов. Медведь сам по себе зверь дюже осторожный, невероятно дикий, избегает всякого сообщества, любит хорониться в глубине тайги, в буреломах, куда даже охотнику непросто забраться, и он отнюдь не похож на забавного улыбчивого толстяка-пушистика с поздравительной рождественской открытки. Медведь-шатун, ошалевший от голода и бессонницы, — тот и вовсе лютый зверюга, воспринимавший всякое живое за свою законную добычу. Страха он не ведает: не боится ни людей, ни собак, а при этом еще необычайно хитер и коварен. Без боязни выходит на дорогу, где подкарауливает задержавшегося путника, нередко заходит в деревни, где прямо на привязи поедает собак.

Сначала шатун наведался ночью в лесное село Ужовка. Не хоронясь, по-хозяйски зашел в село и сожрал двух матерых кобелей, которые, кидаясь на него, пытались прогнать косолапого из деревни. Но что такое две собаки для злого голодного зверя, весившего под сорок пудов? Баловство, закуска перед сытным обедом! Затем в поисках еды зверь развалил две сараюшки и задрал корову сельского старосты Ипатия Куравлева, переломив ей ударом лапы хребет.

Два дня после нашествия на деревню было спокойно. Очевидно, зверь переваривал собачьи и коровьи косточки. На третий в селе Ужовка вновь объявился медведь-шатун. Он сожрал еще одну собаку и, выбив дверь, забрался в один из домов на околице села, где развалил печку и загрыз пожилую женщину Марфу Никитичну Разуваеву, которой в прошлую среду стукнул сто один год и у которой если что и побаливало, так это коленки в непогодь. Последнее, что видела и слышала старуха, — так это вытянутую морду зверя с пожелтевшими зубами и небольшими темно-карими колючими глазами да хруст ее собственных костей.

Через день, переварив старушечьи косточки, уже днем, медведь-шатун дошел до села Ильинского, отстоящего от Ужовки всего-то в двух верстах, — и опять-таки на околице поймал бабу с коромыслами, шедшую за водой. Женщина, завидев зверя, попыталась спрятаться за плетень, да куда там! В один прыжок он догнал ее, поломав при этом хлипкую постройку, одним движением когтистой лапы медведь-шатун содрал с нее полушубок, разорвал живот и остервенело выел ее внутренности. Мужики, выбежавшие из соседних домов на исполненные ужасом крики бабы, увидев, что творится, вернулись в избы за ружьями. И покуда их зарядили да возвратились на улицу — зверя уже не было, а на свежевыпавшем снегу оставалось только разодранное тело.

Эти рассказы о медвежьем людоедстве дошли до ушей нижегородского губернатора его превосходительства генерал-лейтенанта Николая Михайловича Баранова. Да еще пошел слух, что огромного худющего медведя с порыжевшей слежавшейся шерстью будто бы видели на окраине города Починки, до которого от села Ильинского, где медведь съел женщину, всего-то семь верст с небольшим. А что для дикого зверя семь верст? Разве расстояние? В период активного поиска пищи может пройти и сорок километров. Так что слухи, что медведь-шатун до города добрался, вовсе и не лишены основания.

Озаботился его превосходительство Николай Михайлович Баранов — давненько о медведе-людоеде в нижегородских землях не слыхивали — и отрядил для поиска и уничтожения лютого зверя лучших стрелков-егерей. Ведь по должности своей губернатор обязан не только исполнять разного рода надзорные функции и издавать законоутверждающие постановления, непременные к исполнению, но и руководить всей губернской полицией, обеспечивая порядок и безопасность законопослушных граждан, в том числе и оберегая их жизни. А какая тут безопасность, когда медведь-шатун ходит безбоязненно по окрестности и людей поедает!

Однако егеря вернулись через три дня ни с чем и лишь виновато разводили руками и талдычили об одном:

— Не нашли в лесу шатуна. Ни близко мы его не видели, ни далеко. Следы были, но все они старые.

Видать, людоед-шатун, почувствовав нависшую над ним смертельную опасность, отыскал спокойное в глухомани местечко, где можно было бы пересидеть время, покуда охотники-егеря шастали по лесу.

А когда егеря ушли не солоно хлебавши, медведь снова объявился. На этот раз уже на кордоне…

Сначала Кондратий Никифорович углядел медвежьи следы близ конюшни. Отпечатки лап выглядели огромными, что указывало на очень крупного, сильного и матерого зверя. Наслышанный про медведя-шатуна, оставившего кровавый след в ближних к кордону селениях Ужовке и Ильинском, лесничий проверил крепость запоров дома и конюшни. Еще поправил кое-где забор, скорее похожий на крепостной частокол, нежели на обычную огорожу, и наказал Фролу без надобности за пределы кордона не выходить и держать ухо востро.

— Шатун двух человек уже задрал, кровь человечью раскусил, понравилась она ему… Теперь медведь только на людей будет охотиться, другая пища для него уже теперь неинтересна. Так всегда с диким зверьем бывает, — со всей серьезностью пояснил сыну Кондратий Никифорович. Фрол внимательно выслушал отца, осознавая, что без серьезной причины он не станет предупреждать. — Так что будь всегда настороже.

— Хорошо, батя. А почему медведя-шатуна шатуном кличут? — выслушав отца, спросил Фрол.

— Потому что он… шатается, — резонно заметил лесничий. — Вначале от голодухи его качает, а потом шлындает он повсюду, где ни попадя, где пропитание раздобыть можно. Шатается то есть…

После этих слов Кондратий Никифорович взял ружье, вышел из дома и пошел вокруг кордона, высматривая медвежьи следы: откуда и куда они ведут, гадая, за какой такой надобностью зверь близ кордона шастает. Очевидно, посчитал, что люди, находящиеся за ограждением, для него легкая добыча. Но это мы еще поглядим!

Вернулся лесничий сильно задумчивый, потому как обнаружил, что шатун никуда из кордона уходить не собирался. Следил и выжидал. Что-то подолгу высматривал. Бродил неподалеку, едва ли не у самого забора. Зверь умело запутывал следы, ходил по поваленным бревнам, по бурелому, а потом и вовсе вышел на дорогу, наезженную телегами, где его следы пропали вовсе.

Вернулся лесничий домой хмурым. От всего этого веяло серьезной опасностью, от которой негоже отмахиваться, — себе дороже может статься.

Ночью где-то около пяти утра, за час до обычного подъема, Фролу приспичило выйти по малой нужде. Не до конца проснувшись и накинув на себя только полушубок, он бегом побежал к дощатому туалету, сделал нехитрое дело и, открыв дверь нужника, выбежал наружу, рассчитывая побыстрее воротиться в теплую постель и ухватить еще часик сна. Но сделав всего два шага, он услышал сзади звериный рык и быстро обернулся. Фрол увидел, как огромный бурый медведь, выйдя из-за сараев, где он, очевидно, прятался, поджидая свою жертву, поднимается на задние лапы, уставившись на него злобным взором маленьких колючих глаз. Вот он поднял лапу. Шерсть на загривке медведя встала дыбом, с морды свешивались длинные липкие слюни. Сейчас шатун полоснет своей лапой, и можно прощаться с жизнью…

Удар произошел молниеносно. За ним невозможно было уследить. Фрол инстинктивно откинул голову назад, наклонившись вбок. Медвежья лапа прошлась совсем рядом с телом, легко распорола полушубок. Фрол заорал что есть мочи, призывая отца на помощь. Зверь еще сильнее озлобился, ощерясь, отчего его морда стала выглядеть еще более зловеще и острее; глаза, наполненные яростью, превратились в два маленьких черных уголька, и шатун с рыком набросился на Фрола. Тот попытался отскочить в сторону — и это у него почти получилось, — однако зубы медведя впились в его руку чуть пониже локтя. Хрустнули кости на зубах шатуна. Фрол снова заорал, теперь уже от жуткой боли, и в это время громко бабахнул выстрел. Медведь ревом переполошил всю округу, выпустив при этом руку Фрола. Раздался еще один выстрел, и медведь упал. Несколько секунд он лежал неподвижно. Потом, отыскав в себе силы, поднялся на все четыре лапы. Молча побежал прочь боком, как нередко бегают побитые и покалеченные собаки. Похоже, шатун был серьезно ранен.

Когда Кондратий Никифорович подбежал к сыну, тот истекал кровью. Левая рука, неестественно вывернутая раскрытой ладонью наружу, болталась, как привязанная. Лесничий все понял, схватил сына в охапку и понес в дом. Там, перевязав руку чистыми тряпицами — предплечье, или локотница, как называла эту часть руки матушка, держалась на одной коже, — немедля запряг Гудка в повозку и повез сына в город. В земской больнице Фрола сразу направили в операционный зал, куда, конечно, Кондратия Никифоровича не пустили.

— Нечего вам тут делать, — сказали ему безапелляционно, и он все время, покуда шла операция, просидел в коридоре с обшарпанными стенами, дожидаясь ее результата.

Сколько по времени шла операция, лесничий не ведал. Наверное, более двух часов, — уже заметно рассвело. Наконец вышел хирург в переднике, забрызганном кровью, и сообщил:

— Спасти руку парню было не в наших силах, она едва держалась. А вообще он молодец. Очень стойко перенес операцию.

— Фрол, он такой, — негромко отозвался Кондратий Никифорович и, горько сглотнув, отвернулся.

Земская больница была рассчитана всего-то на пятнадцать коек, но для сына их благородия губернского секретаря Кондратия Никифоровича нашли шестнадцатую коечку. А как иначе: лесничий — человек значимый, почитай, на весь Лукояновский уезд. Таковым людям завсегда надлежит услуживать, пусть и без явного раболепия. Оно ведь как может случиться: и его услуга когда-нибудь может понадобиться…

— Недели две сыну вашему придется у нас полежать. А то и все три, — провожая лесничего к выходу, продолжал пояснять немолодой хирург с седой бородкой. — И это еще при условии, что никаких осложнений не будет. И потом где-то с полгода еще швы на культе будут заживать. Так что вы шибко не торопитесь и предупредите сына, чтобы он теперь как-то поаккуратнее был, берег себя… Шутка ли, парень руку потерял в таком молодом возрасте. И крови много вытекло… — После этих слов доктор как-то виновато добавил, стараясь не смотреть Кондратию Никифоровичу в глаза: — А руку нам просто пришлось отнять, ибо выхода иного не было. Потому как пришивать оторванные или отрубленные конечности мы еще не научились. Правда, французы вроде наловчились порванные сосуды сшивать. А это первый шажок к тому, чтобы пальцы там и руки-ноги обратно к телу пришивать. Только это, верно, еще нескоро получится. А покуда вот. — Доктор протянул завернутую в тряпицу ампутированную руку Кондратию Никифоровичу.

— И куда мне ее? — спросил он, принимая сверток.

— Закопайте, — просто ответил доктор. — Прошу прощения, мне пора к больным. Прощайте.

— Прощайте, — машинально произнес Кондратий Никифорович и поехал на кордон.

Идти на легкоступах по следу было незатруднительно — обильные кровяные пятна указывали дорогу, по которой отступал раненый шатун. Лесничий произвел в зверя два выстрела и оба попали в цель. И хоть ни одна из пуль не угодила медведю в голову или под лопатку — одно из самых уязвимых его мест — сам факт того, что шатун ранен дважды, указывал на то, что зверь, потеряв много крови, наверняка уже обессилел и взять его будет значительно проще.

Кондратий Никифорович нашел шатуна недалеко от замерзшего лесного озера. Зверь сидел на берегу и тяжело дышал. Почуяв за спиной человека, он обернулся, и лесничий встретился с ним взглядом: глаза у медведя ничего не выражали: ни злобы, ни печали. В них прочитывалось полнейшее безразличие. Зверь понимал, что человек пришел для того, чтобы убить его, а значит, придется драться. Возможно, последний раз в жизни…

Лесничий вскинул ружье, но стрелять не торопился. Медведь тяжело поднялся и встал на задние лапы во весь свой немалый рост, как если бы хотел напугать врага. Человек не дрогнул, продолжал стоять. Шатун и правда был огромен. Хотя было заметно, что силы его на исходе, — в запасе у него оставалось еще пару дней, — он и сейчас мог бы ударом лапы перебить хребет лосю. А что уж тут говорить о человеке…

Какое-то время они стояли и смотрели друг другу в глаза: медведь и человек. Что они пытались углядеть один у другого? Ненависть? Ее не существовало. Может, свою смерть?

То, что человек с ружьем пришел за ним, медведь отчетливо понимал. Вот только вряд ли зверь собирался сдаваться, что отчетливо понимал и человек. Чем-то они походили друг друга.

Кондратий Никифорович знал, что звери не любят, когда им смотрят в глаза. Их охватывает волнение: они либо убегают, либо наливаются яростью и нападают. В ярости медведь может разорвать жертву на куски, шатун смертельно опасен, даже если он ранен. В нем куда больше силы, чем может казаться.

Вдруг, взревев, зверь двинулся на человека — сдаваться и тем более спасаться бегством он отнюдь не собирался. Быстро и легко, будто и не было на нем кровоточащих ран, он приближался к егерю, замершему с ружьем наизготовку. А может, сил шатуну придавало то, что это была его последняя охота.

Громкий раскатистый выстрел разорвал весенний воздух и пронесся над поверхностью озера в глубину леса. Пуля, попав зверю в правый глаз, пробила череп и навсегда усыпила людоеда-шатуна. Он рухнул навзничь в снег, раскинув мощные лапы, и оставшийся целым глаз его стал втягиваться в глазницу и заметно тускнеть. Кондратий Никифорович осторожно приблизился, перезарядил ружье и, прицелившись и невзирая на то, что медведь явно был мертв, выстрелил туда, где у него находилось сердце. Так поступают не с добычей. Так поступают с личным врагом.

Как передаются вести по городам и весям — про то разговор особый. То ли сорока на хвосте приносит, то ли молва имеет свойство распространяться по воздуху и попадать в умы человеков, просачиваясь сквозь черепную коробку, как вода через губку. Как бы там ни происходило, об уничтожении медведя-людоеда сначала узнали в Починках, а затем и в самом Нижнем Новгороде, потому как главный город губернии получает информацию как из ближних, так и далеких уголков округа. И совершенно не важно, какая она — негативная или положительная.

По прошествии четырех дней после двух выстрелов лесничего в медведя-шатуна, отправивших его к своим дедушкам и бабушкам, возле ворот кордона Кондратия Никифоровича Чагина остановился возок. Богатый, с вензельками и гербом на дверцах и медной короной на крыше кузова. Возок сей был явно предназначен для выездов в неблизкий выезд какой-то знатной или чиновной особы высшего ранга. Из возка вышел человек в пальто из шинельного сукна и фуражке без выпушек[30], с круглой статской кокардой на околыше. Подошел к воротам и, убедившись, что они заперты, вернулся в возок явно с целью ожидания хозяина кордона до его возвращения. Верно, очень уж был надобен человеку в фуражке без выпушек здешний лесничий.

Ожидание прибывшего чиновника закончилось успехом только поздним вечером. Кондратий Никифорович возвращался из земской больницы — он навещал сына — и увидел возле ворот кордона богатый возок. Что это приехали к нему — сомнений не имелось. Только вот кто приехал и, главное, с какой такой целью?

Когда лесничий стал открывать ворота, человек в пальто из шинельного сукна и статской фуражке вышел из возка, подошел к нему и представился. Оказалось, что это был служащий губернского правления, присланный нижегородским губернатором генерал-лейтенантом Барановым лично за ним, Кондратием Никифоровичем. На вопрос, почему губернатор послал именно за ним и по какой такой надобности, человек нижегородского губернатора замялся и ответил только, что сказывать ему об этом не велено и об этом ему поведает сам их превосходительство Николай Михайлович Баранов.

— А мне велено только привезти вас в Нижний, — добавил человек губернатора.

Решили ехать раненько поутру.

Переночевали в доме, на дорожку сытно позавтракали чем бог послал и покатили! Отправились в шестом часу утра, и на первой же почтовой станции заправили горящими углями чугунный сундучок, что находился в возке, укрытый меховой полостью. После чего двинулись дальше.

Ехать в обитом бархатом возке было одно удовольствие: тепло (сундучок стоял в ногах и грел); мягко — имелся в возке широкий диван с перинами и теплыми пледами из толстой шерсти, и вообще уютно. Спи себе всю дорогу и в ус не дуй. В таком возке не то что двести, — тысячу верст проехать можно легко и приятственно.

Двести с лишком верст до Нижнего Новгорода промчали за два дня с небольшим. Конечно, можно было и быстрее, но лошадкам отдых требуется и кормежка. Да и не фельдъегерская служба, чтобы двести верст в одни сутки преодолевать.

Приехали в губернский город в середине дня, благо, что снег не приобрел еще тормозящую движение рыхлость, и повозка катилась по снежной, чуть обледенелой колее легко и гладко. Въехали в кремль, где почти над самым обрывом кремлевского холма располагался трехэтажный губернаторский дом с цокольным этажом — официальная резиденция начальника губернии генерал-лейтенанта Баранова.

К возку из дома вышел человек в такой же статской фуражке, как у спутника Кондратия Никифоровича, за всю дорогу до Нижнего Новгорода едва ли проронившего пару-тройку слов.

— Проходите, — доброжелательно пригласил он лесничего.

Кондратий Никифорович вошел, снял верхнюю одежду и через высокие двери, отделанные шпоном из карельской березы, прошел в небольшую залу, выполняющую роль приемной губернатора.

— Присаживайтесь, господин Чагин. Мы ожидали вас немного позже, — с непонятным почтением пояснил человек в статской фуражке. — Так что придется немного обождать…

Кондратий Никифорович кивнул и присел в мягкое кресло. Мыслей особых не имелось, чтобы проявлять какое-то беспокойство. Ну пригласили и пригласили. Стало быть, так надобно. Вины за собой Чагин никакой не чувствовал: вверенное хозяйство находится в полной исправности, надзор осуществляется в должной мере (в прошлом году пресекли три незаконные рубки), о чем было доложено в отчетах местному начальству; молодые насаждения, требующие контроля, также пошли в рост; лесовосстановительные работы проводятся планово; взаимодействие с местным населением налажено. Так что распеканцию получать, да еще от самого губернатора, ему было не за что. Вот разве что каким-то образом слух просочился, что он медведя-шатуна убил, который двух женщин задрал. Ну, так за это наказанию последовать не должно, а скорее наоборот…

Через четверть часа вышел губернатор в генеральском мундире с красной муаровой лентой с желтой каймой через левое плечо. Он был очень стар, почти совершенно лыс — только по бокам головы наблюдался какой-то седой пух — и сухопар. Держался прямо, — чувствовался в нем кадровый морской офицер, закаленный в многочисленных военных кампаниях. Лицо у него было острое и умное.

Кондратий Никифорович при его появлении вскочил и, вытянувшись, сделал шаг вперед. Генерал-лейтенант Баранов благосклонно глянул на него и протянул ладонь.

— Как доехали, Кондратий Никифорович? — спросил генерал-лейтенант, пожимая леснику руку.

— Благодарю вас, хорошо, — чуть улыбнулся Чагин, польщенный, что сам губернатор называет его по имени-отчеству и здоровается за руку.

— Я почему вас позвал к себе, — подошел к письменному столу Николай Михайлович. — Во-первых, поблагодарить вас за то, что вы освободили Лукояновский уезд нашей губернии от зверя-людоеда. И вручить вам рескрипт о возведении вас в чин коллежского секретаря[31]. — Генерал-лейтенант протянул Кондратию Никифоровичу соответствующую бумагу. — И еще… — губернатор прошел в смежную комнату и вернулся оттуда с винтовкой с прикрепленным поверху ствола ружейным телескопом. Об этом приспособлении — телескопическом прицеле — лесничий, будучи стрелком-охотником, конечно, слышал и где-то даже прочитал, но вот видеть не приходилось. Винтовка была дульнозарядная, не более четырех футов в длину.

— Это винтовка английского оружейника Витворта, — погладил лаковое цевье губернатор Баранов. — Из этой винтовки во время войны в Америке между Севером и Югом, девятого мая тысяча восемьсот шестьдесят четвертого года, с расстояния в четыреста двадцать саженей был убит выстрелом в глаз корпусный генерал Седжвик. Он занимался расстановкой артиллерийских орудий на позициях, и вот таким образом его застрелили. Не думаю, что стрелок имел возможность целиться в глаз, даже используя телескопический прицел. Скорее всего, он целился в голову генерала, а пуля по воле случая угодила в глаз… Четыреста двадцать саженей! — повторив это, Николай Михайлович Баранов немного помолчал, продолжая смотреть на винтовку. Потом произнес: — Я ведь тоже в какой-то степени оружейник. Еще будучи лейтенантом, я изобрел винтовку для моряков. Она заменила давно устаревшие семилинейные гладкоствольные ружья. И было это, — губернатор пожевал губами и покачал головой, — почти тридцать лет назад… Так вот, — продолжил генерал-лейтенант, снова немного помолчав: — теперь эта винтовка — ваша. Вы заслужили ее! И для работы вашей лесничим она весьма пригодится. А мне она уже ни к чему: на охоту я уже не хожу, да и вижу не очень… — Николай Михайлович Баранов сделал передышку. — Я слышал, несчастье у вас с вашим сыном случилось, руки лишился?

— Да, ваше превосходительство, — ответил Кондратий Никифорович, проглотив горький ком (здесь было все: благодарность за участие к судьбе сына и за внимание, с которым подошел губернатор к его праведной службе).

— А какой руки: левой или правой? — продолжал проявлять интерес к судьбе сына лесничего нижегородский губернатор.

— Левой, — последовал ответ.

— Научите его управляться с этой винтовкой одной рукой. Винтовка довольно проста, к тому же надежна. Ей уже сорок с лишком лет, а ведь не скажешь, верно?

— Так точно, — уже по-военному ответил Чагин.

— Право, научите сына управляться с ней одной рукой, — продолжал развивать свою мысль губернатор. — Полагаю, это ему поможет не чувствовать себя обделенным. Понимаете меня?

— Понимаю, — очень уважительно промолвил Кондратий Никифорович, и глаза его увлажнились. Какой все же хороший человек наш нижегородский губернатор. Есть, однако, еще на Руси добрые и переживательные люди. Даже среди высокого начальства…

Обратно его вез тот же человек губернатора, что приезжал за ним на кордон. И опять за двое суток они едва ли обмолвились несколькими фразами — ублажать своего спутника разговорами явно не входило в обязанности человека в статской фуражке.

Когда доехали до кордона, сухо попрощались, и возок убыл обратно в Нижний.

В дом Кондратий Никифорович вошел с винтовкой в руке и чувством благодарности к старику-губернатору. «А почему бы и нет? — подумалось Чагину. — Вот возьму и сделаю из Фрола знатного стрелка, пусть и с одной рукой».

После, сняв верхнюю одежду, завалился на кровать и тотчас уснул. Долгая дорога, она, брат, изматывает…

Фрол выписался из больницы мрачным и похудевшим. Оно и понятно: чему радоваться, когда руки лишился по локоть. Переживал, конечно, сильно поначалу. Все раздумывал, каково ему будет дальше-то жить, без конечности. От переживаний, по-видимому, и похудел.

Дома тоже было мрачно и безрадостно. Или это только так казалось. Впрочем, какая разница: фактически отличия между реальным и кажущимся никакого и нет.

Многое приходилось выучиваться делать одной рукой и всякий раз изловчаться, используя колени и культю, чтобы совершить простую для двурукого человека работу. Причем времени для совершения почти всякого действия требовалось втрое больше, и это сильно нервировало и злило. А на нервах любая работа получается паршиво. Даже если она простая и одной рукою вполне себе выполнимая.

Немало дел, коими раньше занимался Фрол, отец теперь взял на себя. Например, стирку. Сложно постирать портки или рубаху одной рукой. Еще сложнее постиранное бельишко выжать — как это одною рукою-то совершить? А иные дела остались за Фролом. В конце концов, не иждивенец же он какой совсем уж беспомощный. Но все равно было трудно. Особенно поначалу. Ведь чтобы, к примеру, наколоть лучину или щепу для растопки печи, требовалось сначала зажать поленце меж колен так, чтобы один конец его уперся в пол. Затем предельно точным движением вонзить в поленце топор на малую толщину. После чего поставить поленце на чубук и отколоть от него щепу, годную для лучины или печной растопки. Через пару недель надобность в первоначальном действии в зажимании полена меж ног отпала. Фрол наловчился так, что ставил поленце на чубук и, покуда оно сохраняло равновесие и не падало, точным ударом топора откалывал от него необходимую щепу. Если она получалась слишком толстой, он уже ножом раскалывал ее надвое.

Вообще, работать и обслуживать себя с одной рукой стало более или менее сносно только через месяц. Человек — он многое может, о чем поначалу и сам не ведает. Вот, к примеру, проживал в Нижнем Новгороде до недавнего времени парень по имени Макар. Родился он совсем безруким, а имел большой художественный дар, что проявился у него еще в детстве. Так он научился писать вполне сносные картины ногами, зажимая кисть между пальцами. Фрол про этого парня слышал, и это было для него какое-то время примером, покуда он не приноровился жить с одной рукой. Когда Кондратий Никифорович это понял, он принес Фролу винтовку и завязанный мешочек с патронами, весьма тяжелый и вместительный.

— Это что? — недоуменно спросил Фрол и исподлобья посмотрел на отца.

— Винтовка, не видишь, что ли? — ответил Кондратий Никифорович. — Дальнобойная…

— Для кого? — Фрол продолжал угрюмо исподлобья смотреть на отца: он что, не понимает, что у его сына одна рука?

— Для тебя, конечно, — посмотрел на сына Кондратий Никифорович, понимая, что на душе у Фрола. — Подарок от самого губернатора. О тебе справлялся.

— И что я с ней делать-то буду? — воззрился на отца Фрол, понимая, что отец не шутит и винтовка эта именно для него.

— Как что? — вполне натурально удивился Кондратий Никифорович. — Зверя будешь промышлять.

— А справлюсь? — неуверенно и не сразу произнес Фрол.

— А ты постарайся, — буркнул отец и пошел по своим делам. Фрол же посидел немного, потом взял винтовку в руку и покачал. Она оказалась совсем не тяжелой, как думалось поначалу. «Ну а что, попробую, — решил он. — Чай, с меня не убудет…»

Первый раз он выстрелил из окна второго этажа дома в зайца на опушке. Косой присел около пенька и мелко жевал прутик молодого побега, косясь по сторонам. Фрол с непривычки неловко заряжал — что канал ствола винтовки шестиугольный, как и донце пули, он заметил еще ранее — и долго целился. Выстрелил и промахнулся — не помог и телескопический прицел, приблизивший зайца едва ли не до расстояния вытянутой руки. Понял, что поскольку не может поддерживать винтовку второй рукой за ее неимением, то нужна какая-то подставка или упор под дуло, чтобы оно не «гуляло». Тогда вероятность попадания в цель увеличится многократно.

Отставил покуда винтовку и начал мастерить деревянную сошку. Получилось что-то в виде рогатины на широкой подставке, похожей на основание рюмки или бокала. Попробовал, положил на рогатину винтовку — дуло не гуляет, лежит мертво.

Зарядил винтовку сызнова, для чего вложил пулю в канал ствола донцем вниз и протолкнул ее к началу ствола шомполом, что давалось легко, без особых усилий. Положил винтовку на подоконник, выставил в открытое окошко: приклад прижал к плечу плотно, но без излишней силы, ствол уложил на сошку, один глаз прищурен, другой смотрит в ружейный телескоп — в таком положении и застыл на время. Стал легонько поводить стволом винтовки в стороны, высматривая в ружейный телескоп добычу. Зайца прежнего давно не было. Верно, ускакал косой, испугавшись выстрела. Зато углядел белку. Та неподвижно сидела на ветке дерева где-то саженях в пятидесяти от парня и смотрела в его сторону. Фрол замер, навел перекрестье прицельной сетки в середину головы белки и нажал на спусковой крючок. Гулко и раскатисто раздался выстрел. Пуля сбила белку с ветки, но вот куда она попала — было неясно и надлежало выяснить. Фрол оставил винтовку и, спустившись со второго этажа, вышел из дома. За забором кордона почти вплотную начинался лес. Собственно, кордон и стоял в лесу в окружении деревьев, и к нему вела одна-единственная дорога, которую несведущий мог попросту не заметить. Фрол эти места знал как свои пять пальцев на правой руке, поэтому дерево, на котором сидела белка, нашел сразу. На траве у ствола дерева лежала убитая белка. Только пуля попала не в голову, а в тельце, точнее — в живот.

Фрол вернулся в дом, нашел большую картонку и нарисовал карандашом на ней человечка: один небольшой круг — это лицо (он даже нарисовал глаза, нос и рот), удлиненный круг побольше, или овал, — это обозначало тело. Пририсовал, как мог, руки и ноги и, взяв гвозди с молотком, отправился в лес. Саженей через семьдесят с небольшим выбрал высокую ольху, видимую из окон дома, залез на нее без особого труда, выбрал гладенькое место зеленовато-серого ствола, чтоб опять-таки было видно из окна, проткнул двумя гвоздями картонку. Затем приставил ее к стволу, придерживая культей, и несколькими точными ударами молотка прибил картонку к дереву.

После этого Фрол слез с дерева и вернулся в дом. Поднялся на второй этаж. Стал наводить прицел на прикрепленную к дереву картонку. Когда перекрестье прицельной сетки совместилось с кругом головы нарисованного человечка, Фрол нажал на спусковой крючок. Раздался выстрел. В прицельный телескоп было видно, что пуля опять попала ниже головы — в овал, представляющий тело человечка. Это было хорошо видно в ружейный телескоп.

Фрол покрутил влево верхний барабан с боковой насечкой, что находился на телескопе. Отец говорил, что этот барабан регулирует прицельную сетку вверх-вниз, смещая точку попадания пули. Потом зарядил винтовку и прицелился опять в голову нарисованного человечка. На этот раз целился немного дольше обычного. Потом, выдохнув, задержал дыхание и нажал на спусковой крючок. Произведя выстрел, снова глянул в ружейный телескоп: пуля попала в картонку еще ниже овала — в район ног человечка. Тогда Фрол сначала повернул барабан телескопического прицела, вернув его на прежнее место. После чего произвел примерно четверть полного оборота барабана уже вправо. Снова зарядил винтовку и снова, прицелившись человечку в лоб, выстрелил. Пуля легла в точности между глаз нарисованного человечка. Фрол отложил винтовку и какое-то время просидел не двигаясь, о чем-то раздумывая. Похоже, он был собой вполне доволен. Теперь возможность освоить винтовку и сделаться со временем настоящим стрелком-охотником казалась Фролу вполне выполнимой.

Фрол изучал подаренную винтовку и осваивался с ней еще год или даже месяцев четырнадцать. Приноравливался, пристреливал ее на разные расстояния. Многое примечал, многому научился, ведь управляться с винтовкой одной рукой непросто.

Он заметил, что, когда надо поразить цель на расстоянии более трехсот сажен, барабан ружейного телескопа следует подкручивать вправо уже на полные пол-оборота.

А еще ветер… Он мог дуть с любой стороны света и на дню менять направление по нескольку раз. Следовало приноровиться еще и к этому явлению, и у Фрола за эти долгие месяцы освоения винтовки это вполне получилось. Если дул восточный ветер, перекрестье телескопического прицела надлежало направлять не по центру цели, а метить в ее правый край. Скажем, если это морда зверя, то метить надлежит не в лоб, а в правое ухо. Если дул западный ветер — метиться надлежало опять-таки не по центру, а немного левее него. И чем больше Фрол использовал винтовку английского оружейника Витворта в разных ситуациях и на различные расстояния, тем больше она ему нравилась. Вскоре он научился управляться с ней, как с обычным предметом: миской, ложкой, кружкой. Еще через пару лет он стал охотником, каковых еще поискать… И это в неполные девятнадцать лет! Теперь, уходя на охоту, он всегда возвращался с добычей: зимой это были зайцы-беляки и куницы, иногда кабанчик или косуля; весной, летом и осенью — глухари, тетерева, утки, опять же кабанчик. Два мужика в дому — как же без мяса…

Однажды в начале лета на него из чащи вышел медведь. Сначала послышалось — хрясь! Кто-то большой и тяжелый наступил на сухой сучок, и он с треском сломался. А потом вышел уже сам хозяин тайги. Молодой, здоровущий. Встал на задние лапы метрах в двадцати и замер. Стоит и смотрит. Смотреть ему в глаза — нельзя. Ибо чревато серьезными последствиями. Зверь может разозлиться и принять это за вызов, от которого он не станет уклоняться. Бежать от него — значит подстегнуть в звере охотничий инстинкт, и медведь помчится следом и обязательно догонит. Бегают они, несмотря на крупное телосложение и вес, сноровисто и быстро. И потом у медведей в начале лета — гон. В этот период молодые медведи-самцы презлые и настроены крайне воинственно. И коли поведешь себя неправильно — набросятся и разорвут в клочья.

Винтовка у Фрола была с собой. И он, конечно, мог бы изловчиться и одной рукой выстрелить. Ему очень хотелось это сделать — как бы тем самым отомстить за потерянную руку медвежьему племени. Но вот сделать прицельный выстрел, чтобы поразить зверя насмерть, вряд ли получилось бы. Он попросту не успел бы перезарядить винтовку — раненый медведь столь же страшен, как и шатун. Посему Фрол не стал ни смотреть зверю в глаза, ни пытаться убежать. Он начал медленно пятиться — поворачиваться к медведю спиной тоже не следовало — и кричать, чего медведи не любят:

— Пошел прочь, косолапый! Прочь пошел!

Медведь как-то отшатнулся, опустился на все четыре лапы и медленно ушел в чащу, несколько раз как-то лениво оглянувшись, будто на что-то обидевшись. Фрол еще какое-то время постоял, потом повернулся и двинулся к кордону. В этот день он пришел домой без добычи.

Отца убили, когда Фролу только-только исполнилось двадцать лет. Случилось это по дороге в Починки. Кондратий Никифорович уехал по срочным делам (надлежало безотлагательно отвезти в Починки какие-то важные бумаги) в город, но добраться ему было не суждено: между селом Ильинское и Починками повозка лесничего была остановлена неизвестными, самого его убили, а деньги и бумаги, что находились при нем, бесследно исчезли. Так позже поведал Фролу становой пристав Величко, приехавший на кордон вместе с урядником Самохваловым.

Фрол возвращался из лесу, когда увидел у ворот кордона бричку с двумя полицейскими в ней и рядом свою пустую повозку. Гудок стоял понуро и косил глазом в сторону полицейских, как бы давая понять, что такое соседство ему не очень-то нравится. Может, он и хотел бы поведать им о смерти своего обожаемого хозяина — кто его убил и за что, — да только не умел это делать. Вот и стоял, покаянно опустив голову, будто в смерти хозяина была и его вина. Потом один из полицейских чинов вышел и стал стучать в ворота кордона, хотя было видно, что они заперты. Фрол подошел к стучавшему так неслышно, что тот даже вскрикнул от неожиданности, когда обнаружил в двух шагах у себя за спиной человека с винтовкой в руке.

— Вы что стучитесь? — недовольным тоном спросил Фрол. — Видите же — заперто.

— Вы — сын лесничего? — вопросом на вопрос ответил урядник Самохвалов (это он стучал в ворота кордона).

— Да, я его сын, — ответил Фрол, не понимая, к чему это полицейские интересуются, кто он такой. — А в чем дело?

— Дело в том, что вашего батюшку… — тут урядник помялся, — убили по дороге в Починки.

— Как — убили? — ахнул Фрол, беспомощная винтовка выпала из его руки. — Кто?

Голова его отяжелела, перед глазами — туман, мысли путались. Если бы сейчас его кто-нибудь спросил, как его зовут, он бы затруднился ответить…

Из брички вылез второй полицейский, подошел и представился:

— Становой пристав Величко. Борис Андреевич. Вы позволите нам пройти в дом?

Фрол машинально поднял винтовку, машинально открыл ворота и распахнул их… «Они говорят, что отца убили… Как это возможно? Кто? Почему? И как жить без него дальше?» — подобные вопросы вертелись в голове Фрола, но ответа не находилось.

Они прошли в кабинет отца — так попросил становой пристав, — и Фрол плюхнулся на первый попавшийся стул. Ноги сделались какими-то ватными и не держали.

— Вы позволите осмотреть кабинет вашего батюшки? — услышал он вопрос от станового пристава.

Фрол только кивнул. Мол, делайте что считаете нужным.

Пока урядник Самохвалов осматривал кабинет — его больше всего интересовали бумаги отца, — становой пристав Величко стал задавать Фролу вопросы. Он отвечал машинально, не раздумывая, поскольку думать ни о чем не мог… Кроме того, что отца убили. И он не представляет, как жить дальше. Будет еще труднее, чем тогда, когда он потерял руку.

— Зачем ваш отец поехал в Починки — вы знаете?

— Он повез какие-то изобличительные бумаги.

— Какие?

— Изобличительные, — повторил Фрол и добавил: — Отец так сказал.

— Кого они изобличали? — как-то осторожно поинтересовался становой пристав Величко.

— Мне неведомо, — ответил Фрол.

— Отец ваш… он рассказывал вам про свои дела? — задал новый вопрос Борис Андреевич.

— Иногда рассказывал, — последовал ответ.

— И что он рассказывал? — обратился весь во внимание становой пристав Величко.

— Рассказывал про свою работу, про сметы на вырубку леса, про казенные лесопильные заводы, за которыми присматривал, про «Положение о сбережении лесов», закон, который повсеместно нарушается, и нет, мол, никакой управы на самовольных вырубщиков…

— А в последнее время он что-нибудь вам говорил или рассказывал про это? — последовал новый вопрос станового пристава Величко.

— Говорил, что лес вырубают с превышением смет и без всяких разрешающих билетов, — припоминая, стал отвечать Фрол. — Потом обнаружил делянку, незаконно вырубленную, и когда пришел домой, то сильно ругался и грозился «всех их вывести на чистую воду». Тогда, мол, поглядим, как они запоют. У меня, мол, и бумаги, их изобличающие, имеются…

— Кого именно он имел в виду? — опять с большой осторожностью задал вопрос Борис Андреевич. — Он вам сказал?

— Этого я не знаю, — ответил Фрол.

— Видите ли… Бумаг никаких при трупе вашего отца мы не обнаружили, — заявил становой пристав Величко.

— Украли, значит… Может, эти обличающие бумаги и были целью нападения и убийства лесничего, — подал голос урядник и осекся, поймав укоряющий взгляд станового пристава.

После еще ряда нужных для следствия вопросов Борис Андреевич поинтересовался у Фрола:

— У вас какая-нибудь родня имеется?

— Тетка в Нижнем.

— Вот и поезжайте-ка вы туда, — искренне присоветовал Фролу становой пристав Величко. — Тут вам одному делать нечего, да и новый лесничий отсюда вас вскорости попросит, потому как кордон — усадьба казенная: кто служит здесь лесничим, тот ею на время службы и владеет. В Починках — городишке маленьком и заштатном — работу найти вам будет сложновато с одной-то рукой. А пенсион, что вам положен по потере отца и сиротству, небольшой, ежели не сказать мизерный, меньше четверти его должностного оклада вам будет причитаться. К тому же, как вам двадцать один годок стукнет, давать пенсион вам тотчас перестанут. Так что работать где-то придется обязательно, иначе только нищенствовать да побираться, что не приветствуется, да и дано не всякому. Иные милостыню просить не умеют: просто стоят с протянутой рукою. Много ли они так-то насобирают? Копейки! На пропитание и то не хватит. А еще и за ночлег платить… А вот в Нижнем Новгороде — там вам на работу определиться легче будет. Может, в артель какую устроитесь. Там разные артели имеются: для слепых, глухонемых, безногих, ну и безруких, извините…

Фрол бездумно кивнул, кажется пропустив сказанное становым приставом про Нижний Новгород мимо ушей.

— Мы тут посмотрели… Кое-какие бумаги заберем с собой, — промолвил урядник, закончивший осмотр (или обыск?) кабинета отца. — Наверняка они в расследовании нам помогут…

— Коли надо — берите, — равнодушно произнес Фрол.

— Тогда, что ж, прощевайте покуда, — махнул урядник кипой бумаг, зажатой в руке.

— Прощайте, — произнес Фрол.

— А к совету моему вы, господин Чагин, все же прислушайтесь, — молвил становой пристав Величко и вышел из кабинета. За ним ушел с отцовыми бумагами и урядник.

Когда Фрол закрыл за ними ворота кордона и вернулся в дом, в голове немного стало проясняться. Все. Отца нет. Он остался один-одинешенек. Ни здесь, ни в Починках он никому не нужен. Ни знакомых, ни друзей у него в городе, считай, что и нет. В Нижнем Новгороде имеется тетка по матери. Виделся он с ней последний раз, когда хоронили мать. И на том все закончилось. С тех пор ни ее для него и отца, ни отца и его для нее не существовало. Скорее всего, тетка винила в гибели своей сестры именно лесничего Чагина. Соответственно, вряд ли испытывала и к его сыну теплые чувства. Что ж, он будет оставаться на кордоне столько времени, покуда его не прогонят. А там видно будет…

Становой пристав Величко оказался прав. Приехавший через неделю на место отца новый лесничий с семьей попросил освободить кордон как можно скорее. Фрол спорить не стал. Да и бесполезно было бы спорить, ведь все было по закону. Гудок с повозкой были отцовы. Он погрузил на повозку весь свой нехитрый скарб, кое-какие вещи отца, винтовку уложил в большой дорожный чемодан и отправился в Нижний Новгород. Лишь единожды он оглянулся на кордон, после чего стал смотреть только вперед. Чего его там ждало, впереди, было неведомо…

Сестра покойной матери Евдокия Архиповна приезду племянника шибко не обрадовалась. Вернее, не была рада совсем. Племяш, да еще без руки — возись тут с ним, с инвалидом. От дома, конечно, не отказала, — дом у нее был свой, недалеко от Печерского съезда и саженях в двухстах от Вознесенского Печерского монастыря. Откажешь племяшу — соседи пальцами показывать станут: вот-де, мегера какая, родной кровинушке в крыше над головой отказала. За это и со свету могут сжить, народец-то тут аховый проживает. Ну и определила Евдокия Архиповна Фрола в крохотную комнатенку, предназначенную некогда для чулана, с крохотным оконцем под потолком, как в камерах для заключенных. Живи, дескать, племяш, и не тужи!

Ну а Фрол что? И тому рад, что не погнали взашей.

Кое-какие деньжата отец поднакопил. Правда, их вряд ли хватило бы для того, чтобы долго проживать в гостинице или даже самых дешевых меблированных комнатах. Поэтому Фрол решил осмотреться покуда, на некоторое время остаться проживать у тетки (жить у нее постоянно, видя ее отношение к нему, Фрол не намеревался). Может, и правда в скором времени удастся отыскать работу, хотя бы какую-нибудь! И еще: ездить ему некуда, стало быть, содержать собственный выезд — а дело это весьма затратное — нет никакого резону. Так не лучше ли продать Гудка вместе с повозкой. Жалко, конечно, едва ли не родная лошадка стала, а что прикажете делать?

До Сенного базара — места продажи лошадей и соответствующей утвари — Фрол прошел пешочком по Большой Печерской улице, смыкающейся с Сенным базаром. Решил поначалу глянуть, что за лошади продаются на базаре, прицениться и вообще посмотреть, что да как. Глянул. Приценился. Упряжные лошади стоили от ста двадцати до ста пятидесяти рублей. А повозки, примерно как у него, сорок — сорок пять рублей.

На следующий день Фрол уже поехал на повозке, захватив «лошадиное свидетельство» и отцову расписку в приобретении Гудка и уплате за него денег. Встал на отшибе, но в ряду таких же, как он, продавцов, выставив цену за Гудка с повозкой в сто шестьдесят рублей. Покупателей и даже приценивающихся не было долго, и Фрол скис. Он-то надеялся побыстрее сбыть Гудка с повозкой с рук, получить запрашиваемую сумму и потом определиться, как жить дальше и на что рассчитывать… Часа два, наверное, прошли совершенно без малейшего интереса к Гудку и повозке. А потом к Фролу подошли два татарина, оба в безрукавных камзолах, и стали громко торговаться, смешивая русские слова с татарскими. Они давали за Гудка и повозку сто десять рублей. Фрол не соглашался. Затем стали торговать за сто пятнадцать. Фрол соглашался на сто пятьдесят и стоял на своем твердо. Наконец сошлись на ста тридцати, причем в самый последний момент, когда должна была состояться передача денег, татары выторговали еще два рубля. Мол, ста тридцати рублей нет, есть только сто двадцать восемь. Так что Гудок с повозкой ушли за сто двадцать восемь рублей. Фрол, получив деньги, с грустинкой в глазах потрепал Гудка по холке и пошел своей дорогой. Вернее, в дом к тетке. Уже пешком.

После продажи коня с повозкой все же решил съехать от тетки. Перед этим он произвел с винтовкой Витворта некоторые действия — ходить по губернскому городу с винтарем за плечами вряд ли приветствовалось полицией, да и просто добропорядочными городскими обывателями. Деревянный приклад обыкновенной классической формы Фрол спилил и к спилу с левой стороны приладил небольшую форточную петлю, соединив отпиленные части винтовки и получив возможность складывать приклад вбок. Таким образом, длина винтовки уменьшилась и сделалась не более трех футов. Купил для нее футляр, похожий на небольшой удлиненный дорожный чемоданчик-саквояж на двух застежках, и теперь вряд ли кто мог подумать, что в таком чемоданчике находится винтовка. После всех этих действий, поблагодарив тетку почти искренне за кров, немедля съехал. Скарбу у него осталось немного, так что все он унес с собой. Местом жительства Фрол выбрал «Меблированные комнаты» на Рождественской улице на третьем этаже доходного дома Пановой за девять с полтиной рублей в месяц. Дорогонько, конечно, зато со столом.

Дальше следовало отыскать работу. Конечно, пенсион по сиротству он в Нижнем через неделю с небольшим оформил, как и полагается. Да и вырученных денег за Гудка и повозку с упряжью хватило бы надолго, если тратить их лишь на проживание в меблированных комнатах. Однако не за горами двадцать один год маячит, и тогда пенсион платить ему перестанут. Деньги, как сбереженные отцом, так и полученные за продажу коня с повозкой, не успеешь моргнуть глазом, как закончатся. Даже большие суммы имеют свойство быстро таять. Соответственно надо поскорее как-то устраиваться с работой. И Фрол стал искать место.

Ни на одной из организаций и предприятий Нижнего Новгорода, куда обращался Фрол, однорукий работник, увы, не требовался. Даже охотхозяйство, которому, судя по объявлению, требовались опытные стрелки-охотники, отказало Фролу, хотя он заверял управляющего, что охотник он опытный, что может доказать в любое время.

— Да мы вам верим, — косясь на пустой рукав, кивал управляющий, — только на данный момент охотники нам уже не требуются.

— Но я же видел объявление, что требуются! — возразил Фрол, уже понимая, что ему дали от ворот поворот из-за его увечья.

— Так мы уже приняли на работу двух охотников, — соврал управляющий и добавил: — И больше нам не требуется.

После чего отвернулся и занялся бумагами, давая понять, что разговор завершен и добавить ему уже нечего.

Пришлось вспомнить слова станового пристава Величко насчет артелей. И пошел Фрол по нижегородским артелям…

Гвоздарные артели отпали сразу: куда ему, однорукому, кузнечным делом промышлять, пусть и не самым сложным.

В сыроваренной артели работали преимущественно крестьяне, знакомые с молочным делом. Он же в крестьянском хозяйстве ничего не смыслил. А молоко — честно признаться — не особо-то и любил.

В смолокуренную артель вроде бы требовались работники. Артель занималась добычей смолы из хвойной древесины, а еще попутно скипидара и угля, что потом сбывалось скупщику. Но когда дошло дело до подписания договора в волостном правлении, юридический представитель артели отказался от подписи:

— Одним из главных условий артели является дележ барыша поровну. А как мы будем делить доход поровну с одноруким? Это будет несправедливо по отношению к остальным артельщикам и в конечном счете вызовет их недовольство и разлад в самой артели. Чего допустить никак нельзя… А коллектив у нас дружный!

Возможно, это была лишь отговорка для того, чтобы грамотно (а не просто: не примем, и все тут) отказать Фролу в приеме в артель. Так или иначе, но Фрол опять остался не у дел. Опечаленный, он по пути в свои меблированные комнаты зашел в трактир торгового пассажа на той же Рождественской улице. Когда Фрол расстраивался, то всегда испытывал сильное чувство голода. В трактире он решил скрасить свою неудачу с поисками работы в артелях вкусным и плотным обедом. Именно там он сумеет поправить поистрепавшееся настроение, испорченное невезением в поиске работы. Фрол заказал себе селянку со свиными ребрышками, домашними копченостями, мясом и ветчиной; расстегаи с семгой и икоркой; жареные мозги на черном хлебе, холодную белугу и пару стаканов чая.

Когда он уже заканчивал с обедом, то почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Повернув голову и посмотрев направо, откуда его прожигали взглядом, он увидел, что прямо через один стол на него смотрел молодой мужчина и весело щерился.

— Фролка! — воскликнул молодой мужчина и, прихватив графинчик, со скрежетом отодвинулся от стола. Затем поднялся и пошел к столу Фрола: — Фролка, это ты!?

— Колян! — вглядевшись в улыбающееся лицо, промолвил Фрол. И тоже осветившись широкой улыбкой, взволнованно протянул: — Коля-а-ан…

Улица Рождественская в Нижнем Новгороде — это все равно что Ильинка в Москве, Невский проспект в Петербурге или улица Большая Проломная в Казани. Двух—, трех—, а то и четырехэтажные доходные дома, лучшие гостиницы, торговые пассажи, биржи, магазины, банковские здания и разного рода богатые конторы. И, конечно, приятные заведения, где деловому человеку или уважающему себя чиновнику (да и просто проголодавшемуся горожанину) предоставлялась возможность вкусно и сытно отобедать и выпить анисовой водочки или хорошего винца. В одном из таких заведений, по старинке называющем себя трактиром — когда многие подобные предприятия Нижнего Новгорода стали именоваться ресторанами, — и повстречались друзья детства Фрол Чагин и Николай Трофимчук.

Их дружба завязалась в починковском четырехклассном городском училище с самого первого года учебы, хотя Коля был старше Фрола на два с половиной года. Подружившись с Коляном, Фрол больше друзей себе не искал, и так получилось, что Коля Трофимчук стал единственным его другом, о чем Чагин ни разу не пожалел. А тому, что Фролка с Коляном были настоящими друзьями, имелись веские и неопровержимые доказательства — подтверждающие их дружбу случаи, произошедшие за годы учебы в городском училище.

Когда Фролу было несколькими месяцами больше одиннадцати лет, он крепко повздорил с учеником двумя классами старше. В один из прекрасных дней этот старший ученик вместе с двумя приятелями повстречали Фрола после того, как он вышел из училища.

— Шибко-то не торопись, разговор к тебе имеется, — ухмыляясь, через зубы произнес старший ученик и, приблизившись к Фролу, вместо ожидаемого разговора нанес ему сильный удар по лицу. Его приятель, что стоял справа, влепил парню удар в ухо, а третий товарищ старшего ученика сильно его пнул.

— Эй, — послышался громкий и знакомый Фролу голос. — Трое на одного — это нехорошо.

— Мы можем и с тобой потолковать, — отозвался тот, что ударил Фрола первым.

— Давай поговори, — ощерился Колян.

Начался мордобой. С громкими устрашающими криками, охами, звуками ударов, попадающих в тело. В конечном счете обоим, Фролу и Коляну, досталось крепко. Зато их дружба получила новый виток своего развития и перешла на самый доверительный уровень.

Тремя годами позже уже Фрол влез в драку, когда на Коляна напали четверо угланов, один из которых даже размахивал ножом, злобно кривясь. Трофимчука уже повалили на землю, безжалостно пинали, не давая возможности подняться, когда в драку, ни секунды не раздумывая, вмешался Фрол. Он ударил в лицо одного зачинщика, сунул под дых другому и тут увидел нож, занесенный над ним, и злобную перекошенную физиономию малолетнего бандита. В какой-то момент время, казалось, остановилось. Растянулось на вечность. Но вот удара не последовало. Раздался полицейский свисток, и напавших на Коляна угланов как будто ветром сдуло. А их обоих забрали в полицию.

Конечно, полицейские вскоре разобрались, кто прав, а кто виноват, что было видно даже по нанесенным им побоям. Перед служителями правопорядка сидели не затейщики драки, а пострадавшие. Но то, что за друга Фрол практически пошел на нож, Колян запомнил навсегда…

Вообще, Николай как-то мог располагать к себе практически любого человека. Даже с теми, кто числился в его врагах (и даже с кем он дрался), впоследствии он умудрялся находить общий язык и делаться если не другом, то хорошим знакомым без малейшего намека на недоброжелательство и вражду. Все, кто с ним был знаком, отзывались о нем как о приятном во всех отношениях юноше, с которым в радость и разговаривать, и делать какие-то общие дела. Чем он подкупал, Фролу было не очень понятно, однако конечный результат почти всегда складывался в пользу Коляна.

Его любили девушки. Одна из серьезных драк произошла именно из-за барышни. Девица разлюбила парня, с которым долго встречалась, и со всей женской отчаянностью влюбилась в Николая. Оставленный парень посчитал себя оскорбленным и решил проучить обидчика. Если бы не вступился Фрол, то малолетний урка вполне мог бы зарезать Николая… И когда Трофимчук увидел за столиком трактира на улице Рождественской обедающего Фрола, — а смотрел он на него в течение нескольких минут, пытаясь понять, действительно ли он видит своего друга или все-таки человека, очень на него похожего, — то искренне обрадовался. Не меньше обрадовался и Фрол, чувствовавший себя до этой самой минуты в городе крайне одиноко.

Когда Николай с графинчиком водки подсел за стол Фрола, они не менее минуты смотрели друг на друга и улыбались. А потом настал вечер воспоминаний. Вспоминали приятелей, с которыми вместе учились, большая часть которых осталась в Нижнем Новгороде, а другая разбежалась по всей России-матушке. Преподавателей, многие из которых уже не было в живых. Особенно много веселых воспоминаний было связано с преподавателем Закона Божия, совсем молодым мужчиной, только-только окончившим духовную семинарию. Когда он говорил, то закатывал под лоб глаза, как не шибко способный ученик, припоминающий урок. Посмеялись, выпили по стопке. Фрол к спиртному прикладывался редко — не уважал он это дело, — но сегодня был именно тот случай, когда питие водочки было оправданно, а может, даже и обязательно.

Затем всяк стал рассказывать, что с ним приключилось после отъезда из Починок.

Первым рассказывал Фрол Чагин. Поведал Коляну, как отец получил назначение лесничим и они уехали из Починок на кордон в лесу, располагавшийся в нескольких верстах от ближайшего села. С горечью поведал, что умерла мать. Как жили трудно потом вдвоем с отцом и как не ужился он с женщиной, которая, даже не став еще мачехой, влепила ему оплеуху. О потере руки рассказал без эмоций, коротко. «Рано поутру пошел в нужник, медведь-шатун напал неожиданно и сзади и отгрыз левую руку. И если бы не отец, то они сейчас не сидели бы вместе в трактире и не разговаривали…» Рассказал и о подарке отца — винтовке англичанина Витворта с шестигранной нарезкой ствола, которой, как он считает, овладел в совершенстве, несмотря на отсутствие одной руки.

— Теперь могу и белку в глаз, и рябчика влет, — похвалился, но, скорее, констатировал факт Фрол без тени бравады. — И цель могу поразить практически любую с расстояния четырехсот саженей. Дальше покуда не пробовал…

— С одной-то рукой? — подивился Николай. — Как это?

— А так, — усмехнулся Чагин. — Приноровился… Хотя приспосабливался долго. А сейчас работаю с винтовкой как со столовой ложкой. Привычно все!

Выпили еще по стопарю.

— Про то, что медведь тебе руку отгрыз, я в газетах прочитал. Тогда про похождения этого медведя-шатуна все газеты местные писали. Дескать, в лесу объявился шатун, людей жрет что ни попадя. И что отца твоего убили — газеты тоже писали, — закусив соленым огурчиком после выпитой водки, посмотрел на Фрола Николай Трофимчук. — А за что его?

— Он бумаги какие-то вез в Починки, похоже, опасные и изобличающие кого-то. Вот его и убили за это. Чтобы бумаги отобрать…

— А полиция что говорит? — задал вполне резонный вопрос Николай, думая о чем-то своем.

— А что полиция? — с горечью сказал Фрол, подняв на него взор. — Вроде бы ведет какое-то расследование. Но, думаю, ни к чему оно не приведет. Нападение на отца, как я полагаю, было хорошо спланировано, все детали были учтены, свидетелей нападения не имеется, кого и как искать-то?

— Я тоже так думаю, — отозвался Николай. — Я, знаешь, тоже сейчас в таком положении, что никакая полиция не поможет, — начал вроде рассказывать Колян да вдруг замолчал. Желваки его заходили ходуном, он налил себе водки и залпом выпил.

— Так что с тобой такого приключилось? Расскажи, — посмотрел на него Фрол. — Только с самого начала, ага?

Николай Трофимчук посмотрел на вновь обретенного друга и кивнул. Настоящая дружба коррозии не знает.

— После окончания мной училища отец решил, что мне нужно учиться дальше. Он наконец довел до ума свой первый маслобойный завод и стал сооружать второй, собирался оснастить его новейшими прессами и немецкими паровыми машинами. Деньги на это были… Хотел, чтобы все по науке было, чтобы рядом был человек, который в этом деле соображает и которому можно было бы доверять как самому себе. Вот поэтому и отправил меня учиться дальше. Кому еще можно доверять, как не родному сыну, — принялся рассказывать Николай. — Отцова воля, сам знаешь, закон. Доучивался я уже в Нижегородской губернской гимназии. Получив среднее образование, решил приобрести техническую специальность, чтобы разбираться в машинах и в механизмах. Отец на этом настоял, да и мне тоже было интересно. В то время политехнический институт в Петербурге еще не открылся, и таковых было всего два: в Варшаве и Киеве. Но в Варшавском институте не было механического отделения, а маслобойня — это механические прессы, гидравлика, паровые машины и еще много чего, о чем надлежит знать не понаслышке. И не только знать, но и хорошо разбираться. Чтобы суметь починить, если в этом будет надобность. Ну, поехал я в Киев. Поступил на механическое отделение. Когда учился на последнем, четвертом курсе института, отец скоропостижно скончался. И не болел вроде, а сердце взяло и отказало… Сердечный удар приключился, как мне врачи сказали… Ну, что? — уперся взором на какое-то время в никуда Николай Трофимчук. — Поехал в Нижний. Схоронил отца, потом вернулся в Киев доучиваться. Заводы отцовы тем временем были переданы в опеку до моего возвращения и вступления в права наследования. В девятьсот втором году я окончил институт и вернулся в Нижний. Тут-то и обнаружилось, что на заводах отцовых совершилась большая растрата, к тому же опекун с деньгами, предназначенными для уплаты налогов в казну, сбежал невесть куда. Его уже второй год ищут, да все найти никак не могут. За границу, очевидно, улизнул с казенными деньгами. Заранее все приготовил, мерзавец… И теперь на отцовых заводах повисли большие казенные долги почти в полмиллиона рублей, в результате чего заводы были переданы в ведение теперь уже опекунскому совету, состоящему из трех человек: председателя и двух членов. Эти опекуны, мать их дери, передали заводы в конкурсное управление. Дескать, этого требует «Устав о несостоятельности». Поверенный от конкурса, давний и злейший враг отца и главный его конкурент, некто Фабрициус Мартын Янович, имеет личную ставку от дохода обоих заводов в размере пяти процентов. Однако, как мне удалось узнать, доход от заводов отца составил семьдесят тысяч, а Фабрициус показал по документам всего лишь как одиннадцать тысяч с какими-то копейками.

— Получается, что подделал документы?

— Именно так! Около пятидесяти девяти тысяч рублей он прикарманил. — Тут Николай едва не задохнулся от негодования. — Он своровал даже с этих несчастных одиннадцати тысяч. С них ему было положено пятьсот пятьдесят рублей, как его законные пять процентов, а он взял три с половиной тысячи! И управы на него не могу найти! Все только носы воротят.

— А что опекунский совет? Он что, слепой? Не видит ничего? — спросил Фрол, также возмущенный услышанным.

— А что опекунский совет… Сидят там три старичка. — Горькая ухмылка затронула уголки губ Николая. — Председателем у них — отставной чиновник Казенной палаты семидесяти двух лет, получающий сорок рублей, что не густо. Второй опекун — годов под семьдесят, бывший инженер путей сообщения, оклад у него в опекунском совете тридцать два рублика. И третий член опекунского совета — земский доктор, тоже за шестьдесят годов. Получает за свою невеселую службу в совете всего-то тридцать рубликов. Может, они, и правда, не видят ничего по старости лет. А может, купили их…

— Этот самый Фабрициус и купил. С такими-то, как у них, окладами это плевое дело…

— Признаюсь, думаю также.

Трофимчук замолчал, снова поигрывая желваками. Потом разлили по рюмкам водку, выпили. Помолчали скорбно. Фрол переваривал услышанное, а Николай собирался с силами, чтобы рассказывать дальше.

— Так дело обстояло еще месяц назад, — продолжил наконец Николай. — А ныне Министерство финансов, в ведении которого находится надзор за частной промышленностью и торговлей, в счет погашения казенного долга в четыреста семьдесят тысяч — налоги-то в казну завод не выплачивал — решило продать оба завода с молотка. И продали оба отцовых завода стоимостью не менее шестисот тысяч рублей какой-то никому не известной компании за эти же четыреста семьдесят рублей! Да еще с рассрочкой платежа на пятнадцать лет! Получается, заводы отошли этой компании почти даром! — Николай ударил кулаком по столу и какое-то время сидел молча, повесив голову, затем поднял голову и продолжил севшим голосом: — Но и это еще не все… Компания, что приобрела маслобойные заводы, — дутая. Пустышка! На самом деле, за этой компанией стоял Фабрициус. Ему и достались отцовы заводы. А мне опекунский совет — эти три старых пердуна — отступные выдал. Не поверишь: целых четыре тысячи! Как в насмешку… Моя бы воля, — ясно посмотрел в глаза Фролу Николай, — убил бы его без всякого сожаления.

— Ну и убей, — негромко предложил Фрол.

— Как это? — недоуменно вскинул брови Николай.

Фрол усмехнулся:

— Ладно, забудь… А ты можешь мне его показать?

— Кого? — продолжал пребывать в недоумении Николай.

— Фабрициуса этого, — в некоторой задумчивости произнес Фрол, разгладив складочку на скатерти.

— А что его показывать, — растянул уголок губ в кривой ухмылке Николай. — Он каждое утро кофей пьет в кофейне Жаботинского, здесь, на углу улицы Рождественской и Троицкого переулка…

— Вон он! — Николай кивком указал Фролу на плотного человека годов сорока, с повадками барина, который даже в публичных местах чувствует себя как дома. Он с гордым видом и неторопливо вместе с высоким господином в сюртуке с медными пуговицами и с рыжеватыми бакенбардами на полных щеках следовал к кофейне Жаботинского. Высокий все время зорко посматривал по сторонам. Наверняка опасался, что его хозяину могут причинить какие-либо неприятности. — Слугу все время с собой таскает, — добавил Трофимчук, имея в виду высокого господина в сюртуке. — Тот тоже из латышей. В цирке когда-то выступал. Силен, как медведь!

Фрол внимательно проследил взором за Фабрициусом и его слугой до тех пор, покуда они не скрылись в кофейне. Затем взглядом нашел башенку с часами на одном из доходных домов улицы и приметил время. Стрелки часов показывали половину девятого.

— Пойдем отсюда, что ли, — предложил другу Фрол. Лицо его выглядело задумчивым.

На следующий день по каким-то своим делам Николай уехал в Починки.

— Думаю, за неделю управлюсь, — прощаясь, сказал он Фролу, пришедшему проводить друга.

«Я думаю тоже», — хотел было ответить Фрол, но тотчас передумал. О том, что он решил, Николай знать не должен. По крайней мере, сейчас. Так решил Чагин.

На следующий день после отъезда Николая в Починки Фрол снова отправился на перекресток, где находилась кофейня Жаботинского. Вновь в половине девятого утра увидел, как плотный господин Фабрициус в легкой крылатке, шляпе и в сопровождении высокого слуги зашел в означенную кофейню на углу улицы Рождественской и Троицкого переулка и пробыл там чуть более четверти часа. После чего отправился по Рождественской улице, следуя в сторону дома хлебопромышленника Бугрова, где располагалось отделение коммерческого Волжско-Камского банка.

Когда Фабрициус со слугой зашли в отделение банка, Фрол осмотрелся. По правую руку на одной стороне перекрестка стояла Троицкая Нижнепосадская церковь. На другой стороне перекрестка, через улицу находился доходный дом с часами на башенке. По левую руку по обеим сторонам от перекрестка стояли купеческие каменные доходные дома, нижние этажи которых были заняты лавками, магазинами и разными коммерческими конторами. Трехэтажным, с надстройками на крыше и слуховыми окнами, из которых могла просматриваться кофейня Жаботинского, было только одно строение, находившееся неподалеку от кофейни, и было сдано владелицей дома купчихой Гушуровой в аренду Нижегородскому отделению «Русского для внешней торговли банка». На этом трехэтажном здании и остановил свой взор Фрол Чагин.

Он несколько раз прошелся вдоль него, заглянул во двор и заметил несколько дверей, бывших некогда входами в подъезды доходного дома, когда в нем еще размещались жилые квартиры. Две из них были либо заколочены, либо заперты изнутри, а одна приоткрыта. Фрол осторожно раскрыл ее и прошел в коридор, оказавшийся темным и заставленным лопатами, ведрами и истертыми метлами, которые давно следовало выбросить. Сбоку, прислоненные к обшарпанной стене, стояли здоровенный лом и корыто с привязанной к нему веревкой. Очевидно, чтобы возить в кучу снег или собирать по осени опавшие листья.

Перешагнув через весь этот дворницкий инвентарь, Фрол ступил на деревянные ступени, ведущие вверх, и начал подниматься. Он прошел одну лестничную площадку, другую и еще через пролет очутился на площадке третьего этажа и понял, что это черный ход, к которому прибегали иногда постояльцы, проживавшие здесь когда-то. Теперь использовать его попросту некому. Ну, разве дворник схоронит тут свой нехитрый скарб да с устатку раздавит припасенный шкалик.

На самом верху лестничной клетки закреплена металлическая лестница, ведущая к люку, а через него на чердак дома. Люк был захлопнут и заперт на висячий замок. Фрол для верности подергал замок — и правда закрыт. А вот петля-проушина на самом люке держалась слабо. Выдернуть или сковырнуть ее, и тогда проход на чердак будет обеспечен. Только вот чем?

Фрол решил оставить бесполезное занятие и вернуться сюда вечером с винтовкой и каким-нибудь твердым и острым инструментом, чтобы аккуратно и безо всякого шума оторвать петлю от люка. Незамеченным он вышел из подъезда и прикрыл за собой дверь — поскольку дом перестал быть жилым, то и посторонних глаз во дворе не имелось. А дом, что находился напротив, смотрел во двор пустыми глазницами оконных проемов. По всей видимости, после пожара восстанавливать его никто так и не собрался.

В нумере меблирашек он почистил винтовку, аккуратно ее смазал, зарядил, сложил приклад и вместе с сошкой поместил винтовку в футляр, похожий на дорожный чемоданчик. Оделся во все темное, чтобы в темноте не выделяться. В карман плаща положил огарок свечи и спички на случай такой темноты, что хоть глаз выколи, во внутренний карман сунул стамеску (она первой попала под руку). Дождавшись темноты, отправился к дому Гушуровой. Дверь черного хода по-прежнему оставалась приоткрытой. Стараясь не скрипнуть петлицами, Фрол осторожно распахнул дверь и проник в коридор. Тут он достал из кармана плаща свечку и зажег ее. Огонек осветил дворницкий инвентарь и начало деревянной лестницы, ведущей вверх. Перешагнув через метлы и пустые ведра, Фрол стал медленно подниматься, стараясь не шуметь. Он шел крадучись, и, кроме шороха ткани плаща, от него не исходило ни единого звука…

Вот и люк с запертым висячим замком. Открыть замок сложно, а вот оторвать от люка прибитую гвоздями и шатающуюся петлю-проушину следует попробовать.

Было бы у него две руки, петлю он оторвал бы, возможно, одним усилием. А с одной рукой пришлось сначала вогнать лезвие стамески под проушину на люке, зафиксировать ее там накрепко, чтобы не выскочила при нажатии, после чего резко дернуть рукоять стамески вниз…

С первого раза не получилось — гвозди не поддались. Во второй — тишину разодрал недовольный тонкий скрип дерева. На третий раз наполовину вылезли оба гвоздя, а после четвертого нажатия петля от люка благополучно оторвалась и повисла на дужке замка. Фрол оставил ее висеть на замке, а сам открыл люк, шагнул на предпоследнюю ступеньку металлической лестницы и высунулся в люк по пояс. На чердаке было немного светлее, нежели в коридоре и на лестничной клетке. Верно, из-за слуховых окон. Прихватив футляр с винтовкой и горящую свечечку, Фрол влез на чердак и осмотрелся. Два слуховых оконца и правда высвечивали тускловатый свет с улицы. Чагин подошел к одному — идти по чердаку можно было в полный рост, — но из него кофейни Жаботинского почти не видно. А вот из другого слухового окна открывалась широкая панорама на всю улицу, но главное — хорошо просматривался вход в кофейню на углу улицы Рождественской и Троицкого переулка.

Фрол удовлетворенно хмыкнул и стал устраиваться у оконца на ночлег. Завернувшись в плащ и опершись спиной о чердачную стену, он сразу уснул чутким сном: что ни говори, а нервическое состояние у него было в полном порядке. Как будто то, что он собирался совершить, уже проделывал не однажды и стало для него обыденным ремеслом. Несколько раз за ночь Фрол просыпался и снова тотчас засыпал. Последний раз проснулся, когда уже рассвело. Посмотрел на часы на башенке доходного дома, что стоял на перекрестке аккурат против кофейни: было около семи часов утра. Фрол знал, что, если просто ждать, время будет идти нехотя и час будет тянуться как два. А вот если задуматься о чем-нибудь интересном, то время потечет быстро. Фрол принялся размышлять о том, как он отомстит плохому человеку, что обобрал его друга, — настоящему мерзавцу. Случившееся станет справедливым возмездием за все его прегрешения. Хотя деяние будет и незаконным. Что ж, закон и справедливость не всегда равнозначные понятия. А для таких субъектов, как этот Фабрициус, уничтожать, отнимать, калечить, самоутверждаться за счет других — это образ жизни! Они никогда не останавливаются, пока кто-то не положит конец их произволу! Для Фабрициуса это будет он, Фрол.

Когда он отвлекся от дум и посмотрел на башенные часы, стрелки на них уже приближались к половине девятого. Фрол расчехлил винтовку, разложил приклад и установил ствол винтовки на самодельную сошку. Прицелился в дверь кофейни и принялся ждать. Время снова потекло медленно, как течет вода из крана, в котором почти нет напора. Наконец показались Фабрициус со своим неизменным слугой. Чагин подобрался, и, когда слуга открывал дверь кофейни, а Фабрициус на мгновение приостановился, Фрол спустил курок. Выстрел прозвучал довольно глухо, но все равно на улице он был хорошо слышим. Несколько прохожих задрали головы, понимая, что звук выстрела прозвучал откуда-то сверху, хотя и непонятно откуда.

Фабрициус тотчас упал с дыркой в голове. Его слуга, в руке которого оказался револьвер — похоже, помимо роли слуги, высокий спутник Фабрициуса с рыжеватыми бакенбардами исполнял обязанности охранника, — растерянно посмотрел по сторонам, после чего глянул прямо на слуховое окно, из которого был произведен выстрел. Правда, в окне уже никого было не разглядеть: Фрол поспешно собрал винтовку и убрал ее в футляр, после чего метнулся к люку и весьма ловко для однорукого спустился по железной лестнице на площадку третьего этажа. Тут он прислушался и, не услышав ничего подозрительного, стал неслышно, почти крадучись, спускаться по ступеням. Затем, переступив через дворницкое барахло, выглянул из приоткрытой двери во двор, остававшийся абсолютно пустым. Фрол пересек внутренний дворик, вышел на улицу и неспешно, как если бы происходящее его совершенно не касалось, двинулся в сторону, противоположную улице Рождественской. Когда Фрол Чагин шагнул на набережную Волги, длинную, почти нескончаемую, уходящую в бесконечность обеими сторонами, полиция оцепила дом Гушуровой вместе с находившимися в нем людьми, среди которых беспомощно метался из стороны в сторону, держа в руке револьвер, телохранитель Фабрициуса.

Фрол в это время неторопливо шел по речной набережной, поглядывая на водную гладь, и был в своем плаще и с удлиненным дорожным чемоданчиком похожим на приезжего коммивояжера, который был бы не прочь где-нибудь плотно перекусить, выпить рюмочку водки и сладко отдохнуть от продолжительной дороги.

Когда Трофимчук вернулся из Починок, Фрол не стал рассказывать ему о проведенном им акте «восстановления попранной справедливости». Решил дождаться, когда Николаю станет известно о произошедшем. Об убийстве Мартына Фабрициуса он прочитал в нижегородской газете «Волгарь». Николай не возликовал, не злорадствовал (торжество переносил сдержанно), просто просветлел лицом, а встретившись с Фролом в трактире, сдержанно сообщил, проглотив ложку наваристого рассольника:

— Есть все же на свете справедливость!

Это была первая его реакция.

— А ты знаешь, кто ее совершил? — неожиданно для самого себя поинтересовался Фрол.

— Догадываюсь. Не будем об этом.

Фрол едва заметно кивнул.

Николай рассказал Фролу о том, что в Починки он ездил не случайно: хотел спасти последнее, что ему оставил отец, — небольшой кирпичный завод. Однако отыскать деньги, чтобы погасить задолженность по кредитам, он так и не сумел. Теперь у него не имелось ни кола ни двора. Уж ежели пришла беда, так отворяй ворота! А от отступных четырех тысяч, что Николай получил за проданные с молотка отцовы маслобойные заводы, у него осталось всего-то около трехсот рублей. Еще немного, и нужда схватит его за горло. Подобное, в общем-то, может вскорости произойти и с ним, Фролом…

Рассольник показался ему пересоленным. И вообще, в этот день как-то не было аппетита.

По прошествии небольшого времени, когда в очередной раз встретились в полюбившемся трактире, Николай внимательно посмотрел на Фрола и промолвил, как бы ни к кому не обращаясь:

— А ведь этот Фабрициус не последний гад в Нижнем Новгороде…

Фрол Чагин поначалу даже не понял, к чему вдруг высказался Николай. Осознание сказанного дошло до него только через день, когда, прогуливаясь по набережной Волги, Николай Трофимчук предложил, как он выразился, «новое дело», в котором будут задействованы они оба.

Остановившись у афишной тумбы, Николай посмотрел в упор на Фрола и произнес:

— Я тут вот что подумал… А что, если мы с тобой будем очищать наше общество от таких вот подобных Фабрициусу ползучих гадов. За деньги, разумеется, — не сразу решился добавить Трофимчук. — Все же мы сильно рискуем… Я буду искать людей, желающих поквитаться с их обидчиками, а ты — исполнять.

«Исполнять»… Так выразился Коля Трофимчук.

Чагин раздумывал недолго. Он тотчас вспомнил, что подобная мысль, правда не совсем оформившаяся, уже как-то приходила ему в голову после «устранения» Фабрициуса. Но он ее то ли не додумал, то ли бездумно отмахнулся от нее — словом, он не был сильно удивлен предложением Николая, когда его услышал. И, похоже, внутри себя уже все решил…

— Ты будешь всегда в тени, — продолжил развивать начатую тему Николай Трофимчук, придав голосу те самые нотки, что были в словах конюха Федула, зовущего на закате дня горничную Марфутку пойти с ним «хучь на четверть часика» на сеновал. — Люди, что станут заказывать нам устранение своих врагов, будут иметь дело исключительно со мной. И если даже нижегородские или какие иные сыскари-ищейки и выйдут на наш след — чего быть не должно, потому что мы будем предельно аккуратны и осторожны, — добавил Николай без тени сомнения, — то вычислить они смогут только меня. Хотя и я шибко светиться не собираюсь. Тебя же никто видеть вообще не будет. И ежели что, тебя я не сдам, даже если меня станут пытать. Клянусь тебе всем дорогим, что у меня есть… — Тут он немного помолчал, после чего, пытливо посматривая на друга, произнес: — Ну, что ты об этом думаешь?

— Я едва не погорел с этим твоим Фабрициусом. — Так начал отвечать на прямой и конкретный вопрос Николая Фрол. — Если бы полиция была немного расторопнее, все могло окончиться для меня плохо. Полагаю, мне просто повезло. К тому же охранник Фабрициуса точно определил, откуда был произведен выстрел. Как думаешь, как он это определил? — посмотрел на Николая Фрол и сам же ответил на свой вопрос: — По звуку выстрела! — Чагин немного помолчал, затем добавил: — Думаю, что нам нужно заполучить устройство для подавления звука выстрела.

— Ты имеешь в виду глушитель? — обрадовался согласию друга, хоть и завуалированному, Трофимчук. — Буквально вчера я разговаривал с одним специалистом, и он поведал мне, что такие приспособления уже год как производятся в североамериканских Соединенных Штатах. Дай мне время, и я найду тебе такую штуковину…

— Выходит, ты был уверен, что я соглашусь, — в задумчивости произнес Фрол без малейшего намека на вопросительную интонацию.

— Уверен не был, но не исключал того… — с легкой улыбкой ответил Трофимчук. Потом, немного помолчав, добавил: — Да, я не поблагодарил тебя за то, что ты… сделал для меня. Спасибо.

— А что я такого сделал? — как бы обескураженно моргнул Фрол и недоуменно посмотрел на друга.

— И правда, чего это я благодарю за то, что ты посочувствовал моей горемычной судьбе во время нашего прошлого разговора? На твоем месте едва ли не каждый проявил бы участие, — с нескрываемым уважением произнес Николай, понимая, что Фролка Чагин уже включился в игру, которую он сам и предложил. — А глушитель… Он у тебя будет в самом скором времени. Обещаю…

У Николая была завидная способность находить нужных людей и выуживать у них интересующую его информацию без какого-то особого усилия. Он легко знакомился, легко входил в доверие и уже через пару дней общения становился своим «в доску». А таковым раскрываются любые секреты… Вновь обретенные друзья делились с Николаем своими знаниями легко и простодушно, как если бы ему были чем-то обязаны. Открытое лицо, чистый и ясный взгляд… Такие люди почти всегда вызывают у окружающих симпатию. А если еще человек окажется пригож внешне и приятным в общении, так ему просто цены нет!

Именно таким образом Николай Трофимчук отыскал человека, который рассказал ему о приборе, заглушающем звук выстрела из стрелкового оружия, а еще через несколько дней он принес его на очередную встречу с Фролом. Глушитель был с цанговым зажимом, что, наверное, было лучше, нежели бы он крепился на резьбе. Ведь тогда надлежало бы нарезать нужную резьбу на стволе, для чего потребовался бы мастер и специальный инструмент. А «засвечивать» снайперскую винтовку Витворта постороннему человеку совсем ни к чему. На вопрос Фрола, во сколько ему обошелся приобретенный глушитель и какая сумма причитается с него, Николай лишь отмахнулся.

— Забудь! Считай эту цену вкладом в общее дело.

После чего Фрол и Николай аккуратно закрепили глушитель на стволе и намертво его зафиксировали.

— Надо будет как-нибудь попробовать, как проявит себя этот механизм, — изрек Николай Трофимчук, осматривая ствол винтовки с глушителем.

— А чего нам тянуть? Что нам мешает попробовать сейчас? — посмотрел на друга Фрол, складывая винтовку в футляр (с глушителем она едва уместилась, положенная в саквояж по диагонали).

Николай пожал плечами:

— Тоже верно.

Взяли извозчика и поехали в ближайший лес в сторону поселка Гнилицы. На опушке леса отыскали пенек, поставили на него загодя прихваченную пустую бутылку, после чего Николай отошел в сторону за дерево, а Фрол начал отсчитывать шаги. Когда он отошел от бутылки на сто шагов, то повернулся, сел на жухлую траву, зарядил винтовку, затем лег, подперев ствол сошкой. Целился недолго и выстрелил. Хлопок был негромким и совсем не похожим на звук выстрела. Бутылка — Чагин хорошо это видел в ружейный телескоп — разлетелась вдребезги.

Фрол удовлетворенно хмыкнул.

— Ну как? — спросил он Николая, когда тот подошел.

— Самое то! — последовал ответ. — Я почти не слышал никакого звука. Даже сухая ветка под ногой ломается громче.

— Значит, это то, что нам нужно, — заключил Чагин.

— Тогда поехали обратно? — предложил Николай. — Зайдем в трактир, перекусим.

На том и порешили.

Неделя прошла без забот и без каких-то серьезных волнений, будто после долгой и нудной работы наступила вакация. Сентябрь 1903 года подходил к завершению, и, куда бы ни направлялся Фрол, под ногами шуршали высушенные солнцем и старостью пожелтевшие листья.

С Николаем за эту неделю Фрол виделся всего два раза (встретились в трактире на улице Рождественской, пообедали и разошлись без долгих разговоров). Трофимчук осторожно подыскивал заказчиков, которые имели намерение устранить своих врагов. К его удивлению, таких людей оказалось немало, оставалось только принять правильное решение — выбрать такового, который умеет крепко держать язык за зубами.

По прошествии недели рано поутру в нумер Фрола постучали. Чагин, всего-то с полчаса назад проснувшийся, с неохотой распахнул дверь, и в комнату ввалился довольный Николай.

— Есть подходящее дело, — заговорщицки сообщил он.

— Говори, — коротко произнес Фрол.

— Один мой знакомый хочет убрать мешающего ему человека. Дает пятьсот рулей, — изрек Трофимчук.

— За пять сотен работать мы не будем, — твердо и безапелляционно заявил Фрол. — Пусть платит три тысячи. Так и скажи ему.

— Но… — попытался было не согласиться с компаньоном-подельником Николай, однако, глянув ему в глаза, промолчал.

Кивнув, вышел из нумера. Вернулся через пару часов.

— Вот только что переговорил с ним… На три тысячи он не согласен. Дает семьсот, — негромко произнес Николай.

Фрол нахмурился:

— Откажи. И ищи другого, который не станет торговаться. Такие люди ненадежны.

Нового заказчика Николай Трофимчук отыскал через четыре дня. Это был владелец комиссионерской конторы Эрзац Замалеевич Хамачи. Род его деятельности был таков: он исполнял поручения по купле и продаже недвижимого имущества, разного рода промышленных и продовольственных товаров и займу различных денежных сумм от ста рублей и более. В Нижнем Новгороде он был человеком известным: одна половина города обращалась к нему, желая что-либо купить или занять денег, а вторая половина — желая что-либо продать и дать денег под залог или проценты. Со всех желающих Эрзац Хамачи получал значительный процент комиссионных. Еще Эрзац Замалеевич подыскивал для одиноких и состоятельных мужчин привлекательных служанок, которые, помимо обязанностей прислуги, исполняли бы еще желания интимного характера. Все стороны, в сделках которых принимал участие господин Хамачи, оставались им довольны.

Но однажды представитель «Товарищества чайной торговли „Братья Неквасины“» Зиновий Кузьмич Бараедов поставил купцу второй гильдии Митрофану Никаноровичу Оладьину восемьдесят пудов китайского чая по шесть рублей за фунт. Покупателя Бараедову нашел Эрзац Замалеевич. Сделка свершилась, купец Оладьин передал Бараедову девятнадцать тысяч двести рублей, а еще оба клиента оплатили Хамачи оговоренные комиссионные. А вечером следующего дня к Эрзацу Замалеевичу перед самым закрытием его конторы заявился разгневанный Оладьин и выложил (а точнее, бросил) ему на стол фунт приобретенного так называемого китайского чая. Как выяснилось, этот продукт состоял из спитой заварки и диких сухих трав, подкрашенных сажей. После чего состоялся нелицеприятный разговор, в процессе которого купец второй гильдии Оладьин не единожды потребовал от комиссионера Хамачи вернуть ему «кровные» девятнадцать тысяч двести рублей. На что Эрзац Замалеевич отвечал, что требовать возврата денег ему следует с Бараедова. Ведь именно он, а не Хамачи поставил фальшивый чай господину купцу. На возражение Митрофан Никанорович едва не набросился на комиссионера с кулаками, воскликнув:

— А нет его! Пропал. Исчез! По адресу его проживания он никогда не жил. И в «Товариществе чайной торговли „Братья Неквасины“» таковой сотрудник не числится…

— Выходит, вам попался мошенник, — изрек Эрзац Хамачи.

— Попался мошенник, именно! — снова вскричал купец второй гильдии Оладьин. — Но попался он мне с вашей подачи! Так что именно вы должны отдать мне мои деньги, а иначе я вас так ославлю, что больше ни один уважающий себя человек не обратится к вам за услугами…

Денег купцу комиссионер, конечно же, не выдал. Только вернул полученные от него комиссионные.

Уходя, купец Оладьин сказал одно слово:

— Ославлю…

Купец обещание сдержал. По городу поползли слухи, что комиссионеру Хамачи доверять нельзя и контору его следует обходить стороной. В газете «Нижегородский листок» появилась обличительная статья некоего Гвоздя, который в конце статьи задавал недвусмысленный вопрос: «А не был ли в сговоре с мошенником сам господин Хамачи? Не вместе ли они облапошили честного купца Оладьина на девятнадцать тысяч рубликов?»

— Я такие убытки понес, — жаловался Николаю Трофимчуку комиссионер, — что еще немного, и мне останется закрыть контору и идти побираться на Ромодановский вокзал. И репутация, что я столько лет выстраивал и оберегал, в мгновение ока испарилась! Так что желание у меня теперь только одно — растоптать этого Бараедова… Или как там его на самом деле зовут… Как гадкую мокрицу, раздавить, как таракана, чтобы из него все кишки повылезли! А иными словами, убить…

— Но его еще надо отыскать, — заметил комиссионеру Хамачи Трофимчук. — Дело-то непростое. Может, он сейчас уже где-то за Уралом и насмехается себе в усы!

— За его поиски я еще накину сотню. А хотите — так и полторы! Чтобы покарать вражину, отнявшего у меня все, мне никаких денег не жалко: надо, так последнюю рубашку ради этого сниму.

— А кто-то об этом Бараедове, кроме вас, еще может знать? — задал весьма важный вопрос Николай. — Каков он хоть из себя?

— Невысокий такой, круглолицый. Бакенбарды носит. Одевается по-барски… О нем может знать купец Пеструхин, — немного подумав, ответил Эрзац Замалеевич. — Он не так давно имел с этим… Бараедовым какие-то коммерческие дела. Вот на это я и купился… Ведь не просто же так я посоветовал честному купцу такую сделку.

— Как мне найти этого Пеструхина? — быстро спросил Коля Трофимчук.

— У него Торговый дом на улице Ильинской. И две лавки в Блиновском пассаже…

Купец первой гильдии Пеструхин не отказал в разговоре Трофимчуку поговорить о Бараедове. Возможно, что ключевым моментом в его решении сыграла безукоризненная репутация отца Николая, ушедшего безвременно, и сочувствие к непростой судьбе его отпрыска. А ведь характером он был крут и не любил распространяться о том, что не касается работы. И, не вдаваясь в подробности, поведал о том, что Бараедов был заинтересован в закупках первосортного зерна и отправке его за границу, а также поставках аглицких материалов для пошива костюмов и пальто. Но дело дальше предварительных разговоров и некоторых договоренностей так и не пошло. Узнав о мошенничестве Бараедова по отношению к купцу Оладьину, откровенно признался, что на месте Митрофана Никаноровича мог быть сам.

— Видно, этого жуликоватого Бараедова прельстил быстрый заработок, а дожидаться он не пожелал. Думаю, что ему срочно деньги понадобились. Уберег меня Господь от дурости, — честно признался купец первой гильдии. Даже поднес пальцы к широкому лбу, чтобы осенить его крестным знамением, но потом раздумал, положил ладонь на край стола. — А Оладьина жаль! Мужик, конечно же, сложный, но упрекнуть его в обмане язык не повернется!

— А как выглядел этот Бараедов? — поинтересовался Николай.

Глянув внимательно на Трофимчука, спросил:

— Думаешь, он в деле твоего покойного батюшки как-то замешан? — И тотчас добавил: — Ладно, не мое это дело! А выглядел он так… Черноглазый, среднего роста. Даже, пожалуй, ниже среднего будет. Лицо круглое такое, как лепешка. Носит густые бакенбарды и небольшие усы щеточкой…

— А возраст каков? — напомнил купцу важную деталь в описании человека Николай.

— Под сорок будет, — уточнил купец и добавил: — Тридцать семь — тридцать восемь где-то…

— Все? — выжидающе глянул на Пеструхина Коля Трофимчук. — Может, приметы какие-то особые имеются, чтобы сразу его определить?

— Есть одна такая примета, — припоминая, неторопливо произнес купец первой гильдии. — Уши у него к голове прижаты плотно, будто специально приклеены. И когда улыбается — светит золотым зубом на верхней челюсти…

— А вы очень наблюдательны, — заметил купцу Николай.

— Ежели бы не был таковым, не сделался бы купцом первой гильдии. Отец-то у меня крепостным крестьянином был у помещика Панина. — Пеструхин немного помолчал, снова что-то припоминая. Потом промолвил: — Признаться, мне сразу в нем что-то не понравилось, только вот не мог определить, что именно. Вроде бы говорит все правильно, клянется и божится… Как тут упрекнуть? Только теперь вот понял: скользкий он какой-то. Как угорь… Даже странно, что с первого раза не углядел. Ах да, — после недолгого молчания снова промолвил он, — Бараедов этот богато одевается, — на нем всегда сюртучный костюм-тройка из серого или черного кашемира поверх белой рубашки со стоячим воротником с отворотами и туго накрахмаленными манжетами, а на голове черный фетровый котелок. Сказывается он приезжим из Петербурга и останавливается непременно в первоклассных гостиницах в нумерах люкс.

— А где он проживает? — уже прощаясь с купцом Пеструхиным, поинтересовался Николай.

— В гостинице «Россия», что неподалеку от кремля и присутственных мест, — последовал ответ. — На мой взгляд, лучшей в городе…

К немалому удивлению Николая, мошенник Бараедов не уехал из города тотчас, как получил от купца Оладьина деньги за фальшивый «китайский» чай, как поступил бы на его месте всякий мошенник. Причиной тому была женщина, молодая вдовая купчиха, которую он никак не мог уговорить уехать вместе с ним. Правда, Оладьин проживал в Нижнем Новгороде под другими именем и фамилией. Гостиницу тоже поменял — теперь он жил на окраине города.

Чтобы отыскать злоумышленника, Николаю пришлось обойти несколько лучших в городе гостиниц. Давая гостиничному распорядителю небольшое вознаграждение, Трофимчук выспрашивал:

— У вас не останавливался недавно невысокий господин годов под сорок с черными глазами, плоским лицом, бакенбардами, усами щеточкой и приплюснутыми к голове ушами?

Распорядители охотно брали деньги, терпеливо выслушивали просьбу, а потом разводили руками:

— Таковой у нас не проживает…

На «Восточном базаре», в гостинице напротив ярмарки, вроде бы признали такового — и остановился он совсем недавно, — но вот возрастом тот господин оказался лет под шестьдесят и с глазами не черными, а янтарными, что встречается не часто.

Наконец в электрифицированной гостинице Ермолаевых близ плашкоутного моста на Стрелке, по старинке зовущейся «Биржевыми нумерами», Николаю поведали, что постоялец, которого он описал, на днях поселился в нумере люкс с ванной и телефоном.

— Он сейчас в своем нумере?

— Да. Сегодня он еще не выходил… Женщина у него была, вот она ушла с час назад.

— Как зовут вашего постояльца? — поинтересовался Трофимчук.

Консьерж несколько замялся. Николай к первому двугривенному добавил второй, и гостиничный служка на сей раз охотно произнес:

— Его фамилия Скопин.

— А имя-отчество?

— Иван Яковлевич.

— Кем представился?

— Промышленник из Санкт-Петербурга, — последовал ответ.

— В каком нумере, говоришь, он проживает? — задал последний вопрос Николай, понимая, что наконец клюнуло.

— В одиннадцатом…

Николай Трофимчук накинул консьержу еще двугривенный и, навестив Фрола и о чем-то с ним быстро переговорив, отправился в контору к комиссионеру Эрзацу Хамачи. Тот с поникшей головой сидел за столом и бессмысленно перебирал бумажки…

— Я нашел вашего обидчика, — с порога заявил Николай. — Только мне нужно удостовериться, что это действительно он. Поэтому мне нужна ваша помощь. Прямо сейчас.

— К вашим услугам, — проронил Хамачи, приподнявшись со стула и впившись глазами в Трофимчука.

— Тогда пойдемте.

Взяв извозчика, докатили до гостиницы Ермолаевых на Стрелке. Узнав, что господин Скопин по-прежнему находится в своем нумере, Николай подозвал к себе какого-то мальчишку-шалопая и, пообещав ему полтину, велел сыграть роль посыльного.

— Консьержу скажешь, что ты посыльной. И что некая дама, которую ты первый раз видишь, велела тебе вызвать господина Скопина из одиннадцатого нумера на улицу. У дамы к нему важный разговор. В гостиницу дальше зала тебя не пустят. И за нужным нам господином пойдет консьерж. А ты возвращаешься, получаешь свою полтину и сматываешься отсюда. Все понял?

— Понял, — кивнул мальчишка.

— Давай! — напутствовал его Николай.

Мальчишка ушел. Через короткое время он вернулся и, протянув ладонь, произнес:

— Я все сделал.

Трофимчук дал парнишке обещанную полтину:

— А теперь уматывай!

Мальчишка кивнул и будто испарился.

Через минуту из дверей гостиницы вышел хорошо одетый господин росту чуть ниже среднего, лет сорока или чуть меньше, с усами в виде щеточки. Ступив на тротуар, он принялся смотреть по сторонам, поворачивая голову с плотно прижатыми к ней ушами то вправо, то влево, очевидно рассчитывая углядеть даму.

— Я ему сейчас! — едва не воскликнул во весь голос комиссионер Эрзац Хамачи, глянув из-за угла дома. И шагнул было к вышедшему из дверей гостиницы господину в сюртучной тройке.

— Стойте, не время!

Если бы это у Хамачи получилось, то он наверняка налетел бы с кулаками на низкорослого господина в тройке и, конечно же, все бы испортил напрочь. Однако Николай Трофимчук все же успел схватить обезумевшего от злости комиссионера за руку и тем самым не дал ему выбежать из подворотни и раскрыть место их дислокации.

Когда Эрзац Замалеевич немного охолонул, то, указав кивком в сторону озирающегося по сторонам невысокого господина с усиками щеточкой, произнес:

— Это он, Бараедов. Сволочь эдакая. Только бакенбарды сбрил.

Николай внимательно посмотрел на продолжавшего озираться господина, после чего произнес, обращаясь к Хамачи:

— Вот и славно. Теперь ступайте дворами, наймите извозчика и поезжайте домой или в контору и ожидайте известий.

Комиссионер с понурым видом кивнул и ушел через арку во дворы. Когда он выходил из арки, то едва не столкнулся с человеком, стоящим в тени, который при его приближении отвернулся к стене, будто бы заинтересовался длинными трещинами на старой штукатурке, а поэтому Хамачи лица его не разглядел.

— Ты видел этого, из гостиницы? — спросил Николай человека в тени, когда комиссионер ушел, а невысокий господин с приплюснутыми к голове ушами вернулся в гостиницу.

— Я его хорошо разглядел, — глухо ответил человек из тени.

— Тогда все? Мы можем идти?

— Ты можешь идти, а я еще похожу тут, — последовал ответ.

Николай ушел. А некто, вышедший из тени арки, неприметный человек без левой руки, еще четверть часа ходил рядом с гостиницей, поглядывая на крыши соседних домов и явно чего-то высматривая. Внимания на него особо никто не обращал. Мало ли тут людей бродит? За всеми и не усмотришь!

Наконец он перестал глазеть на крыши и верхние этажи близлежащих домов и отправился по направлению к извозчичьей бирже.

Через два дня возле гостиницы Ермолаевых Бараедов-Скопин был убит выстрелом в голову. Вот так: вышел человек из гостиницы, постоял пару мгновений у входа и упал со сквозной дыркой в голове. Самого выстрела, увы, никто не слышал…

Поговаривали, что на улицу запиской его вызвала какая-то женщина.

После устранения прощелыги Бараедова-Скопина с месяц никаких «заказов» для Фрола Чагина не поступало. Хотя Николай Трофимчук не сидел без дела: по-прежнему заводил знакомства с чиновниками, купцами, промышленниками и прочими деловыми людьми города, входил к ним в доверие, вызывал на откровение, однако предложений за серьезную сумму не находилось.

В последних числах октября девятьсот третьего года Николаю пожаловался один из его новых знакомых, фабрикант с именем, что его конкурент увеличил производство и теперь продает мануфактуру по сниженным ценам. Такая политика грозила окончательным выдавливанием его товара с рынка, как следствие — полное разорение!

— Я знаю одного человека, который может вам помочь, — серьезно проговорил Николай. — Вплоть до полной нейтрализации конкурента.

— Это каким же образом? — поначалу не понял собеседник Николая.

— Очень просто, — тоном всезнающего наставника произнес Николай. — Он сделает так, что конкурент будет устранен навсегда. И более никогда вас не побеспокоит.

— Ах, вот вы о чем… Понимаю. Каковы гарантии? — по-деловому поинтересовался у Трофимчука уже согласный на убийство конкурента собеседник.

— Слово, которое я никогда не нарушаю, — ответил Николай.

— А какова стоимость услуги? — понизив голос, спросил новоиспеченный заказчик.

— Для такого непростого дела совсем немного… Три тысячи рублей.

— Такие деньги я найду.

— Значит, договорились.

Через полторы недели конкурента не стало.

В начале ноября к Николаю обратился молодой человек из известной в городе семьи, предложив отвадить ухажера девицы, в которую он влюблен пока что без взаимности. Но, как он полагает, это потому, что ему попросту мешает его соперник, которому, к несчастью, девица также оказывает знаки внимания.

— Слышал, вы помогаете… Так сказать, в разных щекотливых ситуациях, — начал молодой человек издалека.

— Помогать людям — благое дело, — неопределенно ответил Николай, немало обеспокоенный тем, что кое-кто в городе уже знает его как посредника между заказчиком убийства и исполнителем. В будущем следует быть более осторожным. Может быть, даже следует уехать в другой город, где их никто не знает. Разговоры о «заказах» рано или поздно дойдут до ушей полицейских. — А что вы желаете?

— Понимаете, есть девушка, к которой… Впрочем, о чем это я? Я желаю устранения соперника до «полной нейтрализации», — уверенно заявил влюбленный молодой человек и в упор посмотрел на Николая. — Вы понимаете, о чем я говорю.

— Более чем, — едва кивнул Николай.

— И что вы на это скажете?

— Три тысячи, — промолвил Николай, на что получил совершенно неожиданный ответ:

— Да хоть четыре! — Слова были произнесены влюбленным молодым человеком явно сгоряча и не подумавши, да было уже поздно. Чуть помедлив, он давил: — Тысяча сверху за быстроту исполнения.

На что Николай Трофимчук не преминул ответить следующим образом:

— Ну, тогда четыре…

Когда Фрол узнал о новом заказе, он задумался. Где-то внутри него происходила нешуточная борьба. Однако она не затянулась надолго, и вскоре он согласился.

— Четыре тысячи будет стоить это дело, — сообщил Коля Трофимчук, после того как Фрол дал согласие.

— Да? — удивленно поднял брови Фрол. — Это ты постарался?

— Нет, он сам предложил.

— Хорошо. Отныне все последующие подобные дела тоже будут стоить четыре тысячи. Как минимум…

Сказав это, Фрол снова задумался. Вот так… Теперь вместо мерзавца и нечистоплотного конкурента — тоже конкурент. Но не мерзавец, не мошенник и не пройдоха. Соперник одного влюбленного, просто человек. У которого жизнь складывается так, что виден ее скорый конец.

Жалко его? А почему он, Фрол Чагин, должен думать о людях и жалеть их? О нем кто-то подумал? Кто-то пожалел его, когда он потерял руку? Не было даже сочувствующих. А людей, ни в чем не виноватых, в природе не существует. Если они и есть, то их крайне мало. Они всегда как исключение, лишь подтверждающее правило. И вряд ли они могут кого-то обидеть так, чтобы кто-то захотел с ними смертельно поквитаться. Стало быть, поделом…

Через два дня между Фролом и Николаем состоялся новый разговор…

— Выяснил, кто этот новый конкурент-соперник? — глянул на Трофимчука Фрол.

— Да, — последовал предельно короткий ответ.

— И где он проживает — тоже выяснил?

— Конечно, — снова последовал ответ.

— Хорошо, — резюмировал Чагин. — Теперь дело за мной.

К предстоящему убийству Фрол готовился четыре дня. Следил за соперником влюбленного заказчика, изучал его распорядок дня и расписание дел, скрупулезно выбирал позицию для выстрела.

Одиннадцатого ноября в среду соперник влюбленного молодого человека, заказавшего устранение конкурента, был убил выстрелом в голову прямо на улице. Выстрела опять никто не слышал. Однако дворник дома, из которого, по предположению полиции, был произведен выстрел, покажет на свидетельском допросе, состоявшемся через несколько дней, что видел молодого человека в бекеше[32] и с дорожным чемоданом-саквояжем, выходящего из подъезда дома в то самое время, когда был убит студент (дворник всех молодых людей, более или менее прилично одетых, называл студентами). Возможного убийцу описать дворник не сумел. Сказал только про бекешу и капюшон, который как раз и скрывал лицо человека с дорожным чемоданом. Когда дворника попросили припомнить все до самой незначительной мелочи и повторить показания с подробностями и деталями, дворник повторил ранее сказанное и добавил, что дорожный чемодан вышедший из дома человек держал в правой руке, а левая была в боковом кармане бекеши. Выходя из подъезда, он поскользнулся, однако левую руку из кармана почему-то так и не вынул. Хотя меры предосторожности, чтобы предотвратить падение, это, несомненно, предполагали — ведь это делается само собой на уровне инстинктов. Увидев дворника, человек с чемоданом надвинул капюшон на глаза и быстрым шагом прошел мимо него. Больше припомнить дворник ничего не смог, но и того, что он рассказал, вполне хватало, чтобы выдвинуть версию, что это именно человек в бекеше произвел выстрел и в чемоданчике у него лежала винтовка. Правда, малой длины. Возможно, с укороченным дулом или отрезанным прикладом — такое вот предположение выдвинули нижегородские полицейские.

Следственное расследование вел, похоже, человек грамотный и сведущий в своем деле. В самом скором времени были допрошены этот самый молодой влюбленный, а еще купец второй гильдии Оладьин и комиссионер Хамачи, которые могли быть причастны к преступлениям. Поводом объединить эти дела в одно производство послужила удлиненная пуля с шестигранным донцом, что нашли в голове убитого на улице молодого человека при вскрытии двенадцатого ноября текущего года. Такая же пуля была обнаружена застрявшей в двери гостиницы Ермолаевых на Стрелке, где был убит выстрелом в голову разыскиваемый по четырнадцати губерниям Российской империи махинатор и аферист Янкель Лейбович Шумахер, представляющийся как Мовсес Ваганович Черенц, Зиновий Кузьмич Бараедов, барон Карл Францевич Киппенбергер, Иван Яковлевич Скопин (и еще одиннадцать псевдонимов).

Влюбленный начал сдаваться уже при втором допросе. Подсказал, как ему себя вести, частный присяжный поверенный, которого молодой влюбленный пригласил для своей защиты. Лучше бы молодой человек попытался защищаться сам, поскольку слова, сказанные влюбленному частным присяжным поверенным, звучали примерно так:

— Коли найдут того, кто убил вашего соперника, а полиция у нас благодаря грамотному и деятельному руководству господина полицеймейстера в сыскных делах едва ли не первейшая во всей империи, то убивец сдаст вас наипервейшим образом, чтобы существенно скостить себе срок наказания. Поскольку он, — говорил присяжный поверенный почти искренне, — есть лишь орудие исполнения убийства. А настоящий убивец — это вы. Так он будет говорить на допросе, и это, собственно, соответствует настоящему положению дел. И вы пойдете на каторгу, милейший Антон Андреевич. Вам надлежит самому и первому — не дожидаясь ареста убивца — дать признательные показания и сознаться, что это вы являлись инициатором содеянного и глубоко в этом раскаиваетесь… Дескать, в горячке ревности, — продолжал убеждать молодого человека присяжный поверенный, — то бишь в состоянии сильного душевного волнения, не подумавши, вы предложили устранить соперника, о чем в настоящее время сильно раскаиваетесь. Суд такие обстоятельства непременно учтет, и вы, возможно, отделаетесь лишь тюремным сроком, минуя каторгу…

Антон Андреевич к словам присяжного поверенного прислушался, сознался в подстрекательстве к убийству и весьма подробно описал Николая Трофимчука. Ну откуда молодому влюбленному было знать, что его поверенный был знаком с полицеймейстером и находился в дружеских отношениях с обоими его помощниками, господами Знаменским и Предтеченским. И частенько из дружеских побуждений действовал в первую очередь не в интересах доверителя, а на руку полиции.

Хамачи сопротивлялся долго и в конечном счете признался, что он желал смерти Бараедову, однако дальше хотения не пошел и никаких действий в отношении него предпринимать не стал. За что в настоящее время очень даже себе благодарен. Ну, а за мысли, пусть и крайне крамольные, у нас в Российской империи покуда не судят…

В самом конце ноября Николай Трофимчук заметил за собой слежку. Увидел в стеклянной витрине магазина человека, которого точно видел вчера неподалеку от своего дома, где квартировал последнее время. Вполне возможно, что ему показалось. Однако о возможной слежке он сообщил Фролу. Тот немного подумал и произнес:

— Даже если тебе и показалось, то не стоит искушать судьбу. Из Нижнего надлежит поскорее убраться. С новыми документами. Сколько тебе нужно времени для того, чтобы найти человека, который бы смог добыть для нас новые документы?

— Два-три дня.

— А сколько нужно денег?

— Думаю, рублей триста, — подумав, ответил Николай.

— Документы нужны как можно скорее, — изрек Фрол Чагин. — Возьми еще сотню, если надо будет добавить за скорость…

Документы на имя Костикова Бориса Самсоновича, коммивояжера, и мещанина Шмутько Вячеслава Ильича были готовы в последний день ноября. Условившись впредь только так называть друг друга, даже если они будут одни. Третьего декабря Чагин-Шмутько и Трофимчук-Костиков прибыли в Казань…

Казань встретила Фрола с Николаем дождем с мокрым снегом. Декабрь девятьсот третьего года мало отличался от ноября. Разве только утренники были морозней и лужи стояли подернутые ледком, хрустевшим под подошвами сапог. Да на липах и дубах уже сошла листва, и теперь все деревья стояли голые и казались жалкими и безжизненными. В общем, картина природы была неприглядная и настроение создавала безрадостное.

Почему местом пристанища была выбрана Казань? Потому, верно, что она являлась таким же губернским городом, как и Нижний Новгород, и мало чем от него отличалась. Разве что количеством населения (его тысяч на тридцать было больше, нежели в Нижнем Новгороде), наличием в городе мечетей да отсутствием такого масштаба ярмарки, известной, без преувеличения, всей империи, включая ее окраины.

Поселились Вячеслав Ильич Шмутько и Борис Самсонович Костиков в разных местах, но недалеко друг от друга, чтобы видеться без особых сложностей и временных затрат. К примеру, случись какая важная весть, так чтобы один донес ее до другого минут за десять. Шмутько обосновался в нумерах мещанина Афанасьева на полквартала выше Рыбнорядской площади, а Костиков нашел себе пристанище в меблированных комнатах «Волга», что на Малой Лядской.

Коля Трофимчук, то бишь Борис Костиков, быстро завел в городе нужные и полезные знакомства. Добродушная улыбка, открытое лицо, манеры человека, ведающего о том, что такое этикет и такт… Буквально через две недели он сделался своим человеком как в Купеческом клубе, так и в клубе Общества приказчиков. Несколько раз в качестве приглашенного гостя побывал в Дворянском собрании, где также умудрился свести полезные знакомства и оставить впечатление приятного человека.

В пятницу восемнадцатого декабря Трофимчук-Костиков имел разговор с товарищем управляющего Пороховым заводом подполковником Ираклием Георгиевичем Коркией. Состоялся разговор на площади Порохового завода, где Трофимчук поджидал подполковника Коркию. Представившись Борисом Самсоновичем Костиковым, Николай начал разговор таким образом:

— Мне известно, кто вы такой и каким образом добываете себе средства для обеспеченной и насыщенной благоденствием и удовольствиями жизни. — Николай в упор посмотрел на подполковника Коркию своими чистыми и ясными глазами и чуток ободряще улыбнулся, дескать, кто не без греха? Заметив неудовольствие в глазах товарища управляющего Пороховым заводом и явное желание непременно и поскорее завершить разговор, Трофимчук поспешил добавить: — Конечно, вы можете сейчас уйти, не дослушав меня, но…

— Да, я сейчас именно так и сделаю, — предпринял было попытку подполковник Коркия обойти Трофимчука и уйти с площади. — Шантаж, что вы намерены предпринять, со мной у вас не пройдет. Я — честный человек и слушать ваши бредни более не намерен…

— Господин Кержаков, Ефим Феоктистович, помощник асессора Казенной палаты, который, как вам известно, обязан следить и контролировать доходы и расходование казенных средств, отнюдь не считает вас честным человеком, — встал на пути подполковника Коркия Николай, сохраняя на лице прежнюю легкую улыбку. — А даже напротив… Ефим Феоктистович собрал на вас обширный компрометирующий материал и вскрыл растрату больших казенных сумм, находившихся исключительно в вашем управлении. Если Кержаков вознамерится дать ход имеющимся у него бумагам, уличающим вас в присвоении казенных сумм, — а он непременно это сделает, в чем уверены его сослуживцы, хорошо его знающие, — то вам не поздоровится. Над вами вот-вот разразится гроза! — придав голосу тревогу, едва не вскричал Николай. — И только я могу уберечь вас от большой беды.

Подполковник Коркия уже не предпринимал попыток оборвать разговор и уйти, теперь он во все глаза взирал на Николая. Откровенный страх и большая тревога читались в его взгляде, хотя он пытался бодриться и даже скривил рот в язвительной усмешке.

— И что вы намерены предпринять, дабы уберечь меня от этого господина Кержакова из Казенной палаты? — продолжал кривить рот в жалкой улыбке подполковник Коркия.

— Я намерен поспособствовать вам и сделать так, чтобы его не стало, — не очень определенно, хотя и вполне понятно ответил Трофимчук. Конечно, вороватый подполковник все понял. Немного помолчав, он спросил:

— Вы лично будете… решать мою проблему?

— Нет, не я, — ответил Николай. — Я лишь посредник, но моя услуга стоит денег. Если хотите, чтобы я подключил к решению вашего вопроса… исполнителя, тогда пять сотен мне за хлопоты.

— Ага. А потом ищи-свищи вас. Ну уж нет. — Тут товарищ управляющего Казенным пороховым заводом проявил решимость и твердость. — Я требую встречи с лицом, которое непосредственно будет заниматься решением моей проблемы.

Николай, немного поразмыслив, согласился.

Когда он рассказал Фролу о состоявшейся встрече с подполковником Коркией, Чагин ответил так:

— Возьмем с этого казнокрада пять тысяч. Плюс твои пять сотен. И отныне это будет наша такса. Хорошо, я готов с ним встретиться…

— Тебе нельзя показывать себя, — возразил Николай.

— А я и не собираюсь ему показываться, — изрек Фрол. — Ты, главное, место удобное выбери…

Встреча произошла вечером следующего дня на Сенной площади близ доходного дома купцов Юнусовых. Поздоровавшись, Трофимчук пригласил подполковника пройти в арку дома:

— Вы просили о встрече… Этот человек ожидает вас.

— Кто он? — задал совсем неуместный вопрос товарищ управляющего Казенным пороховым заводом подполковник Коркия. Николай искоса взглянул на казнокрада и сухо ответил:

— Он желает остаться неизвестным. Сами понимаете, — желая чуть смягчить предыдущую фразу, произнес Трофимчук, — работа у него такая…

При слове «работа» Ираклий Георгиевич закашлялся. «Ничего себе работенка, — подумал он. — Эти двое убийство людей называют работой». Вслух он, конечно, ничего подобного не сказал и все пытался разглядеть человека, что стоял в тени арки.

— Ваша проблема решаема, — произнес человек из тени. — Ее разрешение будет стоить вам пять тысяч рублей.

— Но…

Попытка подполковника Коркия сказать что-то поперек слов Фрола была Чагиным решительно пресечена. Не дав договорить товарищу управляющего Пороховым заводом, Фрол добавил:

— Оплата по завершении работы…

«Опять „работы“», — едва не поморщился Коркия. Однако оплата по завершении — это вполне справедливо. Подполковник Коркия, соглашаясь, кивнул.

— Когда все будет закончено, не вздумайте не заплатить. Иначе нашей работой станете вы…

Ираклий Георгиевич резко повернулся в сторону говорившего. Но тот исчез, будто его и не было вовсе. Конечно, последняя фраза, произнесенная несколько громче, чем остальные, далеко не являлась верхом вежливости и такта: все-таки подполковник, их высокоблагородие, товарищ управляющего Пороховым заводом, а не какой-нибудь там приказчик бакалейной лавки. А с другой стороны, стоит ли иначе разговаривать с казнокрадом?

Фрол присматривал за Кержаковым совсем недолго. Да и чего было особо присматривать: помощник асессора Губернской казенной палаты коллежский регистратор Ефим Феоктистович Кержаков жил по принципу маятника напольных часов: — служба — дом, служба — дом. Никаких отклонений, остановок на половине дороги, мельтешения или, напротив, излишней медлительности. Только так: дом — служба, служба — дом. И распорядок его дня был даже не мудреным, а просто скучным. Зато по воскресеньям Ефим Феоктистович совершал часовую оздоровительную прогулку по аллеям Лядского сада с высаженными еще генералом Лецким более сотни лет назад, помимо чисто садовых культур, соснами и елями для чистоты и свежести воздуха. Проветрить таким целебным воздухом легкие, дать нужное напряжение мышцам ног и всему телу — что может быть лучше после недельного высиживания за столом с кипами документов и прочих бумаг?

В воскресенье третьего января недавно наступившего 1904 года, аккурат после возвращения с прогулки домой на Большую Лецкую, Кержаков получил пулю в голову. Фрол стрелял с малого расстояния, с противоположной стороны улицы, находясь в доме почти напротив дома Кержакова, и в ружейный телескоп ему хорошо были видно его ухо, верх коего был прикрыт полукруглой шапкой-татаркой. Чагин взял немного выше уха и нажал на спусковой крючок. Хлопок был негромким, и его вряд ли кто мог слышать. А коллежский регистратор Кержаков будто споткнулся. И упал, не дойдя пары шагов до дверей подъезда. Свершилось это как-то обыденно и даже скучно. Словно подобное свершается в городе ежели не каждый день, так довольно часто и ажитации и даже легкого удивления никоим образом не вызывает. Вороны с близлежащих деревьев не снялись после выстрела и не полетели черною кучею куда глаза глядят с противным карканьем; никто из прохожих не вскрикнул, и не тявкнула ни одна собака, особенно чувствующие смерть…

Расчет состоялся днем позже. Николай Трофимчук заявился к подполковнику Коркии на дом и без проволочек получил пять тысяч пятьсот рублей — перечить таким людям, как этот Трофимчук и его приятель стрелок, было бы крайне глупо. А через два дня неизвестный подсунул под дверь нумера Николая записку следующего содержания:

В ваших интересах сегодня в шесть часов пополудни явиться в кофейню купца Артемия Пескоструева на углу улиц Большой Проломной и Поперечно-Воскресенской и занять столик у дальнего окошка.

Николай письмецо прочитал дважды и решился пойти. Не советуясь с Фролом и не рассказывая ему о записке. Ну а что? Место — кофейня на одной из центральных улиц города — людное. Его что, убивать там будут? Конечно же, нет. Да и появляться на людях Фролу с его одной рукой совсем ни к чему, потому как с такой приметой его запомнить очень даже просто. Поэтому в половине шестого вечера, надев приобретенные в начале зимы бобровую шубу и шляпу-федору из мягкого фетра, Николай Трофимчук направился на улицу Большую Проломную. Она соединила Рыбнорядскую торговую площадь с кремлем. Базары, просто торговые ряды, трактиры, подворья, торговые пассажи, банковские здания, биржи, гостиницы, доходные дома, а еще аптеки, рестораны, магазины со стеклянными витринами и богатая публика — это все Большая Проломная[33].

А немного выше на склоне располагалась Малая Проломная[34]. Это уже лавки, склады, лабазы, амбары и несколько доходных домов с публикой поплоше. Народу на обеих улицах с раннего утра и до позднего вечера — а особливо в шесть часов пополудни, когда работный день завершен, — всегда в достатке. Выстрелить в человека или пырнуть его ножиком и остаться незамеченным — невозможно…

Столик у дальнего окна кофейни оказался занятым. За ним сидели молодой человек при тонких усиках на широкой губе, в долгополом пальто сюртучного покроя и котелке, что по зимнему времени совсем не комильфо, и розовощекая барышня в хлопковой юбке, меховом пальто и шляпке-таблетке с забранной на нее вуалью. Пришлось занять свободный столик ближе к центру кофейни…

Молодой человек с тонкими усиками и барышня маленькими глоточками попивали дорогой кофей аравийского сорта мокко. Запах от кофе исходил изумительный. Николай Трофимчук заказал себе тоже чашечку мокко. И когда, наслаждаясь его запахом, он сделал второй глоток, к нему подошли два господина в богатых шубах из черно-бурой лисицы, что говорило об их высоком статусе и наличии внушительного достатка. Лица их были очень серьезны. Один из подошедших господ, что был повыше и постарше, слегка наклонился к Николаю и негромко произнес:

— Господин Трофимчук?

— Нет, вы ошиблись, — вздрогнув от услышанной настоящей своей фамилии, промолвил Николай и невольно посмотрел по сторонам, не видно ли где жандармов или полицейских. И в какую сторону лучше всего бежать, если в том возникнет необходимость.

— Ну, тогда, стало быть, вы господин Костиков, Борис Самсонович? — произнес второй господин, помоложе и пониже первого, с едва уловимой иронией в голосе.

— Да, это я, — отозвался Николай.

— Почему заняли не тот столик, что мы вам велели в записке? — не очень вежливо поинтересовался тот господин, что был постарше.

Несомненно, он был значимым человеком в этом городе и привык разговаривать с прочими людьми, рангом пониже, если уж не в приказном тоне, то в покровительственном наверняка. Возможно, что он имеет ранг повыше, чем у самого Николая, вот только сермяжная правда заключается в другом… Если говорящий считает, что у него ранг будет позначительнее, то Трофимчук может лишить его этого условного преимущества. Так что подобная показушность явно неуместна. Николаю следовало бы проявить осмотрительность (чужой город; совершенно непонятно, что за люди сидят за столами; возможно ли вообще отсюда выбраться?), но внутри него проявлялся характер, переломить который он был не в состоянии.

Что поделаешь, не привык он к такому обращению!

— А вы что, мой начальник? — принял вызов Трофимчук и уперся взглядом в задавшего вопрос мужчину в лисьей шубе. И в том же тоне добавил: — Что-то не помню, чтобы я нанимался к вам на службу…

— Почему же вы не заняли тот крайний столик? — уже мягче поинтересовался господин, что был постарше. — Там нам было бы удобнее поговорить, так сказать, без лишних ушей.

— А вы разве не видите, что столик занят? — кивнул Николай в сторону молодого человека с усиками и барышни в меховом пальто. — Мне что, по-вашему, надлежало их прогнать? Дескать, пошли вон, у меня здесь встреча с незнакомыми мне господами, которые привыкли командовать? Ни мне, ни вам, надеюсь, скандал не нужен?

Господа в лисьих шубах разом повернулись в сторону углового столика у окошка. Затем переглянулись, и тот, что был пониже, помоложе и повежливей, произнес:

— Нет, не нужен…

— А как вы меня узнали? — пригласил присесть за свой столик господ с серьезными лицами Николай Трофимчук.

— У нас имелось подробнейшее ваше описание, — ответил старший из мужчин в шубах из черно-бурой лисицы.

— Чего изволите? — подошел половой к столику Николая, глядя на новых посетителей.

— Чаю, дружище, — ответил тот, что был помоложе и пониже.

— Чаю не держим-с, — с долей обиды за заведение ответил разносчик и посмотрел в сторону.

— Тогда ничего не надобно… Возьми вот за хлопоты, — положил он на стол гривенник.

Половой, взяв его с легким поклоном, отошел от столика.

— Вы знаете, кто я, а кто вы — я не имею понятия. Как-то несправедливо получается. Может, назовете себя? — предложил Трофимчук, поглядывая то на одного, то на другого собеседника. В их внешности угадывалось некоторое сходство. Наверняка братья.

— Это не столь важно, — вернув прежний начальственный тон, промолвил старший из господ, подсевших за столик Николая, и расстегнул шубу. — Важно то, что мы вам сейчас скажем…

— Рад был нашему знакомству, господа… Но в этом случае я не считаю продолжение нашей беседы возможным, — изрек Трофимчук и встал из-за стола, оставив на нем мелочь за кофей. — Прощайте…

Он вышел из кофейни и уже сделал несколько шагов вдоль Большой Проломной, как двое господ в лисьих шубах догнали его.

— Просим нас извинить, Борис Самсонович, — назвал Николая фальшивым именем младший из господ в лисьих шубах. — Как-то мы не с того начали… Мы должны были представиться в самом начале нашей встречи… Признаем свою оплошность. Меня зовут Подоконников Константин Иванович. А это, — он указал в сторону господина повыше, — мой старший брат Михаил Иванович. И мы хотели бы предложить вам одно выгодное дельце… Видите ли, — перешел на пониженный тон Константин Иванович, — мы купцы и предприниматели, в городе и за пределами оного люди весьма известные, но в последнее время у нас возникли непреодолимые неприятности. Объявился наш явный враг. Это конкурент, который, не задумываясь, готов пустить нас по миру. А у нас семьи, дети. У брата Михаила их аж семеро… Так вот, — после недолгого молчания продолжил Подоконников-младший. — Мы желаем устранить нашего врага и конкурента и просим вас в этом непростом деле оказать…

— Вы ошиблись, господа. Ничем подобным я не занимаюсь, — оборвал Константина Ивановича Коля Трофимчук.

— Занима-а-аетесь, — с легкой улыбкой протянул Константин Подоконников. — Мы наслышаны о вас от наших общих знакомых по Нижнему Новгороду. Одному из них, что оказался примерно в такой же ситуации, как и мы с братом, вы с вашим другом-стрелком также помогли благополучно избавиться от врага-конкурента.

Сказав это, Константин Иванович внимательно посмотрел в глаза Николаю. Трофимчук выдержал взгляд с большим трудом. Эти купцы Подоконниковы и правда много знали как о нем, так и о Фроле. Строить из себя человека несведущего и невинного никакого смысла не имелось. Но то, что они не из полиции и не провокаторы, так это точно!

— Полноте упрямиться, Борис Самсонович, — примирительно и даже доброжелательно произнес Константин Подоконников. — И приготовьтесь слушать. У нас к вам будет обоюдовыгодное предложение. Мы знаем вашу таксу: три тысячи рублей после свершения, так сказать, «заказа». И мы согласны…

— Пять, — безапелляционно произнес Коля Трофимчук.

— Вы хотите пять тысяч? — поднял брови Константин Иванович и покосился на брата.

— У нас теперь такие расценки, господа, — изрек Николай и чуть развел руками. — Дело хлопотное и очень рисковое. А потом, я понимаю, вам поперек горла встал не служка какой-нибудь, а человек деятельный и, может быть, даже очень влиятельный. И еще пятьсот рубликов за то, что я донесу ваше желание до исполнителя и похлопочу за вас. Ведь я сам по себе, а он — сам по себе, — добавил Трофимчук и опять развел руками.

— Хорошо, — произнес старший из братьев, — мы согласны на названную вами сумму.

Очевидно, их положение и впрямь было плачевное. Потом разговор перешел в иное русло. Сойдя с тротуара и примостившись у закрытых дверей какой-то конторы, младший из Подоконниковых принялся рассказывать о купце Вязникове и о его вальцовой паровой мельнице, что он строит недалеко от пристани Дальнее Устье.

— Вязников почти все время находится там, — вещал Николаю Константин Иванович. — Следит, как продвигается строительство. Подгоняет рабочих!

— У вас есть его фотография?

— А как же иначе, ношу всегда в кармане, чтобы чертей на его голову наслать. Вот только они все как-то мимо его головы бегают. Может, на этот раз поможет.

Подоконников криво усмехнулся, полез в карман и достал фотографическую карточку купца Вязникова. На фотографии был изображен самодовольный плотного телосложения мужчина в длинном сюртуке с мелкими пуговичками поверх бархатного жилета. На голове — креповый картуз с лаковым козырьком. На нижней части тела — широкие брюки в мелкую клетку с напуском на голенища сапог. Вязников смотрел прямо в объектив и добродушно улыбался. Даже по фотографии было видно, что он замешан из крепкого теста. Идет по жизни широко, не считаясь с препятствиями, и привык добиваться намеченного. У таких людей на дороге лучше не стоять.

Вне всякого сомнения, братьев-бедолаг в ближайшем будущем ожидало полнейшее разорение.

— Видите, каков фрукт! — ткнул пальцем в карточку Константин Подоконников. — Самодовольство так и прет! А вы говорите…

Человек на фотографии импонировал. В нем не было ничего отталкивающего или враждебного. Сложись ситуации иначе, они с Николаем могли бы стать хорошими приятелями. У них нашлось бы немало общих тем для разговора. Именно поэтому Трофимчук не был солидарен с Константином в его неприязни к мужчине на снимке. Попытался погасить в себе симпатию к незнакомому человеку. В какой-то момент Николаю Трофимчуку это удалось. Едва кивнув братьям, он сунул фотографию купца во внутренний карман бобровой шубы. После чего отбыл в ему одному известном направлении.

Купец второй гильдии Андрей Семенович Вязников и правда частенько бывал на строящейся мельнице, наблюдая за работами и подгоняя строителей. Несмотря на зиму, работы шли ходко, что не могло не радовать сердце купца. Надлежало поставить мельницу к началу навигации и запустить ее, пусть пока и не на полную мощь.

Дальнее Устье — это летние причалы и пристани на Волге у слияния ее с Казанкой на три версты в длину, действовавшие в летне-осенний период и замирающие зимой, когда лед сковывает реки. Каждое пароходство, будь это «Казанская судоходная дистанция», «Кавказ и Меркурий» или пароходство «Торгового дома „Наследники коммерции советника И. В. Александрова“», желало иметь и имело здесь пристани. А еще Дальнее Устье — это поселок речников в три улицы, нескончаемые, едва ли не на версту, склады и лабазы; совсем еще новая церква во имя Казанской иконы Божией Матери, почтово-телеграфное отделение с телефонной станцией, небольшая больничка (речники, случается, болеют, но не часто). А еще базар, где можно прикупить свежих фруктов; аптека и даже книжный магазин небезызвестных братьев Башмаковых. Правда, в начале прошлого лета магазин этот вместе с аптекой сгорели. Аптеку прошлогодней осенью восстановили, а вот до книжного магазина руки покуда не дошли. Его-то и облюбовал Фрол Чагин в качестве места, пригодного для выбора стрелковой позиции.

Он приезжал на Дальнее Устье дважды.

В первый раз Чагин продефилировал по улочке, на которой случился пожар в прошлом году, прошелся мимо сгоревшего книжного магазина, от которого остались лишь почерневшие стены, затем проник внутрь заброшенного дома, выбирая позицию для выстрела. После чего отбыл обратно в город, посчитав, что для первого раза достаточно, чтобы не шибко примелькаться среди селян.

Во второй раз он пешочком и очень медленно прошелся от строящейся мельницы Вязникова до сгоревшего книжного магазина, считая шаги. После чего перевел их в сажени. Получилось триста восемь саженей.

Одиннадцатого февраля, в четверг, Фрол, получив от Николая сведения о том, что купец Вязников находится на своей мельнице, где и ночует до самого воскресного дня, приехал на Дальнее Устье в третий раз. Он мог бы приехать на трамвае, но предпочел извозчика — так меньше глаз. Постояв возле аптеки и дождавшись, когда на улице никого не будет, юркнул в заброшенный дом. Потом прошел в комнатку, которая в бытность еще не сгоревшего книжного магазина выполняла роль кухоньки, и стал устраиваться у единственного оконца, из которого хорошо была видна строящаяся мельница купца Вязникова.

Обосновавшись, достал из чемодана-футляра винтовку со сложенным прикладом, разложил его, зарядил винтовку пулею с шестигранным донцом, уложил ствол винтовки на сошку и стал настраивать прицельный телескоп. Поскольку расстояние до цели было свыше трехсот саженей, Фрол подкрутил барабан ружейного телескопа вправо на полные пол-оборота и стал высматривать цель. Минут сорок он просидел так, не шевелясь, покуда не увидел человека с фотографической карточки, что дали ему братья Подоконниковы. Он подобрался, прицелился в голову человека, поднимающегося на второй этаж строящейся мельницы, а поскольку дул западный ветер, Фрол взял немного левее и сместил перекрестье телескопического прицела с середины головы на левое ухо. Затем дождался, когда Вязников остановится на площадке второго этажа, и нажал на спусковой крючок. Вязников упал на каменные ступени — голова его была прострелена точно по центру. Какое-то время Фрол еще посидел, глядя в ружейный телескоп, потом снял винтовку с сошки, сложил приклад, устроил винтовку в футляр, похожий на дорожный саквояж, и крадучись прошел к выходу из разрушенного дома бывшего книжного магазина Башмаковых. Прохожих на улице не было. Фрол вышел из дома и направился в сторону трамвайной остановки. Но дожидаться трамвая не стал, а потопал пешочком. Пройдя остановку, теперь уже стал дожидаться трамвая. А когда он подошел — сел в него и поехал в город…

Раненько поутру в дверь нумера Фрола постучали. Фрол накинул халат и пошел открывать. На пороге стоял Николай Трофимчук.

— Едва дождался утра, — сообщил он. — Я тут свел новые нужные знакомства. Теперь заказы пойдут один за другим. Только успевай!

— Рассказывай, — присел на диван Фрол и заложил ногу на ногу.

— Ты слышал что-нибудь о социалистах-революционерах? — начал Николай Трофимчук.

— Так, краем уха, — ответил Фрол.

— Познакомился я тут с одним… — продолжил Николай. — В Алафузовской фабричной столовой агитировал рабочих бастовать и требовать от владельца фабрики установления десятичасового рабочего дня с сохранением жалованья и отмены штрафов.

— Как тебя туда занесло? — в удивлении поднял брови Фрол.

— Стезя у меня такая, — совершенно серьезно ответил Трофимчук и посмотрел на друга, продолжавшего пребывать в легком недоумении, — бывать в разных местах и присматриваться к разным людям по причине, нам обоим хорошо известной.

— Да понял я, понял, — произнес Фрол и добавил: — И что, каков результат знакомства?

— Этот агитатор, а зовут его Глухих Феликс Михайлович, обещал меня познакомить с их главным. Сегодня в обед с ним как раз встречаюсь… — доложил Николай.

— А как этого главного зовут? — поинтересовался Фрол.

— Гирша Гиршфельд, — промолвил Трофимчук и вопросительно посмотрел на Чагина: — А что?

— Ничего, — ответил Фрол и почувствовал легкое беспокойство. После чего добавил: — Будь с ним поосторожней…

Руководитель казанских эсеров оказался человеком небольшого росточка, темненький и верткий. Вьющиеся волосы зачесаны назад, глаза за стеклышками пенсне умные и проницательные. «На беса похож», — невольно подумал Николай, вспомнив когда-то увиденную им открытку «Служанка и нечисть». На ней было нарисовано в точности такое же лицо.

— Вот тот человек, о котором я тебе говорил, — указал на Трофимчука Феликс Глухих.

Темненький и верткий с интересом взглянул на Николая и протянул узкую сухую ладонь:

— Григорий Арнольдович Гиршфельд, — представился он.

— Борис Самсонович Костиков, — назвал себя Коля Трофимчук вымышленным именем.

— Не буду ходить вокруг да около, мы люди деловые, — с места в карьер начал Гиршфельд. — В Нижнем Новгороде наши братья по партии привели в исполнение приговор, объявленный начальнику Нижегородского охранного отделения ротмистру Крешнеру, слишком рьяно взявшемуся за выявление членов нашей партии и их аресты. Четыре пули в спину — и нет Александра Власьевича. В патриархальной Пензе, — продолжил зачем-то перечислять деяния социалистов-революцонеров главный казанский эсер, — в два раза меньшей по площади и численности населения, нежели наша Казань, усилиями членов нашей партии приказал долго жить помощник полицеймейстера Михаил Занин. Понадобилось всего две пули — одна в легкое, другая в сердце, — чтобы угомонить этого терзателя трудового народа. А мы тут недавно постановили ликвидировать за притеснения и издевательское отношение к крестьянам земского начальника Шунгурова. Исполнитель уже держал его на мушке, а вот выстрелить не сумел. Духу не хватило! Нет, знаете ли, для выполнения подобных дел надежных и исполнительных товарищей…

Произнеся это, Гиршфельд какое-то время испытующе смотрел на Николая Трофимчука. Но тот речам главного казанского эсера внимал хоть и внимательно, но спокойно, и ничего по его лицу Григорий Арнольдович прочитать не сумел.

Еще малость помолчав, Гиршфельд продолжил:

— В конце прошлого года наша организация понесла значительные потери: была полностью арестована, то есть ликвидирована наша боевая дружина, как раз и занимающаяся делами по ликвидации враждебных народу элементов. Не только облаченных властью, но и рьяных приспешников людоедского царского режима. К примеру, дружиной был ликвидирован почтово-телеграфный служащий первого разряда Снятков Иван Иосифович. Он отказался подписывать требование о забастовке и отговаривал служащих и рабочих почты подписываться под этим требованием и тем паче принимать участие в забастовке. Прямо у дверей почтового ведомства его и застрелили, — не без удовольствия произнес Гиршфельд. — И ликвидация конного городового Пономарева. Этот сатрап царского режима во время экспроприации ценностей в ювелирном магазине оказал отчаянное сопротивление, будто это были его ценности, и, будучи раненым, сам смог ранить двух наших собратьев и сорвал тщательно спланированную экспроприацию. Мы его добили прямо в земской больнице… Там у нас тоже есть свои люди.

Зачем говорил все это главный социалист-революционер города постороннему человеку, Николай так и не понял. Наверное, Гирша Гиршфельд хотел подчеркнуть значимость созданной организации и то, что лучше не идти ей наперекор и не перечить. Ну так Трофимчук и не планировал о чем-либо спорить. Как и не собирался снижать стоимость «услуги»…

— Так вот: после арестов, проведенных царской охранкой, людей, которым бы можно было поручить осуществление актов возмездия, практически не осталось, — продолжил свои разглагольствования Гиршфельд. — Конечно, мы будем готовить новую боевую дружину, но на это понадобится время, и, полагаю, немалое. Ведь их вначале нужно отобрать, потом предстоит обучить и подготовить… А заявлять о себе и осуществлять революционную месть сатрапам самодержавия мы должны сегодня. Мы должны сейчас… Итак, сколько вы хотите за совершение актов возмездия? — резко перевел тему разговора в практическое русло Гиршфельд.

— Я хочу пятьсот рублей за то, что доложу о вашей просьбе своему знакомому и похлопочу, чтобы он принял ваше предложение. И если он согласится, то по исполнении работы еще пять тысяч.

— Не много ли за один точный выстрел? — покосился Гиршфельд на Николая.

— Такая такса, — отозвался Трофимчук таким тоном, словно речь шла о глажке белья или выгуливании собаки.

— Хорошо, годится, — согласился Гирша Гиршфельд, чуть подумав. — По завершении, если все будет исполнено правильно, у меня будет еще один заказ. А пока — слушайте…

И Гирша Гиршфельд стал рассказывать про то, как одиннадцатого февраля двое пропагандистов-агитаторов проникли в расположение 54-й пехотной резервной бригады агитировать солдат восставать против своих командиров и не выполнять их приказы, если они идут вразрез с интересами самих солдат. И тут в одной из рот вдруг появился ротный командир в чине штабс-капитана. И едва ли не с кулаками прогнал обоих пропагандистов из расположения части, наказав им, что при следующем их появлении в расположении бригады он сдаст их жандармам.

— Это был как плевок в лицо нашей организации, вы согласны со мной? — испытующе посмотрел Гиршфельд на Николая.

Трофимчук понимающе кивнул. А что еще оставалось делать? Не спорить же с главным казанским социалистом-революционером!

— Этого штабс-капитана зовут Алябьев Леонид Мартынович. Мерзкий тип, скажу я вам… — поморщился Гиршфельд. — Таковых, не задумываясь, надлежит попросту убирать с дороги, что ведет нас к светлому будущему. Да, — вспомнил революционер одну существенную деталь, — по воскресным дням этот офицеришка имеет привычку прогуливаться по Черноозерскому саду…

Гирша Гиршфельд скривился в усмешке и стал похож на персонажа альпийского фольклора Крампуса, то бишь рождественского черта, правда, без рогов, копыт и мешка за спиной.

Николай кивнул:

— Я передам ваши слова, возможно, что они будут важными.

Потом главный казанский эсер стер с лица усмешку и произнес:

— Жениться он, видите ли, собрался… Но мы ведь ему это сделать не позволим, верно?

Николай лишь сдержанно кивнул.

На том и расстались…

Фрол Чагин на устранение штабс-капитана свое «добро» дал — ежели взялся за гуж, так не говори, что не дюж. Алябьева Фрол увидел дважды: когда он возвращался к себе на казенную квартиру и когда выходил из расположения своей роты, а поэтому запомнил его очень хорошо.

Еще Чагин пару раз прогулялся по Черноозерскому саду, высматривая дома, с которых открывается хорошая позиция для выстрела.

Подступиться к казенной квартире, где квартировал штабс-капитан, не имелось никакой возможности: домов или укрытий поблизости не имелось. Конечно, можно было бы выстрелить с ближнего расстояния, но в таком случае невозможно было бы остаться незамеченным. А раскрывать себя или заиметь свидетелей, которые могли бы его описать, в планы Фрола Чагина покуда не входило…

Подходящим для стрелковой позиции ему показался двухэтажный доходный дом купчихи Гордеевой по улице Левой Черноозерской. Дом находился аккурат против сада саженях в восьмидесяти, и с его чердака поразить любую мишень на территории Черного озера для мастера своего дела было задачей незатруднительной.

Чагин походил вокруг выбранного дома, потом вошел в подъезд и поднялся на второй этаж. Чердак был открыт настежь. Мало того, похоже, он не закрывался вовсе и в летнее время использовался как место для сушки белья. Высмотрев все, что он посчитал нужным, Фрол, также никем не замеченный, как и вошел, оставил доходный дом, намереваясь в ближайший воскресный день засесть с утра у слухового окна, дождаться появления штабс-капитана Алябьева в Черноозерском саду и убить его выстрелом в голову. В своих мыслях Фрол уже не называл убийство такими словами, как устранение, ликвидация и тому подобное. Чего юлить-то: убийство, то бишь лишение жизни человека насильственный путем, оно убийство и есть.

Покуда Фрол готовился исполнить заказанный «акт возмездия», социалисты-революционеры тоже вовсю готовились: провели две акции экспроприации денежных сумм из частных магазинов и, одевшись в монашеские одеяния, ограбили одно из почтовых отделений Казани. С трех акций было выручено четыре тысячи семьсот рублей. Да в партийной кассе имелось девятьсот тридцать рублей. Таким образом, нужная сумма в размере пяти тысяч пятисот рублей была благополучно собрана.

Двадцать первого февраля, в воскресенье, покуда еще не рассвело, Фрол со своим дорожным чемоданчиком беспрепятственно проник на чердак доходного дома купчихи Гордеевой и устроился возле слухового окна. Несмотря на предрассветную дымку, сад «Черное озеро» неплохо просматривался: виднелись вычищенные от снега еще со вчерашнего дня аллеи, летний ресторан, закрытый с первыми морозами, обледенелая чаша фонтана.

Фрол зарядил винтовку, поставил середину ствола на сошку и повернул барабан ружейного телескопа на пол-оборота влево: расстояние до цели было намного меньше, нежели триста сажен. После чего позволил себе вздремнуть. Все эти его действия походили на его первое дело в Нижнем Новгороде, когда он «наказал» мерзавца и мошенника Мартына Фабрициуса, до нитки обобравшего Колю Трофимчука.

Рассвет Фрол в дреме пропустил, а вот ближе к полудню сделался бодр, головою ясен и глазами остер. И теперь, когда полностью рассвело, Черноозерский сад смотрелся как на ладони.

Эта парочка явно влюбленных друг в друга людей появилась где-то около часу пополудни. В телескопический прицел было прекрасно видно, как бережно относится мужчина к своей даме, держащей его под руку, и как она нежно на него посматривает. Это были штабс-капитан Алябьев и его возлюбленная. Они медленно шли по аллее и о чем-то оживленно разговаривали. Очевидно, строили планы, как они будут жить вместе, когда поженятся. А в этой жизни далеко идущие планы — это Фрол, несмотря на свой возраст, уже хорошо понимал — строить невозможно, потому как планида может выкинуть такое залихватское коленце, что все надежды и расчеты молодых людей полетят в тартарары.

Когда парочка влюбленных подошла к фонтану и остановилась, прижавшись друг к другу, и вот-вот должен был состояться столь желанный для обоих поцелуй, Фрол Чагин, наведя перекрестье прицельной сетки ружейного телескопа по центру головы штабс-капитана Алябьева, бездумно и хладнокровно нажал на спусковой крючок. Раздался глухой щелчок, скорее похожий на треск, и мужчина у фонтана Черноозерского сада упал с простреленной головой. Через пару секунд рухнула на тропку и барышня, возможно лишившись чувств от только что случившегося. К фонтану побежал какой-то мужчина, прогуливающийся неподалеку, но что происходило дальше, Чагина уже мало интересовало.

Фрол сложил приклад, уложил винтовку в футляр-саквояж и покинул чердак. Неслышно ступая, он спустился по ступенькам лестничного марша и вышел на улицу. Возле дома никого не было. Только когда он выходил со двора, навстречу ему попалась жующая старуха с ломтем хлеба в руке и пестрым платком, повязанным на высохшей голове. Она шла, глядя себе под ноги, и на Фрола не посмотрела.

«Везет мне покуда», — подумалось Чагину, шагающему по направлению к улице Пушкина. Но он начинал осознавать, что главное слово в этой его мысли не «везет», а «покуда»…

Каким бы ни был хладнокровным и не склонным к самоедству Фрол Чагин, однако убить человека — это не комара прихлопнуть или назойливую муху. Где-то внутри чувствовалась не то чтобы усталость, а скорее истощение жизненных сил, как будто Фрол прошел враз двадцать верст, да еще при этом не ел и не пил и даже не присел ни разу! Вроде бы и еще с версту можно пройти, а вроде бы сил осталось лишь на то, чтобы лечь и надолго успокоиться.

Водки он не пил, а как еще отдохнуть, дать себе слабину и восстановить потраченные силы? Кроме водки, таковое отдохновение могут принести лишь женщины. В частности, те, которых не надобно долго обхаживать; встречать с букетом цветов в одной руке, а в другой — с бутылкой шампанского и заверять о наличии любовных чувств, при этом растрачивая себя до самого конца. Те, что вполне доступны с первого раза без всяких амурных переживаний. Заплатил ей деньги — и отдыхай как хошь и вволю! Ведь женщины нужны не только для продолжения рода и поддержания семейного очага. Но и для того, чтобы в их объятиях позабыть обо всех жизненных тяготах и передрягах и восстановить утраченные силы.

Именно такую мысль как руководство к действию подсказал Фролу Николай Трофимчук, не единожды таким образом получивший отдохновение как физическое, так и душевное, а потому прекрасно понимавший, что Фролу просто необходимо сделать паузу и восстановиться. Иначе может получиться, как с болтом, на который закручивают с силой гайку. А резьба возьми да и сорвись!

В каждом человеке есть такая резьба, вот только не каждый знает предел ее прочности. Николай сумел понять Фрола и осознал, что тот находится на пределе своих сил.

— Не против… Только я не хочу посещать дом свиданий и вызывать мессалину[35] к себе в гостиницу, — поставил условие Фрол Чагин.

— Я об этом уже подумал, — заверил друга Николай. — И снял на пару суток комнату на Старо-Горшечной. Туда и приглашу любодейку…

— А если она мне не понравится? — засомневался вдруг Фрол.

— Не понравится, — неожиданно хмыкнул Николай. — Глянешь на нее и скажешь… Женюсь! — И добавил, немного подумав: — Хотя лучше бы, конечно, не говорил.

Николай подбирал женщину не из двугривенных, что проживали в Мокрой слободе, и даже не рублевых, что промышляли вечерами в городских садах и парках. Жрица любви была истребована Николаем Трофимчуком из перворазрядного и не афишируемого широко борделя, что брали за ночь двенадцать целковых. Горизонталка, как подобного рода женщин звали городские «знатоки».

Когда Николай привез ее на экипаже и прошел в комнату, она не шибко удивилась, что мужчин оказалось двое.

— Вы не предупреждали, что вас будет двое, — промолвила блудница, мило улыбаясь, но неожиданно твердо заявила своим ангельским голосом: — Надлежит увеличить цену. Вас двое, и цены две.

— Не переживай, дорогуша, я сейчас уйду, — заявил ей Николай.

— А я и не переживаю, — ответила жрица и окинула взглядом Фрола, стоящего поодаль и, похоже, не знающего, как себя вести.

— Первый раз, что ли? — спросила блудница, сделав несколько шагов в сторону Чагина, когда за Николаем закрылась дверь.

Фрол молча кивнул.

— Ничего, я тебе помогу, милый, — покосившись на пустой рукав, промолвила участливо блудница. — Меня зовут Лу-Лу, если что. Снимай штаны…

Сутки не сутки, но вечер, половину ночи они провели вместе. Все, что они делали, — так это страстно любились, с головой утопая в омуте неги и наслаждения. Ничего подобного Лу-Лу не испытывала года полтора, что для нее самой выглядело большим откровением. Оно и понятно, при ее роде деятельности растрачивать себя на каждого клиента являлось непозволительной роскошью. А тут будто бы никаких оков!

Фрол, не имевший большого опыта в общении с фривольными дамами, вдруг всецело раскрылся. В какой-то момент он просто перестал понимать, кто он такой, где находится и как называется тот вихрь, закруживший его не на шутку.

Это было то самое действо, что так успешно сняло напряжение последних нескольких месяцев и выпрямило стальную пружину внутри него, сжавшуюся до такой степени, что грозила попросту лопнуть.

Когда все закончилось, Лу-Лу стала собираться, поглядывая на Фрола со спокойным умилением и, кажется, уважением.

— Если вдруг еще засвербит — зови… — такие были прощальные слова проказницы Лу-Лу.

Придя в бордель, она отсыпалась остаток дня, после чего уже вечером рассказывала своей товарке Зи-Зи:

— Представляешь, он однорукий, но иногда мне казалось, что у него обе руки, а то и три, поскольку он успевал все и даже больше. — Она хихикнула, и глаза у нее заволокло дымкой: — Взбудоражил он меня так, что сама не могла остановиться…

Потом пошли подробности, о которых говорят только самым преданным подругам.

Вскоре в бордель повалили гости. У мужчин горели глаза, многие из них пребывали под хмельком, и для девиц столь веселого заведения настала самая работа, требующая немалой отдачи. Вот только в душевности никто из них не нуждался.

В тот вечер и ночь Лу-Лу о Фроле больше не вспоминала…

В последних числах февраля Николай Трофимчук был неприятно удивлен одним обстоятельством. В дверь его нумера меблированных комнат «Волга» на Малой Лядской постучался и, не дождавшись приглашения, вошел его знакомец Феликс Глухих.

— Как вы меня нашли? — в крайнем недоумении поинтересовался Костиков-Трофимчук, представивший на мгновение, что это к нему постучался не знакомый социалист-революционер, а какой-нибудь полицейский надзиратель, да еще с городовым. После чего ухватили бы они его под белы рученьки и повели в полицейское отделение. Из какового такие, как он, чаще всего выходят прямиком в следственное отделение тюремного замка.

Нежданный визит указывал на то, что следовало безотлагательно съезжать из меблированных комнат «Волга» и переселяться в другое место.

Ответ не заставил себя ждать.

— После того как с вами расплатились за устранение штабс-капитана Алябьева, я шел за вами буквально по пятам, почти не скрываясь, — немного запальчиво произнес Феликс Глухих. — Но вы этого попросту не заметили. Вы даже ни разу не проверили, не следит ли кто за вами, хотя сделать это вы были должны, и не единожды. Такое ваше поведение крайне неосмотрительно, господин Костиков, — наставительно заключил эсер. — Впредь вам надлежит быть более внимательным.

— Вы пришли, чтобы сказать мне об этом? — не очень вежливо (и вполне обоснованно) произнес Николай.

— Не только, — спокойно глянул на Трофимчука Феликс Глухих. — Вам надлежит исполнить новое поручение.

— Что за поручение? — поднял взор на незваного гостя Николай.

— Об этом вам расскажет сам Григорий Арнольдович, — ушел от ответа молодой социалист-революционер. — У вас с ним встреча сегодня в восемь часов пополудни на катке в Панаевском саду. Кстати, вы умеете кататься на коньках? — глянул на Николая Феликс Глухих.

— Умел когда-то, — ответил Трофимчук. — Но не так, чтобы очень…

— Вот и славно. Заодно и восстановите свои навыки. А теперь разрешите откланяться, — промолвил Глухих, однако не совершил даже намека на поклон. Просто вышел из нумера и прикрыл за собой дверь.

Каток в Панаевском саду являлся, бесспорно, лучшим в городе. Знающие толк в катании на коньках по хорошему льду приходили именно в сад Панаева на Большой Лядской. С приобретением лет пятнадцать назад динамо-машины для парка, помимо электрического освещения объектов развлечений, досуга и отдыха парка, по периметру катка установили восемь больших фонарей и протянули сотню электрических лампочек. Стало светло почти как днем. Звучал духовой оркестр, вдохновляющий мастеров катания на коньках выделывать разного рода тройки, восьмерки и голландские шаги[36].

Гирша Гиршфельд катался на коньках прекрасно. Виртуозное выделывание им троек и восьмерок совсем не вязалось с тем, что он является руководителем эсеровской организации в Казани и инициатором террористических актов во исполнение революционной мести. Николай же катался посредственно, просто умел держаться на коньках и, отталкиваясь, ездить по кругу без крутых поворотов и без выделывания всяческих фигур.

Их встреча произошла прямо на катке под героико-патриотический «Марш Фанагорийского полка». Гиршфельд догнал Николая — что сделать было совсем нетрудно — и поехал с ним рядом.

— Вы просили о встрече, — начал разговор Николай.

— Именно так, — согласился Гиршфельд и извлек из кармана тренировочных брюк сложенную пятисотрублевую банкноту. — Ваш гонорар…

— Что на сей раз? — принял пятисотенную купюру Николай, приготовляясь выслушать новую просьбу-поручение лидера казанских эсеров.

— Надо убить вице-губернатора Бураго, — ничуть не смущаясь столь прямым высказыванием, произнес главный социалист-революционер Казани. — Один раз мы уже пытались это осуществить, но бомба лишь легко ранила его в висок и в шею. Теперь он ходит с охраной — не подступишься! А он, жестоко, с применением оружия подавляющий любые волнения крестьян и рабочих, как никто другой заслуживает нашей революционной мести. В Чебоксарском уезде он стрелял в безоружных людей, всего-то требующих законности и справедливости от уездного начальства! Он должен быть жестоко наказан за свое злодеяние! Вашему же другу с его навыками отличного стрелка, полагаю, никакая охрана не помешает. Не так ли? — в упор глянул на Николая Гирша Гиршфельд.

— Так-то оно, конечно, так, — вынужден был признать правоту слов эсера Коля Трофимчук. — Только вот согласится ли он…

— А вы сделайте так, чтобы согласился. У вас миссия такая… Гонорар-то вы приняли, — без малейшего намека на укор промолвил Гиршфельд.

— Хотите, чтобы я вернул вам деньги? — сделал вид, что вот-вот достанет пятисотенную и возвратит ее Гиршфельду.

— Ну что вы, ни в коем случае, — вполне искренне произнес тот. — Только вы уж постарайтесь…

Когда Николай сообщил о новом «поручении» и обстоятельствах, при которых произошел разговор, Фрол только пожал плечами. Ему теперь было все равно, кого убирать: конкурента, соперника в сложившемся любовном треугольнике или вице-губернатора, исполняющего свой долг. Одно только обстоятельство обеспокоило Фрола Чагина. Это то, что заказчикам стало известно местопребывание Николая.

— Тебе надо срочно убираться из своей комнаты, — заявил Фрол.

— Уже, — успокоил друга Николай. — Снял квартирку недалеко от тебя.

— Хорошо… А как связь с ними держать будешь? — поинтересовался Фрол. — Вдруг им еще понадобится еще кого-нибудь убрать.

— Записочку им черкну, — улыбнулся Трофимчук (верно, он уже думал об этом). — И через какого-нибудь пацаненка передам либо их главному, либо тому, что со мной дела имел и выследил, где я живу. Что, мол, каждый четверг буду пить кофей в кофейне Жаботинского на углу улицы Рождественской и Троицкого переулка от часу до двух пополудни…

Увидеть и хорошо разглядеть вице-губернатора не составило большого труда: Дмитрий Дмитриевич ни от кого не прятался, часто был на людях, хотя и с охраной, которая блюла его безопасность. А еще статский советник Бураго не менял своих привычек и, как обычно, каждое утро выезжал в своем экипаже из дома, где квартировал, в Губернаторский дворец принимать посетителей. Жил Дмитрий Дмитриевич на квартире в доме Жарова, построенном более полувека назад по проекту казанского губернского архитектора Фомы Ивановича Петонди. Двухэтажный дом на углу улиц Петропавловской и Большой Проломной с анфиладами, где продавались фрукты, овощи, колониальные и промышленные товары. А на втором этаже находились квартиры и жилые комнаты. В одной из таких квартир, окна которой выходили в точности на перекресток, с единственным на все здание балконом с коваными ажурными ограждениями и проживал казанский вице-губернатор Дмитрий Дмитриевич Бураго.

На другой стороне перекрестка, прямо напротив, находился бывший торговый павильон хлебного базара в два этажа, превращенный ныне в складские помещения. Когда Фрол, прохаживающийся возле близлежащих домов и высматривающий лучшую позицию для выстрела, остановился возле бывшего торгового павильона, то понял, что лучшей позиции, нежели этот дом, вернее окна его второго этажа, ему не отыскать. Только вот как незамеченным пробраться на второй этаж? И что там находится, на втором этаже? Самому соваться в этот дом было бы верхом неосторожности. Да и посылать туда Николая, чтобы он разведал, что с этим домом да как, тоже не сильно хотелось. Однако делать было нечего, и на следующий день Трофимчук отправился на рекогносцировку. Вернулся Николай к вечеру, был весел, и от него крепко пахло водкой.

— Ты что, выпил? — в голосе Фрола послышалось недовольство, и он нахмурился. Не то чтобы у них с Николаем существовал «сухой закон». Просто так, в плане бытовом, выпивка не поощрялась и не практиковалась…

— Есть немного. Но ты уж не серчай, для дела нужно было, — так ответил на вопрос друга Николай, ничуть не чувствуя себя виноватым.

— И для какого же такого дела? — не без язвочки в голосе поинтересовался Чагин.

— А вот для какого, — вынул связку, состоящую из нескольких ключей, Николай. — Вот этот, — ткнул он пальцем в большой ключ для сувальдного замка, — от входной двери на склад. Этот, — он указал на похожий ключ, — от висячего замка входных дверей. А вот этот, — указал Трофимчук на небольшой аккуратный ключ, — от конторы, что расположилась на втором этаже. Только там конторы уже нет, съехали оттуда хозяева. И помещение просто закрыто, чтоб мебель и прочие конторские атрибуты не растащили…

— Где взял ключи?

— У моего нового друга из кармана выпали, — последовал ответ.

— Новый друг — это тот, с кем ты выпивал? — поинтересовался Фрол уже без укоризны в голосе.

— С ним самым, — кивнул Николай. — Только я выпивал, а он — пил…

— А этот новый друг — он кто? — интерес к новому знакомому Николая у Чагина покуда не угасал.

— Кладовщик, — ответил Трофимчук и ухмыльнулся. — И он очень любит водочку кушать.

— А назавтра он не хватится ключей-то? — задал вполне резонный вопрос Фрол Чагин.

— Завтра он ни черта помнить не будет, уж больно шибко напился. К тому же у начальника склада также имеются ключи. Но все равно, — тут Николай совсем трезво посмотрел на Фрола, — дельце следует обделать поскорее, покуда замки на складе не поменяли.

Последнюю фразу Трофимчук мог и не говорить: Фрол и сам все прекрасно осознавал. Поэтому вечером следующего дня — это была среда — захватив футляр-саквояж с винтовкой, направился на Большую Проломную.

Бывший хлебный лабаз был закрыт на висячий амбарный и нутряной замки. Дождавшись, когда ни на Петропавловской, ни на Большой Проломной улицах не будет видно ни прохожих, ни экипажей, Фрол быстро открыл висячий замок. Затем положил его в карман и стал открывать врезной сувальдный замок. Когда он открыл замок и уже вознамерился войти, по Большой Проломной улице пробежал пацаненок лет девяти-десяти. Он мельком глянул на Фрола и побежал дальше. Чагин вошел в коридор, прикрыл дверь, запер ее на ключ и какое-то время стоял не шевелясь, будто о чем-то задумавшись. Что-то мешало начать действовать дальше. Это как легкое покалывание стопы при ходьбе. То ли в башмак попала соринка, то ли в носок… Только колется — не сильно правда, — и это, увы, не доставляет удовольствия. Напротив, вроде бы мелочь, а настроение портится. И надо бы остановиться, снять башмак и вытряхнуть из него соринку. Ан нет. Что-то заставляет идти дальше, не обращая внимания на легкое покалывание…

Так и теперь: увидев мальчишку, Фрол подумал вернуться. Все-таки он видел его. И при необходимости, возможно, сможет опознать. И если пацану веры особой и не будет, ситуация все же может сложиться весьма неприятной. Однако мысль появилась и вскоре пропала, а сделать задуманное следовало сейчас. Поскольку столь благоприятного момента, как нынешний, может более и не найтись. И Фрол, постояв малость, пошел по коридору, подсвечивая себе огарком свечи, что прихватил с собой вместе со спичками.

Коридор скоро закончился, и в неясном свете свечи Чагин увидел ступени, ведущие на второй этаж. Он поднялся по ним, нашел дверь бывшей конторы, открыл ее и, затушив свечу, прошел к окну. Окна противуположного углового дома были хорошо видны, поскольку находились всего-то саженях в пятнадцати-шестнадцати. И через неплотно закрытые шторы было видно, как в хорошо освещенной столовой комнате служанка накрывает ужин.

Фрол раскрыл удлиненный чемодан, похожий на дорожный, достал и зарядил винтовку, разложил приклад и, раскрыв одну створку окна и поставив ствол на сошку, принялся целиться.

Через несколько минут в доме напротив на втором этаже с балконом стол для ужина был накрыт. При желании Фрол мог бы разглядеть, что у вице-губернатора имелось на ужин, но это мало интересовало Чагина. Он ждал появления самого Бураго. Однако первой вошла пышнотелая женщина и уселась за стол прямо лицом к окну. Не дожидаясь появления хозяина квартиры, дама быстренько налила себе рюмочку из пузатого графина и махом опрокинула ее. Верно, ее мучила жажда. Затем вошел Дмитрий Дмитриевич в атласном халате. Он глянул на супругу, неодобрительно покачал головой и сел прямо против окна. Фролу хорошо был виден профиль вице-губернатора — цель была как на ладони. Чагин вдохнул, выдохнул и, затаив дыхание, совместил центр перекрестья прицельной сетки ружейного телескопа с виском Бураго. После чего нажал на спусковой крючок. Затем сложил приклад, уложил ружье в чемодан-футляр, закрыл его на оба замочка и покинул помещение бывшей хлебной конторы, заперев ее на ключ. Спустившись по ступеням на первый этаж, прошел коридором до входной двери, чуть приоткрыл ее и прислушался. Он уже хотел выйти, как послышался шум проезжающего экипажа. Дождавшись, когда стихнет шум, Фрол выглянул и, убедившись, что на обеих улицах никого нет, вышел. Он почти бегом спустился со ступенек крыльца и пошел по Большой Проломной в сторону Рыбнорядской площади. От нее до нумеров Афанасьева было рукой подать…

Вице-губернатора Бураго однажды уже пытались убить. Как известно, он отделался легким ранением и несколькими днями пребывания в больнице, после чего приступил к исполнению прежних обязанностей. Менять жизненный уклад и свои принципы исполнения служебных обязанностей Дмитрий Дмитриевич решительно не собирался. И продолжал пресекать на корню всякие групповые выступления рабочих и крестьян против заведенных самодержавных порядков. Ибо где нарушается порядок, там следует ждать беды!

«Если происходит умножение беспорядков, то это несомненная слабость властей», — не единожды говаривал Дмитрий Дмитриевич и всячески старался подобных беспорядков не допускать.

Словом, вице-губернатор Бураго отнюдь не усвоил урок, преподнесенный ему социалистами-революционерами в конце 1903 года. И это хорошо осознавали те, кто причислял себя к стану его врагов и жаждал повторить попытку его убийства, только теперь уже более гарантированным способом. И такая попытка произошла и принесла столь ожидаемый результат. Наверное, в стане врагов вице-губернатора в день его убийства царил настоящий праздник, чего не скажешь о его семье и людях, хорошо его знающих и причисляющих себя к его друзьям, приятелям и сослуживцам. Сам губернатор Петр Алексеевич Полторацкий был крайне расстроен и на пару дней даже слег, почувствовав себя неспособным к исполнению обязанностей. Болело сердце, как будто кто-то время от времени сжимал его сильною рукою, и было затруднено дыхание. Как сказали врачи, обострилась сердечная астма, которая не беспокоила губернатора уже года три. Конечно, Иван Федорович Воловцов после случившегося злодейства нанес визит господину губернатору и сообщил, что расправа над статским советником Бураго стоит в ряду прочих убийств, совершенных в городе за последние три месяца. И что он, коллежский советник и судебный следователь по особо важным делам, берет это злодеяние в свое производство и надеется в скором времени выйти на след преступника.

— Делайте, что считаете нужным, — безвольно махнул рукой губернатор Полторацкий и с горечью и даже нотками мольбы в голове произнес: — Только найдите того, кто стрелял…

Судебный следователь Воловцов наметил для себя два пути ведения следственных действий. Первый из которых заключался в том, что надлежит искать широкоскулого посредника, очевидно, что-то учуяв, он съехал из нумеров «Волга» и теперь неведомо где проживал. Возможно, он был связующим звеном между заказчиком и исполнителем не только при убийстве помощника асессора Губернской казенной палаты коллежского регистратора Ефима Феоктистовича Кержакова. Но и имел отношение к смерти купца Вязникова и штабс-капитана Алябьева. Если дела обстоят именно таким образом, то не обошлось без его участия и недавнее убиение вице-губернатора Бураго, поскольку во всех четырех случаях пули, лишившие жизни всех этих господ, были выпущены из одного оружия — винтовки английского изобретателя Витворта. Стало быть, и исполнитель был один и тот же — тот самый стрелок-снайпер.

Второй путь состоял во внимательном и скрупулезном расследовании последнего убийства. Было известно, откуда прилетела пуля. Со второго этажа здания бывшего хлебного лабаза на перекрестке самых оживленных улиц города — Большой Проломной и Петропавловской. Стрелок должен был открыть два входных замка — висячий и нутряной, — войти, подняться на второй этаж, там открыть дверь в помещение бывшей хлебной конторы, занять стрелковую позицию, выждать появления в окне дома напротив вице-губернатора Бураго, прицелиться и выстрелить. После чего закрыть все двери и уйти.

Неужели никто его не видел? Это-то на одних из самых оживленных улиц города? Да быть такого не может! Следует просто получше искать свидетеля.

Все замки — два на первом и один на втором этажах — были вскрыты родными ключами, что было установлено экспертом безоговорочно. А откуда они появились у убийцы? Надлежало опросить всех, кто так или иначе имеет дело с хлебными лабазами, превращенными ныне в складские помещения. Кладовщик-то на складе наверняка имеется… На втором этаже была найдена шестигранная гильза, которая всецело соответствовала пулям с шестигранным донцем, обнаруженным ранее. Значит, стреляли именно отсюда, через окно.

Иван Федорович распорядился немедленно привести к нему в допросную кладовщика.

Никиту Ермолаевича Кутикова полицейские подняли прямо с постели и тотчас повели к судейскому следователю, не объяснив причины своего бесцеремонного отношения.

Кутиков был со страшного похмелья, что было видно по его опухшему лицу. Собственно, с похмелья по утрам он бывал практически всегда, но вот в последнее время с потреблением водки стал случаться явный перебор, сказывающийся по утрам головной болью, мрачным настроением, дрожанием конечностей и тяжкой слабостью во всем теле.

А все началось с этого нового знакомца в бобровой шубе и шляпе-федоре из мягкого фетра. Пришел он уже к закрытию склада, когда оставалось только собраться, позакрывать все замки и топать восвояси в свою комнатенку… И надо же было так надраться! А тут еще куда-то ключи от конторы запропастились.

Предложив подошедшему кладовщику стул, стоявший напротив, Иван Воловцов начал допрос. Задав обязательные вопросы, стал интересоваться далее:

— Никита Ермолаевич, ты знаешь, зачем мы тебя вызвали в полицию?

— Кто ж его знает? Сам в большой догадке. Мое дело маленькое. Вреда людям не делал.

— Из окна конторы, что ты сторожишь, был застрелен вице-губернатор Дмитрий Дмитриевич Бураго. Убили его прямо во время ужина с женой.

— Мать моя! Быть этого не может?! — ахнул Кутиков.

— Может… Ключи от конторы при тебе?

Махнув рукой, кладовщик отвечал:

— Потерялись где-то, видно, выронил спьяну.

— Был ли незнакомый человек в последние несколько дней, что хотел бы завязать с тобой знакомство?

— Был такой, — уверенно подтвердил Кутиков.

— А как он назвал себя?

— Валерианом.

— Расскажи поподробнее, как ты с ним познакомился.

— Спросил он меня что-то, а чего именно, так я сейчас уже и не помню, — виновато признался следователю Воловцову кладовщик Кутиков. — Потом разговорились мы. Оказалось, что он тоже родом из города Ядрин. Родился на Большой Сиротской. А я — на Троицкой улице неподалеку от церквы. Троицкая улица через квартал параллельно Большой Сиротской идет. Так что, может, мы и виделись когда… Да разве сейчас упомнишь всех! Память совсем плохая стала. У Валериана при себе имелась бутылка казенного вина[37]. Мол, припас для знакомого одного, но раз такой случай — встреча с земляком, — то знакомец обождет…

— А еще что-нибудь этот Валериан о себе рассказывал? — воспользовался паузой судебный следователь по особо важным делам.

— Вроде бы ничего такого, — тусклыми слезящимися глазами посмотрел кладовщик на Ивана Федоровича.

«Имя вымышленное, конечно», — подумал судебный следователь Воловцов, а вслух сказал:

— Хорошо, рассказывай дальше.

— Дальше не могу… — хрипло промолвил Никита Ермолаевич и поник головою.

— А что такое? — поинтересовался Иван Федорович, хотя прекрасно видел, что допрашиваемому стало худо: похмелье, оно и с ног свалить может, коли не поправиться вовремя. Еще малость, и из обессилевшего кладовщика уже ничего не выпытаешь…

— Мне бы шкалик на опохмел… Подлечиться, — произнес Никита Ермолаевич и задышал, как рыба, выброшенная на берег.

Судебный следователь глянул на полицейского надзирателя Ступина, что был вместе с ним. Тот понимающе кивнул и тотчас исчез, словно растворился. Материализовавшись через пару минут, Георгий Иванович вернулся с зеленой бутылкой водки имперского стандарта и маленьким толстостенным стаканом цилиндрической формы. Наполнив стакан едва ли не до краев водкой, Ступин протянул ее кладовщику.

Бережно взял стакан, Кутиков слегка приподнял его и произнес:

— За вас, господа полицейские. За здоровьице ваше!

Хмыкнув, Воловцов произнес:

— Благодарствуем. Хотя можно было бы и без этого.

Разом выпив, кладовщик Кутиков довольно крякнул и занюхал рукавом засаленного рабочего халата. Посидел так секунд пятнадцать, потом, порозовев лицом, глянул прояснившимися глазами на судебного следователя и промолвил:

— А дальше выпили евонную бутылку и перебрались в кабак.

— Какой?

— Да тут же рядом, на Петропавловской, — последовал ответ.

— Дальше, — потребовал Иван Федорович.

— А что было дальше — ничего не помню, — развел руками Никита Ермолаевич. — Хоть стреляйте меня! Как домой приполз — тоже не помню… Утром просыпаюсь — в кармане полбутылки. Похмелился и на работу пошел. Сунулся склад открывать, а ключей-то и нетути. Потерял по пьянке. Ладно, запасные ключи были. А то на работу не попал бы… А там опять набрался! В запой бы ушел, если бы не вы, господа полицейские, встряхнули меня. Благодарствую!

— Не распинайся тут, — угрюмо протянул Иван Воловцов. — А этого, Валериана, ты можешь описать?

— Дак, а чо, могу, — утвердительно ответил кладовщик, довольный, что его не стали ругать за утерю ключей. — Значица, был он в шубе и шляпе из фетру. Годов ему под тридцать, но тридцати еще нету. Лицо приятное у него такое, бабам, верно, такие нравятся. Только скулы малость широковатые. Но облика это его не портит… Ну, а что еще: мужик как мужик. Да, — припомнил еще что-то кладовщик Кутиков. — Говор у него… такой… как у образованных.

— Понятно, — изрек судебный следователь. — Еще что-то хочешь добавить?

— Хочу, — быстро ответил Никита Ермолаевич. И просительно посмотрел на судебного следователя.

— Говорите, слушаю вас, — в свою очередь посмотрел на кладовщика Иван Федорович.

— Водочки хотелось бы… еще… добавить малость, — негромко произнес Кутиков, стеснительно глядя мимо собеседника. — Трубы погасить надобно.

— Это как-нибудь уже сами, — закончил допрос судебный следователь Воловцов.

То, что широкоскулый посредник в бобровой шубе участвовал и в убийстве вице-губернатора Бураго, нашло свое подтверждение. Но вот где искать этого посредника?

Этот пацаненок девяти с половиной лет был для коллежского советника Воловцова настоящим подарком судьбы. Нашел парнишку полицейский надзиратель Ферапонт Громыхайло. Он походил по близлежащим дворам, поговорил с дворниками и жителями доходных домов, что были поплоше, опросил местную ребятню. И один из них, Васька Пахомов, поведал, что один из их братии по имени Семка Жмых видел человека, входившего в хлебные склады, что как раз напротив дома, где проживал убиенный вице-губернатор Бураго. И видел Семка одного человека как раз в тот самый вечер, когда вице-губернатора и убили.

— Наверняка он это стрельнул в Бурагу, — хвалился перед пацанвой Семка Жмых. — Однорукий, а туда же — человеков убивать…

Этого-то Семку и привел в гостиничный нумер судебного следователя Воловцова полицейский надзиратель Громыхайло, заявив хозяину нумера следующее:

— Вот, этот паренек рассказывает интересные вещи…

Семка, несмотря на малый возраст, парнишкой оказался бывалым, посему, войдя в нумер, перед судебным следователем Воловцовым не стушевался, а, напротив, напустил на себя вид знающего себе цену человека, которого на хромой козе не объедешь. Подбоченился, выставил одну ногу вперед и, прищурившись, стал посматривать то на полицейского надзирателя Ферапонта Громыхайло, то на судебного следователя Ивана Воловцова (на него Семка посматривал чаще, безошибочно определив в нем главного). Наконец он прервал затянувшееся молчание и произнес:

— Ну, чего звали, господа полицейские? Нынче время деньги.

— Ишь ты! Садись. Чаю-то будешь? — предложил угощение судебный следователь по особо важным делам и пододвинул поближе к Семке чашку и вазу с бубликами.

— Кто ж от чаю с баранками отказывается, — резонно заметил Семка, садясь за стол.

— Тогда давай присаживайся поближе.

Иван Федорович кивнул и налил Семке чаю. Тот взял чашку, налил чай в блюдце, взял бублик и, откусив от него весьма значительную часть, стал прихлебывать из блюдца.

— Благодарствую.

— Как тебя величать-то?

— Семен Жмыхов.

— А по отчеству как вас кличут? — начал уважительно судебный следователь.

— Иваныч, — ответил Семка и шумно отхлебнул из блюдца.

— Семен Иванович, расскажите, пожалуйста, о том, что вы видели в тот вечер, когда был убит вице-губернатор Бураго, — без малейшего намека на какое-либо превосходство его над мальчишкой попросил Иван Федорович. И никаких шутейных ноток в его голосе не наблюдалось — разговор велся в деловом официальном тоне, как, собственно, и положено.

— Я торопился по Большой Проломной по своим делам, — начал неспешно Семен. — Бежал, можно сказать, на всех парах… Когда я пересекал улицу Петропавловскую, то увидел господина, открывшего дверь в хлебный склад. Господин был с длинным чемоданом. В такие вот чемоданы господа в дорогу вещи собирают. Зонтики, там, трости…

— То есть чемодан походил на дорожный саквояж? — без вопросительной интонации в голосе задал уточняющий вопрос судебный следователь.

— Ага, — согласился Семка Жмых и опять шумно втянул чай из блюдца.

— Насколько длинным был этот чемодан в руках человека? — задал следующий вопрос Иван Федорович.

Семка призадумался. Наконец произнес:

— Меньше половины сажени.

— На сколь меньше?

— Ну, на три вершка. Может, на четыре, — опять-таки не сразу последовал ответ. — Только вот чемодан тот господин не в руках держал, — добавил Семен Иванович.

— А где? — не понял судебный следователь Воловцов и вопросительно посмотрел на парня.

— В руке… Одной… Он был однорукий…

— Как это? — ошеломленно глянул на Семку Жмыха Иван Федорович. Теперь среди этих двоих мальчишка смотрелся даже увереннее, нежели судебный следователь по особо важным делам.

— Да так, — неторопливо отхлебнул из блюдечка Семка. — Один-то рукав у него пустой был. В карман засунутый.

— Так может, на перевязи рука была? Под пальто-то ее не видно? — предположил судебный следователь Воловцов.

— Когда рука перевязана, — это завсегда видно, — наставническим тоном рассудительно произнес Семен. — И когда руки нет совсем — тоже бывает видно хорошо…

— И какой руки у него не было? — не сразу спросил Иван Федорович.

— Левой, — ответил Семка Жмых. После чего, немного подумав, добавил: — Нет, правой.

— Так левой или правой? — задал уточняющий вопрос судебный следователь.

Семка снова задумался.

— Левой, — наконец произнес он.

Теперь настала очередь помолчать судебного следователя Воловцова. Выдерживал он молчание с полминуты. За это время Семка успел два раза откусить от бублика и выпить полблюдца чая.

— Можете описать этого господина? — прервал затянувшееся молчание Иван Федорович.

— Так я его это… мельком-то и видел, — глянул на судебного следователя Семка Жмых. — По делам бежал.

— И все же, каким он вам показался? Он высокий, низенький, среднего роста, щуплый, толстый, нормального телосложения, молодой, пожилой или вовсе старый? — засыпал вопросами парня судебный следователь.

— Он не высокий и не низенький. Обыкновенный, — начал отвечать на вопросы Ивана Федоровича Семка Жмых. — Не толстый и не худой, — продолжил ответ Семка. И добавил: — И еще не старый…

Больше ничего путного Семка поведать не сумел. Когда он доел бублик и допил чай, Семен Иванович и Иван Федорович распрощались:

— Благодарю вас, — искренне произнес судебный следователь по особо важным делам.

— Да не за что, — ответил Семка и не спеша удалился.

— Бублики-то с тарелки возьми, — подсказал Воловцев. — Считай, что это твой гонорар.

— А что это такое гонорар?

— Вознаграждение.

— Ну ежели так…

Семен взял оставшиеся два бублика и вышел за дверь. Когда он ушел, Иван Федорович задумался. А подумать было о чем…

Сведения, что сообщил Семка Жмых, были совершенно ошеломляющими для Ивана Федоровича. Человек с одной рукой… Разве он может быть стрелком-снайпером?

Как относиться к таким сведениям, судебный следователь Воловцов пока не знал. Однако это ничуть не умаляло результатов допроса паренька. Может, то, что он сообщил, не имеет никакого отношения к убийству вице-губернатора Дмитрия Дмитриевича Бураго. И однорукий господин с длинным чемоданчиком, похожим на дорожный саквояж, просто зашел проведать сторожа или кладовщика. Или что-то у них спросить. Или подписать какие-нибудь бумаги. Да мало ли с какой целью мог зайти на хлебный склад однорукий господин. А с другой стороны, случайность ли то, что господин этот с удлиненным саквояжем, где вполне могла разместиться небольшая винтовка (или винтовка в разобранном виде), зашел на склад как раз в то время, когда вице-губернатор Бураго доживал свои последние минуты на этом свете. Совпадение? Возможно. Хотя, с другой стороны, всякое может быть. Ну, как тогда с одной рукой возможно столь метко стрелять, да еще на столь внушительные расстояния, как это случилось на Дальнем Устье с купцом второй гильдии Вязниковым?

И тут Ивану Федоровичу вспомнились слова заволжских старцев, что про посланника антихристова сказывали. Мол, он каким-то изъяном помечен. Так может, это не косоглазие, не заикание и не деревянная нога. Может, это отсутствие руки?

Так что же тогда получается, стрелок-снайпер однорукий? Да быть такого не может…

Широкоскулого посредника искали если и не денно и нощно, то без малого двадцать часов в сутки — это точно. Обошли все гостиницы и меблированные комнаты в городе — нигде нет такого постояльца. По малинам да притонам прошвырнулись, да кроме блатовых и фартовых и их марух[38] никого более не сыскали.

И тут опять отличился Ферапонт Громыхайло. В осведомителях у него имелась одна маргаритка[39] из дорогого дома свиданий, с которой он время от времени виделся с целью получения нужной ему информации. Вот и ныне он заявился в этот веселый дом и напросился в клиенты на полчасика. Дескать, на большее время ему и не надобно, потому как — государственные дела… Полицейскому надзирателю отказать — значит покуситься на все самодержавие! Посему Ферапонта Григорьевича проводили в комнату блудницы беспрепятственно. А комната, надо сказать, была примечательная. Стены ее были обиты шелком, под потолком висела хрустальная люстра, а в алькове стояли широкая кровать и столик с трехстворчатым зеркалом. Чтобы в себя глядеться аж с трех сторон. В ящичках же стола лежали интересные вещички, о назначении которых человек несведущий в любовных оргиях сразу и не догадается.

Полина Нефедьева с рабочим псевдонимом Лу-Лу состояла в осведомителях у полиции, а точнее, у полицейского надзирателя Ферапонта Громыхайло уже полтора года. Это именно она навела полицию на беглого каторжанина Борьку Пантыкина по воровскому прозванию Клещ. Получив восемь лет каторги за убийство и ограбление почтового курьера, он отбыл четыре года, после чего сбежал и уже месяцев восемь разыскивался полицией по восемнадцати российским губерниям. И вот когда ему надоели биксы[40] по три гривенника за штуку, он решил разговеться на маргаритку покраше и подороже. Лу-Лу — а Клещ выбрал именно ее — обслужила беглого каторжанина «на ять», и тот пообещал наведаться на следующий день. Тут Лу-Лу снеслась с Громыхайло. И тот, устроив в борделе что-то наподобие засады, взял Клеща в тот самый момент, когда тот разделся до исподнего и приготовился нежиться в объятиях Лу-Лу.

На этот раз маргаритке всего-то надлежало ответить на несколько вопросов полицейского надзирателя. Они поначалу показались Лу-Лу пустыми и ничего не значащими: не случалось ли в последнее время в борделе чего-либо необычного, не говорил ли кто из клиентов чего про убийство вице-губернатора или про нечто подобное, не появлялся ли среди клиентов человек в бобровой шубе и фетровой шляпе…

На все вопросы Лу-Лу отвечала отрицательно, кроме последнего. На последний же вопрос ответила так:

— Появлялся. А ты откуда знаешь? — кажется, несколько удивленно посмотрела на Ферапонта Громыхайло маргаритка, хотя, имея такую профессию, она уже мало чему удивлялась в обычной жизни.

— Да так, — уклончиво ответил полицейский надзиратель. — Просто разыскиваю похожего господина… А у этого, в бобровой шубе, не широкие ли скулы?

— Ага, широкие, — теперь уже точно удивленно глянула на Громыхайло Нефедьева.

— Ну, давай рассказывай про него поподробнее, — произнес в приказном тоне полицейский надзиратель.

— Так а чего особо рассказывать-то? — буркнула Лу-лу и положила ногу на ногу. — Господин в бобровой шубе любезно пригласил меня на ночь к своему другу.

— Ну и? — поторопил любодейку Ферапонт.

— Я согласилась. Он привез меня на извозчике в угловой дом на Старо-Горшечной улице. Кувыркались всю ночь. Тот еще оказался любовничек. Все насытиться никак не мог. А после я ушла…

— А в какой комнате… кувыркались-то? — поинтересовался Громыхайло. — Нумер помнишь?

— Номер я не запомнила… Комната на втором этаже самая дальняя справа, — ответила Лу-Лу.

— А этот, второй, он какой из себя был? — задал еще вопрос полицейский надзиратель.

— Какой, какой, — с непонятной для Громыхайло ухмылкой произнесла Лу-Лу. — Однорукий он был!

— Какой? — Лицо полицейского надзирателя застыло в изумлении.

— Однорукий, — повторила блудница. — Но у меня осталось впечатление, — Полина хохотнула, — что у него было аж три руки!

Когда Ферапонт Громыхайло доложил о результатах своей встречи с информаторшей из дома свиданий, судебный следователь по особо важным делам лишь с грустным видом покачал головой. А ведь он не верил, что стрелок-снайпер может быть одноруким. Это останется для него хорошим уроком: не стоило так опрометчиво отметать версию об одноруком снайпере. Стало быть, с волевыми качествами у стрелка полный порядок. В совершенстве овладеть дульнозарядной винтовкой, будучи одноруким, для этого нужен недюжинный характер и способности. Да и с нервами, похоже, у стрелка тоже полный порядок.

То, что это тот самый однорукий провел ночь с проституткой из борделя, которого они разыскивают, у Воловцова сомнений более не оставалось. Ведь где этот широкоскулый господин в бобровой шубе, там и стрелок. Друг без друга им никак…

Для очистки совести съездили на Старо-Горшечную улицу, осмотрели дом и комнаты. Как и предполагал Иван Федорович, ни однорукого, ни широкоскулого там не имелось и в помине. Ведь было бы большой глупостью приводить проститутку в настоящее место проживания.

— Комнаты были сняты только на два дня, — поведал Ивану Федоровичу хозяин (приземистый гражданин сорока пяти лет), когда тот спросил про жилье, о котором рассказывала блудница. — А господин, что их занимал… Так он съехал еще раньше.

— Благодарю вас, — попрощался с администратором меблирашек судебный следователь Воловцов. Где искать этих двоих убийц — широкоскулого и однорукого, — было по-прежнему непонятно.

Иван Федорович любил поразмышлять. Частенько это приносило положительные результаты, которые впоследствии успешно реализовывались в ведении следственных мероприятий. Иногда нужная мысль приходила после долгих раздумий. Иногда идея возникала как озарение. Но, так или иначе, подумать во время топтания на месте в проведении следствия или попадания в тупиковую ситуацию, из которой не видно было выхода, весьма полезно. Вот и теперь, надолго задумавшись и ничего толком не решив, он решил привести в порядок свои записи. Макнув перьевую ручку в чернильницу, аккуратным ровным почерком написал: «Настоящими целями являются…» И тотчас отложил ручку в сторону. В голову пришла дельная идея, которая может показаться сумасшедшей. Но это только поначалу…

«А что, если использовать завербованного эсера Григория Резниковского… Уговорить его выступить в качестве заказчика цели? Скажем, на судебного следователя Воловцова! Сработать, как говорится, на живца… Сначала выманить из глубокой тени широкоскулого посредника, а когда на свет Божий из холодного мрака появится и однорукий исполнитель, вот тогда заарканить их обоих! — размышлял Иван Федорович. — Комбинация, конечно же, опасная и сложная. На первый взгляд со многими неизвестными, но ее следует тщательно продумать до самых незначительных деталей, чтобы не осталось ни одного нерешенного действия, ни одного белого пятнышка. Иначе можно лишиться жизни». Если будет допущена хотя бы крошечная ошибка, то в голову судебного следователя по особо важным делам прилетит удлиненная пуля калибра ноль целых четыреста пятьдесят одна тысячная дюйма, у которой шестигранное донце.

Свою новую затею Иван Федорович обдумывал долго. Случалось, даже заговаривал сам с собою вслух. Наконец он откинулся на спинку стула, посидел так некоторое время, отдуваясь, словно после долгого изнурительного бега, затем поднялся, оделся и вышел из нумера.

Взяв извозчика, докатил до Собачьего переулка и неторопливо потопал к квартире, которую снимал Григорий. С некоторыми прохожими, что попадались ему навстречу, Воловцов раскланивался, хотя видел их впервые. И уж тем более ни от кого не прятался.

Когда дошел до квартиры Резниковского и постучал в дверь, ему никто не открыл. Ничуть не расстроившись, Иван Федорович присел на скамеечку и принялся дожидаться возвращения Гриши. Ждать пришлось не очень долго. Резниковский вернулся, но не один. Завидев сидящего на скамеечке судебного следователя по особо важным делам, Григорий стушевался, что-то сказал приятелю, шедшему с ним, и тот, поглядывая на Ивана Федоровича, ретировался.

— Здравствуйте, уважаемый Григорий Владимирович, — громко и радушно поздоровался судебный следователь Воловцов, поднявшись со скамеечки и подойдя к Резниковскому.

— Зачем же вы… ко мне домой вот так, у всех на виду… — растерянно произнес Гриша. — Можно же было встретиться где-нибудь на нейтральной территории… Было бы поаккуратнее.

— Можно было бы, — легко согласился Иван Федорович. — Но я пришел к вам официально, чтобы еще раз допросить вас относительно вашего участия в деле о вымогательстве денежной суммы в размере трех тысяч рублей у практикующего врача Вахмистрова, поскольку намерен вновь заняться расследованием этого преступления… Так вы будете говорить всем прочим, — много тише добавил судебный следователь. — Что касается вас, то на самом деле я пришел совсем по иной причине… Может, пройдем в дом?

Гриша Резниковский кивнул, открыл входную дверь и пропустил судебного следователя вперед. Зайдя вслед за ним, он оглянулся, внимательно посмотрел по сторонам и прикрыл дверь…

— А теперь слушайте, что вы должны сделать, — присев за стол в крохотной гостиной, произнес Иван Федорович, не сводя взора с Григория Резниковского. — Вам надлежит встретиться с вашим руководителем Гиршфельдом и сообщить ему об этом моем приходе. И о том, что я намерен поднять из архива дело о вашем вымогательстве денег у доктора Вахмистрова и возобновить проведение следственных действий. Вы меня поняли?

— Кажется, да, — не сразу ответил Гриша.

— Мне не надо: «кажется». Мне нужно: «да», — резко и жестко изрек судебный следователь, не оставив собеседнику ни возможности возразить, ни возможности отступить. И получил единственно устраивающий его ответ:

— Да…

Гирша Гиршфельд только что в конспиративных целях сменил очередную квартиру и теперь обустраивался в новой, что находилась на сугубо мещанской улице города, зовущейся Третьей Горой. С переездом ему помогали несколько его доверенных приспешников по партии социалистов-революционеров, в том числе и лучший пропагандист партии Феликс Глухих. Когда подошел Гриша Резниковский, все вещи в новую квартиру уже перетащили и теперь сидели в единственной комнате кружком и пили сладкий чай с пряниками.

— Ты припозднился чего-то, — с легкой укоризной посмотрел на Резниковского Гирша Гиршфельд.

— У меня гость был… незваный, — пробурчал Григорий. — И спровадить его было не так-то просто.

— И кто же это был? — поинтересовался Гиршфельд.

— Некто Иван Федорович Воловцов, — ответил Гриша. — Судебный следователь из Москвы.

— Что ему от тебя снова понадобилось? — поднял брови Гиршфельд. — Ведь он тебя уже допрашивал.

— Допрашивал, — кивнул Гриша Резниковский. — Теперь вот снова пришел допрашивать… — Он криво усмехнулся. — Говорит, дело прежнее о вымогательстве трех тысяч будет испрашивать из архива и снова открывать… Если он до всего докопается, — тут Гриша чуть помолчал, после чего закончил фразу: — То и мне, да и отцу крепко не поздоровится. Он же здешним генералам да прокурорам никому не подчиняется. И бумага у него с самыми широкими полномочиями от самого генерал-прокурора…

Сказав это, Гриша опустил голову. Смотреть на него было невыносимо больно. Возможно, в нем погибал крупнейший мастер сцены, второй заслуженный артист Императорских театров Владимир Николаевич Давыдов.

— Давайте, братцы, закругляться, — произнес Гирша Гиршфельд, попросив остаться Резниковского и Феликса Глухих.

— Ну что, рассказывай поподробнее, — приказал глава казанской эсеровской организации, когда остальные ушли.

— Ну а что тут рассказывать-то, — пожал плечами Гриша. — Подхожу сегодня к дому, а на лавочке у дома сидят «их высокоблагородие», — попытался вложить максимум язвительности и сарказма в последние слова Гриша Резниковский, и это у него хорошо получилось (драматический артист в нем точно погибал)… — Ногу на ногу сложили, меня, стало быть, дожидаются, — продолжил в насмешливом тоне социалист-революционер. — Увидел меня, поднялся… Подходит ко мне, напрашивается пройти в квартиру. Я его впускаю, а что еще делать? — развел руками Резниковский. — Он по-хозяйски садится за стол, усаживает меня против себя и начинает. Дескать, дело мое о вымогательстве денег у врача Вахмистрова с угрозами лишения жизни всей семьи в случае невыполнения моих требований он из архива изымает и заводит новое расследование ввиду вновь открывшихся обстоятельств. И если здесь, в Казани, дело это удалось замять, то в Москве этого сделать не получится, — поднял встревоженный взор на Гиршфельда Гриша Резниковский. — Причем дело мое будет на контроле у самого генерал-прокурора…

Резниковский шумно сглотнул и замолчал. Молчали и Гирша Гиршфедьд с Феликсом Глухих. Затем руководитель казанских эсеров в глубокой задумчивости посмотрел на Феликса и спросил:

— Ты с этим, Костиковым Борисом, связь держишь?

— Да. Каждый четверг с часу до двух пополудни он пьет кофей в кофейне Жаботинского, что на углу Рождественской улицы и Троицкого переулка, — ответил Глухих. — В этот день и в это время можно подойти к нему и обо всем договориться…

— Вот и договорись… насчет этого судебного следователя из Москвы, — глухо произнес Гиршфельд. — А ты, — он всем телом повернулся к Грише Резниковскому, — покажешь этого Воловцова тому, кто попросит это сделать. И ничего не бойся, — добавил Гирша Гиршфельд. — Не успеет твой этот Воловцов ничего против тебя предпринять. Времени у него на это уже не достанет…

Узнать, где остановился судебный следователь Воловцов, не составило для Николая Трофимчука особого труда: это была гостиница промышленника и купца первой гильдии Павла Щетинкина, или, как она теперь называлась на иностранный манер Hotel de Kazan. Расположена она была на пересечении улиц Большой Проломной и Гостинодворской. Однако горожане по привычке называли ее «подворьем» или «нумерами». На первом этаже отеля имелся приличный ресторан, где можно было вкусно и сытно пообедать, нумер же Ивана Федоровича находился на втором. Впрочем, и сам Иван Федорович не делал из своего места проживания никакого секрета. Да и с какой стати государственному судебному чиновнику прятаться и скрываться в своей стране? И от кого, позвольте вас спросить? От преступного элемента? Коли так, то грош цена этому самому государственному чиновнику.

Осталось только увидеть этого коллежского советника Воловцова в лицо. Прознав, что судебный следователь в районе двух часов пополудни обедает в гостиничном ресторане, Николай Трофимчук вместе с Гришей Резниковским в пятницу, двадцать пятого марта, в половине второго заняли наблюдательную позицию за одним из столиков неподалеку от лестницы, ведущей на второй этаж. Сведения, раздобытые Николаем, оказались верны: где-то около двух часов с четвертью пополудни в ресторан спустился хорошо одетый человек в сюртучной тройке и лаковых ботинках.

— Вот он, господин Воловцов собственной персоной, — указал Николаю на судебного следователя по особо важным делам Григорий Резниковский и отвернулся в сторону. Возраст Воловцова навскидку было трудно определить: ему можно было дать и тридцать пять, и сорок пять лет. Седые волоски на висках говорили о том, что ему скорее сорок, нежели тридцать пять лет…

Трофимчук проводил господина в сюртучной тройке взглядом и поправил узел галстука, хотя надобности в этом никакой не имелось. И никто не обратил внимания на господина в теплом драповом пальто с меховым воротником и шапке-пирожке, только что вошедшего с улицы. Обе руки этот господин держал в карманах и во все глаза смотрел на Николая. И когда тот поправил свой галстук, тотчас перевел внимательный взгляд на человека в сюртучной тройке и лаковых ботинках. После чего вышел обратно на улицу, очевидно передумав обедать или вспомнив про какое-нибудь неотложное дело. И уж тем более никто не мог догадаться, что левый рукав пальто господина в шляпе-пирожке плотно набит до самого локтя ватой…

Немного задержавшись на лестнице, чтобы дать возможность — кому это было надо — хорошо себя разглядеть, человек в сюртучной тройке прошел в ресторан и занял свой столик у окна, что он всегда занимал с самого своего приезда в город и о чем метрдотель был с самого начала осведомлен. Человеком в сюртучной тройке и лаковых ботинках был судебный следователь по особо важным делам коллежский советник Иван Федорович Воловцов. Он знал и больше чувствовал, нежели предполагал, что за ним внимательно наблюдают. Однако наблюдали не только за ним. Негласное наблюдение велось и за теми двумя мужчинами, кто не сводил взглядов с судебного следователя Воловцова. А поскольку слежка за Григорием Резниковским началась с самого его выхода из дома, то после его встречи с человеком в бобровом пальто и шляпе из мягкого фетра под наблюдение попал и он сам. Когда же они вышли из ресторана и расстались — а Гриша уже сделался для наблюдения отнюдь не интересен, — главным объектом слежки стал господин в бобровом пальто и широкими скулами, совершенно не портящими его привлекательной внешности.

Полицейский надзиратель Георгий Ступин проследил за широкоскулым господином до самого его жилья. А проживал этот господин теперь на улице Малой Проломной в небольшом доходном доме мещанина Ильи Гамбузова. Трофимчук, когда его вел Ступин, дважды проверял, нет ли за ним слежки (внушение, сделанное ему эсером Феликсом Глухих, пошло на пользу). Один раз Николай остановился якобы ради того, чтобы стряхнуть мокрый снег со штанин, и в это время незаметно и не поднимая головы глянул назад. Второй раз он остановился у витрины магазинчика елочных игрушек купца Горзина, будто бы разглядывая игрушки, а на самом деле наблюдая, не идет ли кто за ним следом. И в обоих случаях ничего подозрительного не заметил: Георгий Ступин мог оставаться незаметным, даже если находился в нескольких саженях от объекта наблюдения…

Когда полицейский надзиратель Ступин пришел на доклад к судебному следователю Воловцову, там уже находился Ферапонт Громыхайло. Оба с нетерпением ожидали прихода Георгия и, когда он вошел, с надеждой посмотрели на него.

— Ну? — с ходу спросил Громыхайло и даже привстал со стула, так ему не терпелось узнать о результатах слежки своего коллеги.

То же самое был готов сделать и судебный следователь Воловцов. И сделал бы, затянись молчание Георгия Ступина еще на пару секунд. Однако тот не стал более испытывать терпение начальника и коллеги и выдал следующее:

— Я его выследил. Он живет на Малой Проломной в доме Гамбузова. На втором этаже, — добавил полицейский надзиратель.

— Откуда знаешь, что его квартира на втором этаже? — быстро спросил Иван Федорович.

— А на первом этаже дома — магазины. Бакалейный и еще какой-то, — последовал ответ.

— Что, брать предпринимать? — потер ладонью о ладонь Ферапонт Громыхайло и уже полностью встал со стула. Увалень был готов сию секунду кинуться задерживать — получи он такую команду — широкоскулого посредника. И если тот будет сопротивляться — намять ему бока.

Судебный следователь Воловцов повернул лицо в его сторону и едва не воскликнул:

— Ни в коем случае! Все будем делать в точности по принятому нами плану. Шаг за шагом и ничего не меняя…

— А что, возьмем его, припугнем бессрочной каторгой, и он нам расскажет, где прячется стрелок, — высказал свое мнение полицейский надзиратель Георгий Ступин, на что имел полное право.

— А если не расскажет? — посмотрел на него Иван Федорович. — Что тогда?

— Расска-а-ажет, — уверенно протянул Ступин. — Все-е расскажет как миленький.

— А если все же нет? — снова поинтересовался судебный следователь по особо важным делам. — И что тогда делать будем? А? — Он посмотрел сначала на Ступина, затем на Громыхайло. — Где будем искать стрелка? Как? Да он на первом же поезде покинет Казань, как он до этого покинул Нижний Новгород. И ищи его потом свищи. По всей России… Нет, господа, — заключил Иван Федорович. — Надо действовать похитрее. Я уже сказал: все должно проходить согласно утвержденному нами плану… И ни на шаг в сторону!

— Вы сильно рискуете, ваше высокоблагородие, — заметил полицейский надзиратель Ступин.

Воловцов посмотрел на него, после чего произнес:

— Я знаю, но это тот самый случай, когда можно сказать: «Риск — дело благородное…» Тем более если он идет на благо отечества.

Когда в него будет произведен выстрел, было более или менее понятно. Это случится в тот самый момент, когда он сядет за свой столик возле окна в ресторане гостиницы. Ведь прочий распорядок дня (кроме обязательного обеда в районе двух часов пополудни) неизвестен даже ему самому. Ну, не будет же стрелок ожидать его выхода из гостиницы днями и ночами? Вопрос другой — откуда может быть произведен выстрел?

Двухэтажный дом против гостиницы на улице Гостинодворской в качестве стрелковой позиции снайпера вряд ли бы устроил. Ни с крыши, ни из его окошек окна гостиничного ресторана не просматривались. Стрелковая позиция из дома наискосок тоже никуда не годилась: слишком острым выглядит угол просмотра, и сидящих у окон посетителей ресторана практически не разглядеть. Единственная устраивающая стрелка позиция могла быть только на первом этаже трехэтажного дома по Большой Проломной улице. Он стоял напротив и чуть-чуть наискосок от ресторана саженях в двенадцати от здания гостиницы. Затруднение состояло в том, чтобы попасть незамеченным на первый этаж дома днем, после чего занять там стрелковую позицию было непросто. Поскольку на первом этаже этого дома размещались работающие с утра и до семи-восьми часов пополудни два промтоварных магазина с витражным остеклением, чайная и сахарная лавки, цирюльня, сапожная мастерская с одним-единственным оконцем и контора швейной мастерской, что находилась на втором этаже. Как намерен произвести выстрел стрелок-снайпер, оставалось только предполагать.

В понедельник двадцать восьмого марта Иван Федорович особо тщательно одевался и приводил себя в порядок. Он будто готовился на прием к высокому начальству или на свидание, о котором мечтал не один и не два дня, а много больше. Причесался волосок к волоску, поправил воротник свежей рубашки, разгладил невидимые складки на сюртуке. Еще раз придирчиво оглядел себя в зеркало, после чего направился к входным дверям нумера.

По лестнице спускался не спеша — так не спеша осужденные на отсечение головы поднимаются на эшафот. Он не был до конца уверен, в какой именно момент будет произведет выстрел.

А ведь самое удобное место порешить его — это не стрелять в него через стекло окна гостиничного ресторана, а спуститься по лестнице следом за ним и, поравнявшись, выстрелить ему в голову. После чего просто выбежать из ресторана на улицу мимо растерянной публики и затеряться среди прохожих. А он… Он с простреленной головой просто грохнется срубленным деревом на ступени, и на этом закончится жизненный путь коллежского советника Ивана Воловцова, так и не ставшего статским генералом.

Иван Федорович едва не оступился, спускаясь с очередной ступеньки. Стоп. Что это за мысли такие? Громыхайло и Ступин вполне справятся со стрелком и его помощником, который на этот раз наверняка будет рядом с ним. Ферапонт, так тот один справится с тремя. Да и Георгий Ступин… Этому тоже палец в рот не клади — откусит всю руку и не поморщится…

Коллежский советник Воловцов вошел в ресторан этаким барином и сел за свой привычный столик возле окна. По улице проносились экипажи, сновали пешеходы, сетуя на снежную хлябь, по которой было затруднительно передвигаться пешком, и хаяли нерадивых дворников, которые попросту не успевали очищать тротуары от рыхлого снега.

Расторопно подскочил молодой официант с прилизанными волосами, зачесанными на пробор:

— Чего изволите, ваше высокоблагородие?

Иван Федорович изволил захотеть откушать сборную ушицу с расстегаями; свиную ножку, начиненную курами и белыми грибами; зырянских пельменей с лососем, лучком и перчиком; севрюжку в белом вине; паюсной белужьей икорки, а на десерт ананасное парфе и горячее какао. Когда официант спросил, что господин намерен пить, коллежский советник, немного подумав, заказал графинчик шустовской водки.

— Гуляем сегодня, — произнес негромко Иван Федорович самому себе, когда официант ушел, и посмотрел в окно. Но не заметил ничего такого, что стоило бы его внимания.

Когда, выкушав почти всю водочку из графина и откушав большую часть из принесенных блюд, Иван Федорович приступил к ананасному парфе, из сапожной мастерской дома напротив вышли полицейские надзиратели Ферапонт Громыхайло с длинным чемоданом в руках, похожим на дорожный саквояж, и Георгий Ступин. Посматривая на окна ресторана, они вели двух арестованных мужчин. Первый был чуть выше среднего роста, чернявый. Левый рукав пальто был пустой и болтался туда-сюда при каждом шаге безрукого. У второго, что был в бобровой шубе, руки были связаны. Из-за раскрытых дверей выглядывали испуганные лица еще двух мужчин. Один из которых был крепкий мужик сорока лет, со знатной бородой, растущей едва ли не от глаз (очевидно, держатель сапожной мастерской). Второй — молодой мужчина, а скорее парень был много моложе, лет восемнадцати. Верно, это был подмастерье бородатого сапожника.

Подкатил черный закрытый экипаж с возничим в полицейской форме и двумя городовыми на запятках. До поры полицейская повозка была спрятана за углом дома, чтобы не маячила понапрасну и не мозолила глаза кому не следует. Арестованных провели к экипажу. Когда усаживали однорукого, он повернул голову и кинул взгляд на одно из окон ресторана, за которым сидел Воловцов. Их взгляды на мгновение встретились. После чего однорукого усадили в экипаж, следом сели городовые и полицейский надзиратель Ступин, которому Ферапонт Громыхайло отдал чемодан-саквояж. А сам он перешел дорогу и направился ко входу в гостиницу.

Войдя в холл, полицейский надзиратель огляделся, свернул налево, прошел в ресторан и подошел к столику, за которым заканчивал трапезу судебный следователь Воловцов:

— Взяли, ваше высокоблагородие, — доложился Громыхайло и осклабился: — Обоих. Все вышло именно так, как вы и говорили, — добавил он, уважительно поглядывая на судебного следователя.

— Хорошо, — констатировал Иван Федорович и, благодарно глянув на полицейского увальня, благодушно добавил: — Везите их в управление, я вскоре подойду… Мне еще десерт доесть нужно. Вы, кстати, не бывали в этом ресторане?

— Как-то не доводилось, ваше высокоблагородие, — честно признался Громыхайло.

— Если как-нибудь надумаете, рекомендую попробовать зырянских пельменей с лососем, они здесь невероятно хороши!

— Всенепременно, ваше высокоблагородие! — отозвался Ферапонт Громыхайло.

Когда полицейский ушел, Иван Федорович выдохнул, отхлебнул остывшего какао и расплатился. После чего вернулся в нумер, оделся, вышел из гостиницы и, взяв извозчика — хотя вполне можно было дойти пешком, — поехал в Городское полицейское управление.

— Это будет самое сложное дело из всех, что мы с тобой вершили, — сказал пришедший в воскресенье утром, двадцать седьмого марта, к Николаю на квартиру Фрол. — Вчера я несколько часов ходил вокруг да около гостиницы, где остановился наш «клиент», исходил там все вдоль и поперек… — Тут Чагин нахмурился и вопросительно глянул на Трофимчука. — И понял, что без тебя нынче мне никак не обойтись. — Фрол сделал совсем незначительную паузу и продолжил: — Стрелять можно только из окон первого этажа трехэтажного дома, что стоит чуть наискосок против гостиницы. Его окна как раз выходят на окна ресторана. Со второго этажа будет уже не видно, кто сидит в ресторане даже за столиками у окон. Не говоря уж о третьем этаже… Но на первом этаже этого дома, — скривил губы Чагин, — сплошь магазины да лавки. Они начинают работать рано, в них всегда полно народа, и для стрелковой позиции они никак не подходят… А еще есть на первом этаже того дома сапожная мастерская, в которой работают двое: мужик-мастер да парень, скорее всего его подручный. В эту мастерскую нам надо завтра с утра проникнуть, как-то нейтрализовать мастера и его подручного, закрыть мастерскую и занять позицию у окна. Так что без тебя мне никак, — повторился Фрол.

— Я готов, что нужно делать? — вопросительно посмотрел на друга Николай.

— Первое, что надо, — это добыть револьвер, — заявил Фрол.

— Гм, — задумался Трофимчук. — Хорошо, завтра я постараюсь найти тебе револьвер…

— Револьвер нужен сегодня, — не раздумывая, произнес Фрол. — Завтра мы возьмем его с собой на дело… Да ты не морочь себе голову. Сходи к своим друзьям-эсерам и возьми у них на время, — предложил он. — Они не откажут.

— Хорошо… А зачем нам револьвер? Если мы будем из него стрелять, то привлечем к себе ненужных свидетелей.

— Не беспокойся, стрелять, я полагаю, не придется: нельзя нам с тобой шуметь. Револьвер нам нужен, чтобы пугануть мужика с парнем, — изрек Фрол.

— Тогда я пошел? — посмотрел на Чагина Николай. — Не будем терять время.

— Ступай, — кивнул Фрол и, проводив друга, лег на диван и не мигая уставился в потолок.

В понедельник рано утром они встретились в арке соседствующего с гостиницей купца Щетинкина дома на Большой Проломной. Магазины, лавки, контора и сапожная мастерская на первом этаже дома, что стоял напротив гостиницы, еще не работали. Стали дожидаться, когда заведения откроются. И когда они стали одно за другим открываться, в том числе и сапожная мастерская, вошли в нее первыми.

Первым вошел Фрол со своим саквояжем. За ним — Николай. Войдя, он закрыл входную дверь на щеколду.

— Это еще зачем? — недовольно спросил бородатый мужчина и двинулся к входным дверям.

— Стоять! — достал револьвер Николай и навел его на хозяина мастерской. — И ты тоже, даже не рыпайся! — повел стволом в сторону подмастерья Трофимчук, и по его лицу было видно, что, если понадобится, он выстрелит.

Мужчина и парень замерли, не сводя взора с оружия в руках зловещего посетителя.

— Вы что, нас грабить решили? — удивленно спросил бородач. — Так мы даже еще копейки не заработали.

— Плохо работаете, — усмехнулся Николай. — Давай-ка вон туда, — приказал он и повел стволом револьвера в сторону задней комнаты.

Когда мастер и подмастерье зашли в заднюю комнату, Николай передал револьвер Фролу.

— Если что — стреляй без сожаления, — нарочито громко произнес он и принялся связывать мужика и парня веревкой, что принес с собой. Когда дело было сделано — а рты им заткнули тряпками, чтобы не вздумали орать и звать на помощь, — расположились у единственного оконца мастерской и через щелочку между занавесями принялись наблюдать за окнами ресторана. Пока там все было тихо.

Где-то около десяти часов утра кто-то долго стучался в дверь. Потом последний раз сильно стукнули, верно, пнули, и на час с небольшим все стихло.

В двенадцатом часу дня тоже долго стучались в дверь, а потом пытались посмотреть в щель между занавесками, да что там углядишь? Тем более что Фрол и Николай успели отойти в сторону от окна.

В час пополудни Фрол зарядил винтовку, разложил приклад и поставил стул прямо против окна. На спинку стула положил ствол, нацелил винтовку на ресторанные окна и принялся ждать, присев на второй стул, стоящий рядом. Ожидание не продлилось долго. Где-то без четверти два пополудни неожиданно и резко открылась боковая дверь, ведущая в соседнее помещение, где располагалась цирюльня, и в сапожную мастерскую ворвались двое полицейских. Один, что был телесно похож на знаменитого борца и артиста цирка Ивана Поддубного, мигом скрутил Николая и отобрал у него револьвер, как взрослые иногда отбирают у ребенка игрушку. Другой достал свой «Смит и Вессон» на оранжевом шнуре и направил его в сторону Фрола:

— Собирайтесь, господа. Нас всех с нетерпением ждут в полицейском управлении, — не без налета театрального пафоса промолвил он.

Тем временем здоровяк связал руки Николаю Трофимчуку и прошел в дальнюю комнату, чтобы освободить связанных мастера с подмастерьем. Затем полицейские, сложив приклад винтовки, уложили ее в саквояж и повели Фрола и Николая к выходу. Громыхайло нес саквояж и крепко держал Чагина за руку. Ступин вел связанного Трофимчука.

Открыли дверную задвижку мастерской, вышли на улицу. Подъехал полицейский экипаж с двумя городовыми на запятках. Первым в него усадили Трофимчука. Когда сажали однорукого, тот обернулся и посмотрел на окно ресторана, встретившись взором со взглядом человека, поедающего в эту минуту десерт и с нескрываемым интересом наблюдавшего за происходящим. Что выражали их взгляды — вполне можно было прочитать. Взгляд Фрола ясно давал понять, что он очень сожалеет, что не успел пристрелить человека за окном ресторана. Взгляд же человека за ресторанным окном выражал явную усталость и большое удовлетворение от того, что он наблюдал на улице. Этот взгляд можно было еще выразить несколькими словами: ну вот и все…

Ступин и Громыхайло видели, как в сапожную мастерскую, как только она открылась, вошли двое. Один был в драповом пальто с меховым воротником и шапке-пирожке. Одна рука его была засунута в карман, в другой он держал саквояж, похожий на дорожный. Другой господин был одет в бобровую шубу и шляпу из мягкого фетра. Лицо его было широкоскулым, что никак не сказывалось на его природной привлекательности. Как только они вошли в сапожную мастерскую, она тотчас закрылась. Конечно, можно было бы взять их сразу, как только они вошли в мастерскую. Однако Иван Федорович строго-настрого приказал не торопиться с арестом и дождаться, когда они изготовятся стрелять в него, судебного следователя по особо важным делам.

«Не суетитесь и не мельтешите, — напутствовал он. — Наберитесь поболее терпения. Надо брать их с поличным, с расчехленной винтовкой, нацеленной на окно, за которым должен буду сидеть я. Это будет явно указывать на их намерения убить судебного следователя. И свидетели этого у вас будут иметься: двое мастеровых-сапожников. Тогда отпираться потом на допросах злодеям будет абсолютно бессмысленно». Жесткие наставления давал двум своим помощникам судебный следователь Воловцов. И он, конечно, был, как всегда, прав. Полицейские надзиратели Георгий Ступин и Ферапонт Громыхайло прошли в соседнюю цирюльню и принялись дожидаться указанного Воловцовым времени.

Вообще, помещения на первом этаже трехэтажного дома, что стоял против «нумеров Щетинкина», были устроены наподобие анфилады. То есть имелся один общий коридор, соединяющий собою отданные в аренду помещения по одну его сторону. Помещения эти сообщались между собой. Так, в помещение цирюльни можно было попасть как из сахарной лавки, так и из сапожной мастерской. А из нее, в свою очередь, имелась дверь в контору швейной мастерской. Обычно двери, через которые можно было бы попасть из одного помещения в другое, были наглухо закрыты. И правда, к чему иметь свободное сообщение, скажем, между цирюльней и сахарной лавкой? Но поскольку подобная надобность заимелась, у полицейского надзирателя Георгия Ступина в кармане находился ключик, открывающий дверь из цирюльни в сапожную мастерскую.

Когда широкоскулый посредник с одноруким стрелком зашли в сапожную мастерскую и закрылись там, Ступин и Громыхайло прошли в цирюльню, и она тоже закрылась для посетителей. Набравшись терпения, стали дожидаться, когда лиходеи, что заперлись в сапожной мастерской, займут стрелковую позицию. Время тянулось мучительно медленно. Так происходит всегда, когда кого-либо или чего-либо ожидаешь. Наконец, часы показали без четверти два пополудни. Ступин и Громыхайло поднялись со своих мест, бесшумно открыли дверь, ведущую в заднюю комнату сапожной мастерской, и вошли. Увидели связанных мужчину и парня с кляпами во рту, которые несказанно обрадовались нежданным гостям. После чего ворвались в главное помещение сапожной мастерской и, говоря сухим официальным языком, провели задержание преступников.

Когда, завершив трапезу в ресторане гостиницы купца Щетинкина, Иван Федорович Воловцов приехал в Городское полицейское управление, его уже дожидались в комнате для допросов дежурный полицейский чин и Фрол Чагин. Судебный следователь Воловцов вошел в допросную комнату и вновь встретился взглядом с убийцей. Теперь его взгляд выражал усталость и даже некое безразличие к происходящему. Похоже, что Фрол не исключал подобного исхода — оказаться в допросной комнате Городского полицейского управления — и в какой-то мере был готов к этому. Хотя вряд ли допускал, что его раскроют столь скоро.

Иван Федорович сел напротив и задал первый вопрос, спросив про имя. Ответом ему было молчание. Судебный следователь по особо важным делам на молчание никак не отреагировал и продолжил:

— Вы обвиняетесь в совершении убийств коллежского регистратора Ефима Феоктистовича Кержакова третьего января нынешнего года; купца второй гильдии Андрея Семеновича Вязникова одиннадцатого февраля; штабс-капитана 54-й пехотной резервной бригады, ротного командира Леонида Мартыновича Алябьева двадцать первого февраля сего года и, наконец, статского советника вице-губернатора Дмитрия Дмитриевича Бураго… — Здесь Иван Федорович немного помолчал, после чего продолжил: — Вы признаете, что всех вышеназванных господ убили именно вы?

Фрол Чагин снова промолчал, уверенно выдержав взгляд Воловцева, после чего демонстративно отвернулся. Было предельно ясно: говорить он ничего не будет…

— Стало быть, нет настроения общаться. Не обещаю, что оно у вас улучшится… Ничего, — беззлобно произнес судебный следователь Воловцов. — У меня нет ни малейшего сомнения, что вы расскажете все, что требуется следствию. И ваш напарник также все скажет. Также поведаете нам про своих заказчиков братьев Подоконниковых и руководителя городской эсеровской организации Гиршу Гиршфельда…

После этих слов Фрол Чагин медленно поднял голову и в упор посмотрел на Ивана Федоровича. Воловцов взгляда не отвел. Теперь он имел возможность внимательно рассмотреть арестованного. Его лицо был суровым — у парня явно была биография, которая, несмотря на молодость, была непростой. Чувствовался характер. С ним придется повозиться.

— Может, вы начнете давать показания не мне, а кому-то другому, — продолжил судебный следователь по особо важным делам. — Но это не имеет никакого значения для меня. Но все, что хотят от вас услышать, вы скажете… Скоро вы будете бороться за то, чтобы получить каторжных работ по суду хотя бы на год-два меньше. Не скажу, будете ли вы давать показания друг на друга, но других вы сдадите со всеми потрохами — это точно. А собственно, ваши показания, — тут Иван Федорович вполне благодушно взглянул на Чагина, — не особо-то и нужны, потому как доказательств и улик против вас хватает…

После этих слов Иван Воловцов поднялся со своего места. На прощанье сказал:

— Бывай. Ты мне больше неинтересен.

И вышел из допросной…

Обычно судебные следователи по особо важным делам с нижними чинами полиции не выпивают. И Иван Федорович мог бы ограничиться при прощании с полицейскими надзирателями Громыхайло и Ступиным, что были приданы ему в помощь, обычным пожатием рук и словами благодарности. Однако Воловцов счел возможным и нужным угостить своих помощников хорошим обедом. И не в гостиничном ресторане, где шибко и не поговоришь и где слишком много лишних глаз и ушей. А здесь, в гостиничном нумере, где можно узелок галстука ослабить, а то и вовсе его снять.

Стол ломился от разных яств, а пили белую мадеру (под мясо и паштеты) и смирновскую водочку (под лососину и икорку).

Когда, откушав вдоволь яств и пития, пришла пора прощаться, в нумер постучали. Иван Федорович отворил: на пороге стоял рассыльный.

— Мне бы их высокоблагородие господина Воловцова, — выпалил он и посмотрел на Ивана Федоровича. — Велено вручить лично в руки.

— Я Воловцов, — произнес судебный следователь по особо важным делам и взял из рук рассыльного пакет.

Когда рассыльный удалился, Иван Федорович вскрыл пакет и принялся читать. По мере прочтения его лицо несколько раз меняло выражение. Наконец он дочитал и посмотрел сначала на Ферапонта Громыхайло, а потом на Георгия Ступина.

— Надоел я вам, наверное, за время моего пребывания здесь? — поинтересовался судебный следователь Воловцов.

— Да нет, что вы, ваше высокоблагородие, — отозвался верноподданнически полицейский надзиратель Громыхайло и растянул рот до ушей. — Вот вы меня даже зырянскими пельменями с лососем угостили, о которых я даже не слышал. Когда бы мне еще довелось?..

— Иметь такого начальника — мечта для каждого подчиненного, — выпучил еще более верноподданнически глаза Георгий Ступин, однако было заметно, что в его фразе больше шутейного, нежели серьезного. Иван Федорович шутку оценил и, рассмеявшись, произнес:

— Похоже, рановато мы с вами попрощались. Вот, — он помахал полученным от рассыльного предписанием, — велено мне у вас остаться и открыть следственные действия по новому делу. Так что еще поработаем вместе.

— Так мы это… не против, — ответил Ферапонт Громыхайло.

— Ты за себя отвечай! — урезонил его Георгий Ступин.

— А ты что — против? — удивленно посмотрел на него полицейский надзиратель Громыхайло.

— Нет. Я только за, — широко улыбнулся Ступин.

— Значит, работаем, господа, — заключил судебный следователь Воловцов и отправил в рот тартинку с маслицем и икоркой…