Liu Hong

THE GOOD WOMEN OF FUDI

Copyright © Liu Hong Cannon, 2024

Published by arrangement with David Higham Associates Limited and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© Н. Н. Власова, перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука®

В большинстве случаев китайские имена состоят из одного или двух, максимум из трех слогов. Фамилия, обычно односложная, располагается на первом месте. Если у человека односложное имя, то к нему обращаются по имени и фамилии, например: У Фан (У в данном случае фамилия, а Фан – имя) или Ли Цзянь (Ли – фамилия, Цзянь – имя); а если двусложное, то часто именно оно используется как обращение, особенно в неформальной обстановке, – например, Цзяли (ее фамилия Шэнь).

– Еще одна! – шепчет поджарый уроженец Восточной Азии, одетый в костюм западного кроя, когда корабль подплывает к древней пагоде, возвышающейся на вершине холма.

– Изысканно, не правда ли? – восхищается стоящий рядом с ним пассажир, высокий светловолосый европеец. – Кстати, я Чарльз. – Он наклоняется и представляется на китайском, на котором азиат точно говорит, хотя Чарльз и слышал, как тот беседовал с капитаном по-японски.

– Может быть, – цедит азиат, так и не назвав в ответ своего имени. – Но что толку для страны? Китай переполнен такими бесполезными нагромождениями изысканности, которыми восхищаются иностранцы, в то время как его народ погружается в небытие. Пожалуй, даже справедливо, что Китаем правят безжалостные маньчжуры. Да здравствует император Гуансюй![1] – с поклоном произносит он.

Оскорбленный европеец отворачивается. Стоило бы догадаться: еще один надменный япошка, считающий все китайское неполноценным. Чарльз, который и сам любит критиковать собственную культуру, не стал бы возражать против остроумного замечания японца о европейцах, но зачем еще сильнее позорить китайцев, и без того униженных после Опиумных войн?[2] Чарльз, как обычно, симпатизировал проигравшей стороне, однако щеголеватый японец, облаченный в этот свой западный наряд, да вдобавок с завидным мастерством говорящий на китайском языке, его заинтриговал: юноша презрительно отзывался о пагоде и о том, что́ она символизирует, но взгляд его был полон теплых чувств.

– Фуди, Фуди! – кричит кто-то на палубе.

Чарльзу известно, что по-китайски это название означает «Земля счастья», и сейчас он внимательно рассматривает берег. За оживленной гаванью его взгляд выхватывает очертания симпатичного китайского городка. Благоприятно расположенного с точки зрения фэншуй: зеленый холм с пагодой на вершине, чистая открытая вода на юге. Серые мазки крыш, облепивших склон; редкие сполохи красного, синего и золотого цвета от знамен, фонарей и флагов. Живописное зрелище! Именно таким соотечественники Чарльза представляют себе Китай, но найдет ли он здесь дом?

Японец тоже облокачивается на поручни, пристально изучая пагоду. Он слегка хмурится, и на гладком лице его появляется более сочувственное выражение, а уголки миндалевидных глаз немного опускаются, смягчая ощущение резкости, которое создает выразительная, четко очерченная линия подбородка. Чарльз решает, что у японца очень незаурядное лицо и что стоило бы дать этому человеку второй шанс.

– Вы хорошо знаете этот город? – спрашивает он.

Японец кивает. Чарльз отмечает про себя, что руки, сжимающие перила, необычайно маленькие и худые для мужчины.

– И насколько она древняя? – Чарльз указывает на пагоду.

– Построена в конце эпохи Сун.

– То есть ей около восьмисот лет.

– Сама по себе пагода неинтересна, – отмахивается японец. – Но вам стоит услышать легенду о ней.

Чарльз ободряюще улыбается, и японец продолжает:

– Жили-были две подруги, женщины, весьма преданные друг другу. Потом одна влюбилась в ученого, недостойного и слабого человека…

– В каком смысле слабого?

– Сейчас узнаете. Когда возлюбленная забеременела, ученый встретил монаха, который сказал, что эта женщина – змея, обманувшая его…

– Ого! – восклицает Чарльз. – Змея…

– …и принявшая человеческий облик. Но какое это имеет значение? Любовь есть любовь, кем бы мы ни были! Ради своего избранника бедняжка пошла на большие жертвы. Она больше не могла обращаться в змею и вынуждена была оставаться человеком. Отказалась от всех своих способностей…

Чарльза заинтересовала как сама история, так и то, что молодой человек решительно защищал змею-оборотня.

– И ученый поверил монаху?

– Он вернулся домой, осыпал возлюбленную сладкими словами, обманом заставил ее выпить хризантемового вина, как велел монах, и тогда-то и проявилось ее истинное обличье.

– То есть на брачном ложе возлежала пьяная змея…

– …беременная и влюбленная!

Чарльз представил довольно красочный образ: свернувшаяся кольцом, излучающая безмятежность змея с блестящей шелковисто-зеленой кожей. И подумал, что это довольно странно: он ведь всегда испытывал болезненный страх перед змеями. Наверное, все дело во властном голосе японца – в нем звучала такая убежденность, что невозможно было не проникнуться его рассказом. Это всего лишь легенда, напомнил себе Чарльз, чужая история в чужой стране. И весело осведомился:

– И что же сделал обманутый ученый?

– Когда его возлюбленная протрезвела и вернула себе человеческий облик, ученый попросил освободить его от их союза: как уже говорилось ранее, он был слаб и не заслуживал ее.

– Ну, не будьте слишком строги, – возражает Чарльз. – Он просто человек. Мы с вами поступили бы так же, я уверен.

Японец бросает на него полный холодного презрения взгляд, а затем отводит глаза и продолжает рассказ:

– Она уговаривала возлюбленного не покидать ее, обещала, что навеки останется женщиной, что ее истинный облик никогда больше не проявится. Но монах, который тоже был оборотнем и завидовал счастью пары, не дал этому сбыться.

– Змея и монах вступили в схватку, и монах победил, – кивает Чарльз.

Теперь история кажется ему знакомой: наверняка он читал нечто подобное в одном из многочисленных журналов, посвященных Дальнему Востоку, которые собирал, готовясь к поездке. Чарльз смотрит на пагоду, и это не ускользает от внимательных глаз собеседника.

– Вы знаете, чем все закончилось.

– После того как она родила, монах заточил ее в урну и закопал…

– …прямо под пагодой.

– Именно под этой?

Японец отвечает расплывчато:

– Не исключено. Под каждой китайской пагодой скрывается беспокойный дух. – Затем он усмехается, и в глазах его вспыхивают огоньки. – Не лучше ли освободить их всех?

Теперь Чарльз вспомнил остальную часть истории.

– Но на этом все не закончилось, не так ли? Спустя годы ту женщину освободили, и сделала это лучшая подруга, которая принимала роды, вырастила ее сына и обучила всем навыкам, необходимым для победы над монахом. Насколько я помню, есть китайская поговорка «Благородному мужу и через десять лет отомстить не поздно»? Она позаботилась о том, чтобы мальчик никогда не забывал свою мать. Годы и годы тренировок, терпения и целеустремленности.

– Черная змея была ее подругой, – бормочет японец, – настоящей подругой.

– А та, что влюбилась в человека, Белая змея… Я вспомнил! Это же сюжет пекинской оперы!

– Единственная легенда, которую стоит знать.

– Почему вы так говорите?

– А вы знаете какую-нибудь другую историю о том, как женщины оказались способны на преданность и были верны не мужчине, а друг другу?

Чарльз сглатывает. Он ошибался: японец далеко не высокомерен и холоден, как ему показалось вначале, им движут страсть и стремление к справедливости. И все же что-то в молодом человеке по-прежнему озадачивает его.

Берег уже заманчиво близок, но с высадкой приходится повременить из-за внезапного шторма – не редкость для этой субтропической части Китая. Из-за непогоды все, кроме Чарльза, прячутся в трюме.

Оставшись один на носу корабля, он делает глубокий вдох: порыв ветра освежает, приветствует, успокаивает клокотавшую внутри него бурю. Молодой человек размышляет о разговоре с японцем. Впервые за три дня он отважился выйти из каюты, избегая других европейцев, и в одиночестве стоял отдельно от всех. Тлеющее в сердце горе цепко сжимало его в утешительных крепких объятиях – никто не мог в них вторгнуться, и у самого Чарльза не было ни желания, ни сил вырваться. Но что-то в манерах молодого японца возбудило его любопытство; возможно, дело еще и в том, что тот говорил на таком завидном для выходца из Японии китайском языке.

Чарльз не мог объяснить свою любовь к языку и культуре Китая, понять, отчего так одержим этой древней страной. Все началось, когда ему было двенадцать лет, с похода в книжный магазин. Он отказался тогда уходить, пока тетя не купит ему потрепанную китайскую книгу по астрономии.

– Но ты же не поймешь ни слова! – увещевала мальчика тетушка.

– Я научусь! – заявил Чарльз.

И он действительно научился.

«Отражение луны в воде и цветов в зеркале»[3]. Эти загадочные метафоры его старый учитель-китаец передал Чарльзу в качестве прощального подарка перед тем, как молодой человек отплыл на другой конец света. Когда Чарльз объяснил, что, по его мнению, они означают, учитель Нин счел, что ученик проник в сущность китайского языка и культуры. Чарльз так долго корпел над пресловутыми тонами и непостижимыми чертами иероглифов, что теперь говорит нараспев и на родном языке, а окружающие сетуют, что его глаза косят, а улыбка стала загадочной. Но как им понять, какую радость испытываешь, расшифровав очередной изящный иероглиф, выяснив значение еще одного приятного уху слога?[4] Годы учебы привели молодого англичанина к этой работе в стране его мечты. И все же, со слезами на глазах прощаясь со своим учителем, Чарльз не мог вообразить, что слова и истории, над которыми он так долго корпел, теперь действительно оживут для него.

Погрузившись в размышления, Чарльз почти возмутился, когда на палубу выскользнул еще кто-то и встал рядом с ним. Однако затем улыбнулся, обнаружив, что это снова молодой японец, который смотрит на потемневшее небо и негромко ругается, причем по-китайски. Теперь, когда Чарльз сблизился с японцем, ему уже не казалось странным, что тот так часто использует китайский. Чарльз частенько ловил себя на том, что и сам бормочет по-китайски. И тут ему вроде как послышалось слово «свадьба».

– О какой свадьбе вы говорите? – восклицает Чарльз, глядя на расстроенного молодого человека.

– Да о той, что должна состояться сегодня, прямо сейчас. – Его собеседник вытирает с лица капли дождя. – Боюсь, из-за шторма я ее пропущу.

– Возможно, вас дождутся, отложат церемонию.

– Нет. Они не знают, что я приеду, поскольку получили письмо, что я не смогу присутствовать на свадьбе.

– А потом вы передумали?

Молодой человек опускает голову:

– Хотелось сделать ей сюрприз…

– Кому?

– Невесте.

– Как ее зовут?

– Шэнь Цзяли. – Японец тихо шепчет китайское имя, а затем его лицо расплывается в улыбке. – Другую такую вы не встретите нигде. Хотя все в Фуди наслышаны о ее красоте и остроумии, никто, конечно, даже и не представляет, насколько она особенная!

– Понятно, – бормочет Чарльз.

Он боится озвучить очевидный вопрос. Японец наверняка влюблен в эту девушку; очень любопытно, что она китаянка. Не повезло парню. В Китае, насколько известно Чарльзу из прочитанного, принято жениться по расчету. Вероятно, у молодого человека не было ни единого шанса. Возможно, именно поэтому он и выглядел таким угрюмым – просто жалел себя. Кто, как не Чарльз, мог понять беднягу.

– Она пишет стихи и мастерски владеет мечом! – В голосе японца явственно сквозит гордость.

– Мечом?! – Чарльз изумленно поднимает бровь: китаянки, получившие хорошее образование, часто пишут стихи, но чтобы владеть оружием?

– Да, причем великолепно! Она лучшая в этом!

– С перебинтованными ногами?[5]

– Она хакка[6]. Женщинам хакка не бинтуют ноги. Но даже если бы и бинтовали, Цзяли не из тех, кто безропотно согласится на подобное, она бы сопротивлялась!

– Ясно.

Ветер немного утих. Свет озаряет серьезное лицо японца, которое теперь кажется Чарльзу довольно привлекательным.

– Итак, невеста просто замечательная. – Чарльз задумчиво смотрит на собеседника. – Жених тоже должен соответствовать.

– Не могу ничего сказать, так как плохо его знаю, но, по слухам, он преподаватель.

– Да ну? – Чарльз изумленно моргает.

– В военно-морском училище. В том, что на другой стороне гавани, со зданиями в «заморском» стиле. Это новое совместное предприятие, созданное китайцами и…

– Я знаю про это училище. – Чарльз усмехается, впечатленный тем, что японец использует слово «заморский»: так обычно китайцы называют все иностранное. – На самом деле… – Он некоторое время колеблется, а потом все-таки решается спросить: – А что он преподает?

– Науку о звездах и планетах. Цзяли писала мне, какой он умный: каждому двустишию, которое она сочиняет о луне, он дает точное научное объяснение. – Последние слова молодой человек произносит с ноткой сарказма.

– Разве наука не важна? Я думаю, это именно то, что сейчас нужно Китаю.

– Просто вы не китаец! – отмахивается юноша.

– Вы тоже. Должен сказать, что для японца…

– С чего вдруг, интересно, вы зачислили меня в японцы?

– А вы разве нет? – Чарльз удивлен. – Я слышал, как вы говорили по-японски с капитаном корабля в Шанхае, да и одеты вы в…

Его собеседник широко улыбается, демонстрируя белые зубы, как озорной ребенок.

– Вы не первый, кто ошибается. На всем пути от Токио до Шанхая меня принимали за японца, и мне нравилось всех поправлять. Через некоторое время мне пришла в голову мысль повесить на грудь ярлык с указанием моей истинной национальности, но позвольте спросить: разве только японцам разрешено носить одежду европейского кроя?

– Ну что вы, конечно нет, – бормочет Чарльз, застигнутый врасплох подобным вопросом, но ничуть не обиженный. – Давно вы уехали из Фуди?

– Два года тому назад. Я изучаю медицину в Японии. Передо мной открылась возможность стать хирургом, но сейчас нужно вернуться в Китай.

– А теперь вы еще и свадьбу пропустили. Значит, зря прервали обучение. Какая жалость!

– Но оно того стоит, – настаивает его спутник. – Я хочу снова увидеть свою подругу. В Фуди открылась больница западного типа, которой заправляют миссионеры. Моя цель – найти в ней работу и продолжить обучение там.

Их разговор прерывается, пока корабль величественно заходит в оживленную гавань. Потоки движутся в двух направлениях: по причалу в сторону города тащатся грузчики-кули, сгибаясь под тяжестью ящиков с опиумом, а на чайные клиперы с белоснежными парусами грузят плотно набитые ящики с улуном, чтобы быстрее отправиться обратно за океан.

На палубе между тем появляются еще двое европейцев.

– Мы разоряем китайцев, заставляя их легализовать торговлю опиумом, – говорит один из них.

На что его приятель легкомысленно отвечает:

– А нам они продают чай, вызывающий такое же привыкание.

Чарльз поворачивается, желая увидеть, как отреагирует на подобные комментарии его новый знакомый, который, как выяснилось, китаец, но того уже и след простыл.

В спешке сойдя на берег, Чарльз на мгновение забывает о китайском юноше, но, забравшись в карету, присланную за ним консулом из города, он вновь видит этого молодого человека, чьего имени до сих пор не знает, – миниатюрную фигурку, склонившуюся над перилами, последнего, кто остался на корабле. Бедняга пропустил свадьбу и теперь выглядит совершенно подавленным.

Карета катится вверх по холму, оставляя гавань позади.

– Мне поручено отвезти вас в Международный клуб, – объясняет кучер.

Чарльз кивает и откидывается на спинку сиденья. Яркие тропические цвета и насыщенные ароматы будоражат его душу. Он чувствует, что перед ним прекрасное и особенное место, земля, хранящая тайну. Чарльзу хочется приоткрыть ее завесу, поскольку впервые за долгое время где-то среди этих непередаваемых запахов он чувствует покой.

«Покойся с миром, Анна», – мысленно обращается он к женщине, воспоминания о которой вызывают в его сердце одновременно боль и наслаждение. При записи ее имени на китайском используется иероглиф «ань», обозначающий «покой, безопасность». Весьма подходящее имя, если учесть, что в присутствии Анны Чарльз всегда ощущал просто невероятное спокойствие – несомненное доказательство того, что между ними была настоящая любовь, которую он, увы, утратил навсегда. Потеряв Анну, он лишился покоя.

Позже его мысли снова возвращаются к китайскому юноше. Чарльза гложет предчувствие, что их пути снова пересекутся, и не в последнюю очередь потому, что девушка, вызывающая восхищение его нового знакомого, почти наверняка сочеталась браком с китайским коллегой Чарльза по военно-морскому училищу.

Оставшись один, юноша бормочет:

– Ох, Цзяли, Цзяли, ну почему ты не подождала меня?

Наверняка она весьма изысканно выглядела в красном атласе, как и положено невесте[7], а кожа ее даже мягче самой дорогой ткани. Вот жених осторожно наклоняется, чтобы откинуть покрывало, и видит лицо, что красотой «затмевает луну и позорит самые прекрасные цветы»[8]. О, как они смеялись над примитивностью этих клише, и все же насколько точно эти строки описывают Цзяли. Улыбается ли она, встречаясь с женихом взглядом, или, напротив, кокетливо отводит глаза? В любом случае все, что происходит между ними, отныне принадлежит только им двоим. Совсем уже скоро гости разойдутся и новобрачные останутся наедине, чтобы испытать наслаждение. Закрыв глаза, молодой человек тихонько бормочет:

– Я никогда не забуду тебя, пусть даже стану беззубой старухой…

Это цитата из стихотворения эпохи Тан[9] «Свадебная ночь». Невеста хорошо знает эти строки, как и он. Посылать друг другу стихи – как древние, так и собственноручно написанные – было одним из их любимых развлечений. Юноша опускает голову и обнимает себя за плечи.

Вся фигура его символизирует скорбь.

– У Фан! Госпожа, то есть, прошу прощения, господин!

Хор голосов заставляет юношу поднять глаза.

На берегу его с нетерпением ожидает прекрасная свита: паланкин, покрытый пурпурным шелком с узором в виде цветка сливы; верные слуги и служанки с подушками и веерами; друзья, молодые и старые; и, наконец, пожилые родители, встречающие свое непокорное дитя. У Фан слегка откидывается назад, пытаясь на расстоянии определить, насколько они постарели; внезапно накатывает одиночество.

– Фан… – шепчет старуха, когда ее кровиночка наконец предстает перед ней. Ее девочка.

– Мама, обними меня, как в детстве!

Они обнимаются, и дочь, вдохнув знакомый запах матери – ах, родной дом! – роняет слезу.

– Мы сделали, как ты просила, и не сообщили Цзяли о твоем возвращении, чтобы ты могла устроить ей сюрприз, – мать гладит У Фан по затылку, – но, боюсь, ты опоздала…

– Я знаю, знаю. Свадьба уже закончилась. Как досадно!

– Не бери в голову, дитя мое. Вы скоро встретитесь как старые подруги.

Конечно же, они с Цзяли снова станут подругами, но не такими, какими были раньше, а такими, какими их знает мир. Ей не следовало уезжать.

Пока паланкин несут по знакомым переулкам, У Фан откидывается на спинку сиденья и жадно вглядывается в городские пейзажи, по которым так скучала. А потом, закрыв глаза, видит себя и Цзяли тринадцатилетними девочками. Вот они стоят на коленях в каменной лодке в отцовском саду. Поэтесса, мастерски владеющая мечом. Будущая целительница, разбирающаяся в секретах трав. Мир несправедлив, и особую ненависть они питают к браку, угнетающему женщин, к той самой пагоде, под которой погребены страстные и непокорные змеи.

«Я торжественно клянусь никогда не выходить замуж, пока я жива!» – оглашает окрестности ее громкий и решительный голос.

«И я тоже клянусь никогда не выходить замуж!» – поддакивает Цзяли чуть тише.

Ступени пагоды, покрытые мхом, еще поблескивали от утренней росы, когда У Фан вприпрыжку мчалась наверх, и каждое знакомое ощущение навевало воспоминания о прошлом. Внезапный полет фазана – чьи торопливые шаги его потревожили? Мягкое дуновение влажного ветерка с нотками дикого чеснока, что кажется особенно пикантным в это время года. Сонные голоса первых рыночных торговцев, устанавливающих прилавки в далекой гавани… И вот она на месте. У Фан и сама не могла понять, почему так пренебрежительно отзывалась о пагоде в разговоре с тем европейцем на корабле, ведь здесь прошло их с Цзяли детство. У Фан слышала отголоски собственного смеха – она смеялась не над чем-то конкретным, но, пожалуй, просто от радости. Они существовали в собственном маленьком мирке: одной достаточно было начать фразу, и вторая тут же подхватывала и заканчивала мысль.

«Яньбу – человек современных взглядов. – К ужасу У Фан, с уст Цзяли снова слетело имя будущего супруга. – Он…»

«…другой», – голос У Фан стал тише, глубже, теперь в нем явственно слышалась обида.

«Он учится в новом военно-морском училище и вот-вот его окончит. При этом Яньбу продемонстрировал такие успехи, что его хотят оставить там преподавателем. Яньбу сам написал. Отрадно, что он не прислал сваху, как другие. Не находишь?»

«Это и не нужно, ведь вы помолвлены с пеленок. Остальные просто попытали счастья», – голос У Фан звучал настороженно, хотя она, насколько помнит, и старалась говорить непринужденно.

«Ну, однажды наши отцы, захмелев, договорились на банкете. Это было несерьезно!»

«Но сейчас все в восторге, да?»

«Мать Яньбу навестила нас и преподнесла подарки. Но я пока не согласилась с ним встретиться».

«Когда вы виделись в последний раз?»

«На похоронах его двоюродного деда, но это вряд ли можно назвать полноценной встречей – мы просто обменялись любезностями, и все это под пристальным взглядом кучи пожилых родственников. Ты знаешь, как это бывает…»

«А как же его стихи?» – перебила У Фан.

Цзяли лишь рассмеялась в ответ.

«Не притворяйся, что он не написал тебе ни одного. Ну и как, они хороши?» – не унималась У Фан.

«Стихи как стихи: неплохие, но не блестящие. Вот почему я так и не удосужилась показать их тебе».

У Фан расслабилась: ну хоть что-то.

Это было два года назад, почти день в день. Забавно, что сейчас она могла воспроизвести весь разговор, тогда же он ей почти не запомнился.

Письмо Цзяли с сообщением об официальной помолвке и предстоящей свадьбе подоспело, когда У Фан сдавала экзамены в Японии. Хотя учителя и сокурсники сочли ее сумасшедшей, она не стала медлить: не пошла на последний экзамен и сразу же отправилась домой.

«Надо было дождаться меня», – с горечью подумала У Фан, на мгновение забыв, что, вообще-то, сама написала, что не приедет на свадьбу. Она решила сделать Цзяли сюрприз. Но тут, как на грех, разразилась буря.

Ладно, допустим, она успела бы на свадьбу – и что тогда? Ничего изменить нельзя, все уже случилось. Ее лучшая подруга стала чьей-то женой.

Девушка услышала негромкий стук лошадиных копыт и торопливо спустилась с холма. Идти вниз по каменистым ступенькам оказалось труднее, чем вверх. Конечно же, во всей этой непривычной женской слабости – заплетающиеся ноги, учащенное сердцебиение, пот на лбу – виноват громоздкий традиционный наряд, в который ей велели облачиться родители. Проклятье, она выбилась из сил. Когда У Фан проходила мимо старого жилища семьи Цзяли, гулкого дома из красного кирпича рядом с пагодой, она потопталась на месте, но вокруг царила тишина, и У Фан не решилась беспокоить его обитателей: у них впереди трудный день. В нетерпении она свернула на тропинку, где наверняка скоро появится молодая пара.

Странно одетую женщину, погруженную в раздумья, первым заметил молодой муж, сидящий в паланкине. Он обратился к супруге, едущей рядом на лошади:

– Смотри, Цзяли, какая-то одинокая дама с утра пораньше вышла прогуляться.

– У нее странная походка, молодая госпожа, – заметила служанка Ланьлань, которая ехала рядом с Цзяли.

– Хромает, бедняжка, – заявила та, прищурившись. – Может, мы ей чем-нибудь поможем.

Она крепче сжала поводья, затем слегка сбавила ход, недоумевая, отчего эта дама выглядит так знакомо. Стряхнув с себя наваждение, она подстегнула кобылу, и та перешла в галоп.

Когда паланкин поднесли ближе, Яньбу и слуги встревожились, услышав приглушенный крик Цзяли. Затем она воскликнула:

– О Будда!.. Да это же… Быть не может!

На их глазах Цзяли спрыгнула на землю прямо перед женщиной. Затем обе молча заключили друг друга в крепкие объятия. Слышно было лишь усталое пыхтение лошади и взволнованный голос Ланьлань, которая твердила:

– Госпожа У… госпожа У. Это невероятно, просто невероятно…

Негромкий голос Яньбу заставил подруг оторваться друг от друга:

– Так значит, вот она какая – госпожа У!

У Фан вздохнула и сделала шаг назад: красивый (если не считать очков на живом лице) молодой человек перед ней оказался именно таким, каким она его себе и представляла. Сначала она почувствовала облегчение – вроде бы ничего особенного, – а потом разочарование: муж Цзяли должен быть исключительным.

– Цзяли мне все уши о вас прожужжала! – усмехнулся Яньбу. – Какая неожиданная и приятная встреча.

– У меня изменились планы, но я не успела никого предупредить.

– Тем приятнее оказался сюрприз! – Он повернулся к жене. – Только посмотрите, как Цзяли вам обрадовалась.

Та, по-прежнему прижимаясь к У Фан, лишь широко улыбалась.

– Пойдемте, не будем заставлять родителей ждать, – сказал Яньбу и повел их за собой.

Обе девушки пошли за ним, переглядываясь со смесью волнения, любопытства и нежности.

– Так забавно видеть тебя в женском платье! – засмеялась Цзяли, разглядывая У Фан с ног до головы. – Все это время я очень по тебе скучала и с нетерпением ждала встречи, но и представить не могла, что ты будешь выглядеть так. Даже когда ты уезжала в Японию… Отчетливо помню эту картину: ты стоишь под дождем в мужском костюме и рыдаешь у меня на плече, как девчонка!

– Мои родители попросили меня надеть это платье, чтобы выказать уважение твоим. Не надо было их слушаться, я ведь знаю, что твои отец с матерью принимают меня такой, какая я есть, ну а ты сама… – У Фан немного отстранилась от Цзяли, чтобы осмотреть ее женственный наряд. – Полагаю, теперь, после того как ты вышла замуж, дни, когда ты носила мужской костюм, остались в прошлом.

– Вовсе нет! – Яньбу оглянулся. – Цзяли может носить все, что ей по душе. – И с улыбкой добавил: – Эксцентричность – ее изюминка.

– Я не уверена, что моя свекровь с этим согласна, – прошептала Цзяли на ухо У Фан, как только ее муж отвернулся.

Радушный прием, который семья Шэнь оказала в равной степени и У Фан, и новоиспеченному зятю, привел девушку в ярость: в каждом слове и каждом жесте ей виделись явные признаки триумфа Яньбу. Как он смеет так смотреть на ее подругу? У Фан коробило, когда муж называл Цзяли своей. Настоящим потрясением для нее было слышать, как Яньбу именует супругов Шэнь «отцом» и «матерью», смотреть, как он кланяется, преподносит им фрукты и пирожные[10], каковые пожилая чета, которых она всегда считала назваными родителями, с радостью принимает.

По крайней мере, пес семейства Шэнь стоял на страже справедливости. Не обращая внимания на доброжелательного и заботливого Яньбу, Чжуцзы потрусил прямо к У Фан, зажав в зубах чей-то ботинок и задрав хвост. Он искал ее руки, и в ответ на поглаживание принялся наматывать подле гостьи круги, громко и радостно поскуливая, чем привлек всеобщее внимание.

Цзяли, смеясь, отняла у пса ботинок. Наклонившись, чтобы потрепать его по загривку, она прошептала У Фан:

– Чжуцзы тебя не забыл! Он отказался принимать Яньбу, уж не знаю почему…

– Правда?

– Отец сказал, что это из-за очков, которые носит Яньбу, но я думаю, дело в том, что Чжуцзы стареет.

– Глупый старичок.

Этот короткий и, казалось бы, пустяковый диалог поднял настроение У Фан, и она пребывала в хорошем расположении духа, пока новобрачным не пришла пора прощаться. Чжуцзы к этому времени взял У Фан под свою опеку, однако, настороженный перемещениями Цзяли и Яньбу, вопросительно повернул к ней морду. Девушке подумалось, что ей не позволили ни минуты провести наедине с Цзяли, хотя раньше это было в порядке вещей. Теперь же подобная просьба показалась бы совершенно неуместной. У Фан тоже поднялась и вслед за молодыми супругами вышла из дома Шэнь, чувствуя себя актрисой из какой-то пьесы. Что бы ни говорили остальные, она лишь послушно кивала, особо не вникая в смысл сказанного; на лице у нее застыла словно бы приклеенная улыбка, а ноги напоминали деревянные палки, двигающиеся сами по себе.

Они махали вслед процессии до тех пор, пока она не скрылась из виду. Только сейчас У Фан обратила внимание, каким образом перемещались молодожены. Поначалу, взволнованная встречей с Цзяли после столь долгого перерыва, девушка ничего не заметила.

– Я рада, что свекровь позволила ей поехать навестить вас верхом, – заметила она. – Разумеется, на свадьбе Цзяли носили в паланкине?

Матушка Шэнь улыбнулась, не отрывая взгляда от пустой дороги:

– Да, конечно, она решила соблюсти традицию, поскольку пеклась о чувствах свекрови. Но сегодня утром они поменялись, как только покинули особняк Янь. Цзяли сказала, что это Яньбу придумал. Очень внимательный молодой человек, совсем не похожий на свою… консервативную мать. Останешься на ужин?

Домой У Фан вернулась в совершенно растрепанном виде. Отмахнувшись от старого верного привратника, поначалу принявшего ее за нищенку, она поспешила переодеться и отправиться к родителям, которые с тревогой ожидали дочь. За ней уже дважды присылали повозки, и обе вернулись пустыми. Где она была все это время, под дождем, в темноте? Неужели ее обокрали? Многострадальных мать и отца переполняли вопросы.

У Фан засмеялась, чувствуя, как возвращается к ней жизненная энергия, стоило лишь снова надеть мужской наряд.

– Какое нелепое предположение! Не родился еще тот безумец, который осмелился бы ограбить меня!

– Но где же ты так долго пропадала? Ушла ведь еще утром. Ты заблудилась? – спросила мать.

– Я?! Заблудилась в своем родном Фуди? Ты забыла, что я пересекла океан?

– За последние несколько лет Фуди сильно изменился. Да и Китай уже не та страна, которую ты покинула! – предостерег ее отец.

– Китай никогда не будет такой страной, какой мы хотели бы его видеть, и ясно, кто в этом виноват!

– У Фан, тише! Ты не должна так громко говорить о подобных вещах! – Голос отца прозвучал устало. – Ты уже не ребенок. О том, что ты расхаживаешь по городу в мужской одежде и без сопровождения уехала за границу, и так судачат все соседи. Мы потакали тебе, но теперь ты должна…

– Остепениться и выйти замуж?

– Почему бы и нет? – подала голос мать. – Цзяли вон уже вышла, хотя, конечно, они с Яньбу были помолвлены с детства, так что ни для кого это не стало неожиданностью.

– Вообще-то, несмотря на помолвку, она не собиралась за него замуж. Дело совсем в другом.

– Что?! Ну-ка, расскажи!

– Отец Цзяли провалился в яму, собирая травы, Яньбу случайно проходил мимо и спас его. Они рассказали мне об этом сегодня вечером. А Цзяли решила, что теперь по гроб жизни в долгу перед ним.

Мать одобрительно закивала, поощряя такую дочернюю преданность, хотя сама У Фан не сомневалась, что чета Шэнь в силу природного великодушия наверняка преувеличила роль Яньбу в спасении отца Цзяли.

– Она пошла на это, хотя родители просили ее не спешить с замужеством и не приносить жертву ради них!

– Ты должна признать, что молодые идеально подходят друг другу, – улыбнулась госпожа У.

– Я понимаю, почему Шэнь благодарны Яньбу, но не могу понять, зачем Цзяли понадобилось выходить за него замуж, – заметила У Фан.

– Никто ее не заставлял, – возразила мать.

– Ну это как посмотреть! С тех пор как произошел тот несчастный случай, Яньбу постоянно давил на Цзяли: ежедневно навещал ее и буквально заваливал стихотворениями…

– Стихотворениями?

– Просто Цзяли считала, что жених обязательно должен уметь писать стихи, не хуже, чем она сама.

– Если Яньбу смог произвести на Цзяли впечатление, он наверняка умный и талантливый молодой человек, – одобрительно кивнул отец. – Ведь всем известно, какие у Шэнь высокие стандарты, я уж не говорю об их репутации в литературных кругах…

– Ну почему, почему именно Яньбу оказался в тот момент рядом? – У Фан застонала.

– Ты не очень-то рада этому браку, – укоризненно произнесла госпожа У.

– Мне жаль всех женщин, которым приходится выходить замуж. Брак – это тюрьма.

– Опять ты за свое, – посетовала мать. – Вы обе и раньше так говорили! Что за детские глупости – поклясться никогда не выходить замуж, как будто тебя не постигнет извечная участь всех женщин.

– Мы вовсе не обязаны разделять судьбу остальных.

– Ты же только что видела Цзяли. Разве она не выглядела счастливой?

– Ну…

– Вот именно! – И родители У Фан переглянулись.

Вечером У Фан получила две записки. Первую принес слуга из дома Янь, и написана она была знакомым изящным почерком Цзяли: «Яньбу завтра уезжает на работу, приходи». Вторую записку доставили гораздо позже, никто не видел посыльного, и любого другого, кто попытался бы ее прочитать, витиеватый текст сбил бы с толку.

Все уже крепко спали, а молодая госпожа при свете лампы писала ответ. Она имела право провести время наедине с Цзяли, но, признаться, ее немного нервировала эта перспектива. У Фан откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Теперь наконец она позволила себе вспомнить тот восхитительный момент на тропинке, когда Цзяли узнала ее: задорный голос, радостный крик, румянец на щеках. У Фан всегда удивляло, что мир не останавливается в тот момент, когда Цзяли что-то делает или говорит. Она расцвела, стала еще краше, чем прежде, и при воспоминании о том, в какой неподдельный восторг пришла Цзяли при виде старой подруги, У Фан широко улыбнулась.

Запечатав в конверт записку для Цзяли, она перевела взгляд на второе послание, зашифрованное: безобидные, на первый взгляд, слова «сбор» и «урожай», знала она, были кодами для куда более смелых действий; истинное значение этих слов родителям лучше не знать. В Японии перспектива подобных занятий наполняла сердце волнением, но теперь У Фан обуял страх – нет, она боялась не за себя, но опасалась, чем это может грозить тем, кого она любит. Не совершает ли она ошибку, ввязываясь во все это?

Прислонившись к двери в кабинет Яньбу, который пустовал, пока хозяин уехал в военно-морское училище, У Фан представила себе образ Яньбу-ученого: степенный, довольный, сидит он спиной ко всем и вся; стол перед ним украшен астрономическими картами и тетрадями с таблицей, в которой значатся колонки «Объект», «Прямое восхождение»[11], «Склонение», – строго упорядоченный, тщательно каталогизированный мир звезд и планет. В темной комнате пахнет мебелью из старого дуба. Они лишь мельком виделись два дня назад, и все же У Фан кажется, что она знает, какой Яньбу человек: надежный, умный, легкий в общении – такого же супруга хотят родители и для нее самой. Ее отъезд в Японию на два года ничуть не умерил их энтузиазма в этом плане, а свадьба Цзяли лишь еще больше подогрела стремление выдать дочь замуж. Ее сегодняшний визит в дом Янь порадовал отца и мать: «Поезжай, и сама увидишь, как счастлива Цзяли в браке, если нам не веришь».

– …я сплю здесь, а он там… – рассказывала между тем Цзяли.

У Фан вернулась в спальню, где ее ждала подруга.

– Что?

– Ну, он спит в кабинете, а я на этой кровати…

– Я не понимаю. Почему?

– Ты что, не слушала? – Цзяли рассмеялась. – Яньбу не смог придумать парное двустишие к моему!

– Но ведь он теперь твой законный супруг!

– Яньбу знает, что я вышла за него из благодарности за спасение папиной жизни. Мы договорились, что не будем торопиться. Он не должен на меня давить.

У Фан, разжав кулаки, опустилась на кровать. И шепотом поинтересовалась:

– Где твой свадебный наряд?

– С чего вдруг такой вопрос?

– Надень его.

– Что, прямо сейчас?

– Почему бы и нет? Я, когда плыла на корабле, все представляла, как ты выглядишь в свадебном платье, и теперь, раз уж я пропустила свадьбу, ты должна показать мне свой наряд!

– Хорошо, – весело ответила Цзяли. Продолжая что-то щебетать, она сняла с себя голубой халат и осталась в белом нижнем белье.

– Какая ты изящная! – восхитилась У Фан.

В фигуре Цзяли действительно было что-то необычное, но У Фан никак не могла понять, что именно. Или это разум играет с ней злую шутку?

«Цзяли замужем, она, должно быть, как-то изменилась», – мелькает в голове У Фан смутная мысль. После возвращения из Японии все вокруг стало казаться ей нереальным.

А Цзяли все еще стоит, держа в руках свадебное платье.

– Чего ты ждешь?

– Верх от наряда… – бормочет подруга, – его здесь нет…

Она босиком ходит туда-сюда, открывая и закрывая ящики. У Фан следит за ней. Даже полуодетая, Цзяли обладает природной грацией, которая притягивает взгляд, и У Фан не может удержаться от того, чтобы не понаблюдать за подругой, как это сделал бы незнакомец на улице.

Цзяли ничего не замечает, разговаривая вполголоса сама с собой. Постельное белье и одежда разбросаны по полу, пока она ищет недостающую деталь. Затем она просит У Фан помочь, и та обнаруживает множество любопытных предметов одежды, которым не знает названия, и вынуждена просвещаться, да вот только верха от свадебного наряда нигде нет.

В конце концов подруги позвали на помощь Ланьлань, и после недолгой паузы служанка обнаружила то, что они искали, в кабинете Яньбу.

– Как верх от свадебного наряда там оказался? – недоуменно спросила Цзяли.

Ланьлань заморгала:

– Вчера вечером молодой господин держал его в руке, сидя у стола. Вроде бы рассматривал узор, а потом поднес к носу и…

Цзяли покраснела и выхватила у служанки верх:

– Хватит! Спасибо, Ланьлань. А теперь иди и приготовь нам чай!

– Значит, Яньбу кое-чего хочет, – проговорила У Фан недрогнувшим голосом.

Неужели он не приставал к молодой жене? Она поправила подруге воротник и принялась застегивать ей пуговицы.

– Ну… – Цзяли опустила глаза, следя за ловкими пальцами У Фан. – Первая брачная ночь была, конечно, странной…

– Расскажи!

– Для начала он назвал меня «старшей сестрицей»[12]. Он и раньше обычно так обращался ко мне, но в тот вечер это прозвучало как-то иначе. Да и голос у него тоже был необычный: высокий и пронзительный. Наверное, Яньбу нервничал, как и я.

– Продолжай.

– Он страшно изумился, когда я попросила его продекламировать стихи.

– Ну и довольно глупо с его стороны. Я уверена, Яньбу просто притворился, что забыл, о чем вы с ним договаривались.

– Тогда я спросила его, интересно ли ему узнать обо мне больше.

– И что он ответил?

Цзяли ущипнула себя за нос и проговорила напряженным голосом, изображая мужа:

– «Конечно. Со временем мы обязательно узнаем друг друга получше. Сестрица, мы подходим друг другу, это самое главное. Ты так красива и талантлива. Да и я не последний человек в училище, этом оплоте нового образования…» – Она захихикала.

– Какие напыщенные слова! Ты его выгнала?

Облачившись в свадебный наряд, Цзяли уселась на кровати, скрестив ноги. У Фан уставилась на нее, теряясь в догадках. На корабле она тысячу раз представляла себе, как Цзяли будет выглядеть в роли невесты, но теперь, когда та предстала перед ней, У Фан стало не по себе: несмотря на широкую улыбку и довольный вид, подруга вовсе не превратилась в кого-то другого. Она просто переоделась в другую одежду.

«Наверное, я должна быть этому рада, – сказала себе У Фан, но потом поняла, что именно ее встревожило, и нехотя признала: – Какой смысл выходить замуж, если в результате ты не выглядишь счастливее?»

– Эй, ты о чем задумалась? – засмеялась Цзяли.

У Фан взяла себя в руки:

– Ну и чем дело закончилось? Ты его выгнала?

– Яньбу спасся тем, что показал мне ночное небо. У Фан, он так много знает о звездах! – Цзяли теребила красные кисточки и бусины. – У него даже голос изменился, когда он заговорил о звездах: излагал все преподавательским тоном, а звезды словно бы доставал из огромного сундука с сокровищами и раскладывал передо мной, как драгоценности. Яньбу буквально преобразился на глазах, и я его простила…

– Видимо, он действительно хорошо разбирается в своем деле. – Хотя У Фан вроде бы и соглашалась с подругой, голос ее звучал пренебрежительно. – Если ты интересуешься астрономией, я и сама могла бы дать тебе урок! Вовсе не обязательно для этого было выходить замуж за преподавателя.

А Цзяли между тем продолжала:

– Знаешь, оказывается, звезды можно рассмотреть поближе с помощью прибора, который называется телескоп. Яньбу обещал мне их показать…

– Но стихи так и не прочел?

– На самом деле он процитировал Чжан Хэна[13].

– «Песню о созвучии»?

Цзяли кивнула.

Слова эхом отдавались в головах обеих девушек, но ни одна не произнесла их вслух:

– А что, если он так и не сможет сочинить достойный ответ на твое двустишие? – спросила У Фан.

– Тогда и браку конец – он дал мне честное слово.

– И ты ему доверяешь?

– Да.

– Правда?

Они закрыли глаза. Затем У Фан медленно взяла из рук Цзяли красное покрывало и накинула его на голову подруги.

– Это завершит образ, – прошептала она.

– Давай, будто ты – это он. Сними с меня покрывало, – попросила Цзяли.

Цзяли замерла, но ткань тихонько колыхалась от ее дыхания. У Фан ощутила легкое головокружение: Цзяли в красном свадебном наряде напоминала огненный шар, который притягивал ее, но одновременно и немного пугал. Она осторожно протянула руку и услышала хихиканье.

«Ну же…» – раздается в памяти голос совсем юной Цзяли, старающейся сдержать смех.

«Сейчас, дорогая!» – У Фан протягивает руку к дрожащему созданию перед собой. Шарф, украденный у матери У Фан, играет роль свадебного покрывала Цзяли.

«Дорогая? Ты называешь меня дорогой?» – подруга изображает шок.

Затем рука У Фан тоже начинает дрожать, а она сама – безудержно смеяться…

Сколько раз в детстве они играли в «свадьбу»: она в роли жениха стягивала покрывало с Цзяли, изображающей невесту. Конечно, когда подружки поняли, что может означать для них брак, то решительно отказались от этой игры, однако сейчас…

Со смешанными чувствами У Фан протянула руку, чтобы коснуться покрывала, как вдруг Цзяли заливисто захохотала, сама сдернула с себя покрывало, схватила У Фан за руку и потащила ее на кровать.

– Я так скучала по всему этому, по тебе, по нашим проделкам!

После краткой потасовки она прижала У Фан к кровати. Как девчонки, они принялись щекотать друг друга, задыхаясь от смеха.

Сколько времени прошло? Никто из них не знал. Однако внезапно в комнату ворвался порыв холодного воздуха, и прозвучал резкий, как удар ножом, голос:

– А ну-ка вставайте!

Перед ними стояла госпожа Янь – высокая худая женщина в черном, с прямой спиной, а рядом с ней – Ван Ма, служанка с морщинистым лицом.

– Матушка. – Цзяли поднялась, переводя дыхание; на лице ее еще играла улыбка.

– Бесстыдница, как ты теперь будешь смотреть в глаза мужу? – прогремел строгий голос свекрови.

– Яньбу? – изумилась Цзяли. – Но он не будет возражать, он уже встречался с…

– Да как ты смеешь? – Пожилая женщина направилась к кровати, и вид у нее при этом был потрясенный и разгневанный. – Как смеешь развлекать в спальне постороннего мужчину, позволять ему прикасаться к тебе!

Не обращая внимания на У Фан, которая теперь стояла, скрестив руки перед грудью, свекровь не сводила возмущенного взгляда с невестки:

– У меня просто в голове не укладывается. Когда Ван Ма рассказала мне, я ей сперва не поверила. Я должна была увидеть сама! Я всегда знала: с тобой что-то не так! Ну, что скажешь в свое оправдание?

– Госпожа Янь, – вздохнула У Фан, выходя вперед, – возможно, вам стоит допрашивать не Цзяли, а меня.

– А ты, вообще, кто таков? Вот сейчас позову кого-нибудь из ямыня[14], чтобы тебя хорошенько выпороли!

– Прошу вас не делать поспешных выводов, госпожа Янь. – У Фан поклонилась глубоко, медленно, оказавшись достаточно близко, чтобы пожилая женщина смогла разглядеть под платьем «мужчины» девичью грудь. – Я У Фан, дочь У Гуанцзу из Фуди, и я рада познакомиться с вами. Уверяю вас, мой визит в будуар вашей невестки не заслуживает столь бурной реакции.

Ланьлань, стоявшая возле двери, громко обратилась к другой служанке:

– Я же говорила тебе, что госпожа У приехала…

Ван Ма в раздражении наклонилась к хозяйке и что-то зашептала ей на ухо.

Суровое лицо госпожи Янь претерпело метаморфозы: она нахмурилась, скривилась, а затем сжала челюсть и зажмурилась. Когда она снова открыла глаза, мышцы ее расслабились, а лицо разгладилось и расплылось в улыбке, став еще морщинистее:

– Какое досадное недоразумение! Для нас, конечно, большая честь видеть вас здесь, госпожа У, и я приношу глубочайшие извинения за глупость моих слуг.

Она тяжело вздохнула и подняла худую руку с длинными ногтями – медленно, словно ей совершенно некуда торопиться, – чтобы пригладить волосы, туго стянутые в пучок на затылке. Казалось бы, заурядный жест, но контраст между острыми ногтями и неторопливыми, взвешенными движениями произвел на Цзяли глубокое впечатление, и девушка вздрогнула.

Когда госпожа Янь наконец оставила их в покое, У Фан не спеша разложила перед подругой подарки из Японии: открытки, гравюры, книги, новую диковинную мужскую одежду, при виде которой ахнула не только Цзяли, но и Ланьлань. Не сомневаясь, что свекровь сегодня больше сюда не заглянет, Цзяли, ко всеобщему восхищению, облачилась в костюм по последней западной моде, дополненный строгой черной шляпой.

Они вышли во двор, где Цзяли достала меч из кожаного чехла. Почти игриво она пронзила кончиком меча ночной воздух, а затем, отступив и чуть повернув запястье, одним взмахом острого клинка рассекла тьму, описав идеальную дугу.

У Фан оставила чашку с чаем. Ее мышцы покалывало от предвкушения.

Держа меч в левой руке и опираясь на левую ногу, Цзяли слегка присела на правую, дыша глубоко и размеренно, а пальцы ее ног напряглись. Она перекинула меч в правую руку и перенесла вес на другую ногу. По телу пробежали искры приятной боли, а У Фан вздохнула.

Все вокруг затаили дыхание, прислушиваясь и наблюдая за тем, как новая хозяйка на своих огромных, никогда не бинтованных ступнях хакка обошла двор, словно зверь, помечающий территорию. Взмах, удар, взмах, выпад, а затем она снова подкинула меч – и все это в ритме двух бешено колотившихся сердец.

– Дай и мне тоже меч, – прошептала У Фан, не в силах противиться искушению.

Она давно не практиковалась и какое-то время просто обходила Цзяли по кругу, а затем подошла к ней. Подруги решили размяться, вступив в схватку.

На лбу Цзяли выступили мелкие бисеринки пота. Теперь, когда к ней присоединилась У Фан, стало труднее. Они учились у одного и того же мастера, и, какой бы шаг ни сделала Цзяли, это было вполне предсказуемо: они уже сотни раз тренировались вместе. Она могла предугадать каждое движение подруги, но как же здорово снова помериться силами! Пока мечи согревались в их руках, в воздухе растекалась знакомая радость, ощущение, что все вокруг как-то связано между собой. Из груди одной девушки вырвался крик удовлетворения, а быстрый взмах меча соперницы вызвал у другой возглас восхищения.

– Не думала, что это возможно, но ты улучшила свои навыки! – воскликнула У Фан, отступая в сторону.

– Госпожа постоянно тренируется, – сообщила Ланьлань, которая принесла еще чаю.

– И это заметно, – кивнула У Фан. Она устала, но чувствовала себя счастливой: они обе здесь, как в старые добрые времена. – Помнишь наш первый урок с мастером Гу? – спросила она, вытирая пот со лба.

– Как я могла забыть? – Цзяли улыбнулась. – К моему вечному стыду, когда отец впервые представил его, я решила, что это какой-то забулдыга, ведь он был одет неряшливо, как нищий.

В воздухе витает ожидание, а в глазах господина Шэня застыло благоговение, которое поразило двенадцатилетнюю У Фан, только-только переставшую играть с подругой в свадьбу.

Молодой человек, кажется, целую вечность стоит с закрытыми глазами, держа в руках меч. А потом вдруг, словно подхваченные порывом ветра из ниоткуда, и юноша, и меч взмывают в воздух. Они превращаются в крутящийся, быстро движущийся шар. Это тоже своего рода танец, самый красивый танец, который девочки когда-либо видели. Они мгновенно забывают о потрепанном наряде мастера Гу.

«Я хочу научиться этому!» – восклицает Цзяли.

У Фан замерла в безмолвном благоговении. Затем она нерешительно делает шаг вперед: «Я тоже!»

«Хорошо! – отвечает молодой мастер. – Первый урок – дыхание».

«Мы умеем дышать», – робко возражает Цзяли.

«Да, но неправильно. Сначала никто не умеет. Когда сам я состоял в учениках у мастера на горе Лаошань, первые три года, помнится, только и делал, что рубил дрова для монастыря и учился дышать», – рассказывает юноша.

Теперь по утрам они практикуют дыхание: это лучшее время суток, те драгоценные часы перед началом дня, когда энергия ян находится на подъеме. Девочки сидят бок о бок на коврике, постеленном на каменную лодку в саду У Фан, и осознанно вдыхают и выдыхают: со временем их неглубокие, беспорядочные детские вдохи превращаются в долгие и продуманные; ритм совпадает, и они дышат как одно целое.

Глубоко вздохнув, У Фан открыла глаза, когда ладонь Цзяли коснулась ее руки, возвращая в настоящее.

– Мне всегда было интересно, – сказала У Фан, – почему твой отец привел к нам мастера Гу.

– Мастер Гу был одним из папиных пациентов. Когда отец узнал, что он мастер кун-фу, то не смог удержаться и попросил его научить нас. – И Цзяли произнесла низким голосом, пародируя отца: – «Раз уж вы, девочки, не собираетесь замуж, надо научиться за себя постоять».

У Фан засмеялась:

– Он действительно так сказал? Я уже и забыла…

– Мы с тобой постоянно лазили по деревьям и дрались с мальчишками, доставляя родителям головную боль. Думаю, отец искал способ обуздать нас – возможно, хотел проверить. Он признался, что не был уверен, что мы справимся, и очень удивился, когда нам это удалось.

– В этом большая заслуга нашего учителя… Каким необыкновенным человеком был мастер Гу… – снова вздохнула У Фан.

– Мне так его не хватает, – призналась Цзяли.

– Мне до сих пор невыносимо грустно при мысли о том, как он умер. Когда ты написала об этом, мне захотелось рвануть обратно через море и разодрать на клочки этих жирных маньчжурских мандаринов, чтобы отомстить за него.

– Папа очень беспокоился обо мне. Долгое время он не отпускал меня поклониться могиле мастера Гу, хотя сам часто ее навещал.

– Твой отец был прав, когда защищал тебя. Лучше перебдеть!

– Но нельзя ведь жить со всем этим безобразием и закрывать на него глаза!

– Цзяли!

У Фан поражена: несмотря на то что Цзяли нарушила их договор, ее лучшая подруга все еще остается той страстно стремящейся к справедливости девушкой, которую она знала всю свою жизнь. Ей хочется так много всего рассказать, поделиться приключениями, раскрыть секреты… Но с чего начать?

– Оставайтесь у нас на ночь, госпожа У! – предложила Ланьлань, словно прочитав ее мысли.

У Фан засмеялась:

– Я, вообще-то, не собиралась, но после визита старой госпожи, возможно, останусь.

Ланьлань украдкой взглянула на Цзяли:

– В первый же вечер она заставила мою хозяйку готовить одно и то же блюдо трижды! Ну никак было на нее не угодить!

– Однако на четвертый раз у меня все получилось, не так ли? – отвечает Цзяли. – Теперь я знаю, что свекровь любит очень соленую пищу.

– Да как она только посмела! – в недоумении воскликнула У Фан. – И как ты могла с этим смириться?

– Это вовсе не означает, что теперь я должна торчать на кухне каждый день, – поспешила успокоить подругу Цзяли. – Просто такова традиция: в первый день после переезда в дом мужа молодая жена должна приготовить еду для его семьи.

– Чтобы доставить его родным удовольствие поиздеваться над ней? Вот почему я и ненавижу все эти так называемые традиции – ну зачем принижать женщин, давить на них? А ведь этим занимаются не только мужчины, но и другие женщины тоже!

– Глупости! Сестры Яньбу очень со мной милы.

Ланьлань явно была с этим не согласна:

– Я забыла сказать вам, госпожа, что сегодня младшая госпожа Янь снова приходила одолжить шпильку, пока вы разговаривали со старой госпожой.

– Ну и что? Мне не жалко. Ты же понимаешь, мне не требуется так много шпилек. Давай Мочоу столько, сколько ей нужно.

– Я сказала, что найду шпильки для нее, но девчонка настояла на том, чтобы самой порыться в вашей шкатулке с драгоценностями!

– Ей просто было любопытно.

– Нет, госпожа. Ее подослала старшая сестра, и они…

– Ланьлань, прекрати! Не вредничай. Отнесись к девочкам с пониманием. – Повернувшись к У Фан, Цзяли пояснила: – Эти две сестренки – сироты. Моя свекровь была так добра, что удочерила их.

– Добра? – Ланьлань закатила глаза. – Она была одинока и нуждалась в компании. Теперь это игрушки старой госпожи, когда ей скучно, и служанки, когда ей что-то нужно.

– Ланьлань! – возмутилась Цзяли.

– Ну, по крайней мере, мне Ван Ма так говорила…

– Не стоит верить всему, что болтает Ван Ма. Вот что, мы проголодались. Принеси нам, пожалуйста, поесть, – распорядилась Цзяли.

– Твоя служанка просто умница! – заметила У Фан, когда Ланьлань удалилась. – По крайней мере, я теперь сразу узна́ю, если в доме Янь тебя вдруг станут обижать. Ланьлань молчать не станет!

– Успокойся. Я вполне могу и сама о себе позаботиться. Они неплохие люди, просто консервативные.

– Замечание как раз в твоем духе: ты вечно всех оправдываешь!

– У Фан, давай больше не будем обсуждать мою новую семью. Расскажи лучше об этом забавном профессоре, который не догадался, что ты девушка.

Сколько раз У Фан мечтала об этом: как она будет самым подробным образом рассказывать Цзяли о жизни в Японии, обо всем хорошем и плохом, держа ее за руки и глядя в глаза. И вот она сидит рядом с подругой, держит Цзяли за руки, смотрит ей в глаза, но что-то не так. Наружу вырываются неправильные слова. Ей хочется сказать: «Когда я поднималась на гору Фудзи, ты была рядом». Но вместо этого она произносит: «Я хотела, чтобы ты была там».

Нет, слова не отражали того, что она действительно чувствовала. Когда Цзяли услышала, как У Фан пришлось бежать с рукой мертвеца в морозильную камеру в подвале учебной больницы, она посмотрела на нее с отвращением и испугом. А ведь У Фан представляла себе, что подруга рассмеется в ответ. Время отдалило их друг от друга, сказывалась двухлетняя разлука.

«Ради тебя я отказалась от своей мечты стать хирургом». Есть вещи, которые она никогда не сможет произнести вслух.

Ночь становится все холоднее, и они переходят в дом.

– Жаль, что ты не доучилась, – вздыхает Цзяли.

– Здоровье мамы оставляет желать лучшего, да и папа тоже не молодеет. – Ложь дается ей легко.

– Я так хотела, чтобы ты стала первой женщиной-хирургом в Китае.

При этом замечании сердце У Фан тает.

– Возможно, я еще стану. Я ведь не перестану учиться. – И тут же тревожная мысль тенью ложится на ее счастье. – Как долго Яньбу будет отсутствовать?

– Два месяца. Преподаватель военно-морского училища обязан оставаться там на протяжении учебного семестра. Следующий отпуск ему положен только на Праздник середины осени[15].

У Фан вздыхает с облегчением: два месяца достаточно долгий срок, чтобы как следует наверстать упущенное с Цзяли.

Харчевня при постоялом дворе быстро заполнялась, и, поскольку внутри было жарко, У Фан выбрала столик на улице. Несколько человек бросили на нее любопытные взгляды, и она оглядела себя. Не выбился ли пояс из-под ее мужского платья? Нормально ли зачесаны волосы, чтобы скрыть женственную челку? Впрочем, все это не беспокоило девушку всерьез: У Фан привыкла, что на нее смотрят. Пусть уж лучше внимание горожан привлекают ее эксцентричные привычки, нежели что-нибудь другое.

Почти опустошив чашу с вином, У Фан наклонила голову, пытаясь разглядеть дорогу: поскольку Цзяли и Ланьлань тоже должны были приехать в мужской одежде, она уже приняла за них нескольких всадников. Цзяли обычно не опаздывала.

У Фан не возвращалась в дом Янь с той первой ночи, хотя обещала подруге навещать ее. Она утверждала, что якобы проходит медицинское обучение в Шанхае, но в основном ездила по округе, встречаясь с людьми и строя планы, которые лучше держать в тайне. Разумеется, Цзяли рано или поздно обо всем узнает, но У Фан хотела как можно дольше уберечь подругу от тревог.

В прошлый раз они проговорили до глубокой ночи, и все же многое так и не прозвучало. Оказавшись одна, У Фан остро ощутила разочарование: действительно, она осталась собой после того, как покинула Китай, а вот Цзяли отказалась от их идеалов и вышла замуж, что, несомненно, было еще бо́льшим предательством. И при этом между молодоженами не было близости. Но как долго это продлится? Несмотря на заверения Цзяли, У Фан сомневалась: Яньбу, возможно, никогда не сравнится с Цзяли в искусстве стихосложения, но он сумеет завоевать сердце ее подруги как-то иначе. Недаром лицо Цзяли сияло, когда она говорила о звездах, которые ей показывал муж.

У Фан тряхнула головой, чтобы отогнать этот образ, но тут же перед ней возникла другая картина: Цзяли, снова улыбающаяся, накануне отъезда У Фан в Японию. Они тогда сидели и пили до поздней ночи.

«Даже если он нынешний Ли Бо[16] и богат, как Лун-ван, царь драконов, я все равно не выйду за него замуж! – Цзяли закивала, глядя на У Фан. – Ни один мужчина не стоит того, чтобы ради него осложнять себе жизнь!»

Как гордо и решительно выглядела тогда Цзяли.

У Фан горько усмехнулась: они обе были настолько наивны, что искренне верили, будто Цзяли сможет избежать замужества.

Внезапно раздался шум, и она увидела Ланьлань, которая в одиночестве скакала верхом на лошади.

– Вот же современные бабы… – прохрипел пьяный мужчина за соседним столиком. – Разъезжают верхом средь бела дня, совсем стыд потеряли! Посмотрите на эту, даже голову не удосужилась прикрыть!

У Фан увидела, что, хотя Ланьлань одета в мужское платье, волосы служанки действительно открыты всем взорам.

Заметив У Фан, Ланьлань бешено замахала шляпой, которую держала в руке.

– Нет, вы только гляньте на нее, – продолжал гундосить пьяный, – еще и внимание к себе привлекает! Вот же шлюха!

– А ну-ка, повтори это еще раз! – рявкнула У Фан.

– Место женщины – в постели и у очага, – усмехнулся наглец. – Если бы она была моей…

У Фан по привычке потянулась к мечу. Но Ланьлань махала все настойчивее. Что-то случилось.

У Фан бросила на смутьяна суровый взгляд:

– К счастью для тебя, я тороплюсь!

По совету Ланьлань они поехали по крутому склону, чтобы подобраться к дому Шэнь с тыла. А приблизившись к саду, который примыкает к пагоде, услышали крики.

У Фан обратилась к Ланьлань:

– Скажи своей госпоже, что я здесь, а потом останься с ней.

– А вы куда?

– Поговорить с… – Она кивнула на дом и передала Ланьлань поводья своей лошади.

– Хозяин пытался их прогнать, но они даже не сдвинулись с места. Старая госпожа хотела послать за чиновником в ямынь, но молодая госпожа остановила ее. Она не хотела, чтобы этих людей арестовали…

– Мудро.

– Но послушают ли они вас?

– Я знаю некоторых из них. А теперь иди.

Слова эти не слишком убедили Ланьлань, но служанка все же повиновалась. Опыт подсказывал ей, что нужно всегда слушаться госпожу У.

Внезапное появление фигуры в синем халате поначалу не вызвало особого волнения, но вскоре в толпе повисла тишина, словно подул прохладный ветерок, охладивший страсти. Все взгляды обратились к этой худощавой девушке, чьи уверенные шаги и спокойная манера поведения мгновенно приковали к себе всеобщее внимание. По толпе прокатился негромкий шепот, и вокруг У Фан образовался круг. Она кивнула и почти неслышно обратилась к группе разъяренных мужланов, которые еще минуту назад жаждали крови.

Господин Шэнь принимал мужчин и женщин разного возраста и привык к виду ран и страданий. В его присутствии самые жестокие люди становились покорными, а он, в свою очередь, не замечал угроз. Он просто лечил, и все. Человека, лежавшего сейчас перед ним, доставила его дочь Цзяли, которая направлялась на встречу с У Фан. Это был гость из-за океана, иностранец, первый в практике отца Цзяли, хотя в его понимании никакой разницы между пациентами не было. Лицо, поросшее светлой бородой, выглядело совсем молодым, а в медленно открывшихся глазах (бедняга только-только пришел в себя) читалась благодарность – универсальный язык, который старый лекарь хорошо понимал.

Толпа расходилась. Господин Шэнь заметил, как странно У Фан прощалась с некоторыми из мужчин: она клала правую руку на кулак левой и кланялась. Мужчины отвечали ей тем же жестом – возможно, это какая-то новая мода, которую она переняла в Японии, рассеянно размышлял лекарь, подняв взгляд от баночек с травами, которые смешивал.

Когда У Фан вошла в дом через парадную дверь и ее глаза еще не привыкли к темноте внутри, она услышала голос, восклицающий:

– Это вы! Хирург! Первый в Китае!

Спасенным Цзяли иностранцем оказался Чарльз – тот самый, с которым У Фан плыла на корабле из Шанхая и который еще принял ее за японца. Чарльз пояснил, что, вопреки советам своих соплеменников-европейцев, забрел в «запретные» места и поплатился за любопытство: когда он задержался на рынке, соблазнившись сладким ароматом спелых манго, за ним увязалась толпа, а когда он добрался до пагоды, местные повели себя агрессивно и бросились в погоню. Чарльза забросали камнями, он получил удар по голове и упал.

– Хорошо еще, что этот молодой господин, – проговорил Чарльз, указывая на Цзяли, – и его слуга, – он указал на Ланьлань, – случайно проезжали мимо и привезли меня сюда, чтобы укрыть.

У Фан кивнула, в душе заподозрив, что европеец, который на корабле показался ей намного более благосклонным к китайцам, чем его соотечественники, должно быть, невольно сказал или сделал что-то такое, что спровоцировало толпу. Подобное случается. Девушка наклонилась, чтобы осмотреть его раны, отбиваясь от пса, вившегося вокруг нее. Наконец она кивнула: как и ожидалось, горькие травы лекаря Шэня сотворили чудо, и ей больше ничего не нужно делать.

– Так вы знакомы? – с любопытством спросила Цзяли.

– Познакомились на корабле, когда плыли из Шанхая, – улыбнулась У Фан. – Выслушав мою историю, он принял меня за японца.

Почувствовав себя бодрее, Чарльз засыпал своего знакомца вопросами:

– Вас приняли в больницу? – спросил он с нетерпением.

– Собеседование позади, приступаю к работе на следующей неделе. – У Фан с улыбкой повернулась к Цзяли. – У меня не было времени тебе об этом рассказать…

– А… вы все-таки попали на свадьбу? – почти нетерпеливо перебил ее Чарльз.

– Нет, к сожалению.

– Но встретились с невестой?

– О да, и не один раз. – У Фан подмигнула Цзяли.

– И между вами все наладилось?

– Думаю, да.

– Жених тоже… рад был вас видеть?

– Ну, по крайней мере, он так сказал, – хихикнула У Фан. – Вот, спросите у невесты сами.

И она обняла Цзяли, чем до глубины души изумила Чарльза: еще бы, нечасто увидишь, как двое молодых мужчин нежно обнимаются.

Положение спас добросердечный лекарь Шэнь:

– Ну, девочки, хватит уже морочить человеку голову. Объясните иностранному господину эту вашу странную привычку – переодеваться в мужскую одежду.

День пролетел незаметно. Лицо Чарльза загорело с тех пор, как они общались на корабле, а его китайский, как заметила У Фан, приобрел звучание, свойственное Фуди. Узнав, что перед ним две женщины, он поначалу был обескуражен, но Цзяли, конечно же, сумела разговорить его, как это удавалось ей даже с самыми нервными и необщительными пациентами отца. Вскоре, к своему изумлению, они узнали, что европеец знаком с Яньбу, причем довольно хорошо, ведь они преподают один и тот же предмет – астрономию – в военно-морском училище.

– А помните, – сказал Чарльз (когда он привык к виду двух женщин, одетых как мужчины, ему это, к его собственному удивлению, даже понравилось), – как на корабле вы упомянули о свадьбе и о том, что жених преподает в военно-морском училище?

– Еще бы, – кивнула У Фан, смеясь. – Мне показалось, что в этот момент лицо у вас вытянулось…

– Ну да, я на всякий случай решил умолчать о том, что и сам собираюсь преподавать там же.

– А что У Фан говорила о моем замужестве? – заинтересовалась Цзяли, и родители ее при этом тоже навострили уши. – Одобряла мой брак?

– Ну… – внезапно Чарльз запнулся.

Не мог же он сказать, что У Фан пренебрежительно отзывалась о Яньбу. У Фан говорила о женихе Цзяли таким странным тоном, что Чарльз, который успел уже подружиться с Яньбу, предпочел ничего не рассказывать ему о той встрече на корабле.

– Ну так что же она говорила? – не унималась Цзяли, переводя взгляд с У Фан на Чарльза и обратно.

У Фан покраснела, и у нее вдруг тоже стал заплетаться язык, что было ей совершенно не свойственно.

Чарльз, не переставая в душе недоумевать, понял, что должен спасти эту достойную женщину.

– Об этом речь вообще не шла, – заверил он Цзяли. – Просто У Фан была так расстроена тем, что пропустила свадьбу, и так расхваливала вас, что я даже забеспокоился, уж не влюблена ли она в вас сама.

– Ну конечно, вы же считали ее мужчиной! – Матушка Цзяли невинно засмеялась.

– Именно так. – Чарльз кивнул, благодарный ей за поддержку. – Она была так хороша собой, что я счел ее настоящей угрозой для жениха!

У Фан снова густо покраснела, но остальные рассмеялись, не обращая на это внимания.

– А каков Яньбу на работе? – с нетерпением спросила Цзяли. – Что вы можете о нем сказать?

– Только хорошее. Мой коллега – знающий, терпеливый и очень внимательный преподаватель, – улыбнулся Чарльз. – Его любят курсанты и уважаем все мы. Думаю, скоро он получит повышение.

Чарльз действительно симпатизировал Яньбу, хотя ему нравились все китайские коллеги. Несмотря на огромную разницу в оплате и условиях труда между китайскими и иностранными сотрудниками, никто, кажется, не роптал, что чужеземцам вроде него разрешено свободно разгуливать по Фуди, в то время как китайцы должны торчать в училище весь семестр, за исключением особых случаев, таких как праздники и семейные торжества.

– На самом деле я уверен, что так и будет. Ваш супруг вполне это заслужил! – подчеркнул Чарльз, испытывая легкое чувство вины.

– Так-так. – У Фан кивнула Цзяли, а затем опустила голову, чтобы осмотреть рану на лбу Чарльза, которую лекарь Шэнь обработал темно-коричневой пастой из трав. – Сильно болит?

– Уже почти совсем прошло! – воскликнул Чарльз. – Я обязан вам жизнью. – Он посмотрел на молодых женщин поочередно и задержал взгляд на Цзяли. – Я до сих пор не могу поверить, с какой скоростью вы скакали со мной. Я ведь наверняка ужасно тяжелый.

– Ничего страшного! – пробормотала она.

– Теперь есть о чем написать домой: меня спасла китаянка.

– От нас ждут, что мы будем беспомощными девчонками? – Цзяли моргнула.

Чарльз покачал головой:

– Вы не поверите, что́ европейцы думают о китайских женщинах, если я вам скажу!

– Вы не поверите, что они думают о китайцах вообще, если я вам скажу! – резко возразила У Фан.

– Мне чрезвычайно стыдно, – изрек Чарльз серьезным тоном, – за высокомерие некоторых моих соотечественников!

– Но все равно неправильно, что местные напали на вас, – вздохнула матушка Шэнь. – Вы всего лишь гуляли по рынку…

– Я понимаю, что войны, которые развязали европейцы, не прибавили нам любви китайцев. Я вовсе не одобряю их и проявил наивность, если не сказать глупость, когда завел речь о конфликте с продавцом манго. Я просто хотел завязать разговор, но он воспринял это неправильно. Я не виню его за то, что он обиделся, но я никак не думал, что толпа так разгневается…

– Понятно… – У Фан вздохнула. – Видите ли, для многих китайцев даже присутствие здесь иностранцев уже само по себе оскорбление. – И она тихо добавила: – Вы, наверное, слышали об инциденте в Юаньдуне?[17]

– О пяти убитых западных миссионерах? – прошептал Чарльз. – Да, конечно.

– После случившегося местный ямынь распорядился обезглавить двадцать жителей китайской деревни, чтобы задобрить иностранцев, а некоторые из казненных были совсем мальчишками.

– Это было ужасно… – Чарльз вздохнул. – Учитывая несправедливость происходящего, мне действительно следовало быть осторожнее. Все могло обернуться гораздо хуже. Я еще легко отделался!

– Чем больше маньчжуры взаимодействуют с иностранцами, тем меньшей популярностью те пользуются. – Шэнь с отвращением показал на свою косичку. – Маньчжуры заставляют нас, ханьцев, носить такую прическу…[18]

Тут матушка Цзяли вскочила, перебивая мужа, и воскликнула, что рис, должно быть, уже переварился.

Когда в комнату проник аппетитный аромат, Чарльз обратился к У Фан, сменив тему:

– А местных не удивляют ваши необычные наряды? Что думают по этому поводу ваши родители?

– Мои, как видите, не обращают внимания! – рассмеялась Цзяли. – А вот мою подругу, – она указала на У Фан, – воспитывали как мальчика, ну… по ее собственному настоянию. О, как родители ей потакали. Слугам было велено обращаться к ней «молодой господин», а не «молодая госпожа»; ей разрешили поездку в Японию, поскольку Америка показалась слишком далекой. И там, – она повернулась к У Фан, – во имя науки ты часто находилась в комнате, полной голых мужчин!

– Вскрытие трупов было частью моего медицинского образования… А! Ты имеешь в виду живых? Ну так это у японцев обычай такой. Они вместе моются в бане, мужчины и женщины. Они вообще очень отличаются от нас!

В приглушенном свете Чарльз с удивлением разглядывал двух молодых женщин. Его первое впечатление о том, что Фуди – место необычное, оказалось верным: он ожидал увидеть совсем других китаянок и сейчас, несмотря на свою травму, испытывал воодушевление.

Хотя ужин состоял из самых скромных блюд – риса и капусты – беседа получилась очень проникновенной и приятной, и лишь поздно вечером их прервал громкий стук в дверь. Из дома Янь пришел слуга с сообщением, что молодой хозяин неожиданно приехал из училища и ждет встречи с женой.

– Старая хозяйка очень хочет, чтобы вы как можно скорее вернулись домой, госпожа, – обратился он к Цзяли.

– А как она узнала, что я здесь?

– Нам сказали те, кто был на рынке. – Слуга настороженно взглянул на Чарльза.

Спустя несколько часов после того, как Цзяли ушла к мужу, У Фан и Чарльз, сытые и немного пьяные, наконец покинули дом Шэнь. В лунном свете пагода выглядела загадочной и манящей, и молодой человек вслух размышлял:

– Интересно, каково там, наверху?

– То есть вы еще туда не поднимались?

Чарльз покачал головой:

– Я жду, когда меня кто-нибудь проводит.

– А Яньбу не предлагал?

– Ему это не особо интересно.

У Фан, немного поколебавшись, коротко предложила:

– Пошли прямо сейчас.

Конечно, она предпочла бы остаться в компании Цзяли, но сегодня, увы, не получится, а иностранец показался ей достаточно интересным спутником. Они вместе поднялись по ступенькам.

Много раз Чарльз наклонялся, чтобы потрогать стену и восхититься шероховатостью камня, похожего на кожу рептилий. Он то и дело выразительным шепотом восклицал, как красиво и таинственно пагода выглядит в лунном свете. У Фан кивала и в конце концов рассказала, что в детстве пагода напоминала ей спящую черепаху или гигантского кита из старой легенды, такого древнего и неподвижного, что его широкая спина поросла мхом, и что здесь отдыхают птицы.

– Значит, вы все же любите пагоду, – улыбнулся Чарльз, – несмотря на то, что сказали мне на корабле.

– Я нормально к ней отношусь, – ответила она, а затем призналась: – Я действительно скучала по ней в отъезде.

Они поднялись на самый верх.

Обстановка была весьма романтичной: молодые мужчина и женщина, одни в лунном свете. Сердце Чарльза взволнованно забилось: несмотря на мужскую одежду, У Фан показалась ему довольно привлекательной. Удивленный внезапно нахлынувшим чувством, он отошел в сторону. Наверное, это все от одиночества, решил он.

А вот У Фан, в отличие от него, не прониклась романтическим настроением. Остроумная, сообразительная, с высоким лбом и выдающимися скулами, У Фан понимала, что относится к тем женщинам, которых мужчины уважают, но не испытывают к ним влечения, и это ее вполне устраивало. Однако ей нравился этот иностранец, она питала к нему какое-то сестринское чувство. В нем чувствовалась некая тихая грусть, как будто он нуждался в защите. У Фан улыбнулась, и, глядя в лунном свете на ее открытое, честное лицо, Чарльз сглотнул и сказал:

– Моя жена умерла в море, по пути сюда…

– Мне показалось, что на корабле вы выглядели немного потерянным.

Он не сводил глаз с того места, куда пагода отбрасывала мрачную тень:

– Лихорадка… Анна сгорела за три дня… ничего нельзя было сделать. Я закрылся в каюте и ни с кем не общался. Если бы вы встретили меня тогда, я бы не стал с вами разговаривать. Я просто не мог вынести всех этих соболезнований…

– Должно быть, вам пришлось очень тяжело.

– О да, у нас ведь был медовый месяц. Я думал, что счастливее меня человека нет! – Его голос дрогнул.

У Фан хранила сочувственное молчание. По правде говоря, ее сердце тоже заколотилось сильнее. Нет, это было не романтическое чувство, но в тот момент, помимо сестринской привязанности, в душе ее зародилось нечто сродни благоговению: хотя этот заморский гость еще совсем молод, он уже познал любовь и утрату.

А теперь скорбел.

– Нам еще так много предстояло узнать друг о друге, но теперь Анна покоится на дне Тихого океана, а я стою здесь, на вершине древней пагоды, и беседую с вами… – Чарльз замолчал, немного смутившись. – Я не знаю, что на меня нашло, я никому об этом не рассказывал… – Он отвел взгляд.

– Горе – слишком тяжкое бремя, чтобы нести его в одиночку, – ласково проговорила У Фан. – Для меня большая честь, что вы решили довериться мне. – Затем она улыбнулась. – Но я ведь врач… вернее, будущий врач. Так что вы можете рассказать мне все.

Улыбка девушки обезоружила Чарльза, и его настроение переменилось.

– Помните, что вы говорили о Яньбу, когда мы плыли на корабле?

– А что я такое говорила? Я уже и забыла, – искусно притворилась У Фан.

– Не ручаюсь за точность, но что-то насчет того, что он помешан на науке. Не могу отделаться от ощущения, что в этом замечании было что-то странное. Простите, если я ошибаюсь, но мне показалось, что в ваших словах – и в тоне тоже – чувствовалась неприязнь.

Девушка, стоявшая перед ним, внушала доверие, и Чарльз не испытывал неловкости, говоря с нею начистоту.

– Так вот почему вы… – Она замялась и как будто слегка отступила в темноту, но затем на ее лице вновь появилось выражение благодарности. – Прикрыли меня в доме Шэнь.

Чарльз стал серьезным.

– Я прав? Яньбу действительно вам не нравится?

У Фан взглянула ему прямо в глаза:

– Что ж, не стану лгать. Да, я думаю, что он недостоин Цзяли.

Ее собеседник покачал головой:

– Но вы с ним даже не знакомы!

Она ухмыльнулась:

– Уже успела познакомиться.

– Когда же?

– На второй день моего пребывания в Фуди новобрачные пришли навестить родителей Цзяли. Там-то мы и познакомились.

– И?

– Яньбу показался мне достаточно приятным, но… – У Фан запнулась. Она не могла сказать, что чувствует на самом деле: Цзяли настолько великолепна, что ни один мужчина просто не может быть ей ровней.

– У Фан! – Чарльз оживился. – Вы ее лучшая подруга и, конечно, думаете, что ни один мужчина ее недостоин. Но поверьте мне, в лице Яньбу Цзяли нашла настоящего благородного мужа!

– Неужели? – чуть слышно прошептала У Фан. Кажется, после его слов она испытала облегчение, а не гнев, как он опасался.

– Я в этом уверен! – воскликнул Чарльз и с воодушевлением продолжил: – Вы встречались с ним всего один раз. Вы не знаете этого человека, а я знаю. Я работаю с ним бок о бок!

– Похоже, Яньбу пользуется в училище популярностью!

– Да, все его любят и уважают.

– Счастливчик!

– И ему вдвойне повезло, что он так скоро заслужил внеочередной отпуск.

– Вы считаете, что Яньбу вернулся именно поэтому? – Голос У Фан стал настороженным. – Вы не думаете, что дело в чем-то другом?

– Ну это, разумеется, лишь мое предположение. Однако директор Цзо имеет репутацию эксцентричного, но доброго чиновника: он часто отправляет сотрудников домой по семейным обстоятельствам, особенно молодоженов… – Чарльз улыбнулся, уверенный, что это успокоит и даже развеселит У Фан.

Но девушка лишь кивнула, а затем заявила, что у нее внезапно разболелась голова:

– Мне нужно пойти домой и отдохнуть.

Всю дорогу, пока они спускались, У Фан молчала, что было ей несвойственно, но Чарльз, находившийся под впечатлением от чудесного спасения и подъема наверх при лунном свете, даже не заметил. Сам он искренне радовался незапланированному отпуску Яньбу; ему и в голову не приходило, что его молодая спутница может думать иначе.

Цзяли замерла в нерешительности возле двери в кабинет мужа.

– Сестрица! – окликнул ее Яньбу.

– Почему ты вернулся так рано?

– Ты недовольна?

– Не говори глупостей! Конечно же, я очень рада. Просто… это немного неожиданно!

Она скользнула в комнату, как большая грациозная кошка. Яньбу одновременно восхищался женой и немного ее побаивался.

– Все было в порядке в мое отсутствие?

– Да.

– Матушка тебя не обижала?

Она поведала мужу о визите У Фан, о том, как его мать сперва приняла подругу за мужчину. Он искренне рассмеялся вместе с ней, откинувшись на спинку стула. Когда речь зашла о спасении Чарльза, Яньбу подался вперед и внимательно слушал, не переставая нахваливать Чарльза так же, как тот нахваливал ранее его самого.

– Ну конечно, вы двое – само совершенство, – поддразнила его Цзяли.

Он кивнул, довольный и ободренный ее интересом.

– Но ведь у Чарльза наверняка есть и недостатки, куда же без них?

Яньбу нахмурился, тщательно обдумывая вопрос. Он снова откинулся в кресле, скрестив руки и закрыв глаза; слабая улыбка раздвинула уголки его губ, а звездные карты и диаграммы на стене за спиной стали прекрасным фоном для лица. Его расслабленная поза вызвала у Цзяли прилив нежности. Муж всегда нравился ей больше в обстановке своего кабинета: здесь он был как-то больше похож на самого себя.

Яньбу открыл глаза и поймал на себе взгляд жены. Он не отличался особой чувствительностью, но тем не менее этот взгляд воодушевлял, хотя молодой человек и понимал, что стоит притвориться, будто он ничего не замечает. Вслух Яньбу сказал, что от заморского гостя «немного попахивает», дескать, он чует «специфический запах тухлого молока, который присущ всем иностранцам», да и борода Чарльза кажется ему «грязной».

– То есть он неопрятный вонючка, – рассмеялась Цзяли.

«Какой сюрприз – оказывается, Яньбу умеет шутить. И похоже, отношения у них с Чарльзом и впрямь дружеские».

Она подошла к столу возле кресла мужа, привлеченная выражением его лица.

Их улыбающиеся глаза наконец встретились, и на этот раз Яньбу не отвел взгляда. Они оба поняли, что это самый интимный момент в их браке. Будет ли продолжение?

Да, похоже на то.

– Уже поздно. Пойдем! – Яньбу протянул жене руку.

Цзяли последовала за ним из кабинета в спальню, и сердце ее учащенно забилось. После свадьбы они спали в разных комнатах.

Яньбу направился прямо к кровати и сел, но Цзяли в нерешительности застыла у двери. Он загадочно посмотрел на супругу.

– Что такое? – спросила она, стараясь говорить непринужденно.

Муж неловко вздрогнул:

– Ты не поверишь, почему мне позволили поехать домой.

– Расскажи!

– Директор Цзо был в отъезде, и сегодня, после возвращения, – Яньбу запнулся, а потом робко продолжил, избегая ее взгляда, – он послал за мной. Поздравил меня с законным браком… – Яньбу сделал паузу и улыбнулся. – Сказал много приятного о тебе и твоей семье, о том, как он всегда восхищался ученостью твоего отца и им самим, а еще… – Яньбу вскинул голову, – предупредил, как непросто быть мужем женщины хакка. «Женщины хакка крепкие, как железо, и не зря им не бинтуют ноги» – вот его слова.

Цзяли покраснела:

– Так вы, стало быть, обсуждали мои ноги?

Голос мужа стал еще загадочнее.

– Я думал, что на этом все, но после обеда, в середине урока, получил от директора вот это… – Он спрыгнул с кровати, потянулся к своей сумке и что-то оттуда достал. – Прочти сама!

Это оказалась короткая записка, написанная причудливой каллиграфией:

Я вижу на Вашем лице неисполненное желание и явные признаки того, что женская сила инь и мужская ян не примирились. Физическая близость в браке жизненно важна как для здоровья, так и для достижения гармонии. Это Ваш священный долг – продолжить род, произведя на свет наследника. Я даю Вам дополнительный отпуск на пять дней, чтобы Вы отправились домой и все уладили. Сделайте это без промедления!

Видя, как изменилось лицо жены, Яньбу пожалел, что показал ей записку. А он-то в простоте душевной счел это подходящим аргументом, чтобы доказать свою правоту.

– Вмешивается не в свое дело, старый дурак! – воскликнула Цзяли, а затем, подняв глаза, спросила: – Откуда директор Цзо узнал?

В голосе ее прозвучало разочарование. Как жаль! Она-то решила, что они сблизились, но эта писанина разрушила чары.

– Понятия не имею. – Муж избегал ее взгляда. – Странно, не правда ли?

– Должно быть, ты сам рассказал!

– Ничего подобного! – возмутился Яньбу, повышая голос. – Если уж на то пошло, я нарисовал картину домашнего счастья, и директор Цзо пожелал мне много сыновей и внуков… – Он осекся, как от удара, а затем, опустив голову, продолжил приглушенным голосом: – Нашего директора многие считают эксцентричным. Говорят, будто он умеет предсказывать судьбу. Он из того поколения, которое больше всего печется о детях.

– Как они смеют указывать нам, что делать?! – возмущенно воскликнула Цзяли, стараясь скрыть смущение.

– Они старше, и у них добрые намерения, – пробормотал муж, сделав ударение на «них».

– Но это никого не касается!

– Это не моя вина. Клянусь, я не сказал ни слова. – Голос мужа звучал печально, но без тени обиды, хотя Цзяли остро почувствовала его горечь.

Супруги переглянулись.

– То есть, я так понимаю, между нами никогда ничего не будет? – тихо прошептал Яньбу, смирившись со своей участью.

Опустив глаза, Цзяли быстро проговорила:

– Ничего не будет, если ты не попытаешься…

– Я пытался, – он сглотнул, – но ты была не готова.

– Ты не ответил на двустишие, которое я сочинила в нашу первую брачную ночь… – запротестовала она слабым голосом.

Позже они спали в разных комнатах – Цзяли в супружеской постели, а Яньбу на длинной скамье в своем кабинете. Цзяли изучала резьбу по дереву на спинке кровати – утки-мандаринки с переплетенными шеями, традиционный символ супружеской любви, – и вспоминала их разговор. Она недоумевала, почему муж так упрямо отказывался сочинять стихотворение. Судя по их переписке, он легко мог бы. Правда, Яньбу не так искусен, как Цзяли, но раньше она никогда этого не подчеркивала и, напротив, всячески его подбадривала. Почему же он сейчас вдруг заупрямился? Может, хочет этим что-то сказать?

Ее дыхание участилось, когда она услышала тяжелый вздох из соседней комнаты. Но после короткой паузы вновь воцарилась тишина. Цзяли медленно и осторожно выдохнула. Перевернувшись на спину, она снова уставилась на уток-мандаринок. Как одиноко ей было после отъезда У Фан в Японию: не с кем поговорить, не с кем переодеться в мужскую одежду и отправиться кататься верхом. А потом произошел тот несчастный случай с отцом, Яньбу спас его, и… она и сама до сих пор не могла поверить, как быстро согласилась на брак. Благодарность сыграла большую роль, это правда, хотя, признавалась себе Цзяли, скука и одиночество тоже повлияли на ее решение. В отсутствие У Фан образовалась огромная дыра.

Она вздохнула и закрыла глаза, но теперь вспомнила, о чем говорили ее родители в ночь после помолвки, думая, что дочь спит.

«Я рада, что Цзяли наконец-то образумилась, – с энтузиазмом сказала мать. – Помнишь обещание, которое она дала У Фан?»

«Да разве такое забудешь? – рассмеялся отец. – Она поклялась, что никогда не выйдет замуж… а потом, в качестве уступки нам, добавила, что если все-таки и выйдет, то лишь при условии, что жених сможет сравниться с ней в искусстве стихосложения!»

«Цзяли была уверена, что такого мужчины просто не существует на свете! Это была идея У Фан, я даже не сомневаюсь!»

«Да уж, эта парочка совсем не похожа на других девушек».

«Это ты ее так воспитал, вот и пожинай теперь плоды! – ехидно заметила мать. – Цзяли возомнила себя особенной!»

«Но наша дочь и впрямь особенная! С какой стати ей было соглашаться на первого подвернувшегося жениха?»

«Ох, мама и папа!» Цзяли заснула под звучавшие в ее голове голоса заботливых родителей, и сны ее были полны прекрасных стихов.

Весь следующий день Яньбу провел вне дома, встречаясь со старыми друзьями, а вечер – в обществе матери и вернулся только после ужина. Сославшись на жажду, он попросил чаю. Но, взяв чашку, вдруг ахнул и уронил ее.

– В чем дело? – спросила Цзяли, и муж показал ей травмированный палец. – Когда это ты успел пораниться? И где?

Яньбу покраснел и рассказал, как было дело: на следующее утро после свадьбы он специально порезал большой палец ножом до крови, а потом промокнул его носовым платком. Тогда он не придал этому значения, и рана вроде бы затянулась, но сегодня, стоило лишь зацепиться за какую-то щепку, она снова начала кровоточить.

– Но зачем же было резать палец?

– Разве ты не понимаешь? – Его голос стал нежным. – В наши дни молодожены часто так поступают. Некоторые коллеги делали то же самое в первую брачную ночь, если их супруги еще не были готовы… к близости. Капаешь на носовой платок кровью, а затем… – Он замолчал, опустив глаза.

– Что затем? – безжалостно спросила она, не воздав должного его такту.

– Ну же, Цзяли, не притворяйся, будто бы ты не знаешь!

Цзяли покраснела: конечно же, она знала. На следующее утро после свадьбы нужно предъявить окровавленный платок в качестве неопровержимого доказательства девственности невесты и того, что теперь ее лишили невинности. Показав жене порез на большом пальце, Яньбу надеялся заслужить таким образом ее похвалу, но какое там – это ведь был один из обычаев, против которых Цзяли с У Фан всегда так яростно протестовали. Ну почему проверяют исключительно чистоту вступающей в брак женщины? Да еще таким унизительным способом!

Некоторое время оба ничего не говорили, а затем Цзяли прервала молчание:

– И ты туда же, да?

– Э-э-э… – Видя явное возмущение жены, бедняга не мог подобрать слов.

– Показал его матери?

– Ну…

Она нетерпеливо взмахнула рукой. И так все ясно, можно было даже не спрашивать.

– А что ты сделал с ним потом?

– С платком? – Яньбу медленно потер большой палец, не глядя на Цзяли. – Мне было так стыдно, что я его выбросил…

– Ох… – Она удивилась и, кажется, внезапно перестала злиться. – А что ж ты раньше молчал? Надо было показать мне… – сказала она ласково. – Порез, я имею в виду. Я бы обработала рану…

Их взгляды встретились.

– Подожди здесь, – велела она.

Цзяли аккуратно разложила в маленькой комнатке сухие травы, приготовленные Ланьлань. Ее отец был знаменитым травником и поэтом. Все в городе знали, что его единственная дочь и сама была целительницей. Хотя Цзяли совсем недавно вышла замуж, она уже успела вылечить нескольких служанок в доме Янь.

Она неторопливо выбирала травы. Образ мужа со склоненной головой не покидал ее. Забота Яньбу и его смирение тронули сердце Цзяли. Порез ерундовый, но это было сделано ради нее. Теплое чувство усилилось, когда она вернулась в кабинет с подносом трав.

Яньбу почуял сильный аромат, и глаза его загорелись огнем.

– Сиди спокойно, – велела она, и муж повиновался.

Цзяли наклонилась вперед, осмотрела его большой палец и негромко проворковала:

– Как я и предполагала, заражение и воспаление. Вот почему он все еще болит…

– Болит немного… – кивнул Яньбу.

– Не волнуйся, – улыбнулась Цзяли, – я тебе помогу.

Она перевязала ему рану. Сейчас, с убранными назад волосами и закатанными рукавами, она являла собой образ преданности.

– Сестрица…

– Не называй меня так, – пробормотала Цзяли, не сводя глаз с большого пальца мужа.

– А как же тогда к тебе обращаться?

– Разумеется, по имени. – Она слегка покраснела.

– Цзяли, моя Цзяли. – Голос Яньбу стал нежным и настойчивым. А затем она услышала кое-что знакомое. – Отбросив веер, я танцую с мечом сверкающим под светом…

– …белым, – закончила Цзяли.

Не самое изысканное из ее сочинений, это двустишие о луне и звездах было одним из самых ранних, которые она написала для Яньбу. Цзяли тронуло, что муж его запомнил.

– К окну склонившись, слышу я твои посланья, что принесли мне птицы на рассвете. Цзяли, я могу прочесть их все, каждое из стихотворений, которые ты мне прислала…

Она распрямилась и уронила руки, пропахшие травами. Ее сверкающие глаза встретились с его глазами.

– Я тоже помню все твои. Сколь отрадно в глубине бездонной эхо чувств своих мне обрести…

Из скромности, как ей показалось, он поспешно перебил ее, прошептав:

– У меня есть для тебя еще несколько строчек.

– Правда?

Цзяли затаила дыхание. Еще мгновение назад она решила отказаться от этой идеи со стихами: пусть они взлетают, легко паря над головой, словно сгоревшая бумага, которую жгут во время праздника Цинмин[19] в качестве подношения почившим предкам. И тут вдруг наконец… Выходит, Яньбу просто дразнил ее? Раньше он никогда так не поступал. О, сколь часто она мечтала, как будет слагать стихи вместе с возлюбленным.

– Я хочу стать циновкой, на которой ты спишь… – загадочно начал он.

«О, но это же не…» – Цзяли была ошеломлена.

А Яньбу между тем продолжил:

– Или мягким шелковым одеялом, укрывающим тебя от ветра и холода…

Нет, это не новое двустишие, как Цзяли надеялась, но слова танцуют в воздухе, каждое из них поражает, ласкает, дразнит. Она вспомнила, как любит это стихотворение, как не раз представляла описанную там интимную атмосферу.

– Ни один человек в мире не видел подобного зрелища…

– Ни одно удовольствие не сравнится с сегодняшним вечером… – прошептала она.

– Пожалуйста, Цзяли. Сделай меня самым счастливым человеком на свете!

Нет, дело тут было не в одних стихах.

Ах, если бы Яньбу только знал. В глубине ее души зародилась искра, этакий зуд, который не давал покоя с самой первой брачной ночи. Цзяли отвела взгляд, но вид покрывала с красной шелковой вышивкой в виде дракона и феникса[20] лишь разжег эту искру.

И тут она снова услышала свое имя.

– Цзяли! Я бы хотел, чтобы ты снова надела это… – Яньбу держал в руке верх от свадебного наряда.

Когда он успел его взять? Цзяли вспомнила рассказ Ланьлань о том, как перед отъездом из дома муж зарывался лицом в эту деталь ее туалета. Цзяли закрыла глаза, сама себе удивляясь, но этот жест Яньбу не только не оттолкнул ее, но, напротив, она ощутила возбуждение!

– Ты действительно этого хочешь? – прошептала Цзяли.

– Пожалуйста, прошу тебя…

Она начала расстегивать пуговицы на халате мужа, движения ее были медленными и продуманными, а Яньбу даже не подозревал, что точно такая же просьба уже звучала в этой комнате, и Цзяли вспоминаются сейчас слова, настойчивым тоном сказанные У Фан. Яньбу задрожал от прикосновения кончиков пальцев: они все еще пахли травами, которыми жена лечила его.

Цзяли осталась в одном белье и потянулась за скомканным верхом от свадебного наряда, но, вместо того чтобы отдать его ей, Яньбу наклонил голову, и его глаза безмолвно взмолились о чем-то. О чем именно, догадаться было нетрудно.

Она скользнула в постель под стук сердца, напоминающий удары барабана. Оказавшись под одеялом, быстро и ловко разделась догола. Но, как ни странно, Цзяли почувствовала себя не слабой и уязвимой, а смелой и непобедимой. А вместе с дерзостью нарастало и нетерпение. Меньше всего ей хотелось сейчас натягивать холодный верх свадебного наряда на мягкую, нежную кожу, на грудь, взывавшую к вниманию супруга.

– Прикоснись ко мне, – нетерпеливо прошептала она.

И Яньбу, потрясенный и восхищенный, осторожно приподнял краешек одеяла и неуверенно положил руку на теплый гладкий живот, быстро поднимающийся и опускающийся в такт учащенному дыханию.

Цзяли закрыла глаза, и тут откуда-то издалека вдруг пришла мысль: «А что бы сказала У Фан?»

Но рука Яньбу уже начала нежно поглаживать живот, и Цзяли ощутила, как внутри вновь разгорается пламя. Она не могла больше ждать. К черту стихи!

И Цзяли решительно пробормотала:

– Раздевайся и иди ко мне!

Ее правый сосок мгновенно напрягся от прикосновения холодной дрожащей руки супруга. Несколько крупиц травяного снадобья, которое она нанесла на большой палец Яньбу, попали на грудь, напоминая о его жертве. Желание, пульсируя, распространилось по телу. Цзяли вся горела. Она обняла мужа, притягивая к себе, ощущая всю тяжесть его веса, словно обещание, которое она скрепляет поцелуем. Цзяли всегда стремилась к новым ощущениям и сейчас понимала, что это новое наслаждение будет необыкновенным: от этого зависит счастье всей ее будущей жизни. Сейчас, широко раздвинув ноги, она открывается мужу и новому волнующему миру.

Цзяли даже не представляла возможности своего тела, как и то, что в нем остались глубины, до которых Яньбу не может добраться. Боль была не похожа на ту, которой она боялась, и молодая женщина согнула колени, подстраиваясь под мужа, втягивая его еще глубже, до самого центра своего существа. Но знает ли он, знает ли он, знает ли он? Не совсем… но уже почти… ох, как близко и в то же время как далеко… Яньбу никогда не доберется туда… Хотя Цзяли понятия не имела, куда «туда», но молила его проникнуть глубже, молила глазами, руками, бедрами. Он становился все грубее, однако не мог войти глубже, к ее полному разочарованию.

И тут, когда она шептала про себя: «Только не останавливайся, пожалуйста, только не останавливайся», он вдруг остановился. Струйка жидкости между ее ног была теплой, густой и липкой. Теперь вес партнера показался Цзяли непосильной ношей, и она отстранилась.

Яньбу ласково улыбнулся ей, но Цзяли отвела глаза. Никак не получалось отделаться от ощущения, что муж использовал ее исключительно для своего удовольствия. В конце концов, она ведь всего лишь жена…

Вроде бы храм этот очень просторный, но как же тут душно! Изогнутая крыша, раскинувшаяся над верующими, напоминала Цзяли огромную хищную птицу, укрывающую птенцов под мощными крыльями. Густые белые завесы из благовоний служили дополнительной защитой для мирян. Тут были только замужние женщины, такие как она. Стоя у древней сосны во внутреннем дворе, Цзяли и не подозревала, какой вызвала переполох. В этой молодой женщине чувствовалось что-то странное, и присутствующие дамы дружно недоумевали, убеждая себя, что всему виной ее никогда не бинтованные ноги, большие ступни, неизящные и некрасивые. Для беспокойства имелись и иные причины, но их было не так легко уловить, ибо они не лежали на поверхности: возможно, дело в том, что, в то время как другие женщины возводили очи к небесам, прося о благосклонности, или стояли, смиренно потупившись, глаза Цзяли непочтительно смотрели вперед, взирая на все с любопытством.

Она вошла в затемненный внутренний зал неохотно и скованно, совсем не так, как ее свекровь, которая чувствовала себя здесь как дома. Волнующееся море молящихся женщин вызывало в душе отвращение. Неужели ей тоже предстоит стать одной из них? Цзяли опустилась на колени, закрыла глаза и вспомнила восторженное лицо Яньбу, нависшее над ней прошлой ночью, то, как он умолял «сестрицу» не вставать слишком рано. Если она полежит, у его семени будет больше шансов «взойти».

Как истово он жаждал ребенка, и стремление сие, несомненно, было обусловлено не только традициями и условностями. Цзяли, разумеется, готова по мере сил помочь ему в осуществлении этого желания. Но как же то особое удовольствие, которое воспевали, слагая об этом стихи? Каждый вечер, готовясь ко сну, молодая женщина ощущала томление, которое нарастало, пока она ждала мужа, достигало пика, пока Яньбу ласкал ее, но тотчас спадало, когда он краснел и все грубее мял ее тело. Это было равносильно тому, как если бы она дрожала от холода, пока он произносил тосты у костра. В такие моменты он, словно пребывая в ином измерении, двигался в собственном ритме, испытывая радость, которая была ей чужда. В самой интимной обстановке Цзяли ощущала сильнейшее отчуждение.

«Помогите!» – кричал голос внутри ее, и она задавалась вопросом, слышат ли его здешние боги. О чем молятся другие женщины? О желанном сыне, о внуке, которого так ждет ее свекровь, – уж не это ли причина их визита в храм? Вчера Яньбу уехал в училище, ибо его свадебный отпуск завершился. Может быть, она уже носит под сердцем его ребенка?

Цзяли поискала глазами свекровь, но, вновь оскорбленная видом распростершихся на полу женщин, поспешно покинула зал. На улице она небрежно бросила пучок горящих палочек благовоний в огромную дымящуюся урну посреди двора, чем возмутила какую-то женщину, которая горячо молилась. Внезапно поднявшаяся волна удушливого сухого жара обожгла лицо, и Цзяли закашлялась.

Ее преследовала строчка из стихотворения Чжан Хэна про несравнимое удовольствие, которую Яньбу тогда процитировал, но ведь там есть и продолжение: «Никогда, даже став беззубой старухой, не забуду я сие наслаждение». От этих слов она поморщилась.

Да уж, древние явно преувеличивали! В стихах они рисовали нечто прекрасное из ничего, но как банальны эти красивые словеса, как бессмысленны этот храм и эта сосна, как фальшив ее брак!

Тут Цзяли услышала, что ее зовут по имени: свекровь вышла из зала, поддерживаемая служанкой Ван Ма.

– Будда здесь прислушивается к просьбам, – сказала госпожа Янь. – Мне он помог, и, дабы выразить свою благодарность, наша семья оплачивала постоянную курильницу для благовоний в этом храме.

– Старый хозяин всегда хотел иметь сына, но ему не везло, пока в дом Янь не пришла наша хозяйка, – заулыбалась Ван Ма. – Старая госпожа – самая преданная поклонница Будды.

– А разве дру… – Цзяли замерла, не успев произнести «другая наложница». Госпожа Янь была одной из двух наложниц и получила статус «госпожи» только после смерти жены и первой наложницы старого господина. – Разве другие госпожи не молились? – невинно осведомилась она.

– О да, конечно молились, – кивнула свекровь.

– И обе они умерли бездетными, – поспешно, почти с ликованием, добавила Ван Ма, – но, чтобы Будда исполнил ваше желание, ваше сердце…

– …должно быть чистым, – закончила за нее госпожа Янь, перебирая четки. Ее взгляд был устремлен на Цзяли, и той стало неловко.

Когда свекровь отправилась на встречу с настоятелем, чтобы обсудить вопрос о возобновлении помощи храму, Цзяли проскользнула обратно в зал и опустилась на колени.

«Ради Яньбу», – сказала она себе.

– Ты усердно молилась, девочка? – спросила свекровь, когда они снова встретились во дворе.

– Я старалась, – честно ответила Цзяли.

– Помни, что во время молитв твое сердце должно быть чистым, – зазвенел холодный голос госпожи Янь. – Глаза Будды широко открыты. Никто не может обмануть Будду. Если ты солжешь, тебя накажут.

Цзяли размышляла о словах свекрови, пока ехала в паланкине обратно. Ей почудился намек на угрозу, но в чем конкретно заключалась угроза? Что госпожа Янь имела в виду, говоря «если солжешь»? Так и не придя ни к какому заключению, Цзяли вскоре отвлеклась: свекровь от души потешалась, глядя на забавные уличные сценки, которые подмечала Ван Ма. При этом старуха почти по-девичьи хихикала, а ее белые зубы резко контрастировали с черным вдовьим платьем, которое она никогда не снимала. Госпожа Янь была женщиной суровой и строгой, а потому Цзяли удивило, как мало нужно, чтобы ее развеселить.

Сначала она приняла этот звук за мяуканье кошки. Но он не прекращался и казался все жалобнее. Вскоре Цзяли услышала, как Ван Ма злобно шипит на кого-то:

– Хватит! А ну замолчи! Старая хозяйка прилегла после обеда вздремнуть, и, если ты ее разбудишь, тебе несдобровать!

В тишине полудня Цзяли двинулась на звук и без труда обнаружила младшую из приемных дочерей госпожи Янь – та, со связанными руками и засунутым в рот платком, прижималась к большому фарфоровому аквариуму. Цзяли вытащила платок и попыталась развязать тугой узел, но безуспешно.

Девочка ловила ртом воздух.

– Ван Ма, это ты с ней такое сотворила? – Цзяли в ярости повернулась к служанке. – Как ты могла!

– Юная госпожа не должна беспокоиться о пустяках. – Ван Ма отвела глаза, избегая ответа.

– Развяжи немедленно!

Ван Ма даже не пошевелилась.

– Ты слышала, что я сказала?

– Но, госпожа, это ведь для ее же блага…

– То есть?

– Ее ноги, юная госпожа. Мы начали бинтовать их на прошлой неделе. Разумеется, ступни зудят, и она без конца их чешет. Старшая сестра была терпеливее, но Мочоу несдержанна, поэтому мы… Это приказ старой госпожи. Она заботится только об интересах девочки!

– Ван Ма, развяжи ее!

– Я не посмею. Старая госпожа рассердится.

– Сейчас же развяжи! Я сама ей все объясню.

Служанка начала медленно распутывать бинты.

Продолжение истории не заставило долго себя ждать. Приказ явиться к хозяйке передала Ван Ма, которая и хотела бы задержаться, но ей велено было покинуть кабинет старого хозяина, где госпожа Янь сидела в потертом кресле покойного мужа, откинувшись на спинку.

Цзяли много слышала об этой комнате со стенами, украшенными свитками и картинами, неподвижными и внушительными, как судьи, – то была этакая высохшая нора для пауков и мышей, тихая, как сама смерть. Кабинет покойного хозяина хранил мрачные тайны, ведь в нем обитали сразу два призрака – жены и первой наложницы. Юному Яньбу эта душная комната снилась в кошмарах, и он до сих пор не хотел туда заходить. И тем не менее из всех многочисленных помещений особняка госпожа Янь предпочитала именно это: она всегда отдыхала здесь после обеда, мрачная и неподвижная, похожая на черного мотылька в своем обычном вдовьем платье.

– Матушка, но Мочоу всего шесть лет, – взмолилась Цзяли. – Она еще слишком мала…

Госпожа Янь невозмутимо смотрела прямо перед собой.

– Разумеется, девочка будет плакать, как и я сама, когда мне бинтовали ноги, но в конце концов поймет, что боль стоила того. Твое вмешательство лишь отсрочит неизбежное!

– Мочоу – моя младшая сестра, и я не могу допустить, чтобы ей было больно!

– Глупости. Как ее старшая сестра ты должна помогать мне!

– Матушка, но бинтовать ноги – это жестокая и устаревшая практика! И нет, я не буду помогать вам мучить бедную девочку! – с горечью воскликнула Цзяли. – Как говорит У Фан, женщины не должны поступать так с себе подобными!

– Не все рождаются в семьях хакка, и не всегда родители потакают прихотям дочерей, – холодно произнесла госпожа Янь.

Спина Цзяли напряглась.

– Мои родители воспитали меня так, чтобы я гордилась своим происхождением. Мы, женщины хакка, делаем все то же самое, что и мужчины, поскольку нам никогда не бинтовали ноги. А что касается поблажек, я благодарна маме с папой за то, что они позволили мне быть такой, какой я хочу. Я ни разу не чувствовала себя ущербной из-за того, что я девочка.

Старая госпожа промолчала.

Цзяли несколько смягчила тон:

– Время идет, и все меняется, матушка. Некоторые семьи вообще уже отказались от этой традиции. Младшие сестры могут расти образованными и свободными от оков!

Свекровь нетерпеливо взмахнула рукой:

– Да, но кто же тогда на них женится?

– Мне вот, например, матушка, ноги не бинтовали, и все же я ваша невестка.

Госпожа Янь резко вздохнула:

– Если бы Яньбу не умолял так… Ты ведь даже не представляешь, что он для меня значит, правда?

Подобный вопрос застал Цзяли врасплох.

– Я знаю, что Яньбу – ваш единственный сын, матушка, и вы очень печетесь о нем.

– Ты даже не представляешь… – прошептала свекровь, словно не слыша невестку.

Повисло долгое молчание. Госпожа Янь закрыла глаза. Через некоторое время, решив, что пожилая женщина уснула, Цзяли уже собралась уходить, но ее задержал внезапно раздавшийся тихий голос:

– Останься!

С любопытством и тревогой девушка встала у двери и наблюдала за свекровью, по-прежнему не открывавшей глаз.

– Старик сидел на этом самом стуле и отдавал приказания. В частности, одно, которое я никогда не забуду… Он велел приготовить и принести миску куриного супа.

Стул скрипнул. Воздух внезапно показался Цзяли тягучим. Голос госпожи Янь, обычно высокий и звонкий, приобрел какой-то странный тембр: теперь она говорила медленно и мечтательно. Цзяли одновременно захотелось и убежать, и остаться.

– Я сварила самый лучший супчик и принесла его прямо с кухни, обжигая руки, потому что хотела, чтобы он съел его еще горячим. Я думала… Понимаешь, меня уже давно не пускали в его спальню…

– Матушка… – От таких откровений Цзяли вздрогнула и пожалела, что не ушла, когда у нее была возможность.

– Не перебивай, – огрызнулась старуха. – Я постучала в дверь, услышала «заходи» и обнаружила, что он сидит вот в этом самом кресле с первой наложницей на коленях. Суп, оказывается, он велел сварить для нее. Ты не представляешь, как комично они смотрелись вместе: она большая, как дыня, а он – маленький сморщенный орех!

– Я не уверена… – прошептала Цзяли, но с тем же успехом она могла бы и промолчать.

Глаза госпожи Янь внезапно распахнулись, она подалась вперед и заговорила с жаром:

– Ты и вообразить себе не можешь, каково это – прислуживать женщине, которая уродлива, невежественна и недостойна даже того, чтобы вытирать о нее ноги! Женщине, которая отняла у тебя мужчину, надежду и счастье. Да когда она еще вдобавок заявляет, что ты плохо старалась, и тебе приходится извиняться перед ней. Суп, видите ли, оказался слишком горячим! Обжег ей губы! О, я, разумеется, извинилась. Не стоит расстраивать будущую мать, которой вот-вот рожать. Конечно, это должен был быть мальчик, с мастером фэншуй мы посоветовались заранее. Он предупредил, что любая грубость, особенно со стороны женщины, находящейся рядом, может привести к преждевременным родам и непредсказуемым последствиям…

Цзяли было неловко, но рассказ свекрови ее зачаровал. Она никогда не слышала, чтобы та говорила так много и оживленно. Но в горящих глазах вдовы читалось и безумие. Цзяли покосилась на дверь, однако навострила уши, слушая гипнотический голос госпожи Янь.

– Я ползала по полу и умоляла о прощении. Я всю ночь простояла на коленях у ее спальни, громко молясь о благополучном рождении нашего желанного сына.

На лице свекрови явственно читался сарказм, а потому Цзяли не могла не спросить, понизив голос:

– Вы действительно так сделали, матушка?

– Думаешь, у меня был выбор? – огрызнулась госпожа Янь. – Старый хозяин избил бы меня до полусмерти, поступи я иначе. Я должна была показать, что раскаиваюсь, и это у меня хорошо получилось. У меня имелся опыт. Это был ведь уже не первый раз, когда он… – Госпожа Ян внезапно остановилась и глубоко вздохнула. – Вспоминая те дни, я удивляюсь собственному терпению…

– С вами все в порядке, матушка? – тихо спросила Цзяли. Было так странно слышать собственный голос, отдающийся эхом в кабинете. – Вы хорошо себя чувствуете?

Госпожа Янь неожиданно засмеялась, громко и звонко.

– Все ли со мной в порядке? Да мне никогда не было лучше! Как хорошо, что я тебе все это рассказываю. Знаешь, в ту ночь я молилась также и о другом. Я говорила себе: боги услышат молитву, если твое сердце чисто. – Она сделала паузу, а затем, не сводя глаз с Цзяли, медленно проговорила: – Мое сердце было чистым, и я получила желаемое…

– О, матушка, что же вы наделали! – Цзяли в ужасе схватилась за косяк, чтобы не упасть.

– Что это ты вдруг так испугалась? – засмеялась старуха. – Я же сказала, что просто молилась. – Она вновь заговорила своим обычным голосом: – В тот день, когда родился мальчик, эта женщина умерла.

– Что вы с ней сотворили?

Госпожа Янь безмятежно улыбнулась:

– Ничего. Просто глупая, ни на что не годная женщина умерла родами, и зрелище это было совсем не из приятных, потому что она кричала и царапалась, отказываясь покидать наш мир, но, конечно, все было тщетно. Роженицы сплошь и рядом умирают, знаешь ли… хотя мы с Ван Ма и старались изо всех сил ее спасти.

Тут Цзяли с содроганием заметила, что лицо свекрови разгладилось и засияло.

– Мой бедный муж вскоре последовал за ней на тот свет, а потом умерла и старшая жена, и я осталась растить нашего единственного сына, сына, о котором всегда мечтала, – такова воля Будды!

Кажется, госпожа Янь витала сейчас где-то далеко, в другом мире. Цзяли задалась вопросом, почему она рассказывает ей все это. Можно ли строго судить эту женщину? Возможно, бедняга просто не выдержала ужасов и обид, которые претерпела от рук старого хозяина. Но, даже испытывая жалость к свекрови, Цзяли почувствовала угрозу. Эта история явно должна была стать предупреждением, но Цзяли не хотела выглядеть запуганной. Она спокойно проговорила:

– Значит, Яньбу не ваш ребенок.

– Как ты смеешь так говорить? Конечно же он мой сын. Разве ты не слышишь, как он называет меня мамой? Это ведь я вырастила его и сделала из него ученого! Я жила ради этого мальчика, и он стал настоящим совершенством. Разве он не лучший из мужчин? Разве ты не счастливейшая из жен?

– А сам Яньбу знает, что родился от другой женщины?

– Да. Но он, конечно, ничего о ней не помнит. Он даже не знает ее имени. Я его мать.

И госпожа Янь с торжествующим видом потянулась пальцем с длинным ногтем, чтобы пригладить невидимую прядку волос, а затем резко опустила руку. Теперь ее ледяные глаза были прикованы к невестке.

– Яньбу не был с тобой в первую брачную ночь. Пропитанный кровью лоскут ткани, который он показал мне на следующее утро, не смог обмануть даже Ван Ма. Слуги не глупы, а уж я тем паче.

– Вы шпионили за нами!

– Какое мерзкое обвинение. Я считаю своим долгом следить за тем, чтобы ты вела себя, как подобает жене, а мой сын делал то, что должен. Он очень добр с людьми, которые ему действительно дороги. Это единственная черта в нем, которую я не могу исправить, как ни стараюсь…

– Вот почему мне нравится Яньбу – он добрый. Вы разочарованы, что он не стал навязываться мне?

– Я терпела, когда старик использовал меня как плевательницу, так почему тебе должно быть легче?

– Получается, раз вы страдали, значит и я тоже должна?

– Все мужчины берут невест в первую брачную ночь! А ты кем себя возомнила?

– Я Шэнь Цзяли, и время сейчас другое. Матушка, я знаю, что у вас была нелегкая жизнь, я все понимаю. Но эта цепь страданий не может продолжаться до бесконечности. Вы не должны поступать с другими женщинами так, как некогда поступили с вами. А вы… – Она сделала шаг ближе, но была вынуждена отступить под ледяным взглядом свекрови.

– Я прекрасно знаю, кто я. – Госпожа Янь выпрямилась, и голос ее стал суровым. – Я твоя свекровь. Яньбу слишком добр и деликатен, чтобы просить, а я требую: ты должна угодить мужу и в течение года родить ему сына.

– А иначе что?

– А иначе я отправлю тебя домой и найду ему наложницу. Есть много женщин, которые будут рады служить такому образцовому супругу.

Взгляды женщин встретились. Цзяли вдруг пришла в голову мысль, что свекровь не знает о последних событиях в их спальне: возможно, ее шпионка Ван Ма утратила бдительность, а потому их близость с Яньбу все еще остается тайной. Осознав это, Цзяли испытала странное чувство единения с мужем. После недолгого молчания она тихо проговорила:

– Яньбу никогда на это не согласится.

Цзяли отпрыгнула в сторону, когда из рук госпожи Янь вылетел поток бусин – от злости старуха разорвала нитку молитвенных четок, и теперь бусины, как капсулы гнева, бешено крутились на полу. Некоторые из них достигли цели, попав в Цзяли, но другие укатились в дальние углы огромной комнаты.

– Ван Ма! Ван Ма! – заверещала свекровь, стуча ногами по полу.

– Я пришлю вам ее, – спокойно произнесла Цзяли, поклонилась и вышла из комнаты.

В спальне царил полный кавардак: шелка разбросаны, ящики раскрыты, книги скинуты с полок… Служанки на цыпочках ходили вокруг молодой госпожи, к которой привыкли обращаться «господин», а та, застыв, сидела в кресле, что было для нее абсолютно нехарактерно. Молодая госпожа У всегда радовалась запискам от госпожи Шэнь, но последняя, присланная два дня назад, повергла ее в мрачное настроение. Она несколько раз приказывала служанкам собирать вещи «для очень долгого путешествия», но спустя считаные минуты меняла свое решение и велела снова распаковывать все обратно. Одна отважная служанка рискнула сообщить об этом родителям У Фан, но последовавшая за этим сцена привела в смятение всех домочадцев. Супруги У не понимали, почему их дочь, столько времени проведшая на чужбине, вдруг решила снова уехать из дома, «куда угодно, лишь бы подальше от Фуди», хотя всего несколько дней назад говорила им, как рада вернуться сюда.

– Что изменилось за это время? – допытывались они, однако ответа так и не получили.

В сумерках в дом робко вошла служанка и объявила, что у них гости.

– Я не желаю никого видеть! – нетерпеливо взмахнула рукой У Фан.

– Даже меня? – прозвучал знакомый голос.

– Ты?! Что ты здесь делаешь? – У Фан резко вскочила, увидев перед собой ту, послание которой безуспешно сочиняла весь день.

– Я пришла повидаться с тобой.

– С чего это вдруг? – Девушка нахмурилась. – Ты же у нас счастливая новобрачная, разве нет? И должна проводить время со своим возлюбленным супругом!

– Яньбу уехал вчера.

– Ага, подарив тебе лучшие моменты жизни.

– О чем ты говоришь?

– Я прочитала твою записку.

– Ах это, – пробормотала Цзяли. – Ну и из чего ты вдруг сделала вывод, что я купаюсь в блаженстве?

– А как еще я могла истолковать фразу «Яньбу ответил на мое двустишие»?

– Это не совсем точно.

– Что ты имеешь в виду?

– Вообще-то, я написала «почти» – «почти ответил»! – воскликнула Цзяли. – Ты что, не дочитала до конца?

– Это мелочи, – слабо возразила У Фан, и ее лицо просветлело.

– Нельзя сказать, что Яньбу ответил на мое двустишие, поскольку на самом деле то были строки из нашей прошлой переписки, а потом он процитировал Чжан Хэна и…

– Понятно. – Ее собеседница медленно кивнула.

Цзяли разрыдалась:

– Я чувствую себя обманутой, а еще я проявила слабость и обманула тебя – нас! Как это ужасно!

– Ничего, мы все исправим! Пойдем! – У Фан решительно поднялась и взяла подругу за руку. – Мы будем у каменной лодки, – обратилась она к служанке, тихонько ждавшей приказаний у входа в спальню. – Отнеси туда наши вещи, зажги свечи.

– Да, молодой господин.

Пока У Фан приказывала служанкам разложить еду, бумаги и другие предметы, Цзяли стояла на носу каменной лодки и дышала полной грудью. Девушка знала здесь каждый уголок: лодку построили на маленьком островке посреди искусственного озера в большом поместье У, и к ней вели скрытые ступеньки. Порой она служила сценой для опер, но чаще подруги вдвоем проводили тут время, сочиняя стихи.

Позади Цзяли поднимался характерный аромат сандаловых благовоний. Она закрыла глаза. В юности на этом самом месте они поклялись друг другу в верности, навеки провозгласив себя сестрами.

Мужской халат казался жестким при прикосновении к коже – Цзяли впервые надела его; палец покалывало от недавнего укола, а сердце трепетало от волнения при виде того, как ее собственная алая кровь смешивается с кровью У Фан.

Подружки наблюдали за этим с молчаливым благоговением.

А затем хором проговорили: «Мы клянемся быть сестрами навек. Мы никогда не расстанемся, что бы ни случилось…»

Их голоса становились то громче, то тише, отдаваясь эхом в тишине вокруг озера, и звучали так искренне, так наивно…

Она открыла глаза и встретила взгляд У Фан. Обе опустились на колени в центре лодки.

Дым окутывал две фигуры, как и двенадцать лет назад, хотя вместо искренних девчоночьих голосов, громко провозглашающих вечную сестринскую любовь, теперь повисла тишина.

Цзяли резко встала: ее преследовал образ женщин, на коленях молящихся в храме.

– Нет! – Она решительно обняла подругу за плечи. – Вставай, вставай! Нам ничего этого не нужно, У Фан! Мы уже не маленькие девочки – нашу нынешнюю жизнь не вместят никакие клятвы и обещания!

Этой ночью они делили большую кровать У Фан.

– То есть это оказалось не слишком впечатляюще… – Хотя У Фан втайне была довольна тем, что рассказала ей Цзяли, голос ее звучал ровно, и со стороны могло показаться, что ей даже скучно. Комната, слышавшая столько секретов подруг, замерла в ожидании.

– Поразмыслив, я поняла, что не стоит рассчитывать на слишком многое в самую первую ночь, – заявила Цзяли, решив не очернять Яньбу, возможно из тщеславия, ведь она сама выбрала такого мужа.

– Но он же пробыл здесь несколько дней? – У Фан старалась говорить беззаботно.

– В первые несколько ночей, я хотела сказать, – поспешно добавила Цзяли. – Мой муж очень умный и добрый!

– Да, это я уже слышала! – У Фан медленно кивнула.

Цзяли вдруг впала в отчаяние:

– А что, если у нас ничего не получится? У Фан, что, если мы с Яньбу просто не созданы друг для друга? – Она умолкла и нахмурилась. – А может, древние ошибались, воспевая это так называемое удовольствие…

– Древние не ошибались. Такое удовольствие и впрямь существует!

– Тогда почему же я его не испытываю?!

Гнев У Фан так и рвался наружу. Не в силах найти недостатки в Цзяли, она направила его на ее мужа:

– Насколько я знаю, Яньбу имеет опыт в подобных вопросах, он должен был все тебе показать. Разве ты не говорила мне, что, когда ему было всего двенадцать лет, мать прислала ему служанку, дабы обучать его в спальне?

– На самом деле ничего хорошего из этого не вышло. Яньбу признался мне, что служанка была старой и уродливой и использовала его как игрушку! Но это не единственный его опыт… Были еще и бордели… – Цзяли закатила глаза.

– Что? – У Фан обомлела. – Яньбу признался тебе, что ходил в бордели? Это устаревшая, хотя все еще распространенная практика, когда молодой человек получает наставления в данной области от женщины постарше, – и, разумеется, он не сам такое придумал, – но посещать проституток и хвастаться этим молодой супруге?!

– Сам Яньбу, разумеется, ничего такого мне не рассказывал, – пояснила Цзяли, – но Ланьлань слышала об этом от Ван Ма. Все случилось, конечно, задолго до нашей свадьбы, в Шанхае. – Унизительно признаваться в этом У Фан, но Цзяли была слишком несчастна, чтобы переживать на сей счет.

«Все случилось, конечно, задолго до нашей свадьбы? Ну-ну, утешай себя этим! И ты все еще думаешь, что брак – хорошая идея?!» У Фан не произнесла этого вслух, лишь укоризненно посмотрела на Цзяли. Некоторое время обе молчали.

Однако вскоре жалость взяла верх над всеми остальными чувствами, и сердце У Фан дрогнуло.

– Цзяли… – тихо позвала она.

Тишина.

– Цзяли! Послушай, я должна тебе кое-что сказать.

Ее голос звучал таинственно, и заинтригованная подруга подняла голову с подушки.

У Фан улыбнулась:

– Человеческое тело – удивительная вещь. Давай я тебе покажу.

По крайней мере, хоть в этом она в состоянии помочь Цзяли.

У Фан включила лампу, встала с кровати, взяла лист бумаги и принялась рисовать:

– Вот, это твой иньский проход…

– Да, я знаю, конечно, – кивнула Цзяли, глядя на бумагу, но не очень понимая, на что именно смотрит.

– Вот. – У Фан придвинулась ближе, чтобы показать Цзяли.

Две черноволосые головы склонились друг к дружке, и импровизированный урок анатомии продолжился: вскоре раздались сдавленное хихиканье и удивленные возгласы.

Ночь сгущалась, но подруги никак не могли уснуть. Спустя некоторое время У Фан прошептала:

– То, что ты рассказала о своей свекрови… Представляю, как тебе действует на нервы, что она знает, что творится в вашей спальне.

– Она ревнует – думаю, даже ненавидит меня, но я сумею расположить ее к себе… Это… не холодная ненависть.

– Очнись, Цзяли! Она сумасшедшая жестокая женщина, которая превратит твою жизнь в ад, – она ведь это уже пообещала! Она же ясно дала тебе понять, что убила родную мать Яньбу!

– Госпожа Янь действительно жестокая, и я возмущена тем, что она сделала с Мочоу, но у нее была нелегкая жизнь, и я не верю, что она убийца.

– Ты слишком хорошо обо всех думаешь, Цзяли. А я так нисколько не сомневаюсь, что она расправилась со своей соперницей, – это вполне в ее характере. А что, интересно, случилось с первой женой?

– Разве она умерла не от пищевого отравления?

– Может, госпожа Янь подсыпала им обеим что-то в еду? Скажем, в свой знаменитый грибной суп?

– Ужасно, если это правда! Только потому, что ее саму не…

– …любили… – У Фан кивнула. – Да, в ее жизни не было любви.

– Но она обожает Яньбу. Она умеет любить, любит его неистово.

– Это другое. Ее не любили как женщину.

Где-то в темноте заухала сова; подруги лежали рядом, глядя в потолок, но теперь повернулись лицом друг к другу.

– Госпожа Янь так несчастна, – сказала Цзяли.

У Фан вздохнула:

– Меня совершенно не волнует ее счастье, а вот твое, дорогая, очень даже беспокоит. Насколько ты счастлива в браке? – Она сделала паузу, а затем наклонилась ближе. – Имей в виду, терпение – не добродетель, его сильно переоценивают. Только посмотри на свою свекровь – ты, конечно, никогда не уподобишься ей, но подобная жизнь изматывает, и я не могу вынести мысли, что ты несчастна, даже на миг.

– Я вовсе даже не несчастна, – ответила Цзяли после долгого молчания.

– Этого мало. Ты только что вышла замуж и должна быть счастлива донельзя.

– Я вовсе даже не несчастна, – повторила Цзяли, но ложь обожгла ей губы.

Пока У Фан дремала, Цзяли не спалось. Слова подруги громко и отчетливо звенели в ушах. В ее сознании возник образ госпожи Янь: тонкие губы, безупречная прическа, пристальный взгляд холодных глаз. Цзяли вздрогнула.

Зуд, который она ощущала с брачной ночи, так и никуда и не делся. Несколько раз Яньбу подходил к последней черте, но в самый ответственный момент всегда останавливался, словно назло ей, и пламя гасло. Теперь зуд усилился, поглощая ее, настойчиво требуя внимания, и она больше не могла его игнорировать. Она думала о картинке, которую нарисовала У Фан: Яньбу наверняка все это знает, так почему же он не хочет доставить ей удовольствие?

С рассветом Цзяли заснула и погрузилась в грезы. Лица прошлых и нынешних любовниц мужа угрожающе нависали над ней, а затем исчезали, зато возникали более яркие образы, и она резко села в постели, когда последний еще не успел стереться в памяти: обнаженный заморский гость, крепко обнимающий ее, страстно целующий в губы, вырывающий из сна.

Прижав руку к быстро бьющемуся сердцу, Цзяли виновато огляделась по сторонам. И приснится же такая чушь! Она даже не помнила имени иностранца, ведь они почти не общались с того самого дня, как Цзяли его спасла. Конечно, сон очень странный, размышляла она, а потом решила, что дело вовсе не в европейце: просто она нуждается в близости, а Яньбу не оправдал ее ожиданий.

Правда, когда Цзяли снова закрыла глаза, сцена поцелуя с иностранцем опять вспыхнула перед мысленным взором.

Мало того что его отправили прямо в море, чуть ли не выдернув из только что согретой супружеской постели, так теперь еще и шторм начался.

Глядя на вздымающиеся волны и дрожа под потемневшим небом, Яньбу выкрикивал указания, которые курсанты в основном игнорировали: он не пользовался авторитетом и отправился с ними лишь потому, что их преподаватель внезапно заболел. По большей части их испуганные юные лица обращались к иностранцу. Команды свои, весьма точные и толковые, Чарльз в изобилии приправлял проклятиями и ругательствами на родном языке, как будто море можно отругать, чтобы оно подчинилось. Однако для курсантов в этих непонятных ругательствах таилось что-то странно успокаивающее.

Крики, вопли, запах вытекшего машинного масла, брызги влажного соленого воздуха, такого густого, что трудно дышать… Тошнота лишала Яньбу сил, хотя он отчаянно пытался собраться. Тем не менее они сблизились с Чарльзом: когда тот тщетно силился завязать морской узел, а Яньбу тянул дрожащую руку, чтобы помочь ему, мокрые костяшки их пальцев соударялись, и между ними возникло что-то похожее на братские узы. Указав Чарльзу, что ему следует сосредоточиться на командовании учащимися, Яньбу сам завязал узел, заслужив от европейца похвалу.

Это вдохновило Яньбу: пусть он и боялся воды, но трусом не был. Вспомнив, чему его учили в студенческие годы, он достал бортовой журнал и попытался прямо во время качки сделать в нем запись.

А затем шторм чудесным образом улегся. Когда все стихло, курсантам разрешили управлять кораблем. Два молодых преподавателя украдкой переглядывались. Шторм своей огромной небрежной рукой стер и без того небольшое расстояние, что их разделяло. Не зря Провидение послало им испытание: именно это и требовалось для расцвета зарождающейся дружбы.

На острове они разделились и руководили разными группами: нужно было завершить навигационные расчеты, заполнить судовые журналы, уладить вопросы с грузами. Уже поздно вечером, закончив все дела, Яньбу и Чарльз встретились на берегу. Яньбу потрясли бытовые навыки Чарльза: тот без труда развел костер, забил и освежевал кролика, почистил и зажарил рыбу – такое Яньбу ожидал бы от слуги или кули, но никак не от благородного господина. Чарльз делал все ловко, уверенно, без лишних церемоний и смущения. Яньбу тоже решил похвастаться своими умениями: когда из кипящего котла, куда он небрежно бросил собранные им грибы, поднялся ароматный пар, он с показным равнодушием слушал удивленные возгласы и восторженные восклицания иностранца. Поскольку цель учебного похода заключалась в том, чтобы подготовить курсантов к чрезвычайным ситуациям, они намеренно отказались от корабельных запасов еды и кухонной утвари. Однако большой котел с судна все же взяли – на этом настоял Яньбу. Чарльз тогда сомневался, но теперь был рад, что уступил. То было не очень профессионально с его стороны, как он сам понимал.

– Господин учитель, можно снять форму? – поинтересовался один из курсантов.

Яньбу кивнул, а Чарльз, весело насвистывая, уже расстегивал пуговицы.

То, что послушные, обычно пассивные ученики вдруг оживились на этом необитаемом острове, не удивило Чарльза, и он искренне восхищался их неожиданно проявившимися способностями: все как на подбор оказались искусными кулинарами. Складывалось ощущение, что каждый из этих китайских юношей прошел обучение у настоящего мастера, раз сумел вдруг волшебным образом создать столь восхитительные блюда. «Народ считает пищу своим божеством» – многие китайцы уже цитировали ему эту поговорку.

«Может ли еда быть одновременно и путем, и целью?» – размышлял Чарльз.

Пища – это не просто топливо для утоления голода или повод для беседы. Это мост к предкам, к божественному началу, последний обряд для приговоренных к казни. Чарльзу доводилось видеть изысканно сервированные блюда, аккуратно расставленные в пустом храме в качестве подношения. Даже оборванные нищие, собравшись вместе, умудрялись закатить настоящий пир из объедков, которые удалось раздобыть. Поживи в этой стране хоть немного – и сам не устоишь перед подобным искушением. Чарльз не был религиозен. Но должно быть, в том, чтобы считать пищу божеством, все-таки есть что-то аморальное, думал он с напускным чувством вины, проглатывая еще один кусочек лесных грибов, обжаренных с чесноком.

Он узнал, что мать Яньбу, вдова и ревностная буддистка, научила сына разбираться в съедобных грибах. Они заменяли ей мясо. В арсенале госпожи Янь имелось множество способов приготовления грибов так, чтобы они напоминали то курицу, то свинину. Задача не из легких, если учесть, что некоторые грибы смертельно ядовиты, но, слава Будде, эта удивительная женщина никогда не ошибалась.

– Вообще-то, по-моему, довольно странно – стремиться воспроизвести вкус мяса, будучи вегетарианцем, – невинно заметил Чарльз.

Яньбу не стал отвечать на это замечание, поскольку оно показалось ему неуместным. А лишь сказал:

– Моя мать – очень образованная женщина.

– Да, ты говорил. Она помогала тебе с древнекитайским при поступлении в училище.

– Я ей многим обязан.

– Кстати, твоя жена Цзяли тоже весьма незаурядная личность.

– Пожалуй, в кулинарии она не так искусна, зато обладает иными достоинствами.

– Например, я слышал, что Цзяли прекрасная поэтесса и отличная фехтовальщица. Не говоря уже о ее познаниях в целебных травах. Если бы не они с отцом и У Фан…

– Я очень рад, что они тебе помогли, Чарльз. Хотя насчет У Фан я не уверен. После ее возвращения из Японии Цзяли, несомненно под влиянием подруги, совершила несколько поступков, оскорбительных для моей матери – женщины старомодных взглядов. У Фан имеет привычку высказываться излишне резко и вообще не отличается деликатностью. А теперь У Фан вмешивается в судьбу моей младшей сестры Мочоу. Видишь ли, она против того, чтобы бинтовать ей ноги…

Чарльз рассмеялся:

– У Фан действительно уникум. Поразительная женщина!

– Не знал, что ты ее поклонник.

– Как же иначе? Она на удивление не похожа на других представительниц слабого пола – ни китаянок, ни европеек.

– Между прочим, при первой встрече ты принял ее за японского юношу.

– У Фан полна сюрпризов, не так ли?

Внезапный взрыв смеха прервал их беседу – один из курсантов, коренастый смуглый парнишка, неудачно попытался сделать сальто на песке. Сытые и довольные, предвкушающие приключения, ученики выглядели беззаботными, и Чарльз был рад это видеть.

– Вот этот, – нахмурившись, кивнул Яньбу на мальчика, – настоящий сорванец.

– Шуйшэн действительно непоседа. Впрочем, неудивительно. Он же сын моряка.

– На занятиях он ведет себя неподобающим образом. Все дело в отношении. Внимательность – это знак уважения. Нынешним мальчишкам все слишком легко дается, Чарльз. Помнится, я в их годы…

– Конечно, вам же всем приходилось сдавать императорские экзамены, – сочувственно кивнул Чарльз.

Эти невероятно сложные, длящиеся несколько дней испытания раньше были единственным путем попасть на государственную службу, и китайские юноши готовились к ним годами. Но времена меняются.

– Я слышал, император подумывает их отменить.

– Вообще-то, я сам никогда не сдавал императорские экзамены.

– Неужели? А почему?

Признаться, что он не силен в заучивании классических текстов и сочинении стихов – самом важном на экзамене, – означало бы потерять лицо перед иностранцем. Вместо этого Яньбу поведал, как поступил в военно-морское училище, где требования к знанию классического китайского были ниже, ведь упор делался на точные науки. Из его рассказа Чарльз ясно понял: Яньбу был слишком юн, чтобы противостоять беспокойной матери, разрешившей учебу только при условии, что его не отправят в море, но достаточно зрел, чтобы осознавать – этот выбор принесет стране больше пользы, чем традиционный путь построения чиновничьей карьеры через экзамены.

– Прорицатель, к которому обратилась моя матушка, предупредил: мне грозит опасность утонуть. Поэтому она умоляла директора Цзо никогда не отправлять меня в морские плавания! Вот я в результате и преподаю в училище, вместо того чтобы служить на флоте, как остальные.

– Боже, но ты ведь все-таки попал в этот поход… Как директор Цзо разрешил?

– Выбора не было. Я сам вызвался.

– Очень благородно с твоей стороны.

– Только смотри, матери ни слова. Она сойдет с ума от беспокойства, – усмехнулся Яньбу.

Чарльз отметил про себя, что друг упоминает мать куда чаще, чем жену.

Между тем к ним робко приблизился Шуйшэн, непоседливый сын моряка. Он обнажился до пояса, поскольку вся промокшая одежда сушилась у костра. На груди у паренька болтался массивный бронзовый крест. Чарльз намеренно не стал акцентировать на этом внимание, а лишь спросил:

– Часто бываешь в храме Мацзу?[21]

– Каждый раз, когда отец в море выходит. Мы вас там тоже видели, сэр! – Курсанты обращались к Чарльзу на иностранный манер.

– А в христианскую церковь ходишь? Как часто?

Высокий парнишка рядом не выдержал:

– Ну почему заморские гости так хотят, чтобы мы непременно молились их Богу?

– Некоторые заморские гости, – поправил Чарльз.

– Разве не все?

– Кто-то да, кто-то нет. Я, например, нет. У нас все обстоит по-разному, как и среди вас: кто-то в Будду верит, кто-то почитает Конфуция, а кто-то… – он улыбнулся Шуйшэну, – молится Мацзу. Будь я китайцем, выбрал бы ее. Уж она-то вернее поможет, чем наш Бог.

Реакция курсантов превзошла все ожидания. Они явно удивились, услышав такие слова от иностранца. Чарльз понимал, что отличается от большинства соотечественников. Но какое ему до этого дело? Не затем он уехал за тридевять земель, чтобы ему указывали, как жить да о чем думать. Настроение было превосходным. Познавать чужие умы – все равно что покорять новые вершины. Что может быть увлекательнее сближения с людьми иной крови и обычаев?

– Мы еще в пагоду ходим, – снова встрял Шуйшэн.

– В ту, что возле училища? Сверху открывается замечательный вид.

– А вас мы тоже там видели, сэр. Вы очень быстро бегаете, – восхищенно заметил другой мальчик.

– Разве? – Не то чтобы Чарльз постоянно бегал, но надо признать: он вечно спешил наверх.

– Сэр, а вы слышали историю про эту пагоду? – таинственно прошептал третий парнишка. Теперь они все столпились вокруг Чарльза.

– Да, я хорошо ее знаю. – Чарльз ловко подвинулся, чтобы и Яньбу тоже вошел в круг. – Жила-была Черная змея, обладавшая магией. Она обратилась в красавицу и соблазнила честного ученого. Но однажды буддийский монах открыл ему правду…

Курсанты пихали друг друга локтями. Шуйшэн, набравшись смелости, с усмешкой возразил:

– Сэр, с вашего позволения, все обстояло не так. Не монах, а даос. Да и змея была Белая, а Черная – ее сестра…

– Не сестра, а подруга! – поправил кто-то.

– Все равно Черная лучше – смелая, верная. Если бы не она, младенец бы погиб, – авторитетно заявил Шуйшэн.

– Младенец? Какой еще младенец? – удивился мальчик помладше.

Разгорелся спор:

– Черная оказалась сильнее, потому что не она влюбилась в ученого. Влюбленность делает тебя слабым. Белая потому и проиграла!

– Ты-то откуда знаешь, каково это – влюбиться?

– Фахай – злодей. И правильно, что его в краба превратили!

– Да, вообще-то, превратить надо было ученого – такой трус!

Яньбу снисходительно пояснил Чарльзу:

– Это очень известная легенда, даже опера есть. Но действие происходит не здесь, а у Сиху, Западного озера.

– Версий, выходит, много…

– Да, но важно, что Белая змея в прошлой жизни была обязана ученому: он ее спас, – перебил Яньбу.

– Так она долг вернула, – улыбнулся Чарльз.

– Вот именно. Воздаяние долгов – важная часть нашей культуры.

– А разве змея может полюбить человека? – неожиданно спросил высокий робкий парнишка.

– Любовь – она и есть любовь, не важно, кого любишь! – провозгласил Шуйшэн.

– А мужчина может любить мужчину? Или женщина – женщину?

– Еще как! Разве вы не слышали историю об отрезанном рукаве[22], где говорится про императора Ай-ди и его любимого слугу?

– Да ну, Дун Сянь ведь был просто забавой для императора, это совсем не то, что муж с женой, – фыркнул кто-то.

– Есть и другие примеры, – настаивал Шуйшэн. – Не то чтобы я сам мужчин любил… – Он сделал паузу, а затем лукаво улыбнулся. – Да и женщин тоже. Я люблю свою собаку.

Все рассмеялись.

Сгустились сумерки. Чарльз и Яньбу потягивали чай, а море и небо, спокойные и безмолвные, сливались перед ними воедино, словно нарисованные на свитке. Уже виднелись звезды.

«Проктор и Гумбольдт[23] были правы. – Чарльз вспомнил о двух астрономах, чьи книги недавно читал. – Звезды в тропиках и вправду кажутся ярче, даже в такой ранний час. – Открытие сие доставило ему радость. – Должно быть, именно это Гумбольдт имел в виду, говоря об „особом спокойствии небесных глубин в этих странах“».

Цепочка островов – ближайший из них должен был стать их завтрашней целью – темнела вдали, и ее четкие очертания напомнили ему каменных черепах у разрушенных храмов. Даже природа здесь казалась утонченной. Чарльз ничего не пил – он ведь был на службе, – но ощущал легкое опьянение.

Массивный военный корабль проплыл мимо: он выглядел тем более угрожающе, что двигался в полной тишине.

– Один из ваших, – сказал Яньбу, слегка раздраженный тем, что присутствие иностранного судна уже не вызывает у него удивления.

– Может, попросим кого-нибудь из курсантов опознать его? – Чарльз, сидевший спиной к морю, оглянулся и рассмеялся. – Хотя они все уже спят.

– До меня тут дошли слухи…

– Да?

– Якобы наши страны…

Яньбу замолчал. Чарльз наверняка знал правду. Ведь один из его ближайших друзей, как он сам упоминал, был консулом.

– Это не имеет отношения к нам с тобой, – после долгой паузы прошептал Чарльз, словно обращаясь ко всему погружающемуся во тьму острову. – Не бери в голову.

– Но иногда трудно не думать о том, что может произойти…

– Что будет, то будет. Но, если желаешь знать мое мнение, ничего страшного не случится.

– Легко так говорить, если тебе хорошо платят и ты волен уехать когда захочешь.

Чарльз нахмурился:

– Вечно я забываю. Прости.

– Чарльз, а не слишком бестактно с моей стороны будет спросить: мир велик… почему ты выбрал именно Китай?

Чарльз неловко сменил позу. Рано или поздно такой вопрос задавал каждый его китайский друг. У него уже был заготовлен стандартный ответ:

– Я с детства любил читать о Китае. Ваша культура и язык всегда меня завораживали. Так вышло, что я изучал астрономию, а здесь как раз открылась вакансия… да и платят хорошо. Куда лучше, чем на родине. – Чарльз и сам прекрасно понимал, насколько поверхностно все это звучит.

– Все равно – почему Китай? Многие иностранцы предпочитают Японию.

– Это правда. Япония, к лучшему или к худшему, переняла наши обычаи, а Китай – нет и никогда этого не сделает. Но теперь, когда я здесь, я понимаю: мне куда ближе Китай.

– То есть мы вам нравимся такими, какие есть: отсталыми, суеверными, грязными, угнетенными, находящимися под властью чужеземцев? – с горькой усмешкой уточнил Яньбу.

– Но также мудрыми, цивилизованными, душевными и до безрассудства щедрыми. Поверь, дружище, идеальных стран нет.

Национальная гордость Яньбу была уязвлена, но в то же время честность Чарльза тронула его. Как часто он сам проклинал фальшь соотечественников! Люди здесь никогда не говорят правду, особенно при посторонних, – «нельзя выносить сор из избы». А Чарльз говорил вещи, которые мог сказать только настоящий друг.

– Почему другие иностранцы не могут быть такими, как ты? – неожиданно вырвалось у Яньбу.

– Не знаю. – Чарльз потупил взгляд. – Но я счастлив, что обрел в твоем лице друга.

Яньбу вздрогнул. Чарльз умел очаровывать и делал это так искренне! В порыве откровенности Яньбу признался:

– Мы с Цзяли… пытаемся завести ребенка.

– О, – протянул Чарльз, – как чудесно.

– Но Цзяли жалуется, что моя мать слишком давит на нее, даже вроде как угрожала… хотя я в это и не верю. – Он не стал добавлять, что жена в письме намекала на легкое помешательство свекрови.

От Чарльза явно ждали сочувствия, но он не нашел подходящих слов. Новость, которую сообщил Яньбу, задела его за живое. Перед ним вдруг возник образ покойной жены, Анны. Вернее, не совсем так: если быть честным, он никогда и не переставал думать об Анне, но весть о том, что молодая пара планирует ребенка, оказалась для него слишком болезненной. Да и не привык он обсуждать такие интимные вопросы.

– Должно быть, тебе непросто с ними обеими, – пробормотал Чарльз единственное, на что был способен.

– Свекровь и невестка – вечная беда. Пока я был дома, еще как-то сглаживал острые углы, но теперь, когда я вновь на службе, им нелегко найти общий язык…

– Понимаю.

– Ох уж эти женщины. С ними невозможно жить. Без них – тоже.

– Да уж.

– А ты ведь никогда ничего не рассказывал мне о своей семье, – заметил Яньбу.

Чарльз вздохнул. Что ж, теперь придется.

Делиться своим горем с товарищем оказалось совсем не то же самое, что рассказывать об этом У Фан. Вместо облегчения и чувства, что его понимают, Чарльз ощутил лишь тяжесть. Да и сам Яньбу был порядком смущен: он явно растерялся, не зная, что сказать, и, откашлявшись, предложил взглянуть в телескоп на ночное небо.

Одинокая фигура заморского гостя, в лунном свете бредущего по берегу с телескопом на плечах, отбрасывала длинную зловещую тень на песке и в сердце Яньбу тоже. Охваченный странным трепетом, он поднялся, намереваясь помочь, но его неуклюжий жест остался незамеченным. Тяжело дыша, Чарльз установил телескоп на песок и принялся молча настраивать линзы. Прикосновение пальцев к холодному металлу – этот привычный механический ритуал – отвлекало. Затем он отступил на шаг и кивнул Яньбу. Тот замешкался, прежде чем приблизиться, а затем наклонился вперед – спина напряжена, взгляд готов встретить тьму, которую им предстояло разделить.

На мгновение каждого из них обдало теплом дыхания другого, и Чарльз, как ни странно, внезапно почувствовал умиротворение. После смерти Анны он сделал ночную тьму своим личным временем скорби, избегая по вечерам общества, чтобы безраздельно предаваться воспоминаниям. Впервые за долгое время – с той самой ночи, когда они с У Фан поднялись на пагоду, – он разделил эти священные часы с другим человеком. Когда Яньбу отступил назад, его мягкое благородное лицо замерцало в лунном свете, и Чарльз с внезапным комком в горле осознал: ему нравится этот ученый молодой преподаватель.

Разумеется, днем он тоже испытывал к Яньбу симпатию, но ночная тишина придавала этим чувствам иной оттенок. Гораздо более… интимный.

Месячные не пришли уже во второй раз. С каждой неделей Цзяли становилась все бледнее, она худела и теряла силы.

– Как облегчить твое состояние? – спросила У Фан, когда приступы тошноты стали невыносимыми.

– Давай уедем из этого дома. Куда-нибудь поближе к воде, – ответила Цзяли.

И У Фан организовала поездку. Чтобы получить согласие госпожи Янь, они сочинили письмо от господина Шэня – якобы его тетя в Шанхае тяжело больна и просит Цзяли навестить ее. У Фан сначала возмутилась, что для отъезда вообще требуется разрешение, но перспектива провести почти целый месяц наедине с подругой смягчила ее.

Фуди уже скрылся из виду, лишь пагода маячила на горизонте – крошечное пятнышко, как недоговоренное слово. Цзяли демонстративно отвернулась. Она мысленно захлопнула дверь дома Янь, встроенного в ряд черно-белых крыш, растворившихся вдали. Раздраженный голос свекрови стал тише, слабее. Впереди река разливалась широко, своенравно меняя направление, словно подол развевающегося на ветру платья. Предвкушение приключений будоражило. Цзяли боялась морской болезни, но, как ни странно, дурнота исчезла, едва лодка отчалила. Спокойствие настигло Цзяли так же внезапно, как еще недавно накатывала тошнота. Откинувшись назад, Цзяли погрузила пальцы в воду и ощутила твердую, уверенную хватку реки. Это было грандиозно. Река проникла в ее жилы. Она чувствовала, что возвращается домой.

У Фан наблюдала за Цзяли и испытывала глухое удовлетворение: наконец-то перед ней была та самая подруга, которую она знала, – вздох восхищения, когда рыба внезапно всплывала из глубины; возглас, зовущий У Фан взглянуть, как она стремительно отдергивает руку; ее беззаботный смех и улыбка…

«Счастье Цзяли важнее моего», – подумала У Фан, и сердце ее сжалось.

До Шанхая можно было гораздо быстрее добраться на пароходе, но беременную мутило от запаха машинного масла. К тому же семья, владевшая лодкой, уже не раз перевозила Цзяли и ее родных по этому маршруту и неизменно без проблем доставляла к месту назначения. Позволить везти себя умелым, опытным рукам было одним из удовольствий путешествия.

Удивительно, с какой легкостью женщина-лодочница гребла, стоя, как баклан, закинув одну босую ногу на другую, а к бедру у нее был привязан малыш. Ее лицо, огрубевшее от солнца и ветра, внезапно смягчалось, когда она склонялась к ребенку. Поражало также и ее ощущение полной власти над собственной судьбой. Вся семья была на борту: муж, жена, сын и старшая дочь – все, кроме малыша, по очереди гребли, сохраняя молчаливую грацию. Хотя между простыми тружениками и их благородными пассажирками пролегала пропасть, здесь чувствовалось родство душ. На широких водных просторах Янцзы их лодка казалась хрупким листком, но в уверенных руках лодочницы все ощущали себя в безопасности…

Сегодня У Фан, устроив малыша у себя на коленях, сидела напротив Цзяли.

– Редкое зрелище, – рассмеялась та. – Ты всегда говорила, что не выносишь ребятни.

Играя с пухлыми пальчиками мальчика, У Фан засмеялась, но ничего не ответила.

«Прелестное создание… Неужели у Цзяли скоро будет такой же карапуз?» – подумала она про себя.

Ланьлань забрала малыша, чтобы обе госпожи могли спокойно поужинать.

– Мне, чур, двойную порцию, потому что я теперь ем за двоих!

У Фан взяла плошку и заметила:

– Девушки хакка такие бесцеремонные!

– Да, и мы гордимся этим!

Когда Ланьлань отошла подальше, У Фан наклонилась к подруге:

– Значит, ты решила оставить ребенка?

Цзяли вздохнула:

– Я уже прямо вся измучилась… Чем больше свекровь угрожает мне, тем меньше хочется ей подчиняться. Она требует внука и ведет себя так, будто я всего лишь сосуд, инструмент для продолжения их рода.

– Ей не обязательно обо всем знать. Это твое решение, и только твое. Но учти, – У Фан понизила голос, – если надумаешь избавиться от ребенка, я могу помочь.

– Я пока не знаю, что делать…

– У тебя еще есть время, но не слишком много. Главное – никому не говори про беременность.

– Дело не только в свекрови… Яньбу… – Цзяли сжала в руках пиалу. – Порой мне кажется, он женился на мне только ради наследника. Разумеется, мальчика[24].

– У меня уже есть опыт в такого рода вещах.

– Что? А… ты об этом.

– Да. Есть средства, чтобы избавиться от ребенка, но лучше сделать пораньше. Помнишь Юэюэ, дочь конюха, что работал у нас?

– Высокая такая девочка с длинными прямыми волосами и лучистыми глазами? Очень красивая… – Цзяли запнулась. – Но я думала, твой отец уволил того человека, потому что…

У Фан содрогнулась:

– Этот человек – чудовище. Она пришла ко мне за помощью, испуганная, что могла забеременеть от него, и я дала бедняжке отвар.

– Понятно. – Цзяли ненадолго замолчала, а затем подняла взгляд. – Мы должны сделать для нее что-то еще. Дома ей оставаться небезопасно: кто знает, не повторится ли это снова.

У Фан было ясно, что подруге неловко обсуждать свою собственную ситуацию. И она, подхватив мысль Цзяли, кивнула:

– Именно. Я как раз собиралась с тобой об этом поговорить: я хочу открыть в Фуди школу для девочек.

– Какая прекрасная идея! – Глаза Цзяли загорелись.

– Наша школа станет убежищем для таких девочек, как Юэюэ. Мы обеспечим их безопасность. – Наблюдая, как оживилось лицо подруги, У Фан и сама воодушевилась. – Ланьлань сможет присоединиться, и две сестры Янь тоже.

Цзяли благодарно взглянула на У Фан: как хорошо та ее знала.

– Вот здорово! Не могу дождаться, когда мы этим займемся! – Она вся аж сияла. – Давай начнем прямо сейчас, в этой поездке? Можно сделать что-то полезное для подготовки школы, пока мы в Шанхае?

Ночью, разбуженная кашлем малыша, Цзяли на цыпочках вышла из тесной каюты, которую делила с У Фан. Озаренная лунным светом сцена предстала как пророчество: мускулистые руки матери, днем крепко сжимавшие весло, теперь нежно обнимали мальчика; отец свернулся калачиком, отвернувшись к борту; старшая дочь раскинулась посередине – бесстыдная непринужденность, с которой она демонстрировала свое тело, казалась контрастной, но неотъемлемой частью семейной идиллии. Цзяли попятилась, взволнованная: они были простыми людьми, но не ведали страха, поскольку всецело полагались на судьбу. Может, и ей тоже стоит последовать их примеру? Отчасти успокоенная, Цзяли вернулась в каюту и снова легла спать, слишком уставшая, чтобы спросить себя, кому или чему именно ей следует доверять. Никакого решения насчет беременности она пока не приняла. Да и как она могла его принять?

Утро принесло тревожные заботы: малышу стало заметно хуже, кашель усилился. Узнав, что У Фан врач, мать повернулась к ней с мольбой в глазах – руки женщины беспомощно опустились, плечи ссутулились. Старшая дочь расплакалась, а отец впопыхах зажег благовония, чтобы задобрить разгневанного речного бога, наславшего на них эту беду, и в суматохе уронил за борт одно из двух деревянных весел, чем лишь усугубил переполох. Лечение У Фан возымело действие, но спокойствие к семейству лодочников не вернулось. Беды обрушиваются внезапно, не щадя никого. Родители и дочь собрались с силами и продолжили грести, стоически глядя на реку перед собой, но то и дело оборачиваясь к мальчику. Весло выловили, однако страх царил на борту до самого Шанхая.

– Это все моя вина, – мрачно проговорила Цзяли, уже сидя в экипаже и глядя на пришвартованную лодку, зажатую между двумя большими судами. – Когда я держала мальчика, то развязала ему шарф. Мать протестовала, но я лишь посмеялась.

– Чушь! Ты просто хотела, чтобы малыш получил немного солнца. Это абсолютно правильно. Да и ветра почти не было. Хватит винить себя, – строго сказала У Фан. – Я пошлю Сяо Мэй проведать их. С ним все будет в порядке.

– Надо же, с виду такой крепыш. Кто бы мог подумать, что он простудится.

– Поверь врачу: тревожиться не о чем. Бедняки выносливы, им приходится такими быть. Этот ребенок вырос на лодке, его буквально вскормили ветер и дождь.

В Шанхае У Фан преобразилась. Еще когда они ехали в экипаже, ее глаза прищурились, взгляд заострился, а вся фигура словно покрылась жесткой броней и обрела острые углы. Голос становился резким и пронзительным, когда она начинала говорить на высоких тонах шанхайского диалекта, который Цзяли поначалу понимала с трудом. Шанхай казался ей этаким безликим исполином, готовым вспыхнуть по любому поводу. Он рычал на всех подряд, требуя, чтобы люди были неимоверно громкими, напористыми. Цзяли с восхищением смотрела на подругу, когда та расспрашивала полицейских-сикхов в красных тюрбанах и торговалась с носильщиками-кули, чтобы те доставили их в гостиницу. Но эта смелость У Фан лишь подчеркивала робость Цзяли, отчего та чувствовала себя немного не в своей тарелке.

Это был уже не первый визит Цзяли в Шанхай. Пока экипаж громыхал по улицам, в памяти всплывали обрывки прошлого. В тот раз она была совсем еще девочкой и замечала другое: нарядные платья местных женщин, пыль на дорогах, непривычные запахи. Тогда ее мысли были беззаботны.

Но теперь ум Цзяли занимало иное – поездка обрела новую цель: подготовить открытие школы для девочек в Фуди. Они обсуждали множество практических вопросов: закупку учебников, мела, досок, поиск преподавателей.

Однако У Фан, желая развеселить подругу, настаивала на том, чтобы разбавить деловые встречи прогулками по паркам и садам…

– Словно вернулись старые добрые времена! – с лучезарной улыбкой воскликнула У Фан.

Закончив жаркий торг за стулья, подруги стояли на верхней ступеньке гостиницы в европейском стиле, возле входа в солидный банк.

Цзяли кивнула в ответ. После замужества она научилась искусно скрывать свои мысли. У Фан казалась шумной и беспечной, но в глазах ее таились секреты, решила Цзяли, тщательно пряча свои собственные.

Подруги проводили время довольно приятно. Но вечером того дня, когда все раскрылось, Сяо Мэй, служанка У Фан, постучала в дверь расположенной по соседству комнаты Цзяли и Ланьлань, чтобы передать послание от своей госпожи. Ответа не последовало.

У Фан спросила у швейцара, не видел ли он, как постояльцы из этого номера покидали гостиницу.

– Двое молодых господ ушли около часа назад, – ответил тот. – Я слышал, как они назвали адрес в районе гавани. – Это был район, печально известный дешевыми публичными домами, которые часто посещали моряки. Швейцар многозначительно кивнул и добавил: – Один и тот же адрес, вот уже три вечера подряд.

Так вот куда отправлялись Цзяли и Ланьлань каждый раз, когда Цзяли, сославшись на усталость, изъявляла желание пораньше лечь спать.

В поисках нужного дома У Фан и Сяо Мэй прошли мимо бесконечных рядов низких, тускло освещенных лачуг, из которых раздавались музыка и веселый смех, и теперь оказались в тихой жилой части квартала – не менее бедной, но более приличной на вид. У Фан постучала в обшарпанную дверь.

Дверь открыла сама Ланьлань, одетая в мужскую одежду. Не дав девушке опомниться от удивления, У Фан отстранила ее и шагнула в узкий коридор. Она бывала здесь раньше и с облегчением отметила, что, несмотря на тесноту и скромную обстановку, в доме по-прежнему чисто. В воздухе витал сильный травяной запах какого-то снадобья.

Малыш на руках у лодочницы упорно отворачивался от чаши, которую держала Цзяли, в то время как старшая сестра и отец уговаривали мальчика открыть рот. У Фан подошла к ребенку, погладила его по щеке и заговорила с матерью спокойным, ободряющим тоном. Появление нежданных гостей отвлекло ребенка, и Цзяли тут же воспользовалась моментом, влив остатки отвара в его приоткрытый ротик.

Всю обратную дорогу в карете подруги молчали. Вернувшись в гостиницу, У Фан отпустила служанок.

– Я, вообще-то, собиралась тебе рассказать, – начала Цзяли.

– Я же дала родителям мальчика лекарства и объяснила, как и когда их следует принимать! – вздохнула У Фан.

– Да, и они бесконечно благодарны тебе – не только за лекарства, но и за кров над головой, и за деньги на еду. Ты сделала для них так много… Но мне не удалось убедить их давать мальчику твои таблетки.

– Так я и знала. Выглядят слишком по-иностранному, да? На лодке они не возражали против трав.

– В том-то и дело. Эти люди не доверяют таблеткам. Я хотела сама лечить малыша, но потом засомневалась… Травник, к которому я обратилась, проверенный, я навела справки. Отвар ведь помогает, правда? Я видела, как ты осматривала мальчика. Признай, что ему лучше.

– Кажется, так, – нехотя согласилась У Фан.

– Тогда, пожалуйста, прости, что я вмешалась, – прошептала Цзяли. – Я просто очень переживала за малыша и не могла наслаждаться Шанхаем, тем драгоценным временем, которое мы с тобой проводим вместе, не зная наверняка, что с мальчиком все будет хорошо.

– Ладно, но с этого момента предоставь все мне. Тебе не место в портовых кварталах.

Спустя несколько дней подруги решили отправиться в обратный путь. Когда Цзяли увидела одинокого крепкого мужчину, ожидавшего их у незнакомой лодки, она сразу поняла: что-то не так. Но спросить побоялась.

Лишь вечером, когда они остановились на ночлег, У Фан наконец сказала:

– У мальчика была скрытая болезнь. Давняя. Она началась еще до того, как мы сели в ту лодку. Никто не смог бы ему помочь…

– Значит, он все-таки умер.

– Да. Два дня назад.

– Он мог бы жить, если бы… – Голос Цзяли дрогнул. – Боюсь, мы принесли им несчастье.

– Чушь полнейшая! Мы не боги.

– Как ты можешь говорить об этом так… буднично, У Фан?

– Только представь: они оставили дом, который я для них сняла, и поселились в полуразрушенном храме Земли в конце улицы. Кто-то посоветовал родителям умилостивлять бога молитвами – вот они и молились всю ночь напролет. Когда я пришла, сразу увидела: мальчику совсем плохо. Велела немедленно вызвать карету, чтобы отвезти его в европейскую больницу. У меня там есть знакомый врач, который согласился его принять. Но ты бы видела лица родных… – Она закусила губу. – Кошмар! Как будто я хотела отправить ребенка в ад. Место, где у него были лучшие шансы выжить, в их глазах оказалось худшим из возможных.

– Это ужасно… просто ужасно…

– Настоящее безумие! От одной лишь мысли об этом у меня внутри все переворачивается! Мальчик мог бы жить…

– Ах, У Фан, как же все это грустно!

– Когда я только приехала в Японию, – У Фан сглотнула, подавляя эмоции, – моя цель, как ты знаешь, была проста: стать хирургом, лечить людей. Но чем дольше я там оставалась, чем больше видела, как в Японии все устроено, тем сильнее злилась на то, что происходит в Китае. Их народ сыт, образован и уважаем, а наш беден, невежествен и презираем. Много ли пользы от здорового тела, если ум болен? Как хирург может это исправить? У нас в стране столько всего устроено неправильно, китайский народ словно во сне идет к своей могиле. Как заставить наших соотечественников увидеть свет и разум вместо призраков и благовоний? Я поняла, Цзяли, что быть просто врачом недостаточно…

– Да, У Фан, я все знаю, – кивнула подруга.

– О чем ты говоришь?

Цзяли бросила взгляд на корму. Убедившись, что их никто не услышит, она прошептала:

– Я знаю о твоей революционной работе.

– Откуда?

– Те ящики в порту, которые ты осматривала. Мужчины, приходящие по ночам, все с одинаковыми нашивками инь-ян на левом плече, точно такими же, как и у людей, окруживших наш дом, когда напали на Чарльза. – Цзяли торопливо перечисляла, едва переводя дыхание. – Это что, особая мода среди китайских студентов в Японии? У меня есть глаза. Почему ты не сказала мне правду?

– Я никогда не стала бы тебе лгать, – вздохнула У Фан. – Просто надеялась оттянуть этот разговор как можно дольше.

– Ты мне не доверяешь?

– Я думала, что ты попытаешься меня остановить, начнешь отговаривать.

– Тогда ты плохо меня знаешь.

– Цзяли!

– Да я восхищаюсь тобой! Вокруг столько несправедливости и страданий. Юэюэ, Ланьлань, эта бедная семья лодочников, даже моя свекровь – всему виной так называемые традиции, которые исковеркали ее разум и отравили сердце. Этому надо положить конец, и чем скорее, тем лучше!

– Это как в хирургии: иногда жестокость совершенно необходима.

– Я понимаю, У Фан. Но я хочу от тебя лишь одного, только одного…

– Да?

– Пообещай мне, что будешь в безопасности.

– Я буду осторожна.

– Этого мало.

– Обещаю, что не стану безрассудно рисковать. Но что касается безопасности – кто может быть в безопасности в наше время? К тому же это скучно. Безопасность равняется бездействию, а такое не про меня. Ты не можешь просить меня, Цзяли, быть тише, чем я есть.

– Но ты – все, что у меня есть! Ты единственный человек, кому я могу доверить свои секреты. Больше мне положиться не на кого: уж точно не на Яньбу и даже не на моих родителей. Я не переживу, если потеряю тебя, У Фан!

– Не бойся, не потеряешь.

Услышав шум с кормы, они встрепенулись. Затем, понизив голос, Цзяли произнесла:

– А можно и меня принять в вашу организацию? Позволь мне тоже участвовать. Так я сумею быть полезной. Хотя я боюсь, что могу оказаться недостаточно хороша.

– Ты – и недостаточно хороша? – У Фан покачала головой. – Я не хочу подвергать тебя риску, – она накрыла руку Цзяли своей, – но ты можешь помочь нам другими способами.

Дождь лил как из ведра. Лодка раскачивалась на волнах. У Фан удалилась в каюту, а Цзяли еще какое-то время стояла на палубе, наблюдая, как угрюмый лодочник натягивает веревки, готовя судно к ночевке. Несмотря на крепкое сложение и видимую покорность, в нем чувствовалась какая-то отстраненность, заставляющая Цзяли держаться на расстоянии. Они почти не общались – только по необходимости. Поворачиваясь к лодочнику спиной, Цзяли вдруг вспомнила ту семью – как они все спали вповалку во время путешествия в Шанхай. На глаза навернулись слезы. Смерть несчастного мальчика, к которому она успела привязаться, омрачала и без того непростое путешествие. Мир никогда не был справедлив, а теперь казался еще суровее. Признание У Фан поселило в душе Цзяли тревогу и чувство опасности, но в то же время эта тайна сблизила подруг еще сильнее.

У Фан допоздна проработала в тесной каюте, которую они делили. На табурете догорала свеча, освещая бумаги, разбросанные по их общему временному ложу. Хлопоты в Шанхае по сбору средств на школу для девочек увенчались успехом, но прибавили У Фан забот.

– Ланьлань ловко управляется с цифрами. Оставь, она завтра все подсчитает, – сказала Цзяли, входя в каюту.

– Нельзя ждать. Рабочие, которые строят школу, должны получить оплату вовремя, – ответила У Фан.

Позже, пробуждаясь ото сна, Цзяли услышала скрип койки и почувствовала резкий запах оплывшего воска. Через несколько мгновений свет погас: У Фан устроилась рядом.

– Как ты вступила туда? – прошептала Цзяли в темноте.

– В «Общество Нового Китая»?[25] Меня завербовал однокурсник, когда мы играли в шахматы в клубе китайских студентов в Токио, – усмехнулась У Фан, вспоминая. – Туда вступили китайские студенты, живущие за границей. Среди членов нашей организации есть люди со всех концов Китая. После возвращения на родину у каждого из них своя миссия.

– И поэтому ты часто исчезаешь, уезжаешь в соседние городки и деревни?

– Да.

– Я так и думала. – Цзяли помолчала. – А тебе никогда не бывает страшно?

– За себя – нет. Приятно чувствовать, что делаешь что-то важное. Но я тревожусь за тех, кто мне дорог. За тебя, за родителей…

– А твой брат? Он ведь занимает важный пост при дворе.

– Ну, официально он не принадлежит к нашему движению. В отличие от его жены. Так даже лучше. Брат получает свежие новости из дворца, а она передает их дальше. Мы постоянно поддерживаем связь. – У Фан понизила голос. – Разумеется, об этом никто не должен знать. Особенно мои родители.

– Конечно!

– Целая семья государственных изменников, – пошутила У Фан.

– И все же ты не хочешь, чтобы я вступила в вашу организацию, – с обидой заметила Цзяли.

– Мои родители, если вдруг узнают, сойдут с ума от беспокойства, не хочу добавлять сюда еще и твоих!

В темноте руки Цзяли нашли руки У Фан и крепко их сжали.

– Я все решила, – прошептала она.

– Насчет ребенка? – Голос У Фан стал настороженным.

Цзяли приподнялась на койке:

– Он не был зачат в любви. Я не могу носить жизнь внутри себя, не чувствуя, что сознательно этого хотела. Я же не просто сосуд.

– Конечно нет.

– Мне не нужны оковы. Я хочу быть свободной.

– Хорошо. Ты уверена?

– Абсолютно. Неправильно оставлять ребенка – я не чувствую с ним связи. Вообще никакой.

– Тогда я помогу тебе избавиться от него.

– Прости, что так долго думала.

Обе знали: в Шанхае все было бы проще.

– Я все понимаю. Это очень серьезное решение, – тихо промолвила У Фан.

Повисла долгая пауза. У Фан уже подумала, что подруга уснула, когда вдруг услышала сдавленные всхлипы.

– Эй, Цзяли, ты чего?

– Ох, до чего же мне грустно…

– Мне тоже, – прошептала У Фан. – Ну же, милая, успокойся. Чш-ш-ш!

Река словно бы укачивала их, решительно протягивая руку помощи. Волны поднимали и опускали два тела: одна молодая женщина почти спала, а другая наполовину бодрствовала. Подчиняясь ритмичному движению, У Фан заключила Цзяли в объятия, начала покачиваться в ритме реки и не собиралась отпускать подругу.

Для чего еще ей нужны уши, если не затем, чтобы ловить каждое слово, вырывавшееся у заморского хирурга между напряженными вздохами. А руки – чтобы безошибочно исполнять его указания. В тот момент У Фан перестала существовать за пределами операционной. Мир сжался до небольшого прямоугольного пространства перед ней: пациент, накрытый белой простыней, лежал на стальном столе, обнаженная рана на его ноге казалась красной и воспаленной, пульсировала, от нее поднимался пар и разило тем специфическим запахом, какой бывает у гниющей плоти. В Японии сокурсники У Фан, взрослые парни, падали в обморок при виде таких ран. Но руки у нее сейчас не дрожали, а сердце ликовало: ни одного китайца, сколь бы хорошо он ни был обучен, прежде не допускали ассистировать заморскому хирургу. Однако в больнице Фуди не хватало персонала: европейцы уехали в горы, спасаясь от летней жары.

– Похоже, мисс У, вам придется помочь мне во время этой операции.

Все закончилось за считаные секунды, словно во сне. Когда У Фан наконец осмелилась встретиться взглядом с хирургом, она даже не поняла, улыбается тот или хмурится под белой маской и густыми бровями. Теперь врач ушел, а она стояла, ошеломленная, и, лишь почувствовав, как зачесались глаза и лицо, осознала, что вся взмокла.

Но вот тяжкий груз свалился с плеч, а в сердце зазвучала песня. Вошла китайская медсестра, и У Фан отдала ей распоряжения, сама удивившись своей красноречивой точности. Пациента увезли, а она принялась заполнять документы и лишь тогда узнала, кем он был: да, точно, хирург что-то говорил про военно-морское училище, сейчас она вспомнила. Накануне операции девушка так нервничала, что это промелькнуло мимо ее сознания.

Потрясенная этим открытием и до предела измотанная, У Фан покинула операционную и опустилась на скамью в коридоре, собираясь отдохнуть всего лишь несколько минут. Но время для нее потеряло всякий смысл, и она провалилась в сон. А когда очнулась в неудобной позе, с одеревеневшими членами, на улице уже стемнело. С ощущением, будто выжила в жестокой битве, девушка смутно разглядела рядом чей-то силуэт.

– Как все прошло? – спросил какой-то мужчина.

– Вроде бы нормально, – скромно ответила У Фан, приняв его за коллегу-врача. – Благодарю вас.

– У Фан, неужели ты меня не узнаешь?

Она протерла глаза:

– Чарльз! Куда делась твоя борода?

– Полагаю, теперь я могу позволить себе побриться – все мои соотечественники покинули Фуди, включая консула, да и жара стоит просто невыносимая! Перестань на меня так глазеть!

– Без этой растительности на подбородке ты выглядишь куда моложе. – У Фан выпрямилась.

Чарльз усмехнулся, но тут же вновь стал серьезен:

– Ну что, как там Яньбу?

– Разрыв артерии… – объяснила она. – Очнется через час. Хотя положение было серьезным. Что стряслось?

– Просто недоразумение, досадное происшествие. Яньбу ранило пушечным ядром во время учебных стрельб – один из учеников промахнулся.

– Бедняга! – В голосе У Фан прозвучала искренняя тревога. Хотя она никогда не питала особой симпатии к Яньбу, такая беда не должна была с ним стрястись.

– Очень жаль, что так получилось, – вздохнул Чарльз. – До этого все шло прекрасно. Яньбу даже не должен был участвовать – у него нет опыта в военных делах, – но, когда его позвали, он согласился. Очень благородный поступок.

– Его доставили как раз вовремя. Любое промедление при такой кровопотере…

– Спасибо, что спасла его, У Фан.

– Я не проводила саму операцию, но сегодня впервые ассистировала, – сияя, призналась она. – По-моему, я неплохо справилась.

– Да какое там неплохо, ты справилась просто отлично.

– Откуда тебе знать?

– Доктор Джонсон, хирург, так сказал.

– Мне он ничего не говорил…

– Ясное дело, он никогда не стал бы хвалить китайского коллегу в его присутствии, чтобы тот не слишком возгордился. Да вдобавок еще и женщину. Но с европейцем можно быть откровенным.

– То, что я женщина, никогда не было для них проблемой, слава Будде. Это одно из преимуществ работы в христианской больнице.

– Ты же знаешь, я не одобряю многих вещей, которые творят в Китае мои соотечественники, прикрываясь религией, – улыбнулся Чарльз, – но от всей души аплодирую этой больнице. В любом случае хирург сказал мне это на моем родном языке, который ты бы все равно не поняла, да к тому же ты и спала в тот момент…

– Что ж… Я рада. Я ему ассистировала и от этого чувствую себя особенной.

– Ты и правда особенная.

Его восхищенный взгляд, столь прямой и открытый, заставил девушку сменить тему:

– А Цзяли знает? Старую госпожу Янь уведомили?

– Да-да, всем уже сообщили. Госпожу Янь пришлось убеждать, что Яньбу «подлатают». Она была на грани истерики.

У Фан сочувственно кивнула:

– Небось сильно вас донимала? Могу себе представить. А Цзяли когда приедет? Надеюсь, скоро.

– Полагаю, да. Я обещал держать Цзяли в курсе. Она приедет, как только ей разрешат навестить мужа. По крайней мере… так она сказала, когда я с ними виделся. Она прекрасно успокаивала свекровь. Я пытался объяснить госпоже Янь процедуру лечения, но только с помощью Цзяли мне удалось ее убедить. Она была в ужасе от мысли, что Яньбу придется резать…

– Понятно.

– Можно уже известить Цзяли?

– Да! – У Фан тоже поднялась, чтобы уйти, но задержалась, поймав его взгляд. – Что-то еще?

– Нет… – Чарльз вдруг засуетился. – Я просто хочу сначала заглянуть к Яньбу, проверить, не очнулся ли он.

Тишина, царившая в послеоперационной палате, и витавший там запах дезинфицирующих средств вновь напомнили У Фан о студенческих годах в Японии. Все воспоминания о Китае она заключила тогда в один огромный пузырь, поместив в самый центр Цзяли, и бережно прижимала его к груди, время от времени черпая в нем утешение. Трудности учебы за границей, на которые так часто жаловались другие китайские студенты, вовсе не казались ей невыносимыми. Конечно, в отличие от большинства соотечественников, учившихся на стипендии цинского правительства, она благодаря состоянию отца ни в чем себе не отказывала. Но У Фан искренне не понимала, почему другие так ропщут на бесконечные экзамены и аскетичную жизнь врача-стажера. Она с радостью бралась за задачи, которые остальные считали недостойными, и наслаждалась графиком, который прочие находили изнурительным. Ее цель была проста – получить квалификацию хирурга и вернуться домой, к лучшей подруге.

Сейчас У Фан с нетерпением ждала встречи с Цзяли – отчасти чтобы обсудить прерывание беременности, которое с каждым днем становилось делом все более неотложным. Раньше она предпочитала встречаться с Цзяли у себя дома, подальше от бдительных глаз госпожи Янь, но теперь, ожидая подругу, задумалась: а не лучше ли сделать это прямо в больнице? Прооперировав Яньбу, хирург уехал в горы, и У Фан осталась за старшую. Ей так хотелось, чтобы Цзяли увидела ее в момент триумфа – после первого настоящего хирургического вмешательства. Девушки еще сильнее сблизились после поездки в Шанхай – хотя, казалось бы, куда уж больше. Как же это было прекрасно – снова ни с кем не делить подругу, спать рядом с ней, вдыхая воздух, который та выдыхала…

Внезапно возникший перед глазами образ заставил У Фан остановиться посреди коридора: она ясно представила, как целует Цзяли в лоб в тот последний вечер на лодке, когда они лежали рядом. Неужели это действительно было? Если нет, почему воспоминание столь отчетливо? Должно быть, она и правда поцеловала подругу, но спрятала этот момент в глубинах подсознания, так что теперь, наяву, и сама не может отыскать в памяти достоверных следов.

У Фан была уверена: Цзяли тогда ничего не заметила. И теперь мысль о предстоящей встрече – а они не виделись с возвращения из поездки, то есть уже больше недели, – вызвала странную реакцию: влажные ладони, вспотевший лоб, учащенное сердцебиение.

«Что это со мной?» – У Фан задумалась, уж не заболела ли она…

У постели Яньбу сидел Чарльз – преданнейший из друзей, каких еще поискать. Услышав ее шаги, он поднял глаза, и У Фан вновь увидела этот его странный взгляд, который прежде смутил ее. Теперь она вдруг поняла, что он означал.

Наклонившись, У Фан проверила у Яньбу пульс, кивнула и жестом подозвала Чарльза. Они на цыпочках вышли в коридор.

– Привези Цзяли. Он скоро очнется, – сказала она спокойным тоном, как и подобает врачу.

– Ты сама выглядишь уставшей. Отдохни, пока меня не будет, – с нежностью в голосе предложил он.

У Фан покачала головой:

– Я не нуждаюсь в отдыхе. – Она сделала паузу, обдумывая слова. – Чарльз, мне нужен твой совет.

– Какой именно?

– Я получила письмо от одного знакомого по Японии. Тоже китайского студента.

– И что он хочет?

– Жениться на мне.

Собственное спокойствие удивило У Фан. Врать так бесстыдно оказалось слишком просто, но она убедила себя, что это ради блага Чарльза. В конце концов, в Японии ей и правда делали брачные предложения, но она отвергла всех кандидатов в мужья.

– Понимаю. – Чарльз опустил взгляд.

– Этот парень делал мне предложение и раньше.

– Должно быть, он очень тебя любит. – Голос Чарльза стал тихим и хриплым.

– Он просто очень упрям, но его снова ждет разочарование.

– Понимаю. – В его голосе, хоть и приглушенном, послышались любопытство и надежда – и именно поэтому ей нужно было говорить быстро и прямо.

– Он упорно не верил, когда я говорила, что не могу полюбить мужчину. Дело не в нем – он красивый и умный молодой человек, многие женщины легко таким увлекутся.

– Я…

– Если ты еще раз скажешь «понимаю», я тебя прибью! – в шутку пригрозила она.

– Я только хотел спросить: неужели ты совсем никого не можешь полюбить?

– Я ничего не в силах с этим поделать. Меня иначе воспитали: я вижу в мужчинах себе подобных, чувствую с ними сродство, будто и сама мужчина… Ты должен мне поверить. Я немногим об этом говорила, не потому, что стыжусь, а потому, что они просто-напросто не поймут. Это правда, Чарльз.

Ее искренность так тронула Чарльза, что тот, хотя и отрезвел от разочарования, отчаяния тем не менее не почувствовал. Ему даже удалось улыбнуться и проговорить:

– Для меня большая честь, что ты решила мне довериться.

Тут Чарльз вспомнил, что именно эти слова сказала ему сама У Фан на пагоде, когда он поведал ей о смерти жены. Потеряв дар речи, молодой человек молча смотрел на нее.

– Так можешь дать мне совет? Что мне сказать, чтобы разубедить его окончательно?

Их взгляды встретились, и ее глаза смотрели на Чарльза с такой прямотой, что отвернуться было просто невозможно.

– Ты уверена, что это необходимо?

– Ну разумеется, – прошептала У Фан. – Он мой хороший друг, и я не хочу причинять ему боль, даруя ложную надежду.

Чарльз помедлил, а затем предложил:

– Скажи этому парню, что влюблена в другого.

– Но почему не правду? Она ведь ранит меньше.

– Правда заключается в том, что ты не любишь его. Любовь есть любовь, как ты сама говорила на корабле. Не важно, к мужчине, женщине или даже к змее.

– Как красноречиво! – рассмеялась она.

– А что ты сама?

– Хочешь знать, отличаюсь ли я красноречием?

– Нет. – Чарльз нетерпеливо мотнул головой. – На самом деле ты ведь влюблена в другого, да? Можешь сказать мне честно.

Значит, он все равно ей не поверил.

– Нет, – твердо ответила раздраженная У Фан. – С какой стати мне лгать! Ни в кого я не влюблена. Я даже не знаю, что такое любовь.

– Неужели?

– Представь себе. Но ты-то, Чарльз, – ее голос звучал теперь медленно и серьезно, – ты ведь знаешь. Ты должен понимать, что такое настоящая любовь. То, что было у вас с Анной, – разве что-то может с этим сравниться?

Чарльз открыл рот, но не произнес ни слова, а лишь вздохнул.

Упомянув Анну, У Фан хотела тем самым показать Чарльзу, как мимолетна его привязанность к ней. Но она не ожидала, что выражение его лица настолько ее поразит.

– Это очень смело с твоей стороны, – прошептала девушка, – любить так сильно. Я преклоняюсь перед тобой.

– Да никакая это не смелость! – воскликнул он. – Я просто потерял от любви голову и ничего не мог с собой поделать. И ты тоже испытаешь подобное, когда придет время.

У Фан некоторое время молчала. А потом уже мягче произнесла:

– Я просто надеюсь, что еще не поздно сказать этому человеку… что я не смогу его любить… и остаться с ним друзьями.

– Ну конечно не поздно. – Чарльз облизал пересохшие губы. – Ты же сказала, этот парень умный? Он быстро образумится. Любой, кто знает тебя, захочет сохранить вашу дружбу любой ценой.

– Ты слишком высокого мнения обо мне, Чарльз. – У Фан улыбнулась, отгоняя кружащиеся в голове мысли. – А сейчас тебе нужно пойти к Цзяли.

Она проводила его взглядом, чувствуя облегчение: заморский гость все еще скорбит, но, к счастью, его привязанность к ней не успела стать глубокой. Лучше короткая боль, чем долгие страдания. Некоторые люди легко влюбляются, но столь же быстро забывают предмет своих воздыханий – пусть молодой иностранец окажется одним из них.

Поздним вечером У Фан совершала обход. Дежурная медсестра доложила, что господин Янь из палаты номер четыре не только хорошо восстанавливается после операции, но и ведет себя весьма благоразумно: принимает все лекарства, не требует излишнего внимания и не жалуется на боль. Ну просто образцовый пациент. У Фан кивнула.

Яньбу следил за ней взглядом с того момента, как она появилась в палате. Когда она подошла к его койке, он попытался приподняться, но медсестра строго велела ему лежать.

– Добро пожаловать обратно, – улыбнулась девушка.

– Я так благодарен тебе, У Фан. Мне сказали, что это ты меня оперировала.

– Я лишь ассистировала хирургу. А благодарить стоит Чарльза: он доставил тебя вовремя. Ты потерял много крови, и любое промедление могло иметь печальные последствия.

– Чарльз – настоящий друг.

– Тебе повезло…

– Очень повезло! – В их разговор ворвался еще один голос: это была запыхавшаяся Цзяли. – Я прибежала, как только Чарльз сказал, что можно тебя навестить. – Она взяла Яньбу за руку. – Рана была опасной, но, слава Будде, теперь ты в порядке.

У Фан огляделась:

– А где же Чарльз?

– О, у него какие-то дела в училище, но он обещал зайти позже, – ответила Цзяли.

– Ты очень за меня переживала? – нежно спросил Яньбу.

– Ну разумеется, а как же иначе.

У Фан отступила на шаг, наблюдая, как пара склонилась друг к другу, оживленно беседуя. Со стороны это выглядело как семейная идиллия: заботливая жена у постели выздоравливающего мужа. У Фан намеренно держалась в стороне и остановила дежурную медсестру, которая собиралась побеспокоить супругов.

– Дайте им время, – сказала У Фан, ощущая легкую тревогу за то, что вскоре произойдет с Цзяли при ее содействии.

Конечно, Цзяли сама все решила, но… не слишком ли это решение вписывалось в ее собственные планы? Ведь она так хотела оставить Цзяли только для себя. Ребенок мог сблизить супругов: известно, что рождение детей нередко спасает трещавшие по швам браки. Цзяли утверждала, что не любит Яньбу, но что, если бы у них родился ребенок?

У Фан подняла глаза и поймала мимолетную улыбку подруги. В памяти вновь всплыли те дни, что они вместе провели на лодке. Сердце ее ожесточилось.

Когда Цзяли наконец покинула уставшего, но довольного Яньбу, У Фан поспешила вслед за ней. Теперь она могла наконец побыть с подругой наедине: выслушивать ее поздравления, строить планы. Им столько всего нужно было обсудить.

Но Цзяли даже не замедлила шаг, лишь повернулась и на ходу поблагодарила У Фан за помощь в операции.

– Так ты уже знаешь? – просияла У Фан.

– Чарльз рассказал, что сегодня ты впервые ассистировала.

– Правда?

– Поздравляю! Я знаю, как это для тебя важно. Чарльз очень впечатлен твоими успехами.

«А ты?» Но этот вопрос остался невысказанным.

– Он так изменился, – продолжала Цзяли.

– О ком ты говоришь?

– О Чарльзе. Я, признаться, сперва его без бороды даже и не узнала. Моя свекровь вообще не поверила, что он может говорить по-китайски, так что мне пришлось переводить каждое его слово, хотя… ну, ты знаешь, как хорошо он владеет нашим языком. Это было довольно забавно. Чарльз…

У Фан замедлила шаг.

«Дался ей этот Чарльз!» – с досадой подумала она. Иногда Цзяли так легко отвлекалась.

Отгоняя разочарование оттого, что подруга так и не выразила должного восхищения, она окликнула ее:

– Цзяли!

– Что?

У Фан понизила голос:

– Насчет нашего разговора на лодке…

– А… – Цзяли закусила губу. – Я думала, мы обсудим это у тебя дома…

– Знаю, но… – У Фан быстро оглядела пустой коридор, – у меня все готово. Здесь.

– У Фан, я… – На лице подруги внезапно отразилась тревога.

– Ты передумала? – Сердце У Фан упало.

– Разве нельзя немного отложить, сделать чуть позже?

– Нельзя. Ты и так уже дотянула до последнего.

Это была правда, но от резкости в ее голосе Цзяли вздрогнула. А У Фан безжалостно продолжила:

– Так что сейчас или никогда.

– На лодке все казалось таким ясным и простым, – медленно проговорила Цзяли.

– А теперь нет? – У Фан сжала губы.

– Ты же сама видела Яньбу в палате. Он такой беспомощный. И так счастлив, что видит меня, что жив… – Тон Цзяли стал умоляющим. – Яньбу отчаянно хочет ребенка, а я в силах это ему дать. Ну и как отказать ему? Вот видишь, У Фан, я слабая, ничего не могу с собой поделать. Прости, что подвела тебя.

У Фан отступила на шаг. И заговорила быстро, нетерпеливо:

– Тебе не нужно ни перед кем оправдываться, это твое решение. Но, уж прости за прямоту, жалость к Яньбу – не причина рожать ребенка.

Цзяли отвела взгляд. Ее голос стал торопливым и несчастным:

– Ах, я ничего не понимаю! Я просто знаю, что не хочу причинять мужу боль.

Всю жизнь госпожа Янь боялась, что с Яньбу случится беда, и вот это произошло. Слава Будде, он жив, благополучно выписался из европейской больницы и вернулся домой в сопровождении своего заморского коллеги.

С сияющими глазами Яньбу рассказывал, как Чарльз спас ему жизнь:

– Он не говорил тебе, матушка, как оттолкнул меня с пути пушечного ядра? Сам ведь мог пострадать! Не знаю, как Чарльз догадался, но, если бы не он, левой ногой дело бы не ограничилось. На том месте, где я стоял, ядро пробило огромную дыру, куда запросто провалился бы человек.

Госпожа Янь клялась в вечной преданности Чарльзу: «За каплю воды семья Янь отплатит вам целым фонтаном». Понимает ли заморский господин, что их благодарности нет предела?

Чарльз, краснея, бормотал:

– Уверяю вас, госпожа Янь, ваш сын преувеличивает! Я не сделал ничего особенного.

– Он просто скромен до невозможности и безмерно добр, – хмыкал Яньбу.

Теперь, когда опасность миновала, больной восседал на кровати с важным видом, ежедневно вкушал питательные куриные бульоны с грибами и принимал нескончаемый поток гостей. Важные экипажи и паланкины сновали по узкому переулку, словно драконы в мелком пруду.

У Фан стала вторым человеком, которому была обязана семья Янь (хотя ее вклад в его спасение признавали не столь восторженно). Она регулярно заходила, чтобы сменить повязки. Директор Цзо присылал теплые послания и домашние снадобья для скорейшего выздоровления. Хотя у Янь и ранило сына, завистливым соседям казалось, будто их семье страшно повезло. Госпожа Янь ходила с прямой спиной и гордым лицом. Ведь она уже и не надеялась, что к ним вернется то, что китайцы называют жэнао – эта теплая, оживленная атмосфера процветающего дома, наполненного визитами важных персон. Она одобрила, что Цзяли научилась у подруги перевязкам и взяла эту обязанность на себя. Госпожа Янь благосклонно наблюдала за тем, как невестка хлопочет вокруг Яньбу, – верные признаки растущей преданности жены мужу. Конечно, до ее стандартов Цзяли еще далеко, но она никогда и не ждала многого от этой девицы.

Лишь У Фан разглядела печальную правду: когда жена обрабатывала мужу рану, в этом было больше любви, чем во всей их прежней близости, вместе взятой. Исцеление приносило чистую радость – ей это было хорошо известно. Она заметила также и другое: смятенный ум и опустевшее сердце Цзяли с готовностью приняли новые обязанности – заботу о Яньбу и управление хозяйством.

В День поминовения усопших дом Янь представлял собой поистине радостное зрелище: крупные рубиновые помело, вычищенные и наполненные благовониями, свисали с балок и стен на цветных нитях, их фруктовый аромат был теплым и гостеприимным; маленькие и большие пагоды, сложенные из безделушек, стояли по углам и на каменных столиках в саду – чтобы привлечь и удержать удачу.

Две младшие сестры Яньбу в праздничных платьях с радостными улыбками бегали туда-сюда, перестав стесняться. Слуги деловито сновали с совками, вазами и прочей утварью. Казалось, все знали, что делают, повинуясь неким не произносимым вслух командам.

Яньбу даже не мог припомнить, чтобы их дом когда-либо украшали столь искусно и роскошно, а праздник проводили с таким размахом. И когда он громко похвалил жену перед всеми, никто не усомнился: молодой господин, несомненно, самый счастливый человек в Фуди.

Яньбу почти полностью оправился от ранения, когда объявили о новом визитере – Ли Цзяне, его старом школьном товарище, только что вернувшемся из Шанхая. Плотный, щегольски одетый, держащийся с этакой спокойной развязностью, Ли Цзянь сразу захватил инициативу в беседе, пока они вдвоем с Яньбу вспоминали годы учебы в военно-морском училище.

– Все мальчишки из Фуди ополчились тогда против меня. Кроме тебя, Яньбу, за что я вечно буду тебе благодарен! – И Ли Цзянь громко рассмеялся.

– Ты сильно выделялся среди нас, парней из Фуди: был самым высоким в классе да вдобавок еще говорил быстро и с маньчжурским акцентом, – ответил Яньбу.

У Фан холодно наблюдала за ними со стороны. Несмотря на видимое дружелюбие, она уловила в отношениях между старыми приятелями некую скованность. Ее также насторожили частые взгляды, которые Ли Цзянь бросал на Цзяли, хотя обращался исключительно к Яньбу.

– Что привело вас в Фуди, господин Ли? – вежливо поинтересовалась старая хозяйка дома.

– Я приехал сюда из-за отца, госпожа Янь, – доверительно ответил он.

– А чем занимается ваш отец?

– Как ты могла забыть, матушка? – Яньбу нетерпеливо повернулся к ней. – Отец Ли Цзяня – мэр Шаньбэя.

– Ах, какая я глупая! – воскликнула госпожа Янь. – Ну конечно! Шаньбэй слишком далеко от Фуди, поэтому Ли Цзянь иногда оставался у нас на каникулах, теперь я вспомнила…

Ли Цзянь улыбнулся:

– Вообще-то, мой отец больше не мэр Шаньбэя. Он получил новое назначение.

– И где же он теперь служит? – почтительно осведомилась госпожа Янь.

– Здесь, в Фуди.

– В Фуди? Но я не понимаю. У нас нет мэра, только губернатор… О… Вы хотите сказать… – Она потрясенно ахнула.

– Да, его повысили. Теперь мой отец – новый губернатор Фуди.

Госпожа Янь была вне себя от восторга. Эта драгоценная связь гуаньси – полезное знакомство (подумать только, с сыном самого губернатора!), свалившееся на их семью, – стала еще одной удачей, которую следовало всячески культивировать.

Слегка оправившись от волнения, она спросила:

– Ваш отец приехал один или с госпожой?

– Он взял с собой третью наложницу…

– Ах, многие чиновники так делают.

– …не сказав ни слова моей матери! – рявкнул Ли Цзянь.

– В его возрасте нужен уход, и ваш отец мудро выбрал девушку молодую и энергичную, – успокаивающим тоном заговорила госпожа Янь. – Госпожа плохо перенесла бы дорогу, хоть она и недальняя, а вот ваша третья матушка…

– Вот если бы только эта женщина действительно за ним ухаживала! – Ли Цзянь понизил голос. – Это строго между нами: я всегда ее терпеть не мог.

Яньбу отвел взгляд. Нужно сменить тему. К счастью, сам Ли Цзянь тоже потерял к ней интерес. И подмигнул приятелю:

– Ладно, хватит уже об этом. Не всем так везет, как тебе, дорогой брат. – Тут он многозначительно посмотрел на Цзяли и отвесил комплимент: – Я большой почитатель ваших прекрасных стихов. – После чего низко ей поклонился.

У Фан нахмурилась, а госпожа Янь поджала губы. Яньбу, краснея, поспешил добавить:

– Он имеет в виду те стихи, что очень популярны среди кандидатов на императорские экзамены, конечно же.

– Естественно, – кивнул гость.

У Фан не понравились взгляды, которыми обменялись при этом мужчины.

Ли Цзянь, явно желая возродить старую дружбу, предложил всем на следующий день подняться на пагоду. Госпожа Янь выразила беспокойство: в состоянии ли сын сделать это после недавней операции? Но Яньбу заявил, что вполне способен на подъем, и предложил пригласить также и своего иностранного коллегу Чарльза, большого любителя пагод, чтобы получилась целая компания.

День выдался ясным и многообещающим. Нетерпеливая Цзяли первой достигла вершины.

Каким знакомым был этот вид – и в то же время как он изменился! Поля расстилались внизу, образуя четкие квадраты коричневого и зеленого, словно гигантская шахматная доска; холмы вдали за полями стояли, невозмутимые и величавые, как древние мудрецы со свитками в складках рукавов, наполовину скрытые утренним туманом. Мир казался безграничным и загадочным, но Цзяли, созерцая его, вовсе не чувствовала себя ничтожной. Ей казалось, что, стоит протянуть руку, она передвинет шахматные фигуры; достаточно шевельнуть губами – и она заведет беседу с мудрецами. Бездонное небо было всего лишь отрезом голубого шелка, в который можно завернуться, а теплый воздух – другом, шепчущим что-то сокровенное.

Все казалось возможным и достижимым, все стремилось установить с ней связь, потому что она носила в себе новую жизнь.

И чувствовала Цзяли себя прекрасно, как никогда. Конечно, теперь она быстрее уставала, но тошнота, возвращения которой она боялась после поездки в Шанхай, так и не возобновилась. В результате аппетит ее невероятно возрос, хотя, как это обычно бывает на таком сроке, беременность еще не была заметна. А энергия, несколько угасшая в первые недели, теперь, к ее радости, вернулась. Она снова начала ежедневные тренировки с мечом, которые забросила во время недомогания.

Цзяли вновь стала собой – и даже больше.

Теперь она задыхалась от счастья и не могла понять, как ей вообще могла прийти в голову мысль избавиться от ребенка. Какая нелепая и жестокая затея! По собственной глупости она чуть не лишила себя этого счастья. О, быть матерью, носить в себе жизнь – какая честь!

Однако, хотя Цзяли буквально захлебывалась в волнах нового счастья и уверенности, что поступила абсолютно правильно, она стала удивительно восприимчивой и ее настроение постоянно менялось, как это бывает только у беременных. Этот же статус подарил ей и особую зоркость – теперь она улавливала малейшие детали. Долгое выздоровление Яньбу сблизило всех, и, наблюдая за Чарльзом, Цзяли, казалось, понимала, что́ переживает иностранец: жест, вздох, взгляд, шепот – ничто не ускользало от ее внимания, она все подмечала и обдумывала.

В результате Цзяли пришла к выводу, что У Фан ничего не замечает, и решила, что ее долг как подруги сделать все возможное, дабы их свести. Собственные прежние грезы о нем она отбросила – глупые фантазии, просто немыслимые теперь, хотя его лицо без бороды и нравилось ей больше, поскольку казалось каким-то более открытым.

– Ты говорил, что хочешь больше узнать о китайской поэзии, Чарльз? Начни с «Баллады о Мулань»[26]. Это одно из любимых произведений У Фан, – как-то предложила Цзяли, зная, что подруга не устоит перед ролью наставницы.

И затем днями напролет сидела рядом, слушая, как они разбирают знакомые строки.

декламировал Чарльз.

– Нет, там не «вздыхаешь», – поправила его У Фан, и в голосе ее послышалась улыбка. – «О чем ты вспоминаешь?» Мулань ведь не сидит без дела, вздыхая целыми днями напролет!

Последовали смех, пауза, а затем похвала за то, как быстро Чарльз запомнил строки.

– Всякому несчастному, изучающему ваш язык, приходится нелегко. Мой учитель китайского заставлял меня заучивать отрывки из «Троесловия»[27], кое-что я до сих пор помню… «Люди в начале жизни добры по своей природе…»

– Хватит, Чарльз, хватит! – рассмеялась У Фан. – С Конфуцием я уже покончила. Боюсь, он не в почете у нашего поколения. А теперь продолжай. Ну-ка, быстро говори: что там дальше?

«Как трогательно звучит эта неуверенность в его голосе», – мысленно отметила Цзяли, наблюдая, как Чарльз делает необычные ударения, еще не понимая до конца смысла произносимых слов. Она уже говорила об этом У Фан, и та согласилась.

Цзяли была довольна: ей удалось создать для У Фан и Чарльза романтическую атмосферу. Но, отвернувшись и пряча улыбку, она внезапно ощутила странную пустоту, одиночество, которому не могла найти объяснения.

«Наверное, это из-за беременности», – утешила она себя, вспомнив, что У Фан предупреждала ее: будущие матери подвержены перепадам настроения. И решила продолжить свое сватовство.

Вспышка перьев выдернула Цзяли из размышлений: испуганный фазан взмыл в воздух, потревоженный внезапным появлением группы людей. Цзяли облокотилась на парапет пагоды: внизу ее младшие сестры, Мочоу и Моли, еще только выходили из экипажей. У них редко бывала возможность выбраться из дома. Она помахала девочкам, и ответом ей стали сияющие улыбки и хлопки в ладоши. Как чудесно солнце освежало их запрокинутые юные лица.

Тем временем до нее уже долетала быстрая страстная речь У Фан, поднимавшейся по ступеням пагоды:

– …что вы скажете? Точные науки, английский, китайский – любые предметы! Как мы можем называть свою страну цивилизованной, если обучаем исключительно мальчиков? Это же преступление, что только в богатых семьях могут позволить себе учить женщин читать и писать… А, вот ты где, Цзяли, снова всех опередила! – Из-за поворота показалась У Фан.

– Я вышла раньше, потому что ты велела мне не торопиться… – Она запнулась, вспомнив, что Яньбу еще не знает о беременности.

– Потому что ты вечно куда-то мчишься! – быстро подхватила У Фан, и подруги обменялись понимающими взглядами.

«Вообще-то, теперь, – подумала Цзяли, – когда я решила оставить ребенка, скрывать новость от мужа нет смысла». И все же она ревниво оберегала свою тайну. Почему?

– А где будет находиться школа? – поинтересовался между тем ничего не подозревающий Яньбу.

– Возле гавани, недалеко от рынка, на месте старой христианской школы для девочек, – ответила У Фан.

– Ах да, разгневанные горожане сожгли старое здание, поскольку распространились слухи, что там якобы приносят в жертву девственниц, – авторитетно добавил Ли Цзянь. – Мой отец часто вспоминает этот случай как пример необходимости взвешенного управления. – И он принялся перечислять, кивая в такт собственным словам: – Иностранцы построили дороги – крестьяне обвинили их в нарушении фэншуй. Возвели маяки – наши моряки решили, что те указывают путь захватчикам. Провели телеграф – в городе завопили о передаче дьявольских посланий…

Повернувшись к Чарльзу с показным сочувствием, он рассмеялся:

– Бедные заморские черти! Кажется, вам никогда не угодить местным жителям!

– Нам вообще не следовало здесь появляться, – рассудительно ответил Чарльз. – Но, раз уж мы все-таки явились, теперь должны стараться и не оставлять попыток до тех пор, пока у нас не получится правильно.

– Не всегда виноваты иностранцы, – твердо заявила У Фан. – Возьмите нашу больницу. Как бы дико это ни звучало, некоторые невежды до сих пор верят, будто мы выкалываем детям глаза, дабы принести их в жертву богу, только потому, что больницу основали христиане. Много ли горожан, по-вашему, решатся к нам обратиться? Однако я ручаюсь за всех наших врачей. Они, как и я, искренне хотят помогать людям, но поскольку они чужеземцы…

– Абсолютно верно, – кивнул Яньбу. – Китаю просто необходимы образование и просвещение! Наш народ нуждается в знаниях, и мы все должны внести посильный вклад.

Все это время Цзяли ощущала на себе пристальный взгляд губернаторского сына. Неловкость, которую она испытывала от подобного внимания, заставила ее увести сестер Янь, как только девочки поднялись на пагоду, на другую сторону – под тем предлогом, что оттуда открывается прекрасный вид.

– Вот наш дом, вон храм Земли, а там гавань. – Цзяли указала на скопление корабельных парусов вдали, плотных, как упаковки иголок.

– А где училище, в котором работает наш брат? – спросила Мочоу.

Она растерялась:

– Я знаю, что оно где-то недалеко от гавани, но…

Тут внимание Цзяли привлек голос, который она хорошо узнала в последнее время, – неторопливый, ровный тон заморского гостя, всегда напоминавший ей свободно текущую, загадочную реку:

– Видите флаги, развевающиеся на ветру? Это главное здание училища. Кабинеты преподавателей находятся на самом верхнем этаже. А вон тот, у флагов, с открытым окном, – это наш с Яньбу, мы работаем там бок о бок. Вообще-то, сидим за одним столом.

– А наш брат – хороший учитель? – застенчиво улыбнувшись, поинтересовалась Мочоу.

– Курсанты зовут его Безжалостным наставником[28], ибо он предъявляет слишком высокие требования.

– Как страшно! – рассмеялась Моли.

– А тебя самого как называют? – не удержалась Цзяли, поймав искорку в глазах Чарльза.

Он усмехнулся и махнул рукой:

– О, меня именуют Даосом, потому что я позволяю им быть самими собой – что говорит о моей некомпетентности как педагога…

– Не верьте, это неправда! – крикнул Яньбу, подслушав, как характеризует себя его друг. – Если многочисленные благодарственные свитки от учеников вас не убедят, то я не знаю, что еще сможет опровергнуть слова Чарльза. Честно говоря, я ему даже завидую!

Тем временем подошли и остальные. У Фан предложила поднять руки тем, кто готов преподавать в школе для девочек. Яньбу покачал головой, сославшись на занятость в училище.

Но разрешит ли он преподавать жене?

– Конечно! – Яньбу с нежностью взглянул на Цзяли. – Она сама себе хозяйка. Пусть делает что пожелает, я возражать не стану.

– Я бы тоже хотел помочь, – заявил Ли Цзянь.

– А тебе не нужно возвращаться в Шанхай по делам? – спросил Яньбу с неожиданной грустью. – Ты же говорил, что скоро уезжаешь.

– Не успел сказать: обстоятельства изменились. Мне придется на некоторое время задержаться в Фуди.

Затем женщины повернулись к заморскому гостю.

– Можете на меня рассчитывать, – заверил их Чарльз.

– Вот и чудесно! – просияла Цзяли.

«У Фан будет так рада», – подумала она.

Воодушевление, несомненно вызванное прекрасным видом с пагоды, не покидало Цзяли, и на следующий день У Фан узнала, что подруга окончательно решила оставить ребенка.

– Значит, ты определилась?

– Да.

– Главное, чтобы ты была уверена… ну, по правильным причинам.

– Раньше я ошибалась: хотела оставить ребенка из жалости, ради мужа. Но теперь я понимаю, что хочу этого для себя. Мне нравится носить в себе новую жизнь, я с нетерпением жду, когда стану матерью.

– Что ж, тогда я буду поддерживать тебя на всем пути.

Поездка в Шанхай вдохновила подруг на несколько начинаний. Петиция против бинтования ног, которую составили У Фан с Цзяли, заполнилась подписями уже на третий день после того, как ее выставили на рынке. Мужчины и женщины, старые и молодые – все оставляли свои подписи. Журнал «Женщины Фуди», где Цзяли стала редактором и главным автором, раскупали мгновенно. Еще бы, кому же не интересно почитать о новых идеях известной поэтессы?

Но главным их детищем оставалась школа для девочек. По инициативе Цзяли они организовали серию благотворительных мероприятий, собравших множество почетных гостей благодаря литературной известности семейства Шэнь и щедрости семьи У.

Часто именно Цзяли оказывалась в центре внимания, а У Фан охотно отходила в тень, позволяя подруге блистать, – она давно уже к этому привыкла.

– Госпожа Шэнь слишком долго стояла, – сказала У Фан служанке на одном из таких мероприятий. – Усади ее.

А мгновением позже, перехватив другую служанку, распорядилась:

– Отнеси госпоже Шэнь еще чаю и не уходи, пока не увидишь, что она его пьет!

Гости снисходительно посмеивались над тем, как хозяйка опекает подругу, но не придавали этому особого значения: в Фуди близость двух этих молодых женщин была общеизвестна и никого не удивляла.

Поместье У было весьма обширно, но где бы У Фан ни находилась, ее неизменно притягивал знакомый голос Цзяли, и она спешила обеспечить подруге комфорт. Беременность по-прежнему оставалась их общей тайной – еще одна причина приподнятого настроения У Фан. Чем дольше Яньбу ничего не узнает, тем она счастливее.

На каменной лодке началась опера. У Фан прошла через лунные ворота[29], поближе к группе Цзяли: ее составляли молодые женщины одного возраста и круга, которых мало интересовали устаревшие арии. Их разговоры были куда современнее: изредка приправленные цитатами из поэзии и звонким смехом, они крутились вокруг последних реформ и проблем женского образования.

По совету У Фан, Цзяли теперь носила только женские одежды – так легче было скрыть изменившуюся фигуру. Но зоркий взгляд У Фан уже замечал небольшой животик, и она каждый раз улыбалась про себя, когда Цзяли невольно проводила рукой по его нижней части.

Для У Фан все голоса меркли, как только начинала говорить Цзяли, и сегодня ее декламация казалась особенно прекрасной. Поймав взгляд подруги, Цзяли извинилась перед гостями, и они вдвоем направились к небольшой толпе перед круглым павильоном на возвышении. В центре стояла иностранка в длинной струящейся юбке и говорила через переводчика.

– Это та самая заморская дама, которую мы встретили в Шанхае, в парке Цзычжулинь[30], – сказала У Фан. – Помнишь?

– Да-да, та самая, что осмелилась лично прийти к министру культуры, чтобы убедить его поддержать движение против бинтования ног! – оживленно кивнула Цзяли.

– Я написала ей наудачу, вдруг согласится приехать и поддержать нас.

– И она проделала весь путь из Шанхая!

– Видишь веер в ее руке? На нем подпись министра. Раньше чиновники ее игнорировали, а теперь перед ней открываются все двери!

– Восхитительно, а ведь она даже не китаянка.

– Они действительно свободнее нас, – вздохнула У Фан.

– Вот как мы все должны жить… – Цзяли запнулась, а затем осторожно добавила: – Мне нужно кое-что обсудить с тобой.

– Это касается беременности? – Голос У Фан звучал обыденно, хотя она знала, о чем пойдет речь.

– Да. – Цзяли внимательно следила за лицом подруги, ища в нем признаки расстройства, но видела только нежность. – У Фан, не пора ли… – Она замялась.

– Конечно пора. Скажи Яньбу.

– А ты… ты не против?

– С чего бы вдруг? – ответила У Фан, испытывая противоречивые чувства. – Это радостная новость, и ты ведь твердо решила сохранить ребенка.

– О, спасибо тебе, У Фан, большое спасибо! Я так рада. – Не в силах сдерживаться, Цзяли обняла подругу. – Не знаю, что бы я делала, если бы ты стала возражать.

– Что за странные мысли! Разве мое мнение так важно? – возразила У Фан, хотя была польщена.

– Очень важно, – просто заявила Цзяли. Теперь ее голос звенел легко и быстро. – Яньбу полностью поправился и завтра возвращается в училище… Я хочу, чтобы муж узнал перед отъездом. Он будет так счастлив!

– Думаю, твоя свекровь тоже обрадуется. Может, станет добрее к тебе.

– Госпожа Янь и правда будет довольна, и очень хорошо. Но, У Фан, – захлопала в ладоши подруга, – их счастье ничто по сравнению с тем, что чувствую я сама!

Цзяли прижала руки У Фан к своей груди, а затем к животу:

– Серьезно, я никогда не ощущала такой радости. Кажется, я могла бы сейчас взлететь, правда! И хочу кричать эту новость на весь мир!

– Ну и кричи на здоровье. Ты будешь прекрасной матерью, – вздохнула У Фан, вновь поражаясь, как счастье Цзяли становится ее собственным. Какое наслаждение – видеть сияющую улыбку подруги. – Иди и скажи ему. Сейчас же!

– Как хорошо выглядит Цзяли! – заметила мать У Фан.

– Замужество пошло ей на пользу, – кивнул отец. – Она реализовала себя как женщина.

– Неужели? – усмехнулась У Фан.

– Совершенная правда, – многозначительно добавила мать. – И тебе тоже пора последовать примеру Цзяли.

У Фан заявила, что ее срочно ждут в другом месте, и направилась к группе китайских мужчин в европейских костюмах и женщин в нарядах, сочетающих традиционные китайские и западные элементы. Разговаривая с подругой на краю группы, она с недоумением рассматривала одну из дам в центре:

– А это еще кто такая?

– Ты разве не знаешь? Это же твои гости.

У Фан покачала головой, и Цзяли пояснила:

– Это знаменитая куртизанка Жун. Говорят, она живет с сыном нового губернатора.

– Неужели с Ли Цзянем?! – воскликнула У Фан.

– Да, Ли Цзянь еще тот гуляка. Он ее покровитель.

– Надо же, а я и не знала, что у него есть наложница. – У Фан пригляделась к Жун. – У нее бинтованные ноги в этих лакированных туфлях на каблуке, я сразу вижу. У меня много пациенток, которые носят такие. Они набивают обувь ватой, чтобы заполнить пустоту.

– Зачем ты вообще их пригласила?

– Ли Цзянь сам вызвался помогать нам со школой для девочек. Разумеется, я согласилась, потому что он сын губернатора: разве можно пренебрегать знакомством с таким влиятельным человеком. Но про куртизанку я и понятия не имела. А где он? Мне нужно с ним поговорить.

Сам повеса стоял под баньяном, излагая старому другу Яньбу свои взгляды на жизнь:

– Каждый мужчина имеет право завести наложницу. Как говорил знаменитый господин Фань: «Один чайник должен подходить к шести чашкам, а не наоборот»[31]. И не надо мне рассказывать про прогресс: он тут совершенно ни при чем. Так устроен мир. Кстати, – Ли Цзянь рассмеялся, – ты уже видел ее, в прошлый раз, когда был со мной в Шанхае.

С этими словами он указал на самую роскошно одетую женщину в туфлях на высоких каблуках:

– Вот она.

– Неужто Жун? – Яньбу прищурился, а затем воскликнул: – Да быть того не может!

Он издалека любовался группой этих модных, эффектно выглядящих гостей, но так и не осмелился к ним подойти.

Ли Цзянь улыбнулся с видом собственника:

– Теперь она одевается иначе, следит за модой, понимаешь?

– Да-да, я вижу. Женщины обязаны… Просто… в прошлый раз она была воплощением традиционной элегантности.

– Значит, она произвела на тебя впечатление? Я рад.

Яньбу промолчал. На самом деле Жун не просто произвела на него впечатление. На вечер «цветов и вина»[32], который устроил Ли Цзянь в Шанхае перед его свадьбой, каждый гость привел свою любимую куртизанку. Яньбу тогда посадили рядом с Жун. Мелькание розовых шелковых рукавов, лицо, скрытое веером, глубокий томный взгляд – и провинциальный юноша был покорен. У этих куртизанок особый талант – заставлять мужчину чувствовать себя исключительным.

– Я не знал, что ты… что она… – пробормотал Яньбу, извиняясь.

При мысли о Жун сердце его забилось чаще.

– Не беспокойся. Тогда я еще не был ее покровителем, – великодушно махнул рукой Ли Цзянь.

– Жун – самая совершенная женщина, о какой только может мечтать мужчина!

Это было сказано от всей души. Какую же незабываемую ночь Яньбу с ней провел! Благодаря матери, страстно желавшей, чтобы сын овладел искусством плотских утех и подарил ей долгожданного внука, Яньбу переспал со множеством куртизанок, но Жун затмила их всех. Как тонко она понимала его тело, как умела и дарить наслаждение, и получать его сама. Жун стонала от восторга и благодарила Яньбу за то, что он подарил ей лучшие мгновения в жизни. Ну почему его жена не чувствовала того же?

– Жун, конечно, прелестна, но с Цзяли тебе несказанно повезло. Взгляни только, как она хороша!

Их взгляды скользнули к Цзяли, стоящей в кругу женщин поодаль от компании Жун. Она слегка наклонилась вперед, внимательно слушая свою собеседницу. Ее скромное традиционное платье с розовыми цветочными узорами напоминало прекрасный распустившийся бутон. На лице Ли Цзяня, осушившего подряд три бокала крепкого сливового вина, появилась озорная ухмылка. Яньбу, хорошо знакомый с этим его выражением еще с давних времен, сразу насторожился.

– Так ты все-таки завоевал знаменитую Цзяли? Жаль, я не смог попасть на свадьбу. Та поездка в Гуанчжоу дорого мне обошлась: я здорово простудился и потом целый месяц провалялся в постели. – Язык у Ли Цзяня уже слегка заплетался.

– Ты просто не мог туда не поехать. Дела – это важно. – Яньбу сжал губы и отвечал скупо. Ему не хотелось предаваться воспоминаниям, особенно в компании Ли Цзяня.

Тот ему подмигнул:

– К черту дела! Я бы предпочел ежедневно беседовать с поэтессой. Братец, тебе действительно можно только позавидовать.

– Если бы я и правда проводил с Цзяли каждый день. Меня так редко отпускают домой. – Яньбу покраснел.

– Но уж когда ты дома, то, надеюсь, ценишь свое счастье? Ведь у тебя есть красавица-жена, чтобы вместе «подрезать фитильки»?[33]

– Ли Цзянь, я никогда не забуду того, как ты мне помог. Но… – Голос Яньбу стал жестче, в нем зазвучала скрытая угроза.

– Но что? – Ли Цзянь вызывающе приподнял брови.

– Боюсь, ты изрядно пьян. И потом можешь пожалеть о некоторых своих словах.

Они пристально смотрели друг на друга.

Внезапно Ли Цзянь рассмеялся:

– Да брось, приятель. Ты же меня знаешь. Да, я люблю пошутить, но без злого умысла. Разве ты не слышал поговорку: «У пьяного добродетели нет»?[34] – Он примирительно задрал руки. – Ладно, не буду больше тебя дразнить. Эй! – крикнул Ли Цзянь слуге. – Подайте нам чаю!

Перемирие было заключено. Оба мужчины сидели молча, пока слуги наливали чай.

Яньбу с теплотой вспоминал о куртизанке. Цзяли, конечно, ослепительно красива и обладает всеми добродетелями: целомудрием, умом и – как он убедился после той операции – преданностью. И все же…

Почему она никогда не казалась в его обществе столь же радостной, как Жун?

Молодой человек уставился на свой бокал вина. Он уже почти поправился, совсем скоро отпуск по болезни закончится и придется вернуться в училище. Когда днем Яньбу застал жену в окружении поклонниц – все эти женщины наперебой показывали ей свои стихи, – она отвела его в сторону и сообщила, что беременна. Глядя в ее сияющее от возбуждения лицо, он растрогался. Сначала, сев рядом с Ли Цзянем, он хотел поделиться радостной вестью, однако теперь… Что и говорить, судьбоносное событие – он станет отцом! – но Ли Цзянь последний человек в Фуди, с кем Яньбу хотелось бы отпраздновать это в пьяном угаре.

Как бы он хотел, чтобы здесь был Чарльз…

– О чем задумался? – спросил его Ли Цзянь.

– Да так, вспомнил кое-что, – солгал Яньбу.

Ли Цзянь опустил глаза и залпом осушил чашку крепкого улуна. Взгляд его скользнул вдаль, где У Фан беседовала с плотно сложенным мужчиной в военной форме, и он задумчиво произнес:

– Наша добрая директриса, кажется, имеет весьма обширные связи, не находишь?

Яньбу поднял взгляд:

– Это же… Шу, командир Восьмого батальона?[35] Узнаю́ его – он инспектировал один из наших кораблей вместе с директором Цзо.

– Шу, между прочим, произвели в генералы, – заметил Ли Цзянь.

– Ах да, теперь вспомнил: его повысили после той пограничной стычки. Человек исключительной храбрости и настоящий патриот.

– Храбрости – несомненно. Что же до патриотизма… – Ли Цзянь усмехнулся. – Говорят, он позволял себе нелестные высказывания в адрес нас, маньчжуров.

– Да ну? – Яньбу насторожился, стараясь сохранить нейтральный тон.

– Смутьян. Зря У Фан так с ним дружелюбна. – Голос Ли Цзяня внезапно стал жестким, и в нем зазвучала угроза, от которой у Яньбу похолодело внутри. – У Фан – женщина выдающаяся, но порой она допускает… некоторую неосмотрительность.

Яньбу почувствовал облегчение, когда тем вечером Ли Цзянь не вернулся вместе со всеми в дом Янь: его наконец отозвали в Шанхай. После его отъезда атмосфера сразу изменилась к лучшему и стала менее напряженной.

Новость о беременности Цзяли торжественно объявили за ужином, и госпожа Янь тут же распорядилась устроить праздничный банкет. Не удовлетворившись нежнейшей свининой в соусе, паровой рыбой, ароматной говядиной и яствами из курицы и утки, которые приготовили слуги, она лично сделала свое знаменитое овощное рагу с собственноручно собранными лесными грибами, чем вызвала всеобщий восторг.

После банкета, пока У Фан и Чарльз увлеченно спорили о вопросах образования, Яньбу застал Цзяли одну в их спальне и передал ей предостережение Ли Цзяня:

– Твоей подруге стоит быть осторожной. Ли Цзянь может рассуждать о реформах, но в душе он реакционер. К тому же он тщеславен и легко обижается.

– Хорошо, Яньбу, я ее предупрежу, – кивнула Цзяли. – Спасибо, что беспокоишься о ней. У Фан может быть резкой на язык, но у нее доброе сердце. Она сказала, что твоя мать обрадуется новости о моей беременности.

– Ты видела маму сегодня на банкете – я не помню ее такой счастливой. Это очень предусмотрительно со стороны У Фан – подумать о ней.

Яньбу посмотрел на жену и мысленно добавил: «У нее была трудная жизнь… Я рад, что могу сделать ее счастливой».

– Да, мать довольна… как и я… – произнес он вслух, ощущая легкое опьянение, придававшее ему смелости.

Его пальцы нежно коснулись щеки супруги, но перед глазами внезапно возник образ Жун. Устыдившись, он закрыл глаза, и в этот момент его руку мягко отстранили.

– Не стоит, – тихо сказала Цзяли.

– Почему? – удивленно спросил Яньбу.

– У Фан говорит, что на этом сроке… подобного лучше избегать.

– Опять У Фан! – вырвалось у него. – Мама права: эта женщина вечно сует нос не в свое дело!

– Не говори так о ней… – Цзяли прикусила губу, явно задетая. – У Фан – моя самая близкая подруга. И она врач…

– Недоучка, – усмехнулся он.

– Она мне как сестра и желает мне только добра.

– Не сомневаюсь, – вздохнул Яньбу. – Но, как бы она ни была преданна, Цзяли… Должны же существовать какие-то границы.

– Что ты имеешь в виду? – насторожилась она.

– Именно то, что сказал. У Фан постоянно вмешивается! Какое право она имеет указывать нам? Никто не должен встревать между мужем и женой. – Он сделал паузу, а затем тихо добавил: – Ох, Цзяли… Порой я совсем чуть-чуть… жалею, что У Фан вообще вернулась из Японии. Иногда мне кажется, будто она – третья лишняя в нашем браке. – Яньбу замолчал, внимательно приглядываясь к лицу жены.

Его обиженный вид тронул Цзяли, да к тому же в его словах была доля правды. Но в глубине души она знала: советы У Фан – всего лишь предлог. Настоящая причина ее отказа куда проще – она больше не хочет мужа. Беременность давала ей право распоряжаться собственным телом, и она инстинктивно воспользовалась этой возможностью.

– Оставим У Фан в стороне. Ради ребенка нам лучше быть осторожными, – мягко проговорила Цзяли, стараясь не задеть чувств Яньбу.

Однако ночь выдалась не такой уж целомудренной. Ей снова снился Чарльз, совершающий с ней самые сокровенные деяния. Цзяли пришла в ужас. Такие сны и прежде казались ей дурными, но видеть этого человека вновь, когда он явно принадлежит другой – ее лучшей подруге! – да еще и лежа рядом с мужем…

Терзаясь угрызениями совести, Цзяли решительно изгнала Чарльза из мыслей и наутро была особенно добра с Яньбу, стараясь в то же время не давать мужу ложных надежд. Гордость не позволила ему снова затронуть эту тему до конца отпуска, а когда желание вспыхивало, перед ним возникала страстная, манящая Жун, шептавшая – в отличие от жены, – какой он чудесный любовник. Чем больше Яньбу размышлял, тем увереннее становился: восторженные возгласы куртизанки не могли быть наигранными. Он ведь не был богатым покровителем, которого нужно ублажать. Если уж он смог доставить удовольствие такой желанной шанхайской куртизанке, значит годится для любой женщины.

Только не для собственной супруги. Как же это печально!

Следующим вечером после ужина Чарльз весьма неохотно отправился в Международный клуб. Недовольство его объяснялось двумя причинами: во-первых, туда приходилось надевать неудобный, стесняющий движения европейский костюм, а во-вторых, такой на редкость приятный вечер, какой выдался сегодня, он предпочел бы провести в одиночестве. Но консул его страны настаивал на встрече, а отказаться Чарльз не посмел.

Как и другие иностранцы в Фуди, он давно перестал удивляться европейским особнякам, причудливо соседствующим с традиционными китайскими домами на склоне холма. Тем не менее он задержался у входа, чтобы полюбоваться пестрыми цветами, буйно проросшими в двух квадратных кадках перед каменными колоннами в западном стиле. Таких у него на родине не встретишь.

Первым, кого он увидел внутри, оказался элегантно одетый Пьер – влиятельный чайный торговец.

– Ты ведь собирался уехать, Чарльз? Что изменилось? – Пьер игриво поднял бровь. – Или местные красавицы оказались неотразимы?

– Брось, Пьер. Ты же знаешь, я против того, чтобы заводить привязанности.

– Китаянки неприхотливы. Они так мало требуют от мужчины.

– Все равно я предпочитаю одиночество.

– И правильно. Жить с ними – сущее наказание.

Пьер подмигнул Чарльзу и вернулся к бильярдному столу. Прожив в Фуди много лет, он не отличался постоянством и все время менял наложниц. Кроме того, он гордился обширной коллекцией «весенних картин»[36] в своем кабинете. Эти тщательно прорисованные сцены плотских утех были, что называется, на любителя, но Пьер не видел в них ничего предосудительного.

Чарльза как-то пригласили взглянуть на коллекцию, но она не произвела на него впечатления. Желание, пусть и не всегда связанное с покойной женой, действительно накатывало на него волна за волной, смешиваясь с тоской. Однако эти якобы «экзотические» изображения оставили его равнодушным.

Клуб был необычайно переполнен: сегодня сюда съехались те, кто вернулся с летних горных курортов. Чарльз озирался в поисках Пола, консула, и, едва его нашел, вдруг услышал возглас Пьера:

– Пол, старина, как продвигается твой перевод?

– Ох, я совсем замучился. Та еще морока.

– Но ведь это же твое: политические интриги, стратегии, падения царств и смерть императоров. Ты удивлен? Да, я немного знаю китайский. Когда-то и я лелеял литературные амбиции, но бизнес встал на пути.

Чарльз сразу догадался, о какой книге шла речь. Как раз сейчас он читал ее в оригинале – экземпляр одолжил ему Яньбу. Продвинуться дальше первых страниц, испещренных загадочными даосскими изречениями, пока не удавалось. «Потерпи, – уговаривал его Яньбу, – посмотри, сколько китайских опер основано на сюжетах из этой книги. Так ты лучше поймешь китайскую душу». Чарльз старался, хотя предпочел бы читать то, что доставляет ему удовольствие. Видимо, это упражнение для развития силы воли, размышлял он.

Все вокруг обсуждали нового губернатора Фуди – маньчжура, обладавшего изысканным вкусом к пекинской опере и наложницам, расположение которого, кажется, легко завоевать приглашениями на поло (новинка для китайцев). Чарльз сидел с угрюмым видом, не пытаясь вступить в беседу. Ох уж эти говорливые соотечественники с их размашистыми жестами и поразительно узким кругозором… Как же ему не хватало плавных мандаринских интонаций, перемежающихся странными местными диалектами, к которым он привык за эти месяцы. О, радость изучения «Баллады о Мулань»! Как освежали уроки с двумя женщинами: одна – строгая и методичная, другая – вроде бы тихая, но обладающая непререкаемым авторитетом. Обе они преподали ему ценные, хоть и разные уроки.

Наконец Пол заметил Чарльза и отозвал его в тихий уголок.

– Неужели все лето корпел над тетрадями? Или нашел… другие занятия? Должно быть, весьма увлекательные, раз отказался от моего шале в горах…

– Я бесконечно благодарен за предложение, – Чарльз сдержанно улыбнулся, – но дело в том, что военно-морское училище на лето не закрывается. Как наемный работник, я просто не имел выбора.

– Должно быть, ты был очень занят, – улыбнулся Пол, чьи непринужденные манеры будто бы говорили о том, что у него самого целый день свободен.

Он осведомился о делах в училище: как, по мнению Чарльза, настроен ли директор продлить партнерство с их страной на следующие пять лет? Что думают китайские коллеги о новом императорском указе, реформирующем систему экзаменов?[37] Долго ли этого ждали? Как это повлияет на такой оплот нового образования, как военно-морское училище?

Чарльз слушал вполуха. Несмотря на внешнее дружелюбие Пола, он ощущал, как между ними вырастает стена. Раньше они ладили: именно Пол первым встретил его в клубе по приезде. В первые месяцы жизни в Фуди этот тихий образованный человек знакомил Чарльза с важными персонами, как китайцами, так и иностранцами. Будучи не только компетентным консулом, но и страстным переводчиком-любителем, Пол казался идеальным наставником. Однако чем дольше Чарльз жил в Фуди, тем больше они отдалялись друг от друга. Кто был в этом виноват?

– Что, прошу прощения? – Задумавшись, Чарльз пропустил реплику Пола.

– Мы очень рады, что небольшой инцидент, случившийся на полевых учениях, улажен. Твой поступок не забудется, ты повел себя достойно.

Их правительство вложило немало средств в создание военно-морского училища, и Пол, как его представитель, хотел, чтобы все шло гладко, да и сами китайцы хотели того же. Чарльз это понимал. Уже звучали обвинения в адрес иностранной фирмы, поставлявшей пушки: возможно, китайцам намеренно отправили некачественные орудия? Кто виноват в том, что задержка при стрельбе заставила курсанта наклониться и лишний раз проверить, что и привело к несчастному случаю? Не стоило нагнетать обстановку, чтобы не осложнять всем жизнь.

– Ты просто молодец, Чарльз. Вот бы все были такими, как ты.

– Я всего лишь среагировал быстрее остальных и успел оттолкнуть китайского коллегу. Сущий пустяк. Впрочем, китайцы уже наградили меня таким количеством медалей и свитков, что хватит до конца дней. – Чарльз поднялся. – Уже поздно. Мне нужно готовиться к завтрашним занятиям, так что, если позволишь…

– Чарльз… не спеши. Расскажи мне о школе для девочек. Ты ведь тоже принимаешь участие?

Так вот зачем на самом деле его пригласили на встречу.

– Директриса, мисс У, – настоящий реформатор. Я восхищаюсь ее умом, энергией и решимостью.

А еще ее поразительно громким, открытым, обезоруживающим смехом – но об этом он Полу не расскажет. Тот просто не поймет.

– Преподавание в училище занимает не все мое время, как ты знаешь. А чем тут еще заняться? Жаль, что у меня нет твоего терпения и учености – перевод книг я не осилю.

– Это всего-навсего хобби, интересное лишь мне самому. – Пол скромно опустил голову, а затем продолжил: – У твоего китайского коллеги собирается довольно разношерстная компания.

– Я приношу Яньбу, моему раненому коллеге, книги: надо же ему чем-то себя развлекать, пока он выздоравливает. И я сижу у его постели, читаю вслух под внимательным взглядом его беременной жены.

– А кто еще там бывает?

– Иногда приходит мисс У… – (Спорит с Цзяли, с ним, со всеми; вечно спорит и смеется, о, этот заразительный, восхитительный смех…) – Иногда мистер Ли… но тебя, Пол, это вряд ли заинтересует…

– Моя работа – знать все, особенно когда замешаны наши соотечественники. Общение с неподходящей компанией может доставить тебе массу хлопот.

– То есть? – Чарльз глубоко вздохнул, пытаясь подавить нарастающий гнев.

– Реформы в здешних краях – палка о двух концах. Эти новые школы, растущие как грибы по всей стране, могут служить укрытием для сомнительных личностей. Для всяких там агитаторов, жаждущих избавиться от маньчжуров.

– Не беспокойся. Эти достойные молодые реформаторы хотят лишь помочь бедным девочкам. Что же до маньчжуров… по-моему, чем скорее от них избавятся, тем лучше.

– Перемены неизбежны. Но что потом? Хаос! А это последнее, что нужно китайскому народу, – изрек Пол. – Послушай, Чарльз! Мы с тобой искренне беспокоимся об этой стране. В отличие от многих европейцев здесь, мы говорим на китайском языке и гордимся тем, что немного знаем местную культуру, насколько это вообще возможно для чужаков. Я понимаю твои чувства. Ты работаешь вместе с китайскими коллегами, общаешься с ними ежедневно. Естественно, возникают привязанности, и ты трогательно чуток к переживаниям китайцев. Я правда все это вижу. Но, дорогой мой Чарльз, как твой друг и как консул Великобритании, я умоляю тебя быть благоразумнее. Безусловно, надо соблюдать вежливость, но, пожалуйста, впредь сохраняй дистанцию.

Чарльз вышел на балкон второго этажа и замер в темном углу, в полном одиночестве. Слова консула были, вне всяких сомнений, искренними и именно поэтому так больно ранили: только что состоявшийся разговор напомнил о пропасти между ним и соотечественниками, даже такими, казалось бы, чуткими, как Пол. Консул полагал, что между европейцами и китайцами существует непреодолимая пропасть, он считал последних принципиально иными существами, что исключало возникновение подлинной близости. И, обращаясь к Чарльзу, Пол исходил из того, что тот разделяет это его убеждение.

Огромный балкон был почти совсем пуст – только слуга-китаец поливал канны в массивном фарфоровом горшке. Чарльз едва сдержал порыв заговорить с этим круглолицым, исполненным достоинства человеком. Как не похож этот мир на училище, дом Яньбу и женскую школу, где Чарльз не мог сделать двух шагов, не услышав приветствия от учащихся или коллег. Здесь же, среди людей своей расы, приходилось напоминать себе о дистанции, вести себя согласно чужим обычаям. Как же он одинок: завидует той легкости, с которой окружающие его китайцы заводят близкие отношения, тогда как сам Чарльз по-прежнему скован своим положением «заморского гостя».

Вчера в это время он снова ужинал в доме друга. Отпуск Яньбу подошел к концу. Все были необычайно доброжелательны, даже обычно угрюмая госпожа Янь. Ее блюдо из лесных грибов оказалось просто восхитительным, все изрядно выпили и оживились. Даже в своей родной Великобритании, считавшейся более свободной страной, Чарльз не видел ничего подобного. Подвыпившая У Фан неожиданно потребовала, чтобы гость «сочинил стих» или «спел песню», на что он, конечно, не был способен. Наказанием стали дополнительные порции сливового вина.

С тех пор как Чарльз приехал в Фуди, все понятия о китайском этикете, все его прежние представления о местных женщинах перевернулись с ног на голову: это он стеснялся и становился объектом насмешек, тогда как дамы лишь потешались над его смущением. О эти удивительные женщины Фуди! Чарльз был уверен, что полностью излечился от своего увлечения У Фан: теперь место влюбленности заняло глубочайшее восхищение. Между двумя молодыми женщинами чувствовались такая близость и доверие, что нельзя было им не позавидовать. Взгляд, движение руки – и они понимали друг друга без слов. У Фан общительная, а Цзяли невозмутимо сдержанная. О эта Цзяли! Самая загадочная из женщин. Теперь Чарльз понимал: хотя в их компании она часто оставалась как бы в тени, он все же видел ее – краем глаза, всегда где-то на периферии зрения, точно так же, как когда-то видел Анну.

Вчера он несколько раз назвал имя покойной жены – слишком много раз, наверное.

– Останься на ночь, Чарльз. Ты слишком пьян, – настаивал Яньбу, понимая, что́ это для него значит.

И Чарльз согласился.

Он и правда говорил бессвязно, опьяненный не только приторным сливовым вином, но и всеобщими похвалами за декламацию «Баллады о Мулань».

Когда служанка отвела Чарльза в гостевую спальню и помогла ему раздеться, он поблагодарил ее, но та не ушла.

«Старая госпожа велела мне согреть вашу постель…» или «Старая госпожа велела составить вам компанию…». В общем, она шептала что-то в этом роде.

А затем подвинула лампу так, чтобы свет падал на ее лицо. Это была не Ланьлань, служанка Цзяли, красивая, но суровая и резкая на язык. У этой молоденькой девушки было мягкое выражение круглого лица, и она все время улыбалась. Умное личико с таким проникновенным выражением, что Чарльзу стало стыдно и он отвел взгляд. Возможно, одна из служанок госпожи Янь. Так они, стало быть, решили его утешить?

«Анна, как ты могла оставить меня одного перед такими искушениями!»

Просторный балкон внезапно словно бы разверзся вокруг него. Чарльз закрыл глаза. Вот он снова в море, на верхней палубе лайнера, на котором они плыли в Китай. Яркий свет луны и темнота ночного неба обрамляли лицо жены – юное, свежее, полное нерассказанных историй, которые ему еще только предстояло услышать. Даже в ночь, когда Анна умерла, у нее еще оставалось столько нераскрытых тайн… До чего же стремительно все произошло. Как лихорадка могла забрать такую цветущую молодую женщину? Да еще в разгар их медового месяца, черт возьми!

Чарльз осознал, что плачет, только когда слезы холодной тяжестью скопились в уголках глаз. Он тряхнул головой, вытер их и, подняв взгляд, уставился на пагоду напротив клуба.

«Такую маленькую и хрупкую, – подумал сперва Чарльз, а затем мысленно добавил: – Такую уютную и родную». Ведь теперь он знал ее хорошо.

– Эту рухлядь скоро снесут, – прошептал рядом чей-то голос.

Какой-то иностранец с сигарой указывал на пагоду.

– Что? – Чарльз опешил. – Не может быть!

– Ах, все вы, старые китайские волки[38], такие сентиментальные.

– Но почему? – Чарльз, вовсе не старый китайский волк, почувствовал внезапный порыв защитить пагоду.

– На ее месте построят маяк. Вот это действительно полезно, не правда ли? Он будет спасать жизни.

Чарльз онемел. Осколки старого Китая – многовековая история, чувство меры и гармонии – задевали в душе какие-то глубинные струны. Они создавали ощущение дома – не настоящего дома, а духовного пристанища, которое он мог носить с собой.

– Я знаю одну легенду… – начал было Чарльз, но тут же замолчал.

Пагода казалась приземистой, безмолвной и жалкой, но хранила воспоминания о днях, проведенных с У Фан, Яньбу и Цзяли, – его личные, драгоценные воспоминания.

Теперь Чарльзу снились сны на китайском – он просыпался под звуки китайских слов, некоторые были ему даже незнакомы. Как внезапно и властно этот край атаковал его чувства: ночные хоры лягушек, неописуемые утренние ароматы, завидно легкая походка стариков, фарфоровая кожа женщин. Даже любимые когда-то на родине цветы вспоминались отстраненно, а их аромат стерся из памяти. Теперь его окружали жасмин, гардении, цветы апельсина, лилии – густые, насыщенные запахи, совсем не те утонченные нотки, к которым он привык.

Да и говорил он иначе, переняв мелодичные переливы местного диалекта. В свободные дни, облачаясь в китайский халат, Чарльз ловил себя на новых плавных движениях. По вечерам он поднимался в длинную галерею наблюдать за облаками – они напоминали ему драконов из мифов, которые он теперь читал.

«Я прибыл, – сказал он себе. А затем спросил: – Куда именно прибыл?»

Среди ночи Чарльз внезапно проснулся. Окно оставалось открытым, и ветер доносил до него какой-то странный шорох. Он проследовал в кабинет и обнаружил источник звука: свиток, висящий прямо над столом, подарок Цзяли. Чарльз не помнил, чтобы просил вешать его на видное место. Лао Линь, его слуга, вновь переступил границы усердия. Чарльз вздохнул с досадой. В последнее время ему преподнесли столько свитков – за спасение жизни Яньбу, но еще больше от благодарных учеников и их родителей; их церемонно вручали, что сопровождалось пышными похвалами, а затем аккуратно сворачивали и убирали. Нельзя же вывешивать их все. Утром надо будет велеть Лао Линю снять этот – он мешает спать.

Чарльз вернулся в постель, но уснуть не мог. С каждым шелестом свитка он отвлекался. Вспоминал детали его создания. Цзяли сделала его в благодарность за спасение мужа, трудилась вечерами в одиночестве. Пока другие беседовали, Чарльз замечал иногда, как она поднимает на него взгляд и тут же отводит глаза. Но он и не догадывался, что она готовит подарок, пока ему не вручили свиток. Даже сейчас Чарльз не мог вспомнить слов Цзяли – лишь смущенную улыбку и странно сильное нажатие, с каким свиток вложили ему в руки.

Ее всегда элегантные, отчасти сдержанные манеры являли собой резкий контраст энергичной и стремительной У Фан. О эти женщины, как же они волнуют и сбивают с толку.

Чарльз ощущал нечто такое, что не мог выразить словами. Но когда усилием воли заставил себя больше не думать о Цзяли и ее свитке, вдруг понял: она заняла в его сознании прочное, но незримое место – как сам покой.

У Фан, чья одежда пропахла больничным антисептиком, замерла в нескольких шагах от двери класса. У доски стояла Цзяли в шали, связанной ученицей Юэюэ: шерсть цвета морской волны оживляла скромный наряд. Беременность Цзяли постепенно становилась заметнее, но больше бросались в глаза ее сияющая кожа и яркие глаза. У Фан откинулась назад, вновь ощутив знакомое чувство – гордости, почти собственности: «Это великолепное создание доверяет именно мне, именно я хранительница ее самых сокровенных тайн».

Длинные, как бамбуковые ростки, пальцы Цзяли с изящной уверенностью выводили на доске иероглифы. Ее звонкий, словно колокольчик, голос ритмично произносил строки Ду Фу[39]:

– Какие мысли вызывают последние строки?

– Про лысеющего старика! – хихикнула одна ученица.

– Мне кажется, он очень встревожен, – медленно сказала женщина постарше.

– Слишком просто для знаменитого стихотворения, – прозвучал еще один голос.

– Юэюэ, твое мнение? – Цзяли повернулась к высокой застенчивой девочке.

– Они… такие пронзительные. – Юэюэ говорила тихо. – Хотя там говорится о том, что осталось, но сильнее чувствуешь, чего нет. Как будто место стало призрачным.

«Вот умница», – мысленно похвалила ее У Фан. Юэюэ была очень способной ученицей.

Сзади робко поднялась чья-то рука. У Фан узнала неуверенный голос Чарльза:

– Госпожа Шэнь, у меня вопрос…

У Фан отошла от двери, чуть улыбнувшись. Что, интересно, Чарльз делает в классе Цзяли? Как девочки воспринимают этого великана, сгорбившегося на слишком маленьком для него стуле? После «Баллады о Мулань» он, кажется, с головой погрузился в китайскую поэзию. Теперь У Фан симпатизировала ему еще больше. Не все мужчины воспринимали отказ – как бы мягко она ни пыталась его замаскировать – настолько хорошо. Она ожидала, что между ними возникнет неловкость, но была приятно удивлена: Чарльз вел себя так, будто ничего не произошло.

Позже из окна учительской У Фан наблюдала, как Цзяли проводит утреннюю разминку. Наклоны, должно быть, давались ей теперь с трудом, но фигура оставалась легкой и подвижной – шаль трепетала, словно крылья, когда Цзяли раскидывала руки в стороны. Упражнение сочетало элементы китайского боевого искусства тайцзи с современной гимнастикой, укрепляя мышцы и проясняя ум. По крайней мере, так было задумано. Вообще-то, когда сама У Фан училась этому в Японии, она просто механически повторяла движения, не вникая в их смысл. Но Цзяли придала упражнениям столько грации.

– Госпожа Шэнь – воплощение свободной, сильной, современной женщины. Я хочу написать ее портрет и повесить его в школе, чтобы вдохновлять девочек, – с восторгом произнес новый учитель рисования, которого У Фан наняла, чтобы проводить занятия раз в неделю.

– Почему бы и нет? – Она повернулась к нему с горящими глазами. – Я давно мечтала о серии портретов в коридоре. Это могло бы стать началом.

– А кто связал эту шаль, которая так идет госпоже Шэнь? – поинтересовался Чарльз, тоже любуясь Цзяли.

– Юэюэ.

– Та высокая девочка, что всегда сидит в первом ряду? Бедное дитя. Я слышал, ее мать умерла, когда она была маленькой. У нее есть инвалид-отец и младший брат, о которых Юэюэ должна заботиться, а ей самой всего сколько, двенадцать? – Чарльз сделал паузу, а затем продолжил: – Она пишет в сочинениях о своей семье.

– Есть вещи, о которых она не пишет, – вздохнула У Фан. – Такие, что у тебя от возмущения кровь в жилах закипит. Когда-нибудь я все расскажу, если у тебя хватит мужества слушать.

– Шаль – это очень мило. В моей стране учителям дарят яблоки[42]. Я и сам, помнится, так делал, – улыбнулся Чарльз.

– Девочка явно привязана к Цзяли, но я совсем не ревную! – рассмеялась У Фан.

Когда в тот день они остались вдвоем, У Фан спросила:

– Ты разрешила Чарльзу посещать занятия в твоем классе?

– Ну да. Он неожиданно попросил позволения присутствовать на уроках. Разве это плохо?

– Конечно нет! Девочкам он нравится.

Цзяли застенчиво опустила глаза:

– А тебе?

– Чарльз нам обеим по душе. Он не похож на других «заморских дьяволов».

– Я видела, как он смотрит на тебя.

У Фан рассмеялась и покачала головой.

– Ты слепа, если не замечаешь его чувства, – настаивала Цзяли.

– Вовсе нет. Я не влюблена в него, и он в меня тоже.

– Но Чарльз восхищается тобой!

– Разве? Откуда тебе знать?

Цзяли покраснела. Она не могла признаться, что сама часто наблюдает за Чарльзом. К счастью, У Фан, похоже, ничего не заметила. И тогда она спросила:

– А ты почему так уверена? Вы говорили об этом?

– Да.

– Правда?

– То есть, конечно, я не спрашивала, влюблен ли Чарльз в меня, еще чего не хватало. Но я видела, как он на меня смотрел, и предельно ясно дала ему понять, что между нами ничего быть не может.

– И он нормально это воспринял?

– Безусловно, – улыбнулась У Фан. – Я отношусь к Чарльзу как сестра к брату. Мне бы не хотелось потерять такого хорошего друга. К счастью, думаю, у нас все в порядке. Оснований для беспокойства нет. Мне легко и приятно с ним общаться, и ему со мной тоже, я в этом уверена.

– У Фан, какое облегчение! – просияла Цзяли.

– Таких мужчин, как он, встретишь не каждый день. Чарльз особенный.

– Да, это верно, он действительно особенный, – энергично закивала Цзяли, почувствовав неожиданную легкость на душе.

Затем, словно желая удостовериться и снова покраснев, осведомилась:

– Но что с ним не так?

– С Чарльзом все в полном порядке. Дело не в нем, а во мне. Я никогда не выйду замуж. Ты же знаешь. – У Фан поймала взгляд подруги.

– Ты просто еще не встретила того самого человека, – прошептала Цзяли, как всегда прямо и искренне глядя в глаза У Фан. – Видимо, Чарльз не твой суженый, только и всего.

В ее голосе прозвучало больше грусти, чем она на самом деле чувствовала, и она надеялась, что подруга этого не заметит.

Все то время, что У Фан путешествовала по стране и участвовала в собраниях «Общества Нового Китая», образ Цзяли, стоящей у классной доски в шали цвета морской волны, не выходил у нее из головы, отвлекая от любых дел. Жажда изменить мир по-прежнему жила в ней, но радость от спасения жизней в больнице и возможность дать девочкам лучшее будущее все чаще перевешивали планы свержения маньчжуров. Хотя У Фан была женщиной, она пользовалась уважением среди суровых мужчин, принадлежавших к революционному движению. Однако она все яснее понимала, что душа у нее не лежит к вооруженной борьбе. Да, в Японии это мнилось делом благородным и возвышенным, однако на практике все оказалось куда сложнее. Мужчины постоянно говорили о разрушении и мести, тогда как сердце У Фан согревалось при мысли о девочках в школе, пациентах в больнице и более всего – о ее дорогой подруге.

Тем временем с Цзяли тоже произошли перемены: она словно бы увидела Чарльза в ином свете. Она и раньше наблюдала за ним – сколько раз! – но теперь, перестав быть потенциальным возлюбленным У Фан, он выглядел для нее совершенно иначе.

«Может, дело не в нем, – думала Цзяли, – а во мне самой: я стала смелее, меньше чувствую вину, и мой взгляд с пылом следует за ним». Разумеется, не на уроках – там она избегала смотреть в его сторону, боясь выдать свои чувства. Но как же сложно было сосредоточиться, когда Чарльз находился так близко! Порой Цзяли казалось, будто весь класс слышит громкий стук ее сердца.

Вот и сейчас Цзяли наблюдала за Чарльзом, скрываясь у двери, пока он вел свой урок. Знакомая картина: заморский гость опускался на колени, дабы уменьшить свой рост и не пугать девочек. Неужели это тот самый великан, который только что сидел, прямой и серьезный, на низеньком табурете в ее классе? Такие превращения, казалось, давались ему вполне естественно.

«Радость», «ручей», «жизнь», «мечта» – слова на языке Чарльза были аккуратно выведены на доске, хотя в классе царил полный беспорядок. Девочки покатывались со смеху, показывая пальцем на своего заморского учителя, который растянулся на полу, опираясь на локоть, с поднятыми коленями и запрокинутой головой, – похоже, он и сам каждым мускулом своего тела наслаждался этим спектаклем не меньше, чем его ученицы. Цзяли невольно рассмеялась. Как же заразительна эта его искренняя веселость.

А затем она услышала, с легкой долей ревности – ведь эта девочка, хоть и любила Цзяли всей душой, редко смеялась в ее присутствии, – высокий смешок Юэюэ и спокойный баритон Чарльза. О этот голос… как хорошо она знала его теперь. Каждый раз, слыша его, Цзяли ощущала приближение чего-то захватывающего, и ей вдруг вспомнилось китайское слово «чжиинь»[43], которым обозначали родственную душу – того, кто по-настоящему понимает голос другого.

Что она делает? «Возьми себя в руки, – строго сказала себе Цзяли. – Ты замужняя женщина, ждешь ребенка». Кроме того, предметом воздыханий Чарльза была У Фан, и, даже несмотря на ее отказ, нельзя быть уверенной, что он не питает больше никаких надежд.

Хотя Ли Цзянь не был крупным мужчиной и не отличался мощным телосложением, его присутствие странным образом заполнило кабинет Чарльза.

– Цзяли и У Фан, – сказал Ли Цзянь, – необыкновенные женщины.

– Несомненно, – улыбнулся Чарльз, поправляя кисть для каллиграфии и копируя движение Ли Цзяня. – Может быть, все дело в фэншуй, и это Фуди так влияет на женщин? Они обе так уверены в себе, – восхищенно добавил он. – Настоящие хозяйки своей судьбы.

– Это верно, – кивнул Ли Цзянь. – Терпеть не могу женщин, которые манипулируют мужчинами при помощи томных взглядов, равно как и тех рабынь, что тоскуют по хозяевам с болезненной покорностью. Мне по душе женщина, которая знает, чего хочет.

– У вас есть Жун, и она, мне кажется, удивительная девушка.

– Приятно, что кто-то, кроме меня, ценит ее. Что ж, не стану отрицать, она и впрямь выделяется среди прочих.

– Гораздо больше, чем просто выделяется. В Жун чувствуется тихое достоинство, и я питаю к ней глубочайшее уважение.

– Сейчас, живя со мной, она ведет себя почтительно. Я обеспечиваю ее, хорошо к ней отношусь. Но если поставить Жун рядом с этими двумя, Цзяли и У Фан… сразу станет ясно: ей чего-то не хватает.

– Хотите сказать, что Жун проигрывает им в статусе? Но она тут ни при чем.

– Я и не вменяю это ей в вину. Но меня раздражает, что из-за Жун У Фан не допустила меня к преподаванию в школе.

– Ну, полагаю, как директриса женской школы, У Фан должна…

– О, госпожа У находит во мне множество недостатков, хотя я искренне восхищаюсь и ею, и госпожой Шэнь!

Лао Линь принес чай, и Ли Цзянь встал, чтобы рассмотреть украшения в кабинете Чарльза. По какой-то необъяснимой причине Чарльз надеялся, что Ли Цзянь не заметит свиток, висящий прямо над ними, – подарок Цзяли. Давно уже надо было попросить слугу убрать его. Ну почему он постоянно об этом забывает?

– Что нового в школе? – непринужденно поинтересовался Ли Цзянь.

Чарльз испытал облегчение:

– Да вроде бы ничего особенного. Госпожа Шэнь цветет, выглядит прекрасно и, несмотря на беременность, продолжает преподавать. Господин Лу, учитель рисования, приятный пожилой конфуцианец, пишет наши портреты – мой уже готов. А У Фан беспокоится из-за предстоящей поездки в Пекин по делам больницы – ей трудно оставить Фуди: здесь ведь школа, где я не могу находиться постоянно, и беременная Цзяли.

– Госпожа У – чрезвычайно занятая женщина, не так ли? Всяк и везде в ней нуждается! Порой я думаю: не слишком ли это для нее?

– Я думал, вы ее поклонник.

– Я и впрямь восхищаюсь ее энергией, но, к счастью, не все женщины такие. Какой мужчина, интересно, осмелится на ней жениться? Скажите, Чарльз, – улыбнулся Ли Цзянь, – а вот вам, например, никогда не хотелось попробовать?

Чарльз рассмеялся:

– Да вы, никак, тоже мне ее сватаете?

– А что, кто-то уже пытался?

– Цзяли. – Чарльз помолчал. – Но недолго. Она думала, что действует тонко, однако я сразу догадался. И она, слава богу, прекратила.

– Неужели? – Ли Цзянь рассмеялся. – Цзяли, сватающая У Фан… Забавно.

– Очень.

Ли Цзянь поднял бровь, медленно кивнул и поинтересовался:

– А вы сами разве не увлечены ею, Чарльз?

– У Фан? Если честно, был одно время. У Фан мне очень нравилась, когда мы с ней еще только познакомились. Такие женщины редко встречаются: оригинальные, смелые, великодушные. Но она не для меня.

– Почему?

– Во-первых, У Фан дала понять, что я ее совершенно не привлекаю. Гоняться за девушкой, которая равнодушна к тебе, – сомнительное удовольствие.

– Разве? Мне, напротив, кажется, что тем интереснее!

– Не шутите так, Ли Цзянь. А во-вторых, я понял, что и сам не был влюблен – просто ослеплен ее личностью. И очень благодарен ей за то, что она не позволила мне потерять лицо.

– Вот как?

– Да. Все было сделано очень изящно. У Фан мягко, но твердо дала мне от ворот поворот, сказав, что никогда не полюбит мужчину.

– Любопытно.

– Вранье, конечно. Она просто не хотела меня ранить. У Фан исключительная девушка и просто еще не встретила мужчину, который действительно ее достоин. А нам, простым смертным, остается лишь восхищаться ею издалека.

– Мудро, друг мой. При всей исключительности У Фан, она сулит неприятности человеку, который с ней сблизится.

– Почему вы так думаете? – насторожился Чарльз.

– Да просто предчувствие у меня такое. – И Ли Цзянь загадочно улыбнулся.

Когда Ли Цзянь ушел, Чарльз отложил кисть и вдохнул опьяняющий аромат туши. Это был уже третий урок каллиграфии. Сначала сын губернатора казался Чарльзу весьма поверхностным человеком, но его дружелюбие быстро растопило лед.

За окном сгущались сумерки. Стрекот цикад, когда-то раздражавший, теперь успокаивал. На стене висели карты звездного неба с китайскими названиями – знакомые образы в новом свете. Комната выглядела аскетично, но Чарльз больше не мечтал о женской руке, которая привнесла бы сюда уют. Теперь он ценил нейтральность пространства – слишком красивая обстановка пробуждает сентиментальность, которая ему сейчас ни к чему.

Он остановился, чтобы перечитать отрывок, который переписал, практикуясь в каллиграфии. Ранее Ли Цзянь намекнул на какие-то смелые выражения, но Чарльзу показалось, что, хотя большинство строчек и говорили о любовных ухаживаниях, выглядели они довольно целомудренными. Он не понимал, каким образом это могло бы оскорбить даже самую скромную женщину.

Самые обычные образы. Рука выводила иероглифы, а мысли блуждали.

Нефрит среди простых камней.

Нефрит. Любопытно, как китайцы превозносят этот камень. Цзяли носила нефритовый кулон, и У Фан тоже, и даже младшие сестры Яньбу, которые, к удивлению Чарльза, теперь посещали в школе и утренние, и дневные занятия. Как же девочки изменились! Их раскрепощенные улыбки радовали сердце. Обе уже освободились от бинтов на ногах – еще одна победа У Фан и Цзяли в борьбе с госпожой Янь.

Чарльз сравнил свою работу с оригиналом и с гордостью отложил два листа в сторону. Завтра проверит, сможет ли Ли Цзянь отличить копию.

Он убрал кисть и задумался, уставившись перед собой: меч, научный трактат и тушь. Вроде бы обычные символы учености, и все же перед его глазами невольно возникла тихая, загадочная фигура в мужском халате: привычно придерживая рукой небольшой животик, она твердо стояла на земле и от души смеялась над словами У Фан.

Как странно, что именно образ Цзяли возник в сознании Чарльза под влиянием этих строк, хотя все это время он говорил с Ли Цзянем об У Фан. Да, по просьбе Цзяли он давал ей книги по астрономии, но… Неужели это просто совпадение?

«Мне пора уже перестать видеть ее повсюду», – с досадой подумал Чарльз.

Откинувшись назад, он ощутил легкий ветерок, врывавшийся в комнату через окно, и шум вновь шевелившегося у него над головой свитка. Закрыв глаза, Чарльз прислушался к этому звуку, с удовлетворением узнавая его и испытывая чуть ли не собственнические чувства. Теперь он и мысли не допускал о том, чтобы попросить Лао Линя убрать свиток. Чарльз привык к нему, теперь свиток стал неотъемлемой частью его дома.

Цзяли замерла, прижав руку к губам. Тонкая рисовая бумага, на которой были написаны эти строки, пахла чем-то едва уловимым и знакомым. Она поднесла ее к лицу – да, это тот самый аромат, что окутывал ее, когда она проходила мимо Чарльза в классе. С каким трогательным несовершенством он складывал свои длинные конечности, скрещивая руки и подгибая ноги! Бумага зашуршала о ее щеку, когда она, закрыв глаза, вдохнула глубже.

Мгновение спустя Цзяли развернула лист и продолжила жадно читать:

Неужели Чарльз видит ее такой? Строки звучали высокопарно, но для иностранца…

О небеса! Страницы изысканных комплиментов, которые она поглощала, словно верблюд, истомившийся в пустыне от долгой жажды, – воду. Дважды Ланьлань заглядывала в комнату, и дважды Цзяли нетерпеливо ее прогоняла. Наконец с пылающими щеками она швырнула бумагу на стол. Читать дальше – значит ступить на опасный путь.

Но эти строки Чарльз адресовал ей, Цзяли. В том не было никаких сомнений. Аккуратно написанные двустишия обнаружились внутри очередной книги по астрономии, которую он ей одолжил. Эту книгу в синей обложке принесли несколько дней назад, и она до сих пор лежала на столе нетронутой.

Цзяли стояла посреди комнаты в полной растерянности.

«Невероятно! За столь короткий срок Чарльз просто не мог так овладеть китайским языком, чтобы писать на нем столь изысканные стихи. И все же любовь творит с людьми чудеса.

Любовь… Неужели все это время он?..»

Она должна узнать правду, и немедленно.

Цзяли и сама не помнила, как оказалась в его кабинете. А потом ее накрыла тревога, но отступать было уже некуда.

– Я пришла вернуть… – Тут ее взгляд упал на стену. – О, это же мой свиток!

Чарльз, ошеломленный ее появлением, переводил взгляд со свитка на гостью и обратно. По спине его бежали мурашки. Лишившись дара речи, он лишь стоял и смотрел на Цзяли – такую свежую в это летнее утро. Что-то блестело на ее коже – возможно, роса, мелькнула у него мысль.

Цзяли глубоко вздохнула и положила перед ним книгу.

– Неужели ты уже успела ее прочитать? – взяв себя в руки, спросил Чарльз самым обыденным тоном.

– Нет. Я возвращаю ее, – дрожащей рукой она указала на книгу, – из-за ее… содержимого.

– Я догадывался, что язык окажется слишком сложным, – улыбнулся он, – но надеялся, что изображения звезд тебя заинтересуют.

– Дело не в самой книге, – Цзяли подтолкнула томик к нему, – а в том, что внутри.

Озадаченный, Чарльз поднял книгу, и листы бумаги выпорхнули из нее, словно птичьи перья. Поймав один, он оживился:

– Где ты, интересно, нашла мои записи?

– Значит, ты не отрицаешь, что они твои.

– Безусловно, это мои бумаги. – Он вчитался в лист, который держал в руке.

– А слова чьи?

Чарльз рассмеялся: Цзяли явно переоценила его владение китайским.

– Уж точно не мои. Я их просто переписал.

– То есть ты не клал это в книгу специально? – прошептала она с полыхающими щеками.

Внезапно до Чарльза дошел смысл сказанного. Сообразив, как Цзяли все это восприняла, он и сам тоже залился румянцем.

– Боже правый, конечно нет! – в ужасе воскликнул он, а затем быстро добавил: – Но подозреваю, что это сделал Лао Линь…

Позвали Лао Линя, и тайна раскрылась: после того как черновики со стихами высохли, слуга, считая неправильным выбросить их, как было велено, по собственной инициативе убрал все внутрь нескольких книг, не поставив хозяина в известность. Чарльз тихонько выругался про себя: он совсем забыл о благоговении, которое испытывают китайцы, в особенности неграмотные, перед письменным словом. Он и сам не раз встречал возле училища нищего с бамбуковой корзиной за спиной и опускал монетки в его протянутую ладонь. Вооружившись длинной палкой с заостренным концом, этот человек подбирал разбросанные по дороге бумажки, чтобы затем сжечь их с должным почтением и не прогневить бога словесности.

Лао Линь дал понять, что таких листков в доме еще много, и вскоре перед ними выстроились книги, под обложками и между страниц которых торчали полоски с черновиками стихотворений. В мгновение ока кабинет Чарльза стал походить на молельню, украшенную хвалебными словами в честь высокочтимой гостьи, которая стояла посреди комнаты, смущенная прочитанным. Почерк был Чарльза, однако слова…

– Можешь идти. – Чарльз отпустил Лао Линя.

Хозяин и гостья молча взирали друг на друга, и каждый испытывал неловкость при мысли о том, как другой мог истолковать эту ситуацию. Наконец Цзяли прервала тишину, негромко спросив:

– Тебе известно, кто автор стихов?

– Понятия не имею. Тебе нужно спросить об этом у моего учителя каллиграфии.

– Ты занялся каллиграфией?

– Ну да, после изучения «Баллады о Мулань» я решил улучшить свой китайский, и, когда Ли Цзянь предложил научить меня каллиграфии…

– Ли Цзянь?

– Да.

– Ясно.

Она недоумевала, как ее переписка с Яньбу попала к Ли Цзяню.

– Я, честно говоря, не все понял и догадываюсь, что речь там идет о чем-то очень личном, но никак не думал, что в этих стихах есть что-то… плохое. – Чарльза обеспокоила внезапная бледность гостьи.

– Не то чтобы плохое… Просто это часть личной переписки между мной и Яньбу, которую мы вели еще до свадьбы.

– Так это любовные письма! – воскликнул он.

– Можно и так назвать, – слабо улыбнулась Цзяли.

– Но как Ли Цзянь их заполучил?

В голосе Чарльза звучало нешуточное возмущение. Он не понимал, как можно вторгнуться в дела столь личные, столь интимные…

– Меня просто удивило, – осторожно начала Цзяли, – что там появилось еще несколько строк, в которых говорится о… происходящем сейчас.

– В смысле, двустишие про чтение научного трактата?

– Да, – ответила она, не глядя на него. – Именно поэтому я и решила, что это ты…

– Ну, признаться, я тоже думал о тебе, когда переписывал это стихотворение… – Чарльз, в свою очередь, отвел глаза.

Оба ужасно смутились. Долгое время ни один не решался поднять взгляд. Чарльз чувствовал себя словно бы обнаженным, необычайно уязвимым – и это странным образом придало ему смелости, чтобы наконец выпалить:

– Я ни к чему подобному не готов! Не сейчас, не сегодня!

Цзяли отступила, ее глаза расширились от этой внезапной вспышки – и при виде слез, струящихся по его лицу.

– Если я оскорбила тебя, предположив…

– Нет-нет-нет! – Чарльз яростно замотал головой. – Дело не в этом, совсем даже не в этом! Просто… – Он глубоко вздохнул, подошел к письменному столу, вынул из ящика фотографию в рамке и поставил ее перед гостьей. – Познакомься с Анной, моей покойной женой. Сегодня ей исполнилось бы двадцать два. Она умерла на корабле, на котором мы плыли в Китай… Мы едва успели пожениться. Я… вспоминал Анну как раз перед тем, как ты пришла… – Он отвернулся.

Цзяли благоговейно, затаив дыхание, взяла рамку. Те немногие сведения о трагически коротком браке Чарльза, что она получила от У Фан, часто заставляли ее задумываться о том, какой была его покойная жена, и теперь Цзяли с интересом разглядывала золотоволосую девушку, сидящую вполоборота на низком табурете. Как и полагалось по обычаю, та выглядела сдержанной и невозмутимой, но Цзяли разглядела в изгибе ее губ и ямочке на щеке готовую прорваться наружу улыбку.

– Чарльз, – прошептала она, не отрывая глаз от фотографии, – она прекрасна, и мне кажется, я уже хорошо ее знаю.

Он молчал, ошеломленный словами и тоном Цзяли. Правда, и другие, кому он показывал снимки Анны, тоже говорили подобное, но их слова звучали фальшиво, как вежливые утешения. Однако, когда это произнесла Цзяли, сердце Чарльза растаяло. Она говорила правду: Анна была прекрасна, и они с Цзяли наверняка поладили бы. Эта мысль обострила горечь утраты, но одновременно принесла и неожиданное утешение.

Боясь, что обидела его, Цзяли поспешно поставила фотографию на место:

– Прости, пожалуйста.

– За что?

– Я не хотела напоминать тебе о…

Увидев заплаканное лицо Цзяли, Чарльз едва подавил порыв обнять ее – он знал, что это утешит и его самого. Но сдержался; чтобы разрядить обстановку, отвернулся и убрал снимок обратно в ящик. Цзяли наблюдала за ним в почтительном молчании. Никогда не любившая прежде, она, как и У Фан, искренне восхищалась Чарльзом.

Он некоторое время постоял около стола, наслаждаясь умиротворением, которое дарило ее молчание. А немного успокоившись, наконец произнес:

– Я мало кому здесь рассказывал о своем коротком браке и смерти Анны. Об этом знают только консул, двое соотечественников, мой слуга Лао Линь, Яньбу, ты… и У Фан.

– Яньбу? – Цзяли едва сдержалась, испытав неожиданный укол ревности.

– Да, но он, кажется, не знает, как на это реагировать, – задумчиво произнес Чарльз. – Мое горе, видимо, смущает его.

Она пропустила это мимо ушей.

– Надеюсь, ты не станешь сердиться, но У Фан немного рассказывала мне про…

– У Фан была первой, кому я открылся. Даже еще раньше консула. – При упоминании ее имени Чарльз оживился. – Я доверился ей, У Фан все доверяют. Я сразу почувствовал к ней расположение, еще на корабле, когда мы только-только познакомились.

– Это когда ты принял ее за японца?

Чарльз в ответ рассмеялся, покачал головой, вспоминая собственную глупость, и атмосфера немного разрядилась.

– Она понравилась тебе, да?

– Не смущай меня еще сильнее, Цзяли, хотя теперь это уже не так просто сделать. Я усвоил несколько уроков смирения. Если уж на то пошло, признаюсь: какое-то время мне и впрямь казалось, будто я влюблен в У Фан!

– Правда? – Она нарочито сохраняла ровный тон.

– Да брось, Цзяли, ты ведь и сама замечала. – Теперь он говорил быстрее, чувствуя себя свободнее. – Думаю, все началось после того, как я рассказал ей об Анне. У Фан проявила такую искреннюю доброту, именно то, в чем я так нуждался… и я растрогался.

– И ты принял это за любовь?

Чарльз кивнул:

– Но потом понял, что на самом деле вовсе не влюблен в нее. Я восхищаюсь У Фан. А кто ею не восхищается? У Фан исключительная женщина, мы все должны благодарить небеса за то, что они послали ее в наш мир.

– Да, действительно, мы все должны благодарить за это небеса, – кивнула Цзяли, испытывая невероятное облегчение.

Воцарилось молчание, и Чарльза вновь поразила мысль, что он находится в окружении покоя – немного нарушенного, но все же покоя. Присутствие Цзяли наполняло собой все вокруг, поглощая его целиком. Что-то незримое связывало их судьбы, и он уже готов был подчиниться неизбежному. Однако, в последний момент осознав опасность, взял себя в руки. И предложил:

– Не хочешь чаю? Я позову Лао Линя.

– Спасибо, не надо. Мне пора. – Цзяли замялась, потом добавила: – Ты же… не скажешь Яньбу?

– Конечно нет.

Она повернулась к двери.

– Постой! – Чарльз поспешно собрал листки со стихами. Бумага была легкой, но слова, которые он вспоминал, казались весомыми в его руках. Вскоре образовалась внушительная стопка, и он, помедлив, положил ее на стол перед Цзяли. – Возьми. Они твои.

– Со мной приключилась довольно странная история, – позже призналась Цзяли Ланьлань, которая зашла помочь ей подготовиться ко сну.

– Что произошло, госпожа?

– Вот смотри. – Цзяли показала ей стопку листов.

– А, ваши стихи. Как же, я помню эти строки. – Служанка внимательно изучила бумаги. – Но кто их переписал?

– Господин Ча.

– Какой красивый почерк, госпожа, вам не кажется? – восхитилась Ланьлань.

– Согласна, неплохой.

– Но… – Ланьлань нахмурилась, – где же он их взял? Я знаю, что он и молодой господин дружны, но вряд ли господин Янь отдал бы их кому-то, даже господину Ча!

– Яньбу тут ни при чем. А Чарльз даже и не подозревал, что́ это за стихи, – он скопировал их у господина Ли Цзяня, который учит его каллиграфии.

– Интересно, каким образом они попали к господину Ли? Уж точно не от нашего господина: он понимает, что́ значат для вас эти строки. Наверное, во всем виновата Ван Ма – она иногда берет вещи из ваших покоев.

– Допустим. Но как тогда стихи попали от Ван Ма к Ли Цзяню?

– Не знаю, госпожа. – Ланьлань вновь взглянула на листки бумаги и улыбнулась. – Господин Ча так отличается от других заморских гостей. Даже ходит как мы.

– В каком смысле?

– Ну, когда господин Ча носит китайский халат, со спины его можно принять за своего – видели, как он слегка откидывается назад и покачивается при ходьбе? Забавно смотреть.

И служанка передразнила походку Чарльза, отчего хозяйка рассмеялась:

– Хватит, Ланьлань, перестань!

– И есть еще кое-что…

– Что именно?

Ланьлань засмущалась:

– Но вы простите меня за эти слова?

– Это зависит от того, что ты скажешь.

– Господин Ча просто не сводит с вас глаз!

– Что за чепуха! – возмутилась Цзяли, хотя во взгляде ее мелькнула улыбка.

– Не только я одна это заметила, Юэюэ тоже.

– Врунья! Вон сию же минуту, не хочу больше слышать ни слова! – Цзяли вспылила так резко, что служанка потупилась:

– Простите, госпожа.

– И не вздумай проболтаться об этом госпоже У!

– Ну что вы, госпожа! Как можно!

В ту ночь Цзяли спала беспокойно: строки любовных двустиший всплывали в ее снах, смешиваясь с образами Чарльза и Анны, идущих рука об руку. Она проснулась в глубокой тоске.

После того как Чарльз показал Цзяли фотографию Анны, она поняла, насколько сильны его чувства к покойной жене. Надо же, как он ее любил – и, скорбя, продолжает любить. Это вызывало у Цзяли восхищение.

Перемирие между свекровью и невесткой оказалось недолгим, и госпоже Янь не повезло вдвойне: ее вечная ненавистница, подруга Цзяли У Фан, неизменно присутствовала при их стычках.

Вот и сейчас, войдя во внутренний двор, У Фан тут же услышала пронзительный голос старухи:

– …да с какой стати ты вмешиваешься? Какое тебе вообще до этого дело?

– Никакого, кроме того, что я не выношу, когда с бедной девушкой так обращаются.

– Я ее госпожа – делаю с ней что хочу!

– А как же ее чувства?

– Какие еще чувства?

– Пощадите хотя бы ее гордость.

– Что за чушь! Мы в долгу перед заморским господином за спасение твоего мужа.

– Яньбу пришел бы в ужас от такого проявления благодарности!

– Уверена? Не будь так наивна.

Стиснув зубы, У Фан шагнула на середину двора и громко, чтобы все слышали, произнесла:

– Мне не послышалось? Кто смеет так разговаривать с беременной? Если вы хотели вызвать у нее выкидыш – лучше и не придумаешь!

Ее слова повисли в гробовой тишине.

– Слава небесам, что вы пришли, госпожа У! – воскликнула Ланьлань, когда они вернулись в покои Цзяли.

У Фан, все еще кипя от гнева, кивнула подруге, которая рассказывала, что произошло:

– Отправить служанку «согреть постель Чарльза» – вот ее способ отблагодарить его за спасение Яньбу! Сначала свекровь требовала послать к нему Ланьлань, но я решительно воспротивилась. Думала – ладно, на этом конец. А она подсунула гостю Лулу, которой всего пятнадцать!

– Когда это случилось?

– В ту ночь, когда Чарльз оставался здесь. Я только сейчас узнала.

– Неужели Чарльз…

– Нет, конечно! Он, разумеется, вежливо отказался. Но свекровь все еще в ярости, что я посмела ее критиковать.

У Фан вздохнула:

– Это отвратительно, но в следующий раз постарайся, чтобы вмешался кто-то другой. Беременным женщинам нельзя волноваться, ты должна беречь себя.

– Хорошо, постараюсь, – не стала спорить Цзяли, – но иногда это очень трудно.

– Сделай это ради меня, если не ради себя. Тебе нужно быть осторожной. Когда я уеду в Пекин… если подобное вдруг повторится, меня не будет рядом. Не хватало еще потерять ребенка.

– Не говори глупостей!

– Дай мне еще раз тебя осмотреть.

– Зачем? Я здорова как бык, ты же сама говорила. И ты осматривала меня на прошлой неделе! – запротестовала было Цзяли, но под настойчивым взглядом У Фан покорно легла на кровать.

Закончив осмотр, та вздохнула:

– Полный порядок. Но все равно – как я могу тебя оставить?

– Ты должна ехать. Ты же всегда ездишь в Пекин осенью. Брат ждет тебя. И мать на тебя рассчитывает. Я бы составила тебе компанию, если бы не школа и не вот это. – Цзяли указала на живот.

– В том-то и дело – как я могу уехать сейчас, когда ты нуждаешься во мне больше всего?

– Но ведь это ненадолго. До родов еще три месяца, а ты вернешься через два. Я прекрасно справлюсь со школой, и со мной тоже все будет в полном порядке.

– Тебе сейчас не нужна дополнительная ответственность.

– Но у меня полно сил. Да и другие учителя помогут.

– Кстати, об учителях… – У Фан замялась. – Я восстановила на работе Ли Цзяня. Возможно, он сможет замещать меня в мое отсутствие.

– И как же это, интересно, он умудрился реабилитироваться? – Цзяли удивленно приподняла бровь.

– Он расстался с Жун.

– Правда?

– Ну да, сказал, что понял – неправильно держать ее при себе, не женившись, поэтому дал Жун крупную сумму и отправил домой в деревню Цзиньсин, чтобы она жила честной жизнью. Я проверила: это правда.

– Невероятное преображение.

– И еще он уговорил отца выделить средства на поддержку нашей школы. Его присутствие также будет дополнительной защитой – кто посмеет перечить сыну губернатора? Что такое, Ланьлань?

Служанка выглядела обеспокоенной.

– Простите, что вмешиваюсь, госпожа У, но… честно говоря, господин Ли мне не слишком нравится. Подозрительный тип.

У Фан опустила голову:

– Ты права. Все это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой. Кого я обманываю? Я тоже ему не доверяю. Но мы не можем отказаться после всего, что Ли Цзянь для нас сделал. Надеюсь, он не причинит нам большого вреда.

– Ха! Было бы о чем тревожиться! – беспечно рассмеялась Цзяли. – Да чем он вообще может нам навредить?

Вечером У Фан с мрачным и разгневанным видом вернулась в комнату подруги.

– Я передумала уезжать, – заявила она.

– Почему? – воскликнула Цзяли.

У Фан повернулась к Ланьлань:

– Я прямо из больницы, умираю от голода. Может, найдется что-нибудь поесть?

– Сейчас приготовлю, – обрадовалась Ланьлань, которая всегда была рада услужить госпоже У.

Как только служанка вышла, У Фан сказала Цзяли:

– Я узнала историю про стихи. От Чарльза.

– Ой…

– Почему ты мне не рассказала?

– Я до сих пор сама еще пытаюсь разобраться, – прошептала Цзяли. – Так что же сказал Чарльз?

– Ему было ужасно стыдно.

– Но это не его вина.

– Вот именно! Он лишь копировал то, что дал ему Ли Цзянь, поэтому я обратилась непосредственно к самому источнику.

– У Фан!

– Ли Цзянь, следует отдать ему должное, даже не стал запираться. Сразу во всем признался, едва лишь я заикнулась о любовных двустишиях. Словно только и ждал подходящего момента, чтобы сознаться! Хотя потом я поняла: его тщеславие превратило этот обман в повод для хвастовства!

– Значит, Яньбу показал нашу переписку Ли Цзяню… Так я и думала, – с горечью произнесла Цзяли. – Но чем тут хвастаться?

– О, Цзяли, ты еще не знаешь самого ужасного! Яньбу вообще не писал тех двустиший, что присылал в ответ тебе. Их все до единого сочинил Ли Цзянь! Вот чем он хвастался!

– Что?! – Цзяли аж подпрыгнула от удивления и возмущения. – Да как они посмели… – Она сглотнула ком в горле.

– Вот именно, как они посмели?! – У Фан вся аж кипела от гнева. – Мне так захотелось дать пощечину каждому из них. Я едва сдержалась, чтобы не ударить Ли Цзяня.

– Значит, Яньбу вообще за мной не ухаживал? – прошептала Цзяли, нарушая долгое молчание. Ее лицо вспыхнуло от стыда, когда она это поняла.

Правда, если уж говорить начистоту, сама она никогда не любила Яньбу по-настоящему, но он обманул и унизил ее, причем Ли Цзянь был этому свидетелем. Теперь Цзяли понимала, почему губернаторский сын постоянно бросал на нее столь многозначительные взгляды. От одной мысли об этом становилось тошно.

– Я всегда чувствовала: здесь что-то нечисто, – заявила У Фан, стараясь, чтобы это не прозвучало слишком уж торжествующе.

Ей очень хотелось добавить: «А я ведь говорила, что Яньбу тебя недостоин». Но, помня о чувствах Цзяли, она сдержалась: следовало пощадить подругу, которая и так уже достаточно пострадала.

Однако Цзяли, казалось, прочитала ее мысли:

– Ты была права, У Фан. Ты всегда меня предупреждала, а я не слушала. Это полностью моя вина: не стоило придавать такого значения словам. Я судила о людях поверхностно, как наивный ребенок…

– В чем, интересно, ты можешь быть виновата, если это Яньбу тебя обманул? Погоди, он еще ответит за это! И Ли Цзянь тоже – хоть он и пытался обелить себя, взвалив всю вину на Яньбу. Эти двое стоят друг друга. Я уже сказала Ли Цзяню, что ему не место ни в школе, ни даже в Фуди. И в Пекин я не поеду.

– Что? Ты отменяешь поездку?

– Ну подумай сама, как я могу уехать сейчас? У Ли Цзяня определенно были виды на тебя – вся эта история со стихами дала ему возможность предаваться больным фантазиям. Я видела это в его глазах.

– Но ты ведь уже велела ему уехать, У Фан, так что возможностей причинить мне вред у него теперь не будет. К тому же, – Цзяли покачала головой, – Ли Цзянь мне не страшен. Я слаба только с теми, кого люблю. А он мне глубоко безразличен. Да и что этот человек сможет? Пусть остается. Нам бы не помешала помощь в школе.

– Он не останется. После нашего разговора Ли Цзянь согласился уехать в Шанхай.

– Как тебе удалось его уговорить?

– Просто я была твердой и прямолинейной, – улыбнулась У Фан. – Ли Цзянь знает, что я слов на ветер не бросаю. Этот повеса, кажется, питает ко мне странное уважение – частенько заявлял, что я особенная, не такая, как другие женщины. И, скажем так, я этим воспользовалась.

– Мне тоже кажется, что Ли Цзянь уважает тебя. Яньбу говорил, что вся семья Ли преклоняется перед тобой после того, как ты вылечила третью наложницу его отца от несварения желудка. Но дело не только в твоих медицинских навыках…

– Не будем обманывать себя: каким бы ни было его отношение к другим, Ли Цзянь – крайне самовлюбленный и высокомерный тип, привыкший добиваться своего. Думаю, главная причина, по которой он согласился уехать, проста: у него и так были дела в Шанхае.

– Так чего же ты ждешь?

– В смысле?

– Раз с этой стороны опасности нет, поезжай в Пекин! – воскликнула Цзяли.

– Ну…

– Ты все еще переживаешь за школу? Но ведь на Ли Цзяне свет клином не сошелся. Есть и другие: Чарльз, господин Лу, я. Мы справимся, не сомневайся.

Вернувшись в комнату и увидев, что У Фан уже ушла, Ланьлань принялась громко ругать себя:

– Госпожа У так и не дождалась ужина? Это я во всем виновата! Надо было сообразить, что она очень занята, и поторопиться. А я, балда этакая, только о том и думала, как бы еще одно блюдо для нее приготовить.

– Госпожа У очень спешила. И просила передать тебе извинения.

– Ну, тогда уж придется все это съесть вам, госпожа. Вот куриный суп с бамбуковыми ростками, вот рисовая лапша, а это ваш любимый тофу с кориандром. Понюхайте! В этот раз я не переварила, все сделала правильно, честное слово!

Когда Цзяли склонилась над тарелкой, ее слеза упала прямо в суп.

– Госпожа, что случилось? – всполошилась служанка, хватая ее за руки. – Госпожа У сказала вам что-то плохое? Я так и знала: не зря она меня отослала!

– Ах, Ланьлань, я просто дура! – всхлипнула Цзяли.

Собственные слезы удивили ее. Разговаривая с У Фан, она изо всех сил старалась убедить подругу ехать в Пекин и не волноваться о школе, уверяя, что все в полном порядке. Но сейчас унижение нахлынуло с новой силой.

– Это из-за молодого господина?

– Да. Эти двустишия, которыми мы обменивались… Оказывается, Яньбу их не сочинял! Их за него сочинял Ли Цзянь!

Ланьлань в ужасе замерла:

– Но… как же так… Вы ведь тщательно подбирали каждое слово, когда придумывали ответ! – Ее голос дрожал.

– Теперь стихи ничего для меня не значат.

Цзяли сказала правду: обман Яньбу осквернил даже воспоминания. От одной мысли об этом ее замутило.

– Как вы можете так говорить? – Служанка уже почти кричала. – Я никогда не забуду, как, когда я впервые пришла к вам, именно ваши чудесные стихи вновь наполнили мою жизнь смыслом. Госпожа, вы же по ним учили меня читать!

– Да, я помню…

О, как же Цзяли гордилась теми двустишиями! Сколько времени потратила, чтобы их сочинить, сколько радости они ей приносили! Стихи были свидетельством ее девичьей мечты о прекрасной любви.

– Да если бы не вы и не старый господин, я бы сейчас лежала на дне реки!

– Ланьлань, мы просто поступили как нормальные люди.

– Вы взяли меня, нищую девчонку, к себе в дом, предоставили кров, дали почувствовать себя в безопасности. Вы были мне как сестра. А эти стихи… вы читали их мне вслух, помните? Они… – Ланьлань сглотнула, – это же не просто слова! Они переносят в другой мир, прекрасный… как сон.

– Это были всего лишь грезы. Такой любви на самом деле не существует.

– Но она должна существовать! – Ланьлань сжала руку Цзяли. – Госпожа, простите, но я должна сказать…

– Что?

– Вы и молодой господин… это было неправильно с самого начала. Вы сами это чувствовали, и я тоже чувствовала. Теперь мы знаем, в чем причина. Сплошная ложь. Брак не должен быть таким. Вы заслуживаете лучшего!

Еще долго после того, как Ланьлань покинула комнату, ее слова продолжали звучать в голове Цзяли: «Вы заслуживаете лучшего». У Фан сказала примерно то же самое. Ну и как же ей теперь быть?

Цзяли подошла к окну и бросила взгляд во двор. Как будто в ответ на ее вопрос в памяти прозвучал голос заморского гостя, декламирующего «Балладу о Мулань»: «О чем задумалась? О чем вздыхаешь ты?..»

Внезапно в душе у Цзяли словно что-то перевернулось. Яньбу предал ее с самого начала. И если теперь ее сердце обратится к другому, винить в этом ему стоит только себя.

Она вольна любить Чарльза.

Позже, помогая Цзяли раздеться перед сном, Ланьлань спросила:

– Так госпожа У все-таки отменила поездку в Пекин?

– Да. Она боится, что Ли Цзянь устроит мне неприятности, хотя он уже отправился в Шанхай.

– Госпожа У всегда так вас защищает.

– Я не нуждаюсь в защите. По-моему, просто нелепо, что У Фан остается. Ее родные будут разочарованы, а мне грустно и даже немного обидно, что подруга считает меня такой слабой и беспомощной.

Цзяли искренне возмущалась, упорно не признаваясь даже себе самой, по какой именно причине она не хочет, чтобы У Фан оставалась в Фуди.

– Я знаю, кто сможет ее переубедить.

– И кто же?

– Господин Ча, – сияя, объявила Ланьлань. – Госпожа У успокоится и изменит свое решение, если он пообещает присматривать за вами и в ее отсутствие.

– Я же сказала, что не нуждаюсь ни в чьем присмотре! – возразила Цзяли. Но ее протест прозвучал вяло, и Ланьлань сделала вид, что ничего не заметила.

– Все знают, что госпожа У питает слабость к господину Ча.

– Да уж, это верно…

Ланьлань рассмеялась и перебила ее:

– Как и вы сама!

В самом сердце холмов, что возвышаются над Фуди, вот уже восемь столетий стоит, прилепившись к скале, Колокольный храм. Его черно-белые крыши с изящно загнутыми краями напоминают крылья бабочки. Храм славится бронзовым колоколом эпохи Сун, чье неповторимое, затяжное эхо, как говорят, переняло голос ближайшего водопада – считается, что эхо это дарует высшую мудрость. Иероглифы, высеченные в скале, свидетельствуют о непреходящей популярности храма и его колокола. Чарльз, которого мелодичный звон часто будил во время послеобеденного отдыха, и сам стал его поклонником. Летом он посещал храм почти ежедневно, задерживаясь там до позднего вечера. Ясное ночное небо позволяло любоваться прекрасными звездами, а настоятель храма рассказывал о том, как они связаны с человеческими судьбами. Со временем их беседы стали более непринужденными: монах начал делиться забавными историями, среди которых была и новая версия легенды о змее, так заворожившей Чарльза еще на корабле, когда он впервые услышал ее от У Фан. В свою очередь, Чарльз впечатлил настоятеля, цитируя прославленных поэтов Ван Вэя, Ду Фу и Су Дунпо, – в голове у него звучал голос Цзяли, читавшей ему эти строки.

Однако храм и его обитатели не способны существовать лишь благодаря красоте и молитвам, а потому настоятель не может игнорировать влиятельных покровителей, которые после тихого лета приезжают сюда, дабы очистить дух и пожертвовать столь необходимые средства. Сегодня, в праздник Чунъян[45], в небольшой двор храма пригласили на обед не менее трех групп почетных гостей. Все мужчины вокруг Чарльза – его коллеги из училища – прицепили на одежду веточки кизила с красными ягодами, каждый на свой лад. Чарльзу тоже дали веточку, и он закрепил ее у пояса. Собравшиеся пили вино из хризантем и произносили тосты. Вино оказалось освежающим, но неожиданно горьким на вкус.

Настоятель, хитро блестя глазами, отвел Чарльза в сторону:

– Хочу кое-что вам показать. – Подвыпивший старик с морщинистым лицом хихикнул и взял его за руку.

В боковой комнате, что располагалась за главным залом, на пурпурной бархатной скатерти рядом с бронзовой курильницей стояла небольшая деревянная статуэтка. Не хотел бы его заморский друг получить этот скромный дар? Серьезно! Настоятель ведь знает, как тот любит древности.

– Какому божеству она принадлежала? Одному из Восьми Бессмертных – это Лань Цайхэ или Ли Тегуай[46], судя по оборванному виду? Вот посмотрите: в руке посох, и обута у него только одна нога…

Услышав шаги, настоятель заговорщически сунул статуэтку Чарльзу и стремительно развернулся. Спрятать ее не составило труда – в широких рукавах китайского халата Чарльза при желании можно было уместить содержимое целого кабинета.

Он вернулся обратно на пиршество с ощущением, будто стал богаче, хотя чувствовал при этом себя как провинившийся школьник.

– Есть стихотворение об этом празднике. – Яньбу, от которого пахло вином, наклонился к Чарльзу и начал декламировать:

А его пьяный коллега подхватил:

Он рассмеялся и указал на зеленые веточки у пояса Чарльза:

– Чжуюй. По-китайски это называется чжуюй. Кизил! Согласно нашему обычаю, в праздник Чунъян его веточки носят, чтобы отогнать злых духов. Не заболеешь потом весь год. – Он понизил голос. – Это стихи о крепкой мужской дружбе. Мы все теперь твои братья, понимаешь? Как в стихотворении. И ты тоже наш дорогой брат.

Чарльз кивнул. Он не хотел казаться неблагодарным. Все-таки это был первый раз, когда «заморского гостя» включили в такое собрание, хотя многочисленные тосты, что провозглашались за его «героизм», и звучали фальшиво. При первом же удобном случае он снова покинул пиршество.

Чарльз побрел куда глаза глядят и очутился за пределами храма – на маленькой поляне среди древних сосен, где меж двух холмов, будто заглядывающих друг другу в глаза, журчал родник. Вокруг царила удивительная тишина. Как величаво стояли эти древние холмы, позволяя ему просто быть. Раньше, на родине, Чарльз воспринимал любые холмы как вызов, и теперь сам удивлялся отсутствию желания «покорить» эти. Что-то в нем изменилось.

– Чарльз! Чарльз! Где же Чарльз? – Пьяный голос звал его по имени, и Чарльз остро ощутил свою привилегированность: китайцы не просто приняли его к себе – они жаждали его общества.

Те самые льстивые речи, что минуту назад Чарльз считал пустыми, теперь волшебным образом преображались; признания в дружбе от Яньбу и других китайских коллег, прежде казавшиеся неискренними и даже вызывавшие неловкость, сейчас ласкали слух. Возможно, дело в тех самых двустишиях, которые он усердно переписывал по ночам. Не все они воспевали романтическую любовь – были среди них и такие, что прославляли иные формы привязанности.

– Дорогой брат… крепкая мужская дружба, – бормотал Чарльз себе под нос, мерно вышагивая по влажному мху. Слова нравились ему все больше. «А может, я просто пьян?»

Лето, канувшее в прошлое, было особенным – жара стекала с листьев манго тягучими каплями, влага облизывала обнаженные руки, словно множество мокрых язычков. Бабочки беспомощно трепыхались, словно боялись, что обратятся в пепел, стоит лишь им остановиться. Фрукты и цветы казались тяжелее по ночам, но бледнели и растворялись при свете дня – этот контраст выбивал почву из-под ног. И даже это теперь казалось блаженством.

Ведь с некоторых пор Чарльз жил в сладостном смятении, со смутным ощущением счастья – тем самым, которое, как он думал, навсегда утратил.

Но счастье ли это? С того памятного дня, когда Цзяли ворвалась в его кабинет с обвинениями насчет проклятых стихов, между ними возникла незримая близость, – правда, оба упорно отказывались это признавать. Образ Цзяли, державшей фотографию Анны, навсегда врезался в память Чарльза, преследуя его и во сне, и наяву. Горе, прежде тлевшее в темноте, не только вырвалось на свет – его увидели самые живые глаза, какие он знал. Этот контраст ослепил его и словно очистил воздух. Да, Чарльз определенно стал счастливее.

Но теперь царствовала осень. Все вокруг – ясное, осязаемое, как прохлада влажного камня под пальцами. Воздух опьяняюще свеж, словно его никто еще не вдыхал.

В этой кристальной ясности перед Чарльзом вдруг возникли черты Цзяли – как лицо ее сияет от счастья, а в уголках глаз, когда она смеется, собираются морщинки, – и в ушах зазвучал голос, от которого учащенно билось сердце: «О, это же мой свиток!»

И он прошептал в ответ:

– Покой… Я обрел покой.

Воздух всколыхнулся, и перед ним возник Яньбу. В ясном свете кожа молодого преподавателя казалась удивительно гладкой, а его глаза – спокойными и неподвижными, но в них читался странный блеск, сочетающий мудрость и честность пьяного человека.

Чарльз услышал в отдалении смех, споры и ритмичное скандирование: собравшиеся по китайскому обычаю играли на кулаках[48]. Как Чарльз ни старался освоить это искусство, он так и не смог преуспеть. Его ошибки часто оказывались забавнее самой игры. Но сегодня он не был расположен развлекать других.

Чарльз догадался, что Яньбу послали за ним.

– Тебя зовут обратно – какой же пир без самого почетного гостя? – Оглядевшись, Яньбу улыбнулся. – Но здесь царит такой покой.

Его поза показывала, что спешить некуда.

Чарльз кивнул, ощущая легкое покалывание вдоль позвоночника. Перед ним снова возник образ Цзяли.

«Покой… Цзяли – олицетворение покоя». Как странно было слышать это слово из уст Яньбу.

– Мы, китайцы, порой бываем очень шумными.

– Тебе не нужно извиняться.

– Они думают, что спасают страну, а на деле лишь нарушают тишину в спокойном месте.

– Нет ничего плохого в том, чтобы весело проводить время.

– Ты так говоришь, чтобы утешить меня.

– Яньбу, разве я когда-либо утверждал, что Китай идеален?

«Женщины в Фуди гораздо проницательнее мужчин, – с горечью размышлял Чарльз. – Они куда лучше понимают, что в любых отношениях важна правда, какой бы горькой она ни была. Их откровенность друг с другом создает настоящую близость».

Он вспомнил историю со стихами, которые на самом деле сочинял Ли Цзянь. Обещание, данное Цзяли, – ничего не говорить об этом Яньбу – тяготило его. Как бы ему хотелось сбросить груз с плеч!

– Ты бывал дома в последнее время? – спросил Чарльз.

Яньбу рассмеялся:

– Ты, никак, забыл, что я уехал из дома всего месяц назад?

– Месяц – достаточно долгий срок.

– Летом директор Цзо великодушно предоставил мне время, дабы поправиться, но теперь, когда я полностью выздоровел, вряд ли он предложит еще один отпуск. В следующий раз смогу вернуться домой, когда Цзяли уже подойдет срок рожать. Тогда, надеюсь, я стану счастливым отцом!

Услышав ее имя, Чарльз внезапно протрезвел и замолчал. Его удивляло, что Яньбу, казалось, совсем не тяготился редкими встречами с женой, хотя их дом находился на другом конце города – при желании он мог бы навещать ее ежедневно. Правда, самовольные отлучки из училища были запрещены, но на месте Яньбу Чарльз нарушал бы все правила, лишь бы только видеть Цзяли как можно чаще.

«Возможно, – подумал он, – Яньбу просто более дисциплинированный и принципиальный».

– Как идут дела в школе, Чарльз? Должно быть, непросто учить группу неграмотных девочек. Тяжкий труд, полагаю?

– Напротив, это восхитительно, – ответил Чарльз искренне.

Курсанты военно-морского училища, элита страны, были хоть и прилежными, но невыносимо чопорными. А эти бедные девочки, несмотря на все трудности, постоянно удивляли Чарльза своим живым умом, а когда осваивались в школе, то и озорством. Преподавание в училище было обязанностью, в школе – чистой радостью.

– Теперь ты взял на себя больше забот, раз У Фан уехала в Пекин? Мать мне писала. Значит, вы с Цзяли взвалили все на себя?

– Нас, вообще-то, трое, – поспешил уточнить Чарльз. – Новый учитель рисования, я и Цзяли. – Правда, учитель рисования появлялся редко, но Чарльз мысленно утешал себя тем, что формально штат состоял из трех человек.

– Моя жена здорова?

– Прекрасно себя чувствует. После отъезда У Фан она, по сути, возглавила школу.

Вот Цзяли в бледно-зеленом платье стоит у доски, улыбается, постоянно придумывает что-то новое: «Давайте выведем девочек на улицу, проведем урок во дворе, научим их танцам». Любую ее спонтанную идею они воплощали с радостью. Чарльз знал, что у Цзяли доброе сердце, видел, как она увлечена преподаванием, но не ожидал, что она окажется такой веселой.

– А Ли Цзяня там нет?

– Он вернулся в Шанхай.

– О… – Яньбу, кажется, вздохнул с облегчением.

– У Фан считает… – Чарльз запнулся. Стоит ли делиться с Яньбу ее опасениями относительно губернаторского сына?

Внезапно Яньбу выпалил:

– Ли Цзяню нельзя доверять.

Чарльз удивленно приподнял бровь:

– Но ты же вроде бы дружишь с ним с давних пор?

– Именно поэтому и говорю. Я хорошо его знаю. У него немало достоинств: он щедр и обаятелен, но склонен к преувеличениям. Ни для кого не секрет, что в училище Ли Цзянь постоянно списывал на экзаменах! А еще он копировал мои работы! – Под пристальным взглядом Чарльза Яньбу сглотнул. – Это между нами…

– Я понимаю. – Чарльз сделал паузу, чувствуя, что они балансируют на грани истины. Вот сейчас Яньбу наконец сам заговорит о злополучных стихах.

Сначала он возмущался тем, что Яньбу обманывал Цзяли, но теперь, глядя на друга, готов был его простить. То был не обман, а отчаянная глупость влюбленного. Если Яньбу сейчас во всем признается, Чарльз даже согласен заступиться за него перед женщинами. Какой влюбленный не мечтает преподнести предмету своих воздыханий самые прекрасные строки? Он и сам поступил бы так же.

– Я… э-э-э… – Яньбу вдруг растерялся, и Чарльз увидел в его глазах знакомое уклончивое выражение. – Я вот что хотел спросить. – Он откашлялся. – Мать писала мне о служанке.

– Что? О чем ты говоришь?

– О той ночи, когда ты останавливался у нас.

– А… – Чарльз с досадой вздохнул. При всем своем расположении к Яньбу иногда он решительно не понимал этого человека. – Я рад, что ты заговорил об этом первым. Прости, если показался вам неблагодарным, но я… отказал ей.

– Этим ты задел мамину гордость.

– Я не хотел никого обидеть, просто… – Чарльз сглотнул, раздраженный тем, что Яньбу вообще поднял эту тему. Не лучше ли было обо всем забыть?

И снова он подумал о женщинах Фуди: вот У Фан и Цзяли поняли бы его сразу – почему же Яньбу не способен?

– Моя мать не хотела ничего дурного. Знаю, это устаревший обычай, но… – Яньбу нервно поправил воротник. – Директор Цзо и губернатор, весьма уважаемые реформаторы, тоже содержат наложниц, как тебе известно.

– Они принадлежат к другому поколению, Яньбу! Да и девушке было всего лет пятнадцать, не больше. Ну неужели ты не понимаешь?!

Щеки китайца побагровели, и Чарльз вдруг осознал: мучаясь виной за то, что обманывал Цзяли, но не решаясь в этом признаться, его друг пытается перевести стрелки, вызвав у него самого чувство стыда. Грязный прием, да и тот провалился, ибо смущение Яньбу было очевидным.

«Ну и глупец!» – мысленно вздохнул Чарльз.

Он резко отвернулся и нечаянно выронил из рукава статуэтку. Поднимая ее, счел нужным объяснить:

– Настоятель подарил. Мы сдружились с ним летом. – Он улыбнулся. – Это один из Восьми Бессмертных…

– Настоятель этого храма?! – Лицо Яньбу потемнело.

– Ну да, очень эрудированный человек…

– Зачем ты принял этот дар? – Губы Яньбу искривились. – Ты же презираешь такие вещи. Сам ведь негодовал, когда губернатор принимал храмовые реликвии!

– Губернатор делает многое, что мы с тобой осуждаем. Или я ошибаюсь? – не удержался от колкости Чарльз.

– А твои соотечественники? Ты же сам называл кощунством, когда они брали подобные подношения! «Дома, на родине, они никогда не позволили бы себе такого, – говорил ты. – Это неуважение к вере!» И я с тобой соглашался!

Яньбу весь аж кипел от праведного гнева, и Чарльз испытал сильное искушение тут же выложить ему все, сказать, что он знает правду о стихах. Однако удержался.

– Это совершенно другое. Реликвию мне лично вручил сам настоятель.

Яньбу опустил взгляд на статуэтку и прошептал:

– Я требую, чтобы ты ее вернул. Забирать подобные вещи – к несчастью. Я часто вижу, как иностранцы принимают от китайцев подарки, даже не спрашивая об их происхождении. Разве ты не знаешь, что предметы впитывают энергию места? Где ты собираешься держать эту статуэтку? Твой дом – жилище простого смертного, а этот идол веками впитывал божественную силу. Никто не выдержит такой мощи. Ты погубишь себя.

В его словах звучала искренняя тревога, и Чарльз не остался равнодушным.

– Благодарю за заботу. – Он сделал вид, что задумался. – Ладно, подержу ее немного дома, а потом решу, как поступить.

А ведь статуэтка и впрямь уже казалась тяжелее в его ладони. В словах друга была правда, но и лицемерие тоже, а этого Чарльз вынести не мог.

– Ах ты упрямец! – Внезапно Яньбу выхватил у него статуэтку. – Это же воровство, чистой воды кража!

И с этими словами он рванул прочь, под влиянием порыва вместо храма метнулся в чащу леса, высоко подняв трофей.

Чарльз бросился вдогонку.

«Ну что за нелепость, – думал он на бегу. – Двое взрослых мужчины гоняются друг за другом из-за какой-то ничтожной статуэтки. А ведь она мне даже не дорога!»

Прохладный воздух остужал его вспотевший лоб, а стук их шагов сливался с ритмом колотящихся сердец. Впереди Яньбу прыгал и кружился, следуя за изгибами ручья. Чарльз повторял его движения. Обувь промокла насквозь.

Теперь он понимал: дело не только в том, что Яньбу испытывает вину перед Цзяли. Заметив, как изменилось поведение его друга при упоминании настоятеля, Чарльз сообразил, что тот ревнует. Суть вовсе не в статуэтке, Яньбу просто хочет оставаться для него особенным.

Это проявление слабости почему-то обрадовало Чарльза, заставив его прыгать выше. Погоня превратилась в игру.

– Кизил воткнули в волоса… – напевал он себе под нос. – Теперь ты брат наш дорогой…

Ручей, приближаясь к водопаду, бурлил все неистовее, подталкивая две шатающиеся фигуры вперед. Они встретились у потока.

Яньбу повернулся, ухмыльнулся и поставил статуэтку на камень – как трофей.

Перемирие? Или чья-то победа?

Оба, еще пьяные, стояли рядом, тяжело дыша.

Чарльз, отойдя чуть назад, с любопытством наблюдал, как Яньбу протянул руку к водяной пелене, дотронулся до нее – и тут же отпрянул. Затем, сделав над собой усилие, решительно шагнул вперед.

Струи водопада расступались, ударяясь о него. Он раскинул руки, запрокинул голову и замер, дрожа всем телом.

Чарльза пробрала дрожь: за все время знакомства он никогда не видел Яньбу таким – безудержно отдавшимся ощущениям. Даже на острове, когда все купались, Яньбу оставался одетым.

А как же его страх перед водой?

Сначала Чарльз беспокоился: как его друг дышит под таким напором? Потом беспокойство сменилось завистью.

Чем сильнее Яньбу встряхивал головой, тем больше Чарльзу хотелось к нему присоединиться. Жажда ощутить на себе водные потоки стала невыносимой – как и желание быть рядом с этим неожиданно освободившимся Яньбу.

И тут вдруг раздался звон храмовых колоколов: динь-дон, динь-дон.

Перед Чарльзом стоял Яньбу: промокший, дрожащий, но с блестящими глазами.

– Чарльз… я обязан тебе жизнью. И этого никогда не забуду.

Он вытер лицо, и внезапно – впервые за все время знакомства – Чарльз поразился его привлекательности. Всегда симпатичное лицо теперь, после физического напряжения, обрело глубину и выразительность, от которых захватывало дух.

Испуганный как собственными чувствами, так и возможными словами Яньбу, Чарльз поспешил перебить его.

– Вот только попробуй упомянуть про это еще раз! – с нарочито легкомысленной интонацией пригрозил он, шутливо сжав кулак.

– Чарльз, Чарльз! – Дрожащая рука Яньбу легла на его плечо. – Слушай. Это судьба. Триста лет назад мы, должно быть, плыли на одном корабле. Это не случайность! – Он сглотнул, весь переполненный эмоциями. – Ты можешь быть иностранцем, но я никогда ни к кому не испытывал ничего подобного. Я… ты… ты спас меня!

«И что же, теперь мы связаны навеки?»

Нелепое заявление повисло в воздухе. Чарльз почувствовал странную неудовлетворенность: это очередная вариация на тему «дорогой брат» или нечто более личное?

Если последнее, хотелось бы услышать слова более смелые и определенные. Не то чтобы он был готов к таким признаниям, но сердце жаждало ясности, даже страшась ее.

Оказавшись на пороге более глубокой близости с Яньбу, чем сам, возможно, того желал, Чарльз ступал осторожно. А потому лишь пробормотал:

– Какие пустяки.

– Не пустяки. – Яньбу обрел смелость, его рука крепче сжала плечо Чарльза. – Это все… Я… ты…

Взгляд Яньбу был необычайно прямым и открытым – именно таким «заморским» взглядом, за который он сам же раньше упрекал европейцев.

Чарльз отстранился, тоже с силой. Сердце предчувствовало важное признание и предупреждало об опасности.

Момент прошел. Яньбу потерял смелость и отступил к привычным чувствам прощения и понимания.

Наклонившись, он поднял статуэтку:

– Ладно, можешь оставить ее себе. Но имей в виду: настоятель – настоящий реакционер. – Он протянул фигурку Чарльзу.

– Настоятель для меня никто, – сердито бросил тот, намеренно игнорируя протянутую статуэтку. Эта ложь была одновременно и правдой, поэтому Чарльз произнес ее твердо. Ну до чего же абсурдным и запутанным казалось ему все вокруг!

Когда его взгляд встретился со взглядом Яньбу, перед глазами Чарльза внезапно возник образ Цзяли. Его тут же охватило огромное чувство вины.

«Это же воровство, чистой воды кража!» – вспомнились ему слова друга. Да, он определенно пытался украсть, но вот только не статуэтку, а нечто куда более ценное.

Что же делать? Водопад стал для Чарльза убежищем. Он повернулся к воде. Завеса из капель преградила путь, словно паперть храма, – перед входом требовалось покаяние.

«Но мне не в чем каяться», – упрямо твердил себе Чарльз, смело шагая под струи воды.

Даже когда образ Цзяли полностью завладел его существом – они ведь ничего не совершили. Даже когда она занимала все его мысли – он ведь ничего не сделал. Совсем ничего. Чарльз был чист, как эта вода, он никого не любил, он…

Динь-дон, динь-дон…

Капли соскользнули с его раскрытых пальцев, как утекающее время. Око холма, душа вселенной – вот что такое этот водопад. Прозрел ли он или запутался еще больше?

Динь-динь-дон, динь-динь-дон…

Водопад знал: в сознании обоих друзей жили и ложь, и правда. Мудрость, как говорили, передавалась не только звоном колокола, но и тишиной между ударами. Оба прислушались. Стали ли они мудрее?

Чарльз сильно в этом сомневался.

Груда писем от Цзяли уже ждала У Фан в доме ее брата в переулке Ганьбянь. Несмотря на нетерпение, она сдержала порыв распечатать их тут же – оставила это удовольствие на ночь, когда все уснут.

Поездка в Пекин едва не сорвалась, но затем выяснилось, что Ли Цзянь не только покинул Фуди, отправившись в Шанхай, но и надолго уехал оттуда по делам в Гонконг. А беседа с Чарльзом окончательно ее успокоила: он пообещал ежедневно бывать в школе и присматривать за Цзяли. У Фан не сказала никому (особенно тщательно она скрывала правду от Цзяли), что истинная цель ее визита – экстренное собрание «Общества Нового Китая». Закупка медикаментов для больницы и свидание с родными стали идеальным прикрытием.

Говорят, осень в Пекине – самое лучшее время. Гранатовые деревья склоняются под тяжестью плодов во дворах над гигантскими золотыми чашами для рыб, мужчины напевают арии из пекинских опер своим птицам, сидящим в клетках, а дамы с ярко накрашенными лицами и вычурными прическами балансируют в туфлях на высоких платформах[49] – эти картинки хорошо знакомы гостям столицы. Но У Фан, не раз навещавшая брата, проходила мимо всего этого, не глядя.

Брат и сестра дождались, пока их мать ляжет спать, а слуги удалятся, чтобы наконец поговорить наедине.

– Когда вернется моя невестка? – У Фан побарабанила пальцами по столу.

– Инъин очень ждала встречи, – мягко проговорил брат, уже почти избавившийся от акцента, свойственного жителям Фуди, как отметила про себя У Фан, с улыбкой кивнув ему в ответ. – Но к сожалению, она сегодня задержится. Просила тебя подождать.

– Обязательно дождусь ее.

– Тебе передали много сообщений. Все хотят тебя видеть.

Даже у себя дома он очень осторожно подбирал слова. Дела, видимо, шли хуже, чем думала У Фан.

– Я приду на завтрашнее собрание после дежурства в больнице.

Некоторое время она внимательно смотрела на брата, а затем рискнула спросить:

– Насколько все плохо?

– Со вчерашнего дня мне запрещено появляться при дворе. Мне еще повезло – некоторых и вовсе сослали.

– А Инъин в безопасности?

– Пока да. Пока только я попал под удар из-за своих речей о реформах. Но она теперь будет реже выходить из дома.

У Фан поняла, что имелось в виду: реже бывать на собраниях.

– Ты скрываешь новости от наших родителей?

– Маме расскажу через пару дней. А папа все равно узнает из придворных циркуляров. Тогда я ему и напишу.

Он помолчал, а затем добавил:

– Но они не должны знать, чем занимаетесь вы с Инъин.

– Конечно.

– Очередные казни назначены на осень, – прошептал брат. – Наш друг Чжифэн в списке. У него пятилетний сын… Его семья в отчаянии, как и мы. У Фан, всем нам нужно быть очень осторожными.

Она опустила глаза.

Во внутреннем дворике воцарилась тишина. У Фан уселась с чайником, разбирая накопившуюся за две недели стопку писем от Цзяли. Прислушиваясь, не застучат ли наконец колеса повозки Инъин, она погрузилась в чтение.

Ты уже в Пекине? Как я хочу, чтобы ты поскорее вернулась…

Бедная Юэюэ… Ее отец-зверь снова напился и грозил продать дочь в бордель. Сегодня она сказала, что лучше умрет. Что за безумный мир вокруг нас! Я велела ей сразу приходить ко мне, но теперь думаю: надо было сделать больше…

Всю прошлую ночь не могла уснуть и перечитывала твои старые письма из Японии. Что, если мне действительно придет срок рожать, прежде чем ты вернешься? Я не доверяю никому другому, в особенности тому врачу, которого нашла моя свекровь. Ты напрасно беспокоилась, что госпожа Янь снова станет меня обижать, – она добра ко мне, хотя и выражает это довольно странными способами: например, заставляет меня есть яйца, будто я крокодил! Ланьлань говорит, что она заботится о будущем внуке (ведь у меня, конечно же, должен быть мальчик), но мне кажется, свекровь действительно смягчилась. Наблюдая за ней, я испытываю жалость – она старая одинокая женщина. И тогда я думаю, как же мне повезло, что у меня есть ты.

Пальцы У Фан скользнули по страницам с новыми стихами подруги.

– Известны земле перекрестки и слезы… – пробормотала она. У Фан была рада, что Цзяли снова сочиняет.

Но следующее письмо заставило ее резко выпрямиться:

Яньбу опять мне написал. Так странно: он вспоминает дни сватовства. Никак не пойму, догадывается ли он, что я знаю правду о стихах?

Про Яньбу говорилось также и в других посланиях подруги.

Прислал мне книги, но велел особо не засиживаться за чтением…

Наказал свекрови ничем меня не расстраивать…

Простить ли Яньбу? Чарльз считает – да. Говорит, что тому просто хотелось казаться умнее. Дескать, он сделал это исключительно из желания понравиться мне. Чарльз так убедителен… Знаешь, У Фан, мне кажется, он очень привязан к Яньбу…

«Черт бы побрал этого Чарльза! – мысленно возмутилась У Фан. – Его дело – оберегать Цзяли от нежелательных связей, а не толкать ее обратно в объятия Яньбу».

Ясным осенним утром У Фан сидела, выпрямившись в струнку, в экипаже брата. Каким глубоким и тихим кажется синее небо, как широка дорога, сколь многолюден и разнообразен город, как оглушителен гул толпы. Экипаж словно бы плыл по морю, а ей постоянно встречались приметы богатства и бедности: ряд изящных пайлоу – перекинутых через улицу каменных арок с надписями, выполненными продолговатыми стилизованными иероглифами, – церемонно провожал девушку к центру города. На главной аллее, где обычно дозволялось ходить лишь императору, нищие, изъеденные блохами, с вызывающей беспечностью грелись на солнце. В Фуди тоже имелись пайлоу и нищие, но последние не отличались таким бесстыдным пренебрежением к контрасту между величием и нищетой.

Уроженка юга, У Фан привыкла к влажному воздуху и спонтанным дружеским беседам. В Пекине все обстояло иначе: воздух здесь сух и прохладен, все вокруг так и дышит официозом – в столице принято держать дистанцию и соблюдать церемонии. От главной дороги ответвляются длинные переулки-хутуны с серыми крышами дворовых комплексов – в каждом доме царит тихая аристократическая атмосфера.

У Фан откинулась на спинку скамьи. В горле першило – хриплый кашель напомнил о том, что из пустыни Гоби подул суровый сухой ветер. Теплый влажный воздух Фуди манил девушку к себе. В ушах ее звучал голос Цзяли, читающей Ду Му:

– Не желает ли госпожа заехать в оперный театр «Тяньцяо» посмотреть последнюю оперу? – услужливо спросил возница. – Труппа недавно с триумфом вернулась с гастролей!

– У меня срочные дела в Цзунли Ямынь[51].

– А может, госпожа купит вазу эпохи Мин или старинные свитки? – Он указал на очередную арку, ведущую к улице антикваров Люличан.

– Не сегодня.

– Жаль, госпожа. Вы всегда привозили оттуда безделушки для своей подруги из Фуди.

У Фан передумала:

– Ладно, пожалуй, заглянем на минутку.

Цзунли Ямынь – новое правительственное ведомство, созданное для взаимодействия с «заморскими гостями» и решения их самых разнообразных проблем, – попеременно то восхищало, то угнетало У Фан. Тщетно объясняла она очередному равнодушному чиновнику, что больнице в Фуди необходимо проставить печати на документах, чтобы заказать из-за границы жизненно важное медицинское оборудование. Но тут, к счастью, вошел другой чиновник. Приветливо улыбаясь, он отвел У Фан в сторону и потихоньку подсказал, как можно обойти бюрократические препоны. Даже когда этот второй молодой чиновник понял, что перед ним женщина, его лицо не изменилось и он продолжил говорить с ней как обычно, лишь добавив в свою и без того приятную мандаринскую речь ощутимую нотку восхищения.

«Кажется, это отражает то, как управляют у нас всей страной, – подумала У Фан. – Этакие качели между прошлым и будущим, между устаревшими традициями и долгожданными реформами».

Ранним вечером она посетила банкет, который проходил в одном из помещений в иностранном квартале, неподалеку от японского консульства. Все присутствующие говорили по-японски, что казалось безопаснее, учитывая, какие темы там обсуждались; это также давало ощущение свободы, как будто они снова оказались за пределами страны. Реформы и вестернизация Японии давно будоражили умы китайской молодежи, а смесь любви и ненависти, которую молодые люди испытывали к островному государству, отражала противоречия их собственного государства: насколько впечатляюще сильной стала Япония, и как унизительно, что Китаю теперь приходится у нее учиться! Все хорошо понимали, что маньчжуры пристально следят за теми, кто недавно вернулся из Японии: слишком уж много среди них «подстрекателей». И действительно, разговор на этом собрании вращался вокруг реформ, и У Фан молча слушала, как Инъин рассказывала об отстранении ее брата от двора. Все согласились, что худшее еще впереди.

Позже вечером, тепло попрощавшись с невесткой, У Фан в одиночестве отправилась на очередное собрание «Общества Нового Китая», которое проходило в частном доме неподалеку.

Как сильно уютная атмосфера в комнате напомнила ей многочисленные собрания в Японии: приглушенные голоса, говорящие на разных диалектах; густой запах табака; оживленные молодые лица, склонившиеся над тарелками с остывшей едой.

– Твоему брату еще повезло, – заметил молодой человек с мужественными чертами лица, чей профиль показался У Фан смутно знакомым. Он весь вечер бросал на нее многозначительные взгляды. – Положение отчаянное. Маньчжуры никогда не прислушаются к голосу разума: любые разговоры о реформах бесполезны. Теперь нужны крайние меры, поэтому мы и созвали это экстренное собрание.

– Я вела работу в районе Фуди, – ответила У Фан, – но пока нельзя сказать, что мы готовы к вооруженному восстанию.

– У Линь Чжи, кажется, есть хорошие новости из Наньлина[52], да? – Молодой человек повернулся к другому парню, который сидел в углу комнаты.

– Мы давно работаем с тамошними войсками, и с офицерами, и с рядовыми, – многие теперь сочувствуют нашему делу, – медленно проговорил Линь Чжи. – Наньлин – опорный пункт маньчжуров. Если захватить его, это даст огромный толчок движению. Но я согласен с У Фан: мы пока еще не готовы к вооруженному выступлению. Это слишком рискованно.

– И когда же мы наконец будем готовы?! – нетерпеливо воскликнул мужественный юноша, повернувшись к свету.

Хорошенько его разглядев, У Фан ахнула:

– Ду Вэй, неужели это ты? Какая встреча!

Ду Вэй с напускной почтительностью поклонился ей:

– А я, признаться, У Фан, уж думал, что ты меня не вспомнишь. Кстати, мой генерал[53] все еще в осаде – не хочешь как-нибудь закончить партию?

Помедлив пару секунд, девушка рассмеялась:

– Мне казалось, ты уже проиграл.

– Как это проиграл, если мой генерал еще жив? Ты не знаешь, какой маневр я задумал. Давай продолжим, и, возможно, я сумею его спасти.

– Никогда, никогда не играй с ним в шахматы! – вздохнул Линь Чжи, качая головой. – Он будет мучить тебя вечно, пока не выиграет. – А затем, повернувшись к Ду Вэю, добавил: – На самом деле люди просто поддаются тебе, потому что у них заканчивается терпение.

– Но это ведь тоже стратегия, – возразил тот. – Разве нет? – И бесстыдно ухмыльнулся.

Именно Ду Вэй в свое время завербовал У Фан в Японии, и возобновление знакомства с ним поначалу вызвало в ее душе лишь самые приятные эмоции. Она с теплотой вспоминала долгие вечера, проведенные за шахматами с этим упорным юношей.

Но, хотя Ду Вэй был храбрым и преданным делу, теперь он оказался в одиночестве. Разочарованный медлительностью соратников по революционному движению, он поделился с У Фан своим дерзким планом: Ду Вэй собирался лично устранить нескольких высокопоставленных маньчжурских чиновников и попросил ее о помощи. Для изготовления самодельных бомб требовались определенные химические вещества. Но разве могла она отдать ему жизненно важные лекарства, спасающие людей, чтобы он использовал их для убийства?

Когда девушка яростно воспротивилась, Ду Вэй воскликнул:

– Сколько еще жизней будет погублено, если эти ненавистные маньчжуры продолжат править нашей страной?

– Маньчжуры должны уйти, но я не выношу даже мысли о таких радикальных методах.

– Что-то я не понимаю тебя, У Фан. Зачем было вступать в «Общество Нового Китая», если ты так сентиментальна? Или, может, ты думаешь, будто маньчжурские псы сами добровольно уйдут?

– Конечно нет. Я же сказала тебе: я веду работу среди народа! Нам нужно постепенно перетянуть людей на свою сторону.

– Это займет слишком много времени.

– А лучше убивать чиновников из твоего списка? Между прочим, некоторые из них – реформаторы, такие как мой брат!

– Но он же не маньчжур, верно? А стало быть, в безопасности. Я хочу устранить только маньчжуров.

– Всех до одного?

– Забудь, – нетерпеливо бросил он. – Зря я завел с тобой этот разговор.

У Фан следовало уехать из Пекина. Собрание закончилось, дела больницы были улажены, а она отчаянно скучала по Фуди и Цзяли. И все же как она могла уехать, зная, что Ду Вэй способен натворить глупостей, которые поставят под угрозу не только его самого, но и их общее дело?

– Ну и видок у тебя! – воскликнул ее брат. – Как будто на твоих плечах лежат все беды мира! Зачем так мучить себя? Сбавь хоть немного обороты, сестренка. Нельзя так надрываться – это вредно для здоровья и вообще неправильно.

– «Способные должны трудиться в полную силу», – говорил Конфуций. Одно из немногих его изречений, с которым я согласна. Я стремлюсь приносить людям пользу и делать как можно больше.

– Может, в таком случае покажешь маме город? А то она что-то совсем заскучала.

На следующий день У Фан взяла с собой мать, которой давно уже не уделяла толком времени, на встречу с Ду Вэем. Тот был учтив и обаятелен, но госпожа У хранила торжественное молчание. Вернувшись домой под вечер и оставшись наедине с дочерью, она с леденящим душу спокойствием произнесла:

– Предупреди этого юношу, ладно?

– О чем, мама?

– Над ним висит черная туча. Разве ты сама не чувствуешь?

– С каких это пор ты стала предсказательницей? – нервно рассмеялась У Фан.

– У всех матерей появляются особые способности, когда дело касается их детей, – продолжила госпожа У напряженным голосом. – Предупреди его. Что бы он ни задумал, пусть не делает этого. И тебя тоже не втягивает.

У Фан открыла было рот, чтобы возразить, но мать перебила ее:

– Маньчжуры не знают милосердия и не станут медлить с расправой.

Теперь она выражалась прямо, и У Фан, почувствовав внезапный укол в сердце, осознала: мама видит ее насквозь, совсем как Цзяли.

Поздним вечером У Фан явилась к Ду Вэю.

– Зачем ты пришла? – Он поднялся ей навстречу.

– Ты должен остановиться. Это самоубийство.

– Значит, я тебе хоть немного небезразличен? – с надеждой спросил молодой человек.

– Ду Вэй, мы говорили об этом еще в Японии. Ты прекрасно знаешь, что между нами ничего быть не может.

– Почему? Ты любишь другого человека?

У Фан замешкалась, вспомнив разговор с Чарльзом. Может, зря она тогда забраковала его совет? Хотя… Пожалуй, сейчас следует сказать правду.

И, глубоко вздохнув, девушка твердо произнесла:

– Да.

Это была не совсем та любовь, которую имел в виду Ду Вэй, и все же любовь.

– Кого?

– Ты его не знаешь.

– Значит, это кто-то из Фуди?

– Да, – прошептала У Фан.

– Счастливчик. Он тоже принадлежит к нашему движению?

– Нет.

– Нет? – Ду Вэй приподнял бровь. – Но он знает о твоей работе?

– Знает.

– И его это не беспокоит? Твой избранник не волнуется, не переживает, не умоляет тебя остановиться?

– Он… пока не знает, насколько это опасно.

Ду Вэй пристально посмотрел на нее, а затем внезапно рассмеялся:

– У Фан, ты обманываешь меня.

– О чем ты говоришь?

– Никакая это на самом деле не любовь. Очень сомневаюсь, что ты и впрямь любишь этого человека, да и он тебя тоже. – Ду Вэй усмехнулся. – Оглянись: все мы либо одиноки, либо участвуем в общем деле вместе со своими вторыми половинками. Мы рискуем, зная, что на кону стоят не только наши жизни, но и жизни близких. Ты и сама это прекрасно понимаешь, а этот твой якобы возлюбленный даже не пытается тебя остановить.

– Я же сказала: он пока знает далеко не все…

– Брось, У Фан! Если бы вы действительно любили друг друга, все было бы иначе. – Ду Вэй наклонился ближе. – Так что у меня еще есть надежда.

– Как ты смеешь!

Девушка резко встала, шагнула к двери и исчезла в ночи.

Было холодно. Даже в карете, несмотря на мягкие подушки, У Фан чувствовала этот холод. Копыта лошадей равнодушно выбивали дробь по дороге к каналу, но в ушах звенел насмешливый голос Ду Вэя: «Никакая это на самом деле не любовь. Очень сомневаюсь, что ты и впрямь любишь этого человека, да и он тебя тоже…»

Неужели ее любви недостаточно? Вздор. Она любит – глубоко и безнадежно, ведь ей нельзя даже признаться в своих чувствах.

Или… все-таки можно?

Их карета остановилась, пропуская караван двугорбых бактрийских верблюдов, неспешно шествующих по оживленной улице у ворот Сичжимэнь. На шеях животных, возвещая об их появлении, позвякивали маленькие бронзовые колокольчики с красными шнурками. Эти верблюды пришли из Монголии, и вид их так живо напомнил о далеких северных степях, что сердце У Фан сжалось – как бы ей хотелось, чтобы рядом была Цзяли! С кем еще она могла бы помечтать о таком путешествии?

– Ты не жалеешь, что мы покидаем Пекин? – спросила мать, сидящая рядом в карете.

– Нет. Я готова вернуться домой, – ответила У Фан, хотя все еще следила взглядом за верблюдами.

– Слава Будде, что твой друг из Японии тоже отсюда уезжает. Мне было неспокойно от мысли, что он останется.

– Не волнуйся, мама. Его собственная мать серьезно больна, и Ду Вэй вынужден вернуться к ней в Гуандун.

– Какое облегчение, дитя мое!

– Ох, мама… – Неожиданно даже для себя У Фан прижалась к матери. – Зима близко, ты не чувствуешь этот холод? Как бы ни был прекрасен Пекин, его зимы слишком суровы. Пора домой.

Верблюды скрылись из виду, когда их карета двинулась на юг.

В Тяньцзине – портовом городе, откуда она три года назад отправилась в Японию, – У Фан наблюдала за кораблями, выходящими из гавани. Она словно видела саму себя – вот она стоит на палубе и бодро машет на прощание родителям, которые приплыли вместе с ней из Фуди в Тяньцзинь. Теперь же, слушая разговоры о японской агрессии всего в нескольких милях от берега, девушка чувствовала странное равнодушие. Прежняя У Фан возмутилась бы, велела немедленно возвращаться в Пекин, чтобы присоединиться к мобилизации и защитить страну от захватчиков, ведь, несмотря на неприятие маньчжуров, Китай оставался ее родиной. Но У Фан утратила былую твердость, ее сердце стало мягким, как вата.

В Цзычжулине, районе «заморских гостей», где богатые китайцы смешивались с иностранными купцами, тоже ходили слухи о возможном нападении со стороны соотечественников Чарльза в Южно-Китайском море. «Какое нынче беспокойное и опасное время, – вздыхали люди. – Кажется, Китай атакуют со всех сторон». Но У Фан заказала новую, более быструю карету, и они поспешили на юг, домой. Она проклинала японцев – не из патриотизма, а потому что из-за них пришлось возвращаться обратно по суше, что заняло гораздо больше времени. Путь пролегал через обширные равнины Центрального Китая, Лёссовое плато, а затем им предстояло миновать долину реки Янцзы. Казалось, это займет целую вечность.

«Сердце, устремившееся домой, летит подобно стреле», или как там еще говорят поэты? У Фан сама хлестала лошадей кнутом, отчего ее мать хихикала. Ну как же долго! Неужели они никогда не доберутся домой?

Мягкое южное солнце согрело усталые кости путешественниц, когда мать и дочь въехали в дельту Жемчужной реки – третьей, и последней великой реки на их пути домой. Знакомые картины юга лишь обостряли нетерпение У Фан. Все вокруг зеленело, и после унылой, бурой северной равнины зелень ласкала взор. Ближе к Фуди часто встречались женщины хакка, стирающие в реке белье или работающие в поле; их босые ноги, которые никогда не бинтовали, свободно ступали по земле.

При виде одной такой сцены госпожа У пробормотала себе под нос:

– Они напоминают мне твою подругу Цзяли. – И, повернувшись к дочери, с удивлением увидела у той на глазах слезы. – Мы почти дома, дитя мое. Почему ты грустишь?

У Фан моргнула и покачала головой:

– Не беспокойся, мама, это не слезы печали. Мне… просто полегчало.

– Это из-за чего? – Мать насторожилась.

– Ну, просто я переживала из-за того, что происходит в Пекине, и теперь рада, что все это осталось позади.

– О… – тихо сказала госпожа У. – Значит, ты больше туда не вернешься?

– Если даже и вернусь, то не скоро. Мне есть что терять. – Голос У Фан тоже звучал тихо.

Когда девушка увидела, как сильно обрадовалась мать, сердце ее болезненно сжалось. Карета, покачиваясь на дороге, между тем ехала дальше.

Госпожа У некоторое время помолчала, а затем одобрительно похлопала дочь по руке:

– Твой отец будет рад это слышать.

Так закончилось участие У Фан в революционном движении – она просто больше не могла все это выносить: отставка брата, жаркие споры с Ду Вэем, догадки матери, страшная казнь, свидетелем которой она чуть не стала… Но в особенности – мысль о страданиях, которые испытает ее любимая Цзяли, если с ней вдруг что-то случится.

«Наверное, я и вправду слабая, – подумала У Фан. – Ну и ладно, коли так». Она просто не могла причинить Цзяли боль.

Они заночевали в деревенской гостинице неподалеку от Фуди. На следующее утро, открыв глаза, У Фан увидела склонившееся над ней лицо матери.

– Ты кричала во сне, – обеспокоенно сказала госпожа У. – Что, кошмар привиделся?

– Нет, совсем даже наоборот, – сладко потягиваясь, рассмеялась в ответ дочь.

– Что это? – Мать указала на белую блузку, которую та сжимала в руках. – Ты всегда берешь ее с собой в постель и прячешь под подушку. Разве не удобнее было бы ее надеть? Вон как она помялась. О, я вижу, это не ночная рубашка. Откуда у тебя эта вещь? Разве я тебе ее дарила?

У Фан прижала блузку к груди:

– Нет, я… купила ее в Японии.

Госпожа У прищурилась:

– Она тебе мала.

– Да… села после стирки…

– И что, женщины там в этом спят?

– Э… нет, но я сплю.

– Очень красивая вещь, – заметила госпожа У. – Выглядит почти как свадебный наряд.

У Фан снова покраснела. До чего же зоркие глаза у ее матери! Неужели она что-то подозревает?

И тут У Фан вдруг осознала, что ей все равно. Ведь ей приснился такой чудесный сон. Во сне она поцеловала Цзяли – но не так, как раньше… И Цзяли ответила ей тем же.

Во сне.

Возвращение в расслабленную, сонную атмосферу Фуди поначалу выбило У Фан из колеи. Никто даже бровью не повел, когда она упомянула о возможном нападении «заморских гостей», чьи военные корабли заполонили гавань у подножия города, хотя мать подтвердила слухи. Однако отец, мудро улыбаясь, велел слугам устроить торжественный обед в честь возвращения жены и дочери, а их тревоги назвал «выдумками пекинских бездельников, которые просто хотят народ напугать». Хотя он и расстроился из-за отлучения сына от двора, все же был рад, что тот избежал политической бури, – беспощадная борьба на самом верху никогда не обходится без жертв, а их сын, учитывая все обстоятельства, еще легко отделался.

– Ну а теперь мне пора в школу, – сказала У Фан, вставая из-за стола.

Тихий солнечный день в середине зимы. У девочек сейчас, должно быть, идет последний урок.

Жадный взгляд У Фан сначала уловил свежую белую краску на стенах и дверях – инициатива Чарльза, как она знала из писем Цзяли. Она попыталась поднять одну из гантелей, сложенных во дворе, и скривилась – опять же идея Чарльза. Он же оплатил новое оборудование. У Фан прищурилась, рассматривая яркие меловые линии на земле – разметку для бега и утренней зарядки, которую также использовали для обучения девочек танцу с мечом. Школа преобразилась за время ее отсутствия, и добрая директриса вздохнула в предвкушении.

Войдя в темный коридор, она остановилась перед портретами, висевшими на стенах возле учительской. Имя У Фан значилось в верхнем ряду: там явно оставили место для ее портрета, который планировалось создать по возвращении. Ниже расположились изображения Чарльза, Цзяли и самого учителя рисования. Портрет Чарльза закончили еще до отъезда У Фан в Пекин, а остальные, видимо, писали в ее отсутствие: странно, почему Цзяли не упомянула об этом в письмах?

Взгляд У Фан жадно устремился к портрету подруги: художник изобразил ту в полный рост, в профиль, вероятно пытаясь передать впечатляющий образ Цзяли, ведущей утреннюю зарядку. Портрет получился очень похожим на оригинал, хотя живописец деликатно уменьшил размер живота – а ведь он уже должен быть очень заметен. У Фан приблизилась к картине, вглядываясь в лицо, по которому так скучала эти два месяца: мягко очерченные губы, прямой, слегка вздернутый нос, глаза… Как хорошо снова смотреть на них, не боясь выдать себя. Но затем ее охватило беспокойство: в глазах Цзяли появилось что-то новое. Чем или кем был вызван этот возбужденный блеск? Сердце внезапно забилось чаще…

Цзяли была одна в учительской: сидела спиной к двери и что-то читала. Услышав шаги У Фан, она резко обернулась, увидела подругу и широко улыбнулась. Живот действительно был огромным, и, когда Цзяли шагнула навстречу, У Фан показалось, будто это плывет маленькая лодка. Ей вдруг стало не по себе: несмотря на сияющую улыбку Цзяли, в воздухе витало что-то гнетущее.

– Я вернулась, – прошептала У Фан пересохшими губами, стараясь говорить спокойно. – Где девочки?

– Во дворе, рисуют с господином Лу. А ты их не видела? О, как я рада, что ты вернулась! Столько всего случилось за это время. Юэюэ…

У Фан смотрела, как двигаются губы Цзяли, но не слышала ни звука.

– …ах, как же я ждала тебя, У Фан! – Голос Цзяли донесся словно издалека.

– Ты хочешь мне что-то сказать, да? – тихо, но настойчиво спросила У Фан.

– Но я только что рассказала про отца Юэюэ.

У Фан покачала головой:

– Нет, не об этом.

– А о чем же тогда?

– О себе самой. В твоей жизни ведь что-то произошло?

Цзяли, застигнутая врасплох, изумленно прошептала:

– Но откуда ты знаешь? – А затем воскликнула: – Я хотела сделать тебе сюрприз!

Колени У Фан подогнулись, и она обессиленно опустилась на свой старый стул напротив Цзяли. Она поняла, что опоздала.

Многое может произойти за два месяца, но, прежде чем подруги успели продолжить разговор, их прервали громкие крики и ругань, доносившиеся со двора. Они подняли головы и насторожились. Когда кто-то снова завопил, они выбежали на улицу.

– Что случилось?

– Смотрите! – указала одна из девочек. – Юэюэ какой-то пьяный мужик схватил!

Высокий крепкий мужчина действительно тащил Юэюэ за волосы. Увидев учительниц, девочка закричала:

– Госпожа У, госпожа Шэнь, спасите меня!

– А ну отпусти ее! – велела У Фан.

Однако верзила лишь сильнее вцепился в волосы девочки, притягивая ее к себе. От него разило перегаром – он явно выпил немало сливового вина.

– Я сказала, отпусти ее сейчас же!

Мужчина усмехнулся:

– Если я хочу, чтобы она работала, значит так и будет.

– Работала?! Да ты же собрался продать ее в бордель! – шагнула вперед Цзяли.

– Ты кто такой? – потребовала ответа У Фан.

– Я ее отец. А ты кто?

– Директор этой школы.

– Так это ты здесь главная! – Здоровяк сверкнул глазами. – Школой это называете? А знаешь, как горожане ее зовут? «Дом ста цветов»! Чем вы лучше «Дома ста удовольствий»? Удивительно, что ямынь вас еще не закрыл. Думаете, мы не знаем, что тут творится? Девочки вместе с мужиками, да еще и с «заморскими дьяволами»! Тьфу, срамота! – Он с силой плюнул. – Шлюхи вы все… Ай! – В этот момент дочь укусила его до крови.

Ругаясь, отец Юэюэ отдернул руку и ударил ее другой, да так, что девочка полетела вверх тормашками. А когда бедняжка забилась от боли на земле, начал ее пинать.

У Фан напряглась, словно кошка перед тем, как выпустить когти, и приготовилась к удару. Однако ее опередили. Она лишь мельком заметила тень движущейся Цзяли, и уже в следующий миг увидела, как здоровенный мужик оставил Юэюэ в покое, шарахнулся в сторону и согнулся пополам, хватаясь за живот.

– Проваливай! И чтобы я больше тебя здесь не видела! – прошипела Цзяли.

Успокоив девочек, потрясенные женщины вернулись в учительскую.

– Тебе не следовало делать этого в твоем нынешнем положении, – упрекнула У Фан подругу.

Не в силах говорить, Цзяли села; дышала она часто и поверхностно. Напряжение не прошло даром. Она положила руку на живот. Ну надо же. А до этого все шло так хорошо.

– Этот тип не стоит того, – вздохнула У Фан.

– Я не собиралась вмешиваться, но не могла просто стоять и смотреть на это безобразие, – оправдывалась Цзяли, прерывисто дыша. – Я не успела тебе рассказать, У Фан. Он ведь уже не в первый раз приходит в школу и устраивает скандал.

– Сиди и не двигайся. – У Фан смотрела на нее с беспокойством. – Я сейчас вызову карету.

– Я в порядке. А вот Юэюэ…

– Когда карета приедет, отправляйся домой и ляг в постель. Я серьезно говорю. Ложись и не вставай. Вообще, тебе пока лучше держаться подальше от школы. Не беспокойся: что бы ни случилось с Юэюэ или другими девочками, я сама справлюсь. Я вернулась и вновь беру все под контроль.

– Тогда ты зайдешь ко мне сегодня вечером?

– Конечно, как только закончу дела в больнице.

– Мне так много нужно тебе рассказать.

– И мне тоже.

Дорога от больницы к дому Янь была хорошо знакома, и теперь У Фан хотелось, чтобы она была длиннее: внезапно все мужество, которого она набралась за долгий путь из Пекина, покинуло ее. Только сейчас, готовясь признаться Цзяли в любви, У Фан осознала, как сильно она полагалась на реакцию подруги в том сне – настолько ярком, что она до сих пор помнила запах Цзяли, мелкие морщинки в уголках ее губ, когда они целовались… Но ведь это был всего лишь сон. Как Цзяли воспримет ее признание в реальности? Она рискует потерять лучшую подругу. У Фан глубоко и тяжело дышала перед дверью комнаты Цзяли: она должна сказать о своих чувствах, ведь жить во лжи невыносимо. Тем не менее ее ладони вспотели от волнения.

– Цзяли, – начала она.

Но та, более нетерпеливая, при виде подруги вскочила и выпалила:

– Я влюбилась!

Так и есть: худшие опасения У Фан подтвердились. Хотя сердце ее замерло, внешне она осталась спокойной. У Фан опустилась на низкую скамью у кровати, ее взгляд скользнул по знакомым предметам в комнате: как же обыденно все выглядело. Хотя они снова были рядом, голос Цзяли звучал словно издалека:

– Я просто умирала от желания все тебе рассказать.

У Фан заставила себя говорить:

– Мне следовало догадаться по твоим письмам. Ты простила его.

– Тут нечего прощать. Он не сделал ничего плохого.

– Не сделал ничего плохого?! – возмущенно воскликнула У Фан. Это было уже слишком. – Да он же с самого начала лгал тебе. Весь твой брак – фикция.

Покачав головой, Цзяли рассмеялась в ответ, и было в этом мелодичном смехе что-то жестокое.

– Ты все неправильно поняла! Я не про Яньбу говорю.

– И впрямь не понимаю, – прошептала У Фан. – А про кого же тогда?

– Про Чарльза! Мне так тяжело было не писать тебе про это, но я терпела, чтобы рассказать лично.

– Про Чарльза?!

– Ну да! Мы впервые поцеловались всего два дня назад. Но, ах, У Фан, на самом деле я уже давно в него влюблена!

Цзяли продолжала тараторить. Она была так поглощена рассказом о своей тайне, которую вынуждена была столь долго скрывать, что не сразу заметила, как побледнела и изменилась в лице подруга.

– Что случилось? – наконец забеспокоилась Цзяли.

– Я неважно себя чувствую. Должно быть, что-то съела в дороге, – прошептала У Фан. Затем, подняв жалобный взгляд, умоляюще добавила: – Можно я приду завтра с утра? Я… кажется, еще не до конца оправилась после поездки. Я сегодня сразу из школы к тебе прибежала.

– Конечно, дорогая. Отдыхай сколько нужно. Я никуда не денусь, а ты, должно быть, очень, очень устала, – успокоила ее Цзяли, не усмотрев в этом ничего странного.

Вот уже второй день подряд Цзяли проводила в постели.

Столкновение с отцом Юэюэ вызвало легкое кровотечение, и она понимала, что ей нужно лежать. Но как же трудно оставаться вдали от школы – воспоминание о поцелуе было все еще свежо, как и желание снова увидеть Чарльза, услышать его голос. Попросив Ланьлань принести ей шерсть и спицы, Цзяли занялась вязанием шарфа для будущего ребенка. Пальцы быстро перебирали петли, а мысли возвращались к тем двум месяцам, пока У Фан была в отъезде.

Как только ее подруга уехала в Пекин, Цзяли почувствовала тягу к свободе. Видеть Чарльза каждый день на уроках было для нее почти пыткой. Она изучила каждое выражение его лица: как уголки губ одобрительно приподнимаются, как слегка опускающиеся веки выдают понимание. Все остальные для нее словно перестали существовать. Разумеется, Цзяли понимала, что между ними ничего быть не может, но в то же время чувствовала: что-то должно произойти. И с приближением даты возвращения У Фан ощущение это становилось все отчетливее.

И вот настал последний день, когда учитель рисования писал ее портрет. И снова, к ее тайной радости, в середине сеанса, как он иногда делал, появился Чарльз с пачкой карандашей и большим блокнотом. Обычно он сидел в отдалении, почти не двигаясь, но в тот день придвинул стул ближе. Луч зимнего солнца пробился сквозь окно и коснулся лица Цзяли – теплое прикосновение, от которого она на мгновение закрыла глаза. Цзяли показалось, будто она услышала вздох оттуда, где сидел Чарльз. Нервничая, она устремила взгляд на карту Китая на противоположной стене, но при этом как никогда остро чувствовала, как Чарльз наблюдает за ней, делая наброски. От него исходила какая-то сила, и, когда Цзяли украдкой смотрела на его руки, двигавшиеся так ловко и уверенно, ей казалось, что она никогда не видела ничего прекраснее. Даже шорох карандаша, скользящего по бумаге, гипнотизировал. Какая роскошь – купаться в его внимании. В тот момент Цзяли осознавала, что красива, и буквально расцветала под его взглядом, но как же сложно было сохранять самообладание.

Учитель рисования ушел, но они, казалось, этого даже не заметили. Чтобы разрядить невыносимую тишину, она робко попросила Чарльза показать ей рисунок. Он наклонился, и Цзяли увидела собственное лицо, настоящее, каким она его никогда еще не видела. Время будто остановилось, а внутри у нее что-то взорвалось. Цзяли без предупреждения наклонилась и прижала свои губы к губам Чарльза. В этом ощущалась неизбежность: слишком долго подавляла она свои чувства. И не важно, что поцелуй остался без ответа. Цзяли была счастлива, что Чарльз ей это позволил. Какое значение имело будущее? Настоящего было достаточно.

– Ты выглядишь прекрасно! – Нежный голос У Фан прервал ее мысли.

Цзяли отложила вязание.

– Правда? – Она прикоснулась к горящим щекам, затем внимательно рассмотрела подругу. – А у тебя вид все еще уставший. Хорошо спала прошлой ночью?

У Фан медленно кивнула. Цзяли заметила, что ее волосы не расчесаны: должно быть, ушла из дома в спешке. От У Фан так и веяло усталостью, которую Цзяли списала на долгую дорогу. Она вдруг осознала, как сильно скучала по У Фан, хотя и нервничала перед ее возвращением, – теперь это казалось нелепым, ведь лучшая подруга должна поддержать ее, порадоваться, что она наконец-то обрела любовь.

– Я ужасно по тебе соскучилась, – с чувством сказала Цзяли.

– Правда?

– Ты даже не представляешь себе, как это тяжело, когда не с кем поговорить, как тяжело быть вдали от тебя.

– Ты даже не представляешь себе, как это тяжело – быть вдали от Фуди.

Что-то в голосе У Фан заставило Цзяли заметить:

– Ты вернулась раньше, чем обещала.

– Я спешила, потому что…

– И почему же? – внезапно оживилась Цзяли. – Дай угадаю. Ты тоже хотела сообщить мне новости: встретила кого-то в Пекине, да?

– Вообще-то, да.

– Ну-ка, расскажи! – Как было бы чудесно, если бы они обе были влюблены!

– Да нечего рассказывать. Обычная история: я встретила мужчину, которому понравилась настолько, что он сделал мне предложение, но я не ответила взаимностью.

– Ясно. – Цзяли замолчала на мгновение, а затем осторожно спросила: – У Фан, неужели никто никогда так ни разу и не задел твое сердце?

У Фан наклонилась, разглядывая недовязанный шарф; пальцы ее скользили по уже проявившемуся узору. Затем она выпрямилась и улыбнулась:

– Вообще-то, есть один человек, которого я всегда любила.

– Как же это я о нем не знала? – Глаза Цзяли расширились. – Почему ты мне ничего не рассказывала?

– Нам… трудно быть вместе.

– Почему?

– Этот человек не свободен.

– Понимаю, – кивнула Цзяли. – Но ведь это не значит, что… – Она сделала паузу, а потом продолжила: – Если чувства настоящие, даже брак не должен быть преградой.

Подруга снова улыбнулась, и Цзяли показалось, что в ее глазах блестят слезы.

– Но ты должна сказать мне, кто это.

У Фан сглотнула.

– Я скажу… однажды. Но сейчас мне нужно сообщить тебе кое-что еще.

– Да? – прошептала Цзяли, немного встревожившись.

– Я решила оставить революционную работу. И объявила товарищам, что больше не буду в этом участвовать.

– Ох, У Фан!

– Я солгала тебе, Цзяли. Сказала, что еду в Пекин по делам больницы, но это было не совсем так. – У Фан говорила тихо, приглушенно. – «Общество Нового Китая» созвало экстренное собрание – вот почему мне пришлось уехать так внезапно. И пока я была там… О, все так ужасно!

Она рассказала Цзяли об отставке брата, многочисленных арестах и дерзком плане Ду Вэя убить высокопоставленных маньчжурских аристократов и чиновников. Подруга слушала внимательно, почти не моргая.

– Я просто ужасно чувствовала себя вдали от Фуди, от тебя… В Пекине так холодно и мрачно. А потом… – У Фан содрогнулась при этом воспоминании, – однажды мою карету остановили у Цайшикоу, где осенью устраивали казни. Мы долго стояли. Там собралась огромная толпа, и мы находились далеко от самого места, но я услышала… крик женщины.

– Я читала, что в этом году казнили бунтовщиков, – прошептала Цзяли.

– Среди них был друг моего брата, и я вдруг осознала, как ужасно будет тем, кто меня любит, если со мной что-то случится. И поняла, что просто не в силах этого вынести… – Голос У Фан дрогнул.

– Ох! – Цзяли притянула ее к себе.

Уткнувшись лицом в плечо подруги, У Фан тихо зарыдала.

– Теперь ты знаешь, кто я на самом деле: трусиха и предательница. Как я посмотрю в глаза тем, кто на меня надеялся? Я ничтожество, полное ничтожество!

– Это ты-то трусиха и предательница? Ничтожество? – Цзяли отстранилась от У Фан. – Запрещаю тебе так говорить! Да на тебе же все держится – ты опора для девочек в школе, для пациентов в больнице, для всех тех женщин, которым помогла. И к тому же, – она сжала руки подруги, – ты для меня все!

«Ты для меня все?» У Фан вгляделась в глаза Цзяли и увидела только заботу и нежность. Ничего больше там не было, и она с горечью осознала, что всегда искала «что-то еще».

«Слава Будде, Цзяли так и не узнала правду», – подумала она с горькой благодарностью, продолжая плакать в ее объятиях: по крайней мере, хоть их дружба сохранится.

После вчерашних откровений подруги У Фан со всех ног бросилась домой и упала в постель, надеясь уснуть до того, как разрыдается. Она ненадолго забылась, а потом, окончательно проснувшись и лежа в полной темноте, провела остаток ночи в мучительных раздумьях: стоит ли признаваться Цзяли в своих чувствах? Она почти не сомкнула глаз до самого рассвета, однако так и не определилась. А вот теперь наконец-то поняла, что никогда не расскажет правду: следует смириться. Приняв такое решение, У Фан испытала некоторое облегчение, хотя ее и пугало, как Цзяли отреагирует на то, что она скажет дальше. Но это будет чуть позже…

А пока ее мокрое от слез лицо было рядом с лицом Цзяли; они сидели, обнявшись, с закрытыми глазами, наслаждаясь близостью.

– Скажи, что ты рада за меня, – наконец нарушила молчание Цзяли. – Что прощаешь за то, что я ничего не рассказывала тебе в письмах… Что он тебе нравится.

– Кто?

– Чарльз, разумеется.

У Фан мягко отстранилась, и Цзяли удивленно прошептала:

– Ты ведь одобряешь мой выбор?

– Это неправильно, Цзяли.

– Потому что я замужем?

– Не в этом дело. Чарльз не сможет дать тебе ничего, кроме боли и страданий.

– Но я несчастна в браке!

– Нет идеальных браков. У тебя есть уважение, безопасность… друзья!

«У тебя есть я!» – хотелось закричать У Фан, но слова застряли у нее в горле.

– Какое мне дело до уважения и безопасности?

– Подумай хорошенько, Цзяли. Давай рассуждать здраво: вступив в связь с Чарльзом, ты навлечешь на свою голову позор, тебя будут презирать.

– Кто?

– Ну… Те, чье мнение… важно.

– Ты это серьезно? – Цзяли повысила голос. – Можно подумать, ты не знаешь меня! Да что с тобой сегодня такое?

– Я… просто забочусь о тебе… – У Фан замолчала. Она ведь говорит искренне, почему же ее слова звучат так фальшиво?

– Я поняла! – Внезапно разозлившись, Цзяли отпрянула и наставила на нее палец. – Ты ревнуешь!

– Что?!

– Ты всегда твердила, что не любишь Чарльза, но на самом деле это неправда. Ты не можешь смириться с тем, что мы счастливы! – Голос ее аж дрожал от возмущения.

– Что за нелепость! – Теперь У Фан вспыхнула от гнева.

– Разве это неправда?

– Правда в том, что я не хочу, чтобы ты страдала! Даже Чарльз проявляет больше благоразумия, чем ты!

– Чарльз? – Цзяли побледнела. – Что ты имеешь в виду?

– Я поговорила с ним начистоту.

– Что ты сделала?!

– Мы обсудили ситуацию, и он согласился, что это безумие.

– У Фан, как ты посмела! – Глаза Цзяли сверкнули.

– Он уезжает из Фуди. Ищет новое место на севере.

– Это ты вынудила его уехать!

– Нет, Чарльз сам так решил. Вот, пожалуйста, записка от него, если не веришь. – И она протянула подруге сложенный пополам лист бумаги, наблюдая, как та жадно пробегает глазами по строчкам.

У Фан солгала. На самом деле она сегодня утром разыскала Чарльза. Узнав, что Чарльз вот уже несколько дней не появлялся в школе, отправилась в военно-морское училище и подстерегла его возле класса, дождавшись, пока он закончит урок, чтобы поговорить. Чарльз, казалось, ничуть не удивился, увидев ее. Вор, пойманный с поличным, не мог бы быть покладистее. Он полностью признал все, в чем его обвиняли.

И как же она была несправедлива, свалив всю вину на него, когда, оказывается, это Цзяли первой пыталась его поцеловать! Теперь У Фан даже жалела Чарльза, поскольку не могла забыть, какое у того было лицо, когда он писал записку. Они стояли в оживленном коридоре, курсанты и преподаватели шли мимо непрерывным потоком, некоторые бросали на них любопытные взгляды, но Чарльз, казалось, никого и ничего вокруг не замечал. Склонившись к подоконнику, он сосредоточенно и старательно выводил под диктовку У Фан слова, которые должны были разрушить его – их с Цзяли! – счастье. Но Чарльза не нужно было убеждать в правоте У Фан: он считал, что она имела полное моральное право вмешаться и что так и впрямь будет лучше для всех. Вручив записку, он лишь коротко кивнул ей, прежде чем уйти.

Цзяли медленно подняла глаза, и У Фан показалось, что в хорошо знакомых ей черных зрачках заплясали огоньки. Она испугалась.

«Пожалуйста, Цзяли, пожалуйста, не смотри на меня так», – беззвучно умоляла У Фан, делая шаг вперед, но подруга не видела протянутой руки.

– Ты настолько меня ненавидишь? – Ледяной голос Цзяли обжег ее.

– Пожалуйста, успокойся…

– Как ты могла лишить меня последнего шанса на счастье? – Лицо Цзяли застыло в гримасе ненависти.

– Поверь, Чарльз не сделает тебя счастливой! – У Фан задыхалась, словно в кошмаре. – Прошу, выслушай меня…

– Ты забываешь, что это моя жизнь! Кто дал тебе право решать за меня?

У Фан сглотнула.

– Вообще-то, решение принял сам Чарльз. Ему пришлось бы уехать в любом случае… – Она отвела взгляд. – Наши страны на пороге войны.

– Ты все выдумываешь, чтобы мне насолить! – В голосе Цзяли звучало недоверие.

– Я узнала об этом в Пекине. Чарльз и все прочие иностранцы покидают Фуди. Когда начнутся бомбардировки, мы станем врагами.

– Да будь он хоть самим дьяволом, я люблю его! Никто не встанет между нами. А ты… – Цзяли бросила на нее уничтожающий взгляд, – ты уже сказала достаточно. А теперь уходи.

Даже сквозь боль У Фан не могла не восхищаться подругой. Как страстно та говорила! Как была прекрасна, защищая свою любовь. Сейчас У Фан любила Цзяли как никогда. Она сказала чистую правду о войне, и все же ей казалось, что это неправильно. Как лжив и жесток к влюбленным этот мир, в том числе и она сама!

– Слышишь? Уходи!

– Но я желаю тебе лишь добра. Не будем ссориться, это вредно для…

– Желаешь мне добра, навязывая свою волю? – язвительно осведомилась Цзяли. – А с чего ты вдруг возомнила себя судьей и непогрешимым авторитетом? Помнишь ту семью с лодки? Ты решила, что «заморская» больница для них – лучший вариант. Знаешь, что они сказали потом?

– Не надо, не продолжай… – взмолилась У Фан, не привыкшая быть объектом гнева подруги. Голос ее при этом звучал приглушенно и жалко.

– «Эта богачка думает, будто все решают деньги. Хвастается, что их лекарства лучше наших. Мы ей не верим». Вот что они думали о твоем вмешательстве. Ты винила в смерти мальчика его родных, считая, что причиной трагедии стало их невежество. Но как насчет твоего собственного высокомерия? Если бы ты попыталась завоевать их доверие, малыш мог бы…

– Хватит уже! – воскликнула У Фан. – Это жестоко и несправедливо! – Ее голос сорвался. – Ты даже не представляешь, как я себя за это корила…

Искренность подействовала: взгляд Цзяли смягчился. У Фан вздохнула с облегчением.

– Я понимаю, что далеко не идеальна. Часто действую, не подумав как следует. Но все, что я делаю, я делаю из лучших побуждений. – Она снова протянула к подруге руку. – Уж ты-то, Цзяли, лучше всех знаешь, какая я на самом деле!

Цзяли опустила глаза, и дыхание ее стало ровнее. У Фан воспрянула духом: ничего страшного, у них ведь и раньше случались размолвки. Как бы тяжело им обеим сейчас ни было, вместе они справятся и все преодолеют. Да, Цзяли обижена и возмущена известием об отъезде Чарльза, и это вполне ожидаемо. Но постепенно здравый смысл возобладает. При этой мысли, возвращаясь к привычной роли в их отношениях, У Фан заговорила с позиции врача:

– Чарльз не подходит тебе. Подумай, если не о себе, то о ребенке. Он достоин лучшей участи.

Взгляд Цзяли вновь стал твердым.

– Ты хочешь настроить против меня даже моего ребенка?

– Я…

– Уходи, У Фан. Я больше никогда не хочу тебя видеть.

После ухода У Фан в спальне Цзяли воцарилась страшная пустота. Каждый уголок, каждый глоток воздуха – все было пропитано гнетущей тяжестью. Цзяли осознавала: она потеряла что-то драгоценное. На нее вдруг навалилась такая усталость, что даже поднять руку казалось непосильной задачей. Изгнав У Фан, Цзяли наказала и себя тоже, но гордость не позволяла поступить иначе. Она никак не ожидала подобного поворота. Даже сейчас все случившееся казалось ей нереальным. Неужели У Фан действительно ушла?

Цзяли погрузилась в глубокий сон. Проснулась она уже в темноте. Села и снова взялась за вязание – лишь бы занять мысли. Вдруг раздались чьи-то шаги, и она с надеждой подняла голову, но это, увы, была не У Фан.

– Зачем ты пришел? – Она выпрямила спину.

Яньбу, бледный, исхудавший, с нервным взглядом, вошел бесшумно, как тень.

– Я наблюдал за тобой. Ты так погружена в себя, что даже не поднимаешь глаз. – Он взял незаконченный шарф. – Это для ребенка?

Она кивнула, отвела взгляд и повторила:

– Зачем ты пришел?

– Сестрица! Цзяли! – Его голос звучал тихо и странно нежно. – У меня внеочередной отпуск по особому случаю, и я должен тебе кое-что рассказать.

«Как странно. – Она отложила вязание и горько усмехнулась про себя. – Все сегодня в чем-то признаются!»

– Мне следовало уже давно это тебе сказать, – начал Яньбу.

– Мне, вообще-то, тоже есть что тебе сказать, – тихо произнесла она, догадываясь, о чем пойдет речь.

Они посмотрели друг на друга, и Цзяли дрожащими губами произнесла:

– Начинай ты.

Дважды служанка стучала в дверь, робко напоминая хозяину, что его грибной суп готов, и дважды он нетерпеливо отмахивался.

За окном шел дождь. С каких пор? Они и не заметили, когда он начался. Яньбу говорил без остановки, с какой-то странной легкостью; было очевидно, что он заранее отрепетировал свою речь. Когда муж закончил, Цзяли вздохнула, и мягкость, которую он прочитал в ее взгляде, вселила в него надежду.

После долгого молчания она просто сказала:

– Я уже знаю. Давно знала.

Он ахнул:

– Но откуда?

Она вышла в кабинет и вернулась с толстой пачкой бумаг. Пальцы Яньбу дрожали, когда он взял листы.

– Ли Цзян учил Чарльза каллиграфии, используя эти стихи, – пояснила Цзяли. – Я нашла их в книге, которую Чарльз мне одолжил.

– А У Фан в курсе?

– Да, как и Чарльз.

– И Чарльз тоже? Все это знают?

Цзяли кивнула.

Лицо Яньбу побелело. Он опустил голову. А спустя долгое время робко поднял взгляд, ища глаза жены. Увидев, что в них нет гнева, осторожно проговорил:

– Ли Цзянь сам мне это предложил, а поскольку стихи мне совсем не давались… я…

– Я бы все поняла, но почему ты после свадьбы не сказал мне правду?

– В первую брачную ночь ты попросила меня сочинить ответные строки, и я не смог… Я почти признался тебе тогда.

– Но не признался ведь, – устало вздохнула она.

– Я столько раз хотел все рассказать, но мне было слишком стыдно.

– Почему же сейчас осмелился?

– Потому что вот-вот начнется война.

– С японцами?

– Нет, со страной Чарльза.

– Что?!

– Переговоры провалились; их военные корабли подходят к нашим берегам. Рыбаки видели, как с пушек сняли защитные чехлы. – В его голосе появилось странное оживление. После тяжелого признания рассказывать о грядущей войне было почти облегчением.

Значит, У Фан говорила правду.

– А Чарльз знает?

– Сейчас уже должен был узнать. Весь китайский персонал училища готовится к войне.

– Всех призвали?

– Лишь некоторых отобрали для службы на кораблях. Директор Цзо разрешил мне заехать домой попрощаться. – Яньбу смотрел на нее, словно желая сказать: страна нуждается во мне, и я не хочу, чтобы ты считала меня трусом.

Его последняя ночь дома.

– Ты простишь меня, Цзяли?

Что еще она могла ответить, кроме «да»? Разве какие-то стихи имели теперь значение?

Она села, взяла клубок шерсти и продолжила вязать. Монотонные движения успокаивали их обоих.

Вскоре Яньбу вспомнил, о чем Цзяли говорила раньше, и робко осведомился:

– Ты вроде бы тоже хотела мне что-то сказать?

– А, не важно, – вздохнула она.

Его восхищенный взгляд скользнул по животу жены:

– Он так вырос. – Затем, осторожно протянув руку, Яньбу коснулся этого живота.

Она мягко улыбнулась:

– У Фан сегодня снова меня осмотрела. Все в полном порядке.

На самом деле У Фан в этот раз было не до того, но меньше всего Цзяли хотела, чтобы Яньбу перед боем беспокоился об их еще не рожденном ребенке. Хоть это она могла для него сделать.

Пока Яньбу навещал свою мать, Цзяли лежала в их большой супружеской кровати, неподвижная и бесплотная, как призрак. Бедный Яньбу, бедная она. Они никогда по-настоящему не любили друг друга, но прежде испытывали взаимную симпатию и сейчас могли бы по крайней мере утешить друг друга. Но этому не суждено было случиться – ведь не могла же Цзяли признаться мужу в своем грехе. Все эти мучения – ее рук дело. Она и сама теперь удивлялась, почему так настаивала, чтобы решающим испытанием для женихов стали стихотворения. Это ведь всего лишь слова, стоило ли придавать им такую важность? Вот Чарльз, например, иностранец – он никогда не смог бы сочинить такие строки, каких она ожидала от соотечественников. Да и какая теперь разница? В любом случае он скоро уезжает, У Фан уже ушла, и все потеряно.

Пробуждаясь ото сна, Цзяли услышала возле кровати тихие шаги Яньбу и затаила дыхание, притворившись спящей. Пусть решение останется за ним. Она не откажет, если муж попытается вступить в близость, – это его право как солдата, уходящего на войну. Какая-то часть ее даже жаждала этой жертвы. Но когда он на цыпочках удалился в кабинет, Цзяли почувствовала облегчение: это было бы безрассудством – и для нее, и для ребенка.

Яньбу, разумеется, не стал даже пытаться: он был благородным человеком.

Перед самым рассветом Цзяли проснулась, задыхаясь от кошмара. В памяти остались лишь фрагменты сна: она стоит на краю обрыва и вот-вот упадет. Придя в себя, она поняла истинный смысл этого сна – одиночество. Во всем мире оставался лишь один-единственный человек, которому она могла бы доверить все свои тайны, но она сама прогнала У Фан.

Цзяли ворочалась в постели, мучимая тоской, не подозревая, что муж снова подошел к кровати и теперь стоит у изголовья. Хотя ее сны по-прежнему были тревожными, однако на лице мелькнула улыбка, и он счел это за добрый знак. Бесшумно ступая, Яньбу вышел из комнаты.

В каюте, хоть и роскошно обставленной, было тесно и душно. Изящная рука, к которой Чарльз успел так быстро привыкнуть – и это пугало его, – поднесла чашку ароматного чая. Он принял ее с благодарностью, избегая встречаться с женщиной взглядом. Так она хотя бы оставалась незнакомкой, с которой его связала неожиданная близость, – ему не нужно было запоминать ее лицо.

А затем, проявляя неблагодарность, Чарльз тихо произнес:

– Пожалуйста, уйди.

Она так бережно и преданно обращалась с самыми сокровенными частями его тела. Их встреча была краткой, а сама девушка – безупречной. Она обтерла его, затем себя, прислуживала ему и ждала терпеливо, будто настоящее действо, каким бы оно ни было, еще только предстояло. Чарльз не понимал, чего она ждет. Это знало лишь его тело, тогда как разум и сердце отставали.

Оставшись наконец один, Чарльз тихо застонал. Только что у него было соитие – если это можно так назвать – впервые после смерти жены. Не то чтобы это было ужасно, но теперь его переполняли сожаления. Не стоило приходить на прощальную вечеринку, которую устроил Пьер. На что он рассчитывал? Вечер в городском особняке Пьера начался достаточно спокойно: банкет в китайском стиле, а затем европейские танцы. Присутствовали директор Цзо и губернатор – оба в неформальных нарядах и вместе со своими наложницами. Атмосфера всеобщей доброжелательности и снисходительности заставляла усомниться в том, что две страны скоро окажутся в состоянии войны, как объявил Пол в клубе. Мало того, Пол настойчиво уговаривал Чарльза уехать, как и всех остальных иностранцев в Фуди.

Ну а затем Чарльз оказался на знаменитой прогулочной лодке Пьера, стоявшей чуть дальше в гавани. Лодка была полна молодежи, девушек и юношей, и некоторые парни были даже прекраснее девушек. Ему предложили выпить, и следующее, что Чарльз помнил, – он уже был в каюте, а хорошенькая девушка с тошнотворной старательностью его обихаживала.

Ему совсем не следовало приходить сюда. Но, привыкнув проводить каждую свободную минуту в школе, он теперь не знал, куда себя деть. Чарльз и не предполагал, насколько болезненным окажется одиночество после того, как его изгнали от Цзяли.

Да, именно изгнали. У Фан, правда, выразилась иначе: «Уезжай, Чарльз, ради вас обоих. Ты же знаешь, что это будет правильный поступок».

Она повела себя безжалостно, но на ее стороне всегда была справедливость. За два месяца отсутствия У Фан в Фуди Чарльз, очарованный обществом Цзяли, совсем забыл о том, как ее натуре свойственно осуждать. До того поцелуя он наивно верил, что сумеет сохранить статус-кво: его и дальше будут обожать, а он сможет наслаждаться восхищенным взглядом Цзяли, и все это без последствий. Ведь она и не подозревала, как быстро он разгадал ее истинные чувства. Дружба с Яньбу, твердил он себе раз за разом, служила надежным щитом против опасной романтической привязанности к его жене.

Но поцелуй мигом разрушил все его притворство! Все, на что Чарльз оказался способен, – это не отвечать Цзяли, а лишь мягко отстраниться и поспешно уйти.

И с тех пор он жил в аду…

Тут кто-то позвал Чарльза, и он, вынырнув из тяжелых раздумий, быстро оделся.

Сжимая ноющую голову, Чарльз поднялся и открыл дверь каюты. Перед ним раскинулась река – широкая, щедрая и доверчивая. Всего несколько часов назад в ее воды сбросили с лодки остатки еды и вина, но она по-прежнему прекрасна. Эта река была для Чарльза олицетворением Китая, всего лучшего, что Чарльз в нем ценил и во что все еще верил. Но сколько же грязи она вынуждена поглощать! Собственное отражение в маслянистой воде казалось ему воплощением вины. Ночь еще не успела вступить в свои права. На противоположном конце лодки на импровизированной сцене шла опера. Звенели бокалы, раздавались одобрительные возгласы. Хозяин вечера Пьер, поднявшись с криком «Браво!», заметил Чарльза и крикнул:

– Иди сюда, садись!

– Я, вообще-то, хотел попрощаться. – Чарльз не сдвинулся с места. После случившегося он бы предпочел просто раствориться в темноте.

– Погоди, куда ты торопишься! Давай к нам! Это же та самая классическая опера по роману, который дал тебе почитать твой китайский коллега. Помнишь – падение царства, гибель императора? Досмотри хотя бы этот акт, а потом мы как следует попрощаемся. Кстати, я хочу тебе кое-что предложить.

И Чарльз остался. Он любил китайскую оперу. Первый раз он услышал ее на третий день после приезда в Фуди. Пол повел его тогда на представление у подножия пагоды, под раскидистым баньяном, чьи корни напоминали паучьи лапы. Легкий ветерок овевал зрителей.

– Кошачий концерт, – буркнул один из иностранцев, и вскоре гости один за другим под благовидными предлогами удалились.

Чарльз и впрямь никогда не слышал ничего подобного этому пению – неровный ритм, диссонанс голосов и инструментов; вся эта какофония обрушилась на него, как сбившиеся с орбит звезды. И все же Чарльз выдержал тогда этот натиск – все еще скорбя об Анне, он чувствовал себя опустошенным.

Он пережил катастрофу и уцелел: как жить дальше?

Пронзительный, словно игла, голос впивался в душу, бил по раненому сердцу, а затем – о чудо! – утешил его. Ледяная глыба горя дала трещину, а потом растворилась во всепрощающем море этого странного нового мира. Чарльз плакал – впервые слезы по-настоящему исцеляли его. Как же ей это удалось, той юной артистке, которой наверняка даже и восемнадцати еще не исполнилось?

Сейчас сюжет оперы, насколько Чарльз мог уловить, сводился к тому, что женщину сначала обещали одному мужчине, а затем другому. Исход оказался вполне предсказуемым: двое претендентов сражались за нее, и молодой убил старого. Чтение книги, сквозь текст которой он старательно продирался, стараясь понять каждое предложение, шло мучительно медленно; до этой главы он еще не добрался. Никто из китайцев не мог объяснить ему тонкости языка, а подвыпившие чужеземцы во время откровенно фривольных сцен выражали свой восторг грубым хохотом. Чарльзу снова стало тошно. До чего же низко он пал! Превратился в одного из тех иностранцев, которых прежде презирал.

– Не хмурься так, старина. Тебе не весело? Разве моя девочка не восхитительна?

– Твоя девочка? – Чарльз чуть не подпрыгнул на стуле.

Пьер, не отрывая глаз от сцены, продолжал:

– Вот о чем я хотел с тобой поговорить. Суйи уже три года со мной. Прекрасная девочка. Красивая, как ты видел, верная, никаких проблем. Честно говоря, у меня сердце разрывается, что я ее бросаю.

– Похоже, тебе стоит взять ее с собой, – спокойно произнес Чарльз, хотя его левая нога затряслась. Пьер как будто описывал щенка.

– Взял бы, да не могу. Собираюсь стать таможенным чиновником – подобные связи вредят карьере, сейчас это строго осуждается.

Разумеется, жениться на девушке он тоже не мог. Так просто это не делалось. Чарльз знал лишь один случай брака между европейцем и китаянкой: миссионер женился на местной христианке. Там религия сыграла ключевую роль.

А Пьер между тем продолжал:

– Возьми ее себе, Чарльз. Она тебя не разорит. Я предложил бы Полу, но тот состоит на государственной службе. А тебе в самый раз. Работаешь на китайцев, им все равно. Даже директор Цзо держит наложницу.

– Крайне признателен за предложение, но не могу его принять.

– Почему?

– Я тоже уезжаю. Ищу место на севере. У меня друг в Тяньцзине…

– Да ну? Просто Пол говорил, будто ты остаешься, поэтому я и спросил.

– Пол ошибся.

– Но что же с ней будет? Суйи отвыкла от своих после… – Пьер резко дернул головой. – Теперь никому из местных она не нужна – шутка ли, жила с «заморским дьяволом». Возьми ее себе, Чарльз. Ты ей понравился, она сама сказала. Такая девушка тебя выбрала. Повезло тебе.

Холодный пот выступил у Чарльза на лбу. Отойдя от Пьера, он склонился за борт, и его вырвало.

– Ну что, полегчало? – осведомился Пьер, когда Чарльз вернулся. И тут же возобновил уговоры. – Ты все же подумай. Я уезжаю только завтра. Честно говоря, рад отсюда выбраться. Ты слышал, что на днях напали на отца Жака? А миссис Кресвелл с дочкой по дороге в церковь кули плевали в спину. Так дальше продолжаться не может – китайцев надо проучить.

Чарльз встал и ушел.

– Понравился спектакль? – Пол оглянулся на сцену. Они стояли в уединенном уголке. – Она по мотивам книги, которую я перевожу. Пьеса называется «Генерал Люй Бу и красавица Дяочань»[54]. Захватывающая история. Интересно, как все эти свирепые военачальники Средневековья находили время для ухаживаний между кровавыми войнами? Правда, дело закончилось плохо. Это урок всем нам: война – не лучшее время для романтических чувств.

– Пол! Скажи честно: мы действительно вскоре нападем на Китай?

– Разумеется. С чего бы мне лгать?

– А китайцы знают?

– Ты не видел, какой хаос творится в городе? – усмехнулся Пол. – Кажется, кроме тебя, весь Фуди в курсе – и китайцы, и иностранцы.

– Но как мы можем так поступать? Я приехал сюда делать добро – просвещать местное население, модернизировать страну, а вы замышляете ее разрушение. Китай так слаб… Это будет не война, а бойня: стрелять из пушек по людям, вооруженным луками и копьями? Тебе не стыдно? Нам всем должно быть стыдно! Я не понимаю, Пол. Для вас это игра?

– Посмотри на это иначе: мы решили немного припугнуть китайцев. И они очень напуганы.

– Тогда зачем нам на них нападать?

– А почему бы и нет, если мы можем себе это позволить?

– Это ужасно. – Чарльз окинул взглядом беззаботно болтающую публику. – Как вы все спокойны.

– Но нам действительно не о чем беспокоиться. – Пол невозмутимо поправил галстук. – Завтра утром мы эвакуируем всех своих из Фуди. Большинство, как тебе известно, отправится в Шанхай. Бомбардировки долго не продлятся, и мы скоро вернемся.

– Неужели это необходимо?

– Только если китайцы не уступят на переговорах. Пока что они упрямятся.

– Но разве можно винить их за нежелание отдавать еще больше территорий?

– Присядь, Чарльз, куда ты так спешишь?

– Я возвращаюсь в училище.

– Или, может быть, в школу? Я бы на твоем месте держался от нее подальше.

– То есть?

– Тебе стоит знать: мы подозреваем, что две учительницы оттуда связаны с ханьскими националистами[55]. Они очень опасны и замышляют убийства.

Голова у Чарльза и без того раскалывалась после выпитого накануне, а теперь и вовсе пошла кругом: Цзяли и У Фан – опасные убийцы?

– Не может быть! – вырвалось у него. – Я знаю этих учительниц и готов за них поручиться. Да, они активно выступают за права женщин и не похожи на покорных конфуцианских жен, но обе пользуются уважением и происходят из хороших семей.

Даже уверенно произнося эти слова, Чарльз ловил себя на том, что сомневается: таинственные отлучки У Фан в отдаленные регионы, ее странные посетители всех сословий – не могут же все они быть бывшими пациентами, как она утверждает? Даже двусмысленные намеки Ли Цзяня на «исключительность» У Фан теперь обретали новый смысл… Возможно ли, чтобы Пол говорил правду?

– Хорошая семья – еще не гарантия благонадежности. Многие бунтовщики как раз принадлежат к старым ханьским семьям, мечтающим восстановить династию Мин. Твоя подруга мисс У, находясь в Японии, поддалась радикальным настроениям, а ее сообщница – мастер меча. Школа и больница лишь прикрытие. Флиртуй с горничными сколько душе угодно, но не вмешивайся в политику. Пьер может показаться бесчувственным, но он хотя бы проявляет благоразумие. – Помолчав, Пол добавил с жалостью: – Тебе правда не следует появляться в школе, Чарльз.

– Я больше не хожу туда… по другим причинам. Но У Фан и Цзяли – мои друзья и коллеги. Пол, все, что тебе про них сказали, – ложь.

Хотя, защищая женщин, Чарльз искренне возмущался, однако душу его раздирали противоречия: сочувствуя делу реформ, он испытывал отвращение к насилию в любом виде.

– Давай говорить откровенно. Мы в чужой стране, и никто из нас отнюдь не монах. Суйи, девушка Пьера, прекрасно тебе подойдет. Поскольку ты работаешь на китайцев, никаких последствий не будет. Да и с нашей стороны никто не станет тебя винить. Но, Чарльз, держись подальше от этих двух дамочек. По моим сведениям, ты сблизился с поэтессой-фехтовальщицей.

– Это абсурд. Она замужем за моим коллегой и другом! Я всего лишь восхищаюсь ею.

– Какими бы ни были твои чувства, оставь это. А вообще, на твоем месте я бы уже паковал вещи. Корабль в Шанхай отходит завтра утром.

Вернувшись домой – голова по-прежнему раскалывалась, – Чарльз набросал записку и позвал Лао Линя:

– Отнеси это госпоже Шэнь.

– Прямо сейчас?

– Да. Это срочно. Если ее не будет дома…

– Тогда отнесу госпоже У. – Слуга кивнул. Он хорошо знал оба адреса. – А почему вы сами не навестите их, господин?

Чарльз в ответ лишь вздохнул.

Глубокой ночью он лежал без сна, мучимый не кошмаром, а чувством потери. От воспоминания о том, что́ совершил, он вскочил с кровати и зашагал по комнате. Не в силах успокоиться, на цыпочках пробрался в кабинет. Зимой все двери были плотно закрыты, и он стоял посреди помещения, отчаянно тоскуя по лету – по теплому ветерку с балкона, приносящему ароматы цветов. Как давно это было! Теперь он стал совсем другим человеком, да и комната казалась чужой.

Чарльз вздрогнул, взглянув на свиток Цзяли, висевший так недосягаемо высоко. Стихи ее были прекрасны, и теперь, когда автор их стала так далека, они показались Чарльзу еще прекраснее. В этой мертвой ночной тишине он наконец осознал, насколько безнадежно влюблен. Какая разница, даже если Цзяли и У Фан действительно убийцы? Да окажись они хоть самими дьяволами, он все равно ее не разлюбит! Этой прогнившей стране как раз не хватает встряски от таких блестящих, смелых женщин.

Затем Чарльз вспомнил момент, когда закрыл глаза, представляя, что Суйи – это Цзяли, и его затошнило. Все подстроил Пьер, но это не умаляет его собственную вину. А вот сам он отвратителен, вероломен и мерзок, как его страна.

А еще он обманщик: лгал Полу, Яньбу, Цзяли, У Фан и больше всего – самому себе.

У Фан права: он не должен даже приближаться к Цзяли – лишь осквернит ее, ведь эта удивительная женщина чиста, она само олицетворение безмятежности и покоя. Все, что он может сделать для обеих подруг, – это предупредить о нападении, которое готовят его соотечественники.

При этом Чарльзу даже не пришло в голову передать Цзяли и У Фан слова Пола о том, что их подозревают в причастности к антиманьчжурскому движению и считают опасными убийцами. Он искренне полагал, что это полнейший абсурд. Да и в любом случае, не станет же Пол доносить на них в ямынь.

В военно-морском училище стояла зловещая тишина. Многие преподаватели отсутствовали, включая и Яньбу. Торопясь в учительскую за книгами для предстоящего урока, Чарльз почти никого не встретил в коридоре. На столе лежало адресованное ему письмо от Яньбу. Прихватив его, Чарльз жадно читал по дороге в класс:

Дорогой друг!

Меня призвали на службу на один из наших кораблей. Это большая честь: из преподавательского состава выбрали лишь немногих. Я ждал тебя, чтобы попрощаться, но больше задерживаться не могу.

Я подтверждаю свои слова, которые сказал тебе в горах, Чарльз. Ты стал для меня как рука. Помнишь это выражение, которому я тебя научил? Не понимаю: и чем только я, со своими скромными способностями и добродетелями, заслужил такую дружбу? Мне многое хотелось бы тебе сказать, но даже не знаю, с чего начать. Если я по какой-то причине задержусь с возвращением, прошу тебя позаботиться о моем сыне и относиться к нему как к своему. Что бы ни случилось в будущем с нашими странами, я никогда не пожалею, что нашел в тебе истинного друга.

Знаю, ты не любишь, когда об этом вспоминают, но позволь сказать в последний раз: Чарльз, ты спас мне жизнь, и, хотя я не смог вернуть этот долг, имей в виду – не только я, но и вся моя семья в вечном долгу перед тобой…

Письмо было явно написано в спешке и осталось незаконченным. В душе Чарльза поднялись гнев пополам с жалостью. «Прошу тебя позаботиться о моем сыне»! Как Яньбу может быть так уверен, что родится именно мальчик? Ах да, у них в семье есть какая-то тетушка, мудрая женщина, безошибочно предсказывающая пол будущих младенцев. «Призвали на службу на один из наших кораблей». Даже сейчас – ни слова о нападении англичан. Верный своей стране, верный другу. Письмо растрогало Чарльза, но одновременно и раздосадовало: эти чопорные фразы, серьезный тон – типичный Яньбу.

На уроке курсанты, как всегда, отвечали неохотно, боясь ошибиться. Сегодня они превзошли самих себя. Девочки в школе У Фан куда активнее на занятиях. Чарльз намеренно задавал простейшие вопросы, но мальчики из старшей группы подозревали подвох и упорно молчали. В конце он не стал, как обычно, задерживаться, дабы ответить на вопросы учащихся, хотя обычно отводил на это добрых минут десять.

Учительская была пуста, когда Чарльз вернул книги. Выйдя, он столкнулся в коридоре с Шуйшэном и тремя другими курсантами, ждавшими его с собачьей преданностью.

– Сэр, мы сегодня плохо вели себя на уроке. Простите. Мы не могли иначе.

– Из-за новостей о нападении?

– Вы уже знаете, сэр? – Они переглянулись, и Шуйшэн снова заговорил, опустив глаза: – Директор Цзо велел нам заниматься как обычно, но сосредоточиться было трудно.

– Директор Цзо прав. Не стоит отвлекаться.

– Мы беспокоимся о вас, сэр.

– Какая странная мысль! Я в безопасности, как и вы все.

– Но что, если наши страны начнут войну друг с другом?

– Если европейцам и впрямь хватит глупости напасть, я знаю: Китай преподаст им урок, который они никогда не забудут.

Мальчики рассмеялись:

– Так вы на нашей стороне, сэр? Против своей страны?

– Конечно, я на нашей стороне.

– Мы защитим вас, сэр, если до этого дойдет. Вы наш учитель. Мы все многим вам обязаны.

– Спасибо. А теперь идите занимайтесь.

Чарльз наблюдал, как они уходят: четверо в ряд, один держит другого за локоть, длинные черные косы[56] покачиваются за спинами. В мгновение ока они все уподобились Яньбу – все эти разговоры о «долге», нежность, завернутая в формальные слова благодарности. Чарльз хотел окликнуть их, позвать обратно. На миг его охватило горькое ощущение ускользающего времени, и он почувствовал себя старым, странным образом отождествив себя с Яньбу.

Одинокие шаги Чарльза эхом разносились по пустому коридору. Слова из прощального письма Яньбу преследовали его: каждое было подобно стреле, вонзающейся в совесть. Что он сделал с этим чистым, преданным ему человеком? Чарльз не заслуживает такой преданности, такой дружбы. Если уж на то пошло, он не заслуживает и Цзяли, но она по крайней мере виновна в предательстве так же, как он сам, и они оба связаны мыслями, если не поступками.

Яньбу же совершенно не виноват, однако не получает ничего.

Гавань напоминала клуб, переполненный эвакуирующимися иностранцами. В воздухе витала почти осязаемая солидарность, которой Чарльз не разделял. Мужчины были необычайно нежны со своими дамами, детей чаще брали на руки и целовали с особой страстью.

Пол, заметив Чарльза, просиял:

– Рад, что ты образумился, дружище!

Чарльз покачал головой:

– Я никуда не уезжаю.

Консул увидел, что у него и впрямь нет багажа.

– Ты рехнулся, что ли? Неужели не понимаешь, какими будут последствия? Любой иностранец в Фуди станет законной мишенью.

– Я рискну.

– Но зачем? Сейчас не время изображать героя. Не успеешь оглянуться, твоя голова может оказаться на бамбуковом шесте!

– В училище мне ничего не грозит. Я их коллега, китайцы меня защитят.

– Если ты так в этом уверен, зачем пришел сюда? – рявкнул Пол.

– Я… – Чарльз не мог признаться, что ему одиноко и он скучает по соотечественникам. – Никак, это Пьер? – Он заметил будущего таможенника с книжным слугой[57] и девушкой, стоявшей к ним спиной.

– Да, Пьер плывет с нами, на день позже.

– Я думал, он уже уехал.

– Пьер ждал, чтобы Суйи могла поехать с ним. Да, это она. Он решил не оставлять ее после всего, что было.

– Вот и правильно, хотя она заслуживает лучшего.

– Пьер молодец. Он хотя бы понимает, что они неровня. И не смотри на меня так возмущенно. Пьер обращался с девушкой куда разумнее, чем… некоторые другие. – Слова Пола жгли: похоже, он того и добивался. Затем консул поднял руку, привлекая внимание капитана, и повернулся к Чарльзу. – В последний раз предлагаю: поднимайся на борт. Забудь о багаже, мы что-нибудь придумаем.

– Нет.

– Все из-за этой женщины, да? – Пол с раздражением вздохнул. – Я хотел тебя оградить, но ордера на арест уже выписаны, и солдаты ямыня, вероятно, уже в пути.

– Что?! – Чарльз схватил Пола за руку, и тот поморщился. – Но откуда в ямыне узнали?

– Мы делимся сведениями с маньчжурами.

– Ты хочешь сказать, это мы сообщили им, что У Фан и Цзяли – революционерки?!

– А даже если и так? Чарльз, ты должен понимать: необходимо поддерживать определенный порядок…

– К черту ваш порядок! – огрызнулся Чарльз. И, оттолкнув Пола, бросился бежать.

Расставание с сыном так потрясло госпожу Янь, что, когда она появилась утром из спальни, под глазами у нее были темные круги, а из обычно безупречного тугого пучка выбивались седые пряди. И тем не менее она с мрачной решимостью подняла весь дом на ноги. «Несчастья и испытания – удел вдовы, – говорила она себе, – и пусть никто не забывает, что госпожа Янь лишь расцветает в невзгодах». Серьезная опасность, нависшая над сыном, давила на грудь, как гора Тайшань[58], но, несмотря на горе, она знала, что делать. Велела запереть большие ворота от любопытных соседей. Лично проверила, как упакованы шелка, нефрит и драгоценности. После нападения чужеземцев наверняка начнется хаос, и она должна была убедиться, что имущество семьи Янь в безопасности.

Но затем, несмотря на все богатства вокруг, на нее вдруг навалилось глубокое опустошение. Закончив дела, старуха укрылась в кабинете покойного мужа, где свернулась в скрипучем кресле, грызя ногти.

Она позвала Ван Ма и с тревогой осведомилась:

– Все надежно заперто?

– Да, госпожа, все в порядке.

– Мне кажется, я что-то забыла… что-то важное.

Верная служанка, много лет знавшая свою хозяйку, нашла нужные слова, успокаивая ее тихим голосом:

– Госпожа не должна бояться. Госпожа благочестива и верна – Будда непременно вернет молодого хозяина домой целым и невредимым.

– Бедный мой мальчик! – Госпожа Янь разрыдалась, охваченная дурным предчувствием. В голове звучало проклятие второй наложницы, родной матери Яньбу: «Ты должна мне жизнь, ты украла моего ребенка!»

Воздух в кабинете вдруг стал разреженным. Теперь вдова жалела, что пришла сюда: эта комната когда-то символизировала угнетение, и она так боролась, чтобы стать хозяйкой своей судьбы. Здесь витал ужас: слишком много призраков обитало в этих стенах. Но это было ее прошлое, без которого она – ничто. А Яньбу – ее будущее. И теперь это будущее висело на волоске.

Далеко не каждый день свекровь заходила в спальню Цзяли. И уж тем более редко на ее лице появлялось выражение, хотя бы отдаленно напоминающее участие. Правда, по мере приближения родов госпожа Янь донимала невестку меньше, но все же сейчас, увидев высокую худую старуху, слегка сгорбленную и потерянную, Цзяли приподнялась в постели:

– С вами все в порядке, матушка?

– Я пришла проведать тебя.

– Позвать Ланьлань, чтобы приготовила чай?

– Нет, не беспокойся. Мне ничего не нужно.

Госпожа Янь опустилась на край постели, и ее взгляд остановился на руках Цзяли, лежащих на выступающем животе под одеялом. Заговорив вновь, она, казалось, обращалась к нему:

– Как ты себя чувствуешь?

– Беспокойно.

– Живот не болит?

– Нет.

– А разве не должен на таком сроке?

– Нет.

– Уверена?

– Да. У Фан так сказала. – Цзяли вдруг осознала, что ее свекровь еще менее опытна в этих вопросах, ведь она сама никогда не рожала. – Беременность протекает просто идеально, У Фан даже пошутила, что… – Она замолчала, задыхаясь от внезапно нахлынувшего чувства утраты.

– У Фан не было здесь в последние дни, да?

– Она… уехала.

– Куда уехала? Она же только что вернулась из Пекина?

– Да.

– Так где же она?

– Не знаю.

– Что случилось?

– Мы… поссорились.

– И она просто ушла?

Цзяли отвела взгляд:

– Я сказала ей такие вещи, после которых… думаю, она больше не вернется.

Госпожа Янь устроилась на кровати поудобнее и протянула руку, чтобы поправить прическу, только сейчас заметив выбившиеся пряди. Затем она вздохнула и с выражением, почти похожим на нежность, наклонилась ближе к невестке:

– Рано или поздно ты поймешь правду.

– Какую правду?

– Никому нельзя доверять. Я в свое время тоже доверилась подруге, и это стало самой большой ошибкой в моей жизни.

– Какой подруге? – спросила Цзяли, хотя уже догадывалась, о ком идет речь.

– Первой наложнице.

– Но я думала, что…

– Когда я только вошла в семью Янь, мы были неразлучны, как человек и его тень. Я искренне считала ее своей лучшей подругой. Как же я была наивна.

– Но между мной и У Фан… все обстоит не так.

– Думаешь, ты особенная, да? Не обольщайся. Я тоже была уверена, что близкая подруга меня не обманет. О, как же я доверяла этой женщине! Я рассуждала так: раз уж мы обе наложницы, нам не нужно враждовать, как прочим, мы будем совсем другими. – Свекровь издала горький смешок. – Как же я ошибалась! Она оказалась двуличной, коварной обманщицей и напала на меня, вонзив в спину сразу три ножа, а я ничего не замечала, пока не стало слишком поздно.

– Нет-нет-нет. – Цзяли яростно замотала головой. – У Фан никогда меня не предаст…

Она замолчала: а разве то, что сделала У Фан, отправив прочь Чарльза, не было предательством?

Свекровь поймала ее взгляд и кивнула:

– Ты абсолютно уверена? Из-за чего вы поссорились?

– Мы… Она… – Цзяли запнулась. Как бы больно ей ни было, она ни за что не станет делиться со свекровью тем, что произошло между ней и У Фан.

Госпожа Янь усмехнулась:

– Тебе не обязательно рассказывать, но как У Фан могла оставить тебя одну, когда ты больше всего в ней нуждаешься? Если это не предательство, то что же тогда?

– На самом деле все обстоит не так, – слабо возразила Цзяли. Ей было мучительно осознавать, что ее жалеет свекровь.

– Ты не узнаешь, кому можно доверять, пока не настанет момент. Если У Фан обиделась и сбежала от тебя из-за пары резких слов, как ты можешь рассчитывать на нее в действительно важных вещах? Никому не доверяй, дорогая. Особенно женщинам – они твои злейшие враги.

– Но вы ведь тоже женщина.

– Я не просто женщина. Я твоя свекровь. Ты носишь под сердцем моего внука. – Старуха протянула длинный палец к животу невестки. – Ты даже не представляешь, как горячо я молюсь за тебя.

Холодная дрожь пробежала по телу Цзяли, и она отстранилась.

Свекровь не обратила внимания и удовлетворенно кивнула:

– А ты ведь знаешь: боги всегда слышат мои молитвы.

Цзяли резко откинула одеяло и села.

– Нет, – твердо сказала она, – не молитесь за меня, не надо!

Флаги всех наций вяло колышутся на крыше больницы под легким ветерком. Глядя на них, У Фан вспоминает тот день, когда их подняли впервые. Больница, финансируемая за счет пожертвований китайских и иностранных благотворителей, начала работу задолго до ее возвращения в Фуди, но официальная церемония открытия состоялась позже. Доктор Джонсон, худощавый бородатый шотландец, на ломаном китайском объявил название – «Фуминь Июань», «Больница во благо народа», – а затем загрохотали фейерверки, и почетные гости захлопали. Стоя в заднем ряду среди китайского медперсонала, У Фан поклялась работать изо всех сил, чтобы заслужить право оперировать самостоятельно. Теперь судьба предоставила ей такую возможность.

Окинув взглядом аккуратно разложенные в операционной инструменты, девушка вспомнила грустное, покорное выражение лица иностранного хирурга и его прощальные слова: «Может, они пощадят хотя бы больницу?»

Доктор Джонсон уехал последним из европейцев – он до последнего момента не был уверен, что покинет Фуди. У Фан вновь восхитилась спокойствием и собранностью иностранного персонала во время передачи дел.

«Японцы тоже этим отличались, – думала она, вспоминая годы учебы за границей. – Просвещение и модернизация, – повторяла она себе. – Только посмотрите, как беспомощно мечутся горожане, как образованные люди вместо реальной помощи – вооружения плохо экипированных солдат или сбора пропитания для бедняков, которые первыми пострадают от войны, – строчат пламенные воззвания о преданности императору».

У Фан вздохнула и начала методично описывать запасы медикаментов. Вскоре придут и другие китайские сотрудники, но сейчас она наслаждалась тишиной – самое время разобраться в собственных мыслях. В воздухе витал запах дезинфицирующего средства; она закрыла глаза и вдохнула глубже. Внезапно девушка поняла, что будет делать дальше. Когда бомбардировки закончатся, она вернется в Японию – на этот раз насовсем. Доктор Ямадори снова примет ее, она была уверена.

«Какая жалость, что вы прервали обучение в такой момент, госпожа У, – будто наяву слышала она неторопливый голос доброго учителя. Прощаясь, она раскрыла ему свою тайну, полагая, что терять уже нечего. – Для меня честь обучать первую в Китае женщину-хирурга. Вы вернетесь?»

Да, вернется. В Фуди ее больше ничего не держит. Цзяли выразилась вполне однозначно, и теперь, по спокойном размышлении, У Фан увидела женщину, которой была увлечена почти всю жизнь, в истинном свете, такой, какая она есть: несмотря на все свои таланты, в глубине души Цзяли мелочна и эгоистична! Даже и не подозревает, какие жертвы приносили ради нее другие…

У Фан подошла к окну, уставившись на свое отражение: какие холодные глаза! Она отвернулась, но отражение следовало за ней, словно внутреннее зеркало, заставляя задаваться вопросами: если Цзяли мелочна и эгоистична, то не такова ли и сама У Фан? При всех их так называемых достижениях, горько усмехнулась она, разве они обе – не просто две избалованные женщины, преследующие собственные интересы? Любить женщину ничуть не хуже, чем любить мужчину, но и не благороднее: это может быть столь же эгоистично.

Китайские коллеги начали потихоньку собираться – все они, как и У Фан, поначалу были ошеломлены неожиданной автономией, которая теперь легла на их плечи. Отсутствие иностранного персонала, вопреки опасениям, не вызвало хаоса; напротив, каждый взял на себя новые обязанности и принялся за работу: все действовали спокойно и толково, при необходимости сотрудничая и помогая друг другу. У Фан была вынуждена признать: похоже, в кризисной ситуации китайцы справляются лучше, чем она ожидала. Предвидя наплыв пациентов после начала бомбардировок, медики раздобыли дополнительные койки и простыни, заготовили побольше свечей.

Присев на минутку, усталая, но вполне удовлетворенная, У Фан вдруг отчетливо вспомнила сцену из детства: вот она, десятилетняя, наблюдает, как отец Цзяли перевязывает зияющую рану на руке крестьянина. Когда пахнущие травами повязки были наложены и гримаса боли на лице пациента слегка разгладилась, ей показалось, что господин Шэнь – прямо-таки божество, не меньше.

«Вы почти как бог!» – произнесла она тогда с искренним восхищением.

Он рассмеялся:

«Я могу помогать людям, но не всегда. Иногда я бессилен, и сознавать это мучительно».

«А что вы не умеете?»

«Ну, например, разрезать человека, чтобы удалить из его тела что-то плохое. Для этого нужно ехать за границу, учиться у других лекарей».

«Разве они знают больше вас?» – недоверчиво спросила У Фан.

«Просто мы обладаем разными знаниями. Чтобы по-настоящему помогать больным, нужно и то и другое».

«Тогда я поеду учиться за границу, а потом вернусь!»

«А я научу тебя травничеству, – сказала Цзяли, сидевшая рядом. – Я уже много знаю».

«Вы обе можете стать врачами», – улыбнулся господин Шэнь.

«У Фан будет врачом: у нее зоркие глаза и сильные руки, – заявила Цзяли. – А я легче и быстрее. Я сделаюсь фехтовальщицей и стану бить злодеев!»

«Ох, девчонки! – рассмеялась мать Цзяли. – Ловко вы обе поделили мир на двоих. Но помни, Цзяли, грубая сила не заставит людей делать то, что ты хочешь. У тебя ведь есть еще и ум. Правильные слова творят чудеса».

«Знаю, знаю. Пришло время упражняться в поэзии!» – вздохнула Цзяли.

У Фан подняла глаза. В тишине чистой и аккуратной операционной, среди отполированных инструментов, стопок бумаг и аккуратно сложенных белых халатов, этот вздох отозвался эхом. Где же она, та девочка, что всегда была рядом с У Фан с тех пор, как они заплетали друг другу тугие детские косички? Ее подружка, которая всегда хотела быть лучшей во всем? Та девочка, в которую невозможно было не влюбиться с первого взгляда? Которая знала У Фан лучше всех, но при этом предпочитала не замечать, что У Фан любит ее? Мир странен и прекрасен, и У Фан не может перестать любить, так же как не может перестать моргать или дышать.

Закрыв глаза, она почувствовала легкое головокружение. В нос ударил знакомый аромат – насыщенный запах масла османтуса, которое всегда использовала Цзяли.

У Фан вскочила.

«Что я делаю здесь, вдали от нее? Сейчас она нуждается во мне больше всего – ведь Чарльз покинул ее, изгнанный мною, бедняга!»

Она так глубоко задумалась, что по рассеянности чуть не пропустила экипаж Цзяли. Они разминулись на улице, и У Фан, заметив подругу первой, резко развернула коня.

Бледное, исхудавшее лицо Цзяли появилось в окошке кареты.

– Цзяли! – настойчиво прошептала У Фан, поравнявшись с экипажем.

Та уставилась на нее, не веря своим глазам. Видимо, сначала решила, что это мираж, порожденный ее измученным сознанием.

– Цзяли, это я.

Голос подруги развеял чары. Глаза Цзяли расширились.

– Стой! – крикнула она кучеру.

Экипаж замер посреди улицы.

– Я как раз ехала к тебе, – прошептала Цзяли, дрожа.

– А я к тебе.

У Фан спешилась и вскочила на подножку кареты. Откинув занавеску, она взяла руки подруги в свои.

– Больше никогда не прогоняй меня! – В голосе ее звучала почти угроза.

– Поедем со мной домой. – Цзяли притянула ее ближе. – Мне нужно кое-что тебе показать.

У Фан отложила записку и встретилась взглядом с подругой.

– Хорошо, что Чарльз предупредил нас о нападении. Весьма благородно с его стороны.

– Здесь нет даты, а в этом хаосе, с возвращением и отъездом Яньбу и моим… расстройством, никто даже не заметил, когда ее доставили. Ланьлань нашла утром на скамье в прихожей.

Перечитав записку, У Фан порадовалась, что та предельно лаконична и не содержит ничего, кроме предупреждения. Но…

– Ты разочарована? – спросила она.

– Запиской? С чего бы? – воскликнула Цзяли. – Ты верно сказала, это весьма благородно с его стороны. – Однако в ответ на молчание У Фан она опустила голову и призналась: – Честно говоря, я надеялась, вдруг Чарльз передумает.

– Бедное дитя. – У Фан прижала ее к груди.

– Сейчас он, наверное, уже в Шанхае. Говорят, корабль с иностранцами отплыл сегодня утром. – Цзяли уткнулась лбом в плечо подруги. Надвигалась буря, но она почему-то чувствовала себя в безопасности.

– Ты ненавидишь меня за то, что я прогнала Чарльза?

– Ты не прогоняла его, он сам решил уехать. – Цзяли попыталась сделать вид, что все это пустяки, но при мысли о том, что она больше никогда не увидит Чарльза, у нее внезапно сдавило горло. Она решительно покачала головой. – Ты избавила меня от великого позора.

– Цзяли?

– Если бы Чарльз действительно любил меня, он остался бы, несмотря ни на что.

– Пойдем в школу. – У Фан взяла ее за руку. – Девочки, наверное, просто в ужасе.

Но ее опасения не подтвердились, и их, как ни странно, встретил веселый смех, доносившийся со двора школы.

Цзяли, шедшая впереди, вдруг остановилась, ахнула, обернулась к У Фан и, в восторге устремив на нее взгляд, беззвучно прошептала:

– Это он!

Увидев учительниц, девочки притихли. Чарльз, заметивший подруг последним, медленно подошел. Он не мог не обратить внимания, какое у Цзяли лицо, и, хотя сердце его бешено колотилось, голос звучал спокойно:

– Мы как раз делали разминку и…

– А где господин Лу? – перебила У Фан. – Я ведь оставила его за главного.

– Господин Лу сказал, что должен вернуться домой, чтобы побыть с семьей, – ответила Юэюэ.

– Вот же трус! – возмутилась У Фан. – Как он мог вас бросить?

– Ничего страшного, – заметила другая ученица, – у нас ведь есть господин Ча!

– Девочки никак не могли сосредоточиться, поэтому я вывел их во двор, – добавил Чарльз. Затем, больше не в силах сохранять спокойствие, он с жаром заговорил: – Вы получили мою записку?

– Да, – быстро ответила У Фан. Голос ее звучал напряженно и настороженно.

– Тогда почему вы всё еще здесь?!

– Пушки сюда не достанут, – легкомысленно заметила Цзяли.

Настроение у нее, несмотря ни на что, было просто превосходное: они с У Фан помирились, Чарльз вернулся! А все остальное не важно.

– Даже если так, вам нужно уехать из Фуди!

– Почему? – нахмурилась У Фан.

Он быстро оглянулся на учениц и понизил голос:

– Вы для меня как родные, поэтому буду откровенен. Я только что из порта, где узнал от консула, что вас обеих внесли в список тех, кого собираются арестовать за участие в революционном движении! Наше презренное правительство, к моему вечному стыду, сотрудничает с маньчжурами. Мои соотечественники указали на вас с Цзяли как на опасных убийц и сообщили ваши имена в ямынь.

Девочки, которые все слышали, изумленно переглянулись, а затем воззрились на учительниц, но не со страхом, как того можно было ожидать, а с восхищением.

– Я оставил записку прошлой ночью, но, узнав новости, понял, что должен найти вас и предупредить лично. – Чарльз повернулся к Цзяли. – Обыскал все вдоль и поперек: ваш дом, дом У Фан, больницу… В конце концов пришел сюда – и слава богу, ведь учитель рисования сбежал, бросив учениц на произвол судьбы.

– Спасибо за предупреждение. – Смирившись, У Фан наконец-то встретилась с Чарльзом взглядом и заговорила с ним как в старые добрые времена. – Но они льстят мне. Хотя я и впрямь гордилась своим участием в революционном движении, однако убийцей никогда не была. Не смогла бы причинять страдания даже ненавистным маньчжурам. Я трусиха. И признаю это.

– Не смей на себя наговаривать! У Фан, ты самый смелый человек из всех, кого я знаю. – Молодой человек тоже взял прежний тон.

– Ты очень добр, Чарльз. Но я больше не могу даже называть себя революционеркой. Я вышла из движения в Пекине, а уж Цзяли здесь и вовсе ни при чем!

– Боюсь, в ямыне не станут разбираться! – нетерпеливо воскликнул Чарльз. – Власти отчаянно жаждут наказать кого-нибудь. Не мне вам объяснять, насколько они жестоки.

– В ямыне будут слишком заняты подготовкой к грядущему нападению. Вряд ли они успеют исполнить предписание, – не слишком убедительно пробормотала У Фан.

– Вздор! Даже если они и не сделают этого сейчас, рано или поздно за вами обязательно придут, сомнений нет. Может, власти и не в силах толком противостоять иностранцам, но в управлении китайцами весьма усердны. У Фан, ты и сама знаешь, что я говорю правду.

Ученицы возбужденно зашептались.

Цзяли повернулась к У Фан:

– Чарльз прав. Тебе нужно уехать.

– И тебе тоже, Цзяли, – решительно вмешался Чарльз. – Вы в опасности – ордер выдан на обеих!

– И бросить девочек? – Голос У Фан тоже прозвучал твердо. – Никогда! Это моя школа, и, пока я жива, я останусь здесь. Мы их опекуны: что с ними будет, если мы уедем?

Юэюэ подошла к У Фан:

– Госпожа У, мы вполне можем позаботиться о себе. Мы уже большие девочки. Мы знаем, что делать, и будем в безопасности.

– Но каким образом? – спросила Цзяли.

– Ясно, что, пока все не закончится, нам лучше не приходить в школу, – спокойно сказала Юэюэ. – Но мы можем переждать нападение в монастыре, по ту сторону от рынка. Я давно знаю настоятельницу. Она меня любит. Раньше, когда… дома случалось плохое, я оставалась у монахинь, и настоятельница говорила, что я всегда могу найти там убежище.

– А еда? Чем вы будете питаться? – поинтересовалась У Фан.

Школа обеспечивала девочек обедом – некоторые ученицы в основном поэтому и посещали занятия.

– Монахини нас накормят. А мы будем помогать им с уборкой и другими делами. Можем писать парные надписи для храма[59] – делать все, чему научились в школе. – Юэюэ улыбнулась.

– Пока что это наиболее подходящий вариант, – одобрительно кивнул Чарльз. – Помните поговорку: «Был бы лес, дрова найдутся»? Давайте покинем Фуди, хотя бы на время. Пожалуйста, У Фан!

Все взгляды были сейчас устремлены на У Фан, чье каменное лицо и прямая осанка словно бы говорили, что ее не сдвинуть с места даже упряжке из десяти лошадей.

Тогда Чарльз бросил выразительный взгляд на Юэюэ, и та взмолилась:

– Мы правда с нетерпением ждем похода в монастырь, госпожа У, это будет так весело! Отпустите нас!

– Ах вы, детки мои! – И У Фан разрыдалась.

У Фан увела девочек внутрь, чтобы собрать книги для монастыря, а Цзяли и Чарльз тем временем остались снаружи. Переживания этого тяжелого дня наконец настигли Цзяли: она оперлась о деревянные перила у ворот, ища опоры. Чарльз подставил руку, помог ей медленно опуститься на ступени. Цзяли закрыла глаза. Из здания школы доносился приглушенный смех, вдали шумел рынок – жизнь продолжалась и гудела еще громче теперь, когда привычный порядок грозил вот-вот рухнуть.

После того памятного поцелуя они впервые остались наедине. Когда Цзяли наконец собралась с духом и встретилась с Чарльзом взглядом, ее обрадовала его прямая, открытая улыбка. Да, он отвернулся от соотечественников и связал свою судьбу с ней, сделав огромный шаг навстречу, но пройдет ли он весь путь до конца?

– Мы знали о нападении, Чарльз, – начала она. – Яньбу вернулся на одну ночь по особому разрешению.

При упоминании ее мужа лицо Чарльза омрачилось.

– Его отправили на передовую так внезапно. Мы даже не успели попрощаться, – сказал он глухо. – Но Яньбу оставил мне записку.

Дрожащими руками Чарльз протянул Цзяли уже изрядно потрепанный листок. Она быстро пробежала глазами текст и вернула ему.

– Это очень опасное назначение. Ты тоже, наверное, переживаешь. – Чарльз опустил глаза.

– Посмотри на меня, пожалуйста! – взмолилась она. – Я никогда не любила Яньбу, как и он меня! Думаю, теперь он это тоже понял. Он во всем признался… насчет стихов.

– Рад слышать.

– Но это ничего не меняет.

– Цзяли, мы ведь уже говорили об этом. Разве ты не можешь простить его? Признание запоздало, но Яньбу все же сказал правду.

– Я простила мужа. И сказала ему об этом, – горячо возразила она, – но я не люблю его, как и он меня. Мы с самого начала жили во лжи. Я думала, что смогу продолжать, ведь у меня есть семья, друзья, мои стихи… пока не встретила тебя.

– Но, Цзяли, Яньбу – мой друг, дорогой друг, и отец твоего ребенка! – Его голос дрогнул. – Это… это было бы неправильно, абсолютно неправильно. Я стал бы презирать себя, если бы… если бы между нами что-то произошло. Я уже презираю себя… – Чарльз поднял глаза, и его взгляд, полный раскаяния, вызвал у нее слезы. – Ты тоже пожалеешь, Цзяли, хотя ты куда отважнее меня…

Вернувшись к школьным воротам, У Фан застыла перед открывшейся ее взору картиной: Цзяли сидела на верхней ступеньке крыльца, одной рукой придерживая живот и буквально пожирая глазами Чарльза, который стоял перед ней на одном колене чуть ниже, склонив голову. В этом жесте не было никакой двусмысленности: У Фан слишком хорошо знала, что должен чувствовать сейчас молодой человек.

«Это не мимолетное увлечение, – подумала она. – На этот раз он любит по-настоящему».

Боль, которую У Фан испытала, увидев, что Чарльз остался, утихла: этот иностранец пошел против своих, и его жертва была не меньше ее собственной – отказа от дела революции. Даже оплакивая собственную потерю Цзяли, У Фан не могла не восхищаться его мужеством.

Но, судя по позам и взглядам влюбленных, их будущее вовсе не было предопределено. Что станет с ними? Да и что ждет их всех? Дорога впереди будет ухабистой, но У Фан сделает все возможное, чтобы они оказались в безопасности.

– Девочки у нас в школе просто потрясающие, – громко сказала она, приближаясь.

– Несомненно. – Чарльз вскочил. – Теперь давай поговорим о нас. Ты придумала, куда ехать?

– В деревню Дин, это наше родовое гнездо у моря. У моих родителей там два дома и великое множество родственников. Идеальное место для Цзяли, чтобы отдохнуть после родов.

– Твоим родителям тоже стоит уехать, – отозвалась Цзяли. – Чем скорее, тем лучше. Кто знает, как поведут себя в ямыне, не найдя нас. Наверняка за ними придут.

– И твоим родителям, Цзяли, тоже надо срочно покинуть Фуди, – быстро добавил Чарльз. – Они здесь в опасности.

– Папа с мамой сейчас в горах у родни, – пояснила Цзяли, – но я отправлю им письмо, предупрежу, чтобы они там и оставались.

– Тогда решено, – твердо заключил Чарльз. – У Фан, иди домой – твоим родителям нужно время на сборы. Пусть уезжают первыми. Если вы выедете все вместе, это привлечет внимание.

У Фан кивнула. Привыкшая командовать, она неожиданно оценила, как это приятно, когда кто-то берет инициативу в свои руки.

– Хватит ли повозок на всех? – осведомился Чарльз.

– Нет. – У Фан вдруг вспомнила. – Осталась только одна, а две другие я отправила в больницу – они понадобятся, когда начнется бомбежка…

– Тогда я найму еще. Лао Линь поможет.

Они договорились встретиться на закате у дома Цзяли и уже оттуда отправиться в путь.

У Фан пришла первой.

– Твои родители уехали? – спросила Цзяли.

Подруга кивнула.

– Как они это восприняли?

– Расстроились, конечно, но не удивились, – устало вздохнула У Фан. – Мама обо всем догадалась еще в Пекине. – Она присела. – Жаль, что мы с братом оба вляпались в неприятности. Не лучший подарок родителям к старости. И на нашем финансовом положении это скажется не лучшим образом, хотя мама с папой уверяют, что главное – чтобы мы были в безопасности. – Она окинула взглядом скромный узелок Цзяли. – Это все, что ты берешь?

– В основном вещи для ребенка. Что еще нужно?

– Ты нервничаешь?

– Из-за родов? Ни капли. Я верю в тебя и в свое тело. Оно меня никогда не подводило.

– Так и задумано природой, – кивнула У Фан, взглянув в темнеющее окно. – Вообще-то, Чарльз должен уже быть здесь. Интересно, что его задерживает.

– Сейчас трудно найти повозку, дай ему время.

– Вы объяснились? Я увела девочек отчасти затем, чтобы предоставить вам такую возможность.

– Мы поговорили, но… – Цзяли запнулась, – он не хочет ранить Яньбу.

– Верный друг, – неохотно признала У Фан.

Она обрела в лице Чарльза нового соперника, но при всем желании не могла его презирать.

– Я вроде бы и понимаю его, но в то же время ненавижу за это.

– Чарльз хороший человек, Цзяли, – произнесла У Фан, испытывая самые противоречивые чувства.

– А ты хорошая, достойная женщина.

– Разве?

– Я знаю, сколько ты для меня сделала. Хотела бы я вернуть тебе все долги, если не в этой жизни, то в следующей…

– Ты сейчас говоришь глупости, Цзяли, – быстро возразила У Фан. – Куда же все-таки подевался Чарльз?

– Есть еще одно дело… – Цзяли замялась.

– Да?

– Моя свекровь.

– Что с ней?

– Если ямынь меня не найдет, придут за ней, верно? Нам нужно ее предупредить…

У Фан покачала головой:

– Нет. Я не доверяю госпоже Янь. Ей ничего рассказывать нельзя. Старуха может нас выдать или как минимум, запаниковать и устроить сцену – она все испортит.

– Все равно я не смогу спать спокойно, если втянут и ее. В конце концов, она бабушка моего ребенка.

– Она тебе не кровная родня, поэтому опасность для нее минимальна. Да и вряд ли госпожу Янь заподозрят в причастности к революционному движению. Но если ты так переживаешь, у меня есть идея…

У Фан наклонилась, быстро набросала несколько строк и показала Цзяли:

– Подойдет?

При слабеющем свете Цзяли быстро пробежала глазами написанное и восхитилась:

– Очень хитро! Это послужит доказательством того, что свекровь не в курсе, где я. Но я уверена, что подобный тон ее возмутит. Она будет оскорблена…

– В этом-то и весь смысл, – улыбнулась У Фан. – Мы и защитим ее, и заодно преподадим урок хороших манер. Теперь осталось только поставить дату и твою печать.

Едва Цзяли успела убрать печать с бумаги, как в комнату ворвалась Ланьлань.

– Чарльз здесь? – встала Цзяли.

– Нет, госпожа. Но приехал господин Ли.

– Ли Цзянь? Что ему нужно? – резко спросила У Фан.

– Наверное, хочет сообщить нам об аресте! – встревожилась Цзяли. – Он же сын губернатора. Если кто и знает, то он.

– Господин Ли один? – У Фан повернулась к Ланьлань.

– Да. И немного пьян.

– Он же все это время был в Гонконге… – нахмурилась У Фан.

– Я приму его, – решила Цзяли. – А ты подожди во дворе и предупреди Чарльза, чтобы пока не входил.

– У меня важное дело, отошлите служанку, – нетерпеливо заявил Ли Цзянь.

Цзяли поколебалась, но жестом приказала Ланьлань удалиться.

– Вот что, Цзяли, – начал он. – Мне, вообще-то, следовало это сделать давным-давно. Я пришел извиниться.

– За что? – спросила она.

– Искренне прошу прощения за свою роль в стихотворной переписке.

Она покраснела, сразу поняв, что никакие это не извинения, а всего лишь попытка сблизиться. И возразила:

– Меня обманул мой муж, а не вы.

– Трудно было отказать, когда лучший друг попросил о помощи. – В его голосе тут же проскользнуло самодовольство.

– Не придавайте этому значения, – ответила Цзяли. – Те стихи теперь для меня ничего не значат – всего лишь глупые грезы юной девушки. Мне было стыдно их перечитывать, и я сожалею, что вам пришлось видеть столь несовершенные строки.

Она намеренно сохраняла холодный тон, надеясь пресечь его дальнейшие намеки, но тщетно.

– А вот я нисколько не сожалею, что удостоился переписки с такой блестящей поэтессой. Ни капли. – Ли Цзянь не сводил с нее взгляда. – Однако я раскаиваюсь в том, что участвовал в обмане Яньбу и причинил вам боль. Хотя, честно говоря, переписываться с вами все эти три года было для меня истинным удовольствием. Вообще-то… – Он засунул руку в длинный рукав роскошного халата, специально надетого по такому случаю, и выудил толстую пачку бумаг. – Вот еще стихи, которые я написал уже после свадьбы… – Он протянул их ей.

Однако Цзяли проигнорировала его жест:

– Со стихами придется подождать, Ли Цзянь. Сейчас не время.

Он снисходительно рассмеялся:

– Не бойтесь, Цзяли, бомбить собираются только гавань. Пушечные ядра не долетят так далеко. Все это обсуждалось на переговорах, объяснять долго, но, поверьте, у нас еще есть время, довольно много времени, чтобы поговорить о поэзии. Мало того, сейчас для этого самая подходящая атмосфера, ибо, как писал Ду Фу… – И он начал декламировать «Песню о крае разоренном»[60].

– Ли Цзянь, – резко остановила она его, – я устала. Думаю, вам стоит уйти.

Он изменился в лице:

– Я меньше всего хотел утомлять вас, Цзяли.

– Тогда прощайте.

Он сделал шаг к выходу, а затем замер, словно внезапно о чем-то вспомнив:

– Прежде чем уйти, позвольте один вопрос… Вы, случайно, не знаете, где можно найти У Фан?

– Почему это вас интересует? – В комнате вдруг будто похолодало, а ее голос стал резким и тихим, почти шепотом.

– Выписан ордер на ее арест.

– Что? С какой стати вдруг арестовывать У Фан?

Возмущенный тон собеседницы не обманул его, ведь ее выдавали глаза. Ли Цзянь кивнул и медленно произнес:

– Я уверен, что вы прекрасно знаете, Цзяли. – Его дыхание участилось. – Вообще-то, в кабинете отца я видел два ордера.

Она закусила губу.

Он помолчал, а затем продолжил, понизив голос:

– Я пришел в ярость, увидев в ордере ваше имя. Какая несправедливость! Досадная ошибка! Я уже сказал отцу, что готов за вас поручиться… Но вот с У Фан все обстоит гораздо сложнее. – И, сделав эффектную паузу, Ли Цзянь спросил: – Так где она?

Более не в силах сдерживаться, Цзяли выкрикнула:

– У Фан невиновна! Все, в чем ее обвиняют, – ложь!

– Конечно, вы так утверждаете, поскольку она ваша подруга.

Теперь, когда тайное стало явным, Цзяли решила апеллировать к его чувствам:

– Но ведь для вас У Фан тоже не посторонний человек! Вы же сами всегда восхищались ею, Ли Цзянь, о чем не раз мне говорили! – В ее голосе звучала мольба. – Вы должны помочь ей, просто обязаны!

Он замер, пораженный ее страстью. И наконец прошептал:

– Не отчаивайтесь, Цзяли, возможно, я сумею что-нибудь предпринять.

– Правда?

– Риск, конечно, велик… Но я готов пойти на него ради У Фан…

– О, я знала! Спасибо вам! – Переполненная эмоциями, она шагнула к нему.

– …И в еще большей степени – ради вас. Я сделаю все, что угодно. – Ли Цзянь схватил ее за руку и притянул к себе.

Она содрогнулась, пытаясь высвободиться, но он держал крепко.

– Цзяли, моя богиня… Мы созданы друг для друга. – Отбросив всякие церемонии, Ли Цзянь перешел на «ты». – Ты ведь и сама это чувствуешь, да? – Он заглянул ей в глаза. – У Фан изгнала меня из школы, а дела вынудили отправиться в Шанхай, потом в Гонконг… Но все это время я думал только о тебе, о том, что́ может быть между нами. Надо было прийти раньше. Те стихи… они словно красная нить, что связывает нас[61].

И он начал декламировать строку из своего ответа на ее стихи:

– Сколь отрадно в глубине бездонной эхо чувств своих мне обрести…

Цзяли отвернулась, но Ли Цзянь продолжал. Ему и в голову не приходило, что женщина может отвергнуть такого человека, как он. Закончив, Ли Цзянь склонился к ее губам; его дыхание пахло сливовым вином. Отвращение придало ей сил вырваться.

– Неужели ты не понимаешь, как это унизительно? – воскликнула она, освободившись. – Умоляю, никогда больше не вспоминай об этих стихах! Я не хочу о них слышать!

Тяжело дыша, Ли Цзянь яростно уставился на исписанные листы, которые держал в руке. Резким движением разорвал их в клочья, а затем принялся в бешенстве топтать обрывки тяжелыми маньчжурскими сапогами.

– Я хотел подарить тебе романтику, – прошипел он, – а ты… Унизительно, говоришь? Да как ты смеешь? Ты ведь знаешь – я всегда получаю то, что хочу!

– Неужели? – Гнев сменился презрением, и Цзяли усмехнулась его высокомерию.

– Искусительница! – Ли Цзянь схватил ее за руки. – Каким-то неведомым образом, – голос его охрип, – с твоим уродливым животом и вульгарными ногами хакка, ты опутала меня, ведьма!

Цзяли сохраняла спокойствие, и эта близость вкупе с ее невозмутимостью разожгла в нем странное желание: тело, только что вызывавшее отвращение, вновь стало неотразимым.

– Ну же, Цзяли, – взмолился он. – Будь со мной, ты ведь и сама этого хочешь, мы созданы друг для друга.

Кулаки молодой женщины сжались. Как же Цзяли хотелось сейчас достать меч и преподать наглецу урок, который тот никогда не забудет. Даже в ее положении она была уверена, что сможет с ним справиться. Но… жизнь У Фан висела на волоске.

А потому, сделав над собой усилие, Цзяли заговорила мягче:

– Я серьезно, Ли Цзянь. Эти стихи больше не интересуют меня. Давай забудем про них. Что же касается нас с тобой…

В его глазах вспыхнула надежда.

– Да?

– Ты оказываешь мне честь как женщине. – Она опустила ресницы. – Сердце не камень, Ли Цзянь… Но ты забываешь одну маленькую деталь: я замужем.

– Ты не любишь Яньбу, о чем сама прекрасно знаешь. Я понял это при первой же встрече.

– Возможно, в нашей семейной жизни есть определенные трудности… Но он все еще мой муж.

Ли Цзянь облегченно вздохнул:

– Если это единственное, что тебя смущает, не стоит беспокоиться…

– Я не понимаю…

– Всего лишь пустяковая деталь, легко устранимая преграда. Доверься мне.

«Что он имеет в виду?» – мелькнуло в голове у Цзяли, и ей стало не по себе.

Ли Цзянь улыбнулся:

– Ну же, пойдем со мной. – И протянул Цзяли руку.

– Прямо сейчас? – Она отступила.

– А почему бы и нет?

– Ли Цзянь, будь благоразумен. Такие вещи нельзя решать наспех. Мне нужно время. Даже если… – она тщательно подбирала слова, – даже если бы я и захотела быть с тобой, я все еще жена Яньбу. Даже сын губернатора не в силах этого изменить. Да еще и У Фан…

– А с ней что?

– Я имею в виду ордер на арест…

– Понимаю. – Ли Цзянь пристально смотрел на нее, словно обдумывая что-то. Затянувшаяся пауза нервировала ее. Внезапно он громко рассмеялся. – О, Цзяли, ты меня почти провела!

– О чем ты говоришь?

– И зачем я только тратил время на сладкие речи? – усмехнулся Ли Цзянь. – Все могло быть куда проще. На самом деле твой муж не важен, по-настоящему ты заботишься только об У Фан. Ради нее готова на все. Я напрасно переживал.

Ему доставило удовольствие увидеть, как побледнело лицо Цзяли.

– Я сделаю все, что ты хочешь! – воскликнула она, теряя самообладание. – Но сначала ты должен отпустить У Фан.

– С радостью. Возможно, она уже собрала вещи? Хотя я знаю, что она еще не покинула Фуди, – мои люди проверили.

– Ты все продумал.

– Естественно. Я всегда восхищался У Фан, это правда. И сейчас хочу помочь ей… чем смогу. – Ли Цзянь почти искренне улыбнулся и поднялся. – А теперь пойдем…

Она слабо попыталась в последний раз:

– Не торопись. Разве можно делать такие непристойные предложения замужней даме? Мой супруг, насколько я знаю, еще жив. Как это будет выглядеть? Подумай если не о моей, то о своей репутации.

– Повторяю еще раз: не беспокойся обо всякой ерунде.

– Но что скажет Яньбу, когда вернется…

– Ты думаешь, он вернется?

– Конечно.

Ли Цзянь зловеще улыбнулся, и ее пробрала дрожь.

– Разве Яньбу не говорил, что его направили на флагманский корабль – именно туда, куда вражеские пушки будут стрелять первыми? Нет? Наверное, хотел избавить жену от беспокойства. Откуда я сам про это знаю? Ну, скажем так… я немного посодействовал этому назначению.

– Ты? Каким образом? – Цзяли отпрянула. Комнату внезапно наполнил удушающий ужас.

– Директор Цзо не хотел его отпускать: безумная идея, жена на сносях и все такое. Но сам Яньбу рвался доказать свою храбрость – я это знал. Поэтому я замолвил словечко через отца. В общем, одно к другому – и командующий флотом лично затребовал его, так что старик Цзо не смог отказать. Полагаю, Яньбу должен благодарить меня за то, что оказался именно там, где хотел.

– Но ты… ты же знаешь, что солдат из него никудышный! – воскликнула Цзяли.

– Это верно, вода – не его стихия. Зато скромный учитель астрономии обретет славу мученика. – Ли Цзянь улыбнулся.

– Как ты мог? – возмутилась она.

Однако ярость жены не могла сравниться с гневом матери. В воздухе внезапно раздался вопль, от которого оба вздрогнули. Госпожа Янь, получив от Ван Ма донесение о том, что в покоях невестки происходит что-то подозрительное, отправилась подслушивать у двери и как раз услышала последнюю часть разговора.

И вот уже в комнату ворвался ураган в образе разъяренной вдовы. С метлой в руках, осыпая гостя проклятиями, она накинулась на него:

– Да твою совесть никак псы съели! Чтоб ты ослеп, гадюка, убийца!..

Неожиданное нападение так ошеломило Ли Цзяня, что он бросился прочь, успев лишь прошептать Цзяли:

– Я вернусь! И лучше подчинись, если хочешь, чтобы твоя подруга выбралась из Фуди живой!

Цзяли выбежала из комнаты и чуть не столкнулась в коридоре с У Фан, которая как раз вошла в дом из сада. Они не виделись всего полчаса, однако Цзяли это показалось вечностью. Подруги молча обнялись, но Цзяли тут же отстранилась:

– Нам нужно уезжать. Сейчас он ушел, но скоро вернется. Где Чарльз? Мне послышался топот лошадей. Он достал экипаж?

– Да, но теперь он гонится за Ли Цзянем.

– Зачем?!

– Не знаю! Пытается что-то сделать… – У Фан вздохнула. – Думаю, Чарльз просто-напросто не соображал, что творит, когда кинулся в погоню!

– Почему ты не остановила его? – Цзяли в отчаянии топнула ногой. Только что пережив страх за подругу, теперь она дрожала от ужаса за Чарльза, поскольку уже убедилась: Ли Цзянь мог в мгновение ока стать смертельно опасным.

Чарльз мчался во весь опор. Уличные сцены, мелькавшие тут и там, завораживали – возможно, даже сильнее обычного в предчувствии трагических событий, которые надвигались на город. В мерцающем свете свечей виднелись сосредоточенные лица: старушка, чья жизнь читалась в морщинах, молилась перед статуей Гуаньинь[62], а ее маленький внук с довольным видом беззаботно щелкал семечки; оборванный нищий с котомкой за плечами шел неторопливо, бдительный и спокойный. Поймав собственное отражение в витрине, Чарльз замер. Лицо, смотревшее на него, сначала показалось чужим. Затем он осознал: прохожие не пялятся на него, как обычно бывает, когда в городе появляется «заморский дьявол». Он дотронулся до лица – свое. Все дело, конечно, в манерах. Он больше не ведет себя как чужак.

Он растворялся среди них.

Что-то похожее на страх сжало ему грудь. Он не боялся опасностей – ни горных вершин, ни бурных рек. Но этот страх был новым.

Теперь Чарльз понимал всю серьезность предупреждения Пола. Примкнув к этим женщинам, он отвернулся от своих. Сблизившись с Цзяли, рисковал потерять себя. Компромисс невозможен. Но, даже готовый стерпеть презрение соплеменников, вынесет ли он позор, который падет на ее голову? В китайской культуре, которую Чарльз якобы знал, целомудрие женщины ценилось превыше всего. Сможет ли Цзяли, такая смелая и свободная, это пережить?

Но радость от встречи с ней…

Вертикальные шелковые вывески хлопали по обеим сторонам узкой улицы, словно приветствуя Чарльза, как генерала на смотре. «Путь в десять тысяч ли начинается с первого шага», «Три поколения счастья и здоровья», «Зал ста вкусов» – банальные товары были замаскированы грубыми попытками придать им изящества, так не похожими на утонченные стихи Цзяли.

Переписывая ее строки, Чарльз наслаждался лишь внешней красотой: изящными линиями иероглифов, плавными движениями кисти, ароматом туши, ритмом стиха. Но теперь, зная, что их сочинила Цзяли, он чувствовал возникшую между ними особую близость.

– Известны земле перекрестки и слезы… – прошептал он строчку, которой научился у Цзяли, и вдруг явственно ощутил ее запах, услышал голос, увидел перед собой дорогое лицо.

Волна подавленного желания, силы почти тошнотворной, овладела Чарльзом, и голова у него закружилась. Тело вспомнило прикосновение ее губ – тот поцелуй! Как их взгляды встретились, дыхания смешались, какое у нее было при этом лицо – сияющее и бесстрашное. Ну до чего же отважная женщина… Чарльз весь дрожал от возбуждения и страха за Цзяли. Но при этом отчетливо осознавал: он любит ее. Как ужасна эта любовь! Как эгоистична! Яньбу уже отброшен в сторону, если не забыт вовсе. У Фан тоже принесена в жертву, хотя и добровольно. Ее любовь к Цзяли куда сильнее, чем его собственная. Но Цзяли выбрала его.

Она попирает других во имя своей любви. А куда идет Цзяли – туда следует и Чарльз.

Он ничего не может с этим поделать.

Чарльз настиг Ли Цзяня перед храмом Земли, на пустынной улице, ведущей к резиденции губернатора. Лишь какой-то старик с посохом ковылял по дороге. Ли Цзянь, восседая на коне, наклонился и рявкнул, чтобы тот убрался с пути. Когда старик замешкался, Ли Цзянь поднял хлыст и выругался.

– Не смей! – крикнул Чарльз, подскакав ближе.

– Таракан, уползай немедленно! – выкрикнул Ли Цзянь. А затем повернулся к Чарльзу, щелкнул хлыстом и резко бросил: – Ты еще здесь? Я думал, твоя братия уже покинула Фуди! – Он прищурился, рассматривая «заморского дьявола».

– Я остался, потому что знаю: здесь есть друзья, на которых можно положиться.

– Это женщины тебя прислали?

– Меня никто не посылал. Я явился, чтобы вразумить тебя. Я думал, ты симпатизируешь У Фан. Почему ты не хочешь ей помочь?

– Я бы с радостью. Более того, я ведь сам предложил помощь. Теперь все зависит от Цзяли.

– Каким образом? – уточнил Чарльз, хотя и догадывался, что услышит в ответ.

– Вообще-то, это деликатный вопрос, он касается лишь меня и Цзяли, – усмехнулся Ли Цзянь. – Но, раз уж ты выступаешь посредником, так и быть, поясню. Все дело в стихах.

– В стихах, которые ты писал от имени Яньбу?

– Она тебе рассказала? Хорошо, это упрощает дело. Их брак с самого начала был лишь формальностью. Она никогда не любила Яньбу, а он ее обманул. И теперь я просто предложил Цзяли пересмотреть свои чувства, раз уж правда открылась.

– В тот момент, когда она на сносях, а ее муж на войне? Нашел время, нечего сказать!

Черт возьми, Чарльз вполне мог бы переадресовать этот упрек себе!

– Яньбу сам виноват.

– Ли Цзянь, да любая женщина в Фуди была бы рада стать твоей, почему ты выбрал Цзяли?

Ли Цзянь сглотнул, и его голос внезапно охрип.

– Никогда в жизни я не чувствовал… Да какое тебе дело, Чарльз?

– Она ведь жена твоего старого друга.

Что-то в голосе Чарльза задело губернаторского сына. Дремавшее в глубине души подозрение вспыхнуло, лицо Ли Цзяня исказилось.

– Ты, никак, читаешь мне проповеди, дьявол?

– Прошу прощения?

– Дьявол, дьявол, дьявол! – взревел Ли Цзянь. – Ты всегда был дьяволом, им и останешься, сколько бы стихов у меня ни крал, чтобы произвести на нее впечатление. Думаешь, я не вижу твоих уловок? Когда мы уже пользовались палочками, ты еще плевался шерстью буйволов, которых жрал сырыми! Цзяли не для тебя, обезьяна заморская. Как ты смеешь жаждать мою женщину?

Чарльз рванул вперед. Но его конь, не столь отважный, резко остановился перед Ли Цзянем, едва не сбросив седока. Ли Цзянь ловко осадил своего скакуна и рассмеялся:

– Возвращайся к Цзяли, Чарльз, стань добрым вестником. Вели ей готовиться к моему приходу. Я не заставлю себя ждать. А потом беги прочь, пока я не вызвал стражу. Твоя страна нападает на нас, так что не жди пощады!

Чарльз как одержимый помчался обратно по пустым переулкам. Люди ругались и отпрыгивали в сторону, но он не сбавлял ходу. Разумеется, он не собирался передавать Цзяли слова Ли Цзяня, но должен был предупредить женщин – в любой момент этот мерзавец мог их нагнать.

Внезапно яркая вспышка пронзила темнеющее небо над морем и тут же исчезла. В наступившей тишине перед глазами Чарльза промелькнуло воспоминание: вот они с Яньбу на корабле во время учебных стрельб. Когда прозвучал сигнал к залпу, Яньбу отвернулся и ничего не заметил. Чарльз вскочил и изо всех сил оттолкнул Яньбу в сторону. Тот все равно получил ранение, но поступок Чарльза, возможно, спас ему жизнь.

То были лишь учения – и все же Яньбу умудрился пострадать. Как он выживет в настоящем бою? Это же сущее безумие – отправить его на военный корабль! Яньбу прекрасный человек, однако солдат из него никудышный.

«Будет жаль, если Яньбу погибнет», – с горечью подумал Чарльз, а затем осознал, что беспокоится за него, причем очень сильно.

Не так, как за Цзяли, конечно, тут совсем другое. Дружба, братство? Чарльз не мог назвать это чувство, но оно было искренним и почти столь же глубоким, как и его чувства к Цзяли.

«Я никогда ни к кому не испытывал ничего подобного», – всплыли в памяти слова, которые Яньбу произнес в храме. Чарльз тогда счел их излишне сентиментальными, однако сейчас был вынужден признать правоту китайца.

«Как же это верно. Но как такое возможно?»

Может, причина в его любви к китайской культуре? Или все дело в том, что жизнь Яньбу сейчас в опасности? Эта… близость (как ни крути, а другого слова не подобрать, хотя сама мысль о близости и кажется абсурдной) – связана ли она с тем, что Чарльз влюблен в его жену?

Нет, тут нет ничего плотского, в этом Чарльз был уверен. Любая мысль о физической близости лишь оскверняет это чувство. Оно выше телесного, чистое и возвышенное.

Это любовь.

Можно ли любить одновременно и мужа, и жену? Будет ли любовь к одному предательством по отношению к другому? Чарльз совершенно запутался.

Он понимал, что оба они – и Цзяли, и Яньбу – любят его страстно и безоговорочно. И даже гордился этим: такой бесценный подарок судьбы редко кому достается. Но, держа в руках два сердца, Чарльз не знал покоя.

Еще одна вспышка рассекла небо. Затем раздался страшный грохот. Снаряд упал невдалеке, и конь поднялся на дыбы.

Теперь Чарльз понял: эти вспышки – начало бомбардировки. Оттуда, где он сейчас находился, ему открывался вид на весь Фуди. Как и все в училище, он хорошо знал расположение кораблей своей страны в гавани. Залпы доносились со стороны речного устья: их цель – китайские суда у подножия холма.

Взрывы участились. Училище теперь явно в зоне обстрела. Цзяли, к счастью, в безопасности – ее дом вне досягаемости пушек. Ли Цзянь вряд ли рискнет выйти под бомбежку: Чарльз вспомнил, как тот во время экскурсии по военно-морскому училищу вздрагивал от грохота учебных залпов. Так что пока женщинам ничего не угрожает. А вот в училище он может быть полезен. Чарльз рванул туда, хотя какая-то часть его сознания все еще отказывалась верить в происходящее. Корабли англичан стреляют по учебному заведению, которое они сами же и помогали основать, – это все равно что левая рука бьет правую. Он считал взрывы, прислушиваясь к ответным залпам. Китайцы не заставят себя ждать – они готовы дать отпор. Яньбу и другие уже двое суток на кораблях.

От этой мысли Чарльз почувствовал возбуждение. Страха не было. Пока не было.

Грохот пушек становился все ближе – или это он сам мчался навстречу огню. Чарльз достиг парадного входа в училище как раз в тот момент, когда снаряд с чудовищной силой обрушился на здание. Стекла вылетели, одна стена рухнула прямо у него на глазах. Не сдерживая проклятий, Чарльз привязал коня и бросился в гущу событий, чтобы помочь, все еще недоумевая: почему же молчит китайская сторона? Его лучшие ученики находились там, в гавани; прямо сейчас Яньбу, должно быть, стоит рядом с главнокомандующим, помогая наводить орудия.

Мечась по затемненным коридорам училища, вынося раненых и таская мешки с песком для баррикад, Чарльз споткнулся у двери своего класса о то, что сначала принял за забытый кем-то мешок. Однако в тусклом свете разглядел очертания тела: неужели еще один труп? Чарльз поднес руку к носу молоденького парнишки. Увы, никаких признаков дыхания. Мертв, но еще теплый, не успел остыть. При очередной вспышке Чарльз по бронзовому кресту на груди узнал Шуйшэна. Никакие боги не защитили беднягу – ни христианские, ни его собственные. На мгновение Чарльз застыл, держа тело, ощущая в руках его тяжесть. Затем, тяжело вздохнув, положил его рядом с другими.

«Сэр, а вы слышали историю про эту пагоду?» «А вас мы тоже там видели, сэр. Вы очень быстро бегаете». «Мы защитим вас, сэр».

Чарльз всхлипнул. Сколько лет было парню?

В подвале без окон, освещенном лишь парой свечей, Чарльз присоединился к изможденным преподавателям. Он должен был отправиться к женщинам, но не мог бросить коллег. Сейчас, когда его соотечественники предприняли атаку, нужно было проявить солидарность с китайцами. К тому же У Фан и Цзяли вполне способны постоять за себя – они отнюдь не робкие девицы, он это знал. Настоящая угроза придет позже, когда на них обрушится вся мощь маньчжуров. Вот тогда-то Чарльз и встанет рядом, чтобы сделать все возможное.

В горле застрял комок, когда он осознал, как восхищается ими обеими.

Директор Цзо, который, закутавшись в одеяло, сидел на полу вместе со своими подчиненными, раздраженно произнес:

– Мне только что передали сообщение от командующего Чжу на корабле. Получен приказ сверху – не стрелять в ответ! Чжу сперва даже решил, что здесь какая-то ошибка, и перепроверил несколько раз: нет, все правильно!

– Даже после того, как они первыми ударили по нам? – спросил преподаватель, сидевший напротив Чарльза. – Но почему?

– Министры ведут переговоры, – ответил директор Цзо.

– Да какие там переговоры? Это же самая настоящая бойня! – вскипел другой учитель, бросив на Чарльза враждебный взгляд.

– Невероятно! – воскликнул первый. – Нас бьют так называемые друзья. Но это не Опиумная война, теперь у нас есть флот. Мы требуем права пролить кровь за свою страну!

– Я же сказал: флот обязан подчиняться приказам двора… – Голос директора звучал слабо и беспомощно, Цзо потерял свою обычную выдержку.

И тут раздался целый хор возмущенных голосов, все заговорили одновременно:

– Но даже если наш флот и бездействует, что с того?

– У училища ведь есть свой собственный корабль. Он готов.

– Даже будучи в меньшинстве, мы можем нанести врагу удар!

– Директор Цзо, пожалуйста, отдайте приказ сами!

У Чарльза внезапно возникло жгучее желание, чтобы китайцы дали англичанам отпор и победили. Он хотел, чтобы его ученики проявили свои умения и отомстили за погибших. Ему стало жаль старика, сидевшего с покрасневшим лицом. Чарльз сделал шаг к директору, желая хоть как-нибудь помочь. Однако слова, брошенные ему вслед, остановили Чарльза:

– Заморский пес!

– Что ты сказал?

Чарльз узнал этого человека: тот самый учитель, который, выпив лишнего на празднике в храме, называл его «дорогим братом» и разглагольствовал о «крепкой мужской дружбе».

Внезапно воцарилась тишина. Директор Цзо поднял голову, его голос дрожал от эмоций:

– Я запрещаю грубо разговаривать с нашим уважаемым заморским коллегой…

Снова раздался грохот.

А затем все поглотила тьма.

Боль пронзила левую ногу, резко отдалась в бедре. Чарльз открыл глаза. Над ним раскинулся темный купол ночного неба, пронзаемый внезапными вспышками. Словно там, в небесах, какой-то разгневанный бог, возмущенный подлостью, что творилась внизу, яростно рвал черный полог. Чарльз ощущал вибрацию от взрывов, но все звуки вокруг странным образом приглушились. Когда он пошевелился, что-то теплое и липкое вытекло из его левого уха.

Он лежал на носилках, которые несли двое кули. Лао Линь, его слуга, наклонился к нему. Тяжелое одеяло, укрывавшее Чарльза, сильно пахло чесноком – он сразу узнал этот запах. Но как Лао Линь оказался здесь? Чарльз зажмурился, когда новая волна боли пронзила бедро. Слуга что-то говорил, но Чарльз показал на уши.

– Мы… несем вас… в заморскую больницу! – прокричал ему Лао Линь почти в самое ухо.

– Нет. – Чарльз схватил его за руку, притягивая ближе. – Не надо в больницу. Там все равно никого нет, это бесполезно. Лучше к госпоже Шэнь.

У Фан будет там. У Фан – врач. Она спасет его.

Испуганные кули то и дело роняли носилки при каждом взрыве, что раздавался поблизости. Чарльз умирал от жажды, но, не имея сил попросить воды, лишь стискивал зубы. Кровотечение из левого уха странным образом остановилось, хотя он почти ничего не слышал. Мысль о скорой встрече с Цзяли и У Фан ненадолго его взбодрила. Он цеплялся за эту надежду.

Странно было слышать поврежденным ухом приглушенные крики и плач, ясно видеть разрушения вокруг, хотя зрение затуманивалось от боли и слабости. Заморские виллы разбиты, как рассыпавшиеся пирожные. Китайские гробницы расколоты, словно надкушенные гранаты. Люди разбегаются из разрушенных домов, как муравьи из-под ног великана…

– Наш дом… наш дом! – беззвучно шевелит губами Лао Линь.

Чарльз пытается приподнять голову, но кули не останавливаются. Он успевает лишь мельком увидеть дым, волнами поднимающийся из руин его прежнего жилища.

Вспоминает вещи, что собирал годами: книги (вот их ему особенно жалко); свитки (слава богу, отдал стихи Полу на хранение); веера – подарки благодарных учеников; бинокль, с помощью которого он смотрел с балкона на холмы; фотоаппарат, сохранивший его первые впечатления о Фуди.

Кажется, это было так давно… Надо было, наверное, упаковать пожитки заранее, пока еще была возможность. Но Чарльз, полагая, что скоро вернется, так и не собрался. А теперь все обратилось в пепел.

Чарльз резко отогнал мысли о сгоревшем доме.

«Что пропало, то пропало. Нужно жить дальше. И, – сердце его болезненно сжалось, – по большому счету, это справедливо: потерять дом, а возможно, также ногу и слух, когда моя страна бомбит Китай. Если такова цена и кто-то должен ее заплатить… что ж, пусть это буду я».

У подножия холма, поняв, что теперь они вне зоны обстрела, кули замедлили шаг.

– Скоро придем! – прокричал Лао Линь.

– Воды… воды! – Чарльзу казалось, что он кричит, но слуга услышал лишь слабый стон.

Лао Линь торопил носильщиков, а Чарльз, слабо улыбаясь, смотрел в ночное небо. Сглотнув, он облизал потрескавшиеся губы и взмолился лишь о двух вещах: утолить эту адскую жажду и оказаться рядом с Цзяли. Рядом с покоем.

Очнувшись, Чарльз почувствовал прохладу. Наконец-то вода: его обливали целые потоки дождя, того самого, знакомого с детства, что наполняет луга сочностью, а реки – хрустальной чистотой. Столько воды… Он опорожнил переполненный мочевой пузырь, но вместо облегчения его пронзила мучительная боль. Он вскрикнул и открыл глаза.

Стоявший перед ним коренастый мужчина пнул его в ногу и плеснул ему в лицо водой из тыквы-горлянки. Увидев, что Чарльз пришел в себя, он бросил горлянку обратно в огромную фарфоровую вазу – такую до боли знакомую, но откуда?

– …заморский дьявол… понял?.. такой же, – доносились до здорового уха Чарльза обрывки фраз.

Мужчина отступил.

Чарльз узнал красный пояс Лао Линя, который тот носил, потому что эта вещь символизировала год его рождения и должна была приносить удачу. Пояс этот никогда не следовало снимать, и Лао Линь, аккуратный холостяк, терпел бесконечные насмешки окружающих из-за въевшейся в него грязи.

Искалеченное тело слуги скрючилось под каким-то неестественным углом. Чарльз в оцепенении уставился на него, а затем, силясь понять, что произошло, перевел взгляд на незнакомца.

– …видел своего пса?.. Так ему и надо… – Мужчина наклонился ближе, и слова обрели четкость. – Расстроился небось? Наверное, он хорошо служил, лизал твою заморскую задницу…

С идеальной точностью Чарльз плюнул ему в лицо.

В ответ на него тут же обрушился град ударов. Он корчился, прикрывая лицо руками, пока чей-то сапог не вонзился в раненую ногу. Чарльз заорал, умоляя о пощаде на китайском языке.

– Так ты знаешь китайский, собака!

– Я не плохой человек, – шептал Чарльз на китайском, слабея. Слова приходили к нему инстинктивно – надо заявить о своей невиновности, – и все же, чтобы искупить вину, которую его страна причинила Китаю, он должен вытерпеть боль.

– Псина!

– Я не плохой человек!

– Ты грязная заморская псина, и одно это уже скверно.

– Я не плохой…

– Мои отец и брат тоже были хорошими людьми. Но их обезглавили в Шаньдуне в угоду дьяволам.

– Я не понимаю…

– Эй, парень, иди-ка сюда!

К ним подоспел какой-то высокий подросток.

– Посторожи его.

И с этими словами мужчина удалился.

Когда Чарльз снова открыл глаза, мальчик стоял рядом, глядя на него с любопытством, но без злости.

– Я не плохой человек, – слабо повторял Чарльз свою мантру.

Мальчик промолчал.

– Я работаю в военно-морском училище.

Тишина.

– Я не плохой человек…

Тишина.

– Меня зовут Чарльз, а тебя?

– Вы преподаете в школе для девочек, – неожиданно произнес мальчик, и его большие черные глаза, в которых раньше отражались только любопытство и робость, теперь заблестели.

– Откуда ты знаешь? – Чарльз насторожился и попытался сесть, но не вышло, и он снова лег на спину.

– Моя сестра там учится. Она часто говорит о вас.

– Правда?

– Она хвасталась, что вы часто хвалили ее сочинения.

Чарльз облизнул пересохшие губы:

– Твоя сестра такая высокая?

– Да.

– И она умеет вязать?

– Ага. Она связала шаль для одной из своих учительниц…

– Так ты младший брат Юэюэ! Дэи! Я все о тебе знаю! – Чарльз схватил мальчишку за руку и с жаром зашептал: – Где я? Кто эти люди?

– Это губернаторский особняк, но губернатор сбежал, как только начался обстрел. Эти люди ненавидят вас. После начала бомбардировок они стали рыскать в поисках иностранцев. У того человека, который их возглавил, в Юаньдуне убили семью… – Дэи опустил голову.

– Дэи, можешь передать сестре, где я?

Мальчик испуганно попятился:

– Этот человек убьет меня, как он убил вашего слугу.

Чарльз закрыл глаза. Силы покидали его.

– Принесешь мне попить? Хороший мальчик, – пробормотал он.

Дэи налил воду в тыкву-горлянку и поднес ее к губам Чарльза. Затем, услышав какой-то шорох, мальчик ускользнул, унося с собой тыкву.

То погружаясь в сон, то вновь выныривая, Чарльз смутно понял, что на другом конце двора разожгли костер.

Люди сновали туда-сюда, бросали вещи в огонь, смеялись. Так хотелось добраться до огня, до восхитительного тепла, но он не мог пошевелить ни руками, ни тем более ногами, которые, кажется, больше ему не принадлежали. А затем до Чарльза донеслись ароматы еды и вина, и его оставили одного. Труп Лао Линя куда-то оттащили. Кажется, слух Чарльза обострился: он понимал теперь шутки и перебранку у костра. А еще понял, что этим людям нисколько его не жалко. Но, видит Бог, сам он их вовсе не ненавидел. Он испытывал лишь вселенскую печаль.

Каким знакомым стало это ночное небо. Это зодиак? Дома он был бы на краю неба, а здесь – в самом центре, хотя хвост Скорпиона исчезает. Как это будет по-китайски? Цзяли рассказывала ему историю про влюбленных, которые превратились в две звезды.

Теперь, когда Чарльз умирает, ему нужна именно она, эта женщина, ее тело и душа. Ее гладкое круглое лицо и миндалевидные глаза, ее прекрасный живот, ее огромное, нежное, сочувствующее сердце.

Звезды скользнули ему навстречу. Осталось лишь нестерпимое желание. И холод.

Звезды уплывали вдаль, и его глаза окончательно закрылись. Чарльз провалился в беспамятство: оно навалилось быстро, но нельзя сказать, чтобы было неприятно, ибо даровало ему отрешенность, почти облегчение.

Еще только вчера, казалось У Фан, она стояла по другую сторону операционного стола, подавая скальпель и ножницы заморскому хирургу, который ронял односложные команды. Теперь же она сама держала скальпель, вглядываясь в окровавленную ногу Чарльза, готовая разрезать плоть и извлечь застрявший осколок. То была первая самостоятельная операция У Фан, и помогала ей лишь Ланьлань: несмотря на все приготовления, после бомбежки в больнице почти не было медицинского персонала. Многие устремились лечить раненых в город, и здесь остались единицы. У Фан запретила Цзяли входить в помещение, посчитав ее слишком эмоциональной и впечатлительной.

Она пыталась унять нервы, сосредоточившись на процедуре, отдавая четкие указания, чтобы Ланьлань действовала быстро и правильно:

– Отодвинь простыню чуть ниже… Подай бутылочку… нет, синюю… А теперь надави сильнее: да, вот так. Не бойся, он не чувствует боли.

Весь мир У Фан сузился до операционного стола: для нее сейчас не существовало ничего, кроме пациента, которого нужно было спасти. Она может это сделать. Должна. У Фан мыслила необычайно ясно и действовала предельно четко: разрез, зонд, наложение швов… Она спокойно переносила вид крови или рваных ран, но дивилась: почему никто не предупредил, насколько физически тяжела эта работа?

Наконец, зашив и перевязав рану, У Фан в изнеможении выпрямилась, позволив Ланьлань вытереть ей потный лоб.

– Готово! – Ланьлань вышла из затемненной комнаты, вытирая лицо.

Юэюэ кивнула, а затем резко развернулась: ее высокая тень скользила по пустынному коридору больницы, а шаги отдавались гулким эхом. Она приготовила простой ужин: рис, бамбук, куриный суп. Аппетитный запах ударил в ноздри, стоило им войти в маленькую кухоньку.

Ланьлань без сил опустилась на небольшой табурет.

– Госпожа У чуть не упала в обморок во время операции.

– Если бы только мне разрешили помочь… – проворчала Юэюэ.

– Ты все еще обижаешься? Госпожа У выбрала меня лишь потому, что я помогала старому господину с пациентами. Но ты бы слышала, что она говорила о тебе, даже когда резала господина Ча: его доставили в последний момент – еще минута, и он бы истек кровью! «Бедняга остался бы без ноги, если бы не эта героиня!» Да-да, она именно так и сказала! Чего это ты краснеешь?

Юэюэ, зардевшись еще сильнее, подала ей подогретый суп и невозмутимо осведомилась:

– А что еще сказала госпожа У?

– «Кто бы мог подумать, что хрупкая девочка окажется такой сильной». И она права. И ка́к только вы с братом умудрились дотащить такого крупного мужчину?

– Во дворе валялось брошенное коромысло. А те люди были слишком пьяны. Дэи силен для своего возраста, – с гордостью заметила Юэюэ. – Это он заслуживает похвалы. Я так рада, что брат осмелился прибежать за мной. Отец часто его бил.

– Ты для него как мать. Значит, это твоя заслуга. Теперь ты довольна? Не сомневайся, я ничего не придумала, госпожа У и правда все это говорила.

Юэюэ улыбнулась, и ее лицо смягчилось.

– Мне так хотелось увидеть, как это делают…

– Операцию? – Ланьлань вздрогнула. – Даже госпожа У нервничала. Говорила, что не обучена делать это в одиночку, но у нее не оставалось выбора, поскольку жизнь господина Ча висела на волоске. Но, поверь мне, это… не самое приятное зрелище. Посмотри, у меня губа до сих пор кровоточит: я закусывала ее, чтобы не зажмуриваться.

«Уж я бы ни на секундочку не закрыла глаза», – подумала Юэюэ.

Операция завершилась, и газовую лампу выключили. Хотя они не сомневались, что бомбардировка их не настигнет, на всякий случай решили оставаться в темноте, чтобы больница не стала мишенью. Чарльз лежал на кровати в той же самой комнате, где его прооперировали. Там было так тихо, что Юэюэ решила, что в помещении больше никого нет, и тихонько проскользнула внутрь.

Слова Ланьлань еще звучали в ушах девочки, и она с жадным любопытством разглядывала незнакомые предметы. Осторожно взяв в руки ножницы странной формы, Юэюэ крепко прижала их к груди. Однако, уловив какой-то звук из дальнего угла, осторожно и быстро положила их на пол. С ловкостью лисы – так она выучилась жить, и так ей удалось спасти Чарльза от бандитов – Юэюэ медленно повернулась, затаив дыхание. Только тут она рассмотрела, что на стуле у постели Чарльза сидит Цзяли – прислонилась к его груди, прижалась щекой к его руке и крепко спит.

Юэюэ бесшумно вышла и лишь за дверью перевела дыхание. Память запечатлела трогательную сцену, которую она только что наблюдала, и Юэюэ позволила себе роскошь прокрутить ее в голове несколько раз.

«Ну надо же, господин Ча и госпожа Шэнь! Вот здорово!» Девочка ликовала. Потирая руки и притопывая ногами, она вышагивала по холодной жесткой земле во дворе больницы, время от времени поднимая глаза к чистому небу и из темноты выхватывая взором звезды, которые раньше привлекали внимание Чарльза. Млечный Путь, где встречаются Волопас и Ткачиха. Двое влюбленных. «Господин Ча – это Волопас, а госпожа Шэнь – Небесная Ткачиха», – с восхищением сказала себе Юэюэ.

Не в силах удержаться, она вернулась в палату и на этот раз застала Чарльза одного.

– Это ты, Юэюэ? – Слабый голос остановил ее, когда она уже на цыпочках уходила прочь. – Подойди сюда.

Девочка мигом подскочила к Чарльзу.

– Где я? – спросил он.

– Вы в больнице, господин Ча. Пожалуйста, не двигайтесь. Вам только что сделали операцию. Госпожа У. Пойду скажу ей, что вы очнулись.

Но, не успела Юэюэ убежать, он схватил ее за руку:

– А Цзяли… Госпожа Шэнь. Где она? Мне приснилось…

– Она была здесь. Только что.

– Значит, это был не сон.

Чарльз отпустил руку девочки, и на его лице появилась слабая улыбка. Потом, когда Юэюэ улыбнулась в ответ еще шире, Чарльз задумался, вспоминая.

– Как я здесь оказался? – прошептал он, облизывая пересохшие губы.

– Мой брат Дэи примчался среди ночи и рассказал мне, что случилось. Мы сначала пошли в дом госпожи У, но там никого не было… Хотели поискать ее у госпожи Шэнь, но боялись, что, пока нас нет, эти негодяи сделают с вами что-нибудь плохое, поэтому побежали обратно в особняк губернатора и отнесли вас в больницу – решили, что это самое безопасное место. Затем я пошла в дом госпожи Шэнь, нашла там обеих, они сразу же поспешили вместе с нами сюда, и госпожа У вас прооперировала…

Юэюэ говорила, взволнованно задыхаясь, и Чарльзу оставалось только дивиться смелости и находчивости этой высокой худенькой девчушки. Воистину, в Фуди живут просто необыкновенные женщины, и они вот уже в который раз спасают ему жизнь. Похоже, это вошло у них в привычку.

– Господин Ча? – Юэюэ остановилась и с тревогой посмотрела на него.

Он с большим усилием подался к ней:

– Я обязан тебе и твоему брату жизнью. Спасибо вам обоим…

Юэюэ покраснела.

– Госпожа Шэнь, должно быть, отдыхает на кухне. Я сейчас за ней схожу.

Девочка вприпрыжку бежала по коридору, радостно улыбаясь.

Когда Чарльз снова открыл глаза, перед ним оказалось лицо Цзяли – донельзя обеспокоенное и в то же время ликующее.

– Поцелуй меня, – потребовала она. – Теперь твоя очередь.

Чарльз наблюдал за ней с осторожностью, почти с любопытством и отчасти с недоверием – а вдруг это сон или галлюцинация? – пока не убедился, что и впрямь видит ее наяву. Затем, закрыв глаза и сделав над собой невероятное усилие, он отвернулся со словами:

– Я не Ли Цзянь, чужих жен не целую.

Цзяли мягко, но решительно повернула его лицо к себе:

– Яньбу погиб.

– Что?!

– У Фан только что сообщили. Он был на флагманском корабле… первом, в который попали снаряды… Мой муж мертв.

– Почему непременно мертв? – Голос Чарльза стал резким. – Даже если корабль подбит, экипаж тонет не сразу. Яньбу мог спастись!

– Не думаю… – Цзяли покачала головой. – Кто-то видел, как он упал за борт, а потом исчез. – Она сделала паузу, а потом продолжила: – Ты же знаешь, как Яньбу боялся воды, так и не научился плавать… Он бы долго не продержался…

– Бедный Яньбу! – Голос Чарльза прервался, и он захлебнулся слезами.

Цзяли наклонилась к нему. Чарльз рыдал, а она гладила его по голове, как ребенка.

Через некоторое время Чарльз поднял голову и встретился взглядом с Цзяли, однако в глазах ее увидел не горе, как ожидал, а лишь заботу и любовь. Это тронуло его, но одновременно и опечалило. Значит, судьба приняла решение за них: надо же, как все сложилось.

«До чего же ужасна наша любовь», – сказал себе Чарльз. Но тут же решительно отогнал эти мысли: думать об этом, по крайней мере сейчас, не хотелось. Можно ведь хоть раз побыть эгоистом.

– Мне так жаль, – вздохнул он. – Это огромная потеря для всех нас.

– Я чуть не потеряла и тебя тоже! – Теперь ее голос дрожал.

С почти нечеловеческой силой он притянул Цзяли к себе и, закрыв глаза, поцеловал – слабо, но страстно. Она всей тяжестью легла ему на грудь, так, что аж ребра заболели.

Цзяли что-то неразборчиво пробормотала себе под нос.

– Что ты сказала?

– Да так, ничего. Просто слова, не более…

– Госпожа Шэнь и господин Ча!.. – Юэюэ вихрем ворвалась в кухню и замерла, увидев слезы на лице У Фан. – Вы расстроены, госпожа У?

– Это слезы счастья, – сказала та.

Девочка покачала головой:

– Счастья и печали. Я понимаю. – (У Фан зарыдала громче.) – Но госпожа Шэнь всегда будет с вами. Если она полюбила господина Ча, это еще не значит, что она стала любить вас меньше.

– Ты говоришь прямо как древний мудрец.

– Это правда. Вы с госпожой Шэнь через столько всего вместе прошли. Никто не сможет встать между вами.

– Ах, Юэюэ… – У Фан невольно рассмеялась.

– Рада снова слышать ваш смех.

– Ты столько для нас сделала. Как мне тебя отблагодарить?

Девочка снова покачала головой:

– Я просто отплатила вам за доброту, госпожа У. Я ведь обязана вам и госпоже Шэнь жизнью. – Внезапно она смущенно опустила глаза и добавила: – Но вообще-то, я всегда мечтала кое о чем вас попросить, госпожа У.

– Давай, говори!

– Я хочу стать хирургом, как вы. Пожалуйста, научите меня.

У Фан поклялась сделать все возможное.

«Сколько времени мы уже здесь? – задавалась вопросом Цзяли, осторожно ступая по каменной лодке посреди озера. – День? Три? Неделю? Как летит время!»

Она молилась, чтобы Чарльз скорее поправился, – тогда они смогут отправиться к родителям У Фан в их родовое гнездо, деревню у моря. Перебраться в дом У Фан подруги надумали сразу после операции, когда у Чарльза началось опасное воспаление. Оставаться в больнице было рискованно, а дальнюю дорогу он бы в таком состоянии просто не перенес.

Цзяли сомневалась, что это был мудрый шаг. Чарльз, едва придя в сознание, яростно воспротивился: он боялся, что их здесь обнаружат. Однако У Фан стояла на своем: дом Шэнь сровняли с землей (родители Цзяли, к счастью, послушались дочь и остались у родни в горах), а дом Янь слишком близко к ямыню, да и госпоже Янь доверять нельзя. К тому же верный слуга сообщил, что губернатор с семьей, включая Ли Цзяня, бежал за гору при первых залпах.

У Фан рассудила, что ее дом, хотя он вроде бы и казался наихудшим вариантом для укрытия, на самом деле последнее место, где ямынь станет их искать. Да и вообще, сомнительно, что после побега губернатора в ямыне в ближайшее время станут суетиться. После отъезда родителей и увольнения слуг дом семейства У стоял пустым: если они будут осторожны, ни одна живая душа и не заподозрит, что в доме кто-то поселился.

В любом случае, утверждала У Фан, они останутся там ровно столько времени, сколько Чарльзу потребуется для восстановления.

Но Цзяли все равно тревожилась, поднимаясь по ступеням каменной лодки и цепляясь за холодные жесткие перила. Теперь, когда пагода лежала в руинах, перед ней открывался вид на разрушенный город. Бомбежки прекратились, но «царство» сломлено – повсюду черные пятна пожарищ, фундаменты домов еще дымились, как зияющие раны. Унылая картина опустошения. И вдруг ей почудилось, будто девичьи голоса нараспев произносят строки из Ду Фу: «Пусть даже царство и пало, но горы и реки целы…»

Ребенок толкнулся в утробе. Цзяли прижала руку к животу, и сердце ее сжалось при мысли о Яньбу. Даже сейчас, когда ее любовь к Чарльзу дарила радость и покой, чувство вины точило это счастье, как червь.

Она присела на каменную скамью. Печальное лицо Яньбу внезапно возникло перед глазами, и она ослабела.

– Госпожа! – запыхавшись, подбежала к ней Ланьлань, и Цзяли обрадовалась возможности отвлечься от тягостных раздумий. – Я отдала дровосеку Лао Чжао ваше письмо родителям – он доставит. Завтра снова пойду на рынок, проверю, нет ли ответа. Лао Чжао спрашивал, где мы остановились, но я ничего ему не сказала. Знаю, госпожа У хочет, чтобы мы были осторожны.

– Ты правильно сделала, – кивнула Цзяли, а затем поинтересовалась: – А что с моими младшими сестрами и свекровью?

– Девочек приютил носильщик Лао Цзинь, который всегда очень их любил, как вы знаете…

– Но почему девочкам вообще понадобился приют? Где моя свекровь? Что с ней случилось?

– Не уверена, что вам стоит знать, госпожа.

– Ланьлань! Говори уже.

– Старая госпожа мертва. Ее нашли в кабинете старого господина.

– Моя свекровь… умерла? – Цзяли замерла, потрясенная.

– Прямого попадания не было, но бомба подожгла амбар, и огонь перекинулся на соседние дома, в том числе на дом семьи Янь. Никто не знал, что старая госпожа в кабинете… Когда поняли, было уже поздно. Ван Ма сказала, что дверь в кабинет была заперта изнутри. Слуги шепчутся, будто призраки жены старого господина и его первой наложницы утащили госпожу Янь в мир иной.

– Бедная женщина!

– Не корите себя. Вы с госпожой У столько раз пытались уговорить ее переехать сюда.

– Она была так упряма… – Цзяли содрогнулась при мысли о свекрови, запертой в горящем кабинете. Какой страшный конец!

Ее руки инстинктивно потянулись к животу. Ребенок, которого она носит под сердцем, – все, что осталось от семьи Янь.

– Госпожа, вы как себя чувствуете? – тревожно спросила Ланьлань. – Госпожа У будет ругать меня за плохие вести. Пожалуйста, не переживайте…

– Как это ужасно, – прошептала Цзяли. – Единственное утешение – что ни Яньбу, ни его мать не узнали о смерти друг друга.

– Проводить вас домой? Госпожа У не хочет, чтобы вы долго были на холоде. Да и вас могут заметить. После бомбежек ямынь снова работает: я видела в гавани солдат…

Цзяли рассеянно кивнула, все еще под впечатлением от услышанного, но вдруг заметила в руках у Ланьлань корзину:

– Что это?

Служанка откинула ткань, открыв дюжину яиц.

– Лао Чжао дал. – Она радостно улыбнулась. – Вот Юэюэ обрадуется: она просила яйца для супа.

– Нам бы хоть какую-то еду найти, а она капризничает из-за…

– Госпожа У сказала, что яйца – лучшее лекарство для вас и господина Ча.

– Я пойду с тобой. Помоги мне подняться. – При упоминании о Чарльзе силы вернулись к Цзяли.

Больной спал в старом кабинете У Фан, куда обе они и направились. Тяжесть, что лежала на душе Цзяли после известия о гибели свекрови, отступила при виде этого великана, примостившегося на узком диванчике.

Цзяли сделала знак Ланьлань; та кивнула и удалилась, оставив их наедине.

Боясь разбудить Чарльза, Цзяли не решалась к нему прикоснуться, лишь жадно впитывала глазами каждый изгиб его тела. Как невероятно осознавать, что этот человек, когда бодрствует, полностью созвучен ей, любит каждую частицу ее существа – и тело, и душу.

Теперь Цзяли понимала, в чем вся суть, даже без физического соития. У Фан была права: древние не ошибались. Это действительно наслаждение – она уже чувствовала его вкус. Ее душа пылала, а тело безраздельно принадлежало Чарльзу.

Любить Чарльза было эгоистичной слабостью, Цзяли это знала. Но приближающиеся роды давали ей право на безрассудство – право не считаться с издержками этого удивительного чувства под названием любовь.

Во всяком случае, прямо сейчас не считаться.

– Выпейте лекарство, господин Ча, и тогда получите мой суп, – настаивала Юэюэ.

Ему пришлось снова проглотить отвратительную травяную смесь. Как бы ни был горек отвар, Чарльз знал: он помогает. А яичный суп Юэюэ служил мощным стимулом: благоухающий имбирем и помидорами, с золотистыми полосками яиц сверху – просто пальчики оближешь.

Он одним глотком выпил лекарство.

– Теперь давай сюда свой суп.

Юэюэ ухмыльнулась:

– Вы знаете, как сложно сейчас достать яйца, господин Ча? Это просто чудо, что они у нас есть.

– То, что я вообще жив, уже чудо. Но ты, Ланьлань, госпожа У и госпожа Шэнь – вы все словно богини. И признаться, я уже больше не удивляюсь тому, на что вы способны.

– Ну вот, опять вы за свое, господин Ча, – засмеялась девочка. – Губы у вас в меду, как заметила госпожа У.

– А что еще она про меня говорила?

– Много чего, но я вам не скажу.

– Хорошего, надеюсь? – (Юэюэ улыбнулась.) – А госпожа Шэнь?

– А что госпожа Шэнь?

– Она что-нибудь говорила обо мне?

– А как же! Между прочим, она только что к вам приходила.

– Правда?

– Вы спали, но… – Юэюэ снова улыбнулась, на этот раз лукаво, – она немного постояла рядом.

Чарльз попросил девочку позвать У Фан. Он хотел, чтобы та увидела, насколько ему лучше. Должно быть, это уже третий день их пребывания в доме У – подруги ради него отложили отъезд в деревню Дин, – и Чарльз не хотел, чтобы они задерживались в Фуди дольше необходимого.

В любой момент Ли Цзянь мог вернуться и их найти. Или, не дай бог, ямынь прознает, где они прячутся. Чарльз беспокоился не за себя, а за женщин. Он иностранец, его легко отпустят: европейцы в Китае, какие бы проступки ни совершили, обычно отделывались легким испугом, защищенные положениями договоров, подписанных после Опиумных войн. Но вот женщины заплатят высокую цену, в особенности У Фан, которой не стоит рассчитывать на снисхождение властей. Ее отдадут под суд за государственную измену и, если признают виновной – что казалось весьма вероятным, – сурово накажут. Чарльз в этом не сомневался. Еще летом в соседней провинции публично казнили известную феминистку, одну из немногих сокурсниц У Фан в Японии: молодую женщину ложно обвинили в покушении на убийство и обезглавили. Это вызвало огромный общественный резонанс, но маньчжуры в содеянном не раскаялись.

Ожидая У Фан, Чарльз любовался видом на озеро, который открывался из окна. Солнце клонилось к закату, и, глядя на водную гладь, Чарльз вспоминал тот день, когда они с Яньбу вышли в море. Для Чарльза Яньбу не умер. Возможно, именно поэтому Чарльз еще не оплакивал его. Весть о смерти Яньбу казалась нереальной. Вот-вот он появится, живой и невредимый. Хороший, красивый молодой человек, но, как ни крути, все-таки мужчина. Итак, Чарльз выбрал ее, Цзяли. Пока между ними не было ничего, кроме поцелуев, однако чувство вины в Чарльзе все равно засело глубоко, как заноза. И вновь его поразила смелость, с которой эти две женщины сами вершили свои судьбы.

Вот что значит быть любимым, всецело и бесстрашно, такими отважными сердцами!

Что сказал бы Яньбу, увидев Чарльза с Цзяли? Чарльз закрыл глаза и мысленно взмолился о прощении: «Я правда люблю вас обоих». Как будто это хоть в какой-то степени умаляло его вину.

Цзяли не нравилось, когда он цитировал эти слова. Дни романтических стихов закончились, настаивала она, слова без действий подобны пустым сердцам.

На столе лежали бумага и перо: должно быть, их оставила всегда предусмотрительная У Фан, эта необыкновенная женщина, его спасительница. В великом круговороте событий она была подобна Будде, всевидящая и всепрощающая. Но она тоже всего лишь человек из плоти и крови, и ей присущи слабости. Чарльз прочитал это в ее глазах, когда У Фан наблюдала, как он обнимает Цзяли.

Как ужасна и беспощадна любовь.

Что там говорила ему Юэюэ? Она видела в городе иностранцев? Бомбежки прекратились – значит ли это, что китайцы проиграли войну?

Чарльз с некоторым усилием наклонился, чтобы взять бумагу и перо. Нужно написать Полу. Юэюэ сможет передать записку. Пол захочет узнать, что случилось с его соотечественником.

Никогда еще их дом, этот особняк, который отец строил всю жизнь, не казался ей прекраснее. Воспоминания обрушивались на У Фан, куда бы она ни посмотрела. Теперь дом пустовал, но она любила это просторное жилище, совершенно лишенное украшений: часть вещей родители забрали с собой, но большую часть раздали. Так и должно быть.

Несколько минут назад, убедившись, что Чарльз поправился, У Фан сообщила ему и Цзяли, что они готовы к отъезду. И лучше поторопиться, поскольку их в любой момент могут обнаружить. Отправляемся в путь завтра утром, решила она, не позже.

Как и Цзяли, У Фан потянуло к каменной лодке на озере; поднимаясь по ступеням, она вновь ощутила запахи и звуки прошлого:

«Мы клянемся быть сестрами навек. Мы никогда не расстанемся, что бы ни случилось…»

Казалось, это было только вчера. Куда утекло время?

К ней подбежала Юэюэ:

– Ах, госпожа У! Что же нам делать?

– Прежде всего, успокойся, Юэюэ, – посоветовала У Фан запыхавшейся девочке, но и в ее сердце тоже невольно закрался страх. – Что случилось?

– Господин Ли и солдаты ямыня у ворот! Господин Ли требует, чтобы ему немедленно выдали госпожу Шэнь.

Их все-таки нашли. У Фан знала: это был лишь вопрос времени.

– Вот письмо от господина Ли. – Юэюэ протянула ей бумагу. – Он велел передать, что ждет ответа немедленно.

У Фан быстро пробежала глазами послание, а затем резко подняла взгляд.

Девочка потупилась:

– Боюсь, это отец нас выдал. Дэи сказал мне, что отец увидел, как я торгуюсь на рынке, покупая рис, и последовал за мной. Я только что заметила его в толпе солдат. Это в его духе, он страшный трус…

– Не унывай, Юэюэ. Они еще до нас не добрались.

– Но они прямо на улице, и их очень много! – Девочка, обычно такая спокойная, теперь говорила дрожащим голосом. – Как вы думаете, дом окружен и с другой стороны тоже?

– Думаю, нет, но они быстро выяснят, что здесь есть черный ход…

– У господина Ли недобрые намерения в отношении госпожи Шэнь: он сказал, что…

Юэюэ протянула У Фан что-то еще – надо же, а та поначалу и не заметила, что у Юэюэ в руках посылка. У Фан достала свадебное платье, и мягкий красный шелк словно бы внезапно окрасил ее ладонь.

– Госпожа Шэнь должна надеть вот это… – возмущенно закончила девочка.

У Фан сложила платье:

– Иди и скажи господину Ли, что она придет.

– Как придет?

– С одним условием: мне нужно время, чтобы подготовить госпожу Шэнь к свадьбе. Пусть подождет до завтрашнего утра.

– Но, госпожа У, вы же не собираетесь…

– Доверься мне, Юэюэ. У меня есть план, я объясню позже. Сейчас нужно, чтобы Ли Цзянь поверил, будто мы ему подчинимся.

– Чтобы у нас было время собраться и сбежать? – В голосе девочки прозвучала надежда.

У Фан кивнула:

– Передай ему ответ, а затем сразу возвращайся и найди Ланьлань. Вам обеим нужно собрать госпожу Шэнь и господина Ча в дорогу. Им придется срочно уехать.

Юэюэ кивнула и уже кинулась было прочь, но У Фан остановила ее:

– Постой. Вот еще что. Господину и госпоже пока не говори. – Она кивнула на записку и платье. – Не хочу их тревожить.

Девочка сделала шаг к выходу и снова обернулась:

– Госпожа, Ланьлань только что рассказала мне о госпоже Янь.

– Да, я знаю.

– Она была недобрым человеком, но мне грустно, что ребенок вырастет без отца и бабушки.

– Без бабушки – да, но насчет отца мы пока не можем быть уверены.

– Но я думала…

– Смерть молодого господина еще не подтверждена. Мы знаем, что их корабль затонул и его выбросило за борт, однако он мог выжить.

– Но вы же сказали госпоже Шэнь… – Девочка осеклась. Они переглянулись, и Юэюэ решительно кивнула. – Я понимаю.

Когда Юэюэ скрылась из виду, У Фан снова перечитала письмо Ли Цзяня.

Едва дочитав до конца, она услышала на улице нетерпеливое постукивание конских копыт. Спустя мгновение вернулась Юэюэ:

– Я передала сообщение, госпожа У, и вот еще одна записка от него.

На этот раз Ли Цзянь отбросил всякие церемонии и выражался предельно кратко и по существу:

У Фан смяла записку в кулаке и взглянула на темнеющее небо. Солнце уже зашло. Ей полегчало: ее риск, похоже, оправдался. Она совсем не была уверена, что Ли Цзянь согласится на отсрочку.

– Нельзя терять время, – поспешно сказала У Фан. – Иди и проверь, есть ли солдаты у задних ворот. Действуй осторожно, чтобы тебя не заметили. Потом найди меня в зале.

Девочка вскоре вернулась и сообщила:

– Госпожа! Они и у задних ворот тоже.

У Фан выругалась: значит, Ли Цзянь все-таки ей не доверяет! Хотя сердце ее сжалось, она с видимым спокойствием взглянула на Юэюэ.

– Сколько там солдат? – уточнила У Фан.

– Шестеро.

– А сколько было у главного входа, когда ты их там увидела?

– Ну… Пожалуй, около двадцати. Госпожа, что же нам делать?

– Не так громко, Юэюэ, подойди ближе и слушай. – У Фан жестом подозвала девочку; в голове у нее рождался план. – Вот как мы поступим…

Сгустилась ночная тьма, и кругом царила тишина. Рядом с У Фан крепко спала Цзяли, одетая в свое красивое свадебное платье – то самое, что У Фан когда-то стащила перед поездкой в Пекин.

Уговорить Цзяли надеть этот наряд, убедить ее перед отъездом выйти замуж за Чарльза, чтобы ребенок не родился без отца, оказалось нетрудно.

Как же весело они провели время, совсем как в старые добрые времена! Цзяли облачилась в свой свадебный наряд, а У Фан – в платье, которое прислал Ли Цзянь.

– Откуда оно? – с любопытством спросила Цзяли.

– От тайного поклонника, – ответила У Фан.

Подруги весело смеялись, глядя, как ткань платья натянулась, обозначая живот Цзяли. Та была в таком приподнятом настроении, что не заподозрила ничего, когда У Фан подмешала ей в чай снотворное.

Это было самое легкое снотворное, совершенно безопасное. Такую же дозу при содействии Юэюэ получил и Чарльз. Усыпить их обоих было совершенно необходимо – иначе они ни за что бы не согласились уехать без У Фан, а она не могла позволить себе так рисковать.

Цзяли развернулась спиной к У Фан. Она спала в той позе, какую часто выбирают для удобства женщины на поздних сроках беременности: одну ногу закинула на подушку, освобождая место большому животу.

Наклонившись, У Фан обняла Цзяли сзади, повторив изгибы любимого тела, стараясь не разбудить.

«Дитя мое, душа моя, люби мужчину своей мечты, живи вместе с ним, и пусть мое благословение всегда будет с тобой, где бы я ни оказалась. Может, мне и удастся выбраться отсюда целой и невредимой – кто знает? Но если даже и нет, хотя бы ты будешь свободна».

Мысль о том, что она, возможно, никогда больше не увидит Цзяли, была невыносима. У Фан познала одиночество, какого не ведала прежде.

Но что-то – вернее, кто-то – легонько толкнул ее через живот Цзяли. Нерожденный ребенок. Словно протянутая из другого мира рука.

– Привет, – осторожно ответила ему У Фан, и ее настроение переменилось. – Я твоя вторая мать, Черная змея. Что такое? Боишься, что я тебя подведу? Думаешь, меня не будет рядом? Чушь. Может, я и не смогу быть рядом, когда ты появишься на свет, но сделаю все возможное, чтобы остаться в твоей жизни. И мы втроем – ты, я и она – будем против всего мира.

У Фан ждала в зале. Ланьлань уже стояла там со всем багажом. Вскоре они увидели три фигуры, появившиеся из-за каменной лодки. В лунном свете У Фан разглядела Дэи, Юэюэ и мужчину, которого встречала раньше, – доброго друга их семей.

– Повозка ждет у задних ворот, – прошептала Юэюэ.

– А солдаты?

– Они все пьяные и крепко спят – выпили вина, которое мы им поднесли.

У Фан улыбнулась – снотворное было сильным, так что пройдет немало времени, прежде чем они очнутся.

– Тогда поторопитесь, – приказала она.

Когда они впятером наконец уложили Чарльза и Цзяли в повозку, первые лучи зари уже занимались на горизонте.

У Фан повернулась к Юэюэ:

– Езжайте. Пора.

Девочка поколебалась, заметив на У Фан свадебное платье:

– Госпожа, вы ведь не собираетесь ехать в этом наряде?

– План изменился. Я с вами не поеду. – У Фан повернулась к служанке. – А тебя, Ланьлань, я прошу остаться со мной.

– Но, госпожа, я не понимаю! – Взволнованный голос Юэюэ становился все громче. – Почему вы остаетесь? И почему вместе с Ланьлань, а не со мной?

– Тсс, – утихомирила ее У Фан. – Слушай. Ночью я все хорошенько обдумала. Допустим, мы все уедем. Но, даже если пьяные солдаты у задних ворот не поднимут сейчас тревогу, завтра, как только откроют главные ворота, дом найдут пустым и сразу заподозрят неладное. Ли Цзянь без труда разошлет приказы на все заставы, и вас быстро нагонят. Поэтому будет лучше, если я останусь здесь, чтобы выиграть для вас время. Вот почему я в этом платье и почему Ланьлань должна быть со мной – чтобы обмануть Ли Цзяня, заставив его думать, будто я госпожа Шэнь. Он ничего не заподозрит… По крайней мере, какое-то время. Я, конечно, буду скрываться под свадебной накидкой. Постараюсь отвлекать его как можно дольше.

– Однако это слишком опасно, – шепотом, но горячо возразила Юэюэ. – И я уверена, госпожа Шэнь и господин Ча не хотели бы…

– Не останавливайтесь, пока не доедете до деревни Дин. Никаких остановок – запомнила? Иначе господин Ча или госпожа Шэнь могут проснуться, а я этого не хочу. Письмо для моего дяди у тебя? Ты знаешь, что делать по прибытии?

Девочка кивнула, однако всхлипнула:

– Да, но…

– Это приказ, – твердо заявила У Фан. – Ли Цзянь желает заполучить госпожу Шэнь, а не меня. Узнав правду, он меня отпустит.

– Но господин Ли тщеславен и злопамятен! Он захочет вас наказать! – в отчаянии воскликнула Юэюэ.

У Фан усмехнулась:

– Сначала он, конечно, разозлится. Но ты недооцениваешь мой дар убеждения. Разве ты не слышала, как твоя госпожа часто говорила, что Ли Цзянь ко мне неравнодушен? Уверена, у меня есть влияние на этого повесу.

– С позволения сказать, госпожа, вы не можете быть в этом уверены!

– Ну же, Юэюэ, – мягко, но настойчиво проговорила У Фан, – будь умницей и доверься мне. Я всем сердцем надеюсь вскоре присоединиться к вам. А пока я на тебя рассчитываю – не подведи меня.

– Госпожа У, умоляю!..

Терпение У Фан лопнуло. Она сверкнула глазами:

– Ты понапрасну тратишь драгоценное время. В путь, сию же минуту!

В полной тишине Ланьлань и У Фан пересекли пустынную усадьбу. В первых лучах рассвета У Фан заметила свое отражение в полированной поверхности огромной фарфоровой вазы.

Перед ней предстала утонченная женственная фигура. Выглядела она как настоящая невеста.

Едва женщины приблизились к воротам, как услышали снаружи шум. Затем раздался громкий нетерпеливый стук.

– Они уже здесь! – тревожно прошептала Ланьлань, и ее лицо побледнело.

– Иди открой ворота, – спокойным, будничным тоном произнесла У Фан. – Действуй медленно, но уверенно. А потом вернись и встань рядом с паланкином.

У Фан шагнула в паланкин, и ее мгновенно окружила густая, почти удушающая алая мгла. Интересно, Цзяли в день своей свадьбы видела такую же? У Фан почувствовала ее близость – подруга как будто сидела рядом. Глубоко вдохнув, У Фан взяла с бархатной подушки красную фату и набросила на голову. Закрыла глаза.

И тогда поцелуй, украденный на реке во время их поездки в Шанхай, воскрес в памяти, освободившись из глубин прошлого: яркий, теплый, смущающий и страстный. Сердце У Фан так и разрывалось на части, разбивалось на тысячу осколков. Испытывая легкую тошноту, она в поисках опоры оперлась о стенку паланкина.

Что делать? Она чувствовала себя слабой, как котенок. Ей сейчас нужна каждая капля оставшегося мужества – чтобы не сорваться, не бросить все и не побежать прочь. Не из страха быть пойманной и казненной, а потому, что мысль о жизни без Цзяли просто невыносима.

Тихий, полный отчаяния голос Ланьлань разрушил чары:

– Госпожа У… Я не хочу открывать ворота. Мне страшно.

И в этот момент У Фан вновь обрела себя: ведь миссия Черной змеи еще только начиналась.

– Открывай, Ланьлань, – спокойно сказала она. – И ничего не бойся. Я знаю, что делать.

В процессе работы над романом «Достойные женщины из Фуди» меня вдохновляли многие произведения, авторам которых я бесконечно благодарна.

Оперы, которые создавали мне настроение:

• северокитайская опера «Цветок как залог любви» («Хуа Вэй Мэй»);

• пекинская опера «Оскорбленная женщина» («Цинь Сянлянь»);

а также, хоть я и не знаю итальянского:

• «Аида» Джузеппе Верди;

• «Богема» Джакомо Пуччини;

• «Травиата» Джузеппе Верди;

• «Мадам Баттерфляй» Джакомо Пуччини;

• «Турандот» Джакомо Пуччини.

Невозможно перечислить все, что я прочла за последние десять лет, – я безнадежный книжный червь, – но особенно меня вдохновляли вот эти книги:

• «Тонкая работа» Сары Уотерс;

• «Узорный покров» Уильяма Сомерсета Моэма;

• «Познание Востока» Поля Клоделя;

• «Поездка в Индию» и «Морис» Эдварда Моргана Форстера;

• «Антуанетта» («Безбрежное Саргассово море») Джин Рис;

• «Публичный успех, частная скорбь» Исидора Сирила Кэннона;

• «Сон в красном тереме» Цао Сюэциня.

Я чрезвычайно признательна моим первым читателям, чья доброта и мудрость были просто бесценны: Эндрю Гисту, Сьюзи Джолли, Люси Эйчисон, Тому Сантхаусу, Марте Фрэнкс и Кёрстен Валентине.

Большое спасибо неизменно верившим в меня редакторам, чьи проницательные замечания помогли существенно улучшить текст: Джессике Вуллард, Молли Слайт и Лоре Али.

Кроме того, благодарю за щедрую поддержку «Общество авторов»[63].

И самое главное – спасибо моему любимому Джонки. За всё.

Имеется в виду Айсиньгьоро Цзайтянь, предпоследний император Империи Цин, правивший в 1875–1908 годах под девизом «Гуансюй», что в переводе с китайского означает «Славная преемственность». – Здесь и далее примеч. перев.

Опиумные войны (1840–1842, 1856–1860) – военные конфликты между западными странами и Империей Цин, которые разгорелись на территории Китая в XIX веке в основном из-за торговли опиумом; в результате этих войн Китай был вынужден уступить европейским державам часть своих территорий.

По-китайски это выражение употребляется в значении «иллюзорность».

Минимальной значимой единицей в китайском языке является слог.

Поскольку идеалом женской красоты в Китае считалась крошечная ножка, девочкам из состоятельных семей бинтовали ноги, чтобы не дать стопе расти.

Хакка – субэтническая группа, проживающая в основном на юго-востоке Китая; считаются потомками жителей Северного Китая, которые из-за войн переселились на юг страны.

В китайской традиции красный – цвет радости, а потому на свадьбу всегда надевали наряды красного цвета.

Считается, что в первой части фразы говорится о красоте Си Ши, а во второй – о красоте Ван Чжаоцзюнь, двух из четырех великих красавиц Древнего Китая.

Золотой век китайской поэзии (618–907), наследие которого составляет более 50 000 дошедших до нас стихотворений.

После свадьбы молодые по традиции навещают с дарами дом родителей невесты.

Прямое восхождение – координата объекта на небесной сфере, которая не меняется при суточном вращении Земли.

В Китае в качестве обращения к постороннему человеку могут употребляться термины родства, это считается проявлением вежливости.

Чжан Хэн (78–139) – ханьский эрудит, астроном, изобретатель и поэт.

Ямынь – в имперском Китае присутственное место, где государственные чиновники вершили суд и осуществляли управление.

Традиционный Праздник середины осени отмечается в пятнадцатый день девятого лунного месяца.

Ли Бо (701–762) – знаменитый поэт эпохи Тан.

Имеется в виду карательная операция британских колониальных властей в 1890-х годах в Южном Китае, в ходе которой были казнены десятки местных жителей. Символ колониального насилия, позднее использовавшийся в китайской антиимпериалистической пропаганде.

Захватив Китай, маньчжуры заставили всех мужчин брить голову, оставляя косичку, что было символом покорности.

Праздник Цинмин – День поминовения усопших.

Дракон и феникс, изображенные вместе, символизируют пару влюбленных, которые связаны навечно, а также счастливый брак.

Мацзу – китайская богиня моря, почитаемая с XI века, изначально реальная историческая личность, Линь Монян (960–987), девушка – спасительница рыбаков с острова Мэйчжоу. Канонизирована как покровительница мореплавателей и рыбаков. Культ особенно распространен в прибрежных районах Южного Китая и среди представителей китайской диаспоры в Юго-Восточной Азии.

Во времена династии Хань (206 до н. э. – 220 н. э.) император Ай-ди безумно любил своего молодого фаворита по имени Дун Сянь. Однажды, когда тот уснул, прижавшись к рукаву императора, Ай-ди не захотел его будить и вместо этого отрезал свой рукав, чтобы не потревожить возлюбленного. Этот жест стал символом самозабвенной преданности.

Ричард Проктор (1837–1888) – английский астроном-картограф, создатель детальных карт Марса. Александр фон Гумбольдт (1769–1859) – немецкий ученый-энциклопедист, автор фундаментального труда «Космос». Оба внесли значительный вклад в развитие астрономии XIX века.

Считается, что только мальчик может кормить души предков, поэтому китайцы так жаждут рождения наследника.

Название вымышленное, но явно отсылает к реальным тайным обществам и революционным группам, которые действовали в начале XX века среди китайских студентов за границей, особенно в Японии.

«Баллада о Мулань» – древнекитайская народная баллада (V–VI века), входящая в сборник «Юэфу», рассказывает о девушке Хуа Мулань, которая под мужским именем служила в армии вместо отца. Самый ранний сохранившийся текст датируется эпохой Тан (618–907).

«Троесловие» – классический китайский учебный текст эпохи Сун (XIII век), используемый для начального обучения детей.

Безжалостный наставник – традиционное понятие китайской педагогики, отражающее конфуцианский идеал строгого учителя, чья требовательность считается проявлением истинной заботы об учениках. Характерно для классической системы образования.

Лунные ворота – традиционный элемент китайской садовой архитектуры, символизирующий гармонию неба (круглый проем) и земли (квадратный порог).

В конце XIX века парк Цзычжулинь в Шанхае был известен как место встреч реформаторов и иностранных активистов.

Слова принадлежат Фань Чжунъяню (989–1052), государственному деятелю эпохи Сун.

Выражение восходит к эпохе Тан (VI–IX века) и обозначает мужские пиршества в кварталах куртизанок.

Традиционный эвфемизм супружеских утех.

Высказывание приписывается Конфуцию, который осуждал пьянство, считая его препятствием для соблюдения ритуалов.

Провинциальное воинское подразделение эпохи Цин (1644–1912), специализировавшееся на охране границ и подавлении восстаний. В отличие от столичных маньчжурских частей, комплектовался преимущественно китайскими солдатами. Командиры таких батальонов часто получали особые полномочия в пограничных регионах.

Традиционные китайские эротические изображения, распространенные среди представителей состоятельных классов во времена династий Мин и Цин. Название отсылает к «Весеннему дворцу» – аллегории чувственных удовольствий.

Имеется в виду последняя крупная реформа системы экзаменов в 1905 году: отмена традиционных конфуцианских испытаний и введение западных учебных дисциплин. Вызвала раскол среди чиновников и ускорила падение империи Цин.

Это историческое разговорное выражение, которым в XIX – начале XX века называли иностранцев (особенно европейцев или американцев), долго проживших в Китае и считавших себя знатоками местных обычаев.

Ду Фу (712–770) – великий китайский поэт эпохи Тан.

В эпоху Тан мужчины закалывали волосы.

Перев. А. Гитовича.

В западной культуре (особенно в США и Великобритании XIX–XX веков) существовала традиция преподносить учителям яблоки в знак признательности.

Конфуцианский идеал духовного родства, восходящий к легенде о музыканте Юй Бае, который разбил свой инструмент цинь после смерти единственного слушателя, понимавшего его музыку. В XX веке прогрессивные китаянки переосмысливали это понятие, ища «родственные души» вне традиционных рамок.

«Растирать тушь» – намек на традиционную роль ученого-мужчины, который в этом отрывке добровольно становится «ассистентом» женщины-интеллектуалки.

Чунъян – традиционный китайский осенний праздник, который отмечается в девятый день девятого месяца по лунному календарю.

Восемь Бессмертных – культовая группа даосских святых, ставшая важной частью китайской народной культуры. Упоминаются двое Бессмертных из восьми: Лань Цайхэ, изображаемый с корзиной цветов и часто в женском облике, и Ли Тегуай, хромой, с железным посохом и тыквой-горлянкой.

Яньбу декламирует стихотворение Ван Вэя «В девятый день девятой луны вспоминаю о братьях, живущих в Шаньдуне», здесь и далее перев. Л. Меньшикова.

Имеется в виду застольная игра наподобие «камень-ножницы-бумага».

Имеется в виду характерная обувь маньчжурок эпохи Цин; высота таких туфель подчеркивала общественный статус, заставляя женщину двигаться медленной, плавной походкой, что считалось признаком благородства и грации.

Это вольный пересказ стихотворения Ду Му (803–852) «Подарок на прощание».

Цзунли Ямынь – существовавшее в 1861–1901 годах государственное учреждение империи Цин, аналог министерства иностранных дел.

Наньлин – вымышленный город, символизирующий в данном романе стратегически важный опорный пункт маньчжурской власти. Название можно перевести как «Южный перевал», что подчеркивает его географическую и военную значимость.

Имеется в виду фигура в китайских шахматах, похожая на короля, с ограниченной зоной движения.

«Генерал Люй Бу и красавица Дяочань» – популярный историко-романтический сюжет, восходящий к роману Ло Гуаньчжуна «Троецарствие». Дяочань, придворная танцовщица, по приказу министра Ван Юня разыгрывает любовный треугольник между легендарным воином Люй Бу и его приемным отцом, тираном Дун Чжо, что приводит к убийству последнего.

Ханьские националисты – политическое течение, ставящее культуру и интересы этнического большинства Китая на первое место.

В эпоху Цин мужчинам предписывалось заплетать волосы в косу.

Так называли юного помощника ученого – персонажа, часто фигурирующего в исторических романах.

Тайшань – одна из пяти священных гор даосизма в Китае, расположенная в провинции Шаньдун; на протяжении тысячелетий считалась символом императорской власти.

Имеются в виду надписи на красных лентах по обе стороны от двери буддистского храма.

«Песня о крае разоренном» – стихотворение Ду Фу, в котором описываются ужасы войны и разрушения.

По легенде, Небесный Старец связывает щиколотки предназначенных друг другу людей невидимой красной нитью, которая не рвется, не путается и выдерживает любые испытания.

Гуаньинь – бодхисаттва (богиня) сострадания в буддизме Махаяны, одна из самых почитаемых фигур в китайской духовной традиции.

«Общество авторов» («The Society of Authors») – британский профсоюз, объединяющий писателей, иллюстраторов и переводчиков литературы.