Пламенев. Книга VI

Глава 1

Ноги несли сами. Я не чувствовал их — только глухую, пульсирующую боль в груди, в боку и плече, где повязки давно промокли и теперь липли к коже мокрым, холодным тряпьем. Каждый шаг отдавался в ранах, но это было неважно. Важно было успеть.

Улицы Мильска мелькали перед глазами — заборы, фонари, редкие прохожие, шарахающиеся в стороны. Я не сбавлял скорости. В голове стучала одна мысль, жесткая, как гвоздь: все, что я строил полгода, придется бросить.

Банда. Авторитет. Отряд. Место, где меня приняли, где я стал кем-то. Червин, ребята, Аня — всех, кто стал близким, я подставил.

Дмитрий Топтыгин вышел на меня через нее. Следователь рода. Он копал, задавал вопросы, и она ответила. Не со зла, не из предательства — из страха.

Но это уже не имело значения. Если Дмитрий действовал по поручению рода, уже завтра в «Мишку» могут ворваться маги в красных мундирах. И тогда…

Я заставил себя бежать быстрее, хотя ноги подкашивались, а перед глазами плыло.

«Косолапый Мишка» вынырнул из темноты знакомым силуэтом. Я не стучался — толкнул дверь кабинета и вошел, опираясь плечом о косяк. Левую руку пришлось прижать к боку, чтобы не мешала.

Червин сидел за столом, что-то читая. При моем появлении поднял голову от книги. Лампа давала ровный свет, падающий на его лицо, высвечивая глубокие морщины и седину на висках. Секунда — и он увидел, в каком я состоянии. Отложил перо, откинулся на спинку кресла, лицо стало жестким, внимательным.

— Садись, — сказал он ровным голосом.

Я не сел. Сделал шаг вперед, вцепившись пальцами в край стола. Древесина была холодной, шершавой.

— Дмитрий Топтыгин. Он вышел на меня. Через Аню. — Голос сорвался, пришлось сглотнуть. Горло пересохло, язык прилипал к небу. — Она рассказала ему слишком много. Он знает, кто я. Откуда. И если он… — Я перевел дыхание, не став договаривать, и сразу перешел к сути. — Мне нужно бежать от вас всех как можно дальше. Сейчас. Чем быстрее, тем лучше.

Червин слушал не перебивая. Только пальцы его на столе сжались, костяшки побелели. Когда я замолчал, он поднял руку — жест короткий, властный.

— Сядь.

Я хотел возразить, но он посмотрел так, что слова застряли в горле. Я опустился на стул, чувствуя, как дрожат ноги. Обивка сиденья была потертой, пружины продавлены — я знал этот стул, сидел на нем десятки раз. Сейчас он казался чужим.

— Если он напал на след, — Червин говорил медленно, разделяя слова, — почему тебя до сих пор не схватили? Почему не пришли сюда, в «Мишку», с ордером и десятком магов? Почему послали какого-то следователя к девчонке, а не взяли тебя прямо?

Я открыл рот и закрыл. Ответа не было.

— Не знаю, — выдохнул я. — Может, собирает доказательства. Может…

— Может, у него нет доказательств. — Червин перебил, не повышая голоса. — Может, он действует на свой страх и риск, без санкции рода. Или у него есть причины не спешить. Но, прежде чем бежать, нужно понять, с чем мы имеем дело. — Он помолчал, глядя мне в глаза. — И для этого, прости, но ты должен рассказать все. Без утайки. Я не настаивал раньше, потому что у каждого свои секреты, но теперь должен знать, из-за чего весь сыр-бор. Иначе могу сделать что-то не так или не сделать нужного вовсе.

Я замер. Конечно, я знал, что такой момент когда-то может наступить, но все же это было тяжело. Рассказать все. То, что я прятал от всех, кроме Пудова. Мою сущность Практика. Путь, который сделал меня тем, кто я есть. И который по той сожженной брошюре был приговором.

Червин ждал. Его лицо в свете лампы было спокойным, жестким. Он не торопил, не давил. Просто сидел, положив здоровую руку на стол.

— Ты уже втянул меня во все это, — сказал он, и в голосе не было упрека, только констатация, — когда пришел ко мне полгода назад. И теперь, когда по твою душу пришел следователь из Топтыгиных, уже поздно закрываться.

Я выдохнул.

— Больше полугода назад в лесу около моей деревни с неба упал человек. Маг. Я называл его Звездным. Он был из уничтоженного рода Пламеневых. Он понял, что я не Маг, и научил другому пути, который в империи считается запретным.

Я поднял голову, глядя Червину в глаза.

— Это называется Практика. Я не строю Вены и Сердце. Я пропитываю Духом тело. Кровь, плоть, кости. У Ратникова в квартире мы с Пудовым нашли брошюру, в которой было подробно описано, кто такие Практики, и сказано, что все они — враги империи и будущие массовые убийцы. Ратников был ярым фанатом императора и империи, так что, узнав во мне Практика по признакам из той брошюры, слетел с катушек и попытался убить меня как можно быстрее невзирая на обстоятельства, потому он и напал на нас во время сражения с Воронами.

Червин не изменился в лице. Только смотрел внимательно, не отрываясь. Потом спросил:

— Но я могу почувствовать резонанс наших Сердец Духа. Могу оценить твой уровень, силу. Как это возможно?

— Хитрость, — пожал я плечами. — Звездный пожертвовал собой, чтобы я смог сбежать от преследования Топтыгиных, и отдал мне что-то вроде источника своей магии. Он и создает поддельные Сердце и Вены, маскируя меня от обнаружения посторонними. Но такая маскировка не скрывает мои особые способности вроде ускоренного восстановления или физической силы. И Дмитрий, похоже, что-то заподозрил, пока охранял меня после того, как я убил того лиса на Камне Духа.

— При чем тут Аня? — Червин подался вперед, опираясь локтем на стол.

Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Аня тоже оказалась Практиком. Мы узнали это совершенно случайно. Я посчитал нечестным, что люди, которые стараются годами, могут не добиться успехов в использовании Духа только потому, что не знают, по какому пути они должны идти. Так что я объяснил ей тонкости и оставил тренироваться самостоятельно, пока искал духовную траву для Игоря. Но за это время Аня рассказала Дмитрию про позы. Он пришел к ней, пока меня не было. Напугал, сказал, что она преступница, что ее повесят. И она… — Голос сел. — Она не знала, что это запрещено. Я не предупредил. Думал, так безопаснее.

Червин молчал несколько секунд. Потом откинулся на спинку кресла, потер переносицу.

— Как я уже сказал, будь у Дмитрия прямые доказательства, он бы уже пришел. С ордером, с магами. Но он медлит. Значит, либо доказательств недостаточно, либо у него есть личный мотив держать расследование в секрете.

Он сделал паузу внимательно глядя на меня.

— Если первое — нам нужно выиграть время. Если второе — тем более. Бежать сейчас, не разобравшись, что именно он знает и кому доложил, — значит, играть втемную. А это рискованно. К тому же так ты только дашь ему понять, что его подозрения правдивы.

Я слушал, и внутри постепенно утихала паника. Червин говорил спокойно, взвешенно, и это действительно успокаивало.

— Моментальное бегство необязательно, — продолжал он. — Но тебе лучше на время уйти из города. Скажем, я отправил тебя на одиночную миссию. Пока мы не поймем, что у Дмитрия на руках и как он собирается действовать.

— Если останусь, если он не будет уверен, что я сбежал, то он придет сюда. — Я поднял голову. — И тогда под удар попадут все.

— Я здесь разберусь. Через Игоря выясню, что знает Дмитрий и есть ли у него официальные полномочия. Ты нам сейчас нужен живым — не за решеткой и не в розыске. Остальное потом.

Я поднялся. Ноги держали, хотя в груди саднило, а повязки кровоточили.

— Спасибо. За все.

Червин махнул рукой.

— Иди. В одном ты прав. Чем быстрее уйдешь, тем меньше будет для всех проблем.

Я кивнул, развернулся и вышел в коридор, чувствуя спиной его взгляд.

* * *

Ворота города были закрыты. Я свернул влево — туда, где стена шла вдоль складов. Нашел место, где из-за особенностей рельефа стену сделали ниже, чем обычно. Снаружи в этом месте специально добавили небольшой ров, но изнутри ничего такого не было.

Руки нащупали выступы и достаточно глубокие выщерблены в дереве. Я подтянулся, зашипел от боли — в боку что-то рвануло, будто ножом полоснули. Повязки под рубахой промокли насквозь, ткань прилипла к коже, и каждый рывок отдавался влажным, липким трением. Но, как бы я ни был слаб, собственный вес для уровня Костей Духа — ничто.

Перехватил выше, потом еще раз и еще, вцепился в край стены. Ладони скользили, но я нашел опору, подтянул тело, перекинул себя через гребень, оцарапавшись о заостренные верхушки бревен, и спрыгнул вниз.

Приземление в тот самый ров вышло жестким, колени подогнулись. Я удержался, но раны открылись окончательно. Под повязками стало уже даже не просто мокро, а прямо-таки горячо. Проверять не стал, только заставил себя встать и идти вперед — в темноту, к лесу.

Вирра высвистел минут за десять. Увидел его глаза в темноте — два янтарных огня в черноте между стволами. Он подошел, ткнулся носом в ладонь, коротко лизнул запястье. Шерсть на загривке была влажной от росы, пахло лесом и сырой землей.

Опершись на холку волка, я двинулся дальше вглубь леса, остановившись только спустя час или около того. Сел под деревом, закрыл глаза.

Теперь, когда остался наедине со своими мыслями, горечь, паника и страх за всех моих близких начали постепенно уступать место злобе. Внутри все закипало.

Аня. Дмитрий. Бегство. Все, что строил полгода, рассыпалось за одну ночь. Я сжимал и разжимал кулаки, пытаясь унять дрожь, но мысли не слушались, метались, бились о череп изнутри. Я видел ее лицо, слышал ее голос, слова, которые она кричала мне в лицо.

Нужно было выжечь это, отвлечься, иначе, казалось, все эти мысли просто сожгут меня изнутри.

Встал, отошел на открытое место под деревьями. Стянул рубаху. Бинты под ней были темно-алыми, почти черными в лунном свете. Вирр сел в стороне и смотрел.

Позы четвертой главы. Я начал с первой, привычно входя в положение, заставляя Дух течь к костям. Вторая. Третья. Тело слушалось, но мысли не отпускали. Я прошел до девятой позиции и сбился, потеряв концентрацию.

— Черт, — выдохнул я, опуская руки.

Вирр дернул ухом, но не двинулся.

Я закрыл глаза, заставляя себя дышать ровно. Попробовал еще раз, но на этот раз прервался уже на седьмой позе. Счет: вдох на четыре, задержка на четыре, выдох на четыре. Не помогало.

Тогда я решил попробовать другое. Искра внутри отозвалась на мысленный посыл, но я не стал просто зажигать ее усилием воли, как делал это уже довольно давно. Мне нужно было куда-то деть все то, что бурлило внутри. Сжечь это. И образ пламени — чистого, белоснежного — как нельзя лучше для этого подходил.

Я сжал в груди все, что накопилось за эту ночь. Страх, что Аня выдала меня не потому, что испугалась за себя отца, а потому, что перестала верить. Злость на Дмитрия, на то, как он использовал ее. Отчаяние от того, что все, что я строил, рушится. И чувство потери — глухое, тяжелое, которое я не мог назвать, но чувствовал всем телом, будто что-то вырвали из груди и оставили дыру.

Толкнул все это в искру. И не только это. Вместе с эмоциями, чтобы подпитать искру и заставить ее гореть как можно горячее и ярче, я направил и все свои резервы Духа.

А потом вспомнил про Дух Зверя. Тот самый сгусток, что остался во мне после укуса Вирра. Сейчас он спал где-то в глубине за глазами, в районе затылка. Его я тоже направил в искру, не думая, что делаю, только чувствуя, что так будет еще лучше.

Пламя вспыхнуло. Ярче, чем когда-либо. Жар разлился по груди, поднялся к горлу, голове. Я чувствовал, как оно выплескивается через край, как искра раздувается, готовая разорвать меня изнутри. Кожа на груди и шее стала горячей, в ушах зашумело.

Белое пламя и звериная энергия схлестнулись, закрутились, и я интуитивно выбросил руку вперед, выводя излишек наружу, чтобы не сгореть самому. Пальцы разжались, ладонь дернулась, и из центра ударил поток пламени.

Не белый, не тот прохладный, призрачный свет, что я видел у Звездного. Алый. Живой. Горячий.

Я замер. Пламя плясало на коже, лизало пальцы, отбрасывало красные блики на стволы деревьев. Жар согревал ладонь, но не жег: я чувствовал его, но он не причинял боли. Только тепло, густое и плотное, расходилось от запястья к локтю.

Страх и злость отступили. Внутри вообще ничего не осталось. Я смотрел на огонь, и внутри поднималось что-то новое — жадное, голодное любопытство. Перебирал пальцами, и пламя перетекало между ними, послушное, как вода.

Искра внутри горела ровно. Я сосредоточился, пытаясь понять, как это работает. Убрал Дух Зверя — просто перестал его подпитывать, отсек от пламени.

Алый цвет дрогнул, и через секунду на ладони горело знакомое белое пламя Звездного. Прохладное, невесомое, оно не давало жара — только слабое, едва уловимое покалывание, будто легкий мороз по коже.

Снова добавил звериную энергию. Толчок — и белый огонь полыхнул алым, жар опалил лицо, на губах появился привкус гари.

Я переключал туда-обратно, следя за ощущениями. Это было на самом деле непросто: прикладывать усилия приходилось будто бы всем телом.

Белое пламя требовало меньше усилий, горело ровно, почти не расходуя запасы. Алое жрало Дух заметно быстрее, к тому же еще и звериную энергию требовало, но давало то, чего у меня не было никогда и по идее не должно было быть — настоящее, живое пламя.

Поднес руку с белым пламенем к ветке, свисающей с ближайшего дерева. Оно коснулось коры — ничего. Ни дыма, ни жара. Только слабое, едва заметное мерцание, которое я видел духовным зрением. Белый огонь скользнул по коре, не оставляя следа: он воздействовал на Дух, не на плоть.

Алый, не желая вредить растениям, я направил на ворох сухих листьев, лежащий на земле. Огонь лизнул его — и листья вспыхнули, свернулись, превратились в пепел за секунду. Жар дохнул в лицо, пахло горелой листвой.

Я отдернул руку, чувствуя, как сердце забилось чаще. Вирр поднял голову, принюхался к запаху гари, но не зарычал. Смотрел спокойно, будто так и надо.

Я смотрел на пламя, пляшущее на ладони, и понимал. Это — мой шанс продолжить жить в мире Магов, не будучи узнанным.

Маскировка, созданная искрой, давала иллюзию Вен и Сердца. Но когда-нибудь этого станет недостаточно. До стадии Тела Духа маскировка будет держаться, а дальше — нет. И пусть до Тела Духа мне было еще далеко, если продолжу расти, рано или поздно я достигну пика этого уровня и шагну на следующий, эквивалентный Духовным Кругам. И тогда мое отличие от Магов станет для них очевидным.

Но если смогу использовать огонь, как обычные Маги, то, возможно, ко мне не станут так внимательно присматриваться. А возможно, получится даже как-нибудь создать имитацию тех самых Кругов.

Впрочем, у меня был способ использовать пламя уже сейчас. Алое пламя, живое и горячее, доказывало, что я могу управлять стихией. То, что недоступно Практикам.

Если Дмитрий подозревает меня в том, что иду запретным путем, я могу предъявить этот огонь. Сказать, что все его подозрения — ошибка. Что я обычный маг, просто скрывающий прошлое.

Мысль принесла облегчение. Такое сильное, что ноги подкосились. Я опустился на землю, прислонился спиной к шершавому стволу. Кора вдавилась в лопатки, дав почувствовать каждую трещину, каждую неровность, но от этого будто бы даже стало легче. Я словно заземлился. Сердце перестало колотиться, дыхание выровнялось.

Вирр подошел, лег рядом, положил голову мне на колено. Он вздохнул, и я чувствовал, как поднимается и опускается его грудь. Бездумно гладил его загривок, пальцами ощупывая жесткую шерсть, и смотрел вверх, на звезды.

Они уже уходили — ночь сдавала позиции, небо на востоке начало светлеть, из черного становилось серым. Я смотрел, как звезды тают одна за другой, и внутри меня все было спокойно.

* * *

День прошел в ожидании. Я не возвращался в город, разумеется. Держался на окраине леса, где деревья редели, переходя в вырубку. Место выбрал на возвышении, чтобы видеть тропу, ведущую к Мильску.

Вирр уходил на охоту, возвращался с добычей: зайцем, парой птиц, один раз — молодым кабаном. Я ел через силу, прямо сырым, разрывая мясо зубами, проглатывая почти не жуя. Вкуса не чувствовал — мысли были заняты другим.

Пока ждал, тренировался с пламенем.

Алое — белое — алое — белое. Учился зажигать огонь на ладони мгновенно: без паузы, без лишнего жеста. Сначала получалось с задержкой. Я сосредотачивался, искал внутри тот рычаг, который переключал цвета. Белое пламя отзывалось сразу, стоило только подумать.

Алое требовало больше усилий — приходилось одновременно подпитывать искру и звериный Дух, не расходуя при этом последний слишком быстро. Во-первых, это было бессмысленно: для превращения белого пламени в алое звериный Дух был лишь катализатором. А во-вторых, его у меня было совсем немного.

К полудню нащупал баланс. Рука вспыхивала по команде, едва мысль успевала сформироваться. Я проверял десятки раз — зажечь, погасить, снова зажечь. Получалось стабильно.

Учился держать огонь ровно. Без всплесков, без провалов: чтобы он горел спокойным пламенем, не требуя постоянной подстройки. Зажигал алое пламя на ладони и следил за ним, ощущая, как расходуется Дух.

Объем энергии, что я мог использовать для пламени, был, очевидно, значительно ниже, чем у Магов сопоставимой силы. Но для того, чтобы обмануть Дмитрия, мне и не нужно было с ним сражаться. Достаточно было лишь продемонстрировать сносный уровень владения стихией, непохожий на то, как если бы я получил это пламя вчера.

Сначала меня хватало на полминуты, потом пламя начинало дрожать, края становились неровными. Я гасил, отдыхал, пробовал снова. К вечеру мог удерживать алое пламя минуту, не напрягаясь. Но это алое.

Белое я мог без труда удерживать бесконечно. Точнее, пока оставался Дух. И не то чтобы Дух Зверя как-то значительно дестабилизировал огонь. Скорее, дело было в том, что источником белого пламени была искра, которая, благодаря Звездному, стала буквально частью меня.

Вирр сидел рядом, следил за каждым движением. Иногда клонил голову набок, когда я переключал цвета, будто пытался понять, что происходит. Раз принюхался к алому огню, чихнул и отодвинулся — жар ему не понравился.

На второй день, ближе к полудню, я заметил вышедшего из ворот и двинувшегося в сторону леса парня из относительно недавнего набора Червонной Руки. Он двигался быстро, не оборачиваясь, а зайдя в сам лес, после чего я потерял его из виду, начал через какое-то время свистеть, видимо, имитируя меня, вызывающего Вирра.

Волк встал, вскинул уши, но не зарычал — только напрягся, глядя в ту сторону. Мы пересеклись минут через десять.

— Александр, — кивнул мне парень, явно прекрасно знавший, куда и зачем идет. — Иван Петрович велел передать.

Я кивнул.

— Говори.

— Он через Игоря выяснил. В роду знают, что Дмитрий что-то расследует. Но тот до сих пор не докладывал о результатах. — Парень помолчал, будто проверял, правильно ли запомнил.

Я кивнул. Мысль, которая вертелась в голове со вчерашней ночи, обрела форму.

— У него нет весомых доказательств для рода, кроме, вероятно, Ани, — пробормотал я себе под нос. — Или он не хочет пока их предъявлять.

— Иван Петрович сказал, чтобы ты не засиживался тут, но и слишком торопиться тоже не стоит. И велел спросить, что будешь делать.

Я обдумывал. Если Дмитрий, несмотря на допрос Ани, пока не пришел к роду за требованием на мой арест, у меня есть шанс. Не бежать, не прятаться, а сыграть на его неуверенности.

Риск был огромный. Если не получится, я фактически сам себя отправлю в лапы палачей. Вместе со всеми, кто решит меня поддержать. И шансов спастись не будет. Дмитрий — маг Первого Круга. В бою ни у меня, ни у Червина, ни у нас обоих вместе взятых против него шансов не было.

Но если получится — я останусь в Мильске. Не брошу банду. Не потеряю все, что построил. Смогу готовиться к отъезду в Вязьму спокойно, не оглядываясь. По крайней мере, какое-то время.

— Передай Ивану Петровичу, — сказал я, — через два дня пусть организует встречу с Дмитрием. Я докажу, что невиновен.

Парень смотрел на меня секунду, потом кивнул:

— Передам.

Он развернулся и ушел, не задавая лишних вопросов. Ветки сомкнулись за его спиной, скрыв фигуру.

Глава 2

Два дня я провел в лесу, тренируясь до изнеможения.

Вставал на рассвете, когда солнце только золотило верхушки деревьев, и заканчивал, когда темнота становилась непроглядной, а руки переставали слушаться. Вирр не отходил: сидел рядом, следил. Иногда уходил на охоту, возвращался, снова садился.

Я отрабатывал контроль.

Зажечь огонь на ладони — мгновенно, без задержки. Погасить — так же быстро. Белое пламя, алое, снова белое. Я делал это снова и снова, пока движения не стали рефлекторными, пока не перестал задумываться о том, как переключить.

Учился регулировать силу. Маленький огонек на кончике пальца — чтобы светился, но не грел. Большой, на всю ладонь, — чтобы жар расходился волнами, заставляя воздух дрожать. Я направлял пламя на сухие ветки, поджигал их и гасил, добиваясь, чтобы ветка вспыхивала ровно с того места, где я выбирал.

К концу первого дня я мог зажигать алое пламя за долю секунды: мысль — и рука вспыхивала. К концу второго — держал его стабильно, без провалов, без всплесков, контролируя расход Духа и звериной энергии.

Смысл этого был, на самом деле, довольно прост. Если Дмитрий не удовлетворится просто демонстрацией огня и попросит сделать с ним что-то посложнее, я должен быть к этому готов.

Ну и, разумеется, на далекую перспективу это было тем более полезно. Раз уж я собирался стать «Магом огня», то было бы глупо использовать пламя лишь для маскировки. Искра превратилась в стабильный очаг белого пламени. Пусть пока что объем Духа в этом очаге составлял хорошо если одну десятую от объема Духа у меня в животе.

Но запас последнего был строго ограничен моим уровнем. Я не мог его увеличить, пока не продвинусь дальше по позициям четвертой главы. Очаг пламени, с другой стороны, начал постепенно набирать объем сам по себе, усваивая Дух просто из окружающего пространства и моего дыхания. И по ощущениям конец этого процесса, если и был, то находился где-то очень и очень далеко.

Так что, возможно, со временем пламя из вспомогательной силы станет моим основным оружием. Впрочем, это было скорее предположение о возможности, но никак не цель.

Мне нравилось сражаться в ближнем бою, нравилось ощущать вес топора в руках и не хотелось променивать это на швыряние огненными шарами издалека. Это не говоря уже о том, что путь Практика был наследием моих родителей, и, отказавшись от него в пользу огня, пусть это и был огонь Звездного, я бы попросту предал их память. Хватило уже и того, что оставил себе фамилию Пламенев, решив не становиться Ясеневым.

К вечеру второго дня, когда солнце уже коснулось горизонта и тени вытянулись, я сел на землю, прислонившись к стволу. Вирр лег рядом, положил голову мне на колено. Я смотрел на свою ладонь, на которой только что горело алое пламя, и чувствовал, как внутри уходит последнее напряжение.

Я был готов.
* * *
В квартиру вошел, когда там уже были все, кто должен был быть.

Червин сидел в кресле у окна, лицом к двери. Пудов занял место у стены, сложив руки на груди. Смотрел прямо перед собой, не встречаясь со мной взглядом. Но слегка вздрогнул, когда я появился в дверях.

Игорь сидел за столом в центре комнаты. Делал вид, что ему нет дела до происходящего, но я заметил, как он скосил глаза, когда я вошел.

Дмитрий Топтыгин сидел по левую руку от Игоря. В свете лампы его лицо казалось выточенным из камня: резкие скулы, тонкие губы, глаза с холодным, оценивающим прищуром. На нем был темный сюртук — плотный, почти без складок, и под ним угадывалась легкая броня — воротник стоял жестко, плечи выглядели неестественно ровно.

Я закрыл дверь. Щеколда щелкнула, звук прозвучал громко в тишине. Прошел к свободному стулу, сел. Спину держал прямо, руки положил на колени, чтобы не было видно, как подрагивают от напряжения пальцы. Под повязками саднило, но сейчас это было неважно.

Дмитрий смотрел на меня, не отрываясь. Секунду, другую. Потом заговорил, и голос его был ровным, без приветствий, без предисловий.

— Александр Червин. Или не Червин? Детдом, в котором вы якобы воспитывались, не имеет о вас никаких записей. Девушке, Анне Котовой, вы говорили, что из деревни. Ее отцу — что вы детдомовский. Так где же правда?

Он перечислил это спокойно, будто зачитывал список покупок. Ни тени сомнения в голосе, только факты.

— Все эти и еще немало других нестыковок заставляют предположить, что вы скрываете свое прошлое. И не просто скрываете, а активно лжете всем, кто вас окружает. Вопрос: почему?

Я слушал, не перебивая. Косвенные улики. Все, что он перечислил, — косвенное. Ни одного прямого доказательства, ни одного свидетеля, который видел бы меня со Звездным или за запретными практиками. Только мои слова, которые я менял в разное время для разных людей.

В комнате было тихо. Червин не шевелился, только пальцы его на колене чуть сжались. Игорь замер с бумагой в руках, не поднимая головы. Пудов у стены дышал через раз.

— Вы правы, — сказал я, когда Дмитрий замолчал. — Детдом — ложь. Я не детдомовский.

Дмитрий прищурился, но не перебил. Только подался вперед чуть-чуть, опираясь локтем на подлокотник кресла.

— Я из деревни. Не из Малых Логовищ, действительно. Из Ключей. Это в Морозовской волости, километрах в двадцати от тракта. — Я говорил ровно, спокойно, глядя ему в глаза. Деревню Ключи, тоже практически не отличающуюся от моей родной, но с рекой рядом, я посещал во время одной из миссий банды. — Родители держали меня с детства на коротком поводке. Били, когда не успевал. Кормили через раз. Я сбежал, когда мне было шестнадцать. Добрался до Мильска, назвался детдомовским, чтобы не задавали лишних вопросов. Какое-то время жил на улице. Потом по случайности в мои руки попало руководство по сбору духа и духовной магической технике. И, начав заниматься, я открыл в себе немалый талант. Я начал драться, чтобы заработать денег, а потом прибился к «Червонной Руке», потому что тогда подвернулась именно такая возможность.

Дмитрий слушал. Я видел, как он прокручивает мои слова, ищет слабое место. Его пальцы постукивали по подлокотнику — беззвучно, но ритмично.

— Название деревни, — сказал он. — Ключи. Я проверю.

— Проверяйте, — кивнул я.

Дорога туда и обратно была неблизкой даже для Мага Кругов. К тому же я сильно сомневался, что Дмитрия просто так пустят в окрестности чужого города, да и Топтыгины вряд ли отпустят его из Мильска просто потому, что ему захотелось. Таковы были реалии подчиненного рода, приходящие вместе с немалыми привилегиями. Так что к тому времени, как Дмитрий доберется до Ключей, всех там расспросит и вернется, понимая, что я ему снова наврал, я уже буду в Морозовске, на экзаменах.

На лице Дмитрия мелькнуло что-то — не злость, скорее раздражение. Он задал еще несколько вопросов, голос его стал жестче, быстрее:

— Где вы жили в Мильске до того, как пришли к Червину?

— По ночлежкам. Трактиры, подвалы. Работал грузчиком на складах, пока не нашел Пудова.

— Как ваша настоящая фамилия?

— Леднев.

— Родители?

— Мать — Елизавета, отец — Семен.

— Кем они были?

Я отвечал, меняя имена и мелкие детали, но в остальном просто пересказывая свою реальную биографию, чтобы история звучала как можно более правдоподобно.

Дмитрий помолчал. Я видел, как он перебирает варианты, пытается зацепиться за что-то, но не может. Слишком мало. Слишком зыбко.

Я перехватил инициативу.

— Скажите прямо, — сказал я, глядя ему в глаза. — В чем вы меня обвиняете? Ведь не в том, что я сменил фамилию и скрываю прошлое. Понятно, что подделка паспорта — преступление, но род Топтыгиных прощает «Червонной Руке» и не такое. В чем дело?

Дмитрий помедлил. Секунду, две. Он прекрасно понимал, что я знал ответ на свой вопрос. Но, раз уж все дошло до такого, ему нужно было ответить. В комнате стало тише — даже Игорь перестал шелестеть бумагами.

— Подозрение в связях с так называемым Человеком из внешнего мира. И в следовании запретному пути Духовной Практики.

Я нахмурился, изображая непонимание. Потом спросил:

— Я впервые слышу эти слова. Что такое Духовная Практика?

Дмитрий смотрел на меня с таким очевидным недовольством и презрением к моей актерской игре, что я сам на секунду засомневался, есть ли смысл продолжать этот спектакль. Потом сказал, и голос его стал почти лекционным:

— Есть два пути развития. Первый — общепринятый: Духовные Вены, Сердце, Круги. Второй — запретный. Те, кто идет им, пропитывают Духом не каналы, а плоть. Это делает их физически сильными, но отнимает способность к использованию магических техник. Таких называют Практиками. Их путь опасен для них самих и для окружающих и запрещен законом. — Он сделал паузу.

Я кивнул, будто услышал что-то новое и не особенно интересное.

— Понятно. — Поднял руку, раскрыл ладонь. — И поэтому вы подозреваете меня в том, что я такой? Потому что скрываю прошлое и общаюсь не с теми людьми? И я правильно понял, что Практики не могут использовать техники?

Ответа ждать не стал. Сосредоточился — и алое пламя вспыхнуло на ладони.

Огонь был ярким, плотным, жарким. Он плясал над кожей, отбрасывал красные блики на лица присутствующих, на стены, на потолок. Воздух перед ладонью дрожал, и я чувствовал, как тепло расходится по комнате, заставляя лампу меркнуть на фоне света.

Я смотрел на Дмитрия.

— Этого достаточно, чтобы доказать, что я Маг?

Его лицо дернулось. Шок — короткий, острый, прежде чем он успел взять себя в руки. Но я успел увидеть. Игорь замер, перестав вертеть бумаги. Червин даже не шелохнулся — только смотрел. Пудов у стены выдохнул — тихо, едва слышно.

Дмитрий смотрел на пламя. Секунду, другую. Потом его лицо снова стало каменным.

— Почему тогда Анна Селиванова следовала запретным практикам? Ее тело, когда я проверял, содержало Дух, распределенный по мышцам и тканям. Вы обучали ее. Если знает она, то знаете и вы!

Я опустил руку, гася пламя. Тепло ушло, в комнате снова стало прохладно.

— То, что я показывал Ане, — гимнастика. Обычные физические упражнения, которые помогают развить гибкость и выносливость. Я и сам их делал, когда только пришел в Мильск. Никакого Духа в них нет.

Говорил и смотрел ему прямо в глаза.

— Если не верите — приведите Аню. Проверьте ее сами. Сейчас. Если найдете в ней хоть след того, что вы называете запретным путем, я сдамся без разговоров. Но если не найдете — вы оставите ее и меня в покое.

Дмитрий молчал. Я видел, как он перебирает варианты, как сомнение борется с уверенностью. Потом он поднялся, жестом подозвал одного из своих людей, стоявших в коридоре.

— Приведите девушку, — сказал он, не глядя на меня. — И отца ее, если понадобится.
* * *
Дверь открылась, и в комнату вошла Аня.

За ней — Тимофей. Он держался прямо, но плечи были напряжены, кулаки сжаты. Взгляд был тяжелый, настороженный. Он быстро осмотрел комнату, задержался на мне, потом на Червине, Игоре и вернул внимание дочери.

Аня шла впереди, но, когда остановилась в центре комнаты, я заметил, что она не смотрит по сторонам. Взгляд был направлен куда-то в стену мимо меня. Она стояла, сложив руки перед собой, и я видел, как побелели костяшки.

Я смотрел на нее. На осунувшееся лицо, на темные круги под глазами, на волосы, собранные в тугой узел на затылке. На платье, которое висело на ней мешковато, будто она похудела за последние дни.

И она явно не хотела смотреть на меня, но в какой-то момент все-таки не сдержалась, и наши взгляды пересеклись.

Она поняла, зачем я выжег ее Дух. Но то, что я это сделал, лишил ее чего-то невероятного, немыслимого для простых людей, притом что сам же и показал ей этот чудесный мир… Не думаю, что наши отношения смогут хотя бы частично вернуться к тому, что было раньше.

Я отвел глаза первым.

Тимофей тоже не проявлял агрессии. Он стоял чуть позади дочери, и его лицо было напряженным, но не злым. Аня явно успела его убедить. В чем — не знаю, но он не бросился на меня с кулаками, не закричал. Только смотрел тяжело, будто ждал, чем все кончится, и его руки, все еще сжатые, медленно разжались, когда он перевел взгляд на Дмитрия.

Дмитрий шагнул к Ане.

— Не двигайтесь, — сказал он. Голос был ровным, но в нем слышалось напряжение. — Это не больно.

Он поднял руку, и я почувствовал, как от него пошла волна Духа. Тонкая, аккуратная, она скользнула по телу Ани, проникая сквозь одежду и кожу, внутрь. Аня вздрогнула, когда энергия коснулась ее, но не отшатнулась.

Я держал духовное зрение включенным и видел все. Чужой Дух обтекал Аню, прощупывал мышцы, ткани, органы. Искал те самые сгустки, которые я выжег той ночью. Дмитрий водил рукой вдоль ее тела, сосредоточенный, хмурый. Его пальцы двигались плавно, описывая круги в воздухе, и я видел, как Дух послушно следует за ними, углубляясь, возвращаясь, проверяя снова.

Аня стояла неподвижно, не издала ни звука. Дмитрий закончил. Опустил руку, отступил на шаг. Лицо его стало озадаченным. Он поднял взгляд на Аню, потом перевел на меня.

— Ничего, — сказал он тихо, будто самому себе. — В ее теле нет Духа. Совсем.

Он повторил проверку — снова поднял руку, снова послал волну. Я видел, как его Дух прошелся по телу Ани второй раз, более тщательно, прощупывая каждый сантиметр. Очевидно, пусто. Тот же результат.

— Этого не может быть, — пробормотал Дмитрий. — Я же проверял. В прошлый раз… там точно были следы. Я видел. Я…

— Достаточно, — голос Червина прозвучал жестко, перекрывая его бормотание. Он поднялся с кресла, и его рука легла на спинку, пальцы сжались. — Вы провели проверку. Результат — ноль. Девушка чиста.

Он сделал шаг вперед, оказавшись между Дмитрием и Аней, и его плечи расправились, будто он собирался принять удар.

— Я требую прекратить это расследование, — продолжал Червин. — На основании чего вы подозреваете этого молодого человека в, насколько я понимаю, преступлении, сравнимом по тяжести с изменой? Того, что он на самом деле не тот, кем записан в паспорте? Косвенных улик и собственных подозрений? Где ордер? Где официальное постановление?

Игорь, сидевший с видом постороннего, вдруг подал голос. Он отложил бумаги, которые вертел в руках, и оперся ладонями о столешницу.

— Это хороший вопрос, Дмитрий.

Я повернул голову. Игорь смотрел на своего родича с ленивым, почти скучающим видом, но в голосе его слышались стальные нотки. Он говорил медленно, растягивая слова, будто давал Дмитрию время осознать, куда его загоняют.

— Ты копал, никому не докладывая. Держал результаты при себе. Зачем? — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Не потому ли, что боялся, что, если твои подозрения не подтвердятся, ты выставишь дураком не только себя, но и поставишь под удар репутацию рода? Что было бы, явись ты с ордером арестовывать Александра, являющегося не только вторым по важности человеком в крупнейшей банде города, с которой у меня деловые отношения, но и моим личным другом? Которого я собираюсь отправить на имперские экзамены от лица рода. Теперь, получается, что ты потратил время рода на пустую охоту за призраками. Что, если кто-то узнает, что следователь Топтыгиных запугивает простых горожан безо всяких оснований?

Дмитрий дернулся, будто его ударили. Пальцы его сжались, разжались, он открыл рот, но Игорь не дал ему заговорить.

— Отец будет недоволен, — добавил он, и в голосе впервые прорезалась угроза. — Очень недоволен.

— Я действовал в интересах рода, — начал Дмитрий, но глухо, неуверенно.

— Ты действовал в своих интересах. Или по чьей-то указке. Мне не важно. — Игорь перебил, оттолкнувшись от стола и выпрямившись во весь рост. — Важно то, что ты пришел сюда, поднял шум, а теперь не можешь предъявить ничего, кроме испорченной репутации девушки и зря потраченного времени.

Я решил, что пора добавить масла в огонь.

— У меня есть вопрос. — В этот момент все головы повернулись ко мне. Я же смотрел на Дмитрия, не отводя глаз. — Вы сказали, что Аня вам рассказала про мои занятия. Значит, вы приходили к ней, допрашивали, запугивали. Но почему вы не пришли ко мне сразу? Если вы подозревали меня в чем-то серьезном, почему не вызвали на допрос, не задали вопросы лично? Я могу понять, что надо собрать информацию и все такое. Но, насколько понимаю, у вас были достаточно веские мотивы подозревать меня уже некоторое время. Почему вы продолжали мучить невинную девушку?

Я помолчал, давая время подумать. Его лицо, и без того напряженное, стало серым.

— Это, кстати, хороший вопрос, — поддакнул мне Игорь.

— Я узнал о вашем расследовании от Ани. Случайно. — Продолжил я. — Если бы она мне не сказала, я бы так и не знал, что меня подозревают. Как долго вы собирались тянуть? Пока я не уехал бы в Морозовск на экзамены?

Было немного стыдно тыкать Дмитрия носом в лужу, которую, по сути, сделал я сам, но и одновременно очень приятно. Я перевел взгляд на Аню. Очень не хотелось говорить следующую фразу, но сказать ее было необходимо. Иначе никак.

— И кстати, мы с Аней не вместе. — Голос звучал ровно, без эмоций. — Так что ваши попытки что-то вызнать обо мне через нее выглядят тем более странно и подозрительно. Не знаю в подробностях, что она вам рассказала, но, с учетом того, что вы допрашивали ее, угрожая тюрьмой и повешением, я бы не удивился, если бы оказалось, что девушка начала говорить то, что вы хотели услышать, просто потому, что боялась вас до ужаса.

Аня при этих словах вздрогнула. Я видел краем глаза, как она подняла голову, посмотрела на меня. Но я не встретился с нею взглядом. Не мог.

— Но, возвращаясь к моему вопросу, — вернулся я на колею, — почему вы так затянули это расследование?

Глава 3

Дмитрий молчал. Его лицо, еще минуту назад напряженное, теперь стало каким-то растерянным. Он переводил взгляд с меня на Аню, с Ани на Червина, с Червина на Игоря. Пальцы его теребили край сюртука, и я заметил, что он даже не пытается скрыть эту нервозность.

— Это не ваше дело, — выдавил он наконец. Голос звучал глухо, будто он сам не верил в свои слова. — Порядок расследования определяется мной. Я не обязан докладывать каждому…

— Дмитрий, — Игорь перебил мягко, но в мягкости этой слышалась угроза; он шагнул вперед, сократив дистанцию, и теперь они стояли лицом к лицу, — Я советую тебе закрыть этот вопрос. Прямо сейчас. Пока отец не узнал, что ты тратишь время рода на беспочвенное преследование простой девушки, которая оказалась чиста, и парня, на которого я сделал ставку в Вязьме.

Он ненадолго замолчал.

— И пока я не рассказал ему, как ты вел это расследование. В обход всех правил. С угрозами в адрес мирных жителей.

Дмитрий посмотрел на Игоря. Секунду, другую. Потом перевел взгляд на всех нас по очереди. Его плечи опустились — неуловимо, на долю дюйма, но я заметил.

Он выдохнул. Громко, с присвистом, будто только что пробежал длинную дистанцию.

— Вопросов больше нет, — сказал он и, не прощаясь, вышел из комнаты.

Дверь за ним закрылась. Он не пообещал закрыть дело. Но, по крайней мере сейчас, нам больше ничего не угрожало.

Тимофей шагнул к Ане, взял ее за локоть. Его крупные пальцы с узловатыми суставами дрожали, сжимая рукав ее платья.

— Пойдем, дочка, — сказал он тихо.

Голос был ровным, но в нем слышалась усталость.

Она кивнула, не поднимая глаз, и развернулась к выходу. Движения ее были медленными, будто она несла что-то тяжелое.

Я встал, сделал шаг. Один — не больше. Пол под ногой скрипнул, и звук показался оглушительным в тишине. Хотел сказать что-то, хоть и не знал, что. Может, просто назвать ее по имени. Чтобы она обернулась. Чтобы…

Аня остановилась. Бросила взгляд через плечо, и этого взгляда хватило. Я замер на месте.

— Не надо, — сказала она.

Голос был тихим, усталым. Она стояла не двигаясь, и я видел, как напряжены ее плечи под тонкой тканью платья. Я почувствовал, как воздух в комнате стал вдруг плотным и тяжелым. А потом беззвучно, только губами она добавила:

— Я желаю тебе счастья.

Она развернулась и вышла не оглядываясь. Каблуки ее ботинок стучали по половицам — четыре удара, пять, шесть.

Тимофей бросил на меня короткий, тяжелый взгляд. В его глазах не было злости — только усталая горечь. Он покачал головой, будто хотел что-то сказать, но не стал. Повернулся и последовал за дочерью.

Дверь закрылась, и на этот раз звук был не торжествующим, а скорее похожим на звук закрывания крышки гроба, в котором оказались погребены так прекрасно начавшиеся и развивавшиеся отношения.

Я стоял, глядя на деревянную створку. Пальцы вцепились в край стола, костяшки побелели. Внутри все сжалось — грудь, горло, даже руки будто сдавило невидимыми тисками.

Ложь во спасение. Меньшая ложь вместо большей. Ложь, потому что так проще… Нет. Больше никогда. Никогда я не стану строить настолько близкие отношения с кем-либо с мыслью, что ложь, по какой бы то ни было причине, — это нормально.

Я сглотнул. Не помогло.

— Пойду-ка я тоже, — сказал Гриша. — У меня сегодня еще кое-какие неотложные дела.

Я даже не заметил, как он поднялся. Он стоял у стены, где сидел все это время, и разминал затекшие плечи. Подошел, хлопнул меня по плечу — крепко, по-свойски. Ладонь его была сухой и жесткой.

— Остынь, — сказал он негромко. — Все кончилось. Ты выиграл.

Я не ответил. Он помедлил секунду, потом вышел, притворив дверь за собой.

В комнате остались я, Червин и Игорь.

Игорь смотрел на меня внимательно. В глазах его была смесь любопытства и расчета.

— Насколько все это было правдой? — спросил он ровно, без нажима.

Я молчал, собираясь с мыслями. Но он не стал ждать ответа.

— Впрочем, неважно, — продолжил он, отводя взгляд. — В любом случае я не буду мешать. Мы союзники, и я ценю то, что ты для меня сделал. Травы, которые ты принес, — это больше, чем я мог надеяться. Так что твои секреты останутся при тебе.

Я кивнул. Горло все еще саднило, но я заставил себя говорить. Голос вышел ровным, твердым:

— Вне зависимости ни от чего, я благодарен за то, что ты пришел и поддержал меня сегодня. Я перед тобой в долгу.

Игорь усмехнулся — коротко, уголком рта.

— Не стану отказываться. — Он одернул сюртук, поправил воротник. — Ладно, я тоже пойду.

И направился к выходу, но на пороге обернулся. Взялся за ручку, задержался на секунду.

— Экзамены в Морозовске начинаются первого июля. Туда еще доехать надо. Так что времени на подготовку у тебя — недели три. Не тяни.

Я остался с Червиным. Он не двигался. Сидел в кресле, положив здоровую руку на подлокотник, и смотрел куда-то в стену. Лицо его было спокойным, усталым.

В тишине слышно было, как потрескивает фитиль в лампе, как за окном шумит ночной город — далеко, приглушенно, будто из другой жизни. Я не знал, что сказать. И кажется, не нужно было говорить ничего.

Ситуация с Дмитрием разрешилась без каких-либо связанных с законом последствий для меня. Но странным образом ей удалось разом отсечь все, что могло удерживать если не меня, то мои мысли в Мильске.

Отношениям с Аней конец.

Червину я рассказал о себе все. С одной стороны, таким образом стал с ним еще ближе, но с другой, понимание моего происхождения и моих целей по возрождению клана и мести за убийство родителей и Звездного, наверняка окончательно уничтожило еще сохранявшиеся у него иллюзии.

Теперь уже ни у него, ни у меня не осталось никаких, даже самых призрачных мыслей насчет того, что могу остаться просто частью Червонной Руки, продолжая играть роль его сына.

Да и сам Мильск теперь был для меня не домом, а бомбой с часовым механизмом. Ведь Дмитрий явно не отказался от идеи выяснить, кто я такой. И даже если понимание того, что я наврал про деревню Ключи, не поможет ему глобально продвинуться в выяснении моей связи со Звездным, уверен, он найдет способ докопаться до правды рано или поздно.

В конце концов, ведь была моя родная деревня. Правда, сейчас я едва ли был похож на Сашку-чучело. Из-за набранной ли мускулатуры, ускоренных ли возрастных изменений, вызванных поглощением искры Звездного и Камня Духа, или же из-за огромного объема жизненного опыта, полученного за прошедший год и впечатанного в душу и тело. Но в итоге кто-нибудь да распознает меня по портрету.

И тогда единственным способом спастись от обвинений будет статус студента Императорской Академии. А значит, даже если бы по каким-то причинам мне и могло взбрести в голову не поступать в Вязьму, или, по крайней мере, подождать еще год, теперь этому желанию уже не суждено было сбыться.

* * *

Две недели после встречи с Дмитрием я провел в подготовке и сборах.

Счет шел на дни. Как только следователь доберется до деревни под Морозовском, если Топтыгины его отпустили, и обнаружит, что Саши с такой фамилией там никто не знает, он вернется. С новыми вопросами, с новыми подозрениями.

Значит, к тому моменту я должен быть далеко. Настолько далеко, чтобы его ордер, если он его все-таки добьется, не имел значения.

Так что решил выдвигаться в Морозовск раньше запланированного. Успеть подать документы, закрепиться, получить статус кандидата — до того, как Дмитрий хватится.

Отбор людей, которые поступят со мной в Академию в статусе сопровождающих студентов, прошел довольно быстро. И не потому, что я заранее знал, кого выберу. Просто, по сути, выбирать было не из кого.

У Академии не было ограничений на уровень поступающих, тем более если речь шла о сопровождающих студентах, но было жесткое возрастное ограничение. Двадцать лет для полноценных студентов и двадцать пять — для сопровождающих. А в моем отряде и во всей Червонной руке было не так много людей, кто еще не достиг этого возраста и кого я знал достаточно хорошо, чтобы с уверенностью взять с собой.

Первой стала Нина из моей «старой гвардии». Девушке в середине мая исполнилось девятнадцать, и она как раз окончила Мильскую Академию (не без проблем, с учетом того, что под конец года из-за разных ситуаций в банде она прогуляла кучу занятий, но все-таки). Так что для нее переход в Вяземскую Академию был настоящей удачей, и, на самом деле, если мне удастся подсуетиться, в следующем году она вполне сможет перейти уже в статус официальной студентки.

Вторым и третьей стали Слава и Зина — тоже из числа тех семи человек, кого я набрал в свой отряд еще зимой. Им было по двадцать четыре. Полноценными студентами им стать уже было не суждено, но в любом случае обучение в Академии Вязьмы для них было билетом в лучшую жизнь.

Четвертым стал Илья, присоединившийся к отряду вскоре после сражения с Сизыми Воронами. Ему было двадцать пять, и при этом он достиг уровня Сердца, что для человека без рода и племени было очень внушительным результатом. Опять же, статус официального студента ему не грозил, но он мог бы очень многое для себя почерпнуть в Вязьме.

К этим четверым, кого я знал очень хорошо и за кого мог бы поручиться головой, решил взять лишь еще четверых, даже не добрав квоту. Мария, Евгений и Роман были бойцами на пиковых Венах, и каждого из них привели в мой отряд лично Марк, Роза и Александр — бойцы из старой гвардии Червина.

Мария была племянницей Марка, Евгений — крестником Розы, а Роман — сводным сыном Александра. В Червонную руку они их не брали отчасти из-за Ратникова, отчасти потому, что, в конце концов, банда оставалась бандой — сборищем преступников, пусть и с полуофициальным статусом и условным покровительством рода Топтыгиных.

Но в мой отряд, изначально формировавшийся не как бандитская ячейка, а как основа для наемничьего отряда, а в перспективе, пусть и туманной, — для клана, старшие своих младших отдали без всяких сомнений. Тем более что все трое были довольно талантливы в контроле Духа и в возрасте от двадцати двух до двадцати трех лет, благодаря эликсирам, обеспеченным мной и Червиным, достигли пиковых Вен.

Беря их с собой в Вязьму, я одновременно делал большое одолжение Марку, Розе и Александру и подчеркивал свою связь с Червонной Рукой, которую не собирался терять даже после отъезда из Мильска.

Последним же я решил взять с собой парня по имени Кирилл. Он находился только на средних Венах и, вообще-то, не состоял ни в моем отряде, ни в Червонной руке, числясь пока что лишь кандидатом и находясь под руководством Старого.

Но штука в том, что ему было только шестнадцать. В Червонную Руку он пришел далеко не от сладкой жизни и на всех тренировках вкалывал так, что многим взрослым давал фору в плане старательности и усидчивости.

Не то чтобы Старый рекомендовал мне взять Кирилла с собой. Но на совместных тренировках, которые мы иногда проводили для кандидатов, я каждый раз видел, как Старый смотрит на него теплым отеческим взглядом, и понимал, насколько ему нравится этот парень.

Я и сам в каком-то смысле видел в нем себя, так что решил дать ему шанс проявить себя и возможность стартовать с куда более высокой позиции, чем он мог рассчитывать.

Плюс я брал с собой Пудова. Разумеется, не как сопровождающего студента, а как моего личного помощника и советника.

Честно говоря, я уже настолько свыкся с мыслью, что этот невысокий, чуть полноватый и почти постоянно находящийся в движении мужичок всегда где-то рядом, что, отправившись в Вязьму без него, наверняка испытал бы самое настоящее чувство потери.

Так что я был очень рад, когда Гриша в ответ на мой вопрос о том, поедет ли он в Вязьму, с энтузиазмом согласился.

Итого десять человек, считая меня самого, ну и, разумеется, Вирр, которого я ни в коем случае не собирался оставлять в Мильске, не представляя, когда вернусь.

С этим проблем особых не было. Проблема была в тех, кто остается. Ведь, опять же, мой отряд по идее не был частью Червонной Руки или бандитской системы в целом.

Да, мы сражались вместе, тренировались вместе, ели, пили, смеялись и грустили. Но смысл создания отряда был в закладке основы для чего-то куда большего, чем просто банда. И, оставляя их «на произвол судьбы», я в каком-то смысле предавал эту цель и их самих.

Тем не менее по-другому было никак, разделиться на двух человек я не мог, как и не мог взять их всех с собой. А брать кого-то из бойцов на позицию не сопровождающего студента, а слуги, как Пудова, было бы неправильно по отношению к ним самим. Все-таки именно слуги мне не нужны, и в Вязьме найти такую работу, чтобы в процессе были возможности развивать свои боевые навыки, они вряд ли смогут. Для уездного центра их сила была слишком заурядна, чтобы стать кем-то значительным, а без этого как будто бы не было смысла ехать.

Так что после нескольких обсуждений с Червиным, потом на собрании отряда, потом снова с Червиным, а в итоге на общем собрании, на которое Иван Петрович пришел сам, чтобы мне не пришлось больше бегать туда-сюда, было решено следующее.

Пока я учусь в Вязьме, мой отряд переходит в ведение Червина и становится частью Червонной Руки. Однако между бойцами Червина и моими останется различие.

Моих ребят выделят в отдельный «элитный отряд», у которого будут свои ограничения на принятие заданий от банды. Например, им можно будет принимать участие в задачах по сопровождению грузов или зачистке местности от Зверей, но если нужно будет припугнуть зарвавшегося или не желающего платить за «крышу» торговца, то бойцы элиты автоматически отстраняются от участия. Также у элиты будет выше жалование и каждому из них будет выдаваться по одному эликсиру в месяц (качество будет зависеть от уровня).

С другой стороны, к бойцам элитного отряда будет и иной уровень требований.

Во-первых, сохранятся мои критерии поступления касательно возраста и уровня силы. Причем, по предложению Червина, начиная с осени эти требования даже ужесточатся, чтобы отсеять тех, кто уже состоит в отряде и, удовлетворившись этим, решит перестать стараться.

Во-вторых, с них будет более высокий спрос в плане выполнения заданий. Если обычных бойцов за провалы и неудачи (ненамеренные, разумеется) ждали просто штрафы, то элита, если провалится, должна будет еще и отработать как-либо провал, а несколько неудач подряд могли стоить и самого места в элитном отряде.

Наконец (это была уже моя инициатива, никем почти не поддержанная, но принятая просто потому, что я отказался идти на попятную), всем бойцам элитного отряда предстояло заботиться не только о росте своей силы и своего Духа, но и о своем интеллектуальном развитии. В конце концов, мы собирались в будущем создать свой клан. И было бы крайне глупо, если бы основатели клана не умели нормально считать в столбик и не знали правил орфографии.

Так что чтение книг и изучение хотя бы базовой школьной программы становилось обязательным. Марк, которого в свое отсутствие я назначил лидером элитного отряда, пообещал честно, бесстрастно и неподкупно проверять успехи своих подчиненных.

При этом попасть в элитный отряд мог, по большому счету, любой. Начиная со средней стадии Сердца возрастное ограничение на вступление снималось, а благодаря ресурсам, которые банда получала с захваченных активов Лисьего Хвоста и Обжорного Крюка, была возможность обеспечивать бойцов пусть невысоким, но стабильным потоком эликсиров для развития. И прекращения прогресса можно не опасаться. Бойцам нужно было просто ни о чем не думать и стараться дальше.

Наконец, последней мотивацией, которую я смог предложить, стало обещание, что, когда вернусь из Академии с новым статусом, то в свой будущий клан возьму только бойцов элиты. Так что те, кто хотел оставаться со мной и дальше, должны быть готовы постараться достичь нужного уровня, а потом и удержать его.

Как минимум потому, что мои требования к самому себе были намного, намного суровее того, что я озвучил для остальных.

* * *

Утро пятнадцатого июня выдалось ясным, безветренным.

У ворот «Косолапого мишки» собралась почти вся банда. Шестьдесят с лишним человек стояли плотно, не толкаясь, и смотрели. Я вышел из трактира с рюкзаком со сменой одежды и кое-какими походными мелочами, топором в чехле и небольшой сумкой на поясе. Гриша с остальными ждал у лошадей — вьючной и двух верховых, для меня и для него. Лошади фыркали, переступали копытами, сбруя позвякивала.

Первым подошел Марк. Он не стал ничего говорить, только хлопнул по плечу — крепко, по-мужски, — и протянул руку. С удовольствием ее пожал. Ладонь у него была жесткая, шершавая. Я кивнул, он отошел.

Роза обняла меня — быстро, сухо, будто боялась, что кто-то увидит. Отстранилась, сказала:

— Смотри там, не пропади.

— Постараюсь.

Она усмехнулась и встала в стороне, скрестив руки на груди.

Дальше были ребята. Семен сжал мою руку. Смотрел в глаза, не отводя взгляда.

— Ты главное возвращайся, — глухо сказал он. — Мы тут без тебя не развалимся, но с тобой как-то… увереннее.

— Я вернусь.

Он кивнул, отпустил руку, отошел.

Остальные подходили по одному, по двое. Кто-то хлопал по плечу, кто-то жал руку, кто-то говорил слова напутствия. Я старался запомнить лица. Знал, что увижу их нескоро.

Червин стоял в стороне. Когда все остальные сказали, что хотели, он подошел и крепко меня обнял — на этот раз на глазах у всех. Потом сказал коротко:

— Возвращайся.

Я кивнул. Горло перехватило, я сглотнул, прогоняя комок.

— Обязательно.

Он смотрел на меня несколько секунд, потом отвернулся и ушел в трактир. Его пальцы сжали рукоять палаша на поясе: наверняка он не хотел, чтобы я видел его лицо.

Я уже собирался развернуться к лошадям, когда заметил движение со стороны улицы. От основной дороги отделились трое.

Павел Лядов шел впереди, в своей обычной темной одежде. За ним — глава Тихого Яра и глава Веретенников. Они остановились поодаль, не подходя ближе. Наши зашептались, но главы трех оставшихся банд Мильска даже не взглянули в их сторону.

Он смотрел на меня долго, оценивающе. Потом Лядов молча коротко кивнул. Я кивнул в ответ.

Остальные двое просто стояли, наблюдая. Они пришли не прощаться, а обозначить свое присутствие. Показать, что авторитет, который я заработал в этом городе, признают даже те, кто никогда не был союзником.

Отвернулся, сделал шаг к лошадям. Сумка билась о бедро, напоминая о своем содержимом, которое было важнее и ценнее, чем какие-либо деньги.

Там, в плотном конверте из голубой бумаги, запечатанном сургучной печатью с гербом Топтыгиных, лежало мое приглашение на экзамен — особого класса, а также бумаги, подтверждающие протекторство Игоря надо мной. Это дополнение Игорь выбил в последний момент.

По сути, для меня это не значило ровным счетом ничего и ни к чему не обязывало. Наоборот, это было очень выгодно, так как я мог в любой момент бесплатно отправить письмо в Мильск, а Игорь в ответ мог также без каких-либо пошлин, сборов и платы за доставку выслать мне финансовую поддержку. Также он получал возможность узнавать об успехах в академии — моих и моих сопровождающих.

Я подошел к лошадям. Гриша уже сидел в седле, перебирая поводья. На его лице не было обычной ухмылки — он смотрел серьезно, оценивая обстановку.

— Все, — сказал я, — выдвигаемся.

Нина, Слава, Зина, Илья, Маша, Женя, Рома и Кирилл уже стояли, ожидая меня, навьюченные рюкзаками. Вирра мы должны были подобрать на выходе из города.

Копыта застучали по утрамбованной земле, выбивая мелкую пыль. Бойцы побежали рядом, держась в тени лошадей. Рюкзаки за спинами подпрыгивали в такт шагам.

Я не оборачивался. Смотрел только вперед. Пыль поднималась из-под копыт, оседала на одежде и лице. Я чувствовал ее вкус на губах.

Впереди был Морозовск и экзамен.

Глава 4

Дорога до Морозовска заняла пять дней.

Я ехал верхом, Пудов — на второй лошади, третью вели в поводу, нагруженную припасами и снаряжением. Остальные бежали рядом. К вечеру первого дня у Кирилла, находящегося только на средних Венах, сбилось дыхание. Он начал отставать, и Илья перехватил его рюкзак.

Вирр уходил вперед, возвращался, снова исчезал в придорожных кустах. Иногда я слышал его рык в глубине леса — короткий, деловитый, — и понимал, что он разгоняет Зверей, которые могли бы выскочить на дорогу.

Морозовск встретил нас шумом и суетой.

Город был в несколько раз больше Мильска, и это чувствовалось сразу — в ширине улиц, в высоте домов, в количестве людей, снующих туда-сюда. Каменные здания в четыре, а то и в пять-шесть этажей теснились вдоль мощеных, а кое-где и залитых специальным каменным раствором улиц. Вывески лавок и трактиров висели над каждым входом — пестрые, кричащие, зазывающие. Копыта лошадей звонко стучали по камню, эхо разносилось между стен, но также слышался и гул двигателей множества автомобилей, толкаемых вперед силой Духа.

Я спешился у первого попавшегося постоялого двора — двухэтажного, с широкими воротами и вывеской в виде медного самовара. Оставил отряд там.

Пудов занялся размещением, бойцы разгружали лошадей, снимали седла, расчехляли рюкзаки. Сам я, оставив рюкзак и топор, с одной только сумкой с документами вышел на улицу.

Главная магическая академия оказалась в центре города, как и в Мильске. Массивное здание из серого камня, с колоннами у входа и высокими, узкими окнами, за которыми угадывались книжные шкафы и столы.

Перед входом — площадь, вымощенная плитняком, на ней — фонтан с аллегорической фигурой: человек с книгой и мечом, оба подняты к небу. Вода стекала по каменным складкам, собиралась внизу, и в ней плавали медяки — кто-то кидал наудачу.

Люди в студенческой форме сновали туда-сюда — я, кажется, пришел к пересменке или чему-то такому. Подошел к воротам.

— Стоять.

Голос прозвучал резко, властно. Стражник с серебряными нашивками вышел из будки, заступил дорогу. За его спиной маячили еще двое — такие же, с одинаковыми холодными лицами. Он был старше, с сединой в коротких волосах, и смотрел на меня без всякого интереса — как на мебель, которую нужно убрать с прохода.

— Пропуск?

Я показал папку, протянул свой паспорт.

— Мне нужно зарегистрироваться на экзамены в Вяземскую Академию.

Стражник взял книжечку. Пробежал глазами. Я следил за его лицом. Сначала — равнодушное, скучающее выражение. Но потом что-то изменилось. Глаза сузились, губы сжались. Он перелистнул страницу, посмотрел печать, потом поднял взгляд на меня.

— Александр Червин?

— Да.

Он держал документ в руке, не отдавая. Смотрел на меня долго, изучающе. Потом его лицо стало холодным, чужим.

— Проваливай, — сказал он коротко и бросил паспорт мне в грудь.

Я поймал, заставил себя говорить ровно:

— Я не понимаю.

— Я сказал — проваливай. — Стражник шагнул вперед. В его голосе появилась угроза. — Или тебе помочь?

За его спиной двое других тоже двинулись, рассредотачиваясь, перекрывая вход. Руки их лежали на рукоятях мечей.

Сжал паспорт в руке. Внутри закипала злость — глухая, тяжелая, она поднималась откуда-то из груди, требовала выхода. Я мог бы сломать этого стражника одним ударом, пройти внутрь без труда, найти того, кто был ответственен за это безобразие…

И потерять все. Скандал у входа в академию — и меня снимут с регистрации до того, как успею произнести слово в свою защиту. И потом будет поздно доказывать, что я прав.

Разжал кулак. Медленно, заставляя пальцы разгибаться один за другим.

— Хорошо, — сказал я ровно, без эмоций, — я ухожу.

На постоялом дворе Пудов ждал в общем зале. Он сидел за столом у окна, перед ним стояла кружка с остывшим чаем. Поднял голову, когда я вошел, увидел мое лицо и не стал задавать вопросов. Просто кивнул в сторону комнаты, которую снял для нас.

Я зашел, бросил сумку на стол, из нее выскользнула папка.

— Не приняли? — сразу понял Гриша.

— Даже смотреть не стали.

Пересказал коротко, без подробностей. Он слушал, хмурился, постукивал пальцами по столу. Когда я закончил, он сказал:

— Роканиксы.

— Да. Наверняка.

Война с Роканиксами, их разгром, бегство выживших — Полозовы не простили мне этого. И теперь ставили палки в колеса.

Нет, я ожидал чего-то подобного, но никогда бы не подумал, что они решатся вмешаться в процесс поступления в курируемую императорским двором Академию. Похоже, решили, что если не позволить мне поступить, то и проблем у них не будет. Собственно, вполне резонно.

— Они не хотят, чтобы ты вообще попал на экзамены, — сказал Гриша. — Будут тянуть до последнего, а когда сроки истекут, скажут, что ты сам виноват.

Я кивнул. Сам пришел к тому же выводу по дороге от академии.

— Просто так меня не зарегистрируют. Нужно что-то другое.

— Что?

Пока не стал отвечать. Откинулся на спинку стула, закрыл глаза. Варианты вертелись в голове — один другого хуже. Попытаться через городские власти? Полозовы контролируют все в Морозовске. Обратиться к Игорю? А что он сможет сделать?

Я открыл глаза. Пудов смотрел, ждал.

— Не знаю, — сказал я честно. — Но что-то придумаю.

Он кивнул, поднялся.

— Если что — я здесь.

Поднявшись в свою комнату, я закрыл дверь и остался один.

Ночь тянулась медленно. Я лежал на кровати, смотрел в потолок, перебирал варианты. Перевернулся на бок, потом на спину. За окном стихли голоса, погасли огни в соседних комнатах. Где-то внизу хлопнула дверь, потом стало тихо.

Утро встретило серым, противным дождем, когда я чуть свет вышел с постоялого двора.

Капли били по лицу, стекали за воротник, и куртка, промокшая насквозь, липла к телу. Я снова стоял у ворот академии. На этот раз не пытался предъявить документы, не пытался объяснять. Просто встал прямо перед входом, сложил руки на груди и замер.

Стражники переглянулись. Тот, что вчера отгонял меня, вышел из будки — хмурый, невыспавшийся. Ворот его формы был поднят, на плечах блестели капли.

— Ты опять?

— Я буду стоять здесь, пока меня не зарегистрируют.

Он смотрел на меня, я — на него. Никто не уступал. Вода текла по моему лицу, но я не моргал. Он отвернулся первым, махнул напарнику.

— Сходи, скажи.

Один из стражников скрылся за дверью. Я остался стоять под дождем. Вода собиралась в складках куртки, стекала по штанам, заливалась в сапоги.

Люди, проходившие мимо, косились. Кто-то ускорял шаг, кто-то, наоборот, замедлялся, рассматривая. Я не обращал внимания. Смотрел прямо перед собой, на ворота, за которыми решалась моя судьба.

Прошло полчаса. Потом час. Может, больше. Я потерял счет времени.

Вышел человек в обычной одежде чиновника — невысокий, плотный, в темном сюртуке, с гладко зачесанными волосами. Лицо спокойное, равнодушное, будто он разбирал бумаги и отвлекся на минуту. Он посмотрел на меня, на стражников, кивнул в сторону, отводя от входа.

Я пошел за ним. Остановились у стены под козырьком, где не капало.

— Ты можешь хоть ночевать здесь, — сказал он тихо и ровно, но жестко. — Тебя все равно не зарегистрируют. Попытаешься бузить — мы обвиним тебя в нарушении порядка и лишим права на прохождение экзамена из-за неблагонадежности.

Я молчал, глядя ему в глаза. Он выдержал мой взгляд, даже усмехнулся краем рта — коротко, без веселья.

— Срок подачи заявок истечет через неделю. Ты останешься в Морозовске без какого-либо статуса. И тогда… с тобой разберутся те, кто уже давно хочет.

Он не уточнял, кто именно. Не нужно было. Полозовы, их люди — те, кто помнил про разгром Роканиксов. В Морозовске у меня не было союзников, не было покровителей, да даже крыши над головой, кроме постоялого двора. Если они решат действовать, меня просто сотрут в порошок.

— Так что убирайся, пока можешь.

Он развернулся и ушел, не дожидаясь ответа. Сюртук его хлестнул по голенищам сапог.

Я смотрел вслед. Спокойное, равнодушное лицо, ровная спина, уверенная походка. Он знал, что я ничего не сделаю. Я развернулся и ушел. Не оглядываясь.

На постоялом дворе собрал всех в общей комнате.

— В Морозовске меня не зарегистрируют, — сказал без предисловий. — А Полозовы потом наверняка еще и приплетут за какое-нибудь выдуманное преступление и посадят за решетку, где от меня тихо избавятся.

В комнате стало тихо. Нина побледнела, Слава сжал челюсти, и я видел, как ходят желваки под кожей.

— Чтобы я смог участвовать в экзамене, нам нужно ехать в другой волостной центр. Ближайший — Шуйск. Но до него девятьсот с лишним километров.

Я оглядел их всех по очереди.

— Срок подачи заявок истекает тридцатого. Сегодня — двадцать первое. Девятьсот километров меньше чем за десять дней — это почти сто километров в сутки. Даже для уровня Вен это — настоящее испытание. К сожалению, вы все обязаны явиться в Академию вместе со мной, чтобы вас можно было зарегистрировать, как моих сопровождающих. А значит, мы не можем разделяться.

Лица у всех вытянулись.

— Такого результата можно добиться, только если бежать почти не останавливаясь. — продолжил я. — Пудов будет на лошади, как и Кирилл. Я пойду с остальными. Последнюю лошадь будем использовать, чтобы те, кто уже не может идти, смогли немного отдохнуть, так что вещи с ее сумок придется переложить в рюкзаки. Это дополнительная нагрузка, но лучше иметь возможность перевести дух раз в пару часов.

Я перевел взгляд на Гришу, которому в этом переходе придется сложнее всех. Пусть ему и не придется идти на своих двоих, но для обычного человека почти целые сутки в седле без перерывов — это тоже, мягко говоря, непростое испытание. Он просто кивнул.

— Вопрос: готовы?

Тишина длилась секунду.

— Конечно готовы!

Слава кивнул. Женя сжал кулак, кивнул тоже. Зина, Илья, Маша — все они смотрели на меня, и в их глазах не было сомнений. Только решимость.

Я ответно кивнул. Развернул карту на столе, прикидывая маршрут. Пальцем провел линию от Морозовска до Шуйска, отмечая крупные населенные пункты, в которых можно было отдохнуть и сменить лошадей, и места, где можно пополнить запасы воды.

В теории логичнее было бы купить нам в Морозовске каждому по лошади. Даже если животные не смогут везти людей всю дорогу, на них хотя бы можно будет перевесить рюкзаки.

Но мне нужно оставить деньги для Пудова и остальных, на которые они бы смогли жить в Шуйске весь месяц, пока я буду проходить экзамен. Плюс непредвиденные расходы. А лошадь все-таки была недешевым удовольствием.

— Выступаем через час. — Я повернулся к Грише. — Организуй нам припасы в дорогу — охотиться и готовить будет некогда.

Он снова просто молча кивнул, поднялся и вышел.

Остальные разошлись собираться. Я остался у карты, продолжая продумывать траекторию движения. Между двумя волостными центрами, к сожалению, не было одной «главной» дороги, прямой и удобной. Так что нужно понять, где и как пройти будет быстрее, с учетом всех переменных. Пальцы водили по бумаге, отмечая реки, леса, участки, где дорога идет через открытую местность.

Через час мы стояли у ворот постоялого двора. Рюкзаки наполнены припасами, пополнены резервы бинтов и кровоостанавливающих мазей (на всякий случай — Пудов всегда был в этих вопросах щепетилен).

Гриша сел на коня. Кирилл пока остался пешим — по собственной инициативе, которую я принял. Проблема была в том, что парень ездить верхом совершенно не умел и к концу дня, даже со средними Венами, превратился бы в один комок боли.

Так что лучше было позволить ему бежать и просто сажать на лошадь, когда начнет уставать. Взяв с него слово, что не будет геройствовать и перетруждать себя, я согласился на такое изменение планов.

— Порядок. Выдвигаемся.

Я задал темп сразу — быстрый шаг, переходящий в бег. Ровный, размеренный ритм, который с учетом возможностей Магов, уступающих в выносливости и силе Практикам, но все еще значительно превосходящих обычных людей, можно было держать часами.

Вирр ушел вперед, исчез за поворотом, но через минуту показался на пригорке и встал, глядя на нас. Я махнул — направление верное.

Пудов тронул лошадь, держа под уздцы вторую, предназначенную для отдыха всех остальных, обогнал нас, поехал впереди, иногда оглядываясь. Я слышал, как он переговаривается с животными. Кирилл вел свою.

Бойцы держались за мной в две колонны. Дышали ровно, ноги ставили мягко. По крайней мере, поначалу все выглядело очень обнадеживающе.

Солнце поднялось к полудню, сменив дождь, и припекало. Я чувствовал, как нагревается тело под рубахой, как пот начинает потихоньку скатываться по спине. Но темп не сбавлял, да и усталости не чувствовал. Для меня, в отличие от остальных, эти девятьсот километров были сродни комфортной пробежке, и за свое состояние я переживал меньше всего.

Первый привал сделали в три часа. Свернули с дороги в лес, нашли ручей. Гриша сразу спешился, начал поить лошадей. Ребята занялись приготовлением быстрого обеда из хлеба, вяленого мяса и прочего, что не требует готовки.

— Кир, — позвал я, — как дыхание?

Он сидел на корточках у ручья, мыл лицо. Обернулся.

— Нормально. Сбивалось в начале, потом вошел в ритм.

За пять часов дороги он садился на лошадь трижды, спускаясь после двадцати-тридцати минут отдыха, так что свое обещание не перетруждаться явно держал.

— Остальные? Как ноги?

— Терпимо, — вздохнула Нина. — Но если так каждый день — к прибытию в Шуйск пятки превратятся в одни сплошные мозоли.

— Привыкнем, — сказал Илья, перетягивая портянку. — Первые дни самые тяжелые. Потом тело втянется.

Я обошел всех, проверил пульс, дыхание. У Жени пальцы ног побелели — сапоги жали. Велел переобуться в запасные. Зина пожаловалась на спину, но потом сама сказала, что ничего и что пройдет.

Гриша сидел на поваленном стволе, прислонившись спиной к дереву, и пил воду из фляги. Вид у него был усталый, но держался он бодро.

— Как лошади? — спросил я.

— Запарились, но ничего.

— Сам как?

— Жить буду. Пока что.

Я кивнул, посмотрел на небо. Солнце уже начало клониться к западу, но до темноты было еще часов шесть-семь — лето все-таки.

— Через десять минут выходим.

Второй привал сделали уже в сумерках. Бойцы шли молча, не разговаривали — берегли дыхание. Гришу я буквально стаскивал с лошади. Он сполз с седла, ноги подкосились, я подхватил его под локоть, удержал.

— Нормально, — сказал он, отмахиваясь. — С непривычки.

— Садись.

Он сел на обочину, прислонился спиной к придорожному камню, закрыл глаза. Лицо серое, руки трясутся. Я подал флягу.

До Морозовска он тоже всю дорогу ехал верхом и был в порядке, так что навыки верховой езды у него были нешуточные. Что еще раз показывало, насколько критичны были даже небольшие изменения темпа и количества и длительности привалов.

— Пей. Небольшими глотками.

Он отпил, сглотнул, поморщился.

— Сколько прошли?

— Километров восемьдесят. С учетом того, что вышли не с утра, и что день еще не кончился, очень неплохо.

— Отлично.

Он хотел еще что-то сказать, но я уже пошел к остальным.

Мы шли до поздней ночи. Дорога вытянулась серой лентой, лес по сторонам сомкнулся стеной. Я перестал считать километры, только держал темп, следя, чтобы никто не отстал. Вирр возвращался все реже: он уже не указывал направление, просто ждал впереди — сидел на дороге, глядя, как мы приближаемся.

Остановились, когда ноги ребят уже начали отказывать. Я подал сигнал, и отряд свернул с тракта в лес, нашел небольшую поляну. Гриша слез с лошади сам, но едва не упал — удержался, только схватившись за седло.

Остальные разбрелись по поляне, кряхтя и стеная от боли. Нина и Зина ставили палатки, Слава и Женя разбирали вьюк. Маша и Илья проверяли лошадей, меняли потники. Кирилл просто сидел, не в силах пошевелиться.

Костер развели в низине, чтобы свет не был виден со стороны. Бойцы сидели вокруг, грели в котелке воду, доставали овощи для варки. Я сел в стороне, прислонившись спиной к дереву, и смотрел в темноту.

— Саш, иди поешь, — позвала Нина через час, протягивая кружку с горячим отваром.

— Потом.

Она не стала настаивать. Вернулась к костру, села рядом с Зиной, что-то тихо сказала. Зина кивнула, покосилась на меня, но промолчала.

Вирр подошел, лег у моих ног, положив морду на лапы. Уши его были настороже, поворачивались на каждый шорох. Он устал не меньше людей, но не спал.

Костер догорал. Я пересел к нему, все-таки съел супа, подкинул веток, глядя, как пламя лижет сырую кору. В голове крутились расчеты. Если сохраним темп, через три дня будем на половине пути. Потом можно будет немного замедлиться.

Вирр дернул ухом, приподнял голову. Я замер, прислушиваясь. Тишина. Только ветер в кронах, да треск сучьев в костре. Он опустил морду обратно на лапы, закрыл глаза.

Я откинулся затылком на кору, но не сомкнул век. Спать буду, когда все будут в безопасности. Пока — только наблюдать и слушать.

* * *

Прошло два дня, и к ночи мы снова разбили лагерь в поле неподалеку от опушки. Позади осталось больше трехсот пятидесяти километров пути. Могло бы быть больше, но темп все-таки пришлось снизить — ребята не выдерживали.

Сейчас они как раз разбредались по палаткам, а я устраивался поудобнее так, чтобы костер светил мне в спину, освещая лес. Мне, разумеется, тоже надо было спать, но, благодаря тому, что я не уставал во время бега, для меня не составляло труда дежурить каждую ночь, меняясь с Вирром.

Сонливость щипала глаза, но, сосредоточившись на Духе Зверя, я мог начисто отогнать ее усилием воли на десять-пятнадцать минут, чем, разумеется, беззастенчиво пользовался.

И так как звериный Дух усиливал еще и мое восприятие, приближение чужаков я ощутил задолго до того, как увидел их Дух.

Вскочил, даже не успев подумать. Тело среагировало раньше головы.

— Просыпайтесь! — крикнул я резко. — Быстро! У нас гости!

Глава 5

Два источника Духа показались среди деревьев спустя пару минут. Они двигались быстро, целеустремленно, не скрываясь. Пиковое Сердце и позднее. Шли, явно точно зная, где мы.

О том, кто это такие, можно было не гадать. Полозовы. Поняв, куда мы делись из Морозовска, наверняка отправили преследователей для устранения. Либо поздновато отправили, либо они в какой-то момент нас потеряли, либо эта парочка просто решила покончить с нами, уже когда окажемся в самой глуши, чтобы наши тела не обнаружили как можно дольше.

Когда до прибытия врагов осталось меньше минуты, ребята уже встали в боевой порядок, а Пудова и лошадей убрали к себе за спины. Я видел их лица — заспанные, но собранные. К сожалению, сегодня их ждало настоящее испытание на прочность, потому что сразу с пиковым и поздним Сердцами я бы точно не смог сладить.

— На вас будет позднее Сердце, — бросил я, поудобнее перехватывая топор. — Продержитесь до моего возвращения любой ценой. Защищайтесь, не думайте об атаке, просто выживите. Илья, ты за главного. Поняли?

— Да!

— Поняли! — раздались немного нестройные ответы.

Я кивнул и рванул наперерез врагу, в темноту. Если пиковое Сердце врубится в строй измотанных бойцов, они не продержатся и пары секунд. Позднее тоже для них — смертельная угроза, но там были хоть какие-то шансы. Так что я должен встретить пиковое до того, как он доберется до лагеря.

Вирр метнулся за мной, но я шикнул, указав в сторону лагеря.

— Охраняй.

Он замешкался на секунду, потом развернулся и исчез в темноте.

Вскоре противник вынырнул из темноты метрах в тридцати.

Мужчина лет сорока, поджарый, быстрый. Лицо узкое, скулы острые, глаза прищурены — в них никаких эмоций. Обычная серая одежда, никаких опознавательных знаков. В каждой руке по магическому пистолету — короткоствольному, с широкими раструбами. Металл тускло блестел в отсветах далекого костра.

Он не тратил времени. Не задал вопроса, не окликнул, не попытался договориться. Просто поднял руки, и сгустки концентрированной энергии полетели в меня один за другим, почти без пауз.

Первый я пропустил мимо — ушел в сторону, но второй пришелся в плечо. Боль вспыхнула, будто кто-то вогнал туда раскаленный штырь. Третий — в бок, сбив дыхание. Я зашипел сквозь зубы, но удержался на ногах.

Будут синяки. Страшные, багровые, но только синяки. Стойкость Практика держала.

Он кружил, держал дистанцию. Пистолеты стреляли быстрее, чем я успевал уворачиваться. С топором я был слишком медленным для этого бойца: он не подпускал меня на расстояние удара, уходил в сторону, снова стрелял. Каждый сгусток заставлял нырять, уворачиваться, тратить силы.

Я почти сразу понял: так не выиграть. Он будет стрелять, пока не выдохнусь, и тогда добьет. Тем более мне нужно вернуться и помочь остальным.

Искра вспыхнула внутри мгновенно, по команде. Я не стал ждать, не стал прицеливаться. Просто выбросил перед собой стену белого огня — широкую, плотную. Она встала между нами, заслонила меня от него, ослепила на миг.

Противник дернулся, инстинктивно отшатнулся, поднимая пистолеты для нового выстрела. На миг потерял меня из виду. Этого хватило.

Я бросился сквозь собственную завесу, ориентируясь не зрением, а благодаря инстинктам, что давал Дух Зверя. Топор отбросил в сторону — лишний вес, лишняя задержка. Вынырнул перед ним, когда враг еще не успел перестроиться.

Он успел выстрелить четыре раза. Сгустки ударили в грудь, наложившись друг на друга, и все-таки сломали ребро. Боль прокатилась волной, но я уже вцепился в его запястья, сжал, выкручивая.

Пистолеты выпали, упали в траву с глухими шлепками. Он дернулся, попытался ударить головой. Я просто ударил в ответ. И хотя его замах был куда больше, прочность тут тоже играла немалую роль, и в этом плане ему нечем было похвастаться.

Он отшатнулся от удара, оглушенный. Я, продолжая удерживать за одну руку, чтобы не сбежал, быстро перескочил ему за спину и ухватился уже обеими руками за шею и голову. Он попытался вывернуться, ударить ногой назад, но я уже вложил в движение всю силу Костей Духа.

Рывок. Короткий, сухой хруст.

Тело обмякло, повисло на моих руках тяжелым, безвольным грузом. Я опустил его на землю, выпрямился. В ушах шумело, в боку пульсировало, саднила грудь, но я уже разворачивался, готовясь бежать обратно к лагерю.

Топор остался там, в темноте — вместе с телом. Не до него.

Из-за деревьев вынырнула поляна.

Бойцы держались — едва, на пределе. Позднее Сердце кружил между ними, не давая сомкнуться. Мужчина с коротким мечом работал быстро, бил короткими выпадами.

Женя отбивался дубиной, отступая, Илья с Машей прикрывали его слева и справа, пытаясь зайти сбоку. Рома лежал на земле, держась за руку — из-под пальцев сочилась кровь. Зина и Слава держались вместе, прикрывая друг друга. Вирр, вздыбив шерсть, караулил врага, готовяь вцепиться в него при первой же возможности.

Нина стояла в центре, прижимая к груди короткое копье. Она шаталась. Было видно, что ей хорошенько досталось, хотя я не замечал ран. Похоже, противник просто ударил ее кулаком.

Кирилл, поваленный на землю, тоже не был покрыт кровью, но, похоже, находился в глубоком нокауте. И противник, видимо, решил добить парня, то ли чтобы внести хаос и неразбериху в ряды ребят, то ли просто чтобы начать свою смертельную серию.

Я не успевал считаные метры.

Однако успела Нина. Бросилась вперед, прямо на меч врага, отводя его удар от Кирилла. Клинок вонзился девушке в бок. Глубоко, почти пробив насквозь.

Позднему Сердцу понадобилась бы секунда, чтобы выдернуть меч из тела Нины и все-таки вонзить его в Кирилла. Вот только я не собирался давать ему эту секунду.

Сбив походя неудачно подвернувшегося под горячую руку Рому, я налетел на врага, и мы покатились по земле. Он попытался ударить, но меч в зашедшей так далеко рукопашной оказался плохим союзником. Было очевидно, что серьезного удара он мне не нанесет, хотя я и почувствовал жжение от царапины на бедре.

А когда заехал ему локтем в горло, ломая кадык и перебивая трахею, стало очевидно и то, что он больше в принципе никаких ударов нанести не сможет. Мы остановились, когда он оказался снизу, и еще одним ударом в то же место я уже просто расплющил его шею. Враг пару раз дернулся и затих.

Я поднялся на ноги.

— Как рука? — бросил Роме, которого поднимали с земли, уже спеша к Нине, — Извини, что сбил.

— Нормально, жить буду, — отмахнулся он, тяжело дыша.

Я даже про кивок забыл. Просто услышал, что с парнем все в порядке, и забыл. Сейчас девушка была куда важнее.

Нина лежала на боку, прижимая руки к животу. Под ней расползалась темная, блестящая лужа.

— Освободите место! — рявкнул я, отталкивая подбежавшего Славу. — Гриша, ко мне!

Вскоре он опустился рядом, помогая перевернуть Нину на спину. Рана была и правда очень глубокая. Кровь текла ровно, без пульсации — темная, вязкая.

— Дай посмотреть, — сухо бросил Гриша.

Он работал быстро, уверенно разорвал рубаху на ране. Я смотрел на его лицо, пытаясь прочитать, что он понимает. Гриша не был медиком, но за годы работы с бойцами успел понахвататься много всего, а природное любопытство помогло ему в достаточной степени систематизировать знания, чтобы его с готовностью взял в ассистенты любой городской хирург. Пальцы его двигались по краям раны, надавливали, отпускали.

— Кишечник? — спросил я.

— Не задело, — он говорил сквозь зубы, сосредоточенно. — По мышцам прошло. Но это все равно очень серьезно. Надо шить, а я с собой игл не брал. Не думал, что все будет настолько плохо. Так что пока обойдемся полумерами.

Он прижал к ране тампон, я помог затянуть и зафиксировать бинт.

Нина открыла глаза. Бледная, губы побелели, дыхание частое, поверхностное. Она смотрела на меня, и в ее взгляде было что-то, от чего у меня сжалось внутри.

— Возвращаемся в Сорвальск, — сказал я. Это был ближайший город, по размерам вроде Мильска или Таранска. Двести километров в обратную сторону, но иных вариантов не было. В деревнях такие раны не лечили, вряд ли у деревенских знахарей в принципе были хирургические иглы. — Там есть больница, лекари. Вернемся, я…

— Нет. — Голос девушки был тихим, но твердым. Она мотнула головой, и даже это движение, кажется, отняло у нее силы. — В Шуйск. Если мы вернемся… ты не успеешь…

— К черту этот экзамен! — воскликнул я. — Ты умереть можешь, дурында! А экзамен еще будет в следующем…

— В Шуйск, — повторила она. И вдруг ее пальцы, холодные, липкие от крови, нашли мою руку, сжали. Сил в них было едва, но она сжала. — Давай! Я не подведу…

— Это будет сложно, но она выдержит, — вставил свое слово Гриша. — Меч не задел никаких органов. Если вовремя и правильно обрабатывать рану, чтобы не занеслась инфекция, вопрос останется только в кровопотере и разорванных мышцах, которые будут причинять дикую боль.

Я смотрел на Нину. На ее лицо, на рану, на кровь, которая уже начала пропитывать бинт. В голове крутились варианты. Оставлять ее где-то на постоялом дворе по пути в Шуйск было нельзя. Даже если допустить, что Нину в этот раз не зарегистрируют, ее нельзя будет оставить одну, а значит, кому-то еще придется пожертвовать своим местом в Вязьме. И скорее всего, это будет не один человек.

Разумеется, я хотел успеть к началу экзаменов. И разумеется, человеческая жизнь была куда важнее любых экзаменов. Если бы без срочной медпомощи Нину ждала смерть, я бы наплевал на ее слова и развернулся не задумываясь. Но если вопрос был в выборе и силе воли…

— Ты в этом уверена? — спросил я, сжав ее руку как можно крепче.

— Да! — выдавила она сквозь стиснутые зубы.

— Потом не говори мне, что я тебя не предупреждал, — хмыкнул я и развернулся к остальным: — Сделаем носилки. Чтобы она лежала, прикрепленная к моей спине. На лошади нельзя. Слишком сильно будет качать, да и сидя не вариант ехать.

Лишних вопросов никто не задавал. Работали быстро. Семен и Илья сорвали палатку, срезали несколько веток орешника. Пудов командовал, показывая, как закрепить, чтобы Нина не болталась.

Я стоял в стороне, смотрел, как они собирают конструкцию — что-то вроде рюкзака из палок и брезента, с лямками на плечи. Раненой предстояло лежать на спине как бы поперек меня.

— Саша, — Гриша подошел, держа в руках моток веревки. — Ты уверен? Одно дело — рюкзак, пусть даже с припасами, но уже одни эти «носилки» весят килограмм десять со всеми завязками, ремнями и укреплениями. А Нина — девушка не маленькая…

— Уверен.

Он посмотрел на меня, словно хотел что-то сказать, но только кивнул.

Нина лежала на земле, прикрыв глаза. Зина сидела рядом, держала ее за руку. Я подошел, присел на корточки.

— Как ты?

— Нормально. — Она не открыла глаз. — Только холодно.

Я снял куртку, накинул ей на плечи. Она дернулась, хотела сбросить, но я придержал.

— Не спорь.

Носилки закрепили на мне. Пудов подтянул лямки, проверил, чтобы конструкция не давила на рану.

— Держи спину ровнее, — сказал он. — Если согнешься, она сползет.

Я кивнул. Повернул голову, глядя на Нину. Ее аккуратно подняли и положили на носилки. От неожиданности едва не завалился назад, но успел скорректировать распределение веса. Она лежала где-то в районе моей поясницы, лицом к небу, бледная, с закрытыми глазами. Дышала часто, поверхностно.

— Вперед, — сказал я и двинулся, задавая темп.

Остаток пути превратился в пытку. Сражение ребят с поздним Сердцем перепугало лошадей, и, так как мы не успели привязать их перед боем, сохранить удалось только одну, в поводья которой Пудов вцепился мертвой хваткой. Две других убежали.

Одну из них все же удалось найти в темноте, но вот вторая пропала с концами, несмотря на то что я пускал по следу даже Вирра. В результате ребята лишились возможности отдыхать в дороге хотя бы понемногу.

Я был вынужден не только тащить на себе почти семьдесят килограммов веса, но и постоянно помнить, что нельзя мотаться из стороны в сторону и бухать слишком сильно ногами по земле, чтобы не травмировать Нину.

Так что моя скорость неминуемо упала. Казалось бы, для остальных это — только в плюс, ведь бежать медленнее проще. Вот только, хотя мы действительно начали бежать заметно медленнее, чтобы это компенсировать, не оставалось ничего другого, кроме как бежать дольше.

Два последних дня (первый я не брал в расчет, так как вышли уже около десяти), за вычетом всех привалов и ночного отдыха мы бежали часов тринадцать-пятнадцать. Это было жестко, но и время на отдых какое-никакое оставалось. Семь часов сна в день — вполне приемлемо даже для обычного человека, пусть ему и не нужно пробегать по сто с лишним километров.

Но теперь, чтобы успеть в Шуйск хотя бы к двадцать девятому числу (день я закладывал на непредвиденные обстоятельства, которые, как показала практика, вполне могли возникнуть), нам нужно было бежать по восемнадцать-двадцать часов в сутки.

Я почти не спал. Сутки сливались в один бесконечный день. Мы бежали, останавливались на полчаса, чтобы перевязать Нину, покормить, напоить, быстро поесть самим. Потом снова бежали. Темп все равно упал — вместо ста тридцати километров в сутки мы делали едва девяносто.

Я заставлял себя не думать о сроках. Думать только о том, что Нина висит за спиной, что каждое мое движение отдается в ее теле, что нельзя споткнуться, нельзя дернуть плечом, нельзя бежать слишком быстро — иначе рана откроется.

Нина слабела с каждым днем. Сначала она пыталась держаться, отвечала, когда я спрашивал, как она.

— Держишься? — спрашивал я.

— Держусь пока что, — отвечала она. Голос был тихий, но ровный.

Потом стала отвечать односложно.

— Нина, держишься?

— Да.

Потом перестала отвечать вообще. Только дышала. Часто, тяжело, и я чувствовал, как ее дыхание становится слабее.

Заставлял себя идти дальше. Сжимал зубы, гнал себя, гнал остальных. Ноги гудели, спина затекала, лямки впивались в плечи, натирая до крови. Нина висела на мне, и я чувствовал, как ее вес становится тяжелее — не физически, а как-то иначе. Будто она уходит, и я несу не тело, а каменную болванку.

— Держись, — сказал я ей в темноту на очередном привале. — Еще немного.

Она не ответила. Я поднялся, затянул лямки, двинулся дальше.

К ночи двадцать девятого июня мы добрались до Шуйска.

Город встретил нас высокими каменными стенами — серыми, массивными, с башнями по углам. Факелы горели на них ровными рядами, отбрасывая дрожащий свет на подступающие к дороге поля. Ворота были закрыты. Дубовые створки, окованные железом, смотрели глухо, неприступно.

Подошел к страже. Вирр хотел пойти со мной, но я остановил его. Не стоило пугать людей без причины. Двое стражников в темно-синей форме, с алебардами наперевес. За их спинами — еще несколько, в будке у ворот. Старший, с нашивками на рукаве, рассматривал нас без интереса.

— Мне нужно в город. — Я достал документы, протянул. — У нас раненая. Ей нужен лекарь.

Стражник взял бумаги, пробежал глазами, перевернул страницу, другую. Вернул.

— После заката никого не пускают. Даже по неотложным делам.

Я сжал документы в руке, но голос держал ровно.

— У нас девушка ранена. — В качестве доказательства я повернулся так, чтобы в свете факелов они смогли рассмотреть Нину во всех красках. — Она может умереть.

— Правила есть правила. — Голос его был безразличным, лицо — усталым. — Утром приходите. Ворота открывают в шесть.

Я смотрел на него. Внутри поднималось глухое, тяжелое желание ударить. Схватить за грудки, прижать к стене, заставить открыть.

Мозг уже просчитывал варианты — сколько их, с какой стороны заходить, сколько времени займет прорваться. Двое у ворот, трое в будке. Оружие — алебарды, у старшего, видимо, меч. Если рвануть быстро, с левого фланга…

— Саш, — Гриша тронул меня за локоть, — не надо.

Я выдохнул. Он прав. Скандал у ворот ничего не даст. Только привлечет внимание, которое нам сейчас меньше всего нужно.

— Спасибо, — сказал я стражнику сквозь зубы, развернулся и пошел обратно к отряду.

Постоялый двор нашелся в получасе ходьбы от ворот. Двухэтажное бревенчатое здание, конюшня, крепкий забор. На вывеске — красный петух с расправленными крыльями. Я толкнул дверь, вошел внутрь.

Хозяин — плотный, с заспанным лицом — поднялся из-за стойки.

— Комнаты нужны. На всех.

— Поздно уже, — он покосился на дверь, за которой остались остальные. — Места есть, но…

— Никаких «но», — отрезал я, больше не желая слышать отказы. — У нас раненая, — я положил на стойку деньги, — и ей нужен лекарь.

Он посмотрел на деньги, потом на меня. Кивнул, взял монеты.

— Комнаты в конце коридора. Лекаря поищу, но утром. Ночью никто не поедет.

— Тогда плевать. Мы с утра сами в город пойдем.

Он дал ключи, принес чистые тряпки, кипяток. Я отнес все в комнату, которую выбрали для Нины.

Мы уложили ее на кровать. Гриша занялся раной — снял старые бинты, промыл, наложил новые. Я стоял у двери, смотрел, как его руки работают быстро, уверенно. Нина лежала с закрытыми глазами. Лицо белое, губы серые. Дышала ровно, но слабо.

— Отвар давайте, — сказал Пудов, не оборачиваясь, — и тепло. Много тепла.

Зина принесла грелки, укутала Нину в одеяла. Слава развел в печи огонь. Я стоял, смотрел, и внутри все сжималось от желания остаться. Сесть рядом, ждать, пока она очнется.

— Саш, — Гриша подошел, вытирая руки, — иди отдохни. Я здесь побуду.

— Если станет хуже…

— Разбужу.

Я кивнул. Вышел в коридор, нашел свободную комнату, рухнул на кровать, не раздеваясь. Сон пришел мгновенно — черный, без сновидений.

Утром тридцатого июня ворота открылись.

Я вошел в Шуйск вместе с отрядом. Город был больше Морозовска, хотя и ненамного. Но сейчас мне было не до красот и достопримечательностей.

Мы остановились у ворот первой, достаточно презентабельно, но без переборов выглядящей гостиницы.

— Гриш, разбираешься здесь. Найдите, наконец, лекаря.

— А ты? — спросил Кирилл.

— В Академию, наконец-то.

Глава 6

Я развернулся и пошагал, так и не переодевшись после дороги. Куртка в пыли, сапоги стоптаны, под глазами круги. Плевать.

Главная академия Шуйска, как это явно было заведено, стояла в центре города. Здание из светлого камня, с колоннами у входа и широкой лестницей. Над входом — герб с молнией и мечом.

На этот раз меня пустили внутрь без вопросов после демонстрации паспорта и папки с приглашением на экзамен. Внутри было спокойно, тихо. Мраморный пол, высокие потолки, у стен — скамьи для посетителей. На стойке — табличка с расписанием, под ней — стопка бланков.

— Ваши документы, — сказал служащий за стойкой.

Я выложил все, что у меня было. Бумаги от Игоря, протекторат, особое приглашение, мои собственные документы, включая разрешение на Вирра, которое понадобится, чтобы зарегистрировать волка как часть «меня», сдающего экзамены.

Он пробежал глазами, перебирая листы, проверяя печати. Задал пару формальных вопросов: имя, возраст, место рождения. Я отвечал, стараясь говорить четко, не сбиваясь.

— Подождите.

Отошел к скамье, сел. Сердце колотилось, но я заставлял себя дышать ровно. В зале было прохладно, пахло воском и старыми бумагами. Где-то в глубине здания слышались голоса, шаги по каменным полам.

Дверь в приемную открылась через несколько минут. Служащий выглянул, кивнул.

— Проходите.

Чиновник за столом — пожилой, с седыми усами, в очках — изучал мои бумаги. Я стоял перед ним, чувствуя, как струится пот по спине. Он поднял голову, посмотрел поверх очков.

— Затянули вы с подачей, молодой человек. Еще день — и пропустили бы срок.

Я молча кивнул. Он взял печать, приложил к моей заявке. Звук удара прозвучал гулко в тишине кабинета.

— Готово. — Мне протянули бумаги. — Завтра в девять построение на плацу. Форму получите сегодня вечером.

Забрал документы, чувствуя, как напряжение последних дней — нет, недель — начинает отпускать. Пальцы чуть дрожали.

— Благодарю. Еще вопрос. У меня приглашение особого класса, и я привел с собой людей, которые станут моими сопровождающими. Но мы задержались в пути из-за непредвиденных обстоятельств, сейчас они на постоялом дворе в городе. К тому же одна из девушек серьезно ранена. Остальные могут подойти для подтверждения своих личностей в течение дня, но можно как-нибудь организовать, чтобы ее записали без личного присутствия? Вот все их документы, если что. — Я достал из кармана стопку паспортов. — Григорий Пудов будет просто сопровождающим, но остальные, мне бы хотелось, чтобы поступили в Академию Вязьмы.

— Вообще, конечно, не положено, — протянул чиновник. — Но для студентов особого класса в норме вещей делать небольшие поблажки. К тому же вы сказали, что девушка ранена. Вы из-за этого так опоздали?

— Да, к сожалению.

— Ясно. Что же, ладно. Пусть ваши люди придут сегодня после четырех-пяти. Я зарегистрирую всех и отправлю с ними обратно кого-нибудь, чтобы подтвердить личность девушки.

— Спасибо большое! — я расплылся в улыбке.

— Не за что. — Он уже переключался на следующую стопку бумаг. — Следующий.

Меня отвели в отдельную комнату. Портной — невысокий, юркий, с сантиметром на шее — уже ждал.

— Руки в стороны.

Я встал, развел руки. Лента скользила по плечам, груди, по рукам-ногам. Я стоял неподвижно, чувствуя, как ткань касается кожи, слыша, как портной бормочет себе под нос цифры, отмечает размеры на бумаге.

— Форма будет готова к вечеру, — сказал он, складывая сантиметр. — Подойдете, скажете, что ко мне, — вас сразу проведут.

Кивнув, вышел из комнаты, прошел через приемную, толкнул тяжелую дверь.

Солнце ударило в лицо. Я остановился на верхней ступеньке лестницы, зажмурился на секунду, потом открыл глаза. И впервые за две недели позволил себе просто дышать.

Воздух был теплым, пахло пылью и цветами с клумб перед академией. За всей этой подготовкой, поездкой, а потом марафонным забегом до Шуйска я совершенно упустил из виду, что уже месяц как шло лето и, кстати, недавно, меньше недели назад, исполнился ровно год, как я встретился со Звездным. Вот время летит…

Где-то в городе звенел колокол, кричали торговцы, цокали копыта по мостовой. Я стоял, смотрел на этот обычный, мирный день и чувствовал, как плечи опускаются, как отпускает хватка, которой держал себя все эти дни.

Сделано. Я успел.

* * *

Весь день провел на постоялом дворе. Передал Грише инструкции насчет Академии и регистрации его и остальных. Он сказал, что они все сделают в лучшем виде, так что я перестал об этом думать.

Лекарь пришел ближе к полудню. Пожилой, с седой бородкой, в поношенном сюртуке, из карманов которого торчали пузырьки и свертки. В руках — деревянный ящик с инструментами. Я встретил его у входа, провел в комнату Нины.

Он долго возился с ней. Снял повязки, которые наложил Пудов, промыл рану чем-то, от чего пахло уксусом и травами. Нина шипела сквозь зубы, но не кричала.

Наложил швы — медленно, аккуратно, то и дело щупал края раны, проверяя, не пошло ли воспаление. Бормотал себе под нос: «Ребра целы, хорошо, хорошо… внутренности не задело, повезло».

Я стоял у двери, прислонившись спиной к косяку, и смотрел. Гриша сидел на стуле у окна, Зина помогала — подавала тряпки, держала миску с водой. Остальные ждали в коридоре.

— Рана тяжелая, — сказал лекарь, когда закончил. Вытирал руки тряпкой, лицо было усталым. — И то, что вы так затянули, усугубило положение. Но ничего непоправимого, просто теперь придется восстанавливаться заметно дольше. Однако если уход будет правильный, пойдет на поправку и в итоге забудет про все это как про страшный сон.

Я кивнул. Внутри отпустило напряжение.

— Что нужно?

— Покой, покой и только покой. Лежать, читать книжки, болтать с друзьями. Чистые повязки менять два раза в день. Отвары пить, мази мазать — я оставлю рецепт. — Он порылся в своем ящике, достал несколько свертков, перевязанных бечевкой. — Это на первое время.

— Сколько ей лежать?

— Недели две, если пойдет хорошо. Три — если с осложнениями. — Он посмотрел на Нину, потом на меня. — Потом можно будет вставать и двигаться, но полное восстановление может занять до двух месяцев.

Он ушел, оставив пакет с травами и строгие указания. Я вышел вместе с ним, убедившись, что все в порядке, нашел комнату — в конце коридора, маленькую, с одним окном во двор. Скинул куртку, упал на кровать. Сон пришел мгновенно — черный, без сновидений, без мыслей. Я провалился в него, как в яму.

К вечеру вернулся в академию.

Форма висела на деревянной вешалке в примерочной. Синий костюм из плотной, но не стесняющей движений ткани. Я провел пальцем по рукаву — ткань жесткая, добротная, с мелким ворсом. Подкладка из кольчуги — мелкие, туго сплетенные кольца, которые при движении издавали едва слышный шелест.

Металлические наручи и поножи лежали рядом, на низком столике. Я взял один наруч, примеряя на предплечье. Сидел плотно, не болтался, но и не давил. Застежки простые, кожаные, с медными пряжками. Поножи охватывали голень от щиколотки до колена, с внутренней стороны подкладка из мягкой кожи, чтобы не натирала.

Высокий воротник с кольчужной вставкой — ее я проверил особенно тщательно. Пальцы прошлись по плотным, ровным кольцам. Если повезет, проверять эту защиту в деле не придется. Но если придется, она должна выдержать как минимум скользящие удары.

На плече — золотая нашивка с символом меча. Я провел пальцем по вышивке, чувствуя под тканью холод металла. Тонкая работа, нитка к нитке. Меч смотрел острием вверх.

— Оружие нужно? — спросил служащий, заглядывая в комнату.

Я покачал головой.

— У меня есть.

Он кивнул, не стал уточнять. Протянул жетон — металлическую пластину с номером и гербом академии. На лицевой стороне — меч и молнии, на обороте — выгравированный номер. Я провел пальцем по гравировке, сунул жетон во внутренний карман.

— Завтра, первого июля, в девять утра быть на плацу. Отправка к месту проведения экзаменов. Опоздавших не ждут.

— Где будет экзамен?

— У Стены. Там все узнаете.

Я свернул форму, вышел на улицу.

Шуйск жил своей жизнью. Фонари горели на перекрестках, из окон лавок тоже падал свет, из трактиров доносились голоса и музыка. Я шел быстрым шагом, не глядя по сторонам. Форма под мышкой оттягивала руку, жетон в кармане напоминал о себе, слегка покалывая кожу через ткань.

На постоялом дворе я сразу прошел к Нине.

В комнате горела лампа — слабый, теплый свет, отбрасывающий тени на стены. Нина лежала на кровати, укрытая одеялом. Лицо бледное, губы сухие, но глаза открыты. Зина сидела рядом, держала ее за руку.

— Как ты? — спросил я, останавливаясь в дверях.

Нина повернула голову, слабо улыбнулась.

— Жива.

— Больно?

— Терпимо.

Кивнул, прошел к кровати, сел на стул у изголовья. Молчал, не зная, что сказать. Она тоже молчала. Только смотрела на меня, и в ее взгляде не было ни страха, ни упрека.

— Лекарь сказал, что лежать две-три недели, — сказал я.

— Слышала.

— Если что понадобится — Зина поможет.

— Знаю.

Я поднялся.

— Отдыхай.

Она кивнула, закрыла глаза.

Потом я собрал всех остальных в общем зале.

— Экзамен будет идти месяц. Пока я там, вы остаетесь в Шуйске. — Я обвел их взглядом. — Участвовать в испытаниях вам не нужно. Ваш результат будет засчитан по моему.

— То есть мы просто сидим и ждем? — спросил Илья.

— Вы присматриваете за Ниной. — Я посмотрел на него. — И не привлекаете внимания. В городе, где правят Громовы, нам лишние проблемы не нужны. Тем более после того, что случилось в Морозовске.

Бойцы кивнули, вопросов не задавали. Гриша поднялся, поправил пояс.

— Все будет тихо, — сказал он. — Я прослежу.

Я кивнул.

— Завтра ухожу. Если что-то прямо критическое, попробуйте обратиться в академию — может быть, они найдут способ мне передать.

— Не заморачивайся и не думай ни о чем лишнем, — усмехнулся Пудов. — Сосредоточься на своем экзамене. Победи там всех.

— Да, Саша, вернись с первым местом!

— Мы в тебя верим!

— Спасибо, ребят, — улыбнулся всем сразу.

После небольшого праздничного ужина, немного смазанного тем, что все, включая меня, были еще очень уставшими после марш-броска, я ушел в свою комнату.

Нужно было выспаться. Завтра — построение, отправка, экзамен. Что там будет — тренировки, испытания, бои — я не знал. Но знал одно: силы понадобятся.

Лег, закрыл глаза. Мысли лезли в голову — о завтрашнем дне, об экзаменах, о том, что ждет впереди. О Нине, о Пудове, об отряде. О Червине, который остался в Мильске. Об Ане.

Я отогнал их. Сейчас не время. Сейчас нужно только одно — спать. Тело взяло свое, И я провалился в сон.

* * *

В дверь постучали ровно в семь.

— Саш, вставай, — голос Гриши был глухим, с утренней хрипотцой. — Пора.

Я открыл глаза. Потолок, стены, свет из окна — серый, предрассветный. Тело слушалось, мышцы почти отдохнули, ощущалась только ноющая боль в плечах, натертых лямками рюкзака-носилок до мяса, и пятках, на которых я натер огромные волдыри, несмотря на портянки и жизненную силу Практика.

— Иду.

Поднялся, прошел к умывальнику. Вода была слегка теплой, но взбодрила неплохо, смывая остатки сна. Я поливал себя из ковшика, чувствуя, как тело наливается бодростью, как уходит последняя тяжесть.

Одевался быстро. Форма легла идеально — синий костюм с броней сидел по фигуре, не сковывая движений. Кольчужная подкладка шелестела при каждом шаге, наручи и поножи затянулись на ремнях плотно, но не давили.

Я присел, проверяя, не ограничивают ли поножи движение в коленях — нет, кожаные ремни держали голень, оставляя сустав свободным. Высокий воротник с металлической вставкой прикрывал шею до подбородка.

Я застегнул последнюю пряжку, провел рукой по нашивке на плече. Топор уложил в чехол за спиной. Ремни перекрещивались на груди, не мешая движениям. Дернул за лямки, проверяя, не болтается ли, — сидело плотно, вес распределен ровно.

Поверх топора — рюкзак с походным инвентарем. В боевых условиях я бы себе никогда не позволил так его надеть, ведь вытащить топор становилось почти невозможно. Но на самом деле так гораздо удобнее, и, пока мне не грозила опасность, можно было пренебречь эффективностью.

Сумка с документами и пилюлями — на плечо, с левого бока, чтобы не цеплялась за топор при замахе. В кармане — жетон участника, металл прижался к груди.

Вирр, почуяв сборы, поднялся с места, где лежал у двери, и встал, готовый следовать за мной. Шерсть на загривке стояла торчком, уши насторожены. Он чувствовал мое напряжение и отвечал тем же.

Я вышел в общий зал.

Бойцы уже ждали. Илья, Слава, Зина, Женя, Маша, Рома, Кирилл — все в сборе, все смотрят. Гриша стоял у стойки, перебирая что-то в сумке, но при моем появлении поднял голову.

Из двери, ведущей в комнаты, вышла Нина.

Она опиралась на стену, лицо бледное, под глазами круги. Рукой прижимала к боку повязку. Зина шагнула к ней, чтобы поддержать, но Нина мотнула головой, отстранилась.

Хотел было ей сказать, чтобы ложилась, не смела вставать.

— Я не могу тебя не проводить, — тихо, но твердо сказала она.

Я смотрел на нее. На бинты, проступившие под тканью. На руку, которой она держалась за стену. На лицо, которое не хотело показывать слабость.

— Лекарь сказал — лежать, — ответил я.

— Я постою. Ты столько для нас всех сделал, Саш. Всегда старался больше всех. Я бы не простила себе, если бы, отправляясь на такое важное дело, тебе пришлось приходить ко мне и сидеть у моей постели.

Кивнул. Слова застряли в горле. Сказать спасибо было мало. Сказать что-то еще — не было слов.

Гриша подошел, хлопнул меня по плечу. Крепко, по-свойски.

— Ждем с победой.

— Пригляди за ней, — сказал я, кивнув на Нину. — Не давай больше геройствовать.

— Пригляжу. — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Ты свое дело делай.

Я согласно кивнул, обвел взглядом остальных. Потом развернулся и вышел. Вирр скользнул следом.

* * *

Академия встретила нас гулом голосов и топотом сотен ног.

Плац перед главным зданием был залит утренним солнцем. Участники — больше сотни, все в одинаковой синей форме — стояли группами, переговариваясь, осматриваясь. Кто-то проверял оружие, кто-то поправлял ремни, кто-то просто смотрел по сторонам, ожидая.

Вирр шел рядом, держась сбоку. Он не рычал, но скалился на тех, кто подходил слишком близко, и люди расступались, давая дорогу. На нас косились — я видел взгляды, скользящие по волку, по топору за спиной, по нашивке на плече. Кто-то отходил в сторону, кто-то, наоборот, приглядывался, оценивал.

Правилами разрешались Звери в качестве сопровождающих, хотя бы потому, что существовали виды магии приручения, так что у некоторых студентов Звери могли быть главной боевой силой. Главное, чтобы Зверь слушался хозяина. Вирр слушался.

Я с интересом разглядывал лица и в какой-то момент заметил, что у большинства участников на плече не было нашивки. Только синяя ткань, без золотого меча. Сразу стало понятно, что меч — это знак особого класса, того самого, который выбил для меня Игорь.

Особых было немного. Я нашел их взглядом — они держались отдельно, в стороне от основной толпы. Семеро, по крайней мере пока. Все в такой же форме, как у меня, с золотыми нашивками на плечах. Я скользнул по ним духовным зрением, оценивая. Их средняя сила действительно была выше, чем у обычных участников экзамена.

И среди них — Катерина Громова.

Я узнал ее сразу. Высокая, светлые волосы собраны в тугой узел, лицо спокойное, надменное, разноцветные глаза. Рапира у пояса — та самая, духовное оружие с изящной гардой, которую я видел в лесу. Она стояла чуть в стороне от остальных, разговаривала с парнем в такой же форме, но, когда я вошел на плац, повернула голову.

Наши взгляды встретились.

В ее глазах мелькнуло удивление — короткое, быстрое. Потом оно сменилось узнаванием. Она смотрела на меня, на Вирра, на нашивку, и лицо ее чуть расслабилось.

Улыбнулась. Коротко, но искренне. Кивнула. Я кивнул в ответ, не приближаясь. Развернулся и занял место в толпе, подальше от особых.

Люди вокруг косились. Кто-то шептался, кто-то просто смотрел с завистью или оторопью. Подойти и спросить, кто я и откуда, не решался никто. Я устроился поудобнее, поправил лямки топора, присел на корточки, проверяя, не мешает ли что-то в движении.

Вирр полуприлег-полуприсел рядом, положил голову мне на колено. Бездумно почесал его за ухом, оглядывая плац.

Мимо прошел парень с крупной, размером с обычного волка, рысью на поводке — Зверь держался спокойно, но уши прижимал, поглядывая на Вирра. Еще одна участница, девушка, держала на руке здоровенного ворона. Тот сидел смирно, только головой вертел, осматривая толпу.

К назначенному часу плац заполнился плотно.

Я огляделся. Количество участников выросло до почти двух сотен — куда больше, чем я думал.

Большинство — пиковые стадии Вен. Ровное, устойчивое свечение, без прорывов, без слабых мест. Двадцать процентов — на разных стадиях Сердца. Начальное, среднее, несколько поздних.

На пиковом Сердце — никого, слишком высока была планка. На поздних Венах — тоже пусто, так как этого, наоборот, было недостаточно для успешного прохождения. Я задержал взгляд на нескольких участниках, чьи Сердца светились ярче остальных.

Помимо Катерины было еще двое на позднем Сердце — такие же вундеркинды, как и Громова. Впрочем, я сильно сомневался, что стадия будет гарантированным показателем успеха на экзамене. Иначе на него не выделяли бы целый месяц.

Двери академии открылись.

Из них вышла женщина. Высокая, статная, с сединой в темных волосах, собранных в тугой узел. Лицо — холодное, властное, с резкими скулами и тонкими губами. На ней была темно-синяя форма, расшитая серебром, с высоким воротником и длинными полами, которые при движении мягко стелились по каменным плитам.

Я снова включил духовное зрение.

И замер.

Ее аура была плотной, концентрированной — такой я не видел никогда. Она пульсировала ровным, мощным светом, заполняя пространство вокруг нее.

В центре, вокруг сердца, увидел три плотных кольца из Духа. Они вращались медленно, плавно, переливаясь энергией, как шестерни в сложном механизме. Каждое кольцо было четко очерчено, без размытых краев, без слабых мест.

Третий Круг. Уровень, которого я не видел ни у кого. Более того, качество кругов также было выше всяческих похвал. У Рената Топтыгина, мага Второго Круга, аура была слабее, разреженнее, кольца — тоньше и менее устойчивы. Эта женщина стояла на ступень выше, и это чувствовалось всем телом.

По спине пробежал холодок. Я выключил зрение, заставляя себя дышать ровно. Не смотреть на нее слишком пристально. Не выделяться.

Она вышла на возвышение у входа, остановилась, обвела взглядом толпу. Гул стих мгновенно — будто кто-то нажал рычаг. Двести человек замолчали, глядя на нее. Даже те, кто переговаривался в стороне, даже те, кто проверял оружие, замерли.

— Меня зовут Елена Громова. — Голос ее звучал ровно, без усилий, но перекрывал площадь, достигая самых дальних рядов. — Я старшая сестра нынешнего главы рода и буду сопровождать вас на время экзамена.

Рядом с ней встали семеро — мужчины и женщины в такой же форме, с серебряными нашивками. Я скользнул по ним духовным зрением, коротко, чтобы не привлекать внимания. Первый и Второй Круги. Все.

— Это ваши кураторы, — продолжала Елена. — Слушаться их беспрекословно. Нарушение приказа — дисквалификация. Попытка обмана — дисквалификация. Нападение на куратора или другого участника вне установленных правил — дисквалификация и передача по возвращении в город под суд.

Она сделала паузу.

— До места проведения экзамена мы отправимся на специальных экипажах. Головной экипаж — для участников особого класса. Прочие — для остальных. Можете садиться в любой, главное — оставьте свои сумки и рюкзаки, чтобы их погрузили в багажные отсеки, и не набивайтесь в один экипаж всей толпой. Каждый рассчитан на тридцать человек. Теперь выходим с территории и организованно рассаживаемся в экипажи. — Елена подала знак, и шестеро кураторов двинулись к выходу с плаца, расходясь веером, чтобы контролировать движение участников. — Время на посадку — пятнадцать минут.

Она пошла первой, не оглядываясь.

Глава 7

Экипажи ждали на площади перед академией, аккуратно расставленные дугой с идеальными промежутками, будто на каком-нибудь параде.

Я видел самодвижущиеся повозки в Мильске — те, что возили купцов и чиновников, небольшие, на четверых-пятерых. Эти были другими. Огромные, рассчитанные на несколько десятков человек, с высокими колесами в человеческий рост и гладкими обтекаемыми бортами из темного металла.

Окна узкие, с решетками — видимо, предназначены для того, чтобы внутрь не смог забраться ни один Зверь. Двери с ручками-рычагами, удерживаемыми в закрытом положении массивными защелками.

Головной экипаж стоял первым. На борту — герб с мечом и молнией Громовых. Металл вокруг герба был отполирован, остальная поверхность — матовая, с мелкими царапинами от долгой эксплуатации.

Особые грузились в него. Их было немного — пятнадцать человек вместе со мной. Внутри салон оказался просторнее, чем я ожидал: ряд двойных сидений вдоль одной из стен и широкий проход с другой стороны. Сиденья с высокими спинками, обиты темной кожей.

Вирр прыгнул внутрь за мной, нашел свободное место в задней части салона, улегся, положив голову на лапы. Я сел на место перед ним, прижавшись боком к стенке. Из-под кожи проступал металл — холодный, твердый.

Остальные особые поглядывали на нас, но молчали. Кто-то откровенно разглядывал волка, кто-то делал вид, что не замечает.

Я смотрел в окно. Остальные участники рассаживались по другим экипажам. Они двигались быстро, без суеты, занимая места, иногда меняясь, чтобы сесть со знакомыми. Кураторы стояли у дверей, следя за порядком. Кто-то задержался у входа, оглядываясь, но кураторы подгоняли жестами, короткими окриками.

Елена Громова поднялась в экипаж последней. Прошла по салону, скользнула взглядом по сидящим, проверяя, все ли на местах. Заняла место у передней двери — лицом к пассажирам. Сложила руки на коленях.

— Приготовиться, — сказала она.

Экипаж вздрогнул, когда двери закрылись. Звук был глухим, плотным — металл притерся к металлу, защелки вошли в пазы с мягким щелчком. Внешний шум отсекся. Стало тихо, только слышно было, как посапывает Вирр у ноги да переговариваются вполголоса особые в передней части салона.

Я смотрел в окно. Остальные экипажи загружались последними участниками, двери закрывались одна за другой. Люди на площади расходились, освобождая место. Кто-то махал рукой, кто-то просто стоял, глядя вслед.

Когда последний экипаж закрылся, Елена подала сигнал — короткий взмах рукой водителю, сидевшему в кабине. Экипаж тронулся.

По улицам Шуйска мы двигались медленно, солидно. Люди на тротуарах оборачивались, некоторые махали вслед. Я смотрел в окно, не отвечая на взгляды.

Но когда мы выехали за городские ворота и выбрались на широкий тракт, скорость изменилась. Сначала плавно, потом резче: двигатели взвыли на другой ноте, и повозка рванула вперед. Меня вдавило в спинку сиденья.

Деревья за окном слились в сплошную полосу. Скорость была намного выше лошадиного галопа: я прикинул — километров семьдесят в час, не меньше. Колеса стучали на стыках дороги, но внутри салона тряска почти не чувствовалась — гасили амортизаторы, читал я про такое.

Вирр поднял голову, прижал уши, из пасти вырвался тихий жалобный скулеж. Лапы его заскребли по полу, ища опору.

Я положил руку ему на загривок, пальцами в шерсть. Волк дернулся, прижался ближе, успокаиваясь под рукой.

— Тише, — сказал я негромко. — Все нормально.

Он ткнулся носом мне в колено, всхлипнул и затих. Только мелкая дрожь осталась, и я чувствовал ее кончиками пальцев.

Где-то через полчаса, когда все, включая Вирра, более-менее привыкли к качке и вибрации, Елена Громова встала в проходе, опираясь рукой о спинку. Гул в салоне, негромкий и до этого, стих мгновенно. Даже волк поднял голову, насторожил уши.

— Слушайте внимательно. — Голос ее был ровным, без усилий, но каждое слово слышалось отчетливо, перекрывая гул двигателей. — Мы направляемся к Стене. За ней — территории Зверей. Саму Стену пересекать не будем, экзамен будет проходить в районе перед ней.

Она сделала паузу, обводя взглядом салон.

— Из-за близости к границе там чаще обычного формируются аномальные зоны Духа. Они порождают сильных Зверей в куда больших количествах, чем в обычных районах. Стандартно их зачисткой занимаются защитники Стены. Но во время экзамена это поручат вам.

Внутри поднималось что-то знакомое — холодное, сосредоточенное.

— Чем сильнее Зверь — тем больше баллов. Чтобы поступить, нужно набрать сто баллов и убить минимум одного Зверя уровня Роста Духа. За каждые пятьсот баллов — денежное вознаграждение, как у защитников Стены. Трое, набравшие больше всех, получат особые призы напрямую от Вяземской академии. Вопросы? — Елена обвела взглядом салон.

Никто ничего не спросил. Она кивнула и опустилась на свое место.

* * *

В середине дня экипажи остановились.

— Короткий привал, — объявила Елена, поднимаясь с места. — Двигателям нужно остыть. У вас есть час.

Я вышел из экипажа, щурясь на солнце. Лес здесь был гуще, чем у Шуйска, воздух плотнее, пахло хвоей и влажной землей. Дорога, по которой мы ехали, уходила дальше, теряясь в тени деревьев.

Мы вышли размять ноги. У одного из хвостовых экипажей организовали выдачу перекуса — бутербродов с ветчиной, сыром и салатом.

Для меня это было чем-то на границе с роскошью, но у многих участников экзамена, выходцев из дворянских родов, тут же начали возникать претензии к «качеству обслуживания». Впрочем, все претензии были быстро решены появлением Елены и ее строгим командирским голосом.

Когда все поели, а двигатели экипажей остыли, мы двинулись дальше и остановились уже на закате на ночную стоянку. На этот раз все было куда основательнее.

Из хвостовых экипажей выгружали походный инвентарь. Палатки, складные столы, ящики с провизией. Рабочие — человек двадцать в одинаковой серой одежде — двигались слаженно, будто делали это каждый день.

Палатки вставали ровными рядами, столы раскладывались на выверенных местах, у кухонного шатра уже дымились походные печи. Насчитал шесть палаток для участников, две большие — для рабочих и кураторов и один общий шатер, где накрывали столы.

Я смотрел, чувствуя неловкость. За меня все делали, а я стоял сложа руки. Лезть помогать рабочим было бы странно — я здесь участник, а не прислуга. Но стоять без дела тоже было не по мне.

Так что отошел в сторону, нашел свободное место на краю лагеря. Скинул верхнюю часть формы, оставшись в одной рубахе, достал топор.

Тренировка. Простые рубящие движения, без выдумок. Я прошелся по базовым ударам — сверху, сбоку, снизу, диагональ. Топор гудел, рассекая воздух. Я чувствовал каждый килограмм его веса, распределение, баланс. Сделал серию из десяти ударов, сменил хват, еще десять. Дышал ровно, не сбиваясь.

Практиковать позы было бы верхом неразумности. Слишком много глаз, слишком много вопросов. Но пламя — другое дело. Не белое, разумеется, но и с алым мне еще нужно провести немало часов практики, чтобы научиться управлять им в совершенстве.

— Так и думала, что ты не будешь отдыхать.

Голос раздался из-за спины. Я обернулся.

Катерина стояла в десятке шагов, руки скрещены на груди, рапира у пояса. Смотрела с любопытством, без враждебности. Волосы, собранные в тугой узел, открывали лицо — спокойное, насмешливое.

Я опустил топор.

— Привычка.

Она подошла ближе, остановилась напротив. Скользнула взглядом по топору, по лезвию, которое тускло блеснуло на солнце.

— Я удивилась, когда увидела тебя на плацу, — голос ее был ровным, без вызова. — Не думала, что будешь участвовать в этих экзаменах.

— Это изначально было моей целью.

— Я рада, что ты здесь.

Она сказала это просто, будто речь шла о погоде. В уголках губ мелькнула улыбка — короткая, но искренняя.

Я смотрел на нее, вспоминая ту ночь в лесу. Женщину с молниями, обыск в лагере, погоню по лесу, из которой я вышел победителем далеко не благодаря милости врага. Катерина смотрела открыто, без тени подозрения. Она не знала. Или делала вид, что не знает.

— Я тоже рад. — Помолчал и добавил: — И я намерен бороться за первое место.

Лицо Катерины изменилось мгновенно. Брови сдвинулись, губы сжались, в глазах мелькнуло что-то — не злость, скорее разочарование. Она явно ожидала другой реакции. Я видел, как ее пальцы сжались.

— Ну удачи, — бросила она резко, развернулась и ушла, не оглядываясь.

Спина прямая, шаг быстрый, руки сжаты в кулаки. Она скрылась за палатками, и я остался один на краю лагеря.

Пожал плечами, поднял топор и вернулся к тренировке. Удары пошли ровнее, когда я перестал думать о Катерине. Топор гудел в воздухе, и это было привычно, понятно.

Ужин готовили на походных кухнях — запах мяса и каши разносился по лагерю, перебивая лесные ароматы. Я взял тарелку, наложил щедрую порцию, сел за один из раскладных столов.

Кормили здесь хорошо — походная кухня работала на совесть. Каша густая, мясо мягкое, даже хлеб свежий, с хрустящей коркой. Я только начал есть, когда к столу подсели трое.

Они расселись напротив и сбоку, не спрашивая разрешения. Тот, что сел рядом, подвинул тарелку, положил хлеб, но есть не торопился — смотрел на меня. Я поднял голову, посмотрел на них.

— Кто будете? — поинтересовался я.

Они переглянулись.

— Игнат Павлов, из Нагатинска, — представился рыжий.

— Олег Орлов, Устиновск, — назвал себя и свой город темноволосый.

— Виктор Соболев, Лоранск, — поднял руку светловолосый. — Теперь ты. Кто будешь, откуда?

— Александр, — просто ответил я.

— Откуда? — спросил рыжий. — Какой род?

Я отправил в рот ложку каши, прожевал.

— Без рода.

Рыжий и брюнет переглянулись. Лица их изменились: интерес пропал, сменился чем-то средним между пренебрежением и непониманием. Рыжий отодвинулся чуть дальше, взял ложку, но смотреть на меня не перестал. Брюнет повернулся к нему, заговорил вполголоса — о каких-то общих знакомых, о событиях в Шуйске, о подготовке к экзаменам. Я не вслушивался.

Но третий, Виктор, не отодвинулся. Он сидел, смотрел, подавшись вперед: локти на стол, подбородок на сложенных пальцах. В глазах его горело восхищение, восторг, чуть ли не благоговение.

— Без рода? И получил особый класс?

— Получил.

— Это же… — он запнулся, подбирая слова, — это невероятно! Как тебе удалось?

— Протекторат рода Топтыгиных.

Виктор кивнул, но не отстал.

— Не знаю такой, это в каком городе? Как вы познакомились? Обычно не дают протекторат просто так. Ты что-то для них сделал? Или у вас родственные связи какие-то косвенные?

— Длинная история, — ответил я двумя словами на все его вопросы.

Он не понял намека. Или сделал вид, что не понял.

— А в твоем городе есть сильные маги? Ты же особый класс получил, значит, у тебя уровень выше среднего, и, наверное, учитель был достойный. На какой ты стадии? Сердце?

Я доел кашу, оставив в миске несколько кусков мяса и подливку. Поставил это Вирру. Для его размеров — это так, червячка заморить, но тут важнее был сам жест.

— А в каких техниках силен? У тебя топор, я видел. Это редкость — обычно с мечами ходят или с копьями. Тебя кто-то учил? Или сам?

Вопросы сыпались один за другим — быстрые, жадные. Я чувствовал, как внутри поднимается раздражение. Не от самих вопросов — от того, как он их задавал.

Слишком много эмоций для простого любопытства. Слишком наигранно, слишком восторженно. Будто он играл роль, пытался казаться дружелюбным, но за этим что-то было.

Я поднял голову, посмотрел ему в глаза. Он не отвел взгляда, улыбался открыто, дружелюбно.

— Силен в разном, — ответил я сухо. — Учителя были.

— А протекторат — это надолго? Ты после учебы вернешься к себе или останешься в Вязьме?

Я поднялся из-за стола, забрал тарелку.

— Спасибо, наелся.

Виктор дернулся, будто хотел встать следом, но я уже развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Краем глаза видел, как он проводил меня взглядом, что-то сказал своим спутникам уже без следа улыбки на лице, но слов я не разобрал.

До отбоя оставался еще час. Я отнес тарелку к кухонному шатру, где рабочие собирали посуду, и направился к краю лагеря — подальше от палаток и костров.

Тренировка. Продолжаем. Вирр сидел рядом, следил за каждым движением. Но я видел — он рвется в лес. Уши дергались на каждый шорох, ноздри раздувались, втягивая запахи, которые тянулись оттуда. Он то ложился, то снова поднимался, перебирал лапами.

В лагере, среди сотен людей ему было тесно. Я опустил топор, подошел к нему, присел на корточки.

— Иди, — сказал я, кивнув в сторону леса. — Завтра к утру вернись.

Он поднялся, ткнулся носом мне в ладонь, лизнул запястье. Шерсть на загривке стояла торчком, глаза горели янтарем в свете далеких костров. Потрепал его за ухом, и в следующую секунду его уже не было — только тень мелькнула между деревьями и исчезла в темноте.

Я проводил его взглядом, потом поднял топор и вернулся к тренировке. Без Вирра рядом стало тише, только ветер шумел в кронах да где-то в лагере переговаривались участники. Я прошел еще три связки, остановился, прислушиваясь к себе. Мышцы гудели, дыхание было ровным. Продолжаем.

* * *

Для особого класса разбили три отдельные палатки. Две для парней, одна для девушек. Нас распределили по спискам, называя имена.

— Александр Червин, — назвал мое имя один из кураторов, сверившись с бумагой, — вторая палатка.

Я откинул полог, зашел внутрь.

Палатка была просторной, на пятерых. Раскладушки в ряд — узкие, с жесткими матрасами. Металлические ножки врыты в землю, поверх накинуты тонкие одеяла.

В углу — складной походный стол, на нем керосиновая лампа под стеклянным колпаком. Полотно палатки оказалось туго натянутым и не пропускало ветер, но от этого внутри было душновато.

На одной раскладушке уже сидел Виктор. Перед ним на одеяле аккуратно разложены вещи: запасная форма, сложенная ровной стопкой, три склянки с мутной жидкостью — эликсиры (судя по цвету — среднего качества), какие-то книги. Все разложено с такой тщательностью, будто он готовился к смотру.

При моем появлении он поднял голову, и лицо его расплылось в улыбке.

— А, Саша! — голос радостный, громковатый для палатки. — Мы с тобой в одной палатке. Повезло!

Я кивнул, не отвечая, прошел к свободной раскладушке — крайней, у стенки. Сбросил куртку, стянул рубаху, штаны, оставшись в нижнем белье. Форму сложил на табурет у изголовья, топор прислонил к стенке, чтобы был под рукой.

На двух других раскладушках уже лежали парни. Тот, что ближе к выходу, — плотный, с короткой стрижкой и тяжелым подбородком, — отвернулся к стенке и, кажется, спал или делал вид. Дальний — худой, с длинными светлыми волосами — перебирал в руках какой-то амулет, поглядывая на нас без особого интереса.

Виктор окинул их взглядом, потом снова повернулся ко мне.

— Завтра рано вставать — говорят, в восемь уже построение. Ты как, выспался в дороге? Я вот всю дорогу в экипаже продремал, а все равно спать хочется.

Я лег на раскладушку, подложил руки под голову.

Он не замолкал.

— Интересно, как экзамен будет проходить? Говорят, Зверей много в тамошних лесах. Ты уже охотился в реальных условиях? Я — нет, Зверей только на тренировках убивал.

— Пару раз, — сказал я, чтобы отвязаться.

— Серьезно? — Голос его стал еще оживленнее. — Сам? Или с кем-то?

— Сам.

— Это сильно.

Я не ответил. Он подождал, потом заговорил снова, чуть тише, но не сбавляя темпа:

— Завтра надо будет сразу уходить в лес, чтобы время не терять. Может, вместе пойдем? Вдвоем надежнее. Я на среднем Сердце, в техниках неплох, не подведу. Мы с тобой быстро найдем общий язык, я чувствую.

— Я один, — сказал я. — С волком.

— А, ну с волком тем более! Вместе мы быстрее Зверей выследим. Он чует, ты рубишь, я прикрываю. Идеально же.

Я помолчал. Внутри шевельнулось что-то неприятное, почти мерзкое.

— Не люблю работать в группе.

— Ну и зря. Вдвоем больше трофеев добудем. Да и безопаснее. Ты видел, сколько там участников? Кто-то может и отобрать добычу.

— Отберут — отберу обратно.

Виктор хмыкнул, но настаивать не стал. Зашуршал одеялом, перекладывая вещи.

На соседней раскладушке плотный парень заворочался, глухо кашлянул, показывая, что ему мешают. Виктор притих на несколько минут, потом снова:

— Саш? Ты спишь?

Я промолчал. Затем шорох — Виктор повозился, вздохнул.

— Ладно, завтра поговорим.

Он еще что-то бормотал под нос, но я не разбирал слов. Голос его стихал, переходил в шепот, потом в тишину.

Я лежал, глядя в стенку палатки. Мысли не уходили из головы.

Охота на Зверей — моя стихия. Здесь, в лесу, я был сильнее, чем на любом плацу. Но я не знал, что за Звери водятся у Стены. Не знал, с чем придется столкнуться. Те, кого я убивал в лесах под Мильском, были слабее.

Виктор — просто болтун или что-то большее? Слишком навязчиво пытался втереться в доверие. Задавал вопросы, ответы на которые можно было использовать. Но если бы он хотел выведать информацию, говорил бы осторожнее. Или, наоборот, дурачком прикидывался, чтобы его не воспринимали всерьез. В любом случае надо держаться от него подальше.

Закрыл глаза, заставляя себя дышать глубже, медленнее. Мысли стали путаться, терять связь. Карта, лес, Звери — все смешалось в тяжелую тягучую массу.

Я провалился в сон.

Завтра все начнется.

Глава 8

Проснулся с рассветом.

Солнце только начинало золотить верхушки палаток, когда я открыл глаза. Тело, привыкшее к лесным ночевкам, не нуждалось в долгой раскачке — я сел на раскладушке, потянулся, чувствуя, как мышцы приходят в тонус. Виктор и трое других спали, укрывшись одеялами.

Я бесшумно натянул форму, застегнул ремни, проверил топор. Вышел наружу, прихватив рюкзак.

Свежий воздух пах хвоей, костровой золой и утренней сыростью. От кухонного шатра тянуло дымком — рабочие уже разожгли печи, поставили котлы с водой. Пар поднимался в прозрачный воздух, таял на солнце.

Я прошел к месту, которое присмотрел еще вечером — за палатками. Разминка. Топор привычно тянул руку, давно став продолжением тела.

Спустя где-то полчаса из палаток начали выходить другие участники. Кто-то тянулся, кто-то сразу шел к кухне, кто-то стоял, оглядываясь. Я заметил Катерину — она вышла из своей палатки, одернула форму, поправила рапиру на поясе. Волосы собраны в тугой узел, лицо спокойное, сосредоточенное.

Наши взгляды встретились. Я кивнул — коротко, без вызова. Катерина смотрела секунду, потом недовольно фыркнула, отвернулась и пошла к столам, держа спину прямой. Вчерашний разговор о первом месте она не забыла.

Я пожал плечами, вернулся к тренировке. Ее дело.

Минут через тридцать, когда я заканчивал очередную серию ударов, почувствовал, что кто-то подходит. Не угрожающе — спокойно, открыто. Я опустил топор, обернулся.

Парень. Высокий, светловолосый, с открытым лицом и спокойными серыми глазами. На плече — синяя ткань без золотой нашивки, не из особого класса. Но когда я скользнул по нему духовным зрением, понял: средняя стадия Сердца. Ровное плотное свечение, без слабых мест. Для участника без протекции рода — впечатляющий результат.

— Илья, — представился он, протягивая руку. Ладонь сухая, хватка крепкая. — Хочешь поспарринговаться? Без оружия. Ты с топором хорош, но в рукопашке, наверное, не так часто тренируешься.

Я смотрел на него, оценивая. В голосе не было вызова, насмешки, желания проверить, кто сильнее. Только деловое предложение. И негатива я не чувствовал — Илья смотрел открыто, без подковырок.

— Откуда знаешь, что я с топором хорош?

— Видел вчера, когда выгружались. У тебя походка тяжелая, но руки держишь свободно. Значит, вес распределяешь правильно. К тому же топор у тебя непростой, я такие только у мастеров видел. Долго с ним работал?

— Уже месяца два как.

— И уже так двигаешься? — Он присвистнул, но без насмешки. — А ты, видно, сильный парень. Так что — давай?

— Давай, — сказал я.

Отошел к дереву, прислонил топор к стволу. Вернулся, встал напротив: ноги на ширине плеч, руки опущены. Илья занял стойку — низкую, устойчивую, с прикрытым корпусом. Вес на передней ноге, ладони раскрыты, пальцы чуть согнуты. Не боксерская стойка. Совсем не ударная. Я такого не видел раньше, наверное, никогда.

Я ждал, готовясь к первому движению.

— Ты первым начнешь или мне? — спросил он. Голос спокойный, без напряжения.

— Начинай.

Он кивнул и шагнул вперед.

Мы сошлись.

Я двинул первым — привычная прямая атака, корпус вперед, рука выстреливает в голову. Илья не стал встречать. Он сместился в сторону, скользнув будто тень, и я провалился в пустоту, теряя равновесие.

Его пальцы сомкнулись на моем запястье — мягко, почти невесомо, но когда он дернул, я почувствовал, как меня тянет вперед, вниз.

Я уперся ногами, рванул руку, вырываясь силой. Илья отпустил, отступил на шаг, но не дал мне выпрямиться — снова нырнул под руку, перехватил локоть, повел корпусом, заставляя скручиваться.

Я сжался, пытаясь погасить инерцию, но он уже перехватил инициативу: его бедро уперлось мне в живот, плечо — в грудь, и я снова полетел, едва успев подставить руки.

Ладонь и предплечье приняли удар о землю. Трава примялась, из-под пальцев брызнула утренняя роса. Я перекатился через спину, вскочил.

Разница между нами была огромной. Среднее Сердце против моих Костей Духа — я был сильнее, быстрее, плотнее.

Но Илья не пытался соревноваться в силе. Он работал скоростью, гибкостью, техникой. Его захваты были обманчиво мягкими, перетекали один в другой без пауз, без рывков. Он не боролся с моей силой, а использовал ее, направлял, заставлял меня тратить импульс впустую.

Я двинул снова — на этот раз не прямо, а с заходом, пробуя охватить его корпус. Илья ушел вниз, проскользнул под рукой, и я почувствовал, как его пальцы сомкнулись на моей щиколотке. Рванул ногу, вырываясь, но он уже толкнул меня в бедро, и я снова потерял равновесие, едва удержавшись на одной ноге.

— Слишком долго тянешь, — сказал он, отступая на шаг. — Если противник не держит, ты теряешь равновесие.

Я выпрямился, отряхнул колени. Трава прилипла к мокрой от росы ткани, рубаха сбилась на плече.

Он был прав. С топором я не думал о равновесии — рубил, давил, не давал опомниться. Здесь, без оружия, без дистанции это не работало.

— Покажи? — попросил я. — Как не терять.

Он кивнул, подошел ближе.

— Когда тебя хватают, не тянись туда, куда тебя тащат. Переноси центр тяжести вниз. — Он присел, разводя колени шире плеч, корпус чуть наклонил вперед. — И не сопротивляйся силе напрямую. Используй инерцию. Если он тянет — толкай. Если толкает — тяни.

Он выпрямился, взял меня за запястье, потянул на себя. Я инстинктивно дернулся назад, и он тут же отпустил, заставив меня отшатнуться.

— Видишь? Я потянул, ты дернулся назад — и потерял опору. А если бы ты толкнул в ответ, когда я тяну… — Он шагнул, снова взял за запястье, потянул. На этот раз я рванулся вперед, и он едва удержался, отступив на полшага. — Вот. Уже лучше.

Мы снова сошлись. На этот раз я пытался повторять, но получалось коряво, непривычно. Я никогда не учился этому. А без оружия полагался только на кулаки. Здесь этого было мало.

Илья поймал меня на захвате, повел, и я, вместо того чтобы рваться, попробовал перенести вес, как он показывал. Не вышло: меня легко перекинули через бедро, и я рухнул на спину, сбив дыхание. Над головой качнулись ветки сосны, в лицо пахнуло сырой землей.

— Лучше, — сказал он, протягивая руку. — Но ты слишком напряжен. Расслабь плечи. Если ты зажат, тебя легче сдвинуть.

Я взял его руку, поднялся. В плече саднило, локти горели — непривычная нагрузка. Я растер предплечье, разминая мышцы.

— Откуда ты это умеешь?

— Борьба. Отец нанимал учителя, когда я был маленьким. Говорил, купеческому сыну полезно уметь падать. — Он усмехнулся, поправил сползшую рубаху. — Потом, когда магия проснулась, я думал, что это больше не понадобится. Оказалось, что зря.

— Учитель был хороший.

— Был. Старый солдат, в отставке. Говорил, что в рукопашке главное не сила, а умение ее направить. Я тогда не понимал. Думал, зачем мне это, если смогу ударить водяным лезвием с десяти шагов.

Он снова встал в стойку, приглашая.

— А теперь понял, что не всегда есть эти десять шагов.

Мы работали снова. Илья не насмехался, не давил. Он ловил меня, выкручивал, ставил в неудобные положения, но каждый раз объяснял, что я сделал не так. Как перенести вес, как уйти в перекат, как использовать его инерцию против него же.

Я запоминал. Мышцы начинали работать иначе: не с рывка, а плавно, перетекая из одного движения в другое. Когда он снова пошел на захват, я не дернулся назад, а шагнул вперед, толкнул его в плечо.

Он не ожидал такого быстрого прогресса, пошатнулся, и я, вспомнив его движение, попробовал подсечь ногу. Получилось неловко, он удержался, но я успел перехватить руку, заломить.

— Вот, — выдохнул он, выкручиваясь и отступая, — уже что-то.

У меня получалось все еще несравнимо хуже, чем у него, но я чувствовал, как тело запоминает. Где держать центр, как гасить инерцию, куда переносить вес.

— У тебя отличная физика, — сказал Илья, сбиваясь с дыхания. Он утер пот со лба, но не остановился. — Если добавить техники, будешь очень опасен. Ты раньше вообще без оружия работал?

— Кулаками, — кивнул я. — Но учился сам, в процессе.

— Похоже. У тебя ударная манера: вперед и давить. Если противник слабее, это работает. Если равный или сильнее — начинаются проблемы.

Он снова встал в стойку.

— Попробуем еще. На этот раз ты атакуешь, я защищаюсь. Но не силой — движением.

Кивнув, я шагнул вперед. Он ушел в сторону — я развернулся, поймал его за руку, потянул на себя. Он не стал сопротивляться, пошел за инерцией, и я, вспомнив его движение, попробовал перекинуть через бедро. Не вышло — он проскользнул, вывернулся, и я снова остался ни с чем.

— Почти, — сказал Илья. — Но ты опять напряг плечи. Расслабь их. Если ты зажат, я чувствую, куда ты двинешься.

Я выдохнул, заставляя плечи опуститься. Снова шагнул, снова захват. На этот раз не тянул, а толкнул, и он, не ожидая, отступил на шаг. Я шагнул следом, перехватил локоть, завел руку за спину. Он попробовал вывернуться, но я уже держал, вложив в захват вес.

— Хорошо, — сказал он, похлопывая меня по плечу свободной рукой. — Отпускай.

Я разжал пальцы. Илья отступил, растирая локоть, но улыбался.

— За утро ты больше выучил, чем я за неделю. Тебе бы тренироваться с кем-то, кто в этом разбирается. Я, конечно, многое знаю, но далеко не мастер.

— Покажешь, что знаешь? — спросил я.

— Если хочешь. Мне самому не помешает практика.

Он хотел сказать еще что-то, но в этот момент со стороны кухни донесся звон — рабочие били в гонг, созывая на завтрак. Илья обернулся на звук, потом снова посмотрел на меня.

— Поедим? Потом продолжим, если время будет.

Да, пора. В животе урчало, в горле пересохло — утренняя тренировка дала о себе знать. По пути к столам я думал о том, что сегодняшнее утро дало мне больше, чем месяц одиночных занятий в лесу.

Мы пошли к умывальникам — длинным деревянным желобам с водой, устроенным у задней стенки кухонной палатки. Походные душевые кабинки стояли рядом, сколоченные из свежих досок, пахнущие смолой, с брезентовыми пологами, завязанными на веревки.

Я зашел в одну, скинул рубаху, сапоги, штаны. Вода была холодной, родниковой — она смывала пот, усталость, напряжение. Я стоял под струей, чувствуя, как тело остывает, мышцы расслабляются.

Когда вышел, натягивая сухую рубаху из рюкзака, Илья уже ждал. Он успел переодеться: вместо промокшей формы на нем была серая льняная рубаха — простая, без нашивок.

— Идем завтракать, — сказал он. — Я познакомлю тебя с ребятами.

За столом нас было пятеро. Илья сел рядом со мной, напротив — двое парней, которых я видел в общем строю. Один коренастый, с круглым лицом и быстрыми глазами, коротко стрижен, на скуле свежий порез — видно, брился наспех. Представился Глебом. Второй — высокий, худой, с длинными руками, которые он держал перед собой, будто боялся задеть соседей, назвался Ефимом. Говорил мало, слушал больше, кивал.

Третий подошел позже, с тарелкой в руках, осторожно лавируя между скамьями. Его я заметил еще на плацу: держался отдельно, не лез в чужие разговоры, но и не выглядел затравленным. Из Шуйска, обычная купеческая семья, никаких связей, никакого протектората. Его звали Михаил.

— А ты откуда? — спросил Глеб, накладывая себе кашу. Говорил быстро, будто торопился. — Говорят, из Мильска? Это который в Морозовской волости, да?

— Да.

— И как ты попал на экзамен? — Михаил отправил в рот ложку каши, смотря на меня с любопытством. Жевал медленно, не торопился.

— Протекторат рода Топтыгиных. Мы, скажем так, помогли друг другу, — сказал я.

Они переглянулись. Глеб открыл рот, чтобы спросить еще, но Илья качнул головой — еле-еле, но я заметил. Глеб замолчал, снова взялся за кашу.

Разговор потек дальше. Об экзамене, о том, какие Звери водятся у Стены. Глеб слышал от знакомых, что там есть целые стаи волков уровня Роста Духа. Ефим говорил, что главное — не лезть в глубину, держаться ближе к лагерю. Михаил молчал, слушал, кивал. Иногда вставлял короткие замечания — о том, что слышал от отца, у которого есть знакомые среди охотников.

Я отвечал коротко, но не уходил от вопросов. В отличие от Виктора, эти четверо были готовы сначала что-то рассказать сами, а уже потом задавать вопросы, и это подкупало.

Рассказал, что в окрестностях Мильска тоже водятся Звери, что охотился там не раз. Не уточнял — на каких. Они не спрашивали. Глеб спросил, тяжелый ли топор. Я сказал, что привык.

Разговор шел легко, без напряжения. Чувствовалось, что они принимают меня как равного. Не дворяне, не особый класс — просто участники, которые тоже хотят пройти экзамен. И которым, как и мне, нужно набирать баллы.

После завтрака были сборы.

Лагерь сворачивали с привычной слаженностью. Рабочие снимали палатки, складывали столы, грузили ящики в грузовые экипажи. Участников распределяли по местам. Я занял место у окна в головном экипаже, Вирр, вернувшийся почти перед отъездом, прыгнул следом, устроился на сиденье за мной, положив морду на спинку.

Экипаж тронулся. За окном снова поплыли деревья — сначала редкие, потом гуще, смыкаясь в сплошную стену. Экипаж набрал ход. Лес сменился полем, потом снова пошел лес.

В час дня — короткий привал.

Экипажи остановились на лесной поляне. Снова никакой полноценной готовки, но бутерброды все еще были отменного качества и вкуса, да и на этот раз все-таки расставили столы, так что жаловаться было не на что.

Взяв пару бутербродов, я нашел глазами Вирра. Волк лежал в тени экипажа, положив голову на лапы, но уши держал настороже, поворачиваясь на каждый звук. При моем приближении поднял голову, ткнулся носом в ладонь.

— Есть хочешь?

Он дернул ухом. Я кинул ему один из бутербродов. Вирр поймал на лету, сжевал, снова улегся, но теперь смотрел на меня, ожидая добавки. Бутерброды были не под счет (каждый мог взять, сколько захочет, пока не кончатся), так что мне было не сложно и не жалко сходить еще за одним.

Потом собрались, погрузились, двинулись дальше. К пяти часам экипажи въехали в большой лагерь.

Его окружал высокий частокол из толстых бревен, заостренных сверху. Бревна плотно пригнаны друг к другу, кое-где видны следы свежей смолы — недавно обновляли.

Ров перед ним, сухой, с кольями на дне. Смотровые вышки по углам, на каждой — часовые с магическими винтовками. Над воротами — флаг с гербом Громовых. Полотнище висело неподвижно, ветра не было совершенно.

Это была одна из баз защитников Стены. Тех, кто занимался зачисткой территорий от Зверей.

Экипажи остановились, двери открылись. Участники выходили, оглядываясь. Кто-то присвистнул, увидев частокол, кто-то переговаривался вполголоса, указывая на вышки. Я вышел последним, Вирр шел рядом. Волк принюхивался, водил мордой из стороны в сторону, но не рычал.

Нас выстроили на плацу. Участники заняли места, выровнялись по шеренгам. Я встал во втором ряду, глядя прямо перед собой.

У казарм в стороне стояли военные. Форма поношенная, но чистая, сапоги начищены. У некоторых на поясе — короткие мечи, у одного — пистолет духа.

Они смотрели на нас недружелюбно. Я чувствовал их взгляды, скользящие по строю, по синей форме, по молодым лицам. Пренебрежение читалось в осанке, в том, как они переговаривались вполголоса, кивая в нашу сторону. Кто-то усмехнулся, кто-то покачал головой.

«Сопляки», — вот что они, скорее всего, думали. Что ж, в отношении большинства из нас вполне заслуженно.

Я стоял не двигаясь, смотрел прямо перед собой. Вирр прижался к ноге, но не рычал. Только уши настороже, и шерсть на загривке чуть приподнята.

Спустя минут пятнадцать из дверей главного шатра вышла Елена Громова, уходившая туда, очевидно, сообщить о нашем прибытии. За ней — мужчина в военной форме, с жестким лицом и седыми висками. Форма на нем была такая же, как у остальных, но держался он иначе — спина прямая, голова чуть приподнята. На поясе — тяжелый палаш в простых ножнах.

По тому, как он стоял, как смотрел на строй, было ясно: он здесь главный. И не просто тот, кто командует по должности, а тот, кого слушаются потому, что за его спиной годы, опыт, сила.

Елена встала рядом, чуть позади, жестом приглашая его вперед.

— Борис Громов, — представила она. — Глава этого лагеря.

Я включил духовное зрение. Аура Бориса была плотной, ровной — Второй Круг. Не такие мощные, разумеется, как круги Елены, но заметно четче, чем у Рената Топтыгина. Борис шагнул вперед, обвел взглядом строй.

— Слушайте внимательно, — сказал он ровно, без эмоций. — Говорить буду один раз.

Он прошелся вдоль строя — не спеша, заложив руки за спину. Сапоги ступали по утрамбованной земле глухо, мерно. Я следил за ним краем глаза, не поворачивая головы.

— Для начала скажу самое важное! Экзамен, который вы будете проходить, максимально приближен к реальным боевым условиям. За вами никто не будет присматривать, никто не придет к вам на помощь, если окажетесь в сложной ситуации, никто не спасет вас от смерти. Кто-то может сказать, что это жестоко. Но, во-первых, вы уже не дети. У вас есть как полное право поступать в соответствии со своими решениями и желаниями, так и ответственность принять последствия этих решений и желаний. Во-вторых, мы тут занимаемся отбором не в институт благородных девиц. Каждый из вас, кто поступит в Вяземскую Академию, после выпуска будет обязан отслужить несколько лет на Стене. И лучше проверить ваш дух и силу воли сейчас, в этих относительно безопасных лесах, чем потом, когда от вас будут зависеть жизни подчиненных, выяснить, что вы — трус и тряпка!

Он ненадолго замолчал, внимательно нас оглядывая, проверяя реакцию на слова.

— И в-третьих, условия для базового прохождения экзамена на самом деле настолько просты, что, чтобы выполнить минимум, никому из вас не придется рисковать жизнью по-настоящему. Тех, кто пришел сюда просто получить проходной балл, смерть может настигнуть только потому, что они идиоты. А идиотам лучше лежать в земле! Если кто-то не согласен с моими мыслями и такими правилами экзамена, вы можете остаться в лагере на ближайший месяц. Обещаю, тут вас никто не тронет. Экзамен будет провален, но вы останетесь живы, это ли не чудо⁈ Тех же, кто готов хоть немного рискнуть ради шанса на лучшую жизнь, я радушно приветствую!

Глава 9

По рядам прокатилась волна шепотков. Лично меня смертельная угроза и охота без сопровождения ни капли не пугали, но большинство других участников явно были немного в шоке. Впрочем, Борис явно не собирался ждать, когда участники экзамена обдумают его слова и сделают выводы.

— Теперь перейдем к бытовым вопросам. Палатки для вас уже поставили. Те же, что были у вас на привале вчера. Жить в них будете месяц. Все остальные удобства того же уровня — еда, мытье, сменная одежда — теперь только за баллы. Те, что вы будете зарабатывать, убивая Зверей.

Я внимательно слушал. В строю кто-то дернулся, будто хотел спросить, но передумал.

— Если не хотите тратить, можете получать все бесплатно. Но уже только наравне с обычными бойцами лагеря. — Он сделал паузу. — Общая солдатская столовая. Общий душ. Общие туалеты. И так далее.

По строю прошел тихий шепот. Кто-то переглянулся, кто-то недовольно дернул плечом. Слева от меня парень с рыжими усами скосил глаза на соседа, шепнул что-то. Тот кивнул, нахмурившись.

Борис подождал, пока шепот стихнет.

— Со склада можно бесплатно взять базовый набор походной экипировки. Палатку, спальник, кресало, котелки и так далее. Но только один. За новый комплект — платить баллами.

Он снова прошелся вдоль строя, заглядывая в лица. Возле меня задержался на секунду, скользнул взглядом по топору за спиной, по Вирру, сидящему у ноги. Ничего не сказал, пошел дальше.

— Теперь о главном. Об оценке самого экзамена.

Я напрягся, ловя каждое слово.

— Чтобы получить баллы, нужно принести сердце убитого Зверя. Можно не целое, но не меньше половины. — Борис поднял руку, предупреждая вопросы. — Это правило — чтобы исключить жульничество.

Он опустил руку.

— Охотиться группами не запрещено. Но баллы делятся поровну между всеми участниками группы. Вне зависимости от вклада.

Я кивнул про себя. Логично. Если соберешь пятерку, каждый получит по двадцать процентов от стоимости. Один убьешь — все баллы твои.

— Стоимость Зверей зависит от силы, и так как внутри одного уровня у Зверей по ней бывает очень серьезный разброс, итоговая «стоимость» сердец будет оцениваться кураторами экзамена по нескольким критериям, вдаваться в которые вам необязательно. — продолжал Борис. — Зверь на Сборе Духа будет стоить от одного до трех баллов. Начальный Рост Духа — десять — пятьдесят. Средний Рост — сто — четыреста. Поздний Рост — пятьсот — тысяча триста. Пиковый Рост — тысяча пятьсот — четыре тысячи. За каждые пятьсот набранных баллов по возвращении в Шуйск вы получите денежное вознаграждение.

Он перечислял ровно, без запинки.

Я слушал, запоминал, хоть часть информации нам уже сообщали. Сто баллов — минимальный порог для поступления. Плюс нужно было убить хотя бы одного на Росте Духа, то есть отделаться несколькими десятками слабеньких Сборов не получится. Куда больше меня интересовало то, что за эффективную работу тут можно заработать реальные рубли.

Елена вышла вперед, встала рядом с Борисом.

— Звери Низшего Камня Духа, — сказала она, и в ее голосе появились новые нотки, — те, у кого в мозгу формируется камень, встречаются здесь крайне редко, но встречаются.

Она обвела взглядом строй.

— Если участник столкнется с таким Зверем, его задача — немедленно разворачиваться и бежать в лагерь. Не вступать в бой. Не пытаться убить. Бежать.

Пауза. В строю тишина. Кто-то сглотнул.

— Но если вдруг, — она подчеркнула это «вдруг», выделив голосом, — такой Зверь будет убит, он принесет не менее десяти тысяч баллов.

По строю пронесся тихий гул. Я стоял не двигаясь, переваривая услышанное. Десять тысяч баллов. За одного Зверя.

Вспомнил лиса в лесу под Мильском. Камень Духа в его голове. Случайность, везение, стечение обстоятельств. Если бы не река, не то, что лис не мог использовать свою магию в воде, если бы не Топтыгины, которые измотали его до того, как я вмешался… Рассчитывать на такое еще раз — глупость.

Но если повезет… Я отогнал мысль. Не сейчас. Борис шагнул вперед, загораживая Елену.

— Да, это важное уточнение, но еще раз: ключевым в словах Елены является то, что от Зверя Камня Духа надо бежать. Все поняли? Бежать! Теперь дальше, — Борис продолжал, не повышая голоса. Строй затих, ловя каждое слово. — Отбирать трофеи у других участников не запрещено. — Он обвел строй взглядом, задержался на нескольких лицах. — Это часть экзамена. Проверка на способность отстоять добытое. Но, — он поднял палец, и голос его стал жестче, — за причинение серьезного вреда, препятствующего дальнейшему прохождению экзамена, и тем более за убийство другого участника — дисквалификация и уголовное обвинение. По всей строгости. Спросите, как мы узнаем, что вы кого-то убили и прикопали где-то в лесу или отдали на съедение Зверям, если не следим за вами? Что же, вопрос хороший. И ответ на него: «Никак!» Насчет тех, кто не вернулся, будет проведено тщательное расследование, но, разумеется, мы не можем гарантировать, что преступник будет найден. Так что если все-таки убьете кого-то, то прикопайте его поглубже! Если у вас, конечно, хватит на это духа!

Шутку никто не оценил.

— Еще одно. Хотя мы не будем следить за вами, отследить появление в окрестностях лагеря посторонних Магов для нас совсем несложно. Особенно если они находятся на уровне Кругов. Поэтому даже не думайте хитрить и добывать сердца через каких-нибудь своих дядей-тетей-дворецких. Ну впрочем, точное место проведения экзамена держится в секрете даже от большей части администрации Шуйской Академии, так что узнать, куда им спешить, чтобы помочь ненаглядным родственничкам, дядям-тетям-дворецким все равно неоткуда. Но это я так, к слову. Теперь подведем итог. С этого момента, — Борис подождал несколько секунд, добиваясь внимания, — и до тридцать первого июля вы предоставлены сами себе. За границей лагеря, в лесу, делайте что хотите, но в лагере — порядок. Нарушителей выгонят без права пересдачи.

Он замолчал, давая словам осесть. По строю прошел шепот, кто-то переглянулся, кто-то сжал кулаки. Потом Борис достал из кармана записную книжечку и прочитал с одной из страничек фамилии:

— Червин. Игнатов. Соколова. Ко мне.

Я шагнул вперед, чувствуя, как взгляды двух сотен участников впиваются в спину. Слева от строя отделился парень с рысью. Зверь, когда оказался вблизи от Вирра, зашипел и поднял обрубок хвоста, но волк даже внимания на рысь не обратил. Ну или сделал вид, что не обратил.

Справа вышла девушка с вороном. Птица вела себя куда более сдержанно и культурно, лишь раз ехидно каркнув на безответную агрессию рыси.

Мы подошли к Елене и Борису. Глава лагеря достал из ящика, который ему поднес помощник, два ошейника и размыкающееся металлическое кольцо. На предметах я заметил тусклое свечение — слабое, но ровное. Внутрь был вложен Дух.

— Магические артефакты, — пояснил Борис, не поднимая головы, — будут особым образом воздействовать на тела ваших зверей. Временно придадут их крови зеленый цвет.

Он поднял один ошейник, проверяя застежку. Металлические пластины были плотно пригнаны, кожаная подкладка прострочена грубой ниткой.

— Делается это для того, чтобы другим участникам не пришло в голову убить ваших питомцев ради баллов. Зеленая кровь — сигнал: этот зверь — участник. Трофеев не дает.

Он протянул ошейник парню с рысью. Тот принял, наклонился к своему зверю. Рысь замерла, когда металл коснулся шеи, дернула ухом, но не отстранилась. Застежка щелкнула сухо, и по шерсти от ошейника расползлась зеленая нить — медленно, тягуче, будто кто-то разводил краску в воде.

Девушка взяла кольцо, осторожно надела на лапу ворону. Птица дернула головой, хлопнула крыльями раз, другой, но с места не сдвинулась. Лапа ворона тоже окрасилась зеленым.

Борис повернулся ко мне, протянул больший ошейник. Я взял. Кожа и металл с тусклой гравировкой — какие-то руны или условные знаки, не разобрать.

Ошейник тяжелый, плотный, а ладонь ощущала ровный, пульсирующий жар. Не горячо, но заметно — внутри работал Дух.

— Вирр, ко мне.

Волк подошел, поднял голову, глядя на меня. В янтарных глазах — спокойствие, но уши прижаты, шерсть на загривке чуть приподнята. Он чувствовал чужую энергию.

Я наклонился, обхватил рукой его шею, заводя ошейник. Он дернулся. Рванул головой, когда металл и кожа коснулись шерсти, из пасти вырвался глухой, предупреждающий рык. Негромкий, но я почувствовал вибрацию в пальцах.

— Тихо, — сказал, кладя руку ему на загривок, прижимая, успокаивая. — Тихо.

Он замер. Дышал часто, ноздри раздувались, но не рвался. Я чувствовал, как напряжены мышцы под шерстью, как бьется сердце — часто, сильно.

— Спокойно, — сказал я, не повышая голоса. — Это для защиты.

Он смотрел на меня, не отводя взгляда. Потом шерсть на загривке опустилась, и он перестал сопротивляться.

Я застегнул пряжку, проверил, плотно ли сидит. Не давит ли, не трет ли. Ошейник лег ровно, прильнул к шерсти, и я почувствовал, как из него выплеснулась волна Духа — короткая, острая. Вирр вздрогнул, но не дернулся.

Из-под ошейника по шерсти расползлась тонкая зеленая волна. Она прошла по загривку, плечам, исчезла под шерстью. Вирр тряхнул головой, чихнул, облизнулся и успокоился.

— Это был последний вопрос на повестке дня, — сказал Борис, обращаясь ко всем участникам экзамена. — Теперь всем разойтись.

Я поднялся, потрепал Вирра по загривку. Он ткнулся носом в ладонь, коротко лизнул запястье.

— Пошли, — сказал я ему.

Мы развернулись и пошли к палаткам. За спиной слышалось, как расходятся остальные: шаги, приглушенные голоса, скрип снаряжения. Кто-то окликнул парня с рысью — тот ответил коротко, не останавливаясь. Девушка с вороном прошла мимо, не глядя в мою сторону.

Я оглядел лагерь.

Участники расходились кто куда. Кто-то направлялся к складу, где уже выстроилась очередь из синих форм — человек пятнадцать, не меньше. Кто-то сворачивал к палаткам, неся в руках свертки с экипировкой: спальники, палатки, туго скрученные рулоны брезента.

Несколько человек уже шли к воротам, не желая терять время. Их фигуры быстро растворялись в вечерних сумерках за частоколом, только мелькнули силуэты в проеме и пропали.

Я прикинул. Те, кто ушел сейчас, успеют уйти дальше всех. Но я не торопился. Моя охота должна начаться тогда, когда это будет выгодно мне.

С другого конца плаца мне махнул Илья. Он стоял у крайней палатки, перекинув через плечо пустой рюкзак.

— Саша! На склад пойдем вместе?

— Идем, — кивнул я.

Склад стоял у самой стены — здание из толстых бревен, с низкой дверью и маленькими окнами под самой крышей. Крыша из драни кое-где поросла мхом. Над дверью — табличка с выцветшей краской, читалась с трудом.

Внутри пахло кожей и металлом. На полках вдоль стен — ряды рюкзаков, спальников, свернутых палаток. В дальнем углу — ящики с кресалами, флягами, котелками. За стойкой — пожилой интендант с усталыми глазами и седыми усами. Форма на нем поношенная, но чистая, рукава закатаны до локтя.

Он принимал жетоны, сверял номера по списку, выдавал снаряжение. Двигался медленно, без лишних движений. Каждую вещь обязательно проверял, прежде чем отдать.

— Жетон, — сказал он, когда мы подошли.

Протянул ему металлическую пластину. Интендант повертел ее в пальцах, поднес к лампе, сверил номер по списку, лежащему на стойке. Кивнул.

— Рюкзак, палатка-одноместка, спальник, кресало, фляга, нож, карта, котелок, миска, кружка, ложка. — Он выкладывал предметы на стойку, двигаясь отработанно. — Проверь.

Я проверил все. Рюкзак из плотной парусины, швы двойные, лямки кожаные, с медными пряжками. Палатка свернута в тугой рулон, на вид легкая, брезентовая, с деревянными колышками в отдельном мешочке. Спальник из грубой шерсти, явно очень теплый. Это все явно было куда лучшего качества, чем-то, что у меня с собой. А вот от мелочевки отказался. Все, от котелка до кресала, у меня было свое, уже привычное, и смысла менять шило на мыло я не видел. Единственное, что взял еще из списка, — это карту.

Отойдя чуть в сторонку, я быстренько переложил немногочисленный скарб из своего рюкзака в новый, подогнал лямки, чтобы не натирали, затянул пряжки. Присел, поднимая, — вес распределился ровно.

— Жетон, — интендант протянул мне пластину, которую я оставил на стойке. — Сюда будут записывать баллы. Не потеряй.

— Да, спасибо.

Я сунул его во внутренний карман куртки, застегнул клапан. Потрогал через ткань — лежит.

Илья получил свой набор, закинул рюкзак за спину. Проверил лямки, дернул, подтянул.

— Все?

— Все.

Мы вышли наружу. Сумерки сгустились, в лагере зажгли факелы. Их свет дрожал на бревнах частокола, на лицах проходящих мимо участников, на траве, примятой сотнями ног. Ветер стих, воздух стал плотным, влажным. Где-то за стеной ухнула сова.

Я сделал шаг к воротам, но замер.

Прямо на нас двигалась группа. Шесть человек.

В центре — темноволосый парень. Высокий, плечистый, с тяжелым подбородком и светлыми, почти бесцветными глазами. В походке — уверенность, которую дают не сила и не деньги, а привычка, что тебя слушаются.

Я среди особых его не помнил. Но нашивка на его плече говорила сама за себя — золотой меч. Особый класс. Рядом, чуть позади него, шел Виктор. Держался ближе, чем остальные, улыбался. Улыбка не доходила до глаз.

Активировал духовное зрение.

Темноволосый горел ровным, плотным светом. Пиковое Сердце. Выше, чем у кого-либо из участников. Но дело было не только в уровне. Парень выглядел старше предельного возраста приема — двадцать два, может, двадцать три.

Либо это были причуды наследственности, либо кто-то пропихнулся в списки благодаря связям. И я знал только один род, у которого связей было достаточно для такого.

За спиной у него — рукоять полуторного меча. Металл отливал тусклым внутренним светом. Духовное оружие. Такое же, как мой топор, как рапира Катерины.

Группа подошла вплотную. Я стоял не двигаясь, глядя на темноволосого. Вирр прижался к ноге, шерсть на загривке не поднялась, но я чувствовал — он настороже.

Темноволосый смотрел на меня. В его глазах не было дружелюбия. Только холодное, оценивающее внимание. Он скользнул взглядом по моему лицу, по топору за спиной, по Вирру, по старому рюкзаку, который я держал в руке.

— Ты, — сказал он, обращаясь ко мне напрямую, без какого-либо приветствия. — О чем ты говорил с Катериной вчера вечером на привале?

Илья шагнул вперед. Сжал кулаки, поднял плечи, готовясь к отпору. Но один из парней за спиной темноволосого — коренастый, с бычьей шеей и короткими пальцами, унизанными медными кольцами, — шагнул наперерез и грубо схватил его за плечо.

— Не лезь, — сказал он.

Голос низкий, с угрозой. Пальцы впились в ткань формы.

Я почувствовал, как Илья напрягся. Его дыхание стало чаще, плечи дернулись — он попробовал стряхнуть руку. Коренастый не отпустил, только сжал крепче.

Положив руку ему на плечо, поверх чужой руки, я надавил на запястье так, что коренастому пришлось охнуть и убрать захват.

— Я разберусь, — сказал тихо. — Иди к выходу. Я догоню.

Илья колебался секунду. Я видел, как его лицо дернулось — не от страха, от злости. Потом он кивнул. Бросил на группу короткий холодный взгляд и ушел быстрым шагом. Коренастый проводил его взглядом, хмыкнул, но останавливать не стал.

Я повернулся к темноволосому.

— Сначала представься.

Он усмехнулся. В усмешке виделось пренебрежение — открытое, даже не пытающееся маскироваться. Губы скривились, голова чуть наклонилась, будто он разглядывал что-то забавное.

— Вежливость к деревенщине можно не проявлять. — Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. Теперь между нами было меньше метра. Я чувствовал его дыхание — спокойное, размеренное. — Тем не менее, может быть, это поможет тебе осознать свое положение. Юрий Железный. Двоюродный брат Георгия Железного. Жениха Катерины.

Он назвал фамилию так, будто она должна была объяснить все. И в какой-то степени объясняла. Железные из Вязьмы. Те, кто правит уездным центром. Те, перед кем Топтыгины — мелкая сошка.

Я кивнул. Все встало на места. Ему на самом деле было плевать, о чем именно я говорил с Катериной. Он просто меня предупреждал. Такие, как я, не должны смотреть на ту, кто предназначена его брату. Даже случайно. Даже если она сама подошла.

Слова были неприятными. Но в целом мне было все равно. Я не хотел ввязываться в конфликт в первый же день. Не хотел привлекать внимание, которого мне и так хватало. Протекторат Топтыгиных не защитит, если Железные решат сделать из меня объект показательной расправы.

— Понял, — сказал я. — Держаться от Катерины подальше. Хорошо.

Сделал шаг в сторону, чуть отворачиваясь и собираясь уйти.

— Стой.

Голос Юрия стал жестче. Не громче, но в нем появилась сталь. Я остановился.

— Я спросил: о чем вы говорили?

Я помолчал секунду. Если скажу правду — что обещал бороться за первое место, а она обиделась, — он решит, что я выпендриваюсь. Но мне было сложно представить, какая ложь могла бы его удовлетворить.

— Это ее личное дело, — ответил, не оборачиваясь. — Или хочешь влезть в дела невесты своего брата?

Он шагнул ко мне, и я повернулся к нему так резко, что он дернулся. Я видел его лицо во всех деталях: скулы острые, глаза холодные, губы сжаты. Под левым глазом едва заметный шрам — старый, побелевший.

— Еще раз подойдешь к ней, — его голос стал тихим, вязким, — и я сотру тебя в порошок. Неважно, сколько баллов ты наберешь. Ты меня понял?

За его спиной группа подпевал переминалась с ноги на ногу. Коренастый потирал ладонь, другой парень, тощий, с длинными руками, поигрывал ножом в ножнах — щелкал застежкой, открывал, закрывал. Двое других стояли неподвижно, но я видел, как их взгляды скользят по моим рукам, по топору, по Вирру.

Я смотрел на Юрия. Внутри поднималась холодная злость. Не на него — на ситуацию. На то, что я вынужден выбирать между молчаливым отступлением и конфликтом, в котором, по сути, был обречен на поражение чисто в силу разницы положений.

Драки не хотелось. Но и уступать просто потому, что кто-то громче всех крикнул, я не привык.

— Если у тебя есть вопросы, — голос мой стал таким же тихим, как его, — можешь попробовать начать драку. Тогда посмотрим, сможет ли фамилия Железный уберечь тебя от дисквалификации. Что-то мне кажется, Борис будет очень рад выкинуть из лагеря за шкирку участника, который просочился на экзамен в обход возрастных ограничений.

Юрий замер.

На его лице мелькнули ярость, расчет, сомнение. Зрачки сузились, губы дернулись, будто он хотел что-то сказать, но сдержался.

Он смотрел на меня, на Вирра, который поднялся и стоял, скаля клыки. Шерсть на загривке волка стояла дыбом, из пасти вырывалось низкое, предупреждающее рычание.

Я видел, как в его глазах борются гордость и осторожность. Группа за его спиной замерла. Они не слышали, что именно я сказал, но по нашим позам было очевидно, что это было не что-то из того, что Юрий хотел бы услышать. Двое из них даже сделали шаг вперед, готовясь.

Юрий поднял руку, останавливая их. Жест был коротким, резким. Они замерли.

Осторожность победила.

Он хмыкнул — коротко, будто выдохнул. Губы разжались, плечи чуть опустились.

— Не нарывайся, — бросил он, развернулся и пошел прочь. Сапоги заскрипели по утрамбованной земле.

Группа двинулась за ним, расступаясь, обтекая меня с двух сторон. Коренастый прошел близко, плечом к плечу, я почувствовал его дыхание — кислое, с перегаром. Тощий щелкнул застежкой в последний раз, убирая нож, и прибавил шаг.

Виктор, шедший последним, оглянулся. В его взгляде мелькнуло что-то — я не успел прочитать. Страх? Злорадство? Удовольствие от того, что конфликт разгорается, а он явно на стороне сильных? Он отвел глаза, отвернулся и прибавил шаг, догоняя остальных.

Я смотрел вслед, пока они не скрылись за палатками. Их голоса стихали, смешиваясь с общим шумом лагеря. Кто-то кашлянул, кто-то крикнул, кто-то засмеялся — далеко, у кухонь.

Развернулся и пошел к выходу из лагеря. Илья стоял у столба ворот, прислонившись плечом к дереву, руки скрещены на груди. Факел над воротами освещал его лицо сбоку — тени легли глубоко, под глазами появились темные мешки, скулы заострились. Когда я подошел, он выпрямился.

— Что случилось? — спросил он сразу.

— Ничего. Разговор ни о чем.

— Я видел, как они на тебя смотрели. Виктор, этот… главный. — Он поморщился. — Если нужна помощь, я…

— Не нужна.

Я сказал это ровно, без резкости. Илья открыл рот, но я покачал головой.

— И дальше я пойду один. Так будет лучше.

— Вместе мы быстрее, — возразил он. — Баллы делить необязательно, можно просто держаться рядом. Отобьемся, если кто полезет.

Говорил спокойно, но я видел: он не отступится просто так. Не из упрямства, а потому, что считал так правильным.

— Илья, — я посмотрел на него прямо, — ты здесь, чтобы сдать экзамен. Не ради меня. У тебя семья, бизнес, отец, который выбил тебе приглашение. Тебе не нужны эти проблемы.

Он хотел что-то сказать, но я продолжил:

— К тому же я охочусь в своем темпе. Я привык полагаться только на себя и Вирра. Партнер в лесу — это лишний шум, лишний запах, лишний риск. Я не смогу работать в полную силу, если буду думать еще и о том, чтобы не подставить тебя.

Я видел, как он слушает. Сначала — с желанием возразить, потом — задумавшись. Взгляд скользнул по моему топору, по мешку за спиной, по Вирру, который сидел рядом, прислушиваясь к ночным звукам.

— Ты уверен? — спросил он наконец.

— Да.

Он кивнул — нехотя, но соглашаясь.

— Ладно. Тогда… через пару дней встретимся в лагере. Я сегодня в лес уже не пойду, выйду с утра, и пока не буду уходить далеко.

— Хорошо, у меня был примерно тот же план, кроме части про уход в лес завтра.

Он протянул руку, я пожал. Ладонь сухая, теплая, хватка крепкая.

— Удачи, — сказал он.

— И тебе.

Он развернулся и пошел обратно в лагерь не оглядываясь. Я посмотрел ему вслед, потом снова развернулся к лесу. Вирр поднялся, ткнулся носом в ладонь.

— Пошли, — сказал ему.

Он сорвался с места, ушел вперед. Я двинулся следом, в темноту.

Глава 10

Ночь и первый день мы потратили на разведку.

Я шел небыстро, останавливаясь у каждого ручья, каждого оврага, отмеченного на карте. Сверял ориентиры — поворот реки, старую вырубку, три холма в ряд. Прикидывал расстояние шагами, отмечал места, где следы зверей были свежее. Вирр бежал впереди, возвращался, снова уходил, обозначая направление.

К ночи нашли пещеру. Небольшую, в склоне холма, вход узкий, закрыт нависшим кустарником. Внутри сухо, на полу — настил из старой хвои, пахнет смолой и прелой листвой. Чужого запаха не было. Я скинул рюкзак, развернул спальник.

— Здесь и будем, — сказал Вирру.

Он ткнулся носом в угол, проверяя, прошел вдоль стен, обнюхал каждый камень. Улегся у входа, положив голову на лапы.

Следующие два дня шла сплошная охота.

Я не выбирал. Мы шли по лесу, и все, что попадалось на пути, становилось добычей. Вирр работал напарником: загонял, отвлекал, давал мне время на замах. Действовали слаженно, будто делали это сотни раз. Собственно, так оно и было.

Первого Зверя — кабана уровня Сбора Духа — Вирр выгнал из кустов прямо на меня. Кабан вылетел с хрюком, клыки блеснули в сумерках. Я рубанул с плеча, топор вошел в шею, хрустнули позвонки. Кабан рухнул, дернулся и затих. Я присел, вырезал сердце — теплое, еще бьющееся — и убрал в мешок.

Второго — волка на начальном Росте — выследили у ручья. Вирр ушел в обход, зашел с подветренной стороны, заставил Зверя повернуться ко мне. Удар в бок — под лопатку, короткий, точный. Волк взвизгнул, попытался развернуться, но Вирр уже вцепился в заднюю ногу, не давая уйти. Я добил вторым ударом.

На исходе третьего дня я сидел у костра, перебирая сердца.

Они лежали в отдельном мешочке из плотной ткани, туго затянутом сыромятным шнурком. Развязал его, выложил содержимое на плоский камень у огня. Сердца были разного размера — от кулака до двух ладоней, — темные, плотные. В свете костра их поверхность отливала влажным блеском, пахла кровью и железом.

Вирр лежал рядом, положив голову на лапы, следил за каждым моим движением. За три дня он съел очень немало. Каждую печень, почти каждый мозг и треть каждого сердца. Я скармливал ему все, что он мог быстро усвоить, чтобы ускорить развитие.

И Дух в волке действительно креп. Я чувствовал это кожей, когда он возвращался с охоты — от него исходило ровное, плотное тепло. Когда ложился рядом, его дыхание было глубже, мышцы под шерстью перекатывались с новой, тяжелой силой. Все тот же начальный уровень Роста Духа, но он углублялся, становился мощнее, постепенно продвигаясь к средней стадии.

Сам я тоже пробовал. Брал сердца или мозги Зверей, резал на мелкие куски, жевал. Дух в них чувствовался, и я надеялся, что это сдвинет с мертвой точки мою среднюю стадию Костей.

Но после трех дней понял: то, что я убиваю в ближних окрестностях лагеря, слишком слабо. Сбор, начальный Рост — для моего уровня это была еда, не больше. Крайне питательная, но не дающая того толчка, который нужен, чтобы продвинуться дальше.

Мне нужны были Звери даже не на среднем, а как минимум на позднем Росте. Еще лучше — на пике. Те, что обитают дальше от лагеря, ближе к Стене. Вирру энергии хватало. Для меня это были крохи.

Дух Зверя, правда, рос вне зависимости от качества энергии, и, похоже, этому процессу не было конца. Но это все-таки вспомогательная сила, и мне в первую очередь нужно было повышать свой уровень именно как Практика…

Я подбросил веток в костер. Сырая кора зашипела, выпустила струйку белого дыма, потом занялась — пламя лизнуло новые сучья, выстрелило искрами в темноту.

В голове крутились расчеты. Сейчас у меня было сердец где-то на сотню-другую баллов. В эти дни я работал не на результат, просто заново привыкал к лесной жизни, втягивался в процесс. Запасов должно было сто процентов хватить на минимум для сдачи экзамена. Но для того чтобы занять первое место, этого было даже близко недостаточно.

Так что уйти глубже нужно было еще и по этой причине.

Я поднял мешочек с сердцами, проверил завязку. Шнурок держал крепко, ткань не промокла.

— Сейчас отдохнем и возвращаемся в лагерь, — сказал я Вирру. — Сдадим трофеи, пополним запасы. И уйдем дальше.

Он поднял голову, посмотрел на меня. В свете костра его глаза горели желтым. Уши насторожены, ноздри раздуваются — он чувствовал запахи леса, которые я не различал.

— Там, — я кивнул в ту сторону, где за кронами деревьев и темной полосой горизонта была Стена, — должны быть звери, ради которых стоит идти.

Вирр дернул ухом, положил голову обратно на лапы. Для него охота была охотой, независимо от того, где она происходит. Я подбросил еще веток, придвинулся ближе к огню.

* * *

Ночной лагерь встретил меня приглушенным гулом и редкими огнями костров. Мешок за спиной тянул плечо так, что лямка врезалась в ключицу, но я не сбавлял шага.

Палатки участников стояли ровными рядами. Большинство темные — хозяева либо спали, либо еще не вернулись из леса. У двух дальних костров сидели группки, переговаривались вполголоса, глядя на меня. Я прошел мимо не оборачиваясь. Вирр держался за спиной, скользил тенью.

Палатка кураторов — в конце ряда, у самого частокола. В щели пробивался желтый свет. Я уже почти дошел, когда из темноты между палатками шагнула фигура.

— Саша!

Виктор. Улыбался во всю ширину лица, руки распахнуты, будто мы старые друзья. Подошел, не спрашивая разрешения, встал на пути.

— А я тебя ищу. Думал, ты уже в лагере, а тебя все нет.

Я остановился. Мешок дернул плечо, я перехватил лямку свободной рукой.

— Что надо?

Он улыбку не сбросил, но в глазах мелькнуло что-то быстрое, оценивающее.

— Помириться хочу. Извиниться.

— За что?

— Ну… — он развел руками, — за тот разговор. Про Катерину. Я ж не со зла — Юрий сам спросил, а я не подумал. Ты же знаешь, как это бывает.

Я смотрел на него, не отвечая. Вирр за спиной замер, я чувствовал его напряжение.

— Прощаю, — сказал я. — Мне нужно идти.

Шагнул в сторону, обходя его. Виктор двинулся следом, поравнялся, заглянул в лицо.

— Ты чего такой хмурый? Экзамен же, все пучком. Как охота? Много набрал?

— Нормально.

— Ну покажи, — он кивнул на мешок. — Интересно же. Мы с ребятами тоже кое-чего добыли, но, думаю, ты нас обходишь по баллам.

Я остановился. До палатки кураторов оставалось шагов пятнадцать. Виктор тоже замер, улыбка на его лице стала чуть натянутой.

— Ты иди, — сказал я, — у меня дела.

— Да мы ж вместе можем. — Он не сдвинулся. — Все равно трофеи сдавать — я тоже хотел. — За его спиной и правда тоже висел мешок, только какой-то подозрительно пустой. — Вместе быстрее, потом к костру сядем, поболтаем. Я еще пиво припас, из города привез.

Он говорил легко, будто мы действительно друзья, будто он не стоял за спиной Юрия.

— Виктор, — я посмотрел ему в глаза, — уйди.

Голос прозвучал спокойно, но он дрогнул. Улыбка сползла, хотя он быстро вернул ее, но натянутую, неестественную.

— Саш, ну ты чего? Я ж по-хорошему. Думал, мы с тобой…

— Мы с тобой ничего.

Он не уходил. Стоял, переминался с ноги на ногу, и улыбка его превратилась в оскал, который он пытался выдать за дружелюбие.

— Ну ладно, — голос стал тише. — Но может, все-таки зайдем вместе? Я только посмотрю, сколько ты насобирал, и…

— В палатку кураторов я зайду один.

Я сделал шаг вперед, он отступил, но не убрался с дороги. Только чуть подвинулся, чтобы я не мог пройти, не коснувшись его плечом.

— Да ладно тебе, — голос его стал настойчивее, быстрее. — Я ж просто хочу помочь. Вдруг у тебя там что-то не примут — я подстрахую. У меня знакомый куратор есть, если что…

Все. Слишком навязчиво.

Я остановился. Повернулся к нему всем корпусом. Он снова улыбнулся, но совсем уж фальшиво — настолько, что в это поверил бы только последний идиот.

— Уйди, последний раз говорю.

Он не ушел.

Я понял: уговоры не помогут. Повернулся к Вирру и указал ему на Виктора пальцем.

— Сторожить.

Волк вышел из-за спины, встал между мной и Виктором. Шерсть на загривке поднялась, из пасти вырвался низкий, протяжный рык — не тот, которым звери предупреждают, а тот, что предшествует броску.

Виктор замер. Улыбка сползла с его лица. Он попытался шагнуть в сторону, обойти, но Вирр двинулся следом, клацнул челюстями в опасной близости от его ноги.

— Ты… — начал Виктор и осекся.

Я не ждал. Быстрым шагом дошел до палатки кураторов, откинул полог и зашел внутрь.

Внутри было тесно. Вдоль стен — ящики. На столе — весы с двумя чашами, лупа на толстой ручке, несколько склянок с мутной жидкостью, заткнутых пробками. Пахло кровью и формалином.

За столом сидел мужчина в синей форме, с закатанными до локтей рукавами, на предплечьях и пальцах — въевшиеся темные пятна. Глаза усталые, с красными прожилками, на скулах серая щетина.

Он поднял голову, когда я вошел. Взгляд скользнул по моему лицу, по мешку, задержался на крови, проступившей на ткани.

Я скинул мешок на свободный край стола. Завязки развязал, вывалил содержимое. Сердца выкатились на деревянную поверхность, оставляя влажные следы. Одно, самое крупное, глухо стукнулось о весы, сдвинуло их с места.

Куратор поднял бровь, но ничего не сказал. Потянулся к весам, поправил их, взял первое сердце — небольшое, темно-красное, с плотной коркой запекшейся крови.

Взвесил, прищурился, поднес к лампе, поворачивая так, чтобы свет падал под разными углами. Потом сверился с таблицей на листе плотной бумаги, исписанной мелким, убористым почерком.

Полог палатки откинулся снова. Виктор влетел внутрь — запыхавшийся, красный, с перекошенным лицом. На лбу выступила испарина, рубаха на вороте расстегнулась.

— Это и мои трофеи тоже! — Голос его сорвался на визг. — Мы вместе охотились! Он все себе забрал, а я тоже участвовал!

Он говорил быстро, захлебываясь, слова наезжали друг на друга. Руки его ходили ходуном, он то сжимал их в кулаки, то разжимал.

Куратор поднял голову. Посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Потом перевел глаза на меня. Я молчал, только пожал плечами.

Куратор выдержал паузу. Снял с весов сердце, медленно положил на стол рядом с остальными. Повернул голову к Виктору, опираясь локтями о столешницу.

— Выйди, — сказал он ровно, без повышения голоса.

— Но я… — Виктор сделал шаг вперед, протянул руку к столу, к сердцам. Пальцы его дрожали.

— Выйди. — Куратор отложил сердце. — В следующий раз за попытку присвоения чужих трофеев с тебя спишут все баллы. На третий раз — дисквалификация. Ты понял меня?

Он говорил медленно, разделяя слова, и каждое звучало так, будто он отшивал таких вот нахлебников ежедневно десятками. После чего спокойно взял следующее сердце, взвесил, записал что-то в тетрадь.

Виктор открыл рот, хотел что-то сказать, но куратор уже взял лупу и принялся рассматривать поверхность сердца. Тишина в палатке стала плотной, давящей.

Виктор посмотрел на меня. В его глазах была злоба — чистая, горячая, без тени дружелюбия. Губы шевелились, будто он говорил что-то про себя.

Потом развернулся и вышел, с силой откинув полог. Полотнище хлопнуло, задрожало на колышках, пропуская внутрь холодный воздух и запах костров.

Куратор вздохнул, потер переносицу, оставляя на коже темное пятно от пальцев. Поняв, что сам себя испачкал, он выругался, вытер лицо платком, вернулся к подсчетам. Работал быстро, профессионально — взвешивал каждое сердце, щупал пальцами, сжимая их, чтобы оценить плотность. Сверялся с таблицей, где были расписаны весовые категории и уровни Духа. Сердца откладывал в сторону, записывал цифры на листе.

Я стоял, ждал. Виктор действовал по наводке Юрия — это очевидно. Слишком навязчиво, слишком целеустремленно. И слишком испуганно, на самом-то деле. С самого начала было понятно, что он подхалим и привык выезжать за счет других. Но я сильно сомневался, что ему самому хватило бы смелости вот так нагло врать в лицо куратору.

Видимо, Железные решили не оставлять меня в покое. Сегодня я обошел ловушку, но в следующий раз будет сложнее. Вирр у меня один, к тому же волк пока сильно уступал элитным участникам экзамена по силе. Собственно, даже Виктор сильнее него. Нужно быть осторожнее.

Куратор отложил последнее сердце — то, что было размером с два кулака, темное, плотное. Свел цифры в столбик, перечитал, кивнул.

— Двести четырнадцать баллов.

Я кивнул. Шесть Зверей начального Роста Духа, остальные — на Сборе. Сто баллов для поступления уже набраны, с запасом. Если бы не награды за наибольшее количество баллов, можно было спокойно ждать конца экзамена.

Но мне нужно больше. Намного больше. Чтобы подняться над всеми, чтобы получить особый приз, чтобы купить то, что двинет меня дальше. В лагере ходят слухи, что награда за первое место — эликсир высшего качества. Для меня он бесполезен. Но его можно продать. А на вырученные деньги купить Камни Духа.

Куратор переписал цифры в общую таблицу — толстую книгу в кожаном переплете, исписанную столбцами имен и баллов. Потом взял мой жетон, вставил в небольшое устройство, поставил его над книгой, нажал рычаг.

Металл тихо щелкнул, отпечатывая жетон на листе прямо рядом с моим именем. Хотя на него не были нанесены никакие чернила, отпечаток получился четким и ярким.

Я забрал жетон, спрятал во внутренний карман куртки. Вышел. Ко мне подскочил Вирр, недовольно ворча. Похоже, Виктор его как-то обхитрил.

Время было уже совсем позднее, наверное, около четырех часов. Костры потухли, только редкие огоньки мерцали у дальних палаток, где были дежурные, или те, кто не спал, договариваясь о завтрашних маршрутах. Луна скрылась за облаками, в лагере стало темно, только факелы на вышках бросали желтые пятна на землю.

Я направился к бревенчатому складу у частокола. Внутри горел свет, дверь была открыта, на пороге стоял ящик с пустыми мешками.

Интендант сидел за столом у входа, листал журнал учета. Когда я вошел, он поднял голову, окинул меня взглядом, задержался на пятнах крови на куртке.

— Сухпайки нужны. На неделю.

Он кивнул, полез на стеллаж за спиной. Ящики с маркировкой «Паек-1», «Паек-2», «Доп. рацион». Взял четыре брикета из верхнего ящика — каждый в промасленной бумаге, перевязанный бечевкой. Положил на стойку.

— Четыре штуки. По пятьсот грамм. На неделю хватит, если не жрать как лошадь.

— Сойдет.

Сунул их в рюкзак, затянул клапан. Интендант снова уткнулся в журнал, чиркнул что-то пером.

— На север не суйся, — сказал он, не поднимая головы. — Там зверье крупное пошло. Вчера двоих вернули с переломанными ребрами.

Я кивнул, хотя он не видел. На север я и не собирался. Мой путь был куда опаснее.

Вирр ждал снаружи, лежа у порога, положив морду на лапы. Когда я вышел, он поднялся, отряхнулся и пошел следом, держась за спиной, бесшумно ступая по утрамбованной земле.

Палатка, выделенная мне, стояла в ряду таких же — серая брезентовая пирамида, натянутая на деревянный каркас. Я откинул полог — внутри пусто. Соседей нет: либо еще в лесу, либо спят в других местах. Бросил рюкзак, снял топор, прислонил к раскладушке.

Мысли крутились, не давая уснуть. Я ворочался с боку на бок, прислушивался к звукам лагеря: редкие шаги, скрип флагштока. Вирр за пологом вздыхал во сне, перебирал лапами.

В шестом часу я все же провалился в дрему, а когда открыл глаза, за пологом уже стоял день. Свет пробивался сквозь ткань, рисуя на противоположной стене мутные прямоугольники. Лагерь давно не спал: слышалась людская возня, крики, какие-то стуки и звон.

Я сел, потянулся. Натянул сапоги, собрал рюкзак: сухпайки, фляга, нож, запасные портянки, кресало. Вирр появился, когда я уже был у выхода. Бесшумно, будто из воздуха материализовался. Морда повернута к лесу, на шерсти репей — он уже успел сбегать на разведку.

Мы вышли за ворота, и я развернул карту. Район у Стены был помечен красным, с подписью «Зона повышенной активности». Было очевидно, что туда почти никто не ходил. Слишком опасно. Для остальных.

Сложил карту, сунул в карман. Охота на мелочь не принесет первого места. А без первого места — никакого особого приза, никакого камня Духа, никакого прорыва. Так что арифметика простая.

Глава 11

Я не возвращался в лагерь уже десять дней.

Лес здесь был другим: гуще, темнее, воздух тяжелее — близость Стены чувствовалась во всем. Даже деревья казались выше, стволы — толще, корни уходили в землю глубже, будто цеплялись за что-то невидимое. Мох на камнях и стволах — темно-зеленый, почти черный, трава буквально по пояс в некоторых местах, грибы такие, что парочки хватит на полноценную порцию супа.

Зверей Сбора Духа здесь не было. Даже начальный Рост встречался редко. Большинство обитателей этих мест были средними и выше. По человеческим меркам — эквивалент поздних Сердец и сильнее.

Охота на них требовала времени, терпения и хитрости.

Дух Зверя в голове работал без устали. Он стал плотнее, объемнее — с каждым убитым Зверем, с каждой съеденной плотью он рос, впитывал чужую энергию, перерабатывал, делал своей.

Обостренное чутье подсказывало, где таится опасность, откуда придет удар, куда лучше не соваться. Я научился доверять этим импульсам: они спасали мне жизнь, и не раз. А сознание добавляло к инстинктам расчет, и вместе они делали меня опаснее любого хищника.

Я использовал пламя, чтобы отпугивать тех, кого не мог убить быстро, или чтобы отвлечь и дезориентировать Зверя в бою. Подбирался по деревьям к тем, кто не смотрел вверх. Загонял в ловушки: в ямы, прикрытые ветками, под завалы, которые сбрасывал на головы, к узким расщелинам, где не развернуться.

Каждая схватка была маленькой войной. Я выслеживал добычу, изучал повадки, проверял реакции на запах, на движение, на огонь. Если Зверь уходил в чащу, где его было опасно преследовать из-за риска нарваться на других монстров, я выслеживал его логово и расставлял там ловушку в ожидании его возвращения. Если он был быстрее, я заманивал в овраг или на каменную осыпь, где скорость теряла значение. Если несколько Зверей собирались в стаю, я разделял их, используя Вирра как приманку, и бил по одному.

Я выходил из каждой схватки победителем. Но чем выше задирал планку, тем глубже становились следы от столкновений на теле. И тем дольше приходилось восстанавливаться, хотя я никогда не ждал полного исцеления, слишком долгого даже со всей живучестью Практика.

Иногда я думал, что в достаточно сильной команде убивал бы больше. И разделение баллов, возможно, даже перекрывалось бы количеством и качеством трофеев.

Но после случая с Виктором не хотелось ни с кем объединяться. С кем-то вроде Катерины в том числе. Не потому, что был велик риск, что партнер окажется подставным и в решающий момент ударит в спину, а потому, что для выстраивания доверительных отношений должно пройти немало времени, а его у меня не было.

Одиночество, с другой стороны, давало мне то, чего не даст никакая команда: возможность сосредоточиться на себе.

Каждое сердце, ненужное для зачета баллов, и каждый мозг убитого Зверя шли в дело. Я съедал все, что мог усвоить. Кровь же, печень, самые плотные куски мяса — все, где Дух был наиболее концентрирован, — доставались Вирру, и волк пожирал их с жадностью, на которую способен только Зверь.

И впервые за долгое время я чувствовал, как сдвигается с мертвой точки мое развитие.

Поглощение насыщенного Духом мяса ускоряло закалку костей даже не в десятки, а в сотни раз. Позы, которые раньше требовали часов, теперь проходились за минуты.

Энергия впитывалась в кости, уплотняла их, делала тяжелее, прочнее. Я чувствовал, как меняется вес тела: с каждым днем я становился физически тяжелее не за счет набора мышечной массы, а за счет уплотнения костей. Земля под ногами проседала глубже, ветки гнулись сильнее, когда я отталкивался для прыжка.

За десять дней я прошел путь от шестнадцатой позиции до двадцать третьей. До поздней стадии Костей Духа оставался всего шаг.

Но Вирр рос еще быстрее.

Волк поглощал плоть в количествах, которые я не мог себе позволить чисто физиологически. Он ел все — сердца, мозги, печень, костный мозг, выскребая остатки из раздробленных костей, — и его сила росла с каждым днем.

Он все еще был на начальном Росте Духа, но уже вплотную подобрался к средней стадии, что для Зверей, которые могли оставаться на одной стадии годами, было поразительной скоростью роста.

Тем не менее, куда поразительнее было другое. Не рост его силы, а развитие его тела.

За эти дни Вирр вымахал так, что в холке стал мне по грудь. Шерсть на загривке стала жесткой, встав гребнем, клыки удлинились, стали толще, на когтях появилась такая же режущая кромка, как и на клыках.

Мы двигались все дальше, к Стене. Карта кончилась — мы зашли за край той самой красной зоны. Вдалеке, на горизонте, показалась верхушка Стены. Настолько далекая, что было нереально нормально оценить ее размеры, но от того казавшаяся будто бы даже более внушительной.

Ошибок больше допускать было нельзя. Любая ошибка здесь могла означать смерть. Каждый раз, когда лезвие входило в плоть не с той стороны, когда я недостаточно быстро уходил из-под удара или неправильно оценивал расстояние, я запоминал это. Копил, анализировал, делал выводы.

На одиннадцатый день нашел следы.

Волчьи. Огромные. Ширина лапы — с мою голову. Глубина вдавленного следа — на палец. Отпечатки когтей в земле зияли глубокими бороздами. Зверь, который оставил это, весил больше тонны.

Я присел, провел пальцами по краю следа. Земля была еще влажной — прошел не больше часа назад. Внутри шевельнулось то самое чувство — смесь страха и азарта, — которое бывает перед самой опасной охотой.

Вирр принюхался, шерсть на загривке встала дыбом, по позвоночнику пробежала дрожь. Из пасти вырвался низкий, протяжный рык — не агрессивный, а предостерегающий.

Он чувствовал то же, что и я. Зверь, который оставил эти следы, был сильнее всего, что мы встречали в лесу до сих пор. Куда сильнее, чем мы вдвоем. Это были следы пикового Роста Духа.

Я поднялся, посмотрел в ту сторону, куда они уходили.

Шансов встретить Зверя Камня Духа даже в лесу у Стены были минимальны. И на самом деле, хотя помнил слова Елены о десяти тысячах очков за голову такого, я еще не сошел с ума и не собирался в одиночку охотиться на тварь, которую не сумели быстро убить несколько Магов на уровне Кругов.

Но я точно должен был за эту охоту добыть какой-нибудь Трофей с большой буквы. И волк на пике Роста Духа отлично для этого подходил.

* * *

Последние четыре дня мы с Вирром не охотились.

Я выследил волка до логова: пещеры в скальном выходе, где вход был прикрыт нависшими ветками старой ели, ствол которой расщепила молния. С тех пор только наблюдал.

Он выходил на закате, когда солнце подсвечивало алым верхушки деревьев. Я видел его силуэт на фоне серого неба — огромный, тяжелый, с белоснежной шерстью, которая в вечернем свете отливала рубиновым.

Возвращался к утру, в самой предрассветной тьме. Уходил на охоту всегда в одну сторону — на северо-запад, где за каменной грядой начинались болота. Возвращался с запахом крови и мяса, один раз — с чьей-то ногой в пасти. В такие моменты его шаги были медленнее, дыхание глубже.

Пик Роста Духа. Чистой силой такая тварь была сопоставима с Магом Первого Круга. В открытую на нее нападать, если хотелось жить, не стоило ни при каких обстоятельствах.

Но я хотел не просто жить. Мозг и сердце пикового Зверя могли стать толчком, который поднимет меня на поздние Кости.

Я изучал его повадки четыре дня, рискуя быть замеченным. Запоминал, как он принюхивается на входе, поводя мордой из стороны в сторону, втягивая воздух короткими, частыми вдохами. Как долго стоит перед пещерой, прежде чем зайти.

Сегодня вечером, когда он ушел на охоту, я приступил к подготовке.

Разделся догола. Одежду с рюкзаком оставил в укромном месте — у старого дуба с раздвоенным стволом, корни которого уходили в каменную осыпь. Сам спустился к ручью, который бежал в сотне шагов от пещеры и из которого белый волк часто пил. Вода здесь была мельче, чем выше по течению, но зато очень чистой из-за песчаного дна.

А еще ледяной, несмотря на середину лета. Я зашел по пояс, набрал в ладони песок со дна и начал тереть кожу — руки, грудь, спину, шею. Тер до красноты, сдирая запах пота, дыма от костров, которые жег две недели, металла топора. Топор, кстати, тоже промыл и протер начисто.

Потом нырнул, вынырнул, снова начал тереть. Пальцы слегка занемели, но тело Практика было устойчиво к холоду.

Спустя минут пятнадцать вылез на берег. Затем собрал грязь из-под корней старой ели — жирную, липкую, с запахом гнилой древесины. Размазал по лицу, плечам, груди. Грязь ложилась плотно, забивала поры, перебивала остатки запаха.

Следом пошла белая шерсть. Я собирал ее четыре дня. Подбирал вокруг ручья, собирал там, где волк проходил, вытаскивал клочья из коры у входа в пещеру, где он чесался о стволы.

Теперь налепил их на грязевую основу — на плечи, спину, где достал, на голову. Белый, почти серебряный мех смешивался с грязью, делал меня частью этого места. Я провел пальцами по лицу, проверяя, плотно ли держится. Держалось нормально.

Вирр ждал у дуба. Он лежал, положив морду на лапы, но уши стояли торчком, ловили каждый звук. Я подошел, присел на корточки.

— Слушай, — сказал я тихо., — все, как мы тренировались. Ты понимаешь меня? Если поторопишься, я, скорее всего, умру.

Он поднял голову, посмотрел на меня. Янтарные глаза блестели в полумраке. Я коснулся его загривка, чувствуя под пальцами жесткую, густую шерсть. Потом разжал руку и пошел к пещере.

Вход был узковатым для волка, но я прошел без особого труда. Внутри было темно — только свет из входа выхватывал кусок пола, усеянного костями. Черепа, позвонки, ребра. Некоторые свежие, с остатками шерсти и сухожилий. Другие — старые, выбеленные.

Благо мои глаза справлялись даже теперь, хотя все-таки приходилось изо всех сил щуриться и всматриваться.

В дальнем углу — лежка. Гора хвои, сухих веток, мусора, вытертой шерсти, втоптанной в глину. Я отошел к дальнему углу и зарылся в гнездо с головой. Хвоя кололась сквозь грязь, запах волка — резкий, тяжелый — забивал ноздри.

Сердце билось слишком громко. Я заставил его замедлиться. Вдох на четыре счета, задержка на четыре, выдох на четыре. Снова. Вдох, задержка, выдох. Ритм выровнялся, удары стали глубже, реже.

Дыхание я перевел на поверхностное, почти неслышное. Грудная клетка двигалась едва заметно, воздух проходил через чуть приоткрытые губы не шумя.

Оставалось только ждать.

Солнце ушло окончательно. В пещере стало совсем темно, только узкий проем входа чуть светился серым. Сырость поднялась от пола, пробирая сквозь грязевую корку. Мышцы затекли, но я не шевелился.

Я потерял счет времени. Каждая минута тянулась нестерпимо долго в ожидании мига, который потенциально мог стать для меня последним. Не знаю, сколько я так пролежал, но в какой-то момент наконец ощутил, как земля дрогнула.

Шаги. Тяжелые, медленные, с паузой между каждым. Я чувствовал их через спину, ребра, кости черепа. Волк приближался.

Он остановился у входа. Я слышал его дыхание — ровное, глубокое, без напряжения. Ноздри втягивали воздух — коротко, резко. Секунда, другая. Потом шаг. Еще шаг.

Силуэт заполнил проем. Огромный — в холке почти два с половиной метра, шерсть лунно-белая, даже в темноте различимая. Глаза горели желтым — два огонька, которые медленно двигались в глубину.

Он снова принюхался. Медленно повел мордой из стороны в сторону, втягивая воздух. Я чувствовал, как он работает ноздрями, как набирает полные легкие запаха пещеры. Сердце замерло.

Волк сделал шаг вперед. Когти царапнули камень, и сухой звук отозвался в сводах эхом. Еще шаг.

Двигался медленно, но в каждом движении чувствовалась сила, от которой сжималось все внутри. Крупные мышцы перекатывались под шкурой, плечи поднимались и опускались в такт дыханию.

Подошел к лежке. Остановился. Я видел его морду в полуметре от себя — широкую, с тяжелой нижней челюстью, с глазами, которые сейчас смотрели прямо на кучу хвои, под которой я лежал.

Он склонил голову. Принюхался к хвое, мусору, к шерсти. Я чувствовал его дыхание — теплое, с запахом сырого мяса. Оно шевелило волоски на моей голове, касалось лба.

Я не дышал. Вообще. Грудная клетка замерла, сердце отчаянно хотело устремиться в галоп, но я ему не давал и не позволял себе сделать лишний вдох.

Волк замер. Секунда. Другая. Третья.

Потом он зашел на лежку и начал кружить. Один круг — тяжелые лапы приминают хвою, когти скребут по камню. Второй — шерсть шуршит о стены, воздух сдвигается от его движения. Третий.

Затем он лег.

Земля слегка содрогнулась от веса. Хвоя примялась под его боком. Он вздохнул — глубоко, протяжно — и затих.

Я лежал, вжавшись в стену, и ждал. Считал удары сердца. Следил за дыханием волка — глубоким, медленным, с паузами между вдохами. Огромные мышцы под белой шерстью постепенно расслабились, тело отяжелело. В пещере было тихо, только когти иногда скребли по камню, когда Зверь ворочался во сне.

Возможно, я перемудрил и логичнее было бы напасть на Зверя сейчас, пока он спал. Но исходил из собственного опыта. С постоянно работающими инстинктами, что давал Дух Зверя, даже если я спал максимально крепко, любой шорох вблизи палатки тут же выкидывал из сна. И я сомневался, что у настоящего Зверя инстинкты и реакция на опасность были развиты хуже, чем у меня.

Так что, чтобы застать его врасплох, одной только внезапной атаки мало. Нужно было еще и грамотное отвлечение внимания.

Где-то в середине дня вой Вирра разорвал тишину.

Громкий, протяжный, полный вызова. Я был человеком и все равно ощутил в голосе своего товарища желание битвы, от которого забурлила кровь и встали дыбом волосы.

Белый вскинулся мгновенно. Я почувствовал, как напряглось его тело, как шерсть встала дыбом, как мышцы собрались в пружину. Голова поднялась к выходу.

Я, последние полчаса гонявший по телу Дух, разогревавший мышцы и возвращавший им тонус и силу, сорвался с места с максимальным импульсом, какой только мог выдать.

Топор держал, сжимая рукоять так, что пальцы онемели. Алое пламя вспыхнуло на лезвии, залило металл жаром, осветило пещеру багровым. Я вложил в удар все — вес тела, инерцию прыжка, силу поздних Костей. А направлял меня Дух Зверя, показывающий наилучшую траекторию для атаки.

Время замедлилось. Я видел, как свет от лезвия скользит по белой шерсти, как напрягаются мышцы шеи, пытаясь уйти из-под удара.

Лезвие вошло в основание черепа. Через рукоять, благодаря дарованной Духом Зверя чувствительности, я смог ощутить, как оно проходит через шкуру и мышцы и достигает кости. Почувствовал, как лезвие скребет по позвонкам, как рукоять бьет в ладонь отдачей.

Однако волк не упал.

Он развернулся, и в тесном пространстве пещеры завертелся калейдоскоп хаоса. Для меня, полностью отдавшегося инстинктам и боевому чутью, произошедшее отложилось в памяти лишь яркими вспышками.

Огромная лапа сбивает меня с ног, и я едва успеваю подставить топор, чтобы когти, каждый длиной в мой палец, не разорвали мне бок до кишок.

Клыки распарывают воздух, задевают плечо, оставив обжигающе-горячие полосы сорванной до мяса кожи.

Я падаю на спину, в хвою и кости, черепа подо мной хрустят, острые осколки впиваются в спину, а пасть клацает в сантиметре от лица. Едва успеваю перекатиться через бок, чувствуя резкую вспышку боли в районе лопаток.

Пламя мощным потоком бьет в морду Зверя. Пещеру освещает алая вспышка — жгучая, плотная. Огонь бьет ему в глаза и нос, в раскрытую пасть, но и мне достается из-за неидеального контроля над пламенем, которое опаляет лицо и руки. Волк отшатывается, рычит, мотает головой, пытаясь сбросить огонь.

Я на ногах и бью топором в бок Зверя — туда, где за ребрами прячется гулко бьющееся сердце. Лезвие пробивает шкуру, царапает кости, но этого даже близко недостаточно для смертельной раны. Кажется, мне не удается даже сломать ему хоть одно ребро.

В пещеру врывается Вирр. Выглядящий маленьким на фоне противника, черный волк вскакивает на спину большому белому, впивается клыками в рану на шее, разрывая обнаженную и брызжущую кровью плоть.

Белый клацает зубами, встряхивается всем телом, пытаясь сбросить Вирра, но тот держится мертвой хваткой. Тем не менее белому удается повернуться так, что Вирра, все еще держащего его зубами за шею, впечатывает боком в стену. И он, взвизгнув от боли, разжимает челюсти и падает на пол пещеры.

Я налетаю и бью снова. Все в ту же рану на затылке. Топор пробивает мясо сбоку шеи — я чувствую, как лезвие скребет по черепной коробке.

Лапа волка достает меня. Хруст. Боль вспыхивает в предплечье, проходится по локтю и плечу, бьет в грудь. Я слышу, как кость ломается, как осколки впиваются в мышцы. Рука повисает плетью.

Топор в правой руке, силы стремительно уходят, но и мой враг далеко не в лучшем состоянии. Уйдя от очередного выпада челюстей, я бью еще раз, сверху вниз, снова в шею.

Кровь, теплая, густая, с металлическим запахом, потоком льется на меня, заливает лицо, попадает в рот.

Белый пытается ударить лапой, но на его задней лапе в этот момент повисает пришедший в себя Вирр, и удар промахивается на считаные сантиметры.

Силы покидают могучего Зверя. В последней вспышке ярости он снова пытается схватить меня и перекусить пополам.

Я подставляю топор, позволяя его клыкам сомкнуться на рукояти, а сам устремляюсь к его шее и запускаю в рану целую руку до середины предплечья, после чего выдергиваю ее обратно, зажимая в пальцах пучок сосудов, мышц и нервов.

Волк дергается, лапы скребут по камню, тело выгибается дугой, потом он падает на пол. Затихает. Лапы еще дергаются, когти царапают камень, но тело уже не слушается. Вздох, еще один, еще… последний. Желтые глаза тухнут.

В пещере стало тихо. Я стоял, пошатываясь, и смотрел, как лужа крови расползается по камню, впитывается в хвою, в мусор, в шерсть. Левая рука висела плетью, боль в ней и других нанесенных волком ранах пульсировала в такт сердцебиению, отдавалась в плечо, шею, затылок. Пальцы онемели.

Вирр подошел, пошатываясь, лизнул сломанную руку, ткнулся носом в грудь. Проскулил тихо, вопросительно.

— Все, — сипло, с присвистом сказал я, — все, мальчик.

Глава 12

Я сидел на полу пещеры, прислонившись спиной к стене. Камень был холодным. Левая рука висела плетью, пальцы не шевелились, из глубоких ран на спине и плече сочилась кровь. Каждый вдох отдавался болью в ребрах — они целы, но удар лапой не прошел бесследно.

Вирр тыкался носом в лицо, шею, лизал щеки, скулил — тихо, жалобно, будто просил прощения за то, что не успел, не уберег. Я поднял правую руку, провел по его загривку, и пальцы утонули в густой, жесткой шерсти. Под ладонью билось сердце — часто, неровно.

— Все хорошо, Вирр. Мы живы, а значит, все хорошо.

Он не успокоился, но перестал скулить. Лег рядом, прижался боком к моему бедру, и я чувствовал, как под шкурой перекатываются мышцы, как часто бьется сердце, как дрожит тело, не остывшее после боя.

Нужно было разделать тушу, пока мясо не остыло, пока в нем еще содержится максимальная концентрация Духа. Позволив себе лишь полчаса отдыха, я поднялся, опираясь о стену: пальцы нащупали выступ, подтянули тело вверх.

Ноги держали, но качнуло — пришлось замереть на секунду, переждать, пока пещера перестанет плыть перед глазами. Топор нашелся у входа — выпал, когда волк рухнул, отскочил к стене, и лезвие вонзилось в щель между камнями. Я подобрал его, вернулся к туше.

Работал быстро. Сначала прорубил грудную клетку, сердце вырезал осторожно, чтобы не повредить, — огромное, размером с две моих головы, все еще горячее. Потом печень — плотную, темно-красную. Потом мозг. Череп пришлось раскалывать по швам и аккуратно извлекать содержимое.

Треть сердца, печень и половину мозга я положил Вирру. Он не ждал разрешения — бросился, вцепился в печень, рвал зубами, глотал почти не жуя. Из пасти его капала кровь, смешиваясь со слюной, он втягивал куски, не давясь, не останавливаясь.

Я сел рядом, наблюдая, как меняется сила внутри него от поглощения Зверя, которого по всем законам природы Вирр не должен был иметь ни единого шанса отведать.

Это чувствовалось кожей. Не духовным зрением, а чем-то более глубоким — тем, что поселилось в голове после того укуса. Его аура уплотнялась, становилась тяжелее, опаснее.

Внешне он не изменился — не вырос, не оброс новой шерстью. Но когда поднял голову, облизав окровавленную морду, в его глазах было что-то новое. Какое-то иное сияние.

Средний Рост Духа. Меньше чем за год Вирр достиг уровня, до которого Звери в дикой природе развиваются подчас десятилетиями. Теперь его сила уже была сопоставима со средним Сердцем, или даже со слабеньким поздним. Хотя в окружении элиты дворянских родов не стоило рассчитывать на то, что кто-то запорет прорыв или недостаточно стабилизирует новую стадию, так что против сильных участников экзамена вроде Катерины Вирру выходить было еще все-таки рано.

В любом случае Вирр достиг уровня, сравнимого с лучшими кандидатами на поступление в Вязьму, и это поразительный результат. А дальше была моя очередь.

Мозг белого волка — сероватая масса, влажная, пахнущая железом. Я оторвал кусок, положил в рот, проглотил. Потом еще. Еще.

Вкус был отвратительным — горьким, соленым, с привкусом крови, которая скатывалась по горлу, вызывая спазмы. Но я уже более-менее привык, а потому жевал не останавливаясь.

Энергия ударила почти мгновенно. Но не как в прошлый раз, когда Камень Духа лиса едва не разорвал меня изнутри, выжигая вены, заставляя тело корчиться в судорогах. Эта была другой — плотной, концентрированной, но подконтрольной.

Используя ее, быстро прошел все позиции четвертой главы до двадцать третьей и наконец приступил к двадцать четвертой. Она тут же начала впитываться в кости, как вода в сухую землю, заполняя каждую трещину, каждую пору.

Я закрыл глаза, сосредоточился на процессе взрывной закалки. Чувствовал, как уплотняются позвонки, как тяжелеют ребра, как черепная коробка становится монолитом, а кости таза, плеч, ключиц наливаются тяжестью, тянут к земле.

Закалка шла быстрее, чем когда-либо за эти дни. Несколько десятков часов, которые должны были уйти на освоение двадцать четвертой позиции, сократились в итоге до двух с небольшим.

И вот, когда отгремел последний «удар» Духа по моим костям, я ощутил обжигающую волну, прошедшуюся по всему телу. Волну силы и удовольствия.

Поздняя стадия Костей Духа была взята. Рука, висевшая плетью, дернулась — пальцы шевельнулись.

Кость предплечья срасталась с невероятной скоростью: я чувствовал, как осколки встают на место, срастаясь, как мышцы натягиваются, восстанавливаясь. Глубокие раны на груди и плече тоже начали восстанавливаться, хотя и медленнее. Но по крайней мере, кровь прекратила течь.

Тем не менее к концу процесса стало понятно, что полное восстановление после настолько жесткого боя было слишком нереалистичной фантазией. Силы в сломанной руке так и не появилось. Я поднял ее, согнул в локте — получилось, но с трудом. Пальцы дрожали, когда я пытался сжать их в кулак.

Рука не могла держать не то что топор, а даже просто случайную веточку. К тому же волна жара от прорыва окончательно лишила меня сил. Попытавшись сделать шаг, я тут же рухнул, зашипев от боли в сломанной руке, на которую инстинктивно оперся, и ощущая необоримую дрожь в коленях.

Так что еще несколько часов провел в пещере, набираясь сил за счет поглощения мяса убитого волка, — куда менее питательного с точки зрения Духа, но все равно невероятно сытного. И несмотря на то, что оно сырое и жесткое, было довольно-таки вкусно.

К тому моменту, как солнце начало клониться к закату, я, наконец, более-менее восстановился. В новые сражения ввязываться было определенно рано, но выбраться наружу, помыться и сходить за спрятанными вещами сил мне точно должно хватить.

И хорошо, потому что теперь нам нужно было возвращаться в лагерь.

В тайнике вместе с вещами лежал мешок с сердцами. Добравшись до района у Стены, я перестал собирать сердца начального Роста, даже средние брал только те, что отличались наиболее плотным Духом. Тем не менее, хотя плоть настолько сильных Зверей не должна была начать портиться еще довольно долго, содержащийся в них Дух постепенно уходил, а значит, с каждым днем я терял драгоценные баллы.

Так что нужно было поскорее сдать все, что добыто, и закрепить результат. К тому же рука, хоть и плюс-минус сросшаяся, еще требовала нормального лечения: как минимум наложения повязки, а лучше гипса.

Поднялся, опираясь о стену. Вирр вскочил, отряхнулся, готовый идти. Я проверил топор — лезвие без зазубрин, рукоять не показывала даже намека на трещины, хотя на ней сомкнулись клыки Зверя на пике Роста Духа. Все-таки духовное оружие было чем-то на ином уровне.

— Пошли, — сказал Вирру.

Мы вышли из пещеры.

Когда отошли на десяток метров, я оглянулся на черный провал входа. Это было безрассудно, максимально рискованно и смертельно опасно.

И это была лучшая охота в моей жизни. Может, больше никогда не будет такой. После сдачи трофеев обязательно вернусь сюда. Шкура белого волка, оставшаяся в пещере, невероятно ценна, и будет жалко, если она просто сгниет или будет растащена другими Зверями. К тому же это память. О том, чего можно достичь, приложив все усилия.

* * *

По мере нашего продвижения лес все больше и больше редел. Стволы становились тоньше, подлесок мельче, солнце пробивалось сквозь кроны чаще, ложилось на землю пятнами, в которых плясала мошкара. Вечером третьего дня до лагеря осталось всего несколько часов пути.

Вдруг я заметил движение между деревьями метрах в пятидесяти. Фигура в синей форме замерла, увидев меня. Парень, которого я вроде как не видел в числе участников. Невысокий, круглолицый, с мешком за спиной. Впрочем, золотой нашивки на плече у него не было, а обычных участников я запомнил в лицо далеко не всех.

При виде меня его глаза расширились, губы дернулись, будто он хотел что-то сказать, но не решился. Пару секунд парень просто стоял, переминаясь с ноги на ногу, и я видел, как он сжимает лямки мешка, как напряжены его плечи.

Потом он сорвался с места и побежал в сторону лагеря. Быстро, не оглядываясь, ломая ветки, спотыкаясь на корнях. Мешок за спиной подпрыгивал, хлопал по лопаткам.

Я смотрел ему вслед, и внутри зашевелилась тревога. Слишком поспешный уход. Слишком испуганный взгляд. Причем он испугался не меня, а того, что я его заметил.

Я не стал рисковать.

Мы развернулись, уходя обратно в лес. Подходящее место, чтобы спрятать трофеи, нашлось спустя полчаса. Большое дерево с пустым от гнили стволом, в который я и запихнул мешок, присыпал землей, набросал сверху листьев.

Вирр сидел рядом, следил за лесом. Уши настороже, голова повернута в сторону лагеря, ноздри раздуваются, ловят ветер.

— Пошли, — скомандовал ему.

Мы двинулись в обход, держась густых зарослей, где можно было укрыться в любой момент. Я выбирал тропы, которые помнил по первым дням охоты, когда бродил поблизости от лагеря. Каждый раз, когда выходили на открытое пространство, останавливался, вслушивался, давал Вирру уйти вперед на разведку. Он возвращался, коротко рычал — чисто, никого.

Лагерь приближался медленно. Я не торопился. Сейчас важнее было не успеть, а понять, что происходит.

* * *

Тревога оказалась оправданной.

Я почувствовал их задолго до того, как увидел. Дух Зверя в голове вдруг запульсировал тревогой. Я остановился, прислушался к себе. Это чувство не обманывало — ни разу за две недели в глубине леса.

Включил духовное зрение. Мир окрасился в оттенки силы.

Восемь источников. Пять на начальном и трое на среднем Сердце. Шли быстро, целеустремленно, даже не пытаясь скрываться. Ломали ветки, топали, переговаривались — будто знали, что я один, и не боялись.

Расстояние — метров двести, может, меньше. Я оценил лес вокруг: густой подлесок, овраг справа, завал из поваленных стволов слева, корни торчат из земли.

Плохое место для боя. Слишком много помех, слишком мало пространства для маневра. Если начнется схватка, я не смогу использовать топор в полную силу — ветки, стволы, корни будут мешать замаху.

— Беги, — сказал я Вирру. — В лес. Спрячься.

Волк не двинулся. Стоял, скалился в сторону приближающихся врагов, шерсть на загривке вздыбилась. Из пасти вырвался низкий, предупреждающий рык — не тот, которым он встречал случайных прохожих, а тот, что предшествовал схватке. Губы подняты, клыки обнажены до корней.

Я не стал настаивать. В большинстве случаев Вирр уже мог сам решать, что ему делать. За две недели он показал себя в бою не просто как боевого питомца, но как надежного товарища, способного прикрыть спину, на которого можно рассчитывать в любой ситуации и которому было не страшно доверить жизнь.

Так что я просто кивнул, погладив его по голове, и мы встали ждать вместе.

Они вышли из-за деревьев через минуту. Виктор — впереди, улыбаясь, но теперь уже без попытки казаться дружелюбным. Улыбка была жестокой, даже немного кровожадной. За ним семеро. Я узнал некоторых: те, кто был с Юрием в первый день, у ворот. Например, коренастый, сказавший Илье проваливать. И еще несколько лиц, мелькавших в толпе участников. Все при оружии.

Виктор остановился в десятке шагов, развел руки. Ладони раскрыты, пальцы растопырены — жест, который должен означать «я безоружен».

— Саша! А мы тебя ищем. Думали, когда ты вернешься в лагерь? Волноваться уже начали — слишком давно тебя не было.

Я молчал. Вирр рядом не рычал, но я чувствовал его напряжение.

— У тебя, наверное, много трофеев накопилось. — Он кивнул, будто сам себе подтверждая высказанную мысль. — Две с половиной недели не появлялся. Хорошо поохотился?

Я не ответил.

— Юрий сейчас на охоте с товарищами. Но он просил передать: если ты отдашь трофеи добровольно, вопрос решится мирно. Не отдашь — придется действовать по-другому. Ты, конечно, силен, да и волк твой при тебе. Но нас больше. К тому же, кажется, у тебя сломана рука? Неприятно.

Он сделал паузу. Оглянулся на своих — те закивали, кто-то усмехнулся, перехватывая оружие поудобнее.

— И даже если ты нас всех одолеешь, что само по себе маловероятно, мы сумеем выставить дело так, что тебя дисквалифицируют. Нападение на участников — это серьезное преступление. Свидетелей мы найдем. Юрий поможет. — Он улыбнулся шире, обвел взглядом своих спутников. — Так что давай-ка решим вопрос мирно. Просто отдай, что насобирал, и мы разойдемся.

Я слушал, и внутри поднималась ярость. Не праведный гнев, какой я испытывал, сражаясь за товарищей. Черная, тупая злоба, которая мне самому не шибко-то нравилась, но которую, я понимал, практически невозможно изжить в себе до конца, и которой иногда стоило давать выход, просто чтобы не утонуть в этой трясине.

Как же надоело. Надоело уступать, надоело прятаться, надоело терпеть выходки тех, кто считает себя выше только по праву рождения.

Восемь человек. На начальном и среднем Сердце. Численность и правда играла очень важную, невероятно важную роль. Но я только что прорвался на поздние Кости Духа. И даже если моя сила еще не опередила уровень пикового Сердца, я совершенно точно встал с Магами этой стадии вровень.

Мог ли я проиграть? Определенно. Но пожалуй, сейчас был именно тот момент, когда стоило отбросить продуманность и осторожность и начать не сражаться, а драться. Потому что целью должна стать не победа, а удовлетворение кипевшей внутри злобы.

Я отстегнул топор. Металлический зажим щелкнул, ремень скользнул по плечу. Отбросил оружие в сторону — оно глухо стукнулось о землю, отскочило от корня, замерло в траве. Тридцать килограммов стали и дерева остались лежать там, где упали.

На лицах нападающих мелькнуло удивление. Потом — хищные улыбки. Виктор открыл рот, чтобы сказать что-то еще — наверное, про то, что я правильно делаю, что не сопротивляюсь.

Договорить ему я не дал. Бросился вперед.

— Не дай им сбежать! — рявкнул Вирру.

Я не думал, не рассчитывал — просто двигался, вкладывая в удары всю инерцию тела.

Виктор отшатнулся, неготовый к такому началу. Я пролетел мимо него. Эту сволочь оставлю на десерт.

Первый, кто оказался на пути, — парень с техникой усиления плоти. Я видел, как его аура сгустилась вокруг мышц, как напряглись плечи, как он выставил руки, готовясь встретить меня в лоб. Грубая сила против грубой силы.

Я ушел вниз. Резко присел, скользнул по траве, пропуская его захват над головой. Правая нога ударила в колено сбоку, в сустав. Сухо хрустнуло. Он заорал, повалился на бок, схватился за раздробленную чашечку.

А я уже был у следующего.

Маг воды. Он успел выставить перед собой щит. Переливающийся, плотный, с пульсирующим ядром в центре. Капли висели в воздухе, соединяясь тонкими нитями, образуя полупрозрачную стену.

Я не стал бить в него. Развернулся, пропуская удар сзади, и ударил локтем в лицо тому, кто заходил со спины. Кость хрустнула, кровь брызнула из разбитого носа, противник отшатнулся, закрываясь руками.

Дух Зверя в голове работал без остановки. Я не видел атаки — я чувствовал их. Где-то слева заносился клинок, справа готовилась техника, сзади кто-то пытался схватить.

Тело уходило, уворачивалось, подставляло под удар то, что выдержит. Я не выбирал: принимал то, что не могло убить, и отвечал тем, что ломало.

Парень с оружием в виде шипованного шара на цепи поймал момент, когда я развернулся к Магу воды. Грузило свистнуло в воздухе, обмоталось вокруг моего предплечья, затянулось, оставляя синяки. Он рванул на себя, выводя из равновесия.

Я не стал вырываться. Шагнул к нему, сокращая дистанцию, и в тот же миг искра вспыхнула алым в руке. В лицо парню ударила струя пламени. Он отшатнулся, выпустил из рук цепь, попятился, но я уже был рядом — удар в пах, захват за голову, рывок вниз. Его лицо встретилось с моим коленом, хрустнули зубы.

Чей-то меч скользнул по ребрам сзади, оставив кровавую полосу. Я не успел уйти — слишком близко, слишком много врагов. Клинок вошел неглубоко, но боль обожгла, разлилась по спине.

Искра вспыхнула сама: алое пламя впитало чужую энергию, вложенную в удар, не дало ей углубиться. Я развернулся, схватил мага за запястье, сломал — коротко, резко, кость вышла из сустава. Он закричал, выронил меч, и я отбросил его ногой в сторону.

Вирр кружил вокруг, не давая никому вырваться из кольца и сбежать. Он не рычал, не скалился, двигаясь молниеносно и совершенно бесшумно. Хватал за ноги, валил, но пока не калечил.

Его клыки смыкались на голенищах сапог, дергали, заставляя противников падать, теряя равновесие. Один из магов попытался ударить его техникой — сгусток земли полетел в морду. Вирр ушел в сторону, пропустил каменюку мимо, и тут же вцепился в руку, выпустившую технику. Челюсти сжались, раздался треск кости.

Клинок чиркнул по предплечью, разорвал рукав, оставил кровавую полосу.

Но я не останавливался. Ломал руки, выбивал оружие, валил на землю. Они пытались работать техниками — вода, дерево, земля, — но в тесноте леса, среди стволов и корней их преимущество постепенно таяло.

Маг дерева заставил траву под моими ногами превратиться в цепкие и прочные лианы, но я ушел прыжком в сторону, и травинки бессильно ухватили воздух. В ответ ударил пламенем, спалившим все лианы к чертям и доставшим самого Мага.

Они привыкли к дуэлям, к правилам, к канонам чести и достоинства. Я дрался так, как учили улица и лес — жестко, без жалости, используя каждый шанс и каждую ошибку.

Они медлили, когда нужно было бить. Отступали, когда нужно было давить. Пытались перестроиться, но я не давал времени, не давал пространства.

Когда осталось двое, они попытались сбежать.

Вирр метнулся наперерез одному, клацнул зубами в опасной близости от паха, заставил его отшатнуться назад. Я устремился за Виктором, схватил его за шкирку, рванул на себя, бросил на землю.

— Стоять, — приказал тому, которого остановил Вирр.

Он замер, боясь даже пошевелиться. Я подошел и прямым ударом лбом в лицо опрокинул на землю и его.

Теперь они все лежали на земле. Кто-то стонал, кто-то переносил боль молча, кто-то пытался встать, но не мог. У одного из сломанной ноги торчал осколок кости, пробивший штанину. У другого рука висела под неестественным углом, пальцы посинели.

Я стоял над ними, тяжело дыша и довольно улыбаясь, и смотрел сверху вниз. Рубаха прилипла к спине, на плече расплывалось темное пятно крови. Голова гудела от удара в висок, перед глазами иногда плыло. Но я стоял.

Кстати, сейчас форма очень даже помогла. Если бы не она, повреждения были бы куда серьезнее, и как минимум удар в спину, скорее всего, достал бы до ребер.

Потом, не говоря ни слова, подошел к ближайшему.

Нагнулся, схватил рукой за стопу, поднял в воздух. Потом поставил пятку на колено. Резко опустил ногу. Хрустнуло громко, невероятно удовлетворяюще. Он завопил, выплевывая проклятья в паузах между криками. Я не слушал, уже перейдя к следующему.

Он попытался отползти, упираясь руками в землю, волоча за собой уже и так вывернутую ногу. Наступил ему на лодыжку, прижал к земле, взялся за стопу, дернул. Хруст, крик.

Третий, четвертый, пятый, шестой. Я работал быстро, особо не глядя на лица. Схватить, зафиксировать, сломать. После первого и до последнего, Виктора, это был не столько акт садизма, сколько необходимая мера, чтобы никто из них не успел добраться до лагеря раньше меня.

Виктор, когда я подошел к нему, смотрел на меня снизу вверх. Лицо бледное, губы дрожат.

— Саш, мы же… мы же… — голос его срывался, переходил в писк. — Мы ж просто… Юрий сказал… мы не хотели…

Я взял его за ногу. Он заверещал, забился, попытался ударить меня второй ногой. Резким пинком я отбросил его ногу в сторону с такой силой, что он застонал, схватившись за пах.

— Не надо! — заорал он. — Пожалуйста! Я больше не буду! Я уйду! Я…

Хруст. Он заверещал, схватился за раздробленную кость, закатил глаза.

Я развернулся, дошел до того места, где бросил топор, подобрал, кое-как застегнул лямки чехла. Вирр ждал у края поляны, высунув язык, глаза горели желтым. Морда в чужой крови, и он довольно облизывался.

— Пошли.

Глава 13

Я вернулся к дуплу, отгреб листья, вытащил мешок. Закинул его за спину, и мы пошли к лагерю.

На этот раз никто не преграждал путь. Я шел быстро, не оглядываясь, держась открытых участков, где трудно устроить засаду. Вирр бежал впереди, принюхивался, но не подавал сигналов тревоги.

У ворот я предъявил жетон. Стражник глянул на мешок, на засохшую кровь на рукавах, на порезанную в нескольких местах форму, но промолчал. Я прошел, не глядя по сторонам, и направился прямо к палатке кураторов.

Тот же мужчина за столом, что и в прошлый раз, перебирал какие-то склянки. Поднял голову, когда я вошел.

Я скинул мешок на стол, развязал завязки и вывалил содержимое.

Сердца выкатились на деревянную поверхность — тридцать три штуки. Большинство — поздний Рост. Несколько средних. И одно, в центре стола, огромное, почти черное. Пик Роста.

Куратор замер. Посмотрел на стол, потом на меня, потом снова на стол. Молча взял первое сердце, взвесил, сверился с таблицей. Второе. Третье. Работал быстро, но я видел, как дрожат его пальцы.

Он пересчитал все дважды. Потом еще раз. Взвешивал, щупал, проверял плотность Духа, сверялся с таблицами. Голос его стал тихим, когда он объявил итог:

— Двадцать две тысячи триста семьдесят шесть баллов.

Я кивнул. Не знал результатов других, но понимал — этого более чем достаточно для первого места.

Куратор смотрел на меня долго, не отрываясь. В его глазах смешались уважение и недоверие — будто он не мог поверить, что один человек способен добыть столько за две недели.

— Мне нужно поговорить с Еленой Громовой, — сказал я. — Проведите меня к ней, пожалуйста.

Он кивнул, поднялся. Вышел из палатки, вернулся через минуту, молча указал направление.

Палатка Елены стояла в глубине лагеря, отдельно от остальных. Внутри — стол, карты на стенах, пара складных стульев. Она сидела за столом, когда я вошел, подняла голову, жестом предложила сесть.

Я рассказал все. Про Виктора, который пытался присвоить мои трофеи в первый раз. Про Юрия, который угрожал у склада. Про сегодняшнее — восемь человек напали в лесу, требовали отдать добытое.

— Я их избил, — продолжил рассказывать, — сломал ноги. Но не убил. Они в нескольких часах пути отсюда, на юго-восток.

Елена слушала не перебивая. Лицо оставалось непроницаемым, но я заметил, как сжимаются ее пальцы на подлокотнике кресла, как на скулах ходят желваки.

Когда закончил, она молчала долго. Потом поднялась, вышла из палатки, позвала помощников. Вернулась, села на место.

— До завершения разбирательства ты будешь находиться под надзором как подозреваемый, — сказала Елена. Голос звучал ровно, но в нем слышалась усталость. — Не пытайся сбежать, не вступай в контакты с другими участниками.

Я кивнул. Внутри шевельнулось облегчение: она не стала сразу решать в пользу Юрия, не списала меня со счетов. Значит, есть шанс, что разберутся по-честному.

Помощники вошли в палатку. Один из них, высокий, с жестким лицом, взял меня под локоть.

— Идем.

Меня отвели в лазарет.

Здесь было чисто. Белые простыни на койках, застеленные аккуратно, без складок. Пахло травами — мятой, зверобоем, чем-то горьким — и спиртом, которым лекарь протирал инструменты.

Сам лекарь оказался пожилым, с быстрыми, умелыми руками. Он обработал раны от мечей и от клыков волка, наложил швы, потом взялся за руку.

— Сломана, но уже начала срастаться, — сказал он, ощупывая предплечье. Пальцы его двигались уверенно, без лишней осторожности. — И срастается невероятно быстро. Давно такого не видел.

Вопросов, впрочем, не задал. Только наложил гипс, дал настойку — темную, густую, пахнущую корой и медом.

— Пей. Боль утихнет.

Я выпил. Горечь обожгла горло, но боль в руке действительно стала глуше, отступила на задний план.

— Умыться где? — спросил, ставя пустую кружку на тумбочку.

— За палаткой. Бочка с водой, ковш. Белье чистое в ящике у стены. Переоденься в любом случае из этого кровавого тряпья. Если нужна будет помощь — кричи.

Закончив умываться и переодевшись, я сел на лавочке у лазарета, смотря и слушая, как лагерь постепенно затихает, отходя ко сну.

Вирра привели где-то через полчаса. Видимо, долго решали вопрос, оставить ли мне моего Зверя или нет, но в конце концов все-таки решили, что сбежать он мне не поможет, а доверить присмотр за ним кому-то другому будет слишком хлопотно.

— Кормить его чем? — спросил военный в возрасте, приведший волка.

— Сырым мясом. Любым, он не привередлив, — ответил я, гладя Вирра по голове.

Военный кивнул, ушел. Вернулся через десять минут со здоровенной миской, полной обрезков. Вирр съел все, не поднимая головы.

Уже ночью в лагерь доставили покалеченных. Я, давно вернувшийся в лазарет, услышал их задолго до того, как их принесли. Крики, ругань, чьи-то злые, срывающиеся голоса. Потом через двери затащили носилки, и Виктора с остальными начали укладывать на койки.

— Он напал без причины…

— Мы просто шли мимо…

— Трофеи наши забрал, все, что мы за неделю набили…

— Сломал ноги, сволочь…

— Мерзавец, его же дисквалифицируют?..

Кто-то требовал позвать Елену. Кто-то клялся, что добьется справедливости.

Я лежал на своей койке в углу, смотрел в потолок и молчал. Забавно было, когда кто-то из них понял, что я нахожусь в этом же помещении. Вопли «праведного гнева» тут же стихли, и даже проклятья в мой адрес с этого момента доносились очень изредка и почти шепотом.

Два дня я провел под «домашним арестом». Не выходил за пределы лазарета без надзора, но пользовался всем, что можно купить за баллы. С моим счетом даже самые дорогие услуги стоили копейки.

На второй день «купил» горячий душ. Вымылся, на этот раз основательно, тратя воду без меры, еще раз сменил белье. Потом организовал себе высококлассную, приготовленную поварами Громовых еду. Мясо, свежие овощи и хлеб, травяной чай. Все приносили прямо в лазарет, ставили на тумбочку передо мной, не задавая вопросов.

Лекарь осматривал меня дважды в день. Щупал руку, проверял швы, кивал.

— Кость срастается отлично. Хорошо идет.

Он снял гипс на второй день, заменил тугой повязкой. Сказал, что руку пока не нагружать, но двигать можно.

Вирра я навещал в загоне за лазаретом. Ему выделили место под навесом, огороженное высокими кольями. Кормили его вроде бы неплохо, но я все равно приносил мясо с кухни — заказывал отдельно.

В общем, несмотря на то, что технически я был подозреваемым, обращались со мной более чем сносно. Фактически я жил куда лучше, чем мои «жертвы», даже если не брать в расчет то, что им из-за сломанных ног было едва ли возможно куда-то ходить.

Но на третий день такая «лафа» кончилась. В лагере стало шумно.

Я услышал голоса у ворот еще до полудня. Много голосов. Вышел на порог лазарета — большая группа входила в лагерь. Впереди Юрий. За ним человек десять, может, больше. Шли прямо ко мне — быстро, не оглядываясь.

Параллельно из своей палатки вышла и направилась туда же Елена. Лицо угрюмое, брови сдвинуты, губы сжаты. За ней — двое ее помощников, кураторов экзамена.

Я вернулся на койку, лег, прикрыл глаза.

Шаги приблизились к лазарету.

Юрий влетел внутрь первым, за ним — трое из тех, с кем он вернулся. Видимо, самые преданные жополизы. Он окинул взглядом палату, нашел меня, шагнул к койке.

— Ты! — голос его звенел, перекрывая притихшие голоса покалеченных. — Злоупотребляешь силой, калечишь товарищей по экзамену, присваиваешь чужие трофеи! Тебя нужно дисквалифицировать! Отдать под суд!

Он говорил громко, с напором. Лицо выражало праведный гнев, но глаза оставались холодными, без следа искренности. Я видел — он не верил ни в одно свое слово. Просто делал то, что должен был.

Я лежал на койке, смотрел в потолок и молчал.

Юрий мерил шагами лазарет, продолжая меня поносить. Те, кого я покалечил, поддакивали, добавляли детали. Кто-то кричал, что я напал из засады. Кто-то — что я отобрал мешок с сердцами, который они несли в лагерь. Кто-то плакал, жаловался на боль.

— Он подошел без предупреждения! — голос Виктора, срывающийся на визг, перекрыл остальных. Он сидел на дальней койке, нога в лубках, лицо бледное, злое. — Ударил в спину! Я даже оружие поднять не успел!

— Врешь, — сказал я, не выдержав настолько наглого вранья.

— Что⁈

— Ты слышал, что.

Он открыл рот, хотел что-то сказать, но Юрий перебил, нависая надо мной, уперся руками в спинку койки.

— Ты ответишь за то, что сотворил!

Я смотрел в потолок, считал трещины в досках. Он хотел, чтобы я заговорил. Чтобы начал спорить, оправдываться, кричать. Тогда он смог бы использовать мои слова против меня, перекрутить, выставить виноватым.

— Молчишь? — Юрий усмехнулся, повернулся к Елене, которая стояла у входа, скрестив руки на груди. — Видите? Ему нечего сказать! Потому что он знает — виноват!

Елена Громова слушала Юрия. Слушала его людей. Потом повернулась ко мне.

Я видел ее лицо — усталое, жесткое, с плотно сжатыми губами. Она понимала, где правда. Понимала, что Юрий врет или, по крайней мере, извращает факты.

Но он был Железным. Его род управлял Вязьмой, причем он сам был отпрыском далеко не последнего человека в роду, раз приходился сыну главы двоюродным братом. Его слово много значило даже здесь, в лагере Громовых.

А за мной не было никого. Только талант и заработанные с его помощью баллы. Которые, при всем их количестве, не заменяли рода и связей.

Юрий, чувствуя свою силу, не унимался. Он шагнул ближе к Елене, голос его стал громче, напористее.

— Вы видели, что он сделал. Восемь человек. Восемь! Если такие, как он, останутся безнаказанными, что будет с остальными участниками? Кто поручится, что завтра он не нападет на кого-то еще?

Елена подняла руку, останавливая Юрия, который уже открыл рот, чтобы добавить еще что-то.

— Разбирательство продолжится, — сказала она ровно, без тени эмоций. — Все обстоятельства будут учтены.

Я слышал в ее голосе то, что не было сказано вслух. Она не могла меня защитить. Не могла пойти против Железных ради безродного участника, даже если знала, что я прав.

Юрий почувствовал это. Улыбка растянула его губы, он шагнул ближе к Елене, заговорил быстрее, добавляя новые обвинения:

— Он охотился на участников, а не на Зверей. Я слышал от своих людей. Он говорил, что проще отнимать, чем добывать. И трофеи, которые он сдал, — вы проверили, откуда они? Может, они украдены?

Внутри все кипело, но я заставил себя лежать. Если сейчас начать спорить, он перевернет все, что я скажу.

— Хватит, — оборвала Елена жестко. — На сегодня достаточно.

Юрий замолчал. Посмотрел на нее, потом перевел взгляд на меня. В его глазах было торжество. Чистое, незамутненное. Он уже считал себя победителем.

— Ты еще пожалеешь, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только я. — Когда тебя вышвырнут отсюда, когда заберут баллы, когда ты вернешься в Шуйск в кандалах — вспомни этот день.

Я смотрел на него, не отвечая. Юрий усмехнулся, повернулся и вышел из лазарета. Его люди потянулись следом. Дверь хлопнула.

Елена задержалась на пороге. Посмотрела на меня — быстро, мельком. В ее взгляде я не прочитал ни сочувствия, ни обещания. Только усталость.

— Поправляйся, — сказала она и вышла.

Я лежал на койке, смотрел в закрывшуюся дверь и думал.

Когда-нибудь, когда я поднимусь достаточно высоко, когда у меня будет свой клан, свои люди, свое имя — тогда я смогу отвечать таким людям сразу и в лицо. Не прятаться, не ждать, не надеяться на чужую справедливость. Просто взять и сделать.

Но пока нужно было действовать по-другому.

* * *

На следующий день всех участников, кто был в лагере, выстроили на плацу.

Солнце только поднялось, но воздух уже нагрелся, обещая жаркий день. Трава под ногами была влажной от росы, в низинах еще держался туман. Я стоял в строю, Вирр у ноги. Рука пока была в повязке, но боль почти прошла, осталась только глухая тяжесть, когда напрягал пальцы.

Юрий вышел вперед, когда Елена объявила всем о произошедшем инциденте. За ним — трое из тех, кого я покалечил. Виктор стоял на костылях, с бледным лицом злыми глазами. Двое других опирались на палки, ноги в лубках.

— Нападение, — начал Юрий, шагая вдоль строя. Голос его звучал громко, с напором. — Членовредительство. Присвоение чужих трофеев. Восемь человек избиты! И этот, — он указал на меня, — до сих пор стоит здесь, а не под следствием!

В толпе зашумели. Кто-то выкрикнул: «Дисквалифицировать!», кто-то засвистел. Я не оборачивался, смотрел прямо перед собой.

Юрий остановился напротив меня, упер руки в бока.

— Ты напал на них в лесу. Без предупреждения. Отобрал мешки с трофеями. Сломал ноги, чтобы не могли вернуться и заявить на тебя вовремя. Что скажешь в свою защиту?

Я встретился с ним взглядом. Вот теперь, когда нашему разбирательству появились десятки свидетелей, наконец настала пора ответить.

— То, что это все — ложь, — ответил максимально спокойным голосом. — Они нашли меня в лесу, выследили, окружили. У них не было мешков, только оружие. Они хотели отобрать мои трофеи. И мне не было смысла нападать на Виктора и остальных, — сказал я. — Даже если бы у них было что-то с собой, того, что я собрал, было более чем достаточно, чтобы гарантировать себе первое место. К тому же большинство из тех Зверей, кого я убил, и чьи сердца принес на проверку, Виктору и остальной шушере были даже близко не по зубам, так что обвинения в том, что я что-то у них забрал, совершенно смехотворны.

Юрий рассмеялся. Коротко, резко — так, что несколько человек в строю вздрогнули.

— Вы можете подтвердить его слова? — он повернулся к Елене, которая стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди. — Что за сердца он принес? Сколько у него баллов? Сколько он считает, «достаточно» для победы?

В толпе зашептались. Я слышал обрывки фраз: «сколько он набрал?», «неужели больше Юрия?», «врет, наверное». Не оборачивался.

Елена ответила не сразу. Похоже, обдумывала свой следующий ход.

— По правилам экзамена итоговые баллы не разглашаются до окончания испытаний, — наконец объявила она.

Голос ее звучал ровно, но я слышал в нем осторожную выдержку. Она явно использовала регламент, чтобы выиграть время. Не могла защитить меня открыто, но могла тянуть, не давая Юрию того, чего он хотел.

Юрий нахмурился. Дернул плечом, скрестил руки на груди.

— Ладно. Но это ничего не меняет! Он покалечил людей. Это факт. И за это он должен ответить!

Я шагнул вперед. Юрий напрягся, но не отступил.

— Я уже сказал: они напали первыми. Я защищался и, возможно, немного переборщил, но в ситуации один против восьми сложно рассчитывать силы так, чтобы избежать увечий. Если моих слов недостаточно, пусть за меня скажут мои результаты. Готов спорить: даже если ты в оставшееся время подключишь всех своих подсосов, все равно не сможешь обойти мой результат. И это наглядно покажет, что трофеи Виктора и остальных идиотов мне были совершенно без надобности, даже если бы они их имели с собой.

Юрий побагровел. Кулаки его сжались, он сделал шаг в мою сторону, но Елена подняла руку.

— Хватит.

Юрий замер. Смотрел на меня, и в его глазах была такая ненависть, что казалось, воздух между нами нагрелся. Но он сдержался.

— Что ставишь?

— Свою свободу, — пожал я плечами, внутренне содрогаясь от понимания того, чем рискую. — Если победишь, я признаюсь во всем, в чем ты меня обвиняешь, и по возвращении в Шуйск пойду под суд.

— Идет, — бросил Юрий, после чего просто развернулся и ушел, сопровождаемый своими людьми.

Виктор заковылял следом, опираясь на костыли, двое других — прихрамывая, опираясь друг на друга. Толпа расступилась, пропуская их.

Я остался стоять на плацу. Смотрел им вслед, чувствуя взгляды участников.

Елена не сказала ни слова. Только махнула рукой, отпуская строй. Участники начали расходиться, кто-то кидал на меня быстрые взгляды, кто-то отворачивался. Я стоял, ждал, пока последние не скроются в палатках.

Потом развернулся и пошел в лазарет. Вирр следом.

* * *

Последние дни экзамена провел в том же мирном режиме, но, так как рука уже нормально зажила, я не прохлаждался, а посвящал дни тренировкам.

За мной следили. Двое помощников Елены дежурили по очереди: сидели на лавке у лазарета, курили, иногда перебрасывались со мной несколькими фразами, но без навязчивости.

Я не жаловался. Просто ждал.

С пожилым лекарем мы неплохо заобщались. Звали его Никифором Игнатьичем, и был он совершенно мировым дядькой, хотя и немного нелюдимым.

Он относился ко мне с явной симпатией. Может, потому, что я не ныл, как остальные, может, потому, что видел и понимал, кто на самом деле виноват в той драке. И я пользовался этим.

— Никифор Игнатьич, — попросил, когда он закончил осматривать руку, — передадите одну записку?

Он поднял бровь, но не отказал.

— Кому?

— Илье Зуеву. Он из Шуйска, высокий, светловолосый.

Лекарь кивнул, достал из кармана огрызок карандаша. Я написал на клочке бумаги, который выпросил у него же: «Нужны свидетели. Кто видел, как Виктор и его люди выходили из лагеря. Собери показания».

Лекарь сунул записку в карман халата, вышел. На следующий день вернулся, молча протянул сложенный листок.

Почерк Ильи был торопливым, но разборчивым. «Все сделаю. Жди. Я за тебя».

Я улыбнулся, убрал записку под подушку. Лекарь смотрел, но вопросов не задавал.

Отдельную записку попросил передать Катерине. Никифор Игнатьич нахмурился, когда услышал имя.

— Это не мое дело, — сказал он, пряча листок в карман. — Но ты бы поосторожнее с этим. У Железных уши везде.

— Передадите?

Он вздохнул, кивнул. Вернулся без ответа, развел руками.

— Не застал. Сказали, ушла в лес. Так что просто оставил «до востребования».

Я кивнул.

Юрий тем временем не успокаивался. Лекарь приносил новости каждый вечер — ему рассказывал знакомый куратор. Парень приходил к Елене минимум дважды в день, требовал моей немедленной дисквалификации, приводил «свидетелей». Но Елена продолжала напирать на то, что до завершения экзаменов разбирательство приостановлено.

Я понимал ее положение и не осуждал. Фактически она находилась в примерно таком же положении, что и я. Понятно, что там возможности куда шире, но и рисковала она куда большим, ведь ее слова в данных обстоятельствах были словами всего рода Громовых.

Так что я просто ждал последнего дня экзамена, который должен все расставить на свои места.

Глава 14

Тридцать первое июля. Последний день экзамена.

Участников собрали на плацу с утра. Солнце только поднялось, из-за леса тянулись длинные тени, роса еще блестела на траве, но воздух уже обещал жару — тяжелую, плотную, от которой за пару часов промокнет спина.

Я стоял в строю, но, по сути, в одиночестве. Никому не хотелось приближаться, и даже Илья с друзьями держались поодаль.

Правда, тут скорее по моей инициативе. Они хотели подойти, когда я только пришел, и встать рядом из солидарности, но я сказал, что делать этого не стоит, так как в случае моего поражения Юрий может попытаться отправить их вслед за мной.

Рука по-прежнему в повязке, но скорее для вида. Кость уже срослась. Раны от клыков, когтей и мечей тоже затянулись, оставив свежие розовые шрамы.

Вокруг — чуть меньше двух сотен участников. Те, кто вернулся из леса и кого не пришлось увозить в Шуйск из-за слишком сложных для лагерного лекаря травм.

Я, впрочем, не оглядывался — смотрел прямо перед собой, на возвышение, где стояла Елена Громова. Рядом с ней Борис, а также секретарь со свитком в руках, чуть поодаль — кураторы.

Елена уже объявила, что сначала будут оглашены итоговые баллы, затем принято решение по дисциплинарному делу. Голос ее звучал ровно, без лишних эмоций, но я заметил, как она бросила быстрый взгляд в мою сторону, прежде чем кивнуть секретарю.

Секретарь развернул свиток и начал зачитывать с конца.

Имена и цифры тянулись один за другим. Около тридцати человек провалились. Либо не набрали вообще ничего, что, скорее всего, означало, что они так ни разу и не вышли из лагеря, либо набрали жалкие крохи, безуспешно охотясь на самую задрипанную шушеру.

Большинство набрало жалкие сотни. Кто-то — пару тысяч. Я слушал, не проявляя нетерпения. Когда дошли до третьего места, секретарь сделал паузу, обвел взглядом строй.

— Катерина Громова — восемь тысяч девятьсот одиннадцать баллов.

Она стояла в первом ряду со спокойным лицом, без тени радости или разочарования. Я видел ее краем глаза, но не думал смотреть на нее напрямую. В толпе зашумели: кто-то присвистнул, кто-то зааплодировал, кто-то, наоборот, вспомнил о тех, чьи имена еще не назывались.

— Второе место, — секретарь, уж не знаю, намеренно или случайно, сделал довольно долгую паузу, прежде чем назвать имя, — Юрий Железный — семнадцать тысяч четыреста девяносто баллов.

На этот раз я не удержался и глянул в его сторону. Юрий стоял в нескольких шагах, так что я имел удовольствие наблюдать за ним с самого близкого расстояния.

Его лицо побледнело, потом покраснело, он затрясся от едва сдерживаемой ярости, но все-таки сохранил лицо и не вспылил. Только пальцы сжал в кулаки так, что побелели костяшки.

— Первое место: Александр Червин — двадцать две тысячи пятьсот баллов.

Мелочевку я потратил на покупку разных привилегий вроде горячего душа и вкусной еды.

Несколько секунд тишины. Потом плац взорвался гулом — кто-то ахнул, кто-то присвистнул, кто-то заговорил вполголоса. Я не оборачивался, чувствуя, как взгляды сотен участников впиваются в спину. Вирр поднял голову, оскалился на тех, кто подался ближе.

Юрий побледнел еще сильнее. Его результат выглядел жалко — разрыв в пять тысяч баллов. При этом почти все знали, как он их собирал: через подчиненных, которые отдавали ему трофеи, через тех, кто охотился для него. И все равно не хватило.

— Дополнение для дисциплинарного разбирательства, — добавил Борис, довольно ухмыляясь, когда стих гул голосов. — Среди сердец Зверей, сданных Александром, не было ни одного, стоимостью меньше трехсот баллов. Это означает, что даже самые слабые из убитых им Зверей по силе соответствовали Магу поздней стадии Сердца Духа, а одно из сердец принадлежало Зверю пикового Духа.

На этот раз обсуждение было куда громче, и кто-то даже крикнул о жульничестве, но, похоже, что Борису, что Елене на такие выкрики было глубоко наплевать.

И Юрию, кажется, тоже. По крайней мере, вместо того, чтобы попытаться обвинить меня в подлоге, он шагнул вперед, выйдя из строя, и, развернувшись ко мне, ткнул в меня пальцем:

— Это не отменяет дисциплинарного дела! — Рука его дрожала от напряжения. — Он калечил участников! Должен быть дисквалифицирован!

В толпе зашумели громче. Кто-то выкрикнул «Правильно!», кто-то засвистел. Елена молчала, смотрела на него, ждала.

Юрий продолжал, набирая обороты. Говорил о нападении, о сломанных ногах, о том, что такие, как я, не имеют права участвовать в экзамене.

Я подождал, когда он закончит. Потом тоже шагнул вперед.

— Мы уже выяснили, что мне не нужны были трофеи Виктора и остальных, — сказал ровно, без сомнений. — Но, если ты настаиваешь на том, что я их искалечил, давай все-таки разберемся в том, по какой причине мы пересеклись посреди леса. Среди других участников экзамена наверняка найдутся те, кто видел, как Виктор с людьми выходили из лагеря перед нападением, потому что им сообщили о моем возвращении. У них не могло быть с собой трофеев — они даже не успели уйти на охоту. Я знаю, что ты предоставлял своих свидетелей, которые говорили против меня. Но если найдутся те, кто будет говорить в мою пользу, то это будет просто слово одних против слова других. И тогда значение будет иметь только здравый смысл.

Пауза. В толпе зашептались.

— Хотите — спросите. Уверен, найдутся те, кто скажут, что Виктор с дружками выходили без мешков, с одним оружием и очевидно не для охоты.

Юрий дернулся, но Елена подняла руку — резко, властно. Он замолчал на полуслове.

— Свидетели, пожалуйста, высказывайтесь, — голос ее прозвучал громко, перекрывая гул. — Перед вынесением решения по дисциплинарному делу я заслушаю всех желающих.

В ее голосе я уловил облегчение. Она получила то, чего ждала: возможность вернуть себе контроль над ситуацией.

Илья вышел из строя. Шел не спеша, но уверенно. Остановился между Еленой и нами с Юрием.

— Вечером того дня я видел группу Виктора у ворот. Они выходили из лагеря, когда я возвращался после охоты. У них не было мешков или рюкзаков. Только оружие — мечи, дубинки, у одного — цеп. — Он оглядел строй. — Я еще помню, как подумал: странно. Кто выходит на охоту без мешков для трофеев?

Честно говоря, я не знал, видел ли на самом деле Илья что-то и был ли он в тот момент в лагере. Но если у Юрия были лжесвидетели, то почему у меня не могло быть? Разница была только в том, что своих свидетелей Юрий наверняка принуждал или подкупал. А Илья решил соврать (если он врал) сам — я его просил только найти тех, кто будет готов высказаться.

— Кто еще видел?

Из строя вышли знакомые Ильи — все трое, с кем я познакомился еще на привале перед прибытием в лагерь. В то, что они видели Виктора и компанию все четверо, я уже ни на йоту не верил. А значит, парни решили врать Елене прямо в лицо ради меня, что было, конечно, довольно тупо и рискованно, но оттого только более приятно.

Потом вышли еще несколько человек. Показания сходились: Виктор и его люди не собирались охотиться. Никакого снаряжения — только оружие. Они шли за мной.

Юрий стоял в стороне. с напряженным лицом. Переглядывался со своими, но те молчали. Виктор на костылях опустил голову, вцепился в деревяшки так, что пальцы побелели.

Когда выступили уже вроде как все, я решил добавить немного гвоздей в крышку гроба обвинений Юрия.

— Кстати, Виктора и остальных ведь притащили на носилках из леса бойцы лагеря. Можно же спросить их, были ли при пострадавших если не мешки с сердцами, которые я якобы украл, то по крайней мере рюкзаки для охоты.

Реально вызывать тех бойцов не стали. Но сам аргумент и моя уверенность в нем также очень неплохо повлияли на мнение толпы. И мне уже казалось, что на этом все, но неожиданно вперед шагнула Катерина.

Плац затих. Девушка, в отличие от Юрия, была очень известна большинству присутствующих дворянских отпрысков и вполне заслуженно считалась лидером поколения во всей волости. Так что ее слово все очень хотели услышать.

— Я не видела Виктора в тот день, — ее голос звучал негромко, но в тишине его слышал каждый, — но знаю, что Юрий взъелся на Александра из-за моего разговора с ним на привале. Ко мне он тоже подходил, спрашивал, о чем мы говорили. Когда я не ответила, начал выяснять у других и, очевидно, крайним в этой истории оказался именно Александр. — Она посмотрела на Юрия. Тот сжал кулаки, лицо задергалось. — Я чувствую за это ответственность, поэтому не могу сейчас смолчать и проигнорировать ситуацию.

Сказав что хотела, она кивнула Елене, развернулась на пятках и, не глядя ни на меня, ни на Юрия, вернулась в строй. Тишина все еще держалась, но было уже совершенно очевидно, в какую сторону склонилось общественное мнение.

— Решение вынесено, — произнесла Елена со стальной интонацией в голосе. — Нападение на Александра Червина признается спровоцированным. Его действия квалифицируются как самооборона.

Она перевела взгляд на Виктора.

— Виктор и его сообщники лишаются набранных баллов за попытку присвоения чужих трофеев.

Плац взорвался. Кто-то аплодировал, кто-то свистел, кто-то перешептывался, глядя на Юрия. Я стоял, чувствуя, как напряжение последних дней наконец отпускает. Плечи опустились, пальцы разжались. Вирр ткнулся носом в ладонь.

Елена подняла руку. Гул стих не сразу, но через несколько секунд наступила тишина.

— Победитель экзамена — Александр Червин. Прошу.

Я шагнул вперед. Вышел на свободное место, повернулся лицом к строю. Сотни глаз смотрели на меня — с уважением, завистью или любопытством.

— Пожалуйста, по традиции, кто хочет — может подойти поздравить Александра.

Ряды участников резко стихли. Я лишь хмыкнул. Да, улюлюкать из толпы было куда проще, чем в частном порядке подойти и поздравить врага человека из рода Железных, рискуя этим поступком накликать беду на себя и весь свой род.

Тем не менее смельчаки все-таки нашлись, и это были не только Илья с товарищами. В общем счете ко мне подошли и пожали руку человек двадцать, включая Катерину. Правда, ее поздравление было настолько формальным и холодным, что на секунду показалось, будто это с ней у нас был конфликт, а не с Юрием.

— Юрий Железный, — вдруг произнесла Елена. — Вы, как занявший второе место, не хотите продемонстрировать здоровый дух соревнования и поздравить человека, занявшего первое?

В этот момент мне захотелось ей прямо-таки зааплодировать. Понятно, что этот жест по сравнению с тем, как Юрий своими истериками прогибал ее на протяжении последних дней, был скорее ребячеством, чем реальной местью.

Но это было настолько красиво, что мелкость жеста даже как-то забывалась.

Юрий после этих слов едва не позеленел. Тем не менее он все-таки подошел, протянул руку. Я пожал, широко ему улыбаясь.

Он выдавил кислую улыбку и уже начал разворачиваться, чтобы уйти, но я не отпустил его ладонь.

— Постой.

Юрий замер. Обернулся. На лице мелькнуло недоумение, потом настороженность, щедро приправленные едва сдерживаемой яростью.

Я смотрел на него, не отводя глаз.

— Из-за твоей травли я потерял несколько дней охоты. А ведь мог набрать еще больше баллов. К тому же шкура белого волка, которого я убил, осталась в лесу. А сегодня последний день экзамена, и я уже не успею ее забрать.

Юрий скривился, хотел что-то ответить — я видел, как дернулась челюсть, — но я не дал:

— Предлагаю пари. Бой без оружия, один на один. Проиграю — добровольно откажусь от баллов и ты получишь первое место. Выиграю — отдашь мне свой трофей за второе место и поможешь доставить тушу волка в лагерь.

Тишина на плацу стала почти физически ощутимой. Я услышал, как кто-то кашлянул от удивления, как скрипнул чей-то ремень. Юрий смотрел на меня, будто пытаясь прожечь взглядом дыру.

— Ты… — голос сел, и он сглотнул, — понимаешь, что предлагаешь?

— Понимаю. Учти, отказ будет означать, что ты признаешь слабость. Перед всем строем.

Он побледнел еще сильнее. Кулаки сжались, на скулах заходили желваки. Я видел, как он просчитывает варианты, ищет выход. И не находит.

— Я одобряю такую ставку. В качестве метода разрешения конфликта, по-моему, это — отличный вариант. — Елена явно с радостью добавила бы Юрию на орехи, даже если совершенно не была уверена в моей победе.

Юрий несколько секунд стоял неподвижно. Лицо дернулось, губы шевельнулись. Потом кивнул. Один раз, коротко.

— Принимаю.

Строй замер. Кто-то выдохнул, кто-то переступил с ноги на ногу, но никто не произнес ни слова. Я сбросил верхнюю часть формы — ткань с кольчужной подкладкой упала на траву, — отстегнул топор, отдал Вирру. Волк взял рукоять в зубы, отошел, сел, положил оружие перед собой. Глаза следили за мной.

Юрий снял перчатки, тоже стянул верх формы. Лицо вдруг стало максимально спокойным и сосредоточенным. В нем не было ни паники, ни страха — только холодная злоба. Он кивнул одному из своих, тот принял форму, меч, перчатки, отошел.

— Без правил? — спросил он.

— Любые приемы. Магия разрешена. До сдачи или нокаута.

Он кивнул. Участники расступились, оставляя широкий круг. Гул стих — только ветер шелестел травой да птицы перекликались за частоколом.

Я шагнул в центр. Юрий — напротив.

Его аура была плотной, давящей. Пиковое Сердце. Родовые техники уровня уездного центра. Он сто процентов был куда сильнее и Большого, и той телохранительницы Громовых, и убитого мной посланника Полозовых с парой пистолетов.

Повязку содрал с руки одним движением. Встряхнул кистью, разминая мышцы.

Юрий не ждал сигнала. Бросился первым.

Удар прямой, в корпус, с короткого замаха. Я блокировал предплечьем и сразу понял: столкнулся с чем-то новым. Техника рода Железных делала его тело стальным. Почти буквально: сразу после начала боя цвет кожи Юрия изменился с телесного на серо-металлический.

Блок принял удар с глухим звуком, будто встретил не кулак, а молот. Отдача прошла по руке до пальцев, и они на миг онемели.

Я отступил, выбросил руку вперед, выпустил алое пламя. Стена огня ударила Юрию в грудь, но он даже не отшатнулся. Пламя скользнуло по рубахе, опаляя ее, по коже и рассеялось.

Он ухмыльнулся.

Мы закружили. Я бил в корпус, в голову, ногами по ногам. Каждый удар встречал металлическое сопротивление. Его техника великолепно держала оборону.

Он контратаковал — тоже очень жестко и профессионально. Но, хотя защита стального тела и была выше всяких похвал, силы оно давало уже не так много, и бил он заметно слабее меня. В достаточной степени слабее, чтобы я тоже мог выдерживать его удары, не беспокоясь о сломанных костях.

Тем не менее, в отличие от него, я все-таки покрывался следами от наших столкновений. Синяками, ссадинами, кое-где даже порезами от стальных костяшек.

Я нападал — он уходил в оборону. Он наседал — я отступал, искал слабое место. Не находил. Он был достаточно умел, чтобы держать технику активной по всему телу, не оставляя пробелов.

Идея сражаться врукопашную явно была неудачной. Против острого топора весом в тридцать кило никакая стальная кожа бы не выдержала. Вот только, если бы я предложил это, он, скорее всего, отказался бы: слишком рискованным было сражение с реальным оружием.

Я отступил. Юрий пошел вперед, чувствуя если не близкую победу, то по крайней мере свое очевидное преимущество.

И тут я вспомнил.

Илья. Спарринг на первой стоянке. Парень показывал захваты, уходы, перекаты. Говорил: грубая сила не всегда решает. Не можешь пробить — лови. Найди точку опоры, заставь тело противника работать против него же.

Я тут же сменил тактику. Перестал бить.

Юрий, привыкший к силовому противостоянию, на секунду потерялся. Атаковал — я ушел вниз, пропустил удар над головой, скользнул под руку, попытался захватить локоть. Он вывернулся, ударил в висок. В глазах потемнело, мир качнулся, но я удержался, сделал шаг назад.

Вторая попытка.

Дождался, когда он пойдет вперед, шагнул в его пространство, схватил за плечо, попытался заломить руку. Он вывернулся — снова локтем, на этот раз прямо в челюсть. Я услышал, как хрустнул зуб. Сплюнул осколок, нащупывая языком острый край, и снова шагнул вперед.

Бой против того, кто реально хотел тебя уложить, разумеется, ощущался совершенно иначе, чем спарринг. Но все равно с каждым разом я чувствовал технику лучше.

Понимал, куда перенести вес, как поймать момент, как двинуться, чтобы тело противника потеряло опору. Куда нажать, чтобы сустав не выдержал. Илья показывал это на мне не один раз. Теперь нужно было просто сделать то же самое с Юрием.

Третья попытка.

Он ударил в корпус. Прямой, мощный, в солнечное сплетение. Я пропустил — боль вспыхнула в ребрах, дыхание перехватило, — но не отшатнулся.

Вместо этого шагнул вперед, поднырнул, дернул, заставив его потерять равновесие. Он не упал, но ему пришлось повернуться на девяносто градусов и тяжело бухнуться на ногу, на секунду выбиваясь из темпа боя.

Этого хватило, чтобы зайти ему за спину и, обхватив его шею руками, сомкнуть замок. Зажим сонных артерий. Это Илья тоже показывал, хотя и не доводил на мне до финала: три-четыре секунды — и даже сильный начнет терять сознание.

Юрий захрипел. Ударил локтями назад в ребра — раз, второй, третий. Боль стрельнула, ребра затрещали, но я не отпустил. Вложил в захват всю силу поздних Костей. Руки стали капканом.

Он бил еще. Локти, кулаки, пытался достать головой назад. Я держал, и его удары быстро начали слабеть.

Он завалился набок, пытаясь сбросить меня. Я держал. Хрип превратился в свистящее дыхание, потом в бульканье. Пальцы разжались, локти повисли. Он обмяк, и я отпустил захват.

Юрий лежал неподвижно. Глаза закрыты, грудь тяжело поднималась. Я стоял над ним, натужно дыша, чувствуя, как кровь смешивается со слюной, как болят ребра, как дрожат руки.

Несколько секунд тишины. Потом Елена подняла руку.

— Победитель — Александр Червин.

Глава 15

Гул голосов накрыл плац. Кто-то аплодировал — хлопки были редкими сначала, потом чаще, громче. Кто-то кричал. Кто-то просто смотрел на распростертого Юрия.

Его подняли. Двое его людей подхватили под руки, спешно поволокли прочь. Он не приходил в сознание, голова моталась в такт шагам, руки безвольно висели. Виктор, стоя на костылях, смотрел им вслед с серым лицом.

Вскоре по лагерю разошлись новости: Юрий уехал. Раньше срока, не дождавшись остальных. Помощь с доставкой туши волка он, разумеется, не оказал.

Елена сама отправила со мной троих Магов из числа охраны лагеря — двух мужчин и женщину: всех на Первом Круге. Подошли, молча кивнули мне. Я показал направление, двое из троих подхватили меня под руки: каждый за локоть — крепко, но без лишней силы.

Земля ушла из-под ног.

Лететь было очень непривычно. Воздух давил на лицо, ветер свистел в ушах, деревья внизу мелькали зелеными пятнами. Я не пытался понять, как они это делают, — просто смотрел вперед, вспоминая ориентиры.

Через пару часов достигли пещеры. Я спрыгнул на землю — ноги спружинили, гася инерцию. Показал, где оставил тушу: в глубине, у стены, прикрытую ветками. Вчетвером вытащили ее наружу, потом Маги подхватили — женщина взяла передние лапы, мужчина задние, — поднялись в воздух, неся волка между собой. Тушу качало, но они держали ровно. Меня взял последний Маг.

К вечеру уже вернулись в лагерь. Волка пронесли над частоколом, опустили на плац. Рабочие сбежались, замерли, оглядывая размеры.

Борис Громов уже встречал нас. Посмотрел на шкуру белого волка — огромную, лунно-белую, в нескольких местах покрытую засохшей кровью, — потом на меня. В его взгляде не было ни удивления, ни восхищения. Только спокойная, профессиональная оценка.

— К твоей отправке в Вязьму сделаем броню, — сказал он. — Лучшую, на что способны наши мастера. В качестве извинения за то, что произошло, и в качестве благодарности за то, что позволил насладиться зрелищем лежащего в отключке Железного.

Сказав это, он довольно хохотнул своей же шутке. Я хмыкнул в ответ. В отличие от Елены, Бориса, который, насколько я понимал, не вылезал из лагерей у Стены, куда меньше волновала политика и тонкости межродовых отношений.

— Спасибо.

Он кивнул, отдал распоряжения. Тушу утащили — четверо мужчин едва подняли, понесли, переругиваясь.

Так закончился экзамен. Моим триумфом, но сложно было сказать, стоил ли этот триумф обретения врага в лице Юрия. С другой стороны, раз уж все сложилось именно так, то лучше было взять все возможные трофеи и стать за их счет сильнее.

Экипажи не отправлялись до вечера не только из-за меня и туши волка. Рабочие, которые по идее должны были обеспечивать участников соответствующими удобствами до самого окончания экзамена, то есть до сегодняшнего утра, начали собираться в обратный путь только после окончания построения. И так как в лагере они развернулись уже куда более основательно, чем на привале по пути сюда, сборы затянулись довольно надолго.

Впрочем, доставка туши тоже явно сыграла роль. Как минимум потому, что мы с Вирром были последними, кто сел в свой экипаж.

Рабочие предусмотрительно сняли один ряд сидений, освободив пол. Вирр, ставший слишком большим, чтобы уместиться, как раньше, просто на двух местах, умостился на этом пустом пятачке, свернулся клубком, положил голову на лапы.

Я сел у окна, на сидении за ним, чтобы иметь возможность гладить и успокаивать волка, когда экипаж наберет скорость и помчится по дороге, прижался лбом к холодному стеклу. Вскоре экипаж тронулся.

Кто-то сел рядом. Я почувствовал движение воздуха, скрип сиденья. Поднял голову.

Катерина. Смотрела прямо перед собой, на Вирра, который, приподняв голову с лап, тоже пристально ее разглядывал, пытаясь понять, стоит ему порычать для проформы, или не обязательно.

Я ждал, что она скажет что-то — о поединке, о Юрии, о том, зачем села рядом. Но она молчала. Пальцы лежали на коленях спокойно, несжатые.

Снова отвернулся к окну. Экипаж дернулся, колеса лязгнули. Люди, лагерь, частокол — все уходило назад, таяло в вечернем свете. Вирр вздохнул, покрепче прижался к ноге.

Катерина молчала. Спустя минут пятнадцать я не выдержал, повернулся к ней.

— Спасибо за поддержку на плацу, — сказал я. — Твое выступление оказало немалый эффект.

Она не ответила. Смотрела прямо перед собой, только пальцы чуть заметно сжимались и разжимались. Я выдержал паузу, ожидая ответа, потом, немного разозлившись, спросил прямо:

— Чего ты хочешь?

Она повернулась ко мне. В глазах вспыхнуло недовольство — не скрытое, не сглаженное вежливостью, а явное, почти вызывающее. Губы сжаты, брови сдвинуты.

— Я хотела сказать тебе, — голос ее звучал резче, чем обычно, — что ты поступил крайне невежливо.

Я поднял бровь, ожидая продолжения.

— На привале начал разговор с обещания бороться за первое место. Даже не поинтересовался, как я добралась до дома после того, как меня нашли товарищи в лесу. Не сказал, что я хорошо выгляжу. Что рад меня видеть.

С каждым словом ее голос становился выше, будто она выплескивала то, что копилось все это время. Пальцы на коленях сжались в кулаки.

Я нахмурился. Внутри шевельнулось что-то глухое, еще не зажившее. Аня. Ее слезы, ее крик, ее ненависть в ту ночь. Как она отшатнулась, когда я протянул руку. Как смотрела, будто на чужого.

В итоге мы расстались вроде как мирно, она даже пожелала мне счастья напоследок. Но все равно, я еще не был способен воспринимать Катерину как девушку. Не способен на те слова, на которые она намекала и которых ждала.

— У нас не было причин начинать и развивать дружеские отношения. — Голос прозвучал даже суше, чем я хотел. — В прошлый раз я помог, потому что так было правильно. Только и всего.

Катерина злилась. Я видел это по тому, как напряглись ее плечи, как побелели скулы. Она смотрела на меня секунду, другую, будто ждала, что я скажу что-то еще.

— Тогда не жди от меня снисхождения, — сказала резко. — В академии Вязьмы я буду бороться с тобой за первое место на курсе. Отчаянно. Без пощады.

Я пожал плечами. Угроза не задела, не вызвала азарт и тем более не испугала. Первое место на курсе было для меня не целью, а средством. Если Катерина хотела его — пусть борется. У нее для этого было куда больше возможностей, чем у меня.

Она ждала другой реакции. Я видел это по тому, как дернулся ее подбородок, как на секунду замерли глаза. Потом она вскочила, так резко, что Вирр дернулся и, вскинув голову, с недовольством глянул на девушку, и перебралась на другое место. Села, отвернулась к окну. Спина прямая, плечи напряжены.

Я остался сидеть, глядя вперед на спинку сиденья. В голове мелькнула мысль, что я снова сделал все не так. Но сил разбираться в этом не было. Откинулся на спинку, чувствуя, как тело вжимается в мягкую обивку.

Экипаж покачивало, за окном мелькал лес. Я закрыл глаза.

* * *

К середине следующего дня мы достигли Шуйска.

Я вышел из экипажа и прищурился — солнце било прямо в лицо, отражалось от белых стен академии, от полированных медных ручек на дверях. Город встречал привычным шумом.

Крики торговцев, скрип телег, топот ног по булыжнику — после месяца в лесу и лагере все это казалось оглушающим. Я замер на секунду, привыкая, потом двинулся к плацу. Вирр вышел за мной.

На плацу перед академией собирали участников. Народу было меньше, чем в первый раз, так как тем, кто не прошел экзамен, не было смысла тут оставаться.

Один из кураторов вышел вперед. Елены уже не было, она явно отправилась по своим делам.

— Отправка в Вязьму состоится двадцать первого августа. Поезд отходит ровно в полдень. Опоздавшим придется ждать следующего, который прибудет еще через две недели, а значит, вы опоздаете к началу учебного года и за это вас, скорее всего, исключат. И даже если нет, свой кредит доверия у преподавателей вы уменьшите очень и очень сильно, а вам еще учиться четыре года.

Я слушал, прикидывал. Сегодня второе августа. Грубо говоря, три недели. Достаточно, чтобы отдохнуть, привести себя в порядок, разобраться с делами.

— Всем, кто набрал пятьсот баллов и выше, — куратор поднял голову от списка, обвел взглядом строй, — явиться в академию через три дня для вручения наград и премиальных.

Кивнул про себя, запоминая. Потом, получив подтверждение, что никаких новостей больше не будет, развернулся и пошел к выходу.

Шел быстро, не глядя по сторонам, Вирр шел следом за мной. Благо в таком большом городе, как Шуйск, Зверь уже не вызывал паники и криков, хотя прохожие, разумеется, расступались, обходя нас на почтительном расстоянии.

Ворота постоялого двора, где оставил Пудова и ребят, были открыты. На столбе у входа висела табличка с названием — «Три дуба», и я сразу увидел Гришу. Он сидел на лавочке, без рубашки, и грелся, подставив солнцу лицо.

Услышав, что кто-то пошел в ворота, повернулся, слегка щурясь. На то, чтобы понять, что я — это я, у него ушло несколько секунд, после чего он тут же вскочил, широко улыбаясь, и поспешил подскочить и заключить меня в объятья.

Вскоре по его зову во двор из комнат высыпали остальные. Слава, Зина, Женя, Илья — все выглядели целыми и невредимыми, что не могло не радовать. Кто-то хлопал по плечу, кто-то просто стоял, улыбаясь.

Нина вышла из дверей последней, опираясь на палку. Лицо ее расплылось в улыбке.

— Живой, — сказала она.

— Живой, — кивнул я. — Ты как?

— Тоже жива, как видишь, — улыбнулась она. — Рана зажила почти, это, — потрясла клюкой, — больше для подстраховки.

Я выдохнул, чувствуя, как спадает последнее напряжение. Они успешно меня дождались. Не влезли ни в какие разборки, вели себя тихо. Все было в порядке.

— Ты сам как? — спросил Гриша.

— Пойдем, расскажу, — усмехнулся я.

* * *

Два дня я провел в полном безделье. Не тренировался, не думал о стратегии, не планировал следующий шаг. Просто ел, спал, гулял с Вирром по лесу за городом.

В первый день мы ушли далеко от дорог — туда, где деревья росли густо, а тропинки обрывались. Вирр, которому больше недели пришлось сидеть в лагере, носился между стволами, гонял белок, валялся в траве, невероятно довольный свободой.

Я сидел на поваленном стволе, смотрел, как он бесится, как солнце пробивается сквозь кроны, и ни о чем не думал. Под ногами хрустели сухие ветки, пахло прелыми листьями и землей.

На третий день пошел в академию.

Стражники на входе проверили жетон, пропустили. На этот раз все проходило не на плацу, а в большом зале с рядами кресел, как в театре. Мероприятие было организовано только для участников, набравших пятьсот баллов и выше, так что от ста пятидесяти плюс-минус прошедших экзамен тут осталось что-то около семидесяти.

Сел на задних рядах, не желая привлекать лишнего внимания — все равно вызовут. Катерину я заметил сразу, на первом ряду. Когда вошел, она обернулась, будто почуяла выбранного ею же соперника, посмотрела, потом демонстративно отвернулась. Я не обиделся.

Когда собрались все, кто должен был, секретарь — пожилой мужчина в строгом костюме, с очками на носу — вышел на сцену к трибуне, разложил перед собой бумаги. Начал с конца списка: называл цифры, участники подходили, получали пачки облигаций, возвращались на места.

— Степан Белозеров — тысяча двести тринадцать баллов, тысяча рублей.

— Елена Маслова — тысяча девятьсот семьдесят пять баллов, полторы тысячи рублей.

Кто-то улыбался, кто-то не глядя прятал деньги во внутренние карманы. Лица были разные — усталые, довольные, равнодушные.

Секретарь поднимался все выше по списку. Цифры росли.

— Илья Зуев — две тысячи семьсот три балла, две с половиной тысячи рублей.

Илья вышел, забрал, кивнул мне на обратном пути. Я кивнул в ответ.

— Катерина Громова — восемь тысяч девятьсот одиннадцать баллов, восемнадцать тысяч пятьсот рублей.

Принцип был такой: за каждые круглые пятьсот баллов — пятьсот рублей премии. Плюс за каждые пять тысяч баллов еще десять тысяч рублей сверху.

Юрия снова не было, так что после Катерины остался только я.

— Александр Червин. Двадцать две тысячи пятьсот баллов.

Несмотря на то что этот результат уже ни для кого не был новостью, все равно раздались удивленные и восторженные шепотки. Я встал, пошел вперед. Секретарь сверился с таблицей, поднял очки на лоб, перечитал цифру, будто проверял себя. Потом назвал:

— Шестьдесят две тысячи пятьсот рублей.

В зале стало тихо. Кто-то выдохнул, кто-то замер с открытым ртом. Секретарь протянул мне пачку плотных бумаг — облигации Имперского банка. С водяными знаками, с печатями, с номерами. Бумага была шершавой, плотной, пахла типографской краской.

Пальцы слегка дрожали. Сумма превышала годовой доход всей Червонной Руки. Я еще никогда не держал в руках столько денег. Спрятал пачку в сильно оттопырившийся внутренний карман, где уже лежал жетон участника, и вернулся на место. Краем глаза видел, как Катерина проводила меня взглядом, но не обернулся.

Секретарь разложил следующие бумаги.

— Теперь награды за места.

Он сделал паузу, обвел взглядом зал.

— Третье место. Катерина Громова.

Катерина снова вышла на сцену ровным шагом. Секретарь передал ей кинжал в простых ножнах из темной кожи. Она вытянула лезвие на ладонь — металл блеснул, на лезвии проступил слабый узор, похожий на иней. В моем духовном зрении оно отчетливо светилось энергией. Духовное оружие.

— Благодарю, — сказала она ровно.

Убрала кинжал, вернулась в строй.

— Второе место. Юрий Железный… — Он прочитал пометку, кашлянул. — В связи с оговоренными условиями награда переходит к занявшему первое место.

Меня вызвали снова. Я вышел, чувствуя, как взгляды впиваются в спину.

Секретарь передал молот. Боевой, одноручный, тяжелый — такими пользовался Алексей из Лисьего Хвоста.

Рукоять из темного дерева, обмотанная кожей с мелкой насечкой, чтобы не скользила. Тоже духовное оружие, и куда более дорогое, чем кинжал, банально из-за большего объема использованного металла. Я взвесил оружие в руке, оценивая баланс.

— Хорошее оружие, — сказал секретарь, будто немного обиженный тем, что я проверяю награду. — Кузнецы нашей академии делали.

Я кивнул. Отказываться от топора я не собирался, но хорошее оружие можно продать за хорошую цену.

— Благодарю.

Секретарь кивнул в ответ, взял со стола последний предмет.

— Главная награда. За первое место.

Стеклянная колба, запаянная сургучом. Внутри переливалась жидкость — глубокий синий, почти черный цвет, с редкими искрами, которые вспыхивали и гасли. Сургуч на горлышке был целым, с оттиском печати академии.

— Эликсир высочайшего качества, — объявил секретарь. — Приготовлен мастерами Императорской академии Вязьмы для победителя отборочных испытаний.

Я взял колбу. Стекло было прохладным, гладким. Жидкость внутри чуть колыхалась, искры вспыхивали ярче, когда я поворачивал колбу к свету.

Этот приз для меня тоже был бесполезен: путь Практика не принимал эликсиры. Но, опять же, это не значило, что его нельзя продать за бешеные деньги.

— Благодарю, — снова сказал я.

Секретарь передал специальный чехол — кожаный, с мягкой подкладкой и плотными завязками. Я убрал колбу туда, затянул шнурок.

Церемония закончилась. Секретарь напомнил о дате отправления, дал еще несколько советов по финансовой грамотности, которые большинство слушало просто из вежливости.

На постоялом дворе я сразу нашел Пудова.

Он сидел в общей комнате за дальним столом, пил чай из глиняной кружки, листал книжку в потрепанной обложке. Увидел меня, отложил, поднялся.

— Есть работа, — сказал я. — Пошли.

Глава 16

Мы зашли в мою комнату. Я закрыл дверь, выложил на стол молот и колбу. Молот глухо стукнул о дерево, колба легла мягче. Гриша молча смотрел.

— Молот — духовное оружие. В колбе эликсир высшего качества. Твоя задача — продать это, не привлекая внимания академии и рода Громовых. По крайней мере, эликсир. Продать, разумеется, как можно дороже.

При упоминании эликсира он кашлянул от неожиданности, подошел к столу, взял молот, не без труда подняв. Болванка весила около десяти килограммов, так что для Гриши это действительно было не прям очень просто. Потом колбу — повертел, заглянул в нее, прищурился на искры.

— Я не то чтобы разбираюсь в эликсирах… — поморщился он. — Насколько он «высшего качества»? Мне чтобы понимать, что говорить покупателям.

— Можешь смело давить на то, что лучше они не найдут во всем Шуйске, — «успокоил» его я.

Он крякнул и уточнил:

— Сроки?

— Три дня.

Согласный кивок.

— Сделаю. Я за этот месяц успел тут навести кое-какие справки, познакомиться с парочкой полезных людей. — Я почему-то ни капли не сомневался, что так и будет. — Организуем все в лучшем виде. Но пока оставь это все у себя: не хочу таскаться по городу ни с такой тяжестью, ни с такой ценностью. Когда найду варианты — заберу.

Я не возражал. Он вышел, отправившись по своим новым знакомым. М-да. Все-таки были на свете навыки, которые, мне по крайней мере, развить было бы куда сложнее, чем любой уровень Практики.

Сел на кровать. Вирр, почуяв, что я вернулся, вскоре вошел в комнату, сел рядом, подставляя голову под мою руку. Я улыбнулся, почесал его за ухом.

— Отдых закончился, дружок, — произнес чуть погодя. — Перед Вязьмой надо привести себя в лучшую форму.

Вирр задорно тявкнул, видимо поняв, что в ближайшие дни мы будем еще немало выходить из города в лес.

Гриша исчез до вечера. На следующий день — так же. Возвращался поздно, сбрасывал сапоги у порога, садился за стол, пил воду большими глотками, сосредоточенно смотрел куда-то в пустоту.

Я не спрашивал о его успехах. У него были свои обязанности, у меня — свои, и я был уверен, что мы оба в своих сферах выкладывались на полную. На третий день с утра он забрал молот и эликсир, а вечером пришел со знакомо оттопыренным карманом куртки.

Мы зашли в комнату, он закрыл дверь, выложил на стол пачки облигаций. Разложил их веером, будто карты.

— Признаться честно, Саш, — произнес он слегка дрожащим голосом, — догоняя тебя на улице после той драки в «Лешем», я не мог и представить, что меньше чем через год дойду до ТАКОГО масштаба сделок. За это тебе отдельное спасибо, — он широко улыбнулся, положив руку мне на плечо.

— Не за что, — улыбнулся я в ответ.

— Ладно, к делу. Молот ушел за сорок пять. Эликсир — за восемьдесят. Итого сто двадцать пять тысяч.

Я вытащил из кармана свою пачку облигаций, с которыми не расставался даже на тренировках, положил рядом. Даже с учетом того, что большинство облигаций были на суммы по нескольку тысяч, стопка получилась толще многих книг.

— Плюс мои… это будет сто восемьдесят семь с половиной…

Голова откровенно шла кругом. Я взял одну облигацию, повертел, разглядывая водяные знаки. Итоговая сумма, которую я «заработал» за месяц экзамена, превышала все, что я не то что видел, а даже когда-либо представлял. Понятно, что это была «разовая акция». Но все равно поразительно.

Как и Пудов, я никогда не думал, что доведется оперировать такими деньгами. Но деньги не были моей самоцелью.

— Теперь новое задание, — сказал я, выдыхая и отводя взгляд от стопки облигаций. — Камни Духа Зверей. Найди сколько сможешь, тоже за три дня.

Гриша не удивился, прекрасно зная, для чего они мне нужны. Кивнул, бросил последний взгляд на стопку облигаций, опять же пока что оставив их у меня, в большей сохранности, и вышел.

Через три дня вечером ситуация повторилась почти один в один. Только на этот раз рядом с сильно похудевшей стопкой облигаций, которые он не сумел потратить, на столе оказались три тускло мерцающих Камня Духа. Кристаллы были разного размера: один с палец, два поменьше — примерно такие, как тот, что я достал из головы лиса.

В каждом запечатана прорва энергии убитых Зверей. Я взял один, ощутив неестественную тяжесть. Духовное зрение показывало густое, ровное свечение, без всплесков.

— Сто тридцать семь тысяч за три, — сказал Гриша. — Больше в городе не нашел. Ну, на самом деле, есть еще парочка, но они даже с теми средствами были нам не по карману. Чудовищные деньги, Саша, крутятся, чудовищные!

Он сел на стул, выдохнул, провел ладонью по лицу. Под глазами залегли тени.

Я смотрел на камни, осмысливая цену. Три камня — сто тридцать семь тысяч. Условно за год я прошел путь от пустоты до поздней стадии Костей, и теперь каждый новый уровень требовал ресурсов, которые простому человеку не собрать за всю жизнь.

А дальше будет только дороже. Если дойду до Тела Духа, а потом… — кто знает, что там дальше, — мне, возможно, понадобятся ресурсы, которые даже роду вроде Топтыгиных не снились.

Я взял стопку облигаций, отсчитал сорок тысяч.

— Отправь это в Мильск через имперский банк. Червину. Передай, что на развитие банды. Пусть тратит на эликсиры, на подготовку людей. И пусть помнит: я вернусь. Не сразу, но вернусь.

Гриша взял деньги, кивнул.

— Сделаю. Завтра с утра отправлю.

Остальное я пересчитал, разделил на пачки, убрал во внутренние карманы куртки. Облигации шуршали, ложились плотно. На «карманные» для Вязьмы должно было хватить.

Вирр поднял голову, посмотрел на меня. Я потрепал его за ухом, тяжело вздохнул.

— Пошли, надо немного выдохнуть.

Мы вышли во двор. Солнце клонилось к закату, воздух стал прохладнее. Я сел на лавку у стены, Вирр примостился рядом, положив голову на колени. С его нынешними размерами это было вполне легко и удобно для нас обоих.

Денег больше никогда не будет столько, сколько нужно. Это я понял со всей ясностью. Но выбора не было. Я пойду дальше, чего бы это ни стоило.

* * *

До отбытия оставалось десять дней.

Я закрылся в отдельной комнате на постоялом дворе, велел не беспокоить и приступил к главному.

Комната была маленькой, с одним окном, выходящим во внутренний двор. Я задвинул ставни, оставив только узкую щель. Кровать стояла у стены, рядом — грубый деревянный стол. На него я выложил камни.

Три кристалла тускло мерцали в полумраке. Самый крупный, лежал справа, два поменьше — слева.

В прошлый раз я проглотил камень целиком и едва не погиб. Тогда энергия рвалась наружу, грозила разорвать тело изнутри, и только искра Звездного удержала ее, переплавила в силу. Теперь я собирался действовать куда осторожнее.

Взял первый камень из тех, что поменьше. Провел пальцем по грани, ощущая холодную гладкость. Отколол крошечный кусочек ножом. Кристалл треснул сухо, осколок упал на ладонь.

Положил на язык, проглотил.

Энергия потекла почти сразу. Не так, как в прошлый раз, когда она ударила со всей силы. Количество ее было несравнимо меньше, да и я стал сильнее.

Теперь она впитывалась постепенно, растворялась в крови, расходилась по телу. Тем не менее ее чистота и концентрация были достаточно высоки, чтобы сразу же, даже без моего вмешательства, запустить процесс взрывной закалки.

Дух Зверя в голове тоже откликнулся на родную энергию — знакомое тепло разлилось за глазами. Да и искра в груди вспыхнула ярче, помогая перерабатывать чужеродную силу.

Дни летели один за одним. Ставни были закрыты, в комнате стоял полумрак — только редкие полосы света пробивались сквозь щели, двигались по полу, поднимались по стенам и гасли.

Гриша оставлял еду у двери — хлеб, мясо, воду, — забирал пустые тарелки, не стуча, не спрашивая. Иногда я слышал шаги в коридоре, приглушенные голоса, но не отвлекался.

Сидел на кровати поджав ноги, сосредоточенный только на одном: продвижении к пику Костей Духа. Кусочек за кусочком. Когда осколок растворялся полностью, я откалывал следующий.

Энергия втекала ровно, без всплесков, кости уплотнялись, становились тяжелее, прочнее. Я чувствовал, как каждый позвонок, каждое ребро наливаются силой, как крепнет скелет.

К концу седьмого дня первый камень закончился. Я взялся за второй из тех, что были поменьше. На девятый день, поглотив около трети второго камня, наконец перешагнул последнюю границу и почувствовал предел.

Кости перестали набирать плотность. Они достигли той границы, за которой начиналось уже не уплотнение, а трансформация, и для которой нужен был совершенно иной, нежели взрывная закалка, подход. Подход последней, пятой главы.

Я сидел на кровати, чувствуя тело, наполненное новой силой. Каждый позвонок, каждая кость стали единым, но подвижным каркасом — тяжелым, прочным. Сейчас я весил, пожалуй, килограммов на пятнадцать больше, чем должен бы был — чисто за счет уплотнения скелета.

Пик Костей Духа.

Дальше — Тело Духа. Пятая глава, последняя из тех, что были в книжечке Звездного. И у меня еще были камни Духа, однако для прорыва нужно было время. Много времени.

А его не оставалось.

* * *

Последний день перед отбытием я отдыхал.

Вышел во двор, сел на лавку у стены. Солнце грело лицо, ветер шевелил волосы. Вирр лег рядом, положил голову мне на колени, вздохнул, закрыл глаза. Шерсть у него была теплая, жесткая на загривке и мягкая за ушами. Я провел пальцами, чувствуя, как под кожей перекатываются мышцы.

Гриша вышел из общей комнаты, увидел меня, но подходить не стал. Только кивнул, направляясь к воротам.

На двор вышла Нина. Она уже не опиралась на палку, только слегка прихрамывала, в остальном двигаясь совершенно свободно. Увидела меня, улыбнулась, махнула рукой.

Кивнул в ответ, а потом наблюдал за тем, как девушка разминается и приступает к тренировке. С ранения прошло уже два месяца, и, несмотря на осложнения, вызванные долгой дорогой у меня на спине, сейчас никаких противопоказаний для этого уже не осталось.

Я дал ей пару советов, потом пошел пообедал, потом мы с Вирром сходили погулять за город. Вечером устроили небольшую вечеринку в честь отбытия, но ничего особенного: никто даже алкоголя не пил. Все понимали, что завтра все только начнется. Разошлись по комнатам около десяти, и я действительно лег спать почти сразу, только немного почитал на ночь.

Проснулся от ледяного чувства — того самого, которое не раз спасало мне жизнь в лесу. Дух Зверя в голове пульсировал тревогой, сжимался, толкал, заставлял открыть глаза. Мышцы напряглись еще до того, как разум осознал причину.

Я не делал резких движений. Дышал ровно, как во сне, только веки слегка приоткрылись, чтобы можно было увидеть комнату.

В углу, у окна, стоял черный силуэт.

Человек.

Он стоял неподвижно, сливаясь с темнотой, но я увидел в руке лезвие. Кинжал, готовый ударить меня в сердце или по горлу. Секунда, две — и он нападет.

Мысли пронеслись мгновенно. Духовное зрение показало позднюю стадию Сердца, и в целом для нынешнего меня это уже не должно было представлять никакой угрозы. Однако кинжал вполне мог быть отравлен: раз уж он пришел убить меня, наверняка мог использовать все методы. Так что рисковать, вступая в полноценный бой, чтобы попытаться взять убийцу живым, ни в коем случае не стоило.

Я вскочил с кровати, вкладывая в движение всю силу пиковых Костей. В ту же секунду убийца бросился на меня.

Лезвие мелькнуло в воздухе, целя в шею, но я был быстрее. Ушел вниз, пропуская удар над головой — клинок свистнул в сантиметре от волос, — и ударил кулаком в грудь.

Пиковая стадия Костей против позднего Сердца. Атака не отбросила его назад: все было куда серьезнее. Кулак буквально пробил ребра — я почувствовал, как они ломаются под костяшками, как мышцы рвутся, как легкое сминается под давлением.

Рука вошла в грудь по запястье, разрывая сердце, и остановилась, только уперевшись в позвоночник с другой стороны. Воздух вырвался из его легких беззвучно — не осталось сил даже на хрип.

Тело обмякло. Кинжал выпал из разжавшихся пальцев, звякнул о пол, царапнув дерево. Я подхватил убийцу, не давая упасть, опустил на пол. Выдернул руку. Кровь хлынула из раны, заливая грудь, растекаясь темным пятном по рубахе.

Сорвал маску.

Незнакомое лицо. Мужчина лет тридцати, обычные, ничем не примечательные черты. Наверное, как и полагалось убийце. Одежда простая, темная, без меток. Ничего, что могло бы выдать заказчика.

Впрочем, выбор того, кто мог это сделать, был невелик. Юрий Железный. Другого врага с такими возможностями и такой наглостью у меня в Шуйске не было. И то, что я справился с посланным им убийцей, легче не делало.

Он проиграл на экзамене, не сумел обвинить меня в нападении и отправить за решетку, потом был унижен мной, когда потерял сознание у всех на виду. А теперь его подручный не справился с заданием.

Но он не успокоится.

Я смотрел на труп, и внутри поднималась холодная ясность. Юрий не остановится. Если он решился на убийство, то уже ни перед чем не остановится. И если устранить не получилось, то следующий самый простой способ избавиться от меня — не пустить на поезд. Подкупить стражу, устроить задержание, найти повод — в Шуйске у Железных хватит связей.

А без поезда — никакой академии. Хоть куратор и сказал, что в случае опоздания есть шанс, что меня все равно зачислят, уверен, Юрий смог бы придумать, как не позволить этому случиться, несмотря на мое первое место по Шуйску.

Выпрямился, обошел тело, подошел к окну. Приоткрыл ставню — на улице темно, только редкие фонари мерцали вдалеке. Время около пяти. Двор пуст. Никого. Значит, убийца действовал один. Если бы была группа, они бы уже вошли.

Нужно уходить. Сейчас. Не дожидаясь утра.

Подошел к кровати, натянул штаны, куртку. Кинжал убийцы сунул за пояс, топор пристегнул к спине. Рюкзак был собран еще с вечера — я схватил его, перекинул через плечо, проверил, что ничего не забыл. Облигации во внутреннем кармане, жетон там же.

Пудов спал в соседней комнате. Я толкнул дверь, не стучась. Она распахнулась, глухо ударившись о стену. Он вскочил, роняя подушку — глаза спросонья бешеные, рука уже под подушкой, где наверняка лежал нож. Увидел меня, замер, пальцы разжались.

— Собирайся. Уходим сейчас.

Он не спросил почему. Только кивнул, спустил ноги с кровати, начал натягивать штаны. Я вышел, повторив то же самое в комнатах остальных.

Вопросов не задавали. Видели мое лицо и понимали, что времени нет. Через десять минут мы были на улице. Вирр выскочил со двора, выглядя будто бы виноватым за то, что не заметил убийцы.

Я вел их быстрым шагом, почти бегом. Сапоги стучали по булыжнику. Город спал. Лавки были закрыты, ставни задвинуты, только в редких окнах горел свет. Собака тявкнула на Вирра где-то в переулке, затихла.

Вокзал Шуйска показался через четверть часа. Большое здание из светлого камня, высокие арки, кованые фонари у входа. Двери заперты, внутри ни огонька — только редкие звезды отражались в стеклах верхних окон.

Поезда отсюда уходили только в одном направлении — в Вязьму. Соответственно, был только один путь и один перрон. Тем не менее выглядел вокзал едва ли не лучше академии, по очевидным причинам.

Я не стал церемониться. Вспомнил Морозовск, как нас не пустили в академию, как пришлось бежать, терять время, рисковать.

Этого я повторять не собирался. Хватит с меня полумер. Возможно, решить все удалось бы, когда к вокзалу начали бы подтягиваться другие будущие студенты, но я не хотел рисковать, оставляя все на волю случая.

Удар ногой — замок на дверях слетел, створка гулко ударилась о стену внутри. Я шагнул вперед, пропуская своих, встал в проеме.

Просторный зал с мраморным полом, высокий потолок с лепниной, на стене — расписание с датами прибытия поездов в тяжелой раме. Эхо шагов гуляло под сводами. Вирр сидел рядом, скалился в темноту, шерсть на загривке встала дыбом.

Через минуту прибежали охранники. Шестеро, с заспанными лицами, в накинутых на плечи куртках, с дубинками в руках. Один держал фонарь, другой — свисток. Они не успели даже рты раскрыть. Я вышел вперед, держа на вытянутой руке документы, протянул старшему.

— Я кандидат на поступление в Вяземскую академию, — сказал ровно. — Экзамен прошел. Сегодня в двенадцать мы должны выехать в Вязьму. И до тех пор будем ждать на перроне. До самого отправления. — Достал из кармана заранее заготовленную облигацию на две тысячи, протянул вслед за документами. — Мы не создадим проблем. Можете сообщить о нас любым представителям академии, когда они прибудут, только не вызывайте городскую стражу.

Он посмотрел на деньги. Потом на меня. Потом на своих. Охранники переглянулись.

Старший взял облигацию, сунул во внутренний карман куртки. Вернул документы.

— Идите. Только тихо.

Глава 17

Он махнул рукой, двое охранников разблокировали проход на перрон. Тяжелый засов лязгнул, дверь со скрипом отворилась. Остальные трое остались с нами — не столько охранять, сколько следить, чтобы мы действительно не создавали проблем.

Ночь тянулась медленно.

Я сидел на скамейке, Вирр лежал у ног. Пудов дремал рядом, сложив руки на животе и свесив голову на грудь. Ребята дежурили по очереди, вглядываясь в темноту по направлению входа на вокзал.

Небо, видное через высокие стрельчатые окна, начало светлеть. Сначала серое, потом розовое, потом золотое. Солнце поднималось медленно, заливая перрон теплым светом. Город просыпался: где-то заскрипели телеги, послышались голоса. Охранники, что следили за нами, ушли, сменились другими. Те посмотрели на нас, но ничего не сказали — видимо, их предупредили.

Около девяти начали появляться первые кандидаты.

Они шли с вещами, а кто-то и с родителями или сопровождающими — те, кто жил в городе или приехал заранее. Увидев нас на перроне, косились, шептались, показывали пальцами.

Пудов проснулся, потянулся, зевнул. Спросил, сколько времени. Я сказал, что скоро уже будет поезд.

К десяти перрон заполнился людьми. Отбытие было назначено только через два часа, но никто не хотел опоздать. Среди новых лиц наконец показалась Елена Громова.

Она появилась в окружении нескольких помощников, среди которых, однако, не было никого из сопровождавших нас на экзамене кураторов. Охранники вокзала тут же подскочили к ней, заговорили.

Указывали на меня, пересказывали ночные события. Елена слушала не перебивая. Потом отпустила их жестом и направилась ко мне.

Я поднялся со скамейки. Вирр встал рядом — не рычал, но смотрел на нее внимательно, поставив уши торчком.

— Что случилось? — спросила она тихо.

В голосе чувствовалась жесткая, деловая собранность.

Я рассказал все. Про убийцу, которого сам убил, про то, как понял, что ждать нельзя, про ситуацию с вокзалом.

Она молчала. Смотрела на меня, потом перевела взгляд на перрон, где собирались кандидаты. Лицо оставалось непроницаемым.

— Ты все сделал правильно, — сказала она. Помолчала и добавила тише, почти шепотом, склонившись ближе: — Разве что, кроме выбитых дверей. По секрету: Катерина уже в поезде. Часов пять как.

Кивнул, не спрашивая подробностей.

Около половины одиннадцатого к перрону подошел поезд.

Он двигался медленно, почти торжественно. Колеса лязгали, высекая искры из рельсов, пар вырывался из-под днища, стелился по платформе. Огромный, двухэтажный, с явно бронированными бортами и узкими бойницами-окнами.

На боках вагонов — герб Империи, двуглавый орел с мечом и скипетром, выкрашенный золотой краской. Локомотив пыхал жаром и Духом — я чувствовал это даже без духовного зрения по тяжелому, давящему теплу, которое разливалось по перрону.

Люди замерли. Кто-то приоткрыл рот, кто-то толкнул соседа локтем, указывая на поезд.

Тормозил он долго. Колеса визжали, воздух наполнился запахом нагретого металла и масла. Наконец состав замер, но двери еще были закрыты. Проводники в синей форме с золотыми галунами выглядывали из окон, оценивали толпу, переговаривались между собой.

И в этот момент на перроне появился Юрий Железный.

Я увидел его краем глаза, когда толпа расступилась. Он шел быстро, за ним — трое мужчин в дорогой, строгой одежде. Я включил духовное зрение и почувствовал, как по спине пробежал холод. Ауры — плотные, ровные, с едва заметной пульсацией, которая бывает только у тех, кто прошел Круги.

Третий Круг. Каждый.

Но такие силы не бросают на безродного кандидата вроде меня, пусть даже из-за мести. Они были здесь ради другого.

Один из мужчин, седой, с жестким, изрезанным морщинами лицом, отделился от группы, подошел к Елене, которая так и осталась стоять неподалеку от нашей группы.

Юрий отодвинулся слегка в сторону, понимая, что даже для него происходящее — слишком высокий уровень. Но я видел его лицо — бледное, злое. Похоже, за провал на экзамене ему неслабо досталось от старших.

— Где Катерина? — спросил седой.

Голос низкий, властный, не терпящий возражений. Он не повышал тона, но каждое слово было слышно на всем перроне. Люди вокруг замолкали, оборачивались.

Елена не дрогнула. Стояла ровно, смотрела ему в глаза.

— Уже в поезде, — ответила она, и в ее голосе прозвучал вызов. Потом добавила тише, почти шепотом, и я едва расслышал: — Мы переиграли вас. Посадили ее, пока состав был на перегоне.

Седой побледнел. Не так, как бледнеют от страха: краска отхлынула от лица, оставляя его серым, будто высеченным из камня. Или, скорее, из стали.

Кулаки сжались. Ярость исказила его черты, но он не двинулся с места. Поезд был в ведении императорской семьи. Неприкосновенен. Даже Железные не могли что-либо сделать на его борту, не объявив войну всем правилам.

Он смотрел на Елену, она смотрела на него. Тишина на перроне стала плотной, почти осязаемой. Кто-то из кандидатов замер с открытым ртом, кто-то попятился. Я стоял не двигаясь, чувствуя, как Вирр прижался сбоку, как его шерсть на загривке встала дыбом.

Потом седой развернулся, не сказал ни слова, только бросил короткий взгляд на своих и двинулся прочь. Те направились следом.

И в этот момент двери поезда открылись. Пневматика шипела, створки разъезжались в стороны.

Почти без паузы раздался голос Юрия, тычущего в меня пальцем:

— Остановите тогда хотя бы его!

Самый молодой из трех мужчин обернулся на Юрия, потом посмотрел на меня, уже смотревшего на них из-за плеча и спешащего к дверям вагона. Он бросился ко мне с такой скоростью, что я едва заметил силуэт.

Третий Круг — я чувствовал его ауру, плотную, давящую. Даже на расстоянии она сжимала грудь, мешала дышать.

Как бы я ни был быстр, какую бы силу ни заполучил, пробившись на пик Костей, тягаться с третьим Кругом для меня было совершенно невозможно. И хотя между мной и поездом было куда меньшее расстояние, чем между мной и Магом Железных, не было никаких сомнений, что он бы успел схватить меня до того, как я заскочил внутрь.

Но Елена оказалась быстрее.

Она будто бы просто шагнула вперед, но во вспышке желтой молнии резко оказалась между мной и бегущим Железным. Ее магия ударила из раскрытых ладоней — плотная стена молний, сияющая золотом, потрескивающая так, что волосы на руках встали дыбом.

Мужчина влетел в нее на полном ходу, затормозил, отшатнулся. Молнии лизнули его руки, одежду, оставляя на ткани темные, обугленные полосы, но не причинили вреда — только остановили.

Он замер, тяжело дыша, сжав кулаки. Но напасть все-таки не рискнул. На перроне были сотни свидетелей, и каждый запомнил бы, кто начал первым.

Я же уже нырнул в открытую дверь, оказавшись в узком коридоре среди приготовившихся выходить пассажиров, прижался спиной к стене. Сердце колотилось, в ушах стучала кровь, но я заставил себя дышать ровно. Топор за спиной мешал, я поправил его немного.

— Какое право ты имеешь задерживать представителя дома Железных? — раздался голос старшего из троицы.

Елена лишь пожала плечами:

— Вам показалось, я никого не задерживала. Просто вдруг захотелось размяться и попробовать недавно выученное заклинание. Как вам, кстати? А если ваш товарищ хотел сесть на ИМПЕРСКИЙ поезд, то пожалуйста, — я бы никогда не подумала мешать кому-то из великого рода Железных.

Троица постояла еще несколько секунд, после чего седой все-таки развернулся и пошел прочь. Остальные двинулись за ним. Какое-то время вокруг меня и тех дверей, через которые я вошел, стоял плотный гул и гомон, но постепенно он стих, задавленный взаимным движением двух толп: выходящих и заходящих в поезд.

Юрий зашел одним из первых, тоже до того, как все пассажиры вышли. Мы обменялись взглядами — короткими, яростными. Я смотрел на него, пока он не прошел дальше, вглубь вагона, и не скрылся из виду, поднявшись по лестнице.

Началась посадка.

Проводники разводили пассажиров по местам. Ко мне подошел высокий, с седыми бакенбардами, попросил документы, сверился со списком.

— Следуйте за мной.

Он повернулся, прошел вперед. Я двинулся за ним.

Меня провели на второй этаж, в конец коридора. Купе было небольшим, но чистым и, что главное, для меня одного. Статус студента особого набора и тут обеспечил меня привилегиями.

Мягкий диван, раскладывающийся в кровать, стол, собственная туалетная комната с душем, шкаф для одежды. Почти что квартирка, разве что без кухни.

— Располагайтесь, — сказал проводник. — Отправление в двенадцать.

Он вышел, закрыв за собой дверь.

Я сбросил рюкзак на диван, прислонил топор к стене. Вышел обратно, спустился на первый этаж, нашел своих ребят. Им предстояло ехать в общем вагоне. Вирру, к сожалению, и вовсе в грузовом — буквально в клетке.

Для гордого и свободолюбивого волка неделя пути до Вязьмы должна была стать настоящей пыткой, но тут уже ничего нельзя было поделать. Спорить о правилах на имперском поезде мне было совершенно не по чину, да и не влез бы здоровенный волчара ни в мое купе, ни тем более к кому-то из ребят в общий вагон.

Общий вагон был полон шума. Червин, когда говорил мне, что этот поезд — исключительно для элиты, конечно, немного преувеличил. Деревянные лавки с тонкими матрасами в три уровня, высокие полки для вещей, узкий проход между ними. Пахло кожей, потом и дешевым табаком.

И при этом, насколько я знал, билеты даже в этот вагон стоили тысячи рублей. То есть благодаря приглашению особого класса я сэкономил на девяти своих спутниках едва ли не половину от того, что получил в качестве премиальных за охоту на Зверей.

Пудов и остальные уже заняли места согласно билетам. По крайней мере, так как они все были приписаны ко мне сопровождающими, им организовали койки в одном вагоне.

Впрочем, удрученным тем, что придется ехать отдельно, никто не выглядел.

Во-первых, потому, что они, как и я, в принципе видели поезд и собирались ехать на нем впервые в жизни. Так что для них сейчас сколь угодно суровые условия с лихвой окупались самим фактом поездки, что уж говорить о такой мелочи, как места в разных частях вагона.

Во-вторых, потому, что я был уверен: Пудов уже сегодня путем уговоров и тонких манипуляций организует если не на всех места в одном ряду, то по крайней мере для большинства.

— Все в порядке? — спросил я, садясь рядом с Пудовым, уже убравшим свои вещи на полку.

— Конечно. Сам как разместился?

Я описал свое купе.

Гриша присвистнул:

— Недурно! Но, знаешь, мне тут даже нравится. Я уже успел новые знакомства завести и за час узнать столько новостей, что пересказывать их буду полтора! Вон, — он кивнул на соседей, где сидела компания молодых людей лет тридцати с небольшим: судя по костюмам, видимо, какие-то чиновники, — мне уже рассказали, где в Вязьме лучшие трактиры и где можно подогнать по фигуре костюм.

Я кивнул. Прошелся по всем остальным, убедившись, что все в порядке, потом сходил к Вирру. Волк лежал на полу клетки, грызя зубами стальные прутья. Не столько потому, что реально собирался сбежать, сколько в качестве протеста.

— Ну потерпи, дружище, — вздохнул я, садясь на пол рядом с клеткой и гладя его по голове через решетку. — Я понимаю все, но правила есть правила. Когда поедем обратно в Мильск, чтобы такого не повторилось, нам просто надо будет стать достаточно сильными, чтобы самим пробежаться по территориям Зверей.

Волк, уловив в моем голосе некоторую толику насмешки, недовольно фыркнул и убрал голову из-под руки.

— Ну ладно, не дуйся, — хмыкнул я, вставая. — Как тронемся — принесу тебе мяса.

Это обещание растопило волчье сердце и, лизнув меня на прощанье в руку, Вирр отвернулся к стене и засопел, видимо, решив, что во сне нужный момент наступит раньше.

Я вернулся в свое купе.

В итоге погрузка заняла около часа. Проводники сновали по перрону и по поезду, проверяли билеты, сверяли списки, помогали с вещами — подхватывали чемоданы, закидывали на верхние полки, подталкивали замешкавшихся пассажиров.

Кто-то из кандидатов, судя по крикам, забыл свои документы. Благо у Елены были при себе копии всех приглашений и ему не пришлось оставаться в Шуйске. Незадолго до отправления в дверь моего купе постучали. Проводник разносил чай в маленьких стаканах с металлическими подстаканниками.

Я сидел за столом, держа стакан обеими руками, и смотрел из окна, как суета постепенно затихает. Перрон стремительно пустел. Кто-то еще прощался у вагонов, держась за руки, но таких оставались единицы.

Потом раздался гудок. Долгий, низкий, он прокатился над перроном, заставил вздрогнуть тех, кто стоял ближе к составу. Через пять минут по корпусу прошлась дрожь и послышалось шипение, как от сотни змей, — это закрывались двери.

Еще через пять минут гудок повторился. Где-то впереди что-то лязгнуло, поезд дернулся — медленно, почти незаметно, — и перрон поплыл назад.

Я все смотрел в окно. Лица провожающих, руки, машущие на прощание, — все уменьшалось, таяло, исчезало. Женщина в платке бежала за поездом до самого конца перрона, кричала что-то, но слов не было слышно.

Потом перрон кончился, и потянулись улицы Шуйска, огороженные от железной дороги высокими каменными заграждениями. Где-то на заборе висело выцветшее объявление, кто-то вывешивал белье на балконе. Заборы, редкие деревья, мостовая, сменяющаяся булыжником.

Город кончился быстро. Поезд проскочил внешнюю стену и сразу пошел лес. Густой, темный, с редкими просветами полей.

Я откинулся на спинку дивана, закрыл глаза. Поезд покачивало на стыках рельсов ритмично, убаюкивающе. Мысли текли медленно, в полудреме — все-таки я с пяти утра был на нервах, и теперь меня откровенно клонило обратно в сон.

Чуть больше года назад я был никем. Сирота, чучело, бесталанный, обуза. Тетя Катя кормила, чтобы я не загнулся от работы. Федя бил при каждом удобном случае, а я терпел, потому что не мог ответить. Фая презирала, не считая даже человеком.

Единственное, что у меня было, — упрямство. И голод, который не давал сдохнуть. Голод на то, чтобы быть кем-то, а не вещью, которую можно пинать.

Ночью с двадцать пятого на двадцать шестое июня меня привязали ночью к дереву в лесу. Потом выяснилось, что тетя Катя упросила сотника послать за мной людей — не забыла.

Но честно говоря, я не сомневался, что, пропади я в пасти какого-нибудь Зверя тогда, до того как, благодаря прогрессу в Практике, подтолкнул тетю Катю к осознанию моей для нее ценности, о моей смерти в деревне забыли бы уже через несколько дней, а то и вовсе на следующий же день.

А теперь, двадцать первого августа, спустя, грубо говоря, четыреста дней, я ехал в Вязьму, поступать в академию. С наградой за первое место; с деньгами, которых хватило бы, чтобы купить половину моей деревни, если не всю ее; с силой, о которой тогда не смел мечтать.

Четыреста дней, отделяющие жизнь недочеловека и чучела от жизни человека, которому достаточно дернуть за шнурок, чтобы уже через пять минут в дверь постучался проводник имперского поезда, готовый выполнить почти любую мою просьбу.

Правда, жизни того Сашки и этого Александра Червина разделяли не только дни календаря.

Сева, который бросился под удар, чтобы прикрыть меня, когда Маг с ледяной саблей пошел в атаку. Петр, который держал строй и погиб, защищая товарища, пока я сражался с Большим. Другие ребята, которые погибли в войне с Сизыми Воронами, в разборках с Лисьим Хвостом, в сражении с Роканиксами. Я не смог их уберечь. Я запомнил их лица, имена, голоса, выжег их в памяти. Но это никого не могло вернуть.

Аня. Любовь, тепло, надежда на лучшую жизнь, непередаваемый восторг обладателя Духа, которые я ей дал, а потом разом отобрал все это, потому что принимал решения, не думая о далекоидущих последствиях.

Звездный, отдавший свою жизнь, чтобы я смог спастись.

Открыл глаза. Поезд шел ровно, мягко покачиваясь. За окном проплывал лес — сосны, березы, редкие ели. Иногда — скошенные поля с копнами сена. Иногда — холмы, уходящие к горизонту, поросшие кустарником. Небо было высоким, чистым, без единого облака.

Впереди была Вязьма. Академия. Новый этап, новые испытания, новые враги. Возможно, новые союзники. И наверняка — новые потери. Я уже понял, что это неизбежно, хотя и никак не мог принять.

Я смотрел в окно, на леса, которые мелькали за стеклом, и думал, что готов ко всему. Потому что выдержал все, что было до этого. И не собирался останавливаться.

Глава 18

Поезд шел быстро, но плавно, так что я без каких-либо проблем сходил Вирру за мясом в вагон-ресторан. За окном тянулись поля, потом леса, потом снова поля — все то же, что я видел по дороге из Шуйска в лагерь, только масштабнее. Накормив волка, я сидел у окна, смотрел, как мелькают деревни, тракты, редкие всадники.

В купе было тихо. Дверь отъехала в сторону. Проводник — мужчина лет пятидесяти — просунул голову.

— Чай еще будете?

Я кивнул. Он зашел, поставил на стол поднос с несколькими стаканами и заварным чайником. Пар поднимался над носиком.

— Первый раз? — спросил он, разливая кипяток.

— Да.

— Волнуетесь?

Я подумал. Волнение было, но не то, от которого подкашиваются ноги. Скорее тяжесть в груди, когда видишь что-то, что не укладывается в голове.

— Непривычно, — выразил одним словом свое состояние.

Он усмехнулся.

— Это нормально. Я двадцать лет туда-сюда езжу, а все равно каждый раз мандраж. Особенно когда Стену проезжаем. Уже семьсот лет стоит, а все как будто вчера построили. Невероятно, конечно.

— Семьсот?

— По документам. А по слухам — и того больше.

Он поставил стакан в подстаканнике передо мной, подвинул блюдце с куском сахара. Забрал поднос, кивнул на прощание и вышел. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком.

А я снова повернулся к окну.

Стена показалась спустя пару часов. Я встал, прижался лицом к стеклу. Зрелище, как и сказал проводник, было невероятным.

Она поднималась из земли и уходила в небо — ровная, серая, монолитная. Насколько хватало глаз, она тянулась в обе стороны без единого разрыва, уходя за горизонт.

Я не видел ее края и не мог представить, как можно построить такое. Это было не сооружение — это была сама земля, поднятая человеческими руками на высоту, которую не осилит ни одно дерево.

Более того, в духовном зрении Стена светилась. Глубоко внутри, будто в толщу камня были вплавлены тысячи тонких жил, пульсирующих энергией. Я смотрел на это и не понимал, как осмыслить, сколько же силы вложено в один только этот участок.

Мысль о том, что за ней — земли, где Звери вроде того лиса водятся стаями и живут твари в десятки раз сильнее, заставила все внутри сжаться. Я видел Зверя уровня Камня Духа, знал, на что они способны. А за этой стеной их были сотни. Тысячи.

Поезд замедлился. Створки ворот — две массивные конструкции толщиной в несколько метров, каждая из которых сама по себе могла стать частью какой-нибудь другой стены, — начали медленно, будто нехотя расходиться.

По их поверхности пробегали голубоватые разряды, воздух начал дрожать от напряжения, а мелкие камешки на насыпи подпрыгивали и откатывались в сторону. Как раз, когда щель стала достаточной, поезд нырнул в темноту тоннеля, и на несколько секунд стекло почернело. Потом мы вынырнули с другой стороны.

Скорость сразу упала. Я смотрел на рельсы и на то, что их окружало. Вдоль путей тянулись не стены, а частокол — металлические штыри высотой с пятиэтажный дом, вбитые в землю через равные промежутки. Между ними — пустота, но воздух над штырями дрожал, будто нагретый.

Через каждые двести метров — вышки. Металлические, ажурные, с площадками наверху. На площадках — сферы. Они висели в воздухе, не касаясь опор, и светились ровным, пульсирующим светом.

Включил духовное зрение и почувствовал, как по спине пробежал холодок. Энергия внутри сфер была такой, что даже Магу Третьего Круга оставалось только тихо курить в сторонке. И она не просто копилась, а ждала, готовая выплеснуться в любую секунду.

По землям Зверей поезд и дальше шел медленно, будто крался. И я не раз, глядя в окно, видел, как из леса, который начинался в сотне метров от частокола, выходили Звери.

Огромные. Один — медведь, покрытый костяными пластинами, с глазами, горящими желтым. Пластины налезали друг на друга, как черепица, на боках висели клочья шерсти. Он переставлял лапы тяжело, будто каждое движение давалось с трудом.

Другой — нечто, похожее на кабана, но с шестью ногами и клыками, торчащими из пасти как копья. Клыки были белыми, гладкими, без сколов. Он шел, низко опустив голову, и то и дело рыл землю перед собой, оставляя борозды глубиной как минимум в локоть.

Третий — птица, чей размах крыльев превышал десяток метров, когда она пролетала над лесом. Перья на ее крыльях были не гладкими, а рваными, будто опаленными, и на концах каждого торчали жесткие костяные наросты.

И так далее, и так далее…

Они подходили и подлетали к рельсам, останавливались у границы, за которой начинались штыри. Медведь шагнул вперед, и в тот же миг с ближайшей вышки ударил разряд. Голубая молния, плотная и длинная как пика, врезалась ему в грудь.

Зверь отшатнулся, взревел, но не упал. Сделал еще шаг — и разряд ударил снова, сильнее. На этот раз медведя отбросило, он перевернулся, ломая кусты, и замер на несколько секунд, тяжело дыша. Потом поднялся и побрел обратно в лес, оставляя на земле черные подпалины.

Птица спикировала к частоколу. Ее крылья задели штыри, и воздух взорвался. Сразу несколько вспышек ударили в нее, и она, охваченная голубым пламенем, рухнула в лес, ломая деревья. Я слышал треск сучьев, глухой удар, потом — тишину.

Поезд шел дальше. Лес вокруг менялся. Деревья становились выше, толще. Их кроны смыкались так, что солнце почти не пробивалось к подножиям, но света все равно хватало — он шел ото мха, от листвы, от самих стволов, покрытых светящимися пятнами.

Листья некоторых деревьев тут были размером с человека, цветы на полянах качались, будто фонари. Один такой — красный, с лепестками, закрученными в спираль, — был выше двухэтажного поезда. Я смотрел на него круглыми глазами, пока он не скрылся из виду.

Дух ускорял развитие всего. Я знал это, но никогда не видел воочию. Здесь, на территориях Зверей, где энергия била ключом, даже растения становились чудовищными.

Я сидел у окна, смотрел на этот мир, который был страшнее и больше всего, что я мог себе представить, и думал о том, что люди, построившие эту дорогу, эти стены, эти вышки, должны были быть либо безумцами, либо обладать силой, о которой я не имел понятия.

За окном мелькнула очередная вышка, сфера на ней полыхнула, отбрасывая от рельсов очередного Зверя. Я откинулся на спинку дивана, закрыл глаза. Надо было немного перевести дух от настолько невероятных картин.

* * *

В поезде нечем было занять руки. Топор стоял в углу купе, но не доставать же его здесь, в замкнутом пространстве. Слишком мало места, чтобы размахнуться. И тем более не стоило практиковать позиции пятой главы, когда вокруг шастало столько народу, пусть даже дверь в купе закрывалась на замок.

Из тренировок оставалось только пламя, причем только алое, но без смены вида деятельности даже мне процесс повторения одних и тех же манипуляций — снова и снова, десятки и сотни раз — довольно быстро наскучивал.

Тем не менее я ни в коем случае не думал о том, что неделя в поезде — это потерянное время.

Книги, которые успел набрать в Шуйске, лежали стопкой на дальнем углу стола. Я взял верхнюю — «История Империи от основания до наших дней», толстый том в твердом переплете с выцветшим золотым тиснением на корешке.

И не только история. Книги по исследованиям Духа, где описывалась специфика магии и магических техник, география Вяземского уезда и в целом планеты Смоленск-2, разумеется математика, русский язык, литература — я читал все подряд.

Пока что у меня не было даже минимального понимания о том, как будет проходить учеба в Академии. И хотя ее главным профилем была подготовка сильнейших боевых Магов уезда и даже планеты, очевидно, что учили там не только магии.

А у меня не было школьного учителя, который вложил бы в меня основы. Все, что знал, я выучил сам. И этого было до смешного мало.

Когда голова начинала кипеть от дат, правил и формул, я выходил в коридор, прохаживался по вагону. Поезд был большим, людей много — будущие студенты составляли лишь малую их толику.

Правда, я не был настолько общительным и раскрепощенным, как Пудов, чтобы заводить знакомства со всеми подряд. Мне нужен был хоть какой-то повод, нечто общее, за что можно было бы зацепиться.

А после того, чем закончился экзамен, и тем более после того, что случилось на перроне в Шуйске, большинство будущих студентов при виде меня просто делали вид, что не замечают, а то и вовсе разворачивались и уходили.

Я понимал. Железные правили Вязьмой. Их род был тем, с кем никто не хотел ссориться, даже просто здороваясь с их врагом. Так что не навязывался. Кивал, уходил, возвращался в купе к книгам.

Но были и те, кому все равно.

Илья и его друзья держались рядом. Мы вместе прошли экзамен, они лжесвидетельствовали в мою пользу (хотя даже теперь все четверо продолжали утверждать, что действительно видели Виктора с дружками в тот день и никакого вранья не было).

Так что они вчетвером или по очереди были частыми гостями у меня в купе.

Потом появился Симеон.

Он ехал в общем вагоне, но выше классом, чем тот, где разместили Пудова и ребят. Тут в каждом ряду было только по четыре места — по два с каждой стороны, — куда больше пространства, намного более удобные и широкие кровати.

Один раз, когда я проходил мимо, он, просто сидевший и смотревший в окно, остановил меня и спросил:

— Ты ведь тот, кто занял первое место?

Я кивнул. Он усмехнулся:

— Правильно сделал, что не прогнулся под того парня из Железных.

Мы разговорились. Симеон был сиротой — без рода, без богатой семьи, вырос в детдоме. Правда, это был детдом в Шуйске, активно спонсируемый Громовыми ради улучшения имиджа рода, так что голодать парню не приходилось.

Тем не менее все, что у него было, — личный талант и старые фамильные записи о магической технике, доставшиеся от погибших родителей. И лишь с этим он добрался до поздней стадии Сердца, сравнявшись по силе с Катериной, которую считали гением из гениев.

Правда, сейчас Симеону был уже двадцать один (ограничение по возрасту считалось на момент начала экзамена, то есть первого июля, а его день рождения был пятнадцатого), то есть он был старше Катерины на полтора года, а при определении таланта и потенциала иногда были важны даже не года, а месяцы.

Тем не менее то, что он достиг этого уровня сам, лишь с небольшой поддержкой от детдома, администрация которого изредка доставала ему эликсиры невысокого качества, было все равно поразительно. На экзамене он занял пятое место, набрав несколько тысяч баллов.

Симеон смотрел на мир с той же настороженной надеждой, что и я. И, еще больше чем мне, ему было плевать на Железных, поскольку даже они бы не опустились до того, чтобы мстить парню через детдом, а в остальном у него не было никаких слабых мест в плане личных связей.

Еще одной моей новой знакомой стала Светлана Хмельницкая. Я помнил ее: девушка из особого класса держалась отдельно, ни с кем не сближалась. В поезде она оказалась в соседнем со мной купе — так и познакомились.

Ей на Железных было плевать, потому что ее семья находилась в другом уезде. Почему ее отправили учиться в Вязьму, а не в «родной» Гжатск, она не рассказывала, но дело явно было в каких-то семейных тайнах, так что я не лез.

Раза, наверное, три за всю поездку мы коротали вечера в ее купе: пили чай с печеньями и говорили о предстоящей учебе. Светлана была спокойной, рассудительной, и с ней было легко общаться.

— Говорят, в академии есть кружки, — сказала она как-то раз, глядя в окно. — Борьба, теория магии, артефакторика и так далее. Можно выбрать дополнительные занятия, но только два кружка на весь курс.

— Ты уже решила, что выберешь?

— Еще нет. А у тебя есть какие-то идеи?

— Я про это только узнал, — хмыкнул в ответ, — не торопи меня.

Она кивнула, и мы замолчали, думая каждый о своем.

Последним новым знакомым стал человек, которого я встретил в вагоне-ресторане. Он сидел за столом, окруженный стопками книг и рукописей, и что-то писал в тетради, не поднимая головы. Когда я проходил мимо, один из пассажиров за соседним столиком, видимо, узнал его, и громко спросил:

— Евгений Игоревич, вы опоздали на поезд?

Тот поднял лицо, растерянно огляделся и ответил:

— Да, к моему большому сожалению.

Я остановился, заинтересованный. Он заметил мою заинтересованность, а потом, похоже, заметил и форму академии. Мы разговорились.

Выяснилось, что Евгений Игоревич — профессор истории из Имперской Академии. По идее он должен был приехать в Вязьму заранее, на предыдущем поезде, но из-за рассеянности проспал отправление.

И судя по его виду, такое случалось с ним регулярно. Очки сидели криво, галстук съехал набок, на пиджаке — пятно от чернил. Дядька явно был человеком науки, максимально далеким от приземленного мира, в котором жили все остальные.

Тем не менее общаться с ним было приятно: он не умничал, не вел себя отстраненно или высокомерно. Часто забывался и уходил в пространные лирические отступления, начиная рассказывать о великих деятелях прошлого, войнах, легендарных Магах и всем таком. Но, видимо в силу профдеформации, получалось у него это настолько красочно и интересно, что такие вставки, подчас растягивавшие диалог в несколько раз, нисколько не напрягали и даже, наоборот, хотелось их слушать еще и еще.

Вероятно, продлись путешествие месяц или еще дольше, этого набора попутчиков мне бы не хватило, и я так или иначе нашел бы кого-нибудь еще. Однако, хотя в землях Зверей поезд и двигался едва ли со скоростью пятнадцати километров в час, из-за отсутствия остановок почти две тысячи километров до Вязьмы были преодолены меньше чем за неделю.

Двадцать восьмого августа поезд замедлился еще больше. Я оторвался от книги, посмотрел в окно. За ним снова была Стена — такая же огромная, такая же древняя, как та, что мы проезжали неделю назад. Створки ворот разошлись, поезд нырнул в тоннель, и через минуту мы уже были по ту сторону. Снаружи потянулись поля, деревни, леса, и поезд снова прилично разогнался.

Но к концу дня опять начал сбавлять ход — на этот раз окончательно.

Мне было очень интересно посмотреть на Вязьму, однако, кроме пригорода (я впервые видел, чтобы обычные дома стояли не внутри городской стены), разглядеть ничего не получилось. После того как мы въехали в арку ворот в городской стене, поезд до самого вокзала ехал по освещенному фонарями тоннелю, ни разу не вынырнув на поверхность.

И вот, наконец, вокзал Вязьмы. С рюкзаком за плечами и с Вирром у бедра (хотя с его нынешними размерами, пожалуй, правильнее было бы говорить «у плеча») я вышел на перрон и замер.

Здание вокзала уходило вверх куполами и колоннадами, которые я с трудом мог охватить взглядом. Колонны были из темного камня с белыми прожилками, навершия — из блестящего металла.

Мраморные полы блестели под ногами, отражая свет ламп, висящих под высоким потолком на толстых цепях. В самом центре зала стояла статуя — человек в длинной мантии, с поднятой рукой, из которой бил фонтан. Вода стекала по пальцам и падала в бассейн, дно которого было усеяно медяками.

Люди шли мимо — сотни, тысячи, — торопились, несли чемоданы, перекрикивались, смеялись. Я стоял среди них, чувствуя, как меня толкают, обходят, не замечают, несмотря даже на огромного волка. Гул голосов, стук колес, объявления по громкой связи — все сливалось в сплошной шум, от которого начинала болеть голова.

Вирр прижался ближе, тихо рыча на прохожих. Я положил руку ему на загривок, успокаивая.

Вокзал в Шуйске казался большим. Но этот был несравнимо больше. Таблички на стенах указывали направления — двадцать пять волостей, а также центры соседних уездов и, разумеется, столица.

И если в волости поезда уходили довольно редко, то вот сообщение между уездами — по крайней мере, насколько я мог понять из тех же объявлений — было крайне оживленным, а в Смоленск Красный поезда и вовсе уходили каждые два-три часа. Я смотрел на список, и голова шла кругом. По сути, отсюда можно было уехать куда угодно. В любой конец планеты.

— Саша!

Голос Ильи. Он махал мне от других дверей поезда, рядом с ним стояли его товарищи и Симеон. Я кивнул, двинулся к ним.

— Как тебе? — спросил Илья, широким жестом показывая на все вокруг.

— Поразительно, — только и смог выдать я.

— Согласен, — протянул он. — Просто нет слов. Даже не могу представить, насколько красив столичный вокзал. И тем более сама столица.

— Если будем хорошо учиться, возможно, нам доведется это узнать, — произнесла, подходя, Света.

— Ты о чем? — поднял бровь один из товарищей Ильи.

— Не знаете? После третьего курса есть возможность подать заявку на участие в конкурсе на поступление в Императорский Магический Университет. Если выиграешь, то вместо четвертого курса в Вязьме у тебя будут четвертый и пятый курс в столице.

— Э-э-э, — протянул Симеон. — Еще лишний год учиться?

— С учетом того, что ИМУ — лучшее образовательное учреждение планеты, думаю, найдется очень мало людей, которые думают как ты, — улыбнулся Света.

Илья хотел что-то добавить, но к нам подошел один из помощников Елены Громовой.

— Пойдемте, нас уже ждут.

Глава 19

Быстро и организованно сто пятьдесят студентов и еще примерно столько же сопровождающих, приписанных к студентам особого набора, сгруппировали в одну толпу, и все вместе мы двинулись к выходу.

Вокзал провожал нас эхом шагов, чужими разговорами, запахами еды из буфетов, которые тянулись вдоль стен. Кто-то из студентов задержался у лотка с пирожками — его окликнули, и он догнал колонну, жуя на ходу.

Я шел, стараясь не вертеть головой, но получалось плохо. Каждый раз, когда думал, что увидел все, взгляд находил что-то новое. Сводчатый потолок с росписью — сцены охоты на Зверей, битвы у Стены, императоры в коронационных мантиях.

Часы над главным входом — огромные, с золотым циферблатом и стрелками, которые двигались беззвучно, но я чувствовал, как от них исходит слабая пульсация Духа. Даже часы здесь были пропитаны магией.

Нас и правда уже ждали. Когда вышли из одних дверей вокзала, оказалось, что из здания мы еще не вышли, а просто попали на огромную крытую площадь перед ним, где стояло множество работающих на Духе небольших автомобилей, а также многоместных экипажей.

Как раз к группе таких, стоящих чуть в стороне от выхода, Елена нас и повела.

Экипажи — похожие на те, что были в Шуйске, но больше, с более гладкими и обтекаемыми формами, а также окрашенные в серо-стальной с алыми вкраплениями цвет, как на гербе Железных.

Они стояли ровным рядом, открытые двери ждали пассажиров. На боку каждого по два герба: двуглавый орел с мечом и скипетром — императорской семьи, и еще один, со скрещенными на фоне окровавленного щита мечом, копьем и топором — гербом рода Железных.

Рядом с экипажами стояли мужчины и женщины в строгой форме. Темно-синие мундиры, высокие воротники, нашивки на рукавах. У головного экипажа стоял мужчина лет сорока с сединой на висках, держа планшет с прикрепленными к нему листками.

— Как и перед экзаменом, — громко объявила Елена, — головной экипаж для кандидатов особого набора, следующие пять для кандидатов обычного набора, а следующие пять — для сопровождающих. Распределяйтесь организованно, отрудникам Академии перед входом в экипажи показывайте свои документы и дожидайтесь, когда вам разрешат сесть. Не торопитесь: занятия начинаются только через три дня! Мы еще увидимся на вашей вступительной церемонии, но все равно я заранее желаю вам всем удачи и успехов в учебе!

Раздались нестройные голоса благодарности. Я ничего не крикнул, но, поймав взгляд Елены, вежливо и низко склонил голову в знак благодарности за то, что она помогла мне в разбирательстве с Юрием и тем более за то, что спасла во время посадки на поезд. Она улыбнулась и кивнула в ответ.

Повернувшись к своим, я кивнул Грише, который стоял вместе с остальными ребятами чуть в сторонке. Он кивнул в ответ, улыбнулся — напряженно, но бодро. Остальные бойцы тоже держались с некоторой оторопью, но все же вполне уверенно.

Мы разошлись. Я в числе первых забрался в экипаж, отдав носильщику свой рюкзак и дождавшись, когда проверят мои документы и документы Вирра. Волк, несказанно довольный тем, что его выпустили из клетки, но достаточно умный, чтобы пока что не беситься, залез в экипаж, забравшись в самый его конец, и улегся прямо поперек пяти соединенных между собой сидений. Я втиснулся на место у окна, подвинув его здоровенную башку.

Когда на площади не осталось никого из Шуйска, двери экипажей закрылись и колонна тронулась. Я прижался лицом к стеклу, когда мы выезжали с крытой части на улицу.

Город открывался медленно, будто нехотя, но то, что представало взгляду, выглядело совершенно фантастически для человека, который всего три месяца назад жил в Мильске, а год назад — и вовсе в глухой деревне.

Улицы были шириной в несколько экипажей — по таким можно разъехаться четырем повозкам сразу, — а по бокам от них располагались еще и тротуары для пешеходов. Дома тянулись вверх этажей на десять, а когда и пятнадцать, и на их стенах сверкали зеркальные стекла, отражая вечернее небо. Я смотрел на них и не понимал, как такие окна можно выдуть, как их можно вставить в рамы, как вообще построить здание, которое не развалится под собственной тяжестью.

Фасады были разными. Одни — гладкие, из светлого камня, с колоннами и лепниной. Другие — кирпичные, с коваными балконами. Третьи — стеклянные, почти прозрачные, так что я видел сквозь стены комнаты, лестницы, людей, сидящих за столами.

По мостовым сновали машины. Самодвижущиеся экипажи, которые в Мильске можно пересчитать по пальцам, здесь были повсюду. Они обгоняли друг друга, резко сигналили, ныряли в подземные проезды, выныривали с другой стороны. Ни следа лошадей. Только ровный гул моторов и свет фар, разрезающий сумерки.

Вывески горели. Буквы светились красным, синим, зеленым, складываясь в названия магазинов, ресторанов, гостиниц. Одна вывеска шла вдоль всего фасада: буквы переливались, складывались в слово, разбегались, снова складывались. Витрины были полны вещей, которых я не мог себе представить. Одежда на манекенах — мужских и женских, в таких позах, будто они шли, сидели, разговаривали. Обувь на подставках — каждая пара под своим светом. Книги в переплетах из кожи и металла, с золотым тиснением. Какие-то приборы, назначения которых я не понимал.

Люди шли по тротуарам быстро, не оглядываясь по сторонам. Для них это было обыденностью.

Женщина в длинном платье вела под руку мужчину в военном мундире с нашивками. Двое парней в кожаных куртках стояли у входа в подземный переход, курили, смеялись чему-то. Мальчишка лет десяти бежал по тротуару, волоча за собой игрушечную машинку на веревке — она прыгала по камням и моргала огоньками.

Я смотрел и не мог наглядеться.

В экипаже кто-то из студентов что-то говорил, но я не слушал. Собственно, разговоры все были примерно одного содержания: «Ну ты посмотри, какая красота». Наверное, только один человек во всем экипаже, не считая его водителя и Елены, которая наверняка бывала в Вязьме раньше, не впечатлялся видами. Разумеется, Юрий, для которого Вязьма была родным городом.

Я смотрел на этот город, который был больше, богаче, громче всего, что я видел в жизни. Роскошь и грязь здесь соседствовали на одной улице: мраморные фасады и облупившаяся штукатурка, сияющие витрины и темные подворотни, экипажи, которые, наверное, стоили больше, чем вся Червонная Рука, и нищие, сидящие у стен с протянутой рукой.

У одной из таких подворотен я заметил девушку. Она сидела, прижавшись спиной к стене: в грязной одежде, с пустой миской перед собой. Ее лицо было бледным, глаза — закрытыми. Мимо проходили люди, и никто не останавливался.

Я смотрел на нее, пока экипаж не повернул за угол.

Город давил. Не страхом или враждебностью, а масштабом. Поймал себя на мысли, что в этой толпе, среди этих зданий, я чувствую себя меньше, чем когда-либо.

Мальчишка из деревенской глухомани. Бандит из заштатного Мильска. Человек, чья жизнь стоила здесь не больше, чем монета, упавшая в лужу.

Страха не было. Только спокойное понимание, что это мой новый мир. Я не знал его правил, не знал, кто здесь враг, кто союзник, кто просто пройдет мимо. Не знал, сколько времени понадобится, чтобы стать здесь своим.

И на самом-то деле мне это не нужно. Придя в Мильск из деревни, я не стал «жителем Мильска». Я приспособился к жизни в том городе, да, но остался самим собой.

И насколько бы Вязьма ни была больше Мильска, здесь я хочу что бы было так же.

Экипаж петлял по улицам, сворачивал, и я давно перестал понимать, где мы находимся. За окном мелькали дома, магазины, скверы, но я смотрел уже не так жадно — голова шла кругом от обилия нового.

Каждый раз, когда мне казалось, что начинаю привыкать, находилась деталь, которая сбивала с толку: на перекрестке статуя всадника в три человеческих роста с мечом, направленным в небо; мост, перекинутый через улицу, соединяющий два здания на уровне пятого этажа; подземный переход, из которого выходили люди, а экипажи проезжали сверху, и все это двигалось, гудело, светилось.

Потом начался подъем. Экипаж замедлился, колеса зашуршали по более гладкому покрытию. Я выглянул в окно — мы въезжали на холм. Улица здесь была шире, дома стояли реже, и между ними виднелись ограды, деревья, газоны.

— Сейчас увидите, — сказал представитель академии, сидевший впереди.

Он не обернулся, но голос звучал так, будто говорил это каждый год с одним и тем же спокойствием.

И я увидел.

Сначала даже не понял, что это академия. Слишком огромной она казалась, слишком нереальной.

Здания тянулись вверх — многоэтажные, с башнями, шпилями, витражами, которые горели в свете вечерних фонарей. Их было много, они стояли плотно, но между ними угадывались парки, фонтаны, мощеные дорожки. Все это занимало пространство, в котором можно было разместить Мильск целиком. Несколько раз.

Главный корпус, видимый даже с самой окраины, уходил вверх, кажется, на все двадцать этажей. Его фасад был выложен светлым камнем, который в свете фонарей казался золотистым.

Ворота перед нами раскрылись. Над ними — герб Империи, выкованный из темного металла и вставленный в каменную арку. Я смотрел на него, чувствуя, как внутри что-то тяжелеет. Мы въехали внутрь.

Вскоре заметил, как от нашей колонны отделились пять последних экипажей и свернули на боковую дорогу, уводящую к окраинным зданиям. Похоже, сопровождающие жили не там же, где полноценные студенты. Проводил взглядом, но ничего не сказал. Они найдутся позже. Сейчас не до того.

Через какое-то время и наш экипаж замедлился. В окно было видно, что мы въезжаем на площадку перед пятиэтажным зданием, за которым угадывалось еще несколько таких же, стоящих в ряд с небольшим смещением.

Представитель поднялся, опираясь на спинку сиденья.

— Слушайте внимательно, — его голос был ровным, без лишних эмоций. — Студенты каждого курса делятся на пять классов. Пятый класс — те, кто на экзамене занял место ниже пятидесятого. Четвертый — с двадцать шестого по пятидесятое. Третий — с одиннадцатого по двадцать пятое. Второй — с четвертого по десятое. Первый класс — только трое. Те, кто занял призовые места. Как вы уже могли догадаться, чем выше класс, тем лучше условия проживания, больше возможности для обучения, выше внимание преподавателей и так далее и так далее.

Я слушал, и внутри поднималось удовлетворение. Если бы просто набрал сто баллов, как планировал сначала, сейчас я был бы в пятом классе. Худшие условия, худшие преподаватели, общага на окраине. Все, что я делал в лесу, весь риск, вся кровь, — это вытащило меня сюда. В первый класс.

— Чем выше класс, — продолжал представитель, — тем ближе общежития к учебному корпусу. Пятый класс заселяется дальше всех. Первый — в парке у главного здания.

В экипаже зашевелились. Кто-то выдохнул с облегчением, кто-то, наоборот, напрягся.

— Возможно, кто-то из вас не помнит или вообще не знает, какое место занял, но не переживайте. Сейчас я назову фамилии тех, кто попал в пятый класс и сейчас выйдет. Итак, — он взял свой планшет с бумагами, пробежался глазами по списку, — Елизавета Архипова и Борис Надатский. — Двое названных встали и, явно смущенные, направились к выходу. — Кстати, с учетом того, что вы тут — студенты особого набора, — произнес представитель, явно не собираясь щадить этих двоих, — попадание в пятый класс — это большой позор. Очень надеюсь, что с вами это произошло по случайности и что после полугода обучения, когда случится перераспределение классов, вы подниметесь выше.

Только после этого он отошел с прохода, позволяя красным как раки и пристыженным ребятам выскочить из экипажа на улицу. В окно я увидел, как им отдали их поклажу, указали на здание в отдалении, и они пошли, оглядываясь.

Из других экипажей тоже высаживали людей, и, когда закончили, экипажи тронулись дальше.

— А расскажите, пожалуйста, про это перераспределение, — подала голос Света.

Представитель, который так и остался стоять в проходе, хмыкнул. Ему явно не хотелось лишний раз раскрывать рот. По крайней мере, не для того, чтобы над кем-то поиздеваться. Но вопрос был действительно важный, так что он не стал его игнорировать.

— В Академию каждый год поступает около четырех тысяч человек, плюс-минус. При этом на второй курс перейдут только две тысячи.

Он сделал небольшую паузу и продолжил:

— Объясню на примере первого класса. Сейчас первый класс первого курса — это восемьдесят человек. В середине учебного года, после зимних экзаменов, студенты, набравшие недостаточно баллов, чтобы оставаться в первом классе, будут переведены в класс ниже. Количество студентов в первом классе после Нового года сократится с восьмидесяти до шестидесяти пяти. А в конце года, после еще одного перераспределения, это число уменьшится до пятидесяти. На втором курсе и выше будет введена немного другая система, но вам пока рано об этом думать. Сейчас просто сосредоточьтесь на том, чтобы подняться как можно выше, либо, если вы уже в первом классе, на том, чтобы сохранить свое место.

Пока я обдумывал эту довольно жестокую систему, отбраковывающую фактически половину студентов к концу первого года обучения, колонна экипажей остановилась у общежитий четвертого класса, куда вышло еще двое. Потом у общежитий третьего, куда ушло четверо, считая Свету, и у общежитий второго класса, где вышло пятеро. С учетом того, что во втором классе всего семь мест, было более чем очевидно, что в большинстве своем студенты особого набора не просто так получили свой статус.

И наконец, во всем экипаже остались только представитель академии и трое лучших участников экзамена (ну еще Вирр и водитель).

Я покосился на Катерину. Она сидела у окна примерно в середине салона, смотрела на здания, проплывающие снаружи, и не оборачивалась. Юрий занял место напротив нее, его лицо было спокойным, но я видел, как он то и дело поглядывает на девушку.

Экипаж двинулся дальше, медленно поднимаясь по широкой аллее. С обеих сторон тянулись кусты, подстриженные ровными шарами, за ними — точно так же оформленные деревья. Кое-где в листве горели маленькие фонарики. Потом аллея кончилась, и мы выехали на небольшую площадь.

Здание перед нами было не прямо огромным, хотя я и насчитал в нем аж восемь этажей, но невероятно внушительным. Колонны у входа с резными верхушками. Большие чистые окна, в которых отражались фонари. Фасад украшали фигуры людей и Зверей. Вокруг был разбит сад — аккуратный, с дорожками, посыпанными белым гравием. В центре сада бил фонтан, и его струи в свете ламп казались серебряными.

Это было общежитие первого класса, единственное здание, в отличие от общежитий других классов, делящихся по корпусам, поскольку даже в совокупности со вторым, третьим и четвертым курсами тут не должно было обитать больше двухсот с небольшим студентов.

Нас выгружали быстро, но без суеты. Слуги в безупречной форме — темные мундиры, белые перчатки, идеальная осанка — подошли к каждому за вещами. По сравнению с ребятами, вышедшими у общежития пятого класса, где им просто показали на нужный корпус и сказали: «Идите», — отношение было буквально как небо и земля.

Я смотрел, как они берут многочисленные чемоданы Катерины, тяжелые сумки Юрия, и чувствовал, как внутри шевелится что-то неловкое. У меня почти ничего не было — мешок с книгами, которые набрал в Шуйске, рюкзак с походным снаряжением, который мне стало просто жалко оставлять, да пара смен одежды.

Юрий, проходя мимо, кинул взгляд на мои пожитки, и уголок его рта дернулся вверх. Не сказал ничего, но усмешка была красноречивее любых слов.

Я пожал плечами, не отвечая. То, что мне было неловко, не значит, что я смущен или унижен. Вещи — это определенно не тот критерий, по которому определялось хоть что-то серьезное в этом мире.

Представитель академии, тоже выйдя на улицу, объявил нам:

— Все, что положено для учебы, — форма, учебники, студенческие жетоны — уже доставлено в комнаты. Можете не беспокоиться.

Слуга протянул мне ключ — тяжелый, с медной табличкой, на которой был выбит номер «127». Я взял, взвесил на ладони. Ключ был реально большим и выглядел так, будто открывал не дверь, а ворота крепости.

Вирр встряхнулся всем телом, и шерсть на его загривке улеглась. Он посмотрел на меня, потом на здание общежития, потом снова на меня, как бы говоря: «Да ну его, давай тут, под деревом, смотри как хорошо, а?»

— Идем, — улыбнулся я.

Глава 20

Мы вошли в здание следом за слугой.

Внутри было светло. Лампы под потолком горели ровным теплым светом, который отражался от полированного мрамора. Пол был выложен плитами светло-серого камня, и стыки между ними были такими узкими, что я не смог бы просунуть в них и ноготь.

Широкие коридоры с высокими потолками, из-за чего звуки шагов уходили вверх и гасли где-то под сводами. На стенах — картины в тяжелых рамах. На одной из них Маг в развевающейся мантии держал над головой огненный шар, от которого расходились круги, ломающие строй Зверей. На другой — группа людей в доспехах стояла на Стене, глядя вниз, на черную массу монстров, кишащую у подножия.

Я шел, стараясь не вертеть головой, но получалось плохо. В Мильске даже лучшие дома не выглядели так. Здесь каждая деталь — от резных наличников до бронзовых ручек на дверях — кричала о деньгах, власти и о том, что это место не для простых людей.

Слуга, шедший впереди, не оборачивался, но держался ровно, шаг в шаг, не убегая вперед, но и не приближаясь, и его белые перчатки мелькали в такт движению. И что странно, он не задавал вопросов о Вирре, хотя волк был, мягко говоря, немаленьким.

Его когти цокали по камню, дыхание было ровным, но я чувствовал, как он напряжен — новое место, новые запахи. Мы прошли весь первый этаж насквозь, остановившись почти в самом конце коридора, и только тут слуга остановился и слегка отступил, пропуская нас к двери с тем же номером, что был выбит на ключе.

И только теперь я понял, почему его не смутил Вирр.

Двери были двустворчатыми и почти трехметровой высоты. В такие при желании смог бы залезть даже убитый мною лис Камня Духа, не то что Вирр. Я шагнул внутрь и замер уже не столько от культурного шока, сколько от понимания, что все это — мое.

Комната была большой. Не просто большой — огромной по меркам того, к чему я привык. Высокий потолок, лепнина по краям — листья, цветы, какие-то фигуры. Окно во всю стену, выходящее в сад. Мебель из темного дерева: кровать, письменный стол, шкаф, кресла. Все новое, все блестит.

В углу — лежанка. Огромная, с высокими бортами, застеленная мягкой тканью серого цвета. Рядом — две миски из темного металла. Соответствующего размера, тяжелые, с широкими краями. В одной — вода, чистая, прозрачная, до краев. В другой — стейк. Большой, сочный, разумеется сырой.

Похоже, они подходили к подготовке комнат для студентов, тем более первого класса, с максимальным вниманием.

Слуга подошел к тумбочке у двери, взял что-то, протянул мне. Ошейник. Кожаный, с металлическими заклепками и пластиной, на которой была выбита сложная последовательность точек и линий в несколько рядов. Кожа была мягкой, новой, пахла выделкой.

— Для Зверя, — сказал он спокойно. — Подтверждение того, что он собственность студента. Без этого в учебных корпусах могут возникнуть вопросы.

Я взял ошейник. Слуга поклонился и отошел к двери, видимо, позволяя мне осмотреться без спешки.

Волк стоял посреди комнаты, поводя носом из стороны в сторону. Обнюхал лежанку, поскреб когтями ткань, проверяя. Подошел к мискам, опустил морду к воде, принюхался. Лизнул, чихнул, отступил. Обнюхал стейк.

Потом подошел к окну и замер, глядя на огни города, видневшиеся вдалеке в просветах между деревьями сада. Стекло было чистым, и отражение Вирра в нем выглядело почти живым: такой же огромный, черный, только ненастоящий.

Он обернулся ко мне, потом вернулся к миске со стейком. Поднял голову, посмотрел на меня.

В его глазах был вопрос. Я кивнул, и Вирр принялся за еду.

Пока он ел, я прошелся по комнатам. Апартаменты были рассчитаны на одного человека, но по площади занимали пространство, в котором могло бы уместиться четыре квартиры Червина. Я открывал двери, заглядывал внутрь, и с каждой минутой чувство нереальности только росло.

Гардеробная. С десятками вешалок, полками для обуви, ящиками для мелочей, даже с парой манекенов по углам. Я провел рукой по деревянной перекладине — гладкая, полированная, без единой зазубрины.

На полках лежали запасные простыни, сложенные стопками, и несколько пустых коробок из плотного картона. В углу стоял деревянный ящик с металлическими накладками — для хранения ценных вещей, судя по замку.

Ванная комната. Стены отделаны светлым камнем, пол теплый даже босиком. Я присел, коснулся пальцами — снизу шел ровный, едва заметный ток Духа. Обогрев.

В центре — ванна. Огромная, вделанная прямо в пол; такая, что в ней можно было лежать, вытянувшись во весь рост, и все равно оставалось место. Я повернул кран — из него потекла прозрачная вода. Сразу горячая. Подержал руку под струей, пока кожа не начала краснеть, потом выключил.

Тренировочный зал. Небольшой, но достаточный, чтобы упражняться с любым видом оружия — даже с длинным копьем. Пол покрыт мягким, пружинящим покрытием, которое глушило шаги. У стен — кожаные манекены, усыпанные следами от ударов.

Я коснулся одного — кожа была плотной, внутри набитой песком или чем-то похожим. Для отработки ударов — самое то. На другой стене висело зеркало в полный рост, а под ним — стойка с деревянными муляжами мечей, кинжалов, копий, топоров и молотов разных размеров. Взял один, взвесил на ладони. Баланс подходящий, рукоять обмотана тканью, чтобы не скользил. Но разумеется, для меня слишком легкий.

Спальня. В центре стояла кровать. Я смотрел на нее и не верил своим глазам. Таких размеров, что на ней могли бы поместиться четверо! Сложно было представить, что кому-то такое реально могло понадобиться, а еще кому-то пришло в голову это создать. Белье белое, свежее, пахнущее чем-то цветочным. Подушки взбиты, одеяло откинуто — будто ждали, что я лягу прямо сейчас. У изголовья — тумбочка с лампой, на которой стоял графин с водой и стакан, накрытый салфеткой.

Я подошел к окну, открывавшему вид на сад. Кусты-шарики, гравий, фонтан, огни города вдалеке. Окна и фонари Вязьмы горели до самого горизонта, рассыпанные, как звезды, упавшие на землю. Я различал отдельные здания по свету — высокие башни, длинные корпуса, шпили.

Я смотрел на этот город, на академию и думал о том, что первый класс почти всегда состоит из отпрысков дворянских родов. Для них такие комнаты — норма. Они выросли в домах, где все выглядело так же или даже лучше. Для меня это было чем-то из другого мира.

Мысль о том, что теперь это мое жилье, не укладывалась в голове. В деревне у меня была комната полтора на два метра. В Мильске — маленькая, пусть и уютная квартирка. А здесь — целые хоромы. Мои и только мои.

Конечно, академия финансируется императорской семьей. Обучение было бесплатным. Ну, помимо вступительного взноса, за счет которого, как я выяснил, оплачивалось проведение экзамена, а не учеба.

Но у этой щедрости была оборотная сторона. После выпуска студенты обязаны были отслужить в войсках на Стене или каким-то другим способом вернуть долг родине.

Впрочем, я думал об этом и не видел проблемы. Свой клан с нуля не построишь, сидя в Мильске и разбираясь с бандами. Нужны связи, ресурсы, имя. Служба Империи могла дать все это.

На столе в гостиной стояла большая, белая коробка. На крышке — все тот же герб императорской семьи.

Внутри, аккуратно сложенные, лежали комплекты формы. Каждый — в отдельной упаковке из тонкой бумаги, с вложенной карточкой с указанием размера и моей фамилией.

Я вытащил первый, развернул. Это была боевая вариация — та самая, в которой я был на экзамене. Темно-синяя, плотная, с кольчужной подкладкой и металлическими вставками на плечах и груди. Таких комплектов, судя по весу пакетов, мне выделили три.

Второй набор — повседневный. Из мягкой, но плотной ткани, тоже темно-синей, с серебряной вышивкой на воротнике и обшлагах. Я провел пальцем по нитям — гладко, ровно. Работа мастера. Пуговицы — металлические, с гербом. На плече плотной нитью вышито «1|А», — судя по всему, первый курс, первый класс. И что-то из этого обозначалось с помощью очень архаичной — такую я видел только в книгах по истории — системы, где цифры записывались буквами алфавита. Таких было пять комплектов.

Третий набор — торжественный, для официальных мероприятий. С золотыми вставками, с высоким воротником и эполетами. Скорее всего, на церемонию поступления нужно будет надеть именно его. Эполеты были жесткими, с бахромой, воротник стоячим, подбитым чем-то плотным, чтобы не мялся. Впрочем, как-то аляповато или нелепо форма от этого всего не выглядела, что радовало.

Под формой обнаружились книги. Целая стопка, перевязанная бечевкой. Я разрезал ее, взял верхнюю. «Основы магической теории» в кожаном переплете, с тиснением золотом. Следующая — «История Империи от основания до наших дней». Толще той, что я читал в поезде, с цветными вкладками карт и гравюр. «География. Часть первая», «Этика и право», «Военная тактика», «Точные науки», «Анатомия Зверей», «Артефакторика. Введение».

Я пролистал несколько. Схемы, формулы, даты, имена. В «Анатомии Зверей» были рисунки анатомических разрезов с указанием слабых мест и наилучших способов убийства. В «Основах магической теории» — схемы расположения Вен, этапы формирования Сердца.

Радовало то, что, судя по этим учебникам, серьезно отставал я далеко не во всех областях знаний. По крайней мере, если мы реально будем учиться по этим книгам с начала и преподаватель на первом занятии не скажет что-нибудь типа: «Откройте учебники на трехсотой странице, начнем наше первое занятие».

Рядом с книгами лежали тетради в твердом переплете, канцелярские принадлежности: перьевые ручки, чернила, линейки, карандаши. Портфель из хорошей кожи, с двумя замками. В отдельном кармашке — запасные чернильницы в металлических оправах, чтобы не разбились.

А поверх всего этого лежал студенческий жетон.

Я взял его. Жетон был похож на тот, что выдавали на экзамене, но больше и тяжелее. С булавкой на обороте, чтобы носить на форме. На лицевой стороне глубоко, с чернью, выгравирован герб академии. Номер курса — первый. Внизу — точки и черточки вроде тех, что были на ошейнике Вирра.

Повертел жетон в руках, положил обратно.

Слуга молча стоял у двери. Я обернулся к нему и кивнул, показывая, что закончил.

— Вступительная церемония состоится первого сентября, — сказал он ровно, без лишних эмоций. — Сбор в главном здании в восемь утра. Форма парадная. Студенческий, пожалуйста, приколите к форме с правой стороны — там будет видна отметка.

Снова кивнул.

— До начала учебного года будущим первокурсникам запрещено покидать территорию академии, а также вы официально еще не считаетесь студентом. Вы можете изучать корпуса, знакомиться с соседями, готовиться к учебе. Библиотека, тренировочный комплекс и арена открыты с восьми до десяти, доступ по студенческому жетону.

— Понял.

— Завтраки с семи до девяти, обеды с двенадцати до трех, ужины с шести до девяти. Столовая на первом этаже. Вход, опять же, по студенческому. Вне этих часов — буфет там же, круглосуточно, но платно.

— Платно?

— Наличные или безналичный расчет через студенческий. Вы можете положить средства на личный счет студента в главном здании, либо привязать студенческий счет к вашему счету в имперском банке.

— Это все?

— В целом да, но есть еще одна вещь, касательно вашего питомца. Так как Зверь довольно крупный, — он сказал это без доли иронии, что натолкнуло меня на мысль, что в Академии есть студенты с питомцами и больших размеров, — настоятельная просьба водить его справлять естественные потребности в лесопарке Академии. Если смотреть от главного входа в общежитие, то это направо и по прямой. Там местные лесничие оперативно приспособят все отходы на удобрения. Они же его и подкормят. Либо же неподалеку от общежития, от входа налево и через примерно пятьсот метров еще раз налево, расположен зверинец-конюшня.

— Не беспокойтесь. У меня у самого язык бы не повернулся разрешать ему портить такой замечательный сад.

— Благодарю за понимание, — вежливо поклонился слуга. — На этом действительно все. Желаю вам доброй ночи и отличного учебного года.

— Спасибо.

Слуга еще раз поклонился и вышел, притворив дверь. Щелкнул замок.

Я постоял, слушая, как стихают шаги в коридоре. Потом подошел к двери, запер ее на засов. Вирр поднял голову, наблюдая за мной. Я включил духовное зрение.

Медленно прошелся по комнате, изучая каждый угол. Стены, пол, потолок, мебель, окна, рамы, подоконники, ванная комната, включая все трубы, тренировочный зал проверил особенно тщательно, просмотрев каждый манекен.

Ничего. Комнаты были чисты, и никакими устройствами никто не мог следить за мной и за тем, как я использую Дух. По крайней мере, сейчас.

Однако не стоило забывать, что, как бы шикарно ни выглядело мое новое обиталище, едва станет известно, что я Практик, это место превратится в самую роскошную в мире камеру смертника. А значит, никакие предосторожности не будут лишними.

Снял рубаху, сапоги, штаны, белье, зашел в душ. Теплая вода пахла чем-то травяным. Я стоял под струей, смывая дорожную пыль, и чувствовал, как тело постепенно расслабляется. Мысли уходили одна за другой, оставляя только ощущение тепла и тишины.

Вытерся пушистым полотенцем — таким мягким, что казалось, будто вожу по коже гусиным пухом. Вернулся в спальню. Вирр, видимо, решивший, что лежанка в гостиной — это для меня, устроился поперек огромной кровати.

Я подошел, наклонился к его наглой морде, смотрящей на меня из-под полуприкрытых век.

— Только сегодня, — погрозил ему пальцем после нескольких секунд игры в гляделки. — Понял меня? Завтра будешь спать на своем месте.

Он тут же поднял голову и лизнул меня прямо в лицо. Хохотнув, я вытер слюну все тем же полотенцем, откинул одеяло и забрался под него. Простыни были холодными, чистыми, пахли чем-то неуловимым — лавандой может, или чем-то другим, что кладут в шкафы, чтобы вещи пахли свежестью.

Тело провалилось в мягкость, под которой при этом ощущался жесткий каркас, не дающий телу принять неестественную форму. И все равно это было так непривычно, что на секунду стало не по себе. Слишком мягко.

И слишком тихо. В Мильске всегда был шум: с улицы, из трактира, от соседей. Здесь было тихо. Только Вирр дышал рядом. Я закрыл глаза. Мысли крутились: поездка, город, академия, классы, вступительная церемония. Но они гасли одна за другой, как свечи на ветру.

Вирр вздохнул во сне, дернул лапой. Я повернулся набок, подтянул одеяло к подбородку.

Сон пришел быстрее, чем успел подумать о чем-то еще.

* * *

Солнце ударило в окно, и я открыл глаза. Свет был ярким, желтым, ложился полосами на пол, стены и одеяло. Я моргнул, привыкая. В Мильске просыпался затемно, но здесь, на холме, солнце показывалось раньше.

Вирр уже не спал. Он сидел у двери, положив хвост на пол, и смотрел на меня. В его глазах было нетерпение. Умный волк понимал, что здесь, в этих шикарных апартаментах, в отличие от клетки поезда, гадить не стоило.

Я сел, потянулся. Тело отдохнуло — мягкая кровать сделала свое дело.

— Сейчас, — сказал ему.

Оделся быстро, натянув повседневные форменные штаны и рубаху. Обулся. Вирр встал, потянулся, зевнул, клацнув зубами.

На этаже нас встретила тишина. Коридоры были пусты. Я вышел на крыльцо, щурясь на солнце. Сад блестел росой, фонтан журчал, птицы перекликались в кустах. В воздухе пахло мокрой землей и цветами, названий которых я не знал.

Пехать в такую рань до леса не хотелось, это подходило, скорее, для вечерних моционов. Так что я повернул налево, окликом остановив Вирра за секунду до разрушения прекрасной утренней атмосферы.

Зверинец-конюшня нашлась быстро — собственно, по запаху. Низкое, длинное здание из темного кирпича, с высокой крышей и широкими воротами. Оттуда пахло сеном, лошадьми и еще чем-то звериным, неуловимым.

Я толкнул дверь, заглянул внутрь. В проходах было чисто, стойла пустовали, только в дальнем кто-то фыркал, перебирая копытами.

Служитель — пожилой мужчина в простой куртке, с седыми усами и спокойными глазами — вышел из подсобки, увидел Вирра, кивнул без удивления.

— Для прогулок? — спросил он. Голос был хрипловатый, но твердый.

— Да.

— Выпускайте на задний двор.

Он прошел мимо, отодвинул тяжелый засов на воротах в противоположной стене, открыл.

Я кивнул, показал Вирру на открывшийся проход. Дважды повторять не потребовалось: он коротко рыкнул и устремился по своим утренним делам.

Служитель проводил взглядом исчезнувшего волка, покачал головой.

— Хороший зверь. Сколько ему?

— Около года.

— Год? — Он поднял бровь, посмотрев на меня внимательнее. — Быстро растет. Небось кормите не хлебом единым.

Я не ответил. Он не настаивал.

— Ладно, я пойду, дела еще есть. Как закончит, засов просто закройте, хорошо?

Я кивнул, проводил его взглядом. Сходил посмотреть, как там Вирр, потом вернулся в конюшню, прошелся вдоль рядов. Некоторые загоны были рассчитаны явно на кого-то куда больше лошади, но пока что все такие пустовали.

Волк, довольный, показался спустя минут десять. Немного подумав, я решил, что сегодня, пока буду изучать территорию Академии, он мне совершенно ни к чему. Так что мы все-таки сходили направо от общежития, и я благополучно оставил его бегать в лесу.

А сам вернулся в апартаменты. Тренировочный зал. Книжечка лежала на дне рюкзака. Я взял ее, раскрыл на пятой главе. Впервые после достижения пика Костей Духа я собирался начать практиковать эти позы.

Впрочем, суть уже давно была не в позах: они стали лишь вспомогательным элементом, немного помогающим сосредоточить Дух в нужном месте. Суть пятой главы была в постепенном, но при этом предельном насыщении отдельных зон тела Духом.

Каждая новая зона выбиралась на первый взгляд совершенно случайно, поэтому так сложно было представить и продумать отсутствующие позиции с двадцать первой по сороковую. Но пока что я мог об этом не думать, сосредоточившись на тех позах, что были известны.

И первой на очереди была печень. Я встал в нужную позу, пока что не используя камень Духа, желая для начала просто почувствовать это и понять суть.

Здесь длительность пропитывания не была ограничена каким-то определенным количеством ударов сердца, важнее было довести концентрацию Духа в нужной зоне до предела, а потом добавить еще совсем чуть-чуть, чтобы этот предел превзойти. Вот это «чуть-чуть» и было самым сложным.

Я практиковался два часа, пока что даже не думая совершать прорыв. На данном уровне уже нельзя было относиться к процессу легкомысленно: каждый шаг нужно просчитывать и к каждому нужно готовиться.

Проглотить камень Духа целиком и резко пробиться на начальное или тем более среднее Тело Духа теперь не представлялось возможным. Скорее меня бы разорвало на части, но насильного прорыва без понимания каждого этапа ни за что бы не произошло.

Это не значило, что камнями нельзя процесс ускорить. Но все равно не было сомнений, что на прорыв даже до начального Тела Духа у меня уйдет не меньше пары месяцев. А скорее и все три-четыре, с учетом всего того, что свалится на меня с началом учебы.

Я прошел в душ. Вытерся, надел повседневную форму, на этот раз всю, приколол на грудь жетон.

Ткань сидела хорошо, не жала, не сковывала движений. Серебряная вышивка на воротнике блеснула в зеркале. Я поправил воротник, застегнул пуговицы. Вышел, закрыв дверь апартаментов, и по коридору дошел до центральной части здания, где располагалась столовая.

Она, кстати, оказалась вполне обычной, ну, с поправкой на общую роскошь общежития, бывшую тут нормой. Разве что вместо длинных столов, к которым я привык по городским столовым Мильска, тут стояли отдельные столы — на шесть человек каждый.

По идее в общежитии должно было обитать двести тридцать человек. Но в столовой сейчас было только что-то около сорока. Понятно, что кто-то еще не поел, а кто-то уже ушел, но все равно как-то маловато.

Правда, потом я вспомнил, как Света говорила, что, в отличие от первых курсов, которых привозят всех вместе после экзаменов, вторые курсы и далее с каникул прибывают в академию своим ходом, так что кто-то мог задержаться в городе и еще не явиться в академию.

Я прошел к раздаче. Еда стояла длинными рядами: разные каши в глубоких мисках, мясо, нарезанное ломтями, свежий хлеб, компоты в графинах. Простая, но качественная еда. Я взял тарелку, наложил каши, несколько ломтей мяса, хлеба. Налил компот.

Огляделся, ища свободный стол. Пока не хотелось ни с кем знакомиться намеренно. В первый день торопиться не стоило.

Выбрал дальний стол у окна. Сел спиной к стене, лицом к залу, поставил тарелку, сделал глоток компота.

Успел только это.

Почувствовал движение раньше, чем услышал шаги. Взгляды, брошенные в мою сторону, тихие шепотки, головы, поворачивающиеся к входу.

К моему столу направлялась группа из нескольких будущих студентов. И разумеется, впереди шел Юрий Железный.

Как же он меня задолбал.

Глава 21

Железный шел неторопливо, уверенно, будто это был его личный приемный зал, а не общая столовая. С ним четверо — все в повседневной форме первого курса, с жетонами на груди. Я узнал двоих: они были с Юрием на перроне в Шуйске. Третьего видел в лагере. Четвертый — новое лицо, с гладко зачесанными светлыми волосами и цепким взглядом.

Они подошли, и Юрий, не дожидаясь приглашения, сел напротив меня.

Остальные расселись по бокам от нас, и стол, который минуту назад был пустым, заполнился плотно. Они специально ждали этого момента, что ли?

Я посмотрел на Юрия.

Внутри поднималось глухое раздражение. Он вот так запросто сел за мой стол без спроса, окружил своими людьми, будто я был пленником. После всего, что было. После угроз у ворот лагеря, после нападения в лесу, после убийцы в комнате на постоялом дворе и попытки не пустить в поезд.

Однако я заставил себя держать лицо ровным, без единой эмоции.

Юрий откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. Он говорил неторопливо, будто объяснял что-то очевидное. Парень с короткой стрижкой, слева от него, слушал, чуть склонив голову, двое других переглядывались, но Юрий не обращал на них внимания.

— Мы оба — студенты А класса. В академии нам предстоит учиться несколько лет. Глупо враждовать. Тем более из-за того, что было в Шуйске. — Он пожал плечами, изображая легкость. — Там были свои обстоятельства. Я признаю, что погорячился. Но сейчас мы начинаем с чистого листа.

Я молчал.

— Я предлагаю мир, — он наклонил голову, и в его голосе появились нотки, которые должны были изображать дружелюбие, — а заодно — присоединение к роду Железных. Покровительство, ресурсы, связи. Все, что нужно, чтобы не просто учиться, а строить карьеру. Ты же этого хочешь, верно?

Он говорил, и я слушал. Первое желание было простым — отказаться. Сказать «нет» и вернуться к еде. Но слова Юрия накладывались на все, что было раньше. Угрозы, нападение, убийца. Простого «нет» уже не хватит. Если я сейчас скажу «нет» и отвернусь, он будет давить снова и снова, пока не сломает или не уберет. Так же, как в Шуйске.

Я посмотрел ему в глаза. Они были спокойными, почти доброжелательными. Он действительно думал, что я соглашусь. Что куплюсь на покровительство, как какой-нибудь мелкий дворянчик из захолустья, который мечтает примазаться к сильному роду.

Я выбрал.

— Слушай сюда, Железный, — сказал я. Голос прозвучал даже как-то буднично, словно мы обсуждали погоду. — Твое покровительство можешь засунуть себе в задницу. Вместе со своим родом, связями и ресурсами. А если ты еще раз сунет свой нос туда, куда не просят, я вырву его и скормлю своему волку.

За столом повисла тишина. Не та, что бывает, когда все молчат. Та, когда воздух становится плотным, а каждый звук — оглушающим.

Я чувствовал, как взгляды со всего зала впиваются в меня. Люди за соседними столами оборачивались, замирали с ложками на полпути ко рту. Кто-то даже привстал, чтобы лучше видеть. Девушка через два стола от нас замерла с куском хлеба, так и не донеся его до рта. Парень у окна, который что-то оживленно рассказывал соседу, оборвал фразу на полуслове.

Юрий побледнел — краска отхлынула от его лица, оставляя кожу серой, почти прозрачной. Потом он покраснел. Багровые пятна выступили на скулах, на шее вздулись вены.

Губы сжались в тонкую линию. Пальцы, лежавшие на столе, впились в скатерть, побелели на костяшках. Он сделал резкое движение, будто собирался встать, схватить меня за горло, ударить. Я видел, как его плечи напряглись, как сжались кулаки. Его люди замерли, ожидая команды.

Но и он замер.

Здесь академия. Свидетели. Здесь нельзя.

Он встал. Медленно, аккуратно, будто каждое движение давалось ему с трудом. Не сказал ни слова. Не посмотрел на меня. Просто развернулся и пошел к выходу.

Его свита двинулась следом, толкаясь. Один из них, тот, что сидел справа от Юрия, бросил на меня быстрый взгляд — смесь злости и страха. Парень с короткой стрижкой прошел мимо, стиснув зубы так, что желваки заходили под кожей. Я смотрел им вслед, пока двери не закрылись. Тяжелые створки сошлись с глухим стуком, отсекая шум.

В зале было тихо. Я взял ложку, зачерпнул кашу. Она успела остыть, но я все равно ел не торопясь. Руки не дрожали. Внутри не было страха или злости. Только холодное, спокойное удовлетворение. Я сделал выбор. Теперь нужно быть готовым к последствиям.

Кто-то за соседним столом тихо заговорил, но в тишине слова прозвучали отчетливо: «Он с ума сошел». Ему ответили шепотом, и я не разобрал. Потом зашевелились все: двигались стулья, звенели ложки, журчала вода из графинов. Но голоса были приглушенными, будто никто не хотел, чтобы его услышали.

Я доел, допил компот, вытер рот салфеткой. Поднялся, сдал посуду и вышел в коридор. На меня смотрели. Я чувствовал взгляды, но не оборачивался.

* * *

Три дня прошли в полной тишине.

Юрия я видел в коридорах дважды. Первый раз — утром второго дня, когда я возвращался из столовой.

Он шел навстречу с двумя из своей свиты, и я успел заметить, как у него на секунду дернулась челюсть. Но шага не замедлил, головы не повернул. Прошел мимо, глядя перед собой так, будто коридор был пустой.

Второй раз — следующим вечером у лестницы. Тот же прием: прямая спина, глаза в стену. Его спутники тоже молчали, только один коротко мазнул по мне взглядом.

Остальные обходили меня еще аккуратнее. Один парень, с которым мы пересеклись у умывальника, увидел меня в отражении, вытер руки и ушел, не закрыв за собой крана.

Девушка из моего класса, обсуждавшая что-то с подругой у окна, оборвала фразу на полуслове, когда я проходил мимо, и потом долго смотрела в пол. Ни «здравствуй», ни кивка.

И так далее.

Меня это устраивало. Я приехал сюда не дружить. По крайней мере, не с этой публикой и не в первую же неделю.

Я занимался.

Тренировочный зал в моих апартаментах оказался настоящей находкой. Манекены держали удар, пол пружинил, зеркало честно показывало, когда стойка ломалась.

По утрам я гонял позы из четвертой главы — четыре часа, без пауз, до соленого вкуса на губах. Днем — книги. «Основы магической теории», «История Империи для первого курса», «Магическое право — вводный том». Шли тяжело с непривычки, половина терминов была незнакома, но я упирался и читал. Вечером — Вирр.

Лесопарк академии оказался даже лучше обещанного. Метров через двести от входа начинался сосняк — настоящий, с буреломом по склонам оврагов и замшелыми валунами, с запахом хвои и прелой земли.

Лесники нас уже знали. Пару раз встречались на тропах — кивали мне коротко. Один, седой, с длинным ножом на бедре, глянул на бегущего по тропе волка и хмыкнул:

— Видного ты Зверя привез, парень.

Я кивнул. Говорить ничего не стал.

В лесу становилось спокойнее. Вирр носился между деревьями, поднимал белок, возвращался с мордой, перемазанной в смоле, терся головой о мою ногу так, что я едва не падал. Я трепал его за ушами, и он жмурился. По крайней мере, один из нас был дома.

Однако натянутое чувство внутри не отпускало. Как тетива: кто-то натянул и забыл отпустить. Можно было сесть за книгу, гонять позы, трепать Вирра за ухом, а оно все равно где-то под ребрами саднило, и ты знал: в любой момент щелкнет.

Юрий молчал. Его родня молчала. А тишина у таких людей значит одно: собирают силы.

Готовятся — пусть готовятся. Я к этому привык еще в Мильске.

Будильник прозвенел в шесть. Вирр поднял голову с лежанки, посмотрел на меня одним глазом, снова уронил морду на лапы. Ему было не вставать.

Я встал. Умылся ледяной водой до скрипа кожи. Прошел в гардеробную.

Парадный комплект висел отдельно, в матерчатом чехле. Я снял чехол, повесил на дверь, разложил все на кровати.

Темно-синий китель с высоким воротом. Штаны с лампасами — золотая нить по шву. Сапоги, начищенные до зеркального блеска: я их вчера отдавал слуге общежития, и он вернул их в таком виде, будто собрался на них молиться. Пояс с пряжкой в виде двуглавого орла. И эполеты. Жесткие, с золотой бахромой — каждый, наверное, четверть кило.

Ткань легла плотно. Воротник уперся в подбородок и заставил держать голову прямо. Эполеты легли на плечи тяжело, будто кто-то положил мне сверху ладони. Я повел плечами, проверяя, не сползут ли, но те сидели намертво.

Посмотрел в зеркало в полный рост.

Оттуда на меня смотрел кто-то другой.

Молодое еще лицо. Чуть запавшие скулы — последние полгода сказались. Глаза — взрослые, какие-то усталые. И седина в волосах. Это все было знакомо.

А вот остальное — нет. Форма действительно украшала мужчину, как однажды где-то прочитал. Я будто бы сам себя ощутил важнее и представительнее. Настоящий имперский студент, будущий офицер, опора нации.

— Поразительно, — сказал я зеркалу.

Зеркало промолчало.

Поправил пряжку пояса и отошел. Вирр уже стоял у двери — он понимал без команды, когда пора. Я присел на корточки, взял его морду в ладони.

— Сегодня со мной нельзя, — сказал ему. — В зал Зверей не пускают, даже таких воспитанных, как ты. В лес, гуляй. К вечеру найдешь меня сам.

Он смотрел мне в глаза серьезно, потом ткнулся носом в ладонь.

Потрепал его за ушами, открыл дверь. Вирр выскользнул наружу. Сам, к выходу и дальше — в свой лес. Лесники его уже ждали, небось, с куском мяса.

Я закрыл дверь и неторопливо пошел по своим делам.

В главном корпусе еще не бывал, и внутри он показался мне даже больше, чем снаружи.

Поток студентов затекал в него с трех сторон — из общежитий разных классов. Я шел в общем строю, но чуть в стороне, и наблюдал. Одинаковая темно-синяя форма, одинаковые стоячие воротники. Разница — в знаках на плечах. «1|А», «2|А», «3|Б», «4|В» и так далее.

Потолок в главном лектории забрался куда-то под самый купол. Я задрал голову и сбился с шага. Над залом висел витраж: двуглавый орел во всю ширину купола, в лапах — меч и скипетр, в клювах — лавровые ветви.

Утреннее солнце било сквозь стекла, и по мраморному полу внизу плыли цветные пятна — алые, синие, золотые, зеленые. Они ползли по рядам, по спинам впереди идущих. Кто-то провел по алому пятну носком сапога, будто пробуя воду.

— Красиво, — буркнул кто-то рядом полушепотом.

Я оглянулся. Парень с «1|А» на плече, худощавый и высокий. Нос, судя по форме, ломали не один раз. Держался спокойно.

— Угу, — сказал я.

Он больше ничего не добавил. Просто шел в ногу, и я заметил — он тоже, как я, скашивает взгляд на окружающих. Привычка.

Амфитеатр уходил вверх рядами, сколько хватало глаз. Тысячи мест. Над трибуной внизу — герб империи, по стенам — портреты в тяжелых золотых рамах. Лица, которые мне предстояло выучить. Военные мундиры прошлого века, мантии Магов.

Я нашел свой сектор и сел. Ряды для первого курса шли внизу, ближе к трибуне. Китель не дал ссутулиться, и это, пожалуй, было хорошо — сейчас не время показывать свою бескультурность.

Слева кресло занял белобрысый парень, нервно теребящий веревочку эполета. Справа опустился тот, со сломанным носом. Посмотрел на меня коротко.

— Яков, — сказал он.

— Александр.

Больше ничего.

Я скользнул взглядом по своему ряду. Юрий сидел через три места от меня, у прохода. Прямой, будто ему забыли вынуть штырь из спины. Глаза — в трибуну, ни на мизинец в сторону. Меня для него не существовало, и он старался изо всех сил демонстрировать это.

Ну и пусть.

Снова подняв голову, я обвел взглядом амфитеатр. Привычка — считать всех, кто в комнате. В Мильске она выручала не раз. Здесь было просто больше народу.

Второй курс сидел выше, справа. Третий — еще выше, слева. Дальше — те, кого я уже не мог различить, только ряды синих плеч и золотых эполет.

Примерно в четвертом ряду от прохода, сидела девушка. Я задержал взгляд на секунду. Потом на вторую.

Темные волосы, собранные в тугой низкий пучок, а раньше ходила с косой. Форма с золотым кантом на воротнике. Профиль знакомый до мелочей. Она повернула голову к соседке, что-то сказала, и я увидел уголок рта, привычно иронично изогнутый.

Фая.

Внутри толкнулось теплом под ребра.

Я чуть не рассмеялся — беззвучно, в кулак. Только крепче сжал пальцы на колене. Вот уж где никак не ждал ее встретить.

Вопросов было много. Как она сюда попала из провинциальной школы? В какой момент Топтыгины решили подать ее в Вязьму? И главное: знает ли она, что я тоже здесь? Меня, по крайней мере, она не замечала и, похоже, не пыталась найти.

Я коротко улыбнулся уголком рта. Отвернулся. Поговорим позже.

Гонг ударил глухо, но гул мгновенно опал. Несколько тысяч синих спин выпрямились одним движением: студенты вставали, и я подтянулся следом, даже не сразу это осознав.

На трибуну поднялся старик. Длинное высушенное лицо, короткостриженая седая борода. Мундир без излишеств — темный, с одной орденской колодкой на груди, без эполет. Шел неторопливо. Я активировал духовное зрение на полсекунды и тут же погасил.

Кругов было много. Сколько именно — я даже не брался сказать. Это был ректор Академии. Встав перед толпой студентов, он завел речь, но говорил коротко, без растекания мыслью по древу.

Сказал о важности Академии, о ее целях, о будущем, что ждет выпускников. Все это я уже знал, но слышать из-под витража с двуглавым орлом, от человека, силу которого даже примерно не мог оценить, было не то же самое, что прочитать.

— Господа студенты, — закончил ректор, — Империя ожидает от вас многого. И академия — тоже. Прошу садиться.

Сели. Шелест ткани прокатился по амфитеатру одной волной.

— А теперь, — продолжил ректор, и в его голосе прорезалась улыбка, — по доброй традиции огласим результаты вступительных испытаний этого набора. Десятка лучших.

Зал замер. Стало слышно, как где-то под куполом бьется залетная птица.

— Позвольте начать снизу, — сказал ректор. — Чтобы напряжение сохранялось до конца.

По рядам прошла волна: кто-то сглотнул, кто-то переступил ногой. У сидевшего слева белобрысого задрожали пальцы. Яков справа не двинулся, только дыхание у него выровнялось — я услышал.

— Десятое место, — ректор глянул в бумагу. — Нефедов Илья, вступительные испытания в Жуковске. Семнадцать тысяч шестьсот семьдесят два балла.

Где-то в дальнем ряду встал парень. Низкий поклон, ровные аплодисменты. Сел.

— Девятое. Соколова Анастасия, испытания в Семлевске. Восемнадцать тысяч восемьсот пятнадцать.

Тонкая девушка, высокие скулы. Встала, села.

Восьмое. Седьмое. Шестое. Имена ложились на свои места, как пластинки в кассе. Я считал. К пятому начал считать и себя.

— Пятое место. Полозова Мария, испытания в Морозовске. Двадцать тысяч сто четыре балла.

Пятое — не я.

— Четвертое. Кузьмин Артем, испытания в Вязьме. Двадцать тысяч семьсот сорок два балла.

Встал нервный парень слева.

И снова не я. Значит — первая тройка.

Внутри не екнуло. Только собралось в одну точку под ключицей. Оказалось, мои баллы были серьезным результатом даже в рамках всего уезда.

— Третье место, — голос ректора прозвучал ровно. — Червин Александр. Испытания в Шуйске. Двадцать две тысячи пятьсот баллов.

Я поднялся.

Воротник уперся в подбородок, эполеты потянули плечи назад. Я смотрел в точку между двумя дальними портретами на стене — не в зал, не на трибуну. Поклонился коротко. Сел.

Пока садился, на меня смотрели несколько тысяч глаз. Я чувствовал их спиной — тяжело, неровно. Тихого студента из меня не выйдет. Ни за первый семестр, ни, пожалуй, вообще.

Ну и ладно. У меня была цель приехать сюда учиться. Учиться я буду. Смотрят — пусть смотрят.

— Второе место. — Ректор сделал паузу, проверяя лист. — Вершинин Яков Петрович. Испытания в Соловецке. Двадцать три тысячи восемьсот шесть баллов.

Справа от меня Яков встал. Один короткий кивок, почти военный, и тут же обратно. Движения у него было экономные, как удар.

— И первое место. — Ректор отложил лист и посмотрел в зал, на одну из первых скамей — туда, куда я пока не смотрел. — Железная Наталья. Испытания в Вязьме. — Он сделал паузу, настолько короткую, чтобы она не казалась нарочитой, но настолько заметную, чтобы ее все поняли. — Тридцать одна тысяча четыреста два балла.

По залу прошел гул. Тяжелый, выдыхаемый разом. Тридцать одна тысяча. Почти десять тысяч разницы с Яковом и мной.

Она встала.

Высокая, прямая, с русыми, почти в рыжину волосами, собранными жестким узлом на затылке. Тонкое лицо без косметики.

Никаких взглядов — ни в зал, ни вверх. Только отмеренный поклон — точно такой, какой полагался по традиции, ни градусом больше. И она не села.

Я коротко выдохнул. Было о чем подумать.

— Поздравляю первую десятку, — сказал ректор. — Прошу победительницу экзаменов этого года подняться на сцену.

— По традиции, — сказал ректор, когда Наталья встала рядом с ним, — вам предоставляется слово. Прошу.

Он уступил ей место, она сделала шаг вперед. Подбородок чуть вверх, плечи ровно, руки у пояса.

— Господин ректор. Профессора. Господа студенты, — голос был низкий и собранный. — Мы принимаем знание и оружие, которые дает нам Империя. Мы возвращаем их службой. На Стене. В приграничье. В городах, где требуется сила. Мы не ждем легкости и не ищем ее. — Короткая пауза — перевести дыхание, не больше. — Спасибо.

Все. Ни «это честь», ни «приложим все силы». Четыре фразы, как будто бы даже не имевшие отношения непосредственно к учебе. Я хмыкнул.

Зал ответил уважительными аплодисментами. Именно уважительными. Одобрять там было особо нечего.

Она шагнула назад, спустилась с трибуны, села на место.

— Гимн Империи, — объявил ректор.

Встали все. Слова я выучил на той же неделе, что приехал, — на всякий случай. Пел вполголоса, как и все вокруг, стараясь не фальшивить и не вылезать.

Гимн шел минуты три. Под него я снова поднял глаза на витраж. Орел смотрел двумя головами в разные стороны, и сейчас это почему-то показалось мне правильным.

Потом нас отпустили. Потоки первого курса потянулись по разным коридорам — по классам.

В переходе между главным залом и корпусом первого курса я шел в плотной человеческой реке. Синие плечи, золотые эполеты, гул голосов под низкими сводами, запах свежего лака с панелей.

Кто-то смеялся впереди — тонко, на нервах. Кто-то негромко ругался, что ему наступили на сапог. Неожиданно в толпе мелькнула Фая в компании подруг: одна короткостриженая, другая с длинной черной косой. Все трое что-то быстро обсуждали.

Я привычным трюком с активацией духовного зрения послал ей сигнал. Она подняла глаза. Мы встретились взглядами — через поток, через плечи десятков чужих людей.

Ее брови слегка приподнялись. В глазах мелькнула теплая вспышка. Я коротко улыбнулся ей уголком рта.

Подруга, та, что с косой, дернула Фаю за рукав — мол, идем, нам в другой коридор. Фая повернула голову, что-то ей сказала и, уже уплывая в свой поток, бросила в мою сторону едва заметный кивок. Найдемся.

Кивнул в ответ — так же коротко. Где-то в груди встало на место что-то, о чем я до этой минуты и не догадывался, что оно не на месте. Одним знакомым в чужом городе стало больше. И знакомым хорошим.

Я пошел дальше уже в другом настроении.

Глава 22

Лекторий класса А был меньше главного зала раз в пятьдесят, но я сомневался, что он ему в чем-то уступал.

Стены, пол, парты, кафедра отделаны темным деревом. На стенах — тяжелые шкафы со стеклянными дверцами, за стеклами которых стояли справочники с золотыми корешками и какие-то магические приборы, назначения которых я бы никогда не угадал. Высокие окна с витражными вставками, мягкие подушки на сиденьях.

Восемьдесят мест. Пять рядов по шестнадцать парт. Каждая парта с латунной табличкой — номер, выбитый имперским шрифтом. Я прошел к своему — первый ряд, третье место.

На моей табличке было «3».

Справа, на «2», уже сидел Яков. Слева, на «4», — белобрысый Артем Кузьмин. Парта номер «1» была вынесена чуть в сторону и вперед — отдельная парта со столешницей шире обычной и низкой подставкой для книг.

Наталья вошла одной из последних. Прошла прямо к своей парте, не глядя по сторонам, и села. Одернула воротник. Положила перед собой маленькую тетрадь, обернутую темной кожей, и карандаш. Все.

Остальные рассаживались, перешептываясь. Я слышал обрывки.

— … а третий, говорят…

— … тот самый, да…

— … тише ты…

— … и Железный тоже здесь…

Юрий сел на одиннадцатое место. Чтобы быть объявленным, ему не хватило пары сотен баллов.

Дверь открылась, вошел профессор. Лет сорока пяти, сухой, подтянутый, с черными коротко стриженными волосами, в которых проскакивала первая седина. Лицо было гладко выбрито.

Китель сидел идеально — видимо, шился по фигуре, а не просто подгонялся по меркам, как формы студентов. Взгляд быстрый, но наверняка замечающий детали. Профессор за одну секунду оглядел класс и, готов поспорить, запомнил, кто где сидит.

Я привычно включил духовное зрение. На полсекунды.

Четвертый Круг. Плотность без единого мерцания. Ректор был куда сильнее, но, кроме него, это был сильнейший человек из всех, что я видел. Ну, еще кроме Звездного, разумеется. Я погасил зрение раньше, чем он успел моргнуть.

Он прошел к кафедре, положил на нее тонкую папку.

— Доброе утро. — Голос его звучал негромко, но доходил до последнего ряда без усилий. — Меня зовут Михаил Аркадьевич Селезнев. Я ваш куратор на ближайший год. Преподавать буду основы прикладной магии и основы магической дуэли. В дополнение вам будут читать шесть других профессоров — расписание получите сегодня вечером через жетоны.

Он сделал короткую паузу, оглядел зал.

— Коротко несколько слов о себе, чтобы больше к этому не возвращаться. Четвертый Круг. Специализация — прикладная магия и дуэльное дело.

Я напряг память. Селезневы были родом того же уровня, что Железные, контролировавшим Ельницкий уезд. Железным здесь преподавать запрещено законом, чтобы не устраивать скрытых протекций. Значит, меня в этом классе в обиду по одному только «Железный был недоволен» не дадут. Уже неплохо.

— Теперь о практических делах, — сказал профессор. — Студсовет класса. По традиции академии должности распределяются по рейтингу. Если никто не возражает — а никто, как мы увидим, не возразит, — я оглашаю.

Он открыл папку.

— Староста класса — Железная Наталья Сергеевна. Заместитель старосты — Вершинин Яков Петрович.

Наталья только коротко кивнула, не поворачиваясь. Яков — так же коротко, по-военному.

— Ответственный за общественный порядок внутри класса — Червин Александр Иванович.

Я успел сделать равнодушное лицо до того, как прозвучала моя фамилия.

Должность не слишком расшифровывали вслух, но я и так знал из устава академии. Поддерживать «общественный порядок» — это значит разбирать стычки между однокурсниками, гасить драки, вести протокол нарушений, подавать куратору рапорты и при необходимости применять силу в рамках устава академии.

Короче — городовой внутри класса. Мороки на две головы. Восемьдесят человек, половина — дворянские дети с обостренным чувством собственной важности, и мне теперь пасти их конфликты.

Сначала пошло острое раздражение. Как же мне все это…

Но потом поднялось другое, куда более приятное понимание. Если кто-то из этих благородных детей полезет в драку, я не только буду иметь право вмешаться, но и обязан. С применением силы, разумеется. По уставу. И мне за это ничего не будет. Наоборот — исполнение обязанностей.

Весы качнулись и сошлись в точке «принимаю».

Я коротко кивнул профессору. Он кивнул в ответ — так же деловито, безо всякой реакции на то, что я согласен, будто иного и быть не могло.

— Ответственный за посещаемость — Кузьмин Артем Ильич, — продолжил он. — Секретарь — Полозова Мария Николаевна.

Белобрысый слева от меня тихо выдохнул. Ему досталась посещаемость — наверное, самая безопасная из должностей.

— На этом, — Селезнев закрыл папку, — с формальностями закончили. Перейдем к делу.

Первая лекция была вводной: история Академии, известные выпускники, еще раз, для самых тупых, внутреннее устройство, преподавательский состав, специфика подчинения администрации, чтобы мы знали, куда можно влезать, а куда не стоит. Я слушал с блокнотом и карандашом, помечая важные моменты.

Селезнев говорил сухо, без риторических украшений. Факты, даты, цифры. Ни одной попытки давить на «долг» или «гордость». Это он, видимо, оставлял на совести ректора, а себе — то, что реально пригодится.

Два часа пролетели совершенно незаметно. Он закрыл папку.

— Перерыв полчаса. За это время прошу переодеться в боевую форму и выйти на третий северный плац.

Класс зашевелился. Я поднялся со всеми и пошел переодеваться.

Плац оказался таким, каким я его себе представлял. Открытое квадратное пространство, огороженное стенами, каменный пол. По углам квадрата — метровой высоты стеллы с рунами, видимо, формирующими что-то типа барьера.

На других аренах, за стенами, уже работали другие группы — это было отчетливо слышно.

Мы выстроились примерно в центре. Селезнев, уже без парадного кителя, в легкой преподавательской форме с узкой черной отделкой, подошел к нам.

— Внимание. Сегодняшнее занятие — практическое знакомство. Мне нужно понимать, на что вы способны, а не только какие у вас баллы. Поэтому для начала — небольшой внутриклассовый турнир для всех желающих.

Класс оживился. По строю прошла волна движения — кто-то расправил плечи, кто-то, наоборот, отступил на полшага.

— Правила. Бой до сдачи или до явной неспособности продолжать. Я наблюдаю и останавливаю, если что. Кто продолжит после моей команды — сразу кандидат на вылет из Академии. Запрещенных техник нет, магия разрешена любая, но без оружия. Приз победителю — одна магическая техника из арсенала академии, на выбор.

По строю прошел шумный выдох. Техника из арсенала академии — это серьезно даже для дворян. Но меня помимо награды интересовала еще и возможность сразиться с лучшими Магами поколения и понять, насколько велик разброс.

— Желающие — шаг вперед, — сказал Селезнев.

Шагнуло примерно сорок человек — половина класса.

Наталья не двинулась. Селезнев коротко посмотрел на нее, как бы спрашивая. Она качнула головой, отказываясь.

Он кивнул так же коротко и больше к ней не обернулся. Я хмыкнул про себя. Техника из арсенала академии ей, видимо, была мелочью. И участвовать в «турнире», чтобы произвести впечатление, она, похоже, также не считала нужным.

Яков шагнул. Я тоже. Белобрысый Артем, ответственный за посещаемость, и девушка-секретарь из Полозовых остались в строю.

Юрий не двинулся. Стоял в третьем ряду, все такой же прямой, и смотрел сквозь арену, будто там никого не было. Я мысленно пожал плечами. Его дело. Мне ни жарко, ни холодно.

Селезнев активировал барьер. Стеллы по углам квадрата заструились золотистым светом. Над камнем поднялся полупрозрачный купол. Воздух под ним дрогнул, как над костром.

Селезнев взял список.

— Первая пара, — он пробежал по строчкам глазами, — Червин Александр, третье место, и Олсуфьев Борис, сорок второе.

Я услышал, как где-то в рядах сзади кто-то присвистнул.

Олсуфьев — фамилия была знакомой даже мне, а я в имперской генеалогии почти не разбирался. Род одного из городов Вяземской волости, не имеющего статус волостного центра, как Шуйск или Морозовск, но при этом вполне сравнимого с ними по размерам и силе. А Олсуфьевы были одними из ближайших подчиненных родов Железных.

Ну что ж.

Шагнул из строя. Проходя первый ряд, мельком поймал на себе взгляд Натальи.

Она смотрела без вражды или симпатии, без любопытства даже. Но это было много лучше, чем-то, как на меня смотрел Юрий, пока ему, видимо, не дали хорошую взбучку и не приказали перестать ко мне лезть.

Я коротко кивнул ей. Она ответила так же коротко — одним движением головы, как ректору. Прошел мимо, подошел к краю круга. Воздух под куполом был заметно теплее, чем снаружи, и какой-то более сухой.

Борис Олсуфьев уже стоял в центре круга. Высокий, плечистый, с коротко остриженными темными волосами. Подбородок держал так высоко, как держали его только люди, которых с детства никто, никогда и ни к чему не принуждал.

— Начинайте, — сказал Селезнев. Голос прошел через купол, не теряя четкости.

Олсуфьев двинулся первым.

Аккуратно, без броска: пара шагов на сближение, правая рука в корпус, левая — хук в голову. Сразу было видно, что техника боя поставлена хорошо. Удары шли грамотно — с переводом веса, с посылом от бедра.

Техника усиления тела — на самом деле, не прямо распространенный стиль у дворян. Насколько мне было известно, большинство родов, если и делали упор на ближний бой, все равно имели одно-два второстепенных, но не менее качественных направления стихийной магии. Как минимум для девушек-Магов.

Я пропустил первый, в предплечье, и второй, скользнувший по скуле. Скула полыхнула тупой болью, зубы щелкнули. Не сильно. По факту — даже не особо чувствительно. На пике Костей удар среднего Сердца мало что значил.

Олсуфьев этого еще не знал. На его лице мелькнуло легкое удивление — мол, не отпрянул, стоит, — и он добавил. Третий удар я принял на предплечье уже плотнее, четвертый — в ребра.

Сами по себе удары были крайне тяжелыми. От точек попаданий в стороны расходились небольшие ударные волны: попади он так по стене какого-нибудь здания, не защищенного Духом, — наверняка проделал бы в той стене дыру.

Но я уже понял, что ничего впечатляющего не увижу. Можно было заканчивать.

Один шаг внутрь, плечо ему в грудь, подсечка под опорную ногу, из-за чего его едва не перекрутило в воздухе, но я успел упереть руку Борису в грудь и толкнуть со всей силы его прямо в камень арены, при этом второй рукой придержав голову, чтобы столкновение не получилось слишком уж жестким.

По полу арены разошлась вибрация.

— Думаю, этого достаточно, — сказал я.

Он закашлялся, пытаясь восстановить дыхание, потом, когда удалось нормально вдохнуть, издал тяжелый стон боли.

— Да… — прохрипел он. — Думаю, достаточно.

Я подал ему руку. Он принял, поднялся, отряхнул штаны. Лицо было сосредоточенным, не злым. Кивнул мне, и потом еще раз — похоже, самому себе, уже мысленно с чем-то разбираясь. Правильный парень.

Выйдя из-под купола, я вернулся на свое место в строю. По рядам наблюдавших студентов пробегали шепотки. Сбоку Яков коротко глянул, но ничего не сказал. Селезнев, не поднимая головы, сделал пометку в списке.

Я мазнул взглядом по строю и остановился.

Катерина. Она смотрела на меня не прямо враждебно, но в ее взгляде, в отличие от взгляда Натальи, был очевидный вызов. Она смотрела так, будто выбирала, как именно провести со мной следующий бой.

После где-то десятка боев меня свели с девушкой под двадцать седьмым номером. У Селезнева, похоже, были свои правила составления пар. Быстрая, худощавая противница, с темными волосами, зачесанными назад. Магия — лед.

Под куполом она не стала сближаться. Сразу развела ладони, и из воздуха между ними, как из формы, вылепилось четыре ледяных копья. Девушка коротким жестом пустила их в меня веером.

Я ушел с линии атаки. Два копья прошли мимо, одно отвел предплечьем — оно хрустнуло и осыпалось белой крошкой по стальному наручу. Холод проник в плоть, но неглубоко, нейтрализованный белым пламенем. Четвертое копье я поймал на вспышку пламени алого.

Копье втянулось в пламя, зашипело и осело в шар воды, опавший на пол.

Противница тут же перестроилась. Подскочила ближе, и по ее ногам пошел легкий голубоватый блеск. Насколько показывало духовное зрение, это была не полноценная магия физического усиления, а техника, основанная на магии льда, так что ее эффективность была ниже, но все равно более чем достойной.

Последовал удар с ноги в корпус. Принял его на плечо, чуть просел, чтобы направить импульс в пол. Она отскочила, развела руки, снова создав четыре копья — уже быстрее и с ближней дистанции.

Я дал ей поработать. В конце концов это был формальный спарринг, необходимый для оценки студентов. Да и мне было интересно вот так столкнуться со стихийными Магами: не на поле битвы, а на арене, имея возможность не беспокоиться о лишнем.

А еще мне нужно было, чтобы все, кто сейчас на меня смотрел, увидели мое пламя. Это был единственный железный аргумент в пользу того, что я не Практик, и его должны были осознать как можно больше людей.

Копья шли снова и снова. Я отвечал: сбивал пламенем, уходил с линии, коротко разгонялся для сближения, чтобы не дать ей расслабиться, отступал, снова разгонялся. Раз, два, три.

Она начала выдыхаться. Стихийная магия жгла Дух куда быстрее, чем физическое усиление, к тому же даже на поздней стадии Сердца это был далеко не бесконечный ресурс.

В какой-то момент, потеряв концентрацию, она не рассчитала дистанцию. Я шагнул ей навстречу, входя внутрь радиуса атаки, поймал ее удар ногой, схватив за икру, с силой крутанул и отправил в полет почти до самой стенки купола.

— Достаточно! — скомандовал Селезнев, когда она попыталась вскочить и снова устремиться в бой.

Спарринги продолжились.

Я наконец увидел, как дерется Яков. Как и Наталья, он был на пиковом Сердце и тоже использовал физическое усиление. Но у него, в отличие от Олсуфьева, оно выглядело не просто как заученная и поставленная техника, а как нечто врожденное и совершенно естественное, даже красивое.

Он не был крупным: хотя был выше меня, весил, скорее всего, меньше. Но его удары разносились над ареной гулкими хлопками. В отличие от меня, он не тянул. Три атаки — в корпус, в живот и в челюсть — и противник лежит. Чисто, эффективно, эффектно.

Не знаю, сколько баллов я бы сумел набрать, если бы не Юрий и его манипуляции. Далеко не факт, конечно, что сумел бы догнать Наталью — все-таки со сломанной рукой особо не поохотишься. Однако Якова точно со второго места потеснил бы.

Тем не менее мне было не жаль уступать ему. Он более чем достоин второго места. Ну и позиция заместителя старосты, насколько я понял, была куда более муторной, чем моя, так что тут я скорее благодарен, что перестал набирать баллы в какой-то момент.

Бой Катерины я тоже видел. И молниями она управляла действительно мастерски. Однако по практической части ей многого не хватало даже по сравнению с тем же Яковом. Я, не раз сражавшийся в действительно смертельных боях, наблюдая за ее спаррингом, не меньше десятка раз замечал моменты, в которые она слишком открывалась. При должных навыках ее смог бы победить даже более слабый противник.

Вероятно, именно это не позволило ей заработать много баллов на экзамене и оттеснило на пятьдесят третье место, при том что поздних Сердец в классе А было всего двадцать два.

Третий мой бой не состоялся.

Парень, уже пошедший к куполу, когда услышал, против кого ему предстоит сражаться, посмотрел на меня, с полминуты постоял и повернулся к Селезневу.

— Отказываюсь. — Голос у него слегка сел, но он держался ровно. — Смысла выходить против третьего номера нет. Я свой уровень знаю.

Кто-то негромко фыркнул. Селезнев даже не моргнул.

— Записано, — сказал он. — Следующая пара.

Следующий парень не стал даже заходить под купол. Просто покачал головой на свое имя, шагнул назад, промолчал. Селезнев снова записал.

Мне это было и лестно и раздражало одновременно. Лестно — потому что репутацию, похоже, уже натягивали без меня. Раздражало — потому что я приехал сюда драться. Изображать идола — увольте.

— Червин — Колычев, — объявил профессор.

Этот не отказался. Гордость седьмого места не позволила.

Маг воздуха. Маневренный, стремительный настолько, что шансов угнаться за ним у меня не было никаких. Если бы он решил держать дистанцию и закидывать меня ветряными лезвиями и мини-ураганами, мне осталось бы просто стоять и ждать, пока он выдохнется. Благо урона эти быстрые, но не особо мощные атаки наносили немного.

Тем не менее он тоже понимал, что цель сейчас — не победа. Так что перемежал дальние атаки со стремительными наскоками и шквалом ударов. Я отвлек его пламенем, открыв брешь в обороне, и одним хорошим прямым ударом в грудь, прошедшим через поставленный блок, отправил на пол арены.

Селезнев поднял руку.

— Победил Червин.

Через бой Катерину одолел Яков. После того, как ее уронили на землю дважды подряд и Селезнев объявил результат, Громова поднялась, отряхнулась, проведя ладонями по бедрам — быстро, почти зло, но молча, и вышла из-под купола, глянув на меня с нескрываемой обидой.

Следующий мой снова сдался. И вот, наконец, условный финал.

— Червин — Вершинин. Бой за технику. Прошу на арену.

Я шагнул в круг.

Он не ждал.

Первая секунда — сближение и прямой в корпус. Я принял на предплечье, и на этот раз рука заныла до плеча. Олсуфьев бил как мальчишка по сравнению с Яковом.

Вторая секунда — крюк. Я ушел, но чуть опоздал, и он зацепил меня по уху. Мир немного качнуло.

Он шел по мне плотной серией, без разрывов. Я принял два удара в корпус — ребра на пике Костей держали. Один раз его кулак прошел в миллиметре от моего носа, другой — едва не попал в кадык.

Полминуты я просто пятился. Но не от усталости или слабости.

Мне важно было прочувствовать его стиль. Яков был лучше в техническом плане. Не знаю, сколько у него было учителей, но явно больше, чем у меня. Хотелось почерпнуть из наблюдения за ним как можно больше, чтобы закрыть слабые места, которых у меня, на самом деле, было еще предостаточно.

Но постоянно только принимать удары тоже было глупо. Он ударил в корпус, и я впервые принял этот удар в жесткий блок, шагнув навстречу его кулаку, заставив его остановиться, прерывая серию. Звук столкновения хлопнул по ушам.

Лицо Якова на долю секунды дрогнуло, а я в эту долю секунды пошел в контрнаступление.

Защищался он тоже невероятно умело, я бы даже сказал мастерски. Там, где я справлялся благодаря инстинктам и опыту смертельных сражений, он брал отточенной до изящества техникой. И сложно было сказать, что лучше.

Единственный момент: технику можно всегда подтянуть, а вот инстинкты и боевой опыт просто так получить затруднительно.

Не знаю, сколько еще могло продлиться наше противостояние. Но в какой-то момент начал сказываться фактор, отличающий техники физического усиления Магов от зашитых в саму плоть и кости силы и живучести Практиков. Я банально был куда выносливее.

В реальном бою один на один, с оружием, подобное очень редко играло роль. Почти невозможно найти двух настолько равных по силам и навыкам бойцов, чтобы они сражались настолько долго, что один из них в итоге просто устал.

Момент замешательства, пробел в защите, отвлеченное внимание — и вот лезвие клинка или топора уже в чужом теле, и там уже не до выносливости.

А так Яков банально начал выдыхаться, и не от того, что у него кончался Дух, как до этого девушка с магией льда, а банально физически. В конце концов он сам поднял руки, сдаваясь, и, когда Селезнев огласил вердикт, тут же опустил их, уперев в колени и тяжело дыша.

— Ты жесткий, — выдохнул он без намека на какое-либо недовольство.

— Ты тоже ничего, — улыбнулся я в ответ.

Мы вышли из-под купола.

Раздались жидкие аплодисменты, вразнобой. Хлопали те, кому действительно было интересно. Некоторые, вроде Юрия, молчали — явно демонстративно. Катерина хлопнула коротко, четыре раза. Без выражения. Наталья тоже изобразила пару хлопков для вида, но не более того.

— Какие техники вы использовали, Червин? — спросил меня вдруг Селезнев.

Я ожидал этого вопроса с самого Мильска и давно подготовился к нему. Благо особой подготовки там и не требовалось.

— Я не знаю названий и происхождения. Огненная магия, насколько мне известно, является каким-то ответвлением магии дворянского рода Топтыгиных из моего города. Телесное усиление мне подарил отец.

Он смотрел на меня несколько секунд.

Не враждебно и не подозрительно. Внимательно. Но я все равно напрягся в ожидании вердикта.

Глава 23

— Хорошо, — сказал Селезнев наконец. — После следующей лекции задержитесь. Я провожу вас в арсенал за призом. — Он повернулся к студентам: — Теперь те, кто не участвовал в турнире, выходят со мной по очереди. Формат короткий. Полторы минуты на человека. Это проверка, не поединок. Мне надо понять, что каждый из вас умеет.

Я вернулся в строй, став зрителем. Но по большому счету меня интересовала только одна проверка — Натальи.

Она вышла в круг без единой эмоции на лице. Селезнев встал напротив.

— Готовы, Железная?

— Да.

Он двинулся вперед, используя физическое усиление. Его магия была стихии воздуха, но против Железной, специализирующейся на ближнем бою, он не стал атаковать издалека.

Наталья встретила его движение. Не отступила, не ушла с линии. Ее правая рука пошла вперед, и вокруг ладони на мгновение дрогнул воздух. Я включил духовное зрение.

То, что увидел, было красиво и жутко одновременно.

Ее техника строила вокруг нее странное поле — плотную оболочку давления, в которой плотность мировой ауры подскакивала раз в пять против обычной. Таких приемов я ни разу не видел.

Это было не столько физическое усиление, сколько общее повышение всех аспектов сразу. Наложенное на фирменную магию стального тела, оно мгновенно вывело Наталью на такой уровень, что арена начала трескаться буквально под ее шагами.

Они проработали вместе чуть больше минуты. Селезнев подстраивался под Наталью: очевидно, он был несравнимо сильнее, несмотря ни на какие техники. Но было видно, что он наблюдает за ее выступлением с крайним одобрением.

— Спасибо, достаточно, — сказал он наконец, останавливаясь.

Она вернулась в строй. В лице, теле, ауре — ни единого следа прошедшего спарринга. Будто и не сражалась против Мага Четвертого Круга.

Я погрузился в осмысление увиденного.

Для начала стоило признать: хотя в роду Громовых Катерину считали гением, на фоне остальных студентов, которых я сегодня увидел в деле и с которыми сразился, ее можно назвать в крайнем случае весьма одаренной. Причем это был еще сырой дар, требующий большой работы для того, чтобы превратить его в реальную силу.

Наталья, с другой стороны, была гением самым настоящим, безо всяких сомнений. Хотя я этого не знал наверняка, но был почти уверен: ту технику с полем Духа вряд ли смог бы исполнить хоть кто-то из присутствующих студентов, даже если дать им десять лет на тренировки.

Плюс идеально поставленная техника, как у Якова. Плюс почти жуткое боевое чутье, благодаря которому она просчитывала атаки Селезнева и блокировала их еще до момента удара. Плюс талант к развитию Духа, поднявший ее до пика Сердца в двадцать.

Не мне, конечно, было такое говорить, с учетом того, насколько я был младше, но Наталья определенно была самым настоящим монстром магии.

Пламя искры, Дух Зверя, прочность и сила пиковых Костей Духа, опыт реальных сражений, где ставкой было выживание, которого, уверен, не было ни у одного отпрыска дворянских родов… Я очень сильно сомневался, что даже всего этого хватит, чтобы закончить наш с ней бой хотя бы вничью.

Расслабляться не приходилось. Потолок класса А стоял передо мной. И расстояние до него нужно сокращать. Но у меня теперь хотя бы был ориентир.

Все вернулись в лекторий.

За то время, что мы провели на плацу, пространство подготовили, причем так, как я едва ли мог ожидать. Парты застелили белыми скатертями, поверх расположились серебряные приборы, фарфор, корзинки с резаным хлебом.

У торцовой стены стояли тележки, накрытые тканью; слуги разгружали с них накрытые блюда, графины. Вот это, что называется, сервис. Не уверен, что хоть когда-нибудь к этому привыкну.

Суп подали в фарфоровой супнице с серебряной крышкой. Я приподнял свою. Какой-то прозрачный бульон с тонкой нарезкой — не разобрался даже с первого взгляда.

Яков тоже открыл свою. Понюхал. Присвистнул коротко.

— Жить можно, — сказал он.

Я хмыкнул. Вот что значит избалованность дворянства. Впрочем, обиды или злобы на несправедливость не было. Я давно понял, что, хотя удивляться классовому разделению и неодинаковым точкам старта и продолжить бессознательно подмечать их — это совершенно нормально, сетовать на такое и корить судьбу — прямой путь в яму.

Пожелал Якову приятного аппетита, и он ответил тем же. После боя между нами сама собой появилась тихая взаимная симпатия. Я был совершенно не против подружиться с хорошим парнем, и неважно, был он дворянином или нет.

Последняя лекция началась через полчаса после обеда. Слуги убрали посуду так же быстро и бесшумно, как принесли.

Селезнев прошел к кафедре, раскрыл папку.

— Последнюю на сегодня лекцию посвятим тому, что вспомним основы пути Магии, — сказал он. — Многие из вас скажут себе: «Зачем мне основы, я их давно перерос». Но без понимания базы вам может быть куда сложнее прогрессировать дальше, так что не забывайте уделять этому время.

Он поднял руку, и над кафедрой из сгущенного и слегка сияющего от Духа воздуха соткалась схема. Пять ступенек, друг над другом. Четвертая ступенька была разделена не девять маленьких полосочек.

— Путь Мага, — сказал он. — Дальше мы пройдемся более подробно по каждой ступени, а пока что вспомним их названия. Первая ступень — Сбор Духа. Вторая — Вены Духа. Третья — Сердце Духа. Выше — Круги, с одного до девяти. И самый верх — ступень, которая, на самом деле, относится уже к следующей большой области магии. Эфирная Сфера.

Внутри все оборвалось на долю секунды.

Эфирная Сфера. Это название я слышал ровно один раз в жизни. От Звездного. И вот теперь профессор Академии произносил его снова, как часть привычной для него картины мира.

Я, разумеется, не думал, что Звездный мне врал, тем более что остаток его Эфирной сферы сейчас находился у меня в груди. Но получить публичное подтверждение — это было отдельное, неожиданно приятное ощущение.

Помимо этого, в течение лекции я узнал еще одну новую информацию.

Круги Магии. Как оказалось, всего их могло быть до девяти, так что Селезнев находился даже не на середине этой стадии. Тем не менее, и это было удивительно, прорыв на уровень Эфирной Сферы можно провести уже на Пятом Круге.

Сила Эфирной Сферы Пяти Кругов, разумеется, не шла ни в какое сравнение с Эфирной Сферой Девяти Кругов. Но, так как формирование новых кругов с каждым разом становилось все сложнее и сложнее, Маги, понимающие, что их таланта может не хватить на достижение, например, Шестого Круга, могли сразу перейти на уровень Эфирной Сферы (что, оказывается, было не так уж и сложно), подняв в итоге свою силу выше Мага Седьмого Круга.

Так что, по сути, это было что-то вроде сделки с дьяволом: резкий скачок силы сейчас — относительно просто и безболезненно, либо накопление усилий с перспективой на большую силу в будущем.

Конечно, это были еще слишком далекие от меня материи. Но послушать про такое было определенно интересно.

Лекция закончилась в седьмом часу.

Студенты задвигались, зашуршали, собирая тетради, потянулись к двери парами и тройками. Я сидел и ждал. Яков посмотрел на меня, кивнул на прощанье, и молча вышел с остальными.

Последние ученики вышли. Селезнев закрыл папку, посмотрел на меня через пустой зал.

— Пойдемте, Червин.

Во дворе академии уже тянулись длинные тени. Солнце стояло низко над крышами корпусов и золотило верхние этажи, оставляя нижние в полумраке.

Мы шли через площадь. Селезнев — впереди на полшага, я — сбоку. Он говорил на ходу, не поворачивая головы:

— Из арсенала ничего выносить нельзя. Выберете, покажете мне, что выбрали, потом вам предоставят копию — закрытую и индивидуально нумерованную. Вам будет открыт только зал магии начальных уровней. Впрочем, не разочаровывайтесь. Руководства, слишком примитивные или неполные, по которым невозможно достичь уровня Кругов, в арсенале не хранятся, так что, что бы вы ни выбрали, это в любом случае будет лучше, чем-то, что вы осваивали.

Мысленно я не согласился, но вслух произнес только:

— Понял.

— У вас будет время до восьми, потом у меня дела. Обычно позволяют выбирать без ограничений по времени, но эта награда была моей личной инициативой, так что и правила устанавливаю я. Уложитесь?

— Конечно.

Он коротко кивнул.

Арсенал стоял отдельно от главного корпуса — в глубине двора, за полосой деревьев. Невысокое здание всего в два этажа, но с тяжелыми двойными дверями из темного дерева, окованного железом. Стены тоже густо фонили Духом.

У дверей стоял стражник в темной форме, с коротким мечом на бедре и небольшим щитом, пристегнутым к предплечью. Селезнев показал ему свой жетон. Стражник присмотрелся, сверил и приложил свой жетон к панели у двери. Где-то внутри замка мягко щелкнуло.

— Проходите.

Мы вошли, и я остановился на пороге.

Здание внутри было меньше, чем ожидал. Похоже, стены были еще и очень толстыми, чтобы защитить содержимое от любых посягательств. Все пространство — один зал, но двухуровневый. По периметру второго этажа, в полутора метрах от верхних стеллажей первого, шла узкая галерея с черными металлическими перилами. Лестница на нее была всего одна: винтовая, в дальнем углу.

Стеллажей было немного. По сравнению с обычной библиотекой — даже мало. Но я сразу понял, почему такое помещение смотрелось внушительнее библиотеки.

Тут каждый тонкий кожаный том на полке, если верить надписям на корешках, — отдельная школа, отдельная магия. Ни одна не повторялась. Думаю некоторые из них могли сравниться по цене со всем Мильском, хотя здесь мне было сложно судить, прав я или нет.

Освещение было тусклым. Рассеянные лампы под сводом давали мягкий свет, какой бывает от уже не горящих, но и еще не погасших углей. Пахло старой бумагой и кожей переплетов, и какой-то едва уловимой сладостью.

Селезнев прошел к столу в углу у двери, положил стопку бумаг, сел. Жестом показал мне на зал.

— Ваш первый этаж до красной линии на полу. Время — до восьми. Выберете — подойдете. Я буду здесь.

Я кивнул.

Тишина в зале была такая, что я слышал собственное дыхание. Медленно прошел вдоль первого стеллажа, не касаясь полок, ведя взглядом по корешкам. Где-то они были слишком тонкими, чтобы на них получилось написать название, но и того, что я видел, было достаточно, чтобы осознать масштаб и разнообразие существующих видов магии.

«Форма одного удара. Внутреннее расширение кулака».

«Школа семи ветров. Вводный том».

«Стальная кожа. Теория и первые три стадии».

«Водное дыхание. Компиляция рукописей Западного архива».

«Чистый голос. Речевая концентрация Духа».

«Закрытый круг. Оборонительные построения».

«Пламя Западного архива. Малые формы движения».

На «Пламени» я задержался, достал, пролистал вступление и первые главы. Но это оказалась довольно специфическая магия, сосредоточенная на использовании огня для ускорения за счет выпускания из ступней огненных потоков. Не мой стиль.

«Удар без руки».

«Чувствительность. Техники духовного восприятия».

«Малая школа внешнего давления».

«Первый щит. Плотностная техника».

«Плетение воздуха. Вводный раздел».

«Каменный корень. Неподвижность».

«Гончарное дыхание».

Дошел до конца галереи, пошел обратно по другой стороне. Изучение названий и чтение вступлений, конечно, было занимательным, но, по сути, это выбор без выбора.

Все техники, что содержались в архиве, предназначались для Магов, а не для Практиков. Я был бы не против освоить технику, ускоряющую мои движения или дополнительно усиливающим удары. Но мой Дух банально не смог бы сложиться в правильную конфигурацию для этих техник, ведь у меня не было ни Вен Духа, ни Духовного Сердца.

Изначальной целью моего стремления в этот архив был поиск магии, с помощью которой можно было бы спрятать мое пламя. Физическое усиление было чем-то внутренним, чего никто не видел, но пламя, разумеется, видели все, и рано или поздно кто-то мог проанализировать его и сказать: «Погодите! То, как он использует огонь, не соответствует ни магии Топтыгиных, на которую ссылается, ни какой-либо другой нормальной огненной магии!»

Так что мне нужна была огненная техника, которую я смог бы изучить и постараться сымитировать ее своим алым пламенем, чтобы вызывать как можно меньше вопросов.

Требований к выбору было три.

Первое: техника не должна выбиваться из моего заявленного уровня и выпадать из легенды. Слишком редкое название — спросят, что это, и тогда не будет смысла в имитации. Слишком высокоуровневое — спросят, как я его осилил, специализируясь на физическом усилении. Ни тех ни других вопросов мне было не надо.

Второе: техника должна изначально походить на мое пламя. Например, выбирать магию «Пять бирюзовых огней» было бы совершенно тупо. Также лесом шли специфичные виды вроде «Пламени западного архива», так как я бы никогда не научился ускоряться своим пламенем.

Наконец, третье, уже не обязательное, но очень желательное: техника должна была быть такой, чтобы я смог все-таки что-то почерпнуть из нее, а не просто имитировать ради имитации. Тут было сложнее, и намного, но мечтать ведь не вредно.

С этими тремя фильтрами я уже более внимательно и осмысленно пошел вдоль секций.

«Огненный витой шнур» — техника на тонкое, прицельное пламя. Красиво, но маломасштабно. Не мое.

«Голодное пламя» — какая-то очень особая, под конкретную ситуацию затачиваемая штука. Не то.

«Магия огненного покрова» — создание буквально доспехов из огня. Звучало мощно и полезно, но я сильно сомневался, что мне на такой уровень контроля хватит навыков. Так что нет.

«Открытый огонь. Основы работы с большим пламенем. Первичная методика».

Я задержал на ней руку. Снял. Открыл.

Предисловие было короткое, без украшательств.

«Методика рассчитана на Магов, не обладающих большим талантом к контролю Духа и пламени. Основная цель — развитие объема, чистоты и уверенности в работе с огнем до перехода к сложным, узким и направленным формам. Не рекомендуется тем, кто уверен в своих силах и понимает, что может сразу взяться за что-то более серьезное. Выбрав это руководство, вы только зря потратите время».

Довольно самокритично со стороны автора, на самом деле. Возможно, даже слишком самокритично. Предисловие вызывало скорее желание поставить руководство обратно на полку, вне зависимости от навыков и таланта.

Но вообще-то, для меня это было идеально. А еще было удачно, что это руководство предполагалось изучать уже после получения первичного понимания магии огня, и у него не было конкретных форм, цветов или акцентов.

Я еще раз прошел вдоль всей секции. Снял еще два варианта, открыл, перелистал, поставил обратно на полки. Не то чтобы они были прямо неподходящими, но мои мысли уже занимал «Открытый огонь». Техника была простая, базовая. И именно поэтому — правильная.

Подошел к Селезневу с руководством. Он поднял глаза от бумаг, отложил карандаш. Взял руководство. Перелистнул несколько страниц, скользнул взглядом по оглавлению, вернул.

— Низковат для вас уровень, не думаете? — спросил он с некоторым разочарованием в голосе.

— Все равно пламя — не мой профиль, — пожал я плечами. — А так хотя бы буду уверен, что не наделаю ошибок.

Он кивнул. Без дополнительных комментариев. Достал из внутреннего кармана небольшой блокнот в темной обложке, раскрыл, сделал короткую запись: имя, дата, название. Убрал блокнот.

— Копию вам передадут через два-три дня. Выносить ее за пределы академии нельзя. Отдавать другим студентам тоже.

— Я понимаю.

Он посмотрел на часы, собрал со столика документы, закрыл папку.

— Пойдемте, Червин.

На двор уже легли густые синие сумерки. Пройдя немного по площади, он кратко попрощался и пошел в главное здание. Я проводил его взглядом, потом свернул в сад.

Лесники у дальней аллеи узнали меня сразу. Поздоровались, поздравили с первым днем учебы. Я поблагодарил и коротко свистнул. Почти сразу где-то в глубине парка раздался мягкий треск веток.

Через полминуты из темноты между соснами выскочил черный силуэт. В полутьме казалось, что по аллее идет кусок ночи на четырех лапах. Вирр подошел, сунул морду мне в ладонь. От шерсти пахло хвоей и сырой землей, слабо — мясом. Значит, лесники его накормили.

— Привет, — сказал я тихо. — Домой.

Он потерся еще раз и пошел рядом.

Однако у дверей комнаты меня уже ждали.

Двое взрослых мужчин — оба в академической форме, но не преподавательской. Обоим лет сорок, подтянутые, спокойные. Один невысокий, худой, с коротко стриженными седыми волосами. Второй — выше и шире, с квадратной челюстью и полуприкрытыми глазами.

— Червин Александр Иванович? — ровно спросил первый.

— Да.

— Вам надлежит пройти с нами.

— Куда?

— Вас вызывают.

— Кто?

— Пройдемте.