Иван Терентьев, на этот раз одетый в парадный китель с нашивками за ранения и боевыми наградами, стоял в проходе вагона и глядел в окно. Ещё полчаса — и столица. Какого-то трепета и благоговения он не испытывал: столица — и столица. В прошлой жизни он не раз бывал в Москве. И в Питере бывал, и в Красноярске. Даже во Владивосток заносило попутным ветром. Огромные городищи, миллионы жителей. По меркам того мира Волков был середнячком, что-то вроде Нижнего Тагила. Ну князь тут живёт, ну приказы всякие обитают, но и только. Ничего сверхъестественного.

За день поездки Иван отдохнул так, как за две предыдущие недели не отдыхал. Выспался до упора, перечёл все газеты, честно стараясь разобраться в хитросплетении политических течений. Наведался в вагон-ресторан, оценил тамошнюю стряпню и пришел к выводу: бабка Аглая готовит лучше. И нисколько не задумывался о сложностях жизни.

Конечно, когда только что выставленная из вагона девка превратилась в факел, да такой, что даже пепла не осталось, Ивану стало не по себе. Но потом он вспомнил объяснения Некраса и повеселел: всё, третья попытка провалилась. О гильдии убийц теперь можно не беспокоиться.

Зато когда Терентьева сморил, наконец, сон, он вспомнил все, до мельчайших подробностей, события предыдущей ночи. Собственно говоря, он и раньше правильно догадывался обо всём, но теперь просто знал. Те две серебристые тени дали ему понимание, и вот теперь оно в полном объёме просочилось в сознание.

Было ли это особым свойством ведунов, или неким даром за некие заслуги, Иван не знал, а гадать не хотел. Но по всему выходило, что теперь имеется у него свойство видеть души людей. Не любые, само собой. Люди должны быть умершие, а души неупокоенные.

Эти две души стариков Терентьевых ныне обрели покой. И смогли — неизвестно каким образом — изъять из тела покалеченную, почти угасшую, душу Иванова предшественника. И все втроём отправились дальше. Куда? Об этом егерю не сказали. То ли ждать Страшного суда, то ли уходить на новый круг перерождения.

Самого Ивана тени распознали в момент. И что самозванец он, и что из другого мира пришелец. Но всё-таки оставили жить в теле местного Ивана Терентьева, признав этим действием его как своего наследника в материальном плане бытия. Одного только не сказали: кому принадлежал тот голубец? С кем делился Терентьев душой? Что ж, придёт время — он и это узнает.

Из своего купе выбрался проводник. Увидав Терентьева при всём параде, тут же изобразил предельное восхищение. Он ещё накануне, поглядев, как выставленная из вагона девка превратилась в факел, проникся к пассажиру крайним уважением, что проявилось в категорическом отказе от чаевых. Теперь же градус почитания поднялся до невозможной высоты.

— Подъезжаем, ваше благородие, — с глубоким поклоном сообщил проводник.

— Замечательно! — отозвался Иван, морально готовясь покорять Волков.

И в эту минуту — ни раньше, ни позже — зазвонил телефон.

Проводник с понимающим кивком отправился предупреждать прочих пассажиров, а Иван вернулся в купе и нажал кнопку приёма.

Звонил Некрас.

— Хозяин, — с волнением в голосе начал он говорить, — тот оценщик…

— Что с ним?

— Нашли в переулке зарезанного и ограбленного. При себе ничего не было. Счет в банке почти пуст.

Настроение Терентьева сразу покатилось вниз.

— Спасибо, Некрас, — поблагодарил он и принялся набирать номер дознавателя Колюкина.

Главным достоинством кабачка, в котором Иван Терентьев дожидался Колюкина, была его приметность. Он был виден из любой точки привокзальной площади. Яркий такой, нарядный желтый с красной вывеской павильон. Стало быть, и дознаватель не промахнётся. А вот кухня в кабаке основательно подкачала. По крайней мере, едва Иван вошел в заведение, ему тотчас захотелось выйти. Сквозь густую пелену малоаппетитных запахов из-за стойки с трудом пробивался аромат свежего кофе, и вот он как раз оказался способен пробудить гастрономический интерес.

В Селезнёво кофе не было. Не подавали, не продавали, не предлагали. Вообще не упоминали. Иван даже решил, что такого продукта в княжестве нет. Собственно, для удовольствия вполне хватало качественного чая, забористой синьской травы. Те же, кто империю Синь недолюбливал или кому чайный лист был не по карману, пробавлялись отварами лесных и полевых травок. Главным образом, народ жаловал кипрей. Кто употреблял в чистом виде, кто — с добавками листьев малины, смородины, земляники, мяты и прочих даров природы.

В прежней жизни Терентьев кофеманом не стал, но под настроение, когда время позволяло, варил себе порцию-другую и толк в напитке понимал. И сейчас, уловив аромат, испытал страстное желание выпить чашечку кофия. Он сделал заказ и отправился в дальний угол зала, подальше от кухни, поближе к вентиляции. Здесь можно было слегка отдышаться и осмотреться.

Внутренний облик заведения вполне соответствовал первому впечатлению. Полы — грязные, хлипкие пластиковые столы под стать полам, стулья облезлые. Большие чисто вымытые затемнённые окна выглядели среди кабацкого бардака чужеродным элементом.

В зале было пусто, лишь в углу напротив уселись какие-то тёмные личности числом три. Личности периодически разливали под столом в чайные чашки нечто прозрачное из бутылочки с казённой наклейкой. Выпивали, крякали, заливали пивом из больших кружек и яростно кидались закусывать. Кабатчик это, разумеется, видел, но пресекать не торопился.

Егерь вздохнул: ждать дознавателя предстояло примерно с полчаса. Менять место было уже поздно, на улице стоять не хотелось. Тут подавальщица, рябая толстая девка принесла кофе. Для виду поелозила по столу тряпкой, от чего грязь скорее размазала, нежели вытерла, и плюхнула заказ перед клиентом. Иван взял в руки чашку, вдохнул божественный аромат и, насладившись, отхлебнул.

Кофе благоухал, манил и соблазнял, но на вкус оказался пойлом весьма посредственным. Настолько посредственным, что Терентьев не удержался — скривился. Отодвинул чашку и, чтобы не скучать погрузился в размышления об Аномалиях и монстрах. Машинально подтянул к себе чашку, глотнул и, выбитый из размышлений мерзким вкусом, опять скривился. Так и сидел, периодически забываясь, вновь хлебая коричневую бурду и вновь морщась, как от хины.

Колюкин задерживался. И без того нарушенные планы грозили полететь в другой мир к бабушке чёрта. Иван планировал сегодня оформиться, зачислиться, отвоевать место в общежитии, а со следующего дня самым плотным образом заняться учёбой. Но если он не успеет до полудня выловить управляющего этим заведением, то зачисление и прочее переносится на завтра. И возникает вопрос о сегодняшнем ночлеге. Терентьев страдал от этих мыслей, и вместе с ним страдало его настроение.

За окном начался осенний серый дождик. У Терентьева не было с собой ни дождевика, ни зонта. Значит, он явится в Академию промокший до нитки, потерявши весь парадный вид. Соответственное будет и первое впечатление. Не самая ободряющая перспектива. Егерь отхлебнул кофе и вновь скривился, на этот раз сильнее предыдущего.

— Чего морду морщишь? — раздался совсем рядом грубый пьяный голос.

Терентьев повернул голову. Рядом стоял, слегка покачиваясь, стоял один из колдырей, с утра пораньше устроивших пьянку в общественном месте.

— Морды наши тебе не нравятся? — развивал тему колдырь, — Так ща твою морду сплющим. Ишь, мордатый нашелся!

Приятели колдыря согласно качали головами, обещая присоединиться.

Иван, и без того настроенный не слишком мирно, уставился на бухарика своим фирменным взглядом. От него даже помещик Горбунов прекращал думать о плохих поступках. Этому же было без разницы. Кажется, он дошел до той стадии, когда без основательного мордобоя успокоиться уже не выйдет.

Терентьев огляделся: других посетителей в кабаке не было. Двое приятелей колдыря ждали, чем закончится наезд, чтобы вовремя присоединиться к веселью. Кабатчик, облокотившись на стойку, приготовился смотреть реалити-шоу. Иван задался вопросом: сколько, интересно, стоит изгаженный пластиковый стол? Рублей пять, не больше. Вон, даже трещина в самой середине имеется. Плясали на нём, что ли?

Колдырь стоял, опершись на стол двумя руками, буравя егеря мутным взглядом и ароматизируя атмосферу волнами чесночно-сивушного перегара. Потом потянулся одной рукой к мундиру, к наградам. Это было уже слишком.

Иван взял в руки чашку с остатками кофе, а другой ухватил колдыря за шиворот. Одно движение, и пьяная морда врезалась в центр пластиковой столешницы и, проломив её, вышла с другой стороны. Мордобоец попытался мотнуть головой, но вышло не очень: острые обломки пластика впились в шею. Снять украшение мешали уши.

Колдырь взвыл, бросился за помощью к приятелям. Те, закономерно уворачиваясь от столовых ножек, отскочили в стороны, и мужик угодил столом в витрину. Зазвенело стекло, на другой стороне площади засвистели свистки стражей, всполошился кабатчик, выскочил из-за стойки и побежал почему-то не к хулигану и бузотёру, а к Ивану. Тот как раз перехватил чашку с остатками кофе в правую руку и одним глотком прикончил остатки. Скривился вновь и швырнул опустевшую чашку в руки подбегающего кабатчика. Тот автоматически поймал посудину и остановился, сбитый с курса.

— Ну и гадость ты варишь! — всё ещё морщась, сообщил Терентьев. — За такое даже деньги брать должно быть стыдно, а ты полтинник слупил. Ноги моей больше не будет в твоём гадюшнике. И всем знакомым расскажу, что за мерзость у самого вокзала водится. Тоже мне, визитная карточка столицы.

Тем временем собутыльники колдыря тихо-тихо растворились в пространстве.

— Что случилось? — подбежали стражи.

— Вот он! — тыкнул пальцем в Терентьева кабатчик. — Он мне пол заведения разнёс! Убытков тыщи на две, одно стекло полторы стоит!

— Кто таков? — как можно грозней рыкнул страж.

— Что у вас за манера такая — рычать на добропорядочных граждан? — спросил в ответ Иван. — Терентьев я, помещик Селезнёвского уезда. Приехал в Академию поступать, зашел чашку кофе выпить, а у вас тут алкоголики на людей кидаются.

Страж повернул голову в сторону кабатчика. Тот, с кофейной чашкой в руках, закивал и подал некий знак: мол, в долгу не останусь.

Страж вновь взглянул на егеря, произнёс укоризненно:

— Нехорошо, ваше благородие. Только приехали, и уже буянить взялись. Возместить ущерб требуется.

— А этот что? Так и уйдёт? — кивнул Иван в сторону колдыря со столом на голове.

— А он — лицо пострадавшее, сразу видно, — объяснил страж. — сами посмотрите.

Терентьев посмотрел. Ещё два стража пытались снять стол с головы колдыря. Тот жалобно вскрикивал:

— Ос… Осторожней! Шея! Ухи! А-а-а!

— Скажите, любезнейший, — не слишком уважительно поинтересовался Иван. — здесь, в Волкове имеется инфор, посвященный общественному питанию? Кафе, ресторанам, кабакам и прочим трактирам?

— Разумеется, — кивнул страж.

— Непременно пропишу там, чтобы граждане столицы и гости города стороной обходили этот вертеп. Раз уж здесь алкашню привечают, пусть их и обслуживают.

— Заплати сперва! — встрял кабатчик. — Тоже мне, писака!

— Заплачу. После полноценного разбирательства. Вот сейчас дознаватель прибудет и во всём разберётся.

— Какой дознаватель? — встревожился страж.

Кабатчик тоже насторожился.

— Обыкновенный, — пожал плачами Терентьев.

— Старший дознаватель Разбойного приказа Колюкин! — раздалось за их спинами. — Что здесь происходит?

— Вот, — робко доложил страж, — разбираем жалобу господина…

Он вопросительно взглянул на кабатчика. Тот замотал головой, и даже выставил перед собой руки, отгораживаясь от каких-либо жалоб.

— Ничего подобного, — преувеличенно бодро заявил он. — Произошло досадное недоразумение.

— А как же две тыщи ущерба? А как же полторы за витрину? — напомнил Терентьев.

— Что-о?

Колюкин даже развернулся к кабатчику.

— Ни-ичего! — принялся пятиться работник общепита. — Никаких претензий!

— А вы? — круто развернулся дознаватель к стражам. — Почему не пресекли вымогательство? Сами решили в долю войти?

— Никак нет, господин старший дознаватель!

— В таком случае, марш на посты!

Патрульные стражи скрылись из виду в считанные секунды.

— Идемте, Иван Силантьевич, — пригласил Колюкин. — Думаю, здесь нам будет неуютно.

— А я! — возопил резко протрезвевший колдырь.

Иван подошел к нему, резко надавил на обратную сторону столешницы. Затрещал ломающийся пластик, взвыл пьяница. Стол, выворачиваясь острыми лепестками, дошел до пояса забулдыги, плотно прижав его руки к телу.

Егерь нажал ещё раз, и стол опустился до колен. Теперь в плену мебели оказались ноги, зато руки освободились.

— Дальше сам. Не сумеешь — твои проблемы, — сказал Иван, подхватил сундучок, баул и лом и пошел следом за дознавателем.

Колюкин прихал на встречу на казённой машине. Он катил по Волкову и внимательно слушал рассказ Ивана.

— Значит, внутри каждой икринки монстр? — переспросил он в самом конце.

— Именно. Я не знаю, как долго можно сохранить это яйцо, не знаю, как быстро вылупившаяся тварь достигнет взрослых размеров. Не знаю, чем и как её нужно откармливать. Я даже не знаю, что хотел продать тот парень и за что его убили. Но хочу, чтобы соответствующие Приказы были в курсе вероятной опасности. Меня слушать, сами понимаете, не будут. А вот вас точно послушают. Хотя бы насчёт жабы с икрой узнают — уже польза. Вы ведь понимаете возможную опасность от таких икринок!

— Еще бы, — вздохнул дознаватель. — По-хорошему, такие вещи лично князю докладывать нужно, да из первых рук, чтобы глухих телефончиков не случилось, и чтобы дополнительные вопросы задать было кому.

— Мне бы сперва Академию посетить, — заметил Терентьев.

— Не бойтесь, вон ваша Академия, — сыскарь неопределённо махнул рукой, — сейчас подъедем. Да и мне сперва надо информацию вашу соответствующим службам определить, и только потом князю на доклад проситься.

— Скажите, а Горбунов, которого вы с собой увезли, он что-нибудь рассказал об Аномалиях?

— Этот ваш Горбунов ничего не рассказал. Подох, собака. Слюна волков попала в царапину. Через час жар, бред, пена изо рта и прочие симптомы, а через два — подох.

— Жаль, он мог знать многое. И главное — кто его вместо Свиридовых на это место пристроил.

— Даже так? — встрепенулся Колюкин.

— Мне дед Черняховский, бывший Свиридовский управляющий, рассказывал, как было дело. Я мог бы поверить в случайный прорыв тварей, если бы на моих землях такой пакости не случилось.

— А где сейчас этот дед? Жив? — заинтересовался Колюкин.

— Жив, ко мне в слуги попросился. В усадьбе моей живёт, в Терентьевке.

— Очень хорошо. Мне бы с ним побеседовать.

— Скажите, когда соберетесь, я предупрежу своих. И Черняховскому особо накажу, чтобы на вопросы отвечал без утайки.

— Это будет очень полезно.

Дознаватель остановил машину у изящных кованых ворот.

— Вот Академия. Вам вон в ту калитку справа. Смотрите, как раз и дождик закончился. Успевайте добежать, покуда вновь не начался.

— До свидания, Анатолий Борисович.

— До свидания, Иван Силантьевич.

У калитки рядом с воротами Академии Иван отыскал обычную и привычную кнопку домофона. Надавил и спустя пару секунд услышал механический монотонный голос:

— Назовите своё имя и цель визита.

Егерь нагнулся к прорезям, за которыми, очевидно, находился микрофон:

— Иван Терентьев, обучение в Академии.

На этот раз ждать пришлось чуть ли не полминуты. Иван уже хотел нажать кнопку ещё раз, но тут голос прорезался вновь. Проинструктировал:

— Следуйте за маяком синего цвета в административный корпус.

Щелкнул замок, калитка распахнулась и перед Терентьевым повис в воздухе синий огонёк.

Маячок неспешно двинулся над мощёной дорожкой. Иван, подхватив свои вещи, направился следом.

— Поглядите, коллега!

Управляющий Академией повернул экран к сидевшему рядом куратору младшего курса.

— Вот наш новый студент.

По дорожке уверенной походкой бывалого человека шагал верзила двухметрового роста с широченными плечами, бычьей шеей и простоватым, почти детским лицом. Одет верзила был в парадный китель, с правой стороны груди нашивки за ранения, с левой — награды, судя по всему, боевые. В расстёгнутом вороте кителя виднелась тельняшка. На голове красовался голубой берет.

— Здоровый кабан. Не обидит наших детишек? — с сомнением произнёс управляющий.

— Наши детишки сами кого хочешь обидят, — заметил куратор. — И этого кабана в бараний рог скрутят. Ничего, я за ним присмотрю, объясню местные порядки, помогу освоиться среди студентов. Боюсь, иначе они его просто затравят. Глядите, какой клоун!

Армейский баул, висевший на плече нового ученика, примерно соответствовал образу. Но вот древний затёртый сундук из него напрочь выпадал. Чёрная палка с резным набалдашником, на которую, как на посох, опирался вояка, и вовсе выходила вон из любого ряда. Завершали образ чёрные высокие ботинки на толстой рифлёной подошве. Ну разве не чучело?

Управляющий, не отрывая взгляда от экрана, сообщил:

— Ко мне заходил по старой дружбе Платон Бахметьев. Вы ведь его помните?

— А как же! — воскликнул куратор. — очень интересный человек.

— Так вот, Бахметьев хлопотал за этого паренька. Между прочим, парень этот — дворянин, захудалый селезнёвский помещик. Разводит пчёлок и делает какой-то уникальный мёд.

— Пасечник, значит! — усмехнулся куратор.

— Пасечник, да. — подтвердил управляющий. — Но с гонором.

Куратор еще раз взглянул на монитор. Судя по таймеру, до прибытия парня оставалось пять минут.

Здания Академии изяществом архитектуры не поражали. Всё было строго функционально, без лишних декоров. Но фасады не облупились, крыши не прохудились, окна не побились и даже клумбы не забурьянились. Единственным строением, в облике которого проявилась рука художника, а не просто инженера, был тот самый административный корпус. Вот он вполне соответствовал картинкам из прочитанных в прошлой жизни книг.

Двухэтажное здание в готическом стиле, с крутыми крышами, высокими башенками, узкими окнами отлично вписывалось в разбитый на территории Академии парк. Сейчас парк выглядел пустым. Очевидно, все студенты находились на занятиях.

Иван остановился и прислушался: деревья молчали. Лишь отдельные островки ещё зелёной травы полусонно бормотали:

— Ведун… Ведун…

Место чувствовалось правильным, хорошим. Здесь вполне можно будет отдыхать, когда голова начнёт лопаться от избытка знаний, а безудержно растущие мозги примутся вылезать через уши. Иван ещё раз огляделся и вошел в здание администрации.

Коридоры академической власти вполне соответствовали наружному облику здания. Панели тёмного дерева, портреты преподавателей в тяжелых золочёных рамах, бархатные портьеры с ламбрекенами, наборный паркет — всё солидно и основательно.

Следуя за маячком, Иван добрался до нужной двери, постучался и, не дождавшись приглашения, вошел самовольно. Внутри сидела секретарша. Старая, как скелет динозавра, худая, как вешалка, и страшная, как смертный грех. Тётка подняла голову от пишущей машинки, с грохотом передвинула каретку и молча, не прекращая печатать, кивнула на дверь начальства.

— Добрый день, — вежливо поприветствовал Иван двоих, сидящих в кабинете мужчин.

Один, за большим столом, в большом кожаном кресле являлся, очевидно, управляющим. Кем был второй, пока оставалось загадкой, но егерь надеялся, что она вскоре разрешится.

Господин Терентьев? — осведомился управляющий.

— Так точно, — ответил Иван, стараясь соответствовать выбранному образу.

— Меня зовут Мухин Фёдор Игнатович, — назвался хозяин кабинета. — Будьте добры, предъявите ваши бумаги.

Егерь поставил на пол сундук, пристроил сверху свой посох, снял с плеча баул и, порывшись в нём, извлёк тонкую папку. Присовокупил к ней вынутое из нагрудного кармана удостоверение личности и всё вместе вручил Мухину. Пока управляющий листал документы, Иван рассматривал обоих мужчин.

Управляющий выглядел именно что управляющим. Этакий классический колобок с лысиной до темечка. Мясистое лицо с крупными чертами, тем не менее, выглядело вполне правильным. Наверное, и росту в Мухине было немало, но сейчас определить это не представлялось возможным. Костюм-тройка сидел так, что невольно приходила мысль об индпошиве. Руки управляющего, пухлые и мягкие, ловко перекладывали один лист за другим. Этакий типичный администратор уровня выше среднего.

Второй — намного более худой и крепкий, с темными прямыми волосами, внимательным взглядом, твердыми скулами и квадратным подбородком. Одет второй был поскромнее. Костюм наверняка из магазина готового платья. Руки крепкие, ладони широкие и явно привыкшие к оружию. Наверняка кто-то из преподавателей. Причём из тех, кто непосредственно связан с новичками.

Наконец, управляющий насмотрелся. Толкнул через стол Ивану удостоверение личности, передвинул папку с документами коллеге. Представил:

— Это — куратор младшего курса, господин Конягин Глеб Никифорович. Сейчас он поможет вам, господин Терентьев, выполнить все формальности, связанные с вашим поступлением в Академию. В дальнейшем вы сможете обращаться к нему в случае, если у вас возникнут какие-то проблемы или трудности, с которыми вы не сможете справиться самостоятельно. Я вас больше не задерживаю.

— Скажите, Иван… — куратор заглянул в бумаги, — Силантьевич, почему вы не прошли обучение в своём возрасте.

— Не знаю, — пожал плечами Терентьев. — Очевидно, тогда у меня не было способностей к магии.

— А сейчас появились? — удивился Конягин.

— А чего тут удивительного? — пожал плечами Терентьев. — У меня контузия, вот после неё, наверное, и появились эти способности.

— Контузия? — вновь удивился Конягин. — А в ваших бумагах ничего такого нет.

Терентьев поставил на дорожку сундучок, пристроил сверху посох, вынул из кармана удостоверение личности, а из него — справку об участии в боевых действиях. Куратор взял затёртый на сгибах листок, вчитался. Постепенно его удивление возрастало всё сильнее и сильнее.

— Но у ваших родителей ведь нет других детей? — задал он вопрос, закончив изучать документ.

— Нет.

— И вас отправили на эти операции?

— Как видите.

— Ваше начальство не имело права этого делать. Вас вообще не должны были призывать на службу, чтобы не допустить пресечения рода. Куда смотрели ваши родители?

— Не знаю. Я многое забыл после контузии.

— У вас амнезия? — продолжал изумляться Глеб Никифорович. — Как же вы будете учиться? Ведь общие предметы…

— Если бы не магия, не закон, я бы и вовсе никуда не поехал. — весомо заявил Терентьев. — У меня хозяйство в упадке, соседи на земли покушаются, Аномалии плодятся, а я вынужден здесь куковать. Так что учиться я буду максимально эффективно, особенно в той части курса, что касается магии. Остальное — по остаточному принципу. Мне к маю позарез надо всю эту бодягу закончить и ехать домой. Пчёлы роиться будут, без меня не обойдётся.

— Какие пчёлы, о чём вы! — продолжал удивляться Конягин. — Ведь учебная программа…

Терентьев повернулся к куратору и, глядя ему прямо в глаза, заявил:

— Чихать я хотел на учебную программу. Я с ней без штанов останусь. Жить впроголодь ради учёбы я тоже не собираюсь. Кроме того, мне ещё и людей своих кормить надо. Если княжество хочет, чтобы я бросил хозяйство и ехал учиться, пусть обеспечивает меня всем необходимым. И не заикается о податях, которые я должен заплатить — неважно, пахал ли дома, развивая и укрепляя экономику государства в рамках вверенного моему попечению поместья, или забил на всё, уехав исполнять дурацкий закон. Как бы там ни было, с наступлением мая следующего года я всё брошу и займусь действительно серьёзными делами. У меня есть семь месяцев, начиная с завтрашнего дня, и я намерен за это время взять максимум от того, что может дать мне ваша Академия. Мне не нужна красивая бумажка, можете засунуть её себе куда хотите. Мне нужны знания и навыки.

Конягин от такого захода на время потерял дар речи. Да что там, он вовсе выпал из реальности, напрочь сраженный фундаментальными аргументами. Возражений по существу не находилось, а произносить абстрактные банальности не хотелось.

— Идёмте, Глеб Никифорович, — вывел куратора из ступора ученик. — Время не ждёт!

Тот молча двинулся по дорожке парка.

— Вы уже измеряли ваш потенциал? — осведомился Конягин спустя минуту.

— Нет. Мне только провели анализ крови, показавший наличие магических способностей.

— Тогда сперва сюда, в лабораторию.

Лаборатория оказалась совмещена с медпунктом. Над входной дверью в сравнительно небольшой одноэтажный домик висела табличка, изображавшая красный крест в круге Спасителя. На одной половине за матовыми стёклами одинаковых дверей прятались одинаковые палаты, пока ещё пустые. На другой — кабинет целителя и процедурная, она же лаборатория.

В кабинете в ожидании пациентов скучал пожилой доктор. Расстёгнутый белый халат, открывающий вид на роскошный шелковый жилет, белая шапочка, седенькая эспаньолка, круглые очки в тонкой золочёной оправе — первые очки, которые Иван увидел в этом мире.

— На замеры? — оживился доктор при виде посетителей.

— На замеры, — подтвердил куратор, всё ещё не отошедший от разговора со студентом.

— Идёмте, идёмте!

Доктор энергично поднялся со стула и отпер следующую по коридору дверь. В просторной комнате вдоль стен стояли застеклённые шкафы с химической посудой, лабораторные столы с микроскопами, штативами пробирок и всяческими хитрыми приспособлениями неизвестного Ивану предназначения. А посередине в нарисованном на полу круге был установлен массивный, сложный даже на вид агрегат.

— Встаньте в круг, — скомандовал доктор.

«Возьмитесь за поручни», — подумалось Терентьеву.

— Возьмитесь правой рукой за вертикальную рукоять, — словно прочитал его мысли доктор.

Егерь не удержался, хрюкнул сдавленным смешком, но команду выполнил.

— Левую руку положите ладонью вниз в нишу.

Ниша в агрегате оказалась единственной, и этот пункт затруднения не вызвал. Доктор жестом отослал Конягина за прозрачную перегородку и неожиданно низким голосом, ничуть не похожим на недавний чуть взвизгивающий тенорочек, произнёс несколько слов. Белый халат вместе со штиблетами, шапочкой и всем содержимым окутала туманная сфера, сквозь которую фигура местного айболита виднелась довольно смутно.

Терентьев забеспокоился. Но прежде, чем решил прервать эксперимент, очевидно рискованный — иначе зачем бы доктор защиту включал — в глубине защитной сферы мелькнула рука, совершавшая некий пасс.

Верхняя половина устройства приобрела нежный салатовый оттенок. Ивана слегка тряхнуло, словно бы попал под небольшое напряжение. Он попытался отпустить руки — и не смог. Тем временем, цвет хреновины в кругу сменился на хвойный. Ивана тряхнуло сильней. Это ему не понравилось. Он вспомнил, как защищался от Аномалии, и попробовал повторить. Ладони окутала золотистая плёнка щита, созданная внутренним огоньком. Неприятные ощущения ослабли, теперь ладони лишь слегка покалывало.

А хитрый аппарат продолжал тем временем менять цвета. Мало-помалу тестовая штуковина пожелтела, потом постепенно принялась переходить в оранжевый. Ладони покалывало всё сильней. Иван усилил защиту, огонёк в груди разгорелся сильнее. А измерительная штуковина плавно переползла на красный цвет и начала темнеть, становясь уже багровой.

— Гаси! — крикнул из-за перегородки Конягин.

Доктор и сам сообразил, что измерение зашло слишком далеко. Он принялся совершать пассы, отключающие агрегат, но то ли было уже поздно, то ли второпях что-то путал, но у него ничего не выходило.

Терентьев сообразил, что дело худо. Что ещё немного и от аппарата в лучшем случае останется нарисованный на полу круг. И останется ли на месте медпункт, не говоря уж о находящихся внутри людях. Сейчас бы бежать без оглядки, но руки словно прилипли что к штырю, что к нише, и никакие усилия не помогали оторваться от чёртовой машины.

Не сказать, что решение пришло Ивану в голову. Скорее, оно сформировалось где-то в другом органе, и лишь после материализовалось в мозгах.

— Ты можешь? — беззвучно спросил Терентьев у своего хранителя-огонька.

— Могу, — так же безмолвно ответил тот.

— Делай.

Этот внутренний диалог занял какие-то доли секунды, а потом Иван просто принялся обеими руками впитывать в себя энергию, которую прежде блокировал. Ему показалось, что в солнечном сплетении у него возникла воронка, втягивающая в себя все то, что пытался выдать аппарат. Энергия струилась по плёнке щита, Терентьев чувствовал её мощный упругий поток. А потом она исчезала где-то внутри, подпитывая внутренний огонь. Он рос, превращаясь из робкого лепестка пламени в мощный факел.

Огонёк рос, а цвет тестировщика от чёрного возвращался обратно в красный, розовый и, наконец, в зелёный. Бледный, трясущийся доктор сумел, наконец, сотворить нужный жест и аппарат погас, а руки егеря вновь стали свободны.

— Это что сейчас было? — угрожающе спросил куратор. — Мы все едва к Спасителю не взлетели! Я не первый год здесь, но такого не припомню.

Доктор, шаркая подгибающимися ногами, вернулся в кабинет, открыл шкафчик, накапал себе из прозрачной колбочки в пробирку прозрачной жидкости примерно на три пальца, долил до верху дистиллированной водой, перебултыхал раствор стеклянным шпателем и опрокинул в рот. Шумно выдохнул, плюхнулся на стул и лишь тогда смог ответить. Ответ целиком состоял из союзов и междометий, связывающих в единую конструкцию непристойные выражения.

— Можно пояснить как-то более предметно? — рассердился Конягин.

— Можно! — дребезжащий тенорок доктора сорвался на фальцет. — Вы кого ко мне привели? Что это за монстр? То аппарат не мог установить контакт с ядром через ключевые каналы, то твой ученичок влёгкую высасывает энергию критического уровня. Где она сейчас? В нём!

Потрясая эспаньолкой, доктор ткнул пальцем в подошедшего Ивана.

— У него внутри, — продолжал бушевать он. — И при этом вы чувствуете хоть что-то? Хоть капельку?

— Доктор, — примирительно произнёс Терентьев, — я после контузии, и не понял ни слова из того, что вы сказали. Ядро, каналы… О чём вообще идёт речь?

— Запомните, юноша, я вам никакой не доктор, — желчно заметил человек в белом халате. — Я — целитель, и это звучит гордо.

Он вздёрнул голову, устремив свою эспаньолку точно в грудь Ивану. Целебное средство, видимо, уже подействовало: на бледные щёки вернулся румянец, пальцы перестали подрагивать, смертельный ужас в глазах сменился оживлённым блеском.

— Действительно, контузия? — спросил он куратора.

— С амнезией, — подтвердил тот.

Целитель буркнул в сторону что-то вроде: «набирают кого попало». Потом вскочил со стула и, заложив большие пальцы в проймы жилета, начал читать лекцию:

— Да будет вам известно, молодой человек, что магические действия осуществляются посредством энергии, заключенной в так называемом ядре. Ядро это расположено примерно в области солнечного сплетения и обычно в магическом зрении выглядит шаром, размер которого соответствует уровню мага. При осуществлении магических манипуляций энергия проходит по магическим каналам в руки мага, а точнее — в ладони. Тестирование потенциала заключается в том, что на ладонь одной из рук подаётся магический импульс. Он по имеющимся каналам доходит до ядра и тут же вытягивается через ладонь другой руки. Таким образом возможно получить информацию сразу о восприимчивости объекта исследования к магии, ширине каналов, величине ядра и его потенциале. Если сопротивляемость к магии достаточна высока, энергетические импульсы сразу не проходят, начинается автоматическое повышение мощности импульса. Но даже у полностью иммунных к магии людей индикатор доходит максимум до алого цвета. Чёрный же — это сигнал о том, что установку сейчас разнесёт в клочья.

— Понятно, — кивнул Иван. — Спасибо за разъяснения. — А чем всё-таки закончился замер? Хотелось бы получить какие-то численные результаты. К примеру, моя сила двенадцать белок из ста возможных, и я нахожусь на уровне, скажем, подмастерья.

— Каких ещё белок? — не понял целитель.

— Ну не нравятся белки, пусть будут зайчики. Не знаю я, в каких единицах измеряется магия.

— А-а, вот вы о чём! — целитель позволил себе одобрительно хохотнуть. — Никаких замеров не было. Какие замеры при таких заскоках? А теперь ещё тестировать аппарат предстоит, а то и заново калибровать. Придёте ко мне повторно через неделю. И постарайтесь к этому времени разобраться и с ядром, и с каналами. И с зайчиками тоже.

— Нет мест! — нагло заявил комендант общежития. — Всё занято! Все группы укомплектованы полностью. Даже запасных кроватей нет! В комнатах студентов напихано как селёдок в бочке. И до зимних экзаменов, пока не отчислят самых ленивых и тупых, так и останется. А этому — ему одному два места нужно! Ишь, отожрался на казённых харчах!

— У тебя приказ! — давил куратор. — От самого управляющего!

— Если управляющему так надо, пусть идёт и лично ищет место! — не сдавался комендант. — Если набирает сверхнормативных студентов, пусть ищет для них сверхнормативные койки.

Терентьев оставил эту парочку выяснять отношения и прогулялся по коридору. У него уже зудело дать коменданту в морду. Видно ведь: врёт внаглую. Для того, чтобы это понять, даже магия не нужна. Но пока за руку не схватишь, не признается. Куркуль и ворюга. Ишь, ряху какую наел!

Общежитие для первокурсников представляло собой одноэтажное строение барачного типа. Правда, облагороженное, с красивой облицовкой, водопроводом и канализацией. И внутри по большей части вполне пристойное. Краска на стенах не облупилась, полы не скрипят, двери в комнаты не затёрты, не захватаны грязными студенческими руками. А вот в конце коридора обнаружилась хлипкая убитая дверца. Иван заинтересовался, дёрнул за ручку. Дверь тут же открылась, оставив ручку в руках егеря. Язычок замка из собственно замка вылетел и сгрохал на пол.

Комендант с куратором прекратили грызться и повернулись к Ивану.

— Ты чего там ломаешь? — закричал комендант, да с таким выражением, с такой болью в голосе, словно пострадала его любимая сяньская фарфоровая ваза династии Цинь.

— А что у вас тут за комната? — невинно поинтересовался егерь.

— Не твоё собачье дело! — взвился комендант и сорвался с места в направлении нарушителя порядка.

Куратор поспешил следом.

Комната была забита хламом. Главным образом, сломанной мебелью.

Комендант попытался выдернуть дверь из рук Терентьева и грудью встать на защиту ценностей, но не смог даже пошевелить деревяшку. Тут и куратор подоспел.

— Зачем это здесь нужно? — спросил Конягин. — Убрать мусор, вот и комната для студента.

И прежде, чем комендант успел отреагировать, дёрнул какую-то деревяшку. Загремело, загрохотало, поднялись клубы пыли, а в коридор из комнаты хлынул вал обломков. А когда отгремело и пыль слегка рассеялась, за грудой хлама обнаружился склад. Новенькая мебель, новые матрасы, постельное бельё и ещё много всего нового.

— Ого! — только и сказал куратор, увидав этакое богатство. — А студенты жалуются, что у них кровати рассыпаются, что матрасы тоньше одеял, да и одеяла не у всех имеются. А ну пошли к управляющему!

Ухватил ворюгу за шиворот и поволок на ковёр к начальству, дабы казнить и миловать. Впрочем, на этот раз преимущественно казнить

— А мне что делать? — ненавязчиво поинтересовался Иван.

— Освобождайте комнату, — велел куратор. — Мусор на помойку, мебель в коридор. Себе оставишь один комплект. А потом — заселяйся. В библиотеку и канцелярию сходим завтра.

Задача ясна, цели определены, пора действовать. А чего делать не стоит, так это медлить: кто знает, сколько времени осталось до того момента, как окончатся занятия, и толпа малолеток вернётся в общагу. Но работать в парадной форме не стоит. Значит, придётся поискать у коменданта: нет ли чего подходящего для грязной работы.

В хозяйстве ворюги нашлось всё: спецовка, инструменты, материалы и даже тачка. Все ведь знают, что катить мусор на тачке гораздо приятнее, чем таскать на горбу. И Терентьев катал, потом таскал и двигал, потом шпаклевал, и красил, и белил, и клеил, и стеклил. Долбил, сверлил, прикручивал. А в конце концов затащил в комнату мебель, отобранную для себя. Так, чтобы и в цвет, и в стиль, и ничего лишнего. А всё остальное выстроил в коридоре вдоль стены.

Получилось вполне уютненько: легкие шторы на окнах гармонировали с обоями, вдоль одной из стен встали два шкафа, платяной и книжный. У другой, напротив, поместилась удобная кровать, достаточно большая, чтобы на ней с комфортом разместился человек Ивановых габаритов. У окна нашлось место для стола и пары стульев. На стене рядом — одна над другой две полки. В целом — вполне подходящая комната. Несколько тесновато, и потолок хотелось бы повыше, но и так было нормально.

Только дверь Иван менять не стал. Лишь облагородил изнутри да поменял замок. А чтобы она не рассыпалась прежде времени, не пожалил сил и времени, заговорил. Теперь по прочности она могла бы поспорить с дверью банковского хранилища. Выдержал ведь некогда черенок лопаты скачки изменённого лося.

Замок тоже был обработан дополнительно. От взлома, от порчи, от чужих рук. А всю комнату целиком от пожара, потопа, воров, дурного глаза и всех прочих пришедших на ум неприятностей. Гарантий неприкосновенности это не давало, но простым студентам без приглашения хозяина попасть внутрь не светило. Месяца на три защиты хватит, а потом Иван обновит заговоры и, может, дополнит.

Помимо персональности у комнаты был ещё один гигантский плюс. В углу имелась дверца, ведущая в соседнее помещение. А в нём имелся полноценный душ и вполне пристойный ватерклозет.

Теперь можно было лечь и переключиться на умственную деятельность. Сегодня док… нет, гордый целитель, дал очень важную информацию. У всех магов есть ядро, в котором копится магическая энергия. Анализы показали, что Терентьев — маг, стало быть, и ядро у него должно иметься. Но никакого ядра Терентьев не видел и не ощущал. Может, огонёк и есть ядро, только воспринимается иначе?

Иван некоторое время изо всех сил всматривался в себя, но ничего нового не обнаружил. Каких-то других способов исследования он не знал. Единственное, что приходило в голову — спросить у того огонька, что внезапно стал почти что костром. А что? Он — внутри, и таинственное ядро тоже где-то внутри. Более того, примерно по соседству. Осталось решить, как это сделать. Прежде общение происходило с помощью образов. Но как сформировать образ ядра, если Иван не знает, как оно выглядит?

От размышлений Ивана отвлёк стук в дверь.

Он поднялся, открыл, мимолётно подумав, что глазок совсем не помешает. На пороге стоял куратор. Усталый, но довольный, он машинально потёр ладонью левой руки костяшки правой. Видать, исполнил сегодня заветное желание. Спустя пару секунд из-за его спины высунулись любопытные физиономии. От вида комнаты физиономии открывали рты, вытягивались в изумлении, а спустя недолгое время заменялись другими.

— Неплохо устроились, Иван Силантьевич, — Конягин, усмехнувшись, обвёл взглядом преображенную комнату. — В такой и я бы пожил с удовольствием. Но я не за тем: завтра в девять утра подходите к хозяйственному блоку. Закончим ваше оформление. Сегодня, как понимаете, не вышло. Но, думаю, для вас это даже к лучшему. Впрочем, главное не захватить территорию, а удержать её. И в этом нелёгком деле я вам желаю удачи.

— А где это — хозяйственный блок? Как туда дойти? — поинтересовался Терентьев.

— Думаю, соученики вам подскажут, — ухмыльнулся куратор. — Вам всё равно придётся налаживать с ними отношения. Как бы там ни было, но вам придётся провести вместе семь ближайших месяцев. Так что начните с малого.

Конягин развернулся и ушел. Иван уже собрался закрыть дверь и продолжить размышления, как на пороге появился новый персонаж. Прямые, зачёсанные на пробор, светлые волосы, наглые голубые глаза, взгляд хозяина жизни, вызывающая поза. Ну и мундирчик тоже хорош. На первый взгляд, такой же, как у всех. Но сукно дорогое, подгонка индивидуальная, ремень лаковый, ещё несколько моментиков. Например, золотой перстенёк с монограммой на правой руке, герб с короной в три зубца на груди вышит.

Терентьев этот момент уже знал: графская корона. Стало быть, графёныш. У герцогов на короне пять зубцов, у князя — семь. Графы, конечно, имеют привилегии. А вот наследники графов таких привилегий не имеют. Да и сам он далеко не простолюдин.

Наглый графёныш смерил взглядом Терентьева, глянул оценивающе за его плечо и лениво, словно делая одолжение, заявил:

— Ну что, не фонтан, но, так и быть, возьму эту конурку. Даю тебе две минуты, чтобы забрать вещи. Остальное вылетит в окно.

Чего-то подобного Иван ожидал, едва увидев сопляка. И с ответом не задержался:

— Ну что, хамить ты, безусловно, научился. Не зря месяц в Академии штаны просиживал. Даю минуту, чтобы исчезнуть с горизонта, иначе я нанесу тебе оскорбление действием. Время пошло.

И демонстративно запустил таймер на телефоне.

Ефим Коровкин, наследник графа Коровкина, на сопротивление никак не рассчитывал. До сих пор три зубца отцовской короны открывали ему все двери, устраняли все препятствия и выполняли все желания. Но в этот раз ситуация оказалась непонятной: встал в жесткую позицию некий человек, к которому куратор обращается по имени-отчеству, стало быть, уважает. Опять же, по возрасту противник значительно старше всех первокурсников. Одежда без понтов, без гербов, значит, по статусу ниже графа. Но ведёт себя нагло и вызывающе, значит, сам он считает свой статус как минимум равным. Опять же, телефон имеет дорогой, такой далеко не всем по карману.

Фима задумался: что делать? Попробовать задавить силой? Можно послать вперёд шестёрок и добавить от себя, но комплекция противника внушала мысль, что в этом случае люлей выхватят все без исключения. Применять магию пока получалось не очень, к тому же за подобные вещи вне полигонов можно схлопотать отчисление. И даже отцовская корона не поможет. Выходило, что самое лучшее сейчас — это сдать назад, сохраняя лицо.

— Мараться неохота, — процедил сквозь зубы Коровкин-младший. Повернулся и в сопровождении клевретов отвалил.

Едва графёныш в сопровождении клевретов скрылся за одной из дверей, как в широком коридоре общаги атмосфера враз улучшилась. Тинейджеры зашумели, задвигались. Там и сям послышались смешки. К Ивану никто не подходил, разговоров не начинал. Пришлось действовать самостоятельно.

— Ну что, парни, знакомиться будем?

Реакция оказалась странной: толпа недорослей замерла и замолчала, уставившись на великовозрастного детину, решившего навести с ними контакт на одном уровне. Наверное, этот заход был ошибочным. Иван попробовал ещё раз:

— Кто-нибудь может рассказать, как добраться до хозблока?

— Я могу! — выступил вперёд один гаврик.

Старательно скрывая глумливую ухмылку, он принялся описывать маршрут во всех подробностях. На лицах всех прочих застыло радостное предвкушение. Но нет, не у всех. Один паренёк глядел осуждающе и, похоже, участвовать в общей забаве не собирался. Студенты все, как один, принялись удаляться в комнаты. И уже оттуда донеслись ничем не сдерживаемые взрывы смеха.

Парень, который не поддержал затею товарищей, чуть подзадержался в коридоре, и Терентьев успел его окликнуть:

— Погоди!

Тот, уже взявшийся за ручку комнаты, остановился и поглядел на егеря.

— Я вижу, ты не разделяешь всеобщий энтузиазм.

Студент помотал головой:

— Нет.

— Я бы и без того не пошел туда, куда меня так старательно направляли. Слишком явной была подстава. Но мне в девять утра нужно быть у хозблока. Подскажешь дорогу?

Парень чуть подумал, потом вновь мотнул головой:

— Нет.

— Боишься, понимаю, — посочувствовал Терентьев. — Ладно, сам найду.

Ужин просвистел мимо. Завтрак отправился туда же, но Иван этого не боялся: снеди от бабки Аглаи хватило бы ещё на день, а если чуточку поэкономить, то можно и на пару дней растянуть.

С раннего утра по коридору затопали ботинки студентов. Громкие юные голоса выплеснулись из комнат и бодро проследовали к выходу. Ивану идти было рано, и он, уже умывшись, одевшись в повседневный камуфляж и позавтракав, задержался. Лучше провести полчаса в тепле, чем в холодной утренней сырости.

Координаты хозблока Академии прекрасно нашлись в телефоне. Разумеется, маршрут нисколько не совпадал с тем, что накануне вечером так подробно расписал неизвестный студентик. Судя по всему, главный пакостник первого курса. Чернявый, взъерошенный, остроносый, с тонкими губами, готовыми в любой момент вывернуться либо насмешкой, либо плаксивой гримасой. Изворотливый тип, умеющий избежать наказания, вовремя подставив другого вместо себя. По крайней мере, такое впечатление возникло у Ивана при первом взгляде.

Другой, тот, что не пошел на поводу у толпы, вызывал большее уважение. Но идти против всех не решился. Судя по обыденному лицу, по простецкой стрижке, по широким сильным ладоням, парень выбился с самого низа, и возвращаться обратно не хотел. Тоже позиция, и за неё человека даже можно уважать. Мало кто готов рискнуть своей репутацией и положением ради незнакомого человека. А уж этому студенту действительно есть, что терять.

Общий расклад в группе, если брать одних парней выходил такой: трое явных противников, один нейтрал, а все остальные — так, ни рыба, ни мясо. Неважненько. Впрочем, особенного общения Иван и не планировал. Ровно столько, сколько будет необходимо для учёбы. Куратор может хотеть что угодно, но у Терентьева свои планы.

Конягин практически не опоздал. Разве что наминутку-другую. Повёл нового студента хитрым путём и привёл во владения кастеляна.

Хранитель академических сокровищ был немолодым уже мужиком с явственно видимым армейским прошлым. Даже нога ниже колена у него была деревянная. То ли мечом рубанули, то ли магией запульнули. Взгляд у кастеляна был цепким и внимательным, как у опытного старшины. И с алчным прищуром, как у опытного интенданта. Этот гибрид интенданта и старшины в момент обследовал приведённого к нему новичка и сделал все полагающиеся выводы. Только и сказал:

— Со вчерашнего дня жду.

И, не дожидаясь представления куратора, спросил:

— Служил?

— Служил, — ответил Терентьев.

— Воевал?

— Воевал.

— Почему списали?

— Контузия.

Кастелян тут же сложил два и два и сделал вывод:

— Ну, хоть кому-то контузия помогла.

И протянул через прилавок могучую руку:

— Сидор.

— Иван.

Хрустнули кости в пожатии. Конягин поёжился. Он, хотя и сам был человеком не слабым, не хотел бы ощутить свою конечность в этих тисках, по недоразумению называемых ладонями.

Тут кастелян Сидор обратил внимание на куратора.

— Студент?

— Да, новенький… — пустился было в объяснения куратор, но был остановлен очередным вопросом:

— Что ему положено?

— Полный комплект новичка.

— Ясно.

Сидор еще раз кинул оценивающий взгляд на егеря и, стуча деревяшкой, заходил по складу, бормоча себе под нос: мундир академический, повседневный и парадный. Вот как раз и размерчик пригодился.

На прилавок легли два свёртка. Иван для порядка развернул один, с повседневным мундиром. Посмотрел, проверил качество сукна — ничуть не хуже, чем у того наглого графинчика. Свернул обратно, перевязал шпагатом. Кастелян лишь хмыкнул:

— Можешь не проверять, для своего брата-солдата всё по первому разряду сделаю. Поди, и награды имеются?

— Имеются, — подтвердил Иван. — Княжий крест, да Обережный круг.

— Неплохо, неплохо, покивал Сидор и пошел в другой конец склада. Притащил очередные свёртки.

— Гимнастические костюмы, два комплекта. Комплект для ношения в общежитии. Бельё нательное, четыре комплекта. И вот, всякая мелочёвка. Тут уже у себя в комнате сам посмотришь.

Тут Сидор подмигнул. Но так, чтобы куратор не увидел.

— Комната-то у тебя, я слышал, уже есть, — продолжал он болтать. — Даже слышал, что Коровкин со своими подлизами пытался её отжать и обломался. Это по-нашему. В каких войсках служил?

— Десант.

— Ого! Уважаю. Встречался как-то с вашими. Серьёзные ребята, капитально давали ворогу прикурить. Вот, ботинки на сезон, спортивные тапочки. И — от сердца отрываю — домашние. И вот большой мешок, в который полагается всё запихать, чтобы до комнаты дотащить. Вроде, всё.

В этот момент Конягин осознал, что чего-то не понимает в жизни. В первый раз на его памяти Сидор Пафнутьев выдал кому-то что-то сверх положенного.

— А скажи, Сидор… — начал было Терентьев.

— Сидор, и всё, — постановил кастелян.

— Договорились.

Два солдата вновь крепко пожали друг другу руки.

— Сидор, ты чай как, уважаешь? — спросил Иван.

— А то ж! Кто на войне был, тот без чая не может.

— Вот и я уважаю, вздохнул егерь.

Пафнутьев мгновенно сообразил, к чему идёт разговор.

— Глеб Никифорыч, — предложил он куратору. — Чтобы потом честно говорить — мол, ничего не видел, ничего не знаю — выйди на пару минут перекурить. Или хотя бы отвернись.

Конягин, ошарашенный увиденным и услышанным, без слов отправился на улицу.

— Скажи, Сидор, нет ли у тебя в заначках чайничка небольшого? Чтобы вечерком после занятий чайком побаловаться. С возвратом, само собой.

Сидор хитро улыбнулся:

— Есть, конечно. Но не каждому и не просто так.

— А я не просто так, — широко улыбнулся Иван и, запустив руку в карман штанов, добыл небольшой туесок.

— На-ка вот, попробуй. Стоит такая вещица чайника или нет.

Едва кастелян открыл крышку, как склад заполнился ароматом наивкуснейшего мёда. Глаза Пафнутьева мечтательно закатились.

— Тот самый! — блаженно выдохнул Сидор.

И тут же, деловито поинтересовался:

— Выходит, ты этот мёд делаешь?

— Я, — признался Иван. — Но совсем немного осталось. Себе берёг. Но с тобой вот поделюсь по-свойски.

Сидор закрыл туесок и споро застучал деревяшкой к дальнему стеллажу. Вернулся с чемоданчиком.

— Держи, Ваня. Не скажу, что своё отдаю, но такой наборчик не у каждого офицера имеется. Тут тебе и чайник, и чашечка, и ещё много чего найдётся. Припрячь только, чтобы Конягин не видел. Он мужик хороший, честный, но порой несколько… наивный, что ли? Не служил он, в том вся его беда.

Пока Иван прятал чемоданчик в мешок среди рухляди, Пафнутьев спросил:

— Слушай, десант, на мёде своём беленькую не пробовал настаивать?

— Нет, не пробовал. Не до того было. Но скажу тебе, что если задумаешь такое, на поллитра казёнки три капельки мёда капни, больше не надо. И, главное, женщинам не давай. Отберут и сами всё до дна высосут. Тебе даже понюхать не оставят.

— Вот спасибо так спасибо!

Кастелян сиял, как новенький рубль.

— Ты, если что нужно, забегай. Кому-кому, а тебе всегда нужная вещь найдётся. Да и так заходи, если время свободное будет. На чаёк.

Тут Сидор так лихо подмигнул Ивану, так что сомнения о составе чая тут же отпали.

— Ну что, всё получил? — для проформы спросил Конягин. — Сбегай, отнеси в комнату, и пойдём в библиотеку.

Целый день ушел на беготню: библиотека, канцелярия, инструктажи. Закончили со всеми формальностями, когда уже смеркалось. Напоследок Терентьев переписал в записную книжку телефона расписание занятий и вернулся к себе. Надо было приготовиться. Мундир выгладить, себя в порядок привести. Утром-то не до того будет. Ещё лечь надо вовремя, чтобы голова с утра свежей была.

И вот Иван, уже вымытый и готовый к завтрашнему дню, встал посреди комнаты и, подводя итоги первых двух дней, окинул её взглядом. Можно считать, что вышло неплохо: на кровати новое чистое бельё, на дверце шифоньера, на тремпельке, висит новый академический мундир. Полки книжного шкафа заполнены учебниками, а в нижнем ящике, за дверцей с хитрым замочком, подогнанный Сидором чемоданчик. Егерь уже успел обновить набор: плитка с магическим нагревом, чайник, кастрюлька, сковорода и полный набор посуды на две персоны. Полный — это чтобы имелась возможность не только поесть, но и выпить.

Чего бы ещё хотелось? Картинку на стену, да ковёр на пол, да покрывало на кровать, да лампу настольную, да лампочку под потолком абажуром закрыть. Тогда и вовсе уютно станет, можно и гостей водить. Или гостий. Ту же Машу Повилихину. А чего? Заговорить комнату на тишину, и обсудить с девушкой совместные дела, о которых иным прочим знать не полагается. Никаких интимов! Маша — она не из шалав. Но поместья рядом, и проблемы рядом. А источник проблем — Аномалия и те, кому она зачем-то нужна.

Утром Иван поднялся по будильнику. Умылся, побрился, прибрал кровать, оделся в чистое и вышел в коридор, подгадав момент, когда толпа малолеток соберётся в столовую. Вид здоровенного амбала в идеально сидящем студенческом мундире, с планками наград и ранений, впечатлил всех без исключения. И графинчика Коровкина, и чернявого пакостника, и молчаливого, сдержанного деревенского парня.

— Доброе утро, — безмятежно поздоровался Терентьев. — Вы ведь на завтрак собрались? Так идём, что вы встали!

И пошел первым. Остальные тронулись следом. Картинка выходила забавная: шагает по дорожке парка здоровенный лось, на голову выше большинства остальных. Кого не на голову, тех на полголовы выше. Так вот: идет эта рама, а вокруг сепетят остальные, будто бы не то княжеская свита рядом с хозяином, не то малыши на прогулке рядом с воспитателем.

Коровкин это дело сразу просёк и вместе с прихлебателями оттянулся на пяток метров назад. Вроде и вместе со всеми, а вроде и самостоятельно. Остальным такие мысли в голову не приходили. Им в голову приходили совсем другие мысли.

Вася Костров не был бы собой, если бы не попытался сотворить какую-нибудь пакость. Но нынче, на голодный желудок, ничего стоящего не придумывалось. И он, без долгих размышлений, сделал первое, что пришло в голову: чуть приотстал, оказавшись позади всех, разбежался и прыгнул, занося на лету руку, чтобы отвесить орясине доброго леща и убежать вперёд.

Расчёт был на внезапность и стремительность. Сразу каланча не поймает, потом остынет и максимум что сделает — слово нехорошее скажет. Не будет же, в самом деле, здоровенный дядька гоняться за шкетом без шансов поймать. Для него это — чистая потеря репутации, которой и без того пока ещё нет.

За что леща? А просто так, чтобы не притворялся хорошим. Он ведь обманул, не пришел к выгребным ямам, к которым так старательно направлял его Вася. В итоге, Костров замёрз, ожидая верзилу, и ещё трое энтузиастов замёрзли вместе с ним. Задумка казалась такой хорошей! Чуть подтолкнуть странного парня воздушным потоком — и наслаждаться картиной его барахтанья в дерьме. Потом, конечно, протянуть доску помощи, помочь выбраться и вовремя сбежать, не дожидаясь, когда обшученный решит за шутку расплатиться. Но не срослось.

В итоге Вася нарвался на справедливые упрёки товарищей, лишился сладостных минут во время рассказа о своих похождениях. И, кажется, его позиции признанного лидера и заводилы несколько пошатнулись.

И вот летит он, чтобы воздать злодею должное и унестись вперёд, а тот возьми да и шагни в сторону, пропуская мстителя мимо себя. И поборник справедливости с лёту врезался в троих однокашников, что мирно шагали прямо перед злобным монстром.

Секунда — и на дорожке уже куча мала. Трое парней на земле, мундиры измазаны, носы расквашены. В таком виде на занятия не пустят, да и в столовую тоже лучше не заходить. А четвёртый, тот, кто всё это устроил, хотя китель сохранил чистым, зато штаны на коленях продрал. Теперь их разве что в общежитии носить. А это значит, что предстоит идти к куратору, потом вместе с ним к кастеляну Пафнутьеву, вредному старикашке на деревяшке. А тот наверняка подсунет что-нибудь ношенное — мол, нельзя такому шалопаю новое доверять, да отчитает. Устроит нотацию на полчаса. А ещё парни, у кого мундиры теперь в грязи, глядят косо, и от них просто так не убежишь, вместе ведь живут. Жди теперь либо ответной подлянки, либо тумаков тройной комплект. А могут и того, и другого выдать.

Вася Костров поднялся на ноги, оглядывая себя. Да, надо бежать в общагу, переодеваться и ловить куратора. Если всё быстро сделать, есть шанс успеть на обед и вечерние занятия. Он развернулся и нос к носу столкнулся с напыщенным графинчиком.

— Что, Костров, погорел? — издевательски хохотнул один из подлиз.

Погорел, да. Но так обидно! А обиднее всего, что великовозрастный студент вынул из кармана здоровенный платок, разорвал на три части и раздал пострадавшим, чтобы пацаны кровью мундиры не извозюкали. А теперь, получив от каждого по благодарности, идёт, как ни в чём ни бывало, в столовую. Он-то, Вася, до обеда будет ходить голодным. У-у, мерзавец!

Иван ожидал подстав. Но предполагал, что проверка на прочность начнётся в столовой, и что заходы будут хоть немного поизящней. Но чернявого, видать, задела за живое вчерашняя неудача, и он решил отыграться. Что ж, отыгрался. Ему этот отыгрыш долго ещё припоминать будут. Глядишь, и часть последователей отпадёт, за ум возьмётся.

Зато в столовой, на удивление, всё прошло чинно и благородно. Появились девчонки. Из-за соседних столиков постреливали глазками в сторону новенького, но не подходили, не заговаривали. Шептались меж собой о чём-то девичьем. Парни тоже много не говорили, переваривая утреннее происшествие. Те, с кем за столик попал Иван, и вовсе молчали, не зная, как вести себя со взрослым практически человеком.

После завтрака курс уже в полном составе направился на занятия и в дверях столкнулся со второкурсниками. Те, чтобы не толпиться внутри, позволили малькам выйти. И тут Иван заметил одну девчонку постарше других. Она явно его узнала и тут же спряталась за спины подружек, дабы избежать общения.

Долго гадать не приходилось: наверняка это та самая Фрося Перепёлкина. Не просто так ведь на лице девушки отобразился сильнейший испуг. Забрать деньги у предприимчивой особы не светило, он уже проконсультировался. Сам ведь доступ к счёту ей открыл, без принуждения. И неча на зеркало пенять, коли рожа крива. За дурость предшественника он заплатил, больше не станет. А вообще видная девка, при лице и при фигуре. На такую и запасть можно, если парень молодой, да только из армии, где девок с полгода не то, что не щупал — даже не видел.

Все эти мысли проскочили в голове у Терентьева, пока он шел вместе со всем курсом к учебной секции. Теперь, когда к ним присоединились девчонки, разница в росте стала бросаться в глаза ещё сильнее. Самая рослая из женской половины курса свободно умещалась у егеря подмышкой. И такой вот забавной композицией все вместе прибыли к лекционным залам.

Перед крыльцом корпуса Иван вынул телефон: освежить в памяти расписание и дорогу к аудитории. И его тут же пронзило два десятка внимательных девичьих взглядов. Егерю стало как-то не по себе. Он убрал аппаратик в футляр на поясе и вместе со всеми прошел внутрь.

В амфитеатре классического лекционного зала пока Иван осматривался, пацаны шустро взбежали наверх и расселись на галёрке, не оставив новичку ни единого шанса. Девочки, напротив, оккупировали передние парты. Пришлось Терентьеву искать место посередине. Так, чтобы не слишком приближаться к парням, от которых стоило ждать очередной подставы, и не слишком приближаться к девчонкам, чтобы не слушать их постоянное шушуканье.

Предмет назывался «Теория магического оперирования». Учебник Терентьев уже пролистал и сделал вывод: полная хрень. Что с точки зрения практики, что с точки зрения всё той же теории. Никаких формул, никаких упражнений, никаких практических указаний. Только жиденький киселёк далёких от реальности пространных умствований. Несколько гипотез о природе магии, ни одна из которых не подтверждена, и перечень безуспешных попыток доказать хотя бы одну из них.

Преподавал «теорию» старичок Дементий Карлович Розенкранц, такой же замшелый, как и сам предмет. Было удивительно, как он ещё не рассыпался от ветхости. Он вошел в аудиторию, пришаркивая ногами, даже не взглянув на студентов. На кафедре разложил свои конспекты и уже приготовился читать, но тут дверь открылась, и вошел Конягин.

— Доброе утро, Дементий Карлович, — поздоровался куратор. — Я у вас много времени не займу, мне требуется буквально пара минут.

Розенкранц медленно повернул голову к двери, увидел вошедшего и так же медленно вернул голову в исходное положение.

— Дамы и господа, — обратился Конягин к студентам.

Отсутствие реакции лектора он счёл разрешением.

— Как вы наверняка успели заметить, на курсе с сегодняшнего дня будет учиться новый студент, Иван Силантьевич Терентьев. Иван Силантьевич, расскажите своим новым товарищам немного о себе.

Иван поднялся, костеря куратора на все лады — про себя, конечно. Хотелось просто послать его ко всем чертям, но прямо сейчас это сделать было невозможно. Девочки с первых рядов повернулись и заинтересованно взглянули на новичка.

— Помещик Селезнёвского уезда, — принялся рассказывать Терентьев. — Отслужил в армии, принимал участие в боях. Имею княжеские награды. Комиссован вследствие контузии. Занимаюсь лесным хозяйством и разведением пчёл.

— Пасечник! — выкрикнул кто-то из-за спины.

— Да, пасечник, — спокойно согласился Иван. — Собственно, это всё.

Он опустился на своё место. Половина девочек, услышав слово «помещик», презрительно фыркнула и отвернулась. Зато вторая половина прежде, чем отвернуться, посмотрела намного более заинтересованно.

— Спасибо, Дементий Карлович, — солнечно улыбнулся Конягин. — У меня всё. Не смею далее мешать.

Розенкранц, который всё это время простоял с опущенной головой, начал бубнить, зачитывая текст из принесённой с собой папки. Какое-то время Терентьев слушал внимательно, но вскоре уловил знакомые слова, обороты и, наконец, сообразил: это же слово в слово учебник! Интересно, не сам ли Дементий Карлович этот учебник сочинил? Если так, то полезность курса и вовсе представляется сомнительной.

Иван перестал конспектировать и вернулся к размышлениям о магической сути, о ядре и каналах. Ни к чему не пришел и, чтобы спастись от скуки, попытался прислушаться. Так же, как он это делал в лесу. Тихонько, никого не тревожа. Просто поинтересоваться, кто чем занят.

Позади кто-то спал, кто-то хихикал, придумывая каверзу, кто-то уныло ждал окончания занудной лекции. Впереди… там большей частью обсуждали его. Может быть, слушать это было не совсем честно, но пользу принести могло.

Одни девочки решили высокомерно презирать захолустного помещика. Другие, напротив, воодушевились и принялись строить планы счастливой семейной жизни. Ещё бы: это ведь не какой-то там наследник, а уже готовый владетель. И не из бедных, судя по ткани мундира и телефону. А что пасечник, так это поправимо. Но если даже нет, с богатым пасечником жить лучше, чем с нищим графом.

И те, и другие были Терентьеву неинтересны, но теперь он, по крайней мере, знал, чего от них ожидать. Правду сказать, он был бы рад, если бы все до единой посчитали его недостойным их внимания плебеем. Но половина всё же лучше, чем ничего.

Наконец, Иван перенёс внимание на дряхлого хрыча, монотонно бубнящего за кафедрой. Кто-то из остряков с галёрки уже окрестил деда Деменцием. И, кстати, совершенно напрасно. Потому что когда Терентьев прислушался к Розенкранцу, то внезапно для себя обнаружил, что он… смеётся! Просто забавляется, наблюдая за детишками, которые не понимают сути, заложенной в его предмете, и никогда не поймут. Издевается над малолетками, возомнившими, что понимают в магии больше него.

Тут Иван осознал, что сам он тоже ничего не понимает. Но раз уж Розенкранц так ехидно настроен, значит, в своём учебнике он точно заложил какие-то ключи, подсказки. И тот, кто их отыщет, сможет сделать просто гигантский шаг вперёд в деле освоения магии.

Ему тут же захотелось бежать в общежитие и самым внимательным образом прочесть учебник от корки до корки. Но ничего: теперь, когда появилась идея, можно уже не торопиться. Сидеть и изучать книжицу, выискивая спрятанную в ней действительно ценную информацию.

Пока Терентьев переживал своё открытие, занятие окончилось. Шалопаи с галёрки, даже те, кто прихрапывал, тут же сорвались с мест и в секунду вымелись в коридор. Потом потянулись девочки. Эти не торопились. Вышагивали степенно, демонстрируя, в зависимости от интереса к пасечнику, свою недосягаемость либо, наоборот, стать, грацию и привлекательность. Иван, как истинный джентльмен, пропустил дам вперёд и, наконец, направился следом. Чуть притормозил в дверях, проверяя коридор на предмет возможной подставы, и шагнул за порог. Остановился чуть в стороне, чтобы поглядеть дорогу к следующей аудитории.

Последним выходил Розенкранц. Шел обычной своей походкой, шаркая ногами по полу. Откуда выскочил мальчишка из клуба почитателей чернявого пакостника, никто не увидел. Наверняка прятался, наверняка ему подали сигнал. Пацан сделал вид, что запнулся и полетел рыбкой теоретическому магу наперерез.

Расчёт был предельно примитивен: сопляк прилетает под ноги преподавателю, тот спотыкается и падает. Пацан тут же вскакивает и через секунду исчезает за следующим поворотом, а потом вместе с приятелями весело хохочет. Только в этот раз всё пошло не по плану. Розенкранц, сложив особым образом пальцы, чуть повёл правой рукой. Парень, проскользив на пузе по гладким крашеным доскам примерно метра полтора, врезался головой в невидимую стенку. Тут же поднялся и, покачиваясь и держась руками за голову, неуверенными шагами удалился за поворот.

Терентьев не выдержал, усмехнулся. Розенкранц поднял голову и внимательно поглядел на студента.

— Тебе смешно? — спросил он, наконец.

Сейчас речь преподавателя напоминала, скорее, хриплое карканье ворона.

— Скорее, забавно, — поправил его Иван. — Эти наивные дети считают, что им по силам обмануть или застать врасплох боевого мага. На самом же деле они даже просто хорошего бойца обмануть не в состоянии.

Розенкранц ещё раз оглядел егеря. Задержал взгляд на колодках наград и ранений, опустил ниже, в район солнечного сплетения. Прокаркал:

— Ведун?

— Ведун, — признался Терентьев. — Но не хотел бы распространять эту информацию.

— Приходи ко мне вечером, в восемь часов.

Повернулся и зашаркал прочь.

К концу обеда в столовой появился чернявый пакостник. Встал в очередь к раздаче, стрельнул глазами туда-сюда. Огорчился, что не успевает сделать очередную пакость: пока он составлял на поднос тарелки, Иван уже успел доесть и поднялся. Тут же засобирались и остальные: понятно, что Костров избрал основным объектом своих шуточек новенького. Но кто его знает: может, найдёт себе на время другую мишень. И что с ним дальше делать? По шее дать? Так больно быстро бегает, зараза. А потом уже, спустя время, охота связываться пропадает.

Вася догнал свой курс уже почти у самого кабинета. Метнул в дылду загодя приготовленный бумажный шарик. Угодил туда, куда и метил: точно в затылок. И, убедившись, что на этот раз мелкая пакость удалась, сорвался с места и затерялся в толпе. Иван лишь осуждающе головой покачал. Так обычно качают головами взрослые в ответ на выкрутасы малолетних детей, не умеющих вести себя в обществе.

Очередная лекция посвящалась истории магии. Этот учебник Терентьев не листал. Историю он уважал, но имел основания считать, что ко владению магией она отношения не имеет. Правда, после беседы с Розенкранцем решил не судить об этом заранее. Вдруг история не менее важна для понимания каких-нибудь тонких моментов?

Предмет, для разнообразия, вела дама, Софья Андреевна Величко. Высокая сухопарая леди в очках и завивке, в строгом тёмно-сером платье длиной почти что до полу с элегантной брошью у ворота. Прежде, чем начать лекцию, она оглядела присутствующих, задержав при этом взгляд на Иване и пакостнике Кострове. Поджала губы, демонстрируя неудовольствие, и начала:

— В одна тысяча двести сорок седьмом году от Спасения Великий князь Соколов…

Терентьев слушал внимательно, стараясь уловить спрятанные между строк намёки. Ничего не улавливалось. Наверное, намёки были слишком тонкими, а, может, их и вовсе не присутствовало. Конспектировать не стал: в учебнике прочтёт. Так же поступало большинство студентов. Лишь несколько девочек-заучек сосредоточенно строчили в тетрадях.

Потратив четверть часа на выслушивание деяний древних князей, Иван принялся вслушиваться. Начал с дамы и тут же разочаровался: она отбывала урок точно так же, как и её ученики. Выдавала материал строго по утверждённому плану и при этом жутко скучала. История как таковая даму совсем не интересовала. Она просто заучила наизусть учебник.

Девочки– кроме тех, кто записывал лекцию, как и на теории магического оперирования, думали о мальчиках. А чем занимаются пацаны, Терентьев послушать не успел. Что-то больно щелкнуло его по шее, выбивая из сосредоточенности. Он обернулся. Чернявый со счастливым лицом что-то прятал в карман.

Иван поднялся, чуть поклонился преподавательнице:

— Софья Андреевна, прошу прощения, но я вынужден безотлагательно совершить одно действие.

И, не обращая внимания на реакцию дамы, двинулся наверх. Туда, где сидел Костров.

Пакостник, почуяв неладное, заёрзал, выбираясь из-за стола, но егерь оказался быстрее. Ухватил беглеца за шиворот, перегнул через колено и, одной рукой удерживая трепыхающегося паскудника, другой расстегнул форменный ремень.

— Нельзя делать людям подлянки, — назидательно произнёс он и взмахнул сложенным вдвое кожаным ремнём.

— А-а-а! — возопил Костров и попытался вырваться. Безуспешно. Рука Терентьева держала его надёжно.

— Нельзя пакостничать, — установил новое правило Иван.

— А-а-а! — пронесся вопль, когда новенький, не обмявшийся толком ремень перечеркнул тощую задницу.

А егерь продолжал выдавать установки:

— Уважай своих товарищей!

— Веди себя достойно!

— Не позорь свой род…

На вопли Кострова в аудиторию сбежались преподаватели. Первым, как и полагалось, прибежал Коняев. Увидал экзекуцию и бросился наверх:

— Господин Терентьев! Прекратите это безобразие!

Господин Терентьев тем временем сосредоточенно считал вслух:

— Девятнадцать… Двадцать!

И отпустил свою жертву.

Костров стоял, вытирая слёзы, не желая верить, что всё это случилось с ним. Что его банально высекли перед всем курсом, перед преподавателями, а он был совершенно бессилен сделать хоть что-то. Но самое гадкое, что никто из курса не попытался сказать хоть слово в его защиту. Его бросили! Его предали! Только куратор вырвал его из лап мучителя.

Совершенно уничтоженный, он рухнул на подвернувшийся рядом стул и тут же вскочил с него с яростным шипением. Безопасное место виделось лишь позади куратора. Вася бочком-бочком задвинулся за Конягина, отгораживаясь его телом от злобного верзилы.

— Глеб Никифорович, — попросил Иван, — можно сделать так, чтобы сегодня целители не снимали у господина Кострова болевые ощущения? Хочется, чтобы моё лечение как можно глубже проникло в мозг этого ребёночка. Для того, чтобы не пришлось повторять.

Ответить куратор не успел. В аудиторию ворвался запыхавшийся посыльный:

— Терентьев! Срочно в кабинет к управляющему!

Иван забрал со стола ручку и тетрадь и, выходя, бросил взгляд на историчку. Та улыбалась. И, перехватив терентьевский взгляд, чуть заметно прикрыла глаза.

Управляющий был в гневе. По крайней мере, он талантливо изображал негодование.

— Что вы себе позволяете, господин Терентьев! — кричал он, расхаживая по кабинету. — Вы понимаете, что вы натворили? Если каждый студент возьмёт моду пороть своих одноклассников, гимназия превратится в натуральный бедлам. Не хуже, чем на британских островах. Ещё одна такая выходка, и я не посмотрю на ваших заступников и ходатаев. Отчислю напрочь! Езжайте в своё Селезнёво.

И в таком духе он орал минут десять. Пару раз смачивал горло глотком воды и продолжал. Наконец, выплеснув эмоции, по большей части, досаду, сделал вид, что немного успокоился и вернулся в кресло.

— Что происходит? Что вы творите, господин Терентьев? — спросил он, вынимая из ящика стола какую-то пилюлю. Забросил её в рот и принялся ждать ответа.

— Я защищаю свою честь, господин Мухин, — ответил Иван, — а заодно и честь Академии. Шестнадцать лет — это возраст, при котором предполагается с одной стороны некая духовная и умственная зрелость, а с другой — полная ответственность за свои слова и действия. И если шестнадцатилетний юноша ведёт себя как пятилетний ребёнок, это проблемы его самого и его родителей. Я не собираюсь терпеть выходки студента Кострова, наносящие мне оскорбление, неважно — словом или действием. Кроме того, у меня возникают вопросы к приёмной комиссии: каким образом явно неадекватный молодой человек был сочтён пригодным для обучения.

— И поэтому вы решили воспитывать Кострова самостоятельно?

— Что делать, я был вынужден. Если я начну требовать от студента Кострова сатисфакции обычным путём, то, боюсь, зашибу его. Уж больно тщедушен паренёк. Слова на него не действуют, я пробовал. И поскольку администрация и преподаватели за первый месяц учёбы не сумели донести до Кострова правила поведения в учебном заведении, я взял эту заботу на себя.

Из приёмной донёсся грохот, испуганный вскрик секретарши.

— Что ж, — успел сказать управляющий, — тогда возьмите на себя и разговор с отцом студента Кострова.

Тут дверь кабинета распахнулась, едва не слетев с петель, и в помещение ворвался человек, комплекцией, пожалуй, превосходящий Ивана.

— Что у вас тут за бардак! — заорал ворвавшийся человек. — Почему вы допускаете избиение студентов? Почему какой-то там Терентьев осмелился поднять руку на моего сына? Немедленно вызовите сюда этого недоноска, я его…

— Вы, собственно, кто? — спросил ворвавшегося человека Терентьев. — Выглядите как бандит с большой дороги. Может, пора вызвать пару крепких приставов из разбойного приказа?

Человек замолчал, повернулся к егерю. Смерил его взглядом.

— Кто таков? — требовательно спросил у Мухина.

— А это, собственно, Терентьев, которого вы хотели видеть, — ответил управляющий.

— Та-ак…

Вошедший повернулся к Ивану, вновь оглядел его, на этот раз повнимательней.

— Фёдор Игнатьевич, — поинтересовался Терентьев, — подскажите пожалуйста: кто этот человек?

— Это господин Костров, — ответил Мухин.

Управляющий Академией с удовольствием вышвырнул бы обоих, но, увы, никак не мог этого сделать. И по причинам чисто физическим, и по соображениям иного плана. За Терентьевым стоял род Бахметьевых с их эликсирами да снадобьями, а за Костровым… За ним никто не стоял. Он стоял сам по себе и стоял крепко. У рода Костровых имелись огромные средства. Богаче был разве что князь Волков. Ну и по силе рода Костровы были почти что на первом месте, уступая лишь тому же роду Волковых. Родовичей много, гвардия родовая сотнями исчисляется.

— Костров, значит, — неопределённо произнёс Иван и в свою очередь принялся разглядывать стоявшего напротив человека.

Одежда богатая, наверняка по последней моде. Лицо с правильными чертами, чистое, выскобленное до синевы. Чёрные вьющиеся волосы до плеч, черные глаза, сейчас мечущие молнии. На руках перстни, в левом ухе серьга с крупным, карат десять, рубином. Если успокоится, так вполне нормальный мужик. Похоже, с ним и разговаривать можно будет. Но почему же сын у него такой обормот?

Костров-старший закончил разглядывать Терентьева и объявил о своём решении:

— Двести тысяч. Завтра поутру. Принесёшь лично. На коленях у ворот встанешь. Тогда прощу. Иначе — в порошок сотру.

Только что бесился, слюной брызгал, едва кабинет управляющего не разнёс. А теперь говорил холодно, размеренно. Словно лопатой землю на гроб швырял.

— Фёдор Игнатьевич, — вновь обратился Иван к управляющему. Говорить с самим Костровым желания не было. — Этот человек дворянин? Помещик? Граф? Может, князь какой?

— Купец, — ответил Мухин, больше всего на свете желая, чтобы эти два монстра убрались из его кабинета. Разбойный приказ вызывать бесполезно, Кострову приставы ничего не сделают. Откупится.

— То есть, сейчас купец угрожает дворянину? — продолжал выспрашивать егерь.

— По сути, так.

— Тогда я имею полное право…

Мухин ничего не сумел разглядеть. Студент вдруг смазался движением. А когда резкость вновь навелась, он стоял на прежнем месте. А вот Костров покачнулся и плашмя, как стоял, с грохотом рухнул на пол.

— Чем больше шкаф, тем громче падает, — резюмировал Терентьев. — Вы извините, я пойду. Учёба прежде всего. А если этот господин захочет что-то мне предъявить, пусть обращается в княжий суд. Вы ведь выступите свидетелем?

Костров-старший, очнувшись, обнаружил себя на полу кабинета управляющего Академией. Сам управляющий стоял рядом со стаканом воды и явно собирался прыснуть этой водой Кострову в лицо.

Семён Харлампиевич сел, осторожно потрогал пострадавшие места. Под правым глазом стремительно наливался здоровенный бланш. Лицо уже опухло настолько, что видел только левый глаз. Подбородок саднил, но зубы, вроде, остались на месте.

— Вызовите сюда целителя! — потребовал Костров.

— Это невозможно, — развёл руками управляющий.

— Почему ещё? — нахмурился купец.

— Дело в том, что целителем у нас нанят знакомый вам Павел Павлович Хрусталёв. А у него к вам отношение не самое доброе. Как бы хуже не вышло.

Костров поднялся и, не прощаясь, вышел из кабинета.

«Экая скотина»! — подумал Мухин.

Подумал, но вслух ничего не сказал. И в свидетели на княжий суд он, разумеется, не пойдёт. Разве что княжьим словом призовут. Тогда — да, придёт и всё, как было, расскажет. А попробуй тут не рассказать! У князя артефакт имеется, который врать не даёт. Хочешь — не хочешь, а правду скажешь. И Костров это прекрасно понимает. Понимает, что для его душевного спокойствия нужно, чтобы свидетель на суд не явился, а если явится — к артефакту правды не добрался. Ну и самого Терентьева это в той же мере касается. Так что теперь студенту надо соблюдать предельную осторожность. В город лучше совсем не выходить. Стрельнут из арбалета — и поминай, как звали.

Костров и впрямь прекрасно понимал своё положение. И будь у него под рукой непутёвый отпрыск, выпорол бы собственноручно, да ещё покрепче, чем Терентьев. Не удержал Васенька нрав свой в узде, за старое принялся. И не дурак ведь, но пакостник наипервейший. Купец сперва надеялся, что подрастёт — за ум возьмётся, что детская дурь из башки вылетит. Потом ждал, что вот-вот начнёт наследник за девками бегать, а про пакости свои думать забудет.

Ожидания не исполнились, надежды не сбылись. Но это не повод позволять какому-то захудалому помещику поднимать хвост на Костровых. Что с того, что он дворянин? Костровым даже графы кланяются.

Семён Харлампиевич в гневе был страшен. Но умел, когда надо для дела, норов свой спрятать и проявить холодный рассудок. Вот и сейчас прежде, чем принять решение о судьбе врага, приказал помощникам собрать максимально подробные данные на этого Терентьева. А пока его поручение исполнялось, призвал целителя и велел ему излечить гематомы на лице. Негоже Кострову фингалами светить.

Ефим Коровкин после экзекуции, постигшей пакостника Кострова, внезапно понял, что чего-то не понимает. Костров — это ведь КОСТРОВ, это величина. Это, без преувеличения, один из столпов княжества. Кто же такой этот Терентьев, если не боится наезжать на самого Кострова? Ведь его растопчут походя, и мокрого места не останется.

Ефим достал телефон, набрал номер отца. Надо было посоветоваться. К тому же, пусть служба безопасности рода поработает, поищет сведения об этом студентике. Должно же быть нечто, позволяющее ему так уверенно себя вести. А пока специальные люди работают, он постоит в сторонке и понаблюдает за этим цирком.

— Князь ожидает, — изрёк секретарь, и старший дознаватель Разбойного приказа Колюкин шагнул за тяжелую портьеру изумрудно-зелёного бархата.

Князь был не в духе. Кто из длинной вереницы посетителей сумел его настолько расстроить или даже рассердить, можно было только гадать. По большому счёту, всем им, за редким исключением, требовалось одно: деньги. Разница была только в количестве и предполагаемой форме предоставления средств. Иногда за эти деньги просители обещали что-нибудь взамен. Например, гениальное изобретение. Но — потом. Очень потом. И лишь единицы приходили с действительно дельными предложениями.

— Докладывай! — велел князь и уселся поудобнее, готовясь слушать.

— Покушения на Терентьева действительно имели место, — сообщил дознаватель. — Три помещика пытались его извести, при этом сговора меж ними не было. Один — из жадности, другой — по глупости. Их обоих на место поставили, политику княжества объяснили. Одного даже пришлось отправить на каторгу — больно много наворотил. А третий… с ним всё непросто. Главное, что удалось выяснить — это факт наличия людей, умеющих направлять монстров аномалии. На конкретную цель или в определённую сторону — неизвестно. И в связи с этим возникает вопрос о том, каким образом произошла смена владельцев селезнёвской Аномалии: естественным путём или преднамеренно, на нужных кому-то людей.

— Вот как?

Князь, и без того недовольный, вовсе нахмурился. Подобрался, сосредоточился, удвоил внимание.

— Дело ещё в том, что Терентьев обнаружил зарождающуюся Аномалию на территории своего надела. Он сумел её уничтожить, иначе вполне могло случиться, что две Аномалии соединятся в одну большую. И тут имеется два крайне важных момента. Есть основания подозревать, что аномалия в Терентьевском лесу была заложена искусственно теми самыми людьми, что умеют направлять монстров. Если бы не этот пасечник…

Князь, прекрасно представлявший себе последствия, сжал кулаки до хруста в суставах. На стол упал обломок карандаша. Волков разжал ладонь, недоумённо посмотрел на откуда-то взявшуюся горсть щепок, стряхнул их в мусорную корзину. Потребовал:

— Продолжай.

Колюкин продолжил:

— Зародышем Аномалии оказалась гигантская жаба. Сидела в куче гниющих останков монстров и, по-видимому, питалась их мёртвой плотью. Но главное — в ней была икра. По описанию Терентьева, это желтоватые шары размером примерно с ваш кулак. И в каждом, если посмотреть на свет, виден зародыш монстра. Терентьев убил жабу и уничтожил все икринки, которые обнаружил. Но есть косвенные признаки того, что скупщики монстров, забиравшие тушу твари, нашли уцелевшую икринку и продали её неизвестному лицу.

От удара кулака тяжелый стол подпрыгнул. Колюкин, хоть и ждал княжьего гнева, невольно вздрогнул.

— Вот сучьи дети! — рыкнул князь. — Всё им неймётся! Ступай, выясни всё досконально и про смену помещиков на Аномалии, и про этих скупщиков, и про икру. А пасечнику отпиши в поместье и вызови сюда. Хочу увидеть его и поговорить с ним лично. Заодно некоторые дополнительные вопросы задать.

— Он сейчас в столице, княже, — поспешил уточнить дознаватель. — Поступил в Академию на обучение.

Князь удивился:

— Это что же, шестнадцатилетний сопляк монстров убивает и Аномалии рушит?

— Ему двадцать. Отслужил в твоём войске, в десанте. Имеет боевые награды. Списан по контузии.

— Вот как?

Настроение князя резко улучшилось.

— Тогда… — он быстро просмотрел свой календарь, — в ближайшую субботу. В три часа дня. Привезёшь сюда, будешь присутствовать при разговоре. Потом вернёшь обратно.

Терентьев, хоть и с трудом, но успел на последнее занятие. Практика магических манипуляций, то самое, ради чего он вообще приехал в столицу.

Занятие проводилось в специальной комнате. Ни столов, ни стульев, ни окон, ни кафедры. Лишь упруго пружинящий пол, стены из такого же материала, неяркий рассеянный свет, стопка циновок в углу и ещё одна циновка у противоположной стены.

Для магической практики все переоделись в гимнастические костюмы: свободные штаны с манжетами на щиколотках, мешковатые фуфайки, не позволяющие разобрать под тканью очертания фигуры, и тапочки на ровной тонкой подошве.

Студенты младшего курса столпились у дальней стены, разделившись на две кучки: мальчики и девочки. Терентьев оказался стоящим отдельно, не слившись ни с одной из них.

Тут вошел и преподаватель, коротко стриженный мужчина средних лет. Оценить его подробнее не получалось из-за точно такого же гимнастического костюма. Только цвет его был не серым, как у студентов, а чёрным. Примерно такое же, только более облегающее одеяние Иван видел у своих домашних убийц.

Сенсэй поглядел на новичка и решил еще раз представиться: Коробейников Фома Порфирьевич. Назвал себя и егерь.

Пока шло знакомство, студенты и студентки шустренько разобрали циновки и разместились полукругом лицом к преподавателю. Иван последовал их примеру. Но со всеми представлениями запоздал и не вписался в полукруг. Забиваться в угол не захотел, так что пришлось садиться почти в центре, на самом виду. Это было неловко, неуютно, но только до тех пор, пока не начался урок.

— Все знают, что нужно делать, — объявил Коробейников. — Приступайте.

Позади Терентьева зашуршало, задвигалось, а после движения затихли, зато весь курс дружно засопел на разные лады.

— Новенький — зачем-то спросил об очевидном учитель.

Иван кивнул.

— Поздновато, конечно, начинаешь. Но успех или неудача зависят, главным образом от тебя самого, от усердия в занятиях и точности выполнения упражнений.

Иван вновь кивнул.

— Ты уже ощутил ядро?

— Не знаю, — честно ответил Терентьев. — А как оно должно ощущаться?

— Как некий резервуар. Форма может быть любой, каждый видит своё ядро по-своему. Большей части магов ядро представляется в виде шара, но это необязательно. Может быть хоть ночная ваза. Главное — суть: ощутить вместилище энергии. Связь с ядром нужна магу для того, чтобы этой энергией осознанно пользоваться. Спонтанные, инстинктивные выбросы магической энергии возможны и без контроля средоточия. Но вот сознательные действия — нет.

— И что для этого делать?

— Для начала, сесть или лечь в удобной позе. Я рекомендую сперва попытаться действовать сидя. С точки зрения энергетических потоков оптимальна поза, которую называют «Лотос», но, конечно, она необязательна. При желании, в дальнейшем, развивая подвижность суставов, можно добиться комфортного нахождения в этом положении. Последовательность действий такова: принять рекомендуемую позу, успокоить дыхание и, придя к определённому ритму, пытаться ощутить своё ядро именно в качестве наполненного некоей субстанцией сосуда. Некоторым удаётся сразу же увидеть средоточие, но это не главное. Визуальный образ приходит со временем. Главное — ощутить и суметь добиться уверенной повторяемости ощущения. Нужно, чтобы вы могли в любой момент обратиться к своему вместилищу.

— А в какой части тела следует искать это ядро?

— Примерно в районе солнечного сплетения. В точке, которую бхараты[1] называют третьей чакрой.

Эта инструкция повергла Терентьева в уныние. Про чакры он слышал, про позу лотоса тоже. Но никогда не думал, что ему придётся окунаться во всё то, что в прошлой жизни он считал мракобесием.

К сожалению, иного пути не предвиделось, а разобраться с магией было необходимо. Егерь укрепил дух, сказав себе волшебное слово «надо», уселся по-турецки, закрыл глаза и принялся сосредотачиваться для поиска таинственного ядра.

Разумеется, единственное, что обнаружил Иван в районе третьей чакры — свой огонёк. Да, выросший, окрепший, усилившийся, но больше — ничего. Терентьев пытался передать огоньку образ сосуда, соединяя его с мысленным вопросом — мол, где находится объект. Но в ответ ничего не получил. То ли ответа не существовало, то ли огонёк не понял вопроса, то ли не собирался отвечать.

Изрядно помаявшись Иван бросил терзать свой внутренний огонь и стал просто глядеть на него, как глядел когда-то на огонь костра, бездумно созерцая пляску языков пламени. А потом ощутил, как кто-то тронул его за плечо и до сознания донёсся голос сенсэя, звучавший глухо, будто сквозь вату:

— Урок закончился. Пора на выход. Идите на свет.

Выходить из транса оказалось сложнее, чем погружаться в него. Путь к реальности был долгим и непростым, словно бы егерь переходил реку вброд по грудь в воде. Но впереди маячил ориентир — то самое светлое пятно, к которому следовало добраться. И чем ближе оказывался маяк, тем легче было двигаться. В какой-то момент Ивана словно бы подхватило течение и, всё ускоряясь, понесло к маяку и выбросило, наконец, наружу.

— Эк вы глубоко ушли! — покачал головой преподаватель. — Никак, обнаружили ядро?

— Нет, — покачал головой Терентьев. — В этот раз не удалось.

— Ничего страшного, — тут же успокоил преподаватель. — Из всего курса пока один единственный студент достучался до ядра, и то скорее нащупал, нежели увидел. Василий Костров. Кстати, сегодня его почему-то нет на занятиях. Вы не знаете, что с ним случилось?

— Случайно знаю, — ответил Иван. — Технические проблемы. Травма, неосторожное обращение с ремнём. Сидеть не может.

Все остальные студенты уже удрали на ужин, и Терентьеву пришлось идти одному. Пока он приходил в себя после сверхглубокой медитации, пока переодевался, прошло изрядно времени, и у дверей столовой ему встретились сытые и довольные второкурсники. Они вальяжно выходили из дверей, а рядом уже топтались в нетерпении студенты третьего курса.

Фрося Перепёлкина, тоже сытая и умиротворенная, выходила вместе с подружками. Засады она не ждала. Первокурсники ведь едят раньше, так что ей не должно было ничего угрожать. Прошло несколько дней с момента первой встречи, и она всё время боялась, что Терентьев начнёт её преследовать, требовать возврата денег… Закон был на её стороне, но эта история могла изрядно подпортить Фросину репутацию. Но день проходил за днём, страхи в реальность не воплощались, и мало-помалу Перепёлкина успокоилась. К ней вернулась обычная беззаботная весёлость, она вновь начала размышлять на предмет воскресных развлечений. И вдруг выходя из столовой она увидела его. Терентьев стоял невдалеке от входа, явно кого-то поджидая. А кого ему ждать? Конечно же, её!

Перепёлкину охватил внезапный приступ ужаса. Что если этот мужлан сейчас, при всех, начнёт предъявлять ей претензии? Это будет конец всему! Ноги девушки ослабли, и если бы не поток однокурсников, она так бы и застыла в дверях. Разумеется, остаться незамеченным это не могло.

— Ты чего? — спросила ближайшая подруга Клава Сереброва, подхватывая Фросю под локоток и уводя в сторонку.

Клава проследила направление Фросиного взгляда и тут же всё поняла. Правда, поняла исключительно по-своему.

— Неплохой экземпляр, — прокомментировала она, — есть отчего коленкам ослабнуть. Ты знаешь его? Да? Откуда? Пойдём, поболтаем.

И настойчиво повлекла подругу в укромный уголок парка.

Второкурсницы свернули за угол и не видели, как из толпы третьекурсников выступила крепкая стройная девушка.

— Иван? Терентьев? — позвала девушка.

Иван повернул голову.

— Маша? Повилихина?

Маша подбежала к Терентьеву.

— Привет. Наконец-то ты объявился. Я уж начала беспокоиться: мало ли что случилось? Что-нибудь не оформили, передумали, еще какая-нибудь беда. Идём!

И потянула его к своему курсу.

— Дамы и господа, — чуть рисуясь, объявила она, — это — владелец соседнего с моим поместья Иван Терентьев. Замечательный человек. Если бы не он, моя последняя вылазка в Аномалию закончилась бы крайне печально. Он в одиночку, с одним только ржавым ломом в руках победил изменённого кабана и сумел излечить меня от нанесённой им раны.

На третьем курсе учились по большей части люди взрослые, двадцати годов и старше. Даже те, кто поступил в шестнадцать, к третьему курсу становились вполне рассудительными. Не все, конечно, но в подавляющем большинстве. Поэтому представление Маши сработало как нельзя лучше, и среди третьекурсников отношение к Терентьеву сразу стало почти что дружеским. Тут же посыпались восклицания:

— Ого!

— Да вы герой, господин Терентьев!

— Неужели подобное и вправду возможно!

— Скажите, а что это за значки? Награды? Как интересно!

Тем временем, второй курс освободил помещение, и последняя партия студентов повалила в столовую, избавив Ивана от необходимости отвечать на многочисленные вопросы. Маша с Иваном шумной компании предпочли отдельный столик: им хотелось поговорить друг с другом.

— Что ты собираешься делать в воскресенье? — спросила Маша, усаживаясь за стол.

— Еще не думал, — сказал Иван. — Скорее всего, прогуляюсь по столице. На город посмотрю, по лавкам пройдусь. Прикуплю чего в комнату, да и одеться надо бы хоть немного. А то у меня в шкафу лишь камуфляж, да казённый мундир, что на мне сейчас.

— А не боишься, что мальчишки твои приобретения растерзают?

— Не боюсь. У меня отдельная комната, кроме меня в неё доступа никому нет. Даже коменданту.

— Отдельная? — поразилась Повилихина. — Как ты так умудрился?

— Уметь надо, — залихватски подмигнул ей Иван.

И, кое-что сообразив, предложил:

— Хочешь — пойдём вместе.

— Пойдем! — обрадовалась Маша. — А вечером ребята устраивают праздник в трактире неподалёку.

— Насчёт праздника не обещаю, — огорчил девушку Иван. — Мне учиться нужно, чтобы до мая месяца весь курс изучить да экзамены сдать. Так что гулянки, пирушки — это без меня.

Маша постаралась не показать огорчения, но получилось у неё неважно.

Терентьев не стал ни объяснять причины, ни извиняться. И уж тем более, не бросился утешать и менять решение. Только и сказал:

— Что поделать — обстоятельства. Будет оказия — гульнём.

— Ладно, — огорчённо махнула рукой девушка. — Ты хоть не пропадай совсем-то.

— Так ты звони, если понадоблюсь, — удивился Иван. — Телефон-то есть.

— И правда! — тут же повеселела Маша. — И ты звони. Вдруг у тебя ещё какая-нибудь прогулка образуется.

Восемь вечера — такое время, когда преподаватель, чисто теоретически, может быть как дома, так и в своём кабинете. Или, скажем, на каком-нибудь педагогическом совете. Иван решил начать с дома и не прогадал. На стук в дверь появился сам хозяин. Впустил Терентьева, тут же развернулся и направился вглубь квартиры. Егерь пожал плечами, задвинул на двери засов и пошел следом за преподавателем.

В спальне все вещи были аккуратно прибраны, а шторы плотно задёрнуты. Лампочка под потолком светила тускло, пряча детали обстановки в глубоких тенях. Розенкранц развернулся к студенту, непослушными пальцами неловко расстегнул рубашку и растянул полы в стороны.

Всё тело мага покрывали шрамы. Старые, давно зажившие. Но они стягивали кожу, не позволяя человеку выпрямиться в полный рост. Терентьев подумал: наверное, потому преподаватель и ходит так, не поднимая ног, и двигается медленно. С такими украшениями быстрых и ловких движений не выйдет. Не исключено, что ему помимо прочего, ещё и просто больно. А ещё — наверное, поэтому он преподаёт именно теоретическую магию. Иначе вполне мог бы вести практические занятия.

— Аномалия? — спросил Иван.

— Изменённый медведь, — кивнул Розенкранц. — Целители не справились. Можешь убрать?

Егерь внимательно поглядел на изувеченное тело и неожиданно почувствовал зуд в подушечках пальцев.

— Можно прикоснуться?

— Можно, — разрешил маг.

Терентьев осторожно дотронулся до страшных шрамов. Медленно провел по одному из них и спустя пару секунд получил ответ. Непостижимым образом теперь он просто знал его.

Отступив на шаг, он выдал результаты обследования:

— Дементий Карлович, я не знаю, удастся ли полностью убрать повреждения, но значительно уменьшить можно наверняка. Я могу приготовить целебный отвар, но для него требуются некоторые редкие травы. В воскресенье пройду по лавкам, куплю всё, что нужно.

— Скажи, какие. Я добуду.

— Хорошо. Дайте бумагу и карандаш, я напишу список.

Иван отошел к комоду и быстро набросал перечень из дюжины пунктов. Но прежде, чем отдать его, спросил:

— Что взамен?

— Помогу разобраться с ядром.

— Годится, — согласился Терентьев, протягивая листок.

Маг быстро просмотрел список, улыбнулся. На обезображенном лице улыбка выглядела жуткой гримасой.

— У меня всё есть.

— Тогда нужна чистая вода, кастрюлька на пару литров и огонь.

— Идём.

Всё необходимое нашлось на кухне: и вода, и кастрюлька, и очаг с живым огнём. В отдельном шкафу, правильно собранные, в идеальном порядке хранились травы.

Хозяин отступил к двери, освобождая ведуну место для работы.

Терентьев никогда не делал ничего подобного, но сейчас действовал так, будто бы всю жизнь, с раннего детства, только тем и занимался, что варил отвары. Начало было банальным: наполнить кастрюльку водой, поставить на огонь, дождаться, когда закипит. А потом принялся в строгом соответствии с рецептом добавлять одни травы, выдерживать их в кипятке нужное время, потом вынимать и класть другие.

Отвар глубокого чёрно-зелёного цвета, остуженный и процеженный, был готов через полтора часа. Иван крепко взял кастрюльку двумя руками, поднёс ко рту, как если бы собирался отпить из неё, но вместо этого зашептал слова, сами собой приходящие на ум:

— Травы лесные, цветы луговые, тело исцелите, хворь прогоните, от яда избавьте, силушки прибавьте, скиньте годков, будет добрый молодец здоров!

Та ещё ахинея, Терентьев это и сам видел. Но какая разница, насколько дурацки звучит наговор, если без него снадобье не помогает, а с ним — действует, да ещё как!

Он закончил обработку, выдохнул устало: много зелья пришлось заговаривать, много сил тратить. Поставил готовый отвар на стол, спросил мага:

— Есть у вас кусок чистого полотна и бинты?

Полотно Иван замочил в кастрюльке и бережно, чтобы не накапать мимо, отжал. Скомандовал:

— Снимайте рубашку, Дементий Карлович.

Пропитанное отваром полотно егерь плотно примотал бинтами к телу Розенкранца. Отмерил в стакан полста граммов своего зелья и протянул пациенту:

— Пейте.

Тот без сомнений и возражений одним глотком опрокинул содержимое стакана в рот. Страдальчески скривился, но не сказал ни слова.

— Спать будете плохо, — обнадёжил Иван, — если вообще удастся заснуть. Под тканью будет зудеть и, возможно, болеть. Но повязку не снимайте до утра. Я зайду к вам перед завтраком, посмотрю, что получается.

Егерь заглянул в кастрюльку: осталась примерно половина снадобья. Он закрыл зелье крышкой, убрал на окно.

— Это — для повторной процедуры. И приготовьте, пожалуйста, бинты и ещё один кусок полотна.

Утром Розенкранц выглядел отвратительно: хмурое, злое лицо в придачу к шрамам на неподготовленного зрителя могли оказать незабываемое впечатление. Он сам снял рубашку, предоставив Ивану действовать дальше.

Полотно пожелтело, пропитавшись за ночь непонятно чем, и присохло к телу. Пришлось его намочить, и лишь потом отдирать. Результат потряс егеря не меньше, чем самого мага. На месте уродовавших тело толстых грубых рубцов остались лишь тонкие красноватые следы.

— Попробуйте распрямиться, — скомандовал Терентьев.

Розенкранц попробовал. Напрягся, попытался разогнуть спину. Получалось не очень, но Иван тут же подскочил сзади, быстро провёл двумя пальцами вдоль позвоночника, нащупал выскочивший со своего места позвонок и резко нажал. Позвонок щёлкнул, перемещаясь в правильное положение, и тут же пациент под громкий хруст в позвоночнике встал прямо. Вскрикнул от боли, обернулся резко к Терентьеву и тут же замер, расплывшись в счастливой улыбке.

— Примите душ, Дементий Карлович, — вывел его из ступора Иван. — и повторим процедуру. К вечеру всё должно прийти в норму.

[1] Бхараты — самоназвание индусов.

Дверь открылась, едва только Иван постучал. Розенкранц стоял на пороге сияющий, если так можно выразиться: шрамы на лице никуда не делись.

— Идёмте, господин Терентьев, — почему-то перешел он на «вы».

Самолично запер дверь и проводил ведуна в спальню. Кажется, лампочка сегодня светила чуточку поярче.

— Смотрите!

Он расстегнул рубашку и продемонстрировал совершенно чистую кожу на груди и животе.

— Это — счастье!

— Я рад за вас, Дементий Карлович, — ответно улыбнулся Иван, — но зелье, которым я вас потчевал не самое безобидное для здоровья. Потребуется ещё два сеанса: следующий — ноги. Руки с лицом оставим напоследок. Но меж сеансами должно пройти минимум четыре недели. Так что по истечении этого срока… минутку, создам в телефоне напоминание… я сварю вам ещё порцию этой гадости. Если употреблять чаще, можно запросто скончаться от сильнейшего отравления.

— Жаль, — искренне огорчился Розенкранц. — Я надеялся. Тогда ядро.

Он привёл одежду в порядок, попросил:

— Подождите здесь.

И вышел из комнаты.

Вернулся маг минут через десять с тоненькой тетрадкой. Протянул её Ивану. Пояснил:

— Здесь всё.

— Я могу переписать? — поинтересовался Терентьев.

— Только для себя. Другим не показывать. Вернете через неделю.

Для чего магам нужна гимнастика, егерь не понимал. Допустим, для того, чтобы принимать позу лотоса без болезненного выворачивания суставов. Но можно медитировать в любой другой позе, даже совсем без позы. Как показывает его личный опыт, получается вполне успешно. Кроме того, магическая сила находится в магическом ядре, а не в мышцах и сухожилиях. Но предмет в расписании присутствовал, и посещения его были обязательными.

В гимнастическом костюме вместе с однокурсниками Терентьев прошел в спортзал. То есть, конечно, зал гимнастический. Помещение не слишком отличалось от того, что ему приходилось видеть в прошлой жизни. Разве что не висели баскетбольные щиты с кольцами, да на полу не было разметки для этой игры. Из своей каморки появился физрук. Или, исходя из местных реалий, гимнарук. Правда, здесь не были склонны к бесконечным сокращениям и Бориса Дмитриевича Ухтомского называли по-простому: преподаватель гимнастики. Студенты для краткости звали попросту гимнастом.

При виде учителя студенты поспешили выстроиться по росту. Видимо, за месяц их более-менее этому научили. Иван подождал, пока закончится суета построения и занял своё место на правом фланге.

Учитель заметил Ивана сразу. Ещё бы: попробуй не заметить такую оглоблю! Преподаватель гимнастики с одобрением взглянул на мощную фигуру и приступил к вводному инструктажу.

— Курсанты! — мощно рявкнул он. — Я уже говорил это, и повторю ещё не один раз: все маги без исключения военнообязанные. Если случится серьёзная война, князь может призвать любого из вас в войска для защиты рубежей княжества. Большинство из вас, подавляющее большинство, хилые неженки. В настоящем бою вы помрете в первый же час. Для того, чтобы ваша смерть была не напрасной и введена в курс академических дисциплин гимнастика.

Гимнаст оглядел строй, оценивая степень проникновенности, и продолжил:

— Вы обязаны выполнить минимальный норматив, вне зависимости от пола и предполагаемого рода занятий. Без этого вам ни за что не получить разрешение за сдачу экзаменов за курс. А без сертификата Академии любое магическое действие повлечёт за собой визит приставов Разбойного приказа и суровое наказание. Использовать магию в возрасте от шестнадцати лет и старше имеют право только лица, прошедшие обучение.

Это было понятно и, в общем, разумно. Раз маги — мобилизационный ресурс, они должны быть способны сопровождать войско в походе. Почти все девчонки, да и многие парни выглядели откровенно хлипко, и для них занятия гимнастикой, или тем, что здесь подразумевается под этим словом, не помешают. А он?

— Господин Ухтомский, разрешите вопрос! — подал голос Терентьев.

— Спрашивайте, — разрешил физрук.

— Если я уже сейчас могу перекрыть все нормативы минимум вдвое, для чего мне посещать ваши занятия?

Ухтомский сдвинул брови, изображая недовольство.

— Прямо сейчас? — спросил он.

— Прямо сейчас, ничуть не испугавшись, ответил Иван.

— Упор лёжа принять! — скомандовал учитель.

Егерь упал на выставленные перед собой руки.

— Пятьдесят отжиманий!

Сущий пустяк! Иван легко выполнил задание и остался в положении «Упор лёжа». Ведь команды встать не было!

Ухтомский взглянул на студента с интересом.

— Служил?

— Так точно, служил, господин преподаватель гимнастики! — отрапортовал Терентьев из всё того же положения.

— Встать в строй! — приказал учитель.

Иван поднялся и замер по стойке «смирно».

Ухтомский хмыкнул. Отошел на несколько шагов от строя и внезапно стянул с себя чёрную учительскую фуфайку, продемонстрировав студентам великолепный торс и мускулистые руки.

— Сможешь ударить меня хотя бы раз, поставлю зачёт и разрешу не посещать, — выставил он условие.

Терентьев пожал плечами. Вышел из строя, встал напротив учителя и в свою очередь стянул фуфайку. Зрелище впечатлило студентов настолько, что со стороны парней донеслось завистливое «у-у-у-у», а со стороны девушек восхищённое «а-а-ах». Всё то же самое, что и у преподавателя, но рельефней, скульптурней и объёмней.

Ухтомский, скрипнув зубами, велел:

— Нападай!

Что произошло дальше, видел мало кто из студентов. Может быть, человека три парней. Девчонки лишь уловили несколько движений, стремительных настолько, что глаз улавливал только смазанные силуэты. А потом Терентьев отступил на исходную позицию, а преподаватель гимнастики грохнулся на пол. Спустя несколько секунд он зашевелился и поднялся, пошатываясь и держась рукой за грудь.

— Ёксель-моксель! — эмоционально выразился Ухтомский. — Словно лошадь копытом приложила. Ну что ж, моё слово неизменно, можешь не посещать. Где служил-то?

— В десанте.

— Ну вы там и звери! — уважительно покачал головой учитель и, поминутно морщась, принялся натягивать свою фуфайку. Оделся и Терентьев к немалому огорчению девочек. Уважительно, как боец бойцу, поклонился преподавателю и отправился в раздевалку, слыша за спиной:

— Напра-аву! Пять кругов по залу бего-ом марш!

И топот множества ног.

Нежданно-негаданно Иван получил в распоряжение полтора часа свободного времени. Чем его занять, вопросов не было: конечно же тетрадкой Розенкранца. Дорога до общежития, если рысцой, заняла пять минут. Метров за десять до двери егерь перешел на шаг, продышался и не спеша зашел в коридор общаги.

Ботинки на резиновом ходу шума издавали мало, петли дверей Терентьев смазал собственноручно, так что его появление не нарушило царящей в коридоре тишины. За столом дремал новый комендант, а в конце коридора какой-то хмырь в чёрном гимнастическом костюме и чёрной маске пытался ковырять отмычками замок ивановой двери.

Иван предполагал, что рано или поздно его начнут проверять на прочность, но настроения происшествие не прибавило. Он осторожно толкнул в плечо коменданта, но тот не отреагировал. Иван потряс посильнее, тот всхрапнул, заплямкал во сне губами, попытался повернуться набок и с грохотом свалился со стула.

Тать среагировал молниеносно: правой рукой выхватил из кобуры пневматик, а левой из ножен кинжал. Пневматик на таком расстоянии годился разве что вышибить глаз или поставить синяк, но и этого шанса Иван давать не собирался. Ухватил со стола коменданта большое и твёрдое красное яблоко и запустил в злодея. Угодил точно в лоб. Взломщик как стоял, так и лёг, дрыгнув напоследок ногой. Теперь можно было изымать оружие, обыскивать грабителя, вязать его по рукам и ногам, вызывать приставов и ставить в известность управляющего.

После всего этого Терентьев стянул маску с татя. Совершенно незнакомый человек. Значит, наняли. Обеспечили возможность попасть на территорию, сообщили расписание студентов, привычки коменданта и всё прочее. Проще всего подумать на Кострова-старшего. Человек вспыльчивый, горячий, по морде получать не привык. Но вообще-то мог быть кто угодно. Тот же граф Коровкин, к примеру. Или неизвестный убийца, который отправил на тот свет прежнего Ивана Терентьева.

Долго размышлять Ивану не дали. Примчался управляющий в сопровождении пары дюжих охранников. Поохал, сгонял охранника за целителем для коменданта. Потом прибежали приставы из Разбойного приказа. Увидали взломщика — оживились. Сказали:

— Ага! Попался, голубчик!

Наскоро опросили Терентьева и убрались восвояси, прихватив с собой начавшего приходить в себя преступника и вещественные доказательства: оружие, отмычки, даже маску. А потом пришло время Ивану отправляться на обед. До заветной тетрадки он так и не добрался.

После впечатляющей демонстрации в гимнастическом зале отношение к Терентьеву на курсе несколько поменялось. Парни глядели уважительно, девочки — кто с явным интересом, кто — задумчиво. Конечно, дружбы или хотя бы приятельства с парнями не возникло, но подлянок теперь можно было не опасаться. Иван это ясно чувствовал. Ещё бы до Кострова-младшего дошло.

Даже напыщенный сноб Коровкин погрузился в размышления. Он явственно представил, что было бы, пойди он в своё время на обострение, и зябко поёжился. После такого унижения пришлось бы, пожалуй, воевать. А тактическое отступление сохранило графёнку лицо во всех смыслах и оставило возможность при нужде наладить контакты с новичком. В итоге Коровкин решил пока ограничиться наблюдением и сбором информации.

В столовой мальчишки прекратили бычиться и замолкать, если рядом появлялся Иван. Разговоры с ним ещё не заводили, но нейтралитет егеря вполне устраивал. Правда, теперь его напрягал повышенный интерес женской части курса. Это могло создать проблемы намного более серьёзные, но девочки пока ограничивались пальбой глазами.

На истории магии Софья Андреевна Величко глядела на Терентьева благосклонно и даже расщедрилась на улыбку в его адрес. Но этот бонус наверняка заработан воспитанием Кострова. Иван прикинул, что мог вытворять овладевший магией дебилоид на уроках, и ему стало не по себе.

Терентьев отсидел бесполезную историю магии, потом отмедитировал без каких-либо результатов на практическом занятии, сходил в столовую на ужин и только потом, наконец, остался в своей комнате наедине с заветной тетрадью. Заварил чаю с подходящей к месту травкой и принялся за дело. Крупный ровный почерк читался легко, его не требовалось разбирать, угадывая буквы и мучительно пытаясь опознать слова.

«Природа силы ведунов неизвестна. Сами ведуны молчат об этом, либо говорят настолько иносказательно и путанно, что вычленить из этой болтовни рациональное зерно никому ешё не удавалось».

Хм-м… Насчёт природы своей ведунской силы Иван отчасти догадывался. Но догадка эта была настолько нетривиальна, что он предпочёл об этом помалкивать. Правду сказать, его никто и не пробовал расспрашивать на эту тему.

«Можно утверждать, что классическая магия имеет совершенно другую основу. Иной является сама суть энергии, которую принято называть магической. Считается, что эти два вида энергии несовместимы друг с другом, но до сих пор никому не удалось ни доказать тезис, ни опровергнуть его».

Иван отодвинул тетрадку и взялся за чай. Столько слов для того, чтобы сказать: «на самом деле, мы ничего не знаем». Здесь важно то, что принципиальная возможность совместного использования энергий не отрицается. В противном случае, можно паковать вещички, да отправляться домой.

«Иногда, крайне редко, случается, что ведун обнаруживает потенциальную возможность использования традиционной магии. Но нет никаких свидетельств того, что кто-либо реализовал эту возможность».

А Розенкранц обещал иное. Впрочем, нет: он обещал помочь разобраться. То есть, понять, как оно всё устроено. И он честно выдал информацию, которой владеет. Даже это, если вдуматься, немало. Впрочем, надо сперва дочитать до конца, а потом уже делать выводы.

«Крайне любопытным представляется способ, используемый ведунами, для управления своим источником. Если классические маги, по сути, относятся к ядру механистически, выдавливая из него энергию, словно воду из клистирной груши, то ведуны относятся к источнику как к живому существу, общаясь с ним мысленными образами».

Ну да, так и есть. Но это лишь потому, что другого способа Терентьев не знал. Он и этот открыл для себя случайно. Но раз метод работает, стало быть, источник действительно живой! Одно это уже делает записи Розенкранца крайне важными.

«Некоторые ведуны настолько проникаются этой идеей, что начинают общаться с источником словесно, как с разумным существом. Они действительно верят, что источник понимает сказанное и реагирует именно на слова. Примерно так же хозяева, любящие домашних животных, разговаривают со своими питомцами, безапелляционно заявляя об их разумности».

Вот! Вот самое ценное в тетрадке! Иван нисколько не усомнился в написанном. С тем же Байкалом он разговаривал и был уверен, что тот понимал абсолютно всё сказанное. Да и вёл себя пёс вполне разумно. Почему же не приходило в голову просто поговорить с огоньком? Хотя… возможно, он раньше не откликался на слова потому, что был маленьким? Ведь маленькие дети не понимают многое из того, что говорят им родители. Но после разборок с медицинским тестером, огонёк вырос. Может, теперь он стал способен полноценно общаться?

Иван забыл и про чай, и про недочитанную тетрадку. На всякий случай пересел на кровать. Потом, опять же на всякий случай, прилёг. Осторожно погрузился внутрь себя, увидел огонёк и, отчего-то ужасно волнуясь, сказал ему:

— Здравствуй.

В пламени проступило лицо, поразительно похожее на его собственное, только изменчивое, постоянно мерцающее и переливающееся оттенками от алого до оранжевого.

— Наконец-то! — с улыбкой сказал огонь. — Наконец-то ты сообразил.

Вот теперь Терентьев успокоился. Всё было хорошо, всё было правильно.

— Я знаю, что ты ищешь, — вдруг сообщил огонь. — Вот он.

Пламя уменьшилось в ширину, словно бы отступило в сторону, открывая малюсенького пупса. Иван тут же вспомнил: давным-давно, в сопливом детстве, чуть ли не во младенчестве, он брал такого же пупса в ванну. Через дырочку на голове в него заливалась вода, а если нажать на живот, тонкой струйкой выплёскивалась обратно. Это забавляло, это была весёлая игра. Если, конечно, не направлять струйку воды на маму.

— Здравствуй, — сказал пупсу Иван, улыбнувшись ему, словно старому знакомому.

Почувствовал ответную эмоцию: радость, благодарность. Поделился с источником толикой душевного тепла, и тут же получил чуть ли не вдвое больше в ответ. И пупс прямо на глазах немножко подрос. Ещё капля ценнейшей информации. Сейчас бы немножечко поработать с источником, подрастить ещё чуть-чуть. Ведь если и с ним удастся разговаривать, страшно даже представить, какие возможности открываются!

И тут, в самый неподходящий момент, затрезвонил телефон, выбрасывая Терентьева из медитации. Егерь, недовольно бурча, поднялся, добрёл до стола и увидел на экране: «Дознаватель Колюкин». Такого абонента игнорировать нельзя, придётся отвечать.

— Добрый вечер, Иван Силантьевич, — дежурно поздоровался Колюкин.

Голос дознавателя был деловым, суховатым.

— Как проходит учёба? — для проформы поинтересовался сыщик.

— Помаленьку, Анатолий Борисович, — так же дежурно ответил Терентьев. — Вливаюсь в коллектив, привыкаю к распорядку.

— Это хорошо, — удовлетворился дознаватель и перешел к делу. — Есть у вас что надеть кроме армейской формы?

— Только парадный мундир Академии. Я по лавкам собирался в воскресенье, — объяснил егерь, — не успел ещё одеться по местной моде.

Колюкин вздохнул:

— Ладно, сойдёт. Завтра к двум часам дня будьте во всем блеске у ворот Академии, я за вами заеду. Князь желает вас видеть.

Парадный мундир Академии был, пожалуй, поизящней десантной парадки. Белый китель с золочёным аксельбантом и одинокой нашивкой первого года обучения на рукаве, белые брюки, чёрные лаковые ботинки и белая фуражка с гербом Академии на кокарде и маленьким лакированым козырьком.

Иван, как велят статуты наград, перевесил их на мундир, прибавил колодку со знаками ранений, начистил до зеркального блеска ботинки и ремень и тщательно выгладил брюки, доведя стрелки до бритвенной остроты. Когда он вышел в коридор общежития, со всех сторон посыпались вопросы: куда, мол, собрался. Терентьев ответил честно: князь призвал. И вопросы сразу исчезли. И шуточки тоже.

После вчерашнего происшествия Иван не торопился выходить на улицу, предпочитая дождаться Колюкина за забором. Ждать пришлось недолго: не прошло и пяти минут, как у ворот остановился уже знакомый казённый автомобиль. Дознаватель окинул Терентьева взглядом, удовлетворённо пробормотал нечто вроде «неплохо, пойдёт» и тронул машину с места.

— Не знаю, о чём будет говорить князь, но разговор наверняка коснётся аномалий и ваших последних приключений, — принялся инструктировать Колюкин. — Врать не рекомендую. Князь чует ложь за версту. Насчёт умалчивать — тут как повезёт. Информаторов у князя хватает. И что он знает, а чего не знает, угадывать не возьмусь. Обращаться полагается на «ты», именовать «князь» или «княже», без титулов и прочего. Говорить только, когда спросит. Ну и сидеть при нём не положено, если сам не предложит. Основное — всё, прочее сам сообразишь. Я буду присутствовать при разговоре, моральную поддержку окажу. А вот мы уже и приехали.

Княжеские палаты были обнесены солидным забором. Машину пришлось оставить на стоянке у ворот, и дальше идти пешком. Документы проверяли трижды: в воротах, у входа в здание и перед княжеской приёмной. До приёмной они с Колюкиным проскочили бодрой рысью, и лишь теперь можно было остановиться и оглядеться.

Садиться Терентьев не стал, можно стрелки испортить. Вместо этого принялся прогуливаться по комнате и разглядывать интерьер.

Одна стена в приёмной была задрапирована зелёным бархатом. Остальные обиты тканью, названия которой Иван не знал. Присутствовала и всяческая пафосная мишура, явно наляпанная ради показухи. Виньетки, лепные украшения, картины в позолоченных рамах и прочая атрибутика, призванная наглядно продемонстрировать богатство и могущество хозяина.

У занавеса за большим столом сидел секретарь. Он то писал какие-то бумаги, то делал пометки в блокнотах, то отправлял сообщения по телефону, то вновь писал, не поднимая головы от стола. Но у Ивана было чёткое ощущение, что и Колюкин, и он сам не только увидены, но и оценены, и просвечены на предмет всякого рода опасных предметов.

В приемной был ещё один посетитель. Шустрый деловой мужичок с папкой подмышкой. По мнению Терентьева, чересчур шустрый. Сам он определил его как прощелыгу, и по своей воле иметь с ним дел ни за что не стал бы. А князю, вот, приходится. Как тут не посочувствовать!

В половине третьего часа звонко пробили напольные часы. Секретарь поднялся из-за стола, скрылся за портьерой и вскоре вернулся. Кивнул быстро подскочившему шустрику, провел его на ту сторону портьеры, уселся за свой стол и вновь принялся за свои важные и скучные дела.

Иван приготовился к получасовому ожиданию, но внезапно по ту сторону портьеры грохнуло. Секретарь тут же подскочил с места, в его руке возник стилет. Он кинулся было в кабинет, но чуточку не успел. Лишь пошире распахнул портьеру.

В образовавшемся проёме появился недавний мужичок, но уже без папочки. Затем возникла мужская нога, обутая в тяжелый ботинок впечатляющего размера и припечатала посетителя пониже спины. Тот, получив ускорение, стремительно пересёк приёмную, собственным лбом распахнул дверь и мгновенно скрылся за ней. Представление заняло от силы пару секунд, и заранее настроило Терентьева к князю уважительно.

Секретарь же вошел в кабинет, пробыл там пару минут и, вернувшись, жестом предложил егерю и дознавателю пройти внутрь.

Князь успел усесться в своё кресло, но ещё не успокоился после общения с предыдущим посетителем. Глаза по-прежнему метали молнии, ноздри хищно раздувались. Ивану мерещились и вздыбленная на загривке шерсть, и приподнятая верхняя губа, демонстрирующая внушительные клыки, как это водится у волков.

Волков быстро взял себя в руки, вернул нейтральный вид и принялся неприкрыто разглядывать стоящего по стойке «смирно» Ивана. Иван же тем временем разглядывал князя, стараясь делать это незаметно.

Колюкин встал от егеря по правую руку и на полшага позади. Не ему говорить с князем. Ему — внимательно слушать и смотреть, где Терентьев умолчит, а где добавит новые фактики.

Князь, наконец, насмотрелся, и его настроение значительно улучшилось.

— Вот, значит, каков ты, пасечник, — сказал он, наконец.

Фраза не требовала ответа, и Терентьев промолчал.

— Расслабься, не на плацу, чай, — добродушно добавил князь. — Расскажи лучше, как ты пришел к мысли, что тварями Аномалии управляют.

— У меня было два случая, княже, — начал Иван, — к огда вырвавшиеся из Аномалии монстры шли строго в сторону моего поместья. При этом не задевали ближние поселения, а направлялись в лес.

— И где эти монстры сейчас? — перебил Волков.

— Убил. Первого закопал, второго — подсказали добрые люди, сдал скупщикам.

— Просто взял и убил?

— Ну да. Что с ними ещё делать? К тому же, они первые начали.

Тут князь не выдержал — расхохотался.

— А чем убил-то? — спросил он сквозь смех.

— Ломом.

— Чем-чем?

— Железным дрыном в большой палец толщиной и длиной метра полтора.

— Ну-ка — ну-ка, — заинтересовался Волков, — расскажи поподробнее.

Колюкин тоже навострил уши. Этих историй он не слышал.

— Первым кабан был. Но тут мне повезло, он в развилку берёзы с разбегу влетел и застрял на несколько секунд. А там уже я подоспел, и лом ему за ухо воткнул. Еле спрыгнуть успел.

— Так ты на него, что ли, заскочил? — уточнил правитель.

— Ну да. Сверху-то да в прыжке сподручнее. Да и удар сильнее выходит.

— Ну ладно.

Волков черкнул что-то в блокноте и вернулся к расспросам:

— А второй кто был?

— Лось.

В глазах князя мелькнуло недоверие.

— На лося команду в два десятка рыл собирают, и без жертв такая охота не обходится. По меньшей мере, человек пять раненых бывает. Как же ты управился?

— Да у меня лопата с собой была. Я землицы нагрёб, да в морду ему швырнул. А земля в тех местах сырая, липкая, глаза твари залепила. Он остановился, а я зашел сзади, да запихал ему лопату в… под хвост, в общем.

— Ха-ха-ха!

Раскатистых смех князя разнесся по кабинету и, кажется, немного вышел за его пределы. Иван скорее почувствовал, чем услышал, как за его спиной скрипнула, приоткрываясь, дверь, как сунулся в неё обеспокоенный секретарь. Увидал, что всё в порядке и так же тихо исчез. А князь, тем временем, смеялся мало не до колик. Хлопал с по столу ладонью, отчего бумаги птицами разлетались в разные стороны, мотал головой, откидывался на спинку кресла и вновь наклонялся вперёд.

Наконец, от души просмеявшись, утёр выступившие слёзы и моргнул охране. Один страж остался бдить, а второй шустро пробежал по кабинету, собрал с полу бумаги, вернул их на стол и вновь застыл на своём месте.

— Ну ты и шутник, пасечник, — хохотнул князь. — Давненько я так не смеялся. Буду теперь другим князьям хвалиться — вот, мол, какие богатыри на моей земле живут. Ну а дальше что?

— А дальше лось принялся бегать кругами, лес валить. Так и бегал, покуда в вековую двухобхватную сосну рогами не упёрся и не остановился. Тут я подскочил, сперва поперёк хребта огрел, чтобы задние ноги отнялись, а потом лом ему в глаз воткнул, насколько вошло. Ну и, собственно, всё.

Волков качнул головой, удивляясь. Отфыркнул остатки смеха и вернулся к делу.

— Значит, двух монстров ты убил. А дальше?

— А дальше повстречал на базаре нищего старика, пожалел, взял к себе. А он оказался управляющим прежних владельцев Аномалии. И он рассказал, что несколько лет назад ни с того, ни с сего бывалые дружинники помещика Свиридова начали пропадать в Аномалии без следа. А потом невесть откуда пришли нынешние, Горбуновы. И потребовали отдать им надел, а самим убираться. Те отказались. Тогда случился прорыв тварей. И пошел он не куда-нибудь, а прямо на усадьбу Свиридовых. Помещик отбиться сумел, но род в один день сократился настолько, что когда Горбуновы пришли во второй раз, Свиридовы согласились и ушли. А как Горбуновы на ту землю сели, это надо в поместном приказе интересоваться.

— Займись! — кинул князь дознавателю.

Тот немедленно вынул записную книжку и сделал пометку.

— Дальше! — потребовал Волков.

— А дальше — собственно, всё. Горбунов, когда его прижали, подтвердил, что умеет направлять зверей Аномалии. Но, по словам господина Колюкина, скончался от раны, полученной в схватке с тварями, и допросить его толком не удалось.

Князь перевёл посуровевший взгляд на дознавателя.

— Это так?

— К сожалению, да, — ответил Колюкин.

— Что за твари? Сколько?

— Изменённые волки, княже. Числом двенадцать.

— И вы их всех… — вновь удивился Волков.

— Я был с двумя приставами, — уточнил Колюкин. — Мы с ними прикончили пятерых тварей. Ещё одного зарубил Горбунов. Остальных — господин Терентьев.

— Ломом? — весело спросил князь Ивана.

— Одного из магического пистоля, ещё одного из арбалета. А остальных — да, ломом, — подтвердил Иван. — Но не насмерть, пришлось потом идти добивать.

— Тем не менее, звучит как сказка. А что там с жабой?

— Это, княже, уж после было. Я решил сходить поглядеть, куда изменённые звери шли. И дошел до зарождающейся аномалии. В центре была огромная жаба. Вот я её прибил… ломом, — уточнил Иван, предвидя вопрос князя, — и нашел в ней почти созревшую икру. В каждой икринке — монстр. Что нашел, я уничтожил. Но когда пришли скупщики, один из них принялся выспрашивать: не осталось ли уцелевших икринок. Это при том, что я никому рассказать не успел. Я дураку всё как есть на пальцах объяснил, но он, судя по всему, не послушал. Икринку нашел и отдал, а сам теперь на погосте отдыхает. Сколько штук он обнаружил — не знаю.

— Да уж…

Князь в задумчивости побарабанил пальцами по столу.

— По-хорошему, тебя за все твои приключения награждать надо.

Он нажал кнопку под столом, и тут же в кабинете возник секретарь.

— Карту селезнёвского уезда, — потребовал Волков.

Секретать исчез, и через минуту принёс запрошенное.

Князь расстелил карту на столе, прикинул:

— Вот поместье Терентьевское, вот, совсем рядом, Иголкинское. Как понимаю, Иголкин больше не помещик?

— Так точно, княже, — подтвердил дознаватель.

— Аномалия тоже нынче бесхозная, Горбуновых практически не осталось. А кто ещё на нашего бравого пасечника покушался?

— Помещик Федюнин! — доложил Колюкин.

— Ого, какая территория! Тут минимум три надела в один соединены. Надо бы проверить, как он это сделать умудрился. Три да Иголкинский, да Аномалия одна за два сойдёт, да свой… Что, помещик Терентьев, бери под руку бесхозные земли, да становись, пожалуй, графом. Что скажешь?

На лице Ивана явственно проступил испуг.

— Да разве мне справиться с такой махиной? Я в бумагах закопаюсь, а кто будет по лесам ходить, Аномалию контролировать?

На лице Волкова проступило хитрое выражение, которое, как знал Колюкин, означало, что князь задумал каверзу.

— А ты, пасечник, женись. Пусть супруга твоя бумагами занимается, а ты вольным соколом будешь по лесам скакать да поголовье тварей ограничивать. За графа, поди, любая пойдёт.

Вот на этом месте Терентьев упёрся:

— Тебе, княже, легко сказать, а мне потом с женой многие годы жить. Сведёт судьба с какой змеёй подколодной, и будет она из меня соки пить, пока не захлебнётся. К тому же я до сих пор лишь с одной девушкой и знаком.

— Кто такая?

— Мария Повилихина, помещица селезнёвская. У неё соседний с моим надел.

— Хм-м… — Князь нашел на карте владения Повилихиных и, кажется, остался доволен.

— Ну вот что, удалец-молодец, слушай мою княжескую волю. Через три месяца, на Рождество Спасителя, состоится княжеский бал. Ты на нём будешь присутствовать, и девушек там будет видимо-невидимо. Знакомься, интересуйся, да смотри не прогадай. Приглашение тебе курьер принесёт. И соседку твою Повилихину, тоже приглашу.

— Княже, прости, что говорю без дозволения, — не удержался Иван, но у Маши род бедный, она в Аномалию на охоты ходила, чтобы только на Академию денег набрать. А уж на бальный наряд средств у неё никак не достанет.

Волков нахмурился, но карать не стал. Сказал только:

— То не твоя забота. Повилихиной на балу быть. А коли не выберешь себе невесту сам, так я тебе лично подберу, как мне угодно будет. Ступай.

— О чем размышляешь, — спросил Терентьева дознаватель, когда они уже шли к воротам.

— Да вот вчера происшествие одно было. Какой-то нехороший человек пытался замок в моей комнате взломать. Его, конечно, поймали да стражам из разбойного приказа вручили. И хочется мне узнать, кто это решил ко мне воришку заслать. Вы не поможете своим авторитетом? Все младшие чины вас как огня боятся.

Колюкин взглянул на часы.

— Пожалуй, немного времени у меня есть. Поехали.

Управляющий вызывал приставов из ближайшего к Академии Разбойного приказа. Туда Колюкин с Терентьевым и отправились.

Дознавателя здесь явно хорошо знали. Это было видно по тому, как сразу подтягивались стражи при его виде. Не пытались остановить, не задавали глупых вопросов, не требовали предъявить документы. Дежурный без слов дал поглядеть журнал задержаний. Колюкин быстро просмотрел его и уверенно направился куда-то вглубь приказа. У двери с табличкой «Дознаватель Федотов» он остановился, постучал и, не дожидаясь разрешения вошел. Навстречу ему поднялся обыденной внешности человек в форме. После короткого приветствия Колюкин поинтересовался:

— Скажите, вы допрашивали злоумышленника, арестованного вчера в Академии?

— Да, я беседовал с ним, — ответил Федотов. — А в чем, собственно, дело?

— Хотелось бы узнать один момент: кто его нанял.

— Нанял? — удивлению Федотова, казалось, не было предела. — Это была типичная ошибка. Мы побеседовали, я записал, как было дело, и отпустил задержанного.

— Отпустили? — не веря своим ушам, переспросил Терентьев.

Тут дознаватель Федотов соизволил заметить в кабинете ещё одного человека.

— В нашем княжестве, юноша, — заявил он с апломбом, — не держат в застенках невиновных.

— Разумеется!

Федотов Иванова скепсиса старательно не заметил, но егерь не отставал:

— То есть вы его просто так отпустили? Наверное, ещё извинились перед ним, вернули ему отмычки и оружие?

— Никакого оружия не было! — возмутился Федотов.

— А приставы, забиравшие взломщика, приняли по акту набор отмычек, воздушник и кинжал, — не унимался Терентьев.

— Вот у приставов и спрашивайте! — окончательно разозлился Федотов. — Немедленно покиньте кабинет, иначе ближайшую ночь вы проведёте в уютной камере за оскорбление сотрудников Приказа.

Иван вышел на улицу озадаченный. Ощущения вранья от Федотова не было. Может, действительно приставы своевольничали? Но тогда на что они надеялись? Что никто не поинтересуется дальнейшей судьбой татя? Очень подозрительно.

Чуть позже вышел и Колюкин.

— Скажите, — спросил, — вы точно знаете об отмычках и оружии?

— Точно. Я ведь лично того мужичка… обезопасил.

— А как, интересно?

— Очень просто, яблоко в лоб метнул. И все игрушки видел вблизи. Готов на княжеском артефакте поклясться, что всё было именно так.

— Интересно-интересно, — задумчиво произнёс Колюкин. — Чувствую, это дело изрядно взбаламутит всё наше заведение. Но это теперь не ваша печаль. Я лично прослежу, чтобы расследование прошло беспристрастно и виновные получили своё. А теперь садитесь, я отвезу вас в Академию.

— Да я и сам дойду! — попытался было отказаться Иван.

— Мне князь приказал доставить обратно. А приказы князя не из тех вещей, которыми можно пренебречь. Садитесь в машину.

Севастьян Бубликов, получив от племянницы паническую телеграмму, не слишком обеспокоился. Дело-то как было? Пришла племяшка, поплакалась: мол, хочет в Академию, а денег нет. Бубликов глянул текущие заказы гильдии, и сразу на этого Терентьева наткнулся. А что такого? Есть человечек, которому вскоре предстоит помереть. У человечка есть деньги. Так пусть эти денежки людям послужат, нежели за вычетом долгов обратятся в доход банка. Он и подсказал племяшке, как дело повернуть.

Фрося всё сделала правильно. Парню голову вскружила, получила от него телефончик и право управления банковским счётом, да отправилась в столицу, за знаниями. Но что-то, видимо, пошло не так.

Бубликов пошел и поглядел, как обстоят дела с тем заказом. И надо же какая напасть: две попытки провалились, а Терентьев уже с другой девкой до банка добрался и доверенность аннулировал. Вот же распутник!

На третий, последний заход, Бубликов послал самый надёжный кадр. У Лизаветы до сей поры не было ни одной осечки. И сейчас ничего не предвещало. Только вот полыхнула Лизка огоньком — только пепел по ветру полетел.

Не будь Фрося племяшкой, можно было бы начхать на девку. Деньги она получила, причём собственной волей Терентьева. Оспорить и отменить не выйдет. Но если парень решит устроить разбирательства, то Фроська, дурында, наверняка брякнет дознавателям про дядюшку Севастьяна. И тогда начнутся вопросы уже к Бубликову: откуда знал, кто сказал. И отболтаться так просто не выйдет. Почуют сыскари добычу — вмиг отволокут ко княжьему артефакту. И тогда останется только сдохнуть, ибо дадена клятва молчания, а камень начнёт её пересиливать. И останется от Севастьяна Бубликова пепел навроде того, что после Лизаветы нашли.

Вот и пришлось ехать господину Бубликову в столицу. Дела улаживать, следы заметать. Хорошо, что некоторые человечки были Севастьяну обязаны. Помогли по старой памяти, поделились связями, навели на нужных людей, поспособствовали в меру сил. И план-то был простой: подкинуть пакетик запрещённого порошка, да тут же и купленных стражей с проверкой организовать. Но только вновь облом. Повязали специалиста, что называется, на месте преступления. Чего стоило Бубликову дело не то, чтобы уладить, но максимально смягчить ситуацию — только ему одному известно.

И вот сидел сейчас господин Бубликов в трактире, пил пиво, закусывая жареными колбасками, и размышлял: заколдованный этот Терентьев, что ли? Что ни сделай — каждый раз вывернется. Такие люди пропали ни за грош! Одна Лизавета чего стоит. А Васька Печенег? А брат с сестрой Полуяновы? Те и вовсе сгинули. Ушли на дело, и ни слуху ни духу. А ведь если Терентьева не уработать, придётся Фроську на погост налаживать. Жалко её, чай, не чужая. Но если она своим языком трепать начнёт, то и дядюшку своего под молотки подведёт, и Гильдии напакостит. И тут уже старшие не простят. Вырежут род под корень, другим в назидание.

Тут из-за соседнего столика донёсся до Севастьяна Бубликова разговор. Говорили вполголоса, но Бубликов умел вслушиваться. И умел не показывать виду.

— Вот тебе портрет, — говорил один, прикрывший лицо широкими полями шляпы. — Зовут Иван Терентьев. Завтра часикам к десяти он с девкой собирается по лавкам пошляться. Вот портретик девки, на всякий случай. На неё начхать, главное, парня убери. Как — твоё дело. Выйдут они из академии, а куда пойдут — не знаю.

— Маги, что ли? — просипел второй.

Бубликов готов был поклясться — он лишь притворяется сиплым.

— На магов не подпишусь, или плати вдвойне, — потребовал убийца. — И половину вперёд!

— На! — зло сказал первый, — передвигая по столу конверт.

— Сразу бы так, — ухмыльнувшись, просипел второй, — незаметно убирая деньги. — Да не трусись ты так, считай, дело уже сделано. Можешь приятелю своему цветочки на могилку заказывать. Хе-хе!

Убийца поднялся из-за стола и вышел из трактира. Вскоре ушел и заказчик. Бубликов немного расслабился, доел последнюю колбаску, допил последний глоток пива. Севастьян подумал и решил: надо бы прогуляться завтра следом за Терентьевым. И как начнут его убивать, кинуться, вроде как на помощь. А там, если убийца не справится или недоделает работу, можно будет и подправить за косорукого.

Погода выдалась как специально — для неспешной прогулки с девушкой. Настроение у Терентьева было самое, что ни на есть, лучезарное. Накануне, едва вернувшись от князя, он сбегал на ужин и заперся у себя в комнате. Улёгся на кровать и тихонько разговаривал и со старым знакомым-огоньком и с новым источником. И чем дольше длился этот разговор, тем сильнее увеличивался воображаемый пупс.

Пожалуй, Иван мог и до утра проболтать со своими нематериальными сущностями, но заметил, в конце концов, что новый источник явно устал. Пришлось заканчивать развлечение и возвращаться к реальности. Но даже то, что получилось, уже вселяло немалый оптимизм и вызывало энтузиазм.

В общем, утром Терентьев как следует выспался, с аппетитом позавтракал, оделся — тут уж пришлось довольствоваться полевым камуфляжем, положил в карман чековую книжку и отправился изучать торговые лавки Волкова. Маша Повилихина успела собраться раньше и ждала кавалера у ворот Академии.

— Н-да, опоздал я нынче, — повинился Иван, подходя к девушке. — Не дамам положено поджидать кавалеров, а совсем даже наоборот.

— Да нет, это я поторопилась, — чуточку сконфузилась Маша. — Давно не гуляла по столице. Да и вообще последняя прогулка была с тобой в Свиридово. А здесь только уроки с утра до вечера.

— Так давай исправлять эти упущение!

И Терентьев предложил Маше согнутую кренделем руку.

Было замечательно в погожий день бабьего лета прогуливаться с симпатичной девушкой по столичным улицам, кушать эскимо, болтать обо всём и ниочём.

— Ты не успел приехать, недели не прошло, а уже становишься местной достопримечательностью, — смеясь, говорила Маша. — Ты что, в самом деле выпорол этого мерзавца Кострова?

— Что делать, если другими путями правила поведения в обществе до балбеса не доходят.

Девушка вновь рассмеялась:

— Кто будет следующим?

— Пока не знаю. Может, на примере одного удастся научить остальных.

Налетел ветерок, попытался сорвать с Маши лёгкую шляпку. Она подняла руку, удерживая головной убор, и Терентьев обратил вдруг внимание на то, чего раньше не замечал. Оказалось, что Маша неплохо сложена и вообще хороша собой. Ну да, ведь прежде он видел девушку лишь в лесном камуфляже или в плотных штанах и кожаной куртке для езды на мотоциклете. Ах да, ещё в не самой удачной академической форме. А сейчас, когда она сделала причёску, надела шёлковое, скроенное по фигуре платье, тонкие чулки, изящные ботиночки, Маша предстала в совсем ином виде. И даже зачерствелое сердце старого холостяка несколько дрогнуло.

Но каким бы ни был Терентьев закоренелым отшельником, а правила обращения с женщинами знал.

— Тебе удивительно идёт это платье, — с уверенностью заявил он.

— Правда? — обрадовалась Маша. — Спасибо!

И на её щеках тут же появился незапланированный румянец.

«Видимо, нечасто девушке комплименты делают», — подумал Иван.

А поглядев повнимательней, увидел на шелке едва заметные следы швейной иглы. Видимо, платье перешивалось. Возможно, взято у подружек или вообще куплено в лавке старьёвщика. Самого егеря это нисколько не смущало. Он прекрасно знал, что в жизни бывают всякие обстоятельства. Но, выходит, Маша потратилась на выходной наряд, да ещё убила минимум вечер, чтобы подогнать его под себя. Значит, эта прогулка для неё многое означает. А если вспомнить приказ-пожелания князя, стоит как следует к соседке присмотреться.

Иван тут же принялся присматриваться, вспоминать всё, что знал о Повилихиной. По крайней мере, не дура, не трусиха, не слабачка, магически одарена. И надел у неё рядом. Девочка привычна к спокойной размеренной жизни. Опять же, понадобилась ей академия — не ждала чуда, а поднялась и пошла в Аномалию. Стало быть, и хозяйство крепко в руки возьмёт. Сама сидеть не будет, и домашним не позволит.

В принципе, всё пришедшее на ум говорило в пользу Маши. Но раз уж князь решил балы устраивать — пусть его. Почему бы не посмотреть на других девиц? Чай, за погляд-то денег не спросят. Может, и впрямь найдется дева получше. Князь ведь, насколько Иван мог судить, слов на ветер кидать не станет.

— Во! — увидел он знакомую вывеску, — Отсюда начнём.

И уверенно вошел в салон «Волков-связь».

Приказчик, подскочивший было на звон привешенного над дверью колокольчика, при виде Иванова камуфляжа скроил кислую гримасу.

— Та-ак, — тут же остановился Терентьев.

Сказал громко, чтобы продавец наверняка услышал:

— Идём отсюда, нам здесь не рады.

Крепко ухватил Машу за руку и, круто развернувшись, покинул салон. Приказчик было кинулся вслед, но Иван совершенно не обратил на него внимания, а развеселившаяся девушка совершенно по-детски показала опростоволосившемуся клерку язык. Молодые люди поглядели друг на друга, разом расхохотались и отправились дальше

— Имеется поблизости другой салон? — поинтересовался Иван.

— Наверняка, — с уверенностью сказала Маша. — У тебя ведь телефон. Поищи по карте!

Другой салон и впрямь нашелся. Терентьев так и зашел в него, с телефоном в руке.

Приказчик окинул вошедшего намётанным взглядом. Одет неказисто, но аппарат из последних моделей. Стало быть, деньги у парня водятся. А деньги, как известно, определяют достоинства покупателей.

— Чего изволите? — почтительно склонился он.

— Мы изволим телефон, умеющий работать с инфорами, — сходу заявил Терентьев. — Далее: контракт вот с этого аппарата перенести на новый. И подскажите: телефону нет и месяца, он почти что новый. Нет ли возможности вернуть его в салон с какой-то комиссией? Или, может, существует некая контора, которая за разумные деньги скупает побывавшие в употреблении аппараты?

— А зачем тебе такой телефон? — шепотом спросила Маша, пока приказчик занимался хитрыми манипуляциями.

— Да понимаешь, едва приехал, как один кабатчик попытался меня на деньги развести. И я пообещал отзыв написать, да такой, чтобы его кабак народ за версту обходил.

— И только ради этого? — удивилась девушка.

— Нет, конечно. Я уверен: за инфорами будущее. Думаю, что «Волков-связь», до конца отладив систему инфоров здесь, начнёт постепенно распространять её по княжеству. А там, кто знает, и до столицы империи дело дойдёт.

— Вы совершенно правы, молодой человек, — встрял в разговор приказчик. — Могу даже сказать, что после Рождества Спасителя начнутся работы по добавлению к столичной системе инфоров одного из уездов. Какого именно — сейчас решает руководство компании.

Иван взглянул на свою спутницу. Не требовалось особой проницательности, чтобы увидеть: она очень хочет заиметь такую игрушку. Но проницательность у Терентьева как раз имелась. И он видел: предложить такой подарок — это значит обидеть. Хорошо ещё, что Маша — девушка умная, и мнительностью не страдает. А то можно было бы и вовсе порушить все отношения. Все ведь знают, на что рассчитывают мужчины, делая женщинам дорогие подарки.

Спустя четверть часа молодые люди направились к выходу. Но едва оказавшись на улице, Иван вдруг насторожился, как почуявший врага пёс.

— Маша, назад! — скомандовал он. — Кажется, сейчас что-то случится. У тебя есть с собой оружие?

— Н-нет, — недоуменно ответила она. — Мы же в центре столицы. Зачем?

— За надом, — прошипел он. — Быстро в лавку!

И, запихав девушку обратно, огляделся и прислушался. Опасность исходила с двух сторон. С другой стороны небольшой площади, на которую выходила дверь лавки, и, почему-то, сверху.

Иван машинально поднял голову, пытаясь разглядеть врага и тут же сообразил: крыша или чердак. Выходит, что это ловушка: сейчас он под прицелом, а если попытается броском добраться до врага, то схлопочет в спину — заряд из магического пистоля или арбалетный болт.

Позади щёлкнуло: приказчик запер двери. Всё, теперь в лавку не вернуться. Что ж, придётся выкручиваться самому. И Терентьев бросился бежать вдоль дома

Площадь заполнил пронзительный свист. С крыши дома напротив сверкнул ярко-синий луч, и по каменной стене позади егеря начало быстро расползаться пятно изморози. Снова свистнуло, снова сверкнуло синим, но Иван уже свернул за угол. Он обежал дом и, цепляясь за швы меж камнями кладки, принялся быстро подниматься на крышу.

Видимо, стрелок сумел как-то сигнализировать своему подельнику. Когда егерь добрался до противоположного окна мансарды, увидел только тень, скользнувшую вниз по лестнице. Зазвенело стекло, хрустнул переплёт рамы, а в следующую секунду Иван уже летел вниз на татя, поднимающего компактный арбалет.

Армейский ботинок на толстой подошве ударил по арбалету. Тренькнула тетива. Заорал убийца: болт прошел через сапог из мягкой кожи и пригвоздил ступню к полу. Осталось только слегка, чтобы совсем не прибить, приложить негодяя по темечку. Раз — и готов. Теперь можно было оглядеться вокруг и чуть расслабиться

Задняя дверь чуть приоткрыта — очевидно, убийца через неё зашел и через неё же собирался уйти. Дверь, ведущая вглубь дома тоже не заперта. Она вдруг рывком распахнулась, из неё выскочил приказчик с дубинкой наперевес и замер, уставившись сперва на недавнего клиента, потом на прибитого к полу татя.

— Чего стоишь? Звони в разбойный приказ! — велел ему Терентьев.

Тот исчез, зато в проход выскочила Маша. Увидала на полу тело, чуть побледнела, схватила валяющийся на полу арбалет, быстро перезарядила и встала сбоку от входной двери. Иван принялся проверять карманы своего трофея.

Деньги — видимо, гонорар за работу. Качественный нож на поясе. Небольшой воздушник в кобуре под мышкой. Два золотых перстня с камнями, какая-то висюлька на шее, тоже с камнем.Небольшой нож, пристёгнутый к лодыжке. Гибкий нож, вставленный изнутри в ремень. Тонкая струна с петлями на конце, спрятанная в поясе штанов.

Маша смотрела на это и с каждым новым предметом глаза её становились всё больше. Наконец, после гарроты, Иван поднялся:

— Всё. Больше у него ничего нет.

— Ничего себе! — только и могла сказать девушка. — Целый арсенал!

— Профессионал, — пояснил Терентьев. — Все инструменты должны быть под рукой.

— Но ведь в тебя стреляли из магического пистоля! А тут его нет.

— Был второй, но сейчас его уже не найти. Сбежал, паскуда.

Тут затопали тяжелые казённые сапоги, и в тесное помещение ворвался наряд приставов. Из-за их спин выглядывал приказчик. Приставы тут же навели жезлы на парочку:

— Бросить оружие! Руки за голову!

Иван спорить с людьми при исполнении не стал. Маша тоже. Только арбалет отбросила подальше, чтобы и стражи не смогли так просто дотянуться.

Тут подал голос приказчик:

— Нет, господа приставы, это клиенты мои. А вон тот, что на полу, он как раз тать.

И началось дознание.

Уже в сумерках Иван с Машей добрались до академии. Перед общежитием третьего курса остановились. Пора было прощаться.

— Извини, Маша, я планировал провести день совсем иначе.

Иван изобразил скорбную физиономию и развёл руками.

— Я попытаюсь всё же пройтись по лавкам через неделю. Мне ведь и вправду многое нужно купить.

— Я понимаю, — серьёзно кивнула в ответ девушка. — Ты же не виноват, что какие-то люди решили устроить покушение.

— Главное, непонятно, кто и за что, — кивнул в свою очередь Терентьев. — Впрочем, это мои заботы. Выясню и разберусь. А пока суд да дело, буду машину нанимать, чтобы туда-обратно довезла. Если захочешь присоединиться — милости прошу.

— Я…ещё не знаю, — честно сказала Маша.

Потянулась сказать что-то ещё, но, так и не произнеся ни слова, сдержанно попрощалась и ушла к себе.

А Иван, недоуменно пожав плечами, отправился пить чай и беседовать с источником.

Власта Решетникова тянула свою лучшую подругу:

— Пойдём! Ты должна открыто сказать ему всё в лицо и посмотреть в эти наглые бесстыжие глаза. А если он примется отрицать, от души, не сдерживая силы, надавать пощёчин.

Фрося изо всех сил упиралась и физически, и словесно, на многословные тирады Власты отвечая примерно так:

— Не надо!

— Оставь это.

— Глупая мысль!

— Я и без него проживу.

— Очень он мне нужен!

Наконец, деятельная Власта, видя, что Перепёлкина упёрлась намертво, заявила:

— Раз так, я сама ему всё скажу!

И скорым решительным шагом вышла из комнаты. Фрося попыталась остановить подругу:

— Куда! Не надо!

Но девушка уже встала на боевой курс и останавливать её словами было бесполезно.

— Что сейчас будет! — прошептала Фрося и в отчаянии закрыла лицо руками.

Решетникова твердым шагом направлялась к общежитию младшего курса. Каблуки звонко стучали по камням дорожки.

— Куда вы, сударыня? — спросил бдящий на вахте комендант.

— Позовите Ивана Терентьева! — потребовала девушка.

— Зачем он вам? — удивился комендант.

— Это не ваше дело. Позовите!

Комендант хмуро глянул на Решетникову, неодобрительно покачал головой:

— Извольте не хамить, барышня. Я вам не посыльный туда-сюда мотаться.

И встретил гневный взгляд студентки своим, холодным и спокойным, словно бы говоря: нахрапом не выйдет.

Власта, видя, что так просто не пройти, отошла на несколько шагов и тут увидела высокую фигуру, не спеша приближающуюся к общежитию. «Вот и гонец», — мысленно потёрла она руки. А спустя минуту поняла: это сам Терентьев! Так было ещё лучше. Девушка развернулась, и решительно зашагала навстречу негодяю.

— Господин Терентьев? — сурово спросила Власта.

Вопрошаемый остановился.

— Да, это я.

— Вы подлец! — выкрикнула Решетникова Ивану в лицо и попыталась залепить пощёчину. Он перехватил руку чрезмерно активной студентки. Спросил:

— Чем обязан?

— Вы негодяй! Как вы могли так поступить? Бросили несчастную девушку на произвол судьбы и ходите как ни в чём не бывало! Мерзавец! Самец! Да вы мизинца её недостойны! — выкрикивала Власта, пытаясь выдернуть руку.

— Понятно, — вздохнул Терентьев. — Налицо идиотия третьей степени. Вас проводить до медпункта или сами справитесь?

— Что? — взвилась Решетникова. — Хамло! Ничтожество! Быдло! Мужлан! Деревенщина!

Иван, морщась, слушал, пытаясь найти выход из ситуации. Драться с малолеткой ему не хотелось. Переругиваться — тем более. А нормальный разговор с ней был, очевидно, сейчас невозможен.

— Помолчали бы вы хоть полчаса, что ли? — страдальчески произнес он. — Так ведь и голос можно сорвать.

И тут нечто дрогнуло в солнечном сплетении, прокатилось по руке, соскочило с ладони, превратилось в голубоватую полупрозрачную лепёшку и с лёгким шлепком запечатало скандалистке рот. Всё произошло очень быстро. Так, что Терентьев почти ничего не почувствовал. А то, что почувствовал, посчитал за фантом. А Власта, напротив, почувствовала очень даже хорошо. У неё в запасе было много эпитетов разной степени убойности. Она попыталась выпалить очередной залп, штук этак с десяток, но не смогла произнести ни одного.

Решетникова перепугалась и одновременно возмутилась. Она попробовала произнести ещё хоть слово, но ничего не вышло. Быстрыми, дерганными движениями ощупала свободной рукой лицо, губы, но ничего не обнаружила. Иван осторожно, чтобы не допустить рецидива, отпустил взятую в плен руку, но девушка была слишком потрясена произошедшим, чтобы обратить на это внимание. Наконец сообразила взглянуть на Терентьева, постаравшись выразить взглядом все свои мысли о происшедшем.

— Вы наглая и невоспитанная девчонка, сумасбродка и хамка, — воспользовался Иван паузой, начисто проигнорировав убийственный взгляд. — Надеюсь, это происшествие станет для вас уроком. Если вы сумеете однажды прийти ко мне и нормально, вменяемо высказать свои претензии, я вам отвечу в том же ключе. А иначе даже разговаривать не стану. Возвращайтесь к себе.

И ушел.

Власта Решетникова хотела броситься обратно к Фросе, излить подруге всё своё негодование по поводу её бывшего кавалера, но вовремя вспомнила о наложенном заклятье. В том, что это было заклятье, она ни секунды не сомневалась. И в детских сказках, и в старых книгах из бабушкиного шкафа, так это всё и описывалось. Но заклятьями пользовались исключительно злобные и страшные ведуны. А правильные герои побеждали их честной сталью и такой же честной магией. А если злой ведун начинал одолевать героя, тот осеняли себя знаком Спасителя, с новыми силами бросался в битву и побеждал. Бросал голову ведуна к ногам невесты и вел её за руку под венец.

Власта сотворила знак Спасителя, но заклятье не пропало. Что ж, возможно, сказки местами преувеличивали. Нет, к Фросе она не пойдёт. Слишком смешно будет она выглядеть, пуча глаза, по-рыбьи разевая рот и не имея возможности сказать хотя бы слово. Сколько хотел молчания этот питекантроп? Полчаса? Что ж, придётся гулять. И девушка, кипя негодованием, отправилась прочь.

Полчаса. Целых полчаса она не сможет ни с кем поделиться. М-мерзавец!

Войдя в корилор общежития, Терентьев уважительно поздоровался с комендантом, глянул на прилипших к окнам пацанов. Вздохнул:

— Всё ясно: ещё до завтрака вся Академия будет в курсе.

И удалился в свою комнату.

Настроение у егеря было, можно сказать, никакущее. Опять кто-то решил его убить, вместо приятной и полезной прогулки с девушкой — долгое и нудное общение с не самыми приятными мужчинами. А в завершение всего — эта придурошная студентка. Ни здрастьте, ни до свидания. Пришла, нахамила и отвалила. Чего приходила? Чего хотела? А завтра с утра о скандале будут знать все, и каждый придумает ему своё объяснение. И, возможно, придут с вопросами, а то и с требованиями.

А ещё — он опоздал на ужин. И Маша, соответственно, опоздала тоже. Хорошо — в пекарне по дороге нашлось четыре последних пирожка, которые они с Машей честно поделили пополам.

Иван выложил на стол свёрток с пирожками, поставил на плиту чайник и отправился переодеваться. Уже в домашнем сел к столу, заварил себе крепкого чаю. И только взялся за пирожок, как в двери постучали. Пришлось оперативно прятать ужин в шкаф и идти открывать.

На пороге стоял куратор. Принюхался к витающим в воздухе ароматам, но ограничился приветствием:

— Добрый вечер.

— Здравствуйте, — ответил Терентьев. — Чем обязан?

Конягин вновь повёл носом, но спросил о другом:

— Иван Силантьевич, что у вас произошло со студенткой Решетниковой?

— А кто это? — недоуменно спросил Иван.

— Ну как же? Вы сегодня с ней ругались так, что вся Академия слышала.

— А-а, — догадался егерь, — так она, значит, Решетникова!

— Вы что же, не знаете, с кем разговаривали?

— Разговаривали? — хмыкнул Терентьев. — Она ждала меня у общежития. Едва увидела, так сразу налетела и принялась орать, всячески меня оскорблять, хамить и вообще вести себя предельно некультурно. Хуже базарной торговки, чесслово. И это при том, что я её в жизни не видел. По крайней мере, не помню.

— И даже имени не знаете?

— Не знал до вашего прихода. А сама она не представилась. Да она кроме площадной брани других слов и не произносила. Будь на её месте парень — давно бы в медблоке отдыхал. Я не привык, знаете ли, чтобы со мной разговаривали подобным образом. Но теперь знаю, на кого управляющему жалобу отправить.

— Жалобу? За что?

Терентьев принялся демонстративно загибать пальцы:

— За публичное оскорбление, за попытку ударить по лицу, за дискредитацию в глазах других студентов, за клевету в мой адрес. Этих причин достаточно?

— А она, между прочим, жалобу на вас уже написала.

— И что же она мне ставит в вину?

— Использование магии по отношению к студенту.

— Да? — Ехидно переспросил Иван. — Интересно, каким образом она это определила. Наверное, кто-то документально зафиксировал факт нахождения госпожи Решетниковой под магическим воздействием.

— Нет, фиксации магического воздействия не было.

Терентьев начал раздражаться.

— Глеб Никифорович, посмотрите, как это выглядит с моей стороны: девочка на почве личной неприязни, причины которой я не знаю, приходит, публично выплёскивает на меня море словесных помоев, а потом пишет клеветническое заявление, не пытаясь подкрепить его хотя бы малейшими доказательствами. И разбираться отчего-то приходят ко мне. Оч-чень интересно. Где здесь логика?

— Но-о… — попытался ещё что-то сказать Конягин.

— Вот что, Глеб Никифорович, — твёрдо заявил Иван. — Я вас уважаю, но в этом конкретном вопросе вы неправы. Свою позицию я уже высказал предельно чётко. Вину свою я не признаю, и если будет продолжаться давление такого рода со стороны госпожи Решетниковой, потребую независимого расследования инцидента. И пусть администрация Академии не надеется выставить меня вселенским злом, сделать козлом отпущения и мальчиком для битья. За своё честное имя я буду биться всерьёз, всеми доступными способами.

Куратор ещё немного потоптался и, развернувшись, свалил. Егерь запер за ним дверь, достал свой ужин. Разумеется, он безнадёжно остыл. И пирожки, и чай. Иван прикоснулся ладонью к чашке — чисто для порядка. И тут ладонь на секунду словно бы окуталась тёплым желто-оранжевым облаком. Остывший чай в чашке разом взбурлил и запарил, словно только что заваренный. Это было что-то новенькое. Новое, необычное, и очень полезное. А ещё наводящее на интересные мысли.

Ради проверки Иван другой рукой коснулся пирожков, подумав о том, что их надо бы подогреть вполовину слабее. И опять теплое облако окутало ладонь, а пирожки согрелись ровно настолько, насколько требовалось. Теперь сомнений не осталось. «Спасибо» — мысленно шепнул он своему огоньку и, отодвинув прочие дела и заботы, принялся за еду.

Часом позже, в постели, укрывшись одеялом и погасив свет, Иван осторожно погрузился в медитацию, как называли это состояние здесь, в Академии. Здесь его ждали огонь, в желто-оранжевых лепестках пламени которого то и дело проглядывало человеческое лицо, и заметно подросший пупс. Он очень походил на того, из детства. Полупрозрачный, белёсо-голубой пластик оболочки, сквозь который отчётливо видно количество воды внутри. Сейчас пупс был полон.

— Привет, — улыбнулся им обоим Иван и ощутил ответное безмолвное приветствие.

Ну да, пупс ещё был слишком мал, чтобы говорить. Зато все понимал и многое мог.

— Спасибо вам обоим. Вы меня сегодня здорово выручили. И ты, — Терентьев послал волну душевного тепла Огню, — и ты, — такая же волна отправилась пупсу.

От малыша прокатилась ответная волна эмоций, приправленная смущением и гордостью.

— Только вот что, ребята, — продолжал Терентьев. — здесь, среди людей, есть законы, которые приходится соблюдать. И мне сейчас просто так, по своему желанию, нельзя пользоваться магией. По крайней мере, нельзя здесь, в столице. Был бы я в своём лесу — там другое дело, а здесь не дадут. Я понимаю ваше желание помочь мне. Но пока что давайте делать это так, чтобы никто не видел. Мне нужно продержаться до весны, получить документ о том, что я прошел обучение, и тогда уедем обратно и развернёмся вовсю. А пока давайте вы прежде, чем что-то делать, спросите меня. Договорились?

После изрядной паузы пришло неуверенное согласие сперва от Огня, потом от пупса.

— Не думайте, мы с вами будем развлекаться. Здесь имеются специальные места, где всё можно делать. И вот там мы оторвёмся по полной. А среди людей лучше не стоит. По крайней мере, без моей просьбы. Завтра у меня будет очередное занятие, там немного позабавимся. А сейчас, наверное, уже пора спать.

Наутро не было ничего ни от куратора, ни от управляющего. Идиотка Решетникова не появлялась, Перепёлкина на горизонте не отсвечивала, и это было хорошо. Зато в числе однокурсников появился Костров, а Маша Повилихина, напротив, не появилась. Не позвонила и даже не написала. И это было плохо.

Если считать баланс хорошего и плохого, то равновесие более-менее сохранилось. Но вдруг оказалось, что отсутствие Маши неприятно цепляет. Словно бы он вчера что-то сделал не так, обидел девушку, дал повод подумать о себе плохо. Главное — не было ясно видимой причины такого её поведения. Зато пакостник Костров смотрел на Ивана с опаской и старался держаться подальше. Интересно, надолго ли хватит прививки мудрости?

На уроке по теории магического оперирования Розенкранц по-прежнему читал лекцию унылым бесцветным голосом. Ещё бы: лицо-то оставалось не исцелённым. Но и разгибаться преподаватель не стал, предпочтя сохранить перемены в тайне. Что ж, это его дело.

На истории магии Софья Андреевна Величко, увидев Кострова, сперва вела себя несколько скованно. Но спустя недолгое время, убедившись в безвредности записного вредителя, расслабилась и послала Ивану лучезарную улыбку.

И вот настал решающий момент: практика магических манипуляций. Фома Порфирьевич Коробейников рассадил всех учеников по циновкам и не успел усесться сам, как новенький поднял руку.

— Что случилось, господин Терентьев? — поинтересовался Коробейников.

— Я установил контакт с источником.

— Вот как? — недоверчиво переспросил учитель.

— Именно. Полный контакт.

— Полный? — ещё более недоверчиво уточнил Фома Порфирьевич.

— Полный, — уверил его Иван.

Тем временем не слишком глубоко медитировавшие студенты бросили свои занятия и начали прислушиваться к разговору.

— И как выглядит твой источник? — с подозрением поинтересовался Коробейников.

— Как небольшая куколка. Но едва я установил с ней контакт, как она немного увеличилась.

— Хм-м… — озадачился учитель. — Тогда попробуй вытянуть руку и сформировать шар чистой энергии размером примерно с куриное яйцо.

Иван прикрыл глаза, шепнул мысленно пупсу:

— Слышал? Сделаешь?

И, получив подтверждение, вытянул правую руку. И тут же на ладони возник голубоватый шарик требуемых размеров.

— Хм-м… — еще больше озадачился учитель. — А теперь убери его обратно и создай такой же на другой руке.

Иван вытянул в сторону левую руку. На правой ладони шарик исчез, на левой появился. А потом Терентьев решил пошалить. Шепнул пару слов пупсу, и несколько раз перекинул энергетический сгусток с руки на руку. Потом создал второй шарик, третий, пожонглировал всеми тремя с и, высоко подбросив в воздух поочерёдно поймал и втянул обратно в источник.

За спиной нервно сглотнула вся группа.

— Поразительно! — пробормотал побледневший Коробейников. — Думаю, вам следует назначить индивидуальные занятия. Здесь вам делать уже нечего.

Терентьев поднялся и, провожаемый завистливыми взглядами однокурсников и заинтересованными однокурсниц, отправился в раздевалку. Внезапно у него образовалось окно почти что в два занятия, поскольку следующим числилась гимнастика, а идти на неё нужды не было. Но имелось ещё одно дело. Не сказать, чтобы сильно срочное. Обязательное.

Иван переоделся в академическое и направился в медпункт: для личного дела требовалось измерить магический потенциал перед началом обучения. Первая попытка закончилась неудачно, пришло время совершить вторую.

Всё тот же пожилой доктор в жилете, халате, шапочке, эспаньолке и очках всё так же скучал в своём кабинете в окружении книг, медикаментов и стерильной чистоты.

— Ага, — оживился он при виде Терентьева, — это вы, молодой человек! А я вас уже заждался. Добавили вы мне работы, что верно, то верно. Только вчера и закончил приводить аппарат в норму. Так что милости прошу.

Тут доктор внимательно взглянул на студента и очень серьёзно погрозил ему пальцем:

— На этот раз давайте без выкрутасов. Калибровка измерителя — не самая простая и быстрая процедура, и мне бы не хотелось вновь её проводить. Понятно?

— Понятно, — сделал недоумевающее лицо Иван.

Мол, я не при делах, но раз вам хочется — так и быть, подыграю.

Доктор в ответ прищурился — мол, он-то знает, в чём было дело. Вслух же ничего не сказал, лишь посторонился, пропуская егеря вперёд, в лабораторию.

Здесь тоже ничего не изменилось. Доктор, отвернувшись от студента, чтобы не демонстрировать склонность к суевериям, сотворил знак спасителя и принялся включать свою аппаратуру. Скомандовал:

— Встаньте в круг! Возьмитесь правой рукой за вертикальную рукоять, положите левую руку в нишу ладонью вниз.

Потом сделал пасс, запуская машину, но, памятуя прошлый случай, приготовился тут же её отключить. Аппарат позеленел, дойдя до тёмно-хвойного оттенка, и быстро вернулся к исходному цвету. Доктор в ознаменование успеха вновь сотворил знак Спасителя, стараясь, чтобы это вышло незаметно, и отключил свой агрегат.

— Идемте, господин Терентьев, — произнёс он преехиднейшим тоном, — я расскажу вам про зайчиков и белочек.

— Злопамятность — плохое качество, — попенял ему Иван.

— А забывчивость, — ещё хуже, — резонно возразил доктор.

Он расстегнул халат, уселся в своё кресло и повернулся к егерю.

— Итак, господин Терентьев, ядро у вас маленькое. Крошечное. Сразу видно, что сформировалось оно совсем недавно.

— Да, примерно с месяц назад.

— Ну вот, сами понимаете — ничего серьёзного сейчас ожидать не стоит. А вот потенциал у вас большой. Я бы даже сказал — очень большой. Если мерить в белочках, сейчас у вас две штуки из ста возможных. Если станете заниматься, развивать свой дар, то сможете подняться очень высоко. Скажу честно: в княжестве тех, кто дорастил ядро хотя бы до тридцати зайчиков, единицы. Так что дерзайте, осваивайте свой потенциал, и сможете стать сильнейшим магом княжества.

— Постойте, а почему зайчики? — не понял Терентьев. — Были же белочки!

— А-а, — отмахнулся доктор. — Зайчики, белочки — какая разница! Вы и без того прекрасно меня поняли. Свои рекомендации я в вашем деле изложу, и уже ваш преподаватель подберёт для вас подходящую методику.

— А каналы? — напомнил Иван.

— Каналы ещё хуже. Там у вас вообще — одна белочка из сотни. То есть, ничего мало-мальски сложного и сильного вам изобразить не удастся. Так что тренировки, тренировки и ещё раз тренировки. Тем более, что от гимнастики, я слышал, вы освобождены.

— Иногда мне кажется, — заметил Терентьев, — что у меня в деревне новости распространяются медленнее, чем здесь, в Академии.

Доктор хохотнул:

— Есть такое. А вообще, я рад, что вы сбили спесь с этого надутого болвана Ухтомского. Уж больно любил он похвастать своей силой и атлетическим сложением. И очень обижался, когда эти несравненные достоинства не воспринимали окружающие. Особенно, дамы. Но довольно впустую трепаться. Вам не пора?

— Наверное, пора, — согласился Терентьев. — Но, видите ли, ближайшее занятие по магической практике пройдёт лишь через день, а я бы не хотел терять время. Не подскажете ли вы методики тренировки ядра и каналов? Хотя бы самые простые?

— Ха-ха-ха! — окончательно развеселился доктор. — Вы, наверное, думали, что этих методик, по меньшей мере, с полсотни.

— А сколько на самом деле?

— Одна. И ещё имеется одна непроверенная гипотеза. Непроверенная потому, что нет возможности проверить. Все маги до единого, от сопливого неофита и до седобородых корифеев, тренируют вместимость ядра, опустошая его до последней капельки. Ощущения при этом не самые приятные, но способ работает. После полного исчерпания, источник самостоятельно собирает энергию из окружающего мира. И емкость его каждый раз хоть немного, но увеличивается.

— Понятно, — кивнул Иван. — А теория, очевидно, гласит, что можно, напротив, держать ядро чуть-чуть переполненным и оно при этом будет растягиваться.

— Точно, — удивился доктор.

— А каналы наверняка тренируются пропусканием по ним энергии в количестве, близком к критическому. И получается, что вся тренировка сводится к тому, чтобы пойти на полигон и жахнуть с двух рук чем-нибудь особенно убойным.

— Да вы сообразительный человек, господин Терентьев, — съехидничал доктор.

— Что есть, то есть, — в тон ему ответил Иван. — До свидания.

Казалось бы, перекинулся с доктором — то есть, конечно, с целителем, лишь парой слов, а уже пора на ужин. Иван, обдумывая планы на будущее, шел к столовой. И почти уже дошел, но тут совсем рядом раздался девичий голос. Может, для кого-то этот голосок журчал ручьём, щебетал весенними пташками, сочился мёдом. Но Терентьев с позавчерашнего вечера воспринимал его не иначе, как визжание циркулярной пилы.

— Почему вы меня игнорируете?

Иван, увидев перед собой невысокую решительно настроенную девушку в академической форме, скривился, словно бы от зубной боли.

— Добрый день, прелестная незнакомка, — отозвался он тоном недовольного медведя. — С чего вы взяли, что я вас игнорирую? Я иду, погруженный в раздумья, а вы вместо того, чтобы привлечь моё внимание элементарным приветствием, принимаетесь разбрасываться обвинениями. Ну что ж, вы своего добились, я жду.

— Чего? — удивилась сбитая с мысли девушка.

— Разумеется, извинений. Позавчера вечером вы изволили многократно и во всеуслышание меня оскорбить. Причём в таких выражениях, которых постеснялась бы даже базарная торговка. И я полагаю, что вы устыдились и пришли, чтобы так же публично покаяться.

— Я? Оскорбить?

— Ну да. Или для вас такие слова как «мерзавец» и «быдло» являются нормой общения? В таком случае вы, конечно, не будете возражать, если кто-нибудь в обиходе назовёт вас мерзавкой.

— Вы!.. — сжав кулаки, вспыхнула девушка.

— Я. И требую от вас трёх элементарных вещей: назвать своё имя, принести извинения и объяснить, наконец, чем я вызвал такое ваше к себе отношение. Причём именно в этом порядке.

Терентьев глядел жестко, не оставляя скандалистке возможностей увильнуть. Она оглянулась по сторонам, ища поддержки, но сейчас её окружила вовсе даже не группа поддержки, а толпа любопытствующих однокурсников и, разумеется, однокурсниц. Разве что Фроси Перепёлкиной не было видно.

— Ну что, вы так и собираетесь молчать? — насмешливо спросил Иван. — В таком случае посторонитесь, я собираюсь поужинать и заняться своими делами.

Девушка не двинулась с места.

— Может, мы с вами были знакомы когда-то в прошлом? Но в этом случае я вас просто не помню. Контузия, понимаете ли, полученная на поле боя.

Ба-бам! В голове у Власты словно набатом грянуло: контузия. Потеря памяти. Вот в чём дело! Он просто не помнит многих людей. А она… Девушка припомнила эпитеты, которыми наградила заслуженного, судя по наградным планкам, воина, пролившего кровь за княжество, и покраснела, как маков цвет. Она готова была извиниться сто раз подряд, но только не сейчас. Сейчас ей требовалось уединение, чтобы как-то пережить свой позор.

Девушка, так и не произнеся ни слова, повернулась и, протолкавшись через толпу сокурсников, кинулась бежать прочь. Терентьев кое-что сообразил, но вслух ничего не сказал. Просто сквозь расступившуюся перед ним толпу отправился дальше. Девочки девочками, а кушать всё-таки хочется.

К себе в комнату Иван вернулся в благодушном настроении. Во-первых, полный желудок настраивал на мирный лад. Во-вторых, история с этой истеричкой Решетниковой, кажется, закончилась. Ну или движется к завершению. И, конечно, главное — это выданная доктором инструкция.

Егерь по дороге уже прикинул варианты прокачки, теперь их требовалось опробовать. А то, что Огонь и Пупс практически самостоятельные… личности? Сущности? Объекты? Неважно, потом разберемся. Главное, если они могут взаимодействовать, почему бы им не прокачивать друг друга в автоматическом режиме?

В таком приподнятом состоянии Терентьев улёгся на кровать, заранее продумав, как будет объяснять пупсу, что от него требуется. Расслабился, погрузился в себя и увидел, как Огонь и Пупс весело перебрасываются шариками энергии. Огонь кидает оранжевый шарик, а когда он долетает до Пупса, становится холодного чуть голубоватого цвета. А когда кидает пупс, всё происходит наоборот. Не сказать, что у Огня имеется заметный прирост, а вот Пупс — он, как раз-таки, заметно вырос. Не в разы, но невооруженный глаз прекрасно видит изменения.

Иван выпал из транса обратно на кровать в состоянии лёгкого удивления. И тут же удивился ещё раз: это ведь он, который дал зарок не удивляться! Но тут происходит нечто такое, что не лезет вообще ни в какие рамки. Но главное — совершенно непонятно, что делать дальше с этим детским садом, который совершенно непонятным образом умещается где-то внутри. А если чуток подумать, то и вовсе является частью его самого.

Егерь заварил покрепче чай, присел к столу с учебником Розенкранца и принялся вгрызаться в первую из теорий взаимодействия мага и магического ядра.

Управляющий Академией был само радушие:

— Добрый вечер. Чем могу быть полезен Разбойному приказу?

Старший дознаватель Колюкин устало присел на стул для гостей.

— Добрый вечер, Фёдор Игнатович. Меня, а, стало быть, и князя, беспокоит возня, начавшаяся вокруг одного вашего студента, Терентьева.

— А-а, бравый десантник! Как же, как же, мы о нём тоже не забываем, хотя и хлопот он, порою, доставляет немало. Представляете? Однажды прямо на уроке выпорол одного из сокурсников. На глазах у всего курса и преподавателя отхлестал юношу ремнём по неудобьсказуемому месту. Но поскольку это была не драка, мы не смогли его отчислить. Не предусмотрен правилами училища такой метод выяснения отношений. Или, к примеру, третьего дня поступила на него жалоба от студентки Решетниковой о том, что Терентьев непонятным образом воздействовал на неё магией. И это при том, что он ещё не в состоянии ощутить своё ядро.

— Собственно говоря, меня интересует другое. У вас ведь должен остаться экземпляр акта с описью, по которому передавали в Приказ пойманного взломщика. Я хочу на него взглянуть.

— Одну минуту!

Мухин открыл один из шкафов, добыл из него пухлую папку и принялся перекладывать в ней бумаги, разыскивая нужную.

Тут в дверь кабинета постучали.

— Кто там? — спросил, не отрываясь от папки, Мухин.

Дверь скрипнула и приоткрылась, впуская невысокую темноволосую девушку в академической форме с нашивками второго курса.

Управляющий оглянулся:

— Чего тебе, Решетникова?

— Господин Мухин, — твердо произнесла девушка, — я хочу забрать позавчерашнее заявление насчёт студента Терентьева.

Управляющий оторвался от своего занятия и внимательно поглядел на вошедшую.

— Ты не слишком торопишься? То подаёшь заявление, то забираешь. Завтра не примчишься с новой бумажкой?

— Нет, Фёдор Игнатович. Дело в том, что я узнала некоторые факты биографии Терентьева, которые всё меняют. В общем, это я виновата. Я была введена в заблуждение и неправильно оценивала его поступки. А теперь…

Тут Колюкин решил, что самое время вступить в разговор.

— Господин Мухин, вы, пожалуйста, найдите для меня бумагу. И девушке заодно. А я с ней немного побеседую о заблуждениях и господине Терентьеве.

— Так, значит, твою подругу зовут Фрося Перепёлкина? — ещё раз уточнил дознаватель спустя минут пятнадцать.

Власта Решетникова, ощущая себя препарированной лягушкой, смогла в ответ лишь кивнуть.

— Ну что ж, больше у меня вопросов нет. Можешь идти. И не стоит с разгона рассказывать Фросе о нашей встрече. Ни к чему пугать девочку. У нас к ней претензий, думаю, не возникнет, так что пусть живёт спокойно.

Решетникова вышла из кабинета управляющего, прислонилась спиной к стене и вытерла со лба пот. Успокоила дыхание и на ватных ногах отправилась в общежитие. Встреча с дознавателем выпила из неё все силы. И это была просто беседа. Можно себе представить, что происходит с преступниками, попадающими в лапы Разбойному приказу. Бр-р-р!

Тем временем господин Мухин всё так же копался в своей папке, бормоча себе под нос:

— Ну где же эта бумага? Только что была, точно знаю…

— Прекратите ломать комедию!

Резкий окрик дознавателя прервал нелепые телепания Мухина.

— У вас ведь нет акта. Так?

— Круглое мясистое лицо управляющего мгновенно покрылось крупными каплями пота. Он судорожно сглотнул.

— Т-так, — произнёс трясущимися губами.

— Кому ты его отдал? — спросил Колюкин и внезапно прикрикнул:

— Говори! Живо!

— Э-э-э… Приставу. Приставу Метёлкину.

— Он забирал взломщика?

— Да, — закивал Мухин. — Он и с ним ещё напарник был, Корчага.

— А за бумагой они тоже вдвоём приходили?

— Н-нет, только Метёлкин.

— Что было в описи?

— О-отмычки, кинжал…

— Садись, пиши.

Колюкин ухватил управляющего за шиворот и усадил за стол. Положил перед ним несколько листов бумаги и ручку.

— А… что писать? — робко спросил Мухин.

— Всё. Подробно содержимое акта, и о том, кому, как, когда и за какую сумму ты его отдал. И только попробуй мне соврать хотя бы в одном слове! Наизнанку выверну, с-собачий потрох!

Прошло два дня, а индивидуальных занятий Терентьеву так никто и не назначил. Он пару раз пытался выяснить этот вопрос у куратора, но Конягин только развёл руками. Управляющий тоже где-то прятался. Секретарша разводила руками не хуже куратора — мол, шеф уехал по делам. И, что показательно, ни разу не соврала. По крайней мере, Огонь сигнализировал об этом однозначно.

Пропущенные занятия совсем впустую не пропадали: Иван уходил к себе и старательно изучал теорию магии, настойчиво продираясь через сложный текст и незнакомые термины. Порою приходилось идти в библиотеку, чтобы выяснить, что означает то или другое слово. А Огонь с Пупсом тем временем радостно перебрасывались энергетическими мячиками, подтверждая тем самым неподтверждённую гипотезу, и росли. Не сказать, чтобы стремительно, но достаточно заметно. Особенно Пупс.

Терентьев был доволен: магическое развитие двигалось в нужном направлении. Оставалось только придумать методику развития каналов. Очень не хотелось идти на полигон и сливать в никуда накопленную энергию, чтобы потом полдня, а то и весь день ждать следующего захода.

Иван отодвинул в сторону Розенкранцеву «Теоретическую магию». Голова с неё уже пухла, того и гляди лопнет. Он потёр покрасневшие глаза, сложил пальцы в замок, ладонь к ладони. И тут вспомнил объяснения доктора про тестирующий аппарат: по одной руке он подаёт энергию внутрь, по другой — вытягивает наружу. То есть, каналы могут работать в обе стороны. А если их как-то соединить и качать энергию по кругу? Пупс будет отдавать Силу, а Огонь — принимать. А потом наоборот.

Идея показалась настолько перспективной, что Терентьев задвинул учебник подальше и принялся экспериментировать. Он складывал ладони так и эдак, и прямо, и наоборот, и под разными углами, и ничего не получил. Тогда попытался спросить у Источников, но и там не было никакой информации. Маленькие, не выросли ещё, хотя активно стараются.

Был, конечно, ещё один потенциальный источник информации: сам Розенкранц. Но до плановой процедуры оставалось две недели, а одалживаться у этого человека даже в малом Иван посчитал недопустимым. Вот сделает учителю очередную процедуру, тогда и вопрос задаст. А пока, видимо, придётся топать в библиотеку и доискиваться скрытых в очередной главе учебника смыслов.

Иван выписал на листок бумаги список непонятных слов. Получилось прилично. Он вздохнул, обложился словарями, забаррикадировался справочниками и приступил.

Дело шло не слишком быстро, но, всё-таки, шло. И дошло уже почти до половины, как совсем рядом раздался негромкий, знакомый до изжоги голос:

— Господин Терентьев!

Иван поднял голову. Рядом с ним, за соседним столом, сидело его персональное наказание, студентка Решетникова. Судя по всему, настроена она была весьма решительно.

— Господин Терентьев, нам нужно поговорить.

— Это вам нужно поговорить, неизвестная неизвестница, — отрезал егерь. — А мне нужно заниматься. До закрытия библиотеки ещё целый час, и я надеюсь немало продвинуться в изучении интересующего меня вопроса.

— Но через час вы освободитесь?

— Через час — ужин.

— Мне много времени не потребуется. Достаточно нескольких минут.

— За дорогу до столовой уложитесь?

— Да, — уверенно тряхнула чёлкой девушка.

Поднялась, поправила причёску и тихо, не привлекая внимания, вышла.

Иван попытался сосредоточиться, вернуться к разбору составленных Розенкранцем ребусов, но выходило с трудом. Помаявшись так с полчаса, он бросил попытки, сдал книги, сунул в карман листы с результатами своих трудов и вышел на улицу. Решетникова, обхватив себя руками, слонялась туда-сюда в ожидании жертвы. Увидев Терентьева, почти бегом рванулась навстречу. Иван уже приготовился ловить активистку, но та сумела затормозить на приличном для общения расстоянии.

— Разрешите представиться: Власта Мефодьевна Решетникова. Мещанка, если для вас это имеет какое-то значение.

Власта Мефодьевна сделала книксен, завершая ритуал представления.

— Иван Силантьевич Терентьев, помещик, — встречно поклонился егерь.

— Иван, — все так же церемонно произнесла Власта, — простите меня за глупые и нелепые выходки. Но, поверьте, всё это делалось ради восстановления справедливости, как я понимала её в тот момент.

Внутренний детектор лжи сигнализировал Ивану, что сейчас девушка говорит совершенно искренне, и это в какой-то мере искупало её поступки. Он двинулся неспешным шагом в сторону столовой. Власта пристроилась рядом.

— Скажите, а что сподвигло вас на такие эмоциональные действия? — поинтересовался Терентьев. — Мне даже любопытно.

— Понимаете, у меня есть одна подруга… — начала Решетникова. — Фрося Перепёлкина.

Едва прозвучало это имя, егерь навострил уши.

— И что с ней случилось? — заинтересованно спросил он.

— Понимаете, я случайно увидела, как она на вас смотрела и поняла, что меж вами была в прошлом некая связь. Не просто знакомство, нечто большее.

— И вы решили, что я гнусно бросил несчастную девушку и полетели наносить добро и причинять пользу.

— Да, так всё и случилось, — виновато подтвердила Власта, опустив голову. — И после мне было очень стыдно за это. Едва я узнала о вашей контузии, как тут же всё поняла. Вы просто всё забыли.

— Вы и правы и, одновременно, неправы, — вздохнул Терентьев. — Вы же собрались уговаривать меня идти к вашей подруге и восстанавливать отношения.

— Ну да, — согласилась Власта и тут же спохватилась: — А откуда вы знаете?

— Нетрудно было догадаться, — усмехнулся Иван. — Вы, очевидно, любите читать романы про любовь. И жизненные ситуации пытаетесь подогнать под книжные шаблоны. Только жизнь — не книжка. Она сложнее, и тем самым интереснее.

— То есть, вы не пойдёте? — погрустнела Власта.

— Не пойду. Не хочу этой встречи. И, поверьте, Фрося тоже не хочет.

— Но почему? Почему вы так в этом уверены?

— А вы спросите об этом у неё, — предложил Иван. — Заодно скажите, что я не стану предъявлять к ней претензий.

В глазах Решетниковой сверкнул огонёк любопытства. Здесь явно была какая-то тайна, и в эту тайну девушке захотелось немедленно сунуть нос. Она собралась было кинуться пытать подругу, но Иван её придержал:

— Вы слишком увлекаетесь внешними проявлениями событий, совершенно игнорируя причины и следствия. У меня к вам огромная просьба: что бы вы от Фроси не узнали, не бросайтесь со всех ног в погоню за справедливостью. Вдруг вы снова ошибётесь? Мне ваша ошибка стоила часа недосыпа и пострадавшей репутации. Но кому-то другому вы способны безвозвратно сломать жизнь. Потом, разобравшись, извинитесь, будете сожалеть о своей поспешности, но легче от этого никому не станет. Так что прежде выясните все нюансы и хотя бы дня три, пока эмоции не схлынут, не предпринимайте никаких действий. Договорились?

Иван протянул руку.

Власта задумалась, потом неуверенно кивнула. Маленькая девичья ладошка утонула в Ивановой лапище. Он осторожно, чтобы ненароком ничего не повредить, пожал руку Решетниковой.

— До свидания, — сказала она, наконец.

— Лучше прощайте, — кривовато усмехнулся Терентьев. — Вот, кстати, и столовая. Удачи вам в расследовании.

Утром воскресенья Терентьев надел чистый камуфляж, вышел в назначенное время к воротам и сел в ожидающую его машину.

— Куда поедем? — поинтересовался водитель.

— Мне нужно как следует одеться. Так, чтобы по моде, чтобы девушки внимание обращали, и на княжьем балу чтобы не краснеть. А потом — по лавкам пробежаться, всякой хозяйственной мелочёвки набрать.

— Ясно, — кивнул водитель. — Сделаем в лучшем виде.

Через десять минут машина остановилась в центре столицы. Куда ни глянь, везде яркие вывески, сверкающие витрины. Мимо всего этого великолепия гуляет нарядная публика. Улицы сплошь вымощены камнем, и никто ни окурка не кинет, ни бумажку не обронит. Стражи Разбойного приказа стоят через каждые полста метров. Сразу видно: здесь делаются деньги.

Иван решил начать с самого важного: с костюма для бала. Ну и что с того, что впереди ещё больше двух месяцев? Служба быта на его памяти никогда не отличалась поспешностью. А дорогие портные — тем более. Конечно: если есть лишние денежки, если готов платить втридорога, можно и ускорить процесс. Но зачем, если можно сделать то же самое спокойно, без лишних нервов и затрат?

Терентьев огляделся по сторонам и вошел в самое крутое с виду ателье. На звон колокольчика от стойки обернулась женщина. Увидела мужика в камуфляже, закатила глазки, демонстративно-тяжело вздохнула и нехотя направилась к будущему клиенту.

— Чего желаете, молодой человек? — недовольно произнесла она с кислой улыбкой.

Этот подход Иван уже видел неделю назад, и желание шить именно в этом ателье стремительно угасало.

— Мне нужен костюм.

— На ваши размеры нет ничего готового, — надменно сообщила дама.

Терентьев, ни говоря ни слова, развернулся и вышел. Огляделся ещё раз и решил зайти в менее пафосное заведение. Такое нашлось почти напротив, в небольшом переулке, чуть в стороне от главной улицы. Праздношатающегося народа здесь было поменьше, вывеска и вовсе поражала скромностью. Неподалёку имелся трактир, значит, измученному примерками организму будет где подкрепиться.

Иван спустился на три ступеньки в полуподвал и очутился словно бы в другом мире. Неяркий свет, живописно раскинутые по стойке образцы тканей и особый запах — своеобразный, приятный и чуть волнующий запах роскоши. Манекены с готовым платьем в специальных нишах. Глубокие мягкие кресла для ожидающих, уютные даже на вид. И немолодой мастер в идеально сидящем старомодном сюртуке с мерной лентой на шее.

— Добрый день, юноша! — поприветствовал он клиента. — Конечно же, вы желаете построить костюм.

— Ну да, — согласился Иван.

Немного подумал и добавил:

— Для княжьего бала.

— Вы обратились по адресу, — с достоинством кивнул мастер. — Поверьте на слово: никто не сделает вам костюма лучше старого Франца Зеехофера. Правда, это выльется для вас в приличную сумму, но поверьте ещё раз, никто ни разу не уходил от меня разочарованным.

И что-то такое присутствовало в атмосфере ателье, в облике мастера, в его манере говорить, чуть растягивая гласные, что Терентьев сразу и окончательно решил: на этот раз он зашел именно туда, куда следовало. И Огонь тут же словно бы кивнул, соглашаясь.

Севастьян Бубликов сидел в трактире и анализировал свои неудачи. Со взломщиком не вышло, а жаль. Щепотка пыли из желчи изменённого зверя на поверхности стола, и летальный исход гарантирован. Ни один целитель не откачает. Но вот незадача: обычное яблоко испортило всю затею. А сколько пришлось потом побегать, чтобы следы замести! Хорошо ещё, управляющий Академией оказался сволочью, одновременно трусливой и продажной.

У тех горе-убийц, что решили магическими пистолями в столице побаловаться, мозгов оказалось не лишку. Могли бы сообразить, что на такое событие стражей налетит что мух на кучу навоза. Того, кто с площади смыться успел, изловили к утру. Как он не прятался, как следы не путал, а всё одно в лапы дознавателям угодил.

А Терентьев-то шустрый малый. Он, Бубликов рядом был, случая удобного ждал и всё-всё видел. А чего не видел, то слышал. Благо, стражи говорят настолько громко, что лишь глухой не разберёт. Второго стрелка пасечник самолично скрутил. И, возможно, ещё и поспрошал, пока приставы не приехали. Кто из них полезней Гильдии будет? Здоровенный десантник или дура-племянница? А, может, удастся обоих привлечь?

— Терентьев, гад! — эхом донеслось из-за соседнего столика невнятное бормотание.

Бубликов осторожно взглянул в ту сторону. Мужичка он узнал сразу: кабатчик из привокзальной забегаловки. Дрянное место, если уж начистоту. Бубликов по приезду заглянул туда и тут же сбежал подальше от вони, гари да компании откровенных забулдыг. И вот теперь хозяин того вертепа в стельку набирается в чужом трактире. Что могло случиться?

— Всё рухнуло! — продолжал причитать кабатчик. — Золотая жила, лучшее место в столице, и в один час ничего не стало!

Мужичок опрокинул в рот стакан, но из него не вылилось ни капли. Бутыль на столе тоже оказалась пустой. Кабатчик принялся искаться в карманах, но там лишь свистал ветер. Наверняка кто-нибудь из лихих людей помог пьяному вдрызг человечку расстаться с наличностью.

Так бы Севастьян оставил кабатчика наедине с горем, пустой бутылкой и пустыми карманами, но тут совсем рядом показался именно тот, кто ему был нужен: сквозь витрины трактира Бубликов увидал самого Терентьева. Пасечник прошел мимо и спустился в ателье напротив. Удачный случай! Такой упускать нельзя, дважды подобное везение не случается.

Бубликов пересел к мужичку, махнул половому. Тот оперативно заменил бутыль на полную, добавил ещё один стакашек, и Севастьян принялся осторожно выспрашивать кабатчика да исподволь обрабатывать его, распаляя ненависть к разорителю.

История была проста: идиот-кабатчик решил выставить случайно заглянувшего в его забегаловку десантника на деньги. Но у того связи оказались посильней, и он выкрутился, посулив расписать кабак в инфорах наичернейшей красочкой. И слово своё сдержал. Буквально на другой день перестали захаживать в тот кабак приличные люди, только пьянь подзаборная продолжала ходить за дешевым пойлом. И в кратчайшее время кабатчик разорился, заведение продал и теперь заливал горе хлебным горьким вином.

Время шло. Уровень жидкости в бутылке понижался. Медленным ядом слова Бубликова вползали бывшему кабатчику в душу. Затуманенный хмелем разум перестал удерживать страхом тайные животные желания.

— Дайте мне этого Терентьева! — заплетающимся языком требовал мужичок. — Я из него душу вытрясу! Я его на клочки порву!

Тут и сам Терентьев появился. Вышел из подвальчика с довольной мордой и остановился посреди улицы, прямо перед дверью трактира. Закрутил головой, решая, куда двинуть дальше.

— Вон он, Терентьев! — указал Севастьян кабатчику. — Самое время поквитаться.

Кабатчик взревел раненым носорогом, сжал правую руку, в которой вдруг обнаружился серьёзных размеров нож, и бросился наружу — квитаться. А Бубликов, ловко устранив улики, в числе прочих зевак поспешил следом: на тот свет должны отправиться оба. А то мужичок, протрезвев, от большого ума начнёт лишнего трепать. А так — лёгкая царапина — и привет, пишите письма на тот свет. Яды из Аномалии работают безупречно.

— Итак, юноша, вам нужен костюм, — заявил Зеехофер. — Прошу, пройдите вот сюда.

Терентьев поднялся на невысокую круглую площадку. Мастер Зеехофер вынул из нагрудного кармана сюртука монокль, вставил его в правый глаз и одной левой запустил вращение подиума. Чего тут думать? Монокль наверняка не просто монокль, а хитрый артефакт, который наглядно показывает, в каком месте какой у клиента размер.

Подиум совершил полный оборот и замер. И мастер Зеехофер замер. А глаза у него стали такие большие, что монокль выпал и сам собою мгновенно убрался назад, в карман.

Иван грустно вздохнул: кажется, мастер увидел в своём артефакте чуть больше, чем ожидал. И уж всяко больше, чем хотелось бы показать. Но Зеехофер не побежал звонить по телефону, не кинулся запирать двери, да и вообще не сделал ничего такого, что пробуждало бы Иванову мнительность. Напротив, мастер почтительно поклонился Терентьеву:

— Я рад приветствовать вас в своём салоне. Ведуны сейчас встречаются настолько редко, что люди, кажется, забыли о самом факте их существования. Знаете, у меня к вам есть предложение. Идёмте. Я клянусь, что здесь, в моём ателье, вам ничто не угрожает.

На этот счёт Терентьев не беспокоился. Похоже, способность отличать правду ото лжи у ведунов одна из базовых. Раз уж хозяин дома дал такую клятву, ловушки можно не опасаться.

Далеко идти не пришлось, лишь спуститься в подвал. Но Иван оказался совершенно не готов к тому, что увидит. За стеклянными стенками, подвешенная к потолку за углы, на четырёх цепях висела капсула с прозрачной крышкой. Сквозь крышку можно было разглядеть тонкий женский профиль. Видение настолько потрясло Терентьева, что он не удержался, процитировал себе под нос вечное:

— На цепях между столбов не видать ничьих следов.

Следов на цепях действительно не было. Не было их и за стеклом. Да что там следы! Там, кажется, и воздух был чище, чем в цехе производства микропроцессоров. А ещё оттуда, из-за стекла, буквально разило Аномалией. Причём настолько сильно, что Огонь даже включил защитный покров.

— Кто это? Супруга? — спросил Иван.

— Дочь, — коротко ответил Зеехофер. — Анну спасти не удалось. Какой-то артефакт, связанный с Аномалией.

— А это? — Иван обвёл рукой сооружение.

— Это — артефакт. Насколько я знаю, единственный подобного рода. Его изобрела и построила жена. Там, за стеклом, остановлено время.

Зеехофер замер, ссутулился, заново переживая потерю, простоял так несколько минут. Потом встрепенулся, распрямился, вновь становясь тем уверенным в себе мастером, которого егерь встретил полчаса назад. Он обернулся к Терентьеву:

— Идёмте, здесь тяжело находиться продолжительное время.

Следом за хозяином Иван поднялся в ателье. Зеехофер не удержался, вздохнул, оглянувшись на ведущую в подвал дверь. Отгоняя печальные воспоминания, тряхнул головой. Спросил:

— Скажите прямо, господин ведун, вы сможете мне помочь?

— Скажу прямо, — ответил Терентьев, — мне встречался подобный случай, но в несколько иных обстоятельствах. Мне по силам уничтожить тварь Аномалии, которую артефакт подсадил к вашей дочери. Но я не могу предсказать, выдержит ли она сама, и не умрёт ли в процессе. Тут имеется некий нюанс: я убивал подобную тварь в телах убитых и похороненных людей. А что произойдет при этом с живым организмом, предсказывать не возьмусь. Так что решение за вами.

По лицу Зеехофера пробежала тень мучительных сомнений, но вслух он не сказал ничего, продолжая внимательно слушать ведуна.

— Есть и ещё один момент, — прибавил Иван. — В прошлый раз, схватка происходила на краю леса, и рядом стоящие деревья серьёзно пострадали. Что произойдёт со зданием, я даже гадать не возьмусь. Не исключено, что оно просто рухнет. Я бы предложил для решения вашей проблемы вывезти капсулу с вашей дочерью за город. Буквально в чистое поле. Так, чтобы в радиусе полусотни метров не было никого. И, желательно, ничего. Я понимаю все возможные риски, поэтому решение за вами. И позволю дать вам один совет: спускаясь в подвал, надевайте амулет, предохраняющий от эманаций Аномалии. Любой из тех, что используют охотники на изменённых зверей.

— Вы уверены? — с удивлением спросил Зеехофер. — Хотя что это я! Ведун знает, о чём говорит. Конечно, я согласен. Думаю, к следующему воскресенью успею всё подготовить. Дайте мне номер вашего телефона, я позвоню вам. И… если дочь после вашего вмешательства останется жива, я не возьму с вас за костюм ни копейки. И в любом случае для вас в салоне Франца Зеехофера будут предоставлены максимально возможные скидки. Я сегодня же начну работу.

Иван вышел от Зеехофера с ощущением правильности совершенного поступка. Всё вышло так, как должно было быть. Теперь можно и подкрепиться с чувством выполненного долга. Он принялся выглядывать виденный неподалёку трактир. Нашел глазами вывеску и собрался уже двинуться на обед, как вдруг дверь заведения распахнулась, и из неё выскочил невысокий пузатенький мужичок невнятной внешности.

Мужичок увидел Тереньтева, заорал что-то невнятное и кинулся навстречу. Бежать ему было сущие пустяки, метров десять. И всё бы ничего, тот же Федька Печенег был куда как посущественней в габаритах. Но только в руке у мужичка имелся здоровенный тесак. И лезвие этого тесака показалось Ивану очень подозрительным.

Следом за мужичком из трактира вывалила толпа зевак и остановилась глазеть. Ещё один придвинулся поближе. И что-то такое нехорошее было в его облике. Как-то хищно и остро посматривал он что на Ивана, что на мужичка с ножом. Но некогда было разглядывать зевак.

Терентьев спустился на пару ступеней, резко пригнулся, пропуская удар над головой и, ухватив опорную ногу мужичка, резко дёрнул её на себя. Тот, совершенно закономерно, принялся падать на спину и рефлекторно взмахнул руками в поисках опоры. Нож вылетел куда-то в небо, на долю секунды застыл в верхней точке и принялся падать обратно.

Иван внимательно следил за ножом, чтобы если не перехватить, то отбить в сторону. И тот ротозей, что придвинулся ближе других, тоже следил. И даже руки поднял, и ноги напружинил. Видать, знает, что за дрянь на лезвие намазана.

Время словно замедлилось. Нож, вращаясь, падал, и нельзя было точно понять, куда, в какое место он упадёт. И тот, другой, тоже не мог увидеть. Иван шепнул Пупсу на всякий случай: мол, помоги, если что. Но — не пригодилось. Нож упал всё-таки на зеваку. В последний момент он поднял руки, пытаясь то ли отбить нож, то ли прикрыться, но сделал это не слишком удачно: тяжелое лезвие по самую рукоять вошло в ладонь.

Мужичок запаниковал, сунул было руку в карман, но тут его выгнуло дугой, изо рта пошла синяя пена, как давеча у Печенега, он брыкнул пару раз ногами и отдал концы. Со стороны главной улицы засвистел Страж разбойного приказа. Подбежал, громко топая сапогами, цепко оглядел картину происшествия, и под его строгим взглядом толпа зевак начала рассеиваться. Впрочем, страж успел ухватить парочку.

Очень скоро появился старший дознаватель Колюкин. Кивнул на ходу Ивану, показывая, что увидел и узнал, и занялся делом. Осмотрел убитого, обыскал его карманы и с каждой новой вещицей мрачнел всё сильней. А потом, прибрав найденное в чемоданчик, принялся распоряжаться. Служителям велел грузить покойника в труповозку, приставам — ковать ковать незадачливого убийцу в железа и волочь в участок, помощникам — опросить свидетелей. И, наконец, занялся Иваном.

— Идёмте, Иван Силантьевич, побеседуем. Вот, хотя бы в трактир.

— Знаете, Анатолий Борисович, я как раз туда собирался. Утомился, проголодался и хотел перекусить.

— Значит, заодно и перекусим, — согласился Колюкин.

В трактире было шумно. Народ скучковался по столам и самозабвенно делился впечатлениями.

— А он его — раз! А тот хлобысь — и того, — кричал один.

— Да не, не так всё было! — надрывно возражал другой. — Сперва этот туда, а после уже того.

— Да я сам видел, как он этого… того…

Дело явно шло к драке. Но для дознавателя трактирщик открыл небольшую комнатку, кабинет на двоих. Абсолютный минимализм: из мебели только стол и два кресла. Правда, на стол симпатичная подавальщица тут же притащила две миски тушеной картошки с мясом и две больших кружки пива. Иван принюхался, спросил девушку:

— А кваса у вас нет? Или морса какого.

Та удивилась, но ничего не сказала: мол, клиент всегда прав. Унесла пиво и вскоре вернулась с кувшином ягодного морса и стаканом. А вот Колюкин, ведомый профессиональным инстинктом, не удержался от вопроса:

— Вы совсем-совсем не пьёте?

— Нет, — покачал головой Иван. — Одно время употреблял, и даже находил в этом удовольствие. А сейчас будто бы отрезало. Как говорят на востоке, никакого кайфа. А зачем тратить деньги на то, что не приносит ни пользы, ни удовольствия?

— Резонно, — согласился Колюкин. — Ну а я пока ещё нахожу в умеренном питие, как вы сказали, кайф.

И с неподдельным наслаждением сделал несколько глотков.

— За трапезой разговора не получится. Так что давайте сперва поедим, а потом я вас порасспрашиваю.

Несколько минут Терентьев и Колюкин сосредоточенно жевали. Наконец, покончив с обедом, разом отодвинули от себя миски.

— С вашим появлением, Иван Силантьевич, — заметил дознаватель, — в столице началось невесть что. Стрельба на улице, беспорядки, безобразные должностные преступления в Разбойном приказе.

Иван усмехнулся:

— Горазды вы, Анатолий Борисович, валить с больной головы на здоровую. Я ж не виноват, что какие-то люди продолжают пытаться меня убить. И пользуются для этого известными им недостатками вашей системы. То есть, они знают, кто из приставов продажен, где найти убийц, где — взломщиков. А поскольку я жив, попытки будут продолжаться. И стрельба, и беспорядки, и преступления — всё будет ещё сильней, пока либо меня не прикончат, либо вы не поймаете виновников.

— Положим, о виновнике я догадываюсь.

— Я — тоже, — согласился Иван. — Вы узнали того мужичка, что пытался пырнуть меня отравленным ножом? Это кабатчик из привокзальной забегаловки. Я написал о его заведении в инфорах, и он стал терпеть убытки. А тут и я удачно подвернулся.

— Да? — озадачился Колюкин. — Очень странно. Скажите, Иван Силантьевич, вы не заметили рядом с вашим кабатчиком ещё одного человечка? Так-то он неприметен, но тут вдруг выступил из толпы.

— Это который ножик поймал? Заметил, конечно. И взгляд его заметил. Он словно не глазел, а ждал удобного момента. Но для чего, я так и не сообразил.

— Чтобы добить выживших, конечно, — будто само собой разумеющееся высказал дознаватель. — Этого персонажа я прекрасно знаю. Он долго прятался, но вот попался, причём глупейшим образом. Кстати сказать, это он натравил на вас кабатчика. Подогрел, направил и нож в руку вложил. Трактирщик всё видел, только не всё слышал. Но фамилия ваша звучала. И ножны на поясе у покойничка к ножу прекрасно подошли. А вот это было у него в карманах. Видите?

Колюкин открыл чемоданчик с уликами и бережно выложил на стол хитрое приспособление.

— Здесь взводится пружина. И если ткнуть вот этой стороной, из кончика выскакивает игла. Внутри — резервуар с ядом. Один укол — и нет человека. Если бы вас не прикончил кабатчик, добил бы тот, кто его направил. И убийцу бы заодно порешил, чтобы свидетелей не оставлять.

— Жуткая штука, — согласился Терентьев. — Но кому это было нужно? Вы говорили, что знаете его. Откуда он взялся? Или секрет?

— От вас — никаких секретов. Гильдия убийц.

Колюкин сказал и буквально впился глазами в егеря, отслеживая малейшую эмоцию. А тот лишь пожал плечами:

— Странно. Я слышал, гильдия делает лишь три попытки.

— А на вас уже были покушения?

— Были. Но это там, дома. Три неудачные попытки, после которых, как я слышал, Гильдия отменяет заказ и возвращает деньги.

— Вот как? Я об этом не знал.

Дознаватель задумался, забыв о пиве. Иван спокойно ждал, неторопливо потягивая морс. Наконец, Колюкин спросил:

— Скажите, Иван Силантьевич, а эта история с некоей Ефросиньей Перепёлкиной, вокруг которой совсем недавно кипели страсти в Академии, она с чего началась? Я узнал о ней совершенно случайно и, возможно, здесь кроется причина ваших проблем. Или это секрет?

Иван улыбнулся:

— Какие секреты могут быть от Разбойного приказа? Я собрался проверить состояние счёта в банке, и обнаружил, что он почти пуст. А мне, насколько знаю, должны быть выплачены немалые суммы за службу, за контузию и прочее. И банковский клерк сообщил, что я дал некоей Ефросинье Перепёлкиной право распоряжаться средствами со счёта. Я, конечно, разрешение тут же отменил. Но дело в том, что я совершенно не помню эту Перепёлкину. Возможно, это последствия контузии.

Колюкин потёр подбородок:

— А вы уверены, что это именно та самая Ефросинья Перепёлкина?

— Абсолютно. Я глядел выписку последних операций. Среди них была оплата обучения в Академии. Платёж сделан прошедшим августом. Можете проверить, у вас наверняка имеется право доступа к банковской информации. Ну и, кроме того, мы пересекались с этой девушкой в Академии. Она меня явно узнала и очень испугалась. Я именно по этой реакции её и опознал.

— Ну что ж, — подытожил Колюкин, — думаю, что со стороны Гильдии вам бояться нечего. Этот господин, что так неудачно перехватил собственный ножик, охотился за вами по своему почину. Госпожа Перепёлкина — его сравнительно дальняя родственница. Двоюродная племянница или что-то в этом роде. Племяшка, встретившись с вами, испугалась возможных последствий и потребовала от дядюшки устранить угрозу. А поскольку Гильдия от заказа на вас уже отказалась, ему пришлось действовать самостоятельно. И, как можно видеть, неудачно.

— Что ж, вы меня успокоили, — искренне признался Терентьев. — А то мне совсем неуютно стало ходить по улицам. А я ведь ещё пытаюсь девушку пригласить. Хорошо, что сегодня она не смогла. А то как с ней не выйдем, так обязательно кто-нибудь меня убить пытается. Причём, она гарантированно не при чём. Но такие совпадения меня начинают напрягать.

— Вы про Марию Повилихину? — поинтересовался сыщик. — Тут можете быть спокойны, она никоим образом не связана с криминалом. Но сегодня, пожалуй, действительно лучше, что она не стала вас сопровождать. Что ж, я узнал всё, что меня интересовало. Можете спокойно продолжить свою прогулку.

Иван вынул телефон, взглянул на часы.

— Пожалуй, я сегодня мало что успею. Но попытаюсь.

Он поднялся, пожал руку дознавателю и вышел из трактира.

Всю неделю Маша Повилихина раздумывала: принять предложение Ивана или не принять. С одной стороны, он явно хотел бы загладить неудачный финал прошлой прогулки. С другой — если бы действительно хотел, мог бы и повторить приглашение. С одной стороны, по Академии понеслись слухи о куче девок, с которыми он якобы гулял и бросил. С другой — ни одного подтверждения этим слухам так и не нашлось.

В конце концов, Маша решилась: пойдёт. Нового платья у неё не было, а выходить два раза в одном и том же неприлично. Но и денег на покупки даже у старьёвщика не хватало. Пришлось придумывать: добавлять к старому платью новые детали, освежать отделку, и на всё это требовалось время. А откуда возьмётся время у студента? Разве что за счёт сна.

И вот сидела Маша за рукоделием, и предвкушала совместную воскресную прогулку. С посещением всяческих лавок, с заходом в модные салоны. Хоть и не для себя покупать, но хотя бы окунуться в эту волнующую, милую сердцу любой девушки атмосферу. А потом непременно Иван поведёт её пусть не в ресторан, но по меньшей мере в кофейню. И закажет кофе с этими восхитительными пирожными, которых нигде, кроме как в столице, и не сыщешь. А потом…

На это «потом» фантазии девушки не хватало, и она ограничивалась туманными сладостными образами абсолютного счастья. И тут же, противореча себе, Маша начинала злиться: вот сидит сейчас Терентьев в своей комнате, в уединении, без докучливых соседей, и чаи гоняет. Поди, ещё и со своим ТЕМ САМЫМ мёдом. А она тут мается, стараясь выглядеть перед ним приличной барышней. А сможет ли он оценить её старания — вопрос.

Наконец, последний стежок был сделан, узелок аккуратно спрятан, ниточка обрезана. Платье аккуратно надето на тремпель и убрано в шкаф. Можно и за уроки взяться. И тут в дверь — хорошо хоть после стука — сунулась комендантша общежития и огласила:

— Мария Филипповна! К вам посыльный от князя!

Громко так доложилась, на всё общежитие. Теперь каждая девчонка на курсе знает. И какие теперь уроки? Придется либо притворяться смертельно уставшей и спать ложиться, либо до утра с любопытными однокурсницами объясняться. Но это после. А сейчас не гоже княжьего человека маять ожиданием.

Маша поднялась, поправила одежду, причёску, мельком глянулась в зеркало и вышла на крыльцо. На дорожке переминался с ноги на ногу средних лет мужчина в сюртуке с княжеским гербом на груди.

— Мария Повилихина? — осведомился он.

— Она самая.

— Позвольте ваш документ.

Маша протянула серенькую книжицу. Посыльный сверил фото, проделал положенные пассы, убедился в подлинности документа и вернул его владелице, добавив небольшой пакет. Потребовал, протягивая планшет с ведомостью:

— Распишитесь в получении!

Маша, которую уже снедало любопытство, быстро черкнула подпись. С трудом дождавшись, когда гонец отправится обратно, кинулась к себе. Вот когда можно пожалеть, что в каждой комнате живут по четыре девушки! И каким образом удалось этому прохиндею Терентьеву заполучить себе персональную комнату?

Пока Повилихина ломала сургуч печати, пока вскрывала конверт из плотной тяжелой коричневатой бумаги, её соседки, сидели поодаль и молчали. Но едва Маша закончила чтение короткой записки, стремглав кинулись к ней, будто ястребы на цыплёнка.

— Что? Что там?

— Читайте, — дозволила Маша.

На половинке листа дорогой бумаги с водяными знаками Волковых значилось: «Помещице Повилихиной Марии Филипповне повелеваю прибыть к воротам княжеской резиденции в воскресенье к десяти часам утра». И собственноручная подпись князя.

Пока соседки безуспешно тормошили Машу, пытаясь вызнать хоть что-то, она размышляла о том, что прогулка с Иваном опять не удалась. Причём на этот раз по её вине. Конечно, причина уважительная. Но такие замечательные планы пойдут псу под хвост! Хорошо хоть труды по приведению наряда в относительно приличный вид не пропадут даром. Конечно, по сравнению со вхожими ко князю дамами она будет выглядеть нищенкой. Но её одежда будет чистой и опрятной. А что вид у наряда небогатый, так это дело наживное. Дайте только Академию закончить, а там она найдёт способ заработать себе и на дорогие платья, и на красивую жизнь.

На машину с водителем денег у Маши, разумеется, не было. Пришлось вставать затемно, выходить намного раньше срока и идти по утреннему холоду, бережно ступая единственными приличными туфельками, чтобы не забрызгать ненароком подол платья и не слишком промочить ноги. Но успела в срок, даже на пару минут раньше.

У княжеских ворот её уже дожидался сопровождающий. Проверил документ, строго приказал:

— Следуйте за мной!

И зашагал через княжий двор, не слишком заботясь, поспевает ли за ним подопечная. Машу это показное небрежение задело, и она намеренно не стала спешить, а шла всё так же аккуратно. В конце концов, у сопровождающего сапоги, он может и по колено в грязи ходить. А у неё — туфельки на тонкой кожаной подошве. Оступиться на брусчатке недолго. То-то князю будет радости!

Маша даже испытала мстительное чувство, когда сопровождающий, ожидая её у дверей в приёмную, не удержался от раздраженной гримасы. Правда, вслух ничего не сказал, а то бы получил знатную отповедь!

В приёмной сопровождающий оставил девушку на попечение секретаря и, бросив на неё неприязненный взгляд, удалился. Маша присела в кресло и тут её, наконец, настиг кошмар. Каким-то счастливым образом Повилихина избежала мучительных раздумий накануне: слишком уж устала. С утра, пока собиралась, да пока осторожно шла по мокрой и скользкой мостовой, ей тоже было не до глупостей. А вот сейчас в голову полезла всякая чушь. То ей начинало казаться, что секретарь поглядывает на неё как-то неодобрительно. То представлялось, что князь, едва увидев такую замухрышку, тут же передумает с ней говорить. И подобной дребедени мгновенно выдумался целый ворох. Так что Маша сама почти поверила в это.

Тут из-за малахитового цвета бархатной портьеры, загораживающей вход в кабинет князя, вывалился солидный, богато одетый господин. Он тяжело дышал и утирал огромным платком обильно проступивший на дородном лице пот. Господин презрительно взглянул на Машу и проследовал к выходу. От этого взгляда девушка почувствовала себя нищей попрошайкой, и готова была уже бежать со всех ног из княжьих палат — не важно куда, лишь бы подальше от этого места, где первое, на что смотрят — это деньги. Полумалось: «А вот Иван вовсе на деньги не глядит. Он в суть человека, в душу смотрит. Ещё бы — ведун»!

Эта мысль чуть утешила и отвлекла Машу, так что она даже не увидела, как секретарь на секунду заглянул в кабинет князя, как вернулся в приёмную, и вздрогнула от его слов, негромко сказанных сухим, скучным голосом:

— Госпожа Повилихина, князь ожидает вас!

Маша подскочила с места, и непременно бы разволновалась выше всякой меры, но только времени на волнения уже не оставалось. Она вошла в приподнятую секретарём портьеру, в открытую для неё дверь и остановилась, увидев прямо перед собой князя. Он сидел за рабочим столом и внимательно глядел на молодую помещицу, не обращая внимания на такие мелочи, как этикет и чувство такта.

— Есть у стервеца вкус, — произнёс он непонятные слова. — Определенно, есть.

Маша ощутила себя экспонатом выставки, на который пялятся зеваки. Глядят, судят, умничают, делают вид, что понимают предмет обсуждения. Это было настолько обидно, что она внезапно для себя не расплакалась, не попыталась убежать, а разозлилась и гневно, с вызовом, уставилась на князя, разглядывая его так же бесцеремонно, как минуту назад он изучал её.

— Надо же! — улыбнулся князь. — Характер — кремень! Чуть задень — искры посыплются.

Слова были такие, что полагалось бы обидеться ещё сильнее, но сказал их Волков так, что вся обида тут же улетучилась. Зато проснулось любопытство и принялось глодать Повилихину изнутри: что-то князь для неё приготовил?

А тот не спешил переходить к сути. Принялся расспрашивать о доме, о бабушке, о походах в Аномалию. И делал это настолько ловко, что Маша не заметила, как рассказала почти что всю свою недлинную и не слишком богатую событиями жизнь. И про последний поход рассказала, и про знакомство с Терентьевым, и про то, как он её спас. Только и сумела, что умолчать об Ивановом ведунстве.

— Ну ладно, поболтали и хватит, — в конце концов заявил князь.

Маша почувствовала: вот оно! Сейчас начнётся то самое, ради чего ей приказано прийти. И напряглась, стараясь не пропустить ни одного слова. А Волков, словно в насмешку, вновь спросил о пустяке:

— Скажи, помещица, как тебе столичная жизнь?

Маша подумала и ответила кратко:

— Красиво, шумно, суетно.

— А насовсем бы здесь остаться хотела? — допытывался Волков.

— Нет, ни за что, — твёрдо сказала девушка, тщетно пытаясь угадать цель расспросов

— Это ещё почему?

— Душа не лежит. Выучусь — домой уеду.

— Так ведь говоришь, красиво в столице, — хитро прищурился князь.

— Та красота холодная, душу не греет, лишь ненадолго развлекает. День, два, много неделя — и надоедает. Сильно понадобится — в столицу можно и съездить, погостить ненадолго. Только чтобы непременно потом обратно вернуться.

— Ладно.

Князь, очевидно сделал для себя какой-то вывод, только сообщать о нём не торопился. И следующий вопрос вновь застал девушку врасплох:

— А скажи мне, Мария Повилихина, ты замуж выйти хочешь?

— Все девушки этого хотят, и я не исключение. Только не за любого.

— Понятно, — покивал Волков. — Нужно, чтобы и собой хорош был, и умён, и силён, и отважен, и к тебе добр, и чтобы не голь перекатная, а состоятельный да основательный, и притом не жадный. Так?

— Ну… так, — вынуждена была согласиться Маша.

Князь удивительно точно перечислил все до единого чаяния любой девушки. Откуда только вызнал!

— А за Ивана Терентьева пойдёшь?

Это был вопрос не в бровь, а в глаз. И Маша прежде, чем успела подумать, выпалила:

— Пойду!

— А он возьмёт ли тебя?

Тут Маша пригорюнилась. Вопросом этим она задавалась не раз и не два, но так и не смогла на него ответить однозначно. Как она не прикидывала, а выходило, что не ровня она Терентьеву. Хоть и помещики оба, но ему за один только мёд большие тыщи заплатили, а у неё приданого разве что родовой надел. Ладно бы ещё с надела доход шел, а то смех один, слёзы кошачьи. И ещё бабушка в нагрузку.

— Не знаю, — ответила она честно.

— Если не возьмёт, стало быть, дурак, — безапелляционно заявил Волков. — Но в этом деле я ему не советчик. Коли хочешь за него, так постарайся. Я тебе фору в два месяца даю. Приваживай парня, приручай к себе, как это вы, женщины, умеете. Но помни: на Рождество Спасителя состоится бал, и Терентьев по моему приказу должен будет выбрать себе невесту. Вот и сделай так, чтобы он тебя назвал. Бальный наряд я тебе оплачу по первому разряду. Мастеру лично намекну, что ты должна блистать и сверкать, всех местных девок переплюнуть. И на текущие расходы подкину, чтобы в Академии бедной родственницей не выглядела. Не много, но на пару месяцев достойной жизни хватит.

У Маши от подобных перспектив закружилась голова, но немного здравомыслия всё же осталось, и она осмелилась:

— Княже, дозволь вопрос задать.

— Спрашивай, — усмехнулся Волков.

— А… зачем тебе всё это? Зачем деньги тратить на бедную помещицу, если Иван и без того себе невесту выберет?

Князь глянул серьёзно:

— Отвечу, если не разболтаешь.

Маша тут же не раздумывая расстегнула две пуговки на платье спереди, сунула руку в открывшуюся прореху и проговорила стандартную формулу:

— Клянусь, что сохраню в тайне то, что нынче узнаю от князя.

Ткань платья на секунду чуть подсветилась, показывая, что клятва принята.

— Ну что ж, раз слово дадено, значит, слушай.

Князь поднялся из-за стола и прошелся по кабинету, разминаясь. Сейчас он показался Маше очень похожим на Ивана: такой же огромный, мощный, уверенный в себе.

— В вашем Селезнёвском уезде внезапно много земель остаётся без хозяина. Помещик Иголкин уехал на каторгу, помещик Федюнин вот-вот следом отправится, помещик Горбунов, что за Аномалией смотреть поставлен был, и вовсе сгинул. И нужен мне крепкий хозяин, чтобы земли те надёжно в кулак взял и твердой рукою порядок на них поддерживал. И думаю я, что лучше Терентьева мне никого не найти. Но только не справится он в одиночку. Помощник ему нужен, чтобы за хозяйством приглядывал, покуда Терентьев по лесам бегать станет, да Тварей изводить. А кто лучше с этим справится, чем умная и деятельная супруга? Только наши столичные девки в глушь, в Селезнёво, не поедут. А ты вот сама туда рвёшься, да и пасечник тебе по сердцу пришелся. А теперь подумай: если земли Федюнинские, да Иголкинские, да Терентьевские, да ещё твои объединить, да Горбуновскую Аномалию к ним прибавить, что получится?

— Графство! — прошептала Маша, осознав, наконец, замысел правителя.

— Вот именно. И нужно мне, чтобы граф Терентьев государственным делом занимался, а не с супругой воевал. За такое и десять платьев отдать не жаль.

Внезапно князь весело подмигнул:

— Что, Мария Повилихина, пойдёшь в графини?

— Пойду, — твердо ответила она.

— Тогда иди. Задержись в приёмной, секретарь следующего заведёт и тебе кое-что выдаст.

Фрося Перепёлкина дрожала. От осеннего холода, от пронизывающего ветра, а пуще всего от страха, что внушал ей старший дознаватель Разбойного приказа Колюкин. Конечно, в общежитии, или в администрации Академии говорить было бы намного теплей и удобней, но Колюкин решил прогуляться, и Фрося была ему за это даже благодарна. Как ни берегись, а всё одно кто-нибудь да подслушает разговор и тут же растреплет по всей Академии. Выгнать её, конечно, не выгонят, но студенты устроят такую бучу, что впору будет самой уходить.

— Сперва, — начал Колюкин, — я хочу сообщить вам известие: ваш дядюшка, Севастьян Бубликов, скончался.

Фрося неподдельно огорчилась: теперь свидетель её делишек останется жив. Раз дядюшка полез сам, значит, гильдия отступилась. А ей соваться в это дело и вовсе не следует.

Не успела Фрося эту мысль обдумать, как дознаватель начал задавать вопрос за вопросом:

— Вы знали о том, что Бубликов был членом Гильдии убийц?

— Нет, что вы! — попыталась отпереться Перепёлкина.

Сыщик нахмурился:

— Ложь дознавателю сама по себе является преступлением. А вы сейчас именно солгали. И только идиотизм этой попытки отчасти вас оправдывает. Итак, вы знали. Кто подал идею забрать деньги Терентьева? Ну? Честно!

Фрося больше не пыталась врать. Этот человек, княжий дознаватель, пугал её мало не до мокрых штанов. Она говорила быстро, стремясь поскорей избавиться от пытки страхом.

— Мне нужны были деньги на учёбу. Я пришла к дядюшке, а он сказал, что есть заказ на одного парня. Мол, деньги надо у него выманить, потом его убьют и всё будет шито-крыто. А он пока что заказ придержит, чтобы я успела Терентьева охмурить.

— И, как я понимаю, у вас всё прекрасно вышло, — с брезгливым выражением на лице подытожил Колюкин. — Но вот Гильдия в кои-то веки облажалась, и вся грязная история вылезла наружу. Терентьев прав, по закону вас привлечь к ответственности не получится. В этом смысле можете не беспокоиться, те деньги, что вы успели присвоить, у вас никто не заберёт. Что касается совести, то её у вас, очевидно, нет. Если судить по-человечески, то вас следует прибить в превентивных целях, чтобы другие люди не пострадали. Но, увы, это невозможно, так что живите, как сможете. А Разбойный приказ будет за вами приглядывать.

На условленное место Иван прибыл раньше Зеехофера, но, всё же, не самым первым. Едва он вышел из арендованного авто, как навстречу по раскисшему лугу, по полёгшей от дожей и ветра траве с радостным лаем кинулся Байкал. Подскочил, подпрыгнул, поставил лапы на плечи хозяину и в два приёма обслюнявил ему всё лицо.

— Чудовище, — рассмеялся егерь, сталкивая собакена с себя. — Грязными ногами топтаться по людям! Хорошо ещё, я нынче камуфляж надел, а не приличный костюм.

Он обхватил пса за шею, потормошил. Запустив пальцы в густую теплую шерсть, почесал косматый бок. Байкал, счастливый, опрокинулся на спину, подставляя пузо под хозяйскую ласку.

— Он скучает, — заметил подошедший Некрас. — Тоскует. Я потому его и взял. Опять же, умная собака сегодня вполне может пригодиться.

— Скучаешь? — спросил Иван Байкала.

Тот, неведомо как скроив тоскливую физиономию, поскулил: мол, скучаю, да ещё как!

— А говорят, что собаки не могут выражать эмоции, — усмехнулся слуга. — Ладно, пойдем мы, проверим окрестности.

— Иди, Байкал, помоги Некрасу, — толкнул Иван пса.

Кобель, словно бы поняв, о чём его просят, поднялся и нехотя потрусил следом за слугой. И едва они скрылись в ближайшем перелеске, как появился и мастер Зеехофер на большущем фургоне. Наверняка внутри была установлена такая же останавливающая время система, что и в подвале под мастерской. Потянуло Аномалией.

Мастер выскочил из кабины фургона навстречу егерю.

— Добрый день, господин Терентьев.

— Рад приветствовать вас, господин Зеехофер, — откликнулся ведун.

Тем временем из кабины выбрались ещё двое крепких мужчин. Достали оружие и встали на достаточном расстоянии по обе стороны от фургона.

— Это ваши люди? — спросил Иван.

Мастер отрицательно качнул головой:

— Нет. Я не держу охрану. В том квартале, где находится мастерская, Разбойный приказ обеспечивает достаточную безопасность. Пришлось нанять по рекомендации знакомого. Правду сказать, рекомендация была более, чем превосходная. Вы против?

— Нет, я как раз-таки за. Но если бы это были именно ваши люди, мне работалось бы гораздо спокойнее. Впрочем, давайте начнём.

Он отворил задние створки фургона. В глубине за стеклянными стенками, всё так же подвешенная на цепях, висела капсула. Сейчас, при дневном, хоть и не слишком ярком, свете, бледное лицо Катарины Зеехофер виднелось отчётливо. Девушка была удивительно красива. Терентьев невольно залюбовался, но тут же оборвал сам себя: сперва дело.

Привезённые охранники разошлись в стороны метров на полста. Иван установил перед раскрытыми дверцами фургона взятый с собой складной стул и уселся на него. Мастер отключил артефакт и отошел метров на десять. Все замерли: и охранники, и Зеехофер. Никто из них ни разу не видел работу ведуна, и каждый по-своему представлял, что же сейчас будет делать Терентьев. А он, вопреки ожиданиям, не бил в бубен и не скакал вокруг фургона, совершая шаманские обряды. Не размахивал амулетами, не активировал артефакты. Он даже не сотворил ни одного пасса, направляющего магические действия. Как сел на свой стул, так даже не пошевелился.

Но что-то происходило вокруг. Это чувствовали охранники, это чувствовал и сам Зеехофер. Повинуясь безотчётному побуждению, он отошел подальше, метров на пять. Потом еще подальше, и ещё. Наконец, оказавшись на таком расстоянии, где зудящее беспокойство уменьшилось до терпимого уровня, остановился. И тут фургон словно взорвался. Не было ни вспышки огня, ни рвущего уши грохота, но автомобиль в один миг разлетелся на мелкие кусочки.

Охранники забыли о своих обязанностях. Они вместе с нанимателем недоуменно глядели на то, как обломки, разлетевшись во все стороны на несколько метров, повисли в воздухе, образовав над землёй полусферу радиусом примерно в пять метров. В центре всё так же сидел на своём стуле ведун, а перед ним висело в воздухе тело девушки. Кусочки автомобиля начали двигаться вокруг Терентьева. Они кружились всё быстрее и быстрее, скрывая от зрителей то, что происходило внутри.

Терентьев не спешил начинать бой. Он хорошо помнил прошлый опыт, и попытался как можно точнее воспроизвести всё то, что уже однажды испытал, действуя по принципу: сработало раз, сработает и ещё раз. И стул поставил на том же примерно расстоянии до противника, и глаза прикрыл, сосредотачиваясь. Только огненную стену меж собой и тем, кто сидел сейчас там, в саркофаге, поставил заранее. Тихонько прощупал границы территории монстра и уже из-за щита потянулся вперёд, отыскивая засевшую в теле девушки Тварь.

Нематериальный враг — пакостная штука. Его не шандарахнуть лопатой, не долбануть ломом. Его и увидеть-то нельзя, только почувствовать. И от того, насколько хорошо чувствуешь, зависит и результат. В прошлый раз невидимый монстр сам рванулся навстречу. А в этот раз что-то не спешил.

Иван потянулся дальше, тычась наугад, выискивая невидимого врага в непроглядной тьме. Сделал виртуальный шаг, ещё один, и вдруг сообразил: сейчас, когда время в саркофаге вновь запущено, Тварь делает именно то, что собиралась с самого начала: жрёт. И понятно, что является её пищей. Допустить этого нельзя было ни в коем случае. И ведун рванулся куда-то вперёд.

Знал бы, что выйдет вот так — поставил бы стул поближе к фургону. А теперь сколько времени пройдёт, пока он доберётся до цели! Хотя есть ли здесь, в этом непонятном месте, расстояние — вопрос. И как течёт время, тоже неизвестно.

Огненный щит почему-то почти не освещал пространство. Пришлось просить Огонь, и спустя мгновение где-то наверху вспыхнул яркий шарик. И оказалось, что идти-то никуда не нужно, что саркофаг — вот он, рядом. И девочка внутри. Значит, монстр тоже рядом, и тоже внутри. Сидит и делает своё чёрное дело. А Огонь здесь бессилен, крышку с капсулы он снять не в состоянии. Может, у Пупса получится?

И едва Иван успел додумать эту мысль, как в капсулу врезался другой шарик, синий. Как уж там Пупс это сделал, разбираться сейчас времени не было, зато был результат. Вместо того, чтобы скинуть с капсулы прозрачную крышку, пупс разнёс всё сооружение вдребезги. Теперь девушка — вот она, бери и делай своё дело. Но как вынуть из неё Тварь? Не видно ни одной зацепочки. Нигде, ни с какой стороны не выглядывает хвостик, за который гадину можно вытащить наружу. Придётся следом за тварью лезть внутрь. А это вообще возможно?

Терентьев лихорадочно соображал: Тварь нематериальна. И пища её тоже нематериальна. Тогда, на кладбище, тела родителей успели истлеть, и монстр лишился убежища. Сейчас оно целёхонькое. И сделать можно лишь одно. По крайней мере, другого способа он не знает.

Иван открыл глаза. Перед ним в воздухе висело тело Катарины. Вокруг с бешеным свистом крутился купол, сложенный из каких-то обломков. Ни машины, ни саркофага видно не было. Он поднялся со стула, шагнул вперёд и, как давным-давно, в полусне, у голубца с угасающей лампадкой, коснулся лбом лба девушки. Теперь можно было двинуться дальше: коснуться её души.

Тварь, казалось, только этого и ждала. Теперь, обнаруженная и лишенная возможности сбежать, она кинулась в атаку. Но к этому егерь как раз-таки был готов. Словно сам собой развернулся огненный щит. Сложенная щепотью правая рука перечеркнула рванувшуюся навстречу морду твари огненными каплями. И каждая частичка Огня, теперь намного более сильного, чем в прошлый раз, прожигала монстра насквозь. Не было нужды расходовать столько сил. Попав точно в цель, огонь никуда не исчезал. Напротив, уничтожив свой участок, соединялся с другими каплями, постепенно заключая зверя в свитый из языков пламени кокон.

Оттуда, из огненного сгустка, раздался предсмертный тягостный вой, и всё закончилось. Сделавшее своё дело пламя втянулось обратно в источник. Но прежде, чем вынырнуть из транса, Иван сделал то же, что и в том странном сне: поделился с Катариной частичкой своей души. И так же, как и тогда, сперва ощутил укол в груди, и тут же в ответ пришло благодарное тепло.

Едва схватка завершилась, едва окончилось действие магических сил, как сверху дождём принялись валиться куски металла, осколки стекла, обрывки резины и кожи. Пупс подсуетился, раскинул над Иваном голубой зонтик. А потерявшую опору девушку егерь успел подхватить на руки, а потом просто усадил на свой стул.

Судя по всему, Катарина была не просто жива, а вполне здорова. Оставалось проверить одно: насколько сильные повреждения нанёс зверь Аномалии её внутренней сути. Но для начала её требовалось привести в чувство.

Мастер Зеехофер прибежал бегом, забыв обо всём: о солидности, о статусе, о чавкающей сырости под ногами. Подскочил к Терентьеву, поддерживающему девушку, обнял Катарину, прижал к груди, отстранил, оглядывая со стороны, и вновь притиснул к себе. Иван понимал: кучу времени человек мог лишь смотреть на дочь, да и то через стекло артефакта. А теперь получил возможность прикоснуться, не боясь навредить.

— Что с ней? — спросил мастер Терентьева, глядя снизу вверх.

— Что касается Аномалии, то Тварь, что подсадили в её тело, я уничтожил. Последствия, насколько мог, скомпенсировал. Думаю, в физическом плане она совершенно здорова. Вам бы показать дочь хорошему целителю. А я, пока она без сознания, сделать ничего не могу.

Зеехофер вскочил на ноги, готовый ехать, но тут же растерянно остановился:

— Господин Терентьев! Но мой фургон…

И впрямь: автомобиль словно пропустили через гигантскую мясорубку, тщательно измельчив на примерно равные части. А получившиеся кусочки равномерно рассыпали в круге диаметром примерно в десять метров.

— Н-да… — протянул Иван. — Ехать на нём теперь, пожалуй, проблематично. Но выход есть. Я прибыл сюда на арендованной машине. Могу вам её отдать.

— А как же вы сами?

— А меня слуга отвезёт. Вон он идёт.

Из лесу и впрямь вышел Некрас. Перед ним, придерживая левой рукой правую, хромал незнакомый мужчина в неплохой лесной экипировке. У слуги через плечо висело длинноствольное ружьё. В прошлой жизни Иван бы решил: снайперка. Но поскольку огнестрела в этом мире не случилось, то, выходит, ружьецо-то магическое! А как работает магия, он уже видел. Получалось, что пойманный слугой мужичок бродил по окрестным лесам с магическим ружьём! Подозрительно.

К этому времени охранники уже прекратили караулить и, убрав из рук оружие, подошли поближе к Терентьеву и Зеехоферу. Но, увидев процессию, вновь напряглись. А Зеехофер удивился.

— Зиновий Аркадьевич, — спросил он издалека, едва расстояние позволило говорить, не повышая голоса. — Что вы здесь делаете? Извольте объясниться!

— Кто это? — спросил егерь.

— Мой давний недоброжелатель, господин Трунов. Но я никому не говорил, куда собираюсь. Я не говорил даже о том, что вообще планирую куда-то уехать.

Тем временем, охранники зашевелились, принялись грамотно смещаться, чтобы, не мешая друг другу, контролировать всех остальных. Действовать при этом они старались незаметно. Но это для Зеехофера было незаметно, а Терентьев просёк тему на раз. Да и от бывшего убийцы скрыть подобные вещи — верх наивности.

Некрас рывком остановил своего пленника, спрятавшись за ним почти полностью, а на плечо его положил заряженный самострел. Охрана ожидаемо отвлеклась, и теперь уже Иван сделал пару бесшумных шагов, оказавшись за спиной у одного из охранников.

— Ну? Что вы мне ответите? — требовал Зеехофер?

Названный Зиновием Аркадьевичем злобно зыркал по сторонам. Особо удостоились его внимания до сих пор не пришедшая в себя Катарина и ведун. А слова мастера Зеехофера он и вовсе проигнорировал.

Пленник попытался было шагнуть в сторону, но крепкая рука слуги не дала ему даже пошевелиться.

— Стой, где стоишь! — велел Некрас, и Зиновий Аркадьевич вынужденно замер, то и дело поглядывая куда-то за спины Терентьеву и охранникам.

Разумеется, егерю хотелось обернуться. И, разумеется, он прекрасно понимал, что делать этого не следует. Напряжение нарастало. Наконец-то и Зеехофер почувствовал это. Закрутился на месте, не желая выпускать из рук дочь, и потому не имея возможности двинуться с места. И, наконец, где-то, не очень далеко, за спиной Терентьева раздался человеческий крик.

Егерь осклабился:

— Не будет подмоги, Зиновий Аркадьевич. Вели своим слугам успокоиться и не дёргаться.

— Вы думаете, это его слуги? — изумился Зеехофер.

— Уверен в этом.

— Но тогда получается, что рекомендация…

Обмен мнениями прервал визгливый крик господина Трунова:

— Убейте! — велел он слугам. — Убейте их всех!

Слуги-охранники схватились было за оружие, но у одного в горле вдруг возник арбалетный болт, а у другого под лопаткой нож. А потом Терентьев подошел к пленнику, глянул на него сверху вниз, отчего тот занервничал, заёрзал.

— Мерзкая душонка, — сказал ведун. — Липкая и вонючая. Аномалией тянет. Сам действовать побоялся, так слуг своих подставил. А ведь знал, что им не выжить. Стало быть, от свидетелей захотел избавиться. Ничего, в Разбойном приказе на княжьем артефакте всё расскажешь.

Он поднял кулачище, размером чуть ли не с голову Зиновия Аркадьевича. Тот даже присел от страха, даже голову в плечи втянул, ожидая незнамо чего. Но егерь просто опустил кулак ему на голову. Один не очень-то сильный удар, и паскудный человечек без чувств сложился меж Иваном и Некрасом.

— Я сбегаю, погляжу: кого там Байкал поймал, — сказал Полуянов и действительно, споро побежал по лугу.

Иван тоже решил ненадолго отлучиться.

— Вы побудьте здесь, господин Зеехофер, — сказал он, — я сейчас машину подгоню. Посадим в неё вашу дочь, и везите её к целителю. А с этими товарищами я сам разберусь. И с живыми, и с мёртвыми. В Разбойный приказ лично передам, с рук на руки. Чуть позже вас попросят показания дать о том, что сегодня произошло, а прочее — не ваша забота.

Минут через десять вернулись оба: и Терентьев с машиной, и слуга. Впереди себя Некрас гнал непонятного человека.

Видимая часть одежды нового пленника состояла из свободного не то плаща, не то мантии. Цвет, разумеется, чёрный. И тень от капюшона очень удачно скрывала лицо человека. Ивану сразу вспомнилась давешняя встреча в Селезнёво. Там тоже был некий гражданин в таком же балахоне. И точно так же под капюшоном не было видно лица. И точно так же от человека несло Аномалией — будто бы от монстра. Этого ощущения Иван забыть, наверное, не смог бы при всём желании.

Было и ещё одно ощущение, которое путало, сбивало с толку и откровенно пугало. Как ни старался, Терентьев не мог ощутить в человеке душу. Не то, чтобы оценить качество, но даже почувствовать. Словно бы её и вовсе нет. Прямо, как у столь памятных Тварей Аномалии.

Фигуре в плаще оставалось дойти не более полусотни метров, но Иван уже чувствовал: миром не разойтись. Он сгрёб в охапку Катрину, запихнул её в машину, утрамбовал туда же Зеехофера. Не сказал — велел:

— Уезжайте немедленно, если вам дороги жизни своя и дочери. Быстрее!

Напуганный мастер спорить не стал, он и без того уже понял, что дело пахнет керосином. Иван хотел было и Зиновия Аркадьевича отправить, но передумал. Во-первых, не факт, что этот фрукт не попытался бы прикончить Зеехофера по дороге. А во-вторых, процессия подошла уже слишком близко и времени на это не оставалось. Но Зиновий Аркадьевич и сам сообразил, что пора брать ноги в руки. Его хромота вдруг прошла, и он припустил следом за машиной. Не важно куда, главное — подальше от этого места.

Едва машина рванулась с места, как человек в балахоне повернул голову в её сторону. Ивану почудилось, что балахонщик глядит с неким сожалением: мол, самому бы пригодилось.

Потом оказалось, что пленник не особо-то и пленник. Конвоировавший его Некрас вдруг покачнулся и упал, а человек — или существо, выглядящее человеком — продемонстрировало свободные руки. Верхние конечности. Приблизилось и, остановившись метрах в трёх от егеря, начало говорить:

— Ты очень молод, ведун.

Голос был вполне человеческий. Без тех интонаций и обертонов, которые в прежнем мире так любили применятьв ужастиках при озвучке монстров. Возможно, и тело, если проверить, окажется человеческим. По крайней мере, в части пропорций и форм. Но человек без души жить не может. Даже у самого поганого преступника, которого неизвестно, как земля носит, душа имеется. Чёрная, искорёженная, смердящая, гноящаяся, но есть. А здесь — полнейшая пустота. А раз так, значит, не человек. Тварь. А с ними разговаривать бессмысленно. Их надо уничтожать. Как плохо, что на этот раз лом остался в Академии!

— Надо же, говорящая зверушка! — демонстративно удивился Иван.

Сделал шаг назад и принялся потихоньку обходить Тварь по кругу, стремясь занять выгодную позицию. Вернее, заставить противника подумать именно так. А на самом деле — немного потянуть время, пока Огонь старательно накачивает энергией стальные шарики пуль воздушника.

— Пытаешься бравадой прикрыть свой страх, ведун? — спросила Тварь. — У тебя плохо получается. Ты всё равно меня боишься.

Разумеется. Не боятся опасности лишь глупцы. Но разговаривать с Тварью егерь не собирался. Незачем препираться с тем существом, которое собираешься убить.

— Ты слаб, ты проиграешь, и тогда я выпью тебя и стану ещё сильнее.

Правая конечность Твари нырнула куда-то в складки балахона. Иван сунул руку за ворот кителя.

Несколько шагов спустя враг вытянул клинок. Не классический прямой меч, какой был у помещика Горбунова, а чуть изогнутый на арабский манер. Нечто среднее между мечом и саблей. Наверняка у этого оружия имелось своё название, но Иван его не знал, да и знание это сейчас помочь не могло, а потому было бесполезным.

Егерь в ответ вынул из кобуры воздушник.

— Ты разочаровал меня, ведун, — заявила Тварь и нанесла удар.

Меч свистнул наискосок, слева направо и сверху вниз. Скорее, для оценки противника, чем для поражения. Удар выглядел быстрым, но Иван просто шагнул назад, разрывая дистанцию, и тут же выстрелил. Отдачи он не почувствовал, а промахнуться с такого расстояния десантник просто не мог. Заряженный внутренним огнём ведуна шарик врезался в грудь Твари.

— Да гори ж ты синим пламенем! — непонятно зачем высказался Терентьев.

Куда конкретно попала пулька, какие нанесла повреждения, не было видно, но фигура в балахоне вдруг замерла, а секунду спустя вспыхнула. Из капюшона, из рукавов, из-под подола вырвались языки того самого синего пламени, словно бы кто-то включил газовую горелку. Спустя несколько секунд уже вполне обычным оранжевым огнём заполыхал балахон, и тут выяснилось, что даже бездушные твари способны чувствовать боль.

Существо закричало и рухнуло на колени, выронив оружие. Иван спокойно, словно в тире, добил магазин в проём капюшона, целясь примерно в то место, где у существа должны были быть глаза. Огонь тут же усилился, превратившись в столб синего пламени высотой в несколько метров.

От пылающей фигуры исходил нестерпимый жар. Егерь отступил ещё на несколько шагов, быстро поменял магазин в воздушнике и принялся ожидать завершения огненного шоу. Наконец, пламя опало. На земле осталась стоять на коленях человекоподобная фигура, совершенно чёрная. То ли обугленная, то ли закопчённая. Только не шел от неё тошнотворный запах горелого мяса, а по-прежнему несло всё той же Аномалией.

Внезапно чёрный провал рта на сгоревшем лице шевельнулся.

— Сегодня ты победил, — произнесла фигура. — Ты оказался сильнее, чем я ожидал. Но мы ещё встретимся, и тогда я тебя уничтожу.

Произнесла — и замолчала.

Налетел ветер, разметал покойника в пыль и разнёс, рассыпал эту пыль по сырой траве, оставив на месте погребального костра несколько бледно-золотистых шариков, размером точно с пульки от воздушника. Терентьев уже знал, что это за шарики. Черпанул горстью вместе с пеплом и горелой землёй и пошел, на ходу отсеивая сор и продувая добычу, в ту сторону, где несколько минут назад упал Некрас.

Тот уже и сам поднимался на ноги. Сделал несколько неуверенных шагов навстречу хозяину, покачнулся, но сумел устоять и, в конце концов, более-менее утвердился в вертикальном положении. Сделал знак Ивану: мол в порядке, не о чем беспокоиться. Егерь и сам чувствовал это. Конечно, до полного порядка было ещё далеко, но медицинская помощь явно не требовалась.

— Кто кричал?

— Девка. Этот, в балахоне, что-то ей сделал, она и закричала.

— Ясно, — кивнул Терентьев. — Вон там, где земля опалена, поищи вот такие шарики.

Иван продемонстрировал слуге ладонь, на которой среди мусора лежали пульки воздушника.

— Их там должно быть штуки три или четыре, не больше. А я пойду погляжу, что там и кто там.

Терентьев намеренно шёл не торопясь, по пути снаряжая опустевший магазин воздушника золотистыми орихалковыми пульками. Вышло шесть штук, чуть больше половины. Он убрал магазин в карман, и тут увидел, как впереди что-то шевелится.

Через мгновение воздушник уже находился в руке егеря. Он присел, оглядываясь по сторонам и, наконец, достаточно разглядев, объект своего интереса, улыбнулся. Встал во весь рост, убрал оружие и широкими шагами двинулся вперёд. Через два десятка метров и разглядывать не требовалось: Байкал. Умный пёсель ухватил за шиворот лежащего без чувств человека, надо думать, ту самую девушку, и упорно тащил её к хозяину. Видимо, был уверен, что если кто и может помочь, так это он.

Пёс разжал челюсти лишь тогда, когда девушка оказалась практически у ног Терентьева. Отступил в сторону, тяжело дыша, свесив на бок широкий розовый язык. Встряхнулся, забрызгав Ивана с головы до ног, и гавкнул: мол, он свою задачу выполнил, и теперь настал черёд хозяина спасать прекрасную деву.

Девушка была жива. Дышала неглубоко, но ровно. И Аномалии в ней не ощущалось. Но душа… она словно бы выцвела, истончилась, потускнела. И лицо поблекло, и кожа побледнела почти до прозрачности. У Катарины Зеехофер нежнейшая эфемерная субстанция, из которой состоит невидимая и неосязаемая суть каждого человека, была во многих местах изорвана, зияла прорехами. Конечно, со временем эти повреждения затянулись бы. Но смогло бы тело дожить до этого момента? Неизвестно. Вот и пришлось поделиться, одолжить чуток материала на латки. Пройдёт немного времени, и привнесённая частица души станет неотличимой от её собственной. День-два, максимум — неделя, и Катарина полностью поправится.

У той, что сейчас лежала на сырой траве перед Иваном, ткань души была в полном порядке: ни дырочки, ни даже царапинки. Но из неё словно бы выпили соки. Не все, не досуха, но того, что ещё оставалось, явно не хватало для поддержания жизни в теле. Девушка угасала, и ведун просто не знал, что ему сделать. Допустим, энергия у него есть. Но как передать её другому человеку? Да и не будет ли воспринята чужая Сила как враждебная? Не убьёт ли пациентку попытка лечения? Впрочем, если ничего не делать, она тоже умрёт. Так что есть смысл хотя бы попытаться. Как там делалось в тестовой машине? Загоняли энергию внутрь через каналы в руках?

Иван крепко взял девушку за руку и обратился мысленно к Огню, чтобы он попытался протолкнуть из ладони в ладонь хоть малую толику энергии. И очень удивился, когда это получилось. Егерь видел, как магическое пламя тоненькой струйкой текло в тело пациентки, растворяясь и пропадая где-то в глубине. И мало-помалу душа восстанавливалась, а вместе с ней возвращалась жизнь. Потребовалась не такая уж значительная по объёму «инъекция», чтобы девичьи щёчки порозовели, а ресницы затрепетали, знаменуя скорое возвращение сознания.

Наконец, глаза пострадавшей открылись.

— Где я? Что со мной? — слабым голосом вопросила она.

Вопросы не отличались оригинальностью.

— Сударыня, я предложил бы вам прежде всего подняться на ноги, — куртуазно произнёс Терентьев, подавая руку.

Девица ухватилась за неё, встала, огляделась и тут увидела рядом здоровенную собаку. Она завизжала и самым натуральным образом прыгнула Ивану на руки, обхватив его за шею.

— Байкал не кушает юных девиц, — с усилием отрывая от себя спасённую барышню, пытался объяснить Терентьев. — Он считает их невкусными. К тому же, от них может приключиться несварение желудка. А он ведёт здоровый образ жизни. Правильно я говорю, Байкалушка?

— Гав!

Едва оторванная от тела девица прыгнула обратно.

Пришлось повторять процедуру.

Наконец, барышня утвердилась на своих ногах. Поглядела на Ивана, на Байкала, на пикап, который успел подогнать Некрас, и заявила:

— Мы с вами были наедине и теперь как честный человек…

Терентьев поначалу решил, что ему послышалось и недоумённо переспросил:

— Чего?

— … должны на мне жениться! — закончила тираду девушка.

— Это с каких таких щей? — опешил Иван.

— Я ж говорю, — нетерпеливо повторила девица. — Мы с вами были наедине…

— И что, ваша честь подверглась нарушению? — скептически поинтересовался егерь.

— Именно так, — гордо вскинула голову девица, — и любой доктор это подтвердит.

К сожалению, барышня не врала, и это внезапное осложнение донельзя раздражало Терентьева. Плевать, на то, что девка едва не сыграла в ящик всего каких-нибудь десять минут назад. Требовать с неё благодарности в любой форме, хотя бы в словесной, Иван не собирался. Но такое беззастенчивое поведение, такой наглый и циничный расчёт требовал возмездия.

— У меня есть другое предложение, — произнес егерь холодно, тщательно не заметив попытки барышни взять его под руку. — Одно небольшое магическое воздействие, и всё у вас будет в целости. Как в десять лет. И вы не сможете более шантажировать мужчин своим якобы пострадавшим достоинством. Тем более, что у вас его нет, так же, как чести и совести. Наверное, напрасно я вас нынче спасал. Подохли бы, стражи Разбойного приказа списали бы вашу смерть на монстра — и дело в шляпе. Но ещё можно всё исправить.

Иван щелкнул пальцами, взмахнул руками, изображая некие фантастические фигуры, далёкие от реальных пассов. Но на девицу это произвело сногсшибательное действие.

— Не надо! Я… Я больше не буду! — завопила она, пытаясь отбежать от егеря как можно дальше, не теряя при этом возможностей для беседы.

— Разумеется, будете, — поморщился Терентьев. — Не со мной, так с другими. Видимо, это уже диагноз. Кстати, что вы вообще здесь делали? Место удалённое от дорог, от населённых пунктов, и ни один вменяемый человек, а тем более, барышня, добровольно сюда не поедет.

— Я не стану вам отвечать! — вдруг рассердилась девица.

— Так или иначе, а ответить придётся, — пожал плечами егерь. — Вон едет Разбойный приказ. Сейчас приставам и расскажете. И не дай Спаситель вам соврать, я найду способ вывести вас на чистую воду и ославить на всё княжество.

Барышня негодующе зыркнула на Терентьева и, почти достоверно изображая презрение и гнев, отвернулась. Напрасно она это сделала. Ей бы под ноги смотреть, а не нос к небу задирать. Она тут же запнулась о фрагмент автомобиля мастера Зеехофера и как шла, так и упала плашмя, не успев даже выставить перед собой рук. Попыталась призвать егеря на помощь, но тот и ухом не повёл.

До сих пор девица была грязна лишь в помыслах, стратегических целях и со спины. А теперь заимела ровный окрас решительно со всех сторон. К тому же, грязь, налипшая снаружи, сравнялась с грязью, изначально присутствовавшей внутри. Барышня помедлила, пытаясь определиться, как ей поступить: удариться в слёзы, закатить истерику или рухнуть в обморок. Но тут подкатили сразу три машины. Из одной вышли эксперты, вынули диковинного вида приборы и артефакты и принялись изучать местность. Из другой появились младшие служащие и тут же взяли в оборот Некраса и нерешительную барышню. А из третьей вылез старший дознаватель Колюкин. Оглядел замусоренный луг, выжженное пятно, чумазую девицу, слугу, собаку, пикапчик с регистрацией Селезнёвского уезда и тяжело вздохнул.

— Опять вы подкинули мне хлопот, — недовольно высказал Колюкин егерю. — С тех пор, как вы появились в столице, я ни разу ещё не выспался.

— Думаю, в ближайшем будущем времени на сон у вас останется ещё меньше, — посочувствовал ему Терентьев. — Давайте прогуляемся, пока ваши подчинённые работают, а я расскажу вам, что здесь происходило.

Он окликнул Байкала и неторопливо зашагал в сторону близкого леса. Пёс радостно бросился следом. Колюкин выругался про себя, и поспешил вдогонку.

Рассказ много времени не занял. В самом деле: если не расписывать подробности, а излагать лишь самую суть, то всё произошедшее можно уместить в десяток предложений.

— И что вы об этом думаете? — поинтересовался дознаватель.

Не сказать, чтобы он не мог провести анализ самостоятельно. Но послушать рассуждения непосредственного участника событий ему хотелось. К тому же этот участник уже не раз демонстрировал острый ум и нестандартный подход к делу.

— Здесь я вижу три крайне подозрительные фигуры, — принялся подводить итоги Терентьев. — Во-первых, это господин Трунов. По неизвестной мне причине этот гражданин явно питал недобрые чувства к Зеехоферу, и не просто так бродил вокруг с магическим ружьём. Наверняка ждал развития событий и прикидывал, как и откуда выстрелить. И если бы не мой слуга, обязательно бы это сделал. Во-вторых, человек, порекомендовавший Зеехоферу нанять для охраны слуг Трунова. Я надеюсь, мастер не успеет начать выяснять с ним отношения прежде, чем вы до него доберётесь. И, наконец, эта девица. Она появилась на лугу непонятным для меня образом и с непонятной целью. Пыталась совершенно глупым образом заставить меня на ней жениться, потом попробовала шантажировать. Ей явно хочется подобраться ко мне поближе, и я думаю, что кто-то ей отдал такой приказ.

— А тот человек в балахоне вам не показался подозрительным? — насмешливо спросил дознаватель.

— Нет, — не принял тона Иван. — И ваша ирония здесь неуместна. Он — враг, причём враг именно мой, и пришедший ради меня. Кстати, это не человек, а лишь Тварь Аномалии. Если хотите, можете по аналогии с другими называть его изменённым человеком. Его легко выявить, Аномалией от него несёт за версту. И кроме того — только не смейтесь — у него нет души.

Колюкин мало того, что не стал смеяться, но и вовсе сделался крайне серьёзным.

— Вы в этом уверены, Иван Силантьевич? — переспросил он.

— Абсолютно. И это наводит меня на очень тревожные мысли. Их бы князю доложить, это его уровень принятия решений.

— И что же это за мысли?

На этот раз в вопросе не было намёка на шутку. Сыщик даже не попытался улыбнуться.

— Человек не может жить без души. Для меня это аксиома, — начал Терентьев. — Соответственно, нет души — не человек. Сегодня, не дольше часа назад, я был свидетелем того, как девушка, пусть не лишенная души, но неким неизвестным мне способом оставшаяся почти без душевных сил, умирала. И лишь моё своевременное вмешательство удержало её на этом свете. Отсюда я делаю вывод: Аномалия высасывает из людей души. Именно поэтому находиться на её территории без защитного амулета невозможно.

— Очень интересно, — без тени насмешки прокомментировал Колюкин. — Это всё?

— Не совсем. Для какой-то цели Аномалия или некие существа, стоящие за ней, похищают человеческие души. По моему мнению, одно это делает присутствие Аномалии на землях княжества совершенно неприемлемым. Аномалии нужно уничтожать, искоренять. Чтобы даже духу их не осталось, поскольку изменённые Твари по своей натуре противны жизненной сути нашего мира, и преодоление этого противоречия невозможно. Или — или. С ними можно лишь вести войну на уничтожение.

— Но ведь части тел Тварей используются в алхимии, позволяя добиваться головокружительных результатов.

— Да. Но платить за это приходится человеческими жизнями. Жизнями княжьих подданных. Так что это, как ни крути, кровавые деньги.

— А ваш мёд? — вдруг спросил дознаватель. — Он ведь тоже добывается из растений Аномалии.

— Не думаю, — возразил Иван. — Видимо, вы никогда не ходили в Аномалию. Там нет цветов и, соответственно, нет пыльцы, которую пчёлы могут собрать. Вы в курсе покушения на меня с использованием некоего амулета, ускоряющего течение времени?

— Да, я слышал об этом, — кивнул Колюкин.

— Пчелиная семья, делающая этот мёд, появилась как побочный результат этого покушения. У меня было шесть ульев. Пять рассыпались в труху, в, а шестом пчёлы неизвестным способом мутировали. И в результате этой мутации князь попробовал тот самый мёд.

— Что ж, — произнёс дознаватель после некоторого размышления, — я передам князю ваши слова. Но за последствия не ручаюсь. Волков бывает горяч и на руку скор. А отменять собственные решения ему не по статусу, это случалось на моей памяти всего два раза.

Хозяин со слугой сидели в пикапчике на обочине ведущего в столицу тракта. На заднем диване шумно сопел Байкал, прислушиваясь к разговору людей.

— Скажи, Некрас, у тебя после встречи с тем, в балахоне, всё в порядке? — ненавязчиво поинтересовался Иван.

— Вроде, всё, — подумав, ответил тот. — Сперва он вроде сунулся — как тогда, в Аномалии — душу вынать. Но я теперь амулет от этого дела разве что в бане снимаю. Так что помог он продержаться до времени. А потом и печать клятвы сработала. Как полыхнула огнём! У меня грудь до сих пор печёт, и того типа ожгло неслабо. Он отшатнулся и меня отпустил. Только всё одно силы много успел вытянуть. Так, что я уж и стоять не мог, не то, что идти. Ноги сами подкосились. Но ничего, отлежался. Как у демона балахон огнём взялся, так мне и вовсе полегчало.

Некрас помолчал, что-то соображая, потом добавил:

— Если бы ты его не уработал, мне бы конец пришел. Ни амулет, ничего бы не помогло. Я ведь и не помню себя с того момента, как эту Тварь увидел. Как шел, что делал — ничего не помню. Вновь себя осознал с того момента, как на груди руны вспыхнули. А иначе страшно даже представить, что натворить мог.

— Считай, тебе повезло, — покивал Иван. — Нам обоим повезло. Я ведь тоже с подобными Тварями дела прежде не имел. Хорошо, средство против него нашлось.

— Да!

Некрас вскинулся, сунул руку в карман и вынул тщательно свёрнутый бумажный пакетик.

— Вот!

Он развернул пакет и продемонстрировал хозяину четыре бледно-золотистых шарика.

— Нашел на указанном месте, в самой серёдке. Надо же: такой жар стоял, что земля на полметра вглубь выгорела, а они даже чуточку не подплавились.

— Терентьев поглядел на слугу серьёзно:

— Знаешь, поди, что это такое?

— Как не знать! Правда, слыхать — слыхал, а видеть не приходилось. А теперь вот сподобился и в руках подержать.

— Вот и возьми себе. Не ради богатства, а ради защиты себя и людей моих. От аномальных Тварей это, пожалуй, самое сильное оружие. Сильнее подействует, если только я эти пульки лично в Тварь запущу. Три штучки в свой воздушник заряди на всякий случай, а одну снеси в Селезнёвку к мастеру Вострякову. Если мастер что для меня тебе передаст, забери. А будет спрашивать, где пульку добыл — на меня кивай. Мол, твоё дело маленькое: взять и доставить.

— Сделаю, — кивнул Некрас.

— Вот, собственно, и всё, — закончил инструкции Терентьев, — давай прощаться. Как раз машина за мной прибыла. Не знаю, что там станется впереди, но будь поосторожней. Я встречал в Селезнёво подобную Тварь. Может, эту самую, а, может, и какую другую. Знаешь что, дай-ка мне эти три шарика, а себе возьми вот это.

Иван вынул из кармана магазин воздушника с шестью пульками.

— У меня и другие средства против монстров имеются. Тот же лом, например. А у тебя пусть побольше шансов на выживание будет. Может, получится — на зимние праздники вырвусь на денёк-другой. А пока с утра до вечера не продохнуть.

Егерь обернулся назад, потянулся к собачьему косматому боку, почесал, похлопал:

— Не кручинься, Байкалушка. Как обещал, по весне вернусь.

Собакен дёрнулся было к хозяйской руке, но Иван уже вышел из пикапчика. Махнул рукой и пересел в другую машину. Битвы битвами, Аномалии Аномалиями, а сегодня было ещё одно дело. Важное, неотложное.

Розенкранц, видимо, ждал у входа. Едва Иван постучал, как дверь распахнулась. Маг с почтительным поклоном пропустил гостя в дом и, небрежным жестом заперев замки, повёл Терентьева на кухню, к травам и горшкам. Все компоненты уже были приготовлены и аккуратно разложены на столе. Кастрюлька, та же самая, стояла на плите, а рядом с ней — ведро чистейшей родниковой воды.

Но как бы там ни было, приготовление отвара с полным соблюдением технологии заняло всё те же полтора часа. Потом — заговор, изрядно подъевший силы. Наконец, Иван поставил готовое зелье на стол и устало выдохнул:

— Готово.

И прежде, чем Розенкранц выставит лекаря и займётся своими ногами — для этого ему помощь студента не нужна — быстро сказал:

— Дементий Карлович, можно вопрос?

Учитель внимательно посмотрел на ведуна и разрешил:

— Спрашивайте.

— Мне бы хотелось, — начал Иван, — более интенсивно тренировать каналы, не пользуясь полигонами. Я понимаю, что принципиальная возможность есть: гонять энергию из руки в руку. Но у меня не получается. Что может быть не так?

Вместо ответа Розенкранц долго и внимательно разглядывал студента. Даже обошел его кругом. Потом ещё какое-то время размышлял, наморщив лоб. Потом хлопнул по этому лбу ладонью и задал встречный вопрос:

— У вас два источника?

— Ну да, — как само собой разумеющееся подтвердил Терентьев. — Но ни в вашей тетради, ни в учебнике я ни слова не нашел на этот счёт.

— Разумеется, — хмыкнул Розенкранц. — Это сочетание встречается слишком редко, чтобы тратить время на сочинение лишнего параграфа в учебник. Во сто раз реже, чем ведуны. А тренироваться просто. Сложите ладони, направьте поток Силы, а после разведите руки на такое расстояние, чтобы запустилась передача. Преобразование энергии прямо в каналах невозможно, нужно дать источникам время и место для этого. И будьте умеренны и осторожны. Пять минут упражнений, после час отдыха. Иначе спалите каналы, и ваши источники разом станут бесполезными. Повреждения каналов не лечатся.

— Спасибо, Дементий Карлович, — поклонился Иван. — С вашего позволения, пойду пробовать.

— Идите, идите, — усмехнулся маг. — По правде говоря, мне тоже есть, чем заняться.

Егерь распрощался и почти бегом направился к себе. Заперся в комнате, зажег свет, задёрнул занавески, уселся на табурет. Сложил перед собой ладони, осторожно послал справа налево энергию. Она ожидаемо упёрлась. Тогда Терентьев принялся потихоньку раздвигать ладони. И едва они разошлись сантиметров на двадцать, как процесс пошел.

Меж ладонями словно бы зажглась радуга. Из правой выходил голубой луч, постепенно, затейливыми переходами, превращаясь в оранжевый и уходя в левую. Это было красиво. Переходы цвета не замерли статично, а постоянно менялись, плыли. Картина превращения энергии притягивала, завораживала, отдаваясь где-то в груди чувством покоя и умиротворения.

Как ни был Иван поглощён процессом, но время засёк. Выдержал допустимые пять минут и остановил процесс. Энергетическая связь погасла. Он прислушался к себе: руки слегка саднило изнутри, но и только. Ничего страшного, вполне терпимо.

Терентьев прикинул: если выждать час, то как раз получится перед сном ещё раз потренироваться. А чтобы зря время не терять, можно выпить чаю и почитать теорию.

Через пару дней Иван, как обычно, засел в библиотеке. Трактат Розенкранца изобиловал неизвестными терминами, и порою для того, чтобы хоть приблизительно понимать смысл абзаца, приходилось прежде изучить с десяток новых слов. В очередном параграфе абзацев было много, и список неизвестных терминов растянулся на две страницы мелким почерком.

Копаться в словарях — занятие не самое приятное, и растягивать его на несколько вечеров Терентьев не собирался. Сидел до упора, пока заведующая, милейшая старушка Станислава Лукинична Квочкина, не начала всерьёз выгонять припозднившегося студента. Егерь с тоской поглядел на недобитый список, от которого осталось ещё целая половина листа, со скрипом поднялся из-за стола. Складывая на стойку стопку книг, взглянул, наконец, на часы. Ужин! Он совсем про него забыл!

Впору было сломя голову мчаться в столовую, пока в ней можно урвать хоть пару пирожков. Но Станислава Лукинична не зря слыла среди студентов и персонала дамой обстоятельной, а в том, что касается библиотечных порядков, непреклонной и беспощадной. Она проверила каждый том на предмет сохранности, поставила отметку о возврате и лишь тогда соизволила отпустить свою жертву.

Бежать Ивану было не по статусу: всё же серьёзный взрослый мужчина, а не какой-то там школяр. Но даже если бы он наплевал на приличия и пустился бегом, это бы ничего не спасло. Уже издали Терентьев увидел у дверей столовой женскую фигурку, отчаянно жестикулирующую и, по-видимому, пытающуюся уговорить столовских на малюсенькое снисхождение. Разумеется, девушке ничего не светило, но вдруг ей удастся уломать бессердечных столовских работников, а ему — удачно упасть ей на хвост!

Егерь прибавил ходу. Чем ближе он подходил, тем отчётливей понимал: бесполезно. Но скорости всё же не снижал, надеясь непонятно на что. Он уже был в каких-то десяти метрах от цели, когда в двери громко лязгнул засов, разрушая все надежды незнакомки на хотя бы скромный ужин. Девушка поникла, повернулась. В свете фонаря Иван её узнал и тут же окликнул:.

— Маша!

Та подняла голову, разглядела почти сливающегося с тенями Терентьева.

— Иван? Ты что здесь делаешь?

— Примерно то же, что и ты, — усмехнулся егерь. — И с тем же успехом. Только что в двери подолбиться не успел.

— Ясно, — печально констатировала она. — Значит, до завтрака придётся ходить голодной.

Но тут она вспомнила пасеку, потом ходившие по Академии слухи о Терентьеве и на всякий случай спросила:

— Скажи, у тебя ничего нет в стратегических запасах?

— Разумеется, есть, — подтвердил Иван Машины надежды. — Армейский сухой паёк. Штука не слишком вкусная, зато питательная.

Маша с надеждой взглянула на Терентьева, но прямо попросить не могла: мешали воспитание, приличия и откуда-то взявшаяся гордость. Но егерь не был такой уж бесчувственной деревяшкой, какой считали его все девочки Академии кроме Маши да, пожалуй, Власты Решетниковой.

— Если ты не побрезгуешь, могу предложить тебе половину. Больше тебе всё равно не одолеть за один раз. А если не боишься, приглашаю на ужин. От меня — роскошное меню из солдатского пайка и горячего крепкого чая.

Иван сделал паузу и добавил:

— С тем самым мёдом.

Предложение было из разряда «хочется и колется». Гораздо приятнее было бы не давиться сухомяткой в комнате на четверых, а культурно поужинать в гораздо более приватной обстановке. Один только чай с мёдом заранее вызывал слюноотделение. Правда, для этого существовало известное препятствие.

— Но ведь посещение общежития для мальчиков запрещено! — возразила Маша. — И вообще это непристойно.

— Можешь не сомневаться: тебя никто не увидит, — разбил девичьи доводы Терентьев. — Если, конечно, ты способна влезть в окно. А что касается пристойности, то могу пообещать, что покушаться на твои честь и достоинство не стану.

— Но кто-нибудь может заметить, как я залезаю! — продолжала сопротивляться Повилихина.

— А мы им не позволим.

Егерь ненадолго ушел в себя, словно бы прямо так, стоя, упал в медитацию. А потом что-то прохладное обволокло Машу со всех сторон. Она подняла руку, и не смогла различить её очертаний.

— Что это? — с некоторой опаской спросила она.

— Маскировка, — подтвердил очевидное Терентьев. — Ты ведь знаешь, где моё окно?

— Знаю, — кивнула Маша.

Она и мимо ходила, и даже несколько раз стояла поодаль, глядя на занавески за стеклом. И представляла… Всякое, в общем, представляла.

— Тогда иди туда и жди. Я изнутри окно открою, а ты залезешь.

Операция прошла как по маслу. Правда, в юбке лазать в окно не слишком удобно. Но эти неудобства быстро перекрылись неожиданным уютом небольшой комнаты, сытным, хотя и не слишком вкусным, ужином и, наконец, горячим чаем.

— А мёд? — спросила Маша, уже согревшаяся, наевшаяся и несколько разомлевшая от всего этого.

— Один момент.

Иван вынул из шкафа знакомого вида туесок, открыл и предложил девушке тонкую палочку. Сам взял такую же и продемонстрировал, как нужно употреблять продукт.

На какое-то время все разговоры прекратились. И хозяин, и гостья пили чай, наслаждаясь мёдом.

— Удалась ли прогулка в прошлые выходные? — спросила Маша, покончив со вкуснятиной.

— Как тебе сказать? — пожал плечами Терентьев, припоминая недавние события на лугу. — Главная цель была достигнута. Правда, кое-кому мои действия пришлись не по нраву, но этим господам недостало убедительности, чтобы настоять на своём.

Маша, расшифровав сообщение и чуток подумав, спросила ещё:

— Господа — это примерно такие же, как в лавке «Волков-связь»?

— О, нет, — абсолютно искренне и, главное, правдиво заявил егерь. — На этот раз не было ни одного наёмного убийцы.

— Что ж, это радует, — согласилась Повилихина и решила больше не уточнять.

Потому что и без того было ясно: если несогласные люди убийц не нанимали, стало быть явились лично. Но поскольку переубедить их удалось, значит, Разбойный приказ не остался без работы.

— А в следующие выходные ты снова собираешься гулять? — поинтересовалась девушка.

— Исключительно по центру столицы, — не стал таиться Иван. — У меня есть одно обязательное дело: примерка костюма для княжеского бала. А после этого я совершенно свободен. Разумеется, возможны внезапные обстоятельства. Например, срочный вызов к самому князю. И сразу хочу предупредить, что неприятные граждане тоже возможны. Не то, чтобы они обязательно должны появиться. Но в последние недели они возникают на моём пути с удручающей регулярностью.

— Знаешь, — чуть подумав, сказала Маша, — у меня на это воскресенье тоже имеется лишь одно дело. Оно тоже связано с примеркой и тоже в центре Волкова. Можно прогуляться с примерки на примерку, а после — куда захочется. Например, заглянуть в кофейню.

— И взять кофе с пирожными, — улыбнулся Иван. — А как же нехорошие антисоциальные господа?

— Меня они не испугают, — заявила Маша. — Если ты помнишь, я в Аномалию ходить не боялась. Что мне какие-то там нехорошие люди!

И, окончательно осмелев, чуть приподняла подол юбки, демонстрируя пристёгнутую поверх чулка потайную кобуру с воздушником.

— Да ты вооружена и очень опасна! — без тени насмешки заметил Иван. — Тогда идём. Две примерки, и кофейня с пирожными. На мой взгляд, неплохая программа.

Терентьев наклонил голову, внимательно присмотрелся к своей гостье, вызвав у неё некоторое смущение и даже лёгкий румянец.

— У тебя новые серёжки? — спросил он, закончив осмотр. — Интересная форма. Тебе идёт.

Противный румянец развился, усилился и распространился почти на всё лицо.

— Правда? — недоверчиво переспросила Маша.

— Абсолютная, — заверил её Иван. — Я никогда не лгу детям и молодым девушкам.

— Стало быть, старым девам ты можешь и соврать, — улыбнулась молодая девушка.

— Разумеется. Особенно в том, что касается их внешности. Ведь если я скажу правду, меня могут избить зонтиком! И Разбойный приказ посчитает это справедливым.

Маша звонко рассмеялась и тут же спохватилась:

— Ой, мы тут с тобой болтаем, а в других комнатах нас не услышат?

— Ни единого словечка. Даже если станут подслушивать под дверью.

— Ну тогда ладно, — успокоилась девушка, — Но мне, наверное, уже пора. Меня не увидят вылезающей из окна?

— Нет.

Иван снова ненадолго погрузился в медитацию, и вновь Машу обволокла прохладная пелена.

— Ну вот, — Иван открыл окно. — Можешь отправляться к себе. А что ты скажешь подружкам на вопрос «где была»?

— Скажу честно: была в гостях, пила чай.

— Они спросят: у кого была, с кем пила. И не отступятся, пока не выпытают.

— Точно!

Маша пригорюнилась.

— Ничего, я сумею помочь твоему горю, — успокоил её Иван. — Вот, держи.

Он сунул ей в руки коробку с армейским сухпаем.

— Как придёшь в комнату, первым делом выложи на стол, и все вопросы разом исчезнут.

Маша немного подумала и вновь рассмеялась:

— Точно! Они решат, что я гоняла чаи с нашим кастеляном. Спасибо!

Ей захотелось поцеловать парня хотя бы в щёчку, но она после недолгих колебаний так и не решилась: воспитание победило. Девушка вылезла в окно и направилась к женскому общежитию третьего курса.

Дождь начался ещё с вечера — осенний, занудный. Вроде бы, не сильный, но стоит подольше пробыть на улице, и одежда оказывается отвратительно сырой. Самый лучший зонтик может разве что слегка отсрочить отсыревание. Поэтому Маша, увидав у ворот Академии ожидающий седоков автомобиль, обрадовалась, разве что в ладоши хлопать не стала:

— Как хорошо! Погода сегодня совершенно не годится для прогулок.

— Но мы ведь не на прогулку собрались — поддел её Терентьев.

— Неважно. Главное — ни сверху, ни снизу, ни с боков — нигде не будет этой противной холодной мороси.

— Нет плохой погоды, есть неподходящая одежда, — намекнул Иван.

— Вот если бы мы собрались прогуляться в Аномалию, — парировала Маша, — не сомневайся: я оделась бы совершенно иначе. Но в центре Волкова, боюсь, на меня посмотрели бы как на изменённого вепря.

— Совсем одичали в центре Волкова, — сокрушенно покивал егерь.

Он помог спутнице сесть в машину и уселся сам.

— Куда едем? — спросил водитель.

— Вы ведь слышали, — ответил Терентьев, — в центр Волкова, народ пугать.

— Добрый день, госпожа Повилихина! — поприветствовал господин Зеехофер вошедшую в мастерскую барышню. — Для вашей примерки всё готово. О-о, вы сегодня не одна! Пусть ваш сопровождающий подождет здесь. Чай? Кофе?

— Чай, пожалуйста, — пропыхтел егерь, сражаясь с зонтом.

Эта здоровенная штуковина никак не хотела закрываться. Был бы у него сертификат мага, зонт можно было бы просто выбросить: Пупс запросто способен заменить эту громоздкую архаичную конструкцию. Но пока что колдовать ему нельзя: закон такой. А Маша право применять магию имеет, но вот бороться с дождём, видимо, не умеет. Где тут справедливость?

Наконец, зонт сложился и занял место в специальной корзине. Иван разогнулся, шагнул к Маше.

— Иван Силантьевич! — С радостной улыбкой поспешил навстречу господин Зеехофер. — Вы, как я понимаю, тоже на примерку. К сожалению, кому-то из вас придётся подождать.

— Мы будем ждать по очереди, — улыбнулся Терентьев. — Я готов поскучать первым.

— Думаю, скучать вам не придётся. — в свою очередь улыбнулся Зеехофер.

Быстрыми шагами он подошел к двери, ведущей в личные покои, приоткрыл её и крикнул куда-то внутрь: — Катарина!

Спустя минуту в просторную переднюю комнату ателье вошла изумительно красивая девушка. Прежде Терентьев видел её лишь через стёкла хроностата, и был тогда искренне восхищён. Сейчас же, когда меловую бледность лица сменили живые краски, когда тело не лежало в артефактном гробу, а естественным образом двигалось, эпитет можно было подобрать лишь один: неотразимость. Довершал образ тщательно и со вкусом подобранный наряд. Не иначе, как мастер Зеехофер лично руку приложил.

Маша тут же взяла Терентьева под руку и нахмурилась. Нахмурилась и Катарина. В глазах обеих сверкнули молнии. Меж барышнями началась молчаливая, суровая и бескомпромиссная война взглядов.

К счастью, Зеехофер быстро сориентировался.

— Катарина, — обратился он к дочери, — угости господина Терентьева чаем. А вас, госпожа Повилихина, я прошу пройти вот сюда.

Мастер деликатно взял клиентку за руку и мягко увлёк её в примерочную, оставляя дочь наедине с ведуном.

— Здравствуйте, господин Терентьев, — тепло произнесла Катарина. — Вы действительно хотите чай?

— Совершенно верно, — согласился Иван. — Сегодня на улице довольно промозгло, и только чашка чая может уберечь неосторожного путника от превращения в тварь дрожащую.

Услышав о твари, девушка едва заметно вздрогнула, но голос её остался всё таким же приветливым:

— В таком случае, вам придется немного побыть одному.

— Если немного — я согласен, — улыбнулся егерь.

— Я постараюсь обернуться побыстрее.

Катарина убежала, а Иван опустился в кресло. Ситуация его несколько напрягла, а что с ней делать он не знал. В кои-то веки опыт прошлой жизни не мог ему ничем помочь. Не пользовался простой егерь успехом у женщин. Не соперничали, не дрались из-за него девчонки. А ведь впереди княжий бал, и на нём будет ещё как минимум пара десятков претенденток. Какой кошмар! И после всего этого придётся выбирать из множества девиц, страстно желающих замуж за графа, одну. И тут уже нужно будет не прогадать, чтобы не было мучительно больно всю оставшуюся жизнь.

Только сейчас Терентьев сообразил, на что подписал его князь. Вот интриган! С него ведь станется объявить о грядущем выборе невесты в самом начале бала, да ещё и громогласно, во всеуслышанье. То-то веселье начнётся! И никуда не денешься, придётся хоть кого-то да назвать. А не то Волков навяжет в жёны ту, что ему выгодна будет, а его, Терентьева, интересы пустит побоку. И ведь не возмутишься, сам согласился на этот цирк.

Сумбурные мысли прервал тихий скрип двери: вернулась Катарина. Легко ступая, подошла, водрузила на столик сервированный к чаю поднос. Изящным движением наполнила чашку крепким чаем и поставила её перед гостем. Пододвинула ближе блюдо с пирожными, розетку с мёдом, оглядела получившийся натюрморт и, не зная, что ещё можно сделать, присела на рядом стоящий диван.

Иван осторожно взял чашку за тонкую хрупкую ручку, поднес к лицу, принюхался, отпил пробный глоток. Резюмировал:

— Прекрасный чай.

— Я старалась, — смущённо улыбнулась девушка. — Попробуйте мёд. Удивительный, невообразимый вкус. Купить невозможно, даже за очень большие деньги. Нам достался от самого князя в качестве оплаты за срочность заказа.

Егерь несколько опешил. Понятно, откуда у Волкова этот мёд: наверняка Бахметьев презентовал, чтобы убедить в ценности своего нового поставщика. Но такая ситуация, чтобы его потчевали собственным мёдом как особым сверхредким суперделикатесом, ставила в ступор. Отъедать у людей то, чем он у себя в комнате чуть ли не каждый день на ужин лакомится, как-то неправильно. Это всё равно, что если бы ему предлагали крошечную канапушку с красной икрой в то время, когда у него дома стоит полная трёхлитровая банка. С другой стороны, его угощают от чистого сердца, делятся лучшим, и обижать хозяев, а особенно хозяйку, не хочется.

Иван взял лучинку из отдельного стаканчика и, как обычно делал, обмакнул в лакомство и сунул в рот. Чуть прижмурился, показывая, что вполне оценил угощение, и запил чаем. Только тогда он заметил удивлённые глаза Катарины и сообразил: спалился. Откуда, скажите, простой студент из отдалённого уезда может знать, как правильно употреблять редчайший и ценнейший продукт?

— Вы уже пробовали такой мёд? — не удержалась от вопроса девушка.

— Да, приходилось, — вынужденно признался Терентьев.

— Ну вот, — расстроилась Катарина, — а я надеялась поразить вас диковиной, которой и в столице-то не сыщешь.

— И тем не менее, я получил огромное удовольствие, — постарался утешить её Иван. — Этот мёд и впрямь крайне сложно раздобыть. Мне говорили, что иные богатейшие люди княжества за крохотную баночку готовы решительно на всё. А теперь я с вашего позволения попробую пирожные.

— Конечно! — воскликнула хозяйка. — Угощайтесь, господин Терентьев!

И, сложив руки на коленях, замерла. Так и сидела изваянием, то опуская глаза, то сосредоточенно глядя, как Иван поглощает пирожное. А он не торопился, стараясь соблюдать приличия и отламывать крошечной ложечкой малюсенькие кусочки. А иначе одного пирожного хватило бы на два-три укуса.

Наконец, Иван покончил с десертом, отставил чашку в сторону.

— Ещё чаю? — тут же осведомилась Катарина.

— Нет, спасибо, — качнул головой Терентьев, — достаточно.

И взглянул на сидящую рядом девушку.

Иван не слишком разбирался в этикетах, но по его мнению, сейчас должна была начаться лёгкая непринуждённая беседа с целью развлечь гостя. Но Катарина явно нервничала и то делала движение навстречу, набирая при этом в грудь воздуха, то, напротив, отстранялась и вновь принималась изучать отсветы ламп на столешнице. Наступила тягостная пауза. Она затянулась сверх меры, становясь уже неприличной, и егерю пришлось взять разговор на себя:

— Как вы себя чувствуете, госпожа Зеехофер?

— Уже неплохо, господин Терентьев, — ответила девушка. — Первые дни я была слаба настолько, что едва могла подняться на ноги. Но сейчас, как видите, всё стало намного лучше.

— Я рад, — кивнул Иван. — Всегда приятно видеть, что твои труды в конечном итоге принесли ожидаемые плоды.

— Да, я очень благодарна вам, господин Терентьев.

Катарина произнесла обязательную фразу и вновь опустила глаза. Егерь внимательно наблюдал за ней, не зная, стоит ли пытаться продолжать разговор. Но тут девушка, очевидно, решилась. В очередной раз глубоко вдохнув, она подалась телом к Терентьеву:

— Иван Силантьевич, прошу, выслушайте меня. Я не в силах дольше удерживать в себе пережитое, и одновременно не могу ни с кем поделиться. Но вы… мне кажется, вы сможете понять. Вы мне спасли не только жизнь, но и нечто намного более важное. И кому как не вам я могу доверить свою историю!

Иван кивнул, показывая, что готов слушать. Катарина соединила пальцы в замок, нервным жестом прижала их к груди, устремила взгляд куда-то в сторону и начала рассказывать. Сперва медленно и монотонно, словно перебарывая себя, а после всё быстрее и эмоциональней.

— Я провела в своём склепе более года. Для тела и вправду не прошло и секунды. Но я сама, моя душа… это совсем не сладкий сон в своей постели. Это тягостное ощущение пустоты. Это страстное желание очнуться, вырваться из трясины вневременья и при этом неспособность даже пошевелиться. У меня не было возможности размышлять, лишь эмоции остались мне подвластны. И я держалась изо всех сил, чтобы не впасть в панику. Отец обещал найти способ спасения, и я ему верила. Старалась верить. Но всё время ощущала присутствие совсем рядом страшной угрозы.

Катарина прервалась. Испытующе взглянула на Терентьева, убедилась, что он внимательно её слушает, и лишь после этого продолжила:

— Я знала, понимала, что со мной произошло, что каким-то способом в моё тело подсадили страшного монстра. Конечно, отец принял необходимые по его мнению меры. Хроностатические артефакты лишили хищника возможности действовать, но я чувствовала, что он рядом, что он голоден и ждет лишь момента, когда время вновь начнёт движение, чтобы напасть. Но ещё страшнее оказалось понимание того, что я ничего не могла противопоставить Твари. Что я — просто жертва.

Рассказывая, девушка отчасти успокоилась. Налила себе чая, выпила почти залпом, не слишком обращая внимание на вкус и аромат.

— Вы простите, что я выплеснула свои переживания на вас, но я боюсь не выдержать и однажды рассказать о них отцу. Понимаете, он делал всё, что мог для моего спасения, и не его вина в том, что к концу года, проведённого в заточении, я лишь каким-то чудом удерживалась на грани безумия.

— Понимаю, — решился вставить слово Терентьев.

— Как хорошо! — мечтательно произнесла Катарина. — Как хорошо знать, что тебя действительно понимают. Иначе какой смысл всё это рассказывать?

— Наверное, чтобы в самом деле не сойти с ума, — серьёзно заметил егерь. — Но ведь вы рассказали не всё.

— Да… — вновь опустила глаза девушка. — Осталось ещё немного. Когда время вновь начало двигаться, я сразу это почувствовала. Понемногу, по кусочку Мир начал проявляться. Глаза мои были закрыты, я не могла видеть происходящего вокруг, но возникли звуки, появились запахи. И та Тварь, она тоже освободилась и принялась действовать. Это не физическая боль, это совсем иное. Это — чувствовать, что душа твоя разрывается в клочья, а ты заперта в своём теле и не в силах даже убежать. И понимать, что придётся пережить всё до конца, пока последняя крошечная частица души не будет пожрана мерзкой гадиной.

Катарина невольно передёрнула плечами.

— Да, именно мерзкой. К счастью, она немногое успела натворить, потому что пришли вы. И тогда ей сразу стало не до меня. Когда вы начали действовать, окружавшая меня тьма отчасти рассеялась. По крайней мере, вас я видела отчётливо, прямо, как сейчас. Вы были прекрасны! Могучий рыцарь в огненной броне, с мечом в руках — конечно же, тоже огненным. Тварь испугалась, попыталась спрятаться, но теперь она, как и я недавно, не в силах была сбежать. Лишь укрывалась во тьме, желая избежать возмездия. Как я торжествовала, чувствуя её страх перед вами! А потом вы одним взмахом руки включили свет. Твари больше негде было спрятаться, и тогда я увидела её. Я никогда в жизни не встречала существа более отвратительного. Пауки, жабы, змеи, даже слизни — просто милые зверушки по сравнению с ней. И тем сильнее была моя радость, когда я видела и чувствовала, как умирает монстр и одновременно умирает страх, непрерывно терзавший меня на протяжении года. Вы не представляете, какое счастье я испытала, услышав предсмертный визг Твари. А потом… потом что-то укрыло меня, и сразу наступил покой. Словно бы отец укрыл меня одеялом, словно бы мама положила прохладную ладонь на лоб. И всё, что со мной происходило, сразу отодвинулось, подёрнулось туманной дымкой. Словно бы и Тварь, и страхи, и весь пережитый ужас — всё было не взаправду. И я, наконец-то, уснула. Первый раз за последний год.

Закончив свою исповедь, девушка умолкла.

— Вы много пережили, это так, — сказал, помолчав, Терентьев. — Не знаю, как сложится ваша судьба в дальнейшем, но сейчас вам ничего не угрожает. Все страхи, все кошмары остались позади. И вы можете с полным правом спокойно спать, зная, что за вашей душой не придёт никакой монстр. А если случится что-то страшное, вы знаете, кого нужно позвать на помощь. И ваш отец тоже это знает.

Ивану хотелось прикоснуться к девушке, хотя бы просто взять её за руку, чтобы успокоить. Но кто его знает, как могло быть расценено это невинное с его точки зрения действие.

Пока он колебался, раздались шаги, голоса. Дверь примерочной распахнулась, и в переднюю вошли мастер Зеехофер и его клиентка.

— Ну вот, — сообщил Зеехофер, — с госпожой Повилихиной на сегодня всё. Следующая примерка состоится через три недели. Катарина, побудь с нашей гостьей, а я пока займусь Иваном Силантьевичем.

Мужчины удалились, оставив девушек наедине.

— Чаю? — с натянутой улыбкой предложила хозяйка.

— Пожалуй, — вежливо согласилась гостья.

Госпожа Зеехофер налила подостывший уже напиток в чистую чашку, поставила перед Машей. Пододвинула к ней блюдо с пирожными, пытаясь укрыть за ним розетку с драгоценным мёдом. Но госпожа Повилихина оказалась весьма глазастой. Она заметила посудинку, принюхалась и, уловив правильный, тот самый запах, уверенно тряхнула головой и поинтересовалась:

— У вас терентьевский мёд?

— Какой? — не поняла Катарина.

— Ну, с пасеки Ивана Терентьева. У него в этом году получился уникальный мёд, но почти весь медосбор скупил какой-то делец из Волкова.

Маша с тщательно скрываемым удовольствием наблюдала, как расширяются глаза сидящей напротив барышни, как сжимаются в тонкую линию её губы. Впрочем, это продолжалось недолго. На лицо госпожи Зеехофер вернулась вежливая улыбка.

— Угощайтесь, госпожа Повилихина, — принялась она потчевать гостью. — Пирожные из кофейни господина Фирстова. Ивану Силантьевичу исключительно понравились.

Благодарю, госпожа Зеехофер, — улыбнулась Маша в ответ.

Обмакнула лучинку в мёд и принялась смаковать лакомство, запивая его чаем.

— Вы давно знакомы с господином Терентьевым? — ненавязчиво поинтересовалась Катарина.

— Совсем немного, — призналась Маша. — Каких-то два-три месяца.

— Наверное, это было какое-то романтическое знакомство?

Катарина пошире распахнула глаза, чуть приоткрыла рот и для верности похлопала ресницами.

— О, да! Это было незабываемо, — подтвердила Маша. — Я как раз убегала от изменённого кабана. Выскочила на какую-то полянку, а на ней стоит господин Терентьев со ржавым ломом в руках. Этим ломом он убил кабана, а потом и меня вылечил. Нет, не ломом, какой-то травой.

— Да что вы говорите!

Неизвестно, до чего бы дошла беседа, но тут вернулись мастер Зеехофер и сам господин Терентьев. Клиенты распрощались и ушли в дождь.

— Папа, скажи, — первым делом спросила Катарина, — для чего этой Повилихиной бальное платье?

— Таково желание правителя. Но я совершенно случайно слышал, что по велению князя на рождество Спасителя, в конце княжеского бала, господин Терентьев должен будет из присутствующих там девушек выбрать себе невесту.

Катарина очень постаралась, чтобы вскипевшие в душе чувства никак не отразились на лице.

— Папа, нам непременно нужно попасть на этот бал. Ты ведь сможешь раздобыть приглашения?

У госпожи Повилихиной хватило и терпения, и соображения выдержать паузу и не устраивать немедленный допрос. Взявши егеря под руку, прижавшись потеснее, и не только для того, чтобы целиком под зонт поместиться, она чинно цокала каблучками по брусчатке. А Терентьев шарил взглядом по вывескам, отыскивая ту самую кофейню, о которой вычитал накануне в инфорах.

— Вот она! — воскликнул он, увидев надпись на вывеске: «Кофейня г-на Фирстова».

Рядом с витиеватыми буквами талантливый художник изобразил чашку кофе. Да так расстарался, что запах кофе, казалось, чувствовался даже на улице, несмотря на сырость и промозглую погоду.

Иван уже сделал шаг в сторону кофейни, но Маша, едва взглянув на вывеску, тут же упёрлась:

— Не пойду. Наверняка там подают всякую муть за большие деньги. Вон, и вывеска у них артефактная. Знать, только с помощью магии могут людей к себе заманивать.

Девушка быстро глянула по сторонам и, высмотрев чуть поодаль другую вывеску, потянула своего спутника:

— Пойдём, лучше там посидим.

Терентьеву, по сути, было всё равно. Там кофе и здесь кофе, там пирожные, и здесь пирожные. Уж в центре столицы не случится такого безобразия, как у вокзала.

— Ну, пойдём, — согласился он.

В кофейне было пусто. На звон подвязанного над дверью колокольчика выглянул хозяин, этакий упитанный колобок с тонкими завитыми усиками на круглом румяном лице и обширной лысиной, обрамлённой смоляными кудряшками. Увидал у входа прилично выглядящую пару, просиял и через пять секунд подлетел к посетителям и расстелился мелким бесом:

— Добрый день! Чего изволите?

Терентьев сразу взял быка за рога:

— Мы изволим покушать лучшие ваши пирожные и запить их действительно хорошим кофием.

— Сию минуту!

Лучащийся счастьем хозяин провёл клиентов к лучшему столику, выложил меню, потыкал пухлым коротким пальцем:

— Вот эти пирожные имеются в наличии, но они не вполне свежие. Остальные… — он грустно вздохнул и его чёрные глаза-маслинки отобразили неземную печаль, — их надо приготовить.

— А какие из них лучшие? — поинтересовался Иван.

— Вот эти, — снова ткнул пальцем оживившийся хозяин. — И готовятся сравнительно быстро, меньше часа.

— Мы никуда не торопимся, — взглянув на Машу, сообщил Терентьев. — Сделайте, будьте добры, десяток этих пирожных. Восемь штук — с собой. А пока они готовятся принесите двойной эспрессо мне, капуччино даме и пару лучших пирожных из тех, что у вас имеются.

— Дайте мне пять минут, и у вас будет лучший кофе в этом городе! — гордо вскинул голову хозяин и молниеносно удалился.

— Маша, ты читала вывеску? — спросил егерь. — Что на ней было написано?

— Кофейня Фаббри.

— Надо же! Настоящий итальянец, — хмыкнул Иван. — Есть основания думать, что кофе будет и впрямь шедевром. Странно, что у него в выходной день нет посетителей.

— Наверняка сосед переманивает. Видел? У него вывеска со встроенным артефактом. Там все и остаются.

Егерь нахмурился.

— А ты почему прошла мимо?

И тут же вспомнил и вывеску, и слова, отпечатанные на коричневатой вощеной бумаге. Бумага эта лежала в ателье на блюде под пирожными, стало быть, и пирожные у Зеехофера были оттуда же, из кофейни Фирстова. Ну а дальше всё просто: девочки возревновали друг друга, и Маша ни за что не хотела туда, где брала пирожные Катарина.

— Впрочем, не надо, не отвечай.

Маша с удивлением воззрилась на Терентьева, а тот уже поднялся с места.

— Ты куда?

— Сейчас вернусь.

И, действительно, вскоре вернулся.

Маша внимательно глянула на кавалера. Пригладил пятернёй влажные волосы — значит, на улицу выходил. Но колокольчик при этом не брякал — значит, придержал. Чем? Конечно же, магией! Но как изящно! Она ничего не почувствовала. Наверное, такое мизерное воздействие можно зафиксировать лишь если чувствительный регистратор направить в упор на мага. С другой стороны, это выдаёт высочайший уровень контроля, до которого ей самой, третий год упахивающейся на тренировках, ещё далеко. Но что он делал? Спросить?

Тут к столику подбежал господин Фаббри, держа в руках поднос. И сноровисто сгрузил с этого подноса две десертные тарелочки с пирожными, а сразу следом большую кружку кофе для неё и маленькую для Ивана, зачем-то добавив стакан чистой воды. Пожелал приятного аппетита и умчался. Должно быть, на кухню — пирожные готовить.

Маша пододвинула к себе кружку и ахнула. Кажется, даже вслух. На тоненьком слое молочной пены несколькими линиями был изображен котёнок. Она быстро взглянула на Ивана — не насмехается ли. Но тот сидел с блаженным видом, вдыхая аромат кофе из своей маленькой чашечки. Наконец, отпил малюсенький глоток и аж глаза прикрыл от удовольствия. А улыбка-то, улыбка!

Девушка внезапно оробела: она никогда кофия не пробовала. Вдруг не понравится? Но тут же рассердилась на себя: не понравится кофе, ограничится пирожными. И, решив таким образом, принялась за дегустацию.

Маша осторожно пригубила напиток и точно так же, как Иван, невольно прижмурилась: какая вкуснятина! А если попробовать с пирожным? В ателье она, расцапавшись с Катариной, проигнорировала угощение. Но сейчас ничто не мешает наверстать упущенное. Девушка отломила ложечкой небольшой кусочек, отправила его в рот, а в следующее мгновение потерялась во времени и в пространстве.

Очнулась она, когда чашка опустела, а от пирожного на тарелке осталось лишь несколько крошек. Чашка перед Иваном тоже стояла пустой, а сам он глядел на спутницу как опытный гурман на неофита.

— Это было… — Маша поискала подходящее слово, — волшебно! Надеюсь, у нас получится ещё разок-другой выбраться в кофейню.

— И непременно в эту, — как само собой разумеющееся, заявил Терентьев. — Господин Фаббри явно любит своё дело, и наверняка понимает в нём куда больше господина Фирстова.

Тут звякнул колокольчик. В кофейню зашла ещё одна парочка. Хозяин выглянул в зал с огорчением на лице — должно быть решил, что посетители его не дождались, но тут же расцвёл при виде новых клиентов. Крикнул от дверцы:

— Господа, проходите! Выбирайте себе любой свободный столик! Я буду через две минуты.

И вновь скрылся на кухне.

Ровно через две минуты господин Фаббри вновь появился в зале. Пробежал мимо Ивана с Машей, задержался на секунду, шепнул:

— Ваш заказ почти готов.

И кинулся дальше. Улыбнулся основательному серьёзному мужчине, немного полюбезничал с его спутницей, вскоре вынес им заказ и вернулся к первым клиентам.

— Вот ваши пирожные!

Господин Фаббри молниеносно заменил на столе опустевшие тарелки на другие, со свежеприготовленной выпечкой.

— А вот это, — он бережно поставил на стол картонную коробку, — остальные. Как я понимаю, вы хотите забрать их с собой.

— Совершенно верно, — солидно кивнул егерь. — Будьте добры, для завершения вечера приготовить нам две порции кофе по-венски.

— О-о! — хозяин уважительно взглянул на Ивана. — Сеньор большой ценитель кофе!

— Отчасти. И, пожалуйста, помимо шоколада добавьте чуть-чуть корицы.

Вновь звякнул колокольчик. В зал ввалилась большая шумная компания. Господин Фаббри схватился за голову, выпучил, словно от ужаса, глаза, но присутствия духа не потерял. Напротив, его улыбка стала ещё счастливее.

— Господа! Дамы! Проходите, устраивайтесь. Возьмите меню, выберите то, что хотели бы попробовать. Я подойду к вам через минуту.

Маленький итальянец двигался без остановки. То по залу, ловко огибая столики, то на минуту-другую скрываясь на кухне и вновь выбегая в зал.

Он с поклоном выставил перед Иваном и Машей две чашки с горкой взбитых сливок, посыпанных шоколадом. Заявил голосом, не допускающим возражений:

— Это вам за счёт заведения, как лучшим клиентам. Вы всегда будете желанными гостями в моей кофейне! Прошу прощения, но мне нужно бежать.

И через секунду был уже у дальних столиков.

Свежее пирожное и впрямь оказалось безумно вкусным. Намного вкуснее первого, вчерашнего. И, по мнению Терентьева, вкуснее того, что было из кофейни Фирстова. Иван с Машей доели, допили, оставили на столе плату за всё и, прихватив с собой коробку с выпечкой, направились в Академию. Вызванный автомобиль уже ждал где-то неподалёку.

Тут распахнулась дверь, звякнул колокольчик, и меж Иваном и выходом возникла пьяная харя. Терентьев её даже узнал: та самая, которую он воткнул головою в стол в день приезда. Харя прогнусавила что-то хамское и встала, принявши вызывающую позу. Иван передал коробку с Маше и прописал пьяному хмырю в грудь. Хотелось, конечно, в морду, но это дело опасное, можно и прибить ненароком.

Колокольчик звякнул резко и коротко. Дверь распахнулась и тут же вновь захлопнулась. А там, за дверью, что-то сперва загремело, а после плаксиво взвыло. Терентьев, на всякий случай, вышел первым. Придержал дверь, пропуская свою даму, и неприлично заржал. Посреди улицы растерянно топтались двое. А между ними, с надетым на шею столом, завывал давешний забулдыга.

— Что случилось? — полюбопытствовал егерь.

— Дык вот, — отвечали двое. — Мы вот стол несли мимо. Остановились вывеской новой полюбоваться, а этот из дверей выбежал, да сразу башкой в стол, в самую серединку.

— Пропал стол, — с видом опытного специалиста заявил Терентьев. — А этот хмырь уже не первый стол головой ломает. Может, маньяк какой?

Маша, оценив красоту экспозиции, тоже рассмеялась, подхватила егеря под руку и направилась к машине. Уже сделав пару шагов, она спохватилась и оглянулась на вывеску. По висящей над дверью деревянной доске с надписью то и дело пробегали манящие разноцветные сполохи. Ей вновь захотелось окунуться в уютную атмосферу кофейни, но тут Иван потянул её за руку.

— Нам пора. Машина вечно ждать не будет.

— Так вот зачем ты выходил на улицу? — догадалась Маша.

— Ну да, — не стал отпираться егерь.

— Но тебе ведь магией пользоваться нельзя!

— Я и не пользовался.

— И артефакты в вывеску вставлять можно лишь по согласованию с градоначальником.

— А там нет артефактов.

Тут до Маши, наконец, дошло:

— Ты заговорил вывеску!

— Ну да, немного нашептал, но ничего особенного. Вывеска лишь помогает сомневающимся принять решение и войти. А дальше — дело профессионализма хозяина. Впрочем, с этим у господина Фаббри проблем не будет.

В автомобиле, покачиваясь на мягких сиденьях, Маша вспомнила о коробке с пирожными.

— Скажи, зачем ты столько заказал? — спросила, оглядывая фирменную коробочку. — Или секрет?

— Никаких секретов, — ответил Терентьев. — Половину ты возьмёшь с собой и угостишь соседок по комнате. Тогда они не будут слишком активно выпытывать у тебя подробности прогулки.

— А вторую половину ты заберёшь себе? — предположила девушка.

— Именно. Завтра после ужина ты влезешь ко мне в окно, и мы съедим их вдвоем.

Уже поздно вечером, лёжа в постели, Маша вспомнила, что так и не расспросила Ивана о той девушке, Катарине. Не выяснила, откуда она взялась, и что их связывает. Не узнала, какие у Терентьева планы насчет этой подозрительной особы. То, что она подозрительна, видно сразу, даже глаз вооружать не требуется. Но потом, поразмыслив, решила: если начать допрос, да ещё с пристрастием, это может стать самым верным способом рассориться с парнем. Лучше уж вызнать всё самостоятельно.

С тем и уснула. В ту ночь ей привиделся чудесный сон. В нём она танцевала с Иваном, одетая в то самое платье, что примеряла днём. И все вокруг понимали, что она — единственная, кто достоин быть рядом с Терентьевым. И вот музыка смолкла, Иван встал перед ней на левое колено, сунул руку в набедренный карман камуфляжа и… тут сон разваливался, чтобы через недолгое время повториться вновь.

Сны снились в эту ночь и Катарине. В них Иван брал её за руку, и они вместе долго-долго шли по дороге. А потом он останавливался, обнимал девушку и крепко целовал в губы. Дальнейшие события растворялись в тумане, оставляя после себя лишь ощущение чего-то невыразимо прекрасного и для души, и для тела.

Иван же воскресным вечером со вкусом почаёвничал, ибо кофе — это хорошо, но чай заменить не может. Сами посудите: малюсенькая чашечка эспрессо и полулитровая бадья правильно заваренной сяньской травы с местными ароматическими добавками. Ясное дело, кофием так не напьёшься.

Вот егерь и напился, сколько хотел, а после достал телефон и принялся сочинять статью для кулинарного инфора. О том, какая замечательная кофейня у сеньора Фаббри, и какой замечательный сам сеньор Фаббри, и какой бесподобный кофе подают в этой кофейне. А, главное, как тают во рту свежие пирожные, которые сеньор Фаббри печёт собственноручно.

Иван составил текст, перечитал, исправил несколько грамматических ошибок и отослал по назначению. А потом привычно уже потренировал перед сном магические каналы в руках и лёг смотреть сны.

Снилась ему, как ни странно, Катарина. Девушка, одетая в самые минималистические наряды, каких в этом мире пока не придумали, дефилировала мимо, принимала самые соблазнительные позы, манила к себе тонким изящным пальчиком. Иван был бы не против пойти прелестнице навстречу, да только, как это бывает во снах, оказался не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Даже слова сказать — и то не мог. Только лупал глазами, да впитывал манящие картины едва прикрытого миниатюрными кусочками ткани девичьего тела.

Пьянице и хулигану Сеньке Быстрову снились кошмары. Стоило ему закрыть глаза, как перед ним выстраивались бесконечные ряды столов. И у каждого строго в центре была дырка для Сенькиной головы. Столы набрасывались на Сеньку, норовя все разом нанизаться на его многострадальную шею. Он отбивался, просыпался в холодном поту. Но стоило закрыть глаза и хоть немного задремать, как всё начиналось сначала.

А вот сеньору Фаббри в эту ночь ничего не снилось. Слов нет, вечер, начавшийся со столь знаменательного визита, вышел прекрасным: столько посетителей, столько заказов, столько выручки! Но к закрытию кофейни сеньор Фаббри устал настолько, что, ложась в постель, едва нашел в себе силы раздеться.

И только старший дознаватель Разбойного приказа Колюкин в эту ночь не спал. Регулярно поминая Терентьева с его предсказаниями тихим незлобивым словом, он выслеживал группу энтузиастов, пытающихся наладить разведение Тварей Аномалии в условиях подсобного хозяйства. Особую пикантность ситуации добавляло то, что упомянутое хозяйство находилось на территории столицы.

Неясно было, сколько и каких Тварей удалось собрать в загонах, сколько человек входили в тайное общество адептов Аномалии, и насколько успели они продвинуться в своей деятельности. Но в любом случае терпеть их присутствие в княжестве никто не собирался. И потому Колюкин с десятком стражей сейчас крался по улицам Волкова.

Вдруг резко и сильно плеснуло Аномалией. К счастью, амулеты у всех были надеты заранее. Стражи редкой цепочкой встали перед большим домом на окраине, приготовили оружие. По большей части, арбалеты. У парочки были магические пистоли, но применять их в черте города по быстрой подвижной цели — та ещё лотерея. И всегда есть вероятность угодить по своим.

Колюкин подошел к воротам, громко постучал.

— Кого там нелёгкая принесла? — спросил из дома хриплый мужской голос.

— Именем князя, откройте! — потребовал дознаватель.

— Ишь ты, именем князя, — ничуть не впечатлился хриплый. — Ща, отворю.

Тут же пришло ощущение опасности. Колюкин отскочил в сторону от ворот, доставая своё секретное оружие — арбалет со стрелкой из бирюзовой стали. Разлетелись в стороны доски крепкого забора, сшибив двоих стражей, и на улице появился изменённый кабан. Сразу вспомнился Терентьев с его ломиком. Вот сейчас дознаватель был бы очень рад его здесь увидеть. Но чего нет, того нет.

Захлопали арбалеты, в кабана с обеих сторон полетели напитанные магией болты. Ноги у Твари подогнулись, и она рухнула, перегородив проулок. А дознаватель вышиб магическим ударом ворота и отправился разбираться с животноводами — любителями.

Телефонный звонок раздался в среду, через два дня после забега по кофейням. Аккурат на большой перемене, когда толпа студентов двигала к столовой. Видать, человек подготовился, позаботился об удобстве для Терентьева, и одно это уже настраивало на позитив.

— Добрый день, Иван Силантьевич, — раздался в трубке приятный голос. Вежливый, но при этом твёрдый. — Позвольте представиться: Симеон Бобров, владелец ресторации «Бобровая хатка». У меня к вам имеется деловое предложение: в ближайшее воскресение отобедайте либо отужинайте в моём заведении, а потом самым честным образом распишите свои впечатления на инфорах. Разумеется, угощение будет за мой счёт.

— Предложение интересное, не скрою, — ответил Терентьев. — Но прежде хотелось бы поинтересоваться: в чём причина вашего выбора? Наверняка к вам ходят люди повесомей и поопытней меня в части гастрономических удовольствий. Наверняка они обильно пишут в тех же инфорах, ругая или расхваливая заведения в целом и отдельные блюда в частности.

— Вы правы, Иван Силантьевич, — не сдавался Бобров. — но только имеется два бесспорных факта: вы обругали кабак Растрёпина, и в течение недели он полностью разорился. А третьего дня отозвались в восторженных выражениях о кофейне Фаббри, и теперь пройдоха-итальянец, который ещё утром воскресенья был на грани краха, гребёт деньги лопатой. Между прочим, столик, за которым вы сидели со своей девушкой, теперь пожизненно ваш. На нём даже стоит соответствующая табличка.

— Я лишь честно передал свои впечатления, нисколько не покривив душой.

— Вот именно, дорогой Иван Силантьевич, — вскричал Бобров. — Вот именно! Я только об этом и прошу.

Иван пожал плечами, хотя собеседник и не мог этого видеть.

— Я не против разорить вас на два ужина. Вы ведь наверняка догадываетесь, что я приду с дамой.

— Разумеется, Иван Силантьевич, — довольно отозвался Бобров, — разумеется.

— Что ж, в таком случае, я буду в грядущее воскресенье вечером. Если, конечно, меня в это самое время не призовёт к себе князь.

Князь призвал к себе будущего графа в субботу.

Накануне позвонил Колюкин. Судя по голосу, уставший вусмерть.

— Доигрались, господин Терентьев? — риторически вопросил он. — Я доложил князю о ваших фантазиях, и он возжелал лично вас обо всём расспросить. Так что будьте при всём параде завтра к десяти утра. Я за вами заеду.

Терентьев хотел было спросить насчёт субботних занятий в Академии, но дознаватель уже отключился. Егерь подумал и решил, что правильно. В самом деле, какие могут быть занятия, когда призывает к себе лично правитель государства!

Иван полез в шкаф, проверить, как себя чувствует парадный мундир Академии, и наткнулся взглядом на сундук. Тот самый, который выдали мужички Терентьевки в знак уважения и признания заслуг. За месяцы, проведённые в Академии, Иван даже не вспомнил о презенте. И дальше бы не вспоминал, если бы не срочный вызов к Волкову.

Терентьев ухватил сундучок, вытащил, поставил на стол. Оглядел кругом и ничего кроме княжьего клейма на массивной крышке не разглядел. Возиться и пытаться открыть не хотелось, было откровенно лень. Да и как-то нечестно рыться в вещах, принадлежащих другим людям.

Сундук переместился к двери, чтобы утром не забыть, а Иван принялся чистить и утюжить мундир: перед князем нужно выглядеть идеально.

— Что это такое? — первым делом спросил Волков, глядя на сундук.

— Сундук, — пожал плечами Терентьев.

Князь терпением не отличался.

— Сам вижу, что сундук, — грозно сдвинул он брови. — Что внутри?

— Понятия не имею, — вновь пожал плечами Терентьев. — Единственное, что мне известно — он принадлежал вашему пра-пра-прадеду.

Взгляд Волкова стал подозрительным:

— Неужто ни разу не заглянул?

— Нет.

— И даже не попытался? — продолжил выспрашивать князь.

— А зачем? Вещь чужая, не мною положенная. У меня–то всё, что нужно, имеется. А если чего не хватит, я либо сделаю, либо куплю.

— Ишь ты, — хмыкнул князь, — купит он! А откуда царапины на сунуке? Вся замочная скважина истыкана.

— То терентьевские мужички. Всё пытались открыть, вызнать, что в нём хранится, да к делу приспособить. А когда не смогли, сундук мне сплавили.

— А ты, значит, ни-ни?

— Именно так.

— Ну ладно…

Князь прекратил допрос, обошел кругом поставленный на высокую этажерку сундук. Провёл пальцами по затёртому клейму на крышке. Волчья голова скалилась всё так же, что и две сотни лет назад.

Замочная скважина была идеально круглой. Очевидно, и ключ, предполагался таким же круглым, но у князя такового не нашлось. Любопытства, впрочем, имелось с избытком. Волков осмотрел, обстучал и ощупал сундук со всех сторон, но ничего не обнаружил. Обернулся к стоящему чуть позади Терентьева дознавателю.

— У тебя ведь наверняка имеется на примете специалист. Из тех, что понимает. Если не откроет, так хоть намекнёт, куда смотреть.

— Имеется один, — подтвердил Колюкин.

— Так доставь его сюда, а мы покамест с помещиком Терентьевым побеседуем.

Дознаватель вышел. Князь вернулся за свой стол, глянул на егеря.

— Передал мне Колюкин твои размышления. О том, что тело без души жить не может, известно давно. И о том, что Аномалия душу вынает, тоже известно. А дальше-то что? Отчего ты так уверен, что Аномалии подлежит уничтожать?

— Потому, что душа — суть сам человек. Закончив земной путь, душа отправляется дальше, совершая круг перерождения, и, спустя время, возвращается обратно. Но те души, что пожрала Аномалия, из этого круга выбывают навсегда.

— Ведунские сказки, — отмахнулся князь. — Я уже слышал подобный бред. Никто не может подтвердить эти слова.

— Но никто не может и опровергнуть.

— Это всё лирика, — подвёл итог Волков. — Сейчас Аномалия — источник ценнейших ресурсов и часть экономической системы княжества. Если ты ратуешь за её уничтожение, предложи способ компенсировать эти ресурсы.

Иван сокрушенно покачал головой:

— Ты, княже, воспринимаешь Аномалию так, будто это шахта или поле. Как место, из которого можно бесконечно черпать блага. И полагаешь жизни своих людей приемлемой платой за эту возможность. Но ты ошибаешься: Аномалия — смертельный враг, она стремится поглотить всё пространство и всех людей. С ней нельзя договориться, её нельзя использовать, а можно лишь уничтожить, извести раз и навсегда.

— Думаешь, ты первый решил одним ударом всё зло победить? — рыкнул Волков, подавшись вперёд. — Думаешь, до тебя о подобном никто не задумывался? Не первый год, не первый век существуют Аномалии. До тебя были, и после тебя останутся. Для того и стены вокруг них строю, для того и сильные роды к ним ставлю, чтобы пресечь распространение Тварей. И ты, сделавшись графом, не смей уничтожать вверенную твоему попечению Аномалию, а лишь следи, чтобы Твари не плодились сверх меры. Всё, закончим на этом. И чтобы вопрос более не поднимался!

Князь и без того был человеком внушительным, но в гневе и вовсе оказался грозным. И, вроде, комплекцией примерно равны, и силушкой Терентьева бог не обидел, но всё же было не по себе. Не то, чтобы Ивану хотелось убежать, спрятаться или, хотя бы, пригнуться. Скорее, возникало желание выйти вперёд и дать в морду. Но не то было место, чтобы гонор показывать. Во-первых, изначально егерь сам признал Волкова над собой старшим и революцию устраивать не собирался. А во-вторых, помнил о двух непростых бойцах за спиной.

Бушевал князь недолго. Скрипнула дверь кабинета и внутрь сунулся секретарь. Иван распознал его по звуку шагов и запаху бумажной пыли.

— Что такое? — рыкнул Волков.

— Колюкин вернулся, княже.

Секретарский голос Иван услышал впервые. Был он такой же тихий, мягкий и неназойливый, как и сам человек. Правда, егерь не сомневался, что при нужде металла в этом голосе окажется не меньше, чем в хорошем кинжале. Причём сталь эта будет обильно смазана ядом. Опасный тип.

— Он привёл специалиста?

— Привёл, княже.

— Пусть войдут.

Вскоре в кабинете появились Колюкин и специалист по замкам: невысокий сутуловатый старичок. Рукава его пиджачка были явно длинноваты и закрывали ладони почти до самых пальцев. Специалист поклонился:

— Приветствую, княже. Какой замок тебя заинтересовал?

— Вот этот.

Волков указал на сундук.

В глазах старичка возник профессиональный интерес. Он перестал сутулиться и шаркать. Приблизился к сундуку, обошел его кругом, приложил обе ладони к крышке, прислушался и выдал вердикт:

— Старая работа. Сейчас, поди, такое и не сделают. Утерян секрет.

Взглянул на исцарапанную терентьевскими мужичками замочную скважину, неодобрительно покачал головой:

— Варвары!

Одним движением вынул из нагрудного кармана сильную лупу, всмотрелся куда-то внутрь замка. Качнулся вправо-влево, высматривая нечто, ведомое лишь ему одному. Переложил лупу в левую руку и вооружился тонким, хитро изогнутым на конце стержнем. Колупнул раз-другой, попытался осторожно провернуть. Потом так же осторожно вернул свой крючок в исходное положение и вынул наружу. Аккуратно прибрал на место свой затейливый инструмент

Специалист отшагнул от сундука, опустил руки. Рукава скользнули вниз, закрывая кисти. Но Терентьев успел кое-что заметить: пока специалист работал, длинный рукав пиджачка сполз по руке чуть дальше, чем хотелось его хозяину, открывая очень характерные следы на запястье. Следы от кандалов.

— Что скажешь? — спросил Волков. — Возможно открыть?

— Возможно, — кивнул старик. — Замок исправен, только яд в нём иссяк.

— Яд?

— Разумеется. Надо ведь защищаться от воров и предателей.

У князя дёрнулся угол рта. Видать, этой публики перевидал немало. Спросил, старательно удерживая внутри гнев и нетерпение:

— Как же всё-таки открыть?

— Сунуть палец в дырку. Замок артефактный, на кровь настроен. Если опознает своего, откроется, не опознает — яд впрыснет. Но яда уже не осталось. Видать, много было желающих пальцы совать.

Старичок не удержался, хихикнул этаким едким издевательским смешком.

А иначе — никак? — поинтересовался князь.

— Иначе — никак. Ломать почнёшь — так жахнет, что от хором твоих, княже, камня на камне не останется.

Волков подумал-подумал, да и сунул палец в отверстие. Внутри что-то щелкнуло. Князь тут же выдернул палец обратно и недостойным правителя образом поместил в рот. А внутри сундука что-то похрустело, пощелкало, опять хрустнуло, ещё разок щёлкнуло, и крышка приподнялась на пару миллиметров.

— Мне лучше уйти, княже, — предусмотрительно напомнил о себе специалист.

— Ступай, — согласился Волков. — Секретарь тебе возместит потраченное время.

Было видно, насколько гложет князя любопытство.

— Быть может, мне тоже стоит уйти? — спросил Колюкин.

— Какой смысл? — нетерпеливо махнул рукой Волков. — Ты и без того весь в секретах. Одним больше, одним меньше — ничего не поменяется.

Князь повернулся к Терентьеву:

— И ты останься. Мы с тобой ещё не закончили.

Наконец князь, предусмотрительно встав сбоку от сундука, откинул крышку. На красном бархате лежал относительно небольшой слиток металла. На вид, килограмма два весом. Матово-серый, невзрачный, он совершенно не выглядел значительной ценностью. Но князь взял слиток в руки бережно, словно бы он был из цельного алмаза. Выдохнул:

— Адамантиум!

Погладил нежно серый металл и обратно в сундук уложил. Захлопнул крышку, убрал драгоценность в сторонку, вернулся за стол и некоторое время молчал. Наконец, поднял взгляд на Терентьева:

— О том, что видел — молчи!

— Само собой, — кивнул Иван.

Тут и предупреждать не надо: не говорят вслух о вещах ценой в половину княжества.

— Что ты хочешь за свой дар?

— Ничего.

— Ничего? — переспросил князь.

Он выглядел настолько удивлённым, что Терентьев решил пояснить:

— Мне в руки попала чужая вещь. Я вернул её хозяину. Всё.

— Ах ты ж, ядрёна кочерыжка!

Волков от избытка чувств хлопнул по столешнице обеими ладонями, и в следующий миг листы бумаги вспорхнули со стола белыми птицами. Один из охранников кинулся подбирать. Ну так ему не в первый раз.

Князь тем временем что-то себе на ум положил, и молвил не допускающим возражения голосом:

— Слышал я, ты инфорами занялся. То дело полезное. А жить ты ведь, наверняка, собираешься у себя в Терентьевке?

— Именно так, княже.

— Тогда вот что: как «Волков-связь» дозреет, сеть инфоров расширять начнёт с Селезнёвского уезда.

— Спасибо, — поклонился Терентьев, едва удержавшись от ехидства.

Он и поклонился-то в первую руку для того, чтобы скрыть от Волкова глумливое выражение лица. Оставалось надеяться, что князь этого не заметил.

— Ступай теперь. Подожди в приёмной Колюкина, он тебя в Академию доставит.

Терентьев неловко выбрался из автомобиля: какая-то машина в этот раз попалась тесная. Колени упирались, потолок давил и скрючиваться внутри пришлось в три погибели. Хоть свою покупай. Только зачем она нужна, на пару месяцев-то! Маша, опираясь о руку кавалера, выпорхнула из машины легко и непринуждённо: ей при её ростике ничего не давило и не упирало.

Привратник преградил было им путь, но егерь сказал ему заветные слова:

— Иван Терентьев по приглашению господина Боброва.

Официант провел Ивана с Машей к забронированному столику и оставил. Терентьев принялся изучать меню, а Маша осторожно постреливать глазками по залу и обмирать, старательно не показывая виду: все, решительно все глядели на них. Какой кошмар! Их обсуждали буквально за каждым столиком. И смотрели так, будто у неё дыра на чулке, или пятно на платье, или тушь потекла, или всё это вместе.

— Маша!

Девушка подняла глаза на своего кавалера.

— Ты выглядишь потрясающе. Намного лучше всех этих старых перечниц в шелках и бриллиантах. Они тебе завидуют. И чем больше завидуют, тем больше желчи изливают в твой адрес.

— Правда?

— Абсолютная правда. Считай, что это — тренировка. На балу будет сложнее. Там и людей окажется больше, и наряды ярче, и конкурентки не станут сидеть поодаль и бормотать гадости себе под нос, а начнут подходить вплотную и язвить под видом комплиментов. А сейчас — так, ерунда.

— Правда? — повторилась Маша.

— Полнейшая. Ты лучше скажи, что предпочитаешь: мясо или рыбу?

— Даже не знаю… я никогда не была в ресторанах.

— Тогда мясо, с ним проще. И вообще: расслабься и наслаждайся жизнью. Ты здесь по личному приглашению хозяина заведения, потому что для него важно наше с тобой мнение о ресторане.

Маша изо всех сил постаралась последовать совету и у неё даже начало получаться. Оказалось, что сидящие в зале люди больше заняты друг другом и стоящей перед ними едой, чем разглядыванием соседей.

Над столиками висел негромкий гул голосов. На другой стороне зала, на небольшой эстраде, играл оркестр. На площадке перед ним танцевало несколько пар. Вот ещё одна незнакомая пара поднялась из-за своего столика и направилась в ту сторону — видимо, решила размяться перед переменой блюд.

Из-за спины вдруг раздался нетрезвый голос:

— Барышня, я приглашаю вас на танец.

Маша дёрнулась: как отвечать на подобные заходы, она не знала. В Селезнёво к ней бы никто не подошёл с таким предложением. А подошел бы, так отхватил по морде. А если бы не понял этого намёка, то полдюжины пулек из воздушника в ноги. А что делать здесь, в дорогом заведении?

— Барышня не танцует, — ответил за неё Иван.

Лицо его стало жестким, даже пугающим. Таким Маша его ещё не видела.

— Я берусь её уговорить, — глумливо ухмыльнулся голос из-за Машиной спины, а за спиной Ивана появилось двое мордоворотов.

— Сзади! — крикнула девушка Ивану.

Но парочка успела чуть быстрее, ухватив егеря с двух сторон за плечи.

Маша, конечно, верила в Терентьева, но в этой ситуации не знала, что делать, растерялась и, совершенно закономерно, перепугалась. Тут вокруг столика начали происходить необъяснимые события.

Нетрезвый танцор вдруг поскользнулся на ровном месте. Ноги его взлетели к потолку, и он грохнулся на пол. Упал, и остался лежать. Мордовороты, бросив егеря, кинулись было к нему, но дружно взвыли и замерли с выкрученными за спину руками.

— Я вас не отпускал, — строго заявил им Терентьев. — Кто такие? Кто послал?

— Да мы тебя!.. — завели они обычную песенку.

— Ответ неверный, — констатировал егерь и чуть прибавил нажим.

— А-а! — завопил тот, что слева, оплакивая правую руку.

— У-у! — вторил ему тот, что справа, горюя о левой руке.

— Если я еще немного нажму, — сообщил им Иван, — у вас начнут рваться связки плечевых суставов. Это мало того, что до невозможности больно, так еще и лечится долго, дорого и без гарантий. Итак: кто вы такие и кто вас послал?

— Иван Силантьевич!

Терентьев повернул голову: к нему бежал упитанный мужичок средних лет в модном костюме-тройке.

— Иван Силантьевич! Простите, ради Спасителя. Недоглядел малость, упустил, когда граф Сермягин наберётся и начнёт безобразничать. Сейчас его выведут. Вот уже Игнат здесь.

Меж столиков споро пробирался могучего сложения детина.

— Вы уж извините, господин Терентьев, — пробасил он. — И вы, барышня, извините. На минуту отвлёкся, а этот уже здесь. Пока через весь зал дошел… А где Сермягин?

— Вон, отдыхает, болезный, — кивнул Иван в нужную сторону. — Тащи его на воздух, этому скоту давно пора освежиться.

Игнат двинулся за добычей.

— А вы, как понимаю, господин Бобров? Хозяин заведения? — повернулся Иван к мужичку в тройке.

— Именно так, Иван Силантьевич. Ради всего святого, простите. Поверьте, такое бывает крайне редко.

Бобров, судя по всему, был искренен. Разве что несколько театрально заламывал руки, изображая отчаянье.

— Вы знаете, кто это? — Иван встряхнул свою добычу. Добыча опять взвыла.

— Как не знать! То братья Суропины. Известные бузотеры, да Сермягинские подпевалы.

— Может, их в разбойный приказ сдать?

— Откупятся, — вздохнул Бобров. — А то и судиться станут. Свидетелей против них мало бывает, да и те быстро от показаний отказываются.

Тут показался официант с подносом, явно идущий к их столику. Терентьев отпустил мордоворотов с кратким напутствием:

— Валите, скоты.

— Мы ещё встретимся, — пригрозил один.

— В тёмном переулке, — добавил другой.

— В таком случае прикупите себе кусок земли… — посоветовал егерь, — на городском кладбище. Попадётесь — жалеть не стану.

Суропины, потирая пострадавшие суставы и поминутно оглядываясь, поплелись к выходу.

Их место ненадолго занял официант. Уставил столик тарелками, пожелал приятного аппетита и удалился.

— Я надеюсь, инцидент исчерпан? — осторожно осведомился Бобров.

— Думаю, — заметил Иван, — об этом стоит спросить барышню. В конце концов, Сермягин приставал именно к ней.

Маша с некоторой задержкой сообразила, что спрашивают у неё.

— Да-да, — поспешила она сказать, — все в порядке. У меня нет претензий.

И благодарно взглянула на своего кавалера.

Бобров ещё раз извинился и ушел. Суматоха в зале улеглась. Терентьев пододвинул к себе поближе бифштекс и вооружился ножом и вилкой.

— Иван, — негромко позвала его Маша, — что это было?

— Ты о чём — не понял он.

— Магия. Я её почувствовала. Это было очень, очень-очень деликатное воздействие. Если бы я не сидела рядом с этим противным Сермягиным, то ничего бы не заметила.

— Значит, всё в порядке. Значит, кроме тебя никто ничего не заметил. А ты ведь не станешь всем рассказывать?

— Не стану. Но как? Как ты это делаешь? Ты ведь стал магом каких-то три месяца назад, но творишь такие штуки, которые мне, с моим трёхлетним опытом, даже близко не даются!

Иван серьёзно посмотрел на девушку.

— Скажи, когда ты медитируешь, как представляешь себе свой источник?

— Как голубоватый шар.

— А как ты творишь магию?

— Как и все, создавая формализованные приказы и направляя энергию в ладонь.

Терентьев улыбнулся.

— Сегодня, когда вернёшься в общежитие и станешь медитировать перед сном, попробуй со своим источником поговорить, хотя бы поздороваться. Обратись к нему мысленно. И если тебе это удастся, если он услышит тебя и сумеет ответить или хотя бы даст понять, что контакт установлен, то со временем достаточно будет просто вежливо попросить.

После инцидента с графом Сермягиным, остаток вечера прошел прекрасно. Блюда, наверняка готовившиеся если не лично шеф-поваром, то уж наверняка под его присмотром, оказались великолепны. Маша то и дело закатывала глаза, пробуя очередной шедевр. И всё бы хорошо, но Повилихина внезапно прислушалась к музыке и принялась выбираться из-за стола.

— Ты куда? — удивился Иван.

— Как это куда? Танцевать! Слышишь, что играют?

— Но… — замялся Терентьев, — ужин был весьма плотным и…

— Вот как раз и подрастрясём жирок, — не унималась Маша. — Вставай!

— Понимаешь… — промямлил Терентьев, — я как бы не вполне владею…

Маша буквально рухнула обратно на стул.

— Ты что, танцевать не умеешь?

— Нет, — развёл руками егерь.

— А что же ты будешь делать на балу? Туда ведь приходят именно что танцевать! Я тебе скажу больше: если пригласили на танец, нельзя отказываться. Так что у тебя есть чуть больше месяца, чтобы выучить полдюжины основных танцев. Иначе самому князю придётся за тебя краснеть, а он таких подстав не любит. Обещай, что завтра же найдёшь себе учителя танцев и начнёшь заниматься.

Делать было нечего, пришлось обещать. Зато на этот вечер танцы отменились. Вместо них был умопомрачительный десерт.

Уже поздним вечером, вернувшись в свою комнату, Иван подумал, припомнил все подробности вечера, выдал текст в инфоры и посчитал, что за ужин на две персоны в «бобровой хатке» рассчитался сполна.

Целую неделю Терентьев прожил спокойно. На то, чтобы читать инфоры, времени у него не было. Надо сказать, на протяжении тех двух месяцев с небольшим, что егерь прожил в столице, времени недоставало всегда. Но теперь его и вовсе не осталось. Пришлось признать, что Маша была права, и что хотя бы минимальный набор обязательных танцев придётся освоить. И урезать ради этого занятия в библиотеке. Неприятно, но других вариантов не просматривалось.

Итак, никто Терентьева не тревожил, граф Сермягин не в счёт. В субботу после занятий Терентьев наведался к Розенкранцу, сварил ему финальную порцию снадобья. А в воскресенье вместе с Машей прогулялся в кофейню Фаббри поглядеть на именной столик.

Кругленький итальянец был ужасно рад. Ещё бы: кофейня переменилась разительно. По заполненному народом залу сновали симпатичные официанточки. На кухне, видимо, тоже было кому выпекать фирменные пирожные. Господин Фаббри лично проводил дорогих гостей к столику, лично приготовил порцию двойного эспрессо для Ивана и капуччино для Маши. Только в этот раз на пенке вместо котёнка изобразил цветок.

Кофе был изумительным, пирожные — восхитительными, а настроение у девушки превосходным. Она от души лакомилась вкусняшками, и Терентьев задумался: вот он, к примеру, женится на Повилихиной. Она стопроцентно захочет хотя бы раз в неделю получать кофе с пирожными. В столицу не накатаешься, а сварить что-то подобное дома, не говоря уж о столь деликатной выпечке, у него умения не хватит. Некая мысль насчёт этого у Ивана была, и он даже начал её думать, но завершить процесс не успел.

— Иван, — донёсся до него Машин голос, — смотри!

Терентьев посмотрел. На пальцах правой руки Повилихиной, лежало по маленькому голубоватому шарику.

— Здорово! — оценил он. — Сумела договориться?

— Пока ещё не совсем, только начала, но результат уже виден. Если бы я тогда, в Аномалии, умела такое, не пришлось бы бегать от кабана. Скажи, а это что, такой ведунский секрет?

— Откуда ты взяла? — удивился Иван. — Открытая информация, в учебниках есть.

— Не может быть! — завелась Повилихина. — Я бы такое не пропустила!

— И всё-таки пропустила. Это из учебника господина Розенкранца. Просто я дал себе труд не пролистать и вызубрить занудные параграфы, а разобраться, о чём они. И выяснилось, что в учебнике множество архиполезных советов. Это — лишь один из них.

— Но почему Розенкранц не написал обо всём просто и открыто? — удивлялась Маша.

— Думаю, это для того, чтобы истинное могущество досталось тем, кто его достоин. Кто жилы рвёт и лезет из кожи вон ради того, чтобы научиться чему-то новому. А те, кто в носу ковыряет, да козявками в преподавателей кидается…

— Разве такие бывают? — ужаснулась Маша.

— На первом курсе, увы, случаются. Ты ведь слышала историю Кострова? Ну так вот. Подобные пусть довольствуются типовыми шаблонными действиями.

— Но, может, родители смогут их чему-то такому научить?

— Может, и смогут — если сами обучены. Но… сколько ты добивалась отклика от своего источника?

— Всю неделю пыталась достучаться.

— Вот! А ленивый отрок сделает так, как проще. Есть результат? Троечку натянули? И довольно. Знаешь, я сильно подозреваю, что в какой-то момент источник, загнанный в рамки стандартных формул, навсегда теряет возможность общения со своим владельцем. Хотя слово «владелец» здесь не вполне подходит. Понимаешь, источник — это помощник, соратник, может даже друг. Но чтобы он таким стал, его нужно вырастить. Ты когда-нибудь держала собаку? Растила её с малюсенького щенка и до здоровенного кобеля? Тогда ты способна это понять.

Маша задумалась, погрустнела.

— Получается, я едва-едва успела? В самый последний момент, да?

— Главное, что успела, — заметил Иван. — Теперь будешь потихоньку развиваться. Главное — каждый день хоть немножко, но поговори с источником. Хотя бы скажи ему «Привет». И попробуй поделиться душевным теплом, как с близким человеком.

Терентьев напрасно рассчитывал, что его вояжи по ресторанам останутся незамеченными. Как выяснилось, инфоры читала не только богатая публика. И хотя писали заметки все, кому не лень, по непонятной причине именно Терентьевские отзывы стали остропопулярными. Это случилось не в один день. Но в какой-то момент интерес к содержанию заметок перерос в интерес к их автору.

Амбициозные студентки всех трёх курсов быстро выяснили, что автор сверхпопулярных обзоров и скромный студент первого курса — один и тот же человек. Личность спутницы скромного студента выяснилась ещё быстрее. О Терентьеве и без того ходило по Академии множество слухов. Теперь же разом припомнились все его эпические подвиги: публичная порка мелкого пакостника Кострова, за которую никто не призвал экзекьютора к ответу, молниеносная победа над физруком — это из того, что и так было на слуху. А теперь, после короткого и эффективного расследования, к общей картине добавились дружба со старым жмотом кастеляном Пафнутьевым, обличение ворюги-коменданта общежития первого курса и выделение Терентьеву отдельной комнаты для жилья.

Последнее, кстати, не лезло вообще ни в какие ворота. Даже самые богатые и знатные студенты и студентки ютились в комнатах на четверых со всеми неудобствами совместного проживания.

Всё это наводило студенток на удивительные мысли, одна чудней другой. Но все до единой сходились во мнении: парень очень даже непрост. Наверняка отпрыск некоего древнего и знатного рода. Может быть даже, сын князя из соседнего княжества. Внебрачный, разумеется.А княжич — это подходящая компания. И, очень может быть, подходящая пара. Придя к такому выводу, многие студентки открыто заявили, что не прочь разделить с Терентьевым его шикарный «люкс».

— Знаешь, — сказала Маша, едва устроившись за столиком кафе, — это походит на сказку. Мы с тобой приходим в дорогое заведение, и сразу все начинают перед нами расстилаться. Хозяева кланяются будто самому князю, официанты — те и вовсе летают, как настёганные неудобно сказать, куда.

— Не обращай внимания, — безразлично махнул рукой Иван, — это пройдёт. Пройдёт мода на мои отзывы в инфорах, утихнет ажиотаж и всё вернётся на свои места. Меня перестанут зазывать, перестанут кормить-поить даром. А иные, кому отзыв не понравился, ещё и велят не пускать. Глупые люди! Ведь я и об этом написать могу. Больше того, как только найдётся первый ресторан, где выручка после моего визита не рванёт в небеса, так сразу и лавочка прикроется.

— Жаль, — опечалилась Маша. — Это было забавно. И приятно. И познавательно. И…

Девушка огляделась по сторонам, заметила небольшую эстраду и мысли её тут же перескочили на другую тему.

— Как у тебя продвигаются танцы?

— Нормально, равнодушно пожал плечами Терентьев. — Учитель говорит, к балу как раз успею.

— Это хорошо, — с предвкушением в голосе одобрила Маша. — Сегодня проверим.

И вновь кинула взгляд в сторону эстрады.

Подошел официант. С поклоном вручил два солидных томика с описаниями блюд и встал в шаге от столика, приготовив блокнот и карандаш.

Маша глянула в его сторону — не подслушивает ли — и, перегнувшись через стол, таинственно зашептала:

— Иван! Мне нужен твой совет.

Терентьев отвлёкся от изучения меню:

— Что-то случилось?

— Еще нет, но, как мне кажется, непременно случится. Понимаешь, после того, как мне принесли приглашение на бал, девочки как-то странно на меня смотрят. И даже те, которых я считала подругами, отстранились. Будто бы я виновата в том, что князь решил прислать мне приглашение. Зато парни как с цепи сорвались. Не то, чтобы проходу не дают, но внезапно заметили, что я вообще существую на свете. Здороваются, заводят какие-то глупые разговоры, главным образом о погоде и музыке.

— Ах, это! — егерь махнул рукой, — не обращай внимания. Сейчас я сделаю заказ и всё тебе объясню.

Маша вздохнула и приготовилась ждать.

Наконец, официант исписал страничку в своём блокноте и удалился. Терентьев быстро глянул по сторонам и перевёл взгляд на спутницу.

— Говоришь, подруги странно смотрят?

— Ну да. Я, вроде, повода не давала. И вообще. И пирожными тогда с ними делилась. А они!

— Они просто тебе завидуют. Вот когда ты была никем, когда копейки считала, когда числилась одинокой и несчастной, тогда всё было в порядке. Тебя можно было снисходительно пожалеть, даже поделиться той же пироженкой, которая уже не помещается в желудок и потому не нужна. А сейчас ты в один момент поднялась на недосягаемую для них высоту. Походы в рестораны тебе ещё могли простить, не забыв при этом позлословить на твой счёт. В конце концов, они тоже могут себе это позволить. Пусть не все, пусть не каждую неделю, но могут. Но приглашение на бал — это уже слишком. Это для твоих подруг так же недоступно, как полёты в космос. Отсюда и зависть, и взгляды, и отчуждение.

— Но я-то не переменилась, я осталась прежней! — возмутилась Маша.

Терентьев проигнорировал эмоции:

— Лет через двадцать-тридцать твои нынешние сокурсницы, если поумнеют, конечно, смогут это понять и оценить. Сейчас же они оценивают всех исключительно по внешним признакам. Те, что попроще — по прямым; те, что посообразительней — по косвенным. А снаружи у тебя резкое и внезапное увеличение благосостояния, все признаки наличия богатого покровителя и, в качестве вишенки на торте, приглашение. Сделай выводы сама.

Тут появился официант, и беседа прервалась.

Стол покрывался тарелками, мисочками, бокалами, а глаза у Повилихиной становились всё больше. Губы же, напротив, сжимались. Наконец, официант опустошил поднос и отступил в сторону.

— Они что, посчитали меня за содержанку? — прошипела Маша. — Приняли за дорогую шлюху? Ну я им устрою!

В порыве эмоций она вонзила вилку в сочный бифштекс и принялась терзать его ножом.

Иван же не спешил. Что-то его беспокоило. Что-то незаметное, непонятное, но такое, что проигнорировать нельзя. Он принюхался, прислушался к ощущениям, опросил Огонь и Пупса и, наконец, понял: Аномалия. Яд, принесённый оттуда.

Лицо Терентьева закаменело. Он поднял голову и увидел, что Маша уже подносит ко рту кусок бифштекса. Перехватил её руку, бросил коротко:

— Не ешь, отравлено.

Глянул в сторону, туда, где только что стоял официант, но его на месте не оказалось. Иван приподнялся, огляделся. Отравитель активно пробирался к выходу, спина его мелькала уже где-то рядом с дверями. Впрочем, одно средство против него у егеря имелось.

Круглая, изящная фарфоровая перечница, пущенная сильной рукой, угодила беглецу точно в темя. Тот как стоял, так и лёг. В зале началась лёгкая суета. К столику поспешил хозяин заведения, у тела официанта столпился народ, а Терентьев уже набирал знакомый номер.

— Анатолий Борисович, простите за беспокойство. Я просто не знаю, кому ещё можно позвонить. Я сейчас в кафе «Наяда». Да, на набережной. Меня хотели накормить отравленной едой. Официант пытался сбежать, но его удалось остановить. Спасибо, жду.

Терентьев отключил телефон, велел ошарашенной девушке:

— Карауль еду, чтобы ни одна тарелка не пропала. Это — улики.

И пошел к дверям поглядеть на отравителя.

Сердобольные коллеги уже привели злодея в чувство. Он сидел на полу, держась за голову, и поминутно чихал. Вокруг валялись осколки перечницы. Увидев Терентьева, убивец попытался вскочить, но тут же запутался в ногах и грохнулся на пол.

Иван уловил движение на периферии. Глянул в ту сторону. Мужчина средних лет уходил куда-то вглубь зала. Лица не было видно, уходящий явно его прятал. И догнать, взглянуть не выйдет: не разорваться одному егерю на двух зайцев. И осталось непонятным: человек успел выполнить то, ради чего приходил, или нет.

Колюкин приехал быстро. С собой привёз полдюжины стражей. Они тут же разбежались по кафе, принялись опрашивать и допрашивать.

— Добрый вечер, Иван Силантьевич, — хмуро поздоровался дознаватель. — Хотя какой он, скажите, добрый? Воскресенье, все нормальные люди отдыхают, и только Разбойный приказ работает без выходных.

— Вы уж простите, Анатолий Борисович, — повинился Терентьев, — но дело такое. Я прекрасно понимаю: если сейчас время упустить, после концов при всём желании не найдёшь. А мне, если честно, надоели попытки меня прикончить. В Селезнёво, вроде, отвадил душегубов. Думал, в столице будет поспокойней, но вот уже четвёртый случай за два месяца, не считая попыток взлома комнаты.

— У вас есть кто-то на примете?

— Два варианта. Костров и неизвестные поклонники Аномалии. Яд сделан с использованием аномальных компонентов.

— А вы уверены, что это яд?

— Я уверен, что в еде имеется нечто, добытое в Аномалии, и оно, без сомнения, опасно. Насколько я знаю, никому ещё не приходило в голову кушать изменённых зверей.

— А как насчёт алхимии? В ней аномальные компоненты очень даже используются.

Иван внимательно посмотрел на дознавателя:

— Вы хотите сказать, что не видите разницы между специфическими алхимическими препаратами и пищей?

Колюкин поморщился:

— Разумеется, вижу. Но существует целый ряд приправ, получаемых с использованием частей изменённых зверей.

Терентьев с трудом удержался, чтобы не сплюнуть.

— В таком случае, скажите мне: какого рожна официант, едва увидев, что я опознал присутствие Аномалии, кинулся в бега?

— Это ведь он? — кивнул дознаватель на лежащего на полу мужчину в характерной униформе.

— Он, голубчик, — со злобой подтвердил Иван. — Да и можно просто сделать анализ еды, которую мне пытались скормить.

По знаку Колюкина двое стражей подхватили официанта и увели.

— Ну пойдёмте, — вздохнул сыщик. — Кажется, там как раз что-то происходит.

К их приходу на полу рядом со столом валялось три тела. Все трое с разной степенью побитости. Еще несколько выстроились вокруг, опасаясь приближаться к столу.

— Ну наконец-то! — возмущённо заявила Маша. — Арестовывайте этих троих, пока у меня хватает сил их держать.

— А что они совершили? — тактично поинтересовался Колюкин.

— Вот этот, — девушка указала на здоровенного детину, — пытался схватить меня сзади, чтобы вон те двое унесли со стола еду. То есть, уничтожили все улики.

По знаку дознавателя стражи оперативно повязали жертв хрупкой барышни, взяли пробы с каждого блюда и удалились.

— Да уж, задали вы мне на сегодня работы, — вздохнул дознаватель. — А я надеялся хоть раз выспаться за последние две недели.

— Я думаю, — ободрил его Терентьев, — всё должно закончиться княжьим балом. После него и отоспитесь.

— Надеюсь, что вы не ошибаетесь. — печально промолвил Колюкин. — До свидания, Иван Силантьевич. До свидания, барышня.

Дознаватель удалился.

— А мы что будем делать? — спросила Маша.

— Мы тоже пойдём. Поглядим, где тут поблизости есть приличное заведение. Не всё же на халяву питаться, разок можно и честно деньги заплатить. А ты этих троих магией уделала?

— Ну да, — улыбнулась девушка. — Только я сама не поняла как. Первый меня схватил, и через секунду брякнулся на пол. А те двое побежали к столу, только руки протянули, и тоже. Я едва успела подумать, как бы их остановить, а они раз — и попадали. Это мой источник сам сделал, да?

— Наверняка, — уверенно кивнул Терентьев. — Не забудь ему спасибо сказать. И ещё… ты ему имя дала? Нет? Попробуй. Думаю, получишь неплохой результат.

До бала оставалась неделя. Терентьев учился, как сумасшедший. После отзыва о кафе «Наяда», в котором Иван честно расписал всё о попытке отравления, число желающих заплатить ужином за отзыв резко поубавилось. Можно сказать, не осталось никого. Только кругленький итальянец Фаббри неизменно радовался визиту егеря, очевидно, назначив его своим талисманом, и наотрез отказывался брать деньги за кофе и пирожные.

Все остающееся от прогулок с Машей время уходило на библиотеку, танцы и магические тренировки. Иван тренировал источники, каналы, использование стандартных формализованных приказов. Правда, последний пункт исполнялся лишь внешне. Пупсу ничего не стоило имитировать эти действия.

Он вообще сильно вырос за последний месяц, и теперь ничуть не напоминал того пупса из Иванова младенчества. Игрушечный солдатик — вот, кем он стал. Тоже воспоминание из детства, но лет на десять постарше. Тот, в детстве, был большим, увесистым, из литого пластика. У него двигались руки и ноги, он умел крутить головой и держать в руках оружие. У игрушечного солдатика не было имени, но выросший и изменившийся источник уже нельзя было назвать пупсом. И Терентьев решил, что станет называть его «Кэп» — от «капитан». Новое имя источнику понравилось, и он с удовольствием откликался на него, выполняя и явные команды, и тайные просьбы.

Огонь тоже подрос, но не настолько, чтобы превратиться в нечто новое. Он просто стал больше и сильнее. Осталось понять, насколько сильнее. И Терентьев отправился к доктору. То есть, конечно, к целителю.

Хрусталёв, как обычно, скучал в своём кабинетике. Увидев егеря, обрадовался, словно лучшему другу.

— Ну-с, молодой человек, — спросил он, изображая старомодное обращение, — чем вы собираетесь удивить меня сегодня?

— Ещё не знаю, — ответил Иван. — Вообще-то, я надеюсь и сам удивиться, но без вашей помощи это, боюсь, не выйдет.

— Вот как? — предвкушающе произнёс целитель. — И что вам требуется от простого бедного доктора?

— Ой-вэй, — засмеялся Терентьев, — прекратите расчёсывать мне мозг. С памятью у меня всё в порядке, уважаемый целитель. И я никогда не поверю, что если целитель уважаемый, он совсем таки бедный.

— Ха-ха-ха, — закатился дребезжащим смешком Хрусталёв. — Насмешили! По форме, конечно, я бы поспорил, но по содержанию таки верно. Ха-ха-ха!

Иван терпеливо дождался, пока целитель утрёт слёзы.

— Вступление было неплохим, ну а теперь давайте поговорим всерьёз, — сказал Хрусталёв. — Чего вы хотите?

— Я хочу измерить свой текущий уровень.

— Последний раз вы делали это в конце сентября. Вы хотите сказать, что за два месяца достигли каких-то серьёзных успехов? Вздор!

— Именно это я и хочу выяснить. У меня имеются некие субъективные ощущения, а хотелось бы перевести их в объективные цифры. Неважно, в зайчиков или попугаев. Понимаете, мне нужно сопоставить эти два показателя, чтобы в дальнейшем я, ощущая некий значительный прирост, понимал: это ползайчонка, и ни к чему прыгать до потолка, а нужно дальше работать.

— Или наоборот, — заметил целитель.

— Или наоборот, — согласился егерь.

— Что ж, идёмте. По правде сказать, мне тоже интересно поглядеть, на степень вашего прогресса. Правда, через месяц у вашего курса запланировано промежуточное тестирование, но раз вы настаиваете…

— Настаиваю, да.

— Тогда сделаем это сейчас.

Процедура была уже знакома. Иван встал в круг перед артефактом, шепнул своим источникам, чтобы не баловали, и разместил руки в рекомендованных местах. Хрусталёв запустил свою машину. Она засветилась зелёным, чуть потемнела и тут же вернулась к бледно-салатовому цвету. Измерение окончилось.

— Господин Терентьев!

Целитель выглядел предельно серьёзным и говорил подчёркнуто официально.

— Тот уровень, что вы сейчас продемонстрировали, по меньшей мере, внушает. У нас мало кто с третьего курса выпускается с такими показателями. Если обратиться к вашим зайчикам, то потенциал у вас примерно пятнадцать из ста. Но поразительней всего выглядит прогресс пропускаемости каналов: у вас десять из ста этих ваших зверюшек. Это сумасшедший прогресс. Достичь за год половины такого прироста маги почитают за счастье, а вы умудрились скакнуть на этот уровень за два месяца. И я хочу от вас честного и полного ответа: как вы смогли, как вы добились такого результата.

— Давайте сперва пройдём к вам в кабинет, — предложил егерь.

— Что ж, давайте, — согласился Хрусталёв. — Но имейте в виду: я с вас просто так не слезу. Я выжму из вас ответ в любом случае.

Он дошел до кабинета, плюхнулся в любимое кресло и вопросительно уставился на Терентьева. Объявил:

— Я вас внимательно слушаю!

И, действительно, стал внимательно слушать.

— Павел Павлович, — начал Иван, — то, что я вам сейчас буду рассказывать, относится к категории тайн рода.

И, увидев на лице Хрусталёва недоверие, поспешил добавить:

— Не только у вас, целителей, но и у нас, простых пасечников, имеются тайны.

Доктор жестом остановил егеря:

— Погодите-погодите… пасечник… Вы из какого уезда? Селезнёвского? И это ваш мёд так расхваливал господин Бахметьев?

— Наверное, да.

— И это из-за мёда наш куркулистый кастелян к вам неизменно добр? И вы наверняка регулярно этот мёд употребляете.

— Увы, нет, — развёл руками Терентьев. Мои запасы иссякли. Слишком большое количество людей жаждет обладать хоть малой толикой мёда.

— Как жаль… — Хрусталёв неподдельно расстроился. — Мне обязательно нужен образец для исследований. Что ж, это многое объясняет, в том числе и ваши успехи. Наверняка и выздоровление Розенкранца не обошлось без этого средства. Тем более, что Бахметьев из вашего мёда сотворил какие-то невероятные препараты, которые продаёт за ещё более невероятные деньги.

— Будущим летом появится новый мёд, — закинул удочку Иван. — И кроме того…

Терентьев сделал многозначительную паузу.

— Да-да? — откликнулся Хрусталёв.

— На моих землях по осени была уничтожена аномалия. Теперь на этом месте будут расти новые, неизученные ранее растения с новыми неизвестными пока свойствами.

— Да вы что! — воскликнул целитель. — И вы так спокойно говорите об этом?

— А как я должен говорить? — не понял Иван. — Я не могу изучать растения. У меня недостаточно для этого знаний. Зато всяческих обязанностей и срочных дел выше крыши. Но если хотите, приезжайте ко мне в Терентьевку. Я дам вам возможность вести исследования мутировавшей флоры, так сказать, непосредственно в местах произрастания. С меня — качественное питание, жильё, место для лаборатории. А с вас — отчёт о результатах исследований. Ведь собирать и заготавливать эти травки так или иначе придётся мне либо моим людям. Возможно, я создам небольшую мастерскую по первичной переработке сырья. Но, конечно, для такого производства потребуется знающий человек, который сможет его возглавить.

Хрусталёв слушал внимательно. Даже внимательней, чем о тайнах рода. Дослушал до конца, немного подумал и заявил:

— То, что вы рассказали — очень интересно. К сожалению, до лета я связан контрактом. Но могу обещать, что самым тщательным образом обдумаю ваше предложение. Да, самым тщательным образом, можете быть уверены.

На этом целитель погрузился в раздумья. Взгляд его, пронзая стены медпункта, устремился в горизонт, речь стала отрывочной и бессвязной. Видя это, Терентьев поспешил уйти, чтобы не мешать человеку моделировать своё будущее.

В субботу Маша пришла на ужин пораньше, чтобы перехватить Ивана. Первокурсницы поглядели на неё хмуро, но при Терентьеве разборок устраивать не стали, сработал инстинкт самосохранения. Устроившись с тарелками за отдельным столом, проглотив первую ложку вечерней каши, Маша заявила:

— Я боюсь.

— Чего? — не понял Иван и, на всякий случай, окинул столовую суровым взглядом.

— Завтра последняя примерка платья, всё готово. Надо будет забирать его. А куда? Только сюда, в общежитие, у меня другого места нет. Но здесь… девки совсем с ума посходили. Глядят зверями, хуже, чем тот изменённый кабан. Если я платье в комнату принесу, до утра оно точно не доживёт.

— Наверняка не доживёт, — уверил девушку егерь. — А если в графини выбьешься, тебя, поди, вовсе со свету сживут.

— Откуда ты… — охнула Повилихина, хватаясь за грудь, за то самое место, где под казённым платьем отпечатались руны клятвы.

Но шла секунда за секундой, и ничего не происходило: не жгло кожу огнём, не ломало тело безумной болью, карая клятвопреступницу. Девушка непонимающе уставилась на Ивана.

— Как ты думаешь, — усмехнулся тот, — откуда князь узнал, что есть в Селезнёво молодая помещица Мария Повилихина? Как он определил, что сейчас она учится в Академии?

— Так это ты меня…

Маша сжала кулачки и глянула так странно, что Ивану срочно захотелось оказаться где-нибудь подальше, хотя бы и в сердце Аномалии. Кто знает, что сделает эта девушка дальше? Примется обнимать и целовать или набросится с кулаками. Но прошло немного времени, кулачки разжались, глаза, только что метавшие молнии, угасли.

— А зачем? — спросила Маша. — Зачем такие сложности? Ты мог просто прийти ко мне и спросить. И отношения с девчонками сохранились бы, и кучу денег на бальный наряд тратить бы не пришлось.

— Не всё так просто, — принялся объяснять Терентьев. — Если бы не князь, я бы ещё несколько лет холостым погулял. Но не всё коту масленица. Он, вишь, женить меня решил. Чтобы я на балу себе невесту выбрал. А я подумал, что у тебя должен быть шанс наравне со всеми столичными трясогузками.

— А я хотела тебе сюрприз сделать, — огорчилась Маша.

— Сюрприз ещё впереди. Я ведь так и не видел твоего платья, а на бал мы приедем порознь. Ты знаешь что, поговори с Зеехофером. Пусть позволит оставить платье у него в ателье до самого бала. С утра туда приедешь, там же сделаешь причёску, накраску, оденешься, сядешь в машину и — вперёд, в гости во дворец. А мне с этим проще. Во-первых, все пакостники укрощены. Во-вторых, всё-таки отдельная комната, куда без моего позволения просто так не войти. Ну и среди парней конкуренция не такая жесткая и проявляется иначе: максимум, мордобоем. А в этом плане я непобедим, Ухтомский не даст соврать.

Маша не удержалась, хихикнула.

— Ну вот и замечательно, — с облегчением подытожил Терентьев. — Завтра с утра едем к Зеехоферу, уладим там все вопросы, а потом поглядим, куда двинуть. И если ты с ним не договоришься, сразу скажи мне. Он отказать не сможет.

Всего примерок состоялось три, эта была четвёртой и последней. Каждый раз всё происходило одинаково: Маша уходила с мастером Зеехофером в примерочную комнату, а Катарина оставалась развлекать Ивана беседой. Правда, после спасения дочери мастер Зеехофер словно бы ожил, и ателье ожило вместе с ним. Появились швеи, девочки на входе, помощницы, закройщицы. Комнаты наполнились шумом, голосами, стрекотом швейных машинок, шелестом купюр и скрипом пера по странице чековой книжки. В передней всегда хватало народу — что клиентов, что сотрудниц, так что скучать в одиночестве Ивану бы не пришлось. Но не было случая, чтобы Катарина не вышла к Терентьеву и не провела с ним за чаем и беседой хотя бы полчаса.

В этот раз Катарина долго сидела молча, безукоризненным движением подносила ко рту изящную чашечку, отпивала крошечный глоток и беззвучно возвращала чашку на блюдечко. Наконец, спросила:

— Почему? Почему она? Вы её любите?

— Нет, — ответил Терентьев. — У меня нет сердечных привязанностей. Наверное, это для меня благо, что я имею возможность выбрать именно умом, а не сердцем. Очень многое могло пойти по-другому, если бы не прихоть князя. У него соображения государственного уровня, у меня из-за них проблемы личного характера.

— Но тогда почему?

Прежде чем, ответить, егерь помолчал. Как объяснить такие вещи молодой, красивой и очевидно влюблённой девушке?

— Допустим — только допустим — что я выбрал вас. Что дальше? Как вы представляете нашу совместную жизнь?

Катарина оживилась:

— Мы купим дом, и будем в нём жить. Вы найдёте себе службу, маги всегда требуются. За услуги знающего мага люди готовы платить большие деньги, а если маг настолько силён, как вы, то и суммы гонораров растут в разы. А я буду ждать вас после службы, усаживать за стол и кормить ужином. По вечерам, когда стемнеет, мы станем уходить куда-нибудь гулять. Когда устанем, зайдем перекусить в ближайший ресторан или кафе. А отдохнув, отправимся домой, туда, где покой и уют. По выходным — визиты к знакомым…

Было видно, что этот пункт девушка продумала детально. Но только её мечты катастрофически не совпадали с реальностью.

— Может, вы знаете, может — нет, — начал Терентьев, — но у меня поместье в Селезнёвском уезде. Я приехал в Волков с единственной целью: отучиться в Академии обязательный год, получить разрешение на применение магии, а потом вернуться домой. Я не собираюсь жить в столице, ходить по ресторанам и совершать визиты. Нет. Ходить я буду по лесам вотчины, разводить пчёл, продавать свой мёд, убивать Тварей и наводить порядок на своей земле. Буду приходить домой грязный и усталый, мыться в бане, долго пить чай у самовара, а наутро вновь собираться и уходить в лес. Потому что если не следить за землёй, можно быстро остаться вовсе без земли. А вы, Катарина, сумеете жить в деревянном доме, где ступени лестницы скрипят на разные голоса, где пища готовится не на магической плите, а в печи? Где удобства, пардон, во дворе, а в десяти километрах Аномалия со всеми своими страстями?

— Вы это серьёзно? — не поверила девушка. — Вы собираетесь забиться в эту свою глушь? Но почему? Вы же замечательный маг, вы умеете делать вещи, которые не под силу больше никому. Вы могли бы…

Катарина осеклась, увидев посуровевшие глаза Терентьева.

— Зарабатывать много денег, да? — вкрадчиво спросил егерь. — А для чего нужны деньги? Чтобы были? Чтобы покупать дорогие наряды, дорогие дома, дорогие машины. А для чего всё это? Чем штаны за миллион отличаются от штанов за десятку? Главным образом, фамилией мастера, который их пошьёт. Зато владелец штанов за миллион будет гордиться тем, что на заду носит цену среднего размера деревни.

— Но… — растерялась Катарина, — все вокруг только этим и занимаются!

— Это в столице, поверьте. Здесь таких бездельников каждый второй, не считая каждого первого. Но я — не все и надеюсь, что никогда таким не стану. Вы подумайте на досуге: устроит ли вас та жизнь, которую я собираюсь вести. Марию — устроит, это я знаю точно. И если в Аномалии вдруг случится прорыв Тварей, она отправит детей с няньками в схрон, а сама встанет рядом со мной и будет сражаться.

Девушка некоторое время сидела рядом, глядя мимо Терентьева. Потом, видимо, что-то решив, поднялась и быстро ушла к себе.

Договориться с Зеехофером труда не составило. Маша вернулась после примерки довольная и очень удивлялась, что Катарина её не дождалась.

Чем ближе становился княжий бал, тем сильнее нервничал Терентьев. Не то портила настроение относительно скорая женитьба, не то страх опозориться в процессе танцулек, не то какие-то невнятные предчувствия без определённых причин.

Накануне бала внезапно позвонил Колюкин. Судя по голосу, дознаватель дошел до последней степени утомления.

— Добрый день, господин пасечник, — поздоровался он.

— Добрый день, господин сыщик, — симметрично ответил Терентьев. — Чем обязан вашему вниманию?

— Тем, что вы, господин пасечник, стабильно предоставляете мне сверхурочную работу.

В голосе дознавателя через усталость пробился намёк на ехидство. Но секунду спустя сыщик, видимо, встряхнул себя и заговорил почти нормально:

— Иван Силантьевич, после вашей эпической битвы с монстрами в полях под Волковым, я только и делаю, что вылавливаю поклонников Аномалии. Они все как будто проснулись и спешат вылезти наружу, как дождевые черви по весне. Но это всё мелочь. Даже те деятели, что пытались отравить вас в «Наяде» — сошки и пешки. И я боюсь, что вся эта шушара повылезала с единственной целью: чтобы не дать мне добраться до действительно серьезных людей — или нелюдей.

— Ага, — быстро понял Терентьев. — Вам скармливают мелочь, чтобы вы не помешали провернуть что-то действительно серьёзное. А раз массово сливают шестёрок, значит, они становятся не нужны. Значит, это всё случится в самое ближайшее время.

— Вот именно, Иван Силантьевич, — подтвердил Колюкин, — вот именно. А из ближайших событий у нас княжий бал. На нём кроме самого князя с семьёй будут присутствовать высшие чиновники государства, самые значимые люди княжества — не только в политическом, но и в экономическом смысле. Отличный шанс обезглавить страну и, пока на самом верху будет продолжаться неразбериха, сделать с ней всё, что угодно.

— А нельзя этот бал отменить или, хотя бы, перенести на некоторое время? — поинтересовался егерь. — Вы ведь наверняка держите князя в курсе событий, значит, он должен понимать серьёзность угроз.

— В том-то и дело, что нельзя. На этот бал завязано слишком много нематериальных факторов, и главный из них — репутация князя. Стоит намекнуть, что глава государства чего-то даже не боится — опасается, как стабильность власти тут же будет поколеблена. Начнутся попытки неповиновения, зашевелятся внутренние враги, и этим немедленно воспользуются враги внешние. Так что у Волкова есть выбор лишь из двух плохих вариантов.

— Значит, надо готовиться к бою, — сделал вывод Терентьев.

— Именно. И в этой связи у меня к вам просьба. Та мелочь, которую я отлавливаю в последний месяц, так или иначе связана с Аномалией. Так что я думаю, что и удар будет нанесён либо главными бенефициарами Аномалии, либо с использованием её возможностей. Ведь та ваша жабья икра до сих пор не найдена.

Сыщик замолчал. Пауза тянулась, и Терентьев решил напомнить о себе:

— И что же вы хотите, Анатолий Борисович?

— Я хочу ваш лом, — вздохнул Колюкин. — Не себе, нет. Но так получилось, что я знаю, что он из себя представляет на самом деле. И понимаю, что в процессе, так сказать, использования маскировка может не уцелеть, и ваша тайна станет известна слишком большому числу людей.

— Так что же вы хотите, в конце концов?

— Я хочу спрятать ваше оружие в помещении, где будет проходить бал. Если всё пойдёт по наихудшему сценарию, вы сможете добраться до него и не останетесь с пустыми руками против Тварей.

Теперь Ивану настала очередь молчать. Колюкин подождал-подождал и, не дождавшись ответа, спросил:

— Ну что, Иван Силантьевич? Что вы решили?

— Ответьте сперва вот на какой вопрос: оружия гостям ведь не положено?

— Не положено, — подтвердил дознаватель.

— А горсть пулек для воздушника — это допустимо?

— Вполне. Только, чтобы не в обойме.

— Стрелка от мини-арбалета не пройдёт?

— Нет, увы.

— Что ж, — вздохнул егерь, — я дам свой ломик. Но лично вам, в собственные руки. Приезжайте, Анатолий Борисович.

В этот раз дознаватель не сидел за рулём. Он сидел справа от водителя и спал. Увидев Терентьева, посаженный за руль страж тормошил начальство довольно долго, пока егерь не гаркнул в приоткрытое окошко:

— Рота, подъём!

Крыша у автомобиля оказалось крепкой, иначе в ней появилось бы два полусферических выступа. А голова дознавателя ожидаемо оказалась крепче головы простого стража. Он даже смог открыть дверцу и выйти наружу. Правда, стоял, придерживаясь рукой за машину.

Судя по выражению лица, на языке Колюкина сейчас вертелось много слов, и цензурных среди них было совсем чуть. Разве что союзы и междометия.

— Вы принесли? — произнес он совсем не то, что хотел.

Вместо ответа Иван протянул заострённый металлический стержень, в несколько слоёв покрытый битумным лаком.

Колюкин как-то странно поглядел на железяку в своих руках и, не сказав больше ни слова, сел в машину. К этому времени сидевший за рулём страж успел оправиться от лёгкой контузии. Он завёл мотор и тронул автомобиль с места.

Бал — мероприятие вечернее, и начинаться должен был сильно после обеда. Ближе к ужину. А потому первым пунктом в планах на день у Терентьева значило: «отоспаться». Он и будильник поставил на десять утра, решив пожертвовать завтраком ради здорового крепкого сна. В конце концов, чай у него имеется, а сухпай вполне сгодится вместо утренней каши. Зря, что ли, он отдал кастеляну баночку лучшего в мире мёда! Для разнообразия, Ивану даже начал сниться сон. Что-то весьма приятное и даже интересное. Но запомнить ничего не удалось, потому что сквозь блаженные грёзы пробился отчаянный трезвон телефонного звонка.

Мерзкий аппарат звонил и звонил, невзирая на мысленные проклятия и обещания выкинуть. Пришлось разлеплять глаза, со стоном выползать из-под одеяла. И все эти усилия только для того, чтобы увидеть перед собой замолчавший телефон, а за окном — глубокую тьму. Навскидку, часов шесть утра, не больше.

Голова ещё не до конца очнулась, и если упасть обратно и закрыть глаза, вполне можно было уснуть снова, и даже попытаться попасть в тот же самый невнятный, но крайне притягательный сон. И тут гадкий аппарат затрезвонил снова. На экранчике отобразилось: «Повилихина». Что ж, по крайней мере, за этой девочкой не числилось беспричинных звонков.

Уже предчувствуя надвигающиеся чужие проблемы, которые вот-вот станут его головной болью, Терентьев взял трубку. И прежде, чем успел сказать «Слушаю», из динамика донеслись бурные рыдания.

— Прекрати реветь! — прикрикнуть Иван. — Скажи толком, что случилось.

— Можно я к тебе приду, — сквозь слёзы сумела выговорить Повилихина, — пока всех этих куриц не перебила?

Фоном к голосу прозвучал резкий свист и сразу за ним истошный женский вопль.

— Приходи, что уж делать.

А что тут ещё можно ответить?

В окно постучали минуты через три, Терентьев едва успел умыться и одеться. Егерь отворил створки, шепнул Кэпу, чтобы замёл следы, цепочкой тянущиеся по сугробам от дорожки до его окна, и, едва Маша перелезла через подоконник, поскорее закрыл створки. И хотя операция заняла не больше четверти минуты, морозный ветерок успел выдуть из комнаты всё тепло до последнего килоджоуля.

Прежде, чем разбираться с Машиными проблемами, Терентьев, поёживаясь от принесённого с улицы морозца, тщательно задёрнул шторы, поставил греться чайник, приготовил кружки, заварку и только тогда обратил внимания на гостью. Та в казённом пальто поверх пижамы, с глубоко надвинутой шерстяной шапкой, сидела на стуле и тихонько всхлипывала.

— Хорош сидеть да реветь. Раздевайся, да рассказывай, в чём дело.

Маша повернула к егерю зарёванное лицо, и он невольно присвистнул: сплошь воспалённая кожа, волдыри, язвы и гнойники. И от всего этого за версту несло Аномалией.

— Да, за такое можно и порешить, — согласился Иван. — Я бы точно так и сделал. Думаю, идиотки, которые это устроили, в скором времени познакомятся с дознавателями из Разбойного приказа. Но целитель сейчас нужнее. Идём.

Терентьев быстро натянул валенки, тулуп — привет от кастеляна, и открыл дверь комнаты.

— Ты что! — испугалась Повилихина. — Нельзя же!

— Экстренные ситуации требуют экстренных мер. Идём!

Иван требовательно протянул руку.

Маша робко высунула кисть из рукава пальто, и Терентьев не удержался, выругался.

— Докуда?

— До локтя.

— Вот сучки! — в сердцах высказался Терентьев. — Ну, они у меня попляшут. Идём.

Целитель жил в отдельном крыле своей больницы-лаборатории. Вышел на крыльцо в шубе на голое тело, горя желанием растерзать наглецов. Но едва увидел Машу, переменился в лице. Коротко сказал:

— Проходите, я сейчас.

Запустил студентов и ушел в свои комнаты. Вышел через пять минут уже полностью одетый и готовый к работе. Велел Терентьеву:

— Подождите здесь, молодой человек!

И увёл девушку в процедурную комнату.

Полчаса Иван заставлял себя сидеть на кушетке у стены. Пытался медитировать, но получалось плохо. Источники, чувствуя настроение старшего товарища, тоже волновались, готовые виновника испепелить либо заморозить, на выбор. Чтобы не натворить ненароком дел, пришлось пообещать себе всех причастных непременно покарать, а потом изо всех сил успокаивать нервы, возвращая обычное спокойно-созерцательное настроение.

Едва это упражнение удалось, как дверь процедурной отворилась, и на пороге появилась Маша. Выглядела она получше: язвы зарубцевались, и уже не сочились зеленоватым гноем. И ощущение аномалиии пропало. Но кожа на лице и руках так и осталась покрытой жутковатыми багровыми шрамами. Эффект усиливался мертвенной бледностью чудом сохранившихся кусочков кожи. Пожалуй, такое приснится — заикаться начнёшь.

Следом вышел Хрусталёв. Выглядел он умотанным, будто бы всю ночь без отдыха и перерыва грузил мешки с углем. Лицо бледное, лоб в испарине — видимо, выложился до донышка. Всё, что было в магическом ядре отдал и сверх того ещё прибавил.

— Фу-ух, господа студенты, — опустошенно выдохнул целитель, — устроили вы мне сегодня экзамен на профпригодность. Давненько я так не упахивался. Жизни и здоровью госпожи Повилихиной теперь ничего не угрожает, но сделать больше, увы, не смогу. Это уже вотчина косметической магии. В ней масса нюансов, и если пытаться исправлять повреждения без соответствующих знаний, эффект может быть совершенно противоположным. Единственное, что вас может спасти, это декоративная косметика. Обратитесь к Розенкранцу. Видели ведь, как он преобразился в одночасье! Возможно, поделится именем целителя или рецептом снадобья. На последних словах Хрусталёв хитро взглянул на егеря, но дальше тему развивать не стал.

— Всё, — заявил он, — идите. Мне жизненно необходим отдых. Ближе к вечеру напишу подробный отчет о происшествии для начальства и Разбойного приказа, а сейчас собираюсь вернуться в постель.

На крыльце медпункта Маша спросила:

— Скажи, ты можешь это вылечить?

Терентьев подумал, послушал себя.

— Могу. Но это будет не быстро. Хрусталёв что-то говорил о косметике. Ты знаешь подходящее средство?

— Нет, — помотала головой девушка. — Говорили, сейчас Бахметьев производит какие-то новые препараты, с которыми даже столетняя старуха будет выглядеть юной девицей. Но эти снадобья стоят чудовищных денег и, по слухам, изготавливаются чуть ли не индивидуально для каждого заказчика.

— Бахметьев? — задумался Иван. — Этот хитрый жук мне кое-что задолжал, и сейчас, по-моему, самое время этот должок с него стрясти. Идём, я провожу тебя в комнату, заодно по дороге озадачу фабриканта.

Повилихина посмотрела на него с недоверием, но быстро вспомнила: пустословия за Иваном не водилось. А он тем временем глянул на часы и, решив, что правила приличия уже почти позволяют, набрал номер. Маша навострила уши.

— Доброе утро, Платон Амосович.

Из трубки послышалось недовольное бурчание.

— Да, немного рановато, — чуток посокрушался Терентьев. — Но, поверьте, случай исключительный и отлагательств не терпит. Подробности я вам изложу при встрече. Разумеется, не называя имён. Зачем встреча? Чтобы предоставить вам возможность исполнить свою часть нашего договора. Или вы станете утверждать, что за несколько месяцев не приготовили ни одного снадобья из моего мёда?

Голос в трубке несколько смягчился, сохранив, тем не менее, ворчливые интонации.

— Нет-нет, именно сегодня, и как можно быстрее, — категорически заявил Терентьев. — Иначе я не стал бы вас беспокоить в этот довольно-таки ранний час.

И, в свою очередь смягчился:

— Конечно, я не настаиваю на личной встрече. Достаточно будет, если вы пришлёте курьера к воротам Академии. Хорошо, через час я буду ждать.

Иван завершил звонок и убрал телефон.

— Ты всё слышала? Через час лучшие средства от Бахметьева будут у меня в руках. Ты возьмёшь то, что тебе потребуется, и отправишься к Зеехоферу. А сейчас нельзя терять времени, надо разобраться с твоими подругами. Пора привести их в чувство, а то они совсем берега потеряли.

— Ну уж нет, — с мрачной решимостью заявила Маша. — С ними я сама разберусь.

— Конечно, разберёшься. Но есть один нюанс, если ты до сих пор не поняла: тебя травили ядом, добытым в Аномалии, и без вмешательства Хрусталёва ты уже отдыхала бы в морге. Сознательно действовали твои курицы или нет, будут выяснять княжеские дознаватели, но в любом случае это уже особая статья. Мне нужно получить имя или адрес человека, который дал им яд.

— Ну что ж, — хищно улыбнулась Повилихина, — идём.

Комендант женской общаги, дородная тётка весом за центнер, едва увидела в дверях Терентьева, как подскочила со стула и перегородила телом проход.

— Мужчинам нельзя! — неожиданно тонким голоском заверещала она.

Егерь бережно приподнял тётку и переставил в сторону.

— После подискутируем, — пообещал он.

От неожиданности комендантша замолчала. Только и могла, что хлопать глазами, да открывать рот. Подобного развития событий она не могла представить себе даже в страшном сне. А Маша в сопровождении своего кавалера победным шагом двинулась дальше.

В коридоре было пусто, зато из Машиной комнаты доносились возбужденные голоса. Повилихина открыла дверь и шагнула внутрь. Голоса мгновенно смолкли. Но едва следом показался Терентьев, шум поднялся с новой силой. Кто-то даже завизжал, хотя, на взгляд егеря, совсем уж раздетых не было.

— Тихо! — гаркнул Иван, одновременно отдавая распоряжение источнику. — Говорить буду я.

Через пару секунд стараниями Кэпа наступила тишина. Правда, не все остались довольны, но Терентьеву на недовольство было начхать.

— Итак, — начал он, обращаясь к студенткам, — вами было совершено покушение на убийство, повлекшее за собой причинение тяжкого вреда здоровью, совершенное группой лиц по предварительному сговору. Кроме того, для покушение был использован яд из Аномалии, что является отягчающим вину обстоятельством. Думаю, непосредственной исполнительнице пожизненная каторга, остальным лет по десять-пятнадцать. Ну и поражение в правах, конечно. О том, как отнесутся к этому гениальному деянию ваши семьи, умолчу. Насчёт покушения на убийство я ничуть не преувеличил, целитель Хрусталёв уже пишет отчёт, в котором подробно изложит все обстоятельства своего раннего пробуждения. Отчёт пойдёт на стол старшему дознавателю Колюкину, копия — управляющему Академией и вашим родителям.

После такого заявления попытки говорить разом прекратились.

— Я не утверждаю, что все виновны в равной мере, — продолжил Иван. — Вы сговорились меж собой, и были согласны убить свою сокурсницу. Возможно, скинулись деньгами для покупки отравы. Но одна из вас добыла яд и принесла сюда, а другая добавила его в крема для лица и для рук. Они будут отвечать перед законом в первую голову. Мне сейчас нужна та, которая покупала яд. Остальными Маша займётся самостоятельно. Итак, кто это?

Терентьев медленно повёл взглядом по девчонкам. Одни стояли с вызывающим видом, другие — растерянные, ошарашенные словами егеря. Еще двое прятали глаза, явно чувствуя себя виноватыми.

— Ты! — Иван указал пальцем на одну из них, одновременно давая команду Кэпу, — Что ты можешь сказать? Или предпочитаешь говорить с Разбойным приказом? Это запросто. Вас просто возьмут кучей и отвезут к князю на приём, к его артефакту правды. И вы расскажете всё, хотите этого или нет. Но мера наказания при этом увеличится.

— Это Стаська! — после недолгой внутренней борьбы выкрикнула девушка. Она покупала!

Названная Стаськой оскалилась и, не имея возможности говорить, метнула в предательницу испепеляющий взгляд и провела большим пальцем себе по шее, обозначая недвусмысленную угрозу. И, круто развернувшись, метнула в Ивана заклинание. Кэп среагировал быстрей Терентьева. Выставил щит, отразил ледяную стрелу в потолок. А потом сделал что-то такое, чего Иван не отследил, но в итоге руки Стаськи оказались вытянуты по швам и плотно прижаты ладонями к бёдрам.

— Вот и первая кандидатка на пожизненную каторгу определилась, — констатировал егерь, поглядев на дыру в потолке. — Атака студента первого курса боевым заклинанием с очевидным намерением убить.

Он повернулся к той, что сдала сокурсницу. Может, и кто сыпал отраву знаешь?

— Знаю, — заявила та, решив, что хуже, чем есть, уже не будет. — Леська. Вон она!

Леська угрожать и нападать не стала. Затрясла поднятой вверх рукой, умоляюще глядя на егеря.

— Хочешь что-то сказать?

Та часто закивала.

Терентьев изобразил абстрактный жест, маскируя действия Кэпа:

— Говори.

Студентка тут же затараторила:

— Стаська зелье у Кострова брала. У того, с первого курса.

Иван кивнул, показывая, что знаком с продавцом. Леська продолжила:

— Он вообще в Академии торгует всякой полезной алхимией. Для улучшения памяти, для бодрости, чтобы ночь не спать. Ещё для временного увеличения силы и скорости, чтобы Ухтомцеву зачёты сдавать. Но мы не хотели убивать Машку, только наказать, чтобы не задавалась. Есть порошок, который красоту портит примерно на неделю, а потом все само проходит. Но убрать эффект никак нельзя. Ни целителем, ни магией.

— Вот как!

Терентьев повернулся к Стаське:

— Получается, что вся вина на тебе. Если девчонки думали, что делают подлянку, а ты решила Повилихину прикончить и всех подставить, то это уже не каторга. Это — петля. И даже если князь тебя помилует, подумай: выдержит ли твой род войну в одиночку против десятка других? Выходит, ты хотела убить Повилихину, а уничтожила свою семью.

Тут Стаська забилась, задёргалась.

— Говорить хочешь? — спросил Иван.

Она кивнула так, что, казалось, голова оторвётся.

— Говори.

Егерь включил звук, предусмотрительно оставив руки девушки под контролем Кэпа.

— Все хотели наказать выскочку. И я хотела того же самого, — хмуро начала студентка. — И у Кострова покупала изумрудную пыль — ну, так зелье называется. Денег он взял столько, сколько надо, ни копейкой больше. Яд, он раза в три дороже. Костров мне пакетик отдал, а я в него даже не заглянула. Отдала, вон, Олеське. Она специально на ужин не пошла, чтобы крестьянке по-тихому в крем сыпануть. А утром крики, истерика. У Машки крыша поехала, давай хлестать магией налево-направо. Соседок своих чуть не порешила. Вот мы и собрались договориться, что дальше делать. И договорились, только вот эта всех сдала, предательница.

Стаська вновь кивнула злобный взгляд на ту, что начала говорить первой.

— Ну и дура же ты, Стаська, — от души выразился Терентьев.

— Не Стаська, а Анастасия! — возмущённо вздёрнула голову заговорщица.

— Неважно, — отмахнулся Иван, — всё равно дура. Не сдала она вас, а спасла. И тебя первую. Потому что сейчас я позвоню дознавателю Колюкину… знаешь такого? Ну вот. И сдам ему Кострова. И уголовная часть деяния целиком упадёт на него. А вот если бы потрошить вас взялся Разбойный приказ, всё могло бы быть совсем иначе. Надеюсь, у тебя, Анастасия, хватит ума не предупреждать Кострова. Если он внезапно за полчаса до ареста ударится в бега, на тебя повесят пособничество преступникам. Это, опять же, каторга. Кстати, Приказ очень заинтересуется, откуда у тебя столь специфические познания по части аномальных зелий.

Егерь вздохнул, взглянул на часы, повернулся к дверям.

— Всё, дальше без меня.

— А мы? — спросила Леська.

— А это уж как подруга ваша решит… бывшая. И от вас зависит, подаст она заявление в Приказ об умышленном причинении вреда здоровью, или нет. Повреждения, причинённые ядом, сами не сойдут ни через неделю, ни через год. Если не верите, спросите хотя бы Розенкранца. А сколько стоят услуги косметологов-целителей вы, наверное, и сами знаете.

Повилихина, всё это время молча стоявшая у стенки, широко улыбнулась. Красно-белое лицо её, и без того достаточно жуткое с виду, превратило гримасу в хищный демонический оскал.

Кто-то прошептал:

— Ой, мамочки!

Кто-то, всхлипнув, пустил слезу.

Кто-то поддержал.

И тут Анастасия, которая, наконец-то, до конца осознала последствия сотворённого ею дерьмища, не выдержала и заревела в голос. Но Иван этого уже не услышал. Он спешил к воротам Академии на встречу с курьером.

Через час Маша Повилихина стояла у ворот Академии, чтобы ехать к Зеехоферу. Терентьев протянул ей фарфоровую баночку с дорогой инкрустацией на плотно притёртой крышке.

— Вот, держи. Как приедешь, первым делом намажь лицо. Тогда к тому моменту, как придёт время делать макияж, оно будет выглядеть лучше, чем было.

— А руки?

— И руки тоже намажь. Вот на всякий случай инструкция.

Терентьев передал небольшую книжечку.

— Теперь возьми вот это.

— Зачем?

Маша, недоумевая, уставилась на магазин от воздушника.

— Есть большая вероятность, почти что уверенность, что сегодня на балу будет нападение. Неизвестно ещё, людей или монстров. В магазине из десяти пулек четыре орихалковые. Думаю, воздушник ты найдёшь на месте. А вот орихалка в нём точно не окажется. По крайней мере, ты не останешься в свалке с пустыми руками. В крайнем случае, попроси свой источник метнуть шарик в мишень. Поверь, он не промажет.

— А ты? — спросила Маша.

— А у меня есть лом.

Тут подкатил вызванный автомобиль. Иван открыл перед боевой подругой дверцу, помог забраться внутрь. Сказал, прощаясь:

— Встретимся на балу.

И отправился в свою комнату. Ему тоже требовалось как следует подготовиться.

Терентьев приехал одним из первых. Дворцовые служки глянули на него косо: мол, шляются тут все, кому не лень. И даже отпадный костюм от Зеехофера на них не подействовал. Они ещё и не такое видали, начиная от грязных нищенских лохмотьев и кончая новым платьем короля.

Колюкин встретил его у дверей княжеского дворца. Но не у парадных, а у одного из тайных проходов. Выглядел он откровенно неважно, но неведомыми силами и тайной алхимией пока держался.

— Добрый день, Иван Силантьевич, — сказал он, глядя на будущего графа. — Умеете вы подкинуть работёнки.

— Хоть не впустую пробегали?

— Не впустую, да. Сразу вам скажу, Костров-младший действовал самостоятельно. Крал у отца запрещёнку и торговал ею в Академии, пополняя личный бюджет. Что же до отравы, это его собственная инициатива. Мотив у него был простой: месть. Причём, отомстить он хотел именно вам. Но навредить прямо возможности не нашел, и воспользовался случаем напакостить косвенно. А вот его папаша — тот ещё фрукт. Между прочим, у него при обыске нашли икринку монстра. Уничтожили.

Терентьев облегчённо вздохнул:

— Вот хорошо! Глядишь, и бал спокойно пройдёт.

— Я очень на это надеюсь. Но, тем не менее, готовлюсь к худшему. Вы ведь правильно говорили: неизвестно, сколько этих икринок было всего. Но идёмте.

Дознаватель провёл егеря в бальную залу.

— Запомните эту колонну, что ближе всех к выходу. Вот здесь, под драпировкой ваш лом.

— Плохо, — отозвался Терентьев. Если начнётся заварушка, народ рванётся к дверям, и здесь будет давка. Добраться сюда будет очень трудно, а выбраться ещё труднее.

Колюкин поджал губы:

— Перепрятывать поздно. Видите, уже первые гости притащились. Но вот вам от меня: вы, кажется, говорили о воздушнике? Держите. Хоть это и нарушение всех правил, но я чувствую, что если будет бой, без вашей помощи нам придётся очень тяжело.

— Может, у вас и кобура для скрытого ношения имеется? — на всякий случай поинтересовался егерь.

Сыщик внимательно поглядел на него:

— Армейское прошлое никуда не девается. Имеется, конечно. Идёмте, я провожу вас в туалетную комнату. Но будьте осторожны во время танцев. Чуть меньше дистанция, и ваша партнёрша ощутит рукоять воздушника.

Разумеется, никаким туалетом никто заниматься не стал. Просто Колюкин помог подогнать кобуру.

— Не заметно? — спросил Терентьев.

— Профессионал увидит, — честно ответил сыщик, — но он в любом случае увидит. А остальные даже не подумают.

— Хорошо.

Мужчины внимательно посмотрели друг на друга и остались этим осмотром вполне довольны. Они молча пожали руки и разошлись. Иван — в зал, знакомиться с девицами. Дознаватель — по своим дознавательским делам.

Тем временем гости потихоньку прибывали. Терентьев слонялся по залам, изучал интерьеры, отделку, планировку и место грядущего действия. Его замечали: трудно не заметить двухметровую шпалу в роскошном наряде от самого лучшего, самого дорогого и самого недоступного мастера княжества. Но пока не трогали, не подходили знакомиться, лишь внимательно посматривали, оценивая стати потенциального зятя и супруга. И если в качестве супруга он большинство барышень безусловно устраивал, то мамаши оказались намного разборчивей и крутили носом. Сам Иван не думал ни о барышнях, ни об их родительницах, а лишь о том, что ему весь вечер придётся провести на ногах. А это, по его мнению, было неправильно: случись война, а он уставший!

Наконец, Терентьеву надоело неприкаянно бродить по залам, и он устроился за дальней колонной. Людей здесь было относительно немного, а вход хорошо виден. Время от времени церемониймейстер у дверей оглашал прибытие новых гостей. Имена за редким исключением звучали незнакомые. Вот вошел Зеехофер с дочерью. Катарина сразу принялась крутить головой, выискивая понятно кого. Но легкого разговора с ней не предвиделось, а трудный сейчас был совсем неуместен. И егерь сделал шаг назад, скрываясь за колонной.

Из-за спины Терентьева быстрым шагом прошёл человек. Лица его Иван увидеть не успел, но фигура, движения, походка — всё в точности походило на того незнакомца, что в кафе «Наяда» так подозрительно вовремя ушел сперва в дальний угол, а потом и совсем. Терентьев уже почти шагнул следом, но тут совсем рядом прозвучал радостный и, что самое гадкое, знакомый голос:

— Добрый вечер, Иван Силантьевич!

Егерь развернулся, пряча досаду. Перед ним стоял Платон Амосович Бахметьев собственной персоной. Рядом профессионально слепили улыбками две дамы. Одна постарше, примерно ровесница Платона Амосовича, другая значительно моложе.

— Рад встрече, — ответно улыбнулся Иван.

— Позвольте представить вам супругу мою, Елену Митрофановну, и дочь Евгению.

— Очень приятно, — наклонил в приветствии голову Терентьев.

Тут в разговор вступили дамы, в момент забросав егеря множеством вопросов, по большей части пустых:

— А вы действительно живете в лесу?

— А вы видели волков?

— А правда, что дятел может продолбить дерево насквозь?

— А правда, что из шишек можно варить варенье?

И прочая подобная чепуха. Было невозможно понять ни по голосу, ни по лицу, всерьёз они спрашивают, или, как это любят делать некоторые женщины, втихую насмехаются над бесчувственными болванами, неспособными уловить нюансы подтекстов. И неизвестно, сколько бы продолжалась эта пытка, если бы церемониймейстер не объявил:

— Помещица Мария Повилихина!

Иван выглянул из-за колонны и замер. Зеехофер, конечно, постарался на славу. И цирюльник свой гонорар отработал честно. И крем Бахметьева дело своё сделал. Но всё вместе создавало такой эффект, что егерь не сразу поверил, что вот эта принцесса у входа в зал и есть его давняя знакомая Маша.

Пришел в себя он от удара веером по плечу.

— Хам! — гневно заявила госпожа Бахметьева.

— Деревенщина! — прибавила девица Бахметьева. Они развернулись и величественно удалились, не забыв прихватить с собой Платона Амосовича. Тот, уходя, изобразил некую пантомиму: мол, приходится подчиняться, но только ради мира в семье.

Интереса у Терентьева эти дамы не вызвали, и он ничуть не сожалел о своей нечаянной выходке. Вместо этого он принялся искать в толпе гостей Машу. Хотя бы для того, чтобы увидеть её вблизи и высказать своё искреннее восхищение. Найти её проблемой не стало. Но пробраться сквозь кольцо успевших раньше молодых людей оказалось нелегко, а устраивать мордобой на княжьем балу показалось неприлично.

Маша, словно и не было утренних разборок с почти смертельным исходом, улыбалась изысканным комплиментам, подавала затянутую в лайковую перчатку руку для поцелуя и, заметив над окружившим её стадом внезапных поклонников, голову Ивана, со значением ему подмигнула. Внезапные поклонники принялись было искать адресата столь возмутительного знака внимания, но тут церемониймейстер объявил: Князь Волков с супругой!

Гости мгновенно забыли обо всём: и о прекрасной незнакомке, и о неизвестном получателе сигнала. Вся масса народа очень быстро переместилась поближе к высоченным двустворчатым дверям, размерами больше походящими на ворота. Двери медленно раскрылись, и под звуки фанфар в зал вступил князь. Слева от него, держа супруга под руку, шла роскошная, красивейшая женщина. Западать на неё смысла не имело: сердце красавицы давно и безраздельно было отдано мужу. Иван это ясно видел, как видел и желание некоторых удальцов проверить на прочность чувства княгини.

Владетельная чета прошла сквозь почтительно расступающуюся и угодливо кланяющуюся толпу к специально приготовленным креслам на возвышении. Но прежде, чем сесть на место и махнуть музыкантам белым платочком, Волков произнёс речь.

С первых слов Терентьев понял, что занятие это князь не слишком любил, но по необходимости освоил в совершенстве.

— Дамы и господа! Сегодня мы собрались, чтобы в очередной раз почтить память Спасителя…

Иван перестал слушать на второй фразе. Стоял в толпе, не стремясь пробиваться в первые ряды и маячить на глазах у правителя. И без того слишком уж засветился. А станет графом, так за ним и вовсе начнут постоянно присматривать. Не может быть такого, чтобы Волков крупных землевладельцев без внимания оставил.

Речь длилась, гости внимали. Но князь был не идиот, и прекрасно понимал, что всем присутствующим глубоко начхать на Спасителя, и что пришли они совсем за другим. Да и стоять лишние пять минут он не собирался. А потому, озвучив основные тезисы, плавно закруглился.

— В завершение хочу сказать о том, что в Селезнёвском уезде образуется новое графство. Оно объединит в себе несколько поместий, по разным причинам оставшихся без хозяев.

Видимо, слух об этом вырвался из княжьих палат, потому что далеко не все взволнованно зашептались, обсуждая событие. Но если появляется графство, то должен появиться и новый графский род! И это волновало лучших людей государства гораздо больше. Ведь граф — это, кроме титула, ещё и немалый доход, и привилегии, и упрощенный доступ к главе государства и много чего ещё вкусного и полезного. И этот род наверняка будет из числа тех, кто сейчас присутствует на балу!

В мозгах глав семейств тут же завертелись многоходовые комбинации по приращению дохода. В головах их жен — если, конечно, были в наличии дочери подходящего возраста, — крутились комбинации другого рода, матримониальные. Кто-то, мнящий себя достойным повышения статуса, мысленно подсчитывал будущие доходы. Князь видел всё это и усилием воли удерживал на лице радушную улыбку. Впрочем, у него был приготовлена отличная пилюля для всех этих жадных морд.

— А теперь прошу поприветствовать графа Терентьева!

Волков без труда нашел взглядом егеря в толпе и так же, глазами указал ему на место рядом с собой. Терентьев от души выругался про себя и, натянув на лицо счастливую улыбку, пошел, куда было указано.

Расступались перед ним куда как менее охотно, чем перед Волковым. Дай волю, его бы сообща запинали куда-нибудь в дальний угол. А то и вовсе вышвырнули куда подальше, в Селезнёвскую деревню. Но вынуждены были давать выскочке дорогу, радушно улыбаясь в лицо. Зато в спину можно было шипеть всё, что угодно. И шипели, нисколько не сдерживая злобы.

Иван добрался до помоста и встал рядом с князем. Примерно такого же роста и сложения, но моложе минимум лет на двадцать, он производил впечатление. И всем, даже самым непонятливым, стало ясно: это — человек Волкова. И против него лучше не интриговать, если не желаешь на каторгу. По крайней мере, ближайшие пару лет — точно.

Комбинаторы погрустнели. Их планы приходилось как минимум отложить. Зато мамаши девиц на выданье, напротив, оживились. Сами девицы и вовсе пришли в состояние экзальтации. Молодой, сильный, симпатичный, богатый. И вполне известный — для тех, конечно, кто интересуется инфорами. Лишь Елена Митрофановна Бахметьева, да юная Евгения Платоновна кусали губы от расстройства. Но кто же знал! А сам Платон Амосович не преминул укорить:

— Что, прогадили жениха, клуши? Вот и создавай вам возможности, вот и генерируй точки роста.

Тем временем князь закончил речь, граф Терентьев коротко поблагодарил сюзерена за оказанное доверие и Волков, наконец, отдал сигнал к началу бала. Заиграл оркестр, шандарахнул своей палкой об пол церемониймейстер и обозначил первый танец.

Иван не успел глазом моргнуть, а в его руках уже оказалась девица. Недурная на вид, в нарядах и скромных девических брильянтах, она легко выделывала самые сложные па и принимала нужные позы, предоставляя кавалеру возможность разглядеть как можно больше подробностей своего телосложения. Где-то там, на другом конце зала вытанцовывала Маша Повилихина. И наверняка с каким-нибудь пустым хлыщом, охочим до смазливых студенток.

Терентьев ощутил новое, неизведанное прежде чувство. Оно терзало, и давило, и жгло, и заставляло чаще, чем это позволяют приличия поглядывать в дальний конец зала. Он решил, что на следующий танец непременно пригласит Машу.

Музыка стихла, граф вернул девушку на место, но не успел сделать и десятка шагов, как его остановили. Интересная дама сделала комплимент, потом еще один, вынудила к ответным любезностям, удержала разговором. Когда вновь заиграла музыка, ему пришлось, чтобы не хамить впрямую женщинам, приглашать её дочку, как две капли воды похожую на первую девицу. Дочка тоже принимала позы, говорила милые глупости, сообщила о себе минимально необходимую информацию, включая размеры бюста и приданого, и уже этим начисто отвратила Терентьева. Не любил он, когда женщины настолько откровенно предлагают себя мужчине.

Тем не менее, несмотря на все преграды, от танца к танцу Иван всё ближе продвигался к Маше. Вынужденно танцевал с какими-то девушками, не запоминая ни лиц, ни имён. И в какой-то момент упёрся взглядом в Катарину Зеехофер. Она, прекрасная и обворожительная, стояла рядом с отцом, но никто не торопился её приглашать.

— Добрый вечер, господин Зеехофер. Добрый вечер, прекрасная Катарина, — поклонился Иван.

Две нацелившиеся на жертву пираньи в нарядах и алмазах разочаровано свернули, принявшись дефилировать неподалёку в ожидании, когда добыча освободится.

— Добрый вечер, господин Терентьев, — поклонился в ответ мастер. — Вас нужно поздравить, не каждый провинициальный помещик за полгода в столице выходит в графы. По правде сказать, за мою достаточно длинную жизнь вы — первый, кому это удалось.

— Честно говоря, меня это не слишком радует, — признался Иван. — Я с большим удовольствием восстанавливал бы экономику своего поместья, чем корячился и надсажался, поднимая на ноги целое графство.

— Думаю, среди присутствующих вас никто не поддержит, — улыбнулся Зеехофер.

— Всё потому, что деньги нужны им для того, чтобы покупать удовольствия. А мне — для того, чтобы строить.

Заиграл оркестр. Иван повернулся к Катарине. Та напряглась, глядя на свежеиспечённого графа испуганными глазами.

— Позвольте пригласить вас на танец! — церемонно поклонился егерь.

Девушка потупилась, присела в реверансе и даже чуть отвернулась, подавая руку:

— С удовольствием!

Голос Катарины звучал искренне. И танцевала она с радостью, неотрывно глядя на кавалера.

— Иван, мне нужно кое-что вам сказать, — начала она, и Терентьев напрягся. — Тогда, при нашем первом разговоре, меня влекло к вам неодолимой силой. Мне хотелось неотрывно находиться рядом с вами, и чем ближе, чем теснее, тем лучше. Я считала, что это — любовь. Но прошло не так много времени, и это влечение во много раз ослабело. Наверное, вы действительно правы: жизнь в деревне не для меня. Но тогда, когда вы это говорили, всё во мне протестовало, а теперь я могу вполне холодно рассуждать о выгодном браке с кем-нибудь из столичной молодёжи. Неужели любовь настолько коротка?

— У вас никогда не было собственно любви ко мне, — принялся объяснять Иван. — Дело в том, что ваше тонкое тело…

— Говорите прямо: душа, — перебила его Катарина.

— Хорошо. Ваша душа получила сильнейшие повреждения прежде, чем я сумел уничтожить ту Тварь. И мне пришлось с вами поделиться кусочком своей души. Это позволило вам быстрее восстановиться, всего за неделю вместо примерно полугода. Но эта частица, пока не преобразуется полностью, пока не растворится в вас без остатка, будет стремиться к воссоединению с целым. Отсюда и ваше влечение. Думаю, через пару-тройку недель оно и вовсе сойдёт на нет. И поверьте, я не знал этих нюансов в тот момент, когда бился с Тварью. Разобраться смог намного позже. Иначе ещё подумал бы, стоит ли вмешиваться таким образом.

— Да, — кивнула девушка, — это всё объясняет. Но мне, если честно, жаль, что это всё же была не любовь. Тем более, что ваша подруга, Маша, она вас любит. Это совершенно точно, ведь во мне ещё есть небольшая частичка вашей души. Но как вы сумели обходиться без части себя?

— Легко. Душа, дорогая Катарина, очень интересная штука. И если делишься ею с достойными людьми, она от этого лишь становится больше. Но взамен появляется такая вот связь. Пусть временная, но всё же.

— Спасибо вам, Иван, — улыбнулась барышня. — И за то, что вы меня спасли, и за то, что поделились душой, и за сегодняшнее объяснение. Вы знаете, мне сейчас стало удивительно легко, будто бы с плеч упал тяжелый-претяжелый груз. Я думаю, что найду способ отблагодарить вас за всё.

— Что вы… — начал Терентьев, но тут музыка окончилась, и настало время вести девушку под строгий присмотр отца.

Первая часть бала, или первое отделение — Терентьев не знал, как правильно назвать, — закончилось, когда он почти уже добрался до Маши. Егерь чуть замешкался, возвращая очередную типовую барышню её матушке, а когда освободился, она в компании Катарины Зеехофер уже удалялась в сторону туалетных комнат.

Откуда ни возьмись, рядом с девушками нарисовался тот самый незнакомец из «Наяды». Что-то пошептал на ухо Катарине. Парочка круто развернулась фронтом к незнакомцу и сказала ему что-то такое, отчего он поспешил сбежать. Барышни победно вздёрнули прелестные головки и продолжили свой маршрут. Мерзкий тип, умудрившийся всё это время оставаться к Терентьеву спиной, раздраженно мотнул головой и скрылся из виду. А егерь отправился к фуршетным столам.

Телефон зазвонил. Средних лет мужчина, так старательно прятавшийся от взгляда Терентьева, взглянул на экран и торопливо нажал кнопку соединения.

— Слушаю!

— Ты устранил пасечника? — спросил жесткий требовательный голос.

Признаваться мужчине до смерти не хотелось, но солгать было немыслимо.

— Нет, господин, он слишком увертлив. Словно заранее чувствует опасность. Постоянно перемещается. Однажды я смог зайти к нему со спины, но он, видимо, что-то уловил и сделал шаг в сторону, уходя от удара. К счастью, я сумел четверым дурочкам всучить яд под видом приворотного зелья. Сейчас как раз перерыв, они уже пошли устраивать свою жизнь.

Господин усмехнулся. Слуга тоже позволил себе подобострастный смешок.

— Делай что хочешь, — велел, наконец, хозяин, — но у тебя есть полчаса. Ты должен любой ценой убрать пасечника. Слышишь? Любой ценой! Он может всё испортить.

И, секунду помолчав, добавил вполголоса:

— Пожалуй, он единственный, кто сможет нам помешать.

У фуршетных столов собралась оживлённая публика. Угощались крошечными, на один укус, пирожками с разнообразной начинкой, аккуратно свёрнутыми небольшими блинчиками в меду, сложными бутербродиками, нанизанными на зубочистки — всё сплошь приготовленное из выращенного и добытого в княжестве. Запивали угощение легкими винами и крюшонами. Для отвергающих алкоголь выставили морсы и сбитень.

Иван набрал на тарелку несколько разных пирожков, взял бокал морса и, отойдя подальше, принялся подкреплять силы. Процесс не слишком удобный, но стоять у стола во-первых, тесно, а во-вторых, шумно. Опять же, в большом количестве присутствуют не вполне вежливые юноши, пытающиеся произвести впечатление на своих барышень. А здесь, у стенки, по крайней мере, прикрыта спина и никто не норовит пихнуть под руку — разумеется, в тот самый момент, когда егерь пытается отпить из бокала.

Терентьев только засунул в рот очередной пирожок и поднёс ко рту бокал с морсом, как сбоку нежный голосок произнёс:

— Почему вы от нас прячетесь, господин Терентьев?

Иван повернул голову. Рядом с ним стояла очаровательная блондинка — из числа тех типовых созданий, с которыми ему сегодня довелось танцевать. Её намерения отлично читались по глазам. А если подключить Огонь и послушать душой, то быстро выяснялось, что кроме тщеславия и жадности других мотивов-то и нет.

Он спокойно дожевал пирожок и лишь тогда ответил, демонстративно качнув бокалом:

— Всё просто: я проголодался. Мне казалось, это вполне очевидно.

— Фу, какой грубиян, — строго нахмурилась барышня. — Князь, без сомнения, ошибся, когда принял решение даровать вам графский титул.

— Разве титул дают за умение любезничать с дамами? — саркастически заметил Терентьев.

— Неважно! — быстренько перевела разговор блондинка. — Мы желаем с вами поговорить, о многом расспросить.

— Желания мужчин при этом, как обычно, игнорируются.

— Желания женщин важнее! — безапелляционно заявила начинающая стервочка.

— Я не возьму вас в жены, — ответил на это Иван.

— Но почему? — оторопела барышня, ожидавшая совсем иного развития диалога.

— Не терплю начальников, а тем более начальниц.

По лицу девушки на секунду пробежала злобная гримаса. Она крепче сжала в кулачке крошечный флакон приворотного зелья. Что ж, она хотела по-честному. Но раз этот упрямый пасечник сопротивляется, ему же хуже.

— Господин Терентьев, — раздалось с другой стороны.

Иван повернулся на голос, опустив при этом руку с бокалом. Эта девушка была, пожалуй, поинтересней первой. И в ней присутствовало, скорее, любопытство, чем желание прибрать к рукам ценный актив, пока другие не дотянулись.

— Чего вы хотите, барышня?

— У меня сестра учится в Академии. Она рассказывала о вас удивительные вещи. Правда, что вы одним ударом уложили учителя гимнастики?

— Правда, — кивнул егерь и поднёс ко рту бокал.

Поднёс — и затормозил: накатило то же самое чувство, что и давеча в «Наяде». Только сейчас ощущение было сильнее, отчётливее. Он быстро взглянул на первую девицу. Та стояла напрягшись, с предвкушением всматриваясь в свою жертву. Увидев лицо Терентьева, опомнилась и приняла невинный вид.

— Откуда ты взяла отраву? — спросил Иван, отбросив приличия и куртуазность. Голос его стал воистину страшен, и девушка где-то в глубине души дрогнула. Теперь она и сама не хотела замуж за этого кошмарного человека, будь он хоть трижды графом. Но при этом точно знала: что бы она не сделала, признаваться ни за что нельзя, иначе будет хуже. Она отвернулась и собралась уже ускользнуть куда-нибудь подальше, но была грубо поймана за руку. Тарелка с угощением грохнула об пол. Осколки фарфора и пирожки брызнули по паркету.

— Идиотка! — рявкнул Терентьев, разворачивая девчонку к себе лицом. — Кто дал тебе яд?

Вокруг началась суматоха. Инцидент был явно не из тех, что дозволяется на балах. Все разом зашумели, принялись что-то требовать от егеря, но ему было на них наплевать. Он поймал взгляд жадной дурочки, и вновь спросил, медленно и отчётливо выговаривая слова:

— Кто. Дал. Тебе. Яд.

Девушка прибегла к более сильному оружию. Губки её задрожали, глаза мгновенно наполнились влагой. И тут она некультурно, пальцем, ткнула куда-то Ивану за спину:

— Он!

Иван выпустил руку девушки, которая, воспользовавшись моментом, тут же отступила в толпу, и обернулся. В человеке, который сунул руку за пазуху, душа была. И Аномалией от него не разило так уж явно. Не более, чем от людей, употребляющих алхимические декокты с аномальными компонентами. Но во взгляде у него присутствовала холодная решимость убийцы, и под сюртуком находился уж всяко не букет ромашек. Достать свой воздушник егерь никак не успевал, да и рука оставалась занята бокалом. Но любой предмет при необходимости может стать оружием!

Один быстрый взмах, небольшая помощь Кэпа, и отравленный морс не просто угодил в лицо врагу. Попало и в глаза, и на губы, и даже немного в нос. На долю секунды раньше, чем незнакомец выхватил оружие.

Полина Коробейникова, избежав немедленной кары за содеянное и оказавшись в относительной безопасности, совсем убегать не стала: любопытно же, чем всё закончится! В зелье она была уверена. Любимый двоюродный дядюшка, всегда баловавший свою племянницу, перед балом улучил момент и шепнул на ухо:

— Князь хочет женить нового графа. Парень он достойный: молодой, богатый. Но желающих в жены больно много, а он один. Вот, возьми, — он вложил ей в руки крошечный флакончик. — Если захочешь, чтобы тебя выбрал, плесни ему в питьё, и дело сделано. Можешь сразу тащить под венец, ни на кого другого он даже не глянет.

Полина весь вечер смотрела на графа. Ловко опутав словесными кружевами, сумела заставить пригласить её на танец и осталась довольна. Да, несколько неотёсан. Да, к ней равнодушен. Но умения привлечь внимание, повернуть разговор в нужное русло, направить мужчину, заставить выполнять её желания, у неё хватало. Нет никаких сомнений, с этим верзилой она справится. Сумеет приручить, влюбить в себя, подчинить. Но конкуренток и впрямь оказалось чересчур много. Нужно было гарантировать себе результат. И она добыла из укромного места своего туалета заветный флакончик.

Дядюшка всё же что-то не рассчитал. Терентьев почувствовал зелье. И не на вкус, а вовсе на запах. Даже не пригубил, даже губы не смочил, а вместо этого учинил ей безжалостный допрос. Как этот зверь смотрел на неё! Еще немного, и растерзал бы в клочья. Хорошо, что появился дядюшка. Он защитит её, иначе ведь и быть не может!

Дядюшка сунул руку под сюртук и вынул воздушник. У Полины похолодело в груди. Ведь оружие на княжьем балу строго запрещено! Принято считать, что приходя в дом князя, люди вручают сюзерену свою жизнь и безопасность, а потому оружие им не нужно. Наказание за нарушения закона немалое. Раз пришел вооруженный, стало быть, злоумышлял на князя. Что же теперь будет?

Девушка прижала обе ладошки ко рту, чтобы не издать ненароком неуместного восклицания. Да и все вокруг затихли, следя за начинающейся схваткой.

Не успел дядюшка не то, что выстрелить, а даже направить свой воздушник на графа, как Терентьев плеснул ему в лицо морс из своего бокала. Тот самый, с приворотным зельем. Дядюшка жутко закричал, выронил оружие и схватился за лицо. Из-под ладоней его потекла мерзкая желто-зелёная жижа. Не переставая кричать, он пошатнулся, рухнул на пол, забился в конвульсиях и замер неподвижно.

Граф глянул на Полину, и ей стало жутко, едва ли не до мокрых штанишек. Даже когда она подсматривала за развлечениями служанки с водителем и её застукала гувернантка, было не так страшно. Получается, это был действительно яд? И она чуть своими руками не убила будущего жениха? То есть, если бы Терентьев не заподозрил неладное и выпил зелье, то сейчас он бы валялся на полу в вонючей луже. А она, Полина Коробейникова стала бы убийцей!

От осознания того, какая беда пронеслась мимо, лишь слегка задев крылом, девушку затрясло. Горло пересохло, но брать хоть что-нибудь со стола она теперь боялась. Ей нужно было срочно к матери. Во-первых, у неё наверняка с собой имеется небольшая серебряная фляжка, и она ещё не опустела. А во-вторых, ей просто необходимо кому-то рассказать обо всём, что случилось. И Полина отправилась искать родительницу настолько быстро, насколько позволяли приличия.

Иван подобрал выпавший воздушник, выщелкнул магазин, пригляделся. Так и есть: пульки смазаны ядом. Даже лёгкая царапина приведёт к летальному исходу. Правда, у него есть Огонь, он может попытаться побороть отраву, но проводить подобные опыты на себе как-то не хотелось.

Егерь вернул магазин обратно и сунул воздушник сзади за пояс брюк, прикрыв сюртуком. В бальной зале вдоль стен стояла стража. Здесь же не было никого. С одной стороны, понятно: где князь, там и охрана. А с другой, сейчас очень пригодился бы дознаватель. Хотя бы для того, чтобы убрать труп. Как бы там ни было, а нужно звать кого-то из Разбойного приказа.

Иван потянулся было за телефоном, но тут резко плеснуло Аномалией и раздался трубный звук, который уже доводилось однажды слышать: изменённый лось. Следом донеслись крики, вопли, и из бальной залы, забыв об этикете, приличиях и достоинстве, понеслись насмерть перепуганные люди.

— Вот чёрт! — пробормотал Терентьев и кинулся было навстречу потоку, но быстро понял: не пробиться.

Ухватил одного из пробегавших мимо слуг, выдернул из обезумевшей толпы.

— Что угодно господину? — машинально проблеял тот.

— Есть служебный проход отсюда в бальный зал?

— Есть, как не быть.

— Веди!

Конкретные вопросы и чёткие приказы, видимо, пробудили у человека профессиональные рефлексы. Он сказал только:

— Следуйте за мной, господин!

И нырнул за ближайшую портьеру, прикрывавшую часть стены.

В подсобных помещениях было пусто. Видимо, все здешние обитатели уже сбежали.

— Вот, господин! — указал слуга на дверь.

И, вспомнив, что за ней беснуются страшные монстры, робко добавил:

— Я могу идти?

Иван быстро прикинул расклады и отдал новый приказ:

— Сейчас сюда прибегут люди. Отведёшь их в безопасное место и можешь быть свободен.

— Слушаюсь, господин!

Слуга поостерёгся, занял позицию подальше. Иван отворил дверь и тут же оказался меж стеной и очередной портьерой. В зале рычали монстры, кричали насмерть перепуганные люди, истошно визжали женщины. Чей-то дикий крик взлетел, и тут же оборвался. Терентьев рванул портьеру. Тяжелая ткань рухнула, едва не придавив его самого. Люди, увидев ещё один выход, с воплями кинулись к спасению.

Егерь отловил внушающего доверие немолодого мужчину с пышными усами на суровом лице и шрамом через всю щеку.

— Сударь, попытайтесь как-то упорядочить проход через дверь.

— А вы, граф? — нахмурился тот.

Видать, за княжеским представлением смотрел внимательно.

— А я пойду убивать монстров.

Лицо усача смягчилось:

— Храни вас Спаситель, молодой человек. И не бойтесь: пока Казимир Полторацкий на посту, всё будет как надо.

Стражи, в начале праздника стоявшие у стен зала, сейчас окружили монстров и обстреливали их из арбалетов. Несколько тел в форме лежало на паркете, прямо под ногами зверей. Всего Тварей было три: изменённый лось и два кабана Один из кабанов был уже утыкан болтами как ёжик иголками, но на нём это никак не сказалось. Кабаны крутились в разные стороны и, казалось, никак не могли решиться, кого им атаковать первым. От лося болты просто отскакивали. Он стоял, не обращая внимания на происходящее вокруг, и невозмутимо жрал то, что попадалось под копыта. Это никак не походило на то поведение Тварей, которое Иван выдел прежде, но сильно облегчало задачу.

Терентьев достал из-за пояса воздушник. Огонь уже напитал силой каждую из десяти пулек в магазине. Кэп обещал усилить выстрел, насколько получится. Отсюда, от стены, стрелять было бессмысленно. Иван подошел поближе, почти к самому кольцу стражей и прицелился в ближайшего кабана. Стражи поглядели на него как на идиота, но прогонять не стали: им не до того. Они арбалеты заряжают.

Пуф-пуф-пуф-пуф-пуф!

Выстрелы прозвучали мягко, а в том ужасном шуме, который стоял в зале, и вовсе неслышно. В бронированном боку Твари возникло пять небольших дырочек. Ближние к Ивану стражи обернулись поглядеть, кто же всё-таки стрелял, но тут ситуация резко переменилась и события понеслись вскачь.

Большая часть людей успела убежать: через коридоры, через главный вход, через открытую егерем служебную дверь. И это было хорошо, потому что подстреленный кабан внезапно завизжал. Из его бока, из пробоин в шкуре, сделанных воздушником, выплеснулось пять огненных языков. Обезумевший кабан кинулся, не разбирая дороги. Стражи едва успели отпрыгнуть в стороны, когда полыхающая туша рванулась прямо на них.

Бег оказался недолгим. Путь монстру преградила добротная каменная стена, в которую он со всего маху и врезался. Княжеские палаты содрогнулись. Тварь остановилась, оглушенная. Пользуясь моментом, Иван подскочил с другой стороны и в упор добил магазин:

Пуф-пуф-пуф-пуф-пуф!

Теперь кабан был целиком объят пламенем. Под ним начал заниматься паркет, но желающих тушить не нашлось. Дальше бежать Тварь уже не смогла. Через несколько секунд ноги её подогнулись, и она рухнула на пол.

Терентьев отбросил пустой воздушник в сторону и вынул из кобуры выданный Колюкиным. Кинул быстрый взгляд в тот край, где установлены были места для князя с княгиней. Кресла стояли пустыми, и егерь облегчённо вздохнул: не придётся оберегать начальство, которое наверняка полезет в самое пекло.

У лося шкура была покрепче, но Иван всё равно решил попробовать. Пальнул. Пулька отскочила от бронированного бока и унеслась неведомо куда. Против этого танка требовалось оружие помощнее.

Егерь убрал воздушник в кобуру и побежал ко входу, к той колонне, у которой был спрятан лом.

Маша Повилихина и Катарина Зеехофер как раз оканчивали пудрение носиков, когда из бального зала донеслись первые крики.

— Что там происходит? — испуганно спросила Катарина.

— Нападение, — пояснила Маша. — Меня Иван предупреждал, что такое возможно, и даже вероятно.

Она прислонилась к стене и деловито принялась задирать юбки у правой ноги. Когда подол дошел до колена, Катарина не выдержала:

— Что ты делаешь? Зачем?

Маша молча и сосредоточенно продолжила своё занятие. Наконец, сгребя в охапку кучу шелка и кружев, она открыла всеобщему обозрению прикреплённую над коленом кобуру с воздушником. Отстегнула сбрую, помассировала бедро и вернула на место подол.

— Ты всегда носишь с собой воздушник? — не удержалась от вопроса пораженная подруга.

Маша усмехнулась:

— Только сегодня. Обычно я ношу с собой арбалет.

— Что же это за место такое, в котором нужно постоянно иметь при себе оружие?

— Терентьевское графство, — не удержалась от шпильки Маша. — Ну, мне пора. Надо помочь Ивану.

— Я с тобой! — поспешно заявила Катарина. — Я ни за что не останусь здесь одна.

— Вот же… — поморщилась Повилихина, прибавив про себя ещё с десяток слов. — Ладно, идём. Держись позади, слушай команды и, главное, выполняй их прежде, чем начнёшь думать. В случае чего — кричи на поражение.

В княжеском дворце Маша прежде не бывала, если не считать краткого разговора с Волковым, но сообразить, где и что находится, труда не составило. И все было бы хорошо, если бы не девица Зеехофер.

— Маша, почему мы идем наверх? — излишне громко спросила она.

Пришлось остановиться.

— Катарина, внизу бегают монстры, каждый из которых способен перекусить нас обеих пополам за один приём. Но над залом есть галерея, с которой можно действовать как в тире. А теперь замолчи. Неизвестно, кого мы там встретим. Будет лучше, если о нашем приближении никто не узнает.

— Хорошо, — прошептала девушка, и подруги, подобрав юбки, продолжили осторожно подниматься.

На галерее над бальным залом стояла фигура в балахоне. Рядом с ней — охрана, двое воинов в легкой кожаной броне. Балахон сосредоточенно водил руками перед собой и, повинуясь его движениям, Твари внизу убивали людей. Появление девушек планом явно не предусматривалось. Балахон отвлёкся на время от управления монстрами, рявкнул на охрану:

— Что стоите? Убейте их!

Маша ощущала от балахона ровное и сильное воздействие Аномалии. Но не зря же Иван выдал ей такую огромную ценность — четыре орихалковые пульки! Она справится, иначе и быть не может. Собственно, у неё и варианта другого нет: справиться или помереть. Маша подняла воздушник и шепнула источнику:

— Помогай!

Пуф-пуф!

У ближнего охранника на толстой коже панциря напротив сердца появилось две до смешного маленькие дырочки. Здоровенный опытный воин словно споткнулся на бегу и с грохотом рухнул на пол.

Пуф-пуф!

Второй охранник лёг рядом с первым.

— А-ах!

Катарина Зеехофер тихонько сползла по стеночке в обморок.

Человек в балахоне удивлённо повернулся к Маше, на время отвлекшись от своих Тварей. Где-то внизу изменённый кабан застыл в полуметре от госпожи Бахметьевой. Она осторожно, бочком, прижимаясь к стене роскошным тухесом, выбралась из угла и с оглушительным визгом бросилась прочь.

Балахон явно хотел что-то сказать, но Маша твёрдо знала: с Аномалией разговаривать не о чем.

Пуф-пуф!

Складки одеяния чуть колыхнулись, но фигура даже не дрогнула.

— Глупая девочка, — сказал человек в балахоне. — Ты не сможешь убить меня из своего маленького воздушника. Теперь тебе придётся умереть. А могла бы убежать и остаться живой.

Пуф-пуф!

Орихалковые пульки были заряжены в самом конце магазина. Две штуки вонзились в балахон примерно в то место, где у людей обычно бывает сердце. Враг дёрнулся, зашипел, но падать и помирать не спешил.

— Этого мало, чтобы меня убить, — проговорил он несколько секунд спустя и шагнул к Маше.

Голос существа, скрытого балахоном был теперь надсадный, тяжелый. Из него ушли надменность и пренебрежительность — на них просто не хватало сил. Маша отметила это с чувством глубокого удовлетворения и подняла воздушник. В магазине оставалось ещё две пульки.

Пуф!

Маша была уверена, что попала именно туда, где у людей обычно бывают глаза. Один вышибла точно, но балахон всё ещё стоял. Правда, идти уже не мог.

Силы у девушки были тоже на исходе. Оказалось, что стрелять с помощью магии эффективно, но энергии при этом тратится запредельное количество.

— Давай, последнее усилие! — попросила Маша свой источник.

Пуф!

Теперь и второй глаз можно считать уничтоженным. Балахон и тот, кто находился внутри, наконец, покачнулись и рухнули на пол. Маше тоже очень хотелось хотя бы присесть, но сперва нужно было позаботиться об оружии. Она быстро обыскала охранников, нашла у них обоймы к воздушнику и перезарядилась. И лишь после этого позволила себе опуститься на пол у выхода на галерею, прислонившись спиной к стене.

Тварь Аномалии, внешне похожая на человека, отчаянно нуждалась в источнике сил. Девчонка с воздушником, у которой неизвестно почему оказались орихалковые пули, сейчас была не по зубам: где-то на теле у неё был спрятан защитный амулет. Еще минуту назад он не стал бы преградой, но повреждения оказались чересчур большими. Четыре шарика из солнечного металла выжигали огромные дыры в энергетической структуре. Орихалк можно было нейтрализовать, но для этого требовались силы, требовалась энергия.

Монстр потянулся к девочке, лежащей на полу без чувств. Осторожно дотронулся до её тонкого тела и не успел втянуть в себя первую порцию, как навстречу хлынула огненная волна, сжигая, уничтожая то, что ещё оставалось целым.

Распахнулась ведущая в княжеские покои дверь, и в зале появился сам Волков. В лёгких доспехах, в руке — узкий полуторный меч из странного матово-серого металла. В ту же секунду изменённый лось сорвался с места и кинулся на князя. Тот с трудом отскочил в сторону, не забыв при этом махнуть мечом. Ветка рогов, срезанная острым лезвием, загремела по полу.

Лось помчался по кругу, сшибая одну колонну за другой. У самого входа вдруг резко затормозил и, развернувшись, кинулся в другую сторону.

— Чует, собака, что здесь смерть его ждёт, — мрачно прокомментировал Иван, пару раз взмахнув ломом, и приготовился к встрече Твари с другой стороны.

Лось нёсся по бальному залу, как породистый скакун по арене цирка, сшибая по дороге своими рогами, больше похожими на бульдозерный отвал, всё, что попадалось ему под эти самые рога. Уцелевшие стражи скучились в центре зала рядом с изменённым кабаном и не знали, что им делать. Ни против кабана, ни, тем более, против лося их оружие не годилось.

Князь вновь исполнил давешний трюк, лишив лося едва не половины рогов, отчего голова монстра свесилась на бок, и Тварь стала чувствительно забирать в сторону. И всё бы ничего, но лишенная столбов галерея начала сперва потрескивать, а потом и вовсе обрушилась по всему периметру зала. Князь исчез среди груды обломков и облаков пыли. На лося тоже попали какие-то доски, куски штукатурки, на время сбив его с маршрута. Он остановился, протрубил и собрался начать новый разбег, но тут подбежавший Терентьев просто и буднично воткнул свой лом ему в ухо. Ноги Твари подогнулись, и здоровенная туша рухнула на паркет.

Индифферентно стоявший посреди зала кабан хрюкнул, завизжал, разметал обступивших его стражей и, вынеся башкой входные двери, умчался. А сверху, с обрушенной галереи, скатилась Тварь в балахоне. Эта была пока ещё жива, и даже пыталась шевелиться. Такую Иван уже убивал. Он достал воздушник, но не успел даже прицелиться, как балахон вспыхнул тем же синим пламенем, что и в прошлый раз. Правда, нынче обошлось без воплей.

— Иван! — раздался крик сверху.

Терентьев поднял голову. Рядом с обрушенной галереей стояла Маша Повилихина в обнимку с Катариной Зеехофер. Маша помахала егерю воздушником. Иван помахал ей в ответ.

— Я сейчас! — крикнула Маша и исчезла вместе с подругой.

Через полминуты она выскочила из какого-то прохода и, никого не стесняясь, бросилась Терентьеву на шею. Следом за ней выбежала Катарина и тоже бросилась. И тоже на шею. Девочки начали торопливо что-то говорить, перебивая друг друга, но тут в разбитые входные двери вбежал старший дознаватель Колюкин.

— Довольно миловаться! — крикнул он.

Девочки тут же юркнули Терентьеву за спину.

— Кабан по городу бегает, а они, понимаешь, любовь затеяли! Идемте скорее, Иван Силантьевич. А вы что встали? — напустился Колюкин на стражей. — Огонь гасите. Эвон, как полыхает! Князя спасайте, его обломками завалило.

Устроил разгон, бросил напоследок побудительный взгляд на егеря и убежал.

— Извините, девочки, дело вперёд, — развёл руками Терентьев. — Ну да ничего, ещё поболтаем.

С этими словами он выдернул лом из уха лося и убежал следом за Колюкиным.

Перед княжескими воротами ради праздника накрыли столы для простолюдинов. Приходи, ешь-пей, всё за князев счёт. Стража бдительно смотрела за порядком, пресекала драки, отправляла проспаться перепивших, не допускала воровства: мол, здесь потребляй, а с собой тащить не смей.

Феофан Коромыслов никак не мог упустить такой случай. Чтобы на халяву, да без меры — единый раз в году бывает. Он пришел к месту гуляний загодя, и едва дали сигнал к началу пира, уверенно двинулся туда, где наливали. Налился Феофан в рекордные сроки, после чего со счастливой улыбкой сомлел и был утащен служителями в специальный шатёр, поставленный, чтобы никто из питейцев ничего себе не поморозил.

Очнулся Коромыслов, когда уже стемнело. Шатёр-вытрезвитель изрядно опустел — видать, люди очухались, да разошлись по домам. Феофана дома никто не ждал. У него и дома-то не было. Так что колдырь, не особо рассуждая, вновь двинул к наливайке.

Первый стакашек основательно поправил пошатнувшееся в трезвиловке здоровье. После второго внутри стало тепло и приятно. Феофан пошел за третьим, чтобы употребить его не залпом, как первые два, а со смаком. С чувством, с толком, с расстановкой, как господа свою кислятину пьют. Одно только ему не понравилось: стол, за которым стоял наливающий. Дважды пришлось ему с подобным столом повстречаться, и оба раза оставили после себя массу неприятных ощущений.

Коромыслов передёрнулся от нахлынувших воспоминаний, бережно принял стакашек и отошел чуть подальше. Прислонился спиной к воротам, и принялся не спеша потягивать казёнку маленькими глоточками. За спиной раздался топот. Феофан даже не пошевелился: какой бы важный ни был всадник, галопом через ворота не поскачет. Либо остановится и спешится, либо привратники отодвинут всех мешающих.

Когда створка ворот ударила в спину, Коромыслов очень удивился. Потом сообразил, что летит, увидел сверху освещённую огнями площадь, удаляющуюся спину здоровенного кабана, а потом на него надвинулся стол наливайки.

Придя в себя, Феофан обнаружил у себя на шее очередной стол, а в руке опустевший за время полёта стакан. Прочие колдыри уже разбрелись кто куда, и уходящий наливальщик напоследок наполнил Коромыслову стакан до краёв.

Это была жуткая мука, изуверская пытка: держать в руке полный стакан казёнки, и не иметь возможности вылить его в рот. А всё из-за проклятого стола. Феофан крутился и так, и сяк — всё без толку, только часть драгоценной жидкости бездарно пролил на землю.

Коромыслов протрезвел, замёрз, а стакан был всё так же далёк от страждущей глотки. Несчастный пропойца брёл по улице Волкова со столом на шее и полным стаканом в руке и чем дальше, тем сильнее закипал в груди гнев на стол, на казёнку, на собственную несчастную судьбу. И, в конце концов, дошел отчаявшийся Феофан до полнейшего исступления.

— Коли сейчас освобожусь от клятого стола, — произнёс он, — до конца жизни капли хмельного в рот не возьму!

Тут со спины донесся до Феофана дробный топот. Что-то садануло в стол, едва не снеся голову с плеч, и отправило колдыря в новый полёт. Краем глаза Коромыслов увидел удаляющегося по улице кабана, преследующую его машину, в ней смутно знакомого человека с золотистым мечом в руках. Это длилось лишь мгновенье, а потом последовал новый удар.

Когда Коромыслов пришел в себя, полный стакан казёнки всё ещё был в руках. Рядом стоял фонарный столб и валялся расколотый пополам стол. Шею саднило, по ней стекали капельки крови. Грудь чувствительно припекало.

Феофан расстегнул ватничек, оттянул ворот грязной рубахи. На груди, прямо против сердца, чуть светились руны свежей клятвы. Коромыслов глянул на полный стакан вожделенной казёнки, втянул носом восхитительный сивушный аромат и слёзы сами собой покатились из его глаз.

Мимо, пошатываясь, проходил смутно знакомый мужичок. Возможно, когда-то они даже вместе пили водку. Мужичок остановился, навёлся на стакан, непроизвольно сглотнул и Феофан сам, своими руками отдал страдальцу казёнку. Тот, не говоря ни слова, взял, вылил живительную влагу куда-то внутрь — лишь кадык дёрнулся на тощенькой шее, и вернул пустую посуду хозяину. После этого ногами перебирать мужичок стал намного резвее, но амплитуда зигзагов резко выросла.

Феофан проводил его взглядом, застегнулся на все пуговицы, поднял ворот видавшего виды ватничка, сунул озябшие руки в карманы и, практически трезвый, отправился на поиски ночлега. Пустой стакан он оставил на столбике обнаружившегося рядом забора.

Колюкин гнал свой автомобиль, напряженно вглядываясь в ночь. Где-то там впереди неслась по городу злобная Тварь, уже стоптавшая походя нескольких человек. Терентьев, сжимая в руках лом, сидел рядом. Битумный лак ободрался о череп изменённого лося, и теперь грозное в умелых руках оружие издавало в ночи бледно-золотистое свечение.

— Постой! — оживился егерь, почувствовав знакомые эманации.

Дознаватель нажал на тормоз, машина встала. Терентьев вышел наружу, встал с прикрытыми глазами, поводил по сторонам ломом, словно антенной и спустя недолгое время вернулся в салон. Уверенно ткнул пальцем:

— Туда!

Мотор взревел, колёса выбросили назад облако ледышек и мелких камушков. Машина рванула с места и, набирая скорость, полетела в ту сторону, куда указал ведун. Через несколько минут в свете фар далеко впереди показалась туша Твари.

Кабан, почуяв погоню, свернул, но куда — в ночи видно не было. Впрочем, с ведуном найти монстра — не проблема. Вскоре Терентьев напрягся, скомандовал:

— Следующий поворот — налево!

Колюкин, не задавая лишних вопросов и ни на грамм не сомневаясь в словах егеря, нажал на тормоз и выкрутил руль. Автомобиль занесло, но дознаватель водил отменно. Секунда, и машина летела дальше.

— Сейчас направо!

Отчаянно заскрипели тормоза, машину мотнуло на крутом повороте, взревел мотор.

— Вон он! — обрадовался сыщик. — Теперь не уйдёт, дальше тупик.

— Если забор не проломит, — скептически заметил Иван.

Впереди что-то хрястнуло. От кабана в сторону отлетел перевернутый вверх ножками стол. В его центре, пробив головой столешницу, болтался знакомый колдырь.

— Вот же упорный! — покачал головой Терентьев. — Вечно себе на голову приключений найдёт.

Колдырь вместе со столом исчез где-то позади в облаке поднятой машиной снежной пыли.

Колюкин вновь нажал на тормоз. Впереди, всего в полусотне метров, кабан упёрся в глухую стену и медленно разворачивался. Ведун выскочил из машины и пробежал немного вперёд, перехватывая свой лом наподобие биты для игры в лапту. Дознаватель тоже вылез наружу. Добыл с заднего сиденья оружие последнего шанса: арбалет с болтом из бирюзовой стали. В него сыщик верил больше, чем в орихалковый ломик.

Тварь бросилась в атаку. Противостоять бегущему кабану практически невозможно, если только нет под рукой крепкого рожна, основательно упёртого в землю. Чего уж говорить о монстре вдвое больше, тяжелее и быстрее обычного зверя!

Как это проделал Ведун, дознаватель не увидел. Скорость его движения была такова, что человеческий глаз воспринял лишь смазанную тень. Но по мостовой закувыркались свиные ножки, а кабанья туша, пролетев еще пару метров, хлопнулась на брюхо и заскользила, истекая мерзкой желто-зелёной жижей, по булыжнику. Так и доскользила до Колюкинского автомобиля.

Железо застонало, принимая удар многопудовой туши. Дознаватель едва успел отскочить в сторону. Кабан попытался развернуться, загребая культяшками, но Терентьев был уже рядом. Лом буквально пригвоздил Тварь к земле. На какое-то время вспыхнуло золотистое сияние и погасло вместе с демоническим огнём в глазах кабана.

— Больше тварей не осталось, Анатолий Борисович? — спросил Иван, облокачиваясь на измятый капот.

— Надеюсь, что нет.

Колюкин с тоской окинул взглядом свой безвременно скончавшийся автомобиль и достал телефон, чтобы вызвать дежурную группу.

Гудел княжеский дворец. Гудела столица. Гудело всё княжество. Ещё бы: небывалое дело, посягательство на жизнь главы государства. Идёт следствие, Разбойный приказ перетрясывает и притоны, и дома состоятельных купцов, и добропорядочных с виду дворянских семей. Кого-то арестовывают и увозят в глубокие мрачные подвалы Приказа, откуда ещё никто не возвращался.

Гудела и Академия. В ней обсуждали слом всех традиций, писаных и неписаных законов: испытание студента за весь курс по истечении всего лишь полугода. Якобы, это делалось по указанию князя, а потому противиться было себе дороже.

— Невозможно за полгода в должной степени освоить годичный курс! — кричали скептики, завистники, да и просто недоброжелатели.

Но каждому знакомому со студентом Терентьевым было ясно: если кто и способен в должной мере изучить все полагающиеся дисциплины, так это он. Особенно яростно в защиту бывшего десантника выступала заведующая библиотекой милая старушка Станислава Лукинична Квочкина.

— Если бы наши оболтусы проводили в библиотеке времени хотя бы вполовину меньше, чем Терентьев, они все поголовно стали бы отличниками, — заявила она и с этим спорить было трудно.

Так или иначе, испытания состоялись. И если в теоретических предметах студент показал ровно столько, сколько от него требовалось, то когда началась проверка практических навыков, то выяснилось, что далеко не каждый преподаватель сравнится с Терентьевым в области владения даром. Параметры источника тоже оказались выдающиеся, о чём наглядно свидетельствовала справка целителя Хрусталёва.

В итоге, как бы не упирались иные консерваторы, как бы не ярился «гимнаст» Ухтомцев, документ был составлен по всей форме, подписан в нужных местах нужными чиновниками и торжественно вручён Терентьеву, теперь уже полноправному магу.

Кроме того, чёрным бельмом на репутацию Академии легло дело студентки Повилихиной. Конечно, она воспользовалась давним правом дворянки, покарала виновных в покушении своей рукой и официально заявила, что больше не имеет претензий по этому вопросу. Но и преподавателям, и куратору представлялось сомнительным, что девушки третьего курса окажутся в состоянии провести вместе с ней оставшиеся полгода. Пришлось срочно вспоминать о заочной форме обучения. Повилихина проявила должный уровень владения магией, а теорию должна будет самостоятельно изучить и продемонстрировать свои знания экзаменационной комиссии.

Узнав о такой возможности, подсуетился и Терентьев. С магией у него уже сейчас всё в порядке, а теорию он выучит и сдаст в соответствующий срок. Коллегия подумала, поспорила и, скрепя сердце, разрешила.

Из Академии пора было уходить. Но Иван чувствовал: князь непременно захочет с ним встретиться. Хотя бы ради того, чтобы выдать ценные указания. Так сказать, инструкцию по графскому делу.

Желающих на комнату егеря нашлось предостаточно. Ефим Коровкин, наследник графа Коровкина, развил по этому поводу бурную деятельность. Втайне он был очень рад, что в своё время воздержался от жесткого конфликта с Терентьевым. Хотя бы потому, что сейчас мог подкатить к сокурснику на предмет тихой передачи помещения. Это было совсем не зазорно: теперь они сравнялись в статусе.

Но вся эта суета ни к чему не привела: студентам, как всегда, ничего не планировали отдавать. Коллегия преподавателей заранее решила, что в освободившейся комнате будет жить либо комендант, либо куратор курса. Причина проста: всем, кто бы ни заходил к Терентьеву, исключительно нравились и обстановка, и наличие персонального душа, но в особенности — звукоизоляция и антивандальная дверь. Егерь на это лишь ухмылялся про себя: заговоры уже слабеют, максимум через месяц их потребуется обновлять. А без этого дверь станет самой обычной, пропускающей и шум из коридора, и воров с отмычками.

Внезапно Иван обнаружил, что за неполные полгода в столице оброс вещами. В баул, с которым он приехал покорять Волков, всё нажитое не помещалось. Но господину в приличном костюме не пристало таскаться, скажем, с рюкзаком! Пришлось раскошеливаться, покупать приличествующий облику дорожный комплект.

В два новеньких, пахнущих кожей чемодана вошел и баул со всем содержимым, и купленная в столице одежда, и добытые у кастеляна вещи. Терентьев планировал заселиться на недельку в какую-нибудь не слишком дорогую гостиницу или в приличный трактир, в котором сдаются комнаты. Ну а если за эту неделю он князю не потребуется, то со спокойной совестью уехать домой.

Иван порылся в инфорах, наметил себе несколько вариантов. Но едва с чемоданами в руках двинулся на выход, как столкнулся с княжеским курьером.

— Князь желает видеть вас, граф Терентьев, — произнёс мужчина в форме с оскалившимся волком на груди. — Немедленно! Вещи можете взять с собой.

Иван вздохнул: он планировал попрощаться с некоторыми людьми в Академии: с Розенкранцем, с целителем Хрусталёвым, с кастеляном, наконец. Но распоряжение князя исполняется беспрекословно. Егерь поудобнее перехватил чемоданы и отправился следом за гонцом.

В княжьих палатах суетились рабочие. Суетились, матерились и делали масштабный ремонт. Пахло пылью, цементом, известкой, свежим деревом и свежей краской. Запахи донеслись даже до приёмной, в которой Иван оставил свои чемоданы. Да что там приёмная! В княжеском кабинете и то время от времени появлялся то аромат олифы, то ацетоновая вонь.

Князь бумаг не писал. И не читал. Очевидно, ждал Терентьева. Едва егерь вошел в кабинет и остановился на положенном расстоянии, Волков поднялся из-за стола, подошел почти вплотную — на метр. Оглядел графа, покивал одобрительно:

— Молодец, десант! Монстров поубивал, предателей тоже. Всю столицу на уши поставил, людей спас, пожар в доме устроил, машину Колюкину отрихтовал. В общем, развлёкся по максимуму. За то тебе персональная княжеская благодарность.

Как на это реагировать, Иван не знал, а потому молча поклонился.

— Но пока ты здесь учишься, — продолжил князь, — земли стоят без управления. А сам знаешь: если хозяйского пригляда нет, людишки начинают всё вроде как ничейное по домам растаскивать. Может статься, к весне у тебя от хозяйства ничего не останется. Только Аномалия, да дом в Терентьевке. Но теперь ты полноправный маг, учиться тебе нечему, ты и сам кого угодно научить сможешь. А потому вали к себе в графство, наводи там порядок. К весне управишься, а там страда наступит. Пахота, сев, прополка-уборка, мужичкам не до краж будет. Глядишь, и приучишь их к порядку. А не поймут с первого раза, на то тебе право дано два десятка воев набрать, вооружить да патрулями по землям своим пустить. Еще два десятка должны Аномалию стеречь. Туда лучше магов ставить, чтобы сил у них доставало с Тварями управляться. А то нынче натуральное позорище вышло: стоит целая толпа лбов, а простого изменённого кабана завалить не в силах. Ладно хоть не побежали — и то хлеб.

Князь почесал свежую царапину на лбу и продолжил:

— Для ровного счёта позволяю набрать десяток личной гвардии. Раз тебя так старательно извести пытаются, то и в Селезнёво доставать примутся. Сам ты, может, и вывернешься, а домашних уберечь тоже надо, у них твоей силы нет. Теперь что касается твоего лома. Колюкин в силу клятв и обязанностей мне подробно доложил, как у него на глазах орихалковый лом превратился в адамантиевый.

— Э-э-э… — попытался было вставить слово Терентьев, ошарашенный таким известием.

— Тайна твоя тайной и останется, — успокоил его Волков, — но ломик твой я в казну заберу. Ты себе ещё добудешь, а я стражам какое-никакое оружие дам, чтобы не стояли, не тыкали Тварей бесполезными железяками. Говори, что за это хочешь?

Тут Иван приободрился: что спросить он знал.

— Княже, раз ты себе меч из адамантия сделать сумел, стало быть, и секрет обработки знаешь. А я даже если найду ещё кусок такого металла, поделать с ним ничего не смогу. Вот если бы ты мне такой секрет передал, я тебе и впредь по мере возможности адамантий бы подкидывал.

Волков насупился. Лоб его пошел морщинами, взгляд устремился в пространство. Думал он целую минуту. Наконец, решился:

— Быть посему. Но подробное описание подготовить нужно время, а потому доставит тебе его специальный курьер спустя, скажем, неделю. Ну и последнее: девок на балу ты многих повидал. Кого в невесты себе выбираешь?

— Повилихину Марию.

— Надо же! — удивился князь. — И голос даже не дрожит! А она согласна?

— Не было времени спросить, княже.

— Не было времени? — не поверил Волков. — Что ж, вот сейчас и спросим.

Он прошел к рабочему столу и снял трубку телефона.

— Повилихина пришла? Пусть зайдёт.

Через минуту в кабинет князя вошла Маша. Вошла, поклонилась князю, бросила быстрый взгляд на Ивана и принялась ждать, что ей скажут.

Князь же повернулся к Терентьеву:

— Вот тебе барышня, спрашивай.

Егерь несколько смутился, но не настолько, чтобы впадать в ступор. Он в свою очередь повернулся к Повилихиной:

— Скажи, Маша, пойдёшь за меня замуж?

Та прежде, чем ответить, стрельнула глазами в князя, потом потупилась, как полагается благовоспитанной девушке, и тихим почтительным голосом ответила:

— Согласна. Только без бабушкиного благословения не могу.

— Вот ещё номер! — рассмеялся князь. — Ну да ничего, это мы быстро уладим.

Он добыл из кармана телефон, набрал по памяти номер. Ждать пришлось довольно долго.

— Кто спрашивает? — раздался старческий голос.

— А то не узнала, — хмыкнул Волков.

— Как не узнать! Такого прогульщика да лодыря ещё поискать было.

Князь конфузливо скривился. Маша поджала губы, борясь со смешком. Ивану лицо удержать удалось, но на ум заметочку он положил.

— Говори, чего надобно! — потребовала бабуля. — А то у меня тесто подошло, стряпать пора.

— Так внучку твою сватаю, — усмехнулся князь, — а она без благословения замуж не желает.

— А за кого сватаешь-то? Мож, негодный жених-то!

— За Терентьева Ивана, соседа твоего.

— За ведуна-то? — переспросила бабуля. — За него можно. Благословляю. Ну всё, звони, как время будет, а у меня — тесто.

Князь завершил звонок.

— Значится, ты ещё и ведун? — спросил он Терентьева. — Да не кривись, я о том давно подозревал. Анна Трофимовна лишь догадки мои подтвердила. Ведуну и впрямь самое место в лесу. Так что езжай, принимай графство, приводи людишек в чувство.

— А я? — пискнула Маша и тут же испугалась: нельзя же рта открывать без позволения!

— И ты езжай, — не стал придираться князь. — Считай, у вас помолвка нынче прошла. По осени, как положено, свадьбу сыграете. Сами, поди справитесь, без меня. Завтрашний день даю на устройство своих дел, и чтобы послезавтра духу вашего в столице не было! Бумаги, как обычно, у секретаря. На лом поменяете. Всё, идите! Там Колюкин ждет — не дождётся. Разговор у него к тебе, граф.

Секретарь равнодушно взглянул на десятикилограммовый кусок адамантия, убрал его в угол за портьеру. Вынул из сейфа толстенную папку с надписью на обложке: «Графство Терентьевское», передал его Ивану. Потребовал росписи в большой амбарной книге и вновь углубился в бумаги. Всё произошло просто и буднично, как покупка леденца у торговки на рынке. Но чемодан после обмена, кажется, стал ощутимо тяжелее.

Старший дознаватель Колюкин вошел в приёмную в тот самый момент, когда Терентьев защёлкнул замки чемодана. Вежливо раскланялся:

— Добрый день, Иван Силантьевич. Добрый день, Мария Филипповна. Позвольте проводить вас к воротам, автомобиль ожидает.

Перехватил небольшой саквояж Маши, изображая куртуазного кавалера. Терентьев сругнулся про себя и потащился следом со своими чемоданами. Но вдруг сообразил: он ведь уже официальный маг! Чего маяться? Посоветовался с Кэпом и секунду спустя чемоданы поплыли по воздуху, поддерживаемые магией. Колюкин лишь мельком глянул на это, никак не прокомментировав. По крайней мере, вслух.

Машина у дознавателя была новая. Красивая, блестящая, с большим багажником. Колюкин, не спрашивая, сходу повёз Марию к ателье Зеехофера. Высадил и обернулся, наконец, к Терентьеву.

— Ну а вас куда?

— Обижаетесь? — вместо ответа спросил егерь.

— На вас обижаться бессмысленно. Трудно требовать от человека убивать Тварей поосторожнее, чтобы не попортить дорогую вещь.

— И всё-таки обижаетесь. Бросьте, Анатолий Борисович, это пустое занятие. Князь вам компенсировал убытки сполна. Вы просто никак не можете определиться, что же перевешивает: ностальгическое сожаление о старом автомобиле, или радость от покупки нового. Кстати, мне от убитых Тварей ничего не причитается? Всё же, их потроха стоят немало. Всё вместе потянуло бы тысяч на четырнадцать.

— Куда вам столько денег, Иван Силантьевич? — полушутливо-полусерьёзно спросил сыщик, доставая чек.

— Всё в дело, всё в хозяйство.

Иван принял бумагу, поглядел на сумму, удовлетворённо кивнул и спрятал чек в карман.

— Мне и прежде было куда вложить капиталец. А теперь задачка помасштабнее, графство с нуля создавать надо. Приказ из столицы сам по себе ничего не сделает. Надо там, на месте всё организовывать. Людей искать, охрану нанимать, власть демонстрировать.

— Ладно, вам в Селезнёво виднее будет. Князь так и сказал: если Терентьев о деньгах за Тварей спросит, значит, уже знает, куда потратить.

— Ишь, хитрый какой! — то ли в шутку, то ли всерьёз возмутился Иван. — Я, может, лом свой продать собирался. Как раз графство бы и обустроил.

Колюкин посерьёзнел:

— Нельзя такой металл продавать. Во-первых, материал этот стратегический. Стало быть должен быть доступен исключительно через казну и по личному решению князя. А во-вторых, сейчас адамантий на граммы считают. А если десять килограмм в один момент на рынок попадёт, то цену тут же обрушит. Ну и начнут искать. Мол, никто всё, что есть, не продаёт. Если столько продал, значит, минимум столько же себе оставил.

— Логично, — согласился Терентьев. — Ну, значит, не стану продавать. Буду для начала бирюзовую сталь собирать людям своим на оружие да на броню.

— Собственно, у меня к вам всё, — подвёл итог Колюкин. — Куда вас подвезти?

Ответить Иван не успел. Из дверей ателье выбежал сам Зеехофер.

— Иван Силантьевич, что же вы не заходите? — принялся он укорять егеря. — Мария Феоктистовна сказала, что вам сутки дадены в столице провести. Так проведите их в моём доме! Свободных комнат хватит. А вечером устроим небольшое празднество. Поверьте, у всех нас есть, что праздновать.

— Ну так что, Иван Силантьевич, — усмехнулся Колюкин, — везти вас куда-нибудь или останетесь здесь?

— Пожалуй, что останусь, — беспомощно развёл руками Терентьев. — Иначе, боюсь, костюмов от мастера Зеехофера мне больше не видать.

Чемоданы выплыли из багажника, Колюкин умчался, а Иван в сопровождении хозяина отправился в ателье.

За ужином мастер Зеехофер наполнил всем бокалы каким-то ужасно ценным вином и поднял тост.

— Спасибо вам, Иван Силантьевич, за то, что вы нас всех спасли. Мы в столице о Тварях Аномалии только слышали, а видеть воочию мало кому приходилось. А на деле это ведь просто воплощённый кошмар! Я даже не представлял, что встреча с ними настолько ужасна. Так что за вас, господин Терентьев, за вас!

Все выпили. Иван тоже пригубил из своего бокала. И тут на Зеехофера, что называется, нашло:

— Иван Силантьевич, вы ведь теперь граф! По закону, на каждом предмете одежды, исключая брюки и нижнее бельё, должен быть указан символ статуса: корона в три зубца. Я немедленно этим займусь! Позвольте предложить вам шлафрок, а вы отдайте мне вашу верхнюю одежду.

Сопротивляться напору Зеехофера не было никакой возможности. Оставив девушек болтать о женском, Иван отправился в отведённую ему комнату. Отдал мастеру требуемые вещи, надел домашний халат и вернулся в гостиную.

— Иван Силантьевич, — несколько смущаясь принялась объяснять Катарина, — отец чрезмерно впечатлился видом этих монстров, от того и реакция у него чрезмерно эмоциональная. Вы на него, пожалуйста, не сердитесь. Он теперь плохо спит, кричит во сне.

— У меня и в мыслях не было сердиться, — удивился такому заходу егерь.

— Вот и хорошо, — заключила Маша. — Пока господина Зеехофера рядом нет, можно немного пооткровенничать. Меня он тоже почитает этакой отчаянной героиней: как же, в Аномалию ходила, на Тварей охотилась. Помню я, чем та охота обернулась. А ведь если бы не твои, Иван, орихалковые пульки, тот тип в балахоне меня бы прихлопнул и не поморщился. Я все четыре штуки всадила в него почти в упор, и после этого он ещё шевелился. Но тут как раз обрушилась галерея, и он укатился вниз, к тебе. Так что ты спас и меня тоже.

Катарина завозилась, желая что-то сказать, но явно стесняясь. То ли попросилось на язык чересчур личное, то ли чересчур пафосное.

— Мы не станем смеяться, — сказал ей Терентьев. — И обижаться тоже не станем. И, само собой, рассказывать никому не будем.

— Мне очень стыдно, — решилась, наконец, девушка, — но когда Мария начала стрелять, когда убила охранников, я самым позорным образом упала в обморок. И лежала без памяти, как и тогда, в хроностате. Что-то происходило вокруг, но я ничего не видела и не чувствовала. Только эманации Аномалии совсем рядом. Они становились меньше, слабее — видимо, как раз, когда Мария добралась до Твари в балахоне. А когда Аномалия совсем ослабела, то попыталась восполнить силы.

— Тобой! — догадалась Маша.

— Да, — подтвердила Катарина. — Он подбирался всё ближе, а я не могла даже убежать. Но та твоя частичка, Иван, что ещё не до конца растворилась во мне, вдруг проснулась. Она вспыхнула сильнейшим огнём, таким же, как тот, которым ты спалил моего монстра. И этот огонь сжег Тварь без остатка.

Внезапно Катарина замолчала, даже зажала обеими руками рот и дикими, испуганными глазами воззрилась на егеря.

— Что случилось? — не понял Терентьев.

— Я… я нечаянно назвала вас на «ты».

— И что в этом такого? — не понял Иван. — Но если этот момент настолько важен, официально предлагаю перейти на «ты». Так будет проще и, наверное, лучше. Знаешь что, Катарина, у тебя найдётся полстакана воды?

— Конечно, сейчас.

Девушка подскочила и тут же поставила перед Терентьевым стакан с водой.

— Садись, — велел он и передвинул стакан к Катарине. — Ты ведь хочешь вылечить отца?

— Очень!

— Тогда бери этот стакан в руки, гляди на воду и думай о родителе. О том, что он становится здоров.

Катарина взяла стакан в руки, закрыла глаза и вдруг зашептала:

— Ты моя водица, дай отцу напиться. Колыбельную пропой, его душу успокой.

Она замолчала, открыла глаза. Спросила ошарашенно:

— Что это было?

— Ты сегодня вечером заставь мастера Зеехофера выпить вот эту воду перед сном. В тот момент, когда он уже будет в постели, или вот-вот соберётся в неё лечь. И в зависимости от результата, завтра утром я тебе скажу.

Утром Зеехофер был бодр и весел. Заявил за завтраком:

— Сегодня я изумительно выспался. Признаться, последние пару дней меня мучили кошмары, но теперь они остались в прошлом. Ваше присутствие, Иван Силантьевич, действует на меня самым позитивным образом.

Мастер пружинисто, как молодой, поднялся на ноги:

— Заканчивайте без меня, вот-вот должны прийти первые клиенты.

И, напевая и даже пританцовывая, удалился. Катарина глядела ему вслед и, когда он скрылся за дверью, задумчиво произнесла:

— Я последний раз видела отца таким очень давно.

И, устремив пристальный взгляд на Терентьева, потребовала:

— Что было в той воде? Как это всё получилось? Ты должен ответить!

— Всё просто, — широко улыбнулся Иван. — ты заговорила воду.

— Я? Заговорила?

Удивлению Катарины не было предела.

— Но ведь это могут делать только ведуны! Ой, мамочки! Это что же получается? Я стала…

Маша не удержалась, прыснула. Следом рассмеялся и егерь.

— Именно так, — подтвердил он. — Ты стала ведуньей. Я могу лишь предполагать, но, думаю, нападение монстра пробудило тот клочок души, что ты получила от меня. Так что теперь ты можешь делать очень много хороших и полезных людям вещей. Только нужно кое-чему научиться. Маша, помоги подруге разобраться с медитацией и с источником. А я пойду покупать нам билеты. Сегодня до полуночи нам нужно уехать из столицы. А потом, если хватит времени, можно будет заглянуть в кофейню к господину Фаббри. С ним тоже стоит попрощаться.

Поздно вечером Иван и Маша садились в поезд, идущий в Селезнёво. Проводник показался ему знакомым.

— Добро пожаловать, господин граф! — поклонился проводник и отвесил подзатыльник помощнику, чтобы тот поклонился тоже.

Иван внес вещи Маши, потом — свои чемоданы. Строгие местные нравы не позволили им ехать в одном купе. Всё же свадьбы ещё не было, а до тех пор жениху и невесте спать полагается порознь. Помощник проводника глядел вслед Терентьеву, пока за ним не закрылась дверь.

— Чего смотришь? — сурово спросил проводник и потянулся было отвесить леща, но помощник внезапно ответил:

— Два месяца в столице, и уже граф. Может, и мне попробовать?

— Да куда тебе, молокосос? — возмутился проводник и решил всё-таки выдать профилактический подзатыльник, но помощник увернулся, прыгнул к дверям вагона, соскочил на перрон и был таков.

Устроившись в купе, Маша перешла к Ивану. Вот-вот уже должны были дать сигнал к отправлению, но тут за окном заметались тени, мелькнул свет фар, и прямо у поезда остановился автомобиль. По коридору вагона простучали уверенные шаги, грузчики, вполголоса матерясь, втащили багаж.

Прозвенел колокол станционного смотрителя. Паровоз дал гудок. Вагон качнулся и плавно тронулся с места.

— Ну вот, — мечтательно сказала Маша, — прощай, столица! Завтра к обеду будем в Селезнёво, а к вечеру и вовсе дома. Тут дверь купе отворилась. Иван с Машей одновременно повернули головы. На пороге стояла Катарина Зеехофер. Она очаровательно улыбнулась и заявила:

— Я еду с вами. Жителям Селезнёво тоже нужна современная мода.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.