— Дан, ну ты чего, еще не готова? Просил же! — в голосе Германа нет злости, но я все равно вздрагиваю. Заплутав в воспоминаниях, я совсем не заметила, как он пришел. И даже приближение его рычащего броневика упустила из виду, хотя вроде же смотрела в окно! — Давай быстрей, одевайся…

— Не хочу.

— …Там потеплело, можешь сильно не кутаться, — продолжает муж, будто меня не слыша. В этом нет ничего нового. Я уже смирилась с тем, что мне до этого мужчины не достучаться. Он слышит только то, что ему хочется. И видит ровно то же.

— Я не хочу, — повторяю с нажимом в голосе.

В глазах Германа что-то вспыхивает, но внезапный звонок телефона гасит разгорающийся пожар. Муж моргает, прикладывает трубку к уху и мгновенно переключается на работу:

— Файб. Да… Леш, что ты говоришь? Черт… Опять, что ли, связь глушат?

Отворачиваюсь к окну, попутно мазнув взглядом по ярко окрашенной стене кухни. Сейчас даже странно вспомнить, что когда мы только переехали в эту квартиру, я потратила немало усилий, чтобы создать здесь уют. Старалась, горела идеями и планами, заказывала какую-то мебель на маркетплейсах, подсела на блоги дизайнеров. Вкладывать большие деньги в служебное жилье было неразумно, но и жить в разрухе нам не хотелось. Результатом переделки своими руками стала ярко-охровая стена напротив мной же перекрашенного кухонного гарнитура, шикарная люстра с абажуром и торшер на треноге. А вот плитку на кухонном «фартуке» обещал переложить Герман. Но так этого и не сделал. Ни в последующие за моей просьбой выходные, ни через неделю, ни через месяц. Примерно тогда же подчистую испарился и мой энтузиазм. Коробки с красивой плиткой под травертин перекочевали на балкон, а в нашей квартире окончательно прописалась безнадега.

Возвращая меня в реальность, на стол рядом со мной падает комбинезон. Герман ставит телефон на громкую и возвращается в прихожую. Здесь тоже прошел ремонт. Ну как прошел? Когда поклеенные прежними владельцами обои стали падать мужу на голову, до него, наконец, дошло, что жить так и дальше невозможно. Он попытался привлечь к решению этой проблемы меня. А я слилась, помня о своей неудачной попытке свить гнездышко. В итоге Герман прислал каких-то парней из части, которые не только принесли с собой все, что могло понадобиться в ремонте, но сами его и сделали. Где взяли обои, и кто их выбирал — понятия не имею. Одно ясно — у этого человека был довольно своеобразный вкус. Впрочем, все равно. С некоторых пор я вообще мало на что обращаю внимание.

— Товарищ генерал, ну что? По машине так и осталась куча вопросов. По каналу управления есть задержка. Небольшая, но на сверхмалых она чувствуется хорошо.

Ого. Ничего себе. Значит, Германа все же повысили? — в голове мелькает бледная тень интереса.

— Цифры?

— В пределах допуска, формально придраться не к чему. Но мне категорически не нравится, как машина реагирует на резкий крен.

— Ты не первый, кто это говорит, — замечает Герман, доставая с антресоли ящик с инструментами.

— Тогда почему проталкивают в программу?

— Потому что «в пределах», Леш! Потому что сроки. Потому что сверху хотят галочку, а не вот это все. Что ты как в первый раз!

— На сорок втором борту при посадке сложилось ощущение, что автоматика спорит с пилотом. Ее нельзя пускать в серию в таком виде. Ну, вы же сами летали, а!

— Не пустят, если нельзя. Но сначала мы должны это доказать.

— Значит, еще один вылет?

— Я подумаю. Может, сам с тобой сяду. А если полетишь с Гошей… Не геройствуй. Как поймешь, что машина идет против тебя — прерывай. Нам нужен живой пилот, а не красивый отчет посмертно.

— Да понял я. А что Тихонов скажет?

Ответа не слышу. Но нетрудно догадаться, что пока еще начальника военной авиабазы, которого вот-вот сменит мой муж, Файб берет на себя. Это не первый такой разговор на моей памяти.

— Дана, одевайся! — в который раз напоминает о себе Герман.

Качаю головой:

— Нам нужно поговорить.

— Поговорим по дороге!

Не слышит. Он не слышит меня вообще…

Взяв злосчастный комбинезон, перевожу взгляд в окно. Зима здесь совершенно особенная — не столичная, не южная, но и не северная. Здесь холод приходит с океана вместе с сыростью и такими порывами ветра, что создаваемый движением воздуха шум невозможно заглушить никакими стеклопакетами. Мы зимуем в этих краях второй раз, но я до сих пор не привыкла к такой погоде.

Второй раз… Сегодня ровно два года, да.

Я не считаю специально дни. Стараюсь не зацикливаться на этой дате. О ней не дает забыть тупая, знакомая боль, которая становится сильнее по мере ее приближения. Пустота внутри приобретает размеры бездны. И я совершенно не удивлюсь, если когда-нибудь она поглотит меня полностью.

Герман заканчивает разговор и, недовольно цыкнув, снова ко мне подходит. В нос забивается знакомый аромат его куртки. В нем мороз, металл и что-то техническое…

Муж ни о чем меня больше не просит. Усевшись на корточки, он принимается одевать меня сам. Тем самым заставляя меня чувствовать себя капризным неразумным ребенком.

Безмолвно подчиняюсь его рукам. Задираю ногу. Поднимаю шею, чтобы молния не защемила кожу. Не потому что согласна. А потому что у меня не осталось сил ему сопротивляться.

— Шапку, — резко бросает он, окинув взглядом мои распущенные по плечам волосы.

Плетусь в коридор, но шапку не надеваю, и тогда Герман опять берет ситуацию в свои руки. А я… Я опять же ему позволяю.

Во дворе серо и ветрено. Снега нет. Его здесь почти и не бывает. Если что-то и сыплет с неба, то обычно дело ограничивается мелкой ледяной крошкой, секущей лицо и проникающей за шиворот. Хотя, конечно, бывают и исключения. В том году нас так замело, что мы два дня не могли откопаться.

Броневик, как я его величаю, а на деле просто огромный угловатый джип, стоит кое-как припаркованный у подъезда. Герман открывает дверь, помогает мне забраться внутрь и усаживается за руль. Куда мы едем, не спрашиваю. Не хочу давать повод думать, что мне интересно. Да и как тут спросишь?! Если он опять в телефоне!

— Значит так, — докладывает Файб. — По машине: задержка по каналу управления сохраняется. Формально в допуске, но на сверхмалых высотах ощущается отчетливо. Особенно в боковой ветер.

Он смотрит на дорогу и сосредоточенно морщит лоб. В его темных волосах появилась ранняя седина, которую я до этого не замечала.

— Да, докладывал уже. Нет, автоматика не плавает, она будто спорит с пилотом. Это разные вещи. Я считаю риск неоправданным.

За этой фразой следует напряженная пауза, во время которой Герман только сильнее сжимает руль.

— Я понимаю, что сроки. И что решение не за мной… Но если мы обнулим машину, нас тоже по голове не погладят.

Я знаю, кому он это говорит. Командиру авиабазы. Пока еще ему, да.

— Ответственность беру! — жестко добавляет он. — Рапорт оформлю сегодня.

Связь обрывается. Машина летит вдоль серых домов, углубляясь в город.

— Так о чем ты хотела поговорить?

Не думаю, что этот разговор стоит заводить в дороге. Нужно хотя бы остановиться. Герман становится бешеным, если что-то идет не так. Два года назад он тоже бесился. Бесился, да. Но и действовал. Искал транспорт, ругался, требовал, выжимал из машины все, что из нее можно было выжать. Возможно, Файб, как и я, думает, что если бы он только успел — все было бы иначе, и нашему ребенку не так давно мы бы справили год. Но, скорее всего, он вообще о нем не вспоминает. Иначе он ни за что не потащил бы меня хрен знает куда в день, когда мы его потеряли!

Пока я плаваю в своих мыслях, машина выныривает на противоположном конце города, откуда совершенно внезапно открывается завораживающий вид на океан. Темный, холодный, живой… Машина замедляется, съезжая в тоннель. Немного петляет по серпантину и останавливается напротив дома в одном из многочисленных дачных кооперативов, которые теперь все почему-то называют коттеджными поселками.

— Прошу! — Герман бахает руками по рулю и решительно выпрыгивает из машины. Я за мужем не спешу. Жду, когда дверь откроется. В таких моментах он настоящий джентльмен. И дверь откроет, и пальто подаст.

Растерянно оглядываюсь.

Место кажется абсолютно чужим, но в то же время таким знакомым! Как пейзаж, который видел когда-то давно, или кадр из прошлой жизни. Побережье здесь не сказать, что дикое, но и не вылизанное до стерильности. Зима обнажает его до костей. Склоны сопок покрыты редким лесом: между корявых дубов и берез темнеют силуэты корейской сосны, а по земле стелются кусты шиповника с почерневшими ягодами, сухие стебли полыни да низкие заросли лещины.

С моря тянет солью и холодом. Воздух влажный, тяжелый, он оседает на коже соленой пленкой. Откуда-то снизу доносится шум волн, лениво разбивающихся о камни. Пейзаж здесь совсем не открыточный. Зато такой честный, что лжи внутри не остается места…

— Я хочу развестись, — шепчу, чувствуя, как от облегчения подкашиваются колени. Слова срываются с губ почти беззвучно, но Герман, кажется, улавливает их суть. Его плечи каменеют. Но когда он оборачивается и, взяв за руку, как ни в чем не бывало, настойчиво начинает тянуть к дому, я начинаю в том сомневаться.

Светлый фасад, симметрия, строгие линии. Колоны! Вовсе не декоративные, а вполне себе настоящие. Высокие окна с частыми переплетами, темная черепица, аккуратный фронтон. Этот дом стоит немного в стороне от остальных и не походит ни на один из них. Там всё преимущественно наклепанные как под копирку барнхаусы и такие же однообразные коттеджи в стиле сканди. У этого дома совсем другая архитектура.

Под ногами хрустит гравий. Выложенная камнем дорожка прихвачена льдом. Вдоль нее высажены низкие кусты можжевельника. Где-то под снежной крошкой угадываются очертания клумб — летом здесь, наверное, цветут гортензии или пионы.

Герман достает ключ из кармана. Уверенно открывает дверь. И оглядывается, проверяя, не дала ли я деру, пока он был занят. А я что? Я стою. Потому что давно уже поняла — бежать от него нет смысла. Избавиться от Германа Файба я смогу исключительно, если он сам этого захочет.

Я не спрашиваю, зачем мы здесь. Мужа это задевает. Он ждал от меня живого интереса, наверное. Хотел эмоций. А я не могу их дать. Не получается. Точней… Не получалось, а теперь я уж и не стараюсь. Махнула на все рукой.

— Зима, ну чего стоишь? Проходи. Инспектируй вверенную жилплощадь.

Герман стаскивает куртку. Разувается. Я туплю.

— Кому вверенную?

— Тебе! Дарю! — разводит руками. В его жестах мне видится что-то резкое, нервное. — Хватит тебя по служебным халупам таскать, а? Прав Северинов. Какой женщине это понравится? Особенно такой нежной девчонке, как ты…

Для него я все еще девчонка. Хотя мы женаты уже пять лет. Если верить свекру, так будет всегда. Потому что, сколько бы лет мне ни было, Герману один черт будет на семнадцать лет больше.

В душе что-то противно сжимается.

— Герман, ты слышал, что я сказала?

— Дом новый. Ремонт… сама видишь. Меня все устраивает, но если ты опять захочешь перекрасить стены в какой-нибудь дикий цвет — только скажи. Все переделаем. Ну и мебель надо будет заказать, да. Впрочем, я знаешь как думаю? Кинем матрас и…

— Я хочу развестись, Герман. Пожалуйста.

Файб все-таки взрывается:

— Я ей дом дарю, а она — развестись! Что с тобой не так?!

— Даришь дом? — удивляюсь я.

— Да! Ты же хотела? Сначала ныла, что тебе в поселке не нравится… Когда переехали в гарнизон побольше — разонравилась все и там.

— А у меня не было причин ныть?! Да если бы не этот поселок в жопе мира, если бы мы доехали до больницы…

— Знаешь, где у меня уже эти «если бы»?! — муж прерывает мою пылкую речь, рубанув ребром ладони по шее: — Вот тут! Я не могу каждый божий день думать о твоем выкидыше и посыпать голову пеплом! Это уже случилось. Нужно двигаться дальше. Все.

Его слова теряют смысл, и все, что он говорит дальше, я в целом не слышу, клещом вцепившись в…

— Каждый?! Сегодня два года, Герман. А ты даже этого не вспомнил. Каждый… Ты уж меня не смеши. — Я устало опускаюсь на какую-то коробку, стоящую посреди гостиной. Внутри дрожит каждая клеточка. Нервы натянуты — аж звенят. Не может он думать, видите ли! О моем… моем выкидыше!

— Я вспомнил, Дана. Думаешь, какого черта я потащил тебя через весь город?! Чтобы ты отвлеклась, порадовалась… А ты, блядь, че льешь мне в уши?! Забыла, что говорила?! — подходит ближе. — Что обещала мне, когда я тебя забирал… Забыла, ну?!

Он подходит вплотную, сжимая кулаки. Черные глаза бешено сверкают. Лицо перекошено злобой и тем самым бессилием, которое я уже видела, когда мы теряли ребенка.

— Не забыла, — ежусь я. — Просто с тех пор многое изменилось.

— Ничего не изменилось, Зима. Ни-че-го. Выброси из головы свои бредовые фантазии… Иначе… — Герман осекается. Опускает голову, сжав пальцы на переносице. — Короче, сделаем вид, что я этого не слышал.

Коленки дрожат. Но это не от страха, скорее виной всему напряжение.

Я же не боюсь его? Да? Не боюсь же?

Он никогда ничего плохого по отношению ко мне не делал. Просто не отпускал… Так я раньше и не заводила таких разговоров. Решение о том, что нам лучше развестись, пришло совсем недавно. И было оно таким очевидным, хотя и мучительным, что теперь даже как-то странно, что у меня ушло столько времени, чтобы к нему прийти.

Очевидным не для него, как оказалось. И что с этим делать, я понятия не имею. Не знаю, как мне убедить этого сложного непреклонного человека, что так будет лучше для нас обоих… Я ведь тоже в последнее время не бог весть какая жена. Почему же он так упрямится?

Герман отходит. Я залипаю на его широкой спине, отчетливо выделяющейся на фоне распашных дверей, ведущих, очевидно, на задний двор. И отчаянно пытаюсь подобрать аргументы, на которые он не сможет мне возразить, когда ему опять кто-то звонит.

— Свет, что-то срочное? Ты не очень вовремя.

В доме тихо. Я прекрасно слышу, что Файбу отвечает его бывшая жена. Вряд ли в его окружении есть другие Светы.

— Еще как срочно! Повлияй на свою дочь, она доведет меня скоро до ручки!

— Ну что опять случилось?

— Что?! Я тебе скажу! Дашка завалила сессию. Вот что. Вроде пересдавала там что-то… Я и не туда. А в итоге что?

— Не сдала?

— Висит в списках на отчисление! И ладно бы ей специальность не нравилась, ВУЗ. Бывает, ошиблась с выбором. Но знаешь, что ее не устраивает?

— Давай обойдемся без угадаек, — морщится Герман, отходя все дальше и дальше. Почему-то в самом начале наших отношений он уверовал в то, что мне может быть неприятно, что ему приходится поддерживать отношения с бывшей, и теперь старается, чтобы эта сторона его жизни не задевала меня даже по касательной. Смешной. Как будто было бы лучше, если бы он имел от меня секреты.

Постепенно я перестаю различать слова. И от нечего делать начинаю вертеть головой. Подхожу к той самой распашной двери. Не сразу разбираюсь с механизмом. Потом все же догадываюсь, как выйти. Здесь все ровно так, как я и думала. Моим глазам открывается задний двор с потрясающим видом на океан. Уж насколько тот мне надоел, но… Как же это красиво!

Прохожу мимо беседки к очагу. В теплое время года здесь можно установить красивую садовую мебель, поставить стол. Вот же и мангал имеется — красота. Пытаюсь разжечь в себе хоть какие-то эмоции. Радость, предвкушение, банальное облегчение от того, что мне больше не нужно будет скитаться по служебным квартирам — и не могу. Ничего не чувствую. Ни восторга, ни благодарности. Даже злости на Файбовскую бесчувственность и той нет. Одна пустота, вязкая и густая, как поднимающийся над водой туман.

На фоне живого, дышащего океана ощущаю себя дохлой рыбой. Волны лениво перекатываются, с силой ударяясь о камни, откатываются назад, чтобы тут же вернуться снова. Кажется, бесполезные совершенно движения. Но даже в них есть какой-то смысл. А в моих трепыханиях есть? Я не знаю…

Холод пробирается под комбинезон. Здесь, у воды, ветер совсем другой. Нет свойственных городу сквозняков. Он идет от воды глухой стеной… Из-за чего кроны гигантских сосен, покрывающих край участка, растут с наклоном в одну сторону. Чтобы выжить, деревьям нужно было всего лишь приспособиться. Мне, возможно, тоже, да… А я не смогла. И тут либо погибнуть, либо выкорчевать себя с корнем и пересадить в местность с менее суровым климатом.

Я опускаюсь на каменный бордюр, огораживающий очаг. Провожу рукой по холодной поверхности. Представляю лето, смех, гостей, разговоры. И себя другой — живой, вовлеченной, благодарной. Беспечной, как когда-то, и по уши влюбленной. Не получается. В голове слишком много шума.

Из дома доносится приглушенный голос Германа. Он раздражен, это слышно даже сквозь стекло и расстояние. С дочерью у него сложные отношения. Дашка характером вся в отца. С ней у него постоянно находит коса на камень. Не удивлюсь, если Герман так отчаянно цепляется за наши с ним отношения именно потому, что меня в принципе легко контролировать. Я только рада, что в моей жизни появился хоть кто-то, способный взять на себя эту функцию. К своим двадцати я так устала все на свете решать, что с радостью отдала это право на аутсорсинг.

Дверь за спиной приходит в движение. Герман идет за мной. Я чувствую его присутствие еще до того, как он появляется в поле зрения.

— Дан, ну ты чего расселась? Ну-ка вставай. Придумала. Ты еще пойди искупайся!

— Что? — моргаю, залюбовавшись хищными чертами его лица.

— Не сиди, говорю, на холодном. Нам еще детей рожать. Ты, кстати, тест делала?

— Нет. Зачем? Живот болит. Вот-вот дела начнутся…

Я отвожу взгляд, потому что так и не научилась врать, глядя ему в глаза.

Детей у нас быть не может. То есть может, наверное… Но я не хочу рисковать. Пью тайком противозачаточные. Почему тайком? Потому что иначе пришлось бы объяснять то, в чем я не хочу копаться. Чувствую ли я вину за обман? Не знаю. В конце концов, у Германа уже имеется дочь.

— Закажи тогда все, что нужно. Прокладки, или что ты там покупаешь?

— Зачем? У меня дома есть. И вообще… Ты разве меня не слышал?

— Затем, что мы переезжаем. Давай, иди… Осмотрись. А я сгоняю в аэропорт. Дашка сорвалась. Летит сюда. Надо встретить.

— Дашка? Сюда? — округляю глаза. Нет, она, конечно, прилетала к нам и раньше, но летом. Когда здесь хотя бы было что делать.

— Ага. Она решила бросить институт. И не придумала ничего лучше, чем просто свалить из города. Ты ее вразуми, хорошо? А то я…. Ты знаешь.

Ага. Сразу начнет орать. Говорю же — у них своеобразные отношения.

Пока я хмурю брови, Файб подталкивает меня к дому. У него в отношении моего здоровья пунктик. Сам-то он по долгу службы обследуется регулярно. А меня не загнать в больницу.

Останавливаюсь посреди гостиной.

— Тебе не кажется, что я — последний человек на земле, к которому Дашка прислушается?

— Почему?

— Потому что у меня у самой нет нормального образования, — пожимаю плечами. Когда-то я очень печалилась на счет того, мне пришлось ограничиться колледжем, потому что с постоянными переездами мужа продолжить учебу в университете было практически невозможно. Теперь безразлично и это.

— Ты окончила колледж. И получила специальность, в которой вполне реализовалась. А то, что делает Дашка — банальная блажь. Ей, видите ли, не нравится преподаватель.

— Ну, а чем не повод?

— Если бы я опускал руки каждый раз, когда мне кто-то не нравится, я бы сдох в канаве.

— Это ты… Не все могут похвастаться твоей выдержкой.

— Дашка может. — В голосе Файба звучит плохо замаскированная гордость.

Спорить не берусь. Меня другое волнует:

— Ладно. Разберемся по ходу… Лучше скажи, что это за дикая идея остаться здесь?

— Почему же дикая?

— Потому что это абсолютно исключено. Ни еды, ни посуды, спать не на чем!

— Закажи. Вот на этот адрес, — он протягивает мне какую-то официального вида бумажку. — Об остальном я позабочусь. И вещи соберу. На первое время хватит, а там как-нибудь съездим за остальным. Квартиру-то придется освободить.

Буквально через пару минут Герман уезжает, оставляя меня в абсолютно пустом, незнакомом доме. Вот и поговорили… И вроде мне даже не в чем его обвинить. Для него приезд дочери тоже стал неожиданностью. Ну не при ней же нам отношения выяснять! Значит, придется делать вид, что все хорошо… Господи, опять делать вид. Когда же все это закончится?

Тяжело вздохнув, заставляю себя отправиться на инспекцию вверенной жилплощади. Как Файб и хотел.

Замираю в кухне. Ух ты! Столешница, расположенная под окнами — будто прямиком из моих грез. У окна светлая мебель, тогда как вдоль глухой стены — встроенные шкафы глубокого темно-зеленого цвета. Мне даже представить страшно, сколько стоит этот гарнитур.

Красиво. Увиденное рождает в груди странное щекочущее чувство, названия которому я не могу найти, потому что в принципе отвыкла что-либо чувствовать.

Иду по проторенной дорожке. Просто нарезаю себе ряд задач.

Заказать продукты и бытовую химию.

Разобраться с тем, как работает техника.

Отослать мужу список того, что нужно привезти из квартиры в первую очередь. Например, посуду! А пока ее нет, добавляю в корзину к покупкам еще и одноразовые формы для запекания. Дашка наверняка примчится голодной. Да и Герман, помнится мне, тоже не ужинал.

Доставку из магазина привозят через час. Я быстро чищу картошку, режу мясо и, приправив то солью с перцем, ставлю запекаться. Ужин у нас будет походный, без изысков. Смотрю на часы. Димка почему-то не звонит. А ведь до окончания отведенного ему на звонки времени остается меньше четверти часа. Стоит подумать о брате, как он, наконец, объявляется.

— Привет.

— Привет. Чего долго не звонил? У тебя все нормально? Увалу на выходные дадут? Тут к Герману дочь приехала.

— Да знаю я. Мы с батьком уже говорили.

С батьком. Да… Жизнь сложилась так, что нам с Германом пришлось Димку усыновить. Ему тогда было девать. Мне двадцать. То есть я Файбу досталась хоть и не разведенкой, но с прицепом. Да еще с каким! Димка тогда уже начал идти по наклонной. Что с нашей матерью было неудивительно. Я же, как ни пыталась, не смогла его ни защитить, ни удержать от глупостей. Даже не знаю, что было бы с нашей семьей, если бы не Герман с его непререкаемым авторитетом и жесткой рукой, которой шебутному пацану вроде Димки так не хватало. Сейчас брат учится в кадетском. Считает Файба отцом, а меня, конечно, не матерью, но… Кем-то важным и близким.

— Говорили, значит… И что?

— Не знаю. Терпеть не могу эту заносчивую курицу.

— Перестань, эй! Даша хорошая девушка. Ты просто завидуешь.

— Чему? — ухмыляется Димка.

Не знаю. Возможно, тому, что она Файбу родная. Или… Мало чему еще?! Что-то же должно объяснить, почему они друг друга на дух не переносят.

— Ай, ну вас. Ты не ответил. Тебя в увалу ждать?

— Не знаю еще. Может, мы с пацанами…

— С какими пацанами, Дим?! Домой! Понял? И чтобы никаких приключений! Кстати, а чего ты не ноешь, что тебе придется освободить Дашке комнату?

— Потому что знаю, что батек купил дом. Дан, не тупи.

— Как знаешь? — ахаю я. — И ничего мне не сказал?

— Это же был сюрприз.

Ну, да. Но если бы я знала, то… Возможно, не оказалась бы в такой дурацкой ситуации. Когда я больше всего хочу уйти, а мне приходится разыгрывать из себя хозяйку и обживаться в доме, в котором я не планирую жить.

— Димка… — шепчу я. — Мы же…

Надо сказать! Я не знаю как, но надо! Да, Герман очень много для нас сделал. Я страшно ему благодарна. Просто этого недостаточно, чтобы продолжать этот фарс. Я не могу и дальше двигаться лишь на этом топливе. Не нахожу в себе сил. На что? Я много об этом думала. И ответ до боли прост — на прощение. Может, когда нашел виноватых, проще смириться с потерей? Не знаю… Но я нашла. Проще не стало, а по-другому уже никак.

— Алло… Эй! Я тебя плохо слышу. Глушат, наверное, связь…

— Ага, — устало растираю переносицу. К тому же я уже слышу движок Файбовского броневика. Значит, поговорим в другой раз. При встрече будет даже лучше. — Тогда напиши, когда поймешь, ждать тебя или нет.

— Ничего не слышу! Пока, систер.

Димка отбивает вызов, а минут через десять в дом, гремя пакетами с посудой, заходит Герман с Дашкой.

— Привет. Ты еще не кинула этого медведя? — ухмыляясь от уха к уху, та подбегает ко мне и крепко обнимает. У Дашки все в порядке с тактильностью. Я ей даже завидую. Сама я деревенею, стоит кому-то чужому меня коснуться.

Не зная, что ответить в сложившейся ситуации, гляжу сквозь Дашку на Файба.

— Чушь опять несешь! — рявкает он. — Разувайся. У нас тут прислуги нет. Чем так вкусно пахнет?

— Картошку запекла с мясом по-простому. Посуды-то нет, — вздыхаю я.

— Мой руки и помогай Дане накрывать на стол, — отдает команду дочери.

— А то я без тебя не разберусь, — возмущается Дашка.

— Ну, так разбирайся. Мне еще пару ходок придется сделать, пока вещи перетаскаю.

— А спать мы на чем будем? — оглядывает пустые стены гостья.

— На надувных матрасах.

— Класс! Всю жизнь мечтала.

— Тебе на обратный рейс билет купить? — рычит Файб. — Еще не поздно.

— Ну, хватит вам, — примирительно бормочу я. — Одну ночь перетерпим. А завтра купим мебель.

Небо сегодня на удивление чистое. Прозрачное, холодное и такое красивое! Солнце висит высоко, давит сверху, бликуя на приборах. Нет даже привычной дымки над горизонтом. Видимость идеальная. Высота держится стабильно. Машина вроде неплохо слушается, но я понимаю, о чем докладывали ребята. Есть какая-то странная вязкость в отклике. Не критично, но ведь так быть не должно.

— Связь устойчивая, — голос капитана в наушниках звучит раздражающе бодро.

— Принял. Держи дистанцию, — командую я.

— Есть.

Мы идем парой. Он ведомый, я ведущий. Алексей в наш отряд прибыл недавно, и я сразу разгадал в нем толкового специалиста.

— Готовься к маневру. Правый крен, плавно. Угол тридцать, — командую я.

— Вас понял. Выполняю.

Самолет закладывает крен. Вот оно. На долю секунды автоматика будто буксует. Я мягко компенсирую.

— Чувствуешь? — спрашиваю.

— Да каждый раз! — психует.

Мы выходим из маневра. Высота держится, скорость в норме.

— Следующий этап. Имитация порыва. Готов?

— Готов.

Я наваливаю. Самолет реагирует с едва заметной задержкой. Матерюсь про себя, чтобы не выдать в эфир, потому что дурной пример заразителен.

— Компенсируй. Не борись. Дай системе сделать шаг, и только потом правь, — говорю спокойно.

— Вас понял.

Хорош. Многие на этом этапе начинают давить, доказывать, кто тут главный. А никакая машина не любит, когда с ней спорят.

— Реакция на порыв с задержкой до… — делаю паузу, сверяясь с данными, — …двух десятых. В боевых условиях — неоправданный риск.

Мы идем дальше. Проверка канала связи, работа автоматики... Отработав по плану, ложимся на курс возвращения. Задача требует предельной собранности, и пока мы ещё в небе, порядок держится. Но стоит коснуться грешной земли — и жизнь превращается в хаос. Медленно катясь по рулёжке, я ощущаю привычную тревогу.

Снимаю перчатки, автоматически тянусь к телефону. Экран загорается. Несколько пропущенных от начальства, три — от Дашки, по одному — от настоящей жены и жены бывшей. Краем глаза замечаю несущееся по полю начальство.

— Герман Всеволодович, ну епт! Ты какого хрена опять вот это все… Там Коняев примчался. Ждет… А я за тобой по всему аэродрому гоняюсь.

— Как Коняев? Сегодня?

Чертыхаюсь, смотрю на часы. Приезд важной шишки из министерства совсем некстати.

— Вот так, Гер! Давай быстрей, приводи себя в порядок, и в контору мигом!

С этим назначением столько геморроя, что я уже жалею, что на него согласился. Хотя нет. Кого я обманываю? Я достаточно честолюбив. Заиметь в сорок два такую должность — достижение, которым даже мой легендарный отец не может похвастаться. Так что вроде грех жаловаться. Все хорошо. Все под контролем. И самолеты, и конторские дела. И только дома да в личном полный бардак. Впрочем, и это временно.

Зима звонила всего один раз. Знает, что больше — без толку. Я или могу ответить, или нет. Черт. Я должен был позвонить ей раньше. Зачем отложил? Палец зависает над экраном на секунду дольше, чем нужно. Набираю номер жены, попутно прося у начальства:

— Одну минуту, Игорь Палыч…

— Файб, ты совсем озверел, я не пойму… — что тот пылит дальше — не слышу. Потому что отвечает она.

— Привет. Вы где?

— Мы? — голос Даны звучит слабо и будто бы удивленно. У меня же сердце колотится, выпрыгивая из груди. Дурдом. Пять лет должны были как-то притупить мои на нее реакции. А вот ни хрена. — Так ведь в мебельном, Гер. Ты сам сказал… Забыл? — стихает. — Я так понимаю, тебя ждать не стоит?

Удивление в ее голосе сменяется равнодушием. И это хуже всего. Уж лучше разочарование, как это бывало раньше. Дерьмо.

— Ждать. Но не меня. Тут проверка сверху нагрянула. Я кого-нибудь к вам пришлю, ага? Помогут!

— Да не надо. Мне все равно ничего не понравилось, — устало отмахивается Дана. У меня сводит зубы. Ну уж нет! Я не собираюсь спать на матрасе. Не потому что не привык. Я комфортом особо не балованный. А потому что у Зимы появился новый повод меня динамить. Видите ли, надувной матрас скрипит. Как будто ей клином свет сошелся на этом матрасе!

— Надо. Если что, со временем поменяем.

— Но…

— Герман Всеволодович! — верещит Тихонов.

— Я тебе кого-то пришлю. Вы где? В Ауре? — нервно оглядываюсь. Нам навстречу как раз идет Столяров. — Алексей, на две минуты… — окликаю его, и в трубку жене бросаю: — Вам поможет капитан Столяров. Алексей его зовут. Леша… Полчаса еще подожди. Ага?

Отбиваю вызов, не давая отказаться. Все херово. Так херово, что эта дурочка запела мне про развод. Надо бы что-то менять. Но что? Я по уши в делах. И времени на личное, как назло, почти совершенно не остается. Дану же, пока я занят, пожирает депрессия. Она будто исчезает, растворяется в ней… Я сжимаю руки в отчаянной попытке удержать свою девочку, но она просачивается сквозь пальцы. Бесит. Я ведь стараюсь. Я ни одну женщину так не любил, как эту… Ну какого же черта, а?! Почему все так?

— Слушаю, товарищ генерал! — выпрямляется по струнке Леша.

— Ты на колесах?

— Так точно.

— Я тут, похоже, застрял. А у меня жена с дочкой в мебельном… Мужская помощь нужна, подсобишь?

— Да без проблем. Давайте адрес и контакт для связи.

— Контакт? — сощуриваюсь, мгновенно становясь в стойку.

— Так ведь нам надо будет как-то найтись? Я же ни жены вашей, ни дочки в глаза не видел, — озорно сверкает глазами олух.

— А, ну да… Сейчас.

Поколебавшись, пересылаю Данкин номер. И адрес торгового центра. Леша не местный, впрочем, как и большинство из нас, я без понятия, было ли у него время познакомиться с городом. Впрочем, здесь в любом случае лучше ездить по навигатору.

Тихонов с ума сходит. Я мгновенно переключаюсь. Подумать о домашних неурядицах я могу и потом. А сейчас надо умаслить столичное начальство. С этим назначением столько гемора! Я уже, кажется, говорил.

Коняев оказывается ровно таким, каким я его и помню: сухим, внимательным, цепким. Вопросов скопился ворох. Методы управления Тихонова давно устарели. Я хочу убедиться, что у меня будет карт-бланш изменить здесь все согласно своему видению. Но Коняева по большей части интересует сегодняшнее испытание. Заскучал старый мерин в стойле… Рвется в небо хоть так. Чувствую себя гребаной Шахерезадой.

Примерно через час активных обсуждений у меня звонит телефон. Поворачиваю экран, надеясь, что это Зима, но… Не тут-то было. На связи Димка.

— Привет, бать. Есть минутка?

— Привет. Говори.

— Я тут Дане звонил. Она сказала, что ты задержишься.

— И? — насторожившись, свожу брови.

— А до которого? Я подумал, может, ты и меня подхватишь?

— Увалу дали? — расслабляюсь я. — А чего сразу не домой?

— Ну, бать. Ты-то чего? С пацанами хотим зависнуть.

— А-а-а, ну если с пацанами, то, конечно. Наберу тебя за полчаса. И это… Дим, давай хоть ты без глупостей.

— Есть без глупостей, — усмехается малой и сбрасывает.

Экран гаснет. Я качаю головой и растираю гудящие виски.

— Дети, — комментирую свой разговор настороженно следящим за мной мужикам. Те с готовностью кивают — это вечная тема.

— Сколько твоим уж?

— Дашке почти восемнадцать. Диме четырнадцать.

Я действительно отношусь к Димону как к сыну. Я вложил в него много, и много дерьма хлебнул. Но сейчас все хорошо. Без ложной скромности, я из него воспитал отличного парня. И как отец, в общем-то, состоялся. На этом можно было бы ставить точку. Если бы Данка не была такой молоденькой. Вот кому точно нужно сделать бэйбика. Чтобы переключилась. Чтобы не загонялась. И не сходила с ума. Но почему-то не получается. Я уже всерьез подумываю о том, чтобы обследоваться. У Даны-то со здоровьем полный порядок. После выкидыша её по моему настоянию обследовали вдоль и поперек.

Если дело во мне… Даже не знаю.

Возможно, ей придется смириться. Или если уж совсем припечет, взять мелкого из отказников. Потому что хрен я ее отпущу. Не такой я благородный.

Сука, может, и правда записаться на спермограмму? Просто как подумаю, что мне придется дрочить в гребаную банку… Ар-р-р.

С делами заканчиваем ближе к ночи. Выходя из кабинета, понимаю, что устал сильнее, чем после вылета. Вся эта возня выматывает иначе. За рулем прохожусь еще раз по каждому пункту беседы, но мысли уползают домой. К Зиме.

Димка ждет меня у торгового центра. Закинув рюкзак через плечо, он идет вразвалочку, изо всех сил стараясь казаться взрослее, чем есть. Машина еще не остановилась толком, а он уже тянет дверь.

— Привет, — бросает, усаживаясь.

— Привет. Как погуляли?

— Нормально, — пожимает плечами. — Ничего такого. Кино, фудкорт. Ты как?

— В штатном режиме.

Он кивает и ни о чем больше не расспрашивает. Умный. Порой даже слишком. Чуткий. Что хреново, учитывая то, как эта чуткость формировалась…

— Данке понравился дом?

А хрен его знает. Стучу пальцами по рулю. Я выбирал его с дизайнером. Показав той фотки, которые Зима мне пересылала, когда все еще было хорошо. Дизайнер сумел меня убедить, что это — то, что нужно. Мне тоже так показалось. Но потом Дана завела эту песенку про развод, и я… Короче, не отследил — понравилось ей или нет.

— Да вроде.

— Да вроде? — натурально офигевает малой. — Хочешь сказать, она не отблагодарила тебя как следует?!

Не по годам развитый гаденыш шевелит с намеком бровями.

— Не паясничай, — слегка на него рявкаю. Димон ржет.

— Не, ну это вообще ни в какие ворота. Ты, значит, старался. А она даже…

— Дима, бля!

— Да молчу я, молчу. Но это один фиг какая-то лажа.

— Разберемся.

У дома стоит чья-то машина. Я хмурюсь, бросаю взгляд на часы. Это не может быть Лешка, потому что у того просто не было здесь столько дел. Или…

Выходим. Димка вертит головой и присвистывает.

— Чего? Неплохо?

— Ну, теперь хоть видно, что ты генерал, — фыркает сыночка. Я хмыкаю. Это он еще не видел, как живут наши генералы. Разжиревшие и вороватые.

Заходим в дом. Из духовки тянет едой, но в кухне никого. Обхожу первый этаж. А потом слышу смех со второго. Стиснув зубы, поднимаюсь по лестнице. Дверь в спальню приоткрыта.

— Ну, скажи, Леш?! Классная же, а?

— Эм… Да. Необычно.

— Она так круто вписалась в интерьер, — щебечет Дашка. Мой взгляд скользит дальше и останавливается на копошащейся в кровати Зиме.

— Да ляг ты! Иначе не почувствуешь, комфортно ли…

Я захожу прежде, чем моя жена успевает отреагировать на возмутительное предложение дочери. Еще не хватало, чтобы она лежала в кровати, когда на нее смотрят те, кому в нашей спальне вообще нет места!

Дверь отлетает к стене. Зима вздрагивает. А улыбающийся Леха как ни в чем не бывало оглядывается.

— Что здесь происходит?

Дана молча сползает с постели. Хочет что-то сказать, но ее перебивает Дашка:

— Смотри, какую мы купили кровать?! Стоит, как крыло самолета! Цени! Мне, между прочим, ради вас пришлось пожертвовать собственным комфортом. На еще одну нам просто не хватило денег. Поэтому Дана не хотела брать этот шикардос ни в какую. Это я ее заставила. Скажи, Дан?

— Спасибо, Леш, — не слушая дочь, говорю я, глядя в глаза подчиненному, — дальше я сам.

— Конечно.

— Погоди… Давай хотя бы поужинаем, — возмущается Дана. Подхватываю ее под локоток. Наклоняюсь к уху:

— Капитан очень спешит, Зима. Не будем его задерживать.

Алексей, конечно, не смеет меня ослушаться. Кивает и начинает прощаться.

— Да, поздно уже, дамы. У меня завтра ответственный вылет. Надо как следует отдохнуть.

— Ну, вот. А я так старалась. Готовила… — говорит Дашка.

— Ты? — вставляет свои пять копеек Димка. — Тогда я, пожалуй, закажу пиццу.

— Дима! — одергивает брата Дана. — Сейчас же прекрати.

— А что я такого сказал? В прошлый раз, когда она готовила завтрак, я с толчка не слазил два дня.

— Просто ты обсерыш, — взвивается Дашка.

— Просто ты безрукая.

— Так! Заткнулись. Оба, — рявкаю я, уже и не уверенный, что так сильно хочу еще одного ребенка.

Накрываю на стол. Дети помогают. Хотя, наверное, смешно, что я отношусь к Дашке как к ребенку, будучи всего на семь лет ее старше. С другой стороны, у нас настолько разный жизненный опыт, что рядом с ней я чувствую себя древней старухой.

— Ну и чего ты его выпроводил?! — возмущается Дашка, когда мы рассаживаемся за старым, облагороженным при помощи клеёнки складным столом, который Файб обычно берет на рыбалку. Мне реально мало что понравилось в мебельном. Так что мы ничего не купили, кроме злосчастной кровати. Действительно красивой, да. Но такой не вписывающейся в наш быт…

— Кого? — делает вид, что не понял, Герман.

— Кого? — пародирует его тон дочь. — Лешу! Он так нам помог, а ты… Где твое гостеприимство?

— Моё гостеприимство заканчивается там же, где и рабочее время моих подчинённых.

— Кажется, кто-то кому-то понравился, — мягко улыбаюсь я. Файб каменеет, занеся вилку ко рту. Я не успеваю понять, что такого сказала, потому что в разговор с наскока влетает Димка.

— Этот тощий хрен?!

— Дим, выбирай выражения! — хмурюсь я и, чтобы поддержать Дашу, добавляю: Алексей вполне привлекательный молодой мужчина.

Но та меня совершенно не слышит и гнет свое:

— Тощий хрен? Да он настоящий мужик! Ты вообще в курсе, в какой надо быть форме, чтобы тебя допустили к полетам? Расскажи ему, пап.

— Даша… — сощуривается Герман.

— А что? Ему не мешает устранить пробелы в знаниях, — фыркает Дашка, злобно щурясь: — Или ты только по поводу моего образования печешься? На Димасика твои высокие требования не распространяются?

— Ой, да завали, — тычет Дашке фак брат.

— Кстати, по поводу образования, — меняет тему Герман. — Мать договорилась, чтобы ты сдала химию другому преподу. Два дня тут еще потусуешься, и домой.

— Класс! Родной отец выгоняет.

— Не передергивай. И давай, ешь. Сама же понимаешь, что без уважительной причины свинтила.

— Да меня просто достало все! Дай хотя бы недельку побыть!

Герман упрямо выпячивает вперед подбородок… Но вдруг заставляет себя обмякнуть.

— Хорошо, — соглашается, нахмурив брови. — Попрошу мать организовать тебе больничный, но чтобы это в последний раз.

С чего вдруг такая покладистость? Интересно… Или нет. Ничто не трогает. Ничего не хочется. Абсолютно. Днем еще как-то держусь, а к ночи хоть вешайся. Знаю же, чем все закончится. А я не хочу.

Дашка вскакивает, обнимает отца со спины, визжит.

— Спасибо-о-о! Ты самый лучший.

— Это да, — соглашается Герман, похлопав дочь по руке.

— А что ты так радуешься? — подает голос Димка, — здесь же у нас дыра, — вспоминает однажды брошенные Дашей слова. А сам сверлит, сверлит ее неприязненным взглядом.

— Ну-у-у, в этой дыре, оказывается, водятся ух какие мужчины!

— Даша! — гаркает Файб.

— А что? Мне почти восемнадцать. Ты же не хочешь, чтобы я умерла старой девой?

— Я хочу, чтобы ты сосредоточилась на учебе, а не на мужиках.

Даша, конечно, и тут не дает отцу спуска:

— Дан, когда вы поженились, тебе сколько было? Двадцать?

— Дана к тому времени окончила колледж, работала и в одиночку тянула брата!

— Ладно вам, — бормочу, чудовищно устав выступать в роли буфера, — Алексей и правда чудесный. Если Даше хочется…

— Ему тридцатник! — не дает мне закончить Герман.

— То есть у нас двенадцать лет разницы. А у вас? Напомни… — невинно вопрошает Дашка. Герман бьет кулаком по столу. Несчастный пластик хрустит. Тарелки подпрыгивают. Дашка пугливо хлопает глазами, не понимая, чем так взбесила отца. Я, кстати, тоже тут в непонятках. Вероятно, Герману не понравилось, что с ним кто-то спорит. Вот уж к чему он совсем не привык.

— Сменили тему, — цедит сквозь зубы. — Как там твои нормативы, Дим?

— Да нормально, бать. — Димка вальяжно откидывается на спинку. — Я в тройке по курсу. По бегу второй.

— А первый кто?

— Кирюха из второго взвода. Он бывший легкоатлет. У него дыхалка лучше. Но я доберу, — быстро добавляет брат, будто речь идёт не о спорте, а о чём-то жизненно важном.

— Не сомневаюсь, — кивает Герман.

— У тебя и сейчас отличный результат, — подбадриваю брата. Мне не понять этого извечного мужского соперничества.

Дальше ужин протекает в более-менее спокойной атмосфере. Убрав тарелки, Герман уводит Димку показать дом. Того особенно интересует котельная. Это тоже что-то на мужском. Я не могу не думать о том, что благодаря Герману Димка растет правильным мужчиной. Настоящим, как бы сказала Дашка. Если мы разведемся… Когда… Я не знаю. Вряд ли брат займет мою сторону. Но попытаться стоит.

Запускаю посудомойку, не веря, что мне не придется драить посуду руками. Дашка уходит к себе, уткнувшись в телефон. Я принимаю душ, но оттягивая до предела момент возвращения в спальню, завариваю кофе и подхожу к окну. На дворе черным-черно. Наверное, в целях экономии подсветка во дворе не включается. Огромная холодная луна висит низко-низко. Ее свет образует на поверхности океана красивую лунную дорожку. Темная вода таинственно мерцает. Мне хочется выйти и… Нет, в эту сторону опасно думать. Да и не настолько все плохо.

Ежусь, обхватываю чашку ладонями. Кофе обжигает, но я этого почти не чувствую, погруженная в воспоминания пятилетней давности, накатившие будто исподтишка.

Гарнизон. Маленький городок, в котором все друг друга знают. Я приехала погостить к подруге. Ну, как приехала? Скорее сбежала на пару дней. От проблем. От работы за гроши, от вечно пьяной матери и непослушного брата, который катился по наклонной, а я ничего не могла с этим сделать, как ни старалась. Танюшка вытащила меня в местный бар. Единственное приличное заведение в округе. Она была с парнем — он у нее тоже военный, я… Одна. Но, наверное, Таня с Костей предполагали, что я с кем-то познакомлюсь. Мне же было совсем не до этого. Да и вообще, так уж сложилось, что к мужчинам я относилась с опаской.

— А эти парни — наша элита… Летчики.

Не знаю, кто там был еще, кроме Файба… Я не рассмотрела. Взгляд как-то сразу остановился на нем. И больше не отрывался.

Он сидел чуть в стороне от остальных и почти не участвовал в общем веселье. Будто не хотел лишнего внимания. Но, скорей, понимая, что ему не надо ничего делать, чтобы оказаться в его эпицентре. Высокий, широкий в плечах, он имел довольно резкие черты лица, которые делали его облик жестким. Меня это и отталкивало, и манило одновременно. Отталкивало, потому что жестких мужчин я боялась как огня. Манило… Потому что его было интересно рассматривать чисто с эстетической точки зрения. И я скользила невольно взглядом по четкой линии челюсти, высоким скулам, небрежной щетине, коротко подстриженным волосам. А потом провалилась в его глаза и… утонула в их темной таинственной глубине.

Нет, Герман не пытался раздеть меня взглядом. Но он так на меня смотрел, что мне самой хотелось раздеться — настолько чувствительным вдруг стало прикосновение дешевой синтетики к коже. Я схватила бокал с пивом, к которому за весь вечер так и не притронулась. Сделала глоток. И… скривилась. Ну и гадость! Как это люди пьют? Думаю, этот вопрос проступил у меня на лице, потому что Файб улыбнулся и, будто что-то для себя решив, подобрался ко мне поближе, исхитрившись поменяться местами с одним из Костиных приятелей.

Хоть убейте, не помню, о чем мы говорили. Герман почти не рассказывал о себе. Да и я не планировала. Кажется, это Танька разболтала ему все как есть. Точно-точно… Я тогда чуть со стыда не сгорела! Рядом с Файбом я с первых минут знакомства хотела казаться лучше, чем есть. Веселее, интереснее, легче. Но это полностью исключалось моей биографией, матерью-алкашкой и непутевым братом, с которым я отчаялась сладить.

Ему такое счастье зачем? И ведь не то что я имела насчет Германа какие-то далеко идущие планы. О таком смешно было даже думать. Я вообще не поняла, как мы начали… встречаться? Он просто проводил меня до дома. А на следующий день мы договорились встретиться снова. И опять. И еще через день… Когда пришла пора уезжать, Файб решил, что в полной мере выполнил правило трех первых свиданий и раскатал губу на прощальный секс. Тут меня и стопорнуло. Чтобы он не взбесился, пришлось объяснять. Что я не такая, да, что у меня ни с кем до него не было… Кто же знал, что в этот момент заклинит уже его? На мне почему-то заклинит. Иначе я не могу объяснить все то, что за этим признанием последовало. Не могу… И все тут.

Я уехала. Он сказал, что будет звонить. Хватило нас ровно на два месяца. А потом Димка опять загремел в ментовку, и его забрала опека… Не зная, как спасти этого малолетнего идиота, я позвонила Файбу. Он примчался той же ночью. А я почему-то совсем его не ждала так быстро. Да и не было у меня сил хоть как-то приукрасить открывшуюся его взгляду картинку нашей отстойной жизни. Все он увидел. И бухую мать. И обшарпанные прокопчённые стены. И бедность… И мои слезы. Мне было так стыдно, что я никак не могла с ними справиться.

Из пучины воспоминаний меня выдергивает голос мужа:

— Чего спать не идешь?

А следом за этим мне на живот ложатся его ладони.

— Сейчас…

Герман явно против любой отсрочки. Он подталкивает меня вперед бедрами, упираясь внушительной эрекцией в поясницу.

— Гер, нет…

— Да.

— Не сегодня. Пожалуйста!

Его горячие губы касаются чувствительного местечка чуть ниже кромки волос, которые он перекинул мне на одно плечо. Тело отвечает дрожью.

— Сегодня.

— Но…

— Месячные скоро, сама же говоришь. Не спорь.

Черт! Надо было сказать, что уже. Почему я не додумалась?

С другой стороны, что бы это решило? Только отсрочило неизбежное? Нет, надо разводиться. Бежать. Только так я смогу противостоять его чувственному напору. А пока… я послушно двигаюсь в сторону супружеской спальни.

В сумраке комнаты щелкает замок. Хоть никому и в голову не придет нас потревожить, Герман все же страхуется, и это плохой знак. Значит, сегодня он никуда не будет спешить.

На горло ложится его рука. Глаза широко распахиваются.

Господи, на хрена я купила этот траходром?! Глубокого винного цвета мягкое изголовье и гигантский размер навевают мысли о китайских борделях. В свете дня это безумие уравновешивают спокойные тона, в которых выполнен остальной интерьер комнаты, но при свете ночника… Боже. Я не ожидала, что все будет… так.

Файб, кажется, тоже впечатлен. Его дыхание за спиной учащается. Руки становятся нетерпеливыми. Он стаскивает с меня футболку, дергает книзу штаны, обхватывая ладонями грудь. Надавливает пахом и отступает, и снова, и снова, покусывая край ушка, загривок, шею. Постепенно я и сама завожусь. С губ срывается протяжный стон.

— Хочешь?

— Нет.

Моя ложь звучит настолько жалко и неуверенно, что хочется себе втащить. Злюсь на себя, а выплескиваю злобу на Файба:

— Я развестись хочу. Какое уж тут…

Я хочу сказать «хочешь», но в этот момент его крупные пальцы проникают мне между ног, и вместо этого с губ слетает лишь жалкий скулеж. Герман сгребает в горсть самое сокровенное и зло рычит в ухо:

— Еще раз это услышу, накажу. Ясно?

У меня мир плывет перед глазами. Не знаю, как оказываюсь лежащей на злосчастной кровати. В последний момент успеваю выбросить перед собой руку, упираясь в мягкое изголовье. Герман бесцеремонно наваливается сверху. Целует. Губы тычутся куда ни попадя. Касаются плеч, спускаются по желобку позвоночника… Прихватывают кожу на ягодицах. И мне так сладко. Так хорошо. Почему так не может быть всегда? Почему, боже?! Я виляю задницей, выпрашивая большего. Прогибаюсь до хруста в позвоночнике. Ну же… Он приучил меня не стесняться своих желаний, но сейчас… Мне так стыдно за себя! Я же все для себя решила. Так какого же хрена, стоит ему поманить меня пальцем, как я…

М-м-м…

Претензии к себе растворяются, когда он опять касается скользкой мякоти. Это абсолютно невыносимо.

— Пожалуйста… Давай, Гер.

Слышу его хриплый смешок. Чувствую, как он чуть смещается, и под его коленом совсем немного проседает матрас. Герман приставляет к моей раскаленной плоти тугую головку. Я подаюсь назад, хныча, как ребенок, которому не дают желаемую игрушку.

— Хочешь?

— Нет.

— Неправильный ответ, — отвешивает шлепок. Я, вытаращив глаза, взвиваюсь. Перебирая ладонями по изголовью, карабкаюсь выше… И замираю от этой мучительно сладкой ласки.

— Хочешь? — стоит на своем он.

Я упрямо молчу! Он отстраняется. И я ведь знаю, что Файб достаточно отбитый, чтобы реально остановить происходящее из-за каких-то своих, понятных только ему, принципов. Тут бы мне взять волю в кулак. Тут бы перетерпеть, сцепив зубы. Но… Я не могу!

— Пожалуйста, Гер…

— Значит, все-таки хочешь? — допытывается, скользя головкой туда-сюда. Представляю, куда он смотрит, как это выглядит. И ломаюсь.

— Да! Чтоб ты провалился...

Герман смеется и медленно-медленно, явно еще больше меня дразня, начинает свое погружение. На секунду даже кажется, что так, неспешно, все и произойдет. Но тут он резко меня поднимает, удерживая за горло, выходит с оттяжкой, а следом вбивается с такой силой, что мои коленки отрываются от матраса.

Освобождение накатывает практически тут же. Я всхлипываю, вгрызаясь в его руку. Я плачу. Почему я такая безвольная? Это и есть порок? Пальцы на ногах сводит от удовольствия, перед глазами вспыхивают фейерверки. А там становится горячо и мокро. Файб тоже не смог продержаться долго.

Радует, что хоть таблетки я пью исправно.

— Так бы и сразу, — хрипит за спиной. — Помни, чья ты. А то Леша, видите ли, ей понравился.

В сладкой неге, где я нахожусь, смысл произнесенных мужем слов настигает меня не сразу. Я еще машинально трусь о него задницей, абсолютно беззащитная и ранимая, когда их посыл обрушивается ледяным душем. Тлеющий пожар внутри гаснет в одно мгновение. Становится холодно-холодно. Слизываю соль с губ, неуклюже переворачиваюсь, машинально прячась под одеялом.

— Т-ты… Совсем, что ли? — пугаюсь я. — Какой Леша?

— Это я у тебя должен спросить, — хмурится Герман, рывком вставая с кровати и хватая стоящую на полу бутылку Боржоми. — Какого хрена ты на этого пацана распустила слюни?

— Нет… — мотаю головой. — Ты сейчас не серьезно.

— Почему же?

— Я хотела поддержать Дашу! Вы же на девочку со всех сторон набросились. Но если хочешь знать — я тоже считаю, что ты поступил некрасиво!

— Даша? — слышит то, что ему хочется, Файб, — Хорошо, если так. Потому что если я вдруг узнаю, что ты…

— Я не твоя Света, Герман! Я не буду бегать на сторону, ясно?! Если мне кто-то понравится, ты узнаешь об этом первым.

— Что ты сказала? — он замирает, как был. Занеся руку к валяющейся на полу футболке. Сверлящий меня взгляд затуманивает что-то страшное.

— Ничего, — отворачиваюсь я, но… поздно. Герман выпрямляется. Подходит к кровати. Опускается на матрас, жестом указывая, чего от меня хочет. Не решаясь спорить в этой и без того страшной ситуации, заползаю к мужу на колени и настороженно замираю. Тот ласково меня обнимает. Скользит по волосам и спине огромной мозолистой ладонью, а сам шумно втягивает воздух у моей шеи, будто ему мало просто меня касаться. Будто он хочет, чтобы я заполнила его изнутри.

Дрожу… Боже мой, как я дрожу!

— Гер…

— Тс-с-с. Ну-ка, милая, напомни мне свое обещание.

Я точно знаю, о чем он говорит. Притворяться — нет смысла.

— Вместе навсегда, — сиплю я. Файб кивает. Кладет колючий подбородок мне на макушку, нащупывает судорожно сжавшиеся пальцы. Обхватывает безымянный и начинает медленно-медленно вращать обручальное кольцо — мое единственное украшение.

В горле собирается ком. Хочется кричать, что когда я так беспечно разбрасывалась словами, все представлялось совсем иначе. Да, он предупреждал меня. И о том, в каких условиях придется жить, и о своем тяжелом характере, и о вечной занятости, и том, какой безумный процент разводов среди военных. Мы обсудили даже то, что я младше, и что через десять, двадцать лет это может стать для меня проблемой. Я тогда не понимала, зачем он так скрупулезно раскладывает по полочкам, зачем проговаривает все эти моменты вслух, добиваясь от меня кивка по каждому пункту. А сейчас вот думаю, может, как раз для того, чтобы мне нечем было крыть? Раз уж я сама на все это и подписалась, поклявшись, что ничто и никогда нас не разлучит. Почему нет? В тот момент я реально думала, что вытянула счастливый билет. И свято верила, что хуже, чем есть, моя жизнь уже никогда не будет. Она и не хуже. Просто… Не знаю. Может, я себя накрутила, а?

— Герман, дело ведь не в этом парне… Совсем. Дело в нас. В том, что ты такой, — начинаю я, слизывая слезы с губ, в надежде еще раз до него достучаться.

— Какой?

— Закрытый. Холодный. Невовлеченный.

— Ты серьезно вообще?

— Да!

— Я был недостаточно горяч? Может, ты не распробовала? — он снова прикусывает мое ушко. Я взвиваюсь. Второй раунд? Ну уж нет.

— Перестань! Я же серьезно.

— Я тоже, — смотрит на меня исподлобья муж.

Господи, он совершенно… абсолютно непробиваем. Что я пытаюсь ему доказать? Зачем? Это же бесполезно. Качаю головой.

— Проехали. Давай ложиться.

Но прежде я плетусь в ванную, чтобы смыть с себя все следы случившегося. Бросаю взгляд на биде и прохожу дальше. В душ. Включаю воду, беру мочалку. Герман присоединяется ко мне, когда процесс помывки почти подходит к концу. Я напрягаюсь, но он не предпринимает никаких попыток меня трахнуть. Просто моется, стоя рядом. Однако стоит мне расслабиться, как на поясницу ложится его рука, недвусмысленно подстраивая под себя. Знаю, что спорить бесполезно. Прогибаюсь, упираюсь ладонями в мокрую стену. Он входит. А я, не отошедшая толком от минувшего раза, закусываю губу, потому что чувствительность там запредельная.

— Чего тебе не хватает? Слов? Сопливых признаний в любви? Я люблю тебя. Ты это знаешь, — сипит Файб, задавая ритм слов толчками. — Очень люблю тебя. Очень. Ты моя… Моя сладкая девочка. Кончаешь так, что сдохнуть можно. Давай, малая, еще разок. Для меня… Давай…

Ноги затекли, спина ноет, неудобно страшно. Но я привыкла его слушаться. Даю… Да. Телом проходит судорога. Он выплескивается мне на поясницу. Шепчет что-то пошлое и безумное, растирая ладонями это все непотребство по моему животу, груди, и даже искусанным в кровь губам.

После этого сил не остается даже на рефлексию. Я как сомнамбула. Выйдя из ванной, падаю на кровать и засыпаю, едва голова касается новой подушки.

Просыпаюсь от яркого света, заливающего комнату. Это же сколько времени?! Дома стоит тишина. Она здесь особенная — плотная, гулкая. Нет привычного шума воды в душе, никто не ходит по коридору и не звенит чашками. Да и Германа нет. Я знаю это еще до того, как открываю глаза. У него такая сильная энергетика, что его присутствие я бы сразу почувствовала.

Пугливо вскакиваю. Пусть обычно Герман уходит рано, я всегда встаю вместе с ним. Варю кофе, делаю омлет, режу хлеб. Так повелось изначально. Тогда я рада была ему угодить. Потом уж подскакивала по привычке.

Что изменилось сегодня? Почему он не стал меня будить? Это добрый знак или напротив?

Растираю лицо. Опускаю ноги на пол. Комната еще пахнет минувшей ночью. Пахнет Германом, мной, чем-то липким и мускусным. Первым делом открываю окно. Умываюсь, натягиваю халат и выхожу из спальни.

Димка сидит за столом, развалившись на стуле. В спортивных штанах и футболке, еще чуть сонный и такой взъершенный, что я не могу себе отказать пройти мимо, не потрепав его по загривку:

— Доброе утро.

— Доброе. Отец уехал, — сообщает как будто с претензией, отставляя зажатую в руках кружку.

— Угу, — бурчу я, клацая кнопкой кофемашины.

— Сказал тебя не будить.

Вот как.

Система сигнализирует о том, что в контейнере закончились зерна. Черт. Вспомнить бы, куда я их сунула. Нахожу почти с первой попытки!

— Голодный? Пожарить омлет?

— Я уже поел хлопьев. Ты бы лучше батю накормила. На весь день мужик ушел.

Останавливаюсь взглядом на недовольной Димкиной физиономии.

— Ну, ты давай еще поучи меня жизни.

— А кто еще тебя жизни поучит, если не я? — фыркает засранец.

— Я вроде и так ученая, — пригубив кофе, отворачиваюсь к окну.

— Мечтай. Не было в тебе отродясь бабской мудрости. Тебе мужик, вон, какую подогнал хату. А ты?

— Что я?

— Хоть бы похвалила его как следует! Так нет же!

— Это тебе Герман сказал? — изумляюсь я.

— Это я сам понял. Что за херня между вами творится, а?

Димка хмурится. А мне смешно. Он ведь еще такой маленький, а уже такой не по годам взрослый. В какой-то момент мы с ним будто поменялись местами. И теперь не я его воспитываю, а он меня. Так, может… Вот он — тот самый момент? Что тянуть?

Желая убедиться, что у нашего разговора не будет лишних ушей, выглядываю в коридор. Брат следит за мной наряженным взглядом.

— Дашка еще не вставала? — поясняю ему свое поведение.

— Откуда мне знать? Я ей не нянька.

— Хочу тебе кое-что рассказать. Ей это знать не надо.

Димка настороженно кивает.

— Говори. Дрыхнет она, хоть из пушки стреляй. Джетлаг у нее, что ли?

Киваю и, собравшись с силами, на одном дыхании выпаливаю:

— Я хочу развестись. С Германом. Я к тому, что не стоит привыкать к этому дому, поэтому…

— Ты спятила? — вскакивает Димка, не дослушав.

Ну, в принципе, я предполагала, что его реакция может быть такой. И, наверное, зря надеялась на обратное.

— Ну почему сразу спятила?

— Потому что для этого нет ни одной другой причины!

— Откуда ты знаешь? — злюсь я.

— Он пьет? Бьет? Изменяет?!

— А что, других причин для развода нет? — смеюсь. Хотя на самом деле мне вообще ни черта не смешно.

— Ты серьезно?! Забыла, как мать жила?

— Почему же? Я все прекрасно помню. Не пойму только, при чем здесь наша мать, Дима?

— При том! Кто нас из этого дерьма вытащил?!

— И что? Мне из благодарности нужно теперь всю жизнь мучиться?!

— А ты вот прям мучишься?! Серьезно? Может, я чего-то не понимаю, а?! Батя тебя любит. Что тебе еще надо?

Что? И правда…

Вопрос повисает в воздухе, тяжелый, как намокшее одеяло. Димка смотрит на меня в упор, ждет каких-то простых ответов, укладывающихся в его незатейливую мужскую логику. И как тут объяснить?!

Отворачиваюсь к окну, потому что если продолжу смотреть на него, расплачусь. А этого я себе позволить не могу.

Мне не хватает… даже не любви — вот в чем дело. Любовь у меня есть. Давящая, плотная, иногда даже удушающая, но все же... У меня есть потрясающий секс. Где-то даже с перебором. У меня есть достаток, дом, статус. Чего мне не хватает? Мне не хватает воздуха. Личного пространства, которое не нужно отвоевывать каждый раз или выпрашивать. Или, что еще хуже, пытаться заслужить, отработать телом, благодарностью и покорностью. Мне не хватает права быть капризной, не боясь прослыть неблагодарной. Мне не хватает возможности сказать «мне плохо», чтобы он, не дай бог, не решил, что я жалуюсь.

После выкидыша что-то во мне умерло, но так и не было похоронено. Мы просто сделали вид, что оставили эту ситуацию позади. Герман — потому что по-другому попросту не умеет. А я… Чтобы лишний раз не напрягать его своими проблемами. Думала, нужно просто переждать. Перетерпеть, стиснув зубы. Дать время, чтобы оно прошло… Но боль никуда не исчезала. Эта рана нарывала внутри, отравляя кровь.

Пыталась ли я что-нибудь изменить? О, да. Но каждый раз, когда я пыталась донести до мужа, что мне холодно, одиноко, страшно — он бесился, принимая мои слова на свой счет. Считывая в них упрек, которого изначально я не закладывала. Каждый раз, когда мне нужно было услышать слова поддержки, он переводил все в плоскость постельных игрищ. Будто заливая хорошим сексом трещины, которые к тому моменту пошли уже по самому фундаменту нашего брака.

А ведь мне не нужен еще один оргазм, чтобы стало легче. Мне нужно, чтобы во мне увидели человека, который имеет право устать, передумать, испугаться, сказать, в конце концов, нет! Не чувствуя себя обязанной во всем с ним соглашаться и улыбаться, когда мне плохо. То, что однажды меня спасло, стало душить. А Файб того не заметил. Или не понял… Так почему я решила, что это сможет сделать мой четырнадцатилетний брат? Для которого Герман — главный авторитет и ролевая модель по жизни?

— Мне не хватает себя, — тихо говорю я наконец. Не ему. Скорее — в пространство.

— Бред это все, Дана! Вспомни, какой была наша жизнь пять лет назад, если ты вдруг забыла!

— Нам необязательно возвращаться к тому, что было в прошлом! Сейчас все не так! Переедем в город. Снимем квартиру. Деньги у меня есть. Я вполне нормально уже зарабатываю.

— Класс. Получается, поимела мужика, когда было тяжко, а как только чуть поднялась на своем блоге, все — ариведерчи?

— Нет!

— Так какого хрена ты ведешь себя как какая-то продажная шкура?!

Вот спасибо! Касаюсь пальцами гудящих висков. Жесть какая-то… Неужели все именно так со стороны выглядит? Да что они знают?! Я же его люблю! Люблю… Просто все так чудовищно запуталось…

— Ну, чего молчишь?! — наседает на меня братик.

— Ничего. Я, наверное, пойду поработаю… Не выходит у нас разговора.

Дана по образованию учитель. Но из-за моих частых переездов ей пришлось бросить работу в школе. Какое-то время потом она еще давала уроки онлайн, и параллельно развивала блог, а после выкидыша сосредоточилась чисто на блоге. Поначалу я думал, тут виновато тщеславие. Кому охота тратить время на работу с неблагодарной тупящей малышней, когда можно на всю страну делать то же самое? Будучи невероятно красивой девочкой, Зима довольно быстро нашла свою аудиторию. Не только из школьников и их родителей, но и из просто озабоченных мужиков, которые пускали слюни на хорошенькую учительницу. Я бесился, подавляя в себе ревность и злость, я… Думал, как? Ну, если ей это надо — ладно. Терпел комментарии под ее рилсами от всяких идиотов, потому что видел, как она оживлялась, когда говорила в камеру. Как загорались её глаза, когда росли просмотры. Как она светилась, когда получала благодарные комментарии. И если ей это было нужно, я мог смириться. Что с нее взять — с недолюбленной девочки с исковерканным детством?

А сейчас вот думаю, а может, дело в другом? Может… Ей было просто невыносимо сложно общаться с детьми? Может, она все время теперь проецирует? А если так, почему не скажет? Я же не гребаный телепат, чтобы догадываться! Настаивать же на своем я тупо боюсь. Боюсь, дерну — и Дана просто сломается. А мне же она нужна целой!

— Герман Всеволодович, дела делами, но вы вообще как? Планируете проставляться? — возвращает меня к нашим баранам начальник штаба.

Встряхиваюсь. Тереблю волосы на макушке, ругая себя, что, закрутившись, сам до этого не додумался.

— А что, был шанс отвертеться?

— Никак нет! Так что? Когда сбор? Хороший день — суббота!

— Это уже завтра.

— Ну, так и чего откладывать?

А может, и правда? Пусть? Давно у нас не было праздников. Может, Дана развеется? И выбросит из головы блажь о разводе. Перестанет и себя, и меня мучить. Хоть на время даст передышку.

— И то так, — соглашаюсь я. — Организуешь наших?

— Так точно!

— Выполнять.

И только потом думаю — а может, все же не стоило? Так-то у нас немного пар с детьми, но они есть. С другой стороны — Дана не может бегать от этой стороны жизни вечно! В этом мы абсолютно разные. У меня все просто: есть проблема — решаем. Нет решения — идем дальше. А она будто на одном месте застряла. Окуклилась. Может, я тем ее и бешу, что рядом со мной нельзя спрятаться? Я же каждый раз пытаюсь ее расшевелить, вытащить... Настаивая, что жизнь не заканчивается после одной трагедии.

Зима твердит, что я все обесцениваю. Но это не так. Я просто называю вещи своими именами. Люди теряют больше. И живут. И рожают снова. И работают, и веселятся. Дана же возвела свою боль в культ. Застряла в роли жертвы. Ей как будто нравится, что вокруг нее теперь ходят на цыпочках. Но дальше так продолжаться не может! Потому что, чую, если я и дальше буду заниматься этим попустительством, она уйдет в свои фантазии с головой, и будет там плавать, пока утонет.

И тогда кто ее вытащит? Блог? Подписчики? Комментарии? Нет. Это снова буду я.

Так что… Плевать мне, что она на мой счет думает. Если ей хочется видеть во мне вселенское зло — пожалуйста. Иначе никак. Иначе все к чертям посыплется. А я просто не могу позволить этому случиться.

Стас уходит. Я постукиваю пальцами по столу. Предупредить Зиму, что у нас намечаются гости? Или сделать сюрприз? Скажу — попытается отвертеться. Как на Новый год, который мы в итоге встретили в одиночестве за салатами.

Звоню Димке, прошу подъехать к супермаркету. Он у меня парень толковый — если что забуду, подскажет. Да и ехать ему недалеко. Когда паркуюсь у магазина, малой уже ждет меня у выстроенных в ряд тележек, переминаясь с ноги на ногу.

— Ну, наконец, бать. На меня уже охранник косо смотрит. Что ты задумал?

— Гостей позвал. Завтра проставляюсь за новоселье. Давай помогай, че брать будем, есть идеи?

— Мясо! — без раздумий выпаливает малой.

— Это да, — смеюсь. — А еще что?

Мы с ним, конечно, еще те знатоки, но вместе нагребаем целую гору. Берем мясо. Рыбы и икры в морозилке — хоть обожрись, еще с осенней рыбалки осталось. Там же крабы и гребешки, которыми здесь никого и не удивишь. Поэтому хватаем овощи, какие-то соленья.

— Может, у Даны спросим?

— Нет, — качаю головой. — Это сюрприз.

— М-м-м. А у вас как вообще? Ну-у-у… — Димка мнется, крутя в руках банку оливок. — Все нормально?

Я настороженно сощуриваюсь.

— А что, есть повод думать иначе?

— Нет повода.

— Она тебе что-то сказала? — понимаю вдруг. Димка закусывает щеку и устремляет взгляд в пол. Врать он не умеет. По крайней мере, не мне — так точно. Я его считываю на раз-два. И хорошо зная это, малой даже не пытается. Стоит и сопит как ребенок, коим он, в общем-то, и является, какого бы взрослого из себя не корчил. — Что?

— Бать…

— Что сказала, Дим?

— Что развестись хочет! Но это же бред, да? Просто… Ну стрельнула бабе моча в голову, правда?

Слова Димки натягиваются между нами двумя звенящими струнами. Он волнуется, дает петуха. Я стискиваю зубы. Стою, смотрю на него, пока в голове не становится пусто. Ни злости уже нет, ни паники. Только холодное, неприятное чувство, что Зима перешла все границы.

— Бред, — произношу, наконец, ледяным, неживым голосом. — Конечно, бред.

Димка с нескрываемым облегчением выдыхает.

— То есть, ты не собираешься… Ну, типа… Ей потакать, и все такое?

— Нет, — отрезаю я. Димка зажмуривается. И, клянусь, если бы Дана была с нами рядом, я бы в этот момент хорошенько ее встряхнул! А так просто толкаю тележку дальше, гадая, что на нее нашло, что она даже брата решила втянуть в это дерьмо.

— Ты на нее сильно не злись, — выпаливает малой. — Ну, знаешь… Она, кажется, еще переживает… Ну… Ту историю.

Я опять киваю. А сам думаю о том, что с «той историей» давно пора кончать.

— Вроде все купили?

Димон неуверенно ведет плечами.

— Если что — закажем. Давай занимать очередь, а то я вспомнил, что у меня еще кое-какие дела.

Надеюсь, меня примут.

Пацану явно стремно. Если обычно Димка болтает, не закрывая рта, то тут молчит как рыба об лед всю дорогу до дома. Выгружаю пакеты, поручив сыну перетаскать их в дом, и уезжаю, совсем не уверенный, что достаточно остыл для встречи с благоверной.

Пусть все уляжется. Развода ей не видать, да. Потому что развод — это хаос, в который я не позволю себя втянуть. Значит, будем наводить порядок. И, кажется, я знаю, с чего начать.

С выбором клиники долго не мучаюсь. С этим я определился давно. Это частный медицинский центр с обилием отзывов в интернете. В муниципалке с такой деликатной проблемой и делать нечего. В подобных местах мужчин не лечат — там их добивают. И не спрашивайте, почему я так думаю.

Паркуюсь у входа, но выходить не спешу. Собираясь с силами, гляжу на собственное хмурое отражение в лобовом стекле. На первый взгляд, вроде выгляжу как обычно. Собранный, уверенный. Ни одна живая душа не догадается, зачем я сюда приехал. И это правильно. Такие вещи не выносят на публику. Но как же тошно!

В регистратуре девчонка возраста Даны пытается меня убедить, что без записи прием невозможен. Я настаиваю, что занятой человек, и прошу меня все же принять. Она куда-то звонит, с кем-то шепчется, кому-то кивает и в итоге все же заводит на меня карточку.

— Вас примет доктор Кравцова. Проходите.

КравцоВа?! Я как-то надеялся, что это будет мужчина. Вот черт. Впрочем, отказаться от приема, которого я нахрапом добился буквально пару минут назад, будет глупо. Нацепив на лицо маску невозмутимости, прохожу в указанный кабинет. Доктор Кравцова оказывается приятной женщиной лет сорока. Ухоженная, спокойная, с мягким голосом и профессиональным взглядом.

— Добрый вечер. Я так понимаю, у вас что-то срочное? — спрашивает она, глядя в пустую карту.

— Мы с женой планируем беременность, — отвечаю сухо. — Возникли… некоторые сложности. Есть вариант, что дело во мне. Я бы хотел развеять эти сомнения…

Она наверняка удивлена, но никак этого не показывает. Деловито кивает и без лишних слов приступает к стандартному опросу. Возраст, образ жизни, хронические заболевания, вредные привычки. Я отвечаю коротко и по делу. Не пью. Не курю. Занимаюсь спортом.

Тут ее взгляд все же отрывается от бумажек и устремляется к моему лицу. Недоверие, которое я читаю в ее глазах, смешит даже в такой ситуации. Все же у наших мужиков та еще репутация. Решаю ее не мучить и дать некоторые пояснения:

— Я — летчик-испытатель.

— А-а-а, тогда понятно. — Щеки доктора розовеют. — Что ж… Начнем с базовых анализов.

— Я сдаю их регулярно. Все со мной в порядке, вы уж поверьте.

— Тогда чего же вы ждете от приема?

— Более… хм… узкого обследования.

— Ладно. Спермограмма. И мазок. Это обязательно!

Внутри все встает на дыбы, но ведь именно за этим я шел, не так ли? Заталкиваю неловкость подальше и решительно киваю.

Меня провожают в отдельную комнату. Стерильную, безликую, с креслом и раковиной. В руки суют баночку и говорят «не торопитесь». Будто мне и впрямь пришло бы в голову растягивать это сомнительное удовольствие.

Я закрываю дверь, прислоняюсь к ней лбом и на секунду прикрываю глаза.

Дожили.

Когда все заканчивается, я чувствую себя опустошенным и уязвимым. А добивает меня мазок, взятый из уретры. Стиснув зубы, смотрю в потолок и об одном только думаю: ну ты мне теперь по гроб жизни должна, Зима. Так что готовься, блин! Я свое возьму.

Доктор возвращается, все так же спокойно объясняет, что результаты будут через несколько дней. Что показатели могут колебаться. И что не стоит накручивать себя заранее.

— В вашем возрасте и с вашим образом жизни поводов для паники обычно быть не может. Сколько, вы говорите, не предохраняетесь?

— Больше года.

— Учитывая выкидыш, я бы предположила, что дело не в вас.

— Дана обследовалась. Она здорова.

— Ну, тогда дождемся результатов ваших анализов и будем смотреть по ситуации. Иногда зачатию мешают банальные усталость и стресс…

— Да-да, я понял.

Выхожу из клиники с ощущением, будто меня только что поимели.

Сажусь в машину, завожу двигатель. Мне хочется сатисфакции. Ох, Зима…

На полпути к дому звонит Дашка. Надеюсь, хоть ей Дана не додумалась напеть про развод, иначе мне не избежать подколов от бывшей. Вот уж кто Дану терпеть не может, так это Светка. Думаю, потому что Дана моложе. Уж если бабы к чему и ревнивы, так это к чужой молодости и красоте. А тут со всех сторон подстава.

Сколько раз я слышал, что меня поимеют и бросят? Да не сосчитать. Больше только, что я старый дурак. А мне, когда мы с Зимой встретились, было всего тридцать семь.

— Да, Даш? Что-то срочное?

— Ты скоро приедешь? Нам дрожжи нужны кровь из носа!

— Заеду куплю. Димка, что ли, не мог в магазин сбегать?

— Твой Димка свинтил на гульки!

— Ясно. Пакеты хоть разобрал?

— Конечно! Дана с мясом возится, а я пирог с яблоками поставила… Твой любимый! — заискивающе добавляет дочь. Интересно, что ей надо? Неспроста же пироги. Впрочем, ладно. Это терпит до дома. Узнаю.

В поселковом магазине покупаю злосчастные дрожжи и еду домой. Я столько лет скитался, что теперь еще нужно привыкнуть, что у меня есть место, которое я могу назвать домом. И к тому, что оно такое… Монументальное и красивое. Каждый раз, возвращаясь сюда, любуюсь домом, а собой горжусь. Потому что все на честно заработанные, вот так вот.

Нет, пусть Дана даже не думает, что я буду здесь жить один. Ни хрена. Это место для семьи предназначено. И она… Она у нас будет. Если боль в члене — плата за эту возможность, что ж. Черт с ним.

В неожиданно хорошем настроении взлетаю вверх по ступенькам.

Дана с Дашкой хозяйничают на кухне. Жена приветствует меня равнодушным кивком, дочь… Дочь вешается на шею и звонко чмокает.

— Что с лицом? — интересуюсь у Даны.

— Она злится, что ты заранее не предупредил о гостях, — отвечает вместо нее Дашка. — И тут я целиком на ее стороне. Это же сколько готовки!

— Да ничего особо не надо. Замаринуем мясо, порежем овощи. Соленья, грибы… И все. — Бесит, что приходится оправдываться. — Зато развеешься, а?

Отняв руки дочери, обхватываю Дану за талию.

— Ну, да. Наверное, — без особого энтузиазма отвечает она. — Кто хоть придет?

Я рассеянно объявляю примерный состав.

— А Лешу ты позвал? — нетерпеливо вклинивается Дашка.

— Нет.

— Ну, ты чего, пап?! Давай позовем, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, — ноет, молитвенно сложив на груди руки.

А… Так вот, о чем собралась просить эта лиса. Ну уж нет! Фиг ей.

Весь вечер Дашка дуется. Делает вид, что занята, гремит посудой, отвечает односложно, будто не с отцом разговаривает, а с соседом по коммуналке. Герман тут, кстати, тоже не образчик покладистости. На нем где сядешь — там и слезешь. Осознав, что Дашка принципиально его игнорит, он прекращает все попытки наладить контакт и, как ни в чем не бывало, переключается на дела по дому. Вот уж за чем мне удивительно наблюдать! Раньше Файб не проявлял никакого интереса к быту, а тут то ли покупка собственной недвижимости так на него подействовала, то ли разговор о разводе, но он засел за ролики на ютьюбе, посвященные плюсам и минусам септиков полного цикла. Казалось бы, где такие приземленные вещи, а где Герман — но вот ведь. Смотрю — и своим глазам не верю.

Даша пыхтит, Герман мастерски не замечает неудобных ему эмоций, погруженный в происходящее на экране. А у меня от того, что все так, болит голова! И пусть мысленно я на стороне Даши, встать на ее сторону не спешу. Решив еще в самом начале не лезть в их с отцом отношения, я последовательно придерживаюсь этой линии все время нашего брака.

Когда мы, наконец, заканчиваем с приготовлениями к завтрашнему празднику, я чувствую себя абсолютно опустошенной. Но гораздо больше готовки меня выматывает их тихое противостояние. Я просто не представляю, как они подчас неделями в нем живут. На расстоянии это еще куда ни шло, но под одной крышей — просто какое-то сумасшествие!

Привожу себя в порядок. Стараясь сильно не задерживаться в ванной, намазываюсь кремами, натягиваю самую несексуальную пижаму из имеющихся и возвращаюсь в спальню. Там царит полумрак. Герман роется в гардеробе. У него все по-военному четко. У меня — полный бардак, я еще не настроилась на то, чтобы все развесить на плечики, да и… Зачем? Если один черт от него уходить собралась?

Я-то собралась, да, но Герман ведь не отпустит! А если я перестану быть удобной и покладистой?

— Зря ты так с Дашкой, — замечаю в тишине комнаты.

— В каком смысле? — в жестком голосе Германа проскальзывает металл.

— В прямом. Ты же видишь, как для нее важна эта встреча со Столяровым.

— Для нее? Или для тебя?

— Да плевать мне на этого парня, боже! Хватит меня сравнивать с…

— Я ни с кем тебя не сравниваю. Ты несравненна.

Ага. Как бы ни так. Порой я думаю, что, возможно, Герман сам не понимает, как его травмировала измена Дашкиной матери. В противном случае он бы не был таким ревнивым!

— Гер, она уезжает. Через пару недель ее здесь не будет. То есть шансов, что у них что-то получится — ноль. Будь мудрее.

— Она несовершеннолетняя.

Я чувствую, как напрягается пространство между нами.

— Тем более. Ничего ей не обломится. Дашка это поймет и смирится. А так она тебя во всех своих бедах сделает виноватым. Неужели не ясно?

Файб садится на кровать. Задумчиво склоняет к плечу голову.

— Ты сейчас на чьей стороне? — спрашивает глухо.

— На своей. Не люблю, когда в доме такая давящая атмосфера.

— Именно поэтому ты сказала Диме, что хочешь развестись?

Холодею.

— Это тут при чем?

— При том. Я, может, и стерплю очередной твой заёб, а вот детей в это втягивать необязательно.

Тут я сдуваюсь в один момент. Кажется, у меня даже подскакивает давление. В ушах шумит. Проблемы с Дашей отходят на задний план. Кто сказал, что это будет легко? Легко не будет! А у меня совершенно нет сил с ним воевать. Вот черт. Может, зря я вообще в это влезла? Думала, меня хоть брат поддержит. Он же целиком и полностью на стороне Файба. И что теперь? Одной против всех идти?

Отведя глаза, натягиваю одеяло и отворачиваюсь к окну.

— Я не услышал ответа, Дана. Тебе нечего сказать?

— Просто не знаю, каких ты ждешь ответов.

— Что ты меня поняла! — сильные цепкие пальцы мужа впиваются в мой подбородок и поворачивают к себе лицом. Утопаю в бушующем в его глазах шторме. Гибну!

— Поняла, — бурчу и головой трясу в попытке избавиться от его рук, от этого наваждения…

— Никакого развода не будет. Оставь эти мысли.

И действительно. Мне от него не уйти…

Меня охватывают и злость, и облегчение, и ненависть, и желание. Файб вообще будит во мне столько чувств, что мне кажется подчас — я с ними не справляюсь.

— Мы вообще про Дашу говорили! — нелепо съезжаю с темы.

— А… — Герман проходится пятерней по густым волосам. — Даша… Что ты там говорила? — хмурится, лаская мою скулу большим пальцем — туда, сюда.

— Что ты мог бы пойти ей навстречу, — шепчу я. — И позвать Лешу. Всех же зовешь, Гер!

— Так и быть, — он криво улыбается, настойчиво переворачивая меня на спину. — Дам тебя шанс меня убедить.

Во рту мгновенно пересыхает. Я понимаю, чего он опять добивается.

— Перестань! Мы же только вчера…

— И что? Давай, сделай мужу хорошо, глядишь, он размякнет, подобреет, м-м-м, Зимушка?

Чувствуя, как в теле зарождается стремительный отклик, кошмарно на себя злюсь! Будто на нем белый свет клином сошелся!

— Нет, Гер. Нет! — рявкаю я, ударяя его по рукам.

— Почему?

Хороший вопрос. Потому что я рядом с ним ощущаю себя безвольной амебой?! Во мне живет бредовая мысль, что произошедшее несчастье стало своеобразной платой за удовольствие. В конце концов… За все ведь надо платить!

Или все же нет? Сейчас столько противоречивой информации! Послушать психологов — так они утверждают, что это все брехня. А наш страх — результат глупых родительских установок.

— Отстань. Я же говорила, что у меня месячные!

— Да пофиг, — отмахивается Герман, дергая пуговицы на моей рубашке.

— Мне не пофиг! Ты вообще знаешь, какие у этого могут быть осложнения? Я бесплодной могу остаться из-за твоей похоти! — меня несет, хотя это все — бред чистой воды. Не то, что могут быть осложнения. А то, что именно это меня останавливает.

Файб застывает, нависая надо мной. Его красивые холодные глаза чуть сощуриваются. После чего он медленно отстраняется, усаживаясь в ногах. Одной рукой опускает вниз резинку боксеров, второй достает полностью готовый член. Поглаживает его несколько раз под моим примагниченным к нему взглядом, манит пальцем. А как только я, будто болонка на привязи, подаюсь вперед, лениво роняет:

— Ты же, надеюсь, еще не забыла, что есть другой способ?

После чего, не дав мне опомниться, жмет на затылок и, не оставив выбора, погружается в рот. Это абсолютнейшее безумие. В котором, к слову, я виновата сама. Не соврала бы насчет месячных — этого бы не случилось. А так… Резко, неумолимо, даже зло! И, черт его дери, все равно сладко, до красных пятен перед глазами. И ноющей боли между ног.

— Вот так, да… Хорошо. Давай…

Я задыхаюсь, его ладонь соскальзывает на мое горло, в котором ни на секунду не останавливается движение. Слезы катятся по щекам. Мне кажется, я сейчас просто умру. Глаза в панике распахиваются, глядя в его, и тут, наконец, все заканчивается. Он заливает всю меня. Я уверена, что нарочно. Так он метит, так он дает понять, чья я самка. Когда ты любишь, эти метки — гордость. Когда пытаешься разлюбить — унижение, и ничего больше…

Бросаю на мужа полный ненависти взгляд. Смешно, учитывая тот факт, что в этой ситуации я ненавижу лишь себя и свою слабость. С детства ненавижу. Сильным людям живется проще. И я так хотела тоже стать сильной, боже… Сначала — чтобы стать ему под стать. Потом… Чтобы найти в себе силы со всем покончить. А теперь — чтобы начать новую жизнь. Но так и не смогла.

Отдышавшись, убегаю в душ. А когда возвращаюсь — Файб спит сном младенца! Вот это нервы у мужика — обалдеть. Думаю даже его растолкать. Напомнить, что он не выполнил обещанного. В смысле — не позвонил Леше. Но я так раздавлена и опустошена, что просто ложусь на свой край кровати, прикрываю глаза и тут же сама отрубаюсь.

Утром мы с Германом практически не пересекаемся. Я даже пяти минут не могу урвать, чтобы обсудить случившееся и донести до него, что для меня это ненормально! Я хлопочу в кухне, а Герман возится во дворе. Рубит дрова для очага и мангала. О чем-то деловито переговаривается с Димкой… В общем, и дальше разыгрывает семейную идиллию.

Дашка появляется на кухне чуть позже, в толстовке с капюшоном, нахохлившаяся, но уже не такая колючая, как накануне. Сон сгладил острые углы, но обида никуда не делась — на отца она все так же косится, презрительно задрав нос.

— Доброе утро, — бросает она мне, наливая чай.

— Доброе, — отвечаю я, глядя в окно, за которым так ярко искрится снег, что глазам больно. Воздух за стеклом кажется плотным, звенящим. Такую зиму я даже люблю. Жаль, далеко не все дни настолько погожие. Этот — скорее исключение.

К обеду начинают подтягиваться гости. Машины одна за другой останавливаются у ворот. Дом наполняется людьми и шумом, и в этом есть нечто почти забытое — ощущение жизни, в которой есть что-то еще, кроме всепоглощающей боли.

Мы с Дашкой до последнего не знаем, позвал ли Герман Лешу. Точней — она-то точно думает, что нет. А я маюсь в неизвестности. Впрочем, это длится недолго, потому что Алексей довольно-таки пунктуальный.

Завидев его, Даша тихонько взвизгивает:

— Ты чего не предупредила, что он будет?! — возмущается, ткнув меня в бок. — Я как страшила! Пойду хоть губы накрашу.

— Тебе это не поможет! — рявкает подслушавший нас Димка. Но Даше на его ремарки плевать. Она счастлива! Бежит к себе, но на полпути передумывает и несется к Леше, чтобы помочь тому пристроить куртку. Из кухни мне хорошо видно, как она суетится. Я с любопытством на них пялюсь, помешивая салат. И тут вдруг ловлю на себе взгляд Алексея. Короткий, внимательный. Не наглый, а скорее изучающий. Я закусываю щеку. Он, словно спохватившись, отводит глаза, но уже вроде как поздно. Весь вечер потом я ищу в толпе его подтянутую фигуру, чтобы посмотреть — не продолжает ли он на меня зыркать.

— Ой, Дануш… Какие хоромы, а?! Красота! Тебе все наши бабы завидуют, — смеется Нина Юрьевна — жена прапора, с которым Герман здесь отлично сработался. — Вот, это вам конвертик в подарок. У нас выбор — сама знаешь, какой. Решили не дарить ерунды, а денежка всегда пригодиться, правда?

— Спасибо большое, Нина Юрьевна. Конечно.

— Ой, да Ниной меня называй, что ты как неродная… Вы еще совсем мебели не покупали?

— Только кровать.

— О, ну… В супружестве это главное! — опять хохочет. Я краснею, вспоминая о том, что та кровать уже видела. Разве не удивительно, что после всего, чему меня научил Файб, я до сих пор не разучилась краснеть? Этот мужчина меня конкретно испортил.

— Стол нужен первым делом. Стулья…

Для праздника Герман где-то раздобыл древние столы-книжки. Но ведь надо думать о будущем. Или нет…

Праздник идет своим чередом. Мужчины спорят о рыбалке, кто-то обсуждает службу, кто-то — в который раз подорожавшие стройматериалы. Женщины смеются, греют руки о кружки с чаем, обсуждают недавний вылет и дела части. Герман в своей стихии — уверенный, собранный, компанейский. Его уважают, к нему прислушиваются. И невольно я тоже оказываюсь в центре внимания, потому что он от меня буквально не отрывается. То на талию руку положит, то на бедро. То к телу меня притянет будто невзначай в разговоре. То по плечу погладит. Я принимаю эти знаки внимания со спокойным достоинством. По крайней мере, стараюсь. Помогает то, что хотя бы женщины воспринимают меня как отдельную личность, а не как бесплатное приложение к мужу. У многих присутствующих есть дети-школьники, для которых я — безусловный авторитет.

Дашка почти не отходит от Алексея. Смеется громче обычного, задает вопросы, спорит. Он слушает ее внимательно, без снисхождения, обычно свойственного взрослым мужчинам по отношению к молоденьким девушкам, и Дашку это наверняка подкупает. В какой-то момент они оказываются рядом со мной.

— Спасибо, Дан. Такой праздник… Все тепло, по-домашнему... Классно.

Дашка фыркает.

— Это все мангал!

Я игнорирую ее подкол.

— Спасибо… — отвечаю, но развить тему не могу, потому что практически тут же к нам присоединяется Герман и закидывает руку мне на плечи. Это тоже довольно привычный жест, но сегодня в нем мне чудится больше демонстративности, чем искренней нежности. Не знаю как, но я чувствую, что Столяров тоже это замечает.

— Уже уходишь, что ли?

— Нет! — возмущается Даша.

— На самом деле, да. Как раз говорил Дане, какой замечательный праздник ей удалось устроить.

— Нам, — поправляет гостя Дашка.

— Конечно, — послушно исправляется тот.

— Уже все понемногу расходятся, — кивает Файб. — Давай, осторожно там, не гони! — постукивает Лешу по плечу и отходит, утаскивая меня за собой.

Просыпаюсь неожиданно легко. Потягиваюсь, слегка улыбнувшись. Переворачиваюсь на бок. Скольжу взглядом по насупленному лицу спящего мужа. Но даже эта картинка не портит моего настроения. Какое-то время тупо валяюсь в постели, мечтательно разглядывая залитую солнцем комнату. Почему-то кажется, что наконец пробившееся из-за туч солнце является добрым знаком. Я будто пробуждаюсь от долгого, муторного сна. Ну, не чудо ли?

Не желая разбудить Файба, осторожно выползаю из кровати, накидываю толстовку, а в порядок себя привожу уже в гостевом санузле. После неспешно варю кофе в турке, беру печеньку и поднимаюсь на второй этаж. Здесь мой маленький мир. Стол у окна, штатив, лампа, ноутбук, чашка с остывшим чаем, в который я так и не положила сахар. Доска с маркерами. Конспекты. Полнейший хаос — я еще не успела обжиться после того, как это все привезли со служебной квартиры. Но я не могу позволить себе филонить и дальше. Работа есть работа. Ролики у меня выходят практически ежедневно, и в некоторых из них уже даже встроены рекламные интеграции.

Открываю ноутбук, проверяю сценарий. Сегодня передо мной стоит довольно сложная задача. Разбор типичных ошибок. Словом, весьма и весьма нудная история — попробуй захвати и удержи интерес на такой прозаичной теме! А ведь мне надо его удержать, чтобы не потерять охваты.

Разбираю потихоньку конспекты, обмозговывая возможный сценарий. Потягиваю кофеек, что-то записываю, зачеркиваю, дополняю. Солнце скользит по полу, подсвечивая золотом танцующие в воздухе пылинки, за окном покачиваются макушки вековых сосен. Я сижу в тепле, в тишине, вокруг — красота нереальная. И эта красота вдохновляет. Думаю о том, как бы было круто вот так всегда…

Ловлю себя на этой мысли и осекаюсь. Потому как всегда не получится. Я все для себя решила, так? Собралась подавать на развод. А значит, нельзя привязываться к этому дому. Это ловушка. Красивая, уютная золотая клетка.

Одергиваю себя и сосредотачиваюсь на работе. Вместо сценария записываю внезапно пришедший в голову экспромт. Получается с первого дубля. Просматриваю ролик и довольно улыбаюсь: неплохо. Чуть-чуть подрезать, и можно публиковать. Люблю, когда идеи приходят из космоса, жаль, что так происходит далеко не всегда. И мне все же приходится сосредоточиться на злосчастном сценарии. Кажется, начинает вырисовываться что-то стоящее, когда тренькает телефон. У меня их два — это рабочая необходимость. И любопытно тут как раз то, что уведомление приходит на мой личный аккаунт.

Новая подписка. Странно.

Имя незнакомое. Но самолет на аватарке говорит о том, что это кто-то свой. Ну, в смысле... Пока я не развелась с Файбом. Пока, да. Непонятно, есть ли смысл кого-нибудь добавлять? Чем меньше людей станут свидетелями нашего расставания, тем лучше. Мне и так найдется кому перемыть кости.

«Привет. Это Леша. Вот, обзавожусь новыми друзьями. Я же могу тебя так назвать?» — и подмигивающий смайлик вдогонку.

Сердце дергается. Уровень тревоги подскакивает за секунду до критичных значений и не думает падать! Хочется оглянуться — не идет ли кто. И по фигу, что я не сделала ничего плохого! Учитывая отношение Германа к Столярову, нетрудно догадаться, как бы он отнесся, если бы узнал о том, что тот мне написывает.

«Как ты меня нашел?» — строчу, закусив губу.

«А что, предполагалось, что это задача со звездочкой?»

Я выгляжу дурой, да? Сердце долбит. На первом этаже раздается какой-то стук, и я подпрыгиваю, как пугливая курица. Фу! Ненавижу! Во что я превратилась?! Почему шарахаюсь от своей тени? Почему просто не могу сказать мужу, что общаюсь с кем-то, если это общение носит абсолютно невинный характер? Неужели он до того меня запугал?

«Да нет, просто обычно все подписываются на мой рабочий аккаунт».

«На него я подписался еще вчера, просто ты не заметила».

Мои щеки вспыхивают. Ему что, нечем было заняться? Как это понимать? Ну, ведь вряд ли это мужской интерес. Во-первых, потому что я жена его командира, во-вторых, на него Дашка засматривается… И вообще. Какая-то глупость!

Я перечитываю присланные сообщение раза три. Ну и как это понимать? Что это? Невинное замечание или проверка? Я кладу телефон экраном вниз. Решаю не отвечать сразу. Я вообще-то работаю. А это все… Ни к чему.

Вот только, сколько ни стараюсь, работа не движется. Мысли упрямо возвращаются к переписке. Я поднимаюсь, прохожусь по мансарде, останавливаюсь у окна, когда телефон снова вибрирует. Похоже, намеков Алексей Столяров не понимает совершенно. Или… просто не дает мне возможности съехать.

«Этот профиль я нашел через Дашу. Ты отмечена на некоторых ее фото».

«Понятно. Извини, я отвлекусь — меня ждет работа».

Выхожу из сети, но почти сразу о том жалею. Он же не сделал ничего того, что не сделал бы любой другой сослуживец мужа. А я была не слишком-то вежлива. Чертов Файб! За эти годы я, кажется, переняла от него самые худшие качества. В том числе грубость. Впрочем, уверена, как раз он бы нашел более изящный предлог для того, чтобы слиться! Конечно, если бы вообще удосужился этот самый предлог поискать.

Возвращаюсь за стол и тут слышу шаги на лестнице. Герман заходит без стука, окидывая придирчивым взглядом занятое мной пространство. Решительно сдвигает в сторону бумажки с моими записями и ставит на стол поднос.

Тупо пялюсь на красивые, идеально ровные бутерброды.

— Ух ты. Это мне?

— Ну, а кому?

— Интересно. Думаешь, это поможет? — срывается с губ прежде, чем я успеваю как следует обдумать сказанное. Герман ожидаемо психует.

— Нет? — сощуривается, обдавая арктическим холодом.

— Не знаю, — иду на попятный, отвожу взгляд, но поздно. Файб уже закусил удила.

— Лучше, как ты, да? Просто ни черта не делать? Я хотя бы пытаюсь!

Герман бахает кулаком по столу и, тяжело ступая, выскакивает за дверь. У меня все внутри трясется. Ссутулившись, обхватываю руками предплечья. Затапливает обидой и злостью. Но я все же не даю им себя поглотить. И стараюсь мыслить рационально. Во многом этому способствуют злосчастные бутерброды, да… Смотрю на них, и сердце мучительно сжимается. Ведь для Германа это действительно жест. Его способ сказать «я стараюсь». Какой-то новый язык любви, вместо привычного языка давления и контроля, который я, как теперь видится, научилась понимать и… принимать. О, господи!

Осторожно сажусь на стул, беру один бутерброд, откусываю. Вкусно. Конечно, вкусно. Внутри поднимается волна вины. За резкость. За необдуманные и, наверняка, обидные слова, которых он точно не ждал. Ну, что мне стоило сказать ему просто «спасибо»?

Вообще-то многого! Мне надоело постоянно корректировать свое поведение согласно чьим-то ожиданиям. Думать не о том, что чувствую, а о том, как это будет воспринято. Как отзовётся. И какими обернется последствиями. Это происходит автоматически. Я даже не всегда замечаю момент, когда перестаю быть собой и становлюсь удобной версией себя.

С трудом доедаю первый и, похоже, единственный, в меня поместившийся бутерброд. Решительно отодвигаю тарелку. Горло судорожно сжимается. Мне хочется одновременно догнать Германа, извиниться, сгладить углы… И напротив — забраться в раковину, чтобы никто больше не трогал, и не ждал от меня ответа.

Почему любое вмешательство мужа выбивает меня из колеи так, будто я снова маленькая девочка, которую отчитывают ни за что? Уж не потому ли, что рядом с ним я снова и снова теряю опору внутри себя? Он заполняет собой всё пространство. Своей уверенностью, своей правотой, своей силой. И в этом всем я сама... не то чтобы растворяюсь, но становлюсь будто бы незначительной и неважной.

Наверное, именно поэтому мне так волнительно от чужого внимания. Даже такого нейтрального. Кошусь на телефон, где так и висит неотвеченное сообщение от Столярова. Решительно откатываю стул и выхожу из-за стола.

Германа я нахожу возящимся с какими-то коробками в столовой.

— Это что? — удивляюсь, на секунду забыв, зачем вообще спустилась.

— Стол… Стулья. Ты же так ничего и не заказала… Вот.

Он достает из первой коробки шикарный стул из массива ясеня. Подхожу ближе, провожу пальцами по растительному узору на мягкой спинке и благородному, будто живому дереву.

— А кто их выбирал?

То, что не Герман — ежу понятно. Ему бы в жизни не пришло в голову купить что-то подобное. Слишком роскошное и непрактичное. Но ужасно… Ужасно красивое. Настоящее произведение искусства.

— Дизайнер.

— Ты нанял дизайнера? — округлю глаза.

— Пока только взял пару консультаций. Я все же надеюсь, что обстановкой дома займешься ты.

Ох. Наши взгляды переплетаются. Герман явно ждет ответа. А я не знаю, что сказать! Просто безумие. В каком-то суматошном порыве чувств подхожу к нему и ныряю в предусмотрительно распахнутые объятья. Пугает ли меня то, что Герман порой понимает меня даже лучше, чем я сама? О, да... Эмоции рвут на части.

— Очень красиво.

— Правда?

Чувствую, как улыбается.

— Да-а-а! Я такое люблю, но как же ты?

— А что я, Зимка?

— Это же совсем не в твоем стиле?

— А что в моем? Отодранные обои и скрипучие полы? Перестань. Действительно красиво. Ты еще стол не видела.

— Так давай посмотрим! — искренне загоревшись, командую я. Файб несколько отстраняется, окидывает меня внимательным взглядом и вдруг улыбается.

— Давай. Это самый большой ящик…

— Я подержу.

— Не лезь. Сам справлюсь.

— А Димка где? Чего не помогает?

— Он в город умчался. Сказал, погуляет с пацанами, и оттуда сразу в училище.

— И даже не попрощался, — качаю головой.

Герман явно что-то хочет сказать, но почему-то так ничего и не произносит. Возможно, как я, не желая затрагивать серьезные темы сейчас, когда все в кои веки неплохо. Мы располагаемся на полу и с азартом принимаемся за распаковку, которая дает неплохую возможность не думать о будущем, о разводе, или отказе от него, который потребует каких-то других решений, а просто насладиться моментом.

Герман вытаскивает столешницу, придерживая ее так бережно, будто это не мебель, а что-то живое. Впрочем, увидев ценник, я хорошо понимаю, чего он с ней носится.

— Боже, она что, золотая?! Это грабеж! — округляю рот, косясь на чек, пришпиленный к гарантийному талону.

— Это натуральное дерево, Дан. Оно всегда в цене… Сама же говоришь, что в магазине нет ничего путевого. А это штучная работа, считай. У ребят свое небольшое производство. Повезло, что удалось урвать… Так-то они на заказ мебель делают.

— Значит, это местные умельцы? Красиво, но все равно дорого, — вздыхаю.

— А что сейчас дешево? — философски замечает Герман. Я слабо улыбаюсь, прикидывая, насколько уместно будет предложить компенсировать ему половину стоимости. Так-то Файб из тех мужиков, кто принципиально сам за все платит. Даже думать не хочу, что будет, когда он поймет, что я имею, в общем-то, соразмерный доход. Одно понятно — сейчас точно не время заводить эту тему. Тут бы хоть с тем, что есть, разобраться.

Пока я достою более мелкие запчасти, Герман принимается собирать стол. С шуруповёртом он обращается так же виртуозно, как и с любой другой техникой.

Стол оказывается действительно впечатляющим. Массивный, но не громоздкий, он так хорошо становится у окна, будто собирался по индивидуальным замерам. Нетрудно представить, как мы сидим за ним всей нашей семьей. И эта легкость меня не на шутку пугает.

— Смотри, тут еще что-то… — замечаю, откашлявшись. — Даш! Дашка, ну-ка иди посмотри, какую красоту купил папа!

Ноль эмоций.

— Она, наверное, в наушниках, — хмурится Файб. — Или с этим твоим… болтает.

— Не моим!

— Да? Ну, хорошо, — хмыкает и переключается тут же, доставая из коробки новый предмет интерьера. — Смотри… Что это, как думаешь?

— Корзина для белья. Ух ты. Очень красивая… И тоже отлично впишется.

— Я тогда отнесу в ванную?

— Ага, давай. А я соберу мусор.

— Картон мы потом сдадим. Я нашел место, где принимают.

Растерянно гляжу мужу вслед. Спросите, что не так на этот раз? А то, что когда однажды я попыталась его привлечь к сортировке, Герман меня натурально высмеял. А на следующий день разбудил в пять утра, чтобы я полюбовалась, как мусоровоз преспокойно ссыпает в кучу все, что жители так старательно перебирали и разносили по разным контейнерам. Не знаю, на кого я сильнее тогда разозлилась — на мужа или коммунальщиков. Но с тех пор я напрочь остыла к экологической повестке. А сейчас… Сейчас я даже не знаю, что думать. В носу предательски щиплет от слез. А уже слезы… Обжигающе горячие слезы топят сковавшие сердце льды. Я… таю? Он все же добился своего, да?

Господи. Касаюсь горящих щек. Такая мелочь, Дан, такая, мать его, мелочь! И в то же время — такой огромный шаг.

Слышу, как муж возвращается из ванной. Бегу навстречу. И замираю, как кролик перед удавом, когда вижу зажатую между его крупных пальцев упаковку противозачаточных.

Корзина оказывается легче, чем я ожидал. Плетёная, добротная, вполне практичная вещь. Хорошо. А то ж Зимка, вон, как беспокоится, что интерьер не по мне. Улыбаясь, как Иван-дурак, захожу в ванную, приставляю корзину к одной стене, к другой, прикидываю, как лучше. И, в конце концов, решаю, что логичнее ее просто задвинуть в угол. Отхожу на шаг, примеряюсь, будет ли мешать. Нет, нормально. Отлично вписалась. Дом постепенно начинает обретать вид обжитого. Я раньше не понимал, как важны такие мелочи, а теперь своими глазами вижу.

Открываю тумбу под раковиной, чтобы полюбоваться этой «обжитостью». Внутри аккуратно разложены какие-то Зимкины кремы, пузырёчки и баночки. От нечего делать подношу к носу один из флакончиков и неосторожно смахиваю с полки аптечку. Среди кучи выпавших блистеров внимание привлекает нераспечатанная коробочка. Не знаю, зачем я принимаюсь подробно ее изучать. Наверное, чуйка срабатывает. Секунды две просто смотрю, надеясь, что это ошибка. В нашем доме нет места противозачаточным. Так? Но очень скоро я понимаю, что никакой ошибки здесь нет. И слава богу, у меня все в порядке с вестибуляркой, потому что ощущение — будто я в штопоре пикирую вниз с такой скоростью, что даже привычный к перегрузкам организм не справляется.

Я медленно выдыхаю. Голова пустая. Абсолютно. Я весь пустой.

Противозачаточные.

Зачем-то еще раз пробегаюсь глазами по названию. Потом ещё. Надеясь, что буквы сложатся в любое другое слово. Но хрен там. Не складываются! Ни буквы, ни наши с Зимой отношения.

В голове взвиваются обрывки фраз. Куски разговоров.

«Да, конечно. Еще попробуем».

«Нет, не получилось. Попытаемся в другой раз».

«У меня месячные. Да… Опять мимо».

«Да, снова ничего. Ты можешь не давить на больное?!»

Зачем… Мне бы понять… На хрена?! И как долго она меня за нос водит? С самого начала? Или… С тех пор, как вбила себе в голову, что нам, видите ли, не по пути?

Я сминаю коробку, радуясь, что под руку попал картон, а не ее хрупкая шея.

В ушах шумит так, что никакие другие звуки не в силах пробиться сквозь этот шум. Моя реальность — кривое зеркало. Перекошенная. Неправильная. Я думал, что дело во мне. А Дана все это время втихую тупо жрала таблетки.

Я опускаюсь на край ванны, чувствуя, что ноги меня не держат. Внушаю себе, что, наверное, у нее для этого был какой-то мотив. Потому что в противном случае вряд ли я смогу это вынести. Впрочем, убеждения тоже действуют так себе… В груди жжёт. Я вспоминаю клинику. Баночку. Унижение. Но главное, страх… Да, дикий страх, что я не смогу ей дать того, что она так хочет!

А она… Она просто, блядь такая, и не хотела!

Стряхиваю с лица морок. Пальцы дрожат. Злюсь на себя еще и за это. Ненавижу, когда теряю контроль над телом. В моей профессии — это путь в один конец. Но сейчас, как ни стараюсь, тело продолжает жить какой-то своей жизнью.

Поднимаю взгляд к зеркалу, из которого на меня смотрит мужчина лет сорока. Собранный. Сильный. Уверенный. Форменный идиот.

Охваченный яростью, вываливаюсь из ванной. У меня нет четкого плана, что делать, одно понятно — это нельзя оставить как есть.

Захожу в гостиную, она шагает мне навстречу, радостно улыбаясь. Но стоит увидеть злосчастную упаковку, куда только эта улыбка девается! И это такой говорящий жест. Такой, сука, говорящий, что можно не требовать больше никаких объяснений. Однако я на кой-то черт все же спрашиваю:

— Объяснишься?

— Гер…

— Это не то, что я подумал? — хриплю, облизав высохшие в порох губы.

— То! Но…

Я машинально шагаю к ней. Двигаюсь неосознанно, не ставя перед собой цели ее запугать. Но она какого-то хрена пугается! Ее губы начинают дрожать, красивые, но такие, сука, лживые глаза наполняются наверняка лживыми же слезами. У меня только один вопрос:

— Зачем? Так… Исподтишка… Не по-человечески…

— Господи, Гер, перестань! Ты так говоришь, будто реально хотел ребенка! А я же понимаю, что вовсе не это тобой двигало! — переходит в наступление Дана.

— Верно, — заправляю белесую прядку за ушко. Пальцы все так же дрожат. — Ребенка хотела ты. А я привык давать своей женщине все, что она хочет. Ведь так?

Вместо ответа Зима начинает тихонько всхлипывать. Меня же от ее слез еще больше ведет. Ведь какого черта, а?! Какого, мать его, черта? Я же все для нее. Я реально… Все на свете для этой глупой бабы. А она?!

Убью, на хрен. Придушу своими руками.

— Ну, что же ты молчишь? Говори… Этому же есть какое-то объяснение?! В твоей тупой башке есть?!

Меня срывает, но я уже себя и не торможу. За всю нашу жизнь я ей слова плохого не сказал. Ни разу! И вот какое отношение заслужил, да?

— Это больно! — кричит Дана в ответ и что есть силы толкает меня в грудь. Сил у нее — как у воробья. Я остаюсь неподвижным, а вот вспыхнувшая между нами искра делает свое дело. В абсолютном бессилии я набрасываюсь на ее губы. Это сложно назвать поцелуем. Скорее… Я ее жру, настойчиво оттесняя к спальне. Мне нужно… Как угодно. Сбросить напряжение.

— Тише, постой… Нет, Гер… Послушай…

У нее было время объясниться. Пока я был вменяем.

— Я просто боюсь! Неужели ты не понимаешь? Боюсь, что это случится опять…

— Не понимаю. Потому что это все было обсуждаемо! Тебе на кой черт язык?! Ты могла сказать?!

— А ты меня слышал?! Нет! Вбил себе в голову, что новый ребенок решит все мои проблемы. Новый ребенок! Ты хотя бы понимаешь как это з-звучит?!

Уверен, я не мог так сформулировать. Но допускаю, что она запомнила это именно так, да.

Контроль, который я вот-вот нащупал, грозит рассыпаться в прах. Я выпускаю ее из рук. Медленно-медленно отступаю к двери.

— Думаю, ты права.

— В чем?

— Нам лучше развестись. Ебал я это все…

Абсолютно опустошенный, берусь за ручку, и тут она налетает на меня со спины.

— Нет. Погоди! Куда ты идешь? Н-не нужно ничего решать в т-таком состоянии.

— Что тут решать? Ты хотела развестись? Хотела.

— Но не так же! И п-потом, — Дана плачет, — все же было так хорошо. Сегодня утром. Я не хочу так…

— А чего ты хочешь? — я все-таки оглядываюсь. Дана, которую трясет не меньше меня, обхватывает предплечья руками и ведет головой из стороны в сторону.

— Н-не знаю.

— И я не знаю. А впрочем… Есть кое-что.

И снова я дергаю ее на себя. И снова набрасываюсь на губы. Только в этот раз прочь летят и ее толстовка, и брюки с майкой. Дана то возмущенно что-то лепечет, то сладко стонет. Проталкиваю руку между ног, а там, как и думал — мокро. Туго. Сладко. Толкаю в нее сразу три пальца, глядя в чистые голубые глаза. Вот как с первого взгляда в них провалился — так никак и не выберусь. Кто бы мне сказал, что меня на какой-то целке заклинит. Сейчас-то она уже ученая. В этом свой кайф. А поначалу такая стыдливая была… На каждый эксперимент ее приходилось уламывать. Зато потом, как вошла во вкус, я за все свои мучения с ней расквитался. Да и то, что она сейчас откликается — заслуга исключительно тех экспериментов. Ну-ка, попробуй расслабься в такой ситуации, а она вон…

— Нет! Гера… Нет…

А сама туда-сюда по пальцам елозит.

Подхватив под задницу, опрокидываю на кровать. Одну ногу у себя на плече устраиваю. Другую максимально широко отвожу. Только теперь доходит, что и про месячные Дана наврала. Ярость вспыхивает с новой силой. Нет… Ну, нет. Пошла она! Это ж что я за мужик, что бабе врать приходится, лишь бы со мной не ложиться? Или дело как раз таки в бабе?

Пока я менжуюсь, Зима берет свое самостоятельно. Тугие мышцы всасывают меня, будто помпа. А там уже попробуй остановись. Да кто бы на моем месте остановился?!

Смотреть на ее невинное личико не могу. Знаю же, соврала. Пока в одном. А если копнуть глубже? Чего я еще не знаю? Прикрываю глаза и вслепую прохожусь цепочкой злых жалящих укусов по шее, терзаю грудь. Глаза закрыты, но я же один черт знаю, что она совершенна. Идеальная полнота, сосок, абрис… Нет. Не отпущу. Даже после этого! Как-то вправлю мозги. А там… посмотрим. Мое.

Злюсь, а зло на нее выплескиваю. Рывок, и удерживающие меня мышцы начинают судорожно сжиматься. Сцепив зубы, даю ей пережить этот шторм, заставляю перевернуться, и вхожу уже сзади.

Видеть ее не хочу.

Потом… Может, позже. А пока… Толчок, и еще, и еще, пока она опять не заходится в мощном оргазме. Я опять выжидаю. И хотя она хнычет, захожу на еще один круг.

— Вот чего ты на самом деле хочешь. Вот что тебе от меня надо, даже когда в глаза врешь, что нет, — приговариваю на каждом толчке.

Зима что-то рычит в подушку, но мне плевать. Она подходит к третьему оргазму, и вся моя концентрация уходит на то, чтобы не кончить раньше. И вот… Это происходит. Я передержал, из-за чего мой собственный финал выходит смазанным и болезненным.

Растертый член саднит. От неправильности происходящего во рту начинает горчить. Все не так… Зря я. И она тоже зря. Так проблемы не решаются.

— Ненавижу тебя, — шелестит в тишине Зима.

— Я сам себя ненавижу, — сиплю, откатываясь в сторону. — Впрочем, ты тоже не подарок.

Обтершись салфетками, натягиваю трусы и, схватив первые же попавшиеся под руку вещи в гардеробной, одеваюсь.

Дана подбирается, настороженно наблюдая за моими перемещениями. Я хватаю сумку, бросаю туда какие-то вещи на первое время.

— Ты куда?

— Поживу с ребятами.

— В казарме?! Что они подумают? — переполошившись, стреляет вопросами Дана.

— Мне плевать. Кажется, для нас будет действительно лучше взять паузу.

В ее глазах мелькает испуг. Это то, о чем я говорю. Зима готова к разводу лишь до тех пор, пока я всеми силами его саботирую.

— Погоди, дождись хотя бы отъезда Дашки! Что я ей скажу?!

И то так… Растерев гудящие виски, киваю. Пинком задвигаю сумку обратно в шкаф. Сгребаю ключи от машины.

— Поеду проветрюсь.

Запрыгиваю в тачку и еду куда глаза глядят. Еду долго. Намеренно сворачиваю с привычных маршрутов, петляю, ухожу в районы, где вряд ли можно случайно наткнуться на коллег. Сейчас мне это противопоказано. Мне нужно исчезнуть. Раствориться. Хоть на пару часов перестать быть тем, кем я являюсь.

В голове гудит, как после затяжного виража. Только в небе ты знаешь: вот сейчас выровняешься, возьмёшь горизонт — и всё снова станет чётким. А здесь… Здесь горизонта нет.

Я торможу у невзрачной вывески с кельтским узором. Ирландская пивная. Почему именно она — не знаю. Паркуюсь, выхожу, хлопнув дверью чуть сильнее, чем нужно. Внутри полумрак, запах солода, дерева и чего-то жареного — с вытяжкой на кухне явные проблемы.

Сажусь за барную стойку.

— Двойной виски. Безо льда.

Бармен вскидывает вверх два больших пальца и улыбается. Это располагает, как и скорость, с которой передо мной возникает бокал. Обхватываю его ладонью, но делать глоток не спешу. Смотрю, как в янтарной жидкости переливается свет, и думаю о своем.

Как я вообще до такого, блядь, докатился?

— А как же «не пью, не курю»?

Я медленно поворачиваю голову и нарываюсь прямо на смеющийся взгляд докторицы, у которой давеча был на приеме. Только же ее мне не хватало для полного счастья, да?

— Плохой день, — пожимаю плечами.

— Плохие дни как раз и приводят сюда, — она кивает бармену. — Джин с тоником, пожалуйста.

Ныряет в сумочку, чтобы что-то достать. Наши бедра соприкасаются.

— Результаты анализов будут завтра, — говорит она, будто между прочим. — Наверняка они поднимут вам настроение.

— Вряд ли. Я и так знаю, что дело не во мне.

Нет, однозначно, на трезвую голову мне с этим сейчас не справиться. Махом опорожняю стакан и велю повторить. В желудке растекается приятное тепло. То ли с непривычки, то ли от голода хмелею быстро.

— Выходит, проблемы все же у вашей жены?

И нет, я не сразу ей свои беды выгрузил. На тот вопрос я промолчал. Но по мере того, как повышался градус, все сильней закипали эмоции. Ну и в какой-то момент им просто понадобился чертов выход. Слово за слово…

В общем, хрен его знает, как я в ту ночь оказался в ее квартире.

Находясь между сном и бодрствованием, не сразу понимаю, что телефон действительно звонит. Вскакиваю. Голова кружится. Ни капли не сомневаясь, что это Герман, хватаю трубку. Но звонит вовсе не он, а мамина соседка, которой я перед отъездом на всякий случай оставила номер.

— Мне очень жаль, Дана. Но ты сама понимаешь, это был лишь вопрос времени.

— Да, — ошалело шепчу я в трубку, пытаясь как-то осознать, что моей матери больше нет.

— Возиться в морге с ней долго не будут. Им оно на кой? Я пройдусь по соседям, какую-то копеечку соберу, но…

— Деньги не проблема, — хриплю.

Соседка еще что-то говорит. Но ее слова проходят мимо, скользя по поверхности сознания, и совершенно не проникают вглубь. Умерла — это же про кого-то другого? Про стариков там или…

— Мы не знаем, сколько она так пролежала. Может, день, может, два… Вызвали скорую, но что толку?

Я слушаю, киваю, вспоминаю, что мать вообще-то терпеть не могла врачей. И «всю эту суету», как она ее называла.

— Так тебя ждать? Или нет? Билеты, поди, дорогущие…

Растираю переносицу. Лидия Петровна права. Наверное, это было ожидаемо. Так почему я оказалась совсем к тому не готовой? Сажусь. И опять встаю. В теле появляется странная ватная тяжесть. На том конце связи от меня ждут каких-то распоряжений, а я вообще не могу собраться.

— Да, конечно. Кхм… Прилечу первым же рейсом. Что еще? Я по этому номеру могу скинуть деньги на расходы? Да? Отлично. И спасибо вам, что вообще этим занимаетесь.

— Ну, что ты, Даночка! Все же мы под богом ходим. Уж как не любили мы Ирку за пьянки, а жалко бабу, как ни крути… Молодая же совсем. Тебе это сколько?

— Двадцать пять.

— Ей, значит, немного за сорок. Ужасно, говорю же.

Прощаемся, потому что говорить больше не о чем. Первым делом перевожу Лидии Петровне деньги с припиской «на похороны». Тупо на нее пялюсь. Тру глаза, трясу головой в нелепой надежде, что это — кошмарный сон. Но нет, где там?

Надо позвонить Герману! Он точно знает, что делать. Пальцы сами находят его номер. Гудки идут один за другим. Но он не берет.

Я пробую еще раз до него дозвониться. И еще. Телефон, будто издеваясь, продолжает гудеть. В душе поднимается бессильная злость. Конечно. Так всегда, когда он нужен — хрен до него дозвонишься. Да, я понимаю, у него такая работа. На высоте, на которой Герман летает, связи, конечно, нет. Да и в целом там не до разговоров. В глубине души я даже, наверное, понимаю, что неправа. Но это понимание сейчас не имеет никакого значения.

Меня накрывает злость. Глухая, вязкая, почти истеричная. Ну какого черта опять?! Почему именно сегодня? Если бы он был рядом — как бы легче было это все пережить! Как минимум я бы знала, что делать, а не теряла впустую время, прокрастинируя, вот как сейчас.

Отбрасываю телефон на стол. Руки дрожат, тело трясется. Пытаюсь успокоиться. Ладно. Хорошо. Значит, сама. Может, так даже лучше. Пора привыкать самой, так?!

Для начала надо сообщить Димке. Но как? У них ограниченный доступ к телефонам после отбоя. Делать нечего. Надо ехать. А с Дашкой как быть? Будить? Впрочем, ей-то что до моих бед? Пусть спит.

Быстро собираюсь, вызываю такси. А уже в нем, по дороге к училищу, покупаю нам с братом билеты. Кампус спит. Приходится потрудиться, чтобы добудиться караульного. Тоже мне вояки.

Димка ждет меня, меряя шагами коридор.

— Что случилось?

Я рассказываю, как в детстве прижав брата к себе.

— А я тут при чем? — нахохливается этот придурок.

— Дим, ну это же все-таки наша мать.

— Не смеши! И кстати, ты почему одна, где батя?

— Занят он. Как всегда… Давай, Дим, собирайся… У нас скоро самолет.

Дима округляет глаза. Сводит брови и, упрямо набычившись, заявляет, что никуда не поедет. Что он ее ненавидит. Что она испортила ему жизнь. Что он в связи с ее кончиной вообще ничего не чувствует. Даже жалости.

И самое смешное, что мне нечего ему возразить. Часть меня его даже понимает. У меня тоже довольно сложные чувства по отношению к матери. Слишком много у меня к ней претензий. Ведь у меня ни детства нормального не было, ни дома… Не зря же я сбежала. И родительских прав ее лишила не зря. Но почему-то, когда я ехала в том такси, вспоминалась не вся эта жесть… А то, как она однажды принесла мне пирог, когда я болела. Как гладила по голове, неловко, будто не зная, имеет ли право. Как смеялась, когда у меня что-то получалось. И как в первом классе мы отметили мою первую двойку покупкой мороженого.

— Дим, — говорю я тихо. — Ты потом, когда повзрослеешь, не простишь себя, если сейчас не поедешь.

Он, конечно, спорит. Злится. Замыкается. А я упрямо доказываю, что это тот гештальт, который нужно непременно закрыть, раз я один черт уже потратила деньги на билеты. Кстати, невозвратные. Как это ни горько, именно этот аргумент перевешивает чашу весов в мою пользу. Димка нехотя соглашается. Мы задерживаемся лишь для того, чтобы написать заявление на имя директора о том, что забираю Димку с такого-то по такое-то. Вторую дату, следуя подсказке прапора, не ставлю. Бог его знает, до какого числа мы задержимся. Да и в целом… Сразу после едем домой.

Дом встречает нас предрассветной тишиной. Стоит войти, взгляд цепляется за стол у окна, который прекрасно просматривается от двери.

Накатывает дикая усталость. Слишком много всего случилось. Слишком внезапно все это произошло. И больно.

Иду в спальню, открываю шкаф, начинаю бездумно складывать вещи. Руки машинально что-то делают. Голова гудит. Где-то в глубине сознания бьется мысль: Герман должен быть здесь. Он должен знать. Он должен… Но у него куча неотвеченных от меня, и я не нахожу в себе сил набрать его хотя бы еще один раз. Захочет — перезвонит. А я больше не хочу унижаться.

Стягиваю волосы резинкой. В родных краях наверняка теплее. Что надевать, что с собой брать — понятия не имею. А еще же, наверное, надо бы снять гостиницу. В памяти свежи воспоминания о том, как выглядел когда-то наш дом. Вряд ли за пять лет, что я в нем не появлялась, картина улучшилась. Мы же с Димкой успели привыкнуть совсем к другому.

Катя за собой небольшой чемодан, выхожу в гостиную, по которой, пытаясь кому-то дозвониться, нервно вышагивает брат.

Хотя почему кому-то?

— Дим, он не ответит. Пойдем. Там машина уже подъехала.

— Ты опять какой-то херни наворотила?

Прикрываю глаза. Что сказать? Смотря докуда отматывать этот клубок. Наверное, в глазах Германа я выгляжу настоящей шкурой. Он чувствует себя задетым и преданным… Я же помню этот его взгляд!

Нет-нет, об этом пока лучше не думать.

Господи, ну почему все одно к одному? За что, а?

— Дана, блядь! — рявкает мелкий. — Ты чего?! Совсем, что ли?!

Обхватываю Димку за плечи. Прижимаю к себе.

— Хватит! — хриплю. — Пожалуйста, Дим… Не сейчас.

Думаю, выгляжу я совсем жалкой, потому что тот неожиданно быстро сдувается. Бурчит что-то себе под нос. Трет виски. Но больше ни в чем меня не обвиняет. Просто смотрит всю дорогу до аэропорта. И звонит отцу. Опять и опять. Без толку.

Я же решаю написать Герману сообщение. В конце концов, мы взрослые люди.

«Умерла мама. Летим в К* прямым рейсом в 6:40. Дима со мной. Не смогли тебе дозвониться».

Последнее предложение стираю, ибо это очевидно — достаточно заглянуть в журнал вызовов. Я все делаю правильно, потому что в аэропорту толком нет связи. И по факту то была моя последняя возможность как-то объяснить мужу наше внезапное исчезновение.

— Голодный? Можем перекусить. До самолета еще достаточно времени.

Дима, набычившись, качает головой — нет. Я пожимаю плечами. Самой мне тоже кусок не лезет в горло. Сажусь рядом, устремляя взгляд в окно, из которого открывается панорамный вид на взлетную полосу. Так странно… У нормальных людей аэропорты обычно ассоциируются с чем-то приятным. Например, с отпуском и предстоящими приключениями. А у меня и тут все через жопу.

Цепляюсь взглядом за разметку, чтобы зацепиться хотя бы за что-то. Вокруг телетрапа снуют люди в форменных светоотражающих жилетах, в кафе за спиной оживает кофе-машина, бегают дети… И будто нет в этом мире ни смерти, ни развода, ни дурацких решений вроде противозачаточных таблеток в ванной.

Я же чувствую себе роботом, у которого что-то перегорело внутри после мощного скачка напряжения. Димка сидит рядом, сжав челюсти, и делает вид, что ему всё равно. Его истинное состояние выдает судорожно дергающийся нерв под глазом. Я замечаю это и отвожу взгляд, будто подглядев что-то запретное.

А минут через сорок мы поднимаемся на борт. Механически нахожу своё место, хочу убрать чемодан на полку, но Дима выхватывает тот из моих рук и, окинув меня полным презрения взглядом, делает это сам. Ну, ладно. Он прав. Я действительно не подумала, что не зря мы его воспитывали.

Застегиваю ремень. Прикрываю глаза. В голове бардак — морг, документы, гостиница, похороны, квартира... С чего начинать? Не имею ни малейшего представления. Как бы проще все было, если бы с нами поехал Герман. Я одновременно ненавижу его за молчание и отчаянно хочу, чтобы он появился, как всегда, чтобы избавить нас от всех бед.

Самолёт начинает рулежку. Меня укачивает. Я сутки не спала, и мои силы внезапно заканчиваются. Меня, как тяжёлым одеялом, накрывает усталостью. Засыпаю, кажется, еще до того, как мы отрываемся от земли. И это, пожалуй, единственный положительный момент за все это время.

Просыпаюсь, когда начинают разносить завтрак. Даже что-то в себя заталкиваю. А что не влезает — сметает Димка. У того аппетит — на зависть. Растущий организм. Подкрепившись, снова проваливаюсь в дрему.

Родные края встречают весной. Это даже смешно. Я ожидала серость, грязь, остатки снега. А тут уже трава.

Какая-то бесстыдная, чужая нормальность.

Первым делом мы с Димкой едем в гостиницу, потому что я не хочу, не могу сразу ехать в морг. Заселяемся быстро. Видимо, у нас на лицах написано, что держимся мы на честном слове. Затащив вещи, Дима плюхается на кровать и отворачивается к стене. Я стою посреди комнаты, понимая, что как бы мне ни хотелось к нему присоединиться, нет времени разлеживаться. Морг не будет ждать, пока я отдохну и соберу мысли в кучу.

Наспех приняв душ, переодеваюсь и, предварительно созвонившись с соседкой, которая все это время держала руку на пульсе, еду в морг. А там всё как в дурном кино. Холод. Слишком яркий свет. Запахи... Бр-р-р. Опознание.

Это однозначно моя мать. Только более измученная и исхудавшая. На фоне дистрофично худого тела пропитое лицо выглядит неестественно одутловатым, но это определенно она, да.

С чего накатывают слезы? Не знаю. Видит бог, эта женщина не была мне хорошей мамой. Но все же…

— Тише-тише, девочка, ну что ты? Пойдем, тебе еще справку о смерти получить надо бы…

У меня нет сил. И хорошо, что со мной Лидия Петровна, она все берет на себя, мне остается лишь ставить подписи в каких-то бумажках и платить.

— Ну, вот и все. Теперь бы поминки пережить… С квартирой уже придумала, что будешь делать?

— Продавать, — пожимаю плечами.

— Много за нее не выручишь, Дан. Наверное, догадываешься, в каком она состоянии.

— Не страшно.

— Ну, ты все ж хоть одним глазком на нее взгляни…

Как Лидии Петровне удается меня уболтать туда поехать — не знаю. Подъезд, кстати, выглядит вполне прилично — видно, недавно здесь, наконец, сделали ремонт. Дверь открывается тяжело. Ключ будто сопротивляется. Внутри абсолютное запустение. Даже в моих нерадостных воспоминаниях было лучше. Хотя я вижу, что соседи старались как-то привести это помещение в божеский вид. Например, вынесли мусор — я не вижу ни бутылок, ни консервных банок. И даже протерли полы, вон же — тазик и тряпки. Жаль, что все эти старания напрасны.

Меня накрывает мутной смесью стыда, отвращения, вины, ярости, жалости... А еще ужаса от того, что когда-то я жила здесь и считала это если не нормой, то где-то около.

Господи, как же хорошо, что в моей жизни появился Файб! Если бы не он, меня настоящей не было бы! Той меня, которая четко уверена, что достойна самого лучшего. И никак иначе. Он же спас меня! Вытащил из болота как раз тогда, когда я была близка к тому, чтобы сдаться и тупо в нем утонуть. Подставил плечо. И с тех пор я, оказывается, так привыкла, что мне есть на кого опереться, боже... Я так привыкла, что сейчас бы отдала все на свете, чтобы он оказался рядом.

Стоит додумать эту мысль, как за спиной раздается резкий скрип половицы. Я оборачиваюсь и не верю своим глазам. Потому что в дверях ожившей мечтой стоит Герман собственной персоной.

Сознание возвращается рывками. А кажется, лучше было бы сразу сдохнуть. Не помню, чтобы у меня хоть когда-нибудь так сильно болела голова. И эту боль лишь подхлестывают сухость во рту и мерзкий запах перегара.

Открываю глаза и тут же зажмуриваюсь. Свет невыносимо режет глаза. В груди неприятно холодеет. Где я, мать его?

С трудом превозмогая боль, принимаю вертикальное положение. В висках простреливает так, что приходится выждать и хорошенько проморгаться, перед тем как сделать следующий шаг. В памяти конкретные такие провалы. Я судорожно пытаюсь восстановить вчерашнее по кускам. От напряжения бросает в холодный пот.

Пивная. Барная стойка. Янтарный стакан. Появление докторицы…

Ебать!

В ужасе поворачиваю голову. Подушка рядом смята, но не так, как бывает, когда ночь была… Ну, когда была ночь. Простыня ровная, на мне одежда. Если ею можно назвать трусы, то да. Какого черта здесь происходило? На ум приходит наиболее очевидное объяснение, от которого хочется самому себе врезать.

Резко сажусь, и мой горизонт накреняется. В глазах темнеет. Ловлю равновесие, упираясь ладонью в матрас. Дышу через нос, как учат пацанов при перегрузках. Помогает слабо. К счастью, замечаю на тумбочке стакан воды и два блистера с таблетками. Заботливо. Но чёрт бы побрал эту заботу! Меня от неё коробит.

Скрипит пол. Я вскидываю голову.

В дверях появляется Кравцова.

В лёгком пеньюаре, будто это… нормально.

— Доброе утро.

Я что-то хмуро бурчу. Хватаю блистер, закидываю в рот сразу три таблетки и запиваю водой. Вода прохладная. Это немного отрезвляет.

— Как я здесь очутился?

— Я тебя приютила.

О, мы уже на ты? Резко оборачиваюсь.

— У меня есть дом.

— Ты сказал, что не хочешь туда возвращаться, — пожимает плечами. — Кофе? Или хочешь позавтракать? — меняет тему.

Я сглатываю. Мне хочется спросить прямо, было ли у нас что-то, но язык не поворачивается. Всё, что касается вчерашней ночи, как минное поле: шаг — и гребаный взрыв. Остается надеяться, что в том состоянии я был просто не способен ни на что такое… Особенно учитывая, что накануне у меня был качественный трах с любимой женщиной.

— Нет. Я домой.

— Может, хоть в душ сходил бы?

Эта… докторица, преспокойно отхлебывает свой кофе и выгибает бровь. Бля... Как же мерзко, а? Ну, нет… Мне бы такое и в голову не пришло. Она вообще не в моем вкусе. Но к чему это предложение?

— Обойдусь.

Я встаю, переступая босыми ногами по холодному полу. Колени чуть подгибаются. Беру с кресла джинсы, натягиваю, путаясь в штанинах, как стыдливый подросток. Футболку не нахожу, и от этого неловкость становится почти физически ощутимой. Кравцова не спешит мне оказать помощь в поисках барахла. Надеюсь, я не дошел до того, чтобы срывать с себя рубаху в порыве страсти.

— Где мой телефон?

— Там, где ты его оставил. В коридоре.

Выхожу из комнаты, сразу же нахожу брошенный айфон. Хватаю его и будто обжигаюсь. Экран оживает. Пропущенных… много. От Даны, Димки, от Дашки! Пальцы немеют. Сразу же понятно становится — что-то произошло. Иначе бы меня не искали всем колхозом. Господи.

— Послушай, Гер… Ничего же страшного не случилось, — подает голос докторица. Я вскидываю взгляд. Если баба не дура, поймет, о чем я смолчал.

«Умерла мама. Летим в К* прямым рейсом в 6:40. Дима со мной».

У меня в голове будто кто-то вырубает звук. Сердце делает глухой удар и проваливается в пустоту, как при отказе двигателя.

И тут на лопатку ложится чужая рука. Инстинкты срабатывают прежде, чем голова. Я стряхиваю ее конечность и резко отшатываюсь в сторону.

— Забудь, — хриплю, не уверенный, к чему это. Сгребаю ключи, бумажник. Оглядываюсь в поисках ботинок и куртки.

— Вот, — задирает нос Кравцова. Сейчас она не выглядит ни доброй, ни профессиональной. Впрочем, мне плевать.

Набрасываю на плечи куртку, обуваюсь, разворачиваюсь и ухожу, набирая попутно номер жены. Руки дрожат. Абонент не абонент. Я жму на повтор. И ещё раз. Бессмысленно. Связь будто издевается, обрываясь ровно там, где мне жизненно важно быть услышанным. В голове гул, как при помехах в наушниках.

— Чёрт… — вырывается сквозь зубы.

Вываливаюсь из подъезда, щурясь от дневного света. Благо холодный сырой воздух — это то, что мне сейчас нужно. С жадностью втягиваю кислород. Состояние как после аварийной посадки: вроде выжил, а че дальше делать — хрен сходу разберешься.

Телефон вибрирует. Столяров! Этому что еще надо? Первая, абсолютно иррациональная мысль, что, не дозвонившись ко мне, к нему обратилась Дана. И пусть это только допущение, у меня живот сводит от ревности.

— Да! — рявкаю в трубку.

— Герман Всеволодович? Это Столяров. Простите, что беспокою… — он явно заминается. — Меня Даша попросила с вами связаться.

Я закрываю глаза. Вдох. Выдох.

— Говори.

— Она волнуется. Проснулась — дома никого. И телефоны недоступны. У вас все хорошо?

Внутри что-то обрывается.

— Леша, тебе же на Крузенштерна квартиру дали?

— Ну, да…

— Ты там? Подкинь меня домой. Срочно. Сейчас скину сообщением адрес.

Пауза. Короткая. Давай, парень, не тупи! Не та у тебя профессия, где тупить можно!

— Да, конечно. Сейчас подъеду.

Машина появляется быстро. Успеваю только позвонить Дашке и в двух словах обрисовать ситуацию. Та сердится, что ей даже записки никто не оставил. Мне же совсем не до этих претензий.

— Даш, все потом. Ты пока себе домой билет погугли.

Сажусь на пассажирское сиденье. Лёша бросает на меня быстрый взгляд, и тут же отводит глаза. Не ожидал, видать, шефа таким увидеть.

— У меня теща умерла, — говорю так, будто это как-то все объясняет. — Мои уже туда улетели. А я следующим рейсом.

Не знаю, зачем перед ним распинаюсь. Это никак не объясняет ни мой помятый вид, ни то, что я ночевал не дома.

Леша округляет глаза:

— О… Фигово.

— Да. Радости мало. Спасибо, что подхватил. Я сейчас свалю. Если не трудно — присмотри за Дашкой. Вы вроде поладили?

— Она хорошая девочка. Начитанная.

Резко киваю. Как отцу мне, конечно, приятно… Впрочем, кому я вру? Сейчас вообще не до этого. Все мысли о другом. Потому и упускаю из вида, что «начитанная» — довольно странный комплимент. Если баба нравится, ее начитанность — последнее, что тебя волнует.

Отринув все ненужные мысли, сосредотачиваюсь на покупке билетов. Следующий прямой — нескоро, так что беру с пересадкой, но ничего. Стыковка вполне удобная.

Когда захожу в дом, Дашка уже поджидает нас, меряя шагами коридор.

— Где ты был?! Почему не ночевал дома? Что с Даной? — засыпает меня вопросами. Отодвигаю ее с дороги.

— Я же сказал. Мать у нее умерла.

— А ты почему не с ней?!

— Дела были, Даш! Сейчас сразу первым рейсом… Ты себе-то билет купила? Мы неизвестно как надолго задержимся.

— Купила! — капризно сжимает губы.

— Леша тебе поможет собраться. Закроешь дом и отдашь ему ключи, ладно? Леш, я сейчас рапорт напишу… Передашь в канцелярию? Шефу я позвоню, ситуацию обрисую.

— Так точно.

Кивнув, иду в душ. Делаю воду похолоднее, намыливаюсь несколько раз. Если бы можно было, я бы и кожу с себя счесал… Жаль, жаль, нельзя.

Одеваюсь, хватаю сумку, а дальше такси, аэропорт, посадка и почти десять часов в пути. В родном городе Зимы — весна. Это единственное, что успеваю отметить, прежде чем снова уткнуться в телефон. Куда дальше — без понятия. Я сомневаюсь, что Дана потащит брата в отчий дом. Но поскольку у меня нет других ориентиров, а трубку она не берет, еду прямиком туда. За время, что нас здесь не было, дом немного подремонтировали. Третий? Четвертый этаж? Не помню. Может, я бы выше поднялся, но внимание привлекает распахнутая настежь дверь, в которой вдруг замечаю ее светленькую головку. Знакомый изящный профиль, капризный изгиб пухлых губ…

Я почему-то до этой встречи совсем не вспоминал о причинах, побудивших меня… Побудивших…

— Герман! — ахает Дана и падает в мои руки. Ловлю ее. Поглаживаю по спине. А она дрожит, как заяц. — Ты здесь.

Киваю. Хотя она, конечно, того не видит. Сильнее прохожусь ладонями по ее бокам. Пахнет от Зимы чем-то незнакомым. Не плохо, но…

— А я все звонила тебе и звонила… — кривит губы.

— Я тебе тоже звонил. Ты чего не отвечаешь?

Лучшая защита — это нападение, да. И я этим бесстыже пользуюсь, сгорая от вины и стыда. Она, конечно, тоже хороша. Но я… Чем, идиот, думал?!

— Наверное, не ловило в морге. И потом, я же занята была. То справку о смерти получи, то в ритуалку съезди. Если бы не Лидия Петровна, кстати, познакомьтесь… Лидия Петровна — соседка. А это мой муж.

Отрывисто киваю. На большее нет сил.

— Значит, вы уже со всем справились?

— Мы?

— Ну… С Димой. Он где, кстати?

— А, так в гостинице. Я не стала его за собой таскать. Зачем ему это видеть… Попрощается на похоронах, и все. Как думаешь?

Бля… Значит, она сама со всем этим дерьмом справлялась?

Злюсь. Как же я на себя злюсь, господи!

— Гер, ну чем бы он мне помог? Ему же четырнадцать, — замечает жена, приходя к каким-то своим очевидно неверным выводам относительно моего молчания. — Вот Лидия Петровна — да. Понятия не имею, что бы я без нее делала.

— Что ты, Даночка, — смущается пожилая женщина. — Ну что, вы посмотрели? Мне бежать надо, деда кормить. Я вам ключ оставлю, если хотите еще задержаться.

— Нет-нет, — вздрагивает Зима, — насмотрелась уж. Пойдемте.

Хватает меня за руку и уводит прочь.

Прощаемся с соседкой. Выходим на улицу. Чувствую себя довольно странно.

— Что будем делать?

— Понятия не имею. Ждать похорон?

— Да. Как ты быстро все организовала. Прям как большая, — поддеваю Зиму. Она вскидывает на меня свои синие очи. И улыбается, как я и надеялся.

— Пора бы уже, наверное, мне повзрослеть, как думаешь?

— Это тебе решать.

— Герман…

— М-м-м?

— Спасибо, что приехал. И прости меня, что все вышло так! Я не хотела тебя обманывать. Просто… Я запуталась, Гер. Потерялась… И знаешь, я ведь правда пыталась до тебя донести, что для меня это болезненная тема…

Дана притягивает меня к себе за лацканы куртки и, встав на носочки, утыкается носом в шею.

— Я верю, что пыталась, — касаюсь губами белокурой макушки, на все лады себя костеря за минувшую ночь. Жизнь показывает, что все остальное без проблем можно уладить. Данкины закидоны — такая тема. Сегодня так, завтра по-другому. А вот то, как я чуть было не наломал дров… Или наломал? Да нет. Хрень какая-то. У меня и не стоит ни на кого, кроме Зимы. — Просто больше не делай так.

— Как, не пить таблетки? — водит пальчиком мне по груди.

— Тут как считаешь нужным, — ворчу. — Просто не надо врать. Вот и все.

Она кивает. Прижимается ко мне крепче.

— Я с этими событиями забыла начать новую пачку, — шепчет, наконец. И то, что еще недавно было легкой дрожью, оборачивается конкретной такой трясучкой. — В первый месяц, пока эта гадость выводится из организма, будет лучше все же презервативами пользоваться. А потом…

Ну, может, и хорошо, что презервативами… Мало ли, что этой ночью было. Чтобы на жену лезть, надо убедиться, что не преподнесу ей сюрпризов.

— Что?

— Потом, если хочешь…

— Хочу!

— Врешь ты все, — смеется сквозь слезы.

— Нет! Может, поначалу мне действительно это особо было не надо, а сейчас… Я хочу. Правда.

Хотя бы из тех соображений, что ребенок точно удержит Данку рядом. Закрепит. Заземлит. Станет какой-никакой гарантией.

А еще же страх, что дело во мне… Он тоже сделал свое черное дело. И заставил на многое взглянуть иначе.

Я действительно хотел бы, чтобы у нас было продолжение. Мне интересно, как смешаются наши гены. Где возьмут верх мои, а где ее… Хотя понятно, что мои, темные, окажутся наверняка сильнее.

Также я абсолютно уверен в том, что мне будет ужасно любопытно наблюдать за тем, как меняется ее тело. Из тонкого да звонкого превращаясь… Интересно, в какое? Уверен, что мне Зимка зайдет любой.

— Разберемся, Дан, ты, главное, выброси из головы все дерьмо. А то это же надо — развестись она надумала.

— Я была в отчаянии!

— Это мы тоже обсудим… Но не сейчас.

— А что сейчас?

— Спать, Зима. Не знаю, как ты, а я зверски заебался.

Просыпаюсь резко, будто меня кто-то выдернул из сна за шиворот. В окна нагло заглядывает солнце. Щурюсь, переворачиваюсь на бок и только тогда понимаю, где я.

Хватаю телефон. Часы показывают без пятнадцати девять. Чего?! Я моргаю несколько раз, проверяя, не ошиблась ли. Нет. Мы реально проспали весь вечер и всю ночь... Просто рухнули и вырубились.

Рядом бесшумно спит Герман. Я люблю его спящим… Когда с его лица слетает привычная жесткость, он выглядит моложе. И беззащитнее. Пряди волос падают на лоб, губы чуть приоткрыты. Наклоняюсь ниже. Делаю глубокий-глубокий вдох. О, да. Это мой мужчина.

Даже сквозь сон почувствовав мое внимание, Герман открывает глаза. Я улыбаюсь. Из ванной доносится шум воды. Димка. О боже мой! Почему он нас не разбудил? Догадался ли поужинать? Ел ли хоть что-то вообще с дороги? В голове сразу прокручивается вчерашний день: морг, квартира, вонь, пустота, потом гостиница… Мы зашли в номер, скинули куртки, я вроде бы даже подумала, что надо заказать еду — и всё. Темнота.

— Боже! Он, наверное, голодный… — суечусь я, хватаю халат и выбегаю в коридор, едва не врезаясь в разложенный диван, на котором спал брат. Останавливаюсь у двери в ванную. Димка что-то напевает. Судя по звукам, чувствует он себя вполне бодро. Значит, голодная смерть ему не грозит.

— Димка, ты чего нас не разбудил? — подпираю бока, когда он выходит.

— И тебе доброе утро.

— Надо было разбудить! Ты ел вообще?

— Ел, — пожимает плечами. — Бать, чего она разошлась?

— Волнуется, — хмыкает Герман, проходя мимо. И… заходя передо мной в ванную!

— Зря. Тут ресторан до одиннадцати работает.

— Ты ходил в ресторан? — удивляюсь.

— Да не. Я шавуху на набережной купил.

— На какой набережной? Ты что, уходил?!

— Ну, да. А че мне было делать? Вы спали, а я уже выспался.

— Нужно было нас разбудить, — повторяю как заведенная.

— Зачем?

— Мало ли. Вдруг бы что-то случилось, а мы с отцом знать не знаем, где тебя искать!

— Вы главное, сами найдитесь, — бурчит Димка. — А я уж как-нибудь справлюсь.

У меня вспыхивают щеки! Вот не надо было его в наши проблемы втягивать. Страшно даже представить, как он за нас переживал. Отвожу глаза:

— Ладно, собирайся. Надо успеть на завтрак…

— А похороны когда?

— В двенадцать. Сразу после и поедем.

Не решившись присоединиться к мужу в душе, дожидаюсь, когда Герман выйдет. Привожу себя в порядок. Надеваю простое черное платье, собираю волосы в низкий пучок. Файб надевает оливкового цвета брюки и такую же рубашку. Образ дополняют ветровка и авиаторы. Хоть и не костюм, но выглядит он так, что его хоть сейчас можно выпускать на подиум. Димка ограничивается простыми джинсами и темным худи. Почему-то сейчас он выглядит младше своих четырнадцати. У меня сжимается горло от жалости к этому мальчику.

В зале, где проходит панихида, ужасно душно. Запах цветов, воска, чужих дешевых духов убивает. Стою, сжимая в руках свечу, обмотанную платочком, и не слышу ни слов священника, ни певчих, полностью сосредоточившись на том, чтобы не отъехать. К моменту прощания подхожу едва живой. Но в то же время… легкой-легкой. В этот миг я не злюсь. Я, наверное, ее прощаю. Замурованные обиды тают, стекая обильными слезами по щекам.

Когда все заканчивается, я полностью опустошена. Делюсь с Германом тем соображением, что, может, зря мы вот так сразу решили домой вернуться. А тот медленно кивает, проходясь по мне задумчивым взглядом.

— Что?

Файб протягивает мне посадочный талон.

Смотрю на него, не сразу осознав, в чем подвох. А потом доходит, что мы летим вовсе не домой, а совсем в другом направлении.

— Подумал, что нам не помешает пару дней отдохнуть. Ну, знаешь… Помочить жопку в море и отоспаться.

Я теряюсь. Слова застревают в горле. Благодарность топит. Мне хочется обнять мужа и никуда… никогда от себя не отпускать.

— А не замерзнет ли жопка в море? — улыбаюсь сквозь слезы.

— В море да. Но при отеле есть отличный подогреваемый бассейн с морской водой.

— Звучит как мечта, — улыбаюсь я.

— Я бы мог и домой дернуть, — бурчит Димка. А я о нем забыла и думать. Вот же… Поворачиваюсь лицом к брату.

— Ты хочешь домой? — свожу брови.

— Я не хочу вам мешать! — закатывает глаза не по годам взрослый деть.

Бросаю смущенный взгляд на мужа. Дескать, выручай! Тот закидывает руку мне на плечи:

— Фигни не говори. Когда ты нам мешал?

И вот вроде резко, да? Но так доходчиво, что Димка сразу забывает о своих опасениях и загорается предстоящей поездкой едва ли не больше всех. Хотя и я в предвкушении! Требую у Германа показать мне отель. Да. Прямо сейчас! С восхищением просматриваю фотографии и читаю отзывы побывавших там туристов.

— Ну, как? Сгодится?

— Скажешь тоже! — в порыве чувств бросаюсь мужу на шею. — Спасибо. Но Беляев меня убьет… Я и так в последнее время работаю спустя рукава.

— Пусть только попробует, — на полном серьезе бросает Файб. И знаете, это же не просто слова. Я уверена, что муж не даст меня в обиду. Не моему монтажеру, конечно. От Тимана я и сама отобьюсь. Но если бы вдруг мне угрожала опасность, а Герман был рядом, я бы ничего не боялась… Так-то.

Отель оказывается даже лучше, чем я ожидала. И летели мы всего час. Субтропики, пальмы, влажный воздух, щедро сдобренный ароматами разогретого можжевельника и соли. Белые корпуса утопают в цветах, выложенные камнем дорожки идут прямо над пляжем, где-то журчит вода. Наш номер с видом на море. Оно здесь совсем не такое, как дома. Синее, скорее даже лазурное…

Я стою на балконе, кутаясь в легкий халат, и не верю, что это происходит со мной.

— Ну, че будем делать? Спать, есть или купаться? — интересуется Герман, отпивая из чашки наспех сваренный кофе.

— Купаться! — срываясь на фальцет, командует Димка. Файб вздергивает бровь. Я развожу руками, мол, а я что? Я как все.

И мы идем... Вода нереально теплая. На контрасте с прохладным воздухом — так вообще. Я медленно погружаюсь. А Димка ведет себя как дикарь. Запрыгивает в бассейн с сальтухи. Смеюсь. Герман тоже ребячится. Плыву к бортику панорамного бассейна и зависаю на нем, любуясь открывающимся видом. Боже мой, как хорошо! И оттого совсем не понятно, как я могла дойти до такого отчаяния, что допустила хотя бы мысль о разводе. О бегстве! Сейчас, когда все выровнялось, встало на свои места, это кажется почти невозможным. Как я вообще собиралась жить без Файба? Вот как?

Димка опять смеется, о чем-то громко переговариваясь с отцом. А я так разморена, мне так лениво, что даже головой вертеть не хочется… Но все же я оборачиваюсь, как раз когда Файб, удерживая вес тела на руках, выбирается на борт, чтобы прыгнуть… И золотистое закатное солнце скользит по его безупречно натренированному телу, превращая капли воды в сверкающие бриллианты. Ох… На него пялятся все немногочисленные отдыхающие. И женщины. И мужчины!

Как же все-таки хорошо, что он настолько на мне повернут, что у меня нет повода его ревновать. Иначе я бы просто извела себя ревностью.

Герман красиво ныряет, я отворачиваюсь к морю. И долго-долго смотрю вдаль, даже когда Файб выныривает рядом и, обняв меня, тоже пристраивается у борта.

— Ну, что? Немного ожила, м-м-м?

— Да. Спасибо тебе. Вот уж чего я от тебя совершенно не ожидала…

— Значит, я умею удивлять?

— Умеешь. Я разве говорила, что нет?

— Еще как говорила. Ты только фотки никуда не выкладывай, ладно? Для начальства я на похоронах тещи.

Ой, а что это? Всемогущий генерал Файб боится получить по шапке? Прям чувствую, как из меня лезут черти. Герман, кстати, их чует тоже! Я фыркаю, отталкиваюсь от борта. Но он успевает меня перехватить за ногу и притянуть к себе. Смеюсь.

— Да ладно. Не будет никаких фоток! — отфыркиваюсь.

— Чего это не будет? Эй! Димон! Сфоткай нас с матерью.

Замираю. Потому что вообще-то Герман не очень любит фотографироваться. У нас даже со свадьбы фото всего три штуки. Я со смешком пытаюсь донести до мужа, что это вовсе не обязательно. Так честно. Раз уж мне не хочется ломать себя в угоду кому-то, то с чего это делать Герману? Он отмахивается от моих слов. Выставляет меня перед собой, обхватывает рукой… А Димка нас щелкает. И так, и эдак…

Уже вечером, разглядывая получившиеся кадры за ужином в ресторане, вздыхаю.

— Ну, чего ты?

— Хорошо вышло. Жаль никому нельзя показать.

Герман лениво выдыхает дым от кальяна в небо, пододвигает к себе мой айфон и принимается листать карусель, подолгу разглядывая каждый снимок.

— Пиздец ты у меня красивая, — замечает он. Я со смешком оглядываюсь. Хорошо, что Димка отошел еще набрать ребрышек. А то нас куда-то не туда понесло… Или туда. Как тут разобраться? В любом случае, у меня от его «ты у меня» сладко сжимается внизу живота.

— Кто бы говорил, — улыбаюсь, пряча волнение за стаканом с безалкогольным коктейлем. Алкоголь я по понятным причинам не употребляю совсем.

— Ничего у тебя старичок, да? — подмигивает гад. Я смеюсь, покачивая головой. Все же самоуверенность Германа не знает границ. С другой стороны, если кому и быть самоуверенным, так это ему… Тут хотя бы есть повод. Он и красив, и успешен… Я уж молчу о том, что его айкью достигает каких-то запредельных значений. Нет, в летчики-испытатели глупцов в принципе не берут. Но Файб на голову выше даже своих коллег.

— Ага, — шепчу я.

— Дан…

— Гер, перестань! — шиплю я, но подумав вдруг о том, что Герман может решить, будто я снова его отталкиваю, спешу объясниться: — Просто… неудобно. Димка же. А ты меня распаляешь.

— Распаляю? — улыбается, словно Чеширский Кот.

— Ты знаешь, что да, — сиплю, облизав губы. — Перестань… Он уже идет!

— Фух. Последние выгреб, — радуется брат. — Бать, тебе отсыпать?

— Давай, — опять улыбается Файб.

После ужина накатывает усталость. Поверить сложно, что один день вместил в себя столько событий. Я сегодня похоронила мать…

— Чет меня вырубает. Пойдем в номер? — зевает во весь рот Димка.

— Иди. Мы с мамой пройдемся.

Хочется возразить. Я тоже устала. Но продлить этот вечер хочется гораздо больше. Поэтому я послушно беру Германа за руку и безропотно шагаю за ним.

— Почему ты стал называть меня его мамой?

— А кто ты ему? Тем более теперь, когда эта… — Файб проглатывает ругательство, — отдала богу душу?

— Не знаю. Все равно звучит как-то странно.

— Привыкай… — Герман касается моего виска губами, соскальзывая рукой на живот. — У тебя месячные закончились?

— Не до конца, — шепчу я, оглядываясь, как воришка. Зачем он спрашивает? Не хочет же он…

— Давай по-быстренькому, Зима? Как в купальнике тебя этом увидел, так и все… Стоит колом…

Я не знаю, как ему отказать, когда он шепчет мне в ухо всю эту пошлость, а сам меня между ног поглаживает.

— Выпачкаемся же, — шепчу задыхаясь.

— Я салфеток взял.

— Что, прям здесь? Гер, ну как-то это…

— Да тут темно — хоть глаз выколи. Я тебя спецом сюда заманил. Романтика же… Давай, не трусь.

Ну, и что тут скажешь? Адреналин лупит в виски. Я вся мокрая. И отнюдь не из-за месячных. Что бы не происходило в нашей жизни, на близком расстоянии нас буквально коротит друг от друга. Эту цепь не разомкнуть никогда. Да и не надо…

Файб зажимает меня в нише между какими-то хозпостройками, увитыми бугенвиллеями. Поворачивает к себе задницей. Я с хриплым смешком упираюсь ладонями в прохладную влажную стену. И казалось бы… Я видела его возбуждённым множество раз. Но сейчас это какое-то совершенно иное состояние. Пугающее своей силой и искренностью. У него даже руки дрожат, когда он неторопливо поднимает вверх мое платье. Я часто и шумно дышу. Он ведет носом вдоль линии позвоночника, а свободной рукой теребит соски и, дразня, проезжается головкой между ягодиц. Всхлипываю — так это сладко. Когда только успел снять штаны?

Подчиняясь животным инстинктам выгибаюсь. Герман с шипением в меня погружается и начинает движение, несколько раз меняя угол и ритм, пока не находит тот самый, от которого я начинаю тихонько поскуливать. Это так остро и ярко, что просто не может продолжаться долго. Где-то вдали слышатся смех и звуки взрывающихся фейерверков, до предела обостряя эмоции. Я взрываюсь, содрогаясь в конвульсиях…

— Чет, Зимка, не срослось у нас с гондонами… — хрипит Файб, наваливаясь на меня всей своей обмякшей после оргазма тушей. Мне так хорошо, что думать об этом не хочется. Тем более что…

— Да пофиг. Месячные же не закончились толком — ничего не будет… Где там твои салфетки?

Домой возвращаюсь почти счастливой. Эти дни заставили меня на многое посмотреть иначе, напомнив, почему я влюбилась в этого непростого мужчину. Да, глупо отрицать, что в каких-то моментах он не оправдал моих ожиданий. Но ведь я сама виновата в том, что возвела Файба чуть ли не в ранг богов. Забыв, кажется, что он обычный земной мужчина. Со своим багажом, жизненным опытом, сформированным мировоззрением и привычками. И что качества, которые мне в нем так нравятся — сила, основательность и надежность — неизбежно идут рука об руку с резкостью, прямолинейностью и некоторой жесткостью… Что одного просто не может быть без другого.

Наверное, моя проблема в том, что я слишком долго смотрела на него снизу вверх. Как на того, кто всегда знает, что нужно делать, того, на кого я всегда смогу опереться в случае чего. А когда я вдруг поняла, что он тоже способен и на усталость, и на злость, что он, в конце концов, тоже не вывозит, я восприняла это чуть ли не как предательство. Так, будто он нарушил негласный контракт, который существовал лишь в моей голове.

Себе в защиту скажу, что я до последнего этого не осознавала. Теперь кажется — как же так? Оно же на поверхности! Но нет… Все не так просто.

А ведь Герман никогда не обещал быть удобным. Он обещал быть рядом. И, если честно, он всегда был… Даже тогда, когда мне казалось, что он меня не слышит. Даже когда я злилась и демонстративно отдалялась, проверяя — догонит или нет, будто это игра. И ведь догонял. Просто не так, как мне хотелось. Или… напротив? Что если мне нужно было именно такое к себе отношение? Да ну… К черту!

Меня пугает, насколько близко я подошла к краю. Насколько легко могла разрушить то, что строилось годами, просто потому, что не смогла пережить горе достойно. А я не смогла! Иначе с чего бы я стала с таким отчаянием искать виноватых в случившемся?

Теперь-то я отчетливо вижу, где тоже была неправа. Требуя от Германа гибкости, я сама оставалась каменной. Хотела понимания, не проговаривая ничего вслух. Обижалась на то, что он не читает мои мысли, будто это возможно!

Смешно. И больно от осознания, какими последствиями для нас это все могло обернуться. Именно поэтому я не хочу больше мериться правдой и выяснять отношения. Я хочу беречь… Его. Нас. То хрупкое равновесие, которое мы вдруг поймали. Мне не нужно причинять ему боль, нарочно выводя на эмоции, чтобы понять, что он чувствует. Я не хочу жить, гадая, а вдруг он недостаточно сожалеет. Вдруг ему не так плохо, как мне? Я не хочу оглядываться на прошлый опыт и… бояться. Я хочу просто жить. С ним. И я больше не хочу для него боли.

И да… Я больше не чувствую себя пленницей в нашем доме. Мне хочется как следует им заняться. Выбрать мебель и шторы, накупить каких-нибудь мелочей и обязательно много-много посуды. Глупо, наверное, но меня почему-то успокаивает мысль о сервизах. Есть что-то основательное в знании, что у тебя есть фамильный сервиз! Вроде как если есть он, то и «фамилия» будет. Дети… Которых он хочет. Теперь я в это действительно верю. И возможно, именно поэтому почти не сомневаюсь, что на этот раз все будет хорошо.

Задумавшись, стучу пальцем по губам… Мне хочется, чтобы дом по-настоящему жил. Дышал теплом, звенел нашими голосами. Раньше я думала, что любовь — это когда тебя понимают без слов. Теперь же дошло, как важно говорить!

Так явно вижу нас на красивых диванах, установленных вокруг очага. Точно! Нужно заказать садовую мебель! Что-то толковое будет к нам идти не одну неделю, а весна уже даже здесь чувствуется…

С головой погружаюсь в изучение ассортимента китайских сайтов. Зная хорошие магазины, можно прилично сэкономить, покупая у них напрямую. А у меня как раз есть знакомые среди блогеров, которые в этом шарят.

Везет. Одна из фабрик почти сразу же присылает на почту свой каталог.

Открываю письмо, пролистываю картинки, мысленно прикидывая, как диван встанет под перголой, не будет ли слишком громоздким стол. Представляю, как обрадуется Герман, что я, наконец, включилась. И тут замечаю, что письмо от китайцев далеко не первое за сегодня.

Без всякой задней мысли машинально прокручиваю ленту.

Тема письма: Результаты анализов.

«Привет. Результаты анализов готовы. Всё, как ты и думал — по здоровью у тебя полный порядок…»

Я забыла сказать? Почту я использую мужа… Так повелось, что она у нас больше семейная, чем его личная. К ней привязана куча моих запасных аккаунтов, а Герман, наоборот, ей почти не пользуется. У него все на рабочей.

Странно. Какие еще анализы?

Сердце делает короткий, неприятный толчок, будто споткнувшись.

Читаю дальше.

«И да, после ночёвки ты забыл ключи от машины. Я их забрала, чтобы ты не дай бог не сел за руль в том состоянии. Хотела отдать утром, но кое-кто так спешил к своей врушке-жене, что напрочь про все забыл. Сам заберешь или передать?»

В голове на секунду становится очень тихо.

Так тихо, что я слышу собственное дыхание. Неровное. Частое. Сорванное.

Ночёвки… У меня.... Ты уехал слишком рано… Врушка-женушка…

Перечитываю письмо ещё раз. И ещё. Надеясь как-то соотнести официальную бумажку, утверждающую, что у Германа все в порядке с подвижностью сперматозоидов, и фривольный тон сопроводительного письма.

Не получается.

Пальцы холодеют. Я сажусь. Потом снова встаю. И тут же опускаюсь обратно, потому что ноги внезапно перестают быть надёжной опорой. Меня начинает подташнивать. Я машинально прикрываю ладонью рот, делаю несколько глубоких вдохов.

Нет. Не сейчас. Только не так. Быть такого не может!

Но этот поток мыслей уже не остановить.

Так вот откуда взялись его мягкость и желание сгладить… Его внезапная готовность говорить о ребенке. О нас… Из чувства вины?! Отсюда и наш внезапный отпуск… Еще же мелькнула мысль, что такие сюрпризы вовсе не в духе Германа. А я повелась как последняя дура. Господи…

В горле встаёт ком. Я с силой трясу головой, надеясь его как-то сдвинуть, чтобы сделать вдох! Но… Почему-то становится только хуже. Выходит, в ту ночь, когда я звонила и не могла дозвониться… Когда злилась. Когда думала, что он, как всегда, недоступен из-за работы, он… Был с другой? Вот уж чего я бы и в страшном сне не могла представить!

Смеюсь... Нервно. Без радости. Как конченая истеричка…

Вспоминаю, как он тогда появился. Как держал меня. Как говорил, что всё будет хорошо. Как был рядом именно так, как мне было нужно. А до этого? Где он был до этого, а?

Чувствую, как что-то внутри начинает медленно осыпаться. Кусочек за кусочком. Как штукатурка в старом доме. Больно ли мне? Не знаю… Я в полнейшей растерянности. А еще мне почему-то ужасно стыдно. Будто это я, а не он, сделала что-то не так. Пригладив волосы, судорожно прислушиваюсь к себе. А может… Может, я сама виновата?

Ведь я же отдалилась.

Ведь я же сомневалась.

Ведь я же говорила про развод. Я пила те долбаные таблетки!

Означает ли это, что он имел право?

Боже мой... Нет. Нет-нет-нет. Это не так работает. Мы же не ведем счет тому, кто больше наломал дров!

В каком-то мазохистском порыве пробегаюсь по письму снова и снова. Врушка-женушка. Врушка-женушка… Он меня с ней обсуждал! И именно это добивает. То, что он посмел… меня… с ней… Боже мой!

Я закрываю ноутбук. Медленно. Осторожно. Будто он может взорваться. В доме тихо. Поэтому вой, который срывается с моих губ, оглушает даже меня саму.

И? Что дальше?

Герман теперь с ней? С этой, что ли?! Мне нужно ее увидеть. Понять, что он в ней нашел. Как же хорошо, что в современном мире найти кого угодно не составит труда. Особенно когда у тебя есть бланк с результатами анализов с названием клиники. И имя…

Кравцова Елена Сергеевна. Врач-андролог.

Открываю браузер. Это уже не осознанное решение — это какой-то древний инстинкт. Узнать. Убедиться. Добить себя окончательно. Сайт клиники грузится медленно, будто издевается. Я успеваю за это время придумать с десяток версий, способных объяснить, что всё не то, чем кажется. Но, если честно, все они абсолютно несостоятельны.

Открываю раздел «Наши специалисты». Листаю. И нахожу её фотографию почти сразу. Сижу и смотрю, ничего уже не понимая! Не знаю, что я хотела увидеть, может, какую-нибудь секс-бомбу. Но она… вполне обычная. Нет. Кого я обманываю?! Не так! Она никакая…

Лет сорок. Плюс-минус. Аккуратная стрижка. Белый халат. Ни намёка на сексапильность. Я щурюсь, приближая фото. Словно надеюсь разглядеть что-то скрытое, то, что увидел он. Но… Нет, не вижу.

Тогда какого черта?! Какого, а?!

Во мне поднимается волна злости и глухой отупляющей ревности. И именно в этот, скажем прямо, не самый удачный момент входная дверь хлопает, извещая меня, глупую, о возвращении неверного мужа.

— Дан, я дома, — раздаётся голос Германа. — Скорее меня корми.

Я несусь в коридор в надежде, что сейчас вот его увижу и очнусь от затянувшегося кошмара. Подлетаю как раз, когда он кладет на окно злосчастные ключи. То есть он их забрал. Значит, они виделись?! А может… Перед глазами плывет.

— Ты чего такая бледная? — хмурится Файб, очень вовремя подхватывая меня за талию. — Все нормально?

В куртке. С пакетами из ближайшего супермаркета. Такой… настоящий. Земной. Родной. Такой мой. Не её! Мой же?!

Встав на цыпочки, осторожно веду носом у мужа за ухом. Герман пахнет собой, немного парфюмом, немного кожаной курткой. Я впиваюсь в его шею ногтями, заставляя на меня посмотреть. В глазах мужа мелькает удивление, когда я набрасываюсь на его рот. Он явно не ожидал, что я накинусь на него с порога. Что ж… Понимаю. Я и сама ничего подобного не планировала. Глупое желание его застолбить возникло будто из ниоткуда. И оказалось таким мощным, что я не смогла ему противостоять.

В одну секунду вся моя жизнь свелась к необходимости убедиться, что ему со мной лучше, чем с ней. Что он меня хочет. Что я все еще главная женщина в его жизни. Вся моя дурацкая жизнь…

Я рывком сдираю куртку с его широченных плеч.

— Дан, ты че… Малая… Дай хоть в душ схожу… После работы же… М-м-м…

Впиваюсь зубами в двигающийся по горлу кадык. Освобождаю ремень. Расстегиваю молнию. Файб заводится не меньше меня. Я раздираю полы рубашки. Пуговицы стучат по полу. Мне плевать. Веду ногтями по его груди, а сама вниз сползаю.

Герман стоит стреноженный сбившимися на щиколотках брюками. Абсолютно взорванный и поплывший от моей инициативы.

Нет, вряд ли он был с ней сегодня.

Сегодня он только мой.

Меня коротит. В глазах искрит, а перед ними красный туман стелется. Файб, привалившись к двери, беззащитно подается вперед бедрами. Хочется заорать — вот! Вот, забыл, чье это? Так какого черта?! Тебе было с ней лучше? Та ночь стоила того?! Стоила?!

Обхватываю его плоть и с силой сжимаю пальцы.

Герман отзывается хриплым стоном.

Сейчас я могу сделать все, что взбредет в голову — так он передо мной открыт. А на деле я думаю лишь о том, как у него с ней было! Нет, не верю… Не мог он хотеть ее так, чтобы в беспамятстве, как мне, шептать:

— Давай, Зимка. Возьми его. Обхвати своими сладкими губками.

И я беру. И делаю это словно в последний раз. Голодно, жадно, бесстыже… Запомни, козел… Если вдруг еще на сторону захочешь сходить. Вот оригинал! Вот… А то… Бледные копии. Так как же ты мог?! Ненавижу! Как я тебя ненавижу! Ну, почему… Почему сейчас?! Не раньше и не позже, а именно когда я поняла, что без тебя… Не могу. Не хочу! За что?

— Да, да… Ауч. Я сейчас на хрен сдохну. М-м-м…

Беру так глубоко, как могу. И сглатываю, чтобы ему было приятнее. Раз, другой. Слезы ручьями текут по щекам. Он оскаливается и выплескивается мне на лицо. Оседает рядышком. Ловит истерзанные губы. Слизывает жемчужные капли с лица… А меня будто догоняет осознанием… Господи. Файб загулял. Ненавижу его! Не-на-ви-жу.

Внезапный отъезд перед самым назначением на должность здорово путает карты и мне самому, и вышестоящему начальству, но что уж? Чай, не впервой. Да и в той ситуации я даже не стоял перед выбором — лететь ли мне за женой или нет. Мои приоритеты давно расставлены. Вряд ли бы я стал их пересматривать, даже если бы отъезд стоил мне карьеры. Но все же хорошо, что не пришлось это проверять. Высокое начальство, конечно, пропесочило меня знатно, но этим и ограничилось. Даже на таком уровне есть ситуации, против которых хрен попрешь, и смерть близкого — одна из них.

Впрочем, это не означает, что мне не пришлось поплатиться за своеволие. На работе за время моего отсутствия скапливается столько дел, что теперь я провожу на базе по четырнадцать, а то и все шестнадцать часов в сутки.

— Герман Всеволодович, — осторожно подает голос начальник штаба, — по топливу… сегодня опять лимиты. И склад по РТИ просел. Еще по кислороду вопрос. И по ведомости на ремонт… Вы ж хотели лично посмотреть.

Хотел. Конечно, хотел. Я много чего хотел в идеальном мире. Но в идеальном мире, во-первых, у меня не срывается связь в самый нужный момент, во-вторых, жена не уезжает ночью в другой город, а в-третьих, в идеальном мире никто не умирает так, мать его, не вовремя.

Я откидываюсь на спинку кресла, провожу ладонью по лицу. Ненавижу это ощущение, что ты ни черта не успеваешь. Со временем оно, конечно, выровняется. Я наведу порядок, а пока…

— Лимиты мне сюда. Что по кислороду? С РТИ я как раз разбираюсь. Тут Морозов налажал. Ремонт… — киваю, — сейчас поедем, посмотрим. И позвони Коняеву. Я с ним сегодня должен поговорить, пока он не ушел на свои совещания.

Нечаев усмехается.

— Вы только с ним аккуратнее, Герман Всеволодович. Он после вашего внезапного отъезда раскатал губу, что под вами кресло зашатается.

— У меня оно к полу прикручено, — отвечаю сухо. — Пусть закатает.

Бесит! Назначение все откладывается, а обязательства уже навалились. В коллективе без жесткой руки начинаются разброд и шатание. Одни пытаются угодить. Другие — подставить. Третьи — просто пережить неспокойные времена. А это все расшатывает дисциплину!

Мы идем по коридору. Офицеры кивают, кто-то натянуто улыбается. В штабе гул, как в улье. Дежурный докладывает: погода на завтра по маршруту дерьмовая, на высоте боковой. А у нас борт по регламенту и параллельно — учебные полеты у молодняка…

— Где Столяров? — спрашиваю автоматически.

— На полосе. У них замечание по шасси, — отвечает дежурный.

Я киваю. Хоть разорвись. И люди требуют моего внимания, и машины, и долбаные бумажки. И где-то между этим всем еще же и семья. Дана… Я думаю о ней редко последние дни, и от этого неспокойно. Редко — не потому что она не важна. Наоборот: потому что если начну думать, то на нее уйдет весь мой ресурс! Все вроде бы хорошо. А вроде и нет… Я до конца не понимаю, что с ней происходит.

Зима изменилась. Это видно даже слепому. Сначала — будто потеплела. И этим ее теплом пропитался наш дом. Стала тише, мягче, но в этой мягкости было что-то настороженное. Почему? Что не так на этот раз?

Решив больше не молчать, если меня что-то волнует, я даже пару раз спрашивал, все ли ок. Но каждый раз что-то мешало довести этот разговор до конца. И я откладывал его, как откладывают неизбежную хирургическую операцию: вроде надо, но если терпит, можно же и подождать. В конце концов, если она посчитает нужным, сама расскажет о том, что ее волнует. Мы же вроде договорились с ней не молчать, так?

Закончив с делами в штабе, мчу в техслужбу. Ангар встречает запахом машинного масла и металла. Бьет по глазам холодным свет люминесцентных ламп. Нахожу главного механика. Тот сходу берет меня в оборот, раскладывая схемы у меня перед носом. Из рассказа, щедро сдобренного отборным матом, понимаю, что, по идее, завтра должен вернуться в строй один борт, но у них что-то там не ладится. Я слушаю, задаю вопросы, вникаю. Все же с железом проще, чем с людьми. Понятнее.

— Герман Всеволодович, — влетает в ангар Столяров. — Там по шасси… мы проверили, но…

Оборачиваюсь, сведя брови к переносице. Леша сразу приосанивается. Исправляется. Докладывает по форме. Может же, когда хочет. Хорошая порода.

Я полностью погружен в разговор со Столяровым, как вдруг звонит телефон. В запале что-то ему объясняя, достаю трубку. Дана! Бросаю машинальный взгляд на часы. Черт. Я опять задержался. Будет песочить. Ну, что ж. Виноват ведь.

— Да, малыш… — отхожу, жестом показав капитану — одну секунду.

Но вместо ругани слышу:

— Привет. Можешь меня встретить?

— Откуда? — туплю.

— Так с КПП. К тебе же фиг попадаешь. Ты же… в части? — в голосе Даны я улавливаю что-то странное.

— Конечно, где же мне еще быть? Так ты тут, что ли?! — округляю глаза.

— Ну, да. Ужин тебе привезла. Ничего?

Вообще так-то у нас столовая. Впрочем, у меня столько дел, что я туда тупо не дохожу. И ужин от жены, конечно, придется кстати. Непонятно только, что это она выдумала? Не припомню я как-то, чтобы Зима с котомками ко мне в часть приезжала.

— Две минуты… — бросаю в телефон. Быстро заканчиваю разговор с мастерами и чуть ли не бегом мчу к КПП.

Здесь все как всегда — ничего необычного. Дежурный салютует, вытянувшись в струнку. Я машинально киваю в ответ, а сам Дану ищу глазами.

Она стоит в стороне, у бетонного ограждения. В легкой куртке, с термосумкой через плечо.

— Привет, — говорю, подходя ближе. — Вот это сюрприз!

Зима поднимает на меня глаза и улыбается. И у меня внутри что-то отпускает. Как будто до этого всё время было сжато, а теперь раз — и можно выдохнуть.

— Привет, — отвечает она. — Надеюсь, приятный?

— Есть сомнения?

Если бы не камеры, зажал бы ее прямо тут. Забираю у неё сумку, машинально проверяю замки, целы ли. Глупая привычка, знаю. Но я привык проверять все на свете — в нашем деле бдительность лишней не будет.

Дана смотрит на меня, улыбается и ничего не говорит, будто, поддавшись порыву сюда нагрянуть, не придумала, что делать дальше.

— Проходи, — киваю дежурному. — Это ко мне.

Он выписывает пропуск, сверяет данные. Дана спокойно это все выдерживает, но глядит на меня с иронией. Дескать, это ж надо, как тут у вас все строго! И ни намёка на раздражение из-за формальностей. Хорошо понимает, что правила есть правила.

Идём по территории, а сумерки медленно ложатся на бетон, вышки и ангары. Где-то гудит техника, слышен металлический звон. Задержавшиеся мужики спешат домой… А я притапливаю к конторе, расправив плечи. Дана ведь тут впервые. Я невольно ловлю себя на том, что как павлин распускаю хвост… Вот, дескать, смотри на мое хозяйство. Круто же?!

— Так чего вдруг ты решила нагрянуть?

— Я все-таки не к месту?

— Ты всегда к месту, Зима. Просто если я задерживаюсь, значит, у меня пиздец сколько работы. То есть если бы я мог уделить тебе это время…

— Я понимаю, — перебивает жена. — И если мешаю, могу уехать. Главное, я уже сделала, — кивает на сумку.

— Ну, уж нет. Приехала — теперь смотри.

Завожу ее в кабинет. Скидываю куртку, ставлю сумку на стол. Дана качает головой и принимается аккуратно расставлять контейнеры.

— Это твой кабинет?

— Ну да.

— Ты вообще здесь бываешь? — она с интересом оглядывается по сторонам.

— Конечно. К чему этот вопрос? — улыбаюсь, отправляя в рот первую порцию божественного пюре.

— Какой-то он необжитый.

Это правда. Стол массивный, темный, с потертостями по кромке... На нем минимум личного: монитор, несколько древних телефонов, стакан с ручками, половина из которых не пишет. Невзрачная стенка. И… все. Никаких блокнотов или папок. Ничего личного. Документация и та в сейфе. Даже та, что не составляет секретности.

— А это да, — с готовностью киваю, чувствуя, как расслабляются скованные напряжением плечи. — С этим назначением столько гемора, что как-то не до уюта.

Дана кивает. Садится напротив, наблюдая за тем, как я ем.

— Что? — не выдерживаю.

— Ничего, — пожимает плечами. — Просто рада, что ты правда на работе.

Какая-то странная оговорка. Склонившись над тарелкой, я свожу брови и вдруг резко поднимаю глаза:

— А где мне быть?

— Ну, мало ли, — отмахивается Дана и со смешком пробрасывает: — Вдруг у любовницы, а сам вешаешь мне лапшу на уши?

Я смеюсь. Это так смешно, боже мой!

— Ну, как видишь, я только с работой ебусь, Зимка.

— И как? Ты ее? Или она тебя? — Дана подпирает щечку кулаком и переводит взгляд в окно.

— Да пока с переменным успехом. Но я справлюсь. Хреново, что назначения нет. Мужики расхолаживаются. Понимаешь?

— Очень даже. Но, кажется, все за тебя, разве нет?

— За меня, за меня, — киваю. — Но ты мне зубы не заговаривай. Откуда у тебя эти мысли про баб?

Думал, отшутится. А она смотрит на стол. На контейнеры. На мои руки. Потом снова на меня. И нехотя, да, но все же говорит:

— Да так, Гер. Много измен вокруг. В соцсетях девушки целые сериалы снимают о том, как их жизнь рушится из-за загула мужа.

— Какой-то новый тренд?

— Видимо, — пожимает плечами. — Значит, мне нет смысла переживать?

— Да я даже не представляю, как такое вообще тебе взбрело в голову.

Ситуация с Кравцовой забылась как страшный сон сразу же, как я пришел к выводу, что просто физически не мог ей присунуть.

— Сейчас смотрю на тебя и сама не знаю… — как-то горько смеется она.

— Зим… — я вздыхаю. — Если ты что-то надумала, давай разбираться сразу. Я знаю, что сейчас не даю тебе нужного внимания. Но ты же знаешь, я весь в работе. Какие, к черту, бабы?! Я… — замолкаю, подбирая слова. — Все это делаю для нашей семьи. Я же пример, понимаешь? Для Димона нашего. И будущих детей. Одному мне все это на хрен не надо. Потерпи немного, а? Я более-менее разгребусь с основными завалами, и станет полегче. Ты бы знала, какой бардак оставляет после себя Тихонов. Жесть…

Дана медленно кивает в такт моим словам. Выдыхает шумно, как будто все это время держала в груди чересчур много воздуха.

— Да, конечно. Понятия не имею, зачем его так долго держали. Он ни на что не годен.

— Зато удобен и сговорчив. Это немаловажно.

— Ясно… Я, наверное, поеду, — спохватывается Дана. — Не хочу тебе мешать.

— Ты и не мешаешь. И вообще, знаешь что? К черту… Я заслужил передышку. Пойдем…

— Домой? — изумляется Дана.

— Да… Или нет. Куда-нибудь. Я соскучился.

— Дай хотя бы контейнеры соберу! — смеется. — Скиснет же…

В общем, рабочий день заканчивается внезапно. Домой не хочется. Чувствую, что Дане сейчас нужно что-то другое. Только не знаю что. Наобум везу ее на набережную.

— Хочешь прогуляться? — округляет брови.

— Ага. Давно мы нигде не были.

— Да тысячу лет! Если не считать, конечно, поездки на море, — спохватывается Зимка, видно, чтобы не умалить моих заслуг.

— Вот-вот. Ты со мной скоро одичаешь. Мороженое? Или холодно?

— Мороженое. И кофе…

Идем вдоль воды. Люди гуляют, смеются, детвора катается на самокатах, пахнет кофе и венскими вафлями. Лучше бы мы их купили. От мороженого реально зябко.

Дана идет рядом, держа в руках стаканчик с латте. Не пьёт. Просто греет ладони.

— Вон там красиво, — кивает она в сторону огней. — Давай подойдем?

Мы сворачиваем ближе к перилам. Я облокачиваюсь, смотрю на воду. Дана встает рядом и тоже смотрит, да… Но на меня. Ну, что ты там пытаешься высмотреть, девочка?

Благостность момента нарушает звонкий голос проходящей мимо дамочки:

— Где там твой ресторан, Люб?! Да-да, потерялась… Но вроде иду в верном направлении. Закажи мне бокал вина! Я определенно заслужила…

Мне до нее дела нет. Но что-то в облике кажется знакомым. Зависаю на пару секунд и вдруг понимаю, что это Кравцова. Блядь! Какая же мерзкая баба. Чувствую, как меняюсь в лице, как сводит зубы, а в затылке слегка немеет. Отворачиваюсь как раз, когда она, споткнувшись, чуть было в нас с Даной не врезается.

— Упс… — смеется. Куда ей вино? Она же и так на ногах не стоит. — Гер… Привет.

— Здравствуйте, Елена Сергеевна, — замечаю холодно, неосознанно прикрывая Зиму собой.

Кравцова, наконец, понимает, что я не один. Слабо улыбается Дане, не забыв смерить ту каким-то жадным взглядом, и ретируется. Фух. Я оборачиваюсь к жене.

— Может, все-таки вафлю?

— Нет, я… Знаешь, давай лучше домой. Что-то холодно.

Я живу будто во сне. Герман занят. И я тоже загружаю себя работой. Даже Тим уже подустал от моих инициатив. Но я не виновата, что держусь на плаву исключительно за счет суеты. Стоит хоть на секунду остановиться, как меня начинает сводить с ума ревность. Я стала такой подозрительной, что саму от себя тошнит. И порой даже кажется, что себя я ненавижу гораздо больше той женщины… Хотя ту женщину я ненавижу до смерти.

Поэтому лучше не останавливаться, да. Делать хоть что-то. Даже когда на несколько недель вперед перевыполнен план, и лучше бы придержать коней, чтобы к чертям не выгореть. Собираю кружки, вытираю столешницы, переставляю какие-то мелочи, заказанные на днях на маркетплейсе. Шопинг тоже здорово отвлекает.

Проверяю, почему так долго идет сервиз. Я решила не мелочиться и заказала шикарный костяной фарфор из Китая. И теперь меня преследует идиотская, да, но навязчивая мыслишка, что как только он встанет на свое законное место в буфете, и в наших отношениях с Германом все расставится по местам. Глупость? Наверное. Но кому из нас не хочется верить в лучшее?

Судорожно выпустив воздух, перевожу взгляд в окно. Подхожу, распахиваю двери, впуская наглые, громкие крики чаек. Ведут они себя, как всегда, беспардонно. Будто они тут главные, а мы так, временное явление. В их криках не сразу можно расслышать тонкий щебет мелких птиц в кустах. Но если прислушаться, вон как и они расчирикались! Неужели и к нам весна добралась? Похоже на то. Даже свет ложится на подоконник шире, чем еще неделю назад. Раньше бы я этого и не заметила, а сейчас замечаю, потому что постоянно ищу доказательства тому, что жизнь продолжается, вовсе не остановившись в том дне, когда я узнала... узнала… К черту!

Варю кофе. Герман уехал рано. Поцеловал в висок, сказал, чтобы я не подхватывалась его провожать. Бросил, что будет поздно, и исчез. Я же, проводив его взглядом, вдруг поняла, что нахожусь в шаге от того, чтобы установить за мужем слежку. Кажется, так низко я еще не падала...

Тряхнув головой, переливаю кофе в чашку и выхожу на террасу. Опускаюсь на верхнюю ступеньку. Солнце к тому времени поднимается высоко, так что в спину даже чуть-чуть припекает. Щурясь от света, уговариваю себя не лезть в телефон. Ведь надо же когда-нибудь останавливаться! Почему бы сейчас просто не посидеть в тишине? Замедлиться. Отдышаться… Но, конечно же, не выходит. Слишком уж мы стали зависимы от своих гаджетов. Телефон тянет к себе магнитом. Проверяю рабочие чаты, почту, сторис. Ничего необычного. Кто-то хвалит, кто-то ругает, кто-то просит советов. Желательно бесплатных.

Лезу в личное. У нас есть отдельный чат офицерских жен. И вся движуха в основном происходит там. Но мое внимание привлекает вовсе не он, а неотвеченное сообщение от Столярова. Странно. Чего это он опять? Мы с ним почти и не общались с того раза, когда он на меня подписался. Герман и тот перестал меня к нему ревновать. Перестал настолько, что пару раз даже упомянул его имя за ужином.

«Привет, Дан. Если честно, мне даже как-то неловко тебе писать. Но я просто не знаю, что делать. Кажется, мне нужен твой совет».

«Конечно. По какому поводу?» — набираю я, стараясь, чтобы мой ответ выглядел максимально нейтральным.

Ответ Столярова приходит с некоторой задержкой. Я успеваю набрать воду в чайник и снова сесть.

«Слушай, стремная ситуация... Я чувствую себя полным придурком…»

«Капитан! Ты меня пугаешь», — строчу в ответ.

«Это касается Даши».

Я на секунду зависаю.

«Так…» — отвечаю осторожно. — «Я слушаю».

Он долго печатает. Точки то появляются, то пропадают. Я успеваю сделать глоток чая и немного понервничать.

«Кажется, она воспринимает меня не совсем так, как я изначально думал», — наконец пишет он. — «И я не уверен, что правильно все это пресекаю».

Ах, это! Господи. А я уж подумала!

«В каком смысле — не так?» — уточняю.

«В смысле…» — снова пауза. — «Я ей вроде как нравлюсь. И это хреново».

Я криво улыбаюсь.

«Почему сразу хреново?»

«Потому что она ребенок. И я не хочу недопонимания. Ни со стороны Даши. Ни со стороны ее отца. Я серьезно настроен задержаться под его руководством, и мне не нужны неприятности».

«Это и все, что тебя беспокоит? Если да, то Дашке вот-вот исполнится восемнадцать».

Набираю вдогонку «если тебя волнует только ее возраст…», но уточнение становится неактуальным прежде, чем я успеваю его отправить. Лёша пишет:

«Даша хорошая девушка. Но я предпочитаю женщин повзрослее».

Бедная Дашка. Боюсь представить, как она, с ее самолюбием, переживет отсутствие интереса со стороны первого по-настоящему понравившегося ей мужчины.

«Ясно. Я только не пойму, каких слов ты ждешь от меня?»

«Говорю же — посоветуй мне, как с этим покончить. Я не хотел бы ее травмировать, но дать ей то, что она хочет, никак не получится. Скажу напрямую, как есть — Даша наверняка обидится. Однако же и молчать — не вариант. Как думаешь? Ты близкий ей человек. Посоветуй мне что-нибудь!»

Задумчиво стучу по губам пальцами. Советчик из меня — так себе.

«Может, лучше поговори с Германом?»

«С ума сошла?! Мне еще с ним работать».

Хмыкаю.

«Вообще-то более здравомыслящего человека, чем мой муж, еще попробуй найди. Я честно хотела бы вам помочь, но ума не приложу как».

«Хотя бы скажи, мне же это не чудится?»

«Что именно?»

«Ее интерес».

Ну, так-то это не моя тайна… С другой стороны, если Даша реально чересчур навязчива, то какой смысл отрицать очевидное?

«Нет, она от тебя без ума».

«Вот черт! И что мне с этим делать?»

«Делай то, что тебя подсказывает сердце. Я не верю в то, что ты способен ее обидеть. Иначе бы ты вряд ли переживал на этот счет. Просто осторожно скажи как есть. Если честно, возможно, ей это пойдет на пользу. Уж слишком Даша привыкла по щелчку пальцев получать все, что только взбредет ей в голову».

На том наш диалог заканчивается, потому что Столяров отвлекается на работу. Я тоже возвращаюсь к своим делам. Уточняю у ребят, которые делали нам стол, когда будут готовы буфет и тумба под телевизор. После этого выхожу на улицу и, убедившись, что земля в значительной мере подсохла, принимаюсь сгребать новенькими граблями листву, оставшуюся с прошлого года. Конечно, предполагалось, что это сделает Герман, но мне же не сидится...

Файб по традиции возвращается поздно. Я почти засыпаю, когда вдруг слышу, как он открывает дверь, стараясь издавать как можно меньше шума. И от этой не слишком-то великой заботы на душе становится спокойно и тихо.

Господи, меня доконают эти качели…

Приняв душ, Герман бесшумно проходит в спальню и ложится рядом. Я притворяюсь, что сплю. Не потому, что опять избегаю близости. На этот раз мною движут совершенно другие мотивы. Хочется просто понять, что он будет делать, думая, что об этом никто не узнает. И Герман выдает роскошный максимум — наклоняется ко мне, делает жадный вдох и на секунду прижимается носом к моей макушке. Выглядит это так, будто он мечтал об этом весь день… Мое сердце сладко сжимается, потому что нельзя… Невозможно так притворяться! Я почти уверена, что то письмо — просто какое-то недоразумение. А докторица — всего лишь неприятный эпизод, который не имеет ко мне никакого отношения.

Мне так хорошо от этой мысли, что я впервые за несколько дней засыпаю, не мучаясь до полуночи бессонницей. А утром подскакиваю раньше будильника и успеваю к пробуждению Геры испечь к завтраку его любимый грушевый пирог.

Когда он, сонный и злой, как всегда по утрам, выходит, чтобы выпить свой утренний кофе, я встречаю его в полной боевой. Он просыпается тут же! Ведет носом. И вдруг так открыто и солнечно мне улыбается, что я окончательно убеждаюсь, что у нас все в полном порядке. А сервиз, доставку которого снова перенесли, обязательно скоро прибудет!

Проводив мужа, успеваю поработать над редактурой трех уже смонтированных роликов. И с чувством выполненного долга еду в строительный гипермаркет. У меня целый список того, что нужно купить. Конечно, это тоже можно было заказать на маркетплейсе, но в кои веки мне хочется побродить между прилавками, выбирая всякую мелочь вроде контейнеров, пледов на террасу и аромадиффузоров.

Я как раз стою у стенда с пробниками ароматов, когда слышу за спиной знакомый голос:

— Дана? Ну, ничего себе. Вот так встреча.

Оборачиваюсь на голос Столярова. Он одет по гражданке. Ах да, сегодня суббота. У нормальных людей выходной. Почему-то мне становится как-то неловко. И одновременно с тем любопытно, что он тут забыл. Будто вскользь пробегаюсь взглядом по содержимому его тележки. Пара рулонов обоев и, кажется, дрель… Интересно.

— Привет. Обустраиваешься?

— О, да. Если не сделать этого сейчас, то я так и буду жить, как в казарме.

Я смеюсь:

— Знакомая история.

Леша понимает мой ответ по-своему.

— Ну, у вас-то дом — не сравнить.

— А до этого, Леш, знаешь, где мы с Германом жили?

— Нет.

— Да где только ни приходилось, — рассеянно машу рукой. — Лучше скажи, ты с Дашей поговорил?

— Угу. И она вроде бы даже нормально восприняла мои слова.

— Вот как? Ну и прекрасно.

— Честно сказать, я удивлен, что вы не в курсе.

— Почему? Думал, она сразу отцу пожалуется? — смеюсь.

— Да, наверное.

— Нет, это вряд ли. У них своеобразные отношения. Дашка не стала бы ему рассказывать о своих неудачах.

— Да ладно! Ей наоборот повезло, — скромничает Столяров. — Уж кому как не тебе знать, как нелегка жизнь с военным.

— Угу. Ну… Не буду тебя задерживать.

Прощаемся и расходимся по разным сторонам.

Шопинг захватывает. Я нагребаю столько всего, что приходится оформить доставку, у стойки с которой мы со Столяровым встречаемся во второй раз.

— Может, кофе? — предлагает он, кивая в сторону буфета. — Пока это они оформят... — вздыхает.

Хмурюсь, но сколько ни перебираю варианты, так и не нахожу причины, по которой Файба могло бы хоть как-то задеть мое согласие выпить кофе с его подчиненным в кофейне при строительном гипермаркете. Пожимаю плечами. Дескать, давай.

Садимся за маленький столик лицом к барной стойке. Кофе посредственный. Вокруг шумно. Люди с тележками наперевес снуют туда-сюда. Мы заводим разговор ни о чем, но постепенно речь заходит о недавних событиях.

— Мне жаль, что с твоей мамой случилась беда… Она, наверное, была совсем молодая…

Я киваю, не желая вдаваться в подробности.

— И жаль, что Герман Всеволодович был не рядом.

— Почему же? Мы были вместе.

— Я имею в виду, когда это случилось, — решает скорректировать свою мысль Алексей, глядя на меня… С жалостью? Он серьезно, что ли? Еще ничего толком не понимая, я начинаю нервничать.

— Почему же ты так решил?

— Дан… Слушай, это не мое дело. Но если что — я в курсе, что не все у вас гладко. И если тебе захочется поговорить…

— Не захочется! — резко бросаю я.

— Ясно. Просто когда мотает с места на место, зачастую так бывает, ну знаешь… Когда и поговорить не с кем. Я вон тоже не просто же так к тебе пришел за советом по поводу Даши…

Он говорит и говорит. А у меня в ушах по мере его рассказа будто убавляют громкость. Я смотрю, как шевелятся его губы, как он машинально крутит бумажный стаканчик в руках, и вдруг понимаю, что он определенно намекает на то, что знает, что Герман…

Мне становится душно. Сжимаю ладони между коленей, чтобы не выдать охватившую меня дрожь. Как же так? Если в курсе Леша, который на нашей базе без году неделя, то, наверное, все вокруг тоже?! Наши приятели, его подчиненные… Да? Те, которые приходили в наш дом и улыбались, как ни в чем не бывало?

Резко подхватываюсь.

— Извини, — выпаливаю, облизав пересохшие губы. — Там уже все готово. Поеду я…

Столяров тоже поднимается, явно растерянный.

— Постой, Дан. Я, кажется, тебя расстроил?

— Нет, что ты. Все нормально.

В конце концов, я жена офицера. Хрен вы дождетесь от меня недостойного поведения!

Прощанье выходит неловким, но мне плевать. Я почти бегом бегу к стойке оформления заказов, называю свою фамилию, расписываюсь, где надо, не читая. Заказ обещают доставить уже сегодня. Я с улыбкой киваю, хотя насколько же мне плевать, боже! Так резко… и вдруг плевать.

Торопливо шагаю к выходу, не в силах избавиться от ощущения, что на меня смотрят. Что все вокруг знают, что мой муж загулял. Что это видно по моему лицу, по осанке, по тому, как я горблюсь, будто желая стать меньше, а лучше — исчезнуть вовсе.

В такси меня колбасит так, что бедный водитель, задолбавшись то и дело на меня отвлекаться, выпаливает:

— Наркоманка, что ли?

— Н-нет, — смеюсь я. — Не беспокойтесь. Я абсолютно чистая.

Чистая? Ну, да, как же… Давай, Дан, и дальше себя убеждай, ври себе напропалую. Вряд ли это изменит тот факт, что все вокруг знают, в каком дерьме тебя изваляли.

Не сойти с ума в тот день помогает Димка. Точнее, его неожиданная увала.

— С батей я говорил… Он заберет меня утром.

— Хорошо.

— Испечешь пирожков? — заискивает братик.

— С капустой? — устало улыбаюсь я.

— Ага, — протягивает мечтательно. — Очень хочется.

— Испеку, — смеюсь. Что угодно, говорю же, лишь бы не думать…

Но пирожками дело не ограничивается. Вернувшийся с работы Файб предлагает:

— А давай еще шашлыков пожарим? Завтра обещают хороший день. Посидим по-семейному. Ты, я… Димон.

— Звучит хорошо, — шепчу, с трудом борясь с подкатывающими слезами.

— И мебель обещали доставить. В сад, — кивает Герман, доставая из холодильника минералку.

— Серьезно? — округляю глаза. — Так быстро? Я, видно, пропустила сообщение от транспортной.

Что немудрено. С некоторых пор я просто боюсь заходить к Герману на почту.

День и правда выдается удивительно теплый. Солнце светит по-весеннему щедро, разливаясь по округе слепящим светом. Пахнет влажной землей и дымком от соседских мангалов — мы оказались неоригинальными в своем решении побаловаться шашлыком.

Садовую мебель привозят, когда Герман как раз отъезжает, чтобы забрать Димку. Это проблема, потому что я сама могу запросто пропустить брак. Ну да черт с ним — решаю в конечном счете. Ставлю подпись в накладной, означающую, что у меня нет претензий к доставке, и возвращаюсь к своим пирожкам.

Файб с Димой подруливают минут через сорок. Брат закидывает в прачечную сумку с одеждой — там все надо будет перестирать, и, даже не соизволив со мной поздороваться, принимается за распаковку мебели на пару с отцом. Мне их отлично видно в окно — очень удобная планировка в нашем доме. Машинально защипывая тесто, наблюдаю, как они спорят о том, куда следует приделать крепления.

— Ты вообще инструкцию читал? — ворчит Димка, возмущенно подперев бока.

— А как же? — парирует Герман. — Или думаешь, ты тут один такой умный?

Они смеются. И нет более правильного звука для меня... Его просто не существует. Перекидываю полотенце через плечо. Отряхиваю руки — тесто и начинка закончились. Ряд красивых пирожков подходит на добротной разделочной доске, которую я вчера купила в строительном. И мне совершенно противоестественно хорошо. Так хорошо, как просто не может быть, учитывая недавние события.

Наливаю немного масла на сковородку и осторожно выкладываю пирожки. Масло вдруг начинает шипеть — а? Я плачу? Вот еще! Решительно достаю новую скатерть в клеточку и иду накрывать на стол. Это первый предмет мебели, который мои мужчины собрали.

Димка фыркает.

— Что? — хмурюсь я.

— Как в фильмах.

— Что именно?

— Скатерть в клеточку. Нас хоть сейчас на рекламу майонеза, — добавляет, запихивая в рот сразу полпирожка. — М-м-м…

Намек на то, что мы образцовая семья, да? Многого же ты, Димка, не знаешь. И слава богу, конечно. Как это ни странно, я не хочу, чтобы брат разочаровался в Германе. Достаточно уже того, что я сама… разочаровалась? Ах, если бы! Скорее потерялась, да. Вообще не знаю, что чувствую. Меня болтает из стороны в сторону. Моя психика нестабильна, как никогда. То волнами нежности меня накрывает, и тогда мне хочется подойти к Герману, обнять со спины, уткнуться лбом между лопаток и никогда больше не отпускать. То волнами ревности, от которой я готова бежать куда угодно, хоть на край света, лишь бы прочь, прочь, прочь… От этой боли.

Любую его фразу, любое действие я теперь пропускаю через себя дважды. Одну и ту же интонацию примеряю то как доказательство любви, то как признак вины — неспроста же он такой добренький?! Меня доканывает эта амбивалентность.

По большому счету, я даже не знаю, на кой черт так старательно держу лицо. Зачем угождаю ему, готовлю любимые блюда и широко улыбаюсь? Я будто пытаюсь ему доказать, что я лучше, в надежде, что тогда он останется со мной, не уйдет и не предаст снова. И от этих мыслей меня буквально выворачивает наизнанку. Да-да, мне становится мерзко от самой себя. Ведь… Серьезно, Дана?! Ты реально торгуешься? Пытаешься заслужить верность? Любовь, да? Как будто это премия за хорошее поведение!

В груди болит. Жжет невыносимо. Вряд ли я смогу это терпеть…

Смотрю, как Герман возится у мангала, как он ловко переворачивает шампуры и ругается сквозь зубы, когда тлеющие угли неожиданно вспыхивают, угрожая сжечь наш ужин. Губы растягиваются в улыбке… Такой он… мой. Родной до боли! Но почему-то я едва справляюсь с диким желанием перевернуть этот чертов мангал прям на него! Чтобы он почувствовал, как мне больно! От того, что ни черта он больше не мой! От того, что он все так бездарно все похерил… Ведь это ошибка, да? Глупая, жестокая ошибка, о которой он и сам наверняка уже пожалел. Скорее всего. Только мне совершенно не легче от этого осознания.

— Все хорошо? — широко улыбается.

Сказать? Нет? Ну… Мы же, наверное, можем поговорить, а?

Нет. Не могу. Пока не могу. Может быть, потом. Позже. Когда страсти хоть немного улягутся.

Натянуто улыбаюсь.

— Ага. Супер. Погода и правда сказочная.

Герман усмехается. Срезает с шампура кусок мяса. Дует на него и протягивает мне:

— Ну как? Достаточно?

Послушно открываю рот. Жую. Киваю… Димка говорит какую-то пошлую шутку. Файб смеется, обнимая меня за талию. Мамочки, что ж так хорошо? И почему одновременно с тем так плохо?

— Давай, Зим, тащи блюдо… Будем снимать.

И я тащу. Блюдо, салфетки. Расставляю все на столе. Наливаю соус.

Я будто раздваиваюсь. На внешнее и то, что происходит внутри. Там я задаю вопросы, на которые не хочу знать ответов. Там я репетирую разговоры, которые никогда не решусь начать. Там я уже собираю чемодан. И там же разбираю его обратно, потому что куда я пойду? И зачем? Если там его не будет?

И наверное, в этом всем самое страшное даже не ревность, а сомнение в себе самой. В том, что я правильно понимаю реальность, раз уж однажды так жестоко ошиблась.

В растерянности смотрю на наш стол, на идиотскую скатерть в клеточку, на Димку, с аппетитом уплетающего пирожки. И понимаю, что если бы можно было остаться вот здесь, конкретно в этом отрезке жизни, без прошлого и будущего, я бы согласилась, даже зная, что это самообман. Жаль, это невозможно.

Из невеселых мыслей меня выдергивает резкий спазм. Даже на секунду дыхание сбивается — так это неожиданно. Успеваю даже перепугаться, прежде чем приходит знакомое, тянущее ощущение внизу живота, которое ни с чем не перепутаешь.

— Я отойду на минутку.

Бегу в туалет. Снимаю штаны с трусами, и сомнений не остается. Месячные приходят ровно тогда, когда им и положено. Даже тут я не знаю, что чувствую... С одной стороны, я вроде как до сих пор не готова к беременности. С другой, когда я сама это контролировала, было спокойней. Сейчас же накатывает липкий страх. А почему так? А вдруг с моей фертильностью что-то не так? Звучит как бред. Знаю. Как знаю и то, что после долгого приема таблеток иной раз приходится подождать, прежде чем все получится. Но, видимо, измена Файба успела так меня подкосить, что мыслить рационально не получается.

Ловлю паничку.

Сажусь на край ванны, прислушиваясь к голосам, доносящимся с улицы. Господи, и вот как мне смотреть ему в глаза? Как делать вид, что внутри меня ничего не сломалось?

Привожу себя в порядок, делаю глубокий вдох и все же заставляю себя покинуть укрытие. Герман, конечно, сразу же понимает, что со мной что-то не так. Он вообще в этом плане довольно чуткий. Думаю, если бы не загруженность на работе, он бы давно заподозрил, что я в целом не в порядке.

— Зим, ну что опять случилось?

— Ничего. Тебе положить салата?

— Мне сказать, что не так! Сейчас же! — рявкает Файб.

— Да ничего. Просто… месячные,

Он моргает. В темных глазах мелькает понимание.

— А-а-а. Черт. — Герман зарывается пятерней в волосы, что выдает высшую степень его волнения. — Так ты из-за этого, да? Думала, у нас, что ли, с первого раза получится? — самодовольно улыбается.

А ведь если так разобраться, за этой показной самоуверенностью он, как и я за улыбкой, прячет свои истинные чувства — сомнения, страх. Или нет? Ничего уже не понимаю. Ни-че-го. Абсолютно.

Пожимаю плечами.

— Немного расстроилась, да.

Файб слегка придушивает меня за шею, сжимая руку в локте. Наклоняется, чтобы коснуться моего лба своим. И глазами встретиться.

— А вот не надо, Зим, — сипит он. — Все у нас получится. Ты здорова. Я тоже. У меня даже справка есть, прикинь?

С губ срывается неуместный смешок:

— О чем?

— Что мои головастики в полном порядке. Я же… Ну, когда у нас так долго не получалось, в итоге запарился…

Прикрываю глаза. Сердце начинает так тарахтеть, что, кажется, заглушает даже шум океана.

— И что в итоге?

— Что-что… Анализы сдал. Думал, вдруг дело во мне, и я тем самым тебе жизнь порчу?

— Гер, — шепчу, — ты как скажешь…

— Ну, почему? Лучше знать, с чем имеешь дело. Я не страус. Прятать башку в песок не стану.

— Знаю! Просто мне сложно тебя представить за этим занятием, — признаюсь с жалкой улыбкой, тогда как внутри... господи, что ж так щемит, а?

— Да херня это все. Оно того стоило. Потому что если бы вдруг оказалось, что дело во мне…

— Что бы ты делал? — уточняю, водя пальцем у него по груди. Интересно же — жуть! И почему-то страшно.

— Да хрен его знает. Поначалу думал, что поступлю благородно.

— То есть? — свожу брови.

— Ну… — Герман опять проводит по волосам, — отпущу тебя… Чтобы ты могла ну… с другим, — цедит, брезгливо морщась, — Правда, очень быстро я понял, что ни хрена. Нет во мне благородства… В общем, как-то бы решили. ЭКО, то-сё… Донорство.

— Ты серьезно сейчас? — сглатываю я, пожалуй, впервые по-настоящему осознав, скольких сил и мужества от него требовало это решение. Через какой он проходил ад благодаря мне, непуганой, что-то себе придумавшей дуре.

— Стал бы я таким шутить, Зим… А вообще, ну его. Закрыли тему. Что толку об этом тереть, когда все хорошо? Я тебе обещаю…

— Что? — сиплю.

— Все у нас получится. А в этот месяц, сама же говоришь, лучше подождать было. Природа умнее нас…

— То-то ты меня слушал! — закатываю глаза, вспоминая все те разы, когда он в меня спускал без зазрения совести.

— Прости, — даже не потрудившись изобразить раскаяние в голосе, шепчет Файб. — Я просто башку теряю каждый раз с тобой.

У меня от его хриплого шепота окончательно перехватывает горло.

— Правда?

— По-моему, у тебя не может быть сомнений.

Ох уж эта Файбовская самоуверенность! И что смешно — он абсолютно прав.

— То есть… — шепчу, все так же водя пальчиком у него по груди. — Тебе меня хватает? Ты счастлив?

Этот вопрос повисает между нами тяжелым, почти осязаемым грузом. Я сама не узнаю свой голос. В нем слишком много надежды. Слишком много страха. И слишком мало уверенности. Ее вообще нет!

Считывая это, Герман медлит с ответом. Я все больше волнуюсь. А он просто смотрит на меня, прищурившись, будто пытается разглядеть то, что я с таким отчаянием скрывают. Что ты хочешь увидеть, Гер? Мои раны?

— А разве непонятно? — наконец спрашивает он.

Я дергаю плечом. Мне вдруг становится холодно, несмотря на весеннее солнце и идущий от мангала жар.

— Понятно, но женщине, знаешь ли, порой хочется услышать словесное подтверждение своим догадкам.

Файб медленно выдыхает и опускает свои огромные ладони на мои хрупкие плечи.

— Значит, слушай меня внимательно, — говорит он глухо. — Я устаю. Я злюсь. Я бываю резким. Возможно, я не самый лучший муж, но если ты думаешь, что где-то там я счастливее, чем здесь, с тобой — ты очень сильно ошибаешься.

Мне хочется верить. Так сильно, что от этого почти больно. Я обнимаю его, пряча лицо на груди. Он машинально крепче меня к себе прижимает. И так, вцепившись в его куртку, наполнив им свои легкие, согревшись его теплом, я чувствую себя действительно лучше.

— Хрен я тебя куда отпущу, Зима.

— Так я и не ухожу.

— Хотела! — ворчит, как дед! Тайком улыбаюсь.

— А ты? Когда-нибудь… хотел?

— Нет. Никогда. Ни разу.

Наш разговор прерывает Димка:

— Эй! Вы там скоро? Бать, шашлык сейчас превратится в угли!

Герман хмыкает, целует меня в висок и отстраняется.

— Идем. Из Димки повар так себе.

Я улыбаюсь. Натянуто, но искренне. Возвращаюсь к столу. Герман топает к мангалу. Вторая порция мяса была явно лишней. С другой стороны — до вечера еще далеко. Глядишь, и доедят.

Чтобы не заплыть жиром после такого сытного обеда, принимаемся играть в бадминтон. Но ветер с моря очень быстро ставит крест на наших планах. Запыхавшись, подлетаю к столу попить. Машинально беру телефон и подпрыгиваю от радости.

— Что там? — удивляется Герман.

— Сервиз! Наш сервиз уже на таможне! Юху…

— Не знал, что ты так фанатеешь по сервизам…

Ну да. Это мои тараканы. Вряд ли он поймет. Да и не надо ему. Достаточно того, что я сама знаю, насколько это важный знак.

Существует такое распространенное заблуждение — дескать, если ты стал выше по должности, значит, у тебя прибавилось власти. Хрен там. Чего у меня на самом деле прибавилось — так это ответственности и головняков, полностью исключающих право на ошибку.

Я приезжаю на базу, когда нормальные люди еще спят. Из-за обилия бетона и металла воздух здесь холодней, чем дома. Пахнет сыростью, океаном с примесью керосина, но именно это странное сочетание за годы, проведенные здесь, я успел полюбить даже больше, чем аромат кофе. Он и бодрит сильнее… Делаю поглубже вдох и захожу в контору.

Когда в штабе поднимается привычный утренний гул, я уже два часа как на ногах.

Хмыкнув, цепляюсь взглядом за доску с планом полетов и сразу понимаю, что сегодня будет веселее, чем хотелось бы. Вот мне бы туда, в небо. Но я по уши увяз в бумажках!

— Герман Всеволодович, у нас ЧП! — залетает с круглыми глазами дежурный.

По его перекошенному лицу сходу понимаю: это не учебная тревога, и не очередная накладка с гражданскими.

— Доложить по форме! — рявкаю, чтобы бедолага пришел в себя. Кажется, помогает. Сделав над собой усилие, Коровин как из пулемета строчит:

— Докладываю, товарищ генерал. По данным радиолокационного контроля, наше воздушное пространство нарушено. Объект зашел с моря, курс нестабильный.

Я подхватываюсь.

— Время обнаружения?

— Две минуты назад.

— Гражданские борта в этом квадрате есть?

— Никак нет. Но на всякий случай мы запросили дополнительное подтверждение.

Плохо. Когда нет ни одного внятного объяснения происходящему, по инструкции первым делом рассматривается самый стремный вариант.

— Что соседи? — бросаю через плечо.

— Запросили, — рапортует Нечаев.

— Поднимайте старшего смены ПВО, — говорю дежурному. — Немедленно. И связь с округом мне организуй по закрытому.

Я останавливаюсь у карты, гипнотизируя приближающийся красный маркер. Нервы натягиваются как канаты. Вот и первая проверка на вшивость, так?

— Объявляй режим повышенной готовности, — отдаю распоряжение. — Уведомить гражданскую авиацию.

В штабе вдруг становится тихо-тихо, хотя вроде все идет своим чередом. Каждый знает, что делать, и именно эта слаженность действий сейчас спасает.

Через минуту врывается офицер ПВО.

— Характеристики не совпадают с нашими бортами. На запросы не отвечает. Опознавание не проходит.

— Угроза?

— Пока оцениваем. Маневрирует, но не агрессивно.

Я киваю. Это самый мерзкий вариант. Когда непонятно — это намеренная провокация или случайная ошибка. Серое поле.

— Поднимайте перехват, — отвечаю, устало растирая глаза. — И берите на сопровождение. Дистанцию не сокращать. Любое резкое движение — только по моему приказу.

Я знаю, что сейчас параллельно на другом конце страны, в высоких кабинетах уже подобрались, ожидая моих решений. Такие вещи не проходят незамеченными. Сейчас мои действия рассматриваются под лупой. Так что если вдруг что…

— Связь с округом установлена, — докладывает Нечаев. — Ждут наш первичный рапорт.

— Давай!

Он кивает и уходит к телефону.

Я смотрю на часы. Секунды тянутся иначе. В голове мелькает тысяча мыслей, но они — фон. Порядок действий в таких ситуациях отработан до автоматизма.

— Гражданскую авиацию уведомили? — спрашиваю.

— Так точно. Ограничение по зоне введено. Рейсы перенаправляют.

Хорошо. Значит, если что, хотя бы с этой стороны все под контролем.

Объект тем временем делает разворот. Чуть ближе к границе. И тут же снова уходит.

— Проверьте еще раз метео, — приказываю. — Все, что может дать ложную картинку, исключить.

— Уже проверяем.

Я делаю глубокий вдох. Спокойней, генерал. Ты знаешь, что именно так и начинается та самая часть работы, о которой не пишут в красивых отчетах. Та, где любое неверное действие может стать поводом для международного скандала, а любое промедление — причиной какого-нибудь другого масштабного пиздеца.

— Герман Всеволодович, — осторожно подает голос дежурный, — округ спрашивает, готовы ли мы к принудительным мерам.

Я на секунду закрываю глаза. Да твою ж бабушку, а?!

— Ответ: готовы. Но, Гриша, никакой самодеятельности.

— Принял.

И тут приходит новый доклад.

— Объект вышел из зоны. Курс на удаление. Скорость увеличилась.

Я выпрямляюсь.

— Подтверждение?

— Два источника. Он определенно уходит.

Еще несколько секунд тишины.

— Проводите до границы, — говорю, — фиксируя все параметры. Отчеты — мне лично.

— Есть.

Напряжение спадает не сразу. Я опускаюсь на стул, только сейчас понимая, что все это время стоял, сжав кулаки.

— Связь с округом? — спрашиваю.

— Приняли информацию. Будут разбираться на своем уровне. Нам — ждать указаний и готовить полный отчет.

Я киваю. Вот теперь начинается самая длинная часть дня.

— Всем постам — режим повышенной боевой готовности, — приказываю. — Не расслабляемся.

Народ постепенно расходится по местам. Штаб снова наполняется звуками: шаги, голоса, телефоны. Обычная жизнь возвращается, будто ничего и не было.

Но я-то знаю, и что было, и что будет дальше. Первичный доклад, уточнение параметров, фиксация всего, что можно зафиксировать, и самое мерзкое — поиск виновных. Даже если виноватых и нет.

Беру телефон. На экране пропущенный от Зимы. Я хочу ей перезвонить, но отвлекаюсь на отчет, который требуют здесь и сейчас. Строчу ей — «Зим, ЧП».

«Ты в порядке?»

«В полном. Дел — прорва».

И тем ограничиваюсь.

Нечаев приносит мне лист с наброском рапорта, Коровин докладывает о готовности данных по трассе, пэвэошники нервно шутят, что теперь их точно не оставят в покое, и что нам всем лучше вообще забыть о спокойной жизни. С ними сложно не согласиться. Особенно когда меня вызывают на ковер к ребятам из контрразведки.

Прямо сейчас. Да. Так и говорят.

Выбора нет. Еду. На пропускном у меня отбирают телефон — стандартная процедура, но все равно чувство не из приятных. Но хоть не обыскивают — и то хлеб.

На двери кабинета, куда меня провожают, нет никакой таблички. Внутри пахнет старой бумагой и металлом. Окна закрыты жалюзи. Я готов дать руку на отсечение, что в этой комнате применены самые передовые средства шумоподавления, так что лишних ушей у этого разговора не будет.

На аудиенцию со мной приходят аж двое. Один в форме, второй, который постарше, одет по гражданке.

— Товарищ генерал, инцидент подлежит разбирательству. С этого момента все сведения по нему являются информацией ограниченного доступа.

Ну, тут, допустим, для меня Америку не открыли. Я даже перед тем, как сюда ехать, сказал жене, что буду в офисе. Ни словом не обмолвившись о том, куда на самом деле поеду.

Киваю. Дескать, само собой. А дальше все проходит довольно стандартно. Рассказываю, где были наши борта, кто был на смене, кто имел доступ к каналам связи, кто слушал эфир, кто докладывал, кто принимал решение и почему мы не подняли перехватчики раньше.

Отвечаю спокойно и четко по делу, но под кителем покрываюсь испариной. Пацаном себя каким-то чувствую. Знаю, что все сделал правильно, а все равно не покидает мысль, что если кому-то захочется сделать меня крайним, я окажусь абсолютно бессильным против системы. Нет, возразить-то можно попробовать, только кто меня станет слушать?

В какой-то момент гражданский кладет передо мной лист и просит подписать обязательство о неразглашении. Впрочем, на этом разговор не заканчивается. Он только меняет форму. Меня гоняют по фактам, снова и снова. Вытаскивают детали, пытаются поймать на расхождениях. Но хрен им. Не поймают. Я свою должность не за красивые глаза получил.

Ближе к утру я уже не чувствую спины. На кой черт они мне раз за разом задают один и тот же вопрос? Неужели реально думают, что я не понимаю, чего они добиваются? Неужели и впрямь сомневаются, что мы с ними на одной стороне? Тоже мне! Я все сильнее раздражаюсь, с трудом удерживая в узде собственный взрывной темперамент. Сейчас нельзя вспылить. Ни в коем случае! Потому что любая эмоция будет воспринята как слабость или подтверждение вины. И я даже не знаю, что хуже.

Отпускают меня только под утро. Сказать, что я заебался — ничего не сказать. Выезжаю с территории уже в сером, мутном рассвете. Дорога перед глазами плывет. Фары встречных машин слепят, и мне приходится хорошенечко проморгаться, прежде чем продолжить путь. Руки на руле тяжелые, будто налитые свинцом. Плечи сводит от напряжения, спина все сильнее ноет. В голове черте что. Мыслей столько, что они, не успевая толком оформиться, теснят друг друга. Еду чисто на автопилоте, мать его.

Наконец, показывается наш дом. Паркуюсь, глушу двигатель и еще секунд десять просто сижу, уткнувшись лбом в руль.

В дом захожу бесшумно, не желая разбудить Дану. В коридоре царит полумрак. Пахнет новым ремонтом и пахучками для дома, которые Зима расставила чуть ли не в каждой комнате. Когда-то этот запах станет прочно ассоциироваться с домом, а пока мой дом пахнет ей… Я разуваюсь, стаскиваю пропотевшую одежду. Мне нужно смыть этот день. И особенно эту ночь.

Врубаю душ. Горячая вода бьет по спине, и какое-то время я просто стою, упершись двумя руками в стену, позволяя себе побыть заебавшимся в край мужиком, а не долбаным железным человеком. Потом только мылюсь, обильно взбивая пену.

Вытираюсь кое-как, на автомате. Прохожу в спальню, стараясь двигаться максимально бесшумно, чтобы не разбудить жену. Вот только она не спит. Я чувствую это еще до того, как замечаю порывистое движение навстречу. Ловлю ее на подлете.

— Ох… Что ж ты такая резкая? — вымученно улыбаюсь.

В полумраке ее глаза кажутся темнее обычного. Она тянется к моим губам. Медленно, осторожно, будто проверяет, не исчезну ли я, если прикоснется. Маленькая ладонь ложится на грудь. Я с удовольствием скольжу губами по ее губам. По скуле к ушку.

Я люблю ее больше жизни. Вот уж в чем можно не сомневаться. Но сейчас я до того выжат, что это все, на что я способен. Жаль. Вижу же, что Зима явно на продолжение настроена. А я слишком устал, мне нужно время… Наклоняюсь, целую ее в макушку. С жадностью веду носом. Да… Вот так и только так пахнет мой дом. Это вам не химозные пахучки. Шепчу что-то вроде:

— Зим… я просто в хлам. Дай мне пару минут…

Это ложь. Пара минут меня не спасет. Я ложусь рядом, инстинктивно притягиваю ее к себе и почти сразу отключаюсь, впрочем, успев еще почувствовать, как она замирает. Даже успевает сформироваться мысль — надо же, как напряжено ее тело. И все. Провал. Усталость берет свое.

Просыпаюсь ровно по будильнику. Рабочий день никто не отменял. Никого не волнует, что предыдущий затянулся едва ли не до утра! Поворачиваюсь к Зиме, а ее нет. Привожу себя в порядок, выхожу из ванной и вдруг слышу тихий задушенный плач. Сердце оступается в груди. Придав себе ускорения, иду на звук. Зимка сидит посреди гостиной в окружении упаковочной бумаги, коробок и каких-то… тарелок?

— Эй! Ну ты чего? — пугаюсь я.

— Ничего. Извини. Я тебя разбудила? — суетливо стирает ладошками слезы.

Какой «ничего», когда у нас тут натуральный потоп? Решительно подхожу ближе. Осматриваюсь в поисках каких-то подсказок. Зима у меня такая — с ней нужно по горячим следам с ситуацией разбираться. Иначе даже страшно представить, что она там придумает.

— Нет. Я проснулся сам. Мне же на работу. А ты чего ревешь?

— Опять на работу, — кривит губы. — Ты же вроде только с нее…

— Ну, да. Говорю же — ЧП, Зим. Ты что-то опять придумала?

— ЧП… Ну, да. И ты до утра был на базе…

На работе. Но поскольку это принципиально ничего не меняет, я подтверждаю:

— Именно. Я же отписался. Надо было позвонить? — гадаю, где же я, мать его, оступился. — Если так, то у меня ни секунды свободной не было. Я серьезно, слышишь, Зим?

— Ага.

— Так, а ревешь чего? — морщусь, потому что реально же, вместо того, чтобы успокоиться, Зимка моя еще горше плачет. Не помню, говорил ли, что дал ей это прозвище, потому что она… Такая… Беленькая-беленькая. И холодная, если ее не знать так, как я.

— Ничего серьезного. Глупости. Не обращай внимания.

— Не могу не обращать. Ты же моя жена. Моя любимая девочка, — сажусь рядом с ней на пол и, перетащив к себе на колени, начинаю ее покачивать. — Так что случилось?

— Да п-просто сервиз пришел битый...

— Сервиз?

— Н-ну да. Я ж-ждала его, ж-ждала. А он вот… Одна тарелка, другая. И с-супница…

— Боже, Зим… Ну, это ж такая фигня. Я-то думал! Склею я тебе эту тарелку. Ну, или закажу новую… Делов-то.

Она вздыхает, кривит пухлые губы, которые от слез еще сильнее распухли:

— Говорят, Гер, разбитую чашку не склеить…

— Херня, — вот что он мне отвечает. Я сквозь слезы смеюсь. Хотя смешного тут мало.

Херня — это когда чашка падает со стола. Когда рвется пакет по дороге из магазина. Или когда по неловкости проливаешь кофе в каком-нибудь пафосном ресторане. А это… Это совсем другое. Я слишком много в этот сервиз вложила. Слишком много смыслов, надежд и каких-то глупых, совершенно детских ожиданий. Разбившихся на осколки.

Я киваю Герману, утираю щеки ладонями, делаю вид, что проблема и впрямь выеденного яйца не стоит. Он несколько раз переспрашивает, точно ли со мной все в порядке. А когда я киваю, сходу возвращается «в рабочий режим», уходя мыслями куда-то далеко-далеко, куда мне нет хода. Впрочем, я его больше и не держу. Даже не пытаюсь. Остаюсь сидеть на полу, среди коробок, бумаги и битого фарфора.

Дом, который я успела так полюбить, в один момент становится абсолютно чужим.

Собираю осколки молча, стараясь не порезаться. Складываю в пакет. Супница треснула аккуратно, как по линейке. Думаю, что, наверное, и меня сейчас так же можно было бы разломить — ровно и без лишнего шума. Хотя… Разве я не сломана?

Смешно, но злосчастный сервиз — последнее, что не выдержало нагрузки.

Этой ночью он впервые от меня отказался, и, кажется, даже того не понял. Я тысячу раз прокручиваю в голове, как тянусь к нему, как он бормочет что-то невнятное и… засыпает, клюнув меня в макушку. Разве это не подтверждает, что он вернулся домой… вернулся… сытым?

Я могу сколько угодно повторять себе, что у него была адская ночь. Что ЧП есть ЧП. Что это не шутки, что у него весьма и весьма ответственная должность. Что он не железный. Но все мои доводы разбиваются о его ложь. Я… знаю, что Германа не было в части! Боже, да я даже знаю, когда он уехал, потому что прыщавый парень на КПП выдал мне эту информацию только так, хотя я ни о чем таком даже не спрашивала. Просто потому что хотел выслужиться.

Да-да. Я опять к нему ездила. Все с той же дурацкой термосумкой, забитой контейнерами с едой. Улыбалась дежурному, чувствуя себя ужасно уязвимой. А он мне, вытянувшись по струнке, докладывал, что товарища генерала на месте нет. Что он уехал. Вот, еще в шестнадцать пятнадцать. О чем имеется отметка в журнале.

А Герман врал, что на базе. Я же не зря у него переспросила!

Так много подтверждений тому, что он мне соврал. Что он был с ней и этой ночью. Я, наверное, неисправимая дура, потому что до последнего не верила в худшее, хотя все было ясно как белый день.

Убрав упаковочную бумагу и картон (который, да-да, мы с Файбом теперь сортируем) сажусь на стул и перевожу растерянный взгляд в окно. Лежащий рядом телефон подмигивает. Оживает чат жен. Неужели им не надоело обсуждать космические цены в магазинах? Или сейчас на повестке другая тема? Может… обсуждают ЧП?! Обычно женщины не остаются в стороне от таких событий. Напротив! И почему я сразу не догадалась зайти почитать, что пишут?

В надежде, что сейчас непременно все прояснится, открываю нашу болталку. Но нет. Ни намека. Ни одного даже осторожного «девочки, а вы слышали?». Ни «мой опять трубку не берет». Будто и не было ничего вовсе.

Значит, либо ЧП было настолько секретным, что парни даже женам ничего не сказали. Либо… Файб его просто придумал. По крайней мере, в том виде, в каком он мне это дело подал.

Да, скорее всего, так и было! Сердце колотится как ненормальное. Я добираюсь до последнего сообщения в ленте, когда прилетает еще одно. От Нины Юрьевны — негласного лидера чата.

«Девочки, все же помнят Лешу Столярова? Мой сказал, что ему дали квартиру Ивановых. А вы помните, какой там свинарник. Может, возьмем парня под крылышко?»

«Я не против. Что вы предлагаете?» — строчат в ответ.

«Давайте поможем парню навести порядок. Может, ремонтик какой сообразим, а? Хороший он мужик, жалко. Бабу и ту некуда привести».

К сообщению сразу начинают прилетать реакции. Сердечки. Смайлы. Кто-то пишет, что давно пора. Кто-то — что капитан Столяров и правда очень приятный малый. Нина Юрьевна в шутку строчит: «Эх! Где мои семнадцать лет?». Смайлики сыплются с новой силой. Одна из наших девочек вспоминает, что у нее остались старые занавески, которые еще вполне ничего, другая — про остатки гипсокартона. Есть и те, кто просто ворчит. О том, что холостяков, дескать, надо женить, чтобы нам, старым больным женщинам, не приходилось напрягаться. Нина Юрьевна парирует, что чужих у нас нет. Все одна семья. Да и какие мы старые? Действительно, в нашем чате ведь женщины от малого до велика.

«Даниэлла Романовна, у вас же тоже стройка только закончилась, может, вы найдете какие-то материалы, которые нам бы пригодились?»

Господи, как я ненавижу свое полное имя! Кто вообще вспомнил, что я Даниэлла? Бр-р-р. Мама, будучи беременной, подсела на какие-то идиотские сериалы, и назвала меня в честь одной из героинь. Ну… Это многое говорит о моей маме. Царствие ей небесное.

«Да, Дана. Было бы хорошо!» — подхватывает Нина Юрьевна. К счастью, она в том возрасте, который позволяет обойтись без отчеств, даже общаясь с генеральской женой.

Подумав, я набираю:

«У нас осталась краска. Могу привезти».

«Прекрасно! Уверена, там найдется, что покрасить».

Интересно, а сам Столяров вообще в курсе, что ему решили причинить добро?

Эта мысль заставляет меня улыбнуться.

Остаток дня я посвящаю работе. Потому что на завтра у меня вот так нежданно-негаданно появились другие планы. Спохватываюсь ближе к восьми. Надо приготовить ужин. Герман может вернуться в любой момент — рабочий-то день давно закончился. На скорую руку отвариваю спагетти и делаю к ним соус болоньезе.

Девять. Германа нет. Смотрю на телефон. Ну, хоть сообщение…

«Малыш, не жди. Я опять задерживаюсь. Целую».

Сгорбившись подобно древней старухе, плетусь в душ. Ничего не хочется, но я зачем-то провожу свои ежевечерние ритуалы. Моюсь, мажусь с ног до головы кремом, расчесываю волосы, пока они не начинают блестеть. Может, отрезать их? Будет меньше мороки. Я только потому этого еще и не сделала, что Герману мои волосы нравятся. Впрочем, это уже неважно, наверное… Да?

Всхлипываю. Что же так тошно-то? Кручусь с бока на бок. Он возвращается уже после одиннадцати. И сразу идет в душ. В принципе, после работы он делает так всегда. Но в последние дни мне это кажется весьма подозрительным.

Когда Герман заходит в спальню, я делаю вид, что сплю. Больше никаких инициатив. Никогда в жизни я на это теперь не осмелюсь… Но сегодня этого и не требуется. Файб берет ситуацию в свои руки. Прижимается ко мне со спины. Целует. За ухом, в шею… Прикусывает скулу. Нежит. Но все будто бы торопясь.

— Сегодня без прелюдий, Зима, — сипит, с силой в меня толкаясь. — Я исправлюсь. Потом… Когда чуть отдышусь.

И вроде бы тут тоже ничего нового. Я и раньше замечала за мужем, что при помощи секса он порой сбрасывает напряжение, а порой даже злость. Просто в этот раз… Я опять же не знаю, что думать. Файб заканчивает так быстро, что просто не верится, что он был с кем-то накануне. Ему же не пятнадцать лет, чтобы гормоны перли. Да и… Ну, знаете… Слишком его много. Я сейчас про сперму, обильно стекающую по ногам.

Неуклюже корчась, сползаю на пол, опасаясь испачкать простыни.

— Эй! Ты куда? — сипит муж.

— Нужно помыться.

— Ну ты чего? Без сладенького? Давай сама пальчиками…

— В другой раз.

— Дана, — хмурится Файб.

— Все нормально, Гер, правда. Я в порядке. Не настроена просто, ага?

Он явно недоволен. Оттягивая объяснения, из ванной выходить не спешу. А когда все же возвращаюсь в спальню, Файб спит сном младенца.

Судорожно выдохнув, сажусь рядом. Долго его разглядываю, но, так и не поняв, что ищу, укладываюсь к нему под бочок и засыпаю.

Наутро Герман опять встает раньше меня. Я слышу, как он ходит по дому, как звякает чашкой, как за ним закрывается дверь. Он не пытается меня разбудить. Возможно, думает, что мне нужно выспаться. Возможно, спешит. Или ему просто не хочется меня видеть. Боюсь, что и этот вариант теперь исключать не стоит.

Оставшись одна, я варю себе кофе и пью его, облокотившись о столешницу. Кофе горчит. Или эта горечь поднимется откуда-то из глубин души…

Не хочу опять на этом зацикливаться. Не хочу ничего решать. Усаживаюсь за работу. Созвоны, правки, дедлайны, запись. Закрываю ноутбук, лишь осознав, что уже минут пять как не могу собрать глаза в кучу. Хватит. Сегодня у меня есть другое дело.

Я собираюсь быстро, особенно не задумываясь над тем, как выгляжу. Джинсы, футболка, волосы в хвост. Накидываю куртку, когда меня застает звонок от рекламщиков. Я закрываю глаза, считаю до пяти и отвечаю. Разговор затягивается. Время утекает сквозь пальцы. Когда я, наконец, выезжаю, стрелки часов уже давно перевалили за три часа. В такси я нервничаю, хотя торопиться уже бессмысленно. Злюсь на себя за то, что не смогла вырваться раньше. Злюсь на всех вокруг…

У подъезда Столярова стоит несколько машин. Я узнаю одну — Нины Юрьевны. Значит, зачинщица переполоха еще здесь. Вот и славно! Поднимаюсь по лестнице и слышу голоса еще до того, как подхожу к двери. Женщины смеются, оживленно переговариваются, обсуждая, как преобразится пространство, когда они доведут до ума начатое. В нос забивается аромат пыли, старой штукатурки и отсыревшей бумаги.

— О, Даночка! — первой замечает меня Нина Юрьевна. — А мы уж думали, ты не приедешь.

Мне становится неловко. Я не хочу, чтобы эти женщины думали, будто я возомнила себя лучше их только потому, что их мужья находятся в подчинении у моего.

— Простите, работа задержала, — бормочу я, ставя у стены два небольших ведерка с краской.

— Да ладно, — отмахивается она. — Мы и сами справились с запланированным на сегодня. Смотри… По всей квартире ободрали обои. Ну, разве мы не молодцы?

Я растерянно оглядываюсь. Стены, и правда, уже почти голые. Старые обои содраны, мешки с мусором стоят у двери. В этом есть что-то болезненно символичное — будто с человека содрали кожу.

— Ну что, девочки, будем расходиться, — говорит Маша. — Хватит на сегодня.

— А мне что? — теряюсь, — Совсем никаких дел не осталось?

— Если есть желание, можешь очистить рамы… Я как раз нанесла размягчитель.

Собираясь, женская бригада попутно договаривается о планах на завтра. Я растерянно смотрю то на них, то на злосчастное окно. Нет, мне несложно его почистить. Скорее мне неловко оставаться одной в квартире малознакомого холостого мужчины.

А потом вдруг такая злость берет! Ведь какого черта?! У меня и мыслей нет о каком-нибудь непотребстве, а Файб… Будь он проклят! Файб…

Хватаю шпатель и начинаю с остервенением тереть деревянную раму.

— Ну, пока, Дан! Ты не обиделась, что мы тебя бросили?

Трясу из стороны в сторону головой. Если тут кому и извиняться, так это мне — за то, что опоздала. Женщины уходят. В квартире становится неожиданно тихо. Только шпатель скребет, задавая темп моему сорванному дыханию.

У меня успевают здорово затечь руки, когда я слышу, как дверь открывается. Неужели что-то забыли? Оттираю руки какой-то тряпкой и выхожу навстречу… Столярову. У меня округляется рот, а вот его, кажется, совсем не удивляет мое присутствие.

— Меня Нина Юрьевна предупредила, что ты здесь, — поясняет, замечая мою растерянность. — Вот это да. Ничего себе… Какая жесть.

Он так непосредственно себя ведет, разглядывая случившиеся преобразования, что я моментально расслабляюсь. С губ слетает смешок.

— Что?

— Ты как будто не очень рад.

— Я просто не представляю, что делать с этой разрухой. Было не очень, а сейчас вообще шляпа, — Леша оседает на застеленный тряпкой диван, вертя головой по сторонам.

— Да ладно тебе. Завтра уже все подштукатурят, а где можно — поклеят обои. Скоро ты не узнаешь свою квартиру и скажешь нам спасибо.

— Спасибо, да… Это очень неожиданно.

— Что именно?

— Такая… кхм… взаимовыручка.

— Как говорит Нина, мы здесь все — одна большая семья.

— Да. Но все равно. Как-то не припомню я, знаешь ли, других генеральш, которые бы всяким салагам в быту помогали.

— Ну, я нетипичная генеральша, — отвожу глаза, выискивая в этом хаосе свой телефон. — Да и ты, Леш, не прибедняйся.

— Да, я как бы и не пытался. Хочешь кофе? Я торт купил, — говорит Столяров и кивает в сторону кухни. — Тут, правда, тоже бардак. И грибок еще…

— Леш, тут бардак везде, — ухмыляюсь я. — А торт… Даже не знаю. Мне домой, наверное, надо. Герман…

— Вернется еще не скоро.

Кажется, или он отводит глаза? Столяров… знает, да, что он… с ней? Как же это невыносимо!

— Шоколадный… С вишней, — искушает. — В качестве моей благодарности.

— Да меня и благодарить не за что. Это все девочки.

— Их я тоже отблагодарю, не переживай. Так что? Даниэлла Романовна? — шевелит бровями Леша.

— Ладно. Один кусочек. При условии, что ты забудешь как страшный сон всяких Даниэлл.

Вечер подкрадывается внезапно. Я замечаю его наступление лишь потому, что в окнах вместо привычного вида на сад и океан теперь вижу отражение нашей кухни. День выжимает меня досуха. Работа идет кое-как, мысли путаются, и я несколько раз подлавливаю себя на том, что перечитываю один и тот же абзац сценария. В итоге сдаюсь и закрываю ноутбук до лучших времен.

Не уверена, что Герман поспеет к ужину, но все же открываю холодильник, прикидывая, что можно приготовить. И тут слышу рев Файбовского броневика. Сердце захлебывается адреналином. Я совсем не ждала мужа так рано.

Дверь хлопает, и почти сразу в прихожей раздается до боли знакомое:

— Зим, мы дома!

— Хорошо, — тихо замечаю я, выходя из кухни.

— Сюрприз! — налетает на меня из-за угла Димка! С рюкзаком на одном плече. Счастливый просто до безобразия, он подхватывает меня на руки и начинает кружить. Смеюсь!

— Сюрприз удался, — резюмирует Герман, явно довольный произведенным эффектом. — Смог сегодня удрать пораньше. Ну и Димку выпросил, вот, домой.

— Опять обедал с начальником училища? — свожу брови. Мне не хочется, чтобы по месту учебы думали, что у Димки из-за отца есть какие-то поблажки.

— Никак нет! — рапортует Файб, отдавая мне честь. Дурак! В такие моменты я забываю обо всех недомолвках и просто сдыхаю от нежности к этому мужчине. Моя улыбка растягивается до ушей. Герман стаскивает ботинки и отправляется мыть руки, попутно крепко меня целуя. Димка закатывает глаза.

— У вас как всегда!

— У нас да. А ты как?

— Да нормуль. Есть че пожрать?!

— Кто о чем, а вшивый о бане! — смеюсь я. — Проходи, я сейчас что-нибудь придумаю.

— Ого! Вы новый диван купили…

— Да, наконец, пришел. И тумбу. И вот — буфет. Классно?

Димка оглядывается.

— Это типа значит, что у вас с батей все хорошо?

Я подвисаю, совсем не готовая к такому вопросу!

— Э-э-э, ну…

— Дана!

— Я не знаю, Дим! Это не от меня зависит! Сейчас… не от меня.

Ну не скажу же я ему, что его приезд помешал мне выяснить правду! Что я как раз сегодня настроилась поговорить. Потому что больше не могу жить в этом неведении. Уж лучше прямо ему сказать, что я знаю, где он провел ту ночь, когда умерла мама, и потом, когда врал про ЧП. И послушать, что он на это ответит!

Димке явно есть что возразить на мое замечание. Но как раз в этот момент шум воды в кране стихает, и Герман выходит из ванной.

— Буфет… — хмурится Димка, нарочно возвращаясь к нашему разговору, который зашел куда-то не туда. — Ну, не знаю. Это что за стиль?

— Неоклассика. Я бы так его охарактеризовала, — подыгрываю мелкому. — Не нравится?

— Бабский какой-то, — бурчит Димка.

— Эй! — вступается за меня Файб. — Нормально. Ты просто в стилях не шаришь.

— Ой, а вы прям великие знатоки! — хохочет мелкий засранец. А я прямо завожусь! Потому что, как бы там ни было, и как бы я этому ни противилась, в этот дом я уже успела вложить часть своей души.

— Если тебе что-то не нравится, можешь возвращаться в общагу.

Димка, пока Файб не видит, тычет мне фак. Гаденыш!

Ужин выходит шумным. Рот у мелкого не закрывается, Герман поддевает его, я смеюсь, не всегда даже вникая в суть. Мне хорошо почти невыносимо. Я не знаю, как это можно разрушить, хотя еще пару месяцев назад как будто бы была к этому готова.

Когда Димка уходит в свою комнату поболтать с друзьями, Герман возвращается в кухню с двумя бокалами. Ставит их на стол и, вдруг о чем-то вспомнив, уходит в коридор. Вынимает что-то из нагрудного кармана кителя.

— Чуть не забыл, — говорит он, раскладывая передо мной на столе пару ярких буклетов.

Я смотрю, и не верю своим глазам! Как только мы сюда переехали, бабы мне все уши прожужжали о том, что у них здесь в театре служит сама Есения Вавилова! Одна из известнейших балерин мира, и здесь. Я даже сразу и не поверила. Думала, они что-то попутали.

— Это… — слова застревают где-то посередине.

— Да, — спокойно подтверждает Герман. — Помнится, ты хотела сходить. Так что как только на часть выделили билеты…

С визгом бросаюсь мужу на шею. Покрываю его лицо звонкими поцелуями. Смеюсь. Порывисто обнимаю его за плечи. И мне плевать, почему это произошло именно сейчас! Два года он забывал о моей просьбе, а тут…

— У меня и платья подходящего нет!

— Купим.

— Да где же я его куплю, когда спектакль уже завтра?! А впрочем, я что-нибудь придумаю!

Файб кивает, разглядывая меня с какой-то непонятной задумчивостью. И что-то высмотрев, явно удовлетворенно кивает.

Разговор, который я собиралась начать, снова откладывается. Сейчас, когда Герман такой — внимательный, чуткий, заботливый, мне вообще кажется, что нам нечего обсуждать! И нет, конечно, я осознаю, что вполне возможно, нарочно себя обманываю. Но что уж? Значит, это мой выбор. На сегодня так точно, а там… Черт его знает, что будет. Неизвестность меня пугает.

Отвлекаюсь на тренькнувший телефон.

— Ну, что там?

— Дашка пишет…

— Чего ей? Дай посмотреть!

— Эй! — возмущенно толкаю мужа в бедро. — Это девчачьи секреты.

«Привет. Как дела? Видела тебя на фотках у Столярова. Что там у вас был за шабаш?»

Хихикаю.

«Привет. Нина Юрьевна решила, что негоже ему жить в свинарнике. И организовала субботник».

«О как! Страшно представить, что там было до, если такое после».

Закатываю глаза. Мне становится даже обидно. За наш труд — ведь получилось реально неплохо, но еще больше за то, что Дашка с такой легкостью обесценила наши старания.

«А по-моему, симпатично вышло».

Откладываю телефон. Успокаиваю себя мыслью о том, что Дашка, наверное, просто завидует, что ее там не было. Видно, не остыла она еще к Алексею. А тот, как я поняла, ни в какую. Ну, может, и лучше. Даша так-то девочка неплохая, но жутко балованная. Димку Герман воспитывает гораздо строже. То ли потому что он парень, то ли потому что он ему не родной. А не свое муштровать не жалко. С другой стороны, где бы Димка был, если бы не эта муштра?

— Зим…

— М-м-м?

— Я заждался.

— Чего?

— Так твоих благодарностей.

Герман касается моей лежащей на подлокотнике ноги, обхватывает щиколотку и начинает медленно-медленно водить большим пальцем по выступающей косточке. Его темный взгляд становится тяжелей, наполняясь желанием.

— Ну не здесь же, — смущаюсь я.

— А как же опробовать диван?

— Надо было вчера его опробовать, когда мы одни были! — возмущаюсь я.

— Точно. Но у меня работы было...

— …выше крыши. Ага. Ты устал, я это уже слышала, — вздыхаю.

— Ты никак обиделась?

— Нет!

— Да! — Файб сгребает меня с дивана. Я со смехом отбиваюсь.

— Ай! Что ты делаешь?

— Несу тебя в спальню.

— Зачем?

— Будешь жаловаться.

— А ты? Ты что будешь? — севшим от желания голосом интересуюсь я.

— Извиняться.

Он закрывает дверь на замок и просит умную колонку включить музыку. Я знаю, что это означает. И от этого знания у меня поджимаются пальцы.

— Гер… Димка же не дурак…

— Ну, так постарайся потише.

А я не могу! Когда он ласкает меня губами, я не могу тише! Это невозможно.

Герман заставляет меня раскрыться. Я закусываю губу. Он ведет ладонями вверх по ногам, чуть выше колен смещается на внутреннюю часть бедер, проводя по самым чувствительным местечкам шершавыми кончиками пальцев. Они у него немного дрожат. И я не знаю, каким актером нужно быть, чтобы сыграть этот любовный трепет перед своей женщиной, но я готова поклясться, что у Файба и близко нет актерского дарования. Что все происходящее между нами — истинные чувства, такие как они есть.

Тону в его темных глазах. Желание густеет в крови. Я вся наливаюсь им… Тяжелею. С трудом поднимаю веки, чтобы видеть, как его губы касаются меня… там. Мокро, жадно и… грязненько. Выгибаюсь. Смеюсь, потому что начинает играть Энигма. Почему за столько лет не придумали ничего лучше, а? Ни-че-го…

— М-м-м.

Продолжая меня ласкать, Герман вставляет мне в рот два пальца. Я понимаю, чего он от меня ждет. И принимаюсь с жадностью их обсасывать, постанывая от удовольствия.

Через пару минут безжалостной стимуляции я с криком отлетаю. Герман тут же взмывает вверх. Переворачивает меня, ничего не соображающую, на живот и одним точным движением в меня врывается, чтобы успеть насладиться тем, как судорожно я сокращаюсь. И кончить от одного только этого.

Нет-нет… Ну, не могу я поверить, что у него так же с кем-то! Я просто не вынесу, если так. Не переживу.

Моемся вместе. И засыпаем так же.

Весь следующий день у меня уходит на поиски лучшего наряда! Мне так редко выпадает возможность выйти в люди, еще и с мужем, что мой азарт просто зашкаливает.

— Гер, ты наденешь костюм! Так и знай.

— Но…

— Слышать ничего не хочу! В театр ты его наденешь, — подпираю бока, настроившись на долгое противостояние. Но Файб, глядя на меня такую, только усмехается и кивает.

— Бать, да ты подкаблучник, — отвлекается от приставки Димка. Я швыряю в него подушкой. Герман ржет.

— Так я ж, Дим, не отрицаю.

С моим нарядом дела обстоят сложнее. В конечном счете я решаю остановиться на простом, но отлично на мне сидящем темно-синем платье. Тонкий пояс, чтобы подчеркнуть талию. Туфли на убийственном каблуке — благо я могу вообще не бояться, что стану выше мужа. Волосы собираю в пучок, оставив у лица несколько небрежно выпущенных прядей. И делаю макияж с упором на глаза. Сегодня мне хочется быть яркой и даже дерзкой. Чтобы, если мои опасения окажутся все же не напрасными, никто не вздумал меня жалеть! Напротив. Чтобы они себя спрашивали — какого черта?! Чего ему не хватало?

Герман выходит из спальни в рубашке, с расстегнутым воротом, бросает на меня цепкий, оценивающий взгляд. Я жду комментария, улыбки, чего угодно, но не… почти робкого:

— Зима, меня, блядь, в часть вызывают. Я, может, успею. Ко второму акту так точно, ну?

У меня все внутри обрывается. Как будто я всю жизнь поставила на этот вечер. Плечи обваливаются. Взгляд убегает прочь… Видя это, Файб подходит ближе. Обнимает, хотя я сопротивляюсь. Целует в лоб, макушку, куда придется...

— Ну, ты же знаешь, что я человек подневольный, — бормочет он.

— Угу. Слушай, ну тогда я лучше останусь дома.

— Да ты что? Даже слышать этого не хочу. Я тебя подкину к театру и сдам с рук на руки…

— Кому? — смеюсь невесело.

— Да хоть бы Нине. Они вроде с Антоном идут. И еще куча наших. Повеселитесь. А там и я подтянусь, ну?!

Короче, как-то Герману удается меня убедить поехать. Наших, и правда, много. Для нас целый ряд выделяют. Места хорошие, в партере. Пока спектакль не начался, народ оккупирует театральный буфет. Все такие нарядные, как на детском утреннике, ей богу! Чувствую себя неловко только первые пять минут. А потом не без помощи Нины Юрьевны вливаюсь в общую беседу. И сколько ни гляжу настороженно по сторонам, ничего подозрительного не замечаю. Относятся ко мне все, как и раньше. Хорошо. И никаких косых взглядов. Только…

— О, Леш… И ты тут.

— Ага. Сам не знаю, как меня сюда затащили, — смеется.

— Ты один?

— Я с Сеченым. Но он вон… Ухлестывает за какой-то барышней, — снизив тон, замечает капитан, доверительно склонившись к моему уху. Смотрю в указанном направлении — интересно же, что там за особа. И вообще… интересно. Когда все только начинается, и ни тревог тебе, ни сомнений.

— А ты чего теряешься, Леш? Уже бы тоже нашел себе девушку.

— Ну, ты прямо как моя мать. Та буквально утром теми же словами мне делала внушение, — смеется Столяров. И я смеюсь тоже. Он залипает на моих губах.

— Что?

— Тебе очень идет улыбка. — Я свожу брови. Кажется это уже перебор. Или нет? — Кстати, это мама меня и убедила сюда прийти. Она фанатеет по Есении. Попросила даже взять автограф, если получится.

— А ты что?

— Да ну. Бред какой-то. Еще я не стоял с листочком в очереди…

И все хорошо. И спектакль, и разговор, и атмосфера в целом. Плохо только то, что у Германа не получается к нам присоединиться.

Когда все заканчивается, погода стоит чудная. Наши решают прогуляться.

— Нет, я домой…

— Устала? — как чертик из табакерки, выскакивает Столяров.

— Да нет. Просто поздно уже.

— Давай пройдемся! Я тебя потом подвезу. Не дело это женщине одной по ночам с неизвестными таксистами разъезжать.

Ненавижу, когда прошлое врывается в мою жизнь без приглашения, но когда у вас с этим прошлым общая дочь, его не получится игнорировать. Так что беру трубку и рявкаю, сходу не скрывая настроя:

— Да!

— Привет, Гер, — голос у Светки звучит как ни в чем не бывало. Значит, с малой все в порядке. Тогда тем более непонятно, какого черта ей нужно.

— Я занят. Что-то случилось?

— Ну, почему что-то должно непременно случиться, чтобы я могла тебе позвонить?

— Потому что нам больше не о чем общаться?

Она хмыкает.

— Столько лет прошло, а ты все никак не успокоишься. Ну, молодая я была, глупая. Что уж теперь?

На том конце связи щелкает зажигалка. Светка прикуривает. Как стала от нечего делать дымить в одном из гарнизонов, еще когда мы были вместе, так никак и не избавится от вредной привычки, хотя Дашка, вон, говорит, что пыталась мать много раз.

— Свет… Мне плевать. Или говори, что тебе надо, или…

— Дашка заявила, что будет переводиться.

— Куда? — в момент напрягаюсь я.

— К тебе, Файб. Счастье-то какое, правда? Я уж как ни отговаривала ее от этой идеи — все без толку. Вбила в башку, что ей этот твой… Столяров, да?.. нужен. И похрен, что он за твоей женой таскается. На кой ему Дашка?

— Что за хуйню ты несешь? Смешались, блядь, кони, люди. Дану за каким-то хреном приплела. Тебе еще не надоело?

Светка смеется. Коротко, неприятно. Как смеются люди, которым кажется, что они знают чуть больше тебя.

— Да ладно тебе, Файб. Я ж без злобы. Просто говорю, как есть. И Дашка у нас, в отличие от тебя, не слепая. А жена… — она делает паузу, — у тебя, конечно, эффектная. Везде у него мелькает. То там, то сям.

— Ты сейчас на что намекаешь? — голос у меня становится ниже.

— Да ни на что, — фыркает. — Мне-то пофиг, что у вас да как. А вот Дашка психует, что на фотках, которые он у себя выставляет, красуется твоя жена, а не она.

Нет, ну его на хрен. Надо заканчивать этот тупой разговор. Потому что еще секунда — и я скажу лишнего. А Светка, как всегда, только этого и ждет.

— Дашке без твоих науськиваний такое бы и в голову не пришло, — отрезаю. — Так что мой тебе совет — следи за тем, что говоришь. И не смей настраивать дочь против моей жены. Иначе пожалеешь, Света. Я серьезно. Поумерь пыл!

— Ой, какие мы грозные, — тянет она. — Ладно-ладно. Я же из лучших побуждений. Предупредила, а то ж, небось, ты один, дурак, не замечаешь... А дальше — думай сам.

Я обрываю связь и с силой сжимаю телефон. Вот же… Конченая! Прямо талант у бабы выводить меня из себя. И чего, спрашивается, психую? Знаю же, что Дана никогда бы не загуляла. Бред. Полный бред.

А Светка просто всех по себе судит. Не хватает ей благородства принять тот факт, что все у меня без нее нормально. Вот и пытается навести суету, где ее не просят. Это все понятно. Как понятно и то, что ей, сука, это удается.

Сцепив зубы, откидываюсь на спинку кресла и устремляю взгляд в потолок. Сижу так какое-то время, раздраженно выдыхаю, сдаваясь, и беру в руки телефон. Открываю соцсети, сам не до конца понимая, зачем. Да-да, у меня есть страничка, с которой я порой слежу за успехами Даны. Мне за нее гордо…

На фотках Зимы из театра тоже мелькает Столяров. В принципе у всех наших выложены плюс-минус одинаковые фотографии, которые народ скинул в общий чат, а потом растащил кто куда. Так что глупости это все.

Хочу уже было выйти и заняться чем-то полезным, как замечаю на одной из фоток отметку на… профиль Столярова? Перехожу, раз оно само идет в руки, а там… Фото у него в квартире. В театре. И последняя… На которой улыбающийся капитан сфотографирован в тачке в одиночестве. Менее внимательный человек не заметил бы ничего подозрительного, но не я…

Максимально увеличиваю фото пальцами и… Да. Я замечаю смеющуюся Дану, отражающуюся в линзах его авиаторов. Собственно, если бы не эта фотография, мне бы нечего было ему предъявить! На остальных снимках они хоть и рядышком, но всегда в толпе. Так что не поймешь — это случайность, или же они нарочно так встали. Но тут… Тут, блядь, никаких двусмысленностей. Она… Она! За рулем его колымаги. Хохочущая и такая, сука, счастливая!

Я отбрасываю телефон и резко встаю. Прохожусь по кабинету. Потом еще раз. Пытаюсь выстроить логическую цепочку, способную это дерьмо объяснить. Успокоиться… Но не могу! Меня топит ревность. Бьет под дых. Плещется во рту горьким ядом. Лишает способности мыслить здраво.

Жму на селектор.

— Столярова ко мне.

— Минутку, Герман Всеволодович…

Минутка растягивается на века.

— А его нет. Вы же сами подписали рапорт… У него какие-то дела. То ли счетчики ему устанавливают, то ли…

Не дослушав, швыряю трубку. Хватаю телефон и звоню Зиме.

— Ты где?! — рявкаю в трубку.

— Дома, а…

Скидываю. Получается, врет? Или… Я должен убедиться. Отчаянно не верится, что Зима могла так поступить. Но факты говорят сами за себя. И мне ничего не мешает их проверить.

Медленно выдыхаю. Спокойно, Файб. Ты офицер. Ты мужик. Ты, черт возьми, взрослый человек, а не пацан, которого легко развести на эмоции.

Рука, тянущаяся к столу, где лежит наградной пистолет, замирает на полпути. Пф-ф-ф. Что за хрень? Какого черта я себе вообще думал?

Побросав все дела, опечатываю кабинет и мчу домой. В башке пульсирует: «Нет, Зима, только не ты!». Наверняка же есть какое-то внятное объяснение!

Врываюсь в дом, как в гребаном анекдоте. Нет, я не боюсь застать Дану с Лехой здесь. Не такая она беспринципная. Я боюсь, что ее здесь нет. Что она соврала, когда я спросил.

— Дана! — ору. — Я дома! Эй! Зима…

Она летит по лестнице. Глаза такие испуганные, что на секунду кажется: может, я все-таки ошибся? И принципами там не пахнет!

— Что случилось? Ты чего так орешь? У меня же съемка, Гера!

Отодвигаю ее с пути. Взлетаю по лестнице, не чувствуя под собой ног. Залетаю на второй этаж, в ее кабинет. Сам себя, сука, ненавидя за то, что так унижаюсь. Потому что Дана одна. И она явно не врет о том, что работала. Потому что вот же… И сразу несколько камер включены. И свет выставлен. И микрофон подсоединен.

От облегчения слабеют ноги. Я, наверное, в глазах Даны выгляжу полным кретином. Я и есть кретин, но какому мужику охота смириться с этой мыслью?

— Гер… Ты объяснишь, что произошло?

— Это ты мне объясни, — цежу, сцепив зубы. Достаю телефон. Протягиваю ей на открытой страничке Столярова. — Какого хера ты таскаешься с ним? Что у вас? Ты с ним трахалась?

Голубые глаза Зимы становятся комически-круглыми. Почему-то не могу сообразить. Это испуг? Возмущение? Что?!

— Какая из этих фотографий натолкнула тебя на эти мысли?

Я все усугубляю, да? Может быть. Но я просто уже не могу… Не могу остановиться!

— Что ты делаешь за рулем его тычки?

— Ну, явно не трахаюсь! Ни с ним, ни с кем бы то ни было кроме! — начинает меня морозить Зима. Ненавижу, когда она это делает! Подхожу ближе. Дергаю на себя. Но так, нежно… Иначе же дров наломаю. Распластываю пятерню чуть ниже ее лопаток. Прижимаю к себе. И в ухо шепчу.

— Просто ответь на мой вопрос, хорошо?

— А может, для начала ты мне ответишь?! — брыкается Зима. — Как так вышло, что когда умерла моя мать, ты ночевал у какой-то бабы?! И что это за ЧП, когда ты врал, что в части, а сам… Сам у нее был, да?! И ты еще смеешь мне что-то высказывать?!

Зима резко замолкает, и вдруг между нами устанавливается такая тишина, что у меня начинает звенеть в ушах. Воспользовавшись охватившей меня растерянностью, Дана вырывается из моих рук и делает шаг назад. Спина прямая, подбородок вскинут. В глазах ее нет ни вины, ни сожаления. Исключительно злость. Холодная и всеразрушающая.

— Повтори, — говорю я тихо. — Что ты сейчас сказала?

— Ты прекрасно слышал, — отрезает Дана. — Хватит делать из меня идиотку. Я знаю, что ты мне врал!

Меня будто по голове приложили.

— Умерла твоя мать, — медленно произношу я. — Ты правда думаешь, что в такой момент я мог…

— А где ты был, Герман? — перебивает она. — Вот просто скажи. Где. Ты. Был.

Я открываю рот и… закрываю его обратно. Вот она. Та самая точка. Где любое слово может все разрушить.

— У той страшной врачихи, вот где!

— Только в тот раз. И то! Знаешь, почему я там очутился?! Да потому что нажрался так, что на ногах не стоял! Не было у меня с ней ничего.

— Ну, да. Конечно. Опять я виновата…

— А ты не виновата?! В той ситуации, Зима? Ты не виновата? А в этой?! Какого хрена? Только не говори, что это такая месть…

— Ну, почему же сразу месть? Думаешь, моя жизнь вокруг тебя вертится?! Думаешь, мне не мог понравиться…

— Остановись! — рявкаю, снова ее на себя дергая. — Просто заткнись сейчас, Зим. Иначе мы таких дров наломаем, что это будет уже не исправить.

Она дрожит. Я дрожу. Это, сука, что-то немыслимое. Я просто разваливаюсь на части. У меня кишки в узел завязываются, стоит подумать, каких дел могла наворотить эта дурочка мне назло. Во рту сохнет от фигачащего в крови кортизола.

— По поводу второго случая. Ну… С ЧП, — хриплю, потираясь носом о ее скулу. — Меня в ту ночь в контрразведке пытали. Телефон у меня забрали. Все, что было связано с тем объектом, засекретили сразу же. Я сказал, что в офисе, потому что другого варианта у меня не было. Да и какая разница, где я по работе, Зим?! Ну, твою мать! Что же с тобой так сложно?

— Со мной?! — искренне оскорбляется Дана. — А у меня с тобой прям не жизнь, а малина!

— Так, ладно. Ты с темы-то не съезжай, — растираю лицо ладонями. — Как есть говори… Что это всё означает?

— Что всё?

— Ну, фотки эти?

— Не буду… объяснять.

— Дана!

— Что?! Герман, ты ночевал с другой бабой! — орет она.

— Ну-у-у, мой косяк. Да. Но я говорю тебе, что ничего не было.

— Ты с ней меня обсуждал! Меня… С ней.

Этого не может быть, но, кажется, у меня от стыда начинают дико гореть щеки.

— Ну, я как с врачом же, Зим…

— Ой, да не ври! И если ты напился до поросячьего визга, то как можешь быть уверен, что у вас было, а чего не было?!

Дана срывается. Швыряет в меня какой-то хренью со стола. То ли вазочкой, то ли подставкой под салфетки.

— Все, Герман! Это последняя капля. Я так больше не могу. Не могу… Ну тебя к черту…

Она отталкивает меня и бросается вниз. Собирать вещи!

— Хрен ты куда уйдешь! Забыла, что обещала?! Или Столяров до того понравился, что… — несет меня.

— Да! Ясно?! Понравился! — орет в ответ Зима. — К нему и пойду.

— Черта с два!

Я затаскиваю ее в спальню и, не зная, что буду делать, но хорошо понимая, что если продолжу в таком духе и дальше, натворю лютой херни, тупо ее там закрываю. А потом закрываю и дом на замок замок, которым мы до этого не пользовались, предварительно забрав с собой запасные ключи.

Не помня себя, марширую к машине. Кажется, до Даны, наконец, доходит, что наша ссора может дерьмово закончиться.

— Герман, ты куда? Гера! Слышишь?! Немедленно вернись… Давай поговорим, Гера, — выкрикивает в открытое на проветривание окно.

— У тебя был шанс. Теперь я буду говорить не с тобой.

— Герман, ты совсем, что ли?! Умоляю, остановись. Не делай глупостей, Гера… Ты с-совсем, что ли, Герман?!

— Форточку закрой. Дует.

Я сажусь в машину. Захлопываю дверь, сжав в руках руль до скрипа. В голове еще звучат отголоски скандала. Да, меня топит смесью ревности, болезненной злости и… желания убивать. Но я также, как никто другой, умею контролировать свои чувства, и даже в таком состоянии понимаю, что пришла пора включить голову. Делаю глубокий вдох. Ревность все еще рвет грудь, скребет изнутри, рождает в голове образы, от которых хочется вдавить педаль в пол и не останавливаться. Но поверх этого начинает проступать здравый смысл.

Факты, Герман. Что по ним?!

Факт первый: Дана не врала про работу. Я это видел своими глазами.

Факт второй: фотографии — да, выглядят хреново. Но ни одной, где есть хоть что-то, что можно назвать изменой.

Факт третий: если бы у нее было что скрывать, она бы вела себя совершенно иначе!

И самый мерзкий факт. Без номера. Я сам дал ей повод, если вдруг что. Своим молчанием. Тем, что опять решил, что она поймет. Не поняла. И, наверное, не должна была.

К Дане вопросов нет. Ей я вставлю мозги на место.

А вот Столяров, похоже, попал.

Выкручиваю руль и жму на гашетку.

Он просто заталкивает меня в спальню и закрывает на замок, как непослушного ребенка! Я остаюсь одна в комнате, где еще пахнет нами, его кожей и моими духами… Пару секунд я просто молчу в надежде, что вот сейчас-то он точно одумается, откроет дверь и скажет, что перегнул, сорвался, что просто приревновал.

Но дом молчит. А потом я слышу, как хлопает входная дверь, проворачивается ключ в замке, и вот тогда становится по-настоящему страшно. Несусь к окну. Пытаюсь его отговорить. Потому что… ну, и куда он в таком состоянии?!

Но ему на мои уговоры плевать. Я бегу к двери. Дергаю за ручку. Кручу. Она точно достаточно легко открывается. Так. Ну, правильно. Нужно просто провернуть сердцевину. И чего я только паниковала?

Дрожащими пальцами проворачиваю замочек и вылетаю в коридор. Бегу на ватных ногах. В гостиной все на своих местах. И только чашка, которую я швырнула в Файба, валяется, как напоминание о том, что со мной так нельзя. Надо же! Даже не разбилась. Наклоняюсь, чтобы ее поднять. Руки трясутся так, будто я только что выбралась из крещенской проруби. Сердце колотится где-то в горле, дыхание сбивается. Меня догоняет осознание происходящего. Боже мой… Как мы до этого докатились?!

Подлетаю к входной двери. Дергаю. Та заперта. Ищу ключи. Но не нахожу ни одной связки. Герман, похоже, не постеснялся залезть в мою сумку! Все больше трясясь, бегу к распашным окнам. Они открываются легко и бесшумно, будто маня — иди, Дана! Иди! В одолевшем его безумии Файб явно о них забыл. Я делаю шаг… В лицо бьет прохладный морской воздух. Вот она… Свобода. Просто сделай шаг к ней!

Но я стою как вкопанная. Потому что, кажется, если дождусь его, если останусь… Он, возможно, тоже не наломает дров. Ведь в том состоянии, что Файб умчался, он способен на что угодно!

Обхватив себя за предплечья, всхлипываю.

Вот куда он поехал, а?! Не дай бог в часть. Там столько оружия… Пусть я и не верю, что Герман обезумеет настолько, чтобы пустить его в ход, мне все равно дико страшно. Никогда себя не прощу, если наш скандал закончится несчастьем. От которого наверняка пострадает сам Файб!

Возвращаюсь в дом и принимаюсь метаться по комнате. Без сил опускаюсь на диван, но потом и с него сползаю. На пол. Дрожу. Мне ужасно холодно. Хотя в доме тепло. Холодно внутри, под кожей. В жилах стынет кровь. Боже мой, как страшно! Я должна это как-то остановить! Но как?

Хватаю телефон, не понимая, что делать. Кому звонить? Герману? Леше? Нет. Это только усугубит. В часть? А что я скажу? Ваш начальник на почве ревности спятил? Осторожней там? Нет, это не вариант. Такое сообщение уничтожит его репутацию и карьеру.

Остается надеяться на Файбовское благоразумие. И молиться. Как там? Отче наш…

Молитвы не помогают. Время еле тянется. Я набираю номер мужа снова и снова, но он не отвечает. Без особой надежды быть услышанной, записываю голосовое.

— Гер, — голос предательски дрожит, но я заставляю себя продолжить. — Пожалуйста. Остановись. Что бы ты ни задумал — просто остановись. Давай поговорим. Я здесь. Я никуда не делась. Ты меня очень пугаешь… А мне, может, нельзя пугаться!

Я в самом деле в жизни не испытывала такого страха. Даже когда жила с матерью, и ее пьяные дружки пытались меня зажать.

«Стоп, Дана! Герман не монстр. Ты лучше других это знаешь!» — убеждаю себя. Да, иногда его поведение может пугать, но… разве не этого ты добивалась? Не этих эмоций?! Только честно!

Пока я мечусь в своих мыслях, телефон в руке вдруг оживает, и я вздрагиваю так, что едва не роняю его на пол. Сердце оступается, потому что вызов с незнакомого номера. Мне безумно страшно его принять. Но надо… Надо себя заставить.

— Даниэлла Романовна? — интересуется вежливый, спокойный голос. Я вскакиваю на ноги. Пульс шарашит. Нервы в хлам.

— Да… — отвечаю, прочистив горло.

— Это Кирилл Самсонов. По доставке вашей машинки звоню…

Откладываю телефон из ослабевшей руки и беззвучно кричу в ладони от облегчения.

— Алло… Вы меня слышите? Что-то со связью.

— Извините, это у меня, — сиплю. — Что вы говорили?

— Говорю, что у нас отличные новости. Ваш автомобиль прибыл. Можно оформлять документы и забирать.

Я тупо киваю, с трудом соотнося в эту минуту такие понятия, как «радость» и «автомобиль».

— Дана Романовна? Вы меня слышите?

— Да… — повторяю уже тише. — Спасибо. До завтра.

Сбрасываю вызов и долго смотрю на погасший экран. Господи, машина! А ведь все из-за нее, а-а-а-а! Не взбреди мне в голову, что мы достаточно «осели» для такой покупки, ничего бы не было. Я бы и дальше ездила на такси. И уж, конечно, я бы не оказалась за рулем машины Столярова.

Нет, наши отношения, если так их можно назвать, абсолютно невинны. Ну, попили мы с ним кофе с тортом, ну проводил он меня после театра, и еще один раз, когда мы случайно встретились в городе. Но на этом все! Он… Наверное, в какой-то момент Леша просто заменил мне друга. С ним было легко. Нет, я знала, что ему нравлюсь, и мне это даже льстило, но я никак не поощряла его интерес и не давала ему авансов. Просто иногда мы болтали. Или слали друг другу дурацкие мемы, которые, например, я не могла отослать мужу, потому что он не сидел в Тиктоке! А еще мы мыли кости знакомым. Но эти случаи были не такими уж частыми, их можно было буквально пересчитать по пальцам!

И это фото, да. Лешка вызвался меня подвезти. Я ляпнула, что скоро сама стану автоледи. Он порадовался. Я чуть поныла, что вообще-то боюсь водить. Дескать, давно это было, и вообще. Столяров тут же усадил меня за руль, решив дать пару уроков. И все! На этом все и закончилось. А, ну, еще я Лешку щелкнула в знак благодарности. Сделала ему нормальную фотку для сайта знакомств, потому как та, что у него стояла на аватарке, была сущим кошмаром. И больше нас ничего со Столяровым не связывало.

Так какого черта все так далеко зашло?!

Пока я снова и снова прокручиваю в голове эти вопросы, телефон вдруг опять оживает. Сообщения сыплются одно за другим. Экран вспыхивает. На связи чат жен — только на нем у меня не отключены уведомления. Сердце ухает вниз.

«Девочки, вы видели, что пишут в городском паблике?»

«Нет, а что?»

«Говорят, самолет упал!»

«Я не могу до своего дозвониться. А вы?»

«Нет, не упал, вроде жесткая посадка».

«Какая посадка, там катапультирование было!»

«Мой трубку не берет».

«У кого­-нибудь есть информация?!»

Я читаю, не понимая и половины слов. Кто-то пишет, что все живы. Кто-то — что одного увезли в госпиталь. Кто-то — что правду нам сейчас никто не расскажет.

Меня накрывает ледяным ознобом.

Вот оно. Настоящее ЧП. Реальное, грохочущее, такое, от которого сжимается желудок и подскакивает пульс.

Я даже не думаю. Тело действует инстинктивно. Джинсы. Куртка. Кроссовки. Волосы в хвост. Руки не слушаются, молния заедает, и я с яростью дергаю ее вверх. Ключей нет. Боже мой, какой же абсурд! Вызываю такси и выхожу через распашное окно, прикрывая за собой створку. С внешней стороны его не закрыть, но сейчас мне до этого нет никакого дела!

Пока машина выруливает на трассу, я сжимаю телефон, словно оберег. Чат продолжает жить своей истеричной жизнью.

«Мой сказал, что все нормально».

«А мой вообще на вылете был».

«Говорят, один борт сел жестко».

«Там столько скорых, девочки…»

«Господи, пусть все будут живы!»

Я как безумная повторяю про себя одно и то же имя. Как еще недавно повторяла молитву. Герман… Пожалуйста, Герочка…

У КПП уже собралась толпа. Машины. Женщины. Крики. Солдаты напряженные, злые, ничего толком не объясняют. Повторяя, как мантру:

— Ничего не случилось. Все живы.

— Пропустите! — рычу я, не узнавая свой голос. — Я жена командира!

— Проходите, — неожиданно легко соглашается постовой.

— Даночка, — окликает меня кто-то. — Ты уж сразу нам сообщи, что да как. Ага?

Киваю. И почти бегу. Где-то гудят сирены. По дороге встречаю знакомых ребят в форме. Выглядят те довольно спокойно. Значит, все не так плохо. Но я все равно не расслабляюсь.

И только когда я вижу самолет, стоящий в стороне, с помятым шасси, когда замечаю грязь и следы шин на полосе, до меня начинает доходить — он сел. Кто бы ни находился там за штурвалом. Не упал. Не взорвался. Сел. Жестко. Страшно. Но сел, господи боже!

Я сгибаюсь пополам, упираясь ладонями в колени, и впервые за этот бесконечный вечер делаю нормальный вдох. Воздух дерет легкие, но мне плевать.

— Дана?

Поднимаю голову. Герман идет ко мне быстрым шагом. Лицо жесткое, собранное, злое... Но ведь главное, что он жив. Я не бегу к нему. Не бросаюсь на грудь, заливая слезами, как хочется. Я — жена офицера. Нам это не положено…

— Ты что тут делаешь? — резко спрашивает он.

А я не могу ответить. Мой язык будто прирос к нёбу — я нема как рыба. Файб подходит ближе. Смотрит внимательнее. Меня начинает опять колотить. И сдерживать слезы становится почти невозможно.

— Ты чего? — он запинается. — Испугалась?

Я киваю. Один раз. Медленно-медленно. Ведь если тряхнуть головой посильней, слезы все же прольются, и тогда ничто не сможет их остановить.

— Очень. Кто был за штурвалом?

— Не Столяров. Не волнуйся, — язвит.

О, ну раз желчь выходит, значит, будет жить!

— А, ну если так, то… Я поеду, — плачу ему той же монетой!

Файб сжимает челюсти, будто ему по ней врезали. Ведет из стороны в сторону. Потом резко притягивает меня к себе, так, что я врезаюсь лбом ему в грудь. И рявкает:

— Дана… Сейчас начнется разбирательство… Мне будет не до этого дерьма…

— Так за штурвалом был все-таки ты?!

— Нет! Это Славик Коваль. С ним все ок. Но дело в том, что меня не было в части, а я должен был быть. Так что, пожалуйста, не сейчас! Сделай хоть раз, как тебя просят!

Хочется сказать, что он первый начал. Но мы же не в детском саду. Мы и так таких дров наломали, что ох! Пересиливая себя, киваю.

— Да, конечно. Хорошо.

Файб несколько секунд сверлит меня взглядом. Затем, видно, удовлетворившись тем, что увидел, отходит.

— Хорошо, — отзывается эхом. — Давай, дуй, успокой баб. Я сам хотел выйти, но меня на полпути тормознули.

— Хорошо.

— Хорошо, — хмыкает он. — А потом домой, Дана. Ясно?

Облизав губы, киваю. Домой так домой. Я сейчас готова согласиться вообще на что угодно. Потому что все хорошо. Потому что он жив. И у него все в порядке.

А потом Герман как-то так ведет подбородком, что я замечаю внушительный кровоподтек у него на скуле.

— Это что?!

— Ерунда. Все, топай.

Я киваю, но никуда не топаю, так, растерянно гляжу ему в спину. Какого черта здесь происходило? Или не здесь? Представить, что Файб подрался из-за меня со Столяровым, конечно, можно… Но где Герман, а где какие-то драчки?

Отмерев, плетусь к воротам. Меня окружают женщины. Рассказываю все как есть. Мол, все живы-здоровы. Банальная жесткая посадка. Разбираются.

— Ох, доконает меня Витькина служба, — резюмирует Алла, темноволосая симпатичная женщина лет тридцати пяти. В чате жен она пользуется большим уважением, потому что работает Алла врачом-гинекологом в первом роддоме. Все наши девочки, кто рожал уже здесь, делали это под ее чутким руководством.

— И не говори… Вот как к работе возвращаться?

— Я даже пытаться не буду, — качает головой Алла.

— Угу. Какая тут работа? Мне бы сто грамм…

— Так, может, к нам давайте? Мне мама как раз трехлитровку вишневой настойки отправила. Даниэлла Романовна, вы как? С нами? Так сказать, чутка сбросить напряжение, а?

— Я не пью… И зовите меня просто Даной.

— Ну, тогда, Дан, и ты мне не выкай, ага? Так что? По коням?

— Только если ненадолго.

— Да все домой будут спешить. Своих ненаглядных увидеть. Пару часиков посидим, и ариведерчи.

С сомнением киваю и, любезно воспользовавшись предложением Аллы меня подвезти, сажусь к ней в машину.

Я выхожу из части уже глубокой ночью. От асфальта под ногами несет керосином и жженой резиной. Ядреная вонь, которой я, кажется, и сам пропитался, да так, что хрен ее теперь смоешь.

Сирены давно стихли, самолёт оттащили в ангар, пилота увезли, бумажки о происшедшем написали и передали куда следует. В общем, оформили все, как положено. Можно выдыхать. Все в порядке.

Кроме меня.

Запрыгиваю в тачку. Сижу какое-то время, уставившись в темноту, и вдруг отчетливо понимаю, что так, как есть, дальше быть не может. Нужно что-то решать. Я военный человек. Жена — мой тыл. Тыл, в надежности которого я должен быть уверен, чтобы оставаться эффективным на своем месте. Неплохо бы Зиме это осознать. Потому что в другой раз я могу так легко не отделаться!

Нет, конечно, я понимаю, что даже будь я в части, эта авария всё равно бы произошла. Отказ, ошибка, человеческий фактор — это то, что от меня не зависит. Но как истинный офицер, я один черт не могу смириться с тем, что случилось. Потому что меня не было. Потому что я позволил личному взять верх над долгом. Это я себе не могу простить. Хотя, если так разобраться, сегодня я натворил много непростительной дичи.

Например, напугал до соплей едва знакомую бабу. Напугал намеренно. Так, чтобы ей просто в голову не пришло мне соврать. И речь тут не о Зиме, которая тоже, наверняка, в полном ахере от моего поведения. А о Кравцовой, к которой я и направился после нее.

Это чудо, что она оказалась дома. Хотя докторица так долго не открывала, что я уж было решил — зря приехал.

— Какие люди… — начала она, но договорить не успела.

Я вошёл в квартиру, закрыл за собой дверь и, не разуваясь, подошел к ней вплотную. Ей пришлось отступить, вжимаясь спиной в стену.

— У нас же ничего не было? — поинтересовался, приперев ее так, чтобы не могла ни сбежать, ни пошевелиться.

Она побледнела. Округлила глаза:

— Что ты себе позволяешь? — храбрилась.

— Я знаю, что нет. Тебе просто нужно подтвердить это.

Упёр ладонь в стену рядом с её головой. Навис, не касаясь. И даже не повышая голос.

— Ну, если ты так уверен, зачем тебе мои подтверждения?

— Слушай… Ты просто скажи, да? Не доводи меня до греха…

Кравцова сглотнула.

— Вот так и делай людям добро…

— Давай без этого дерьма! Было или нет?

— Не было!

— Смотри на меня, — рявкнул я.

Моя горе-подружка взмахнула ресницами. И не нашел я в ее глазах ни вызова, ни кокетства. Только усталость и злость. Все же она, наверное, тоже не от хорошей жизни притащила незнакомого мужика в дом.

— Ничего не было, — повторила она. — Ты тогда был в дрова. Я уложила тебя спать. Всё.

Не спеша ее отпускать, я постоял так еще пару секунд, пытаясь понять, могу ли ей верить. Она покачала головой.

— Какие же вы, мужики, козлы! Для вас что ни сделай, все равно мы останемся виноваты. Вы же, блин, просто непогрешимы, — хохотнула, вытирая злые слезы.

— Я ни в чем тебя не виню. Просто важно было убедиться.

— Убедился? — взвилась она.

— Да. Спасибо, что не стала врать.

— Да больно надо! — сдулась. Обняла себя за плечи.

— Лен…

— Уходи. Дурацкая вышла ситуация. Хотела как лучше, а получилось… — она развела руками, — сам видишь.

Я не нашел, что на это ответить. Резко кивнул и подался к выходу, потому что мне еще предстоял серьезный разговор со Столяровым. В тот момент я всерьез полагал, что в достаточной мере для него успокоился. Но стоило Лехе открыть дверь, как куда мое спокойствие делось? Я с порога на него бросился. Не помню, куда именно ударил. Помню только глухой и резкий звук, с которым мой кулак врезался в его череп.

Он устоял. Молодец. И я бы, может, на том остановился, если бы он произнес что-то вроде: «Товарищ генерал, какого черта?!». Что угодно, что подтвердило бы, что он, сука, не понимает, что на меня нашло. Но никаких вопросов не последовало. И это означало, что никаких вопросов у этого сученыша и не возникло.

Ну и меня понесло, ага. Леха ответил. Я его даже немного зауважал, потому что надо иметь яйца, чтобы противостоять человеку, от которого напрямую зависела твоя жизнь. Я же мог, пользуясь положением, что угодно с этим сопляком сделать. А он… Ничего, не зассал. Бросился на меня так, словно правда была за ним. Я ему за жену предъявлял, а этот говнюк — за то, что я ее, видите ли, не ценю, раз по другим таскаюсь.

Так вот откуда Дана узнала?! Ах ты ж мудак! С каким же безмерным удовольствием я ему по зубам съездил, разъясняя, что наши отношения с женой вообще не его ума дело! В общем, сцепились крепко. Остановились лишь потому, что у нас как-то вдруг синхронно начали звонить телефоны. Не к добру это — мелькнула мысль. Она и стопорнула. Как оказалось потом — не зря. Приоритеты изменились в секунду. Я схватил упавшие на пол ключи и побежал к машине. Столяров увязался за мной.

— Если хочешь добавки, приходи попозже. Сейчас не до тебя, — зло процедил я на бегу.

— Шутите, Герман Всеволодович? Я с ребятами должен быть. Ну, и если вдруг что…

Я хмыкнул. Бросил на этого придурка злой взгляд и как отрезал:

— Ну, как знаешь.

По дороге в часть мы со Столяровым молчали.

— Если бы у меня была такая женщина, я бы от нее не гулял, — заметил этот бессмертный уже на подъезде.

— А я и не гуляю, капитан. Так что молись, чтобы не выяснилось, что это ты сбил Дану с толку… Иначе пиздец тебе. Это все, — очертил пальцем круг у лица, намекая на нашу драку, — покажется пустячком…

Столяров посмурнел. Молча вышел из моей тачки у КПП, и с тех пор я больше его не видел.

Тряхнув головой, возвращаюсь в реальность. Бросаю короткий взгляд в зеркало. М-да, у меня-то тоже челюсть прилично распухла за это время. Как я так облажался? И как мужик, и как командир… Почему позволил рулить эмоциям?

Собравшись с мыслями, начинаю сдавать задом, когда вдруг у меня звонит телефон. Маковский. С чего бы это?

— Да?

— Герман Всеволодович… Тут такое дело. У нас Даниэлла Романовна… — мнется он.

— В каком смысле у вас?

— Ну-у-у, в гостях. Вы только не ругайтесь. Девочки после случившегося решили, что неплохо им немного расслабиться и…

— Расслабиться? Та-а-ак… И?

— Ну-у-у… — мямлит прапор, следом в трубке раздается какой-то шорох, треск, и вместо мужского баска я уже слышу смеющийся женский голос. — И расслабилась она больше обычного. Приезжай, Герман Всеволодович, за своей пьяницей. А то она собралась прогуляться!

— Моя Дана пила? — не верю я.

— Ой, да так и не скажешь. Разве три рюмашки — это пила? Но какая-то она у вас слабенькая.

Еще бы! Зима вообще не по этой части.

— Нина, никуда ее не пускай! Я сейчас приеду!

— Да куда же мы ее отпустим?

Резко выворачиваю руль и притапливаю к городу. Стараюсь представить Дану бухой, и не могу, сколько ни пытаюсь.

Подъезжаю к дому Маковских. Те живут на первом этаже, вижу, на кухне горит свет. Захожу без стука. Мне навстречу выскакивает Нина.

— Забирай, — хмыкает, кивая в сторону кухни. — Нас тут много было, но все уже разошлись.

Дана сидит на высоком табурете, поджав ноги. В руках — чашка кофе. Видно, подружки пытались привести ее в чувство. Увидев меня, она сначала хмурится, будто не сразу узнает, а потом вдруг расплывается в широкой глупой улыбке.

— О, Гера… — тянет она. — А ты как здесь? Сколько вообще времени?

— Время ехать домой, — говорю ровно.

— А где… Где мой дом, Гер, а?

Алла смотрит на меня сочувственно. Я закатываю глаза, сводя все к шутке. Забираю чашку из Даниных рук, подхватываю ее под локоть.

— Не знаю, благодарить тебя, Нин, или объявлять выговор, — коротко бросаю хозяйке.

— Как определишься — сообщи, — смеется хозяйка. Трепета передо мной у нее в силу возраста никого, а вот муженек ее сидит, не отсвечивает.

— Что она говорила? — интересуюсь, чтобы понять, каких ожидать последствий. То, что по трезвому Дана никому бы не стала жаловаться на меня — даже не сомневаюсь. А вот что ей могло прийти в голову по пьяной лавочке, боюсь даже предположить. Зима, кажется, вообще моих вопросов не слышит, она уже одним глазом спит, доверчиво привалившись к моему боку.

— Да ничего. Просто переживала сильно. Ты же знаешь, какую могут раздуть проблему из ничего в нашем чате…

— Разогнать бы его к черту! — ворчу для порядка. А сам радуюсь, что, похоже, до обсуждения наших отношений Дана, и пьяная вдрызг, не дошла. Все же сработал блок. Все же понимает, что нельзя ей… ронять вот так мой авторитет.

Нина смеется. Я подхватываю свою начинающую пьянь на руки и несу к машине! Обмякшая Зима кажется на удивление тяжелой. Хотя сколько там в ней? Килограммов пятьдесят от силы. Устраиваю жену на заднем сиденье. Вот уж чего я никак не мог предположить, так это того, что мой рабочий день закончится так. Интересно, что ее заставило приложиться к бутылке? Тоже девочка не вывозит?

Мы как раз въезжаем в поселок, когда Зиму начинает рвать. Съезжаю на обочину. Вытаскиваю ее на свежий воздух.

Глаза у нее — обалдеть просто. В них столько всего!

— Гер… — испуганно.

— Давай… Попей. И не держи в себе.

Слушается безропотно. Вот бы так всегда, а? Мечты-мечты.

Кое-как добираемся до дома. И лишь сейчас я вспоминаю, что вообще-то ее запер! Надо же, до каких крайностей мы дошли. Жесть. Так не должно быть. Это ненормально. Я, конечно, хорош. Но она… Она должна понять, что меня нельзя так расшатывать! Я не в том положении, чтобы творить всю эту дичь. Сука, я же за ствол хватался!

Затаскиваю Дану в дом. И несу ее прямиком в ванную. Поскольку сам не пью, в доме нет никаких лекарств, способных облегчить ее положение. Лечимся народными средствами. Контрастный душ, таблетка нурофена, Боржом и прохладный морской воздух делают свое дело. Утром Дана просыпается почти огурцом.

Я пью свой кофе, когда она присоединяется ко мне в кухне.

— Кажется, нам нужно поговорить?

— Да, нужно, — охотно соглашаюсь я. — Но не сейчас, лады? У меня…

— Полно работы!

Злится…Злится?! Я тоже завожусь, ведь какого черта?!

— Да. Полно. Ты разве не знала, за кого выходишь замуж?

— Знала! Ты предупреждал. — Обиженно поджимает губы.

— Тогда к чему эти упреки? Зима, ну тебе же не пятнадцать лет! Какого черта я каждый раз вынужден оправдываться? Мы так далеко не уедем. Или ты взрослеешь и…

— О, так дело в моей незрелости?!

Прикрываю глаза.

— А что, нет? Я не знаю, чем еще объяснить происходящее. Есть вещи, на которые я не могу повлиять. Такая у меня работа, да… Другой не будет. И ты либо поддерживаешь меня, прикрывая тыл так, чтобы я не дергался, либо…

— Либо? Ну?! Что? Договаривай! Ты найдешь себе дуру, вроде той докторицы, которая запросто откажется от себя, чтобы стать для тебя удобной?!

— Что за чушь?! Я не прошу тебя быть удобной! Я прошу просто не выносить мне мозг без причины, придумывая то, чего нет! Ты хоть понимаешь, насколько у меня опасная работа? За штурвалом я не могу позволить себе даже на секунду отвлечься на личное! Если я задерживаюсь, если у меня на работе траблы, я хочу быть уверенным, что хотя бы дома у меня тишь да гладь! Что я могу на тебя положиться и не переживать еще и из-за этого!

— Хочешь сказать, что я тебя недостойна? — сипит Зима.

— Господи, ты слышишь то, что хочешь слышать! Я вообще говорю про другое.

— Ну почему же? Я все понимаю. И мне тоже хочется на тебя положиться… И сейчас. И в той истории с выкидышем…

— Я сделал все, что мог! Прости, мне жаль, что этого было недостаточно. Что еще ты хочешь услышать?

Дана закусывает губу. Качает головой.

— Ничего. Знаешь почему? Потому что это ничего не изменит.

— Так, может, ты просто ничего не хочешь менять?

Она упрямо поджимает губы.

— Так не может продолжаться, слышишь? Ты либо доверяешь мне, либо нет. Я не могу тащить эти отношения в одиночку!

— Ну, так и не тащи! — фыркает она. И вот тут мое терпение заканчивается. Окончательно.

— Точно? Ты хорошо подумала?

— Да! — задирает подбородок.

— Отлично. Значит, на этом все. Ты съезжаешь? Или мне съехать?

Я стою посреди кухни, как будто меня выключили, а потом включили обратно уже другим человеком. Герман говорит это спокойным голосом, даже ровным, будто мы договариваемся о том, кому сегодня выносить мусор.

Ты съезжаешь? Или мне съехать?

Мне и так ужасно фигово, не знаю, что я хотела выяснить, начав этот разговор, но происходящее сейчас определенно не то, чего я добивалась! Я что… Вот прям так его достала? Делаю вдох. Второй. Воздух в легких есть, но в нем совершенно нет жизни.

Файб берет свой чертов кофе и делает глоток, как ни в чем не бывало! Словно это не он выдернул чеку у гранаты и швырнул мне под ноги… Я впиваюсь в его лицо. То есть так, да? Выбирай?!

В душе поднимается муть. В ней все… Боль от выкидыша, непонимание, одиночество, страх…

— Хорошо, — говорю я, и сама не узнаю свой голос. Он как чужой. Будто мелом кто-то ведет по доске. — Отлично.

Герман поднимает бровь. Не двигается. Не останавливает. Не спрашивает: «Ты уверена?». Он только смотрит, то ли не веря, что я решусь, то ли потому что ему все равно. Что же… Тут я сама виновата. Слишком много раз, как тот мальчик из сказки, кричала не по делу: «Волки!». Нетрудно догадаться, почему он больше не воспринимает меня всерьез.

Поворачиваюсь к мужу спиной и иду наверх. Походка получается дерганой. Как у марионетки, у которой заклинил шарнир. Что возьму с собой, даже не думаю. Вперед толкает осознание, что если я вдруг хоть на секунду остановлюсь — расплачусь, упаду, передумаю. А я не могу. Не хочу лишний раз показать, насколько я слабая!

В спальне пахнет нами. И немного моим перегаром. Если что мне и не грозит в новой жизни — так это спиться, как матери. Вот уж к чему я больше в жизни не притронусь — так это к алкоголю. Потому как если что и может сделать этот день хуже, так это отголоски похмелья!

Открываю гардеробную. Хватаю первую попавшуюся сумку — ту, с которой мы обычно переезжаем с места на место. Швыряю ее на кровать и начинаю набивать своим барахлом, просто сгребая то с полок.

Руки дрожат, но, учитывая, как меня колбасит, это неудивительно.

Слышу, как Файб не торопясь идет по коридору. Тяжелые знакомые шаги рождают в душе надежду. Он же… Он сейчас меня остановит. Всегда останавливал! Замедляюсь. Ну же… Давай! Скажи что-нибудь. Но он просто проходит в гардероб, снимает китель с плечиков и проходит мимо меня, как мимо пустого места.

— Ключ можешь оставить под ковриком.

Эти слова меня окончательно размазывают. Я хотела собрать еще оборудование, но теперь… Нет уж. Бежать, как можно дальше бежать, чтобы не развалиться у него на глазах на части!

Судорожно дергаю молнию на сумке. Та заедает.

— Помочь?

— Сама справлюсь, — сиплю я.

— Не сомневаюсь, — отвечает Герман. Хорошие, вроде бы, ободряющие слова. Но они так мало походят на те, которые я бы хотела услышать! Например, «Не уходи». Или «Давай все начнем сначала». Или «Я так тебя люблю, Зима».

Господи… Зачем это все? Я же, наверное, никогда по-настоящему не хотела уйти. Хотела… внимания, эмоций, его большей вовлеченности. Хотела почувствовать, что нужна ему. Потому что зачем бы Герман стал меня останавливать, если бы это было не так?

Прекратить бы этот балаган. Остановиться! Но я таки справляюсь с молнией и, прихватив сумку, выхожу в коридор, ощущая, что облажалась по всем фронтам. В оглушающей тишине дома стук колесиков о паркет звучит поразительно громко.

Я так обиделась, когда он обвинил меня в незрелости! Теперь смешно. Что, как не незрелость, я доказываю прямо сейчас?

Герман идет за мной.

— Есть понимание, куда поедешь?

— Тебя это больше не касается!

Я нарочно провоцирую. Ожидаю, что вот сейчас… Сейчас у него точно задребезжит крышечка. Но нет! Молчит, как рыба об лед! А мне, наоборот, хочется сказать какую-то гадость. Сделать больно. Чтобы он хоть что-то почувствовал. Держусь из последних сил. Выхожу на улицу, в глубине души даже теперь не веря, что все закончится так.

Прохладный воздух ударяет в лицо. Я делаю жадный вдох в надежде, что сейчас вдохну — и отпустит. Но нет. Не отпускает. Скорее даже наоборот. Боль только острее становится. Стою абсолютно без кожи...

Достаю телефон, чтобы проверить, где там мое такси. Пальцы не попадают по кнопкам. Приложение зависает. Я, уже не сдерживаясь, матерюсь вслух. И все же плачу, потому что, наконец, доходит… Больше некому это пресечь. Некому сказать: «Фу, Зима, тебе это не идет!». Я теперь сама себе хозяйка. Могу делать что угодно.

«Что, Дан? Материться?» — язвит внутренний голос. Чтобы его заткнуть, отчаянно пытаюсь вспомнить, что еще мне запрещалось. Он же чертов абьюзер! Наверняка что-то есть, а?! Но я не могу вспомнить ничего ровным счетом, сколько ни пытаюсь. Сейчас все запреты мужа кажутся банальной заботой. Такой, как мужик вроде Файба ее представляет.

Приложение присылает уведомление, что такси подъезжает. Не помня себя, иду к воротам. Земля под ногами пружинит. В голове шумит.

Боже мой, что за дичь я творю? Как буду жить, если мне уже сейчас хочется повернуть время вспять? Хочется, но что-то мешает остановиться. Гордость? А то… Кому охота признать, что он был неправ.

Кладу руку на ручку калитки. Прохладный металл запускает по телу волну озноба. Это последний шаг. Машина притормаживает. Я оставляю чемодан таксисту — пусть делает с ним что хочет, и забиваюсь на заднее сиденье. В щель в заборе вижу, как Файб закрывает дом и неспешно направляется к своему броневику.

Прикрыв глаза, касаюсь лбом стекла. В лицо припекает солнце. Весна набирает обороты. Мое любимое время года.

Таксист, кряхтя, усаживается за руль.

— Холидей Ин?

— Верно, — хриплю я.

Машина трогается с места. Все будто не со мной. А между тем… мы отъезжаем все дальше и дальше. Выруливаем с нашей улицы, выезжаем на трассу. Мир расплывается перед глазами от слез. Я кричу:

— Стойте!

Но мой окрик тонет в ругне таксиста:

— Вот гад, че делает!

Мы резко тормозим, едва не въехав в зад подрезавшего нас броневика Файба. С перекошенным от ярости лицом Герман спрыгивает на асфальт, в два шага преодолевает разделяющие нас метры, открывает дверь и выдергивает меня из салона.

Кажется, таксист пытается ему помешать. Я убеждаю его, что все нормально, а сама мужу в глаза смотрю! Файб притягивает меня к себе так резко, что у меня хрустят ребра, и я слышу его дыхание — тяжелое, злое, рваное.

— Ответ неверный, — рычит Герман мне в волосы. — Хрен я тебя куда отпущу. Домой! Быстро!

Я вяло возмущаюсь. Просто чтобы сохранить лицо перед самой собой. Герман, не слушая мой лепет, бесцеремонно заталкивает меня уже в свою тачку. Захлопывает дверь и зачем-то возвращается к машине такси. Ах да. Мой чемодан!

Минутой спустя хлопает дверь багажника, и Файб устраивается за рулем. Бросаю на него кроткий взгляд из-под ресниц. Герман точно в ярости. Челюсти сцеплены. На скулах желваки вздулись. Кадык туда-сюда по шее прокатывается, будто Герман сглатывает готовые сорваться ругательства.

Он заводит меня в дом за руку, как маленькую провинившуюся девочку. А я… Я больше не хочу так.

— Это в последний раз, Зима, — сипит. — Клянусь тебе. Посмей хоть еще раз что-то подобное отчебучить…

Мне тут же хочется возразить! Сказать, что так-то он тоже не подарок. Но я благоразумно затыкаюсь. Потому как мне кажется, будто Файб свои ошибки давно уже осознал.

Киваю. Часто дыша, срываюсь и запрыгиваю на него обезьянкой. Обвиваю мужа руками-ногами. Набрасываюсь на губы. Герман лишь секунду колеблется. После смачно чертыхается и отвечает так, что у меня искры из глаз летят. Целует, как если бы хотел поцелуем стереть последние полчаса. С силой к себе прижимает, возвращая наш съехавший в тартарары мир на привычные рельсы. Его ладони жадные, горячие, уверенные. Он знает мое тело, как даже я сама его не знаю. Знает, где нажать, чтобы у меня подогнулись колени, где провести, чтобы потемнело в глазах.

И у меня темнеет, да...

Я отвечаю. Конечно, отвечаю. Потому что именно так мы всегда и «мирились». Секс — лучший клей, как и «забудь, не думай».

Файб подхватывает меня, прижимает к стене, и я чувствую, как привычно, до боли знакомо, я отзываюсь. Сердце колотится. В животе сладко тянет. В голове легко и пусто. Но как раз в этой пустоте рождается понимание, что мы снова наступаем на те же грабли!

Чтобы этого не допустить, я упираюсь ладонями мужу в грудь.

— Гер… — шепчу, едва находя голос. Он не сразу останавливается. Еще секунду водит губами, лаская скулу, будто вообще не слышит. И только потом замирает, тяжело дыша мне в шею, и хриплым голосом уточняет:

— Что?

Я закрываю глаза.

— Давай не сейчас? Тебе же на работу надо…

Он напрягается. Я чувствую это всем телом. Отстраняется, с недоверием на меня глядя.

— Черт, Зима… — выдыхает. — Ты меня убиваешь.

— Нет, я стараюсь не отвлекать тебя… Ты был прав. Это же… ну-у-у… никуда от нас не денется.

Файб отворачивается. Растерянно ведет пальцами по лицу. Глядит на меня с сомнением.

— Езжай, — шепчу. — И ни о чем не волнуйся.

Герман кивает. И вдруг отвечает мне такой нетипичной для него, почти робкой улыбкой! Господи, как же он от меня устал! Нет, с этим определенно нужно что-то делать. Может, обратиться к психологу? Нас сильно потрепало за последние два года. Об этом я и думаю, провожая мужа на работу. Ложусь на диван, подтянув ноги к груди, благодаря своего ангела-хранителя, который отвел меня от беды. Страшно представить, что я могла бы сейчас лежать в безжизненном гостиничном номере.

Прохожусь по профилям нескольких известных психологов, проблема которых, главным образом, заключается в том, что, став знаменитыми, они отказались от частной практики. Надо искать не таких распиаренных специалистов. Но где? И как?

В общем, когда мне звонят из автосалона, я целиком и полностью погружена в поиски практикующего психолога. Ну и жизнь! Я забыла, что пришел мой гелик! Почему он? Да потому, что Файба кондратий хватит, если я сяду за руль дамского гробика на колесах, которые почему-то всегда не лучшим образом показывают себя в краш-тестах. Мы этого не обсуждали, но я и так знаю, что Герман — настоящий параноик во всем, что касается моей безопасности и здоровья. Другое дело, что я просто не знаю, как объяснить, откуда у меня столько денег на такую покупку… Точнее, знаю — их принес блог. Но Герману будет сложно смириться с тем, что я настолько самостоятельная. Может, пока у нас все так шатко, не говорить?

Так ничего толком и не решив, еду в автосалон. На то, чтобы все оформить, уходит весь день! Официально заявляю: ГАИ, или как там оно нынче зовется, — адская контора. Мелькает мысль, что, если бы я подключила к этому Файба, все решилось бы за пару минут. Но в том-то и дело, что я решила лишний раз его не напрягать. Я уже взрослая девочка. И кое-что могу.

Домой возвращаюсь в восьмом часу. Еду как черепаха. Страшно — жуть. Я пока плохо чувствую габариты машины. Да и в целом, последний раз я садилась за руль еще в автошколе. Впрочем, был еще урок езды от Столярова… Который сейчас, наверное, лучше не вспоминать, пусть даже как раз этот урок мне сейчас здорово пригодился.

Паркуюсь криво-косо. Открываю с пульта ворота, когда из дома выскакивает Герман.

— Ты где была? Я звоню-звоню… А… это откуда?

— Была в автосалоне. Это оттуда. Решила, раз мы осели, обзавестись машиной. Что скажешь? — чащу я, взволнованно облизав губы. Лицо Германа надо видеть! Ну, я боялась чего-то такого, да. Он же у нас весь из себя такой мужик, вот если бы он мне подарил гелик — другое дело. А так… Волнуюсь!

Файб чешет в затылке. Обходит тачку по кругу. Бьет ногой по колесам.

— Ты купила машину?

— Ну да.

— Новая… — замечает мой Капитан Очевидность. — Тыщ под двести баксов? Почти как наш дом.

— Я же свои почти не тратила. За все время скопилось… — лепечу, с опаской ожидая его реакции.

— Димка ошалеет.

Да! Но, может, мы как-то это потом обсудим, а сейчас поговорим о нас?

— А ты что думаешь?

— Думаю, что ты никогда не перестанешь меня удивлять.

— Гер, ну… Мы же вроде осели. Мне нужна машина… И если ребенок появится! Там же то в поликлинику, то еще куда… Потом кружки всякие, секции начнутся…

— Угу… Слушай, а ты у меня богачка, оказывается…

— Скажешь тоже!

— Слушай, Зим, а ты вообще, ну-у-у… почему со мной?

Зима все же дает мне то, что нужно — уверенность, что я могу со спокойной душой сосредоточиться на работе. Хотя по привычке, я все же дергаюсь. Порываюсь схватить телефон, чтобы в том убедиться. А то ведь мало ли. Но нет. Я себя торможу. Мы же решили жить по-новому. Самое время начать.

В кабинете пахнет вчерашним кофе, который я так и не выпил, и отсыревшими обоями. Я сижу над отчетами по вчерашнему ЧП и все больше склоняюсь к мысли, что гораздо больше я пойму, сам сев за штурвал. Все эти цифры и сухие формулировки, конечно, дело хорошее, но внутри зудит ощущение, что мы что-то упускаем.

Пилот, который был за штурвалом, в личном разговоре сказал, что понятия не имеет, что пошло не так. И, переживая за свою дальнейшую карьеру, принялся с жаром меня убеждать, что он-то все делал по инструкции.

Это у меня, кстати, сомнений не вызывает. Ошибку пилота мы исключили первым делом. А вот то, что Славка мог не заметить задержки отклика… Я вполне допускаю. Он не самый лучший мой воин, да. Хороший, как и все, но не лучший.

А что такое две десятых секунды? Для гражданских — вообще фигня. А для нас — это вечность. Особенно при боковом ветре, особенно на снижении, когда ты уже не можешь «переиграть», только корректировать.

Вот и в отчете аккуратно, да, но допускают возможный сбой в системе дистанционного управления. Значит, требуется дополнительная диагностика. Я откидываюсь на спинку кресла и медленно выдыхаю. Если это системно — значит, я был прав. А еще это явный сигнал к тому, что в следующий раз может быть хуже.

Созываю селекторное совещание. Инженеры мнутся, но подтверждают: да, есть странности. Да, ловили задержку на стенде. Да, пока в пределах допуска. Пока. Слово «пока» меня не устраивает. Мы же тут не в куличики играем.

— Нужны еще данные.

Что дословно означает: «нужны испытания».

Решение приходит мгновенно. Я его не обсуждаю — так, просто озвучиваю.

Проверку беру на себя. В этом нет никакого героизма. Просто я самый опытный.

В пару ставлю Старовойтова. Михаил — из тех, кому не надо ничего объяснять. Спокойный, собранный, исполнительный. Летчик, который сначала думает, а потом делает. А думает он быстро. Именно такой напарник мне сейчас и нужен.

Он кивает, когда я ему сообщаю о вылете. Ни вопросов, ни комментариев, ни сомнений, которые, учитывая недавнее происшествие, он мог, наверное, высказать. Уточняет время — и все. Стопроцентный профессионал.

Решено.

Остаток дня проходит в бумагах, согласованиях, звонках. Я работаю как всегда четко и собранно. Но где-то фоном один фиг кружит мысль: вечером домой. Впервые за много дней, а может, и месяцев, выхожу из части, как все нормальные люди. Вовремя.

Волнуюсь. Притапливаю, чтобы побыстрее увидеть ее. Убедиться, что все у нас, наконец, как у людей. Оставляю машину и чуть ли не вприпрыжку бегу к дому. А там никого. Первая мысль, которая приходит в мою горячую голову — все же свинтила! Но нет. Вот же… Ее вещи.

Рука тянется к телефону. Гудки идут, но трубку Зима не берет.

В груди поднимается знакомое волнение. Звоню еще раз. Снова тишина.

Вот теперь становится по-настоящему не по себе.

Я сажусь на диван, упираюсь локтями в колени. В голове начинают выстраиваться варианты, где она может быть — от самых безобидных до тех, о которых думать вообще не хочется. Но когда я уж совсем было отчаиваюсь, во двор въезжает машина.

Я поднимаю голову так резко, что хрустит шея. Это кто тут такой дерзкий?

Вылетаю во двор. И вижу, как из гелика выходит моя жена. Целая и невредимая.

— Ты где была? Я звоню-звоню… А… это откуда?

— Была в автосалоне. Это оттуда. Решила, раз мы осели, обзавестись машиной. Что скажешь?

Бла-бла-бла… Ошалело чешу в затылке. Слов нет. Чтобы оттянуть время, обхожу тачку по кругу. Бью по колесам — пружинят только так. В шинах хорошее давление. Ну, еще бы…

— Ты купила машину?

— Ну да.

— Новая… — понимаю, прикидывая порядок цифр. — Тыщ под двести баксов? Почти как наш дом.

— Я же свои не тратила. За все время скопилось… — лепечет Зима. Киваю.

— Димка ошалеет.

— А ты что думаешь?

Что я думаю? Да я… Если честно, в ахуе.

— Думаю, что ты никогда не перестанешь меня удивлять.

— Гер, ну… Мы же осели. Мне нужна машина… И если ребенок появится… Там же то в поликлинику, то еще куда… Потом кружки всякие, секции начнутся…

Все так, да. Очень разумно. Просто я, кажется, не понимал, что…

— Угу… Слушай, а ты у меня богачка, оказывается…

— Скажешь тоже!

— Слушай, Зим, а ты вообще ну-у-у… почему со мной?

Вопрос, который бы мне и в голову не пришел еще совсем недавно, сейчас кажется вполне закономерным. В конце концов, я и не помню, чтобы она меня в словах любви купала. Нет. Говорю же — Зима. Ее нахождение рядом запросто можно объяснить десятком вполне рациональных причин, которые все, как одна, разбиваются, об осознание ее полной финансовой независимости.

Дана не отвечает сразу. Только смотрит, широко распахнув глаза. Ветер треплет ее белоснежные волосы. Идеальная сцена для рекламы шампуня.

— А с кем мне быть? Ты же мой муж, — наконец, говорит она тихо. — И я люблю тебя. Даже когда ведешь себя как последний… — она запинается и смущенно заканчивает, — …тиран.

Я дергаю уголком рта. Заслужил.

— Любишь?

— Да.

— Ты не говорила. В последние годы так точно.

— Что ж… Говорю.

Я медленно киваю. Слова в горле застревают. Потому что если сказать сейчас что-то не так — разрушу этот щемящий момент. Выигрывая, опять же, время, отодвигаю ее от машины. Сажусь за руль, чтобы нормально перепарковаться. То, как это сделала Дана, оставляет желать лучшего. Сдаю задом. Тут ей вообще еще учиться и учиться. «Кстати, — осеняет вдруг, — это же, наверное, объясняет, как она оказалась за рулем в тачке Столярова?»

Стискиваю зубы. Интересно, почему не попросила меня? Если любит, как говорит.

Глушу мотор. Машина — песня. На секунду даже отвлекаюсь от своих мыслей. Веду рукой по торпеде. Аромат нового салона забивается в нос.

— Ты еще долго там будешь сидеть? — смеется Зима. — Я проголодалась.

Киваю. И послушно выхожу из машины. Заходим в дом. Дана моет руки и тут же принимается за приготовление ужина. А я сижу и думаю о том, какая Зима у меня молодец. Все успевает. И на работе, и по дому. Интересно, она понимает, что я это замечаю, ценю? Или думает, что ее старания в молоко уходят? Скорее последнее. Я ведь тоже не то чтобы щедрый на похвалы. Вот и на ее «люблю» не ответил.

Вода закипает. Дана высыпает в кастрюлю пачку макарон и принимается тереть сыр. Между нами столько невысказанного! А я, вместо слов, встаю, становлюсь за ее спиной и утыкаясь носом в шею. Дана закидывает руку мне за голову и почесывает, как большого кота.

— Столяров тебя водить учил, что ли?

— Один раз проехались! Освежить память. А ты…. Ты что, с ним правда в драку полез?

— Полез. Да.

— У нас же ничего не было… Он вообще не в моем вкусе!

— Он не в твоем, а ты очень даже в его. Все. Закрыли тему. Просто держись от него подальше.

Дана пыхтит. Я прямо вижу, как она с собой борется.

— Я-то ладно. А ты что собираешься делать? Он же у тебя в подчинении, Гер. А тут такое. О какой здоровой атмосфере в коллективе может идти речь?

— Утрясется. Главное, пусть не попадаться мне на глаза, пока страсти не улягутся.

— А получится?

— Наверняка. А ты чего так переживаешь, а, Зимка?

— Того! Не наломал бы ты дров, Гер.

— Не наломаю. Иди сюда…

— Точно?! Я так за тебя боюсь. Ты же у меня горячий, Гер! Вспыхиваешь как порох. Сначала делаешь, потом думаешь! — частит она.

— Это я сначала?! — искренне удивляюсь. Зима сдувается. Смешно сопит. Потом бросается мне на шею и крепко-крепко обнимает.

— Да знаю я, что виновата. Знаю… Но я не хотела, понимаешь? Вообще же без задней мысли!

Понимаю. Просто дурочка она еще. Глупая. Меня спрашивает, и не понимает сама, с какой силой меня заклинило. С огнем играет.

— Не переживай, ага? — шепчу. — Тебе не надо.

— В смысле? — хлопает глазами. — Почему?

— Это ты мне скажи. Кто мне в форточку кричал, что тебе, может, нельзя волноваться? — дергаю ее за выбившуюся из кос прядку. Зима краснеет. Отводит взгляд. Я потираюсь носом о ее скулу: — Ну, чего молчишь? Есть повод думать, что мы залетели?

— Не знаю, Гер. Рано еще.

— Тогда че, закрепим? М-м-м?

— Давай сначала поедим!

В итоге и едим, и закрепляем. Ведет меня от нее сильно. И не надоедает же! Вообще, никак. Как ей только в голову могло прийти, что бы я… С кем-то… Дурочка. Всю душу мне вывернула наизнанку. Думал уже дать уйти. Все, кремень. Дождался, когда такси отъедет. А потом как щелкнуло! Какого хрена? Что она творит? А я?

— Гер, а ты же тоже почти никогда не говоришь мне, что любишь… — шепчет разомлевшая и румяная, когда я с нее скатываюсь.

— Да-а-а?

— Да.

— Я тебя люблю, Зима. Чего бы еще я терпел твои заскоки? И не дуйся. Знаешь же, что дала мне жару.

— Постараюсь исправиться.

— Да уж постарайся.

Молчит долго. А когда я уж начинаю думать, что уснула, вздыхает.

— Ну, что еще? — улыбаюсь в наступающих сумерках.

— Ты даже признанье умудрился испортить.

— Это чем же?

— «Чего бы еще я терпел твои заскоки», — передразнивает мой голос.

— И правда. Непорядок. Я подумаю, как исправиться.

Чувствую, что улыбается. Скалюсь довольно и сам. Засыпаем с петухами. Но утро все равно приходит неожиданно быстро. В доме тихо. Дана спит, свернувшись калачиком. Лицо спокойное, красивое — просто пиздец. Любит меня, говорит. Наверное. Иначе действительно бы нашла молодого да беспроблемного. А хоть бы того, с кем на какие-нибудь Мальдивы можно сгонять и не париться. Я же невыездной. Запоминаю это утро таким… Теряю драгоценные минуты, но оно того стоит. Кофе пью уже по дороге на работу.

В части всё привычно: утренний развод, метеоотчет. Техники крутятся у бортов, проверяя готовность машины к вылету.

— Герман Всеволодович… Старовойтов в санчасти. С температурой. Сняли с полёта.

Да? Черт. Хреново. Марченко и Киреев в отпуске. Один никак не выйдет, второй только ушел. Трое других вчера гоняли… Из тех, кто реально может лететь со мной, остаётся один.

Столяров.

Стоит о нем подумать, и морда сама собой кривится, будто я сожрал что-то кислое. Так, стоп, Герман. Злость мешает соображать как следует, а сейчас тебе нужна ясная голова.

— Столяров пусть готовится на замену.

Приходит. М-да. Хорошо я его... И глаз подбил. И скула вон…

— Капитан, — начинаю сухо. — Что у нас по готовности к вылету?

— Готовность есть, товарищ генерал! — рапортует, будто бы через силу.

Секунду молчим.

— Есть что-то, что может помешать тебе выполнить этот полёт?

Это не формальность. Это тот момент, где я даю ему шанс отойти в сторону без последствий.

— Никак нет, товарищ генерал!

Киваю.

— Тогда работаем. Заметишь какие-то странности — тут же докладывай. Все понятно?

— Так точно, товарищ генерал.

Предполётка идёт спокойно, почти буднично. Как будто не было никаких ЧП накануне. Техники работают слаженно. Докладывают по очереди: гидравлика — норма, топливо — норма, электроника — в зелёной зоне. Я слушаю вполуха, всем телом впитывая полученную информацию.

Особое внимание уделяем системе управления. Потому что именно здесь позавчера «поплыло». Датчики, блоки, каналы — всё проверяют дважды. На бумаге и по приборам — чисто. Но это ничего не гарантирует на сто процентов. Иначе бы мы были не нужны. Ошибки редко ловятся сразу, особенно если сбой плавающий.

— Замечаний нет, — докладывает старший техник.

Залезаю в кабину. Сажусь. Пристёгиваюсь. Всё знакомо до миллиметра. Руки работают сами, без участия головы. Проверка приборов, переключатели, контрольные точки. Эту песню я знаю наизусть.

Дыхание, пульс — все в норме. В такие моменты эмоции отступают сами собой. В кабине им не место. Здесь только я, самолет и небо.

Запуск. Двигатели оживают с глухим ревом, который сразу отдаёт в грудь и позвоночник. Лёгкая вибрация проходит по корпусу. Начинаю рулежку. Проверка управления на малых. Педали… слушаются. Ручка — отзывчивая. Контроль тормозов — всё штатно.

— Первый готов к взлёту.

— Второй готов.

Разбег.

Полоса уходит под нос, скорость растёт быстро и ровно. Никаких сюрпризов. Отрыв чистый. Машина послушно уходит вверх. Шасси убрано. Набор высоты.

Ну что, капитан Столяров, полетаем?

Я выхожу из дома почти сразу, как заканчиваю с запланированной на сегодня работой. Не потому что не хочу оставаться одна — наоборот, мне сейчас это даже полезно. Просто внутри слишком много мыслей, хочется проветрить голову.

Город живет своей жизнью. Гудит порт. Кричат чайки. Поют птицы. Люди идут навстречу, отворачиваясь от бьющего в лицо ветра. Мне же он пока дует в спину. На набережной, в основном, гуляют мамочки с детворой и пенсионеры. Любуюсь малышней и вдруг ловлю себя на том, что смотрю на молодых мамочек без зависти. Это добрый знак. И такое облегчение, что у меня на глазах выступают слезы.

Покупаю кофе в кофейне на колесах. И иду дальше, как вдруг слышу за спиной смутно знакомый голос:

— Даня, ну, хватит уже, а?! Нам еще папе нужно купить лекарства.

— О, Марин, привет, — улыбаюсь, разглядывая неуклюжего крепкого парня лет шести-семи, с которым не может совладать жена одного из Файбовских лучших пилотов.

Маринка как-то устало улыбается. Она лет на пять-семь старше меня. Выглядит хорошо, если вам по вкусу пышные формы. Всегда заряжалась ее жизнерадостностью и жалела, что мы не познакомились раньше, когда еще сохранялся шанс стать подругами, ведь чем старше мы становимся, тем сложнее с кем-то сблизиться. Сейчас же мы общаемся в основном урывками и по необходимости. От праздника до какого-нибудь ЧП.

— Привет, Дан. Привет. Решила прогуляться? — спрашивает Марина, поправляя сыну капюшон. Ветер треплет его так, будто хочет вырвать с корнем. Я усмехаюсь.

— Ага. Чудесная погодка.

— Если бы не ветер, — охотно соглашается Марина. — С другой стороны, а когда его нет?

— Точно, — улыбаюсь. — Ну, раз прогулка не задалась, может, посидим в кафешке? — неожиданно для себя приглашаю я.

— Ой, Дан. Я бы с радостью! Но Мишка мой разболелся жутко. Даже вылет с твоим сорвал. Мы до аптеки и назад…

— С моим?

— Ага. Они сегодня планировали. Ты не знала?

— Нет, — трясу головой, сведя брови над переносицей.

— Ну, это неудивительно. Для Мишки поле с генералом Файбом — целое событие. А для Германа Всеволодовича это, наверное, так, рутина.

Вылет… Вылет! Герман, что, полетит?! Нет, в этом нет ничего удивительного. Он же летчик-истребитель, но… Почему-то я думала, что с новой должностью всё это останется позади. Ему что, больше нечем заняться?!

— Рутина, — перекатываю на языке.

Марина смотрит вопросительно, но тут же отвлекается на сына, который носится по набережной, распугивая жирных чаек.

— Ну да, — продолжает она уже рассеянно. — Я тоже все никак не привыкну, что для них это обычное дело… Ну, кому я рассказываю? Ты и сама все знаешь.

Знаю. Конечно, знаю. Я вообще слишком много знаю о том, как виртуозно наши мужчины научились делать вид, что рисков не существует. Что для нас опасность — для них привычка. Обычные рабочие будни.

— Интересно, с кем он полетит теперь? — бормочу под нос. Марина на секунду задумывается.

— Без понятия. Миша говорит, что в последний раз Герман Всеволодович летал со Столяровым. Кстати, как хорошо мы ему квартиру отделали!

— М-м-м… Да, — улыбаюсь я, чтобы поддержать разговор. А сама уже медленно назад пячусь. — Ну, передавай Мише мои пожелания скорейшего выздоровления. Не буду вас задерживать.

— Спасибо, Дан, — кивает Марина, в своих хлопотах явно не замечая, в каком я состоянии. — А по поводу кафе я не отказываюсь! Как Мишке станет лучше, так можем и выбраться. Если не передумаешь.

— Да нет, конечно. Ты пиши, если что.

Бог его знает, почему меня так взволновал этот разговор. Кофе в руке остывает, я выбрасываю почти полный стакан в первую попавшуюся на пути урну и почти бегом бегу к машине, отчаянно сопротивляясь бьющему в лицо ветру.

Герман в части. У Германа сегодня вылет. О котором он мне не сказал. Почему? Чтобы не волновать? Он ведь явно тоже не планировал, что ему придется лететь с Лёшей! К горлу подступает паника. Мне хочется верить, что мой муж достаточно успокоился. Что это… не отвлечет его, не заставит сделать ошибку. Потому что он не зря лучший из лучших! Но я не могу не волноваться. Не могу — и все! Все мои мысли там… В части. В небе. С ним! Где бы он ни был.

Достаю телефон. Экран загорается. Ни пропущенных, ни сообщений. Конечно. Он в принципе никогда не отчитывается в своих планах. Работа есть работа. Я ему тоже практически не рассказываю о своих роликах. Разность интересов!

Самой писать бесполезно. Звонить — и того хуже. Он либо не возьмёт, либо ответит так спокойно, что я опять почувствую себя конченой истеричкой.

Я не думаю — я действую. Запрыгиваю в свой гелик. Осторожно сдаю назад. И выруливаю со стоянки у магазина, вливаясь в дорожный поток. Двигатель урчит, как большой зверюга. И хоть подо мной три тонны железа, я еду максимально аккуратно. Сзади сигналят машины. «Выкусите! — огрызаюсь про себя. — Все вы когда-то были начинающими водителями. Проявите немного терпения!»

Вынужденная сосредоточенность немного отвлекает от мыслей о том, что я делаю. Зачем еду в часть? Чего этим добиваюсь? Мой муж профессионал. Лёша наверняка тоже. Но что если они не смогут переступить через взаимные претензии? Вдруг Герман прав, и у Столярова ко мне действительно какие-то чувства? Нет…Ну, глупость. Даже если и так! Не станут же они мериться яйцами в воздухе?!

А-а-а! Господи! Ну, где ты взялся на мою голову, Лёша!

Вот и что мне делать? Как помешать вылету? И удастся ли мне помешать? Что если они уже в воздухе? И тут, будто в ответ на мои мысли, в приоткрытое окно проникает специфический гул. Он нарастает не сразу, приходит волной откуда-то из-за сопки, где как раз располагается аэродром. Как обычно, тело улавливает его раньше, чем уши: в груди появляется дрожь, стекла машины начинают едва заметно вибрировать.

Я машинально сбавляю скорость. Бросаю кое-как припаркованный гелик на обочине и, задрав лицо к небу, прикладываю ладонь ко лбу козырьком. С земли всё выглядит не так эпично, как из кабины. Над головой бескрайний небесный простор в вате облаков, в которой внезапно замечается какое-то движение. Одна точка. Следом за ней — другая. Две сверхмощных машины просто выходят на эшелон. Буднично и без эксцессов.

Глаза слезятся. Я отвлекаюсь, чтобы вытереть слезы, когда истребители аккуратно расходятся, выдерживая дистанцию. Никаких опасных маневров или чего-то подобного. На повестке явно стандартный испытательный полет. Но у меня так колотится сердце, что уши закладывает! И пальцы невольно сжимаются, будто я сама сейчас за штурвалом.

Один из самолётов плавно закладывает вираж и уходит в сторону, проверяя, как машина «держит» боковую нагрузку. Второй остаётся чуть выше, страхуя. По крайней мере, так это выглядит снизу.

За этим следует быстрый, почти вертикальный набор высоты. Воздух будто сминается, звук становится выше, резче. Я машинально задерживаю дыхание. На секунду железные птицы пропадают из поля зрения. Растворяются в небе, поднимаясь все выше и выше. И это самое страшное. Когда их не видно, остаются только неизвестность и собственные фантазии.

Возвращаются они так же внезапно, как и исчезают. Снижаются быстрее, чем ожидаешь. Теперь движение другое — более резкое, с короткими импульсами. Я понимаю: начинается та самая часть, ради которой всё это и затевалось. Проверка отклика. Мгновенные команды. Реакция системы.

Они держатся рядом. Не слишком близко, но и не расходятся. Звук снова меняется. В нем появляется надрыв. Чувствую, как холодеют ладони. Представляю Германа там, наверху... Уверена, он, в отличие от меня, здесь, не паникует. Он в своей среде.

И вдруг — тишина. Относительная, конечно. Они уходят дальше, выше, и звук растворяется, вновь становясь фоном.

Я облокачиваюсь на дверь машины, которую не потрудилась закрыть. От долгого стояния с задранной головой плывет перед глазами. Машины, кажется, заходят на второй круг. И начинают плавно снижаться.

Ударяю по газам. Прошу пропустить меня на КПП. К взлетке меня, конечно, и близко не подпускают, так что дожидаюсь Файба на скамейке у штаба. Вслушиваюсь в окружающие меня звуки, опасаясь услышать что-то страшное. В конце концов, последние испытания пошли не по плану как раз в самом конце. Волнение с ума сводит!

Сколько так сижу — понятия не имею. Кажется, вечность! Я, по-моему, успеваю врасти в эту скамью, когда вдруг слышу приближающиеся голоса. Очень оживленные, эмоциональные и… знакомые.

— Гера! — вскакиваю навстречу мужу. Что рядом с ним Столяров, конечно, замечаю тоже. Но, господи боже, как же плевать, а?!

— Дан? Ты чего тут?

Такой простой вопрос. А я не придумала, что на него отвечу.

— Случайно узнала, что ты сегодня летишь…

— И? — хмыкает.

— И распереживалась чего-то. Как вспомню случай с…

— Ну, и чего его вспоминать? Рабочие моменты, Зимка.

Это да. Но я почему-то забываю, что у него за работа. Стою — дрожу, как дурочка!

— Значит, все нормально?

— Да более чем. Классно погоняли, — скалится Файб. Я качаю головой. Он абсолютно чокнутый адреналинщик. — И, кажется, нашли причину задержки. А, — отмахивается, — не бери в голову!

Киваю. Он такой довольный! Видно, оно того стоило. Да и Столяров, на которого я все же оглядываюсь, выглядит вполне себе ничего. Зря я боялась, что Файб натворит какой-нибудь дичи?

— Че, Зим, переживала за капитана? — сощуривается Герман, подловив меня на этих гляделках.

— Нет. Только за тебя. Боялась, как бы ты на почве ревности глупостей не наделал.

— Ну что, я совсем дурак?

— Сам же говорил, что ему лучше от тебя держаться подальше!

— Сначала я так реально думал, да. Потом уже понял, что лучше сразу все по местам расставить. А тут и случай сам собой подвернулся.

— И что, для этого прям обязательно нужно было вот это все?!

— Говорю же — этот вылет я не планировал. Но я рад, что он случился. Теперь не придется гадать, достаточно ли Столяров профессионален, чтобы отделить рабочее от личного. Он может думать обо мне что угодно, но это не мешает ему исполнять приказы вышестоящего начальства, не пытаясь подорвать мой авторитет. Ой, заболтала ты меня! — спохватывается. — Мне еще надо доложить об испытаниях, Зим.

— То есть тебя не ждать?

— Это еще почему? Ждать! Еще как ждать. Дома с ужином. И…

— Не продолжай, — смеюсь, накрывая губы мужа пальцами. И медленно-медленно пячусь к машине. Файб провожает меня горячим взглядом, намекающим, что он со мной не закончил. После чего резко разворачивается к ожидающим его мужчинам и продолжает их диалог, будто тот и не прерывался. А я возвращаюсь к гелику и еду домой. Кажется, мне нужно многое переосмыслить. Я действительно столько всего не понимала! Потому что если бы это понимание было, я бы никогда так себя не вела.

Дома готовлю ужин, плотно заморочившись на этот раз. Утка по-пекински, салат… Роскошный старт для нового этапа нашей жизни. Я так горю мыслью все исправить, что ничуть не обижаюсь, даже когда выясняется, что Герман опять опаздывает. Тем более что на этот раз он об этом предупреждает. И его «задержусь до восьми, надо кое-что забрать» выглядит гораздо более обнадеживающе, чем «не жди сегодня».

Наконец, минут в пятнадцать девятого, слышу звук его броневика. От нетерпения хочется выскочить навстречу. Но я заставляю себя оставаться на месте.

— Зима! Я пришел! Иди сюда скорее, у меня полные руки…

Иду! У Германа в руках действительно здоровенная коробка, поверх которой лежит не менее впечатляющий букет пионов. Такой огромный, что полностью закрывает красивое лицо мужа…

Смеюсь.

— Ух ты! На весь дом распахлись. Это мои любимые.

— Знаю, — закатывает глаза. — Давай, я пока их поставлю. А ты погляди, что пришло.

— Это тоже мне? — округляю глаза, с восторгом глядя на подарок. Раньше Герман… Нет, он никогда меня не обделял. Покупал все, что бы я не попросила. Не экономя! Просто с сюрпризами у него действительно не заладилось. В этом плане он довольно практичный человек.

— Даже не знаю. Скорее нам.

Еще интереснее! Пока Герман подрезает цветы, я посреди кухни вскрываю ящик.

— Упаковочной бумаги китайцы не пожалели, — смеюсь, вынимая километры пупырки.

— Хрупкое, — косится на меня Файб.

Ну, ты смотри, а, какой загадочный! Что же там… Докопавшись, наконец, вытаскиваю…

— Это супница!

— Угу.

— И тарелки.

— Я не помню, какие разбились, так что на всякий случай нагреб всех, что были.

Медленно киваю, не чувствуя текущих по лицу слез. Осторожно поднимаюсь и висну у мужа на шее.

— Спасибо, — шепчу срывающимся голосом.

— Эй! Ну, ты чего?

— Ты не представляешь, как много это для меня значит.

— Что?

— Это значит, что теперь все будет хорошо, — смеюсь.

Конец июня. Вот-вот начнется нормальный купальный сезон, и хотя Файб еще с середины мая делает по утрам заплывы, я к таким подвигам не готова. Жду, когда вода хорошо прогреется. Я хоть и Зима, но холода не люблю. Такой парадокс.

От паркетной доски идет приятное тепло. Шевелю пальцами, вдыхая ароматы моря и цветущих клумб… А сама с восторгом наблюдаю, как солнце ложится на белую скатерть, делая её свисающие со стола кружевные края почти прозрачными. Картинка будто из фильма.

Выхожу на веранду с тарелкой блинчиков. Поправляю расставленные тарелки и масленку из моего любимого сервиза. Утро мягко обнимает меня за плечи. Ветер лениво шелестит в сосновых кронах, треплет шторы, цепляется за край брошенного в кресле пледа.

Пионы уже отходят, держась из последних сил. На смену им распустились лилии, аромат которых мне сейчас кажется даже излишним. А вдоль дорожек зацветают гортензии. Пока кустики довольно скромные. Но на будущий год... Я жмурюсь, представляя, сколько всего изменится, и возвращаюсь в дом, чтобы принести варенье, сметану и мед. Где-то в кустах спорят птицы, а наверху… Герман с дочкой. Дашка нагрянула к нам вчера. Мы ее совершенно не ждали.

— Я посмотрела варианты, — рычит она. — Перевод в здешний универ возможен с сентября. Нужно собрать пакет документов, и я уже…

— Это дурость, Даша, — обрывает ее Герман. — Мы это тысячу раз обсуждали. Ты знаешь мое мнение на этот счет.

— Думаешь, я буду вам мешать? Не думай! Я договорюсь об общаге. Здесь они классные.

— Да речь вообще не об этом, Даша! Что ты все перекручиваешь, ну?! — гаркает Файб.

— А мама говорит…

— Ты что, не знаешь свою маму?!

Так, вот уж чего я вообще не хочу обсуждать в свой день рождения.

— Народ! — кричу. — Завтрак готов.

Герман с Дашкой затихают. И синхронно кричат в ответ:

— Идем!

А секунду спустя на лестнице и впрямь раздаются шаги. Дашка первой садится за стол, бросая на меня одновременно и благодарный, и какой-то… настороженный взгляд. Герман, проходя мимо, привычно обнимает, целуя в макушку. Пододвигает для меня стул и только после этого садится сам.

— Значит так. Чтобы ты себе не придумывала то, чего нет. Мы с Даной не против, если ты поживешь у нас. Живи… — разводит руками, — хоть все лето. Мы только рады будем. Но что касается универа, Даш… Ты же поступала туда, куда хотела. Ты уже… отучилась год!

— И что? — Даша наклоняется вперёд. Подхватывает один кружевной блинчик. — Я передумала. Мне там не нравится. Я хочу быть здесь.

— «Хочу» — не аргумент, — сухо говорит Герман.

— Для тебя — да, — она усмехается. — Ты вообще живёшь так, будто у людей нет права хотеть. Только «надо» и «должна». Я не в армии, пап. Я просто человек.

Эта фраза, кажется, сильно Германа задевает. Молча накладываю ему блинчики и поливаю клубничным джемом. Файб на секунду сбивается, благодарит взглядом, но тут же напрягается снова, потому что Дашка продолжает вещать.

— Я взрослая! Я хочу перевестись. И сделаю это, даже если ты против.

Герман делает вдох. Я вижу, каких сил ему стоит сдерживаться. К счастью, неприятный разговор прерывает звонок телефона.

— Это из училища. Я на минуту, — говорит Файб, выходя из-за стола.

В саду включается полив, заглушая голос мужа. Жужжат насекомые…

— Дан…

— М-м-м?

— Помоги мне! — просит Дашка, молитвенно сложив руки. — Папа тебя послушает. Что тебе стоит?! У тебя же… — мнется.

— Что?

— Только не злись, ладно? У тебя же со Столяровым… Ну… ничего не было?

С моих губ срывается легкий смешок. Со временем Файб раскололся, рассказав о том, кто его надоумил по поводу моих мифических измен с Лёшкой. О том, что Света промоет мозги и Дашке, можно было не сомневаться.

— Конечно, нет. Я замужняя женщина.

— Ну, некоторым замужним женщинам это не мешает, — сникает Даша. Интересно, откуда она узнала, почему ее родители развелись? Догадалась? Или мать сказала? — Так ты поговоришь с отцом? Я правда не буду вам надоедать. И насчет общаги я ничуть не соврала!

— Ты нам не надоедаешь, — улыбаюсь я. — Перестань.

— Так поговоришь?

Я открываю рот, чтобы ответить, когда к столу резко возвращается Файб.

— Надо отъехать.

— Что-то с Димкой?!

— Сцепился с кем-то. Макар попросил подъехать.

— А как же сюрприз?! — возмущаюсь я, выскакивая из-за стола вслед за мужем. — Даш, уберешь здесь, ладно?!

— Сюрприз обязательно будет, — озабоченность, написанная на лице мужа, на мгновение стирается. — Ты чего вскочила-то? Хочешь со мной поехать?

— Ага!

— Ну, давай. Подуешь этому обалдую на ранки.

— Эй! Может, он ни в чем не виноват! — становлюсь на защиту брата.

— Даже скорее всего. Как обычно, повелся на провокацию. Сколько раз ему говорил: будь умнее!

— Вспыльчивый. Сказала бы, весь в тебя, но…

— А в кого ему еще быть? — не дает договорить Файб. Я закусываю губу, с благодарностью на него глядя. Он наклоняется и коротко меня целует: — Давай, если не передумала, выдвигаться.

В училище сейчас формально каникулы, но жизнь там не останавливается ни на минуту. Июнь — время сборов, лагерей, профильных смен. Кадетское лето — это не свобода, а какая-то альтернативная форма службы, ей богу. Но главное, что Димке нравится.

Мы заезжаем на территорию, и меня накрывает ароматами раскаленного асфальта, краски и свежескошенной травы. Ох, пережить бы.

Файб довольно кивает:

— Вот всегда у Макара порядок!

— Угу.

Макар Иванович Милый (да-да, такая у человека фамилия!) как раз шагает по плацу. Каждый раз поражаюсь, насколько же эта самая фамилия ему не идет. Макар не милый. Он мне чем-то напоминает Файба. Но скорее своей энергетикой, чем внешностью. Так-то он ниже и чуть ли не в половину шире. Однажды я заметила, что фигура у него — как у медведя гризли, на что Файб лишь пожал плечами — фигура как фигура. У каждого второго борца такая. Спорить я не стала. Потому как сравнивать мне было не с чем.

— О, Герман Всеволодович, — кивает он Герману, пожимая руку. — Рад, что быстро. Даниэлла Романовна…

— Что тут у вас, Макар Иваныч? — без вступлений спрашивает Герман.

— Да ерунда, если по большому счёту, — Макар усмехается уголком рта. — Но шума могло быть больше, чем хотелось бы.

Мы идём по коридору. Здесь прохладно, пахнет бумагой и старым деревом. Где-то хлопает дверь, слышны шаги, приглушённые голоса.

— Что конкретно? — спрашиваю я.

— Есть тут у нас один… Особо одаренный. Зажал младшего, — отвечает Макар Иванович. — Дима вмешался. Слово за слово — завязалась драка. Ничего критичного. Пара ссадин. Но я должен был сигнализировать.

Мы заходим в кабинет. Димка сидит на стуле, упрямо выпрямив спину. Губа слегка рассечена, на скуле краснеет пятно. Увидев нас, он воинственно вскидывает подбородок — на лице ни тени раскаяния.

— Ну, здравствуй, герой, — сухо говорит Герман.

— Гер, на два слова, — отбрасывает формальности Макар.

Пока Файб о чем-то трет с начальником училища, я потихоньку выведываю детали происшествия у брата. Но тот такой… Немногословный. Может, отцу скажет больше? Все же у них доверительные отношения.

Благо Герман возвращается быстро. Мы забираем Димку, прощаемся с начальником училища и выходим.

— Кстати, с днем рождения, Дан… — спохватывается мелкий. Я смеюсь.

— Спасибо.

— Не хотел портить тебе праздник.

— Ты не испортил. Не переживай. Меня еще сюрприз ждет. От Германа… Сейчас тебя домой закинем и поедем, да, Гер? Ты же говорил, надо куда-то ехать?

— Надо, — Файб скашивает на меня взгляд и переплетает наши лежащие на коробке передач руки. Меня наполняют радость и предвкушение. Ужасно интересно, что он такого придумал! Потому что, я говорила, фантазии у него в этом плане нет. Хотя после того, как он подарил мне сервиз, я уже в этом не уверена. В общем, интересно.

Завидев Димку, Даша присвистывает.

— Это кто тебя так разукрасил? — интересуется довольно язвительно.

— Кто надо, — отвечает не менее «приветливо» брат.

— Так, мы сейчас отъедем. Не поубивайте друг друга до нашего возвращения. Задача ясна? — хмурится Герман.

— Так точно, — кивает Дима.

— Тогда мы уехали.

Герман окидывает меня странным взглядом, кладет руку на плечо и подталкивает к выходу.

— Что? Я как-то не так одета? Ты бы сказал, куда мы, я бы…

— Все хорошо.

— Точно? Не хочу быть белой вороной!

— Не будешь. Тебя вообще никто не увидит.

Становится еще интереснее! Едем. Я ерзаю, глядя по сторонам в попытке угадать, куда мы держим путь.

— Кстати, о чем вы с Макаром шептались?

— Да так. Оказывается, это его пасынка зажали… Так что он меня вроде как поблагодарил. Мелкий у него сам себе на уме. Не рассказывал даже, что его обижают.

— Ну, какие же гады! Не знала, что Макар женился, — обалдеваю я.

— Сам в шоке. Не думал, что он после истории с женой захочет встрять в новые отношения.

Киваю. Потому что в городе много ходит сплетен насчет того, что жена его бросила и хотела забрать дочь. Совсем забрать. Вывезти за границу. И, кажется, ей даже это удалось. Но Макар как-то вернул девочку.

— Почему сразу встрять? Может, у него любовь, — возмущаюсь я. — И женщина на этот раз хорошая!

— Дай-то бог, — смеется Герман. — Я только за.

В этот момент я понимаю, что мы проезжаем что-то вроде мини-аэродрома. И забыв обо всем на свете, принимаюсь вертеть головой.

— Это что, Гер? Мы на аэродром, что ли?

— Угу. Ты же хотела…

— Что я хотела? — хмурю брови.

— Со мной полетать. Не передумала?

О боже мой! Я не знаю! Может быть, мне нельзя. Или можно? Так хочется! И вообще… Он же планировал. Получал разрешение. Все такое! Он помнил, что у меня была такая мечта… В груди щемит. Из глаз слезами сочится нежность.

Файб паркуется у небольшого ангара, такого скромного, почти игрушечного относительного того, с чем в моей голове ассоциируется авиация. Белый фюзеляж, тонкие крылья, винт, который кажется слишком хрупким, чтобы поднять даже этот махонький самолетик.

Запрокидываю голову и смеюсь.

— Что?

— Я почему-то представляла, что ты сейчас выкатишь истребитель…

— Ага, — хмыкает Герман. — И меня тут же повяжут. Даже я не настолько сумасшедший.

Он открывает дверцу, помогает мне забраться внутрь. Кабина тесная, не развернуться. В этом замкнутом пространстве воздух ощущается сразу. Здесь вообще нет ощущения, что тебя хоть что-то защищает от неба.

— Не страшно?

— С тобой? Нет!

— Вот и правильно. Я хорошенько потренировался, прежде чем звать тебя на свиданку, — ошарашивает муж, пристёгивая ремни. — Чего смотришь? Я серьезно. Это же совсем другая в управлении машина.

Господи, я сейчас заплачу! Он сделал это ради меня!

Мы выруливаем. Винт крутится… Самолёт дрожит, как живой, и у меня внутри что-то боязливо сжимается.

Вжух! И мы отрываемся от земли. Я невольно вцепляюсь в край сиденья.

— Дыши, — спокойно говорит Герман. — Всё хорошо.

И правда, хорошо. Земля медленно отдаляется. От восторга перехватывает дыхание.

— Боже… — выдыхаю я и вдруг начинаю смеяться. — Какой кайф!

Герман улыбается. Я это чувствую.

— А так?

Он делает лёгкий вираж. Очень аккуратно, но так, что внутри у меня всё переворачивается. Я чувствую, как тело реагирует раньше мысли, как живот поднимается куда-то под рёбра, а сердце ухает вниз.

— Ты что делаешь?! — визжу я сквозь смех.

— Рисуюсь.

Файб делает ещё один манёвр. Самолёт слушается его, будто они одно целое. Я смеюсь. Задираю руки, насколько позволяет кабина. Визжу. Потому что он, кажется, исполняет мертвую петлю. Герман вторит мне раскатистым грудным смехом.

— Ты счастлив? — спрашиваю я, не надеясь перекричать шум, но он отвечает:

— Очень.

И снова меня прошибает на слезу. Кошмар.

Когда мы садимся, ноги у меня немного дрожат от переизбытка чувств. Я выхожу из самолёта и обнимаю Германа, не стесняясь никого вокруг.

— Это было… — я ищу слово. — Это было лучше, чем я могла придумать.

— Есть еще кое-что… Посмотри.

Я задираю голову вверх и вижу такой же, как наш, самолетик, за которым развевается огромный баннер «Дана, я люблю тебя!».

— Ну, как тебе такое признание? Угодил?

— Да! — рыдаю. — Я в полном восторге.

— Тогда не плачь!

— Это сложно! Я так счастлива, что, кажется, никогда уж счастливее не буду.

— Ну, погоди. Я тебе еще бейбика сделаю, и тогда…

— Уже сделал! — смеюсь сквозь слезы. Лицо Файба нужно видеть! — Чего смотришь? У меня для тебя тоже сюрприз… Вот, — развожу руками. — Пять недель уже. Что скажешь?

Герман замирает. Прижимает меня к себе и, внимательно глядя в глаза, тихо замечает:

— Скажу, что я рад.

— И все?

— Я тебя люблю.

— Уже лучше.

Файб хмыкает и обнимает так сильно, что у меня начинают трещать кости.

— Очень люблю. Очень-очень. Ты мое всё. Вы… Я самый счастливый сукин сын на планете.